Наталья Соколина

В СНЕЖНЫХ ГОРАХ НЕПАЛА

Пролог

Известие об исчезновении в Непале российской этнографической экспедиции МГУ никого особо не взволновало. Центральные газеты лишь вскользь упомянули об этом досадном событии и уже на следующий день переключились на темы, набившие оскомину читателям: убийства, пожары с человеческими жертвами, автокатастрофы, разводы никому не известных «звёзд». Напрасно родственники обивали пороги официальных учреждений. Их горе никого не волновало, и искать пропавших учёных в далёком Непале никто не собирался.

Глава 1

В раздумье Маша стояла посреди своей небольшой квартирки. Мечта сбылась: научный руководитель, Марк Авдеевич Рубинштейн, берёт её с собой. Маше было уже двадцать девять, и она сомневалась, стоило ли ей продолжать учёбу в аспирантуре с последующей защитой кандидатской диссертации. Развод с Сергеем не был для неё таким уж потрясением. Их пятилетняя совместная жизнь закончилась ничем. Собственно, они всегда были чужими, хотя она и не хотела в это верить. Ей казалось, что, несмотря на разность интересов и вкусов, их любовь сможет это преодолеть, а если родится ребёнок, то они станут полноценной семьёй. Её мечты потерпели крах. Сергей не был настроен отказываться от своих привычек ради неё и дочери. Легкомысленный и хвастливый, он жил одним днём. Его друзья и подружки, под завязку накачанные пивом, пахнущие дешёвым табаком и не чурающиеся «травки», могли шумной толпой ввалиться к ним поздним вечером. Подшучивая и смеясь над её недовольством, располагались на кухне, и тогда громкая музыка, полупьяный нецензурный разговор будили четырёхлетнюю Анютку и вынуждали соседей стучать в стены.

Профессору Рубинштейну было семьдесят лет, и сорок из них он отдал любимой науке. Во время его лекций аудитория всегда заполнялась до отказа. Он был не слишком хорошим преподавателем. Увлёкшись, он мог далеко отойти от темы лекции и вместо взаимосвязанности и взаимозависимости этнографии, этнологии и антропологии профессор, возбуждённо жестикулируя метался перед студентами, живописуя нравы и обычаи очередного, лишь недавно открытого, племени Непала, Зимбабве или Новой Гвинеи. В составе этнографических экспедиций он объехал всю Азию и Африку, изучил и описал племена и народности, о существовании которых научный мир и не подозревал. Маленького росточка сухонький еврей обладал громадной, всепоглощающей любовью к своей науке. Непал был его страстью и увлечением всей жизни. Он мог часами рассказывать о нём, знал неимоверное количество языков и наречий племён, населяющих эту небольшую горную страну.

Вот почему Маша с восторгом приняла предложение профессора.

* * *

— У-у-у-о-о-о! — Задрав морду, Сантош с наслаждением провыл вызов синему небу и заснеженным пикам гор.

— А-а-ах… ш-ш-ш-ш… засмеялась-ответила снежная лавина, устремляясь к нему с ближайшей вершины, — смеёш-ш-ш-шься, мальчиш-ш-ш-шка! Когда-нибудь я догоню тебя, пуш-ш-ш-шистик, и тогда мы посмеёмся вмес-с-с-сте!

Легко перепрыгивая с уступа на уступ, большой снежный барс оглянулся: лавина отставала, но упорно не желала сдаваться. Он подпустил её поближе, наблюдая, как увеличивается скорость и как вздымается её гребень, погребая под собой редкие чахлые деревца и присоединяя к своему потоку всё новые и новые снежные реки. Вот уже первые редкие струйки коснулись его лап, и тогда Сантош прыгнул. Гибкое сильное тело легко перемахнуло через пятиметровую расщелину.

Разочарованный шорох достиг его ушей, он повернулся и с удовольствием присел на задние лапы. Старания лавины были напрасны: она не смогла преодолеть пропасть и низверглась вниз, обдав Сантоша искрящейся снежной пылью. Он с любопытством подошёл к краю, свесил через него голову: лавина разбилась о скалы, припорошив их подножия тонким слоем снега. Утратив к ней интерес, зверь длинными прыжками устремился вверх по крутому склону горы. Вчера, среди невысоких вечнозелёных кустарников он заметил промелькнувшего улара. Улар, горная индейка, вполне могла послужить неплохим завтраком. Откуда-то сбоку донёсся слабый запах голубого барана. В морозном разреженном воздухе запахи долго не держатся, значит, баран где-то недалеко. Сантош остановился, подняв большую лобастую голову с маленькими круглыми ушами, принюхался: точно, голубой баран, скорее всего, за ближайшим выступом скалы. Ладно, пусть живёт. Пока. Не настолько Сантош и голоден, чтобы позавтракать животным исчезающего вида. А вот уларов много и парочка из них вполне ему годится.

Снежный барс недовольно фыркнул: мясо улара, конечно, вкусное и довольно жирное, но эти перья! Они забивают пасть и щекочут нос. Он чихнул. Разноцветными искрами взметнулась снежная пыль. Сантош подпрыгнул и упал на спину — как большой кот он вертелся на снегу, пытаясь поймать свой хвост. Ах, как же он любил эти горы! Величественные заснеженные вершины Гималаев снисходительно и молчаливо взирали на смешливого глупого зверя.

Глава 2

Маше было не впервой отправляться в дальнюю экспедицию. Ещё студенткой она, вместе с профессором Рубинштейном, побывала в Индии и на Цейлоне. Теперь вот Непал. Вместе с нею Марк Авдеевич пригласил своего аспиранта, Вольдемара Демишина. На самом деле парня звали Владимиром, но он предпочитал представляться Вольдемаром. В ответ на удивлённые взгляды охотно пояснял, что вместе с родителями — сотрудниками российского посольства, всё детство провёл во Франции и привык, что его зовут именно так. Он гордился своим именем, своей внешностью и говорил с французским прононсом. Правда, иногда забывался, и тогда прорывалось московское «аканье». Маше не нравилось его поверхностное отношение к такой серьёзной науке, как этнография, и в этом с ней был солидарен Марк Авдеевич. Тем не менее, Вольдемар был включен в состав экспедиции. Маша подозревала, что профессору прозрачно намекнули, что сын таких заслуженных и уважаемых родителей просто обязан посетить Непал с научной, конечно же, целью. Сам аспирант был настроен игриво и в горы в поисках неизученных племён лезть не собирался.

Профессор основательно, как и всё, что он делал, проработал маршрут экспедиции и наметил несколько перспективных целей. Согласно его выводам, по прибытии в столицу Непала, Катманду, они направятся в Дхуликхел, небольшой городок в тридцати километрах от столицы.

Там, наняв носильщиков и проводников, экспедиция двинется к горе Лангтаг, в районе которой им предстоит преодолеть хребет и углубиться в ущелья и долины Гималаев в поисках неизученных племён.

Маша не боялась высоты, но сомневалась, что её физических сил хватит для путешествия по горным тропам. Правда, всю жизнь она занималась спортом: плавание, бег на короткие дистанции, зимой лыжи и коньки. С выходом замуж, а позднее рождением дочери, с занятиями спортом пришлось расстаться. Сергей не одобрял её увлечений и отпускал ехидные шуточки в ответ на её предложение съездить за город и покататься на лыжах. После развода Маша потихоньку возвращалась к своим пристрастиям.

В ответ на её сомнения профессор лишь отмахнулся:

— Мария Александровна, постыдитесь! Мне семьдесят лет, но я уверен, что смогу благополучно достичь поставленной цели. Смею вас уверить, что мы не станем карабкаться на Джомолунгму и даже на более низкие вершины. Люди не селятся в вечных снегах, а предпочитают долины. Там мы и будем их искать!

И так, сегодня вечером самолёт унесёт участников экспедиции вначале в Объединённые Арабские Эмираты, затем в Индию, а уж там и до Непала недалеко. Маша присела на диван, перебирая в уме, всё ли уложено в большой чемодан на колёсиках. Профессор планировал, что их путешествие продлится три месяца.

В самолёте обнаружилось, что место Маши среднее в ряду, между профессором и Вольдемаром. Она поморщилась: самоуверенный молодой человек отличался чрезмерной разговорчивостью. Какое-то время она вежливо поддакивала и делала вид, что внимательно слушает общительного соседа, но в конце концов, ей надоело. Откинув спинку кресла, Маша прикрыла глаза, и Вольдемар, с недовольным лицом, замолчал.

Перелёт от Москвы до Катманду занял чуть больше одиннадцати часов. Роскошный аэропорт в Абу-Даби с важно прохаживающимися, в белых хламидах до пят, блистающими многочисленными золотыми украшениями арабами и их закутанными с головы до ног в чёрные покрывала женщинами не показался Маше чем-то примечательным. Точно также грязный и шумный аэропорт Дели, жаркий, до отказа заполненный многоголосым гомоном жилистых, коричневых, полуголых людей, перекрываемый рёвом динамиков, на нескольких языках объявляющих о прибытии и отлёте самолётов, прошёл стороной мимо её сознания. Все её мысли и мечтания были направлены туда, в загадочный и таинственный Непал.

* * *

Сидя на заднем сиденье маленькой ярко-красной машинки неизвестной модели, с бешеной скоростью мчащейся по узкой дороге, Маша с жадным любопытством смотрела в приоткрытое окно. Клубы рыжей пыли, поднимающейся за колёсами машинки, оседали на кукурузе, плотной стеной подступающей к дороге. С другой стороны, за невысоким кустарником, виднелась неширокая, но бурная речка. На её берегу несколько загорелых дочерна голых ребятишек пытались ловить рыбу. За рекой, в туманной дали, поднимались заснеженные вершины Главного Гималайского хребта.

Сидящий рядом с ней Вольдемар пошевелился, вздохнул:

— Марк Авдеевич, а как мы до гор-то доберёмся? Они далековато, вроде!

Профессор оживлённо обернулся к нему с переднего сиденья кукольной машинки:

— Вольдемар, вы плохо меня слушали! Вчера в гостинице я рассказывал, что в Дхулитхеле нас ждут. Уважаемый профессор Пунцог связался со своим коллегой в этом городе и попросил его помочь нам с транспортом и проводником. — Маша уже знала, что худой, смуглый и очень высокий и немолодой мужчина в длинной белой рубахе и таких же белых брюках, встретивший их в аэропорту Катманду, профессор Пунцог Рауте Раджбанси, являлся одним из самых уважаемых людей Непала и ректором единственного в стране Университета, а также и одним из многочисленных знакомцев Марка Авдеевича, рассеянных по всему свету.

Маша перевела взгляд на берег реки. К мальчишкам подходил… совершенно голый человек! Она отчётливо видела невысокую смуглую, необычайно худую фигуру со смоляными волосами, сбившимися в колтун. Голые ягодицы были едва заметны на скелетообразном теле. Человек подошёл к мальчишкам и что-то им сказал. Оторопевшая Маша сдавленно вскрикнула. Профессор, тоже заметивший странную фигуру, обратился к их водителю, сначала на английском, а потом, чуть запнувшись, на непали. Тот презрительно усмехнулся и что-то пробормотал. Профессор перевёл:

— Водитель говорит, что это человек из религиозной секты агхори. А ещё он трупоед.

— К-к-как?? — Маша пребывала в недоумении.

Вольдемар снисходительно спросил:

— Ты что, не знаешь, что в Непале существует такая каста?

— Нет, я слышала, конечно, но… трупоед??

Нахмурившийся профессор уже о чём-то выспрашивал водителя. Маша сносно знала английский, но Марк Авдеевич обращался к водителю на непали, самом распространённом в Непале языком. Тот неохотно отвечал. Тем временем она, обернувшись, увидела в заднее стекло, как один из мальчишек кинул человеку рыбину, вынув её из грязного ведёрка. Агхори, схватив подарок, торопливо удалялся прочь. Наконец профессор закончил разговор с водителем и повернулся к молодым людям:

— Интересно, я впервые в жизни увидел представителя этой, довольно закрытой, религиозной секты. — Он задумчиво покачал головой. — Это не каста, как вы, Вольдемар, изволили выразиться, а именно секта. Они практикуют страшные вещи, такие как жизнь на местах кремации, употребление в пищу разложившихся останков животных и даже людей. Агхори пытаются достичь цельного сознания за пределами влечения и отвращения, они стремятся стать подобными Луне и Солнцу, ветру, воде и времени — всем тем вещам, которые дают и забирают жизнь всей материи во Вселенной без различия на высокое и низкое, плохое и хорошее. Они пытаются войти в жилище Бога узким, темным путем, по которому дано идти лишь немногим. Они едят гнилую плоть трупов, экскременты, пьют мочу; медитируют, сидя на трупе; окружают себя предметами смерти, такими как человеческие черепа, из которых они пьют и с которыми проводят магические ритуалы. Языки у них черные и обожженные — ведь когда агхори[1] едят то, что осталось от сгоревшего трупа, они подбирают его с раскаленных углей ртом, чтобы избежать прикосновения руками, потому что это может оказаться труп женщины, до которых им запрещено дотрагиваться.

Маша давно уже едва сдерживала рвотные позывы, да и Вольдемар имел бледный вид. Но профессор ничего не замечал. Вновь повернувшись к водителю, он продолжал расспрашивать его об этой странной и ужасной секте, и тот, морщась, без энтузиазма отвечал дотошному иностранцу.

* * *

Наконец прибыли в Дхулитхел. Небольшой городок с теми же многочисленными буддийскими и индуистскими храмами, рикшами, множеством велосипедистов, горами мусора по обочинам тротуаров, туристами в шортах, майках и панамах с камерами на шее, глазеющими на неспешно идущих по проезжей части дороги священных животных — тощих коров, на пёстрые платья и сари женщин, буйную зелень акаций, пальм и рододендронов, яркие тропические цветы и стаи наглых обезьян, скачущих по крышам храмов.

Отель «Раджа Далагири» был самым обыкновенным, трёхзвёздочным. Но в номерах относительно чисто, а в душе есть горячая вода. Обедали путешественники здесь же, в отеле. Маша с опаской пробовала незнакомые блюда: рыбу с фруктами, яйцами и какими-то специями; мамацо — крупные пельмени с начинкой из бараньего фарша и опять же со специями. Вместо хлеба им подали выпеченные без масла на горячей плите лепёшки. Порции были большими, совсем не такими, как в московских кафешках.

После обеда профессор предложил отдохнуть, наступало самое жаркое время дня. Договорились встретиться перед ужином в номере у мужчин.

Профессор и Вольдемар занимали номер по соседству с Машиным. Она постучала и вошла. Двое незнакомых непальцев с любопытством уставились на неё. Один, тот, что постарше, встал, вежливо прижал к груди сложенные лодочкой ладони и поклонился. Второй, молодой, насмешливо фыркнул и кивнул головой. Маша, смутившись, неловко прижала к груди ладони и тоже поклонилась. Профессор с улыбкой сказал по-английски:

— Мария Александровна, знакомьтесь: преподаватель колледжа господин Тензин Шераб Долма. А это наш проводник, господин Таши.

Проводник, ухмыльнувшись, сказал на неплохом английском:

— Женщину не поведу. — Маша выпрямилась, растерянно глянула на профессора, тот спокойно ответил:

— В таком случае, мы вынуждены отказаться от ваших услуг.

Господин Тензин всплеснул руками:

— Таши, оставь, пожалуйста, твои суеверия! Госпожа является членом экспедиции!

Проводник лениво пожал плечами:

— Тогда на двадцать долларов дороже.

Господин Тензин вопросительно посмотрел на профессора. Тот поспешно ответил:

— Хорошо, договорились. Вы летите с нами до горного аэродрома, а потом ведёте нас до Солу Кхумбу.

— Что?? Какая ещё Солу Кхумбу?? — Проводник так и подпрыгнул на диване, где сидел. — Я веду вас до деревни Кагбени и всё, дальше пути нет! Дальше горы, снег и ледники! — Маша внимательно смотрела на него. Мужчина был в панике, его лицо посерело от страха, на лбу выступили капельки пота. Вольдемар наклонился к её уху, шепнул:

— смотри-ка, как он перепугался! Говорит, что дальше Кагбени ничего нет, а сам без запинки назвал Солу Кхумбу. Может, ему ещё денег предложить? Деньги-то пустяковые.

В это время профессор поморщился, невозмутимо заметил: — мне кажется, уважаемый, вы намерены потребовать с нас ещё денег.

— Нет! — проводник даже руками замахал: — не нужны мне ваши деньги! Я лучше вообще с вами не пойду! Нет такой деревни и никогда не было, не знаю, что вы выдумали!

— Ну хорошо, хорошо, — профессор успокаивающе улыбнулся: — нет так нет, вы нас только в Кагбени доставьте, а дальше мы сами разберёмся.

Господин Тензин переводил хмурый взгляд с одного лица на другое. Было видно, как он напряжён. Наконец, решившись, он похлопал проводника по плечу: — ну-ну, Таши, доставь их в Кагбени, — он голосом выделил название деревни, — а что они дальше будут делать, то не твоя забота. Проводник расслабился, опустил голову, глухо сказал:

— хорошо, собирайтесь. Завтра утром едем на аэродром. — Не дожидаясь ответа он встал и вышел из номера. Профессор, Маша и Вольдемар вопросительно уставились на господина Тензина. Тот, пряча глаза, пробормотал:

— никто не знает, где находится Солу Кхумбу. Проводники боятся даже упоминания о ней. Они считают, что деревню населяют колдуны и ожившие мертвецы. Если уж вам так хочется туда попасть, то поищите проводника в Кагбени. — Они ещё немного поговорили о том, что нужно взять с собой, уточнили, в какое время, всё же, проводник приедет за ними. После этого господин Тензин торопливо распрощался и ушёл, а профессор задумчиво прошёлся по номеру:

— хм, надо же, кажется, нас ожидают потрясающие находки! Эта деревня существует, я знаю совершенно точно, она даже была на старых картах Непала во времена английского господства, но потом вдруг исчезла и никто не хочет даже говорить о ней. Очень интересно, да-а.

* * *

Рано утром Машу разбудил весёлый голос профессора Рубинштейна: — Мария Александровна, подъём! — он постучал в дверь номера: — вперёд, вперёд, труба зовёт!

— Да-да, Марк Авдеевич, — отозвалась она, — я сейчас!

Напевая что-то бодрое, профессор удалился в свой номер, а Маша быстро умылась, окинула беглым взглядом номер — не забыть бы чего.

Они плотно позавтракали в ресторане отеля, который, несмотря на ранний час, был уже открыт, а затем поднялись в свои комнаты, чтобы забрать солидных размеров рюкзаки. Проходя через холл отеля, Маша через стеклянную стену увидела проводника Таши, который нетерпеливо прохаживался около машины, живо напомнившей ей российскую «газель». Только вот выглядел этот аналог неимоверно старым и убитым. Помятый бок, разбитая фара, вместо стекла в боковом окне скотчем приклеен кусок полиэтилена. Пятна ржавчины повсеместно выступали там, где облупилась краска. Увидев своих подопечных, Таши, не здороваясь, резко распахнул дверцу автомобиля. Ступив на ступеньку, Маша недоверчиво заглянула в салон: на неё с интересом пялились две пары чёрных блестящих глаз. Сзади подтолкнул Вольдемар: — давай, Мария, проходи, чего встала! — Она шагнула вперёд, протискиваясь между какими-то тюками, уложенными прямо на пол машины, неловко поздоровалась. Сидящие также на полу двое молодых смуглых парней что-то сказали ей на непали, наверно, ответили на приветствие. Таши вскочил за руль, рядом на сиденье устроился профессор, и машина рванулась вперёд.

Они ехали недолго и вскоре покинули Дхулитхел, а, немного погодя, въехали на аэродром. Он представлял собой небольшое глинистое поле, сухое и пыльное, на краю которого стоял большой сарай. Из него выскочил молодой непалец и торопливо пошёл к одинокому самолётику, стоящему в конце поля. Кое-как они разместили в нём привезённые тюки и свои рюкзаки и погрузились сами. Ехавшие с ними парни оказались нанятыми носильщиками-шерпами, а тюки — экспедиционным грузом. Вольдемар сказал, что по просьбе профессора Таши закупил всё недостающее снаряжение: палатки, спальные мешки, продовольствие. Перелет занял 20 минут, причём самолетик летел по коридору между вершинами высотой в семь — восемь тысяч метров на высоте не более 4000 метров, и для прохождения коридора самолету приходилось закладывать нехилые виражи. Этот представитель непальской авиации неуловимо ассоциировался для Маши со старыми «жигулями» — драные уплотнители дверей, облупившаяся краска, разукрашенная кабина пилота и гордое название «Будда эйр». Где-то далеко вверху проплывали снежные шапки Гималаев, а внизу пролетали поросшие редким кустарником горы. Можно было не только разглядеть махавших им руками непальцев, но и пересчитать их коз и баранов.

Посадочная полоса недалеко от деревни Кагбени размером с небольшое футбольное поле, начинается с обрыва и заканчивается почти вертикальной скалой. Самолётик бойко приземлился на самый край обрыва и покатился по полосе, остановившись в двух-трёх метрах от скалы.

Носильщики бодро подхватили немаленькие тюки, взвалили их на спины. Таши тоже не остался в стороне, взял один тюк и двинулся по тропе, вьющейся по склону горы.

У Маши захватило дух — настолько красивый вид открылся, как только они обогнули скалу, примыкающую к аэродрому. Снежные вершины Главного хребта Гималаев устремлялись к синему небу острыми пиками. Ниже их, там, где заканчивались вечные снега, зеленели обширные альпийские луга. Вкрапления рододендронов оживляли их крупными яркими — красными, розовыми, сиреневыми цветами. В кристально чистом прозрачном воздухе далёкие вершины казались досягаемо близкими: протяни руку — и сможешь зачерпнуть горсть искрящегося снега. Повернувшись к Маше, запыхавшийся Вольдемар сказал: — смотри, вон там бредёт стадо яков. Вот так чудо-юдо: это сколько же шерсти на одной такой скотине? — Она посмотрела, куда указывал спутник. Действительно, правее, по зелёному склону, не спеша двигалось стадо. Животные щипали траву и не обращали внимания на людей. Они были огромны, заросшие густой длинной, до самой земли, грязной свалявшейся шерстью. Ей хотелось остановиться и посмотреть на яков, но Таши не замедлил шага, и Маше пришлось поторапливаться.

Они перекусили на небольшой поляне, защищённой от ветра нависающей скалой, а затем двинулись дальше.

В горах темнеет быстро. Казалось, ещё совсем светло, и солнце высекает из снежных вершин разноцветные искры, но ещё чуть-чуть — вот оно уже опустилось за горы и длинные тени острых пиков протянулись в долины у их подножия. Ещё несколько шагов и Таши остановился, сбросил на землю тюк, что-то крикнул на непали носильщикам.

— Здесь будем ночевать, — перевёл профессор. Маша устало опустилась на первый же подвернувшийся обломок скалы, Вольдемар упал рядом на землю. Проводник неприязненно покосился на них, пробормотал:

— надо ставить палатки, скоро стемнеет и будет холодно.

Они неохотно поднялись, приняли из рук одного из носильщиков палатку, принялись её натягивать. Мужчины, тем временем, установили ещё одну. Из тюка достали спальные мешки и примус. Из пластиковой бутылки наполнили водой закопчённый помятый железный чайник и поставили его на огонь. Носильщики и проводник двигались быстро, молча. Присели в сторонке, развязали небольшой рюкзак и достали какие-то консервы, большие плоские лепёшки.

Вскрыв ножами банки, принялись руками есть содержимое, заедая лепёшками. Маше показалось, что это обычная мясная тушёнка. Она вздохнула и принялась помогать профессору и Вольдемару, которые тоже доставали провиант. Чайник вскоре закипел и профессор сказал: — Мария Александровна, налейте, пожалуйста, нам кипятку для чая. — С тремя кружками в руках Маша подошла к примусу. Там уже стоял Таши. Он вежливо налил ей кипятка, а затем в чайник был опущен большой кусок масла, кусок плиточного чая, небольшой корешок какого-то растения, а также высыпан крохотный пакетик жгучего красного перца. Профессор и Вольдемар уже открыли такие же банки с тушёнкой, на плоском камне разложили лепёшки и ложки. Поставив туда же кружки, Маша скривилась: — Марк Авдеевич, а что это чай у них какой-то странный?

Тот серьёзно кивнул: — да, чай у них тоже кушанье. Бывает, они в него добавляют и молоко, и масло яка, и перец, имбирь, кардамон.

— Я сейчас видела, как Таши масло в чайник бросил. И какой-то корешок. — Они немного поговорили об увиденном за день, но все слишком устали, чтобы засиживаться за ужином. Вскоре все спали: Маша в одноместной маленькой палатке, профессор и Вольдемар — в двухместной, а проводник и носильщики — прямо на земле, в спальных мешках, натянув дополнительно на голову, под капюшон спальника, вязаные шерстяные шапочки.

Несмотря на усталость, Маша спала плохо. В соседней палатке храпел профессор, несмотря на меховой спальник мелкие камешки впивались в бок, в ночной тишине слышались шорохи и отдалённый гул. Она задремала под утро и была разбужена громкими голосами своих попутчиков.

Солнце ещё не встало, оно лишь осветило лучами горы, от чего снег на их вершинах пылал чистым розовым светом. На тропе показался один из носильщиков, он нёс пластиковую канистру. В ней оказалась вода, мутная и ледяная. Они по очереди умылись. Маша поёжилась: солнце ещё не разогнало утренний холод, а от воды ломило зубы. Кипяток, налитый из чайника, пах имбирём, перцем, а на поверхности плавали жирные пятна. Тем не менее, заваренный пакетиками чай согрел путешественников.

Они шли весь день, забираясь всё выше в горы. Перед обедом тропинка привела в деревню Тангбе, лежащую на высоте три тысячи метров. Деревня богатая — недалеко есть более — менее ровный участок, на котором жители выращивают кукурузу и ячмень. Как раз кукурузой и занимались десяток женщин на крыше большого дома — отделяли початки от стеблей, стебли связывали в снопы, а початки раскладывали на крыше для просушки. Увидев путешественников, одна из женщин побежала в дом и вскоре вышла с чайником и стопкой круглых глиняных пиал.

Носильщики и проводник, сбросив тяжёлые тюки, уселись на землю в тени дома и приняли из рук женщины пиалы с чаем. Профессор и Вольдемар с Машей сели на свои рюкзаки, взяли пиалы. От них шёл пар, пахло перцем, кардамоном. Маша с подозрением вгляделась в содержимое. Женщина улыбалась, глядя на неё, потом что-то сказала. Профессор перевёл: — Мария Александровна, вам предлагают традиционное угощение непальской деревни: зелёный чай с солью, молоком и маслом яка. Ну и специи там есть, конечно. Пейте, это очень полезно в горах, такой местный энергетик. — Маша с опаской попробовала. Необычно, конечно, но не противно. Она не заметила, как выпила всю пиалу.

Дома в Тангбе были добротными, двух-и трёхэтажными, с плоскими железными крышами и стенами, сложенными из неотёсанного камня. Женщина вернулась к своей работе, но перед этим вынесла им ещё один наполненный чайник. К путешественникам подошёл Таши, хмуро спросил: — господин, где вы хотите обедать? Если в деревне, то за обед нужно будет заплатить. И это сильно нас задержит, завтра к вечеру в Кагбени не попадём.

— Нет-нет, Таши, отправляемся сейчас! — Профессор резво поднялся на ноги. За ним, чуть поморщившись, поднялся Вольдемар:

— Марк Авдеевич, может быть, не будем спешить? Заночуем в деревне, а утром, со свежими силами, отправимся в Кагбени. — Проводник с каменным лицом ждал, что скажет профессор. Тот снисходительно потрепал Вольдемара по плечу: — нам осталось уже немного. Прежде чем отправляться в Солу Кхумбу мы немного отдохнём в Кагбени. — Проводник дёрнулся, как от удара, с неприязнью посмотрел на профессора, но ничего не сказал и отвернулся.

Носильщики и Таши выпили ещё один чайник густого жирного чая и вскинули на плечи груз. Приложив к груди сложенные лодочкой ладони, профессор раскланялся с гостеприимной женщиной и вручил ей несколько рупий. Та с достоинством приняла деньги, а проводник пробормотал по-английски: — вы заплатили ей слишком много, господин!

* * *

Снова перед путешественниками вилась тропа, под ногами расстилался зелёный ковёр, а вдали, горделиво и неприступно, вздымалась вершина мира — Джомолунгма, Мать богов.

Ещё одна ночь в горах, зыбкий холодный туман, затянувший всё вокруг молочной пеленой, неохотно уползающий в ущелья и долины под лучами жаркого утреннего солнца.

К концу третьих суток Маша увидела деревню. Кагбени была невелика, около трёх десятков каменных домов-коробок с плоскими крышами, разбросанных в хаотичном беспорядке по склонам горы, полого спускающимся в неглубокую долину. По дну её мчалась узкая и громкоголосая горная речка. Её мутные воды легко тащили и переворачивали громадные валуны.

Глава 3

По узкой тропинке члены экспедиции спустились в деревню. Толпа грязных оборванных детей с воплями окружила их. Десятки цепких ручонок дёргали путешественников за одежду, пронзительными криками требовали бакшиш. Профессор достал большую коробку цветных карандашей, стал по одному раздавать их детям. Те принимали карандаш двумя руками, прижимали его ко лбу и, пятясь, отходили. Лишь удалившись на два-три метра, поворачивались спиной и убегали, вопя и потрясая драгоценным подарком. Взрослые, снующие по деревне, не проявляли никакого любопытства, лишь иногда поглядывая в сторону незнакомцев. Проводник, нахмурившись, что-то громко крикнул детям, и те разбежались, освободив дорогу.

Пройдя в конец деревни, носильщики остановились перед большим двухэтажным домом. Опустив на землю тюки, тут же уселись сами, скрестив ноги неподвижно замерли.

— Мария Александровна, Вольдемар, прошу вас, подождите нас здесь. Мы с Таши пойдём к старосте договариваться о жилье, — профессор, вслед за проводником, вошёл в раскрытую дверь. Маша присела на свой рюкзак у стены дома, огляделась. В Кагбени далеко не все дома были из камня. Она увидела, что некоторые из них имели стены из кизяка, перемешанного с глиной. Плоские крыши покрывала солома, а окнами служили узкие щели. Располагались они высоко, но рослый Вольдемар вполне мог до них дотянуться. Перед фасадом каждого дома тянулась веранда. Маша отметила, что все жители, как и вообще непальцы, были невысокого роста, худые, смуглые и черноволосые. Женщины тоже смуглые, одеты в чрезвычайно яркие многослойные длинные юбки и кофты. Преобладал красный цвет. Её поразили колоритные контрасты небесно-голубого и люминесцентно-розового, алого и темно-зеленого, ярко-салатового. Многочисленные браслеты на руках, щиколотках босых ног, многоярусные бусы тихо звенели в такт движению своих хозяек.

Из дома вышел весёлый профессор, следом за ним хмурый, как всегда, проводник. Последним шёл мужчина, очевидно, хозяин дома. Носильщики встали, сложив руки лодочкой, приложили их ко лбу. Маша и Вольдемар неловко повторили. Мужчина снисходительно ответил тем же, на сносном английском сообщил, что проводит гостей к Тхакали и прикажет ему принять их на постой. Носильщики подхватили свои тюки, а путешественники — рюкзаки и отправились вслед за старостой.

Миновав с десяток домов, они подошли к одноэтажному длинному строению. На веранде, у сложенного из камня очага суетилась женщина. Увидев подошедших, она отставила с огня большую медную кастрюлю и скрылась в доме. Показавшийся в дверях мужчина и был Тхакали.

Договорились быстро. Хозяева не говорили по-английски, но староста принял живейшее участие в устройстве гостей, да и профессор всё успешнее совершенствовал свой непали. Договорились, что за пять рупий трое белых людей проживут у Тхакали пять дней, получая постель и питание.

Хозяйка, которую звали Сиккима, вынесла на веранду большой кувшин и металлические кружки. В кувшине была густая простокваша.

Путешественники распрощались с проводником и шерпами и те, вскинув на головы свои рюкзаки, отправились в обратный путь. Шагнув за носильщиками, Таши остановился, взглянул на оставшихся, торопливо пробормотал: — вы неплохие люди, я не хочу вашей гибели. Не ищите Солу Кхумбу, там не любят чужих. — Не дожидаясь ответа, он устремился за ушедшими шерпами. Профессор пожал плечами, улыбнулся аспирантам:

— что же, уважаемые, мы недалеко от цели экспедиции! Завтра будем искать проводника и носильщиков, а сегодня — отдыхать!

Один за другим они вошли в неширокую дверь. Маша остановилась, привыкая к полумраку. Слева, за невысокой перегородкой был… хлев?! Оттуда доносилось шумное дыхание, лёгкий топоток и… запах! Пахло навозом, прелой травой и животными. Она неуверенно подошла к перегородке и заглянула: на неё сонными глазами смотрел большой буйвол, лежащий на соломенной подстилке, подогнув ноги и медленно жующий бесконечную жвачку. Рядом топталось несколько тощих коз. — О-о-о, — Маша попятилась, натолкнулась спиной на Вольдемара. Он хохотнул:

— мда, нежданчик. Ну, мы ведь и не надеялись, что в горах нас ожидает отель. — Подошёл профессор в сопровождении хозяина. Тот что-то горделиво сказал, профессор перевёл:

— господин Тхакали говорит, что он небедный человек. У него два буйвола и семь коз.

— А… где ещё один буйвол? — Не то чтобы Маше это было интересно, но следовало что-то сказать. Хозяин, улыбаясь, взмахнул руками, показывая куда-то себе за спину, что-то быстро проговорил.

— Гм… он говорит, что второй буйвол работает в поле, а этого сегодня оставили отдыхать, потому что вчера он наколол ногу колючим кустарником. Шаман сделал мазь, и сегодня буйволу значительно лучше. Коз дети пригнали подоить, а потом их снова уведут пастись. — Он продолжал что-то рассказывать, но усталые путешественники слушали вполуха. Посмотрев на их унылые лица, господин Тхакали, приветливо улыбаясь, поманил их за собой. Маша пробормотала:

— надеюсь, у него есть какое-то другое помещение. Не спят же они вместе с буйволами и козами… — Вольдемар фыркнул, но ничего не сказал. А хозяин подошёл к перегородке справа от входа и распахнул её. Там обнаружилось несколько небольших закутков, отдёлённых друг от друга поставленными в ряд громадными глиняными кувшинами. Составленные друг на друга, они представляли из себя стены высотой чуть более двух метров. Кувшинов было много, их бока украшали узоры и сценки из жизни людей.

Маша подошла и, встав на цыпочки, заглянула в один из них. Кувшин был пуст. Их приветливый хозяин, улыбаясь, что-то сказал. Профессор перевёл: — когда созреет зерно, господин Тхакали и его семья высушат его и заполнят им кувшины. — От себя он добавил: — закутки между кувшинами и есть комнаты, где они живут. Вы, Мария Александровна, будете ночевать здесь, — он махнул рукой на отделение у самой стены, — а мы с Вольдемаром расположимся рядом. Устраивайтесь, а потом нас приглашают ужинать. — Молодые люди поплелись в указанные комнаты, а профессор увлечённо что-то говорил мужчине.

Пространство между стеной дома и длинным рядом кувшинов могло называться комнатой лишь условно. Ни дверей, ни какой-либо мебели там не было. Лишь на глиняном полу лежало несколько циновок, по виду совсем новых, чистых, не потёртых, сплетённых из бамбуковых волокон, да у стены она увидела невысокую стопку аккуратно свёрнутых тонких матрасов. Маша потрогала их: это были, скорее, ватные подстилки, на которых ей предлагалось спать. Простёганная вата помещалась в большие яркие мешки, сшитые из лоскутков самых невообразимых расцветок.

Она бросила в угол рюкзак и устало опустилась на подстилки. Пахло навозом, шумно вздыхал буйвол, за стеной дома перекрикивались женщины.

Маша не заметила, как задремала. Её разбудил Вольдемар: — Мария, ты где? Нас приглашают на ужин! — Она встала на ноги, поморщилась:

— хорошо бы умыться. Я уж не говорю про полноценное мытьё.

— Ошибаешься, моя дорогая! Нам предложено на выбор: вымыться в реке или за домом можно умыться из таза! — Вольдемар смеялся, — я выбрал таз, потому что вода в реке, берущей начало в ледниках, имеет температуру не выше 5–6 градусов.

Машу передёрнуло: — о, нет! Я тоже выбираю таз!

Они умылись за домом, поливая друг другу водой из ведра. Нельзя сказать, что вода в нём была тёплой, но всё же и не ледяной, потому что долго стояла на солнце. Освежившись, они вернулись на веранду. Там, на плоской подушке, за низеньким столиком уже сидел профессор. Он жестом предложил своим спутникам присаживаться рядом, на такие же подушки. Сиккима ставила на столик алюминиевые миски с тонкой длинной лапшой, обильно политой каким-то коричневым соусом. Отдельно уже стояла большая миска с отварным рисом, также политым соусом, горкой возвышались на столике плоские лепёшки. Как величайшую драгоценность, прижимая к груди, хозяйка вынесла и подала им по столовой алюминиевой ложке. Маша осторожно подцепила лапшу и попробовала: пахло вкусно. В густой чечевичный соус были добавлены мелко нарезанные овощи, получилось очень даже неплохо. Вольдемар, недовольно оглядев стол, сказал: — а мяса, видимо, не будет.

— Вообще-то Тхакали предлагал зарезать цыплёнка по поводу нашего прибытия, но я не согласился, — ответил профессор, энергично поедая рис, — это была бы слишком большая жертва, ведь куры для них большая ценность. Даже за невесту можно дать выкуп в размере двух-трёх кур. Так что, я думаю, мы обойдёмся.

Маша улыбнулась: — пожалуй, нас и не накормить одним цыплёнком. Да и тощие они у них, куры-то. — Действительно, в загоне за домом они с Вольдемаром имели возможность посмотреть на десяток голенастых невзрачных кур.

Как ни странно, они наелись. Правда, Вольдемар предлагал открыть пару банок тушёнки, но двумя голосами против одного было решено их не трогать, а оставить для дальнейшего путешествия. Хозяйка принесла им по большой алюминиевой кружке горячего жирного чая, и Маша выпила его, даже не поморщившись.

К ночи похолодало. С ледников, нависающих над долиной, пополз белесоватый густой туман, влажно окутавший окрестности. Тем не менее, как только столик на веранде освободился, вокруг него немедленно расселись трое мужчин: сам хозяин и двое его взрослых сыновей. Сиккима убирала грязную посуду после гостей, а появившаяся откуда-то молодая девушка расставляла миски, наполненные лапшой.

Маша втихомолку рассматривала хозяйскую дочь. Ей было лет четырнадцать — пятнадцать. Босиком, в яркой оранжевой юбке и свободной, ярко-синей кофте, сплошь увешенная бусами, в которых мелкие выбеленные косточки соседствовали с яшмой, александритом, топазом, обычными стеклянными шариками разной расцветки. В проколотой носовой перегородке покачивалась крупная ажурная серебряная серьга, а простые металлические, правда, тонкие и блестящие, кольца свисали с мочек ушей. Разнообразные браслеты: яркие пластмассовые, металлические с узорной гравировкой, сплетённые из разноцветных шерстяных ниток надетые на руки и щиколотки тихо позвякивали и шуршали при малейшем движении. Сиккима, правда, тоже имела бусы в несколько рядов и серьги с браслетами, но не в таком количестве. Поймав взгляд Маши, она улыбнулась и сказала, а профессор перевёл: — Анрите четырнадцать лет и у неё есть жених. Она должна быть красивой, чтобы понравиться ему. — Маша улыбнулась в ответ и покивала головой. Она знала, что в непальских деревнях девочку могли выдать замуж и в десять лет.

Сыновья хозяев ничем не выделялись среди виденных ею жителей Кагбени. Такие же низкорослые, худые, смуглолицые, одетые в широкие тёмные брюки и длинные просторные рубахи из непонятной ткани. Заинтересовавшись, Маша попросила профессора спросить Сиккиму, из чего сшита одежда. Оказалось — из крапивы. Выделанные и окрашенные волокна растения были очень прочными, одежда из них долго не изнашивалась.

В хлеву послышался шум, и хозяйка торопливо поспешила туда. Трое младших детей, две девочки лет девяти-десяти и мальчик лет семи пригнали коз.

Профессор снова подсел к столу, мужчины потеснились, и завязался оживлённый разговор.

Чувствуя усталость, Маша отправилась в свой закуток. Вслед за нею вошёл Вольдемар, присел рядом на свёрнутые подстилки. Ей совсем не хотелось разговаривать, но выгнать она его не могла. Повернувшись к ней, он взял её за руку, ласково сказал: — послушай, Мария, я предлагаю не лезть на верхотуру в поисках какой-то мифической Солу Кхумбу, а остаться здесь, в Кагбени. Разве здесь мало работы? Да тут уйма неизученного материала! Чего стоят их обычаи, традиции, повседневная жизнь! А ещё можно записывать их легенды, сказки, песни. Ты видела: у хозяина в комнате сделан настоящий алтарь! Он увешан цветными тряпками, лентами, цветами… Они, наверно, и жертвы приносят время от времени. Всё это нужно изучить, записать. Да тут материала не на одну кандидатскую хватит!

Маша изумлённо посмотрела на него: — ты что, серьёзно?? А как же Марк Авдеевич??

— Мужчина пожал плечами: — а что Марк Авдеевич? Он же не один отправится в эту Солу Кхумбу. Вон он уже зондирует почву на предмет проводника и носильщиков. Завтра договорится и всё, поскакал по горам, как горный козёл. Не больно-то мы ему и нужны. А мы с тобой, — он поднёс к губам её руку, неторопливо поцеловал, — можем и одни вернуться в Катманду, а оттуда домой. Я ведь из-за тебя согласился в Непал ехать. Подумал, может, мы сможем где-нибудь пожить одни, присмотреться друг к другу. Совместная работа тоже не лишняя будет.

Маша возмущённо вырвала руку: — ты рехнулся! С какой стати нам нужно приглядываться друг к другу?! И о каком совместном проживании ты говоришь, Вольдемар?!

Он продолжал улыбаться, и в сумерках она видела эту самодовольную улыбку на красивом холёном лице. Он невозмутимо ответил: — не нервничай так, Мария. Ты мне давно нравишься. Пожалуй, я даже в тебя влюблён. Возможно, после возвращения домой нам стоит пожить в гражданском браке. Твоя дочь ведь сейчас живёт у бабушки и дедушки? — не дожидаясь ответа от ошеломлённой женщины, продолжил: — я думаю, они согласятся оставить её у себя.

— Да ты… ты наглец! Как ты смеешь говорить мне такие вещи! — У Маши перехватило дыхание, — я не собираюсь с тобой жить и оставаться здесь я тоже не собираюсь, даже не мечтай!

Он легко поднялся на ноги, потрепал её по плечу: — ну-ну, ты такая красивая, когда злишься. Сегодня, попозже, когда все улягутся, я к тебе приду, ты не возражаешь?

— Да пошёл ты…!!

Он покачал головой: — не будь такой вульгарной, матерная брань тебе не идёт, — и вышел из комнаты, оставив её кипеть от злости.

* * *

Этой ночью Маша спала плохо. Деревня затихла рано, как только темнота упала с гор. Электричества не было. При свете керосинового фонаря Сиккима мыла на веранде посуду, о чём-то тихо переговаривалась с вышедшим к ней мужем. В хлеву шумно вздыхали волы, время от времени слышался мягкий топоток коз по утоптанному земляному полу.

Оказалось, что двери у каморок были, но не на петлях, а прислонённые к стене. Они оказались лёгкими, сделанными из тростника. При необходимости ими можно было закрыть неширокий дверной проём. Маша прижала дверь своим рюкзаком, так, на всякий случай, но Вольдемар не пришёл. Может, и подходил, но понял, что его не ждут, и нахальничать не стал.

Хозяева встали рано, до восхода солнца, да и вся деревня пробудилась: слышались голоса людей и животных, гремели вёдра, доносился запах дыма и пищи.

Пришлось вставать и гостям. Маша, позёвывая, натянула джинсы, футболку и куртку: солнце разогнало холодный туман, но всё же было ещё прохладно. На веранде уже суетилась Сиккима. Улыбнувшись девушке, что-то сказала. Маша развела руками, дескать, не поняла. Тогда хозяйка жестами показала, что за домом ей можно умыться.

Завернув за угол, увидела профессора. Он плескал себе в лицо водой из пластикового ведра и громко кряхтел и отдувался. Увидев Машу, воскликнул: — ох, вода прямо ледяная! — Спохватился: — доброе утро, Мария Александровна! Как спалось?

Маша поздоровалась, с опаской посмотрела на воду: — они что, только что её принесли?

— Ну что вы, конечно же вчера. Просто ночью холодно, но, всё же, вода в реке значительно холоднее.

Пока Маша умывалась и чистила зубы, он рассказал, что им придётся пожить в деревне около недели. Тхакали с сыновьями вчера долго отговаривали его от поисков Солу Кхумбу. Они с неохотой признались, что да, такая деревня есть, расположена за дальним перевалом Кхумбу, в долине. Сами они никогда там не были, да и никто в деревне туда не ходил. Есть лишь один человек, Ашвин, который изредка навещает живущих там родственников. Но сейчас Ашвина в деревне нет, он ушёл по каким-то, одному ему известным делам, и будет лишь через неделю.

— Марк Авдеевич, а вы не спросили их, почему все так боятся идти в Солу Кхумбу?

— Спросил. Они долго мялись, но всё же сказали, что жители этой деревни не любят чужаков и все они колдуны и оборотни.

Маша скептически усмехнулась: — оборотней не бывает, это сказки. Да и колдуны — тоже выдумка.

— Хм, Мария Александровна, я бы не был столь категоричен. Знаете, я много читал о Непале и меня всегда удивляло, что жизнь людей здесь насквозь пронизана мистикой. Они поклоняются многим богам, а в каждом доме есть алтарь, и Глава семьи исполняет обязанности жреца. Есть несколько свидетельств учёных, чьё мнение я не вправе подвергать сомнению, о том, как в человека вселялась душа его умершего родственника. И тогда близкие могли с ней общаться и задавать вопросы. Этих людей называют одержимыми, но они не подвергаются гонениям. Есть племена, где дочь выдают замуж не только за мужчину, но, одновременно, и за какого-нибудь бога. Тогда в случае, если человеческий муж умирает, его вдове не нужно всходить на погребальный костёр, как требовал обычай, ведь её божественный муж ещё жив. В Непале есть девочки — богини. Они являются живым воплощением Богини храма «Талежи». Чтобы девочка стали Богиней, необходимо пройти конкурсный отбор. Победительница будет жить во дворце, ей будут молиться и почитать её. Но как только девочка достигнет полового созревания, ей придётся покинуть дворец. Если заболевает человек или животное, их лечит колдун, применяя заговоры, молитвы и травы. Очень часто это лечение вполне успешно. Жизнь полна загадок, и до чего же интересно их разгадывать! — Профессор улыбнулся зачарованно слушавшей его Маше, — вот поэтому мы скоро отправимся в Солу Кхумбу, и вдруг нам повезёт.

* * *

После завтрака, состоящего из неизменного риса с густым пряным соусом, творога, лепёшек и чая, Маша решила побродить по деревне. Она попыталась предложить свою помощь Сиккиме, но та в ужасе замахала руками и жестами предложила ей лечь и отдохнуть. Маша подумала, что для бедной женщины, которая с утра и до поздней ночи на ногах, возможность ненадолго прилечь кажется недостижимой мечтой.

Она, не торопясь, прошла по деревне, чувствуя себя довольно неловко. Все были заняты делом. Даже маленькие дети помогали матерям. Кто-то чистил кукурузные початки, другие, изогнувшись под тяжестью ведра, тащили с реки воду, несколько девочек несли на спине перевязанный верёвкой сухой хворост.

Маша подумала, что, пожалуй, можно сходить на реку. Даже издалека она видела, что по берегам её растёт высокий бамбук и тростник, а ближе к деревне можно разглядеть заросли рододендронов. Их крупные цветы: жёлтые, красные, розовые и белые всё время мелькали в чёрных блестящих волосах женщин и девушек. Даже маленькие девочки не чужды были чувству прекрасного и на головках многих из них красовались веночки, сплетённые из веточек цветущего кустарника, не говоря уж о множестве бус, браслетов и ярких лент, повязанных в самых неожиданных местах.

Она услышала торопливые шаги за своей спиной и поморщилась: наверняка это Вольдемар. Но она ошиблась. Её догонял высокий сухопарый мужчина. И он был европейцем. Он имел светло-русые, коротко постриженные волосы, белесые брови, длинное лошадиное лицо с тяжёлым подбородком и крупный прямой нос. Уже издалека он улыбался и протягивал ей руку. Маша остановилась, удивлённо глядя на него.

— Good morning! — поздоровался он, ухватив её за руку и энергично потрясая. Она ответила и осторожно потянула руку, он не удерживал. Продолжая улыбаться и сияя бледно-голубыми глазами, мужчина сообщил, что его зовут Джим Корнер, он англичанин, прибыл в Непал по заданию Королевского научного общества по изучению дикой природы Гималаев, что он необыкновенно рад знакомству с такой красивой девушкой и надеется, что ему позволят поинтересоваться её именем.

Несколько ошарашенная таким напором, Маша сообщила, что её зовут Марией и что она участвует в этнографической экспедиции профессора Рубинштейна. Про себя порадовалась, что неплохо знает английский и понимает всё, что говорит этот господин. Он вежливо попросил разрешения присоединиться к ней, и дальше они пошли вместе, обмениваясь впечатлениями. Оказалось, что и тот, и другая в Непале впервые, хотя в Гималаях Джим побывал, но только со стороны Китая и Индии.

Маша с удовольствием слушала его рассказы о путешествиях. Он оказался остроумным и интересным собеседником, и вскоре она уже не замечала его лошадиного лица, длинных костлявых рук, нелепой короткой курточки и ярко-красной несерьёзной бейсболки, которую он время от времени крутил в руках.

Они неплохо провели время, спустившись на берег реки, где Джим нарвал большой букет из рододендронов и преподнёс его Маше, а она гадала, куда же его теперь деть.

У реки к ним присоединился Вольдемар, который, скептически ухмыляясь, поведал собеседнику о полумифической деревне Солу Кхумбу, куда стремится их профессор. Маша невольно заметила, как насторожился Корнер. Заметив, что она внимательно смотрит, он улыбнулся и вновь превратился в рубаху-парня, вскользь поддержав Вольдемара в том, что он прав и даже здесь, в Кагбени, этнографам непочатый край работы.

Маше показалось неправильным сообщать первому встречному о цели экспедиции, о чём она и сказала Вольдемару, когда они возвращались к дому, где остановились. Он отмахнулся: — не выдумывай, Мария! Профессор же не предупреждал, что это секрет! Классный парень, европеец, много видел и много знает. Видно, что настоящий учёный, не чета нашему Марку, который упёрся, как баран, в свою Солу Кхумбу и слышать больше ни о чём не хочет. — Маше было неприятно слышать, с каким пренебрежением Вольдемар говорит о профессоре, но она знала, что спорить с ним бесполезно.

Глава 4

Нельзя сказать, чтобы Маша скучала эти дни. Вместе с Анритой она ходила за водой на реку и, пыхтя, тащила пластиковое ведро, поднимаясь в гору по вырубленным в ней каменным замшелым ступеням.

В один из дней младшие дети отправились в лес за топливом. Маше было любопытно, как они его добывают, и она присоединилась к ним. Идти пришлось далеко, на её взгляд, не менее пяти километров по долине вдоль течения реки. С краю, ближе к деревне, лес был уже вырублен, но дальше простирались непроходимые заросли бамбука, палисандрового дерева с красивой розовой древесиной, древовидный папоротник, разнообразные акации и обычные берёзы и ольхи. Машу поразили огромные бабочки невиданных расцветок, порхающие по рододендронам и орхидеям. Множество птиц перелетали с ветки на ветку, в зарослях кто-то шумно возился и вздыхал, и дети потянули Машу в сторону.

Ребятишки громко перекликались, смеялись, их голые пятки мелькали в кустах, покрытых крупными цветами. Вскоре все они, выстроившись гуськом, направились по тропе в деревню. У каждого за спиной висела вязанка хвороста, бывшая больше самого носильщика. Маша постаралась не ударить в грязь лицом и тоже набрала сухих веток и кусок розового дерева. К сожалению, её вязанка вскоре рассыпалась, стоило ей сделать несколько шагов по тропинке. Малышня, галдя и смеясь, окружила её, споро увязала хворост обратно, помогла взгромоздить его на спину.

По поручению профессора, она закупила у местных жителей сушёное мясо, она не поняла, чьё оно. Кажется, это был як. Тонкие полоски мяса по крепости не уступали камню, тем не менее, Маша набила ими большой рюкзак.

Почти каждый день она приходила на окраину деревни, к молитвенным барабанам. Она крутила их и прислушивалась к тихому шуршанию. Внутри каждого барабана — написанная на бумаге мантра. Считается, что каждый оборот барабана приравнивается к одному прочтению мантры. Ей нравились непальцы, их религия — смесь индуизма и буддизма. Незлобливые, доброжелательные и приветливые люди, философски относящиеся к тяготам, составляющим всю их жизнь.

Вольдемар целыми днями пропадал в компании англичанина. По вечерам он воодушевлённо рассказывал Маше о путешествиях Джима Корнера, его изысканиях и научных исследованиях. Кажется, он завидовал ему. Маша тихо радовалась, что Вольдемар оставил её в покое, но иногда она ловила на себе его задумчивый взгляд. Тогда она хмурилась и отворачивалась.

Профессор много общался с мужчинами Кагбени и, кажется, пользовался у них большим уважением.

В конце концов, ожидание закончилось, и однажды утром на веранду дома Тхакали поднялся непалец лет пятидесяти, как и все они, невысокий, щуплый, черноволосый, с лицом, обожжённым высокогорным солнцем. Это и был Ашвин.

По просьбе профессора Сиккима вынесла на веранду кружки с чаем, обильно сдобрив его маслом яка, мускатным орехом и красным перцем.

Ашвин говорил по-английски, много улыбался, легко и заразительно смеялся над собственными немудрёными шутками. В отличие от Таши, ничего не имел против женщины в составе экспедиции и сразу же согласился провести учёных в Солу Кхумбу. Он, также, обещал предоставить двоих шерпов-носильщиков. Чуть позднее подошёл Вольдемар, присел за низенький столик рядом с Машей. Ей показалось, что он передумал оставаться в Кагбени. По крайней мере, он дотошно выспрашивал о маршруте и посетовал, что с каблука левого ботинка отвалились трикони[2]. Отправляться решили на следующее утро.

Глава 5

Остановившись, чтобы перевести дух, Маша оглянулась на покинутую ими деревню. Отсюда, со склона горы, игрушечные домики Кагбени, окружающие её заплатки полей кукурузы и пшеницы, яркие пятна цветущих рододендронов, извилистая нитка реки казались нереальными, нарисованными неуверенной детской рукой. Он вздохнула. Впереди высились мрачные утёсы, покрытые ледниками и шапками вечных снегов. Правда, Ашвин уверил её, что им не придётся карабкаться на ледники и преодолевать неприступные вершины. В Солу Кхумбу вполне можно добраться по тропе. И хотя её нельзя назвать удобной, всё же она приведёт их к горе Лангтаг, а там и до Солу Кхумбу недалеко.

Маше нравился их новый проводник. Он охотно отвечал на вопросы, рассказывал о себе, много улыбался и старался всячески облегчить жизнь путешественникам. Шерпы тоже не хмурились и не отворачивались, но их улыбки ничего не значили, потому что Маша не знала непали, а они не говорили по-английски. Всё же вид приветливых лиц действовал на неё успокаивающе. Кстати, одним из носильщиков была женщина. Она ничем не отличалась от мужчин и спокойно несла на спине немалый груз. Обнаружив, кем является худенький носильщик с узким морщинистым лицом, профессор заволновался и отважно предложил взять у неё часть груза. Женщина рассмеялась и что-то ответила ему, отчего он смутился и покачал головой. Вечером, когда экспедиция встала на ночёвку, профессор сказал, что женщина предложила ещё и его нести, когда он устанет. Всё же путешественники чувствовали себя неловко. Наконец, профессор не выдержал и, отозвав в сторонку Ашвина поделился с ним своими сомнениями. Маша и Вольдемар наблюдали, как проводник что-то сказал, легкомысленно отмахнулся и, улыбаясь, вернулся к шерпам. Подошедший Марк Авдеевич задумчиво сказал: — Анг Ламу — настоящая представительница племени шерпов. Их женщины носят поклажи, достигающие двух третей собственного веса. Зачастую они нанимаются носильщиками.

— Но, Марк Авдеевич, разве «носильщик» и «шерп» не слова-синонимы? — Маше было любопытно приоткрыть ещё одну завесу в жизни народа Непала.

— Нет, Мария Александровна, это просто белый человек в своём великом пренебрежении теми, кого он считал недостойными своего внимания, назвал шерпами всех носильщиков.

— Но, всё же, может быть мне стоит предложить свою помощь? — Вольдемар неохотно стал подниматься со своего рюкзака, на котором сидел, — всё же я моложе…

— Не нужно, Вольдемар, — профессор махнул рукой, — им виднее. Как бы Анг Ламу на нас ещё и не обиделась. — Парень с удовольствием плюхнулся обратно на рюкзак.

* * *

Одинаковые дни слились в непрерывную череду. Неспешный, монотонный шаг всё вверх и вверх, и вот уже альпийские луга с ковром изумрудной травы и сказочными цветущими эдельвейсами остаются позади, а впереди явственно тянет холодом вечных снегов, и снежные языки пока только редко, нерешительно вторгающиеся в царство цветущей зелени, уже скрипят под ногами. Ещё два дня — и вот они, снежные поля и уступы, покрытые сплошным искрящимся ковром.

На привале достали тёмные очки. Профессор протянул Маше и Вольдемару тканые маски, закрывающие лица. — Вот теперь мы похожи на бандюков, — хохотнул Вольдемар, натягивая маску на лицо и цепляя сверху очки.

— Или на ментов, — буркнула Маша. Маска ей не нравилась, она колола лицо, дышать сразу стало тяжело. И так они поднялись уже довольно высоко и разреженный воздух затруднял дыхание, да ещё это… Но ничего не поделаешь, если не хочешь получить солнечный ожог — придётся смириться.

Лишь вечером они смогли снять очки и маски. Лицо чесалось и горело. Сегодня они весь день шли вдоль горы, по узкой, едва заметной тропе. Левое плечо постоянно задевало отвесный склон, шершавый камень холодил руку. Справа обрыв заканчивался на неизвестной глубине.

Носильщики что-то жевали на ходу, учёные и думать не могли о том, чтобы извлечь из рюкзаков съестное. Каждое неосторожное движение грозило падением в пропасть. Правда, всех их соединяла верёвка, обмотанная вокруг пояса, но Маша даже думать боялась, что случится, если кто-нибудь сорвётся с тропы. Ашвин шёл первым, за ним Вольдемар, профессор, Маша, а замыкали цепочку шерпы.

Маша жутко устала и с трудом переставляла ноги в тяжёлых горных ботинках. Внезапно тропа закончилась и открылась небольшая, но всё же площадка, скальный выступ, обдуваемый ветром. — Здесь будем ночевать, — объявил Ашвин. Стянув с плеч рюкзаки, Маша и Вольдемар без сил повалились рядом. Профессор присел на обломок скалы, тяжело стянул очки и маску. Темнело. Носильщики побросали тюки, экономными движениями разожгли примус, поставили на него чайник, набитый снегом. Маша смотрела на них равнодушными глазами. В мыслях было только одно: упасть и сдохнуть. Чайник вскоре закипел, и ей пришлось идти за кипятком. В оставшуюся воду Ашвин бросил полплитки чая, масло и специи. Путешественники кое-как затолкали в себя по половине чёрствой лепёшки, нехотя поели холодной тушёнки, запили горячим чаем. Сразу стало тепло и потянуло в сон. Носильщики уже раскатали тонкие подстилки и улеглись на них, завернувшись с головой. Маша поёжилась. Предстояло спать в спальнике, на ветру, без палаток. Их просто некуда было ставить. Подошедший Вольдемар сказал: — давай, ляжем в один спальник, а другим накроемся, теплее будет.

— Нет, — Маша мотнула головой, — ляжем каждый в свой спальник. Авось, не замёрзнем. Вон шерпы, спят на тонких подстилках и ничего, живы.

— Ну, смотри, усмехнулся тот, — замёрзнешь — приходи. — И он подмигнул ей, гад такой!

* * *

Они шли ещё целую неделю, и Маше казалось, что весь мир состоит из чёрных острых пиков, уходящих в небо, серых скал и блестящего, режущего глаза снега. Они карабкались на эти скалы по едва заметным тропам, пробирались по краю бездонных пропастей, а иногда где-то там, почти у центра Земли, шумел и клокотал стремительный водный поток.

Но однажды днём Ашвин выпрямился на тропе и сказал: — Лангтаг. — И все остановились и замерли, а Маша увидела, что уже давно сбоку нет отвесной скалы, а заледенелая тропа не вьётся по краю обрыва. Она поняла, что они перевалили хребет, и их цель уже близко.

Глава 6

Внезапно низкий гул прокатился в воздухе. Маша почувствовала, как содрогнулась скала под её ногами, а близкие заснеженные пики на мгновение размылись в прозрачной синеве. В следующую секунду они скрылись под белой искристой завесой, поднявшейся в воздух. Недоумевая, она перевела взгляд на проводника и ужаснулась: его лицо утратило краски. Смуглая кожа посерела, даже губы стали бледными. Затем громкие вопли отвлекли её. Шерпы с бешеной скоростью расстёгивали ремни и сбрасывали груз со спины. То же самое лихорадочно проделывал Ашвин. Маша посмотрела на спутников: нахмурившись, профессор смотрел на проводника и носильщиков, а Вольдемар напряжённо озирался.

Ашвин глянул на них и крикнул: — землетрясение! Надо бежать! Быстро бежать!

Вольдемар неуверенно опустил на землю рюкзак, Маша и профессор медлили. Перепрыгнув через тюки, шерпы стремительно помчались по тропе. Проводник, рванув с Маши рюкзак, отбросил его в сторону и с силой толкнул её в спину: — беги! Быстрее! — Затем сам устремился за носильщиками. Но было поздно. Расширившимися от страха глазами Маша наблюдала, как с окружающих их вершин сорвались вековые пласты снега и, с каждой секундой убыстряясь, понеслись вниз, вздымаясь над острыми скалами. Лавина! Она растерялась, понимая, что убежать не удастся.

— Мария! — Она увидела, что профессор и Вольдемар прижимаются спинами к недалёкой скале и машут ей руками. Небольшой выступ крышей нависал над ними. Но нет, не успеть. Маша сделала пару шагов назад по тропе и, скрючившись, вжалась в небольшое углубление у подножия громадного скального обломка. В следующее мгновение с воем и грохотом скорого поезда их накрыла лавина.

* * *

Со страшной силой её рвануло и выкинуло из-под обломка. Дышать было нечем, рот, нос и глаза забило снегом. Маша чувствовала, как бешеная сила швыряет и крутит её. Неимоверный грохот и гул оглушал. Она продолжала сжиматься, крепко обхватив себя под колени и прижимая подбородок к груди. В голове мелькали обрывки мыслей: лишь бы погибнуть сразу, а не задыхаться под многометровым слоем снега; не дай бог, если будут сломаны руки или ноги. Мелькнула горькая мысль, что Анютка будет расти без мамы, а бедные родители не смогут даже прийти на её могилу. Сильный удар по голове — и её сознание померкло.

