Хелен Купер

Где-то там гиппопотам

© 2017 by Helen Cooper

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2019

* * *

Яну Баттеруорту – с благодарностью за эту книгу и за все остальные

Музей закрыт

В самый темный, самый жуткий час ночи, когда все давным-давно должны спать, в одной из комнат Музея Гарнер-Ги моргала тусклая лампа-иглобрюх. Слабый свет едва рассеивал тени вокруг стоящего на столе портативного печатного станка. Но одно, последнее приглашение все же было напечатано. И как-то появились на обороте четыре мелко написанных слова, хотя огромное перо держать было ужасно трудно. Вот какие слова:

Приходи – сейчас или никогда!

Потом свет мигнул и погас.

Ничего не происходило до самого рассвета, когда входные двери со скрипом отворились и конверт вылетел наружу. Пчелиная почта понесла его сквозь свинцовый туман. Куда? На улицу Тримил, 33а.

Глава 1. Приглашение

Дом 33 по улице Тримил располагался совсем в другом конце города. Там, в подвальной квартирке под магазином, жили мальчик по имени Бен Мейкпис и его мама. Глаза у Бена были темные и зоркие, как у воробушка, а волосы рыжие и вечно взъерошенные. Иногда он помогал в магазине. А иногда – по дому. Этим утром он пошел забрать оставленное разносчиком молоко и обнаружил прислоненный к бутылке конверт. Бен всегда опасался писем. Иногда все еще приходили письма, адресованные папе, но Бен с облегчением заметил, что это не из таких. Однако маминого имени на конверте тоже не было. На самом деле письмо было вообще без адреса. И даже не запечатано. Бен понадеялся, что это не очередной счет. Он заглянул внутрь. Заметил край тонкого листка с какой-то картинкой и решил, что это реклама. Вытащил листок из конверта, чтобы рассмотреть получше. На картинке было изображено множество животных, а Бен очень любил животных, хотя в их доме никого не разрешалось держать, даже собак и кошек. Впрочем, животных с этой картинки никто не стал бы держать дома.

Здесь были и жираф, и гиппопотам, и нахохлившийся сыч, а в правом нижнем углу – похожий на землеройку зверек с носом-хоботком. Сердце у Бена забилось как бешеное, потому что он вспомнил свой самый страшный секрет. Секрет, о котором он не рассказывал никому.

– Что ты там застрял? – окликнула его мама.

Бен виновато сунул листок обратно в конверт. Он поставил молоко на стол, а рядом положил письмо.

У мамы Бена были такие же, как у него, карие глаза, а вот волосы совсем другие. Она как раз шла наверх в магазин, но остановилась и посмотрела на письмо.

– Пришло вместе с молоком.

Мама открыла конверт и надолго замолчала. Потом пробормотала сердито:

– А я-то думала, Музей Гарнер-Ги давно закрыт.

Бен забрал листок и, уминая хрустящие миндальные хлопья, внимательно его изучил. Землеройка на картинке держала в лапах перо, как будто только что дописала фразу:

Загляни на часок…

– Похоже на приглашение. Бесплатное, – заметил Бен. – Может быть, музей снова открыли.

– Все может быть, – мама закусила губу.

– Я бы сходил.

– Серьезно? – мама явно напряглась.

– Тут написано – на двоих.

– У меня и времени-то нет.

Мама, слегка побледнев, просматривала почту. Бен знал, там полно счетов. Мама волнуется из-за денег. Да и магазин не на кого оставить.

Их магазинчик назывался «Разные разности», и раньше там продавались только товары для тех, кто любит мастерить, а теперь было все на свете: кисти, краски, шелковые нитки для вышивания, пуговицы, шерсть, карандаши, бумага, наклейки, модели, которые можно раскрашивать, разные интересные книжки, всего понемножку – что дети любят. Иногда в магазине было людно, чаще нет, но, если в субботу случался наплыв покупателей, мама просила Бена помочь.

Завтра как раз была суббота.

Бен помахал приглашением.

– Можно я в воскресенье сам схожу?

Мама молча перебирала счета.

– Ты всегда говоришь, что в моем возрасте уже была совершенно самостоятельной.

– Говорю, – буркнула мама.

На что она сердится?

– Так я могу пойти?

– Ну не знаю… Я, конечно, за самостоятельность, но это далековато. И тебе там не понравится.

– А где это?

Бен перевернул листок. Адреса не было – только четыре коротких слова:

Приходи – сейчас или никогда!

Он заглянул в конверт. На дне притаилось маленькое коричневое перышко – и больше ничего.

Мама сказала:

– Музей ниже по реке, на другой стороне, кажется, между мостом и плотиной – но у плотины тебе точно делать нечего.

– Не пойду я к реке, – вздохнул Бен. – Я тебе уже миллион раз обещал близко к воде не подходить. Мне просто хочется в музей. Это же не очень далеко, почему ты меня не пускаешь? Ты что-нибудь знаешь? Тебе там не нравится?

Даже не доев кашу, мама начала распаковывать коробку с художественными принадлежностями для магазина. Бен испугался, что она так и будет молчать – обычное дело, она часто не отвечала, если хотела прекратить разговор.

Но нет, мама заговорила снова:

– Я не говорила, что не нравится. Они, ну… А с чего это ты начал интересоваться музеями?

– Просто стало интересно. Может, в интернете посмотреть?

Мама закусила было губу, но сдалась.

– Посмотри перед школой, если успеешь. Скорее всего, у них и сайта никакого нет – разве что там все сильно изменилось. Когда-то музей возглавляла одна старушка, хотя она уже, наверно, умерла.

Времени оставалось немного. Бен не смог найти ни одного упоминания о Музее Гарнер-Ги, зато нашел очень продвинутый сайт только что отреставрированного суперсовременного Научного музея. Мама заглянула сыну через плечо.

– Может, лучше сюда сходишь? Музей в самом центре, от нас близко. Чучел там тоже хватает. И директорша на вид такая умная. Только с приветливостью у нее, по-моему, беда.

– Похожа на гигантское насекомое, – захихикал Бен. – Ни за что туда не пойду, она меня съест.

– Не вредничай, – помимо воли мама улыбнулась.

Бену не хотелось снова огорчать маму, поэтому он больше не заговаривал о музее. Перед уходом в школу он сунул приглашение на полку, где хранил свои сокровища. Он решил расспросить о музее учительницу. Вдруг она что знает.

Музей открыт

День в Музее Гарнер-Ги проходил как обычно. Нынче здесь, как всегда, по углам таились тени, и немудрено: окна маленькие, стены темные, свет тусклый – генератор работал вполсилы, даже когда был новеньким. Теперь-то он отнюдь не новый, и люстры едва тлели, как лампочка фонарика, у которого садятся батарейки. Порой свет мигал, порой отключался совсем, погружая залы в сумеречную тьму, пахнущую медом, нафталином, запертыми ящиками и текучим временем.

При всем при том внутри было очаровательно – если удавалось попасть внутрь.

Если удавалось попасть внутрь, был шанс увидеть стеклянный улей с живыми пчелами. Или огромное яйцо вымершей слоновой птицы, или солнечные часы, такие маленькие, что в столовой ложке поместятся.

Если удавалось попасть внутрь, был шанс увидеть серебряную бутылочку, в которой, по слухам, сидела ведьма. Или потрясающую, редчайшую коллекцию чучел, всевозможные мрачноватые экспонаты в шкафах, витринах и сосудах – и в каждом что-то магическое и таинственное.

Если удавалось попасть внутрь – а обычно не удавалось. Музей Гарнер-Ги чаще бывал закрыт.

Нередко Констанция Гарнер-Ги, старая-престарая директриса музея, плоховато себя чувствовала и не открывала двери для публики. Она выжидала, надеясь на невозможное; мечтала, пока время и деньги утекали сквозь пальцы, а добрые пожелания и благодарственные слова давнишних посетителей роились во мраке, как привидения.

Глава 2. Заветное, совершенно секретное воспоминание (о папе)

– В жизни не слышала о Музее Гарнер-Ги, – заявила учительница. – Но мне присылают кучу информации о Научном музее. Хочешь их буклет?

Там была та же похожая на гигантского паука женщина.

– Спасибо, не надо, – ответил Бен.

Учительница покосилась на экран своего компьютера.

– Не могу найти этот музей. Может, поинтересуешься в Публичной библиотеке? Сегодня они уже закрыты, но мама сможет сводить тебя туда завтра.

Бену не хотелось снова начинать разговор о музее. Все равно мама отпустила бы его в библиотеку. Его много куда отпускали одного, ведь мама была очень занята. К сожалению, друзьям Бена так много не позволялось. Вывод: Бен частенько оставался один.

Ну и ладно, сам справлюсь, говорил он себе. Прямо как папа.

На самом деле он не знал, как и с чем справлялся папа, потому что папа умер. Бену еще и трех не исполнилось. Уплыл на маленькой яхте и не вернулся.

– Пропал в море, – говорила мама.

Никто не знал, где и почему. Мама не любила об этом вспоминать и, если Бен задавал вопросы, грустно замолкала и заговаривала о другом. За долгие годы Бен убедился: для разговоров об отце подходящего времени нет и не предвидится.

Тем более сейчас Бен не хотел ее огорчать. Мама сильно тревожилась о растущей квартирной плате. Домовладелец подумывал даже продать дом, где они жили.

– Он нас выселит и продаст землю застройщику. Выгодное дело – сносить старые дома и на их месте строить новые.

– Это же наш дом, – настаивал Бен, когда мама заводила такие разговоры.

Мама еще больше грустнела, тогда Бен крепко обнимал ее и уверял:

– Все наладится, вот увидишь.

Он надеялся, что если повторять эти слова достаточно часто, то так и окажется.

Теперь Бен не то чтобы тосковал по папе, скорее ему было любопытно. Он почти не помнил отца. Во всех деталях вспоминался только один день, который они провели вместе.

Заветное воспоминание! Бен даже думал, что это сон, – пока не открыл конверт с приглашением.

Он, наверно, был совсем маленьким. Бен помнил, как папа нес его вверх по лестнице, как они миновали большие черные двери и вошли в шумную, плохо освещенную комнату. Шум напугал Бена, и он зарылся лицом в папину куртку. Потертая шелковистая подкладка пахла машинным маслом и мятными карамельками. Чудесный запах!

Папа недолго его нес и в следующем зале спустил на пол. Бен запомнил пятна света от высокого окна на темном паркетном полу. Шаги тут звучали как барабан, и Бен прыгал – на свет, в тень, на свет, в тень, яростно топая, потому что о нем забыли.

Потом пришла старушка. Бен запомнил седые волосы, темно-синее платье и то, что старушка оказалась ласковая. Отец поманил его, и они пошли за старушкой через двери, над которыми было что-то написано. Потом через другие двери – тоже с надписью, потом еще через одни, и еще; много одинаковых дверей, словно стоишь между двух зеркал и смотришь на бесконечные отражения. Одно отличие – в конце длинного коридора стоял гиппопотам. Пока они шли, Бен понял: гиппопотам их ждет. Хотя взрослые просто прошли мимо.

А Бен остановился.

Вдруг морду гиппопотама прорезала улыбка, и он произнес:

– Впереди могут ждать трудности, но у тебя с мамой все будет хорошо.

Бен обиделся. Он не хотел маминой спокойной жизни, его манили папины приключения. Слова гиппопотама смущали. Он ничего не забыл, и чем старше становился, тем больше его это мучило. Даже сейчас картина так и стояла перед глазами – серый гиппопотам наклоняется к нему, чтобы поговорить. На морде морщин как линий на карте, а в круглых карих глазах светится ум.

Потом воспоминания становились отрывочными, рассыпались, как пазл. Еще одна комната, тисненые обои, камин, запах воска. Они сели. Папа смеялся, но вот лица его Бен никак не мог вспомнить. Зато ясно видел чайные чашки – светло-зеленые, украшенные фарфоровыми пчелами, и простую голубую кружку с молоком для него. Он был этому рад, потому что боялся пчел, даже фарфоровых. Он был доволен, когда заметил на столе хлеб с поджаристой корочкой. Ему дали ломтик, намазанный маслом и медом. Он жевал, и острый сладкий вкус хлеба мешался с привычным запахом молока. Крошки попали за воротник и кололись. Он потер шею. Вдруг из-за сахарницы выглянул зверек с носом-хоботком, похожий на землеройку. Он не сводил с Бена черных глаз-бусинок.

Потом произнес:

– Трудно поверить, что из тебя выйдет толк. Вытри хотя бы рот.

Бен так и сделал – рукавом. Когда он опустил руку, зверек уже исчез. Последнее, что он запомнил, – лампа, похожая на рыбу-иглобрюха, висящая над письменным столом. Свет вдруг стал ярче, и рыба подмигнула Бену.

Он хотел подмигнуть в ответ…

…но тут воспоминания обрывались. Больше он ничего не мог вспомнить, но всегда надеялся, что в один прекрасный день поймет, что же это было.

Вечером он продолжил поиски Музея Гарнер-Ги, а мама считала, что он просто играет на компьютере. Бен долго не мог найти никаких следов. Он уже почти сдался, но вдруг наткнулся на ссылку на старый сайт: Общедоступный указатель малоизвестных музеев прошлого и настоящего. Похоже, что сайт не обновлялся долгие-долгие годы, но Бен все равно там пошарил. И ура! Почти в самом конце списка он нашел то, что искал.

Вот что он прочел:

МУЗЕЙ ГАРНЕР-ГИ В ТИДБЕКЕ

Вряд ли попадете – он почти всегда закрыт!

Но если очень надо – есть разные способы.

НА АВТОБУСЕ

Найдите тринадцатую стойку за вокзалом. Садитесь на автобус номер 79, он ходит один раз в день. Доезжайте до угла Круговой аллеи. Музей как раз за ней, спиной к дороге, прячется среди деревьев.

НА МАШИНЕ

К сожалению, парковки нет. Посетителей, паркующихся без разрешения, ожидают эвакуаторы (а иногда и дикие звери).

ПЕШКОМ

От центра до музея пятьдесят минут быстрой ходьбы. Рекомендуем запастись хорошей картой.

ТРАМВАЙ – вот, пожалуй, лучший выбор.

Но у нас нет трамвая, подумал Бен.

И решил поехать на велосипеде.

Глава 3. Приходи – сейчас или никогда

Только в воскресенье днем, наведя порядок в своей комнате, Бен наконец смог выбраться из дома.

На прощанье Бен обнял маму.

– Отправляюсь на разведку.

Ему не сиделось на месте, ничто не могло его остановить: ни холод, ни хмурое небо, ни непонятное мамино неодобрение.

Она дольше обычного задержалась на пороге.

– Ты не пойдешь к плотине?

– Конечно, нет, – Бен по-шпионски натянул шарф на лицо. – Что я, больной?

Потом мама настояла, чтобы он проверил велосипед. Потом навязала ему с собой пару булочек с кремом, завернутых в пленку. Бен сунул их в рюкзак.

Наконец, наконец он помахал маме и уехал, прежде чем она успела придумать новый повод, чтоб удержать его дома.

Маршрут он разработал с вечера.

Бен со свистом промчался по боковым улочкам и вскоре доехал до сырого, грязноватого берега реки. На середине моста была устроена обзорная площадка для пешеходов и велосипедистов. Отличное местечко, чтобы передохнуть, съесть уже эти булочки и посмотреть карту.

Он прекрасно разбирался в картах, мама даже шутила, что у ее сына в голове компас. Насколько Бен мог понять, Круговая аллея начиналась сразу за мостом. Не переставая жевать, Бен посмотрел на тот берег. Ряд старых домишек. Дальше – стройка, наполовину готовые современные дома теснятся у самой реки. Дальше – плотина и на ней заброшенный пешеходный мостик.

Несмотря на обещание, Бен не удержался и подошел к плотине поближе. С моста почти ничего не было видно. Только самая верхняя часть пенистого водопада. Обзору мешал выдававшийся в реку лесистый мысок как раз между стройкой и плотиной. Похоже, музей находится именно там. Со свинцового неба прямо на карту упала огромная капля дождя. Как раз на то место, где должен быть музей. Бен понял намек – пора двигаться, пока не промок насквозь.

Бен крутил педали и размышлял: почему мама так против похода в музей? Вправду боится плотины или знает о том дне с папой?

Он никогда ее не спрашивал – отчасти не осмеливался, отчасти хотел сохранить этот секрет для себя.

Он без труда отыскал Круговую аллею и покатил под дождем мимо высоких обветшалых строений из черного кирпича. Почти на всех – по нескольку звонков, значит, там квартиры. На музей не похоже.

На середине Круговой аллеи, на той стороне, что ближе к реке, жилые дома кончались. Раньше тут, вероятно, полукругом стоял целый ряд зданий, но теперь за забором, на стройке, среди незаконченных домов-коробок неподвижно застыли бульдозеры и экскаваторы. Недурное местечко для пряток. Но что-то не так было с этими домами – они словно с трудом цеплялись за берег, размышляя, не соскользнуть ли в реку.

За грязью, за заросшим пустырем начинался лесок. Среди по-февральски голых деревьев Бен заметил башню с часами. Он поспешил туда и оказался возле унылого здания. Похоже, сюда давненько никто не заглядывал. Подъездная дорожка засыпана листвой, листья даже на ступеньках. Краска на дверях и оконных рамах облупилась. Бен взялся за перила, с сомнением глянул на слепые окна и мокрую желтоватую стену. Что это за дом такой?

Большая мохнатая пчела закружилась у него над головой. Бен яростно замахал руками – он не жаловал пчел. Пчела устремилась к дверям, а Бен крикнул ей нарочито грубо, чтобы почувствовать себя увереннее:

– Эй, чего ты тут мокнешь?

Пчела не ответила, – не то чтобы Бен ждал ответа, – но села на маленькую табличку слева от дверей. Бен слез с велосипеда и взбежал по ступенькам, чтобы прочесть надпись на табличке. Вот что она гласила:

Он нашел музей!

Но в воскресенье музей не работал.

Может, завтра как раз третий понедельник? Хотя после школы он не успеет. Может, мама отпустит его в субботу – если это будет вторая суббота. Но как узнать, какая суббота вторая?

Бен был совершенно сбит с толку. Он спустился с крыльца. Дождь лил все сильнее. Разочарованный и замерзший, он все еще храбрился, но уголки рта уже поползли вниз, словно к ним привесили грузики. Он был несчастен, как плачущее небо над головой.

Музей Гарнер-Ги

ОТКРЫТ

Каждый третий понедельник с 14:00 до 16:00

Каждую четвертую среду с 13:00 до 15:00

Каждую вторую субботу с 14:00 до 16:00

В ОСТАЛЬНОЕ ВРЕМЯ ЗАКРЫТ.

Из окон кафе через дорогу на мокрую мостовую лился свет. Над зашторенными окнами красовалась вывеска, изображающая пирожное. Бен понимал, что крутить педали в такую погоду опасно. Он порылся в рюкзаке. На дне обнаружились несколько монеток, приставших к огрызку старого пряника. Может, хватит на булочку? Бен пристегнул велосипед к ограде музея, пересек дорогу и вошел в кафе.

Внутри было тепло, пахло мокрыми пальто, кофе и свежей выпечкой. Другие промокшие посетители ели и пили в свое удовольствие. Бен, как голодный щенок, уставился на пирожные за стеклом. Ценников тут не было.

– Сколько стоит кусочек вот этого? – Бен показал на медовую коврижку, украшенную вишенками.

Слишком дорого. Официантка назвала сумму, которой у него в помине не было. Бен нерешительно показал на пакетик апельсинового сока, уж это он может себе позволить.

– Тогда мне вот что.

– Здесь пить будешь?

Официантка скривилась, собирая липкие монетки.

Бен мрачно кивнул.

– Садись, я принесу.

Бен протиснулся к окну, чтобы сразу увидеть, когда кончится дождь. Через некоторое время появился ненужный сок в ненужном стакане. Официантка понесла на подносе кофе и кусок обливного шоколадного пирога. За столиком напротив сидел, уткнувшись в бумаги, человек с бычьей шеей. Пальто туго обтягивало его плечи. Ел он неаккуратно, крошки так и сыпались на грудь. Губы слишком толстые, и полон рот острых зубов. Кажется, зубов даже больше, чем полагается.

Дверь открылась, потянуло сквозняком.

Толстяк вскочил, размазав по подбородку глазурь, и замахал вошедшей женщине. Она была худая, высокая и бежевая от носков туфель до гладко причесанной макушки. Даже зонтик бежевый. Большая бежевая сумка из крокодиловой кожи, очки формы «кошачий глаз» в бежевой оправе, даже помада бежевая. Бежевым было абсолютно все, кроме ногтей, покрытых лаком отвратительного фиолетового цвета. Бен ее узнал. Это же директриса нового Научного музея – он видел фотографию на сайте. В жизни она еще больше напоминала противное длинное насекомое. Даже глаза навыкате.

Она нервно оглядела кафе.

– Вы уверены, что тут безопасно?

– Не волнуйтесь, тут совершенно безопасно, – подмигнул толстяк и показал на свой столик. – Рад, что вы смогли приехать заранее. Надо кое-что обсудить, прежде чем отправляться к старухе напротив. Не люблю говорить по телефону – никогда не знаешь…

– …кто подслушивает, – закончила его собеседница.

Бену стало любопытно. Мама упоминала какую-то старушку в музее. Он навострил уши.

Глава 4. Кое-кто подслушивает

Насекомовидной даме принесли медовую коврижку, украшенную вишенками. Она деликатно попробовала и отставила в сторону. Достала из сумки папку. До Бена долетал запах коврижки.

– Как такая старушенция одна справляется с музеем? Это выше моего понимания, – сказала женщина. – Вы уверены, что никого другого там нет?

Толстяк шумно отхлебнул кофе.

– Никогда никого не видел. Понятия не имею, как она справляется. Старуха ведь настоящее ископаемое.

Женщина выдавила в чай лимон.

– Похоже, она там испокон веку. Я тщательно изучила вопрос – никаких наследников нет. Музей всегда принадлежал одной семье, и она последняя в роду. Ни следа живых родственников.

Толстяк кивнул.

– Был какой-то кузен, но утонул несколько лет назад. И почему-то даже попечительского совета нет. Вообще непонятно, нужен ли кому-нибудь этот музей. Организовано все по-дурацки.

Насекомовидная женщина подцепила кусочек коврижки, но не съела, а положила обратно на тарелку.

– Она только рада будет продать. Трудно в ее возрасте возиться с музеем.

– Он не так часто бывает открыт.

– А если городской совет вступится и спасет музей?

– Теоретически совет мог бы вмешаться, но, сами знаете, после прошлогоднего наводнения средств почти не осталось. Любое новое вложение в этом районе пойдет на укрепление плотины – она в плохом состоянии, это может быть опасно.

– Она же не сможет вечно содержать музей.

– Казалось бы, нет, – усмехнулся толстяк, – но я уже не один год уговариваю ее продать. На этом месте можно построить новые дома.

Вот оно что, подумал Бен. Гадость какая. Он застройщик, такой же, как тот, что хочет купить мамин магазин.

– Ну, будем надеяться, мы ее уговорим, – возразила его собеседница и, высунув язычок, быстро облизала верхнюю губу. – А что станем делать, если она все-таки откажется?

Тут их разговор изменился. Они склонились друг к другу и стали говорить тише. Шептались, как заговорщики, явно замышляли недоброе.

– У меня почти не осталось времени, – шипела женщина, сцепив руки с фиолетовыми когтями под острым подбородком. – Финансирование уплывет, если я не потороплюсь. А нет ли какого способа… скажем… убедить старушку, что музей надо продавать немедленно?

Толстяк внимательно слушал.

Женщина наклонилась вперед.

– Музей в ужасающем состоянии. Небольшой несчастный случай… скажем, нашествие паразитов – и музей навсегда закроется.

Застройщик потер нос.

– Что конкретно? Крысы? Насекомые?

– Да, что-то вроде.

Она еще раз взглянула на свою коврижку и вдруг спрятала руки в рукава, отчего стала похожа на молящегося богомола. (По мнению Бена.)

– Может, затопить? Это быстрее, – проворчал толстяк.

– Но вода может повредить экспонаты, – женщина сжала тонкие губы. – Хотя, если совсем маленькое наводнение… Лучшая часть коллекции расположена значительно выше цокольного этажа. Небольшое наводнение вполне безопасно. Здание оно погубит, хотя… а получится? Плесень, гниль, грязь с реки, переполненные сточные трубы – недешево встанет все отчистить, как вы думаете?

– Обязательно! – оскалился толстяк. – Такие старые дома требуют немалых расходов на ремонт. А наводнение может случиться этой же зимой. За плотиной надлежащим образом не смотрят. Я-то знаю, сам опасаюсь – у нас там стройка по соседству.

– Да уж знаю.

Женщина выпростала руку из рукава и забарабанила по столу. Тук-тук-тук, стучали фиолетовые ногти. Как будто паук трясет паутину.

– Так вы думаете, наводнение можно… организовать?

Толстяк задумчиво почесал короткую шею.

– Аварии случаются… Прорыв плотины, возможно… Или в это время года, при высокой воде, если что-нибудь упадет на плотину и перекроет сток… могут случиться большие неприятности.

Повисла тяжелая пауза.

– А такое может случиться? – она не моргая смотрела на него.

Застройщик фыркнул.

– Я должна его заполучить, – в ее голосе прозвучали хищные нотки.

Толстяк коротко кивнул.

– Понятно.

Женщина откинулась назад.

– Если повезет, ничего этого не понадобится, – пробормотала она. – У меня для нее заманчивое предложение.

Она протянула собеседнику папку.

– Зря мы беспокоимся. В ее возрасте продать музей – большое облегчение. На то, что мы предлагаем, она безбедно проживет остаток дней.

– Кто может вам сопротивляться? – толстяк разинул пасть в акульей улыбке. – Кто, кроме вас, способен очаровать старуху?

– Вы так уверены? – женщина визгливо засмеялась.

– Мы с вами в одной лодке. У меня есть друзья, которые протолкнут это в городской план, как только она подпишет.

– Охотно верю.

Он взглянул на свои большие безвкусные часы.

– У нас есть двадцать пять минут. Давайте еще по чашечке, а я пока прогляжу поправки… вы не съели коврижку… может быть, я…

– Пожалуйста, – она подтолкнула к нему тарелку.

У Бена колотилось сердце. Эти люди собираются затопить музей – нарочно!

Надо кому-нибудь сказать.

Но кому?

Полиции?

А они поверят?

Поверят ребенку, а не этой бежевой даме, похожей на насекомое? Конечно же нет. Скажут, он не так понял. И вообще, подслушивать взрослых нехорошо.

И мама скажет то же самое.

Остается одно. Надо предупредить саму старушку.

Подошла официантка. За ее широкой спиной Бен проскользнул к выходу, надеясь, что его не заметят. Насекомовидная женщина внимательно посмотрела ему вслед.

– Всего лишь мальчишка, – услышал он голос толстяка.

Глава 5. Стрелки и перья

Бен ринулся к крыльцу и забарабанил в тяжелые деревянные двери. Он оглянулся через плечо, почти уверенный, что насекомовидная женщина наблюдает за ним через окно.

Нет, она не смотрит в его сторону.

Но и на стук никто не ответил.

Он застучал еще настойчивее.

Двери по-прежнему оставались неподвижными, закрытыми, неприступными. Бен заметил, что с притолоки фестонами свисает паутина, как будто двери давным-давно не открывали. А что, если паутину сплели гигантские тропические пауки? Бен не любил насекомых. Особенно с жалом. А тут как раз появилась одна из этих пчел, хотя какие могут быть в феврале пчелы? Пчела покружила над Беном и боднула стык между створками дверей. Потом появилась вторая пчела. Потом третья.

Это уже слишком! Бен обернулся и увидел на крыльце целый рой пчел, танцующих под дождем. Первые пчелы присоединились к ним. Все они были какими-то слишком большими и темными. Они загородили мальчику путь к отступлению – ну, или ему так показалось. Бен в панике отступал, пока не уперся спиной в двери. Дальше идти было некуда, и он в отчаянии воззвал к дому:

– Пожалуйста, пустите!

Не то чтобы он верил, что двери откроются. Вдруг створки распахнулись. Он так сильно прижимался к дверям, что влетел внутрь и чуть не упал.

Но удержался.

Двери за его спиной с шумом захлопнулись.

БУМ!

Мир остался позади.

Он стоял в темном вестибюле. Вокруг тикали и скрипели разнообразнейшие часы – всех форм и размеров.

Кто его впустил?

Никого не было видно, но шею сзади слегка покалывало, словно под чьим-то пристальным взглядом. Бен краем глаза заметил какое-то маленькое существо, возможно, зеленое – вот если бы тут было побольше света, чтобы рассмотреть получше. Оно съехало вниз по двери и сбежало по плиточному полу. Бен постепенно привыкал к темноте. Он почувствовал, что со стен на него смотрят не только циферблаты часов. На него уставилось множество глаз.

Желтые ястребиные, черные бусинки певчих птиц, красные глаза водоплавающих. На каждых часах сидела, как на насесте, своя птица, и все они смотрели на двери. Птичьи глаза, циферблаты, плитка на полу, высокий, почти невидимый потолок – Бену казалось, что он ввалился в церковь прямо во время службы.

– Это просто чучела птиц, – сказал он сам себе.

Получилось вслух и гораздо громче, чем он ожидал. Сыч, сидящий на замысловатых часах с застекленным циферблатом, глянул на Бена неодобрительно – если бы взгляд мог звучать, этот взгляд был бы оглушительным.

Наплевать, подумал Бен. Это просто чучело.

Он отвернулся от сыча и оказался лицом к лицу со злобной цаплей, стоящей возле пустой и темной билетной кассы. Дальше коридор поворачивал направо. Впереди можно было разглядеть только большую картину маслом. Семейная группа в старомодной одежде. Взрослые выглядели хмуро, но в центре картины сидела рыжеволосая девочка, и ее улыбка, казалось, освещала комнату и приглашала Бена войти. Он робко сделал несколько шагов и на что-то наступил. Вдруг часы с сычом начали бить.

Бен так и подскочил. Часы пробили семь раз, хотя стрелки стояли на 3:55. Они вообще не должны были бить.

Часы старые, успокоил себя Бен. Просто поломались.

Тут до него дошло, что часы забили как раз в тот момент, когда он почувствовал под ботинком дрожь. Может, бой часов – это сигнал, как дверной звонок, объявляющий о его приходе?

Вообще-то не похоже. Бен поднял ногу и увидел плоскую латунную кнопку, вделанную в пол. А что, если, наступив на кнопку, он заставил бить часы? Глупая теория, не стоит и проверять. Тем не менее Бен наступил на кнопку еще раз. Часы начали бить снова. Звонкое эхо разнеслось по всему дому.

– Сейчас кто-нибудь выйдет, – пробормотал Бен.

Он вспомнил про приглашение и выудил из кармана листок.

Тут он заметил, что сыч на картинке точно такой же, как сыч на часах. Он оглянулся – кажется, настоящий сыч двигался, он явно повернул голову.

Не глупи, скомандовал себе Бен и шагнул к картине, чтобы рассмотреть ее получше. Приятнее смотреть на девочку, чем на сердитого сыча.

Но, подойдя ближе, Бен убедился: на картине тоже полно животных. У одного из молодых мужчин на плече сидел хамелеон, даже у суровой пожилой женщины из кармана высовывалась мышка, а может, это была землеройка, как на билете. Интересно, каково это – быть членом большой семьи, да еще и с таким количеством зверей.

– Счастливые, – тоскливо прошептал Бен. – Как бы узнать, кто они такие?

Ответ нашелся ниже на стене. На латунной табличке были выгравированы слова:

– Я пришел! – объявил Бен. – У меня и приглашение есть.

Позади другого молодого мужчины на картине устроился сыч, он действительно был похож на сыча с часов. Бен обернулся к настоящему сычу и помахал приглашением. Тут же он понял, как это глупо выглядит, и заторопился в следующий зал. Хорошо еще, что его никто не видел.

Глава 6. Где-то там, в конце коридора

В соседнем зале вдоль стен теснились стеклянные витрины со множеством птиц. Почти все чучела устроились в своей естественной среде обитания, хоть и изрядно выцветшей. Одни птицы охотились, другие высиживали птенцов, третьи ели. Все, казалось, были настороже.

В центре зала стояла длинная витрина – от левой стены и почти до окна. Сегодня коллекционирование птичьих яиц в Англии объявлено вне закона, но в девятнадцатом веке это считалось вполне почтенным занятием. Викторианский Музей Гарнер-Ги обладал обширной коллекцией птичьих яиц. Она как раз и была представлена в этой витрине. Слева лежало яичко колибри, самое маленькое, величиной с горошину. Дальше яйца были расположены по размеру, и у дальнего конца, возле окна, можно было видеть самое большое – редчайшее яйцо вымершей слоновой птицы. Громадное, больше мяча для регби. Этикетка гласила: в скорлупу этого яйца поместится 180 куриных яиц.

В любой другой день Бен пришел бы в восторг. Но не сегодня. Сейчас Бен шагал вдоль витрины, пытаясь хоть в чем-то разобраться. Настороженно, как дикая птица, он шел, ведомый не только зрением и слухом, но и каким-то другим, шестым чувством, – скрип-стук-скрип-стук – по широким темным доскам пола, на другой конец зала, где под высоким окном лежал яркий лоскут солнечного света. Бен обогнул витрину, наступил на световое пятно, увидел остававшуюся в тени стену и радостно вскинул руку. Он узнал это место!

Тут он был с отцом.

Значит, это не сон.

Прямо перед ним, под надписью Выход, начинался длинный узкий коридор. А в конце коридора ждал гиппопотам.

Откуда-то издалека донеслась тихая музыка, она звучала гулко, как будто музыканты играли в огромном помещении вроде бассейна. Бен даже узнал мелодию, потому что слышал ее в школе, – «Аквариум» из «Карнавала животных» Сен-Санса. Музыки в музее он не ожидал, это было так странно, что парочка из кафе почти вылетела у него из головы. Он забыл об осторожности и зашагал вперед, не обращая внимания на открытые двери по обеим сторонам коридора. Миновал серебристый корабль, зал с окаменелостями и другой, с насекомыми, зал, полный бутылок, залы, где было выставлено множество сокровищ; и, пока он шел, трубы под потолком поощрительно булькали.

Чем ближе Бен подходил к гиппопотаму, тем меньше он казался. Это озадачивало. Бен замешкался было, но тут узкий коридор кончился, и мальчик застыл на месте. Как и все остальные, когда попадали в центральный атриум Музея Гарнер-Ги.

Четыре ступеньки вели вниз, в заглубленный внутренний дворик. Там, на деревянном помосте, и стоял гиппопотам. Казалось, он купался в опаловом свете, льющемся через высокий стеклянный потолок. Позади, на высоком постаменте, расположился старинный граммофон. Музыка струилась из его широкого раструба – странно, что в музее музыка, но Бен был в таком восторге, что уже ничему не удивлялся.

Его гораздо больше поразило то, чего нельзя было увидеть издалека, – гиппопотам стоял в окружении удивительной компании других животных.

Семейство бабуинов, а рядом белый медведь, дальше – морж, бурый кенгуру (неожиданно крупный), гигантский лось с рогами, похожими на ветви дуба, муравьед, семейство ошейниковых пекари (такие дикие свиньи), черная пантера, златогривая львица со львенком, рыжеватый верблюд, стоящий на островке песка рядом с коричневой ламой (она могла бы показаться его детенышем, но это не так). Бен заметил еще гигантскую черепаху с чешуйчатым панцирем, свернувшегося броненосца, зебру, окапи с белыми полосками и пятнистых жирафов. Жирафов было девять, но не все в комплекте, некоторые были представлены лишь головами и шеями, а целиком – только два. Эти стояли по одну сторону лестницы, ведущей наверх, на галерею, а по другую сторону лестницы обнаружился скелет небольшого динозавра.

Наверху, среди множества стеклянных витрин, стояло деревянное кресло. Красная обивка сиденья была смята с одной стороны, как будто на нем кто-то недавно сидел. Но вокруг никого не было видно. Бен тихонько спустился по четырем ступенькам и остановился напротив гиппопотама. Что делать дальше?

Конечно, это был тот самый гиппопотам – та же блестящая грязно-серая шкура, те же складки на морде, тот же запах меда и нафталина. Вблизи меньше, чем казался издали, – не больше самого маленького пони. (Потому что на самом деле карликовый гиппопотам – совсем другой вид.) Несмотря на малый рост, он обладал истинным величием и несомненным чувством собственного достоинства, поэтому казался самым настоящим из всех. Рядом с ним Бен был в безопасности. Ужасно не хотелось уходить, хотя взрослый скептик внутри него понимал: он просто вообразил тот давний разговор.

На что я надеюсь?

Быть взрослым совершенно не хотелось, Бен всей душой мечтал снова поговорить с гиппопотамом. Вдруг он что-нибудь, ну хоть что-то расскажет о папе.

Неожиданно граммофонная игла дошла до конца дорожки. Раздался треск. Звук повторялся снова и снова.

Т-р-р-бум!

Т-р-р-бум!

Бен взглянул на граммофон. А кто его, собственно говоря, завел?

Т-р-р-бум!

Семь, восемь, девять оборотов. Т-р-р-бум!

Звук бил по ушам, словно медленно защелкивалась ловушка.

Десять раз, одиннадцать.

Т-р-р-бум!

Т-р-р-бум…

Вдруг из граммофонной трубы раздался бой часов!

Семь ударов!

Били часы в вестибюле, но звук доносился прямо из граммофонной трубы. Правильная догадка, бой часов – это сигнал тревоги. Вдруг граммофон начал транслировать другие звуки из вестибюля. Бен вспомнил, как наступил на латунную кнопку. Похоже на радионяню – чтобы слышать ребенка из другой комнаты.

Вот что он услышал из раструба: шаги по плиточному полу, звук захлопнувшихся входных дверей, два голоса – мужской и женский.

Парочка из кафе!

Они вошли, не постучавшись, подумал Бен.

Он с ужасом понял, что двери остались незапертыми – заходи кто хочешь.

– Их-то пригласили, – простонал Бен. – А я сам вошел, без спросу.

Дело плохо. Вот что еще он услышал через граммофон:

– Да ладно, просто детский велосипед. Кто угодно мог оставить, – мужской голос.

– Все возможно, но, боюсь, мальчишка нас подслушивал, и это его велосипед.

– А если и так? Что малец мог понять? Он просто пялился на вашу недоеденную коврижку. Я тут часто бываю, а его никогда не видел. И официантка его не знает – по крайней мере, она так сказала.

– И все равно…

– Даже если он подслушивал, что может сделать ребенок? То, что мы предлагаем, абсолютно законно – и относительно здания, и относительно коллекции. Возразить тут нечего. Все останутся довольны. Старуха явно заинтересовалась, не зря она пригласила нас на чай. Не пойдет же она на попятный из-за какого-то ребенка?

– Вы правы, – прозвучал резкий женский голос. – Простите, что зря беспокоюсь. Эти пчелы сводят меня с ума – их не должно быть зимой. И столько поставлено на карту. Некоторые часы просто изумительны.

