Зои Стейдж

Молочные зубы

Zoje Stage

BABY TEETH

Copyright © 2018 by Zoje Stage

© В. Липка, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Посвящается моему отцу, Джону Стейджу

ХАННА

Возможно, машина умела различать слова, которые она никогда не произносила. Наверняка они хранились где-то у нее в подкорке. Возможно, увеличив изображение, все эти люди в белых халатах смогли бы разглядеть мысли, роящиеся в 3D-проекции ее черепа, как суетливые пчелы. Ханна знала: с ней все в порядке. Но мама захотела показать ее специалистам. Снова.

Больничная палата грозно стращала иглами. К аромату лимонных леденцов примешивался едкий химический запах. Когда она была маленькой, машина ее пугала. Но теперь Ханне было семь, и она вообразила себя астронавтом. Космический корабль несся вперед и издавал короткие сигналы, а она определяла координаты, постоянно сверяя курс. Крохотная Земля исчезла из виду в иллюминаторе, и девочка оказалась в темноте, среди сияющих, убегающих вдаль звезд. Ее никто и никогда не догонит. Она улыбнулась.

– Не шевелись, пожалуйста. Мы почти закончили, у тебя все здорово получается.

Руководитель полетов внимательно наблюдал за ней, сидя за монитором. Она ненавидела персонал наземного центра управления с их белыми халатами, мелодичными голосами и искусственными улыбками, в мгновение ока сменявшимися хмурым взглядом. Все они одинаковые. Лжецы.

Ханна держала слова при себе, потому что они наделяли ее силой, сохраняя непорочность внутри нее. Она присматривалась к маме и другим взрослым, внимательно их изучая. Слова слетали с их губ как мертвые жучки. Не у многих людей, таких как папа, слова были похожи на разноцветных бабочек, от которых у нее дух захватывало.

Внутри нее бушевал калейдоскоп удивительных эмоций, которые она пыталась хоть как-то выражать. Но, как назло, изо рта вылетали будто цветные шарики. Чушь. Лепет. Разочарование даже для ее собственных ушей. Когда она оставалась в комнате одна, то изо всех сил практиковалась, но с губ срывались лишь жучки, пугающе живые, резво разбегавшиеся по коже и одежде. Она стряхивала их и смотрела, как они исчезают за запертой дверью.

Слова, как всегда ненадежные, еще никому не стали другом.

Но если честно, то существовала и другая причина ее безмолвия – выгода. Ее молчание сводило маму с ума. Все эти годы та отчаянно желала услышать, как ее дочь заговорит. И без конца умоляла:

– Ну, пожалуйста, маленькая моя! Ма-ма! Ма-ма!

А вот папа, наоборот, никогда не расстраивался и не просил. Когда он держал ее на руках, у него загорались глаза, будто перед ним вспыхивала сверхновая. Он один видел ее настоящую, поэтому она улыбалась ему, а в награду отец целовал ее и щекотал.

– Порядок, мы закончили, – сказал руководитель полетов.

В наземном центре управления кто-то нажал кнопку, и ее голова выскользнула из гигантской механической трубы. Космический корабль приземлился обратно на Землю, швырнув ее в водоворот повседневности. Вокруг проступили бесформенные силуэты, и один из них протянул ей руку, предлагая отвести обратно к маме, словно это было какое-то вознаграждение.

– Ты потрудилась на славу!

Какая ложь. Она вообще ничего не сделала, разве что слишком рано вернулась на Землю. Лежать неподвижно оказалось совсем не трудно, а молчание и вовсе было для нее естественным состоянием. Ханна протянула женщине руку, хотя ей очень не хотелось возвращаться к недовольной маме в очередную душную комнату. Куда лучше было бы исследовать бесконечные больничные коридоры. Она вообразила, что движется в чреве огромного дракона. Изрыгнув злобное пламя, он вышвырнул бы ее в другой мир, которому она принадлежала, где можно было мчаться по мрачному лесу с мечом в руке, выкрикивая боевой клич, чтобы собрать соратников. Она повела бы приспешников в атаку, и они ринулись бы на врага: режь, круши, бей и руби. Меч познал бы вкус крови.

СЮЗЕТТА

Она провела по затылку дочери, пригладив растрепавшиеся во время процедуры волосы.

– Вот видишь, все не так плохо. Теперь послушаем, что скажут врачи.

От натянутой улыбки у нее задергался глаз, и она коснулась его уголка указательным пальцем. Ужас запустил острые когти в ее сердце, нанося непоправимый урон душевному равновесию. Бесконечные больничные коридоры, палаты и кабинеты врачей она считала ничем иным, как ведомством пыток. Они нависали над ней тяжеленной глыбой. Ханна сидела, подперев ладонью щеку, поглощенная своими мыслями, без тени эмоций на лице. Такой она обычно бывала перед экраном телевизора. Сюзетта взглянула на картину в раме, привлекшую внимание дочери. Квадраты блеклых цветов. По движению глаз Ханны она хотела понять, пытается ли та их сосчитать или сгруппировать по сходным оттенкам. Дочь делала вид, что не замечает присутствия матери, и в этом нежелании смотреть на нее Сюзетта увидела привычный укор. После стольких лет она потеряла счет грехам, за которые несла наказание.

Возможно, Ханна все еще сердилась, что у них закончились бананы. Перед этим она ударила кулаками по столу, сердито глядя в тарелку, в которой не было ничего, кроме хлопьев. Может, дочь затаила обиду за прошлый вечер, неделю или день. Ханна не знала, что Сюзетта не хотела делать ей еще одну томографию – радиация, в пятьсот раз превышающая обычный рентген, – но уступила желанию Алекса. Соображения, которыми руководствовался муж, основывались на прагматичной уверенности, что прогрессу дочери в развитии речи препятствует физиология. Он не видел, что вытворяла девочка, а Сюзетта никогда не могла сказать ему, в чем действительно заключалась проблема и что все это было одной сплошной ошибкой: она не умела быть матерью и удивлялась, как это вообще когда-то показалось ей хорошей идеей. И, видимо, поэтому во всем с ним соглашалась. Ханну, конечно же, обследуют еще раз. Им, разумеется, надо знать, нет ли у нее физических недостатков.

Сюзетта посмотрела на дочь. Как же они были похожи: темные волосы, большие карие глаза. Хоть бы она унаследовала что-то от Алекса. Сюзетта нарядила Ханну: надела новые гольфы и сандалии с ремешком. На ней же было шелковое платье спортивного покроя, перетянутое на талии ремнем, чтобы подчеркнуть фигуру, и туфли, стоившие целое состояние. Сюзетта понимала, что так наряжаться, отправляясь к врачам, глупо, но боялась, что ее сочтут плохой матерью. Так хотя бы никто не скажет, что ее ребенок выглядит неухоженным. К тому же у Сюзетты было так мало других возможностей надеть что-нибудь изысканное, потому что все время приходилось сидеть дома с Ханной. Раньше она любила наряжаться, отправляясь к Алексу на корпоративные вечеринки. Ей нравилось, что он не сводил с нее сладострастного взгляда, когда она попивала вино и болтала с другими мужчинами.

Тогда еще они пытались прибегнуть к помощи нянь, однако те быстро сбегали, и в конце концов, им пришлось сдаться. Алекс отнесся с пониманием, его вечеринки стали реже и короче, но тем не менее ей не хватало непринужденной обыденности, которой они когда-то наслаждались с Фионой, Сашей и Нгози. Сюзетта никогда не спрашивала, рассказывает ли Алекс о ней на работе или же ведет себя так, будто ее больше нет.

С волнением ожидая, что скажет доктор – и что он, возможно, станет ее критиковать, – она стала барабанить пальцами по руке Ханны. Та отдернула ладонь и уткнулась подбородком в грудь, все так же глядя на пеструю картину, которая ее словно гипнотизировала. Сюзетта чувствовала, как все тело затекло. От этого неприятно саднила недавняя рана, и женщина потянулась, пытаясь расслабиться. После операции, сделанной восемь недель назад, она впервые устроила себе такую продолжительную прогулку. На этот раз процедуру провели лапароскопическим методом, поэтому реабилитация казалась легче, хотя ей все равно пришлось попросить доктора зафиксировать шрам.

Уродливая неровность рубца, спускавшаяся с правой стороны от пупка вниз глубокой шестидюймовой бороздой, всегда беспокоила ее. Алекс говорил, что эта деталь ее совсем не портит, наоборот, свидетельствует о ее внутренней силе, позволившей выжить, несмотря на перенесенные страдания. Сама же она не нуждалась в напоминаниях о тех отвратительных сиротливых годах, о затаившемся внутри нее враге или об убийственном безразличии собственной матери.

Как водится, первая операция, сделанная в семнадцать лет, вселила в нее такой ужас, что она отвергала рекомендации доктора Стефански до тех пор, пока не возникла опасность прободения кишечника. Поначалу сужение выводного канала отзывалось лишь легкой болью, и она сократила потребление клетчатки. Ей казалось, что активное лечение – впрыскиваемый в кровь препарат биологического происхождения – устранит наиболее тяжелые симптомы болезни Крона[1]. Так оно и вышло. Но когда воспаление отступило, вокруг стриктуры в кишечнике наросла рубцовая ткань.

– Не вырезайте слишком много! – молила она хирурга, словно он хотел не вернуть ей здоровье, а обокрасть.

Алекс поцеловал ее руку с побелевшими костяшками.

– Все будет хорошо, älskling[2], ты почувствуешь себя намного лучше и сможешь есть значительно больше продуктов.

Да, здравые доводы. Ее не столько пугала потеря изрядного участка тонкой кишки, сколько утрата неотъемлемого права испражняться на унитазе как нормальный человек. Ей доводилось видеть тех, кто вынужден был жить с илеостомией, таская с собой прикрепленные к животу пакеты. Но вот она не могла представить себя на их месте. От одной мысли об этом у нее тряслась голова – до тех пор, пока Ханна не вздрагивала и не бросала на нее сердитый взгляд, недовольно хмурясь, словно она уже взялась портить воздух в комнате.

Сюзетте приходилось снова и снова брать себя в руки, чтобы не пугать дочь. Но несговорчивый разум продолжал свою игру, отказываясь отвлекаться на более радостные мысли в последовавшие за операцией недели.

А если еще одна фистула?

Эти страхи преследовали Сюзетту каждый день с тех пор, как ей назначили операцию. В последний раз свищ появился примерно через шесть недель после срочного хирургического вмешательства. Как-то утром она проснулась, чувствуя себя так, будто всю ночь проспала на кирпичах, которые проглотила накануне: лужа нечистот, ждавшая, когда ее осушат. После операции прошло восемь недель, так что вероятность осложнений пошла на спад. Алекс выдал очередную банальность в духе: «Проблемы надо решать по мере их поступления». Доктор Стефански заверил: «Нет-нет, просто продолжайте делать вливания, показатели воспалительных процессов у вас в норме». Но в голове крутился один и тот же вопрос: а если Алексу придется играть роль сиделки, меняющей грязные, вонючие пакеты в ране, которой не дано затянуться…

В дверь смотровой постучали, вырывая Сюзетту из раздумий. Иногда присутствие врача лишь усугубляло ее душевную травму, но на этот раз речь шла не о ней, а о Ханне. Она же пришла сюда как мать, причем мать заботливая, в отличие от ее собственной. Сюзетта приложила руку к животу, в который будто впились тысячи крохотных иголочек, а когда врач с более седой, по сравнению с предыдущим, головой стремительно переступил порог, заставила себя улыбнуться. Брови у него топорщились во все стороны, а из носа вызывающе торчали волоски, и Сюзетте с трудом удавалось смотреть доктору в глаза.

Он пожал ей руку и поприветствовал:

– Миссис Дженсен.

Как и все остальные, доктор неправильно произнес ее фамилию. Хотя Сюзетту это беспокоило в меньшей степени, чем Алекса, который родился в Швеции и, прожив в Соединенных Штатах девятнадцать лет, все не мог смириться с тем, что американцы вместо «Й» всегда произносят «Дж». Доктор сел на стул на колесиках и вывел на экран компьютера медицинскую карту Ханны.

– Никаких изменений с момента предыдущего обследования… Когда она его прошла? Два с половиной года назад? Череп, челюсть, горло, рот – никаких аномалий не выявлено ни томографией, ни осмотром. Стало быть, все хорошо, правда? Ханна у нас – здоровая девочка.

Он улыбнулся, а Ханна отвернулась.

– Значит… нет никаких?.. – Сюзетта старалась не выдать охватившего ее разочарования. – Ханна должна уже оканчивать первый класс, а мы ее даже в школу не можем отдать, потому что она не говорит. Мы не считаем, что ее надо отдавать в специальный класс: она сообразительна, я занимаюсь с ней дома, девочка очень умна. Умеет читать, считать…

– Миссис Дженсен…

– Это не пойдет Ханне на пользу, в такой изоляции ей будет плохо. У нее нет друзей, она не общается со сверстниками. Мы стараемся ее поддерживать и ободрять. Неужели ничего нельзя сделать, как-то помочь?

– Если у Ханны проблемы с речью, я знаю прекрасного логопеда.

– Мы уже обращались к логопедам.

– Она сможет пройти любые тесты. Речевая апраксия, семантическое прагматическое расстройство… – Он прокрутил на мониторе таблицу, что-то выискивая. – Нарушение слухового восприятия, хотя ее случай для этого представляется нетипичным. Вы обследовали ее на предмет данных патологий?

– На что мы ее только не проверяли. Она прекрасно все слышит, мышечная слабость нигде не выявлена, когнитивных проблем тоже не наблюдается. Я уже сбилась считать эти тесты, хотя они, по всей видимости, ее забавляют. Но не хочет говорить ни слова.

– Не хочет? – Доктор повернулся и посмотрел на Сюзетту.

– Не хочет. Или не может. Я не знаю. То есть… именно это мы и пытаемся выяснить.

Сюзетте стало неуютно, когда доктор начал переключать внимание с нее на Ханну и обратно. Она представила картину его глазами: дочь с полчищем тараканов в голове и мать – аккуратную и ухоженную, но с нервами ни к черту.

– Говорите, она умеет читать и писать? Стало быть, вы можете общаться с ней с помощью письма?

– Она пишет ответы в тетрадках, ничуть против этого не возражая. Мы знаем: наша девочка все понимает. Но когда просим ее выразить на бумаге свои мысли, чтобы наладить хоть сколь-нибудь эффективное общение… Нет, она не желает с нами так говорить.

Сюзетта так крепко сжала кулаки, что почувствовала боль. Потом схватила и стала теребить ремешок сумочки.

– Ханна умеет издавать громкие, неприятные звуки, и мы считаем, что у нее могли бы получаться и другие. Она может рычать, визжать, а еще мычать про себя какие-нибудь песенки.

– Если все дело в ее сознательном отказе… Тем, кто не хочет и кто не может, требуются разные врачи.

Сюзетта почувствовала, как покраснело лицо, будто собственные руки рванулись к горлу и принялись выдавливать из нее жизнь.

– Я… мы… даже не знаем, что делать. Дальше так продолжаться не может.

Она судорожно вздохнула.

Врач сцепил пальцы и улыбнулся сочувственной кривоватой улыбкой.

– С поведенческими нарушениями справиться так же трудно, как и с физическими, если не труднее.

– Мне не дает покоя одна мысль… Может, я что-то делаю неправильно?

– Понимаю, это действительно создает в семье напряжение. Я мог бы посоветовать вам детского психолога. Психиатра рекомендовать не буду, по крайней мере, до тех пор, пока девочке не поставят диагноз. В наш век все страшно торопятся выписывать рецепты, а психолога, надо полагать, вы как-нибудь переживете.

– Да, спасибо, думаю, так действительно будет лучше.

– Я вышлю направление через вашу страховую компанию…

Он повернулся обратно к компьютеру. Сюзетта мяла ремешок сумочки, скручивая его в узлы, от облегчения у нее немного кружилась голова. Потом заправила Ханне за ухо выбившуюся прядь волос.

– Я стараюсь избегать всякой химии, – сказала она в ссутулившуюся спину доктора. – Дело не в том, что все медикаменты ядовиты, однако общество, как вы сами только что заметили, по поводу и без повода сразу же стремится найти таблетку, совершенно не задумываясь о побочных эффектах. Но если это не физический недостаток… Решение, не подразумевающее никакой химии, звучит неплохо.

Она повернулась к Ханне.

– Мы все решим и найдем кого-нибудь, с кем ты сможешь говорить.

Ханна хлопнула Сюзетту по руке, презрительно скривила губу и сердито зарычала. Сюзетта метнула в нее предупреждающий взгляд и украдкой посмотрела на доктора, желая убедиться, что он ничего не видел.

Ханна вскочила на ноги, сложила на груди руки и встала у двери.

– Мы закончим буквально через минуту.

Сюзетта постаралась вложить в интонацию все терпение, на которое только была способна.

Доктор повернулся обратно на стуле и тихо засмеялся.

– Я никоим образом вас не порицаю, юная леди, ведь в такой солнечный день вам пришлось торчать у врача. – Он встал, и Сюзетта с Ханной – вслед за ним. – Как только получите направление, а на это, скорее всего, уйдет несколько дней, свяжитесь непосредственно с доктором Ямамото и запишитесь к ней на прием. Она специализируется на психологии детского развития, прекрасно ладит с ребятишками и считается очень авторитетным экспертом. Надеюсь, Ханна найдет с ней общий язык. Когда будете отсюда уходить, вам распечатают всю необходимую информацию.

– Огромное вам спасибо.

– Думаю, она даже сможет посоветовать вам какую-нибудь школу.

– Отлично.

Сюзетта посмотрела на дочь и совсем не удивилась хмурому, сердитому выражению ее лица. Своим отвратительным поведением Ханна добилась, что перед ней закрыли двери три начальные школы и два детских сада. Сюзетта пришла к выводу, что ее отношения с дочерью улучшатся только тогда, когда Ханна пойдет учиться и они перестанут находиться вместе двадцать четыре часа в сутки. Ей действительно очень хотелось, чтобы они стали лучше понимать друг друга. Она устала без конца орать на дочь. Может, это был и не самый действенный метод воспитания, но девочка все время давала ей поводы – большие и маленькие – это делать: обрывала на комнатных растениях все листья, разматывала по дому клубки ниток, незаметно подливала в апельсиновый сок средство для снятия лака, швыряла мячами в стеклянную стену их дома, неподвижно смотрела на нее в упор, отказываясь шевелиться или моргать. Разбрасывала по всей комнате, как дротики, остро наточенные карандаши. Ханна изобретала множество способов поразвлечься, и практически все они относились к категории недопустимых.

Поскольку доктор подтвердил, что с физиологией у нее все в порядке, пришло время убедить Алекса подыскать для Ханны школу для ее же собственного физического и душевного благополучия. Кто-нибудь другой, может, и смог бы призвать дочь к порядку и преуспеть там, где у нее ничего не получалось. Она не могла сказать мужу, что ей тоже нужны личное пространство и время на себя. При нем Ханна вела себя очень даже мило. Там, где Сюзетта видела злобное баловство, он усматривал лишь глупость, а вызывающие выходки дочери списывал на ее нестабильное эмоциональное состояние. И в упор не замечал собственного притворства, считая все происходящее совершенно нормальным, да при этом еще похваляясь, что она развита не по годам. Значит, Сюзетта возьмет на вооружение следующий аргумент: одаренной Ханне стало скучно; девочке нужно больше стимулов, которые дома ей никто не даст.

Так или иначе, но она не допустит, чтобы дочь и дальше коверкала ей жизнь.

Взявшись за руки, они начали безмолвную борьбу, кто сильнее сожмет ладонь другого. Сюзетта улыбнулась медсестрам и направилась к выходу.

ХАННА

Порой мама напоминала осьминога, сжимавшего в каждом щупальце по острому лезвию. Когда она обижала ее, заставляя чувствовать себя никчемной, Ханна считала справедливым тоже в ответ причинять ей боль. Девочке не нравилось, что доктор Брови Гусеницы просвечивал ее рентгеном, пытаясь обнаружить, что с ней не так. Не нравилось, как мама отзывалась о ней, будто о дефективной, никудышной. Но что еще хуже, все это было лишь игрой. Маме просто хотелось найти подходящий предлог, чтобы ее куда-нибудь сплавить. Ханна много раз видела, как мама проделывала нечто подобное, например, в магазине:

– Это брак, я могу вернуть деньги?

Ханна знала, что мама хочет от нее избавиться; она всегда предпринимала попытки ее бросить. Вот почему она так стремилась устроить ее в школу, хотя у Ханны имелись веские причины увиливать от этого: постоянный шум, жадные сверстники, приступы паники оттого, что кто-то без конца нарушает твое личное пространство. К четырем годам она раскусила и другие мамины уловки вроде нянь. Такое поведение недопустимо: мама проваливала экзамены, в ходе которых ей следовало доказать свою материнскую любовь. Но чем хуже Сюзетта вела себя, тем больше возможностей загладить вину старалась ей предоставить Ханна. Хотя не всегда понимала правила их войны и, как ни напрягала мозг, не могла вспомнить, кто ее начал.

Абха. Так звали последнюю няню. Это имя навсегда останется в памяти Ханны, потому что напоминало ей «АББУ» – группу из папиного детства. Он любил кружить ее в танце, держа на руках и напевая Dancing Queen. Абха была ни в чем не виновата. Настроение у Ханны испортилось еще до того, как девушка нажала кнопку дверного звонка. Ей хотелось одеться, отправиться на вечеринку, чтобы папины друзья ей улыбались и говорили приятные слова, а не оставаться дома, чувствуя себя брошенной и забытой, в компании очередной пучеглазой незнакомки.

Она вспомнила, как однажды на цыпочках прокралась в мамину комнату. Увидев, что та стоит в ванной перед зеркалом в облегающем черном платье, она опустилась на четвереньки и подползла к маминой стороне кровати. Для Ханны это была уже не первая миссия по слежке и сбору информации. Девочка знала все мамины привычки, например, та всегда выбирала драгоценности, прежде чем одеться, а потом оставляла на прикроватном столике, будто потерянное сокровище. Мама планировала надеть сверкающие серьги-кольца и кулон с драгоценным камнем, по цвету напоминающим воду в бассейне, на изящной цепочке.

Ханна схватила серьги со столика и утащила в свою комнату.

Времени было немного – мама собиралась выходить – поэтому она спрятала их в дырке на спине Манго, старой-престарой плюшевой обезьянки, которую использовала как тайник. Она быстро переоделась в блестящее бледно-лиловое платье, которое оказалось ей маловато, потому что она успела подрасти с того момента, когда надевала его в последний раз, но ничего роскошнее в ее шкафу не нашлось.

Когда Ханна опять вбежала в спальню родителей, мама все еще наносила макияж, прислонившись к раковине, напоминавшей снежный сугроб, поблескивавший застывшими кристаллами льда. Девочка вошла к ней и закружилась в танце, сделав несколько пируэтов. Платье все еще смотрелось прелестно, хотя и жало в плечах.

– Я думала, ты наденешь пижаму, – произнесло мамино отражение в зеркале.

Ханна чуть подпрыгнула, показала на маму пальцем и мысленно произнесла: «Давай, давай, давай».

Та засунула кисточку обратно в тюбик и повернулась к ней. Ханна не сомневалась: мама заметит, как необычно она выглядит, какой стала взрослой и ослепительной, что готова пойти на вечеринку. Она представила, как папа будет повсюду водить ее за собой, приговаривая: «Посмотрите, ну не прекрасна ли моя маленькая непоседа?!».

– Я уже говорила тебе, да и папа утром тоже сказал: эта вечеринка для взрослых, детей туда не приглашали, тебе нечего там делать. Собирайся-ка лучше спать. С минуты на минуту приедет няня…

Ханна запрокинула назад голову и в знак протеста завопила. Когда мама решительно вышла из ванной, девочка бросилась за ней, схватила за подол блестящего платья и крепко сжала. Это было несправедливо. Мама весь день болталась по дому: перед вечеринкой надо было сделать какие-то дела, принарядиться – это очевидно. Бодрым голосом запрашивала подтверждение у компании, согласившейся прислать к ним няню, и названивала папе, спрашивая, как у него дела: «Тебе больше ничего не надо? Может, захватить что-нибудь еще?». Ханне пришлось ужинать одной, в то время как мама стояла в маленькой ванной на первом этаже и укладывала волосы в высокую прическу. Ей только этого и хотелось: выбросить дочь из головы, вышвырнуть из своей жизни и забыть.

Ханна протянула ладонь и кончиками ногтей провела по обнаженной маминой коже, чтобы та наконец поняла, чего она от нее хочет. Для девочки это было своего рода «пожалуйста». В горле комом встали слезы.

Но было слишком поздно: мама уже посмотрела на прикроватный столик.

– Где мои серьги?

Она застегнула небольшое колье, продолжая рыскать взглядом по комнате в поисках пропажи. Затем задрала вверх подол узкого платья, опустилась на колени и стала шарить руками по полу, будто серьги превратились в невидимок. Затем подняла голову и встретилась взглядом с дочерью.

– Это ты взяла мои серьги?

Ханна не двинулась с места и даже не моргнула.

– Они с бриллиантами. Очень дорогой подарок, сделанный… Это ты их взяла?

В дверь позвонили.

Мама встала. Затем, тяжело дыша, злобно посмотрела на дочь.

– Пожалуйста, Ханна. В прошлый раз… Те серьги ничего не стоили, но… Прошу тебя.

Та же неподвижность. Тот же застывший взгляд.

Звонок повторился.

Мама громко фыркнула и вышла. Ханна побежала за ней. Может, она выйдет из себя, отошлет няню обратно, а потом перевернет дом вверх дном в поисках украшения? Вот было бы зрелище: мама устраивает в доме бардак! А потом Ханна «найдет» их и отдаст. Мама будет счастлива и возьмет ее с собой на вечеринку.

В темном блестящем платье мама напоминала разъяренную волну, катившуюся водопадом по ступенькам вниз к входной двери.

– Здравствуйте, большое спасибо, что пришли. Я Сюзетта, а это Ханна.

– Здравствуй, Ханна. Я Абха.

У нее были черные прямые волосы. Когда няня наклонилась и улыбнулась девочке, они каскадом рассыпались по плечам.

– Входите. Она еще не говорит…

– Вы приучили ее к горшку? – спросила Абха, переступая порог.

– Конечно.

Ханна заревела, как лев, наступивший на колючку. Эта дура еще пожалеет, что посчитала ее младенцем: ей уже целых четыре года.

Мама показала няне кухню – располагайтесь – и объяснила, как пользоваться пультом от телевизора на случай, если той захочется что-нибудь посмотреть.

– Когда Ханна уснет, мне надо будет позаниматься.

– Вы учитесь в университете Питтсбурга? – спросила мама.

– Да, на третьем курсе.

Когда она повела Абху наверх, показать второй этаж, Ханна поплелась за ними, все больше раздражаясь и огорчаясь. Мама явно собиралась бросить ее вместе с этой нянькой, даже не отыскав бесценные серьги с бриллиантами.

– Ханна может закатить истерику и заявить, что хочет лечь в нашей комнате – что-то подобное она проделывала и раньше с другими нянями, – но при этом знает, что ей полагается спать в собственной кровати.

Мама щелкнула выключателем в комнате дочери.

– После моего ухода ей можно пятнадцать минут посмотреть телевизор, но потом пусть сразу идет в постель. Можете почитать ей какую-нибудь книжку.

– Ханна одета как принцесса. Ты что, принцесса?

Вот идиотка! Это же платье для вечеринки.

– У нее под подушкой лежит чистая пижама.

Абха протянула Ханне руку.

– Пойдем посмотрим телевизор? Какие передачи ты любишь?

Мама повела их вниз, но Ханна так и не взяла Абху за руку.

– Она знает, какие каналы ей позволено смотреть. Номера наших мобильных найдете на холодильнике…

Ханна побежала вперед и плюхнулась на диван. Услышав, что платье где-то треснуло по шву, она ничуть не расстроилась: подумаешь, надо будет показать папе, и он купит новое. Потом нажала несколько кнопочек на пульте от большого телевизора… Но мама еще не закончила разговор с Абхой.

– Я просила агентство прислать опытную няню, ведь с Ханной порой бывает непросто. – С этими словами она бросила на дочь неодобрительный взгляд и посмотрела ей в глаза. – Мне просто хотелось бы до конца убедиться, что вы в самом деле…

– Не волнуйтесь, я прошла сертификацию, умею делать искусственное дыхание и закрытый массаж сердца, знаю, что делать, если ребенок подавился. Мне довелось целый год нянчиться с двухлетними близнецами, а в собственной семье я одновременно и старшая сестра, и младшая, а заодно и тетя. Так что детей в моей жизни всегда хватало.

– Ну хорошо, я просто не хочу, чтобы вы… Поскольку девочка не говорит, с ней могут возникнуть проблемы. Поэтому прошу вас, если что не так, тут же звоните нам. В этом нет ничего страшного.

– Хорошо, позвоню, не волнуйтесь.

– Доброй ночи, маленькая моя. Будь паинькой.

Мама послала ей воздушный поцелуй, который испарился еще до того, как долетел до дивана.

– Почему бы тебе не переодеться в пижаму перед тем, как смотреть телевизор? Ты точно не знаешь, где мои сережки?

Ханна сделала телевизор громче, но все равно услышала, как мама ушла, закрыв за собой дверь. Абха села рядом, и девочка подавила желание вцепиться в ее длинные волосы, повиснуть и немного на них покачаться. Няня улыбнулась, однако Ханна в ответ лишь уставилась на нее хмурым взглядом. И смотрела так до тех пор, пока возникшая в животике боль не навела ее на самую что ни на есть удивительную мысль.

Она вскочила на ноги, перепрыгнула через спинку дивана и помчалась наверх.

– Наденешь пижаму? – бросила ей вслед Абха.

Ханна с ухмылкой кивнула, с восторгом жаждая осуществить намеченный план.

Добежав до комнаты, она уже успела наполовину снять платье, потом бросила его на пол.

А минуту спустя уже встала на пороге ванной со спущенными трусиками и завопила во все горло, для ровного счета добавив еще пару пронзительных воплей на случай, если Абха ничего не услышала за работающим телевизором.

Перепуганная няня лихорадочно взлетела по лестнице. Когда Абха увидела суть проблемы – лужицу мочи и кучку какашек, оставленных ею на полу, Ханна заревела еще пуще, хотя на самом деле ей хотелось смеяться.

– О нет… Ты ведь это случайно?

Ханна кивнула, все так же продолжая орать.

– Не переживай, мы сейчас все уберем.

При этом Абха сморщила нос, и Ханна поняла, что весь этот бардак ей отвратителен. Так ей и надо, пусть не думает, что ее могли не приучить к горшку.

Она позволила няне помыть ее и переодеть, перед тем как уложить в постель, хотя могла бы справиться и сама. Потом прислонилась к перилам холла, скрестила ноги и стала жадно наблюдать, как Абха будет убирать за ней. Она знала, как это делала мама, даже однажды видела, когда в возрасте двух лет на вполне законных основаниях не успела сделать свои дела на горшке. Под каждой раковиной в доме хранился запас чистящих средств и перчаток, но вот Абха об этом ничего не знала.

Няня встала, уперев руки в бока и прикидывая варианты.

– Губки и аэрозоли у мамы на кухне есть?

Ханна кивнула, поджав губы, чтобы не ухмыляться. В конце концов, вечер обещал выдаться не таким уж скучным. Она вприпрыжку носилась за няней, жадно ловя каждое ее движение.

Абха сняла все свои серебристые колечки и положила их на кухонную стойку. Ханна проявила к ним такой интерес, что тут же перестала замечать ее саму. А когда няня задала какой-то вопрос, безропотно позволила ей подняться одной наверх, вооружившись перчатками, бумажными салфетками и чистящими средствами.

Каждое из четырех колечек было по-своему привлекательно. Но она остановилась на самом маленьком – плетеном, с красным камушком посередине. Ханна понимала, что Абха обязательно спросит, куда подевалось кольцо, и поэтому, чтобы избежать очередного сеанса игры в саму невинность, решила лечь спать. Но перед этим спрятала пульт от телевизора, обрекая Абху весь вечер смотреть глупые мультики.

Когда девочка поднялась наверх, все уже было убрано. Абха стояла на четвереньках, надраивая пол. Девочка зевнула и направилась в свою комнату.

– Ложишься спать?

Ага.

– Я сейчас все закончу и тебя уложу.

Перед тем как скользнуть под одеяло, она доверила Манго еще одно сокровище. Потом услышала, как Абха за стенкой отмывала руки под струей воды. А когда пару минут спустя няня вошла и прикоснулась к ее лбу тыльной стороной ладони, та была еще влажной.

– С тобой все в порядке? – спросила она, и Ханна согласно кивнула. – Хорошо. Хочешь, я почитаю тебе книжку?

Девочка покачала головой. Она любила слушать, только когда ей читал папа. Вместо этого показала на щечки, сначала на одну, потом на другую, чтобы Абха ее поцеловала и пожелала спокойной ночи.

Чмок-чмок.

– Спи сладко.

Чмок-чмок.

Когда Абха собиралась выпрямиться и сесть, Ханна схватила толстую прядь ее волос. Они показались ей достаточно крепкими для того, чтобы на них покачаться. Девочка слегка дернула их, проверяя на прочность.

– Эй.

Абха попыталась высвободить волосы, но Ханна их не отпустила, вцепившись двумя руками.

– Что ты делаешь?

Девочка лишь глазела на нее в упор с довольной улыбкой на лице.

– Дай мне встать.

Но Ханна не ослабляла хватку.

– Ханна…

Абха попыталась разжать ей пальцы, но от этого девочка, наоборот, вцепилась в волосы еще крепче. А потом опять дернула и подтянула ближе к себе ее лицо. Абха, похоже, немного запаниковала.

– Прекрати, это не смешно.

Дерг.

– Ай! Ханна!

Девочка по-прежнему тянула ее на себя. Медленно. Ближе и ближе. Зная, что, если няня попытается вырваться, ей будет еще больнее.

Оказавшись нос к носу, они устроили игру в гляделки.

– Я скажу маме.

Ханна пожала плечами. Но у Абхи плохо пахло изо рта, и девочка не хотела, чтобы няня долго дышала ей в лицо. Время действовать.

– Р-р-р! – заревела Ханна.

В ее собственных ушах рык прозвучал совсем как настоящий.

Абха от испуга отпрыгнула назад и завопила. Потом схватилась одной рукой за голову, другой – за волосы, и на глазах у нее выступили слезы.

Ханна засмеялась и разжала пальцы.

Абха непонимающе посмотрела на нее, а потом выбежала из комнаты, выключив свет и закрыв за собой дверь.

Девочка понимала, что няня больше не вернется, даже за пропавшим кольцом. Скорее всего, Абха расскажет обо всем папе и маме, но оно и к лучшему. Мама обязательно спросит ее, не украла ли она у няни кольцо и не специально ли накакала на пол. Но папа ответит, что его бедной lilla gumman[3] просто неуютно среди чужаков.

Когда Ханна несколько часов спустя проснулась, в доме было тихо и темно. Решив завершить свой акт мести, она вытащила колечко из спины Манго, но потом немного подумала и засунула обратно: оно ей понравилось, и в один прекрасный день, она, быть может, захочет его поносить – когда вырастет.

Бульк! Бульк! Две бриллиантовые сережки шлепнулись в унитаз. Ханна запомнила, как закрутились-завертелись побрякушки перед тем, как их навсегда унесла с собой сливная волна.

После этого мама никогда больше не оставляла драгоценности рядом с кроватью. И не приглашала нянь. Воспоминания об этом вызывали на лице Ханны улыбку, однако в машине было жарко и хотелось есть. Какая-то часть ее стремилась вернуться назад, в трубу, где она могла представлять себя внутри звездолета, кружащего на орбите. Но иногда девочка не могла сказать, где хотела бы оказаться. Далеко-далеко в космосе? А может, наоборот? Порой ей хотелось вспомнить свое пребывание у мамы в животике. Может, они были по-настоящему счастливы, когда у них была одна кровь на двоих и одна на двоих тайна?

СЮЗЕТТА

Прежде чем застегнуть ремень безопасности, она подсунула под него небольшую дорожную подушечку, поместив ее на животе. Признаться, это не было такой уж необходимой мерой предосторожности, но порой, когда машина колесом попадала в рытвину, Сюзетта морщилась от боли. Она описывала Алексу свои ощущения, которые испытывала во время восстановительного периода. Как-то раз, в самом начале их отношений, они отправились в оранжерею Фиппс и без особой цели бродили по залам, подолгу останавливаясь перед каждым причудливым растением, привлекавшим их внимание. Они стояли плечом к плечу в залитом солнцем стеклянном павильоне, завороженно глядя на растения, тянущиеся к свету.

– Примерно так же порой чувствую себя и я. Такое ощущение, будто в разные стороны тянутся нити и потом сплетаются воедино. Как то растение, за ростом которого мы наблюдали в оранжерее Фиппс.

– Чувство, должно быть, странное, – сказал Алекс, ласково поглаживая жену.

– По правде говоря, это несколько пугает меня.

Мысль о том, что организм сам знает, как себя исцелить, приносила утешение, хотя она по-прежнему хотела, чтобы он восстановился правильно и без сбоев, которые привели бы к образованию новой фистулы.

Сюзетта сосредоточилась на дороге: в полдень в Окленде всегда царил хаос. Она пожалела, что не поехала по другому маршруту. В этом случае ей удалось бы остановиться у офиса Алекса: его компании принадлежало здание на площади МакКи, в котором раньше располагалась церковь. Они с Мэттом, его партнером, провели полную реконструкцию, сохранив главный зал, открытый и просторный, и превратив его в конференц-холл с огромным столом. Сюзетта знала, что Ханне нравится этот атрий, когда-то служивший алтарем. В крыше установили стеклянные окна, чтобы деревья тянулись к свету. Девочка с удовольствием согласилась бы заехать к папе: он легко и непринужденно осыпал ее ласками и поцелуями. Порой Сюзетте было досадно, что Ханна в его присутствии буквально светилась и платила папе той же любовью. Никто бы не упрекнул Сюзетту, что сама она никогда не пыталась любить ее сильнее, но все усилия сходили на нет, потому что Ханна постоянно ее от себя отталкивала. Но на приеме у врачей девочка вела себя хорошо и поэтому заслуживала небольшого вознаграждения.

– Ну что, Ханна, хочу поблагодарить тебя за то, что сегодня ты была такой умницей. – Она поглядела в зеркало заднего вида, но дочь не удосужилась посмотреть ей в глаза. – Почему бы нам не заехать в супермаркет, чтобы ты выбрала себе небольшой…

Ханна радостно захлопала в ладоши. Сюзетта улыбнулась, довольная собой.

– Ты становишься такой большой девочкой. Да и доктор сообщил прекрасные новости: с тобой все в полном порядке. Ты совершенно здорова. Думаю, пора подыскать тебе школу. Теперь тебе, пожалуй, понравится там больше.

Ханна ударила кулаками по окну и заорала так, будто проснулась в гробу.

– Прекрати!

Сюзетта не думала, что у дочери хватит сил выбить стекло, но та, похоже, решила все же попробовать. Она пожалела, что испортила такой хороший момент.

– Ну хорошо! Прямо сейчас ты в школу не пойдешь. Мы подыщем что-нибудь осенью…

Ханна все так же барабанила по окну и гневно вопила.

Сюзетта хотела быстро повернуться и хлопнуть ее по коленке, но машины двигались в плотном потоке на расстоянии пары дюймов друг от друга, поэтому она не могла рискнуть и отвлечься от дороги. Зачем она вообще завела этот разговор? Очередная глупая родительская неудача. На светофоре милосердно зажегся красный, и она нажала на тормоз. А потом буквально сорвала с себя ремень безопасности, чтобы он не мешал ей повернуться.

– Немедленно прекрати! Если будешь капризничать, ни в какой супермаркет мы не поедем!

Ханна тут же подавила приступ гнева. Они опять устроили соревнование, кто кого переглядит, которое Сюзетта проиграла, переведя взгляд на светофор. Но уже в следующее мгновение вновь повернулась к дочери.

– Думаешь, это весело? Все эти игры, в которые ты играешь? В один прекрасный день ты попадешь из-за них в беду. У тебя не получится всегда стоять на своем.

Ханна улыбнулась и согласно кивнула.

Сзади посигналили.

– Ладно! – Сюзетта нажала на газ, машина дернулась вперед, и она одной рукой опять застегнула ремень безопасности. – Надеюсь, в магазине ты проблем мне не создашь. Если будешь вести себя хорошо, выберешь, что захочешь.

Сюзетта заметила на лице дочери самодовольную улыбку. Ханна, вероятно, решила, что выиграла, но проблему школы со счетов ей так просто не сбросить. Перед тем как вернуться к обсуждению этого вопроса, стоит привлечь на свою сторону Алекса. А сегодня, если повезет, ей удастся ублажить Ханну коробкой черники в темном шоколаде и провести остаток дня спокойно.

* * *

В магазине девочка бросала любимые лакомства в тележку, которую Сюзетта, погруженная в свои мысли, катила перед собой. Алекс. Обнаженный. Его губы. Руки, в объятиях которых ей так спокойно. Его грудь. Они – такая гармоничная пара… Ей не нравилась модная бородка мужа, но она ему шла. Немного рыжее основного темно-русого цвета его волос.

Алексу же нравилась ее косметика и парфюмерия. Он любил красоту – в Сюзетте, в их дочери. Муж хорошо одевался и поддерживал форму, но назвать его красивым в традиционном понимании было нельзя. Но в то самое мгновение, когда он заговорил с ней, стоя у кофейного автомата, на ее первой и последней после окончания школы работе, она почувствовала неподдельные интерес и волну тепла, исходившие от него. От доброты он преобразился, общаться с ним оказалось так легко и приятно.

На пути к отделу охлажденных продуктов Сюзетта вдруг вспомнила, что забыла взять бананы. Она посмотрела в тележку и приятно удивилась, что Ханна не накидала ничего необычного, лишь ее любимые хлопья, банку консервированных персиков, пакет экологически чистых чипсов из тортильи и замороженную пиццу со шпинатом. Сюзетта испытала редкий для нее прилив гордости, надеясь, что ей удалось научить Ханну выбирать полезные для здоровья продукты.

– Чернику не хочешь взять? – спросила она, когда они покатили обратно мимо фруктов, орешков и шоколада.

Ханна нахватала кучу пакетов с различными ягодами в шоколаде.

– Эй, по одной упаковке.

Дочь и так уже набрала больше положенного, но Сюзетте хотелось, чтобы Алекс одобрил вознаграждение, которое благодаря ей получила девочка. Она знала, какой он хотел видеть их семью: хорошая дочь, идеальная жена. Заботливая, любящая мать, с успехом избавившая ребенка от страха перед врачами и нашедшая способ помочь их нежно любимой дочурке. Образцовая, преданная супруга, ревностно хранящая семейный очаг. До появления Алекса она много лет жила на дне пропасти и возврата в нее не вынесла бы.

Когда Ханна ее не слушалась, Сюзетта решительно выкладывала из тележки лишние пакеты. Девочка лишь немного ныла, без особого энтузиазма топая ногой.

– Это и так в несколько раз больше того, что ты обычно берешь.

Ослепив ее победоносной ухмылкой, Ханна восторженно ринулась к отделу овощей и фруктов.

Где-то в магазине заплакал маленький ребенок. Узнав протяжные, решительные вопли приступа гнева, Сюзетта тут же прониклась симпатией к его родителям. Когда она подошла в отдел овощей и фруктов, в котором мать пыталась одной рукой удержать зашедшегося в крике малыша, только недавно начавшего ходить, а другой – катила перед собой наполненную доверху тележку, рев стал громче. Беснуясь, ребенок орал все неистовее и настойчивее, и Сюзетта разобрала отдельные слова: «Хочу!», «Нет!».

В тот самый момент, когда она собиралась приказать Ханне не лизать лимоны, та сама оставила их в покое и пошла поглазеть на припадок детской ярости. Настороженно поглядывая на нее, Сюзетта положила в тележку бананы, яблоки, брюссельскую капусту и ингредиенты для салата.

– Ханна, пойдем.

Малыш с раскрасневшимся лицом старался вырваться из материнских рук. А когда понял, что это ему не удастся, напрягся всем телом и взвыл в потолок. Другие покупатели – с бледными осуждающими лицами – образовали вокруг всей этой суеты широкий полукруг. Ханна подошла вплотную к орущему малышу, склонилась и приложила к губам палец. Тсс.

Малыш на мгновение испугался и затих.

– Ханна, пойдем, нам надо идти.

– Какая славная девочка, – сказала мать мальчонки.

– Спасибо.

Не веря, что Ханна действительно славная, Сюзетта протянула руку, зная, что дочь ее не возьмет, но надеясь, что это сподвигнет ее двинуться дальше.

Ребенок опять разразился криком, на этот раз избрав предметом своего гнева Ханну. Он внезапно ударил ее хилым кулачком и опять заверещал.

– Брэндон, неужели ты не понимаешь, так нельзя… – сказала ему мать.

Не успела Сюзетта ее удержать, как Ханна сложила руку в тугой решительный кулак, замахнулась и заехала мальчику сбоку по голове. Тот пошатнулся, замер в изумлении и плюхнулся на пол.

– О нет! – Сюзетта подбежала к Ханне и оттащила ее. – Простите, простите нас.

С потрясенным выражением лица мать подхватила Брэндона на руки. Малыш залился слезами и хрипло завопил от боли.

– Он в порядке? Простите меня. – Сюзетта гневно опустила глаза на дочь. – Драться нельзя.

Та показала на мальчика, молча осуждая его как зачинщика.

Держа Брэндона подальше от них, мать осмотрела его глаз, ушко и нежный, уязвимый висок. Потом стала баюкать, пытаясь утешить и осушить слезы.

Увидев полный ненависти, сердитый взгляд женщины, в котором явственно читалось «Как вы посмели еще больше испортить мне день?», Сюзетта схватила Ханну за руку и направилась к спасительным кассам. Она с удовольствием бросила бы тележку и с позором бежала бы, но если Ханна уйдет из супермаркета без угощения, будет еще хуже.

Пока кассирша сканировала покупки, Сюзетта что-то лепетала с трясущимися руками.

– Ханна, тебе известно, что драться нельзя. Тем более, он совсем еще маленький… Хотя это неважно, бить людей вообще нельзя. Драться плохо, и тебе это хорошо известно…

Ханна со скучающим видом вздохнула. Выходя из магазина, Сюзетта опустила голову, уверенная, что на нее станут показывать пальцем: мать, неспособная держать в узде своего агрессивного ребенка, который ударил кулаком малыша.

– Поверить не могу, что ты так поступила.

Устроившись на сиденье и пристегнув ремень, Ханна устремила на Сюзетту выжидательный, немигающий взгляд. Потом склонила набок голову и скривила рот. Сюзетта точно знала, чем это грозит: собственной истерикой дочери, если мать не даст ей что-нибудь вкусненькое.

Она положила покупки на переднее сиденье, чтобы Ханна не могла до них дотянуться, и выудила пакет черники в темном шоколаде.

– Это тебе в награду не за то, что ты сделала в магазине, – сказал она перед тем, как передать его дочери, – а за хорошее поведение у врача. Но о твоем поступке нам придется поговорить с папой, потому что драться неприемлемо. Договорились?

Ханна ухмыльнулась, разорвала пакет, и Сюзетта, да поможет ей Бог, увидела на лице девочки лишь дьявольскую гордость. Ей захотелось вырвать пакет из ее рук, но она слишком устала и хотела как можно быстрее вернуться домой.

Надеяться, что целый день пройдет хорошо, было уже слишком.

Пока они ехали, Ханна неспешно грызла свою чернику и монотонно мурлыкала какую-то мелодию, звучавшую в ее исполнении почти весело и нормально. Сюзетта молилась, чтобы шоколада хватило укротить дочь до возвращения Алекса. Он вернется, и она наденет свою ангельскую маску, чтобы изображать примерную папину девочку.

ХАННА

На плотно застроенной улице Шейдисайд их дом выделялся своим футуристическим дизайном. Девочка любила его, он был ей хорошо знаком и казался надежным, ведь все в нем придумал папа. Он всегда говорил, что мама помогала ему с внутренней отделкой, но Ханна знала, что ее вклад ограничился лишь выбором мебели, не особо отличавшей от той, что она видела в каталогах «ИКЕА»: белый интерьер, на вид из натурального дерева. Но волшебная часть обстановки всецело была детищем папы: стеклянная стена во всю высоту двухэтажного дома с видом на большой сад. Лестница, достойная космического корабля. Простота и функциональность интерьера в целом, даже лучше, чем в летающей тарелке.

Угловой диван в гостиной сделали на заказ. Ханна любила сигать вниз с широких полочек, торчавших у него по бокам. Мама всегда орала: «Не вставай на столики!», но девочке они казались вышками для прыгунов в воду. Ей нравилось тыкать пальцами в горшки с растениями, проверяя, не надо ли их полить, но мама вечно кричала, что она лишь раскидывает по полу грязь, а Сюзетта была помешана на чистоте. А еще она любила орать, когда рядом не было папы. Ханне нравилось играть в обнесенном оградой саду: высокий забор и живая изгородь служили барьером, который не только закрывал собой другие дома, но и скрывал их самих от любопытных соседских глаз. Ни одна живая душа не донимала ее, когда она носилась вокруг, спасая пассажиров с тонущего корабля. Перед тем как втолкнуть их в спасательную шлюпку, она воровала у них из карманов деньги и срывала украшения. А иногда наворачивала галопом все новые и новые круги верхом на великолепном коне серой масти.

Она стояла перед огромным экраном и переключала каналы.

– Ханна, сейчас не время для телевизора, ты еще не сделала уроки.

За спиной мама раскладывала по шкафчикам покупки из супермаркета. Шкафчики ассоциировались у девочки с туманом. Малышкой она как-то забралась на кухонную стойку и аккуратно вытащила из них все тарелки и миски. И уже собралась залезть внутрь, чтобы поглазеть на туманный шкафчик изнутри, представляя его облаком, но в этот момент чьи-то руки подхватили ее, и папин голос спросил: «Чем это ты здесь занимаешься, маленькая обезьянка?». Он совсем не рассердился, и она захихикала.

Ханна продолжала тыкать кнопки на пульте, прекрасно отдавая себе отчет в том, что пальцы у нее липкие. Перед мысленным взором проплыла картина, тут же превратившаяся в реальность: мама подошла к ней, вырвала пульт и с отвращением посмотрела на дочь: «У тебя руки в шоколаде…»

Потом прищелкнула языком, выключила телевизор, унесла пульт с собой на кухню, взяла бумажную салфетку и, схватив яркий аэрозоль, стерла оставленные дочерью следы. Ханна широко улыбнулась, прикрыла лицо рукой и стала слизывать с нее остатки шоколада.

– Ну, давай для начала немного повеселимся и устроим небольшой конкурс по орфографии. У тебя будет возможность произвести на меня впечатление резкими выражениями, которые тебе известны.

Мама вытащила все необходимое из шкафчика, где хранились школьные принадлежности. Ханна поплелась к креслу и забралась в него с ногами, усевшись за большой трехсекционный стол, застывший между кухней и гостиной.

Мама сунула в электроточилку карандаш и жужжала ею до тех пор, пока тот не стал достаточно острым для того, чтобы выколоть глаз. Этот этап Ханне нравился, и она стала наблюдать за тем, как мама точит второй карандаш. Потом та протянула оба карандаша дочери и подтолкнула лист бумаги.

– Сегодня мы ограничимся малым и устроим короткий учебный день. Первое слово: любить. Я люблю спать. Ты любишь желтый цвет. Любить.

Пока Ханна писала ответ, мама сунула книгу для чтения под мышку, чтобы дочь не могла подглядеть ответ, и вышла на кухню за двумя белыми таблетками и стаканом воды. Потом вернулась и выпила их.

– Ну что, сделала? Готово?

Мама села напротив и помассировала голову с обеих сторон, отчего выражение ее лица приняло странный, неуверенный вид.

Ханна протянула бумагу и дала ей прочесть написанное.

НЕНАВИДЕТЬ

– Неплохая попытка, но сегодня у нас не игра в ассоциации. Не хочешь написать слово любить?

Ханна покачала головой. Она знала, что мама призывала все имевшееся у нее в запасе терпение, когда они делали уроки, потому как считала это занятие важным. Папа без конца это повторял, и девочка обычно старалась как могла, чтобы привести его в восторг своим усердием. Но мама должна понимать, что произойдет, если ее силком отдадут в школу. Не надо было ей поднимать этот вопрос.

– Ладно, давай возьмем другое слово. Как насчет… лета. Через пару недель наступит лето. Каждое лето к Ханне приезжают фармор и фарфар[4].

Тоже мне задачка. Ханна написала что-то на бумаге и перевернула ее показать маме.

СУКА

Из маминой груди вырвался тяжелый вздох.

– Не самое милое слово. Я даже не удивляюсь, что ты его знаешь, но не могла бы ты писать то, о чем я тебя прошу? Чем скорее мы с этим покончим, тем быстрее перейдем к чему-то другому.

Ханна неподвижно застыла, готовая к следующему слову.

– Клубника. Клуб-ника. Она не могла есть только клубнику.

Ханна прикрыла бумагу рукой, чтобы мама не увидела, что она пишет.

– Для одного слова как-то длинновато. Что ты там такое строчишь?

Ханна захихикала, продолжая водить карандашом. А когда все было готово, представила свой шедевр.

Да пошла ты, дура бесмосглая

У мамы задергался глаз, и она с силой стиснула челюсти.

– Ну хорошо, на этом достаточно, можешь еще немного позаниматься сама.

Мама встала и потянулась к проверочной работе по правописанию.

Однако Ханна оказалась к этому готова: она разорвала бумажку на мелкие кусочки и рассыпала их по столу.

– Разумеется, никаких доказательств для папы. Ханна, я не хочу сейчас с тобой заниматься. Знаю, тебе не понравились ни компьютерная томография, ни новый доктор, поэтому давай договоримся, что до конца дня ты не будешь больше доставлять мне проблемы, хорошо?

Она смела клочки бумаги в ладонь.

Какие там проблемы, это же весело. Вот как бывает, когда мама теряет терпение. Гадкая, гадкая мама. Может, сделать ей дневник и показать его папе, украсив огромным жирным «неудом»? Впрочем, мама еще не собиралась сдаваться. Она взяла другой учебник и повернула его, чтобы Ханна увидела.

– Можешь прочесть вот этот небольшой кусочек… Он о Древнем Египте: пирамиды, фараоны – что-то вроде королей и королев, тебе понравится. На следующей странице тоже. Послушай, если постараешься, можешь написать что-нибудь иероглифами, они похожи на тайный язык. Например, сочинишь папе секретное послание. Хорошо? Напиши ему, что хочешь. Расскажи, как ударила ребенка в магазине. И как мастерски овладела написанием бранных слов.

Она пошла на кухню, выбросила обрывки проверочной работы в мусорную корзину, потом собрала чистящие средства и резиновые перчатки.

– Кстати, ты допустила ошибку: надо писать «безмозглая». Бесы в голове у мамы не водятся.

Ханна не знала, злиться ей или смеяться. Она не любила, когда ее поправляли. Но всегда с удовольствием глядела на маму в такие минуты, в естественном для нее состоянии ненависти и капитуляции. Папа, если бы это увидел, тут же разглядел бы в ней фальшивку. В его присутствии она всегда была ласковой и щедрой на поцелуи. Но в подобных обстоятельствах не могла устоять и сдавалась. Если Ханна не откажется от своих попыток, мамина маска спадет, папа страшно разозлится и вышвырнет ее из дома.

Читая параграфы, Ханна экспериментировала со звуками.

– Ниа. Биа. Фиа. Пуа. Буа. Дуа.

Ей нравилось их французское звучание.

Она собрала их в непрекращающийся рефрен.

– Ди ди ди ди ди ди ди ди дуа буа пуа. Ми ми ми ми ми ми ми ми ниа фиа биа.

Мама подняла голову над ведром с водой с уксусом и взглянула на нее.

– Меньше пой, а больше читай.

– Би би би би би би би, ла ла ла ла ла ла ла-а-а-а-а-а! Дай ди ду ду дай ди ду дай ба ба ба-а-а-а-а-а!

– Если не знаешь, как воспользоваться голосом, лучше что-нибудь скажи. А так ты лишь выдаешь свою тайну и признаешь, что можешь говорить.

Ханна плотно сжала губы, вытянула их трубочкой, втянула воздух и захлопала ресницами. Мама несколько мгновений сердито смотрела на нее, а потом принялась дальше надраивать и без того чистую кухню. Вот идиотка.

То, как выглядели пирамиды, ей нравилось, однако жить в них Ханне не хотелось: ни единого окна. Потом она прочла, что они служили гробницами фараонам. Дома для мертвецов. Чудеса, да и только! Их хоронили с золотом и едой. Будто покойники могут проголодаться или надеть украшения. Это напомнило ей о том, что она однажды нашла в Интернете на папином компьютере (потому как порой он разрешал ей им пользоваться): сказки о привидениях и ведьмах – существах, не таких, как все, умевших колдовать и делать вещи, от которых волосы вставали дыбом. Однажды, по случаю Хеллоуина, Ханна даже надела черное платье и остроконечную шляпу. Ей отчаянно хотелось знать: а что если они существуют на самом деле? В итоге она взяла в библиотеке книги о всякой нечисти и вывалила папе на колени. Он истолковал все по-своему, терпеливо с ней их прочел, но так и не понял, что она пыталась выяснить, поэтому ей самой пришлось искать о них сведения в Google.

Да, ведьмы существовали в действительности.

Их было великое множество, особенно в прежние времена. Введя в строке запроса «настоящие ведьмы», она вышла на матушку Шиптон и Агнес Сэмпсон[5]. Затем прочла о юных девушках, которых сжигали живьем на костре или бросали тонуть в реку, предварительно привязав камень, под ликующие крики крестьян. Ведьм не любил никто, это было ясно как день, но Ханна никак не могла понять почему. Размышляя о том, в какие веселые игры можно было бы играть, будь у нее подруга ведьма, она хихикала. Вполне возможно, что такая дружба в конечном итоге помогла бы ей сделать то, чего она пыталась добиться в одиночку: выгнать маму, чтобы она никогда больше не возвращалась. Заинтересовавшись охотой на ведьм, она покопалась еще немного и нашла длинный список жертв. Имя одной из них ей до такой степени понравилось, что она помнила его до сих пор: прелестная французская фамилия, сотканная из мягких букв и не имеющая ничего общего с уродливым буквосочетанием нс в ее собственном: Ханна Дженсен.

Она одними губами попробовала произнести слова Мари-Анн Дюфоссе. Если повторять его достаточно часто, может, к ней явится дух этой французской девушки, и они станут лучшими подругами. Они вместе могли бы сочинять песни и распевать их. Мари-Анн научила бы ее накладывать заклятия с помощью слов, которых больше никто не понимал. Заклятия, от которых у мамы разорвалось бы сердце.

Мари-Анн Дюфоссе. Мари-Анн Дюфоссе.

Ха, сработало! Мари-Анн любезно подсказала ей правильное произношение.

– Ниа ниа, ниа ниа. Бу ди бу ди ба-а-а! Буа буа буа буа лу ли лу ли ла-а-а-а!

Мама склонила голову набок. Ханна любила, когда она на нее вот так смотрела, ее взгляд говорил: сдаюсь.

– Отлично.

Она схватила ведро, губку, высоко вскинула голову и вышла. Потом поднялась по лестнице и направилась в их с папой спальню.

Ханна захихикала. Это только начало. Благодаря их с Мари-Анн усилиям мама исчезла.

СЮЗЕТТА

Она заботилась о доме, будто о новорожденном, который нуждался в постоянном уходе. Сюзетта знала, как выглядит убожество: грязное ведро или щербатая миска под каждой трубой и потолок в желтых разводах облупившейся краски. С тех пор как они стали жить вместе с Алексом, ей больше не нужно было думать об этом. Она любила расхаживать по дому босиком, наслаждаясь приятными ощущениями от соприкосновения с различными поверхностями. Любимым у нее был пол в ванной: прохладный гладкий камень. Легкое покалывание в ногах поднималось вверх к пульсирующей болью голове, принося больше облегчения, чем «Тайленол». Пробивая круговыми движениями путь, она надраила кварцевую столешницу. Алекс не пожалел денег, чтобы превратить их спальню в спа-салон, который она так хотела. Узкая, вытянутая в длину раковина. Ванна с округлыми океанскими изгибами, достаточно большая, чтобы в ней, как в утробе, можно было поместиться вдвоем. Спаренный душ, чтобы они могли встать рядом, закрыть глаза и перенестись далеко-далеко, в туманную Ирландию или благоухающий ароматами Таиланд. Унитаз. Биде. Высокое окно, до половины забранное матовым стеклом. Все белое и чистое. Единственным, чего она не смогла себе позволить, стало звездное небо: на третьем этаже Алекс оборудовал свой кабинет.

Это было сумасбродство и мотовство: порушить внутри весь дом, расширить проемы, установить повсюду большие окна и даже перенести лестничные пролеты. «Йенсен & Голдстейн» только-только разворачивала свою деятельность, но в Питтсбурге отбоя не было от заказчиков, владельцев как личных домов, так и офисных помещений, жаждавших сделать ремонт в скандинавском стиле по экологически чистым технологиям: самая современная отделка, передовые материалы из утилизированного сырья, креативный подход к использованию аксессуаров и всякие архитектурные мелочи. Они брали на работу молодых и ярких мечтателей, ведь именно такими были их заказчики. Спроектировав и реконструировав ряд весьма интересных зданий по всему городу, компания резко набрала популярность. Когда о них написала местная газета, они, помимо прочего, стали специализироваться и на перепланировке бывших церквей. Так что Алекс превратил самый обычный коттедж, купленный сразу после свадьбы, когда им было по двадцать шесть лет, в дом их мечты. На тот момент они уже решили, что у них родится ребенок, с которым Сюзетта будет сидеть дома, по меньшей мере первые несколько лет.

Она поняла, что высматривать на зеркале грязные пятна было ошибкой: в нем женщина видела только себя. Она стащила перчатки. Пригладила волосы. Смыла потеки туши для глаз. Потом сняла пояс, подняла подол платья и посмотрела на заживающие шрамы. Три рубца, оставшихся после лапароскопии, каждый длиной в дюйм, расположенных в стратегическом порядке вокруг четвертого, подвергшегося трансформации: борозды рваной плоти больше не было; кожа туго натянулась, ее стягивала аккуратная линия стежков. Так было лучше – недостаточно для того, чтобы щеголять в бикини, но, может, в своем новом виде старая травма постепенно сойдет на нет.

О проблемах со здоровьем она рассказала Алексу на втором свидании, когда они устроили в парке пикник. После первого, ограничившегося кино и пиццей, они целовались, и она испугалась, что если дойдет до близости, его отпугнет шрам. Поначалу он не мог ничего понять, ведь его детство прошло в нормальном доме, но при этом слушал очень внимательно. Это приносило ей утешение, и Сюзетта впервые поведала историю своей жизни. Как в тринадцать лет у нее начались боли в животе, за которыми последовала практически непрекращавшаяся диарея. И ее мир по спирали устремился вниз.

– Мать от меня отмахнулась. Сказала, что с ней тоже было такое в моем возрасте. Гормоны.

– И… тебе так и не стало лучше? – спросил Алекс.

– Я перестала считать это состояние болезненным, приняв его как норму.

Но то, что они с матерью называли нормой, другие именовали болезнью Крона.

Она отгородилась от мира и стала бояться пищи: если перестать есть, может, желудку станет лучше? Но лучше не стало. В ночь накануне семнадцатилетия она лежала без сна, а ее внутренности переворачивались, вопя о своих проблемах. Время от времени ей в голову приходила мысль набраться смелости и остаться лежать, приняв медленную, мучительную смерть. Но вместо этого она разбудила мать.

По приезде в больницу та проделала свой лучший трюк: превратилась в самую заботливую мать года, не забыв прилично одеться и нацепить на лицо выражение родительской тревоги. Когда медсестра в приемном покое спросила, как давно у Сюзетты начались боли в животе, она ответила, что ночью. Мама в своем благопристойном образе согласно кивнула и заявила, что ей это показалось необычным.

– Я тут же привезла ее сюда.

Сюзетта не пожелала, чтобы мать присутствовала во время осмотра.

Пытаясь установить диагноз, врачи проникли во все девственные отверстия в ее организме. Подозревая аппендицит, сделали срочную операцию и обнаружили, что кишки в нижней части брюшной полости переплелись в узел. Когда она пришла в себя в темной комнате с трубкой в носу, с болью в области живота, не поддававшейся описанию словами, матери рядом не было.

Несколько недель спустя, когда она, казалось, поправилась, у нее развилась фистула – узкий канал, тянувшийся от разреза на кишечнике до надреза на коже. Она снова оказалась на операционном столе с повязкой на глазах. Они вторглись в не зажившую до конца рану и без всякой анестезии поставили центральный катетер.

– Молодые в состоянии терпеть боль, – объяснил хирург какому-то невидимому ей собеседнику. Она не закричала (хотя и хотела). Но так и не забыла (хотя и старалась). А через несколько минут ей дали наркоз и опять вскрыли брюшную полость.

Идея сводилась к тому, чтобы не зашивать надрез и дать фистуле затянуться самой. Дерьмом и мочой из этой дыры несло добрых четыре года. Все это время ей казалось невозможным когда-либо вновь вернуться к обычной жизни или совершать банальные поступки, например, целоваться с мальчиком или ходить на работу. Сюзетта не раз подумывала о самоубийстве, но вместо этого разработала план карьеры и в конечном счете поступила в школу искусств. А там познакомилась с Алексом.

– Если бы я тебя не встретила… то мое дурацкое непредсказуемое существование могло бы продолжаться до бесконечности.

Тогда он со слезами на глазах ее поцеловал. А несколько месяцев спустя признался, что влюбился в нее как раз на том втором свидании, увидев, какая она ранимая, но в то же время вдохновившись ее поразительной решимостью и внутренней силой.

Кто-то задергал дверную ручку с обратной стороны.

Сюзетта заиграла желваками и закрыла глаза. Уходи. Уходи. Прошу тебя, уходи.

Тук-тук-тук.

– Минутку.

Она выпустила подол платья из рук, и оно соскользнуло обратно на колени. Потом ласково погладила правый бок, чтобы поспособствовать заживлению.

Тук-тук-тук.

– Маме нужна минутка.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Она рывком распахнула дверь и оскалила зубы.

– Что ты долбишься, черт бы тебя побрал? Не могла подождать?

Дочь казалась такой маленькой. Прямо загляденье: хорошая девочка в красивом платьице. У нее слегка отвисла челюсть, может, от страха, может, от потрясения. В левой руке Ханна держала учебник, в правой с силой сжимала карандаш. Она пришла всего лишь задать вопрос, хотела, чтобы ей помогли. Хорошая мать это поняла бы или как минимум смогла бы держать эмоции под контролем.

В груди у нее будто что-то надорвалось: даже самые простые обязанности и то оказались не под силу.

– Я буду через минуту. Прости. Сейчас спущусь и помогу тебе.

Она закрыла дверь и тут же заперла ее, чтобы Ханна не увидела слез.

Потом пару минут походила по комнате, с шумом вдыхая и выдыхая воздух, словно бегун в конце дистанции. Взять себя в руки. Взять себя в руки. Взять себя в руки. Под надрезом на коже электрическим разрядом вспыхнула боль. Вот что творили с ней гнев, недовольство и стресс: переводили организм в форсированный режим, давали солдатам сигнал выходить и убивать, и все, во что они стреляли, считалось сопутствующими потерями. Жить, страдая аутоиммунным заболеванием[6]. Сюзетта не могла позволить себе длительные душевные страдания и беспокоилась об отрицательном влиянии, которое оказало на ее организм мрачное внутреннее осознание того факта, что быть матерью Ханны – сплошная мука.

Илеостомический мешок над ней насмехался: «Благодаря мне ты станешь отвратительнее, чем когда-либо. Тебе придется иметь дело со средоточием собственных кишок и заботиться о том, чтобы пакет не переполнялся». Как изменить сложившуюся ситуацию, чтобы она не стала ее неизбежным будущим? Решение сидеть дома с ребенком не предполагало особых стрессов, и приняла она его отнюдь не из-за недостатка энергии или таланта.

Когда они только познакомились, еще до того, как у Алекса появилась собственная компания, она занималась дизайном интерьеров и была не меньшим экспертом в своем деле, чем он. Они на пару работали над одним проектом – два новичка, обожающих экологически чистые материалы, – потом подружились, стали партнерами и больше уже не разлучались. Но ненормированный график и вечные дедлайны сделали свое дело. Это были первые шаги в карьере Сюзетты. Когда ее жалкие внутренности стали вести себя непредсказуемо, амбиции начали улетучиваться как дым. Дерьмо, дерьмо и еще раз дерьмо.

Когда они обручились и Сюзетта переехала к нему, потребность в работе отпала. Сначала она надеялась понемногу работать из дома, но в основном лишь готовила, убирала и ждала возвращения Алекса. Болезнь Крона отпустила. Она вновь взялась рисовать – не просто элегантные и функциональные интерьеры, а более абстрактные порождения ее воображения. Основав компанию «Йенсен & Голдстейн», Алекс устроил ее консультантом на неполный рабочий день и позволил выбирать проекты, казавшиеся ей привлекательными. Она связала это с его стремлением вернуть ей здоровье.

А потом Сюзетта забеременела.

Она ожидала какого-то духовного откровения, но вместо этого беременность стала демаркационной линией, за которой ширилось ощущение потери. Потери себя. Потери Алекса как единственного и милого сердцу человека. Потери вновь обретенного здоровья.

Организм все больше истощался, с каждым днем она узнавала его все меньше и меньше. Ближе к середине срока, когда ей полагалось набирать вес и расти вширь, все его системы взбунтовались. Ее до такой степени измучили судороги и понос, что она прилагала героические усилия, чтобы во время беременности достаточно набрать в весе. Доктор Стефански посоветовал ей ежедневно принимать двойную дозу «Имодиума», но с этим средством, которое, по его словам, должно было здорово помочь, пришлось повременить: таблетки были слишком опасны, чтобы подвергать риску растущий плод. Истощение настолько ее изнурило, что они даже стали подумывать нанять постоянную сиделку на случай, если после родов ее здоровье не улучшится. Она надеялась, что ребенок появится на свет преждевременно – ничего страшного, если чуть раньше положенного срока. Она остро нуждалась в облегчении и медикаментозном лечении без оглядки на степень его токсичности.

В худшие моменты Сюзетта вспоминала их самые первые удивительные дни, когда они с Алексом лучились ослепительным светом. Их любовь породила живое, дышащее существо, которое когда-нибудь будет удивленно таращить на все глазки, пытаясь охватить взором вселенную. Но, увеличившись в размерах и заявив о себе в ее чреве, оно стало восприниматься не столько ребенком, сколько некоей бесформенной массой. А потом они совершили ошибку, еще раз посмотрев фильм «Чужой», и она разразилась слезами, подумав, что ее дитя тоже вот так явится на свет – чудовищем, которое разорвет ее на куски.

– Это всего лишь болезнь Крона, с малышкой все в порядке, – ворковал Алекс, вытирая ей слезы и поглаживая выпирающий живот. – Сразу после ее рождения мы подберем тебе лечение.

Как ни пытался муж ее утешить, она не могла избавиться от своих видений. Этому мешала сама беременность, в конечном итоге ставшая не духовным пробуждением, а тяжелым физическим испытанием для всего организма.

Она с ужасом воспринимала все необходимые предписания врачей, предлагавших ей жертвовать своими потребностями и забывать о страхе перед мукой ради ребенка. Будто ее тело больше ей не принадлежало, и запросы малыша полностью вытеснили ее собственные. В минуты, когда ее одолевали обида и эгоизм, она думала: вот как все начиналось, вот как ее мать возненавидела свою родительскую ответственность. Но потом мысли устремлялись совсем в другом направлении, и она представляла, как обнимает это бесценное хрупкое создание, понимая, что обязательно сделает ради него все, что потребуется. Стерпит оскорбительные инвазивные обследования – ведь ее ребенок в ней нуждался – и докажет, что обладает сильными инстинктами, хотя и не смогла ничему научиться у собственной матери. Разве что узнала, как не надо поступать. Сюзетта поклялась – настолько пылко и неистово, что в глазах Алекса даже промелькнул страх, – что как мать никогда не отнесется наплевательски к страданиям своего ребенка. Никогда не будет им пренебрегать. И никогда не проявит к нему безразличия.

– Ну конечно, ты ведь совсем другая, – сказал он, – ты любящая, талантливая, удивительная женщина и станешь прекрасной матерью, преисполненной жизни и любви.

Но ее жизнь питалась его любовью. А хватит ли у нее самой любви, чтобы делиться ею с кем-то еще? Ребенок не должен вызывать ассоциации, связанные с обострением ее болезни Крона и несоблюдением режима в соответствии с требованиями современной медицины. Она не раз говорила Алексу о своем желании арендовать ферму, чтобы там родить ребенка, сидя на корточках и собирая урожай капусты.

В конце концов, не без помощи эпидуральной анестезии, она родила. Ей хватило одного взгляда на выражение лица Алекса, когда он взял на руки их новорожденную дочь, чтобы понять: это того стоило. Момент прихода в мир новой жизни окончательно все закрепил: Ханна стала совершенством, а Сюзетта – его героиней. С тех пор она вот уже который год делает все от нее зависящее, чтобы не развеять эту иллюзию семейного покоя. Так хотя бы один из них чувствует себя счастливым.

Когда ей стали колоть лекарства, пищеварение и здоровье в целом нормализовались. Но с ней навсегда осталось чувство вины за то, что она так никогда и не кормила Ханну грудью.

Какой непреднамеренный вред она могла нанести ребенку? Может, развитие Ханны пошло не по тому пути как раз из-за недостатка материнского молока на самом раннем этапе? Сюзетта старалась наверстать упущенное, кормя дочь из бутылочки и фокусируя на ней свою любовь и заботу. Малышка была для нее сродни беспрестанно меняющемуся произведению искусства – с выразительными глазками и озабоченно опускавшимися и поднимавшимися бровками.

Когда Ханна научилась ходить и стала выказывать первые признаки характера, они с Алексом, ожидая дальнейшего развития, подготовились к истерикам и неповиновению, им не терпелось услышать, когда она скажет «Нет!» и «Мое!». Но если истерики пришли вовремя, то с преодолением других этапов явно возникли сложности. Когда они озаботились речевым расстройством у дочери, Сюзетта столкнулась с проблемами, о которых не имела ни малейшего понятия. Она занималась с дочерью каждый день, отчетливо проговаривая слова, стараясь превратить учебу в увлекательную игру. Но чаще всего Ханна устремляла на нее неподвижный скептический взгляд, выводивший ее из себя, а когда в комнату входил Алекс, без конца улыбалась. Сюзетта долго не оставляла попыток, но годы постоянных неудач стали для нее как удар в живот. В тот самый живот, который был неспособен выдержать еще одну травму.

Она опять натянула резиновые перчатки. Порой ей хотелось иметь в гардеробе резиновый спортивный костюм. Он стал бы защитой от микробов – лекарства ослабили ее иммунную систему, – но что еще важнее, перчатки наполняли ее жизнь содержанием. Они символизировали тяжкий труд, эффективность, чистоту и в конечном счете красоту – одним словом, то, к чему она так стремилась. Здоровье в любой момент могло пошатнуться (хотя она и старалась свести риски к минимуму), но содержать дом в идеальном порядке ей было под силу. Так Сюзетта подчеркивала свою значимость.

Она поставила ведро и опустилась на четвереньки. А потом стала надраивать пол в тех местах, где перед этим прошла, стирая собственные невидимые отпечатки.

Обычно подобные методичные движения успокаивали ее, погружая в блаженное, расслабленное состояние, давая мозгу небольшую передышку. Но сейчас она переживала, не зная, что сказать Алексу. Хорошая новость: с физиологией у Ханны все в порядке. Плохая: проблема может таиться у нее в голове. Это его расстроит? Он никогда не видел, чтобы дочь вела себя странно, например, набрасывалась ни с того ни с сего на ребенка намного младше нее. А если бы воспитательницы в детском саду поведали Алексу о ее отвратительных выходках, наверняка не поверил бы. Он считал, что те все преувеличивали просто потому, что развитие Ханны не подчинялось традиционным этапам. Между собой они стали называть ее «неполноценной», и если Алекс настаивал на том, что мир становится терпимее к подобным отклонениям и не подвергает их остракизму, то элитные школы, в которые они записывали дочь, считали иначе.

– Она хоть и не говорит, но на удивление сообразительна, а интеллект у нее гораздо выше среднего, – постоянно хвастался он.

Сюзетта знала: он все еще надеялся, что девочка, пусть даже с опозданием, полностью социализируется. Но разве для этого прошло недостаточно времени? Возможно, им поможет новый психолог, специалист по детскому развитию. Ее тревожило, что Алекс знает не все: она перестала ежедневно сообщать ему об изменениях несколько лет назад, когда увидела, что на его лице все явственнее проступает раздражение. Из-за этого Сюзетта чувствовала себя совершенно никчемной, способной лишь жаловаться. Когда она не рассказывала о поведении Ханны, им удавалось куда лучше и спокойнее проводить вместе время. Однако стоит ей передать мнение врача, что нежелание говорить требует иного лечения, чем неспособность, и Алексу придется признать, что Ханна упрямится нарочно. Дочь играла с каждым из них по-своему. Водила за нос. Манипулировала, преследуя свои садистские цели.

Сюзетта швырнула губку в ведро и приказала себе успокоиться. Обвинять семилетнего ребенка в садизме – это уже чересчур. Однако сколько ни пыталась, а разоблачить игру дочери она так и не смогла. Как легко и непринужденно Сюзетта любила свою девочку, когда та была младенцем или только начала ходить! Ей говорили, что это самый трудный этап, что потом ребенок научится говорить и выражать свои потребности, но для нее это оказалось проще всего. В раннем возрасте у Ханны были лишь простые, продиктованные инстинктами запросы. Но с годами дочь становилась все более неуправляемой. Как-то раз они с Алексом стали кружиться, взявшись за руки, выписывая идеальные круги. Но когда в игру вступила дочь, равновесие нарушилось.

Перед глазами промелькнул образ: блуждающий астероид, ворвавшийся на их орбиту. Если бы их было только двое, они смогли бы опять восстановить баланс.

Тук-тук-тук.

Она отогнала подальше эту предательскую мысль.

Ханна все еще здесь? Не спустилась вниз? Сюзетта села на пятки и ничего не ответила.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

– Я же сказала, сейчас приду.

Хлоп-хлоп. Ханна с силой ударила ладонью в закрытую дверь. Потом пнула ее ногой и в знак протеста пронзительно завопила.

– Ханна! Иди вниз! Переходи к другому заданию, которое сможешь решить самостоятельно. Я буду через минуту!

Сюзетта подождала и прислушалась, надеясь услышать отчаянное «пуф», признак поражения, и удаляющиеся звуки маленьких шагов. Но не тут-то было. Ручка задергалась. Сначала робко, потом все настойчивее. Ханна еще раз пнула дверь ногой.

Они никогда не били дочь. Алекс даже ни разу не повышал на нее голоса. А если и бранился в ее присутствии, то только по-шведски. Но ребенок с той стороны наседал. Сюзетта открыла замок и распахнула дверь.

– Ханна, черт бы тебя побрал! Почему ты никогда меня не слушаешься?

Девочка стояла перед ней, опустив руки, и смотрела на мать. Потом закатила глаза так сильно, что остались видны только белки. В глазницах – лишь мертвая пустота.

– Потому что я не Ханна, – прошептала девочка.

ХАННА

– ЧТО?

Это было единственное, что сказала мама. Тряхнула головой и с удивлением уставилась на нее. Потом схватилась за живот и захлопнула дверь. Ханна прижалась к ней ухом. Щелкнул замок. Мама застонала, но не заплакала и не закричала. Стало тихо, даже слишком, и Ханна поскребла ногтями по деревянному полотну. Зашумела вода. Девочка легла на живот, пытаясь заглянуть в узкую щелку под створкой, но смогла увидеть лишь мамины ноги перед раковиной.

Не совсем та реакция, на которую она надеялась: ей хотелось произвести на маму большее впечатление. Или напугать. А на случай, если маме вздумается проявить любознательность, у Ханны был наготове список коротких ответов, которые она запомнила, когда искала сведения в Интернете. Ее немного разочаровало, что мама не захотела ничего узнать о ее необыкновенной подруге. Ну и плевать на нее, потом попытаемся еще раз.