* * *

Пальцы на руке свело судорогой. Маша дёрнулась и поняла, что под ногами нет опоры, а тело висит в воздухе. С трудом разлепила смёрзшиеся веки: перед лицом маячила серая скала с торчащим из неё небольшим кустарником. Её левая рука судорожно цеплялась за его голую тонкую ветку. Маша пошевелилась, и куст угрожающе качнулся. Она замерла, потом попыталась осторожно осмотреться. Прямо над головой отвесная скала заканчивалась, но на краю её не было ничего, за что можно бы было ухватиться рукой. Да Маша даже и не думала, что смогла бы подтянуться наверх. Направо и налево, насколько хватало обзора, тянулась шершавая, с грубыми сколами, вертикальная стена. Из трещин кое-где торчали сухие травинки и кустики, а сверху невесомо сыпалась лёгкая снежная пыль. Снизу, издалека, слышался однообразный гул, и Маша догадалась, что горный поток мчится, зажатый в тесные берега.

Какая-то жидкость залила глаза, она медленно вытерла её рукой. Оказалось — кровь. Только сейчас она почувствовала, что на лбу пощипывает кожу.

Опустив голову увидела, что куртка зацепилась карманом за ветку. Она-то её и задержала. Маша опять осторожно провела носком ботинка по скале и, о, счастье! — нащупала крошечную выемку. Упершись в неё, немного ослабила судорожно сведённые пальцы.

А теперь накатила паника. Она попробовала закричать, но куст закачался, треснула ветка, и Маша опять замерла. Лихорадочно перебирая в голове всё, что когда-либо читала о спасении в горах, она с ужасом поняла, что самой ей ни за что не выбраться. Рано или поздно пальцы разожмутся, а куст не выдержит тяжести её тела и она рухнет со страшной высоты в горный поток, на острые камни. Кровь и слёзы заливали глаза, но ей было всё равно. Профессор и Вольдемар, скорее всего, погибли, носильщики и проводник убежали. Спасения ждать неоткуда.

* * *

Сантош лежал на высоком уступе, и сладко жмурясь, озирал свои владения. Недавно он плотно перекусил и теперь, тщательно вылизав передние лапы задумался о том, стоит ли ему вернуться в свою уютную пещеру и подремать до вечера, или же пробежаться до реки и посмотреть, как изменилось её русло после недавно прошедшей лавины. Нынешнее землетрясение было довольно крупным. Сантош заметил, как несколько вершин потеряли свои снежные шапки, а кое-где его немалые владения пересекли новые пропасти. Правда, его это совсем не беспокоило. Он был здоров и молод, а, значит, ему ничего не стоит перепрыгнуть какие-то пять — шесть метров над бездной.

Он лениво встал и потянулся, фыркнул, вспомнив, как прокатился на лавине, упав на спину и задрав кверху передние лапы.

Спрыгнул с выступа и мягко ступая потрусил вдоль края пропасти. Через несколько километров будет хороший спуск к реке. Если только землетрясение не внесло в рельеф своих изменений.

С удовольствием вдыхая морозный воздух и чувствуя, как лёгкая, невесомая снежная пыль, оставшаяся в воздухе после схода лавины, оседает на жёсткой густой шерсти приятно освежая тело, он пробежал около пяти километров и вдруг остановился. Чуткий нос хищника почувствовал запах свежей крови. Сантош фыркнул, дёрнул усами: лавина убила какое-то животное. Конечно, это свежее мясо, можно бы его и съесть, но ему было лень идти и искать. Сегодня и завтра он будет сыт, а потом поймает себе улара.

Всё же любопытство перевесило, и снежный барс стал осторожно подкрадываться к краю пропасти, вытянувшись во всю свою, более чем двухметровую, длину. Рыхлый снег пополз из-под его лап, и он остановился, пережидая. Наконец всё успокоилось, и Сантош свесил голову над краем: прямо перед его мордой на него смотрели расширившиеся от ужаса глаза женщины.

* * *

Отчаяние уступило место апатии. Пальцы на руке онемели. Нога, которой Маша упиралась в выемку в скале, тоже затекла. Она понимала, что осталось совсем недолго, а потом… Мыслей не было. Она потеряла шапку, и голове стало холодно. Но всё это было уже неважно.

Внезапно наверху раздался какой-то шорох, посыпалась снежная пыль. Не веря, не смея надеяться, Маша подняла голову и… встретилась взглядом с любопытными бледно-голубыми глазами хищника! Прямо над нею, буквально в нескольких сантиметрах от её волос, нависала громадная круглая голова снежного барса! Он дышал ей в лицо и горячее дыхание пахло сырым мясом. Она замерла, с ужасом глядя на него, а зверь попятился, опять осыпая её снежной пылью и скрылся из глаз. Маша опустила голову. Ну вот, напоследок увидела красавца — зверя, владыку гор.

Но барс не ушёл. Она слышала его дыхание где-то неподалёку, мягкие шаги, а затем какое-то царапанье и шуршание прямо над головой. В ней проснулось любопытство и забрезжила надежда, хотя она никогда не слышала о том, чтобы кто-то дрессировал снежных барсов для спасения погибающих в горах людей. Она почти поверила, что вот-вот услышит голоса. Но нет, опять показалась голова зверя и медленно потянулась к ней. Маша в отчаянии закрыла глаза.

* * *

Сантош отступил на несколько шагов и присел, аккуратно обернув лапы хвостом. — Ну, и что теперь делать? — Он ругал себя последними словами. — Любопытно ему, видите ли, стало! Вот и спасай теперь эту… с глазами размером с рупию! А как спасать? Она скоро упадёт — это факт. Так что надо что-то срочно придумать. А, может, ну её ко всем богам? Не хватает ещё самому сверзиться, снег-то вон какой сыпучий! — Сантош хватанул разгорячённой пастью снег, с удовольствием похрустел. Затем обречённо встал и, прикинув на глаз расстояние до пропасти, принялся энергично разгребать снег, пока не добрался до голой скалы. Ну вот, теперь есть надежда, что задние лапы не соскользнут.

Он осторожно подошёл к краю, опять посмотрел на женщину: — висишь? Ну-ну, виси. Авось, тебе надоест раньше, чем я рискну своей шкурой. Тогда ты отправишься в реку, а я в свою уютную пещеру. У меня там половина козла ещё не доедена. — дёрнув усами, Санош принялся отбрасывать передними лапами снег с краю пропасти. — Так, хорошо, теперь и здесь голый шершавый камень. Ну, помоги Ганеша![3] — Уперевшись передними лапами в выемку на краю, а задними — в ранее расчищенную скалу, барс вытянулся, осторожно перевесился за кромку скалы и вцепился зубами в капюшон куртки. Женщина, как будто ждала этого, обвисла в его зубах — потеряла сознание. Сантош был к этому готов. Медленно пятясь, он вытягивал её на поверхность. Хвала Ганеше, весила она совсем немного. Оттащив от пропасти, снежный барс бросил спасённую на снег и сел рядом, с интересом разглядывая женщину.

— М-да, и куда её теперь? Лицо в запёкшейся крови и волосы тоже. Шапки нет, хорошо хоть ботинки не потеряла. Ну что же, теперь его совесть чиста. Он не дал ей упасть в пропасть, рискуя своей шкурой вытащил наверх. Теперь-то он может уйти? Замёрзнуть она не замёрзнет, не так уж и холодно. Ему так даже жарко, — он опять похватал раскрытой пастью снег, — нет, надо привести её в сознание, чтобы ему уж совсем не в чем было себя винить. — Сантош подошёл к лежащей женщине, склонив голову, обнюхал лицо. Пахло хорошо, приятно. Только вот запах свежей крови будоражил звериные инстинкты. — Можно, конечно, облизать, но жёсткие пупырышки по краям языка, которые так хорошо сдирают мясо с костей добычи едва ли ей понравятся. Ну-с, попробуем. — Он аккуратно, кончиком языка, лизнул щёку, избегая подсохшей дорожки крови: — не людоед же он, в конце концов. Даже как бы наоборот — спаситель. — Женщина не подавала признаков жизни. Тогда зверь лизнул кончик холодного носа, и она дёрнулась, открыла глаза.

* * *

Последнее, что помнила Маша, — оскаленная пасть снежного барса и блестящие белые клыки в ней. Она очнулась оттого, что её потрогали за нос чем-то тёплым, влажным и шершавым. Открыла глаза — и сдавленный сиплый крик вырвался из глотки. Зверь склонился над ней, нависая над лицом. Увидев, что она очнулась, снежный барс отступил и сел, вытянув длинный толстый хвост. Она была уверена, что он смеялся. По крайней мере, ей казалось, что в его глазах нет ярости дикого зверя. И он до сих пор не напал на неё. Всё же Маша, стараясь не делать резких движений, осторожно села и стала потихоньку отодвигаться. Барс встал и, обойдя её со спины, остановился сзади. Она замерла, чувствуя его близость и исходящее от него тепло. Внезапно она свалилась вперёд от сильного толчка и от неожиданности зарылась лицом в снег. Возмущённо вскрикнув, Маша вскочила на ноги и… у неё перехватило дыхание: отползая от зверя на попе назад, она не обратила внимания, что двигалась в сторону пропасти! Снежный барс снова спас её!

Куда-то пропал страх, благодарность к умному зверю переполняла её сердце. Присев на корточки перед его мордой, она сказала: — спасибо тебе, красавец! Ты спас мне жизнь, но я не знаю, чем смогу тебя отблагодарить. — Маша, слегка побаиваясь, протянула к нему ладонь, но барс, фыркнув тёплым воздухом, отвернулся и длинным прыжком вспрыгнул на ближайшую скалу. Он уже собрался перепрыгнуть выше, но остановился и оглянулся: Маша вскочила на ноги и растерянно смотрела на него. Она вдруг поняла, что сейчас останется одна-одинёшенька высоко в горах, среди снегов, без палатки, продуктов и малейшего представления, куда ей идти. Этот странный дикий зверь был единственным живым существом на всём обозримом заснеженном пространстве. — Пожалуйста, не уходи, не бросай меня! — Она знала, что странно это — обращаться к хищнику с просьбой, но он как будто понял, вернулся, спрыгнул со скалы и встал, опустив хвост и внимательно глядя ей в глаза.

— Э-э-э… твой хозяин где-то близко? Может быть, ты отведёшь меня к нему? — Зверь внимательно слушал, смотрел, не отрываясь, ей в глаза. Затем, повернувшись, направился вдоль скалы. Пройдя несколько шагов, оглянулся, приглашая идти за собой. Маша шагнула следом и тут же глубоко провалилась: снег, принесённый лавиной, ещё не успел спрессоваться, был рыхлым и подвижным. Барс смотрел на неё, в нетерпении постукивая себя хвостом по бокам. Она заторопилась: — сейчас, сейчас… — но, как только шагнула — снова провалилась до бёдер, упала на четвереньки, крикнула: — помогите! — подумав, что если хозяин зверя недалеко, то он услышит. Хищник сморщил нос, громко фыркнул. Маша была уверена, что ему опять стало смешно. Кое-как она встала на ноги, сказала укоризненно: — и что тут смешного? Тебе хорошо, у тебя лапы не проваливаются, а мне по глубокому снегу не пройти. — барс мягко скользнул к ней и лёг рядом на снег. Маша протянула дрожащую руку и прикоснулась к его боку. Белая с серыми пятнами шерсть оказалась грубой, с густым мягким подшёрстком. Она погладила его, не представляя что делать дальше. Только сейчас заметила что ветер усиливается. Пришлось натянуть на голову капюшон потому что шерстяная шапка потерялась. Капюшон сверху был мокрым и чуть липким. Она поняла что её вытаскивали, ухватив за него зубами. Барсу надоело лежать неподвижно. Он привалился к её ногам и Маша, страшась до дрожи в коленках, неуверенно перекинула через него ногу. Зверюга тут же встал на лапы, как будто только этого и ждал. Её ноги повисли над землёй, а барс уверенно потрусил вперёд. Женщина изо всех сил вцепилась в шерсть, но тут же ослабила хватку: вдруг ему больно, тогда он сбросит её и загрызёт! Тело животного было горячим, и Маша стала согреваться. Она никак не могла поверить, что чуть не разбилась в пропасти, и её спас снежный барс, а теперь она едет на нём верхом неизвестно куда.

* * *

Полюбовавшись на испуг спасённой им женщины, Сантош решил, что с него довольно. В конце концов, деревня недалеко, и ей, наверняка, это известно. Вполне возможно, что туристка, а Сантош был уверен, что это туристка, потому что только это нахальное и вездесущее племя способно добраться до такого труднодоступного места, так вот она скорее всего из деревни и явилась. — Э! Э! Куда тебя несёт! Больше я тебя, идиотку, вытаскивать не буду! — В испуге, спасённая им женщина поползла, сидя на заднице, прямиком к краю пропасти. Пришлось толкнуть её в спину. Она упала, но хвала Ганеше, увидела, что пыталась спрятаться от него в пропасти. Сантош ужасно удивился, когда она, присев близко перед его мордой, сказала: — спасибо тебе, красавец! — Сказала по-русски! Ничего себе, теперь сюда и русские туристы добрались! Скоро стемнеет, пожалуй, пора и домой. — Сантошу нравилось считать пещеру своим домом. Да и женщине не мешало бы поторопиться. Он отвернулся и длинным прыжком взлетел на ближайшую скалу. Неугомонная совесть заставила его оглянуться: женщина в растерянности смотрела ему в след и выглядела такой отчаянно беззащитной, что Сантош в раздражении хлестнул себя по бокам хвостом и спрыгнул со скалы. А потом она сказала: — пожалуйста, не уходи, не бросай меня! — и его сердце дрогнуло, — эх, пропал отдых, придётся вести её в деревню.

Женщина попыталась позвать на помощь, чем невероятно его насмешила. Кое-как ему удалось намекнуть ей, что она должна сесть ему на спину, потому что ему было ясно, что ногами она далеко не уйдёт. Сантош почти не замечал её веса, женщина была худенькой и невысокой.

Смеркалось, а скоро вообще станет темно. Сантош досадливо дёрнул усом. — Ведь как бы было замечательно погулять по ночным горам, любуясь на звёзды. В Гималаях они так близко, так ярко сияют и зовут. Но нет, он вынужден, как осёл, тащить на спине глупую девчонку, неизвестно как оказавшуюся в горах. Хотя, — он задумался, — проводник, возможно, и был, но его смело лавиной. Вот ещё забота-то, — Сантош сморщил нос, — ещё и проводника искать. Можно бы не заморачиваться, но ведь летом, когда стает принесенный лавиной снег, труп будет вонять на много километров в округе. Всё равно в деревню тащить девчонку уже поздно, придётся к себе. — Снежный барс ускорил бег.

* * *

Изо всех сил Маша цеплялась за грубую шерсть, уже не думая о том, что может причинить своему спасителю боль. А он, не беспокоясь об её удобствах, легко перепрыгивал неширокие расщелины, шустро карабкался на почти вертикальные скалы и бежал, бежал, мягко стелясь по узкой, заваленной снегом тропе.

Она уже давно лежала на его спине, прижимаясь всем телом и обхватив зверя за шею. Где-то под ухом она слышала его сердце, бьющееся мерно и ровно. Жёсткая шерсть была довольно длинной, густой, не чисто белой, а с грязноватым оттенком, с серыми пятнами. Она поняла, что такая шкура помогает хищнику слиться с окружающими скалами, делает его незаметным. А вот подшёрсток, наоборот, мягкий, шелковистый и очень плотный. Маша совершенно согрелась, тело зверя было горячим, она чувствовала это даже через куртку и брюки. В какой-то момент она даже задремала, но тут же очнулась от глухого рычания и поняла, что ослабила свои объятия на его шее, а он это заметил и велел держаться крепче. Маша потянулась к его небольшому, почти круглому, уху и шепнула: — спасибо! — от чего ухо дёрнулось, а зверь фыркнул.

Она уже не удивлялась его понятливости и какой-то разумности. За этот день случилось столько ужасных событий, что она лишь устало констатировала факты. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что её спутники, видимо, погибли. Но едва ли она могла им чем-то помочь.

Глава 7

В сгущающихся сумерках Маша почувствовала, как напряглись мышцы зверя под её щекой, а в следующий миг, сильно оттолкнувшись задними лапами, он прыгнул вверх. Она не успела испугаться, их путешествие закончилось. Женщина села, а в следующую минуту полетела кувырком: барс скинул её со спины. Возмущённо вскрикнув, она упала лицом в снег. — Что ты делаешь, бессовестный! — Кое-как Маша встала на ноги, утирая лицо рукавом куртки и с негодованием глядя на зверя. Тот сидел, глядя ей в глаза. И он опять смеялся! Она была в этом совершенно уверена!

Осмотревшись, она поняла, что барс принёс её на небольшую скальную площадку, поднятую довольно высоко над занесённой снегом тропой. В возвышавшейся рядом отвесной скале чернела неширокая расщелина. Барс встал на лапы и устремился к ней, приглашающе оглянувшись на Машу.

Они оказались в небольшой пещере с гладким каменным полом, низко нависшим потолком и шероховатыми стенами. В противоположной стене имелся ещё один проход, а слева, у стены, Маша с удивлением увидела шкуры, сваленные неопрятной кучей. Сверху на них валялись какие-то тряпки. Посередине пещеры она заметила сложенный из каменных плит большой очаг. Не обращая на неё внимания, зверь прошёл вперёд и нырнул в чернеющее отверстие в дальней стене. Маша неуверенно подошла к куче шкур и потрогала их рукой. Это были шкуры яков, громадные, хорошо выделанные, с длинной густой шерстью. Она села на них, не зная, что предпринять. Совершенно очевидно, что барс принёс её в свою пещеру, но кто положил здесь эти шкуры и сложил очаг? Понятно, что ей придётся здесь заночевать, а что сделает хищник? Ясно, что теперь она не замёрзнет. Хочется есть и пить, и лицо тянет засохшая кровь, а где-то на голове саднит то ли небольшая рана, то ли царапина, и всё тело болит и ноет, как будто она попала под каток, которым укатывают асфальт. Но она жива, а вот профессор и Вольдемар, наверно погибли. На глаза навернулись слёзы, но услышав какие-то шорохи и бормотание, она подняла глаза и замерла. Из отверстия в стене появился мужчина. Он неясно ругнулся, а потом выпрямился, и Маша почувствовала, что неудержимо краснеет. Даже в густом полумраке было видно, что мужчина абсолютно гол. Он стоял перед ней усмехаясь, чуть расставив ноги, а Маша растерялась, не зная, что сказать этому непонятно откуда взявшемуся незнакомцу. И почему он голый?? Она поневоле отметила, что он худощав, поджар, под смуглой кожей перекатываются мускулы, босые ноги стоят совершенно спокойно на каменном ледяном полу. — В-в-вы кто? — её голос дрогнул, и она закусила губу, не желая показывать свой страх. Мужчина широко улыбнулся:

— я — Сантош, — он замолчал, с любопытством глядя на неё, как на забавную зверушку.

— А-а где барс? — Маша старалась смотреть ему в лицо, но взгляд невольно опустился ниже, туда, где темнели короткие волосы и… мужское достоинство находилось в таком, ничем не стеснённом, состоянии.

— Так я и есть барс, который привёз тебя, женщина! — он расхохотался, наслаждаясь её смущением и страхом, — а вот кто ты, хотел бы я знать. И как ты оказалась на пути лавины? Ты туристка?

— Нет-нет, — Маша качнула головой, стараясь не смотреть на мужчину, — я была в составе экспедиции. Этнографической. Но… мы попали под лавину и где все, я не знаю, — её голос упал чуть не до шёпота, она заплакала, не пытаясь сдержаться. Мужчина скривился, недовольно сказал:

— вы что, шли одни, без проводника?

Она, всхлипнув, посмотрела на него несчастными глазами: — проводник, Ашвин, убежал вместе с носильщиками, а мы пытались спрятаться у скалы, но не получилось.

Казалось, он не слушал её, задумавшись о чём-то и пробормотав: — Ашвин, опять этот Ашвин…

Маша смущённо сказала: — а вы не могли бы одеться? — она опять отвела глаза, не в силах смотреть на великолепный образчик полного сил мужского тела, обнажённого, стоящего свободно и непринуждённо в нескольких шагах от неё.

Он ехидненько усмехнулся: — не могу, ты сидишь на моей одежде. — Маша растерянно вскочила: действительно, тряпки, брошенные на шкуры, оказались джинсами и курткой. Она пробормотала извинения и отошла в сторону, не представляя, что делать, а мужчина спокойно ступая босыми ногами по каменному полу пещеры, подошёл к своей одежде и извлёк, вначале, трусы. Натянув их спросил с насмешкой, продолжая одеваться: — что, мужчин голых никогда не видела?

Маша опять вспыхнула и, разозлившись на его издевательский тон, вызывающе сказала: — вот представьте себе, видела! Но, не знаю, как в Непале, а у нас, в России, как-то не принято ходить голышом.

Мужчина, сидящий на шкурах уже в джинсах, джемпере и натягивающий взятые откуда-то ботинки, равнодушно ответил: — У вас много обременяющих человека условностей. Понятно, значит, ты из России, я правильно догадался.

— А почему вы так хорошо говорите по-русски? — Маша только сейчас поняла, что этот странный мужчина, Сантош, свободно изъясняется на её родном языке. Тот встал на ноги, сухо ответил:

— у меня мать русская.

— О! — Маша не нашлась, что сказать, продолжая смотреть ему в лицо. Совсем близко она увидела холодные карие глаза с узким вертикальным зрачком, высокие скулы, изгибающиеся в неприятной усмешке тонкие губы. Нахмуренные широкие тёмные брови сомкнулись на переносице. Мужчина неохотно пояснил:

— отец учился в России и там познакомился с матерью. Дома мы всегда говорим по-русски, мать настаивает.

Маша пребывала в недоумении. Счастливое спасение, снежный барс, превратившийся в не самого приятного мужчину, чья мать оказалась русской женщиной.

Вздохнув, мужчина скрылся во второй пещере и вскоре показался снова, держа в руках большую охапку хвороста и несколько больших чёрных камней, оказавшихся углем. Он уложил всё в каменный очаг и щёлкнул обычной зажигалкой. Сухой хворост весело вспыхнул затрещал. Сантош сунул руку в кучу шкур и выдернул одну, громадную. Немного повозившись у входа в пещеру, он завесил его шкурой, аккуратно подоткнув с боков. Скрывшись ненадолго в дальнем отсеке, он вышел с железным закопчённым чайником, такой же кастрюлей, большой и не слишком чистой, а также задней ляжкой какого-то убитого животного. Вручив Маше чайник и кастрюлю, он сказал: — думаю, ты замёрзла и хочешь есть. Выйди из пещеры и набери снега на чай и суп. — Она заторможенно взяла посуду и, отогнув шкуру, вынырнула наружу. Лицо обожгло ледяным ветром, и женщина поёжилась. Торопливо нагребла полную кастрюлю и чайник снега и вернулась в пещеру, где от огня тянуло приятным теплом, а керосиновый фонарь, висящий на вбитом в стену крюке, отбрасывал жёлтые блики на сидящего на большом валуне мужчину.

Сантош взял у неё чайник и кастрюлю и Маша поразилась, какие горячие у него руки. Сама она промёрзла до мозга костей. Он споро пристроил чайник с кастрюлей над костром и сказал:

— завтра с утра я попробую поискать твоих спутников, сколько их было, кстати?

— Их двое, профессор Рубинштейн и Вольдемар, — она заторопилась, — они были рядом со мной, но куда делись потом, я не знаю… — Маша сникла, понимая, что надежда найти её спутников очень призрачная. — Но, Сантош, за ночь… они замёрзнут, наверно, даже если и живы…

Тот, опуская в кастрюлю куски мяса, спокойно сказал: — они не замёрзнут под снегом, а вот задохнуться могут. Да и вообще, чем больше времени пройдёт, тем меньше надежды найти их живыми, — он вздохнул, — завтра я сбегаю в деревню и привлеку людей на их поиски. Если великий Шива поможет, мы их найдём.

Маша села на шкуры и завернулась в одну из них. Шкуры были мягкими, хорошо выделанными и очень тяжёлыми. Она согрелась и под бульканье воды в кастрюле даже задремала. Встрепенулась, когда мужчина спросил: — как тебя зовут?

— Мария. Маша. Я из Москвы. Профессор пригласил меня в эту экспедицию, потому что где-то прочитал про затерянную в Гималаях деревню Солу Кхумбу. Он считает, что жизнь людей, совершенно оторванных от цивилизации, ещё не до конца изучена. Понимаете, — она виновато улыбнулась, — Марк Моисеевич, он такой… такой влюблённый в этнографию, некоторые называют его фанатиком, а я просто считаю, что настоящий учёный таким и должен быть.

Сантош хмыкнул, глядя на огонь: — мы в Солу Кхумбу не любим чужаков. Если люди не найдут твоих попутчиков, то я завтра отправлю тебя обратно.

* * *

Сантош смирился с тем, что в ближайшее время ему предстоит нянчиться с девчонкой. Хуже было то, что где-то под лавиной застряли её спутники. Едва ли они живы, но чем боги не шутят — вдруг им повезло? Он ухмыльнулся про себя, вспомнив, как расширились её глаза и как покраснела она, увидев его нагишом. Он не виноват и вовсе не думал её смущать, но она села как раз на его одежду, которую он бросил, торопясь обернуться и поскорее насладиться свободой, стремительным бегом, звенящим морозным воздухом и… свежим горячим мясом. Сидя на корточках у очага, он исподтишка разглядывал её. Ничего особенного. Чуть курносый носишко, заплаканные серые глаза, светло-русые волосы до плеч, нежная кожа обожжена солнцем и морозным ветром, худенькая, невысокая. Лет непонятно, сколько, но не больше тридцати, это точно. Вот, опять губы задрожали, но она сжимает их, не желая показывать свою слабость. Видно, вспомнила своих попутчиков. Сантош даже немного посочувствовал ей. Какая-то она хрупкая, слишком чуждая здесь, в суровых и величественных Гималаях, где не только мужчины, но и женщины, и дети изо дня в день ведут беспощадную борьбу за выживание. Он фыркнул, представив, какими глазами будут смотреть на неё женщины Солу Кхумбу, все, как одна, сильные, толстые, выносливые.

Санош подумал, что, может быть, после ужина стоит сбегать туда, где он вытащил из пропасти эту бледную немочь. Может быть и удастся отыскать какие-то следы её попутчиков. Ночной охотник, он тенью скользил по скалам, выслеживая задремавших козлов и голубых баранов, и темнота не являлась препятствием для его тонкого обоняния и слуха. Но сегодня он был сыт, а вот женщину нужно накормить. В чайнике закипела вода, и Сантош бросил туда полплитки черного чая. Хорошо бы добавить побольше ячьего масла и немного шафрана и перца, но неизвестно, как спасённая к этому отнесётся. Он покосился на неё: женщина дремала, закутавшись в шкуры, её лицо расслабилось, приобрело доверчивое выражение. Он встал, тихо ступая сходил в свою «спальню» за кружками, ложками и мисками. В меньшей пещере у него хранились кое-какие продукты, немного посуды, а пол был устелен толстым слоем ячьих шкур: громадных, тяжёлых, с длинным ворсом. От оставшейся козлиной туши пришлось отрезать ляжку, чтобы сварить суп.

Усевшись снова на камень, Сантош задумался. Его беспокоило это землетрясение. Он не помнил, чтобы когда-либо горы содрогались с такой силой. Лавины сошли со многих склонов одновременно, и ему не хотелось думать о долинах у их подножий. Завтра с утра он попробует позвонить родителям в Катманду. К сожалению, сотовая связь в горах работала плохо. Чтобы поймать сигнал одной из вышек, установленных на нескольких вершинах, нужно найти определённое место.

Он попробовал суп. Мясо сварилось, бульон был наваристым и жирным. Сантош высыпал в кастрюлю пакет вермишели и посмотрел на женщину. Она неуверенно улыбнулась ему. Он кивнул: — давай, Мария, бери миску, ложку и садись к очагу, будем ужинать. — Вспомнив, он вскочил на ноги и вскоре вынес из малой пещеры большую лепёшку, замёрзшую в камень, что не помешало ему разломить её на несколько кусков.

* * *

Маше было стыдно за то, с какой жадностью она ела густой горячий суп. Она действительно проголодалась, и, когда миска опустела, она виновато посмотрела на хозяина: — спасибо вам, Сантош, я уж и забыла, когда нормально ела. — Он был задумчив и хмур и лишь кивнул в ответ на её слова. Немного погодя, он встал:

— Мария, мне надо позвонить. Посиди тут или ложись спать, я скоро приду. — Маша поражённо смотрела на него:

— разве отсюда можно позвонить??

— А почему нет? — он усмехнулся, — вышки есть на некоторых вершинах, утром я их тебе покажу. Другое дело, что не с любой точки можно звонить, горы экранируют сигнал.

Маша замялась, потом спросила: — извините, Сантош, а вы… где-то учились, да?

Он уже направлялся к малой пещере, остановился, оглянулся на неё: — Мария, я врач-педиатр, а учился я в Англии. — Окинув её, совершенно растерянную, ироническим взглядом, он скрылся в пещере. Через несколько минут снежный барс скользнул мимо неё. В его зубах она заметила болтающийся чехол мобильника.

Сантоша не было более двух часов. Позвонить родителям не удалось. Он не знал, что все вышки сотовой связи разрушены, а Катманду лежит в руинах.

Глава 8

Пока Сантоша не было, Маша умылась, да и другие гигиенические процедуры провела. Воды удалось нагреть, и её хватило не только для личных нужд, но и для мытья посуды. Она заглянула во вторую пещеру и обнаружила там и мыло, и несколько бумажных полотенец, а также зубные щётки и пасту. Всем этим она воспользовалась без зазрения совести.

Вернувшийся Сантош был хмур и мрачен. Она поглядывала на него, но приставать с вопросами не решалась. Он заговорил сам: — Мария, нам надо встать завтра пораньше. Требуется поискать твоих спутников, а потом я должен вернуться в Катманду. Ты отправишься со мной, даже если мы не найдём твоих друзей.

— Хорошо, Сантош. А где я буду спать?

Он криво усмехнулся: — можешь со мной, а можешь здесь, на шкурах.

Она вспыхнула, неприязненно посмотрела на него, сухо сказала: — думаю, я расположусь здесь, — она с сомнением глянула на завешенный шкурой вход. Он понял:

— ты можешь ничего не бояться, ни один зверь не сунется в логово снежного барса. Кстати, ты зря так отреагировала на моё предложение спать со мной, — он иронически усмехнулся, — я не покушаюсь на твою невинность, просто я подумал, что одной тебе будет страшно. — Маша неопределённо пожала плечами, не глядя на мужчину, но чувствуя, что опять покраснела. Некстати вспомнилось сильное смуглое тело, свободно стоящее перед ней во всей своей бесстыдной наготе.

Сантош задержал на ней взгляд и, повернувшись, скрылся в малой пещере, предварительно уложив в очаг несколько больших кусков угля.

Маша с трудом разворошила тяжёлые шкуры, затем разулась и сняла куртку. От очага распространялось приятное тепло, а под буйволиной шкурой было даже жарко. Она думала, что уснёт, как только представится такая возможность, но сон не шёл. Перед глазами встали лица профессора и Вольдемара, и она с горечью думала, что ничем не смогла им помочь. Маша не верила, что они останутся живы под снегом. Даже если завтра Сантош приведёт из Солу Кхумбу людей и они раскопают её спутников, пройдёт очень много времени. Она опять всплакнула, на душе было тяжело. Подумала, что и сама была недалеко от гибели и содрогнулась. Бедная её доченька, бедные родители, что было бы с ними, если бы она разбилась в пропасти! Её сердце переполнилось благодарностью к Сантошу. Надо же, настоящий оборотень! Убиться и не встать! Ни за что бы не поверила, если бы не увидела его собственными глазами. Забавно, что человек-то он вполне цивилизованный, учился в Англии, значит, не беден. Но что он делает здесь, высоко в горах, в затерянной деревушке?

Маша вспомнила его слова о том, что он не покушается на её невинность и смешливо фыркнула. На мгновение представила, каково это — поцеловать такого самоуверенного красавчика: наверно, так сожмёт в объятиях, что дух захватит. Она опять мысленно увидела его, голого, стоящего босыми ногами на каменном полу пещеры. Он нисколько не стеснялся своей наготы, спокойно, даже забавляясь её смущением, демонстрировал ей широкие прямые плечи, грудь, покрытую гладкой смуглой кожей с бугрящимися под ней мышцами, поджарый живот и… и пенис, большой, спокойно свисающий по мошонке, но чуть шевельнувшийся под её взглядом. Она вспомнила, что заметила это, прежде чем отвела глаза. Маше стало ужасно стыдно, но ей тут же представились его руки с длинными пальцами, горячие и немного шершавые. Он сказал, что он врач. Педиатр. Наверно, он смеялся над ней. Какой педиатр может быть здесь, высоко в Гималаях, где из всех благ цивилизации есть только пластиковые вёдра? Но вот же, она видела, он нёс мобильник. Маша вздохнула. Её собственный лежал где-то под толстым слоем снега на дне пропасти вместе со всеми прочими вещами. Ужасно, у неё нет смены белья, нет зубной щётки и полотенца, не говоря уж о запасе, который будет нужен при месячных. Она подумала, что в деревне живут женщины, значит они помогут ей. Беда в том, что она даже денег не имеет, всё сгинуло в пропасти. Может быть Сантош поверит ей и ссудит какую-то сумму в долг, иначе ей даже не на что купить билет до дома. Она окончательно расстроилась, представив, какая бездна проблем её ожидает.

За всеми этими мыслями Маша не заметила, как пришёл сон. Ей снились любопытные глаза хищника, жуткие клыки в раскрытой пасти и розовый язык, а потом морда зверя куда-то исчезла, и она смотрела в глаза мужчины, глядящие на неё насмешливо и сочувствующе, а ей, вдруг, захотелось спрятать лицо у него на груди…

Сантош уснул не сразу. Укладываясь на шкуры, он усмехнулся. На самом деле, он лукавил, кляня на чём свет стоит свалившиеся ему на голову проблемы в виде глупой девчонки и её потерявшихся спутников. Завтра с утра надо сбегать в деревню и организовать поиски. Это было развлечение, почти такое же, как охота на горного козла. Здорово напрягало лишь то, что он не смог дозвониться родителям. Он побывал на трёх, известных ему вершинах, откуда всегда спокойно звонил. В это раз сигнала не было вообще. Очевидно, что землетрясение как-то повлияло на связь. Отец ему голову оторвёт, потому что мать наверняка нервничает, хотя и скрывает это. Сантош вспомнил заплаканные глаза своей «находки» и припухшие от слёз губы. — Интересно, как бы она отреагировала, если бы он её поцеловал? Наверно, отвесила бы полновесную оплеуху. — Сантош опять усмехнулся и покачал головой, — о чём только он и думает!

* * *

Маша проснулась, как от толчка. В пещере стояла тишина, лишь в щель, образованную неплотно прилегающей ко входу шкурой, сочился дневной свет. Она села, осмотрелась. В пещере было тепло, в очаге горел уголь, сбоку притулился чайник, из носика вился парок. Рядом, на каменной плите, стояла открытая банка какой-то иностранной тушёнки, лежала ложка и большая лепёшка. Она позвала: — Сантош! — но никто не отозвался.

Маша торопливо оделась и заглянула в маленькую пещеру. Хозяин отсутствовал. Она вернулась к очагу. Чайник с горячей водой ждал её. Душу наполнила теплота: несмотря на демонстрируемое пренебрежение и насмешку, Сантош позаботился о том, чтобы она могла умыться и позавтракать в тепле. Ей стало неловко, что она не слышала, как он ушёл.

С завтраком пришлось поторапливаться. Вымыв ложку и кружку, Маша вышла из пещеры. Далеко впереди и ниже по склону она увидела чёрные подвижные точки. Солнце вставало из-за гор, и скоро без солнечных очков ей придётся плохо. Она подумала, что надо попросить у Сантоша какую-нибудь тряпку, чтобы хоть как-то защитить глаза. Заняться было нечем, в спасатели её не взяли, оставалось только ждать.

Она постаралась навести в пещере порядок: аккуратно разложила шкуры, выгребла из очага угольную золу найденной у стены лопаткой. В спальной пещере Сантоша обнаружила скомканную и брошенную одежду. Она свернула джинсы, на них сложила трусы — трикотажные синие «боксёры» и носки. Рядом разложила рубашку, тонкий пуховый джемпер и куртку. Вещи неуловимо пахли мужчиной, здоровым мужским телом. Маша на секунду замерла, вдыхая этот запах. Покачала головой, удивляясь себе. Правильно подружки смеются над ней — живёт монашка — монашкой, забыла уж, как и мужчина пахнет.

Она вернулась в главную пещеру, прилегла на шкуры, а вскоре задремала. Всё же прошедшие дни здорово её измотали.

Внезапно прикрывающая вход шкура взметнулась вверх — снежный барс скользнул внутрь пещеры. Маша села, глядя на зверя. Он целеустремлённо пробежал мимо и скрылся в своей спальне. Сразу же оттуда послышалось: — Мария! — Она уже подходила, не решаясь заглянуть внутрь, опасаясь обнаружить его голым. Он выглянул сам, уже в джинсах, натягивающий джемпер: — мы нашли их, твоих друзей, они живы, — она взволнованно ахнула, радостно глядя на него. — Живы-то живы, но находятся без сознания, а у старшего ещё и нога сломана.

Закусив нижнюю губу, Маша молча смотрела на него, ожидая продолжения.

— В общем, их унесли в деревню. Каран наложит на сломанную ногу шину, а потом я посмотрю, что ещё можно будет сделать.

— Каран?

— Деревенского колдуна зовут Каран, — пояснил мужчина, — он же лекарь и жрец. — Посмотрев на женщину, сказал: — ты готова, я вижу. Тогда идём, — он шагнул из пещеры.

— Сантош! — Он вернулся, хмуро глядя на неё, — не могли бы вы дать мне какую-нибудь шапку? И тряпку, которой я могла бы немного прикрыть глаза? — Маше было неловко просить его, но шапку, перчатки и очки она потеряла и понимала, что без них в горах ей придётся туго. Мужчина вернулся в пещеру и отвалил от стены громадный валун. За ним оказалась тёмная дыра, откуда Сантош извлёк большой мешок. Бросив его на шкуры, он приказал:

— найди всё, что тебе нужно. И поторапливайся. До вечера нам надо быть в деревне. — Торопливо кивнув, Маша развязала мешок. Он был набит мужскими вещами: рубашками, свитерами, трусами, вязаными круглыми шапками, носками, ещё чем-то. Отдельно, в коробке, лежали несколько солнцезащитных очков, какие-то лекарства, одноразовые шприцы и бинты. Она выбрала себе пуховую маленькую шапку, тёмные очки и, поколебавшись, вязаные толстые перчатки. Они были ей здорово велики, но меньших она не нашла.

Как только Маша завязала мешок, Сантош бросил его в ту же дыру и привалил на место валун. Она видела, что он нервничает, поэтому решилась спросить: — что-то случилось, да?

Он в нетерпении дёрнул плечом: — землетрясение оказалось серьёзнее, чем я представлял. Деревня сильно пострадала, есть раненые. Каран уже оказал первую помощь, но мне надо быть там. Кроме того, я подозреваю, что основной удар пришёлся на Катманду. По направлению к нему несколько вершин как будто срезало ножом. Вчера я не смог дозвониться до родителей, а сегодня утром обнаружил, что вышки сотовой связи в горах исчезли, — он хмуро посмотрел на неё: — всё, ты готова? — она кивнула, — пожалуй, я обернусь. — Через несколько минут женщина и снежный барс покинули пещеру и направились на восток, навстречу восходящему солнцу.

Глава 9

Уже несколько часов Маша шла по тропе рядом с неспешно трусящим барсом. Вначале, когда они только отошли от пещеры, идти было тяжело. Сошедшая лавина накрыла тропу ровным слоем снега, который был временами каменно-твёрдым, а порой женщина проваливалась чуть не по пояс, и тогда зверь останавливался и с нетерпеливым раздражением смотрел на неё. Когда, в очередной раз, Маша упала на бок в тщетной попытке выбраться из снежного плена, барс подошёл к ней и сердито хлестнул хвостом. Она возмущённо вскрикнула: теперь она уже не боялась, что он вцепится ей в горло — образованный человек, всё же, но его раздражение и насмешка неприятно задевали. Но зверь не отошёл, а помаячил кончиком хвоста прямо перед её лицом. Тогда она поняла, осторожно взялась за него и сжала в руках. Хвост был толстым, покрытым короткой густой и грубой шерстью. Снежный барс дёрнулся вперёд, и Маша вылетела из снежного плена, как пробка из шампанского. Она села, где стояла: смех душил её, но она боялась обидеть Сантоша. Он тоже сел напротив женщины и оскалил клыки. Но ей уже не было страшно: — Сантош, — она всё же засмеялась, — а можно я буду держаться за ваш хвост? — Барс зарычал и хвост подсек её под коленки. Она опять упала, но пушистый кончик снова маячил перед глазами, и она решительно вцепилась в него.

Через несколько часов след лавины закончился и стало видно каменистую обледенелую тропу. В обед они немного посидели в каменной нише, укрывающей от жгучего ветра. Вернее, сидела Маша, а зверь с наслаждением растянулся на снегу, жмурясь и подставляя морду ледяным порывам.

Со второй половины дня тропа пошла под уклон, а ближе к вечеру, далеко впереди, показались зелёные пятна. Ощутимо повеяло теплом — путники спускались в долину.

* * *

В деревню пришли в темноте, лишь яркие звёзды освещали путь. То справа, то слева вдруг возникали развалины из камней и глины, в них копошились люди, слышался женский плач и разговоры. Снежный барс уверенно шёл вперед, Маша торопилась за ним, боясь отстать. Встречающиеся люди не обращали на зверя никакого внимания, скорее уж женщина ловила на себе их любопытные взгляды. Кое-где мелькали огоньки керосиновых ламп, доносился запах дыма и горячей пищи.

Внезапно барс свернул в сторону, обогнул развалины очередного дома и, остановившись у двери, поднял голову и посмотрел на Машу. Она поняла, потянула на себя ручку. В доме было темно, но барс чем-то зашуршал, а вскоре Сантош сказал: — ну, наконец-то! Я уж думал, тебя опять тащить на себе придётся.

Маша обиделась, хотела сказать, что у неё всего две ноги, а не четыре лапы и, на её взгляд, она очень даже неплохо шла, невзирая на занесённую снегом тропу и накопившуюся усталость, но вместо этого сказала: — а почему это вы обращаетесь ко мне на «ты», хотела бы я знать?

Чиркнула спичка, и свет керосиновой лампы разрезал темноту. Вешая ёё на стену, Сантош босиком, но уже одетый в тёмную рубашку и невообразимого грязно-серого цвета брюки, не поворачиваясь ответил: — я — чхетри, а ты никто. Иностранцы вне каст, даже ниже, чем шудра, неприкасаемые, — он повернулся, и Маша увидела его ехидненькую ухмылку. Она молча смотрела на него, не зная что ответить на его явное оскорбление. Пережитый стресс от осознания неминуемой гибели и чудесное спасение, усталость и страх за своих спутников, неясные перспективы подкосили её волю, и Маша, неожиданно для себя, вдруг расплакалась громко, навзрыд, стыдясь и не в силах остановиться. Она мешком осела на пол и спрятала лицо в ладони. Слёзы — откуда что и взялось, лились и не собирались останавливаться. Внезапно она почувствовала, как мужские руки обнимают её и настойчиво привлекают к горячему телу. Она попыталась упереться, с неприязнью оттолкнуть его, но сопротивление было сломлено. — Тш-ш-ш, тихо, тихо, не надо плакать, всё будет хорошо, я всего лишь пошутил. Мы и сами не очень-то смотрим, кто к какой касте принадлежит. Это была лишь неудачная шутка, Маша. — Она не заметила, что он назвал её Машей, а не Марией, как обычно. — Конечно, ты тоже зови меня на «ты», я просто раньше не обратил на это внимания. — Он крепко прижимал её к себе, и она, из принципа потрепыхавшись, затихла, всё ещё всхлипывая. Сантош задумчиво поглаживал её по спине, и Маша даже сквозь куртку, которую не успела снять, чувствовала, как напрягаются у него на груди мускулы, как уверенно и сильно он держит её. А ещё от него пахло. Чуть-чуть терпким мужским потом, жаром, и едва уловимо — зверем. Но может быть, ей это показалось. Ей было стыдно и, чуть отдвинувшись, она пробормотала:

— извините, Сантош, я сама не знаю, что со мной. Вообще-то я не истеричка, просто устала, наверно.

Он наклонился к её лицу, и Маша близко увидела карие, с золотистой искоркой, внимательные глаза, улыбающиеся губы: — а я думал, мы договорились, что будем на «ты»? И не за что извиняться, я сам виноват, не подумал, что ты не привыкла ходить по горам. — На мгновение Маше показалось, что он её поцелует, но Сантош отстранился, и неожиданно разочарование кольнуло её. — Снимай куртку и шапку, в доме тепло. Дед ждал нас и натопил печку. — Она и вправду почувствовала, что от небольшой печурки у стены веет теплом. Стянув куртку, Маша, наконец, осмотрелась. Они находились в небольшой комнате, нельзя сказать, чтобы уютной. Стены из тёсаного камня ничем не прикрыты, деревянный некрашеный пол застелен тростниковыми циновками, у стены пара небольших шкафчиков, украшенных тонкой резьбой, по центру комнаты невысокий столик, вокруг него разбросаны подушки в ярких наволочках. Покрытая кое-где ржавчиной железная печка, металлическое колено выведено в отверстие в стене. Небольшое окно ничем не занавешено. В дальней от двери стене — закрытая дверь. Сама стена деревянная и на ней висит миленькое панно с вытканными узорами. Узоры всякие-разные: то россыпь разноцветных бус, то какие-то бублики на ниточке, то толстые извивающиеся верёвки, а то просто круги и квадраты. Все они яркие: оранжевого, изумрудно-зелёного и голубого цветов, но с преобладанием красного.

Тем временем Сантош извлёк из шкафчика обычный эмалированный чайник с цветочками на боку, налил в него воды из бидона, который Маша ранее не заметила, и поставил его на печку. Из недр другого достал картошку, лук, какую-то зелень и пару банок тушёнки. Посмотрев на женщину, усмехнулся: — и что сидим? Ты не забыла — я чхетри, мне не положено картошку чистить! — и уже серьёзно добавил: — давай, Мария, подключайся, очень есть хочется. — Вдвоём они быстро приготовили целую кастрюлю картошки с тушёнкой, вскипятили чай. Посуда, извлечённая из недр первого шкафчика не показалась Маше хорошо промытой. Уловив её напряжённый взгляд, Сантош пожал плечами: — возьми воды и ополосни, если тебе она кажется грязной. На самом деле, я её мою. Иногда. — добавил он самокритично. Маша засмеялась и поставила эмалированные миски на столик.

Приготовленное на скорую руку кушанье показалось ей очень вкусным, а лепёшки, извлечённые из шкафчика и завёрнутые в чистую тряпицу, хотя и были немного зачерствевшими, но не шли ни в какое сравнение с теми задубевшими от мороза, которые ей приходилось есть с момента ухода из Кагбени. А может быть всё дело было в том, что Маша вдруг поняла, что экспедиция, наконец-то, добралась до таинственной Солу Кхумбу, и хотя её спутники пострадали в лавине, но все они, к счастью, живы, напротив неё сидит, как не удивительно, настоящий оборотень, который к тому же является врачом. Вот уж в это она никак не могла поверить. Пока ели, Сантош рассказал, что профессор и Вольдемар находятся у его деда, завтра они к ним сходят, а сегодня уже поздно. Маша задумалась о том, как же могло получиться, что житель затерянной в горах деревушки смог получить образование в Англии. Если не врёт, конечно.

А оборотень-врач с энтузиазмом выскреб остатки картошки куском лепёшки, громко отхлебнул чая из большой кружки и, развалившись на подушках, на которых они сидели, лениво сказал: — теперь можешь спрашивать. — Маша серьёзно посмотрела на него:

— расскажи мне о себе, Сантош.

* * *

Она хотела, чтобы Сантош рассказал ей о себе. Он заколебался, не зная, то ли рассказать всё, как есть, то ли ограничиться самыми общими сведениями. Более ста лет его предки скрывали свою вторую сущность. Жители деревни Солу Кхумбу свято хранили их тайну, потому что не раз снежные барсы-оборотни спасали их от неминуемой гибели, будь то грозящие голодом страшные неурожаи картофеля, кукурузы, пшеницы или ячменя в результате схода в долину лавин, селей, бурного разлива реки Гандаки и прочих катаклизмов или встреча кого-то из жителей с лавиной. Если над деревней маячила угроза голода — барсы отправлялись на охоту, и их добыча позволяла людям выжить. И только их чуткий нос был способен найти человека, погребённого под толстым слоем снега.

Он смотрел на женщину, в её внимательные серьёзные глаза и клял себя за неудачную шутку. Он, как мальчишка, прихвастнул своей высокой кастой, забыв, что для иностранцев кастовое разделение выглядит чуждо и дико. Его мать давно к этому привыкла, но и сейчас невозможность принимать женщин из касты шудра — неприкасаемых, в клинике отца вызывало у неё бурное негодование.

Отец рассказывал ему, как тридцать два года назад он привёз в Непал юную русскую жену. Как нарушала она все мыслимые и немыслимые традиции, как ужасалась и удивлялась всему, с чем сталкивалась в обыденной жизни.

Прошли годы, и теперь отец, Джайя Пракаш Малла, известный на весь Непал хирург и владелец самого крупного госпиталя Катманду сквозь пальцы смотрит на немудрёные хитрости жены, врача-гинеколога, время от времени устраивающей тайные вылазки в бедняцкие кварталы. Она даже, украдкой от мужа, арендовала небольшой домик на окраине столицы, переоборудовав его в гинекологический кабинет, где и вела бесплатные приёмы беременных женщин — жён сапожников, ткачей, жестянщиков, зеленщиков и прочих, зачисленных от рождения в низшие касты и не имеющих возможности пользоваться услугами врачей. Конечно же, это не было для Джайи тайной. Бедняки боготворили госпожу Гали Пракаш Малла и, несмотря на беспокойство мужа, в кварталах бедняков она чувствовала себя совершенно спокойно.

Так и не решив, о чём можно рассказать нечаянно спасённой им женщине, он осторожно сказал: — что же, завтра я познакомлю тебя с моим дедом, Ари Пракаш Малла. Он всю жизнь живёт в Солу Кхумбу и даже был её колдуном. У него находятся твои спутники, думаю, они уже чувствуют себя гораздо лучше.

Она помялась: — Сантош, я до сих пор не верю, что ты можешь превращаться в эдакую зверюгу. Как это возможно? — Маша увидела на его лице ироническую усмешку и торопливо добавила: — нет, я понимаю, именно в зверином обличье ты меня спас, но как происходит твоё превращение? Тебе не больно?

Сантош вздохнул, внимательно глядя ей в глаза: — Маша, нас свёл несчастный случай, иначе ты бы никогда не узнала обо мне. Наш род, род оборотней-ирбисов, существует очень давно, несколько столетий. Сейчас в живых нас только трое: мой дед, мой дядя и я. Дед и дядя живут здесь, в Солу Кхумбу, а я — в Катманду. Я действительно учился в Англии, а сейчас работаю в госпитале отца. У меня довольно редко получается выкроить пару недель, чтобы съездить в горы и отдохнуть от людей. В этот раз, — он скривился, — не получилось. — Он поднял на неё глаза: — и скажи мне, какие дэвы надоумили вас искать именно Солу Кхумбу? Что, неужели не хватило экзотики поближе к цивилизации?

Маша опять обиделась: — Сантош, ты не понимаешь, ведь очень важно изучить быт, традиции и обычаи затерянного в Гималаях селения. Эти знания бесценны! Пройдут столетия, придут новые поколения, а жизнь людей в разные периоды времени всегда будет интересовать человечество! — Он с интересом рассматривал её. Её глаза воодушевлённо блистали, бледные щёки порозовели.

— А ведь она хорошенькая, — подумал Сантош, — и совсем не глупая туристка, ищущая приключений. Вспомнил, что его человеческой половине было неожиданно приятно ощущать вес её тела на спине. Представив, как она сидела на нём верхом, почувствовал, как прилила кровь и стало тесно в джинсах. — А как она держалась за его хвост! — он смешливо фыркнул. Маша запнулась, подозрительно на него посмотрела:

— я сказала что-то смешное?

— Нет-нет, ты права, я с тобой согласен, но я вспомнил, как вытаскивал тебя из снега, а ты висела на моём хвосте!

Она тоже засмеялась: — а ты говоришь — чхетри!

Его глаза похолодели, улыбка стаяла с лица: — не стоит смеяться над клановой принадлежностью, женщина! Брамины и чхетри — две высших касты нашего общества. Именно на них держится государственность страны, — у него даже голос изменился, в нём зазвучала сталь.

— О-о, извини, — Маше было странно видеть столь болезненную реакцию на её слова и она решила впредь не касаться этой темы. Кто их, дикарей, знает, даже если они закончили Лондонский университет.

Пока ужинали, на печурке закипела вода в жестяном ведре. Сантош любезно предоставил ей большое корыто и кусок туалетного мыла. Сам он, схватив куртку, сообщил, что ему нужно на часик отлучиться и исчез за дверью. — Понятно, — мысленно усмехнулась Маша, — к женщине поскакал. Часа как раз хватит. — Странно, что эта мысль её неприятно задела. Но всё же она подумала, что Сантош ей не нравится. Неважно, что он красив какой-то дикой красотой: его сильное поджарое тело постоянно напоминает о хищнике, который сейчас спокоен, но в любую минуту способен превратиться в беспощадного убийцу; а его глаза иногда вспыхивают звериной яростью в ответ на какие-то, ему одному ведомые, мысли. Да и эти касты… не добавляют ему обаяния.

Процесс мытья доставил ей небывалое наслаждение. Наконец-то Маша смогла вымыться горячей водой с мылом, а затем ополоснуться тёпленькой. Хуже было с бельём. Сантош оставил ей обычное махровое китайское полотенце, вроде даже и чистое, а вот смены белья у неё не было. Ей даже думать не хотелось, что придётся на чистое тело натягивать пропотевшие несвежие плавки и лифчик. Мысленно махнув на приличия рукой, она замоталась в полотенце, а бельё состирнула и разложила на низенькой скамейке, придвинув её вплотную к горячему боку печки.

Внезапно дверь распахнулась. Сантош, без куртки, в рубашке с закатанными по локоть рукавами, торопливо вошёл в дом, хмуро сказал: — ты вымылась? Хорошо. Сейчас сюда придёт большая семья. Люди будут здесь ночевать, а ты перебирайся в спальню. Посмотри там, на чём ты будешь спать, остальные циновки и одеяла отдай им. — Неожиданно, в свете фонаря, Маша увидела, что на его груди расплылось большое кровавое пятно. Кровь была на правом рукаве, её брызги подсохли на лице. Она попятилась, с ужасом глядя на него. Перед глазами встала звериная морда с громадными белыми клыками. Он раздражённо спросил: "Что??" — думая о чём-то своём.

— У тебя… кровь… — Маша показала дрожащим пальцем на пятно. Продолжая хмуриться, он отмахнулся:

— Это не моя. Там много пострадавших, я нужен им. — Он о чём-то задумался, глядя сквозь неё. Очнулся: — Тебе нечего надеть, я забыл, — хмуро усмехнулся, — а ты миленько выглядишь в этом полотенце. — Маше стало Жарко, она почувствовала, что краснеет. — Значит, так, — он вздохнул, сосредотачиваясь, — в спальне найдёшь упаковки с новыми боксёрами и футболками, надень что-нибудь. Сюда, в эту комнату, временно поселится большая семья, Джамтан с мужьями и детьми. Ты будешь ночевать в спальне, я, скорее всего, сегодня больше не приду. — На её растерянный взгляд добавил: — в деревне большие разрушения, есть погибшие и много раненых. Кстати, у Джамтан погиб ребёнок, а трое мужей ранены.

Маша даже про кровь на его рубашке забыла:

— Э-э-э, а как это — трое мужей? У неё что, их несколько?

— У Джамтан пятеро мужей и девять детей. Теперь восемь, к сожалению. — Он насмешливо улыбался, глядя на неё.

— Но… как же… Полиандрия??

— У нас есть всё: полиандрия, полигамия, ну и обычные, моногамные семьи тоже есть. Ну всё, мне некогда, меня ждут раненые. Если хочешь, потом об этом поговорим. — Сантош выскочил за дверь, а Маша побрела в спальню.

Это оказалась довольно уютная комната с большим шкафом из сандалового дерева. Розовая древесина, покрытая тонким замысловатым узором, мягко сияла в свете керосиновой лампы. Маша погладила рукой дверцу и подумала, что такой шкаф должен стоить немалые деньги. Изнутри на дверце нашлось зеркало, а на полочке под ним несколько расчёсок, щёток для волос и прочих мелочей. Левая сторона шкафа состояла из полок, на которых довольно аккуратно были сложены футболки, рубашки, джемпера, мужские трусы, всевозможные брюки: шерстяные, хлопковые, трикотажные. Отдельно лежали шапки, куртки и перчатки.

Кроме шкафа у стены, на циновках, высокой горкой лежали свёрнутые шерстяные одеяла, сверху её венчала большая подушка. У небольшого окна Маша разглядела невысокий столик, заваленный книгами. Кроме того, на полу лежал ковёр, и она наклонилась, чтобы получше его разглядеть. Сразу было видно, что он соткан вручную, из шерсти ярких тонов. Нога утопала в длинном мягком ворсе.

Она нашла в шкафу упаковку с новыми мужскими трусами, а футболку взяла старую, выстиранную. Трусы оказались впору, а растянутая футболка велика, но всё было чистым, и Маша с облегчением вздохнула, разматывая полотенце. Она принесла в спальню влажные плавки и лифчик и повесила их на гвоздь в стене, надеясь, что к утру они высохнут.

* * *

Она услышала, как открывается дверь и, торопливо натянув брюки, вышла из комнаты. В дом заходили люди. Сначала двое мужчин под руки завели плачущую женщину, следом вошли ещё трое. Все они были ранены и выпачканы в крови. За ними плелись восемь ребятишек разных возрастов. В комнате сразу стало тесно. Увидев Машу, люди остановились, сложив ладони перед собой, вежливо поклонились. Лишь плачущая женщина, которую мужчины отпустили, стала оседать на пол. Они снова подхватили её, что-то стали говорить, поглаживая по голове и плечам. Маша поняла, что это и есть Джамтан, у которой погиб ребёнок. Она торопясь, подвинула подушки, налила в кружку воды и подала женщине. Та стала пить, зубы стучали о кружку. Мужчины окружили её, усадили на подушки, сами присели на корточки, поглаживая руки ласково утешали. Дети сели на пол в сторонке, один, самый маленький, всхлипывал и старшая девочка, лет четырнадцати, взяла его к себе на колени.

Маша принесла подушки для мужчин и по-английски предложила им сесть. Один из них поднял голову, грустно улыбнулся и жестами показал, что не понимает. Видимо, они знали только свой родной непали. Тем не менее, они поблагодарили, сложив ладони в традиционном жесте.

Привалившись спиной к одному из них, женщина затихла и, прикрыв глаза, кажется, задремала. Мужчины тихо переговаривались, а Маша исподтишка разглядывала гостей.

Один из мужей, к которому привалилась Джамтан, был далеко не молод, лет около пятидесяти. Его лицо избороздили морщины, а сам он кряжистый, с сединой в чёрных коротких волосах. Трое других имели небольшую, на взгляд Маши, разницу в возрасте, от тридцати восьми до сорока трёх лет. Кареглазые, скуластые, они чем-то походили друг на друга — братья, — поняла она. А вот пятый муж был совсем молодым, лет двадцати пяти, не больше. Сама Джамтан, казалось, едва ли достигла тридцати пяти лет, очень полная, черноволосая, с гладким приятным лицом, яркими розовыми губами, небольшим, чуть сплюснутым носом.

Дети дисциплинированно молчали, малыш задремал на руках у старшей сестры. Маша рассмотрела, что среди них было три девочки и пять мальчиков.

Она осторожно взяла чайник, и наполнив его доверху водой, поставила на печку. Старший мужчина поднял голову и посмотрел на неё: она жестами показала, что вскипятит для них чай. Он кивнул и устало улыбнулся. Трое братьев были ранены: у одного перевязана голова, у другого на перевязи висела сломанная рука, а третий всё время морщился, и под рубашкой у него Маша заметила тугую повязку, видать, сломаны рёбра. Все — и взрослые, и дети имели измученный вид, их одежда была пыльной и изорванной.

Маша решила, что нужно бы согреть воды, чтобы люди могли умыться. Она наполнила ведро и поставила его на печку, рядом с чайником. За дверью послышались шаги и вошёл Сантош. Быстрым взглядом окинул своих гостей, нахмурился и прошёл в спальню. Маше стало неловко, она вспомнила висящее на гвоздике бельё, но он уже вышел, держа в руке пузырёк. Поставил его на столик и что-то сказал на непали мужчинам. Старший осторожно положил жену на циновку и подсунул ей под голову подушку, а Маша, вспомнив про одеяла, сбегала в спальню и принесла одно, укрыв им Джамтан. Переговорив с мужчинами, Сантош сказал: — Маша, помоги им устроиться. Дай из шкафа мою одежду, чтобы переоделись, младшего отправь за водой. Потом пусть сходит к шаману, возьмёт козлятину, а ты потуши для них мясо с рисом. Овощи он тоже принесёт. — Он шагнул за порог и вернулся, — да, вместе с ними не ешь. И не касайся их. Они из касты вайшья, а ты, всё же, живёшь у чхетри. Будем считать, что ты тоже относишься к высшей касте. — Он усмехнулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Маша не знала, как обратиться к младшему мужу. Он сам подошёл к ней, сказал: — Тагпа, — указав себе на грудь. Она поняла:

— тебя зовут Тагпа? — он улыбнулся ей, опять слегка кланяясь. Потом, показывая по очереди, на каждого из мужчин, назвал их: — Нуббу, Нгутруб, Зангму, Чончанаб. Они улыбались ей, а Маше было неловко и любопытно — надо же, пятеро мужей у одной женщины!

Глава 10

Сантош не ожидал, что всё настолько плохо. Оказывается, после того, как он с мужчинами откопал участников экспедиции, доставил их в деревню, а сам вернулся в пещеру, произошло ещё одно землетрясение. Этот толчок был гораздо слабее предыдущего, но и его хватило, чтобы окончательно разрушить то, что было уже повреждено. Каменные дома обрушились и погребли под собой хозяев.

Уже давно наступила ночь, и Сантош подумал, что его гости, наверно, улеглись спать. Он надеялся, что Марии хватит здравого смысла не нарушать кастовых границ и не садиться за один стол с вайшья, иначе ему придётся её куда-то переселять и ограничить все контакты. А ему очень бы этого не хотелось. Он как-то очень быстро привык к ней. Её кожа казалась прозрачной, как изысканный китайский фарфор, а отсутствие многочисленных разноцветных ярких бус, браслетов, серег лишь подчёркивало её очарование. Ему нравилось смотреть на тонкую стройную фигурку, совсем не похожую на невысокие, но чрезвычайно полные, с большими животами и грудями фигуры непальских женщин. Он знал, что они для того, чтобы имитировать большой живот, зачастую специально наматывают на талию побольше тряпок. Сантош подумал, что зря он не поцеловал её, когда она плакала, а он держал её в своих объятиях. Желание было столь велико, что он на секунду прикрыл глаза представляя, как с наслаждением пьёт её дыхание, вторгаясь в нежный рот касается её язычка. Сантош с досадой мотнул головой. Сейчас не до неё, это точно. Он неохотно вернулся к неотложным проблемам.

