Khoel и Алексей Морозов

Бесс-фракиец

Красный песок

Полуденное солнце взошло над амфитеатром, озарив своим беспощадным светом заполненные публикой трибуны: благородные профили надменных патрициев, скучающие лица роскошно разодетых матрон, разномастные физиономии жаждущих хлеба и зрелищ плебеев и вспотевшие лица суетливых торговцев, снующих по рядам с вином и закусками для множества зрителей. Заискрился, заиграл в ярких лучах белый средиземноморский песок арены для боев — амфитеатр Тримонтиума встречал грядущее пиршество смерти во всем своем блеске.

— Смотри, Бесс, сколько их тут собралось! — прокричал в невероятном возбуждении Тартак, держась за прутья решетки обеими руками. — Все хотят видеть, как умирают фракийцы.

— Стало быть, придется их огорчить, — отозвался из темноты низкий, уверенный голос. — Покажу им, как фракийцы дерутся — и побеждают.

В подземелье, где ждали своего часа мирмиллоны, ретиарии и прочие бойцы, идущие на смерть на радость толпе, тянуло сыростью, железом, кожей и потом. Тартак обернулся к говорившему. В полумраке камеры, в самой ее глубине, прислонясь к холодному камню стены, сидел молодой фракиец Бесс, тремя месяцами ранее впервые ступивший на арену Тримонтиума. Копна косматых черных волос спадала гладиатору на глаза, мускулистое тело покрывал ровный бронзовый загар, а вдоль правой руки вился тонкий узор татуировки с тотемными зверями его племени. На лице варвара играла пренебрежительная ухмылка, а в глазах горела непреклонная воля к жизни.

— Я, конечно, понимаю, что ты воин опытный и крепкий, но… — возразил ему Тартак, — … я слышал, сегодня Капуанский ланиста Полибий выставляет против тебя своего Неистребимого. А это — верная смерть.

— Неистребимый? — усмехнулся Бесс. — Не слыхал о таком. Что за нелепое прозвище? Ты же не вчера взял в руки меч, Тартак, тебе ли не знать, что среди бойцов неистребимых не бывает?

— Я тоже так раньше думал, фракиец. Но однажды, на прошлые сатурналии, увидел его в деле в амфитеатре Капуи. Это не человек, Бесс: в общей схватке он прошел со своей секирой через закованных в железо бойцов, как нож проходит сквозь масло, а те немногие удары, что достигали его, казалось, не причиняли ему никакого вреда. Я никогда не видел ничего подобного. Среди гладиаторов и надсмотрщиков ходит легенда, будто на службе у Полибия состоит некий колдун; он-де и накачивает Неистребимого какими-то диковинными снадобьями, которые удесятеряют его силу и делают невосприимчивым к боли. Может, это так, а может — нет, но только Неистребимый каждый раз уходит с арены победителем. А ты будешь один стоять против этого чудовища. Хочешь совет, фракиец? Если выживешь после его первого удара, падай в песок и уповай на милость толпы — тогда у тебя будет хоть какой-то шанс уцелеть. Люди, возможно, вспомнят твои былые победы и даруют тебе жизнь. В противном случае Неистребимый порубит тебя на куски.

— Что ж, посмотрим, — решительно тряхнул густой гривой Бесс. — Вот только не было еще ни зверя, ни человека, довольного тем, что ввязался в драку с Бессом Фракийским.

— Упрямый буйвол, вот ты кто, — покачал головой Тартак.

* * *

Гул трибун становился всё громче, толпа выкрикивала имена знаменитых бойцов-чемпионов, жаждала крови, требовала зрелища.

— Сейчас они выйдут на арену, Валерий, — прокричал сквозь всеобщий гул капуанец Гай Полибий в самое ухо сидевшему на соседнем месте хозяину гладиаторской школы Тримонтиума. — Неужто и впрямь надеешься выиграть нынешние бои, бедняга?

— Не волнуйся, Гай, — усмехнулся ланиста Валерий Транквилл, дородный толстяк с хитрым прищуром зеленых глаз на щекастом лице. — Мне есть кого выставить против твоего Неистребимого.

— Вот как? — изобразил удивление капуанец. — Кто же тот несчастный, на которого ты ставишь свое золото и репутацию? Или сам Геркулес сойдет на землю, дабы совершить новый подвиг и сразить моего монстра? Потому что если это не герой-полубог, то ему нечего даже тягаться с Неистребимым.

— Нет, это не герой и не полубог, — лукаво улыбнулся толстяк. — Против твоего Неистребимого я поставлю своего фракийского бойца, Бесса из племени гетов.

— Геты, — Гай пренебрежительно фыркнул. — Эти собачьи сыны с бесплодных гор годны лишь для черной работы, да и то едва ли, ибо ленивы и нерасторопны, точно ослы; на воле же способны только грабить да нападать из засады. В настоящем бою от них толку, что от ржавого галльского меча. Готовь денежки, Валерий: я уже слышу, как они звенят в моем кошельке.

— Собачьи сыны, говоришь? Этот фракиец попал ко мне от родни предыдущего хозяина, которого он умертвил одним ударом кулака. Представляешь? Одним ударом! Непокорному грозила неминуемая смерть, но семья убитого почла за лучшее перепродать Бесса подороже. Я выторговал его на рынке за нубийскую рабыню, с доплатой; и в последствии нисколько не пожалел: варвар стал звездой Тримонтиума, громкими победами заставив публику выучить свое имя наизусть. Вот каких бойцов рождают порой бесплодные горы Фракии, Гай.

— Неистребимый раскромсает его в считанные мгновения, ставлю на это двадцать тысяч сестерциев, — уверенно заявил Полибий, явно не впечатленный рассказом толстяка.

— Что ж, по рукам… Но как ты заполучил себе столь невероятного бойца, друг мой?

— Поверь, Валерий, тебе лучше не знать, — вдруг холодно, без привычных шуток ответил капуанец, отчего толстяк тоже перестал улыбаться. — Спать будешь крепче и спокойнее.

Затем Гай обернулся к своему спутнику, с которым прибыл в амфитеатр, и что-то проговорил ему на ухо. Тот кивнул покрытой капюшоном головой и серой тенью покинул трибуны, плавно заскользив к выходу.

Валерий покосился на незнакомца и, несколько озадаченный поведением капуанца, перевел разговор в иное русло:

— Впрочем, Гай, даже если мой боец проиграет, я в накладе не останусь. Ведь сегодняшние бои назначены в честь нашего великолепного триумфатора, Квинта. — С этими словами тучный ланиста кивнул на главную трибуну. Там, заняв почетное место по правую руку от прокуратора, восседал осанистый мужчина с орлиным взором и профилем настоящего аристократа. Он был облачен в золоченый нагрудник и белый плащ, заколотый на плече изумрудной фибулой. По-военному коротко остриженную голову украшал лавровый венок победителя.

— Вот он, Квинт Осторий Скапула, префект претория, — продолжал Валерий, — славный военачальник. Одержал в Северной Фракии несколько побед, которые принесли в нашу провинцию мир и покой, а также немало трофеев и рабов-горцев, хе-хе. За это его удостоили триумфа, пусть не такого пышного, какие устраивают в Риме, но всё же посмотреть есть на что. Говорят, Квинт приходится каким-то дальним родственником самому Цезарю Августу. Что ж, это неудивительно: он так же, как Император, благороден, победоносен и беспощаден к варварам, — толстяк лукаво подмигнул собеседнику. — Так что, думаю, фракийская кровь, красиво пролитая на песок арены, хорошенько развлечет нашего героя, и за это он, несомненно, будет признателен мне. Ну а признательность отпрыска рода Цезарей, сам понимаешь, штука полезная. Так что я не буду в обиде, если вдруг твой боец окажется сильнее, дружище Гай.

— А ты всё не меняешься, старый лис. Нигде своего не упустишь, — усмехнулся капуанец и поднял кубок с фалернским в честь своего соперника. Толстяк ответил тем же.

* * *

Время шло. Отгремела общая схватка, оросили своей кровью песок арены попытавшие счастья с дикими хищниками бестиарии, под шумный рев толпы прошли поединки гопломахов с самнитами, затем — мирмиллонов с ретиариями. И вот настал час главного боя нынешних празднеств — единоборства чемпиона Капуи Неистребимого с новым фаворитом публики Тримонтиума, Бессом-Фракийцем.

Под гул толпы и вой римских труб Бесс вышел на песок. Его клинок для боев на арене — длинный меч-ксифос с обоюдоострым листообразным лезвием — покоился сейчас в ножнах за спиной, подвешенных на двух кожаных ремнях, что крест-накрест перехватили обнаженную грудь. Из одежды на фракийце была лишь набедренная повязка; из доспехов — пара широких медных браслетов на запястьях. Ни щит, ни шлем не входили в его гладиаторское снаряжение.

Бесс посмотрел себе под ноги: песок уже стал красным от пролитой за день крови. Холодными глазами воин обвел вопящие трибуны, искаженные животным восторгом лица, одурманенные кровью глаза, раззявленные в едином неистовом крике рты… Люди, которые считают себя цивилизованнее и благороднее всех прочих народов, обитающих за пределами их Империи! В такие моменты он, пленный варвар и раб, чувствовал себя выше любого из них. Он всеми порами тела ощущал, как жадно ловят их взоры каждый его шаг, каждое движение. Как их уста выкрикивают его имя. Понимал, что пока он на арене, эти люди целиком и полностью принадлежат ему. Пьянел от осознания собственной власти над ними… и даже тогда не переставал презирать этих развращенных и жестоких зевак, забавы ради превративших жизнь и смерть в игру, в жестокое и потешное зрелище. Здесь и сейчас в них было меньше человеческого, чем в ком-либо ином. Даже чем в тех, кто убивал и умирал перед ними на арене. Бесс вспомнил гладиаторскую легенду о Спартаке-освободителе, о восстании воинов арены и их мести римским поработителям. В сердце варвара горела та же мечта, и в голове уже созревал отчаянный план…

Глаза фракийца вспыхнули грозным огнем, когда он высмотрел на главной трибуне римского военачальника Квинта. Этот человек был виновен в смерти большинства его соплеменников. Это он в нескольких битвах разбил войско гетов и разорил их селения в Родопских горах. Это он согнал сотни закованных в цепи пленников в римские города — и продал их, как продают одежду или еду. Это его выжившие геты называли демоном во плоти и пугали его именем детей по ночам. И именно его Бесс поклялся убить, даже если ждать подходящего момента придется всю жизнь. Фракиец зажмурил глаза и крепко-накрепко сжал кулаки, чтобы приступ ярости не лишил его рассудка.

Но вот трубы взревели во второй раз, возвестив о выходе противника Бесса, и он устремил взор к противоположному краю амфитеатра, где появилась гигантская темная фигура. Тартак не преувеличивал: Неистребимый выглядел настоящим исполином. Тело его покрывал пластинчатый панцирь, на руках — наплечники и наручи, на голенях — поножи. Голову венчал шлем со сплошным забралом, в котором были оставлены только небольшие прорези для глаз. Щита Неистребимый тоже не носил, зато обеими руками сжимал огромную секиру с двумя полукруглыми лезвиями. Обычно так были вооружены самые искусные бойцы, убийцы гладиаторов, самые могучие и смертоносные ублюдки — секуторы.

Третий сигнал труб призвал бойцов к началу схватки, и с этого момента время для Бесса перестало существовать. Он вытянул из ножен меч, сделал пару взмахов для разогрева и пошел по кругу, внимательно изучая движения противника.

Закованный в броню великан ступал очень странно — словно какой-то кукловод дергал невидимые нити, пришитые к его рукам и ногам. Фракиец сразу почувствовал, что дело тут нечисто: либо тот играет с ним, умело притворяясь потусторонним существом, либо опоен каким-то зельем и действительно пребывает в магическом трансе. Правда, на арене встречаются воины из разных земель, куда только ни простирает свои алчные лапы Империя, и обычаи у них бывают самые разные. Так что приходится принимать противников такими, какие они есть.

Бесс предпринял пробную атаку: метнулся к Неистребимому, осыпал его тройкой молниеносных выпадов и тут же отскочил назад, уйдя в защиту.

Трижды пропела сталь — это лабрис Неистребимого отразил каждый удар Бесса. Мечник покачал головой, по достоинству оценив сноровку гиганта.

Внезапно великан одним прыжком приблизился к фракийцу и взмахнул секирой. Быстрый как ветер, Бесс увернулся, оказавшись у противника за спиной, и ударил его по ногам, подрубая сухожилия под коленями. Неистребимый даже не пошатнулся, но тут же, не оборачиваясь, ударил назад точно в цель — так, что фракиец едва отбил этот тяжкий удар своим клинком.

"Не может быть", — подумал Бесс. — "Третий глаз у него, что ли, на затылке? Ни один человек не способен так двигаться, да еще с перерубленными поджилками…"

Изумление молнией пронеслось в голове фракийца, а гигант уже резко развернулся и двинул противника кулаком в лицо. Голова Бесса дернулась назад, во рту возник солоноватый вкус крови, а всё вокруг закачалось и завертелось, словно в водовороте.

Второй удар бросил фракийца на песок. Он едва успел перекатиться в сторону, когда тяжелая секира обрушилась на место его падения. Пока гигант не выпрямился, чтобы нанести новый удар, Бесс перехватил топорище секиры и обеими ногами толкнул Неистребимого в бок. Тот пошатнулся, но устоял и оружия из рук не выпустил. Теперь он навис прямо над фракийцем, словно неотвратимый злой рок. Борясь за жизнь до последнего, Бесс попытался вцепиться ему в горло, но могучий противник отбил эту атаку взмахом одной руки. Правда фракийцу всё же удалось дотянуться и сорвать шлем с головы капуанского чемпиона.

Кожаный, с бронзовыми пластинами, шлем-маска отлетел в сторону, и Бесс увидел перед собой кошмарное зрелище: над ним нависало обтянутое бледно-серой кожей бесстрастное лицо. Без волос, бороды и бровей. Глазницы и рот зашиты суровыми нитками. Лицо трупа.

По трибунам пронесся гул изумления.

Фракиец невольно отвернулся, а чудовищный мертвец, перехватив древко секиры, принялся его душить.

Бесс, хрипя, сопротивлялся. Он бил противника вслепую локтями, пытался разжать его пальцы, железной хваткой вцепившиеся в топорище — всё тщетно. Бесс начал задыхаться. Глаза полезли из орбит. В голове слепяще яркой молнией пронеслась вся жизнь, от рождения до последнего дня…

Вдруг фракиец коленом ощутил острую сталь клинка. Посмотрел вниз — и увидел под собой присыпанный песком меч. Свой ксифос! Собрав оставшиеся силы, Бесс отчаянно потянулся вниз. Рывок. Еще рывок. Древко впивалось в горло, грозя сломать гортань. Драгоценных мгновений, отведенных на жизнь без воздуха, оставалось всё меньше. Наконец, левой рукой ему удалось схватить острое лезвие и поднять клинок с земли. Из порезанной ладони на песок зашлепала кровь, но он не разжал пальцы.

Найдя наощупь правой ладонью рукоять, полузадушенный и обессилевший, фракиец ударил вслепую, куда придется — и железная хватка Неистребимого ослабла!

Бесс потянул клинок обратно и услышал, как великан глухо грохнулся на песок. Бесс поднялся.

Неистребимый тихо лежал в круге арены. На месте нижней челюсти у него зияла черная рана, из которой не текла кровь. Бесс присмотрелся, и увидел в этой ране какое-то шевеление. Секунда — и из дыры на месте челюсти на свет вылез огромный матово-черный жук, каких фракийцу доселе видеть не доводилось. Жук пробежал по гигантскому телу Неистребимого, проделал короткий путь по круглым лезвиям секиры и направился прямиком к фракийцу. Гладиатор молча посмотрел на него снизу вверх — и обутой в грубую сандалию ногой поставил точку в жизни насекомого. Затем поднял взгляд на трибуны и воздел к небу меч.

Мгновение амфитеатр молчал. А затем разразился оглушительным, многотысячным кличем во славу победителя.

* * *

Полибий сидел на своём месте в гробовом молчании, не слыша гула ликующих трибун, не обращая внимания на фамильярные похлопывания по плечу довольного выигрышем толстого Валерия, не глядя на проходящий мимо люд, который двинулся к выходу из амфитеатра, оживленно обсуждая кровавое представление. Ланиста из Капуи смотрел только в одну точку — на распростертое в песке тело великана, в которого было вложено столько трудов и средств, и с которым было связано так много великих замыслов и надежд.

Все труды пошли прахом, а надежды были обращены в пыль мечом обычного фракийца, которого Полибий не принимал всерьез, думая, что тот не продержится и двух минут против Неистребимого. Это никак не укладывалось у римлянина в голове. Это было выше его понимания. Это был крах.

Трибуны уже наполовину опустели, когда Гай Полибий, наконец, поднялся и, потрясенный, шатаясь, двинулся к выходу. Всю дорогу от амфитеатра к дому родственника, у которого он остановился, из своего паланкина Гай слышал, как горожане бурно обсуждают финальный бой, как восхищаются силой и ловкостью фракийца, как чествуют своего чемпиона, и все эти разговоры, фразы и выкрики отнюдь не поднимали ему настроения. Сейчас он хотел только одного — увидеть Нузириса, взглянуть ему в глаза и послушать, что скажет надменный египтянин в свое оправдание.

С Нузирисом римлянина судьба свела еще в молодости, в дни противостояния Октавиана и Антония, заключившего союз с царицей Египта, Клеопатрой. Легион, в котором служил в ту пору Гай Полибий, одним из первых был переброшен на северное побережье Африки, чтобы разбить войска Антония и Клеопатры в решающем сражении.

Тогда-то и прибился к когорте Полибия этот странный египтянин с бездонно-черными глазами и загадочной, темной душой. В отличие от большинства голодных и перепуганных беженцев из Александрии, этот человек держался горделиво и величественно, утверждал, что происходит из древнего рода магов и жрецов Города Мертвых. Говорил, будто многие годы служил при дворе, но был брошен ко львам за то, что напророчил царице скорую смерть от укуса ядовитой змеи. Однако, рассказывал египтянин, благодаря тайным заклинаниям хищники его не тронули, и смертный приговор царица сменила на пожизненное изгнание. Легионеры смеялись, потешаясь над эдакой диковинкой. Смеялся и Полибий. Но из любви к экзотике приютил колдуна в своем походном шатре, делил с ним хлеб и вино и время от времени развлекался беседами с чудаком. Тот всё рассказывал о своем могуществе, о связи с великими богами, о том, что ему известны дороги будущего, тайные тропы жизни и смерти… Ну не смех ли?

Однако настал день, когда Гай прекратил смеяться над Нузирисом. Случилось это, когда на подходе к стенам занятого Клеопатрой города в легионе разразилась эпидемия. То ли непривычный климат так подорвал здоровье солдат, то ли вражеские лазутчики подсыпали что-то им в воду или пищу, а только корчились легионеры Октавиана в страшных муках день и ночь. Были нередки смертельные случаи. Не уберегся от заразы и Гай Полибий. И вот, когда несчастный римлянин стонал от боли и метался на постели в бреду, неотступно следовавший за ним на протяжении всего похода Нузирис проявил силу своего магического дара. Гай не знал, да и не стремился когда-либо узнать, что за древние ритуалы творил над ним загадочный египтянин; но всего за два дня больной полностью излечился от лихорадки. А днем позже, после того, как Октавиан победителем вошел в город, легионы облетела весть о смерти Клеопатры. Царица покончила с собой, опустив руку в корзину с ядовитыми змеями. Таким образом, пророчество Нузириса сбылось.

После этого отношение Гая к колдуну резко переменилось. Вернувшись со службы в родную Капую, он все время держал египтянина при себе, внимательно прислушиваясь к его советам. Так, последовав указаниям Нузириса, он сумел собрать и преумножить добытые в походе богатства, вложил деньги в гладиаторскую школу и добился немалого веса в обществе, получив славу самого успешного ланисты города.

Взамен же маг просил совсем немного: всего лишь возможность творить ритуалы в честь своих богов. Для этого Гай выделил ему подземелье под своим городским особняком, сам же туда и носа не показывал: пусть творит, что пожелает, капуанцу до этого не было никакого дела. Имелись у египтянина и другие просьбы, странные, но не составляющие особых хлопот. Он просил, чтобы тела мертвых рабов-гладиаторов сразу же после боев приносили к нему в подземелье. Иногда даже сам ходил в амфитеатр и тайно скупал у надсмотрщиков отрубленные части тел. На все вопросы бормотал в ответ что-то о ритуалах Города Мертвых и магии черных племен далекого Юга. Полибию от всего этого становилось не по себе, однако он решил не вмешиваться: лишь бы маг оставался при нем.

И вот однажды колдун предъявил хозяину плод своих многолетних трудов — Неистребимого. Это уже позднее Гай назвал его так для арены, потому что имя, которое дал ему Нузирис, невозможно было произнести, не сломав язык. Египтянин говорил, что смешал древние практики жрецов Города Мертвых с какими-то обрядами колдунов диких племен Африки. Говорил, что создал непобедимого воина — существо из частей тел сильнейших бойцов, сшитых воедино, — и вдохнул в него жизнь, заключив с древними богами тайное соглашение. Гай не слишком вдавался во всю эту мороку, но очень быстро извлек для себя выгоду, испытав колдовское существо в амфитеатре. Оказалось, что это — идеальная машина для убийства. Что и требовалось толпе зевак, собирающейся поглазеть на гладиаторские бои. Потустороннее существо с экзотической внешностью и необычной манерой драться очень скоро стало всеми любимым чемпионом Капуи. Кроме того, руками Неистребимого Гай Полибий принялся устранять своих главных конкурентов, врагов и просто нежелательных людей, надежно укрепив свое положение в городе. Слухи о каре богов, Полночной Смерти Капуи, пугливым шепотом расползались по улицам и домам патрициев, а дом Полибия всё продолжал возвышаться над прочими…

— Дарога нет, — вывел ланисту из воспоминаний низкий голос раба-каппадокийца, одного из четырех, что несли господский паланкин.

— Что значит "нет"? — не понял капуанец и, костеря бестолковых носильщиков, так толком и не выучивших язык латинян, отодвинул полог и посмотрел, что творится впереди.

А впереди путь ему преграждала толпа, собравшаяся у дома, в который он как раз направлялся. Все страшно галдели, причитали и бормотали какую-то околесицу о гневе богов и молнии Юпитера. Основная масса толкалась у ворот во двор, задние ряды напирали на передние, любопытно вытягивали шеи и напрягали глаза, пытаясь что-то рассмотреть.

Не желая ждать, пока народ расступится, Полибий в ярости велел опустить паланкин наземь, вышел из него и, раздавая тычки и проклятья, проложил себе путь прямиком сквозь толпу. Протиснувшись, наконец, через неимоверное скопление народа, ланиста вошел во двор. И обомлел: двое рабов выносили из внутренних покоев погруженное на носилки тело человека, закутанного в черные одеяния. Капуанец спешно подошел к ним, откинул скрывавшее лицо покрывало… и в ужасе отпрянул. Остекленевшими черными опалами невидящих глаз на него смотрело лицо Нузириса — застывшая маска смерти и леденящего ужаса. Египтянин был мертв.

Капуанский ланиста Гай Полибий протяжно застонал.

Только сейчас он вспомнил, как верный маг говорил ему, что заключая соглашение с древними богами и вдыхая жизнь в неживое тело, он препоручает свою собственную жизнь их воле. И поэтому, если падет Неистребимый, то в тот же миг смерть постигнет и его создателя, ибо одной нитью связаны они. Тогда Гай ему не поверил. Когда фракиец на арене растоптал скарабея, в сердце ланисты закралось смутное сомнение. Теперь же капуанцу казалось, что где-то рядом витают бесчисленные тени неведомых демонов в поисках человеческих душ.

И тогда истошный вопль безумия огласил маленький дворик римского особняка в богатом квартале Тримонтиума.

Остров крылатого идола

1. Кровь на песке

Отгорел рассвет и, вступив в свои права, новый день солнечными лучами осветил величественные кроны гигантских деревьев. Летний ветерок, прошелестев меж пушистых ветвей, тронул легкой рябью зеркальные воды бегущего среди трав ручья и устремился вдаль, обдувая скалистые утесы серых отрогов гор, нерушимой стеной возвышавшихся на востоке.

Внезапно, в лесу, меж стволами деревьев, замелькало человеческое тело. Миг, и из чащи, оглядываясь на ходу, выбежал мужчина. Он был абсолютно обнажен, если не считать набедренной повязки на чреслах и широких медных браслетов на запястьях. Грудь, тяжело вздымавшуюся от бега, крест-накрест перехватывали широкие кожаные ремни, крепящие к спине мужчины ножны с тяжелым, прямым двуручным мечом.

Высокого, выше четырех локтей, роста и могучего телосложения, бегущий однако не производил впечатления грузного и неповоротливого. Скорее наоборот: в каждом его движении сквозила легкость и грация охотящейся пантеры.

Отбежав локтей на тридцать от опушки, он оглянулся и, откинув со лба прядь длинных, черных как смоль волос, вгляделся в зеленую чащу. Наконец, его серые как сталь глаза сурово сверкнули, что-то усмотрев, и тут же из леса выскочили семеро вооруженных мечами воинов, облаченных в панцири и туники преторианской гвардии. На головах у преследователей были легкие стальные шлемы, скрывавшие светлые локоны волос.

Увидев беглеца, преторианцы радостно закричали и рассыпались полукругом, постепенно сплачивая ряды.

Даже если мужчина и чувствовал себя в ловушке, он ничем этого не показал. Злобно ухмыльнувшись, он выхватил из-за спины меч, готовясь подороже продать свою жизнь. Он знал, что его противники тоже были не робкого десятка. Многие сражались на границах Империи, закаляясь в войнах с дикими варварами Севера и оттачивая свое мастерство в сотнях стычек на горных перевалах Фракии, где он родился.

Легионеры медленно подходили к фракийцу. Один из них, облаченный в позолоченный панцирь и такой же шлем, поднял руку с мечом вверх.

— Ну что, Бесс? — насмешливо крикнул он. — Клянусь Юпитером, ты попался! Как теперь будешь выбираться, фракийский пес?

— Будь уверен, Квинт, — прорычал горец, — я успею прихватить с собой на тот свет пару-тройку твоих солдафонов, а может и тебя самого. Ну, кто первый?

Побуждаемые фракийцем, легионеры Квинта рванулись в бой. Мгновение, и они окружили его со всех сторон.

— Фракийский пес! — вскричал Квинт, но звук его голоса потонул в яростном реве одного из легионеров, который первым напал на Бесса.

Фракиец увернулся от удара, слегка отклонившись в сторону, а затем с быстротой змеиного броска его клинок прорвался сквозь блок легионера. Острый двуручный меч распорол пах преторианца снизу верх, и с криком боли и ужаса воин рухнул на траву, обильно орошая ее кровью.

Отскочив назад от сверкающего клинка, Бесс размахнулся в прыжке и рубанул сплеча. Кости, плоть и кровь смешались в единую кровавую массу. Отрубленная голова легионера взмыла вверх, захлебнувшись в крике.

Бесс, тем временем, не стоял на месте. Подобно вихрю он носился среди нападавших, внося сумятицу и страх в их ряды. Чья-то рука поднялась над головой, сжимая меч, но опуститься уже не успела. Взмах серебристого клинка, и, отрубленная по локоть, она упала наземь. С побелевшим лицом легионер, прижимая к груди обрубок, в стенаниях рухнул на колени, силясь остановить кровь, ручьем хлеставшую из раны.

Бесс оскалился в жуткой ухмылке и опустил меч на голову следующего противника. Сминая шлем, клинок углубился в череп легионера, бросив его на колени. Из-под стали брызнули ошметки плоти.

Сам фракиец до сих пор оставался невредимым, если не считать пару легких порезов.

Квинт, чертыхаясь, размахнулся, но ударить не успел. Пронзительный резкий вопль ужаса отбросил его от фракийца. Битва мгновенно прекратилась.

Бесс стоял, опустив дымящийся от крови клинок, и смотрел на лес, откуда, как ему показалось, донесся этот душераздирающий вопль. Преторианцы, заслышав крик, заволновались.

— Аид меня забери! — произнес Квинт с дрожью в голосе. — Что это было?

— Клянусь Дис, это со стороны пляжа, — один из легионеров взглянул на Квинта. — Может, что-то с галерой?

Неожиданно какая-то тень накрыла их сверху, но прежде чем они успели поднять глаза к небесам и увидеть фигуру, рождающую ее, раздался еще один крик, и на них рухнуло, истекая кровью, человеческое тело.

— Марк! — воскликнул Квинт и устремился к лежащему на земле телу.

Фракиец, привлеченный необычностью происходящего, подошел поближе. Несмотря на падение с огромной высоты, несчастный был еще жив. Он тяжело и хрипло дышал, грудная клетка его была раздавлена так, что окровавленные ребра торчали наружу. На миг взгляд его стал осмысленным, и он увидел Квинта, склонившегося над ним.

— Квинт… — прохрипел он, выплевывая кровь. — Убирайся… отсюда, если… хочешь жить… Это остров… демонов… проклятый богами!..…Беги… ибо проклятье… настигнет и тебя!..

С этими словами он умер. Кровь отхлынула от его лица, судорога прошла по телу и Марк замер навеки.

Квинт поднялся с колен, и его голубые глаза загорелись мстительным огнем.

— Клянусь Юпитером, кто-то ответит за его гибель, — поклялся он и положил руку на рукоять меча.

Бесс посмотрел на труп. Фракиец бывал во многих битвах, одна кровожадней другой, но никогда за всю свою жизнь он не встречал таких ужасных ран, как на Марке. Грудная клетка была страшно разворочена. Руки и ноги вывернуты под неестественным углом. Невозможно было даже поверить в то, что существо, лежащее перед горцем, когда-то было человеком.

— Фракиец, — внезапно послышался голос Квинта, и Бесс поднял голову. — За свои преступления перед моим народом ты заслуживаешь смерти — так мне сказал цезарь, — Квинт замолчал, как бы взвешивая свои слова, а затем продолжил: — …Марк был моим кровным братом и не раз спасал меня от смерти. Если ты поможешь мне отыскать на этом трижды проклятом острове его убийцу, я даю слово воина, что ты будешь свободен, и я перестану преследовать тебя. Ты согласен?

Бесс молча кивнул и пожал протянутую ему руку, принимая соглашение.

Неожиданно со стороны леса послышался звук битвы и звон клинков. Было видно, как на опушку выскочили двое рослых мужчин, отчаянно отбивающихся от орды наседающих на них невысоких смуглокожих воинов, разодетых в цветные перья.

— Клянусь Марсом, это Витус и Брут! — воскликнул один из легионеров. — И они живы!