Она незаметно выскользнула в холл и бросила наверху лестницы учебник. Делать в своей комнате ей особо было нечего, поэтому она тихонько прошла по коридору и поднялась в мансарду, где папа оборудовал кабинет. Это, без сомнения, была лучшая комната в доме. Ломаный потолок делал ее уютной, стены словно приглашали девочку в свои объятия. Папин кабинет наглядно демонстрировал, что между ним и мамой не было ничего общего. Тут царил беспорядок, хотя рабочий стол был убран. Мягкое податливое кресло, пушистый ковер, многочисленные полки с книгами и всякими диковинками. Комнату заливал струившийся через окно в потолке свет. Ханна взяла одну из его моделей – ее любимый корабль викингов и подошла с ним к окну, выходившему на улицу. Стекло доходило до самого пола, поэтому она села и стала наблюдать за тем, как крохотный автомобильчик с прозрачной крышей пытается втиснуться между двумя серебристыми цистернами. Из него вышла леди, вытащила из багажника коврик для занятий йогой и торопливо зашагала по улице.

Папа всегда повторял, что Шейдисайд нравится ему, потому что по ней можно везде гулять, и это напоминало ему город, в котором он вырос. О Швеции он всегда говорил с широкой улыбкой на лице. Ей не раз хотелось спросить, откуда он родом. Порой папа ей кое-что рассказывал, например, как ему пришлось уехать вместе с родителями, потому что фармор получила должность в университете Карнеги – Меллона. Фармор гордилась, что сын пошел по ее стопам, хотя это совершенно сбивало Ханну с толку, поскольку позже фармор и фарфар переехали в другой конец страны, в аризонский город Таксон, а папа не предпринял ни единой попытки поехать за ними.

Она пустила корабль викингов по невидимому морю. А когда он пристал к берегу, спрыгнула на сушу и ринулась вперед, сжимая в руках боевой топор, готовая покрошить жителей деревни на мелкие куски и отнять у них золото.

Папа рассказывал, что большинство викингов занимались земледелием и редко принимали участие в набегах, но представлять себя простой крестьянкой ей было неинтересно. Набрав золота, сколько способна унести, она опять отчалила от берега и выключила свет. Потом вернулась в спальню родителей, но дверь в ванную по-прежнему была закрыта. Ханна подняла учебник с карандашом и спустилась на первый этаж.

Когда папа вернулся с работы домой, девочка все еще сидела перед телевизором и практиковалась в написании иероглифов. Она подбежала к нему поздороваться. Из-за своего роста папа всегда опускался на одно колено, чтобы ее обнять.

– Как поживает моя маленькая непоседа?

Она прыгала, игриво теребя пальцами его бороду цвета мускусной дыни. Папино кофейное дыхание приятно щекотало ноздри. Он был самым красивым мужчиной на всем белом свете, одевался в чистые, накрахмаленные рубашки и цветные галстуки, отдавая предпочтение тем, которые для него выбирала она. Когда Ханна вырастет, она выйдет за него замуж, и тогда мама больше не будет ей конкуренткой.

– Все хорошо?

Она кивнула с таким видом, будто у нее была непомерных размеров голова, и блеснула широкой улыбкой неровных зубов. Они выпадали, ее это расстраивало, но мама сказала, что это естественно. Когда она теряла очередной зуб, они всегда устраивали праздник, но Ханна все равно испытывала ужас. Она любила свои молочные зубки. И не хотела, чтобы ее рот щерился в оскале взрослых клыков. Хотя бы до тех пор, пока до этого не дорастет лицо.

Папа положил на кухонную стойку ланч-бокс и стал вытаскивать использованные лотки, в которых еще совсем недавно хранилась его еда.

– А где мама? У тебя сегодня было большое-большое обследование?

Ханна утвердительно кивнула.

– И как все прошло?

Она сложила губки в поцелуе и пожала плечами.

Мама тихо спустилась по лестнице. Голос отца всегда заставлял ее волноваться.

– Мои девочки в красивых платьях, – сказал он.

Мама встала на цыпочки и поцеловала его.

– С пояском и туфлями смотрелось лучше.

Она взглянула на Ханну покрасневшими глазами.

– Ты что, плакала? – спросил папа.

– Просто устала. И слегка перенервничала.

Он обеспокоенно взял маму за руки. Ханна навалилась грудью на кухонную стойку и не сводила с них глаз.

– Все в порядке? Я имею в виду с нашей… – Он коротко мотнул головой в сторону дочери.

– Да, – сверкнула мама фальшивой улыбкой, – давай поговорим позже, пора готовить ужин.

– Тебе помочь? – Не сводя с нее глаз, он ласково сжал ее ладони.

– Поможешь Ханне с уроками?

– Конечно, älskling[7]. С тобой действительно все в порядке?

Она кивнула, как гремящий костями скелет, готовый вот-вот развалиться. Папа не хотел оставлять ее одну, но в итоге все же протянул Ханне руки.

– Ну хорошо, непоседа, теперь ты и я. Над чем сегодня работаешь?

Ханна схватила учебник, пару смертельно острых карандашей и показала наверх – высоко, под самую крышу.

– Хочешь заниматься у меня в кабинете?

Она возбужденно схватила его за руку и мелким галопом ринулась вперед.

– Звучит здорово.

Поднимаясь по ступеням, папа принялся стаскивать галстук. На лестничной площадке Ханна повернулась и посмотрела на маму. Та стояла, уперев руку в бок и изучая содержимое холодильника. Когда она заметила обращенный на нее взгляд, Ханна улыбнулась и помахала ей рукой. Мама поджала губы.

СЮЗЕТТА

Обычно она готовила Алексу что-то особенное, но сегодня была не в настроении удивлять. Ей просто хотелось поговорить с ним наедине и рассказать о том, что выдала Ханна.

Что это значило? Может, Сюзетта ее не расслышала? Может, это был бессмысленный набор звуков, очередная песенка дочери? Она могла бы поклясться, что уловила акцент. Абсурд какой-то. В честь первых слов Ханны полагалось бы устроить праздник, но Сюзетту терзали сомнения. Если она разобрала все правильно… Если перед ней действительно предстала не Ханна… Может, одна из них сошла с ума? Или сразу обе? А эти пустые глаза? При воспоминании об этом до сих пор колотило от страха.

За ужином, на который Сюзетта подала свою фирменную, приправленную чесноком и оливковым маслом пасту с остатками вчерашних овощей и свежим салатом, у нее совсем не было аппетита, потому что она мучилась вопросом, стоит ли ему вообще что-то говорить. Воображение так и рисовало картины, в которых он не обращает внимания на странные и зловещие слова Ханны и тут же бросается праздновать ее речевой прогресс. Или же дочь, учитывая ее нрав, озадаченно наморщит личико, сделает вид, что заявление Сюзетты – просто вымысел, и будет вести себя как ни в чем не бывало. Чью сторону в этом случае примет Алекс? Даже сама Сюзетта сомневалась, правильно ли истолковала увиденное и услышанное. Неужели воображение сыграло с ней злую шутку?

Поэтому за ужином она решила просто послушать рассказы Алекса, радуясь, что проходит через все это не одна. Муж поведал о последнем успехе компании «Йенсен & Голдстейн» – заказе на новенький объект из экологически чистых материалов на крохотном участке дорогущей земли в самом престижном районе города.

– Они намерены предоставить нам полную свободу в выборе материалов. Для нас это уникальная возможность заявить о себе. Я всегда хотел попробовать свои силы на необычном и ограниченном клочке пространства.

– Дизайн нашего дома был репетицией, – сказала она, стараясь разделить его энтузиазм.

– Я, конечно же, показал им несколько эскизов. Тебе надо будет помочь нам с интерьерами, им нравится твой стиль. Ничто так не дополняет мои безупречные линии, как твоя эстетика.

Внимательный, чудесный муж, всегда готовый оказать поддержку и подключить ее к делу.

– Skål[8]! – Она взяла бокал вина и чокнулась. – Мои поздравления.

Сюзетта надеялась, что ее радость за него выглядит естественно, потому что она и правда была рада. Он все говорил и говорил, пока она раскидывала вилкой по краям тарелки остывающую пасту. Не сообщить ему было нельзя: он так ждал этого момента. Если бы только Ханна что-нибудь сказала – что-то еще.

– Всего планируется четыре этажа, и мы сейчас думаем над тем, как придать зданию облик корабля: круглые окна…

А каким волнительным и трогательным мог бы стать момент, если бы девочка подошла к двери и сказала: «Мама». Она не слышала, чтобы хоть какое-то подобие ее имени срывалось с губ ребенка с тех пор, как та совсем еще малышкой лепетала «мамамама». Как Алекс гордился бы ими обеими, будь у нее возможность об этом объявить. Он бы бросился ворковать с ними и целовать, считая, что как хорошая мать именно она обеспечила эту победу.

Но кем надо быть на самом деле, чтобы твоя дочь заявилась как демон и сообщила, что она тебе не дочь? И если Ханна считает себя кем-то другим, нет ли у нее каких-то более серьезных нарушений психики, чем они думают?

– …обеспечивая при этом полную доступность для людей с ограниченными возможностями. Мэтт предложил длинные наклонные дорожки, чтобы соединить…

– Ханна сегодня заговорила.

Алекс с Ханной синхронно перестали жевать, а потом так же одновременно повернулись к ней, будто их пронзил электрический разряд.

– Что?

– Она заговорила. Произнесла вслух слова.

На его лице засияла широкая улыбка.

– älskling… – Потом он повернулся к Ханне. – Lilla gumman, это же так?..

– Сказала, что она не Ханна.

Улыбка померкла.

– Что?

Сюзетта пожала плечами.

– Она так и сказала: «Я не Ханна». А потом так закатила глаза, что стала похожа на… Даже не знаю, на кого. На кого-то… жуткого.

Лицо Алекса приняло знакомое выражение, возникавшее каждый раз, когда он был озадачен или ему приходилось слишком упорно думать. Чтобы скрыть замешательство, он снова нацепил на губы улыбку.

– Ты так сказала, lilla gumman? Ты говорила с мамой?

Сюзетта ожидала, что Ханна покачает головой. Так оно и случилось. Но она не ожидала, что дочь в ужасе распахнет глаза и скрючится у папы за спиной. Ханна несколько раз ударила себя ладошкой по маленькой грудке, умоляя Алекса ее понять.

– Ты Ханна?

Она кивнула и захныкала, на глаза у девочки навернулись слезы. Потом она сильнее хлопнула себя ладошкой в грудь.

– Ну конечно же, Ханна; никто не утверждает, что нет. Ты не говорила с мамой?

Она покачала головой и протянула ручки, чтобы он ее обнял.

Сюзетта сердито вздохнула и подперла локтем утомленную голову. И какого хрена было беспокоиться?

Алекс прижал Ханну к себе и поцеловал в макушку.

– Давай ты ненадолго поднимешься к себе в комнату, чтобы мы с мамой могли поговорить.

Мать уловила момент, когда на лице дочери появилось победоносное выражение. Девочка тут же изменила тактику, показала на гостиную и на телевизор, но Сюзетта не намеревалась ей потакать, чтобы смягчить несуществующую обиду.

– Мне кажется, сегодня ты уже достаточно смотрела телевизор.

Ханна топнула ножкой по полу и сердито покачала головой.

– Да, достаточно. Я все слышала, пока была наверху, в ванной.

Алекс быстро повернулся к ней с вопросительным выражением лица.

– Мне стало нехорошо, – объяснила она ему.

Не взглянув ни на мужа, ни на дочь, Сюзетта стала убирать со стола.

– Можешь взять игрушки и поиграть в своей комнате. Или почитать книгу.

Она прекрасно знала, что происходило у нее за спиной: Ханна наверняка сделала печальное лицо и пытается уломать Алекса выполнить ее желание. В половине случаев он так и поступал, но, будучи истинным дипломатом, старался чередовать ситуации, в которых поддерживал либо жену, либо дочь. Сегодня вечером принял сторону Сюзетты.

– Слушайся маму. Я потом поднимусь к тебе и почитаю какую-нибудь книжку.

Ханна понурила голову и побрела из комнаты. Сюзетта наблюдала, как изящные ножки дочери медленно топали по ступеням. Она ожидала, что девочка хмуро на нее глянет с лестничной площадки, но та лишь спокойно ушла к себе.

Алекс подошел к стоявшей у мойки жене и погладил ее по спине.

– Так что у нас происходит?

– Она так и сказала. Постучалась в дверь, когда я была в ванной, и произнесла: «Я не Ханна». Я знала, что ты мне не поверишь.

– Дело не в том, что я тебе не верю. Мне очень хотелось бы, чтобы Ханна заговорила. Но все это выглядит как-то странно… Я даже представить не могу, чтобы она такое сказала, и не догадываюсь, что бы это могло значить…

– Понятия не имею…

– К тому же мне показалось, она страшно испугалась…

Сюзетта прислонилась спиной к кухонной стойке и помассировала две чувствительные точки под бровями – одну большим, другую указательным пальцами. После заявления Ханны у нее еще сильнее разболелась голова.

– Тебе сегодня стало плохо?

– Съездить туда, в этот медицинский центр…

Он поцеловал ее в лоб и стал массировать голову.

– Ты не думала о том, чтобы найти кого-нибудь и поговорить?

– Я не сумасшедшая, она действительно…

– На предмет ПТСР[9]. Мне ненавистна мысль о том, что ты дошла до такого состояния. Может, кто-нибудь сможет тебе помочь. Ты принимала сегодня обезболивающие?

Она тут же от него отшатнулась.

– Я не пила никаких лекарств! И не была под кайфом. Я так и знала, не надо было этого говорить.

– Если тебе по-прежнему больно, то в том, чтобы их принимать, нет ничего плохого…

– Алекс, ты вообще меня слушаешь?

На мгновение они застыли на месте, внимательно глядя друг на друга, как два охотника. Или как звери, которых вот-вот собираются застрелить.

– Да, я тебя слушал. И пытался найти логическое объяс…

– Нет никаких логических объяснений! Просто забудь. Забудь и все.

Она небрежно распихала остатки ужина по контейнерам и сунула их в холодильник.

Алекс опасливо разглядывал жену.

– Она что-то прошептала? Может, это была лишь очередная ее песенка…

– Да, я уверена, так оно и было. Конечно, она же не может вести себя со мной совсем не так, как с тобой. Ханна ударила в магазине ребенка, который только-только начал ходить.

– Когда?

– Сегодня. Мы приехали туда купить что-нибудь в награду за хорошее поведение.

– Я не виноват, что чего-то не вижу, не понимаю и не всегда бываю дома…

– В том-то и проблема. – Сюзетта вновь подошла к холодильнику и вытащила полупустую бутылку белого вина. – Она достаточно умна и ведет себя так, чтобы ты никогда мне не поверил.

Сюзетта схватила со стола свой бокал и пошла к дивану, на ходу наливая в него вино. Потом поставила бутылку на журнальный столик, вытянула ноги, ткнула на пульте кнопку и включила вечерние новости. Мгновение спустя к ней присоединился и Алекс, наполнив свой бокал и устроившись рядом. Они молча посмотрели прогноз погоды.

Наконец он мягко взял у нее пульт и убавил громкость. Потом осторожно придвинулся ближе и положил голову ей на плечо.

– Прости.

Может, сейчас, когда Алекс раскаялся, пришло ее время?

– Ей скучно. Ханна слишком умна, чтобы целыми днями сидеть со мной… Я тоже устала.

– Прости. Я не должен был сгружать на тебя ее проблемы, когда прошло так мало времени после твоей…

– Да нет, я рада. Рада, что мы съездили. Новый врач оказался очень любезен.

Мир был восстановлен, они склонились друг к другу и позабыли о новостях.

– Он что-нибудь обнаружил?

– С физиологией у нее все в порядке – этот вопрос можно раз и навсегда закрыть.

– Это ведь здорово, правда?

– Думаю, да. Он предложил показать Ханну психологу, специалисту по детскому развитию, и тут же добавил, что совсем не имеет в виду психиатра и не считает, что ей нужно медикаментозное лечение…

– Хорошо…

– Возможно, с ней происходит что-то другое. Что-то беспокоит и не дает двигаться вперед.

Алекс на мгновение задумался над ее словами.

– В этом есть смысл. Мы так хорошо ее понимаем. Однако мне ненавистна мысль о том, что у нее нет никаких перспектив и она никогда не сможет общаться с людьми. Не знаю, почему Ханна… Но, судя по звукам, которые она издает… Она так выразительна и, думаю, может говорить.

– В самом деле? – Сюзетта поджала губы, чтобы не обвинить его в притворстве.

– Может, поначалу она с чем-нибудь боролась, а теперь этого стесняется. Порой я задаюсь вопросом, не разговаривает ли она сама с собой, не шепелявит ли, не имеет ли других дефектов речи. Может, Ханна не знает, как их исправить, а говорить не так, как другие, не хочет. И это стало для нее навязчивой идеей… Вот что тревожит меня больше всего. А мы, не зная, в чем ее проблема, не в состоянии справиться с последствиями.

Сюзетта со скрипом провела пальцем по краю бокала. Обычно Алекс иначе объяснял тот факт, что Ханна до сих пор не начала говорить, теша себя надеждой на то, что она не дерзит, а лишь смущается.

– Ладно… Надеюсь, врач сможет ее успокоить, найдя способ, который нам не под силу. Единственное, мне хотелось бы…

Алекс положил ладонь ей на щеку, на его серьезном лице отразилось сострадание.

– Знаю, ты желаешь ей только добра. Не думай, что тебя постигла неудача.

Она уже не могла с уверенностью сказать, какая неудача тревожит ее больше всего. Что Ханна не заговорит, что Алекс полностью встанет на сторону дочери или что она потеряет веру в собственные инстинкты. Они, каждый по-своему, слишком долго оправдывали ненормальное поведение Ханны. Может, кому-то из них надо было раньше предложить обратиться к психологу? Возможно, они не столько вникали в суть проблемы, сколько отгораживались от нее?

– Попробовать стоит, доктор Ямамото, говорят, очень опытная, – сказала Сюзетта более настойчивым, чем хотела, тоном, словно у них все еще оставалась возможность устранить ущерб, который Ханне могла нанести их медлительность.

– Я целиком и полностью поддерживаю эту идею.

Когда Алекс потянулся к ней, выражение ее лица смягчилось.

– Мне совсем не хочется, чтобы ты чувствовала себя одинокой, особенно… Тебе нужно поправить здоровье и прийти в норму. Порой я не знаю, как помочь, но всегда к этому стремлюсь…

Вниз по ступенькам запрыгал небольшой и твердый резиновый мячик. Через секунду – второй, за ним – еще один. У подножия лестницы они разлетелись в разные стороны, вслед за ними скатилась Ханна и стала носиться кругами, пытаясь их догнать.

– Ханна, вернись в свою комнату, пожалуйста.

Девочка не обратила на мать никакого внимания. Она схватила один из мячей, опять бросила его на пол, а когда тот отскочил, вприпрыжку помчалась за ним такими же резкими движениями, раскачиваясь на ходу и балансируя руками, чтобы сохранять равновесие.

– Ханна!

Сюзетта встала, обошла диван, повернулась к Алексу спиной и сложила руки на груди. Ей не хотелось, чтобы он видел, как тяжело ей сохранять самообладание. Она желала наброситься на дочь, закричать: «Ну что ты за дрянь такая, черт бы тебя побрал!», но не могла.

– Ты не могла бы поиграть наверху, пока мы не закончим?

Мимо Сюзетты проскакал мяч. Ханна, даже не взглянув на нее, бросилась за ним.

– Lilla gumman. Мы с мамой разговариваем. Иди наверх, я скоро буду.

Тяжело топая уставшими ногами, Ханна наконец собрала своих попрыгунчиков и медленно побрела наверх.

Дочь всякий раз старалась отомстить матери, когда та не шла у нее на поводу: щипала за самые чувствительные места, била в какое-нибудь особенно болезненную точку, кусала… Лицо Сюзетты покраснело от гнева, она чувствовала себя разбитой и не могла этого скрывать.

– Девочка всегда тебя слушается, – сказала она и опять села, расположившись рядом с Алексом.

– Видит меня не так часто.

– Тебя она любит больше.

– Неправда.

– Правда.

– Со мной, älskling, она даже не разговаривает.

Вот это да. Неужели Ханна, заговорив с ней, принесла ей победу, пусть даже жестокую и неприятную?

– Может, пришло время позвонить в «Саннибридж»? – спросил он.

Сюзетта затаила дыхание. Она не могла выплеснуть разом свои эмоции и выказать облегчение, поэтому потянулась к бокалу и сделала глоток.

К заведению под названием «Саннибридж» Алекс всегда относился с большой неохотой. Если отбросить дурацкое название[10], оно представляло собой альтернативную школу с углубленным изучением искусств, но недостаточно академическим, на его взгляд, уклоном. Когда Ханна была совсем еще крохой, они не раз спорили, куда ее определить: в «Грин Хилл экедеми» или во «Фрик скул», потому что обе производили впечатление и считались школами с высоким уровнем обучения.

Из «Грин Хилл» Ханну попросили пять недель спустя. Сидя перед небольшим советом воспитательниц и руководителей учебного заведения, Сюзетта с Алексом услышали, что девочка эмоционально не готова посещать детский сад. Ее «неспособность к взаимодействию» доставляла «значительно больше проблем, чем предполагалось ранее». Они, особенно Алекс, обиделись, когда в разговоре зазвучали более резкие тона и воспитательницы отбросили вежливость в сторону. Сам он никогда не видел, чтобы Ханна «агрессивно рычала», и не мог поверить обвинениям в том, что она «прятала игрушки только для того, чтобы ими не могли воспользоваться другие дети» и «злобно все ломала». В саду боялись, что их дочь в конечном итоге ударит другого ребенка: «Мы подозреваем, что она подожгла в столовой мусорную корзину», после чего Алекс потребовал вернуть плату за неоконченное обучение и выбежал из зала.

Сюзетта кротко извинилась перед персоналом и поспешила за мужем.

До провала с исключением из «Грин Хилл экедеми» она считала, что среди всех ее знакомых Алекса было труднее всего вывести из себя. И, даже разозлившись, он быстро остывал. Но в следующие несколько дней в нем клокотал гнев.

В итоге Сюзетта записала Ханну во «Фрик скул», и настроение Алекса вернулось в норму. Надеясь, что это поможет, она заранее предупредила новую воспитательницу о проблемах с поведением, с которыми Ханна столкнулась в предыдущем детском саду.

Сюзетта осознавала, что эта молодая женщина с татуировкой в виде изысканной улитки на запястье и крохотной нострилой в носу понятия не имела, какие трудности ждали ее впереди. Но при этом надеялась и молилась, что Ханна откликнется на ее юный безграничный задор, придет в восторг от улитки (либо от бунтарского пирсинга) и постарается ей понравиться.

Сюзетта заранее решила приложить все усилия и оградить Алекса от правды, если дело не заладится. До исключения дочери из первого детского сада он никогда не отгораживался от всех и не впадал в депрессию, а в таком состоянии она с ним долго справляться не могла.

Когда Сюзетта забирала дочь в первый день, воспитательница заметила: «Она, может, и тихая, но совсем не робкая, настоящий маленький вулкан». Конец уже можно было предвидеть. На пятый день молодая женщина, в беспокойстве заламывая длинные пальцы, сообщила, что Ханна им не подходит. Она без конца ломала на мелкие кусочки все карандаши. И, что еще хуже, любила вылавливать из аквариума золотых рыбок. Ее несколько раз на этом ловили, до тех пор пока наконец не обнаружили всех их дохлыми среди коллекции пластмассовых игрушек сходного размера. На восьмой день Сюзетту вызвали в детский сад, после того как Ханна сделала вид, что потеряла сознание от голода. Первым делом ее спросили, не страдает ли Ханна СГДВ[11]; потом усомнились в способности Сюзетты воспитывать детей.

Следующего вызова она ждать не стала, забрала Ханну из сада и рассказала Алексу правду лишь отчасти: дочка не умеет говорить, поэтому среди незнакомых людей впадает во фрустрацию. А потом предложила заниматься с ней дома. Девочка уже умела читать и производить простые арифметические действия. Алекс воспринял эту идею с энтузиазмом и обнял ее.

То, что сейчас ему в голову пришла мысль о «Саннибридже», означало, что он начал осознавать весь масштаб проблемы. Идея записать дочь на прием к психологу не показалась ему оскорбительной, хотя она этого боялась. Может, получив заказ на строительство в деловом центре города, он преследовал более эгоистичные цели и хотел, чтобы у Сюзетты высвободилось время на него. Или проникся ее страхом перед гниющими кишками и экскрементами в специальном мешке. Она не всегда могла сказать, что им двигало: интересы других – ее или дочери – или же его собственные. Но, возможно, учебное заведение, в котором упор больше делается на игру, станет для Ханны приятным развлечением.

– Уже апрель, в этом году слишком поздно, – сказала она, возвращаясь к действительности и выливая в бокал остатки вина, – но я узнаю, примут ли ее во второй класс.

– Конечно, примут. – Он безгранично верил в дочь. – Для своего возраста она так много знает, они наверняка разглядят в ней молчаливого гения.

Он улыбнулся, и вокруг его глаз появились тонкие морщинки.

– Я запишусь на прием.

Алекс наклонился к ней и поцеловал.

– Я уверен: врач, новая школа – это сработает. Может, к осени она даже заговорит, и тогда у нас появится возможность выбирать из многих школ.

Неужели он в это действительно верил?

Алекс встал и потянулся, разминая конечности.

– Поднимусь наверх. Ей что-нибудь сказать?

– Да, было бы здорово. Когда мы ехали в машине, я допустила ошибку, подумав, что она уже готова вернуться в школу, ведь с прошлого раза прошло некоторое время. Девочка не понимает, чего себя лишает. Может, если это будет исходить от тебя…

Она взяла бокалы и отнесла их в раковину.

– А что сказать ей по поводу врача?

– Может, просто заронить в ее голову мысль о новых отношениях с человеком, не являющимся ни папой, ни мамой, ни бабушкой, ни дедушкой.

Алекс кивнул.

– Я проявлю сдержанность и такт. Думаю, она не очень хорошо справляется с проблемами и тревогой в трудной ситуации.

– Да, – в голосе Сюзетты, помимо ее воли, прозвучало облегчение, – рада, что ты меня понял. Jag alskar dig[12].

Она знала, какое он испытывал наслаждение, когда она выражала свои чувства к нему на шведском языке.

– Jag alskar dig.

Он послал ей воздушный поцелуй и стал подниматься по лестнице, перешагивая сразу через две ступеньки.

Оставшись одна, Сюзетта без труда представила, как это будет выглядеть. Когда учебники были убраны в шкаф, никаких следов присутствия Ханны не осталось. Если девочка пойдет в школу, у нее будет целых шесть часов в день на себя. Вероятно, она опять возьмется за наброски. У нее появится возможность стать высококлассным членом «Йенсен & Голдстейн», а не маячить призраком на периферии. Она сможет записаться на кулинарные курсы или в танцкласс. Если захочет, заведет блог или разобьет огород свежих экологически чистых овощей, чтобы кормить ими семью. Сама она постоянно есть овощи не могла: время от времени ее привередливый пищеварительный тракт восставал против этой трудно усваиваемой пищи, но в глубине души считала, что сам факт их выращивания станет для нее наградой. А продукция будет лучше магазинной и уж точно безвредной.

Сюзетта вполне допускала, что другие матери, чьи дети проводили дни в небольших дорогих учебных заведениях, этим и занимались. Наверняка они умели вязать носки и собственноручно шить одежду. Может, даже помогали мужьям настилать крышу или сооружать из подручных материалов небольшие постройки. Сюзетте хотелось большего. Она жаждала приобрести более практические навыки и знала, что Алекс поддержит ее в этом смелом начинании.

Она была не против тяжелой и грязной работы, даже если поначалу ей придется нелегко. Главное – использовать как можно больше возможностей достичь совершенства и доказать, что ты чего-то стоишь.

ХАННА

Он зашторил большое окно, выходившее на задний двор; у нее была самая маленькая, но при этом самая уютная во всем доме комната. Однако девочке больше нравилось, когда папа находился здесь вместе с ней, оживляя этот незатейливый уголок. Она еще несколько лет назад отказалась от попыток разрисовать белые стены толстыми детскими карандашами, потому как мама неизменно все закрашивала.

– Почему ты не хочешь пользоваться бумагой для рисования или книжкой-раскраской?

Мама сказала, что цветными могут быть игрушки, постельные принадлежности и книги. Однако игрушки хранились в идеальных штабелях белых коробок, а желтое стеганое ватное одеяло не могло заполнить собой всю комнату. Как бы ей хотелось его надуть и превратить в огромное солнце или воздушный шар, наполненный горячим воздухом, который унес бы ее далеко-далеко.

Мама хотела, чтобы ее упражнения в живописи ограничивались мольбертом, который, будто солдат, стоял в углу. Поэтому Ханна совершенно не пользовалась большими белыми листами бумаги, остававшимися девственно-чистыми. И не только чтобы позлить ее, заставляя всякий раз причитать: «Такой маленький рисунок! Такой крохотный, что его даже никто не увидит?».

Но мама не сдавалась и каждый раз в рождественский сочельник, равно как и в третий вечер Хануки, дарила ей принадлежности для рисования. Ханне нравился вид мелков и карандашей с острыми, заточенными кончиками. Она любила акварельные круги размером с двадцатипятицентовик, напоминавшие ей замерзшие лужи, оставшиеся после дождя из радуги.

Она не хотела, чтобы они валялись в беспорядке. Вытаскивая из безупречного гнезда маркеры «Мейджик», она потом никогда не могла сложить их обратно как надо. Ханна любила мамины подарки, но никогда не использовала их по назначению. При этом заботилась о том, чтобы та время от времени видела, как она берет их в руки, проводит пальцами по кончикам мелков, оставляет легкие отпечатки на сухой радуге краски. И порой целовала цвета, которые ей больше всего нравились. После этого мама никогда не злилась. Лишь смотрела, неподвижно застыв, и в глазах ее стояли слезы. Ханна не могла сказать, была ли мама счастлива или нет, но иногда она хмурилась. Однако по-прежнему покупала прекрасные коробочки, и это было главное. Для Ханны каждая ее победа оборачивалась маминым проигрышем.

Папа взял книгу с полки у нее над головой, сел рядом и начал читать.

– У меня под кроватью был лес, который я уже давно выращивала.

Папа говорил с едва заметным акцентом и вместо «который» у него получилось «кодорый».

– Самые настоящие тропики, идеальные для плесени, обезьян и всякой мелюзги, которая… – у папы опять вышло «кодорая», – …с радостью качалась на лианах волос и прыгала на батутах паутины.

Ханна улыбнулась, предвкушая следующую фразу.

– С какого-то момента я стала подозревать, что там живет Ночной Бормотунчик. Когда я лежала в постели и пыталась уснуть, из-под кровати доносились какие-то звуки.

Ханна жаждала устроить под кроватью беспорядок, но с мамиными ведрами и швабрами в доме в принципе нигде не мог вырасти лес. Ей хотелось, чтобы у нее были такие же забавные друзья, как в этой книге, и поэтому она всегда выбирала ее и давала папе читать.

– Порой я слышала, что там кто-то царапался, будто копаясь в мусоре в поисках пищи.

Ханна желала раскрошить плитку гранолы и рассыпать по полу зернышки, чтобы покормить маленьких зверят.

– В другое время звук менялся, словно на дне высокого бокала пел крохотный жучок. А однажды, могу поклясться, слышала рев взбиравшегося по очень крутому склону автобуса: рычал двигатель, визжали тормоза. И была уверена, что условия для Ночного Бормотунчика у меня под кроватью очень даже подходящие.

Хлам. Вот что требовалось Ханне, чтобы привлекать поселившихся на полу друзей. Разнообразный мусор, из которого они смогли бы построить себе жилище, сломанные старые игрушки и липкие кусочки недоеденных леденцов – то, что мама собрала бы руками в резиновых перчатках и выбросила бы.

Родительница подошла к двери, прислонилась к косяку и стала наблюдать, как прекрасный папа читает книгу.

– Не видя ни разу ни одного из них, я не умела предвосхищать их появление. Скорее, думала, что как-нибудь ночью зверушка заявит о себе сама, – я была уверена, что у меня под кроватью кто-то живет, и много-много раз шептала: «Привет!». Но ответа так и не услышала. Может, она была робкой. А может быть, мы говорили на разных языках…

Ханна махнула на маму рукой – таким жестом обычно отгоняют курицу. Папа бросил на жену взгляд и слегка растопырил на открытых страницах книги пальцы.

– Пусть мама останется и послушает. Может, ей тоже понравится эта история.

Ханна хрипло, гортанно зарычала и резко дернула головой.

Папа посмотрел на маму и нахмурился.

– Я провожу с Ханной совсем не так много времени, как ты.

– Все в порядке.

Перед тем как уйти, она бросила на дочь взгляд, недвусмысленно говоривший: «Не забывай, я тебя ненавижу». В один прекрасный день мама откроет рот, в котором будет полно зубов из осколков стекла. Потом бросит на Ханну точно такой же ненавистный взгляд и станет грызть собственные руки. Зрелище будет отвратительное, но девочка, можно сказать, жаждала его увидеть.

Маму требовалось лишь еще немного подтолкнуть. К счастью, Мари-Анн помогала ей, предлагая самые замечательные идеи, как извести ее раз и навсегда.

Папа стал читать дальше, она подтянула к подбородку одеяло радостного, солнечного цвета и улыбнулась.

– Я свесилась с кровати, посветила фонариком и неожиданно его увидела! (Решила, что это мальчик, потому что у него были усы.) От яркого света он прищурился и, чтобы защитить глаза, поднял ручку, напоминавшую леденец на палочке. «Ничего себе!» – сказала я. Мы уставились друг на друга! Интересно, я казалась ему такой же странной, как он мне? Размером он был с батат и щеголял в небесно-голубых вязаных шортиках.

Ханна с Алексом представили себе усатый батат в вязаных шортиках и оба засмеялись.

* * *

Она не помнила, как ее сморил сон, но, когда проснулась, папы уже не было, а в комнате царил мрак. Ханна свесилась с кровати, как девочка в книге, посмотреть, не расхаживает ли там на слабеньких ножках какой-нибудь Ночной Бормотунчик. На полке у нее над головой лежал маленький пурпурный фонарик, но, даже включив его на максимальную мощность, она выхватила из тьмы лишь гладкий, чистый, идеально надраенный мамой пол. Потом встала с кровати, одернула мягкую ночную рубашку с ежиком, подошла на цыпочках к шкафу и вытащила из него несколько предметов: белый носок, коричневую заколку, красную ленту для волос. Потом заглянула в коробки с принадлежностями для рисования, но в конечном счете так и не решилась нарушить идеальную гармонию наборов мелков, маркеров и карандашей.

Коллекция оказалась слабоватой, но все же лучше, чем ничего. Она зашвырнула все под кровать. Возможно, у нее будет день-другой, чтобы подбросить туда что-нибудь еще, пока мама не ахнет от ужаса, увидев устроенный ею беспорядок. Сколько раз она видела, как та стояла на коленях, сжимая в руке, будто меч, трубу пылесоса и выполняя миссию по уничтожению любой колонии пылинок-захватчиц, какой бы крохотной она ни была. Материализоваться из мусора Ночной Бормотунчик, может, и не успеет, но попытаться все же стоило – потом она спрячет его в безопасном месте подальше от мамы.

До ее слуха донеслись звуки, которые она тут же узнала, хотя и не смогла расшифровать. Девочка украдкой выскользнула из комнаты и тихонько двинулась по холлу на свет, пробивавшийся из-под двери родительской спальни. Пыхтенье, хрипы и охи. Она слышала их всю свою жизнь и знала, что они представляют собой тайный язык, которым папа с мамой пользовались, оставаясь наедине. Ее расстраивало, что они никогда не прибегали к нему, когда говорили с ней, хотя она несколько раз и пыталась воспроизвести подобного рода звуки. Папа смеялся и говорил, что она рычит как пещерная девочка. Мама хмурила брови и казалась напуганной. «Пожалуйста, говори словами». Ханна полагала, что они не понимали ее потому, что ей не удавалось все в точности сымитировать.

Она еще немного прислушалась. Лишенные смысла хрипы и охи немного страшили. Мамин голос звучал так, будто она накручивала виток за витком вокруг космического корабля и у нее в скафандре вот-вот должен был закончиться воздух. Папа словно лупил кулаком: снова, снова и снова. Однажды, когда она была поменьше, ей захотелось принять участие в их разговоре. Но стоило ей войти, как они тут же умолкли. После этого папа с мамой велели ей сначала стучать, особенно если старшие в комнате чем-то заняты, и прерывать их только в случае крайней необходимости. Но при этом даже не подумали общаться с ней на языке, казавшемся ей куда интереснее слов. Может, он предназначался только для взрослых или одновременно на нем могли говорить только два человека (на этом гортанном языке они больше не разговаривали ни с кем). Порой она хотела воспользоваться словами, которые так отказывалась произносить, и спросить их: «Почему бы вам не взять в компанию и меня?».

Ханна вернулась в свою комнату, восторгаясь своей удивительной способностью не издавать ни звука. Она не только могла обходиться без слов, но и ступала по полу беззвучно, будто была соткана из воздуха. Парящее в воздухе привидение. Ведьма, получившая новое жизненное воплощение.

Несколько часов спустя она с парой распечаток в руке спустилась из папиного кабинета в залитый утренним светом холл. Когда она встала на образованный солнцем треугольник у окна, выходившего во дворик, ногам стало тепло. Ханна обвела взором аккуратно постриженные кусты, доходившую до лодыжек траву, стену деревянного забора и крышу соседского дома. Распустившиеся желтые нарциссы застыли в ожидании перед живой изгородью, словно войско, готовое вот-вот ринуться в атаку. Тюльпаны еще не зацвели, и их розовые головки напоминали собой стрелы, способные в любое мгновение устремиться вперед. В одном из соседских двориков брызнула снегом белых лепестков вишня. Девочка понюхала стекло, желая вдохнуть аромат цветов, но учуяла лишь кислый запах маминой бытовой химии.

Ханна надеялась, что папа уже проснулся. Сама она успела одеться, причесаться и села работать над своим необычным проектом. Отыскав в Интернете кое-какие снимки, она распечатала их на офисной бумаге из вторсырья. Некоторые из них – в цвете, чтобы они были не черно-белые, а коричневатые. Поскольку сделать ей оставалось только одно, она тихонько направилась в свою комнату спрятать распечатки.

Ханна прижалась ухом к двери родительской спальни: внутри все было тихо. Когда они спали, никаких особых правил, чтобы войти в комнату, соблюдать не требовалось, поэтому она бесшумно повернула ручку двери и скользнула внутрь. Папа лежал голый на своей стороне кровати. Ей почти были видны все его мужские причиндалы – собственно говоря, член, – но вид загораживали поджатые ноги. Одну руку он засунул под подушку, другую положил на грудь. Папа вдыхал и выдыхал открытым ртом воздух, не замечая ни ее, ни чего бы то ни было вообще.

Ханна несколько мгновений на него поглазела, а затем приступила к выполнению своей миссии, взяв с прикроватной тумбочки, где у него лежала всякая всячина (пара книг, несколько салфеток, банка из-под солений, набитая мелкими монетами), телефон. Потом обогнула кровать и зашла со стороны мамы.

Та лежала почти в такой же позе, на правом боку, поджав ноги и прижимая к груди подушку руками, сложенными будто в молитве. Темные волосы упали ей на лицо. Груди свесились на одну сторону, и Ханна решила, что если бы ей пришлось отращивать дополнительные органы, то лучше бы это был хвост. Новый мамин шрам она видеть не могла, однако старый ей нравился. Пурпурный червь, зажатый мясистыми губами белой кожи. Когда-то, совсем еще маленькой, она потрогала его в примерочной кабинке торгового центра, но мама тут же отпрянула, словно ей стало больно.

Она отошла на несколько шагов назад, держа телефон горизонтально, чтобы запечатлеть все формы спящей родительницы. Она лежала ближе к окну и поэтому была немного освещена, даже несмотря на задернутые шторы. Ханна ткнула на кнопку, и камера негромко щелкнула. Для ровного счета нажала еще раз; в этот момент мама подняла голову и сделала вдох, будто перед этим все время лежала бездыханная. Мысль показалась Ханне восхитительной. Мама отбросила с лица волосы и несколько раз моргнула. Девочка могла выбежать из комнаты, но не стала этого делать. Вместо этого заскользила ножками по полу и подошла вплотную к кровати. Мама отодвинулась от нее с выражением замешательства на лице.

– Ханна, тебе что-нибудь нужно?

Она наклонилась. Все ниже и ниже, пока ее лицо не нависло над испуганной матерью.

– Имя. Меня зовут Мари-Анн Дюфоссе, – прошептала она ей на ухо, старательно копируя французский акцент.

Мама думала, что в компьютерную игру под названием «Французский с французами» она играла только раз. Но это было не так.

Когда мама уперла локоть в кровать и положила на ладонь голову, ее груди покачнулись. Ханна ухмыльнулась, и та набросила на себя простыню, чтобы прикрыть наготу.

– Что? – Мама бросила взгляд на спящего папу.

Потом чуть тише сказала:

– Я рада, что ты говоришь, малышка. Что ты сказала?

– Имя. Меня зовут Мари-Анн Дюфоссе. Не забудь.

Голос, которым она не привыкла пользоваться, звучал тихо и слабо.

Мамины губы округлились, чтобы переспросить, но Ханна засмеялась и выбежала из комнаты, по-прежнему сжимая в руке папин телефон.

СЮЗЕТТА

Она приготовила Алексу кофе итальянской обжарки, темный и крепкий, его любимый. Он хоть и опаздывал, но Ханна все равно ухитрилась заманить его в кабинет. Чтобы как-то использовать телефон и сделанную ею фотографию. Он запротестовал только на секунду – ему, конечно же, хотелось побыстрее устроить мозговой штурм и выдвинуть ряд революционных идей строительства нового дома в престижном районе города, однако он мог самостоятельно распоряжаться своим рабочим временем, равно как и проектировать дома в выходные. Сюзетте очень хотелось считать безобидным поступком то, что Ханна пришла к ним и сделала снимок. Но она по-прежнему чувствовала себя незащищенной и от этого испытывала тошноту, причем не только потому, что дочь застала ее голой. Ханна – или кем она там себя вообразила – не была обычным невинным ребенком.

Нормальные дети любили фотоаппараты и обожали фотографировать, она запомнила это еще с детства. Каждую пару лет мать преподносила ей новые камеры: сначала «полароиды», затем пленочные, а потом и цифровые. Несмотря на все свои недостатки, ее мать любила дарить подарки. При этом, как правило, тщательно выбирала презенты и элегантно их упаковывала. Повзрослев, Сюзетта поняла, что для матери это был единственный способ выразить свою любовь. У нее в отдельном ящичке до сих пор хранилось большинство самых красивых лент: блестящие полоски ткани в нарядную, с металлическим блеском, клеточку. В воображении Сюзетты эта упаковка превращалась в объятия, которых от матери было не дождаться.

Она эсэмэской сообщила Алексу, что кофе готов. Как только сообщение отправилось, ее телефон загудел, оповещая об электронном письме. Когда она его прочла, ее губы расплылись в улыбке.

По лестнице скатился Алекс, а вслед за ним – и Ханна.

– Обещаю-обещаю-обещаю, мой рот на замке, – сказал он.

– Что же ты обещаешь?

Он застегнул рот на невидимую молнию. Ханна повисла на руке своего героя и со злобным весельем запрыгала.

– Если он в самом деле на замке, то вот это, думаю, тебе не понадобится.

Она взяла термос-кружку, над которой поднимался пар, и поставила на противоположном конце кухонной стойки, чтобы он не мог до нее дотянуться. Что бы ни приготовила Ханна, вряд ли это было приятным сюрпризом. Ее тревожило, что Алекс мог выступать против нее, даже не понимая до конца, во что его втянули. Веселых тайн у Ханны не было. Понадеявшись однажды, что дочь сделала для нее что-то хорошее, Сюзетта открыла небольшую коробочку с подарком и обнаружила в ней кучу пауков. Те, что сдохли давно, рассыпались в пальцах, некоторые еще дергались, а парочка и вовсе разбежалась. Сюрприз не самый веселый, хотя Алекс и сказал, что Ханна, словно кошка, принесла самому любимому человеку пойманную мышь.

– Нет, нет и нет, кофе здесь совершенно ни при чем.

Он подмигнул ей и потянулся за кружкой, по-видимому, не замечая, что Сюзетта не на шутку разозлилась.

– Отлично. Тогда у меня для тебя есть замечательная новость.

Она хотела рассказать ему, когда они все соберутся вместе, на тот случай, если Ханна отреагирует не лучшим образом. Может, устроит истерику, которую ему придется не только наблюдать, но и как-то с ней справляться. Сюзетта протянула ему кружку.

– Спасибо, älskling.

Алекс поцеловал ее в щеку, прислонился к стойке и стал потягивать кофе, ожидая, когда она поделится своей новостью.

Сюзетта опять вывела на телефон электронное сообщение.

– Вчера вечером я отправила в «Саннибридж» письмо и сегодня получила ответ. Они будут рады пообщаться. Даже сегодня, если мне удобно.

– Звучит здорово. – Он повернулся к Ханне, которая мужественно стояла с подозрительным выражением лица. – Помнишь, lilla gumman, я вчера говорил тебе, что осенью ты пойдешь в новую школу? Там намного веселее, чем в других.

– Думаю, нам стоит туда сегодня съездить, как считаешь?

Она старалась, чтобы голос ее звучал ласково и невинно, но в глубине души надеялась, что этот стимул сработает.

Ханна лишь бросила на нее свирепый взгляд. Потом повернулась, побежала наверх и секунду спустя с силой захлопнула за собой дверь. Сюзетта вздохнула, разочарованная тем, что драма так и не разыгралась. Теперь будет труднее убедить Алекса в справедливости ее изменившихся представлений.

– Не переживай, школа, какой бы она ни была, – всегда огромная перемена. Чтобы свыкнуться с этой мыслью, ей понадобится время. У нас впереди все лето…

– Я могу спросить, не могут ли они принять ее сейчас, – сказала она, и в ее голосе слышалась радость.

Алекс испуганно застыл на месте.

– Сейчас? Но ведь прошло всего два с половиной месяца, как…

– Ты не обращал внимания на ее поведение?

– Не особо.

– Она все больше склонна манипулировать нами. Играть. Ханна заботится о том, чтобы все ее проделки видела только я, поэтому, когда мне приходится рассказывать о них тебе… ты сомневаешься в этом. Как она дерется. Как пишет скверные слова. Как говорит… Ханна надо мной издевается. Зачем она утром потащила тебя наверх?

– Да так, ерунда. У нее есть план. – Он немного заерзал, чувствуя себя неуютно под ее пристальным взглядом. – Она кое-что задумала. Если честно, думаю, тебе понравится.

Хотя ей было не холодно, она застегнула на молнию спортивную куртку для занятий йогой, в которой любила ходить дома, и засунула в карманы руки.

Сюзетта хотела переодеться и перезвонить в школу, но Алекс не сводил с нее глаз, а ей, наоборот, хотелось, чтобы он отвернулся.

– Отлично. Я займусь этим сама.

– Эй, я не спорю с тобой, что ей пора в школу. Ты, вероятно, права: девочке скучно, ей нужны перемены…

– Перемены нужны мне. Ты не знаешь, какая она. При тебе она надевает самую невинную маску. И неизменно ведет себя, как душка.

– Да нет, я верю тебе. Однако мы уже говорили, что учебный год начался давным-давно…

– Я не могу сидеть с ней в четырех стенах! Ты меня не слышишь.

– Слышу, älskling.

И он крепко обнял ее.

Обычно это приносило Сюзетте огромное утешение и успокоение, но она уже слишком замкнулась в себе, а ежедневные испытания, которые ей устраивала Ханна, и постоянные расстройства, доставляемые собственным организмом, выжгли ее дотла. Сюзетта хотела разогнаться и, словно птица, на лету врезаться в стеклянную стену их дома. Плевать, если при этом она свернет себе шею. Потом еще и еще – до тех пор пока не измажет своей кровью все стекло.

Она оттолкнула его и подавила рвущийся наружу крик. И тут же увидела, что на его лице, как в зеркале, отразилась паника, плескавшаяся в ее широко распахнутых глазах. Этот неуверенный, испуганный взгляд ему не принадлежал. Она заставила себя немного успокоиться. Ей захотелось сделать хоть что-то, чтобы вернуть лицу мужа привычное непринужденное выражение.

– Прости, ты просто не…

Она отшатнулась и нервно прижала ладонь ко рту, стараясь не сболтнуть лишнего.

– Она нас дразнит. Не знаю, что у нее на уме, но она играет в какие-то игры…

– Какие еще игры?

– Кто такая Мари-Анн Дюфоссе?

– Что?

Ах, как же он на нее посмотрел! Словно только что понял, что внутри у нее лишь бездушные механизмы.

– Мари-Анн Дюфоссе! Это персонаж какой-нибудь книжки, которую ты ей читал? Французского фильма, который вы вместе смотрели? Это ты рассказал ей об этой женщине? – Она пошла на него, жестикулируя и требуя ответа. – Кто она?

– Сюзетта, остановись.

Услышав свое имя, она осеклась, порывистая, задыхающаяся, злобно кричащая. Нет, Сюзетта не возражала против шведских ласкательных прозвищ Алекса, но никогда не слышала, чтобы он называл ее по имени, порой забывая, что оно у нее вообще есть.

– Я не знаю, кто такая Мари-Анн Дюфоссе. Откуда мне знать? Какое отношение это имеет к…

Какое невинное, безупречное смущение, напрочь лишенное гнева и сочащееся заботой. Может, она сошла с ума?

– Я погуглю. Не бери в голову. Ты опаздываешь. Мне надо позвонить в школу.

– Если хочешь… я поеду с тобой! Не хочу, чтобы ты сидела одна, как…

– Не волнуйся, я все выясню сама.

Потом он сделал то, что она так любила: взял ее за плечи и упер свой лоб в ее. Сквозь аромат кофе пробивался запах зубной пасты, его тело излучало тепло. Так они стояли молча, и она жадно вдыхала его запах.

– Прости, я совсем не хотела тебя расстраивать.

– Сюзетта, мы сделаем то, что должны. Твое здоровье – тоже вопрос первостепенной важности, я не хочу, чтобы ты опять заболела…

– Знаю, я принимаю лекарства, это помогает…

– Но раньше мне никогда не приходилось видеть тебя такой расстроенной. Я мог бы больше работать из дома…

– Ты совсем недавно просидел дома две недели и не можешь без конца опекать меня…

– Но тебе тогда стало лучше?

Одна лишь мысль о том, как сильно ей полегчало, заставила сердце, бешено бьющееся в груди, успокоиться. Две недели после операции стали для нее чем-то вроде отпуска. Алекс был рядом и во всем ей помогал, Ханна вела себя просто идеально.

– Лучше, – признала она.

– Я мог бы работать в офисе только полдня.

– Не мог бы.

– Мог бы. Поэтому не расстраивайся, если в школе скажут, что не примут Ханну сейчас. К осени мы обязательно ее куда-нибудь определим. И я буду чаще оставаться дома, договорились? Может, все изменится к лучшему, и ты, как раньше, время от времени будешь ездить в офис. Как думаешь, это поможет?

– Может быть. Не знаю. Меня одолевает усталость. Все время.

Она и раньше пыталась объяснить ему, что запасы энергии заканчиваются раньше, чем ей того хотелось бы. Он пытался, но так и не понял, как может себя чувствовать другой человек. Она сравнивала свою жизнь с жизнью окружающих, наблюдая за тем, как они работают, путешествуют, занимаются домашними делами, заботятся о близких, общаются с друзьями, и понимала, что это их совсем не утомляет. Сама же Сюзетта к четырем часам дня слишком уставала даже для того, чтобы пялиться в телевизор. Ни одна живая душа не понимала, что такое механическое занятие, как уборка, она любила в силу его бессмысленной целеустремленности.

Ей несколько раз в день требовалось отключаться, подобно аккумулятору с обратной зарядкой, который заряжается, когда его выдергивают из сети. Это был характерный симптом болезни Крона, хотя гастроэнтерологи не придавали ему значения. Доктор Стефански предложил ей обсудить эту проблему с терапевтом. Сюзетте становилось легче, когда она принимала пищу и спала строго по графику. Порой небольшая утренняя зарядка способствовала приливу энергии. Однако со временем – когда из-за Ханны дни стали казаться длиннее – даже эта хитрость перестала помогать. Она все больше напоминала себе заводную игрушку со сломанным механизмом.

– Ты должна рассказывать мне как можно больше. Позволь помочь тебе, – взмолился Алекс.

Сюзетта кивнула и наконец обняла мужа.

– Сегодня необязательно делать все, – добавил он.

– Я сама этого хочу. Все будет в порядке. Тебе пора идти. Я же знаю: тебе не терпится побыстрее взяться за дело.

– Давай продолжим этот разговор позже, хорошо?

Он поцеловал жену, схватил кофе и ключи от машины, сунул ноги в туфли и вышел.

Когда-то Сюзетта представляла себя женщиной, которой не нужен никакой мужчина. Выросла же она без отца. Вселенная не вращается вокруг мужчин. Но когда влюбилась в Алекса, ей открылась истина: она больше не желала жить в мире, где нет его. Он изменил ее судьбу. Сюзетта понимала, что с теми сложностями, которые она испытывала, она никогда не смогла бы обеспечить себе столь комфортную жизнь. Да и работала она раньше так мало, что если бы ей дали инвалидность, этих выплат едва бы хватало, чтобы сводить концы с концами. Вместе они стали единым целым, принося друг другу радость существования.

Она позвонила в «Саннибридж» и согласилась приехать к одиннадцати часам.

Когда Сюзетта поднялась наверх, дверь в комнату Ханны была закрыта. Она прижалась к ней ухом и услышала звук разрезавших бумагу ножниц. Алекс сказал, у Ханны есть какой-то план, но она не думала, что для его осуществления понадобится компьютер, и не предполагала, что это окажется какое-то рукоделие. По правде говоря, мысль о том, как усердно девочка трудится в своей комнате, вселила в ее душу надежду. Может, дочь наконец взяла в руки маркеры или карандаши. Сюзетта не понимала, почему та никогда ими не пользуется, хотя и знала, что принадлежности для рисования ей нравятся. Если бы потом она нашла разбросанные на полу клочки бумаги, то даже не расстроилась бы. Представив себе такую возможность, Сюзетта улыбнулась.

– Я быстренько приму душ, у тебя все хорошо?

Ханна слегка ударила по полу костяшками пальцев, будто постучала в дверь – этот условный код они разработали для случаев, когда не видели дочь, но ждали от нее ответа.

– Отлично.

Сюзетта на миг застыла в нерешительности, раздумывая, стоит ли попросить девочку быть поосторожнее с ножницами, но решила этого не делать: если она станет нервно топтаться у двери или сюсюкать, Ханне это не понравится.

Сюзетта минуту наслаждалась надеждой, воображая, что может представлять собой поделка дочери. Она верила в творческий потенциал Ханны, даже если та редко использовала его надлежащим образом. Может, это будет следующая стадия на долгожданном, хотя и странном, пути к общению.

Когда она прошла к себе в комнату, закрыла за собой дверь, взяла телефон и ввела в поисковую строку имя Мари-Анн Дюфоссе, эта надежда растаяла как дым.

* * *

Раздевшись донага, Сюзетта почувствовала себя беззащитной, хотя и заперла дверь в ванную. Воображение без конца рисовало, как Ханна орудует большими ножницами, мысленно нанося ей смертельные удары. Ее тревога была до омерзения театральной, тем более что Мари-Анн Дюфоссе не оставила в истории практически никакого следа. Но, по данным «Википедии», эта восемнадцатилетняя женщина стала последней жертвой, которую во Франции сожгли на костре как ведьму. Приведенные в статье скудные доказательства того, что девушка в жизни не совершала поступков, даже отдаленно напоминавших колдовство, в расчет можно было не брать. Сюзетте было достаточно того, что Ханна вообще о ней знала и имела причины ею восхищаться, чтобы вызывать ее дух. Теперь ей было известно название затеянной дочерью игры – «Напугай маму». Но защитить себя она не могла и от одной мысли о Ханне начинала нервничать, а в душу закрадывался страх, и даже под горячей водой ее бил озноб. Белки глаз дочери. Способность неслышно подкрадываться к матери во сне…

ХАННА

Будет весело и интересно – вот что обещали ей в яслях, а потом и в детском саду. Дольше всего она продержалась в «Грин Хилл экедеми». Целых пять недель, из которых каждый день был трудным испытанием. Искушением в знак протеста броситься стремглав на стену (однажды она предприняла такую попытку, но ее оттащили и отправили к коротышке-толстухе медсестре, которая приложила ко лбу кубик льда и только после этого позвонила маме). Превратить всех этих несносных, непоседливых детей в предметы, с которыми можно было бы играть, в живые, дышащие куклы. Попытки ставить их на место лишь создавали проблемы. Ее манера веселиться не нравилась никому.

Однажды ей пришлось сидеть на оранжевом квадратике ковра и смотреть, как трое малышей строили башню из пластмассовых кирпичей – что-то вроде конструктора «Лего» для великанов. Это занятие нельзя было назвать ни интересным, ни веселым. Они без конца спорили, кому устанавливать следующий блок и какого он должен быть цвета. Ханна не понимала, зачем им вообще понадобилось играть вместе. Кудряшке нравились только синие кирпичи. Крутым Розовым Очкам хотелось командовать двумя остальными. Ковыряльщик в Носу, стоило ему к чему-нибудь прикоснуться, оставлял повсюду зеленые козявки.

Наконец Ханне надоело, и она встала. Потом подошла к пластмассовой башне и внимательно пригляделась к конструкции. Целые три головы, доверху набитые опилками. А какой мог бы из этих кирпичиков получиться узор: красно-желто-синий, красно-желто-синий. Или два синих, два красных, два желтых.

– Можешь с нами поиграть, – сказали Крутые Розовые Очки.

Будто Ханне требовалось ее разрешение. Три свинюшки застыли в ожидании. Неужели они думают, что она добавит к их башне кирпич? Или, может, скажет им слащавый комплимент?

От их творения у нее рябило в глазах. Она пнула кирпич в основании башни и обрушила ее на пол. Не самый забавный в ее жизни поступок, но все лучше, чем сидеть без дела.

– Эй! – закричали Крутые Розовые Очки.

Кудряшка заревела.

Ханна отошла: ее, вероятно, окликнул кто-то из взрослых, но она не обратила никакого внимания.

Играть на улице было не веселее: все носились по площадке с воплями, от которых у нее болели уши. Две лучшие, приторно добродетельные подружки с похожими болтающимися косичками вертели в руках полосатые скакалки: прыгали, скрещивая ноги, хохотали. Ханна подумала, что, если бы завязать веревку у одной из них на шее, игра получилась бы куда интереснее. Тогда она – может, даже с помощью других детей – поволокла бы ее за собой на привязи, слушая, как та кричит, глядя, как извивается. Вот была бы потеха!

Однажды она подошла к ребятам, которые сбились в кружок, устроив какое-то необычное соревнование, и хихикали. Одна девочка высунула язык так далеко, что коснулась им собственного носа. А мальчишка рядом с ней скосил к носу глаза, сразу став похожим на сломанную куклу.

– Я могу шевелить ухом! – закричала другая девочка, а когда остальные наклонились посмотреть, откинула волосы назад.

Потом ребята стали выяснять, кто может свернуть трубочкой язык, Ханна несколько раз подпрыгнула, чтобы обратить на себя внимание. Затем ухмыльнулась и закатила глаза: этот трюк она практиковала перед зеркалом четыре года, когда мыла руки после туалета. Подобно остальным, она надеялась услышать в ответ восторженные возгласы, но услышала лишь крики бросившихся врассыпную детей.

После этого случая Ханна чаще всего просто стояла в своей форме – темно-синем джемпере с белой блузкой – и наблюдала. Она выглядела как и окружавшие ее девочки, хотя совсем не чувствовала себя такой, как они. Папе ее новый костюмчик понравился, поэтому сперва она и решила, что в детском саду будет лучше, чем в яслях. Но надежды не оправдались. Как и в яслях, она не успевала первой подбежать к качелям. Другие ребята носились вокруг, толпой набрасываясь на все подряд. Она боялась, что за пределами сада у них вырастали жала, как у шмелей, и поэтому держалась подальше.

С самого начала учебного года она не сводила глаз с одной необычной девочки с волосами, струившимися по плечам лучами золотистого света. Ханне казалось нечестным, что у этой Лучезарки такие удивительные волосы того же цвета, что у папы. Порой она подолгу на них смотрела, сгорая от желания схватить нож и снять с Лучезарки скальп вместе с прекрасными локонами. Ханна воображала бы, как сделала бы из них парик и гордо в нем расхаживала бы, наплевав на то, что они наверняка измазались бы в крови.

На уроках живописи Ханна стояла перед мольбертом, но ничего не рисовала. Поначалу миссис Улыбочка попыталась водить ее рукой, сжимавшей кисть, макнула кончик в темперу и изобразила на бумаге несколько размашистых полос. Но стоило воспитательнице выпустить ее руку, как Ханна разжимала кулак, роняя кисть, и та падала, разбрызгивая по полу краску. Вскоре миссис Улыбочка отказалась от дальнейших попыток и позволяла ей просто стоять. Но в один прекрасный день Ханна придумала способ поразвлечься, пока остальные дети творили свои аляповатые скучные шедевры.

Все знали, что Лучезарка без ума от фруктовых напитков. Она отказывалась пить воду, а от молока шарахалась с таким видом, будто ей протягивали стакан слизи. На первых порах фруктовый напиток на полдник, кроме нее, никому не давали, но когда другие ребята стали жаловаться и капризничать, миссис Улыбочка надула щеки и наполнила всем чашечки красным «эликсиром Лучезарки». Довольно скоро об этом узнали родители. Им не понравилось, что их дети пьют всякую гадость («красный цвет оттенка сорок» – так ее называла мама), поэтому Лучезарке в конечном итоге пришлось полдничать одной.

Пока миссис Улыбочка занималась с другими детьми, Ханна отыскала небольшую баночку с красной краской и унесла, прижав к себе, чтобы никто не увидел. Улучив момент, когда на нее никто не смотрел, девочка взяла пустой бумажный стаканчик и проскользнула в ванную с миниатюрными раковиной и унитазом. Эта ванная с ее крохотными принадлежностями была любимым местом Ханны во всем детском саду. Ей даже хотелось, чтобы папа переделал подобным образом и ту, которой она пользовалась дома. Ханна плеснула в бумажный стаканчик немного красной краски и разбавила ее водой. Когда та растворилась, содержимое стакана приняло весьма правдоподобный вид – в точности как шипучка «кул-эйд».

Миссис Улыбочка в это время помогала Ковыряльщику в Носу, чей рисунок был в той же зеленой цветовой гамме, что и его козявки. Лучезарка рисовала цветы. По крайней мере, Ханна думала именно так, хотя они в одинаковой степени могли оказаться высокими людьми с разноцветными панковскими прическами. Она встала рядом с Лучезаркой и улыбнулась. Окружающих очень легко расположить к себе с помощью улыбки, об этом она узнала еще ребенком.

– Только не толкайся, – сказала Лучезарка, надула губки и попятилась назад.

Может, в прошлом Ханна и наградила ее небольшим толчком или даже случайно ударила, но теперь у нее на уме было совсем другое.

Она покачала головой, давая Лучезарке понять, что ей ничто не грозит. Судя по виду, та все еще сомневалась. Ханна протянула стаканчик с красной жидкостью. Тебе понравится. У Лучезарки жадно загорелись глаза.

– Фруктовая водичка?

Ханна кивнула.

– Ой, спасибо.

Лучезарка была такой вежливой девочкой. Маме это понравилось бы. Она научила дочь таким словам, как «спасибо» и «пожалуйста», хотя та и не могла произнести их вслух.

Лучезарка припала губами к стаканчику и сделала пару больших глотков. Ханна не удержалась, протянула руку и погладила ее изумительные золотистые волосы.

Но не успела жидкость оказаться у девочки во рту, как та поперхнулась. «Фруктовая водичка», которую она все еще держала во рту, потекла по подбородку, словно кровь.

Ханна улыбнулась и подумала, что с осколками стекла шутка получилась бы лучше.

– А-а-а! Миссис МакНелли!

К ним подошла миссис Улыбочка.

– Она дала мне вот это.

– Что это? – Воспитательница взяла стаканчик и понюхала его, потом еще раз. – Краска? Ты дала ей краску «Ариа»?

Ханна пожала плечами. Будь у них хоть немного воображения, вполне могли бы представить, что это фруктовый напиток.

– Что же это такое… – неодобрительно проворчала воспитательница, вытирая большим пальцем с подбородка Лучезарки красные капли. – Я отведу тебя к медсестре… Просто на всякий случай… Краска не токсична, но… А вот ты…

Ханна отправилась в кабинет директора «Грин Хилл экедеми».

Она не могла вспомнить, сколько раз ее туда посылали. Но хорошо запомнила последний. У нее не было возможности объяснить, что она помогала. Как-то раз девочка увидела вокруг мусорной корзины в столовой муравьев. Затем исполнила общественный долг и раздавила их ногой. На следующий день они вернулись, и она раздавила их снова. А потом решила, что в корзине у них, должно быть, гнездо, в котором каждый день рождались все новые и новые особи. Папа хранил у себя в кабинете разноцветные коробки спичек из разных городов. Позаимствовать их было проще простого, и Ханна взяла коробочку с ярко-голубыми головками, которые ей больше всего нравились. Она лишь хотела помочь саду решить назойливую проблему с муравьями, причем на самом деле ни одна живая душа не видела, как она бросила в корзину зажженную спичку. Зато все наблюдали, как она стояла рядом и наслаждалась быстро разгоравшимся пламенем. После этого ей даже не разрешили вернуться в класс. Она сидела в кабинете до тех пор, пока не ворвались взволнованные папа с мамой и не бросились выражать возмущение несправедливым к ней отношением.

– Она даже спички поджигать не умеет! – сказал папа.

В «Грин Хилл экедеми» она больше не пошла, так что все получилось просто замечательно. Но после того, как родители поговорили с директором и парой воспитательниц, папа разозлился, а обстановка в доме накалилась, и в любую минуту мог произойти взрыв.

После «Грин Хилл» она провела две недели во «Фрик скул», пока мама не забрала ее оттуда. Когда воспитательница читала им вслух книжку, Ханна притворялась, что падает в обморок: от визгливых голосов, которые та имитировала, ей хотелось поджечь тряпку и заткнуть ей рот.

Девочку в спешном порядке отвели в кабинет медсестры, не такой большой, как в «Грин Хилл», и задали кучу вопросов, подразумевавших ответы «да» и «нет», чтобы она могла только кивать или качать головой. А когда мама приехала за ней, медсестра самым суровым тоном заявила, что девочку в наказание нельзя лишать пищи, потому что молодому организму требуются калории для роста костей и развития мозга.

Мама застыла на месте, словно испуганная птица: наклонив голову, открывая и закрывая клюв.

– Что? Я никогда не… Она так вам сказала? Ханна?

Ханна и в самом деле была голодна, поэтому хоть и лгала, но все же не до конца. И сто раз видела, как ребят отсылали домой, когда их тошнило, они хлюпали носом или им «было плохо». Трюк не самый забавный, но в качестве стратегии эффективный.

– Мы просто… За ужином у нас правило: есть то, что стоит на столе. Его же придерживалась и моя мать; либо ужинать тем, что дают, либо не ужинать вообще. В общем, в этот раз она лишь немного поела, но я всегда стараюсь готовить то, что нравится Ханне, просто она больше ничего не захотела… Никаких перекусов после мы не устраиваем: если пропустил ужин – никто не станет потом его компенсировать. Но на завтрак она съела все, что я обычно ей даю…

Мама залилась краской, а медсестра сказала:

– Я все понимаю, мы просто хотим, чтобы все родители несли ответственность за питание своих детей…

– Мы несем… Я несу…

– И не желаем, чтобы ребятишки падали в голодные обмороки.

Вообще-то она сказала немного иначе, но Ханна – а вместе с ней и мама – прекрасно поняла, что имелось в виду.

После этого с мамой несколько минут говорила воспитательница с визгливым голосом.

– Ты писала на стене, – сказала Сюзетта, когда они ушли.

Так закончилось ее пребывание во «Фрик скул», хотя Ханна не марала никаких стен и в этом отношении была совершенно невинна.

Девочка подумала, что со школами решено навсегда. Мама стала заниматься с ней дома, и Ханна «впитывала все как губка». Дочь, похоже, произвела на нее впечатление, поэтому, когда она произнесла эти слова, девочка восприняла их как комплимент, зная, насколько сильно маме нравится наводить чистоту. По большому счету дома ей было лучше: не приходилось без толку носиться туда-сюда, да и на любимые занятия оставалось больше времени. Порой Ханна испытывала мамино терпение, но считала, что это хорошо, ведь чтобы совершенствоваться, в любом деле нужна практика, а ей очень хотелось, чтобы мама стала терпеливее.

И вот они снова едут в машине в какое-то очередное место. Обещают, что там будет веселее и интереснее, чем в других, но что это в действительности могло значить?

У нее, по крайней мере, было время подумать по дороге. К тому же с прошлого раза, когда ее хотели определить в школу, она повзрослела и поумнела. Если приложить немного усилий, веселье начнется уже очень скоро.

СЮЗЕТТА

Поездка в «Саннибридж» по пробкам через центр города на его окраину, в Саус Хиллз, отняла массу времени. Сюзетта рассеянно слушала радио, время от времени поглядывая на Ханну, пристегнутую ремнем на заднем сиденье, и с удивлением замечая, что дочь ритмично покачивала головой. Несмотря на героические усилия Алекса, девочка не проявляла к музыке особого интереса. Если Сюзетта дарила ей принадлежности для рисования, то Алекс сначала приобретал CD-диски, затем MP3-плеер, потом купил детские барабаны конга и четырехструнную гавайскую гитару укулеле. Девочка с явным интересом наблюдала, когда он учил ее играть, но сама так ни разу и не попыталась ударить в барабаны или дернуть на укулеле хотя бы одну струну. После того как ее сводили к отоларингологу, исключившему любые проблемы со слухом, родители стали подозревать, что задержки в развитии дочери обусловлены путаницей. И в младенчестве, и когда Ханна только начала ходить, Алекс разговаривал с ней на шведском, а Сюзетта – на английском. Оба знали, что многие семьи таким образом с успехом учили детей двум языкам, но в том, что Ханна так и не заговорила, поначалу винили себя. После того, как ее способности к общению остановились в развитии, они испугались, что девочка вырастет аутисткой, однако она по-прежнему узнавала и понимала папин голос, даже несмотря на то, что он не мог убедить ее ответить ни словами, ни музыкой.

В эфире начался рекламный блок, во время которого слушателей призывали поддержать независимое радио. Сюзетта сделала тише, пока звук не стал едва слышен. Алекс каждый год от лица компании вносил пожертвования на поддержку этой волны, вещавшей на частоте 91,3 FM, и местной независимой телекомпании. Она посмотрела на Ханну в зеркало заднего вида. Пристегнутая ремнем безопасности, девочка была вне досягаемости, ее веки отяжелели от сна. Самый что ни на есть подходящий момент, чтобы вывести ее на разговор.

– Ну что, Ханна, я посмотрела, кто такая Мари-Анн Дюфоссе.

От звука этого имени ребенок дернул головой и поднял глаза, но только для того, чтобы посмотреть в окно.

– По всей видимости, она была интересная девушка. А какой трагический конец. Принять смерть на костре вместе с матерью. А ведь они даже ведьмами не были.

Ханна повернулась и посмотрела через зеркало маме в глаза. Надеясь развеять тревогу, поселившуюся в душе, когда она узнала о новой личности дочери, Сюзетта попыталась свести угрозу на нет.

– Ты, вероятно, не знаешь, однако во всей охоте на ведьм это был особый пунктик. В те времена все были очень суеверны. Порой, чтобы отвести от себя подозрения, оставался только один выход: указать на других, настоящих ведьм. Проблема заключалась лишь в том, что те тоже были простыми людьми. То же случилось и с Мари-Анн Дюфоссе. Сперва обвинили одну женщину, которая в конечном итоге назвала имена многих других, в том числе и твоей героини, пытаясь спастись. Но, насколько я понимаю, Мари-Анн действительно стала последней жертвой, сожженной на костре. Такой же невинной, как другие девушки и женщины, осужденные до нее.

Ханна покачала головой.

– Какая же ты дура.

У девочки получилось «дюра», и Сюзетту поразил ее французский акцент. Но она тут же попыталась скрыть радость от того, что ей удалось развязать Ханне язык.

– Что ты сказала?

Но дочь уже отвернулась к окну.

– Уверена, Ханна, ты могла бы мне и объяснить. Или тебя лучше называть Мари-Анн?

Это привлекло ее внимание. Девочке надо было отдать должное: свою роль она играла хорошо. Сюзетте пришлось сосредоточиться на дороге: они уже почти подъехали к школе, и ей не хотелось опоздать. При этом она знала, что Ханна следит за ней и просчитывает следующий ход.

Сюзетта припарковала машину, и дочь отстегнула ремень безопасности. Фасад школы и прилегающая к ней территория выглядели не такими ухоженными по сравнению с другими, более дорогими школами, в которые девочку отдавали раньше. Ржавое оборудование детской площадки, казалось, придет в негодность через каких-нибудь года два. На грязном поле валялись оранжевые дорожные конусы со светоотражателями и сдувшиеся мячи разных цветов и размеров. Создавалось впечатление, что когда-то здесь располагалась муниципальная средняя школа, которую впоследствии расформировали. Рядом с входной дверью красовалась большая вывеска с огромным нарисованным солнцем, грозно ощетинившимся своими лучами.

Сюзетта почувствовала, как ей в ладонь скользнула маленькая ручка, и испытала настоящий шок. Может, Ханну и в самом деле пугала перспектива пойти в школу? Они зашагали по дорожке, и девочка заговорила вновь.

– Ты мне веришь?

Сюзетта задумалась, как лучше ответить. Лгать казалось неправильным. К тому же это был их первый настоящий разговор.

– Нет, – сказала она.

– Отлично. Меня правильно сожгли.

Пгавильно. В точности как французская кинозвезда.

Ханна сильнее сжала ее ладонь. По телу прокатилась волна страха: на мгновение Сюзетте захотелось прыгнуть в машину и на полной скорости рвануть в «Йенсен & Голдстейн». Алекс, вполне возможно, не обратит внимания на смысл слов дочери, для него важнее всего будет то, что она вообще их сказала. А что если Ханна, так долго хранившая молчание, решит проявить свою вторую личность прямо во время собеседования? Представить, как дочь расскажет о своей жизни в роли Мари-Анн Дюфоссе – кстати, инициалы ее имени весьма символично складываются в слово «МАД»[13] – никем не понятой, но отнюдь не безобидной юной ведьмы, не составляло никакого труда.

Они зашагали по тускло освещенному холлу с изрытыми оспинами стенами из шлакоблоков. Дешевые, выкрашенные желтой и оранжевой краской ящички для хранения личных вещей, вполовину обычного размера, пестрели вмятинами и зазубринами. В нос бил запах дезинфицирующего средства не без примеси аммиака, но школа все же была чистой, хотя больше напоминала Сюзетте не столько заведение для воспитания юных умов, сколько зону боевых действий.

Мимо колонной прошел какой-то класс. Замыкала процессию средних лет учительница в бесформенной деревенской блузке с застиранным пятном от кофе впереди. Сюзетта представила энергичный и живой образ отца: тот всегда держал в руке чашечку кофе и щеголял в заляпанной пятнами от него рубашке. Ей запомнилось, как он смеялся, не замечая, что при этом расплескивалась коричневая горячая жидкость. Сюзетта улыбнулась своему воспоминанию, а учительница улыбнулась ей. В следующее мгновение она отпустила класс, и стоило ребятам переступить порог и оказаться на улице, как тишина тут же сменилась гамом.

– Вот видишь? Тебе тоже придется играть на улице, – сказала Сюзетта Ханне, стараясь заинтересовать дочь.

Но когда рассмотрела заведение внимательнее, ею овладели сомнения.

Обстановка кричала о недостаточном финансировании. Даже картины учеников, украшающие стены, казались заурядными работами второгодников, выполнявших стандартные задания: деревья, изображенные в виде зеленых кругов на коричневых прямоугольниках, набивший оскомину дом с остроконечной крышей и входной дверью, обрамленной двумя уродливыми окнами. Совсем не такого она ожидала от школы, хвастающейся своей творческой направленностью. Алекс ее возненавидит. Она уже возненавидела.

Они прошли в администрацию. Секретарь, женщина в джинсах с завышенной талией и немного мятой футболке, которую она без конца одергивала, улыбнулась и указала на ряд стульев прямо у двери в кабинет директора.

– Миссис Уэйд сейчас вас примет, только поговорит по телефону.

– Спасибо.

Они с Ханной устроились бок о бок на жестких стульях и стали ждать. Им пришлось сидеть во множестве приемных: у врачей, различных специалистов, в образовательных учреждениях. Сюзетте ожидание действовало на нервы: его результат, как правило, разочаровывал. Она с отсутствующим видом складывала в гармошку ремешок своей сумочки, а когда доходила до конца, отпускала и начинала сначала. Сюзетте стало интересно, сколько воспитанников школы содержались на стипендию и не оплачивали в полном объеме стоимость обучения, пусть даже и скромную. Если заведение отчаянно нуждалось в деньгах, это могло стать для них плюсом. Они с Алексом могли бы пообещать дополнительные финансовые пожертвования в зависимости от того, примут Ханну или нет. Вдруг до нее дошло, что местоимение «они» в данном случае неуместно: от одной мысли дать взятку Алекс придет в ужас и никогда не поверит, что это ради Ханны или что «Саннибридж» этого заслуживает. Она сильнее сжала ремешок сумочки.

Сюзетта пригляделась к секретарше, сгорбившейся за компьютером. В ее рыжеватых волосах проглядывали черные корни. Каждый раз, когда футболка задиралась наверх, Сюзетта видела резинку не столько модных, сколько удобных трусиков. Весь персонал, который она уже успела здесь встретить, выглядел на редкость небрежно, поэтому она даже не знала, что думать: то ли они зарабатывают слишком мало денег, то ли им попросту нет никакого дела до внешности.

Эта мысль повергла Сюзетту в смущение. Она сознательно не стала чрезмерно наряжаться, желая предстать перед директрисой в образе уравновешенной, спокойной мамы. Безупречно сидящие джинсы, кипенно-белая футболка, кардиган – свободный, но без излишней небрежности – на случай холода, все еще ощущавшегося в апрельском воздухе. После знакомства с Алексом проблема выбора нарядов поизысканнее исчезла из ее жизни. Она нравилась ему, даже когда одевалась скромно, и он никогда не заставлял ее подчеркивать формы с помощью эффектной одежды. «Саннибридж» напомнила ей о старших классах: годах разочарований, когда она ходила в старомодных обносках. Ни ее настроение, ни школа от этого не выиграли.

В возрасте, когда подростки самоутверждаются среди сверстников, это действительно имело значение, но ее мать напрочь отказывалась поддерживать модные устремления дочери. Сюзетта мечтала об одежде из каталогов: о юбках макси, шлепанцах на платформе и, в особенности, брюках с лампасами, как у почтальонов. Ради футболки с изображением обезьяны Джулиуса[14] она пошла бы на убийство. Но мать считала модные веяния глупыми, полагая, что они лишь портят естественную красоту, и утверждала свою огромную власть категоричным «нет». Сюзетте нельзя было носить нравившуюся ей одежду, учиться в автошколе, чтобы получить права, тусоваться после уроков с мальчиками. Мать отвергала все, что помогло бы дочери чувствовать себя комфортно в обществе сверстников. У нее всегда находились причины в виде денег, уроков или дурного влияния, однако девочка не считала, что мама вообще всерьез задумывается над ее желаниями, отвечая очередным отказом. Она вела себя так же, как ее собственные родители, считавшие, что подростки неспособны здраво рассуждать и взрослые, вместо того чтобы идти на поводу эгоистичных желаний детей, должны давить на них своим авторитетом.

Мать не разрешала Сюзетте покупать одежду в секонд-хендах, говоря, что она дешевая. Самой же девочке такой винтажный стиль казался превосходным: расцвеченные блузки из полиэстера и мужские джинсы, закатанные до середины икр. На одноклассников они не произвели особого впечатления, но общаться с ними она перестала по другой причине. Когда здоровье Сюзетты ухудшилось и ее стала изводить унизительная диарея, она перестала посещать факультативы и кружки, в том числе и театральный, где однажды с удовольствием помогала придумывать и изготавливать декорации. Потом прекратила встречаться даже с парой подружек, которых когда-то считала хорошими, в их любимой кафешке. В конечном итоге ее вообще перестали куда-либо звать. Она проводила в одиночестве мрачные, тоскливые часы. Это были ужасные годы, но мать так ничего и не заметила. Несмотря на собственные проблемы, Сюзетта уделяла заботам по дому больше времени, чем мать. Готовила, убиралась, ходила по магазинам, ухаживала за их небольшим садом. Но родительница даже не думала ее за это благодарить и не раз отпускала едкие замечания: «Я только потому и хотела ребенка, так что теперь у меня есть полное право на прислугу с проживанием в моем доме».