– Стоит постараться? Думайте, как вы этими часами распорядитесь.

– Было бы место.

– Место будет, когда я выстрою вам новый корпус. Выкиньте мальчишку из головы, подумайте лучше о новом крыле Научного музея. Мальчишка – это ерунда.

– А если он отправился прямиком к старухе?

– Не порите чепуху. Двери были закрыты. Старуха велела нам сразу подниматься наверх, вряд ли она ждала его у входа. Если он каким-то чудом прорвался внутрь за пять минут до нас, то он где-то неподалеку.

– И что тогда?

Толстяк ухмыльнулся:

– Тогда я с ним разберусь.

Глава 7. Слоновая землеройка

Спрятаться, пока они не уйдут, решил Бен.

Куда?

Позади – высокая черная витрина со стеклянными полками с коллекцией мелких зверюшек на фоне карты Африки. Витрина не занимает всю стену, в углу зала осталась небольшая щель. Бен ринулся туда. Еле втиснулся, присел на корточки, скрючился, чтобы его не увидели через стеклянный верх витрины. Было очень тесно.

Цок, цок, цок – стучали острые каблучки по деревянному полу. Они уже в зале с коллекцией птичьих яиц. Остановились. Его ищут?

Бен представил, как она сует свой острый нос во все углы. Хорошо ли он спрятался? Уверенности не было, но он не решался поискать другое место. Глубоко дышать, чтобы успокоиться, – вот и все, что он сейчас мог сделать. Увы, угол был пыльный и грязный, как мешок пылесоса, и от глубокого дыхания сразу же засвербело в носу. Чихать нельзя!

В отчаянии он зажал нос. Не помогло – нос и глаза ужасно зудели. Он тер нос, корчил дикие рожи, он думал только о том, чтобы не чихнуть, и вовсе не обращал внимания на зверюшек в витрине.

А одна из них вдруг отвернула мордочку!

Чих сразу прошел – от удивления. Прямо рядом с Беном по другую сторону стекла сидела землеройка с того давнего чаепития. Бен всмотрелся пристальнее. Она больше не двигалась. Померещилось?

На ярлычке было написано:

Эта землеройка, ясное дело, была чучелом, жалким и потрепанным – даже швы видны. Глазки-бусинки смотрели в одну точку.

– Ты не шевелилась, – сурово сказал Бен, скорее самому себе.

Как только он это сказал, землеройка подпрыгнула, встала на задние лапки, прижала волосатую мордочку и коричневато-розовые передние лапки к стеклу в опасной близости от его носа.

Бен дернулся и стукнулся головой о стену.

– Ой!

– Ш-Ш-Ш!

Голосок тоненький, пронзительный, как у резиновой игрушки-пищалки, даже через стекло.

– Не смей уходить, сиди и слушай – ты, похоже, меня слышишь.

– Так я вроде никуда и не иду, – неуверенно пробормотал Бен.

– И не надо. Ума не приложу, как ты выберешься из этой переделки. Попался ты знатно. Сиди тихо, а то они услышат.

Тут Бен понял, что больше ничему не удивляется. Безмерное удивление куда-то делось, и он неожиданно для себя ответил землеройке:

– Сама сиди тихо, а то они тебя услышат.

– Взрослые слышат только то, что готовы услышать, – возразила землеройка, – и это точно не я.

– Они уж точно готовы услышать меня.

– ТОГДА ПОМАЛКИВАЙ!

Она подтянула хвост и сунула в рот.

Но Бен был не в силах молчать.

– С этих людей глаз нельзя спускать. Я подслушал, что они задумали страшную гадость. Надо сказать здешней старушке, если она в музее.

– Она-то тут, но ты лучше не высовывайся.

И так понятно. Парочка уже шла по коридору. Цок, цок, цок – стучали каблучки-шпильки. Потом затихли. Наверно, они его искали в одном из боковых залов.

– Что именно ты подслушал? – поинтересовалась землеройка, сгибая и разгибая нос-хоботок. (Она могла ловко свернуть хоботок в кольцо, почти как настоящий слон.)

– Тот человек сказал, что хочет купить музей, а потом снести и выстроить новые…

– Это мы знаем, – перебила землеройка. Она выплюнула хвост, встряхнула, и он стал похож на сердитый вопросительный знак. – Джулиан Пик тут давно вынюхивает. Но директор всегда отвечает: не продается!

– Ваш… человеческий директор? Ты имеешь в виду старушку?

– Ее зовут Констанция Гарнер-Ги, и она больше чем директор. Она и куратор, и владелец музея, и она же ярлычки надписывает, и моет, и убирает, и ни разу за все эти годы она никогда, никогда, никогда не соглашалась даже разговаривать с этими жуликами-застройщиками. Но теперь подключилась мисс Тара Лед.

– А это кто?

– Женщина в соседнем зале.

– Она работает в Научном музее, – объяснил Бен. – Очень противная.

– Разрушительница в бархатных перчатках, – объявила землеройка.

– Да… можно и так сказать.

Бен глянул из-за витрины, с ужасом ожидая появления парочки. Землеройка носилась взад-вперед, трясясь от возбуждения. Что, если они это заметят, когда войдут? Если она будет продолжать, они обязательно заметят. А потом найдут и его.

– Вот что я тебе скажу, – заявила землеройка. – Тара Лед решила, что в городе может быть только один музей – ее, вот она и хочет заграбастать наши лучшие экспонаты для своего музея, а Джулиан Пик пусть рушит наш милый дом.

– Ты хочешь сказать, украсть?

– Ну, не совсем так, она собирается заплатить. Немного, но не в этом дело. Этот музей – наш дом, а она хочет нас переселить… Причем не всех. Ты что, не понимаешь? Вся коллекция ей в ее новом музее ни к чему. Мы слышали, что ее интересуют только «самые отборные экземпляры», и то на основе ротации. Ты знаешь, что это значит?

Бен покачал головой.

– Это значит, некоторых отправят в запасник. Свалят в заплесневелом подвале, оставят гнить в пыли. Никто нас не увидит. Как тут не упасть духом? А ведь это еще, считай, повезло.

Землеройка замолчала и засунула в рот хвост и обе передние лапки.

– А что будет с теми, кому не повезет?

– Люди называют это утилизацией отходов, – невнятно пробормотала землеройка. – В запасник все не поместятся, лишних продадут… а большинство сдадут в утиль, рассортируют по пластиковым контейнерам и…

Она замолчала, сжалась в комок и почти завизжала:

– Нас переработают, или сожгут в топке, или бросят гнить на свалке, а никому и дела нет!

– Мне есть дело. Неужели их некому остановить?

– Мы уже кое-что сделали. Нашли тебя.

– Вы нашли меня? – Бен разинул рот. – Я пришел, потому что молочник принес бесплатный билет.

Усики землеройки сердито завибрировали.

– Кто, ты думаешь, отправил письмо? Отнюдь не молочник. Ты хоть понимаешь, как трудно было напечатать приглашение? Мы с Леоном полночи сражались с печатным станком. Больше того, пчелы потеряли несколько дней работы, пока не выследили тебя. И еще больше времени пропало из-за тумана – невозможно же тащить тяжелый намокший конверт. А ты что делаешь? Не ценишь нас! Прохлаждаешься! И вот результат – СЛИШКОМ ПОЗДНО!

– Я пришел, как только смог, – оправдывался Бен.

– Смог, не смог! Надо было быстрее, – пискнула землеройка. – Если ты ничего не придумаешь, будем надеяться, что Констанция им откажет.

– Почему ты сама с ней не поговоришь?

– Она нас не слышит. Перестала слышать примерно в твоем возрасте. Это не имело особого значения – она чувствует, что нам надо, она любит музей. Но она потихоньку сдает. Возраст, усталость. Мы о ней беспокоимся – говорит сама с собой куда чаще, чем обычно. Понимаешь, от этого есть польза: мы узнаём, как идут дела… но она говорит, что устала от жизни.

Глаза у землеройки стали подозрительно влажными. Такая печальная, такая несчастная. Бен протянул руку и погладил пальцем стекло. Землеройка в ярости затряслась от усов до хвоста, оскалила остренькие зубки и взвизгнула:

– Я тебе не игрушка!

– Ш-ш-ш-ш-ш, – поморщился Бен.

– Тихо там, – раздался низкий голос из центра дворика. – Они уже близко.

Глава 8. Бег времени

Джулиан Пик и Тара Лед появились из коридора.

– Ни следа мальчишки, – заявил Пик.

– Он мог спрятаться, – возразила его спутница.

Бен еще больше пригнулся.

– Ну, я его не вижу. А вы?

Он уверенно сошел вниз по четырем ступенькам, словно музей уже принадлежал ему.

– Что вы скажете об этих экспонатах? – поинтересовался он.

Она презрительно оглядела животных и объявила:

– Сплошная таксидермия. Хотя попадаются совсем недурные экземпляры. Некоторые безусловно стоит сохранить.

– Что значит таксидермия? – шепнул Бен.

– Это она про нас, – ответила землеройка. – Ты бы сказал чучела животных.

Женщина ткнула пальцем в гиппопотама.

– Этот никуда не годится. Швы разлезлись. Такого мне точно не нужно. Впрочем, чучела в наши дни не очень популярны – времена меняются, это викторианцы охотились и коллекционировали трофеи. Я бы взяла только парочку действительно редких экземпляров. Остальное – в утиль.

Пик поморщился и многозначительно закатил глаза.

– В утиль? Не забудьте, старуха надеется сохранить коллекцию в целости. Она болтала о научной ценности.

– Надеюсь, хоть у чего-то здесь есть научная ценность, – ответила Тара Лед. – Большего сделать не смогу.

– Не будем это обсуждать, пока дельце не выгорит.

Парочка пересекла зал. Женщина продолжала бурно жестикулировать, но слов Бен больше не слышал. Он боялся, что землеройка снова начнет скакать по витрине. Она яростно грызла свой хвост, как бы не отгрызла совсем. Нет, перестала, махнула лапкой наверх.

– Констанция идет.

Бен увидел, как открылась дверь и появилась седая, коротко стриженная женщина в длинном черном платье. Она величаво прошагала по галерее, опираясь на трость. Похожа на цаплю на охоте: подбородок вздернут, лицо серьезное и решительное. Когда она дошла до лестницы, Бен окончательно уверился: это была женщина из его воспоминания. Он узнал голос – темный и сладкий, как лакричная конфета.

– Добро пожаловать, – вот и все, что она сказала.

Парочка внизу была поглощена разговором, поэтому не сразу заметила Констанцию. Они отскочили друг от друга.

Бен заподозрил: Констанция Гарнер-Ги хотела застать их врасплох и довольна, что получилось. (Не будь он так напуган, тоже бы обрадовался.)

– Поднимайтесь, – пригласила она с ледяной улыбкой. – В кабинете готов чай… хотя, как я уже говорила, ваши планы вряд ли могут меня увлечь. Поймите, это мой дом и наш семейный музей.

– О, это так понятно, – Тара Лед разливалась соловьем. – Потрясающая коллекция. Я тут только потому, что о-о-очень волнуюсь за будущее музея.

– Чтоб вам в ногах запутаться, сороконожки проклятые, – землеройка дрожала от ужаса. – Констанция заинтересовалась. Она их поощряет.

– Даже если она наотрез откажется продавать, это не поможет, – прошептал Бен.

Парочка тем временем поднялась наверх, в галерею.

– Это еще почему?

– Ты еще не все знаешь.

И Бен подробно пересказал разговор в кафе. Когда он дошел до наводнения, землеройка уже кипела от злости.

– Они собираются затопить музей, а ты время теряешь, лопух!

– Не теряю я… ты сама не слушаешь…

– Тихо, я думать буду, – оборвала землеройка. – Получается, у нас совсем нет времени.

Она нервно покусывала хвост. Взрослые неспешно прогуливались по галерее.

– Какая жалость, что почти никто этого не видит, – лебезила Тара Лед. – Вы ведь редко бываете открыты? Просто позор. Понимаю, вы еще не вполне уверены, но надеюсь, вас удастся убедить, мы придем к согласию – и коллекция Музея Гарнер-Ги расположится в прекрасном новом здании, специально для этого выстроенном. Посетители смогут любоваться вашими замечательными экспонатами каждый день, а не только время от времени.

– Мы как раз обсуждаем строительство отличного нового корпуса, – встрял Джулиан Пик.

Он махнул волосатой лапой.

– Трещины на потолке, трухлявые рамы. Я хочу выстроить для Научного музея новое светлое крыло. Город сможет им гордиться. И мы назовем его вашим именем, не забудьте.

– Да, крыло Гарнер-Ги, – пропела Тара Лед, жеманно склонив голову набок.

– Вы собираетесь выставлять все? – спросила Констанция Гарнер-Ги. – Это большая коллекция.

– Придется, конечно, периодически обновлять экспозицию, – вкрадчиво ответила Тара Лед. – В каждый конкретный момент можно будет увидеть только часть экспонатов, надлежащим образом расставленных в больших современных, прекрасно освещенных витринах.

– Достаточно ли места для хранения остальных?

Но Тара Лед уклонилась от ответа. Вместо этого она заговорила об интерактивных экранах. Ядовито улыбаясь, она постукивала фиолетовыми ногтями по витрине с научными приборами и хорошо поставленным аристократическим голосом задавала множество вопросов о телескопах, микроскопах, астролябиях и солнечных часах. Она спрашивала о приборах для черчения карт, для измерения снежинок, статического электричества и чего-то еще совершенно заумного. Ее глаза горели гипнотическим блеском, так что бедная Констанция почти поддалась. Наконец дамы спокойно отправились пить чай.

Джулиан Пик ухмылялся у них за спиной. Он задержался на лестнице, чтобы еще раз оглядеть нижний дворик. Наклонился вперед, толстые пальцы сжимают перила, массивная голова медленно поворачивается. Сканирует.

Бен даже не думал, что сумеет так скорчиться.

Пока Джулиан Пик сопел и потирал свой огромный нос, на столбик перил уселась пчела. Заметив ее, Пик поднял кулак и – БУМ. С гнусной улыбочкой он смахнул на пол мертвую пчелу. Похоже, ему нравилось убивать. Он довольно кивнул и проследовал за женщинами. Дверь за ним с шумом захлопнулась.

Землеройка закружилась волчком, завизжала:

– Адский огонь и ведро помоев! Констанции понравилась эта ловкая дрянь, я так и знала, так и знала, а ты как думал? Понравилась! Констанция вот-вот поддастся на ее уговоры. Как бы предупредить? Даже не знаю… Глупый мальчишка, ты все испортил. Пришел бы вовремя – предупредил бы ее сам.

– Как смог, так и пришел, – запротестовал Бен. Ноги затекли и были как ватные. – С какой стати ты меня обвиняешь? Я-то тут при чем?

Землеройка дико вертела хоботком.

– Очень даже при чем. Ты что, не понимаешь? От этого зависит твое будущее, не только наше.

Бен не успел возразить. Землеройка пронеслась вдоль полки и выскочила через дырку в задней стороне витрины. Через минуту она на задних лапах запрыгала вверх по лестнице, как маленький кенгуру. Бен ринулся было за ней, но ноги не держали, он едва шел. Опять он один в компании мертвых чучел. Когда-то давно с ним заговорил гиппопотам, но теперь все безмолвствовали, как чугунные колонны, поддерживающие крышу. А вдруг звери и двигаться могут? Почти у всех – полон рот зубов… Бену захотелось домой, к маме.

Глава 9. Гиппопотам

Бен видел по телевизору, как надо обращаться с дикими животными: в глаза не смотреть, резких движений не делать, просто тихо-тихо отступать. Крадучись, на полусогнутых, как тот исследователь джунглей из телепередачи, он направился к выходу – мимо львов, мимо зебры, мимо белого медведя и диких свиней. Никто не шевельнулся. Осталось пройти мимо гиппопотама. Как тут удержаться и не взглянуть украдкой?

Странно, что он такой маленький. Издалека он казался просто огромным. Наверно, потому, что он такой внушительный и важный – и дело тут не в размере.

Гиппопотам смотрел прямо на него. Ужасно довольный. Бен нерешительно остановился.

Сомнений больше не было – пасть гиппопотама растянулась в широченной улыбке, вокруг глаз разбежались морщинки, и он произнес бархатным голосом:

– Добро пожаловать, Бен!

Вот и все, что он сказал, но Бен успел разглядеть его зубы – желтоватые, потрескавшиеся, страшные. В ответ Бен смог только хрипло выдавить:

– Привет.

Это не имело значения, гиппопотам продолжал столь же торжественно:

– Рад видеть тебя, Бен. Сегодня особенный день для всех нас.

– Неужели? – пробормотал мальчик.

Он немного опасался гиппопотама. Не говоря уж о львах. (Кажется, землеройка упоминала какого-то Леона. Может, так зовут льва?)

Гиппопотам понял, куда смотрит Бен.

– Не надо бояться львов, они не разговаривают. Мало кто из нас умеет говорить – только те, кто ближе всех к семье. По правде говоря, с тех пор как Констанция стала взрослой, нас никто не слышит.

– Вы говорите о семье с портрета?

– Разумеется, – кивнул гиппопотам.

Он кивал, подмигивал и явно ждал, что Бен поговорит с ним.

Бен переминался с ноги на ногу. Что сейчас происходит в кабинете? Опасен ли гиппопотам? Несмотря на все страхи, мальчик дрожал от восторга.

– Уже уходишь? – спросил гиппопотам. – Я так рад тебя видеть.

– Мне пора… – Бен в тревоге посмотрел на дверь кабинета. – Мама ждет.

Но он остался на месте.

– Надеюсь, землеройка тебя не встревожила? Милое создание, но склонное к панике. Останься, пожалуйста. Та парочка еще побудет в кабинете – чай, разговоры. Сам знаешь, это надолго. А я столько должен тебе сказать. И у тебя, конечно, есть вопросы.

– Вопросов полно, но…

– Беда в том, что у меня неважная память. И я не знал всего, даже пока моя память не начала слабеть. Я появился тут только в 1892 году. Взгляни на табличку – правда, красивая?

У ног гиппопотама была прикреплена изящная табличка. Черные буквы на кремовом фоне гласили:

– Очень красиво, – согласился Бен. – Но 1892 год – это так давно.

– Ты думаешь? Я плохо помню то время. Пчелы могут помочь, у них отличная память, и они живут в стеклянном улье с самого открытия музея.

Бен приуныл.

– Я не очень люблю пчел.

– Неужели? Какая жалость. Семья Гарнер-Ги держала пчел даже раньше, чем открыла музей.

– Какие старые пчелы!

– Это потомки первого роя. Пра-пра-пра-пра – двести шестьдесят восемь раз правнуки тех, первых пчел. Но они проносят знания через поколения.

– Что-то вроде пчелиных историков?

– В известном смысле. Они передают знания посредством танцев, это похоже на ваши компьютерные коды. Пчелы танцуют – и передают новости, или указывают направление, где искать нектар, или объясняют, как выращивать молодь или как защитить улей. Танец переходит от одной пчелы к другой, и то, что знает одна, – знают все. Они ничего не забывают, коллективная память улья не умирает никогда.

– С ума сойти! А я думал, пчелы только мед делают и… людей жалят.

– Ты прав, это потрясающе. Хотелось бы мне так танцевать.

Бен сумел удержаться от смеха, ведь гиппопотам говорил вполне серьезно. Мальчик достал из кармана приглашение.

– Землеройка сказала, что его доставили пчелы. Знаете, зачем?

– Да, знаю. Смею заметить, члены твоей семьи славятся своими гениальными идеями. Вот тебя и пригласили.

– Правда? – изумился Бен.

– Безусловно, – подтвердил гиппопотам. Он кивнул в сторону кабинета. – Мы надеемся, что ты поможешь разрешить наши трудности. Возможно, это так, ведь ты нас слышишь. И ты сам заинтересован…

– Я?

– Тебе многое нужно узнать… если я только вспомню, с чего все началось.

– У нас мало времени, – заторопился Бен. – Вспоминайте скорее.

– Позову Флама, – решил гиппопотам. – Он специалист по пчелам, единственный, кто понимает их танец.

Гиппопотам задвигал ушами и фыркнул, да так мощно, что клуб пыли вылетел в коридор. Получилось что-то вроде дымового сигнала. В ответ раздалось пронзительное уханье, и через минуту появился сыч из вестибюля. За ним, выстроившись ровным клином, летела эскадрилья пчел. Бен напрягся – он боялся пчел, – но рой изогнулся изящной петлей и поднялся к стеклянному потолку. Воздушная акробатика прекратилась, когда сыч сбился, нарушил строй и рухнул на спину гиппопотаму.

Казалось, его слегка оглушило. Но он быстро оправился, выпрямился и махнул крылом в сторону парящих пчел.

– Позвольте представить посланцев Пчелиной матки – царицы улья, – заухал сыч. – Танцуя для вас, они оказывают вам честь.

Сыч грозно глянул на мальчика, и Бен понял: лучше забыть про неудачное приземление и сказать что-нибудь вежливое.

– Ну… для меня большая честь познакомиться со всеми вами, – соврал он.

– А теперь позволь мне представить тебе Флама, – вступил гиппопотам. – Он растолкует нам этот танец. Его помощь – огромная честь для нас. Он изучал пчелиный язык, да и память у него получше моей.

– Это нетрудно, – высокопарно заметил сыч с гиппопотамьей спины.

– Я вас видел на часах в вестибюле, – вырвалось у Бена. – И на портрете тоже вы?

Сыч распушил перышки на груди.

– Похвальная наблюдательность. Я изображен рядом с Гектором Гарнер-Ги, ведь я его любимец. Портрет был написан незадолго до смерти капитана, его отца. Капитан был немолод, но пчелы помнят его мальчишкой. Они утверждают, ты на него похож.

Сыч наклонился к Бену, так что можно было разглядеть каждое перышко вокруг янтарных глаз.

– Тебе предстоит многое услышать. Почему бы тебе не сесть?

Не могу, подумал Бен. Они могут вернуться в любую минуту.

– Садись на ступеньки, – предложил гиппопотам, – и, быть может, мы обеспокоим нескольких пчел просьбой покараулить у двери кабинета и предупредить о любом грядущем прибытии.

В ту же минуту две пчелы отделились от роя и полетели на галерею.

– На пчел можно положиться, – сказал гиппопотам.

Бена уговорили сесть, хотя ему было сильно не по себе и охотнее всего он бы просто сбежал.

Как только он уселся, подлетела пчела. Как маленький вертолетик, она приземлилась прямо гиппопотаму на макушку. Выглядела она как актриса на сцене.

Первый раз в жизни Бен при виде пчелы не замахал руками и не убежал. Он был словно зачарован. Пчела начала замысловатый танец. Топ ножкой, дерг другой. Слаженные движения всех шести ног, усиков и крыльев. Кивки. Пчела танцевала, а Флам переводил ее танец на человеческий язык. Скоро Бен едва замечал сыча, он, как загипнотизированный, наблюдал танец. Он будто видел не одну-единственную пчелу, но всех пчел, танцевавших раньше. Он почти мог видеть и следующие поколения танцующих пчел. Бен не понимал, что говорят пчелы, но Флам понимал отлично. Вот какую историю рассказали пчелы…

Глава 10. Пчелиная история

– Бен Мейкпис, вот история нашего музея. Слушай внимательно, не перебивай. Ты должен узнать, какое это имеет к тебе отношение, потому что наша история касается и тебя. Все началось давным-давно, когда наши предки жили и умирали в простом деревянном улье, а основатель музея был еще мальчишкой. В те времена он звался Фредди, любил всех живых существ и спас немало пчел, бьющихся в закрытое окно. В ответ мы частенько составляли ему компанию, когда он в одиночестве сидел за уроками. Лишь мы знали: когда учитель выходил, Фредди отодвигал учебник и открывал старинную книгу африканских легенд.

Его любимая история называлась «Легенда о Речной лошади». Фредди перечитывал ее снова и снова, иногда даже вслух, так что мы принесли эту легенду домой в улей, думая, что это может быть важно. И мы были правы. Она касается всех. Слушай же внимательно!

Тут зажужжала вторая пчела и тоже села гиппопотаму на голову. Первая пчела подвинулась и быстро-быстро замахала крылышками. Звук колеблющихся крыльев напоминал барабанную дробь, казалось, сыч сейчас объявит что-то очень важное. Флам распушил перья и произнес нараспев:

– Слушайте же легенду о Речной лошади!

На великих зеленых болотах Западной Африки в полном одиночестве жила-была Речная лошадь. Днем в чащобе отдыхала, размышляла и дремала. В сумерках просыпалась и шла бродить среди могучих деревьев, наслаждаясь вкусом папоротников и фруктов. Темноту ночи взрывал не только грохот ее шагов, но и яркий-преяркий свет. А все потому, что во рту Речной лошади сиял алмаз, который освещал ей путь по ночным джунглям. Днем Речная лошадь закапывала свой алмаз в тайном месте, потому что драгоценным камням тоже нужен отдых. Лишь охотник, поймавший Речную лошадь ночью, сможет добыть алмаз. Трудное дело, долгая охота ему предстоит, но и награда велика – волшебное сокровище неописуемой ценности. Сулит оно долгую жизнь и удачу. Дом же, куда попадет алмаз, ждет процветание, если, конечно, хранить алмаз в тайном, безопасном месте.

Тут вторая пчела поклонилась и отступила, и ее сменила третья.

Сыч продолжал:

– Каждый раз, дочитав страницу, Фредди принимался крутить глобус и сам себе давал клятву: «Вырасту – добуду этот алмаз и привезу Речную лошадь домой».

Став взрослым, он отправился в Африку, твердо веря, что у него все получится, и какое-то время мы ничего о нем не слышали. Мы по-прежнему жили и умирали в нашем деревянном улье. Танцы переходили по наследству новым поколениям, так что через восемь лет, когда Фредди вернулся, пчелы все о нем знали.

Конечно, он изменился: стал выше, звали его теперь капитан Гарнер-Ги, и все относились к нему с большим уважением – ведь он стал знаменитым исследователем и коллекционером. Речной лошади он так и не нашел, зато его изыскания привели к открытию множества других видов, и, когда он привез их домой, ученые пришли в восторг, ведь таких животных раньше никто не видел.

Животные были мертвыми – обычное дело для коллекций того времени. Шкуры хранились очень тщательно, и таксидермисты, руководствуясь детальными рисунками Фредди, смогли изготовить чучела в натуральную величину. Тебе может показаться жестоким такое обращение с редкими животными. Действительно, это ужасно. Но в те дни лишь очень богатые могли путешествовать по свету. Не было и возможности увидеть животных далеких стран в кино или по телевизору. Чучела помогали классифицировать животных со всех концов земли. Мы слышали, что собрания, подобные нашему, можно найти по всему миру, и их даже сейчас используют для научных изысканий.

Тем не менее в те давние дни капитан Фредди держал коллекцию у себя дома.

Со следующей партией груза прибыла и жена, но она, разумеется, была жива. Звали ее Пейшенс, что значит «терпение», и она на самом деле была терпелива. Большая удача для нас, ведь она стала пчеловодом.

Капитану с ней тоже повезло, и дом со временем заполнился детишками, а когда дети подросли, то все как один стали коллекционерами. Через пару десятилетий дом был набит до отказа.

Пейшенс, не жалуясь, терпела беспорядок вплоть до 1866 года, когда появился жираф. По правде сказать, это был не первый жираф, а восьмой – и очень крупный. К несчастью, когда его вносили в дом, он застрял в дверях – и ни туда ни сюда. А на чай как раз была приглашена тетя Миртл – впечатлительная дуреха. Она упала в обморок. Чтобы сдвинуть жирафа, пришлось использовать пилу. Чай был безнадежно испорчен. Вот тогда-то Пейшенс впервые потеряла терпение. А до этого – ни разу за все годы. Но в тот день она неожиданно заорала:

– Это последняя соломинка! Больше ни одного чучела в этом доме! Сначала уберите тех, кто уже есть!

Зла была, как осы, которых она окуривала.

Семейство сразу поняло: это она всерьез. Даже капитан, который сам мог быть весьма вспыльчив (когда хотел), только и сказал:

– Ты права, дорогая. Пора представить нашу коллекцию публике. Я давно мечтаю построить собственный музей.

Так появился Музей Гарнер-Ги – величайший проект капитана.

Тут историю подхватила четвертая пчела, а остальные, выстроившись в одну линию, зависли в воздухе, трепеща крылышками. В их жужжании улавливалась некая мелодия – торжественный звук крошечных хриплых волынок, подчеркивающих важность этой части рассказа.

– Это произошло не сразу. Создание Музея Гарнер-Ги заняло время. Один капитан не справился бы. Годы ушли на проектирование здания и устройство музейных витрин, годы – на классифицирование и надписывание этикеток. Капитан – громадный паук в центре грандиозной паутины – заманивал троих сыновей стать его помощниками. Сначала сдался Гектор – первый заместитель отца, потом Хамфри – куратор, со временем Монтгомери и Пейшенс тоже попались в ловушку. В конце концов, они всю жизнь прожили с этой коллекцией и лучше всех знали, как подвесить скелет кита, определить вид саранчи или расставить мелких млекопитающих в правильном научном порядке.

Даже пчелы пригодились. Сердцем коллекции насекомых стал наш стеклянный улей. Капитан устроил это ради Пейшенс, потому что она любила нас. Однажды она перенесла туда пчелиную матку, и весь рой последовал за ней.

Первый год был для нас, пчел, нелегок. Для нового места понадобились новые танцы, так что меда той зимой оказалось маловато. Но мы выжили и следующим летом уже благоденствовали. Мы построили восковые соты – прекраснее, чем все чертежи капитана.

Тем временем вокруг стеклянного улья вырос зал насекомых, а вокруг зала насекомых вырос весь музей. Новые коллекции прибывали, ящик за ящиком. В 1877 году все ящики наконец распаковали. Музей Гарнер-Ги был готов к открытию.

Новая перемена. На голову гиппопотаму села уже пятая пчела, а остальные тихонько отлетели в сторонку. Бен заметил: эта двигалась медленнее. Ее желтые полоски поблекли, крылышки поистрепались. Свой танец она начала с вопроса.

– Зачем люди собирают коллекции? Чем больше собрали, тем больше хотят еще. Неужто, демонстрируя свою собственность, они надеются замедлить течение времени? Неужто они так глупы? Ведь все со временем погибает и превращается в пыль. Мы, пчелы, не нуждаемся в коллекциях. Пока мы не постарели и крылышки нас еще держат, мы должны вносить свой вклад – и тогда улей не умрет даже после нашей смерти.

Капитан Гарнер-Ги постарел, но не поумнел, не то что пчелы. Он не думал о детях, о внуках и правнуках. Только о единственной неудаче в своей жизни, снова и снова. Он опять заговорил о Речной лошади. Убедил себя: музею необходима Речная лошадь. Пока она не будет стоять в центре атриума, у музея нет будущего. Мы опечалились, но не удивились, когда он снова отправился в Африку.

Он отсутствовал три зимы. Не прислал ни одного письма. Семья боялась, что он погиб. Вернулся он совершенно больным. Его укусила муха цеце, и он страдал от сонной болезни. Он прожил достаточно долго, чтобы успеть найти место немногим образцам, привезенным из последней экспедиции. Насколько нам известно, Речной лошади среди них не было.

Тем не менее перед смертью капитан настойчиво утверждал, что он поймал Речную лошадь и добыл для музея тот самый алмаз. Возможно, он бредил. После смерти капитана трое сыновей обыскали музей сверху донизу, но ничего не нашли. Никто больше не верил, что алмаз вообще существует, никто, кроме Пейшенс. Она утверждала, что он просто хорошо спрятан и его сила хранит жизнь и благополучие Музея Гарнер-Ги.

Тут из раструба граммофона раздался глухой тягучий голос, который ехидно осведомился:

– Не хочется говорить банальности, но, если алмаз охраняет музей, почему мы в такой беде?

Глава 11. Хамелеон

– Здравствуй, Леон, – сказал гиппопотам. – То-то я удивляюсь, что ты не показываешься.

Серое существо выползло из раструба, позеленело, вытянулось, и стало ясно: это хамелеон.

Он скользнул на помост и вылупил на Бена один глаз. Другой черный зрачок жил своей жизнью – следил за пчелами.

– Я терпеливо слушал, – презрительно произнес хамелеон. – Мы, по-видимому, нашли подходящего мальчика, он нас достаточно неплохо понимает, зачем же терять время? Ему не нужен урок истории. Скажите ему, что делать, и пусть идет и делает.

– Пчел нельзя торопить, – фыркнул сыч.

– Да неужели?

Язык Леона выстрелил, как ракета, и вернулся с пойманной пчелой. У нее не было шансов спастись, потому что у хамелеона удивительный язык – в два раза длиннее тела, с ловкой присоской на кончике, и движется он со скоростью пули – быстрее, чем реактивный самолет.

Естественно, остальные пчелы яростно запротестовали.

– Ужас! Никакого уважения! – заухал сыч.

Леон отвернулся. Медленно стряхнул бедняжку пчелу с языка и широко раскрыл пасть.

– Что с тобой делать? Проглотить? Перекусить пополам? Попробовать крылышки на вкус? Могу – если твои шумные мохнатые друзья немедленно не прекратят свои дурацкие пляски.

– Отпусти пчелу, – потребовал гиппопотам. – Бен имеет право услышать историю до конца.

– Бен имеет право убраться отсюда, пока эти жуткие люди его не нашли, – возразил Леон. – Мужик – настоящий головорез, что тоже не подарок, но женщина еще хуже, по глазам видать. Боюсь, она просто одержимая.

– Что это значит? – спросил Бен.

Гиппопотам печально вздохнул.

– Может, Леон и прав. Похоже на то. Обычно коллекционирование – безобидная человеческая привычка. Но иногда коллекционером овладевает навязчивая идея, темная страсть разъедает душу, и вот он уже готов на все, лишь бы пополнить коллекцию. Он никогда не остановится.

– Мисс Лед из таких?

– Возможно. У нее маниакальный блеск в глазах, мы такое видали и раньше. Это знак отчаянного стремления к чему-то. Если она думает, что ты стоишь у нее на пути, разумнее будет не попадаться ей на глаза.

– Хватит разглагольствовать, – перебил Леон. – Покажите мальчику серебряную бутылку, пусть откроет и идет себе, пока не поймали.

Бен вскочил на ноги, собираясь уходить.

– Что за серебряная бутылка?

– Не трогай бутылку, – заволновался сыч.

– Я ее даже не видел.

– Пчелка что-то загрустила, – Леон держал пчелу за крылышко и слегка раскачивал.

– Ты низкая тварь, – сыч спикировал на хамелеона, но тот ловко увернулся.

– Отпусти пчелу, – сказал гиппопотам. – Пора закончить рассказ. Времени мало…

– Времени мало? – передразнил хамелеон. Он выпустил пчелу, и та улетела, возмущенно жужжа. За ней и все пчелы потянулись на галерею.

Флам медленно моргал. Бен успел разглядеть слоистые перышки у него на веках.

– Ну и очень глупо, – пробормотал сыч. – Нам бы пригодилась их помощь.

Хамелеон театрально вздохнул.

– Я вас у-мо-ляю! Ну так сам продолжи, если неймется. Зачем мальчику эта нудная семейная сага?

– Давайте покороче, – опасливо попросил Бен.

Флам нахмурился, взмахнул крыльями, но начал рассказывать:

– Пчелы начали объяснять, что случилось после смерти капитана. Сперва все шло гладко, музею сопутствовала удача. Потом начались ссоры. Гектор хотел, чтобы музей оставался естественнонаучным, а братья жаждали разнообразия, им надоело охотиться. Перемены начались с Хамфри – он принес в музей коллекцию ценных часов и научных приборов. Гектор не возражал. Монтгомери, в свою очередь, добавил всевозможных диковин не самого лучшего вкуса. Начал он с коллекции нелепых бутылок.

– Ш-ш-ш! – гиппопотам открыл один глаз. – Надо быть беспристрастным, а то станешь вести себя не лучше братьев. Это я и сам помню, Бен. Гектор не одобрял идей Монтгомери, и в один прекрасный вечер они страшно поругались. Даже музею досталось, и Монтгомери уехал навсегда. Так далеко, как только смог…

– Куда? – спросил Бен.

Сыч объяснил:

– В Тихом океане есть далекие острова, насколько я знаю, их сейчас называют Микронезия, хотя тогда они носили другое имя. Вот туда-то он и уехал.

– Очень далеко, – кивнул гиппопотам. – Семья потеряла с ним связь.

– Хорошо бы он забрал с собой и зловещую серебряную бутылку, – добавил Флам. – Меня от нее в дрожь бросает.

– Однако он не забрал бутылку. Она по-прежнему здесь, в зале бутылок. Насколько нам известно, он не взял ничего. Но он унес с собой сердце музея – по крайней мере, так мне всегда казалось. И Пейшенс тоже.

– Она так и не оправилась от потери младшего сына, – согласился Флам, – и вскоре умерла, оставив музей в руках Гектора и Хамфри. И, конечно, своей внучки, единственной дочери Гектора…

– Девочка на портрете? – перебил Бен.

– Девочка на портрете, – подтвердил гиппопотам. – Она настояла, чтобы коллекции Монтгомери остались в музее, а когда выросла, то стала самым лучшим хранителем музея. Но она не вышла замуж, а Хамфри не женился, так что у Гарнер-Ги больше нет потомков и некому оставить музей.

– А что случилось с Монтгомери?

– Сообразительный мальчик, – одобрил Флам. – Не забудь, это было еще до войны. Война все перевернула, и о Монтгомери много лет не слышали. Как-то Констанция все же выяснила: он был женат. Где-то за границей жил его внук – исследователь, моряк, капитан. Как и все Гарнер-Ги, он был полон смелых идей. Однажды, не так давно, он вернулся.

Сыч умолк. Остальные тоже примолкли. Все трое пристально смотрели на Бена.

Мальчику сделалось не по себе.

– Если внук Монтгомери – наследник, почему бы ему не спасти музей? – вырвалось у Бена.

– Он не может, – мягко возразил Флам.

– Он умер, – сказал Леон.

Гиппопотам сочувственно смотрел на Бена.

– Констанция видела его лишь однажды – как раз перед его смертью.

– Он утонул, – пояснил Леон.

Теперь глаза хамелеона были похожи на золотые монетки. Он в упор смотрел на Бена – двумя глазами сразу.

– Как папа.

– Точно, – сказал Леон с уважением. – Точно.

Глава 12. Ведьма в бутылке

Утонул. Как папа.

Вдруг Бен испугался, потому что почти понял смысл того, что сейчас услышал. Голова у него закружилась, по спине поползли капельки пота, в ушах зазвенело, как будто кто-то невидимый тоненько скулил и присвистывал на высоких нотах. Домой, к маме! Он закусил конец шарфа и смутно удивился – потому что не хотел думать о другом: почему во рту стало сладко. То ли он пролил что-то на шарф, то ли это вкус шерсти, то ли его собственной слюны с тех пор, когда он жевал шарф в последний раз.

– Это слишком для мальчика, – проворчал гиппопотам. – Я же говорил, он еще мал. Надо было подождать.