— Скоро им придется туго, — заметил Бесс. — Вон видишь, как часть туземцев обходит их со стороны? Еще немного, и они возьмут их в кольцо.

— Так чего же стоим? — воскликнул преторианец. — Надо им помочь!

— А с Титом что делать? Он истекает кровью, — спросил второй легионер, указывая мечом на воина, которого фракиец сделал калекой.

Он уже не стонал, а сидел на земле и тихо скулил, прижимая к груди культю и закатывая глаза.

— Добей его, — бесстрастно бросил Квинт.

Легионер молча пожал плечами и взмахнул обнаженным мечом. Обезглавленное тело уткнулось в землю, содрогаясь в предсмертных конвульсиях.

Тем временем, двое мужчин отступали под натиском смуглых воинов. Их путь до озера был усеян трупами туземцев, но все же противника было в десять раз больше, а усталость все ближе и ближе, как вдруг в сонмище врагов ворвались Бесс и тройка римлян.

Фракиец больше всех старался в уничтожении аборигенов, с поразительной ловкостью орудуя своим мечом. Его серые глаза вспыхивали демоническим огнем, когда противник попадал под удар его клинка. Фракиец был постоянно в движении, представляя для врага лишь размытую тень. Взмахи его клинка неизменно попадали в цель, разя врагов направо и налево.

Суеверный страх охватил туземцев. В панике они бросались прочь, оставляя своих раненых и убитых на поле боя. Через мгновение все было кончено. Вся поляна в радиусе ста локтей была усеяна трупами туземцев.

Лишь тогда Бесс позволил себе перевести дух. Он опустил меч и устало оперся на него, разыскивая глазами своих союзников, которые подходили к нему, осматривая опушку и глядя на дело рук своих.

— Ты отлично сражался, фракиец, — произнес Квинт, подходя к нему. — На месте цезаря я бы взял тебя в свою личную охрану.

— Ага, — поддакнул с ехидством Витус, которого Бесс знал по старой памяти, — и, проснувшись с утра, обнаружил бы, что у тебя перерезана глотка от уха, до уха.

Подошедший следом Брут — высокий, среднего возраста бритт с хорошо развитой мускулатурой — приветственно кивнул фракийцу.

— Вот уж не думал, Бесс, что увижу тебя еще когда-нибудь. Когда легат Квинт собирал когорту, он сказал только, что мы гонимся за сбежавшим гладиатором и его бандой. Давно же мы с тобой не виделись!

— Да, давно, — кивнул Бесс, — с тех пор, как ты уплыл вниз по реке, набрав людей для своих пиратских набегов в наших горных селениях. Не знал, что древние враги Империи теперь воюют на ее стороне.

Брут помрачнел:

— Около трех лет назад моя галера разбилась у северо-западных берегов Империи. Меня и еще нескольких ребят взяли в плен у оконечности Седого мыса, и если бы не заступничество Квинта, одним пиратом на свете стало бы меньше.

Внезапно Брут что-то вспомнил. Он обернулся к легату.

— Квинт, нам нужно вернуться к берегу: эти пернатые дикари могут увести галеру.

— Юпитер! Я совсем забыл о ней… — Квинт выругался.

Бесс отчистил песком окровавленный клинок, бросил его в ножны и последовал за своими союзниками, думая о том странном обстоятельстве, которое превратило его в друга своих недавних врагов.

Племя, в котором он родился, было одним из многих, населяющих горный север Фракии, — сурового края, о который обломал свои зубы не один римский полководец. Еще не видя и пятнадцати зим, он с дикими криками бросался на стены пограничных крепостей, вместе со своими сородичами предавая кровавой разрухе все потуги римлян поработить их. В одной из таких битв его, окровавленного и потерявшего сознание, угнали в римское рабство. Но никакое рабство не научит дикого сына скалистых гор смирению и покорности. Первого своего хозяина, которому его продали, он убил ударом кулака. Брат убитого продал фракийца на арену амфитеатра, превратив его жизнь в игру на потеху плебсу. Однако Бесс ни разу не проиграл.

Однажды ночью он, убив хозяина гладиаторской школы, бежал, попутно освободив десятка три таких же головорезов. Вместе с ними, осев в близлежащих нагорьях, он нагнал на римлян страху, тревожа их кровожадными набегами и принимая под свое начало иных противников Империи.

За его голову назначали награду в целые таланты золота, и отряды карателей сновали себе на погибель по горам и равнинам Рима. Бесс громил их с присущей только ему одному кровожадностью, показывая свое презрение к римским легионам, за что и поплатился: легат Квинт — двоюродный брат цезаря — поклялся его изловить. Личная гвардия императора во главе с римским вельможей набрела на след Фракийца и его банды. Поздно ночью, когда Бесс со своими людьми расположился лагерем у холмов Иллирика, Квинт напал.

Сначала, в пылу поднявшейся паники, гладиаторы гибли как мухи. Однако вскоре Бессу удалось переформировать бойцов и дать достойный отпор легионерам. На холмах Иллирика разыгралась поистине битва титанов, потери с обеих сторон были огромны.

Бесс носился в рядах легионеров, применяя все свое мастерство, приобретенное в боях на арене. Но что могла сделать горстка храбрецов против двух сотен из личной гвардии цезаря? Римляне выигрывали в численном перевесе, и хотя гладиаторы сражались как демоны за свои жизни, легионеры медленно и неумолимо побеждали. Однако победа далась им с трудом, каждую пядь земли они вырывали кровавой ценой.

Долго длилось преследование Бесса, и теперь преторианцы выбросили на них всю свою злобу, накопленную в течение месяцев походной жизни. Побоище было долгим, яростным и кровавым. Гладиаторы под натиском врага стали отступать, теряя людей. Кровь лилась рекой, и у побережья с Бессом осталась лишь горстка бойцов, многие из которых были ранены и едва стояли на ногах от усталости.

Где-то на северном берегу Эгейского моря гладиаторам повезло: они нашли в зарослях тростника большую рыбацкую лодку. В тот же час они вышли в море. Но южнее их догнала боевая галера римлян, которой правил Квинт. Впервые Бесс встретился с человеком, равным ему самому упрямством и выдержкой. И тогда фракиец понял, что если он не убьет Квинта, тот будет преследовать его вечно. Едва утлое рыбачье суденышко прикоснулось к борту римской галеры, Бесс прыгнул вперед. Горстка бойцов последовала за ним, и на палубе корабля Квинта разыгралась кровавая баталия. Узкие проходы вдоль трюма играли им на руку: преторианцы могли нападать лишь по двое. Схватка была недолгой, но кровавой. Звон мечей и стоны умирающих до сих пор звучали в голове Бесса. Вскоре он остался совсем один в окружении врагов. Но Залмоксис — грозное божество фракийцев — дал ему еще один шанс на спасение. За бортом галеры он неожиданно увидел не так далеко пологий склон береговой линии какого-то острова. Фракиец рубанул сплеча, раскроив череп особенно ретиво напиравшему легионеру, развернулся и, сложив руки над головой, с мечом за спиной, бросился в воду и поплыл. Так он оказался на этом острове.

Лес внезапно кончился, и они вышли на большой песчаный пляж. Но галера исчезла, словно в воду канула.

Витус обернулся к Квинту. На его лице застыло растерянное выражение.

— Клянусь Дис, она была тут! — воскликнул он. — Не могли же эти пернатые дьяволы унести на своих плечах галеру, груженную оружием. А на разгрузку понадобилось бы много часов. К тому же на ней были прикованы сорок гребцов, а ключи от кандалов у меня с собой.

— А не могла ли она просто-напросто уплыть? — сказал фракиец. — Возможно, эти, в перьях, заставили гребцов грести.

Спорить с этим доводом было невозможно. Витус, сверкнув глазами, умолк.

Бесс внимательно оглядел прибрежный песок. Следов ног, однако, не обнаружил. Фракиец посмотрел на Квинта.

— Меня интересует корабль, — сказал Квинт. — Вы сказали, что сражались здесь. Почему же здесь нет следов ног, кроме ваших собственных?

— Может, трупы унесли эти аборигены, а песок разровняли? — пожал плечами Витус.

— Мне кажется, что на этом острове что-то не так, — внезапно раздался голос дотоле молчавшего Брута.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил его Квинт.

— У приморских народов юга есть легенда. Когда-то давно, когда земли эти были юными, их населяла раса дочеловеческого происхождения. Древняя империя была огромна, границы ее простирались далеко на север, а на юге терялись в непролазных джунглях. Раса эта поклонялась древним богам, и кровавые жертвоприношения каждую ночь окропляли алтари ужасных чудовищ. Тогда человеческие боги прокляли эту землю. В одну беззвездную ночь все земли империи погрузились под воду. Так пришел конец империи страха, крови и древних богов. Однако остатки той древней расы еще сохранились, и они живут на островах Средиземного моря, которые раньше были вершинами гор…

— Забавные сказки ты рассказываешь, Брут, — насмешливо произнес Квинт, после некоторого молчания. — Но у меня нет времени, да и желания их слушать. Я поклялся найти убийцу Марка, и он прячется где-то на этом острове. Плевать я хотел на богов, демонов и древние расы. Сейчас я хочу прежде всего узнать, где эти туземцы живут. Клянусь Юпитером, найдем их — найдем убийцу Марка!

Брут покачал головой, но ничего не сказал. Неожиданно Тиберий, один из двоих спасенных легионеров, с белым как снег лицом, шагнул к Квинту.

— Демоны или боги, но надо выбираться отсюда, и как можно скорее. Я не желаю стать еще одной жертвой того, кто убил Марка.

— Тебя напугали сказочки Брута? — издевательски бросил Квинт. — Хорош воин в гвардии моего венценосного родственника. Тебе не панцирь с мечом носить, а юбку, трусливая собака!

Легионер отшатнулся на миг, но потом, сжав рукоять меча, вновь заговорил:

— Я шел за тобой, как и все, ничего не прося. Я сносил все лишения среди диких земель Фракии, Иллирика и не говорил ни слова. Теперь скажу — ты охвачен безумием в своей жажде мести и не…

Не успел он договорить, как Квинт, с перекошенным от злобы лицом выхватил меч.

— Грязная собака! Вонючий раб!

Аристократ взмахнул клинком. Тиберий попытался избежать удара, но было поздно. В гневе Квинт расколол шлем легионера вместе с черепом. Истекая кровью, тот упал на землю.

— Ты тоже желаешь что-то сказать, Валерий? — Квинт направил окровавленный клинок на дернувшегося было к нему второго преторианца.

Тот покачал головой и отвернулся.

— А если нет, то мы отправляемся на поиски поселения этих отродий, — Квинт бросил меч в ножны. — Думаю, нам лучше разделиться. Я и Витус пойдем на запад; Брут и Валерий — на юг, а ты, Бесс, пойдешь на восток. Встречаемся на этом месте, когда солнце станет над холмом.

С этими словами он повернулся к ним спиной и вместе с Витусом зашагал на запад. Брут, покачав головой, кивнул Бессу, и, хлопнув Валерия по плечу, зашагал вместе с ним к лесу.

Фракиец помедлил. Он давно знал бритта, и его рассказы не казались ему детскими сказочками на ночь. Слишком много Брут видел, чтобы пугать опытных воинов глупыми легендами. Однако, поразмыслив, он решил не забивать голову и зашагал вдоль линии моря на восток.

2. Мечи, клыки и копья

Прибрежная полоса постепенно поднималась вверх, пока не превратилась в горную тропинку, огибавшую склон скалы, отвесно опускающейся вниз. Быстрым, но осторожным шагом, фракиец продвигался вперед, держа ладонь на рукояти меча. Тишина вокруг казалась обманчивой и настораживающей. Внизу, под скалой, словно разъяренный зверь, ревело море. Бесс поморщился — все шло слишком хорошо и спокойно.

Фракиец шел довольно быстро, но все же успевал осматривать местность. Справа от него простирались густые непролазные заросли травы, высотой в человеческий рост. И варвар чувствовал, что ожидать нападения следует именно оттуда.

Внезапно фракиец остро почувствовал опасность. Впереди тропа сворачивала за склон. Осторожно Бесс осмотрел угол поворота, но ничего не увидел, зато внезапно почувствовал запах шерсти и почти тут же из зарослей, ему навстречу вылетело гибкое кошачье тело. Фракиец прыгнул назад по тропе, уворачиваясь от острых, как бритва, когтей хищника. Послышалось недовольное ворчание, когда зверь понял, что добыча ускользнула. Так они стояли друг против друга, человек и зверь, готовясь к нападению и защите.

Бесс никогда в жизни не видел таких чудищ, как то, что сейчас готовилось напасть. Внешне зверь походил на тигра или рысь, что водились у него на родине, но был раза в два массивней и, конечно же, во много раз сильнее. Несмотря на кажущуюся неповоротливость, (варвар это чувствовал) зверь был способен двигаться быстрее пантеры и, несомненно, был опаснее нее. Из сочащейся слюной пасти, как сабли, торчали длинные, словно кинжалы, бивни.

Варвар понимал, что прежде чем ему удастся выхватить клинок, тварь разорвет его в клочья; все, что ему оставалось — надеяться на свою ловкость и ум. Фракиец присел и осторожно вытянул руки вперед. Саблезуб, заметив это движение, зарычал и приготовился к прыжку. Бесс ждал, он предчувствовал страшную скорость животного и потому не рассчитывал на победу.

Зверь взвился вверх, пытаясь застать человека врасплох. Отчасти ему это удалось и острые когти, скользнув по незащищенной груди фракийца, оставили кровавые полосы. От толчка Бесс потерял равновесие и, схватив животное за горло, упал на каменистую тропу. Зверь рычал, терзая тело варвара когтями. Открыв ужасную пасть, ощерившуюся острыми клыками, саблезуб исступленно рычал, стараясь добраться до шеи Бесса. Фракиец изо всех сил сжал мускулистыми руками горло зверя, понимая, что у него есть только один шанс. Неумолимо чудовищная пасть приближалась. Сила необычного тигра была поистине ужасающей.

Варвар, стараясь освободиться, подмял чудовище под себя. От нечеловеческого напряжения мышцы под кожей Бесса вздулись стальными канатами. Вцепившись в загривок зверя, фракиец зарычал и вонзил зубы в горло чудовища, словно и не замечая, что когти тигра остервенело терзают его тело. Варвар почувствовал на своих губах привкус крови.

Внезапно под руками Беса что-то хрустнуло, и лапы зверя в агонии зацарапали по земле. Устало Бесс отшвырнул агонизирующее тело прочь и, шатаясь, поднялся на ноги. Из многочисленных ран, оставленных когтями и клыками зверя, сочилась кровь; голова кружилась, но варвар с честью выдержал испытание, которое другим стоило бы жизни.

Все еще дрожа от пережитого напряжения, Бесс заметил, как за поворот промелькнуло чье-то тело. Зарычав от бешенства, варвар кинулся следом. Обогнув скалу, он увидел туземца, отчаянно убегающего вверх по тропе. В два прыжка Бесс догнал его и ударом кулака швырнул наземь. Злобно сверкнув глазами, варвар выхватил из ножен меч, занес его над фигурой, распластавшейся на земле… и вдруг отшатнулся.

Абориген оказался девушкой, с черными, как у фракийца, длинными волосами и карими глазами, которые испуганно смотрели на него. Она приготовилась закричать. Бесс быстро прикрыл ей рот ладонью и прижал палец к губам, призывая к молчанию. Девушка кивнула, не отрывая от него испуганного взгляда, и фракиец решился убрать ладонь.

— Ты кто такая?

Девушка вдруг покачала головой и залепетала что-то на каком-то странном переливчатом языке, оживленно жестикулируя руками.

— Вот дьявол! — недовольно чертыхнулся варвар. — Сомневаюсь, что я хоть слово понял во всей этой тарабарщине! А по-человечески ты разговаривать умеешь? Мне этот птичий гомон и не разобрать. Как тебя зовут хоть?

— Венари, — неожиданно ответила она.

— Так ты понимаешь меня? — фракиец ухмыльнулся. — Меня зовут Бесс.

— У нас были рабы, говорящие на этом языке, — Венари все еще была испугана. — Я его выучила, чтобы понимать, о чем они говорят. Варвары часто рассказывали о своей стране, и мне нравилось слушать их рассказы. Зену говорил, что нельзя их слушать. Он говорил, что мир вокруг умер, погребенный под толщей воды. Лишь варвары еще живут на землях к северу от Баал-Гора.

— Твой Зену врал тебе, — фракиец покачал головой. — Мир не умер. Во все стороны от этого острова раскинуты огромные земли, населенные людьми.

— Ты теперь убьешь меня? — на глаза у девушки навернулись слезы.

Варвар покачал головой.

— Зачем мне это делать?

— Ты ведь из убийц, приплывших сегодня утром в Баал-Гор, — пожала хрупкими плечиками Венари, — а они убивают моих соплеменников. Так говорит Зену.

— Да кто такой этот чертов Зену? — выругался Бесс.

— Он верховный жрец Бхагала, — девушка коснулась руками лба, — Того, Кто Всегда Возвращается.

— Ну и…

Договорить Бесс не успел. Впереди послышались голоса, говорившие на языке Венари. Девушка заволновалась.

— Это, наверное, ищут меня. Зену послал воинов! Теперь, если нас увидят вместе, мы оба умрем.

Голоса приближались. Бесс, прижав палец к губам, нырнул в заросли травы, в тайне надеясь, что девчонка его не выдаст.

Процессия, показавшаяся из-за угла, состояла из дюжины туземцев, во главе которых шел седой как лунь старец в белоснежном балахоне, с посохом в руке. Венари поднялась им навстречу. Старик остановился возле девушки и о чем-то ее спросил. Неопределенно махнув рукой, она пожала плечами. Покачав головой, старец сделал ей знак следовать за собой.

Как только туземцы скрылись за поворотом, Бесс выскочил из зарослей и двинулся следом. Далеко впереди ему удалось увидеть спины туземцев. Они быстро поднимались по тропе в горы. Стараясь не отстать от них, фракиец прибавил шагу.

Долго ему идти не пришлось. Стадиях в двадцати от того места, где он убил саблезуба, тропа упиралась в скальную породу. Туземцы остановились и старик, отодвинув ветви оливы в сторону, шагнул в открывшийся темный проем.

Бесс подождал, пока последний туземец скроется в проходе, и последовал за ними. На миг темнота окутала его, но варвара это не остановило. Далеко отсюда, в горной Фракии, ему еще ребенком приходилось бродить по темным пещерам, поэтому тьма не пугала его. Почти без остановок он пробирался по коридору, стараясь не упустить из виду последний темный силуэт. Похоже, что в темноте туземцы видели не хуже Бесса, по крайней мере, они не зажигали огня, да и продвигались по коридору довольно быстро.

Через какое-то время беспрестанных блужданий Бесс заметил впереди постоянно увеличивающееся пятно яркого света. С каждым шагом оно все приближалось и вскоре стало ясно, что это арочный проход в какую-то большую пещеру. В то время как туземцы, один за другим, стали исчезать в проеме, варвар увидел как один абориген, взяв копье наизготовку, остался стоять у входа.

Выругавшись, Бесс свернул в один из боковых проходов и затаился. Убивать часового было бесполезно — прежде чем фракиец доберется до него, тот успеет переполошить все подземелье. Оставалось лишь одно: подождать благоприятного случая и проникнуть в пещеру. Но прежде всего нужно было предупредить Квинта и легионеров.

* * *

Квинт еще раз окинул взглядом восток и, покачав головой, повернулся к Бруту.

— Дис возьми этого фракийца! Чересчур долго он копается. Тебе не кажется, что он попросту смылся?

— Нет, — покачал головой бритт. — Он придет. Бесс держит слово. Наверное, он напал на след.

— Надеюсь, что ты прав, Брут, иначе…

— Он прав, — неожиданно услышал Квинт голос фракийца. Римлянин вздрогнул. — Я напал на след.

По тропе, с холма, спускался Бесс.

— Где тебя носило!? — Квинт сорвал голос.

Фракиец промолчал, но отметил во взгляде римлянина искру безумия. Похоже, что в своей жажде мести легат совсем ополоумел.

— Наверху, в горах, я набрел на девчонку из этих туземцев, — Бесс обращался скорее к Бруту, нежели к римлянину. — Проследив за ней, я нашел их поселение. Горы вокруг похожи на пчелиные соты, а в их глубине, очевидно, скрыт город. Сам я его не видел, но думаю, что я все же прав. Вход в главную пещеру охраняется. Пока я видел одного стражника, но никто не может поручиться за то, что он единственный.

— Хватит болтать! — рявкнул Квинт. — Где они?

Бесс сжал кулаки, но сдержался:

— Я покажу.

Дорога вновь вывела его к горной тропе, как вдруг впереди фракиец увидел армию размалеванных аборигенов. Пританцовывая и улюлюкая, они направлялись в их сторону. Чертыхнувшись на ходу, Бесс выхватил из ножен меч и встал в оборонительную стойку. Позади себя он услышал звон стали — это римляне приготовились к бою. Фракиец огляделся по сторонам. Узкая полоса тропы не давала развернуться в полную силу. И все же варвар покрепче сжал рукоять меча, готовясь подороже продать свою жизнь.

Аборигены замерли на миг, а затем накатили, словно волна. Все смешалось в один клубок. Это была песня, песня смерти и никто не надеялся, да и не хотел спастись. Бесс ударил мечом и почувствовал прикосновение чьих-то внутренностей к своей руке. Затем кто-то упал к его ногам, и толпа затоптала поверженного.

Кружась, словно волчок, в диком водовороте смерти, фракиец наносил удары, превращая плоть в куски мяса. Как вихрь, он носился с мечом в руке, поражая туземцев своей нечеловеческой ловкостью и силой. Но, несмотря на оба эти качества, он не остался невредимым. Множество кровавых ран оставили копья туземцев. Смешиваясь с потом, кровь стекала по телу, образуя причудливые узоры. Но безумие битвы уже охватило его. Смеясь, словно дьявол, он опускал тяжелый клинок на голову очередного врага. Краем глаза он видел, как сражаются Брут и римляне, но вот Валерий упал, и туча пестрых тел накрыла его. Квинт с безумным блеском в глазах действовал коротким мечом, вспарывая туземцам животы.

Но, несмотря на всю свою доблесть, и Бесс, и Брут понимали, что долго им не продержаться. Аборигенов было в десять раз больше, и они давили всей своей массой на четырех храбрецов. Численный перевес брал свое, и вскоре, вынужденные отступить, римляне и Бесс были прижаты к скале.

Чувствуя спиной холодный камень, Бесс понимал, что еще чуть-чуть, и их раздавят, сметут в одно мгновение. Отбивая клинком копья, фракиец, словно загнанный зверь, оглядывался по сторонам, в тайне надеясь на чудо.

И оно произошло! Во время одного из выпадов туземца Бесс откинулся назад и, размахнувшись, задел что-то локтем. Камень за спиной фракийца неожиданно поддался и, потеряв равновесие, Бесс упал в проем. В последний момент ему удалось смягчить падение и, прокатившись по каменному полу, он вскочил на ноги. Скала перед ним встала на место, скрыв его от сражающихся.

Бесс прыгнул вперед, но лишь ударился о камень. Поиски рычага, открывающего лаз, не дали никаких результатов, он лишь смог обнаружить маленькое окошко, через которое были видны римляне, яростно отбивающиеся от наседавших на них аборигенов. Фракийцу не оставалось ничего другого, кроме как наблюдать, скрежеща зубами от отчаяния.

За стеной схватка развивалась не в пользу римлян. Орда туземцев неотвратимо надвигалась, а на места убитых вставали новые бойцы. Чувствовалось, однако, что они не собирались убивать, а лишь хотели взять римлян в плен. Их копья не наносили смертельных ран, а только награждали оборонявшихся царапинами.

Римляне все больше уставали, все реже взметали они клинки. Множество ран покрывали их тела, а вместе с кровью из них уходила и сила. Они едва не валились с ног от изнеможения.

Неожиданно копье одного из аборигенов пронзило ногу Витуса. Вскрикнув от боли, он рухнул на колени, зажимая ладонью кровоточащую рану. В тот же миг туземцы накрыли его, словно волна.

Раненый Витус явился причиной поражения. В обороне римлян открылась брешь, в которую не замедлили пробиться туземцы. Спустя мгновение все было кончено. Римлян сбили с ног и в мгновение ока связали.

Фракиец за стеной выругался. Для чего их пленили, он не знал, но злился из-за того, что не мог им помочь.

Взглянув в окошко, он увидел, что римлян заставили подняться, толкая их древками копий, и, окружив со всех сторон, повели вверх по тропе.

Проводив процессию взглядом, Бесс отвернулся. Теперь его интересовало только одно: как ему помочь римлянам?

Впереди перед ним был черный проем — единственный выход из круглой комнатки, в которой он оказался по стечению обстоятельств. Осторожно фракиец проскользнул в него и оказался в длинном коридоре, уходившем вдаль по обе руки от него. В раздумьях Бесс застыл на месте. Оба конца коридора скрывались во мраке, и куда они вели, было известно только богам. Фракиец чертыхнулся и, выбрав наугад левый коридор, двинулся по нему вдоль стены, ощупывая ее перед собой.

Время потеряло всякий смысл в этом темном подземелье, высеченном в недрах скалы. Много раз фракиец замечал темные проемы, возникавшие справа и слева от него, но, ведомый первобытным чутьем, он придерживался главного туннеля. Время шло, и Бесс уже не знал, день сейчас или ночь. Глаза его вскоре привыкли к мраку, и он начал различать на стенах коридора выцветшие рисунки и символы, очевидно, в незапамятные времена выбитые древним народом.

Бесс не был ученым, он был воином, и рисунки, во множестве покрывавшие стены туннеля, вызвали у него суеверную дрожь. Ужасные крылатые демоны со звериными лицами были вырезаны в камне непостижимо правдоподобно. В жутких оскалах они нависали над своими жертвами, или разрывали их когтистыми руками. Фракийцу казалось, что мрак вокруг него еще более сгустился, протягивая к нему свои липкие руки.

Туннель шел все время по прямой и Бесс уже начал думать, что конца ему нет, когда неожиданно впереди показался свет, яркий и болезненный для глаз. Фракиец замедлил шаг и затаил дыхание. Впереди туннель под прямым углом сворачивал направо, и свет лился из-за поворота, пуская по стенам причудливые блики.

Осторожно приникнув к стене, он заглянул за угол. Яркий свет факелов, размещенных по обе стороны от тяжелой двери, окованной медью, освещал одинокую фигуру, застывшую на пороге, словно изваяние. Облаченный в перья, одинокий страж устало опирался на древко копья, прикрыв полусонные глаза. Очевидно, беспечность его объяснялась тем, что ходом этим очень редко пользовались. Не замечая ничего вокруг, туземец разглядывал двери, которые охранял и, отгоняя назойливую мошкару, в свете факелов отбрасывал причудливые тени. Поэтому, почувствовав мускулистое тело у себя за спиной, он скорее был удивлен, нежели напуган. Он все еще продолжал удивляться, когда клинок фракийца со страшной силой опустился, разрубив его от плеча до середины груди. Варвар предпочел бы встретиться со стражем лицом к лицу, но ему совсем не улыбалось позволить тому переполошить все подземелье. Осторожно опустив тело, содрогающееся в предсмертной агонии, Бесс скользнул к двери и что было сил надавил на нее плечом. Тяжело и медленно она растворилась, пропуская горца в образовавшийся проем.

3. Святилище

Во мраке, разрезаемом узкой полосой света, бьющего из коридора, Бесс с тигриной осторожностью крался вперед, сжимая в руках меч. Света едва хватило, чтобы в темноте разглядеть еще более черные пятна стен, покрытых какими-то рисунками. Впереди фракиец разглядел тускло блестевший отсвет чадящего светильника, врезанного в пол перед ногами исполинской статуи, словно изваянной из цельного куска черного мрамора. За спиной статуи Бесс увидел темные пятна раскинутых крыльев. Холодок пробежал по коже фракийца. Первобытным чутьем он ощущал угрозу, исходившую от недвижимого камня. Какой ваятель столь выразительно передал вид существа, рвущегося в полет? Может ли быть искусство настолько реалистичным? Или… В душу Бесса забрался первобытный страх, гонявший еще его далеких предков по скалам Севера от ужасных хищников Древнего Мира. Покрывшись холодным потом, горец взирал на гигантскую фигуру на пьедестале, застывшую в полете.

Осторожно, словно зачарованный, варвар коснулся ладонью изваяния. И тут же испуганно отдернул руку. Вопреки ожиданию камень не был холодным. Казалось, он излучал вполне человеческое тепло.

Любопытство вновь победило страх, и Бесс вновь вложил свои ладони в раскрытые длани статуи. Тут же ему показалось, как будто яркая вспышка взорвалась у него перед глазами. В разуме замелькали картины и образы, овеянные ореолом древности и покрытые пылью времен. Эти фрагменты затмевали собой настоящее, становясь все четче и яснее. Фракийцу казалось, что он парит над обширными землями без конца и края. Огромные, нетронутые угодья и пастбища раскинулись с севера на юг и с запада на восток, до самого горизонта.

На севере, близ необъятного зеленого моря лесов, высился огромный белокаменный град, поражавший великолепием и красотой поднебесных башен и мощных зиккуратов. В центре града, на высоком холме, окаймленном цепью зубчатых стен, с пробитыми в них стрелковыми бойницами, вздымался ввысь странной формы замок. Никогда еще Бессу не доводилось видеть такого великолепия. Римские дворцы патрициев поблекли бы, поставь их рядом с этим дворцом. Изящные колоннады и лестницы замка, взбегавшие, казалось, в саму обитель богов, огибали здание со всех сторон. Со стенами дворца, инкрустированными прозрачными камнями и платиной, не могли соперничать даже покои богатейшего из римлян — самого цезаря.

Взгляд Бесса — и, как ему казалось, он сам — опустился на прохладные аллеи града, уставленные фонтанами в разросшихся садах.

Вдруг все резко изменилось, и варвар почувствовал, что картина ускользает от него, уступая место совсем иной. В непостижимой вышине небес неслись, словно демоны, крылатые исполины на черных крыльях. Как тайфун, они пронеслись в небе, озаренном солнцем, и, как гром среди ясного дня, ворвались в белокаменный город.

Их мощные тела, словно выточенные из единого куска черного мрамора, мелькали среди домов и аллей, выискивая, очевидно, защитников града. И те не замедлили явиться.

Точно такие же исполины, но с белоснежными крыльями, вылетели из огромного дворца и напали на захватчиков. И Бесс стал единственным свидетелем яростной баталии, разразившейся в небесах. Белокрылые существа гибли, словно мухи под тяжелыми клинками черных исполинов. Их было во много раз больше, и они выигрывали в силе. Бесс заскрежетал в бессильной злобе зубами.