В деревне было только двое чхетри: он и его дед. Когда-то в молодости дядя совершил большую глупость и женился на девушке из касты вайшья. Своим поступком он перечеркнул своё благородное происхождение и опустился на ступень ниже. Браминов в Солу Кхумбу не было. Несколько семей неприкасаемых жили обособленно и тихо, выполняя всю чёрную работу, которую поручал им староста. — Очевидно, что одеяла, которыми вайшья укрывались, придётся выбросить, — он вздохнул, одеял было жалко, новые, шерстяные, недавно купленные. — Или отдать семье Джамтан. Едва ли им удастся спасти из-под развалин все вещи, так что одеяла окажутся кстати. — Он лениво обдумывал всё это, а руки работали независимо от него: остановить кровь, промыть, зашить, наложить повязку. Проверить пульс и реакцию зрачков, прикрыть лицо тряпкой, кивнуть, чтобы переложили к прочим погибшим. Очистить от грязи и осколков костей, сложить кости, наложить гипс, забинтовать. Сделать закрытый массаж сердца, вытереть у себя на лбу капли пота. Ампутировать висящую на лохмотьях кожи раздробленную ногу, зажать брызжущие кровью сосуды, промыть, зашить, наложить плотную повязку, поставить пару уколов для поддержания сердечной деятельности. Присесть на услужливо подставленную скамейку и тоскливо оглядеть комнату, куда продолжают нести стонущих, исходящих криком или молча умирающих окровавленных людей — детей и взрослых. Его добровольные помощники: колдун, дед, несколько молодых мужчин торопились выполнить его поручения: кипятили воду, добавляли в лампы керосин, бинтовали несложные раны, вытирали с широкого стола кровь, подавали инструменты — какие знали, — скальпель, ножницы, иглу, шприцы.

К утру он, шатаясь, почти упал на скамейку: поток раненых иссяк. Тех, кто получил порезы и небольшие раны, продолжал лечить колдун, шепча заговоры, посыпая ранки порошком из трав и накладывая мази. У Сантоша рубашка и брюки заскорузли от крови, пахло тяжело и мерзко. Краем сознания прошла горделивая мысль: — какой же он молодец, что потихоньку, в каждый приезд, привозил в деревню медицинские препараты и инструменты. — Не то чтобы жители обращались к нему за помощью, вовсе нет, они привыкли лечиться у колдуна, а если он вылечить не мог, то смиренно умирали, надеясь на возрождение в новом теле. Сантош им в этом не препятствовал, но если просили, то отказывал редко, старался помочь. Его медицинский сундук хранился у деда, теперь он был почти пуст. Он подумал, что идти домой нет сил и решил отправиться к деду. Ари Пракаш Малла имел большой двухэтажный дом, который почти не пострадал. В одной из комнат второго этажа обвалился потолок и по стене змеилась трещина, но каменный дом выстоял. Дед жил один. Бабушка умерла много лет назад, и господин Ари больше не женился. Его устраивала тихая, спокойная жизнь в Солу Кхумбу. Каждое утро соседка, Дралма, готовила ему еду на весь день: чечевичная похлёбка-дал с помидорами, луком, чесноком, имбирём, пряными травами; бхат-варёный рассыпчатый рис, иногда с козлятиной, перцем карри и зеленью, лепёшки, чай с маслом и молоком. Иногда момо-жареные пельмени с козлятиной, курятиной и обязательно чесноком, луком, сельдереем, соусом из помидор. Дед гордился своей неприхотливостью, жизнью затерянной в Гималаях деревушке и не соглашался перебраться в Катманду, к старшему сыну.

* * *

Ночь была на исходе, когда Сантош толкнул дверь в дедовский дом. Он подумал, что надо бы подняться на второй этаж и заглянуть к спутникам Марии, но он так устал и вымотался за сегодняшнюю ночь, что решил зайти к ним утром, когда выспится. Да и причин для беспокойства не было: старику-профессору на сломанную ногу он наложил гипс, а молодой нагловатый парень хоть и представлял из себя сплошной сине — багровый ушиб, но переломов не имел, так что отлежится, ничего ему не сделается. Какое-то неприятное чувство шевельнулось у Сантоша в груди: Мария так беспокоилась о своих попутчиках, а вот парень о ней даже не вспомнил. Лишь старик, когда пришёл в сознание, сказал, что ещё надо найти девушку, Машу, она была с ними. Сантош его успокоил сообщив, что с Машей всё благополучно и скоро они с ней встретятся.

Было видно, что парень, Вольдемар, трепетно относится к своей внешности. Едва придя в сознание, попросил зеркало и, кривясь, рассматривал ободранное и исцарапанное сухим снегом лицо. Осматривая его на предмет серьёзных повреждений, Сантош с презрением отметил белое нежное тело, лёгкий жирок под кожей и слабые мышцы.

Он зашёл в большую комнату на первом этаже, которую дед именовал «гостиной». Низенький широкий диван, гордость господина Ари, сделанный специально по его заказу деревенскими умельцами, вполне подходил для уставшего Сантоша. В комнате было довольно прохладно, поэтому он кое-как стянул с себя окровавленную одежду, вытащил из шкафа шерстяное одеяло, и завернувшись в него, рухнул на диван.

Когда, ранним утром, господин Ари пришёл домой, он первым делом принялся растапливать печку. Гостиная была единственной отапливаемой комнатой. Внук не слышал возни деда с печкой и углем, он спал тяжёлым сном глубоко уставшего человека. Господин Ари сочувственно покачал головой: отдыха у Сантоша не получилось.

* * *

Маша проснулась от звуков тихих человеческих голосов. Разговаривали мужчины, потом заплакал ребёнок, и кто-то из мужчин ласково стал его успокаивать.

Она вылезла из-под одеял и торопливо оделась, в комнате было довольно холодно. Выйдя из спальни обнаружила, что все гости Сантоша уже встали, включая детей. Под взглядами множества глаз она смутилась. Неловко пожелала всем доброго утра. Люди заулыбались, стали наперебой что-то ей говорить. Она, не понимая, лишь с улыбкой пожимала плечами, потом спросила: — Сантош? Где Сантош? — они поняли, младший муж переспросил:

— Ирбис?

Маша закивала головой: «Да, да, ирбис!» — подумала, что способность Сантоша обращаться в снежного барса не является секретом для жителей деревни.

Женщина, Джамтан, сегодня не плакала, но мужья озабоченно поглядывали на неё. А Маша исподтишка посматривала на них. Удивительно, она никогда не слышала о многомужестве. А как же дети? Чьи они? И вообще, при таком количестве мужей как Джамтан хм, хм, справляется? Кажется, мужчины не конфликтовали и не ссорились. Переговариваясь, они быстро распределили обязанности: старший муж принялся растапливать печку, один из трёх братьев, прихватив вёдра, отправился за водой, двое других убирали постели, а младший, Тагпа, присел на корточки перед детьми. Они окружили его, обнимали за шею, а он поглаживал малышей по головкам и спинкам и что-то им рассказывал.

Маша подошла к неподвижно сидящей на ковре женщине, присев рядом на подушку, сказала: — я вам очень сочувствую, Джамтан. У меня тоже есть маленькая дочь, и я даже представить боюсь, что было бы со мной, если бы с ней что-то случилось. — Наплевав на предостережения Сантоша не прикасаться к этим людям, Маша погладила Джамтан по руке. Та, глянув на её руку, что-то взволнованно сказала, прижав к груди сложенные в лодочку ладони расширенными глазами посмотрела ей в лицо и неуверенно улыбнулась.

Вот так они и сидели рядышком, две женщины, две матери. И хотя не понимали язык друг друга, но взаимная приязнь и благожелательность окутывала их, а мужья Джамтан с облегчением поглядывали в их сторону.

Один из мужей, Маша не поняла, кто, принёс большой алюминиевый бидон с молоком. Она решила, что сварит кашу — чем ещё прикажете кормить эдакую прорву народа? Рисовая молочная каша получилась вполне съедобной, но люди, усевшиеся кружком на ковре, не торопились накладывать её в свои миски, а переминаясь, смотрели на Машу. Ей стало неловко, она торопливо положила себе немного каши и ушла в спальню. Когда вернулась, большая кастрюля была тщательно вымыта и убрана на полку.

Маша не знала, сколько сейчас времени, но солнце уже поднялось из-за гор, и стало ощутимо теплее. Семья Джамтан высыпала на улицу. Даже мальчики были одеты лишь в рубашки, а девочки — в одни платья. Правда, шерстяные. В доме стало тихо, и Маша облегчённо вздохнула. Всё же её здорово напрягали эти кастовые заморочки и она совершенно не знала, как себя вести. Ей было грустно: — надо бы узнать, где находятся её спутники, но спросить не у кого. Правда, Сантош говорил, что их принесли в дом его деда, но идти и разыскивать этот дом ей показалось неудобным. Оставалось ждать Сантоша, а он не спешил. Ну да, вечером он оказывал помощь пострадавшим в землетрясении, но потом даже не пришёл ночевать! Наверно, он устал от её общества и теперь решил отдохнуть. Наверняка в деревне у него имеется женщина, которая всегда рада приласкать его. — Она представила, как его глаза смотрят не с насмешкой, как обычно, а ласково, ждуще, но не на неё — и ей стало неприятно, в груди поселилась боль. Хотя ей нет дела до его жизни и его увлечений. — Скоро она выберется из этой, богом забытой деревни, и выбросит из головы и эти угрюмые заснеженные пики, и большого белого, в пятнах, зверя, и сильного самоуверенного и наглого мужчину, спокойно разгуливающего голышом и не стесняющегося своей наготы! — Душу царапнула эта мысль, но Маша постаралась думать о позитивном: о дочери, родителях, будущей кандидатской…

* * *

Дверь распахнулась, и угрюмый хозяин вырос на пороге: — пойдём, Мария, я провожу тебя к твоим друзьям. — Он выглядел отвратительно, как-то враз похудевший, усталый, в одежде с чужого плеча.

— Что случилось, Сантош? Землетрясение… всё так серьёзно??

Он раздражённо дёрнул плечом, устремляясь мимо неё в спальню: — я же сказал тебе вечером: много пострадавших. Все дома из камня, они разрушились и завалили людей. Завалы до сих пор разбирают. Раненых носят в общинный дом, многим из них нужна операция, иначе они не выживут. — И уже из спальни крикнул: — сейчас я переоденусь, отведу тебя к деду и уйду, а ты… я не знаю, хочешь — там оставайся, хочешь — назад приходи. Скорее всего, я снова не приду ночевать, останусь с ранеными.

— Но, Сантош, ведь раненым нужен хирург, я думаю? Ты же сказал, ты педиатр??

Он вышел из спальни, заправляя в джинсы тёмную шерстяную рубашку и придерживая подмышкой большой тёмно-синий халат. Холодно глянул на неё и, не скрывая ехидства, ответил: — да, я педиатр. Соплюшки там, ветрянка, синяки — и что? Предлагаешь мне ждать квалифицированных специалистов и бросить без помощи умирающих людей? Кстати, не так уж и много этих специалистов у нас в стране, к сожалению. И все они далеко, на равнине, в городах. А здесь я — хирург, стоматолог, акушер и дэвы знают, кто ещё! — Он со злостью дёрнул манжет рубашки и оторвал пуговицу.

Маша холодно посмотрела на него: — ну, извини, я не подумала, что всё так сложно. Я просто забыла, что в Непале не хватает врачей. Если хочешь, я буду тебе помогать…

Он, закатывая рукава, хмуро мотнул головой: — приходи, если ты не боишься крови.

Крови Маша боялась панически. Даже просто порез от кухонного ножа приводил её в ужас, но она мужественно сказала: — я приду, Сантош, только проведаю профессора и Вольдемара.

Они вместе вышли за дверь, и Маша остановилась, поражённая увиденным. Солу Кхумбу не имела улиц, как таковых. Дома из каменных грубо обработанных глыб располагались в беспорядке по зелёному склону горы, террасами спускающейся в долину. Плоские соломенные и металлические крыши, длинные веранды вокруг всего дома и цветущие кустарники и деревья, чистая яркая зелень между редко поставленными жилищами и блестящий, искрящийся на солнце снег, языками спускающийся с близкой заснеженной вершины. Но не это поразило её, а плачущие женщины, хмурые мужчины, роющиеся в развалинах своих домов. Этих развалин было много! Почти половина деревни лежала в руинах. Сантош пробормотал на непали какое-то ругательство и торопливо двинулся вверх по склону. Маша с трудом успевала за ним. К счастью, идти пришлось недалеко. У большого двухэтажного дома обвалился лишь угол второго этажа. Сантош издевательски фыркнул: — по крайней мере, дед весь год будет рассказывать отцу, какой ужасный ущерб он понёс!

Маша задумчиво сказала: — Сантош, слушай, а вот Катманду, он ведь тоже мог пострадать?

Тот болезненно скривился: — связи нет. А я застрял тут без надежды выбраться в ближайшее время. По крайней мере, местные говорят, что после землетрясения и схода лавин все перевалы закрыты. Придётся ждать, пока снег растает. — Он толкнул дверь и вошёл, даже не подумав пропустить её вперёд.

— Вот дикарь! — возмущённо подумала она и вошла следом. Навстречу им уже торопился высокий, очень худой, очень старый, весь какой-то высохший, с глубокими морщинами на лице, но широко улыбающийся смуглый непалец. Он приложил сложенные лодочкой ладони ко лбу и поклонился Маше. Она, смущённо улыбаясь, ответила тем же.

— Познакомься, дед, это Мария, третий участник экспедиции. Маша, это мой дед, господин Ари, — небрежно познакомил их Сантош. Старик, на неплохом английском, оживлённо спросил её, завтракала ли она? Ответить женщина не успела: на лестнице, ведущей на второй этаж, показался Вольдемар, громко сказал, улыбаясь:

— Мария, привет! Как ты?

Маша обрадовалась ему, подбежала, схватила за руку: — Вольдемар, как я рада, что вы с профессором живы! Я так переживала за вас! — Он покровительственно похлопал её по плечу, одновременно подавая правую руку Сантошу для рукопожатия. Тот едва заметно скривился, но руку пожал, с неприязнью подумал, что, пожалуй, этот белокожий красавчик более симпатичен Марии, чем смуглый дикий абориген, да к тому же ещё и оборотень.

— Да-да, спасибо местным, откопали нас с профессором. Старик, как в сознание пришёл, всё о тебе спрашивал, боялся, что ты погибла. Пойдём, покажешься ему сама. — Приобняв её за плечи, Вольдемар потянул Машу к лестнице. Ей стало неудобно и она мельком взглянула на Сантоша. Взглянула и поразилась, какой неприязнью дышало его лицо, как сузились до вертикальной щели зрачки и сжались кулаки. Она осторожно освободилась от лежащей на её плече руки и, шагнув к Сантошу, ласково сказала: — пойдём? Ты же тоже хотел осмотреть своего пациента?

Он сморгнул, лицо отмякло, из глаз пропала злость: — да, пойдём, мне надо посмотреть, как там ваш профессор. — Он непринуждённо оттёр Вольдемара от Маши и вместе с ними стал подниматься по лестнице.

На втором этаже было ощутимо холоднее, чем внизу. Маша подумала, что профессор, наверно, чувствует себя неважно, лёжа на полу, на тонкой подстилке и в неотапливаемой комнате. Но она ошиблась. В маленькой комнатушке стояла деревянная кровать, на ней на толстом матрасе по двумя шерстяными одеялами возлежал улыбающийся профессор. Маша радостно бросилась к нему, обеими руками схватила его за руку: — Марк Авдеевич, здравствуйте! Как вы себя чувствуете? Плохо, да? — Ей было ужасно его жалко.

— Что вы, Мария Александровна! Я думаю, мы отделались лёгким испугом…

— В смысле, сломанной ногой, — скривился Сантош.

— Да-да, господин Сантош, — радостно улыбался профессор, — моя травма не такая уж страшная расплата за пережитый ужас! Да и на фоне бедствия, постигшего деревню, я ещё легко отделался!

— Тем не менее, теперь вы на месяц прикованы к постели, — заметил Вольдемар.

— Ну что же, нам есть о чём поговорить с господином Ари, — как ни странно, было видно, что профессор вполне доволен жизнью, а в лице старого чхетри он, кажется, нашёл не только ровесника, но и умного, много повидавшего на своём веку собеседника.

Пробормотав, что его ждут раненые, Сантош ушёл, предварительно бросив на Вольдемара недружелюбный взгляд. Господин Ари пригласил всех на завтрак. Маша помогла хозяину принести на второй этаж поднос с мисками, наполненными бхатом — варёным рисом с кусочками мяса, политый густым чечевичным соусом и посыпанный мелко нарезанной зеленью. В чайнике они принесли чай — густой, с маслом, перцем, солью и несколько раз пережаренной пшеничной мукой. Господин Ари был богат, поэтому на подносе лежали ложки, а чай пили, точнее — ели, из больших фаянсовых бокалов. Маша, успевшая украдкой оглядеться, заметила и яркие ковры на полу, и несколько шкафов из сандалового дерева, украшенных очень красивой тонкой резьбой, и несколько своеобразных диванов с деревянными подлокотниками и полочками по верху, плотно уставленных позолоченными фигурками богов, животных, сказочных существ. Но и в резьбе, украшающей шкафы, и среди фигурок на полках в том или ином виде на неё смотрели глаза свирепо оскалившегося снежного барса.

* * *

Сантош был недоволен этими людьми, так некстати попавшими под рухнувшие стены своих домов, недоволен отсутствием связи и неизвестностью о судьбе родителей, недоволен собой, в конце концов, не решившимся бросить этого хлыща под лавиной, а теперь тот по-хозяйски обнимает девушку и ведёт себя так, как будто… нет, лучше об этом не думать, потому что тогда из горла рвётся звериное рычание, а ирбис требует выпустить его на волю.

Руки механически меняли повязки, промывали загноившиеся раны, наполняли шприцы и ставили уколы, а мысли были там, в доме деда, возле худенькой светловолосой девушки, и Сантошу хотелось всё бросить и бежать туда, чтобы наглый парень не смел её касаться и смотреть на неё собственническим взглядом. Он ненавидел себя за эти мысли, но вновь и вновь видел перед собой её милое лицо, широко раскрытые от ужаса глаза, когда она увидела его в облике ирбиса, и, тьфу, чувствовал, как её пальчики цепко держат его за хвост!

— Сантош! — её голос отвлёк его от очередного пациента: пятилетнего Джамни только сегодня к утру извлекли из-под завалов его дома, он был без сознания и здорово переохлаждён, ведь ночами температура воздуха едва ли достигала пяти градусов тепла. Теперь, натёртый подогретым горчичным маслом, укутанный в шерстяное одеяло, обложенный нагретыми камнями и напоенный горячим отваром сосновой хвои, Джамни терпеливо обливался потом и отвечал на вопросы господина Сантоша.

— Сантош, мы пришли помогать, — сидящий на корточках перед ребёнком Сантош оглянулся и нахмурился: рядом с девушкой стоял этот самодовольный тип и вертел головой, оглядывая импровизированный госпиталь в общинном доме. Зрелище было не из приятных. Люди лежали на полу, на ватных подстилках, укрытые одеялами и так тесно, что едва хватало места пройти между рядами. Многим из них некуда было идти, потому что их дома разрушены, а все вещи погибли под завалами. В большой комнате староста деревни распорядился установить две железных печки, потому что потерявшие много крови люди мёрзли неимоверно. Спёртый тяжёлый воздух пах кровью и немытыми телами. Вольдемар постарался незаметно сморщить нос, но Сантош всё равно заметил и со злостью подумал:

— как жаль, что этот везунчик так легко отделался!

Маша присела рядом с ним на корточки и спросила: — так что нам делать? Когда-то в школе нас учили оказывать первую помощь, так что…

Сантош иронически усмехнулся: — первая помощь людям уже оказана, но сегодня нужно приступать к перевязкам и смотреть, чтобы раны не загноились, потому что ночью у меня не было возможности их тщательно очистить.

— Хорошо, — Маша покладисто кивнула головой, хотя внутри у неё все сжималось от страха: — лишь бы в обморок не грохнуться при виде крови и гноя, — мелькнула мысль. Её спутник же брезгливо скривился:

— Сантош, а давай, я воды принесу или печки буду топить? — Он с омерзением покосился на раненых. Уже вставший на ноги, мужчина с едва заметным презрением в голосе ответил:

— Спасибо, вода уже принесена, а печки днём у нас не топят. К обеду на улице будет тридцать градусов жары. — Он хотел что-то добавить, но, сдержавшись, лишь сказал: — твоя помощь, Вольдемар, не понадобится, ты можешь погулять по деревне.

Было отчётливо видно, как обрадовался тот: — ну, тогда я ушёл. Мария, ты со мной?

— Нет, — она нахмурилась, видя, как напряглась спина Сантоша, наклонившегося к раненому мужчине, — я остаюсь, буду помогать при перевязках.

— Как хочешь, — Вольдемар пожал плечами и скрылся за дверью, а Сантош раздражённо, с издёвкой, сказал:

— Тебе следовало бы идти с ним. Едва ли ты ожидала, что мои пациенты будут валяться на полу, на заскорузлых от крови подстилках, без белых простыней, а в качестве повязок я использую любые чистые тряпки!

Его грубость неприятно задела её, но она спокойно ответила: — нет, я не ждала увидеть здесь современное оборудование и стерильные палаты и нахожу, что твой сарказм совершенно неуместен.

Он пробормотал что-то на непали, но извиняться и не подумал, а сунул ей в руки несколько цветастых выстиранных тряпок и приказал разорвать их на неширокие длинные полосы. Маша с облегчением этим занялась, радуясь, что он сам принялся разматывать повязку на ампутированной кисти у старика. Сматывая в рулон импровизированные бинты, она думала, что оборотень очень неприятен в общении и, кажется, ждёт — не дождётся, когда избавится от нежеланных гостей. С другой стороны, почему он должен радоваться вторжению чужих людей в его благополучный устоявшийся мирок? Ясно же, что, несмотря на его учёбу в Англии, он душой и телом принадлежит этой загадочной стране, полной мистических тайн и невероятных секретов. Исподтишка поглядывая в его сторону, она видела, что в нём совершенно нет той мягкости и добросердечия, которые так хочется видеть людям в человеке, от которого зависит не только их здоровье, но и жизнь. Наоборот, он не улыбался, был хмур и резок. Даже задавая вопросы детям, он лишь на несколько минут смягчал голос и взгляд. Но, как ни странно, его не боялись, на него смотрели с обожанием и надеждой, а он торопливо снимал повязки, тщательно осматривал раны и, не глядя, протягивал к Маше руку, будучи совершенно уверен, что она вложит в неё чистый бинт. Поинтересовавшись, не боится ли она делать инъекции, он поручил ей поставить антибиотики едва не трём десяткам человек. Она сразу же забыла, кто где лежит, и он с досадой вновь указал ей всех, ни разу ни ошибившись.

Глянув на наручные часы он велел ей идти обедать, но Маша заартачилась. Не потому, что не хотела есть, а потому, что этот странный мужчина решал, что она будет делать в следующий момент не спрашивая её мнения. Он холодно посмотрел на неё, но спорить не стал.

Наконец, перевязки, инъекции были закончены, Сантош внимательно осмотрел лежащих людей и, кажется, остался доволен. Между ними уже ходили женщины, разнося еду и чай. Сантош стянул резиновые перчатки, бросил их в ведро и кивнул Маше: — пойдём, пока мы больше не нужны.

* * *

Они вернулись в дом деда, где их ждал обед, а точнее уже ужин. На низеньком столике на веранде стояла большая миска с горячими мясными момо, миска с творогом, сыр и неизменный чайник с густым солоноватым чаем.

Маша, умывшись, с удовольствием приступила к еде и поймала себя на том, что даже не замечает специфического вкуса чая.

Господин Ари, профессор и Вольдемар уже пообедали. Неспешно поглощая момо — непальские пельмени, Маша оглядывала окрестности, удивляясь крупным цветам рододендронов, орхидей, буйной зелени акаций, можжевельника, папоротников. Сантош наблюдал за ней, и Маша, почувствовав его взгляд, смущённо сказала: — мы кажемся тебе странными, да? — он улыбнулся так открыто, так ясно, что она удивлённо засмотрелась на него: да ведь он красавец! Смуглый, конечно, как и все непальцы, но вот правильные, не азиатские, черты лица — это от матери.

— Не странными, нет. Интересными, пожалуй. Но ведь и для вас наша жизнь необычна? — они сидели вдвоём на веранде, наслаждаясь наступающим тёплым тихим вечером, ароматом трав и цветов. Холодный туман с ледников ещё не опустился на деревню, но Маша знала, что скоро придётся напяливать куртку, потому что станет сыро и холодно. Подумав, она сказала:

— Сантош, расскажи мне о ваших семьях? Многомужество — это как? У Джамтан пять мужей, мне даже подумать страшно, как — это… — Он лукаво ухмыльнулся:

— я понял, что тебя смущает. На самом деле, ничего сложного. Тот муж, кто заходит в спальню жены, оставляет перед дверью свою обувь.

— А кто устанавливает, гм, очерёдность? — хотя Маше и было неловко интересоваться такими вопросами, но любопытство учёного, да и просто женщины, пересилило.

— С очерёдностью всё просто. Вот у Джамтан, ты же заметила, есть первый — старший муж, есть второй, а есть и младший, пятый. Вот тебе и порядок посещения супружеской спальни. — Он откровенно смеялся, наслаждаясь её смущением.

— Но… как же дети? — Тьфу, она готова была провалиться сквозь землю.

— Да ничего особенного, дети признаются общими. Вот у каждого ребёнка Джамтан пять отцов. И вообще, у нас считается неприличным, спрашивать у ребёнка из такой семьи, кто твой отец. — он посерьёзнел, — эти семьи, как правило, довольно зажиточны, ведь деревенский труд тяжёл, а тут пятеро здоровых мужчин. Один ухаживает за скотом, двое на полевых работах, ещё один ковры да корзины плетёт, один по дому помогает…

— А жена что делает?

Он опять заулыбался: — а жена мужей любит, детей рожает, достаток семьи демонстрирует, потому что чем полнее женщина, чем больше на ней бус и ожерелий из коралла, бирюзы и других камней, тем богаче семья.

Маше вдруг стало весело: — и много у вас таких семей?

— Ну, в Солу Кхумбу много, даже мне как-то предлагали стать первым, старшим мужем, а вот в стране полиандрия запрещена, да кто же эти законы в Гималаях знает! — он захохотал и от этого стал, вдруг, таким знакомым, таким близким, что Маша ужаснулась. Не хватает только прикипеть душой к совершенно чужому и чуждому ей существу, не человеку даже, а оборотню, снежному барсу. Она содрогнулась: — ужас-то какой!

Он по-своему понял её дрожь: — Замёрзла? Ты где будешь ночевать? Здесь или у меня? Клянусь, я не буду приставать! — он опять засмеялся, в сгустившейся темноте сверкнули белые зубы.

Она тоже засмеялась: — я лучше к тебе пойду, там у меня всякие мелочи остались. — Она не стала говорить ему, что Джамтан подарила ей небольшой мешок ваты, серой, не медицинской, конечно, но если куски её завёртывать в чистые тряпки, то получаются вполне приличные прокладки. Тряпок у неё сегодня после перевязок осталось много, так что, если на — днях настанут «красные дни календаря», она будет во всеоружии. Маша попросила его подождать, пока она попрощается со своими товарищами и господином Ари. Он согласно кивнул, и она быстро взбежала на второй этаж.

В комнате были лишь профессор и Вольдемар. Едва увидя её, Вольдемар вполголоса сказал: — слушай, Мария, мы вот тут сейчас с Марком Авдеевичем говорили. Когда нас откопали, я ведь в сознании был, потом только отключился. Так вот, я видел, как деревенским мужикам помогал снежный барс! Здоровый такой, зубищи прямо страшенные! А они с ним разговаривают. А потом смотрю, а он, вдруг, в голого мужика превратился! Ни за что бы не поверил, если бы сам не видел! Да я и думал, что мне померещилось, а вот профессор тоже видел, он тоже, оказывается, не сразу сознание потерял. И, знаешь, кто это был? Наш Сантош! Здорово, да? — Маша обречённо покивала головой, а Вольдемар с воодушевлением продолжал: — вот это, я понимаю, настоящая сенсация! Как бы его в Россию заманить? Представляешь, что бы было? Учёные с ума сойдут — настоящий оборотень, как в сказках! — Чем дольше он говорил, тем мрачнее становился профессор, тем всё с большим ужасом смотрела на него Маша.

— Э-э, Вольдемар, а вы уверены, что Сантошу нужна такая известность? Мне кажется, он как раз не стремится афишировать свои, так сказать, уникальные способности.

— Вот именно, — Маша с осуждением смотрела на парня, — если бы он хотел стать подопытным кроликом, он давно бы уже о себе заявил. Ты не забыл, что он в Англии учился? Это тебе не неграмотный шерп из долины.

Вольдемар, увидев, что не нашёл поддержки среди своих спутников, увял и, пожав плечами, стал смотреть в окно, на близкие вершины, торчащие из тумана, как маковки шлемов невиданных великанов.

Маша торопливо попрощалась и сбежала вниз, где её ждали Сантош и господин Ари. Старик, прощаясь, улыбался всеми морщинами смуглого худого лица. Она шла рядом с Сантошем и тревожная мысль терзала её: — нельзя допустить, чтобы Вольдемар разболтал тайну деревни Солу Кхумбу. Сантошу она решила пока ничего не говорить.

Глава 11

Заканчивалась вторая неделя, как члены этнографической экспедиции достигли вожделенной Солу Кхумбу.

Как-то так получилось, что Маша так и осталась жить в доме Сантоша, а профессор и Вольдемар — у господина Ари. Она думала, что такое положение дел не слишком удобно с точки зрения морали, но оказалось, что до неё никому нет дела. Жители были слишком потрясены неожиданно свалившимся на них несчастьем, слишком озабочены устранением последствий землетрясения, чтобы думать о проблемах чужих им людей.

В силу возраста, нога профессора заживала небыстро, но он не унывал, а близко сошёлся с господином Ари, оказавшимся настоящим кладезем информации для учёного-этнографа. В молодости дед Сантоша много путешествовал: объехал вдоль и поперёк Индию и Китай, побывал в Европе и даже несколько лет прожил в монастыре буддийских монахов, затерянном в Тибете. Он не имел специального образования, но был широко и разносторонне образован, знал несколько языков и стал интересным собеседником для прикованного к постели профессора. С приближением старости он вернулся в деревню своего детства, где продолжал жить один из его сыновей. Старший сын, Джайя Пракаш Малла, выучился в России, тогда ещё в Советском Союзе, и привёз оттуда русскую невесту. Собственная жена господина Ари была давно похоронена на кладбище Катманду и он с сожалением заметил, что продолжительность жизни женщин Непала значительно ниже, чем у мужчин.

Иногда к их беседам присоединялся Вольдемар, но они быстро наскучивали ему и он сбегал в деревню. По заданию профессора он описывал обряды, сопровождающие жизнь жителей Солу Кхумбу: сватовство, свадьбы, похороны, рождение детей, принесение жертв богам и предкам. Получалось у него не очень хорошо: не хватало терпения и доброжелательности к людям, занятым ежедневным тяжким трудом и не расположенным тратить драгоценное время на долгие разговоры с любопытным чужестранцем. И он, и Маша понемногу осваивали непали, да и местные жители с трудом, путая слова и с ужасным акцентом кое-как пытались изъясняться на английском. К удивлению учёных, в деревне даже была школа. Дети посещали её, но всё зависело от степени загруженности домашними делами. Если в доме нет воды, то девочка шла с вёдрами на реку и лишь потом — в школу. Если отец был занят в поле и не успевал убирать за скотом, то сын занимался волами и яками, а затем, схватив сумку с единственной тетрадью, бежал на занятия.

В школе колдун Каран преподавал арифметику и основы физики и химии, младший сын господина Ари, Нгаванг Пракаш Малла — непали и английский язык. Машу удивило, что в забытой всеми богами деревне дети изучают английский, но потом она поняла, что долгое владычество Великобритании наложило свой отпечаток на жизнь страны.

Маша с энтузиазмом занималась сбором материала. Особенно охотно она встречалась со стариками. Они никуда не торопились, много помнили и охотно делились своими воспоминаниями. Только вот беда — они не знали английского, а Маша с трудом, через пень-колоду, понимала непали. Иногда, в качестве переводчика, выступал Сантош, но это случалось редко. Он нервничал, Маша видела это, часто уходил в горы и однажды вечером, на её осторожный вопрос неохотно ответил, что пытается найти проход через засыпанный лавиной перевал. Она поняла, что обернувшись снежным барсом, он, рискуя рухнуть в пропасть, ищет не засыпанные снегом тропы.

* * *

Однажды в дом пришёл староста Солу Кхумбу, Теджа Нарасимхе. Они о чём-то поговорили с Сантошем, и тот ушёл. Когда он вернулся, Маша поразилась его бледности.

— Сантош… что-то случилось? — она осторожно тронула его за рукав. Отчаяние сквозило в его глазах:

— Катманду… он лежит в руинах! Это землетрясение убило мой прекрасный город! Я говорил с отцом: его госпиталь переполнен ранеными, врачи работают день и ночь, но не справляются с потоком искалеченных людей. Число погибших уже достигло тридцати тысяч, но под завалами находится ещё больше! — Он обхватил руками голову, почти упал на ковёр: — о, Многорукий Шива, да за что же мне такое наказание! Я должен быть там, а я заперт в горах и нет никакой возможности вскоре выбраться отсюда! — Маша села напротив него, сочувственно заглянула в глаза:

— а как ты связался с отцом? Ты же говорил, что сотовая связь не работает?

Он поднял голову, гримаса боли искажала его лицо: — у Теджа заработала радиостанция. Видимо, удалось восстановить ретрансляционную вышку. Слышно плохо, сильные помехи, но я смог поговорить с отцом. Хвала всем богам, и он, и мать с сестрой не пострадали, — Маша отметила, что у Сантоша, оказывается, есть сестра, — родители круглосуточно находятся в госпитале, все медицинские учреждения города, не получившие слишком больших повреждений, забиты ранеными, и люди продолжают поступать. Но храмы! Древние храмы Катманду, наше величие и гордость, не выдержали удара и разрушены! — Маша припомнила буддийские и индуистские храмы, древние, как сам Непал, стоящие у истоков человеческой цивилизации, чьи стены были покрыты тонкими, воздушной лёгкости каменными узорами, чьи статуи, высеченные из белого мрамора, поражали европейцев изяществом линий, смутными намёками побуждали к мысли, что и многорукий трёхликий Шива, и слоноголовый Ганеша — реально существовали в жизни древней загадочной страны.

Теперь всё это уничтожено ударом слепой стихии, лежит грудой камня, а яркие мозаичные картины, устоявшие перед тысячелетиями, устилают землю сияющими осколками. Ей стало горько и больно. Маша подумала, что даже вновь отстроенные, храмы утратят свою неповторимость, дух древности и прошедших веков.

Сантош поднял голову, внимательно посмотрел на Машу, и она стушевалась под его тёмным тяжёлым взглядом. Он медленно сказал: — Мария, выходи за меня замуж. — и замолчал, глядя ей в глаза. Она поперхнулась, почувствовала, как жгуче краснеет:

— но, Сантош, почему? Ты же не любишь меня, да и знакомы мы всего две недели?

— И что? — его ироническая усмешка неприятно задела её, — ты веришь в любовь до гроба? Ты нравишься мне, ты хорошенькая, неглупая, не конфликтная и имеешь свой взгляд на вещи. Для меня этого вполне достаточно. Не думаю, что и в постели у нас с тобой могут быть какие-то проблемы. И ещё учти тот факт, — он хмыкнул, — у твоей дочери будет свой персональный доктор. Я тебе не нравлюсь? — он продолжал внимательно смотреть на неё, и под этим насмешливым взглядом она окончательно смутилась, не зная, как отказаться от неожиданного предложения и тут же с ужасом поняв, что не хочет отказываться, потому что тогда он уйдёт из её жизни, она уедет домой и никогда больше не увидит эти нечеловечески яростные глаза, эти твёрдо сжатые губы и… и вообще — он самоуверенный, бесстыжий, нахальный, надменный чхетри, и она для него ниже шудры, он сам сказал, что иностранцы — люди вне каст, но… она не хочет его потерять! Но замуж она тоже не хочет! Потому что страшно, потому что тогда разрушится её налаженный упорядоченный мирок, а он дикарь, и не человек даже, а ирбис, с клыками, хвостом и когтями, и вдруг их дети тоже будут маленькими пушистыми барсиками…! — она внезапно вспомнила, как лениво и бесстыже он, голый, стоял перед ней и с отвращением разглядывал её.

Негодование на саму себя и стыд волной накатили на неё: — какие дети, какие барсики, она совсем сошла с ума! А он продолжал с любопытством на неё смотреть, и она неохотно ответила: — ну почему же, нравишься… наверное. Ты такой… такой… — она замялась. Он насмешливо фыркнул:

— зубастый и хищный, да? — Маша неопределённо пожала плечами, пряча глаза. Он понял, снисходительно потрепал её по руке: — у тебя будет время подумать, перевал откроется нескоро, — и вышел из дома, оставив её — растерянную, смущённую и, где-то в глубине души, радостную.

Они не знали, что времени на раздумья у неё не было.

* * *

На ужин они отправились к господину Ари и, сидя напротив Сантоша, Маша избегала встречаться с ним взглядом. Заметив это, он потемнел лицом и резко оборвал Вольдемара, когда он с иронией заметил, что деревенский колдун учит детей физике и химии: — я думаю, что не тебе разглагольствовать об уровне знаний человека, блестяще закончившего университет в Дели! — Вольдемар замолчал, скептически скривившись, а Маша спросила:

— колдун? Он учился?

Господин Ари засмеялся: — Каран? Да, он учился в Дели, несмотря на то, что он вайшья. Ну, да сейчас такое время настало, даже шудра могут учиться, — он осуждающе покачал головой.

— Но он же колдун?? — Маша не понимала, как какие-то суеверия можно совместить с университетским дипломом. Вольдемар и профессор тоже с любопытством смотрели на хозяина.

— Колдун, да-а, — господин Ари задумался, — он может говорить с духами предков, ему отвечают боги…

— Духи?? Боги? — Вольдемар был настроен иронически и не скрывал этого.

Хозяин перевёл на него задумчивый взгляд: — да, молодой человек, у нас есть боги, а духи наших предков всегда рядом, и мы просим их защитить нас и наставить на истинный путь. Не все могут их слышать, но некоторые имеют такую способность. Вот Коран имеет такой дар и часто ему приходится нелегко, ведь богам и умершим людям нет дела, устал или спит проводник их воли, они приходят к нему и говорят с ним. — Чтобы как-то поддержать разговор, Маша спросила:

— господин Ари, а что, предсказания или… я не знаю, как назвать это — откровения, данные колдуну свыше, они сбываются?

— Кто знает, Маша, кто знает? Ведь он не объявляет о своих видениях на деревенской площади, а сообщает лишь тем, кого это касается. Могу сказать, что два дня назад он пришёл ко мне и предупредил, что Сантошу грозит опасность, — он перевёл взгляд на внука, а тот криво усмехнулся, продолжая поглощать бхат и заедая его свежей лепёшкой. Маша догадалась, что господин Ари уже имел с Сантошем разговор, а тот не принял его всерьёз. Она почувствовала тревогу. Не желая себе сознаться, она поверила в тревожное предупреждение. Маша отложила ложку и сказала:

— может быть, Сантош, тебе и вправду нужно быть поосторожнее, сам же говоришь, что в горах возможен сход лавин?

Он холодно взглянул на неё: — никогда женщина не будет указывать мне, что нужно делать. — Она густо покраснела, не ожидая отповеди, и он смягчился: — Маша, я не верю этим предсказаниям, но верю в карму, уготованную нам богами. Человек должен испытать всё, что ему предназначено и выбрать тот путь, который подсказывает ему совесть и долг.

* * *

На следующее утро она проснулась от криков людей. Все бежали на небольшой луг за деревню, с которого поднимался вертолёт. Маша тоже вышла на улицу и увидела, как из-за крайнего дома показалась группа людей. Впереди шёл Джим Корнер, рядом — счастливо улыбающийся Вольдемар, а за ними… потерявшийся проводник Ашвин и женшина — носильщик Анг Ламу.

Ей показалось, что будет невежливо повернуться и уйти в дом, не дожидаясь, пока они подойдут ближе. Поэтому она осталась стоять на ступенях веранды. Джим Корнер и Ашвин, и Вольдемар радостно улыбались ей, а вот Анг Ламу глянула хмуро и отвернулась. Кажется, англичанин был готов даже обнять Машу, а Ашвин многократно кланялся, не забывая улыбаться и сообщать, как он счастлив, что она не погибла под лавиной. Анг Ламу тоже поклонилась, приложив ладони-лодочки к груди, но ничего не сказала. Маша и сама не понимала, чем же ей так неприятны эти люди, за исключением, пожалуй, женщины. Она поздоровалась и заметила, что её удивило столь скорое исчезновение проводника перед сходом лавины. По крайней мере, как ей кажется, он должен был побеспокоиться о безопасности экспедиции. Ашвин весело расхохотался, как будто она сказала невесть что смешное: — ах, госпожа, мне было не до вас! Дай боги собственную шкуру спасти! — Она не нашлась, что ответить на столь бессовестное заявление, а англичанин пренебрежительно махнул рукой:

— да полноте вам, Мария, вспоминать старое! Вы ведь все живы — здоровы, ну, не считая вашего почтенного профессора. Да и он, как сказал Вольдемар, уже потихоньку ходит с костылём. Вы лучше расскажите, как вам удалось спастись? По словам нашего молодого друга, — тут он потрепал Вольдемара по плечу, — его и профессора спас снежный барс, превратившийся потом в мужчину. — Он говорил шутливым и легкомысленным тоном, но взгляд, направленный на Машу, был острым, холодным и внимательным.

Она насторожилась: — значит, Вольдемар успел разболтать об оборотне. Вслух сказала, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо: — что вы, Джим, снежные барсы не поддаются дрессировке, насколько мне известно, а уж превращаться в людей они и вовсе не умеют! Я думаю, У Вольдемара было помрачение сознания на почве недостатка воздуха. Всё же они с профессором находились под снегом всю ночь, просто счастье, что они не задохнулись! А меня спасли местные жители, мне повезло, что я оказалась близко к поверхности снежного покрова. — Англичанин пристально смотрел на неё, и Маша чувствовала, что он ей не верит. Вольдемар вмешался:

— а почему ты оказалась в доме Сантоша, не расскажешь?

Ей пришлось как можно безразличнее пожать плечами, в то время как она лихорадочно соображала, что бы такое, правдоподобное, сказать: — так Сантош — врач, вот люди и подумали, что меня нужно ему показать. Вас с профессором он ведь тоже осматривал? Тем более, что было уже поздно и вести меня куда-то не было времени. — ему пришлось нехотя согласиться. Вновь прибывшие направились к дому старосты, а Вольдемар задержался, поднявшись по ступеням, встал близко, так, что Маша чуть отступила назад: ей не нравилось, когда дышат в лицо.

— Ты его защищаешь, да, Мария? Вернее, пытаешься скрыть, что он оборотень?

— Она поморщилась, строго посмотрела Вольдемару в глаза: — он не нуждается в моей защите, ты знаешь. А насчёт оборотня… ты сказок перечитал, дорогой! А теперь ещё англичанину голову морочишь! Зачем он сюда явился, не скажешь?

— Вольдемар опять шагнул к ней, и Маша, отступив, оказалась прижатой к стене дома: — ты спишь с ним, да, Мария? — он усмехнулся, — ну и как он? Я не думаю, что он лучше меня, просто он азиат, дикарь, а я — белый, цивилизованный мужчина. Тебе экзотики захотелось? — Она не смогла сильно размахнуться, но звук пощёчины получился громким.

— Ах ты, дрянь! — он отшатнулся, схватившись за щёку. Повернувшись, быстро сбежал по ступеням и направился вслед за гостями.

* * *

Машу трясло от ненависти, — надо же, каков мерзавец! — но надо было умыться и позавтракать, а потом сходить к профессору, рассказать о своих последних встречах с людьми и показать записи, а она всё не могла успокоиться и, сидя на ковре, переживала случившееся. Сантош ушёл из дома рано утром, а может быть и ночью. Она подумала, что нужно обязательно рассказать ему о болтовне Вольдемара.

Сантош так и не появился. Вольдемара тоже не было, когда она поднялась, в сопровождении господина Ари в комнату к профессору.

До самого обеда они обсуждали собранный ею материал, порой и господин Ари дополнял упущенное. Вольдемар к обеду не явился, и Маша испытала некоторое облегчение, избежав необходимости общаться с ним.

К вечеру она вернулась в дом Сантоша. Он так и не пришёл, а она не спала, прислушиваясь и ожидая его, обдумывая разговор с англичанином и Вольдемаром. Господин Ари и профессор внимательно выслушали её. Они тоже считали, что Сантоша необходимо предупредить. Маша помнила, также, что должна подумать над его предложением о замужестве, но сейчас ей было даже странно знать, что она может стать его женой, привезти сюда, в Непал, Анютку, каждый день ложиться с ним в постель и принимать его ласки и самой ласкать и целовать его… Она представила его губы, сильные горячие руки на своём теле, всего его, обнажённого, нахального, бесстыдного — и дрогнула, сладко и томительно потянуло внизу живота. — Это невозможно, нет. Они совершенно чужие люди, и она не может влюбиться вот просто так, потому что он рядом, что он спас её от смерти, что он сильный, надёжный и чрезвычайно самоуверенный тип! И разве ей не страшно, что он не человек, а зверь, снежный барс, ирбис…? — И тут же пришла мысль — нет, не страшно. — Вспомнила, как ехала на его спине, держась за густую жёсткую шерсть; как осторожно и мягко ступали громадные лапы и перекатывались под ней мышцы.

Она слушала, как шумит ветер, шуршат о стену дома кусты, отдалённый гул сообщил ей, что где-то далеко в горах сошла лавина. Маша не заметила, как пришёл сон, а утром, выйдя из спальни, увидела на полу комнаты, у самого выхода, спящего Сантоша. Он так и уснул прямо на ковре, не расстилая подстилки, лишь сунул под голову подушку, на которой они сидели у столика. Маша присела на корточки рядом, с грустью замечая, как он похудел в последнее время, как жёстко сжаты губы, а в уголках рта пролегли морщинки. Даже во сне он хмурился, и густые чёрные брови почти сошлись на переносице. Ей захотелось погладить его по смуглой щеке, прогнать тревогу и озабоченность с его лица. Внезапно он открыл глаза, резко сузились зрачки, превратившись в щель. Маша отшатнулась: ей показалось, что сию секунду он превратится в дикого зверя. Но его лицо расслабилось, он сморгнул прогоняя сон, хрипло спросил: — чего ты испугалась?

Ей стало неловко, она отвела глаза: — н-нет, я не испугалась, просто ты… лежишь тут, у самой двери, даже постель не постелил и не разделся… Ты поздно пришёл, да?

Он встал одним лёгким гибким движением, зевнул и потряс головой, прогоняя остатки сна: — да, я пришёл уже под утро, жутко устал, но кажется, нашёл проход, — он с сомнением посмотрел на неё, — вы там не пройдёте. Пожалуй, вы все останетесь в деревне, а мне надо попасть в Катманду. Да и профессор пока толком не ходит. — Она согласно кивнула головой, радуясь, что он пришёл и беспокоясь интересом, проявленным к нему англичанином.

Сантош шумно плескался, умываясь над тазом, а она с удовольствием наблюдала за ним, стоя рядом с полотенцем в руках. Ей хотелось прижаться щекой к его голой спине и она покраснела, поймав себя на этом. Он ничего не заметил и, выпрямившись, взял у неё полотенце, а Маша отвела глаза от струйки воды, стекающей по его груди вниз, под ремень джинсов.

Они сели завтракать в тёплом молчании, а потом она рассказала Сантошу о прибытии англичанина и их бывшего проводника и женщины-шерпы. Он насторожился и опять нахмурился, отодвинув от себя тарелку с момо: — интересно, что им нужно в Солу Кхумбу? И у каких дэвов они раздобыли вертолёт? Не так-то просто арендовать его в Катманду! И опять Ашвин! — вот тут Маша удивлённо посмотрела на него, а он продолжал: — где бы этот весельчак не появился, там обязательно случается что-то плохое.

— Ты что, думаешь, что лавина — его рук дело?

— Нет-нет, — Сантош улыбнулся, — ни землетрясение, ни сход лавины ему не подвластны, но как-то так получается, что с ним всегда связаны неприятные истории.

— Может, у него карма такая? — Маша лукаво улыбнулась, но Сантош оставался серьёзен:

— напрасно смеёшься. Мне совсем не нравится его появление здесь.

— А вот мне не нравится появление Джима Корнера, — Маша задумчиво покусала губу, — какой-то он… слишком сладкий, слишком скользкий.

* * *

Весь день, до позднего вечера, они не встречались. Сантош занимался ранеными, а потом опять исчез, а Маша спешила, набирала материал, ведь диктофон пропал под лавиной, приходилось всё писать вручную, что отнимало немало времени.

Сантош не появился ни ночью, ни на следующий день. Заглянув к профессору, она узнала, что пропал Вольдемар. Позднее деревенские жители сообщили, что неожиданные гости покинули деревню также внезапно, как и появились.

Прошло два дня, но ни Сантош, ни Вольдемар не объявились, и Маша не находила себе места. Предсказание колдуна навевало мрачные мысли. Она знала, была уверена, что с Сантошем что-то случилось.

Глава 12

Маша бесцельно слонялась по комнате, брала в руки то одно, то другое, но её мысли были далеко. Вспоминалась Анютка: — как-то она там, в Москве, не болеет ли, наверно скучает по маме. Родители ждут — не дождутся звонка и удивляются, что она молчит. Или нет, они знают о землетрясении и их мучает неизвестность: всё ли благополучно с дочерью, не пострадала ли она? — Маша вздохнула, и в сердце ножом ударила тревога — что с Сантошем, где он, почему не появился дома?

Она услышала шаги на веранде и торопливо устремилась к двери: — наконец-то! Сейчас она скажет ему всё, что думает по поводу его длительного отсутствия! — но на пороге выросла… Анг Ламу! Её лицо было мрачным и… виноватым? Нехорошее предчувствие накрыло Машу: — что?? Что случилось? — она забыла, что шерпа не знает английского. Но та поняла вопросительную интонацию женщины и что-то сказала на непали. Маша лишь уловила:

— ирбис… плохо…

Не раздумывая, она схватила Анг Ламу за руку и почти побежала, торопясь к дому господина Ари.

Профессор с хозяином находились внизу, на первом этаже, причём Марк Авдеевич сидел на диване, а хозяин — на полу, на ковре. Они о чём-то оживлённо спорили, но сразу же замолчали, увидев женщин. Анг Ламу неуверенно переступила порог дома вслед за Машей, поклонилась мужчинам, приложив лодочки-ладони ко лбу. Те небрежно ответили, настороженно и с тревогой глядя на вошедших.

— Марк Авдеевич, господин Ари, поговорите с ней! — Маша, волнуясь, прижала к груди крепко стиснутые руки, — с Сантошем что-то случилось, а я не могу понять, что она говорит!

— Идите сюда, Мария Александровна, — профессор похлопал ладонью по дивану рядом с собой, — подать вам воды?

Маша невежливо мотнула головой, не желая отвлекаться, боясь пропустить хоть слово из перевода господина Ари. Тот слушал Анг Ламу, мрачнея с каждой секундой.

— Мария Александровна, — профессор снова кивнул ей, и она торопливо присела рядом с ним, закусив губу вопросительно посмотрела на него, — она говорит, что «лошадиное лицо» поймал ирбиса и увёз его на вертолёте. С ними улетел наш человек, она имеет в ввиду Вольдемара, и Ашвин. Она тоже была с ними, но потом её высадили, потому что вертолёт не смог подняться над хребтом. Пришлось его облегчить. Они хотели, чтобы она шла пешком до Дхулитхела, но она решила вернуться в Солу Кхумбу.

— Но зачем?? — Маша не понимала, — зачем Джиму Корнеру Сантош? Ну хорошо, ему был нужен снежный барс, для зоопарка, видимо, но зачем нужно было забираться в горы так далеко? Ведь эти звери водятся гораздо ниже, даже в долинах? А, представляете, вдруг в клетке появится голый мужик вместо барса? И почему он допустил, чтобы его поймали? — Она торопилась, надеясь, что в потоке вопросов растворится страшная мысль, что всё не так просто, охота на Сантоша не была случайной; до последнего цепляясь за надежду, что произошла досадная ошибка и всё разрешится благополучно. Маша с трудом удерживала слёзы, внутри всё натянулось, как струна, и ужас постепенно заполнял её: — господи, пусть с ним ничего не случится, пусть всё будет хорошо, господи! Если он завтра вернётся, я выйду за него замуж, привезу в Катманду Анютку и ни за что, никогда больше не отпущу его в горы!

Анг Ламу продолжала говорить, а профессор и господин Ари слушали, временами задавая вопросы. Маша переводила взгляд с одного на другого, напряжённо вслушиваясь и улавливая отдельные знакомые слова. Всё было очень плохо! Она видела, как побледнел господин Ари, как нахмурился профессор. Повернувшись к ней, он медленно сказал: — они стреляли в него… — и свет померк в её глазах, она представила ярко-алую кровь, окрасившую пушистый бок, — снотворным… — Маша протолкнула в лёгкие воздух, который застрял где-то, болью раздирая грудь, — поэтому он не мог обернуться. Ветер дул в их сторону, и Сантош не почувствовал их запаха. Его выследил Ашвин, а у англичанина было ружьё. Потом ирбису связали лапы, привязали к шесту и долго несли до широкой расщелины, где ждал вертолёт. Мужчина с лошадиным лицом сказал, что увезёт зверя в свою страну, чтобы исследовать, почему он может принимать человеческое обличье.

Маша гневно вскрикнула: — Сантош — человек, принимающий облик зверя, а не наоборот! — она лихорадочно думала, что предпринять. Похитители уже в Дхулитхеле, если не в Катманду. Как они смогут им помешать погрузить барса в самолёт и вывезти из Непала? — Она увидела, как господин Ари обхватил голову руками и закачался, прикрыв глаза. Маша уже видела, что так непальцы выражают горе.

— Что?? О, господи, что? Что она сказала??

— Англичанин… собирается исследовать его мозг.

— Но зачем?? Способность к оборотничеству заложена в генах! Он не может этого не знать!

Профессор хмуро пожал плечами, не глядя на неё, сказал: — очевидно, он считает, что сможет определить, какой раздел головного мозга контролирует этот процесс.

— Но он же убьёт его!?? — профессор промолчал.

Маша вскочила на ноги, встала перед господином Ари: — почему Сантош не обернулся, когда кончилось действие снотворного? Спросите её, пожалуйста!

Тот поднял на неё переполненные ужасом глаза: — он не мог! Доза снотворного была велика! Они так и погрузили его, сонного, в вертолёт! Мария, если они продержат его в зверином облике две — три недели, он не сможет вернуться! Сантош останется зверем! — Старик встал, покачнувшись, выпрямился и шагнул к двери: — я пойду к Тедже, у него рация…

Маша рванулась следом: — я с вами!

Теджа Нарасимхе обедал. Он приказал жене подать гостям простокваши, но те отказались, сели на ступени веранды, ожидая, пока староста деревни закончит обед. Вскоре Теджа присел рядом с ними, вежливо заговорил о погоде, посетовал, что жители деревни медленно восстанавливают свои дома.

Маша злилась и кусала в нетерпении губы, но сделать ничего не могла. Наконец, господин Ари спросил про рацию. Староста развёл руками: связи не было. Наплевав на вежливость, женщина поднялась, торопливо распрощалась с хозяином и, не дожидаясь господина Ари, устремилась к его дому. Она решила, что попытается вернуться в Катманду. Пусть это кажется безумием, но она уговорит Анг Ламу пойти с ней проводником. Маша не хотела сейчас думать о том, где она в громадном городе, разрушенном землетрясением, плохо знающая непали, будет искать Сантоша. И если вдруг самолёт со снежным барсом уже улетел, что сможет она предпринять, чтобы спасти его? Пришла мысль что, в конце концов, в Катмаду живут родители Сантоша, богатые и уважаемые люди. Пожалуй, ей нужно будет добраться до них, они смогут спасти сына.

* * *

Человек плавал в темноте. Сплошная, кромешная чернота без верха и низа, без звуков и запахов. Не было мыслей и чувств, лишь на задворках сознания жалящей, беспокоящей болью о чём-то умоляли, куда-то звали серые глаза на милом, побледневшем лице… Он сделал усилие и рванулся навстречу, но был низвергнут назад. Его сознание померкло.

Глава 13

Вторую неделю Маша и Анг Ламу шли по засыпанной лавиной тропе.

Лихорадочное состояние, овладевшее Марией после решения во что бы то ни стало добраться до Катманду, не оставляло её. Она хотела выйти в горы в день появления шерпы в Солу Кхумбу, но та была так утомлена, так изголодалась, что профессор и господин Ари уговорили Машу дождаться утра. Они помогли ей собраться в дорогу, но она, пересмотрев всё, что было приготовлено, решительно убрала палатку, примус, запасную тёплую одежду, большой чайник. Вместо этого были упакованы спальник, спиртовка, маленький жестяной кофейник. Много места заняли продукты: вяленые полоски буйволиного мяса, плитки чёрного чая, кусок масла, сыр из ячьего молока, несколько банок консервов, сухие лепёшки, орехи и сухофрукты.

Ночью Маше не спалось. Она переходила от надежды к отчаянию, и тогда вставала с подстилки и металась по комнате. Ей казалось, что утро никогда не наступит, а ночь, затопившая её душу, скоро поглотит её целиком. Маша то принималась плакать, а то вспоминала его высокомерный взгляд, каким он окинул её в пещере, сообщая о своей высокой касте. Но тут же ей виделись его глаза, когда он предложил ей замужество. В них не было холода и равнодушия.

Они покинули деревню, когда солнце едва окрасило заснеженные вершины Гималаев первыми робкими лучами. Туман пеленой покрывал долину, волнами сползая к реке. Было холодно, изо рта шёл пар, но Маша едва замечала это — её душа рвалась вперёд. Анг Ламу, легко поднявшая на плечи большой тюк, уверенно шагала впереди. У неё с утра было хорошее настроение: старик, который назвался дедом похищенного оборотня, заплатил ей немалую сумму денег, и теперь женщина с удовольствием прикидывала, что целых полгода ей не нужно будет ходить по горам с тяжёлыми грузами.

Старик предлагал проводить их. Он считал, что обернувшись ирбисом, сможет везти их груз на спине. Женщины отказались, потому что он был стар и немощен, хотя Анг Ламу думала, что было бы интересно посмотреть на него в облике снежного барса.

Они шли, обвязавшись верёвкой, и однажды шерпа соскользнула с обледенелой тропы. Она повисла над пропастью, а Маша заскользила следом, но потом догадалась упасть. Цепляясь руками за вмёрзшие на тропе валуны, она кричала: — брось груз! Бросай! Я не удержу тебя! — она уже знала много слов на непали и могла общаться с Анг Ламу на бытовом уровне. Вот и тогда она хотела, чтобы та избавилась от груза, тянущего её вниз. Но шерпа упрямо лезла по верёвке, а у Маши от напряжения темнело в глазах и ей казалось, что скоро они обе рухнут в пропасть. Всё же вскоре голова Анг Ламу показалась над краем, а потом она без сил рухнула на тропу рядом с Машей. Лежали они недолго, а вскоре опять шагали по узкому каменному карнизу. А через несколько дней у Маши подвернулась нога, и женщина покатилась по склону. От рывка верёвки шерпа упала на колени и вцепилась обеими руками в обвязку, затормозив спутницу на краю ущелья.

В этот вечер они раньше остановились на ночёвку и без сил некоторое время просто лежали на снегу. Даже Анг Ламу, привыкшая к долгим переходам в горах в условиях кислородного голодания, низких температур и пронзительного холодного ветра, выматывалась и к вечеру с трудом находила в себе силы приготовить еду. Маша ей помогала. Она шла, лишь усилием воли заставляя себя переставлять ноги. В голове билась лишь одна мысль: — успеть! Не дать его увезти! — Она давно не плакала.

* * *

На перевале Лангтаг их застигла снежная буря. Вначале поднялся сильный ветер, и Анг Ламу, тревожно поглядывая, сказала, что нужно искать укрытие. Маша не спорила, она понимала, что шерпа волнуется неспроста. Они нашли небольшую пещерку в скалах и с трудом втиснулись туда. Вскоре слепящее солнце скрылось за тучами, повалил снег, ветер всё усиливался.

Женщины просидели в укрытии всю вторую половину дня и ночь. Лишь к утру ветер немного стих и снегопад прекратился. Маша с трудом выползла из пещерки, со стоном разогнула спину.

Они зажгли спиртовку и вскипятили чай, неохотно пожевали сухое мясо. Через час они снова шли по занесённой снегом тропе.

Кагбени возникла неожиданно. Только что был снег и камень, и вдруг перед глазами открылась долина, зелень и яркие цветы рододендронов, разбросанные по склону горы домики деревни, а вдали к реке террасами спускаются поля, покрытые нежно-зелёными всходами ячменя, кукурузы и проса.

В деревне Маша повела шерпу к знакомому дому. Сиккима лишь руками всплеснула, увидев их на ступенях веранды. Вечером появился хозяин дома с сыновьями. Анриты не было. Как объяснила Сиккима, их дочь вышла замуж, и теперь у неё свой дом.

Ещё в дороге Маша думала о том, как объяснит Тхакали и Сиккиме своё появление. Врать не хотелось, а правду говорить было нельзя. К счастью, хозяева поняли, что есть что-то, о чём ей не хочется говорить. Они не настаивали на подробностях и лишь согласно кивнули, когда Маша сказала, что завтра они с Анг Ламу пойдут дальше. Кстати, шерпа не отличалась разговорчивостью и лишь изредка подсказывала Маше нужное слово. Они переночевали, а рано утром ушли. Господин Ари снабдил Машу деньгами, так что ей было чем расплатиться с гостеприимными хозяевами.

Спустя неделю они пришли в Дхулитхел.

Уже на окраине городка Маша почувствовала тяжёлый сладковатый запах. После чистого холодного воздуха Гималаев дышать вонью гниющих отбросов было тяжело. Но к характерному запаху многочисленных помоек примешивался другой, тревожащий и страшный. Чем дальше шли женщины по Дхулитхелу, тем больше встречали разрушений. Центр города и улицы, ведущие в сторону столицы, представляли груды разбитого кирпича, искорёженных бетонных плит, сломанных деревьев и путаницы проводов. В развалинах работали люди, изредка встречалась техника — бульдозеры и подъёмные краны. Прямо на очищенных от мусора тротуарах лежали люди, кто-то спал, на многих Маша увидела пропитавшиеся кровью повязки. Только теперь она догадалась, что за сладковатый запах преследовал их. Множество людей погибло под развалинами и теперь, спустя месяц, трупы разлагались на жаре, если их не удалось извлечь.

Отель «Раджа Далагири», где останавливались члены экспедиции, был разрушен, но не полностью, а лишь частично. Перед разбитой стеклянной дверью, на мостовой стояло несколько машин, и они наняли одну, опять красную, разрисованную цветными узорами, нещадно дребезжащую всем своим побитым корпусом.

Маша просила Анг Ламу не оставлять её. Она боялась, что, плохо зная непали, ей не удастся быстро найти родителей Сантоша.