– Вовсе я не мал, – едва смог выговорить Бен.

– Не могли мы ждать! – возразил сыч. – Действовать надо немедленно.

Как бы подтверждая срочность, налетели пчелы. Бену показалось, что даже жужжат они жалобно и тревожно. Дверь кабинета была по-прежнему закрыта, но землеройка со страшной скоростью скакала вниз по ступенькам. Еще с полдороги она начала кричать:

– Констанция согласилась почитать их мерзкие бумажки. По глазам видно – она потеряла веру в музей. Ее обманули! Или она сама хотела обмануться. Не осталось никакой надежды… Мальчик опоздал.

С последними словами она подлетела к взволнованному кружку.

– Уймись, – велел гиппопотам. – Никогда не бывает слишком поздно. Будущее есть всегда.

– Помолчи, – вмешался хамелеон. – Время действовать. Пусть мальчик откроет серебряную бутылку и катится домой. Остальное сделаю я.

Гиппопотам поморщился.

– Неудачная идея.

– Алмаз… – начал Флам.

Землеройка дрожала от нетерпения.

– Алмаз! Сами знаете, это безнадежно. Мы искали во всех углах, и ничего. Ничего-ничего-ничего-ничего-ничего-ничего!

Хамелеон рассматривал свои длинные пальцы.

– Ах, дорогая леди, все так, но как объяснить этим увальням…

Бена подташнивало от страха. Животные продолжали пререкаться.

– Я, пожалуй, пойду. Они скоро выйдут.

Хамелеон подобрался поближе к Бену.

– Пойдешь, не сомневайся, только сначала немножко нам поможешь. Откроешь одну маленькую-премаленькую бутылочку.

– Нет! – завизжал сыч.

– Ерунда, – согласился гиппопотам. – Бен, не смей трогать бутылку.

Леон надулся.

– Это и минуты не займет. Будь другом! Я и сам бы открыл, я умею управляться с замками, но я не могу сжимать пальцы…

– А что в бутылке? – спросил Бен.

Землеройка оскалила остренькие зубки.

– Вы даже этого еще не сказали?

– Придержи слепней, – гаркнул сыч. – Может, там и нету ведьмы.

– В бутылке ведьма? – удивился Бен.

– По слухам.

– Судя по этикетке.

– Точно никто не знает, бутылка запечатана. Может, вообще пустая.

– А может быть, и нет, – пропищала землеройка. – У меня мех дыбом встает, когда я просто мимо прохожу.

– Вот именно… – сказал Флам. – А вдруг откроем бутылку и станет только хуже? Тогда что? Вполне может стать еще хуже – если там ведьма. Зависит от того, какой характер у этой конкретной ведьмы. Хвост даю, она привыкла к черной магии. Что начнется, если такую выпустить на свободу? Полный хаос.

– Ведьма в бутылке – часть коллекции, – волновалась землеройка. – Она могла бы помочь спасти музей.

– В благодарность за освобождение, – лукаво добавил хамелеон. – Исполню три желания, всякое такое. Джинны, например, в таких случаях весьма щедры.

– Джинны в лампах – это вам не ведьмы в бутылках, – возразила землеройка. – Что, если она будет не в духе?

– Продолжаю стоять на своем, – отрезал Флам.

Возбужденные пчелы вились роем вокруг его головы и одобрительно жужжали.

Леон одним глазом посмотрел на землеройку.

– Ты на чьей стороне?

– Она на стороне здравого смысла, – отрезал гиппопотам. – Есть вещи, которые лучше не трогать, и эта бутылка – одна из них. Давайте не рисковать. Мы нашли мальчика. Констанция с ним встретится, и все будет по-другому. Теперь, когда Бен на ее стороне, она прогонит этих людишек и…

– Нет, – завопил Бен. – Я не на ее стороне. Меня мама ждет… правда…

Слишком поздно. Слишком громко. Они услышали, как скребет по полу отодвигаемый стул, как стучат каблучки. Лишь гиппопотам остался на месте, остальные бросились врассыпную.

Тара Лед оперлась о перила, наклонилась через край и пронзительно завизжала:

– А-а-а! Этот мальчишка!

– Мисс Гарнер-Ги, вы только не волнуйтесь, – пробасил Джулиан Пик, подходя ближе. – Я этого правонарушителя живо выставлю.

Для такого крупного мужчины двигался он на удивление быстро.

– Беги, – шепнул гиппопотам.

Прятаться поздно, надо спасаться бегством.

Бен рванул по длинному коридору, только пятки застучали по деревянному полу. Мимо одинаковых дверей, мимо витрины с яйцами, мимо портрета. Притормозил возле входных дверей, придя в замешательства от обилия кнопок и запоров. Он задумался, но тут что-то зашуршало, и двери по собственной воле распахнулись. Бен решил, что они не были заперты и открылись от ветра.

Думать некогда, надо поторапливаться. Бен перепрыгнул через порог и скатился со ступенек к своему велосипеду.

Двери захлопнулись. Глубокий вздох, глоток свежего воздуха, глоток реальности. Запах мокрых листьев и тумана. Шум машин вдалеке, обычная жизнь. Удрал! Двери затрещали – кто-то дергал ручку. Но Бен уже оседлал велосипед. Поздно, сумерки, давно пора домой. Он полетел как вихрь.

Глава 13. Яйца к чаю

– Где ты был? – ледяным тоном осведомилась мама.

Бен заученно начал:

– Прости, что опоздал… Мама, что случилось?

Она была совершенно белая, скорее даже зеленоватая…

Бен бросился ее обнимать.

– Прости, – повторил он снова. – Я ходил в тот музей, ты ведь не запретила, сначала я не мог попасть внутрь, а потом попал, но…

– Ты представляешь, как я волновалась? И именно сегодня…

Бен заметил, что документы и счета по-прежнему раскиданы по столу. Пора бы уже накрывать к чаю. Что случилось?

– А почему сегодня?

Мама плотно сжала губы. Кажется, старается не заплакать. Уронила на стол письмо, которое держала в руках. Почему она такая грустная? Бен потянулся за конвертом, но мама выхватила письмо у него из рук. Тут ей надоело сердиться, и она обняла сына.

– Ты дома, ты жив и здоров. Ты цел, значит, все не так уж плохо.

Лучше бы она сердилась!

– Я не так уж припозднился. Что случилось? Что сегодня за день такой особенный?

Ее плечи поникли.

– Мама, скажи!

Она вздохнула.

– Я просто наконец разобрала почту. Опять пришло письмо от домовладельца. Этого я и опасалась – он продает дом строительной компании Пика.

– Пик!

– Правда противное имя? И репутация у них не очень. Нелегко придется жителям района, на который они нацелились. Выселят – ни перед чем не остановятся.

– «Пик и компания»? Джулиан Пик?

– Да… Кажется, его так зовут. А откуда ты это знаешь?

Мама вытащила кастрюльку, поставила чайник. Наверно, опять будут яйца. Мама всегда варила яйца, когда выручка в магазине была маленькой.

– Этот тип, Джулиан Пик, я видел его сегодня.

– Что ты болтаешь?

– Да! В музее. Он и музей собирается снести.

– Он… что? Откуда ты знаешь? Что ты там делал? – переполошилась мама. – Знала я, что нельзя тебя туда пускать. Ты что, его встретил?

– Ну не то чтобы встретил.

– А кого ты встретил? Что ты слышал?

– Много чего, – осторожно ответил Бен. – Много плохого о Пике и еще…

Он помедлил, а потом громко и решительно сказал:

– И кое-что о папе. Он брал меня в музей, маленького. Я помню.

Мама отвернулась, нервно покусывая палец.

– Мама, пожалуйста.

– Кажется, правда брал.

Она открыла холодильник, достала три яйца, положила в кастрюльку.

– Так старушенция еще там? Прямо не верится. Неужели она еще жива?

– Еще как жива. Я ее видел, но… не разговаривал.

– А с кем ты говорил?

Настала очередь Бена уклоняться от ответа. Он знал: правде мама не поверит. Мальчик смотрел, как она режет хлеб – бросаясь на буханку, словно строй ломтиков хлеба может ожить и вступить в бой. Нет, сейчас не время упоминать говорящих животных.

Вместо этого он дерзко потребовал:

– Расскажи о папе. Я должен знать.

И тут же стал суетливо доставать ножи и стаканы.

Под кастрюлькой шипело голубое пламя, мама рылась в буфете, искала подставки для яиц – одно себе, два сыну. Она подтолкнула Бена к стулу и устало уселась сама.

– Я совершенно разбита, у меня болит голова. Я понимаю, ты хочешь знать. Пора тебе рассказать, и я обещала себе, что это будет скоро. Ты уже вырос. Но это так трудно, да еще сегодня… я так устала.

Бен опустил глаза. Взял ложечку и со всей силы стукнул по яйцу. Мама аккуратно срезала верхушку своего яйца и потянулась спасти яйцо Бена. Потом включила телевизор.

Бен страшно проголодался. Сможет ли он есть после всех этих неприятностей? Он макнул ломтик хлеба в желтый, как одуванчик, желток. Хлеб был свежий, с хрустящей корочкой. Бен добавил масла, посолил. Вкуснотища! Хотя иногда и попадаются мелкие кусочки скорлупы. Бен доел первое яйцо, но, прежде чем перейти ко второму, проткнул ложкой донышко.

Поев, мама слегка успокоилась. Как всегда, закончив есть, она оставила ложечку в скорлупе, соблазняя Бена проткнуть и эту скорлупку. Это была их всегдашняя игра, Бен знал – мама уберет яйцо раньше, чем он дотянется до ложечки. Однако сегодня ему было не до глупых игр.

Вместо этого он вдруг сказал:

– Ты никогда не рассказывала о папе, я даже не знаю, где он рос.

Бен удивился, что она ответила.

– Не здесь. Его дед был англичанин, но твой отец вырос на другом конце света.

Бен едва дышал, чтобы нечаянно не прервать мамин рассказ.

– Если хочешь знать, он жил на острове Яп… странное название. Это в Микронезии. Я сильно удивлюсь, если ты слышал о таком месте. Я не слышала.

– Кое-кто… упоминал Микронезию, – пробормотал Бен.

– Это группа островов в Тихом океане – огромном синем океане, покрывающем полглобуса. Папин отец был ученым, как и его дед, так-то вот.

– А не может быть, что папа жив? – вырвалось у Бена.

– Нет.

Обжалованию не подлежит. Но Бену не хотелось так заканчивать разговор.

– Откуда ты знаешь?

– Никто не знает наверняка, но среди обломков лодки нашли камень с дыркой.

– Тот, что ты мне подарила на день рождения?

– Да. Я собиралась рассказать побольше.

– Расскажи сейчас, пожалуйста!

Глава 14. Камень, уцелевший после кораблекрушения

– Среди обломков лодки нашли закрытую пластиковую коробочку с моим именем и адресом на крышке. Я поняла: твой отец знал, что не выживет, иначе никогда не снял бы камень, который носил на шее, на шнурке от ботинок. Папа всегда надевал его на удачу, когда отправлялся в плавание. Суеверие, конечно. Говорил, что камень принадлежал его отцу, а до него деду. Хотел подарить его тебе на десятый день рождения.

– Ты мне его дала и ничего не объяснила, – возмутился Бен.

– Вот сейчас и объясняю.

Мама, вздыхая, смотрела на мальчика.

– Прости, Бен. Я знаю, надо было сказать больше. Но взрослым иногда бывает так грустно, так плохо… Терять того, кого любишь… это как потерять руку или ногу. Знаешь, люди, лишившиеся ноги, часто чувствуют боль в ступне, которой больше нет. Вот и со мной почти так же. Мне до сих пор больно говорить о нем.

– Мне тоже не хватает папы.

– Конечно, милый, я знаю.

Она потерла лоб. Бен заметил, что вторую руку она сжала в кулак.

– Когда это случилось, ты был совсем маленький. Мне нельзя было раскисать – из-за тебя. Ты нуждался в заботе, каждый день, независимо от того, что я чувствовала. Нельзя было слишком часто вспоминать о папе. Я… слушай, это звучит как извинение, но я старалась не думать о прошлом, только так я могла выстоять. А теперь пришло время поговорить о папе, и я обязательно тебе все расскажу, но только не сегодня. Я абсолютно без сил, а у меня еще много работы.

Мама обняла Бена. Потом встала и начала убирать со стола, поглядывая в телевизор. Река размыла берега, сообщили в новостях. Но Бен не собирался так легко отступать.

– Еще один вопрос, ну пожалуйста.

Мама вздохнула.

– Почему у меня твоя фамилия?

– Потому что ты мой сын.

– А какая фамилия у папы? Гарнер-Ги?

– Это уже два вопроса.

– Ты когда-нибудь встречала мисс Гарнер-Ги?

– Бен, довольно! Прекрати. У меня еще много работы, ты не понял?

Вот и не довольно! Бен злился, но молчал. Совсем даже не довольно.

А телевизор продолжал бубнить: на севере наводнение, вода может нанести страшный урон зданиям, если сразу не принять меры. Бен увидел, что мама чуть не плачет.

– Я боялась, что ты свалился с плотины.

– Ну я же не больной, – возразил Бен.

На глаза навернулись слезы, он сердито сморгнул. По правде говоря, для одного дня было достаточно. Мама выложила на блюдо яблочный пирог; вот-вот должна была начаться передача об экваториальных джунглях.

– Поговорим о папе завтра после школы?

– Прости, дорогой, но меня не будет дома, когда ты вернешься из школы. Придется закрыть магазин пораньше. Пойду на встречу с этим застройщиком. Будет половина улицы. Неприятности не только у нас – Пик скупил весь квартал.

– Вы надеетесь его остановить?

– Даже не знаю. Мы не уверены, надо ли его останавливать. Может, он и не начнет сию минуту все сносить. Но я должна на всякий случай просмотреть договор на аренду, так что…

– Ладно.

Мороженое на пироге таяло, передача начиналась.

– Значит, после собрания, – решил Бен.

Перед сном Бен порылся на полке, где хранил свою коллекцию, и достал голубой камень с дырочкой, который мама подарила на день рождения. Полупрозрачный, похожий на обсосанный леденец, неправильной формы. Такой скорее отыщешь на морском берегу, чем в мастерской ювелира.

Бен поднес камень к глазам.

Комната уплыла в подводную даль, синюю и волшебную. Остальные предметы на полке – обычные камешки, подобранные на берегу окаменелости – показались ему драгоценными сокровищами.

– Бен, ты лег? – позвала мама.

– Почти.

Он отложил камень и полез в шкаф за шнурками. На дне шкафа обнаружились парадные ботинки, которые маме нравились, а Бену нет. Он развязал один шнурок и продел в дырочку в камне. Интересно, а папа брал с собой камень, когда они ходили в музей? Бен повесил шнурок на шею и посмотрел на свое отражение в окне. Желтые огни уличных фонарей превратили дождевые капли в стекающий по стеклу янтарь. Желтый – будь готов, подумал Бен.

Готов к чему?

К тому, что нас выселят?

Он сморщился, стараясь не заплакать. Он не помнил ничего, кроме этой квартирки и магазина, а мама так старалась добиться успеха.

Добилась?

– Да, – пробормотал он себе под нос. – Все идет как надо, вот только арендная плата могла быть пониже.

Счета не оплачены, денег хватает только на яйца, мама встревожена… Он не станет об этом думать. А как не думать о мистере Пике с его бульдозерами? Как маленький мальчик и его мама могут одолеть такого человека?

Он вспомнил гипнотизирующий взгляд выпуклых глаз Тары Лед. Ее тоже предстоит победить. Он снова поднес к глазам голубой камень. Дождевые капли превратились из желтых в зеленые.

Зеленый – иди!

Он сможет! Надо использовать магию. Открыть серебряную бутылку. Еще вчера он бы просто посмеялся над ведьмами и прочим волшебством, но сегодня он не был так уверен. Немножко страшно. Бен развязал шнурок и положил камень обратно на полку.

Как узнать, ведьма добрая или злая?

Мама тихонько постучала в дверь. Бен торопливо стер следы слез. Мама присела на кровать и обняла сына. Она показалась Бену такой хрупкой и несчастной, что он не осмелился задавать вопросы. Он захотел ее утешить и, честно говоря, утешиться сам. Стараясь задержать ее подольше, он вспомнил сказку, которая так нравилась ему в детстве. И там тоже была ведьма.

– Расскажи яичную сказку, – попросил Бен.

Мама оживилась. Неужели это все, что он хочет услышать?

– Кажется, ты говорил, что уже слишком большой для сказок?

– Точно!

Мама рассмеялась.

– В любом возрасте хочется иногда послушать сказку на ночь. Взрослых это тоже успокаивает. Сказки возвращают меня в счастливые времена, когда мы были вместе и нам дела не было до остального мира.

Глава 15. Мамина яичная сказка

Жила-была девочка, и однажды она заметила, что все вокруг, доев яйцо, протыкают ложкой донышко.

– Зачем? – спросила девочка.

Они с бабушкой как раз ели яйца в мешочек.

Бабушка объяснила:

– Люди часто делают что-то просто так, без причины.

– Но ты-то помнишь настоящую причину?

– Я помню стишок про это, – ответила бабушка и спела такую песенку:

Если не сделаешь дырку в скорлупке,

Ведьма решит: подходящая шлюпка.

И по бушующему океану

Она уплывет от нас в дальние страны.

Девочка все хорошенько обдумала и возразила:

– Не понимаю, почему бедных ведьм надо лишать шлюпок. У нас-то лодки есть, – и не успела бабушка глазом моргнуть, как девочка подскочила к окну, выбросила скорлупу и крикнула: – Ведьма, вот тебе лодочка!

Как же она удивилась! Скорлупа, подхваченная ветром, улетела высоко в небо и скрылась за облаками, и оттуда послышался тоненький голосок: «Спасибо!»

Бабушка расстроилась:

– Это к добру не приведет.

Пару дней (особенно по вечерам) девочка боялась, а потом забыла и думать о ведьме.

Прошло много лет, девочка выросла и стала взрослой девушкой. Однажды девушка отправилась на остров за целебными травами. Она и не заметила, как на остров обрушилась буря и огромная волна смыла ее лодку. Высокий прилив грозил затопить остров, скоро над водой оставался лишь крошечный клочок суши. Бедная девушка думала, что утонет.

Она уже совсем отчаялась, как вдруг увидела удивительную белую лодочку. Лодка неслась по волнам – то вверх, то вниз – прямо к ней. Странный экипаж был на этой лодке. Капитан – женщина с горящими фиалковыми глазами, а на руле – черный кот. По крайней мере, девушке показалось, что это кот, хотя лап у него было больше, чем полагается.

– Прыгай, – закричали из лодки.

Так она и сделала, выбора у нее все равно не было. Без единого слова поплыли они сквозь бурю. Ведьма боролась с волнами лучше всякого опытного моряка. Только у берега она заговорила:

– Как ступишь на землю, повернись три раза против солнца и каждый раз смотри на мою лодку.

Ну, девушка была благодарна за свое спасение и сделала все точь-в-точь как велела ведьма. После каждого поворота она смотрела на лодку, а та становилась все меньше и меньше и на третий раз стала не больше яйца. Ставшая тоже крошечной ведьма тряхнула спутанной рыжей гривой и запела тоненьким голоском:

Ты скорлупку подарила, а потом

Тебе ведьма отплатила добром.

Допела и исчезла, а вместе с ней исчезло все: и кот, и метла, и яичная скорлупа. Спасенная девушка осталась одна.

Закончив сказку, мама поцеловала Бена на ночь. Он хотел что-то сказать, пока она не ушла, хотел, но не сказал, чтобы еще больше ее не огорчать. Вот бы ведьма спасла папу, вертелось у него в голове, а произнес он только:

– Это же просто сказка?

– Ну конечно, это сказка.

– Но ты никогда не протыкаешь скорлупу?

– Это просто смешное суеверие, – улыбнулась мама. – Я тебе говорила, в детстве я верила этой сказке, но потом, конечно, перестала – как и ты.

– Она была добрая ведьма, правда?

– Мне тоже так кажется, – мама в последний раз обняла Бена, с улыбкой шепнула «спокойной ночи» и ушла.

Тем не менее Бен чувствовал себя кругом виноватым.

Потому что решил завтра же вернуться в музей. Он должен. Завтра точно третий понедельник месяца – музей будет открыт. Но только до четырех.

Сейчас или никогда, сказал он себе, вспомнив пригласительный билет.

Придется пропустить школу, иначе он не успеет до закрытия. Первый его прогул.

Бен сел в постели. Маме, разумеется, позвонят. Разве что сбежать после большой перемены.

Тогда не дозвонятся, мама уйдет на собрание, а мобильника у нее нет. Последний мобильник сломался, а на новый вечно нет денег.

Бен дождался, пока мама ляжет.

Потом – пока наверняка заснет.

Потом, как шпион, выскользнул из постели, прокрался через мамину комнату – и наверх, в магазин.

Голубой камень он взял с собой – на счастье. Бен уселся за компьютер, камень пристроил рядышком. Открыл файл с бланком магазина и в свете экрана начал печатать дрожащими потными руками:

Уважаемая миссис Конвей!

Бен записан к зубному врачу, поэтому должен уйти из школы в 14 часов. Я встречусь с ним прямо там.

Искренне ваша,

Сара Мейкпис

Принтер заурчал, письмо начало медленно выползать. Бен дрожал от страха. Из маминой комнаты ни звука. Бен перечитал письмо и решил, что сойдет. Прокрался к себе в комнату, спрятал листок в школьный рюкзак. Потом заснул как убитый. Если бы он не так хотел спать, то заметил бы, что не стер письмо.

Глава 16. Бутылка неприятностей

В понедельник, подъехав к музею, Бен спрятал велосипед за кустами рододендрона под окном зала с ульем.

– Приглядите за великом, – шепнул он вылетевшим из улья пчелам и заторопился к парадным дверям. В обществе пчел он все еще чувствовал себя немного неуютно. Вообще-то он весь день был не в своей тарелке – переживал из-за прогула.

Что, если мама узнает? А миссис Конвей? Бену было особенно стыдно перед учительницей, ведь она сразу поверила поддельной записке. Все в школе считали его хорошим мальчиком.

Хорошим, да?

Пришлось столько врать и изворачиваться, а ведь он даже не знает, открыт ли музей. Он помедлил на ступеньках, но тут двери распахнулись. Бен подумал, что это ответ, и ринулся внутрь, пока никто не остановил. Сегодня билетная касса сияла огнями. Отблески теплого света скользили по окнам и по часам, отражались в птичьих глазах. Казалось, птицы прекрасно знают, что он должен быть в школе.

– Привет! – прохрипел Бен.

Никто не ответил.

Бен заметил старинный звонок на стойке, вчера звонка не было. Рядом какая-то надпись. Стараясь не наступить на латунную кнопку-ловушку на второй плитке пола, Бен подобрался поближе и прочел:

Сегодня мы открыты. Пожалуйста, звоните, мы тут.

Еще неизвестно, кто это «мы».

Бен поискал глазами Флама, но на верхушке часов с застекленным циферблатом было пусто. Надо же! Мальчик собирался рассказать сычу о голубом камне – по правде говоря, он думал об этом все утро. Прикусив большой палец, Бен размышлял, что же делать, и решил разыскать мисс Гарнер-Ги. Но прежде, пока никого нет, он быстренько заглянет в комнату с бутылками. Просто посмотрит. Вреда от этого никакого.

Уже из коридора Бен услыхал во внутреннем дворике голоса. Позади гиппопотама возилась девочка в розовой курточке, мама стояла рядом. Бену повезло, они отвлекли гиппопотама, и Бену удалось незамеченным проскользнуть к бутылкам.

Помещение оказалось тесным, без окон, с низким потолком. Воздух был затхлым, пахло пылью и чем-то сладковатым. Похоже на ведьмин буфет, решил Бен. От пола до потолка – полки со множеством мрачных препаратов: тут и жабы в бутылках, и заспиртованные ящерицы, лягушки, слизни и разнообразные тритоны, множество змей, морские коньки и несколько видов осьминогов.

Все этикетки на бутылках написаны одним почерком, вполне разборчиво. Образцы разные, но одно общее – все они похожи на куски бледной сырой курицы, тихо сияющие в желтом вареве, – целая армия демонов-утопленников.

Но среди стеклянных сосудов нет и следа серебряной бутылки.

Бен даже обрадовался – так хотелось поскорее отсюда убраться. Больно уж тут противно. Тени по углам, казалось, таили в себе множество вопросов и тайн, а заплесневелые обитатели бутылок посматривали с любопытством – что же он теперь станет делать.

Бен совсем уж собрался уходить, как вдруг заметил, что по всем стеклянным поверхностям разом пробежало желтое отражение. Кто-то прошмыгнул сзади. Бен развернулся и увидел у двери небольшую настольную витрину, которую не заметил раньше. На стеклянную крышку карабкался хамелеон. Сегодня, несомненно намеренно, он блистал нарядом цвета спелого банана.

– Привет, Леон, – с опаской поздоровался Бен.

Хамелеон повернул голову и через плечо глянул на мальчика. Один золотистый глаз смотрел прямо на Бена, другой – на витрину.

– Хочешь на бутылочку полюбоваться?

– С чего бы? – спросил Бен, прекрасно понимая, с чего. – Гиппопотам и Флам говорили, что не надо…

– Раз уж ты здесь… – вкрадчиво произнес Леон. – Никто же не утверждал, что нельзя просто посмотреть. Ты же просто посмотреть пришел?

Теперь оба черных зрачка смотрели прямо на Бена.

Сопротивляться не было сил. Бена так и потянуло к витрине. Там тоже были бутылки, но другие, не с образцами животных, а с разными любопытными штучками. Объединяло их лишь то, что все они были в бутылках. В одной – корабль в полной оснастке; в другой, помутневшей от долгого пребывания в морской воде, – записка на клочке пергамента. Была там и коллекция разноцветных флаконов богемского стекла, в которых когда-то держали духи, – розоватых, желтоватых, лиловых. Рядом – синие аптекарские пузырьки с надписью «Яд»; хрустальная бутылочка с розовой водой; зеленая бутылка с этикеткой «Для сбора слез». Еще там была бутылка со слизняком, наколотым на шип, и коричневая бутылка, по-видимому, содержащая амулет от бородавок.

Хамелеон подвинулся, и оказалось, что он сидел прямо над пузатой серебряной бутылкой. Бен нагнулся прочитать этикетку, и у него волосы встали дыбом.

– Хватит с меня неприятностей, – Бен поспешно шагнул назад.

– Не соблазнишься? А ведь удача у тебя почти в лапах.

– Спорим, ничего не случится, даже если ее открыть.

– А что случится, если не открывать?

– Почему мисс Гарнер-Ги давно этого не сделала?

– Кто знает? То ли предпочитает не верить в колдовство, то ли боится повредить бутылку. Сказать по правде, у нее просто духу не хватает. Ты – наша последняя надежда… наша и твоей матушки. Бедные мы, бедные.

– А алмаз? – выкрикнул Бен. – Что, если мы найдем алмаз?

– Обманка, – заявил хамелеон.

– А ведьма не обманка?

– Экий ты трусливый заяц. Отец твой посмелее был. Вернись он, в один момент откупорил бы бутылку.

– Ты знал папу?

– До сих пор не сообразил? Ну и ну, а мы-то решили, что ты сам догадаешься. Не так уж ты умен, зайчик мой. Видимо, мой долг – тебя просветить…

Но он ничего не успел сказать. По коридору пробежала девочка, хамелеон съехал вниз по ножке стола и протиснулся через металлическую решетку в полу.

– Что, что ты знаешь? – заторопился Бен.

– Потом поговорим. Констанция идет…

Девочка в коридоре пробежала мимо двери.

Две пары ног, явно принадлежащих взрослым, прошли помедленнее. Их голоса эхом отдавались в большом зале, где хранилась коллекция яиц. Они прощались в типичной взрослой манере – это могло затянуться надолго. Девочка уныло топталась рядом.

– Вылезай, они прошли мимо, – позвал Бен.

Но Леон исчез.

Бен стоял. Взрослые болтали. Девчонка топала. Бутылка притягивала Бена, как намагниченная. Очень странно. Бен как бы в шутку потянул крышку витрины. Конечно, она заперта.

Ой, не заперта. Крышка послушно приподнялась.

Большая крышка, во весь стол, не удержишь – слишком тяжелая. Бен хотел ее закрыть, но, по-видимому, защелку заело, пришлось держать. Бен испугался: если просто выпустить крышку из рук, стекло может разбиться от удара. Он решил, что лучше совсем откинуть крышку, до стенки, и попробовать освободить защелку.

Без стеклянной преграды бутылка выглядела еще краше: серебро сияло, полупрозрачная пробка так и светилась. Бена неудержимо потянуло погладить округлый бочок. А как только погладил, страшно захотелось взять бутылку в руки.

Бен решил, что сразу же положит ее обратно. Она оказалась гладкой на ощупь и неожиданно теплой. И очень старой. Серебро отливало желтым лунным светом. Притертая пробка сидела плотно. Казалось, бутылку невозможно открыть, даже если очень захочется. Так отчего же не попробовать? Бен легонько провернул пробку…

Чпок!

И пробка осталась у Бена в руках.

Глава 17. Констанция Гарнер-Ги

Бен ожидал искр или зеленого дыма.

Ничего.

– Не было там никакой ведьмы, – прошептал Бен.

Вдруг он ощутил слабый металлический запах, как после грозы. Что-то переменилось – так меняется тишина в комнате, из которой кто-то недавно вышел. Хлопнули входные двери – это ушли мама с дочкой, последние сегодняшние посетители. Хозяйка возвращалась. Бен неуклюже пытался завернуть пробку. Пробка почему-то сопротивлялась. Шаги приближались. И витрина по-прежнему открыта!

Он грохнул крышкой. К счастью, на сей раз защелка сработала, но он ухитрился забыть бутылку снаружи. Потом сам не мог понять, почему так сглупил.

Он все еще держал бутылку в руках!

И шуму наделал. Дверь в комнату начала открываться. Бену оставалось только спрятать бутылку в карман.

– Я думала, все уже ушли…

Она стояла прямо у него за спиной.

Бен повернулся. Пойман на месте преступления. Загнан в угол, как крыса.

– Ты уже был тут раньше? – спросила Констанция Гарнер-Ги.

Видела она, как я совал бутылку в карман?

Бен всегда старался быть вежливым, но слова не шли с языка. Он вспомнил о пригласительном билете. Достал и протянул ей.

Она удивилась.

– Откуда это у тебя?

– Молочник принес.

– Молочник?

– Письмо пришло с молоком, – настаивал Бен.

– Правда? – переспросила она недоверчиво и не слишком приветливо. – Очень, очень странно. Я не требую плату с детей, так что приглашение ни к чему. Но уж раз ты по приглашению, я тебе все покажу, пока мама за тобой не зайдет. Мы скоро закрываемся, но двери я еще не запирала. Хотя из этого зала в любом случае пора уходить. Тут, как всегда, затхлостью пахнет.

Мисс Гарнер-Ги сморщила нос.

Бен поплелся за ней. Сердце у него сжималось от страха – вдруг она все видела.

Может, считает его вором?

И позвонит в полицию?

Или маме?

– Позволь показать мои любимые залы.

Мисс Гарнер-Ги привела Бена в комнату с насекомыми. Туда ему совершенно не хотелось, но Бен не решился возражать, он вообще не мог вымолвить ни слова, хотя знал: надо начать разговор. Только с чего начать? Теперь-то понятно, почему маме так трудно рассказывать об отце.

В зале насекомых от пола до потолка теснились выдвижные ящички. Все они были не заперты, а некоторые даже открыты. Выдвигай любой и смотри на выставленных стрекоз, мотыльков, шершней, бабочек, кузнечиков, ос, комаров и жуков. Жуков было больше всего, всех форм и расцветок, каждый снабжен узким, написанным от руки ярлычком и приколот ко дну ящика.

– В твоем возрасте мне казалось, что жуки похожи на рыцарей в доспехах, – заметила Констанция.

– Их так много! – восхитился Бен.

– Тысячи!

Она открывала всё новые и новые ящики, и Бен увидел множество выстроившихся ровными рядами насекомых.

– Моя семья собирала эту коллекцию еще до моего рождения, – объяснила Констанция.

– Давно!

Бену стало неловко, что он так сказал, – нельзя ведь упоминать возраст женщины. К счастью, она в ответ только улыбнулась, и Бен решил, что она не заметила, как он прятал бутылку. Он начал потихоньку приходить в себя, но тут мисс Гарнер-Ги вдруг воскликнула:

– Вспомнила! Ты был тут вчера, и мистер Пик за тобой погнался.

Бен напрягся.

– Да ты не бойся. Ну, увидел незапертые двери и вошел посмотреть музей. Детям тут всегда рады. Мистер Пик не имел никакого права тебя выгонять.

Ее доброта вернула Бену способность говорить, слова полились сами собой. Он отчаянно хотел объяснить, почему пришел в музей.

– Не верьте ему. Он хочет вышвырнуть нас с мамой из дома, он хочет уничтожить ваш музей. Я вам расскажу, что вчера услышал…

Он торопливо пересказал беседу в кафе, объяснил про мамин магазин и как они тревожатся о доме. Он уже готов был рассказать о папе и том давнем посещении музея, но мисс Гарнер-Ги подняла руку и прервала поток слов.

– Очень смело с твоей стороны прийти сюда и рассказать, что ты слышал, – мягко возразила Констанция. – Понимаю, что ты сердишься. Но ты уверен, что правильно понял взрослый разговор? Эта идея с наводнением – поверить не могу.

– Все я понял. Пожалуйста, не верьте ему.

Теперь она и вправду встревожилась.

– Увы, все не так просто.

Куда уж проще, подумал Бен.

В глазах стояли слезы, а в горле пересохло.

Мисс Гарнер-Ги попыталась снова:

– Его спутница – директор…

– Я знаю, кто она. Ей тоже доверять нельзя.

– Приходится, – Констанция грустно улыбнулась. – Пойми, я люблю свой музей. Я всю жизнь им занимаюсь, но…

– Зачем тогда продавать? – заорал Бен и покраснел как рак.

Он не ждал ответа. Думал, она рассердится и отправит его домой. Но она только тяжело вздохнула.

– Вижу, ты тоже полюбил музей. Это чудесное место. Я знаю, но не могу же я заботиться о нем до бесконечности. У городского совета денег нет, семьи у меня не осталось. Все могло бы пойти по-другому… но уже слишком поздно. Я обязана подумать, что случится с музеем, когда меня не станет. Некому взять его в свои руки, но я хочу быть уверена, что коллекция не покинет город. К мисс Лед в Научный музей смогут приходить дети вроде тебя. Разве это не лучше, чем распродать коллекцию, чтобы она рассеялась по всей стране?

– Нет, – решительно возразил Бен. – Коллекция должна остаться здесь.

Ему так много надо было сказать, о многом расспросить – о папе, о голубом камне – но он не мог найти слов. С другой стороны, он признавал ее правоту – скучную взрослую правоту, которая все портит. Бен повесил голову.

– Пойдем смотреть пчел.

Констанция повела мальчика к стеклянному улью, стоящему возле окна.

– Это они доставили приглашение, – пробормотал Бен.

– Вряд ли, вряд ли, – возразила Констанция.

Потом предложила подняться на несколько ступенек – так будет лучше видно.

Ну как тут откажешься?

Глава 18. Искра жизни

Устройство стеклянного улья позволяло наблюдать за работой пчел. Бен увидел ряды и ряды шестигранных восковых сотов, а в них – сотни вибрирующих пчел. Похоже на многоквартирный дом в миниатюре, даже выход наружу есть – изогнутая стеклянная труба, выходящая в окно, чтобы пчелы могли летать за нектаром. Бен с интересом наблюдал, как пчелы снуют туда-сюда по стеклянному туннелю. Некоторые несли пыльцу с первых весенних цветов, другие занимались чем-то непонятным, но на мальчика никто не обращал внимания.

– А другие живые экспонаты в музее есть? – выпалил Бен и тут же смутился – такой детский вопрос.

Констанция Гарнер-Ги не стала смеяться, но ответила неопределенно:

– Тут многое кажется живым.

– Сыч, например?

– В музее есть самые разные сычи и совы.

– Вчера в вестибюле я видел одного сыча, а сегодня его там нет.

– Ты видел сыча в вестибюле?

Она пристально смотрела на Бена. Мальчик робко кивнул.

– Не может быть. Ты просто перепутал. Сыч – во внутреннем дворике. Хотя ты прав, эта птица уникальна – я в твоем возрасте тоже так думала. Имей в виду, узнаешь музей получше – обнаружишь, что некоторые экспонаты немножко живее других. Почти как если бы… ну да… как если бы в них была искра жизни, – она кривовато усмехнулась, будто сама себе не верила. – Может, в них вселились мысли и прикосновения людей, которые их любили.

Бен обернулся и посмотрел на ряд ящичков с наколотыми жуками.

– Вселились… Как привидения?

– Нет, совсем не так.

– Тогда как?

– Сложно объяснить, – она погрузилась в размышления. – Я так давно про это не вспоминала. Не удивлюсь, если объяснение простое: они были кому-то очень дороги. Эти особые экспонаты всегда немножко грязные и потертые – их ведь без конца брали в руки. Или они блестят от частого использования. Быть может, мастеру, который их делал, не хотелось с ними расставаться, ведь получилось нечто поистине прекрасное. Или тот, кто их отыскал, считал их настоящим сокровищем. Или, быть может, на поиски ушла вся жизнь. Сыч был любимцем дяди Гектора, мальчиком он даже дал ему имя – Флам. А дедушка больше всех любил карликового гиппопотама в конце коридора. Знаешь, о ком я говорю?

Бен кивнул.

– Мой дед привез его сюда незадолго до смерти. Дедушка говорил, что очень долго его искал.

– Как долго? – поинтересовался Бен.

Констанция промолчала. Она огляделась, потом втянула воздух, как будто учуяла странный запах. Бену померещилось, что ближайшие к ним пчелы тоже изменили свой танец. Он даже заметил, как по улью прокатилась небольшая рябь, потом все затанцевали более энергично.

– Что-то обеспокоило пчел, – заметил Бен, сходя со ступенек.

– Возможно, – отозвалась Констанция. – Пчелы очень умные и чуткие, возможно, они предупреждают о приближающейся грозе. Пахнет озоном, ты заметил?

– Чуть-чуть.

Запах и правда был странноватый. Но при грозе пахнет совсем не так. Запах был слегка клейкий, тревожащий. Бен вспомнил: так пахло, когда он открыл серебряную бутылку.

– Когда за тобой зайдет мама?

– Мама не зайдет, я сам доберусь на велосипеде.

– Если так, задержись еще немного, как бы под дождь не попасть. Очень странная погода для февраля, действует угнетающе. Давай выпьем чаю и подождем, пока гроза кончится. Я точно нуждаюсь в чашке чая после того, что ты наговорил.

– А у вас в кабинете есть лампа? Рыба-иглобрюх?

Констанция была поражена.

– Откуда, ради всего святого, ты можешь это знать?

– Я… наверно, видел это во сне.

– Хочешь посмотреть наяву?

– Конечно!