Картина вновь исчезла, и варвар увидел огромные толпы рабов, умирающих на темных алтарях, залитых чем-то красным, а рядом с ними стояла черная фигура со сложенными за спиной крыльями.

Вновь образ сменился образом, и перед фракийцем предстало ревущее море, своими водами поглощавшее обширные земли. Казалось, небо и земля поменялись местами. Молнии били в почерневших небесах, выражая гнев богов.

Внезапно фракиец почувствовал, что ладони его горят нестерпимым огнем. Он раскрыл рот, но из пересохшего горла вырвался лишь полузадушенный хрип. В отчаянии Бесс дернулся в последнем усилии… и вдруг освободился.

Он лежал на алтаре у ног статуи, пытаясь унять дрожь, охватившую его тело. Взглянув на темный абрис изваяния, чудовищным кондором нависавший над ним, Бесс инстинктивно откатился в сторону, еще раз содрогнувшись от ужаса. Руки его дрожали, когда он поднимал с пола свой меч, каким-то образом оказавшийся отброшенным едва ли не на целый локоть от того места, где он стоял.

Скрип несмазанных петель заставил его нырнуть за пьедестал. Внутренне содрогаясь, фракиец приник к мрамору и затаился.

Тонкая девичья фигура, укутанная в серый балахон, пересекла зал и остановилась напротив убежища фракийца. Воздев руки в молельном жесте, девушка заговорила на птичьем языке туземцев, видимо, о чем-то прося своего бога. Из всех слов, сказанных ею, Бесс узнал только слово "Зену". Наконец, замолчав, она откинула с головы капюшон, и варвар узнал в ней Венари. Медленно туземка двинулась вокруг зала, зажигая факелы и сопровождая каждое действие странными словами на своем языке.

С каждым ее словом в зале становилось все светлее и светлее, и варвар сообразил, что вскоре она увидит его. Неясной тенью он метнулся к девушке и, прежде чем она успела закричать, зажал ей ладонью рот.

— Тише, Венари, это я, — Бесс повернул девушку к себе лицом.

— Зачем ты пришел? — испугалась она. — Чужеземцам сюда нельзя: это святилище Баал-Гора. Зену убьет тебя, если увидит здесь.

— Посмотрим, — Бесс усмехнулся. — Скажи лучше, ты не знаешь, где римляне, которых захватили сегодня?

Венари поежилась в его объятиях, словно от холода.

— Они в северной пещере. Их готовят к жертвоприношению.

— К какому еще жертвоприношению? — варвар удивился. — Кому?

— Сегодня, перед рассветом, их убьют на алтаре Бхагала в главном святилище, — девушка с опаской взглянула на фракийца. Она все еще опасалась его гнева.

— Ты знаешь, где этот алтарь? — Бесс схватил девушку за плечи. — Мне нужно туда попасть.

Венари покачала головой.

— Тебе нельзя туда: там смерть. Бог покарает тебя. И меня вместе с тобой.

— Покажи мне дорогу, Венари, — фракиец терял терпение, — и, клянусь бородой Залмокса, девочка, ты можешь идти куда захочешь.

— Ты погибнешь, — туземка почти плакала, обхватив его за руки.

Бесс зарычал от бешенства и потряс ее, как куклу.

— Дьявол тебя подери, Венари…

— Хорошо, — внезапно девушка успокоилась, — я покажу… Ты ищешь смерти, Бесс, но я не могу тебя удержать, если ты сам не желаешь этого…

Вместе с девушкой фракиец прошел к центральной двери святилища, которая вела в широкий, ярко освещенный коридор. Медленно Бесс шел за Венари, держа ладонь на рукояти меча и оглядываясь по сторонам. Девушка шла, уверенно сворачивая в известные ей ответвления, и вскоре варвар понял, что без ее помощи ему назад уже не вернуться. Но он и не желал возвращаться. Все его мысли занимали сейчас римляне и Брут. Знание того, что скоро они станут жертвенными баранами, совсем не приносило ему удовольствия. И дело было не в том, что он переживал за них. Просто они были людьми, в которых он, без сомнения, видел более родственные души. Он прекрасно знал, что они собой представляли, и чего от них можно было ждать. А вот здешние островитяне с их неведомыми богами были ему чужды и непонятны…

Наконец коридоры и повороты привели Венари и ее могучего спутника к огромной, окованной медью и железом двери, покрытой непонятными иероглифами и изразцами. Девушка остановилась и, повернувшись к Бессу, кивнула на дверь.

— Эта дверь ведет в храм Бхагала, там ты найдешь то, что ищешь. Дверью этой почти не пользуются, так что ты никого не встретишь по дороге в святилище. Я дальше с тобой идти не могу — Бхагал жесток к женщинам: он не позволяет им входить в храм, так что дальше ты пойдешь один.

Бесс взял девушку за руку.

— Спасибо, Венари, Залмокс свидетель — без тебя я бы не нашел дорогу.

— Не благодари за то, за что потом будешь проклинать, — Венари горько улыбнулась. — Когда ты умрешь, Венари будет плакать по тебе.

С этими словами она развернулась и быстро пошла прочь, словно боясь оглянуться. Фракиец посмотрел ей вслед. Буря мыслей одолевала его, но он отогнал их, целиком отдавшись желанию освободить римлян. Он навалился на массивную дверь плечом и с осторожностью охотящейся пантеры вошел в полутемную залу.

Когда дверь тихо затворилась за ним, Бесс серой тенью заскользил меж древних барельефов и высоких колонн, покрытых изразцами. Первобытное чутье варвара обострилось во фракийце. Он чувствовал древнее колдовство, пронизывающее это место, ощущал кожей странную магию, зародившуюся еще на заре времен. Мимо него мелькали необычные статуи, увенчанные оскалившимися черепами и словно ухмыляющиеся ему вдогон. Бесса передернуло. Усилием воли он отвлекся от страшных мыслей, пророчащих ему смерть, и углубился в зал.

В памяти его еще не растаяли картины, порожденные странной статуей в зале с алтарем. Своим первобытным разумом он силился понять эти видения, но тщетно. Бесс мотнул головой, прогоняя наваждения.

Просторная зала привела его к невысокой двери, в пору разве что младенцу или карлику. От единственного прикосновения она отворилась, пропуская фракийца в недра покрытого мраком коридора. Без долгих раздумий он шагнул внутрь, вступив под его своды.

4. Тот, Кто Всегда Возвращается

Вдыхая затхлый воздух подземелья, фракиец продирался сквозь завесу паутины в кромешной, первозданной тьме. Венари не солгала — этим ходом не пользовались, верно, от основания Рима, и ныне его населяли лишь крысы, пауки и им подобные живучие обитатели мрака. Вот он почувствовал, как нечто гладкое заскользило по ноге. Резко отскочив, он кольнул мечом туда, где только что стояла его стопа — и услыхал шипение и шорох: ненароком потревоженная им змея сжалась и отпрянула к стене, предупреждая неосторожного чужака, что не стоит испытывать судьбу, сталкиваясь с ней на узкой дорожке. Нервно сглотнув слюну, варвар вжался в противоположную стену и стал медленно продвигаться вперед, внимательно прислушиваясь к грозному шипению, пока оно не стихло позади. Затем он продолжил путь как раньше — с мечом в руках, осторожно переставляя полусогнутые ноги, готовый к внезапной опасности, которой так и дышало все окружавшее его пространство. Коридор казался нескончаемым, однако вскоре варвар ощутил подувший в лицо холодок, а вслед за тем услышал отзвук где-то капающей воды. Чутье подсказало ему, что впереди есть большее подземелье — быть может, тот самый зал Бхагала, о котором поведала туземка.

Подобравшись, как лев на охоте, Бесс быстро зашагал вперед, остановившись только у полукруглого проема, из которого сочился слабый свет. Сторожко заглянув в него, фракиец обнаружил за ним огромный обелиск, служивший постаментом для крылатой статуи, подобной той, что варвар уже видел в этом подземном городе, но гораздо более внушительной.

Изваяние стояло на естественном возвышении, под которым разместился большой прямоугольный монолит, покрытый письменными знаками, а также изображениями костей и черепов, что служили символом смерти среди всех известных Бессу племен. Сомнений не осталось — то был жертвенник, с давних пор залитый человеческой кровью. В памяти Бесса мгновенно пронеслись видения, посетившие его у первой статуи. Он узнавал это место по увиденным в них картинам прошлого — жуткий храм, в котором на протяжении столетий творились противные человеческой природе ритуалы. Варвар передернул от омерзения плечами, но, поборов нехорошее чувство, продолжил обзор из своего укрытия.

К алтарю вела широкая лестница, высеченная прямо в скале руками неведомых древних строителей. У ее подножия был вырублен небольшой круглый бассейн, вода в котором отражала свет факелов, расставленных по стенам, отбрасывая зловещие блики на своды святилища.

У бассейна выстроилась целая процессия туземных воинов в юбках из цветных перьев. Тут же находились жрецы в темных балахонах с капюшонами. Разглядел фракиец и сверкнувшие на свету панцири легионеров — все четверо были живы и стояли сейчас, окруженные со всех сторон дикарями, безоружные и связанные по рукам. Их лица ничего не выражали, глаза уставились в никуда, а рты раскрылись, как у умалишенных. Бесс понял — римлян одурманили каким-то колдовским снадобьем, лишающим человека воли. Задача усложнялась: теперь, когда доблестные преторианцы Императора превратились в безмозглых жертвенных животных, они не могли ни осмыслить происходящее, ни броситься в бой в нужный момент, и вся ответственность за их спасение ложилась только на плечи варвара. Бесс мрачно усмехнулся этой мысли: знать, такая у него судьба — рисковать собственной шкурой, вызволяя своих же заклятых врагов.

Тем временем туземные воины полукругом обступили бассейн, оставив место жрецам и пойманным легионерам. Закутанные в свои длинные накидки, служители неведомых богов подошли к пленникам и вывели под руки одного из них — Бесс узнал в нем Витуса, раненая нога которого была уже кем-то старательно перевязана. От жрецов отделился седой старец в белой накидке, напоминавшей тогу римского сенатора, и торжественно поднялся по лестнице к монолиту у ног грозного крылатого идола.

Жрец также был знаком фракийцу: Зену — кажется, так называла его Венари — дал знак своим подчиненным, и те подвели покорного, ничего не понимающего легионера к подножию гигантской статуи, развязали путы на руках и уложили его на жертвенник перед старцем. Опираясь на посох, седой жрец простер над ним ладонь правой руки и принялся нараспев читать слова, ничуть не похожие на переливчатый птичий язык, на котором общались дикари меж собой. Впрочем, никакой другой из известных фракийцу языков эти слова также не напоминали, и — в этом варвар был готов поклясться — в унисон старцу вторил другой, нарастающий, обволакивающий ужасом, нечеловеческий голос. Грозным, хищным рычанием раздавалось заклинание под сводами подземелья, словно донесенное далеким эхом из необозримой глуби веков… или из самых недр Аида.

Седовласый жрец поднял посох — и тут Бесс увидел блеснувшее серебром острие наконечника: безобидная на первый взгляд палка оказалась ритуальным копьем, грозящим вот-вот пронзить сердце римлянина.

Не раздумывая, фракиец мигом покинул свое укрытие за крылатым идолом, подбежал к Зену — и, прежде чем тот успел опустить свое копье или обернуться, одним рывком развернул его к себе и насадил на лезвие меча, точно рыбу на вертел. С широко распахнутыми глазами седой жрец прохрипел Бессу в лицо несколько слов на древнем, забытом языке, обмяк, выпустив из рук копье, и безвольно повис на мече фракийца.

Не дожидаясь, пока кто-либо из присутствующих опомнится, Бесс высвободил из трупа меч, а Витуса скинул ногой с жертвенника так, что тот кулем свалился на ступени.

В зале повисла могильная тишина. Только кровь убитого жреца густо капала с клинка на древний монолит.

— Ну, вот и настал час подороже продать свою шкуру, — сказал фракиец, ни к кому, кроме себя, не обращаясь, и вскинул меч. Яростные битвы с железными легионами и схватки на аренах амфитеатров научили его встречать врага без дрожи в коленях. А вот дикари, напротив, не спешили нападать: они еще слишком хорошо помнили этого огромного иноземного воина, который живой молнией в своих руках унес жизни многих их собратьев, да к тому же не до конца оправились от шока, в который их повергла внезапная гибель Зену от рук всё того же воина.

Но замешательство длилось не долее мгновения — скоро туземцы сгруппировались, отчаянно завопили и, ощетинясь копьями, побежали по ступеням вверх.

— Будем держаться вместе, фракиец, — услышал вдруг Бесс латинские слова, — и попытаемся пробиться к нашим!

Оказалось, это Витус, придя в себя, схватил копье жреца и встал рядом с варваром, готовый отражать атаку воинов-туземцев. Бесс только кивнул в ответ — на большее не оставалось времени — и встретил первого добежавшего до них дикаря ударом клинка, неотвратимым, как сама смерть. С рассеченным надвое лицом тот упал под ноги своим соплеменникам, а меч фракийца продолжил жить своей собственной жизнью, срезая с древков нацеленные на варвара наконечники копий, рассекая, пронзая и рубя вражеские тела. И радостно звеня всякий раз, когда удавалось напиться человеческой крови, словно кровь делала его еще острее, крепче и опаснее в бою.

Из-за спины Бесса то и дело выскакивало хищное жало ритуального копья, которое крепко держал в руках преторианец Витус. Выскакивало, наносило туземцам раны — и снова пряталось за громадной фигурой варвара.

И свободолюбивый фракиец, и легионер, до конца преданный своему императору, сейчас действовали, как единый организм, с яростью обреченных, вместе, ступень за ступенью спускаясь по каменной лестнице, отражая атаки множества остервенелых дикарей и неумолимо тесня их к бассейну.

В суматохе схватки ни туземцы, ни гости из внешнего мира не заметили, как вскипела пролитая кровь на жертвенном камне Бхагала, как в бассейне всколыхнулась и забурлила темная вода, а под сводами зала сгустились огромные черные тени…

— Бесс! Как же ты вовремя, фракиец, — послышался вдруг голос Брута. — Я уж думал, эти дьяволы и с тобой сумели справиться, а нам придется сегодня расстаться с жизнью. До чего же я рад, что ошибался!

Словно в доказательство своей радости, бритт развел могучие руки в стороны — и связывавшие их толстые лианы затрещали, разорвавшись, точно ветхие нити. Видно, уроженец туманного Альбиона был способен проделать это в любой момент, но лишь с появлением фракийца начал спасать собственную шкуру. К нему тут же бросились стоявшие рядом жрецы, но Брут разметал их, точно ветер осенние листья, наградив заодно ушибами и переломами разных частей тела. Затем он, как мог, растолкал Валерия и Квинта, чтобы те очнулись от дурмана, и сам бросился на смуглокожих воинов, ударив с тыла.

Тем временем над бассейном заклубился пар. Черная вода в нем бурно вскипела, переливаясь через край. Стены и своды подземного храма дрогнули — и тени заметались по залу.

Все, кто находился в подземелье, застыли на месте: чужеземцы — недоумевая, что происходит; дикари — в некоем фанатичном возбуждении.

Бесс, повинуясь инстинкту, обернулся, поднял голову — и оторопело выдохнул: "Залмокс!" Изваяние кошмарного существа на постаменте пришло в движение, и это не было игрой света и тени. Расправив крылья, оно слетело со своего места вниз, к жертвеннику, и склонилось над окровавленным трупом Зену.

— Бхагал! О, Бхагал! — пронеслось по рядам туземцев. На их лицах ясно читались благоговейный трепет и радостное исступление. Головы склонились в поклонах, кто-то протяжно завыл, кто-то воздел руки вверх — и началась дикая ритуальная пляска. Обнаженные смуглые тела изгибались и корчились в самых невероятных позах. Движения были жуткими и прекрасными одновременно. В широко распахнутых глазах этих людей горела беззаветная преданность и поклонение чудовищу. Ни на что не похожий магический танец был посвящен кровавому богу Баал-Гора, который ныне обрел плоть.

Видя, что Зену мертв, монстр огласил своды зала оглушительным ревом, подхваченным гулким пещерным эхом. Затем он перевел тяжелый взгляд на людей. Крылья вновь расправились и захлопали, подняв ветер, — чудовище воспарило к своду и зависло над людьми.

Голос зазвучал в голове Бесса, проникая в самую душу:

"Слушай меня, смертный! Я — Бхагал, Тот, Кто Всегда Возвращается. Тысячи лет назад я и мой народ прибыли сюда из мира, который уже навсегда смежил веки в безвременье. Здесь на нашем пути встали противники, равные нам по силе, но мы отвоевали у них величайшее царство на Земле и стали править в нем не как цари, но как боги. Люди, населявшие обширные земли, начали поклоняться нам в многочисленных храмах и жертвовали лучшими из сыновей и дочерей своих, дабы умилостивить нас. Человеческая кровь давала нам силы и продлевала жизнь, став для нас эликсиром бессмертия. Так было до тех пор, пока сама планета не восстала против моих собратьев и не похоронила под толщей воды построенную ими империю. Но остался последний храм царства Баал-Гор, и я — единый владыка того, что сохранилось от былой державы. Мои верные рабы с течением лет превратились из цивилизованной расы в племя нагих дикарей, но по-прежнему поклоняются мне. Здесь, на малом клочке суши, посреди безбрежных вод, они как встарь заливают мой жертвенник человеческой кровью — и я повелеваю ими. Никто не осмеливался тревожить покой этого острова, пока не явились сюда люди в железных доспехах на корабле, груженном оружием, с большим числом гребцов на веслах. Тогда мои дети воззвали ко мне — и я покарал чужаков: людей в железе растерзал, как прочих, приносимых мне в жертву; корабль же, вместе со всем содержимым, силой древней магии перенес в лагуну, что на южном побережье моей земли. Но оказалось так, что оставшиеся люди с корабля проникли в мои владения. И с ними был ты. Да, я вижу тебя, святотатец! Ты посмел тайно проникнуть в мой дом, пролить на алтарь кровь моего верного жреца и поднять руку на моих рабов! Ты поплатишься за это, и цена будет велика: я заставлю тебя молить о пощаде, разрушу волю, пропитаю болью и страхом самые тайные закоулки твоей души, искалечу тело — и оставлю умирать на своем алтаре!"

Голос набатом отдавался в висках фракийца, резонировал внутри черепа, заражал разум болью и ужасом. Но воитель не поддался этому безумию, хотя такое испытание стоило ему немалых усилий. Он повернулся всем телом к чудовищу и ответил — не речью, но мыслью, поскольку был уверен, что монстр слышит его точно так же, как он слышал монстра.

"Тебе придется сильно постараться, тварь, чтобы выполнить свои угрозы", — отвечал воитель. — "Не было еще ни зверя, ни человека, довольного тем, что ввязался в драку с Бессом Фракийским. Ты — всего лишь химера, тень, призрак давно минувших эпох. Тебе поклоняется только жалкое выродившееся племя, наделенное рабским сознанием и живущее в маленьком, ограниченном мирке этого острова. Так иди же сюда и испытай на своей шкуре силу свободного человека!"

Лицо кровавого бога исказилось в жутком оскале, обнажив острые клыки. Взбешенный дерзостью смертного, он стремительно ринулся на фракийца. Тот вскинул меч навстречу монстру — и завязалась неравная схватка: потустороннее существо против смертного воина. Мелькала сталь, взметались кожистые крылья, раздавались крики и неистовый вой. То была пляска смерти, из которой лишь одному суждено было выйти живым.

Крылатый колосс был невероятно силен, и Бесс получил множество отметин от его когтей уже в начале атаки. Но когда фракиец достал его острием меча, тот с воем отпрянул. Варвар увидел темную кровь, сочащуюся из рубца на черном крыле, и понял: обретя плоть, это существо, чем бы оно ни являлось на самом деле, получило все качества, присущие живому телу, в том числе уязвимость… и смертность. Перехватив рукоять покрепче, Бесс взбежал вверх, к алтарю, на самое высокое место в зале. Так ему было легче дотянуться до летучего монстра.

Бхагал имел теперь куда меньше пространства для маневра: поле боя оказалось ограничено пьедесталом, жертвенным камнем и нависающим сверху сводом подземелья. И все же он отчаянно нападал, кромсая человека когтями и стараясь дотянуться зубами, торчащими из хищной пасти подобно кинжалам, до горла жертвы.

Бесс отбивался мечом, не думая о боли и ранах, рубил, куда придется, и, хотя кожа колосса была подобна железному доспеху, многие удары оставляли на черном теле глубокие рубцы. Вдруг, в пылу сражения, фракиец встретился взглядом с глазами монстра, и тогда случилось нечто непостижимое человеческому разуму: время словно застыло для варвара, прервав свой быстротечный бег. Меч опустился к бедру, руки безвольно повисли, тело отказалось слушаться, замерев на месте. Не понимая, что происходит, воин смутно ощутил чужую волю, проникшую в его разум и подавляющую любые попытки к действию. Он уже не мог отвести глаз от гипнотических зрачков противника. Забывая обо всем на свете, теряя способность мыслить и чувствовать, словно прикованный к ним взглядом, он исчезал, тонул, растворяясь в их черноте…

"Бесс!" — услышал варвар сквозь туманное забытье свое имя. — "Не смотри ему в глаза. Ты должен воспротивиться ему: он не твой бог, и не имеет над тобой власти. Отведи глаза!"

Перед взором Бесса, словно сотканное из тумана, проплыло призрачное лицо девушки. Прекрасное лицо. Девушка звала его по имени, хотя он ее не узнавал.

Но вот что-то всколыхнулось в его душе, и он начал узнавать…

Венари!

Воин сморгнул пот с глаз. Это простейшее действие выбросило его из небытия в реальность, и он увидел ужасный лик Бхагала прямо перед собой. Острые клыки крылатого бога были уже у самой его шеи, готовые впиться в плоть и выпустить всю кровь из жил. Но этого не случилось. Тело воителя, казалось, пришло в движение само по себе, опережая мысль. Правая нога шагнула назад, принимая на себя вес корпуса; голова и плечи дернулись в сторону, уберегая шею от смертельной атаки; тут же взметнулась правая рука с мечом, и клинок, как продолжение руки, послушно вошел под нижнюю челюсть монстра, выглянув острием из затылка почти на целый локоть.

Монстр издал нечленораздельное бульканье и хрип. Кричать ему уже было нечем. Бесс извлек клинок из черепа и наотмашь рубанул по шее. Кошмарная голова покатилась вниз, подскакивая на ступенях. Тело в последней агонии расправило крылья и взлетело к потолку. Пролетев несколько саженей над поверженными в шок туземцами и залив все вокруг вязкой кровью, оно тяжело опустилось в бассейн. Кипящая вода благодарно приняла столь почетную жертву, и останки чудовища стали быстро погружаться в ее непроницаемую темноту.

5. Закат Баал-Гора

Бесс, опираясь на меч, оглядел умолкшую толпу и презрительно усмехнулся:

— В Тартар отправился ваш Бхагал вместе со своей магией! А ну, кто из вас желает последовать за ним?

Молчание было ему ответом. Никто из дикарей не двинулся с места. На их лицах читались смешанные чувства, но боевая ярость уже бесследно исчезла из глаз. Наконец, один из воинов, старше и крепче остальных, что-то прощебетал, обращаясь к братьям по оружию, и все они отступили назад, побросав копья на пол и согнув спины в почтительном поклоне. Они признали победу Бесса.

— То-то же, вояки, — хохотнул фракиец, поморщившись при этом от боли, пробежавшей по всему телу. — Эй, Квинт! Убийца Марка найден и повержен. Не пора ли убираться отсюда?

Римский легат не ответил, в недоумении глядя на черную воду широко раскрытыми глазами, в которых горел огонек одержимости. Какая-то безумная идея овладела им.

— Поразительно! Невероятно! Уму непостижимо! — твердил он, шаг за шагом приближаясь к бассейну. — Какая неведомая бездна исторгла это существо из своих недр? Клянусь Юпитером, свет не видел монстра, обладающего подобными силами! Мы побывали во власти древнего ужаса целых народов, который управлял сознанием людей, точно игрушкой, и на этом построил целую империю…

— … и поплатился за такое паскудство головой, — прервал римлянина Бесс. — Слушай, Квинт, не трать время попусту, на непонятные изыскания. Прикажи своим людям следовать за мной — ведь нам еще надо найти отсюда вы…

Мощный толчок сотряс пол, стены и свод подземного зала, не дав Бессу договорить. За ним не замедлил последовать второй. Фракиец, выросший в горах, понял, что это может означать начало землетрясения, или пробуждение вулкана.

— Бежим отсюда, если не хотите быть похороненными под этими камнями! — вскричал варвар, указывая рукой на узкий лаз, откуда он пробрался в храм совсем недавно. — Бегите за мной!

Закинув меч в ножны, Бесс в несколько прыжков подскочил к проему, нырнул туда и скрылся в темном коридоре. Услышав лязг и скрежет металла о камень, он удовлетворенно кивнул — значит, римляне пошли за ним.

— Сюда! — крикнул варвар, чтобы спутники смогли идти на голос, так как туннель был погружен во тьму. Топот обутых в котурны ног убедил его в том, что легионеры последовали правильной дорогой. Где-то внутри горы, на глубине нарастал тяжелый рокот и гул, толчки становились всё сильнее, и Бесс ногами почувствовал дрожь каменного пола. Должно быть, весь подземный город сейчас ходил ходуном.

Внезапно фракиец наскочил на что-то мягкое и, как оказалось, живое.

— Остановись, Бесс, это я — Венари, — прозвенел колокольчиком девичий голос. — Иди за мной: я знаю короткий путь наверх.

Тонкая ладонь скользнула в руку варвара и потянула его за собой. Вскоре они остановились. Девушка что-то искала в темноте. Через миг варвар понял, что: в руках туземки скрипнул невидимый рычаг, приведший в движение целый участок стены. В открывающемся прямоугольнике забрезжил свет, и девушка, Бесс, а также догнавшие их римляне вошли в него. Ход вывел их к достаточно широкой винтовой лестнице. На стене горела пара факелов, и фракиец взял один из них себе, а второй вручил Бруту, чтобы тот по цепочке передал его замыкающему.

Подъем был долгим и сопровождался непрерывными подземными толчками. Где-то внизу уже грохотали камнепады. Сверху осыпалась каменная крошка. Тяжело дыша, Бесс ускорил бег. Теперь уже он тянул за собой Венари, а позади слышалось сопение и топот римлян.

Наконец, пробежав очередной виток лестницы, беглецы оказались на площадке перед отвесной скалой. Венари уверенно подошла к скале, без особых усилий повернула нужный камень, и огромная дверь отъехала в сторону. В проем просочился золотистый солнечный свет. Римляне засмеялись, словно дети, радуясь спасению.

Они вышли из пещеры к поросшему густой травой подножию скалы. Солнце стояло в самом зените, по голубому небу неспешно плыли легкие, как перья, белые облака. Рядом шумел листвой древний лес.

— Слава богам, мы спасены! — возликовал Брут.

Бесс оглядел римлян — и вдруг спросил:

— А Квинт где?!

Легионеры изумленно переглянулись, лишь теперь обнаружив исчезновение своего предводителя. Брут обратился к Витусу:

— Ты со своей хромой ногой шел последним. Видел ли ты Квинта позади себя?

— Последний раз я видел его в зале, у бассейна с черной водой, — признался преторианец. — Я позвал его, и он как будто обернулся и побежал за мной. А потом, в коридоре, было темно, да и бежал я без оглядки, желая поскорее убраться из этого проклятого места, так что было не до Квинта…

— Проклятье! — вскричал Брут. — Его необходимо найти.

Бритт рванулся обратно к пещере, но Бесс схватил его за предплечье.

— Не ходи туда — погибнешь ни за что, — негромко проговорил фракиец. — Когда боги сотрясают горы, нужно бежать от них как можно дальше. Те, кто остаются — их добыча.

Внезапно в пещере раздался грохот — и облако пыли поднялось из темных недр.

— Видишь, Брут? Это обвал. Нам пора убираться, — сказал Бесс.

— Плутону в задницу! — выругался Брут. — Потерять легата, да еще родственника самого цезаря! Без него нам в Рим возвращаться нельзя: император растерзает нас на кусочки.

— Ничем не могу помочь, — мрачно усмехнулся Бесс. — Похоже, Квинт сам избрал свою участь, пытаясь отыскать что-то там, в зале. Я видел его безумные глаза, Брут…

— Ты прав. Похоже, он действительно тронулся умом, — согласился бритт. — Сначала я думал, что это от их проклятого зелья, — одному мне удалось провести дикарей, незаметно выплюнув напиток, и я видел, как остальные на глазах превращались в овощи. Но потом, когда идол был повержен… с Квинтом действительно было что-то не то. Что ж, по крайней мере, мы живы, благодаря тебе. И у нас есть корабль. Вот только куда он делся и как нам до него добраться?

Бесс повернулся к Венари:

— Ты знаешь, как нам дойти до лагуны на южном берегу, девочка? — спросил он.

— Да, я отведу вас.

— О боги! Откуда ты знаешь, где галера, фракиец? — вытаращил глаза Брут.

— От крылатого великана, приятель, — ухмыльнулся Бесс. — Ты не поверишь, но он говорил со мной.

— Почему тогда я его не слышал?

— Он говорил внутри меня, — варвар сверкнул глазами. Он стоял рядом с римлянами, покачиваясь от истощения сил, сплошь покрытый кровавыми отметинами, обсыпанный пылью, мокрый от пота — и смеялся.

Бритт посмотрел на фракийца, как на одержимого, но потом тоже хохотнул:

— Что ж, если этот кровавый монстр так и сказал, то ему стоит верить.

Венари вмешалась в разговор:

— Путь на юг будет долгим. Если чужеземцы хотят найти корабль до заката, надо идти скорей.

— Она не так глупа, как может показаться, — заметил Брут. — Идем!

Воины двинулись за девушкой в лес, оглянувшись напоследок на горы. Самая высокая из вершин дымилась. По склонам осыпались огромные глыбы.

— Вот так рушатся древние империи, — холодно заметил Бесс. — Им всем суждено рано или поздно исчезнуть с лица земли. Туда им и дорога. Рим тоже обречен на погибель.

— Не сравнивай темный мир этого народа с Римом, — оскорбился аристократ Валерий. — Это совсем не одно и то же: они поклоняются чудовищным богам и льют человеческую кровь на своих алтарях; мы же несем миру культуру, блага цивилизации, свет знания…

— …И льете кровь на аренах, заставляя одних убивать друг друга, других — скармливая диким зверям, не во славу богов, а всего лишь ради собственного развлечения, — мрачно произнес варвар. — Нет, Рим тоже обречен. И знай: если только буду жив, я буду там в час, когда он рухнет. Если же смерть найдет меня раньше — и тогда мой дух выглянет из царства мертвых, чтоб посмотреть на гибель империи.