За время совместного пути женщины подружились. Они мало разговаривали, потому что тяжёлый и опасный переход не располагал к долгим беседам, а вечерами они падали замертво, едва успев съесть скудный ужин. Но во время коротких привалов они рассказывали о себе. Маша узнала, что у Анг Ламу есть муж и дочь. Муж тоже ходит носильщиком в Гималаях, а маленькая дочь живёт у старшей сестры Анг Ламу. Её жизнь была тяжёлой и однообразной, но шерпа не унывала и даже смеялась, когда рассказывала, что боится не узнать мужа после долгой разлуки. Машина жизнь ей представлялась гораздо интересней и она, по-детски приоткрыв рот, слушала её рассказы о метро, о дороге, опоясывающей город, по которой одновременно в десять рядов мчатся машины, о России, из конца в конец которой самолёт летит девять часов.

* * *

Опять мелькали за окном поля кукурузы, и пыльная дорога прихотливо вилась под колёсами, а песок скрипел на зубах. Маша напряжённо смотрела за окно невидящими глазами. Длительная усталость, полная неизвестность угнетали её. Она боялась думать о Сантоше.

Вскоре показались пригороды Катманду, состоящие из богатых особняков, окружённых садами. Разрушения были невелики, одноэтажные дома устояли под ударами стихии, но чем дальше ехали они, тем катастрофичнее представлялись им последствия землетрясения. Множество людей работало на разборке завалов, Маша видела не только смуглых непальцев, но лица европейцев, китайцев, — всех, кто пришёл на помощь. Машина медленно пробиралась по улице, ведущей к центру, среди велосипедистов, мотоциклистов, рикш, священных коров и заваленной обломками зданий. Женщины с ужасом смотрели на развалины древних буддийских и индуистских храмов, обломки каменных скульптур, устилающих землю.

Они миновали площадь, рассеченную глубокой и широкой трещиной и свернули в переулок. Маша сразу поняла, что перед ними госпиталь. Длинное двухэтажное здание было наполовину разрушено, но над крышей развевался флаг с красным крестом, а небольшую площадь заполняла толпа людей. Они все сидели прямо на земле, под палящим солнцем. Время от времени двери госпиталя открывались, выпуская несколько человек и впуская следующую партию.

Маша рассчиталась с водителем, и женщины вышли из машины. Сотни глаз выжидательно смотрели на них, и Анг Ламу попятилась, пробормотала: — я не могу туда пойти, меня не пустят, потому что эти люди ждут своей очереди уже несколько дней.

— Хорошо, Маша согласно кивнула ей, — подожди, пожалуйста, меня здесь. Я пойду искать отца Сантоша. — Она осторожно двинулась к дверям, стараясь не наступить на руки или ноги тесно сидящих людей. Они молчали, но никто не спешил пропускать её.

В небольшом холле Машу встретил охранник. Он хмуро оглядел её и на ломаном английском спросил: — что угодно госпоже?

— Я хочу увидеть господина Джайю Пракаш Малла.

— Это невозможно, он занят, — охранник был невозмутим и непоколебим, как Джомолунгма.

— Тогда пригласите кого-то, кто сможет передать ему моё сообщение, — она запнулась, продолжила: — это касается его сына.

— Господина Сантоша нет в городе.

— О, господи! — её терпение кончалось. Она повысила голос: — немедленно позовите мне кого-нибудь из персонала госпиталя! — Охранник не шевельнулся, равнодушно и устало глядя на неё. Маша постаралась взять себя в руки. Наверняка, в связи с ужасным бедствием, постигшим Катманду, таких посетителей, как она, было сотни. Всем требовалась помощь, все что-то требовали и настаивали. Она беспомощно огляделась. Внезапно одна из дверей, выходящих в холл, открылась, и из неё вышла пожилая непалка, торопливо устремившаяся к выходу. Маша бросилась ей наперерез, увернувшись от охранника, который попытался её остановить.

— Подождите! — она схватила женщину за рукав блузки. Та, остановившись, с недоумением посмотрела на неё, — пожалуйста! Мне очень нужно поговорить с господином Джайя Пракаш Малла! — непалка покачала головой, что-то пробормотала. Маша поняла, что та не знает английского. Вот когда она порадовалась, что научилась худо-бедно изъясняться на непали. Торопясь, она постаралась объяснить, что сын господина Джайи попал в беду, поэтому ей срочно нужно поговорить с его отцом. Охранник, стоя рядом, скептически хмыкал, видимо не верил, но Маша не обращала на него внимания. Наоборот, женщина поверила сразу, озабоченно сказала:

— господин занят, он на операции, может, подождёте?

— Нет!! — Маша отчаянно замотала головой, — может быть, жена? — она с надеждой посмотрела на непалку, и та обрадовалась:

— правда! Вам нужно поговорить с госпожой Галой! — она перевела взгляд на охранника, но тот равнодушно дёрнул плечом:

— я не могу уйти со своего поста.

— Что ж, пойдёмте, я вас провожу, — вздохнув, женщина пошла к двери, Маша двинулась за ней.

Они пошли по площади вдоль здания, обходя сидящих на ней людей и перелезая через кучи мусора и битых кирпичей. Анг Ламу молча присоединилась к ним. Трое женщин обошли здание. С обратной стороны его обнаружилась ещё одна дверь. Она держалась лишь на верхней петле, а стену избороздили трещины. Тем не менее, непалка уверенно шагнула на покосившееся крыльцо, а Маша и Анг Ламу — следом за ней.

Кажется, это было что-то, похожее на женскую консультацию. Довольно чистое помещение несло на себе следы недавнего землетрясения. Трещины на потолке и стенах были промазаны цементом, но не закрашены. В небольшом холле, прямо на полу, тесно сидели женщины всех возрастов. В противоположной стороне имелась дверь, куда решительно направилась непалка. Вскоре она вернулась, а с ней вместе шла немолодая полная женщина с усталым лицом, типично славянской внешности, русоволосая, сероглазая, в тунике и широких брюках салатного цвета. Она быстрым шагом приблизилась к Маше и замерла, глядя на неё расширившимися глазами: — вы… кто??

— Здравствуйте, госпожа… Пракаш Малла! Я из России… — та шагнула к Маше и… обняла её!

— Как я вам рада, милая девочка! — она отодвинулась, улыбаясь рассматривала Машу, — вы по туристической путёвке? Вам нужна моя помощь?

— Нет-нет, госпожа Пракаш Малла, — та перебила:

— Галина. Деточка, меня зовут Галина Николаевна! — она опять улыбнулась: — до чего же приятно поговорить с соотечественницей! — Повернувшись к сопроводившей женщин непалке, ласково сказала: — спасибо тебе, Сатья! — та, сложив у груди ладони и поклонившись, ушла, а госпожа привела Машу и Анг Ламу в маленькую комнатку с небольшим столом, кушеткой и парой стульев. За дверью прятался двустворчатый шкаф с зеркалом, и Маша поняла, что это было что-то вроде комнаты отдыха для хозяйки. Вскоре на столе появились большие фаянсовые кружки, тарелка с бутербродами — копчёное мясо с кружочками помидор и большой кофейник, полный свежесваренного кофе. Хозяйка подвинула к гостьям кружки: — угощайтесь! Я тоже с вами перекушу, на полноценный обед времени не хватает.

Несмотря на желание Галины Николаевны и Маши общаться на русском языке, с этим пришлось повременить. Маша подумала, что Анг Ламу сможет что-то добавить в её рассказ. В конечном итоге, рассказывать пришлось именно шерпе, потому что непали давалось Маше ещё с трудом.

Чем больше рассказывала Анг Ламу, тем сильнее бледнела Галина Николаевна. Она уже не ела, а с ужасом смотрела на непалку, напряжённо вслушиваясь в её рассказ. Лишь только та закончила, хозяйка метнулась к шкафу и Маша увидела у неё в руке мобильник. — Хорошо бы позвонить в Москву, — мелькнула мысль, — ведь родители, наверно, с ума сходят от неизвестности. — Мысль мелькнула и пропала, а Галина Николаевна уже звонила мужу.

Через несколько минут послышались быстрые шаги, и на пороге вырос сам владелец госпиталя, господин Джайя Пракаш Малла. Жена бросилась к нему, плача, принялась пересказывать услышанное. А Маша немного расслабилась, чуть отступила тревога: теперь она не одна, родители Сантоша знают, что делать, у них есть связи и деньги. Ей стало чуть легче. Она внимательно посмотрела на господина Джайю. Невысокий, черноволосый, худощавый, смуглый, как и все непальцы, мужчина. Остро глядящие карие глаза и сеточка морщин, разбегающаяся к седеющим вискам. Сантош неуловимо походил на отца — твёрдым, уверенным выражением лица, строгим профилем, жёстко сжатыми губами.

Между тем, родители Сантоша закончили разговор, и господин Джайя обратил внимание на Машу и Анг Ламу. Быстрое знакомство, и Маша с облегчением поняла, что господин Пракаш Малла не намерен терять ни минуты драгоценного времени. Он ещё раз уточнил у Анг Ламу, как проходила поимка барса. Маша и сама не ожидала, что опять заплачет. Кратко переговорив с женой, он торопливо вышел за дверь, а Галина Николаевна принялась переодеваться. Она достала из шкафа обычное платье из серебристо-серого шёлка, улыбнулась Маше: — у нас плохо развита химическая промышленность, так что носим всё натуральное, — оттуда же извлекла светлую сумку, оглядела комнату: — кажется, ничего не забыла. Подождите, пожалуйста, я скажу акушерке, что меня сегодня не будет, — она вышла, но вскоре вернулась, позвала женщин: — идёмте, Джайя должен уже передать всех больных кому-то из докторов и ждать нас в машине.

Действительно, он сидел на переднем сиденье, рядом с водителем. Увидев женщин, развернулся к ним всем корпусом, сказал: — сейчас мы едем в Управление полиции, а потом, Гала, может быть мы оставим женщин у нас дома? Они устали, голодны, им нужно принять ванну? — он вопросительно посмотрел на путешественниц. Маша запротестовала:

— О, нет, господин Пракаш Малла, мы с вами! — Она даже помыслить не могла, что не будет знать, как идут поиски Сантоша, — а вы не думаете, что его уже могли увезти? — она не могла не спросить, хотя страшилась ответа, — и где его искать?

Он задумчиво посмотрел на неё: — пожалуйста, Мария, зовите меня Джайя. И нет, я не думаю, что Сантоша могли увезти, ведь аэропорты разрушены и не принимают самолётов. Скорее всего, его прячут где-то здесь. Мы начнём его искать с трущоб Катманду. Вот и Анг Ламу слышала, как в разговоре похитителей мелькало слово «шудра». — Маша кивнула согласно. Джайя сносно говорил по-русски, и ей не надо было напрягаться, чтобы облечь свои мысли в слова на непали. Она откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза. Машина была большой, какой-то американский джип. За двумя рядами сидений имелось достаточно места, чтобы уложить груз, который Маша и Анг Ламу так и таскали с собой. Ей не хотелось смотреть в окно на развалины, мимо которых они проезжали. Всё внутри неё было, как натянутая струна. В голове билась мысль, что может быть уже поздно и зверь Сантоша подавил человека.

Машина ехала медленно, объезжая завалы и трещины. Какое-то время спустя остановились перед целым рядом зелёных армейских палаток. Оказалось, это и есть Управление полиции столицы. Само четырёхэтажное здание Управления находилось здесь же в виде колоссальной кучи расколотого кирпича, покорёженных бетонных балок, оборванных проводов и телефонных кабелей, развороченной мебели и обрывков бумаги. Скрывшись в одной из палаток, Джайя пробыл там довольно долго, потом вышел в сопровождении офицера. Они ещё немного поговорили, стоя у палатки, а потом распрощались, по непальскому обычаю приложив ладони-лодочки ко лбу. Машина тронулась и вновь за окнами потянулись руины, бывшие ещё недавно многоэтажными зданиями и величественными древними храмами.

Глава 14

Уже несколько часов Маша, вместе с Анг Ламу и родителями Сантоша колесили по окраине Катманду, где жили неприкасаемые — шудра. Машину пришлось оставить, она не проходила по узким улицам трущоб. Да и улицами-то назвать эти извилистые, залитые помоями и заваленные мусором проходы между лачугами, выстроенными из подручных материалов типа картонных коробок, кусков железа, пластика и шифера можно было назвать с большой натяжкой. На порогах жилищ праздно сидели и стояли люди, мужчины и женщины, провожающие любопытными взглядами незнакомых людей, кроме Галины Николаевны. Она-то, как раз, была личностью довольно известной среди бедноты, населяющей эти кварталы. Ей улыбались мужчины и женщины, кланялись, прижав руки-лодочки ко лбу, с криками — Гала! Гала! — за ней бежали голые, грязные, с большими рахитичными животиками ребятишки. Она что-то совала в протянутые ручонки, тихо улыбаясь гладила их по спинкам или плечикам. Анг Ламу, брезгливо оглядываясь, наоборот — шарахалась от детишек, как от прокажённых. Джайя тоже был не в востроге:

— Гала, перестань, пожалуйста! Я не могу смотреть, как ты прикасаешься к шудра! — Та послушно протянула перед собой пустые раскрытые ладони, и дети отстали, остановившись, разочарованно смотрели им вслед.

— Галина Николаевна, а что вы им давали? — несмотря на выматывающую усталость, Машино любопытство не утихало.

Та чуть улыбнулась: — обычные витамины, Маша. У них у всех стопроцентный рахит. Что поделаешь, их семьи едят один раз в день. Хорошо, если их отец — зеленщик и продаёт овощи. Тогда их рацион не столь скуден, как у мойщиков, кожевенников, мусорщиков. Но мяса никто из них не видит, ни дети, ни взрослые.

— А почему вы их так странно гладили — по спинкам, по плечикам? Как-то принято детей поглаживать по головке?

— Нельзя. Здесь прикасаться к детской голове могут только родители. Ну, ещё бабушки и дедушки, то есть самые близкие люди.

Они опять, в который уж раз, остановились около лачуги, на пороге которой сидели три старика. И в который уж раз Джайя принялся их расспрашивать: не видели ли они странных белокожих людей, не слышали ли, что где-то неподалёку прячут ирбиса?

Галина Николаевна отошла к группе женщин, сидящих в тени у стены. Маша видела, как заулыбались они, вскочив на ноги, принялись кланяться. Окружив Галину Николаевну, что-то громко и все разом говорили, бурно жестикулируя и перебивая друг друга. Она внимательно и серьёзно слушала их, временами что-то спрашивая.

Маша и Анг Ламу стояли в сторонке, не вмешиваясь, а лишь наблюдая. У Маши разболелась голова, её уже раздражали яркие, бьющие в глаза краски, которые так любят непальские женщины. Их платья, вернее — множество ярко-красных, оранжевых, жёлтых тряпок, составляющих многослойный наряд этих толстух, множество бус и браслетов на руках и лодыжках босых грязных ног, висящая в воздухе пыль и палящее солнце окончательно её доконали. Она подумала, что будет просто ужасно, если она упадёт в обморок прямо на эти мусорные кучи.

Анг Ламу заметила её бедственное состояние и торопливо подошла к Галине Николаевне. Вскоре они обе вернулись. Пожилая женщина озабоченно подхватила Машу под руку, позвала мужа. Джайя покачал головой:

— Простите, Маша, я совсем забыл, что вы не отдыхали после такого тяжёлого пути, непривычны к нашему солнцу, да ещё и наверняка голодны! Идёмте к реке, там, на берегу, стоит храм. У монахов наверняка есть питьевая вода.

— Джайя… — Галина Николаевна как-то странно посмотрела на мужа, тот пожал плечами:

— Маше нужна вода, а в храме прохладно. Он невысокий и, кажется, не пострадал. Ну что, идём? — Только услышав про воду Маша поняла, как сильно ей хочется пить. Она вцепилась в локоть Галины Николаевны и сказала:

— да, Джайя, пожалуйста! Идёмте в храм, если только нас не выгонят! — Кажется, Анг Ламу тоже было что-то известно о храме у реки, потому что она громко хмыкнула, но ничего не сказала, а лишь подхватила Машу под другую руку.

Они шли по узким кривым улочкам ещё какое-то время. Время от времени Джайя отставал и подходил к людям, с любопытством глядящим на них. Наконец, потянуло прохладой. Видимо, река была близко. Но, одновременно, нахлынули отвратительные запахи гниющей помойки и… горелого мяса! Ещё несколько поворотов и вот она, река. Широкая, извилистая, очень мелкая, с многочисленными песчаными наносами и… покрытая целыми мусорными островами! Множество пластиковых бутылок, тряпьё, драная обувь и ещё, и ещё… Маша, остолбенев, остановилась. Все берега реки представляли сплошную помойку, по которой бродили тощие коровы, прыгали и дрались многочисленные обезьяны.

— Священная река Багмати, — с чуть заметной иронией сказала Галина Николаевна.

— Да, — кивнул Джайя, — а вот и храм Пашупатинатх! Какое счастье, что он не разрушен! — Действительно, Маша увидела ряд низких приземистых зданий-пагод, тянущихся вдоль берега реки. Землетрясение не затронуло их. А на самом берегу, частично выступая в воду, на некотором расстоянии друг от друга, на высоких ровных каменных площадках горели костры. Густой жирный дым чёрными клубами поднимался к небу. В отдалении стояли группы людей и внимательно смотрели на огонь. Именно оттуда тянуло отвратительным запахом горелого мяса. Внезапно на ближайшей каменной площадке громко затрещали дрова и из огня… выпала человеческая нога! Маша едва успела отвернуться — её вырвало. Анг Ламу торопливо подхватила её: у Маши подкосились ноги.

Почти волоком Джайя и Галина Николаевна довели её до дверей храма. За закрытыми дверями было сумрачно и прохладно. Без слов Анг Ламу опустилась на каменный пол, Маша сползла рядом. К ним уже спешил монах, закутанный в оранжевые тряпки, бритоголовый, с глиняным кувшином в руках. Он молча протянул его Джайе, и Галина Николаевна тихо сказала: — Маша, смотрите, как нужно пить. У нас не наливают воду в стаканы, а пьют из одного сосуда. По крайней мере, в храмах, где соблюдаются древние традиции.

Маша посмотрела. Джайя пил, не касаясь губами кувшина, тонкой струйкой лил воду в рот. Напившись, передал кувшин Маше, поклонился монаху, сложив руки у лба.

Маша зверски хотела пить, но постаралась также, как мужчина, лить воду, не касаясь края посуды. Поклонилась монаху и он, одобрительно кивнув, чуть улыбнулся. Потом, когда все напились, он по-простецки махнув рукой, позвал их вглубь храма, где они смогли умыться и ещё раз досыта напиться, только теперь из обычных керамических кружек. Ещё раз улыбнувшись, монах ушёл, а они вернулись в центральный зал и сели прямо на пол. Запах от костров в храм почти не долетал, но Маша с содроганием думала, что скоро ей опять придётся выходить наружу. Галина Николаевна с сочувствием посмотрела на неё: — меня тоже поначалу рвало, пока я не привыкла. Что поделаешь, непальцы кремируют своих покойников. Они верят, что предание тела огню очень почётно. Быть сожжённым здесь — большое счастье, гарантирующее покойнику лучшее перерождение в следующей жизни.

Они немного посидели в храме. Наконец, Маша решила, что набралась достаточно мужества, чтобы снова увидеть погребальные костры.

Они вышли на улицу, под жаркое палящее солнце, которое, всё же, клонилось к закату. По-прежнему пылали костры и чёрный дым столбом поднимался в синее темнеющее небо. На другом берегу реки Маша увидела такие же ровные каменные площадки, поминальные гхаты, как сказала Галина Николаевна. С одного из них в воду сталкивали остатки прогоревшего костра. Рядом несколько женщин стирали бельё, на мелководье копошились ребятишки. На следующем гхате спала женщина, а около неё расположилась другая, с грудным ребёнком на руках.

Удручённые неудачными поисками, женщины и Джайя побрели обратно к ожидающей их машине. Решили, что сегодня уже невозможно что-то предпринимать. Маша удивлялась себе. Как это она — тихая, скромная, домашняя, совершенно не спортивная — не считать же, на самом деле, её любительские занятия спортом серьёзным делом, смогла пройти по тяжелейшему маршруту Гималаев после схода лавин, не погибнуть, сорвавшись в пропасть, а теперь ещё участвовать в поисках человека, которого она страшилась потерять навсегда.

* * *

Уже затемно приехали на южную окраину Катманду, застроенную одно-двухэтажными домами, утопающими в зелени садов. По — вечернему прохладный воздух был насыщен ароматом цветущих рододендронов, акаций, орхидей. Крепкие приземистые дома стояли прочно и основательно, как будто и не было лежащей в руинах столицы и не плыл по городу сладковатый запах от погребённых под развалинами тел. И уж, конечно, сюда не долетал чёрный дым погребальных костров. Анг Ламу шепнула Маше: — вот что значит жить в районе браминов и чхетри! — та согласно кивнула, но ничего не сказала. Машина остановилась у одноэтажного дома, и водитель уже открывал ворота.

По вымощенной плиткой дорожке, между разросшихся кустов можжевельника, они направились к крыльцу, где их уже ждала женщина — белый передник поверх осточертевшего Маше красного платья. У неё не было сил рассматривать дом и встречавшую их прислугу. Она лишь сложила руки в традиционном приветствии и прошла внутрь вслед за хозяевами. Галина Николаевна уже сидела ни низенькой банкетке, скинув с ног туфли и прислонившись спиной к стене.

Раздался телефонный звонок и Джайя, коротко поговорив, хмуро сказал: — полиция прочесала западную часть трущоб. О пойманном ирбисе никто ничего не знает. — Маша подумала, что едва ли шудра встречают полицейских с распростёртыми объятиями. Её мысль озвучила хозяйка. Она скептически сказала:

— я думаю, даже если кто-то что-то видел или слышал, он ничего не скажет полицейским. Скорее всего, люди попрятались по домам. Нам не на кого надеяться, кроме самих себя. Правда, я просила женщин отправить детей постарше заглянуть в заброшенные тупики и дома.

Джамайя коротко кивнул: — завтра с утра мы закончим с северной частью и попробуем пройтись там, где побывала полиция, — он посмотрел на Машу и Анг Ламу: — я думаю, вам обеим нужно остаться дома. Мария, вы выглядите очень плохо, вам просто необходимо отдохнуть!

— Нет! Я не останусь! — Маша отрицательно покачала головой, — чем больше людей, тем лучше. А ты, Анг Ламу?

— Я с вами! — спорить никто не стал.

* * *

Дом чхетри Пракаш Малла не поразил Машу роскошью и богатством. Их просто не было. А ещё в доме не было света. Галина Николаевна сказала, что землетрясение разрушило линии электропередач. Удобная мебель для занятых людей была не новой, довольно потёртой, на полу большие шерстяные ковры, как всегда — яркие, с цветочным или геометрическим орнаментом. Хозяин, едва переодевшись в длинную домашнюю рубаху и просторные штаны вышел в заднюю дверь, и вскоре где-то за домом затарахтел генератор, а в кухне, где они все собрались, загорелся свет.

Хлопнула входная дверь, и на пороге появилась девушка — Маша с интересом смотрела на неё: круглое личико с ямочками на щеках, курносый носик, улыбчивый рот и пшенично-русые, коротко остриженные волосы. Типичная русская девчонка из глубинки. При виде чужих людей она согнала улыбку с лица, чинно приложила руки-лодочки ко лбу. Маше стало смешно, улыбаясь, она сказала: — здравствуйте! Вы, наверно, сестра Сантоша?

У той восторженно распахнулись глаза:

— О-о, вы русская??

Галина Николаевна кивнула дочери:

— Майя, знакомься, Мария приехала из России.

Та, улыбнувшись Маше, повернулась к Анг Ламу:

— А вы кто?

Невозмутимая шерпа односложно ответила:

— Я — вайшья.

У девчонки в презрительной гримаске дёрнулось лицо, но под строгим взглядом матери, она нехотя улыбнулась Анг Ламу.

Вернулся Джайя и сказал, что теперь можно идти и смыть пыль, он включил водонагреватели и насос, качающий воду из скважины. Женщина в красном платье, её звали Шилангма, проводила Машу в комнату, где ей предстояло спать, показала дверь в конце коридора — там были ванна и туалет. Улыбаясь, на плохом английском, пояснила: — это комната господина Сантоша, когда он ночует у родителей. В шкафу есть чистые полотенца, а постель я вам перестелила. Госпожа велела принести вам что-то из её одежды и спросить, требуется ли и бельё?

О-о, Маше даже не верилось, что она сможет хорошенько вымыться и сменить грязную пропотевшую одежду. Про своё бельё она даже думать не могла без омерзения. Какое счастье, что Галина Николаевна всё поняла и сама предложила свои вещи. Ещё днём она рассказала ей и Джайе предысторию своего появления в госпитале. Галина Николаевна ахала, всплёскивала руками и откровенно жалела Машу, «такую хрупкую, тоненькую былиночку, которой пришлось преодолеть перевал Лантаг после схода лавин, когда не всякий проводник решится на такое». Она громко восхищалась шерпой, и та чуть розовела от удовольствия. Супруги с грустью восприняли её рассказ о разрушениях и жертвах в Солу Кхумбу, но было видно, что они гордятся сыном, который в одиночку боролся за жизнь людей.

Маша забрала принесённую Шилангмой одежду и отправилась в ванную. В коридоре встретила Галину Николаевну. Та, увидев, что женщина идёт босиком, понимающе улыбнулась: — ноги устали, да? Могу предложить вам шлёпанцы. Мы все в них ходим, когда нет дождей. — Вскоре Шилангма принесла означенную обувку — обычные пляжные пантолеты и пригласила в кухню, на ужин.

Но, прежде чем идти ужинать, Маша прошлась по комнате, касаясь пальцами слегка пыльной поверхности прикроватной тумбочки и ноутбука на ней, открыла дверцу шкафа и, чуть помедлив, уткнулась лицом в небрежно уложенную стопку разноцветных футболок. Они были выстиранными, но всё равно от них пахло Сантошем, и она постояла некоторое время, сдерживая слёзы. Но нужно идти к хозяевам. Она только сейчас поняла, что сегодня весь день толком и не ела.

На кухне Галина Николаевна, Джайя и их дочь сидели за большим столом, но шерпы не было, и Маша спросила, где Анг Ламу. Майя опять скривилась, а хозяйка, хмурясь, ответила: — понимаете, Маша, она — вайшья, а, значит, не может сидеть за одним столом с чхетри. Но вы не беспокойтесь, она тоже вымылась, поужинала вместе с Шилангмой и сейчас, наверно, уже спит. — Маша помнила, как Сантош строго предупреждал её, чтобы она не ела вместе с семьёй Джамтан, но уже забыла об этом. Ей казалось, что в городе люди не должны быть столь привержены традициям, но вот поди ж ты, даже девчонка морщит нос. Она вздохнула: — со своим уставом, да в чужой монастырь… Кажется, Анг Ламу не обижается и относится к этому вполне спокойно.

Поздний ужин был восхитительным. Наконец-то Маша до отвала наелась обычного борща, потом съела куриную ножку с тушёными овощами, запила всё нормальным сладким свежезаваренным чаем, который можно пить, а не есть ложкой. Джайя с интересом наблюдал за ней. Она смущённо улыбнулась: — какая-то я голодная сегодня! — вспомнила: — а где же вы храните продукты, если электричества нет?

— У нас хороший холодильник, — хозяин довольно отодвинул пустую тарелку, налил себе из кувшина сок манго, — до вечера он держит холод, а потом я приезжаю домой и включаю на всю ночь генератор.

Майя, которую уже посвятили во все подробности, подпрыгивала от нетерпения, но под строгим взглядом отца, не решалась вмешиваться в общий разговор. Наконец, она не выдержала: — папа, а можно мне с вами завтра? Ну и пропущу в колледже один день, ничего страшного!

— Нет, — мать недовольно смотрела на неё, — нам нужно обойти кварталы шудра, а ты не умеешь себя вести с людьми из низших каст! Мне было стыдно за тебя сегодня. Если бы не эта женщина, Анг Ламу, мы ничего бы не узнали о том, что Сантошу грозит опасность. Так что тебе не мешало бы быть с ней поприветливей! — девчонка фыркнула, но ничего не сказала, а родители, не обращая больше на неё внимания, принялись обсуждать завтрашние поиски.

* * *

Подушка пахла Сантошем. Его запах неуловимо пробивался сквозь аромат чистых накрахмаленных простыней, каждая вещь несла на себе следы его прикосновения. Перед тем, как лечь спать, Маша подошла к книжному шкафу, занимающему половину стены, открыла застеклённые дверцы. Полки, в три ряда заставленные книгами по медицине. Некоторые затёрты, на страницах пометки быстрым корявым почерком. Английский, русский, латынь. Толстые потрёпанные справочники: Харрисона, фармакологии, дифференциальной диагностики, фирм и компаний, выпускающих медицинское оборудование; монографии, материалы международных научных симпозиумов. В перечне докладчиков на одном из них — С. Пракаш Малла.

Несмотря на усталость, она долго не могла уснуть. Опять думалось о Сантоше. Днём тревога о нём отступила на второй план, лишь напоминала о себе неутихающей, ноющей болью, но ночью она накрыла в полную силу, вытеснив иные мысли. Стоило закрыть глаза, как она видела громадного красавца-ирбиса, горделиво озирающего с вершины скалы заснеженные пики. А потом Сантош, сосредоточенно склонившийся над раненым малышом, с неприязнью глядящий на Вольдемара, а затем, с насмешливой улыбкой — на неё. Его неожиданное предложение о замужестве, её смущение и растерянность и он, серьёзно ждущий ответа.

* * *

Ей казалось, что она только сомкнула глаза, но голос Шилангмы выдернул её из сна: — госпожа, хозяин спрашивает, поедете вы с ними, или останетесь отдыхать?

Маша рывком села на постели, с трудом соображая, где находится: — нет-нет, я еду с ними!

— Тогда я передам, что вы скоро придёте завтракать, — женщина ушла, а Маша спешно отправилась умываться.

За завтраком она всё же осмелилась попросить у Джайи мобильник, чтобы позвонить домой. Мама заплакала, как только услышала её голос. Немного успокоившись, рассказала, что членов экспедиции считают погибшими, в их поисках было отказано. Маше было неудобно слишком долго разговаривать по чужому телефону, поэтому она пообещала позвонить, как только появится возможность. Он надеялась, что, добравшись до Катманду, Марк Авдеевич сможет снять в банке какую-то сумму на расходы экспедиции.

Вчерашний джип уже стоял у ворот. Они погрузили в него небольшой чемоданчик Джайи, сумку с мужской одеждой, пятилитровую бутыль с питьевой водой. Наличие одежды позволяло надеяться, что Сантош будет найден.

Они вновь шли между лачугами, и опять у дверей стояли и сидели люди. Маше казалось, что они так и не уходили, праздно проводя время и провожая незнакомцев равнодушными взглядами. Она со страхом думала, что они опять идут в сторону реки, к погребальному храму Паушпатинатх, но вскоре они свернули. Незадолго до обеда их догнала женщина в оранжевом ярком платье, с многочисленными тяжёлыми бусами, босиком. Сзади весело бежали несколько сорванцов разного возраста. Догнав Машу и Анг Ламу, идущих последними, женщина возбуждённо закричала: — стойте! Мои дети нашли его! — немедленно все остановились, окружили женщину: — госпожа Гала, мои дети нашли ирбиса! Вот Бхим, он расскажет, где его прячут!

Десятилетний Бхим, чумазый, босоногий, с озорными чёрными глазами торопясь и захлёбываясь словами рассказал, что сегодня с утра он и два его брата, Тхапа и Сингх, — он обнял за плечи двух застенчивых малышей лет четырёх-пяти, пошли искать ирбиса, потому что мама сказала, что он — сын белокожей госпожи с жёлтыми волосами, которая когда-то спасла её от смерти.

Джайя вопросительно посмотрел на жену, и она потихоньку шепнула ему: — неправильное предлежание плода.

Кое-как, с помощью матери и Анг Ламы, с которой было, всё же, не так страшно разговаривать, как с чистыми и красивыми чхетри, мальчишки сообщили, что здесь, недалеко, имеется заброшенный тупик, где давно никто не живёт. Они раньше там играли, но потом нашли другие интересные места. Сегодня утром они увидели, как в тупик свернул старый Бхупал. Он шёл украдкой и оглядывался, поэтому они отправили проследить за ним младшего, Тхапу. Бхим гордо вытолкнул перед собой малыша, с наслаждением сосущего палец и с любопытством маленького зверька разглядывающего незнакомых людей. Тхапа шёл за стариком до самого его дома, а потом даже догадался заглянуть через дырявый забор. Он увидел ящик с решёткой, а внутри лежит большой пятнистый зверь. Тхапа испугался и убежал, но он рассказал, в каком доме живёт Бхупал, и они могут показать его госпоже и другим людям.

Во всё время рассказа Маша не находила себе места, но прежде чем идти, Джайя достал телефон. Кажется, он звонил в полицию. Только после этого все двинулись за маленькими проводниками и их матерью.

* * *

Тупик оказался отменно грязным и вонючим. Узкий извилистый проход между покосившимися лачугами был завален битым стеклом, ржавым железом, пластиковыми бутылками и горами гниющих овощей. Очевидно, что обитатели близлежащих домов носили сюда всё, что требовалось выбросить и превратили тупик в небольшую свалку.

Некоторые лачуги имели подобие забора, к одному из них Бхим с братьями и привели Машу и её спутников. Забор был составлен из кусов шифера, множества чёрных гнилых досок и нескольких ржавых и гнутых листов железа. Поверх всего этого было напутано довольно много колючей проволоки, так что Маша с осторожностью прильнула глазом к одной из дыр между досками. Прямо перед собой она увидела довольно большой ящик, сколоченный из толстых досок. Вместо боковой стенки у него стояла металлическая решётка, которая, кажется, должна открываться, потому что сбоку висел обычный амбарный замок. А в ящике… Маша задохнулась, до крови прикусила губу, удерживая крик, — на земляном полу лежал снежный барс. Зверь спал. Едва заметно вздымался его бок, и тогда было видно, что он очень истощён, грязная свалявшаяся шерсть висела клочьями, а лапы туго стянуты верёвкой.

Она вцепилась в доску и изо всех сил рванула её. Доска затрещала, но не поддалась. Побледневший Джайя глухо сказал: — не нужно, Маша, сейчас мы заставим хозяина нас впустить. — Оторвавшаяся от щели в заборе Галина Николаевна взяла её за руку, обняв, прижала к себе. Маша почувствовала, как та плачет. Анг Ламу с деловым видом осматривала нагромождение досок, железа и шифера, прикидывая возможность проникнуть внутрь. Женщина, подхватив младшего на руки, потихоньку отступала из тупика, двое остальных нехотя, всё время оглядываясь, потянулись за ней.

Джайя яростно забарабанил в дверь кулаком. За нею послышались шаркающие шаги и на пороге, подслеповато щурясь, появился худой морщинистый старик с шапочкой-топи на лысой макушке. Увидев перед собой хорошо одетых людей, он принялся торопливо кланяться, приложив руки-лодочки ко лбу. — Впусти нас и дай ключ от клетки с барсом, — Джамайя был высокомерен и холоден.

Старик выпрямился, униженно забормотал: — нет-нет, господин, мне запрещено впускать сюда людей. Барс болеет бешенством и его хозяин хочет его усыпить! — он стоял в дверях и было видно, что не собирается их впускать.

Маша пробормотала: — Джайя может его одним пальцем отодвинуть! Старик и до плеча ему не достаёт. И вообще, дунь на него, и он упадёт!

— Старик — шудра, неприкасаемый. Джайя не может до него дотронуться, — Галина Николаевна поморщилась, — обычно он не обращает на это внимания, но тут старик специально подчёркивает, что он — «грязный». — Маша шагнула вперёд, собираясь оттолкнуть загородившего дверь старика, но её опередила Анг Ламу:

— ну-ка, подвинься, — она бесцеремонно отёрла его плечом и прошла внутрь. Встревоженно забормотав что-то, он бросился за ней. Джайя, Маша и Галина Николаевна кинулись следом.

Узкий тёмный коридорчик вёл прямо во двор. Джайя в два прыжка оказался у клетки. Анг Ламу уже дёргала замок: — без ключа нам его не открыть!

Маша подбежала к клетке, в отчаянии затрясла сетку двумя руками: — Сантош! Сантош! Очнись! Мы пришли за тобой, Сантош! — обернувшись, увидела, как Галина Николаевна бежит за стариком, который торопливо что-то говорит в мобильник.

Маша металась между Джайей с Анг Ламу, которые пытались взломать клетку, и Галиной Николаевной, уговаривающей старика отдать ключ. Тот упорствовал и ссылался на то, что ключа у него нет. Клетка не поддавалась, и тогда рассвирепевший Джайя схватил старика за плечи: — я убью тебя, мерзавец! Ты такой же преступник, как и твой хозяин! — старик заплакал и попытался встать на колени:

— убей, господин, потому что, если я отдам тебе ключ, они всё равно убьют меня! Старый Бхупал продал свою жизнь за две рупии, которые они мне обещали, после того, как увезут ирбиса!

Маша не хотела наблюдать за продолжением тяжёлой сцены. Она подошла к Анг Ламу: — слушай, а давай, пойдём в эту лачугу и сами поищем ключ. Я не думаю, что у старика там много шкафов, куда можно его спрятать.

— Пойдём! — Анг Ламу рванула бегом к двери, Маша — следом за ней.

В домишке была одна комната. На полу брошена тонкая засаленная ватная подстилка, другая свёрнута валиком вместо подушки. На стене длинная полка, заставленная посудой: мятый железный чайник, несколько глиняных кружек с отколотыми краями, щербатая керамическая миска, алюминиевая кастрюлька с одной ручкой. В углу большая куча хлама: пластиковые бутылки, какое-то железо, разноцветные грязные тряпки. Маша пошла вдоль полки, методично заглядывая в каждую посудину. Анг Ламу ногой разбросала убогую постель, потом присела на корточки перед мусором, принялась чем-то греметь. Повернувшись на её возглас, Маша увидела, как подруга вытаскивает из кучи длинную арматуру, на конце которой болтается кусок затвердевшего бетона. Едва ли и сам старик мог сказать, с какой целью он притащил тяжёлую железяку из развалин какого-то здания.

— Ты думаешь, мы сможем сломать замок? — Маша с сомнением смотрела арматуру.

— Не замок. Дужку не переломить, но сетку порвать будет можно, я думаю, — Анг Ламу была настроена очень решительно. Они бегом вернулись во двор, где перед клеткой со спящим барсом родители Сантоша уговорами и убеждением пытались воздействовать на упрямого старика. Маша с трудом сдерживала слёзы, глядя на неподвижно лежащего, ни на что не реагирующего барса. Она с ужасом думала, что они могли опоздать, и Сантош навсегда останется в звериной шкуре. Кажется, что Галина Николаевна думала также: она всё время плакала и уже несколько раз тайком глотала какие-то таблетки.

Джайя догадался об их замысле. Он выхватил арматуру из рук Анг Ламу и, нахмурившись, посмотрел на замок. Потом решительно просунул железяку в ячейку сетки и потянул на себя. Но порвать толстую проволоку не удалось. Тогда Анг Ламу предложила протолкнуть арматуру через несколько ячеек, чтобы второй конец вылез наружу. Они с Джайей возились, сбивая в кровь пальцы, у сетки, а старик, ругаясь и плача пытался им помешать. Маша вцепилась в сетку и тянула её к себе, хотя и понимала, что её помощь ничтожна. Она просто не могла стоять в стороне! Наконец сетка подалась, видимо, в одной из ячеек проволока проржавела. Ещё чуть-чуть — лопнуло сразу несколько ячеек. Обрадованные, они продолжали рвать её, и она неохотно и понемногу поддавалась. Галина Николаевна настойчиво звала Сантоша, но барс не шевелился и Маша боялась, что им не удастся его разбудить.

Наконец, отверстие стало таким, что она смогла просунуть в клетку голову, а затем, оставляя клочки платья на острой проволоке разорванных ячеек, ей удалось пролезть внутрь.

Она бросилась к зверю, упав перед ним на колени обхватила руками большую лобастую голову: — Сантош! Сантош! Проснись, прошу тебя, Сантош!! — она изо всех сил трясла его — он оставался недвижим.

Наконец, Маша услышала настойчивый голос Джайи: — Мария, послушайте меня! Мария! — кажется, он давно звал её. Она подняла заплаканное лицо, посмотрела на оставленных ею людей. Они столпились у дыры, встревоженно глядя на неё: — Мария, возьмите у меня нож, разрежьте верёвки на лапах! — она поняла, что никто из них не в состоянии пролезть в маленькое отверстие, которое Анг Ламу пыталась расширить.

Маша метнулась к сетке, схватила протянутый нож и, вернувшись, принялась торопливо резать верёвку, стягивающую лапы барса. Она глубоко впилась в плоть, и Маше с трудом удавалось подсунуть палец, чтобы немного её приподнять. Ещё несколько минут, и верёвки упали, а барс дёрнул лапами. Очевидно, приток крови к пережатым конечностям создавал неприятные ощущения. Она принялась разминать лапы, и зверь тихо, утробно зарычал.

— Берегитесь, Маша! Сейчас Сантош не контролирует себя! — Джайя изо всех сил старался протиснуться в клетку сквозь дыру, но она была слишком мала. Неожиданно за забором послышались голоса, дверь в дом распахнулась, и во двор выбежал багровый от злости Джим Корнер, а с ним улыбающийся, как всегда, Ашвин и ещё двое непальцев. Сзади плёлся, прячась за их спины, старик-хозяин.

— Как вы смеете! Этот зверь — моя собственность! На его вывоз в Великобританию у меня имеется разрешение! — англичанин выхватил из рук Ашвина папку и потряс ею над головой.

— Так у него бешенство и его нужно усыпить, или он здоров и вы собираетесь вывезти его из страны? — Джайя зло смотрел на мужчину.

— Какое ещё бешенство!? Что вы выдумываете!? — англичанин выдернул из рук старика ключ и теперь лихорадочно торопился открыть замок.

— Ну уж нет! — Маша упала на барса, плотно прижавшись к нему всем телом, обхватила его за мощную шею, — нет!! Не отдам!! — пахло грязной шерстью, зверем; она чувствовала, что под шкурой совсем не было мышц, а лишь кости, так сильно он похудел. Джим Корнер, пыхтя, вцепился в её плечи, стараясь оторвать от спящего ирбиса. Она бросила отчаянный взгляд на Джайю, но его крепко держали двое непальцев, а перед женщинами стоял, криво усмехаясь, Ашвин. Маша, не глядя, пнула ногой, попала, но, к сожалению, вреда от пантолет немного, англичанин даже не поморщился, с силой отдирая её от Сантоша. И тогда она от всей души, отчаянно завизжала…

* * *

Вязкая чернота затопила его сознание, но вот какие-то раздражающие звуки пробились сквозь неё. Голос звал, о чём-то просил, плакал и умолял. Этот голос затрагивал что-то сокровенное в человеке, не давал окончательно погаснуть его душе, тревожил и звал на помощь. Человек рванулся из усыпляющих мягких объятий черноты и страшная боль пронзила всё его тело..

* * *

Мужчина опять грубо схватил её, и вдруг отшатнулся, выругавшись. А Маша почувствовала, что изо всех сил обнимает за шею абсолютно голого худого и грязного Сантоша.

С грохотом и треском упал забор, и больше десятка полицейских ввалились во двор, окружили Ашвина и его помощников. Англичанин вышел из клетки, надменно посмотрел на офицера: — в чём дело, уважаемые? По кому праву вы вламываетесь в принадлежащее мне жилище?

А Машу как прорвало. Она покрывала грязное лицо Сантоша поцелуями. Захлёбываясь слезами шептала: — господи, Сантош, ты вернулся!! Я думала… думала… — она плакала, не в силах остановиться. Напряжение многих дней отпустило её и теперь она была счастлива, не смотря ни на что. Сантош, лёжа на земле, прижимал её к себе исхудавшими руками, гладил по волосам и, целуя, тихо смеялся:

— всё, милая, всё, моя хорошая, я тоже рад, что вернулся. Ты визжала так, что чуткий зверь почти оглох! И, знаешь, это уже стало традицией, я встречаюсь с тобой, будучи голышом! А вот ты всегда одета, — и шепнул на ухо: — к моему большому сожалению!

Тем временем офицер-непалец не менее надменно отвечал англичанину: — вы обвиняетесь в причинении вреда гражданину Непала, которого похитили, содержали в клетке и пытались вывезти за пределы страны.

Англичанин расхохотался: — и чем вы докажете ваши обвинения?

— Свидетельскими показаниями, — холодно ответил полицейский. А Машу, вдруг, осенило, что она уже слышала этот голос. Она повернула голову и встретилась взглядом… с Таши! Их первый проводник, не желающий вести в горы женщину, оказался офицером полиции! Она смотрела на него во все глаза, а он, усмехнувшись, отвернулся и махнул рукой подчинённым: — в машину их всех! Да наручники на Ашвина не забудьте надеть, он от нас уже убегал, помнится. А вас, господин Корнер, я прошу в мою машину. В участке вас уже ожидает первый секретарь вашего посольства. — Помрачневший англичанин молча двинулся через дыру в заборе на улицу, а Таши, о чём-то переговорив с Джайей, пошёл следом.

Наконец, спасатели и спасённый остались одни. Голый Сантош так и сидел на земле в обнимку с Машей. Подошедшие Джайя и Галина Николаевна принялись доставать из сумки одежду, но прежде обняли сына, и мать опять заплакала.

Глава 15

Пока одели Сантоша, пока добрели до оставленной машины — Маша почти успокоилась и пришла в себя. Джайя и Галина Николаевна спрашивали сына о похищении, но он не мог ничего рассказать. Помнил лишь, как бежал по тропе, погребённой под лавиной, а затем — темнота. Анг Ламу опять сказала, что в ибриса выстрелили издалека, людей он не видел и не учуял. Она, кстати, выглядела расстроенной и чем-то удручённой. Маша потянула её за руку, и они немного отстали: — что с тобой? Тебя Ашвин чем-то напугал?

Та скривилась: — он пригрозил, что так просто мне это с рук не сойдёт и больше ни один проводник не захочет иметь со мной дела. Маша, я умею только носить грузы! Если я не буду ходить с туристами в Гималаи, моя семья умрёт с голоду.

— Подожди, не расстраивайся, мы что-нибудь придумаем. В конце концов, если бы не ты, то Сантош бы погиб. Так что его родители обязательно помогут тебе. — Та с сомнением покачала головой, но ничего не ответила.

С пронзительным визгом Майя, едва машина остановилась перед домом, бросилась на шею брату, брезгливо сморщила нос: — фу-у, Сантош, от тебя плохо пахнет!

Он похлопал её по спине: — ещё бы! Сейчас мне, первым делом, требуется ванна, а потом я, мне кажется, съел бы даже слона!

Женщины захлопотали вокруг спасённого, а Маша, вдруг, почувствовала себя ненужной. Что же, она сделала всё, что смогла. Теперь нужно дождаться Марка Авдеевича и отправляться домой. Только непонятно, что с Вольдемаром. Его не было с англичанином, но на вертолёте они улетели вместе, да и в поимке Сантоша он тоже принимал участие. Она вздохнула, подумав, что вот и кончилось её романтическое увлечение экзотическим мужчиной, который умеет превращаться в такого же экзотического зверя и который в шутку предложил ей стать его женой. Ей было грустно и одиноко. Она услышала шаги и подняла голову, сморгнув предательские слёзы. Улыбаясь, в гостиную вошла Галина Николаевна: — ну вот, Сантош отправлен в ванную, Джайя сейчас осмотрит его, а мы с вами идём на кухню и думаем о том, чем станем обедать! — она внимательно посмотрела на Машу, заметила следы слёз, ласково и встревоженно спросила: — а, может быть, вы отдохнёте, пока я накрываю на стол? Похоже, мы измучили вас, Маша, своими проблемами! — было видно, что она неловко себя чувствует, и Маша поспешила её успокоить:

— ну что вы, Галина Николаевна, вы нисколько меня не измучили. Наоборот, я очень рада, что Сантош нашёлся! Я с удовольствием вам помогу, только скажите, что нужно делать. — Они отправились на кухню и по дороге хозяйка рассказала, что приготовление пищи целиком и полностью лежит на ней. Их прислуга, Шилангма, относится к касте шудра, а значит, они не могут есть то, что она приготовит. Маша не уставала удивляться кастовым заморочкам непальцев, о чём тут же и сказала Галине Николаевне.

— Что поделаешь, я привыкла, — улыбнулась та. — Мне-то всё равно, а вот Джайя и дети сочтут себя осквернёнными, если нечаянно съедят что-то, приготовленное шудрой. Да ей и так работы хватает. Стирка, уборка, глажение… Мы с Джайей появляемся дома только вечером, а после землетрясения вообще ночевали в госпитале. Теперь вот Шилангме ещё работы добавится: Сантош будет жить у нас, потому что его квартира в городе разрушена.

— А разве он не с вами жил? — Маша удивилась, потому что комната, в которой её поселили, носила следы его постоянного присутствия, — кстати, мне наверно, надо куда-то перебираться, раз он вернулся?

Хозяйка, открыв дверцу холодильника, принялась доставать продукты. Рассеянно ответила:

— Сантошу Шилангма постелила в соседней с вами комнате. Какая ему разница, где он будет спать. Сейчас пообедает и отец уложит его в постель. Они уже поспорили по этому поводу. А, да, у него была квартира в Катманду, но дом полностью разрушен. Все двенадцать этажей лежат в развалинах, так что ему придётся жить у нас.

На кухню вошёл Джайя, а следом за ним — Сантош. Он был ещё бледен, но уже не выглядел больным. Вымытый, чисто выбритый, он улыбался и даже подмигнул Маше украдкой от родителей. Она смутилась и тоже не смогла сдержать улыбку. Всё же как замечательно, что всё окончилось хорошо! Джайя озабоченно сказал: — они накачивали его снотворным, а поддерживали, кажется, глюкозой и витаминами. У него на шее здоровенный кровоподтёк. — Маша и сама уже заметила у Сантоша сбоку, под ухом, багровый синяк, — надо бы сделать анализ крови и вообще обследовать его… — Мать согласно кивнула, а Сантош скривился:

— папа, всё хорошо, я себя нормально чувствую, только небольшая слабость ещё сохраняется! При нынешнем положении нельзя отвлекаться от помощи действительно нуждающимся!

— Ладно, посмотрим, — отец нахмурился, — вечером приедет Таши, послушаем, что он расскажет.

Маша задумчиво сказала: — а я думала, что Таши простой проводник. Он ведь нас сопровождал до Кагбени. А до этого отговаривал от поисков Солу Кхумбу. И вообще, он мне показался таким… неотёсанным… грубым…

— Да, тот ещё артист! Я его давно знаю. Он всё иностранцам голову морочит! — засмеялся Джайя.

Вскоре подошла Майя, и за стол сели весёлой дружной компанией. Только вот Анг Ламу не было с ними. От этого Маша чувствовала некоторую неловкость. Она понимала, что ни шерпа, ни хозяева не видели в кастовом делении ничего особенного, но принять это было нелегко. Чтобы хоть как-то компенсировать свою гипотетическую вину перед подругой, она прямо тут же, за столом, рассказала об угрозах Ашвина. Галина Николаевна вопросительно посмотрела на мужа: — что мы могли бы сделать для неё, Джайя? Страшно подумать, что было бы, если бы не эта храбрая женщина! Может быть, деньги?

— Простите, — вмешалась Маша, — но я думаю, ей нужна работа. Деньги рано или поздно закончатся, а если Анг Ламу не найдёт работы…

— Мария права, — решительно сказал Сантош, — шерпу надо куда-то устроить. Я думаю, ей подошло бы какое-нибудь туристическое агентство. А с Ашвином я посчитаюсь сам. — мать тревожно глянула на него, он криво ухмыльнулся: — в горах часты сходы лавин, да и камнепады бывают.

— Думаю, лавины не потребуются, — спокойно сказал Джайя, потянув к себе на тарелку кусок сладкого пирога, — насколько я знаю Таши, из тюрьмы Ашвин выйдет нескоро.

К удивлению Маши, девчонка в разговор не влезала, лишь поглядывала на родителей и брата а, закончив с десертом, пожелала всем приятного аппетита и быстренько выскочила из-за стола. Сантош проводил её удивлённым взглядом: — что случилось с нашей болтушкой?

— Влюбилась. — коротко ответила мать.

Джайя нахмурился:

— Гала, ей только семнадцать. Какая любовь?

— Не бойся, ты знаешь этого юношу, — она похлопала мужа по руке, — поговорим потом, после обеда.

— Н-да-а, — задумчиво протянул Сантош, пристально глядя на Машу. Она опустила глаза под его тяжёлым, потемневшим взглядом, в груди сладко защемило, к щекам прилила кровь. Он заметил её смущение, усмехнулся и отвёл глаза.

После обеда она решила подремать и прилегла, не раздеваясь, на кровать. Но отдохнуть не удалось. Коротко стукнув, в комнату вошёл Сантош, уверенно сел в кресло, спокойно и серьёзно глядя Маше в глаза, спросил:

— Что ты решила?

Она сделала вид, что не поняла:

— О чём ты?

У него дёрнулся, в намёке на улыбку, уголок рта:

— Мария, не юли, ты знаешь, о чём я спрашиваю тебя.

Маша уже сидела на кровати:

— Сантош, ты же не любишь меня!? Зачем я тебе?

Он раздражённо нахмурился:

— Что такое любовь, Мария? Ты можешь сказать? Если мне всё время хочется видеть тебя, твою улыбку, твои глаза, слышать твой голос — это любовь? Если там, в темноте, не в силах совладать со своим зверем, я цеплялся, как за соломинку, за память о тебе, и это меня спасло, — это любовь? — он настойчиво смотрел ей в лицо, а она, не зная, что сказать, опустила глаза. Наступила тишина. Потом он тяжело поднялся и молча вышел. Зло подумал, что ещё не сказал ей, как часто в последнее время представлял, что раздевает её, сминает, сжимает в объятиях, с жадностью упивается сладостью губ и с радостью и торжеством наблюдает, как томной поволокой подёрнуты её глаза, когда он нетерпеливо входит в неё и их тела содрогаются в едином сладострастном порыве.

* * *

Вечером пришёл Таши и, глядя на него, Маша верила и не верила своим глазам. Куда девался тот туповатый и бесцеремонный проводник? В гостиной вошёл мужчина с умным, цепким взглядом чёрных глаз. Мундир полицейского офицера сидел на нём как влитой, щёгольски и привычно. Джайя и Сантош поднялись к нему навстречу, с улыбкой, по-европейски, обменялись рукопожатиями. Старший Пракаш Малла сказал: — знакомьтесь, Мария, уорент-офицер первого класса Таши Притхви Нарайян. Таши — чхетри.

— Э-э, добрый вечер, господин Таши, — растерянно произнесла Маша. Тот, ухмыльнувшись, приложил руки-лодочки ко лбу, слегка поклонился:

— госпожа Мария, я понимаю ваше замешательство. Наверно, у вас сложилось обо мне неблагоприятное впечатление, поэтому прошу простить проводника Таши за грубость! — он улыбался, глядя на неё, и Маше ничего не оставалось, как пробормотать:

— наверно, вы были вынуждены так себя вести, я понимаю…

Он серьёзно кивнул: — да, госпожа. Никто не должен был догадаться, что я — офицер полиции. Собственно, в Дхулитхеле я известен именно как проводник. Дело в том, что в этом городе орудует группа лиц, промышляющих добычей редких, охраняемых государством, животных. — Маша покосилась на Сантоша, поймала его взгляд и не удержалась от улыбки. Тот, в ответ, скорчил зверскую рожу, — на неё работают несколько проводников, в том числе и Ашвин. Понятно, что проводники знают в горах тайные тропы, пещеры, где звери могут скрываться, ну и безопасные подходы к ним. До недавнего времени Солу Кхумбу была для них недосягаема. Жители встречали редких чужаков на подходах к деревне, и быстро выпроваживали их обратно. Понятно, что они не хотели, чтобы сведения об оборотнях стали широко известны. Попытки проникнуть в тайну Солу Кхумбу успешно пресекались, и даже Ашвину не удавалось там побывать. Появление вашей экспедиции, явный интерес к деревне всполошили преступников. Ну, а руководство полиции решило использовать этот случай, чтобы взять их на месте преступления. Я довёл вас до Кагбени, где, позднее, появился Ашвин. Один из его носильщиков работал на полицию. К сожалению, неожиданная катастрофа спутала наши планы. Кроме того, мы никак не ожидали, что Джим Корнер, известная личность в полицейских кругах, явится лично. Видать, соблазнился потрясающей возможностью заполучить и вывезти в Англию настоящего оборотня. — Маша сама не заметила, как крепко стиснула на коленях сомкнутые руки. Она заново переживала весь ужас своих бессонных ночей, когда думала о том, какая страшная участь ожидает Сантоша. Он понял, о чём она думает, нахмурившись, пересел рядом с ней на диван и шепнул на ухо:

— я рад, что ты волнуешься обо мне. Выходит, я тебе немножко-то нравлюсь? — пользуясь тем, что все были заняты разговором с Таши, он подхватил губами прядку её волос на виске, тихонько потянул. Она резко повернула голову и совсем близко увидела тёплые карие глаза, заметила, как он сильно потянул носом, вдыхая её запах. Маша постаралась незаметно отодвинуться. Ей было неловко перед его родителями и Таши.

Офицер продолжал: — теперь Ашвин и те, кто помогал ему, предстанут перед судом. К сожалению, англичанина мы привлечь не сможем. Из полицейского участка его увезли в посольство Великобритании, откуда он будет отправлен домой, как только заработает аэропорт.

— А Вольдемар? — Маша просто не могла не поинтересоваться судьбой соотечественника. Рядом хмыкнул Сантош, но она не обратила на него внимания.

— Молодой человек поступил очень предусмотрительно, заблаговременно скрывшись в российском посольстве. Англичанина мы смогли допросить, хотя ничего интересного он не сообщил. Оказывается, ни о каком оборотне он слыхом не слыхивал, приехал посмотреть на пойманного снежного барса, но вместо него увидел грязного голого мужика, — Таши удручённо покачал головой, — он откровенно издевался над нами, а мы бессильны что-либо предпринять. Правда, Ашвин и его помощники много чего порассказали, но англичанин просто рассмеялся нам в лицо, когда мы зачитали ему их показания. Так что… — Таши виновато развёл руками, — ещё я хотел бы попросить вас, Анг Ламу, — он перевёл взгляд на шерпу, и та сжалась в кресле, — зайти в участок и поделиться с нами известными вам фактами. — та молча, испуганно кивнула, а Маша спокойно сказала:

— мы вместе придём, можно? — На том и порешили.

Её несказанно удивлял тот факт, что никто не считал существование барса-оборотня чем-то необычным. Она вспомнила своё изумление и отказ верить собственным глазам и, тихонько ткнув Сантоша локтем в бок, спросила: — а почему о вашей семейке ничего неизвестно в научных кругах? И вообще: никто не удивляется тому, что человек мгновенно превращается в зверя? Вон даже полицейский сидит и невозмутимо рассуждает об оборотнях!?

Сантош опять склонился к её уху: — да потому что Непал — очень древняя страна. Наши традиции зарождались вместе с возникновением цивилизации. У нас духи предков общаются со своими потомками и предупреждают их о грядущих неприятностях; наших богов можно просить о помощи и, при принесении соответствующей жертвы, они могут откликнуться и совершить чудо; в Гималаях живут не только барсы-оборотни, но и Снежный человек, и я не раз видел его своими глазами, — он выпрямился, глядя на неё: — ты привыкнешь, Маша, и я надеюсь, полюбишь Непал! — Она лишь покачала головой. Этот невозможный человек уже всё за неё решил.

Таши просидел у них допоздна, но ужинать не остался, легко скользнул в открытую дверь и скрылся в наступающих сумерках.

Насыщенный событиями день подошёл к концу, и Маша поплелась, наконец, в свою, бывшую Сантоша, комнату с единственной мыслью — упасть и не просыпаться до утра. Но надежды не сбылись. Она проснулась ночью, внезапно, как от толчка. На полу, рядом с кроватью, она услышала шумное дыхание, пахло зверем — остро и тревожаще. Она опустила руку и погладила жёсткую густую шерсть, повела выше, на голову. Руку лизнули горячим, влажным и шершавым языком, а через несколько секунд кровать рядом прогнулась под тяжестью тела. — Сантош! Что ты делаешь! Сейчас же уходи! — она попыталась столкнуть его и поняла, что он, как всегда после обращения, обнажён.

Он тихо рассмеялся: — не выгоняй меня, пожалуйста, из собственной комнаты! — не обращая внимания на сопротивление, обнял её, прижал к своему телу, нашёл губами её рот. Она ответила на поцелуй и обняла его, с удовольствием проведя ладонью по гладкой горячей коже спины. Он дышал тяжело, Маша чувствовала его эрекцию и это её смущало. Она попыталась отодвинуть бёдра, но ей не дали. Не прерывая поцелуя, его рука сместилась с её спины на ягодицы, смяла их, сжала, одновременно прижимая её бёдра к пышущему жаром телу. Он оторвался от её губ, шепнул: — ну что же ты такая напряжённая? Тебе неприятно?

Маша не знала, что отвечать. Ей было приятны его поцелуи и прикосновения и, что уж греха таить, ей ужасно нравилось его сильное тело, но угнетала мысль, что она оказалась столь доступной. Он догадался о её терзаниях:

— Не отталкивай меня, милая! Мы не делаем ничего плохого! Я люблю тебя, Маша. Ты не ответила на моё предложение, но я не допущу, чтобы ты уехала! Ведь я тебе нравлюсь, разве не так? Мы поженимся, и ты обязательно полюбишь меня! — Под его торопливый сбивчивый шёпот она и сама не заметила, как очутилась без ночной рубашки и трусиков. Мысленно махнув на всё рукой, она обхватила его за шею:

— Но ты ведь говорил, что не веришь в любовь?

Он смешливо фыркнул, опрокинул её на спину и коленом раздвинул ноги. Едва сдерживаясь, постарался не торопясь проникнуть внутрь:

— Я врал, радость моя. Мне было стыдно сознаться, что я влюбился сразу, как только вытащил из пропасти насмерть перепуганную девчонку! — он с силой, со стоном двинулся внутри неё, она негромко ахнула, выгнулась ему навстречу:

— Но, Сантош, м-м-м, — у меня сознание путается, — протянула она, — но… как же…

— Замолчи, женщина! — опираясь на локти, он подсунул ладони ей под ягодицы. Где-то в глубине её прикоснулся к чувствительной точке, отчего она застонала, подалась к нему навстречу, — почувствуй мою любовь и насладись ею, как я упиваюсь сладостью твоего тела! — Сантош поцелуем заткнул ей рот, и Маша, наконец, расслабилась, полностью отдаваясь ему, чувствуя его силу и нежность, огонь желания, терзающий его, и сама переполняясь нежностью к этому странному, но такому родному мужчине.

* * *

Они лежали, обнявшись и крепко прижимаясь друг к другу. Его дыхание шевелило волосинки на её голове. Иногда он легко касался их губами. Маша сладко дремала, чувствуя, как гибкие пальцы поглаживают её лопатки, прижимая ещё теснее к горячему телу. Он шепнул ей в волосы: — когда ты обнимаешь меня, твои груди так сладко напрягаются, что мне сразу же хочется их поцеловать… — Она лениво фыркнула ему куда-то в шею:

— а когда ты меня обнимаешь, у тебя тоже кое-что напрягается, — он негромко рассмеялся:

— эта штука у меня напрягается даже и без объятий, просто при виде тебя! — помолчав минуту, продолжил: — завтра мы объявим родителям о том, что вступаем в брак. На-днях заработает аэропорт, и тебе нужно слетать за дочерью. Нам придётся жить пока что здесь, моя квартира разрушена.