Позабыв задвинуть ящички, они вышли из зала насекомых и поднялись в кабинет. Чтобы Бен перестал стесняться, Констанция по дороге перечисляла ему названия животных, а потом повторяла их по-латыни.

Лампа-иглобрюх висела перед окном. Пыльные колючки на фоне свинцово-серого неба.

– Глаза закрыты, – разочарованно протянул Бен.

Констанция тихонько рассмеялась.

– В твоем возрасте я верила, что он может открывать глаза.

– А что он может разговаривать, вы не верили?

Она тяжело вздохнула.

– Давным-давно я любила воображать такого рода вещи. Теперь я никого уже не слышу. А с тобой говорю и удивляюсь: собственно, почему не слышу? Когда перестала?

Констанция передернула плечами, как от озноба, и подложила дров на тлеющие угольки в камине.

– Сырость какая! Холодно, и все больше пахнет грозой. Садись, грейся, а я заварю чай. От тостов ты, надеюсь, не откажешься?

Она вышла в другую дверь, и Бен услышал, как она где-то далеко наполняет чайник. Он не осмелился сказать, что не любит чай, так что теперь волновался еще и об этом. Он сидел на зеленом диване и постепенно согревался. Его мучили тревога и вина. Согревшись, он расстегнул куртку, но, вспомнив о серебряной бутылке, сжался от страха. Хорошо бы вернуть ее на место, но, раз мисс Гарнер-Ги не заметила пропажи, не стоит привлекать ее внимание. Лучше еще порасспрашивать, главное – поговорить о папе.

Он прикидывал, с чего начать разговор, и одновременно разглядывал вещицы на каминной доске. Вот резная ваза с ветками, а среди них – ящерица-дракончик. Вот костяной свисток в форме белки. Вот открытая сигарная коробка с коллекцией бабочек, а рядом гнездышко колибри и застекленный ящичек, где на вате уютно расположились два морских конька. А в самом центре – удивительное стеклянное яблоко. Бен даже принял его за настоящее, пока не заметил слабого свечения. Свет преломлялся сквозь стекло, но Бену показалось, что он видит саму душу яблока. Он протянул руку, чтобы потрогать яблоко, как вдруг заметил тусклый металлический приборчик в виде корабля.

– Точь-в-точь как на приглашении, – пробормотал Бен.

– Венецианская лодочка, – прошелестел голос у него за спиной. – Миниатюрные солнечные часы.

Бен отдернул руку.

– Страшно врут, как говаривал Хамфри, – продолжал тот же голос, – но в твоем возрасте Констанция верила, что кораблик волшебный, и даже сейчас она его любит. Говорит, хорошо бы на нем уплыть, сам слышал.

Бен нервно озирался вокруг. Беда с говорящими предметами – никогда не знаешь, кто именно с тобой разговаривает.

Мисс Гарнер-Ги еще в другой комнате, это точно не она. Значит… кто же еще? Тут Бен заметил, что под слоем пыли лампа-иглобрюх начинает разгораться. Это сэкономило время на поиски.

Глава 19. Иглобрюх

– С тех пор, как мы виделись в последний раз, ты вырос, – заявил иглобрюх. – Так… Поглядим… Сколько тебе сейчас?

– Больше, чем кажется, – буркнул Бен.

– Вполне достаточно, чтобы предупредить Констанцию об этих типах. Надеюсь, ты уже все ей рассказал?

Круглые рыбьи глаза широко раскрыты, смотрят оценивающе.

– А сами чего не предупредили?

Иглобрюх слегка сдулся, словно воздух выпустил.

– Поверь, я пытался, чуть шипы не перегорели. Она меня не слышит. С тех пор, как была девочкой. Видишь на столе бумаги?

Бен кивнул.

– Больше ста лет я освещаю разные документы, но эти – самые опасные, – рассказывая, иглобрюх все больше и больше раскачивал цепь, на которой висел. – Это план, как перенести коллекции Музея Гарнер-Ги в новое здание. Даже с чертежами. Глянь – к Научному музею предполагается пристроить новое крыло. Этот Пик будет строить. Честно говоря, не слишком вместительное. Тара Лед избавится от большинства экспонатов, если вздумает перенести туда наш музей. Думаешь, я буду смотреться в новых стильных залах?

Бен не знал, что сказать. Иглобрюх был пыльный, потрескавшийся, у него не хватало шипов. Словом, старая рухлядь. Но вот он сделал глубокий вдох, превратился в тугой шар и на выдохе со свистом заговорил:

– Я здесь с самого основания Музея Гарнер-Ги. Взгляни в окно, видишь эту грязную стройку? Тут были красивые дома, стоящие полукругом, а теперь торчат уродливые кирпичные коробки. Я смотрел, как бульдозеры ровняли с землей старинные здания и желтые самосвалы вывозили все остатки, как никому не нужный мусор. Скоро желтые самосвалы появятся у дверей нашего музея и вывезут то, что Тара Лед считает ненужным мусором. Кто из нас выживет? Кому нужна старая лампа-иглобрюх?

– Мне нужна! Уверен, мисс Гарнер-Ги не допустит, чтобы вы кончили свою жизнь на свалке. Она говорит, что любит музей…

– Конечно, она этого не хочет. Но я слышал, как эти типы забалтывали и запугивали ее. Говорили: если она умрет, так и не приняв решения, все экспонаты будут проданы с аукциона и мало что останется в городе.

– Это правда?

– Возможно – если Констанция так и не примет решения. Беда в том, что она почти сдалась, бедняжка, ведь она считает, что никого, кроме нее, судьба музея не касается.

– Меня очень даже касается.

– Тебя? – прогрохотал иглобрюх, раскачиваясь все сильнее. – Это ты всерьез? Не уверен, не уверен. Конечно, нужны твердые доказательства, прежде чем начинать действовать, – надеюсь, это понятно?

– Доказательства? Какие еще доказательства?

– Я могу тебе помочь. Что написано пером, не вырубишь топором, как говаривал Хамфри. Видишь вырезку из газеты на каминной доске? Там, за венецианской лодочкой? Возьми ее! Скорее! Констанция может вернуться в любую минуту.

– Это же воровство, – запротестовал Бен.

– Тогда просто одолжи, – посоветовал иглобрюх. – Не дрейфь, малыш! Прочти и перескажи маме.

– Постараюсь…

– Торопись, в воздухе пахнет чем-то нехорошим. У меня иголки покалывает, и это не просто из-за грозы.

Бен достал свернутую в трубочку вырезку – старую, пожелтевшую от времени. Развернул ломкий листок и застыл от удивления. Молодая пара с маленьким ребенком снята на фоне яхты. Женщина на фотографии – определенно его мама.

– Но нас с мамой там не было, – вырвалось у Бена.

– Констанция убеждена, что были. Она чуть с ума не сошла, увидев эту заметку. Думала, вы все погибли. Без сомнения, пчелы знали, что это не так. Поисковый отряд провожал лодку, и пчелы видели: вас там не было. Они прочесали весь город, пока не нашли тебя – ты преспокойно жил под чужим именем. С тех пор мы ждали, пока ты вырастешь…

– Вовсе это не чужое имя, – возмутился Бен. – Это мамина фамилия.

– Ты тоже Гарнер-Ги. Сам же почувствовал, как только пришел в музей. Разве музей не говорит с тобой? Он же твой – твой, и только твой, – а скоро станет ничей, потому что долго не просуществует. Даже на добротных пчелиных продуктах Констанция еле-еле тянет и полагается лишь на судьбу. Она потеряла надежду. Кто ее осудит – держать на плечах целый музей, в ее-то возрасте. Она слишком стара, чтобы осваивать новые технологии. А они необходимы. Мы уверены: она справится, если будут помощь и хоть какие-то основания поверить, что музей не умрет… И тут появляешься ты. Ты – наша последняя надежда. Главное – не слушай Леона с его бутылкой. Уверен, такой глупости ты не сделаешь теперь, когда увидел настоящее доказательство.

Бен уставился на газету. Он хотел объяснить, как получилось с бутылкой, но в эту самую минуту послышались шаги Констанции.

– Прячь скорее, она идет, – просвистел иглобрюх.

Бен сунул вырезку в карман, к бутылке. Вдвойне виноват! Когда Констанция внесла поднос с чаем, Бен уже снова сидел на зеленом диване. Уши у него пылали. Бен опасался, что на голове теперь не уши, а два ломтя свеклы.

Глава 20. Медовый чай и пчелиный рой

На подносе стояли два горшочка – маленький и побольше.

Констанция подвинула Бену тот, что побольше.

Бен проголодался. Его рот наполнился слюной, и мальчик намазал изрядную порцию меда на свой тост.

Констанция положила в чай ложечку желтоватой массы из маленького горшочка.

– Тебе не предлагаю. Это королевская перга, которой пчелы кормят свою царицу. Она отвратительна на вкус, но полезна. Сохраняет молодость. Уверена, именно перга поддерживала меня все эти годы. А для тебя – мед. Ты молод и полон жизни. Правда наши пчелы делают самый вкусный мед?

Бен кивнул с набитым ртом.

– Рада, что ты со мной согласен. Итак, на чем мы остановились? Ты предостерегал меня от мистера Пика? Еще что-то такое говорил о наводнении, да, и собирался рассказать, где на самом деле взял пригласительный билет.

Тост сделался безвкусным.

– Я правду сказал, – запротестовал Бен. – Письмо прислонили к бутылке молока. А землеройка говорит…

– Что?

– Ну, слоновая землеройка, из…

– Да, я знаю. Витрина мелких африканских животных. Эта землеройка была бабушкиной любимицей.

– Ну так она умеет говорить, – твердо заявил Бен. – С ума можно сойти! Настоящее колдовство.

Констанция не возразила.

– Я тоже так раньше думала, – пробормотала она еле слышно.

– Правда… почему бы нет? Взрослым что, не положено верить в чудеса?

Повисла неловкая пауза. Констанция оперлась подбородком на руку.

– Взрослея, трудно верить в чудеса. Знаешь, мой дед верил. Перед смертью он рассказал мне о волшебном звере и спрятанном сокровище. Они защитят музей и все, что в нем.

– Что за сокровище?

– Он не сказал, боялся, что мои дяди передерутся из-за этого сокровища. Наверно, дед был прав, после его смерти они непрерывно ссорились. Думаю, бабушка знала. Она заботилась обо мне после маминой смерти. Бабушка рассказывала про прекрасный голубой камень, принадлежащий Речной лошади.

– А вы пытались его найти?

– Ну конечно. Я искала. Мы все искали. Он мог иметь немалую ценность. Но в музее не было ни речной лошади, ни водяной коровы, и голубой камень мы так и не нашли. Из-за этого мои дяди начали страшно ссориться. В конце концов Монтгомери, мой любимый дядя и бабушкин любимый сын, удрал на другой конец света. Он так и не вернулся, вскоре умерла бабушка, и я уехала в школу-интернат. Понимаешь, трудно верить в чудеса и удачу, когда люди умирают и твой мир переворачивается с ног на голову.

– А вы не искали в бабушкиных вещах?

– Еще как искала. Мне достались все ее украшения. Немного. Ничего особо ценного. Ничего голубого. По правде говоря, я никогда не увлекалась драгоценностями. Люди и животные – вот что меня по-настоящему интересовало.

– А что, если Монтгомери нашел камень и забрал с собой?

Она удивилась.

– Знаешь, мне это даже в голову не приходило.

Бен глубоко вздохнул. Если говорить, то сейчас.

– У папы был голубой камень. Папа умер, но оставил камень мне. Вы встречались, когда я был совсем маленьким. Я помню, потому что папа брал меня с собой. Мы с вами тоже встречались.

Констанция смертельно побледнела.

– Как тебя зовут? – спросила она еле слышно.

– Бен, – он вспомнил о маме и добавил: – Бен Мейкпис. У меня мамина фамилия.

Констанция застыла с раскрытым ртом. Теперь уже она не могла вымолвить ни слова.

Бен откусил огромный кусок хлеба с медом, и тут что-то случилось. Его бросило в дрожь. Заложило уши, заныли зубы. Надвигалось что-то страшное. Бен подумал, что ему просто кажется, но тут Констанция Гарнер-Ги вскочила на ноги. Яркая вспышка. Оглушительный треск. Задребезжали оконные стекла.

– Это не просто гроза, – воскликнула Констанция.

По комнате растекся мерзкий запах – пахло одновременно озоном, серой и еще чем-то клейким. До нее наконец дошло. Она испытующе посмотрела на мальчика.

– Ты был в комнате с бутылками. Ты открыл серебряную бутылку и выпустил ведьму?

Бен кивнул. Поздно было притворяться. Воздух вокруг дрожал и пульсировал, словно кто-то водил мокрым пальцем по стеклу. Звук нарастал и нарастал. Стеклянное яблоко с треском раскололось ровно посередине. Две половинки лежали на каминной полке и тихо покачивались.

Шум стих, но и тишина таила угрозу. Бен попробовал соединить половинки яблока. Глупо, конечно, но вдруг удастся хоть что-то исправить.

– Брось, – сказала Констанция. – Посуда бьется к счастью.

– А вы сказали, что не верите в чудеса.

– Я просто приучила себя не верить.

– Необходимо признать, что помощь возможна, прежде чем от нее будет реальная польза, – вмешался иглобрюх.

Констанция подняла глаза кверху. На лице – странная смесь страха и радости. Бен понял: она слышит иглобрюха.

– Я приму любую помощь, лишь бы не было слишком поздно, – горячо воскликнула старушка.

Она пересекла комнату, распахнула дверь, и они увидели, что творится во внутреннем дворике. Повсюду клубился дым, а может, туман, воздух был влажен, словно в музей проникла туча. Из тумана доносился гул, он становился все громче, в центре стал вырисовываться черный крутящийся рой возбужденных пчел.

– Вот это проблема так проблема, – заметила Констанция. – Хотелось бы найти логическое объяснение происходящему, но, боюсь, его просто нет.

– Только взрослый может хоть на минуту подумать, что тут обошлось без магии, – снисходительно заявил иглобрюх, раскачивая цепь.

Бен хотел подать Констанции оставленную возле камина трость, но иглобрюх его остановил:

– Не надо. Если понадобится, она вернется и найдет палку сама.

Глава 21. Туман

На раздумья не было времени. Взгляд Констанции прожигал насквозь.

– Ты немедленно отправляешься домой. И не спорь. Я должна знать, что ты в безопасности. Не понимаю, с чего пчелам вздумалось роиться, вообще не понимаю, что происходит, – но они ведут себя гораздо спокойнее, если рядом нет чужих. Мы сейчас спустимся по лестнице, ты выйдешь через заднюю дверь, а я разберусь с пчелами и… со всем остальным. Мы скоро снова встретимся, обещаю. Нам о многом надо поговорить. И, Бен, – она положила руку мальчику на плечо, ее глаза сияли, – я так тебе рада. Это все меняет. Приходи завтра. И маму приводи, если получится. Обещай, что придешь.

– Обещаю. А где эта задняя дверь? Я даже не знал, что она вообще есть.

– Под галереей, справа от лестницы, за жирафами. Иди тихонько, потому что…

Ее голос прервался. Пчелы ринулись к ним, окружили черной беспорядочной волной. Для Бена это было слишком. Он рванулся прочь, закрывая лицо руками, в панике натыкаясь на стеклянные витрины. Сейчас ужалят, конечно, ужалят, зажалят до смерти!

Шум и суматоха не прекращались, но Бен ощущал только влажный ветерок, обдувающий щеки. Лишь одна пчела столкнулась с ним, да и то не ужалила, а полетела дальше, к Констанции. Казалось, пчелы поглотили ее, покрыли, словно вторая кожа. Бен ужаснулся. Как она может спокойно стоять, когда пчелы по ней ползают? Даже по волосам. Он хотел закричать, броситься к ней на помощь, сделать хоть что-нибудь – но крик замер у него на губах. Констанция улыбалась.

– Видишь, от пчел нет вреда.

Да, Бен видел. Ее щеки порозовели, она выглядела счастливой. До него дошло: пчелы прилетели, чтобы позвать ее на помощь. И она ужасно рада, что в силах помочь.

– Пчелы знают тебя, Бен. Понимают – ты член семьи. Не бойся! Пчелиный рой меня слушается.

– Зачем только я открыл бутылку, – заныл Бен, уже не зная, что страшнее – пчелы или туман.

– Да… наверно, это из-за бутылки. Ведьма там или не ведьма, что бы там ни было, оно провело в бутылке много лет и стало частью музея.

Констанция помахала рукой в рукаве из пчел и пошла вниз по лестнице.

– Обязательно приходи завтра!

– Приду, – пообещал Бен.

Все равно он не решался сразу двинуться за ней. Убеждал себя, что просто опасается тревожить пчел. Не стоит подходить слишком близко, как бы хуже не сделать. Так он твердил сам себе. На самом же деле он просто боялся пчел. Он оперся на перила, вглядываясь в клубящуюся белизну, наблюдая. Ну и удивился же он, когда сумел различить внизу, у подножия лестницы, серую тушу гиппопотама.

Констанция приветствовала гиппопотама как давно потерянного друга. Взяла в ладони его морду, что-то шепнула. Бен не расслышал слов, но был уверен – гиппопотам ответил. Через минуту она, используя ступеньки как подставку, забралась на широкую спину гиппопотама, и они двинулись вперед, а пчелы устремились за ними. Прежде чем туман укутал их и они исчезли из виду, Бен успел заметить, что ноги Констанции не достают до земли.

Бен остался один в кипящей мгле. А вдруг это по-настоящему злая ведьма? Он на ощупь двинулся вниз, держась за перила. Ни зги не видно – хоть глаза раскрыты широко, шире некуда.

Ступеньки оказались мокрыми и скользкими. Один шажок, два, три. От жирафов видны только шеи, казалось, в тумане плывет двухголовый морской змей. Страшноватое зрелище. С другой стороны еще хуже – скелет динозавра, древний череп обвивают полосы тумана, прячутся в пустых глазницах, клубятся между челюстей.

Похоже на дыхание дракона.

Смелость окончательно покинула его. Сколько же тут этих страшных ведьм? Он слетел со ступенек и рванул в сторону двери – туда, где должна быть дверь. Чучела зверей просвечивали сквозь туман, как призрачные скульптуры в каком-то диковинном саду. Казалось, комнате не будет конца. Бен был уверен – кто-то ищет его в тумане и настигнет раньше, чем найдется дверь.

Бен заставил себя остановиться. Оказывается, у пола туман еще гуще, словно он тяжелее воздуха. Туман внизу отливал перламутровым блеском. Бен с трудом различал свои ноги. Он прислушался.

Где-то капала вода. Слышалось приглушенное жужжание – наверно, пчелы. Но были и другие звуки: тихое шарканье, царапанье, слабые хлопки. Казалось, звуки приближаются. Бен задумался: а какие звуки издают ведьмы? Он старался ступать как можно тише, но сердце в груди колотилось так, что он уже не понимал – это шум крыльев или его собственное дыхание.

И вдруг кто-то его как стукнет!

Глава 22. Сквозь зловещую мглу

Бен упал как подкошенный. И к тому же со всего размаху ударился коленкой. Закрыл голову руками и чуть не взвыл от ужаса: непонятное жуткое существо махало крыльями и скакало у него на спине.

Тут оно заговорило, вернее запищало:

– На редкость неуклюжее приземление! Ты ему так все кости переломаешь.

Большая часть неведомого существа соскользнула на пол. Оказывается, это был Флам.

– Ты в порядке, малыш? – сыч заботливо оглядел Бена. – Я-то думал, ты покрепче будешь.

Из-за плеча Флама высунула мордочку землеройка.

– А нечего со всего маху налетать на людей, – она спрыгнула на пол, а потом без предупреждения скакнула на разбитую коленку Бена и торжественно объявила:

– Последний раз в жизни летаю на сычах!

И землеройка сиганула повыше, прямо к нагрудному карману Бена, сунула туда мордочку, словно проверяя содержимое, а потом нырнула в карман, попутно удачно заехав мальчику хвостом прямо по носу.

– Так-то лучше, – заявила она, высовывая мордочку из кармана.

– Добро пожаловать, – буркнул Бен, потирая коленку.

– Хорошо, что мы тебя нашли. Какой-то идиот открыл-таки серебряную бутылочку и выпустил ведьму, так что…

– Но ты же сама, ты и Леон велели мне ее открыть!

– Так это был ты? – сыч и землеройка в ужасе переглянулись.

Мальчик мрачно смотрел на землеройку. Теперь она увлеченно чистила усики, тихонько бормоча себе под нос:

– Ну, я, конечно, тоже про это говорила… разок-другой. Похоже, я немножко поторопилась.

– Немножко! – ухнул сыч.

– Леон показал мне, где бутылка, – объяснил Бен.

– Постыдился бы, кривая рожа. Теперь понятно, почему он ото всех прячется, – буркнула землеройка и раздулась, словно шар, сразу увеличившись вдвое.

– Попридержи язык, – прошипел сыч, кивая на Бена.

Но Бен, как завороженный, вглядывался в туман, который то клубился между ними, то завивался кольцами, то растягивался, словно живой.

– Так это ведьма наслала туман? – еле слышно шепнул он.

– Ясно же – первозданная магия, сам, что ли, не видишь? – буркнул сыч.

– Я ничего не смыслю в первозданной магии, – признался Бен. – Но мне показалось, что она – злая волшебница.

– Может, да, а может, нет, – заухал сыч. – Может, она просто немножко не в духе. Незачем сразу воображать худшее.

– А что тут еще воображать? – взвизгнула землеройка. – Доброй волшебницей ее явно не назовешь. Я так думаю, она прогоркла насквозь в своей бутылке.

– Да уж, дружелюбия ей не занимать, – усмехнулся сыч. – Маленькие злые ведьмы часто вытворяют подобные штуки с погодой – например, напускают полный дом туману. Не ровен час, еще и стены раздвинутся.

– А это как? – спросил Бен.

– Первозданная магия хранит память первозданного мира, – объяснил Флам. – Это значит, что она влияет на то, как мы видим пространство вокруг нас.

– Погодите-погодите. Получается, что первозданная магия может изменить все, что нас окружает? – неуверенно спросил Бен.

– Именно! Поэтому-то зал теперь кажется таким большим.

– Не удивительно, что я заблудился!

– Размеры залов могут снова измениться, – вмешалась землеройка. – Но это еще не самое страшное.

– Можно ожидать и других, весьма неприятных осложнений, – согласился сыч. – Подожди немного, увидишь – и другие экспонаты начнут слегка, как бы лучше сказать… оживляться.

– Это как? – испугался Бен.

Сыч сложил крылья за спиной и встал в позу школьного учителя.

– Сам подумай, этот туман не простой, он явно волшебный. Куда он попадает, там прибавляется немножко магии. Не сразу, со временем, а не то тут бы уже давно наступил полный хаос. Нужно довольно много времени, чтобы туман проник везде… И тогда…

– И тогда все эти создания вспомнят, что когда-то умели двигаться, – без обиняков продолжила землеройка.

– Вполне вероятно, – кивнул сыч. – Но не беспокойся, поначалу оживут только самые мелкие существа. Насекомые уже начали шевелиться. Все потому, что чем ты меньше, тем больше усваиваешь магии в пропорции к размеру – если хотите знать, как это получается…

– Совершенно не хотим, – пропищала землеройка.

– Зря не хотите. Это очень важно. Первым делом придется заняться самыми маленькими экспонатами. Пчелы знают, что делать.

Сыч закрыл глаза и, казалось, на минутку задумался.

– Поэтому-то рой и забеспокоился. Самые мелкие жучки уже, наверно, проснулись, и теперь у пчел дел по горло – надо всех загнать обратно. С более крупными экспонатами возни будет больше, но еще час-другой о львах нечего беспокоиться. Надеюсь, к тому времени Констанция и гиппопотам разберутся с ведьмой.

Землеройка снова принялась покусывать свой хвост.

– Даже если они с ней разберутся, что можно поделать с первозданной магией? Говорят, если магия уже начала действовать, она не подчиняется даже тому, кто ее вызвал.

– И все это из-за меня, да? – Бен был в ужасе. – Если бы я тебя послушал…

– Да ладно тебе, – миролюбиво сказал сыч. – С каждым может случиться. И хорошего тоже немало произошло. Констанция теперь снова с нами заодно. После встречи с тобой она куда лучше нас слышит – может, потому что воздух полон волшебства, а может, потому что твое появление вернуло ей веру в музей.

– Она в зале с рыбами, выясняет там отношения с ведьмой, – вмешалась землеройка. – Мы ее встретили по дороге, и она велела нам найти тебя и отправить домой.

– А вдруг я смогу помочь? – Бен сделал глубокий вдох, ему страшно было даже выговорить то, что он собирался сказать. – Бутылка еще у меня. Вдруг я смогу загнать ведьму обратно?

Его собеседники переглянулись.

– Не уверена, что это сработает, – сказала землеройка.

– Нелегкая задача, – сыч неуклюже подпрыгнул и взлетел Бену на плечо. – Но мне кажется, такому смелому мальчику стоит попытаться.

Когда сыч приземлился, Бену показалось, что его одобрительно похлопал по плечу кто-то большой и сильный. Чешуйчатые желтоватые ноги птицы крепко вцепились в рукав куртки, острые когти чувствовались даже через одежду. Перья чуть припахивали плесенью, а пронзительный птичий крик прямо над ухом почти оглушил мальчика. От неожиданности Бен снова покачнулся, но все же почувствовал прилив гордости. Флам – замечательный сыч.

– Я попытаюсь, – Бен осторожно поднялся, чтобы не потревожить седоков. – Куда идти?

– Это просто, – носик землеройки быстро-быстро задергался. – Они все в том зале, где рыбы. Первая дверь налево по коридору.

– Откуда ты знаешь? – спросил Бен. – Мне ничего не видно.

– Мне тоже, но запах-то на что? Мы и тебя по запаху нашли.

Но Бен ничего не чувствовал – только странное зловоние тумана.

– Показывайте, куда идти, – попросил он.

Они как раз дошли до ступенек, ведущих наверх из внутреннего дворика. Наверху туман был еще гуще, еще таинственней, но именно туда они и направились, там был единственный проход в коридор. Капельки тумана сияли на шерстке землеройки, она указывала путь. Туман оседал на волосах Бена и на перьях Флама, его крыло то и дело случайно задевало щеку мальчика. Белый туман зловеще клубился вокруг. Но он же их неплохо прятал, что было к лучшему: мальчик наконец услышал голоса Констанции и гиппопотама.

И они были не одни. От третьего, пронзительного голоса у Бена внутри все похолодело. Безо всякого сомнения, это была ведьма.

Глава 23. Жуть в полосочку в зале с рыбами

Бен помедлил на пороге, надеясь, что туман его укроет и даст время оглядеться. Но если его не видно, то и ему ничего не видно. В комнате колыхался туман, он накатывался и откатывался волнами, и казалось, что рыбы в высоких витринах – форель и карп, ставрида и скат – плывут вдоль стен. Тут ему удалось разглядеть и настоящее движение – Констанция и гиппопотам отступали в дальний угол комнаты.

Сначала он никак не мог разглядеть ведьму в одеянии, сотканном из паутины, – такая она была крошечная. Она почти сливалась с туманом. Но ее выдавали огненно-рыжие пряди, торчащие во все стороны ржавыми пружинками. Когда она пролетала мимо, в воздухе проблескивало еще и что-то зеленоватое – это зеленый жук-красавец, которого оседлала ведьма, беспокойно нарезал по комнате круги. В полете ведьма слегка дымилась – из ее ноздрей и ушей шел пар, источник тумана.

Констанция снова попыталась ее урезонить:

– Никто из нашего семейства вас не ловил и в бутылку не заточал. Дядюшка Монтгомери купил уже запечатанную бутылочку. У другого коллекционера.

– А как бы вам самой понравилось быть коллекционным экспонатом? – тоненьким, пронзительным голоском – точно нож по стеклу – продолжала возмущаться ведьма.

– Совсем бы не понравилось, но это же было так давно!

– Уж я-то точно знаю, как давно. Все это время, до последней секундочки, я просидела в вашей треклятой бутылке.

– Мне очень жаль, просто невероятно жаль, но никто же не знал, что вы там сидите. Никто не знал. Никто вам зла не хотел, и меньше всех – дядюшка Монтгомери.

– Это уж мне решать.

– Но это истинная правда. Он начал собирать диковинки, потому что решил, что собирать диких животных – жестоко. Серебряная бутылочка была частью его коллекции. Я помню, как она появилась. Я была совсем ребенком и очень испугалась. Но дядюшка заверил, что бояться нечего – бутылка-то пустая.

– Врете с три короба. Он сам сделал надпись на этикетке.

– Да, он сделал надпись на этикетке, но он просто повторил то, что услышал от кого-то другого. Его занимали диковинки и суеверия. И он думал, что посетителям тоже будет интересно.

– Так я просто диковинка! – не унималась ведьма. – А вы ни в чем не виноваты? Держали меня в бутылке целую вечность, лишили меня молодости и красоты. Сами-то не хотите посидеть в бутылке?

– Конечно, нет, – торопливо ответила Констанция. – Жаль, что я ничего не сделала раньше. Я всегда побаивалась этой бутылки, вот и держалась от нее подальше. Я уже говорила, мне жаль, что все так получилось. Но, ради всего святого, теперь вы свободны – чего же еще вы от нас хотите?

Повисло молчание, которое прервал ответ ведьмы. Она прошипела, как разгневанная кошка:

– Ничто святое меня больше не интересует. Проведя девяносто лет в бутылке…

– Но этот мальчик… Вы же его должница. Он вас выпустил. Подумайте о нем, прежде чем натворите еще больше страшных дел. Он…

– Я лучше подумаю о мести, – голос ведьмы сочился ядом.

Она подняла руки, растопырила пальцы и зависла над Констанцией, словно собираясь наложить на нее заклятие.

Хоть храбрости у Бена было не больше, чем у ломтика сыра в мышеловке, он понимал, что пришла пора действовать. Он откупорил бутылку, шагнул в комнату и произнес:

– На случай, если вам захочется обратно в бутылку. (Только он понятия не имел, как заставить ее это сделать.)

– Бен, я же велела тебе идти домой, – ахнула Констанция, а гиппопотам в тревоге даже притопнул ногой. Но Бен смотрел только на бутылку, с каждым мгновением она становилась все горячей и горячей. Она даже чуть-чуть толкалась у него в руке – так вибрирует включенный пылесос. Мальчик чувствовал неодолимую силу волшебства – бутылка притягивала ведьму, тащила за волосы, покалывала иголочками кожу.

Ведьма страшно перепугалась. Бен тоже был в полном ужасе. Зачем ему эта магия, особенная такая, которая опасна для всех живых существ – даже для ведьм. В данном случае Бен был немножечко на стороне ведьмы – она явно имела право сердиться.

Но беспокоиться было не о чем, ничего ужасного бутылка не сделала. Как только стало ясно, что прямая угроза миновала, ведьма противно захихикала:

– Тут еще нужно заклинание, и его ты, конечно, не знаешь. Я тебе, мальчик, ничего дурного не желаю, но обратно в эту бутылку ты меня не загонишь.

Сидя на спине у жука, она наклонилась к Бену и безо всякого предупреждения щелкнула пальцами обеих рук. И туман вокруг стал изменяться.

Он уплотнился, собрался в непроницаемую стену, словно сделанную из теплого снега. Запах тоже усилился, кислая липкая вонь стала совершенно непереносимой, и у Бена даже закружилась голова.

– Держись, – заухал Флам, – она пытается отрезать нас от Констанции.

Сыч был прав, теперь они даже не слышали голоса хозяйки музея.

– Мне надо до нее добраться, – застонал мальчик. Но его словно не пускала какая-то сила.

– Сложи ладони, словно роешь нору, – землеройка показала нужное движение лапками. Бен засунул бутылку в карман, чтобы освободить руки, потом сложил их, как посоветовала землеройка. Теперь у него получалось медленно продвигаться сквозь туман.

Но ведьма, увы, заметила их приближение. Она снова щелкнула пальцами, и туман стал уплотняться еще больше. Скоро он уже был как сладкая вата, отдельные нити обволакивали их гигантской паутиной, связывали Бену руки, чтобы он больше не мог рыть туман. У него только еле-еле получалось перебирать ногами, но все-таки он старался двигаться, потому что боялся, что их скоро совсем спеленает туманной паутиной.

– Рта пока лучше не раскрывать, – пропищала землеройка.

– Пробирайся к стене, – ухнул сыч. – Там выход.

Бен закрыл рот поплотнее, прищурил глаза, чтобы туда не лезла эта липкая гадость – но она все быстрее покрывала щеки и ресницы. Тогда он просто закрыл глаза, но это было ошибкой, теперь они совсем не разлипались. Он старался почти не дышать, но нити тумана все равно лезли в нос, а вонь была такая непереносимая, что дыхание спирало и во рту стоял горький вкус желчи.

Он бы наверно смертельно испугался, если бы не мысль – добраться до Констанции во что бы то ни стало. Она же его родственница, хоть и дальняя. Он ее нашел и ни за что больше не потеряет. Эта мысль помогала, и он хоть и с трудом, но продвигался вперед – малюсенькими шажками. Его почти совсем запеленало в кокон паутины, но довольно скоро мальчик почувствовал перед собой стену.

После этого стало немножко легче, теперь было на что опереться. Бен сделал еще пару шажков, но тут что-то царапнуло ему лоб и потянуло за волосы.

Что еще за напасть!

Руки Бен освободить не мог, они были крепко примотаны к телу. Он бы заорал, но тут кто-то тихонько прошипел:

– Молчи, а не то она тебя услышит.

Конечно, хамелеон. Хотя Бен не особенно обрадовался этой встрече, но в ту же минуту он почувствовал дуновение свежего воздуха и лицо очистилось хотя бы от части липких нитей. Он снова мог нормально дышать. Нормально двигаться. Открыть глаза. Вокруг него была уже не плотная стена, а всего лишь взвесь тумана, хотя все еще белая и непрозрачная. Они прорвались через преграду!

Прямо перед ним Леон свешивался с рамы картины и когтями раздирал сплошную завесу, сплетенную из нитей тумана. Что ни говори, он их вытащил, скажем прямо, спас им жизнь. Оставалось только довершить начатое. Много времени не понадобилось, у Бена теперь были свободны руки, а трое других орудовали кто когтями, кто зубами, кто клювом. Отдельные липкие нити, раньше такие крепкие, теперь висели клочьями порванной паутины.

– Прости, если я тебя напугал, но мне почему-то показалось, что ты не прочь подышать.

Раскаяния в голосе не слышалось, скорее гордость. Но Бен все равно от всей души поблагодарил хамелеона, да и не признать его заслуг было бы невежливо. Леон воспринял это как приглашение вскарабкаться мальчику на плечо, еще не занятое сычом.

– На этот раз я появился вовремя и помог. Не ждать же, пока ты выкинешь еще какую-нибудь глупость.

Бену такое утверждение показалось сущей наглостью, но теперь им нужна была любая помощь – любая!

Ведьма их снова заметила.

Ей было уже не до тумана, теперь она набросилась прямо на Бена.

Глава 24. Компенсация ущерба

Суматоха поднялась необычайная. Флам махал крыльями и летал вокруг ведьмы, пытаясь сбросить ее с жука. Землеройка, вцепившись сычу в спину, махала хвостом во все стороны и скалила зубы. Констанция размахивала руками и хлопала в ладоши, словно пытаясь поймать гигантского комара. Гиппопотам тоже не терял времени, он притопнул ногой и, широко открыв пасть, издал такой рык, что перепугал всех до смерти. Но толку от этого было мало – ведьма продолжала нападать на Бена сверху.

Она пролетела так близко, что крылышки жука задели щеку мальчика. Бен на мгновение глянул ведьме прямо в глаза – фиолетовые, полные ужаса. Ему приходилось приседать и уворачиваться, но он понимал, что ей наверно так же страшно, как и ему. Он знал: звери и люди особенно опасны, когда они испуганы. А как насчет ведьм?

– Смотрите, никакой бутылки, она в кармане, – выдохнул он.

Она снова спикировала на него, и он снова увернулся. И тут ему пришла в голову светлая мысль:

– А что, если мы вам найдем яйцо? Тогда вы нас оставите в покое?

– Яйцо? – ведьма притормозила жука на лету и с оттенком уважения взглянула на Бена.

Леон только этого и ждал. Мгновенный бросок – прямо в точку, и язык хамелеона крепко опоясал и ведьму, и ее жука.

То ли ведьму оглушил такой напор, то ли Констанция отреагировала с невероятной быстротой – прежде чем ведьма успела что-нибудь предпринять, старушка рванулась вперед, чуть не врезавшись в гиппопотама, и, когда Бен оказался рядом с ними, ведьма уже сидела, крепко зажатая в ладонях Констанции, и наружу торчала только ее голова. Лицо кислое, как лимон.

– Сидите смирно, и никаких выходок, – скомандовала Констанция. – А не то раздавлю.

– Только посмейте, – огрызнулась ведьма, – враз все превратитесь в долгоносиков.

– Держите ее покрепче, – посоветовал гиппопотам. – Похоже, она не умеет произносить заклинаний, не размахивая руками.

– Уверены?

Нет, до уверенности им было далеко.

Леон (удобно расположившийся на широкой спине гиппопотама) оторвался на минуту от игры с жуком.

– Неплохо было бы их обоих кинуть в печку.

Он толкнул жука, лежащего лапками кверху, и тот беспомощно завертелся на спинке.

– Это нечестно! – завопила ведьма. – Я без боя не сдамся!

– Давайте просто подарим ей яйцо, – умоляюще начал Бен. Он, конечно, боялся ведьмы, но все-таки ему было ее немножко жалко. – Тут такая куча птичьих яиц. Наверняка найдется одно ей по вкусу. А за это она нас оставит в покое.

– Умненький мальчик, – ядовито прошипела ведьма.

– Яйцо? – недоумевающе переспросила Констанция.

– Мне мама рассказывала про ведьм и яичную скорлупу.

– Не побоюсь сказать, мама твоя – умная женщина, если про такое знает, – вставила ведьма.

– С вашей стороны было бы умнее не нападать на Бена, – добавила Констанция. – Он уже дважды пытался вас защитить.

– Может, и перестану, если дадите яйцо.

Констанция рассердилась:

– Вы еще пытаетесь торговаться!

– Пойдемте взглянем на коллекцию яиц, – примирительно предложил гиппопотам. – Можно счесть яйцо компенсацией ущерба за несправедливое заключение – и обсудить другие условия.

– Я сильно сомневаюсь, что это заключение было несправедливым, – язвительно сказала Констанция, но покорно пошла вслед за сычом, землеройкой и гиппопотамом.

Бен завершал процессию. Он рад был вырваться из комнаты, наполненной туманом. Клочки тумана еще таились по углам и у двери в зал насекомых, но теперь он словно притих, как и сама ведьма. А вот в зале с птичьими яйцами тумана и следа не было.