* * *

Юная дикарка показала чужеземцам дорогу к лагуне, где в лучах пламенеющего заката покачивалась на волнах пропавшая римская галера.

— Смотрите-ка, — весело крикнул варвар своим спутникам, — проклятый демон не соврал: галера на месте! Если еще и гребцы остались живы, то, клянусь богами, у нас есть команда, чтобы бороздить моря и промышлять твоим любимым делом, Брут. Скажи-ка мне, откуда родом те рабы, что были прикованы к веслам?

— Из разных стран, — усмехнувшись, ответил бритт. — Есть среди них галлы и иудеи, кимвры и иберы; есть твои братья-фракийцы, и даже парочка латинян, отправленных на галеры за долги. Но я бы особенно отметил двух пунийцев — потомков основателей Карфагена. У этих мореплавание в крови, так что, мне думается, у нас получится вывести корабль в открытое море.

Пока бритт говорил, они подошли к самому берегу. Волны бились о ближайшие скалы и, шипя, накатывали на песчаный пляж. Галера дожидалась хозяев в каком-то полете стрелы от них, и люди принялись строить плот, на котором собирались добраться до судна: валявшиеся поблизости деревья очистили от сучьев и связали их вместе длинными лианами.

Вскоре плот был готов, и римляне немедля взобрались на него. Однако фракиец не спешил присоединиться к ним. Стоя на берегу, у самого прибоя, Бесс неожиданно обратился к девушке:

— Ты говорила, что женщинам нельзя появляться в храме Бхагала, что он карает ослушавшихся, но вошла туда. Сражаясь с черным колоссом, я видел… нет, я ощутил тебя там. Почему ты рискнула вмешаться?

— Я не могла дать тебе умереть, — ответила девушка. — Даже если пришлось бы умереть самой…

Бесс нежно взял ее за подбородок.

— Венари, я знаю, что обязан тебе жизнью, и хотел бы отплатить за это, если вообще чем-то можно вознаградить твой поступок. Но более всего… я не хочу с тобой расставаться. Кровью богов клянусь, я не встречал за свою жизнь девушки прекрасней! Пойдем со мной, и ты увидишь Большой Мир, который скрывал от тебя Зену и его приспешники. Ты будешь одеваться в финикийский пурпур, пить фалернское вино и есть на египетском золоте, увидишь дальние страны, прекрасные города с высокими башнями и белокаменными храмами. Я сделаю так, что ты никогда не пожалеешь, что покинула этот остров. Решайся же!

Девушка смотрела вниз, себе под ноги, и отвечала туманно:

— Воин из Большого Мира убил земное воплощение Того, Кто Всегда Возвращается. Зену мертв. Баал-Гор умирает…

Потом взглянула снизу вверх широко распахнутыми очами в глаза фракийцу и вновь разомкнула губы, чтобы сказать:

— Я верю тебе, Бесс. Мне неведомы дороги судьбы, но, пока в моей груди бьется сердце, знай: Венари будет счастлива идти за тобой, куда бы ты ни шел.

Бесс ликующе рассмеялся, заключил ее в крепкие объятия и не выпускал до тех пор, пока не послышался раздраженный голос Брута:

— Эй, фракиец, мы идем грабить имперские корабли или тебя здесь оставить?!

НОЧЬ ДЕМОНА

Провинция Египет, год 761-й ab Urbe condita [1].

1. Художник

Ночь над Нилом таила в себе нечто страшное и мистическое. Нечто темное и запредельное, гибельное и неподвластное человеческому разуму. Деметрий всем своим нутром чувствовал, что черное небо и могильная тишина над Великой Рекой служили укрытием для какого-то неведомого ужаса, из тех, которыми с незапамятных времен полнилась эта мистическая страна с ее сфинксами и гробницами, мумифицированными людьми и мумифицированными животными, тайными ритуалами и древними богами.

Деметрий нервно передернул плечами и глубоко вздохнул. Ни за что на свете не вышел бы он добровольно из своей небольшой, но худо-бедно обустроенной хижины в ночь, к тому же так далеко от города. Но было дело, возложенное на него людьми, которых он никак не мог подвести. Ни при каких обстоятельствах. Ибо узы братства александрийских контрабандистов были куда прочнее оков суеверного страха, стискивавших его сердце. Ведь все эти слухи и легенды о ночных чудовищах вполне могли оказаться именно что слухами и легендами, а вот за неповиновение Кассандру Меченому… да, за это его ждала самая что ни на есть суровая и беспощадная кара. Так что выбор у Деметрия был невелик. Выбора у него, можно сказать, попросту не было никакого.

Процедив сквозь зубы краткое, но забористое ругательство, Деметрий стеганул лошадь вдоль спины, и тележка со скрипом покатила по пустой дороге дальше, в ночь, мимо плодородных полей, разбитых в дельте Великой Реки — хлебной житницы всей необъятной Империи.

С детства обладал Деметрий чрезвычайно живым воображением, и сейчас оно играло против него самого: в каждом шорохе ему слышались приглушенные голоса, за каждым придорожным камнем мерещились тени страшилищ, под каждым кустом чудились голодные хищные глаза.

Но в повседневной жизни воображение было для него счастливым даром, ибо амфоры с его росписями на мифические сюжеты, с богами, героями и чудовищами, раскупались богачами что горячие пирожки в базарный день. Этот дар принес Деметрию, рожденному рабом, вольную от бывшего хозяина. И благодаря этому же дару, не иначе, Деметрий, простой ремесленник-вольноотпущенник и внешностью совсем не Аполлон, добился благосклонности от танцовщицы Нофрет — прекраснейшей девушки во всем ремесленном квартале Александрии. Во всяком случае, сам он до сих пор не понимал, что же она в нем всё-таки нашла, и в браке чувствовал себя счастливейшим из смертных.

Однако тот же дар, будь он неладен, поспособствовал еще одному крутому повороту в его судьбе.

По своим делам Деметрию часто приходилось ездить в город и из города с повозкой, полной амфор и пифосов, заготовленных под роспись или уже расписанных для заказчиков. Так что с годами стража на воротах стала пропускать всем известного талантливого ремесленника без досмотра. Ну а александрийские контрабандисты, скупавшие награбленное у многочисленных пиратов Лазурного моря, быстро обратили на это внимание и взяли его в оборот. С тех пор Деметрию приходилось перевозить в своей тележке, помимо ваз для росписи, еще и контрабандный товар, а бывало что и черную казну этих ребят. Уклониться от сотрудничества или, упаси боги, украсть сколько-нибудь из этих денег Деметрий и в мыслях не держал: главарь контрабандистов, Кассандр по прозванию Меченый, имел славу человека обстоятельного по части взыскания долгов и не терпящего предательства. Однако и кое-какая прибыль с этого дела имелась. С каждой такой ходки Деметрий исправно получал свою долю, что позволило ему, уплачивая с основного дохода все налоги и пошлины, достичь, в конце концов, приличного достатка и не думать какое-то время о том, где добыть монету на новый наряд или украшение для молодой жены.

Но долго так продолжаться не могло. Деметрию порядком надоело каждый раз трястись от страха оказаться схваченным властями или быть прирезанным соперниками Меченого. А тут еще на днях он узнал от Нофрет счастливую весть, что станет отцом, и перемены стали просто необходимы… Поскорее бы сделать дело, получить причитающееся, взять с собой жену, да с первым кораблем убраться из этих жутких краев. Начать новую жизнь, поселиться на каком-нибудь острове, зарабатывать вазописью, растить детей и забыть об унизительном страхе перед всеми этими опасностями — вот о чем думал Деметрий по дороге. Только где там: контрабандисты с их связями достанут его и со дна Гадеса. Стараясь избавиться от этих хмурых мыслей, он стал думать об ожерелье, которое присмотрел у Антефа-мастера для своей Нофрет: не какие-то стекляшки, а настоящий ювелирный шедевр из золотистой бронзы и янтаря. То-то она обрадуется, когда он преподнесет ей драгоценность, купленную на Кассандрово вознаграждение!

Вдруг огромная черная тень прочертила небо, издав лишь приглушенный шорох крыльев, рассекающих влажный ночной воздух словно острые клинки. Пролетела черная молния и скрылась за эвкалиптовым деревом, даже ветви не качнулись — вот как это выглядело. Нечто большое и крылатое, не поддающееся описанию.

Деметрий поспешно сделал рукой знак, отгоняющий зло, и подстегнул лошадку.

Птица? Но какая птица обладает подобным размахом крыльев? Что же тогда? Гарпия? Сирена? Или тот даймон из давешнего рассказа? С содроганием сердца Деметрий вспомнил жуткое повествование, невольно подслушанное им в таберне у Гипатии на прошлой неделе.

Один подвыпивший поставщик пальмового масла поведал тогда всем собравшимся за столами о кошмарной твари на нетопырьих крыльях, которая будто бы нападает по ночам на одиноких путников и высасывает из них кровь, а порой похищает младенцев и девиц из прибрежных деревень. Купец тот рассказал, как, будучи в одном селении с караваном на постое, собственными глазами видел обезображенный кровавый труп местного жителя, найденный односельчанами наутро после нападения этой твари.

Описание было столь подробным и достоверным, что Деметрию, с его не знающей удержу фантазией, уже тогда стало дурно от представленной картины. Теперь же вероятность самому стать таким трупом заставила его забыть обо всём на свете, а только гнать лошадь быстрее и быстрее в надежде добраться до заброшенной хижины на морском берегу. Именно там у контрабандистов был обустроен схрон. Туда он вез черную казну Кассандра и там рассчитывал отсидеться до наступления утра. Только бы добраться до старой хижины — всего-то пятнадцать стадиев, и он в безопасности.

Прилично отъехав от того места, где пролетело неведомое создание, когда до схрона оставалось чуть больше полета стрелы, Деметрий наконец успокоился, отдышался и всё-таки уступил снедавшему его любопытству. Он натянул поводья, остановил телегу и прислушался. Однако полная тишина стояла окрест: молчали даже вездесущие кузнечики с цикадами, обычно хором стрекочущие в зарослях в любое время дня и ночи. Деметрий отер холодный пот со лба и усмехнулся самому себе: на такое дело собрался, а боишься не римской стражи, а какого-то чудища из пьяных небылиц. Приободрившись, ремесленник вновь стеганул клячу, и колеса телеги заскрипели по дороге дальше. Звезды мерцали в ночных небесах. Луна освещала лошадке путь.

Внезапно за спиной у Деметрия раздался глухой удар, и неимоверная тяжесть упала ему на плечи. Ремесленник содрогнулся. Сердце вмиг бешено заколотилось. Он рванулся в попытке высвободиться, но тщетно: нечеловеческая сила сковала ему руки так, что пришлось выпустить поводья. Деметрий исторг отчаянный крик, но жилистая когтистая лапа тут же зажала ему рот, и крик превратился в приглушенное мычание. Та же нечеловеческая сила сдернула его с козел, словно мешок с сухой соломой. Огромные кожистые крылья захлопали где-то за спиной — и тут Деметрий понял, что оказался в воздухе. Земля стремительно уходила вниз. Там, внизу, с неспокойным ржанием неслась вперед его лошадка, изо всех сил, насколько позволяли телега и упряжь, пытаясь избежать смертельной участи.

Полет был недолгим — тварь подняла его над древесными кронами и швырнула с немалой высоты на землю. Удар о грунт выбил весь воздух из легких, что-то хрустнуло в спине, и Деметрий взвыл от боли. Огромная черная масса спикировала прямо на него. И тут он обнаружил, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой; оставалось только орать во всё горло. Но вдруг острая боль ударила в шею. Застонав, Деметрий, ощутил, как из раны на грудь потекла горячая струйка. И вопль его перешел в булькающий хрип.

Захлебываясь собственной кровью, Деметрий осознал, что умирает. Это понимание вдруг каким-то странным образом успокоило его. Он уже не чувствовал боли и не видел происходящего. Вся жизнь пролетела в его сознании за один миг. Детство, юность, ученичество и становление мастером, любовь всей жизни и несбывшиеся мечты — все самые яркие мгновения. Последней почему-то промелькнула мысль о том, как бы он нарисовал свою смерть: чернофигурной росписью на красном боку большой амфоры.

Так для него всё и кончилось.

2. Наместник

Раскаленный воздух колыхался над Александрией словно тончайшая ткань. Квинт Осторий Скапула, префект Египта, мрачным взором окидывал озаренный утренним солнцем город, которым правил, но который даже с годами так и не стал для него своим. Он с ностальгией вспоминал Рим, дворцовую жизнь и битвы на рубежах Империи в бытность свою префектом претория — командиром гвардии Цезаря. Время молодости. Время, которого не вернуть.

К своим сорока трем Квинт достиг пика могущества. Прав был Цезарь — покойный Гай Юлий — лучше быть первым в провинции, нежели вторым в Риме. Этой-то политической заповеди префект в свое время и последовал. Пробыв немало лет главой преторианской гвардии, то есть стоя ближе кого бы то ни было к императору, Квинт в конце концов удалился из метрополии, став наместником Рима в Александрии. Его воле, отождествленной с волей самого Цезаря — ныне здравствующего Октавиана Августа, — подчинялся теперь весь Египет. Богатейший край, поставлявший в Рим львиную долю продовольствия и потому ставший единственной провинцией, подчинявшейся напрямую императору.

Сколько еще лет отведено Квинту управлять этой землей? Ждет ли его следующая ступень к величию, или это — вершина, и дальше ждет одна дорога — вниз? Ответ был ведом лишь богам. Но он твердо знал одно: род Скапула ждало великое будущее. Фортуна была милостива все эти годы. Своими деяниями он заложил надежный фундамент для процветания рода, и подрастающие сыновья вселяли в него еще большую надежду. Старший уже делал заметные успехи, прославляя родовой когномен в походах с великим Варом на северных рубежах Империи. Младший прилежно усваивал науки, обучаемый лучшими наставниками из числа александрийских ученых, и отец прочил ему в будущем карьеру сенатора.

Но все же, как странно… Посреди этих роскошных дворцов и богатых вилл, садов, усаженных плодоносными деревьями и оглашенных голосами диковинных птиц и зверей, среди полей, залитых ласковым южным солнцем, — ему не было покоя. Даже если забыть о множестве сломанных судеб и загубленных жизней, не думать о реках пролитой крови, если сделать вид, что темное прошлое было всего лишь скверным, но мимолетным сном, — даже тогда не покидало его острое ощущение, что всё идет не так. В этом царстве неги и праздных утех его неотступно сопровождало потаенное чувство обреченности, острым мечом висело над головой, трупным ядом отравляло каждый день жизни на юге. Казалось, в любой миг то ли земля разверзнется у него под ногами, то ли небо обрушится на его неприкаянную голову… но и этого не случалось с прославленным префектом провинции. День за днем тянулись серой вереницей без радости и покоя. Он не знал, откуда взялось это чувство. Понимал лишь, что с определенного момента жизнь его круто переменилась.

Да и жизнь ли это теперь? Странное, безвкусное существование. Он был точно наполнен изнутри чьей-то неведомой силой… и голодом. Да, голод сопутствовал ему всюду, становясь всё острее, и заглушить его можно было лишь человеческой кровью. Злую шутку сыграли с ним боги… или, может, собственная алчность и честолюбие подвели его к этой черте? Теперь уже всё равно. Назад пути не было.

Голод едва ли не каждую ночь звал его и увлекал на новую охоту. Голод менял его изнутри и снаружи, отдавая во власть того, кто жил в нем. Полеты по ночному небу, поиски жертвы, кровавые пиршества во мраке — всё это Квинт вспоминал по утрам как жуткий сон. Но в этих снах он был не собой, а кем-то… или чем-то… другим. Насытившись, этот другой прятался, засыпал, не беспокоя Квинта до тех пор, пока не проголодается снова.

Из страха, что этот другой проснется не вовремя, Квинту пришлось внести изменения в собственную жизнь. Скрепя сердце, он удалил от себя своих близких — разумеется, под благовидными предлогами: старшего сына отправил служить, младшего — учиться, а супругу отослал в Рим, выбив от лекарей заключение, что климат африканской провинции ей противопоказан. Теперь его окружали лишь приближенные чиновники, дворцовая стража и личные рабы, не посвященные в тайну своего господина, но и не представлявшие для него никакой особой ценности, если придется принести их в жертву…

Внезапный голос караульного у входа в покои отвлек префекта от мрачных раздумий:

— Посыльный с побережья, господин!

— Пусть войдет, — бесстрастно отозвался Квинт и покинул террасу. Вернувшись в полутемный альков, велел рабу налить себе в чашу прохладной воды из кувшина, покрытого замысловатой росписью. Несколько глотков подарили желанное облегчение от жары.

Не прошло и минуты, как в альков вошел человек в сером сагуме — один из многих шпионов и соглядатаев римского наместника, незаметно снующих по людным улочкам Александрии Египетской — глаза и уши префекта провинции. Вошел — и задержался на пороге, низко, до земли, поклонившись господину.

— Говори! — велел Квинт и мановением руки позволил служителю подойти и встать у стола.

— Тревожные вести с побережья, мой господин: есть верные сведения, что завтра в трех лигах к востоку от Александрии бросит якорь черный корабль, — шпион указал рукой место на папирусной карте, разостланной на широком столе префекта. — Наши люди опознали судно, когда оно выходило из южной гавани Крита, направляясь сюда, и сообщают, что это — пиратская пентера, "Танатос" Бесса Фракийского.

Едва прозвучало это имя, как глаза префекта тут же загорелись давней, лютой, годами выпестованной ненавистью. Это имя рубцом лежало на его попранной гордости, с многолетней мечтой о мести было связано оно. Имя принадлежало его заклятому врагу, фракийскому варвару, который однажды — в том числе, по оплошности Квинта — избежал законной кары за преступления против Империи. И вот судьба, затейливая стерва, похоже, сводит их вновь, спустя столько лет… Префект невольно усмехнулся, едва удержавшись, чтобы не расхохотаться в голос: их с Бессом дороги пересекались всю жизнь в самых неожиданных местах.

— Что ж, Менидий, — обратился префект к своему шпиону, — ты даже не представляешь себе, сколь долгожданную весть принес в мой дом. Слушай мой приказ…

3. Контрабандист

Длинные весла бурно вспенивали воду у бортов корабля, неся "Танатос" к берегу. Бесс-Фракиец стоял на носу, держась за шкоты узловатыми от натруженных мышц руками, и вглядывался поверх деревянной головы пантеры, вырезанной на акростоле судна, в серую полоску на горизонте, которая всё больше увеличивалась в размерах, постепенно обретая очертания песчаного побережья с пальмовой рощей и рыбацкой деревенькой, темнеющей вдали.

Торс могучего пирата защищал черный как сама ночь мускульный торакс, на ногах были закреплены кожаными ремнями поножи-книмиды. Длинные темные волосы сдерживал у лба ремешок, плетеный из тонких кожаных полосок. Средиземноморское солнце за годы странствий сделало кожу пирата коричневой от загара, и только в голубых как сталь глазах читалась память о снежных зимах его юности в Драконьих горах.

— Вырядился словно на арену, — поддел его откуда ни возьмись появившийся рядом Брут, могучий воин с далекого Альбиона. — Перед кем ты там собрался красоваться? Перед александрийскими скупщиками что ли? Та еще публика! Эти будут смотреть не на твое снаряжение, а на то добро, что ты им привезешь, да станут выгадывать, как бы половчее сбить назначенную тобой цену.

— На это и расчет, Брут: я не оставлю перекупщикам шанса на успех. Они наверняка уже слышали о том, как я отплатил Браксосу Тирренскому за его обман. Так что доставлю им груз сам, без посредников. Ну а по одежке этим скупердяям будет легче понять, кто стоит перед ними, и понимание это напрочь отобьет у них желание мухлевать со мной. А если не отобьет, то в дело пойдут уже совсем другие доводы, — с этими словами пират положил ладонь на рукоять висевшей у пояса махайры, одной из своих парных греческих сабель.

— Смотри, не оставь нас совсем без торгашей — кому тогда будем сбывать награбленное? Искать на берегу покупателей для нашего товара — дело рисковое, карается оно почти так же строго, как и само пиратство. Вот эти ребята и хотят иметь за свои хлопоты достойную деньгу.

Бесс покачал головой:

— Одно дело — честный торг, и совсем другое — плата за военную добычу фальшивой монетой, как это было с Браксосом. Но я тебя услышал, Брут. Не переживай — буду хитер как змей, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, как говаривали у нас в горах.

— Сколько людей с собой возьмешь? — осведомился бритт.

— Опять шутишь? Да нисколько! Места в лодке всё равно ни на кого другого не хватит. К тому же дело проще некуда: сплавать туда-обратно и доставить то, что надо. Александрийцы нас еще никогда не подводили. Ты, главное, присматривай за ребятами, чтобы не бедокурили без меня.

— Это за ними-то? — переспросил бритт и, вздохнув, покосился на команду "Танатоса" — бронзовых от загара проворных моряков и головорезов, каждый из которых имел свои причины стать на скользкий путь морского разбоя. — Постараюсь, не впервой. И всё-таки, я бы направил к берегу небольшой передовой отряд, если не возражаешь. Постоим на якоре подольше, зато дело пройдет безопасно.

Бесс усмехнулся и кивнул:

— Хорошо, если это тебя успокоит.

Ближе к закату пентера подошла к берегу на расстояние двух полетов стрелы. Судно вошло в небольшую укромную бухту, обнесенную по бокам скалистыми выступами, и тогда Бесс скомандовал бросить якорь. Как только это было сделано, Брут отправил на берег передовой отряд: четверо молодцов поплыли на малой эпактриде разведывать местность.

Через четыре клепсидры один из разведчиков вернулся, сообщив, что всё чисто и скупщики ждут. Тогда бритт начал распоряжаться погрузкой добычи в ту же лодку, которую фракийцу предстояло доставить на берег. Сундуки с ювелирными украшениями, тюки с ценными тканями, сосуды с пряностями и благовониями — товары, добытые командой "Танатоса" на разграбленных судах, — были со всей тщательностью уложены в лодку, так что места в ней оставалось только для одного гребца.

Бесс уже был готов перемахнуть через планшир и на канате спуститься на борт нагруженного суденышка, как вдруг чья-то рука ухватила его за локоть.

— Венари? — фракийцу даже не пришлось оборачиваться, чтобы узнать, кто это был. Он лишь невольно усмехнулся и качнул головой. — Опять подкралась тайком! И как это тебе удается всякий раз?

— Не уходи без меня, — прошептала девушка на ухо Бессу. — Хочу на берег, с тобой.

— Я не на прогулку собрался.

— Знаю, — ответила она. — Но ведь и я не беззащитное дитя.

— Это уж точно, — Бесс обернулся, имитируя удар, но девушка быстро перехватила его руку, почти успешно взяв на излом. Тогда он рассмеялся, притянул возлюбленную к себе, поцеловал в губы. И снова весь мир исчез для него в ее объятиях, как в самый первый раз.

Венари была немного самоуверенна, но не без оснований. За время, проведенное в походах с фракийцем, дочь древнего племени Баал-Гора овладела кинжалом и легким копьем, а также отлично управлялась с луком и стрелами. В абордажных стычках она сражалась не хуже амазонок из эллинских мифов, так что давно уже стала фракийцу настоящей боевой подругой, а никак не обузой. Но Бесс прекрасно знал: есть на свете опасности, от которых ее смог бы защитить только он.

— Сколько времени я не бывала на твердой земле? И сколько еще не придется после того как мы отчалим отсюда? — настояла на своем Венари, как только перевела дыхание после поцелуя.

Бесс вновь строго посмотрел на девушку, но после непродолжительного молчания и обмена взглядами — сдался:

— Хорошо, любимая. Только вооружись как следует — кто его знает, что ждет нас там, на твердой земле?

Улыбнувшись, легконогая девушка пробежала к палубной надстройке и скрылась в ней.

— Необыкновенная женщина, — пробасил стоявший рядом с фракийцем Брут. — Если что взбредет ей в голову, того обязательно добьется. И пусть весь мир подождет.

— Такую, как она, можно ждать вечность, — усмехнулся Бесс. — Или ты не согласен?

— Великая Морриган! Да весь корабль с тобой согласен! — Брут ударил себя в грудь пудовым кулаком. — Из всего женского рода лишь она одна достойна жить на "Танатосе" и управлять командой. И клянусь богами, говорю это не потому что ты мой друг. Венари доказала это с клинком в руке.

— Да, — задумчиво произнес фракиец. — Хотя порой мне хочется, чтобы она вела более спокойную жизнь.

— Только сомневаюсь, что она хочет того же, — ухмыльнулся бритт. — Впрочем, тебе давно следует об этом с ней поговорить.

Бесс многозначительно промолчал.

Вскоре Венари вновь появилась на палубе, представ перед пиратами во всеоружии: в руках — легкое копье, на поясе — критский нож, а за спиной — лук и колчан, полный стрел.

Одобрительно кивнув, Бесс проговорил ей: — Хватайся за меня да держись покрепче.

Когда девушка обхватила его могучие плечи, фракиец проворно спустился по канату в лодку, словно не чувствуя ноши.

Венари удобно расположилась на мягких тюках с тканями. Фракиец сел на место гребца, отвязал швартов, махнул на прощание Бруту рукой и, взявшись за весла, мощными, уверенными взмахами направил лодку по лазурным волнам в сторону берега.

Заходящее солнце уже оставляло на море пурпурную дорожку, когда киль лодки зарылся в прибрежный песок.

Лодку встретили трое. Первый — галл Арторикс из команды "Танатоса", прибывший с передовым отрядом незадолго до Бесса, — подал знак рукой, что всё в порядке и можно сходить на берег. Рядом с галлом стоял второй — рослый нубиец или кушит, одетый лишь в набедренную повязку-схенти, с кривым египетским хопешем у пояса и с бело-красным немесом на голове. Чернокожий, похоже, был телохранителем третьего, единственного безоружного человека в этой троице, который был одет как зажиточный греческий купец. Только шрам на левой щеке "купца" вызывал определенные сомнения по поводу его настоящего рода деятельности. Бесс узнал его без труда: то был Кассандр Меченый — крупнейший скупщик награбленного по эту сторону Лазурного моря.

Первые двое сразу же подбежали к Бессу, помогли ему вытянуть лодку на пляж. Кассандр стоял на берегу со скрещенными на груди руками и приветствовал Бесса лишь сдержанной улыбкой. Однако от фракийца не укрылось некое беспокойство в его глазах. Впрочем, этого следовало ожидать — сама ситуация и грозная слава пирата тому способствовали — деловая встреча двух опасных людей не могла начаться с теплых дружеских приветствий. Поэтому, ступив на берег, Бесс, на правах гостя, решил первым разрядить напряжение и показать южанину, что пришел с миром.

— Приветствую тебя, Кассандр из Берегового Братства, чья добрая слава простирается через моря! — произнес пират на греческом койне, с древних времен понятном каждому мореходу Лазурных Вод, и, подойдя к хозяину, пожал правой рукой предплечье скупщика. Тот ответил тем же.

— Добро пожаловать, Бесс Фракийский! Мы долго ждали встречи с легендой, и вот ты, наконец, снова посетил наши берега, — Кассандр улыбнулся чуть более открыто, затем поклонился также спутнице пирата, произнеся: — А это, полагаю, прекрасная и отважная Венари, царица среди морских волков? Рад лицезреть твою ослепительную красоту, воинственная дева.

Венари, так и не привыкшая к велеречивости знатных особ и тех, кто на них ровнялся, слегка склонила голову, смутившись под взглядом маслянистых глаз южанина, и машинально положила ладонь на роговую рукоятку ножа.

— О, боюсь, мои неосторожные слова пришлись тебе не по нраву! — Кассандр шутливо вскинул вверх унизанные перстнями руки в ответ на движение девушки. — Не гневайся, Венари, я лишь попытался засвидетельствовать то, чего не оценил бы только слепой, — и снова обратился к Бессу: — Искренне рад, что вы наконец-то добрались, и, как вижу, не с пустыми руками. Предоставим же моим невольникам перенести ваш груз по назначению и пойдемте со мной, отметим встречу и обсудим наши дела.

Скупщик хлопнул в ладоши. Из зарослей вышли четверо чернокожих, примерно одной комплекции с телохранителем Кассандра, только без оружия. Молча поклонившись гостям хозяина, они расторопно взялись за дело, перенося груз из лодки на берег.

Бесс положил ладонь на плечо Венари, ободряюще улыбнувшись девушке, затем сделал знак Арториксу проследить за разгрузкой и направился вслед за скупщиком к пальмовой роще. По пути глянул по сторонам и убедился, что люди из его передового отряда стоят по местам: на скалистых склонах с обеих сторон от бухты маячили огоньки зажженных ими факелов.

— А где же могучий Брут с Альбиона? — спросил скупщик, когда фракиец поравнялся с ним.

— Остался на "Танатосе", — ответил Бесс.

— Передавайте ему мои наилучшие пожелания. Надеюсь, он и в этот раз останется доволен нашим сотрудничеством, как это было всегда.

— Обязательно передадим… Только вот что, Кассандр, — вдруг прямо обратился к скупщику Бесс, пристально взглянув ему в глаза, — хватит ходить вокруг да около. Я же вижу — тебя что-то гложет. Скажи, что?

— Я не хотел бы омрачать…

— Говори, — отрезал фракиец, сдвинув брови.

— Хорошо, — скупщик помедлил, облизав пересохшие губы, и вполголоса, словно опасаясь лишних ушей, заговорил. — На нашего курьера, который обычно перевозил казну, этой ночью кто-то напал… Нет, не подумай, хвала богам, деньги остались целы… Но вот перевозчик не выжил. Да и сами обстоятельства о-о-очень странные: тело зверски растерзано и оставлено на поживу падальщикам совсем рядом с нашим схроном, а деньги не тронуты — убийце они, видишь ли, не понадобились. То есть, выходит, это совершил не грабитель, а какой-то безумный фанатик, а может зверь-людоед… Наверное, я схожу с ума, однако начинаю верить в байку, распространившуюся в народе, что-де ночью в этих краях рыщет крылатый даймон — порождение тьмы и ужаса, исторгнутое самой бездной Гадеса. Оно охотится на одиноких путников, женщин и детей, неумолимое, словно кара богов… Теперь ты, верно, думаешь, что я безумен, да?

— Отнюдь, — фракиец был серьезен. — Мне доводилось видеть такое, что, расскажи я кому, то и меня посчитали бы умалишенным. А разве никто на этого даймона охотиться не пытался?

— Власти пока что всё отрицают. Видимо, опасаются паники среди населения. Из влиятельных людей Александрии мало кто верит в существование монстра, а среди простого люда охотников поймать неведомую тварь пока еще не нашлось, — ответил скупщик, пожимая плечами. — Я и сам не верил в даймона до последнего. Но теперь допускаю, что он существует… Должно быть, старею. Однако мы уже пришли.