Маше было лень возражать. Все разговоры впереди, а пока она сонно спросила: — а где я буду работать?

— Работать?! — он насмешливо фыркнул, — ты нигде не будешь работать! Мне не нравится, как живут родители. Порой отец, приезжая вечером с работы, вынужден разогревать себе ужин, потому что мать принимает какие-нибудь срочные роды и является домой ночью.

Маша пробежалась пальцами по его плечу, обвела контур подбородка. Он поймал их губами и слегка прикусил. Она легко вздохнула, потёрлась носом о его щёку: — я ведь не врач, у меня не может случиться ничего непредвиденного. Сантош, я не смогу сидеть всю жизнь в четырёх стенах… Скоро у меня защита, я люблю свою науку и то, чем занимаюсь. Нет, милый, — она с сожалением отодвинулась от него, — свою жизнь я представляю иначе!

Он приподнялся на локте и она увидела, как в темноте блестят его глаза: — Маша, я предлагаю обсудить это позже. Сейчас я слишком счастлив, слишком расслаблен, чтобы связно думать о каких-то проблемах. Мы обо всём поговорим, но — позже. Согласна?

— Конечно, обязательно поговорим, — но она понимала, что переубедить его ей не удастся.

* * *

Утром Маша пришла в ужас, когда обнаружила, что Сантош вольготно расположился в её постели. Он проснулся сразу, стоило ей лишь пошевелиться, по-хозяйски подгрёб её к себе, хриплым со сна голосом сказал: — что-то я утром ещё сильнее тебя люблю, чем вчера вечером. Наверно потому, что отдохнул после своих приключений.

Она упёрлась ладонями ему в грудь, заглянула в нахальные, бесстыжие, смеющиеся глаза: — Сантош! Тебе надо было уйти вечером к себе! Боже, стыд-то какой! А если сюда заглянет кто-то? — Маша принялась отдирать от себя его руки, которые решительно шарили по её телу и — ах! — совершенно не давали сосредоточиться на мысли о неловкости сложившейся ситуации. Не обращая внимания на её слабое сопротивление, он перевернул её на спину, навалился сверху всей тяжестью, пробормотал: — какой ещё, к дэвам, стыд! О чём ты? Сейчас у нас — утренняя эрекция! — ей стало смешно, и хотя она продолжала отбиваться, пока он решительно стаскивал с неё рубашку и трусики, но сил на сопротивление не было, да и желания сопротивляться, откровенно говоря, тоже.

Она сдерживала рвущиеся из груди стоны — так невыносимо сладостно он вторгался в неё, такие глупые и бесстыдно — жаркие слова шептал, задыхаясь от нежности и желания ей на ухо.

Краем сознания Маша отмечала, что в доме уже проснулись: хлопали двери, слышались шаги. К счастью, в её комнату никто войти не пытался.

Они ещё немного полежали, успокаиваясь, настраиваясь на наступающий день.

— Сегодня мне нужно в клинику, отец сказал, что меня ждут, — Сантош нехотя разжал объятия, встал, как был, голый, огляделся в поисках халата, в котором пришёл ночью. Маша с грустью отметила его худобу:

— как сильно ты похудел за этот месяц, Сантош! Хотя, о чём я говорю: слава богу, ты вообще жив и остался человеком… — Он завязал пояс халата и присел к ней на кровать, ласково погладил её по щеке:

— видимо, похитители кололи мне что-то, чтобы не дать мне умереть раньше времени. Но и только. Чем меньше сил у меня оставалось, тем быстрее возобладало бы во мне звериное начало. Я сопротивлялся потому, что мне нужно было ещё сказать тебе, как сильно я тебя люблю, счастье моё. Только эта мысль и удерживала меня от погружения в темноту. — он грустно, чуть улыбаясь, смотрел ей в глаза, и Маша не выдержала — порывисто села, обхватила его за шею, прижалась к его груди, скрывая навернувшиеся слёзы:

— о боже, Сантош, я была в отчаянии! Представляешь, я молилась всем вашим богам, чтобы они спасли тебя!? Мне до сих пор страшно… — Он молча поглаживал её по спине, обнимая, успокаивая, она вдыхала запах его тела, прижимаясь щекой к его щеке чувствовала проступившую за ночь щетину. Он благодарно и тихо поцеловал её за ухом, прошептал:

— мы никогда не расстанемся, любимая. Ты привыкнешь к Непалу и ко мне, мы будем счастливы вместе, верь мне, пожалуйста.

Глава 16

Они спустились на первый этаж и обнаружили, что остались в доме одни. По-прежнему на заднем дворе тарахтел генератор, а, значит, работал и холодильник. Он соорудили себе завтрак из ветчины, яиц, помидор и кофе, уселись за небольшим кухонным столом и некоторое время молча, с улыбкой, смотрели друг другу в глаза. Маша удивлялась той нежности, которую она испытывала к Сантошу. Всё в нём было ей мило и дорого. Хотелось прикоснуться к нему, взять за руку… Он как будто понял, потянулся через стол, накрыл её пальцы ладонью, смущённо сказал: — не хочу расставаться. Не ходи никуда без меня, время сейчас неспокойное. — Она согласно кивнула, спросила:

— ты скоро приедешь?

— Не знаю. — посмотрел виновато: — сама знаешь, сколько раненых было только в одной Солу Кхумбу. В Катманду, конечно, самый тяжёлый период миновал, но отец говорит, что работы нам полно. Много людей решили обратиться к врачам только сейчас, когда прошёл первый шок. Их раны, которые они собирались лечить самостоятельно, воспалились, появились болезни, которых не было в таком масштабе. Он сказал, что выявлено несколько случаев холеры, а про гепатиты я уж не говорю, — он помолчал. — Да, ещё. Маша, я оставлю тебе сотовый. Позвони, наконец, домой и поговори с родителями и дочерью, — он улыбнулся, — не забудь сказать, что выходишь замуж!

— Ага, за мужика, который в шкуре снежного барса бегает по горам!

Сантош не успел ответить. Хлопнула входная дверь, и появилась Шилангма, а за нею — Анг Ламу.

* * *

Сантош уехал, а Маша, дождавшись, когда Анг Ламу позавтракает, потащила её в гостиную. Они с комфортом устроились в креслах, хотя шерпа чувствовала себя скованно, да и Шилангма поглядывала на неё с некоторой укоризной. Маше было неприятно, что её храбрая и решительная подруга согласна считать себя человеком второго сорта, о чём ей и сказала. Та недоумённо пожала плечами: — а у вас разве не так? Разве те, кто богат, кто правит вами — сидит за одним столом с простыми носильщиками? Или стиральщиками, кожевенниками?

— Э-э, понимаешь, у нас не так много носильщиков, прачек — у вас их зовут стиральщиками, ну да, кожевенники… пожалуй, ты права, богатые не сидят за столом вместе с этими людьми, но у нас как-то… не так ярко всё это выражено. По крайней мере, на словах все люди равны.

— Так и у нас тоже, — Анг Ламу хихикнула, — все равны. Кастовое деление давно отменено государством. Только вот в жизни по-прежнему есть высокие касты — брамины и чхетри, и низкие — вайшья и шудра. Ну и прочие. — Она презрительно махнула рукой. Маша вздохнула. Да уж, здесь работы этнографам — непочатый край.

Они ещё немного посидели и поговорили о своих семьях и грядущих перспективах поисков работы для шерпы. Потом Анг Ламу решила прогуляться по столице, а Маша отправилась к себе, где прилегла на кровать и незаметно для себя уснула. Подушки пахли Сантошем, и она, улыбнувшись, уткнулась в них лицом, вспоминая прошедшую ночь.

* * *

Вечером радостный Джайя рассказал Маше, что, наконец-то, налажена связь с отдалёнными деревнями в Гималаях и ему удалось поговорить с отцом. Господин Ари сообщил, что у них всё хорошо, сам он и семья младшего сына здоровы, деревня потихоньку отстраивается, а профессор поправился и, порой, по целому дню проводит на ногах, общаясь с местными жителями.

Маша грустно подумала, что Марк Авдеевич, как только найдёт проводника, сразу вернётся в Катманду, а затем они улетят в Москву. Она боялась представить, как отреагирует Сантош на её слова о том, что она возвращается домой и, скорее всего, больше они не встретятся. При одной мысли об этом ей хотелось плакать. Её сердце разрывалось на части и не хотело верить, что у них с Сантошем нет будущего, что бы он ни говорил.

Позднее, когда семейство Пракаш Малла и гости уже отужинали, приехал уорент-офицер первого класса Таши Притхви Нарайян. Он был чем-то озабочен и, погружённый в свои мысли, невнимательно слушал хозяина дома. А удивлённая Маша с благодарностью узнала, что Джайя просит Таши отправиться в Солу Кхумбу, чтобы вызволить профессора из плена Гималаев. Извинившись, полицейский, теперь уже со вниманием, выслушал Джайю и согласно кивнул: — да, так будет лучше всего. Честно говоря, я и сам думал об этом. — сидящая молча Анг Ламу встрепенулась:

— господин, а можно мне с вами? Я знаю тропы через Лангтаг и уже дважды была в Солу Кхумбу!

Таши улыбнулся: — я был бы рад, ведь мне всё равно придётся искать хотя бы одного носильщика. И ещё… — он помрачнел лицом, глухо сказал: — у меня неприятное известие. Сегодня ночью из участка бежал Ашвин. Его должны были перевезти в следственный изолятор, но двое молодых полицейских допустили оплошность, чем он и воспользовался. Мы ищем его, но пока безрезультатно, потому что в полиции не хватает людей. Пока что все основные силы брошены на устранение последствий землетрясения. — Присутствующие в гостиной замерли, осмысливая сообщение. Маша равнодушно подумала, что Ашвин, даже и будучи на свободе, едва ли будет пытаться как-то отмстить за свою поимку. Слишком уж ничтожный он человек. Скорее всего, его давно уже нет в Катманду, он бежал из города, который кишмя кишит полицией и теперь отсиживается где-нибудь в окрестностях столицы. Она зевнула, смущённо прикрывшись ладошкой. Сидевший рядом Сантош, вольготно раскинувший руки по спинке дивана, наклонился к её уху, насмешливо прошептал:

— не вздумай уснуть до моего прихода!

Галина Николаевна улыбнулась: — я думаю, молодёжь может идти спать, а мы ещё посидим. — Маша посмотрела на хозяйку: у той в глазах светилось понимание и чуть-чуть — грусть. Кажется, она была в курсе отношений гостьи и сына. Майя, которая давно уже дремала, сидя в кресле с высокой спинкой, с удовольствием вскочила на ноги, подхватила под руку Машу:

— всем спокойной ночи! — они вышли за дверь и заторопились по своим комнатам. Анг Ламу и Сантош остались в гостиной, выжидательно глядя на полицейского. Так же пристально на него смотрели и супруги Пракаш Малла.

Тот усмехнулся: — вы правы, у меня есть ещё одна плохая новость. Как вам известно, по истечении каждых двенадцати лет наступает время Кали Юги. Плохо, когда этот день совпадает с убывающей луной, — он внимательно обвёл взглядом слушателей. Джайя и Сантош нахмурились, Галина Николаевна смотрела на него расширившимися глазами, а Анг Ламу в страхе прикрыла рот ладонью. — Но хуже всего, когда в этот период происходит какое-то несчастье. Я уж не говорю о катастрофе, постигшей Непал. Так вот, все эти три события встречаются ровно через шесть дней. Ну, землетрясение произошло значительно раньше, но его последствия растянуты во времени, так что, я думаю, можно без большой натяжки говорить об угрожающем совпадении. — Он опустил глаза, задумался.

— Но, насколько мне известно, празднование Кали Юги представляет угрозу лишь детям? — Галина Николаевна, побледнев, смотрела в лицо полицейскому.

— Да, обычно так, — Таши кивнул головой, подтверждая, — поэтому родители стараются не выпускать детей на улицу в это период. Но как нам стало известно от осведомителей, жрецы Кали Юги пересмотрели концепцию праздника. Они считают, что люди белой расы появились на Земле значительно позже, чем те же непальцы, индийцы или китайцы. Значит они, по сравнению с нами, те же неразумные малые дети.

— И что теперь? — Джайя скептически скривился, — едва ли все иностранцы закроются в отелях и станут отсиживаться, пока убывает луна!

Таши развёл руками: — мы работаем с религиозными фанатиками, пытаемся воздействовать на жрецов, но, сами понимаете, освящённые тысячелетиями традиции не так-то просто сломать!

Сантош выпрямился на диване, хмуро сказал: — всё понятно, недаром для европейцев мы, по-прежнему, нецивилизованные дикари! Я сейчас пойду к Марии и строго-настрого прикажу ей не покидать дом в течение месяца!

Отец иронически фыркнул: — ну, насколько я успел её узнать, твой приказ проигнорируют. А ты, Гала, теперь на работу и с работы будешь ездить со мной. И, прошу тебя, никаких посещений кварталов шудра! Да, кстати. Таши, когда ты будешь в Солу Кхумба, найди там колдуна, Калана. Отец мне сказал, что у него было какое-то нехорошее видение насчёт Маши. Они знакомы, Калан хорошо отзывается о девушке, поэтому и обеспокоился. — Таши внимательно посмотрел на хозяина, о чём-то подумав, качнул головой и встал:

— Анг Ламу, я думаю, вам не нужно тревожить русскую подругу. Празднование Кали Юги происходит, обычно, в южных деревнях. Едва ли вся эта дикость может коснуться Катмаду.

После ухода полицейского хозяева ещё немного посидели в гостиной, обдумывая сказанное им. Перед тем, как идти спать, Сантош сказал: — родители, ваша мечта сбылась: я женюсь. — Отец удивлённо смотрел на него, вскинув брови, а мать тихо улыбнулась:

— всё же ты слишком самоуверен, сынок. Боюсь, Маша тебе откажет.

— Э-э-э… Маша?! — Джайя выглядел обескураженным.

Сантош упрямо вздёрнул подбородок: — пусто попробует! Я её люблю и не собираюсь принимать никаких отказов!

— А она?

В его взгляде появилась неуверенность: — она, кажется, тоже меня любит… — отец усмехнулся, покачал головой и снисходительно хлопнул сына по спине.

* * *

Маша долго лежала с открытыми глазами: — полицейский хотел о чём-то посекретничать. О чём? Может быть, стОит спросить Сантоша? Но удобно ли это? Мало ли, какие у людей существуют тайны, не предназначенные для посторонних ушей! — она вздохнула, подумав, что если будет нужно, Сантош обязательно ей расскажет, а пока она укротит своё любопытство. Сон не шёл. Маша всегда считала себя сильным человеком. С этим были согласны и все, кто её знал. Она была решительной и не боялась ответственности за принятые решения, касалось ли это выбора кофточки, учёбы в аспирантуре или поездки в далёкую экспедицию. Жизнь с безалаберным мужем, а затем, после развода, необходимость самостоятельно определять свой дальнейший путь, забота о дочери лишь ещё больше утвердили её во мнении, что надеяться она может лишь на себя. Но всё же… всё же иногда ей так хотелось на минутку стать слабой, почувствовать поддержку твёрдой мужской руки, спрятать лицо на широкой груди и с облегчением забыть о том, как неласкова бывает жизнь к одинокой женщине.

Но ведь вот он, тот, кому хватит ума и решимости взять на себя её проблемы, кто любит её и кого любит она… Так почему же она готова отказаться от их любви, хотя сердце обливается кровью, а к глазам подступают слёзы? А может быть, дело в том, что уж очень решительно, уверенно и бесцеремонно он ворвался в её жизнь, не желая оставлять ей тропинки к отступлению…?

Она проснулась оттого, что жадные нетерпеливые руки залезли под ночную рубашку. Она чувствовала близко жар горячего тела и, потянувшись, нашла в темноте его губы.

— Я соскучился по тебе, счастье моё! — Сантош целовал её так, как будто они не виделись целую вечность. Обняв его за шею, Маша отвечала не менее жарко. — Я сказал родителям, что мы поженимся. Они давно мечтают, чтобы я, наконец, обзавёлся семьёй, — он хохотнул ей в волосы.

— Сантош… — он приподнялся, облокотившись на локоть, посмотрел ей в лицо. В темноте его глаза горели. Маша хотела сказать ему, что не останется с ним, но струсила и вместо этого спросила: — а ты хорошо видишь ночью? Или только когда находишься в зверином обличье?

Он поцеловал её в кончик носа и сказал: — всегда хорошо вижу. Но ведь ты не это хотела спросить?

Но её порыв уже прошёл, и она малодушно решила, что скажет ему своём отъезде, но чуть позже: — я хотела спросить, что вам рассказал Таши?

Она услышала, как он тяжело вздохнул: — так, всякие домыслы и предположения, касательно древних обрядов. Не хочу забивать тебе голову, хоть ты и этнограф. Со временем ты всё узнаешь сама. Если тебе будет интересно, конечно, — помолчав, добавил: — только прошу, не ходи никуда одна. Если что-то нужно — скажи мне, вместе сходим. Обещаешь? — Он потёрся губами о её губы, языком проник в рот. Маше стало не до разговоров. Она взъерошила волосы у него на затылке, с наслаждением ощутив на себе тяжесть его тела…

* * *

Через два дня провожали Таши и Анг Ламу. Маша чувствовала себя неловко. Расходы семьи Пракаш Малла по спасению участников российской этнографической экспедиции приближались, по её прикидкам, к пятидесяти тысячам рупий. Она понимала, что у профессора на счёте нет таких денег и гадала, как же они станут расплачиваться с друзьями. Но положение было безвыходным. Мало того, что требовалось оплатить услуги проводника и носильщика — нужно было купить множество необходимых вещей взамен погибших под лавиной. Сейчас Маша удивлялась, как они с Анг Ламу смогли пройти по горам, имея столь скудную экипировку, которой их смог снабдить господин Ари. Конечно, шерпы и проводники всегда имели свои спальные мешки, примусы или спиртовки, тёплую одежду и посуду. Но, если у Таши всё это было, то у Анг Ламу имелся только потрёпанный спальник. Её старая и изрядно поношенная тёплая куртка совершенно не годилась для путешествия. Кроме того, запас необходимых продуктов тоже стоил недёшево. Сгорая от стыда, Маша попыталась поговорить о грядущих расчётах с Галиной Николаевной, но та лишь отмахнулась: — не заморачивайтесь этим, Маша! Не такие уж и большие деньги на всё это требуются. Сможет ваш профессор рассчитаться — мы не откажемся, а нет — так переживём, невелика потеря! — Всё же Маша скрупулёзно записала стоимость всего, что было закуплено.

Прощаясь, она крепко обняла подругу, несмотря на осуждающие взгляды присутствующих мужчин и Майи. Галина Николаевна лишь улыбалась, глядя на них. Анг Ламу, неловко прижав Машу к себе, шепнула ей на ухо: — сиди этот месяц дома, никуда не ходи, опасно. — Той хотелось расспросить шерпу, но Анг Ламу уже легко подхватила свой громадный рюкзак и, улыбнувшись Маше, шагнула вслед за проводником.

Глава 17

Безвылазно сидеть целый месяц дома она не собиралась. Ведь она ничего не обещала Сантошу, а он не требовал, лишь предупредил. Да Маша и не верила, что существует какая-то реальная опасность, в основе которой лежит предстоящее празднование Кали Юги. Скорее всего, дело в суевериях, так развитых даже среди интеллигенции этой древней страны.

Как бы то ни было, она намеревалась наведаться в ближайшую аптеку и запастись противозачаточными средствами. Говорить об этом с Сантошем было стыдно, как и с Галиной Николаевной. После последнего с ним похода по магазинам у Маши оставалось несколько рупий, поэтому она быстренько собралась и отправилась в аптеку.

Она и сама не знала, чего ждала, каких мрачных признаков грядущей опасности, но всё было, как всегда. Звонили в колокольчики собирающие милостыню монахи, пронзительно кричали рикши, сигналили мотоциклисты и водители автомобилей, пёстро и ярко одетые пешеходы громко переговаривались, смеялись, как будто и не было страшной катастрофы и не лежали до сих пор под развалинами сотни ненайденных тел.

Аптеку Маша нашла на соседней улице. Современное одноэтажное здание совсем не пострадало. Внутри было чисто и безлюдно, где-то тарахтел генератор, под потолком вращались лопасти большого вентилятора. Преодолевая смущение она сказала молодому провизору, что ей требуется. Он равнодушно выложил перед ней с десяток разноцветных коробок, среди которых она увидела известный индийский препарат, которым уже ей приходилось пользоваться. Вообще, Маша обратила внимание, что основное количество предлагаемых в аптеке лекарств было индийского производства. Оно и понятно, Индия — близкий сосед и друг.

Она спокойно вернулась домой, по дороге решив, что ничего не скажет Сантошу о своей кратковременной отлучке. Едва ли Шилангма побежит докладывать хозяевам о том, что их гостья куда-то ходила.

Прошло несколько дней, и Сантош предложил ей наведаться в магазин женского белья. Она благодарно посмотрела на него, а он улыбнулся: — ты могла бы раньше мне сказать, что тебе нужно купить кое-каких женских штучек. Хорошо, мама мне намекнула, сам я вряд ли бы догадался! — Маша вспомнила, как она, вполголоса проклиная своё безденежье, стирала в тазу свои лифчик и трусы. Сменная пара была на ней. Это было всё её бельё. Видимо, Шилангма поделилась с хозяйкой увиденным и услышанным, а уж та подтолкнула сына в нужном направлении.

На следующее утро Сантош не поехал в госпиталь, и они отправились пешком в центр столицы, где располагались самые большие и модные магазины.

Маша уже подзабыла, как страшно выглядит Катманду, лежащий в руинах. Многие магазины были также разрушены, особенно имеющие несколько этажей. Сантош привёл её на небольшую площадь, застроенную одноэтажными домами. По соседству с маленьким и совсем не величественным индуистским храмом, на красивом доме из белого камня криво висела яркая, длинная, во весь фасад вывеска, изображающая дородных женщин, облачённых в красные, фиолетовые, ядовито-зелёные сари.

— Вот, хвала Ганеше, — Сантош фыркнул, — этот магазин в целости и сохранности! Мама сказала, что это очень популярный у европейских женщин салон. Так что давай, дорогая, вперёд, а я подожду тебя на скамейке в тени. — Маша заглянула в насмешливые карие глаза, похлопала мужчину по руке:

— я быстро, тебе не придётся долго меня ждать! — она нырнула в прохладу магазина и остановилась, едва двери закрылись за ней. О, да, это заведение было роскошным. Здесь был настоящий кондиционер и, кажется, не один. В небольшом зале имелся один длинный сплошной застеклённый прилавок со множеством образцов разнообразного женского белья. У Маши зарябило в глазах от ярких красок. Всё же ей было довольно странно видеть жёлтые, оранжевые, зелёные и, конечно же, красные изделия. Она прошлась вдоль прилавка, выискивая привычные цвета — бежевый, белый, чёрный. Нашла с трудом, видимо, они не пользовались успехом, а потому были загнаны в самый тёмный угол. Она с удивлением отметила, как много женщин толпилось у прилавка, у трёх примерочных образовались настоящие очереди. Молоденькая девушка-продавец подала ей выбранный комплект и предложила примерить, но Маша отказалась. Она отличалась брезгливостью и даже думать не хотела, что наденет бельё, которое, возможно, примеряла какая-то женщина. Нет-нет, вначале его следует выстирать и прогладить!

Магазин имел два выхода в противоположных концах зала, и людской поток не прерывался ни на минуту. Вскоре у Маши, несмотря на кондиционеры, закружилась голова от гула голосов, ослепительно-ярких нарядов, запахов пота, крепких духов, ароматических масел и бог знает, чего ещё. Она оплатила покупку и принялась проталкиваться сквозь толпу к выходу, когда внезапно почувствовала, что её тянут за руку. Маленькая чумазая девочка стояла рядом, глядя на неё большими чёрными глазищами. Маша наклонилась к ней:

— Чего тебе, малышка? Ты потерялась?

Девочка отрицательно мотнула головой, потянула Машу за руку к дверям:

— Твой муж, он там, велел тебе поторопиться…

Маша рассмеялась:

— Муж? Он отправил тебя за мной?

— Да, он там… — малышка сунула в рот грязный — прегрязный палец, серьёзно глядя на Машу.

— Ну, пойдём. Только зачем он перешёл к этому входу? — девочка пожала плечами, не отвечая, но Маша заметила, что вторая дверь утопала в тени высоченных старых дубов, как и улица за нею. Видимо, Сантошу стало жарко и он спрятался от солнца. Она улыбнулась, подумала: — снежный барс! Кажется, я слишком безжалостна к нему! — и ускорила шаги.

Выйдя на улицу, Маша огляделась, в людской толчее поискала глазами Сантоша. Среди невысоких, в основной массе, непальцев его всегда было видно издалека. На неё натыкались, с улыбкой оглядывались. Она уже занервничала, но у стоящей на обочине машины открылась дверца, и мужской голос окликнул её. Маша облегчённо подошла, наклонилась, заглядывая в салон. Сильный толчок в спину заставил её нырнуть внутрь. Она возмущённо вскрикнула, попыталась оглянуться, но хлопнула дверца и машина рванула с места.

— А… Сантош?? Вы кто?? — она увидела трёх, совершенно незнакомых мужчин — непальцев. Двое сидели впереди, третий — рядом с ней на заднем сиденье. Она повернулась к дверце и схватилась за ручку. Что-то укололо её в бедро.

* * *

Маша открыла глаза, нахмурилась, вспоминая всё, что с ней произошло. Её похитили! Да что же это такое! Она ведь даже не оборотень, как Сантош! Если похитителям нужен выкуп, так они ошиблись. Денег у неё нет. Она подумала, что сейчас Сантош сбивается с ног, разыскивая её. И, наверняка, ругает последними словами, кляня за доверчивость и ротозейство. Она села, уныло оглядела помещение, в котором находилась. Небольшая комнатушка с заколоченным досками окном, сквозь щели пробивается солнечный свет. На земляной утоптанный пол брошена грязная ватная подстилка, на которой она и лежала. Маша с омерзением подумала, что в ней, наверняка, есть блохи. Видимо ей сделали, как и Сантошу, инъекцию снотворного. Комната была абсолютно пустой, только в углу стояло жестяное ведро, от которого отвратительно воняло. Она подошла к двери и толкнула её. Как и следовало ожидать, она не открылась. Маша возмущённо принялась стучать в неё кулаком: — откройте! Я требую, чтобы меня выпустили!! — Внезапно дверь распахнулась, на пороге стоял улыбающийся, как всегда, Ашвин:

— если вы станете шуметь и беспокоить соседей, вас свяжут. — Он с любопытством разглядывал её.

— Ах ты негодяй! Так ты решил отомстить Сантошу, похитив меня! — Маша бросилась на него с кулаками, но он быстро скрутил её, даже и особо не напрягаясь. Она почувствовала, как сильны его руки. В голове мелькнула мысль, что ей надо было увлечь его разговором, а не бросаться в драку. Ясно же, что проводник, которому приходится носить тяжести, много ходить по горам, является сильным человеком. Он небрежно оттолкнул её от себя и она, не удержавшись на ногах, упала на подстилку. Он продолжал рассматривать её, как диковинную зверушку:

— интересно. Жрецы Кали Юги решили умилостивить грозную богиню. Для этого ей нужно преподнести жертву. Но не чёрного петуха или козла, а человека. Они редко идут на такое, боятся арестов, но нынче наступает уж очень подходящее время: прошло двенадцать лет, скоро станет убывать луна, ну а землетрясение — это вообще знак того, что богиня гневается. Они хорошо мне заплатили, чтобы я нашёл белого человека. Ваша раса молодая, не почитает древних богов. Вас принесут в жертву Кали Юге.

Сидя на грязной подстилке, Маша смотрела на него во все глаза и не верила своим ушам: — да вы сошли с ума, Ашвин! Какая богиня, какая жертва! Ну, посыпьте зерном её алтарь, бананы положите, что ли. Я понимаю, вы хотите меня запугать, но у вас ничего не выйдет! У меня нет денег, а у Сантоша я просить не буду, даже не надейтесь! Вас ищут и всё равно найдут, так что лучше сдайтесь и не увеличивайте себе срок тюремного заключения!

Он спокойно выслушал её яростную филиппику, равнодушно пожал плечами: — вы можете мне не верить, но это ничего не изменит. Через три дня вас принесут в жертву. Я бы даже кормить вас не стал, зачем зря переводить продукты. Но у жрецов другое мнение. Они считают, что сытая жертва не держит на них зла и более спокойна. Так что вам принесут поесть. — Он аккуратно прикрыл за собой дверь, и Маша услышала, как лязгнул засов.

Она вскочила на ноги и забегала по комнате: — Господи, неужели это правда? Да что же за дикость-то такая? Нет, этого не может быть! — но она вспомнила помрачневшие лица друзей, настойчивую просьбу Сантоша не выходить одной из дома… Маша с силой ударила кулаком по доскам, закрывающим окно, попыталась оторвать одну… — Нет, без специальных инструментов ничего не сделать. — Она беспомощно огляделась, но комната была пуста. — Ведро… может быть, удастся оторвать дужку. — Преодолевая рвотные позывы от запахов, идущих от посудины, она переломила крепление дужки и принялась подковыривать ею доски. Сделанная из мягкой проволоки дужка гнулась и, в конце концов, переломилась. Было ясно, что доски не оторвать.

* * *

Отсидев три часа на скамейке, Сантош почувствовал тревогу. Что-то было не так. Преодолевая неловкость, он вошёл в магазин и с высоты своего роста обозрел яркий красочный цветник, какой представляли собой женщины, толпящиеся у прилавка. Маши не было. Его беспокойство нарастало. Он протолкнулся к прилавку, поминутно извиняясь и с улыбкой слушая шутки, со всех сторон посыпавшиеся на него. Продавец, улыбаясь, подняла на него глаза: — господин желает сделать подарок любимой женщине? Какие цвета она предпочитает? Возможно, ей понравится этот, ярко-алый комплект? У нас имеются все размеры…

Сантош не ответил на улыбку: — прошу вас, госпожа, постарайтесь вспомнить: не обратили ли вы внимания на женщину, белокожую, европейку, которая выбирала у вас бельё два — три часа назад? — девушка на секунду задумалась, но нетерпеливые покупательницы тормошили её и она, извинившись, отрицательно качнула головой:

— нет, господин, я не припоминаю такую женщину.

Сантош чувствовал, как всё внутри сжимается от страха: — глупая бестолковая девчонка! Ведь было же ей сказано: никуда одной не ходить! А, может быть, она уже дома? Вышла на улицу, не увидела его, сидящего, за людским потоком и ушла, обидевшись? О, великий Шива, хоть бы это было так! — но всё же он решил набраться терпения и опросить всех девушек-продавцов. Страшась услышать что-то, что подтвердит его подозрения, он обошёл их всех. К его ужасу пятая девушка, хорошо запомнившая Машу, рассказала ему, как к женщине подошла девочка, они о чём-то поговорили, а потом, держась за руки, вышли из магазина.

Только сейчас Сантош увидел вторую дверь. Он выбежал на улицу, безумным взглядом окинул снующих пешеходов. У кромки проезжей части, примыкающей к тротуару, среди прочего мусора увидел небольшой пластиковый пакет, аккуратно свёрнутый, перевязанный красным шнурком. Было странно, что никто не обратил на него внимания. Сантош схватил пакет, под насмешливыми и недоумевающими взглядами прохожих разорвал его. У него перед глазами оказались бежевые трусики из шёлкового гипюра и такой же лифчик. Он в отчаянии опустил руки.

Телефон отца оказался отключен. Значит, он был на операции. Мать ответила сразу. Выслушав сына, пообещала сообщить Джайе об исчезновении Маши как только он освободится, посетовала, что Таши ушёл в горы, спросила, что Сантош собирается делать. Он не знал. В глазах темнело и сердце сжимало холодом при мысли, что любимой грозит смертельная опасность.

Как загнанный зверь, метался Сантош по дому. Майя молча смотрела на него из кресла испуганными глазами, а Шилангма скрылась в своей комнате. Порой рычание вырывалось из его груди, и тогда Майя прижимала ко рту сжатые кулачки, страшась его бешенства.

В полиции Катманду с пониманием отнеслись к его панике, но посоветовали дождаться Таши, поскольку именно он занимался сбором сведений о кровавых празднествах Кали Юги. Сантош пришёл в ужас от такого предложения, поскольку ему было совершенно ясно, что до возвращения Таши Маша не доживёт.

Вечером семья Пракаш Малла пребывала в угнетённом состоянии. Молча поужинали и собрались в гостиной. Сантош не мог сидеть. Стоя у окна и глядя в темноту, он стискивал зубы, чтобы не застонать. Остальные молчали. Майя робко сказала: — Сантош, а почему ты думаешь, что Машу убьют? Может, её похитили, чтобы получить выкуп?

— Да, действительно, — Галина Николаевна поддержала дочь, — может, завтра позвонят и потребуют заплатить несколько тысяч рупий?

— Это было бы просто замечательно, — горько усмехнулся Сантош, — я опустошу свой счёт в банке и попрошу вас сделать то же самое, лишь бы у нас хватило денег заплатить за её свободу. Только боюсь, всё не так просто.

Джайя задумчиво сказал: — думается, ваши предположения, девочки, не лишены смысла. Только вот я склонен согласиться с Сантошем: исчезновение Маши в период праздников богини Кали Юга наводит на нехорошие размышления…

— Я не представляю, где её искать! — Сантош ударил в стену кулаком и, посмотрев на вмятину, вздохнул и отвернулся, — не будут же они в Катманду творить всякие ужасы! Значит, её куда-то увезли! Но куда!?

— Хм, а почему бы тебе не наведаться в Дакшинкали? — Джайя вопросительно смотрел на сына, — сейчас в тамошнем храме кровь льётся рекой. Говорят, чтобы принести жертву, люди с ночи занимают очередь.

Сантош хмуро смотрел на отца: — они не решатся на человеческую жертву. Храм известный, его посещают сотни тысяч людей. Разве только тайком… — он задумался, усилием воли отгоняя страшную картину, иначе ужас захлёстывал его, не позволяя отстранённо осмысливать варианты поиска и спасения Маши.

Глава 18

Сантош чувствовал себя глупо с чёрным петухом подмышкой. Впрочем, на него никто не обращал внимания. Несколько сотен человек выстроились в длинную очередь к дверям храма в селении Дакшинкали, что в тридцати километрах от Катманду. Ещё около сотни паломников лежали и сидели в тени раскидистых акаций. Все эти люди собрались у храма Кали, чтобы принести ей жертву. В качестве жертвы использовались петухи, козлы, селезни, бараны. Обязательно чёрного цвета. Было жарко, пыльно и чрезвычайно шумно. А ещё в горячем безветрии витал стойкий и тошнотворный запах крови.

Заняв очередь, Сантош медленно двинулся в сторону храма, представляющего из себя довольно примитивную хлипкую постройку из трёх стен под навесом и полом, выстланным кафельной плиткой. Кровь по кафелю лилась рекой: крепкий, средних лет жрец с повадками заправского мясника ловко и быстро рубил головы жертвенным животным и птицам.

Обернувшись, Сантош окинул взглядом очередь, нахмурился: — сомнительно, что ему удастся попасть в храм до темноты. — Он не мог придумать ничего, что помогло бы ему добраться до жреца и поговорить с ним. Ужасно было то, что у него не было времени. Над Машей нависла страшная опасность, а он жарится на солнышке с чёрным петухом подмышкой и терзается от мысли, что, возможно, они с отцом ошибаются и его светловолосая сероглазая девочка попала не в лапы кровожадных жрецов Кали Юги, а к каким-то бандитам, что не умаляет угрозы для её жизни.

Вдоль длинной очереди, не торопясь, толкал свою тележку продавец клеток. Они были сплетены из тростника, имели самые разные размеры и стоили сущую мелочь. Клетки продавались довольно бойко, потому что мало кому нравилось целый день держать в руках бьющуюся птицу. Сантош тоже купил клетку и с облегчением затолкал в неё петуха, а потом придержал продавца за рукав, усмехнувшись про себя, что потом, когда всё кончится, он обязательно скажет Маше, что ради неё нарушил кастовые запреты — взялся за одежду вайшья: — послушай, парень, не сможешь ли ты найти человека, чья очередь для принесения жертвы скоро подойдёт? Мне нужно, чтобы он поменялся со мной. Я хорошо заплачу вам обоим… — Сантош не знал, что ещё можно предпринять, чтобы как можно скорее проникнуть в храм. Он не мог идти вдоль очереди, предлагая людям поменяться с ним местами. Несмотря на его стремление одеться попроще, он был один чхетри среди сотен вайшья и шудра, не говоря уж про браминов. На него исподтишка удивлённо оглядывались, перешёптывались, но он не обращал внимания. Так что оставалось только надеяться, что продавцу клеток удастся найти кого-то, кто за деньги уступит ему свою очередь на пороге храма.

И такой желающий нашёлся. Старый тощий шудра — мусорщик предстал перед ним и, не поднимая глаз, пробормотал, что он уступит свою очередь господину за три рупии. Для него это были большие деньги, и старик втянул голову в плечи, ожидая, что на него обрушится негодование и брань чхетри. Но Сантош был рад. Он с готовностью положил на землю перед стариком купюру в пять рупий, потому что не мог публично прикоснуться к нему и двинулся вслед за ним вперёд, в голову очереди, провожаемый завистливыми взглядами. Продавец клеток тоже получил свои рупии и искреннюю благодарность Сантоша.

Всё же до полудня он не смог попасть в храм. Стоя у самого входа, он наблюдал, как служители смывают кровь с кафельного пола, выносят в мешках отрубленные головы животных и птиц, сметают мусор. За стенами храма несколько мужчин сдирали шкуры с убитых козлов и баранов, разделывали на части туши и отдавали их тем, кто приносил жертвы. Сантош притерпелся к удушающему запаху крови и гудящей туче чёрных мух и лишь досадовал, что попадёт в храм только во второй половине дня.

Наконец, старый жрец подошёл к висящему на стене колоколу и принялся звонить в него. Люди встрепенулись, потянулись к храму, с сожалением покидая прохладную тень деревьев и акаций.

Ещё несколько человек, и Сантош вошёл в храм, поставив у ног клетку, сложил руки в приветственном жесте. Усталый жрец небрежно ответил, любопытно взглянул на чхетри: — большая нужда привела господина в храм Кали Юги! Просите богиню, и она исполнит вашу просьбу! — он выдернул петуха из клетки и взмахом ножа отсек ему голову.

В голове Сантоша, невольно, мелькнула мысль-молитва: — Маша! Спаси её, великая Кали Юга! — жрец уже совал ему в руки обезглавленную тушку петуха. Он отшатнулся: — нет-нет, не надо! Отдайте его кому-нибудь… — жрец пожал плечами, бросил петуха в угол и, уже забыв о Сантоше, ожидающе глянул за его спину. Но тот не собирался уходить, упрямо встал перед жрецом: — святой отец, помогите мне. Моя беда велика, и петух — слишком малая жертва. Я хочу участвовать… — он запнулся, но твёрдо выговорил, — в человеческом жертвоприношении! — В ужасе жрец отшатнулся, замахал на него руками:

— уходите! Я слышать ничего об этом не хочу! Не принимает богиня Кали человеческих жертв! — Сантош уже взял себя в руки, мысленно убеждая, что только его твёрдость и настойчивость могут спасти Машу.

— Я не прошу вас, святой отец, провести ритуал в этом храме! Понимаю, что здесь это невозможно. Но ведь вы, наверняка, знаете, где ритуалы проводятся. Скажите мне, где. Я поеду туда и буду просить жрецов о помощи. — Жрец нерешительно посмотрел на него:

— с чего вы взяли, что мне что-то известно? Человеческие жертвоприношения запрещены и строго караются законом!

— Мне плевать на закон! — Сантош уже кричал, — моя… жена вот-вот умрёт! — его трясло от злости на этого упрямого вайшьи в грязном, залитом кровью балахоне. В его голосе отчётливо звучали рычащие нотки, зрачки сузились и превратились в щели. В голове непроизвольно всплыла мысль, что достаточно удара лапы с выпущенными когтями, и упрямец покатится с оторванной головой. Жрец испуганно попятился, вглядываясь в перекошенное злобой лицо:

— господин… я расскажу, что знаю. Только не сейчас, вечером. Люди… они всё слышат… — действительно, стоящие в очереди вплотную придвинулись к дверям, пытаясь расслышать, о чём говорят жрец и чхетри. Сантош оглянулся, злобно оскалился:

— вон! Пошли все вон! — толпа попятилась, послышалось глухое бормотание.

Жрец тихо сказал: — приходите после заката, господин. Я расскажу вам, что знаю. Только боюсь, что мои знания невелики.

Сдвинув брови, Санош хмуро посмотрел в глаза жрецу: — не вздумай сбежать, святой отец. Если ты попытаешься меня обмануть — даже Кали тебя не спасёт! — отвернувшись, он вышел из храма, раздумывая, где переждать дневную жару. Ему не хотелось выпускать из вида храм, и он на самом деле опасался, что напуганный им жрец может скрыться в неизвестном направлении. Наконец он присмотрел местечко в зарослях какого-то колючего кустарника, которое было не таким загаженным и замусоренным. Пришлось сесть прямо на голую утоптанную землю, но Сантошу уже было всё равно, он чувствовал, что напал на след. Теперь было важно заставить жреца выложить всё, что ему известно.

* * *

Ближе к закату очередь в храм поредела. Сантош стряхнул с себя усталую дремоту и не сводил глаз с двери, опасаясь, что напуганный жрец скроется. Когда людей осталось совсем мало, он подошёл и встал поблизости.

Отпустив последнего человека, жрец выглянул наружу и поморщился, увидев Сантоша. Тот, упрямо наклонив голову и сцепив зубы, вошёл в храм, молча глядя на него.

— Хорошо, господин, я скажу вам, где можно участвовать в ритуале, — он тяжело вздохнул, отвёл глаза, — только… если узнают, что я рассказал вам об этом, то меня… убьют.

— Я никому ничего не скажу.

— Вы сказали, что ваша жена… умрёт… А почему? — Жрец с подозрением посмотрел на мужчину.

— Она больна. Никакие лекарства уже не помогают.

— Я… не знаю, поможет ли жертва богине спасти вашу жену… И вообще, пустят ли вас… Вам скажут, что вас обманули… — Сантош с тревогой заметил, что жрец колеблется.

— Хватит юлить! Ты обещал сказать мне, поздно искать причины для отказа!

Жрец решился: — я слышал, что человеческое жертвоприношение Кали Юге будет принесено в селении Кундеботы. Когда — не знаю, но наверно, завтра, потому что завтра луна начинает убывать. И, — он закричал, — не спрашивайте меня больше ни о чём, я ничего не знаю! — Трясущимися руками он стянул с себя окровавленный балахон, откуда-то вытащил и принялся натягивать чистый.

— Спасибо, святой отец! Вот, возьмите на нужды храма, — Сантош протянул жрецу несколько купюр, но тот оттолкнул его руку:

— не надо мне ваших денег! Они всё равно дознаются, кто из жрецов Кали вам проболтался и убьют меня! — кажется, он плакал.

Сантош положил деньги на выступ стены, угрюмо пробормотал: — дознаваться будет некому. — отвернувшись от жреца, торопливо вышел наружу.

Домой приехал поздно ночью. Родители не спали, ждали его. Он рассказал, что узнал от жреца. Галина Николаевна уговаривала поесть, но он нервничал, ходил по комнате, часто поглядывая в окно: луна круглым блестящим диском взошла на востоке, изливая тишину и покой на спящий город.

Так и не уговорив сына перекусить, родители ушли спать. Ночью мать встала, подошла к окну: среди тёмных кустов сада, залитых мертвенным бледным светом полной луны, метался снежный барс, гневно хлестал себя по бокам хвостом. Она вздохнула, осторожно вернулась в постель. Муж не спал: — бегает по саду?

— Бегает, — согласилась она.

— Не знаю, сможет ли он её спасти. Если она попала в лапы жрецов…

— Всё же, Джайя, какие ещё жуткие обычаи у нас сохранились!

— Что поделаешь, Гала, древняя страна… — Джайя обнял её, — будем надеяться, что он справится. Он сильный, наш мальчик.

Глава 19

Сантош выехал из Катманду рано утром. Они договорились с отцом, что будут поддерживать связь. Джайя предлагал ехать с ним, но тот категорически отказался. Сантош считал, что отец будет полезнее здесь, в столице, если придётся привлекать полицию и ещё раз пожалел, что Таши ушёл в горы. Всю дорогу он гнал, как сумасшедший. И всю дорогу ругал Машу вслух, громко; распоследними словами клял её самоуверенность, гордость, её неверие к его словам, нежелание уступить, подчиниться. Иногда горло перехватывало спазмом, и голос срывался, он замолкал, а потом принимался молиться всем богам одновременно, а после проклинал их за равнодушие и жестокость. Он гнал по обочинам и кукурузным полям, объезжая неторопливые повозки, запряженные парой буйволов, бешено сигналил, требуя от велосипедистов и рикш уступить ему дорогу. Пот заливал ему глаза, но он лишь досадливо стряхивал его.

А потом он заблудился. Он так был уверен, что в Кундеботы ведёт только одна дорога, что ехал и ехал, не останавливаясь, никого ни о чём не спрашивая, страшась опоздать, не успеть. Он никогда не забирался так далеко к югу от Катманду, пока, вдруг, не понял, что заблудился. Широкая дорога уже давно превратилась в узкую грунтовую, разбитую после последних дождей. Только сейчас он заметил, что горы отдалились, а впереди лежит равнина. Преодолевая свой страх, Сантош остановился, вышел из машины, остановил одну из скрипучих повозок, влекомых лениво жующими волами. Крестьянин, дремлющий на мешках с рисом, сначала не понял, чего от него хочет этот хорошо одетый господин. Потом растерянно махнул рукой куда-то назад: — Кундебоды? Я не знаю, где это. Здесь его нет, и поблизости тоже. Я всю жизнь живу, — он назвал какое-то селение, Сантош пропустил его название мимо ушей, — но никогда не слышал о Кундебоды. — Сантош бегом вернулся в машину, стал разворачиваться — и застрял в глубокой колее. Ревел мотор, колёса крутились в жидкой грязи… Двое крестьян, не торопясь, стали выпрягать своих волов. Машину развернули, вытащили на сухой участок. Сантош торопливо сунул каждому из них по нескольку рупий и выжал акселератор… Теперь к проклятиям в адрес богов добавились и в свой собственный. Он думал о своей любви, обрушившейся на него внезапно, как лавина в Гималаях, и он барахтался, не в силах ей противостоять, понимая, что вся его размеренная и упорядоченная жизнь летит в пропасть. Он страшился думать, отгонял от себя мысль, что может случиться ужасное и с трудом удерживал в себе зверя, который рвался на волю, чтобы бежать, найти врагов и с рычанием рвать их на части.

Теперь он не гнал машину, а внимательно следил за всеми поворотами. Однажды Сантош даже остановился и расспросил крестьян, работающих в поле. Он ехал правильно, но как же далеко ещё было до Кундеботы, а солнце уже садилось за горы. Сжав челюсти, он, набравшись мужества, впервые подумал о том, что может опоздать. — Тогда, — в гневе решил он, — пусть ирбис отомстит всем, кто будет виновен в её смерти.

* * *

Маша знала, что этот вечер — последний в её жизни. Раз в день ей давали миску чечевичной похлёбки, маленькую чёрствую лепёшку и глиняный кувшин воды. Она не чувствовала, что ела, не понимала, спала или бодрствовала ночами. Все её попытки освободиться ни к чему не привели. Сил не хватало оторвать доски с заколоченного окна, а уж о том, чтобы выломать дверь и речи не шло. Она не плакала и не жалела себя, только внутри неё жило удивление: полёты в космос, интернет и современные технологии, а рядом — боги и кровавые обряды. Она не ставила в этот же ряд оборотней, потому что тогда-то и наворачивались на глаза слёзы, а тело невольно вспоминало горячие сильные руки, твёрдые настойчивые губы и всего его — решительного, упрямого, самоуверенного, но — любимого, единственного, в чьи глаза она готова смотреть всю свою жизнь.

Ещё тяжело было думать о дочери и родителях и она гнала от себя эти мысли, но они возвращались снова, тягостные и беспросветные.

Маша думала о том, что никогда не интересовалась человеческими жертвоприношениями, хотя, кажется, и должна бы. Она страшилась этих разделов в этнографии и малодушно их избегала. — А вот теперь, — она горько усмехнулась, — она всё изведает на своей шкуре. Как, интересно, они её убьют? Перережут ли вены, чтобы вытекла вся кровь, или… что ещё? — она содрогнулась. На спасение не было никакой надежды, потому что найти, куда её увезли, невозможно. Она не ругала себя за доверчивость: к чему напрасные терзания, если ничего невозможно изменить. Всё же она решила, что будет бороться до конца. Важно не допустить, чтобы ей опять сделали инъекцию снотворного, а кроме того, надо найти ту дужку от ведра. Всё же, какое-никакое, а оружие.

Обломки дужки валялись на полу, и Маша их подняла: — мягковаты, сделаны из толстой проволоки, но если такой железякой неожиданно ударить в глаз… — она с ужасом отбросила куски проволоки в угол, — нет, это немыслимо. Даже защищая свою жизнь, она не сможет убить человека вот так, таким страшным способом.

В комнатушке потемнело, и она поняла, что наступил вечер. Внутри всё заледенело, её бил озноб. Подумав, Маша решительно подняла кусок проволоки, зажала его в кулаке. Мыслей не было, слёз тоже.

За дверью послышались шаги, вошёл Ашвин. Даже в сумерках она видела, что он бледен и прячет глаза. Улыбки не было и в помине. В руках он держал какой-то белый свёрток. — Раздевайся! — он бросил свёрток на пол, — ну?!

— Ещё чего! Даже не подумаю! — Маша недоумевала, — что, вы не можете убить меня в одежде?!

— Мне плевать, в чём ты будешь, — заорал Ашвин, — жрец велел тебя раздеть!

— Не буду! — Маша отступила к стене. Шагнув к ней, мужчина грубо рванул платье, шёлк затрещал. Он резко дёрнул ткань с другой стороны. Маша размахнулась. В последнюю секунду Ашвин отшатнулся, кусок проволоки проткнул щёку. Вскрикнув, он сильно ударил её кулаком в лицо. Маша отлетела к стене, со всего размаху стукнулась об неё головой и потеряла сознание.

Она очнулась от заунывного пения. Хор мужских голосов вразнобой тянул однообразную мелодию. Маша повертела головой, уже понимая, что туго связана, во рту у неё какая-то грязная тряпка, а сама она лежит на полу. От земляного пола заледенела спина, и Маша поняла, что Ашвин, всё же, содрал с неё всю одежду. Скосив глаза она увидела, что замотана в белую простыню, а сверху плотно опутана верёвкой. Было холодно и душно. Клубами курился какой-то дым, на каменных стенах она разглядела множество свечей. А дым, кажется, происходил от ароматических палочек, натыканных в щели между камнями.

Ей показалось, что рядом кто-то дышит. Маша повернула голову и обмерла: рядом лежала девочка лет пяти — шести, тоже завёрнутая в простыню, но не связанная и без кляпа во рту. Девочка спала. Маша с ужасом подумала что, кажется, эти нелюди готовы убить и ребёнка тоже.

Она не знала, где находится и когда взойдёт луна. Кажется, это какие-то развалины. Покосившиеся каменные стены, низкий потолок угрожающе нависает почерневшими от времени некрашеными досками, дверной проём прикрыт наспех сколоченным щитом. Помещение не слишком большое, но людей много, всё мужчины. На неё и девочку не глядят, отводят взгляды, а посередине зала — громадная каменная глыба со стёсанной вершиной — алтарь, — обречённо поняла Маша. Рядом с алтарём стоит невысокий старик в чёрном, до пят, одеянии, сморщенный, высохший, губы жёстко сжаты. Он окинул девочку и Машу холодным, ничего не выражающим взглядом и, прерывая песнопения, что-то буркнул. Подскочивший мужчина поднял девочку и положил на алтарь. С пола Маша видела лишь её голые ноги, торчащие из простыни. Старик-жрец откуда-то вынул длинный нож, подошёл к изголовью. Маша замерла, сознание отказывалось принять тот факт, что сейчас, на глазах трёх десятков людей произойдёт убийство. Жрец взмахнул ножом, она крепко зажмурилась, услышала шорох, почувствовала тяжёлый запах свежепролитой крови. Что-то глухо стукнуло о земляной пол. Маша не выдержала, открыла глаза: стоящие в ряд мужчины передавали друг другу чашу, наполненную кровью, подносили её к губам. Чашей являлся детский череп, окованный серебром, а на полу, у их ног, валялась отсеченная головка девочки. Маша опять потеряла сознание.

Она очнулась, когда её грубо дёрнули вверх, а затем бросили на алтарный камень. Всем телом Маша чувствовала липкую жидкость, сразу же пропитавшую простыню на спине. Она не могла даже дёргаться и мычать — ужас сковал её. Равнодушно глядящий на неё жрец держал в руке окровавленный нож… Песнопения затихли…

Внезапно с грохотом упал деревянный щит, прикрывающий дверной проём. Жрец отшатнулся, со страхом глядя на большого, злобно рычащего снежного барса. Оскаленные клыки, хлещущий по бокам хвост повергли всех в ужас. Люди закричали, попятились, многие упали на колени, спрятали в ладонях лицо.

Одним длинным прыжком барс оказался на алтаре, встал на Машей. Она забилась, замычала, не веря, не смея надеяться, что останется жива. Барс опустил голову, глянул ей в глаза, тихо рыкнул и она поняла, замолчала, затаилась. Он опять оскалил белоснежные громадные клыки, посмотрел на людей. Все боялись пошевелиться. Жрец, воздев руки к потолку, завопил визгливо: — Кали Юга! Кали Юга! Великая богиня явилась к нам в облике ирбиса! Молитесь богине и приносите ей кровавые жертвы, и она услышит вас!

Маша видела над собой брюхо барса, покрытое короткой, густой грязновато-белой шерстью. Краем глаза заметила метнувшегося к алтарю человека: Ашвин, с проклятьями, замахнулся на зверя тонким длинным ножом. Ударить он не успел. Взметнувшаяся лапа с выпущенными острыми когтями встретила его, небрежно рванула лицо. Мужчина пронзительно вскрикнул, упал, покатился, зажимая обеими руками кровавую маску. Барс наклонил к Маше большую лобастую голову, совсем близко она увидела светлые внимательные глаза с узким зрачком. Приоткрытая пасть приблизилась к её рту и у неё мелькнула глупая мысль — поцеловать, что ли, хочет? — он осторожно, передними зубами, подцепил кляп и потянул. Маша со стоном выплюнула остатки грязной тряпки, со всхлипом прерывисто вздохнула: — о, Сантош, ты успел!! Я думала, что… — она заплакала. Барс аккуратно, кончиком языка, лизнул её в губы. Подняв голову, опять грозно зарычал на притихших людей.

Неожиданно Маша заметила, как стремительно уплотняется дым от ароматических палочек. Вот уже смутно наметилась странная человеческая фигура: появились голова, туловище… Ног не было, существо просто висело в дымном облаке. Барс перестал рычать, замер, глядя на возникающую фигуру. Это была женщина с красивым и жестоким лицом, ярко-красным, кровавым ртом, извивающимися змеями вместо волос и… двумя парами рук! Все четыре руки исходили из плеч и выглядели как-то очень естественно. На смуглом гладком лбу безобразная шишка. Одета была женщина, конечно же, очень ярко: алое сари с золотой каймой поверх ядовито-зелёной с золотыми узорами рубашки. Все четыре руки, до самых локтей, унизаны браслетами, на высокой груди многоярусные яркие бусы.

Женщина заинтересованно оглядела присутствующих. Жрец протяжно замычал, упал, сначала на колени, а потом распростёрся на полу. Вслед за ним, с неясным вздохом, повалились люди, уткнувшись лицами в земляной пол, замерли в благоговении.

— О, ирбис! — женщина гадостно улыбалась, оглядывая густо подведёнными чёрной краской глазами лежащих на полу людей, тело девочки в окровавленной простыне, большую кровавую лужу, алтарь с лежащей на нём Машей и оскалившегося, стоящего над ней зверя. — Ты, любимец богов, как посмел ты отобрать у меня предназначенное мне? — одна из рук удлинилась, потянулась к Маше. В отчаянии она попыталась отодвинуться, но не преуспела. Лязгнули зубы, и откушенная кисть упала рядом с алтарём. Другой рукой богиня подхватила кисть, приставила к обрубку, захохотала: — а ты смелый, ирбис! Не отдашь её мне? — барс пристально смотрел ей в глаза. Она замахала всеми четырьмя руками, и Маша увидела, что откушенная кисть уже приросла: — вижу, не отдашь. Но не может Кали Юга добровольно отказаться от второй жертвы! Скажи, ирбис, кого мне забрать? — Маша прямо почувствовала, как скривилась морда зверя в презрительной усмешке. Богиня отвела от них взгляд, нахмурилась. Вдруг лопнула шишка на лбу, и Маша с омерзением увидела, как громадный, налитый кровью глаз уставился на лежащих людей. Осмотрев их всех, Кали Юга, подхватила жреца и быстрым движением оторвала ему голову. Фонтан крови оросил стену и пол. Машу вырвало, она едва успела повернуть голову набок. Перед глазами всё поплыло. Богиня перебросила голову с руки на руку, громко захохотала: — прощай, ирбис, твоя жертва была невелика, но я выполнила твою просьбу, — барс дёрнул кончиком хвоста и та снисходительно пояснила: — чёрный петух! — Её фигура расплылась, превратилась в дым.

Только сейчас Маша услышала звук моторов и людские голоса. Барс спрыгнул с алтаря, и голый Сантош встал у изголовья, поднял выпавший из рук Ашвина нож и принялся торопливо резать опутавшие её верёвки.

— Сантош! Я думала, что я умру! — Маша плакала. Он принялся покрывать поцелуями её лицо, она отворачивалась: — не надо, пожалуйста! От меня плохо пахнет! И ты опять голый! А там… кто-то приехал, ты слышишь?

— Это полиция, Маша. Отец приехал с полицией.

— Но… как?

— Потом. Всё потом, родная. Давай, я помогу тебе встать. — Он стал выпутывать её из простыни.

— Подожди, Сантош, я же там голая! Они отобрали у меня всю одежду!

Голоса послышались совсем рядом. В дверной проём, перешагнув через поверженный щит, быстро вошёл Джайя, беглым взглядом окинул помещение. Следом ввалились вооружённые полицейские, принялись пинками поднимать лежащих на полу людей, морщась при виде залитого кровью пола и алтаря.

Джайя подбежал к сыну, сунул ему в руки сумку, которая висела у него на плече: — одевайся, пока на тебя не обратили внимание.

Маша заметила, как протолкавшись между уводимых полицейскими людей, к ним направляется офицер. У него расширились глаза, когда он увидел на женщине окровавленную простыню: — госпожа, вы ранены?

Она покачала головой: — нет, господин офицер, это кровь девочки, которую убили эти фанатики. Просто у меня отобрали всю одежду, поэтому я вынуждена оставить простыню, — тот болезненно сморщился, избегая смотреть на обезглавленные тела:

— одну минуту, госпожа, у нас в машинах должна быть какая-нибудь одежда, — он с облегчением выскочил на свежий воздух, а Джайя сокрушённо сказал:

— мы с Галой даже не могли предположить, что тебе тоже нужно будет что-то надеть!

Вернулся офицер, неся в охапке ворох разномастной полицейской формы. Помещение уже опустело. Полицейский вместе с Джайей вышли на улицу, а Сантош принялся одевать Машу. Она подумала, что если бы не его помощь, она так бы и осталась голой. Ею овладела такая слабость, что она с трудом могла поднять руку. Невыносимо хотелось пить, но когда Сантош хотел принести воды, Маша вцепилась в него обеими руками: — нет! Сантош, пожалуйста, не оставляй меня! Я сейчас… сейчас… — она стала оседать на пол. Он подхватил её на руки, кое-как закрыл обнажённую спину мужской рубашкой и понёс её к своей машине. Машину он оставил далеко, в Кундеботы, на краю которого и находился полуразрушенный храм Кали Юги. К счастью, Джайя догадался перегнать транспорт к самому храму.

Сантош усадил Машу на заднее сиденье, помог надеть на голое тело рубашку. Она пребывала в полубеспамятстве. Он вытащил из багажника бутыль с водой. Намочив салфетку, принялся обтирать её лицо. Маша облизнула потрескавшиеся губы, тихо сказала: — пить хочу. Дай воды, пожалуйста. — Напившись, почувствовала себя лучше. Кое-как выбралась из машины и при свете фар умылась, прополоскала рот.

Три полицейских фургона уехали, увозя арестованных. Остались только они с Сантошем и Джайей и двое полицейских у входа в храм. Дверной проём заколотили досками, тела девочки и жреца увезли.

Маше хотелось поскорее уехать из этого страшного места, поэтому она вытерлась рубашкой Сантоша и полезла в машину. Мужчины тревожно поглядывали на неё. Перекинувшись парой слов, Джайя сказал: — Маша, я хочу сделать вам инъекцию лёгкого транквилизатора… — ей было всё равно. После укола они уложили её на заднее сиденье, и Сантош медленно тронул машину.

Глава 20

Маша проснулась внезапно, открыла глаза. Голова была пустой и ясной. Она даже не сразу вспомнила, что с ней случилось, а вспомнив, содрогнулась. Но сейчас она лежала на кровати в чистой, залитой рассеянным солнечным светом комнате. Бледно-жёлтые стены, белый потолок, сквозь задёрнутые кремовые шторы просвечивает яркое солнце. Окно приоткрыто, и шторы слегка шевелятся от ветерка. С улицы слышны птичьи трели и шелест листвы. У самой кровати, в глубоком кресле, откинув голову на высокую спинку, спит Сантош. У Маши сжалось сердце — такой усталый вид был у него. Отросшая щетина придавала ему бандитский вид.

Она повернулась на бок, и Сантош сразу открыл глаза, с тревогой посмотрел на неё: — как ты, моя хорошая?

Она успокаивающе улыбнулась ему: — я долго спала, да? — она села, обнаружила, что одета в просторную ночную рубашку: — а кто меня переодел? Я даже не слышала…

Сантош пересел к ней на кровать, обняв за плечи привлёк к себе, прижался губами к виску и выдохнул в волосы: — о, боги, я до сих пор не могу поверить, что ты со мной… Ну что же ты такая доверчивая-то? — он крепко прижимал её к себе, и Маша слышала, как бьётся его сердце, ощущала жар его тела и вдыхала его запах. Она тоже обняла его, чувствуя, как покой наполняет её душу, а пережитый ужас отступает. Он легко целовал её лоб, глаза, щёки, округлый подбородок, сбивчиво шепча: — люблю… люблю… Я убил бы их всех, кто был в тех развалинах, а потом умер бы сам…

Маша физически чувствовала его страх и боязнь её потерять. Она отодвинулась, взглянула в его лицо, разгладила пальцем страдальчески сведённые брови: — Сантош, ну что ты? Всё кончилось, мой хороший. Мы сейчас поедем домой, да? Я хорошо себя чувствую. Кстати, где мы?

Он виновато скривился, вздохнул: — чуть позже. У меня здесь ещё есть незаконченные дела. — Она только сейчас увидела, что он одет в просторную хлопковую рубашку и такие же брюки, всё светло-зелёного цвета, — да, ты уже догадалась, что мы в госпитале у отца. Он просил его позвать, когда ты проснёшься. — Сантош нажал кнопку в изголовье кровати. Послышались торопливые шаги, в комнату заглянула девушка в такой же, как у него, одежде. — Сообщите господину Пракаш Малла, что госпожа проснулась. — Бросив на Машу любопытный взгляд, девушка исчезла, а через несколько минут, стукнув в дверь, вошёл озабоченный Джайя:

— Маша, как вы себя чувствуете? Я думаю, вам нужно задержаться в госпитале. Мы вас обследуем и, думаю, проведём курс лечения.