Ведьма принялась внимательно осматривать витрину. Она пристально оглядела яйца певчих птичек, каштаново-медовое в крапинку яйцо ястреба, голубовато-белое яйцо гагарки. Она вытянула острый носик, чтобы быть поближе к ржаво-коричневому крапчатому яйцу страуса эму. Но в конце концов ведьма выбрала самое большое яйцо – огромное яйцо вымершей слоновой птицы.

– Вот это! – заявила она с загоревшимися от жадности глазами.

– Самое лучшее во всей коллекции! – запротестовала Констанция. – Самое редкое!

– Я тоже самая лучшая и самая редкая. Вы не можете отрицать моего права на компенсацию ущерба.

– Компенсацию… – гневно выдохнула Констанция. – Я не расстанусь с экспонатом, пока не услышу твердого обещания, что никого не обратят в долгоносиков и…

– Клянусь!

– Нет, я еще не кончила. Обещайте, что с Беном ничего не случится. И что вы избавите нас от этого тумана. Я хочу, чтобы мой музей вернулся в свой нормальный вид. И чтобы…

Речь Констанции прервалась стоном ведьмы:

– Я не могу! Никто не может! Первозданную магию отменить нельзя. Обещаю больше не вытворять ничего такого, но тот туман, который уже есть, должен сам собой рассеяться – когда время придет.

– Боюсь, что это правда, – подтвердил сыч, устроившийся на крышке витрины с яйцами.

– Но она же сама его сотворила, – возразила землеройка.

– Раз проливши молоко, обратно в бутылку его не соберешь, – объяснила ведьма.

– Лужу можно вытереть, – парировала Констанция.

У ведьмы был кислый вид.

– Я способна сотворить дюжину невозможных вещей, но рассеять магический туман не в моих силах. Не могу, и все! Подождите немножко, и он сам рассеется.

– И сколько ждать?

– Он растает в ярком солнечном свете, – хмыкнула ведьма. Все обернулись к окну, а там – только тусклые февральские сумерки.

– В это время года солнца не скоро дождешься, – вздохнула Констанция.

– Хотите, чтобы я ждала здесь с вами, или поверите мне на слово и отпустите? Отдайте яйцо, и я тут же исчезну, моргнуть не успеете.

– А с чего нам верить вам на слово? – спросила Констанция.

– Проблемы с доверием бывают только у дурных людей, – подмигнула ей ведьма. – Я же вам слово дала. Вы что, во мне сомневаетесь?

– Именно.

Гиппопотам повернулся к Констанции:

– Не судите, да не судимы будете.

– Ну пожалуйста, – взмолился Бен.

Ведьма ядовито улыбнулась.

Констанция закатила глаза. Похоже, она снова разозлилась:

– Не нравится мне этот план.

Но ей ничего не оставалось, как сдаться. Она отперла витрину, и ведьма с жуком без промедления нырнули внутрь.

Забравшись в витрину, оба промаршировали вдоль ряда экспонатов, пока не добрались до дальнего конца, где гордо красовалось яйцо вымершей слоновьей птицы. По сравнению с яйцом ведьма казалась совсем малюсенькой, но она встала на спину жука и принялась что-то мурлыкать своей награде, будто яйцо было живым существом. Она его и охаживала, и оглаживала, как барышник только что купленную лошадку. Скорлупа была старая, вся в трещинках, но под руками ведьмы она снова склеивалась и разглаживалась. Даже цвет побелел, и там, где ведьма касалась яйца, оно становилось все глаже, все новее, все крепче, словно его только что снесли.

Да и сама ведьма теперь заметно оправилась, она тоже набиралась сил от яйца. Ведьма вскочила на жука, и они понеслись – против часовой стрелки – вокруг яйца. Один круг, другой. А на третьем круге ведьма протянула руку и коснулась скорлупы ногтем указательного пальца левой руки. Там, где острый ноготь царапал поверхность, появлялась круговая трещинка, и скоро верхняя часть скорлупы откинулась, как крышка. Внутри яйца что-то светилось перламутровым светом. Но в яйце ничего не было, и ведьма с жуком влетели прямо внутрь. Тут гигантская скорлупа зашаталась на подставке и принялась кружиться вокруг собственной оси.

Тихо, как мышка, Констанция подкралась к витрине, захлопнула ее и заперла на ключ.

– Уж не знаю, что они задумали, но так просто им отсюда не выбраться, – она сложила руки на груди и взглянула на Бена. – А тебе давно пора домой. Пока еще в какую-нибудь переделку не угодил. Я же тебе давно велела отправляться восвояси.

Бен только хотел объяснить, почему он здесь, но тут случилась еще одна неприятность.

Открылись наружные двери, и кто-то вошел в музей. Ничего удивительного – музей открыт для посетителей, любой может войти. Странно, что до сих пор никого не было.

Леон спрыгнул на пол и исчез.

Посетительница прокричала от двери:

– Есть тут кто?

Всего три слова, но все сразу узнали голос.

Тара Лед.

Глава 25. Что случилось с яйцом слоновьей птицы

– Я сама ею займусь, – прошептала Констанция, приложив палец к губам. – А ты, Бен, делай что сказано. Выходи через заднюю дверь и немедленно домой.

Она поспешила к дверям, даже не обернувшись проверить, послушался ли он.

– Как же я пройду – там самый туман? – огорчился Бен.

– Вот и нам тоже пора, – заявила ведьма.

Она стояла, опершись руками о неровный край расколотой скорлупы, и медленно вращалась вместе с яйцом. Какой-то у нее вид виноватый. Еще что-то задумала? Что она еще выкинет, когда обнаружит, что ее заперли в витрине?

– Я помогу тебе переправиться через туман, Бен, – пообещал гиппопотам.

Заманчивое предложение, но Бену совсем не хотелось уходить.

– Давайте сначала узнаем, зачем пожаловала мисс Лед, – прошептал он и подобрался поближе к двери.

Констанция невозмутимо приветствовала Тару Лед. Глядя на пожилую даму, никто бы в жизни не догадался, какой необычный ей сегодня выдался денек.

– Мисс Лед! Какая неожиданность! Но вы немножко припозднились, мы уже закрываемся.

– Знаю-знаю, уже почти четыре, – бодро начала мисс Лед. – Я зашла на минутку и так рада, что вас застала. Хотела еще кое-что обсудить. Мне кажется, я плохо объяснила…

– Нет-нет, вы все прекрасно объяснили. И я все прекрасно поняла. Я прочла все ваши предложения. Очень интересные. Вы правы, настал момент серьезно подумать о будущем музея, но…

– Чудесно-чудесно…

– Нет-нет, это вы меня неправильно поняли, мисс Лед. Простите, если это идет вразрез с вашими планами, но музей совершенно точно не продается.

– Не продается?

– Именно так! – решительно повторила Констанция. – Не продается!

Тара Лед на секунду растерялась, но тут же зачастила:

– Но вы же понимаете, какие будут последствия? Вам совершенно необходим план на будущее.

– У меня есть план на будущее.

– Есть?

– Новый план, – с ледяной вежливостью подтвердила Констанция. – Мисс Лед, несмотря на мой преклонный возраст, я способна вести свои дела самостоятельно. Спасибо за ваше предложение, оно весьма щедрое. Я тщательно его обдумала. Однако у меня есть свои источники, и они меня проинформировали о кое-каких подробностях плана мистера Пика по отношению к музейному зданию, да и, честно говоря, о ваших планах тоже. Похоже, что вы собираетесь взять к себе в музей куда меньше экспонатов, чем обещали. Вы же сами понимаете, это полностью меняет дело.

Мисс Лед не скрывала удивления:

– Ваши источники? Что вы имеете в виду? Кто вам сказал?

Пока они разговаривали, через открытые двери музея внутрь проник холодный воздух; его струя добралась до зала с коллекцией птичьих яиц и до коридора, полного тумана. То ли туману холодок не понравился, то ли, наоборот, понравился, и даже очень, то ли это ведьма опять принялась за свое, но туман снова стал расползаться в разные стороны. Выглядело это довольно страшно: языки тумана потихоньку заполняли зал и двигались в сторону вестибюля.

– Эй, – яростно прошептал ведьме Бен. – Вы же обещали, что не будете больше напускать тумана.

– Я и не напускаю. Но я же не обещала, что он замрет на месте. Первозданная магия контролю не поддается. Чары действуют сами по себе, пока совсем не развеются.

– А как они действуют? – спросил Бен.

– Это в большой степени зависит от того, какие в этом доме обитают воспоминания, – подмигнула ему ведьма, а яйцо вдруг принялось крутиться с такой бешеной скоростью, что уже ничего нельзя было разглядеть. Потом яйцо слегка наклонилось, и в следующий момент его словно ветром сдуло – с резким свистом яйцо, ведьма и жук исчезли из виду.

В холле снова заговорила мисс Лед:

– Слышали свист? Смотрите, дым валит!

– Ужас какой! – торопливо ответила Констанция. – Я, наверно, оставила чайник на плите.

– Никакой это не чайник. Слишком громко. И дым так странно пахнет! Как средство для мытья посуды. Или клей. Вам чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо, вам лучше уже уйти. Мы тут специально используем дым с запахом… для пчел. В том-то все и дело. А пчелы посторонних не любят.

Констанция надеялась, что упоминание о пчелах испугает посетительницу, но та не сдавалась и становилась все подозрительнее.

– Там внутри кто-то есть, я слышу, как они разговаривают, – резко выдохнула мисс Лед. – Вы что, поверили болтовне этого мальчишки? Я видела, как он тут околачивался. От него одни неприятности. Он еще не ушел?

Теперь Бен рад был убраться куда подальше. Он ловко, одним прыжком вскочил на широкую спину гиппопотама. Однако оказалась, что шкура такая скользкая, что он чуть не свалился с другого бока. Уж поверьте, нелегко удержаться на спине у гиппопотама. Бену еле-еле удалось обхватить бока ногами. И когда гиппопотам поинтересовался, не пора ли трогаться, Бен был на все готов – ему даже думать не хотелось, что эта женщина сделает, если его обнаружит.

– Глупости какие, никого там нет, – между тем убеждала посетительницу Констанция. – Этот дым… он автоматический. Благодарю за беспокойство, но я предпочитаю сама управляться со своими делами, вы уж меня простите. Я, пожалуй, сегодня закрою пораньше…

– Но тут столько дыма! Неужели все для пчел? Может, у вас бойлер не в порядке?

– Ну да, конечно, бойлер, – Констанция повысила голос, словно хотела, чтобы и они услышали. – Именно-именно, я все время повторяю: бойлер у нас то и дело барахлит. Мне нужно немедленно на него взглянуть, вы уж меня извините…

Бен так и не узнал, извинила ли ее мисс Лед или нет. Гиппопотам уже ступил в коридор, и кругом заклубились вихри тумана. Голоса женщин пропали вдали. Да и туман снова принялся менять свои очертания.

Глава 26. Первозданная магия

Жутковато! Размытое пятно света в дальнем конце коридора было так далеко, словно Бен смотрел в перевернутый телескоп. Хуже того, когда Бен обернулся – вдруг можно вернуться туда, откуда они пришли, – выяснилось, что коридор бесконечно растянулся и в этом направлении. Вход в зал, где была витрина с коллекцией птичьих яиц, куда-то подевался.

– Лучше не оглядывайся, – сказал гиппопотам. – И не трусь. Когда боишься, дорога кажется еще длиннее.

– Я не трушу, – солгал Бен, хотя ужас подступал прямо к горлу. – Но мы словно вообще не двигаемся.

Гиппопотам попытался его утешить:

– Первозданная магия плодит зрительные иллюзии, но помни – они преходящи.

– А что значит «преходящи»?

– Помнишь, что ведьма сказала: подождите немножко, и чары рассеются…

– В ярком солнечном свете, – застонал мальчик. – Откуда ему тут взяться? А вдруг туман снова превратится в непроходимую паутину?

– Все возможно, – вздохнул гиппопотам. – Но раз ведьма исчезла, туман, скорее всего, постепенно еще как-нибудь изменится. Какова будет эта перемена, сказать не берусь, но постарайся запомнить – даже если в это трудно прямо сейчас поверить – в конце концов туман исчезнет, а мы с тобой все ближе и ближе к выходу. Если тебе страшно, обними меня покрепче, тогда не забудешь, что я тут, с тобой.

Обнадеживает, но не слишком. Бен все-таки устроился поудобнее на спине гиппопотама – почти лег, обняв зверя за толстую шею. Оказалось, что это очень утешительно: впервые за долгие часы страх пропал. Мальчик прижался холодной щекой к шкуре, теплой, как прогревшаяся на солнце старая газета. Гиппопотам шел себе и шел, а Бен лежал себе и лежал и ничего не делал. Незачем смотреть вперед – рано или поздно они доберутся до конца коридора. Вместо этого он вдруг нечаянно опустил глаза вниз. И снова жутко перепугался.

Рядом с ними в том же направлении маршировали сотни и тысячи насекомых. Вся энтомологическая коллекция музея пустилась в путь. Пчелы из сил выбивались, чтобы загнать всех обратно, но пчел явно не хватало, чтобы сдержать такую толпу. Все больше и больше насекомых лезло изо всех щелей. Они выползали из своего зала, строем ползли по стенам, забирались на потолок и висели там, растопырив длинные ножки.

У многих из спин все еще торчали булавки с музейными ярлычками. От неожиданности Бен не удержался и заорал.

Гиппопотам только тихонько вздохнул:

– Я думал, Флам тебя предупредил: туман способен оказывать влияние на экспонаты музея.

– Он предупредил, но я же не ожидал…

– Успокойся, ничего страшного нет. У нас скоро будут проблемы посерьезнее.

– Какие? – жалобно простонал Бен.

– Сам потом увидишь. А теперь помолчи и дай мне сосредоточиться.

Гиппопотам замолчал, и Бену ничего не оставалось, как удовлетвориться таким ответом. Только в этом ответе не было ничего удовлетворительного.

Впрочем, он немножко успокоился и теперь просто лежал на спине у гиппопотама и размышлял об увиденном. Насекомые не обращали на него ни малейшего внимания, его никто не кусал, не щипал и не жалил, никто по нему даже не ползал. По правде говоря, они его просто не замечали – они двигались словно во сне. Как только Бен понял, что опасности нет, он стал наблюдать за насекомыми без особого страха и отвращения.

– Можно сказать, что некоторые из них были раньше опасными хищниками, – гиппопотам словно прочел его мысли. – Но они охотятся только за тем, что хотят съесть. Вообще, большинство экспонатов нашей коллекции на природе убежали бы от тебя как можно дальше. Помни об этом. Только люди способны на месть и злодейские поступки. Самая большая опасность, скорее всего, угрожает тебе от представителей твоего собственного вида.

– Вы имеете в виду мисс Лед? – встревожился Бен. – Но она осталась там, с Констанцией.

– Очень жаль, что эта женщина появилась в часы работы музея: в любое другое время Леон бы с ней разобрался. Флам и землеройка сейчас с Констанцией, а о дверях позаботится Леон. Но за тебя я волнуюсь. Эта женщина ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. Держись от нее подальше.

– Я постараюсь, – с чувством произнес Бен. – А вдруг она теперь решит оставить нас в покое?

– Может быть, может быть, – уверенности в голосе гиппопотама не было.

Тут Бен заметил, что все двери куда-то исчезли, а деревянные паркетины сменились плиткой – они явно уже во внутреннем дворике. Удивительно, но где-то вдали все еще виднелся коридор, хотя они уже добрались до ведущих во дворик ступенек. Гиппопотам замедлил ход – вниз идти было тяжелее. Бен откинулся назад, чтобы удержаться на спине зверя. Оказывается, потолок тоже изменился – стал куда выше. К тому же сквозь крышу теперь просвечивало небо. Изменились и стены, хотя он не заметил когда. Кирпич и штукатурка пропали, превратились в стену тумана, крепкого и упругого, как резина. Теперь туман словно специально скрывал, что там, с другой стороны.

Они уже наверняка были во внутреннем дворике, но и тот, как предсказывал сыч, невероятно изменился. За плотными стенами тумана что-то билось и ломалось. Вернее, много чего билось и ломалось – грохот и скрежет слышались со всех сторон. Жуткие звуки с каждой минутой становились все более жуткими. Бену и раньше было страшновато, но по сравнению с теперешним ужасом прежний был просто пустяком. Да и насекомые куда-то пропали, наверно, просочились сквозь стену тумана, как капли воды или снега. Но если они смогли просочиться туда, что же может появиться оттуда?

– А вот и задняя дверь, – объявил гиппопотам.

Вот она, прямо перед ними. Старая металлическая дверь, покрытая серой, местами облупившейся краской, запертая на тяжелый старинный засов. Похоже, что через нее можно выйти из здания. Гиппопотам стал как вкопанный, и Бен потянулся вперед, чтобы открыть засов.

– Не трудись, – в глаза брызнула свежая зелень, хамелеон изменил окраску; до этого он полностью сливался с облупившейся стеной. Леон привычно потянул засов проворными пальцами, словно уже не раз это проделывал.

– Какие новости? – спросил гиппопотам, совершенно не удивившись. Он явно ожидал увидеть Леона именно тут.

– Эта женщина ушла, но она видела куда больше, чем хотелось бы. От нее теперь можно ожидать любых неприятностей, так что не стоит сразу же появляться у парадного входа. Она догадалась, что мальчик тут, и наверно сейчас его поджидает.

– Но мы добирались сюда целую вечность, – возразил Бен.

– Всего несколько минут, – сказал Леон.

– Так я и думал, – подтвердил гиппопотам. – Туман может творить разные шутки не только с пространством, но и со временем, вот нам минуты и показались часами. Не беспокойся, Бен, эта дверь хорошо укрыта, и тропинка к ней давно заросла. Вряд ли она будет тут слишком долго околачиваться из-за каких-то неясных подозрений – на улице холодно. К тому же люди всегда нетерпеливы и ужасно заняты.

– Главное, не забывай о реке. Проверишь, что там происходит? – попросил Леон.

– Конечно, – согласился гиппопотам. – Хотя с рекой все равно ничего не поделаешь.

Дверь распахнулась настежь, и гиппопотам вывалился наружу. Похоже, что и он это проделывал далеко не в первый раз.

Глава 27. Плотина

Тропинка вокруг музея совершенно заросла – казалось, ни пройти, ни проехать. Но гиппопотам легко прорывался сквозь сухие стебли с треском рассыпающихся в пыль растений. Не в силах больше двигаться и даже говорить, Бен скрючился у зверя на спине. Он и думать не мог – мозги отказали. Завис, как компьютер. Вокруг ворчливо каркали грачи, пахло перегнившей листвой и сырой землей. Бен ни разу не шевельнулся, пока они не добрались до реки. Тут они остановились, и мальчик словно очнулся – его оживил неумолчный шум падающей воды.

От излучины реки, где располагался музей, самого водопада видно не было, и разглядеть можно было только, как речная вода переливается через край дамбы. Облако белой пены и мощный гул несущейся воды свидетельствовали о том, с какой силой она обрушивается вниз. Несмотря на все мамины предупреждения об опасности, Бен пришел в восторг. Как же хочется подобраться поближе и все рассмотреть! Но пешеходный мостик над плотиной почти развалился – им давно уже никто не пользовался. Идти по мостику слишком опасно, а вот бетонные опоры, на которых он стоит, вроде достаточно надежные.

Чтобы перекричать шум водопада, Бену пришлось повысить голос:

– Будет наводнение, да?

– Вода стоит высоко, но она и раньше поднималась на такую высоту, и наводнения не было. Что бы они там ни замышляли, вряд ли Пик туда полезет, вряд ли решится что-нибудь предпринять – свалишься оттуда, разобьешься насмерть. Там такое течение, что сразу уйдешь под воду и утонешь.

– Значит, и нам нельзя поближе? – огорчился мальчик.

– Это было бы весьма неразумно, – согласился гиппопотам. Судя по глубоким складкам на морде, он был не очень доволен. Кажется, им, Беном.

Бен отвел глаза и уставился на быстрые водяные струи. Вал несся за валом и мгновенно исчезал, сменяясь следующим. Бен слез со спины зверя. Кроссовки тут же утонули в мокрой глине. Он все пытался представить себе, сколько воды переливается через дамбу за час, сколько перельется за всю ночь, за завтрашний день. Ясно, что с этой мощью, с этим напором ничего не поделаешь, река куда сильнее его. Столь же бесполезно, как пытаться изменить течение времени.

Так-то оно так, но мощь воды его будто заворожила. Он вдруг даже перестал беспокоиться. И понял, почему море так притягивало отца, заставляло рисковать всем на свете.

Гиппопотам особо не торопился возвращаться обратно в музей. Он по-дружески шагал рядом с мальчиком, на всякий случай заняв место между Беном и рекой – как бы чего не вышло.

Бен понимал: гиппопотам не вполне доверяет его здравому смыслу.

– Вы уж меня простите, – начал Бен. – Что бы я сегодня ни делал, все обернулось не к добру. Не надо было мне открывать эту бутылку.

– Так уж совсем не к добру? – спросил гиппопотам.

Бен глубоко вдохнул холодную взвесь воздуха и водяной пыли. Что же все-таки сегодня случилось хорошего?

– Теперь я, кажется, знаю, кто я. И немножко больше узнал об отце.

– Ты же именно ради этого сюда и пришел?

– Да, – и тут Бен что-то вспомнил. – У меня есть доказательство. Рыба-иглобрюх…

– Тебе и вправду нужны доказательства?

– Ну, маме наверняка понадобятся, – он похлопал себя по карману, где лежала вырезка из газеты, но это только напомнило ему о серебряной бутылке, тяжелой и холодной на ощупь. – Я бы мог избавиться от бутылки. Выбросить ее в реку.

– Мог бы. Но она – собственность музея.

– Может, заберете ее обратно?

– Как ты себе это представляешь? – гиппопотам расплылся в широченной ухмылке. – Мне не дарованы ни руки, ни карманы. Вернешь ее, когда в следующий раз придешь.

Бена снова пробрало холодом до костей.

– А сколько еще продержится туман?

Гиппопотам задумался:

– Какое-то время еще постоит. Ты же видел, как он все меняет. Но навсегда он ничего изменить не может, это ему неподвластно. Есть другие чары, они длятся куда дольше.

– Я как раз об этом подумал. Я подумал, что… – Бен только хотел рассказать про свои догадки, про голубой камень с дыркой, как гиппопотам вдруг страшно заторопился.

– Тебе пора домой. Что мама скажет, если узнает, что ты был в музее?

Бен улыбнулся:

– Она скажет: «Только не говори, что ты околачивался около плотины».

– Тогда беги, пока никто не узнал. Дальше я не пойду, пора возвращаться к Констанции, вдруг я ей понадоблюсь. Иди по тропинке вдоль здания, выйдешь на улицу чуть в стороне от парадного входа.

– Но мой велосипед спрятан в кустах возле входа в улей.

– Тогда он там тебя и ждет.

Бен тихонько пробирался по тропинке – молчаливые сумерки пугали мальчика. Наконец добрался до кустов рододендрона, под которыми был спрятан велосипед. Бен уже собрался вытащить велик, как вдруг где-то совсем рядом зазвенел мобильный телефон.

Ответил знакомый голос – Тара Лед!

С быстротой молнии мальчик юркнул под куст. Эта женщина расхаживала взад и вперед – ужасно близко. Бен из-под веток видел ее приближающиеся остроносые туфли. Оставалось только надеяться, что она так поглощена беседой по телефону, что не услышит, как он шуршит в кустах. А вдруг она меня поймает? Что тогда? – пронеслось в голове у мальчика.

– Думаете, я тут мокну, чтобы с вами болтать? – сердито шипела мисс Лед. – Конечно, это важно! Старуха отказалась наотрез. Она все знает.

Бен забился поглубже под куст. Только бы она не наклонилась и не увидела его кроссовки. Кажется, пока не заметила, хотя он так близко, что слышит голос ее собеседника, сердито орущего в телефон.

Голос Джулиана Пика.

И целый поток ругательств!

Дождик стучал по плотным листьям рододендрона, и укрытие Бена стало похоже на палатку. В любое другое время ему бы даже понравилось это уютное местечко. Но не сегодня. Не тогда, когда Тара Лед и ее телефон всего в паре шагов.

– Тут какие-то странные дела творятся, – продолжала она. – Дым валит, густой, как туман. Могу поклясться, что слышала голос этого мальчишки там, внутри. Уверена, что это тот же самый парень. Кто бы еще мог ей доложить про наши планы?

Пауза. Мужской голос отвечает, но тихо. Сердце Бена екнуло в испуге.

– Да, я всегда это подозревала… Вряд ли она сразу поверит мальчишке на слово, с чего бы. Кто ему поверит? Но лучше все же с этим делом покончить поскорее. Чем скорее, тем лучше.

С каким делом? – недоумевал Бен.

Ответа мужчины не разобрать, но интонации звучат так угрожающе, что трудно сомневаться в его намерениях.

– Да, через пару дней! – требовательно сказала Тара Лед. – Чем скорее, тем лучше. Ночью предсказывают сильный дождь. Хорошо. Тогда завтра вечером.

Зашумела машина. Когда она проехала, женщина отошла уже довольно далеко.

– Да, конечно, я могла бы посмотреть, если хотите, – услышал Бен. – У меня в багажнике есть сапоги. Что сделать – спуститься и проверить уровень воды в реке? Если только это, я могу…

Со стуком захлопнулся багажник, заглушая окончание фразы. Через минуту послышался шум мотора и машина отъехала.

Ее машина?

Похоже на то.

Бен для верности подождал еще немножко и не высовывался из-под куста, пока не убедился, что поблизости никого нет.

Капли воды с листьев скатывались по рукаву куртки, в наступивших сумерках никого не было видно. Только дождь, и никого вокруг. Он торопливо вытащил велосипед из-под куста и покатил прочь. Изо всех сил крутя педали, он промчался мимо строительной площадки. Пусто. Все рабочие уже ушли домой, у ворот припаркована одна машина – бежевая. В салоне машины медленно угасал свет – значит, кто-то только что вышел. Бен уже почти добрался до моста. А что, если это машина Тары Лед? Получается, она проехала всего несколько сотен метров.

Странно.

Что же Пик ей велел сделать?

Бен притормозил на мосту и попытался разглядеть, нет ли кого на строительной площадке. Впрочем, кого увидишь в такой темноте? Но тут внизу мелькнул лучик фонарика. Он высветил женщину в светлом пальто, разошелся кругом по воде. Женщина стояла прямо на берегу рядом с двумя огромными ивами, последними оставшимися от маленькой рощи. Деревья клонились к воде, в сумерках видны были их черные стволы, перекрученные, безобразные. Деревья стояли у самого берега. Скоро их тоже спилят, наверно. Странно, что их до сих пор не тронули. Наверно, Тара Лед тоже об этом думает.

Он все стоял и наблюдал за ней, но постепенно та часть его мозга, где таился голод, принялась нашептывать, что если поторопиться, то можно успеть домой до мамы – вдруг она после собрания еще зайдет в магазин. Тара Лед говорила про завтрашний вечер. Ну ладно, он вернется в музей завтра днем и маму приведет, как Констанция просила. Может, тогда все само собой устроится? Может, завтра будет солнечный день, вот туман и рассеется. Ведьмы-то больше нет.

– Возьму с собой папин камень, – пробормотал он. – На всякий случай.

Глава 28. Старая история

Бен добрался до дома раньше мамы. Конечно, удача, но, когда он вошел в квартиру и зажег свет, ему стало страшно одиноко. Он нашел пакет имбирных пряников и включил телевизор. Так лучше: он еще успеет посмотреть свои любимые мультики про кота-детектива. Кот устраивал вокруг себя жуткую неразбериху, а сам в это время преспокойненько расследовал преступления. И никого вся эта суматоха не волновала, ни его, ни кого другого. Вот бы так в жизни! Зачем только мне понадобилось открывать эту бутылку! – подумал он, дожевывая пряник.

Он умял немало пряников до того как услышал, что мама входит в дом. Бен виновато вскочил и, прежде чем броситься в прихожую и обнять маму, успел поставить чайник на плиту.

– Приятно, когда тебя так тепло встречают, – мама улыбнулась, но улыбка вышла усталой. – Как день прошел?

– Нормально. А как собрание?

Мама сняла пальто. Чайник закипел, и Бен заварил чай. Он положил три оставшихся пряника на тарелку, чтобы мама не заметила, сколько он уже съел.

– Для меня чай? – обрадовалась мама.

По телевизору передавали прогноз погоды: сильный ливень, ветер, местами возможны паводки.

– Нехорошо, – кивнула на экран мама и взяла чашку. – Они как раз говорили о новой стройке у реки. Этот самый застройщик там был и отвечал на вопросы.

– Новая стройка? Строительная площадка Джулиана Пика?

– Думаю, что да, – буркнула мама. – А тебе это откуда известно?

– А он говорил, поднимется ли квартирная плата?

Мама хмуро прихлебывала чай.

– Нет, не говорил, нет… – она взяла пряник с тарелки, так что и Бен взял один. – Но он был просто невыносим. Не ответил ни на один прямой вопрос и явно мечтал поскорее уйти. Ужасный грубиян. Все время смотрел на свой мобильник, пока другие выступали. Потом сказал, что у него только что появился другой проект и он будет им заниматься в ближайшем будущем. Не доверяю я ему ни капельки, но, похоже, ничего нового с нами прямо сейчас не произойдет.

– Могу поспорить, что этот его новый проект – музей!

– Давай сейчас не будем об этом. Слушай, мне еще на пару писем надо ответить. Поговорим попозже.

– А что на ужин?

– Бен, дорогой, ничего, если снова яйца? Я свежий хлеб купила, и джем еще остался.

– Только не яйца!

– Почему? – удивилась мама. – Ну, у нас еще есть рыбные палочки. Но ты же их не очень любишь.

– Сегодня люблю.

Но она уже поднималась наверх.

Бен вздохнул и принялся за домашние задания. На тарелке оставался еще один пряник. Бен как раз раздумывал о том, как одиноко этому бедному прянику.

– Бен, поднимись немедленно! – голос у мамы был странный.

Он взлетел по ступеням.

– Что случилось?

В таком гневе он ее еще не видел. На экране было его поддельное письмо!

– Ой!

– Объясни мне, что это все значит!

– Прости, мамочка, я просто должен был… я…

– Прости, мамочка? Это непростительное поведение! Бен, я всегда тебе доверяла! Как ты мог…

– Я должен был… Музей только днем открыт.

– Должен был? О чем это ты, Бен? Ты ничего не должен. Это не оправдание – ни для подделки писем, ни для прогулов.

Теперь он тоже кричал:

– Я должен был пойти. Ты не хочешь со мной разговаривать. Я должен был узнать про папу. Должен!

Выкрикнув последнее «должен», он в ярости бросился в свою комнату. Сел на кровать, изо всех сил стараясь не заплакать. Полез в карман за носовым платком и наткнулся на вырезку из газеты.

Почти сразу же мама тихонько постучалась в дверь. Она вошла и села рядом с ним на кровать.

Бен протянул ей клочок пожелтевшей бумаги. Они молча прочла.

– Где ты это взял?

– В музее. На камине у мисс Гарнер-Ги.

– Она сама тебе это дала?

Он оставил вопрос без ответа.

– Это папа, да? И мы… Почему же тут сказано, что мы поплыли вместе с ним?

Мама глубоко вздохнула:

– Это ошибка. Газеты тоже иногда ошибаются.

– Но ты ей так и не сказала, что это ошибка. Она думала…

Мама нетерпеливо мотнула головой.

– Послушай, я с ней даже не знакома. В то время мне совсем не хотелось с ней знакомиться. Она все время подзуживала твоего отца на еще одно путешествие. А я умоляла его больше никуда не ездить.

– Это тогда он взял меня в музей?

Он думал, что она не ответит. Но она тяжело вздохнула и сказала:

– Да, он тебя взял с собой. Они тогда в первый раз встретились. Они с ней дальние-предальние родственники.

– Его дед был ее дядей.

– Так ты с ней разговаривал? – тихо проговорила мама. – Наверно, надо было поговорить, раз уж ты туда пришел.

– Я мало с ней разговаривал, – буркнул Бен. – А почему же ты все-таки ей не сказала, что мы остались в живых?

– Потому что, когда твой отец не вернулся, я решила, что это она во всем виновата, – мама провела рукой по глазам и заговорила спокойнее. – Я понимаю, что, наверно, была неправа… Но я так горевала, Бен. Мне было так трудно. А потом время ушло, и казалось, что не стоит к этому возвращаться. Честно говоря, я была уверена, что она давным-давно умерла. Когда я узнала, что у реки строят новые дома, я решила, что музея тоже уже нет.

– А проверить?

– Наверно, надо было проверить. Но мне даже думать об этом не хотелось. Столько было разных забот и хлопот. Я даже не знала, помнит ли она, как меня зовут… Было бы так странно… появиться на пороге… запросто… ниоткуда… Я же тебе рассказывала, мы с твоим отцом так и не поженились. У меня никаких прав ни на что не было. И он ей довольно-таки дальний родственник, двоюродный племянник. Она бы могла подумать… ну, я не знаю… что я хочу от нее денег… Непорядочные люди иногда пытаются надувать одиноких старушек.

– Ты говорила, что вы с папой в Австралии познакомились.

– Да, – кивнула мама и замолчала.

Бен не сводил с мамы пристального взгляда, вдруг еще что-нибудь расскажет, и ей ничего не оставалось, как снова начать:

– В первый же вечер, когда мы с ним встретились, выяснилось, что его семья из моего города. Отсюда, из этого самого места. Я так соскучилась по дому… Казалось, это судьба. Он мне рассказал, что его прадедушка основал в нашем городе музей. В моем родном городе! Я тогда мало интересовалась музеями, поэтому никогда в нем не была, но твой отец мечтал его посетить – значит, у нас было что-то общее. Но больше – почти ничего. Понимаешь, мне хотелось тихой жизни. Я хотела вернуться домой, а он искал приключений. Знаешь, Бен, совсем не так легко строить совместную жизнь с тем, кто постоянно стремится исследовать неведомое.

В конце концов у меня кончились силы, я уехала от него и вернулась сюда. И тогда поняла, что жду ребенка – тебя. Здесь ты и родился, в этом самом городе. Твой отец ничего о тебе не знал – по крайней мере тогда. Он приехал сюда, когда тебе было уже два года. Появился с другого конца света, чтобы меня найти. А нашел еще и тебя – и страшно обрадовался.

Он так тебя любил, Бен, и какое-то время мы были по-настоящему счастливы. Он пообещал бросить свои морские экспедиции и поселиться здесь. Он сказал, что поищет свою родственницу, – и она тут же предложила ему работу. Но стоило ему побывать в музее, как все началось снова.

Он хотел отправиться в последнюю экспедицию. Я пыталась его отговорить – ради тебя и ради себя самой. Но… – она вздохнула, и голос ее угас. – Ты сам знаешь, что дальше случилось.

– Похоже, что Гарнер-Ги жить не могут без странствий и открытий, – пробормотал Бен. – Я тоже из этой семьи. Вот и нашел музей.

– Да уж, похоже на то, – мрачно кивнула мама.

– Музей совершенно потрясающий, – выпалил Бен. – Но, мама, у них большие неприятности. Этот человек – Пик – он хочет купить здание и все сломать. И если мисс Гарнер-Ги не согласится продать, он затопит музей, чтобы уже наверняка.

– Бен, ну это слишком. Откуда у тебя такие сведения?

Мальчик передал ей разговор в кафе.

– А ты рассказал об этом старой даме?

– Да, но, мне кажется, она не поверила, что ее грозятся затопить.

– А она знает, кто ты такой?

Бен помедлил:

– Похоже, она сразу догадалась. Мама, она уже совсем старая, и у нее нет никаких других родственников – только я.

– В следующий раз мне все же придется пойти с тобой, – вздохнула мама.

– Можно прямо сейчас пойдем?

– Не говори глупостей…

– Но…

– Нет, Бен, сегодня никто никуда больше не пойдет. Посмотри, какой ливень, прямо как из ведра.

Мама протянула руку и положила что-то ему на ладонь – папин камень.

– Ты его у компьютера забыл.

Он глянул на камень.

– И ты сразу догадалась про письмо?

– Ну, начала подозревать, по крайней мере. Да ладно. Пошли уже сварим эти яйца. Я принесла свежего хлеба с хрустящей корочкой.

Бен понял, что она напрочь забыла о рыбных палочках.

– Хорошо. Яйца так яйца. Но сегодня я расскажу тебе совсем другую историю, волшебную. О ведьме в бутылке и о гиппопотаме…

– Не уверена, что у меня есть силы еще и на волшебную историю. Может, хватит на сегодня?

– Никак не хватит! – он потянулся, чтобы ее обнять. – К тому же это правдивая история.

Глава 29. Бурная ночь

Ближе к ночи началась гроза и дождь с еще большей силой забарабанил по мостовой. В такую погоду забиться бы в улей и не высовываться – прямо скажем, погода нелетная. Но пчелы мчались вперед наперекор буре, неслись вместе с ветром, пока не добрались наконец до одной крыши – далеко-далеко от родного улья.

Они разом нырнули в домовую трубу. Там было темным-темно, но камин давно не топился, сажа засохла и осыпалась, так что ничего плохого с ними не случилось. Пчелы спускались все ниже и ниже, пока вдали не забрезжило светлое пятнышко. Камин был забит досками, но пчелы одна за другой пролезали в комнату через маленькую щелку. Там они рассаживались на стене и, оставляя черные помарки на обоях, принимались стряхивать сажу с отяжелевших крылышек…

Бен внезапно проснулся. Что его разбудило – гром? Он отчетливо помнил прерванный сон – словно эта картинка все еще стояла перед глазами. Ему приснился берег реки, две ивы с перекрученными стволами, ясно различимые при вспышках молний.

– Мама, – Бен резко сел в постели.

Она, наверно, тоже не спала, потому что через секунду уже стояла рядом.

– Что такое? Грома испугался?

– Я же не младенец грозы пугаться.

– Нет, конечно. Но там такая буря. Льет не переставая.

– Мам, я вот думаю… А если огромное дерево упадет в запруду?

– Бен, ну что за разговор в середине ночи?

– Важный разговор. Что, если ствол дерева застрянет в дамбе?

– Ну, наверно, дамбу… – последнее слово она произнесла почти шепотом, – затопит…

– Именно! И тогда затопит музей.

– А на берегу есть большие деревья?

– На строительной площадке остались два. Прямо у кромки воды. Я их заметил… – он нервно сглотнул, вдруг мама догадается, что он был у самой реки. И торопливо добавил: – Я на них с безопасного расстояния смотрел, мам, с моста. Они такие заметные, потому что все остальные срубили. Они так странно там смотрятся, словно их специально оставили, чтобы в воду столкнуть в подходящий момент.

Мама ничего не ответила, но Бен знал: она понимает, о чем он говорит.

Бен спрыгнул с кровати.

– Пока кто-нибудь заметит, будет поздно, музей уже затопит.

– Бен, – покачала головой мама, – в такую ночь никто туда не сунется.

– Спорю, что он уже там. И я тоже туда пойду.

– НИКУДА ты не пойдешь! Я тебя близко не подпущу к реке в такую бурю. Если я сочту, что опасность существует, то позвоню в полицию, – она обняла сына. – С утра мы пойдем вместе. А теперь – спать.