Перед одной из заброшенных рыбацких хижин стоял человек в сером плаще, поприветствовавший Меченого сдержанным поклоном.

Бесс вопросительно глянул на Кассандра. Тот усмехнулся:

— Это мой человек — Менидий. Полноправный член Берегового Братства. Я многим обязан этому парню и верю ему, как себе, — человек в плаще молчаливо поклонился гостям, а Кассандр прошел вперед и открыл дверь хижины. — Добро пожаловать внутрь, друзья мои.

Шагнув под низкую притолоку вслед за скупщиком, Бесс поразился великолепию внутреннего убранства хижины. Пол был устлан персидским ковром с причудливым цветастым орнаментом, окна завешены дорогой тканью, а посреди комнаты находился низкий стол из эбенового дерева, уставленный богато расписанной посудой.

— Недурно, — заметил Бесс, — для рыбацкой-то хижины.

— Это помещение — одновременно и хранилище для товара, и убежище: порою наши друзья, кто не в ладах с законом, скрываются здесь по многу недель до тех пор, пока не повернется лицо богов и охота за ними не утихнет. Мы стараемся сделать так, чтобы они ни в чем не нуждались, — пояснил Меченый, зажигая медный светильник на столе.

— Забота о своих людях — это похвально, Кассандр, — заметил Бесс. — Но чем ты порадуешь сегодня заморских гостей?

— Первым делом предлагаю пригубить вина. Отметим, наконец-то, нашу встречу.

— Охотно, Кассандр, но это чуть позже, — вежливо поклонился Бесс. — Для начала покажи нам деньги.

— Эх, узнаю деловую хватку старины Брута, — рассмеялся Меченый. — Ну, точно его школа! Что ж, вот они денежки.

Скупщик отошел от стола, откинул край персидского ковра в углу комнаты, затем потянул за находившееся под ним металлическое кольцо, подняв деревянную крышку люка. Взорам пирата и его спутницы открылся тайник в полу хижины. Кассандр склонился над ним и через пару мгновений, крякнув, вытащил на свет приличных размеров сундук, окованный железом. Повозившись с хитрым замком, скупщик наконец откинул крышку сундука — и в свете лампиона засверкали золотые и серебряные монеты.

— Здесь пятьдесят тысяч талантов, как договаривались, — произнес Меченый. — Пересчитывать будете?

— Только не здесь, — усмехнулся Бесс. — Мое дело — вольный пиратский промысел, а не казначейские заботы. Однако я верю своим глазам и уже вижу, что с монетой ты не обманул. Пожалуй, Брут был прав, когда говорил, что с тобой можно иметь дело.

— Да уж, Кассандр Меченый — не Браксос Тирренский, — скупщик с довольным видом заулыбался, видя, как фракиец прореагировал на это имя. — Да-да, до нас уже дошли слухи, сколь незавидная судьба постигла этого беднягу, не без твоего участия. Оно, конечно, жаль, что такой подлец бросил тень на всё наше Братство. Но, если посмотреть с другой стороны, его скоропостижная смерть означает, что весь поток добытого товара, который раньше шел через него, в дальнейшем пойдет через нас, чему порукой твое здесь появление. Я прав?

— Возможно, — неопределенно пожал плечами фракиец. — Я, конечно, понимаю, что тебя в первую очередь заботит будущее твоей торговли, но могу говорить только за себя. Скорее всего, те, кто прежде вел дела с Браксосом, и впрямь станут чаще обращаться к тебе. Что же до нашего "Танатоса", то он ходит по многим морям, и добыча с него скупается на самых разных берегах, от Тавриды до Мавритании. Так что мое появление здесь не означает, что ты станешь единственным нашим скупщиком на суше. Однако, если нынешняя сделка пройдет удачно, я, так и быть, замолвлю за тебя словечко при встрече со своими морскими побратимами.

— Ха, большего я от тебя и просить не смею! — взмахнул руками Меченый. — Ты же устранил моего крупнейшего делового соперника в лице Браксоса — а это само по себе неоценимая услуга. Я польщен и безмерно благодарен!

Кассандр подошел к столу, взял амфору и собственноручно наполнил три чаши темно-красным вином. Подняв одну, он произнес:

— Выпьем же за то, чтобы наши чаяния всегда совпадали. За милость богов, и на погибель врагам!

— На погибель врагам! — поддержал фракиец, подняв чашу над головой, и вслед за скупщиком опрокинул ее содержимое себе в глотку. Сладковато-терпкий вкус вина на языке показался Бессу несколько необычным: в нем присутствовал какой-то едва уловимый привкус. И это не было похоже на пряности, которыми южане любили приправлять вино для аромата. Насторожившись, фракиец удержал за руку Венари, которая уже была готова пригубить свою чашу, и взглянул на Кассандра.

Тот закатил глаза и повалился на пол как подрубленное дерево.

Пират покачнулся, оперся о стол. Голова его закружилась. Перед глазами всё плясало и плыло. Он вдруг понял, что совершил роковую ошибку, потеряв бдительность на берегу. Снаружи вдруг послышались возгласы и звон клинков. Губы разбойника исторгли проклятие.

— Венари, беги. Это измена! — только и успел проговорить фракиец.

В тот же миг в хижину через дверь и окна начали один за другим врываться вооруженные люди в серых плащах. Их лица скрывали глубокие капюшоны. Вел их тот самый мужчина, которого скупщик назвал Менидием.

Зарычав, Бесс выхватил обе махайры и заслонил собой девушку.

— Как пробьемся к двери, убегай со всех ног, — проговорил он ей через плечо, усилием воли перебарывая эффект неведомого зелья.

Фракийца мотало из стороны в сторону, как в девятибальный шторм, но он наметил себе путь отхода и двинулся туда. Один из серых бросился ему наперерез с обнаженным гладием в руке, но Бесс отбил его удар левым клинком, а взмахом правого вскрыл артерию у него на шее. Пустив широкий веер кровавых брызг, меченосец с хрипом осел на персидский ковер, под ноги своим подельникам.

Венари следовала за Бессом неотступно. Зашипев словно дикая кошка, она ударила копьем под капюшон одного из серых, попытавшегося обойти фракийца слева. Напавший выронил меч и отпрянул, схватившись ладонями за лицо. Между пальцев у него побежали багровые струйки.

Но людей в сером было более десятка, и они обступали Бесса и Венари со всех сторон. Фракиец неотвратимо терял контроль над собой. Серые казались ему призраками из густого тумана, какими-то иллюзорными тенями из потустороннего мира — сказывалось действие принятой им отравы. Однако и в таком состоянии он упорно прорубал своими клинками дорогу к выходу из западни. Отточенными движениями он защищался и наносил удары, доверившись безотказному инстинкту убийцы, который не заснул в нем даже под дурманом. Он пускал в дело все навыки, приобретенные и отшлифованные в родных горах, на гладиаторской арене и на полях сражений, и враги в ужасе отступали перед его натиском. Несколько раз клинки противников все же достали его, и на теле появились кровоточащие порезы, но он продолжал биться, не обращая на них никакого внимания.

Еще двое нападавших выбыли из смертельной игры. Один отполз в дальний угол комнаты с глубокой резаной раной в бедре. Другой рухнул на пол, зажав обеими руками вспоротый живот. Помещение наполнилось зловонием вскрытого человеческого нутра.

И всё-таки дурманящее действие брало над Бессом верх. Он терял силы. Уже на пределе, пират встретил новую атаку своей левой махайрой, блокировав устремленный в него меч и слегка ранив атакующего обратным выпадом. Широким взмахом правого клинка он отогнал серых подальше, выгадывая время, и отступил, ища спиной опору. Почувствовав вдруг, что прямо за ним дверь, фракиец быстро приоткрыл ее и плечом подтолкнул Венари к выходу.

— Беги!

— Я вернусь за тобой! — прокричала девушка.

— Знаю, — выдохнул Бесс. — Но сейчас — просто беги.

И фракиец привалился к двери, захлопнув ее за юркнувшей в проем Венари. Взглянув прямо в лица своих ловцов, он кровожадно усмехнулся. Серых оставалось с полдюжины, однако нападать никто из них не торопился.

— Сложи оружие, фракийский пес, — заговорил предводитель серых из-за спин своих людей. — Шансов нет: ты окружен, яд скоро подействует, да и твоя девка далеко не убежит. Сдавайся!

— Заставьте меня, — оскалился воин с одурманенным взглядом и последним усилием рванулся на врагов. Не глядя, клинком остановил атаку слева. Пригнувшись от разящего спереди меча, длинным выпадом достал противника перед собой — вскрыл артерию в паху. Падая на колено, отсек лодыжку наскочившему справа и, когда тот упал, несколько раз пронзил его в грудь.

Оставшиеся в живых расступились в ужасе, прижимаясь к стенам и держа клинки наготове. Бывалые бойцы, они видели на своем веку немало, но эта сцена поразила даже их: на полу комнаты, посреди кровавой бойни, опершись на клинки стоял на одном колене израненый воитель, и даже сейчас от него исходила смертельная угроза любому, кто приблизится на расстояние удара.

Тяжело дыша, Бесс хотел было вновь поднять клинки, но тело окончательно перестало его слушаться. Перед глазами у фракийца запульсировали разноцветные круги, голова упала на грудь, и он как подрубленный рухнул на мягкий персидский ковер, обильно орошенный кровью врагов.

И тогда пришло забытье.

4. Лучница

Венари бежала со всех ног. Солнце уже почти спряталось за горизонтом — в здешних краях темнело рано — и это было ей на руку. В полумраке оставался шанс скрыться от преследователей; голоса их затихали за спиной у девушки по мере того, как она углублялась в тростниковые заросли. Это направление она выбрала, когда стало ясно, что путь к берегу отрезан. Она вовремя увидела силуэты в плащах-сагумах между стволами пальм на побережье — и незамедлительно свернула к зарослям. Серые на берегу не заметили ее, занятые тем, что дорезали людей Кассандра и оттаскивали сундуки с пиратской добычей под пальмы.

От хижины за ней гнались двое или трое ловцов — другие остались стеречь Бесса. Но и эти преследователи заметно отстали от нее, пока зажигали факелы да высматривали ее следы в сгустившемся сумраке. Спрятавшись в высоком тростнике, точно таком же, какой рос на ее родном острове, она перевела дух. Теперь, в знакомой с малых лет среде, она запросто могла из дичи превратиться в охотника.

Венари воткнула копье в илистую землю рядом с собой, не спеша проверила натяжение тетивы лука и достала из колчана стрелу. Бесшумную, с плоским наконечником, который попадал в цель и расщеплялся на осколки, глубоко застревая в ране, чем причинял дополнительный ущерб. Девушка наложила стрелу на тетиву и, вскинув лук, прислушалась к звукам ночи.

Первого преследователя она услышала гораздо раньше, чем увидела: тот прорубался с гладием в руке через тростник, совершенно не заботясь о скрытности. Его, похоже, не беспокоило, обнаружит его пиратка или нет — он был уверен в своей силе и шел напролом намеренно, дабы жертва поняла всю тщетность попыток спастись и всю неотвратимость своей участи. Венари уже сталкивалась с такими людьми — из породы охотников за рабами, бесперебойно снабжавших невольничьи рынки Империи живым товаром. Из всех римлян больше всего она ненавидела и презирала именно их. Эти свирепые гончие не знали ни жалости, ни сострадания, жестоко, словно кошка с мышью, забавляясь и играя с загнанными беглецами, но когда сами попадались в руки врага — например, того же Бесса и его команды — то готовы были пресмыкаться, лишь бы вымолить себе свою жалкую жизнь.

Едва показался меж качающихся тростников освещенный луной высокий силуэт, Венари, безошибочно взяв упреждение, отпустила тетиву, и стрела, мягко прошелестев оперением в воздухе, вмиг настигла цель. Ловец взвыл от боли и повалился наземь, ломая сухостой. По шевелению упавшего и грязной ругани Венари поняла, что тот всего лишь ранен. Подойдя ближе, девушка прервала завывания незадачливого ловца второй стрелой.

Она понимала, что на крики застреленного обязательно прибегут остальные. Перехватила лук поудобнее, второй рукой схватила копье и побежала. Но не вглубь зарослей, а в сторону — лишь затем, чтобы сменить место для засады.

Преследователи не заставили себя долго ждать. Качнулся тростник, и два силуэта, раздвигая на бегу заросли, показались друг за другом в лунном свете. В руках мечи, факелы затушены, головы озираются по сторонам. Ловчие передвигались более скрытно, чем их предшественник, но недостаточно скрытно для Венари. Были быстры, но не быстрее ее стрелы. Она натянула тетиву и прицелилась. Понимая, что они слишком близко и обоих застрелить она не успеет, лучница выбрала того, что выше ростом. Пустила стрелу.

Приглушенный звон тетивы. Легкий свист оперения. Удар в плоть.

Стрела отбросила бегущего ловца назад на добрых четыре локтя. С коротким вскриком тот упал навзничь, запрокинув бородатое лицо к освещенному луной небу. Из груди торчало оперенное древко, почти до половины погрузившееся в тело.

Второй мгновенно припал к земле, стал высматривать стрелка — и тут же обнаружил. От Венари его отделяли всего каких-то пятнадцать шагов. Зарычав подобно волку, ловец ринулся на лучницу с мечом в руке, срезая то в одну, то в другую сторону, не давая в себя выстрелить.

Венари спешно перекинула лук на плечо, схватилась за копье двумя руками и сделала отчаянный выпад. Но ловчий мощным взмахом гладия отбил копье, в мгновение ока сократил дистанцию и без замаха ударил ей между глаз свободной рукой. Мир для Венари на миг погас, и она упала в ил, выронив копье из ослабевших пальцев. Снова прозрев спустя всего одно биение сердца, она увидела, как ловчий навис над ней с клинком в руке. Увидела, как лунный свет заиграл на лезвии меча. Еще один миг — и гладий отнимет ее жизнь. Венари сжалась, выгадывая, как бы увернуться от смертельного удара…

Однако удара не последовало. Вместо этого противник бросился на нее как голодный зверь, прижимая к земле, подминая под себя, хватая за волосы. Девушка зажмурилась, ощутив сталь клинка на своей коже. Лезвие вспороло ткань на ее плече, и туника поползла вниз, обнажая округлую грудь. Открыв глаза, Венари увидела искаженное похотливой гримасой лицо ловчего прямо перед собой. Он что-то говорил вполголоса на незнакомом ей наречии, цепкие руки шарили по ее телу. Порывисто дыша от возбуждения, ловчий нетерпеливо пытался сорвать с нее остатки одежды. Она почувствовала, как в бедро ей упирается напрягшаяся мужская плоть.

Всё, хватит, решила Венари. Отчаяние и отвращение придали ей сил.

В одно мгновение страстный шепот сменился захлебывающимся хрипом.

Ловчий, вытаращив глаза, не понимая глядел в разгневанное лицо девушки — в лицо своей смерти. Облитое жертвенной кровью, с презрением, горящим во взгляде, это лицо не могло принадлежать простой смертной. То была Немезида, богиня мести. Его личная Немезида. В руке она почему-то сжимала обыкновенный критский нож с рукояткой из козьего рога — простое оружие горных пастухов. Но это была богиня — никаких сомнений. Он силился что-то ей сказать, какие-то слова оправдания. Но не вышло: вместо слов раздалось лишь нелепое булькающее кваканье. А она, сделав еще один быстрый взмах ножом, вскрыла артерию у него на горле — и искупалась в фонтане его крови.

Собравшись с силами, Венари сбросила с себя тело насильника. Встала, с презрением плюнула на труп. Огляделась.

Других преследователей поблизости не было. От легкого ветерка колыхался сухой тростник. Три мертвых тела неподвижно лежали в илистой земле. Ночь над Великой Рекой была тиха и таинственна.

Не нравилась Венари эта ночь.

Не заботясь о разорванной одежде, пиратка собрала оружие, прихватила с собой затушенный факел одного из убитых и двинулась прочь от места схватки. Теперь нужно было выручать любимого, и она задумалась, какие у нее для этого оставались возможности. Врагов на этом неприветливом берегу было достаточно, а вот союзников, похоже, не осталось совсем. Надо было как-то привлечь внимание команды "Танатоса", подать Бруту какой-нибудь знак…

Не в силах что-либо придумать, она продвигалась через заросли к берегу, дабы разведать обстановку. Теперь, под покровом темноты, сделать это было гораздо легче.

Внезапный шорох слева привлек внимание Венари, и она насторожилась, обернувшись на звук с копьем в руках. Прислушавшись, она определила, что это не зверь — человек. Всего один, притом ослабший: неровные, тяжело хлюпающие в иле шаги, шумное дыхание. Как будто оживший мертвец бредет в ночи.

Венари прислушалась — больше никого рядом не было. Враг или союзник шел вдоль реки? Кем бы он ни был, Венари сумеет с ним справиться. Она решила выяснить, кто это такой, и, подобравшись словно кошка, бесшумно пошла на звук.

Когда чужие шаги стали слышны совсем близко, она застыла на месте, выжидая незнакомца, и вскоре прямо к ней из дебрей вышел высокий черный силуэт, в котором она тут же узнала нубийского телохранителя скупщика Кассандра.

Нубиец шел, шатаясь. По шее и щеке его стекала кровь, левое ухо висело на тоненьком лоскутке кожи, длинный рубец пересекал лицо от виска до подбородка. Одной рукой он держался за раненый бок, в другой сжимал обломок своего кривого клинка.

— Кто здесь? — прохрипел чернокожий, выбрасывая вперед руку с обломком.

— Я, — ответила Венари и вышла в лунный свет с копьем наготове.

Нубиец вздохнул и опустил оружие.

— Убери копье, госпожа. Ты пришла с Фракийцем, а он — наш друг. Что с ним?

— Это я у тебя хотела узнать, — вполголоса заговорила Венари, продолжая метить в нубийца острием копья. — Что тут вообще происходит?

— Не… знаю, — облизав пересохшие губы, ответил нубиец. — Нас предали. Кто-то привел сюда римских собак. Они напали бесшумно, будто тени… Всех убили. Всех: и моих братьев… и твоих, госпожа.

— Я не верю тебе, — яростно оскалилась Венари, вскинув копье. — Твой хозяин знал того, кто вел римлян! Он называл его по имени — Менидием.

— Менидий… шакал! — глаза нубийца мстительно блеснули в свете луны. — Вот кто нас предал! Я подозревал, что он нечист… но мерзавец втерся в доверие к Кассандру: он якобы спас одного из наших от римлян…

— Я все равно тебе не верю.

— Твое дело, — пошатнувшись, выдохнул чернокожий. — Вот этим клинком я, Зэмба из Берегового Братства, зарубил двоих серых. Дрался, пока не сломался меч, потом упал под ударами врагов. Они решили, что я мертв, и не стали добивать… Когда принялись растаскивать добычу, я незаметно отполз в заросли и начал уходить к реке. Если Кассандр убит… то Братству в Александрии конец. Но теперь я знаю имя предателя, и всё, чего хочу — это отомстить…

— Отомстить? — переспросила Венари, опустив острие копья. — Но как? Врагов целая свора, а ближайшие союзники — в море, на "Танатосе". Они не видят, что творится на берегу. Бесс попал в лапы римлян живым, и я должна вызволить его, но…

— Я… возьму римлян на себя… а ты… выручишь Фракийца, — уверенно произнес Зэмба, перебарывая слабость от полученных ран.

Девушка вопросительно взглянула на него.

— У тебя есть факел, — сказал нубиец. — Я… устрою пожар. Это отвлечет римлян… и… станет сигналом для Брута.

— Это верная смерть, Зэмба. Серые изрубят тебя на куски.

Чернокожий отнял ладонь от бока, открывая страшную рану, истекающую кровью, и обнажил свои белые зубы в невеселой усмешке.

— Я итак уже труп, госпожа. Заберу с собой напоследок побольше римских собак.

5. Лазутчик

Мерцающий свет лампиона играл бликами на неподвижном лице связанного пирата. Фракиец лежал на полу с закрытыми глазами. В сознание он не приходил.

Менидий откинул с головы капюшон своего плаща и глубоко вздохнул, тыльной стороной ладони вытирая пот со лба. Что ни говори, а фракиец заставил их изрядно попотеть, прежде чем снадобье подействовало как следует. И всё же шпион префекта провинции был чрезвычайно доволен собой: Бесс Фракийский, гроза Лазурного моря, бич латинских мореплавателей и торговцев, легендарный преступник и враг Империи, наконец-то оказался захвачен живьем. То, с чем никак не могли справиться ни флот боевых трирем, ни целые когорты легионеров, ни даже, мать ее так, преторианская гвардия, удалось осуществить лазутчикам префекта — простым ребятам в серых плащах. Ребята, правда, хоть и простые, но опытные: среди них и ветераны-эвокаты, которые, отслужив свой срок в легионе, продолжали кормиться с меча, и разномастные наемные варвары, готовые ради римского золота на всё, и охотники за рабами, ведомые известно каким шкурным интересом. А во главе этой разношерстной команды стоял он, фрументарий Менидий Агрикола, скромный слуга populi romani, сумевший однажды внедриться в Береговое Братство и не упустить своего шанса, который представился столь внезапно.

Надо было очень постараться, чтобы подготовить и провести такое дело в кратчайшие сроки. Успеть оповестить префекта, убедив его поручить это дело себе. Потом встретить пирата на берегу, перехватить и тихо устранить его разведчиков руками наемников. Заранее незаметно приправить вино Кассандра сильнодействующим зельем, какое только могли предоставить египетские врачеватели. И, наконец, захлопнуть ловушку, разом накрыв как контрабандистов, так и пиратского вожака. Да не с солдатами в железе, а с отрядом испытанных людей с клинками, спрятанными под неприметными одеждами, дабы не спугнуть ни пиратов, ни местных контрабандистов раньше времени. Вот это Менидий называл высшим уровнем шпионского ремесла.

Он покосился на укрытые плащами тела своих людей, зарубленных фракийцем, которые лежали тут же, на ковре вдоль западной стены. Да, победа далась кровавой ценой, но тем она и дороже, тем она и слаще, думал шпион. Теперь оставалось только дождаться доблестных вояк в сверкающих лориках, во главе с центурионом Фульвием Макром, которые доставят пленного пирата прямиком в руки Римского наместника. И тогда уже можно будет не сомневаться, что награда, обещанная за голову Бесса, непременно найдет своего героя.

В углу комнаты послышался шорох. Шпион ухмыльнулся: скупщик Кассандр начал подавать признаки жизни, а значит найдется чем скрасить ожидание. Менидий подошел к нему.

— Ну как, очухался, Меченый? — спросил шпион, возвышаясь над связанным скупщиком во весь рост. — Вот и пришел конец твоей удаче, пособник пиратов. Да и жизни твоей — тоже. Клянусь Юпитером, завтра же к вечеру висеть тебе на кресте рядом с Фракийцем! И ты сам в этом виноват: префект еще мог бы прикрыть глаза на твои скрытые доходы, на мелкие нарушения законов и даже на торговлю контрабандным товаром. За всё это ты мог бы отделаться куда более мягким приговором — каким-нибудь изгнанием или рабством. Но связавшись с заклятым врагом Рима, ты сам себя обрек на мучительную смерть.

— Да, ты прав: я сам виноват в своем падении, — прохрипел в ответ Кассандр, сплюнув на ковер. — Но не потому, что вел дела с Фракийцем, а потому, что, как выясняется, хреново разбирался в людях. Тебя, гаденыш, мне следовало удавить давным-давно. Дал я на старости лет слабину. Слишком уж доверился тебе после той истории со спасением Фарнака из Берегового Братства, не почуял подвоха. А ведь мог бы… Но, клянусь богами, ты еще получишь свое, грязный предатель!

Шпион ударом ноги в лицо заставил скупщика замолчать. Тот застонал, пустив из носа на подбородок кровавые пузыри.

— Предатель? О, как же ты ошибаешься, — заговорил Менидий, недобро ухмыльнувшись. — Я всегда был верен своему делу. А дело мое — искоренять врагов Рима внутри Империи, так же, как доблестные легионы сдерживают врагов внешних у ее границ. И сегодня для меня настал поистине великий день. Посуди сам: пиратский триерарх и его главный пособник в Александрии попались живьем в руки Римского правосудия. Это ли не радость, Меченый? Это ли не лучшая награда для человека моего призвания? Это ли не повод возблагодарить богов?

Менидий сопровождал свои слова беспощадными ударами, которые отвешивал скупщику с остервенело-мстительным злорадством. Когда он прервал избиение, лицо контрабандиста уже трудно было узнать: почти полностью заплывший левый глаз, в кровь разбитый нос, распухшие скула и челюсть. Казалось, скупщик снова потерял сознание или даже отошел в мир иной, однако когда шпион приподнял его голову за волосы, Кассандр дернул кадыком, закашлялся, а потом разразился проклятиями в адрес своего мучителя.

— Пусть боги покарают тебя, имперский прихвостень! Пусть настигнет тебя десница возмездия! Пусть твой яд отольется тебе во стократ, род твой иссякнет, имя сотрется из памяти людской, а останки растащат стервятники!

— Ты смеешь грозить мне карой богов, варвар? Мне и моему роду? Мне?! — Глаза шпиона полыхнули гневом. Взыграла италийская гордость.

— Я заставлю тебя замолчать, Меченый! Раз и навсегда! — Вскричал шпион, и острый гладий мгновенно покинул ножны, войдя в незащищенную грудь Кассандра по самую рукоять. Опьяненный яростью, вновь и вновь наносил Менидий проникающие удары в грудь и живот пленника, пока наконец не понял, что колет уже мертвое тело. Не меньше дюжины ран зияли на трупе, лужа крови под ним разрасталась на глазах. Только тогда шпион поднялся, мало-помалу приходя в себя. Полой плаща вытер лицо от кровавых брызг, отчистил и вложил в ножны клинок. Теперь к нему пришло понимание: только что он лишил себя награды за поимку главного александрийского контрабандиста. Оплошность, недостойная мастера-лазутчика.

"Плевать! — размышлял шпион. — Никто не смеет оскорблять Менидия Агриколу безнаказанно. К тому же, свидетелей нет, а значит, для всех скупщик убит при оказании сопротивления. Получу награду за живого пирата, да и небольшой довесок — за мертвого скупщика — от меня никуда не уплывет…"

Менидий снял путы с мертвеца и положил рядом с ним клинок одного из своих убитых людей. Плевать, что Кассандр давно уже не носил при себе оружия, о чем шпион прекрасно знал, ибо находился рядом с ним на протяжении последних двух лет. Всё равно никто не станет расследовать одну-единственную смерть в череде множества других, случившихся в эту ночь. Доблестный центурион Фульвий Макр выдающимся умом не блещет и поверит любому сказанному слову, ну а префект провинции Квинт Осторий предельно ясно дал понять, что его интересует в первую очередь именно Фракиец, а не его окружение. Так что лазутчик Агрикола снова на коне: обыграл всех, кого только можно.

Менидию было не привыкать ходить по острию. Знающий девять чужеземных наречий, а также нравы и обычаи варваров разных племен, он был, пожалуй, одним из лучших фрументариев — лазутчиков Рима. Здесь, в Александрии, им было раскрыто немало тайн, и множество врагов Империи сгинуло благодаря его стараниям. Однако была у него одна маленькая, но значительная слабость, непростительная для шпиона, но такая естественная для уроженца Апеннин: непомерная гордыня. Несмотря на плебейское происхождение и, в общем, не самое благородное ремесло, ради защиты своего честного имени Менидий был готов пойти на всё. Именно так он понимал свой virtus, кодекс римской доблести. Именно поэтому его мстительного духа побаивались даже многие знатные граждане Империи. Именно поэтому он в свое время, натворив немало жутких дел в метрополии, был вынужден перебраться в Александрию. И поэтому же он не продвигался вверх по служебной лестнице вот уже несколько лет.

Но только не теперь. Хвала богам, он не упустил свой судьбоносный час, и скоро всё для него переменится. Сегодня он сослужил Империи неоценимую службу, и впереди его ждали регалии, почести и слава. Оставалось лишь дождаться воинов александрийского гарнизона, а они, судя по тому, что шел второй час secunda vigilia, были уже на подходе…

Вдруг снаружи послышался странный, невнятный шум и крики. Похоже, случилось какое-то происшествие…

"Пожар!" — донесся крик со стороны пляжа.

— Дерьмо Плутона! — выругался Менидий вслух.

Его расчет был на скрытность и внезапность. Захватив мятежного вожака, его люди должны были соблюдать тишину до прибытия легионеров, а такой галдеж, да еще с ярким пламенем на берегу, обязательно будет замечен пиратами с "Танатоса". Столкновение с целой пиратской командой не входило в планы Менидия. Следовало дождаться подкрепления — таков был приказ префекта.

Менидий подошел к двери, открыл ее и вгляделся в сумрак ночи…

Первым, что он увидел, было острие копья, вынырнувшее из тьмы и летящее прямо ему в живот. Оно вонзилось в тело шпиона с сокрушительной мощью, прежде чем он успел что-либо предпринять, прошло насквозь, разрывая ткани, мышцы, внутренности, лишая равновесия и толкая назад. Затем он увидел яростную фурию, чьи руки направляли это оружие. Вбегая в хижину, она с невероятной силой пронесла шпиона на копье несколько быстрых шагов — и пригвоздила его к противоположной стене.

Застонав, Менидий обхватил древко обеими руками. Копье крепко засело в переплетенном тростнике у него за спиной. С осознанием случившегося пришла боль. Боги, какая боль!.. И откуда в этой женщине подобная сила?

Несмотря на страшные муки, затуманившие разум, Менидий узнал её: подруга Фракийца, которую должны были доставить к нему его ловчие, но почему-то не доставили. И в вопле пригвожденного к стене лазутчика прозвучало не только страдание от полученной раны, но и горечь поражения, и непримиримая ярость, и бессильная злоба. А еще — протест против своей страшной, но неминуемой участи.

6. Тень

Венари отвернулась от умирающего в жутких мучениях римлянина и осмотрела комнату. Она содрогнулась, увидев окровавленное тело на полу. Однако оказалось, что это был не Бесс, а скупщик Кассандр, уже мертвый. Бесс лежал рядом, но на нем смертельных ран видно не было, а могучая грудь мерно поднималась и опадала в такт дыханию. Девушка с облегчением вздохнула: фракийца хранили его боги. И все же удача в любой момент могла ускользнуть от них, так что следовало поторопиться.

Первым делом она постаралась привести фракийца в чувство. Это было непросто. В ход пошли все средства: вода в лицо, удары кулаками, пощечины и даже уколы ножом. Но дрянь, которую подмешали в вино, крепко держала Бесса в мире снов.