Ей стало смешно: — Джайя, от чего вы меня лечить собрались? Я совершенно здорова! — Сантош молча, тихо поглаживал её руку, а Джайя презрительно фыркнул:

— вас морили голодом, ваша нервная система пережила чудовищное потрясение, — нет, я не могу отпустить вас из госпиталя, пока вы не будете должным образом пролечены!

Маша беспомощно посмотрела на Сантоша: у того на губах мелькнула тень улыбки, но сказать он ничего не успел. Дверь открылась, и в комнату торопливо вошли Галина Николаевна и Майя. Девушка смотрела на Машу круглыми испуганными глазами, а женщина, шагнув к кровати, крепко обняла её: — милая, слава Богу, всё обошлось! Тех фанатиков сейчас допрашивают. И, Джайя, в приёмном покое тебя ждёт полицейский. Он хотел бы поговорить с Машей, но его без твоего разрешения не пускают.

Джайя нахмурился: — нет, никаких бесед! По крайней мере, пока Мария не будет к ним готова, — он, всё такой же нахмуренный, вышел из комнаты и в коридоре послышался его удаляющийся голос, что-то выговаривающий персоналу.

* * *

Маше пришлось задержаться в госпитале на неделю. Сантош каждую свободную минутку проводил около неё. Она даже удивлялась, как много им нужно было сказать друг другу. Они скучали, стоило им расстаться лишь на час. Совершенно незаметно он вошёл в её жизнь, стал неотделимой её частью. Маша страшилась предстоящего разговора и малодушно откладывала его, а Сантош был уверен в их совместном счастливом будущем.

Ей, всё же, пришлось встретиться с полицейским, который занимался расследованием деятельности секты тачо. Секта была запрещена много лет назад, но всё же, время от времени, её последователи попадали в поле зрения полиции.

Успокоившись, Маша долго обсуждала с Сантошем увиденное в храме. Теперь ей казалось, что появление богини Кали Юга — всего лишь галлюцинация, но ведь жрец кем-то был убит? Она отчётливо помнила его голову в руках богини. Хорошо, что встреча с полицейским состоялась спустя несколько дней, что дало возможность тщательно продумать то, о чём можно рассказать представителю власти. Мужчины Пракаш Малла вместе с Машей обговорили все мелочи, всё, что необходимо было утаить. Само собой, нельзя было рассказывать об эффектном появлении снежного барса. О богине решили также умолчать. Всё прошло гладко. Полицейский доверительно поведал им, что задержанные лопочут о громадном ирбисе, который спас девушку от смерти, а также о явлении самой четырёхрукой Кали Юга, которая оторвала голову жрецу. Но, конечно, всё это — результат воздействия галлюциногенов, содержащихся в дыме сжигаемых ароматических палочек, вследствие чего фанатики обезумели и сами убили жреца, а также искалечили одного из членов секты, содрав с его лица кожу чем-то, что действительно напоминало здоровенную лапу кошки, при этом несчастный полностью лишился глаз.

Маша переглянулась с Сантошем, который настоял на своём присутствии во время беседы. Ей даже стало немного жаль Ашвина, который ослеп и теперь не сможет ходить в горы, о чём она и сказала Сантошу. Тот насупился и довольно резко ответил, что слепота — это ещё малое наказание, которое заслужил бывший проводник.

Полиция больше не беспокоила её, и Маша вздохнула с облегчением: всё же лгать или просто умалчивать о некоторых событиях, случившихся в храме, было очень неловко.

Несколько раз Сантош, заявляясь к ней в палату госпиталя, сообщал, что намерен остаться на ночь. При этом его дыхание становилось тяжёлым, а глаза предвкушающе блестели. Маша чувствовала, как от этого взгляда всё тело у неё наливается жаром, она краснела и опускала глаза, а он насмешливо хмыкал и подталкивал её к постели. Но, всё же, ей удалось убедить его, что будет очень неудобно, если в комнату войдёт медсестра и застанет их в самый пикантный момент, тем более, что дверь не запиралась. Он, страдальчески вздохнув, неохотно согласился, за что был награждён ласковой улыбкой и нежным поцелуем.

* * *

Иногда забегала Майя, смущённо мялась, прежде чем спросить: — у вас с Сантошем любовь, да? А когда вы поженитесь? А ваш ребёночек сможет оборачиваться ирбисом?

Маша не знала, что отвечать девушке, отводила глаза и старалась опередить её вопросы, расспрашивая о колледже, о друзьях, о дальнейших жизненных планах.

Наконец-то неделя закончилась, и Сантош привёз Машу домой. Она снова позвонила родителям и расплакалась, неожиданно для себя, когда мать отдала телефон Анютке. Дочь, торопясь и путаясь в словах, рассказывала о друзьях из детского сада, о том, что она очень-очень сильно соскучилась и деда обещал, что обязательно возьмёт её в аэропорт встречать маму. Маша, улыбаясь, слушала родной голосок и не замечала, что по щекам текут слёзы.

Сантош, нахмурившись, молча наблюдал за ней. Она закончила разговор и, протянув ему телефон, вытерла щёки тыльной стороной руки. Виновато сказала: — сама не знаю, почему это я вдруг разревелась…? — Он привлёк её к себе, потёрся губами о волосы:

— это наступила разрядка. Всё же тебе довелось многое пережить. Да и скучаешь по дочери, конечно. Потерпи чуть-чуть, милая. Скоро мы заберём её к себе.

Маша поняла, что нельзя и дальше откладывать разговор. Вздохнув, она выпрямилась, мягко сказала: — Сантош, я не могу выйти за тебя замуж… прости… — почувствовала, как он окаменел. Она, не глядя на него, закусила губу, чтобы снова не расплакаться. Он порывисто встал, подошёл к окну, невидяще глядя в сад глухо спросил: — что случилось, Маша? Ты разлюбила меня? Когда успела? Или лгала, когда говорила, что любишь? — Он повернулся, глядя на неё в упор потемневшими от злости глазами.

Маша тоже разозлилась, резко ответила: — представь себе, я говорила правду! И я не разлюбила тебя, но женой твоей не стану! Что я буду делать здесь, в Непале? Чем заниматься, можешь ты мне сказать?

Он презрительно фыркнул: — заниматься тем же, чем занимаются все женщины — чхетри! Посещать косметические салоны и модные магазины, встречаться с подругами, сплетничать, в конце концов! Да и детей воспитывают, в основном, женщины. А пару раз в год мы могли бы отправляться в путешествие или навещать твоих родителей.

— Но ведь твоя мать не сплетничает с подругами, да и по магазинам ей некогда бегать, как я погляжу! — Маша с трудом сдерживала негодование: это что же, он на полном серьёзе думает, что она бросит аспирантуру, откажется от любимого дела и будет возиться с пелёнками и варить ему борщи — или что там варят непальские женщины!

— Моя мать! — он скривился, — она — исключение из правил! В стране слишком мало врачей, а потребность в них велика.

— Ну да, а этнографов у вас переизбыток! — не удержалась от ехидства Маша.

— Твоя ирония неуместна, — холодно ответил он, — Непал — бедная страна, нам не до изучения некоторых гуманитарных наук, хотя согласен с тобой, этнография имеет право на существование. Но в настоящее время все усилия правительства направлены на то, чтобы вытащить подавляющую часть населения страны из нищеты!

— Сантош, наш спор не имеет смысла! Как ты не можешь понять — я не смогу стать вот так, внезапно, домохозяйкой! Посвятить всю оставшуюся жизнь домашней работе, обслуживанию мужа и детей! Это просто невозможно! — она видела, чувствовала, что Сантош не принимает её доводов, но не знала, как убедить его в своей правоте. Он пристально смотрел на неё, и в какой-то момент его глаза, вдруг, посветлели, зрачки сузились, превратившись в щели, отчего человеческое лицо неуловимо стало напоминать морду разъярённого зверя. Маша внутренне содрогнулась подумав, что на самом-то деле она совсем не знает его. Сантош очнулся, сморгнул, и вновь перед нею лицо глубоко страдающего человека. Сев перед Машей на стул, он подался вперёд, заглядывая ей в глаза, взял её за руки, целуя, прижал ладони к своим щекам: — нет, это невозможно, Маша! Я даже представить себе не могу, что ты уедешь, бросишь меня, забудешь о моём существовании. Я не хочу даже думать об этом! — и такая боль отразилась на его лице, что Маша со слезами бросилась ему на шею, обняв, шептала на ухо:

— я правда тебя люблю, Сантош! Но что же нам делать? Я не вижу своей жизни здесь, в этой стране! Может, — она запнулась, нерешительно продолжила, — ты поедешь со мной? — Он снял её руки со своей шеи, выпрямившись, усмехнулся:

— если я не буду выпускать своего зверя на свободу хотя бы раз в месяц, я утрачу над ним контроль. И однажды он вырвется, независимо от моего сопротивления. Можешь ты представить ситуацию, когда где-нибудь в метро, в толпе людей мужик вдруг превращается в снежного барса? — Маша представила и ужаснулась.

Бессильно опустила руки: — да, ты прав. Это невозможно. В Москве барсу нет места.

* * *

Они разошлись по своим комнатам молча, не глядя друг на друга. У Маши даже не было слёз, чтобы выплакать своё горе. Она думала о том, что вот и рухнула её мечта о счастье с любимым. Впереди — интересная работа, наука, радость от взросления дочери и редкие посиделки с подругами, но не будет рядом того, в чьей любви она купается, как в тёплых и ласковых волнах, кто сбивчиво шепчет ей по ночам глупые, бесстыдные, полные страсти и огня нежности, чьё горячее сильное тело она так любит…

Подошло время ужина, но есть не хотелось. Маша тянула время, не зная, как будет смотреть в глаза Джайе и Галине Николаевне, ведь Сантош, наверняка, сообщил им об её отказе. Кроме того, её мучило осознание того, что она, совершенно чужой человек, вселилась в их дом, живёт за их счёт и причиняет этим хорошим людям массу неприятностей.

Она зябко поёжилась, но выхода не было. Вся надежда — на скорое возвращение профессора, но от него не было ни слуху, ни духу. Как и от Таши, впрочем.

Постучавшая в комнату Шилангма пригласила её в столовую, и Маше ничего не оставалось делать, как отправиться на встречу с семьёй.

Она ощущала внутреннюю скованность, но, к её удивлению, Галина Николаевна смотрела на неё с сочувствием, а Джайя поглядывал на неё и сына с некоторой иронией. Сантош был хмур и неразговорчив, ел неохотно и вскоре ушёл. Следом удалился и Джайя: он хотел наведаться в госпиталь, где у него имелся тяжёлый послеоперационный пациент. Майя вскоре тоже убежала, а Галина Николаевна подсела к Маше, положила руку на её кисть, слегка улыбнулась: — не мучайтесь, Маша, всё правильно. Мы с Джайей знали, что вы не сможете остаться в Непале. И вам, и Сантошу будет тяжело расстаться, но время всё излечит. — Она задумалась, — когда я приехала с Джайей, я была в ужасе от здешних обычаев и уклада жизни. Меня спасла моя работа. В то время Джайя только начинал строительство госпиталя. Денег не хватало, но правительство выделило ему субсидию. Потом были проблемы с оборудованием, персоналом… Мы работали день и ночь. А потом родился Сантош, наша радость, наше счастье. Мы с Джайей, конечно, жалеем его, ведь он наш ребёнок! Влюблённый, страдающий, растерянный… Но мы знаем, что он сможет всё преодолеть, он сильный, наш сын! Я надеюсь, что вы, Маша, ещё найдёте своё счастье, хотя и жалею, что не смогу назвать вас своей дочерью…

Маша вымученно улыбнулась: — спасибо, Галина Николаевна, за то, что вы понимаете меня! Я, правда, очень люблю Сантоша, но никогда не смогу стать такой, как ему хочется. Его мечта — закрыть меня в четырёх стенах, но долго так мне не выдержать, — она запнулась: — Галина Николаевна, мне страшно неловко, что я причинила вашей семье столько неудобств, что я нахально живу на всём готовом, но я обязательно расплачусь с вами, как только появится профессор! И… и я вам очень благодарна за всё, что сделала для меня ваша семья.

— Что вы, Маша! Ведь вы спасли нашего сына! И, несмотря ни на что, мы с Джайей рады, что вы появились в жизни Сантоша! Рады тому, что, оказывается, он способен на сильное и глубокое чувство. Раньше мы считали, что он довольно поверхностно и легкомысленно относится к женщинам, — она прикусила губу, смущённо улыбнулась: — не подумайте, что Сантош был неразборчив в связях и часто менял подружек! У него на это просто не было времени, но всё же увлечения у него были, и иногда они внушали нам тревогу. А вот любовь к вам как-то изменила его, сделала серьёзней…

Они засиделись в столовой допоздна и, направляясь в свою комнату, Маша подумала, что при других обстоятельствах она бы считала, что ей крупно повезло со свекровью. Но — не судьба. И от этой мысли ей снова стало грустно.

Ночью Сантош, конечно же, не пришёл. Маша не то чтобы ждала его, но где-то в глубине души теплилась надежда, что он придёт и обязательно придумает что-то, как было всегда, со времени их встречи там, на краю пропасти. Оказывается, она привыкла, что рядом есть умный и сильный мужчина, который готов принимать решения и нести за них ответственность. К чьим словам и мнению она привыкла прислушиваться и на чьей широкой груди так удобно спрятать лицо, укрываясь от невзгод. И вдруг от отступил, оставил её один на один с этой дикой и невероятной страной с непонятной жизнью, загадочными традициями, жуткими обрядами и четырёхрукими женщинами, сотканными из дыма.

Её совесть напомнила, что Сантош не сам ушёл, а она его оттолкнула, но Маше легче не стало. Её ирбис, спаситель и любимый, оставил её, и в сердце поселилась пустота.

Сантош лежал на спине, не раздеваясь, закинув руки за голову и тупо глядя в потолок. Он чувствовал себя так, будто на него рухнула лавина и погребла его под тоннами колючего снега. Он был раздавлен, уничтожен, и жизнь потеряла всякий смысл. Будущее представлялось бесцветным и мрачным. Он никогда больше не будет целовать эти строгие серые глаза и тонкие руки не обовьют ласково его шею. Ему казалось, что он знает её всю жизнь, и почти физическая боль затопила его душу, когда пришла мысль, что отныне они стали чужими друг другу.

Глава 21

Ночью Маша всплакнула, жалея себя и свою несчастливую жизнь. Под утро задремала, но проснулась от громких голосов внизу, в холле. Она открыла глаза: в саду на все голоса заливались птицы, приветствуя начало нового дня, а в доме звучали чужие голоса. Она поплескала водой в лицо, натянула платье и, торопливо пригладив волосы ладонью, поспешила выйти из комнаты.

Она сразу увидела Марка Авдеевича, исхудавшего, покрытого коричневым загаром, с всклокоченной редкой седой бородёнкой, оживлённо жестикулирующего в подкрепление своих слов. Рядом застенчиво улыбалась Анг Ламу, тоже, как показалось Маше, ещё больше похудевшая и загоревшая, а за нею, иронически и покровительственно поглядывая на вошедшего в раж профессора, стоял Таши. Вот кто совершенно не изменился, по-прежнему был спокоен и уверен в себе.

Прибывших окружили радостно улыбающиеся хозяева. Сантош почувствовал появление Маши, оглянулся и мазнул по ней холодным неприязненным взглядом. Но ей было всё равно. Пусть теперь он её ненавидит и не желает знать. Она тоже постарается вытравить его из сердца, забыть эту страну, как страшный сон. Совсем скоро она будет дома, с родителями и Анюткой, и жизнь войдёт в привычную колею. Радостно вскрикнув, она бросилась на шею Анг Ламе, крепко её обняла: — наконец-то! Как долго вас не было! — Анг Ламу смешливо фыркнула, а Маша уже обнимала профессора, и тот, ответно обнимая её, исхитрился звучно чмокнуть в щёку:

— Мария Александровна, милая моя, как же я рад вас видеть! Слава Богу, вы живы и здоровы, а то деревенский колдун напугал меня: предупредил, что вам угрожает прямо-таки смертельная опасность! Я, хоть и этнограф, но не верю во всякую мистику, и оказался прав! Вижу, вы вполне благополучны, моя дорогая! — продолжая её обнимать, профессор по-свойски похлопал её по спине.

Джайя громко хмыкнул: — нет, профессор, это вы ошиблись, а Каран оказался, как всегда, прав. Маша и на самом деле чуть не погибла. — Отпустив женщину, Марк Авдеевич растерянно посмотрел на людей, окруживших путешественников, перевёл взгляд на Джайю: — но… господин Пракаш Малла… как же так… что такое могло случиться, что… — он не договорил, перехватило от волнения горло. Маша торопливо взяла его за руку:

— Марк Авдеевич, мы потом всё вам расскажем!

Галина Николаевна поддержала: — действительно, всё потом, а сейчас — мыться, есть и отдыхать!

Улыбнувшись Маше, Анг Ламу поспешила за тянущей её за рукав Шилангмой, а профессор, в сопровождении Джайи, продолжая оживлённо говорить, направился в ванную. Тот с интересом слушал, утвердительно кивал головой, и Маша поняла, что им интересно вместе. Она проводила грустным взглядом поднимающегося на второй этаж Сантоша и, вздохнув, сказала: — Галина Николаевна, вам, наверно, нужно помочь на кухне?

Та кивнула: — да, Маша, хорошо бы. — Они закрыли дверь за торопящимся домой Таши и поспешили на кухню, готовить ранний завтрак.

Пока варили момо из козлятины, выкладывали на большое блюдо рисовые лепёшки — роти, резали салат из зелени и помидор, Маша узнала, что профессор очень понравился Джайе своим искренним интересом к Непалу, его народу и древним традициям. Посмеиваясь, Галина Николаевна сказала: — посмотрим, не поумерится ли его восторг, когда он узнает, что произошло с вами.

Маша фыркнула, представив, в какой ужас придёт Марк Авдеевич, узнав о праздновании Кали Юги. Она с удивлением поняла, что как-то смирилась с тем, что её чуть не убили. Может быть потому, что на первый план вышла ещё одна личная трагедия — грядущее расставание с любимым человеком?

* * *

За стол сели все, кроме Анг Ламу и Таши. Проводник обещал появиться после ужина, а шерпа, искупавшись и перекусив, завалилась спать, как сообщила опекающая её Шилангма.

Профессор был бодр и весел. Он сбрил жидкую бородёнку, переоделся в халат, предоставленный ему не слишком крупным Джайей, и выглядел довольным жизнью. За столом он с удовольствием рассказывал о господине Ари, жителях деревни и своих беседах с ними.

Маша слушала его вполуха, украдкой поглядывая на Сантоша. Она даже умудрялась улыбаться и поддакивать профессору, когда он обращался к ней за подтверждением. Напротив, Сантош даже не пытался делать вид, что поглощён застольной беседой. Он хмуро, отрешённо тыкал вилкой момо и, наконец, отодвинул тарелку. Пробормотав что-то, что должно было означать извинение, он вышел из-за стола. Вскоре хлопнула входная дверь.

Галина Николаевна чувствовала неловкость из-за его невежливости. Смущённо улыбаясь, она сказала профессору: — не обижайтесь, пожалуйста, на Сантоша, Марк Авдеевич. У него в отделении лежит ребёнок с тяжёлой формой пневмонии, поэтому все его мысли там, рядом с пациентом.

— Что вы, что вы, уважаемая! Какие могут быть обиды! Я помню, как Сантош дневал и ночевал около жителей Солу Кхумбу, пострадавших при землетрясении! Очень ответственный молодой человек, я вам скажу! — И профессор продолжил свой рассказ.

Сантош, погруженный в каждодневную рутину, состоящую из больных, капризничающих ребятишек, испуганных, недоверчивых мамаш, заполнения историй болезней, назначений и разбирательств с медсёстрами, выполнял всё в каком-то автоматическом режиме. Всё было как всегда, но неумолимо приближался Машин отъезд. Ещё вчера он надеялся, что она передумает и скажет ему, что любит его и решила остаться с ним. Он даже прикидывал, как поедет вместе с ней в Москву за Анюткой. Но сегодня утром, когда появился этот жизнерадостный старик, Сантош понял, что его надежды напрасны: Маша скоро уедет. Он видел, как блестели её глаза, когда она слушала рассказ профессора о его этнографических изысканиях, как активно она поддакивала ему. Он не смог смотреть дальше, как радуется она скорой разлуке. Он удивлялся своей доверчивости и негодовал, что поверил в её любовь. Внезапно Сантоша осенило: — да он же азиат! Никогда белая женщина, европейка, не полюбит смуглого черноволосого мужчину, носителя чуждой ей культуры, чуждого образа жизни! И не имеет значения, что он образован и богат. Ничего общего у них нет и быть не может.

В пылу самоистязания Сантош как-то забыл, что его мать — такая же русская женщина, жительница той же Москвы. Да и вообще он знал многих европейских женщин: немок, итальянок, англичанок, состоящих в счастливом браке с мужчинами — непальцами. Но уязвлённое самолюбие и гордость не позволяли думать о чём-то ином.

* * *

Вечером пришёл Таши. Маша ещё ни разу не видела его таким сияющим и удовлетворённым. Удобно устроившись в глубоком кресле с бокалом апельсинового сока, он самодовольно сказал: — что же, с вашей неоценимой помощью, господин Пракаш Малла, и с вашей, госпожа Мария, полиции удалось, наконец, накрыть и арестовать всех членов секты тачо. Они, очень удачно, присутствовали в полном составе в разрушенном храме богини Кали Юга, где вас, госпожа, — он улыбнулся Маше, — собирались принести в жертву.

Маша на улыбку не ответила, а наоборот, довольно неприязненно посмотрела на него: — господин Таши, мне кажется, что в поимке этих фанатиков моей заслуги вообще нет! Если бы не Сантош и Джайя, они убили бы меня! И, уж вы извините, я не нахожу такое стечение обстоятельств удачным. По крайней мере, для себя!

— Ну да, ну да. — Таши, несколько смутившись, побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, — признаю, для вас данное событие едва не закончилось… э-э-э, прискорбно.

Стремясь прервать разговор на неприятную тему, вмешалась Галина Николаевна: — так расскажите же нам, Таши, как идёт расследование! — она перевела взгляд на мужа: — может быть, мне стОит сходить за Сантошем? — Тот молча пожал плечами, а Маша потупилась. С момента тяжёлого для них обоих разговора, Сантош избегал её общества. Вот и в этот вечер он не спустился в гостиную, отговорившись усталостью. Втайне она обижалась на него. Кажется, он не может дождаться, когда они с профессором уедут. Ей, наоборот, хотелось всё время видеть его, слышать его голос. Это было мучительно-сладко, но она ничего не могла с собой поделать. Профессор не был в курсе их отношений, да и едва ли ему было интересно. Ему не терпелось вернуться в Москву, на свою кафедру, уйти с головой в обработку и осмысление той массы новой информации, которую они с Машей получили в горных деревнях. Поэтому, рассеянно выслушав разговор о Сантоше, он пробормотал, что раз аэропорт Катманду худо-бедно заработал, то неплохо было бы им в кратчайшее время улететь домой. Маша с ним согласилась, и разговор перетёк в новое русло.

После недолгого обсуждения возможности возвращения учёных домой, вновь вернулись к арестованным членам секты тачо. Всего их было тридцать семь человек, и принадлежали эти люди к низким кастам — вайшья и шудра. — Да уж, — с неприязнью думала Маша, — ни брамины, ни чхетри никогда бы не оказались в числе этих людей просто потому, что все они, если не богаты, то, по крайней мере, состоятельны, имеют хорошее образование и высокооплачиваемую работу. Им не надо просить о помощи богиню, как последнюю инстанцию. Они вполне в состоянии оплатить необходимое им. — Следствие пришло к выводу, что девочка и жрец были обезглавлены самими фанатиками под воздействием одурманивающих галлюциногенов. Установить, кто конкретно является убийцей, возможным не представляется, сектанты очень напуганы. Из всех арестованных один пострадал очень сильно — он полностью лишился одного глаза, второй тюремному врачу удалось спасти, а лицо обезобразили шрамы. Сокамерники общаться с ним не желают и говорят, что он наказан богами за вероломство. Всем членам секты грозят солидные сроки, потому что правительство страны полно решимости превратить Непал в цивилизованное государство.

Отстранённо слушая полицейского офицера, Маша думала: — конечно, хорошо, что секта разгромлена и, пожалуй, никогда уже не возродится, но остаётся великое множество других традиций и обрядов, от которых народ Непала ещё очень долго не сможет отказаться. И нет, она никогда бы не смогла привыкнуть к запаху сжигаемых трупов на каменных постаментах — гхатах, к жёстким кастовым ограничениям и залитым кровью жертвенных животных храмам богини Кали Юга, о которых рассказал ей Сантош.

Таши ушёл далеко заполночь, а Сантош так и не спустился в гостиную, на что втайне надеялась Маша.

* * *

На следующее утро профессор уехал в посольство России. Он хотел попросить сотрудников о помощи. С замиранием сердца Маша ждала его возвращения. Аэропорт Катманду потихоньку оживал после землетрясения, полностью его разрушившего, но гражданские авиарейсы пока не возобновились.

Профессор вернулся нескоро, но пребывал он в прекрасном настроении. Ему пообещали замолвить словечко перед командиром борта МЧС, который должен был назавтра прилететь в Катманду с гуманитарным грузом. Маша вздохнула с облегчением. Она уже сутки не видела Сантоша. Он намеренно избегал встречи с нею, и она ожесточилась, с гневом думая о его эгоизме, нежелании расстаться мирно, с сохранением дружеских отношений. В душе она понимала, что спокойное, скорее всего, навсегда, прощание с любимым человеком, невозможно. Слишком тяжело, слишком больно будет ей смотреть в его глаза и видеть в них такую же боль и отчаяние.

А Сантош, кляня себя за малодушие и трусость, всеми силами старался не встретиться с Машей даже случайно. Иногда это не получалось, и тогда он, стискивая зубы, делал равнодушное лицо и отворачивался. Он отчаянно боялся, что, встретив её грустный потерянный взгляд, он схватит её в объятия, не стесняясь присутствием посторонних, станет покрывать её лицо поцелуями и умолять не оставлять его, потому что без неё нет для него жизни…

Настал день отъезда, и Маша спустилась в холл первого этажа с небольшой сумкой в руках. Все вещи, купленные для неё добросердечным семейством Пракаш Малла вполне уместились в некое подобие рюкзачка. Она украдкой осмотрела провожающих: Джайя, Галина Николаевна, нетерпеливо переминающаяся с ноги на ногу Майя, грустная Анг Ламу и Таши. Сантоша не было. Решили, что в аэропорт поедут Джайя и Галина Николаевна, с остальными простились у калитки.

Маша решительно обняла Анг Ламу, шепнула ей: — я жду от тебя письма, подруга! Напиши, как тебя примут в турагенстве, как тебе понравится работа на новом месте — всё напиши, ладно?

Та улыбнулась, кивнула: — обязательно! И ты мне тоже пиши, я буду ждать.

Маша протянула руку полицейскому, и тот, помедлив, осторожно пожал её: — спасибо вам, Таши, за всё! Приезжайте в Москву, мы с профессором будем вам рады! — тот, улыбаясь, пробормотал благодарность и отступил. Маша обернулась: перед ней стоял Сантош. Они молча смотрели друг другу в глаза, не находя слов. Наконец, он криво усмехнулся, тихо сказал:

— что же, Маша, я желаю тебе счастливого пути. Надеюсь, твоя наука принесёт тебе радость и удовлетворение. Думаю, что ты встретишь мужчину, с которым будешь счастлива, — а в его глазах, наполненных яростью и протестом, она видела другое: — нет!! Не уезжай! Я ненавижу твою науку, которая отбирает тебя у меня! Я ненавижу всех мужчин, которые украдут у меня твою улыбку! Ты моя, а я твой! Мы принадлежим друг другу и не можем расстаться! — Она задохнулась, кровь отхлынула от щёк. На секунду прикрыв глаза, сбивчиво прошептала:

— прости меня, прошу… — взяв себя в руки, горько посмотрела в любимое лицо: — будь счастлив, Сантош… — Отвернувшись, глотая слёзы, торопливо забралась в машину. Профессор и Джайя о чём-то увлечённо спорили, и лишь Галина Николаевна мельком глянув на неё, сказала:

— поехали, Джайя, нам пора.

До самого аэропорта Маша не проронила ни слова и была рада, что никто не приставал к ней с разговорами. Она чувствовала, что душевно устала. Прощание с Сантошем окончательно её добило. Маша знала, что они никогда больше не встретятся, но как же тяжело было это осознавать! Она пыталась настроиться на скорую встречу с дочерью и родителями, но мысли вновь возвращались к нему. Маша даже не замечала, что по щекам текут слёзы и удивилась, когда Галина Николаевна, обернувшись к ней с переднего сиденья, молча протянула бумажный платок.

Профессор, перекрикивая рычание двигателя старенького джипа, обсуждал с Джайей различные виды тектонических дислокаций — как поняла Маша, главных движущих сил горообразований. Она отстранённо подумала, что это удивительно, сколь разносторонни интересы Марка Авдеевича, да и Джайя, хирург, рассуждал со знанием дела. Ну, так он здесь живёт, а горы-то вот они, мрачно и торжественно устремляют в небо заснеженные вершины.

* * *

Аэропорт Катманду напоминал муравейник. Самолёт МЧС уже прибыл, и сейчас по пандусу ИЛ-76 непрерывным потоком к стоящим невдалеке грузовикам устремлялись люди, несущие тюки, коробки и ящики. Профессор, а за ним Маша и Галина Николаевна с Джайей поспешили к самолёту, где командовали разгрузкой двое высоких русоволосых мужчин в форме российского МЧС. Один из них, молодой, улыбчивый, приветственно им кивнул: — да, мы в курсе. Командир сказал, что нам нужно забрать участников этнографической экспедиции, застрявшей здесь. Один из ваших уже в самолёте. — Профессор нахмурился:

— очевидно, это Вольдемар. В посольстве мне ничего не сказали, что отправят его этим же самолётом.

Молодой лётчик, с любопытством разглядывающий их, сказал: — так пассажирского борта долго не будет. Аэропорт пока что не готов к приёму гражданских самолётов.

Маша пожала плечами: — ну что же, потерпим его присутствие.

— Я не желаю его видеть! — профессор с негодованием повысил голос, — но раз уж мы вынуждены лететь вместе с ним, я прошу вас, Мария Александровна, воздержаться от разговоров с этим мерзавцем!

Маша и сама не горела желанием видеть Вольдемара, но деваться был некуда.

Сзади послышались шаги. Они обернулись и увидели немолодого плотного мужчину, идущего к самолёту с пачкой документов в руках.

— А вот и командир! — молодой человек улыбнулся Маше. Командир подошёл к самолёту, рассеянно пожал руку профессору, вежливо поздоровался с Машей:

— я Калмыков Георгий Иванович, командир этого грузовика. Прошу на борт, только вот удобства у нас минимальные, так что не обессудьте. — Маша растерялась:

— простите, а…

Тот усмехнулся: — нет-нет, туалет и умывальник у нас есть, но вот стюардессы с подносиком не имеется. Да и кресла не очень удобные.

— Ничего! — бодро заявил профессор, зато прямой рейс до Москвы! Вы же, Георгий Иванович, садиться нигде не будете?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — суеверно сплюнул через левое плечо лётчик, — надеюсь, что не придётся!

* * *

Громкое название «салон» носил крошечный закуток, втиснутый между кабиной пилотов и грузовым отсеком. Как и следовало ожидать, там, в одном из десятка кресел, сидел Вольдемар.

Ничуть не смутившись при появлении профессора и Маши, он радостно заулыбался и, вскочив на ноги, громогласно им обрадовался: — Марк Авдеевич, Мария, какое счастье, что вам удалось договориться насчёт самолёта! Я уж переживал, что вам придётся задержаться у этих дикарей до прибытия первого пассажирского рейса!

— Здравствуйте, Вольдемар, — профессор, нахмурившись, посмотрел на парня, — у властей Непала и у меня к вам имеются претензии. Вы нарушили законодательство страны, а потом спрятались в посольстве. Вы не выполнили задание по сбору этнографического материала для своей кандидатской, но деньги, выделенные вам на эти цели, истрачены. Я не подпишу ваш отчёт и, боюсь, вам придётся вернуть затраченные средства.

— Ах, профессор, не будьте таким занудой! — Вольдемар насмешливо посмотрел на учёного, — я думаю, моим родителям не составит труда оплатить моё путешествие, а представлять вам отчёт я не буду. Джим Корнер пригласил меня продолжить учёбу в Англии! — Он торжествующе посмотрел на Машу, которая с презрением встретила его взгляд, — жаль только, что нам не удалось вывезти вашего оборотня!

Маша вспыхнула, сжала кулаки: — какой же ты, всё-таки, мерзавец! — краем глаза увидела, как округлились глаза у провожающего их молодого лётчика, — это не непальцы, а ты — дикарь! Я очень жалею, что они спасли тебя из-под лавины!

— Эй-эй, полегче! Я и не знал, что ты можешь превратиться в такую фурию! Видать, правильно тебя муж бросил! — он издевательски расхохотался, — а этот азиат — подобрал!

— Да ты… да ты… — кровь отхлынула от её лица, и Маша с трудом удержалась, чтобы не отвесить оплеуху этой сытой самодовольной роже. Лётчик нахмурился, сурово сказал:

— парень, если ты не умеешь себя вести, то я доложу командиру, и он охотно высадит тебя из самолёта. Нам на борту конфликты не нужны.

Маша благодарно глянула на него. Он незаметно ей подмигнул и прошёл в кабину пилотов, оставив дверь приоткрытой. Вольдемар, скривившись, вернулся в своё кресло и уткнулся в газету, которую читал до их появления. Профессор с Машей заняли самые дальние от него места.

Поздно вечером ИЛ-76 приземлился в Домодедово. Маша с трудом разогнула спину, помогла встать профессору. Кажется, что монотонный гул самолётных двигателей продолжал сверлить мозг, хотя его уже вытеснял шум большого аэропорта.

Она поёжилась. Для московского октября Маша была одета довольно легко: джинсы и такая же курточка совсем не грели. Она пожалела, что отказалась от пухового джемпера, который пыталась ей вручить Галина Николаевна. Конечно, ей было неловко принимать вещи, купленные Сантошем и его матерью. Её заверения, что она обязательно вышлет деньги, как только вернётся домой, категорически отметались. Семейство Пракаш Малла уверило, также, профессора и Машу, что все они будут смертельно обижены, если ещё раз заведут разговор о деньгах. Марк Авдеевич рассыпался в благодарностях за оказанное гостеприимство и на этом успокоился, а Маша чувствовала некую… некомфортность. Вдобавок, Галина Николаевна позаботилась о том, чтобы во время долгого перелёта они не голодали, и в своей сумке профессор с приятностью обнаружил довольно большой свёрток, содержащий копчёную колбасу, лепёшки, жареную курицу, рыбу, а также свежие помидоры неимоверных размеров. Воду в трёхлитровой пластиковой бутылке Маша прихватила сама, считая, что им придётся поголодать, но хотя бы можно было напиться. Как оказалось, гостеприимная хозяйка позаботилась о том, чтобы они были сыты.

Они с удовольствием пообедали, вполголоса обсуждая материалы, которые Маша могла бы включить в свою диссертацию и начисто игнорируя Вольдемара, перекусывающего шоколадным батончиком и запивающего его бутылкой кока-колы.

Распрощавшись с лётчиками, профессор со спутницей поспешили в здание аэропорта, где, как они надеялись, их должен был встречать Давид, сын Марка Авдеевича.

Давида они увидели издалека. Он нервно вертел головой и радостно заулыбался, увидев отца и Машу. Она, в очередной раз, подивилась, как могут быть так непохожи близкие люди. Профессор невысокий, сухопарый, порывистый, весь — как единый нерв. Когда-то чёрные кудрявые волосы давно превратились в довольно всклокоченную седую гриву. Давид, наоборот, был высоким, толстым, с объёмным животом и вторым подбородком. Его голова представляла собой гладкий блестящий шар, так что Маша всегда терялась в догадках, какого же цвета были его волосы. С отцом его роднили глаза — яркие, чёрные, живые и очень любопытные. А ещё характерный еврейский нос: крупный, породистый. Давид был довольно успешным предпринимателем: его бизнес имел какое-то отношение к поставкам медицинского оборудования из Израиля и Германии, но Маша никогда особо и не интересовалась его делами.

Давид решительно двинулся к ним, поминутно извиняясь, и скоро очутился рядом: — Мария Александровна, папа, какое счастье, что вы вернулись!! Мы все пережили страшное потрясение, когда нам сообщили, что вы погибли то ли в горах, то ли при землетрясении! — Он энергично потряс Машину руку, а затем сгрёб в охапку отца и Маша с удивлением заметила, как на его глаза навернулись слёзы. Его громкий возбуждённый голос привлёк всеобщее внимание, люди с любопытством оглядывались на них.

Профессор утешающе похлопал сына где-то в районе поясницы: — ну-ну, сынок, слава Богу, всё обошлось! Надеюсь, ты на машине? Признаться, мы зверски устали, так что все разговоры потом. — Они вышли из здания аэропорта и направились на стоянку, к машине Давида. Вскользь Маша заметила, как усаживается в такси Вольдемар.

Профессор с сыном высадили её у родительского подъезда, и вскоре она с невыразимым облегчением и радостью обнимала отца и мать. Анютка, в связи с поздним временем, уже спала, но Маша прокралась к кроватке дочери и поцеловала сладко пахнущие родным ребёнком пушистые волосики.

А затем они немного посидели на кухне, после того, как Маша с превеликим наслаждением искупалась и, полусонная, выползла к ожидающим её родителям. Есть не хотелось, поэтому она выпила лишь чашку чая, попутно рассказывая о своём путешествии. Ещё в самолёте она тщательно обдумала всё, о чём расскажет родителям. Конечно, никаких упоминаний о Сантоше, о том, что она была на грани гибели. Ночью думалось плохо, поэтому, сославшись на усталость, она отправилась спать. Да родители и не настаивали на долгом разговоре: Маша видела, как счастливы они, что она вернулась домой.

* * *

Вернувшиеся из аэропорта Джайя и Галина Николаевна столкнулись на пороге дома с Сантошем. Он был одет в свои старые джинсы и выцветшую облезлую рубашку, за плечами болтался увесистый рюкзак.

— Сантош?! Куда ты? — Галина Николаевна тревожно схватила его за руку. Он осторожно освободился, ответил, отводя глаза:

— я… к деду, в Солу Кхумбу… не могу здесь оставаться.

Она вздохнула, с жалостью посмотрела на сына: — будь осторожен, сынок, звони иногда, мы с папой будем ждать. — Он молча кивнул и быстрым шагом устремился к калитке. Джайя неодобрительно скривился, пробормотал:

— спрашивается, чем он не хорош для неё, а, Гала? Ты же нисколько не глупее и ничем не хуже неё, а вот же не бросаешь меня! Живёшь со мной столько лет, родила двоих детей, терпишь наши обычаи и мой отвратительный характер…

Та грустно улыбнулась, погладила его по щеке: — я тебя люблю, Джайя.

Глава 22

Сантош не стал искать попутный самолёт, который повезёт туристов до Кагбени. Да, впрочем, и туристов-то не было. Конечно, фанатично устремляющиеся к заснеженным вершинам семитысячников альпинисты со всех уголков мира были и будут всегда, но он не собирался общаться с ними. Ему хотелось обернуться снежным барсом и бежать, бежать, прыгая через глубокие ущелья, карабкаясь на скалы, а затем, в последнем прыжке, распластаться в полёте над бездонной пропастью…

Так что, добравшись рейсовым автобусом до Дхулитхела, он вскинул на плечо рюкзак и, миновав окраину города, решительно двинулся по тропе, ведущей в предгорья. Он заночевал в пастушьей хижине, вернее, пролежал на старой и вонючей овечьей шкуре с открытыми глазами до тех пор, пока над вершинами гор не показались первые лучи утреннего солнца. Тогда он неторопливо умылся из обжигающего ледяной водой ручья, съел большой бутерброд с копчёным мясом, запил его из того же ручья, зачерпнув ладонью из бурлящего потока и, прикрыв дверь и приперев её стоящей здесь же жердью, устремился вперёд. Горы, как магнитом, тянули его. На какое-то время ему даже удалось отвлечься от монотонной, изнурительной боли, терзающей сердце. Всю ночь он думал о женщине, которая отвергла его — и ради чего?? Он влюбился так, что где-то, в глубине сознания, даже удивлялся себе: эта любовь вторглась в его жизнь внезапно, нежданно и целиком поглотила её. Он был счастлив, глядя в туманные серые глаза, целуя сладкие, мягкие губы, чувствуя, как обвиваются тонкие руки вокруг его шеи. Близость с ней вызывала в нём такую волну нежности, желания защитить, спрятать от всех неприятностей и бед, что зверь внутри него лишь довольно мурлыкал, чего с ним не было со времён детства. Он был уверен в её взаимной любви, потому что она не могла быть такой талантливой лгуньей. Ведь их ночи, полные тихих стонов, сбивчивого шёпота, торопливых, жарких ласк ясно говорили о том, что его любовь не безответна. Но, оказалось, он ошибся!! И эта страшная ошибка повергла его в жесточайшую депрессию, вдребезги разбила его надежды на счастье.

Он шёл по горным тропам, минуя зелёные луга со стадами овец, отвечая улыбкой на приветствия худых, жилистых, коричневых от горного загара пастухов. На самолёте до Кагбени было недалеко, а Сантошу пришлось опять заночевать в горах. Он не стал искать хижину, а свернул с тропы и улёгся на расстеленное под нависающим каменным козырьком одеяло. Уснул он сразу, как будто провалился в тёмную яму.

К обеду следующего дня Санош пришёл в Кагбени. Он миновал всю деревню, прежде чем добрался до дома колдуна, давнего знакомого. Колдун был вайшья, жил один, ел то, что приносили жители в уплату за его услуги. Сантош принёс ему подарки: три плитки чёрного чая, несколько банок тушёнки, соль и сахар. Тот кивнул, благодаря, и спрятал подарки в большой, украшенный резьбой, сундук. Колдун был старым, даже старше деда, господина Ари. Время высушило его, оставив только кости, обтянутые коричневой пергаментной кожей.

— Ирбис, — он хмуро глядел на Сантоша маленькими пронзительными глазками, которые, казалось, сверлили мужчину из-под нависающих кустистых седых бровей, — тебе надо было появиться вчера.

Сантош недоумённо пожал плечами: — почему вчера? Чем тебе сегодняшний день плох?

— Вчера вечером состоялся обряд сати.

— Сати?? Но… кто??

— Ума. Её муж, Дурга, сорвался в пропасть и разбился. Его искали неделю, а вчера, наконец, нашли и возложили на погребальный костёр. Ума совершила обряд сати.

Сантош побледнел, кулаки гневно сжались. Вот и говори после этого, что европейцы неправы, высокомерно называя его народ дикарями. Обряд сати, самосожжение вдов на погребальном костре умершего мужа, давным-давно запрещён законом. Но для жителей горных деревень существует лишь один закон — древние обычаи, которым они следуют.

Скулы свело от крепко стиснутых зубов. Он знал Уму. Смешливая девчушка, всегда неунывающая, добрая, первая танцовщица на всех деревенских праздниках. Два года назад её выдали замуж за мужчину, старше её на восемнадцать лет, но, кажется, они жили мирно и благополучно. И вот её нет.

— Почему сати? Разве её в детстве не выдали замуж за дерево баиль[4]?

Колдун пожал плечами:

— У её родителей пять дочерей. Представляешь, сколько нужно денег, чтобы каждая из них стала женой Шивы?

Сантош представлял. Свадебная церемония с деревом баиль должна была быть не менее пышной, чем при настоящем замужестве. Только вот от бога Шивы никакой материальной помощи не получить. Он скривился, ощутив укол совести. Девушка умерла страшной смертью, а он иронизирует! Колдун прав. Если бы он появился в Кагбени вчера, он не допустил бы гибели Умы.

— Она сама решилась на это? Ведь нельзя сказать, что у них с мужем была страстная любовь?

— Сантош, какая любовь? — колдун тяжело вздохнул, — Дурга в отцы ей годился. Её заставили родственники мужа, а родители… они как-то не возражали. Да и кто бы стал считаться с их возражениями?

Сидя на циновке, Сантош потёр руками лицо, подумал о том, что теперь понятно, отчего так притихла деревня: проходя по улице, он не услышал привычных перекрикиваний громкоголосых женщин, смеха детей, даже блеяния овец — и того не было. Он представил, как вчерашняя смешливая девчонка раздаёт собравшейся толпе драгоценности, подаренные ей мужем, серьёзно выслушивает всё, что люди хотят передать с ней своим умершим родственникам, восходит на костёр, садится рядом с телом и кладёт голову мужа себе на колени. А затем — взвившийся к небу столб огня, дикий нечеловеческий крик, отвратительный запах горелого мяса…

Он опять стиснул зубы со злостью и ненавистью думая о всех этих людях, имеющих сотовые телефоны, смотрящих спутниковое телевидение и… живущих жизнью своих дедов и прадедов, ничего не видящих и не желающих что-либо изменить в своей судьбе. Сантош встал, поднял полегчавший рюкзак: — извини, я не могу остаться, переночую в горах. — Ему были противны все, даже колдун, который не решился на столкновение с жителями деревни, чтобы спасти Уму.

Тот понял, серьёзно посмотрел на Сантоша: — приходи, ирбис, я буду ждать. И… не сердись на меня. Я стар и труслив, прости.

Тот, отвернувшись, хмыкнул и вышел в дверь. Колдун стоял на пороге, глядя ему вслед, потом крикнул: — счастье придёт к тебе, снежный барс, ты только дождись!

* * *

Утренний сон чуток. В полудрёме Маша почувствовала рядом, у щеки, чьё-то дыхание, и сердце бурно встрепенулось, радость затопила всё её существо: — Сантош! Их расставание — это только сон! Родной мой, любимый, ты со мной!! — её душа устремилась к нему, и… Маша окончательно проснулась. Рядом, уткнувшись носиком в подушку, сопела Анютка. Видать, ночью она проснулась и перебралась к Маше, а та и не услышала, усталость доконала её. Ей стало стыдно: наверно, она плохая мать, ведь она подумала, что рядом спит мужчина. Маша осторожно подоткнула одеяло дочери под спинку, прикоснулась губами к волосикам, потом тихонько сползла с постели.

Её родители шёпотом переговаривались на кухне и удивились, что она уже встала: — мы думали, ты поспишь подольше, — мать, Ольга Васильевна, вздохнула, глядя на дочь, — как сильно ты похудела, Маша!

— И почернела! — хохотнул отец, Александр Николаевич.

— Жарко там, — через силу улыбнулась та, — а в горах вообще солнце злое, моментом можно обгореть. — Ей не хотелось говорить о Непале, но она понимала, что никуда не денется, и ей придётся ещё долго рассказывать о том, что пришлось пережить.

Родители только-только вышли на пенсию, но Александр Николаевич продолжал работать. Главный технолог на московском предприятии, он получал неплохие деньги, что и позволяло Маше учиться на дневном отделении аспирантуры. Порой совесть «грызла» её, и тогда она порывалась перейти на заочное и устроиться на работу, но родители возражали. У них была трёхкомнатная квартира в спальном районе Москвы, а Маше от бабушки досталась «однушка», где они с Анюткой и жили.

Маша лениво присела на табуретку, расслабленно подумала, что скоро жизнь войдёт в свою колею, она будет учиться, воспитывать дочь, по воскресеньям навещать родителей, временами бегать с подругами на концерты и, может быть, чем чёрт не шутит, встретит мужчину и выйдет за него замуж… — При этой мысли её как будто окатили холодной водой: она с омерзением представила, что какой-то мужик станет её раздевать, прикасаться к её телу, ласкать… — Нет, это невозможно, — она содрогнулась и, подняв глаза заметила, что мать внимательно смотрит на неё.

— Пожалуй, я пойду умываться, пока Анютка спит, — Маша сделала вид, что не заметила материнского взгляда.

Она долго плескалась в ванной, а когда вышла, Александр Николаевич уже уехал на работу. Маша решилась: — мама, я влюбилась там, в Непале.

Мать замерла с тарелкой в руках: — но… Маша, он же азиат?? И, наверно, он э-э-э, не… белокожий??

— Нет, не белокожий! — Маша почувствовала, как раздражение захлёстывает её. Она никогда не задумывалась о цвете кожи Сантоша. Он был родным, любимым, всё понимающим, знающим всё и обо всём. А ещё, — она внутренне усмехнулась, — самоуверенным, нахальным и бесцеремонным типом. Но она любила всё это в нём! А его кожа, — сладостный жар прихлынул к её щекам, — его кожа была гладкой, шелковистой, с перекатывающимися под ней мускулами, и она любила просто прикасаться к ней, медленно проводить по его телу ладонями, чувствуя его напряжение и нарастающее возбуждение.

— Он смуглый, мама. И, кажется, ты считаешь, что непальцы сродни обезьянам и прыгают по деревьям? Это не так, уверяю тебя. Сантош — врач-педиатр, он закончил университет в Англии, его семья владеет самым крупным и современным госпиталем в Непале!

— И что теперь? — мать настороженно смотрела на неё, — ты уедешь к нему? А как же Анютка?

— Нет, не уеду, — Маша грустно улыбнулась, — там не нужны этнографы, а я не собираюсь бросать науку. Мне нечем там заняться, а быть домохозяйкой я не хочу. Да и вообще… разные мы с ним.

— Но, может быть, он приедет в Россию? У нас же полно иностранцев! Все получают гражданство, кто хочет, конечно. Работают?

— Он не сможет жить здесь, мама, есть определённые обстоятельства, по которым ему нельзя уезжать из Непала.

— Ну да, — мать фыркнула и отвернулась, — у всех у них обстоятельства! В виде жены и детей!

— Мама, он ирбис! Снежный барс — оборотень! — Маша закусила губу. Признание вырвалось неожиданно. Просто ей стало обидно за Сантоша, несправедливое обвинение матери больно ранило её.

Ольга Васильевна выронила из рук тарелку, ошарашенно глядя на дочь: — Маша, ты что?! Оборотней не бывает!!

— Бывает, мама, ещё как бывает! — Маша невидяще глядела перед собой: — Сантош — самый настоящий снежный барс. И именно в этом облике он вытащил меня из пропасти, когда нас накрыло лавиной.

А-а-а… — Ольга Васильевна опустилась на табуретку, растерянно глядя на дочь, — но ведь оборотни существуют только в сказках! И они людей жрут!!

— Мама, сейчас я не хочу о нём говорить. Ты же видишь, я приехала домой, я здесь, с вами и не собираюсь возвращаться в Непал. Давай, не будем пока говорить о Сантоше, правда, мне очень больно! — Маша умоляюще смотрела на мать, а слёзы уже наворачивались на глаза. Ольга Васильевна присела рядом, обняла её за плечи, привлекла к себе:

— Что же ты на мужиков-то какая у нас несчастливая? Один был дурак-дураком, второй вообще… со странностями. Не плачь, Машенька, всё образуется, перемелется. Ты ещё встретишь свою половинку! Ты у нас красивая, не злая, не склочная, никто и слова плохого о тебе не скажет. Не плачь, доченька. Вон, слышишь, Анютка завозилась, сейчас побежит нас искать! — Действительно, по полу коридора прошлёпали босые ножки, а потом тёплая, сладко пахнущая сонным ребёнком, дочь с восторженным визгом бросилась Маше на шею.

Разговор о Непале всё же состоялся вечером, после ужина, когда приехал с работы Александр Николаевич, была перемыта посуда и переделаны все домашние дела.

Маша рассказала родителям всё: о землетрясении, сходе лавины, своём счастливом спасении, семействе Пракаш Малла, похищении Сантоша и его поисках, страшных погребальных кострах на берегу священной реки, Лишь об одном событии она умолчала — праздновании дней Кали Юги. Ничего не сказала она и об их с Сантошем любви, потому что всё кончено, они расстались навсегда, а её воспоминания пусть останутся с нею.

С трудом, но отец с матерью, кажется, поверили в существование оборотней. По крайней мере, отец спросил, превращается ли в ирбиса Джайя, и как к этому относится его жена. Маша сказала, что Джайя превращаться в барса почему-то не может, а вот дед Сантоша, господин Ари, тот да, может принять облик зверя. Рассказала она и о том, что жена Джайи и мать Сантоша — русская женщина, её родители живут в деревне под Воронежем.

* * *

Жизнь вошла в привычную колею. С утра — в университете. Или лекции, или библиотека. По приезду из Непала в профессора Рубинштейна словно бес вселился! Его энергичности позавидовал бы и тридцатилетний. Он загрузил Машу так, что ей и вздохнуть было некогда. В результате она вела занятия со студентами, готовилась к сдаче экзаменов и одновременно писала сразу две статьи для научного журнала.

Вечером, по дороге домой, забрав Анютку из садика, она рассеянно слушала её болтовню, не забывая отвечать на многочисленные «почему» и «зачем». Загруженные пакетами с продуктами, они приходили домой.

Иногда звонили родители или она сама звонила им, и Маша рассказывала о прошедшем дне, об Анютке. Если говорить было не о чем, тогда обсуждали погоду. Она понимала, что родителям достаточно лишь слышать её спокойный голос, знать, что у неё всё благополучно.

Лишь вечером, уложив дочь в постель и прочитав обязательную сказку, она оставалась наедине со своими мыслями. Машу ужасало, что она охладела к науке. Всё, чем она занималась сейчас на кафедре университета, она делала автоматически, потому что так было нужно, потому что этого от неё ждали окружающие. Но ей самой вдруг стало всё это неинтересно. Думать о Непале было больно, потому что сразу же приходили мысли о Сантоше. Она не хотела вспоминать их ночи, наполненные нежностью и любовью, их прогулки и разговоры, когда один с полуслова понимал, о чём хочет сказать другой. Она ощущала в душе пустоту, которую не могла заполнить ни каждодневная забота о дочери, ни беспокойство о грядущих экзаменах. Маша надеялась, что время вылечит её боль и сгладит воспоминания, но проходили месяцы, а любимое лицо всё стояло перед глазами и, порой, она просыпалась со слезами на глазах.

Наконец она призналась себе, что тоскует по Сантошу, ревнует его неизвестно к кому, потому что ясно, что рано или поздно, он женится и забудет её.

Прошёл Новый Год, а за ним и подоспела сдача кандидатского минимума. Всё прошло благополучно, всё же Маша любила свою науку — когда-то! Но позднее к ней подошёл Марк Авдеевич и озабоченно сказал: — Мария Александровна, у вас что-то случилось? — она сделала непонимающее лицо, тогда он пояснил: — мне всё время кажется, что вы в мыслях где-то далеко. Порой у вас бывает совершенно отсутствующий вид. — В то раз она отговорилась общей усталостью, и профессор сочувственно повинился, что, кажется, он слишком её загрузил. Но Маша-то знала, что её гложет тоска по несбывшемуся.

Родители предлагали ей взять путёвку и в каникулы съездить с Анюткой куда-нибудь на море, но ей и этого не хотелось. Тогда они уехали сами, прихватив внучку и оставив Машу хозяйничать на даче. Она уехала туда, проводив родителей и дочь, но делать ничего не стала, какая-то апатия навалилась и свет был не мил. Позднее, всё же, Маша занялась прополкой и привела в порядок их небольшой дачный участок, а потом опять уехала в Москву.

Спустя несколько дней внезапно позвонил Марк Авдеевич и весело сообщил, что их приглашает на свадьбу семья Пракаш Малла.

Маша знала, что профессор переписывается с господином Ари. За время вынужденного длительного пребывания в доме старшего Пракаш Малла, Марк Авдеевич сдружился с хозяином. У них нашлись общие интересы, да и по складу характера они были похожи: несмотря на возраст — не ленивые, энергичные, полные любопытства и жажды знаний. Она никогда не интересовалась тем, что пишет господин Ари. Скрепя сердце, удерживалась от вопросов, а профессор не рассказывал. Кажется, он догадывался, какие отношения связывали Машу и Сантоша, поэтому деликатно не упоминал семью Пракаш Малла в разговорах с нею.

Стараясь, чтобы голос не дрогнул, она, как можно равнодушнее, спросила: — что, Сантош решил жениться?

— Э-э-э… Сантош… наверно… Сестра-то у него ещё маленькая, мне кажется. Вы не знаете, Мария Александровна, сколько ей лет? — профессор задумался, — как её зовут, кстати?

— А разве господин Ари не сообщил, чья это свадьба? — Маша прикусила губу, чтобы не расплакаться прямо тут же, в коридоре, где они с профессором встретились, — а Майя… я не знаю, сколько ей лет, наверно где-то шестнадцать — семнадцать.

— Нет, Ари ничего не написал, Сантош или Майя. Ну, неважно, который из них. Правда, свадьба будет в Солу Кхумбу, так что нам надо поторопиться, если мы поедем.

— Значит, Сантош, — обречённо подумала Маша. Наскоро пробормотав извинения, она бегом бросилась в туалет, где дала волю слезам. — Сантош! Как он мог так быстро забыть всё, что было между ними! Они расстались чуть меньше года назад, а он уже нашёл невесту! А она-то, дура, поверила в пламенную любовь до гроба, вся исстрадалась, испереживалась… Поделом ей, глупой доверчивой курице! Всё, впредь — никаких мужиков! — она решительно подошла к раковине, поплескала холодной водой в лицо, поморщилась, увидев в зеркале покрасневшие глаза и нос, — у неё есть Анютка, которой требуется всё больше внимания, есть любимая наука, она молода и… — дальше мысль притормозила, потому что, как бы она себя не убеждала, перспектива посвятить свою жизнь науке несколько угнетала. А Анютка вырастет, выйдет замуж… Маша нахмурилась и постаралась взять себя в руки: — всё, хватит киснуть, вторая неудачная любовь должна же чему-то её научить? Видать, карма у неё такая — не может она вызвать у мужчины сильное глубокое чувство. — Она иронически усмехнулась, подумав, что Непал глубоко проник в её кровь, вон, она даже про карму всерьёз рассуждает.

* * *

Некоторое время назад.

Сантош сидел на веранде большого одноэтажного дома в центре Солу Кхумбу. Облокотившись на колени и опустив голову он бездумно наблюдал, как несколько муравьёв, вцепившись в огромную мохнатую гусеницу упорно тащили её, видимо, в муравейник. Гусеница сопротивлялась и извивалась, не желая быть съеденной, но муравьи были настойчивы.

Дверь в дом тихо отворилась, на веранду вышла молодая полная женщина. Она неслышно подошла к Сантошу, села рядом: — она бросила тебя, ирбис? — он промолчал, и она продолжила: — я пошла бы на сати ради тебя, Сантош, но я тебе не нужна, ты любишь тощую холодную женщину с белой кожей и светлыми глазами. Почему, скажи мне? Что во мне не так? Я родила бы тебе детей, таких же красивых, как ты, и ты всегда бы знал, что это твои дети, потому что они были бы оборотнями. — Она замолчала, горько глядя на близкие вершины гор.

— Скажи, Нара, ты всё ещё хочешь взять меня четвёртым мужем? — глухо спросил он, не глядя на женщину.

Она изумлённо посмотрела на него, мягко сказала: — не четвёртым, Сантош, первым. И ты всегда бы имел доступ в мою спальню, в любое время дня и ночи. Всегда!

— А как же Ранджит? — он едва заметно усмехнулся.

— Ранджит стар, он редко бывает в моей спальне. Когда мы поженились, он уже был немолод, но он хороший человек, и я люблю его, также, как и двух других своих мужей, также, как буду любить тебя, Сантош, если ты решишься сделать меня своей женой.

Он выпрямился, с усмешкой глядя на неё: — но я же ничего не умею, Нара! Ранджит работает в поле, Нарайян ухаживает за скотом, даже маленький Кхарти помогает тебе. А что буду делать я? Или ты захочешь, чтобы я научился, наконец, выполнять настоящую мужскую работу?

Нара улыбнулась, ласково прикоснулась к его руке: — Сантош, ты умеешь делать то, что не умеет ни один мужчина в деревне. Ты можешь лечить людей!

— Да, конечно, — он опять усмехнулся своим мыслям, — твои мужья… ты думаешь, они не станут возражать против нашего брака?

— Возражать!? Неужели ты думаешь, что семнадцатилетний Нарайян и одиннадцатилетний Кхарти станут возражать мне или своему отцу, Ранджиту? А он будет тебе рад, я уверена.

Сантош задумался о некоторых странностях непальских браков. До знакомства с Машей он как-то не обращал внимания на то, что, например, та же Нара была замужем за Ранджитом и его сыновьями. Жена мужчины и мать мальчишек умерла много лет назад, и тогда они, все трое, стали мужьями Нары. Дальновидный Ранджит не согласился на усыновление детей Нарой, потому что, в случае его смерти, приёмные дети не имели бы права на имущество и вполне возможно, стали бы не нужны вдове. Но, будучи мужьями, если случится развод, парни имели бы право на некоторую долю общей собственности.

Он встал, и Нара поднялась тоже, вопросительно глядя на мужчину. Сантош успокаивающе улыбнулся и наклонился к её губам. Она с готовностью потянулась к нему всем телом, но не решилась обнять его, и он сам привлёк её к себе, целуя. Её тело было мягким, податливым, и… от неё пахло пОтом! Застарелый, резкий запах, заставивший дёрнуться его чуткий нос. Маша пахла иначе: морозной свежестью, иногда — с примесью запаха трав. Усилием воли он отогнал воспоминания.

Господин Ари был дома. Нацепив на нос сползающие очки, он сосредоточенно склонился над листом бумаги. Сантош усмехнулся: вторую неделю тот бился над переводом какой-то научной статьи из английского журнала на непали. Трудность заключалась в том, что в языках непальских народностей не существовало многих слов, аналогичных английским.

— Дед, слушай, я женюсь. — Сантош упал в кресло у стены, вытянул ноги, выжидающе глядя на старика. Тот поднял голову, с иронией посмотрел на внука:

— ты на солнце перегрелся? Так сбегай в горы, проветрись, а не порти жизнь хорошей женщине.

— Ты догадался, да?

— Ещё бы! — дед фыркнул, — кто ещё, кроме Нары, согласится тебя принять, зная твой характер! Четвёртым мужем будешь? — его голос так и сочился ядом.

— Первым. — Сантош засмеялся, — а что ты имеешь против? Я решил, что мне нужно кардинально изменить свою жизнь, а что изменит её лучше, чем женитьба? Медовый месяц, детишки…

— Да-да, некогда будет страдать, но медовый месяц быстро кончится, и настанут будни. Но в них не будет работы в госпитале, потому что ты будешь вайшья, и тебя туда никто не пустит, а твои друзья не сядут с тобой за один стол, потому что они все из высоких каст. А, самое главное, ОНА не узнает о твоём дурацком поступке, значит, и горевать и сожалеть не будет.

— Дед! Ты ничего не понял! — Сантош вскочил на ноги и забегал по комнате, в то время как господин Ари с иронией наблюдал за ним, — это не стремление досадить Маше! Она не любит меня, у неё своя жизнь! Да она, наверно, уже и забыла о маленькой интрижке с непальским аборигеном! Я действительно хочу изменить свою жизнь, вырваться из того круга, в который заключён с рождения. Не будет отцовского госпиталя — мне и здесь работы хватит, составлю конкуренцию колдунам! Друзья не пустят за свой стол — такие, значит, друзья, и я не буду о них жалеть. Нару я не люблю, но она мне нравится. Думаю, любовь, со временем, придёт.