Бен надел на шею папин камешек и снова лег в постель. Но уснуть он не мог. Он принялся считать овец. Потом попытался считать гиппопотамов. Ничего не помогало, и он открыл глаза.

– МАМА!

Он мигом прибежала.

– Что еще?

– Смотри! – он указал на заложенный камин.

С одной стороны была щель, и в нее протиснулась пчела. Потом другая. И еще одна. А на стене их и так уже было немало.

– Вот это да! – выдохнула мама. – Наверно, буря повредила их гнездо. Иди в другую комнату, а утром я вызову санитарную службу.

– Нет! Подожди! Они нас нашли! Смотри.

Пчелиные тельца выстроились в дрожащие буквы:

СЕЙЧАС

– Теперь ты мне веришь?

Мама мигнула, а потом резко села на кровать Бена.

– Даже не знаю, верить ли собственным глазам.

– Я же тебе говорил. Они всё знают. И некоторые другие звери тоже.

– Бен, но не могу же я поверить… – она оборвала фразу на полуслове, потому что пчелы перестроились так, что теперь получились два слова:

ИЛИ НИКОГДА

Мама резко встала.

– Хорошо, я звоню в полицию.

Ее чуть покачивало, но она решительно отправилась к телефону.

Бен смотрел на нее в тревоге.

Пчелы тоже встревожились.

Но маму уже оставили все сомнения, и она довольно толково принялась объяснять ситуацию в телефонную трубку. Бен прижался к маме – приятно, когда тебе верят.

– Да, – сказала она в телефон, потом более решительно, – да, именно сегодня. Ночью.

Потом нахмурилась.

– Да, у меня есть основания подозревать. Плотину может затопить, – теперь она уже порядочно сердилась. – Да, я знаю, что льет сильный дождь, но это не значит…

Бен крутил шнурок, висящий на шее. Слишком долго, слишком долго. Мама заговорила немножко громче:

– Да, человек, которого я подозреваю, владелец этого участка, но я считаю, что вам надо проверить прямо сейчас… Как скоро вы можете там быть?

Она замолчала, выслушивая длинный ответ. Бен не мог разобрать ни слова. Он ерзал от нетерпения. Они с мамой сами могут проверить, что там происходит. Он повертел в руках папин камень. Вот бы отец был здесь! Он храбрый. Он бы сразу туда помчался. Тут ему сразу стало стыдно: мама ни в чем не виновата, она – его любимая мама. Он крепко ее обнял, словно прося прощения за дурные мысли.

– Да… понятно… хорошо… – мама явно заканчивала разговор. – Спасибо вам большое.

Она довольно резко бросила трубку.

– Ветер оборвал провода, и они сильно заняты, – вздохнула она. – Пошлют попозже патрульную машину.

– Но откуда они знают, куда ехать? – спросил Бен. – Ты же им не сказала. Откуда они знают, где именно у реки?

Мама мгновенно рассвирепела:

– И то правда. Они адреса не спросили. Они мне не поверили, ни одному моему слову не поверили. Они решили, что я вздорная тетка, которой что-то причудилось, – могу поспорить, что они никого посылать не собираются.

– Но они же должны… ты же пожаловалась…

– Может, и должны. Наверно, пошлют кого-нибудь взглянуть на запруду поближе к утру – они даже не сказали когда.

– Что же теперь делать?

Мама уставилась в пол, губы в ниточку. Затем скомандовала:

– Одевайся. Сами пойдем.

– Ура! – закричал Бен.

Через десять минут, когда они открыли дверь, пчелы снялись со стены и исчезли во тьме.

Бен ужасно расстроился.

– Я уверена, что они знают дорогу, – твердо сказала мама, пока они садились на велосипеды. – Может быть, ветер быстро-быстро домчит их до дома.

А вдруг не домчит?

Крутить педали и одновременно разговаривать не получалось – в лицо били струи дождя, а ветер грозился ссадить их с велосипедов; вода выплескивалась из придорожной канавы прямо под колеса – небольшое удовольствие. На мосту ветер ярился еще сильнее, так что они почти не решались глянуть вниз на реку. Но и взглядов украдкой хватило, чтобы понять, как высоко стоит вода. Она заливала берега, бурлила и кипела, и в ней отражались тусклый свет фонарей, темное небо и черные-пречерные тучи.

Незадолго до поворота на Круговую аллею мама остановилась, выключила велосипедный фонарик и знаком показала Бену сделать то же самое.

– Но это же опасно, – удивился Бен.

– Раньше надо было беспокоиться об опасности, – хмыкнула мама. – А не тогда, когда ты меня потащил среди ночи ловить подлого застройщика. Лучше, чтобы нас никто не видел.

– Думаешь, он там? – у Бена от страха дрогнул голос.

– Хотелось бы застукать его на месте преступления. Тогда можно сразу сообщить в полицию.

– Жалко, мобильника нет.

– Нет так нет, ты же знаешь – мой сломался. А денег на новый сейчас взять неоткуда. Поехали. Главное, никому на глаза не попадаться.

Ночью безлюдная Круговая аллея казалась таинственной, так мало здесь было уличных фонарей. Река и та была лучше освещена.

Вместо домов с одной стороны тянулся бесконечный забор, скрывавший строительный участок. Среди заляпанных грязью плакатов, рекламирующих давно забытый рок-ансамбль, висела аккуратная доска с изображением красивых новых домиков. Надпись гласила:

– Ох, недешевые будут домики, – проворчала мама.

Но Бен ничего не ответил, только показал на створки ворот, болтающиеся туда-сюда под порывами ветра.

Мама резко притормозила. Бен тоже.

Они переглянулись, спрыгнули с велосипедов и прислонили их к забору. В воздухе таилась разлитая угроза – теперь куда более реальная; Бен, казалось, чувствовал ее вкус – противный, словно скисшее молоко.

– Может, кто-то закрыть забыл? – прошептала мама.

– Идем?

Мама глянула в открытые ворота – глаза ее горели боевым огнем.

– Почему бы и нет! Надо же проверить, стоят ли еще эти деревья.

Глава 30. Нарушители

Со строительной площадки виден был музей. Он располагался среди небольшой рощи в излучине реки. Деревья полностью загораживали вид на запруду.

– Теперь понятно, почему Пик хочет прибрать к рукам этот клочок земли, – пробормотала мама. – Прямо рядышком. Если он избавится от музея, то сможет построить втрое больше домов и выручить куда больше денег.

– Но мы ему не дадим.

Несмотря на холод, он расстегнул воротник куртки и тронул папин камень – на счастье. Они двигались мимо недостроенных домов, бетономешалок, гор кирпича, щебенки и гравия, за которыми, словно боевые машины, таились в темноте бульдозеры. Дренажные трубы лежали штабелями, как дальнобойные снаряды, укрытые хлопающими на ветру полотнищами брезента. Под ногами грязь и глина, бесконечные лужи и прорытые канавы.

То и дело громыхал гром. Следующая молния блеснула особенно ярко, и Бен увидел на фоне побелевшего неба дерево – одно. Второго не было! Вместо него прямо на берегу притаился экскаватор.

– Что такое? – забеспокоилась мама.

– Одного дерева уже нет! – выдохнул Бен.

– Ты уверен?

– Ага.

Оба уставились в темноту. Ничего не разглядеть.

– Мне показалось, что там экскаватор стоит.

Мама взглянула на сына и кивнула:

– Точно! Смотри, вот колея совсем свежая, в ней еще вода не накопилась. Экскаватор совсем недавно проехал к реке.

– Значит, Пик там. Там!

Теперь оба молча вглядывались в темноту.

– Может, и нет. Но к утру, если вода еще выше поднимется, точно никаких следов не останется.

– Пошли тогда, – Бен схватил маму за руку и потащил за собой.

– Нет, Бен, подожди, – она потянула его обратно. – Это по-настоящему опасно. Если он там, он в экскаваторе. Такого я не ждала… Нечего тебе тут делать. Он может… – она тревожно оборвала саму себя. – Пора идти за подмогой. Давай найдем телефон-автомат и снова позвоним в полицию. Мы уже достаточно видели, чтобы снова позвонить.

– А он пока столкнет в воду второе дерево? – Бен не верил своим ушам. Мама решила идти на попятный – в такой момент! Опустила плечи, повернулась к воротам. Собирается уходить! Так нельзя, нельзя! В отчаянье он выкрикнул: – Папа бы так легко не сдался!

Сказал и сам тут же пожалел о своих словах. У мамы стало такое лицо, словно он ее ударил. Что же он наделал! Он, конечно, сам во всем виноват, обидел маму. Но и она тоже не права – заставила его произнести такие жестокие слова.

– В любом случае, я иду туда, – крикнул он и рванулся вперед, куда вела свежая колея.

– Подожди, – закричала она вслед. – Я с тобой.

Но Бен не стал ее дожидаться, он понесся так быстро, что тут же потерял равновесие и плюхнулся на землю – изношенные подметки старых ботинок скользили на растекшейся глине.

Мама грустно улыбнулась и подхватила сына. Он был весь в глине – даже лицо.

– Теперь ты точно хорошо замаскировался, – вот и все, что она сказала.

Бен боялся поднять глаза, но она уже не сердилась и крепко его обняла – хоть он весь извалялся в грязи.

Все еще не отпуская сына, она махнула в сторону длинного вала недавно насыпанной земли, который протянулся вдоль берега реки.

– Видишь? Всю эту землю насыпали, чтобы защитить стройку от наводнения. Чтобы вода потекла в сторону музея. Давай залезем наверх, оттуда будет лучше видно. Тогда и решим, что делать.

Бен только кивнул.

Мама решительным шагом устремилась вперед. Он шел сзади, ему все еще было стыдно за свои ужасные слова, но теперь уже не до сожалений, надо карабкаться вверх по раскисшей скользкой глине. Нелегкая задача. Оба пару раз соскальзывали и снова поднимались. Двигаться было трудно, на ботинки налипала грязь. Но старались они не зря.

Отсюда было видно все. Бурные, пенящиеся воды реки омывали одиноко стоящую иву. Второго дерева не было. Но его скрюченный ствол лежал поперек потока, увеличивая высоту плотины. Вода уже не могла течь свободно и поднималась все выше.

– Да, он все точно рассчитал, – сказала мама. – Дерево именно там, где оно сильнее всего мешает потоку воды. Он, должно быть, хорошо знает местные течения. И вода смоет все следы.

Она показала на одинокое дерево вдали. Экскаваторная колея вела именно туда, а сама машина стояла чуть поодаль. В кабине не было света, казалось, что она пуста.

– Пошли, Бен. Он уже сбежал, наверно. Но нам теперь есть о чем сообщить в полицию.

Стоило ей повернуться, как у подножия глиняного холма раздался голос:

– Это мне есть о чем сообщить в полицию. Что вы делаете на моей земле в два часа ночи? Это, между прочим, частное владение.

Они замерли на месте. В свете фонарика вырисовывалась грузная фигура: голова яйцом, широкие плечи, тяжелые сапоги. Джулиан Пик собственной персоной!

Бен в испуге потянул маму за рукав:

– Пойдем скорее!

Но мама рассердилась не на шутку и зашипела на Пика, как гусыня:

– Дерево с вашей земли упало на плотину. Вода может затопить музей. Что вы собираетесь делать?

– Я? – прорычал мужчина, а потом коротко и зло рассмеялся – жуткий звук. – Я тут, чтобы и второе в воду не упало. А вот вы что тут делаете?

Мама загородила собой Бена и указала на экскаватор:

– Полно врать-то. Вы же сами его в воду и столкнули.

– Как вы смеете меня обвинять! Совсем с ума сошли? Я-то тут при чем?

От ужаса Бен застыл на месте и только еле слышно шептал маме:

– Идем отсюда.

Но она храбро шагнула вперед, все еще загораживая собой Бена. Бросив на Пика уничтожающий взгляд, она заявила:

– Сдается мне, что вы тут очень даже при чем.

Луч фонарика упал на лицо мистера Пика. Он был зол, как дьявол.

– Наглости вам не занимать! – проревел он и начал карабкаться наверх.

Бен в ужасе задрожал, но мама не отступила.

Когда тяжелые мужские сапоги добрались до верхней кромки насыпи, мокрая глина поползла вниз. Земля поддалась и начала осыпаться. Мама, стоявшая на самом краю, не удержалась на ползущей глине, потеряла равновесие, замахала руками, но схватиться было не за что – только за воздух.

– Мама! – завопил Бен.

– Эй вы! – рявкнул Пик. – Поосторожней, мисс…

Мама издала сдавленный крик, и тут небо словно повернулось, а земля накренилась, и маму в одно мгновение утащило в темную, хищную, ждущую своей жертвы воду.

БУЛТЫХ!!!!

Взорвался фонтан белых брызг – время словно остановилось. Секунда – и течение подхватило маму, а реальный мир лопнул, как мыльный пузырь.

Глава 31. Погоня

– МАМА! МАМА! ТОЛЬКО НЕ МОЯ МАМА! – в панике орал Бен. У него от страха чуть сердце не разорвалось, а река, дикая и древняя, шипя и разбрасывая пену, бушевала и тащила маму туда, куда, несомненно, утащила уже многих. Мальчик в ужасе и отчаянии рванулся к самой кромке воды. Что делать?

Пик поймал его в последнюю минуту.

– С ума сошел? Если ты за ней прыгнешь, мне придется двоих выуживать.

Он схватил мальчика за плечи, оба не сводили глаз с мамы, отчаянно боровшейся с течением. Казалось, что она проигрывает первую битву и вода тянет ее в темную глубину.

– Она плавать-то умеет? – прокричал мистер Пик.

– Да, – Бен попытался освободиться. – Она отлично плавает.

Мальчик продолжал кричать, что спасет ее, умолял держаться. Его голос вряд ли доносился до мамы, вода ревела ужасно громко. Вот она снова вынырнула на поверхность – молотит руками и ногами, а течение тащит ее все дальше, на середину реки.

И тут она пропала из виду.

Мальчик в тревоге повернулся к Пику:

– Спасите ее, спасите! Ну пожалуйста!

Пик шумно вздохнул.

– Может, она и справится.

Он вытащил фонарик и шагнул ближе к кромке воды, стараясь осветить бурлящий поток.

– Мне в такой воде не выплыть, – хмыкнул он. – Нужна веревка.

В свете фонарика блеснули зубы, и Бену снова показалось, что у него их гораздо больше, чем положено нормальному человеку.

– Звоните скорее в полицию, – умолял Бен.

– Здесь связь не ловится, – как-то слишком поспешно ответил Пик. – Нужно подойти поближе к улице.

Бен все еще надеялся, что у взрослого все получится – он все организует и спасет маму. Так легко довериться взрослому, кому угодно, даже Пику, которому он совершенно не доверяет. Конечно, доброты в нем ни на грош, но, может быть, хоть какая-то порядочность осталась? Нет, ни доброты, ни порядочности – только злые огоньки в поросячьих глазках. Один глаз дергается – Бен почему-то сразу понял, что это не к добру.

И тут Пик на него набросился.

Бен увернулся от цепких рук и рванул прочь.

Пик заревел и помчался за Беном, но грузному мужчине трудно догнать юркого мальчишку – да еще когда бежать надо по скользкой глине.

Ловкий и увертливый, несмотря на короткие ноги, Бен в ужасе несся на полной скорости. Он карабкался на земляной вал, уверенный, что Пик хочет столкнуть его в воду. Но сначала его, Бена, надо поймать.

Мужчине это почти удалось. Бен почувствовал, что его хватают за полу куртки, но в эту минуту он добрался до самого верха, рванулся, освободился и кубарем покатился вниз, в темноту.

Там, внизу, было гораздо темнее, свет не отражался от реки; теперь у него были все шансы избавиться от погони, вернуться назад и попытаться выручить маму.

Вспышка! Включился фонарик.

Серебристо-белые тени метались по черной земле – Бен мчался зигзагами, увертываясь от преследователя. Теперь Пик его отчетливо видел, но все же свет помогал Бену – он бежал быстрее, не проваливаясь в глубокие ямы. Пик тоже это понял, фонарик мигнул, угасая, но Бен все равно несся вперед, в темноту – быстрее испуганного зайца, быстрее легкого перышка, по грязи и глине, перепрыгивая через канавы, оскользаясь, но каждый раз все же ухитряясь подняться на ноги. Бен уже ничего не чувствовал, ему казалось, что он смотрит на себя со стороны – это кто-то другой бежит не останавливаясь. Он мчался мимо строящихся домов, путаясь в лабиринте наваленного кирпича, – Пик прекрасно знал свою строительную площадку, а Бен был тут в первый раз.

Поэтому-то расстояние между ними стремительно сокращалось. Тяжелые сапоги бухали все ближе, хриплое дыхание становилось все отчетливей. Пик то и дело включал фонарик. Каждый раз, когда свет настигал Бена, его тень становилась все ярче, все короче.

Бен ужасно устал. В боку непереносимо кололо.

Он вбежал в узкое ущелье между двумя только что построенными стенами. Боль острыми зубами впивалась в бок. Пришлось замедлить шаг, чтобы утишить боль. Бен завернул за угол, нырнул в строящийся дом и скрючился под стеной, массируя бок. Затаил дыхание, надеясь остаться незамеченным.

Тяжелый топот сапог. Промчался мимо. Удалось!

Увы, нет. Фонарик внезапно высветил скрюченную фигурку – деваться некуда, ловушка.

Пик приближался, шумно выдыхая на каждом шагу.

Ужас придал Бену силы, и он с размаху вскарабкался на стену, не обращая внимания на содранную кожу и поломанные ногти, на разбитые при приземлении коленки. Пик рассерженно заревел, но Бен уже удирал по развороченному проходу между зданиями, а сердце колотилось в груди в такт каждому шагу.

Сил оставалось совсем мало, а погоня никак не отставала. У Бена перед глазами все время стояла одна и та же картина: мама падает в пенящуюся воду. У мальчика снова перехватило горло, глаза налились слезами, он шагнул не глядя и чуть не угодил в очередную канаву. В последний момент сумел ее перепрыгнуть и не свалиться – отблеск воды на дне канавы предупредил об опасности. Неуклюже приземлился, попытался сделать еще один шаг и окончательно рухнул прямо в грязную глину, перекатился пару раз и лежал теперь в грязи, дрожа и боясь пошевельнуться. Джулиан Пик был совсем рядом.

Сейчас его поймают!

И что тогда?

Пальцы Бена вцепились в папин камень, он молча умолял ночь укрыть его, сделать невидимым.

Не дойдя до Бена пары шагов, Пик остановился, выругался, зажег фонарик, поводил кругом, но Бен каким-то чудом остался в тени.

Пик побежал вперед, а Бен продолжал лежать в грязи. Пик его не поймал, но от этого было не легче – все равно виноват во всем он один.

Глава 32. Ужас, просто ужас

Бен повернулся на бок, в животе кололо и болело, но это были пустяки. Его мучила, просто убивала мысль о маме в ледяной воде. Хватит у него силы воли вернуться к реке? Что там делать – смотреть на черную воду, поглотившую маму? Ужас какой – вдруг она не вернется, вдруг она утонула? Бену стало совсем плохо. Он обхватил голову руками, крепко зажмурился, пытаясь прогнать невыносимую мысль. Не помогло. Она угнездилась внутри, а ему самому, как раненому зверьку, хотелось лишь одного – свернуться в клубочек и забиться подальше в норку.

Вот она – норка! Штабель дренажных труб. Особо не размышляя, Бен выбрал одну из нижнего ряда и протиснулся внутрь. Труба узкая, только-только ребенку пролезть – самое оно.

В трубе было темным-темно и пахло падалью. На дне – застоявшаяся вода. Но Бену было уже все равно. Главное – здесь его Пик не достанет. Вдобавок из трубы можно выбраться в обе стороны – в каждом конце по выходу. Бен забрался в самую середину, плюхнулся в холодную лужу и прислонился – щекой и плечом – к склизкому бетону. В душе – полное отчаянье, страх сжимает сердце огромной змеей – аж дыхание перехватывает. До чего же он несчастен! Чем дольше он тут просидит, тем меньше шансов спасти маму! Но двигаться сил нет, остается сидеть и стискивать в кулаке папин голубой камешек. Бен так крепко его сжал, что край камня впился в ладонь. Маленькая боль даже радовала – он это заслужил.

В полном отчаянье мальчик молитвенно повторял:

– Ну пожалуйста, помогите! Ну пожалуйста, помогите! Мне! И маме!

Чуть позже он услышал тихое шуршание и открыл глаза. У входа в трубу кто-то возился. Раздался всплеск.

Бен скорчился от страха. Наверно, Пик возвращается. Нет, вряд ли это человек, слишком тихие звуки – может, какие-то ночные зверьки бродят поблизости. Дождевые капли барабанили по трубам. Ревела река, ветер шелестел в деревьях – и больше ничего. Но страх не проходил. Пора было двигаться.

Только-только он пополз к выходу из трубы, как снова услышал Пика. Теперь не ошибешься – слишком уж Пик был грузен, чтобы двигаться тихо. Под подошвами сапог чмокала глина, полы пальто хлопали при каждом шаге. Мужчина тяжело дышал, как заядлый курильщик. Бен замер. Пик двигался вдоль штабеля труб. Догадался, что он тут? Проверяет каждую трубу?

Фонарик осветил трубу, где прятался Бен. Свет ударил мальчику прямо в лицо. Луч фонарика пробежался по стенам, высвечивая жидкую зеленую слизь и грязный бетон, скользнул почти у самых ног мальчика.

ПЛЮХ!

Что же там происходит? Пик внезапно завопил, начал шарить фонариком по земле, отпрыгнул назад:

– Проклятые крысы!

В свете фонарика Бен разглядел глазки и уши грызуна. Свет погас, и Бен остался в темноте – один на один с крысой! Он напряг все мышцы – кричать ни в коем случае нельзя, даже если крыса на него бросится.

А вдруг она кусается?

Снаружи, в круглом отверстии трубы, метался луч света – Пик продолжал поиски. Пора думать о бегстве, а не о крысе – но в воображении мальчика грызун подбирался все ближе и ближе. Бен скрючился, словно уже почувствовал отвратительное прикосновение, потом попытался отодвинуться подальше – к дальнему выходу из трубы. Там темнее и река ближе.

Тут-то зверек и прыгнул.

Бен не завопил, только прикрыл лицо руками, стараясь увернуться. Каким-то образом грызун оказался у него прямо в нагрудном кармане. Тоненький голосок укоризненно пропищал:

– Ты что, такой-сякой-немазаный, тут посреди ночи делаешь? Свежим воздухом решил подышать?

Никакая это не крыса – землеройка. В дальнем конце трубы показалась голова сыча, и прямо над Беном примостился Флам.

– Клянусь всеми своими перьями, пчелы не соврали – он в этой каменной трубе гнездышко свил.

– Ничего я не свивал, – фыркнул Бен. От радости в животе стало тепло, как от горячего супа. Пусть над ним подшучивают, пусть смеются – обижаться он не станет. И хорошо, что он решил не обижаться, потому что шуточки на этом не кончились.

– Приятно вздремнул? – спросила землеройка. – Готов уже повидаться со своей бедной мамочкой? Она, наверно, с ума сходит – что там с ее сыночком.

– Это я тут с ума схожу от страха! – прохрипел в отчаянии Бен.

– Даже не сравнивай, – возразил сыч. – Мамы всегда ужасно волнуются.

– А вы что, знаете, где она? – обрадовался Бен, вылезая наконец из трубы. – С ней все в порядке?

– Пчелы сказали: не так плохо, как раньше. Давай-ка дуй за мной.

И прежде, чем Бен успел задать следующий вопрос, сыч взмыл вверх – темный манящий за собой силуэт на фоне свинцовых туч.

Пока Бен мчался вслед за птицей, у него голова кружилась от радости. Хотя Флам уклонился от прямого ответа и явно что-то недоговаривает. Что до землеройки, она просто сказала: «Сам все увидишь». Но при этом все равно покусывала хвост, а Бен уже знал, что это признак беспокойства.

К удивлению мальчика, сыч полетел не туда, где мама упала в воду, а гораздо левее – там земляная насыпь полого спускалась к зданию музея. Прямо за насыпью прятался крошечный мыс. От забора, отгородившего этот клочок земли, осталось лишь несколько деревянных столбов. На один из них сыч и уселся. Когда Бен подбежал ближе, он увидел, что Флам смотрит на маленькое круглое суденышко. Оно было еще далеко, но сияло так, словно это сама луна свалилась в реку.

Глава 33. Утлое суденышко

Высокие волны крутили лодку, заставляли ее подпрыгивать то вверх, то вниз. Бену вспомнилась ярмарочная карусель с сидениями в виде чайных чашек. Управляли лодкой ведьма и ее блестящий зеленый жук.

Как смогло яйцо слоновой птицы так увеличиться? Тут явно не обошлось без магии. Ведьма – теперь ростом с маленького ребенка – ловко орудовала рулем. Жук – выросший до размеров большого кота – устроился у мачты и тянул канаты, сверкающие, как шелковая паутина; он отвечал за парус. Лодка повернула – и Бен углядел пассажирку.

Мама!

– Незачем ей тебя видеть, – шепнула землеройка, – еще вскочит от радости и лодку перевернет.

Как же Бену хотелось крикнуть маме: «Я здесь», – но он понимал, что никак нельзя. Мама изо всех сил старалась сохранять спокойствие, но ей это плохо удавалось. Она пристроилась на дне лодки-яйца, и ее бледное от страха лицо чуть виднелось из-за зазубренного краешка скорлупки.

– Ведьма ее спасла за то, что она столько скорлупок сберегла, – Бен уже не в силах был сдерживать радость. – Я-то думал, она все время рассказывает одну и ту же сказку, потому что боится моих расспросов. Но оказалось, она ужасно храбрая. Куда храбрее меня.

– Может быть, твоя мама всегда была храброй, – тихонько проговорил Флам. – Люди часто куда храбрее, чем кажется на первый взгляд.

Где-то вдалеке в темноте чихнул мотор экскаватора. Значит, Пик еще тут.

Землеройка выскочила из кармана Бена и присела на задних лапках, прислушиваясь к далекому звуку.

– Пора бы им уже пристать, – пропищала она.

Лодчонка лавировала по ветру, но никак не могла добраться до берега. Моментами они были так близко, что Бен видел блестящие металлические зубы ведьмы. Она ухмылялась во весь рот, словно наслаждаясь борьбой со стихиями. Бен все равно ей особо не доверял и по привычке ухватился за шнурок на шее. Камень приятно холодил пальцы. Тут его осенила блестящая идея. Он стянул шнурок через голову.

– Поможешь мне, Флам? – Бен поднял камешек, и тот вдруг ярко засверкал. – Это был папин камень. А потом – давным-давно – стал мой. Я уверен, он из музея. Отнесешь его Констанции? Мне кажется, это важно.

Глаза Флама загорелись надеждой.

– Нет-нет, ты сам его отнесешь.

– Времени может не хватить, – умоляюще произнес мальчик. – Пообещай мне, что отнесешь камень, если что-нибудь… что-нибудь плохое случится.

– Ты же не знаешь наверняка, что это такое, – прошипела землеройка, теперь она нервно носилась туда-сюда по плечу мальчика. – В любом случае, Констанция нас по головке не погладит, если мы оставим тебя одного.

Бен был недоволен.

– Но у тебя он будет в безопасности, – продолжал настаивать он. – Ты, если что, улететь можешь.

Порыв ветра донес новый звук – мотор бульдозера явно завелся. Казалось, он уже совсем близко. Флам повернул голову по направлению к звуку, а потом беспокойно глянул на мальчика. И не возразил, когда Бен надел шнурок ему на шею и пристроил камешек так, что тот почти спрятался в птичьих перьях.

– Сразу не улетай, смотри, они уже почти у самого берега, – пискнула землеройка.

– Не при таком течении, – слегка раздраженно ответил сыч. – Их все время относит назад.

Похоже, что жук был с ним полностью согласен. Он не мог на месте усидеть от нетерпения. Ведьме тоже не терпелось что-нибудь предпринять. Она вдруг взмахнула руками, и румпель закрутился волчком. Лодочка наклонилась, мачта завалилась, как намокшая соломинка, парус порвался и повис лохмотьями, словно увядший цветок.

Бен шагнул поближе к воде. Что, если лодочка утонет? Но нет, яичная скорлупка продолжала плыть вперед как ни в чем не бывало, как будто без паруса ей было легче держаться на плаву. Откуда ни возьмись у жука и ведьмы появились весла, и теперь они весело гребли, не обращая внимания на ветер и волны. Наконец они достигли мелководья. В последний момент скорлупку чуть снова не унесло обратно на глубину, но тут ее закрутило юлой, все быстрее и быстрее, и резким толчком вынесло на берег. Лодка еще разок крутанулась и завалилась набок.

Мама выкатилась из лодки и теперь, целая и невредимая, лежала на траве. Бен был уже рядом, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться. Она крепко-крепко обняла сына, и на какое-то мгновение обоим показалось, что весь мир вокруг исчез, оставив их одних.

Но тут раздался голос землеройки:

– Вы что, раздавить меня хотите?

Мама аж подпрыгнула.

– Я тебе про нее рассказывал, – напомнил Бен.

– Одно дело услышать, а другое – увидеть, – шепнула мама и тихонько выдохнула – то ли рассмеялась, то ли всхлипнула.

Жук остался в лодке, а ведьма уже выбралась наружу. Она со всех сторон оглаживала скорлупку, словно проверяя, нет ли каких повреждений.

– Большинство взрослых верит только в то, что они понимают, – хихикнула ведьма, продолжая поглаживать скорлупу. – Им так спокойнее.

– Но я даже не пытаюсь ничего понять, – сказала мама. – Хотя я вам страшно признательна.

– Я тоже, – подхватил Бен. – Я же знал, что вы совсем не злая.

– Когда-то я мечтала стать настоящей злой волшебницей, – пожала плечами ведьма. – Совесть ведьмам большая помеха.

– Нельзя ли чуть-чуть поторопиться? – пропищала землеройка. – Этот тип уже совсем близко.

– Мистер Пик? – мама не особенно взволновалась. Она еще не знала, чем им грозит его появление. – Куда он делся? Уверена, что он пальцем о палец не ударил, чтобы позвать на помощь и вызволить меня.

– Это было бы еще полбеды, – пробормотал Бен.

И только тут мама обратила внимание на шум мотора, он становился все громче и громче. Мама схватила Бена за руку и потащила за собой.

– Стойте-стойте, вы что – прямо с ним хотите столкнуться? – закричала ведьма.

– А вы не можете их обоих увезти отсюда в лодке? – спросил сыч.

– Нет, скорлупке обоих не выдержать. А на настоящее волшебство нужно куда больше времени, так что придется обойтись подручными средствами.

– Какими, например?

Ведьма с прищуром взглянула на Бена:

– Бутылочка-то еще у тебя?

Бен похлопал себя по карману.

– Ну-ну, посмей только ее в мою сторону повернуть… век будешь помнить.

– Да я и не собирался.

– Тогда слушай внимательно, – начала ведьма. – Мы можем удвоить магию, которая у нас есть. Мне не под силу никого уменьшить с помощью яичного заклинания – оно работает только для нас, но, если произнести оба заклинания вместе, волшебство, спрятанное в бутылке, окажется куда сильнее.

– Это как? – спросил Бен.

Но ведьма не успела ответить – крыша кабины бульдозера уже показалась над верхушкой насыпи. Мама еще крепче ухватилась за Бена. Но куда теперь бежать? Они стоят на узком мысе, с трех сторон окруженном водой, а бульдозер перекрывает им путь к отступлению.

Глава 34. Как мистер Пик уменьшался, и уменьшался, и уменьшался

Отраженный от реки свет подрагивал на ковше экскаватора, играл на металлическом корпусе кабины, выхватывал из мрака перекошенное злобной гримасой лицо мистера Пика. Что он задумал – что-нибудь ужасное? Хочет столкнуть их в реку, раздавить?

Мотор крутился на холостом ходу.

Потом колеса медленно пришли в движение; неожиданно, ослепив всех, зажглись фары. В резком свете невозможно было различить ничего, кроме серебристых нитей косого дождя.

Путей отступления не было.

Где спрятаться, куда бежать? В голову ничего не приходит. Бену вдруг почудилось что-то большое и темное позади экскаватора. Непонятно, что это такое и есть ли там что-нибудь вообще. Фары светили мальчику прямо в лицо, горели злобой, словно глаза маньяка-убийцы. Мотор взревел, испустив клубы вонючего дыма, и машина рванулась прямиком на них.

Они в ужасе отпрянули – все, кроме Флама, который стремительно взмыл вверх.

– Он несет папин камень Констанции! – воскликнул Бен.

– Если бы! Этот глупец полагает, что может сражаться с экскаватором, – ответила землеройка.

Ужасное зрелище! Флам набрал высоту и оттуда стремительно спикировал на огромный механизм – так ведут себя птицы, когда защищают гнездо. Он пронзительно клекотал, клевал переднее стекло кабины и растопыривал крылья, чтобы водителю ничего не было видно.

Но машина сдаваться не собиралась. Ковш взметнулся вверх, пытаясь избавиться от птицы. Флам поплотнее прижался к стеклу, здесь ковшу его не достать. Сыч когтями вырывал дворники, и, когда в боковом окне показалась рука Пика, птичьи когти вцепились прямо в нее. Пик резко отдернул окровавленную руку, но сыч продолжал наступать и принялся клевать врага через окно. Свет фар замигал, было трудно различить, где кулаки, а где крылья. Мотор закашлял. Кабина раскачивалась со страшным лязгом. Казалось, она сейчас опрокинется на землю и покатится вниз.

– Скорей, – мама тянула Бена за собой. – Молодец птица! У нас есть шанс сбежать.

– Слишком рискованно! – преградила им путь ведьма. – Ему ничего не стоит отправить вас обратно к рыбам. Сосредоточься! У тебя есть бутылка!

– Но вы же сами сказали, что нужны волшебные слова, – Бен уже вытаскивал бутылочку из кармана.

– Никто не отрицает важности волшебных слов, – ухмыльнулась ведьма. – Но они всего лишь инструкция. Всю душу в них вложить – вот что совершенно необходимо.

– Я постараюсь! Но что же мне говорить?

Ведьма закатила глаза:

– Пленных – брать! Вот что тебе надо повторить. По крайней мере, эти слова сработали – я оказалась внутри бутылки и просидела там пару сотен лет.

– Всего-то?

– Чтобы меня там закупорить, их хватило, – обиделась ведьма. – Хотя нет, нужно еще одно. Чтобы усилить яичное заклинание, твоей маме придется покрутиться.

– Покрутиться? – в ужасе повторила мама. – Я сделаю все, что скажете, но я совершенно не понимаю, что от меня требуется.

– Противосолонь.

Мама продолжала растерянно хлопать глазами.

– Она хочет сказать: покрутиться против часовой стрелки, – пискнула землеройка.

Бен пришел зверьку на помощь:

– Помнишь, мама, в конце твоей истории девочка вертится три раза.

Он хотел еще что-то добавить, чтобы все получше разъяснить, но не успел. Ужас какой! Могучий удар кулака через окно кабины, и Флам кувырком полетел вниз, глухо шмякнулся о землю и пропал в темноте.

Из окна кабины выглядывал мистер Пик, ухмыляясь зубастой акульей пастью. Мама еле-еле успела оттащить Бена – ковш экскаватора мотался взад-вперед, влево-вправо, вниз-вверх, снова и снова, снова и снова, круша все на своем пути.

– Готов? – спросила ведьма.

– Да! – заорал Бен.

Он вывернулся из маминых рук и бросился навстречу страшной машине.

Мама что-то кричала ему вслед.

– Держись! – верещала землеройка. – Другого шанса не будет.

Машина скатилась вниз в промоину и тут же принялась карабкаться на последний холмик. Мальчика снова обдало бензиновыми парами. Теперь фары светили прямо в небо, но, как только экскаватор поедет вниз, Бен будет как на ладони.

Землеройка была уже на плече у Бена и выкрикивала инструкции. В свете фар ее глаза горели серебром. Бену оставалось только повиноваться. Как она велела, он опустился на одно колено, словно стрелок, целящийся в дикого зверя. Ему бы сейчас волшебное копье – длинное-предлинное, чтобы пронзить машину, как охотник пронзает кабана. Но у него в руках только маленькая серебряная бутылочка – и неизвестно, можно ли ей доверять. Но разницы никакой – остается только изо всех сил, от всей души поверить в ее могущество. Он вытащил пробку и наставил бутылку на свою добычу.

– Пленных – брать!

Ничего не произошло. Наверно, его предок, капитан Гарнер-Ги, когда охотился на крупных зверей в Африке, так же волновался. И вот настал черед его праправнука Бена Мейкписа – и не поймешь, испытание это или наказание за все охотничьи подвиги его предков? До чего же страшно! И тут, безо всякого предупреждения, бутылочка задрожала у Бена в руке и стала горячей-прегорячей. Она жглась, как крутое яйцо, – Бен ее чуть не выронил, почувствовав, какая могучая сила изливается сквозь его пальцы. Потом бутылка снова стала холодной на ощупь.

– Только не урони! – командовала землеройка. Пелена грязной воды почти скрывала экскаватор. Машина была уже совсем близко, но с ней произошли удивительные изменения – она уменьшилась до размеров легкового автомобиля!

– Превосходно! – подбодрила мальчика землеройка. – А теперь еще раз.

Бену ужасно хотелось обернуться и посмотреть, как там мама, но времени не было. Землеройка пищала, как расстроенная скрипка:

– Совсем с ума сошел! Сосредоточься, а не то нам всем конец.

Да, даже такой маленький экскаватор запросто мог их убить.

– Пленных – брать! – почти пропел Бен и изо всей силы сжал бутылку. Пусть все получится! Пусть все получится!

Бутылка снова горела огнем. Экскаватор все еще двигался прямо на него, но теперь он стал не больше трехколесного велосипедика.

За спиной ведьма кричала маме:

– Осторожнее, ногу не сломай!

Как же хочется обернуться! Что там происходит? Но нельзя, времени нет, бутылка снова наливается силой – и экскаватор уже меньше спичечного коробка.

Землеройка спрыгнула на землю. Маленькая машинка замерла, попыталась откатиться назад, но землеройка носом подтолкнула ее в сторону Бена. Мальчику оставалось только наклониться, подставить горлышко бутылки, и экскаватор оказался внутри.

Бен повернул бутылку вертикально и мгновенно заткнул пробку – крепко-накрепко.

Глава 35. Речная лошадь

С победным криком Бен поднял бутылку над головой и обернулся. Мама с растерянным видом сидела на земле. И ведьма, и жук снова стали совсем маленькими – и оба весело приплясывали внутри бешено вращающейся яичной скорлупки. Сама скорлупка тоже изрядно уменьшилась и стала не больше куриного яйца.

Бен рванулся к ним, он догадался, что они сейчас исчезнут. Ему столько всего хотелось спросить, столько всего сказать, а главное, поблагодарить. Но яйцо крутилось все быстрее и быстрее – в такт ведьминой пляске, покуда ветер не подхватил их в вальсе и не унес вдаль.

До них донесся еле слышный голос ведьмы:

– Перемены к лучшему! Перемены к лучшему! Погода меняется! А остальное довершит Речная лошадь.

– А что вы знаете про Речную лошадь? – прокричал вслед ведьме Бен.

Но ответа не последовало; произнеся свои загадочные слова, ведьма скрылась из виду.

Бен посмотрел на маму:

– Я даже спасибо им не сказал.

И тут он понял, что она не просто так не встает – что-то случилось.

– Что с тобой?

– Ничего страшного, лодыжку подвернула, – мама попыталась улыбнуться, но голос у нее дрожал. – Поверить не могу, меня вытащили из реки только для того, чтобы я повредила ногу. Дура я, дура, стара я вертеться на одной ноге. Вот голова и закружилась. А потом я увидела, что сделалось с мистером Пиком. Мне совсем дурно стало, и я упала. Это же неправильно – нельзя просто так взять и избавиться от человека. Эта твоя бутылка – просто ужас какой-то.

– Это не моя бутылка, – Бену самому было неспокойно. – Но она сослужила неплохую службу. Что нам теперь с ней делать? В полицию сдать?

– И пусть они ее открывают? То-то будет весело.

Бен помог маме подняться. Пора было уходить, вода медленно, но верно заливала берег.

– Прости, что я не могу быстрее, – маме явно было больно. – Может, пойдешь вперед и поднимешь тревогу?

Бен сунул бутылку поглубже в карман и подхватил маму с нужного бока.

– Ни за что! Я тебя здесь одну не оставлю.

И они заковыляли с кочки на кочку, с трудом продираясь через жесткую траву, похожую на русалочьи волосы. Глина прилипала к ботинкам, грязь пенилась под ногами, а ветер швырял капли дождя прямо в лицо.

Мокрая шерстка землеройки слиплась – казалось, она только что чуть не утонула. Бен снял ее с плеча и посадил в нагрудный карман. Землеройка не возражала, только продолжала их подгонять:

– Как только мы отойдем подальше от берега, найдем Флама. А может, пчелы его первыми найдут. Потом разберемся с поднявшейся водой, а потом…

– Не думаю, что у нас есть хоть какой-нибудь шанс его найти, – прервала ее мама, устало качая головой.

Землеройка заволновалась и принялась горячо возражать:

– Вы ничего про пчел не понимаете. Они – искатели. Они всех сегодня нашли. Вас нашли. Бена нашли. И Флама найдут. Должны найти…

Она прервала себя на полуслове и куснула собственный хвост. Бен догадался, что она ужасно переживает. У него самого на глаза навернулись слезы, когда он вспомнил огромные колеса, уминавшие глину прямо там, куда упал сыч.

– А пчелы смогут найти папин камень? – спросил он. Бена замучили угрызения совести.

– Папин камень? – воскликнула мама. – Неужели ты его потерял? Он – особенный.

– Конечно, особенный. Поэтому-то я и дал его Фламу, – сердито ответил мальчик. – Ты сама не знаешь, до чего он особенный. Я не думаю, что он мой или даже папин.

– Почему?

Пока они ковыляли в сторону музея, Бен успел рассказать маме о Речной лошади. Он надеялся, что эта история отвлечет ее от боли в ноге. Но когда он добрался до конца, мама сказала:

– Ты думаешь, это тот самый камень? Не хочется тебя разочаровывать, но он совсем не похож на алмаз – на вид скорее старая стекляшка.

– Ты же не знаешь наверняка, – продолжал настаивать мальчик. – Что, если капитан перед смертью нашел Речную лошадь? Что, если он привез ее сюда? Он всегда это говорил. Я уверен, что Монтгомери нашел алмаз. И взял с собой, когда отправился в путь. Так в конце концов он оказался у папы.

Землеройка, вздрагивая от холода, внимательно слушала, а потом сказала:

– Этого никак не может быть. В музее никогда не было Речной лошади. Спроси у гиппопотама. Он бы знал, если бы вместе с ним в музей доставили кого-то еще. Он сам был в этой последней посылке. У него ужасно плохая память, но Речную лошадь он бы не забыл, если бы всю дорогу с ней путешествовал.

– Подожди, подожди, – прервал его Бен. – Значит, гиппопотама нашли во время последней экспедиции. Мне об этом никто раньше не говорил. А кого еще тогда привезли?

– Мало кого, – отмахнулась землеройка. – Меня, конечно, не было в комнате, когда они распаковывались, но рассказывают, что ящиков было совсем мало. Экспедицию пришлось прервать, потому что капитан заболел. Они привезли всего ничего – гиппопотама, парочку карликовых антилоп и мангуста. И да, еще ящик редких бабочек. Ими тогда многие заинтересовались.

– Хотелось бы мне посмотреть на бабочек, – произнесла мама.

Голос такой усталый. Бен догадался, что она старается предотвратить ссору.

– Ты бабочек увидишь, – твердо пообещал мальчик. – Ты все увидишь, когда мы туда доберемся. Тебе там понравится.

И замолчал, потому что тайна Речной лошади крутилась у него в голове, как бабочка, пляшущая перед глазами, – совсем близко, а дотянуться и поймать невозможно. Он почти-почти поймал эту тайну, но тут ее снова спугнула мама:

– Смотри, там свет. Кто-то идет!

Мама не ошиблась.

– Наверно, полиция наконец, – обрадовалась она.

Бен тоже повеселел.

Свет был какой-то необычный. Он быстро приближался, но двигался как-то странно, в непонятном ритме, да и светил не прямо перед собой. Что это не фонарик, ясно стало сразу.

– Поисковый прожектор, – обрадовалась мама.

Не похоже. Откуда тут взяться прожектору? Свет становился все ярче и ярче – он сверкал голубовато-белыми искрами, слепил глаза. Бен с мамой только мигали в растерянности, пока все вокруг – реку, глинистый берег, каждую травинку – не залил необычайно резкий серебристый свет. Его источник был все ближе и ближе, ближе и ближе, двигался вдоль реки, так что им приходилось щуриться, чтобы не ослепнуть.

К тому же, если судить по отражению в воде, прямо вслед за источником света двигалось огромное чудовище – какого размера, непонятно. Ростом с быка, что ли? Или слона? Какая разница – самым удивительным был яркий свет, струящийся из пасти гигантского зверя.

Гигантское создание на мгновение остановилось. Зверь медленно, можно даже сказать, осторожно закрыл пасть, мелькнули огромные, похожие на бивни зубы. От ослепительного света осталась только сияющая улыбка. Мама нервно вскрикнула. Теперь, когда источник света исчез, ночь показалась еще темнее, а тут еще ужасное чудовище размером с грузовик преграждает им путь. Мама попыталась закрыть собой сына, а Бен завопил – но совсем не от страха.

Его переполняла бурлящая радость. Головоломка внезапно сложилась. Тайна Речной лошади раскрылась. Все стало понятно: Речная лошадь – это же гиппопотам, «гиппо» по-гречески ведь и значит «лошадь». Но почему он вырос до таких размеров? И что за свет сияет в его пасти – неужели тот самый алмаз?

Глава 36. Алмаз

– Ты хочешь сказать, что это тоже твой друг? – прошептала в ужасе мама.

– Конечно, друг, – ответил Бен, но мама все равно никак не могла успокоиться.

– Ты же говорил, что он карликовый гиппопотам.

– Он раньше был немножко меньше.

– А, понятно, – но было понятно, что ей ничего не понятно. В полном недоумении мама спросила: – Так кто он – гиппопотам или Речная лошадь?

– Я и то и другое, – объяснил гиппопотам. Голос его звучал невнятно, словно он говорил с набитым ртом.

– И то и другое! – возмутилась землеройка. – И ты молчал? Даже упомянуть не удосужился!

– Я просто забыл.

– Как такое вообще можно забыть!

Прозвучал простой и ясный ответ:

– Я все забывал, потому что забыл и потерял очень важную часть самого себя.

Бен особо не вслушивался, потому что заметил в огромной пасти гиппопотама черную тень, птичью тень, тень Флама.

– Ужас какой! Эта зверюга съела сыча! – закричала мама.

– Никто меня не ел, но я тут застрял, – ответил Флам. – Каждый раз, когда я пытаюсь вылезти, он начинает уменьшаться. А если он снова уменьшится до обычного размера, нам не справиться с наводнением.

– Именно, именно, – с отсутствующим видом подтвердил гиппопотам. – Пока не получается контролировать размер.

– Вы все с ума посходили! – мама схватилась руками за голову.

– Мне кажется, тут дело в камне, который у меня на шее висит, – объяснил Флам.

– Наверняка! – воскликнул Бен. – Это же тот самый алмаз. Сними его и оставь гиппопотаму.

Сыч взъерошил перья, словно слегка обиделся.

– Рад бы, да не получается. Ты слишком сильно затянул шнурок. А потом, я же должен отнести камень Констанции.

– Зачем тебе понадобилось влетать ему в пасть? – спросила мама.

Тут вмешался гиппопотам и объяснил:

– Пчелы меня нашли и вели к вам. Но я чуть не опоздал. Я вас ждал, но в каком-то неправильном месте, с другой стороны насыпи. И тут появился экскаватор и из него вылетел Флам. Вот я его и поймал – довольно ловко, по-моему.

– Пастью поймал, – перебил его Флам.

– Но получилось, что я поймал не только сыча, но и кое-что еще. И тут такое началось.

– Я в себя пришел уже у него в пасти, гляжу – а экскаватора-то нет.

– Поверьте, у нас обоих был ужасный шок.

– Не только у вас! – от всего сердца воскликнула мама.

Гиппопотам шагнул еще ближе. До чего же он огромный!

Мама нервно ойкнула, когда Бен потянулся помочь сычу и освободить его от шнурка на шее.

– Держись подальше от этой пасти, – крикнула она. – Он тебе руку откусит.

– Не откушу, – гиппопотам даже не обиделся. – Я же вегетарианец.

– Ему можно доверять, мама, – попытался успокоить ее Бен. Пора действовать, нравится это маме или нет. Свет слепил глаза, пришлось их закрыть – но узел на мокрой веревке никак не развязывался. Надо сосредоточиться, а то ничего не получится. С закрытыми глазами лучше думается – как же работает этот алмаз?

Он волшебный, да?

Если он волшебный, к нему полагаются еще и волшебные слова. Как ведьма сказала – простые инструкции, но в них надо всю душу вложить. Что же это значит? А то, что придется расстаться с алмазом. Готов он к этому? Но это все, что у него осталось от папы. Глупость какая – весь музей принадлежит папиной семье, а он – часть этой семьи. И тут последний узелок на шнурке сразу же поддался. Теперь он точно знал, что делать.

Алмаз упал ему в руку. Флам, хлопая крыльями, вылетел из пасти гиппопотама, и Бен аккуратно положил камень гиппопотаму на язык и прошептал:

– Возьми обратно то, что тебе принадлежит, но только постарайся, пожалуйста, если можно, спасти музей.

Он проговорил эти слова, вложив в них всю душу, без остатка. И отступил на шаг.

Гиппопотам закрыл пасть. Сглотнул. Очень громко. Даже у кита получилось бы тише. Потом рыгнул – тут покраснел бы и дракон. Но гиппопотам просто широко улыбнулся, и от его улыбки на речном берегу снова стало светло, как днем.

– Я обрел свою силу. И ясность мысли!

– Может, и так, – сухо заметила землеройка. – Сколько ты еще планируешь околачиваться в столь мерзком месте?

– Теперь, когда ко мне вернулся алмаз, я смогу сам выбирать, какого быть размера. Но мне кажется, сейчас я самой подходящей величины, чтобы доставить вас всех в музей.

– Шутите? – не выдержала мама. – Я на эту спину не полезу.

Но гиппопотаму было не до шуток. И выбора у мамы не было. Разлившаяся вода отрезала их от берега, и мыс превратился в островок.

В конце концов все четверо расселись на спине у гиппопотама. Маме это далось нелегко, впрочем, и остальные тоже не особо удобно устроились. Гиппопотам был таким огромным, что Бен позже сравнивал это путешествие с поездкой на гигантском столе – гладком, отполированном до блеска столе размером с гиппопотама. Но зверь шел размеренным шагом – его ноги были отлично приспособлены для хождения по болоту, и ни речному течению, ни чавкающей грязи его было не остановить. Он аккуратно пробирался сквозь высокую воду, освещая себе путь алмазным светом собственной улыбки. Землеройка устроилась прямо у него над ухом и пискливо выдавала указания, куда повернуть. Постепенно пассажиры – несмотря на все опасности – повеселели.

Даже дождь немножко поутих, хотя все равно слегка накрапывало. Когда они почти добрались до музея, все сразу снова загрустили: стало понятно, как опасно наводнение. Вода, отливая черным блеском, наступала, превращая сушу в череду маленьких озер.

Флам забеспокоился:

– Не могу я тут всю ночь рассиживаться. Полечу вперед, найду пчел, пусть проверят, как там, в музее. Встречу вас у парадного входа.

– Хочешь узнать, проникла ли уже вода внутрь? Если еще не залило, так уже скоро зальет, – сказала мама.

– Лечу на разведку, – крикнул сыч, взмывая вверх.

– Скажи Констанции, что мы появимся… – прокричал Бен.

– Да, скажи, что мы скоро будем, – перебила его мама.

– …как только разберемся с наводнением, – продолжил Бен.

Мама покачала головой:

– Тут понадобятся немало людей и серьезное оборудование.

– Нет у нас на это времени, – возразил мальчик. – Уверен, что гиппопотам сможет со всем справиться.

Гиппопотам развернулся и широко раскрыл пасть. Ярчайший свет залил всю запруду. Среди бурунов и водоворотов ясно виднелся огромный ствол, застрявший в плотине. Ветки и прочий мусор наваливались сверху, только укрепляя баррикаду. Эта новая плотина тянулась до самого берега и заставляла воду течь в обход, заливая прибрежную землю.

Мама страшно расстроилась.

– Тут уже ничего не поделаешь, – заявила она. – Куда хуже, чем я думала. Пока совсем не залило все здание, надо вызволять мисс Гарнер-Ги и звонить в аварийную службу.

– И руки сложить? – возмутился Бен.

– Что тут сделаешь? Даже близко подходить опасно.

– Но он же Речная лошадь! Ему все под силу.

– Что под силу? – повернул морду гиппопотам. – Есть идеи?

– Ну… – Бена охватило отчаянье. – Ну, не знаю. Но у тебя же теперь есть алмаз. Разве в нем не хватит волшебства, чтобы все исправить? Чтобы, скажем, сдуть все это отсюда.

– Интересная идея. Надо попробовать. А ну держитесь крепче.

К счастью, они послушались. Зверь стал на глазах раздуваться, а потом широко раскрыл сияющую пасть и дунул.

Глава 37. Дыхание Речной лошади

Бен потом рассказывал, на что это было похоже – на полет на крыльях ветра. Дыхание Речной лошади гнало воду гигантской серебристой волной, стена воды поднималась все выше, и выше, и выше… – казалось, поток зальет и их, и весь город.

– Что вы творите? – вопила мама.

Землеройку чуть не унесло, но Бен ухватил ее в последнюю секунду, а гиппопотам все дул и дул. Рыбины выскакивали на поверхность, отливая металлическим блеском на фоне серебристых струй. Казалось, что рыбки провисели в воздухе всего секунду-другую, и тут водяная мощь с чудовищным всплеском обрушилась на ствол дерева и сломанный мост. Вода в мгновенье перенесла через край плотины и ствол, и кучу веток и мусора, а водопад утащил все вниз.

Но и пассажирам немало досталось. Бен распластался на спине у гиппопотама и удерживался там из последних сил, мама еле-еле цеплялась сзади, а мир вокруг, коричневатый и серебристый, ревел и пенился, грозя смыть все без разбора. Лицо заливала вода. Маслянистое зловоние достигало небес. Но гиппопотаму это было нипочем – он стоял, как крепость, возвышаясь надо всем вокруг. На какое-то мгновение Бену показалось, что он может заглянуть внутрь грачиных гнезд в кронах деревьев. И тут вихрь утих, вода опала и разгладилась, гиппопотам повернулся и зашагал между деревьями в сторону музея.

Бен давно уже не вспоминал про туман. Слишком много всего случилось. Да и устал он порядком. Но сейчас, когда они были почти рядом с музеем, у мальчика живот скрутило от страха.

Мама сразу почувствовала, что сын опять расстроился.

– Устал? Потерпи еще немножко, сейчас доберемся до телефона, позвоним в полицию… Все будет в порядке.

– Так вот прямо полиция и разберется с этим туманом, – пробормотал мальчик.

Мама нетерпеливо вздохнула:

– А что там с туманом? Перестань ходить вокруг да около, расскажи, в чем дело. Ты говорил, что туман наколдовала ведьма, но она же добрая.

Землеройка снова принялась мрачно покусывать хвост:

– Поначалу ее бы никто доброй не назвал.

– Когда ведьма наколдовала туман, она очень злилась, – объяснил гиппопотам. – Так что потом даже она сама уже ничего не могла исправить. Такова природа первозданной магии, заранее не предскажешь, что получится. И теперь туман расползся повсюду, и размер экспоната больше значения не имеет, и кто знает, что еще оживет.

– Не только всякая мелочь вроде насекомых, – буркнул Бен.

– Не хочется вас заранее тревожить, – вздохнул гиппопотам. – Даже если вы увидите что-то необычное, это просто отголоски памяти былых времен. Такое нередко случается. Далекое эхо ушедших воспоминаний всегда живет в старинных домах. Если внимательно прислушаться, в укромных уголках всегда таятся воспоминания.

– Мы зовем это атмосферой места, – нервно рассмеялась мама.

– Именно! Именно так, – подхватил гиппопотам. – Дело в том, что туман усиливает эти воспоминания, делает их почти живыми. Они могут быть так близко от вас, что их легко принять за настоящие. Но никакого вреда от них нет.

– А алмаз не может развеять туман? – спросил Бен.

– Я уже подумал об этом. Но алмаз усиливает магию, так что действовать надо с осторожностью, а не то туман станет еще могущественнее.

– Жалко, что туман не может оградить музей от наводнения, – сказала мама.

– Об этом я тоже подумал, – рассудительно заметил гиппопотам.

Землеройка расчесывала усики и, похоже, пыталась завязать их узлом.

– И я об этом думаю. Наводнение страшнее всего.

– Оно не магическое, оно настоящее, – сказал гиппопотам. – И уже много вреда принесло. Если вода проникнет в музей, все сгниет и разрушится. Навсегда. Ничего уже изменить не удастся.

– Надо пойти посмотреть, что там творится, – предложила мама. – А двери заперты?

– Да, но Леон нам откроет, – ответил гиппопотам.

– Флам должен был узнать у пчел… – начал Бен, когда они завернули за угол музейного здания.

– Где он? – пискнула землеройка. – Его нигде не видать.

– Ждать нельзя, – настаивала мама. Она вглядывалась в темную воду, которая уже лизала ступеньки музея. – Ждать невозможно. Посмотрите, где вода. Если его тут нет, может, лучше пройти через заднюю дверь? Надо проверить, все ли в порядке с мисс Гарнер-Ги. Ей уже немало лет. Туман, вода – вдруг она упадет. Не знаю, много ли от меня пользы с подвернутой лодыжкой, но нам нужно туда немедленно попасть и ей помочь.

– У Констанции сил гораздо больше, чем вы думаете, – сказал гиппопотам. – Но вы правы, пора ее найти. Бен, слезай, мне надо вернуться к нормальному размеру – а не то я в эти двери не пройду.

Бену давно было пора размять ноги. Он с громким всплеском спрыгнул со спины гиппопотама прямо в лужу, но тут, у ступеней, было неглубоко, всего по щиколотку.

– Может, Флам у улья? Пойду посмотрю, – и Бен бросился за угол.

Но у входа в улей было темно и тихо. Ни сыча, ни пчел. Ни звука.

– Нет его тут, – закричал мальчик.

– Он где-то близко, – отозвалась землеройка, энергично поводя носиком и принюхиваясь, – я его чую. Посмотри в зарослях, может, он там?

Нет, в зарослях Флама тоже не было.

– Скорее сюда, Бен, – закричала мама. – Двери открываются.

Бен рванулся за угол. Гиппопотам и мама были уже на верхней ступеньке. Гиппопотам вернулся к нормальному размеру, и их обоих наполовину скрывал туман. Он клубился в дверях, рвался наружу, слабо светился зеленым фосфоресцирующим светом. Бен вдохнул противный запах и внезапно покрылся гусиной кожей. От ужаса у него подкосились ноги.

Откуда ни возьмись появился автомобиль, он был все ближе и ближе. Гиппопотам уже почти вошел внутрь, и, если бы не поторопился, его бы точно заметили в свете фар. Бен, наоборот, инстинктивно отпрыгнул в тень. Тут-то двери и захлопнулись. Фары высветили лишь пустые ступени. Бен, дрожа от холода, остался стоять снаружи. Его забыли.

Машина проехала.

– Не слишком умно получилось, – высказала свое мнение землеройка. – К счастью, нас никто не заметил, и Леон снова откроет двери, как только сможет.

Они с надеждой ждали, что двери вот-вот откроются.

Не тут-то было.

Землеройка принялась жевать хвост. Развязала узелки на усиках.

– Давай попробуем найти Флама, – предложила она, а потом добавила решительно: – Не беспокойся, ты со мной.

Бен догадался, что ей тоже страшно, и постарался сдержать слезы, выступившие на глазах. Автомобиль явно куда-то свернул. Теперь было слышно только отдаленное движение машин на мосту да птичье пение. Птички весело чирикали, словно ждали чего-то, – и действительно, приближался рассвет. Черный горизонт постепенно голубел. Скоро вокруг появятся люди – пойдут на работу, в школу.

Он пробыл тут всю ночь! Он же об этом мечтал – провести здесь целую ночь!

Бен шмыгнул носом:

– Пошли искать Флама.

Бен изо всех сил старался держаться как можно бодрее. Он сделал глубокий вдох и направился к зарослям. Тучи развеялись, и морозный воздух холодил горло, как мятные леденцы. Но в голове сразу прояснилось. Бен выдохнул – изо рта шел пар. Он еще раз дунул посильнее, чтобы повалило побольше пара – вот бы превратиться в дракона! Тогда бы он точно справился и с туманом, и с наводнением, и со всеми недругами музея.

– Веди себя прилично, – прошипела землеройка. – Кажется, я слышу… Да, это Флам. Смотри!

Не успела она закончить, как воздух задрожал от тревожного жужжания пчел и тяжелых взмахов птичьих крыльев.

– Скорее, скорее, – ухал сыч. – В музей! В музей!

– Что такое?

– Ваши велосипеды заметили. Вы их оставили у всех на виду. Вот она их и заметила. Скорее!

Пчелы и Флам скрылись из виду, и Бен услышал, что кто-то бежит, шлепая по лужам, прямо к музею. Ему почудилось, что это полиция, – и что он им скажет, если они его спросят, что он тут делает в такую рань?

– Давай! Быстрее! – пропищала землеройка и нырнула Бену под капюшон.

Дело в том, что это была совсем не полиция…

Глава 38. Нежданный посетитель

…а Тара Лед. Она узнала мальчика в тот же момент, когда он узнал ее.

– Ты опять? То-то мне велосипед показался знакомым. Что ты тут делаешь?

Бен бросился бежать.

А она за ним – и на удивление быстро. Она не отставала от него ни на шаг, но Бен даже не обернулся посмотреть. Он что было силы несся к дверям музея.

Флам был тут как тут, вился вокруг них, словно гигантская муха, и звал Леона. Казалось, двери не открывались целую вечность, но наконец сычу и пчелам удалось проскользнуть внутрь. Уже не думая о клубящемся тумане, Бен, перескакивая через две ступеньки, помчался к дверям. Тара Лед поспешила вслед за ним.

– Ты видел мистера Пика? – она была так близко, что Бен чувствовал ее дыхание.

Он рванулся вперед, надеясь захлопнуть двери перед самым носом преследовательницы, но она не отставала и крепко ухватила его за шиворот.

– Пустите меня! – завопил Бен. – ПУСТИ-ТЕ МЕ-НЯ!

Он пытался вырваться, толкался, пихался локтями, бодался.

– Прекрати немедленно! Что ты делаешь? – заорала она, когда Бен изо всей силы ее лягнул. Все без толку – она держала крепко, мальчика даже затошнило от сладкого запаха духов.

Двери захлопнулись – и оба оказались внутри. В темноте ничего было не разобрать, к тому же кто-то тут же приземлился ему на плечо. Конечно, Леон. Даже когда тот был совсем близко, Бен с трудом его различал, зеленовато-серая защитная окраска делала хамелеона невидимым. Бен просто чувствовал его присутствие.

Но и Тара Лед тоже что-то почувствовала.

– Что это? – она вздрогнула от неожиданности.

– Понятия не имею, – так он ей все и сказал.

Леон проскользнул ему под воротник куртки.

К счастью, Таре Лед в этот момент было не до них. Она вдруг вскрикнула в ужасе и замерла. Бен тоже перестал вырываться. В вестибюле творилось что-то невообразимое. Стало уже не так темно – в темной воде, которой был покрыт пол, отражались какие-то зеленоватые огоньки. Под ногами оказались не твердые каменные плиты, а что-то вроде мягкого ила. Сверху тоже что-то капало. Туман заметно изменился с тех пор, как Бен его в последний раз видел, он поредел, зато стал душным и горячим, как тропический воздух, и все время куда-то перемещался. Бен посмотрел на потолок, там тоже то и дело мигали огоньки – голубые, зеленые, синеватые.

– Светлячки, – от шепота хамелеона Бену стало щекотно в ухе.

– Это же бойлер, – сказала в ту же минуту Тара Лед. – Теперь все понятно. Хорошо, что я тут. Держись поближе ко мне и слушайся беспрекословно. Бойлеры очень опасны.

– Бойлер? – изумился Бен.

– Я еще вчера подумала, что бойлер сломался, – уверенно заявила она. – От этого и пар.

Землеройка завертелась у самого уха Бена:

– Всегда они так. Люди закрывают глаза на все, что выходит за рамки их воображения. Им так спокойнее.

Но Бен все равно не мог понять, как эта тетка умудряется не обращать ни на что внимания. Неужели она не слышит шороха птичьих крыльев и шуршания ящериц, топота маленьких лапок неведомых зверюшек? Рядом клубились и жужжали насекомые, мимо проносились летучие мыши, шумно рассекая воздух кожистыми крыльями, лягушки то прыгали в воду, то из нее выпрыгивали. Бен посмотрел на Тару Лед с укоризной.

Наверно, она все же хоть что-то заметила, потому что вдруг громко вскрикнула:

– О боже! Тут еще и нашествие грызунов. Наверно, крысы бегут подальше от воды.

– А что, вы не любите крыс? – ехидно поинтересовался Бен.

– Ты сам крысеныш! Наверняка это из-за тебя тут полно дыма.

– Я ни при чем! – обиделся Бен. – У меня бы так круто не вышло. Вы совсем ослепли – не видите, что это волшебство? И музей вам в жизни не заполучить, как ни старайтесь.

Сказал и тут же пожалел.

Тара молчала, и было ясно, что она не просто так молчит, а напряженно о чем-то думает. Потом она горько рассмеялась:

– Все понятно, ты и есть тот самый давно потерянный родственничек. Как же я сразу не догадалась?

И она с такой силой вцепилась в него длинными ногтями, что он чуть не заорал.

– Ты во всем виноват. Ты и старуха – вы это мне назло придумали. Не знаю еще как, но поверь: я до правды доберусь.

– Нет! Я ничего… Я не…

Тут она схватила его за шкирку и так резко потянула воротник, что он чуть не задохнулся.

– Теперь не отвертишься!

Она что, задушить его хочет? Она же сейчас раздавит и землеройку, и Леона! Нет, оба переползли поглубже. Землеройка тоненьким голоском шептала ему в одно ухо:

– Если что, сразу падай. Это всегда приводит хищников в недоумение – глядишь, она и ослабит хватку.

Леон нашептывал в другое:

– Гиппопотам и твоя мама помогают Констанции. Флам тоже там. Они меня тут оставили – за тобой приглядывать. Сначала надо от этой гадины избавиться. Это не так уж трудно, от нее просто разит страхом. Рано или поздно она сделает какую-нибудь глупость. Будь наготове.

– Она тебя только одной рукой держит, – вступила землеройка, – другой телефон вытаскивает. Думает, что одной рукой тебя удержит, пока звонить будет.

– Я готов, – одними губами шепнул Бен.

Но не тут-то было. Ничего не вышло. Тара не стала никому звонить. Яркая зеленоватая вспышка ослепила Бена – Тара, оказывается, достала телефон, чтобы сделать фотографию. И снова наступила темнота.

Бен стиснул зубы. Неужто он упустил свой единственный шанс вырваться из цепких лап? Может, она решит еще раз что-нибудь сфотографировать?

– Мне нужны доказательства! Это место – опасный рассадник заразы, и я об этом сообщу куда следует. И замять такое вопиющее безобразие никому не удастся.

– Бывает, фотографии не выходят, – насмешливо сказал Бен.

– Хоть одна да получится. Я сейчас еще наснимаю, – она пыталась настроить телефон одной рукой.

– Готов? – шепнула землеройка.

– Готов, – беззвучно ответил Бен.

– Зубами и когтями? – выдохнул Леон.

И снова вспышка!

Внезапное нападение – залог успеха, они атаковали все разом. Землеройка и хамелеон вцепились Таре прямо в лицо, а Бен принялся брыкаться, как дикая лошадь, и укусил ее в руку. Ослепленная своей же вспышкой, Тара в ужасе завизжала и на секунду ослабила хватку. Бену только этого и надо было. Он вырвался и сразу отбежал подальше, шлепая ногами по лужам на полу. Но когда он ворвался в зал с коллекцией птичьих яиц, светлячки окончательно погасли.

– Беги не беги, это тебе не поможет, – кричала ему вслед Тара Лед. – В этом здании опасно оставаться, к тому же ты тут незаконно, я уже позвонила в полицию.

– Это вы тут незаконно, – бросил Бен через плечо. – Я им расскажу, что вы сделали. Вы и мистер Пик.

– Джулиан? Ты видел Джулиана? Я его ищу и ищу. Он тут? – запаниковала Тара.

На этот раз Бен ничего не ответил. Что-то снова происходило с туманом, но теперь Бена даже радовали мягкие влажные прикосновения к коже – туман надежно его укрывал.

Мальчик тихонько продвигался вглубь музея, стараясь оказаться подальше от Тары Лед. Надо добраться до внутреннего дворика – там ей его не поймать. Он слышал, как она шлепает по лужам в отдалении – ей явно было неуютно в кромешной тьме. А уж как ему неуютно! Зал с коллекцией яиц опять до неузнаваемости изменил очертания. Бен окончательно потерял всякое чувство направления.

Внезапно где-то слева послышались легкие, как шелест крыльев мотылька, шаги. В темноте постепенно вырисовались два неясных силуэта, чуть более темных и четких, чем окружающий их полумрак. Два человека! Тихо разговаривают, слов не разобрать. Бену показалось, что он уже видел эти две фигуры – когда-то давным-давно, может быть, во сне. Но он совершенно не испугался. Почему-то у него сразу стало теплее на душе от этих негромких голосов.

Он устремился за ними следом. Главное, не упускать их из виду. Почему? Он сам не знал. И вдруг тот, кто был повыше ростом, обернулся.

– Папа? – шепнул Бен.

Глава 39. Иглобрюх и ковчег

Обе фигуры исчезли в темноте, зато сразу же обнаружился выход. Коридор невозможно было узнать – с ним произошли удивительные перемены. Теперь коридор напоминал пещеру, причем пещеру весьма неприятную, в которую лучше не соваться – неизвестно, кто там обитает.

Туман вокруг тихо колыхался, и обросшие мхом стены шевелились, как живые. Мох даже пах мхом. Страшно, но деваться некуда, в пещере легче всего спрятаться, да и папа, кажется, скрылся в том направлении. Если это, конечно, был папа. Пробираясь вперед, Бен продолжал гадать – папа или не папа. Может, просто почудилось?

Вода под ногами становилась все глубже. Сначала по щиколотку, потом по колено. Повсюду флюоресцирующая плесень, посверкивающая омерзительным зеленым светом, словно цифры на будильнике. Ага, плесень располагается в определенном порядке, то слева, то справа – наверно, там двери в другие залы. Но за спиной только непроглядная тьма. Наверно, плесень освещает ему путь и гаснет, как только он проходит.

Тара Лед все еще пыталась его догнать, до Бена то и дело доносились ее шаги. Но она явно отставала. Может, ему стены помогают? Ему помогают, а Тару задерживают? Похоже на то. Может, эта светящаяся плесень закрывает проходы в другие комнаты, чтобы туда вода не пробралась? Кто знает.

Страшно, но впереди все же виден свет. Там, наверно, выход. И таинственная пара снова показалась. Идут прямо перед ним. На этот раз Бен получше разглядел женщину. Совсем старая, похожа на Констанцию Гарнер-Ги. Нет, все-таки моложе, по крайней мере лет на десять, и держится куда прямее.

Бен заторопился, пытаясь их догнать. Хотел побежать, но испугался, что наделает слишком много шума. Вдали стало чуть-чуть светлее, и все же идущие впереди фигурки почти растворялись в серо-зеленой мгле. Когда он добрался до внутреннего дворика, там уже никого не было. Бен выбрался из темноты в предрассветную голубизну открытого пространства и резко остановился. Удивительная картина!

Атриум был расположен ниже других залов музея, так что там, конечно, воды было больше всего. Ее вообще было ужасно много, бесконечное водное пространство уходило куда-то вдаль. Все дымилось и клокотало, словно под водой был вулкан. А вокруг – заросли прогнивших грибов-дождевиков, остролистых тропических папоротников и бурно разросшихся лиан с огромными мясистыми листьями. Стены исчезали где-то вдали, тонули в тенях и тумане, и стоило Бену шагнуть вперед, как металлические колонны, поддерживающие крышу, казалось, двинулись вслед за ним. Колонны расходились во все стороны, поднимались, как древесные стволы, к обвитому лианами кованому переплету стеклянного потолка. Да и сам металлический переплет теперь больше походил на беспорядочное переплетение ветвей, украшенных огромными лиловыми цветами и торчащими во все стороны зелеными отростками. В зале не осталось ничего, кроме зеленовато-серой растительности; все обычно стоящие там экспонаты исчезли.

Вдали над водой возвышался холм, доходящий до самого потолка-кроны. Воздух вибрировал, как в панорамном фильме о природе, и Бену почудилось там, на холме, какое-то движение. Нет, туда ему не добраться, не пересечь огромное пространство кипящей воды. Грустно тут одному!

Где же мама? Где гиппопотам и Флам, где все остальные? Как же хочется их найти! Никого. Ни ветерка, ни звука, даже Тары Лед не слышно.

Куда идти? Выбор невелик, продвигаться можно только по краю внутреннего дворика – там не так глубоко. Он попробовал пойти налево, тут вода доходила только до бедер. Но приходилось пробираться сквозь густые тропические заросли, больше всего похожие на мокрый растрепанный веник. Растения легко раздвигались перед ним, почти его не касаясь, словно их тут и не было.

Он медленно брел через эти джунгли, и вдруг вдали появилась какая-то тень. Раньше ее тут вроде бы не было, но теперь она неясно проступала сквозь дрожание воздуха и завихрения тумана. Тень все время двигалась, и Бен никак не мог понять, какой она формы. Слабый огонек то вспыхивал снаружи, то исчезал внутри.

Тень чуть-чуть приблизилась… Поднялась… Снова почти скрылась…

Почему же она кажется такой знакомой?

Бен затаил дыхание, вглядываясь вдаль.

Еще ближе… Сейчас опять исчезнет… Ага, понятно, что это такое. Лампа-иглобрюх. Она освещает дорогу плывущему за ней кораблику с тускло поблескивающими металлическими бортами. Кораблик медленно-медленно приближается. Конечно, Бен его уже видел. Только где?

Вокруг посветлело. Теперь можно даже разглядеть пассажиров на борту. Вот жираф – его ни с кем не спутаешь. А это кто? Конечно же, зебра. И белый медведь. Лось и кенгуру. Огромная змея. На реях – целая стая птиц. Не корабль, а настоящий Ноев ковчег. Всякая тварь спасается от потопа. Но что еще удивительней – посреди этого зверинца то тут, то там мелькает человеческая фигурка.

Капитан Констанция Гарнер-Ги! Спокойная, с прямой спиной, она смело смотрит вперед, будто каждую ночь плавает в волшебном туманном море. Вот она потянулась снять с лианы застрявшую обезьянку. Уговорила перебраться на корабль. Обезьянка прыгнула Констанции на плечи, а оттуда на палубу. Иглобрюх поднялся повыше, освещая путь сидящему на дереве семейству бабуинов. Они дрожали от страха, но в конце концов тоже спрыгнули на палубу.

Бен глядел во все глаза, надеясь увидеть рядом с Констанцией папу. Он хотел ее окликнуть, но немножко застеснялся и только махнул рукой. Корабль тем временем уже повернул к далекому холму, а поверхность воды совсем рядом с Беном вдруг закрутилась в бешеном водовороте.

Ужас какой!

И не просто тень. Сейчас из воды прямо рядом с ним вылезет что-то очень большое и совершенно реальное. До чего же страшно – Бен вспомнил экспонаты в вестибюле. Нет, те были гораздо меньше. Может, тут и морские чудовища есть?

Из-под воды показались уши гиппопотама, и Бен вздохнул с облегчением.

Как только на поверхности оказалась вся голова, гиппопотам сказал:

– Прости, если напугал. Ты видел Констанцию, да? Ее сейчас не надо отвлекать. Так мало времени осталось до рассвета, а нужно спасти всех, кто плавать не умеет, и доставить на сушу. Туман, наверно, рассеется, но высокая вода может…

– Где тут суша? – сердито спросил мальчик. Он окончательно потерял терпение. Гиппопотам говорил так, словно все происходящее в порядке вещей. – Куда ты дел мою маму? Я ее тебе доверил…

Медленно, неторопливо гиппопотам поднялся на следующую ступеньку, но та тоже была под водой, так что все равно видна была только верхняя часть туши зверя. Бен подпрыгивал от нетерпения.

– Суша у нас на лестнице и на галерее. Не беспокойся, твоя мама давно уже там. Поэтому я больше волнуюсь о тех, кто еще тут, внизу.

Бен снова поглядел на холм. Теперь, после подсказки гиппопотама, легче было разглядеть неясные очертания лестницы, полускрытой под зелеными пятнами тропической растительности. На ступеньках было полно разных зверей. Но мамы там не было.

И тут кто-то на полной скорости устремился к ним. Флам!

Глава 40. Прошлое и настоящее

Прямо перед Беном стоял утопающий во мху пень со странными грибами размером со слоновьи уши. На него-то Флам и уселся. Нет, никакой это не пень, это постамент для граммофона. Невозможно привыкнуть – все на себя не похоже.

– Осторожнее, – предупредил гиппопотам. – Смотри, куда ногу ставишь.

Бен, к счастью, послушался. Ступеньки уходили в воду, мальчик вовремя притормозил, но все равно чуть не свалился.

Эта мелочь стала последней каплей.

– Что с тобой, Бен? – спросил гиппопотам.

Мальчик сначала ничего не ответил, а потом пробормотал:

– Кажется, я видел папу.

– Так я и думал, – вздохнул гиппопотам.

– Я бы без него дорогу не нашел. А я его снова увижу?

– Скорее всего, ты видел собственные воспоминания. Ты же помнил, как приходил сюда с отцом, – разве не это привело тебя в музей?

– Нет, это не просто память, – решительно покачал головой мальчик. И все же ужасно расстроился – ведь он видел точь-в-точь свои детские воспоминания.

Сыч устроился поудобнее на пне-постаменте.

– Это хорошо, главное, ты о нем помнишь. Что еще ты видел?

– Я видел Констанцию, – печально промямлил Бен, но тут же оживился. – Я ее два раза видел. Сначала с папой. А потом одну на корабле. И иглобрюха видел. Констанция помогала зверям добраться до корабля. Чтобы от наводнения спастись. Но я не понимаю, как…

– Боюсь, она и сама не понимает, – перебил его гиппопотам. – Никто не понимает первозданной магии, но вчера, после встречи с тобой, Констанция решила во что бы то ни стало спасти музей.

– Тут нужно немало смелости и отваги, – добавил сыч. – Даже если рыба-иглобрюх помогает.

– Я знаю, знаю, я видел этот корабль раньше, – воскликнул Бен. – В кабинете, на полке. Иглобрюх назвал его венецианской лодочкой. Но он был совсем маленький. На ладони поместится.

– Констанция его очень любит, – сыч расправил крылья. – На самом деле он измеряет время, но, когда Констанция была в твоем возрасте, она любила воображать, что плывет на этом кораблике.

– Когда туман пробудил ее воспоминания, – кивнул гиппопотам, – их хватило на то, чтобы придать ей храбрости, и прошлое ожило, чтобы спасти зверей от потопа.

– Если не ошибаюсь, не без твоей помощи, друг мой, – Флам лукаво глянул на гиппопотама. – Магия пришла на помощь давней мечте – и маленький кораблик превратился в ковчег, способный собрать немало пассажиров.

Гиппопотам согласно кивнул.

– Когда Констанция унеслась в мечтах к своему маленькому кораблику, я от всего сердца пожелал ей успеха. Я думаю, что алмаз помог, но я очень устал. А столько еще всего надо сделать!

Флам энергично закивал.

– Да, всех надо вытащить из воды, пока туман не рассеялся.

– Но он прямо в воде стоит, – Бен указал на гиппопотама.

– У меня особая защита, – подмигнул ему гиппопотам. – Спасибо тебе. К слову говоря, пора мне возвращаться к своим обязанностям и поприветствовать посетительницу. Одна у нас точно есть.

Бен хлопнул себя по лбу:

– Совсем забыл! Тара Лед опять здесь. Она шла за мной по пятам; я никак не мог ее остановить.

– Ты молодец, отвлекал ее, пока мы работали, – сказал гиппопотам. – Помог выиграть время.

Бен покачал головой.

– Я не старался ее отвлечь, я просто…

– Ну и что? Смотри, вот последняя группа – всех собрали.

Действительно, всех! Пока они разговаривали, иглобрюх помог кораблику пристать к лестнице – та теперь тоже была громадных размеров. Стало еще светлее, и Бену удалось разглядеть зверей, толпившихся на носу корабля. Остальных было не видно – их закрывала высокая корма. Впереди шла пара львов, за ними пыхтел муравьед, за ним зебра. Те, что уже стояли на лестнице, заторопились вверх, чтобы дать место новеньким. Они двигались как во сне, да, все они словно спали, никто не толкался и не огрызался, никто никого не пытался съесть. Наверно, потому, что ими двигала не жизнь, а только память жизни. Кто-то этим сомнамбулам помогал, направлял вверх по ступеням. Мама!

Она была на лестнице, стояла прямо и уверенно – как это ей удается с подвернутой лодыжкой? Слегка держась одной рукой за перила, она дирижировала этим пестрым стадом, собирая его в стройную колонну. Как же Бен ею гордился. Но ей, наверно, ужасно трудно управляться одной? Снизу зверей подталкивали Констанция и иглобрюх, но наверху мама управлялась одна. Одна?

У мальчика перехватило дух, по маминым движениям он вдруг догадался: ей кто-то помогает. Но с другой стороны лестницы, там, где должен был быть этот таинственный помощник, никого вроде не было. Может быть, все же там кто-то был? Бену вдруг почудилась какая-то неясная фигура. Он мигнул. Если глядеть прямо на маму, то краем глаза видишь и чей-то еще нечеткий контур, но стоит повернуть голову в том направлении – все пропадает. Как же хочется снова поглядеть на незнакомца. Нет, не надо глядеть на него. Лучше нарочно отвести глаза, тогда увидишь. Как с объемной картинкой – смотришь вроде бы не туда, а картина проступает сама собой.

Это папа! Бен был слишком далеко, чтобы разглядеть черты лица, но он узнал его манеру двигаться, широкие плечи. Они с мамой работали невероятно слаженно. Наверняка им уже и раньше приходилось что-то делать вместе, может быть, дома – готовить ужин, мыть посуду. Это они, его родители, они вместе! Что же он видит – свои детские воспоминания? А может, мамины воспоминания? Какая разница!

Как же хочется броситься в воду и поплыть к ним. Но стоит ему мигнуть, и папа исчезнет. Лучше на него подольше полюбоваться. Лучше вовсе не мигать. Предрассветная свинцовая мгла сменилась серовато-жемчужной зарей, она растворяла образ отца, смывала его, словно водой. Не мигать уже не было никаких сил – в глазах стояли слезы. Бен мигнул, и ему показалось, что теперь на ступенях шесть разных фигур – и все чем-то похожи на отца. Не удержался, мигнул еще раз – и все пропало.

– Он никуда не делся, – сочувственно сказал гиппопотам. – Это к тебе вернулись забытые образы раннего детства, то, какими родители были тогда.

– Скоро ты еще больше узнаешь, – заботливо добавил сыч. – Мама теперь, наверно, расскажет тебе об отце все, что сможет.

– А Констанция – об остальных членах семьи, – кивнул гиппопотам. – Ей это будет в радость.

Флам от волнения не мог усидеть на месте. Бен улыбнулся, чтобы его успокоить. Зачем тревожиться, зачем чувствовать себя одиноким – Констанция уже поднимается по лестнице, протягивая руку маме. И мама улыбается в ответ.

Внезапно гиппопотам шлепнул хвостом по воде, предупреждая о реальной опасности.

– Вот и наша незваная гостья. Прячьтесь!

Флам, конечно, не подчинился – не в первый раз – и, неистово махая крыльями, вылетел в коридор. Жуткие звуки – клекот птицы, женский крик, плеск воды, ругань. Благодаря Фламу у Бена оказалось немножко времени, чтобы найти укромное местечко. Он метнулся к стене и спрятался за огромными листьями, густо покрытыми светящимися нитями плесени.

– Не высовывайся, – скомандовал гиппопотам. – Сиди тихо и молчи. Как я.

В этот самый момент во внутренний дворик ввалилась Тара Лед. Костюм вымазан зеленоватой жижей, волосы растрепались, выбились из-под заколки, свисают до бровей мокрыми прядями. Лицо красное, потное, очки погнулись, накрашенные глаза потекли, оставляя на лице бурые пятна. Взъерошенная, в полной ярости, с глазами навыкате, она явно забыла про Бена и только неистово щелкала камерой на телефоне.

Она снова и снова фотографировала комнату и еле слышно бормотала:

– Как это им удается? Понятия не имею. Тут какой-то трюк.

Гиппопотам не сводил с нее насмешливых карих глаз. Он был неподвижен, как статуя, но постепенно стал медленно-медленно открывать пасть в широченной зубастой гиппопотамьей улыбке.

Глава 41. Что гиппопотам ел на завтрак

Лучи солнца пробивались сквозь зеленую листву, гиппопотам теперь был виден во всей своей красе. Тара оглушительно завизжала и чуть не свалилась в воду.

Веселые солнечные зайчики танцевали под аккомпанемент ее визга. Они плясали на каждом зеленом листе, каждом папоротнике и лиане, и от их пляски туман исчезал, а вместе с ним исчезала и таинственная тропическая растительность. Золотистые блестки света проникали в каждый уголок. Яркий белый свет потоком лился сквозь высокие окна огромного пустого зала, похожего теперь на самолетный ангар. От тумана не осталось и следа.

В одну минуту стены зала сложились, словно подзорная труба, и внутренний дворик принял привычные размеры и очертания. Лестница на второй этаж теперь тоже была совсем близко, а значит, и мама. Бену ужасно хотелось кинуться прямо к ней, но между ними по-прежнему было полно воды. Грязной, мутной, глубокой воды. К тому же ни на лестнице, ни на галерее просто не было места.

На каждой ступеньке, уже безо всяких признаков жизни, тесно-тесно стояли экспонаты. Так и положено, если музей заливает водой, – сильные рабочие переносят все экспонаты в безопасное место и аккуратно расставляют на галерее.

Так-то оно так, только никаких рабочих видно не было. Не было и кораблика, он исчез. На нижней ступеньке лестницы в ярком свете утреннего солнца бок о бок стояли мама и Констанция Гарнер-Ги. Обе маленькие, крепко сбитые, невероятно родные. Бену захотелось обнять их обеих. Они же, наверно, ужасно устали. Но пока не получится – воды все равно полно, да и Тара Лед никуда не делась.

Она была готова наброситься на всех разъяренной коброй, но для начала набрала в грудь побольше воздуха и заорала:

– Это общественное здание! Полнейшее безобразие! Вам такое с рук не сойдет!

Мама рассмеялась – большая ошибка:

– Что нам с рук не сойдет?

Больше всего на свете Тара боялась насмешек. Если она чего-то не понимала, то пугалась и злилась одновременно. Вот и сейчас зеленое от страха лицо покраснело от гнева и жажды мщения – получилось нечто серо-буро-малиновое.

– Я все видела! И все засняла! У вас что, есть разрешение на содержание диких зверей?

Констанция ответила тихим, спокойным голосом, словно ничего и не произошло:

– Доброе утро, мисс Лед. О чем это вы? Однако хочу поинтересоваться в свою очередь – а у вас есть разрешение тут находиться в это время суток? Я уж точно вас не приглашала.

Тара Лед словно и не услышала. Потрясая мобильным телефоном, она орала:

– Я все засняла! Все зафиксировала! Не знаю, как вам эти трюки удаются, но я точно знаю, что в этом здании посетителям находиться нельзя. Я все властям покажу… прямо сегодня… и полиции. В полицию я уже позвонила, я им все доложу. Они уже едут. Они вам не дадут… не дадут продолжать этот балаган.

– Балаган? – рассердилась мама. – Как вы смеете?

Тара Лед побрела по воде в сторону лестницы.

– Поосторожнее, а то как бы чего не вышло, – предупредила ее Констанция.

Тара злобно ухмылялась, ее фиолетовые губы тряслись.

– Непременно выйдет! Уж так выйдет, когда я все о вас расскажу. Я-то разбираюсь в технике безопасности. А тут такое творится, точно против всяких правил. Вам вовек не разрешат снова открыть музей.

– Какая техника безопасности? – мама тоже перешла на крик. – Вы что, совсем дура? Нас же затопило.

Бену уже не стоялось на месте. Теперь, когда зелень исчезла, прятаться было бесполезно. Если Тара Лед повернется, она сразу его заметит. С другой стороны, стоит ему сделать шаг, она его услышит. Надеясь на подсказку, он глянул на гиппопотама. Вокруг гиппопотама вился рой пчел. Пчелы тут же, всем роем, стремительно взлетели вверх. Бен и гиппопотам проводили их глазами. Бен ужасно обрадовался. Наверху, на одной из железных балок, сидел Флам. Землеройка и хамелеон зарылись в перья у него на спине. Все трое внимательно наблюдали за Тарой, их головы поворачивались вслед за ней, словно связанные одной веревочкой. Пчелы теперь клубились вокруг них и тоже внимательно наблюдали за происходящим.

Тара Лед продолжала вещать. Глаза ее горели сумасшедшим огнем – Бену это страшно не понравилось. Она медленно приближалась к маме и Констанции. И продолжала щелкать камерой.

Ее надо остановить! Он уже приготовился к прыжку, но тут заметил, что гиппопотам тихонько мотнул головой и весело подмигнул. Что его так обрадовало?

Бен наконец сообразил, где сейчас окажется эта безумная женщина. Он затаил дыхание, наблюдая за ней. Сил больше нет ждать. Шажок… еще один… еще…

И тут она поскользнулась на скрытых под водой ступеньках.

Флам спикировал вниз. Тара Лед чуть не упала, страшно завопила, но удержала телефон над водой.

Следом атаковали пчелы. Жалить было незачем, она и так уже еле держалась на ногах. Еще одно нападение Флама – и она выронила телефон. Мобильник взлетел в воздух, блестящий и скользкий, как кусок мыла.

Она рванулась за телефоном, но Флам оказался быстрее. Однако острым когтям не за что было зацепиться – гладкую пластмассу ему не ухватить.

На помощь пришел Леон. Быстрый, как молния, язык хамелеона живым лассо обвился вокруг мобильника, и, хотя тот был тяжеловат, Леон его не выпустил. Землеройка помогала ему удерживать телефон на плече у сыча.

Бултыхаясь в воде, Тара завывала:

– ОТДАЙТЕ! НЕМЕДЛЕННО!

В ответ гиппопотам зевнул, еще шире открывая необъятную пасть.

Тара в ужасе отступила.

Флам пролетел прямо над гиппопотамом, и в нужный момент Леон выпустил телефон. Тот приземлился прямо на язык огромному зверю.

Тара Лед упала на колени и оказалась по шею в воде. Она в ужасе закрыла лицо руками – вдруг гиппопотам и ее тоже съест!

Но он просто закрыл пасть.

Глядя несчастной женщине прямо в глаза, он зубами раздавил телефон. После этого аккуратно выплюнул все до одного осколки. Прямо на нее.

Тара Лед зашаталась и истерически завопила:

– Уберите отсюда это чудовище! Оно же шевелится! Оно проглотило Джулиана! Оно его съело!

– Не ел он мистера Пика, – громко сказал Бен. – Он никого не трогает.

Тара резко повернулась и на четвереньках поползла к мальчику. Выглядела она ужасно, Бену даже стало ее жалко. Может, помочь ей встать?

– Не подходи близко, – предупредила мама. – Она не в себе.

– Мы даже не видели мистера Пика, – сказала Констанция.

– Я видела, – ответила мама. – Последний раз – возле плотины. Это он устроил наводнение. И нас убить пытался. Не сомневаюсь, она тоже в курсе.

Тара повернулась к маме и завопила, брызгая слюной:

– Какая нелепость!

Теперь уже кричали обе, и Бен заткнул уши – он терпеть не мог, когда взрослые ссорятся.

Иногда, если у тебя уши заткнуты, ты слышишь лучше всех. Бен первым услыхал сирену.

– Полиция приехала, – он попытался перекричать всех остальных.

Все разом замолчали.

Снаружи хлопнула дверца машины.

Тара Лед вскочила на ноги, с ее одежды стекала грязная вода, но в голосе слышалось торжество:

– Говорила же я вам, что я вызвала полицию. Стоит им только увидеть это страшилище… И воду. Выкачать отсюда воду стоит недешево. Вопиющее несоответствие санитарным требованиям. У вас тут все сгниет и протухнет. Вам в жизни снова не открыться. Вам придется закрыть музей. И я организую, чтобы у вас забрали все часы и инструменты, и тогда…

– Ничего вы не сделаете, – завопил в ответ Бен. – Ничего!

Мама тоже так думает, да? Нет, мамино лицо выражает глубокую тревогу. Чего она боится? Как только придут рабочие и выкачают воду, все снова будет в порядке!

Тара Лед продолжала выкрикивать угрозы.

– Это же ничего не значит, правда? – Бен умоляюще посмотрел на гиппопотама. – Ты же сказал, что все будет в порядке.

Шкура зверя намокла от воды и казалась куда темнее. Он устало глянул на мальчика.

– Ты же можешь избавиться от всей этой воды, – настаивал Бен. – Сам. Я знаю. Вода тебе вреда не наносит. У тебя есть алмаз. Пусть он тебе поможет. Сдуй всю воду, как раньше.

Гиппопотам вздохнул устало:

– Алмаз творит волшебство ночью. Утренние лучи солнца утомляют меня. И все эти люди вокруг. Я больше не чувствую своей власти. Я не могу сдуть воду – дыхания не хватает. Скажи мне, что делать, а то у меня мысли путаются.

– Не можешь же ты нас сейчас бросить! – Бен так сильно сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели. – Попытайся. Еще рано, солнце невысоко. Можно же как-то избавиться от всей этой воды? Одним махом. Не важно как. Не можешь сдуть… ну, не знаю… выпей ее, что ли.

Он, конечно, совершенно не хотел, чтобы гиппопотам пил эту отвратительную воду.

Но гиппопотам опустил морду и принялся шумно лакать.

Глава 42. И что пил

Рябь расходилась кругами.

– Что ты делаешь? – в ужасе застонал Бен. – Я говорил про волшебное.

Но он никак не мог объяснить, чего хочет, – слова застревали в горле. Бен в отчаянье заикался и мямлил, а гиппопотам все глотал и глотал. Водяные круги расходились и расходились, круг за кругом, круг за кругом.

Прямо как во сне, вернее, как в кошмаре – хочешь помочь, а тебя никто не слышит. У Бена опустились руки. Все ужасно, он ни с чем не справился – как ему вообще в голову пришло, что можно спасти музей от потопа? Стараешься, стараешься, да все равно ничего не выходит. Что бы папа сказал? Гордился бы таким сыном? Бен хотя бы попытался. Признать поражение? Ужасно грустно, и сил никаких нет. Но Бен вдруг блаженно расслабился, словно спал и во сне видел, как круги расходятся по воде все дальше и дальше, круг за кругом, круг за кругом, пульсируют в ритме его сердца. Время остановилось.

Все вокруг замерло – ни движения, ни звука. Во сне иначе и быть не может. Бен ничуть не удивился, когда круги поменяли направление, теперь они сходятся к центру, вращаются вокруг гиппопотама – что за странная иллюзия? И эта тихая музыка – та самая мелодия, которую он слышал в первый день в музее. «Аквариум». Бен, конечно, не плачет – но почему все видится словно через пелену? И атриум, и все, что в нем крутится, вертится, мерцает.

Один гиппопотам неподвижно стоит в центре бешеного хоровода. Мелькают лица – мамино, изумленное, совсем близко, Констанции – серьезное и невозмутимое. Проскакали кенгуру, за ними жирафы, потом, как на карусели, пронеслись верблюды, зебры, медведи, птицы. За ними, стараясь не отстать, затрусили свинки-пекари. Пролетел Флам, как всегда, с землеройкой и хамелеоном на спине. Промелькнули и исчезли. Все смешалось в безумном вихре. Бену показалось, что он видит все семейство Гарнер-Ги с портрета – и даже папу. Нет, ничего не разобрать, все исчезло – словно вращающаяся воронка засосала всех внутрь, как воду в ванне, когда вынешь затычку. Сон наяву!

И вдруг сон прервался. Резко и внезапно, будто кто-то порвал пелену перед глазами. Пестрая вереница образов унеслась прочь. Реальность громким, четким, прямо командирским голосом врезалась в самую середину сна:

– Полиция! Есть тут кто-нибудь?

И другой голос – женский и тоже командирский – тут же добавил:

– Кто-то есть. Дверь-то нам открыли.

И третий голос:

– Не понимаю. Вокруг ни души – только птички и бабочки.

И натужно рассмеялся своей собственной остроте. Наверно, испуган, решил Бен.

– Может, замок сам открылся? – предположила женщина-полицейский.

Но Бен не сомневался, что открыл им Леон.

Через граммофон голоса полицейских звучали глухо и странно. Бен никак не мог прийти в себя. Кто-то, похоже, нажал кнопку у входа. Хорошо, что она не испортилась от воды.

Какой воды? Никакой воды вокруг не было.

Бен окончательно проснулся и в полном недоумении захлопал глазами.

От наводнения не осталось и следа.

Все дикие звери расположились на привычных местах: пантера и львы в середине зала, жирафы рядом с лестницей. Кенгуру, страус, белый медведь, броненосец и все остальные – каждый стоял там же, где вчера, где стоит уже давным-давно и будет стоять еще долго-долго. Как будто никто никуда никогда не двигался. Ни на ком после ночных приключений не было ни капельки воды, ни капли грязи. Мелкие экспонаты привычно располагались в стеклянных витринах. Все как всегда.

Но нет, что-то все же изменилось. Исчезли обшарпанные стены, все трещинки были аккуратно зашпаклеваны, музей светился новеньким, свежим слоем краски. От потопа остался лишь влажный пол, словно кто-то, когда убирался, слишком усердно возил мокрой тряпкой.

Через трубу граммофона Бену было прекрасно слышно, как переговариваются полицейские.

– Вот повезло им, – это, похоже, говорил главный. – Вокруг все залило, а здесь совершенно сухо. А когда аварийная служба приедет, что они сказали?

– Скоро уже, прямо сегодня, и привезут насосы, чтобы воду откачивать.

– Да, снаружи работы полно, но внутри, похоже, все в полном порядке.

– Просто чудо! Место замечательное, было бы ужасно, если…

– Есть тут кто? – прокричала женщина-полицейский, а потом спросила коллег: – Может, нас неверно проинформировали и владелица тут не живет? Странноватое местечко для жилья.

– Самое что ни на есть прекрасное место для жилья, – отозвался молодой полицейский, и Бен заметил, как Констанция улыбнулась. Какая же у нее чудная улыбка, совершенно такая же, как у девочки на портрете.

– Бен, – позвала старушка, – выгляни, пожалуйста, и поприветствуй наших гостей. А то у меня сегодня с утра немножко спину ломит.

Улыбаясь до ушей, Бен собрался выполнить поручение, но тут Тара Лед вскочила с пола и решительно его оттолкнула.

– Это мои полицейские. Я их вызвала.

Глаза у нее были остекленевшие, а дыхание несвежее – как у многих взрослых по утрам.

– Полиция не ваша. Она ничья, – пискнул Бен.

– Не трожь моего сына, – закричала мама, ковыляя вдоль стенки. – Бен, держись от нее подальше.

Затопали сапоги – полицейские наверняка услыхали мамин крик. Они ворвались во внутренний дворик – первым мужчина с проседью, тот самый, с командным голосом. Он раскраснелся: ему явно не слишком часто приходилось бегать. За ним женщина-полицейский, с добрыми и немножко усталыми, как у мамы, глазами. Последним – молодой полицейский с короткими кудрявыми волосами и мечтательным выражением на лице. Он остановился у входа и воскликнул в полном восторге:

– Вот это красота!

Тара Лед тут же отпустила Бена и кинулась к молодому полицейскому, чуть не сбив его с ног. Вцепилась ему в рукав и, грозно тыча пальцем в гиппопотама, принялась что-то бормотать. Постепенно ее голос все же набрал силу, и финальный вопль услышали все:

– …и тут он съел мой мобильник.

Полное молчание.

– Съел? – ухмыльнулся пожилой полицейский. Он спустился во дворик и небрежно похлопал гиппопотама по боку. Раздался гулкий звук. Гиппопотам покачнулся. – Вряд ли он что-нибудь может съесть.

Констанция сухо кашлянула:

– Поосторожнее, офицер. Это любимый экспонат моего дедушки, да и мой тоже. Его сюда доставили в 1892 году.

Полицейский отпрянул, словно его поймали с поличным на краже конфет.

– Простите великодушно. Сам не знаю, что на меня нашло. Ночка выдалась долгая…

– Да уж, не короткая, – согласилась Констанция и, словно королева, протянула ему руку.

Женщина-полицейский взяла Тару Лед под локоток и слегка подтолкнула к выходу:

– Вид у вас не ахти, голубушка. Вы, наверно, упали и головой стукнулись? Пойдемте к нам в машину, там вы мне все расскажете.

– Не держите меня за дурочку! – Тара Лед окончательно позабыла о вежливости, она орала, брызгая слюной во все стороны. – Выслушайте же меня. Эта старуха, вот она, моего коллегу похитила, мистера Пика, и скормила, наверно, своему гиппопотаму.

– Он вегетарианец! – закричал Бен.

И тут все уставились на него. Ясно, что полицейские только сейчас его заметили. Молодой полицейский подошел поближе:

– Как тебя зовут, сынок? Ты откуда тут взялся?

– Да-да, допросите мальчишку, – вопила Тара Лед прямо в ухо полицейскому постарше. – Как он сюда попал? Он тут посторонний. И шкодник порядочный. Что он тут один делает? Это он во всем виноват!

– В чем он виноват? – спросила Констанция, обводя взглядом музей.

– Я тут не один, – сказал Бен.

– Он со мной. Я его мама.

– Мама повредила лодыжку, – Бен подхватил маму под руку.

– Именно так, – Констанция двигалась на удивление легко. – Какой же он посторонний, если он мой родственник и наследник. Где ему еще быть, как не здесь? А вот эта дама уж точно посторонняя. Ей тут делать нечего. Она, бедняжка, явно не в себе.

Снова шум и гам: истерические вопли Тары Лед, решительные голоса полицейских, спокойные объяснения Констанции. А Бен вдруг чуть не расплакался, как маленький. Но мама была рядом, она улыбалась, обнимала его, поглаживала по плечу и шептала:

– Успокойся, милый. Это была ужасная ночь. Нет, прекрасная. Все будет хорошо. Я так тобой горжусь. Тобой все гордятся.

И Бен сразу понял, о ком она.

Двое полицейских постарше увели Тару Лед, а она продолжала орать не переставая. Молодой полицейский остался, чтобы составить протокол. Он был рад задержаться подольше и с восторгом оглядывался вокруг. Утренний свет заливал музей, каждая шерстинка и каждое перышко каждого экспоната золотились в нежарких солнечных лучах, полированные деревянные шкафы и металлические конструкции посверкивали на солнце.

– Ночь была длинная, мы все устали, – вздохнула Констанция. – Как вы думаете, офицер, не подняться ли нам наверх, там всем будет куда удобнее.

Полицейский поддерживал маму с одной стороны, Бен – с другой. А может, это она поддерживала Бена, трудно сказать. Все расселись у камина с чашками горячего чая. Откуда-то появились аппетитные тосты с медом. Было уютно и тепло, и Бен начал клевать носом.

– До чего же тут здорово, – снова и снова повторял полицейский. – Я должен немедленно привести сюда детишек.

– Обязательно приводите, – сказала Констанция, обменявшись лукавым взглядом с мамой. – Мы теперь будем открыты гораздо чаще.

Полицейский напомнил, что им надо потребовать от городского совета компенсацию за залитый водой участок вокруг музея.

– Им следует получше следить за плотиной. Пусть возмещают вам ущерб.

Мама кивнула, ей тоже казалось, что город сможет выделить какие-нибудь средства.

Они так увлеклись своими взрослыми разговорами, что Бен свернулся калачиком на мягком диване. Но прежде чем закрыть глаза, он убедился, что лампа-иглобрюх и венецианская лодочка тоже на своих местах.

Он на минуту встрепенулся, когда услышал, что полицейский говорит о музейном магазинчике. От них всегда есть прок, и посетителям они нравятся. Мама улыбнулась и сказала, что не прочь попробовать поторговать на новом месте, и Констанция очень обрадовалась. Бену сразу же пришла в голову новая блестящая идея. Но тут иглобрюх подмигнул, и он понял: пусть взрослые обсуждают свои взрослые дела и думают, что сами все придумали, – может, что-нибудь тогда сделают. Лучше поуютней устроиться на зеленых бархатных подушках поближе к потрескивающему камину. Хотелось, конечно, больше услышать о планах открытия магазина, но в тепле его разморило, глаза сами собой закрывались.

Перед тем как крепко уснуть, он еще расслышал шепот землеройки:

– Говорили мы тебе, все будет в порядке. Если семья снова вместе – ничего плохого случиться не может. Так и получилось – благодаря тебе.

Бен не успел спросить почему – он уже спал.

Торжественное открытие

В июне Констанция Гарнер-Ги пригласила всех друзей музея на прием. Кто только не получил приглашение!

Вот такое:

На этот раз на обороте каждого приглашения стоял адрес музея и новые, куда более долгие часы работы – вдруг кто-то не сумеет прийти на торжественный прием, тогда можно сходить в музей в другой день. Или вернуться еще раз, и третий, и четвертый. Как ни удивительно, вернуться захотели все.

Бену с мамой приглашение не полагалось. Они уже и так переехали в музей и устроились на верхнем этаже в мансарде, которая стояла пустой с того времени, когда в ней жил Монтгомери Гарнер-Ги.

Там, конечно, все углы были затянуты столетней паутиной и покрыты толстым слоем пыли – пришлось их вычистить, переселить пауков, передвинуть огромную клетку с чучелами колибри, вынести три модели сенегальских поселений и одного механического лебедя. Получилось уютное жилище, полное света и счастливых воспоминаний. Мансарда была значительно больше их полуподвальной квартирки. И куда приятнее и веселей.

Погода в июне оказалась идеальной – непрерывно шел дождь и дул пронзительный ветер, так что все пикники, партии в крокет и все прочее отменились сами собой, и все-все-все пришли в музей на торжественный прием. Даже мэр и члены городского совета пришли извиняться за причиненный наводнением ущерб.

Молодой полицейский привел всю семью и кучу друзей, которые в этот день были не на дежурстве (и любили музеи). Пришли учителя из школы Бена, его друзья и их родители, множество маминых постоянных покупателей из старого магазинчика. Они обещали рассказывать всем и каждому, какой это замечательный музей, и особенно теперь, когда Научный музей закрылся без объяснения причин и неизвестно когда откроется. Действительно, почему же он закрылся? Ходили слухи, что его директор – некая мисс Лед – взяла отпуск по состоянию здоровья; кто-то объяснял, что у нее нервы расшалились. В любом случае, пропала она надолго, и маловероятно, что вернется к исполнению своих обязанностей.

В день торжественного приема двери в музей открывались и закрывались безостановочно, как по волшебству. Внутри, в вестибюле, стояла Констанция Гарнер-Ги и приветствовала гостей. На ней было новое синее платье, невероятно элегантное. Оно придавало ей вид слегка поникшего василька.

– Выглядит изумительно для своего возраста, – повторяли взрослые.

Сколько же ей все-таки лет? Трудно сказать. Но открытия и закрытия ей были явно не в новинку.

Кто решится спросить почтенную даму, сколько ей лет? Это же невежливо. Сама Констанция своих тайн не раскрывала, да и пчелы помалкивали. Старушка улыбалась чудесной улыбкой – такой же, как у девочки на портрете, – и приглашала посетителей осматривать залы музея в любом порядке.

Возле нее на маленьком столе стояли серебряные часы в форме лодочки, а рядом – специально ради торжества – сидел на жердочке сыч. Разумеется, чучело, но детям разрешали его потрогать – только осторожно. В этот день всем хотелось его погладить, и притом осторожно, покуда они не замечали чудесный новенький магазинчик в соседнем зале, том самом, где когда-то хранилась коллекция птичьих яиц.

Нельзя не упомянуть, что молодой сержант был совершенно прав: мамин музейный магазинчик пользовался невероятным успехом. Там хватало места для всего, чем она особенно любила торговать. Полки были заставлены интересными книжками, прилавки ломились от альбомов, карандашей и наборов цветной бумаги. Были здесь и свечки из пчелиного воска, и сборные картонные модели разных часов из коллекции музея. Хватало и всего остального, что обычно продается в музейных магазинах, – открыток, карандашей с наконечниками в виде пластмассовых лягушек, резинок в форме ящериц, ручек из павлиньих перьев и разноцветных жуков-магнитиков. Детям особенно нравились мягкие игрушки – плюшевые хамелеоны и маленькие полосатые пчелки-напальчники. Бену больше всего пришлись по душе плитки шоколада с нарисованным белой глазурью гиппопотамом. Мама продавала множество таких шоколадок и клялась, что их продается так много только благодаря чучелу землеройки – а та сразу же утвердилась на прилавке прямо рядом с кассой. Мама утверждала, что землеройка так сурово смотрит на посетителей, что они не решаются выйти из магазинчика, не купив хотя бы шоколадку.

Но в тот вечер посетители не задерживались в магазинчике надолго – их ждало слишком много чудес. А главное, во внутреннем дворике было приготовлено угощение – разнообразные сласти и напитки из кафе «Медовая коврижка». Туда-то все и устремлялись, хотя некоторые по дороге заглядывали в зал с насекомыми поглядеть на отмытый до блеска стеклянный улей, в котором беспрестанно жужжали пчелы. А вот до комнаты с коллекцией бутылок никому и дела не было, и там, надежно спрятанная в застекленной витрине, лежала серебряная бутылочка. В этом зальчике было темновато и мрачновато. Может быть, придет пора, и у Констанции дойдут руки и до этой комнаты – тогда они откроют крепко запертую витрину. Но не сейчас.

Сейчас все хорошо, думал Бен, уплетая кусок шоколадного торта, украшенный вишенками. Он так объелся, что пришлось перейти к медовой коврижке. А гиппопотам на своем постаменте продолжал улыбаться неизменной улыбкой. О чем он думает? Непонятно. Как тут догадаешься, ведь его стеклянные глаза по-прежнему широко открыты.

А гиппопотам просто крепко спал – он так долго охранял музей, что теперь, когда все наладилось, имел полное право отдохнуть.

От автора

Одиннадцать лет назад я увидала карликового гиппопотама в конце длинного коридора в Музее Пибоди в Бостоне. Я остановилась, чтобы сделать набросок, – мне всегда нравилось рисовать в музеях, да и гиппопотам просто просился на бумагу. Я рисовала, и мне все казалось – меня ждет что-то особенное. Что-то случится, кто-то появится, настоящее, прошлое и будущее каким-то образом сольются. Наверно, гиппопотам ждал меня все это время – и в настоящем, и в прошлом, и в будущем. Может, он просто ждал, чтобы я написала эту книгу.

Я люблю музеи. Мне кажется, что в каждом музее есть экспонат, более живой, чем все остальные (например, гиппопотам). Иногда у него немножко потрепанный вид или вытертый до блеска бок – наверняка его слишком часто брали в руки, трогали, гладили. Может, его кто-то невероятно любил или очень долго искал и оттого особенно полюбил. А может, мастер его сделал, да так залюбовался, что вовсе не хотел выпускать из рук. Хочется думать, что в такой экспонат вселились мысли и прикосновения людей, которым он был дорог.

Зачем люди вообще коллекционируют разные разности? Многие из нас страшно увлекаются собирательством. Выискивать, обладать, раскладывать по полочкам – помогает ли это держать в узде нашу полную хаоса жизнь? Или мы собираем всякие штуковины для того, чтобы не думать о быстротечном времени? Я тоже собиратель. Я хожу в музеи и мысленно собираю коллекцию будущих героев моей книжки. Я долго перетасовывала свою коллекцию – пока не придумался Музей Гарнер-Ги.

А еще я собрала коллекцию сказок – в ней два экспоната, и оба попали в эту книжку. История Речной лошади пришла из африканской страны Либерии. Сказка о ведьме и яйце – из Восточной Европы. Мне нравится писать и рисовать иллюстрации к написанному. Надеюсь, читатель получит удовольствие, разглядывая экспонаты Музея Гарнер-Ги. Для этих рисунков пригодились накопившиеся за десять лет наброски из разных музеев. Особенно мне полюбился Музей археологии и этнологии Пибоди в Бостоне, где я впервые увидела гиппопотама, стеклянное яблоко и яйцо вымершей слоновой птицы. Сыч Флам и сидящий на задних лапах белый медведь пришли из Музея естествознания в Тринге, небольшом городке неподалеку от Лондона. Хочется горячо поблагодарить и Оксфорд, в котором я живу, – оттуда землеройка, улей с живыми пчелами, венецианская лодочка и многие другие экспонаты, увиденные на выставках в музеях Оксфордского университета. Между прочим, большая часть этой истории была написана в кафе Оксфордского университетского музея естествознания.

Эти музеи – замечательные научно-исследовательские учреждения. А вот Музей Гарнер-Ги – просто маленький музей в маленьком городке. Нередко такие музеи в опасности: люди про них забывают, посетители в них появляются нечасто. Коллекции там обычно довольно случайные, часто эти музеи основаны коллекционерами, которые мечтали разделить свою страсть к собирательству с будущими поколениями. Если хорошенько прислушаться, в таких местах можно уловить, как слова и мысли давних коллекционеров сливаются с голосами посетителей, побывавших в музее за долгие годы. Алхимический сплав всего когда-либо произошедшего в этих залах мы и называем атмосферой места.

Хочу в заключение поблагодарить друзей, членов семьи и редакторов, которые читали эту книгу в рукописи. Они были безмерной поддержкой и подмогой. Спасибо вам огромное, Пандора Дуан, Хилари Деламер, Ребекка Гауэрс, Дэвид Фиклинг и Анни Итон, – без вас книга оказалась бы совсем другой.

Хелен Купер

Content

Хелен Купер
Где-то там гиппопотам

Музей закрыт

Глава 1. Приглашение

Музей открыт

Глава 2. Заветное, совершенно секретное воспоминание (о папе)

Глава 3. Приходи – сейчас или никогда

Глава 4. Кое-кто подслушивает

Глава 5. Стрелки и перья

Глава 6. Где-то там, в конце коридора

Глава 7. Слоновая землеройка

Глава 8. Бег времени

Глава 9. Гиппопотам

Глава 10. Пчелиная история

Глава 11. Хамелеон

Глава 12. Ведьма в бутылке

Глава 13. Яйца к чаю

Глава 14. Камень, уцелевший после кораблекрушения

Глава 15. Мамина яичная сказка

Глава 16. Бутылка неприятностей

Глава 17. Констанция Гарнер-Ги

Глава 18. Искра жизни

Глава 19. Иглобрюх

Глава 20. Медовый чай и пчелиный рой

Глава 21. Туман

Глава 22. Сквозь зловещую мглу

Глава 23. Жуть в полосочку в зале с рыбами

Глава 24. Компенсация ущерба

Глава 25. Что случилось с яйцом слоновьей птицы

Глава 26. Первозданная магия

Глава 27. Плотина

Глава 28. Старая история

Глава 29. Бурная ночь

Глава 30. Нарушители

Глава 31. Погоня

Глава 32. Ужас, просто ужас

Глава 33. Утлое суденышко

Глава 34. Как мистер Пик уменьшался, и уменьшался, и уменьшался

Глава 35. Речная лошадь

Глава 36. Алмаз

Глава 37. Дыхание Речной лошади

Глава 38. Нежданный посетитель

Глава 39. Иглобрюх и ковчег

Глава 40. Прошлое и настоящее

Глава 41. Что гиппопотам ел на завтрак

Глава 42. И что пил

Торжественное открытие

От автора