И тогда Венари из племени Баал-Гора прибегла к последнему средству. К тому, которым не пользовалась уже много лет, — попыталась проникнуть в сознание любимого. Дар, с помощью которого ей однажды удалось спасти Бесса от кровавого бога в пещерах древнего острова. Это было давно, в прошлой жизни, когда она, нарушив все запреты, решилась на святотатство во имя любви к чужеземцу. С тех пор она поклялась самой страшной клятвой, что не будет делать этого снова, но теперь ей ничего другого больше не оставалось…

Она закрыла глаза, погружаясь в Мир Духов, в сонм вихрей и теней, в котором затерялся воин, и позвала его.

Поначалу серая мгла и мечущиеся тени не отвечали ей. Но она звала снова и снова, внимательно прислушиваясь, и наконец до нее донесся ответный зов. Устремившись к нему, Венари поймала внутренним взором могучий силуэт воина, возвышавшийся среди сонмища теней. Это был Бесс. Он отбивался от бесчисленных туманных тварей, тянувшихся к нему со всех сторон. Борьба была неравной, но воин держался стойко.

Венари, преодолев злые вихри, приблизилась к нему, проскользнула меж тенями, ухватила его фигуру за руку и повела из серой мглы на свет, в живой мир. Бесс тут же последовал за ней. Однако у последней черты, у самого порога мерцающих ворот он застыл словно каменный, и Венари, сколько ни пыталась, не могла вытянуть его за собой. Какая-то сила удерживала Бесса на границе яви и сна…

Венари открыла глаза. Сонный фракиец шевелил руками и что-то мычал. Тогда она подобрала его оружие и помогла ему подняться — сначала на колени, потом привстать и опереться о стол. Воин, шатаясь, повернул голову в ее сторону. Взгляд не был осмысленным, но, казалось, он узнал свою боевую подругу. Его рука легла ей на плечо.

— Пойдем отсюда, — шепнула она и повела его из хижины, поддерживая под руку.

Нетвердыми шагами Бесс двинулся к выходу.

Снаружи их ожидала картина полного смятения и хаоса: люди в сером метались туда и сюда, отчаянно пытаясь побороть разгоревшееся зарево пожара. Ценой собственной жизни Зэмба добился своего: всюду царили Деймос и Фобос. Огонь охватил заброшенные рыбацкие хижины, осветив ночь пляшущими языками, с треском пожирая крыши из сухих пальмовых листьев, тростниковые стены и рыболовные сети. Кто-то бежал к морю за водой, кто-то заливал пламя из всех подручных средств, а кто-то убегал под шумок с прихваченными ценностями из конфискованной контрабанды. Ни один человек даже не обратил внимания на два силуэта, медленно продвигавшиеся к зарослям во тьме.

Выбирая направление для бегства, Венари решила воспользоваться единственным известным ей укрытием в этой местности — нильский тростник высотой в человеческий рост. На открытом морском берегу их заметят прежде, чем Брут подоспеет на выручку, а Бесс был еще слишком слаб, чтобы дать серым достойный отпор. Так что оставалась лишь спасительная река. Фракиец еле передвигал ногами при поддержке Венари и следовал за ней, как слепец за поводырем. Похоже, что сознанием он до сих пор блуждал в Мире Духов и бился там с враждебными тенями. Но скоро, она знала, это пройдет. Скоро прежний Бесс вернется в живой мир, и тогда уже не призрачных, а настоящих врагов настигнет кара. Надо только переждать в каком-нибудь укромном месте…

Медленно, но безопасно Венари довела Бесса до скрытой в зарослях песчаной насыпи, на которую фракиец повалился, едва она перестала его держать. Девушка покачала головой, видя, сколь сильна магия этих враждебных мест, способная так ослабить могучего воина.

— Побудь здесь, — сказала она любимому, надеясь, что тот ее услышит. — Мне надо проследить за дорогой… Держись, Бесс, я скоро вернусь.

И Венари сделала шаг к дороге. Но помедлила в последний момент, обернулась к Бессу и, вновь опустившись к нему, поцеловала: в горячий лоб, в закрытые глаза и плотно сомкнутые губы. Какой-то неведомый порыв заставил ее сделать это.

Бесс по-прежнему спал.

Глубоко вздохнув, девушка вскочила на ноги, развернулась на носках и пошла к дороге. Ей нужно было убедиться, что Брут подоспеет раньше, чем римское подкрепление. Если же будет наоборот, то ей придется искать укрытие понадежнее, а в случае столкновения — защищать Бесса до последнего вздоха.

Она вышла на дорогу, держась на отдалении от пожара, и всмотрелась в полумрак. Там, у побережья, что-то изменилось: послышались беспокойные крики о новой опасности, люди перестали тушить огонь, взялись за мечи.

Значит, Брут уже близко! Сердце Венари возликовало, как будто тяжелый камень упал с ее плеч. Теперь можно было вернуться к Бессу и дождаться помощи с "Танатоса". Она повернула назад…

… и застыла в изумлении.

Прямо перед ней невесть откуда возникла высокая черная фигура незнакомого мужчины. Силуэт походил на греческую статую какого-нибудь бога или героя — могучие мускулы, величественная осанка, идеальные пропорции. Свет луны не падал на лицо: оно оставалось в тени.

Незнакомец молчал и оставался неподвижен, но от него исходила такая сила, от которой у Венари по спине побежал холодок. Она почувствовала, что эта встреча не сулит ей ничего доброго, ощутила острое желание сбежать, куда-нибудь спрятаться — и непроизвольно попятилась назад.

Едва девушка сделала первый шаг, как черный силуэт пришел в движение. У него за спиной, словно широкий плащ, раскрылись мощные перепончатые крылья. Незнакомец подался вперед, и лицо его осветила луна: на нем играла злая гримаса, глаза горели мистическим огнем, кривой оскал обнажил длинные острые клыки.

Но не это испугало Венари, нет. Сам лик монстра, его черты… эти черты были знакомы ей с прежних времен!

И тут монстр метнулся к ней, словно черная молния.

7. Пираты

— Неарх, Магон! Живо готовьте большую эпактриду! — скомандовал Брут, едва увидел пламя пожара, заполыхавшее на берегу. — Клянусь бородой Ллира, дело неладное. Мне нужны пятнадцать человек в полном вооружении и пять сосудов с пиросом. Идем на всех веслах, высаживаемся — и сразу в бой. Попытаемся найти своих в этом огненном хаосе на берегу… Архелай, остаешься за главного. Когда увидишь, что мы вернулись на берег, подведи "Танатос" как можно ближе — так, чтобы только он не сел на брюхо — и жди нас в готовности к отплытию. Всем всё ясно? Тогда — за дело!

Мореходы взялись выполнять приказы без лишних вопросов. Все прекрасно видели, какова опасность, но никто из них не дрогнул перед ее лицом. Надо было выручать своего триерарха и его женщину, и все как один бросились на помощь. Слишком велико было их доверие и уважение к обоим, чтобы бросить их в беде. Да и грозного великана Брута пираты побаивались как гнева богов, а тот просто души не чаял в Венари, Бесса же и вовсе считал кем-то вроде своего приемного сына или младшего брата, хотя и был скуп на проявления добрых чувств. Словом, добровольцев долго набирать не пришлось: когда пятнадцатый человек соскочил в эпактриду, Бруту еще пришлось отталкивать других лезших на борт молодцов, которые, видимо, считать до пятнадцати не умели.

Могучий Магон с превеликой осторожностью спустил на тросе сундук, в котором, завернутые в овечьи шкуры, лежали сосуды с огненной смесью — пиросом, приготовленным для пиратов умельцами Арки по древним ахейским рецептам, считавшимся по всей Ойкумене давно утерянными. Брут принял огнеопасный груз и поставил его на корму малого судна. Неарх, быстро перебирая руками якорный канат, вытащил со дна моря на борт эпактриды каменный якорь. Гребцы, по заданному Магоном счету, налегли на весла — и эпактрида, разогнавшись, помчалась к берегу стрелой. Берег становился всё ближе. Вскоре стали различимы бегающие на фоне пожара человеческие фигуры. А также другие, неподвижно лежавшие на песке — убитые.

Бритт стиснул зубы и сжал кулаки. В эту минуту он молил богов, чтобы фракиец и его островитянка не оказались среди бездыханных тел. Но нельзя было допустить, чтобы его опасения передались команде.

— Веселей, морские волки! — подбодрил пиратов Брут. — Разомните мышцы перед дракой как следует. Первому, кто найдет наших на берегу, ставлю пифос хиосского!

— Лишь бы осталось, чем его выпить после этой заварушки, — мрачно ухмыльнулся критянин Неарх и, крякнув, в очередной раз потянул весло из пучины, чтобы затем снова обрушить его обратно в волны.

— Не выкован еще клинок на твою луженую глотку, критский пьяница, — хрипло рассмеялся Магон, правя к эпицентру пожара. — Да только я тебя обставлю, и пифос будет мой, клянусь Дагоном!

— На что поспорим?

— Да хоть еще на полпифоса!

— Если выиграешь ты, получишь четверть, — выдохнул Неарх, не прекращая работы. — О тебе же забочусь: ты с полпифоса копыта откинешь. Вы, пунийцы, пить ведь не умеете, а нам на "Танатосе" второй кормчий еще пригодится.

— Что ж, по рукам, жадный ты пройдоха. Только учти, что наш спор теперь в силе, и Брут тому свидетель.

— Суши весла! — резко скомандовал бритон, прерывая перепалку.

Лопасти весел поднялись над бортами, эпактрида проскользила по волнам — и зарылась носом в прибрежный песок. Гребцы качнулись взад-вперед, и движение остановилось.

— К оружию! — рявкнул Брут, надевая заплечный мешок с пиросом и выхватывая из ножен меч. Гребцы быстро сложили весла вдоль бортов и тоже взялись за оружие.

Их давно заметили на берегу и успели подготовиться: десятка два людей с мечами наголо встали стеной перед пальмовой рощей, оставив догорающие хижины у себя за спиной. Уже по боевой стойке встречающих Брут понял, что это опытные воины, и радостно оскалился в предвкушении схватки.

— Вперед! — прогорланил бритон, и по обоим бортам эпактриды спрыгнули в прибой пятнадцать вооруженных до зубов пиратов. С громогласным боевым кличем они выбежали из волн на песчаный пляж и устремились прямо на врага.

Мечники в серых сагумах не остались стоять на месте, а побежали навстречу, решившись на лобовое столкновение с примерно равным по численности противником. В один миг два отряда со звоном и рычанием схватились на песке — на узкой полосе между водой и огнем: сталь против стали, человек против человека. Теперь всё решала сила оружия и стойкость каждого отдельного бойца.

Несмотря на то, что рассвет еще не наступил, поле боя хорошо освещал огонь пожара. Брут скрестил мечи с насевшим на него противником, сводя на нет его атаку. Затем потеснил его, полагаясь на собственную силу, оглушил ударом кулака и довершил дело одним взмахом клинка. С полуотрубленной головой серый замертво повалился на песок. Переводя дух, бритон кинул взгляд по сторонам: справа от него Неарх отбивался секирой сразу от двоих серых, слева — Магон, уйдя от разящего меча, попал своему противнику шипастой палицей в колено и тут же добил по темени.

Вскинув меч, Брут бросился на помощь к Неарху. Критянину достались проворные противники: он только и успевал что отбиваться, не имея возможности контратаковать. Бритон зашел одному с фланга — и задал работы своим клинком. Тот сумел быстро переключиться, встретив атаку пирата и проявив недюжинные способности в искусстве боя на мечах. В других обстоятельствах Брут с удовольствием посостязался бы с ним, ибо такие противники встречались нечасто. Но здесь был бой на смерть, да и пират спешил, поэтому, выгадав момент, швырнул песка в лицо серому, ослепив его, сместился за спину и нанес серию колющих ударов своим клинком.

В тот же миг Брут краем глаза уловил, что на него самого устремился с фланга новый противник. Бритон постарался было вытащить застрявший в теле поверженного врага меч, но понял, что не успевает, и приготовился отскочить. Брута в последний момент спас удар огромной Магоновой палицы, после которого атаковавший уже не поднялся.

Тем временем Неарх успел раскроить своему противнику череп критской секирой, уронив того сперва на колени, а со второго удара — лицом в песок.

Оставшись втроем среди сражавшихся, они вдруг поняли, что прорвали вражеский строй, и теперь весь пиратский десант перешел в наступление, рассеивая и добивая дрогнувших серых. Оставшиеся в живых противники пытались вырваться из боя и спастись бегством, но головорезы с "Танатоса" не предоставили никому из них такого шанса.

Через несколько мгновений всё было кончено.

— Раненые есть? — деловито обратился Брут к своим людям. Пересчитать их по головам он уже успел: все пятнадцать были на ногах. Те переглянулись меж собой, проверяя состояние товарищей.

— Только царапины, — отозвался наконец Неарх, с глуповатой улыбкой держась за рассеченное вражьим клинком предплечье.

— Вот и займитесь ими, чтобы воспаление не началось, — велел Брут. — Остальным — прочесать местность. Да побыстрее, пока новыми римлянами не запахло!

Пираты рассыпались по берегу в поисках Бесса и Венари, либо их следов.

Брут подошел к телам, которые лежали на берегу до его прибытия. На миг зажмурившись, он молча попросил богов: только не Бесс и Венари. Когда же он открыл глаза и осмотрел трупы, то увидел, что это были в основном чернокожие невольники Меченого, который был ему знаком по старым делам. Несколько тел в серых плащах тоже были тут: контрабандисты отдали свои жизни не за просто так.

Бритон пригляделся к одному из тел, которое слишком выделялось среди прочих. Дыхание замерло в груди, когда по кольчуге и племенному торквесу на шее он узнал в убитом Арторикса — бывшего гладиатора, который примкнул к команде "Танатоса" лет восемь назад. Молодой галл чтил тех же богов, что и племя Брута, разве что под слегка искаженными именами: грозного Тарана, к примеру, называл Таранис, оленерогого Херна — Кернуннос, а короля-ворона Ллеу величал Лугусом… И вот, он нашел свою смерть на этом южном берегу, вдали от родных лесов и равнин.

Брут закрыл глаза на мертвом окровавленном лице и полупрошептал-полупропел моление кельтским богам. Затем поднял тело друга на руки и вынес на берег, к эпактриде.

— Брут! — окликнул вожака Магон, вернувшийся от дороги. — Там солдаты. Несколько контуберний с центурионом во главе… в общем, человек шестьдесят. Идут сюда, похоже, из самой Александрии.

Бритон витиевато выругался на своем родном языке.

— Все сюда! — скомандовал он затем, снимая заплечный мешок с пиросом. — Парни, у нас дорогие гости, так что надо попотчевать их как следует, чтоб запомнили. Сколько бы их ни было, клянусь богами, тут хватит на всех.

На лице пирата заиграла мстительная усмешка.

8. Легионеры

Центурион Фульвий Макр вел свой отряд — неполную центурию в шестьдесят мечей — походным маршем по ночной дороге мимо полей, разбитых вдоль русла одного из рукавов Великой Реки, и размышлял над полученным с вечера приказом.

В папирусе, который доставил на квартиру центуриона запыхавшийся табеларий префекта провинции, значилось выступить в час prima vigilia со своим отрядом за стены города — к указанному месту на побережье — и там взять под стражу и доставить в город живым особо опасного преступника, пресекая притом все возможные попытки отбить его у солдат. Приказ вполне ясный и четкий, но, тем не менее, центурион был озадачен.

Под мерный топот калиг своих легионеров Фульвий вспоминал, что же его так насторожило в содержании папируса. Срочность? Нет. По своему опыту центурион знал, что, хоть подобные дела планировались и подготавливались заранее, отряд для захвата разыскиваемого всегда поднимали по тревоге в самый последний момент, дабы не спугнуть наиболее крупную дичь. Место пребывания преступника? Тоже нет. По его представлениям, как раз в таких вот заброшенных местах, подобных указанному в папирусе, тайные враги Империи и обстряпывают свои темные делишки. Личность преступника? Ну конечно, вот оно! Имя Бесса-Фракийца центуриону не раз доводилось слышать от знакомых манипулариев военного флота, всегда в самых злобных и скверных выражениях. Дерзкий пират, не дававший Риму покоя своими нападениями на военные и торговые суда, а иногда и на прибрежные поселения, похоже, был тем еще сукинсыном и занозой в заднице у морской пехоты и береговой охраны Империи.

Особые приметы разыскиваемого? Их маловато, но кое-что есть: волосы — темные, глаза — светлые, на левой стороне груди наколота голова волка, а на правом предплечье выжжено клеймо гладиаторской школы. В общем, узнать легко. Поймать — вот что будет непросто. Фульвий слышал, беглому гладиатору удалось в свое время уйти даже от преторианской когорты, которую тогда возглавлял не кто иной, как сам Квинт Осторий Скапула, ныне — римский префект Египта.

Выходит, теперь Осторий получил шанс отыграться и, конечно же, решил его не упускать. Слону понятно: тут замешано что-то личное. Но вот поди разбери, что там за перипетии приключились между знатным римским военачальником и варваром-пиратом…

Центурион очень быстро отринул лишние размышления. Он знал свое дело — простое, солдатское: выполнять приказы. Для него этого было вполне достаточно. Вот чем он и займется в самое ближайшее время, а об остальном пусть там у других голова болит.

— Боги, что это?! — возглас одного из деканов выбросил Фульвия Макра из мира размышлений в мир действия, службы и приказов — словом, в понятный военному мир.

Командир сначала грозно глянул на подчиненного, готовый хорошенько врезать тому центурионским жезлом за нарушение приказа идти молча. Однако его сильно удивил вид солдата. Вытянутая рука легионера почему-то указывала на небо, и все, кто обращал взор в том направлении, замирали с расширенными от удивления глазами и по-дурацки разевали рты. Кто-то сотворял рукой знак, оберегающий от зла, кто-то, содрогаясь, выдыхал в сумрак имя своего бога-покровителя.

Что-то здесь неладно… И тогда Фульвий тоже посмотрел на небо в указанном направлении.

— Хрен Сатурна! — вырвалось у него помимо воли.

Хоть центурион и повидал за свою богатую приключениями жизнь немало странного и даже загадочного, почти всегда сохраняя хладнокровие, здесь у него других слов просто не нашлось. Он собственными глазами увидел, как в сумрачном небе проплывает, паря в воздухе на кожистых крыльях, огромная черная тень. Размер тела неведомого существа был не меньше взрослого мужчины. Размах крыльев — больше, чем у всех известных римлянину птиц. При общей монструозности фигуры, голова, тем не менее, имела вполне человечьи очертания — на мгновение центурион отчетливо увидел мужской профиль на фоне луны. В передних конечностях тварь удерживала кровавую добычу. Приглядевшись, центурион понял, что это была женщина, — черноволосая, в белой тунике — лучше Фульвий рассмотреть не смог. Кажется, она была жива и изо всех сил сопротивлялась чудовищу, но монстр терзал ее прямо в полете, лишая возможности спастись и унося к темным утесам на западе. Пролетев над дорогой, на глазах ошеломленных воинов, тварь исчезла в ночи так же внезапно, как и явилась.

Фульвий крепко сжал рукоять верного гладия, проглотил тяжелый ком и сделал глубокий вдох, успокаивая участившееся сердцебиение. Буря противоречивых чувств бушевала в нем сейчас. Желание вмешаться и глубинный ужас перед сверхъестественным. Гнев пополам со страхом. Ярость рука об руку с отчаянием… Паника… Центурион безошибочно ощутил, как она паутиной охватывает его самого и воинов его отряда, переносясь от человека к человеку, от сердца к сердцу, словно чума в городе или саранча на полях. Нужно было что-то с этим сделать, дабы возложенная префектом миссия не оказалась под угрозой. Нужно было что-то сказать. Фульвий, не мастер на слова, умел лишь отдавать приказы. Вот и сейчас дал людям приказ. Такой, чтобы никто не смел, даже не думал, терять контроль над собой:

— Разговоры прекратить! Держать строй и продолжать движение! У нас приказ префекта, и, клянусь Марсом, ничто не задержит нас в пути! Вперед марш!

Голос центуриона при этом почти не дрогнул, чему он оказался очень рад. Годами приученные к дисциплине легионеры беспрекословно подчинились команде и чеканным шагом двинулись вдоль обочины дороги. Как и было велено, они больше не обмолвились ни словом, разве что чаще поглядывали по сторонам: ну как снова появится в небе таинственная крылатая тварь?

Поглядывал в небо и Фульвий Макр, втайне опасаясь внезапной атаки с воздуха. Однако не было никаких признаков чужого присутствия. Если бы не поведение солдат, центурион и вовсе бы решил, что летучий монстр привиделся только ему одному. Но мерное бряцание амуниции, солдатские шаги и предрассветное затишье вокруг нисколько не обманывали центуриона. В глазах у него по-прежнему стояла та жуткая тень…

Дальнейший путь отряда проходил без происшествий, и Фульвий сумел, в конце концов, сосредоточиться на поставленной задаче. По его прикидкам, они потеряли в пути не так уж много времени, и успевали на место в срок, то есть до рассвета. Передать пленника центуриону должен был отряд фрументариев, ибо префект решил поручить поимку пирата именно им — своим тайным лазутчикам. Легионерам же была отведена роль конвоиров. Не самая почетная задача, но за месяцы тихой и вялой службы в Александрии центурион был и этому рад: хоть какая-то возможность выйти за пределы города и расшевелить размякших от гарнизонной жизни солдат.

Начинало светать, когда отряд приблизился к пункту назначения. Странное предчувствие тронуло душу бывалого центуриона, и он навострил все свои чувства, пытаясь понять, в чем дело.

Сначала Фульвий учуял гарь в тяжелом ночном воздухе, и только потом увидел, как вдалеке над кронами пальм и эвкалиптов поднимается черный дым. Когда отряд подошел ближе, то стали видны отсветы пожара в ночи. Центурион заподозрил неладное: кажется, весь план пошел коту под хвост…

Выхватив меч и подняв его над головой, Фульвий рявкнул что было сил:

— Центурия, боевым шагом вперед марш!

Неполная центурия расторопно перестроилась в боевой прямоугольник, и легионеры побежали трусцой вперед, сохраняя единый темп и строй.

Оказавшись под сенью пальмовой рощи, центурион жестом остановил солдат. Он увидел, как между стволами замелькали человеческие силуэты, наверняка вражеские. Макр насчитал не более двух десятков, причем никакого боевого порядка в их рядах не было — его ребята раскидали бы таких как ветер сухие листья. Но он решил не бросать солдат в атаку сразу — уж очень было похоже на ловушку — а продвинуться вперед и разведать обстановку, насколько можно…

— Копья к бою! — скомандовал Макр, и легионеры ощетинились остриями своих метательных копий — пилумов. — Щиты сомкнуть — и десять шагов вперед!

Следуя приказу, легионеры сдвинули щиты — и передняя шеренга отмерила десять ровных шагов. Задние ряды шли за ними след в след, соблюдая короткую дистанцию между шеренгами, чтобы сохранить построение, но и оставляя достаточно места для маневра. Теперь, с позиции, которую занял отряд, как на ладони просматривался пляж в первых лучах рассвета: впереди догорало несколько рыбацких хижин, на песке лежали бездыханные тела, а в волнах у берега покоилась, сев на дно и чуть накренясь, по всей видимости, пиратская эпактрида. На палубе малого судна не было ни души, темную громаду пентеры отделяло от пляжа несколько полетов стрелы, а больше спрятаться было негде: полтора-два десятка вооруженных людей в роще — это и были те разбойники, что высадились на берег выручать своего главаря, понял центурион. На что они только рассчитывали? Однако, как бы там ни было, живыми их отпускать нельзя.

Фульвий Макр набрал полные легкие воздуха и проорал:

— Бросай!

Десятки одновременно брошенных пилумов тучей полетели в разбойников по высокой дуге. Те кинулись в разные стороны, дав копьям упасть на пустое место. Успели, правда, не все: несколько пилумов всё же нашли в сумерках свою цель, проредив и без того неплотные ряды шайки.

Вот теперь пора, решил Фульвий. Яростно взмахнув мечом, он возгласил:

— В атаку! Барра!

— Барра-а-а!!! — грянули шестьдесят глоток римский боевой клич, и легионеры, обнажив мечи, ринулись на врага — сломить, разметать и опрокинуть в море ненавистных грабителей.

Центурион бежал рядом с первой шеренгой. Пестрая вражеская ватага была уже в паре десятков шагов — Фульвий хорошо видел их озлобленные лица. Странно, мелькнула мысль: эти варвары не пытаются убежать, но и не смыкают ряды, а ведь стеной щитов они бы продержались чуть дольше. Центурион заметил, что разбойники, наоборот, раскрываются веером, оставляя между собой широкие пустые бреши. "Вам же хуже," — подумал Макр.

И тут случилось непредвиденное: один из грабителей что-то кинул в легионеров, послышался звон разбитой вазы, угодившей в щит, а затем что-то ухнуло, жахнуло, и за спиной у центуриона раздался истошный вопль. Макр бросил взгляд через правое плечо — и оторопел: в самом центре боевого прямоугольника полыхал ярко-желтый огонь, и в пламени корчились, побросав оружие, несколько солдат его центурии. Остальные, ломая строй, пятились от места попадания неведомого снаряда, чтобы пламя не перекинулось на них. Кто-то пытался за неимением воды потушить охваченных огнем товарищей с помощью песка, но пламя только яростнее плясало на телах. Вонь паленого мяса заполнила ноздри центуриона, вопли несчастных, точно кинжалы, пронзили его слух.

— На них! На них! — отчаянно закричал Макр, воздев вверх руку с мечом и подгоняя ошеломленных легионеров вперед. Сейчас следовало преодолеть любой возможный обстрел и войти в прямое столкновение — тогда у врагов не будет никакого шанса на спасение.

И римляне бегом продолжили атаку. Но разбойники разбежались врассыпную еще шире, и еще один снаряд разбился у ног легионеров, превращая землю в раскаленную жаровню, а людей — в мечущиеся факелы.

Следующий сосуд угодил в первый ряд нападавших. Страшно полыхнуло совсем рядом, и Макр инстинктивно выставил щит, так что взвившееся пламя лизнуло не его бок, а высокий и выпуклый как башенная стена скутум. Армейское нововведение Цезаря Августа в очередной раз спасло центуриону жизнь. Но бежавшие рядом с ним легионеры вспыхнули как соломенные чучела.

Сквозь дым и гарь Фульвий Макр осмотрел поле боя.

Еще две огненные вспышки окончательно разметали строй легионеров. Атака захлебнулась еще до того, как они сошлись с врагом вплотную. Половина его людей теперь превращалась в обугленные головешки, а остальные были до жути напуганы колдовским негаснущим огнем, готовые бросить всё и опрометью бежать прочь.

Но если они побегут, то спасутся лишь немногие…

И тогда Фульвий принял нелегкое для командира решение.

— Центурия! — прогремел он, перекрывая вопли заживо горящих солдат. — Testudo! Перестроиться к отступлению!

Легионеры вернулись в плотный строй, вновь сдвинули щиты внахлест, формируя "черепаху", закрытую со всех сторон. Кто сумел — подобрал тех немногих обожженных, кого удалось вытащить из огня живыми. Задняя шеренга возглавила отступление, а передняя, несколько мгновений назад возглавлявшая атаку, теперь прикрывала тыл.

Фульвий остался в арьергарде.

— Отходим! — скомандовал он, внимательно наблюдая за врагами. Они, словно призраки, терялись за серым дымом и, кажется, тоже следили за каждым шагом римлян.

Деканы передали приказ по цепочке, и центурия двинулась обратно тем же путем, которым пришла. "Черепаха" перемещалась медленно, поэтому не годилась для стремительной атаки в таких условиях. Но для тактического отступления подходила лучше всего.

В любой момент Фульвий Макр ждал очередного броска, но этого все-таки не произошло. Ему удалось вывести отряд через пальмовую рощу обратно на дорогу. Он ощущал взгляд противника на себе. За ними следили: пираты провожали их, готовые забросать колдовским огнем, едва они вздумают вновь повернуть в наступление. И Фульвий вел легионеров прочь, неся на сердце горечь поражения, клеймо позора и жажду мести. Тыльной стороной ладони он отчаянно тер слезящиеся глаза — виною был, конечно, едкий дым.

— Дальнейшие приказания? — подал голос опцион, когда они уже прилично отошли от места схватки.

Центурион снял шлем и вытер лоб снятым с шеи платком.

— Идем в Александрию, — процедил он. — Запросим у префекта подкрепление, а потом вернемся и расправимся с ублюдками.

— Так ведь за это время они уйдут!

— Уйдут, — кивнул центурион, тяжело вздохнул и надел шлем обратно на голову, затянув ремешок под подбородком. — Но я видел слишком много, чтобы продолжать бой, который мы заведомо проиграли. Сначала эта летучая тварь, потом — негаснущий огонь… Много ты знаешь способов одолеть это? Я — ни одного. Мы сделали всё, что могли, клянусь Марсом, а теперь пора убираться, чтобы сохранить остатки центурии. И никаких пререканий! Идем в Александрию и докладываем префекту обо всём, что видели здесь. Дальнейшее зависит уже не от нас. В колонну по трое и шагом марш!

Легионеры в очередной раз перестроились и пошли в обратный путь, тяжело ступая и взбивая дорожную пыль своими видавшими виды калигами. Фульвий Макр мысленно пересчитал своих солдат. Не досчитался двадцати шести — и в сердцах сплюнул в песок. Дорого же обошлась им эта прогулка.

9. Пленник

Бесс потерял счет времени, пока отбивался от крылатых теней, которым не было конца и края. Сердце билось в груди разъяренным тигром, что мечется в клетке, пот застилал глаза. Воин дышал так, словно бежал марафон, тело покрывал слой пота, а мышцы, казалось, вот-вот разорвутся при малейшем новом движении. Бесс не знал, сколько он так продержится, на пределе своих сил…

Вдруг мелькнула яркая, ослепительно-белая вспышка. Орда серых тварей исчезла в один миг, и Бесс, ничего не понимая, оказался совершенно один. В абсолютной темноте.

Через мгновение он разлепил тяжелые веки и приоткрыл глаза.

Его взору открылась безграничная гладь предрассветного неба, темного на западе и ярко озаренного с востока. Он лежал навзничь на голой земле. Слух уловил чей-то голос.

— … и еще!

За выплывшим из немоты возгласом последовал звонкий удар открытой ладонью по щеке. Бесс ощутил, как от пощечин горит всё его лицо. Дальше сами собой заработали инстинкты: воин перехватил ударившую его руку, рывком опрокинул неизвестного и прижал лицом к земле, сев верхом. Незнакомец только крякнул, так и не успев ничего предпринять.

— Боги, ты жив! — прогремел над головой у Бесса знакомый голос. Определенно, это был голос Брута, хотя тон для него непривычный — слишком обеспокоенный.

— Ага, жив и полон сил, — закряхтел прижатый к земле человек. Еще один знакомый голос: Неарх — критянин, мореход с "Танатоса". Все свои.

— Да отпусти ты Неарха, пока не сломал ему чего, — бритон положил руку Бессу на плечо. — Это он тебя старался в чувство привести. И, видит египетский Гор, постарался на славу. Ты как?

— Отвратно, — тряхнув головой, признался фракиец, отпуская Неарха и поднимаясь с земли. — Перед глазами до сих пор всё плывет, а голова не соображает. Подсыпали мне в вино какой-то дряни…

Бесс замолчал и осмотрелся. На лице пиратского триерарха вновь возникло беспокойство.

— Где Венари?

Брут тяжело вздохнул.

— Бесс, мы прочесали всю округу, — пробормотал он скороговоркой, с трудом выдерживая испытующий взгляд фракийца. — Ее нигде нет.

Бесс плотно сжал кулаки. Исходящее от него напряжение, казалось, можно было резать ножом.

— Однако, пока мы тебя искали, у нас случилась стычка с отрядом легионеров, — добавил к своим словам бритон. — Мы истратили на них весь пирос, что был при нас, потеряли одиннадцать человек, среди них — Арторикса и Магона… им и еще девяти молодцам не ступить больше на палубу "Танатоса"… Однако мы отбились… В общем, один из римлян попался в плен живым. Мы пока что не решили его судьбу… Так вот, он говорит, что, возможно, видел ту, кого мы ищем… Можешь допросить его… хоть я и не уверен, что тебе понравится его рассказ.

— Я хочу поговорить с ним, — отрешенно глядя в никуда, проговорил фракиец. — Приведите его сюда.

— Пленника ко мне! — прогорланил Брут, и через несколько мгновений к ним подвели валящегося с ног римлянина в красной тунике легиона.

Пленник был ранен в бедро, и наскоро наложенная повязка на ноге уже пропиталась кровью. Всю его левую руку покрывали взбухшие волдыри ожога: видимо, он до последнего держал загоревшийся от пироса щит. Теперь безоружный, легионер затравленно смотрел на пиратского триерарха, о котором, похоже, был наслышан ранее от своих сослуживцев, и явно не радовался тому, что попал живым в лапы жестокого врага.

— Он твой, — сказал бритон фракийцу — и вместе с остальными пиратами отошел подальше в заросли.

Бесс молча смотрел на пленника. Смотрел, казалось, сквозь него, думая о чем-то своем. Он безмолвствовал всего одно недолгое мгновение, но для пленного римлянина оно тянулось целую вечность: одни лишь боги ведали, что скрывалось за взглядом этих безумных стальных глаз.

— Твое имя, пленник? — наконец заговорил пиратский вожак.

— Декан Луций Мурена, Вторая центурия Самнитской когорты Третьего Киренаикского легиона, — солдат выдержал тяжелый взгляд пирата, не дрогнув, и Бесс Фракийский едва заметно кивнул, отдавая должное отваге пленника. Но взгляд его по-прежнему хранил полное безразличие к легионеру.

— Ты знаешь, кто я, Луций, — утвердительно проговорил он. — Иначе тебя бы здесь не было. И знаешь также, что ожидает римлян, попавших ко мне в плен, — выдержанная пиратом пауза заставила солдата плотно сомкнуть губы и тяжело сглотнуть. — Но для тебя я сделаю исключение: дам шанс выжить.

Во взгляде пленника по-прежнему читались ненависть и страх, но сквозь них, казалось, забрезжил слабый огонек надежды. Римлянин вслушался в слова пирата.

— Ты сказал моим людям, что видел нечто странное по дороге сюда, — продолжал Бесс. — Расскажи мне всё, в подробностях, и я, быть может, подарю тебе жизнь.

— Правда? — переспросил удивленный пленник, как-то по-новому взглянув на пирата. — Оставишь в живых человека из рода своих заклятых врагов?

— У тебя есть слово Бесса Фракийского, — ответил тот с тем же металлом в голосе.

— Слово… Ну что ж, Фракиец, слушай, — заговорил декан Луций Мурена, облизнув пересохшие губы. — Этой ночью центурион Макр поднял нас по тревоге, и, объявив приказ префекта, повел сюда, чтобы арестовать особо опасного пирата. То есть тебя. Надо ли говорить, что всё пошло не по плану: нас встретили хорошо подготовленные к нашему появлению люди — твои головорезы, а также их адский огонь… Но об этом ведь нет смысла тебе рассказывать, правда? Было еще кое-что, перед этим: по дороге сюда мы увидели очень странную — и страшную — картину… Крылатая тварь — ну, нечто такое, вроде человека с крыльями, как у гигантской летучей мыши, — несла в небе девушку и… терзала ее налету. Ни птица, ни человек, ни зверь — невозможно было понять, кто или что это такое… Как будто ниспосланное богами пророческое видение, которого никто из нас тогда так и не сумел правильно истолковать…

— Как выглядела девушка? — лицо Бесса оставалось ледяной маской, но глаза зажглись странным огнем, а голос заметно изменился.

От римлянина это не ускользнуло, но у него хватило ума ни о чем не спрашивать.

— Одета в белое, как я уже сказал, — ответил он на вопрос пирата. — Стройная, черноволосая… Они летели высоко в ночном небе, так что лучше было не разглядеть… Она была ранена, но, клянусь Юпитером, жива, потому что отчаянно отбивалась от этой твари. Чудовище пронеслось прямо над нами — и улетело в ночь.

— Покажешь мне, куда оно полетело, и я отпущу тебя на свободу, — произнес пират, сжав кулаки. — Пойдешь со мной проводником.

— Я не стал бы помогать тебе в делах против Рима, — ответил Луций. — Но если ты и впрямь решил бороться против крылатого чудовища, то в этом я с тобой.

Пиратский вожак молча кивнул и повернулся к своим людям.

— Брут! — подозвал фракиец бритта. — Скоро римляне вернутся сюда с подкреплением. Уходите с ребятами на "Танатос", предайте погибших морю — и выходите из залива, пока его не перекрыли боевые либурны из Александрии.

— Чушь! — отрезал подошедший к нему бритт. — Ребята прекрасно смогут сами о себе позаботиться, а лично я ни за что не упущу возможности отомстить этой крылатой гадине…

— Нет, Брут, — серьезно посмотрел на приятеля фракиец. — Парням нужен опытный вожак. Лучшее, что ты можешь сделать сейчас — это спасти "Танатос" и его команду. И не возражай! Только не в этот раз. Довольно потерь. Это — моя битва, и я пойду один. Если выживу, то сумею вас разыскать. А если сгину… что ж, тогда мне будет отраднее умирать, зная, что наше дело продолжит жить.

— Тьма и Тартар! Умеешь же ты обнадежить своих друзей, Фракиец, — проворчал Брут в сердцах. — Только попробуй тут умереть — и я превращу в руины всю долбаную Александрию.

— Этот город ни в чем не виноват, — возразил Бесс, задумчиво покачав головой. — Здесь замешаны совсем другие силы, друг. Какая-то тварь мнит себя неуловимым охотником, убивая людей по одному. Но этот ублюдок, кто бы он ни был, непростительно просчитался, напав на Венари. Теперь я займусь им сам, вплотную. Сойдемся один на один и посмотрим, какого цвета у него потроха. Не было еще ни зверя, ни человека, довольного тем, что ввязался в драку с Бессом Фракийским. — Бесс мрачно усмехнулся последней своей фразе, которая в далеком прошлом сопровождала каждый его выход на арену гладиаторских боев.

— Что ж… удачи тебе, брат, — с небывалой для него теплотой произнес бритон, хлопнув фракийца по плечу. — И желаю тебе найти Венари живой: она сильная девчонка, так что не будем терять надежды.

Бесс промолчал.

Тогда Брут, всё понимая, безмолвно сжал приятеля в крепких объятиях. Тот не менее крепко похлопал бритона по спине.

— Простимся здесь, — молвил другу Бесс. — Уходите в море. Встретимся на Арке… или в преисподней.

— Еще чего! Заруби ублюдка. И когда будешь убивать, пронзи его пару раз от меня, за Венари, — сказал на прощание Брут, глядя Бессу в глаза, и, повернувшись к пиратам, велел: — Все за мной! На эпактриду — и отчаливаем от этого проклятого берега.

Проводив друзей недолгим взглядом, пират поправил у себя на поясе клинки и ткнул римлянина кулаком в спину:

— А теперь — веди, Луций. И моли богов, чтобы крылатый оказался там, где я буду его искать.

10. Фатум

Пленник, кивнув, заковылял в сторону дороги, ведя фракийца к тому месту, о котором рассказал. Бесс неотступно следовал за ним. Выбравшись из мангровых зарослей, они не стали выходить на дорогу — пират велел пленному двигаться скрытно, в тени пальм, что росли по обочине, и римлянин безропотно повиновался.

Оба шли медленно: пленнику мешала раненая нога, пирату — последствия отравления. Голова у Бесса кружилась, словно от похмелья, которого он давно уже не испытывал в обычной жизни. Но страх за судьбу Венари и жажда мести вдыхали в него силы похлеще любого целебного снадобья, заставляя слабость и головокружение на какое-то время отступить. Невероятная ярость закипала у него внутри, когда он задумывался о том, что не уберег девушку от лап чудовища. Однако Бесс старался до поры удерживать эту ярость в узде: не рвать и метать всё, что попадется под руку, не зарубить этого несчастного Луция прямо на месте — а добраться до самого страшилища и обрушить на него весь гнев, что сейчас переполняет душу…

Оба шли молча: Бессу было не до разговоров, а Луций не решался заговорить с заклятым врагом Рима; только время от времени опасливо оборачивался назад, не зная, чего можно ждать от кровожадного пирата. Фракиец отвечал лишь очередным леденящим взглядом, полным абсолютного безразличия, да подгонял своего хромого проводника. Так прошел час, а может больше: рассвет уже вступил в свои права, окрасив небо на востоке в ярко-алый цвет — в цвет крови — когда проводник остановился.

— Готов поклясться, это было здесь, — проговорил наконец Луций, повернувшись лицом к пирату. — Мимо этого самого платана мы проходили с отрядом, когда в небе показался монстр. Жуткая тварь. Такое не опишешь словами; разве что вазописец Деметрий взялся бы изобразить своими красками…

Бесс молчал.

— А полетела тварь вон к тем холмам — видишь? — продолжал Луций. — Ну, чего молчишь? Веришь или нет, я рассказал тебе всё, что знаю. Клянусь Юноной. Если веришь и готов поделиться со мной одним из своих клинков, я бы помог тебе против этого…

Не дав Луцию договорить, Бесс нанес кулаком быстрый удар, который римлянин даже не увидел, и пленник, качнувшись, мягко опустился на сухую траву, моментально потеряв сознание.

— Это — моя битва, — прохрипел фракиец, глянул на холмы, темнеющие вдали, и бегом бросился туда. Проводник ему теперь был без надобности — его вело стойкое внутреннее чувство, которое возникло невесть откуда, но явно не на пустом месте, а таким чувствам Бесс за свою полную злоключений жизнь привык доверять беспрекословно.

Он пробежал через пальмовую рощу, пересек небольшое ячменное поле — и быстро достиг подножия каменистого холма. Утреннее солнце озаряло его путь, когда он, всё так же бегом, поднимался по склону на вершину. Оказавшись наверху, Бесс наконец отдышался и всмотрелся в открывшийся взору пейзаж.

Кругом широко раскинулась плоская страна древних фараонов, которую в этих краях питал жизнью полноводный Нил: зеленели поля, цвели сады, сверкали в лучах рассвета воды Великой Реки и ее рукавов, тут и там стояли низенькие глинобитные хижины, зернохранилища и загоны для скота. Долина просыпалась к жизни: пастухи выводили стада волов и прирученных антилоп, земледельцы готовились взяться за плуг, рыбаки ставили паруса на своих тростниковых лодках, а женщины с кувшинами выходили за водой. Начиналась обыкновенная сельская повседневность.

Но идиллическая картина не обманывала Бесса: где-то рядом затаилось зло, и он сосредоточился, пытаясь напасть на его след. Он прислушался к самому себе, к чувству, которое привело его сюда — и вдруг с полной ясностью осознал то, о чем уже и так догадывался, идя попятам за летучей тварью. Он понял, что знает того, за кем охотится. Кровожадный и крылатый, связанный незримой нитью с миром теней, это был знакомый ему старый враг: темный бог древнего погибшего царства — Бхагал. Когда-то, давным-давно, на острове Баал-Гор, теперь уже погруженном в морскую пучину, молодой фракиец победил потустороннего монстра. Но, похоже, сраженный демон вновь восстал, чтобы отомстить своему врагу. Недаром последователи называли его Тот-Кто-Всегда-Возвращается…

Когда ненавистное имя выплыло из глубин памяти, Бесс вдруг понял, как можно обнаружить неуловимое чудовище. Сев на вершине холма, он прикрыл глаза и погрузился всем своим существом в собственный разум. Не прошло и доли мгновения, как он услышал голос. Бесс его сразу же узнал, хотя в последний раз слышал почти десять лет тому назад.

— Я ждал тебя, святотатец, — вещал невидимый ему демон. — Ждал все эти годы. Но что такое годы для бессмертного бога? Всего лишь мгновения бесконечно долгого сна… Тогда, на Баал-Горе, ты лишил меня всего, чем я дорожил, всего, что поддерживало во мне жизнь: моего царства, храма, слуг, жрецов, жертвенной крови, даже самого моего тела… Но я выжил. Выжил, как много раз прежде, когда гибли империи и обращались в пепел города. Ведь я — Тот-Кто-Всегда-Возвращается. Я вернулся из тьмы и пустоты в этот мир, и ждал своего часа, чтобы воздать тебе по заслугам за всё, что ты у меня отнял, посмев обратить свой меч против меня. Так иди же ко мне, святотатец, я желаю получить свою расплату!

Стиснув зубы в дикой ярости, Бесс открыл глаза. Словно по волшебству, луч восходящего солнца прополз от того места, где он сидел, к большому плоскому камню, лежащему на склоне холма, и осветил тонкую черную щель за ним, до того сокрытую от постороннего взгляда в тени. Сомнений не оставалось: глыба скрывала за собой потайной ход. Бесс поднялся на ноги, подбежал к плите и, приложив все силы, отодвинул её в сторону, открыв проем, ведущий в недра холма. Не раздумывая ни секунды, Бесс протиснулся в этот лаз.

Внутри его встретила кромешная тьма. Но так было только первые мгновения: адаптировав свое зрение после солнечного света к темноте, Бесс различил очертания вполне просторного коридора в слабых отсветах факела, горевшего где-то рядом, за ближайшим поворотом. Фракийцу припомнились рассказы о гробницах и храмах Египта, внутри которых были скрыты целые лабиринты из коридоров и камер со всевозможными ловушками, защищавшими покой богов и мертвых владык, и их сокровища от разграбления. Однако Гиза и Мемфис — города, где находились самые знаменитые храмы и усыпальницы, — располагались далеко к югу отсюда, и Бесс решил не гадать попусту, чем на самом деле был этот полый холм, внутри которого он оказался. Зайдя за поворот, фракиец снял со стены тускло горевший факел, в другую руку взял обнаженную махайру — вторая осталась в ножнах у него на поясе — и пошел вдоль коридора, навострив зрение и слух.

Коридор петлял в недрах холма словно бесконечно длинная змея, спускаясь всё ниже и ниже. Тяжелый затхлый воздух свидетельствовал о том, что путь на поверхность оставался далеко позади. Факелы на стенах попадались нечасто, и каждый новый факел воин брал с собой, заменяя им предыдущий. Ни единый звук не нарушал могильной тишины подземелья, ни малейшего движения не улавливал настороженный взгляд фракийца — только полутьма коридора и кромешный мрак боковых ходов. Однако воин твердо знал, что избрал верное направление. Он ясно чувствовал это, и шел, не сворачивая в многочисленные ответвления.

Наконец Бесс почуял близость воды впереди — из коридора повеяло сыростью — и двинулся к неведомому подземному водоему, держа клинок наготове.

— Ты напал на след, враг мой, — вновь заговорил голос демона в сознании Бесса. — Ну что ж, начинаем игру!

Из низкого коридора Бесс вышел в просторное подземелье, в котором свет факелов отражала вода: подземный источник, либо просочившиеся воды реки наполняли дно этого зала. Фракиец окинул взглядом темный водоем, и заметил просвет у дальнего края — выход на поверхность. Крылатого чудовища нигде видно не было, однако у самой кромки воды зашевелилось то, что фракиец поначалу принял за поваленный пальмовый ствол. "Бревно" пришло в движение так быстро, что воин не успел даже удивиться, когда прямо перед ним разверзлась огромная зубастая пасть. Инстинктивно отмахнувшись мечом прежде, чем захлопнулись пилы острых зубов, он сунул горящий факел прямо в длинную морду и увидел, как могучий ящер стремительно отступает в спасительную воду. Нильский крокодил, которыми кишели прибрежные мангровые заросли, получив отпор, видимо сообразил, что этот двуногий ему не по зубам, и предпочел попытать счастья в другом месте. Над водой на миг мелькнула могучая гребнистая спина — и чудище исчезло под темной гладью, оставляя за собой большие расходящиеся во все стороны круги.

Бесс отдышался. Глаза его привыкли к полутьме тускло освещенного зала, и он осмотрел окружающее пространство: отвесные стены терялись в черноте далеко наверху, куда не доходил скудный свет факелов. Лишь блики от подземного озера играли на камне. Воин ощутил постороннее присутствие: там, под сводами зала, явно кто-то был.

– Сюда, ко мне, святотатец, — снова возник из пустоты ненавидимый Бессом голос. — Мы заждались тебя здесь, наверху.

Бесс яростно оскалился. От этого "мы" у него защемило сердце. Венари здесь? Во власти демона? Живая… или?… Гоня прочь дурные мысли, воин убрал клинок в ножны и с силой бросился на стену. Отчаянно цепляясь пальцами за малейшие уступы в скале, он начал свой подъем.

А голос продолжал вещать, и фракийцу стало казаться, будто с Бхагалом в унисон говорит кто-то второй, тоже неуловимо знакомый ему по прошлой жизни…

– Вот так, враг мой. Скоро всё решится. Скоро наша история получит финал… Боги, так странно чувствовать себя единым целым с этим… существом. Скажи, ты тоже временами видишь сны о другом мире? О мире, где царит вечный сумрак и хлопают крыльями гигантские тени? Впрочем, можешь не отвечать: знаю, что видишь. Это объединяет нас как ничто другое. Вот и мне этот мир снится едва ли не каждую ночь. Но только в нем я сам — тень. Понимаешь? Царственная тень, что правит всеми другими тенями… Знаешь, иногда я задумываюсь, как прожил бы свою жизнь, не сведи нас вместе злодейка-судьба. Если бы не было нашей с тобой кровной вражды, твоего побега из гладиаторской школы, поднятого мятежа, того проклятого острова… если бы ты вовсе не появлялся на моем пути… а потом, поразмыслив, всякий раз прихожу к одному и тому же выводу: нет никаких "если" — всё уже предопределено. Всё, что было, что есть, и чему быть. Тебе было предначертано родиться врагом Рима, выживать там, где гибли другие, привести меня к тому древнему алтарю на острове и… сделать меня иным, дать мне эту темную силу, великую и проклятую… Мне же Фатум уготовил судьбу охотника на врагов Империи и — как следствие — твоего вечного противника, а в качестве злой шутки вдобавок соединил меня с кровавым богом из иного мира. Улавливаешь иронию, Бесс? Ты прошел путь от пленения и рабской жизни к долгожданной свободе, а я от свободы и величия пришел к рабству на службе у потустороннего зла, пусть и равного по силе самим богам. Одним кровавым маршрутом — к совершенно разным судьбам. И вот теперь оба явились сюда довершить начатое. Мы как будто стали героями трагической поэмы какого-то безумного аэда.

Слушая эту длинную речь, Бесс не отвечал, сосредоточенно поднимаясь по высокой стене. Он уже понимал, кого увидит наверху, и был внутренне готов к этой встрече.

— Носить в себе такую сущность непросто, — твердил ожидавший наверху враг Бесса, потусторонний и человеческий, единый в двух лицах. — Там, на острове, я испытал неведомый мне дотоле трепет, узрев воочию крылатое божество, его мощь, его взлёт и падение от твоего меча. Я был поражен, смятен и прикован зрелищем такого величия… а когда всё стало рушиться, избрал свой собственный путь к спасению — бросился в черноту, в тот бассейн, куда упал поверженный тобой колосс. Тьма приняла меня в свои объятия, укутав с ног до головы, словно плотная одежда, или как плацента, что окутывает плод при рождении… По сути, это и было моё второе рождение, а вернее — переход от человека к чему-то неизмеримо более могущественному и внеземному. Тьма снаружи, тьма внутри… Она окутала меня полностью, проникла вглубь души, заполнила все уголки моего сознания, потекла по жилам, питая… и впитывая меня в себя, а потом… Я отключился, не выдержав такой мощи. Что было дальше — не знаю. Помню только, что очнулся я на берегу бушующего моря и увидел, как в глубине острова извергается вулкан, а затем — содрогнулась земля, и остров стал разламываться на части и уходить под воду прямо на глазах… Кипело море, тряслась земная твердь, падающий пепел застилал всё вокруг, а я не знал, как спастись от верной гибели… И тут во мне проснулся ОН, дух того, чью оболочку ты непостижимым образом уничтожил в схватке под горой. Тогда я впервые осознал, какая сила мне досталась в тот день. Я позволил ему управлять своим телом, добровольно впустив в свое сознание, в свою душу — впрочем, не думаю, что ему требовалось на это разрешение. Дальнейшее происходило словно во сне и как будто не со мной: мое тело на глазах изменило форму, члены налились темной силой, за спиною выросли крылья, и я — а вернее уже ОН — взмыл вверх и полетел, паря под самыми облаками, над водами и скалистыми островами Внутреннего моря. Наш первый полет… это было прекрасно: я был спасен, я обрел силу, которой не обладал ни один из смертных со времен титанов и полубогов, я подобно Икару парил в небесах, взирая на мир с высоты птичьего полета, притом — глазами тысячелетней мудрости… И лишь потом я узнал, какой ценой мне досталась эта сила… Впервые это случилось по пути в Рим. Покинув гибнущий Баал-Гор, мой крылатый хозяин летел на север, в Вечный Город, чтобы жить там моей жизнью, ибо ты лишил его прежней — я словно слышал его мысли, а может это он сам внушал их мне. Через какое-то время стало ясно, что полет после всего случившегося изрядно его вымотал — я начал ощущать, как истощались наши с ним силы. И вот, к ночи, он бесшумно опустился на палубу настигнутого им в открытом море корабля работорговцев, следовавшего от берегов Азии в Остию — ближайшую гавань Рима. Мой спаситель и хозяин умеет многое, в том числе — становиться невидимым. Так он и проник на корабль. Велико же было удивление команды, когда мореходы начали обнаруживать по утрам обескровленные тела рабов, а ближе к концу плавания — и самих работорговцев! Да, мой спаситель набирался сил от человеческой крови, и, надо сказать, попировал на славу: когда корабль причалил у берегов Италии, на борту оставалось всего человек тридцать обезумевших от ужаса матросов, которым была сохранена жизнь только ради того, чтобы они довели судно с невидимым пассажиром до пункта назначения… Ты слушаешь? Можешь не отвечать — знаю, слушаешь: я хорошо рассчитал время, чтобы ты успел всё услышать и осознать. Ведь ты — единственный из смертных, кто способен понять… Я рассказываю всё это сейчас, когда полностью слился с крылатой тенью воедино и переживаю его воспоминания как свои… нет, как наши общие… Тогда же, в море, я-человек спал и всего лишь видел сон. Сон, в котором пировал я-демон, восставший владыка Баал-Гора, живущий отдельно от меня-человека, но высматривающий жертву моими глазами, идущий по следу моими ногами и убивающий моими руками, пусть и изменившими форму до неузнаваемости… И только когда плавание завершилось, мой страшный внутренний жилец уснул, вернув мне прежний облик и власть над собственным телом и разумом. Я наивно решил тогда, что всё осталось позади — конечно же, ошибся. Вернувшись к прежней жизни, постарался забыть о случившемся, занялся семьей, карьерой при дворе божественного Августа, дослужился, наконец, до назначения префектом в Египет… Но сны никуда не исчезли. Сны, в которых крылатая тень охотилась за беззащитными жертвами и настигала их… а потом я просыпался в своей постели, со вкусом крови на губах, и выслушивал доклады об очередном бездыханном теле, найденном в бедном квартале, в пригороде, на тракте или в деревушке местных жителей… Вот так я и жил все эти годы. Я-человек стал всесильным префектом провинции, наместником Египта, а я-демон превратился в кровавый ужас простых людей, о котором шепотом рассказывают жуткие истории у ночного огня. Такую недобрую шутку сыграла со мной Фортуна в тот день, когда я тебя упустил… И вот я получаю известие, что знаменитый пират высаживается на побережье вверенной мне провинции. Представляешь, как я возликовал, узнав, что встречу тебя вновь?! Признаться, моей целью было лишь восстановить справедливость: даровать тебе заслуженную смерть на кресте, после суда за все твои преступления. Но тут неожиданно пробудился ОН и велел мне причинить тебе мучения куда страшнее положенных по закону. Вот зачем мы привели тебя сюда, Фракиец. Всё готово к нашей с тобой последней схватке. Время испить чашу расплаты до дна!

Вскарабкавшись по стене пещеры, Бесс, наконец, добрался до ровного плато, нависающего над подземным озером. Сделав последнее усилие, он подтянулся на напряженных руках и резко перекатился через спину. Встал на полусогнутые ноги, втянув голову в плечи, и рывком выхватил оба клинка из ножен. Хищно осмотрелся.

Воин не увидел того, чего ожидал. Но вставшая перед глазами картина заставила его содрогнуться.

11. Даймон

Площадка освещалась всего двумя факелами, зажженными по краям уступа под сводами зала. В этом пляшущем свете взгляд фракийца поймал бесформенную тёмную фигуру на ровном каменном полу. Неподвижную фигуру… Доля мгновения ушла на то, чтобы осознать увиденное.

Когда воин понял, что видит перед собой, его обуяло безумие. Отказываясь верить своим глазам, он взвыл, огласив своды подземелья протяжным волчьим воем. Уронив мечи, в отчаянии упал на колени, обхватил руками голову. Тело его пронзила ледяная дрожь, рука беспомощно потянулась к лежавшему на полу бездыханному телу, а по скуле прокатилась одна-единственная, предательская, слеза.

Перед ним лежала мертвая Венари.

— Не я это сделал, Фракиец, — вновь возник из пустоты знакомый голос. — Это Бхагал. Его воля. Мне был нужен только ты, но ему потребовалось наказать предательницу из племени, которое служило ему и погибло по её вине. Мне даже где-то жаль, что всё так вышло. Но ОН ведь бог, хоть и проклятый, так? А богу нужны жертвы… Возможно, он забрал эту женщину, как последнее, что было у тебя? Как единственную, кем ты дорожил? А может, ОН сам сначала дал её тебе, чтобы ты привязался к ней, полюбил больше жизни… а потом забрал, дабы ударить тебя как можно больнее?… Но, в конечном счете, мне плевать. Главное, что ты здесь, и я смогу завершить начатое. Ведь пока жив ты, Рим всё равно не будет спать спокойно…

Бесс молча сжимал в ладонях остывающую руку девушки, приникая лбом к тонким окровавленным пальцам. Горечь потери выжгла его рассудок дотла. Но в груди, где-то в самой глубине, зарождалось нечто темное и разрушительное… Он вдруг замер, застыл над телом возлюбленной, а потом выпрямил спину, поднял затуманенный взгляд — и увидел перед собой врага. Над Бессом во весь рост возвышался его извечный противник, в котором без труда можно было узнать искаженные черты Остория и одновременно проступающие сквозь них ужасные линии Бхагала. Могучий враг в правой руке держал наготове длинную кавалерийскую спату, а свободную левую длань раскрыл, выпустив длинные, как ножи, когти. На лице играла кривая ухмылка Остория, но изо рта торчали острые клыки Бхагала. За широкими плечами римлянина были сложены огромные крылья демона. Глаза Остория горели жутким потусторонним огнем.

— А теперь — умри, Фракиец! — прокричал враг, занося меч для удара.

— Вслед за тобой! — рыкнул Бесс, перекатом уйдя от клинка в сторону. Второй удар он успел блокировать подхваченными с пола саблями, резко выставив их вперед. Одну он держал обратным хватом, другую — классическим, и пока противник пытался освободить свой клинок из ловушки, вскочил на ноги и, что есть силы, боднул его лбом снизу вверх.

Из разбитого носа Остория побежала кровь. Монстр зарычал, взмахом левой лапы оставляя на незащищенном плече фракийца алые бороздки от когтей. Высвободив свой клинок из захвата, он отпихнул Бесса ногой и… исчез.

Миг воин непонимающе озирался. Рыча в бессильной ярости, он звал Бхагала на бой.

Демон наскочил внезапно, со спины. Но его клинок лишь проскрипел по спинной пластине мускульного торакса фракийца, не причинив тому никакого вреда. Продолжая атаку, монстр крепко схватил противника когтистой лапой за горло в попытке задушить. Но тут в бок демона впилось лезвие махайры, той, которую фракиец держал клинком вниз. Осторий вскрикнул от боли. Хватка его ослабла, пират вывернулся, отделавшись оцарапанным горлом, — и уже сам бросился в яростную атаку.

Несмотря на рану, Осторий искусно отражал махайры Бесса, падающие одна за другой. В бою на мечах он был сильным соперником и в человеческом обличии, но сущность демона наделила его просто сверхъестественной реакцией и быстротой. Однако даже так Осторий не мог дать достойный отпор двум клинкам и отчаянной ярости фракийца, в котором от боли проснулась первобытная сила, не знающая никаких преград. Помимо всего прочего, в движениях и повадках пирата сказывалась превосходная гладиаторская подготовка: клинки в его руках с невероятной скоростью танцевали смертоносный танец, плели серебристую сеть, нанося и отбивая звенящие удары неистовой силы. И Осторий начал пятиться под этим напором.

На помощь префекту снова пришел Бхагал. Теперь демон взял полный контроль над телом римлянина, деформируя облик Остория прямо во время схватки. Несколько едва заметных глазу изменений — и уже не было атлетического тела человека, не было благородного профиля римского префекта. Осталась только черная тень не из этого мира, которая билась против фракийца когтями и клинком, возносилась, хлопая крыльями нетопыря, срывалась вниз с демоническим верещанием и полыхала адским пламенем озлобленных глаз.

Несколько раз от смертельных выпадов демона Бесса спасало лишь непостижимое везение: он был на волосок от гибели, отскакивая от молниеносной спаты в самый последний момент. За свою обширную практику бывший гладиатор сражался с лучшими воинами из разных уголков Ойкумены. Но эта тварь была его самым опасным противником из всех: демон бил не только в его сердце, но и в душу, стараясь задеть его чувства, растоптать и уничтожить его вольный дух. Снова в голове воина зазвучал этот проклятый голос…

– Она звала тебя на помощь, Бесс, — передавал ему мысль Бхагал, отлетая на безопасное расстояние от взмахов его клинков. — Звала тебя, ждала тебя, надеялась, что ты ее спасешь и заберешь отсюда. Но ты не явился в срок. Пришел слишком поздно. Ты не успел даже попрощаться с нею, Бесс. Так разве ты был достоин ее любви? Достоин ли ты тех жертв, на которые она пошла ради тебя? Достоин ли ты называться ее мужчиной? Ты слишком много на себя взял, и за это погибнешь прямо здесь и сейчас!

Атака демона была стремительной. Сложив крылья, он спикировал на фракийца, сбивая того с ног. Спатой отвел его клинки в сторону, когтями разорвал ремни нагрудника — и распорол ему бок, оставляя глубокие алые порезы. Крик раненого воина огласил своды подземелья. Не давая противнику опомниться, демон постарался его обезоружить и нанести наибольший ущерб. Но противник с неимоверным усилием вывернулся, несколько раз резко ударил его локтем между глаз, заставляя ослабить хватку, моментально воспользовался этим и сбросил его с себя. Не успев сгруппироваться, демон в один миг оказался на каменном полу.

Бесс тут же воспользовался временным преимуществом. Превозмогая боль, он подскочил к чудовищу и обрушил махайру сверху вниз на ошеломленного демона. Тот едва успел закрыться крылом, приняв на него всю силу удара. Кусок перепончатой плоти отлетел во тьму. Верещащий вопль монстра эхом отразился по всему залу. Демонические глаза вспыхнули болью. Монстр выбросил вперед меч, но левая махайра Бесса заблокировала его. Воин сделал выпад правым клинком. Демон перехватил его запястье, остановив стальное острие в двух пальцах от своих глаз. Бесс прилагал все усилия, пытаясь перебороть сопротивление. Противники рычали от напряжения, дико скрежетала сталь скрещенных клинков. Но здесь демон оказался сильнее. В борьбе за свою жизнь ему удалось протиснуть свою ногу между собой и противником, и мощным толчком отбросить воина к стене. Больно ударившись, тот повалился на камень, скорчившись на полу.

Фракиец поднял голову, пытаясь восстановить зрение и высмотреть противника во мгле. Монстр не нападал; он снова куда-то исчез. Воин процедил сквозь зубы проклятие. Собрав силы, он поднялся сначала на корточки, потом — встал во весь рост. Левый клинок поднял на уровень глаз, правый выставил перед собой острием вперед.

— Эй, Осторий, я с тобой еще не закончил! — прокричал он во мглу и сделал шаг вперед. — Если это — финал нашей войны, то я еще не побежден. Выходи и дерись, как мужчина!

Воин раскачивался на нетвердых ногах — от удара о стену у него ныли кости, перед глазами всё плыло, а бок — там, где его пропороли когти демона, — заливала кровь. Бесс понимал, что время играет не в его пользу, и старался вызвать противника на открытый бой как можно скорее. Демон не отвечал. Бесс навострил слух: в какой-то момент он уловил легкий шорох. Крылья во тьме…

Летучая смерть мгновенно ударила слева. Вонзила клинок в сочленение доспеха. Сбила воина с ног. Увлекая силой полета, сбросила с края стены.

… Бесс был наготове, и потому одновременно с ударом демона вонзил обе сабли в черное жилистое тело. Вой твари соединился с криком воина, и оба полетели над подземным озером, совершая налету кувырки и кульбиты. В воздухе шла ожесточенная борьба насмерть. Последняя схватка — и плевать, что будет потом. Бесс понимал, что тварь была в своей стихии, поэтому пытался по возможности сковать движения летуна и спустить его на землю. Демон же пытался убить человека, нанося множество ранений когтями, из которых, однако, ни одно еще не стало смертельным.

Кружа и сопротивляясь, демон, отягощенный живым грузом, неуклонно снижался к темной воде, бликами отражавшей свет факелов. Его израненные крылья не выдерживали двоих. Монстр принялся вырываться. Отчаянными взмахами крыльев он изо всех сил замедлял падение, всеми когтистыми конечностями старался отбросить фракийца от себя. Воин не успел опомниться, как демон сорвался с его клинков, жутко крича от боли и теряя при этом кровь, разжал когти — и Бесс полетел в воду с проклятием на устах. Подняв столп холодных брызг, воин камнем обрушился в водоем, а крылатая тварь, роняя черные капли, перелетела на другой берег и покинула подземелье через маленький круглый ход на поверхность.

Бесс с трудом осознавал происходящее. Их с демоном полет длился лишь несколько мгновений. И вот теперь его с головой накрывала вода Он не мог вдохнуть. Он захлебывался. Он шел ко дну…

Ощутив под ногами твердую опору, воин что было сил оттолкнулся и поплыл наверх, сквозь толщу воды. Вынырнув на поверхность, он принялся жадно хватать воздух ртом. Сабли пришлось выпустить из рук, чтобы кое-как догрести до берега. Едва выбравшись из воды, Бесс повалился на камни. Силы, как и сознание, стремительно покидали его. Горячка последней схватки и отчаяние от горькой потери опустошили его изнутри. Перед глазами одна за другой возникали страшные картины, отпечатавшиеся в мозгу как в граните: мертвое тело Венари; торжествующий монстр с лицом Остория и глазами Бхагала; раненый монстр, ускользающий от возмездия в последний момент… и снова Венари.

Фракиец разрыдался бы, если б умел. Провалился бы сквозь землю, если б это было возможно. Но вместо этого он только выл и орал от бессильной ярости, разбивая в кровь кулаки о камни. Это не приносило ни толики облегчения. Наконец, закрыв голову руками, Бесс скорчился на полу в позе зародыша. Тело перестало его слушаться совсем, сотрясаясь в жутких спазмах и конвульсиях. Чернота забытья надвигалась на его разум.

Где-то на грани восприятия Бесс отметил, как что-то огромное приблизилось к нему — мощное ребристое тело плавно придвинулось, распахнуло длинную зубастую пасть.

Воину было всё равно: если это конец, то так тому и быть. У него не было ни сил, ни желания сопротивляться.

Пасть захлопнулась совсем рядом с ним, так и не достигнув цели. Туша крокодила вдруг резко дернулась — и мигом позже застыла. Из загривка рептилии выросло длинное древко. Кто-то подошел, оттащил тушу в сторону, выдернул копье, произнеся несколько отрывистых слов.

Но Бесс их уже не слышал: для него, лишь теперь, закончилась эта ночь. Самая долгая и страшная ночь в его жизни. Ночь демона.

12. Философ

Бесс открыл глаза. Первым делом он увидел высокий белый потолок какого-то просторного, молчаливого покоя. Оглядевшись, понял, что лежит на широком мягком ложе, накрытый белоснежной простыней. От попытки привстать невыносимо заныло всё тело. Выдохнув, воин снова откинулся на постель. Раны его, кажется, были чем-то обработаны и туго перевязаны льняными бинтами. Кругом колыхались белые полупрозрачные занавески. Из-за одной из них к нему неслышно вышла молодая смуглая женщина — изящная, темноглазая, с узкогорлым кувшином в руках и с прической из замысловато уложенных на голове черных косиц. Голубом калазирис плотно облегал красивую фигуру. Эта одежда не могла скрыть признаков беременности, хотя девушка сохраняла плавность и грациозность движений: словно умелая танцовщица, бесшумно подошла к столику у ложа больного, наклонила кувшин, стала наполнять стоявшую на столике расписную чашу. Голова ее была отклонена чуть вбок, глаза были печальны.

При взгляде на женщину, Бессу вдруг вспомнилось, что у египтян небесно-голубой цвет одежды — это знак траура. Он подумал о Венари — и зажмурился от боли, которую принесла мысль о том, что больше никогда её не увидит.

Женщина поднесла ему чашу, произнеся по-гречески, с едва заметным, как у всех местных египтян, акцентом:

— Вот. Выпей это, воин. Здесь лекарство. Поверь, тебе от него полегчает.

Бесс быстро перехватил пальцами ее запястье, чуть не расплескав питье из чаши.

— Где я? — едва выговорил он пересохшими губами.

— Среди друзей, — спокойно ответила она, легко высвобождаясь из его ослабевшей руки. — Это — врачебный покой Александрийского Серапейона. Тебя принесли сюда четыре дня назад. Всё это время ты метался в бреду, как безумный, но теперь, кажется, идешь на поправку. Здесь тебе нечего опасаться, Бесс Фракийский. Наш народ благодарен человеку, который избавил Александрию от даймона-убийцы, и лучшие врачеватели поставят тебя на ноги.

Бесс хотел спросить о чем-то еще, но девушка жестом остановила его, сказав:

— Тебе нельзя много говорить. Нужен покой. Пей, Фракиец. Это — раствор сильфия. Он вернет тебе силы.

Почти насильно она влила в него питьё из чаши. Подогретая вода с какой-то горькой примесью. Бесс послушно проглотил снадобье. Девушка забрала чашу, положила свою тонкую ладонь ему на лоб.

— Твоё… имя? — спросил он, чувствуя, как по телу растекается приятная истома и тепло от подействовавшего отвара.

— Нофрет, — услышал он ее голос, как-бы в отдалении, погружаясь в густой плавучий туман. — Вдова вазописца Деметрия.

"Деметрий… я где-то слышал это имя" — успел подумать он. И это было последнее, о чем он подумал перед тем, как уснуть, на время забывая о собственном горе и страданиях.

В этот раз он спал без сновидений.

Когда фракиец вновь очнулся, уже стояла ночь: в покое горело множество лампионов, озаряя помещение приглушенным светом. Сквозь оконные проемы внутрь с темного двора дул легкий ветер, колыхавший занавески над ложем, отчего они превращались в невесомые крылья полночных призраков. В покое не было ни души. Звенящая тишина озадачивала воина. Больничная обстановка и общая слабость в теле действовали угнетающе. Он был весь в бинтах, и опять не мог подняться. Был словно тенью самого себя, нелепо застрявшей меж миром мертвых и живых, не в силах отыскать дорогу ни туда, ни обратно. Выбрать смерть? Да, он хоть сейчас был готов ринуться вслед за Венари в Царство Теней. Но незавершенная месть удерживала его в шаге от этого. Выбрать жизнь? Боги, он должен был найти убийцу и отомстить — ради этого стоило выкарабкаться! Но сейчас он был слабее младенца и, возможно, прежних сил ему никогда уже не вернуть… Воин скрежетнул зубами. Память услужливо подкидывала ему образы калек, на которых он насмотрелся в многочисленных плаваниях. В каждом порту встречались ему ветераны великих битв, получившие тяжкие увечья. Потрепанные жизнью, в прошлом могучие воины, они вынуждены были уповать на милость сильных мира сего, на то, что им воздадут за былые заслуги, а в итоге были обречены доживать свой век в нищете и голоде, выпрашивая монету у прибывавших в порт путешественников и напиваясь дешевым вином в попытке забыться. Остаться калекой на всю жизнь… Эта опасность поджидала любого воина, однако Бесс втайне всегда предпочитал подобной участи мгновенную смерть в бою.

Тут Бесс вспомнил крокодила в подземелье, которого в последний момент кто-то пронзил копьем, не дав разорвать фракийца. Боги не позволили ему стать поживой для рептилии, а это — верный знак того, что его час еще не настал.

Одно воспоминание потянуло за собой другие. Возвращение Бхагала, который оказался Осторием… Смерть Венари… Бой с демоном… Раны и немощь… Похоже, боги вели с ним свою игру, испытывая на прочность самыми сильными и потаенными страхами. Однако Бесс решил принять их вызов.

— Эй! — закричал воин. — Есть тут кто?

Глухая тишина была ему ответом.

— Кто бы вы ни были, — продолжал Бесс разговор с пустотой, — я знаю, что вы за мной следите. Знаю, что я вам зачем-то нужен. Ну так запомните хорошенько: Бесс Фракийский никогда ни у кого не шел на поводу; не пойдет и теперь. Ясно? Идите в Тартар со своими играми и кознями! Лучше откройтесь, кто вы такие? Покажитесь, иначе, клянусь богами, я сам до вас доберусь!

Бесс замолчал, выжидая. От напряжения у него вздулись вены на лбу и лицо покрылось испариной. Через мгновение в тишине раздались шаркающие по мраморным плитам шаги обутых в сандалии ног. Из-за занавесок послышался голос — не молодой и не старый, не сильный и не слабый, не угодливый и не властный, но такой, который невольно хотелось слушать и понимать:

— Тебе еще вредно так напрягаться, Волчонок-с-Севера. Успокойся — ты на лечении, а не в плену.

"Волчонок-с-Севера" — так Бесса не называли очень давно. Это было его прозвище в дни отрочества, когда он жил в Драконьих горах среди племени бессов, приютивших дикого безымянного сироту, что голодным оборванцем прибыл однажды в их селение откуда-то из далеких северных лесов. Да, так его называли только братья-фракийцы, среди которых он рос… и еще один человек.

— Эсхил?! — воин встрепенулся, приподнявшись на ложе. — Ты-то здесь откуда, старый лис?

Одна из занавесей отошла в сторону, и Бесс увидел перед собой седобородое лицо пожилого эллина. С их последней встречи оно ничуть не изменилось: разве что прибавилось морщин на благородном челе, да седины стали еще белее, хотя раньше казалось, что белее уже некуда. Но улыбка, кроющаяся в густой бороде, и хитроватый прищур мудрых светлых глаз, хорошо знакомый воину на протяжении многих лет, были всё такими же.

— Откуда здесь я? — переспросил грек. — А где еще прикажешь быть человеку, который считает себя ученым и философом? Александрия — колыбель мировой науки! К тому же, встретив здесь тебя и узнав, что приключилось несколько дней назад на берегах одной из бухт Канопского залива, я понял, что в моем прибытии в Александрию есть промысел премудрого Гермеса: я здесь, чтобы спасти тебя, Волчонок!

— Не понимаю…

— И не поймешь! — махнув рукой, перебил его философ. — Ты был без сознания, к тому же, на волосок от гибели, и любой шарлатан, именующий себя великим целителем, мог тебя угробить окончательно. Не говоря уже о том, что кто-нибудь из не в меру сознательных горожан мог выдать тебя римским вигилам за обещанное властями вознаграждение. Я же доставил тебя в такое место, где практикуют лучшие врачи Ойкумены, и то, что мы с тобой сейчас разговариваем, доказывает это как ничто другое. К тому же, Серапейон — священен, и здесь никто не станет искать врага Рима, грозного пирата и грабителя Бесса Фракийского. Здесь ты — всего лишь один из многих страждущих, кому помогают слуги Сераписа. Запомни: ты — родосский купец Никанор, который был помещен в отдельный лечебный покой, ибо страшный твой недуг заразен. И поверь мне, Волчонок: эти стены хранили тайны куда страшнее твоих.

— Теперь, кажется, понимаю, — кивнул Бесс, изобразив на осунувшемся, мертвенно бледном лице жалкое подобие улыбки. — Спасибо тебе, Эсхил. Но поведай, кто пришел тогда за мной в подземелье? Кто вытащил меня из крокодильей пасти?

— Пусть он расскажет тебе сам, — подмигнул философ воину и крикнул кому-то через плечо: — Эй, парень, заходи! Больной желает тебя видеть.

Тяжелые шаги, сопровождаемые металлическим бряцанием, приближались к ложу раненого, должно быть, от дальней двери зала. Еще мгновение — и рядом с философом появился облаченный в римские доспехи гигант. Даже без привычной бороды и длинных светлых косм, Бесс узнал своего старого друга.

— И ты, Брут… — выдохнул фракиец. — Что ж, неплохо смотришься в римском барахле. Настоящий латинянин.

— Пришлось переодеться для дела, — хмыкнул гигант. — Да ты и сам хорош. Тьма и Тартар, я как будто на привидение смотрю!

— Представляю… — фракиец приподнялся на ложе, насколько смог. — Рассказывай, как ты здесь очутился. И как там насчет моего наказа возвращаться на Арку?

Брут потупил взор, неумело изображая смущение, и ответил:

— Твоя воля выполнена — "Танатос" отправился на Арку, только командовать на нем остался Неарх. Ну а я в последний момент решил, что должен своими глазами увидеть, как ты расправишься с крылатым… и узнать, что стало с Венари…

— И как, узнал? — мрачнее тучи, переспросил Бесс.

— Прости, не хотел бередить эту рану. Мне тоже больно, не меньше твоего… Но считай, что она спасла тебя даже после своей смерти: ведь это ее копьем я убил крокодила. Копье и знакомый лук я обнаружил, когда проходил недалеко от того места, где ребята разыскали тебя, одурманенного римскими шпионами. Я распрощался с командой и пошел по вашему следу много после того, как вы с пленным римлянином удалились. По пути сбился, но в конце концов набрел на оглушенного римлянина. Привести его в себя после твоего удара потребовало немалых усилий, но у меня получилось. Он-то и указал, куда ты мог направиться. Оставив его, я двинулся по твоему следу и набрел на один подозрительный ход, который вывел к подземному озеру. Когда я проник в то подземелье и увидел, как на тебя надвигается зеленая тварь, мне ничего не оставалось, кроме как бросить копье на удачу — по-другому помешать зубастому я бы просто не успел. Либо это я такой везучий, либо кто-то мне всё-таки помог укокошить ящера, пронзить насквозь с одной-единственной попытки. Вот и не верь после этого в загробную жизнь… Извини, что-то я разговорился; видать, Эсхил заразил своим красноречием.

Бесс молчал, глядя куда-то мимо собеседника.

— Никого не встретил по дороге в подземелье? — спросил он наконец.

— Нет.

— Так и знал: этот демон способен быть невидимым. Я его упустил… Что слышно о префекте провинции?

— Третьего дня, пока ты лежал ни жив ни мертв, императорский префект отбыл из александрийской бухты на корабле, идущем в Рим, предварительно передав все дела преемнику, — отрапортовал бритт — и вдруг осекся: — Погоди! Не хочешь ли ты сказать, что…

Фракиец молча кивнул.

Философ и пират переглянулись.

— Дерьмо Плутона! — выругался бритт. — Так Осторий выжил благодаря тому, что в него вселился Бхагал? Боги, но как?!

— Это не важно, — отрезал Бесс. — Важно то, что я должен его убить. Но теперь это невыполнимо: он уже далеко, а я здесь, прикован к больничной постели.

— Клянусь Асклепием, я помогу тебе исцелиться, — уверенно проговорил Эсхил. — Но чтобы это произошло как можно скорее, ты должен слушаться меня во всём. Даешь слово?

— Слово, старик, — ответил Бесс-Фракиец, сжав протянутую руку философа.

* * *

Последовали дни и недели восстановительных процедур и приема различных лечебных снадобий. Эсхил и помогавшая ему египтянка, Нофрет, пичкали воина лекарствами днем и ночью, решали за него, когда ему спать, а когда бодрствовать, определяли, что ему принимать в пищу и чем утолять жажду. Фракиец испытал на себе самые передовые средства греческой, персидской и египетской медицины, да и без магии, похоже, тоже не обошлось. Ведомый заветной целью, воин выполнял все предписания врачей, стоически перенося любые тяготы и лишения. Результат не заставил себя долго ждать: раненый быстро пошел на поправку. Вскоре после того, как встал на ноги, он начал восстанавливать собственные силы. Стал выполнять физические упражнения из гладиаторской подготовки, просыпался с рассветом, ранним утром бегал по Канопику, главной улице Александрии, понемногу возвращался к занятиям панкратионом и боем на мечах, в которых ему помогал верный Брут, а на закате — плавал в море, затем ужинал, принимал лекарства и отправлялся спать, чтобы наутро начать снова. Всё это он делал с холодным лицом живого трупа, ведомый лишь жаждой мести, и редко говорил фразами длиннее трех слов, однако в силе прибавлял с каждым днем.

В один из таких дней, вернувшись как-то с пробежки в Серапейон, Бесс встретил во дворе Эсхила, который чертил какие-то фигуры и линии на песке. На лице философа читалось мысленное напряжение, высокий лоб был наморщен, глаза сосредоточенно следили за изображением, мудрец что-то беззвучно бормотал себе в бороду. Эсхил даже не взглянул на вошедшего — настолько был поглощен собственным занятием.

Бесс остановился у входа, с интересом глядя на философа за работой.

— Что ты делаешь, Эсхил?

— Пытаюсь решить задачу Делосского куба, — ответил философ, не оборачиваясь к нему. — Видишь ли, когда-то, в древние времена, дельфийский оракул предсказал жителям острова Делос страшные беды, которых не избежать, если только не сделать жертвенник богам ровно вдвое больше старого. Жертвенник Аполлона на Делосе имел форму куба. Островитяне, поломав над словами оракула головы, попробовали решить эту задачу просто: поставили на первый куб второй, равный ему по размеру. Однако оракул ответил, что это не ублажило богов, ибо новый жертвенник должен иметь также форму куба, только в два раза больше первого по объему. В общем, сколько делосцы ни старались, ничего у них не получилось, и остров в самом деле постигли страшнейшие беды и разорение. Последнее случилось не так давно, когда римляне опустошили Делос во время войны с вашим братом — пиратами… Ну а лучшие умы Ойкумены пытаются с тех пор решить эту непростую геометрическую задачу такими же средствами, как было задано древним делосцам: при помощи линейки и циркуля. Пока — безуспешно… Однако я чересчур увлекся; не об этом хотел поговорить с тобой, Волчонок-с-Севера.

— О чем же тогда? — воин внимательно смотрел на философа. — Я слушаю тебя, старик.

— Твоя цель… — начал Эсхил и осекся, следя за реакцией фракийца. Тот лишь на миг задержал дыхание, но не перебил старца, оставшись стоять напротив него с каменным лицом, скрестив руки на груди, и тогда философ продолжил: — Твоя месть — это дело, необходимое миру. Ты избавишь его от потустороннего зла, которому не место среди людей. И поэтому мы поможем тебе.

— Кто это — "мы"? — повел бровью Бесс.

— Я и мои сподвижники, — ответил Эсхил. — Если хочешь узнать больше, идем со мной. Разговор будет долгим, но если увидишь то, что я хочу тебе показать, ты поймешь меня быстрее.

— Мне сейчас не до твоих игр, старик… но я помню, что многим обязан тебе. Пойдем, — вздохнув, согласился Бесс и тяжелой поступью последовал за старцем. Тот повел его вдоль величественной колоннады, а затем — вниз по мраморной лестнице, куда-то в подвалы Серапейона, в которых воин никогда еще не бывал.

— Всё, что ты увидишь там, куда мы придем, должно остаться в секрете, независимо от решения, принятого тобой в итоге, — предупредил эллин. — Я открою тебе свою главную тайну, и ты должен будешь принять это условие, ибо от этого зависит судьба многих достойных мужей.

Случись этот разговор прежде, фракиец не преминул бы подшутить над седовласым философом, но сейчас, омрачен собственным горем, воин всего лишь кивнул: — Я буду молчать, Эсхил. Скорее веди!

Винтовая лестница вывела спутников в катакомбы, видимо, заложенные много раньше самого храмового комплекса. Низкий потолок довлел над головами вошедших. Глыбы фундамента Серапейона, образовывавшие стены зала, потемнели от времени и копоти. Тлеющие угли в решетчатых жаровнях, изредка полыхая язычками пламени, озаряли пространство красноватым светом с четырех углов.

Привыкнув к необычному освещению, воин вскоре понял, что они с Эсхилом здесь не одни: у дальнего края неподвижно стояли шесть фигур в длинных балахонах, с накинутыми на головы глубокими капюшонами. Поняв, что они замечены, незнакомцы тут же расступились, открывая взору фракийца прямоугольное каменное возвышение, похожее на алтарь или саркофаг, который охраняла пара сидящих по бокам беломраморных львов, неотличимых от живых хищников.

— Могила великого царя! — догадался Бесс, оглядываясь на философа. — Но кто такие эти люди в плащах?

Эсхил вышел вперед, встав между воином и людьми в капюшонах.

— Вот и пришла пора открыть тебе мою тайну, Волчонок-с-Севера, — улыбнулся старик, указав рукой на незнакомцев. — Это мои единомышленники. Мы — Семеро. Мы — те, кто стоит на страже разума и благоденствия человечества. Те, кто изучает этот мир и развивает его через познание. Те, кто хранит накопленную людьми мудрость от самой зари времен. Мы — последователи Гермеса Трисмегиста, основателя магии, хранители Великой Изумрудной Скрижали.

Шестеро обнажили головы, сняв капюшоны. Эсхил встал рядом с ними седьмым, и Бесс увидел лица разных оттенков кожи: бородатые и безбородые, старые и молодые, аскетически худощавые и жизнерадостно упитанные. Семеро были очень разными, но в то же время во всех них имелось неуловимое сходство: умудренный взгляд, устремленный, казалось, в самую твою сердцевину, и загадочная легкая улыбка, добрая и вместе с тем какая-то снисходительная, отчего фракийцу стало еще больше не по себе.

— Та-а-ак… — пробормотал воин. — Значит, вы — герметисты? Мог бы и раньше рассказать, Эсхил. Не ожидал от тебя такой скрытности. Впрочем, мне давно следовало догадаться.

— Это не моя тайна, — пожал плечами Эсхил. — Но теперь ты знаешь.

Высокий длинноволосый старец слева от грека — кажется, кельтский друид, — произнес, обращаясь к воину:

— Эсхил призвал нас и поведал твою историю. Мы здесь, чтобы помочь тебе покончить с тем, во что превратился Осторий. Эта сущность родом из иного мира. Она нарушает равновесие вселенских сил. И только ты можешь избавить наш мир от нее.

— Почему только я? — не понял Бесс.

— Четвертый принцип герметизма, — вмешался меднокожий персидский маг, стоявший по правую руку от Эсхила, и, видя недоумение воина, пояснил: — Что наверху, то и внизу; и что внизу, то наверху. У каждой сущности есть свой антипод, и ты — антипод Остория. Борьба друг с другом — это ваша судьба.

— Любите вы, философы, напустить тумана, — недовольно проворчал Бесс. — А по-человечески можно сказать?

— Хорошо, — улыбнулся Эсхил. — По-человечески, наши интересы совпадают. Такое объяснение тебя устроит? Так уже случалось в прошлом: вспомни, к примеру, Родос или Тартесс. Когда я видел, что Бесс Фракийский может послужить на благо человечества, то делился с тобой нужными сведениями, и всё заканчивалось к нашей обоюдной выгоде.

— Теперь понятно, — хмыкнул воин. — Ну а в чем заключается ваша помощь? Надеюсь, не в одной только заумной болтовне?

— Что ж, твоя правда, перейдем от слов к делу, — кивнул философ и повернулся к саркофагу. — Взгляни сюда, Волчонок-с-Севера. Подойди ближе и посмотри внимательно. Что ты видишь?

Бесс шагнул к гробнице и пристально присмотрелся. С обратной стороны от саркофага, отбрасывая на стену длинные тени, лежали два копья, нагрудник, шлем, щит и меч в отделанных бронзой старинных ножнах. Оружие древнее — такого не видели на поле боя уже, наверное, лет двести — однако оно на удивление превосходно сохранилось. И тут внезапно фракийца осенило: гробница, львы, вооружение… Словно призрак из тьмы веков, выступивший на свет, перед ним возник образ великого воителя.

— Здесь лежит Александр?! — не веря своим глазам, спросил Бесс у Семерых. — Тот самый Александр?

— Именно, — Эсхил положил ладонь воину на плечо. — Легендарный македонский царь захоронен здесь, в Серапейоне. Он прожил столь неординарную жизнь, что даже его могила стала великим местом силы. Бытует легенда, что Александр не только завоевал полмира, но также поверг величайшее зло, которое стремилось прорваться в наш мир. Если это правда, то возможно, он уничтожил темную сущность вот этим самым клинком, ибо перед тобой один из девяти мечей самого Александра. Понимаешь? Я говорил о задаче Делосского куба и ее неразрешимости. Однако, если прибегнуть к иным геометрическим средствам, кроме циркуля и линейки, то у задачи возникает даже несколько верных решений. Помимо геометрического, у вопроса удвоения куба есть и философский смысл: найдя ключ к неразрешимой задаче, человек может совершить невозможное. Не стану нагружать тебя излишними подробностями, Волчонок. Я лишь подумал, что меч — это ключ. Возможно, с его помощью ты сумеешь избавить мир от крылатого исчадия…

Как завороженный, Бесс взирал на могилу древнего героя. Близость великой легенды кружила ему голову. Руки сами потянулись к мечу, рукоять как будто живая легла в ладонь. С шелестом клинок покинул ножны, и свет жаровен заиграл на гранях лезвия, окрашивая острие в инфернально-кровавый цвет. Фракиец взвесил оружие в руке, сделал им пару взмахов — и остался более чем доволен: меч Александра будто бы изначально был сработан древним мастером для Бесса.

— Теперь он твой, Волчонок-с-Севера, — проговорил Эсхил.

Воин воздел клинок над головой. В глазах его сверкала жажда мести.

— Клянусь богами неба и земли, — горячо прошептал он, — клянусь луной и солнцем, огнем и водой: я отомщу за тебя, любовь моя.

Пламя в жаровнях взвилось вверх, услышав клятву воителя.

Примечания

1

[1] ab Urbe condita — "от основания Города" (лат.). Здесь, как и в других произведениях о Фракийце, приводится летосчисление от основания Рима братьями Ромулом и Ремом, предложенное древнеримским ученым Марком Теренцием Варроном и введенное в обращение императором Октавианом Августом. Для удобства вычисления, 1-й год ab urbe condita = 753-й год до н. э. Таким образом, время действия новеллы: год 761-й ab Urbe condita = 8-й г н. э.

Content

Khoel и Алексей Морозов
Бесс-фракиец

Красный песок

Остров крылатого идола

1. Кровь на песке

2. Мечи, клыки и копья

3. Святилище

4. Тот, Кто Всегда Возвращается

5. Закат Баал-Гора

НОЧЬ ДЕМОНА

1. Художник

2. Наместник

3. Контрабандист

4. Лучница

5. Лазутчик

6. Тень

7. Пираты

8. Легионеры

9. Пленник

10. Фатум

11. Даймон

12. Философ

Примечания