— Ну-ну, поживём — увидим. Родителям-то позвони, то-то они «обрадуются»! Если не возражаешь, я на твою свадьбу приглашу своих друзей, думаю, им будет интересно. — Господин Ари задумчиво покрутил в пальцах ручку.

* * *

Звонок родителям Сантош откладывал целую неделю. Зато каждый день он встречался с Нарой, открывая в ней всё новые достоинства. Она была послушной заботливой женой и любящей матерью. За десять лет замужества Нара родила троих детей. Официально они считались детьми мужей — Ранджита, Нарайяна и даже одиннадцатилетнего Кхарти. Сантош находил это забавным, но кто он такой, чтобы опровергать тысячелетние обычаи? Послушной женой Нара была лишь для Ранджита. Нарайян, порой указывал ей, что тоже является её мужем, а значит, она должна быть покорной ему. Тем более, что он действительно регулярно с нею спал. Но, несмотря на это, Нара не принимала его всерьёз и относилась, скорее, как к сыну. Младший, Кхарти, лишившийся матери сразу после рождения, вырос на её руках и пока что не видел в ней жену.

Нара умела читать и писать, была неглупой и, когда надо, могла проявить твёрдость характера. Ранджит искренне любил её и как-то, в порыве откровенности признался Сантошу, что очень переживает, что тот будет с ней грубо обращаться. А ещё он просил, чтобы будущий новый муж не принуждал её рожать слишком часто. Едва сдерживая смех, Сантош уверил Ранджита, что и сам не хочет постоянно видеть Нару с большим животом, а грубости с женщинами он вообще не допускает. Тот облегчённо вздохнул и неловко пробормотал, что ничего против Сантоша не имеет, а наоборот, рад ему, потому что Нара молодая и страстная, а он уже не может, как в молодости, доставить женщине удовольствие.

Они расстались, довольные друг другом, при этом Ранджит даже намекнул, что Сантош может переехать к ним, не дожидаясь свадьбы.

Наконец, Сантош решился позвонить отцу. Его сообщение о грядущей женитьбе, как он и ожидал, было воспринято плохо. Джайя пришёл в ужас, узнав, что сын собрался пожизненно заточить себя в глухой горной деревушке. Отец убеждал его, что он утратит квалификацию, забудет всё, чему его учили, а женитьба на женщине-вайшья автоматически низведёт его в низкую касту. Он даже намекнул, что в доме родителей он будет обедать отдельно от семьи. Сантош был непреклонен, и тогда отец призвал на помощь «тяжёлую артиллерию» в виде жены. Галина Николаевна слышала весь разговор и решительно взяла дело в свои руки. Для начала она предложила не торопиться со свадьбой, коварно заметив, что, раз он не намерен менять своё решение, то двухмесячный срок позволит жениху и невесте лучше присмотреться друг к другу и окончательно увериться в своих чувствах. На это Сантош насмешливо хмыкнул. Уж мать-то прекрасно знала, что они с Нарой знакомы с детства, и что сын эту женщину не любит, а любит совсем другую, но о ней не было сказано ни слова.

Потом Галина Николаевна заявила, что имеет полное право познакомиться с невестой сына до свадьбы, а потому он должен привезти её к родителям. На вопрос Сантоша, как это сделать, она ответила, что не знает и предложила ему подумать. Из всего сказанного он согласился лишь на двухмесячную отсрочку, чтобы родители привыкли к мысли о его неравном браке.

Сантош даже себе не хотел признаться, что рад сделанной, под давлением матери, уступке. Порой, ночами, он пытался представить, каково это будет, когда рядом с ним в постели будет лежать Нара. Пытался… и не мог, не хотел. Предательская память услужливо подсовывала воспоминания о хрупкой женщине, утопающей в его объятиях, её коже, такой белой и нежной, с просвечивающими тонкими кровеносными сосудиками, маленькими грудями и упоительной розовой сладостью там, где он, со смехом преодолевая её стыдливое сопротивление, припадал ртом, наслаждаясь её запахом и вкусом.

В один из дней, не в силах более обсуждать с Ранджитом поиски лучшего выпаса буйволов и выносить влюблённые взгляды Нары, он отправился к деду. Господин Ари встретил его неприветливо, сварливо сообщив, что имел тяжёлый разговор с Джайей. Тот возмущался, что дед не отговорил внука от неприличной женитьбы на неподходящей женщине и требовал, чтобы господин Ари поговорил с ней: — я не буду уговаривать Нару, чтобы она тебе отказала, так и знай! — он сердито посмотрел на Сантоша, — чем она-то виновата, что ты бесишься, не в силах вернуть любимую женщину!? Ты создал эту дурацкую ситуацию — ты и расхлёбывай! На месте Джайи, я приказал бы тебе вернуться в Катманду, хорошенько выпорол бы тебя, а потом женил на девушке, которую нашёл бы для тебя сам! Так, как сделал со мной мой отец! А теперь молодёжь совсем не уважает старые обычаи! Виданное ли дело — родители ни разу не видели невесту! Вот что я тебе скажу: отправляйся в горы, погуляй, подумай, поохоться. У тебя где-то есть пещера, вот и поживи там, а потом видно будет, — он сердито отвернулся, потом, вспомнив, хмуро сказал: — ах, да, совсем забыл! Тебя уж сколько времени ждёт какой-то мужчина. Он пришёл издалека, я его первый раз вижу.

Сантош нахмурился: — какой мужчина? Где он?

— Сидит у твоего дома, даже на веранду не поднимается.

Внук вздохнул: — ладно, пойду, погляжу. Не сердись, дед, наверно, ты прав.

— Ещё бы! — хмыкнул господин Ари.

Глава 23

Мужчина сидел на корточках, прислонившись спиной к стене дома. У него было худое лицо с обострившимся носом и запавшими усталыми глазами. При виде Сантоша он нерешительно встал, сложив лодочкой ладони, прижал их ко лбу и низко поклонился: — господин, не прогоняйте меня, помогите, ради Всемогущего Шивы, — замер, выжидательно глядя тому в лицо.

Сантош поморщился, лениво сказал: — ну, говори, я тебя слушаю.

Мужчина переступил с ноги на ногу, облизнул пересохшие губы: — люди говорят, вы детский врач, это правда?

— Правда-правда, только давай побыстрее, мне некогда. Что у тебя случилось и откуда ты взялся в Солу Кхумбу?

— Меня зовут Шамшер, господин, я из Нувакота.

Сантош присвистнул. Большая деревня Нувакот была расположена в долине реки Бхери, горного хребта Махабарат. Он даже не представлял, сколько дней шёл этот человек, чтобы добраться до Солу Кхумбу. Сантош насторожился: — ну? Я слушаю тебя, Шамшер. Что случилось?

— Господин, спасите наших детей! Они умирают! Неделю назад, когда я отправился сюда, в деревне умерло шестеро! У них открывалась рвота и повышалась температура, а потом они умирали!

— А! Ну что же, вы сами виноваты в болезни детей! Вы пьёте воду из Бхери, куда сбрасываете трупы животных, ваши погребальные костры горят на берегу этой же реки, а помои и прочие нечистоты вы тоже сливаете в реку. Вы никогда не моете рук, прежде чем сесть за стол, даже если только что убирали за скотом. А про понос что же не говоришь? Наверняка и это имеется! Что же ваш колдун не лечит детей?

— Шамшер молчал, опустив голову, потом поднял глаза на Сантоша: в них стояли слёзы: — нет, господин, поноса нет. У детей болят глаза, они не могут смотреть на свет, а потом у них появляются судороги и они умирают.

Сантош похолодел: — нет, только не это! О боги, нет, не допустите и спасите его от этой тяжёлой ноши! У него нет нужных лекарств — так, горсть антибиотиков, нет лаборатории для исследований! Втайне надеясь на отрицательный ответ, он спросил: — как лежат больные дети? Запрокидывают голову, ноги согнуты в коленях и поджаты? — и был сражён, когда Шамшер обрадованно ответил:

— да-да, господин, именно так! А ещё они не выносят резких звуков и у них очень сильно болит голова!

Обречённо кивнув, Сантош сказал: — жди меня здесь. Или нет, пойдём, я скажу, чтобы тебя накормили, а мне надо собраться. — Он повёл мужчину к деду, на ходу набирая номер Джайи, и, когда тот ответил, убито простонал: — папа, у меня тут эпидемия инфекционного менингита, а я не имею лекарств! Вернее, не у меня, а в Нувакоте. Оттуда пришёл человек.

Джайя несколько секунд молчал, потом осторожно спросил: — ты уверен? Всё же диагностировать заболевание, опираясь лишь на слова неспециалиста…

— Я уверен! Налицо все признаки серозного менингита! Ты лучше подумай, чем сможешь помочь!

— Сантош, не лезь туда, прошу. У тебя мало лекарств, ты ничем не сможешь помочь. Инфекционный менингит и для тебя очень опасен, а я сейчас свяжусь с министром здравоохранения, это его забота.

Шамшер, деликатно приотставший, когда Сантош достал телефон, догнал его и умоляюще сказал: — мы заплатим вам, господин! Мы собрали сто рупий, так что у нас есть деньги!

Сантош лишь покачал головой: по расценкам госпиталя на сто рупий можно было купить лишь упаковку витаминов. Он вернулся к разговору с отцом, который продолжал настойчиво убеждать его оставить всё, как есть.

— Папа, скажи мне, ты, случись такое с тобой, ты оставил бы людей на волю богов?

— Сантош, — далеко в своём кабинете Джайя тяжело вздохнул, — ты мой ребёнок. Я без раздумий рискнул бы своей жизнью, лишь бы оградить от этого риска тебя. Прошу, не взывай к моей совести.

— Понятно. Позвони мне, пожалуйста, как поговоришь с министром, а я завтра утром отправляюсь в Нувакот.

— Удачи тебе, сын!

* * *

Сантош стоял на склоне горы, рядом с Шамшером, и смотрел на представшую перед его глазами картину. Смотрел и мысленно ругал последними словами того, кто на всех картах отмечал, что деревня вольготно раскинулась в долине реки Бхери. На самом деле никакой долины не было и в помине, а река стремительным потоком мчалась по узкому руслу между двух горных склонов. На этих-то склонах и теснились домики Нувакота, а ниже их террасами спускались к реке зелёные заплатки возделанных полей. Но деревня действительно была большой, не менее двух сотен домов, в хаотичном порядке разбросанных по горе и разноцветными крышами выглядывающих из зарослей туи и рододендронов.

Чуткий нос ирбиса уловил неприятный запах. Сантош повернул голову и на берегу Бхери увидел едва заметный дымок от прогоревшего костра. Несколько мужчин суетились рядом, сбрасывая его остатки в воду.

Шамшер проследил за его взглядом и горестно сказал: — опять кто-то умер! Скоро все дети покинут деревню на погребальных кострах!

Они шли ещё целый час, прежде чем ступили на безлюдную улицу Нувакота.

Шамшер вопросительно посмотрел на Сантоша: — как вы решите, господин: сразу идти к старосте и колдуну, или остановитесь у меня? Мой дом невелик, но я живу один и в нём найдётся для вас комната… — Сантош задумался. Поселиться у вайшья — значит, постоянно соблюдать множество ограничений.

— К каким кастам принадлежат люди Нувакота? — он не надеялся, что в деревне есть хоть один чхетри. Слишком высоко в горах, слишком оторвана она от цивилизации. И был приятно удивлён, когда Шамшар, с ноткой гордости в голосе, ответил:

— у нас живёт один брамин!

— Брамин? — что он делает здесь, в сердце Гималаев?

— Он учитель!

Сантош был поражён. Мало того, что представитель высокой касты живёт в Нувакоте, так здесь ещё и школа есть! — Ну что же, веди меня к нему.

Учитель оказался худеньким, невысоким молоденьким парнем, которому едва ли исполнилось двадцать. Он смущённо поздоровался с Сантошем и сказал, что его зовут Махендра Бир Бикрам Шах Дева. Сантош чуть на землю не сел от изумления.: — и что делает в такой глуши потомок королевской династии?

Короля свергли очень давно, потом были тяжкие годы правления премьера Раны и его ставленников, позднее изгнанных из страны, но королевское имя было живо в немногочисленных потомках. Все они занимали важные посты в правительстве или трудились на благо Родины за её пределами. Парень горделиво вскинул голову: — я работаю учителем!

— Э-э-э, да… это очень хорошо, но… почему? — Всё же Сантош не мог скрыть своего удивления.

— Мои предки… они отдали жизни в борьбе за процветание своей страны! А я хочу, чтобы народ Непала вырвался из темноты веков, занял достойное место… м-м-м, в общем, хочу прекратить всю эту дикость! — он смущённо улыбнулся, пожал плечами: — я в Нувакоте уже два года, обучаю детей грамоте, арифметике, ну и английский язык тоже, конечно. А вы врач? Удивительно, что вы согласились отправиться сюда!

Теперь пришла очередь Сантоша пожимать плечами: — как я понимаю, дети в деревне повально заболевают инфекционным менингитом. Он не лечится травами и молитвами, так что колдун тут бессилен. — Он запнулся, — правда, мой запас антибиотиков невелик, но я позвонил в Катманду и жду помощь.

Махендра скептически скривился, сказал:

— Простите, господин…

— Пракаш Малла. Меня зовут Сантош Пракаш Малла, — торопливо подсказал мужчина.

— Благодарю вас. Так вот, господин Пракаш Малла, я звонил дяде, он, э-э-э… возглавляет Департамент здравоохранения. Я просил его о помощи, но он сказал, что положение тяжёлое, санитарно-эпидемиологическая ситуация после землетрясения напряжённая, в горных деревнях, да и на равнине тоже, наблюдаются вспышки эпидемий различных инфекционных заболеваний, так что он помочь ничем не может, а предлагает обойтись народными средствами.

Сантош подумал, что, конечно же, отправлять врачей в затерянную в Гималаях деревушку никто не собирается. Слишком их мало и требуются они, в первую очередь, в городах, где эпидемия среди многотысячного населения грозит тяжёлыми последствиями. Вслух же сказал: — ну что же, господин Махендра, будем надеяться на лучшее. У моего отца госпиталь и есть некоторый запас лекарств. Только бы ему удалось раздобыть вертолёт! И, господин Махендра, нельзя ли мне пожить у вас некоторое время?

Мальчишка покраснел от удовольствия, торопясь, распахнул двери: — я буду рад, если вы остановитесь у меня! Порой, — он смущённо замялся, — так хочется поговорить с… образованным человеком.

Сантош понимающе хмыкнул. И то удивительно, что парень выдержал в такой глуши два года. Учился-то он, наверняка, за границей, в Европе.

Дом учителя оказался невелик, но в нём было две спальни, а еда готовилась на крытой веранде. Страшно хотелось вымыться и сменить одежду. Довольный Шамшар, распрощавшись, ушёл домой, оставив Сантоша обустраиваться.

Махендра суетился у плиты, заваривая чай и выставляя на низенький столик разномастные чашки.

Всё время, пока Сантош смывал пот и пыль, черпая воду из бака позади дома, пока помогал хозяину накрывать на стол и рассеянно отвечал на его вопросы по поводу недельного перехода из Солу Кхумба в Нувакот, он напряжённо думал о том, как же организовать изоляцию и лечение заболевших детей. Наконец, невежливо перебив учителя, он спросил, непринуждённо отбросив «господина»: — Махендра, вы не знаете, нет ли в деревне пустующего дома, где можно было бы разместить больных?

Тот, прерванный на полуслове, задумался: — пожалуй, такой дом имеется, только надо спросить у старосты, не будет ли он возражать, потому что это дом его умерших родителей.

После обеда они отправились к старосте. Пожилой, невероятно толстый мужчина чуть на шею Сантошу не кинулся от радости. Напрасно тот попытался несколько охладить его пыл, с сожалением сообщив, что лекарств очень мало и вся надежда на вызванную помощь. Но староста, господин Пратал Шах, его не слышал. Кажется, он считал, что одного присутствия врача будет достаточно для того, чтобы болезнь отступила.

* * *

Пока Сантош в спешном порядке организовывал импровизированный госпиталь в доме, выделенном старостой, Джайя сидел в приёмной Министра здравоохранения и нетерпеливо покусывал губы.

Министр не мог отказать ему в личной встрече и, хотя и неохотно, согласился принять в конце дня господина Пракаш Малла, чей госпиталь с самого начала разразившейся ужасной катастрофы принял первый, самый страшный, поток раненых и искалеченных людей и чьи врачи самоотверженно работали вместе со спасателями, оказывая необходимую помощь извлечённым из-под завалов.

Наконец, секретарь приглашающе распахнул перед ним дверь, и Джайя вошёл в просторный кабинет. Министр поднялся ему навстречу из-за стола, на европейский манер протянул для рукопожатия руку: — господин Джайя, простите, что столько времени продержал вас в приёмной! Ничего не успеваю, — он сокрушённо покачал головой, — присаживайтесь, прошу вас. — Джайя вгляделся в его лицо, осунувшееся, посеревшее от недосыпания и хронической усталости. — Не извиняйтесь, господин Министр, я всё понимаю. Не хочу отнимать у вас много времени, вы ведь уже поняли, что я пришёл с просьбой!

Министр едва заметно поморщился, устало усмехнувшись, сдержанно сказал: — не представляю, чем я смогу вам помочь, господин Джайя. Я сейчас на все просьбы отвечаю: — извините, ничего нет. Лекарств, людей, техники — ничего. Нам присылают гуманитарную помощь, но её недостаточно. Разрушения огромные и не представляю, когда мы сможем всё восстановить.

— Господин Министр, я прошу у вас вертолёт. В горной деревне эпидемия инфекционного менингита. Мой сын сейчас там, но у него нет лекарств. Я думаю, вы понимаете, насколько это опасно.

Министр встал из-за стола, прошёлся по комнате, тяжело вздохнул: — понимаю. А лекарства? У меня ничего нет. Через два дня ждём борт из Индии, а пока…

— Я возьму антибиотики в своём госпитале, оставлю минимальный запас. Дайте только пять-шесть коробок одноразовых шприцов, всё остальное даст госпиталь.

— Хорошо. — Министр помолчал, — я дам вам на полдня военный вертолёт. Извините, на целый день выделить вертолёт не могу. Завтра в пять утра будьте на аэродроме. Вместе с грузом. Я договорюсь с командованием.

* * *

— Я лечу с тобой! — Галина Николаевна с решительным видом стояла перед мужем.

— Нет! Гала, ты останешься здесь! Инфекционный менингит опасен! Да, в основном болеют дети, но и взрослые вполне могут подцепить заразу. И ты же гинеколог! — Джайя хмуро смотрел на неё.

— Ну и что, что гинеколог, — Галина Николаевна упрямо смотрела на него, — я могу делать инъекции, ставить капельницы — много чего могу. А, самое главное — там мой сын! Я хочу быть с ним рядом, когда ему тяжело! Да ещё ты туда же собираешься! — увидев, что муж открыл рот, собираясь возразить, резко сказала: — Джайя, не спорь, я лечу с тобой! — тот только махнул рукой, зная, что мягкая и уступчивая Гала становится упрямее барана, когда дело касается детей.

Всю ночь они собирались в дорогу. С вечера съездили в госпиталь и, пока Галина Николаевна вместе с врачом-инфекционистом укладывали медикаменты и всё необходимое, Джайя метался по госпиталю в стремлении учесть и предусмотреть всё возможное и невозможное. Он перераспределил плановые операции по двум другим хирургам, навестил прооперированных ранее и самолично убедился, что все идут на поправку; в своём кабинете долго терзал заместителя, пытаясь выдать ему инструкции на все случаи жизни, от чего тот досадливо морщился, но так в этом и не преуспел. Переговорил с главным бухгалтером, начальником гаража и двумя — тремя уборщицами, регистратором и заместителем по снабжению. Наконец, рухнул в кресло в приёмном покое, тщетно стараясь припомнить, что ещё не предусмотрел. Подошедшая Галина Николаевна, выглядевшая, как всегда, собранной и спокойной, села рядом и взяла его за руку: — успокойся, пожалуйста, ты всех взбаламутил. На самом деле ты знаешь, что люди справятся, сделают всё, как надо. Я думаю, нам пора ехать домой.

Он вздохнул: — ты права, как всегда, родная. Поедем, там ведь тоже нужно многое собрать.

А дома их встретила Шилангма, и процесс сбора вещей сразу приобрёл стройную упорядоченность.

В три большие дорожные сумки были уложены вещи Джайя, Галины Николаевны и Сантоша. На робкие попытки Джайи обратить внимание женщин на то, что возвращаться им придётся, скорее всего, пешком через перевалы, по узким горным тропинкам, Шилангма заметила, что двое сильных здоровых мужчин уж как-нибудь донесут до дома вещи единственной женщины. Галина Николаевна, с улыбкой глянув на мужа, сказала: — мы ведь что-то сможем просто оставить в деревне, правда? Необязательно тащить по горам простыни, полотенца и посуду. Возьмём только самое необходимое: спальные мешки, тёплые вещи, консервы… Что-то ещё. Там видно будет.

Также были опустошены домашние запасы медикаментов, резиновых перчаток и прочего.

Поспать не получилось, и в четыре утра Джайя и Галина Николаевна выехали в аэропорт.

* * *

Кажется, аэропорт Катманду ни на секунду не прекращал работу. Взлётная полоса ярко освещалась прожекторами, а где-то в тёмном небе гудел заходящий на посадку самолёт. Джайе стоило немалых трудов уговорить охрану пропустить их в здание аэропорта, где расположилось гражданское и военное руководство. Лишь после нескольких звонков начальству, хмурые и недовольные охранники опустили автоматы, и Джайя с женой смогли войти в здание.

Их встретил худой, загорелый до черноты офицер. Он устало махнул им рукой, приглашая следовать за собой. Подхватив свои сумки, они торопливо вышли из здания и следом за офицером устремились в дальний конец взлётного поля. Обогнув какие-то, не до конца разобранные завалы из покорёженных бетонных плит, разбитых блоков с торчащей во все стороны арматурой, они увидели небольшую, наспех расчищенную площадку, на которой стояли три армейских вертолёта. Около ближайшего их уже ждала знакомая госпитальная машина — маленький фургончик: вчера они грузили в него коробки с медикаментами.

Офицер коротко переговорил со стоящими у вертолёта лётчиками и, едва кивнув на прощание пассажирам, чуть не бегом поспешил обратно.

Джайя, Галина Николаевна и водитель фургончика принялись грузить коробки в брюхо вертолёта. Вскоре к ним присоединились лётчики.

Они управились с погрузкой за полчаса, после чего кое-как разместились в тесном проходе за спинами пилотов. Вертолёт сразу же взлетел и, развернувшись, направился к горам, одновременно набирая высоту.

Галина Николаевна нервно схватила мужа за руку: ощущения были не из приятных. Желудок устремлялся к горлу, грохот двигателя и шум рассекаемого лопастями ветра, бессонная ночь — всё способствовало плохому самочувствию. Джайя привлёк её голову к себе на плечо, предлагая подремать, что показалось ей смешным: обстановка не располагала. Она отрицательно качнула головой, потому что говорить было невозможно. Тогда он просто обнял её, и она сразу успокоилась, благодарно прижалась к нему боком, как-то сразу поверив, что всё будет хорошо.

Галина Николаевна никогда не видела горы так близко. Только теперь она поняла, что за более чем тридцатилетнюю жизнь в Непале она видела Гималаи — Крышу мира! — только через иллюминатор самолёта, с высоты нескольких тысяч метров. Сейчас рядом, рукой подать, проплывали величественные громады ледников, искрящиеся на ярком солнце и длинными языками спускающиеся в долины у подножия гор. Бурные реки стремительными потоками вырывались из-под них, играючи перекатывая огромные валуны, шумными водопадами низвергаясь в ущелья.

Потом вертолёт опять потянулся вверх, а отвесная каменная стена рядом всё не кончалась. Галине Николаевне было жутковато, казалось, что надрывно гудящий двигатель не выдержит, и вертолёт рухнет в бездонную пропасть.

Затем они вновь летели над зеленеющей долиной, над крошечными разноцветными домиками и люди внизу махали им вслед.

Перевал Лантаг выглядел жутко, и женщина со страхом думала о том, как же люди пешком преодолевают его. Мрачные чёрные скалы, устремлённые ввысь, кое-где покрытые белыми пятнами ледников и снега. У них на глазах лавина, со всё увеличивающейся скоростью сорвалась с отвесного склона и помчалась вниз, взметая снежное облако. Искрящаяся пыль заволокла иллюминаторы вертолёта. Когда вновь засияло солнце, Джайя показал рукой куда-то вправо и крикнул ей в ухо: — там — Солу Кхумбу! — Галина Николаевна всмотрелась, но ничего не увидела: ни долины, ни зелени. Одни камни с острыми изломами и снег.

* * *

Сантош был в отчаянии. Лекарства почти закончились, а от отца не было известий. Он не мог даже позвонить и спросить, что с помощью. Сигнала сотовой связи не было, а Махендра, виновато улыбаясь, сказал, что для того, чтобы позвонить, надо два дня идти до ближайшей горы, на которой ловится сигнал. Всеми богами проклятый и забытый Нувакот умирал, и Сантош ничего не мог с этим поделать. В выделенном старостой доме, на собранных со всей деревни одеялах, метались без сознания, кричали от страшной головной боли, корчились в судорогах тридцать восемь детей разного возраста и четверо взрослых. Сантошу помогал Махендра и трое женщин, не побоявшихся заразиться. Все они часто мыли руки, протирали их местным вином и носили марлевые маски. Ещё трое женщин ушли в горы в поисках трав. Но, самое главное, Сантош велел им найти ярсагумбу. Этот гриб-паразит, выросший на гусенице, являлся природным антибиотиком. Он был довольно редок, потому что встречался лишь на большой высоте, в горах. Тем не менее, местные жители его знали, хотя и не пользовались.

Никто из деревенских не заглядывал к заболевшим, боясь заразиться, лишь женщины, чьи дети метались в жару и судорогах, сидели в отдалении, в пыли, завернувшись в тонкие цветные покрывала.

Сантош знал, что трое его пациентов не доживут до завтрашнего утра, но он упорно делал массаж судорожно сведённых рук и ног, растирал их виноградным уксусом и вином, насильно вливал в сжатые рты питьё из мяты и мёда, менял на головах компрессы.

Он не сразу услышал, как кто-то громко кричит на улице. Махендра тронул его за плечо: — Сантош, — он помялся, отводя глаза, — там колдун, Бахадур. Он собрал у этого дома жителей деревни и… требует сжечь всех больных на погребальном костре! Вообще-то, в деревне он — единственная реальная власть. Люди в панике, родители больных детей плачут, но возражать Бахадуру не смеют.

Сантош разогнулся над тазом с уксусом и отжал компресс. Только после того, как он положил мокрую тряпку на лоб стонущему мужчине, он спросил: — а что же староста?

— Старосту никто не слушает. Колдун кричит, что если не сжечь заразу, мы все умрём, и люди с ним согласны. За исключением родителей, конечно.

Сантош жёстко сжал губы:

— Я поговорю с ними.

Пригнувшись в дверном проёме, он вышел на улицу, под палящие лучи солнца. Перед домом кипела толпа, не менее трёх сотен взбудораженных людей, Увидев его, кто-то истерично закричал:

— Лекаришку тоже на костёр! Зачем он нужен нам, если не может нас спасти! — Вперёд выступил колдун, важно сказал:

— Сегодня ночью я буду говорить с ушедшими. Если те, кто покинул нас, скажут, что заразу нужно уничтожить, этот дом сгорит вместе с теми, кто там находится.

Толпа затихла, лишь были слышны сдавленные, приглушённые рыдания женщин. Сантош размышлял всего одну секунду, затем, высокомерно вздёрнув голову, холодно сказал:

— Ты, вайшья, вздумал угрожать брамину и чхетри!? Придёшь сюда через час и я открою тебе, так и быть, великую тайну! — он повернулся и вошёл в дом, Махендра — следом. Не задерживаясь около стонущих и мечущихся больных, Сантош вошёл во вторую комнату, поменьше, превращённую им в свой кабинет. Немного помявшись, внимательно посмотрел в растерянные глаза юноши: — Махендра, нам с тобой предстоит разыграть явление бога. Вернее, его дальнего потомка, — он усмехнулся, — не бойся, этот потомок — я.

Парень попятился, запнувшись о свёрнутые рулоном одеяла, сел на них и, глядя на Сантоша широко распахнутыми глазами, пробормотал: — я… не понимаю… Потомок богов? Но… ты же человек, Сантош? — они уже давно звали друг друга по имени и тесно сдружились на почве борьбы за выживание Нувакота.

— Да, человек, — тот криво усмехнулся, — но ещё — я оборотень!

Побледневший Махендра постарался незаметно отползти поближе к дверям, неверяще глядя на Сантоша: — оборотней не существует! Только Шива, как гласят легенды, мог принимать другой облик!

— Вот-вот, будем считать, что я — очень дальний потомок Шивы. — Сантош насмешливо улыбался, хотя ему было совсем не до смеха. Долгие годы никто, кроме жителей Солу Кхумбу, родной деревни оборотней, не знал об этой особенности семьи Пракаш Малла. Теперь, ради спасения почти полусотни больных детей и взрослых, он решился показаться в зверином облике постороннему, враждебно настроенному человеку: — тебе предстоит сыграть роль э-э-э, в общем, доверенного лица. — Не обращая внимания на ошарашенное лицо собеседника, Сантош принялся посвящать его в свой план.

Через час они услыхали громкий голос колдуна, призывающего толпу ждать его и не расходиться. Махендра открыл дверь и пригласил того войти. Бахадур горделиво выпятил грудь и, не спеша, переступил порог дома, а затем направился в кабинет, брезгливо оглядываясь на больных.

Сантош думал о том, что он не ошибся в своей оценке этого человека, когда впервые увидел его. Пусть он и был невысок, как и все непальцы, но гонору и спеси хватило бы на троих. Презрительно выпяченная нижняя губа, холодный, равнодушный взгляд маленьких прищуренных глаз и необъятное туловище с большим колышущимся животом на коротеньких кривоватых ногах. Он разительно отличался от Калана, колдуна Солу Кхумбу, умного, образованного человека. Конечно, Сантош ничего не знал о способностях Бахадура. Далеко не каждый желающий мог стать колдуном. Тот же Калан мог заглядывать в будущее человека и предугадывать грозящее ему несчастье. Он многое знал о травах, произрастающих в Гималаях и умело пользовался своими знаниями, помогая жителям Солу Кхумбу.

Колдун вошёл в комнату и в недоумении остановился: пришлый парень стоял, с головы до ног закутанный в цветастое женское покрывало. Мужчина презрительно фыркнул, но поперхнулся, остановленный его ледяным взглядом. Но его сварливый голос звучал нарочито громко и презрительно: — Ну, и что это должно означать, я вас спрашиваю? Где ваша великая и ужасная тайна?

Сантош торжественно произнёс: — колдун, тебе известно, что могучий и грозный Шива мог принимать облик любого существа, какой пожелает?

— Ну да, так гласят легенды, — Бахадур дёрнул плечом, — но к чему эти разговоры? — он повернулся к юноше: — ты, Махендра, уходи отсюда, если не хочешь гореть на погребальном костре, а ты, — он насмешливо посмотрел на Сантоша, — господин, волен поступать, как пожелаешь. Можешь даже остаться с этими людьми, мы плакать не будем.

— Довольно болтовни, старик! — Сантош движением плеч скинул покрывало и опустился на четвереньки. Колдун, остолбенев, смотрел на голого мужика. Внезапно у того судорога смяла тело, из человеческого ещё рта высунулись большие белые клыки, кожа выстрелила пучками серовато-белой шерсти, которая становилась всё гуще. Громадные когти появились на руках и ногах, которые тут же стали лапами. Сантош не любил оборачиваться на глазах даже близких людей, слишком неприятное это было зрелище. Но здесь особый случай, колдуна необходимо напугать. Правда, вместе с Бахадуром испугался до потери речи и Махендра, с ужасом глядящий на громадного снежного барса, скалящего клыки и гневно хлещущего себя по бокам хвостом.

— А-а-а… о-о-о… — колдун рухнул на колени, а потом вообще распростёрся, уткнувшись лбом в пол: — не убивай меня!! Смилуйся, великий Шива!! Я твой ничтожный раб!! Я… я… — он потерял сознание.

Сантош присел по-кошачьи на задние лапы, сморщив нос, посмотрел на Махендру. Тот отступил к стене, дрожащим голосом спросил: — это правда ты, Сантош? — В маленькой тесной комнатке зверь казался просто громадным. Он потянулся к Махендре и ткнул того носом, от чего юноша некрасиво шлёпнулся на пол. Сантош досадовал на своего приятеля: ведь всё же обговорили, но кажется, Махендра разом забыл, что должен сказать колдуну.

— Да-да, я понял! Ты и взаправду э-э-э… Сантош! Но что с Бахадуром-то делать?

Но делать ничего не пришлось. Колдун зашевелился, сел и… кровь отлила от его лица. Кожа посерела, как и губы, а глаза опять закатились. Махендра подскочил к нему, резко ударил по щеке, от чего сидящий напротив зверь фыркнул и ощерил клыки, смеясь. Бахадур передумал падать в обморок, но, глянув на барса, опять уткнулся лбом в пол. Тот требовательно посмотрел на юношу, тихо зарычал.

— Сейчас, сейчас, — Махендра приосанился, строго посмотрел на лежащего ничком колдуна: — встань, Бахадур, я буду говорить с тобой от имени божественного потомка Шивы!

Колдун поднял голову, нерешительно сел, избегая смотреть на заинтересованно глядящего на него зверя. Сантош подивился, как быстро и бесследно утратил Бахадур всю наглость и самоуверенную заносчивость. Сейчас перед ними сидел испуганный, жалко потеющий и не решающийся пошевелиться старик.

— И так, слушай внимательно, — Махендра прошёлся по комнате, заложив руки за спину, как на уроке перед учениками. — Твои догадки ошибочны, Бахадур. Сантош — не воплощение великого Шивы! Но! — Махендра поднял указательный палец, и Сантош рассмеялся, то есть громко фыркнул, отчего колдун вздрогнул, покрылся бисеринками пота и постарался вжаться в стену, у которой сидел, — сообщаю тебе, что нашу деревню осчастливил своим посещением потомок всемогущего бога! Дабы не разгневать его божественного предка, ты должен был оказывать ему всевозможную помощь и поддержку, а что делаешь ты? — Махендра сурово нахмурился, а Бахадур, косясь на барса, пробормотал:

— но почему же тогда он не может вылечить людей? Ему стОит только попросить Шиву, и болезнь оставит их!

Парень снисходительно усмехнулся, а Сантош подумал, что браминов, кажется, с пелёнок учат, как надо разговаривать с представителями низких каст: — ты глупец, колдун! Шива послал тебе наказание, а всем нам — испытание на доброту и сострадание. Нувакот испытание не выдержал, собираясь сжечь больных на погребальном костре. Так что… не знаю, не знаю, — он задумчиво, в сомнении, покачал головой, — твоя надежда только на то, что потомок бога Шивы в облике Сантоша не обиделся на тебя за твоё наглое поведение и прогонит болезнь из деревни.

Спектакль Сантошу надоел, да и Махендра как-то незаметно свернул с намеченного пути на божественную сущность оборотня. На его взгляд, получалось не слишком убедительно, но ошарашенный колдун поверил. Так что Сантош скоренько вернул себе человеческий облик, чем опять поверг зрителей в ужас. Завернувшись в то же цветастое покрывало, он бесцеремонно сказал Бахадуру: — ты видел всё своими глазами, а теперь отправляйся разговаривать с вашими предками, да смотри, не забывай о гневе моего, божественного. Ну и помалкивай о том, что видел.

Не решаясь повернуться спиной к человеку-зверю, колдун так и вышел в дверь, пятясь и беспрестанно кланяясь, а Сантош устало сел на одеяла и сказал: — ну? Спрашивай, я расскажу, что знаю.

* * *

В эту ночь умерли трое: двое детей и мужчина. Утром Сантош не пошёл на берег реки, где полыхали погребальные костры. Он спал, как убитый. Вечером колдун долго кричал на людей, которые собрались в ожидании его решения. Он обвинял их в нежелании помогать доброму человеку, который прошёл по горам долгий путь ради того, чтобы спасти жителей Нувакота от страшной болезни. Не дослушав его пространную речь, Сантош отошёл от окна. Слава всем богам, сожжение больных и его самого откладывалось.

К счастью, вечером же вернулись с гор женщины, и одна из них принесла ярсагумбу, всего несколько высушенных, мумифицированных гусениц, из которых торчал отросток гриба-паразита. Всё же он обрадовался добыче, хотя думал, что утратил эту способность — радоваться чему-то. В этот же вечер он напоил отваром из ярсагумбы всех больных и, ему казалось, болезнь немного отступила, но для троих было уже поздно.

Когда он проснулся, костры на берегу Бхери уже прогорели, но тошнотворный запах плыл в неподвижном воздухе. А днём прилетел вертолёт.

* * *

Джайя пребывал в растерянности. Вот он, Нувакот, как на ладони. Внизу суетятся и машут руками люди. Он поискал глазами сына. Он высокий, выше обычного непальского мужчины. Да, вот он, Сантош, стоит у дверей дома и смотрит на вертолёт. Но сесть машине некуда! Дома прилепились на таком крутом склоне, что удивительно, как они держатся и не падают в реку. Небольшие террасы сплошь засеяны зеленеющим ячменём и кукурузой. На узкой береговой полосе, покрытой громадными валунами, прогорают три погребальных костра. Они разложены прямо на вершинах валунов, над водой.

Один из пилотов встал и, нагнувшись к уху Джайи, прокричал: — нам некуда сесть! Машина перевернётся! Если только на поле… — Мужчина представил, во что превратится поле, на который сядет тяжёлый вертолёт, где будут топтаться люди и горой лежать выгруженные коробки с медикаментами. А ведь эту землю семья носила издалека, в мешках на спине, любовно выхаживала чахлые ростки и радовалась грядущему урожаю.

Он помотал головой:

— Нельзя! Мы погубим поле и урожай.

Пилот пожал плечами и вернулся в своё кресло. Вертолёт зашёл на второй круг.

— Что? Что он тебе сказал? — Галина Николаевна в тревоге наклонилась к мужу.

— Они не могут сесть, — прокричал Джайя, — видишь, кроме полей нет ни одной более-менее ровной площадки!

— На поле нельзя! — она нахмурилась, муж согласно кивнул:

— Да, я тоже им это сказал!

— Тогда что?

Сильные пальцы хирурга сжали её руку: — боюсь, нам придётся возвращаться домой!

— А Сантош?? А больные дети?? — Он промолчал, хмуро глядя перед собой. Галина Николаевна решительно встала. Придерживаясь за мужнино плечо, наклонилась к пилотам и, напрягая голос, прокричала:

— Предлагаю сбросить груз!

Один из лётчиков обернулся, с недоумением глядя на неё:

— У нас нет парашютов, груз разобьётся!

— Может быть, заросли кустарника смягчат падение?

Лётчики поговорили между собой по ларингофону, а затем тот, что был за штурвалом, кивнул и круто заложил вертолёт, уходя в сторону зарослей самшита на окраине деревни.

* * *

Вертолёт! Радости Сантоша не было границ! Он видел прильнувших к иллюминаторам родителей и усмехнулся: — кто бы сомневался, что они явятся оба! Сколько он помнил себя, отец и мать всегда были готовы подставить плечо, если ему или Майе требовалась помощь. Только вот от несчастной любви они не смогли его спасти… — Он тряхнул головой, избавляясь от не вовремя нахлынувшей грусти и вновь стал смотреть на вертолёт. Он закладывал большие круги над деревней, не пытаясь приземлиться. Сантошу стало тревожно. Что случилось? Люди рядом с ним возбуждённо переговаривались, кто-то махал руками, кричал. И вдруг он понял: вертолёту некуда сесть! Нувакот расположен на крутом склоне, берег реки сплошь состоит из громадных валунов, принесённых бурным течением.

Стоящий рядом Махендра тихонько сказал: — о, боги, неужели они улетят, не оставив нам лекарства? Тогда мы все вымрем от менингита, и ярсагумба нас не спасёт.

— Нет, не улетят! — уверенно ответил Сантош, — они обязательно что-нибудь придумают.

— Если только на поле, — Махендра болезненно поморщился, — посевы будут погублены. Конечно, семья, чьё поле пострадает, с голоду не умрёт, соседи помогут, но всё же это будет катастрофой!

Вертолёт, резко накренившись, развернулся и устремился в сторону от деревни. Сантош и все, кто радовался вместе с ним, замолчали, с тревогой наблюдая за улетающей машиной. Выше по склону горы, поросшей густыми, переплетёнными между собой зарослями самшита, вертолёт завис, а потом стал медленно и осторожно снижаться. Внезапно открылся люк, и вниз посыпались коробки. Они подпрыгивали на пружинящих ветвях самшита и исчезали, проваливаясь сквозь кустарник. Несколько коробок покатились вниз по склону, разваливаясь от ударов о камни.

Сантош побежал, Махендра не отставал, а за ними рванула вся деревня.

Люк в боку вертолёта закрылся, он поднялся выше и завис, ожидая бегущих людей. Сантош задрал голову, разглядел лица отца и матери и, улыбаясь, помахал им рукой. Они тоже махнули ему, а затем вертолёт поднялся ещё выше, сделал большой круг и, набирая скорость, исчез за хребтом.

До самого вечера счастливый Сантош разбирал сброшенные с вертолёта коробки. В одной из них нашлась пространная записка от отца с подробными рекомендациями от врачей инфекциониста и невролога. Отец писал, что не мог дозвониться до сына, сообщал последние госпитальные и семейные новости. В конце обнаружилась коротенькая приписка от матери, вся пронизанная тревогой и беспокойством за Сантоша. Она напоминала ему о возможности заражения, просила не пренебрегать мерами безопасности. Он улыбался, читая её наставления.

Несколько коробок разбилось и упаковки с лекарствами, одноразовыми шприцами и антисептическими средствами разлетелись по всему склону. Деревенские жители целый день собирали их и приносили Сантошу, всеми силами стремясь хоть в малости помочь ему. Он, также, обнаружил большую дорожную сумку со своими вещами, сброшенную с вертолёта. Улыбаясь, он вытаскивал чистые джинсы, рубашки и пару футболок, тёплую куртку и высокие горные ботинки. Сантош покачал головой: совершенно напрасные хлопоты. Обратно он не будет топать по горам битых две недели, а за несколько дней домчится до Солу Кхумбу в облике барса.

* * *

Сантош собирался в обратный путь. При наличии нужных лекарств менингит лечится быстро. Вот и у него в импровизированном госпитале осталось всего пятеро детей, поступивших последними. Он планировал отпустить их домой через пару дней.

Пришлый чхетри, спасший Нувакот от гибели, стал божеством для жителей деревни. Ему несли всё, что было ценного у счастливых родителей: яркие, красочные ткани и ковры, расписную глиняную посуду, выделанные до мягкости шкуры овец, коз и буйволов, кожаную обувь, штаны из крапивной ткани, рубашки из домотканого полотна, множество циновок, толстые одеяла и подушки, сшитые из разноцветных лоскутков и набитые овечьей шерстью. Сантош отбивался, как мог, но наутро вновь находил у своих дверей новые подарки.

Махендра посмеивался над ним и наполовину в шутку, наполовину всерьёз спрашивал, не останется ли он жить в Нувакоте. Сантош категорически отказывался и приглашал парня на свадьбу, которая состоится сразу же после его возвращения в Солу Кхумбу. Махендра лишь качал головой, не решаясь критиковать приятеля за столь странный выбор, о котором ему уже было известно.

Все оставшиеся медикаменты и подарки оставались брамину. Сантош уходил рано утром, когда первые робкие лучи солнца показались из-за гор. Он не стал прощаться ни со старостой Нувакота, которого он презирал за трусость и страх перед колдуном, когда тот решил сжечь заболевших детей, ни, тем более, с самим Бахадуром. Его провожал один Махендра.

Когда деревня скрылась из виду, они остановились. Грустно улыбаясь, юноша смотрел на Сантоша, потом сказал: — а, знаешь, возможно я не так уж и ошибался, когда, запугивая колдуна, сказал, что ты являешься далёким потомком Шивы. Ведь во всей истории человечества лишь высшие существа могли менять свой облик.

Сосредоточенно раздевающийся Сантош рассеянно сказал: — ага. А ещё дэвы, демоны или как их там…

— Ну, они ведь тоже относились к высшим существам, только, так сказать, со знаком минус, — возразил Махендра.

— Ты прав, учитель! — хлопнув того по плечу, рассмеялся Санош, — только вот, похоже, недолюбливают меня мои божественные родственнички! В последнее время всё у меня идёт как-то не слишком гладко, я бы сказал! — про себя добавил: — хоть и назвала меня Кали Юга любимцем богов.

Махендра улыбнулся, протянул руку: — до свиданья, Сантош, надеюсь, мы ещё встретимся!

Голый Сантош крепко пожал протянутую руку, скомандовал: — отвернись! — тот послушно повернулся спиной. Через несколько секунд тихое рычание известило его, что сзади стоит снежный барс.

Длинными лёгкими прыжками он помчался к синеющему вдали перевалу. На вершине ближайшей горы остановился, обернулся: далеко-далеко Махендра, неподвижно стоящий на склоне, поднял прощально руку. Присев на задние лапы и задрав морду к небу, ирбис издал громкий раскатистый рык. Махендра засмеялся и, махнув рукой ещё раз, побежал в деревню.

Глава 24

Сантош-ирбис удобно устроился в небольшой пещере, собираясь вздремнуть. Всю ночь он бежал, задержавшись лишь для того, чтобы перекусить. Две горные куропатки, не успевшие вовремя убраться с его дороги, пали жертвой оголодавшего зверя. Он слопал их с костями и лишь слегка ободрал перья шершавым языком.

— А, — он смешливо фыркнул, вспомнив ещё одну свою задержку, — самка ирбиса!

Она сама нашла его, когда он прилёг отдохнуть от долгого бега. Её запах он почувствовал издалека. Самка была течной и искала партнёра. Внутри него шевельнулось желание молодого, полного сил самца, но Сантошу-человеку было лень вставать, и он лишь наблюдал за её приближением. Она осторожно приблизилась, припадая на передние лапы и поставив торчком хвост. Он тихо зарычал, но не угрожающе, а одобрительно, поощряя её. И тогда самка осмелела, медленно приблизилась и лизнула в нос, отчего он чихнул и игриво ударил её тяжёлой лапой. Не удержавшись, та покатилась по склону, а Сантош с интересом наблюдал, как она, зацепившись, наконец, за куст, опять полезла наверх, к нему. Вскарабкавшись, она поползла к нему на брюхе, и он милостиво позволил ей приблизиться. Осмелев, самка повернулась к нему задом, задрав хвост, и он с удовольствием сунулся туда носом, но тут же отшатнулся, с иронией подумав, что его зверь находит её запах очень соблазнительным. Не раздумывая более, он вошёл в неё грубо и резко, но самка лишь заурчала довольно, а затем яростное рычание двух барсов надолго распугало всю живность в ближайших горах.

Сразу же после совокупления Сантош прогнал самку, хотя она была не прочь повторить. Он посмеивался про себя, находя забавным свою измену сразу двум женщинам. Одну он, несмотря ни на что, любил, но был ей не нужен, а вторую не любил, но готовился стать ей мужем.

Он вытянулся во всю немалую длину, положив тяжёлую голову на лапы. Звуки гор были привычны, знакомы и успокаивающи. Шуршал осыпающийся с крутого утёса снег, издалека донёсся гул сошедшей лавины, из ближайшей пропасти слышался звук воды: крохотный ручеёк бодро скакал по её дну. Под эти звуки он крепко уснул, лишь чуткий нос продолжал бодрствовать, сообщая о всех запахах, приносимых свежим ветром.

* * *

Время шло, приближалась защита кандидатской диссертации. Несмотря на душевный раздрай, Маша была настроена решительно. Профессор больше не заговаривал с ней о свадьбе в семье Пракаш Малла, а она и не спрашивала. Маша усиленно занималась, целыми днями просиживая в читальном зале, и Марк Авдеевич одобрительно кивал, просматривая её предварительные наброски. Непал, его традиции и обычаи, жизненный уклад всё это легло в основу её работы. Написанию диссертации она отдавалась самозабвенно, вкладывая в неё всё, что могла по крупицам собрать из разных источников, что видела и слышала сама, беседуя с непальцами. Её боль затаилась, замерла в глубине её сердца, но Маша знала, что она никуда не делась. Ей часто снились чёрные изломы скалы с белыми пятнами снега и, на её вершине, силуэт большой кошки, горделиво озирающей окрестности. Её упрямство куда-то испарилось, и Маша иногда жалела, что не записала номер телефона Сантоша. Она так спешила уехать, так надеялась забыть его и вернуться к своей, пусть унылой, но размеренной и упорядоченной жизни… Оказалось, что её любовь неубиваема. Мысли о Сантоше не оставляли её. Порой Маша думала о том, как сложилась бы её жизнь, останься она в Непале. — Семья, дети, любимый муж… О науке пришлось бы забыть. Но разве она не могла бы готовиться к защите докторской? Непал можно исследовать всю жизнь, открывая всё новые грани в жизни его удивительного народа. А там, чем чёрт не шутит, в Университете Катманду открылась бы кафедра этнографии… — мысленно она усмехнулась: — Сантош уже, наверняка, женился, а ей всё неймётся. Да и любил ли он её на самом-то деле?

Неожиданно объявился Вольдемар. Как ни в чём не бывало, он подошёл к Маше в библиотеке, попытался фамильярно приобнять за талию. Она с возмущением оттолкнула его: — откуда ты взялся?! А как же учёба в Англии? — он скис, поморщился:

— Джим обманул меня! Он сказал, что, раз ирбиса не удалось вывезти, то и его обязательства аннулируются.

— Маша с презрением смотрела на него: — удивляюсь твоей подлости! Как можно так страшно поступить с человеком, даже если он в шкуре зверя?

— Да чего ты раскипятилась-то, Мария? — он искренне не понимал её возмущения: — оставалось совсем чуть-чуть, и мужик окончательно превратился бы в барса. А вот в его мозгу сохранились бы центры, отвечающие за такое странное превращение. Это было бы колоссальное открытие!

Он был ей омерзителен. Она с ненавистью посмотрела на Вольдемара: — никогда, ты понял? никогда не смей подходить ко мне, иначе я располосую твою рожу ногтями! — она отвернулась, чтобы и на самом деле не вцепиться в эту самодовольную физиономию.

Он отшатнулся, с испугом пробормотал: — ты такая же ненормальная, как и бросивший тебя любовник! — Маша резко повернулась, шагнула к нему, и он, торопливо отступил, а затем и вообще выскочил из зала, провожаемый любопытными взглядами посетителей.

Настроение было испорчено окончательно и бесповоротно. Именно такую, всклокоченную и злую, её встретил профессор Рубинштейн в коридоре.

— Мария Александровна, что случилось? На вас лица нет!

Ей стало неловко: — я… встретила Вольдемара, и мы поругались.

Он сочувственно посмотрел на неё, понимающе покивал: — да-да, я понимаю. Но я ничего не мог поделать, — он выглядел виновато, — меня… попросили. Настойчиво попросили взять его обратно. Так что он тоже будет защищаться, но только через год, наверно. И, — профессор горделиво выпрямился всем тщедушным телом, — я категорически отказался быть его научным руководителем! — Маша грустно улыбнулась.

* * *

Сантош жадно целовал любимую, всем телом ощущая её трепет, желание и готовность принадлежать ему полностью и до конца. Он чувствовал языком и губами вкус и жар её лона, а нос с упоением вдыхал запах женского естества. Он слышал её тихие стоны, чувствовал, как её руки обнимают его, ласково сжимают напряжённый пульсирующий, тяжёлый от наполняющего его желания, пенис, поглаживают яички и внутреннюю поверхность бёдер. Не выдержав, он навалился на неё всей тяжестью, вжимаясь, входя в неё и чувствуя её готовность, стремление слиться в одно целое. Он уже забыл, что может быть так счастлив, а сейчас это чувство захлестнуло его, накрыло с головой, и Сантош с торжествующим воплем вознёсся к сияющим небесам вместе с любимой, которая разделила с ним этот восторг.

Он открыл глаза, не понимая, где находится, прошептал: — Маша! Маша… — и очнулся, окончательно проснувшись. Влажные липкие трусы неприятно холодили тело, и он с омерзением, торопясь, стащил их и забросил в дальний угол пещеры.

Сегодня, уже под утро, он добрался до своего логова, обернулся человеком и завалился спать на знакомую постель из шкур яков, едва успев натянуть трусы и футболку. Сантош, с одной стороны, был рад, что наконец-то добрался до дома. До Солу Кхумбу было рукой подать: даже с тихоходной и непривычной к горам Машей они добирались от пещеры до деревни меньше суток, а уж один-то он добежит за полдня, даже если решит идти в человеческом облике. Честно признаться, он устал. Как физически, так и морально. И ладно бы хроническое недосыпание и прочие прелести ухода за тяжелобольными детьми, но постоянное напряжение и боязнь сделать ошибку — всё же он не был специалистом по инфекционным болезням, но ежедневная выматывающая настороженность и внимание к окружающим его людям, ещё недавно собирающимся устроить громадный погребальный костёр из собственных детей, ужасно угнетали его.

Наконец, он избавился от них. Дети и немногие заболевшие взрослые здоровы, а Сантош мысленно хвалил себя.

Но, с другой стороны, возвращение домой повергало его в уныние. Два месяца прошло, а он обещал Наре, что они поженятся, как только минует установленный ему матерью срок. Сейчас ему казалось, что время пролетело слишком быстро, и он ещё не готов стать женатым человеком. Не торопясь, он оделся и умылся, растопил очаг и позавтракал. Грустно вспоминая свой сон, он тяжело вздохнул, подумал: — вспоминает ли его Маша? Или уже забыла в объятиях другого мужчины? — Настроение окончательно испортилось, но нужно было идти. Он решил, что барсом он доберётся гораздо быстрее, и принялся раздеваться.

Вскоре белый, с серыми размытыми пятнами на шкуре ирбис, скользнул из пещеры, на минуту задержался на вершине скалы, оглядывая окрестности и принюхиваясь. Сильный ветер обдувал морду, ледяная крошка и колючий снег приятно ворошили густую шерсть и массировали шкуру. Он широко, со вкусом зевнул, обнажив острые белые клыки и, спрыгнув со скалы, неторопливо потрусил по едва заметной тропе.

* * *

Жители Солу Кхумбу окидывали равнодушным взглядом пробегающего мимо громадного снежного барса и тут же возвращались к своим делам. Тому тоже не было до них дела. Задача номер один — вымыться, наесться до отвала и отоспаться. Всё остальное подождёт.

Добравшись до дома, он прямо на веранде обернулся и вошёл голым, грязным и очень худым мужчиной. Натянув шорты и сунув ноги в сандалии, он прихватил мыло, большое полотенце, а также чистые трусы, футболку и отправился на реку. Ледяная вода была мягкой, снеговой, и мыло трудно смывалось. Растёртое до красноты травяной мочалкой тело горело, но было чистым, кожа приятно поскрипывала. У Сантоша мелькнула мысль, что ему нравится запах чистоты, а вот у Маши он любил именно запах её тела и предпочитал, чтобы в постель она ложилась, как есть: едва уловимо пахнущая пОтом, какими-то ей одной свойственными ароматами. Она стеснялась и бурно протестовала, но он не отпускал её мыться, пока не нацелует везде, где ему хочется, пока её лоно не наполнится его семенем и его запахом. Лишь после этого она с облегчением скрывалась в ванной, а он смеялся над её стеснительностью.

Сантош подумал, что, несмотря на разлуку, Маша постоянно присутствует в его жизни. На каждое событие, случившееся с ним, он смотрит ещё и её глазами. Он был совершенно уверен, что заслужил бы её одобрение, отправившись в Нувакот. Но он также был уверен и в том, что она не находила бы себе места в тревоге за него. Его злость на неё куда-то ушла, уступив место тоске и безысходности. Он знал, что Нара ждёт его, но её беспокойство оставляло его равнодушным. После недолгого отдыха он отправится к деду, а потом, вечером, может быть заглянет и к ней. Сантош поймал себя на том, что подсознательно оттягивает встречу с невестой. Он презрительно усмехнулся: — недостойно мужчины обманывать доверившуюся ему женщину! Он должен стать её мужем, раз обещал ей.

* * *

Впервые за долгое время Маша чувствовала себя по-настоящему счастливой. Она защитилась! Члены комиссии были впечатлены. Её кандидатская содержала огромное количество материала, касающегося жизни, обычаев, традиций и обрядов населения горного Непала. Ей удалось показать связь времён, увязать прошлое и будущее древней страны. Вопросы не прекращались и после защиты. Как сказал председатель комиссии: — очевидно, что в диссертацию Мария Александровна вложила частичку своей души.

Тем не менее, Маша чувствовала некоторую неудовлетворённость. Ей казалось, что тема раскрыта неполно и несколько схематично. Профессор утешал её, говоря, что невозможно в одной кандидатской диссертации описать и исследовать огромный культурный пласт из жизни такой древней и малоизученной страны, как Непал. Впереди её ждал непродолжительный отдых, а затем должность преподавателя на кафедре этнографии.

Сразу после защиты она поехала к родителям. Ольга Васильевна забрала Анютку из садика пораньше, чтобы они, все вместе, смогли отпраздновать выдающееся событие.

Маша даже не стала забегать в супермаркет, потому что мама, наверняка, уже всё приготовила.

Родители уже знали об её успешной защите, и встретили её радостными улыбками. Анютка повисла у неё на шее, шепнув:

— Мама, ты теперь очень умная, да?

Маша рассмеялась и только сейчас поняла, что кончились её ночные бдения, тревога и неуверенность в правильности выбранной темы, страх и сомнения накануне защиты. Она свободна!

Праздничный стол уже ждал её. Родители жаждали узнать все подробности события: кто что говорил, какие вопросы задавались, и Маша с удовольствием припомнила и повторила для них всё, что отложилось в памяти.

Торжественный ужин закончился, и Ольга Васильевна предложила ей заночевать с дочерью у них. Дедушка с бабушкой соскучились по внучке, а Маше теперь, слава Богу, не нужно куда-то спешить, по крайней мере, пока не вышла на работу. Она с удовольствием согласилась и отправилась в ванную, чтобы сполоснуться перед сном. И тут вдруг накатило. То ли шампанское ослабило волю, то ли сыграла свою роль общая расслабленность. Маша внезапно вспомнила, как они с Сантошем сидели в Солу Кхумбу как-то поздно вечером, а перед ними на циновке стоял здоровенный кувшин из необожжённой глины, полнёхонький молодого виноградного вина. Они пили его из больших глиняных кружек, оно кружило ей голову, и ей всё казалось смешным и забавным. Маша любовалась сильным смуглым лицом, тёмными насмешливыми глазами, ласково смотрящими на неё, и ей хотелось, чтобы Сантош поцеловал её. Он ловил её нахальный призывный взгляд, но лишь усмехался. Ей не было обидно: ведь это всего лишь игра! Сильный красивый мужчина понимающе смотрит ей в глаза, она, слегка опьяневшая и слегка утратившая над собой контроль, почувствовавшая вдруг, что нравится ему, что он любуется ею, но никогда не позволит себе воспользоваться её временным легкомыслием.

Маша вздохнула, присела на край ванны, и вдруг слёзы сами собой брызнули из глаз. Она плакала самозабвенно и со вкусом, уткнувшись лицом в большое банное полотенце и сдерживая рыдания, чтобы не услышали родители.

А ночью он пришёл к ней в постель. Во сне Маша явственно ощущала под своими ладонями его гладкую кожу и упругие мускулы, которые мягко напрягались, когда он обнимал её. Он не торопился, обнюхивал её, глубоко вдыхая её запах, языком и губами слегка касаясь шеи, сосков, опускаясь ниже, к животу и бёдрам. Во сне ей не было стыдно, она радовалась его ласкам и нежность и любовь к нему переполняла её сердце.

Она проснулась, как от толчка и некоторое время не могла понять, где она. А затем горечь утраты чёрным покрывалом накрыла её. Маша думала о том, что любит Сантоша не только за то, что близость с ним доставляла ей необыкновенное наслаждение. Даже, вернее сказать, вообще не за это. Близость — это как побочный продукт их душевного единения, когда мысли и чувства одного в полной мере разделял другой.

* * *

Откинувшись на спинку дивана Сантош с усмешкой слушал деда, который, бегая по комнате, с негодованием обличал очередного редактора какого-то научного журнала, требующего от него значительного сокращения статьи: — он чиновник! Обычный, малограмотный чиновник! Как он может требовать от меня сокращения двух глав, если без них статья теряет всякий смысл!

— Дед, чиновник не может быть малограмотным! — Сантош уже хохотал.

— Да что ты понимаешь, мальчишка! — господин Ари в гневе потряс воздетыми к потолку руками, — культурному человеку недостаточно только уметь читать и писать!

— Ага, он ещё должен разбираться в лингвистических особенностях языка каждого из племён, населяющих нашу страну!

— А, ну тебя к дэвам, Сантош, — дед обречённо махнул рукой, — давай, рассказывай, что там у тебя было в Нувакоте и как дела со свадьбой?

Внук недовольно передёрнул плечами: — был серозный менингит, но детей удалось вылечить. Да что, если бы не родители, моя жизнь не стоила бы и шерстинки из собственного хвоста! Хорошо, отцу удалось как-то заполучить вертолёт. Они с мамой прилетели и сбросили мне коробки с лекарствами. Повезло! — он скривился, — знаешь, дед, люди собирались сжечь мой импровизированный госпиталь вместе со мной и больными детьми. — Господин Ари покачал головой, ничуть не удивившись. — Что же касается свадьбы… Два месяца, которые я обещал родителям, прошли. Теперь пусть решает Нара. Скажет завтра — женюсь завтра. — Сантош отвернулся, глядя в окно. Дед с сочувствием посмотрел на него, но вслух сказал:

— ты должен сказать Наре правду.

— Какую?? Что я люблю другую женщину?? Она и так это знает.

— А что? Так и скажи. Пусть она услышит это от тебя самого, а не пользуется домыслами и догадками. Если нужен ты ей такой — так тому и быть. Тебя за язык никто не тянул, когда ты дал слово жениться на ней.

От деда Сантош направился к Наре. Конечно, она знала, что он появился в деревне, но к ней не спешил. Она была, как всегда, спокойной, ласковой и с готовностью ответила на его поцелуй. Они уселись в тени, на веранде её дома, и Сантош с воодушевлением принялся рассказывать ей о деревне Нувакот, её жителях и учителе из касты браминов. В какой-то момент он глянул на неё и… запнулся. Мысли Нары были далеко и, хотя она улыбалась, её глаза поразили Сантоша пустотой. Он понял, что чужие беды и радости никогда не смогут поколебать её спокойствия, незыблемого, как вечные Гималаи. Ему не хотелось затевать разговор о свадьбе, но он, всё же, сказал: — Нара, два месяца прошли… — он не стал продолжать, но она поняла:

— да, прошли. Но, Сантош, ведь ты не любишь меня, а по-прежнему любишь ту, чужую женщину? — она грустно смотрела ему в лицо, и он пробормотал:

— ты права, я люблю её. Но это ничего не значит, поверь. Она уехала и никогда не вернётся. Я не собираюсь грустить о ней всю жизнь! Я обещаю тебе, Нара, что сделаю всё, чтобы ты была счастлива со мной! — Он поднял на неё яростные глаза, а она тихо улыбнулась, погладила его по щеке:

— я верю тебе, Сантош, и люблю тебя, но прошу: не надо торопиться. Скоро начнётся сезон дождей, а когда он кончится, мы можем пожениться.