После операции на кишечнике Сюзетта пропустила несколько недель занятий, а когда развилась фистула – еще несколько. Но ей все же повезло: школу она окончила вовремя. Школьный психолог позаботилась о том, чтобы девочка в полном объеме получала задания для занятий дома, и настаивала на возвращении в класс. Сперва Сюзетта отказывалась, думая, что все учуют вонь, сочившуюся из-под бандажа у нее под блузкой.

Следующих три года после окончания школы она редко выходила из дома, только за покупками либо в библиотеку. Но при этом извлекала пользу из часов, проведенных в одиночестве: занималась, рисовала, углубленно изучала те или иные предметы. Кульминацией ее жизни стала ежемесячная доставка журналов с глянцевыми фотографиями прекрасных домов и современной мебели. Девушка часами, месяцами, годами собирала эти журналы, вырезала из них иллюстрации и раскладывала их по отдельным папочкам, будто фрагменты пазла под названием «Что бы это могло быть?». Мать дважды в день меняла повязки – тонкие стерильные бинты – на ее ране, которая все не затягивалась. К тому моменту, когда ей показалось, что здоровье позволит ей окончить колледж, Сюзетта настолько неуютно чувствовала себя со сверстниками, что сосредоточилась исключительно на учебе. Другие студенты были всего на пару лет моложе нее, но она так от них отстала в плане жизненного опыта, что предпочла окончить институт искусств на год раньше. Ее портфолио оказалось достаточно внушительным, чтобы обеспечить место в компании, где восходящей молодой звездой был Алекс. Он-то и стал человеком, который помог ей окончательно повзрослеть и принять себя. Сюзетте тогда уже исполнилось двадцать четыре года.

Ее талант Алекс признал, как только они впервые начали сотрудничать. Он называл ее «одаренной от природы» и «глубоко чувствующей эстетику». Между ними быстро завязалась дружба, а потом, в один прекрасный день, она набралась храбрости и позвала его на свидание, решив хоть немного наверстать упущенное время. Сюзетта и сейчас порой вспоминала, как он в ответ улыбнулся – облегченно, но уже в следующее мгновение застенчиво, – а потом кивнул и предложил на выбор тысячу вариантов совместного досуга, будто думал об этом намного дольше ее самой. После первых нескольких встреч их жизнь вошла в естественный, непринужденный ритм. Она рассказала ему об отсутствии опыта взаимодействия с окружающим миром и поделилась опасениями, что так ничего и не сможет наверстать. Алекс научил ее водить машину и не только не стал высмеивать недостатки, которые она раньше себе приписывала, но даже начал хвалить ее за решимость и откровенность.

– Тебя все бросили, – сказал он с ноткой гордости и грусти.

Сюзетта не могла с ним до конца согласиться.

– Со мной была мать, присутствие которой казалось чрезмерным.

Ей было стыдно, что она не могла вырваться раньше, что они с родительницей застряли в этом нездоровом, зависимом, бесполезном существовании.

Однако Алекс не позволил ей просто так от него отмахнуться.

– Ты делала все, что могла. Столько училась, причем самостоятельно, и извлекала из своей невозможной ситуации максимальную пользу. В итоге у тебя все получилось. Ты здесь. Твоя жизнь привела тебя ко мне.

Иногда она начинала думать, что бы с ней случилось, если бы они не встретились. Ей не удалось бы добиться ничего. Жизнь – а заодно и мать – утащила бы ее на дно. Сюзетта не могла избавиться от образов детства, запечатлевшихся в памяти навсегда. Звонкий материнский храп, когда та проваливалась в тяжелый сон, забывая о родительских обязанностях (или игнорируя их). Тупая пустота в глазах, когда мама сидела на стуле в гостиной, уставившись в телевизор, сморкалась и бросала кучкой на пол грязные бумажные носовые платки. Право на это безделье она получила после ранней смерти мужа благодаря щедрому полису страхования жизни и помощи от его родных. Мать называла это депрессией. Началось все с траура, а потом так и не прошло. Если бы папа не умер, когда Сюзетте было четыре года… Об этом она тоже старалась не думать.

Исполнять родительские обязанности ей было тяжело. Однако Сюзетта старалась нести бремя ответственности и делать то, чего никогда не делала ее мать: строго придерживалась режима, готовила здоровую еду, покупала самую лучшую одежду и никогда не жалела денег на Ханну. Сюзетта решила стать такой, какой сама когда-то хотела видеть мать. Однако Ханна не желала брать то, что она могла ей предложить. Может, сейчас, если девочку примут в школу, а они с Алексом сводят ее к врачу обсудить вопрос ее новой таинственной личности – она хотя бы начала говорить! – у них появится шанс начать все сначала. Сюзетта боялась, что в своем стремлении окружить дочь заботой она перебарщивала с одним и недодавала другого, но на каком-то этапе перестала понимать, чего именно.

* * *

Из кабинета высунулась голова миссис Уэйвелин Уэйд – если верить табличке на двери. Она была чуть старше и полнее других, но такая же непринужденная, как и остальные сотрудники «Саннибридж». Женщина тепло улыбнулась и махнула им рукой, приглашая войти.

– Прошу прощения, леди, что заставила вас ждать. Очень рада, что вы смогли приехать сегодня.

– Спасибо, что приняли нас без промедления.

Сюзетта подняла вверх указательный палец, жестом веля Ханне немного подождать. Девочка спрыгнула со стула и вслед за взрослыми направилась в кабинет. Мать с досадой посмотрела на дочь: она испугалась, что та всю встречу будет ей перечить.

Миссис Уэйд закрыла за ними дверь и села за свой неряшливый стол. Кабинет был забит шкафами с потрепанными книгами и зверинцем – набором детских скульптур из глины и пластилина. С потолка свисал мобиль из пластмассовой соломки и обтянутые войлоком картонные звезды. Эти творения, явно недотягивающие до общепринятых стандартов, опять поразили Сюзетту, и она стала мысленно прикидывать, не обусловлена ли эта проблема бюджетными трудностями. «Саннибридж», возможно, не могла позволить себе всего разнообразия материалов для рукоделия, какими могли похвастаться более привилегированные учебные заведения, куда они пытались пристроить Ханну раньше: дизайнерскую бумагу, детские ткацкие станки и яркие, украшенные замысловатым узором деревянные бусинки. Сюзетта осталась стоять, решив ничего не спрашивать и не говорить.

– Я надеялась пару минут поговорить наедине – только вы и я, – сказала она.

Ханна плюхнулась на один из двух стульев, стоявших по ту сторону стола директрисы. Сюзетта подавила порыв сделать дочери замечание.

– Да, конечно. Но, поскольку вы в нашей школе впервые, я всегда стараюсь сперва познакомиться, выслушать вас и рассказать немного о нас.

Директриса показала на свободный стул.

Сюзетта села на него и увидела на лице Ханны победоносную ухмылку.

Внешностью и манерами миссис Уэйд очень напоминала Сюзетте героиню ее любимого сериала «Сестра Джеки» в исполнении Анны Дивер Смит – начальницы медсестры, пристрастившейся к наркотикам. Она никак не могла избавиться от ощущения, что ей вот-вот предъявят обвинение в каком-то преступлении. Внимание Ханны поглотил раскачивающийся на потолке мобиль.

– Меня зовут Уэйвелин Уэйд, я не только директор, но и один из основателей этой школы.

– Я Сюзетта, а это моя дочь Ханна.

– Здравствуй, Ханна.

Девочка не сводила глаз с потолка, казалось, не замечая, что к ней обращаются.

– Она у нас неразговорчивая. Это один из вопросов, которые мне как раз хотелось с вами обсудить.

– Разумеется, но всему свое время. Итак, из нашей короткой беседы я поняла, что вы с мужем – творческие личности, так?

– Да, Алекс – архитектор, специалист по альтернативным, экологически чистым стройматериалам и технологиям…

– Здорово!

– Я по профессии дизайнер интерьеров, но последние несколько лет сижу с ребенком дома.

– Ханна тоже любит творчество?

Миссис Уэйд улыбнулась девочке своей широченной улыбкой, но та продолжала делать вид, что в комнате никого нет.

Сюзетта замолчала. Врать ей не хотелось, а сказать правду было стыдно. После того как Ханне исполнилось три, они не могли похвастаться хотя бы одним ее аляповатым детским рисунком. Поэтому ей нечем было объяснить их нелепое желание устроить ее в школу с творческим уклоном. Потенциал в ней видел только Алекс. Она поняла, что они с Ханной тонут на экзамене, который только-только начинается, и увидела, как «Саннибридж» ускользает от них. Отчаянно не желая упускать шанс, Сюзетта решила приукрасить истину настолько, насколько может понадобиться. Она будет благодарна даже за передышку в несколько недель, после которых Ханну с позором выгонят за поведение. Все лучше, чем ничего!

– Как сказал бы мой муж, она без конца выражает свой созидательный потенциал.

– Это же здорово! Итак, если я правильно вас поняла, вы занимались с ней дома?

– Совершенно верно, девочка на редкость умна и схватывает все на лету. Мы с ней уже прорабатываем некоторые материалы второго, даже третьего класса.

– Возможно, тогда вам стоит записать ее осенью во второй класс?

– Видите ли… – Сюзетта схватилась за край свитера и стала теребить в пальцах материю. – Может, есть какая-то возможность… Я понимаю, до окончания учебного года осталось каких-то два месяца, но в действительности Ханна очень хочет играть и общаться с другими детьми.

Краешком глаза Сюзетта заметила, как дочь от этой лжи стиснула зубы, а ее ноздри раздулись от гнева.

– Поэтому мы надеялись… Ей нельзя пойти в первый класс, чтобы закончить его у вас?

Миссис Уэйд немного покивала головой, взвешивая подобную возможность.

– Не могу сказать, что данный вопрос не подлежит обсуждению, но с учетом того, что раньше девочка не ходила в школу, я не уверена, что такая перемена в ее жизни пройдет гладко. – Она посмотрела на Ханну. – А что по этому поводу думаешь ты, Ханна? Ты чего-нибудь ждешь от школы? Тебе не терпится в нее пойти? Хотела бы здесь чем-нибудь заниматься?

Сюзетта затаила дыхание, ожидая, что ответит дочь. Раньше она рассчитывала бы, что та промолчит и не проявит к беседе никакого интереса. Но, когда девочка вдруг зарычала, как злобный пес, испугалась почти так же, как миссис Уэйд.

Ханна посмотрела директрисе прямо в глаза, оскалила зубы, утробно завыла и выдала залп свирепого лая. Сюзетта схватила Ханну за руку, опасаясь того, что та могла натворить.

– Ханна! Прекрати!

Но девочка не остановилась. Когда она вскочила с места и рявкнула еще свирепее, миссис Уэйд откатилась от стола на своем стуле с колесиками.

В этом бешеном существе Сюзетта даже отдаленно не узнавала своего ребенка, когда-то подарившего ей столько счастья. В ней не осталось и следа от той Ханны, которая, едва начав ходить, улыбалась, если они с Алексом пели ей песенки. Теперь ее место занял беспощадный зверь. Даже глаза дочери, и те полыхали злобой, и Сюзетта боялась, что в них присутствовало что-то – или кто-то – еще. Она хотела схватить Ханну и с силой тряхнуть, вышибить из нее демона и закричать: «Верни мне дочь!». Но на глазах у незнакомого человека она этого сделать не могла.

– Ханна, прекрати!

Ей не хотелось называть дочь другим именем, но ею руководило отчаяние.

– Мари-Анн, прекрати немедленно!

И Ханна прекратила. Она улыбнулась, села на место и разгладила юбочку в цветочек, словно девочка, которую позвали в гости на чай. Даже сложила на коленях руки и радостно улыбнулась миссис Уэйд, будто с нетерпением ожидая, когда ей зададут следующий вопрос.

Несколько мгновений обе женщины молчали, неподвижно глядя в испуге на Ханну, не зная, как реагировать. Сюзетта упала обратно на стул, дрожа от горечи поражения. Ее щеки покраснели. Как можно объяснить поведение дочери миссис Уэйд, Алексу?

Но директриса быстро пришла в себя.

– Теперь я понимаю, что вы имели в виду, когда хотели поговорить со мной наедине.

Она вышла из-за стола и открыла дверь.

– Ханна, ты не могла бы пару минут подождать в приемной? Там на столе есть книги; если хочешь, можешь что-нибудь почитать. Там же найдешь бумагу и карандаши.

Ханна плавной походкой выскользнула из кабинета. Миссис Уэйд понаблюдала, как она села на стул, потом закрыла дверь и вернулась обратно к столу.

Сюзетта сидела, упершись локтем в подлокотник и прикрыв ладонью глаза, будто закрываясь от солнца. Ей хотелось спрятаться, вернуться на день назад, когда Ханна с Алексом были у него в кабинете, побросать в сумку несколько вещей и выскользнуть до того, как кто-то заметит, что она ушла…

Нет. Если только вместе с ней не сбежит тайком и Алекс.

– Мне так жаль, – сказала она.

– Все в порядке. Теперь, когда мы остались одни, расскажите мне, пожалуйста, о ваших проблемах.

Сюзетта схватила сумочку.

– Простите, мне не надо было сюда приходить…

Она встала, собираясь побыстрее убраться.

– Не торопитесь, пожалуйста. Я занимаюсь с детьми тридцать пять лет и всякое повидала. Позвольте мне вам помочь.

Она указала рукой на стул и держала ее так до тех пор, пока Сюзетта наконец на него не рухнула.

Не в состоянии найти слов, она сначала лишь покачала головой.

– Все не всегда было так плохо, как сейчас. Она…

Женщина закрыла глаза и увидела перед собой красную пелену. Потом с силой зажмурилась, пытаясь избавиться от маячившего перед взором кровавого багрянца. Выражение лица миссис Уэйд, полное спокойного понимания, казалось ей маяком надежды.

– Я так старалась… но где-то совершила ошибку и теперь не знаю, как ее исправить…

– Но вы пытаетесь докопаться до сути, вот что важно.

Она положила ладони на стол, накрыв одну другой, готовая к активному обсуждению вопроса.

– Она никогда меня не любила. Хотя нет, вру. Ребенком… – Сюзетта знала, что говорит лишнее, но слова лились из нее безудержным потоком. – А потом началась эта война. И я проигрываю. Я ее проигрываю. Даже не могу сказать мужу, потому что… пытаюсь, но… Он ничего не видит. Да и потом, как это будет выглядеть со стороны? Предполагается, что я хорошая мама, которой у меня самой никогда не было. Вот чего я хотела. Что обещала ему и себе.

Миссис Уэйд откинулась на стуле и закинула ногу на ногу, устроившись непринужденно, будто они были двумя подругами, знавшими друг друга тысячу лет и всегда обращавшимися друг к другу за советом.

– Воспитывать ребенка – самая трудная работа на всем белом свете, – сказала директриса. – Это понимает любая мать. Не могу сказать вам, сколько родителей испытывают облегчение, когда наконец отдают детей в школу. Облегчение это хоть и сладкое, но все же с горьким привкусом, потому как им, конечно же, хочется проводить со своими чадами столько же времени, как и раньше.

Сюзетта кивнула, категорично с ней соглашаясь.

– Я думала, все наладится. В детском саду. Но она не заговорила. С этого все и началось. Мы ходили по докторам, но с физиологией у девочки все в порядке. И куда бы ее ни записывали, какую бы няню ни приглашали… У меня такое ощущение, будто она хочет меня помучить – меня и больше никого.

– Я понимаю, вам действительно так кажется, вы на самом деле так все воспринимаете. Но иногда дети не знают, почему они делают то, что делают. Им чего-то хочется, однако они не догадываются, как это желание выразить. А для ребенка, испытывающего трудности в общении, что, похоже, имеет место в случае с Ханной… Вы не обращались к психотерапевту?

– Только собираемся. К психологу, специалисту по детскому развитию. Нам порекомендовал одного педиатр.

– Неплохо. Для начала неплохо.

– Мне даже поговорить об этом не с кем было.

Она не позволяла себе расплакаться, хотя и нуждалась в такой маме, как Уэйвелин, равно как и в простом утешении пожилой мудрой женщины.

– Быть матерью – это труд в одиночку, другие порой этого не понимают. Ребенок становится центром вашей вселенной. И, на мой взгляд, ваша идея определить ее в школу неплоха. Но даже если она развивается правильно в интеллектуальном плане… Я знаю, утешения в этом мало, но порой наши представления о том, какими мы хотели бы видеть наших детей, совсем не совпадают с тем, кем они являются на самом деле. С моей стороны вряд ли было бы благоразумно ожидать, что Ханне будет хорошо в окружении обычных, нормальных детей. Вы когда-нибудь слышали о школе «Тисдейл»?

Сюзетта покачала головой.

– Алекс никогда не согласится отдать ее в школу для особенных детей.

Миссис Уэйд пожала плечами.

– Термин «особенные» нуждается в определении. Лично я не раз видела, как удивительно талантливые дети, страдающие аутизмом и другими поведенческими нарушениями, наилучшим образом проявляли себя…

– Вы полагаете, у нее аутизм?

Не переставая говорить, миссис Уэйд склонилась над столом и написала что-то на листе бумаги.

– Думаю, здесь все не так просто, но наше общество определенно не прощает тех, кто не укладывается в его представления о «нормальности». Я не выношу никаких приговоров и вам с мужем этого делать тоже не советую. Вы знаете, что ваша дочь – такая же личность, как и остальные, и в этом качестве у нее есть право быть другой. – Она протянула лист бумаги. – Директор там – доктор Гутиэррес. Позвоните ему, скажите, что Ханну в «Тисдейл» порекомендовала я, мы с ним знакомы уже давно. Вполне возможно, они возьмут ее без промедления.

– О боже, огромное вам спасибо.

На бумаге витиеватым почерком были написаны спасительный телефонный номер, подаривший надежду, и имя человека, который наконец мог помочь забрать у нее Ханну.

– Я так вам благодарна.

– Порой самое трудное – увидеть то, что у тебя под носом. Но я думаю, что, когда вы найдете место, отвечающее запросам и потребностям девочки, вся семья заживет счастливее, в том числе и Ханна.

Миссис Уэйд проводила ее до двери.

– Похоже, мы не замечаем очевидного, потому что она очень умна.

Женщины пожали друг другу руки.

– Даже не знаю, как вас благодарить, вы так мне помогли.

– Сделать это было для меня удовольствием. Надеюсь, у вас все получится.

Директриса выглянула в приемную и сказала:

– Рада была с тобой познакомиться, Ханна.

Девочка отбросила книгу, которую перед этим читала, и вышла в холл. Сюзетта ее догнала, зашагала рядом, и они потащились к выходу.

– Здорово. На этот раз ты выступила перед нужным человеком и добилась потрясающего успеха.

Она покосилась на дочь и не сводила с нее взгляда достаточно долго для того, чтобы увидеть на ее лице неуверенность и тревогу. Сюзетта широко улыбнулась, поражаясь, каким триумфом для нее оборачивается этот день. Как только они вернутся домой, она тут же позвонит доктору Гутиэрресу. К тому же надо будет подумать, как лучше всего преподнести это Алексу. Но если школа «Тисдейл» возьмет Ханну к себе – а, судя по всему, оно так и будет, – она сметет на своем пути все препятствия.

Сюзетта подумала, какая награда маячит перед ней впереди. Время. Отдых. Покой. Возврат душевного равновесия.

ХАННА

Мама приготовила на обед ее любимые блюда: поджаренный сэндвич с сыром и яблочные дольки с корицей и лучшим в мире ванильно-миндальным молоком. Она села есть за стол одна и стала наблюдать за родительницей, которая долго ходила взад-вперед по саду с противоположной стороны стеклянной стены, разговаривая с кем-то по телефону, а потом вернулась в дом даже радостнее, чем раньше.

– Как же мы с тобой похожи, Ханна-Сюзанна-Фофанна-Банана!

В ее радостном возбуждении было что-то ненормальное. Мама превратилась в воздушный шар, который ей хотелось проткнуть булавкой, чтобы посмотреть, как она с шипением сдуется и превратится в ничто.

Ханна никак не могла понять, что сделала не так. Когда она рявкнула на директрису, та, по-видимому, испугалась не на шутку, но мама почему-то уходила из школы чуть ли не вприпрыжку. Может, это было заведение для плохих детей? Неужели она стала игрушкой в маминых руках и как по нотам сыграла отведенную ей партию? Не беда. У нее в запасе была еще тысяча фокусов, которые можно будет показать. Ханна знала, что взрослые любят, а что нет: девочки-зайки, тихие и никогда не повышавшие голоса, считались хорошими; а девочки-драконихи, оравшие, топавшие ногами, повсюду носившиеся и изрыгавшие огонь, – плохими. Ни одна живая душа не заставит ее остаться против воли в стенах этой «КакаБякаКроликСанниБридж».

После обеда мама решила пройти с ней очередную тему из учебника по математике. Она открыла его и вложила между страниц карандаш. Ханне нравилось решать математические задачки. Они чем-то напоминали пазлы, хотя и не были такими глупыми; числа жили в чистом мире двух понятий: «да» и «нет». Вдобавок к этому ей хотелось довести до конца свой замечательный проект, призванный не оставить камня на камне от маминого приподнятого настроения.

Не желая слишком выдавать охватившее ее возбуждение, девочка взяла книгу за уголок, провезла ее по столу, схватила зубами карандаш и демонстративно потащилась наверх по лестнице.

– Господи, ну конечно! Ханна, если хочешь, можешь позаниматься в своей комнате. Через полчаса я поднимусь к тебе посмотреть, как идут дела.

Мама говорила как робот, который вот-вот перегреется. Глядя на нее, Ханна чуть не засмеялась, представив, как та застынет на месте, а из ее ушей вырвутся струйки дыма. Потом мама начнет плавиться изнутри, упадет на колени, изумленно распахнет глаза, а из носа у нее потечет мозг. Папа придет домой, увидит ее в таком виде и поймет, что все это время мама притворялась.

Поднявшись наверх, девочка побежала в свою комнату и закрыла за собой дверь. У нее оставалось тридцать минут до того, как мама придет проверить успехи. Она хотела быть во всеоружии.

* * *

Увидев фотографию, папа сперва спросил: «А почему мама голая?». Но Ханна лишь пожала плечами, закрыла глаза, сложила руки и прильнула к ним ухом, изображая жестом сон. Папа тоже пожал плечами и распечатал фотографию в черно-белом варианте, как она и просила. Перед тем как отправиться в «Саннибридж», девочка обрезала белые края у маминого снимка и у тех, что тайком распечатала сама (в доме все знали, что папа использовал пароль BlueAndGoldForSweden[15]).

Теперь все было готово для монтажа, поэтому она оторвала от блока на мольберте лист плотной бумаги, взяла клей-карандаш и опустилась на пол.

На сайте «Жуткие фото» было великое множество снимков, но фотографии, на которых людей можно было принять за живых, она забраковала. Ей понравились те, где женщины покоились в гробах, или лежали неподвижно, как доски, на белой ткани с кружевными краями. По правде говоря, больше всего ее очаровали мертвые дети; одних матери прижимали к груди, другие лежали в небольших гробиках, окруженные братьями и сестрами, которым было не столько страшно, сколько просто скучно, словно смерть для них укладывалась в формулу «каждый-день-больше-никогда-ну-вот-опять-кто-то-умер». Но ей хотелось, чтобы мама увидела только леди, таких же, как она сама.

Некоторые из них лежали заваленные цветами или в окружении родственников в смешной старомодной одежде. Никто не улыбался, разве что покойница с квадратным подбородком и открытыми пустыми глазами. Ей хотелось, чтобы здесь был снимок Мари-Анн Дюфоссе, но фотокамеры тогда еще не изобрели.

Сопроводительные тексты к фотографиям на сайте порой утверждали, что это были единственные снимки близких, которыми располагала семья. В те времена еще не было привычки документировать в соцсетях всю жизнь – что для Ханны стало новостью, – и вместо этого многие имели обыкновение тратиться на посмертные фото. Как бы ей хотелось увидеть покойника в реальной жизни. Даже в черно-белом варианте, в тон другим снимкам, мама выглядела спящей, а не мертвой. Но больше она ничего сделать не смогла.

Ханна приклеила мамин снимок рядом с фотографией на редкость уродливой женщины, у которой настолько впали глаза, что веки перестали прилегать к глазным яблокам. Из-за тонких губ рот превратился в узкий разрез и постоянно кривился в гримасе, дополняемой двумя торчавшими кривыми зубами. Разложение ее тела достигло такой стадии, что Ханна удивилась, зачем было столько ждать, чтобы сделать фото.

Закончив, девочка вытерла испачканные клеем руки неровными обрезками бумаги, которые затем скомкала и бросила под кровать. Потом стала дуть на оставшиеся крохотные обрывки, пока у нее не закружилась голова. Но это не помешало ей с успехом согнать их в одну кучу с другим мелким мусором, лелея в душе надежду на то, что под влиянием магии ночи и в отсутствие посторонних взглядов они превратятся в Ночного Бормотунчика. Клей-карандаш и ножницы вернулись на отведенное им место, она убедилась, что повсюду царит чистота и все выглядит идеально. Наконец девочка водрузила свой шедевр на мольберт, где он застыл в своем черно-белом безмолвии. Его появление в комнате стало новым криком, который нельзя было не заметить.

Ханна села на кровать и галопом пробежалась по математическим задачкам, решить которые ей было раз плюнуть. В животе ощущался зуд: как же ей хотелось, чтобы мама увидела свою фотографию. Она с трудом сдерживалась, чтобы не позвать ее. Можно было бы встать на вершине лестницы и пронзительно завизжать – это всегда срабатывало. Мама тут же примчалась бы, испугавшись, что дочь проткнула себя карандашом (что та и в самом деле как-то проделала – просто проверить, насколько он острый), порезалась бумагой или обнаружила в ванной жука с тысячей лапок. Этих жуков мама боялась больше всего. Если бы они не носились с такой бешеной скоростью на тысяче своих тонких, с волосок, лапок, Ханна ловила бы их только для того, чтобы поглядеть, как мама будет орать и хлопать руками с таким видом, будто они облепили все ее тело.

Неужели полчаса еще не прошло?

Она открыла дверь, чтобы мама могла сразу войти, услышав в этот момент на лестнице ее шаги, и тут же прыгнула обратно на кровать, сделав вид, что усердно решает задачки. Не ухмыляться и не хихикать было очень трудно.

– Тебе помочь? Вы только посмотрите, как упорно она трудится.

Мама встала на пороге, развела руки и взялась за дверной косяк, будто он представлял собой рамку, а она позировала для фотографа.

Ханна так широко растянула в ухмылке рот, что оскалила все зубы, и покачала головой.

– Все решила?

Девочка кивнула.

В этот момент мама увидела монтаж и неуверенно подошла к мольберту. В ее глазах застыли сотни вопросов.

– Что это?

Когда она пробежалась изумленным взглядом по творению дочери, из горла девочки вырвался пронзительный гортанный смех.

– Ханна, что это?

Мамин взор все быстрее и быстрее скользил по коллажу, охватывая причудливо одетые тела и еще одно, не похожее на другие, – ее собственное, обнаженное, уснувшее смертельным сном.

– Это сделала ты? Ты поэтому меня сфотографировала?

От маминой радости не осталось и следа. Голос родительницы звучал так, будто ее душили.

– Зачем ты так поступила? Здесь предполагается, что я умерла?

Ханна провела большим пальцем по горлу, свесила набок голову и плюхнулась замертво на кровать.

– Это не смешно! Где ты взяла все эти… Какой ужас… Зачем ты это сделала, Ханна? Ханна! Мари-Анн, черт бы тебя побрал!

Девочка вновь села, безмерно счастливая разделить выпавшую ей честь с подругой.

– Что с тобой?

Ханна закинула ногу на ногу и положила руки на коленку. Ангел. Мама заскрежетала зубами и приняла такой вид, словно у нее из горла рвался крик, но по дороге застрял во рту.

Она сорвала коллаж с мольберта. Ее на секунду охватило желание разорвать его пополам, но она сдержалась.

– Думаешь, папе это понравится? Считаешь, он будет тобой гордиться? Я все ему расскажу. О каждом произнесенном тобой долбаном слове, о лае, об этой гадости. Это все гвозди в твой собственный гроб, девочка.

Мама все еще тряслась, но все же высоко подняла голову и вышла из комнаты. Ханна услышала, как она ушла в их с папой спальню и закрыла дверь.

Девочка закусила нижнюю губу. Неужели она ошиблась в расчетах и мама действительно обо всем ему расскажет? Неужели папа на нее рассердится? Представить что-то подобное было трудно.

Ей в голову пришла мысль, замечательная, блестящая идея. Она сбросила желтый хлопчатобумажный кардиган и посмотрела на свои ладони. Потом схватила правой рукой левое запястье и с силой его сдавила. Ногти порозовели, она отпустила руку и увидела оставшиеся на коже белые следы от пальцев. Вскоре они сошли. Но идея все равно была хорошая.

Ханна закрыла дверь в свою комнату. Плевать ей на угрозы; она знала, что мама будет прятаться в своей спальне, пока ей не придется выйти и приготовить ужин, чтобы к приходу папы все выглядело нормально. У Ханны полно времени, чтобы обдумать следующий ход. А если мама начнет нести папе всякую чушь, только лучше.

Колготки должны сработать. Их было много, они лежали в шкафу аккуратной стопкой, сложенные в определенной цветовой последовательности. Она взяла пару эластичных белых, обернула их вокруг предплечья в виде жгута и потянула за концы что было сил. Ханна все тянула и тянула, напрягаясь и прилагая усилия, даже когда ее несчастная ручка побелела и стала неметь.

СЮЗЕТТА

Свернувшись прямо в одежде в сухом лоне ванны, она по-прежнему могла видеть коллаж – и его отражение. Для этого было достаточно лишь чуточку повернуть голову. Сюзетта прислонила его к столу в ванной так, чтобы он отражался в зеркале. Зачем она оставила его здесь? Чтобы он над ней издевался? Сюзетта потянулась, схватила пушистое белое полотенце, свернула из него подушку и приготовилась ждать. Когда она скользнула ниже, зеркало и безумное произведение искусства Ханны пропали из виду. Но ее не покидало ощущение, что она теряет под ногами почву, пятится назад и становится тем, кем никогда не хотела быть, – жалкой личностью, которой, чтобы сделать следующий шаг, обязательно нужен кто-то еще. Наступила очередь Алекса, теперь он должен что-то предпринять. Она надеялась, что все получится лучше, чем в те времена, когда она нуждалась в помощи матери.

К девятнадцати годам она привыкла сама ездить на автобусе в Окленд на прием к врачам, даже в кабинет хирурга. Время от времени открытая рана у нее на животе начинала заживать. Проблема лишь в том, что она никогда не затягивалась изнутри. Фистуле по-прежнему требовался дренаж и выход наружу через кожу. Доктор вводил ей какой-то местный анестетик, от которого кожа немела. Боль ощущалась как укус пчелиного жала, обжигающего и острого. В действительности Сюзетта не знала, что он делал, и была слишком напугана, чтобы спросить. После двух лет медицинского кошмара (годы, когда она мучилась, но не обращалась к врачу, для удобства в расчет не шли) она уже не пыталась разбираться, кто и что с ней делает. Всякое бывало. Потом она страдала от последствий. Когда кожа теряла чувствительность, врач вонзал скальпель в затягивавшуюся рану и возвращал ее в состояние зияющего зева.

Если по правде, то боли почти не было. После первой операции по обеспечению дренажа с нервными окончаниями вокруг разреза, должно быть, что-то случилось. В больнице, меняя повязки, ей каждый раз кололи морфин. И то, что она ничего не чувствовала, было благословением, в противном случае процесс набивания в рану хлопчатобумажных перевязочных материалов обернулся бы годами мучительных страданий.

Поэтому она безропотно позволяла ему ее вскрыть, после чего он засовывал в рану специальный тампон и накладывал повязку. Она ходила повсюду как в тумане, привыкла жить затворницей, не тревожилась и не удивлялась, когда в автобусе у нее сквозь бинты сочилась кровь. По дороге от остановки домой кровь пропитывала футболку и стекала за пояс джинсов. У них в гостиной хранился запас специальных тампонов, дважды в день она ложилась на диван, и мать меняла ей повязку. Сделать все сама Сюзетта не могла – она помогала тем, что открывала пальцами разрез – но оно и к лучшему, потому что ей хотя бы никогда не приходилось смотреть на свою рассеченную плоть и видеть, сколь глубока рана, ведь одна мысль об этом вызывала у нее тошноту. У них была больничная посудина, которую пациентам дают, когда их тошнит, набитая всевозможными медицинскими принадлежностями: банками стерильных перевязочных материалов, лейкопластырем, ножницами, пинцетами. Но однажды, когда у Сюзетты пошла кровь, она не смогла найти ни одного тампона. Вечерело. Если бы ей повезло, мать, возможно, проголодалась бы и встала бы с постели.

– Мам!

– Что?

– У меня кровь идет. У нас закончились тампоны.

– Я скоро приду, – простонала та, даже не повернувшись на другой бок и не открыв глаз.

Сюзетта сняла испачканную одежду, надела другую и приложила к кровоточившей ране гигиеническую прокладку, чрезвычайно гордясь своей находчивостью. Потом взяла альбом для рисования, села в своей комнате и стала ждать. В голове роились самые мрачные мысли. Мать проспала еще час.

А когда вернулась из магазина со всем необходимым, Сюзетта снова лежала на диване беспомощной пациенткой. Когда родительница убрала гигиеническую прокладку, из раны хлынул поток темной, почти черной крови. Мать поморщилась, что было для нее совсем не характерно. На зияющую рану ушла почти целая банка бинтов, которые она осторожно запихивала в чувствительную плоть хирургическим пинцетом. Ближе к концу процедура стала тяжким испытанием скорее для нее, чем для Сюзетты, которая этому обрадовалась.

На следующий день мать снова повезла ее в Окленд, но не на прием к врачу, а чтобы сделать приятное. Иногда она действительно так поступала – без лишних слов приносила извинения в виде походов по магазинам. Благодаря этому Сюзетта понимала: мать знала, как важно для нее рисовать и мечтать. Она позволяла дочери выбирать в магазине для художников все, что той хотелось. Профессиональные карандаши высокого качества. Альбомы для рисования различных форматов и текстур. Потом они переходили улицу и шли обедать в «Алибабу», их любимый сирийский ресторан. Сюзетта брала пирог с сыром и пробовала несколько салатов и гарниров из обильного маминого заказа. Ее всегда интересовало, походили ли они на обычных мать и дочь в те дни, когда вместе куда-нибудь выбирались? Или окружающие замечали, что родительница никогда не смотрит ей в глаза и не стремится начать разговор? На фоне материнского молчания Сюзетте не оставалось ничего другого, кроме как возвращаться к мыслям, занимавшим ее день и ночь. Из чего был соткан мамин мир – из живых фантазий или нескончаемых сожалений? Даже в пучине собственных страданий Сюзетта неизменно жалела мать.

Оттолкнувшись ногами, она поднялась над бортиками ванны, словно перископ. Потом напрягла зрение и оценила все достоинства творения дочери: фотографии были аккуратно вырезаны, гармонично расположены и тщательно приклеены. Может, ей надо было лишь поздравить дочь с хорошо сделанной работой, а не разваливаться на куски?

Она энергично выпрыгнула из ванны, пыхтя от раздражения.

– Я взрослый человек!

Потом схватила полотенце, аккуратно его свернула и положила обратно на полку. Ханна – всего лишь ребенок и не может по-настоящему ее задеть. И даже если дочь когда-либо впадет в агрессию, у нее будет возможность ее одолеть. Поэтому дуться в ванной просто смешно.

– Я взрослый человек, – опять сказала она себе. – Я ее мать, а она моя дочь.

Хотя ее телефон остался внизу, она точно знала, что надо делать: снять сделанный Ханной коллаж и отправить его Алексу. Сюзетта сунула его под мышку и вышла из ванной, направляясь к лестнице, но потом вернулась и подошла к закрытой двери в комнату девочки, борясь с целой вереницей порывов. Она сжала кулак и чуть было не постучалась, но потом выражение ее лица стало злым, и она отвела кулак назад с таким видом, будто хотела кого-то ударить. После чего выдохнула, почувствовав, что гнев улетучился, и тяжело опустила руку.

Сюзетта годами мучилась от боли в своей комнате. Мысль о том, что Ханне плохо, что она одинока и не может выразить свои истинные потребности, была ей невыносима.

Она опустила взгляд на гротескное лицо, которое Ханна приклеила рядом с ее собственным: лик женщины с болезненным, полуразложившимся телом. Форма ее черепа явственно проглядывала из-под кожи, туго обтягивавшей костлявый нос и скулы. Беспокойство Сюзетты улеглось. Она напомнила себе, что помогала дочери: школа «Тисдейл» специализируется на работе с детьми со специфическими потребностями. Вот пусть они теперь и думают.

Ее телефон лежал на кухонной стойке, там, где она его оставила. Сюзетта бросила шедевр Ханны на пол, встала над ним и навела камеру, чтобы весь коллаж вошел в кадр. Но потом передумала и сфокусировала ее на своем собственном снимке, сделанном, когда она спала, и гротескной женщине, чтобы на маленьком экране не потерялась суть. Потом набрала сообщение:

Вот что твоя дочь сделала с моей фоткой. Смастерила коллаж из покойников. Нам надо поговорить.

Потом нажала на кнопку «Отправить», отложила телефон и проверила, разморозился ли в холодильнике лосось. Ей, по правде говоря, эта рыба не нравилась, но ее больше всего на свете любил Алекс. Она приготовит мужу с дочерью салат из микрозелени[16], но сама съест совсем чуть-чуть.

Сюзетта решала, чем бы сдобрить коричневый рис, который собиралась приготовить для себя, и в этот момент позвонил Алекс.

– Привет.

– Привьет.

– Фотографию получил? – спросила она.

– Да… Это сделала Ханна?

– Ага, красиво, правда? Послушай, мне нужно с тобой кое-что обсудить, и думаю, что это лучше сделать лично. Ты не мог бы приехать домой?

За его молчанием ей послышалось невысказанное «нет».

– У нас сейчас в самом разгаре fika[17].

Сюзетта закатила глаза. Порой Алекс, казалось, слишком уж чтил свои шведские традиции. Устраивать для коллег совместный перерыв, чтобы выпить кофе и съесть булочку, конечно же, здорово, очаровательно и в высшей степени цивилизованно, но ради этого ему вряд ли обязательно оставаться на работе.

– Отлично, значит, никто не будет возражать, если ты уйдешь.

– Для нас это единственная за весь день возможность обсудить работу.

Сюзетта опять закатила глаза. Его персонал – самый дружный, эмоциональный и сплоченный коллектив из всех когда-либо существовавших – был совсем немногочисленный, и в компании царил дух товарищества. Сюзетта понимала, в чем дело; он не желал отказываться от выпечки.

– Алекс, прошу тебя. Вспомни, что ты сказал сегодня утром. Мы должны поговорить о Ханне и школе.

Они говорили по телефону, но она чуть ли не видела вживую, как он с вожделением смотрит на только что приготовленный кофе и поднос с вкусняшками, доставлявшимися каждый день из соседней булочной.

– Доедай свою сдобу и поезжай домой.

– Tack[18], älskling.

В голосе мужа Сюзетта уловила улыбку. Его поведение показалось ей инфантильным, но он, по крайней мере, поедет домой. Алекс, похоже, надеялся избежать нового конфликта, особенно теперь, когда после их непростого разговора утром прошло совсем немного времени. Но, может, и она сумеет смягчить свои правила относительно десерта. Сладости у них в доме появлялись только на праздники, хотя муж старался устраивать их как можно чаще. Сюзетта, как и ее мать-еврейка, не любила торжеств. Та родилась в семье, где в иудейскую школу отдавали только мальчиков, и поэтому так и не выучила молитвы, произносимые во время праздников и ритуалов. Бабушка и дедушка по материнской линии – Сюзетта едва их знала – полагали, что ее мать выйдет замуж за еврея, который поведет их вперед в соответствии с традициями иудаизма, но она выбрала себе гоя. Причем гоя хилого и с больным сердцем. Родственники со стороны мамы соблюдали дистанцию, а после смерти папы и вовсе исчезли.

Сюзетта до сих пор помнила, как в четырехлетнем возрасте видела отца, завернутого в белый муслин, похожего на мумию, чудовище. Окружающие плакали, но она не испытывала тоски, один только страх. Однако для бабушки и дедушки со стороны матери это стало последним, высшим оскорблением: муслин являлся иудейской традицией. Для ее родителей это было святотатством. Отца похоронили в Хомвуде[19], даже не на еврейском кладбище. Когда его опускали в могилу, мать Сюзетты истерически зарыдала, упала на колени и чуть было сама не рухнула в яму. Глядя на этот момент глазами взрослого человека, Сюзетта допускала, что какая-та часть маминого естества вместе с отцом ушла под землю, а потом так больше и не возродилась к жизни.

Алекс, может, и усердствовал сверх меры, но ему нравилось по любому поводу устраивать торжества. Он накупил книг об иудейских праздниках, которые они чествовали наряду с их собственными версиями христианских дат и его любимыми шведскими, такими как День летнего солнцестояния. У них даже была своя Вальпургиева ночь, которую они отмечали через две недели после. Устроить костер на заднем дворе у них возможности не было, но они ставили медный казан, разводили огонь и распевали песню, приглашая весну. Пекарь из Сюзетты был неважный, но каждый год 4 октября они отмечали Kanel-bullens Dag[20] – День булочек с корицей, которые она пекла по освященному веками рецепту своей свекрови Товы. Возможно, ей следовало баловать близких не только фруктами в шоколаде, орешками или мороженым без содержания молока. В основном они отдавали предпочтение здоровой пище и наверняка обрадовались бы, если бы она научилась печь. Сюзетта и сама любила печенье с шоколадной крошкой.

Вдруг она без труда представила, как в один прекрасный день они могут располнеть, если Алекс станет проводить меньше времени в спортзале, а она не устоит перед соблазном пончиков, кексиков и колечек жареного лука, которые, по иронии судьбы, переваривались значительно легче сырых овощей, пророщенных зерен и другой здоровой пищи. Она давно убедилась, что становиться вегетарианкой ей не стоит; один-единственный апельсин, съеденный зимой с веселым чавканьем, причинил ей нестерпимую боль и заставил вновь пройти медицинское обследование. Именно тогда врачи поняли, какой опасный характер приобрело сужение в ее кишечнике. Порой она боролась с собой, негодующе глядя, как близкие едят приготовленное ею мясо. Есть и ходить в туалет для большинства представлялось чем-то самим собой разумеющимся. Никто не задумывался, что его кишечник делает все не так, запарывая на корню процесс пищеварения. Она не могла сказать Алексу, какой обманутой порой себя чувствовала и как им завидовала. Сюзетта выглядела здоровой и мирилась со своей псевдонормальностью.

Она опять тихонько поднялась наверх и сунула в стиральную машину несколько полотенец, чтобы выстирать их в горячей воде. Звуки стирки, ритмичные встряхивания, вид пены всегда ее успокаивали. Она положила руку на машину и застыла, вбирая в себя ее почти океанские вибрации.

В алькове прачечной ее увидела Ханна, вышедшая из своей комнаты. Она думала, что девочка переоденется во что-нибудь более удобное, легинсы и футболку, которые ей так нравились, однако на ней по-прежнему были юбочка и кардиган, в которых она утром ездила в школу. Дочь подняла на нее глаза с выражением лица, которое, как было известно Сюзетте, означало: «Мне скучно».

– Можешь немного поиграть на улице. День сегодня хороший.

Ханна скривила рожицу, явно взвешивая преимущества подобного предложения, но потом подняла на маму глаза, в которых читалась некоторая надежда на что-то еще.

– Ты знаешь, что я до сих пор на тебя сержусь. За ту фотографию. Хотя должна признать, что выполнила ты ее прекрасно.

В знак согласия Ханна резко кивнула головой.

– Ты умная и способная девочка…

Дочь протянула руку и положила на стиральную машину – в точности как мать. Сюзетта увидела на ее лице вопрос.

– Мне нравится ощущение этих вибраций. В один прекрасный день… Сейчас тебе в это трудно поверить… Мне жаль, если ты боишься, но когда пойдешь в школу…

Девочка злобно рявкнула.

– …все станет намного лучше. Как для нас, так и для тебя.

Ханна визжала и рычала, с каждым мгновением свирепея все больше и больше. Сюзетта с безразличным видом стояла перед ней, не проявляя к ее выходкам видимого интереса.

– Надо было взять с собой телефон и все это снять, а потом предъявить папе лишнее доказательство того, кем ты являешься на самом деле.

Ханна прекратила выть, но вперила в мать ненавидящий взор. Потом дернула головой, двинулась на Сюзетту и как можно шире открыла рот.

Мама отдернула руку, которая могла пострадать, а другую инстинктивно положила дочери на лоб, не подпуская ее к себе.

– Кусаться нельзя! Ты прекрасно это знаешь!

Ханна щелкнула зубами, но схватила только воздух и отчаянно завертела головой, пытаясь преодолеть сопротивление руки, которую мать выставила в защиту.

– Прекрати!

Из горла девочки вырывалось утробное рычание: яростный, грозный хрип. Ханна схватила Сюзетту за руку, применив новую тактику, чтобы подобраться ближе и укусить.

Мать отпрыгнула в сторону и замахала руками, пытаясь отогнать ее, как назойливую муху.

– Ханна! Ах ты, гребаная маленькая…

Сюзетта чувствовала себя достаточно сильной для того, чтобы в случае необходимости ее одолеть. Но боялась ошибиться и того, что дочери все же удастся вонзить в нее свои зубы. Ей вспомнилась гулявшая по Интернету страшилка о какой-то женщине и ее собаке. Однажды вечером дама перебрала спиртного и отрубилась, а пес, взявшись облизывать ее, чтобы разбудить, разволновался и не смог остановиться. Женщина лежала без сознания, а он все лизал ее и лизал. Вскоре ее кожа стала шершавой, а на носу выступила кровь, от которой животное возбудилось и в итоге обглодало ей лицо.

Она будто наяву чувствовала, как зубы Ханны вгрызаются ей в кожу и вырывают длинную окровавленную полоску плоти. Девочка-собака напирала на нее, а она пятилась, отбиваясь руками.

– Прекрати! – снова и снова кричала Сюзетта. – Рано или поздно ты окажешься в вонючем сумасшедшем доме! Тебе этого хочется?

Девочка-собака исчезла так же молниеносно, как и появилась. Сюзетта старалась унять сбивчивое, сдавленное от слез дыхание. Сердце в груди могло в любой момент остановиться. С языка готово было сорваться слово «ненавижу», хотя вслух она его так и не произнесла.

– Почему ты со мной так поступаешь?

Хрупкие плечи дочери опали, голова немного склонилась направо, и лицо приняло чуть ли не грустное выражение.

– Je suis Marie-Anne. Je m’appelle Marie-Anne![21]

В голосе девочки, умолявшем ее понять, была бездна отчаяния. К тому же Сюзетте показалось, что она говорила с идеальным французским произношением. Но что она могла знать, кроме нескольких слов из компьютерной игры, в которую отказывалась играть? Немыслимо.

Они несколько мгновений противостояли друг другу, пока Сюзетта не схватила дочь за руку. Потом с силой ее сжала и потащила вниз по лестнице. Ханна пыталась вырваться, хваталась за державшие ее мертвой хваткой мамины пальцы, но та отстаивала свое превосходство в силе и весе.

Вниз по ступенькам. Через гостиную. Сюзетта открыла дверь, ведущую в их огороженный сад, и практически вышвырнула девочку наружу.

– Иди играй!

Потом захлопнула створку и закрыла замок. Ханна злобно глянула на нее через стекло, дернула дверь и убедилась, что ее не открыть. Но ничуть не расстроилась, уперла руки в бока и вышла во двор, словно королева Мне-Все-Нипочем.

Сюзетта сделала несколько судорожных вдохов с видом быка, раздумывающего, не броситься ли в атаку. Потом щелкнула замком и высунула наружу голову.

– Я не спущу с тебя глаз! А с минуты на минуту домой вернется папа!

Ханна повернулась, окинула ее взглядом, пожала плечами и направилась к тайнику с игрушками, которые хранились в ящике рядом с домом. Сюзетта вновь закрыла дверь и заперла ее на замок.

Она могла убить Ханну.

Нет, не могла.

Могла.

Никогда.

Могла бы.

Желание порвать человека на куски она испытала только раз, один-единственный раз в жизни. Оно длилось лишь короткий миг. Однажды, в шестом классе, костлявый Айра Блюменфельд решил, что будет забавно до прихода учительницы рисования отхватить ножницами дюйм ее волос. Он что, думал ее рассмешить? Или, может, повеселить других ребят? С Айрой у нее были приятельские отношения, тогда она еще не болела и у нее были друзья. Но в душе вспыхнул гнев. Может, из-за того, что мать однажды кустарно искромсала ей волосы, поленившись сводить к парикмахеру? Как бы то ни было, Сюзетта схватила костлявого Айру руками за шею и швырнула его чуть ли не через всю комнату.

От потрясенного взгляда на его лице ее гнев улетучился, и потом она долгие годы не могла ничего понять, терзаясь от чувства вины за тот прилив агрессии. И вот теперь испытала его вновь.

По ту сторону стекла Ханне будет безопаснее.

Надев верные резиновые перчатки, она взяла чистую тряпку, средство для мытья окон и протерла стеклянную стену. Ханна немного покрутила во дворе обруч, обмениваясь с ней настороженными взглядами. Теперь хулахуп одиноко валялся на земле, а девочка стояла по ту сторону стекла, медленно сдвигаясь вслед за Сюзеттой, которая брызгала жидкость, терла, делала шаг вправо, потом опять брызгала и терла. Она не без радости могла брызнуть жидкость Ханне в лицо, не причинив в действительности никакого вреда. Но ее не отпускало чувство разочарования, ведь сколько бы она ни старалась, сколько бы ни терла, дочь все равно не исчезнет вместе с пылью и жирными пятнами.

Сюзетта еще не услышала звука открывшейся у нее за спиной двери, но все поняла по лицу Ханны: Алекс вернулся домой. Девочка широко улыбнулась, глаза ее загорелись, она ринулась к двери и с силой ее дернула, но открыть не смогла. Сюзетта стащила перчатки и встретила мужа посреди комнаты. Когда они поцеловались, Ханна забарабанила по двери.

– Не стучи по стеклу, lilla gumman, – крикнул он ей.

Дочь яростно дернула дверь, и он все понял.

– Ты что, ее закрыла?

– Да. С Ханной все в порядке. Давай просто поговорим, а она поиграет на улице…

– Но она хочет войти.

Он прошмыгнул мимо Сюзетты и открыл дверь.

– …Алекс, пожалуйста, мы не сможем поговорить, если она…

Ханна бросилась папе на шею, и Сюзетта проглотила последние слова своей взволнованной просьбы. Для нее было полным разгромом видеть, как он стоит на коленях, а она, сама нежность, обнимает его и целует в щеку. Что он такого сделал, что она относится к нему так хорошо? Чем заслужил любовь дочери? Алекс буквально трясся над ней, Ханна хихикала.

– Как поживает моя маленькая непоседа?

Услышав этот вопрос, Ханна бросила на Сюзетту кроткий, испуганный взор и повернулась обратно к отцу. Потом поморщилась, будто ей было больно, и закатала на левой руке рукав свитера.

Сюзетта не видела толком, что она ему показала, но на лице Алекса отразился ужас, и он повернулся к ней.

– Что это?

Она почувствовала, как в том сокровенном уголке души, который мог размягчиться, дать сбой и порушить все ее равновесие, стал зреть страх.

– Твоя работа? – спросил он.

– Что?

Она подошла ближе, и Ханна, надув губы, протянула руку.

Ее деликатную кожу уродовали четыре пронзительные красные полосы, уже начавшие синеть.

Сюзетта ахнула, обеспокоенная повреждениями дочери. И поняла, что они оба смотрели на нее, выносили приговор, вели на виселицу и кивали палачу выбить из-под нее табурет. Она качалась перед ними, дергая ногами, не в состоянии взмолиться сохранить ей жизнь.

– Я не…

По их лицам она прочла: они ей не верили.

Неужели эти отметины оставила она? Когда тащила Ханну вниз по лестнице, а потом через комнату? Вряд ли она схватила ее с такой силой. Да и продолжалось это не более минуты. Как она могла причинить своему ребенку такой вред?

– Алекс, клянусь…

Ханна показывала на нее, но смотрела на отца. Его лицо полыхало огнем. Нет, она не привела ее на виселицу, а поступила еще хуже – собрала хворост и самолично подожгла спичку.

Сюзетта покачала головой.

– Ты понятия не имеешь, что она тут вытворяла! Пыталась на меня наброситься и вонзить зубы. Рычала, кусалась…

– Lilla gumman, поднимись к себе комнату, пока мы поговорим с твоей матерью.

– Я только взяла ее за руку, это не могло… Я не…

Она попыталась осторожно взять предплечье и внимательнее его рассмотреть, но Ханна не далась.

– Я приложу лед.

Она бросилась к морозильнику, зная, что муж мечет ей в спину шаровые молнии.

– Клянусь, Алекс… Я не знаю, что случилось.

Она завернула многоразовый контейнер для льда в кухонное полотенце и протянула его Ханне, но муж взял его сам, нежно приложил к опухшей руке дочери, подхватил ее на руки и отнес наверх.

– Его надо прикладывать всего на несколько минут, иначе не миновать переохлаждения! – крикнула она ему вслед.

Но он не желал ее слушать.

– И проследи за тем, чтобы между контейнером и кожей был достаточный слой ткани…

– Все будет нормально.

Он исчез, даже не взглянув на нее. От его осуждения комната будто ходила ходуном.

Сюзетта прижала к губам пальцы и на какой-то миг забыла, как дышать.

Неужели это ее рук дело?

Она была уверена, что нет.

Почти уверена.

Совершенно уверена.

Уверенность дала трещину, и на нее лавиной хлынули сомнения.

Она не могла вспомнить.

Что она сделала со своей дочерью в тот момент, когда ее разум затмила ненависть? Ничего.

Ханне она не сделала ничего.

Это все Мари-Анн Дюфоссе. Вот в ком была проблема.

В этой гребаной маленькой французской ведьме.

ХАННА

Ужин выдался странный. Подозрительного вида рыба, мама с папой и стена между ними – потолще садовой стеклянной перегородки, которая сегодня отделяла ее от мамы. Папа уплетал рыбу, как голодный медведь, мама же клевала свою порцию с таким видом, будто розовое мясо представляло собой человечину.

– Думаю, нам надо поговорить о случившемся, – сказала она трагическим, карикатурным голосом, – о том, что ему предшествовало…

– Не при Ханне.

Девочка тут же заинтересовалась и оживилась. Все вышло даже лучше, чем предполагалось, и в действительности она совсем не возражала, если они хотели о ней поговорить. Это было бы сродни просмотру какой-нибудь замечательной игры наподобие той, что папа называл футболом, где игроки как угорелые носились туда-сюда, гоняясь и нанося удары по мячу, который наверняка взорвался бы, доведись ему слишком долго оставаться в неподвижном состоянии.

– Это имеет к Ханне прямое отношение…

Мама подперла рукой щеку, и папа сердито на нее посмотрел. Ее голова казалась достаточно тяжелой для того, чтобы от ее веса сломалось запястье.

Ханна подавила желание улыбнуться. Она ела рис, по одному зернышку зараз, запихивая их между зубчиками вилки. В общей сложности пятьдесят два зернышка. Мама без конца поглядывала на папу, однако для него интерес представляла только тарелка с едой. Он положил себе еще одну порцию салата.

– В «Саннибридж» ее не приняли, – сообщила в повисшей тишине мама.

Он так и не поднял головы и лишь кинул мимолетный взгляд, полный злобы.

– Поговорим потом.

– Ты не знаешь, почему? А вот Ханна знает, так что избегать этого разговора при ней нет никакого смысла. Мне хотелось бы, чтобы она сама тебе рассказала. Или показала…

– Сюзетта…

– …как талантливо ей удается копировать злющих псов. Ты не могла бы для папы немного полаять? Это же ведь вошло у тебя в привычку.

Ханна не возражала, чтобы они говорили о ней, но совершенно не хотела, чтобы мама говорила с ней. Она понаблюдала за тем, как папа ел зелень, складывая каждый торчавший листик или веточку, накалывая их на вилку и отправляя в открытый рот. То же самое стала делать и она сама.

– Мне не нравится тон, которым ты говоришь о нашей дочери, – заметил он.

– Она не ребенок и должна нести ответственность за свои поступки. А ты даже понятия не имеешь, что она вытворяет. Девочка обладает многими талантами и знает, какую гадость нужно сделать, чтобы ее не приняли в школу или чтобы надолго там не задержаться. Знает, как распечатывать фотографии из Интернета. Знает, как искать в Сети информацию. И все это на твоем компьютере.

– Но сейчас каждый должен уметь это делать.

Когда мама услышала такой ответ, у нее отвисла челюсть. Папа немного смутился.

– Компьютеры и все такое прочее. Это век, в котором мы живем.

– Чтобы напугать директрису школы «Саннибридж», она стала лаять как собака.

Папа отложил вилку и устремил на Ханну долгий взгляд, но та не захотела посмотреть ему в глаза. И сосредоточилась на рисе – по зернышку зараз. На вилку. Потом в рот. Наконец папа повернулся к маме.

– Именно поэтому мы с тобой говорили… кое о чем другом…

Он попытался подать маме без слов какой-то знак, и Ханну это разозлило. Родительница тоже не выглядела чересчур счастливой.

– Ты же знаешь, я жду отмашки от нашей страховой компании…

– Не стоит. Мы вполне можем себе это позволить.

– Миссис Уэйд, директриса, помогла мне связаться со школой «Тисдейл», и на завтра нам назначили встречу. Это учебное заведение специализируется на таких детях, как Ханна.

Девочка испуганно посмотрела на нее. На каких детях? Которые учатся на ведьм?

– Что это значит? – спросил папа, и в его голосе прогрохотала угроза.

Мама долго ему не отвечала. Они с папой скрестили взгляды, острые, как лазерные лучи, пытаясь одними лишь мыслями высосать друг у друга мозги.

– Детский врач сказал, – она наконец моргнула и отвела глаза, – что между не мочь говорить и не хотеть есть некоторая разница. Ханна сегодня еще кое-что сказала.

Девочка прижала к языку зубчики вилки. Потом попыталась представить себе, как выглядели тонкие параллельные полоски торчавшей между ними плоти. Теперь она наблюдала за родителями с усиленным интересом, особенно за папой. Он выглядел так, словно получил удар молнии.

– Она в самом деле говорила? Или только… Что она сказала?

Он повернулся к ней, и Ханна разглядела в его глазах надежду на то, что она скажет что-нибудь и ему. Но для Мари-Анн он не представлял интереса. Папа не понимал, что все только к лучшему.

Мама вздохнула.

– Ханна назвала себя Мари-Анн Дюфоссе, помнишь, я тебя спрашивала? Ведьма, жившая в семнадцатом веке. Вернее, последняя жертва, которую во Франции сожгли на костре как ведьму.

Теперь папа принял такой вид, словно оказался на пинбольной доске. Маленькие серебристые шарики отскакивали от его лица, заставляя переводить глаза с дочери на жену и обратно.

– Она сказала?.. Ты сказала?..

– Я не знаю, что это значит, Алекс. Я не несу чушь и понятия не имею, что… Hon skrammer mig, ibland.

То, что мама попыталась спрятать смысл за шведскими словами, не имело никакого значения. В былые времена папа постоянно говорил дома на шведском. «Порой она меня пугает». Вот что сказала мать. Ханну охватило приятное чувство облегчения. Маленькие рисовые каноэ плыли вниз по реке в ее победоносный животик. Она по-прежнему выигрывала.

– Lilla gumman, ты так сказала маме? Я бы тоже хотел это услышать.

Она пискляво мурлыкала себе под нос мелодию из ее любимого сериала «Звездный путь». Судя по голосу, папа не очень верил маме, хотя это не имело никакого значения. Она ни за что не станет подтверждать мамину правоту, и тогда посмотрим, на чьей он стороне.

– Давай поговорим позже, – сказал папа маме, когда Ханна изобразила рукой странствующий среди звезд «Энтерпрайз».

Мама кивнула. С ее лица не сходило выражение напряженной нервозности.

* * *

На папе были старые спортивные брюки и футболка, которые он называл пижамой, хотя Ханна знала, что он спит полностью раздетый.

Он взял книгу, открыл заложенную страницу, на которой они остановились, и сел рядом с дочерью на кровати. Девочка была настолько взвинчена, что схватила одеяло, накрылась и стала болтать ногами, будто плыла по-собачьи.

– Так, хорошо… «Мои глаза привыкли к темноте. На приклеенных к потолку стикерах мерцали созвездия. Я сосредоточилась на доносившихся до моего слуха звуках: внизу работал телевизор, в ванной чистила зубы старшая сестра. А потом услышала «дзинь-дзинь, дзинь-дзинь!». Впечатление было такое, будто Ночной Бормотунчик катился на скрипучем, несмазанном велосипеде и ручонкой, напоминавшей леденец на палочке, звонил в крохотный звонок. Я улыбнулась. Но потом послышался автомобильный гудок, и раздался грохот. Погодите, так не пойдет! Я взяла фонарик и свесилась с кровати, надеясь, что с моим Ночным Бормотунчиком все в порядке. Но оказалось, что он не один, с ним были и другие! Когда я впервые повстречала Ручку-Леденец, они, должно быть, спали. Теперь моему взору предстало сразу несколько: один, два, три, четыре, пять. И все совершенно разные! Я тут же успокоилась, будто Ночному Бормотунчику жить без компании под кроватью в лесу моих забытых безделушек было бы одиноко».

В этот момент в комнату вошла мама, наклонилась и поцеловала дочь в лоб.

– Спокойной ночи. Сладких тебе снов. – Мамин поцелуй Ханна стерла тыльной стороной ладони. – Прости, что так все получилось. Я не хотела терять самообладание. И не должна была тебя с такой силой хватать.

Эти слова она сказала Ханне, но потом повернулась к папе и коснулась его плеча кончиками пальцев.

– Мы еще немного почитаем, – произнес он.

Ура! Папа останется с ней! Мама послала ей воздушный поцелуй.

– Я тебя люблю.

После чего ее сдуло будто привидение.

Ханна шлепнула ладошкой по книге, чтобы папа читал дальше.

– Ладно, я знаю, как тебе нравится этот фрагмент… «Ручка-Леденец встал и отряхнул пыль со своих небесно-голубых вязаных шортиков. Похоже, другой Ночной Бормотунчик не справился с управлением кривобокого самолетика с одним-единственным крылом. Я распереживалась за своего друга с ручками-леденцами (на нем не было шлема), но он погнался за своим собратом из самолета (вместо рта у того был кубик для игры в «Монополию»), и вот они уже сцепились и стали друг друга мутузить, молотя ручками и ножками. Я обрадовалась, что они в порядке, и хотела было уже предложить им двигаться в разных секторах, чтобы всем хватало пространства, но в этот момент увидела, что в дальнем углу от меня что-то прячется, и чуть не закричала. Потом откинулась на подушку и сунула в рот простыню».

Ханна закусила край означенной постельной принадлежности и захихикала от предвкушения.

– Это нельзя жевать, – сказал папа, и девочка открыла рот, чтобы он мог вытащить простыню. – «Я сделала глубокий вдох и велела себе храбриться. Мне очень хотелось увидеть то создание с множеством ножек. Кем оно было, другом или врагом? Может, оно собралось напасть на других маленьких существ? Или подползти к моей кровати и наброситься на мою ножку? Я набралась смелости, перевернулась на живот и опять заглянула под кровать. Ручка-Леденец и Летчик-Двоечник, вероятно, помирились и поцеловались. Ночные Бормотунчики выстроились в круг и водили хоровод! Я даже увидела того, который меня напугал, – с множеством ножек, которые представляли собой самые обыкновенные карандаши, как новые, так и обломки, обрамлявшие его головку, будто лепестки цветка».

Ханна взвизгнула, откинула одеяло, схватила фонарик, свесилась и заглянула под кровать, в точности как девочка из книжки. Потом жестом показала папе: ты тоже посмотри. Луч фонарика выхватил из мрака ее сокровища: обрывки бумаги, носок, ленту для волос, заколку, блеклый кошелечек в виде совы, позаимствованный на кухне зажим для пакета, миниатюрного выкрашенного зеленой фосфоресцирующей краской стегозавра, два цветных карандаша противных козявочных оттенков. То, что они пролежали там так долго и мама не забралась под кровать, чтобы устроить дезинфекцию в созданном ею мире, было чудом.

– Хочешь сделать собственного Ночного Бормотунчика? – спросил папа и откинулся на стуле, его лицо растянулось в улыбке, как у розового смайлика.

Ханна кивнула, сердце у нее в груди надулось так, будто собиралось вот-вот лопнуть.

– Очень ловко. Э-э-э… Надо бы оградить это от мамы.

Девочка настолько энергично кивнула, что даже подпрыгнула на коленках.

– В прошлый раз я сказал ей, что ты кое-что задумала, и это закончилось не очень хорошо. Я бы никогда не напечатал мамину фотографию, если бы знал об остальных. Ты поступила плохо, расположив ее рядом со всеми этими покойниками. А если у тебя есть мой пароль, это еще не дает тебе права злоупотреблять преимуществами работы на компьютере.

Ханна села, скрестила ноги, без особого энтузиазма взбила подушку и положила ее на колени.

– Может… я мог бы попросить ее пока здесь не убирать. Мы скажем, что ты можешь сделать это сама. Как думаешь, сработает?

Девочка закусила губу. Висячий замок был бы лучше, но она согласилась. Папа уложил ее обратно в постель и покрыл поцелуями лицо.

– Lilla gumman… Я знаю, ты хочешь иметь друзей. И они у тебя действительно могут появиться – маленькие девочки и мальчики. У меня есть друзья, каждый день мне нравится ездить на работу и встречаться с ними. А потом возвращаться домой и видеть тебя и маму. Это как ходить в школу. Ты отправляешься туда повидаться с друзьями, а потом приходишь обратно домой.

Ханна тряхнула головой и закусила край простыни. Он осторожно вынул ткань у нее изо рта и разгладил.

– Я знаю, тебя это тревожит, новые места поначалу могут даже пугать, но там ты найдешь друзей. Договорились? Проявишь храбрость ради папы?

По правде говоря, она не хотела его разочаровывать, но и объяснить, почему не хочет ходить в школу, тоже не могла. Попыталась кивнуть, но лишь подняла глаза на потолок. Ей хотелось друга, похожего на батат в вязаных небесно-голубых шортиках. Ночного друга. Друга уродливого и надломленного.

Которого, если надоест, можно разобрать на части.

Папа еще трижды поцеловал ее в щеку.

– Jag alskar dig.

Она тоже его любила. Очень-очень-очень.

* * *

У девочки из книжки на потолке сияли приклеенные созвездия, и Ханне хотелось таких же. Может, включить их в список подарков к Хануке? Было бы приятно смотреть на них ночами, если не удается сразу уснуть. Когда она думала о школе, у нее в голове возникали самые разные мысли, одна причудливее другой. На этот раз мама была настроена категорично, и это, похоже, было делом решенным. Ханна подумала о червях, ползающих по гниющему телу кролика, когда-то выглядевшего просто восхитительно, а теперь превратившегося в грязь, запекшуюся кровь, воняющие глазные яблоки и потускневший мех. Все это жрали черви, ням-ням, ням-ням. Потом перед мысленным взором возникла другая картина: армия муравьев, тащивших щедрое угощение. Кусочки хлеба, липкие красные леденцы «тутси попс» и отрубленные пальцы. Все эти образы ее пугали, она понятия не имела, откуда они взялись, и не умела их прогнать, чтобы они оставили ее в покое.

Ханне хотелось, чтобы рядом был папа.

Она знала, что родители, скорее всего, сидели внизу на диване. Лампы горели тусклым светом, погружавшим углы комнаты в полумрак. Порой через пол на второй этаж взлетала пара гневно брошенных слов, когда мама говорила «нет» или папа произносил «так нельзя». Она услышала громкое «Тисдейл», еще более громкое «умственно отсталые», а потом пронзительное, рокочущее «нет, нет и нет, это ужасно».

Ханна на цыпочках вышла в холл и села на верхней ступеньке лестницы, откуда ей все было прекрасно слышно.

– Мы все хотим только одного: определить девочку туда, где бы ее понимали.

Мамин голос звучал очень убедительно. Папа в ответ молчал. Звякнул поставленный на твердую поверхность стакан.

– У них тоже должны быть педагогические стандарты… – сказал он.

– Разумеется.

– …включающие в себя не только жизненные навыки или… Чему бы ни учили на этих занятиях для отсталых, завязывать шнурки на ботинках она умеет.

– Говорю тебе, никакие они не отсталые. Классы в этой школе небольшие, кроме того, там практикуются индивидуальные занятия с учетом специфических нужд каждого ребенка. Но это все равно школа, педагоги там учат детей, а на их сайте написано, что после обучения очень многие ребята в средних классах занимаются вместе с обычными детьми. Не все начинают в одном и том же месте. У Ханны есть свои проблемы, характерные только для нее.

– Нет, я точно знаю, что нет.

Опять стало тихо.

– Может, это и глупо, но мне интересно, – сказал папа, – какой у нее был голос, когда она заговорила? Какое произношение?

– Она говорила… – мама застыла в нерешительности, – … как француженка. И как человек, почти не пользующийся речью. При этом она произнесла все отчетливо, хотя и с акцентом. Ее дикция… Ты бы ею гордился. Превосходная. Она многому научилась.

– Очень умный ребенок.

– Может, даже слишком. Тебе надо было ее в тот момент увидеть. Ты бы сразу все понял. А я, если честно… никогда, никогда бы ее не ударила.

– Я знаю.

Донесся звук поцелуйчиков. Чмоки-чмоки.

– Иногда я думаю… – Мама долго ждала, прежде чем услышала, что думал папа. – Может, самой большой проблемой всегда был я сам. Мне просто не хотелось… Я думал, ей нужно время.

– На первых порах так оно, скорее всего, и было.

– Тебе сообщили, сколько стоит эта школа?

– На сайте о стоимости ничего нет, мне сказали, что это можно будет обсудить завтра.

– Значит, дорого.

– Пожалуй.

– Заплати кредиткой, сколько они ни попросят. На наличном счету у нас не так много денег, но я переведу с какого-нибудь другого.

– Спасибо.

Взрослые говорили об обыденных вещах, причем таким скучным образом, что Ханна чуть не уснула. Но потом мама ахнула, и на какой-то момент в душе Ханны загорелась надежда, что папа решил ее задушить. Родительница захихикала, очень даже живая, потом налетел шквал каких-то шелестящих звуков, однако разговор так и не возобновился.

Ханна стала тихонько съезжать на попе по лестнице. Ниже, потом еще чуть-чуть, пока ее взору наконец не открылось происходящее. Одежда родителей была разбросана на полу. Мама с папой стояли, слившись телами, перед диваном. Их руки носились, будто потерявшиеся домашние питомцы, а рот каждого из них превратился в отвратительную резиновую присоску и шарил по лицу другого. Мари-Анн хотела схватить что-нибудь и поджечь, например, пустить к ним в комнату горящий бумажный самолетик, чтобы от него загорелся диван. Мама могла проглотить папу, а он даже не видел опасности. Бедняжка, он мог умереть из-за собственной тупости.

Родители издавали странные звуки, которые Ханна стала узнавать. Гортанные повизгивания и хриплые ахи. Они поспешно сбросили остатки одежды и остались совершенно голые. Ханна увидела упругий папин зад и мамины груди – острые и будто изготовившиеся к стрельбе. Он подхватил ее на руки, она обвила его ногами, одно быстрое движение, и она уже лежала на диване, а папа – на ней. Потом он засунул в нее свою штуковину, мама застонала, его зад стал ходить вверх-вниз, и на нем от усилий четко обозначились мышцы. Они опять заговорили на этом своем языке взрослых, и теперь до Ханны дошло, что ему сопутствовало.

На миг девочка понадеялась, что папа таким образом убьет маму, потому как выглядело все это просто ужасно, но по мере того, как он колотился об нее, превратившись в поршень, она оживала все больше и больше. Он будто надувал велосипедную шину, возвращая ее в рабочее состояние. На короткое мгновение она испытала к папе ненависть. Он мог бы бросить ее безжизненно лежать на диване, и мама наконец превратилась бы в ржавчину, как их старый трехколесный велосипед, умерший оттого, что его никто не использовал.

Откинув назад голову, мама сжимала его сильные руки, а папа скакал на ней, возвращая к жизни. Он накачивал ее всем, что имел сам, и они сообща издавали звуки, составлявшие собой часть неведомого явления, которое девочка до этого едва понимала, – секса. Странная физика этого процесса порой лишала их слов.

Ханна спряталась в спасительной тени стены, встала на ноги, поднялась к себе и легла в кровать.

У нее будет шанс. Прискорбно, что папа не дал маме зачахнуть и умереть, когда у него была такая возможность. Но, может, ей удастся свести на нет все его усилия по возвращению ее к жизни. В этом могла помочь Мари-Анн, а вскоре вместе с ней явится и дьявол – она читала, что он всегда приходит к своим маленьким ведьмам, – и тогда они станут еще могущественнее. Обретя силу, она сможет воспользоваться преимуществами маминой слабости. Может, мама умрет, уделяя слишком много внимания уборке? К тому же она принимала множество лекарств. Если бы с ними случилось что-нибудь плохое, маме тоже не поздоровилось бы?

А может… Мама всегда носилась со своим внешним видом и сияла каждый раз, когда папа называл ее красивой.

Вот бы она стала уродливее!

Тогда папа наверняка меньше ее любил бы, ей не хотелось бы выходить из дома, а Ханне не пришлось бы идти в эту дурацкую школу.

СЮЗЕТТА

Совсем недавно они занимались сексом с мужем, на небе светило солнышко. Ах, какой прекрасный выдался день, к тому же вскоре они отправятся в «Тисдейл». Отношения с Алексом стали вновь налаживаться, хотя каждый разговор о Ханне оставался постоянным источником недовольства. В первые годы совместной жизни они могли проводить целые дни, сидя бок о бок с альбомами для рисования в руках, молча вбирая в себя красоту растений и разнообразных посетителей в оранжерее Фиппс.

Взявшись за руки, они часами ходили по какому-нибудь музею, гуляли по Фрик-парку или кладбищу. Ночью Сюзетта с Алексом лежали вместе и обсуждали людей в Фиппс, привлекательность тех или иных мест для селфи и групповых фото: перед золотисто-зеленым морским чудовищем, сделанным из какого-то пустынного растения; под замысловатыми и сексуальными стеклянными скульптурами Чихули[22]. Они могли сравнивать увиденное в музее, поражаясь, что мозг каждого из них совсем иначе трактовал произведения искусства. Кладбище вдохновляло их на разговор о том, во что они верили в этом мире, о том, что их разложившиеся тела, как они надеялись, в один прекрасный день станут частью леса. Они могли не спать всю ночь, говоря друг другу «А помнишь…» или «А ты видела…». Порой их смаривал сон, но потом они просыпались, чтобы насладиться друг другом. Сюзетта с Алексом существовали и дышали в затянувшемся молчании, сменявшемся вспышками изумленного щебетания нос к носу о том, что они вместе, что им выпало жить в согласии и любви.

Она в последний раз потянулась, села и боковым зрением увидела, что на подушке что-то темнеет. Мозг ринулся искать ответы, ничего не понимая, даже когда она прикоснулась к незнакомому предмету, показавшемуся ей человеческими волосами.

Ее волосы?

В этом не было никакого смысла. Несколько лет назад, когда ее пичкали «6-Меркаптопурином» – препаратом, от которого она отказалась как раз потому, что каждый раз в ужасе смотрела, как в раковине кружат пряди, стоило ей тряхнуть головой, – они у нее действительно выпадали. Но сейчас их на подушке лежало слишком много… и слишком ровно… отрезанных.

Сюзетта коснулась левой стороны головы. О боже!

Ханна.

Ханна, сумевшая пробраться в комнату, когда она спала.

Ханна со своими гребаными ножницами.

Сюзетта потащилась в ванную, включила свет и погладила на голове то место, где были срезаны пряди.

Нет! Нет, нет и нет! С левой стороны головы недоставало здоровенной части шевелюры, и если она попытается ее подровнять, то будет выглядеть фриком. Но чтобы устранить нанесенный ей ущерб, надо будет… Сколько же дюймов ей придется обрезать?

Взор застили слезы. Ну почему, почему Ханна была таким маленьким куском дерьма? Сюзетта как наяву услышала слова Алекса о детях и об их неизбежном стремлении хотя бы раз в жизни сделать прическу. Однако свои волосы девочка не обрезала никогда. Сюзетта приложила оттяпанные пряди обратно к голове. Может, подделаться под панка? На одной стороне сбрить волосы, а на другой пусть остаются длинными? Интересно, Алексу это понравится или он от отвращения скорчит гримасу?

– Маленькая дрянь!

Она стянула шевелюру в «конский хвост» и с облегчением увидела, что на лицо свисает лишь несколько вихров, не таких уж коротких. С ними можно будет разобраться позже. Ханна почти зачислена в школу, дома ее скоро не будет.

– Лишь бы спровадить ее с глаз долой, – едва слышно пробормотала Сюзетта.

Потом сжала кулаки. Только бы ее не задушить. Только бы не задушить. Алекс никогда ее не простит, если она сомкнет руки на шее дочери.

Сюзетта села за стол и сжала в кулаке ручку-шприц, чтобы нагреть ее до температуры тела, глядя в пустоту и мечтая о том, чего никогда не будет. Вдруг она подумала, что начинает напоминать мать: неужели она действительно приобретала все больше черт родительницы? Если бы не Алекс, ей было бы проще простого… Внезапно материнский траур, затянувшийся на всю жизнь, обрел в ее глазах смысл. Может, отец был для мамы такой же опорой, как Алекс – для нее самой. Может, его уход оставил в ее душе пустыню, которая со временем только разрасталась, что обязательно случилось бы и с Сюзеттой в отсутствие мужа. Утрата равновесия, набирающий размах упадок физического и душевного здоровья. Она отогнала от себя этот образ, страх перед тем, что с ней может случиться что-то плохое. Алекс понемногу ей уступал. Он, конечно же, не мог переварить безумные слова Ханны, но, по крайней мере, уже не отрицал возможности того, что они слетели с ее губ.

Лекарство в шприце и без того было густым, а в холодильнике застыло еще больше; если его не прогреть и ввести в вязком виде, будет намного больнее. Дожидаясь, когда шприц достигнет нужной температуры, Сюзетта размышляла над вчерашней драмой. Она до сих пор не могла понять, что случилось с Ханной, как ее рука так покраснела и покрылась ужасными синяками. Не трогай ее. Ты не можешь себя контролировать. За прошедшие годы она не раз таскала дочь к машине, когда та брыкалась и орала в приступе ярости после похода по магазинам, но никогда не оставляла свидетельств, выдававших ее временную неспособность сохранять спокойствие в обращении с ребенком, чего от нее требовал Алекс. К счастью, ближе к ночи он опять стал с ней разговаривать и, казалось, даже простил. Его член, по крайней мере, точно зла на нее больше не держал. Ханна оказалась более злопамятной. Неужели девочка изуродовала ее в наказание? Сюзетта услышала на лестнице шаги и тихий скрип ладони, без всякого ритма скользившей по перилам. Она хотела заорать, чтобы Ханна немного подождала, – ей хотелось сделать инъекцию без посторонних глаз – но не могла пойти на такой риск, опасаясь слов, которые хлынут лавиной, если открыть рот. Еще не время. И уж точно не сейчас, когда в голове роятся мысли о ее собственной мести. Ханна тихо подошла ближе. На ней были гольфы с узором в виде обезьянок, джинсовые шорты и футболка, которую ей подарили Мэтт и Саша – партнер Алекса и его жена, – когда вернулись из Ирландии, своей последней туристической поездки, после которой у них родились близнецы. На зеленой майке красовался логотип «Гиннесса» с изображением арфы, они привезли такие не только им, но и всем остальным сотрудникам офиса. Сюзетта даже не станет просить ее переодеться. Что из того, что Ханна отправится в новую школу в футболке? У Сюзетты совершенно не осталось сил, она больше не будет пытаться произвести на кого-либо впечатление. Но надо будет велеть девочке надеть свитер или толстовку с капюшоном, чтобы скрыть заметные синяки на руке.

Она засунула край рубашки в бюстгальтер, разорвала упаковку с проспиртованной салфеткой и энергично протерла ею область слева внизу живота – уколы справа она не делала никогда, даже до последней операции; ей казалось неправильным испытывать в этом месте лишнюю боль. Для подобных целей вполне подошли бы бедра, однако у нее они отличались чрезмерной чувствительностью. Медсестра когда-то предписала ей следовать определенному набору правил, но Сюзетта научилась паре приемов получше. Нарушение правил номер один: каждый укол, с периодичностью в две недели, она делала примерно в одно и то же место. Ханна оперлась грудью о стол и стала смотреть. За долгие годы Сюзетта не раз объясняла ей этот процесс. Как работала ручка-шприц: «Мне никогда не приходится видеть иглу». Как препарат менял ее клетки и препятствовал воспалению на биологическом уровне: «Порой тело атакует само себя». Растолковать это ребенку было непросто: Сюзетта и сама едва в этом разбиралась.

С нижнего конца ручки, которому предстояло вонзиться в ее кожу, она сняла серый колпачок, а с верхнего, где располагался поршень, – красный. Нарушение правил номер два: она никогда не защипывала кожу, как велела медсестра – так препарату приходилось пробиваться в организм сквозь сжатую плоть, и от этого было только больнее. Сегодня она ни о чем с Ханной не говорила, лишь приготовилась, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Потом надавила поршень, вгонявший препарат в ее мышцы, и молча сосчитала до десяти.

Десять секунд. Именно столько укол причинял боль, которая сначала нарастала, потом полыхнула жгучим судорожным пиком и тут же успокоилась.

Сюзетта приложила к ранке чистый ватный тампон, слегка его прижала, потом растерла кожу круговыми движениями, чтобы лекарство скорее разошлось и жжение пошло на убыль.

Ханна разорвала упаковку с пластырем и протянула его матери – порой ей нравилось так делать.

– Думаешь, это компенсирует то, что ты сделала с моими волосами?

В месте укола пузырилось небольшое пятнышко крови. Она налепила на него пластырь и опустила рубашку.

Ханна улыбнулась и потянулась к чрезмерно короткой прядке, свисавшей у мамы с виска. Сюзетта дернулась, не позволив дочери к ней прикоснуться.

– Отвали от меня!

Ханна ухмыльнулась, оскалила верхние зубы и закусила нижнюю губу. Сюзетта испугалась, что не сможет держать себя в руках. Никогда еще вид собственного ребенка не был ей так отвратителен.

– Папа увидит это и поймет, что ты натворила.

Ханна пожала плечами. Сюзетта не могла отделаться от ощущения, что они думают об одном и том же: теперь Алекс ее выгонит. Дочь усматривала в этом победу, в то время как мать боялась, что это уже перебор, такого нельзя было допускать. Нет, Алекс не был пустым человеком, его интерес к ней носил далеко не поверхностный характер, но ее внешность, конечно же, играла не последнюю роль. Порой ее одолевали сомнения относительно того, что она могла предложить ему как женщина, как жена. Сюзетта как минимум была обязана ему своей лучшей попыткой предстать в привлекательном виде, хотя в действительности та представляла собой лишь ширму, призванную отвлечь их от воспоминаний о воняющем из ее живота дерьме. Впрочем, Сюзетта, возможно, лишь старалась убедить себя. Я не омерзительная. Не противная. Защищаясь от Ханны, она приложила ладонь к поврежденной стороне головы.

– Надевай туфельки и свитер. Мы едем в школу.

Она сгребла оставшийся после укола мусор и бросила его в корзину, а использованный шприц сунула в красный контейнер для утилизации острых предметов, который хранила на самом верху, в одном из кухонных шкафчиков.

Ханна обиженно взвыла и сложила руки на груди.

– Давай. Мы обе выглядим хуже некуда. Надевай свои вонючие туфли.

Когда протест девочки сошел на нет, все ее тело обмякло. Она хныкнула и без особого энтузиазма топнула ногой, уронив голову на грудь, и густые волосы рассыпались по ее лицу. Не в состоянии себя сдержать, Сюзетта протянула руку и прикоснулась к ним. Кудри дочери до сих пор оставались мягкими и шелковистыми, будто у младенца. Сюзетта с грустью вспомнила, как в родильной палате все воскликнули, увидев на голове ее девочки черную шевелюру. В другой день она, вероятно, причесала бы дочь, заплела бы две косички или по меньшей мере убрала бы пряди с лица с помощью пары заколок.

Но не сегодня.

Когда они проезжали мимо игровой площадки, Ханна хлопнула по стеклу автомобиля.

– Будешь хорошо себя вести, после разговора в школе мы сюда заедем.

По правде говоря, Сюзетта тоже мечтала провести день в парке, но только без Ханны. Зима выдалась унылая, и вернувшееся солнышко приглашало ее погреться в лучах своего света и тепла. Она повернула на боковую улочку, которая вела в школу, граничившую с Фрик-парком. Ей вспомнились Алекс, осень несколько лет назад и желтые листья, хрустевшие у них под ногами. Он говорил о грибах. Она сосредоточилась на ощущении от его пальцев, сплетенных с ее собственными.

Риджент-сквер представлял собой затейливый квартал с несколькими оживленными торговыми зонами, стоявшими в окружении тихих жилых улочек. Снаружи школа «Тисдейл» выглядела точно так же, как любая другая, перепрофилированная из муниципальной (именно в такой формулировке ее надо будет описать Алексу), и отличалась классической незыблемой архитектурой. Респектабельное здание, призванное давать приют сыновьям и дочерям состоятельных родителей, надеявшихся отдать своих чад в более престижные учебные заведения, но в конечном счете вынужденных согласиться на образование в частном учреждении, слава богу, хоть не по программе помощи мальчикам и девочкам из неблагополучных семей. Здесь принимали детей проблемных и особенных, исключительных в самом плохом отношении, может, даже ребят, действительно страдающих серьезными расстройствами. Некоторые из них справлялись с ранними проблемами интеграции в общество достаточно хорошо для того, чтобы потом перейти в другую школу, порой даже престижную, и Сюзетта хваталась за эту надежду, уповая на то, что Ханну ждет не такое уж мрачное будущее.

Интерьер – полностью переделанный – выглядел ярким и современным. Переступив порог входной двери, они свернули налево и направились в администрацию, следуя указателю. Из класса вынырнула молодая учительница, держа за руку мальчика года на два старше Ханны с ярко-красным шлемом на голове. Она поздоровалась и повела ребенка вверх по лестнице. Девочка посмотрела им вслед, и ее лицо стало пунцовым от злости. Она повернулась и бросила взгляд на мать, в нем читалось обвинение.

– Нет-нет, ты не такая, как он. Тебе не придется носить шлем. Поведенческих нарушений великое множество, и здесь помогают самым разным детям.

Сюзетта говорила с таким видом, будто Ханне крупно повезло, но девочка на эту уловку не купилась.

За их спинами послышались шаги.

– Миссис Дженсен? Я правильно произношу вашу фамилию?

Они остановились, давая бежавшему за ними мужчине возможность их догнать.

– Вообще-то Йенсен…

– Ах да, правильно, вы говорили мне по телефону, я просто не запомнил, в голове отложилось лишь, что не Хенсен. Я как раз тороплюсь на нашу встречу. Меня зовут доктор Гутиэррес.

Они пожали друг другу руки.

– Рада с вами познакомиться.

– Коллеги и родители зовут меня Дэвидом, большинство ребят – мистером Джи. Здравствуй, Ханна. Вы только посмотрите, полная готовность к весне.

Ханна залаяла – гав-гав-гав – и утробно зарычала. Мистер Джи и бровью не повел.

– Я люблю собак, мы с тобой отлично поладим.

Пока они шагали за ним в уставленный комнатными растениями кабинет, Сюзетта никак не могла отделаться от впечатления, что этот мистер Роджерс[23] – латиноамериканец и, вероятно, гей. Его нельзя было назвать таким уж жеманным, но в мелодике голоса, грации движений, легкости, с которой он носился по Школе Дефективных Детей, что-то такое присутствовало. Он даже вырядился в джемпер с V-образным вырезом и кроссовки, скрипевшие на полированном полу.

С момента встречи с миссис Уэйд – еще одной спокойной и уверенной в себе директрисой – прошло совсем немного времени, и Сюзетте казалось очевидным, что такая работа, как руководить детьми, особенно трудными, лучше всего подходит людям средних лет и старше, успевшим набраться жизненного опыта. Родить ребенка в возрасте двадцати восьми лет было совсем не рано, но представлять, насколько лучшей матерью она стала бы, когда ей стукнет пятьдесят или шестьдесят, немного заглушало ее ненависть к себе, равно как и горечь поражения. До нее вдруг дошло, почему люди так страстно стремятся стать бабушками и дедушками: к этому возрасту они достигают определенного уровня компетентности в обращении с отпрысками или как минимум в большей степени мирятся с собственными недостатками. Даже ее собственная мать с трепетом ждала, когда дочь сделает ее бабушкой. Больше, чем кто-либо, она баловала Ханну игрушками и нарядами, но умерла еще до того, как проблемы девочки заявили о себе.

Смерть матери стала для Сюзетты постоянным источником чувства вины: не надо было оставлять ее жить одну. Когда она переехала к Алексу, положение матери ухудшилось. Рядом с ней не было никого, чтобы выбрасывать кучи грязных салфеток и не давать раковине обрастать толстым слоем плесени. Когда Сюзетта наняла домработницу, чтобы убирать и стирать, мать обвинила ту в воровстве и уволила. Та же участь постигла и двух других: одна оказалась на улице за лень, другая – за то, что своими странностями бросала родительницу в дрожь. После чего мать настойчиво заявила, что больше не потерпит в доме чужаков. Порой Сюзетта с Алексом возили ее в «Алибабу», всегда приглашали на свои семейные, не очень-то еврейские праздники – Сюзетта до сих пор будто наяву чувствовала отвратительный вкус гефилте фиш[24] своей юности, – но этого было мало. Мать даже как-то сказала: «Мне так не хватает твоей стряпни» – что в действительности было замысловатым, грандиозным комплиментом.

Чтобы получить право переехать в дом престарелых, ей не хватало пары лет, но Сюзетта уже стала подыскивать варианты. Даже великодушный Алекс и тот не предложил взять ее жить к ним. Незадолго до смерти мать пожаловалась на боль в горле, но Сюзетта восприняла эти слова не серьезнее ее постоянных жалоб на гайморит. Дочь даже не предложила ей сходить к врачу, и инфекция в конечном итоге обернулась заражением крови. Официально мать умерла от сепсиса. Сюзетта порой думала, не скончалась ли та от иронии, но не находила в этом черном юморе утешения для себя. Алекса произошедшее напугало; он без конца повторял: «На ее месте могла быть ты» и задавался вопросом о том, как все обернулось бы, будь ее болезнь не хронической, а смертельной. У матери не оказалось ни одного практического жизненного навыка, у нее даже отсутствовал инстинкт самосохранения. Сюзетта была убита горем.

Когда мистер Джи повел их в ботаническую лабораторию, Ханна бросилась к длинному столу, уставленному небольшими горшочками с крохотной рассадой.

– Осторожно, – сказала Сюзетта.

Она посчитала хорошим знаком тот факт, что Ханна решила принять в экскурсии активное участие, но воображение так и рисовало, как она вырывает с корнем все растения.

– Мы выращиваем здесь все что угодно: бобы, помидоры, цветы. И когда они немного подрастут, ты сможешь взять их домой и посадить у себя в саду. Хочешь? – спросил Ханну мистер Джи.

К изумлению Сюзетты, Ханна кивнула головой.

Потом они посетили комнату-прыгалку – открытое пространство с выстеленными мягким материалом полами и большими резиновыми мячами, на которых можно было скакать верхом. Ханна тут же оседлала один из них и понеслась вскачь по комнате.

– Ей, похоже, здесь нравится, – сказала Сюзетта, трепеща от надежды.

– Эта комната нравится всем ребятам. Здесь они могут безболезненно выпустить наружу свою агрессию или же просто веселиться.

Через пятьдесят минут после того, как они переступили порог «Тисдейла», Сюзетта ушла, чувствуя себя немного дурой из-за того, что никогда не рассматривала эту школу как возможный вариант. Она сжимала под мышкой справочник учащегося, содержавший в себе все школьные правила, дресс-код (в действительности пивные футболки – даже яркие и цветастые из Ирландии – не приветствовались, хотя мистер Джи и признался в любви к хорошему портеру), а также координаты других учеников и их родителей. Даже Ханна, казалось, смирилась с реальностью и мыслью о том, что в понедельник ей придется идти в первый класс. В школе приняли на веру рассказ Сюзетты об успехах Ханны в учебе, не настаивая ни на каких предварительных тестах, и она была на седьмом небе от счастья, когда протянула кредитную карту и услышала от помощницы мистера Джи, что платить придется только за время, оставшееся до конца семестра. Директор пообещал, что школа как минимум две недели будет ежедневно информировать их по электронной почте о том, как Ханна привыкает к новой среде, и предлагать слова и поступки, которые им нужно будет сказать или сделать дома, чтобы облегчить ей переходный период.

Она подъехала к детской площадке в паре кварталов от школы и припарковалась. Ханна выпрыгнула из машины и ринулась к замысловатым лестницам и горкам. Сюзетта даже не рассердилась, что дочь сбросила толстовку и швырнула ее на землю. Она подняла ее, отряхнула, села на качели, оттолкнулась ногой, стала медленно раскачиваться взад-вперед и позвонила Алексу.

– У меня хорошие новости о Ханне.

Какая же победа, что у нее наконец есть возможность это сказать! Ей даже не пришлось преувеличивать, повествуя о том, как здорово их дочь отреагировала на тщательно продуманную атмосферу школы.

– Я рад, Сюзи. Для нее это будет хорошо. Как и для тебя.

Слова были правильные, но Сюзетте показалось, что произнес он их без особого восторга. Она знала, что Алекс мечтал совсем о другой школе для своего ребенка.

– Это первый этап, – сказала она, – надо же с чего-то начинать.

– Нет, ты совершенно права. Это начало, и хорошее начало. Tack, älskling. Не забывай: ты хорошая мать.

– Tack.

В этот момент ее посетило то же чувство. Может, она действительно была хорошей матерью: настойчивой и наделенной ясностью суждений, которой не было у него? Может, она и допускала где-то ошибки, но кто их не допускает?

Она собралась уже прощаться и чуть было не рассказала о том, как утром проснулась и увидела на подушке свои волосы. Возникший перед глазами образ – Ханна крадется на цыпочках, выставив вперед ножницы, – бросил ее в дрожь. В самый последний момент она решила ничего не говорить. Алексу не нравилось, когда она сосредотачивалась лишь на плохом поведении дочери. Она позвонит Мэри и спросит, нельзя ли подъехать к ней прямо сейчас – как только они уедут из парка. Может, Мэри сможет сделать ей новую прическу и вернуть веру в себя. И Алекс, возможно, по-прежнему будет называть Сюзетту красивой.

Она посмотрела, как дочь, повиснув на перекладинах горизонтальной лестницы, перебирает руками и упорно продвигается вперед. Сильная, движимая поставленной целью девочка, которая никому не позволит собой помыкать. Может, она и вырастет нормальным человеком.

ХАННА

Иногда она сомневалась, что помнила все точно. Когда окружающие спрашивали, сколько ей лет, она показывала два пальчика, но листья на деревьях тогда начали менять свой цвет, поэтому ей, скорее всего, было почти три. Стало быть, воспоминание было более-менее верным, и она уже тогда, когда ей было два и даже еще не три, знала, что представляла собой мама, потому что видела, как она разваливалась на куски, и слышала в тишине все ее стенания.

Обед. Наверное, выдался выходной день – папа был дома. Но за столом сидели только мама и она. Родительница поставила перед ней любимую тарелку с тремя небольшими отделениями, обозначенными лисой, белкой и кроликом. В каждом из них лежали маленькие разноцветные кусочки пищи. Ломтики клубники и разрезанные пополам виноградины, желто-оранжевые кубики сыра, миниатюрные морковки и хрустящие стручки сахарного гороха. То, что она любила поклевать и сейчас.

Только она никак не могла вспомнить, почему считала, будто ничего не ела.

Мама сидела с ней за столом и вяло жевала сэндвич. Ханна помнила, что она не сводила с нее глаз, но взгляд ее был отсутствующий и пустой, как у мертвой рыбы, которую ей довелось видеть в магазине. Не уверенная, что мама действительно рядом, девочка швырнула в нее морковку.

Та моргнула.

– Эй, бросаться нельзя. Ешь.

Мама опять скрючилась, надула щеки и неподвижно застыла. Ханна видела, что порой она забывала жевать, и сэндвич, казалось, вот-вот выпадет у нее из рук. Девочке это не понравилось. Может, мама умирала, словно игрушка, которую надо было подзавести? Возможно, в ней, будто в телефоне, где-то спрятан маленький разъем для подключения к сети? Она была слишком большая, чтобы тащить ее на себе, если все ее части перестанут работать. Ханна решила вернуть ее к жизни и бросила виноградину.

– Эй, что это ты сегодня взялась кидаться?

Она постучала по тарелке дочери, будто от этого той захочется есть.

Ханна хотела спросить «почему?» и добавить: «Сиди рядом, никуда мысленно не уносись и не будь такой странной», но вместо этого лишь невнятно пискнула.

– Поешь немного, всего по чуть-чуть, тебе же нравится.

Ханна взяла кусочек сыра, положила его в рот, пососала немного, потом вытащила и швырнула на пол. Они с мамой затеяли очередную игру, по правилам которой надо было внимательно смотреть друг на друга, но ничего не говорить. И все это время девочка роняла на пол кусочки своего обеда – один за другим.

– Ты никогда не устаешь? Не выбиваешься из сил?

От удивления Ханна быстро моргнула. Возможно, это означало ее проигрыш, но ей было все равно. Обычно мама не говорила с ней, как с папой, но сейчас ей стало интересно, поэтому она сунула в рот морковку и стала ждать, что родительница скажет еще.

– Тебе никогда не хочется… Возможно, ты даже не знаешь, что собой представляешь, и поэтому не испытываешь желания стать кем-то еще. Нет, я тоже не знаю, какой хотела бы быть. Не какой-то неизвестной мне личностью, просто… кем-то еще. Может, даже человеком, у которого нет…

Мамины слова Ханне не понравились, и она бросила морковку ей прямо в глаз.

– Эй! – Та нагнулась и собрала остальные кусочки, валявшиеся на полу. – Не переводи продукты. Хочешь, чтобы я все унесла?

Когда мама взяла тарелку, Ханна потянула ее на себя. Неужели она действительно отнимет у нее обед только за то, что ей не хотелось видеть ее такой странной? Девочка положила в рот виноградинку и стала жевать.

– Я просто пыталась поговорить, чтобы не молчать. Постоянно болтаю и болтаю с собой дни напролет. Не думала, что мне будет так одиноко. И не предполагала, что проводить с тобой столько времени станет так тяжело. Из-за тебя мне не хватает Алекса… папы, каким он был раньше.

Ханне папы тоже не хватало. Она плюнула жеваной виноградинкой маме в лицо.

– Эй, Ханна! Так никто не ест, и тебе это прекрасно известно. Надо жевать и глотать, а не бросать еду на пол. Если не хочешь кушать, просто…

Она смахнула виноград в свою тарелку.

Мама сдулась, ее лицо опять приняло такое выражение, будто Ханны совсем не было рядом. Дочь не стоила тех жалких усилий, на которые она еще была способна.

Девочка бросила на нее гневный взгляд. Затем сунула в рот виноградинку, клубничку, кубик сыра, еще один и снова виноградинку. Потом с показным видом стала все это жевать, жевать и жевать.

– Спасибо. Вот видишь, не так уж и трудно.

Когда у нее во рту образовался приличный тугой ком смеси, Ханна встала на колени и выплюнула его маме в лицо. Он попал в щеку и тут же пополз вниз. Девочка захихикала.

Мама сняла кашицу с лица. На долю секунды Ханна подумала, что она закричит, но родительница встала, обошла стол и запихнула вязкую массу дочери обратно в рот. Потом прижала руку, чтобы та не могла его открыть. Выплюнуть что-нибудь обратно девочка больше не могла, но и дышать ей теперь удавалось с большим трудом.

– Жуй.

Мамины глаза были пострашнее, чем у мертвой рыбы, она плотно зажала Ханне рот. Дочь захныкала, попыталась жевать, но, поскольку хватка оказалась слишком сильной, лишь ободрала зубами щеки.

Комок перекрыл гортань, она подавилась, но от слез горло у нее сжалось до такой степени, что туда ничто не могло провалиться. В этот момент мама опомнилась: «О боже, что я делаю!» – и поднесла ко рту дочери тарелку, чтобы та могла все выплюнуть.

Потом постучала ее по спине и вытерла подбородок. Ханна все кашляла и кашляла.

– Прости, я сама не знаю, что делаю. Ох, девочка моя.

Мама схватила ее, посадила на колени, стала качать и целовать.

– Прости, ничего, ничего, все хорошо, я не хотела. Сама не понимаю, что на меня нашло. Я люблю тебя, малышка, люблю.

Она без конца целовала дочь в щечку. Но ею двигала не любовь. Ее переполнял страх.

В этот момент вошел папа. Где он был, наверху? Или в саду? Ханна с мамой плакали. Папа подбежал к ним с видом супергероя.

– Что случилось?

– Ханна подавилась.

– Она в порядке? С тобой все хорошо?

Ханна протянула ручки, папа взял ее и стал качать на коленке, в точности как перед этим мама.

– Отделалась легким испугом?

– Мы испугались не на шутку. Не знаю, как это произошло.

– Теперь все в порядке, – сказал папа.

И это была правда. С ним Ханна чувствовала себя в безопасности.

Мама дала ей попить и погладила по голове.

– Теперь ты в норме, и у нас все хорошо.

Ханна окинула ее долгим взглядом. По-новому. Что-то вроде игры, не веселой, но убийственно серьезной. Как война. Она даже подумала, что мама все поняла, потому что та застыла на месте, широко открыв глаза. Наконец папа взял маму за руку.

– Не волнуйся, Ханна в порядке.

– Я больше не могу, Алекс.

– Можешь. Всякое бывает. Смотри, с ней ровным счетом ничего не случилось.

– Я перестала ее понимать…

– Она скоро начнет говорить…

– Не знаю, чего она хочет и в чем нуждается. Мне в голову пришла мысль… Как думаешь, может, с ней что-то не так?

– Ты намекаешь на проблемы со слухом?

– Возможно.

– Ты ведь слышишь папу, правда? – Ханна в ответ широко улыбнулась. – Ах ты, моя девочка.

Желая продемонстрировать маме, что с ней все хорошо, девочка протянула ручки. Родительница застыла в нерешительности, но папа вручил дочь ей и сказал:

– Видишь? Все хорошо.

Однако девочка отчетливо почувствовала, как та не могла расслабиться с ней на руках. И как хотела бросить ее на пол.

В тот момент она поняла: маму надо проверить. Выяснить, из какого она теста. Понять, что она собой представляет: замок из песка, который рассыплется в прах, когда на берег накатит волна, или же более твердую субстанцию? Папа никогда не давал слабину. Ханна твердо решила предоставить маме все мыслимые возможности.

Та была перед ней в долгу, и пустыми извинениями, с такой легкостью срывавшимися с ее губ, ей не отделаться. Тогда она поняла, что за словами может скрываться более глубокая истина. Только поступки. Вот что сказала фармор, папина мама, и он с ней согласился: действия красноречивее слов. Стало быть, Ханна будет действовать, давая маме шанс делать что-то в ответ. И тогда станет ясно, сдала она этот экзамен или провалила.

СЮЗЕТТА

От привычки поспать днем Сюзетта отказалась много лет назад, но к тому времени, когда они с дочерью вползли в дом, безвольно волоча непослушные ноги, было ясно, что каждая из них совершенно выбилась из сил. Мать была на грани обморока и после экстренного визита к парикмахеру, увидев, что Ханна клевала носом на заднем сиденье, помчалась домой, надеясь вернуться до того, как девочка достаточно отдохнет.

На кухне они притормозили, и Сюзетта налила два стакана холодной воды. Каждая из них выпила свой в один прием, и она в тысячный раз заметила, до какой степени они с Ханной похожи. Порой Алекс тоже обращал внимание на то, как одинаково они стоят, выставив одну ногу перед другой и согнув ее в коленке, как идентично складывают на груди руки. Они могли сидеть на диване, как две подставки для книг, и в одной и той же позе смотреть телевизор.

– Пойду прилягу. Ты, похоже, тоже устала. Хорошо поиграла в парке?

Ханна кивнула, даже не глядя на нее. Допила воду, открыла посудомоечную машину и положила стакан на верхнюю полку.

– Спасибо. Сегодня по большому счету ты вела себя замечательно. За исключением разве что…

Она показала на свою новую прическу, скошенную сзади под небольшим углом. С левой стороны пряди все еще были коротковаты, но большинство не обратит на это никакого внимания. Мэри предложила ей сделать длинную косую челку. Так она выглядела совсем иначе, но стиль был современный и свежий. Ханна с безразличным видом сорвалась с места и ринулась вверх по лестнице. Сюзетта налила себе еще воды и тоже поднялась на второй этаж.

Ханна уже лежала на одеяле и листала чудную книжку, которую ей часто читал Алекс. Сюзетта остановилась в дверном проеме.

– Если тебе что-нибудь понадобится, я оставлю дверь открытой. Долго спать не буду, мне просто нужно…

Впасть в кому и прийти в себя в новом теле. Ханна ее напрочь проигнорировала, и ей не оставалось ничего другого, кроме как уйти к себе.

Сюзетта поставила воду на прикроватный столик, но перед тем, как выключить телефон, включила фронтальную камеру и осмотрела свою новую внешность. Явно короче обычного. Но все равно женственно и недурно. Не надо устраивать трагедию. Это всего лишь волосы, Ханна же не стала…

Выкалывать ей глаз.

Это было бы намного хуже.

Сюзетта тяжело опустилась на кровать, собираясь уснуть. Солнечные лучи заливали комнату своей щедрой оптимистичной энергией. Стучались в ее веки, но она держала их плотно закрытыми. Мысли сменились путаной вереницей образов и обрывков звуков, будто мистер Джи показывал ей рекламный ролик школы. Потом наступило благословенное небытие.

В какой-то момент оно сменилось сном, да не простым, а эротическим. Сюзетта, одетая в прозрачный наряд нимфы, лежала среди огромных узорчатых подушек в комнате с окнами без стекол. Недремлющая часть ее сознания предположила, что подобное помещение может существовать где-нибудь в тропиках. Но когда ее взор пронзил просвечивавшие тонкие занавески, она увидела не буйную зелень тропиков, песок или океан, а рвавшиеся вверх горы. У их основания покоилась безбрежная зеркальная голубая водная гладь. Во сне она знала, что стала наложницей, одной из многих, и слышала доносившиеся из какой-то дальней комнаты страстные стоны другой блудницы, наслаждавшейся их господином. Сюзетта ужасно желала ему отдаться, чтобы он пришел к ней и отодрал как ту единственную, которая в действительности была ему небезразлична…

Сна больше не было. Спрятанный внутри режиссер выкрикнул: «Снято!» – и хлопушка возвестила об окончании сцены. Глупые грезы о чьих-то там усладах ее больше не интересовали. Но когда она проснулась, звуковое сопровождение сна осталось – женские стоны. Сюзетта в замешательстве приподнялась на локтях. Может, у нее открыто окно, и соседка, наслаждаясь солнечным днем, решила заняться сексом на лужайке? Хотя, если честно, на соседку это было непохоже.

Сюзетта посмотрела на часы, светившиеся на полке. Она спала недолго, всего минут двадцать.

Чувствуя, как в душе медленно поднимается ужас, она вдруг поняла, что стоны и ахи раздавались в собственном доме, на первом этаже.

Сюзетта стряхнула с себя остатки сна и пулей вылетела из спальни, не в состоянии вообразить, что происходит или что ей сейчас предстоит увидеть. Звуки привели ее в комнату Ханны…

Кто насилует мою дочь?

Ханна лежала под желтым одеялом в своей маленькой, залитой солнцем комнатке. На мгновение Сюзетта решила, что застала дочь за воодушевленным экспериментом по мастурбации. Ее джинсовые шорты лежали на полу вместе с веселой завитушкой полосатых розовых трусиков. Девочка извивалась и брыкалась под одеялом, но при этом сжимала его в руках, а ее голова дергалась на подушке вверх-вниз, будто ею кто-то овладел.

Сюзетта на мгновение застыла в нерешительности, не зная, что делать. В чем дело? Колени дочери образовали что-то вроде шатра, она двигалась с таким видом, словно наслаждалась чудесным бодрым сексом.

– Прекрати! Что ты делаешь?

Ханна посмотрела на нее без страха и смущения и улыбнулась, будто ее невидимый возлюбленный продолжал заниматься с ней любовью. Сюзетта скривилась и с отвращением вздохнула, хотя видеть своего ребенка, ахающего и извивающегося, словно поднаторевший в сексуальных играх взрослый, ей было страшно. Она сорвала одеяло, но, конечно же, не увидела под ним никого и ничего. Ханна свела ноги вместе, повернулась на бочок и захихикала.

– Что ты делаешь?

Сюзетта схватила трусики и шорты, с трудом сдерживаясь, чтобы не бросить их дочери в лицо, и трясущейся рукой положила рядом с подушкой.

– Одевайся.

– Вот как я обретаю силу. Ею меня наделяет дьявол, когда приходит ко мне.

Ее голос звучал иначе, самоуверенно и зрело. Сюзетту он напугал, женщина попятилась.

– Мари-Анн.

Ханна села, прикрылась одеялом и немигающим взглядом уставилась матери в глаза.

– Мне нравится, когда он приходит. Мне от этого так здорово. Он любит меня, засовывает свою штуковину и наполняет меня миром.

– Оставь мою дочь в покое!

Она даже не знала, кому адресовала эти слова. Невидимому демону с горячим фаллосом? Давно умершей ведьме, из-за которой ее дочь вообразила себя Мари-Анн? У Сюзетты онемел рот, и она, пятясь, выбежала из комнаты. Ее затошнило. Дочь нуждалась в помощи, но именно дочь, а не это самодовольное создание, так радостно извивавшееся под одеялом. Эта девочка должна уйти и оставить их в покое.

– Уходи, просто уходи и все. Вон!

Но ушла не она, а Сюзетта. К горлу ее подкатила тошнота, и она побежала в ванную.

* * *

Во рту все еще ощущался кислый вкус наполовину переваренных в желудке остатков обеда, но ей было наплевать. Надо найти бумаги из кабинета детского врача. Они должны лежать в папке, хранящейся в их просторном шкафу, в специальном ящичке, вместе с другими медицинскими документами Ханны и сведениями о прививках. Может, она положила их в другую папку? Или куда-то засунула?

Сюзетта повернулась, почувствовав за спиной чье-то присутствие. Ханна стояла полностью одетая и безмолвно задавала знакомый и совсем не страшный вопрос: «Что это ты делаешь?». Но у матери не было ни времени, ни терпения. Она вскочила на ноги, схватила дочь в охапку и отнесла обратно в ее комнату. Девочка повисла на руке матери, ее глаза спрашивали: «Что происходит?» – но больше она ничем не выражала свой протест.

– У меня на это нет времени. Играй со своими дьявольскими друзьями. Читай все эти книги. Прости, но с тобой явно что-то не так… И я должна выяснить, что именно.

Она поставила дочь на пол в ее комнате и закрыла дверь.

Дверь своей спальни она на этот раз запирать не стала, подошла к шкафу, тут же упала на колени и опять стала рыться в ящике. Подумала было о том, чтобы позвонить Алексу, но тут же услышала, как он со смущением в голосе будет мямлить, что каких-то два часа назад все было не просто хорошо, а замечательно. Как объяснить ему, что она увидела и услышала и что их дочь – да и оставалась ли она вообще их дочерью? – сказала в то время, как ее трусики валялись на полу? На практически вечном полу из переработанных резиновых отходов, лучше, чем у кого бы то ни было. Алекс до сих пор держал в портфолио компании фотографии их дома.

Сюзетта даже не надеялась, что Алекс на самом деле поможет, по крайней мере, до тех пор пока не столкнется с первой, настоящей, Ханной и не познакомится с ее вторым «я», которое знало куда больше, чем полагалось семилетнему ребенку.

Как оказалось, бумаги она засунула между двумя вертикальными архивными коробами. Сюзетта мельком их пролистала и увидела последнюю страницу, где врач написал координаты доктора Ямамото. Страховая компания могла дать ответ в любой день, но ждать было нельзя. Она набрала номер как человек, лишь в самый последний момент сумевший восстановить равновесие на краю пропасти. И попала на голосовую почту. Слова полились изо рта панической лавиной.

– Здравствуйте, доктор Ямамото, меня зовут Сюзетта Йенсен, вас мне посоветовал наш детский врач. Мне нужно срочно записаться к вам на прием и поговорить. Это касается моей дочери. Свяжитесь со мной, пожалуйста, как только получите это сообщение. При первой же возможности, очень вас прошу. Спасибо.

И на всякий случай дважды продиктовала номер.

Сюзетта отключила вызов, швырнула телефон на кровать и принялась размашистыми шагами мерить комнату. Ей, вполне возможно, тоже нужно будет показаться какому-нибудь специалисту. Подобная перспектива время от времени возникала. В определенной степени ее нерешительность объяснялась тем, что она понятия не имела, как выкроить для себя целый час. Ей не хотелось тащить Ханну с собой и оставлять одну в приемной врача или бог знает где еще. Но ситуация ухудшалась все быстрее. Послеоперационный ПТСР, страх, что желание стать матерью обернулось ужасной ошибкой, чувство вины оттого, что она хотела все исправить, но не могла. Ей было не по себе, будто от любого громкого звука тело могло взорваться и развалиться на части, которые потом, как в замедленной съемке, разлетятся во все стороны в космическом пространстве. Ей хотелось спать. Выспаться по-настоящему. Может, все это тоже был сон, сон во сне, и потом она посмеется над тем, как заблудилась в лабиринтах собственного подсознания.

Еще раз прокрутив в голове разговор с Алексом, Сюзетта поразилась, что ему было важно лишь, как звучали слова Ханны, но совсем не их значение. В то же время они должны были узнать, откуда взялся весь этот бред. И доктор Ямамото наверняка могла помочь ей во всем этом разобраться. Более того, хороший врач не позволит ее страхам скатиться в безрассудную сферу сверхъестественного.

На фоне прогрессирующей неуверенности в себе она без труда представляла, как вбивает в поисковую строку Google слова «опытный экзорцист Питтсбург Пенсильвания», будто такого можно было найти в местном или региональном списке. Развитие ситуации, начавшейся с посещения логопедов и отоларингологов, ее даже почти смешило. Вообще-то, она не верила в одержимость дьяволом и изгнание нечистой силы. Но если она не выяснит, что именно с Ханной не так, то в отчаянии вполне может прийти к чему-то подобному.

Зазвонил телефон. Номер, который только что набирала, Сюзетта узнала сразу. Он в одно мгновение опустил ее на землю: она нуждалась в помощи. Что еще выкинет Ханна?

– Алло.

– Миссис Йенсен?

– Да…

– Здравствуйте, это доктор Беатрикс Ямамото.

– Спасибо, что так быстро перезвонили.

– Пожалуйста. Рада, что в моем графике для вас нашлось окно. Когда вы диктовали сообщение, в вашем голосе явственно читалась паника…

– Да…

– Что-то срочное? Вам нужна неотложная помощь? Может, лучше вызвать скорую?

Хотя ее вопросы подразумевали безотлагательные решения, врач говорила уравновешенно и спокойно.

Сюзетта уже была благодарна ей за помощь; доктор Ямамото в мгновение ока представила кризис в истинном ключе, чего сама она сделать никак не могла. Женщина села на краешек кровати, и страх стал постепенно отступать. Из позвоночника ушло напряжение, плечи расслабились.

– Нет-нет, ничего такого.

– Отлично, рада это слышать. Сегодня я до вечера буду вести прием, но могу записать вас на понедельник. Я работаю дома, на Сквиррел Хилл.

– Отлично. Может, тогда во второй половине дня, после школы?

– Сейчас посмотрю… В четыре вас устроит?

– Конечно, спасибо вам.

– У меня еще есть несколько минут, если хотите, расскажите мне, что у вас произошло.

– Хорошо…

Во время разговора Сюзетта расхаживала взад-вперед по комнате, но с отсутствующим видом и без охватившего ее перед этим ужаса. Она поведала доктору о том, к каким врачам обращалась Ханна, а также о последних усилиях, предпринятых ею самой для того, чтобы устроить дочь в школу.

– Ее поведение меняется с головокружительной скоростью. Она наконец заговорила, и это, конечно же, хорошо, но то, что я от нее услышала… Причем только я и больше никто…

– Что она вам сказала?

Сюзетта несколько раз глубоко вздохнула и посмотрела в окно. По длинной ветке дерева резво бежала белка. Дома не взрывались. По улице, раскачиваясь из стороны в сторону, не бродили зомби. Обыденность окружающей жизни служила утешением. Через дорогу на розовом садовом коврике стояла на коленях женщина и высаживала в клумбе какой-то цветок.

Мимо прошла гурьбой стайка подростков, перед Сюзеттой промелькнул калейдоскоп школьной формы, безумных причесок, мобильных телефонов, наушников и увешанных браслетами рук.

– Первым делом она заявила, что ее зовут не Ханна. Позже назвала себя ведьмой по имени Мари-Анн Дюфоссе. Мужа это не особо встревожило, он сказал, что девочка, по всей видимости, прочла об этом в Интернете. А может, и вовсе мне не поверил. В значительной степени проблема в этом и заключается. Знаете, в фильмах ужасов есть такой штамп. Женщина начинает с чем-то таким сталкиваться, муж ее и слушать не желает, в итоге она сходит с ума.

– Полагаете, в вашем случае именно так и происходит?

– Возможно. Порой мне кажется, что я действительно теряю рассудок. Не понимаю, что она делает. Не знаю, что означают ее поступки и как мне на них реагировать…

– Перед тем как вы мне позвонили, у вас что-то случилось?

– Да…

– Вижу, вы расстроены. И знаю, что это событие для вас стало неприятным.

– Да… Моя дочь… Я услышала звуки, доносившиеся из ее комнаты. А когда вошла… Со стороны могло показаться, что она занималась сексом. Издавала ахи и стоны, в точности как настоящие. Поначалу я подумала, что она мастурбирует, что вполне в порядке вещей, с этим у нас проблем не было бы. Но потом она взглянула на меня, улыбнулась и сказала, что ее трахает дьявол… и ей это нравится.

– Миссис Йенсен, я должна задать вам очень серьезный вопрос…

– Пожалуйста.

– Как, по-вашему, девочка не подвергалась сексуальному насилию?

– Нет!

Сюзетта вновь почувствовала, как желчь подкатила к горлу. Она не подвергала дочь опасности никогда. Если не считать доз радиации при компьютерной томографии и всевозможных загрязняющих веществ, влияние которых в этом отравленном мире испытывают на себе все. Думать об этом было слишком ужасно, но уходить в глухую оборону тоже не представлялось возможным – Сюзетте больше чем когда-либо не хотелось, чтобы доктор сделала для себя неправильные выводы.

– Даже не представляю, чтобы с ней могло случиться что-то подобное.

Она проглотила жуткий привкус, возникший у основания языка.

– Девочка почти все время проводила время дома со мной. А Алекс… никогда, действительно никогда. Он добрый, зрелый, утонченный человек… И швед, – глупо добавила она, словно это могло убедить собеседницу, что ни один швед никогда не домогался своих детей.

О боже! Сюзетта прикрыла рот, испугавшись, что доктор Ямамото услышит ее судорожный вздох. Она совсем упустила из виду последний год, когда Алекс отрастил себе бороду – эспаньолку с тонкими длинными усами.

– Я выгляжу супер?

Сюзетта запомнила свой ответ. Это было в присутствии Ханны.

– Думаю, наш папа похож на скандинавского дьявола.

Девочка захихикала. Алекс глупо ухмыльнулся и пошел в ванную придать другую форму усам.

Неужели Алекс… Ханна сказала «он приходит ко мне»… Может, она имела в виду собственного отца, скандинавского дьявола?

Только не Алекс. Сюзетта отогнала от себя эту абсурдную мысль.

– Нет, это невозможно.

– Я понимаю, подобная перспектива представляется безрадостной, но этот вопрос нам надо прояснить. Дети, ставшие жертвой патологического сексуального контакта, часто на него так или иначе реагируют.

– Но с Ханной…

Сюзетта почувствовала, что у нее вспотели подмышки из-за вновь нахлынувшей паники, от которой холодел затылок. Все это было таким безумием, она никогда не смогла бы никому ничего объяснить.

– Просто… Я думаю, здесь дело в другом.

Только не Алекс.

– Ведьма, которой она притворяется… этот странный сексуальный опыт… представляют собой боковое ответвление ее индивидуальности… второе «я»… Я не могу этого объяснить. Знаю, в этом нет никакого смысла.

– Понимаю, вам тяжело. Я попрошу вас за выходные кое-что для меня сделать. Когда мы в понедельник встретимся, это может оказаться полезно.

– Конечно.

– Запишите как можно точнее все, что говорила ваша дочь. Что именно она сказала, а заодно сопутствующие сведения, какие только сможете вспомнить: что в тот момент происходило, как вы отвечали. Дети могут самым странным образом реагировать на то, чего не понимают, да при этом еще проявлять творческий подход. То, что она так долго не говорила, – это один вопрос, который нам предстоит обсудить. Но то, что она решила сказать, – совсем другой. Нам наверняка потребуется некоторое время, но мы во всем разберемся.

– Я запишу все, что вспомню. Огромное вам спасибо, доктор Ямамото, за то, что выслушали меня и восприняли мои слова всерьез.

Она вернулась к тому, с чего начинала разговор, – к ощущению, что эта женщина спокойно и методично докопается до сути проблемы.

– Прошу вас, зовите меня Беатрикс. Знаю, вещи такого рода пугают, и очень хорошо вас понимаю. Но в мире нет ничего страшнее, чем любить ребенка и не понимать, что он пытается тебе сказать.

– Да, – согласилась Сюзетта, и ее вздох превратил слетевшее с губ слово в восклицательный знак.

– Однако вы предпринимаете совершенно правильные шаги. И мы во всем разберемся. Поэтому желаю вам хороших выходных…

– Взаимно…

– А в понедельник жду вас с Ханной у себя.

Она дала отбой, ощутив свою правоту впервые за долгое время. Доктор сказала, что она предпринимала правильные шаги, и это заявление подразумевало необходимость в тех или иных действиях. А потом добавила, что они во всем разберутся. В представлении Сюзетты Беатрикс с ее приятным, несущим успокоение голосом и уверенными манерами воплощала в себе величие сильной красивой женщины. Она поняла, что Сюзетта напугана, и никоим образом не стала считать ее слова какой-то ерундой. Надо будет постараться не показывать Алексу и Ханне свои волнение и тревогу. Предположение Беатрикс о том, что перед тем, как в Ханну вселился бес, она подверглась сексуальному насилию, доказывало, что доктор основывалась на действительности, и когда дочь в следующий раз попытается устроить Сюзетте пытку, это нужно будет иметь в виду. Она даже не представляла, когда и как девочка могла столкнуться с типом, способным над ней надругаться, но могла помочь исключить из списка таковых одного-единственного человека.

В выходные надо будет не только описать все коммуникативные попытки Ханны, но и проверить на компьютере Алекса историю поиска и посмотреть, не стоит ли за нездоровыми пристрастиями дочери что-то еще. Если он посещал порнографические сайты с ведьмами или покойниками, у нее неизбежно возникнут новые вопросы по поводу его тайной страсти к запретному фетишу и прочих зловещих извращений. Хотя вряд ли. За время их совместной жизни Алекс не раз, когда вставал этот вопрос, без колебаний приводил причины, по которым порнография была ему ненавистна. Исключив порнуху, она полагала, что Алекс окажется вне подозрений. Он никак не мог стать источником аномалий в поведении Ханны. Беатрикс нужно было убедиться, что с родителями Ханны все в порядке, это поможет ей лечить девочку.

Сюзетта отправила Алексу СМС, попросив купить на ужин их любимые китайские блюда, чтобы устроить небольшой праздник.

Делать вид, что все нормально. Вести себя так, будто все хорошо.

Когда она вышла из комнаты, дверь в спальню Ханны все еще была закрыта. Сюзетта отогнала непрошеные мысли о том, что могло происходить внутри. Между их комнатами располагались ниша прачечной и ванная девочки. Под каждой раковиной в доме у Сюзетты хранился запас чистящих средств. Стремясь к душевному спокойствию, она натянула свои боевые резиновые перчатки.

Когда мать вышла из ванной с ведром в руках, дверь дочери со скрипом открылась. Женщина подошла к лестнице, опустилась на вторую ступеньку и стала надраивать первую. Потом переставила ведро на третью и принялась мыть вторую. Ханна поглядывала на нее через перила холла. Маленькая шпионка, от взора которой не ускользало ничего.

– Лучше иди вниз, а то сейчас вся лестница будет мокрой.

Девочка ринулась к лестнице и спустилась по ступенькам, будто балерина на пуантах, едва касаясь пальчиками влажного дерева. Когда она оказалась на сухой лестничной площадке, Сюзетта повернулась к ней и сказала:

– Поскольку в понедельник ты идешь в школу, – Ханна остановилась и посмотрела маме в глаза, – то, если не хочешь, можешь не делать уроки сегодня.

На лице Ханны промелькнули недоверие и радостное волнение.

– Я не шучу. Кроме того, все выходные я разрешаю тебе играть. Нравится тебе такое предложение?

Лицо девочки озарило веселье, и она, будто фейерверк, скатилась по оставшимся ступенькам. Потом исчезла в гостиной, где через мгновение хихикающими мультяшными голосами ожил телевизор.

– Мама хорошая. Мама замечательная, – без особой радости улыбнулась Сюзетта. – Мамочку нельзя губить и пугать до смерти.

Избегать в ближайшие дни драм любыми средствами было в их общих интересах. Понедельник со школой и врачом и без того станет для них достаточным испытанием.

Мокрой тряпкой она натирала ступеньку за ступенькой. Миры, которые никогда не достигнут зрелости. Леса, которые никогда не вырастут. Тотальное уничтожение. Хотя бы в одной жизненной сфере Сюзетта чувствовала себя могущественным божеством. И трудилась, двигаясь только в одном доступном ей направлении. Вниз.

ХАННА

Лапша на ужин! Родители были в приподнятом настроении, но девочка подозревала, что мама попросту решила изменить тактику. Она была хорошим противником. Остро реагировала на события, а потом уходила дуться в свою комнату, чтобы перегруппировать силы. Когда папа впервые увидел новую мамину прическу, улыбка на его лице дрогнула, а она на секунду испугалась и дернула прядку, будто в попытке ее удлинить. Ханна надеялась, что папа вышвырнет эту уродливую задницу из дома.

– Тебе не нравится? – спросила мама.

Папа лучезарно улыбнулся ей, будто она была спустившимся на землю снежным ангелом и прикосновение его теплых рук могло ее растопить.

– Вот так сюрприз! Посмотри на себя – ты просто сияешь!

Прекрасно зная, как паршиво выглядит, мама вздохнула с облегчением. Порой папа был слишком уж любезен.

– И что тебя на это вдохновило? – спросил он.

– Твоя дочь. Она отхватила мне приличную прядь, пока я спала.

В голосе мамы Ханна услышала лязг стального клинка, который она так хотела в нее вонзить.

Папа скривился:

– Lilla gumman…

Он повернулся к дочери и нахмурился. Ханна подумала, что все испортила, и почувствовала, как внутри зашевелился страх.

– Такие вещи могут быть опасны. Пользоваться ножницами подобным образом тебе нельзя. К тому же это насилие. Ты знаешь, что это означает?

Она покачала головой, прекрасно зная, что мама смотрит на папу широко открытыми нетерпеливыми глазами.

– Ну да ладно, ты никого не поранила, а это уже хорошо. – Он подмигнул Ханне. – А мама у нас стала красивее, чем когда-либо.

– Алекс!

Мама с силой сжала палочки для еды, готовая проткнуть его ими, но папа потянулся и сжал ее руку.

– Это было ошибкой, – признал он. – Ханна не должна была так поступать, но новая прическа так мило гармонирует с чертами твоего лица. Не сердись, что она мне нравится.

Мама немного расслабилась. Уголок ее рта приподнялся в улыбке.

Он радостно блеснул глазами в ее сторону и вновь уткнулся в тарелку. Пока он на них не смотрел, мама повернулась к ней и изобразила на лице фальшивую улыбку, словно говорившую «как-видишь-тебе-меня-не-победить».

Ханна в ответ выдала ухмылку «ждать-уже-недолго».

Когда мама с папой сжимали в руках палочки, их руки напоминали огромных, будто сделанных из прутьев жуков, чудовищ, с методичным щелканьем пожиравших макаронные города. Ханне приходилось скрывать охватившее ее веселье, ведь папа в действительности никогда не сердился, и ей так хотелось, чтобы день побыстрее подошел к концу: она уже придумала следующий ход, коварный и ужасный!

Они так радостно обсуждали ее новую школу, что она помимо своей воли чувствовала, что на самом деле все не так уж плохо, хотя и решила демонстрировать родителям свое безразличие к происходящему.

В том здании ее многое удивило, напомнив о «Детском музее». Всякие штуковины, с которыми можно играть, в том числе в интерактивном режиме. Да и детская площадка оттуда недалеко – может быть, у нее даже будет возможность играть там каждый день. Но другие ребята представляли собой проблему. Они казались глупыми, а в некоторых случаях даже безобразными. Один выглядел мягким, как ее плюшевый зайка, у другого коленки были как у кенгуру, а передвигался он с помощью четырехколесных ходунков. Кое-где из-за дверей слышались крики и вой; неудивительно, что мистер Джи так спокойно отнесся к ее лаю. Пару дней она будет изучать обстановку, а потом решит, что делать.

От одной мысли о других детях у нее тут же испортилось настроение. Вот бы они все умерли и школа досталась ей одной! Она мельком видела в новостях сообщения о стрельбе с большим количеством жертв и слышала, как папа рассуждал о проблеме ношения оружия: «Пистолеты не нужны всем, и уж тем более детям!». Однако он мог и ошибаться. Может, другие дети были недостаточно умны для того, чтобы найти способ решения своих проблем. В душе девочки нарастала жажда мести, и ей не терпелось посмотреть, на что она будет похожа. Вполне возможно, что на дерево с когтями и ветками, извилистыми, как змеи. Вот здорово было бы превратиться в такое дерево и грозно замаячить на соседней улице этаким великаном. Под ней будут проходить люди, и тех, кто ей не понравится… Хлоп-хлоп-хрясь! Она хватала бы человека, поднимала вверх, обвивала своими ветками и ломала кости с тихим хрустом, который окружающие ошибочно принимали бы за треск веток. Скрывавшийся в ней лающий пес пил бы их ароматную кровь, дерево бы росло и процветало.

– Ханна, помнишь, папа говорил о том, чтобы у тебя появился отдельный человек, с которым ты могла бы говорить и который полностью сосредоточил бы на тебе свое внимание?

Мама посмотрела на папу, и тот перестал жевать. Он проглотил пищу, не сводя с мамы удивленного взгляда.

– Да, lilla gumman, мы об этом говорили. Все потому, что ты, вероятно, думаешь о чем-то своем, но тебе нужно больше возможностей выражать свои мысли. Помнишь?

После этого папа повернулся обратно к маме, словно не знал, что еще сказать.

– Я сегодня говорила с одной женщиной, которая может нам очень помочь. Ее зовут Беатрикс. Она очень, очень хорошая. И по чистой случайности может нас в понедельник принять.

– Погоди-ка, ведь в понедельник Ханна идет в школу, разве нет?

Папа моргнул, посмотрел на маму, и на минуту они оба забыли о Ханне, наблюдавшей за тем, как они перебрасывались взглядами. Родители будто отбивали их ракетками для пинг-понга во время дружеского матча, грозившего обернуться чем-то более серьезным.

– Да, после школы нам назначен прием.

– А не многовато ли событий для одного дня?

– У нее было окно, и я решила, что ждать нет смысла.

Папа покачал головой.

– Думаю, ей понадобится какое-то время, чтобы привыкнуть, для нее это и без того большая…

– Знаю, но это может пойти Ханне на пользу. В том случае, если она как-то не так отреагирует на новую школу.

– Может быть.

– Я не хотела откладывать, думала, ты согласишься.

Папа кивнул, глядя в тарелку, и вонзил в лапшу палочки. Ханна знала, что он всегда будет ее защищать, но мама корчила из себя крутого босса и неизменно хотела решать все сама. Понять тайные знаки, которыми обменивались родители, было непросто. Вместо слов они старались говорить бровями.

– Все будет хорошо, – сказала ему мама с видом рыбины, всплывшей на поверхность глотнуть воздуха, – она произвела на меня потрясающее впечатление. Была в высшей степени учтива и мила.

– Женщине, которую зовут Беатрикс, полагается быть милой, – обратился папа к Ханне. – Человек с таким восхитительным именем просто обречен на доброту. Правильно я говорю?

Девочка ответила ему своим фирменным, резким, утвердительным кивком.

После ужина мама предложила папе поиграть с Ханной в какую-нибудь настольную игру, пока она будет убираться на кухне.

– Может, тебе помочь?

Она стала мыть посуду, он прижался к ней сзади, поцеловал в шею и сказал:

– Это мое любимое место.

Когда папа поцеловал ее еще раз, мама засияла от счастья. Ханна схватила с нижней полки жестяную коробку с игрой и с силой хлопнула крышкой, чтобы привлечь к себе внимание.

– Меня, похоже, зовут, – сказал папа, дрейфуя к столу.

– Ничего, если я воспользуюсь твоим ноутбуком?

– Ну конечно. Мы так и не купили тебе новый, а надо бы.

– Кроме того, в выходные мне хочется сделать кое-какие покупки: школьные принадлежности для Ханны, рюкзак, может, что-то из одежды. Ей это понравится.

– Похоже, у тебя созрел какой-то план.

Мама закрыла кран и плечом потерла щеку, поскольку руки были мокрые. Может, у нее там зачесалось, или же мешали брызги воды.

– Вы играйте, а я пойду наверх.

– Как закончишь, спускайся к нам.

Ханна надеялась, что мама не придет. Если ее план сработает, родительница все выходные проваляется в постели, может, даже сляжет навсегда – и тогда они с папой будут делать все, что захотят. Она положила перед каждым по одной круглой карте, остальные сложила аккуратной стопочкой и приготовилась играть.

* * *

Перед тем как ложиться спать, папа принес ей необычный подарок.

– Маме не говори, – прошептал он на ушко, – а то она посчитает нас чудаками.

Картофелина. Сырая картофелина смешной формы прямо из холодильника.

Ханна захихикала и прижала ее к груди. Они с папой знали, что случится дальше: картофелина станет телом для ее собственного Ночного Бормотунчика. Впрочем, девочка пока не была готова отдать ее на произвол судьбы, поэтому решила сначала с ней поспать, чуть ли не прижавшись носом, чтобы ощущать запах земли.

В три часа ночи ожил будильник. Сначала замигал огоньками, потом зазвонил мелодичным колокольчиком, который она установила на минимальную громкость. Этот подарок, совершенно необычный, ей сделали на Рождество дедушка и бабушка. Благодаря ему она чувствовала себя совсем взрослой. Однако Ханне редко приходилось устанавливать его или вставать самой. Иногда она все равно это делала, выставляя будильник на случайно выбранное время: просто убедиться, что он затрезвонит в любой назначенный час. Но сегодня ей действительно предстояла миссия.

Ханна схватила фонарик, тоже входивший в число ее любимчиков. Он прекрасно помещался в маленькую ладонь, и она одним нажатием большого пальца могла регулировать яркость. Девочка выставила ее на минимум и открыла дверь. Вокруг царили темнота и тишина. Дверь в спальню родителей была закрыта, полоска света из-под нее не пробивалась. Она беззвучно, словно червяк, двинулась вниз. В свое время ей не раз доводилось видеть кошек, и те вели себя совсем не так тихо, как принято считать. Они урчали, мяукали и стучали лапами, спрыгивая вниз. Но вот червяк… Она ни разу не слышала, чтобы червяк издал хоть малейший звук, даже такой слабый, как вдох или выдох. Девочка немного опасалась, что родители проснутся, когда она включит свет на кухне, но он ей понадобится, чтобы осуществить задуманное.

Самым трудным оказалось подтащить к кухонной стойке стул – эх, если бы Мари-Анн обладала собственным телом и могла ей помочь. Стул был тяжелый, она не хотела грохотать, оставлять на полу царапины или удариться о него подбородком или коленкой. Все же девочка несколько раз стукнулась, но в конечном итоге поставила стул прямо напротив нижней полки и взгромоздилась на сиденье.

Потом осветила фонариком все лекарства, которые мама хранила там. Некоторые из них, например пастилки от горла, продавались без рецепта. Девочка не хотела перепутать ничего, что могло понадобиться ей или папе, поэтому сосредоточилась на прозрачных светло-оранжевых бутылочках со стикерами с маминым именем. Похожую на ручку вещицу, которой та делала себе инъекции в живот, испортить тайком будет трудно – от этой мысли она уже отказалась. Ей требовалась не ручка, а что-то такое, чем мама пользовалась каждый день. Она посмотрела на пакетик из тех, которые мама не раз растворяла в воде у нее на глазах, как лимонад быстрого приготовления. Может, его можно чем-то отравить? Но если разорвать пакет, то обратно его уже не запечатаешь. Лучшим вариантом были бы маленькие, словно пластмассовые, коричневые пилюльки, разделенные на две половинки: темную и светлую. Мама принимала их по одной, во время завтрака и ужина. Название Ханна произнести не могла, но надпись на упаковке гласила: «При диарее по одной капсуле внутрь каждые четыре-шесть часов». Она когда-то видела по телевизору рекламу этого препарата, где капсула будто по волшебству открывалась и из нее сыпались миллионы крохотных шариков, и поэтому знала, что пилюлю можно разломать.

Крышка оказалась с секретом, но она сделала в точности как мама: положила сверху ладонь и повернула. После нескольких попыток девочке удалось ее открыть.

Ханна взяла одну капсулу большим и указательным пальцами. Она казалась совсем маленькой, совершенно не такой, как та компьютерная в телевизоре. Но вскоре она поняла, что ее можно открыть, немного покрутив.

Вопреки ожиданиям внутри оказались не крохотные шарики, а мелкий белый порошок, похожий на муку.

Она прикинула имевшиеся в наличии варианты. Поначалу ей в голову пришла мысль высыпать все содержимое в раковину, но капсулы, если их ничем не заполнить, станут подозрительно легкими. Насыпать в каждую из них немного муки, не разведя грязи, будет трудно, но усилия будут вознаграждены. Она попробовала соединить две половинки капсулы обратно, чтобы посмотреть, получится ли. Раз плюнуть. Пилюлька выглядела как новая. Чтобы проверить, она взяла ее пальцами и надавила, после чего та стала плоской и пустой. Нет, их явно надо наполнить вновь.

Ханна схватила обеими руками пузатую жестяную банку муки и подтащила к себе. Самым маленьким предметом с подходящим кончиком, о котором она подумала, был крохотный нож для очистки овощей с пластмассовой ручкой. Она пользовалась им и раньше, когда стояла за стойкой на стуле, примерно как сейчас, и на собственной разделочной доске резала на кусочки бананы и дыню. Папа любил фруктовые салаты. Она тихо-тихо открыла ящичек и нашла нож.

Следующие два часа девочка упорно приводила в негодность мамино лекарство. Испортить все капсулы стало для нее делом слишком трудоемким и скучным, поэтому те, что подверглись ее обработке, она смахнула в ладонь и высыпала обратно в баночку. В итоге в тех, что оказались сверху, вместо действующего препарата оказалась мука. Раковину усыпали остатки белого порошка, поэтому она открыла кран и смыла их водой.

Ханна зевнула. Затем беззвучно, как червяк, разложила все по местам, выключила свет и легла обратно в постель.

За завтраком все сидели, будто немного захмелев. Мама проглотила пилюлю. Ханна подтянула воротник пижамы и прикрыла ею рот, чтобы скрыть ухмылку.

* * *

Они все вместе отправились в магазин офисных принадлежностей, и было трудно сказать, кто в нем больше веселился. Папе понравилось пробовать разные эргономичные стулья.

– Не самые лучшие из тех, что они делают, но все же комфортные, – сказал он.

Ханна тоже решила на них посидеть. Они по очереди на них плюхались и крутили друг друга. Она удивилась, что маму привлекает то же, что и ее: всевозможные цветные упаковки плотной бумаги, самоклеящихся листочков для заметок, маркеров. Но больше всего – металлические зажимы для бумаг.

– Ты теперь большая девочка, – сказала мама. – Дошкольникам тетрадки и другие письменные принадлежности не нужны, но вот первоклассникам без них не обойтись.

Мама с папой составили список покупок, и она бросилась хватать предметы, понравившиеся ей больше всего. Выбрала пурпурный рюкзак, красный контейнер для обедов, похожий на папин, желтую папку, несколько скрепленных тремя кольцами тетрадок с линованной бумагой, желтый – в тон – пенал, карандаши с витыми узорами, ластики в виде цветов (ей не терпелось зашвырнуть один из них под кровать). Затем схватила прямоугольный пластиковый контейнер с магнитным ободком, не позволяющим разлетаться бесчисленным цветным скрепкам («Пользоваться только дома», – предупредила мама), пачку толстых маркеров, восхитительную баночку кнопок и квадратную доску для учебных материалов и заметок («Мы повесим ее прямо у тебя на стене», – пообещал папа). Плюс еще много всего, что попадалось под руку, потому как все они только охали да ахали, двигаясь вдоль магазинных полок. Папа взял толстую пачку бумаги для принтера, а мама – немного самоклеящихся листочков для заметок и огромную тетрадь для рисования.

Парковка напоминала смертельную ловушку для чудовищных жуков – массивных внедорожников, выстроившихся бесконечными рядами. Небо низко висело над головой плотными серыми полосками, все носились от машин к магазинам и обратно, словно боялись, что вот-вот пойдет дождь и их смоет. Когда они сложили покупки в багажник, папа показал на другой магазин и сказал:

– Мы могли бы купить тебе компьютер.

– Я пока не готова, – ответила мама, – не уверена, чего на самом деле хочу. Может, планшет? Пока не знаю.

Папа взял маму за руку, а Ханна – его за другую.

– Может, какую-нибудь одежку? Новый наряд для школы, а, непоседа?

Отправляясь в магазин только с мамой, Ханна обычно злилась, однако для папы пойти туда всем вместе было одно удовольствие. Но когда они вошли внутрь, он направился в скучный отдел товаров для мужчин подбирать спортивные брюки, хотя мама и уточнила, действительно ли они ему нужны. Ханна пошла было за ним, но мама окликнула ее. Дочь проигнорировала, однако папа велел ей остаться, и в магазине вдруг стало совсем не весело. Глупая мама и глупая одежда.

Мать шагала вдоль полок и прищелкивала языком.

– Это все на лето.

Отделы в растянувшемся на добрую милю торговом комплексе представляли полную противоположность их дому. В них на витринах красовалась всякая всячина в огромных количествах, которой хватило бы на двадцать городов-миллионников. Ханна украдкой поглядывала по сторонам, представляя, насколько по-другому все выглядело бы, если бы они пустовали, а в каждом магазине был представлен только один товар. В этом случае шопинг превратился бы в погоню за сокровищами: если находишь вещь за десять секунд и она тебе подходит, можешь ее оставить; в противном случае тебе придется от нее отказаться. Она терпеть не могла, что вокруг так много всего. Порой ей хотелось ослепнуть.

– В чем ты хочешь пойти в первый день в школу? – спросила мама.

Ханна приложила к телу купальник в горошек – кружочки разных размеров и цветов на темно-синем фоне. Если сейчас почти лето, значит, скоро можно будет купаться. Приедут фармор и фарфар, и они все вместе отправятся на озеро в парке.

– В купальнике ты не пойдешь, – сказала мама, взглянув на нее сквозь полки с товарами.

Ханна чуть подпрыгнула, вцепившись в понравившуюся ей пеструю вещицу.

– Нет, Ханна.

Мама сняла бледно-желтое платьице с белым воротничком.

– Думаю, это тебе понравится.

– М-м-м, – завыла Ханна.

А потом ныла и злилась каждый раз, когда мама снимала что-нибудь с полки.

– Не хочешь купить обновку к школе?

Ханна потерла глаза, лицо ее помрачнело.

– Хорошо. Мы не будем ничего покупать. Пойдем, найдем папу.

Ханна побежала впереди.

– Ничего не нашли? – спросил он, когда они встретились возле стеллажа с футболками.

– Она ничего не захотела.

Ханна скривила лицо, будто собиралась заплакать.

– Что такое, lilla gumman?

Девочка махнула в сторону отдела детских товаров.

Мама раздраженно вздохнула.

– Ей понравился купальник. Думаю, она устала.

– Но ведь скоро лето. Разве ей не нужен купальник?

– Мы еще старые не носили.

– Здесь все недорого. У них есть подходящий размер?

Папа, папа, папа! Она схватила его за руку, запрыгала и повела их обратно к купальнику в горошек. Потом глянула на маму, которая тащилась в хвосте со страдальческим выражением лица. Пока папа не видел, она показала ей язык. Родительница почесала кончик носа средним пальцем – этот жест означал плохое слово. Ханна не могла с уверенностью сказать, что этим жестом хотела продемонстрировать мама: просто решила облегчить зуд или же показала ей средний палец. Это не имело значения. Папа купил ей купальник, стало быть, еще один раунд остался за ней.

* * *

Выдры неспешно плавали, глядя на нее через стекло. Пока они нравились ей больше всего. Она все время держала папу за руку. Ей не надо было соперничать с мамой, которая осталась дома. Плохо себя почувствовала. Ханна очень гордилась собой. Чтобы провернуть эту коварную операцию, ей даже не понадобилась Мари-Анн. Она едва сдерживала желание, чтобы не рассказать хоть кому-нибудь, как она умна.

Слоны походили на валуны с жирными обрубками вместо ног. Она хотела забраться на шею жирафу, используя пятна на его коже в качестве лестницы. Павлины расхаживали с важным видом, демонстрируя миру свои радужные хвосты. Они казались очень надменными. Ханне хотелось схватить одного из них за хрупкую головку и свернуть ему шею. Интересно, может, она лопнет, как яйцо?

После взгляда на печальные, уставшие морды обезьян сразу становилось понятно, как у них обстоят дела. Они не могли ее одурачить своей беспечной манерой лазать на четырех лапах. Их хвосты были задраны в немом вопросе: «За что? За что? За что?». Словно дети, которых заточили в клетку.

Может, когда-нибудь появится человеческий зверинец. С обычными людьми, которые будут сидеть за обеденным столом с ненавистными им блюдами. А те, кому посчастливилось остаться на воле, будут стоять по другую сторону стекла и смотреть, как узники, пребывая в бедственном положении, нюхают еду. В другой комнате на двухъярусных кроватях будут лежать дети, вынужденные постоянно ходить в пижамах. Им придется так много спать, что они даже не смогут вырасти, и родители, обращаясь к собственным чадам, станут пугать их: «Если станешь вести себя плохо, окажешься на их месте». В последней комнате обоснуется одинокая женщина, грязная, костлявая, с оранжевыми, как у орангутанга, волосами. Сидя в большом мягком кресле, она снова и снова, изо дня в день будет по три часа смотреть телевизор.

Бедные обезьяны.

– Ты когда-нибудь разговаривала с мамой? – спросил папа.

Ханна покачала головой. Они ступили на дорожку, с двух сторон обсаженную кустарниками, и направились к палатке с фастфудом. Папа обещал купить ей картофель фри.

– Ты уверена? Ни разу? Слова никогда не рвались наружу так сильно, что ты больше не могла их сдерживать?

Ханна нахмурила брови, вытянула трубочкой губы и покачала головой. Если бы ей действительно захотелось что-нибудь сказать, она обратилась бы к папе, а не к маме. А за Мари-Анн она не в ответе.

– Но если тебе будет нужно что-нибудь сказать – очень-очень важное или же просто очень-очень глупое, – знай: ты всегда можешь ко мне подойти. И я тебя выслушаю.

Он словно читал ее мысли. Она поцеловала его руку, схватила ее обеими ладошками и чуть-чуть подпрыгнула. То же самое сделал и папа. Так они прыгали до самой палатки с картофелем фри.

СЮЗЕТТА

Она пыталась описать ему свою боль еще во время беременности. Поначалу они списали ее на еще одну странную выходку разбушевавшихся гормонов, отвечающих за череду бесконечных перемен в ее самочувствии. Поэтому Сюзетта лишний раз о ней не упоминала. А потом ей стало тяжело говорить, трудно глотать пищу. Она почти ничего не ела, кроме мороженого, не содержащего молока. Оно таяло во рту и скользило вниз по пищеводу. Но боль ничуть не утоляло.

Ощущение было такое, словно кто-то втыкал иголки в язык. Сколько раз она смотрела в зеркало, ожидая увидеть крохотные серебристые головки. Как же ей хотелось повыдергивать их, чтобы боль ушла, и вернуть языку нормальную подвижность и чувствительность. Но сколько она ни всматривалась, ничего не видела. Сюзетта понятия не имела, как и кому сообщить об этих ощущениях.

Горло болело немного по-другому. Состояние было такое, как будто она проглотила лезвие, которое застряло там поперек. Стоило ей сглотнуть даже собственную слюну, как она тут же готова была кричать.

Боль не отпускала ни на минуту. Она никогда прежде не испытывала ничего подобного. Женщина вбила в поисковике слова «заболевания полости рта и горла», нашла множество жутких фотографий воспалившихся язв, но у нее ничего подобного не наблюдалось. Наконец ей удалось отыскать пост, содержавший ответ. К тому времени Сюзетта вот уже пятнадцать лет как страдала болезнью Крона, однако ее симптомы всегда ограничивались болями и спазмами в животе, а также диареей – со всем этим она уже сталкивалась. Однако слышать, чтобы кто-то испытывал мучительную боль во рту, ей не приходилось. За шесть месяцев беременности она потеряла десять фунтов веса и только после этого решила, что надо снова обратиться к гастроэнтерологу.

Доктор Стефански с первого взгляда понял, что происходит: это был еще один симптом обострения ее болезни. Из-за беременности он не мог назначить ей многие препараты, хотя боль заявляла о себе постоянно. Сама она не хотела принимать даже пастилки от горла, но в последнем триместре ей просто необходимо было набрать вес, и поэтому доктор Стефански выписал лекарство, способное купировать симптомы, пока не родится ребенок.

Сюзетта склонилась над раковиной в ванной и попыталась вывернуть щеку наружу. Может, она прикусила ее, когда что-то жевала, или во сне. Ей удавалось нащупать больное место языком, но увидеть что-либо в зеркале было невозможно. Наверняка какая-нибудь ерунда, но нельзя было исключить возможность того, что ее организм вырабатывал антитела, сводившие действие инъекций на нет. Обычно она старалась об этом не думать, ведь лекарство работало просто превосходно, и она молилась, чтобы так было всегда. Даже после недавней операции ей требовалось лишь несколько таблеток «Имодиума» в день, чтобы полностью наладить процесс пищеварения. А ведь Сюзетта готовилась к худшему: в юности после хирургического вмешательства ей пришлось четыре месяца принимать максимальную дозу препарата – восемь таблеток в день, – но, каждый раз выходя из дома, она старалась не отходить слишком далеко от туалета.

Может, это было всего лишь расстройство желудка. Наверное, она съела что-нибудь несвежее в сетевом ресторане, в котором они обедали перед тем, как отправиться за покупками. Ресторанам она не доверяла вообще: с помощью острых и соленых соусов можно замаскировать любой вкус просроченного продукта.

Она приняла дополнительную таблетку за обедом и еще одну – перед тем как подняться наверх и лечь спать. Может, к утру все вернется в норму, и от боли во рту, как и от этой долбаной диареи, не останется и следа. Проблемы время от времени случались, но длились недолго. Но что если все опять пошло наперекосяк, болезнь решила вернуться и новая фистула вот-вот заявит о себе? Ничего такого быть не должно: воспалительный процесс под контролем, а операция значительно улучшила ситуацию. Однако болезнь Крона славилась своей непредсказуемостью: что, если ее случай относится к меньшинству, что, если хирурги погубили ее деликатный пищеварительный тракт, хотя поработали «всего над парой дюймов»? Наверное, не надо было им доверять. Она без конца боялась, как бы что-нибудь не вышло из-под контроля: «…пораженный участок, никакой надежды, резать больше, ампутация нижней части подвздошной кишки, что останется, будет ли этого достаточно…». Стоп. Стоп. Стоп.

Сюзетта задрала тонкую хлопковую футболку. Шрамы ее не тревожили: под кожей ни малейшего раздражения. Их вид приносил не только облегчение, но и утешение. Женщина взъерошила волосы. Может, так она выглядит моложе? Короткая прическа открывала взору крохотный шрам на шейной вене, хотя, кроме ее самой, до этой розоватой точки вряд ли кому-то было дело. Слишком многое в ее жизни напоминало о неприятных событиях. Она приказала себе не думать об этом, выключила в ванной свет и скользнула в кровать.

Пока Алекс с Ханной гуляли по зоопарку, она была весь день одна. Это было здорово, будто отпуск, проведенный в стенах дома. Она насмотрелась самых разных телешоу и стала читать толстый роман о дружбе длиною в несколько десятилетий, погрузивший ее в задумчивое состояние. Алекс подарил ей его на пятый день праздника Хануки, когда они традиционно устраивали книжный вечер. Порой Сюзетта подумывала о том, чтобы возобновить общение с друзьями по институту искусств. Быть матерью и заниматься домашним обучением Ханны отнимало все силы, не давая возможности поддерживать отношения с кем-то еще, но у нее хотя бы был Алекс.

Из-за книги, какой бы увлекательной она ни была, Сюзетта почувствовала себя одинокой, поэтому отложила ее и поудобнее устроилась в кровати, вторгнувшись и на половину мужа. Ханна уснула; Алекс по привычке помог ей принять ванну и уложил в постель. Теперь он работал наверху, и она понимала, что у нее нет никаких причин чувствовать себя брошенной: муж весь день развлекал девочку, дав ей возможность отдохнуть. Но она хотела близости. Крикнуть, рискуя разбудить Ханну, Сюзетта не могла, поэтому позвонила по телефону.

– Эй, ты скоро закончишь?

– Думаю, никогда.

– Может, тебе уже пора ложиться?

– Что это ты надумала?

Она уловила в тоне Алекса игривые нотки, но не хотела его разочаровывать и сообщать, что ей просто хотелось поболтать.

– Увидишь.

Ее голос звучал сонно и ничуть не соблазнительно, но он пообещал, что сейчас придет.

Сюзетта выключила лампу и отдала комнату во власть мягкого света ночника, стоявшего на прикроватном столике. Ей не составляло никакого труда представить, как муж в холодном сиянии компьютерного монитора сохраняет результаты работы в облачном хранилище. Ни порнографии, ни ссылок, позволявших ему поддерживать интерес к ней, в ноутбуке Алекса она не нашла, зато обнаружила сайт, где Ханна раздобыла фотографии покойников, – ханжеский феномен, хотя, надо признать, и патологически завораживающий. Просмотрев историю браузера, Сюзетта испытала скорее облегчение, нежели чувство вины, лишь удостоверившись в том, что знала и так. Глупо, что она заподозрила мужа, пусть даже на миг, и переложила на него вину за козни Ханны. Алекс не был извращенцем, и Ханна наверняка обрушила бы на него свой гнев, если бы он ее каким-то образом обидел. Но ее все еще тревожило то, как избирательно дочь подошла к процессу выбора фотографий. На многих сайтах были дети, от младенцев до подростков, еще на нескольких – мужчины. Однако Ханну заинтересовали лишь покойницы в возрасте около тридцати пяти лет. Сюзетта вспомнила о гневе, порой охватывавшем ее, когда она подростком лежала по ночам без сна и мучилась от боли в животе. Иногда она представляла, как прокрадывается в спальню матери и вонзает в ее спящее сердце нож.

Неужели и Ханну преследуют такие фантазии? Иногда Сюзетта боялась, что девочка прочтет ее мысли; сожаления, которые она старательно в себе подавляла; надежду на то, что любовь затмит ее прохладные чувства (если бы только Ханна вела себя с ней приветливее!); отчаянное желание освободить больше времени и личного пространства.

Минуту спустя на лестнице послышались шаги Алекса. Он старался идти тихо, но ступеньки все равно скрипели под ним. Войдя в комнату, он сорвал с себя футболку и швырнул ее на пол. Потом закрыл за собой дверь и бросился на кровать рядом с ней.

– Hej, älskling.

– Hej.

Она прижалась к нему и несколько раз провела пальцами по спине, выписывая причудливый рисунок.

– Мне тебя не хватало.

– Ой, как приятно. Тебе лучше?

– Честно говоря, нет.

– И в чем, по-твоему, дело? Думаешь, это из-за операции?

Он поднялся на локте и посмотрел на нее.

– Не знаю. Может, я что-нибудь съела? В конце следующей недели, перед приемом доктора Стефански, сдам анализ крови. Но это не должно быть воспаление.

– У нас столько всего произошло. Я имею в виду Ханну.

– Может быть, из-за этого. Мне пришлось немного понервничать.

– В котором часу у нее консультация в понедельник?

– В четыре. Мы пойдем туда сразу же после школы.

– Хочешь, я тоже подъеду?

– В самом деле?

Его предложение удивило Сюзетту. Водить Ханну – к врачу, стоматологу, парикмахеру, в школу – входило только в ее обязанности.

– Я смогу пораньше освободиться и в половине пятого подъеду.

– Если хочешь, конечно, подъезжай.

Он заправил ей за ухо прядь волос.

– Может, эта Беатрис…

– Беатрикс. Доктор Ямамото.

– Может, ей захочется поговорить и с нами обоими?

Сюзетта не была уверена, хорошо ли это, если доктор Ямамото услышит от них описание двух совсем разных детей. В глубине души она ни с кем не желала делить Беатрикс. Алекс даже не знал о последнем происшествии: Сюзетта рассказала о нем только доктору Ямамото. И ей оставалось только гадать, сколько времени та проведет с Ханной наедине.

– Не знаешь, что ответить? – спросил Алекс без намека на осуждение в голосе.

– Честно говоря, понятия не имею, захочет ли она говорить и со мной, и с тобой. По телефону мы этот вопрос не обсуждали. Но я уверена, что рано или поздно это случится.

– А ты хочешь, чтобы я приехал?

Не желая ему отказывать, Сюзетта ответила «да».

Она пыталась выказывать мужу больше благодарности, чем в действительности испытывала. Минуту они просто мечтательно смотрели друг другу в глаза.

Он нежно прикусил ей губу. Она не сопротивлялась, но поддерживать флирт не стала.

– Устала? – спросил он.

– Ты скучаешь по тем временам, когда мы с тобой без конца болтали обо всем на свете?

– Конечно. Иногда. Но жизнь движется вперед.

– А мы движемся вперед?

– Разумеется. Как семья.

– Но теперь мы говорим и думаем только о Ханне. А что насчет нас – тебя и меня? Мы продвинулись вперед?

– Сейчас все по-другому. На нас теперь лежит бóльшая ответственность.

– Я не чувствую в своей жизни личного прогресса, – сказала она. – Покатилась вниз по крутому склону и никак не могу освободиться.

Алекс, и без того грустный из-за ее слов, совсем поник.

– Ты хорошая… мать, жена и партнер… Но я понимаю, что тебе хочется большего.

– Да, хочется…

Она откинулась на спину, уставилась в потолок и попыталась справиться со своими чувствами, облечь эмоции в слова.

– Чем бы ты хотела заниматься?

– Не знаю. В том-то и дело. Это… бесцельное чувство.

– Ханна пойдет в школу. Если хочешь, я с удовольствием придумаю нам больше совместных проектов.

Он осторожно придвинулся к ней, но она не была готова к более интимному общению. То, что ему казалось таким простым решением, лишь усугубляло ее смутную неуверенность.

– Просто я помню, как любила свою работу и сотрудничала с тобой до рождения Ханны… Мои мысли без конца занимал какой-нибудь проект. Сам знаешь, какая я ответственная: не могла успокоиться, пока все не закончу. Тогда я не хотела думать, что не смогу ничего делать из-за болезни. Но теперь стала старше и не понимаю, должна ли соблюдать осторожность или послать ее ко всем чертям. Вероятно, я стала трусихой. Сейчас мне слишком хорошо известно, как плохо все может быть.

– Думаю, ты можешь делать и то и другое: заниматься любимым делом, приносящим тебе удовлетворение, и следить, чтобы это не отражалось на здоровье.

– Я просто хотела бы разобраться в своих чувствах.

Она повернулась и посмотрела на него, их лица были очень близко друг от друга.

– Очень скоро – действительно скоро – у тебя будет на себя больше времени.

– Скоро?

– Совсем скоро. Завтра. Уже завтра начинай об этом думать. Ты знаешь, я всегда поддержу тебя, если захочешь попробовать что-то новое или развиваться в уже знакомой тебе сфере.

Он нежно погладил ее по руке, и от этого у Сюзетты по коже побежали мурашки.

– Мне кажется, я упустила много возможностей для созидания. Всегда представляла, как мы с Ханной будем вместе воплощать в жизнь творческие проекты: сооружать всякие поделки из одноразовых тарелок, рисовать, делать бумажные цветы, «вареные» футболки. Маленьких войлочных зверушек. Я воображала, как все это будет, как мы будем жить, постоянно что-нибудь вместе придумывать. Если бы она проявляла хоть какой-то интерес… Я мечтала, что это будет творческой частью моего материнства: поощрять к созидательному труду дочь, предлагать разные идеи, смотреть, как она развивается и делает свои маленькие открытия. Но она все держит в себе.

– Я знаю.

– Понятия не имею, кто она и что у нее в голове.

По ее щеке скатилась слезинка. Алекс нежно вытер ее большим пальцем.

– Я знаю, älskling. И не хочу, чтобы ты опять изводилась, как в молодости, когда тебя никто не любил…

– Меня любишь ты.

– Люблю. Прости, что я так долго ждал и не увидел раньше, что эта ситуация с Ханной – не просто вопрос времени. Она ранит твои чувства, и я признаю свою вину в этом.

– Нет, просто для меня наступил переломный момент.

– Ну хорошо. Не хочу, чтобы ты сломалась. Я всегда буду рядом с тобой. Ты так старалась, чтобы устроить Ханну в школу. А теперь давай сосредоточимся на тебе. Чего хочешь ты? Что может сделать тебя счастливой?

Она всхлипнула, проглотила последние слезы и просунула коленку ему между ног. Коснулась ладонью его локтя и так остро ощутила их близость, будто он проник в нее, а она в него.

Сюзетта поднесла его ладонь к губам и поцеловала кончики пальцев.

– Иногда я думаю…

Идея была совершенно новая. По правде говоря, она даже не собиралась ее озвучивать. А что если Ханна чувствовала то же самое, когда заговорила в первый раз? Может, момент, когда слова слетели с ее губ, выразив то, что прежде существовало лишь у нее в голове, стал для нее неожиданным. В том, что ее мысль для Алекса прозвучит столь же странно, как для нее самой прозвучали первые слова Ханны, не было ничего невозможного.

– С некоторых пор я подумываю о книге. Нет-нет, не писать. Творческий проект. Разные страницы, разные текстуры, разные виды бумаги. На одних страницах миниатюрные рисунки, другие оформлены как фотоальбом, третьи… не знаю… как каталог вещей из бюро находок. Просто мне в голову пришла такая мысль: сделать какую-нибудь штуковину, которая будет открываться.

– Значит, ты должна сделать штуковину, которая будет открываться.

Она мысленно перенеслась в их первые дни и ночи, когда он для нее был всем, и она для него тоже много значила. Когда им вполне хватало друг друга. Рождение ребенка подразумевало, что их любовь будет нарастать в геометрической прогрессии, ведь они нуждались в новых способах ее выражения. Теперь каждый из них понимал, что дочка оттолкнула их друг от друга. Ей хотелось вернуть все обратно, чтобы они опять стали неразлучными, как прежде. Но она не могла… только не сейчас.

– Тсс, любимый… – Эти слова она произнесла шепотом, будто могла утихомирить его страстное желание. – Прости…

– Я не хочу, чтобы тебе было плохо.

– Я тоже не хочу.

Она негодовала, что тело ее предает, и по-прежнему не могла выразить, как неуверенно себя от этого чувствовала, будто жила на краю пропасти. У нее могли отказать жизненно важные органы, и не существовало никаких способов, чтобы это предотвратить.

Он выключил лампу и обнял ее в темноте. Погладил по спине, пока она молча молилась. К работе над книгой Сюзетта решила приступить уже на следующий день, набросать идеи, появившиеся на свет и оформившиеся, пока она стирала, гладила белье, драила полы и готовила ужины. В конце концов, пусть кто-то другой проверяет у Ханны правописание, объясняет основы математики и читает с ней мировую историю. Она же создаст что-то получше Ханны.

* * *

Посмотрев на дочь в зеркало заднего вида, Сюзетта чуть было ее не пожалела. Ханна угрюмо сидела, скованная ремнем, будто преступник, которого везут на казнь, без всякой надежды в самый последний момент отсрочить исполнение приговора. Сюзетта была благодарна ей за это смирение, хотя девочка записала его на счет своих поражений; у нее не было сил с ней спорить или пререкаться. Все утро, занимаясь делами: одевая Ханну, приводя в порядок ее волосы, укладывая в контейнер ланч, следя за тем, чтобы она почистила зубы, и непринужденно болтая за завтраком, – Сюзетта постоянно бегала в туалет. Ее живот совсем не пришел в норму, и утром она чувствовала себя просто ужасно. Сюзетта предпочла бы вообще никуда не выходить из дома, но у нее, по крайней мере, будет на себя целый день. Она мысленно составила в голове список «бежевых»[25] диетических продуктов, к которым прибегала, когда у нее нарушался процесс пищеварения: запеченная курица с белым рисом, овсянка, паста, картошка, тосты с арахисовым маслом, бананы. По дороге домой надо будет заехать в магазин и закупиться.

Когда они проезжали мимо детской площадки, Ханна оживилась и устремила взор на лестницы и горки. В кои-то веки поняв, о чем дочь думала и чего хотела, Сюзетта опечалилась, что не может исполнить ее желания. Она не могла отрицать, что школа ограничит свободу Ханны.

– То, что ты в первый день нервничаешь, вполне естественно. Но тебе совсем скоро станет весело. Ты сможешь делать многое, чего нельзя было делать дома.

Ханна ее и слушать не хотела.

Сюзетта припарковалась за полквартала от школы, после длинной вереницы машин других родителей. Некоторые из них шагали вместе со своими детьми, в то время как другие сидели и наблюдали, отъезжая только после того, как их сын или дочь исчезали внутри. Сюзетта не стала брать Ханну за руку, чувствуя, как девочка готовится к трудному, неприятному дню и как нуждается в личном пространстве. Они шли бок о бок, каждая погрузившись в собственные мысли.

Когда они вошли, их прямо у входа встретил мистер Джи. Он стоял рядом с высокой розовощекой женщиной лет пятидесяти с неухоженными волосами, которая выглядела так, будто только-только встала с постели. У нее были обветренные красные руки, джинсы она заправила в цветастые резиновые сапоги. Вся ее внешность наводила Сюзетту на мысль о том, что ей самое место на какой-нибудь ферме, где она смотрела бы не за детьми, а за поросятами.

– Доброе утро, Ханна! Здравствуйте, миссис Дженсен.

– Ой, с вами все в порядке? – спросила Сюзетта мистера Джи.

Взглянув на него первый раз, она подумала, что он просто оделся как пират, но под черной повязкой на глазу действительно оказался бинт.

– Небольшой несчастный случай. Из категории нелепых. Ерунда, даже говорить не о чем.

– Вот и хорошо. Ханна, думаю, готова.

– Отлично. Это мисс Этвуд, она будет твоей учительницей, – сказал он Ханне, хотя она на него даже не посмотрела.

Потом повернулся к Сюзетте.

– Она будет держать вас в курсе успехов девочки, миссис Дженсен.

– Спасибо. Рада с вами познакомиться.

Сюзетта пожала мисс Этвуд руку. Хватка у учительницы была будь здоров.

– Взаимно. Нам всем с нетерпением хочется узнать Ханну поближе. Хочешь увидеть свой класс? Я покажу тебе, где оставить вещи.

Ханна низко опустила голову.

– Иди за мной.

К удивлению Сюзетты, Ханна поплелась в нескольких шагах за мисс Этвуд, безропотно позволив себя увести. Рюкзак у нее на спине прыгал вверх-вниз.

Она облегченно вздохнула.

– Для начала, думаю, очень даже неплохо.

– Мне кажется, где-то в глубине души Ханна действительно не прочь рассмотреть другие варианты. Не переживайте, она в надежных руках.

– Спасибо вам.

– Жду вас в три пятнадцать.

Она махнула ему рукой и направилась к выходу. Мистер Джи у нее за спиной стал приветствовать других учеников. Холл наполнили звуки, непохожие на те, что она привыкла слышать в обычных школах. По всей видимости, не одна Ханна предпочитала шуметь, вместо того чтобы в действительности произносить слова.

Перед тем как завести машину, Сюзетта послала Алексу СМС: «Пока все хорошо».

* * *

Она убрала продукты, купленные для Ханны: тюбики экологически чистого яблочного пюре, большой пакет сухофруктов, ее любимую ореховую смесь. Затем запас «бежевой» диетической еды, которую приобрела для себя.

Разделавшись с этим, она села босиком на ступеньку посреди лестницы, забыв о планах, которые строила вчера. Освещение в доме было погашено, и гостиную заливал приглушенный дневной свет. Она помогала с дизайном этой комнаты и сама выполнила весь декор, но ощущения, что это все принадлежит ей и является ее собственностью, не испытывала. Двор за стеклом казался враждебнее, чем любой соседский. Сюзетта решила, что это проделки игры света, в котором высокие живые изгороди выглядели мрачно и свирепо. В лучах солнца все вокруг приобретало совсем другой вид, но Питтсбург нередко страдал от дней, когда низко нависавшие облака затягивали все небо. Они портили ей настроение и напоминали о матери: может, ее можно было вылечить, добавив немного света: установив окна побольше, поменяв лампочки на те, что помощнее.

А может, и нет. Да, что-то подобное, скорее всего, действительно помогло бы. Но едва ли этого было бы достаточно. Матери требовались надежда и тепло человеческого участия, а она ничего подобного предложить ей не могла.

Подумай о книге. Возьми какую-нибудь страницу и сделай ее набросок.

Но она представляла лишь комнату Ханны и вспоминала, когда в последний раз наводила там порядок. Внутри Сюзетты разыгралась нешуточная борьба. Она хотела было пойти и отыскать оставшиеся у нее профессиональные принадлежности для рисования; бумагу и карандаши, хранящиеся в шкафу. Это несложно; Сюзетта следила, чтобы все вещи в доме хранились в определенном порядке на своих местах, поэтому всегда знала, что и где лежит. Но ей никак не удавалось себя заставить. Тишина не вдохновляла, а лишь отвлекала, поэтому она убедила себя, что не случится ничего плохого, если сейчас заняться тем, чего ей действительно хочется. А хотелось ей только одного – сделать уборку в комнате дочери. Не исключено, что потом и вдохновение появится.

* * *

Она вытерла пыль с полки над кроватью Ханны, на которой хранилось все, что могло понадобиться ночью: часы, фонарик, ночник, которым девочка больше не пользовалась, несколько книг и мягких игрушек. Затем прошлась тряпкой по шкафу с полками с остальными книгами и коробками с сокровищами. Она стала их приподнимать, чтобы добраться в каждый уголок, потом заглянула в них, протирая содержимое. Ханна любила получать в подарок наборы для юных художников, но Сюзетта не могла понять, почему она ими никогда не пользуется. Ей захотелось взять какое-нибудь из этих сокровищ, чтобы наконец начать работу над книгой. Но Ханна, как и она сама, хранила вещи в весьма специфических местах и тут же заметила бы пропажу. А воровать было ниже ее достоинства.

Покончив с пылью, она схватила прислоненную к стене у двери половую щетку. Сюзетта обожала протирать ею полы. Она двигалась с грацией, будто партнер в танце, собирая волосы и едва заметный глазу мусор. Пройдясь щеткой под кроватью, она увидела, что к ней прилипли клочки бумаги. Надо полагать, обрывки фотографий, понадобившихся для коллажа с покойницами. После второй попытки щетка выловила заколку для волос и три новые скрепки. Сюзетта озадаченно взяла их в руки и тоже протерла. В комнате Ханны никогда не было беспорядка. Она сдержала обещание, данное Алексу: в течение нескольких дней здесь не убираться – но как за это короткое время под кроватью могло скопиться столько мусора?

Она встала на четвереньки, чтобы лучше разглядеть. Это еще что за мерзость?

С помощью щетки она выловила округлый предмет, покатившийся по полу, совершая кульбиты. Картофелина?

Сюзетта потянулась опять и выгребла оставшийся мусор; всякая мелочь, которая не могла оказаться в том дальнем углу случайно. Неужели ее дочь складировала вещи? Зачем? Чтобы потом использовать их в каких-то непонятных целях? Она подняла с пола картофелину и внимательнее к ней присмотрелась. В клубень, как в настоящую игрушку «Мистер Картофельная Голова», воткнули несколько предметов. Внизу ножками торчали два карандаша, золотистый и коричневый, черным маркером было набросано лицо: улыбка и усы. Сверху в виде шляпы под лихим углом красовался приклеенный новый ластик в форме цветка. Правым глазом служила чертежная кнопка. А вот левым…

– Вот дерьмо.

Уродливый левый глаз стекал вниз красными, сделанными мелком каплями крови. Из вырезанной ножом глазницы торчал какой-то красный обломок. Если бы не цвет, если бы Ханна не изобразила эти красные, жуткие капли, поделка вряд ли напомнила бы Сюзетте о ране мистера Джи.

Но повязка и бинт у него были как раз на левом глазу, и она помимо своей воли провела параллель с его травмой.

Неужели дочь сделала куклу вуду?

Даже если и нет, все равно это выглядело отвратительно.

Оттого что Ханна создала подобную фигурку, Сюзетте захотелось разрыдаться. Зачем она это сделала? У нее были милые игрушки, многими из которых она ни разу даже не играла.

Чем дольше она смотрела на картофелину, тем ужаснее и отвратительнее та ей казалась. Сюзетта вздрогнула, словно ее по плечу похлопало привидение. Может, это новая уловка Ханны, чтобы ее выгнали из школы? Зачем же еще причинять директору вред?

Но это невозможно. Сюзетта не верила в ведьм и кукол вуду.

Или все-таки верила?

Что эта штуковина делала под кроватью?

Зачем Ханна ее смастерила?

Почему после стольких лет, когда она не сделала ни единой поделки, ей вдруг в голову пришло сотворить такую уродливую, ненормальную вещь?

– Ну почему, почему у меня на хрен нет нормальной дочери?!

Она выдернула карандаши и швырнула все это безобразие на пол. Картофелина подпрыгнула и оставила на полу мокрое пятно, но Сюзетта даже не подумала его протереть. Ластик-шляпа отвалился.

От этой гадости по коже у нее поползли мурашки, захотелось выбросить ее из головы. Она схватила принадлежности для уборки и бросилась вон из комнаты, оставив после себя непривычный беспорядок. На верхней ступеньке лестницы застыла, сжимая в одной руке ведро с чистящими средствами, в другой – щетку. Гнев был ей несвойственен. Но она наконец-то осталась одна и могла выпустить чувства наружу. Сюзетта заорала и затопала ногами. Потом в эмоциональном припадке швырнула вниз ведро, а вслед за ним, словно копье, отправилась в полет и швабра.

Спустя минуту она затихла, но в доме еще какое-то время раздавалось эхо.

Ей стало легче, она почувствовала в душе опустошение. Гнев ушел.

Едва переставляя ноги, она спустилась вниз, подобрала тряпку для пола, пластмассовую бутылку с распылителем, салфетку для протирания пыли, щетку и отнесла все на кухню. У нее не осталось сил, чтобы тащиться обратно наверх и немного вздремнуть, поэтому она рухнула на диван. На глаза навернулись слезы.

На мягком диване ее тело расслабилось, кружившие в голове мысли угомонились. Ерунда все это. Мистер Джи сказал, что с ним все в порядке. Ее дочь не могла сделать куклу вуду, ведь подобные вещи – всего лишь суеверие, напрочь лишенное смысла. К тому же Ханна была ведьмой, а не… Так, заткнись. Это никчемная трата бесценной энергии.

Все вокруг вдруг снова встало на свои места. Она успокоилась и заснула на несколько часов.

ХАННА

Она даже не поняла, за что ей такое наказание. В этот дурацкий день каждый идиот, которого она встречала, похоже, ее саму тоже считал слабоумной. Ее без конца спрашивали: «Ты можешь так?», хотя уже в следующую секунду мисс Вонючий Рот или мистер Благодетель сами же добавляли: «Можешь, я знаю!». Они считали, что она недоразвитая, не умеющая ни считать, ни читать. И хотели, чтобы она показывала все на карточках.

– Можешь показать мне голубой цвет?

– Где изображены колеса?

– Сколько будет 3 плюс 7?

– Какие из этих слов начинаются на букву «к»?

– Кто на этих картинках произносит слово «собака»?

В самом начале она прибегла к своему любимому приему и смотрела на них злобным немигающим взглядом, но вопросы все не прекращались.

Наконец девочка стала хлопать ладошкой по нужным карточкам.

– Молодец! – тысячу раз повторили ей.

Ее так это бесило, что впору было закричать, но она не стала этого делать. Наконец девочка схватила карандаш с листом бумаги и большими злыми буквами написала: «Jag kan lasa!».

Мисс Этвуд на секунду осеклась.

– Что это значит?

Ханна схватила еще один лист бумаги и нацарапала: «Jepeux lire»[26].

– Это на французском? А это на каком? – Учительница протянула ей первый лист.

«Svenska!» – написала она на нем.

Мисс Этвуд прищурилась, обдумывая какую-то мысль в голове. Потом беззвучно, одними губами, произнесла слово svenska.

– Твой отец… Мистер Джи, кажется, говорил, что он швед, да? Ты знаешь шведский и французский?

Ханна пожала плечами.

– Очень впечатляет. Плюс к этому еще и английский. Значит, это для тебя проще простого.

Она собрала дурацкие карточки с картинками и словами – третий комплект, в который Ханне в тот день приходилось тыкать. Если перед ней кто-нибудь положит четвертый, она запихнет их ему в рот.

– Я рада, что ты так хорошо общаешься письменно. Мама говорила, что ты достигла успехов, занимаясь по учебникам дома, но при этом добавляла, что такого рода переписка тебе не нравится.

Ханна сложила на груди руки.

– Ты сегодня все сделала на отлично, понимаешь? И я обещаю тебе: когда мы разберемся, что ты в действительности знаешь, то подготовим для тебя несколько куда более интересных проектов.

Так продолжалось весь день. Иногда ей приходилось просто садиться в кружок с кучкой странного вида детей, слушать, как учительница несет всякий вздор, читает книжку или показывает им картинки животных. Она старалась отстраниться от происходящего вокруг. Иногда девочка закрывала глаза и удивлялась, что ее никто не толкал и не говорил: «Ханна, не будь такой рассеянной», что так любила делать мама.

В школе хуже всего было то, что она ни на минуту не оставалась одна. Ребята, учителя, помощники. Они кружили, будто осы, и как далеко она ни убегала, всегда догоняли ее, жужжали, жалили и восхищались ее скоростью. Придурки считали это игрой.

За ланчем рядом с ней села какая-то девочка и заглянула в ее контейнер, едва она его открыла.

– Что там у тебя?

Она собиралась отнять у Ханны сэндвич, но в этот момент подлетела мисс Этвуд.

– Эмили, ты не забыла, о чем мы с тобой столько раз говорили? Есть твое и есть чужое.

– Я могу прикасаться только к своему, но не к чужому?

– Верно, а это обед Ханны.

– Обед Ханны.

Мисс Этвуд села вместе с ними за большой стол и не спускала глаз, поглядывая, как Эмили с Ханной поглощали сэндвичи. Ханна не привыкла, чтобы за ней так пристально наблюдали. Ей это не понравилось. На самом деле, мисс Этвуд не стоило волноваться; если бы Эмили или кто-то еще попытался у нее что-нибудь отнять, она заехала бы обидчику кулаком в нос.

После обеда ее попытались усадить вместе с другими ребятами вокруг какого-то большого парашюта и играть в разные игры, цепляясь за него. Ханна обхватила себя за плечи руками, по привычке надулась и прыгала до тех пор, пока одна из воспитательниц не разрешила ей сесть на полу в спортзале отдельно от остальных. Она наблюдала, как они вздымали купол парашюта в воздух. Некоторые порой под него ныряли, и он накрывал их, будто медуза, а она хихикала, хотя и считала это небезопасным. У медуз есть невидимые жала, длинные нити, которые они выбрасывают в океан и парализуют ими маленьких созданий, которых хотят сожрать.

Ханна подумала, что все дети под парашютом могут умереть, напряглась, разозлилась и запаниковала: эти тонкие усики, вполне возможно, доберутся и до нее. Воспитательница отвела ее в туалет, чему она очень-очень обрадовалась, потому что хотела писать. Дома она знала, куда в этой ситуации идти, но не была уверена, как в этом случае нужно поступать в школе.

День выдался тяжелый.

В половине третьего она положила голову на парту. Усадив других ребят, мисс Этвуд подошла к ней и отвела в уголок, где стояло несколько больших мягких кресел. Ханна свернулась калачиком и проспала до тех пор, пока не настало время собираться домой.

* * *

Мама и мисс Этвуд застряли у выхода и обсуждали, как прошел ее первый день. Ей же хотелось только одного: убраться прочь отсюда, домой! Но потом мама напомнила, что сразу они домой не поедут. Их ждала Беатрикс, чуть позже к ним подъедет и папа. Ханна вдруг подумала, что ее привычная жизнь совсем испортилась. Ничего не выйдет. Она старалась как могла, но у нее не было сил проводить так каждый свой день.

В машине мама протянула ей плитку гранолы. Выглядела родительница немного не так, как утром: сделала макияж и надела любимое ожерелье. Ханне это украшение – желтый диск на тонкой цепочке – тоже нравилось. Папа назвал его янтарем, но ей оно больше напоминало леденец из жженого сахара. Глядя на него, она каждый раз испытывала желание сорвать камушек и сунуть в рот.

Отъехав от школы, мама понесла всякую чушь.

– …так здорово, насколько я понимаю, ты…

– Кому-то из них придется умереть.

В зеркале заднего вида она заметила мамины испуганные глаза.

– Что ты сказала, Ханна?

– Je suis Marie-Anne.

Взгляд мамы перебегал с дороги на зеркало и обратно. Сразу она ничего не сказала и лишь сильнее вцепилась в руль. Но ее слова Ханну удивили.

– Excusez-moi, Marie-Anne. Я не расслышала, что вы сказали.

Ее французский звучал искусственно, как у кукол из телепрограммы «Улица Сезам».

Ханна нетерпеливо вздохнула.

– Если ты заставишь меня идти туда снова, я наложу на кого-нибудь заклятие. И один из них умрет.

Мать в зеркале закусила губу, обдумывая, как бы ответить.

– И кто же именно? – наконец спросила она, когда они медленно потащились по Форбс-авеню.

Ханна смотрела на проплывавшие за окошком магазины, велосипеды, туфли и мороженое. Хороший вопрос. Идея наложить заклятие на парашют и превратить его в медузу, на которую он был так похож, чтобы она за один раз сожрала весь класс, всех восьмерых, была очень неплоха. С ними могли погибнуть и какая-нибудь учительница с парой воспитательниц.

– Я буду убирать их по одному, – ответила она, – и вина за это будет лежать на тебе.

– Если ты в конце концов окажешься в тюрьме, я в этом виновата не буду. Ведь именно так происходит с теми, кто причиняет другим зло.

– Тюрьма меня не остановит.

– Хорошо, если тебе так хочется… Хотя лично мне кажется, что школа все же лучше тюрьмы.

Мама отвечала совсем не так, как ожидала девочка. Перебрасываться с ней фразами было даже почти хорошо, но пора ставить точку. Мари-Анн исчезла, и лицо Ханны приняло невинное, безразличное выражение.

– Послушайте, Мари-Анн, мне очень хотелось бы узнать, как вы накладываете заклятия. Вам нужен для этого большой чан, какой-нибудь котел? Жабы, летучие мыши, глазные яблоки?

Вот дура. Ханна пропустила ее слова мимо ушей. В них не было никакого смысла. Мама понятия не имела, что такое быть настоящей ведьмой.

Родительница предприняла еще несколько попыток продолжить разговор. Ханна тыльной стороной ладони стерла с подбородка капли сока и слизала их. Мама по-прежнему говорила сама с собой: бу-бу-бу, бу-бу-бу – как сумасшедшая.

* * *

Беатрикс жила в большом доме в конце улицы. Они подошли к боковой двери, где красовалась прямоугольная вывеска с ее фамилией и набором ничего не значащих букв. Под ней располагалась кнопка дверного звонка. Сначала ее нажала мама, потом – Ханна, потому что ей так захотелось.

– Мы, пожалуй, слишком рано, – засомневалась родительница, сверяя на телефоне время.

На пороге с улыбкой появилась черноволосая и костлявая, словно насекомое, женщина старше мамы.

– Мы, похоже, рановато, – сказала мама в привычной для нее нервной манере.

– Нет-нет, ничего, входите.

Прозвучала еще пара фраз, как и положено при первом знакомстве. Ханна на женщину даже не взглянула, и так зная, что ее зовут Беатрикс. Они прошли по холлу, и доктор объяснила, что если бы была занята, то просто позвонила бы им и попросила посидеть на стульях у двери, пока она не выйдет. Потом проводила их в комнату без окон, которая была забита всевозможными игрушками. Игры на полках. Принадлежности для рисования и рукоделия на небольшом столике на колесиках у стены. Посреди красовался еще один столик, низенький, вокруг которого стояли маленькие стулья. На полу были разбросаны мягкие игрушки и огромные картонные кубики. У одной стены стоял диван, обтянутый голубой тканью, на противоположной стене висело большое зеркало.

– Как думаешь, ты найдешь здесь что-нибудь, чтобы себя занять? – спросила Беатрикс.

Ханна вошла в комнату и посмотрела по сторонам. Неплохо. Приятные цвета, есть с чем поиграть и никаких детей.

– Я буду в соседней комнате разговаривать с мамой – вон там, по ту сторону зеркала. Поэтому если одна из нас тебе понадобится, просто махни рукой, и мы тебя увидим, договорились? А пока поиграй здесь несколько минут сама, хорошо?

Наконец Ханна осталась одна. Она нашла на полке коробку «Лего» и положила ее на стол. Дверь закрылась, и впервые с самого утра стало тихо. Беспокойный и визгливый день – цвета, гам, слова и люди – медленно исчез, словно лист белой бумаги под лужицей синих чернил, и сердце девочки вернулось к нормальному ритму. Мягкие толчки вместо оглушительных ударов.

«Лучше, лучше, лучше», – молча спела она, ее язык подрагивал, словно у змеи.

СЮЗЕТТА

В уютном кабинете было единственное окно, обрамленное двумя гигантскими комнатными растениями. Беатрикс зашла за стол, задернула шторы и погрузила комнату в полумрак. Потом подняла жалюзи, за которыми скрывалась игровая комната. Они увидели Ханну, которая собирала конструктор, чем так любила заниматься в кабинете Алекса. Он не имел ничего против, когда она разбрасывала там по всему полу кубики.

Беатрикс опять обогнула стол и устроилась в уголке, придававшем всему помещению вид гостиной. Сюзетта села на диван рядом с яркой декоративной подушкой. Обстановку дополняли два мягких кресла, декоративный журнальный столик и чаша, наполненная зеленовато-желтым хризобериллом, известным как «кошачий глаз». Стены украшали акварельные рисунки, в основном пейзажи с деревьями и лазурными водоемами.

– Это ваши работы? – спросила Сюзетта, разглядывая картины.

– Да. Мое хобби, которым я занимаюсь уже много лет.

Она села в кресло так, что зашторенное окно оказалось у нее за спиной, и посмотрела на Ханну через тонированное, пропускающее свет только в одну сторону стекло справа от нее. Телосложением и осанкой Беатрикс напоминала балерину, однако ее движениям недоставало грации.

– Вы настоящий мастер. Они просто прекрасны.

Просто и ясно. Ей на ум пришло слово «хайку», будто рисунки заодно выступали и в роли стихов.

– Спасибо.

Доктор скрестила ноги и наклонилась к Сюзетте.

– Во время каждого сеанса мне нравится немного побеседовать с родителями…

– Муж приедет чуть позже. А с Ханной вы будете говорить там? – спросила она, показав на игровую комнату.

Доктор держала в руке «молескин» и ручку. Увидев у нее на пальце тонкое золотое обручальное кольцо, Сюзетта собралась спросить, есть ли у нее дети, но потом передумала.

– Пока не знаю, все зависит от ребенка. Некоторым действительно эта комната нравится больше. Пока я буду говорить с девочкой, вам придется подождать у входа. Я не на словах, а на деле соблюдаю врачебную тайну в отношении ребенка и не стану сообщать вам содержание нашего с Ханной разговора…

– Разумеется.

– …но при этом буду держать вас с супругом в курсе всего, что вам следует знать. В зависимости от того, что мне расскажет Ханна, я время от времени буду вынуждена говорить как с вами, так и с вашим мужем. По моему убеждению, семья представляет собой целостную структуру, все члены которой оказывают друг на друга влияние. Поэтому процесс лечения в определенном смысле будет затрагивать не только Ханну, но и вас.

– Я не против, это даже хорошо. У меня такое ощущение, что в действительности мы как семья разобщены. Когда на нас смотрят незнакомые люди, мы производим на них определенное впечатление, но о том, что происходит дома…

– Итак… – Беатрикс сделала вдох, расслабилась и улыбнулась Сюзетте. – Как развивалась ситуация после нашего разговора? Дела пошли на лад? Или стало еще хуже?

– Я чувствовала себя не очень хорошо, поэтому в выходные с ней больше времени проводил Алекс. А сегодня я впервые отвела ее в школу.

– И как она справилась?

– Если верить учителям, отлично. Пожалуй, чуть лучше, чем можно было ожидать. На самом деле, Ханна написала пару фраз на листе бумаги, хотя с нами общаться подобным образом не любит. Думаю, ее постигло немалое разочарование. Девочка написала одно предложение на шведском и одно – на французском. Но потом, по дороге сюда… – Сюзетта поразилась, что теперь это показалось ей чуть ли не смешным, – она сказала, что ее второе «я», Мари-Анн, наложит на какого-нибудь ученика заклятие и убьет его.

– Насколько я поняла из ваших слов, она заговорила совсем недавно, всего пару недель назад, верно?

– Да, причем назвалась этим альтер эго.

Сюзетта вдруг заметила, что вновь прибегла к старой нервной привычке теребить ремешок сумочки. Поэтому отложила ее в сторону, хотя и усомнилась, что достаточно далеко, дабы устоять перед соблазном.

– По правде говоря… я понимаю, в ваших глазах в этом ничего хорошего нет, но, поговорив с вами совсем немного, могу почти наверняка сказать, что ее поведение представляет собой своего рода защитную реакцию. Прятаться за другой личностью и тем самым сохранять в целости и сохранности индивидуальность человека, который никогда не говорит.

Доктор наконец открыла блокнот и что-то в него записала.

– В вашей трактовке все выглядит совсем не страшно. Причем она ведет себя так только со мной, а перед Алексом не выставляет себя ведьмой. На этот раз я постаралась справиться с собой, и вместо того чтобы беситься, попыталась втянуть ее в разговор.

– Ну и как у вас получилось?

– Неплохо. Беседа, конечно, вышла странная, но уж как есть.

– Может, вам это и не кажется прогрессом, но у меня такое ощущение, что в действительности девочка пытается чего-то добиться. – Сюзетта поморщилась. – Вы так не считаете?

– Дело не в этом. Злобный пес, странная попытка сделать вид, что ее трахает дьявол, – мужу я об этом так и не сказала. И даже попыталась найти у него на компьютере порнографию, чтобы узнать, не там ли девочка узнала о сексе, но…

Чувствуя устремленный на нее оценивающий взгляд врача, Сюзетта подавила в себе желание подвинуть ближе сумочку и вместо этого лишь крепче сцепила руки.

– Вы многое не рассказываете мужу?

Над этим вопросом Сюзетта задумалась. Что она говорила Алексу? В основном то, что его не напрягало.

– Думаю, что… Поначалу мы делились с ним всем, но со временем… С его точки зрения… Полагаю, он считает, что у него все есть. Работа, которая приносит радость и удовлетворение, – серьезный собственный бизнес, любовь коллег. Хорошие отношения с родителями. Прекрасный дом, любящая жена, восхитительный ребенок. У него и денег достаточно, и свободное время есть – он ходит в спортзал и делает, что хочет. Любит меня, а я его… Но… я не могу без него, и порой… Знаете, это очень важно… Не хочу, чтобы он утратил в меня веру.

– А почему он должен утратить в вас веру, если вы расскажете ему, что происходит?

– Потому что он ничего не видит. Не он, а я сидела с ней целыми днями дома: заботилась, кормила, занималась, пыталась развлекать. Чтобы ей ничто не угрожало, она не болела и хорошо себя вела. Алекс ее любит – глубокой отцовской любовью. Но проводит с ней совсем немного времени: рассмешит, почитает на ночь книжку, немного поиграет в выходные. Ей нравится заниматься с ним чем угодно, и он ощущает себя героем, чувствуя ее любовь к себе.

Беатрикс кивнула.

– Это проклятие каждой женщины, которая сидит с ребенком. Но Алекс, конечно же, понимает, насколько важное дело вы делаете…

– Конечно… Но… – она махнула рукой на стеклянную перегородку, – я всерьез подумала, что она набросится на меня и укусит.

Сюзетта поведала доктору обо всем остальном: как она выставила Ханну во двор, чтобы та успокоилась, о синяках на ее руке, о неприязненной реакции Алекса.

Беатрикс опять что-то записала в блокнот.

– Вы не будете возражать, если я поговорю с Алексом о той ситуации с имитацией полового акта? Мне хотелось бы услышать его мнение.

– Он удивится, что я ничего ему не сказала.

– Вероятно. Но у вас всегда есть возможность поговорить с ним об этом в спокойной обстановке.

* * *

Сюзетта не ожидала, что будет чувствовать себя словно на скамье подсудимых. Когда она думала, что Беатрикс записывала в блокнот и к каким выводам пришла, ее охватывала тревога. Она боялась, как бы доктор не посчитала ее деспотом, плохой матерью, плохой женой, лгуньей. Еще одна разбитая, неблагополучная семья, прячущаяся за фасадом обеспеченной жизни.

Сидя у двери на одном из трех одинаковых стульев, она прижимала руки к животу, чувствуя, что там без конца происходит какое-то бурление, угрожая в любую минуту полыхнуть взрывом.

Что бы она ни сделала, виновата всегда мать. Она поклялась быть лучше, чем ее собственная, и долго была уверена, что сдавала этот экзамен на «удовлетворительно». Но каждый раз, когда ей приходилось заводить разговор о происходящем, ее затягивало в свой водоворот безумие.

Что Ханна и Беатрикс там делают? Может, доктор задает вопросы, подразумевающие однозначные ответы «да» или «нет», и таким образом выуживает сведения из отгородившегося от всех разума ее ребенка? Или, может, просит ее что-то нарисовать? Ханна ее слушается? Утвердительно и отрицательно качает головой, как всегда делает в те моменты, когда не считает себя Мари-Анн?

Звонок в дверь сообщил о приходе Алекса. Она встала и посмотрела в окошко. Вовремя, как и обещал. Когда она его впустила, он улыбнулся и поцеловал ее.

– Hej, älskling.

– Hey.

Он окинул взглядом стулья и холл.

– Доктор сейчас говорит с Ханной.

– Как дела в школе?

– Если честно, то ситуация обнадеживает.

– Приятная новость.

Из игровой комнаты выглянула Беатрикс.

– Я только решила посмотреть, кто пришел, услышала звонок в дверь, – сказала она, увидев Алекса.

Потом повернулась к Ханне и спросила:

– Ничего, если ты несколько минут поиграешь одна?

Ханна, должно быть, кивнула, потому что Беатрикс улыбнулась и сказала:

– Вот и хорошо.

Потом закрыла за собой дверь и жестом пригласила Сюзетту и Алекса в кабинет.

Второй раунд. Сюзетта вновь села на диван. Алекс и Беатрикс представились и пожали друг другу руки. Перед тем как устроиться рядом с женой, он посмотрел в тонированное стекло на Ханну, игравшую с кубиками «Лего». Беатрикс тоже села и бросила взгляд на часы.

– Итак, у нас всего несколько минут, и, – она посмотрела на Сюзетту, – я хотела бы ввести Алекса в курс дела.

Сюзетта опять приложила ладонь к животу, стараясь унять раздраженный кишечник. Может, в изложении врача ситуация будет выглядеть лучше, не так безумно и смешно.

– Ваша супруга проинформировала меня о нескольких инцидентах. С собачьим лаем, – Алекс согласно кивнул, – который настолько впечатлил ее своим накалом, что она даже испугалась за собственную безопасность.

Настала очередь Сюзетты кивать головой. Алекс посмотрел на нее, но прочесть мысли на его лице ей не удалось. Беспокойство? Сожаление? Сомнение?

– Однако поведение Ханны беспокоит и в других отношениях…

– Например? – недовольно спросил он со скепсисом в голосе.

– Имел место инцидент сексуального характера…

Алекс поднял глаза на Сюзетту. Она надеялась, что Беатрикс увидела его гнев, нежелание верить в то, что казалось ему неправдой.

– Ханна не может испытывать сексуальных чувств, – сказал он врачу, – по той простой причине, что она еще ребенок.

– Согласна. Но в ходе описанного Сюзеттой инцидента ваша дочь делала вид, что с ней занимается любовью дьявол.

– Что?

Он глянул сначала на Беатрикс, потом на Сюзетту, и его лицо побагровело.

– Я тебе говорила, она… Она считает себя ведьмой… Или только прикидывается.

– Ты прекрасно знаешь, что никакая она не ведьма.

– Вы правы, – сказала Беатрикс.

Сюзетта посмотрела на доктора, надеясь, что у той в запасе есть какое-нибудь особое средство для того, чтобы сгладить ситуацию и уговорить оскорбленного отца отойти от края пропасти.

– На мой взгляд, это ее второе «я» представляет собой что-то вроде попытки растопить лед. Девочка укрылась за личиной другого человека, которому позволяет говорить и в открытую выражать чувства, чего не позволяет себе в своем обычном облике. Из этого еще совсем не следует, что она ведьма. Однако нам надо понять, что это поведение означает и что она хочет выразить таким образом. Девочка, отличающаяся на удивление ранним развитием, выстроила вокруг себя стену. Мы не знаем, откуда у нее возникла такая потребность, но, на мой взгляд, она пытается ее преодолеть. И в данный момент это находит выражение в модификации ее поведения.

Ну слава богу. Беатрикс и ее искусство давать всему рациональное объяснение, здраво рассуждать или же проявлять клинический профессионализм перед лицом девиантных поступков. Даже Алекс и тот отступил. Сюзетта тронула рукой его ладонь и испытала облегчение, когда он пожал ее в ответ.

Ей бы надо было воспользоваться моментом и рассказать им о картофельной кукле вуду, чтобы посмотреть, станет ли Беатрикс оправдывать это еще одной попыткой Ханны преодолеть стену, но положение сложилось шаткое, а ей не хотелось, чтобы Алекс выпустил ее руку. Да и потом, у Ханны, может, даже в мыслях не было делать фигурку мистера Джи.

Беатрикс была на высоте. Вообще в школе «Тисдейл», похоже, знали, как обращаться с их дочерью.

Доктор назначила им сеанс на следующий понедельник, и несколько минут спустя они ушли. Увидев Алекса, Ханна тут же взобралась на него, будто обезьянка. Он понес ее к машине, по дороге весело болтая, как и полагается хорошему отцу. Девочка засмеялась, и они оба тут же забыли о Сюзетте. Та в одиночестве направилась к собственной машине, зная, что Беатрикс стоит на крыльце, сложив на груди руки, и наблюдает их семейную динамику в действии. Тем лучше. Это лишь подтверждает то, что она пыталась ей сказать. Издали отец и дочь выглядели совершенно нормально. Ведь Ханна хотела, чтобы все именно так и думали. Однако Сюзетта понимала, что в этой ситуации предстает в весьма неприглядном свете, словно проблема существовала исключительно в отношениях матери и дочери.

Очень трудно без конца дарить любовь человеку, который не готов любить тебя в ответ. Делать это вечно никому не под силу.

* * *

Алекс остановился во втором ряду, включив «аварийку», подождал, пока она не поставит машину, и припарковался за ней. На этой тесной городской улочке даже с учетом того, что их участок был вдвое больше остальных, у них все равно не было места для гаража. У входной двери Ханна вытерла ноги о коврик, пошаркав ими взад-вперед, желая как можно быстрее попасть внутрь. Сюзетта боялась, что Алекс будет сердиться, но, когда они пошли по мощеной камнем дорожке, он ее обнял.

– Ты должна рассказывать мне обо всем, что происходит. Я чувствовал себя полным идиотом, даже не зная, что…

– Мне и самой этого хочется, не думай, что я специально.

Он открыл дверь. Ханна ворвалась в дом, сбросила кеды и юркнула в свою комнату. Алекс и Сюзетта тоже сняли обувь и поставили ее аккуратным рядком у шкафа.

– Некоторые события…

Она пыталась придумать, как ему все объяснить. Он терпеливо ждал.

– Я оказалась… Они настолько застали меня врасплох, что я буквально слетела с катушек. Знаю, это кажется бредом сумасшедшего. А я не хочу, чтобы ты считал Ханну чокнутой… или меня.

Алекс коснулся кончиков ее пальцев, и на мгновение ей показалось, что через это прикосновение ему захотелось прочесть ее мысли. Но не успел он ничего сказать, как воздух сотрясся от резкого крика, пронзительного, как сирена. Вконец перепугавшись, они ринулись вперед и, ориентируясь по звуку, взлетели по лестнице.

– Lilla gumman, – воскликнул Алекс, огибая угол и врываясь в комнату Ханны, – что случилось?

Мимо него протиснулась и Сюзетта.

Ханна стояла и держала в руке наполовину раздавленную безногую картофелину. Когда она увидела родителей, ее крик перерос в вой. По щекам ручьем катились слезы.

Алекс упал на колени и быстро ощупал ее, желая убедиться, что у девочки нет никаких повреждений.

– Что случилось?

Она протянула картофелину, ножки-карандаши и шляпку-цветочек рыдая как никогда в жизни.

Горе дочери вонзилось Сюзетте в грудь и погнало по жилам волну паники. Ханна взахлеб рыдала, широко открыв рот. От такого крика лицо ребенка багровеет, а сердце родителя разрывается от боли.

– Твой Ночной Бормотунчик?

О боже. Словно топор палача, Сюзетту ударило раскаяние. Она совершенно забыла о маленьких созданьицах из любимой книжки Ханны.

Голова девочки слишком отяжелела для того, чтобы кивнуть. Она пыталась спросить его, куда подевались ножки и шляпа. Он поднял красный мелок и постарался вставить его обратно в поврежденную глазницу. Издаваемые девочкой жуткие, пронзительные звуки напоминали вой сбитой машиной собаки. Она швырнула обратно на пол составные части Ночного Бормотунчика, ставшие теперь совершенно бесполезными.

– Не понимаю, как это произошло.

Алекс, потрясенный и доведенный до отчаяния, сел на кровать, усадил Ханну на колени и попытался утешить. Она вырвалась, брыкаясь руками и ногами. Алекс посмотрел на Сюзетту, которая тоже в ужасе открыла рот. У Ханны еще никогда не было таких припадков, ее беспорядочные крики казались одним сплошным психическим приступом.

– Это все я, это все я…

Сюзетта мгновенно опустилась на пол, обняла Ханну и стала ее качать.

– Это все я… Плохая мама.

Алекс в замешательстве смотрел на нее.

– Когда я нашла эту штуковину, она меня напугала, – объяснила она. – Я понятия не имела, что это такое. Подумала, что Ханна сделала куклу вуду.

Ханна вырвалась из материнских рук и поползла к отцу. Он подхватил ее и стал баюкать, при этом не сводя с Сюзетты глаз.

– Это же из книжки, которую мы постоянно читаем. Она сама его сделала, он был ее другом!

– Я не знала, забыла. Прости. В школе у директора, мистера Джи, была на глазу повязка, на том же самом, что и у…

– У картофелины?

– Я не подумала, это первое, что пришло мне в голову, и…

– Что с тобой?

– Знаю, что со мной что-то не так! Но она сама назвала себя ведьмой и изобразила вытекающую из глаза кровь…

Ханна прижала загубленную поделку к груди. Алекс осторожно попросил ее показать ему Бормотунчика. Она ткнула пальчиком сначала в красные слезы на картофелине, потом на те, что текли из ее глаз. Потом еще и еще, умоляя папу понять. И даже до Сюзетты дошло, что это были не капельки крови, а всего лишь слезы.

Женщина разразилась рыданиями. У нее и в мыслях не было рушить что-то ценное. Она не хотела обидеть своего ребенка. Ни муж, ни дочь даже не догадывались, в какую ярость она пришла сама, как вышла из себя и закричала. Завидуя Ханне, к которой Алекс питал такую симпатию, она спросила себя, стал бы он утешать ее в момент эмоционального срыва. Он держал Ханну на руках как младенца, нежно качал, и крики девочки постепенно сменились всхлипами, перемежавшимися с икотой. На его лице она прочла осуждение.

– Тихо, lilla gumman, тихо… Папина ты непоседа…

Он ворковал так тихо, что Сюзетта даже не могла разобрать всех его слов. Но Ханна успокоилась. В его руках она казалась такой маленькой, прямо тряпичной куклой.

– Я ужасно виновата.

Сюзетта поднесла руки ко рту, зная, что выглядит жалко, стоя на коленях, терзаясь от чувства вины и вымаливая у них прощение.

Алекс целовал исполосованные слезами щеки дочери.

– Пойдем наверх, к папе в кабинет?

Ханна кивнула и протянула Сюзетте раздавленную картофелину.

У матери не было другого выхода, кроме как взять ее, не поднимая головы. В виде наказания. Как напоминание о ее глупости.

Он унес дочь, а она даже не осмелилась на них посмотреть. Поднимаясь по лестнице, Алекс что-то тихо говорил. Вполне возможно, о том, чтобы сбежать от плохой мамы.

Сама плохая мама вытерла тыльной стороной ладони нос. Потом собрала то, что обнаружила под кроватью. На мгновение задумалась, как поступить с карандашами, ластиком-цветочком и сломанным мелком, теперь понимая, что это не просто разрозненные предметы, а части тела.

Как-то раз, во втором классе, она взяла в школу свою любимую мягкую игрушку – Медвежонка. На самом деле он был мышью, но она назвала его так еще в трехлетнем возрасте, и ее никто не поправил. Он почти весь день пролежал на дне рюкзака, но когда она вернулась домой, то обнаружила, что он заляпан синими чернильными пятнами – шрамами, оставленными протекшей ручкой. Сюзетта попыталась их отстирать – сначала аккуратно смоченной в воде ватной палочкой, потом более энергично намыленной тряпкой, – но они никуда не делись. Едва сдерживая слезы, она подошла к матери, уютно устроившейся перед телевизором, и обратилась за помощью.

– Это же всего лишь глупая игрушка, – ответила та.

Однако Медвежонок не был ни глупым, ни игрушкой. На самом деле маленькая Сюзетта думала, что он питал к ней больше сострадания и заботился куда лучше, чем родная мать, с которой она жила. Он приглядывал за ней, берег ее чувства, а она испортила Медвежонка и, терзаемая чувством вины, не придумала ничего лучше, чем свернуться вместе с ним на кровати калачиком и заплакать. Хорошая мать знала бы, что такое Ночной Бормотунчик. Хорошая мать по глазам ребенка поняла бы, сколь дорогим сердцу другом он был.

Части тела Бормотунчика она аккуратно сложила рядком на полке над кроватью Ханны. Остальное унесла, сложив ладони чашечкой, будто в них лежала больная птичка, которую еще можно было вернуть к жизни.

ХАННА

Они устроили вечеринку, разложив диван-кровать. Он всегда ее интересовал, потому что выглядел как диван, но когда приезжали farmor и farfar, превращался в кровать. Теперь он представлял собой остров, единственными обитателями которого были они с папой. Папа накрыл его одеялом, чтобы на нем не осталось крошек от бутербродов, которые они ели, наблюдая на его ноутбуке за похождениями героев сериала «Звездный путь: Следующее поколение».

Когда к ним поднялась мама, Ханна нырнула в океан и спряталась, топая по дну. Ее пальцы и лодыжки щекотали маленькие рыбки.

– Шербет из манго? – Она протянула папе две чаши. – Как она?

Его широкие плечи поднялись и опустились.

– Вышло не самым лучшим образом.

– Я знаю… Но если бы она повела себя при тебе как ведьма, ты понял бы, почему я так испугалась и меня охватило такое отвращение.

– Потом поговорим.

Кивнув, мама ушла, и Ханна вышла на берег. Она хотела рассказать ему о маленькой рыбке, окрашенной в яркие цвета, сияющие, как рождественская гирлянда. Она не понимала, как слова, так отчетливо звучавшие у нее в голове, всегда замирали во рту. Просто не могла, и все. И чем больше об этом думала, тем становилось хуже. В этом отношении она немного завидовала Мари-Анн.

Они с жадностью набросились на манговый шербет.

– М-м-м, как вкусно.

Ханна согласилась. У них с папой был свой тайный язык, прямо как у рыбки с мигающими огоньками. Он всегда ее видел, какая бы густая тьма ее ни скрывала, и неизменно понимал, что она имела в виду.

* * *

Перед сном папа не стал отсылать Ханну в ее комнату. Она потянула его за руку, и он все понял.

– Хорошо, я тоже буду спать здесь.

Ханна улыбнулась, свернулась калачиком и закрыла глаза, хотя и не устала. Они будут спать бок о бок, как муж и жена. А когда останутся только вдвоем, так будет всегда. Папа выключил один из ночников, а когда сел рядом с ней и вытянул ноги, кровать от его веса вздрогнула. Она слышала, как он переворачивал страницы книги. Ханна как раз стала думать, как бы отомстить маме, когда та тяжело поднялась по лестнице, перебирая своими чешуйчатыми ногами.

– Ты не спустишься вниз? – шепотом спросила она где-то совсем рядом с островом.

– Я обещал ей остаться.

Мама резко выдохнула через нос.

– Мы что, даже не поговорим?

Ханна не могла видеть, как ответил папа, но никаких слов не прозвучало. Мама не сдавалась.

– Я звонила доктору Стефански. Мне сказали удвоить дозу «Имодиума», но это бесполезно, потому как я и без них это уже сделала. В четверг я записалась к нему на прием.

Они не могли видеть лица Ханны, отвернувшейся от них и зарывшейся в подушку, поэтому она улыбнулась. Болезнь подбиралась к маме все ближе и ближе. И поделом ей. Но потом папа встал, потащился вброд к берегу, она испугалась, что он нарушит обещание, предаст ее и вместе с мамой спустится вниз. Однако они лишь подошли к лестнице, он остановился, и родители стали перешептываться.

– Он думает, это из-за операции? Может, тебе нужно больше времени, чтобы все зажило?

– Не знаю, я говорила только с медсестрой. Завтра сдам анализ крови, чтобы у них были результаты.

Они затихли. Может, папа задумался о том, как столкнуть маму с лестницы? Но ни криков, ни глухих ударов не последовало, и тогда он заговорил опять, чуть громче и уже не шепотом.

– Я хочу, чтобы ты записала каждое слово, которое она произнесла в ипостаси Мари-Анн.

– Уже записала – по просьбе Беатрикс. Сейчас пришлю.

– И говори мне каждый раз, когда это будет происходить. Я должен знать.

– Хорошо. Обещаю тебе.

– И потом… постарайся ее больше не бояться – она пытается общаться… с нами, с тобой. Честно говоря, я тебе даже немного завидую. А ты не можешь этого оценить…

– То, как она это делает, оценить нельзя. Не думаю, что тебе на самом деле понравилось бы.

На этот раз ей пришлось согласиться с мамой. Папа не сделал ничего такого, чтобы навлечь на себя гнев Мари-Анн. И если она когда-нибудь найдет способ произносить слова, они все будут обращены к папе.

– Мне трудно с этим смириться.

– Само собой. Но, Алекс… ты мог бы поверить мне на слово. Я целыми днями забочусь о ней. Это не пустая суета, не нытье и не маленькие вспышки гнева.

– Беатрикс характеризовала происходящее как процесс, который в течение определенного времени развивался, и сразу дать ему обратный ход нельзя. Знаю, тебе тяжело, но не хочу, чтобы ты теряла терпение.

– Я стараюсь. Думаю, сегодня у меня получилось лучше. Плюс Беатрикс. Да и школа поможет.

«Тисдейл» здесь точно не поможет. Надо будет прибегнуть к помощи Мари-Анн и активизировать игру против мамы. А дома им будет легче на пару портить ей жизнь. Надо придумать что-нибудь достаточно мерзкое для того, чтобы ее выгнали из школы для плохих детей. Убийство Ночного Бормотунчика отзывалось такой болью, будто ее сердце сунули в блендер. Мама должна знать, что это такое.

– Мне Беатрикс нравится, – сказал папа.

– Мне тоже.

Они поцеловались. Чмоки-чмоки. Потом мама ушла, а папа скользнул рядом с ней в кровать. Ей хотелось – прямо до жути – не спать, побыть с ним и обдумать все, что надо. Но сон, этот жадный вор, украл ее и унес во мрак.

* * *

В следующую пару дней была только школа и ничего, кроме школы. Комната-прыгалка, когда в ней находились другие: дети-мутанты и похожие на клоунов взрослые с нарисованными улыбками, – казалась не такой веселой. Ханне не нравилось торчать в классах, где все поверхности были слишком жесткие, а ей самой приходилось все время сидеть. Она не понимала, почему от нее требовали быть роботом и в течение бесконечных часов следовать скучному распорядку злого учителя, даже более строгому, чем завела дома мама. Она хотела сама составлять расписание, решать, где и когда ей находиться. Мысль о том, что дети всегда сидят в одинаковых помещениях, за одинаковыми столами и выполняют одинаковые задания, как и было в школе, подразумевала, что все они вырастут одинаковыми.

Настоящим открытием для нее стала Спокойная комната. Вообще-то, она предназначалась для наказания и представляла собой место, куда детей отправляли, чтобы «подумать». Ханна пыталась сидеть словно статуя, не двигаясь и никому не отвечая, но когда стала всех игнорировать, это никому не понравилось: роботам полагается следовать приказам, а не изображать из себя мертвецов. Но порой она заходила слишком далеко, бросаясь в другую крайность: начинала прыгать, махать руками и издавать разные звуки. А когда не могла успокоиться, ее уводили в Спокойную комнату, которую она считала не наказанием, а наградой. Ей разрешали посидеть на больших подушках и почитать книгу. Обычно с ней оставался кто-то из воспитательниц, но время от времени они куда-то убегали, и она выкраивала минутку, чтобы побыть наедине с собой. Поэтому старалась устраивать подобные сцены как минимум два-три раза в день.

Большинство попыток Ханны всех игнорировать и держаться на расстоянии не производило особого впечатления на мисс Этвуд и остальной тупоголовый персонал. Другие ученики тоже издавали звуки, никак не способствующие сохранению дисциплины. Один мальчик пользовался голосом только для того, чтобы выть полицейской сиреной. Другая девочка любила подражать животным и издавать звуки, выходившие далеко за пределы лая: квакать, мычать, фыркать и трубить как слон. Ханна понятия не имела, что сделать, чтобы ее выгнали. Может, что-нибудь придумает Мари-Анн.

С мамой тоже возникли проблемы. Ханна увидела у нее на предплечье небольшой розовый синяк, в том месте, где иголка высосала из нее кровь. Надеясь причинить боль, она надавила на него, но мама лишь ударила ее по руке.

За ужином она рассказала папе, что доктора не нашли в ее крови ничего опасного.

– О воспалении речь не идет, это хорошая новость.

– Значит, уколы по-прежнему действуют?

– Доктор Стефански сказал, что я быстро иду на поправку и внешне все просто замечательно. Ни он, ни я даже не догадываемся, почему больше не помогает «Имодиум». Я сказала, что пережила небольшой стресс, может, причина в нем. Но нужно попробовать другие препараты – он выписал мне «Ломотил». Я уже купила его, перед тем как заехать за Ханной.

Она положила на язык таблетку и проглотила ее.

– Можно экспериментировать с дозой, но помогает это лекарство или нет, я буду знать уже очень скоро.

Ханна нахмурилась. Новую таблетку, крохотную и твердую, было не открыть, чтобы высыпать из нее содержимое. К тому же мама, по всей видимости, не собиралась сгнить изнутри и опасность умереть ей тоже не грозила.

Ханна прокляла упущенную возможность наполнить капсулы ядом. Она не могла позволить маме сделать новый ход или, что еще хуже, выиграть следующий раунд.

– А как дела у тебя, непоседа, как школа?

Она затрубила в нос и отодвинула тарелку. Папа посмотрел на маму.

– Мисс Этвуд заверила меня, что они ближе знакомятся с ней и выясняют, что ей нравится, а что – нет. При этом все считают, что девочка очень способная.

– Это потому, что моя непоседа так умна.

Он протянул руку и взъерошил волосы на ее голове.

– Да, умна, – сказала мама.

Она выглядела веселее, чем раньше, и Ханне это не понравилось.

– Ты уже взялась за свой проект?

– Честно говоря, нет. Ну хорошо, самую малость. Сделала несколько набросков.

– Для начала неплохо, правда?

– Я пока не уверена, в каком направлении двигаться и надо ли в качестве основы взять ту или иную идею.

Они перебрасывались фразами, будто все было нормально и маму простили за то, как плохо она себя повела. Ханна заерзала на стуле, потом поставила на сиденье ноги и прижалась коленками к столу.

– Ты закончила? Тебе известно, что в таких случаях надо говорить, – сказала мама.

Правила. Каждый устанавливает свои дурацкие правила. Девочка уперлась подошвами в край стола и опять затрубила в нос. Ей нравилось, как он вибрировал, порой ей хотелось, чтобы у нее на носу выросли губы и она бы с их помощью разговаривала. Папа схватил ее ноги и опустил вниз.

– Ставить ноги на стол нельзя. Если хочешь уйти, слушайся маму.

На мгновение она его возненавидела. Но только на мгновение, ведь мама тоже умела накладывать заклятия и порой заставляла папу делать то, чего он совсем не хотел. При этом ей в голову пришла мысль, на которую ее навела родительница с ее тетрадью для рисования, и Ханна поняла, где хранить не до конца оформившиеся идеи. Она поднялась из-за стола и послушно встала рядом со стулом.

– Спасибо, – сказала мама, – можешь идти.

Ханна на четвереньках, словно тигр, поднялась по лестнице и юркнула в свою комнату. Переступив порог, высунулась обратно, чтобы убедиться, что за ней никто не пошел, и тихо закрыла дверь. В одной из ее коробок с сокровищами хранилась разная бумага: плотная цветная, для оригами, восковая калька, миллиметровка. Свои превосходные блокноты она любила почти так же, как ручки и карандаши. Но как раньше она пожертвовала двумя карандашами и мелком ради Ночного Бормотунчика, теперь убитого, так теперь была готова расстаться с одной из записных книжек. Она выбрала очень похожую на мамину, с большой спиралькой и толстыми страницами, залезла в рюкзак и рылась в нем до тех пор, пока не отыскала желтый пенал. Потом выбрала карандаш с самым острым концом.

На тот случай, если кто-то раскроет ее план – например, сующая повсюду свой нос мама, – она решила воспользоваться шифром, похожим на египетские иероглифы. Тогда ни одна живая душа не погубит ее идею. Страница будет выглядеть как набор случайных символов, и никто не узнает, что они на самом деле собой представляют: оружие, способное навредить маме.

Поначалу она нарисовала три маленьких неровных кружочка. Это будут ее лекарства. В последний раз уловка сработала очень даже быстро, но как испортить новые таблетки, она не знала. Поэтому поставила после кружочков три точки, что означало: надо подумать.

Ханна закинула ногу на ногу и уставилась в потолок. Что еще можно сделать? Может, какие-нибудь мысли появятся у Мари-Анн…

Время от времени мама пришивала пуговицы на рубашках или же подрубала дочери юбки, если они были слишком длинными. Шить, похоже, было легко. Вот было бы здорово зашить маме рот! Проблема лишь в том, как добиться, чтобы она во время этой процедуры не дергалась. Ханна нарисовала черту длиной в дюйм, изображавшую иголку, а рядом с ней – два крестика, символизировавших мамины глаза – без сознания? Спит? Потом поставила еще три точки: надо подумать.

Если изобрести способ досадить маме казалось проще простого, то сообразить, как сразу не выдать себя, даже с помощью Мари-Анн, было очень и очень трудно. Если столкнуть ее с лестницы, то мама, конечно же, заметит, причем это падение лишь разозлит ее и не более. Можно ударить ее ножом в сердце во сне, а потом аккуратно стереть отпечатки пальцев. В одном телешоу, которое она смотрела со злополучной няней, убийцу в конечном итоге поймали, хотя она много лет думала о том, как обставить все так, чтобы не оставить следов. Надо будет поразмыслить.

Она нарисовала некое подобие стрелки, изображающей нож, а рядом с ним – прописную цифру 7, тайный символ молотка. Можно было ударить ее молотком по голове. Проломить череп, пожалуй, будет трудно, поэтому бить придется сильно и несколько раз. Идея была так себе, но она все равно не стала исключать ее из списка потенциальных возможностей.

Если бы мама уснула в ванне, в воду можно было бы уронить какой-нибудь электроприбор, чтобы ее убило током. Для этого его надо будет воткнуть в розетку. Может, фен? Включить его нужно будет перед тем, как бросить, в противном случае шум предупредит маму об опасности. План тоже не блестящий, но она все равно нарисовала несколько волнистых линий, представляющих ванну с водой и фен.

Хотя для уборки мама в основном пользовалась уксусом, в доме были и более токсичные химикаты, которыми она чистила унитазы. Если подмешать их в еду, мама тут же заболеет, но даже Мари-Анн не умела готовить, к тому же в какое блюдо можно подмешать яд, чтобы мама его сразу не заметила? И как сделать так, чтобы оно не досталось папе?

Как бы то ни было, она нарисовала хмурое лицо, напоминавшее мистера Юка[27]. Этикетки с его зеленой физиономией можно увидеть по всему дому: на жидкости для снятия лака с ногтей, моющем средстве для посудомоечной машины и на многих других бутылках и пакетах, спрятанных под раковинами или недалеко от них. Ханна уже давно не испытывала искушения попить чего-нибудь из такого сосуда, но у родителей все еще оставалось столько этикеток, что они лепили их куда ни попадя. Надо будет присмотреться к ним внимательнее, может, что-нибудь в голову и придет.

Папа поднялся по лестнице, его тяжелые шаги зазвучали громче, поэтому она быстро сунула блокнот в рюкзак. Он просунул голову в дверь комнаты и спросил:

– Lilla gumman, почитать тебе что-нибудь на ночь?

Она энергично кивнула, всем своим видом выражая согласие, и достала из-под подушки чистую пижаму.

– Какую сегодня выберем книжку?

Она удивленно моргнула, смутившись от его вопроса, и показала на полку над своей головой.

– Я подумал, что ты все еще грустишь из-за твоего Ночного Бормотунчика и не захочешь ее больше читать.

Футболку пижамы украшали космические ракеты, она прижала ее к груди подбородком и задумалась над папиными словами. Ей действительно было грустно, но надежда на то, что у нее под кроватью будет друг, все еще оставалась, поэтому она опять показала на книжку.

– Уверена? У нас много разных историй с другими веселыми персонажами.

Она схватила книжку и сунула ее папе.

– Ну что ж, хорошо.

Он вздохнул, и Ханна забеспокоилась, что ее поведение ему не очень понравилось.

Девочка стащила через голову рубашку и сменила ее на майку с космическими ракетами, потом, извиваясь, стянула легинсы и запрыгнула в штанишки, тоже с космическими кораблями. Ночная одежда нравилась ей больше дневной, уютная и украшенная ее любимыми узорами: планетами, божьими коровками, ежиками и морскими коньками.

Они остановились на той части истории, где девочка услышала доносившийся из подвала шум. У нее тоже была плохая мама, заставлявшая выметать из-под кровати всякий «мусор», но девочка его не выбрасывала, а прятала в подвале. После этого под кроватью все стихло, но Ханна уже знала, что девочка увидит, когда спустится тайком по ступенькам. Не пауков и чудовищ, а друзей в совершенно новом обличье, которых будут звать Драконами Каменистых Подвалов. Среди них она найдет и Ручку-Леденец, которая будет выглядеть лучше, чем когда-либо, хотя и явно вырастет из своих голубых вязаных шортиков.

Она свернулась калачиком под одеялом, чтобы папа мог дочитать ей эту историю.

* * *

Мисс Этвуд волокла ее за руку по холлу. Ханна уворачивалась и пыталась вырывать ладонь, пронзительно крича, как раненая птица.

– Тебе сто раз говорили не искать ничего в Интернете, когда выполняешь задание.

Другие ребята любили работать на компьютере, ведь это напоминало им увлекательную, интересную игру. Но Ханне не нравилось, что по экрану прыгали кролики и лягушки. Она закрыла программу и стала искать, как разжечь огонь. Обычно Спокойную комнату она любила, но этим поискам придавала особое значение: Мари-Анн пришла в голову отличная мысль.

Мисс Этвуд остановилась и уперлась руками в коленки, чтобы оказаться к ней лицом к лицу.

– Послушай, я знаю, тебе в течение дня требуются перерывы и ты любишь, когда тебя оставляют в покое. Нам надо будет придумать, как ты будешь давать мне понять, что хочешь побыть одна. Не надо, чтобы ты выплескивала через свои поступки гнев или делала то, что не положено. Мы вполне можем вести себя как цивилизованные люди и сделать так, чтобы ты могла сказать: «Эй, мисс Эт, мне надо немного передохнуть». Так что давай над этим работать.

Ханна слушала ее очень внимательно, даже не думая отрицать здравость этого предложения.

– Думаю, мы договорились.

Мисс Этвуд отвела ее в Спокойную комнату, где на подушке, рядом с мальчиком в красном шлеме, сидела воспитательница Кензи.

– Еще для одной местечко найдется? – спросила мисс Этвуд.

– Конечно. Мы с Ханной теперь старые друзья.

Девочка ее мнения не разделяла. Для нее Кензи была лишь банальным атрибутом этой комнаты и представляла куда меньше интереса, чем большие подушки или полки с книгами. В лучшем случае тянула на уродливый коврик или неприятно яркий свет над головой. Женщина-капля в узких джинсах и с неухоженными, торчащими в разные стороны волосами.

– Пока.

Махать ей рукой Ханна не стала. Потом сняла с полки книгу, точно там же, где оставила. Закладка тоже была на месте.

– Это Йен, – сказала Кензи, – Йен, это Ханна.

Дети даже не удостоили друг друга взглядом. Йен сидел на ее любимой подушке – красной. Она отодвинула подальше от него голубую, чтобы он не мог до нее дотянуться, и устроилась на ней как в гнездышке. Потом открыла книгу на заложенной странице и попыталась читать, но ее отвлекал Йен. Он возбуждал ее любопытство. Она боковым зрением увидела, что он провел рукой по стене, прикасаясь к бугристой, покрытой краской поверхности. Потом несколько раз стукнулся о нее шлемом. Ему это, по-видимому, нравилось, потому что он улыбнулся. Но Кензи не развеселилась. Она встала рядом с ним на колени и сказала:

– Эй, Йен!

Он перестал стучать шлемом о стену и посмотрел на нее.

– Прекрати, ты лишь напрасно тратишь силы. Готов вернуться в класс?

Он покачал головой.

– Может, хочешь что-нибудь почитать?

Йен бросил взгляд на Ханну, сидевшую с видом пай-девочки с книгой в руках. Потом открыл рот, широко улыбнулся, обнажив слюнявые десны с кривыми, желтыми, гнилыми зубами, и кивнул.

– Подойди и помоги мне выбрать. Что ты хочешь почитать?

Мальчик показал на открытую дверь. Ханна машинально посмотрела в холл, пытаясь понять, что так привлекло его интерес. Голова-Шлем был удивительным экземпляром.

– И что? – спросила Кензи.

– Моя книга, моя книга, моя книга!

– Ты оставил книгу на парте?

– Моя парта, моя парта, моя книга.

Кензи встала на колени и обратилась к ним обоим.

– Ну хорошо, я оставлю вас буквально на одну минуту. Одна минута – это шестьдесят секунд. А потом вернусь с книгой Йена. А вы будете вести себя как можно лучше, договорились?

Йен радостно закивал головой. Ханна лишь на нее посмотрела.

– Вот и славно, я сейчас приду.

Когда воспитательница ушла, Ханна в ту же секунду повернулась к Голове-Шлему. Он ткнул в нее пальцем.

– Ханна, Ханна, Ханна.

Она в ответ гавкнула, и он тут же опустил руку. Потом встала на четвереньки, посмотрела ему в глаза и зарычала. Его глаза расширились от страха, он вжался в стену и стал колотиться о нее шлемом.

Ханне в голову пришла мысль, и она на мгновение ему улыбнулась. Затем медленно подползла ближе, расстегнула шлем, аккуратно сняла его и отшвырнула в сторону. Его лицо покраснело от смущения.

Она опять села на пятки и внимательно на него посмотрела. Потом выпустила на волю пса, лающего и рычащего. Голова-Без-Шлема открыла рот, но не закричала. Мальчик ударился незащищенной головой о стену. Обрадовавшись его реакции, Ханна, раскачиваясь из стороны в сторону, двинулась на него. Она рычала, будто собираясь наброситься на него и укусить. Мальчик, дрожа от ужаса, захныкал и стал биться непокрытой головой о стену.

По мере того как псина вела себя все опаснее и опаснее, скрежеща зубами в нескольких дюймах от его лица, мальчик впадал в неистовство. У него изо рта потекли слюни, он снова и снова бился о стену головой. Ханна с довольным видом вновь села на подушку и скрестила ноги. Едва она открыла книгу, как в комнату ворвалась Кензи.

– Я слышала собаку!

Затем отбросила книгу Йена, метнулась к нему и оторвала от стены.

– Питер! – крикнула она кому-то в холл. – Питер!

Потом усадила Йена к себе на колени и осторожно осмотрела его голову. Взглянула на пятна крови на стене, лежавший у ее ног шлем. На Ханну.

– Что случилось? Я слышала лай!

Ханна все так же читала книгу. В дверном проеме вырос молодой воспитатель. Он быстро окинул взглядом комнату: бьющегося в руках Кензи мальчика, стекавшую по виску на подбородок кровь, красные пятна на стене.

– Вызывай скорую и позови сюда мистера Джи!

Питер выхватил из кармана телефон и бросился вон из комнаты.

– Что ты наделала? – спросила Кензи Ханну.

Та спокойно перевернула следующую страницу и представила, что сидит на гигантском грибе в волшебном лесу.

СЮЗЕТТА

Она не могла даже взглянуть на мужа и поэтому сосредоточилась на мистере Джи, который несколько мгновений назад представился Алексу как доктор Гутиэррес, то есть больше не пытался изображать мистера Дружелюбие. У него на глазу по-прежнему красовалась черная повязка. Алекс сел как настороженный лев, готовый вскочить и разорвать в клочья газель с длинными тонкими ногами.

То, что их вызвали сразу обоих, свидетельствовало о всей серьезности ситуации.

– Перед тем как утверждать, что моя дочь безнадежна, вам, думаю, следует привести какие-нибудь существенные факты, – проревел лев.

– Я не говорил…

Мистер Джи хлестнул глазами – точнее, глазом – по Сюзетте, которую снедало лишь одно чувство: страх.

Что Ханна натворила на этот раз? У нее будет второй шанс?

– Я лишь сказал, что наша школа ей не подходит. Когда она сидела в комнате вместе с мальчиком, тот получил серьезные ранения. Стал биться головой о стену. Мы знаем Йена три года… – Он сделал паузу, медленно вздохнул, а когда заговорил вновь, в его голосе слышалось уже меньше уверенности. – Три года. И за все это время он ни разу сам не снимал с себя шлем. Для него это что-то вроде костюма супергероя, с которым не расстаются никогда. А Кензи – мисс Джонсон – сказала, что слышала, когда бежала по холлу, как Ханна лаяла, словно бешеная псина.

Она быстро глянула на Алекса. Мстительная часть ее души обрадовалась: теперь ему придется ей поверить. Их дочь была способна на жестокость, и теперь в этом убедились другие люди. Хищный зверь в нем немного отступил.

– Почему они остались одни?

Мистер Джи уставился на свои сложенные руки.

– Этот вопрос мы решим между собой. Их оставили всего на минуту, и раньше мы никогда не видели, чтобы Ханна вела себя агрессивно…

– Она не агрессивна.

– …или провоцировала насилие. Для всех нас это стало полной неожиданностью.

– В действительности мы до сих пор не знаем… – начала Сюзетта.

Мужчины повернулись к ней.

– …может, она не хотела причинить ему зла, просто, шлем вызвал ее любопытство. Вполне возможно, девочка даже не знала, что случится, если его снять.

– Она даже не признается, что действительно это сделала, – едва слышно произнес Алекс.

Мистер Джи нахмурился еще больше.

– Миссис Дженсен, зная, насколько умна ваша дочь, можно прийти к выводу, что она, вероятно, решила посмотреть, что из этого получится. И в какой-то момент – когда уже сняла шлем, но еще не залаяла – поняла, что спровоцирует определенную реакцию. Йену пришлось накладывать швы. Он все еще в больнице, не исключено сотрясение мозга.

– Извините…

Она чувствовала себя плохо из-за пострадавшего мальчика, но еще больше – из-за себя. И боялась, что Ханна не на шутку затаила на нее обиду. Спрятать ножницы.

– Она нуждается в более строгом присмотре. Ее нельзя оставлять одну. И возлагать вину за это только на нее нельзя.

– Согласен, – сказал мистер Джи Алексу, – после этого инцидента мы, вероятно, несколько изменим правила для персонала. Но был ранен ребенок. А ваша дочь…

Алекс покачал головой, но Сюзетта знала, что защищать Ханну уже слишком поздно. Она тоже качнула головой, отчаянно желая помешать мистеру Джи озвучить его выводы.

– …требует лечения и наблюдения, которых мы ей дать не можем. Да, дети время от времени впадают в агрессию под влиянием момента, нам это хорошо известно, но мы не готовы заниматься детьми с серьезными… Этот инцидент был тщательно спланирован, и я не думаю, что мы можем предоставить вашей дочери помощь, в которой она нуждается.

Алекс вскочил со стула.

– Она не агрессивна! Послушать вас, так девочка и вовсе психопатка.

– Пожалуйста, доктор Гутиэррес. Ведь ей здесь было так хорошо.

Мысль о том, что она опять целыми днями будет сидеть дома… Нет, Сюзетта больше так не могла. У нее оголились все нервы, терпение было на исходе.

– Мы стали водить ее к врачу – это может на нее повлиять. Прошу вас!

– Отлично, я рад, что Ханне окажут помощь. Знаю, с какими немыслимыми трудностями сталкиваются родители, дети которых впадают в агрессию. Но, прошу прощения, всему есть предел…

– Прошу вас, я не могу…

– Нет, – Алекс вытянул руку, призывая Сюзетту замолчать, – мы не будем никого умолять оставить нашего ребенка в школе, где на нее сваливают всю вину и считают монстром. Персонал надо было лучше готовить!

– Мы просто не можем рисковать и подвергать других детей опасности…

Алекс, кипя от злости, вышел из кабинета. Сюзетта повернулась к директору Джи, не в состоянии стереть с лица умоляющий взгляд.

– Мне жаль, – сказал он.

На этом вопрос был закрыт.

* * *

Алекс даже не стал дожидаться Ханну, которая бежала за ним вприпрыжку по холлу, пытаясь догнать. Он направился к выходу. Сюзетта медленно потащилась за ними, не поднимая от смущения глаз. Так стыдно ей не было еще никогда. К ней подошла мисс Этвуд.

– Мисс Дженсен, мне жаль, что у нас ничего не вышло. Я знаю, это весьма трудно, но Ханна – действительно очень особенная девочка.

– Спасибо вам.

То, что уход Ханны огорчил учительницу, тронуло ее чуть ли не до слез.

– Не сдавайтесь, у вас все получится.

Сюзетта еще раз ее поблагодарила и ушла, обхватив себя руками за плечи и испытывая облегчение оттого, что было еще слишком рано, чтобы другие родители увидели, как их выставили из школы.

Алекс стоял на тротуаре, от гнева превратившись в туго натянутую пружину. Ханна прыгала через стыки между плитами и что-то мурлыкала под нос, большой рюкзак хлопал ее по спине.

– Она опять отличилась, – сказала Сюзетта, качая головой и глядя на счастливого, праздновавшего победу ребенка.

Гениальность Ханны почти произвела на нее впечатление, если бы не ее извращенный характер. Она никак не могла избавиться от тревоги, что это было частью какого-то глобального плана дочери, что девочка замышляла что-то крупнее и хуже.

– У меня нет желания об этом говорить.

– Теперь ты видишь, как она умеет манипулировать. Она сделала это, чтобы вылететь из школы. Мы наконец нашли хорошую…

– Нет, это не хорошая школа! Она ей не подходит.

Сюзетта съежилась, не ожидая, что Алекс направит против нее свой гнев. Ханна перестала прыгать и посмотрела на них.

– Этому она научилась в школе для детей, не умеющих вести себя надлежащим образом, – именно здесь.

– Что-то подобное она проделывала и во всех остальных, равно как и дома. Алекс, как ты можешь все отрицать, черт бы тебя побрал?

– Мне больше нечего сказать. Это было ошибкой.

Он размашистым шагом направился к машине. Ханна бросилась его догонять. К изумлению Сюзетты, Алекс повернулся к Ханне и сказал:

– Езжай с мамой домой.

Ханна остановилась и заметалась в пространстве между родителями.

– Она хочет ехать с тобой, мне кажется, было бы лучше…

– Отвези ее домой. Я еду в спортзал.

Он с силой захлопнул дверцу и завел двигатель.

– Поехали, Ханна.

Девочка посмотрела на отца, наблюдая, как он выехал на дорогу и укатил. Потом повернулась к Сюзетте, и на лице ее отразилось замешательство. Мать подавила острое желание сказать ей какую-нибудь колкость: ни ласкательных прозвищ, ни сюсюканья от отца. На этот раз, в отличие от «Грин Хилл экедеми», откуда Ханну тоже выгнали, Сюзетта хотела, чтобы Алекс не на шутку озаботился ситуацией и всерьез задумался о том, что сказали об их ребенке профессионалы. Когда машина мужа отъехала, Ханна закусила губу, и на ее лице появилось страдальческое выражение. Даже в худшие моменты Сюзетта не любила смотреть на муки дочери, хотя знала, что нежелание Алекса видеть Ханну продлится совсем недолго.

– Папа расстроился. Он вернется домой, когда ему станет лучше. Поехали.

Мать открыла заднюю дверцу, Ханна устало подошла к машине и зашвырнула внутрь рюкзак.

– Ты сделала это ради себя. Знаю, тебе не хотелось ходить в эту школу. Ты туда больше не вернешься. А твои родители теперь бесятся от злости. Вот чего ты добилась!

Ханна залезла на сиденье, пристегнулась, и Сюзетта захлопнула дверь. По дороге домой она поглядывала на дочь в зеркало заднего вида, ожидая, что о себе заявит Мари-Анн, но девочка лишь постукивала пальцем по стеклу.

– Твоя работа, Мари-Анн? – Сюзетта все же не удержалась от соблазна ее уколоть. – Я очень хочу, чтобы ты оставила мою дочь в покое. Ханне не нравится, когда папа на нее злится. А он сегодня рассердился не на шутку.

Ханна посмотрела на мать в зеркало заднего вида, в ее взгляде полыхала ненависть.

– Ты ничего не понимаешь.

Сюзетта заговорила слащавым голосом и копнула глубже.

– Я знаю: папа хочет, чтобы Ханна была хорошей девочкой, которая ходит в школу и растет нормальным человеком, хочет гордиться ее достижениями. И когда эта девочка не желает ничего делать – раскрашивать картинки, писать истории или произнести хотя бы слово любимому человеку, – ему становится тяжело. Тот факт, что Ханна говорит со мной, а не с ним, ранит его чувства.

Ханна оскалила зубы, зарычала и ударила ногами в переднее сиденье.

– Папа убеждает себя, что Ханна – все еще маленькая девочка, ребенок. Засевший у него в голове образ дочери, занимающейся за столом, – в трехлетнем возрасте, когда мы еще думали, что все может быть хорошо, – безнадежно устарел. От Ханны сплошные разочарования! Что же до тебя, Мари-Анн, то от тебя ей никакой помощи. Если бы Ханна действительно была настолько умна, как я полагаю, она бы рассталась с тобой.

Ханна лупила в пассажирское сиденье ногами, обутыми в туфельки с перемычкой. Сюзетта молчала, с удовольствием осознавая, что дочь тоже можно спровоцировать, тем более что сиденье обеспечивало безобидный выход ее агрессии. Может, вспышками гнева девочки можно манипулировать и Сюзетта сумеет показать Алексу ее истинное «я».

* * *

Время от времени она подходила к стеклянной стене, посмотреть, как там дочь. Вернувшись домой, Ханна вышла в сад и теперь без конца играла с обручем. То катила его по двору, то исследовала его способность отскаивать и била им о землю под разными углами. Потом зашвыривала на тонкие ветки и ждала, когда он упадет вниз.

Сюзетта помнила, как одиноко ей было в детстве. Она очень хотела сестру, человечка, с которым можно было бы играть и который понимал бы, что приходится терпеть дочери женщины, подверженной депрессиям. В возрасте Ханны она придумала себе альтер эго и назвала его Даниэль. Начиная какую-нибудь настольную игру за запертой дверью своей комнаты, она ходила красными за себя и синими – за Даниэль, перебегая от одного конца доски к другому и делая вид, что не одна. О господи. Когда о себе заявляло сочувствие, она не могла с ним справиться.

Сюзетта приоткрыла дверь. Сложив на груди руки, чуть высунулась наружу – только голова и плечо, – готовая тут же юркнуть обратно, если почувствует хоть малейшую угрозу.

– Если хочешь, можем поиграть вместе: ты будешь бросать, а я – ловить.

Ханна продолжала играть сама с собой.

– Если хочешь, я надую большой мяч, которым играют на пляже.

Из всех игрушек, которые она могла предложить дочери, эта представлялась самой безопасной. Чего-чего, а получить в лицо обручем от девочки она не хотела.

Ханна неожиданно остановилась. Бросила на мать сердитый взгляд и с нарочитым видом почесала нос средним пальцем.

– Ну, как знаешь.

Сюзетта нырнула обратно и закрыла дверь.

Представить, как они будут вечером ужинать за столом, делая вид, что все хорошо, ей было трудно. Если Алекс все еще злится, то их непринужденная болтовня может сократиться до обмена отрывочными фразами. Ханна будет сидеть рядом, смотреть на них и пытаться понять, что означает та или иная ремарка. Сколько всего ее юный ум неправильно истолковал? Наблюдать, впитывать информацию. Искажать ее, извращать. Делать выводы обо всем, что они делали. Но Сюзетта ничего не могла с этим поделать и поэтому взялась готовить ужин. С животом стало получше, ей захотелось картофельного пюре. Если почистить и порезать клубни, это поможет успокоиться. И хотя Алексу не стоило убегать, после тренировки он, возможно, почувствует себя лучше. Может, потом у них получится обсудить варианты и при этом он не бросится защищать Ханну, не выскочит из комнаты.

* * *

После тренировки он принял душ, и у него до сих пор были влажные волосы. Прислонившись к кухонной стойке, он смотрел, как в кастрюле кипит картошка. Сюзетта включила в духовке свет и приоткрыла дверцу, чтобы посмотреть, готовы ли куриные котлеты с пармезаном. Краешком глаза она увидела Ханну, которая стояла по ту сторону стеклянной стены и смотрела на них.

– Извини, – неохотно и без всякого энтузиазма сказал Алекс.

– Одной мне с этим не справиться.

Она громче, чем хотела, закрыла дверцу духовки, чтобы подчеркнуть охватившее ее отчаяние.

Алекс увидел Ханну и помахал ей рукой. Та скользнула внутрь и опасливо остановилась в противоположном конце комнаты. Ее осторожность произвела на него самое тягостное впечатление. Он весь поник, нахмуренные брови выдавали терзавшие его сожаления. Алекс отошел от стойки и поманил девочку руками. Эта сцена напомнила Сюзетте воссоединение двух заблудившихся влюбленных в дешевом рекламном ролике.

– Ох, lilla gumman, я не сержусь.

Ханна тут же сорвалась с места. Алекс подхватил ее на руки.

– Прости меня, солнышко, я на тебя не злюсь. Я злился на школу и на то, что все так получилось…

Он посмотрел на Сюзетту, и в его взгляде было больше раскаяния, чем в словах, обращенных к ней перед этим. Ханна повисла у него на шее, он прижал ее к себе как никогда раньше.

– Ханна, послушай… послушай меня. – Он стал носить ее по комнате и заговорил так, будто она была совсем маленькой, ни в чем не повинной девочкой. – Ты повела себя плохо. И мы с мамой… Нам надо с этим разобраться. С твоей стороны это нехорошо, тебе надо ходить в школу. Я тебя… мы тебя… так любим.

Ханна попыталась опять обхватить его за шею, но Алекс отстранился. Он еще не закончил.

– Я говорю серьезно. Ты уже большая девочка, и мы должны понимать, что происходит. Договорились?

На мгновение Ханна неподвижно застыла у него на руках, ее лицо приняло непроницаемое выражение. Затем посмотрела на Сюзетту, наблюдавшую за ними из кухни. Девочка нахмурилась и уперлась папе в грудь руками, желая, чтобы он быстрее ее отпустил. Он поставил дочь на пол, и она убежала, громко топая ногами по лестнице. Это была вторая победа Сюзетты за этот день: стать свидетелем того, как Ханна продемонстрировала не только свою жестокость, но и пределы терпимого отношения к Алексу.

Она слила из кастрюли с картошкой воду. Он подошел, почесывая бороду и недовольно ворча.

– Хорошо, что у нас есть Беатрикс. Надо будет с ней поговорить. Она ждет нас в понедельник?

– Да, в то же самое время.

– Послушай, это не означает, что… Я до сих пор не уверен, что она причинила этому мальчику вред, но… Знаю, они обращались с ней хорошо, мне не надо было так отзываться о школе.

– Дело не только во мне.

Она стала мять картошку.

– Почему она это делает? Почему лает как собака?

Она почувствовала, что он подошел к ней, – ему было плохо – отставила картошку и взяла его за руки.

– Не знаю. Но она лает. И делает много чего другого. Ты не сможешь помочь ни ей, ни мне, если не признаешь, что это действительно происходит.

– Мне это нелегко… Она не дикарка, – со слезами на глазах сказал он. – Всего лишь маленькая девочка, наша малышка.

– Я знаю, милый.

Алекс обнял ее, и она почувствовала, что он весь дрожит. Ей опять стало стыдно. Понять, что с Ханной что-то не так, для него было болезненным, роковым рубежом. Он притянул к груди ее голову, она обняла его и с силой прижала к себе, чтобы он знал: она рядом. И будет рядом всегда.

– Мы все решим, – сказал он. – Поможем Ханне. Вместе с Беатрикс.

Сюзетта поняла, что он пытается убедить себя. И не могла рассказать, насколько устрашающий характер приняли после сегодняшнего дня ее мысли. Ханна будет сотрясать дом до тех пор, пока не закопает мать под кладкой и не похоронит заживо. И слово «дикарка» сорвалось с губ Алекса словно мысль, которую он таил, хотя при этом и защищал дочь. Возможно, слишком поздно. И Ханне уже никто не сможет помочь. Но что это значило для каждого из них?

* * *

Она пошевелилась и не сразу сообразила, что происходит, испугавшись, что еще слишком рано. В мире за пределами их комнаты царил мрак, но Алекс уже включил свою лампу.

– Что случилось?

Он подошел и сел рядом с ней на кровать, завязывая галстук.

– Прости, но когда я вчера получил по электронной почте письмо, ты уже спала. Сегодня ребята с телеканала WTAE приезжают делать о нас репортаж.

Сюзетта заставила себя сесть и усиленно заморгала, пытаясь сфокусировать зрение.

– Сегодня?

– Да. Его покажут вечером.

– Что за репортаж?

– Я еще толком не знаю. Мы разослали пресс-релизы о строительстве объекта под условным названием «Поджарый дом». Но у меня такое ощущение, что их интересы простираются дальше. Развитие экологически чистых технологий, будущее архитектуры.

– Для местных новостей звучит амбициозно.

За последние годы городские СМИ – газеты, радио и телевидение – не раз брали интервью у Алекса и его партнера Мэтта.

– Но почему тебе надо ехать в такую рань?

– Они – ребята непредсказуемые. Думаю, поджимают сроки. Ложись обратно в постель и спи.

Он поцеловал ее в щеку.

– Я надеялась, ты сегодня останешься дома.

Алекс заправил рубашку, подошел к шкафу и вытащил пиджак.

– Ты слышишь меня, милый?

Он вынырнул из шкафа и отдернул лацканы, поправляя пиджак.

– Из-за Ханны? – спросил он и опять подошел к кровати.

Сюзетта коснулась тонкой ткани его костюма.

– Мне просто тревожно. Я для нее не самый любимый человек.

– Ну что ж, если ты права – а я подозреваю, так оно и есть, – то она, вероятно, встанет в хорошем настроении. Обрадуется, что не надо идти в школу.

– Может быть. Выглядишь потрясающе.

Алекс широко улыбнулся и поцеловал ее волосы.

– Ложись и спи дальше.

Она обессиленно улеглась в постель и спросила:

– Потом поедешь домой?

– Позвонишь мне, расскажешь, как у вас дела. Не знаю, сколько времени пробудет в офисе команда телевизионщиков.

– Я могу встать и приготовить тебе кофе.

Сюзетта и правда собиралась так сделать, хотя у нее уже закрывались глаза.

– Jag älskar dig, – сказал он и выключил лампу. Она в ответ промямлила что-то наполовину по-шведски, наполовину по-английски. Дверь открылась, потом затворилась, женщина откатилась на свою половину кровати и подобрала под плечо подушку. Еще немного вздремнуть. Сон был ей нужен, она его заслужила. Особенно если собиралась пережить день наедине с Ханной.

ХАННА

Папа уехал рано-рано. Вечером девочка поставила свой будильник с тихой мелодией, потому что им с Мари-Анн надо было кое-что обдумать до того, как мама проснется, и поэтому слышала, как он спускался по лестнице вниз. Это был в высшей степени хороший знак, предвещавший удачное завершение ее плана: чтобы мама истекла кровью и умерла, понадобится время. Ханна все больше и больше замечала, что папа мечется между ними. Раньше она всегда могла рассчитывать, что он будет рядом и встанет на ее сторону, даже притворяясь, будто на самом деле он поддерживает маму. Но она могла сказать (а Мари-Анн подтвердить), что теперь все стало меняться. Он задавал вопросы и смотрел на нее не сияющими глазами, а тусклым взглядом призрака. Мама забиралась к нему под кожу и точила его, как гадкий червяк. Вполне возможно, она будет грызть его мозг до тех пор, пока он не потеряет способность двигаться или соображать.

Ханна считала себя достаточно сильной для того, чтобы сделать все что надо. Голова-Без-Шлема была лишь эффективной тренировкой, которая не ограничивалась целью добиться исключения из школы. Череп у человека твердый, и, чтобы расколоть его, потребуется сила. Она, конечно же, себя разоблачит, но когда с папы спадет заклятие, а его глаза опять вспыхнут и озарятся любовью, он поймет, зачем это было сделано и почему мама должна умереть, чтобы спасти его. В конечном итоге он еще скажет ей «спасибо».

Не желая, чтобы ее пижаму или другую любимую одежку забрызгала кровь, она надела платье, которое ей совсем не нравилось. Потом посмотрела на обувь в шкафу: ей требовалось что-нибудь, чтобы защитить ноги. Кеды и туфельки с ремешком остались стоять внизу у входной двери, что же касается резиновых сапожек, украшенных божьими коровками, то, как бы она их ни любила, ходить на цыпочках в них было нельзя. Ханна в одних носочках выскользнула в холл и стала наблюдать за папой, варившим на кухне кофе, запах которого уже разносился по всему дому. Папа налил себе чашку, она услышала восходящие по тону «бульк-бульк-бульк» и посмотрела ему вслед, когда он направился к выходу. Потом подождала секунду, желая убедиться, что он ничего не забыл, действительно ушел и уже не вернется. После чего спустилась вниз.

Надела кроссовки, надеясь, что они не будут скрипеть, подошла к ящичку с хозяйственными принадлежностями и стала в нем копаться. Папа всегда хранил там самые необходимые инструменты: пару отверток, разводной гаечный ключ (с которым она любила играть, засовывая между зажимами палец) и большой молоток-гвоздодер. Он был тяжелым – вполне достаточно для того, чтобы сломать ей палец, даже через кроссовки, если уронить его на ногу. Ханна взяла его двумя руками и отнесла обратно наверх, сжимая так, как сожмет в решительный момент, перед тем как обрушить его маме на голову. Это была вторая часть ее плана, потому как она не была уверена, что сможет одним ударом лишить маму сознания, и не хотела, чтобы та вырвала у нее оружие.

Она оставила его у самой двери маминой спальни и прокралась обратно в свою комнату, взять все, что требовалось для выполнения части первой. План действительно был очень даже занимательный. Однако в результате реализации первой части она может лишь шлепнуться на пол, удариться подбородком, вышибить зуб или прокусить губу. Если Ханне очень повезет, мама упадет без сознания и стукнется головой о прикроватный столик. Если бы это действительно случилось, выполнить часть вторую было бы намного проще – Ханне осталось бы лишь броситься вперед и лупить молотком до тех пор, пока из нее не потекли бы мозги.

Спасти папу. Пусть это будет трудно, пусть ей придется смотреть маме в глаза и наносить молотком удар за ударом, она была обязана спасти папу.

Когда Ханна приоткрыла дверь, мама не храпела, но издавала невнятные хрипы. Их было достаточно, чтобы заглушить тихий топот кроссовок, когда она подкралась к маминой стороне кровати. Пока Ханна выполняла первую часть, Мари-Анн не сводила с мамы глаз. Как только родительница пошевелилась, девочка опустилась вниз и спряталась. Но та лишь повернулась на другой бок. Потом негромко пукнула, и Ханна едва расслышала этот звук. Она тихо засмеялась и вновь взялась за работу.

Закончив, неслышно ушла и тихо-тихо затворила за собой дверь. Затем заняла позицию у двери в мамину спальню и сжала в руках молоток, готовая броситься в атаку. Она не знала, сколько сейчас времени, однако мама хоть и спала дольше всех в доме, но в четверть восьмого обычно уже вставала.

Время стекало медленными каплями, и Ханна испугалась, что умрет от скуки или же свернется калачиком рядом с молотком, уснет и упустит свой шанс. Она несколько раз просовывала голову в дверь и даже не старалась закрывать ее потише. Но мама все не просыпалась.

Ах! Блестящая, самая что ни на есть фантастическая идея!

Если мама встанет как обычно, будет даже лучше.

Она оставила молоток у двери и побежала вниз, чтобы организовать замечательное приветствие «С добрым утром!».

СЮЗЕТТА

Порой во сне ощущалось чье-то доминирующее присутствие. Появлялся колдун в тяжелой накидке. Время от времени она сама становилась этой накидкой, мягкой, как вода, и тяжелой, как океанские глубины. Предзнаменований в таком сне она не видела. Пока.

Сюзетта стала постепенно различать медленно заливавший комнату свет. Ей казалось, что она несколько часов пролежала в коме, время от времени осознавая глубину своего транса. Она вот-вот собиралась открыть глаза…

Вдруг упало что-то тяжелое. Послышался звук разбитого стекла.

Она окончательно проснулась и собралась с силами, испугавшись, что дочери грозит опасность. Вот оно – пронзительный крик, тут же сменившийся рыданиями. У нее перед глазами стояла живая картина: Ханна одна на кухне, пытается достать что-нибудь из шкафчика. На стуле. Вот он пошатнулся под ее весом, вниз полетела тарелка, стул опрокинулся, и девочка растянулась на полу.

Сюзетта откинула простыню. Может, она ударилась головой и у нее идет кровь? Она спустила с кровати ноги. Встала.

Что…

От боли потемнело в глазах. Она напрочь заглушила плач дочери. Сюзетта рухнула обратно на матрац, не в состоянии понять, что случилось.

Потом подняла левую ногу, болевшую больше всего. И сквозь пелену слез, затуманившую взор, увидела, что ступня утыкана неким подобием ярких конфеток M&M’s. Пятка была ими просто усеяна: зелеными, желтыми, оранжевыми, красными. Но драже не причинит боли. На подушечке большого пальца оно тоже было. Она осторожно опустила левую ногу и подняла правую. Тоже цветные крапинки боли, хотя и не такие глубокие, как на правой. Она сморгнула слезы, боль по-прежнему не унималась.

Пол был чем-то усеян, причем густым слоем. Сюзетта перегнулась через край кровати, старательно сохраняя равновесие, – ноги больше не могли держать ее вес – и подняла маленький блестящий предмет. Но он блестел только с одной стороны – острой. Другая отливала красивым синим оттенком. Кнопки. Те самые кнопки, которые они купили Ханне в магазине офисных принадлежностей.

Ханна.

Дьявольская сука.

Сюзетта замерла и прислушалась. Плач прекратился. Что это – шаги? Ханна бегом поднимается по лестнице? Она отодвинулась дальше, в спасительную глубину кровати, и еще раз посмотрела на ноги. В левую вонзилось больше дюжины кнопок, причем те, что угодили в пятку, – на всю глубину. Правую ступню задело лишь наполовину. Но стоять или ходить… Вокруг цветных головок кнопок стали собираться капельки крови, Сюзетта откинулась на подушки и вдруг почувствовала: к горлу подкатила тошнота.

Потом поняла, что Ханна стоит за дверью, и схватила телефон.

Дочь распахнула ее настежь.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, каждая держала свое оружие: Ханна сжимала в руках молоток, Сюзетта – мобильник.

– Что ты делаешь?

Она почти что считывала на лице дочери цель, которую та преследовала, убийственный блеск в глазах. Однако Ханна, войдя в комнату, сделала только один шаг.

Увидев на подошвах матери цветные пуговки, она широко распахнула глаза. На секунду повисло молчание, слышалось только биение двух испуганных сердец. Уверенность Ханны дала трещину, и девочка немного обмякла. Заметив, что решимость дочери пошатнулась, Сюзетта приподнялась на локтях.

– Маленькая сучка!

Она бы сейчас в нее чем-нибудь бросила: ножом или гранатой.

– Сучка… Я вызываю полицию!

Ханна вдруг выскочила из комнаты и с силой захлопнула дверь, бабахнувшую, будто пушка. Сюзетту оставили последние силы. Она тяжело рухнула на кровать и заплакала.

В ногах пульсировала боль, в душе все бурлило. Она хоть и ожидала расплаты в том или ином виде, но от того, как Ханна решила ей отомстить, по коже поползли мурашки. Ее маленькая дочь сжимала в руках молоток. Неужели мысль о том, чтобы ее убить, пришла ей в голову еще в тот момент, когда они пошли покупать школьные принадлежности? Сюзетта почувствовала себя беззащитной, но, вместо того чтобы вызвать полицию, ткнула в кнопку быстрого дозвона Алексу.

Он трубку не снял. Может, у него все еще сидели репортеры, в присутствии которых муж и его друзья чувствовали себя важными, умными, старательными и заслуживающими всяческих похвал людьми. Сюзетта позвонила в офис, зная, что секретарь Фиона обязательно ответит. Как только пошли гудки, она попыталась вспомнить, когда в последний раз делала прививку от столбняка. Придется звонить доктору.

– «Йенсен и Голдстейн».

– Фиона, это Сюзетта.

– Привет…

Профессиональные нотки в голосе секретаря сменились оживлением.

– Мне нужен Алекс, срочно.

На смену оживлению тут же пришел испуг.

– Подожди. Не вешай трубку, я попытаюсь с ним связаться.

– Не говори ему!..

Сюзетта едва сдержала крик, но Фиона уже перевела звонок в режим ожидания.

Она поднялась повыше и уперлась головой в переднюю спинку кровати. Ожидая ответа, подумала было сфотографировать израненные ноги – в качестве доказательства, если таковое понадобится Алексу, но все же не стала этого делать, подумав, что хватит и повреждений. А увековечивать память об этом событии не стоит. Надо вытащить кнопки, дальше откладывать нельзя. У нее под рукой не было ничего подходящего, чтобы вытереть кровь, она даже не могла взять салфетку из пачки на стороне Алекса: дотянуться до нее, дрожа всем телом, было невозможно. Сюзетта сняла с подушки наволочку и осторожно приложила ее к левой ноге.

Несколько раз глубоко вдохнула, чтобы набраться храбрости, и схватила кнопку с желтой головкой большим и средним пальцами. Потом представила, будто делает себе укол, расслабилась и дернула. Кнопка тут же выскочила. После новой вспышки боли она почувствовала облегчение в этом месте. Сюзетта приложила наволочку к дырочке, чтобы остановить кровотечение. А когда приготовилась выдернуть кнопку с зеленой головкой, к телефону позвали Алекса.

– Сюзетта!

В его голосе слышалось напряжение, он будто готовился мужественно встретить все, чем она собиралась его огорошить.

Она опять заплакала.

– Приезжай домой. Она покалечила меня, Алекс. Кнопки на полу, у меня идет кровь. Я не могу оставаться одна с…

– Кнопки?

– Они торчат у меня из ног. Ханна разбросала их у кровати. А потом вошла в комнату с молотком в руках! Я не могу ходить!

– Я вызову скорую.

– Это я могла бы сделать и сама – мне нужен ты!

– Еду, буду через…

– Купи бинтов, марли и обеззараживающее, я не могу дойти до ванной…

– Заеду по дороге, буду дома через двадцать минут.

Он повесил трубку, она отшвырнула телефон в сторону. От плача все ее тело напрягалось, и ногам стало еще больнее. Ей хотелось воды, но пришлось довольствоваться лишь несколькими липкими глотками слюны, хотя это все равно помогло ей вернуть немного самообладания. Удалить первую кнопку оказалось не так больно, как она думала. Однако их оставалось еще двадцать с лишним. Она убедила себя, что когда вытащит их, ей станет намного лучше.

Но все по порядку. Помимо своей воли Сюзетта то и дело поглядывала на дверь. А что, если Ханна все же наберется храбрости и попытается довести задуманное до конца?

Кнопкам придется подождать.

Сюзетта набросила наволочку себе на шею. Когда она доберется до двери, ей придется сидеть там до тех пор, пока не приедет Алекс. Она стиснула зубы и несколько раз вдохнула, словно гладиатор, готовый ринуться в бой. Потом на локтях подползла к краю кровати – подальше от усеивавших пол кнопок. Соскользнула вниз и оказалась в позе человека, решившего несколько раз отжаться: руки на полу, ноги на постели.

Сил, чтобы долго оставаться в таком положении, не было, поэтому она попыталась опустить на пол колено. Но расстояние оказалось слишком большим и у нее ничего не получилось. Нога инстинктивно согнулась, большой палец немного смягчил падение, женщина вскрикнула.

В конце концов с кровати она сползла. Сюзетта кое-как дотащилась до двери, протянула руку и щелкнула замком. Потом вытянула ноги и прислонилась к стене, чтобы немного отдышаться. Ступни горели от боли, и она подумала, что позвонила совсем не туда: надо было набрать 911. Нет. Сейчас ей не хотелось впускать в дом чужих людей, чтобы они стали свидетелями ее горя, задавали лишние вопросы. Как ребенок мог до такого докатиться? Не исключено, что Ханну у них отобрали бы. Отдали бы в другую семью? Посадили бы в тюрьму? А существуют ли вообще исправительные учреждения для немых первоклассников?

– Я приведу дом в порядок, – бормотала она дрожавшим от волнения голосом, – приведу.

Она сняла с шеи наволочку, приготовилась превратить ее в огромную повязку и принялась вытаскивать кнопки. Одну за другой. Быстро. Злобно. Так было легче.

Сюзетта услышала, как Алекс взбежал по лестнице и позвал ее по имени. Ее поразило, что он был в туфлях. Шведские понятия о чрезвычайном положении. Она захихикала.

– Подожди, – сказала она, схватила ручку и налегла на дверь.

Как только та отворилась, Алекс тут же упал рядом с женой на колени. Ее ноги были перевязаны наволочкой, пропитанной кровью.

– Что случилось?

– Где она? – задала ему встречный вопрос Сюзетта.

– Я ее не видел, сразу поднялся наверх.

Она взяла у него аптечку первой помощи и показала на капельки крови на постели, разбросанные кнопки рядом с ней на полу, свои ноги. По мере того как он на все это смотрел, его разум осмысливал жуткую историю жены, пытаясь изменить очевидное или придать ему другую трактовку.

– Ханна не могла…

– Убедившись, что я на них наступила, она пришла, сжимая в руках молоток.

– Но почему? Почему она это делает?

В его голосе звучал не столько гнев, сколько недоумение.

Сюзетта хотела схватить его за плечи и встряхнуть, но не могла тратить понапрасну силы.

– С ней что-то не так. Хуже, чем…

– Ханна! – позвал Алекс, повернувшись к холлу. – Иди сюда, пожалуйста.

– Подожди, сначала…

Она протянула руку и сняла с ног занавеску. Подошвы у нее распухли, их покрывала корка запекшейся крови. Алекс и Сюзетта синхронно нахмурились.

– Может, поедем в травмпункт?

– Раны неглубокие, все будет хорошо.

Она протянула ему ноги. Он взял немного лекарства и осторожно нанес мазь стерильным тампоном. В его глазах блестели слезы. Он хлюпнул носом и на секунду замешкался, вытирая тыльной стороной ладони щеку. Потом приложил к каждой подошве по несколько тампонов и зафиксировал их, перевязав бинтом. Сюзетта раскрыла несколько полосок лейкопластыря и протянула ему.

– Ты в этом деле мастер, – сказала она.

Он молча поднял ее на руках и отнес в удобное кресло. Затем, не в состоянии что-либо сказать, скомкал в руке окровавленные тампоны и собрал кнопки, которые Сюзетта вытащила из ступней. После чего встал на колени рядом с кроватью и поднял остальные.

– Осторожно, – сказала она.

Алекс пошел в ванную. Когда он бросил кнопки в мусорную корзину под раковиной, Сюзетта услышала их неприятную металлическую дробь.

– На кухне бардак? – спросила она, когда он вернулся.

– Я даже не посмотрел.

Алекс снял с постели простыни.

– Ты не можешь ходить. И не сможешь, вероятно, еще пару дней. Беатрикс может приехать к нам? Где-нибудь после обеда?

– Я позвоню ей. Мой телефон…

Он отыскал его в постели и принес ей. Ему было стыдно, он отводил взгляд и не осмеливался посмотреть ей в глаза. Потом опять подбежал к кровати и собрал простыни в кучу.

– Надо будет их выбросить. Они все в пятнах…

– Алекс… Алекс…

Она протянула ему руку.

Он подошел к ней как раненый мальчишка, его лицо покраснело, на нем явственно читалась боль. Они взялись за руки.

– Я не знаю, что делать, – сказал он.

– Ты должен найти Ханну и убедиться, что с ней все в порядке.

Он кивнул.

– А еще принеси мне воды и дай банан. Меня одолевает слабость.

– Конечно.

Он подбежал к двери, но вдруг остановился. Покрутил ручку и бросил взгляд на враждебный мир за ней.

– Что мне ей сказать? – прошептал он. – Какое наказание?..

– Пока не настраивай ее против себя. К тебе она всегда относилась хорошо. Веди себя как обычно.

– Ты спросишь Беатрикс, что нам делать?

– Спрошу.

Алекс вышел в холл и позвал Ханну. В его неуверенном, испуганном голосе звучал вопрос. В этот момент Сюзетта поняла, что в действительности их дочь напала не только на нее, но и на него. Теперь он уже не был так уверен в том, что на самом деле представляла собой его девочка. Победа, сладкая, но с горьким привкусом. Впрочем, если Алекс наконец осознает весь масштаб свалившихся на них проблем, ее мучения будут не напрасны.

* * *

Сюзетта попросила Алекса не закрывать дверь в спальню, чтобы она могла видеть происходящее в доме. С мансардной лестницы до ее слуха донесся разговор: Ханна, должно быть, спряталась у него в кабинете. Он сказал, что вскоре приготовит им всем завтрак. Блинчики. Позже им надо будет поговорить. Девочка ничего ему не ответила, и вниз он спустился один. Потом звякнуло разбитое стекло, будто кто-то смел и выбросил осколки.

Сюзетта посмотрела на телефон. Слишком рано, еще нет и половины девятого. Она набрала номер доктора Ямамото.

– Беатрикс, это Сюзетта.

– У вас все в порядке?

Когда она рассказала о том, что произошло накануне в школе и дома сегодня утром, в комнату опять скользнул Алекс с высоким стаканом воды в одной руке и бананом – в другой.

– Это Беатрикс? – прошептал он.

Сюзетта кивнула. Он прикрыл ногой дверь.

– Пришел Алекс, я переведу телефон на громкую связь.

Он протянул ей воду и сел на подлокотник кресла.

– Вопрос первый: вы чувствуете себя в безопасности? Я имею в виду вас обоих. Боитесь за свою жизнь?

Сюзетта одним глотком выпила воду.

– Нет, когда Алекс рядом, то нет. Ему Ханна ничего не сделает.

Она поставила стакан на небольшой столик и взяла у мужа банан.

– А вы, Алекс? – спросила Беатрикс.

Сюзетта жадно съела банан, отхватывая большие куски и наблюдая, как в душе мужа идет борьба. Взрослый мужчина не должен бояться маленькой девочки, но в его глазах все равно плескался страх.

– Даже не знаю, что и ответить, – сказал он. – Мне она никогда ничего такого не делала. Я даже не думал, что она на это способна.

– Помещать ребенка в больницу не принято, – сказала Беатрикс в своей невозмутимой манере, – но если вы считаете, что вам или ей грозит какая-то опасность, что вы не можете самостоятельно справиться с ситуацией, такая возможность у вас есть.

Алекс и Сюзетта посмотрели друг на друга. На лицах обоих читались недоумение и испуг. Потом в унисон покачали головами.

– Больница повергнет ее в ужас, – ответила Сюзетта, почувствовав, как в мысли вторглось ее собственное прошлое. – Да и как это поможет? Девочка просто испугается и не будет знать, что делать.

В разговор вмешался Алекс.

– Это не то место… в общем, мы против, правда? Вы не могли бы просто приехать и поговорить с нами, с ней?

– Больница – лишь аварийный вариант, если у вас возникнет подобная необходимость. Большинство родителей идут на такой шаг неохотно, и вы в силу тех или иных причин тоже не являетесь исключением.

Беатрикс вздохнула. Они сидели, остро нуждаясь в ее советах, в руководстве к действию.

– Нам придется провести всестороннее обследование психического состояния Ханны. Мне не хочется спешить с постановкой диагноза, поэтому пока я не могу выписать те или иные препараты или назначить специфическое лечение. Я все еще собираю информацию. У вас нет ощущения… Был ли какой-нибудь инцидент, способный ее к этому подтолкнуть? Что-то такое, на что Ханна могла отреагировать?

– Да.

Алекса столь быстрый утвердительный ответ с ее стороны, похоже, удивил.

– У нас много чего произошло. Я постаралась устроить ее в школу. Имеется в виду, что ее жизнь после этого сильно изменилась. Это действительно так. К тому же я возила ее к вам. И, потом, может, эта игрушка, – обратилась она к Алексу, – я растоптала ее игрушку; подумав, что это кукла вуду. Ханна очень расстроилась.

– Полагаете, это была месть? – спросила доктор.

Сюзетта почувствовала, как в грудь проник черный туман чувства вины, прокрался в живот и стал извиваться шепотом ненависти. Если бы она более достойно справилась с крушением надежд, ситуация, вполне возможно, сейчас не была бы такой плачевной. Но для ребенка было вполне нормально ходить в школу, заводить друзей, взрослеть и двигаться вперед, к независимой жизни. Разве другая мать в таких условиях могла бы сделать больше?

– В какой-то степени это моя вина. Ей и так было нелегко, а я без конца напирала. И делала это потому, что она вела себя все хуже. Я пыталась найти решение, она мои предложения отвергала, ситуация ухудшалась еще больше, и я пришла в отчаяние, не зная, что делать… Нас с ней затянуло в этот порочный круг…

Сюзетта попыталась примириться с происходящим, ведь возможности отмотать время назад и никогда не рожать Ханну у нее не было. Алекс похлопал ее по спине.

– Думаю, вам было очень важно это понять, – осторожно сказала Беатрикс. – Но ее способность… то, как она планирует и воплощает в жизнь свои агрессивные… Алекс, вы не могли бы поговорить с Ханной с глазу на глаз, вам это будет нетрудно? Может, она признается вам, в чем источник ее фрустрации?

– Хорошо, – неохотно ответил он, – вы не могли бы… Сюзетта даже не может ходить.

– Прошу прощения, но до понедельника я к вам подъехать не смогу. Впрочем, нет худа без добра: у меня будет время кое-что проверить. Может, в понедельник увидимся пораньше? Погодите, я сейчас посмотрю. – Они опять подождали, пока она бросит им спасательный круг. – В девять будет не слишком рано?

– Мы только «за», – без колебаний согласился Алекс.

– К тому времени у меня для вас будет больше сведений и я смогу подсказать, что нужно делать. Вы же пока… Алекс, вы все выходные будете дома?

– Да.

– Знаю, сейчас это вас вряд ли утешит, но в нескольких семьях, с которыми я знакома уже не один год, дети яростно впадают в агрессию, швыряют разные предметы, даже ножи, угрожают младшим братьям и сестрам, дерутся и выходят из-под контроля. Поступки Ханны более продуманны, не столь спонтанны и при этом в определенном смысле не так пагубны и жестоки. Вполне возможно, что она прекрасно проведет выходные с вами дома, откуда ей никуда, похоже, не хочется уходить. Попробуйте с ней поговорить, но при этом старайтесь не злиться на нее и не наказывать. Чем спокойнее будет обстановка, тем легче все пройдет. А потом мы поставим окончательный диагноз и выработаем методику лечения. И помните: если в какой-то момент положение дел усугубится, у вас всегда есть такой вариант, как больница.

– Спасибо вам.

– Спасибо, – отозвался эхом Алекс.

Когда разговор закончился, он вышел и вернулся с чистым комплектом постельного белья. Потом застелил кровать быстрыми и уверенными движениями, отчего Сюзетте даже стало завидно; ей больше не казалось, что у нее в жизни есть какая-то цель, что она вообще на что-то годна.

– Может, мне самой с ней поговорить? – сказала она, словно размышляя вслух.

– Вряд ли это хорошая идея. Думаю, Беатрикс со мной в этом согласится.

– Не надо настраивать ее против нас. Может, мне надо перед ней извиниться?

Это, конечно, не поможет, но немного очистит совесть Сюзетты.

Алекс прижал подбородком к груди подушку и надел на нее свежую наволочку.

– Я бы предпочел, чтобы до понедельника вы не общались друг с другом.

– У меня нет никакого желания все выходные проторчать в четырех стенах. Мне хочется побыть с тобой, а ты не сможешь все время оставлять Ханну одну.

– Мне было бы спокойнее, если бы мы вызвали тебе врача.

– Раны пустяковые.

Она не слишком уверенно покачала головой в знак протеста, но все равно осталась непреклонной в своем решении. Ноги немного гудели от боли, но она была ничтожной по сравнению с той, что ей уже когда-то доводилось испытывать.

Он взбил подушки.

– Ты ляжешь под одеяло или поверх?

– Сверху. Принеси мне альбом для рисования. Я оставила его внизу, на полке рядом с телевизором.

– Заодно приготовлю тебе завтрак. – Он подхватил ее и уложил на кровать. – А потом принесу ноутбук, чтобы ты могла что-нибудь посмотреть в Интернете. Может, что-то еще? Хочешь, я позвоню маме?

– Тове? Зачем?

– Она приедет и поможет нам. Случай ведь экстренный.

Алекс сел рядом, и Сюзетта почувствовала, что ему отчаянно кто-нибудь нужен: Това, Беатрикс или она сама. Человек, который заполнит собой дом и избавит его от необходимости оставаться с дочерью наедине.

– Завтра я уже смогу встать.

– Откуда тебе знать. К тому же у нас есть Беатрикс, она поможет. Ты сама мне это сказала.

– Это было вчера.

Сюзетта не хотела, чтобы к ним приезжала свекровь: идеальная мать, верившая в совершенство своего сына, могла не понять, что невестка не справилась с воспитанием собственного ребенка. И чувство вины лишь обострится. Она не хотела стать плохой матерью своей дочери, проглядев психические отклонения, от которых никто не застрахован, но стыд все равно терзал ее своим острым жалом. Может, все ее усилия лишь усугубили ситуацию?

Возможно, она чрезмерно опекала Ханну, стараясь возместить недостаток заботы со стороны собственной матери. Может, давала ей в младенчестве слишком много экологически чистой еды или, наоборот, слишком мало. Она разучивала с дочерью движения, занималась йогой и приучала спать одновременно с ней, потому что маме требовался отдых. Они с Алексом каждый день читали ей книги, не давали слишком долго смотреть телевизор и следили за тем, чтобы она достаточно играла на улице. Наверное, надо было проявить настойчивость и отдать ее в ясли раньше, когда она еще была покладистее, и не нужно было насиловать ее распорядком дня, позволять ей вставать, когда она хотела? Может, они слишком часто говорили ей «нет» и чрезмерно баловали своими «да»? Избавиться от сомнений в правильном воспитании дочери стало просто невозможно.

Где-то в глубине души Сюзетта все еще надеялась, что Беатрикс права, и они действительно работали над поведением в их семье. Наверняка, существовали какие-то шаги, которые им с Алексом надо предпринять: придумать новые схемы, что-то поменять, – чтобы Ханна превратилась в обыкновенную маленькую девочку. Возможно, они неправильно ее наказывали, вели себя с ней слишком мягко или слишком жестко, и если внести коррективы, то Ханна исправится.

– О чем ты думаешь? – спросил Алекс.

– Может, еще не поздно.

– Может. Если понадобится, будем иметь маму в виду.

Сюзетта чуть не расхохоталась. Алекс не опасался за жизнь матери, не боялся, что дочь причинит вред своей фармор. Он уяснил одну важную истину, хотя и никогда в этом не признался бы: Ханна метила в конкретную цель. Зачем ему тогда было делать вид, что он боится?

– Мы со всем этим разберемся. Помнишь, всего пару дней назад ты говорил мне не бояться ее?

– С тех пор многое изменилось. Разве ты не напугана?

Она не хотела признаваться, какое испытала облегчение оттого, что теперь все наконец прояснилось. Неопровержимые доказательства. И муж, пусть даже не до конца, но встал на ее сторону. Может, надо было начать рассказывать ему обо всем раньше или хотя бы более настойчиво указывать на подозрительную разницу, с которой Ханна к ним всегда относилась. Однако ее по-прежнему преследовала мысль, что вина за дочь, вышедшую из-под контроля, лежит на ней. Не мать, а глупая, бездарная тряпичная кукла. Ей никогда не хотелось, чтобы Алекс считал ее слабой, лишенной стержня, который должен быть у любой матери. Но, может… она не одна была бесхребетной и не заслуживала доверия. Почему ни один из них не встал и не потребовал от Ханны большего? Неужели их иллюзия семьи оказалась такой хрупкой, что они даже не смогли ничего противопоставить призраку несовершенства? Вполне возможно, что теперь лед тронулся, развитие семьи пойдет по другому пути и всем станет лучше.

– Немного. Но мы все равно должны верить… Она пытается нам что-то сказать.

Я тебя ненавижу. Хотя это, вероятно, был совсем не посыл. Она допускала, что у Ханны в душе была какая-то заноза, которую туда неумышленно вонзила Сюзетта. В чем именно она заключалась, девочка сказать не могла. Если ее найти, идентифицировать и вырвать, Ханна освободится от этого гнета, перестанет замыкаться в себе, корчиться от внутренней боли, и перед ней откроется более светлое будущее.

Снизошедшее на нее спокойствие казалось иррациональным. Пережив нападение дочери, она словно стала неуязвимой. И произошедшее не только не разрубило пуповину, связывавшую ее с Ханной, но, напротив, укрепило ее. Они были воюющими сторонами, двумя частями одного целого, и для Сюзетты крайним средством в этой борьбе было сострадание.

– Ханна уже несколько часов одна. Я даже не знаю, ела она или нет. С тобой, Алекс, она ведет себя как ангел.

Он кивнул, но руки ее все же не выпустил.

– Когда-то я осуждал отца за то, что он такой невнимательный. Мы с мамой не раз шутили по поводу того, что будет, если переставить мебель, зная, что он обязательно во что-нибудь врежется, даже не заметив никаких перемен.

– Но ты ведь не такой, ты постоянно с нами.

– С вами-то с вами, но только не до конца. Наполовину здесь, наполовину где-то еще. Вроде бы все вижу, но не все понимаю. Вечно думаю о чем-то другом: о проектах, о том, что надо сделать. Замечаю, когда плохо работает машина, но беспечно прохожу мимо проблем в семье.

– Не казни себя.

Она прижалась к нему ближе, и Алекс прислонился к ней лбом.

– Как же я тебя люблю, – сказал он. – Помнишь, ты как-то спросила, движемся ли мы вперед как семья? Честно говоря, я пытался заполнять любовью к Ханне пробелы в наших с тобой отношениях, которые время от времени чувствовал. Нет, ты от меня не отдалялась, но… Она все время напирает. И я согласился, потому что она ребенок, и наша обязанность – ставить на первое место ее. Но может случиться так, что она толкает нас в…

Договаривать он не стал. За него это сделала Сюзетта.

– …в разных направлениях.

Жена обхватила его руками за шею, уткнулась лицом в грудь и зарыдала. Он впервые позволил себе намек на то, что Ханна встала между ними.

– Все будет хорошо, – сказала она.

И сила в руках Алекса ее убедила: если они еще вместе, не все потеряно.

ХАННА

Когда папа пошел ее искать, она бросила вниз по ступенькам резиновый мяч, чтобы он понял, где она. Спускаться она не стала, а он не поднялся. Все получилось хуже некуда. Мама не должна была остаться в постели, иначе как Ханне было встать над ней, чтобы ударить молотком? Да еще с телефоном, по которому можно было позвать на помощь. Она допустила глупую ошибку, мобильник надо было украсть при случае. Мама поранила ноги не так сильно, как надеялась Ханна, но она все равно испугалась. Мало того: папа все еще полностью пребывает во власти маминого заклятия и знает, что его lilla gumman не всегда бывает очаровательной маленькой девочкой. Эта мысль приводила ее в ярость.

Она ждала сколько могла. Из кухни донесся запах растопленного масла. Отец ее позвал. Она спрятала молоток за его книгами.

Когда Ханна тихо проскользнула в комнату, папа как раз вернулся из сада с нарциссом в руках. Он посмотрел на нее. Его лицо, казалось, ничего не выражало. Потом отвернулся и добавил последний штрих к затейливому натюрморту на подносе. Блинчики. Кофе. Цветок.

– Я сейчас вернусь.

И понес его наверх маме.

Ханна села за стол и стала ждать его возвращения. Она проголодалась. А его заботила только мама – он делал все для нее. Будто все произошло не по ее вине. Как он мог так быстро простить ей убийство Ночного Бормотунчика?

Папа сбежал вниз по лестнице, она сползла на стуле ниже. Ее глаза оказались так близко от стола, что он превратился в размытое пятно. Папа остановился. Ханна знала, что он смотрит на нее, но не могла сказать, кого ей больше напоминал – папу или какого-то самозванца. Может, он на нее злится? Или он разочаровался в ней, как и мама?

Но потом папа подошел и сел напротив нее.

– Lilla gumman, тебе плохо?

Ханна кивнула.

– От того, что ты сделала с мамой?

Она шмыгнула носом и проглотила слезу. Нет, от того, что не спасла папу.

Он наклонил голову к столу, чтобы оказаться с ней на одном уровне. В уголках его глаз залегли морщинки, во взгляде сквозила тревога. Эти знаки возродили в душе девочки надежду.

– Мне жаль, что ты так расстроилась. Наверное, хочешь многое объяснить. Печально, что мы не понимаем всего, что ты чувствуешь и думаешь. Но так выражать свои эмоции нельзя.

У нее в животике булькнуло и заурчало: «Покорми меня!».

– Проголодалась?

Она кивнула.

Он подошел к сковородке и намазал маслом оставшиеся блинчики. Обычно ей разрешали посыпать их сахарной пудрой, но на этот раз он сделал это сам и свернул их трубочкой. Потом разложил по тарелкам.

Ей нравилось разламывать блины вилкой, хотя папа всегда говорил, что их можно брать руками. Но резать их тонкими зубчиками было проще простого, и Ханне нравилось смотреть, как металл кромсает скатанное в трубочку тесто.

– Вкусно?

Девочка улыбнулась и кивнула. Потом посмотрела на него, но в выражении его лица по-прежнему не было никакой радости. Ханна вдохновилась, спрыгнула со стула, обогнула стол и подбежала к нему. Потянулась, чтобы поцеловать, но он отстранился. Потом одумался и подставил ей щеку. Она не знала, что и думать, но радовалась, что он опять сидит с ней внизу.

– Ешь блин.

Ханна поплелась обратно к своему стулу. Папа запихивал в рот скатанное в трубочку тесто и жевал с таким видом, будто поедал соединенные друг с другом вагоны поезда.

Вдруг у него остался один-единственный кусочек. Папа облизал пальцы. Она ела намного медленнее.

– Хочешь еще один? Ты не наелась?

Девочка пожала плечами.

– Lilla gumman, мы можем поговорить? Я имею в виду, по-настоящему?

Она кивнула в надежде, что все вернется на круги своя. Может, он заговорит с ней о транспортаторе из «Звездного пути», объяснит, как он так сортирует молекулы при телепортации, что одежда, обувь и коммуникатор героев не сливаются с телом, а ткань и электронные детали не лезут из ушей. Ей нравился транспортатор и эта штука, которая воссоздавала всю их еду. Хотя пользоваться репликатором без слов было бы сложно. Но идея заполучить мятное мороженое с шоколадной крошкой или желейные конфетки со вкусом жевательной резинки могла бы соблазнить ее на то, чтобы пошептаться с такой машиной.

Папа отодвинул тарелку и поставил локти на стол.

– Ну что, поговорим друг с другом честно?

Ханна заерзала на стуле. Она наколола на вилку два кусочка блина и отправила их в рот. В ее представлении честность отнюдь не была твердым предметом и представляла собой что-то вроде пара или дыма, который сейчас есть, а через минуту его уже нет. Держать все при себе было важнее честности, но врать нехорошо. Ханна совсем не хотела, чтобы папа решил, что она лгунья.

– Ты покалечила маму за то, что она сделала с твоим Ночным Бормотунчиком?

Ханна прикинула варианты ответа и кивнула. Ей было нечего терять, потому что папа – очень умный – и так уже все понял. Теперь он поймет, что это честно, ведь Бормотунчик мертв, а мама цела и почти невредима.

– Иди ко мне.

Он быстрым движением придвинул свой стул ближе к ней и потянул на себя тот, на котором сидела она. Теперь он был так близко к ней, что их коленки соприкасались.

– Ханна, это очень важно. Я знаю, как тебе было больно, когда мама растоптала твою игрушку. Но ты ведь понимаешь, что картофелина – даже превращенная в друга – не чувствует того, что чувствует человек. Понимаешь или нет?

Да. Нет. Картофелина, конечно же, не чувствует боли. Только вот она была не просто картофелиной и испытала ее, когда мама с ней так обошлась. Папа не поймет, если, конечно же, она ему все досконально не объяснит. Но в ее голове все до такой степени перемешалось, что она расплакалась.

– Может, ты решила так подшутить над мамой, подумав, что это будет смешно? Но ты сделала ей больно, причинила физические страдания. И напугала. Причем не только ее, но и меня. Мне страшно оттого, что моя непоседа…

Папин голос дрогнул, она посмотрела на него и поразилась тому, что папа заплакал. Ханна коснулась его щеки и покачала головой, надеясь, что он ее понял: «Не плачь, папа».

От этого он зарыдал еще сильнее, схватил ее, посадил к себе на колени и с силой прижал к себе.

– Понимаешь… Ты моя любимая, маленькая…

Он поцеловал ее головку.

Ей нравилось, когда он ее обнимал. Его сердце билось прямо возле ее ушка, и она в унисон с ним постукивала средним пальцем ему по груди. Но потом папа глубоко вздохнул, посадил ее обратно на стул, вытер глаза, и она уставилась на него в недоумении.

– Папа расстроился. Ты больше не станешь никому причинять зла. Этого делать нельзя. Понимаешь, теперь у нас возникла проблема, и я не знаю, как ее решить. У меня такое ощущение, что в тебе живут две совсем разных девочки. Во всем виновата… Мари-Анн? Это она заставляет тебя делать такое?

Ханна опять заерзала и прижала палец к маленькой сахарной крошке, оставшейся лежать рядом с тарелкой. Потом слизала ее. Она очень гордилась собой, ведь идея с кнопками принадлежала ей. Мари-Анн лишь стояла на стреме. А то, что произошло в школе, казалось ей лишь цепочкой счастливых случайностей. Сначала она осталась наедине с Головой-Шлемом. Увидела, как она бьется о стену. Затем Голова без жалоб и протестов позволила снять с себя шлем. После чего появился злобный пес. Здесь Мари-Анн, пожалуй, ей немного помогла. Ханне впервые пришло в голову, что подруга злоупотребила ее гостеприимством. То, что она не нравилась маме, было здорово, но если она встанет между Ханной и папой… Девочке хотелось вернуть своего старого папу, который никогда не отворачивался от ее поцелуев.

– Ты можешь прогнать Мари-Анн? – спросил он.

Она широко улыбнулась: он словно читал ее мысли – но потом пожала плечами. В конце концов, она пригласила Мари-Анн, желая иметь лучшую подругу, и теперь понятия не имела, как от нее избавиться.

Папа сидел рядом и думал.

– А что если…

Он по-прежнему выглядел как человек, который собирался что-то сказать: закрывал и открывал рот, как голодная золотая рыбка.

– А что если я тебе помогу?

Эта идея ее заинтриговала. Она встала перед папой, перенесла вес тела на одну ногу и настороженно застыла в ожидании того, что он сейчас скажет.

– Порой, когда нас что-то беспокоит, мы можем избавляться от проблем.

Неужели он хочет вместе с ней наложить заклятие? Она в замешательстве наморщилась.

– Поэтому я предлагаю… Мы могли бы избавиться от Мари-Анн. Ты этого хочешь?

Она кивнула. Неужели у папы тоже были магические способности? Она развела ручки в стороны: как?

– В воскресенье у нас Вальборг – Вальпургиева ночь. На заднем дворе мы разведем костер. Порой, чтобы от чего-то избавиться, надо бросить заботы и тревоги в огонь.

Неужели они смогут бросить маму в огонь?

– Так что… ты могла бы нарисовать Мари-Анн. И тогда в воскресенье вечером мы с ней распрощаемся.

Ханна закусила губу. Это было не совсем честно с учетом того, что Мари-Анн придется еще раз сгореть заживо. Но если та Мари-Анн действительно не была ни в чем виновата, то ее новое воплощение оказалось несколько опаснее. К тому же девочка в ней больше не нуждалась: способность разговаривать она переоценила, а большинство колдовских идей принадлежало самой Ханне. Она выпятила подбородок и несколько раз покачала им вверх-вниз.

– Молодец, умничка. Значит, в этом году Вальпургиева ночь у нас будет особенная: после нее Мари-Анн уйдет, и останется лишь моя lilla gumman.

Она с облегчением обняла его за шею. Он не хотел, чтобы между ними встала Мари-Анн. Ханна должна принадлежать только ему.

* * *

Она села на пол и положила на колени блокнот – тот самый, в котором рисовала свои тайные символы. Вызвать в воображении образ Мари-Анн было тяжело. Она не привыкла рисовать, после пары первых попыток рука превращалась в одеревеневшую оглоблю, и девочка едва держала мелок. К тому же она не знала, как выглядела настоящая Мари-Анн. Девушка с почерневшей кожей, как у той курицы, которая однажды подгорела у папы на гриле. Но на бумаге она больше напоминала грязное яйцо с ручками-палочками и ластами вместо ног. Ах если бы у нее только была ее фотография…

Внезапно ей в голову пришла потрясающая мысль.

У нее ведь остался снимок мамы. Они с папой распечатали несколько экземпляров, пока не добились нужного для коллажа размера и оттенка. Самого коллажа больше не было, но лишние фото у нее сохранились. Она порылась в ящичке со своими тайными сокровищами, которые валялись вперемешку с самыми банальными вещами, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Снимки лежали вместе с другими распечатанными страничками, содержавшими обнаруженные в Интернете сведения о том, как налагать заклятия. В статье встречались очень длинные и порой на удивление странные слова, но главную мысль она все же уловила: с помощью последовательности определенных действий и мыслей ведьма действительно может причинять другим людям зло.

В ее комнату проникли посторонние звуки: громкие голоса и смех большого количества людей. Она просунула голову в дверь, выяснить, в чем дело. Девочке словно ножом резанули по сердцу, когда она увидела, что папа сидит с мамой в спальне и смотрит что-то на ноутбуке. Бывая дома в будние дни, он обычно поднимался в свой кабинет и не возражал, чтобы она играла на полу, пока он работал за столом. То, что он оставался рядом с мамой, свидетельствовало о силе наложенного ею заклятия.

Ну ничего, совсем скоро он будет принадлежать только ей. И страшно обрадуется, когда она покажет ему рисунок Мари-Анн. Он оставил ее в комнате одну, чтобы она могла над ним поработать, и девочка планировала выполнить его как можно лучше. Если девушка будет похожа на Ханну, колдовство может сработать не так, поэтому она перекрасит ей волосы, фигуру сделает толще и нарядит в вещи, которые сама никогда не носила. И, конечно, ей надо поработать над заклятием против мамы.

Ханна до конца не знала, чего собиралась им добиться, но «Нападение и месть» звучало подходяще. Она понятия не имела, что означали такие слова и словосочетания, как «против часовой стрелки», «сатурнианский», «обойти по кругу» или «кадило», но точно знала: стоит уничтожить фотографию намеченной жертвы, как это ей так или иначе навредит, особенно если при этом повторять заклинание, пример которого приводился в статье.

Его предполагалось произносить вслух, однако Ханна знала, что стала самой необычной ведьмой, и ей будет достаточно лишь шевелить губами. Она внимательно прочла страницы, чтобы запомнить текст заклинания. В статье рекомендовалось уничтожать фото постепенно, в течение нескольких дней, но ее совсем не заботило, что она нарушит приведенные в Интернете инструкции.

Девочка села, закинула ногу на ногу и оторвала от снимка спящей мамы небольшой уголочек. Представила мысленно, что мама умерла, и произнесла про себя заклинание.

Насылаю на тебя это проклятие.

Потом кусочек за кусочком порвала всю фотографию и ссыпала обрывки в блокнот, без конца повторяя эти слова.

Мысли в голове совершенно прояснились. Через два дня папа разведет костер и станет петь оды весне. Ханна бросит в огонь рисунок Мари-Анн, где он покоробится, почернеет и исчезнет. А следом за ним, как конфетти, в костер полетят обрывки маминого фото. Она уже сейчас чувствовала, как ее покидает Мари-Анн, в которой она больше не нуждается. Ведьма улетит в небо и рассеется как дым. Оставалось лишь посмотреть, что будет с мамой, ведь она толком не знала, как проявит себя проклятие.

Полная решимости победить, она порвала обрывки еще мельче и стала шептать:

– Насылаю на тебя это проклятие. Хочу, чтобы ты умерла. Ты помучаешься и сгинешь.

СЮЗЕТТА

Алекс проскользнул обратно в спальню, тихо закрыл за собой дверь и сказал:

– Она спит.

– Спасибо тебе.

На время он взял всю заботу о Ханне на себя.

Алекс нырнул в шкаф и появился с парой чистых носков в руках. Потом сел на кровать и надел их. После удивительно приятного дня и вечера – боль в ногах можно было не считать, – когда Алекс постоянно был рядом и внимательно относился к любым ее просьбам, Сюзетта испытала приступ ужаса. Она покачала головой, не желая верить в происходящее.

– Ты уходишь?

Она привстала на кровати, все ее тело было напряжено. Куда он собрался? В спортзал? На работу, заняться делами, которые мог бы переделать и Мэтт, или он сам, но позже?

– Я мигом.

Он схватил с прикроватного столика кошелек.

– Зачем? Нет. Не делай этого, Алекс.

Он встал, сунул кошелек в задний карман спортивных брюк и пригладил ей волосы.

– Я на минуту, кое-что купить.

– Купить? Но что? Не уходи.

Он обошел кровать, сел рядом с ней и взял за руку. На мгновение ей показалось, что за всеми его усилиями и заботой скрываются лишь высокомерие и эгоизм.

– В выходные нам кое-что понадобится. Мы устроим…

Она вырвала руку.

– Да? А если она проснется и увидит, что я одна? Оставь мне хотя бы какое-нибудь оружие! – сказала она и в то же мгновение об этом пожалела. – Я…

Какая же боль отразилась на его лице. И тут же передалась ей. Она почувствовала ее каждой клеточкой своего задеревеневшего после дня, проведенного в кровати, тела.

– Я собирался купить тебе костыли.

– Ох, Алекс…

– Чтобы ты могла хоть как-то ходить.

– Устал носить меня в ванную?

Она хотела произнести эту фразу непринужденно, но напоминание о ее ранах лишь усилило его страдания.

– Прости. Давай хотя бы повесим на ее дверь колокольчик, чтобы я услышала, если она встанет?

Она вспомнила о бронзовых колокольчиках на цепочке, висевших у него на книжной полке, – сувенире, который родители привезли ему из поездки в Непал.

Он кивнул, но не двинулся, чтобы принести их.

– Может, соорудить на скорую руку какой-нибудь замок?

– Запереть ее в комнате? – спросила она.

Он пожал плечами, и его беспомощность вызвала в ее душе новый приступ отчаяния.

– Колокольчики были бы в самый раз, – сказала Сюзетта, не желая признавать, что чувствовала бы себя куда увереннее с хоккейной клюшкой, скалкой или электрошокером в руках.

Когда он уйдет, пожалуй, надо будет доковылять до шкафа и найти его старую теннисную ракетку.

Как бы она ни хотела, чтобы он остался, мысль о том, что все они узники, заточенные в стенах их дома мечты, была ей неприятна. Алекс оставил дверь ванной открытой, и Сюзетта увидела, как он на цыпочках прошел мимо двери в комнату Ханны.

Оружие, колокольчики, замки. Чего же ждать дальше? Смирительных рубашек? Комнат с обитыми мягким материалом стенами? Лоботомии? Мысли метались из стороны в сторону, от желания помочь дочери до стремления от нее избавиться. Вполне возможно, что психиатрическая больница сможет решить обе эти проблемы.

Алекс прошел у нее над головой: скрипнули доски, затем звякнули колокольчики. Через минуту он вернулся в холл, сжимая их в руке, чтобы они не дребезжали, и осторожно размотал до самого пола, заботливо придерживая их и не давая им зазвенеть.

Когда он вернулся в спальню, закрыл за собой дверь и облегченно вздохнул, его тело все еще выглядело напряженным.

– Я чувствую себя вором, – прошептал он, сел на краешек кровати, уперся локтями в колени и помассировал голову, чтобы избавиться от напряжения в висках. – Не понимаю, что я делаю.

– Это все, что мы можем.

Она хотела его утешить, но, чтобы дотянуться до мужа, ей пришлось бы пошевелиться.

– Все это так паршиво… – Алекс отогнал от себя эту мысль. – Но ничего не поделаешь.

Он склонился к ней и добавил:

– Костыли, всякая мелочь в домашнюю аптечку и кое-что для костра. Я быстро.

– Для костра?

– Послезавтра Valborg.

Посмотрев на него со стороны, Сюзетта заметила, что от усталости у него под глазами залегли темные круги, и он вдруг показался ей стариком, немощным, ветхим, рассеянным.

– Мы не будем отмечать Вальпургиеву ночь.

Судя по ее тону, заявление обжалованию не подлежало. Но Алекс все равно запротестовал.

– Но почему?

– Костер? У нас во дворе? И это с учетом того, как она себя вела? Ты, конечно, мне не поверил, однако это Ханна подожгла мусорную корзину, когда была в…

– Но ведь праздник не только для нее, это традиция, так встречают весну…

– Вальпургиевым шабашем ведьм? Не смеши меня.

– Это напоминание о родине, – сказал он с невинным и несчастным лицом, хотя они отмечали этот день совсем не как в Скандинавии, где люди собирались в парках, пели, ели, пили и бросали прошлогодний мусор из своих садов в огромный костер.

От мысли, как этот ритуал трансформировался в их семье, Сюзетте стало грустно. Они втроем собирались на заднем дворе дома, разводили огонь в большом медном казане, и Алекс в одиночестве пел шведские песни. Отказывать ему в такой пустячной церемонии было несправедливо.

– Разве в былые времена… в этот день не отгоняли ведьм и злых духов? – спросила она, размышляя о том, как с пользой провести этот древний языческий обычай.

На губах Алекса заиграла дьявольская улыбка.

– Я уже об этом подумал. И заключил с Ханной что-то вроде сделки.

– Что же это за сделка?

– Избавиться от Мари-Анн.

– Устроить изгнание злых духов? Совсем на хрен сбрендил?

Сама по себе идея, может, была и неплоха, но что они знали о том, как избавить семилетнего ребенка от завладевшей его душой ведьмы?

– Нет! Помнишь, как ты, желая избавиться от плохих мыслей и обо всем позабыть, записывала их, а потом рвала бумагу и бросала клочки в огонь? То же самое и здесь. Может, Мари-Анн представляет собой что-то вроде ее отрицательной стороны. Поэтому я попросил Ханну сделать рисунок и в воскресенье сжечь его. Откуда ты знаешь, вдруг это поможет?

Если бы речь шла не о зле, вселившемся в ее ребенка, а о чем-то другом, план мог бы показаться вполне здравым. Но когда Сюзетта представляла дочь рядом с огнем, то чувствовала тревогу.

– Может, Ханна впала в зависимость от нее, – предположила она, вспомнив, как Беатрикс называла Мари-Анн одним из аспектов индивидуальности Ханны.

– Совершенно верно. И мы можем самым безобидным образом вдохновить нашу девочку от нее избавиться. Я хочу, чтобы Ханна вернулась, милая и добрая. Да, пусть не идеальная, над этим придется работать. Но эту отрицательную ее сторону мы нейтрализуем.

– Ты действительно думаешь, что это так просто? – Сюзетта приложила усилие, чтобы в ее голосе не звучало недоверие. – Она осуществила сложный, тщательно продуманный план нападения…

– Помню. Только вот что делать нам? Ходить перед ней на цыпочках и делать вид, что ничего не случилось?

– Мне кажется, ты сейчас именно этим и занимаешься, разве нет?

– Я пытаюсь хоть что-то сделать! Она наша малышка. И нуждается в помощи.

Сюзетта с Алексом на миг умолкли, погрузившись в раздумья о проблеме, которая настигла их семью.

– Ты действительно думаешь… – Гнев Сюзетты прошел, и ей захотелось позаимствовать у мужа хоть капельку оптимизма. – Полагаешь, все еще можно исправить?

Алекс покачал головой. Его взор блуждал, он выглядел растерянным, но в то же время пытался себя убедить.

– Может, на деле Ханна пытается как-то с нами общаться, но у нее ничего не получается. Как бы то ни было, когда я с ней говорил, мне показалось, что она раскаивается, тоскует. Я не хочу, чтобы она думала, будто мы ее бросили. Что если наша девочка болеет…

Нет, так Сюзетта тоже не могла. Болезнь их дочери – ее вероятный диагноз – могла встать между Алексом и ею, угрожая их разрушить. Ханна, по-видимому, даже не понимала, о чем ее просили. Однако затея выглядела безобидной, пусть даже и неэффективной.

– За ней надо будет внимательно следить, – произнесла она, уступая в угоду его стремлению не чувствовать себя беспомощным.

– Ясное дело.

– Не спускать глаз. Не хочу, чтобы она сожгла что-то еще.

– Я все время буду рядом.

– Как насчет шампанского и клубники? – спросила она, отметая дурные предчувствия и стараясь справиться с ощущением грядущей беды.

В прежние годы он настаивал, чтобы на праздник Valborg у них был традиционный завтрак.

– За этим мне тоже надо будет заехать, – сказал он, подошел к ней, прижался щекой и нежно поцеловал. – С тобой все будет хорошо?

Она улыбнулась, кивнула, схватила мобильник и сжала его в руках с таким видом, словно в случае опасности он мог ее спасти. И чуть не засмеялась, представив, как набирает телефон службы спасения и объясняет, что ее одержимая дьяволом дочь проснулась и теперь ей угрожает… Ой, не обращайте внимания, она просто пошла в туалет пописать.

– Только туда и обратно, – сказала Сюзетта.

Он еще раз ее чмокнул и спрыгнул с кровати.

– Не закрывай, – попросила она, когда он собрался затворить дверь в ванную.

– Я мигом, – прошептал он, оставив дверь нараспашку, и скатился по лестнице.

Звякнули ключи, и замок защелкнулся.

Через минуту его машина тронулась с места.

В доме наступила могильная тишина. От мысли, что сейчас из комнаты выйдет дочь, незнакомая, чужая, с широко открытыми глазами и маленькими кинжалами вместо зубов, у Сюзетты на руках дыбом встали волоски. На мгновение ее посетило ощущение дежавю. Она знала, что именно так поведет себя Ханна: придет к ней со зловещей улыбкой на губах – и хотела закрыть дверь и поставить барьер между собой и чудовищем, которое могло в любой момент проснуться. Она попросила Алекса оставить ее открытой, чтобы видеть холл, но теперь помимо своей воли не сводила глаз с колокольчиков, ожидая малейшего движения. От напряжения у нее затуманился взор, она хотела позвонить Алексу, сказать, что передумала, и попросить вернуться домой.

Но ничего такого делать не стала.

Однажды Мари-Анн уже умерла на костре, став жертвой предвзятости своего времени. Им тоже надо попытаться. Теперь справедливость была на их стороне. Когда-то ребенок по имени Ханна улыбался солнышку, хлопал в ладошки, когда смотрел на птиц, вечно хихикал. Девочка была несчастна. И ни один логопед, ни один детский врач так и не поставил диагноз, не объяснил, почему она не говорит. Вряд ли Алекс готов был услышать, что их дочь страдает от психического расстройства, хотя доктор Ямамото сказала это чуть ли не напрямую. Наконец у них появилось хоть что-то, над чем можно работать, и общая цель – помочь Ханне.

Она попыталась успокоить нервы, повторяя как мантру, что девочка «не ведьма, а больна».

С улицы донесся вопль, сменившийся громкими раскатами хохота. Стайка гуляк, собравшихся в какой-нибудь местный бар, предположила она. Сейчас напьются и перетрахаются. Несмотря на все свои проблемы, она совсем им не завидовала. Ни коллективное забытье, ни пьяный секс, ни категоричный уход от реальности никак не помогут решить их. У нее есть муж и дочь, которых она любит и которые стоят того, чтобы за них сражаться.

Может, надо было предложить Ханне помочь нарисовать Мари-Анн? И этот арт-проект стал бы первым совместным творением матери и дочери? Таким поступком она могла бы сказать: «Я помогаю тебе изгнать внутренних демонов, потому что люблю. И огорчаюсь, что ты замыслила такой страшный, невыполнимый план».

Вот что она скажет, если звякнут колокольчики и откроется дверь:

– Что бы ты ни сделала, я все равно тебя люблю.

ХАННА

Она сидела за кухонным столом, доедая последние кусочки банана и допивая молоко, глядя, как папа помогает маме ковылять вниз по лестнице. После ее попытки отомстить с помощью кнопок в доме все стало как-то странно и зыбко, его будто посадили на качели, которые все раскачивались, не в состоянии остановиться. На нее никто не орал и не грозил наказанием. Однако весь день накануне девочка провела одна, а папа лишь время от времени заглядывал посмотреть, как она. Одиночество Ханна любила, только когда выбирала его сама. Отец едва помог ей искупаться в ванне и не удосужился расчесать волосы. А потом отказался почитать ей любимую книгу и взял вместо нее другую, скучную и по-детски наивную. Потом быстро ее отбарабанил, а она недоуменно смотрела на него.

Открыв дверь, она услышала громкий звук, который не на шутку ее испугал. Потом увидела, что это всего лишь колокольчики из кабинета папы, по которым она любила стучать пальчиками, когда они висели на своем месте. Она заставляла их тихо петь, как делают музыканты-эльфы или жучки. В комнату, протирая глаза, вошел папа, и она указала ему на колокольчики. Это что, подарок? Почему папа их сюда принес? Зачем?

– Gomorron[28], – пробормотал он, почесал бороду и проигнорировал ее безмолвный вопрос.

Девочка оделась, папа приготовил завтрак, но при этом порезал бананы на куски больше, чем обычно делала мама, а она любила тоненькие, чтобы их можно было без труда ломать ложкой.

Мамины костыли завораживали и напоминали дополнительную пару гигантских рук какого-то робота. На ней был спортивный костюм – эластичный и облегающий, – который она надевала, когда занималась уборкой, хотя сегодня вряд ли могла что-нибудь делать по дому. Когда мама упирала костыли в следующую ступеньку, ставила на нее одну ногу, а потом другую, папа не сводил с нее глаз. Потом опять и опять, пока она наконец не спустилась вниз. Папа пятился по лестнице перед ней, выставив вперед руки, словно боялся, что она упадет.

– Ну и как? – спросил он.

– Могло быть хуже. Но постоянно вверх-вниз все равно не находишься, хотя с костылями действительно удобнее.

Преодолев пару последних ступенек, папа ринулся к столу и вместе с Ханной стал наблюдать за тем, как мамины ноги размашистыми движениями мелькали между костылей, развивая удивительную скорость.

Он усадил маму за стол напротив дочери и убежал на кухню.

– Кофе? Хлопья?

– И то и другое. Не бегай, я здесь и никуда не денусь. Пока.

Потом мама перевела взгляд на нее. После истории с кнопками они впервые посмотрели друг другу в глаза, и Ханна все еще ожидала, что мама обзовет ее чем-нибудь «гребаным». Но та лишь сидела, подперев ладонью подбородок, и изучающе на нее глядела.

– Доброе утро.

Ханна втянула в рот кусочек банана.

– Ну что ж, нам нужно наладить отношения. Прости, что я слишком тебя подгоняла. Хотела, чтобы ты поняла, как важна школа. Неправильно, что мы проводим вместе столько времени дома… Другие люди – вот кто тебе действительно нужен. Мы просто преследуем разные цели, именно поэтому я попыталась устроить тебя в школу.

Папа принес чашку кофе, тарелку хлопьев с корицей и поставил все это перед мамой.

– Спасибо.

Он погладил маму по голове и поцеловал ее изуродованные волосы. В один прекрасный день все эти поцелуйчики и обнимашки достанутся только ей. Он отодвинул стул от стола и сел, широко расставив ноги в позе, которая навела Ханну на мысль о льве, удобно расположившемся на своей территории. Ей не нравилось, что родители объединили усилия. Они смотрели на нее с таким видом, будто выступали в роли правителей королевства, а она была лишь заблудшей подданной, которая приползла на порог их замка. Но при этом действовали глупо, не понимая, что маме нужно еще кое за что извиниться: за игру, которую она затеяла, чтобы заполучить папино сердце, хотя и так было ясно, что только Ханна заслуживает его любовь; за нервную привязанность, которую мама изначально к ней питала, долгие годы отталкивая от себя таким поведением. Мама была не человеком, а пустышкой – оболочкой, неспособной никому ничего дать. Она напоминала кондитерский магазин, набитый яркими, соблазнительными конфетками, заточенными в темницу за толстой прозрачной стеной. И Ханна не раз ударялась о стекло, пытаясь схватить то, что было внутри.

– Папа рассказал мне, что вы задумали, чтобы избавиться от Мари-Анн.

Наверное, мама выудила из него эти сведения, как вытаскивает из своего рукава бесконечные платки фокусник, когда он пребывал во власти ее заклятия. Ханна взяла тарелку и покатала по дну последние капли молока. Пора смириться, что папа не хранит все в тайне. Так даже лучше: когда Ханна начнет бросать в огонь бумажки, это ее совсем не удивит.

– Мы с папой в восторге, что ты готова распрощаться с Мари-Анн. Я рада, что она помогла тебе обрести голос, но знаю, что теперь ты сможешь справиться и без нее.

Мама окунула хлопья в молоко и только после этого щедро зачерпнула и отправила их в рот.

– Не могу дождаться, когда ты заговоришь, – сказал папа, и при виде его рвения Ханне захотелось проглотить каждое когда-либо произнесенное слово.

Девочке не нравилось, что родители сосредоточили на ней все свое внимание, от их необоснованных ожиданий у нее внутри образовалась черная дыра. Черные дыры опасны – они поглощают все вокруг себя, и теперь какие-нибудь частички ее естества, в которых она на самом деле нуждалась, канут в небытие.

Ханна поднялась из-за стола и встала рядом со стулом, не отрывая взгляда от пола.

– Можешь идти, но сначала… – сказала мама и потянулась к девочке, когда та уже хотела убежать.

Ханна остановилась, но близко подходить не стала, чтобы та не могла ее достать.

– Знаю, ты взялась рисовать Мари-Анн для завтрашнего костра. Ты у нас в некотором роде перфекционистка, правда? Поэтому, если тебе нужна помощь…

– Мама прекрасно рисует, – добавил папа.

Она посмотрела на родителей и оценила мамино предложение. Сегодня у нее опять получилась девочка, похожая на яйцо, почти ничем не напоминающая человека. Мама хотела ей помочь, но, что еще важнее, папа желал, чтобы дочь приняла ее помощь. Это было огромными буквами написано на его лице. Если мама поучаствует в создании портрета Мари-Анн, то какая-то ее частичка тоже сгорит в огне: линии, изображенные ею на странице, чешуйки кожи в местах прикосновения к ней. Скорее всего, там останутся и отпечатки ее пальцев. И когда Ханна бросит в огонь конфетти из обрывков маминой фотографии, ее проклятие обретет двойную силу. Она сунула в рот палец, нащупала твердое острие зуба, пробивавшегося через десну, и согласно кивнула.

* * *

Папа принес сверху мамин альбом для рисования и два набора карандашей – разноцветный и черно-белый: мама сказала, что каждый из них, в зависимости от твердости, дает свой оттенок серого.

– Чем мягче графит, тем темнее линия. Поэтому, если тебе нужен светлый эскиз, пользуйся карандашом потверже, – добавила она, указав на отметку «7Н» у незаточенного конца карандаша.

Папа поставил ноутбук на кухонную стойку, но продолжал время от времени поглядывать на них. Ханна знала, о чем он думал: некоторые карандаши были жутко острые. Она могла вонзить их в тыльную сторону маминой ладони и пригвоздить ее к столу. Девочка широко ему улыбнулась, давая понять, что она лишь развлекается и больше не сделает маме ничего плохого. Пока.

Он ей подмигнул, уткнулся в экран, стал что-то изучать и почесал переносицу.

– Хочешь показать мне, что нарисовала?

Ханна покачала головой.

– Людей трудно рисовать.

Она согласно кивнула.

– Я тебе покажу. И рисунок сделаю совсем светлый, чтобы ты потом его раскрасила. А если захочешь, попробуешь сама, хорошо?

Она села маме на колени, уперла локотки в стол и уставилась в альбом.

– Для начала я нарисую две тоненькие линии, скорее, даже черточки. Одну – вот здесь, где мы изобразим макушку, а вторую – здесь, где ножки. Так ты будешь точно знать, что вся фигурка поместится на странице и тебе хватит места. Теперь добавлю еще две черточки: одну – посередине, на месте талии, другую – выше, на месте плечей. Я люблю, когда туловище человека соответствует размеру его головы. А сейчас мы изобразим овал – это наша голова. Потом шею вместе с головой, размер тела должен составлять от семи до восьми таких овалов одинаковой величины.

Ханна жадно следила, как под маминым карандашом рождались очертания фигуры – слабые, но уверенные.

– Теперь я нарисую под шеей три овала – это будет грудь. Как видишь, последний из них пересекается с линией талии. Потом еще четыре овала по обе стороны от него. Это ноги. И два овала поменьше, торчащих в стороны, – ступни. Теперь давай вернемся к линии плеч. По обе стороны верхней части туловища я рисую по небольшому кружочку – это плечи. Видишь, как они выстраиваются в одну линию с бедрами и ногами? Потом я изображаю под первым плечом овал такого же размера, как другие. Маленький кружок – это локоть. Еще один овал, потом кружок – это кисть.

Она повторила последовательность кружочков и овалов, набросав правую руку, и откинулась на стуле. Ханна от изумления распахнула глаза и широко открыла рот. Мама будто по волшебству изобразила вполне узнаваемую, пропорциональную человеческую фигуру. Девочка даже не имела ничего против того, как родительница на нее смотрела: внимательно и довольно.

К ним подошел папа, взял прядку волос дочери и накрутил ее на палец.

– В этом деле мама у нас молодец, правда? älskling, надо будет подыскать тебе местечко, которое ты могла бы использовать в качестве студии. Может, в холле наверху, перед окном, или у меня в кабинете.

Мама лучезарно ему улыбнулась, но Ханне эта идея показалась просто отвратительной. От одной мысли о том, что родительница вторгнется в самую лучшую комнату в доме – папин кабинет – ей захотелось порвать рисунок. Но она не могла. Он был ей нужен.

– Попробуешь? – спросила мама, когда папа, слегка похлопав ее по плечу, вновь уселся за стойку и вернулся к работе.

Ханна покачала головой и показала на цветные карандаши.

– Хочешь раскрасить?

Девочка кивнула.

– Хорошо, тогда я возьму карандаш темнее – она поменяла один серый на другой, – и набросаю одежду, в итоге у нас получится что-то вроде книжки-раскраски. Во что мы ее нарядим? Поскольку наша девушка жила давно, может, она будет носить платье?

Ханна энергично кивнула и потянулась за ржаво-оранжевым карандашом. После чего показала сначала на свою головку, потом на голову на бумаге.

– У нее рыжие волосы?

Еще один размашистый кивок.

– Ладно, я набросаю контур, а ты раскрасишь.

Все было даже лучше, чем она могла ожидать. В голове парили смутные воспоминания о раннем детстве. Мама с альбомом для рисования на коленях показывает Ханне идеальный рисунок комнаты, в которой они сидят. А иногда и кое-что другое: набросок детского лица – ее собственного – эмоционального, но неулыбчивого. Тогда она еще не понимала, что у мамы к рисованию настоящий талант.

Девочка смотрела, как рука родительницы проворно порхала по бумаге, оставляя после себя прекрасно прорисованную текстуру одежды, поношенные башмаки, слегка сжатые кулаки и суровое лицо. Больше всего ее интересовали внутренняя сторона маминой ладони и то, как она касалась страницы, не пачкая ее, но при этом оставляя на ней невидимые чешуйки кожи. Огонь почувствует ее вкус еще до того, как Ханна произнесет последние слова заклинания. Может, вместе с рисунком и конфетти полыхнет пламенем и мама. Самопроизвольное возгорание. Такое как-то случилось в одном мультике. Фьють! И черная кошка превратилась в черное облачко, которое потом осело на пол горсткой пепла.

Когда родительница вырвала лист бумаги из альбома и протянула ей, Ханна даже побоялась к нему прикоснуться. У нее получалось не очень хорошо раскрашивать, а портить похожесть с Мари-Анн не хотелось. При этом девочка была совершенно уверена, что сходство это мама идеально запечатлела во всем, от густых волос до лохмотьев. Будто Мари-Анн отделилась от Ханны и встала рядом со столом, позировать для собственного портрета.

Папа и на этот раз оказался прав: с таким реалистичным рисунком отправить Мари-Анн восвояси будет проще простого. Вполне возможно, где-то в глубине души он надеялся: это поможет отослать туда же и маму.

Она закрасила крохотный участок, стараясь нажимать как можно слабее. Потом посмотрела, одобрила результаты пробы, вновь взялась за работу и сделала цвет гуще. Ханна страшно гордилась, что ни разу не вышла за пределы контура, и Мари-Анн на бумаге оживала все больше и больше. Мама на нее время от времени поглядывала и поощряла комплиментами, но вскоре ее поглотил собственный рисунок. Каждый из них троих работал над своим проектом. Девочка была счастлива и светилась, как ее любимый карандаш цвета солнечных лучей. Сегодня семья заслужила короткую передышку.

СЮЗЕТТА

Второй день подряд она сидела за столом, никогда еще не испытывая такого восторга из-за стеклянной стены, благодаря которой комнату заливал солнечный свет – рассеянный, хотя и яркий, несмотря на облачность. Вполне возможно, что весь дом станет ее мастерской. Может, именно это всегда наделяло ее жизнь смыслом. Иногда она рисовала в маленьком альбоме, а порой – в большом. Тот стандартный, в котором она изобразила портрет для сожжения, больше не представлял для нее интереса. В ее голове блуждали идеи либо маленькие и изящные – фантастические животные с витыми рогами и сложенными крыльями, либо большие и емкие – копья света, пронзающие ящик или комнату, будто на нее обрушился шквал стрел или пуль. Либо же все одновременно. Она работала карандашом и углем, напрочь забыв о саднящих ногах, дочери, муже и ритуале, который они вскоре намеревались совершить.

Сюзетта сделала из бокала глоток давно выдохшегося, теплого шампанского и заметила ореол крохотных зеленых листиков, лежавших на тарелке. Шампанское и клубника взывали к помолодевшей творческой стороне ее натуры, и она наслаждалась ими целый день.

Ханна бегала во дворе и собирала хворостинки с таким видом, будто это были пасхальные яйца, подарки к Хануке или поздравления, оставленные волшебными гномами. Алекс немало потрудился, орудуя под кустами граблями и подрезая засохшие ветки с нависавших над головой деревьев. Он уже вынес на улицу медный казан для разведения огня и водрузил его на одинокий камень. Вокруг ямы, высохшей после того, как он выкачал из нее шлангом зимнюю грязь, треугольником стояли садовые стулья. Ощущение собственной бесполезности и оторванности от семьи порождало в душе Сюзетты странное чувство, но ей все же нравилось смотреть на них на расстоянии.

Накануне, когда она нарисовала портрет Мари-Анн, ее очень удивили внимательность и решимость Ханны вдохнуть в него жизнь красками. Когда рисунок был готов, Сюзетта его сфотографировала, немного сожалея, что это творение придется сжечь.

Поначалу раскрашивать у Ханны получалось не очень аккуратно, но потом дело пошло на лад. От этого Сюзетта с тоской вспомнила все проекты, от которых ей пришлось отказаться после того, как дочь не проявила к ним интереса. Валентинки ко Дню влюбленных и украшения к Хеллоуину. Поделки из баночек от овсяных десертов и коробок из-под яиц.

В глубине души она надеялась, что это начало чего-то нового. Но в голове засел страх, что ее скоро лишат родительских прав – особенно если девочке в конечном итоге поставят диагноз, который мать должна была разглядеть раньше. Но самое главное – она не могла избавиться от неприятного ощущения, что выходные прошли очень уж гладко и хорошо.

Ей не нравились ножницы, которыми Алекс подрезал деревья; она слишком легко могла представить, как Мари-Анн или же Ханна отхватит ей ими пальцы – может, один, а может, сразу все. Но Алекс поклялся, что запер их в кладовке с инструментами, когда закончил. Он был так счастлив в своей стихии и мурлыкал под нос слова народной песенки Vintern Rasat[29], которую обычно рокотал баритоном, когда приходило время бросать в огонь первое полено.

Они вернулись потные и улыбающиеся, с перепачканными землей руками и одеждой. Это напомнило Сюзетте, что каждую весну она собиралась посадить овощи, но у нее до этого так ни разу и не дошли руки. Ханна прыгала на одной ноге и пела Himlen ler i varens ljusa kvallar, solen kysser liv i skog och sjo[30]. Потом помчалась наверх наперегонки с папой, чтобы посмотреть, кто из них первым умоется, приведет себя в порядок и переоденется.

Сюзетта наклонилась к подмышке и потянула носом. Дезодорант, аромат которого напоминал пудру, не мог забить ее естественный запах. Она уже несколько дней не принимала душ: если честно, не хотела избавляться от образовавшейся на подошвах корки, притуплявшей боль. И даже не могла вспомнить, когда в последний так долго не мылась и не убиралась в комнатах. Мысль о том, что через пол могут прорасти виноградные лозы, зазмеиться по стенам и заполонить собой весь дом, будто джунгли, совсем не была ей противна. Она в лохмотьях могла бы забраться по ним наверх и найти под потолком жердочку. В таком варварски переделанном доме не было бы никакой необходимости в общении. Она воняла бы мускусом, и Алекс трахал бы ее сзади. Может, там даже нашлось бы место Ханне, которая стала бы диким ребенком, счастливым животным и могла бы реветь как шимпанзе.

Сюзетта закрыла свои альбомы для рисования и собрала принадлежности, трепеща от ощущения, что эти выходные ее изменили. Если бы не искалеченные ноги, она все это время с маниакальным упорством суетилась бы по дому, терзаясь, что так и не стала хорошей матерью. Может, всему виной был легкий хмель от шампанского, к которому она то и дело прикладывалась, однако теперь ей казалось, что с их проблемами можно справиться, что они их переживут.

Сюзетта долго рассматривала свои перепачканные красками руки, будто они принадлежали статуе, а не человеку. Это были руки, занимавшиеся важными вещами, ведомые воображением и спонтанностью, лелеявшие мечты, таившиеся в закоулках души.

Неужели ей когда-то хотелось чего-то другого? И было мало постоянства и утешения в виде нерушимой любви близкого человека? Эти грязные руки вполне могли найти на это ответ.

В отличие от ног. Она встала, намереваясь доковылять до раковины, но тут же рухнула обратно в кресло. Грязные ладони повсюду оставляли следы: на костылях, кухонных полотенцах. Она все смотрела на них и не торопилась позвать Алекса на помощь.

* * *

В университетском городке Лунд, где он вырос, в этот день обычно устраивали барбекю и выпивали, а вечером, когда солнце соскальзывало за горизонт, зажигали костры. В доме Йенсенов в Питтсбурге праздновать начинали с большим опозданием и слишком рано разжигали огонь. Они отмечали это торжество ужином на свежем воздухе у переносного очага.

Сюзетта, только-только после ванны, в чистой одежде: удобных серые брюках и светло-голубой куртке на молнии, – сидела в кресле спиной к дому. Рядом на земле лежали ее костыли. Все трое были чересчур возбуждены. Ее собственную кипучую энергию, рвавшуюся наружу, можно было объяснить долгим вынужденным сидением. Ей страшно хотелось вскочить и помочь: разложить хворост, приготовить еду, принести тарелки. Энтузиазм Алекса объяснялся радостью, которую ему приносил этот праздник: шведы любили отмечать торжества, даже те, что исчезли из их культуры давным-давно. Ханна ходила за отцом как верная собачонка, ретиво бросаясь делать все, о чем он ее просил: притащила кувшин с водой, две бутылки любимого им с Сюзеттой вина и поставила все это на складной столик прямо у двери. Принесла ложку для салата, скатерть и штопор для вина, разложила все на столе, а потом вприпрыжку бросилась выполнять следующее задание Алекса.

Сюзетта расстраивалась при виде того, как девочка глубоко предана отцу. Выходные, казалось, рассеяли его смущение и страх, и теперь ее тревожил оптимизм супруга, его вера в раскаяние Ханны. Дочь целых два дня не творила никаких бед, но этого было недостаточно.

Алекс с гордым видом принес еду: огуречный салат собственного приготовления, ржаной хлеб с маслом и сливочным сыром, спаржу на пару, большое блюдо с копченым лососем, а также селедку в маринаде, приправленную нарезанными помидорами и луком. Чтобы купить рыбу, ему утром пришлось сделать вылазку в их любимый магазин, специализирующийся на продаже всяких деликатесов. Она помнила, как была удивлена, когда впервые услышала шведское название лосося – lax, – напомнившее ей локс, еврейское кушанье из ее детства. С тех пор этот новый локс стал ее любимым блюдом, хоть и не имел ничего общего с копченым лососем в юности. Алекс тоже восторгался, что у евреев и шведов так сходятся вкусы в отношении «вонючей рыбы». Вместо рогаликов они ели ржаной хлеб, а открытые бутерброды представляли собой смешение двух культур.

– Разводим огонь и садимся за стол? – спросил он.

– Звучит здорово. Я очень проголодалась.

В подтверждение этих слов у нее заурчало в животе. Сюзетта безмолвно поблагодарила богов и богинь пищеварения за то, что новое лекарство возымело действие. Если бы ей пришлось просить Алекса каждый час таскать ее в туалет, она чувствовала бы себя еще беспомощнее.

Хворост был готов, оставалось лишь поджечь спичку. Ханна жалась к Алексу, положив руки на коленки и чуть ли не уткнувшись лицом в медный казан. Он нежным жестом отодвинул ее подальше.

– Отойди немного, lilla gumman.

Пламя тут же охватило сухие листья и перекинулось на тонкие веточки.

– У тебя есть палка для костра?

Ханна подбежала к куче дров и схватила палку, с которой были срезаны все ветки.

– Мы немного разворошим с ее помощью угли, когда бросим в костер полено побольше, – прошептал Алекс так тихо, будто происходящее было священнодействием и, повысь он голос, огонь тут же погас.

Сюзетта смотрела, как дочь осторожно ворошит костер. Ее тело напряглось, она испытала инстинктивный порыв отодвинуть стул подальше от разгоравшегося пламени. Алекс держал девочку за другую руку, чтобы с ней ничего не случилось.

Когда стало ясно, что костер разгорелся, он усадил Ханну на стул и пошел за первым поленом.

– Vintern rasat ut bland våra fjällar, drivans blommor smälta ned och dö…[31]

Сюзетта засмеялась. Голос Алекса был далек от совершенства, но пел он вдохновенно. Она захлопала в ладоши в такт песне, жалея, что так и не удосужилась выучить все слова. На мгновение ее охватила гордость за семью, чествовавшую наступление весны этим пасмурным вечером, готовым вот-вот накрыть окрестности волной холода. Семью, празднующую этот день и распевающую песни, несмотря на все трудности, с которыми ей пришлось столкнуться. А когда дело дошло до последних строк, которые она за эти годы успела выучить, стала ему подпевать.

– …se dem än som i min barndoms stunder följa bäckens dans till klarnad sjö[32].

Пока он пел, лицо Алекса сияло. Ханна слегка подпрыгивала на стуле.

Когда песня закончилась, все зааплодировали. Сюзетту опять поразила подозрительная нормальность этих выходных. Может, каждый из них просто играл?

Алекс разложил еду и принес жене щедрую порцию, хотя та никогда не отличалась неуемным аппетитом. Потом налил в два одинаковых стакана с толстым дном воду и вино и поставил у ее ног.

– Tack så mycket[33], – сказала она.

Он поцеловал ее в лоб и вернулся, чтобы положить еды себе.

Во время ужина Алекс поддерживал костер, периодически вороша угли, подбрасывая в огонь поленья и хворост.

Ханна немного поклевала бутерброд с толстым слоем сливочного сыра, запихивая пальцами в рот огуречный салат и резаные помидоры. Маринованную селедку ел только Алекс, уплетая за обе щеки и причмокивая от удовольствия.

– М-м-м, м-м-м!

Сюзетта медленно жевала бутерброд с копченым лососем, и пляшущие языки пламени погружали ее в состояние созерцательного оцепенения.

Вспомнился сон, который она видела минувшей ночью. В нем повзрослевшая подруга, с которой они не виделись с начальной школы, просила ее приглядывать за Гретой, неизвестной Сюзетте молодой женщиной, спавшей в соседней комнате.

– Она слепая, но ни за что не желает этого признавать, – сказала подруга, направляясь к двери.

Похоже, все они жили в одной квартире, которая, как часто случается во сне, была огромной. Некоторые комнаты выглядели роскошно, другие представляли жалкое зрелище: устаревшая мебель и желтые разводы на потолке.

– Грета нуждается в помощи, и я на твоем месте не стала бы покупаться на ее самоуверенность.

С этими словами подруга ушла.

Во сне Сюзетта сидела и ждала, когда из комнаты выйдет таинственная Грета. А когда та появилась, осознала весь масштаб ее увечий. Молодая женщина, маленькая и чахлая, выглядела так, будто горела в огне. Пламя почти полностью уничтожило ее ступни, оставив лишь культи; покрытая шрамами кожа лежала розовыми складками. Ее голову венчал искусственный парик вишневого цвета, глаза расплавились в огне, и Сюзетте показалось, что вместо лица у Греты стеклянный протез.

Она весьма самоуверенно щеголяла в черно-зеленом бархатном платье, ковыляя на искалеченных ногах.

– Мне нужно к Серафине, – сказала женщина, – она назначила мне встречу.

В определенных кругах Серафину знали как искусную и дорогую активную садомазохистку.

До Сюзетты вдруг дошло, что квартира принадлежала Грете, а они с подругой выступали лишь в роли гостей, может, даже непрошеных, потому что только она располагала средствами. Грета получила их в ходе судебного процесса после опустошительного пожара.

– Вызвать тебе такси? – спросила Сюзетта, помня о наставлениях подруги.

Она радовалась, что Грета не могла посмотреть ей в лицо, потому что было трудно скрывать занимавшие ее неприятные мысли. Как девушка, явно познавшая нечеловеческую боль, которая, возможно, до сих пор страдает, может посещать кого-то, кто причиняет боль другим?

– Нет, я лучше пройдусь, – ответила Грета. – Но мне нужен адрес. Укажите мне верное направление.

Сюзетта выяснила, что до Серафины больше мили. Она еще раз предложила Грете воспользоваться такси, не представляя, как девушка потащится на своих культях целую милю по бетонным холмам. Та опять отказалась. Сюзетта вывела ее на улицу, заметив, что Грета не выставляет перед собой руки, а идет уверенно, словно видит перед собой все.

Сюзетта объяснила, куда идти, и попрощалась. И Грета решительно ушла, хотя спотыкалась на каждом шагу.

Этот сон взволновал Сюзетту. За день она обдумывала его не раз. Зачем девушке, прошедшей через все муки ада, обращаться к женщине, которая опять обещала причинить ей боль?

В костре громко треснула ветка, выстрелив снопом сияющих искр. За ужином Алекс с Ханной без конца смотрели на огонь. Он на всех оказывал гипнотизирующее действие.

И тут до нее дошло.

Грета хотела, чтобы боль доставляла ей удовольствие.

Только так и никак иначе она могла смотреть в будущее.

Сюзетта понимала, почему сон приснился ей именно сейчас: у нее из головы не выходил костер. Ночь ведьм. И неправедное убийство некогда невинной девушки Мари-Анн Дюфоссе. Где-то в глубинах ее подсознания всегда был ответ, и сон лишь заострил внимание на истине, которую она предпочла бы забыть: всю жизнь у нее не было друзей (не считая Алекса). Но именно Грета, ключевой персонаж, навела ее на главную мысль. С ней случилось нечто поистине ужасное, но она отказалась быть жертвой, решила избавиться от проклятия всей ее жизни и, может, даже сделала его источником радости.

– Принести тебе еще чего-нибудь? – спросил Алекс, вставая с пустой тарелкой и вырывая Сюзетту из мира грез.

– Все было очень вкусно, спасибо тебе. Мы должны сказать папе большое спасибо, – обратилась она к Ханне. – Ведь это он все приготовил. А ты ему помогала.

– С превеликим удовольствием, – ответил Алекс и взял у нее тарелку. – Может, оставим все на столе на случай, если потом решим еще перекусить?

– Конечно, оставим.

Когда он понес на кухню грязные тарелки, Ханна побежала следом. Сюзетта смотрела на них сквозь стеклянную стену. Занимаясь уборкой, покупками, стиркой, готовкой, составляя списки, выполняя самые разнообразные поручения, утешая плачущую девочку и подставляя плечо снедаемому тревогой мужу, она считала себя жизненно важным элементом. А они так хорошо без нее обходились.

Выйдя из дома, Ханна направилась прямо к костру и поворошила его своей палкой, на этот раз уже увереннее. Алекс принес бутылку вина и наполнил бокалы.

– Ну, как ты считаешь? Пока еще не поздно, может, распрощаемся с Мари-Анн?

С этими словами он обратился к Ханне, которая впервые за весь день не пришла в восторг от его предложения.

Оттого что он решительно намеревался довести задуманное до конца, Сюзетте стало легче.

– Она тебе больше не нужна, – сказал он, понимая колебания Ханны, – неси сюда рисунок, и мы устроим прощальную церемонию.

Девочка повиновалась, однако опущенная голова и замедленный шаг недвусмысленно свидетельствовали о ее сомнениях.

Сюзетта подождала, пока Ханна не скрылась в доме.

– Я уж боялась, что ты забыл.

Алекс вздохнул, и выражение его лица стало тревожным.

– Нет. Я лишь пытаюсь ничего не омрачать. Не хочу, чтобы она знала, что я на самом деле думаю.

– И что же ты на самом деле думаешь?

Он только покачал головой, и хотя Сюзетте отчаянно хотелось узнать ответ на свой вопрос, она слишком его любила, чтобы давить на больные места.

– Все было замечательно. Я имею в виду эти выходные. Я сфотографировала рисунок.

Он кивнул, но все еще был погружен в свои мысли и, может, даже сожалел, что намекнул на скверные мысли о дочери. Атмосфера тут же сделалась тягостной, как на похоронах. Они потягивали вино и не говорили друг с другом до тех пор, пока с рисунком в руке не вернулась Ханна.

– Готова?

Алекс убрал их с дочерью стулья, чтобы они могли встать на безопасном расстоянии от пляшущих языков пламени.

Сюзетта поставила бокал, уперлась в подлокотники стула, чтобы сохранить равновесие, и поднялась на ноги.

– älskling! – бросился к ней Алекс.

– Я тоже желаю стоять.

В действительности же ей весь вечер хотелось только одного – отодвинуться от костра. Ноги, все еще перебинтованные и в толстых носках, болели уже не так, как раньше, поэтому выпрямиться и встать было приятно. Алекс отодвинул в сторону стул жены, поднял ее бокал, протянул ей и взял под руку.

– Ты в порядке?

– Да, все хорошо.

Если что, она сможет бежать. Это лучше, чем оставаться на стуле.

Алекс вернулся на место и встал напротив, держа в одной руке бокал с вином, а в другой – палку. Ханна сжимала рисунок и смотрела на отца в ожидании распоряжений.

– Мы собрались здесь в Вальпургиеву ночь, чтобы отправить Мари-Анн обратно в ее царство…

Он говорил глубоким, будто у жреца, голосом. Сюзетта подавила в себе нездоровое желание улыбнуться; теперь она вовсе не была уверена в том, кто из них троих больше нуждается в помощи специалиста. Алекс оказался гораздо лучшим актером, чем она могла предположить, – то, чем они в данный момент занимались, было умопомешательством, – но он играл свою роль честно и мрачно. Может, оно того и стоит, если Ханна действительно разорвет свою связь с Мари-Анн. Сюзетта надеялась, что в один прекрасный день девочка заговорит собственным голосом.

– Мари-Анн старалась быть подругой нашей дорогой девочке, но оказалась слишком озорной, а Ханне не нужна подруга, от которой только одни неприятности…

Казнь и похороны невидимой подруги их дочери. Чтобы скрыть охвативший ее приступ нервного смеха, Сюзетта закашлялась. На мгновение она почувствовала, что земля качается у нее под ногами от избытка шампанского и вина, но быстро взяла себя в руки. Ей казалось правильным в этой торжественной обстановке стоять, и она не хотела испортить церемонию.

– Поэтому мы говорим Мари-Анн «прощай» и тем самым приветствуем нашу Ханну, которая может сама думать, сама совершать поступки, сама говорить и не нуждается в сомнительной ведьме в качестве подруги.

Он кивнул Ханне в присущей только ему манере, и она так же ответила ему.

– Насади портрет на палку и поднеси его к огню.

Этого момента Сюзетта боялась больше всего. Когда бумага воспламенилась, она ждала, что портрет взорвется шаровой молнией или из огня в облаке дыма появится демон. Но Ханна лишь протянула палку, чтобы папа насадил на нее портрет. Пока он этим занимался, она сунула руку в карман и вытащила горсть мелких клочков, по виду напоминавших конфетти. Потом швырнула их в огонь, протянула руку и взяла обратно палку. Кусочки бумаги полыхнули искрящимся дождем. Сюзетта, зачарованная этими капельками света, почти не думала о том, зачем они все это делают.

Ей казалось, что в огне корчится не девушка, повторно приговоренная к сожжению на костре, а хот-дог или пастила. Однако, когда края портрета обгорели и почернели, ничего чудовищного не случилось. Потом его охватил огонь и стал пожирать лист бумаги.

– Прощай, Мари-Анн.

Сюзетта молилась, чтобы ведьма действительно оставила их в покое.

Объятая пламенем бумага скукожилась, Алекс подошел к Ханне и помог ей сбросить ее с палки, постучав о край медного казана, загудевшего как колокол. Ханна схватила ее, словно желая вернуть портрет. Когда плотный лист бумаги обратился в пепел, девочка тоже постучала палкой о край казана, отозвавшегося похоронным звоном.

Будто сказала: «Про-щай. Про-щай».

Алекс придвинул стул к огню и сел. Сюзетта увидела, что он вконец обессилел, и поняла, как трудно ему было в эти дни всех успокаивать и делать вид, что он совсем не расстроен и не встревожен.

Она сделала глоток вина. Ноги выли от боли и напряжения, вызванного долгим стоянием. Когда Сюзетта шагнула назад, собираясь сесть, то почувствовала, как наступила на что-то. Это оказалась лишь веточка, но она потеряла равновесие, упала на землю рядом со стулом, удивленно взвизгнула и расплескала вино, пролившееся на одежду. Через мгновение рядом с ней оказался Алекс, схватил ее за подмышки и поднял.

– Ты в порядке?

– Да. На что-то наступила.

Он помог ей сесть обратно на стул.

– Поранила ногу?

– Все будет хорошо. Просто споткнулась.

По куртке и брюкам расползлись темные пятна вина.

– Я развела ужасную грязь.

– Принесу тебе что-нибудь переодеться, – сказал он и бросился в дом.

– И захвати миску с теплой подсоленной водой.

Она откинулась в кресле, устроившись поудобнее и желая показать ему неопрятные пятна, которые были хорошо заметны в отблесках пламени. Краешком глаза Сюзетта заметила, что Ханна смотрит на нее пронзительным, неприятным взглядом.

Девочка медленно подошла ближе, вытянула руку и показала на Сюзетту двумя пальцами. А потом снова и снова стала безмолвно произносить одними губами слова.

Озноб пробежал по спине Сюзетты, вонзившись в кожу миллионом крохотных игл. Она вжалась в кресло, желая убраться отсюда как можно дальше. В мгновение ока девочка оказалась рядом с ней. Посмотрев дочери в лицо, Сюзетта увидела белки ее глаз в мертвых глазницах.

И пальцы. Указующие. Обличающие.

Мари-Анн никуда не ушла.

ХАННА

Катализатор. Начатые в школе поиски прервались, но она знала, что алкоголь выступает в роли катализатора. Огонь попробовал маму на вкус – м-м-м, как вкусно, просто объедение! – и захотел еще. Он решил ее сожрать!

Теперь все было ясно. Мама споткнулась, потому что она наложила на нее заклятие Нападения и Мести. Оно обволокло ее алкоголем, катализатором огня.

Теперь дело за ней.

Мама подтянула ноги и вжалась в кресло, глядя на нее большими испуганными глазами. Ханна сосредоточила на ней свое заклятие, тыча двумя вытянутыми пальцами и повторяя беззвучно слова: «Помучайся и сгинь. Помучайся и сгинь».

Она поворошила костер палкой. Выловила пылающую веточку. Выхватила ее из медного очага.

Когда та упала маме на колени, она вскрикнула. Вскочила с кресла. Упала. Сбросила горящую ветку голыми руками.

Пользуясь палкой как лопатой и сжав ее руками, Ханна выхватывала из огня пылающие угольки.

Они падали маме на бедра, на ступни… Сюзетта визжала и брыкалась, стараясь уклониться от раскаленного дождя.

А Ханна выхватывала из костра все новые и новые угольки и швыряла их в маму.

Они жалили ее, как превратившиеся в вампиров жучки-светлячки.

Мама выла и кричала.

Кончик палки Ханны мерцал расплавленной оранжевой магмой. Она знала, что делать. Мама хлопала руками по брюкам, пытаясь потушить несколько загоревшихся нитей. Девочка ткнула ей палкой в глаз, но в последний момент она дернула головой, и удар пришелся мимо цели. Горящая палка вонзилась родительнице в щеку, кожа в этом месте зашипела. Мама вскрикнула и вырвала оружие у нее из рук.

В следующее мгновение с миской в руках появился папа, подбежал и тут же выплеснул воду на маму, на мерцавшие язычками пламени угольки.

Потом схватил Ханну и отшвырнул в сторону.

От этой встряски девочка пришла в себя.

Может, она подошла слишком близко к огню? Может, папа ее спасал?

Она повалилась на грязную траву и покатилась. Испытала изумление. Почувствовала боль в руке, которую вытянула, чтобы смягчить падение. Ей показалось, что у нее вот-вот отвалится большой палец. Девочка закричала.

Но отец с матерью даже не подумали броситься к ней.

Вместо этого он подбежал к столу, схватил кувшин, вылил на маму и затоптал угольки. Та застонала и свернулась калачиком.

– Где у тебя болит?

– Лицо! Еще воды!

Папа подхватил маму на руки и побежал в дом. Ханна, все так же плача, прижала левую руку к груди и потащилась за ними. Она чуть было не проскулила «папа», но получился лишь хилый, слезливый всхлип.

Девочка не понимала, что произошло. Заклинание так здорово сработало. И она все сделала сама, без Мари-Анн. Почти довела дело до конца, мама корчилась на земле, еще чуть-чуть, и ее бы объяло пламя. Но папа вдруг все испортил. Быть того не могло, чтобы он любил маму больше, чем ее. Или все же могло? Он ее отшвырнул. Отшвырнул в сторону.

– Почему? – сквозь слезы закричала она без всякого французского акцента, но родители ее так и не услышали.

Папа положил маму на большой стол и стал обтирать ее мокрыми кухонными полотенцами. Сама она плакала, приложив к лицу мокрую тряпку, затем тяжело опустила голову на стол, и папа завопил:

– Вызвать скорую?

Мама покачала головой, но со слезами справиться не смогла.

Драматизм происходящего – смятение родителей, их беспорядочные движения – Ханну немного напугал. Она без конца моргала, обхватив себя за плечо здоровой рукой.

Папа помогал, когда мама стала стаскивать с себя испорченные брюки.

– Вот здесь, – она показала чуть повыше колена, – и руки.

Она приподнялась на локтях и села, папа замотал мокрой тканью сначала одну ее руку, потом другую.

После долго рылся в шкафчиках, пока не нашел еще несколько кухонных полотенец и сунул их на кухне под кран. Он двигался неуклюжими рывками, как подстегиваемое выстрелами из лазера странное существо, которое она однажды видела в сериале «Звездный путь». И был похож на сумасшедшего, что ей совсем не понравилось.

Он обмотал мокрыми полотенцами пострадавшие участки кожи. И не забыл приложить их к маминым ногам.

– Еще где-то ожоги есть?

Какой же он устроил бардак. Маме это не понравится. Даже Ханне и той захотелось броситься вперед и вытереть на полу воду. Она немного попрыгала: посмотрите на меня, ну, посмотрите же! Из ее груди вырвался еще один всхлип, но папа с мамой по-прежнему вели себя так, будто ее и вовсе здесь не было.

– Лицо.

– Надо ехать в травмпункт.

Мама покачала головой.

– С неотложкой будет быстрее, к тому же… не думаю, что все так плохо…

Ханна осторожно подошла ближе. Мама плакала уже не так сильно, потом отняла от щеки компресс и показала папе.

– Что там?

– О господи…

Папа метался туда-сюда как угорелый.

– Тебе нужно к врачу.

– Что, так плохо? О боже! Я не могу ходить без штанов, принеси мне какие-нибудь шорты.

Папа бросился наверх по лестнице. И в этот момент мать наконец ее заметила. Поначалу она застыла как вкопанная и широко открыла глаза, готовая бежать. Ханна приблизилась еще немного, время от времени похныкивая и держа распухшую руку.

– Ханна! Ты поранилась?

Мама покрутила головой, не зная, что делать, посмотрела на лестницу, затем на входную дверь и опять на Ханну. Испуг на ее лице сменился тревогой.

– Что с тобой? Ты что-нибудь себе сломала?

Ханна стояла у стола, вытянув вперед руку. Кисть раздулась и превратилась в огромную луковицу синюшного цвета.

С лица родительницы слетела маска, взгляд стал жестким и злым, будто она больше не могла прикидываться хорошей мамой.

– Ну что, получила… Болит, да?

Когда папа ринулся вниз, под его ногами загрохотали ступеньки.

– Ханна ушиблась, – сказала мама.

И ее лицо вновь приобрело нормальный вид – точно такой же, как и каждый раз, когда у дочери болел животик или поднималась температура.

– Что такое?

– Думаю, она сломала кисть.

Папа выпучил глаза и широко открыл рот, будто услышав сигнал тревоги.

– Принеси ей пакет со льдом…

Когда он протянул маме шорты, Сюзетте пришлось отнять от лица ткань, зажимавшую рану. Пока она натягивала их на себя, Ханна не сводила глаз с ее ожога – большого черно-красного кружка, напомнившего девочке жерло вулкана. Бедный папа никак не мог справиться с паникой. Он подскочил к морозильнику и поднял сухое полотенце, которое незадолго до этого уронил на пол.

– Прости…

– Что случилось? – спросила мама.

– Я не думал… просто… мне нужно было на несколько минут отойти… – Он повернулся к Ханне. – Прости меня, девочка моя.

Папа осторожно приложил к ее запястью пакет со льдом и примотал его полотенцем.

– Черт возьми, не могу поверить, что…

– Ничего, дорогой, все хорошо, мы в порядке… Но нельзя уезжать, не потушив костер.

Папа в отчаянии помчался на задний двор, залил из шланга их маленький костер, вернулся обратно, неся в руках несколько тарелок с едой, и с грохотом поставил их на кухонную стойку. Ханне и сейчас не нравилось, что он был похож на законченного наркомана и с трудом соображал, что делает.

– Ну что, все готовы? Ханна, lilla gumman, прости меня…

Девочке хотелось, чтобы он взял ее на руки и отнес в машину. Но вместо этого он понес маму. Ханна хныкала. От пакета со льдом стало только хуже; кисть теперь не просто болела, а пульсировала, словно в нее вонзились сотни острых осколков.

– Идем, Ханна, – бросила через плечо мама. – Я знаю, тебе больно, но уже совсем скоро мы будем в больнице.

* * *

Чтобы доехать туда, понадобилось всего несколько минут, и родительница все это время изображала из себя хорошую мамочку. Она снова и снова повторяла, что все обойдется, велела глубоко дышать и совсем не напоминала сумасшедшую. Более того, со стороны могло даже показаться, что у нее ничего не болит. Время от времени папе, который без конца нажимал на газ, приходилось резко тормозить.

На фоне темного неба вывеска «Отделение неотложной помощи Шейдисайд» выделялась ярким пятном. Парковка практически пустовала.

В приемном покое папа усадил маму в удивительно уродливое оливково-зеленое кресло, бросился к посту медсестры и с такой скоростью затараторил о «дочери» и «жене», что Леди-за-Столом попросила его успокоиться и говорить медленнее.

А потом ответила, что это займет всего пару минут. Папа сел по другую сторону от мамы, которая теперь оказалась посередине, и заполнил бумаги. Ее веки подрагивали, она прижимала к щеке сложенную в несколько раз ткань, а свободной рукой держала папу за руку. И была бледна как полотно.

– Не могу поверить, что она это сделала, – выдавил папа.

Ханна знала, что он говорил о ней, поэтому страшно нахмурилась и выпятила губу. У нее и на этот раз ничего не получилось. Марая бумагу неразборчивыми каракулями, папа время от времени поглядывал на нее, его лицо выражало разочарование. Ханна хотела объяснить ему, что предприняла попытку, следуя воле заклинания, но мама оказалась намного сильнее, чем ей казалось. Она не сгорела, как конфетти или портрет Мари-Анн. Не полыхнула и не растворилась в облаке пепла. После ее заклинания она должна была не плакать и стонать как идиотка, а исчезнуть навсегда. Предполагалось, что папа станет свободен, но теперь он почему-то мучился больше всех.

Он протянул Леди-за-Столом планшет и опять сел, злобно хрустнув слишком длинными ногами.

– Не злись на нее… – Мама взяла его за руку; ее взгляд блуждал, и Ханна немного от нее отодвинулась, боясь, как бы та не заблевала ее. – Она не понимает. Не знает, что хорошо и что плохо, не умеет отличать добро от зла. Для нее игра превращается в реальность, а реальность – в игру. И что толку сходить с ума, если она даже понятия не имеет, что делает.

– Что же с ней происходит?

Они странно смотрели и странно говорили, будто и не о дочери вовсе, а ведь она находится рядом и может их видеть и слышать.

Ханна опустила взгляд на ноги и грязную юбочку, опасаясь, что превратилась в невидимку. Но по-прежнему могла себя видеть и слышала все, что говорили мама и папа. Она шмыгнула носом и проглотила слезы.

– С ней явно что-то не так, – сказала мама. – На уровне химии. Какой-то сбой.

– Что будем делать?

– Не знаю.

Сюзетту пригласили на осмотр, а когда поняли, что у нее что-то с ногами, прикатили кресло-каталку. Папа хотел пойти с ней, и Ханна подумала, что они бросят ее в приемном покое.

– Останься с Ханной, – велела мама. – Доченька, тебе сделают рентген и посмотрят, как твоя ручка, хорошо? Это совсем не больно!

Маму увезли на каталке.

Ханна пододвинулась ближе к папе, хотя на самом деле ей хотелось сесть ему на коленки. Нет. Она жаждала совсем другого, чтобы он схватил ее в охапку, усадил на колени и стал шептать ласковые слова, от которых ей становилось хорошо. Но он ничего такого не делал. Только неподвижно смотрел на нее, морща от беспокойства брови и лоб.

– Моя lilla gumman…

Однако голос его доносился словно с другого края Солнечной системы. Она обвила правой ручкой его ладонь: мы вместе? У нас все хорошо? Как же она его любила.

– Мы проследим, чтобы ты получила всю необходимую помощь. Все будет замечательно, правда?

Ханна кивнула. У нее даже стала меньше болеть рука.

* * *

После рентгена она села на заваленный бумагами стул и очень обрадовалась, когда совсем рядом, плечом к плечу с ней, устроился папа.

– У меня для вас хорошие новости, – сказал доктор Как-его-там, влетая в открытую дверь, – перелома нет, всего лишь растяжение связок.

Доктор Как-его-там говорил с куда более выраженным акцентом, чем папа, который нервно, протяжно вздохнул от облегчения. Доктор окинул его мрачным-мрачным взглядом. Но когда посмотрел на нее, опять улыбнулся.

– Значит, я просто наложу тебе тугую эластичную повязку.

Он начал чуть ниже запястья, обернул его бинтом, потом поднялся выше, замотал большой палец и спустился обратно вниз.

– Давай-ка я угадаю: ты, наверное, упала с велосипеда? Или, может, решилась на какие-нибудь другие чудеса храбрости?

Повязка, уютно и надежно зафиксировавшая поврежденную кисть, Ханне понравилась.

– Она не говорит, – сказал папа.

– Совсем?

Он адресовал Ханне широкую дразнящую улыбку, словно та могла выпустить наружу копившиеся годами внутри слова.

– Совсем. По крайней мере, со мной.

Доктор Как-его-там посмотрел на папу с очень серьезным видом.

– Я так понимаю, вы привезли и жену? Несчастный случай на заднем дворе?

– Мы развели костер.

Доктор кивнул.

– И что же случилось с вашей дочерью?

Папа застыл в нерешительности.

– Она от него пострадала, как и ее мама.

Ханне не понравилось, что в докторе уживались два человека: веселый и беззаботный с ней и суперсерьезный с папой.

– И поскольку мисс Ханна у нас не говорит, то ожидать от нее объяснений того, что случилось, не приходится. Очень удобно.

Мужчины уставились друг на друга, как две кобры.

Папа придвинулся ближе к Ханне. Он знал, что она на его стороне, и это ее очень обрадовало. Девочка даже не могла злиться на него за то, что он отшвырнул ее в сторону, понимая, что это все мамино заклятие.

– Я не причинял близким вреда, – стиснув зубы сказал папа.

Ханна от удивления разинула рот, даже не понимая, на что намекал доктор. Но тут же его захлопнула и зло посмотрела на врача. Потом обняла папу, он подхватил ее и посадил на колени.

– Ладно… Но вы должны понимать, что в мои обязанности, помимо прочего, входит и убедиться, что…

– Она может идти? Ей пора в постель.

Ханна хоть и не устала, но положила папе на плечо головку и сделала вид, что спит. Он всегда оставался для нее самым лучшим человеком, а доктор Как-его-там даже не догадывался, кто и почему стал жертвой их несостоявшейся казни.

– Когда будете уходить, вам распечатают рекомендации по дальнейшему лечению.

Папа размашистым шагом направился к двери. Ханне нравилось чувствовать себя в его могучих руках. Он вновь обрел всю свою силу – для нее. И опять был полностью на ее стороне. Она восторгалась тем, насколько глубоко они друг друга понимали. Да, они могли совершать ошибки, но все равно оставались командой.

И что им теперь делать с мамой?

СЮЗЕТТА

Молодость и красота врача ее поразили. Изумительные густые волосы и медного оттенка кожа. Не в состоянии в точности определить ее этническую принадлежность, Сюзетта хотела спросить, откуда она родом, но понимала всю бестактность подобного вопроса и знала, что ответ на него будет честным, но бесполезным: Беркли, штат Калифорния; Ньюарк, Нью-Джерси; Колумбия, Огайо. Ее родители, дедушки и бабушки были выходцами из тех или иных краев, но при этом Сюзетта осознавала всю неуместность своего любопытства. Что намного важнее, у доктора была легкая рука, она умела успокоить и облегчить боль.

Врач подтвердила, что раны над левой коленкой и на щеке серьезнее, чем на ногах. К счастью, от кожи пришлось отдирать лишь крохотный кусочек ткани. Руки, смазанные гелем и перевязанные бинтами, почти не горели – однажды она обожглась сильнее, доставая из духовки тяжелое блюдо старой, изношенной прихваткой. Но ее предупредили, что над коленкой может остаться небольшой шрам. А еще щека. Когда Сюзетта, борясь с приступом тошноты, легла на смотровой стол, доктор занялась ею в первую очередь.

– Что там? – спросила Сюзетта.

Врач обрабатывала рану, аккуратно очищая ее края.

– Ожог абсолютно симметричный размером с двадцатипятицентовую монету. Мне нравится, что этот черный налет – не помертвевшая кожа, а всего лишь след от уголька. Когда до конца заживет, останется небольшая складка, кожа в этом месте может побледнеть. Я дам вам координаты одного пластического хирурга, но не уверена, что с таким ожогом второй степени вам можно будет помочь.

Сюзетта на время ушла в себя, мысленно изучая дорожную карту шрамов на своем теле. То, что с ее живота совсем недавно убрали зияющий рубец, казалось ей счастливой случайностью. Новые следы после операции на брюшной полости и лапароскопии заживали аккуратными линиями. В сочетании с тем, что останется над коленкой, коллекция все равно получится не такая страшная, как то напоминание о бывшей фистуле. Но как быть с отметиной, которая теперь испортит лицо? Насколько она будет заметна? Неужели станет всем и каждому сразу бросаться в глаза? Будут ли ее спрашивать, что случилось, или будут жалобно отводить взгляд? И что отвечать, когда ей действительно зададут вопрос? Ах, вы знаете, наша малышка хотела сжечь меня во время пикника.

А что подумает Алекс? Скорее всего, назовет ее все такой же красивой. Но шрам навсегда останется для него напоминанием о патологии Ханны и их неудачах на родительском поприще. Она без всякого труда могла представить, что он больше в жизни не будет смотреть ей в лицо. И что она сама по той же причине станет избегать любых зеркал и отражений. Изуродованная щека. Непоправимый вред. Как снаружи, так и внутри. Вот что наделала Ханна – нанесла непоправимый вред. Это непростительно, даже если она не была девочке идеальной матерью.

Повязка туго стянула рану, впитывая сочащуюся из ожога жидкость и удерживая на месте заживляющую мазь. Возможно, теперь она всегда будет носить на лице что-то такое, делая вид, что травмировалась и вынуждена носить повязку, чтобы рана затягивалась. Такое решение казалось ей здравым: лучше несчастный случай, оставивший после себя незаживающий след, чем вечное напоминание о демоне, которого она произвела на свет. Может, и Алексу в таком случае тоже станет спокойнее? И ему будет проще считать ее по-прежнему привлекательной? Она так старалась сохранять для мужа красоту. И больше никогда не позволит Ханне подвергнуть опасности их отношения – единственную истинную и сильную привязанность в ее жизни.

Когда доктор закончила обрабатывать ей ногу, они немного поболтали о планах на лето. Врач мечтала о горах. А Сюзетта не могла придумать ничего, кроме июльского посещения свекра и свекрови; дом Товы и Бернта стал привычным остановочным пунктом во время их ежегодных поездок в Европу. Потом на какое-то время стало тихо.

– Теперь к делу. Существует несколько стандартных вопросов, которые мы задаем всем, кто к нам обращается. Вы в последние полгода падали? Я имею в виду, с серьезными последствиями?

– Нет.

– В депрессии находились?

– Нет. Немного. Если честно, то это даже не депрессия.

– Вас дома подвергают физическому насилию?

– Это тоже стандартный вопрос?

На душе у Сюзетты стало тревожно. Неужели их милый разговор на деле представлял лишь попытку добиться ее расположения, чтобы потом устроить этот допрос? Плечи женщины напряглись, она испугалась, что сделала себя и семью объектом пристального внимания, которого всегда старалась избегать.

Прекрасная молодая докторша улыбнулась ей.

– Да. Однако в вашем случае он представляется особенно уместным.

– Из-за ног?

С самого начала, лежа на смотровом столе и нуждаясь в помощи, Сюзетта объяснила, что оступилась у костра, потому как у нее были повреждены ноги. И туманно добавила, что поранила их, кое на что наступив. А когда доктор захотела их посмотреть, отказалась.

– У вас множественные ранения, некоторые из них получены не сегодня. Вместе с вами сюда привезли и дочь.

Сюзетта нахмурилась, представляя, как себя будет чувствовать Алекс, если ему станут задавать подобные вопросы. Он не заслужил обвинений, но она понимала, почему ее спрашивали и желали убедиться. А что если он разозлится и тем самым навлечет на себя еще больше подозрений?

– Муж здесь ни при чем. Он никогда меня не обижает.

– С вами живет кто-то еще? Кто вас бьет?

Уровень адреналина в крови резко упал; Сюзетта больше не нуждалась ни в заботе доктора, ни в ее сострадании. Ей хотелось лишь вернуться в свой небезупречный дом и забыться тяжелым сном. До нее доносился собственный далекий, убитый голос, пытавшийся что-то объяснить. Она боялась, что врачи позвонят в службу защиты детей либо в какое-нибудь другое учреждение, которое во всем обвинит Алекса.

– Вы не поймете. Это слишком сложно.

– Здесь вы в безопасности. Я не хочу, чтобы вы возвращались домой, если вам там что-то угрожает…

– Вы не поймете. Это моя дочь…

Ей пришлось бы рассказать очень многое, но место для этого было не самое подходящее, поэтому она лишь покачала головой. Дыхание женщины стало поверхностным и прерывистым, словно на нее стали давить стены. Прошу вас, отпустите нас… Они разберутся с этим вместе с Беатрикс, которой о них уже было кое-что известно.

– Вашей дочери грозит опасность?

Она опять покачала головой. Пытаясь собрать в кучу мысли, Сюзетта даже не могла посмотреть на врача.

– Вас травмировала дочь?

Когда эти слова слетели с губ другого человека, смысл их стал более чем реален. Намерения Ханны в ее отношении были самыми темными. Может, дочь даже собиралась ее убить. Внутри Сюзетты что-то взорвалось и рухнуло – их бесценная крепость отрицания и надежды. Ноги подкосились, она обреченно уронила голову на грудь.

– Я не знаю, почему, – сказала она, и боль от этого была гораздо больше той, что чувствовалась в щеке. – И не думаю, что когда-либо совершала что-то ужасное… По крайней мере, специально. Мы с мужем знаем о проблеме и пытаемся ее решить. И утром первым делом поедем к ее врачу, с которым у нас назначена встреча.

Доктор только кивнула, застыв в изумлении. По выражению ее лица Сюзетта поняла, что ей страшно и она в первый раз слышит что-то подобное.

– Ну что ж, если мы можем чем-то помочь…

Но ее предложение было лишено содержания, доктор уже отошла в сторону и стала стягивать синие смотровые перчатки. Язык ее тела изменился: она отгородилась от ситуации, казавшейся ей слишком странной, дьявольской и чужой.

Сюзетта поднесла ко рту дрожавшие пальцы. Рассказать об этом было ошибкой. Им с Алексом больше не удастся притворяться. Агрессивные дети вырастают только для того, чтобы стать серийными убийцами.

Несколько минут спустя ее на каталке отвезли в приемный покой, где как ни в чем не бывало сидел Алекс с Ханной на коленях. Им распечатали рекомендации по дальнейшему уходу, выписали Сюзетте направление к врачу. Алекс взял бумаги и сунул их в карман.

Ханна схватила каталку за ручки и покатила перед собой.

– Эй, не так быстро, тебе нельзя нагружать руку, – велел ей Алекс. – У тебя хоть и не перелом, но все же растяжение, поэтому оставь ее в покое.

– Просто кати правой рукой, а папа пусть встанет с другой стороны, – сказала Сюзетта.

Женщине было приятно, что дочь старалась помочь. Порой она умела быть милой.

Они отвезли ее на парковку.

– Врачи подумали, что я с вами плохо обращаюсь, – прошептал ей Алекс.

– Знаю. Меня об этом тоже спрашивали.

– И что ты ответила?

– Правду.

* * *

Когда они вернулись из травмпункта, Ханна поплелась в свою комнату. Ни Алекс, ни Сюзетта даже не подумали пойти за ней или проследить за тем, чтобы девочка почистила зубы. Алекс принес костыли Сюзетты и остатки ужина. Блюда стояли на кухонной стойке и заветрились. Супруги рухнули на диван и прижались друг к другу словно беженцы.

На рассвете наверху звякнули колокольчики. Ханна проснулась.

– Иди прими душ, – сказала Сюзетта Алексу, потягиваясь, чтобы размять затекшие за ночь конечности.

Он нерешительно замер.

– Нам нельзя расклеиваться.

Пока Алекс был в душе, Ханна тихонько спустилась вниз, окинула взглядом наваленные на кухне блюда и наморщила носик: все провоняло рыбой и луком. Сюзетте не очень понравился выбранный дочерью наряд – летнее платье было ей чуть велико, а желтые гольфы в тон казались неуместными, – однако девочка хотя бы выглядела опрятно. На руке у нее по-прежнему красовалась повязка, но мать испытала облегчение, увидев, что она больше не прижимает кисть к себе и не старается беречь.

– Проголодалась?

Ханна пожала плечами.

– Если хочешь, принеси расческу, и я причешу тебе волосы.

Дочь повернулась и опять поплелась на второй этаж.

Сюзетта тихо застонала, села и разгладила юбку. Позже, перед уходом, надо будет надеть лифчик и длинные свободные брюки, которые скроют повязку и бледные отметины на ногах. Но вот лицо не спрячешь. Туфли надевать не стоит, придется обойтись тапочками. В последние несколько дней она привыкла носить одежду, которую можно было принять за домашнюю, удобную и оттого приятную.

Пописав, Сюзетта поковыляла обратно к Ханне, которая вернулась, держа в руках расческу и две красные ленты для волос. Лужицы, которые Алекс оставил накануне, когда смазывал ее ожоги, высохли. Брошенные кухонные полотенца возвышались на полу как могильный курган.

Зная порядок, Ханна встала у Сюзетты между ног и повернула в сторону голову.

– Я только сначала немного причешусь сама.

Она осторожно взяла перламутровую пурпурную расческу и несколько раз провела ею по волосам. Все лучше, чем ничего.

Дни, когда ей хотелось выглядеть стильно, остались позади. Плевать, что она явится к врачу точно в таком же виде, как те, кто раньше всегда вызывал ее недовольство, появляясь на публике так, будто только что поднялись с постели. Почему другие не заморачивались тем, чтобы постоянно носить чистую одежду? Она видела их повсюду: в кофейнях, аптеках, торговых центрах. Они выглядели так, будто собирались лечь спать. Теперь она понимала, что заставило ее отказаться от собственных принципов. Неужели жизнь всех остальных тоже достигла дна? Или они всего лишь автоматически совершали привычные действия?

Сюзетта осторожно провела несколько раз щеткой по волосам дочери, стараясь не причинить ей боли. Ханна протянула ленты для волос – по одной в каждой руке.

– Заплетем? Завяжем хвостики?

Ханна кивнула в ответ на второе предложение. Сюзетта развернула ее спиной, разделила волосы и отвела одну часть в сторону.

– Я очень хотела бы знать, что такого сделала, чтобы все исправить, – тихо начала она. – Верь мне. Не хочу делать тебе больно, но ты больше не будешь причинять мне зло.

Больше сказать было нечего. Ханна хранила молчание.

Ее голову с двух сторон увенчали высокие, идеальные, параллельные хвостики. Все до единой волосинки были на месте, ни одна прядка не выбилась. Сюзетта взяла Ханну за плечи и развернула к себе лицом. Потом слегка завила кончики волос. В душу закрался страх: впереди большие перемены. Что скажет Беатрикс о будущем их дочери? Ханна пошла по собственному пути, но куда, следуя за ней, попадут они? И смогут ли когда-либо оправиться от произошедшего? Сюзетта испытывала неловкость, но ей было жизненно необходимо это сделать: она неуверенно обвила руками неподатливое, сжавшееся в комок тельце Ханны.

– Я помню, – прошептала Сюзетта, – какой одинокой чувствовала себя, когда была маленькой. Обещаю тебе, так будет не всегда.

Она поцеловала дочь в идеальную розовую щечку. Откинулась на спинку и посмотрела в ее восхитительное личико. Ханна сохраняла бесстрастное спокойствие. Сюзетте запомнилось, как в детстве мать несколько раз приходила к ней утром, ложилась рядом и прижималась. Она чувствовала под головой руку родительницы, но не поворачивалась, чтобы ее обнять. Мать говорила что-то глупым детским голосом, а Сюзетта лежала, одеревеневшая как доска, считая минуты, когда этому излиянию чувств наступит конец. Возможно, мать пыталась, а Сюзетта отвергла ее любовь и в в конце концов сдалась. Прочные узы их так и не связали, но она всей душой желала, чтобы мать не отказывалась от дальнейших попыток. Это было эгоистичное детское стремление, но ведь матерям полагается проявлять самоотверженность.

Она обняла Ханну. Обняла по-настоящему, крепко и от души.

* * *

Они с Алексом очень нервничали и незаметно для себя выпили целый кофейник, но все равно не смогли успокоиться. Ханна поклевала немного хлопьев, так тихо и бережно, что ложка даже ни разу не звякнула о тарелку. Ее преувеличенная осторожность вписывалась в общую атмосферу. Сюзетту не покидало ощущение грядущей катастрофы. Кто-то из них произнесет какую-нибудь фразу, и комната – а то и весь дом – разлетится на миллион мелких кусочков и вдребезги разобьет иллюзию, в которой они жили до сих пор. Сюзетта с Алексом пялились в свои телефоны, сгорая от желания побыстрее уйти из дома.

К доктору Ямамото они приехали на пятнадцать минут раньше назначенного времени. Ханна первой побежала к двери.

– Думаю, ей нравится этот врач. Или игрушки.

Сюзетта с силой ухватилась за локоть мужа. Она не могла воспользоваться костылями, потому что пальцы и ладони были в ожогах. И ступала осторожно, стараясь не наступить на камешек и не попасть ногой в ямку, чувствуя себя смешной и обреченной в тапочках и с забинтованными руками. На Ханне были все те же нелепые гольфы и резиновые сапоги с божьими коровками, хотя погода стояла ясная. Стараясь уберечь девочку от утреннего холода, Сюзетта надела на нее кардиган, но та закатила рукава. Зачем? Ей было слишком жарко или же она пыталась выставить напоказ перевязанную руку? Даже Алекс выглядел не так безукоризненно, как обычно, хотя и казался самым опрятным из всей троицы. На нем были спортивные брюки, голубая футболка, а поверх нее – рубашка на пуговицах. Борода выглядела растрепанной, вокруг глаз отчетливее выделились морщинки.

Ханна протянула руку к дверному звонку, посмотрела на мать, спрашивая разрешения, а когда Сюзетта кивнула, нажала на кнопку. Беатрикс открыла дверь раньше, чем они с Алексом успели к ней подойти. Когда она оглядела их, с ее лица тут же сползла доброжелательная улыбка. Хромота. Повязки. Мятая, несвежая одежда.

– О господи. Я так понимаю, вы провели не самый лучший в жизни выходной?

Она опустила глаза на девочку и тепло улыбнулась.

– Здравствуй, Ханна. Хочешь пойти в игровую комнату?

Та широко улыбнулась и вприпрыжку побежала вперед.

Пока взрослые медленно шли по холлу, приноравливаясь к ковыляющей походке Сюзетты, Ханна исчезла за дверью игровой.

– Этих травм раньше не было. Вы в порядке? – спросила Беатрикс.

– У нас случилось ЧП…

– Ханна пытается меня убить! – перебила Сюзетта мужа.

Они остановились в нерешительности на пороге кабинета. Супруги переглянулись, на их лицах отразилось одно и то же выражение обреченного смирения.

– В прошлый раз, во время вашего первого визита, мы провели вместе совсем немного времени, – сказала Беатрикс, – но я все же обратила внимание на черствость и бесстрастность Ханны.

– И что это значит? – спросил Алекс.

– Думаю, сегодня мне лучше сначала поговорить с ней, может, удастся выяснить что-то еще.

ХАННА

Беатрикс пообещала, что сейчас вернется, что ей нужно просто опустить штору в соседней комнате, чтобы им никто не мешал. Ханна нашла пазл, на котором был изображен дворец, совсем как настоящий, и разложила на столе детали. Мгновение спустя вернулась Беатрикс и закрыла за собой дверь.

– Рада тебя видеть.

У Беатрикс был приятный – мед и маргаритки – голос. Она подошла к столику на колесиках у стены, взяла из пластмассовой коробки лист бумаги и села рядом с девочкой на маленький стульчик.

– У тебя будет куча времени поиграть в этот пазл, пока я буду говорить с мамой и папой. Как думаешь, мы с тобой могли бы в течение нескольких минут заняться чем-нибудь вместе?

Ханне понравилось, что она воспользовалась словом «вместе». Благодаря милым манерам Беатрикс девочке казалось, что она ее слушает и понимает, не задавая глупых вопросов и не показывая никаких карточек. Она напоминала девочке героиню одной из книг, которая когда-то ей понравилась, – бабушку мира и всех созданных природой существ. Иногда старушка в книге уподоблялась крестной матери в облике улыбчивой феи с ямочками на щеках, а порой – океанским волнам или дереву с приветливо раскинувшимися ветвями. Она все знала и во всем видела добро. В присутствии Беатрикс грудь Ханны будто наполнялась какими-то волшебными пузырьками, поэтому она кивнула и отодвинула от себя коробку с пазлом.

– Ты, похоже, повредила руку. Теперь тебе лучше?

Ханна кивнула. Сейчас у нее и в мыслях не было возлагать вину за это на папу. В тот момент он был лишь куклой, которую дергала за ниточки мама.

– Думаю, минувшие выходные для всех вас стали напряженными.

Энергичный кивок.

– Надеюсь, все было не так страшно?

Ханна чуть склонила голову набок, покачала ею из стороны в сторону и закатила глаза. Беатрикс улыбнулась, вслед за ней улыбнулась и Ханна, потому что это нравилось Беатрикс.

– Ты слишком храбрая, чтобы бояться?

Размашистый энергичный кивок головой.

– Я так и думала.

Беатрикс разложила на столе несколько листов плотной бумаги разных цветов и с негромким щелчком открыла пластиковую коробку с карандашами и мелками.

– Я вот что подумала… Может, ты мне что-нибудь нарисуешь? Скажем, мамин портрет?

Ханна озадаченно наморщила личико и показала на соседнюю комнату.

– Да, понимаю, она совсем рядом, и ты думаешь, что я и так знаю, как она выглядит, правильно?

Ханна кивнула. Беатрикс была удивительно умна.

– Но понимаешь, все люди видят по-разному: одни – одно, другие – другое. Мне хочется понять, какой ты видишь маму.

Вот так, очень и очень умно. Беатрикс поняла, что мама всегда носит маску, и решила выяснить, что под ней. Ханна схватила лист красной бумаги и черный мелок. Несмотря на мамин полезный урок, люди у нее по-прежнему не получались, поэтому она ограничилась одним лишь лицом. Большая круглая голова. Маленькие, злые глазки. Звериный рык. Некоторые зубы торчат наружу. Затем, чтобы у Беатрикс не осталось никаких сомнений, она добавила треугольную широкополую шляпу и грубо ее заштриховала. После чего повернула рисунок, чтобы доктор могла видеть его нормально, а не вверх ногами.

– Это что, шляпка ведьмы? – спросила та.

Да, да и еще раз да.

– Твоя мама – ведьма?

В самое яблочко!

– Понятно… Она говорила мне о Мари-Анн… Кажется, эта Мари-Анн была ведьмой?

Кивок головой.

– Она тебе помогала?

Да. Но… Ханна постучала черным мелком по шляпке мамы, потом еще и еще.

– Но мама тоже ведьма?

Ханна вытаращила и округлила глаза, потом медленно кивнула, чтобы Беатрикс осознала всю серьезность положения.

– А мама – страшная ведьма?

Что да, то да. Ханна взяла карандаш и махнула им, словно волшебной палочкой, пытаясь показать Беатрикс, как мама накладывает заклятия. Сделала злое, болезненное, изможденное лицо и взмахнула карандашом-палочкой.

– Это волшебная палочка? Мама насылает проклятия?

Вместо ответа Ханна схватила еще один лист бумаги – на этот раз светло-голубой – и с помощью синего мелка попыталась изобразить папу. Чтобы Беатрикс его узнала, приделала ему длинные ноги и кое-как изобразила бородку.

– Это папа?

Кивок головой. Ханна показала на мамин портрет, взмахнула карандашом-палочкой и ткнула им в рисунок папы.

– Мама наслала проклятие на папу?

Да!

– О боже, это ведь очень серьезно. Зачем маме это надо?

Ханна взяла красный мелок и нарисовала посреди папиной груди кривобокое сердце. Потом приложила ладони к собственной груди, одну поверх другой. Ткнула пальцем в нарисованное папино сердце, потом в настоящее свое.

– Папа тебя очень любит.

Ханна показала на свое сердце, затем на его.

– И ты тоже его любишь.

Решительный кивок.

– Должна сказать, Ханна, что ты молодец: прекрасно выражаешь свои мысли.

Широкая, до самых ушей, улыбка.

Объяснить следующую часть было чуть сложнее. Ханна изобразила их с папой взаимную любовь, несколько раз показав то на его сердце, то на свое. Затем с недовольством и злостью схватила мамину палочку и взмахнула ею, словно мечом, разрубая соединявшие их с папой узы.

Беатрикс нахмурилась. Ханна махнула еще раз, чтобы ее наконец поняли.

– Думаешь, мама хочет, чтобы папа перестал тебя любить?

От облегчения у Ханны обмякло все тело. Она возбужденно вскочила и чмокнула Беатрикс в щечку.

– Приятно, когда тебя понимают, да?

Ага, еще как.

– Знаю, пока ты еще не готова, но в один прекрасный день, когда тебе удастся преодолеть трудности, многое станет легче. Понимаешь, заговорить и начать общаться с окружающими нелегко, но когда ты это сделаешь, реакция и понимание с их стороны станут тебе наградой и принесут много радости.

Ханна пожала плечами, не в состоянии до конца представить себя болтающей и несущей всякий вздор, как остальные. Ее все еще пугало, что самые главные слова будут слетать с ее губ мертвыми жучками и несусветной чушью, которая не принесет ей ничего, кроме осуждающих взглядов. Она подогнула под себя ногу и опять села.

– Давай вернемся к твоим рисункам. Скажи мне, почему ты считаешь, что мама больше не хочет, чтобы папа тебя любил?

Ханна одной рукой показала на мамин рисунок, другой – на папин. Потом взяла их и сложила вместе лицом.

На лице Беатрикс отразилось замешательство.

Ханна схватила лист желтой бумаги и пурпурным мелком изобразила на нем фигурку – маленькую палочку с двумя хвостиками. Показала сначала на себя, потом на рисунок.

– Это ты.

Правильно. Она положила портреты мамы и папы лицом вверх, взяла карандаш, ткнула в маму и наложила заклятие, постучав по папе. Потом опять взяла оба рисунка, соединила их и слегка повертела в руках, изображая чмоки-чмоки. А чтобы было яснее, изобразила губами поцелуй. Схватила собственный рисунок, разорвала его на большие неровные куски и швырнула на пол. Наконец взяла портреты мамы и папы и показала, как они уходят от обрывков, разбросанных на полу.

– Значит, ты думаешь, что мама наложила на папу заклятие. Считаешь, что она тебя не любит?

Конечно, нет.

– И околдовала папу, чтобы он тоже тебя не любил. Они тебя бросают и уходят вместе. Ты им не нужна.

Печально, но так и есть.

– Тебе, должно быть, очень плохо. Представляю, как я чувствовала бы себя на твоем месте.

Да – с грустным вздохом.

– Итак, если я все поняла правильно, ты пытаешься причинить маме вред, чтобы папа всегда тебя любил?

Ханна кивнула головой, но тут же энергично ею замотала. Не причинить вред. Она нарисовала на мамином лице большой жирный крест и разорвала лист бумаги пополам.

– Ты хочешь, чтобы мама ушла? Умерла?

Так надо.

– Но ведь ты проводишь с ней очень много времени – думаешь, если ее не станет, ты не будешь по ней скучать?

Не-а. Ханна показала на рисунок папы.

– Тогда папа будет всецело принадлежать тебе?

Точно.

– Спасибо, что ты всем этим со мной поделилась. Рада, что ты мне доверяешь.

Беатрикс была для Ханны вторым после папы любимым человеком. И все понимала. Без всяких слов. Ханна подумала о маме, как она любила рисовать и покупала ей в подарок всевозможные принадлежности для художников. А мама знала, что рисунки способны заменять слова? Девочка постучала пальчиком по не вылезшему до конца зубу и подумала о возможности создать собственный язык цветных мазков. Потом ему можно было бы обучить папу, и тогда они смогут общаться.

– Для меня очень важно, чтобы ты знала: я беспокоюсь за тебя, хочу помочь и делаю для этого все от меня зависящее. Понимаешь?

У Ханны внутри все звенело и пело. Беатрикс знала, что ей больше всего нужно, а с помощью такого взрослого человека, как она, им наконец удастся заставить маму убраться с глаз долой.

СЮЗЕТТА

Она сидела, вытянув ноги вдоль кушетки. На другом конце примостился в ожидании Алекс, поглощенный тяжелыми мыслями. Мутная, непрозрачная штора закрывала окно смотровой комнаты, будто катаракта. Зрение ее где-то подвело. Когда-то Ханна была воздушным, мирно висевшим на ниточке шариком. В какой же момент этот шарик унесло вихрем восходящего воздуха? И почему она ничего не заметила?

Время застыло будто болото. Наконец вошла Беатрикс, подняла штору, и они увидели по ту сторону стекла Ханну, которая в этот момент вытаскивала из коробки пазл. Доктор села в кресло, стоявшее между зеркальным окном и диваном, и стала поглядывать на своих клиентов.

– Она?..

До конца свой вопрос Сюзетта не задала.

– Горела желанием общаться, – ответила Беатрикс, – и проявила к этому удивительные способности, даже без слов.

– Она сказала вам?.. – съежился Алекс. – Если бы не я, ничего не было бы… Это я во всем виноват… Не надо было праздновать эту Вальпургиеву ночь.

Беатрикс нахмурила брови, открыла рот, но не успела вымолвить ни слова, как ее опередила Сюзетта, рассказав, как они устроили этот шведский праздник, как пытались помочь Ханне избавиться от опасного второго «я», о костре, об отделении неотложной помощи.

– Не надо было затевать семейные посиделки у огня. Это было глупо, не знаю, о чем я думал.

Он с силой потянул себя за волосы.

Сюзетта хотела его утешить, но не смогла дотянуться.

– Вы проявили творческий подход, – сказала Беатрикс, – и с учетом всех факторов…

– Нельзя было допустить, чтобы Сюзетта умерла… – перебил ее Алекс.

– Я в порядке.

Сюзетта чувствовала себя спокойнее и была куда меньше настроена на конфликт, чем все последние месяцы, хотя и не могла этого объяснить. Ее даже перестали беспокоить боли в животе, хотя она по-прежнему испытывала желание прикрыть рукой забинтованную щеку.

– И Ханна… Не знаю, может, в нее действительно вселился демон…

– Нет, не вселился, – протяжно и задумчиво произнесла Беатрикс. – Нам нужно о многом поговорить. Если бы выходные прошли по-другому, я, вероятно, стала бы действовать иначе и занялась оценкой состояния Ханны, о чем мы с вами говорили. Но, думаю, на это у нас нет времени.

– Что вы предлагаете? – спросила Сюзетта.

– Помните, в пятницу я сказала, что хочу кое-что посмотреть? Несколько лет назад ко мне обращалась семья, в которой тоже рос агрессивный ребенок. Ему нельзя было оставаться дома. В те времена я много занималась этой проблемой, а в пятницу позвонила в заведение, куда его поместили. На всякий случай, просто чтобы понять, есть ли у нас такой вариант. И, думаю, действительно есть.

Алекс наконец поднял голову. Сюзетта старалась прочитать выражение его лица. Она знала, что в глубине души он навсегда сохранит верность Ханне. Он питал к ней самые нежные чувства. Но как далеко супруг зайдет на этот раз? Поведение Ханны ранило его лично. Дочь предала его. Без помощи и вмешательства со стороны так дальше продолжаться не может. Сюзетта закрыла глаза, испытав облегчение оттого, что ее фантазии могут стать реальностью и Ханну хотя бы на короткое время можно будет отослать из дома, но не хотела, чтобы Алекс увидел ее радость и готовое вырваться наружу ликование.

– Вы хотите поместить ее в больницу? – спросил он.

– Да, в специализированное учреждение.

– Для душевнобольных?

– Совсем не того типа, что вы думаете.

– Ханна… она психопатка?

У него упал голос. Он поднес ко рту кулак и прочистил горло, стараясь держать себя в руках. Неужели это то, о чем он думал минувшей ночью? И их ребенок – жестокое чудовище, монстр?

– Я хочу в деталях объяснить вам мой предварительный диагноз и рассказать о «Маршз» – том самом учреждении.

Беатрикс встала.

– Мне нужно на минуту выйти на кухню, отменить десятичасовой прием и по-быстрому отправить в «Маршз» электронное письмо. Подождете меня? Я скоро.

Доктор не стала закрывать дверь, и они посмотрели ей вслед, когда она зашагала по холлу – хрупкая, как танцовщица, – и скрылась в жилой части дома. Сюзетта спустила с кушетки ноги, подвинулась и взяла Алекса за руку.

– Что думаешь о клинике? – спросила она.

– Не знаю. Нам пока ничего неизвестно. Я хочу сказать… Неужели все обстоит именно так? Похоже, что да. Только вот… ей семь лет. Почему она не может с нами жить?

– Не может, Алекс. – Сюзетта смягчила тон, понимая, что муж по-прежнему отстает от нее на несколько шагов. – Я думаю, что не может. Посмотри, что она со мной сделала. Мы не в состоянии с ней справиться…

– И поэтому нам все кажется безнадежным.

По его телу прокатилась дрожь. Сюзетта, с силой сжимавшая его руку, немного ослабила хватку своих пальцев.

– Неправда. Если Ханна больна… Будь у нее астма или лейкемия, мы ей обязательно помогли бы. И процесс этот затянулся бы надолго. Мы сделали бы все, чтобы она выздоровела. Правда?

Она была обязана поступить так ради дочери.

Алекс потер глаз и посмотрел на нее.

– А если она не поправится?

Вот она – рана, которую он так пытался скрыть. Страх перед монстром, которого нельзя будет победить.

– А если поправится?

Сюзетте не оставалось ничего другого, кроме как верить, что это возможно. Она по себе знала, как можно одолеть даже неизлечимую болезнь. Дочь не должна всю жизнь их терроризировать. Саму Ханну тоже нельзя обрекать на кошмар душевных терзаний. Сюзетта не могла простить себя за то, что не разглядела симптомов патологии раньше, но ведь хорошие родители обязаны обеспечить девочке уход, в котором она нуждается. Даже если ее придется поместить в клинику. Это ведь не навсегда.

Они молча сидели и смотрели на дочь, которая с довольным видом собирала в соседней комнате пазл, ни о чем не подозревая.

* * *

Вскоре вернулась Беатрикс с подносом благоухавшего ромашкой чая.

– Я принесла травяной чай и рогалики. Полагаю, вы не сторонники безглютеновых диет?

Они покачали головами. Доктор поставила чай на журнальный столик.

– Судя по вашему виду, что-нибудь горячее вам не повредит. Ханна завтракала?

– Да, съела немного хлопьев, – ответила Сюзетта.

– Ну что же, тогда угощайтесь.

– Спасибо, – Сюзетта сделала из чашки глоток, – вкусно.

– Я только отнесу ей что-нибудь перекусить и скажу, что мы немного поговорим.

Беатрикс намазала половинку рогалика творожным сыром с клубничным джемом и вышла из комнаты.

Они опять стали наблюдать, как доктор общается с их ребенком. Какой же вежливой и чудесной казалась Ханна, когда взяла рогалик и вонзила в него свои резавшиеся зубы. Беатрикс вернулась и закрыла за собой дверь.

– Ну что ж, прежде всего позвольте заметить, что психическое расстройство так же реально, как и любое другое. Но в силу его проявлений может выглядеть гораздо страшнее.

Она закинула ногу на ногу, положила на коленку «молескин» и вооружилась ручкой. Алекс и Сюзетта взяли себе по рогалику, стали откусывать понемногу и запивать чаем, не сводя с Беатрикс глаз.

– Если бы у меня были только ее рисунки, я могла бы прийти к выводу, что в вашей семье происходят какие-то события, вызывающие в ее душе ревность или же порождающие другие, более типичные проблемы во взаимоотношениях матери и дочери, то есть ребенка и того, кто о нем заботится, замаскированные фантазиями и игрой. Возможно, подумала бы о некоем конфликте с действительностью. Но данный случай серьезнее даже вызывающего оппозиционного расстройства. По сути, выполненные девочкой рисунки проливают свет на намерения, скрывающиеся за поступками, о которых вы мне говорили: кнопки, костер, ваши травмы…

Ваше изуродованное лицо.

– И я полагаю, что к этим намерениям следует относиться очень и очень серьезно, особенно с учетом столь быстрого нагнетания ситуации. Как я уже говорила, «Маршз» – единственное специализированное учреждение, которое мне удалось найти несколько лет назад для обратившейся ко мне семьи. Оно создано по образу и подобию аналогичного заведения в Великобритании и обеспечивает лечение детей с серьезными поведенческими расстройствами, погружая их в другую среду. Ханна будет там жить, ходить в школу и получать надлежащий уход. За ней будет осуществляться круглосуточное наблюдение. В классе, за игрой и даже ночью с девочкой обязательно будет кто-нибудь рядом…

– Больше похоже на тюрьму, – враждебно произнес Алекс, пережевывая рогалик.

– В «Маршз» разработана очень эффективная стратегия, частично основанная на изъятии ребенка из окружения, способного усугубить его проблемы.

Беатрикс немного помолчала, по очереди глядя на каждого из них.

– Врать не стану: там есть ребята из семей, где насилие цветет буйным цветом…

Сюзетта перестала жевать, к горлу подступила тошнота. Она считала: если у дочери определят психическое расстройство, это избавит их от неприятностей и ни одна живая душа не скажет, что она плохая мать. Она взглянула на мужа, едва ли не моля, чтобы он взорвался. Он смотрел на Беатрикс яростным взором, но слушал не перебивая.

– Они подвержены приступам ярости, испытывают трудности во взаимоотношениях с окружающими. Многие из них сталкиваются с коммуникативными проблемами. Но здесь очень важно понять, что в поведенческом плане для многих детей чрезвычайно важна такая составляющая, как окружение, хотя каждый ребенок выстраивает с ним сугубо индивидуальные отношения. Порой комбинация среды и отношений ребенка с ней не срабатывает, и тогда могут оказаться полезны заведения типа «Маршз». Там найдут возможность понять Ханну и достучаться до нее, а потом свяжутся с вами и подскажут, как того же можно добиться в домашних условиях.

– Звучит здорово. Это как раз то что надо, – сказала Сюзетта, вкладывая в свои слова больше энтузиазма, чем испытывала в действительности.

Но Алекс, похоже, еще не сдался.

– Может, существуют какие-нибудь… Если она больна, может, ей можно выписать какие-то препараты? – спросил он.

Беатрикс потеребила в пальцах ручку, глядя то на мужа, то на жену.

– Прошу прощения, но все не так просто. При некоторых патологиях лекарства действительно являются частью лечения. Но вот другие в большей степени базируются на изменении поведения. Вполне возможно, что психиатры «Маршз» что-нибудь вам и посоветуют, когда проведут полное обследование. У них огромный опыт лечения детей, у которых в той или иной форме диагностировали психо- или социопатию…

– Полагаете, Ханна страдает от такой же патологии? – спросил Алекс.

Его поза выдавала настороженность и отчаянное желание услышать, в чем же действительно заключается проблема.

– Ситуация Ханны уникальна. Большую часть времени она ведет себя вполне нормально, даже сдержанно и хорошо. Может, несколько замкнуто. Но налицо проблемы с речью. Она за выходные что-нибудь сказала? Эта ведьма, ее второе «я», произнесла на прощание какие-то слова?

– Нет, ничего, – ответила Сюзетта.

Перед тем как продолжить, Беатрикс сделала в блокноте запись.

– Я сообщила специалистам «Маршз» некоторые предварительные сведения, все, что мне известно на данный момент: некоторые аспекты душевного расстройства, элементы ее ошибочных представлений. Девочка наделена очень развитым воображением, а то, что для взрослого считается патологией, в случае с ребенком может означать нечто другое. Но наибольшую озабоченность вызывает расчетливый характер ее жестокости, недвусмысленные намерения и решимость, равно как и полное отсутствие даже намека на раскаяние…

– Неправда! Она сожалеет, что так поступила, – вмешался Алекс.

– Нет, она сожалеет лишь, что не смогла довести дело до конца, – сказала Сюзетта и пристально посмотрела на мужа, желая, чтобы он увидел разницу.

– На данный момент я не могу поставить точный диагноз. Девочка, вероятно, испытывает к Алексу что-то вроде сострадания или же какое-то другое чувство, хотя на вас оно не распространяется. Но мы, по сути, не понимаем, что у нее в голове и что она думает по поводу происходящего. Так что психопатию исключать нельзя.

– Боже мой, нет… – застонал Алекс.

Сюзетта взяла мужа под руку и с силой к нему прижалась. Его дыхание сделалось поверхностным и неровным.

– Это излечимо? – спросила она высоким дрожащим голосом.

Женщина слишком любила дочь, чтобы желать девочке повторения собственной судьбы. Она хотела, чтобы Ханна поправилась. Ей было страшно даже мысленно обрекать ребенка на неизменно суровое, безжалостное будущее, понимая, что дочь всегда будет ходить по краю пропасти.

– Погодите, я вижу на ваших лицах панику. Давайте не будем забегать вперед. Надо все делать по порядку. Мы постепенно узнаем о патологии Ханны все больше и больше. На мой взгляд, между социопатией и психопатией существует определенная разница, и, потом, если подобный диагноз ставят в детском возрасте, это в конечном счете даже хорошо. Дети с такого рода патологиями легче поддаются лечению, чем взрослые. Поскольку они еще окончательно не сформировались, им можно прививать другие модели поведения, модифицируя образ действий в тех или иных ситуациях, развивая способности к сопереживанию и сочувствию. Цель всех подобных усилий – активизировать участок их мозга, ответственный за эти чувства.

На мой взгляд, социопатия чаще всего представляет собой приобретенное поведение, являющееся результатом жестокого обращения или же патологии мозга. Социопаты склонны лгать и манипулировать окружающими для достижения желаемого результата, но при этом не так бесчувственны и черствы, как психопаты. Психопатия может носить генетический характер, обусловленный изменениями структуры мозга, и включать в себя как химические, так и физические компоненты. В отличие от социопатии, в ее основе может лежать дисфункция определенного участка мозга, при этом для нее характерны более агрессивные и беспощадные черты: там, где социопат прибегает к манипуляциям, психопат безжалостно нападает.

Сюзетта нашла выход из положения и поняла, как отсрочить приговор, чтобы прямо сейчас не услышать наихудшего диагноза.

– А компьютерная томография в таких случаях что-нибудь показывает? Я имею в виду, патологии? Ханне совсем недавно делали томограмму, и на ней все было в порядке.

Лицо сидевшего рядом с ней Алекса озарилось надеждой. Но Беатрикс нахмурилась.

– Вообще подобные аномалии выявляются с помощью метода магнитно-резонансной томографии с использованием особо контрастных веществ. В будущем стоит подумать о таком варианте.

Сюзетта и Алекс, тут же растерявшие весь энтузиазм, согласно кивнули.

– Я понимаю, как это выглядит в ваших глазах, но такого рода поведение, особенно в раннем возрасте, можно изменить: детей можно научить состраданию, даже если от природы оно совсем им не присуще. И подобный диагноз хоть и пугает, но отнюдь не означает, что все потеряно. Особенно в детстве. Процесс лечения, как и в случае с любым другим хроническим заболеванием, затянется надолго.

– Это как моя болезнь Крона, – сказала Сюзетта Алексу, не желая, чтобы он терял надежду. – Ханне будет трудно, но она научится и совладает со своим недугом.

Он поднял на жену глаза, полные слез.

– Вы прекрасно знаете, что в характере Ханны есть веселая, любознательная сторона. Общение с ней не раз доставляло вам неподдельное удовольствие, девочка очень талантлива и умна, – произнесла Беатрикс, подчеркивая каждое положительное слово. – Я вижу реальную, обнадеживающую основу для дальнейшей работы. Не все еще потеряно.

Алекс кивнул с более оптимистичным видом, чем раньше. Но вот Сюзетта никак не могла избавиться от страха, что когда-то ей пришлось совершить поступок, который сидящая перед ней доктор и специалисты из «Маршз» сочтут жестоким обращением с ребенком, и тем самым она превратила Ханну в социопата.

– А чем все закончилось для той, другой семьи? – спросила она. – Они опять живут вместе? С ребенком все в порядке?

– Да, у них все хорошо.

Слова Беатрикс, прозвучавшие осторожно и равнодушно, были Сюзетте ненавистны. Перспектива поместить дочь в «Маршз» привлекала ее по той причине, что решала две первостепенные задачи: отправить Ханну на какое-то время из дома и вернуть, когда они будут во всеоружии, чтобы жить дальше счастливой жизнью. Но это решение еще не сулило им беспечного будущего.

– Может, есть другие варианты? – спросил Алекс. – Амбулаторное лечение?

– Регулярные визиты к врачу, – Беатрикс покачала головой, – этого недостаточно. Если Ханна останется дома, жизни Сюзетты будет грозить реальная опасность. Это совершенно очевидно – больше чем что-либо другое.

Сюзетта едва дыша ждала, когда на нее посмотрит Алекс. Кого он выберет? Возможность того, что муж, чтобы не помещать Ханну в специализированное учреждение, предложит ей уйти и оставить их вдвоем, повергала ее в ужас.

Но когда он поднял на нее глаза, в них читалось волнение и стояли слезы.

– Зря я в тебе сомневался, – сказал он, – не исключено, что Ханна больше не может оставаться с нами по моей вине. Мне бы прислушаться к тебе раньше… Но я просто не мог поверить… всем, кто говорил, как она вела себя в школе, всем без исключения. И порой – я никогда не мог этого сказать, как не могу и сейчас, – мне тебя очень не хватало, и меня одолевало чувство вины. Вины за то, что ты была права: став родителями, мы оба очень изменились. Мысль о том, какими наши отношения были до того, как родилась Ханна, меня убивала. Ты принадлежала мне без остатка. Потом я почувствовал, что больше в долгу перед ней, ведь какой отец время от времени не сожалеет о том, что…

Она прижалась к нему лбом и схватилась за его волосы, будто он мог вытащить ее из пропасти, разверзшейся у их ног из-за того, что каждый думал об одном и том же, но слишком боялся в этом признаться.

– А потом, вчера вечером… доктор мне не поверил, но не смог ничего доказать. И Ханна его одурачила. Прижалась ко мне, будто я был ее героем, несмотря на то что тогда с ней сделал… Увидев это, я подумал: а сколько раз… Но ведь ты говорила мне о ней не один год… И все это время я всего лишь хотел защитить то, что было нашим или что мы таковым считали. Теперь я даже не знаю, что и думать. Но при этом должен тебя сберечь. Прости, я так виноват.

Он зарыдал и уронил голову Сюзетте на грудь.

Беатрикс осторожно подвинула к нему пачку салфеток, так своевременно оказавшуюся на столе. Он схватил сразу несколько и высморкался.

Сюзетта обнимала его, прижимала к себе и тихонько баюкала. Сколько пар сидело на кушетке Беатрикс, понимая, что недоумение и чувство потери никуда не денутся сами собой, без всяких усилий с их стороны? Не исключено, что и другие родители точно так же терпели крах, выслушивая страшный диагноз и чувствуя, как разум убивает призрачную надежду.

– Знаю, вам сейчас тяжело, – сказала Беатрикс, – но вы будете не одни. Я наблюдала ту семью и после того, как их ребенка поместили в «Маршз», и так же намерена поступить с вами. Я до сих пор почти ничего не знаю о вашей личной жизни, но если вы позволите поделиться известными мне сведениями со специалистами «Маршз», это очень поможет им понять, что происходит с Ханной.

– Само собой разумеется, – без колебаний согласился Алекс, сел прямо и вытер с пунцовых щек слезы.

Сюзетта ему завидовала. Если Ханну в конечном итоге признают психопаткой, ни один из них не будет в этом виноват. Но если в «Маршз» решат, что проблемы девочки стали следствием того, что они плохие родители и растили ее в неблагополучной семье, львиная доля осуждения достанется ей.

– Что нам теперь делать? – спросила она.

– Я сообщила о вас в «Маршз» и теперь должна дать им знать, когда вас ждать. Новых пациентов там предпочитают принимать по средам и субботам, но если вам нужно отвезти Ханну туда сегодня или завтра…

– Но до среды осталось каких-то два дня… – Сюзетта поражалась, как быстро меняется ситуация.

– Она ничего об этом не знает, ей надо собраться, – сказал Алекс, протестующе повысив голос.

– Я не советую вам ждать, – ответила Беатрикс. – Ханна может предпринять новое покушение на жизнь Сюзетты.

После этих слов они будто язык проглотили. Алекс тяжело вздохнул.

– Я буду дома все время, пока мы ее туда не отвезем, – пообещал он Сюзетте.

– А где это? Как часто мы сможем ее навещать? – спросила та.

– В пригороде Харрисберга, примерно в трех часах езды отсюда. Когда-то там была ферма, так что территория у них приличная. Да и места замечательные. – Беатрикс на мгновение застыла в нерешительности. – График посещений в «Маршз» определяется индивидуально, в зависимости от того, что больше всего пойдет на пользу Ханне. Приукрашивать действительность я не буду – речь может идти о трех-четырех посещениях в год. В некоторых случаях визиты родственников вообще запрещены…

– В год? Вы сказали в год? – Алекс не мог скрыть охватившего его потрясения. – И как долго она будет там оставаться?

– Здесь я тоже не буду вводить вас в заблуждение. Обычно пациенты проводят в «Маршз» от года до трех лет.

Сюзетта изумленно открыла рот. У нее не укладывалось в голове, что Ханна вернется к ним, только когда ей исполнится десять. Этого она точно не хотела. Ей требовалась передышка, несколько недель, может, месяцев. Но только не лет.

Они с Алексом переглянулись.

– Ты… против?.. – спросил он.

– А что нам еще остается делать?

Червем прогрызла себе путь непростительная мысль: не станет ли для них жутким кошмаром, если они опять останутся вдвоем?

– А если Ханне там не понравится? – спросил Алекс Беатрикс.

– Поначалу там никому не нравится. Чтобы привыкнуть, ей понадобится время. Да, это трудно. У вас дома сложилась очень непростая ситуация, но отправлять куда-то маленького ребенка…

– А ближе ничего нет? – спросила Сюзетта.

– «Маршз» – узкоспециализированное учреждение, и нам еще очень повезло, что оно оказалось так близко. Я знаю коллег, которым приходится советовать своим клиентам заведения за пределами штата, и в итоге всей семье надо переезжать. Понимаю, подобный шаг выглядит неприглядно, но это не наказание – ни для вас, ни для нее.

Сюзетте ее слова принесли некоторое утешение, но у Алекса еще осталась последняя неутолимая тревога.

– А если… Если она не сможет там привыкнуть… На каком-то этапе нужно заключить соглашение… Мы не можем просто отправить ее неизвестно куда, обречь на несчастья, а когда она уедет, забыть о ней. Если нашей девочке будет плохо, если ее состояние ухудшится…

– Она отправляется не в тюрьму. Персонал «Маршз» будет с вами на связи. К тому же вы сможете видеться со мной, а я – поддерживать контакт с ними. Плюс посещения. Если Ханна заговорит, то ей могут разрешить звонки по телефону и «Скайпу» под наблюдением специалистов. Вы помогаете Ханне, потому что любите ее и хотите обеспечить ей лучшее будущее.

– Мы справимся. И не теряем надежды на то, что она поправится.

Это попытка спасти себя. Сюзетта сжала руку Алекса. Ей было нужно, чтобы он понял ее слова правильно и принял случившееся. Может, ее лицо заживет лучше, чем она думала, но пока… Она не могла допустить, чтобы Ханна оставалась рядом постоянным напоминанием, непрекращающейся угрозой. А перспектива заполучить Алекса обратно и остаться с ним вдвоем, как до рождения Ханны, наполняла ее душу головокружительной негой.

Он механически кивнул, глядя перед собой затуманенным взором.

– Что нам сказать ей? Чтобы готовилась?

– Особо ни о чем не распространяйтесь. Сообщите, что в среду повезете ее в новую школу в тихой деревенской местности. Я чувствую, ей нравятся спокойные места.

Беатрикс мотнула головой на окно, они посмотрели и увидели, что Ханна собирала пазл, мурлыча что-то под нос.

– Сказать ей, что она там останется? – спросила Сюзетта.

– Мы не можем просто взять и бросить ее там, – добавил Алекс.

– Помогите ей собрать кое-какие вещи. Все упаковывать не надо; одежду по сезону девочке можно будет привезти позже, когда она ей понадобится. Знаю, вы инстинктивно хотите вести себя честно по отношению к ней, чтобы она приготовилась, однако Ханна реагирует на события не как обычный ребенок, а еще больше усугублять и без того непростую ситуацию не стоит. Это не нужно никому из вас. Сосредоточьтесь на позитиве. Приятная поездка. Встреча с милыми людьми. В «Маршз» в лечебных целях держат лошадей. Я еще не встречала маленьких девочек, которым они не нравились бы. Не вдавайтесь в подробности, которых Ханне не понять, в противном случае вы можете спровоцировать неконтролируемую реакцию. Пусть в «Маршз» возьмутся за решение этой проблемы с другого конца.

Беатрикс показала им на своем компьютере сайт заведения. Там обнаружились фотографии пышной растительности и скопление домов, старых и новых. Интерьеры комнат выглядели ярко и привлекательно, напоминая больше не медицинское учреждение, а школу-интернат. Алекс и Сюзетта заполнили онлайн бланк – под которым им придется собственноручно расписаться на месте, – дававший школе все необходимые разрешения, содержавший детали страховки и оплаты.

Сюзетта чувствовала себя как выжатый лимон, ей отчаянно хотелось немного поспать. Нужно было о многом подумать, мысли путались. В некоторых аспектах она как мать, может, и потерпела крах, но отказывать своему ребенку в помощи, в которой он нуждался, не станет никогда. Внутри вспыхнул гнев: если бы ее собственная мать предпринимала хоть какие-то усилия, она, возможно, чему-нибудь у нее научилась и не лепила бы теперь для Ханны образ матери, о котором сама мечтала в детстве. Может, теперь, когда Беатрикс озвучила предварительный диагноз, это было и глупо, но она помимо своей воли продолжала думать, что всего этого могло и не случиться, если бы она лучше выполняла родительские обязанности.

Сюзетта мысленно составила в голове список того, что Ханне обязательно нужно взять с собой. Любимая одежда и пижамы, желтое одеяло, подушка. Зубная щетка и мягкая мочалка для лица в виде обезьянки. Специальное мыло без ароматизаторов и красителей. Пара плюшевых зверушек, хотя Сюзетта сейчас с уверенностью не могла сказать, какие нравились девочке больше всего. Утенок? Крольчиха Хейзел? Как этого можно не знать? И книжка, которую она так любила. А может, от этого Ханна будет еще больше тосковать по дому и в итоге только сильнее ее возненавидит?

Когда она на непослушных ногах вышла из дома Беатрикс, у нее не было даже сил говорить. Алекс шагал между ними, держа за руки ее и Ханну. Очевидно, что он испытывал сильнейшее чувство вины. В следующие два дня он будет буквально трястись над девочкой. Это хорошо. Теперь, зная, как он все эти годы пытался исправить одну проблему, усугубляя тем самым другую, она не возражала. Таких дней осталось всего ничего.

Алекс высадил Сюзетту возле дома, а Ханну решил отвезти на игровую площадку, чтобы снять с себя бремя стыда. Он настолько открыто демонстрировал свою боль, что стоило ей на него посмотреть, как ее тут же охватывала тоска.

– Увидимся позже, – сказала она, выбираясь из машины, – я начну собирать ее вещи.

Он кивнул и повернулся к Ханне.

– Готова немного повеселиться?

Ребенок, запрыгавший от радости на заднем сиденье, не нуждался в психиатрической клинике. Может, все это время Ханна была права, пытаясь от нее избавиться. Может, я действительно представляю собой проблему.

Сюзетта вошла в пустой дом.

ХАННА

Несмотря на все произошедшее, дома стало как-то странно спокойнее. Папа с мамой старались ей понравиться, у девочки было такое ощущение, что у них праздник. Вполне возможно, что ее попытка поджечь маму была ошибкой. Если бы она только знала, сколько времени требуется для того, чтобы вещь – или человек – загорелась. В следующий раз к этому заклятию она прибегнет, только когда станет ведьмой посильнее и приобретет способность насылать молнии. Она испортила пикник, разозлила папу, и теперь он окружил маму вниманием.

На первом этаже в конечном итоге воцарился хаос, и даже когда на кухне убрались, Ханна все равно могла уловить рыбную вонь. Но вот эластичная повязка на руке ей нравилась, у нее было ощущение, что теперь можно дать кому-нибудь кулаком и не почувствовать боль или же отразить луч лазерного пистолета. Она уже немного испачкалась, но девочка надеялась носить ее еще долго.

Иногда папа перехватывал ее взгляд, обращенный на мамино лицо с прикрепленным лейкопластырем марлевым тампоном.

– С мамой все будет хорошо, останется лишь маленький кружок…

Однако Ханна видела, что он говорил это, скорее, не для нее, а для мамы. Когда с родительницы слетала маска, она будто собиралась заплакать. Ханне не давал покоя вопрос: может, ее кожа расплавилась и марлевая повязка закрывает дыру? Может, через нее можно будет увидеть мамины зубы, а когда она будет жевать, оттуда будет выпадать пища? Ну конечно, с такой вонючей задницей и таким жутким лицом папа точно не будет ее любить. Однако мама всеми силами сохраняла маску, когда не злилась, всем своим видом как бы говоря: «Я тебя убью».

Ханна не сомневалась: за то, что все было так гладко и хорошо, надо благодарить Беатрикс. Доктор была феей, ее крестной и обладала собственными магическими способностями. Девочка не могла с уверенностью сказать, ушел ли папа с работы или же Беатрикс, прибегнув к своему волшебству, сделала так, что он в ней больше не нуждался. Ей понравилось, что он остался дома, проводил с ней так много времени, играл и говорил: «Пусть мама наверху занимается своими делами», будто тоже не хотел, чтобы она им мешала.

Они играли в футбол – эту игру правильнее было бы назвать «ногомячом», потому как в ней надо бить ногой по мячу, – но тут пошел дождик, и им пришлось вернуться в дом. Мама, похоже, обрадовалась ей и улыбнулась.

– Вот и ты, – сказала она, будто не наблюдала за Ханной через окно.

На столе перед ней лежала всякая всячина для рукоделия: ножницы, нитки, кусочки ткани и войлока, а также баночка с пуговицами. Они с папой оставили обувь у входной двери и неторопливо подошли ближе, посмотреть, что мама собралась делать.

– Что-то шьешь? – спросил папа.

– Я подумала, нам не мешает кое-что смастерить всем вместе, – ответила мама и повернулась к Ханне. – Из твоей книги я узнала, что Ночной Бормотунчик состоит из всяких обрывков и клочков, и принесла их сюда. И не забыла нитку с иголкой. Теперь, как мне кажется, мы могли бы сделать тебе собственного Ночного Бормотунчика.

У Ханны загорелись глаза. Она повернулась к папе; он, должно быть, думал о том же, что и она: неужели это действительно мама? Неужели ей пришла в голову хорошая мысль?

– Это же фантастика, älskling, – сказал он и поцеловал маму в здоровую щечку.

У родительницы больше не были перебинтованы руки и ноги, и для Ханны это стало знаком того, что она практически пришла в норму. Настало время подумать, что делать дальше, чтобы осуществить еще лучший и масштабный план нападения. На месте мамы она, пожалуй, злилась бы немного дольше. Вполне возможно, родительница замышляла какую-то месть. Ханна, конечно же, на всякий случай за ней приглядит, однако в присутствии папы ей ничего не грозило, и она ужас-ужас как хотела, чтобы у нее был собственный Бормотунчик.

Она взобралась на стул, папа сел рядом и протянул руку к кусочкам войлока и ткани.

– Ну, что будем делать? С чего начнем? – спросил он.

– Для начала пусть Ханна выберет ткань, из которой мы сошьем тельце. У нас есть старые голубые джинсы, носок со снежинкой, войлочный…

Ханна схватила несколько лоскутов голубых джинсов. Они были мягкие на ощупь и так полиняли, что приобрели серый цвет. Но что важнее, принадлежали когда-то папе, пока он не укоротил их, превратив в шорты.

– Какую форму ты предпочитаешь? Круг? Овал? Квадрат? Прямоугольник? – спросила мама.

Ханна нарисовала пальцем в воздухе фигуру.

– Значит, прямоугольник… Со скругленными углами?

Мама засыпала ее вопросами. В кои-то веки девочка не возражала и с величайшим удовольствием кивала или качала головой, показывая то на одно, то на другое и мгновенно принимая решения. Мама шила, Ханна выбирала, а папа помогал тем, что вырезал большими ножницами детали.

В качестве глаз мама пришила Бормотунчику почти одинаковые пуговицы, вместо носа приладила еще одну, в виде крохотного купола, но на все вопросы про рот девочка отвечать отказалась. Нет, нет и нет. Рот ему точно не нужен. Чтобы сделать ножки, она выбрала два небольших желтых помпончика от шапочки, которую носила, едва начав ходить. Папа сложил вдвое несколько полосок красного войлока, соорудил из них худосочные ручки, мама пришила их к туловищу и добавила внизу две ладошки из голубого фетра, больше похожие на большие перчатки.

Когда все было почти готово, мама повернула Бормотунчика к Ханне правой стороной, позволила набить сухой черной фасолью и зашила.

Ханна скатала носок со снежинкой, водрузив Бормотунчику на голову на манер зимней шапки, и мама с папой страшно умилились тому, насколько замечательной это оказалось идеей. Ей было так хорошо, что хотелось ненадолго уйти в себя, отдавшись этим эмоциям, но она боялась что-нибудь упустить. Мама пришила шапочку к голове, чтобы та не сваливалась.

Когда она закончила, Ханна поставила Бормотунчика на ножки, потом опустила на попу, и он красиво сел под весом набитого фасолью тельца. Взяла его за ручки, свела их вместе и поцеловала в нос – как же он ей нравился! Потом Бормотунчик прошептал ей на ушко свое имя – Ског, так на шведском называется лес. Девочка захихикала, взяла его на руки, будто ребенка, его головка закачалась из стороны в сторону, и она услышала его болтовню.

– Ну что, нравится тебе маленький друг? – спросил папа.

В ответ Ханна поцеловала Скога в животик. Потом взяла его, вытянула руки и принялась танцевать по комнате, издавая звуки, в ее представлении казавшиеся песней.

Папа стоял за маминым стулом, и они наблюдали за ней с застывшими на губах улыбками. В другой раз Ханна, вероятно, побежала бы вприпрыжку наверх, в свою комнату, но теперь, когда у нее есть Ског, ей было все равно.

– Отличная мысль, – прошептал папа маме.

Та зачем-то промокнула глаз и собрала лоскуты, которые им не пригодились.

– Если бы мы сделали это раньше…

Ее голос прозвучал визгливо и надломленно, почти как у капризного ребенка.

Папа что-то ей прошептал, мама опять вытерла глаза и направилась к лестнице своей новой походкой, неуклюжей и жалкой.

– Мне нужно закончить со стиркой.

В комнате остался только папа. Ханна совсем не возражала: пусть смотрит, как она танцует, хоть до конца света. Ског был хорошим партнером, поэтому они все кружили и кружили.

* * *

На среду назначили День большого выезда. Пока папа складывал в машину вещи, мама причесывала волосы. Она опять стала прежней, благодаря ей все они выглядели просто роскошно и вырядились в одежду, в которой нельзя было играть. Мамины волосы блестели, от них исходил приятный цветочно-фруктовый аромат, в точности как от тех особенных бутылочек, которые хранились в их сверкающей чистотой ванной. Она надела ожерелье цвета карамелек из жженого сахара, а когда повернулась, чтобы в последний раз провести щеткой по волосам, оно оказалось совсем рядом с Ханной, и ей ужасно захотелось его лизнуть.

– У них там есть лошадки, – нараспев сказала хилым голосом мама, – лошадки, на которых ездят дети. Помнишь, как ты каталась на пони, когда мы давным-давно ездили за город на ярмарку? Сегодня мы опять отправимся в деревню.

В деревню – это туда, где жили большие животные; в городе, где всю траву съели машины и автобусы, им места не нашлось. Трава и животные нравились Ханне намного больше шумно газующих легковушек и грузовиков. Судя по всему, в деревне жить лучше. В последние несколько дней то и дело всплывало имя Беатрикс, и девочке казалось, что День большого выезда и деревня в целом были частью волшебства этой феи, ставшей ей крестной матерью. Сначала папа перестал ходить на работу, и вот теперь они уезжали из города в тихое, спокойное место с лошадками и деревьями, где на целые мили вокруг не будет ни одного человека. У нее даже появился собственный Ночной Бормотунчик. Магия Беатрикс явно сильнее, чем ее. Ханна сияла, и даже мама не казалась ей такой плохой, когда рядом находился папа. Девочка надеялась, что они едут жить в коттедже, построенном из печенья в сахарной глазури, с крышей из леденцов.

Ханна забралась в машину, пристегнула ремень, и папа захлопнул дверь. Скога она посадила себе на плечо, чтобы он мог смотреть в окошко, как они с пыхтением тащились в сонной веренице едва двигавшихся автомобилей. Папа включил свою любимую музыку.

– Инструментальная, – сказал он.

А потом увидел в зеркало заднего вида, что она смотрит на него, и добавил:

– То есть без слов. Нам не всегда нужны слова.

И подмигнул дочери.

Ей были неприятны звуки, которые издавали машины, когда они ехали действительно быстро. И не нравилось, как их со всех сторон окружала бетонная дорога. Лучше бы они летели по воздуху или же взмыли над этим хаосом вверх в космической ракете и набирали высоту до тех пор, пока все внизу не стало бы совсем маленьким. Крохотное не может напугать – если не хочешь, чтобы оно и дальше маячило у тебя перед глазами, на него можно наступить ногой, закрыть рукой или даже ладошкой Скога.

Ханну сморил сон, а когда она проснулась, Ског дремал у нее на коленях, а зелени за окном стало больше. Она видела коров с белыми и коричневыми пятнами, похожими на фрагменты пазла, сваленные в кучу и оттого не желавшие выстраиваться в нужном порядке. Она подняла Скога, чтобы он на них посмотрел, и он тоже нашел их восхитительными. Девочке пришла в голову мысль: чтобы сложить пазл, всех этих коров нужно собрать вместе, одних уложить на землю, а других поставить на голову. Ског захохотал и запрыгал.

Они остановились, чтобы позавтракать, папа заказал две порции бекона, а мама сказала, что не очень хорошо себя чувствует. Потом взяла себе тост и добавила, что на этот раз ее донимает не живот, а голова.

– Наверное, аллергия, – произнесла она.

Ханна была не настолько глупа, чтобы заказывать оладьи или французский тост: дома они всегда были вкуснее, крепенькие, хорошо пропеченные, с настоящим маслом. Она выбрала поджаренный на гриле сыр и картофель фри, кусочки которого папа тут же стал подворовывать из ее тарелки. Да при этом еще делал вид, что ничего не происходит, отчего его проделки еще больше бросались в глаза, и Ханна помимо своей воли хохотала, глядя, как он корчил глупые рожицы. Ског поел маринованные огурцы.

В тот самый момент, когда Ханне стало казаться, что они слишком долго ехали, но так никуда и не добрались, машина свернула на узкую дорожку и покатила к небольшому скоплению зданий на вершине холма. Мимо проплывали луга, на которых так и хотелось поваляться. Ског прошептал ей: «Думаю, мы сможем здесь здорово покувыркаться!», и она пощекотала его в награду за такую замечательную идею. На вершине холма обнаружилась парковка. Когда они на нее въехали, Ханна расстегнула ремень и приготовилась выскочить наружу.

Их встретил улыбчивый человек, и девочка угадала в нем фермера. На нем были перепачканные джинсы, толстовка с закатанными рукавами и рваными карманами, он пожал папе с мамой руки и спросил:

– Помочь вам отнести вещи?

Папа захлопнул багажник, фермер кивнул на самое большое здание – современное и приземистое, с зеркальными окнами, которому было не место в деревне, – и объяснил, в какую пройти дверь.

Ханна дернула папу за руку и показала на гребни холмов, такие зеленые и радушные.

– Скоро ты сможешь там играть, – произнес он почему-то с мрачным видом.

Мама даже на нее не посмотрела, переминаясь с ноги на ногу в туфлях без каблуков на вымощенной гравием дорожке.

Когда они вошли внутрь, Ханна тут же возненавидела это место, выглядевшее слишком официально и напоминавшее школу, с безделушками ручной работы на стенах и эхом голосов в холлах. Они направились сразу в кабинет, и Ханна испугалась того, что ждало ее дальше: еще один директор, еще одно собеседование. Она взвесила варианты – лаять и рычать срабатывало всегда. Вот только она никогда не вела себя так в присутствии папы и не очень хотела, чтобы он увидел ее в таком свете.

В коридоре их встретили две говорливые старушки. У одной зубы были слегка коричневатые, у другой – совсем белые.

– Мы вас ждали, – сказала Белозубка.

Опять рукопожатия, приветствия и бесконечные улыбки. Ханна топнула ножкой. Даже Ског и тот забулькал, выражая свое недовольство.

– Может, оставим этих взрослых заниматься их скучными делами, а сами отправимся на экскурсию? Ты как?

У Коричневых Зубов были сияющие глаза, и Ханне нравилось, как они улыбались одними уголками.

– Скажем им «до свидания»?

Ханна махнула папе рукой, но он поверг ее в удивление, посадив на колени, обняв, прижав к себе и поцеловав.

– Я люблю тебя, lilla gumman. Я так тебя люблю.

Она в ответ тоже его обняла и заставила свое сердечко забиться быстрее, чтобы он почувствовал ее любовь.

Мамино прощание оказалось не таким ярким. Она потеребила в пальцах прядку волос Ханны и поцеловала ее в щеку.

– До встречи, аллигатор.

Когда Ханна в сопровождении Коричневых Зубов направилась к двери, мама захихикала. Все устремили на нее взгляды, ей пришлось зажать рукой рот и пробормотать извинения. Девочка не могла разобраться в запутанных эмоциях родителей, поэтому лишь слегка покачала головой, пытаясь справиться с неразберихой в мыслях. Коричневые Зубы протянули руку, чтобы она ее взяла. Ханна не стала этого делать, но пошла за ней, надеясь, что они идут на улицу. Может, фея, ее крестная мать, соорудила неподалеку из веток шалаш. Но они покинули дом только для того, чтобы пройти по короткому крытому проходу в другой. Поднялись по лестнице. Зашагали через холл.

– Меня зовут Одри, – сказали Коричневые Зубы, – скоро мы с тобой очень близко познакомимся. Я буду рядом всегда, когда тебе потребуюсь.

Она привела девочку в комнату с кроватью, окном, столом и комодом.

Ханна остановилась и показала рукой на кровать. Она узнала свое одеяло и подушку с улыбающимися маргаритками. Почему ее вещи оказались в этой странной комнате? Это не ее спальня. Коричневые Зубы открыли ее чемодан, и Ханна увидела свою пижаму с роботами, резиновые сапожки с божьими коровками… Она подошла ближе. Чемодан был набит ее вещами.

– Одежду можно спрятать в комод. Хочешь разложить ее по ящичкам сама?

Ханна наморщила личико и показала на соседнюю комнату. В ней будет жить папа? Но Коричневые Зубы ничего не поняли.

– Ты хочешь в туалет? Тебе придется делить его с тремя другими девочками и дежурными ночных смен. Это здесь.

Она подошла к двери и что-то показала, но Ханна ничего не увидела.

Девочка покачала головой и топнула ногой. Не надо было оставлять папу. С силой сжав под мышкой Скога, она вылетела из комнаты. Коричневые Зубы ринулись за ней.

– Ханна!

Через холл. Вниз по лестнице. Она толкнула перед собой дверь и на миг почувствовала себя лучше: воздух улицы напомнил ей о незыблемых земных вещах. Она увидела в загоне лошадей, которые фыркали, наверняка друг с другом переговариваясь. Перед домом, выглядевшим меньше и добрее того, из которого они только что вышли, цвели цветы. Пока она смотрела по сторонам, Коричневые Зубы спокойно стояли рядом.

– Хочешь посмотреть лошадок?

У Коричневых Зубов был приятный голос, умиротворявший, как чашка горячего шоколада. Скогу хотелось погладить лошадей по длинным мордам, но девочка велела ему набраться терпения. Надо было найти папу. Она обогнула дом и направилась мимо фасада к мощеной гравием парковке. Коричневые Зубы все время шагали рядом.

– Я разрешу тебе все посмотреть. Просто всегда буду поблизости, чтобы ты не заблудилась, хорошо? Здесь много всего интересного…

Ханна навострила уши. Обвела глазами стоянку, но папиной машины нигде не было. И вдруг увидела, что она катит по узкой дорожке, вот-вот готовая свернуть на шоссе. Девочка тревожно взвизгнула и помчалась вперед.

Подождите! Подождите!

Ей почти захотелось закричать. Она попыталась обрести голос, но он грохотал у нее в голове и с гудением носился взад-вперед по языку до тех пор, пока не превратился во рту в бесформенную, застывшую кашу.

Коричневые Зубы оказались быстрее, чем она ожидала, и ни на шаг от нее не отставали.

– Подожди! Ханна, медвежонок, подожди!

Папина машина свернула на шоссе и стала набирать скорость. Ханна замерла. В ее горле бушевал ураган – огромные черные тучи, отяжелевшие от скопившихся в них града и молний.

– А-а-а! – заорала она, показывая на машину. – Па-а-а-а!

Слезы туманили взор, заливали дорогу, стирали, будто ластиком, путь домой.

– Я знаю, медвежонок. – Коричневые Зубы сели на дорогу и посадили ее на колени. – Папа с мамой любят тебя и желают только добра. Ты вернешься к ним. Обещаю тебе, обещаю.

И стала качать рыдавшую Ханну.

Ског заполз выше и забился между подбородком и плечом девочки, пытаясь ее утешить. Но частичка ее души, все еще связанная неразрывными узами с папой, тянулась за ним, преодолевая все увеличивавшееся расстояние и разрывая сердце на части.

Она сдалась и положила голову на грудь Коричневым Зубам, уверенная, что истечет кровью и умрет, неспособная понять, почему папа обрек ее на смерть, бросив с совершенно незнакомым человеком.

СЮЗЕТТА

С поднятой шторой окно в игровую комнату выглядело как обычный блестящий квадрат. Ее дочери там не было, но Сюзетта все равно дернулась от внезапного порыва вскочить и посмотреть, как там у нее дела. Приезжать к Беатрикс без Ханны для нее было за гранью реальности. Порой ей казалось, что на заднем сиденье автомобиля сидит призрак. Такой же странной выдалась вся неделя. Раньше она даже не задумывалась, сколько шума производил ее ребенок, лишенный способности говорить. Беготня по лестнице. Уютная болтовня мультяшных героев по телевизору. Отскакивающие мячи. Тихий щебет и чириканье, привычка мурлыкать под нос песенки на своем неразборчивом языке.

Беатрикс перехватила ее взгляд и тоже посмотрела на игровую комнату.

– Пытаетесь смириться с ее отсутствием?

Сюзетта пожала плечами.

– Это необычно. Я все время думаю купить ей бананы или сыр. Иду в ее комнату и встаю на пороге, собираясь что-то сказать. Ловлю себя на желании позвать ее, когда готовлю еду. У нас был заведен определенный порядок в течение долгого времени.

Она не стала говорить, как свободно себя почувствовала, когда отпала необходимость его придерживаться.

– Алекс тоже пытается справиться?

– Думаю, да. Особенно по ночам. Днем он с ней никогда не оставался и теперь тоже занят на работе. Наверное, всему виной вид пустой кровати. Это не дает ему покоя. Ханна не прячется за дверью, не…

К ее удивлению, всю эту неделю она хорошо спала. С нее будто сняли тяжкую ношу.

– Судя по виду, вы погружены в себя. У вас депрессия? Воюете с призраками прошлого?

– Это не депрессия, а что-то другое. Я не уверена, что по-прежнему остаюсь матерью. Знаете это чувство, когда к ребенку кто-нибудь подходит и спрашивает, кем он хочет стать, когда вырастет? Примерно так же ощущаю себя и я, раньше со мной такого никогда не случалось. Понятия не имею, кто я теперь, но…

– Знаю, в вашем положении трудно не испытывать чувства вины, однако вы не…

Сюзетта решительно мотнула головой, горько усмехнулась и не дала доктору договорить.

– По правде говоря, в своей жизни я много чего не сделала. Например, никогда не уделяла должного внимания собственному здоровью. А теперь без конца думаю… Составляю в голове списки того, что надо было сделать для себя. И для нее. Что стоило бы говорить, а чего – нет. Когда нужно было проявить терпение, а когда – твердость… И так снова и снова.

– Вы же не стали бы себя винить, если бы она, скажем, страдала от тугоухости.

Беатрикс склонила голову и ободряюще улыбнулась.

– Стала бы. Скорее всего, стала бы. – Сюзетта горько ухмыльнулась врачу. – Стала бы думать, где подвергла ее опасности и тем самым повредила нежный детский слух. Или обвинила бы себя в какой-нибудь генетической патологии. Знаете, перед тем как забеременеть, я делилась с Алексом своими опасениями, что ребенку передастся моя болезнь Крона. А он меня успокаивал и говорил, что если так случится, то мы, учитывая мой опыт, сможем с ней справиться. И что она никогда не будет страдать, отгородившись от всех. А Ханна страдала. Именно к этому и пришла. Вполне возможно, мы вообще ее никогда не понимали. Может, она всегда пыталась сказать нам что-то еще. Теперь выяснять это пришла очередь специалистов «Маршз».

Беатрикс окинула ее долгим безмолвным взглядом и выпрямилась на стуле.

– Я намерена задать вам один трудный вопрос. Поскольку сейчас вы сосредоточились на том, что, на ваш взгляд, сделали неправильно, мне было бы интересно узнать, существует ли проблема, которая беспокоит вас больше всего.

Сюзетта повернула голову и стала смотреть в окно, однако взгляд ее простирался неизмеримо дальше линии деревьев.

– Когда мы узнали, что у нас будет девочка, мне захотелось назвать ее шведским именем. Необычным. Незадолго до этого у Мэтта, партнера Алекса, родилась двойня. Девочку назвали Страйкер, мальчика – Саунд[34]. Алексу это показалось странным, но лично мне в целом понятен образ, который придумал для детей Мэтт. Девочка по имени Страйкер ни от кого не потерпит поражения, а мужчина, которого назвали Саунд, будет спокойным, рассудительным и сильным.

Имена, которые мне нравились, тоже были необычными. Сага. Бликс. Майкен. Сольвейг. По правде говоря, Алекс не хотел нарекать ее именем, которое, по крайней мере, в этой стране, все будут произносить неправильно – нам и так приходится без конца талдычить, что наша фамилия Йенсен. Не знаю, почему, но я не хотела называть ее как все. И теперь порой думаю: если бы мы дали ей какое-то другое имя, может, она выросла бы иной? Но это не… Такого я точно не хотела… Она родилась с темными волосиками. С моими. Мне было жизненно необходимо смотреть на нее и видеть Алекса – я хотела маленького Алекса. Но она походила на меня, на мою мать. Я дала ему возможность выбрать для девочки имя, чтобы всегда помнить, что она – дитя Алекса. Алекса, которого я люблю. Я всегда хотела Алекса и только Алекса.

* * *

Самой тяжелой была первая неделя. После отъезда из «Маршз» ей удавалось скрывать от всех свои припадки глупого смеха. Порой она одновременно испытывала облегчение, неверие и стыд – счастливые и печальные пароксизмы мысли: «Неужели это правда?». К началу второй недели тревога, снедавшая ее материнское сердце, несколько отпустила. Вполне достаточно для того, чтобы эти семь дней прошли с обычной скоростью, а не в замедленном, сюрреалистичном темпе пульсирующей скорби, вызванной отсутствием Ханны.

Сюзетта стояла босиком за кухонной стойкой, склонив голову и вчитываясь в какой-то рецепт. Волосы падали ей на лицо, и она убирала их за уши. На ней была свободная футболка, мягкая, как паутина, и закатанные до колен джинсы – молодежный наряд, соответствовавший ее настроению. Солнечный свет заливал сад, врывавшийся через открытую дверь ветерок ворошил разложенные на столе эскизы. Она расположила их там, чтобы оценить перспективу: вереницу открывавшихся с порога видов. На одних дверь была широко распахнута, на других зритель будто попадал через нее в какое-то другое место. Но когда Алекс вернулся домой из спортзала, поднялся наверх и принял душ, она ощутила вдохновение совсем другого рода и отложила их в сторону. Сдобные булочки с корицей, которые она намеревалась испечь. Это его немного развеселит.

Выпечка давалась Сюзетте нелегко, поэтому она знала, что должна строго придерживаться рецепта. Ей хотелось, чтобы они получились у нее в точности как у его матери: в голове рисовался образ праздной послеобеденной сиесты на заднем дворе, их собственной маленькой fika с кофе и kanelbullar под разговор о том о сем. Им предстояло по новой учиться проводить время вдвоем. Каждый день. Только он и она, без Ханны. Сюзетта поможет ему зажить полной жизнью и обрести новые радости.

Алекс сбежал вниз по лестнице, волоча за собой из душа шлейф чистых ароматов шампуня и мыла. Потом встал в позу и подождал, когда на него посмотрит Сюзетта. Она подняла глаза, взвизгнула от восторга и протянула к нему руки. Потом встала на цыпочки, обняла за шею, испытав от соприкосновения их щек чувство умиротворения. Затем отошла назад и с восторгом посмотрела на его розовое свежевыбритое лицо.

– Не думал, что моя борода была тебе так ненавистна, – сказал он, напуская на себя обиженный вид.

– Дело не в этом. Просто я люблю это гладкое лицо. – Она приложила к его щекам ладони. – То самое, в которое я когда-то влюбилась.

Помимо прочего ее поразило, что он по-своему тоже пытался что-то изменить, порвать со старой жизнью и смириться с тем, что теперь в этом доме они будут жить вдвоем.

– Так я выгляжу моложе?

– Меньше похож на неформала.

Алекс засмеялся.

– Ситуация зашла слишком далеко. Теперь каждый парень на работе отпустил бороду, а Мэтт щеголяет напомаженными, лихо закрученными кверху усами.

Настала очередь Сюзетты засмеяться. Алекс прижал ее к себе.

– Посмотри, какая ты молодая и красивая. Мне нравится видеть тебя беззаботной и без всякого макияжа.

Выделения из раны на ее щеке прекратились, и хотя ей велели больше ничего к ней не прикладывать, чтобы быстрее заживало, на людях, даже с Алексом, она все равно заклеивала ее пластырем. Сюзетта подумала, что ее омолодила эта большая квадратная нашлепка, но преданность мужа оценила по достоинству. Они поцеловались, их тела загорелись огнем желания, но она не поддалась соблазну и оттолкнула его.

– Ну все, хватит, я не готова заниматься любовью на кухонном полу. Мне нужно сделать одно дело.

– Я мог бы на этот счет скаламбурить, – сказал он, подходя вместе с ней к кухонной стойке. – Чем это ты здесь занимаешься?

– Сюрприз, – увернулась она от него.

– Вкусный? – спросил он, пытаясь прочесть через ее плечо рецепт.

– Может быть, если меня никто не будет отвлекать.

– Обожаю вкусные сюрпризы.

Он отошел к столу, чтобы изучить сделанные ею наброски.

Звякнув посудой, Сюзетта достала из ящика самую большую из всех имевшихся у нее мисок для теста. Подтащила к себе через стойку банку с мукой, потом вытащила из шкафа пакетик дрожжей, белый и коричневый сахар.

– Это и в самом деле интересно.

Он разложил рисунки перед собой.

– Раньше я никогда не видел, чтобы ты так рисовала и твои дизайнерские архитектурные способности расцвели буйным цветом и вылились в нечто совершенно иное.

– По правде говоря, я не могу этого объяснить, но стоит мне сделать один набросок, как в голове тут же возникают идеи. Я лишь беру их на вооружение.

– Так и надо, рисунки действительно потрясающие. А вот этот серый набросок отличается отменной детализацией.

Сюзетта расставила батарею мисок разных размеров, намереваясь полностью сервировать рабочий стол перед тем, как смешивать ингредиенты. Уроки прошлого, когда у нее заканчивались те или иные компоненты или же она слишком глубоко погружалась в процесс готовки, не пропали даром. Когда она высыпала в миску сначала одну, а потом и вторую чашку муки, над ней поднялось белое облако. Сюзетта уже собиралась добавить третью, но в этот момент ее внимание привлек какой-то предмет.

Поначалу она подумала, что это насекомое, скривилась и подцепила его пальцами. Предмет был гладким и коричневым, размером как раз с жучка, но при ближайшем рассмотрении у него не оказалось ножек. К тому же для насекомого он был слишком уж гладким.

– Что с тобой? – спросил Алекс, встревоженный ее изумленным возгласом.

– Гляди.

Она обтерла предмет, чтобы он мог внимательнее его рассмотреть. Муж подошел к ней и прищурил глаза, стараясь понять, что же такое она ему показывала.

– Я нашла это в муке.

– Что это?

– Половинка капсулы «Имодиума». Помнишь, когда лекарство вдруг перестало мне помогать?

Свет на лице Алекса померк.

– Она… – начал было Алекс, но так и не смог довести свою мысль до конца.

– Это не было обострение заболевания. Я подумала, что принимала «Лоперамид» слишком много лет подряд, а на самом деле препарат испортила Ханна.

Он взял у жены пустую половинку капсулы, будто ее подлинность наделяла слова жены реальным содержанием. На его лице отразилась сначала боль, потом решимость. Он едва заметно кивнул головой, открыл шкафчик под раковиной и бросил капсулу в мусорную корзину.

– Это значит…

Что их дочь – жестокое чудовище. Но не успела Сюзетта придумать ответ получше, как Алекс взял ее за локти, привлек к себе и прислонился к ее лбу своим.

– Это значит, что мы поступили правильно. Наша девочка нуждается в помощи. Ей необходимо научиться отличать добро от зла. В «Маршз» ей помогут. Все расскажут и подскажут. И в один прекрасный день она вернется к нам, когда поймет, что…

– Да, ей действительно помогут, – согласилась Сюзетта, убежденная, по крайней мере, в данную минуту, что ее вины ни в чем нет.

Он держал ее в своих сильных руках, и она отпускала былые сомнения и опасения, растворяя их в прошлом. Если хорошенько вдуматься, то последняя пара недель была совсем неплохой. Ей не приходилось без конца заниматься стиркой и уборкой. Днем Сюзетту никто не беспокоил, ей нравилось проводить время одной. Когда она погружалась в работу, с ней происходило какое-то волшебство: наброски брались из ниоткуда, а потом поражали ее реальностью своего существования. При этом у нее не было ощущения, что они потеряли ребенка навсегда. Ханна была жива, и им еще предстояло с ней увидеться. Более того, они даже могли таить надежду, что в будущем их совместная жизнь станет счастливой.

Дела обстояли отнюдь не плохо. Все потихоньку налаживалось.

По результатам анализа крови доктор Стефански порекомендовал ей сходить к гематологу. Тот решил, что сможет решить проблему ее хронической усталости: с чрезвычайно низким содержанием в крови железа, витаминов B_12 и D ей постоянно не хватало сил. Скорее всего, недостаток в этих веществах, низкая усвояемость которых характерна для всех, кто перенес операцию на кишечнике, она испытывала уже не один год. Сюзетта не знала, как относиться к постоянному безразличию доктора Стефански к ее хронической вялости, и вот теперь наконец хоть кто-то решил ею заняться. На следующей неделе ей впервые прокапают препарат железа и сделают укол витамина B_12, а продукты питания с повышенным содержанием витамина D_3 она уже включила в рацион.

Надеяться на возвращение хорошего самочувствия для нее было чересчур, но она все равно продолжала.

Тем временем для них с Алексом вновь наступят радостные, блаженные времена. Как в былые годы, до того как…

Они укрепят свои взаимоотношения. С помощью Беатрикс пересмотрят жизненную стратегию и научатся лучше выполнять родительские обязанности. В «Маршз» размотают запутанный клубок эмоций их дочери, и через год – или два-три – они станут счастливой семьей.

Сюзетта размышляла об этом, пока они с Алексом держали друг друга в объятиях. А потом высказала свои соображения вслух, потому что раньше почти не делилась ими ни с ним, ни с Ханной, но теперь дала себе зарок измениться.

– Все наладится и станет намного лучше, – заверила она. – Мое здоровье. Ханна вернется домой, когда будет готова, и мы все…

Когда он крепче прижал ее к себе, Сюзетта почувствовала, что он согласился и принял ее слова на веру. Расставание всем им пошло только на пользу.

* * *

– Такие же вкусные, как у моей мамы!

В устах Алекса это была высокая оценка, хотя булочки с корицей получились у нее действительно лучше, чем она ожидала. Как и планировали, всю вторую половину дня и вечер они бездельничали на заднем дворе, обсуждая реализацию его нового проекта, достоинства и проблемы использования клееного ламельного бруса, возможности производства навесной мебели из перепрофилированной парусины. Затронули события в Белом доме, последний скандал в Европейском союзе, а также практически нулевую вероятность того, что им когда-либо захочется выращивать овощи по той простой причине, что для этого придется пожертвовать некоторой частью их бесценного зеленого пространства. Когда уровень сахара в крови упал, на них напала меланхолия, и каждый почувствовал себя уязвимым. Они замолкли, глядя, как небо меняло цвет.

– Это мой любимый, – сказал Алекс, когда оно полыхнуло пронзительной синевой.

Сюзетта подождала, когда оно окрасится багрянцем.

– А мне оно нравится вот таким.

Под прикрытием темноты она призналась, что всегда немного ревновала Ханну к Алексу, а в некоторой степени – и Алекса к Ханне. А он сознался, что неизменно завидовал той кажущейся легкости, с которой она планировала интерьеры.

– Мой мозг сосредотачивается на создании структур и постоянно складывает все вместе. Как в бесконечном пазле. Но этот процесс носит механический характер. Зато ты представляешь себе дом, окружение и то, как люди будут жить и работать в определенном пространстве.

– Что-то я не вижу нигде реальных людей.

– Мы мечтатели.

– Ты очень хороший отец. Если не сказать больше.

С улицы донеслись протестующие крики и смех. Алекс с Сюзеттой умолкли и заговорили опять только после того, как все успокоилось.

– Летом нам надо отправиться в поездку. Самую что ни на есть настоящую. На несколько недель, – сказал он.

– Да?

– Ты как?

– Я «за».

И чем больше она об этом думала, тем сильнее хотела на самом деле куда-нибудь съездить. В молодости, когда они еще не научились до конца контролировать ее болезнь Крона, она вряд ли бы на такое согласилась, но теперь это казалось не только вполне реальным, но даже волнительным.

– И куда ты предлагаешь поехать?

– Куда хочешь. Подумай, а когда определишься, начнем строить планы.

Она дала ему пять и улыбнулась.

Когда они потащились по лестнице, отяжелевшие от сдобных булочек с корицей, солнечного света и навевающего сон жужжания ночных насекомых, было уже почти одиннадцать. Наверху Алекс остановился.

– Ты что? – спросила она.

Он подошел к комнате Ханны, постоял немного, заглянул внутрь и закрыл дверь.

ХАННА

Жить в «Маршз» маленькому Скогу было небезопасно. Другие дети ходили тяжелой, неуклюжей поступью, совершая резкие, угловатые движения. Половина из них орала, остальные рычали или глядели хитрыми глазками, готовые укусить. Сплошные дикари. Даже их смех казался варварским и больше напоминал вой пожарной сирены. Она не хотела расставаться с Бормотунчиком не то что на день, но даже на минуту, однако боялась за него, такого хрупкого и беззащитного. Выходя из комнаты – на процедуры, заниматься, играть или есть, – она всегда засовывала его между подушкой и стеной, чтобы он мог прятаться, но при этом видеть, что происходит. Другие дети никогда не входили в ее комнату благодаря правилам, а взрослые относились к личным принадлежностям воспитанников с неизменным уважением, так что теоретически ему ничто не грозило. По ночам они перешептывались. Порой он утирал ее слезы своей войлочной ручкой и говорил то, что Ханна знала и без него: она напортачила с заклятием против мамы, которая отомстила ей, поместив в «Маршз».

По утрам Ханна чаще всего проводила время с женщиной, часто носившей одежду в тон своим рыжим волосам. Ее имя начиналось на букву «М», и девочка звала ее Мандаринкой. Женщина сыпала фразами вроде: «Когда при мне кто-то плачет, мне становится грустно». Ханна в ответ должна была хлопнуть ладошкой по одной из двух лежавших перед ней карточек с надписями «Правда» и «Ложь». Чаще ей требовался третий вариант, например, «Это не имеет ничего общего ни с одной карточкой». И в итоге хлопала по той, на которой было написано «Ложь».

Я чувствую радость, когда мама меня обнимает. «Ложь».

Мне очень часто бывает грустно. «Правда». «Ложь». «Правда».

Я себе нравлюсь. «Правда».

Я легко завожу друзей. «Ложь». «Правда» – если учесть Скога. Но она знала, как мыслили взрослые. Они любили видеть лишь конкретные, осязаемые вещи, лежавшие прямо перед ними. Поощряли воображение, но ненавидели все воображаемое. Ханна знала: они даже понятия не имели, какой податливой могла быть реальность. Она катилась на глазах у девочки волной, и та могла выбирать, оказаться внутри нее или же за пределами. Родители и школа стремились загнать ее внутрь, так им было легче, к тому же они напрочь забыли, что такое плыть к другим горизонтам. И именно поэтому отослали из дома. Она не думала, что ее поступки так уж выходили за рамки «хорошо/вполне нормально». Но теперь поняла, что другие так совсем не считали.

Тем не менее «Маршз» казалась ей несправедливым наказанием.

Вот тебе и фея Беатрикс, крестная мать. В конечном счете – злобная ведьма.

Играя, она обнаружила, что может уйти, ускользнув от наблюдения, и это ей понравилось. Однажды, когда Коричневые Зубы отвлеклись, чтобы помочь другой воспитательнице справиться с агрессивным мальчиком, Ханна улизнула с игровой площадки и двинулась вниз по холму. Ей хотелось миновать лес, потом луг, выйти на дорогу и ринуться вперед – вполне возможно, ей вот так удалось бы добежать до самого дома. Но она не могла уйти без Скога. Однако за деревьями, по крайней мере, можно было спрятаться. Перед ней маячил толстый черный ствол, она нырнула за него, чтобы отдышаться и решить, что делать дальше. Но вдруг увидела там девочку, постарше, с лицом мопса и руками, исполосованными бледными шрамами.

Мопсиха вскочила на ноги, схватила Ханну за руку – сильнее, чем когда-либо мама, – и развернула обратно в сторону игровой площадки. Ханна замерла в нерешительности, заинтересовавшись морщинами на лице девочки, шрамами на руке и их общим стремлением к уединению.

– Это твои родители постарались? – спросила Мопсиха, показав подбородком на запястье Ханны, на котором красовалась все та же повязка.

Она прикоснулась к эластичному бинту, обветшалому и почерневшему от времени. Неужели так думали все? Папу она так и не выдала, а повязку не снимала только потому, что она ей нравилась. Но, может, они не захотят, чтобы она возвращалась домой до тех пор, пока…

Мопсиха еще раз ее толкнула и ударила кулаком в ключицу.

– Наверное, ты это заслужила. А теперь проваливай, дура вонючая!

Ханна побежала и стала взбираться обратно на холм, плечо болело. Потом размотала грязную повязку, отшвырнула в сторону, и та повисла на длинных тонких ветвях засохшего дерева. Она потянулась, чтобы потереть ушибленное место. От этого в голове пронеслась мысль о Скоге и из глаз брызнули слезы. Он действительно в безопасности? Неужели Мопсиха или какая-то другая скотина его в конце концов найдет? Ему оторвут ручки, вырвут глаза, а потом проткнут животик, и из него посыплется фасоль. Это будет даже хуже того, что мама сделала с картофелиной, ведь Ског стал ей самым настоящим-пренастоящим другом, и без него ей в «Маршз» просто не выжить. Его надо перепрятать в более надежное место, но куда? Таскать повсюду Скога с собой нельзя: она могла его где-то забыть, он мог выпасть из сумки или из-за пояса, если носить его на себе. И эти монстры увидят в нем лишь нечто, что можно разрушить. Дети знают уязвимые места сверстников; чем сильнее она его любила, тем большей опасности подвергала.

Может, уже слишком поздно?

И в ее отсутствие до него уже добрались.

Она помчалась со всех ног, полная решимости спасти Скога.

Вопя что есть мочи, Ханна в панике ринулась через игровую площадку, расталкивая кикболистов и не обращая внимания на их возмущенные крики. Перед глазами стояли лишь оторванные ручки и ножки Скога, его фасолевые внутренности и разбрызганная по полу комнаты кровь. Когда она бросилась к спальному блоку, Коричневые Зубы побежали за ней.

– Ханна, подожди! Что случилось, медвежонок?

Девочка рванула на себя дверь и понеслась вверх по лестнице.

Коричневые Зубы догнали ее на площадке. Женщина забежала вперед, встала перед ней, опустилась на колени и взяла за руки.

– Я должна убедиться, что с тобой все в порядке. Тебя обидели? Что-то случилось? С твоей ручкой все в порядке?

Она погладила Ханну по обнаженной коже, совершенно беззащитной без повязки.

Девочка взвизгнула и показала на свою комнату.

– Хорошо, мы сейчас пойдем к тебе и убедимся, что все в порядке.

Коричневые Зубы хотели взять ее за ручку, но Ханна не желала терять время из-за нее. Запыхавшись, вся в слезах, она влетела в комнату и прыгнула на кровать.

Совершенно невредимый Ског лежал там, где она его оставила. Девочка прижала его к груди, не в состоянии унять рыдания.

– Ах ты, маленькая моя…

Коричневые Зубы сели рядом и стали чертить на спине девочки круги. Когда женщина коснулась новой ссадины, Ханна дернулась.

– Как бы я хотела, чтобы ты сказала мне, отчего так расстроилась. Мне очень досадно, что тебе сегодня выпал такой трудный день.

Ског снова и снова говорил ей, что с ним ничего не случилось. Но теперь, когда она представила в голове самое худшее, ужас ее больше не отпускал. Он погибнет, а без него она не сможет здесь жить. Мучительно крича, девочка рассказала ему, как ей не хватает ее комнатки и удобной кроватки. Коробочек с разноцветными сокровищами. Большой стеклянной стены, питавшей ее солнечным светом. Папиного кабинета и возможности ползать по пушистому ковру. Мягкого дивана в гостиной, заключавшего ее в свои объятия. Холодильника, набитого ее любимыми снэками. Телевизора, по которому они вместе с папой смотрели «Звездный путь». Книжки, которую он читал ей перед сном. Его объятий, игр, нежных слов. Ей даже не хватало…

Да, действительно, ей даже не хватало мамы. Ну хорошо, не совсем мамы.

Она готовила еду в полном соответствии со вкусами Ханны; знала, что девочке нравилось, а что нет. Иногда мама предоставляла ей свободу, в отличие от этой вездесущей мошкары из «Маршз», которая вечно набивалась в нос, забиралась в горло, залетала в глаза. Сколько она ее ни прихлопывала, та ни на минуту не оставляла ее в покое. И, что еще хуже, ее никто не понимал. Папа всегда знал, что она говорит, – даже мама и та иногда проявляла сообразительность, – но вот персонал «Маршз» состоял из сплошных идиотов, пытавшихся использовать уши там, где вполне сгодились бы и глаза. Даже сейчас Коричневые Зубы, женщина милейшая из милейших, понятия не имела об опасности, нависшей над ней и Скогом.

Лицо Ханны опухло, отекло и раздулось, плакать стало слишком тяжело. Она шмыгнула носом и задышала через рот. Коричневые Зубы принесли бумажный платок, вытерли ей нос и велели высморкаться. Ханна сняла кеды, бросила их на уродливый пол и свернулась калачиком лицом к стене.

– Я знаю, тебе трудно, медвежонок. Знаю…

Девочка чувствовала на своей руке и спине ладонь, выводившую в вакууме вселенной теплые круги, напоминавшие полные жизни планеты. Она стала проваливаться в сон. Сколько времени прошло с тех пор, как она спала целую ночь?

А может… может, это всего лишь страшный сон, и она сейчас проснется дома, в своей кроватке?

– Если бы ты старалась, то могла бы стать лучше, – сказал ей Ског.

Девочка согласилась. Если она не смогла избавиться от мамы, то, может, ей удастся избавиться от «Маршз», вырваться отсюда, и тогда все встанет на свои места.

* * *

– Хорошо, – сказали Коричневые Зубы, прочитав ее записку, – это можно сделать.

На Ханне была пижама с роботами. Коричневые Зубы велели ей надеть что-нибудь на ножки, поэтому она напялила три пары носков. Женщина терпеливо ждала, от изумления открыв рот, напоминавший луну, потом протянула ей руку. Девочка взяла ее, предварительно усадив Скога на подушку.

Они прошли мимо череды безмолвных комнат, и в душе Ханны забрезжила надежда, что все умерли, хотя она знала, что детей поменьше просто уложили спать. Коричневые Зубы проводили ее в кабинет и включили свет, от которого они обе прищурились и заморгали испуганными глазами. Женщина села за стол и отыскала папку. Девочка стояла рядом.

– Вот он, – сказала женщина, водя пальцем по странице, – ты просила папин телефон, не так ли?

Ханна кивнула.

Коричневые Зубы сняли трубку и набрали номер.

СЮЗЕТТА

Алекс подтащил ее к краю их изумительного стола, Сюзетта уперлась в него локтями и откинула голову, опьяненная, как всегда, ощущением проникающего в ее лоно члена, которое она любила больше всего на свете. Он вонзился в нее, и ее тело затрепетало от несокрушимой страсти, от его любви, от связывавших их уз. За всю свою жизнь Сюзетта не трахалась ни с одним другим мужчиной и никогда этого не хотела.

Потом голыми они сели за стол и принялись за коробку мороженого с шоколадной помадкой – самую вкусную вещь. Это была спонтанная покупка, и Сюзетта приятно удивилась, что ее желудок от него совсем не расстроился. Сколько лет окружающий мир скукоживался и сокращался, но теперь стал расширяться вновь. На стене за их спинами в хаотичном порядке были развешаны ее рисунки. Алекс взялся их изучать, дожидаясь, когда жена вытащит из шоколадной массы ложку.

– Я приступила к работе над книгой, – сказала она.

– Да?

Теперь была его очередь, и он слизал мороженое с доверху наполненной ложки.

– Это лишь наброски. Причем чуть большего формата, чем изначально задумывалось. Но это определенная тема, – она показала ложкой на цикл видов из дверей, – на некоторых листах угол зрения будет таким, будто подходишь к двери. Потом створка начинает открываться. А на других… – Она задумалась, подыскивая нужное слово. – Получится что-то вроде книжки-раскладушки. Трехмерное представление того, что находится за дверью. Много всякого сюрреализма. Мечты и кошмары. Для контраста я использую несколько фотографий.

– Звучит здорово, просто фантастика. Я догадываюсь, в каком направлении ты движешься.

Сюзетта пожала плечами.

– Это уже кое-что.

Алекс кивнул. Он по-прежнему смотрел на рисунки, но взгляд его был пустой. Она почувствовала, что связь между ними нарушилась, и теперь он мысленно где-то далеко-далеко.

– Я уже не так скучаю по ней, – сказал он. – Мне нравится быть с тобой вдвоем. И не надо больше об этом без конца думать. Разве после этого я плохой человек?

Она подавила злобную ухмылку.

– Так нужно – ради нее, ради нас. Хорошо, что мы смогли приспособиться. Но, знаешь, порой у меня возникает чувство, что мы не продвинулись вперед. Иногда даже кажется, что это возвращение в прошлое, туда, где мы уже были раньше.

– И все было потрясающе. Как потрясающе и сейчас. Förälskad[35].

– För alltid[36].

– Отныне и во веки веков.

Они посмотрели друг на друга, мечтательно и удовлетворенно.

В этот момент пропел свою бодрую мелодию мобильный телефон.

– Это мой, – сказал Алекс, оглядываясь по сторонам.

– По-моему, где-то возле двери.

Когда он проходил мимо нее, она шлепнула его по голой заднице.

– Я тебе это припомню.

Алекс нашел на столике у входа свой телефон и посмотрел на входящий номер.

– Слушай, это из «Маршз».

Сюзетта повернулась послушать, что он будет отвечать, на ее лице отразилась озабоченность.

– Надеюсь, у них все хорошо.

– Алло, – сказал он и вернулся обратно к столу. – Да… хорошо.

Он посмотрел на жену и в замешательстве пожал плечами.

– Сказали, что со мной кое-кто желает поговорить.

Он был очень удивлен.

– Ханна?

Алекс посмотрел на Сюзетту вытаращенными глазами.

– Ханна, lilla gumman, это ты? Погоди, я выведу тебя на громкую связь.

Он положил телефон между ними на стол.

– Jag älskar dig, папа. Чтобы ты знал, что это действительно я.

Ее слова звучали идеально, французский акцент исчез, голос был тихий и слабый. Сюзетта подумала не о ведьме, а о воробышке. И не о Мари-Анн.

– Herregud[37]… ни хрена себе… – произнес Алекс.

Они с Сюзеттой уставились друг на друга, в изумлении разинув рты.

– Ханна, девочка моя… – сказала она.

– Здравствуй, мама.

– Ох, Ханна, как же замечательно…

– …как же замечательно тебя слышать.

В глазах Алекса заблестели слезы.

– Я по вам скучаю.

Ее детский голосок в динамике звучал на редкость печально. Но Алекс и Сюзетта, услышав дочь и ее слова, ставшие для них полной неожиданностью, засмеялись.

– Мы тоже по тебе скучаем, lilla gumman, и очень тебя любим.

– Как ты? Много занимаешься в школе?

– Она говорит!

По лицу Алекса было видно, что он испытывает то же головокружение, что и Сюзетта. Чудо. В «Маршз» достучались до Ханны и всего за месяц добились такого прогресса.

– Простите, что я так плохо себя вела.

Теперь наступила очередь Сюзетты разрываться на части. Она никак не ожидала от дочери такого признания. И опять испытала угрызения совести за то, что когда-то увидела в девочке демона, напрочь упустив из виду, что ее плохое поведение могло быть вызвано болезнью. И если бы она стала действовать раньше, может, у них обеих не было бы долгих лет трудностей?

– Мы очень рады, что ты делаешь такие успехи, – сказал Алекс.

– Мне здесь не нравится. Я хочу домой.

Алекс и Сюзетта переглянулись и нахмурились.

– Ты просто еще не привыкла, – ответил он.

– В твоей жизни произошли большие перемены, на это требуется время, но у тебя все отлично получается…

– Мне правда очень досадно, обещаю вести себя хорошо, – произнесла Ханна.

Возбуждение, на короткий миг охватившее комнату, рассеялось. Сюзетта и Алекс опять посмотрели друг на друга, не зная, что сказать. Какая-то частичка ее естества ликовала, что Ханна пошла на поправку. Но другая, куда более значительная, даже представить не могла, чтобы девочка вернулась домой. Да и Ханна вряд ли могла так быстро выздороветь. Что если все опять станет как раньше?

– Пап, я могу вернуться домой? Я по вам скучаю.

– Нам тебя тоже очень не хватает… – сказал Алекс и запнулся. – Но тебе надо ходить в школу…

– Мне здесь не нравится, да и ребята все убогие и злые. Пожалуйста, я буду вести себя хорошо, обещаю.

С сердца Сюзетты стала слезать оболочка, словно кожура с яблока под острым ножом. Ребенок хотел вернуться к ним и скучал по дому. В голосе Ханны так печально звучало это желание. Однако Сюзетта чувствовала, что готова подавить желания девочки в самом зародыше. Ей и Алексу предстояло еще так много сделать с Беатрикс, а отчеты, которые им присылали из «Маршз», были противоречивыми, если не сказать больше. Ханна могла проявлять эмоции, но ее моральный компас варварски вышел из строя. У девочки был высокий коэффициент интеллекта, но при этом она демонстрировала неповиновение и вела себя импульсивно. После нескольких недель тестов врачи только-только стали внедрять стратегию изменения поведения, которая, по их мнению, могла помочь ей приобрести основополагающие социально-эмоциональные навыки жизни в обществе и развить способность к сопереживанию. И к тому же не исключали, что ее ложные представления обусловлены тем или иным психотическим расстройством.

Сюзетта покачала головой и в страхе посмотрела на свои эскизы. Она едва начала работать над книгой и получила обратно Алекса – целиком и полностью, даже то, что у нее украла Ханна. Они собирались отправиться в путешествие и окунуться в водоворот романтических приключений, к которым Сюзетта наконец была готова. Она вела себя как эгоистка, но не была готова от всего отказаться. Если дочь вернется домой, Сюзетта себя потеряет. На этот счет у нее не было никаких сомнений. Новые грани ее жизни – страсть, здоровье – тут же завянут; она не чувствовала себя достаточно сильной для того, чтобы вернуть Ханну домой.

– Я не могу, – прошептала она мужу, – да и ты тоже. Она просто пытается нами манипулировать, прощупывает почву. Беатрикс нас предупреждала.

Не исключено, что это был новый механизм манипуляций. Доктор и в самом деле говорила им, что Ханна захочет вернуться домой. Так поступают все дети, даже те, кто в семье подвергался самому жестокому обращению. Но она даже не предполагала, что девочка позвонит и скажет все, что им так хотелось услышать: «Мама, папа, я вас люблю. Простите». Причем произнесет вслух, восхитительным голоском с идеальным произношением.

Сюзетта молилась, чтобы Алекс не дрогнул.

Она прикрыла нижнюю часть телефона, чтобы Ханна не могла ничего услышать.

– älskling, я все понимаю. Школа творит чудеса: там нашей девочке действительно помогают.

От стыда у нее вспыхнуло все тело.

– Ей требуется больше времени, они ведь только начали ее лечить…

Пожалуйста, пусть у тебя хватит твердости. Она не могла сказать ему, как легко после первой недели стала отказываться от своего материнства. И была не в состоянии признаться – ни Алексу, ни Беатрикс, – какое испытала облегчение, перестав ощущать себя родительницей. Она чувствовала примерно то же, что человек, медленно снимающий с себя одежду и бросающий ее на пол. Сюзетта не могла опять напялить на себя костюм домохозяйки и боялась, что уже никогда не сможет этого сделать. Она опять покачала головой и прикрыла рукой рот, опасаясь выболтать свои непростительные мысли.

– Мама! Папа! Вы меня слышите?

Алекс схватил жену за руку и кивнул, будто соглашаясь с ее мыслями.

– Мы скоро с тобой увидимся, – сказал он.

Внутри у Сюзетты что-то взорвалось. Она вскочила и на негнущихся ногах отошла от стола.

– Не говори ей этого!

– Но почему?

– Мы не можем…

Алекс опять прикрыл микрофон.

– Если Ханна и дальше будет себя хорошо вести, они разрешат нам ее навещать. И, возможно, она действительно вернется домой раньше…

– Нет! – закричала она, прикрыла рукой нежную новую кожу на щеке и медленно от него попятилась. – После всего, через что я прошла: врачей, расковырявших мне все внутренности, дырки в животе, с которой я ходила целых четыре года, после того как потеряла всю юность, – меня изводит и клеймит горящей головешкой собственная дочь! Она же могла выбить мне глаз! Хватит! Я больше не могу! Я этого не заслужила! Мы имеем право на счастливую жизнь. Я имею право любить и быть любимой! И больше не позволю ей портить нам кровь!

Алекс сжал телефон в руке и направился к ней с видом человека, решившего укротить перепуганного зверя одной силой своего взгляда.

– Все хорошо…

– Нет, не хорошо! Моей собственной матери было глубоко наплевать, жива я или сдохла, но я выбрала жизнь и не допущу, чтобы дочь стала моей погибелью. Мы опять стали жить той жизнью, которой должны были. Алекс, прошу тебя, не отнимай у меня… у нас… жизнь…

– Хорошо… хорошо…

Он потянулся к ней и обнял. Сюзетта прижалась к нему всем телом и разрыдалась.

– Пап.

– Скажи ей, пусть идет… – с мольбой в голосе прошептала она.

Потом подняла на Алекса глаза, в тот самый момент, когда он слизнул скатившуюся по щеке слезу и поднял телефон.

– Мы здесь и очень тебя любим, – произнес он, – но ты должна остаться в школе…

– Нет! – завопила Ханна.

– Я знаю, ты очень скучаешь по дому, но добиваешься там замечательных успехов. Папа с мамой очень тобой гордятся.

– Пожалуйста, я больше не буду вести себя плохо, обещаю… – плакала она.

Сюзетта сильнее прижалась к нему, неизмеримо благодарная за то, что он решил закончить этот разговор. И это, конечно же, далось ему нелегко, ведь она знала, как ему хотелось услышать голос Ханны.

– Тебе пора спать, lilla gumman…

Сюзетта изумилась, как хорошо он играл роль отца, как знал назубок каждое слово невидимого сценария.

– Я хочу вернуться домой! Неужели вы по мне не соскучились? – спросила она, задыхаясь от рыданий.

Лицо Алекса неподвижно застыло, потом исказилось, и все его тело напряглось. Сюзетта ахнула, увидев, как муж сбросил с себя маску. Он столько лет так изумительно играл свою партию, и только теперь она поняла, в каком напряжении все это время пребывал, не снимая улыбки, отягощенной чувством вины.

– Я не могу… Что, если она опять причинит тебе вред? Я не могу…

Он сунул ей в руки телефон, подошел шаткой походкой к столу, рухнул на ближайший стул и всхлипнул. А потом, пристыженный, остался один на один со своим чувством вины, закрыл руками лицо и заплакал.

Сюзетта уставилась на телефон в руке. В конечном итоге ответственность за разговор легла на нее.

– Пап, что случилось? Мам!

Сюзетта выключила громкую связь, чтобы Алекс не услышал мольбы своего единственного ребенка. И поэтому только до нее донеслись последние произнесенные Ханной слова.

– Вы меня не любите?

В ее голосе оказалось слишком много обиженного изумления. Она будто всегда это подозревала. Сюзетта сомневалась, что сможет и далее безоговорочно любить своего ребенка после того, как увидела дочь с молотком в руках. Ханна мысленно произнесла заклинание, готовая избавиться от матери с той же легкостью, с какой ее рука уничтожила персонажа, нарисованного на листе бумаги. Неужели какая-то частичка души Сюзетты всегда будет бояться Ханну? А Алекс? Сейчас, когда его дочь познала вкус крови, он тоже столкнулся с трудностями? Звери порвали человеческую кожу, но их не укротили, а только уложили спать. Неужели в сердце Ханны навсегда останется частичка Мари-Анн?

– Не очень, – ответила Сюзетта, едва выдохнув эти слова.

Потом нажала кнопку отбоя и упала Алексу на колени. Тело мужа было утешением, они прижались друг к другу, и от его теплого дыхания по ее коже поползли мурашки.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Ее место там.

– Я знаю, – ответил он, и ей на грудь упали его слезы.

Она села на него верхом, зная, что через несколько минут он опять в нее войдет. И они оба почувствуют себя намного лучше.

ХАННА

– Алло! Мама! Папа! Алло!

– Ты их больше не слышишь, медвежонок? – спросили Коричневые Зубы, взяв из ее рук трубку.

Ханна кивнула, глядя перед собой немигающим взглядом. Ее охватило изумление. Она была уверена, что голоса будет вполне достаточно. Когда она осела на пол, внутри разгорелся пожар. Их нерешительность была самым верным признаком. Даже папа и тот больше не хотел ее видеть.

Мама в конечном счете оказалась самой сильной ведьмой и смогла сжечь Ханну даже на расстоянии.

Из глаз девочки водопадом хлынули слезы. Она прислонилась к холодному металлу стола и прижалась к нему ладонями, чтобы остудить поток своего расплавленного отчаяния. Коричневые Зубы встали рядом на колени, неизменно готовые ее утешить.

– Ну все, медвежонок, все. Не переживай, у тебя еще будет шанс.

Прикосновение холодных пальцев женщины к ее горячей влажной щеке было приятным. Хлюпая носом и размазывая по ее плечу слезы, Ханна позволила взять ее за руку и отвести в комнату, где ждал Ског.

Хрупкий, маленький Ског, ее лучший и единственный друг в этом жестоком, запутанном мире.

Ах ты, дура. Собственная глупость ее бесила. Мамин план, вероятно, в том и заключался, чтобы навсегда выставить ее из дома.

И звук голоса дочери, конечно же, не убедил околдованного папу взять ее обратно. В мечтах девочки папа выглядел райским островом, но оказался лишь скалистым утесом, неспособным помешать ей пойти ко дну. По крайней мере, до тех пор пока рядом с ним находилась мама. Ханна вытерла слезы и улеглась в постель. Ског забрался ей на грудь и принялся утешать.

– Я уверена, что благодаря тебе мама с папой сегодня вечером почувствовали себя счастливыми. То, что ты заговорила, – огромный прогресс, – сказали Коричневые Зубы, подоткнув одеяло. – Если будешь такой же храброй и продолжишь так же упорно учиться, не успеешь оглянуться, как окажешься дома.

Значит, чтобы вернуться, от нее потребуются смелость и прилежание в учебе?

Коричневые Зубы закрыли дверь, и Ханна осталась лежать в темноте.

– Они не могут держать нас здесь вечно, – прошептала Ханна.

– За это время мы должны разработать план, – ответил Ског.

Она будет примерной ученицей – чего всем так хотелось – и очень многому научится. Станет сильной и решительной. И по возвращении в первый же день будет готова встретиться с мамой. Папа не должен был ее предать, но в отсутствие Ханны мамино колдовство оказалось слишком сильным. Теперь он даже не может самостоятельно выбирать слова. Ханна позволит маме победить, когда на кону стоит вся папина любовь.

– Какой же я была эгоисткой, – сказала она, – папа во мне нуждается.

– Он ждет, чтобы ты…

– Я знаю.

– …позаботилась о маме.

– Мы обязаны спасти его, Ског.

– И мы его спасем.

– Теперь мне придется вести себя хорошо, чтобы вернуться домой.

Ског уснул, положив ей на щеку свою мягкую ручку. Но Ханна не смыкала глаз. Она перепробовала столько способов быть плохой девочкой, но эта стратегия, вероятно, слишком бросалась в глаза. Мама насквозь видела все ее хитрости, как и учителя. Ханна нуждалась в более коварном подходе и дома, и в школе. Для этого потребуется время: реализовать ни с того ни с сего новый план нельзя, так ей никого не удастся обмануть. Но она знала, что делать и кем надо стать.

Самой лучшей девочкой на всем белом свете.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я всегда буду признательна моему агенту Саре Бедингфилд за то, что она откопала мою рукопись в папке для входящих писем и разглядела в моей работе то, чего до нее не мог разглядеть никто. Ее страсть рассеяла мои опасения в том, что я сумасшедшая, в одиночестве следующая своему жизненному призванию, которой нечем поделиться с окружающими. Она отчетливо и громко произнесла: «Я вас понимаю. И вижу, что вы хотите сказать». А затем незамедлительно взялась продавать мою книгу. Сара, я до конца жизни буду радоваться тому, что разделила этот процесс с вами.

Я также благодарна Дженнифер Вейс из издательства St. Martin’s Press, которая тут же купила мой роман. Ваши чувства, ваша вера в эту историю стали для меня всем. Я склоняю голову перед всеми теми, кто трудился ради моей книги за кадром, чтобы донести мои слова миру. Благодарю Сильвен Крикмор, Лайзу Сенз, Дженнифер Эндерлин, Салли Ричардсон, Трейси Гест, Бранта Джейнуэя, Эрику Мартирано, Джордана Хенли и Ольгу Грлик. Отдельное спасибо хочу сказать Франческе Бест и ребятам из «Транс-Уорлд», которые так быстро и с таким энтузиазмом подключились к делу.

Я в неоплатном долгу перед программой «Питч Уоз», в первую очередь перед Брендой Дрейк, да и всей командой в целом (особенно это касается Никки Роберти, Хизер Кэшмен, Майкла Меммея, Рэйчел Линн Соломон, Ребекки Энзор, Келли Гаррет и Кристен Лепионки). Моя наставница Маргарита Монтимор стала первым человеком, кто выдернул мой роман из вороха слезливых, неправдоподобных историй. С тех пор она упорно верит в меня как в писательницу, даже больше, чем я сама. Спасибо, что побудили меня сделать рукопись как можно лучше. До того как вы стали моим наставником, я до конца не понимала, что такое построчная правка, но теперь знаю, как происходит это волшебство: благодаря вам я стала писать лучше. Мне никогда не удалось бы пережить два эти сумасшедших месяца без моих товарищей по программе, «Класса 16» (перечислять всех здесь пришлось бы слишком долго). Я всегда поддержу каждого из вас в любой ситуации.

Писательское сообщество в «Твиттере» зарекомендовало себя удивительным источником информации и ободрения. Я очень многому научилась у большого количества писателей. Спасибо всем вам!

Отдельное спасибо необыкновенной Ким Чанс, моей горячей стороннице и бета-ридеру: мы пошли разными писательскими путями, но я рада, что 2018-й для каждой из нас стал годом наших книг.

Я начала писать романы, когда работала неполный рабочий день в «Монро Бранч Лайбрери», Рочестер, штат Нью-Йорк. Видеть вокруг себя так много книг – и так много на них помешанных – служило мне источником вдохновения. Хочу выразить благодарность коллегам и друзьям, ставшим частью моей рочестерской жизни, особенно Мэри Клэр Шег и Крису Прайсу.

Спасибо Скотту Кейнеру, поддержавшему на самом раннем этапе первую версию этой истории; благодаря вам я поняла, что могу сделать что-то стоящее.

Выражаю признательность моему ангелу-хранителю Манье Нельсон, которая всегда была мысленно со мной, когда я болела, и следила за тем, чтобы у меня был компьютер, на котором можно писать.

Спасибо Кэтрин Маркакис, которая слушала меня как ни один врач в мире и поддерживала мое душевное и физическое состояние в достаточной степени для того, чтобы я могла следовать за своей мечтой.

Благодарю Эву Альбертссон за то, что она ответила на мои вопросы в области шведского языка. Если я все же допустила в этом отношении ошибки, то в них следует винить только меня.

Выражаю признательность моему отцу Джону Стейджу, который с готовностью читал самые черновые мои наброски еще в те далекие времена, когда я была подростком. Мне потребовалось немало времени, чтобы понять все твои аллюзии на Стивена Кинга, но я, похоже, все же справилась и уловила: главное – чтобы читатель не переставал перелистывать страницы! А еще хочу поблагодарить маму Рут Стейдж. Родители привили мне любовь к книгам, Грейт-Смоки-Маунтинс, Гранд-Каньону, лесистым горам, вырисовывающимся на фоне неба, а также к огромному миру идей и чудес. Вам порой было нелегко, но вы все же дали мне как писательнице правильное воспитание.

Я не смогла бы жить без своих лучших подруг Лайзы Риччи и Полы д’Алессандрис. Мы начали с того, что дружно полюбили театр, но потом двинулись в совершенно разных направлениях. Я так благодарна вам за те десятилетия, что мы прожили вместе. Вы помогли мне стать тем, кем я стала, и были рядом всегда, в часы жизненных побед и невзгод, вместе с вами мы говорили на серьезные темы и совершали глупые, бестолковые подвиги.

Наконец, хочу поблагодарить мою сестру Дебору Стейдж – единственного и самого важного человека в моей жизни. Ты стала частью моего сознания, когда я только начала осознавать окружающий мир, делила со мной опасности, глупости, бросалась в детские приключения и вместе со мной повзрослела. Ты поощряла все мои творческие начинания – и во многих из них сама принимала участие, – хотя мы и упустили из виду, что эта книга увидела свет без твоих «отпечатков пальцев» («слишком ужасных»). Ни с одним другим человеком я так не смеялась, не сидела в тишине, не играла в настольные игры и не смотрела на звезды. Хотя мне часто кажется, что я заблудилась в этом мире, с тобой я всегда чувствую себя «дома».

Хотя я созидаю и пишу уже много-много лет, эта книга вышла внезапно и совершенно для меня неожиданно, став судьбоносным событием. И мою признательность не выразить никакими словами.

Примечания

1

Болезнь Крона – тяжелое хроническое воспалительное заболевание желудочно-кишечного тракта, способное поражать все его отделы, от полости рта до прямой кишки.

2

älskling (швед.) – дорогая, дорогой.

3

Lilla gumman (швед.) – крохотуля.

4

Farmor, farfar (швед.) – бабушка и дедушка по отцовской линии.

5

Урсула Саутейл, более известная как матушка Шиптон (1488–1561) – английская провидица, якобы предсказавшая множество событий, в том числе чуму в Лондоне в 1665–1666 годах, вторжение испанской армады и Великий лондонский пожар. Агнес Сэмпсон – шотландская целительница, многими считавшаяся ведьмой. Была сожжена на костре 28 января 1591 года.

6

Аутоиммунное заболевание – нарушение функций иммунной системы, при котором она воспринимает собственные ткани организма как чужеродные и повреждает их.

7

Дорогая (швед.).

8

Ура (швед.).

9

Посттравматическое стрессовое расстройство – тяжелое психическое состояние, возникающее в результате единичной либо повторяющихся психотравмирующих ситуаций, таких как участие в боевых действиях, тяжелая физическая травма, сексуальное насилие или угроза смерти.

10

Саннибридж (англ. Sunnybridge) переводится как «солнечный мост».

11

Синдром гиперактивности и дефицита внимания – расстройство поведения, проявляющееся в неспособности сосредоточить внимание, повышенной активности и неуправляемой импульсивности.

12

Jag alskar dig (швед.) – Я люблю тебя.

13

Во французском и английском вариантах написания имени Marie-Anne Dufosset инициалы составляют слово MAD, которое можно перевести как «безумный» или «злой».

14

Обезьяна Джулиус – главный фирменный знак бренда Paul Frank.

15

Синева и золото для Швеции.

16

Микрозелень – молодая ботва растений, используемая как в пищу, так и для украшения блюд.

17

Fika – шведская традиция делать перерыв в работе, чтобы выпить кофе.

18

Tack (швед.) – спасибо, пожалуйста, хорошо.

19

Хомвуд – район Питтсбурга, населенный преимущественно афроамериканцами.

20

Kanelbullar – сдобные булочки с корицей.

21

Je suis Marie-Anne. Je m’appelle Marie-Anne! (фр.) – Я Мари-Анн. Меня зовут Мари-Анн!

22

Дэйл Чихули (род. в 1941 году) – американский художник-стекловар, знаменитый своими сложными с технической точки зрения инсталляциями в стиле энвайронмент.

23

Фред МакФили Роджерс (1928–2003) – американский педагог и проповедник, автор песен и телеведущий. Снимался в детском сериале «Наш сосед мистер Роджерс».

24

Фаршированная рыба.

25

Так называемая «бежевая» диета подразумевает высокое потребление очищенных углеводов и низкое – фруктов и овощей.

26

Je peux lire (фр.). – Я умею читать.

27

Мистер Юк – стикер, представляющий собой зеленое хмурое лицо и широко используемый в США для маркировки ядовитых веществ.

28

Gomorron (швед.) – доброе утро.

29

В русском переводе Любы Сандберг эта песня называется «Весенний зов природы».

30

«Небеса светлы в весенний вечер, солнце будит море, дол и лес» (перевод Любы Сандберг).

31

Стих в горах холодный зимний ветер, тает снег, сугроб уже исчез.

32

Я хочу, как в детстве, видеть снова, как в большой воде спешит ручей, слышать песнь дрозда…

33

Большое спасибо.

34

Stryker в переводе с английского означает «нападающий» в футболе или другой командной игре, Sound переводится как «крепкий».

35

Förälskad (швед.). – Мы полюбили друг друга.

36

För alltid (швед.). – Раз и навсегда.

37

Herregud (швед.) – О господи.

Content

Зои Стейдж
Молочные зубы

Примечания