Санош благодарно сжал её руку и со стыдом подумал, что его радость слишком очевидна. Нара благородно не настаивает на немедленной свадьбе, а он доволен, что получил отсрочку. Они посидели на веранде, и она рассказала ему, что в его отсутствие младший из её детей тяжело болел. У него поднялась температура, его рвало и болел живот. Сантош обеспокоился и предложил осмотреть малыша, но Нара удержала его. Болезнь давно прошла, а мальчишка увязался в поле за Ранджитом. Они посидели ещё немного, и Сантош отправился домой, сделав вид, что не заметил её вопросительного взгляда. Очевидно, что Нара хотела бы, чтобы он остался у неё ночевать, но, положа руку на сердце, он признался себе, что не готов к этому.

* * *

Они встречались ежедневно и подолгу бывали вместе. Сантош даже водил Нару к деду, который от души веселился, видя их вместе. Внук хмурил брови и укоризненно смотрел на старика, а Нара тихо улыбалась.

Сантош удивлялся и ужасался себе. Он находил, что непростая ситуация выявила самые неприятные и, он сурово осуждал себя, подлые черты его характера.

Днём он мило беседовал с Нарой и её мужьями. Порой, преодолевая внутренний протест, привлекал её в свои объятия и подолгу целовал. А ночью… Лишь только наступала ночь, эротические сновидения выматывали душу. В них он грубо овладевал Машей, преодолевая слабое сопротивление распластывал её на постели. Он просыпался в поту и с бьющимся сердцем, ругая себя и её и подолгу сидел на веранде, зажав ладонями лицо, пока ночной холод не загонял его в дом.

Он стал раздражительным и сварливым, часто срывался на грубость, а потом мучительно извинялся. Дед лишь посмеивался, а Нара смотрела с жалостью, что ещё больше раздражало его.

Однажды утром он пришёл к ней и, твёрдо глядя в глаза, сказал: — Нара, я должен всё выяснить наверняка. Прости меня, милая, я чувствую себя подлецом, и ты вправе меня ненавидеть…

Она серьёзно ответила: — нет, Сантош, ты не подлец. Я ждала, когда же ты решишься. Конечно, ты должен встретиться с этой женщиной! Если она тебя не любит, то ты вернёшься ко мне, и мы поженимся. А если будет по-другому… я не затаю на тебя обиды, ведь сердцу не прикажешь. — Она с грустью смотрела на него, и Сантош, благодарно поцеловав жёсткие шершавые ладошки с бугорками мозолей, повернулся и торопливо направился домой.

Через час одинокий путник ровным неспешным шагом устремился по узкой тропе к перевалу Лангтаг, а вскоре его высокая фигура скрылась из виду.

Глава 25

По случаю наступающей весны и субботы Маша затеяла генеральную уборку. Вчера родители забрали Анютку к себе, и сегодня с утра пораньше она включила телевизор, чтобы под его бормотание мыть, протирать и пылесосить. Позавтракав на скорую руку, она натянула старенькие шорты и вылинявшую футболку с растянутым воротом. За шумом воды в ванной она не сразу услышала звонок. Он как-то нерешительно звякнул и смолк. Маша закрыла воду и прислушалась, но звонок не повторился. Возможно, ей показалось? Она решительно распахнула дверь и… от неожиданности у неё чуть не подкосились ноги: перед нею стоял и хмуро смотрел на неё Сантош! Она растерялась, не зная, что сказать и молча глядела на него. Наконец, уголок его рта дрогнул в усмешке: — можно мне войти, Маша?

Она вспыхнула, залилась румянцем, торопливо пробормотала: — конечно, Сантош, заходи. Извини, я… не ожидала тебя увидеть.

Он шагнул в прихожую и остановился у двери. Бросив взгляд на комнату, спросил: — у тебя мужчина? Я слышу его голос. Он не станет возражать?

— Это телевизор! — она улыбнулась и заметила, как напряжение отпустило его. Действительно, тихий голос ведущего вполне можно было принять за голос присутствующего мужчины. — Снимай куртку, проходи, что же ты стоишь? — она захлопотала, пытаясь скрыть растерянность: — прости, у меня грязно, я уборку затеяла! — вдруг она вспомнила: — а… твоя… жена, она тоже с тобой приехала? — Маша заставила себя посмотреть ему в глаза и её сердце ухнуло в чёрный бездонный колодец: он отвернулся, запнувшись, сказал:

— Я… не женат, Маша.

Она уже собрала в кулак всю силу воли и постаралась, чтобы её голос звучал равнодушно:

— Так это на свадьбу Майи нас приглашал господин Ари?

— Н-н-нет, на мою! — он тоже собрался с духом, уверенно глянул ей в лицо: — Маша, нам надо поговорить! Мы расстались… как-то плохо мы расстались! Позволь, я всё тебе объясню!

Но ей, как говорил отец, уже попала шлея под хвост. Предательские слёзы подступили совсем близко, но она твёрдо ответила:

— Мне кажется, Сантош, нам не о чем говорить! С чего же это мы плохо-то расстались, как тебе кажется? Наоборот, всё, на мой взгляд, просто замечательно! — у неё дрогнул голос, — Вон, ты даже быстренько невесту нашёл! А что же не женился-то? — Она не хотела, чтобы он видел её обиду, чтобы догадался, как ей плохо и тяжко. Её голос звенел, как натянутая струна, и он понял, скользнул по ней взглядом и, решившись, шагнул, как был, в куртке и ботинках, схватил её, прижал к себе и глухо зашептал в волосы:

— Маша, родная, не злись, не женился потому, что люблю только тебя! И забыть не смог, хотя и хотел. Ты бросила меня и ушла к самолёту, даже не оглянулась, а я смотрел тебе вслед и молил всех богов, чтобы ты посмотрела на меня в последний раз! Я боялся, что не выдержу, догоню, буду умолять остаться… — Он отвернулся, не выпуская её из своих объятий, и Маша увидела, как болезненной гримасой исказилось его лицо. Настроенная вначале непримиримо, после его сбивчивой речи, торопливых и тяжёлых для его гордости признаний, она разом обмякла, потянулась к нему, обняла за шею. Запрокинув лицо, заглядывала в любимые глаза:

— Сантош, я не злюсь, мне ведь тоже нелегко. А уж когда я узнала, что ты женишься… — она расцепила руки и попыталась его оттолкнуть. Он не отпустил, наоборот, прижал ещё крепче, прошептал прямо в губы, прежде, чем приникнуть к ним в поцелуе:

— от отчаяния я готов был не то что жениться, а спрыгнуть в ближайшую пропасть. Но теперь… ты ведь больше не допустишь необдуманных поступков с моей стороны? — не дожидаясь ответа, он жадно приник к губам, настойчиво принуждая её к ответному поцелую. Она почувствовала вдруг необыкновенную лёгкость, как будто сбросила с плеч тяжёлую ношу. — Теперь обязательно всё будет хорошо, — счастливо подумалось ей, — Сантош… он надёжный и умный, а также решительный и вообще — самый лучший! — ей внезапно стало смешно и она фыркнула ему в шею, а потом потёрлась виском о колючий подбородок.

— У тебя щетина отросла, — сказала она, погладив его по щеке. Он поцеловал ладошку:

— можно, я разденусь? — Не отвечая, она принялась расстёгивать на нём куртку. Он снял ботинки и остановился в дверях комнаты, оглядываясь. Маша подтолкнула его в широкую спину: — проходи, чего ты встал? — Не выпуская её руки, он пересек комнату и устроился на диване:

— Маша, а где Анютка? Я хочу с ней познакомиться.

— Она у родителей. Я же тебе сказала, что собиралась устроить генеральную уборку. — Маша присела рядом на диван, — откуда ты свалился мне на голову? Это что, какая-то командировка? И как ты меня нашёл?

Он опять привлёк её к себе, а она и не сопротивлялась. — Нет, не командировка. Я приехал за тобой. И за Анюткой, конечно, тоже. — Он задумчиво покачал головой: — я был глупцом, когда доверил тебе решать вопрос нашего будущего, — и, не обращая внимания на её возмущённый возглас и попытку отстраниться, спокойно продолжил, — вот скажи, ты меня любишь? — и замолчал в ожидании ответа.

— Э-э-э… ну, в общем, да, люблю, — выпалила она и тут же попыталась увильнуть от дальнейшего разговора: — но давай, ты сначала умоешься и поешь, а потом поговорим.

Он легко поднялся на ноги, потянул за собой Машу и она подумала, что уже забыла, как быстры и плавны его движения, какой он весь сильный и гибкий. А он, настойчиво глядя ей в глаза, серьёзно сказал: — поговорим. Но знай, что обсуждать мы будем лишь то, где мы будем в Непале жить и где ты будешь работать, если уж тебе так хочется.

Она опять дёрнулась: — Сантош, это что же, ты всё за меня решил?

— Да, решил. — Карие глаза под нахмуренными бровями смотрели спокойно и твёрдо. — Маша, ты только что сказала, что любишь меня. Значит, мы поженимся и уедем в Непал. Я не могу остаться здесь, ты знаешь, а ты едешь со мной. — Он усмехнулся, глядя на её гневно сжатые губы и глаза, мечущие молнии, — теперь покорми меня чем-нибудь, я добирался всю ночь, а завтракать в аэропорту не стал, торопился к тебе.

Она не знала, что сказать этому самоуверенному нахалу, который сейчас стоял, с улыбкой глядя на неё. Он начисто отвергал все её доводы, которые стали причиной их разлуки. Он не желал слушать её, снисходительно глядя на неё с высоты своего роста. Это был тот Сантош, которого она впервые увидела в пещере высоко в горах, голого, кстати, но нахально-бесцеремонного, решительного и ни секунды не сомневающегося. Маша покачала головой и, вздохнув, отправилась на кухню: гость был нежданный и очень… прожорливый, как ей было известно.

* * *

Маша кипятила чайник, в микроволновке разогревались вчерашние котлеты с картофельным пюре. Сантош сидел на табуретке у маленького стола и с увлечением рассказывал, как он боролся с менингитом в Нувакоте. Она никогда как-то не замечала, какой он рослый и широкий в плечах. Лишь сейчас, в её совсем небольшой кухне, она увидела, что он занял слишком много места. Слишком потому, что она не могла прошмыгнуть мимо, не зацепившись за него. Вездесущие конечности так и норовили уловить её, усадить на его колени или хотя бы погладить по бедру или попе. При этом он совершенно серьёзно продолжал свой рассказ, внимательно наблюдая за ней. Один раз он прервался, увидев, что она положила на тарелку с пюре пару котлет, намереваясь сунуть их в микроволновку: — ещё две положи, я голодный, — скомандовал он, продолжая описывать ей малопривлекательные симптомы менингита. Маша послушно шлёпнула на тарелку ещё две котлеты, удивляясь своему смирению. Её внутренний протест как-то незаметно угас, ей уже не хотелось сражаться с Сантошем за свою свободу и независимость, а хотелось уткнуться носом в сильное мужское плечо и пропади всё пропадом. Она устала от борьбы с жизнью, с самой собой, а хотелось просто жить рядом с любимым, знать, что любима и дорога ему. Поэтому она решила послушать, что он думает об их совместной жизни. Но это потом, а пока она переживала и ужасалась, слушая его рассказ и обрадовалась, когда он дошёл до описания прибытия вертолёта.

Живописуя свои приключения, Сантош невольно отметил, насколько по-разному воспринимают его рассказ две женщины. Если Нара слушала лишь из вежливости и грозящие ему опасности мало её задевали, то Маша была, как тугой комок нервов. Он видел страх в ясных любимых глазах, промелькнувший, когда он рассказал об угрозе колдуна, почувствовал, как она едва слышно, облегчённо вздохнула, когда угроза костра миновала. Он специально подробно описывал симптомы менингита, забавляясь и ожидая увидеть отвращение на её лице. Но она разгадала его! и Сантош, встретившись с ней взглядом, уловил насмешливую иронию. Тогда он не выдержал: вскочил так стремительно, что уронил табуретку, схватил её, смял хрупкое любимое тело, принялся неистово целовать. Рванул ворот старой облезлой футболки, она ахнула, а он, не обращая внимания, дёрнул застёжки лифчика и, торопясь, сдёрнул с неё шорты вместе с плавками. Маша успевала только ахать, а её попытки воспрепятствовать раздеванию, просто не замечались. Он подхватил её на руки и в два прыжка оказался у дивана.

— Сантош! Стой! Ты с ума сошёл, что ты делаешь! — Она совершенно растерялась под его напором, его руки и губы были везде. На кухне звякнула микроволновка, а он сдирал с себя брюки и что-то шептал про себя. Обнимая его, Маша услышала:

— мы никогда больше не расстанемся! Никогда!

* * *

Сантош тихо сопел ей в макушку. Заснув, он расслабился, рука, обнимавшая Машу, потяжелела, но держала её крепко. А Маша, обнимая его, чувствовала такое спокойствие и умиротворённость, каких не испытывала уже давно. Она погладила его по голому плечу, он, в полудрёме, удовлетворённо вздохнул, повёл рукой по её спине вниз, плотнее прижимая её к себе. Она лениво спросила: — Сантош, а барсы умеют мурлыкать? Ведь ты же, по сути, большая кошка?

Он смешливо фыркнул ей в волосы, сонно пробормотал: — не кошка, а кот. Нет, я не умею мурлыкать. Разве только, когда был маленьким. Это у деда надо спросить, он должен помнить. Но если ты хочешь, я попробую как-нибудь… хм, помурлыкать. — Окончательно проснувшись, он повернулся на спину и рывком перекатил её на себя. Маша смотрела в смеющиеся карие глаза и тонула в их глубине, и не могла оторваться. Любовь, нарастающее желание, нетерпеливая жажда действий — он был для неё, как на ладони. Полузабытое чувство единения с этим невозможным упрямцем — она как будто вернулась к жизни из долгого безвременья. Куда-то ушёл стыд, и она лишь засмеялась, чувствуя, как Сантош под ней ёрзает и изгибается, пытаясь пристроить ей между ног набухший затвердевший пенис. Он тоже засмеялся и, удерживая её за бёдра, резко вошёл в неё.

Они опять долго и ненасытно любили друг друга, а потом снова лежали, обнявшись, тесно прижимаясь друг к другу.

— Устал? — Маша легко провела пальцами по колючей щеке.

Он поймал их губами: — уже отдохнул. Не могу спать в самолётах. — Она кивнула, опять вспомнив, что шум самолётных двигателей, разговоры, запахи раздражают его острый слух и чутьё дикого зверя, не позволяя уснуть.

— Знаешь, я подумал, — его глаза подёрнулись мечтательной дымкой, — а какие они будут, наши дети? Смогут ли оборачиваться? Или же, как мой отец и сестра, будут обычными людьми? — От его слов Маша пришла в ужас. Неожиданный приезд Сантоша и захлестнувшая обоих сумасшедшая радость от встречи, бурная необузданная страсть начисто уничтожили любые её опасения нежеланного зачатия. Она даже не вспомнила о том, что может забеременеть. Маша давно не предохранялась, потому что и думать не хотела о ком-то, кто заменил бы ей Сантоша. И вдруг он появился! Только теперь она почувствовала, как беспросветно плохо было без него. Всё её существо упивалось его любовью, его радостью и восторгом. Каждый его взгляд, каждое прикосновение дышали нежностью и желанием. Могла ли она думать о чём-то, кроме его губ, его сияющих глаз, его счастливой улыбки!? Но он уже не улыбался, а приподнявшись на локте, тревожно смотрел ей в лицо: — Маша, что? Я что-то не то сказал? Я чувствую, что ты подумала о чём-то плохом?

Она потянулась к нему, подставила для поцелуя губы, но он, ласково поцеловав, снова нахмурившись, требовательно смотрел ей в глаза.

Маша обняла его за шею, притянула к себе: — Сантош, мы забыли, что нужно предохраняться! Вдруг, я забеременею??

Он облегчённо расхохотался: — фу-у-у, ты меня напугала! Ну и прекрасно, если забеременеешь. Что плохого в детях?

— Но как же? Я морально не готова вот так, сразу… И вообще… ты всё решил за меня, а у меня работа, родители… В конце концов, Анютке в школу на следующий год! — она попробовала отодвинуться, — и ещё есть твоя обманутая невеста! Сантош, как ты собираешься с ней объясняться?

Он задержал её, не позволив отползти по дивану, холодно сказал: — да, решил. Иначе ты так и будешь мучить меня и мучиться сама. — Она встрепенулась, возмущённо попытавшись опровергнуть его слова, но он перебил: — не спорь, я знаю, что ты меня любишь. А моя любовь такова, что вытеснила из моей жизни всё, что я любил и чем дорожил: горы, свободу, друзей, работу, родных мне людей. Осталась только ты. Днём и ночью все мои мысли были только о тебе. Говоришь, обманутая невеста? — Сантош усмехнулся, — она знала с самого начала, что я не люблю её и понимала, что моя на ней женитьба — с отчаяния, от стремления забыть тебя, выбросить из сердца. Не-е-ет, Нара ни минуты не обманывалась насчёт этого брака. Она знает, что я поехал к тебе за ответом и освободила меня от данного ей слова.

— Нара? Но… у неё же три мужа, насколько я помню!? Причём третий вообще ещё ребёнок! Это что же, ты собирался стать четвёртым?? — Изумлению Маши не было пределов. Это Сантош-то, чхетри, с его непомерной гордостью, зашкаливающим самолюбием — и был готов войти четвёртым мужем в семью женщины-вайшья!

— Не четвёртым, первым, — она услышала иронию в его голосе, — все мужья добровольно уступили мне первенство! — он вздохнул, — даже вспоминать не хочу, так тяжело это всё.

Но Маша была настойчива. Она легонько дёрнула его за ухо: — ты не слышишь меня, Сантош! Ну хорошо: родителей можно навещать, работать не буду — ты меня дома запрёшь, но школа!? Как быть с нею?

Невозмутимостью он мог сравниться с Джомолунгмой: — я всё узнал. При российском посольстве есть начальная школа для детей сотрудников и специалистов, работающих в Непале по контрактам. Мы будем возить Анютку туда. Кстати, там с первого класса преподают английский или непали, по выбору родителей. — у него на всё был готовый ответ, Маша даже растерялась, представив то море проблем, которые надо будет преодолеть. Ей было боязно от того, как внезапно и резко менялась вся её жизнь.

— Но, Сантош, я прямо боюсь представить, как встретят тебя мои родители! Уж точно они будут не в восторге. — Она опять лежала на нём и, уперевшись подбородком в скрещенные руки, заглядывала ему в глаза.

Он насмешливо заломил бровь: — что со мной не так? Я взрослый самостоятельный мужчина, имею прекрасную специальность, приличный доход и вполне способен обеспечивать свою семью. Я удочерю Анютку и дам ей хорошее образование в Англии или во Франции. И я люблю тебя!

— Но ты же ирбис! Оборотень!

Он засмеялся, обхватив её руками и ногами, покатился с ней по дивану и упал на пол. Со звериной ловкостью извернувшись, оказался снова под нею: — родная моя, любимая, не беспокойся, оставь мне решать все твои проблемы! Я не боюсь встречи с твоими родителями и уже заранее питаю к ним самые тёплые чувства! Ведь они подарили мне тебя!

* * *

Они вместе готовили обед, и Сантош с любопытством заглядывал в кастрюли. Маша видела как, порой, чуть раздуваются его ноздри, вдыхая незнакомые запахи. Как примерный семьянин, он уселся шинковать капусту для борща, и не успела Маша и глазом моргнуть, как большущий кочан был изрезан в лапшу, а она растерянно смотрела на неё, мысленно кляня себя, что не отрезала столько, сколько требовалось. Сантош озадаченно переводил взгляд с горы нашинкованной капусты на Машу: — тебе что-то не нравится?

— Са-а-антош… ну что ты наделал!

— Ты думаешь, что этого количества многовато для… э-э-э, что ты там хотела приготовить на обед?

— Ещё бы!

Тем не менее, борщ был сварен и частично съеден, а затем они поехали к Машиным родителям. Откладывать не имело смысла, хотя она и хотела бы потянуть время.

В метро она постоянно ловила устремлённые на Сантоша взгляды, а он и не замечал. Стоя в покачивающемся вагоне, она подняла на него глаза, ревниво глядя в лицо. Он заулыбался, сделал вид, что тянется её поцеловать — она отклонилась, строго нахмурилась и сделала «большие глаза»: — Сантош, прекрати!

— Ты посмотрела на меня эдак… оценивающе… И что решила? Гожусь я в мужья? — на них с любопытством оглянулись. Маша уткнулась лицом ему в грудь, пробормотала:

— мне не нравится, что тебя с интересом разглядывают женщины! — про себя подумала: — а ведь он красивый. Я как-то привыкла к этому и не замечаю, какие правильные у него черты лица, яркие живые и насмешливые глаза, сильная гибкая фигура…

Он наклонился к её уху: — но люблю-то я только тебя! — попытался ухо прикусить, но вагон качнуло, и он ткнулся носом ей в висок.

Только выйдя из метро Маша вспомнила, что не позвонила родителям. Обычно она так и поступала, когда ехала к ним. Даже если их не было дома, у неё имелся ключ от квартиры. Но сейчас — то она явится с Сантошем!

Маша торопливо вытащила телефон: — мама, я сейчас к вам приду. И… я не одна.

— Хорошо, Маша, я сейчас поставлю чайник. Вы где?

Та виновато ответила: — мы уже от метро к дому идём. А папа что делает?

— Они с Анюткой в цирк уехали, скоро должны вернуться. Ты её забрать хочешь?

Сантош с интересом прислушивался к разговору, и Маша постаралась поскорее его свернуть: — мама, мы через десять минут придём, тогда и поговорим.

Перед подъездом она замедлила шаги. Он понял, взял её за руку: — не бойся, я им понравлюсь. — Она лишь головой покачала: его самоуверенности хватит на десятерых.

* * *

Ольга Васильевна открыла дверь, заранее улыбаясь дочери, но улыбка сползла с её лица, когда она увидела возвышающегося за спиной Маши смуглого красавца. Она растерялась, как-то смешалась и лишь отступила в сторону, давая возможность им зайти. Дочь шагнула вперёд, улыбнулась матери. Мужчина уверенно вошёл следом, аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Мама, — Маша закусила губу, потом решилась, — знакомься, это Сантош, я тебе о нём рассказывала.

Мужчина улыбнулся, отчего его чеканное лицо с твёрдыми скулами, чётко очерченным подбородком и пронзительными тёмными глазами преобразилось, стало мягче, — здравствуйте, Ольга Васильевна, я очень рад знакомству с вами! — Она не ответила, испуганно глядя на него широко раскрытыми глазами, пятясь вглубь коридора. Кровь медленно отливала от её лица, и Маша испугалась, схватила её за руку:

— мама, ты что? Тебе плохо?

— Маша… он приехал… но он же… — она потянула дочь к себе, как будто хотела заслонить её от Сантоша. Тот спокойно наклонился, развязывая шнурки на ботинках. Маша, воспользовавшись моментом, прошипела матери на ухо:

— мама, ты испугалась, что ли? — Та судорожно кивнула, не сводя с Сантоша глаз. — Перестань, пожалуйста, паниковать, мне стыдно за тебя! — она видела, что Сантош прячет улыбку, намеренно долго возясь со шнурками.

— Маша, он что, правда оборотень?! — она ответила также шёпотом. Сантош выпрямился:

— Ольга Васильевна, это правда, но с этим я сделать ничего не могу, — он удручённо развёл руками, а Маша фыркнула, сдерживая смех: у него было лицо раскаявшегося грешника. Она дёрнула его за руку:

— пойдём уже, сколько мы в коридоре будем топтаться. — Ольга Васильевна опасливо посторонилась, пропуская их в комнату. Кипящий на кухне чайник вернул её к жизни, и она захлопотала, доставая чашки, сахарницу. Маша зашла на кухню, следом потянулся Сантош. Его невозмутимость и мягкая улыбка несколько успокоили Ольгу Васильевну. Исподтишка она разглядывала его и удивлялась, не находя никаких признаков зверя. Помогая матери, Маша обнаружила блюдо с ещё тёплыми пирожками, взяла один, откусила: — о, с яблоками! Сантош, ты будешь пирожки с яблоками? — Он плавно переместился к ней, ухватив её за руку откусил от пирожка, оставив ей самый кончик:

— вкусно! Дай сюда! — забрал остатки, — Ольга Васильевна, а можно мне ещё пирожок?

Ну какая женщина не растает от похвалы её кулинарным талантам! Маша заметила, как заулыбалась её мать, поставила блюдо на стол и спросила: — может вам, Сантош, лучше кофе, а не чай?

Тот, потянув ещё один пирожок, с удовольствием согласился: — да, если можно. — Маша скептически ухмыльнулась: она знала, что последует дальше.

Ничего не подозревающая Ольга Васильевна поставила на стол банку с растворимым кофе, налила в чашки кипяток. Сантош с недоумением смотрел на банку. Маша открыла её, сыпанула себе в чашку порошок и размешала. Насмешливо сказала; — это тебе не Непал. Вот, попробуй, что мы пьём. — Мужчина опасливо наклонился к её напитку, понюхал, а потом чуть-чуть отпил. Маша встала и пошла за заварочным чайником. Сантош виновато сказал:

— а можно мне лучше чай? — Чай ему уже наливали.

Пирожки с яблоками разрядили обстановку и Ольга Васильевна с умилением наблюдала, как гость уплетает её стряпню. Внезапно она подумала, что, возможно, она как-то неправильно поняла дочь. Кто их знает, нынешних молодых, что та имела в виду, говоря, что влюбилась в оборотня? Может, это какое-нибудь религиозное или культурное течение, или ещё что-то. Если судить по сказкам, то оборотни питаются мясом, а этот мужчина с удовольствием ест пирожки и, кажется, вполне доволен. Она решилась: — Сантош, извините меня за любопытство, но… раз вы э-э-э…

Он с готовностью подсказал:

— Оборотень, да.

— Да, он самый, но вы же… должны есть мясо? Ведь вы, э-э-э…. кто-то… тигр, да? — она содрогнулась, представив, как вот сейчас, внезапно, этот симпатичный улыбающийся молодой мужчина прямо у них на глазах превратится в громадного хищника с жуткими зубами!

— Барс, Ольга Васильевна, снежный барс, да. Ирбис, — мягко ответил Сантош, — конечно, в зверином обличье я ем мясо, но барсом я бываю только в горах, а остальная моя жизнь проходит в человеческом облике. Будучи человеком, я ем всё, что едят люди. Что поделаешь, Ольга Васильевна, уж таким я уродился и меня не изменить. Я полюбил вашу дочь, а она любит меня. Мы думали, что расставшись, сможем забыть друг друга, но вышло по-другому. — он посмотрел на Машу, и его сияющие глаза заглянули ей прямо в душу, — наша любовь никуда не ушла, она лишь окрепла в разлуке, и теперь я прошу разрешения на брак с вашей дочерью. — Он выпрямился, поставив чашку на стол, упрямо сжал челюсти, а мать подумала, что, пожалуй, он всегда добивается своего.

* * *

У входной двери прозвенел звонок, и Маша, торопливо поставив чашку с чаем на стол, бегом устремилась в коридор. Следом туда же направилась Ольга Васильевна. Сантош, чуть помедлив, неторопливо вышел за ними, прислонился спиной к дверному косяку.

Возбуждённая раскрасневшаяся Анютка повисла у матери на шее. Вошедший следом за ней Александр Николаевич, вопросительно поднял брови, увидев незнакомца. Тот, оторвавшись от косяка, шагнул вперёд, молча, церемонно поклонился, приложив сложенные лодочкой ладони ко лбу. Маша насмешливо фыркнула, подумав, что Сантош из шкуры выпрыгивает, чтобы понравиться её родителям. Вслух, улыбаясь, сказала: — папа, познакомься, это Сантош. — Растерявшись, Александр Николаевич тоже приложил ладони ко лбу, попытался неуклюже поклониться, но рассмеялся и протянул для рукопожатия руку:

— не знаю, понимаете ли вы по-русски, Сантош, но я рад знакомству с вами!

Сантош с улыбкой ответил: — я тоже рад видеть вас, Александр Николаевич! Маша много рассказывала мне о своих родителях!

— Кажется, вы неплохо знаете русский язык, молодой человек? — лукаво подмигнул отец.

Тот кивнул, соглашаясь: — моя мама разговаривает с семьёй только по-русски, так что мы с сестрой и отцом считаем русский вторым родным языком.

Девочка, давно заметившая незнакомого человека, застенчиво пряталась за мать, держась за её руку. Сантош шагнул к ним, присел на корточки: — здравствуй, Анютка! Я давно мечтал с тобой познакомиться! Смотри, какой подарок я тебе привёз, — он, приподнявшись, залез в карман своей куртки, висящей на вешалке, и вытащил маленькую обезьянку. Вначале Маше показалось, что это живой зверёк, настолько тщательно была изготовлена игрушка. Рука так и тянулась погладить шелковистую тёмную шёрстку. Розовая мордочка лукаво улыбалась, а длинный хвост упруго подрагивал, когда Сантош опустил обезьянку на пол. Он слегка сжал кончик хвоста, и зверёк высоко подпрыгнул, заставив Анютку отшатнуться. Она зачарованно смотрела на игрушку, не в силах оторвать от неё глаз. Маша подивилась, разглядывая обезьянку: она никогда не видела игрушки, столь тщательно и с такой любовью изготовленной. У неё даже имелись крохотные коричневые коготки, которые едва слышно цокнули, когда обезьянка подпрыгнула.

— Ну, что же ты, Анютка? — Сантош серьёзно смотрел на девочку, — или тебе не понравилась обезьянка? У нас, в Катманду, живут такие же, мама их видела, — Анютка подняла голову и посмотрела Маше в глаза. Та кивнула:

— правда, солнышко, их там тьма-тьмущая, только в руки они не даются. Тебе понравилась обезьянка?

— Понравилась, — застенчиво прошептала малышка, не решаясь взять игрушку, — а… вы кто? — она испытующе смотрела на Сантоша, а Маша заволновалась: как он объяснит ребёнку своё появление в их жизни и как воспримет его Анютка?

— Давай, я помогу тебе снять куртку, а потом мы сядем на диван и поговорим. Согласна? — Сантош серьёзно смотрел на девочку, дожидаясь ответа, а когда она кивнула, протянул ей обезьянку: — держи, мне кажется, ты ей понравилась.

Остаток дня посвятили знакомству. Сантош терпеливо рассказывал о своей семье, работе, а родители придирчиво изучали его. Анютка, сидя рядом с ним на диване, тоже занималась изучением: новая игрушка её очаровала. Она уже дала ей имя — Чичи, и теперь с воодушевлением рассказывала ей о цирке. Внезапно, когда в разговоре взрослых возникла небольшая пауза, она спросила: — а ты теперь будешь моим новым папой? — Маша растерялась и от обращения на «ты», и от вопроса:

— Анютка, ты опять забыла, что к незнакомым людям нельзя обращаться на «ты»?

Та виновато посмотрела на мать: — но папу же на «вы» не зовут? — Дед с бабушкой тоже не знали, что сказать, а Сантош спокойно улыбнулся, привлёк девочку к себе:

— правильно, Анютка, я бы хотел стать твоим папой, если ты не станешь возражать, а папу всегда зовут на «ты».

Она кивнула, соглашаясь, и, заглядывая ему в лицо, спросила: — а ты не будешь маму обижать? Мне всегда её жалко, когда она плачет.

У Сантоша потемнели глаза, он прерывисто вздохнул, и Маша подумала, что он догадался, о каких слезах проговорилась Анютка, и теперь внутри него рычит и рвётся на свободу снежный барс. Он сморгнул, опять, через силу, улыбнулся: — нет, моя хорошая, я никогда не стану обижать маму, потому что она самое дорогое, что есть в моей жизни. Мы с тобой вместе постараемся, чтобы ей никогда не пришлось плакать!

— Тогда я согласна, чтобы ты стал моим папой, — малышка доверчиво взяла его за руку, а Сантош счастливо улыбнулся Маше, да так и застыл, глядя в её глаза.

Кажется, родители смирились с тем, что их дочь уедет в Непал. Ольга Васильевна грустно вздыхала, глядя на внучку, снова и снова расспрашивала Сантоша о его стране, о людях, её населяющих. Маша в разговор не встревала, лишь удивлялась про себя его обширным знаниям, касались ли они традиций и обычаев непальцев или промышленности и сельского хозяйства. Она видела, что мать мнётся и не решается что-то сказать и гадала, что же это такое. И догадалась же!

— Сантош, покажи, каков ты в своей второй ипостаси, маме с папой интересно на тебя посмотреть!

Он с сомнением, смущённо посмотрел на неё: — я могу, конечно, но боюсь напугать…

— Ну что вы, Сантош! — Александр Николаевич ободряюще ему улыбнулся, — вы же… э-э-э… себя контролируете?

— Абсолютно! Можете не сомневаться! — уверил Сантош.

Схватив за руку, Маша увлекла его в соседнюю комнату, скомандовала: — раздевайся! — он хитро прищурился:

— с удовольствием! — Притянул её к себе, крепко обнял, и она почувствовала пульсацию и твёрдость. Скользнула ладошкой вниз, осторожно сжала. Он застонал, заурчал, положив сверху её пальцев свою большую ладонь, с силой прижал, стиснул, одновременно отыскивая губы, впиваясь нетерпеливым жадным поцелуем.

— Тебе же больно, наверно! — она попробовала чуть слабее сжимать его пенис, он возмущённо замычал. Не отрывая губ, завозился, протискивая своё бедро между её ног. Маша опомнилась, с силой оттолкнула его:

— Сантош, ты с ума сошёл! Там же всё слышно! Давай, раздевайся и оборачивайся, пусть они посмотрят, какой ты красавец!

Он ревниво спросил: — а сейчас я не красавец?

Маша засмеялась: — ты что, к себе ревнуешь?

— Нет, ты ответь, — я тебе нравлюсь в человеческом обличье?

— Ты невозможный, — она вздохнула, — я в кого влюбилась-то, как ты думаешь? В ирбиса, что ли?

— Кто тебя знает, — пробурчал он, раздеваясь, — вон тебе как мой хвост нравился!

Маша первой вышла к родителям и дочери, следом показался снежный барс. Он остановился в дверях комнаты, давая людям возможность привыкнуть к его виду.

Ольга Васильевна ахнула. Схватив Анютку, прижала её к груди, глядя на зверя испуганными глазами. Александр Николаевич побледнел, поискал глазами какой-нибудь предмет, который можно было бы использовать в качестве оружия. Лишь Анютка смотрела на барса любопытными глазами, а потом и вовсе принялась выкручиваться из бабушкиных рук.

Хмыкнув, Маша подошла к ирбису, села рядом с ним на пол, обняла за шею: — чего вы испугались? Сантош же сказал, что полностью контролирует своего зверя. И вообще, при обороте его разум сохраняется. — Она протянула руку к дочери: — иди сюда, Анютка, посмотри, в какую большую кошку умеет превращаться Сантош! — тот возмущённо фыркнул, носом толкнул Машу в бок. Она бы упала, если бы не успела опять обнять его. Он лизнул её в щёку и лёг, вытянув передние лапы и положив на них тяжёлую голову.

Родители недоверчиво и с опаской смотрели, как дочь обнимает громадного зверя, ласково теребит маленькие круглые уши, щекой прижимается к морде в угрожающей близости от пасти с большущими белоснежными зубами.

Анютка незаметно сползла с бабушкиных колен, нерешительно подошла к матери:

— Он из цирка к нам пришёл, да?

Маша обняла дочь и посадила её Сантошу на спину. Ольга Васильевна поперхнулась воздухом, но ничего не сказала. Анютка погладила барса по спине:

— Он мне нравится! Правда, мама, он красивый?

— Да, моя хорошая, конечно красивый. Только он не из цирка. Это Сантош, он умеет превращаться в этого зверя.

— А он меня будет на спинке катать?

Маша засмеялась:

— Сантош, встань, пожалуйста. А ты, Анютка, сядь как следует и держись за шерсть. — Она помогла дочери усесться на ирбисе верхом и обнять его за шею. Сантош медленно встал и двинулся по комнате. Анютка в восторге завизжала, подпрыгивая принуждала его двигаться быстрее. Зверь остановился около Ольги Васильевны. Та опасливо отодвинулась, а Александр Николаевич протянул руку и погладил Сантоша. Задумчиво сказал:

— Вот и не верь после этого сказкам. Не представляю, как это возможно — человеку превратиться в зверя? Да ещё такого громадного хищника… Как же ты, дочь, будешь жить-то с ним? А вдруг зверь возьмёт верх над человеком? — Барс понуро опустил голову и лёг у Машиных ног. Она обхватила большую голову обеими руками, прижала к своей груди, твёрдо сказала: — Папа, Сантош никогда этого не допустит, а я люблю его и выхожу за него замуж!

Глава 26

Они остались ночевать у родителей. Маша хотела бы вернуться домой, но Александр Николаевич уговорил её — ему хотелось поближе познакомиться с будущим зятем. Сантош не возражал, предоставил всё решать Маше. Она колебалась: в понедельник утром надо на работу, Анютке — в садик, а дома работы непочатый край. Да ещё Сантош свалился, как снег на голову. Признаться, она растерялась. Сантош, с его обычной самоуверенностью и отсутствием склонности к компромиссам, даже и мысли не допускал, что она может, на некоторое время, остаться в России для решения всех возникших проблем. Несмотря на то, что Маша клятвенно уверяла его, что они с Анюткой немедленно приедут, как только всё утрясётся, он самым бесцеремонным образом игнорировал её доводы. В его изложении всё выглядело легко и просто. Визы для них он обещал получить сразу же, как только доберётся до непальского посольства, с Машиной работой тоже не видел никаких проблем: — напишешь в понедельник заявление и всё, ты свободна. Даже денег никаких не надо, я привёз достаточно, чтобы оплатить ваш переезд. С детским садиком ещё проще, я думаю. Да, ещё прививки ребёнку… Ну, тут уж я сам разберусь, что нужно, а без чего можно и обойтись. Нечего её травить всякой гадостью. — Маша тщетно пыталась доказать ему, что с работой не всё так просто. Её приняли на должность преподавателя на её родной кафедре. Профессор Рубинштейн необыкновенно гордился своей ученицей и всячески её поддерживал. Нет, она не могла вот так бросить всё и уйти. Необходимо найти замену. Маша чувствовала себя ужасно неловко, представляя, как огорчится и расстроится профессор, узнав об её отъезде. Да ещё нужно продать квартиру… Те ещё заморочки!

Выслушав её, Сантош махнул рукой: — мы всё сделаем в течение пары дней. Не хмурься, родная, для чего же ещё женщине муж, как не для того, чтобы решать возникающие проблемы! — Маша, улыбаясь, в сомнении покачала головой:

— ты мой дорогой пушистик! Ты же не муж ещё?! И ты не знаешь наших чиновников! У нас, как говорила ещё моя бабушка, каждая какашка хочет пахнуть резедой. — Сантош расхохотался:

— конечно, муж! — наклонившись к уху, быстро шепнул: — разве мы не принадлежим друг другу душой и телом? — затем, уже громко: — а что, ваши чиновники отличаются от любых других в любой стране мира и не берут взяток?

Родители внимательно прислушивались к их спору. Александр Николаевич предложил: — Маша, ты можешь оставить нам доверенность на продажу квартиры. Мы всё сделаем и вышлем тебе деньги. Сантош скривился:

— о, великий Шива, да какие там деньги? Лишние вам хлопоты. Не нужны ей эти деньги. Я имею достаточно, чтобы обеспечивать потребности своей семьи. А доверенность оформим на меня. — Спорить с ним никто не решился.

* * *

Несмотря на жалобные взгляды хитреца, спать Маша легла с Анюткой, а Сантошу постелили в другой комнате. Он тяжело вздыхал и поглядывал в её сторону, но Маша была непреклонна: — и думать не смей, что мы будем спать в одной постели, на глазах у родителей, не будучи женаты.

До середины ночи она слышала, как ворочался Сантош в соседней комнате, тяжело вздыхал, а иногда вставал и, кажется, подолгу стоял у окна, глядя на залитую светом ночную Москву. Потом она уснула и не слышала, как под утро он зашёл к ним с Анюткой и долго смотрел на них задумчивым взглядом. Потом, прикрыв глаза, глубоко потянул носом, вдыхая их запах, удовлетворённо, едва заметно, улыбнулся и вернулся в постель.

Утром, за завтраком, Сантош продолжал отвечать на вопросы. Исподтишка наблюдая за ним, Маша удивлялась его терпению. Взрывной характер своего любимого она знала прекрасно. Но нет, Сантош твёрдо решил очаровать её родителей и был спокоен и непоколебим: да, ужасное землетрясение, большие разрушения и много погибших, но оно случилось впервые за много столетий, по крайней мере, храмы, отстроенные в глубокой древности, разрушены впервые. Да, дом, где была его квартира, тоже разрушен, но нет, он не бездомный. Родители готовы предоставить его семье целый этаж в своём доме, и жить там можно сколь угодно долго. Нет, он не собирается надолго задерживаться у родителей и ждёт, что решит Маша. Можно купить большую квартиру в новом доме, а можно дом с садом на окраине Катманду, чтобы детям было где играть.

При упоминании о детях Маша скривилась, а он подмигнул ей, нагло улыбаясь.

Ольга Васильевна смотрела в карие глаза парня и ловила себя на том, что беспокойство о его необычности ушло куда-то даже не на второй, а на третий план. Лишь временами, когда его зрачки под влиянием какой-то мысли вдруг сужались до вертикальных щелей, её прохватывал озноб. Но дочь, кажется, это не смущало: она влюблённо смотрела на него, а он, поймав этот взгляд, сбивался с мысли, его глаза вспыхивали так жадно и жарко, что мать посмеивалась про себя — пожалуй, Анютке не придётся долго ждать сестёр и братьев.

Александра Николаевича больше интересовали Гималаи. Он спросил правда ли, что погибшие альпинисты так и остаются навечно на склонах семитысячников, и Сантош подтвердил, что тела не вывозятся: вертолёты не могут подняться на такую высоту, а спускать погибших людей на руках с покрытых снегом и льдом отвесных скал, когда внизу разверзлась бездонная пропасть, желающих не находится. Под воздействием сухого холодного разреженного воздуха тела мумифицируются и сохраняются неопределённо долго. Александр Николаевич задумчиво и грустно покивал головой и поинтересовался, как часто Сантош бывает в горах и высоко ли поднимается. Маша бросила на почти мужа настороженный взгляд, и он понял, успокаивающе сказал, что на семитысячниках он не был ни разу и не видит смысла лезть туда. Да и вообще не считает нужным карабкаться куда-то на скалы, чтобы полюбоваться всё тем же снегом и льдом под ударами пронизывающего ветра. В горах он бывал довольно часто, но с появлением семьи у него не будет столько свободного времени и он намерен существенно сократить количество своих прогулок.

После завтрака засобирались домой, и Маша с удивлением заметила, что Анютка по дороге к метро взяла за руку не только её, но и Сантоша. Вообще ещё в Непале она обратила внимание, что он никогда не сюсюкает с детьми, даже самыми маленькими. Он разговаривает с ними серьёзно и уважительно, порой — грубовато, особенно с мальчишками. Родителям, кажется, это не нравится, но дети льнут к нему и даже самые отчаянные плаксы и капризули утихают и слушаются его.

* * *

Дома Маша решила, всё же, довести уборку до конца. Сантош с энтузиазмом взялся ей помогать, Анютка не отставала. Через два часа Маша, не выдержав поглаживаний и прикосновений к разным частям своего тела, преимущественно находящихся ниже талии в моменты, когда Анютка была чем-то занята, ласково предложила помощникам пойти погулять. Дочь запрыгала, хлопая в ладоши: — ура-а-а Сантош, пойдём, я покажу тебе новую карусель на детской площадке! Там лошадки, и олени, и слоники! А в Непале слоники есть?

Сантош засмеялся, глядя на девочку: — и слоники, и обезьянки и ещё много всяких животных. — Анютка побежала одеваться, а Сантош, обняв сзади Машу, потёрся об её ягодицы и, прижавшись губами к шее, шепнул: — да кончится ли уже этот день, наконец? Это прямо пытка какая-то!

День, всё же, закончился. Засыпающую на ходу Анютку Сантош на руках отнёс в кроватку. Кода Маша укрывала её одеялом, та уже спала.

Пока хозяйка стелила постель, Сантош скрылся в ванной, а когда появился вновь, Маша лишь прерывисто вздохнула. Он встал в дверях комнаты — обнажённый, на гладкой смуглой коже кое-где поблескивают капельки воды, нахальные губы бесстыдно и предвкушающе улыбаются. Он тягуче, по-кошачьи плавно потянулся всем телом, отчего тяжёлый, подрагивающий в ожидании ласки пенис напрягся: — а давай, ты потом пойдёшь в ванную? Через часик примерно?

Маша покраснела, представив, как он обнюхивает её, целует и вылизывает всякие-разные места: — нет-нет, я быстро! — торопливо чмокнула его куда-то около уха, протискиваясь между ним и косяком двери, не забыв провести ласковой рукой по тому месту, что жаждало её прикосновений. Он заурчал и попытался её поймать, но она захлопнула дверь ванной перед его носом.

* * *

Вся следующая неделя прошла в хлопотах. С утра Маша уезжала в университет, предварительно сдав Анютку с рук на руки воспитательнице в детском саду. Сантош тоже убегал на целый день. Встречались они только вечером. Маша радовалась, что профессор не сердится на неё, а наоборот, даже рад, что у них с Сантошем так хорошо всё сложилось. Насчёт замены он её успокоил, заверив, что пригласит преподавателя с кафедры истории, такая возможность есть. Но Маша пока не увольнялась — всё не могла решиться. У Сантоша тоже дела шли неплохо. Работники посольства старались всеми силами ему помочь, на квартиру тоже уже имелись покупатели.

В следующую субботу было решено навестить родственников Сантоша, дедушку и бабушку, родителей Галины Николаевны. Сантош хотел взять напрокат машину, чтобы до деревни в Воронежской области добираться с удобствами, но Маша отговорила, прекрасно представляя состояние дорог в сельской местности. Не хватало ещё застрять где-нибудь посреди бескрайних заброшенных полей или вообще разбить прокатную машинёшку. Нет уж, они поедут обычным рейсовым автобусом, водителю которого наизусть знакома каждая яма на дороге.

Несмотря на то, что Анютка просилась с ними в поездку, да и Сантош не возражал, Маша решила, что не потащит ребёнка к незнакомым людям. Она и сама-то робела, не зная, как её встретят.

В пятницу Ольга Васильевна забрала Анютку к себе сразу из садика, а Маша, вместе с встретившим её Сантошем, решила пробежаться по магазинам — ехать к будущим родственникам с пустыми руками она сочла неудобным. Сантош недовольно фыркал и пожимал плечами, но покорно поплёлся с ней в ближайший торговый центр. Спрашивать его совета было бесполезно, поэтому Маша, на свой страх и риск, сочла, что нужно закупить что-то из продуктов, а также недорогие подарки. Так что домой они возвращались, нагруженные пакетами и под бурчание Сантоша, сравнивавшего себя с буйволом.

Переступив порог квартиры, он резко примолк глядя на Машу, и она заметила, как заблестели его глаза. Женщина насмешливо приподняла брови: — что, мой хороший? Ты уже не тягловый буйвол?

Бросив пакеты на подставку для обуви, он сгрёб её в охапку, привлёк к себе и выдохнул в волосы: — я только сейчас вспомнил, что мы целый вечер и всю ночь будем одни! Всё же присутствие ребёнка, даже крепко спящего, вынуждает держаться настороже! Но сегодня… — не договорив, он принялся её целовать, и Маша с удовольствием закинула руки ему на шею, с наслаждением отвечая на поцелуи, зарываясь пальцами в густые жёсткие волосы на затылке, слушая его тяжёлое дыхание и вдыхая такой родной, чуть острый запах разгорячённого, ждущего мужского тела.

* * *

Утром встали рано, чтобы успеть на первый автобус до Воронежа. С трудом открыв глаза на звон будильника, Маша побрела в ванную. Она чувствовала усталость во всём теле, приятную — созналась себе с некоторым смущением. Вернувшись обнаружила, что Сантош опять уснул. Она осторожно присела на постель, разглядывая мужчину, так неожиданно, так внезапно затмившего для неё всё, что она считала важным: учёбу, работу, друзей, даже родителей. Он бесцеремонно ворвался в её жизнь, ни секунды не сомневаясь, что отныне они связаны навеки. Она любила в нём всё: жёстко очерченный рот, высокие скулы, твёрдый упрямый подбородок…

— Р-р-р!! — с рычанием он взвился в воздух, и вот она уже барахтается под ним, придавленная тяжёлым телом, а его руки торопливо комкают подол ночной рубашки.

— Сантош! Нет! — Маша упёрлась руками в его грудь, сопротивляясь из последних сил, задыхаясь от смеха, в то время как он провёл гибкими пальцами по её голым рёбрам, отчего она взвизгнула, дёрнулась и… почувствовала, как его плоть вошла в неё; её сопротивление ослабло, ощущение единения с ним, нежности. сладостного обладания его телом захлестнуло Машу и она смогла лишь невнятно пробормотать: — но, Сантош, нам ведь надо на автобус!

Он оторвался от её губ, прижался щекой с отросшей за ночь щетиной к её щеке и, тяжело дыша, шепнул:

— не смог удержаться. Я очень люблю тебя, счастье моё…

Конечно, на первый автобус они опоздали. Пришлось ждать следующий. Маша укоризненно поглядывала на Сантоша, а тот лишь ухмылялся. Потом нагнулся к её уху: — но ведь хорошо же у нас всё получилось, сознайся! — Маша покраснела, а нахал засмеялся, довольный.

Ехать было далеко, но скоростная трасса ещё не обзавелась ямами и небрежно приляпанными асфальтовыми заплатами, автобус плавно покачивался, и Маша, положив голову Сантошу на плечо, задремала. Он обнял её, прижав к себе, и ей стало уютно и спокойно. Она и не заметила, как уснула.

Сантош слушал её тихое дыхание у себя под ухом, и счастье переполняло его душу. Вот она, любимая, спит в его объятиях и так будет всю жизнь. Он сделает всё возможное и невозможное, чтобы она всегда с любовью смотрела на него. Он осторожно перебирал губами волосы на её голове, чутким носом зверя вдыхая её запах и наслаждаясь им.

Маша проснулась, когда автобус свернул с трассы и его затрясло на ухабах городских улиц. Она смущённо погладила Сантоша по щеке: — я тебе всё плечо отлежала, да?

Он улыбнулся: — я готов так ехать до Непала! — негромко продолжил: — ты так сладко пахнешь, я нюхал тебя всю дорогу! — Маша засмеялась, взяла его за руку:

— вставай, автобус дальше не идёт!

* * *

До деревни Весняки добирались на древнем разбитом ПАЗике. Автобус скрипел, дребезжал, но упрямо преодолевал все препятствия, возникающие перед ним на сельской грунтовой дороге. Народу было много, и все друг друга знали: здоровались, переговаривались, обменивались семейными новостями. И все с любопытством поглядывали на Машу и Сантоша.

Через полтора часа выматывающей душу тряски, они, наконец, вылезли из автобуса, который покатил-покряхтел дальше, а Маша и Сантош остались на тихой деревенской улице, заросшей мягким мятликом и вездесущим одуванчиком. Пяток кур рылись в пыли у ближайшего забора, озабоченный петух настороженно разглядывал незнакомцев. Улица была пуста, лишь издалека едва слышно доносились голоса.

Маша с интересом разглядывала дома по обе стороны неширокой улицы. Одноэтажные, деревянные, на три-четыре окна, все с резными наличниками, с небольшими палисадниками под окнами. Сантош, приобняв её за талию, потянул вперёд: — пойдём, уже недалеко, через десять минут будем на месте.

Вскоре они подошли к дому, выкрашенному в зелёный цвет. За облезлым покосившимся штакетником, огораживающим палисадник, виделись заросли отцветших георгинов вперемешку в обвившим их вьюнком. Сантош уверенно постучал в узкую двустворчатую дверь, к которой вели три скрипучие ступеньки. За дверью послышались шаркающие шаги, распахнулась одна половинка, и на пороге показалась маленькая, чрезвычайно полная старушка в ситцевом цветастом платье и меховой безрукавке поверх него. Она подслеповато прищурилась, глядя на них, строго спросила: — вам кого, молодые люди?

Сантош, улыбнулся: — ба, ты меня не узнала, что ли?

Та вздрогнула, часто заморгала, растерянно глядя на него жалобно сказала: — Санька, ты что ли?? — и, не дожидаясь ответа, припала к его груди, расплакалась. Привстав на цыпочки, обняла за шею: — Санюшка, дитятко, да как же это? Почто же мать-то не позвонила, не сказала, что ты к нам едешь? Дед бы в город съездил, купил что, а так нам и угостить-то тебя нечем! — обратила внимание на Машу: — да ты не один, с женой небось? — Продолжая одной рукой обнимать старушку, Сантош привлёк к себе Машу:

— знакомься, ба, это моя невеста, Маша.

— Ну-ну, — утерев слёзы, та растроганно посмотрела на женщину, — имечко-то какое хорошее — Маша! А я баба Клава, мать Галины, знаешь её, нет?

— Ты с кем там, мать? — Высокий крепкий старик появился в дверях. Глубокие морщины избороздили его лицо, а обширную лысину прикрывала старая замызганная кепка. Он внимательно посмотрел на молодых людей, и его лицо озарилось радостной улыбкой: — Санька! Внучок! Ну, здоров будь, ирбис! — Он неуклюже облапил Сантоша, сильно прижал его к себе, и Маше показалось, что старик украдкой смахнул слезу. — А девушка… — он перевёл взгляд на Машу.

— Невеста евойная, Машей зовут, знакомься, отец. А это дед Никола, детонька! Отец, значит, Галинин.

Маша улыбалась, старики ей нравились: — да, я знаю Галину Николаевну и Джайю, и Майю тоже. Я была в Непале в прошлом году, там мы с Сантошем и познакомились.

— Ну заходите, что на улице стоять! — баба Клава суетилась, пропуская гостей вперёд, чуть придержала Сантоша за рукав: — Женьку-то Галина не обижает?

— Нет, что ты, ба, — он засмеялся. В ответ на вопросительный Машин взгляд пояснил: — отец, Джайя. Ба его Женей зовёт.

Баба Клава ткнула его в спину кулачком: — ты мне эти свои иностранные словечки брось! Зови баба Клава или бабуля, как раньше звал и как другие внуки зовут, а то какую-то «ба» выдумал! — он поймал её руку, чмокнул сжатые пальцы:

— прости, бабуля, я давно у вас не был, совсем забыл, что ты не любишь, когда я тебя, хм, по-иностранному зову!

* * *

Маша чувствовала себя легко и весело за большим столом, уставленным нехитрой деревенской едой: варёной картошкой, посыпанной зелёным лучком и укропом, малосольными огурцами, свежими мясистыми помидорами, самодельным сыром, жареными курами, копчёной мелкой рыбёшкой и непременным атрибутом деревенской жизни — бутылками с прозрачным, необыкновенной крепости самогоном и настойками на травах, клюкве и облепихе. Она порадовалась, что они с Сантошем закупили кое-каких продуктов перед поездкой в деревню. Теперь сырокопчёная колбаска, карпаччо и буженина приятно разнообразили стол, вокруг которого собралась вся большая дружная родня её Сантоша. Оказывается, у Галины Николаевны имелось два брата и сестра. Все они жили в Весняках и сейчас собрались в доме родителей вместе с со своими семьями. Маша слушала разговоры, отвечала на вопросы, смялась шуткам и исподтишка разглядывала будущих родственников. Оказывается, Санош был похож на деда, такой же высокий, широкоплечий. А она-то ещё удивлялась, как у невысокого Джайи родился такой здоровенный сын. Непальцы и вообще-то не отличались внушительными размерами, были чуть ниже среднего роста, в основном худощавыми. Сантошу же достались славянские гены матери. Она с удивлением узнала, что все родственники были в курсе его необычных способностей, но воспринимали это совершенно спокойно. Гораздо больший интерес вызывала его специальность, и среди присутствующих она нет-нет да и улавливала разговоры, что надо бы о том-то и о том посоветоваться с Сантошем или даже попросить его осмотреть человека и выписать лекарство.

Приезжие гости самогон не пили. Маша просто боялась пригубить стопку, до краёв наполненную прозрачной жидкостью, которая горела, когда к ней подносили зажжённую спичку. Деревенских это не смущало, а она смотрела на них с ужасом. Сантош тоже не пил, и никто не настаивал. Кажется, все понимали, что для чуткого обоняния барса восьмидесятиградусный самогон может быть гибельным. Правда, Маша помнила, что лёгкое виноградное вино он смаковал с превеликим удовольствием.

Застолье растянулось допоздна. Маша устала и тайком позёвывала. Сантош наклонился к её уху: — пойдём-ка спать, моя хорошая, а то боюсь, ты прямо за столом заснёшь! — она с облегчением кивнула:

— правда, Сантош, я прямо с ног валюсь от усталости, — он встал, потянул её за руку. Никто не обратил на них внимания, подвыпивший народ бурно обсуждал международное положение. Только баба Клава подняла на них совершенно трезвые глаза, спросила:

— ребятки, вы ведь устали, наверно? Постелить вам?

— Не надо, бабуль, мы сами постелем, только бельё дай, — Сантош, продолжая держать Машу за руку, потянул её из комнаты вслед за хозяйкой. В небольшой кладовке из древнего комода были извлечены простыни, чистенькие, хотя и заплатанные, пододеяльники и наволочки. Сантош, принимая стопку белья усмехнулся: — да нам и не надо так много, хватит одной простыни и пододеяльника!

Баба Клава дёрнула его за ухо: — Санька, я разврата в своём доме не допущу! Вы, молодые, теперь девичью честь не блюдёте, до супружества в общую постель ложитесь! Вот поженитесь, приедете опять к нам с дедом, тогда и постелю вам на одной кровати, а пока отдельно спать будете, нечего нас позорить на старости лет!

Сантош засмеялся, но спорить не стал, Маша тоже улыбнулась.

* * *

С непривычки Маша спала плохо, часто просыпалась, прислушиваясь к прямо-таки звенящей тишине. Даже собаки помалкивали. За тонкой фанерной перегородкой возился и тоже не спал Сантош. В темноте она услышала тихие шаги. Он подошёл, и кровать просела под тяжестью тела. Маша почувствовала его дыхание на своём лице, с готовностью подставила губы.

— Не могу без тебя уснуть, — пожаловался он, поцеловав её. Она смешливо фыркнула, прошептала:

— можно подумать, ты не спал без меня целый год!

— Я собираюсь об этом забыть. Отныне и навсегда! — Маша легко вздохнула, ласково провела пальцами по его щеке. Сантош поймал их губами, лизнул. Она привлекла его голову на подушку:

— я тебя люблю, Сантош, — прошептала куда-то ему под подбородок. Он завозился, молча, энергично пытаясь освободить её от трусиков и короткой маечки. Она зашипела на него: — нет, ты что! Не надо, Сантош! — В кухне, на своей кровати, нарочито громко закашлялась баба Клава. Маша прижала его руку, строго сказала: — прекрати. Он тяжело вздохнул, но руку убрал. Громким шёпотом спросил:

— можно, я с тобой останусь?

— Нет! — Маша решительно столкнула его с кровати.

* * *

Обратно ехали нагруженные до последней невозможности. Как Маша ни отказывалась, баба Клава решительно вручила им две большие клетчатые — китайские — сумки с деревенскими гостинцами, строго-настрого наказав Сантошу доставить их до Москвы в целости и сохранности: — вези, Санька, будущим тестю и тёще деревенских продуктов! — Маша с трудом сдерживала смех, глядя на его унылую физиономию. Действительно, смуглый экзотический красавчик выглядел забавно с громадными клеёнчатыми сумками в обеих руках. Она лишь боялась за целостность ручек. Старики усердно пихали в сумки свежий картофель, маленькие, только что сорванные огурчики, приличных размеров кочан капусты, крупные мясистые помидоры, большие пучки лука и укропа, свежеубитую и ощипанную курицу, домашнего копчения окорок. Маше тоже вручили сумку, поменьше и наказали беречь и приглядывать, чтобы не разбилась литровая банка сметаны такой густой, что хоть ножом режь, а также не побились яблоки, любовно уложенные бабой Клавой: крупные, румяные, душистые, ничуть не уступающие импортным.

Прощаясь, Сантош по очереди обнял стариков, уговаривал их приезжать в Непал, на свадьбу. Баба Клава опять расплакалась, обнимая его: — Санюшка, лучше уж вы с Машей приезжайте, нас не забывайте, родителей-то твоих не дождёшься, всё им некогда вырваться. Может, и малышку когда привезёте.

Сантош засмеялся: — бабуля, Майя давно уже не малышка! Родители боятся, как бы она замуж без их ведома не выскочила! — та в расстройстве махнула рукой:

— выросли вы оба без бабушкиной ласки. У Женьки-то мать давно умерла, ты совсем маленький был. Деду привет от нас передавай, как увидишь.

К счастью, до Воронежа их довезли на машине. Один из дядьёв Сантоша загрузил их сумки в багажник старого фордика и подвёз гостей прямо к дверям автовокзала.

* * *

В Москве взяли такси. Маше показалось, что в метро Сантош чувствует себя неуютно: его вторая ипостась испытывала беспокойство, находясь глубоко под землёй.

Когда они ввалились к родителям, пихая в квартиру впереди себя большущие раздувшиеся сумки, Ольга Васильевна всплеснула руками: — батюшки, это что же вы привезли?

Сантош облегчённо рухнул на ближайший стул: — о-о-о, наконец-то! Это вам, Ольга Васильевна, деревенские гостинцы от моих стариков!

* * *

Вечером, уложив спать Анютку и перемыв посуду после ужина, Маша присела за кухонный стол, напротив задумчиво глядящего на неё Сантоша. Улыбнувшись, спросила:

— Что? Ты думаешь о чём-то неприятном, я вижу!

Он накрыл ладонью её руки, лежащие на столе, виновато скривился:

— Маша… я не знаю, как тебе сказать… понимаешь, мне нужно будет побывать в Солу Кхумбу… Нара… она же не виновата, что я не смог её полюбить. Она сама освободила меня от данного ей слова, зная, что я никогда не забуду тебя. Не обижайся, счастье моё, но у меня не хватает наглости просто позвонить ей на сотовый и объясниться. Я должен встретиться с ней прежде, чем мы поженимся. — Он замолчал, выжидательно глядя Маше в лицо, а она задумалась, вспоминая Нару: миловидную толстушку, всегда одетую в яркие юбки и блузки, увешанную бусами и браслетами, обладательницу аж трёх мужей, младшему из которых всего одиннадцать лет. Наверно Сантошу и правда нужно извиняться перед женщиной, глядя ей в глаза. Но он будет не один!

— Я тоже пойду с тобой в Солу Кхумбу!

Он выпрямился, изумлённо глядя на неё:

— Нет, зачем?? Маша, снова тебе отправляться в горы — чистое безумие! Один я доберусь гораздо быстрее, а вместе мы будем идти три недели!

— Я пойду с тобой! — Маша упрямо наклонила голову. Она и сама не понимала, какой бес вселился в неё. Кажется, где-то глубоко в душе, не желая признаться себе, она ревновала его к той женщине, Наре.

Примечания

1

Религиозная секта агхори существует в Индии и Непале на самом деле.

2

Трикони представляют собой стальные прорезные пластинки с загнутыми краями.

3

Ганеша — бог мудрости и благополучия в Индии и Непале.

4

Дерево баиль считается символом бога Шивы. Выданная в детстве замуж за Шиву, позднее девушка никогда не останется вдовой и ей не нужно будет умирать на погребальном костре мужа-человека.

Content

Наталья Соколина
В СНЕЖНЫХ ГОРАХ НЕПАЛА

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания