Тамара Шатохина

Серебряные слезы

Глава 1

— Новая жизнь, новый город, новый университет. Только от тебя теперь зависит — будут ли новые друзья, а то и сердечный друг… в перспективе, — мечтательно улыбаясь, говорила бабушка, доставая посуду из ящика и расставляя ее в шкафчике.

Она так хотела, чтобы у меня все наладилось, моя замечательная бабушка. В общем-то, нормальное желание, я тоже хотела бы, но вот так сразу друг сердечный…

— Бабушка, зачем нам друг? Я понимаю, что ты переживаешь за меня. Не переживай, все будет нормально. Сейчас основная цель — получить образование. Остальное приложится, потом… после. Друг… блин… — проворчала я тихонько, помогая ей.

— А я о чем? Постепенно втянешься, привыкнешь. Сейчас, само собой, сосредоточишься на учебе, это будет непросто — могут аукнуться пропуски. А я обеспечу надежный тыл. Прорвемся, не бойся. Все продумано. И, Маша… Я не для того столько лет старалась привить вам грамотную и правильную речь, чтобы в последнее время, когда тебя уже можно назвать человеком разумным, слышать это «блин», «по фиг», «приколы». Прекращай, — бабушка взлохматила мои короткие теперь волосы, — косу я тебе не прощу… Хватит рассиживаться, давай заканчивать, осталось всего ничего…

Осталось, и правда, всего ничего, а точнее — отгладить и развесить шторы и тюль. Квартира была съемной и бабушка не успокоилась до тех пор, пока в ней не был наведен идеальный порядок. И когда уже поздним вечером мы закончили все дела, то поняли — здесь можно жить. На приготовление полноценного ужина не хватало уже ни сил, ни времени, поэтому просто пожарили яичницу и упали спать, вымотавшись до предела.

А утром я шла в университет. Третий раз с момента смены места учебы. Сначала в процессе оформления, когда приезжала с папой, потом просто пришла ознакомиться с расположением аудиторий, расписанием занятий, переписала имена-отчества преподавателей. Привыкала к нумерации дверей в переплетении проходов, этажей и лестниц. Бродила по почти пустым на тот момент помещениям, осваивалась, посидев на подоконниках коридоров и в спортзале. Он, кстати, не шел ни в какое сравнение с тем, что был в моем прошлом учебном заведении. Там спортзал являлся отдельным зданием, соединенным с учебным корпусом застекленным переходом. Собственно, их там было два зала. И по две раздевалки с душевыми к каждому.

Конец января в этом году выдался снежным и холодным, просто аномально холодным и поэтому мне, как и всем нормальным людям, хотелось скорее попасть в теплое помещение. Топая по ступенькам и ускорившись, обогнала группу парней, не спеша поднимавшихся ко входу в универ.

— О, крошка! Попка, ножки… Покажи личико, Гюльчатай, — глупо заржали сзади… В груди что-то противно дернулось, просквозил холодок страха. Они просто так общаются — одернула я себя. Убогий словарный запас не позволяет грамотно выражать свои мысли — вспоминались объяснения психолога. Сейчас ко мне это не имеет никакого отношения, они просто не умеют иначе, не способны, — успокоилась я окончательно..

Проскользнув в вестибюль, который гудел от разговоров, как улей, прошла к раздевалке. Протиснулась между вешалок, на ходу стараясь быстрее снять холодную куртку и шарф с шапкой. Перчатки спрятала в сумку, понимая, что нужно переходить на варежки — пальцы покалывало. Вокруг толкался народ, мелькали незнакомые лица, доносились обрывки разговоров. Все почти так, как и раньше, но здесь я пока не чувствовала себя своей. Но это вопрос времени, освоюсь в конце концов, куда я денусь? Освежила в памяти расписание занятий, как будто даже вспомнив, где должна проходить первая пара. И все-таки немного не рассчитала…

Заглянув в помещение, для проформы стукнула в дверь, шагнула внутрь и постаралась как можно приветливее представиться одногруппникам и преподавателю, потому что первое впечатление о человеке очень важно. Это подтвердит любой психолог.

— Здравствуйте, я новенькая — Маша Ростовцева. Перевелась к вам из другого университета из-за смены места жительства. Простите за небольшое опоздание — как ни старалась заранее изучить расположение аудиторий, все равно заблудилась, — это уже преподавателю.

Пожилая женщина улыбнулась:

— Что с вами делать? Проходите, Ростовцева, садитесь. Постарайтесь больше не опаздывать. Подойдете ко мне после занятия — уточним, забежали вы вперед или отстали от нас. Покажете зачетку. Так, все, внимание на меня — сегодня у нас тема …

Я приземлилась на скамейку у входа, чтобы и дальше не отвлекать группу. Девушка, сидящая там, подвинулась, давая место. Я сидела и слушала лекцию, постепенно успокаивая дыхание. Эту тему я, конечно же, не проходила. Слушать было интересно, и примеры она приводила свои, свежие и наглядные. Этот преподаватель мне понравился и конспект по психологии я строчила с удовольствием.

— Как ты так быстро? Что ты там чиркаешь? — шепотом спросила симпатичная светленькая соседка, заглядывая ко мне в тетрадь.

— Бабушка всю жизнь проработала секретарем у моего дедушки, — ответила я так же тихо, улыбнувшись и отметив ее красивые серые глаза, — хотя она и инженер. Раньше не было мини-диктофонов, поэтому хороший секретарь в обязательном порядке должен был владеть техникой скорописи — стенографией. Она обучила меня. Очень удобно.

— Кому как… У тебя же не спишешь, — разочарованно прошептала девушка, представившись потом: — Я Женя.

— Ага. Я могу научить тебя, хочешь? Все-таки еще половина обучения впереди — пригодится.

Тут я увидела, что преподаватель смотрит в нашу сторону и, улыбнувшись ей, снова застрочила в тетради.

После второй пары, во время обеда в университетской столовой, я разговорилась с новой знакомой. И узнала много интересного о преподавателях, нагрузках, о спортивной и культурной жизни университета. Ну и, как водится — сплетни о местных знаменитостях. Они сидели за отдельным столом и ели, не отвлекаясь на окружающих. Правильно, в общем-то делали, бабушка одобрила бы.

— Это наши звезды, полюбуйся на красавчиков… — шептала Женя, наклоняясь ко мне через стол.

— Да они везде одинаковы. А почему звезды только мужского пола? Где звездочки? У нас была одна очень красивая девочка, даже в кино снималась… — мазнула я взглядом по незнакомым парням.

— Да ты глянь, чего ты, боишься, что ли? Они не смотрят.

— Жень, да на фиг они мне сдались? Мне бы в учебу втянуться благополучно. Чтобы без хвостов и прочих неприятностей. Думаешь, легко среди года на новом месте, да еще с опозданием? Я не вундеркинд, между прочим… А такие есть в каждом ВУЗе. Это своего рода традиция — негласно выбирать лидеров. Кто-то всегда выделяется из толпы и бывает отмечен особым вниманием. Их популярность зависит или от тяжести родительского кошелька или от степени смазливости и наглости, — повторила я слова моего психолога и добавила от себя: — Но мне больше нравится наблюдать за поведением популярных девочек. Это что-то… Нормально тут у вас кормят, мне нравится, — подытожила, поглажывая себя по сытому животику.

— Ага… Ну, девочки тоже есть, только девочкой я бы назвала только одну. На остальных пробы ставить некуда. Я покажу потом. И завтра появится Инга — моя подруга, латышка. Она тебе понравится, только не особо обращай внимание на ее внешность — не любит. Она совершенно бесцветная, а не красится принципиально. Поэтому выглядит, как бледная моль.

— А учится как?

— Нормально учится.

— Она мне уже нравится. Ни разу не дура твоя Инга.

И додумала уже для себя — не то, что некоторые.

Инга оказалась и правда — совершенно белесой и неяркой, с длинноватым носом и худой фигурой. Но при этом вполне себе симпатичной. Она оглядела мою не накрашенную физиономию, простые джинсы с высокой посадкой, свободный темный свитер, теплые кроссовки и выдала одобряюще, совершенно безо всякого прибалтийского акцента:

— Одобрямс, наш человек, — и крепко пожала мою руку.

Сразу стало ясно, кто в этой паре лидер. Мне оставалось присмотреться и присоединиться, если знакомство и дальше продолжит быть приятным. Девчонки мне понравились, даже нравилось, что Инга всегда командует. Сейчас я с удовольствием соглашалась на вторые роли и на место в тени. Неважно — в чьей.

Две недели не прошли, а пролетели. В процессе учебы я ближе знакомилась с Женей и Ингой, а они — со мной. У Женьки дома не было возможности нормально готовиться к занятиям — мешала большая семья, и они с Ингой задерживались после пар в читальном зале. Я присоединилась к ним, даже стала давать уроки стенографии, когда задавали не очень много. Мы сидели за разными столами часа по два, пока не уставали. Потом они подтягивались ко мне, и я посвящала подруг в азы секретарского профессионализма.

— А кто у тебя был дедушка? — спросила как-то Инга.

— Почему был? Дедушка жив и здоров, до сих пор работает. Только бабушка теперь со мной тут живет, чтобы обеспечить крепкий тыл. А у дедушки сейчас личный помощник — моя мама, хотя она тоже инженер. Дед руководитель большого завода, умница и трудоголик. Мама очень ранний ребенок, да и я тоже у нее, так что мой дед еще ого-го.

— А почему все-таки перевелась?

Вопрос был неудобным и неприятным, прошлый раз я ушла от ответа, сейчас это было бы уже неловко. Но и говорить на эту тему была еще не готова.

— Расскажу, но потом, ладно? Ничего интересного, семейные причины. Сор из избы, ну и все такое… — врать было неприятно, да еще и на тему семьи. Я поморщилась.

— Лады, — дала добро на мое молчание Инга, — а парень у тебя там был?

— Учеба и только учеба, — торжественно провозгласила я и тяжело вздохнула, объясняя: — Мне не желательно отвлекаться… Все-таки я, скорее, гуманитарий и математика со всей этой экономикой требует приложения нехилых усилий с моей стороны. Я бы для разнообразия занялась каким-нибудь спортом, чтобы совсем уж не погрязнуть в зубрежке и отвлечься немного, но боюсь, что тогда не потяну учебу.

— По воскресеньям или субботам можно ходить в бассейн, хочешь? — загорелась Женька, — только абонемент купи, а то разовый дорого. Я тоже ходила бы с тобой, а то Инга не умеет плавать. Городской бассейн единственный большой в городе и нормальный такой… Решишься — сходим, посмотришь, — с ожиданием смотрела она на меня.

Я задумалась. А можно и посмотреть. Почему бы и нет? Мы шли по вестибюлю, спустившись по ступеням с этажа. Я задумчиво провела глазами по помещению, наводненному жужжащей толпой, прикидывая в уме — назначать поход в бассейн назавтра или на послезавтра? И встретилась глазами с одним из стоящих отдельной группой парней. Задержала взгляд, отметив неординарную внешность — жгучий брюнет, а глаза светлые, кажется серые. Необычно. И напросилась на комментарий:

— Понравился, детка? Засмотрелась?

— Не бойся — ты не в моем вкусе, — ответила фразой из арсенала таких же типов — наслушалась за два года до чертиков. И сразу же пожалела об этом.

— И что же со мной не так? — заинтересовался брюнет, подходя ближе. Вся его компания тоже обратила внимание на нас троих. Я расстроено обронила:

— Успокойся, ты совершенство. Забудь. Это я не тебе. Так — мысли вслух.

— Узнаю фигурку, Влад. Ну-ка, детка, повернись попкой, — скомандовал его товарищ, русоволосый высокий и худой парень в дорогой дубленке.

— Может тебе еще у шеста станцевать? — прошипела, не обращая внимания на тычки в спину — Инга пыталась подтолкнуть в сторону раздевалки. Повернуться туда — значит выполнить его требование. А это я не могла. Ничего еще не прошло для меня… Иначе не реагировала бы так на идиотские выпады местных придурков. Значит, весь этот переезд, все неудобства, связанные с переводом напрасны. Уроды есть везде, а моя судьба — нарываться на них. И эта мысль заставила меня потухнуть, пропал весь запал.

Я отвернулась и прошла к Женьке, протягивающей мне куртку. Молча намотала на шею шарф и натянула на уши шапку.

— Глаз — алмаз. Кому я говорил? Это та крошка, что крутила перед нами попкой. А теперь пытается обратить на себя внимание иначе. Тебе удалось. Кого ты клеишь, детка? Меня, Влада или Гора? — прозвучало на выходе из раздевалки.

— Не бойся, вам ничего не грозит. Так что гуляйте спокойно, — огрызнулась я угрюмо.

— А что ж ты глаз с меня не сводила, крошка? — поинтересовался Влад.

Я задумалась, вспоминая, когда это было? Не вспомнив, ответила:

— Прикидывала, как бы ты смотрелся в «сраниках».

— И как же? — заржали придурки.

— Забавно. Как обосравшийся, — спокойно и обреченно ответила я и пошла на выход. Все! Как под копирку! Почему, ну почему я не могу промолчать?

Сзади послышалось: — Не надо. Пошли, уже опаздываем. Пусть погуляет пока.

Инга безразлично спросила, когда мы шли к автобусной остановке:

— Ты дура или они правы? Хочешь таким образом привлечь к себе внимание? Тебе удалось, радуйся.

Я уронила сумку в снег у ног. И дрожащим голосом ответила, сжимая кулаки:

— Если бы ты только знала, как я ненавижу таких, как они! Лютой ненавистью ненавижу, до белого каления, до взрыва мозга!

— Ого, какие страсти. На фига же тогда задиралась?

— Потому, что ненавижу и контролировать свою ненависть, оказывается, совсем не могу. В морду дать хочется, — добавила уже тише. Чего я, действительно, перед ней прыгаю, африканские страсти изображаю? Она здесь при чем? Подняла сумку, почистила от снега. Инга притопывала на месте, успевая и внимательно наблюдать за мной, и отслеживать приезд своего автобуса.

— Пошли. Не обращай внимания — нервы. — вздохнула я тяжело.

— Ну, в морду пока не за что, но ты засветилась и напросилась. Держись подальше от них. Влад еще ничего, а вот те двое… Хотя… все они… Это уже сложилось и так оно и будет — четверо больших жаб в нашем маленьком болоте. У Гора и Михи папы при деньгах. Влад спортсмен и сам крутой, ну и красавчик — сама видела.

— А четвертый кто?

— О! Четвертый… Там экземпляр… Нужно видеть, Маш. Зря ты с ними… Ладно, пока, — попрощалась она и побежала к своему автобусу.

Лучше бы мы задержались в читальном зале, как во все предыдущие дни. Не напоролись бы на этих… До дома добралась вприпрыжку — замерзала. А на улице было классно — снега полно, празднично как-то от этого, будто опять скоро Новый год будет. Нужно вытащить бабушку погулять или уговорить ходить с нами в бассейн. Заскочила в квартиру, стащила с себя холодную куртку и обувь. Ба позвала из кухни:

— Переодевайся, мой руки и иди сюда — суп готов, согреешься. Я смотрела — утром было двадцать восемь мороза. Ты бы перешла опять на длинную дубленку, Маш. Попу отморозишь.

— С понедельника, бабушка, обязательно. Кто ж знал, что опять так давонет?

Суп был гречневый, с кусочками свинины и листочками и перышками зелени. Очень вкусный, как и всегда, когда готовила она. Я поела и уставилась на бабушку, сидевшую напротив. Мы были похожи с ней — обе темноволосые и темноглазые, роста тоже одного и даже комплекции. Я пошла в нее, как и мама.

— Ба, все зря. И переезд, и перевод. Здесь учатся такие же уроды. И я не высовывалась, и не наряжалась, и не красилась, и косу отрезала, а опять нарвалась. Нахамила в ответ, как водится… Ненавижу этот тон, эту «детку», «крошку». Я ненавижу их, бабушка, хотя они просто стебались походя, по привычке… А я в ответ готова открыть автоматный огонь. Это пройдет когда-нибудь или нет? У меня теперь что-то необратимое с психикой? Скажи мне, пожалуйста. Психолог рекомендовала обговаривать такие ситуации, выяснять все для себя, не замалчивать. Я обговариваю. Что мне делать? Опять бежать? Я просто прошла по лестнице перед ними. Просто. Тупо. Прошла.

— Попробуй общаться нормально, — спокойно ответила бабушка, а в темно-карих, почти черных глазах — беспокойство. — Нет-нет, не нужно завязывать знакомство, просто отвечай вежливо и культурно, не как они. Забудь все эти их словечки. Знаешь, вежливое общение не дает повода ответить хамством или непристойностью. Попробуй, если будет случай.

— Поздно. Да им и не нужен повод… Ладно, попробую. Если будет случай.

Глава 2

Случай представился во вторник. И я, наконец, увидела четвертого урода, который оказался совсем не уродом. От этого парня трудно было оторвать взгляд, даже не смотря на пренебрежительное выражение лица. Скучающее, безразличное выражение. Глаза синие, как южное море, или это линзы? Тогда и ресницы наклеены. Не может быть у парня таких ресниц — густых, длинных, бронзовых. А короткие волосы — пшеничные, золотистые, не иначе, тоже крашеные. Лицо не слащавое, как у зализанного Гора, а жесткое, с твердым подбородком. И крепкое тело с широкими, развернутыми плечами. У Влада похожая фигура. Скорее всего, гимнаст или пловец, раньше что-то там прозвучало о спорте… Просто качалка не дает так развить себя физически. Я невольно засмотрелась, все-таки красивых ребят не так много, как девочек. Хотелось смотреть на него, как на произведение искусства, что я нечаянно и сделала, не ожидая такого зрелища. Хоть бы предупредила, Инга, зараза.

— Детка! Руслан, обрати внимание, это та крошка, что крутила попой тогда на лестнице.

— Если бы я на всех смотрел, кто… — последовал ленивый ответ.

— Но ты не знаешь, почему она так внимательно смотрела на тебя сейчас, друг, — вещал Гор, — эта детка утверждает, что она заглядывается, прикидывая, как на нас будут смотреться «сраники».

— Что ты лепишь? Какие «сраники»?

— Э-э-э, тебе не понять… Это у нее отмазка такая, чтобы выглядеть прилично. А то еще подумаем, что нравимся мы ей, а, детка, я прав? Слюни подбери, мышь серая.

Я с облегчением выдохнула и, ослепительно улыбнувшись им, свинтила в аудиторию. Инга с Женькой сели рядом. Я улыбнулась и им тоже. Инга заинтересованно смотрела на меня:

— Ну и чего ты скалишься, в честь чего праздник?

— Прозвучали прелестные слова — «мышь серая». Диагноз мне поставлен и интерес ко мне, как к мишени, потерян.

— Если ты этого хотела, то не нужно было скалиться, а следовало опечалиться, изображая обиду. Это была бы стандартная, предсказуемая реакция. А ты опять соригинальничала, Маш.

Я расстроено замолчала и молчала все занятие, уделив внимание тому, что рассказывал преподаватель. Психолог из меня никакой, от слова «совсем». Что еще я могу сделать в этой ситуации? Одета и так проще некуда. Физиономию не крашу, а она без покраски у всех не очень. Ну, за редким исключением. Сама не подхожу, внимания не привлекаю, обходить стороной стараюсь. Случайно посмотрела — и сразу нарвалась. Просто так, ни за что. Это тотальное невезение или судьба? Меня передернуло. Я не жертва, а личность, и личность сильная. Мне психолог об этом сто раз говорила. И поэтому я рвусь в бой, что она сильная — эта личность во мне. Эту мысль я додумала уже в столовой. Оторвалась от тарелки с супом и пораженно уставилась на Ингу.

— Что?

— Это карма. Я просто не могу иначе — обостренное чувство справедливости плюс чувство собственного достоинства не даст. У меня не получится промолчать, даже если я очень постараюсь. Просто взорвусь… Жизнь учит — это не про меня. Я жертва потому, что сильная личность. Одно исключает другое, по идее, но со мной все именно так и есть. Я не могу молча вынести оскорбление, а кидаюсь мстить, как умею. А это только словами, и то… на эмоциях не всегда удачно получается.

— Давай тренироваться. Вот чисто научный интерес: ставим опыт — они цепляют и хамят, а ты молчишь. Просто тупо молчишь и так же тупо смотришь. Попробуй. Вдруг да получится?

— Ты дурочка, Женька, не нужно превращать все это в игру. Были случаи, знаешь ведь. От них и их внимания нужно держаться подальше. Они опасны. Никакого криминала не было, но опускали при желании ниже плинтуса не только девчонок, но и ребят. Они могут, если захотят. А чтобы не захотели, не нужно провоцировать, — ответила Инга.

— Что ты вообще делаешь на экономике, Инга? Я с самого знакомства за тобой наблюдаю — ты прирожденный психолог. Тебя же наша психологиня почти на руках носит… Из тебя просто прет вековая мудрость, и это не сарказм и не ирония.

— Я хотела, — просто ответила Инга, — но психологов наплодили слишком много. Было бы еще учебное заведение в числе лучших… Но это в столицы нужно. Возможности не те.

— Вот так и пропадают таланты, — участливо протянула я.

На соседний стул упала сумка. Незнакомая рыженькая девушка лениво процедила, рассматривая лак на своих ногтях:

— Ростовцева, тебя к Таисии, в двести двенадцатую. Прямо сейчас.

— Не пойду. Скоро пары, подождет, — развернулась я к ней.

— Ты долбанулась? Тебя препод вызывает, ты в себе?

— Я в себе. Препод — нет. У меня законный обед, — психонула я. Она что — совсем меня за дуру держит?

— Я передала, — прошипела она.

— Я услышала, — так же ответила я, — у меня нет дурной привычки разгуливать в одиночестве по пустым аудиториям. Так ей и передай… А лучше скажи честно — кто тебя послал?

— Да пошла ты… — и она протопала на выход. Или на доклад.

— Ладно, пошли, «предприятия» скоро… Рядом с тобой, Маш, чувствуешь себя так, как будто принимаешь участие в боевых действиях. Но ты чуечку правильно включила, — протянула Инга, — это все становится даже интересно.

— Теперь ты превращаешь все в игры, — заметила Женька.

— Так игра уже идет, Женя. Ее выманивали в пустую аудиторию. И кто там ждал, как ты думаешь?

Я поежилась. Захотелось домой, к бабушке. А Инга продолжала:

— На занятия не опаздывай, везде только с нами. Одна — никуда.

— Инга, было что-то? На что они способны?

— По-моему, они и сами не знают, на что способны. Скандалов вроде не было. Но пара-тройка человек буквально слилась со стенами. Таких, правда, которых не особо и жаль. А может, и стоило бы их пожалеть.

В бассейн мы все же со временем собрались… Причем, пошла и Инга. Плюхалась себе в лягушатнике, а потом возле нее был замечен тренер, предложивший давать уроки плаванья. Инга согласилась. Я рассмотрела ее тонкую модельную фигуру в купальнике — широкие плечи, узкие бедра, длинные красивые ноги. Нарисовать лицо…

— Инга, а почему ты не пошла в модельный бизнес? Ты же прирожденная «вешалка». Тебя бы оторвали с руками и ногами.

— Была мысль, — опять честно отвечала подруга, — только не в нашем же городе. Нужен трамплин, хотя бы в виде бесплатного жилья. Не с моими возможностями.

— Вот так и пропадают таланты…

— А твои? У тебя же есть какие-то таланты?

— Никаких, к сожалению — отдохнула природа. Все в любительских пределах. В детстве танцы, пока не надоело, потом плаванье — тоже так. Стишки крапала для КВНов. Рисовать люблю… но тоже для себя. Ничего особенного, так чтобы серьезно.

— У тебя хорошая фигура. Я чего-то такого и ожидала — танцы или гимнастика. А у пловцов широкие плечи…

— Так я же говорю — занималась для собственного удовольствия. Это спорт делает фигуру. А физкультура просто корректирует.

— Ты похожа на француженку. И короткая стрижка… слишком короткая. Глаза, как маслины … На тебя в любом случае обратили бы внимание. Что ты думаешь делать?

— Заняться каратэ, самбо?

— Мысль, кстати, неплохая. Мой младший брат занимается в секции, может провести тебя для беседы с тренером. Если за плечами был хоть какой-то спорт, ну ладно, ладно — физкультура… Это же в любом случае — плюс?

— Наверное.

Потом для меня был длительный период затишья, когда не происходило ничего неприятного. Я успокоилась и полностью посвятила все свое время учебе. Зима заканчивалась, приближалась весна. Морозы отступили, днем солнышко припекало все радостнее и радостнее. Но постепенно накапливалась какая-то послезимняя усталость. Бабушка объяснила это состояние, как следствие весеннего авитаминоза и яростно пичкала меня витаминами. Встать рано утром стало почти невыполнимой задачей, я отбивалась и ныла, когда она будила меня.

И однажды случилось так, что я опоздала, сонно доползая, как улитка до остановки, или просто совпало так — автобус ушел раньше, а в маршрутку я потом не влезла. И ладно бы, дел то… Прогуляла бы просто и пришла на следующие пары. Но я не могла себе такого позволить — близился зачет и пропуски занятий могли существенно повлиять на его результаты. Поэтому расстроенная опозданием, но все еще осторожная, я не пошла в пустую раздевалку, а потащила одежду на себе вверх по лестнице.

Там же, при входе на этаж, мне зажали рот и поволокли куда-то в сторону. Куда — я не соображала, брыкаясь и вырываясь, а в глазах темнело из-за паники, что затопила мозг. Потом поняла, что не вырвусь — тело оцепенело от ужаса, в голове образовалась пустота — выхода нет… Ведь так же не может быть опять, просто не может!

Когда меня выпустили из рук где-то в маленьком закрытом помещении, я рванула в угол и стала там, оглядываясь. Здесь были все четверо. И только на лице у Руслана было безразличие. Остальные неприкрыто наслаждались моим страхом. И я с отчаяньем вспомнила, что я не жертва, а сильная личность. И заговорила каким-то чужим, придушенным голосом:

— Я не жертва, зарубите себе на носу, уроды. Что бы вы со мной ни сделали, я больше не уползу в угол зализывать раны. В моей семье есть деньги, большие деньги. Я найму убийц и заплачу за то, чтобы они убивали вас с особой жестокостью. А если не найду — убью сама. Уж до одного кого-нибудь точно доберусь — я обещаю, я клянусь вам. Я вас ненавижу такой дикой ненавистью, что вам и не снилось и это не пустые слова. Не подходите ко мне, я глаза вам вырву и сердце выгрызу на фиг!

В глазах Руслана, на которого я только и смотрела, появилось какое-то выражение, помимо скуки, но я не поняла — что это. Заговорил Влад:

— Детка, да ты горячая штучка. А вы говорили… Я не жалею ни минуты. Мы, собственно, пригласили тебя, чтобы ты выбрала себе одного из нас. Была мысль кинуть монетку, но это скучно. А вот предоставить выбор тебе — забавно. Будешь с тем, кого выберешь. Со всеми вытекающими — переезжаешь жить к нему, живешь там сколько нужно, тебя выводят в люди, одевают, кормят, оплата учебы за этот период и все такое. Это для нас ново и должно быть интересно. Как тебе?

— Идиот! Я на бюджете! Хоть бы это узнали! — На большее не хватило дыхания и соображалки. Меня распирало от эмоций.

— Ну-у, это приятно — траты меньше. И не хами, — мягко сказал он, — так кого ты выберешь, детка?

— А как меня зовут? — прошипела я.

— Мария. Мария Ростовцева, — неожиданно заговорил Руслан.

— Мой дед — директор огромного военного предприятия. Его знают в Кремле. Мой отец — военный. Мой брат служит в ФСБ. Дядя — подполковник в уголовном розыске, служит в Питере. Его жена — майор, служит там же. Вы бы хоть подготовились, уроды, хоть бы выяснили, на чей забор подняли свою грязную лапу, готовясь его обоссать. Вы мне омерзительны до такой степени, что одна мысль о близости вызывает рвотный рефлекс. Ищите себе других, но имейте в виду, что если я заподозрю, что девушка с вами по принуждению…

Договорить мне не дали. Первым засмеялся Гор. Потом все они стояли и смеялись, ржали, как придурки. Даже замороженный Руслан хмыкнул.

— Да кому ты нужна, мышь серая? Тебя разыграли, как тупицу, а ты поверила, что на тебя клюнули? — прикалывался Гор.

— Ну, а я была с вами честна, как перед Богом. Все так бы и сделала. Надеюсь, на этом пристальный интерес ко мне, возникший уж не знаю по какой причине, сойдет на нет?

— Надейся, детка. Надеяться приятно. Пшла вон отсюда, мышь серая.

Я не стала возмущаться и демонстрировать гордость победителя, а ушла молча и быстро. Успела на конец пары и меня даже никто ни о чем не спросил — ни преподаватель, ни подруги. Что-то было у меня на лице такое, очевидно… Правдой из того, что я наговорила им, было только то, что мой дед руководил большим заводом. Остальное было чистой воды вымыслом. Меня трясло всю пару и я просто сидела молча, пропуская через себя снова и снова каждое слово нашего разговора.

В подсобке возле туалета остались Руслан, Влад, Гор и Миха.

Было тихо. Потом, прокашлявшись, заговорил Влад:

— И почему мне так не по себе? Не то, чтобы я сдрейфил, нет. Но… как-то неожиданно. Скорее всего, девочка блефовала, хотя и не во всем. Что-то из всего этого есть правда. Но паршиво мне почему?

— Девочка хорошая? — лениво спросил Гор.

— Внешне ничего особого — средненькая, и что в ней хорошего? Наглая до усеру. Нарывается конкретно. Я даже не знаю… Еле сдержался, бл…, чтобы не наказать. Ну, номер не прошел. Я все же надеялся, что на вашем фоне выгляжу прилично и выберет она меня, — расстроено ответил за Влада Миха.

— Она заглядывалась на Влада, а потом — на Руса, — возразил Гор.

— Влад говорил ей гадости, а Рус замороженный, его страшно даже мне бывает. А уж даме…

— Пацанка она, какая из нее, на х…, дама?

— Не скажи. Гонору у нее, как у благородной дамы, а…

Руслан встал с подоконника и сказал: — Нужно узнать, откуда она перевелась к нам и по какой причине. Я узнаю. Она была на пределе, вы не поняли? Она и вырвала бы и выгрызла. И убила бы, не задумываясь. Видно же было, вы чего? Горик хорошо выкрутился. Хоть не так стыдно. Зря это все… я говорил вам. Но теперь она моя. Никто не против? Ладно. С меня поход к клуб. Выбирайте в какой и когда.

— У тебя с ней ничего не выйдет.

— Возможно. Допускаю. Скорее всего. Но дело даже не в этом, не больно нужно. Мне интересно, что такое… она проговорилась… Ладно, не суть. Пошли, «окно» заканчивается. Скоро пара. Советую конспектировать со всей тщательностью — это тема будущего зачета.

Глава 3

После занятий я рассказала Женьке и Инге, что случилось, и почему я опоздала на пару. Выслушали они молча. А потом Женька охала и возмущалась, а Инга посоветовала:

— Не дразни их, не ходи с гордо поднятой головой, не строй из себя победительницу. Может, и оставят в покое. Я надеюсь.

А потом пошли зачеты, рефераты, проверочные, допуски и подготовка к экзаменам. Я учила, повторяла, зубрила. Голова пухла, соображала с трудом… тогда мы шли в бассейн или с подругами, или с бабушкой. Хоть какое-то разнообразие, на что-то другое не было времени.

Тем временем на улице резко потеплело, а потом и совсем повернуло на лето. Возле подъезда нашего дома вовсю цвела сирень, ее запах проникал ночью в раскрытое окно, дарил надежду на скорое лето и окончание пытки учебой. Четверка психов не подходила ко мне и никак не выказывала своего интереса все эти месяцы. Кроме Руслана… Я часто ловила его взгляды, но старалась не показывать в ответ никаких эмоций. Просто смотрела спокойно, если наши взгляды встречались, и так же спокойно отводила глаза. Инга предупреждала, что это говорит о не угасшем интересе ко мне. Однажды зашел разговор об этом:

— Маш, я, когда опоздала на физо, подошла со спины к Руслану. Он стоял у двери в зал и ел тебя глазами… Нет, точно тебя и, Машка, взгляд был не равнодушный, совсем нет. Ты ему нравишься, это понятно. Что, если это просто интерес парня к девушке, нормальный интерес? Если он подойдет и предложит встречаться? Он же понравился тебе вначале.

— Чисто внешне. Он такой же моральный урод, Инга, как и все они. Ты не понимаешь просто, а я не могу… Меня оскорбляли при нем, а он молчал. Он поддержал это «пшла отсюда, мышь серая». Ты серьезно думаешь, что я…

— Поняла-поняла. Вопрос снимаю. Согласна на все сто.

А Руслан получил накануне сведения из Питера о бывшей студентке финансово-экономического факультета одного из самых престижных вузов страны. Не просто письмо по своей почте, а и видеозапись на диске, которую достали для него. И он просмотрел вечером эту запись. И, не ожидая такого, сидел — смотрел в тупом ступоре, а потом внутренности скрутило от бессилия и ярости.

И бросило в жар и заколотило от возбуждения, когда камера вела съемку снизу вверх, медленно поднимаясь от маленьких голых ступней вдоль красивых стройных ног, изящно подогнутых и сомкнутых коленями. Дошла до аккуратно подстриженного небольшого лобка, показала тонкую талию, мягко сужающуюся от светящейся кожи округлых стройных бедер. Потом он увидел груди безупречной, идеальной формы, похожие на две небольшие перевернутые чаши. Упругие, с розовыми некрупными сосками, они слегка дрогнули, когда дернулось все тело. И он застонал, закрыв глаза, от почти боли в паху. Он уже понимал, что увидит дальше и готовился убивать. Знал, что поедет и убьет, если они посмеют.

Они не посмели. Просто показали лицо, почти скрытое длинными волосами, густыми кудрями, спадающими сзади до пола, прикрыв также лоб и глаза. И чужую мужскую руку, схватившую эти волосы, вздернув лицо кверху. И само лицо, как и все до этого, крупным планом — с закрытыми глазами, бросающими на щеки густую тень от накрашенных ресниц, несколько бледных веснушек на переносице, приоткрытый вялый розовый рот. Она без сознания или чем-то опоена. Дальше — конец фильма. Больше ничего.

Возбуждение покинуло его в тот момент, когда он увидел это бесчувственное лицо, беспомощное, нежное и уже не чужое ему за все эти месяцы. И волосы, эти волосы… Он не видел ничего прекраснее, ничего такого, никогда. Эта каштановая роскошь, водопад, лежащий кольцами на полу, прикрывающий ступни и плечи. Возбуждение схлынуло, и поднялась ярость, невыносимая, бесконтрольная. Он встал, вынул диск и изломал его на мелкие куски. Нельзя было это хранить, подглядывать за ней нельзя. И только сдавленно шептал: — Убью, убью сук, порву на куски.

Это бессилие, невозможность узнать прямо сейчас, было ли что дальше, сводило с ума, взрывало мозг. Он, вцепившись в волосы, застонал от бешенства, что охватило его. Ушел в ванную, сунул голову под холодную воду и стоял так, пока не отпустило. Встряхнув волосами, прошел в комнату и сделал звонок в Питер:

— Коля, скажи мне, что запись единственная и больше ничего нет… А я знал, что ты нароешь такое?! … Коля, кто там был, мне нужны имена и координаты. Я хочу знать — кто они и где их можно найти? И… брат… насилие было?… Ты дурак? Ты не понял о чем я?… Нет, не могу прямым текстом, у меня скулы сводит… Да, моя. Я женюсь на ней… Услышишь еще… Да…Да…Проси, что хочешь… Да не вопрос, блин…Но с теми тогда ты сам, за такую плату, есть у тебя люди, я знаю… А я просто убью и спалюсь… Жду, брат.

Ему было уже двадцать три, позади пять лет университета, впереди защита диплома. Это было первостепенной задачей. А потом летние сборы, отборочные соревнования под Москвой и, он уверен — поездка в Европу. Он знал, что лучший и давно шел к этому.

Руслан никогда не имел постоянной девушки. Зачем? Это было что-то, что мешало бы, отвлекало от главного — спорта, учебы. Почему сейчас таким важным оказалось то, что случилось недавно с этой чужой ему, казалось бы, девочкой? Такой сердитой, иногда подчеркнуто нагловатой, отчаянной… И гадство… как же она тогда должна была испугаться, когда они, долбо…ящеры это провернули, затащив ее с лестницы. Действительно ведь считали, что согласится, если предложат кучу бонусов. Что на них нашло? Почему не остановил, а решил просто проконтролировать — дурь же задумали. Идиот! А она с ума сходила от страха, но продолжала бороться, не сдалась. После того, что с ней было раньше, после того, как запись прошла по универу, после того, как бежала оттуда и попала к таким же подонкам здесь. Почти таким же…

Руслан понимал, что, назвав ее почти женой, сильно погорячился. И не только потому, что сам еще не готов был завести семью. Он просто помнил, с каким каменным лицом она выходила, под это «пшла».

Опять упорно билось в мозгу — какого черта вообще затеяли все это, почему он пошел на поводу… от скуки? Так нет же! А теперь… Есть ли у него шанс наладить просто нормальные отношения? Вряд ли. Потому что он был там и не защитил, не помог, а участвовал во всем этом. Маша не простит и не забудет. Это тоже унижение, как и то, что было в Питере. А для нее сейчас все по живому, по больному. Она уезжала от этого, от родных и друзей, из дому, а тут они…

Ну и как это теперь можно исправить? Почему он не понял сразу, что она другая? Как две ее подруги, многие другие девушки. Потому что посмотрела на него с интересом? Зато сейчас понимал, что совершил ошибку, которую нужно исправлять. Но сначала нужно разобраться с теми, которые посмели тронуть ее. Его Машу. Маленькую, тонкую, сильную. И, как оказалось — красивую до изумления, немыслимо, просто невероятно.

Почему она обрезала свои волосы, зачем? Такую красоту… Он уже тосковал по этим волосам, чувствовал почти боль от их потери, от того, что не сможет пропустить пряди сквозь пальцы, подержать в руках, измеряя их тяжесть. Потому и обрезала — чтобы не во что было вцепиться и держать, причиняя боль.

Руслан понимал, что то, что происходит с ним сейчас, похоже на безумие, сумасшествие. Наваждение какое-то больное, почти одномоментное. Почти без надежды на счастливый для него исход. Это точно не любовь. Она другая. Любовь это счастье, как у его родителей — на всю жизнь. Как у его брата Кольки и его жены. А у него — клубок сожаления, ярости и желания, которое не принесет облегчения и наслаждения, а просто будет мучить, потому, что она не подпустит к себе. Она не простит этого «пшла». Не она. Поэтому с «женой» он погорячился, сильно погорячился. Но закончить эту историю он обязан и наказать, если они еще не наказаны. А потом постараться все это забыть. Все равно же не простит…

С братом он расплатился четвертью клуба, который собирался подарить им отец. Свою четвертую часть он получил бы после защиты диплома, а вторую четверть — после первой победы в международных соревнованиях. Брат уже владел своей половиной и знал только об одной части, причитающейся в будущем Руслану. В результате они стали бы равноправными владельцами. Только Руслану это было не нужно, он по любому как-нибудь ушел бы от прямого участия в управлении. Брат уже давно варился во всем этом, знал всю подноготную клубного бизнеса, а он даже посещал их крайне редко — спортивный режим был строгим.

Сейчас брат будет единственным владельцем, а он со своей второй четверти в будущем просто будет получать доход, не вмешиваясь и не мешая зарабатывать этот доход. Это будет страховкой, если не так что-то пойдет со спортом. И еще была мысль — отдать полностью клуб, отжав себе спортбар, совмещенный с ним. Если найти рядом помещение для хорошего тренажерного зала, то бар не будет пустовать. А деньги на строительство или хотя бы его начальную стадию даст победа в соревнованиях.

Это был хороший бизнес-план, просчитанный, содержащий много новых и интересных идей. Просто сейчас некогда было заниматься этим, да еще и на расстоянии. Руслан жил в этом городе, потому что здесь его тренировал Филя — Филипп Иванович, лучший в стране на сегодня тренер по плаванию.

Но сначала — ГОСы, защита диплома, это основное на данный момент. Времени на тренировки почти не было, а запускать их никак нельзя. Все решится уже в этом полугодии. Поэтому сейчас не до личной жизни, нужно подождать с выяснением отношений с Машей. И то, что пройдет какое-то время после того разговора в подсобке — тоже хорошо. Она хоть немного перестанет бушевать и слишком сильно злиться. А он уже сделал все, что мог, объявив ее своей, чтобы к ней никто не приставал и не доставал своим вниманием.

Сессия подходила к концу. Оставалось сдать еще эконом. анализ и статистику, которых я не особо боялась. Теперь не приходилось быть настороже и напрягаться, прячась и избегая придурастой четверки. Даже Руслан где-то пропадал, только изредка мелькая на горизонте. Я расслабилась и посвятила все время и силы учебе, сдавая экзамены. Выкладывалась полностью, зубрила, заучивала, недосыпала. Еле вытянула на четверку экономику, страшно боясь получить вообще пару и потерять бюджетное место. Перевод в другой вуз давал о себе знать. Здесь меня не знали, как активную участницу студенческой жизни, не чувствовали поэтому той легкой симпатии в связи с этим, которая тоже играла роль при получении зачетных оценок. Но я пока справлялась.

В один из теплых летних дней, после консультации, я собирала сумку на подоконнике, перекладывая не влезающие туда тетради и книги. Задержалась и вылетела из аудитории, догоняя девочек. И на выходе впечаталась прямо в грудь входящего в дверь парня. Он подхватил меня, и я машинально вцепилась рукой в лацкан его спортивного пиджака. Сумка упала у ног, рванув вниз вторую руку, а я перепугано дернулась, увидев, что это Руслан. Парень крепко держал меня за талию, поднимаясь другой рукой по спине, остановив ее в захвате на затылке, не давая шевельнуть головой. Я перепуганно выдохнула: — Отпусти сейчас же, убью…

— Ты хоть бы извинилась. Это было бы нормально. А уж поблагодарить за то, что поддержал и не дал упасть, это что — выше планки твоего воспитания?

— Извини… — растерялась я.

Стало не то, чтобы стыдно — просто отпустило возмущение и бешенство. Все равно не удержалась и съязвила:

— И спасибо, конечно, если всегда помогаешь только ради благодарности. Я бы сказала, если бы ты меня не обездвижил. Ты чего, что с тобой? Отпусти.

Он весь напрягся, почти окаменел. А лицо было странным, с гримасой то ли боли, то ли страдания. Прошипел тихо, как-то удивленно: — Не могу. Заклинило, наверное.

В памяти сразу всплыли острые боли, иногда даже судороги после усиленных тренировок. Предплечья у меня. У него тоже, очевидно плечевой пояс, пловец же. Это реально было очень больно. Я знала это и поэтому собиралась помочь.

— Стой спокойно, попытайся расслабиться. Не двигайся. Я сейчас осторожно поднырну под твою руку и выскользну. Так. Повернись спиной… нет, стой. Я сама обойду. Прислонись к стене, упрись головой. Ты разве не знаешь, что если с тренировками перебор — нужно брать массаж? Я сейчас немного разомну, рука сама опустится, стой тихо.

Пиджак не был застегнут, и я просунула руки, положив их на майку на плечах. Сделала серию жимов и растираний. Плечи под моими руками были каменными.

— Ого… как тебя заклинило. Сейчас… нужно время. Не очень больно? — между делом интересовалась я, растирая ему спину между лопатками.

— Терпимо, — простонал он. Я продолжила, усиливая нажим на плечи…

— Тело уже разогрелось, отдает влагу. Больно быть уже не должно — мышцы мягкие, отпустило же? Одежду поправишь сам, — я потерла руку об руку.

— Ты занимаешься спортом? Каким?

— Выступала за сборную по плаванию в прошлом ВУЗе. Как любитель, без особых успехов. Но с таким сталкивалась. А тебе удивляюсь.

— Спасибо, — промямлил он, поправляя футболку под пиджаком и поводя осторожно плечами.

— Спасибо — деньги будущего, — хмыкнула я, — даром я делаю массаж только друзьям.

— А я кто? — прозвучал глупейший из вопросов.

— А ты — враг. Так что…

— Что ты хочешь? — спросил Руслан, делая шажок ко мне.

— А сколько у тебя есть?

Он пошарил в кармане, протянул тысячную купюру: — Хватит?

— Сойдет, — приняла я деньги.

— Маша…

— Еще раз будешь хватать и держать…

— Знаю. Глаза вырвешь и выгрызешь сердце.

— Точно, — хмыкнула я.

— Уже, Маша… — сексуальным, с хрипотцой, голосом выдал Руслан. — Уже — сердце…

И смотрел своими синими глазами так значаще, с ожиданием, подобравшись, как тигр перед прыжком. Я попятилась, не понимая ситуации, а потом меня озарило… И я пошла от него по коридору, оглянувшись метров через десять и спросив с издевкой:

— Прикалываешься над серой мышью, урод? Облезешь.

И ушла, пылая от возмущения, потому что сердце замерло, как дурное и понеслось вскачь, и кровь в голову бросилась… Идиотка, хоть отвернуться успела, вся такая застеснявшаяся и покрасневшая. Это же он — один из них. И на его повторное «Маша» я уже не обернулась.

Эта неожиданная встреча и вся ситуация в целом точно прояснила одно — я уже совсем не боюсь их. И вообще не чувствую той скованности и зажатости, с которыми появилась в этом городе. Как будто своей небольшой победой тогда я победила живущий во мне страх и стала снова собой — той Машкой, которой была раньше — активной, беззаботной, заводной и даже слегка наглой… чего уж там… От осознания этого хотелось петь и танцевать. Настроение было замечательным.

И вот же поняла для себя все про него, но с патологической тупостью несколько раз за вечер, а потом и ночью вспоминала, как он это сказал. Как выдохнул при этом. Взволнованно? Как медленно сжал кулаки. Зачем? Это похоже на правду? Очень похоже, если бы не все до этого, если бы не спокойно воспринятое им «пшла». Дурь же все эти мои домыслы? И стало обидно за повторную попытку поиздеваться надо мной. Пусть бы загибался там от своих судорог, так ему и надо было! Зря помогла, получилось, что простила за тот раз. А еще там были люди — в коридоре. Будут говорить всякую ерунду, а этого не хотелось бы. Надоело шугаться ото всех и всего. Хотелось уже полностью расслабиться, отдохнуть, выспаться, наконец. Хотелось каникул.

Глава 4

— И что это было, Рус? Она тебя лапала? — ляпнул Миха.

— Глупости не мели. Судорогу снимала, — отстраненно ответил Руслан и прошел в пока пустую аудиторию. Разговаривать не хотелось. Миха со своей репликой выглядел сейчас глупо. И тупые приколы их надоели до чертиков — детский сад какой-то… Их дружба изжила себя еще два года назад, когда он резко повзрослел, переоценил все, о чем знал до этого, изменился враз, за один вечер… Потом он просто по инерции держался рядом, чтобы ощущать хоть какую-то привычную стабильность в том, что окружало его. Скорее бы закончить все и уехать, отвлечься от всего и от нее тоже. Он присутствовал на консультации, внимательно смотрел на преподавателя и думал о том, что случилось только что.

Маша налетела на него совершенно неожиданно. Он подхватил ее, как подхватил бы любого. А потом увидел, кто у него в руках. И руки зажили своей жизнью, привлекая, прижимая, пристраивая ее тело в позу, самую удобную для поцелуя. Ладно, пусть это произошло на автомате, неосознанно, но почему потом руки заклинило, а ноги отяжелели, и кровь прилила куда нужно, а дыхание сбилось? Допустим, это рефлекс тоже, но потом… Она не была настроена на флирт и не поняла его слов, а начала помогать. И когда ее руки проникли под пиджак, ступор, сродни судорожному, охватил тело.

Он не верил происходящему. Чувствовал на себе ее пальцы, слушал голос и дурел от неверия, не понимая чем заслужил сейчас это? И поплыл, и мышцы расслабились, а потом и разогрелись, а как же им не разогреться, если в жар бросило. И влагу тело отдало, точно. Испарина на лбу тому доказательство. Он млел, гадство, а она ему— ты враг…

И не поверила, что уже в его сердце, что вгрызлась в него, как змея. А он четко понял это, когда говорил с ней — как глаза открылись. Понял природу своей заинтересованности в ней и все-таки осознал, как эта заинтересованность называется — может пока и не любовь, но точно — влюбленность. И что теперь делать, если полный цейтнот, а тут нужно продуманно и умно, а еще — ни в коем случае не спеша. С судорогой — это была нечаянная ложь, но она дала возможность говорить с Машей, обнять ее. Значит, нужно подключать и ложь, выдумать потом что-то, что опять даст шанс. Он обязательно придумает какой-нибудь умный и хитрый ход. Но не сейчас. Сейчас это чертовски сильно мешает. Уже сейчас не дает слушать и слышать преподавателя. Нужно абстрагироваться от всего, кроме учебы. Он умеет, спорт научил его этому. Всему свое время.

Я не стала ничего рассказывать Жене и Инге, решив не придавать значения неприятному инциденту, но что-то изменилось еще, кроме отсутствия страха. Что-то… настроение, самочувствие, осознание чего-то приятного в жизни или того, что жизнь приятна.

Инга встречалась с тренером по плаванью. Причем, плавать он ее не учил. Это были свидания почти каждый день, при том что оба были очень заняты. Они сверяли свои расписания и графики и умудрялись видеться буквально на бегу, хотя бы по полчаса в день. Я смотрела на это и удивлялась — ее поклоннику было почти сорок. Конечно, такой вид спорта, как плаванье, позволял ему держать тело в форме, но все же… Я видела их издалека и вблизи, и вдвоем они смотрелись замечательно. Оба высокие, широкоплечие, поджарые и даже — белобрысые.

Существует такая версия привлекательности для людей противоположного пола — похожесть. Легко полюбить почти свою копию. Это понятно. Но как-то все это у них быстро произошло, с первого взгляда буквально. С первого похода Инги в бассейн. Мы с Женей обсуждали эту ситуацию, но только вдвоем. И вдвоем же решили, что немного завидуем ей. А, с другой стороны — как еще это могло случиться у Инги? Только идеально и никак иначе. Это ее знакомство совершенно неожиданно сказалось и на мне. Дало возможность привести в порядок свои мысли, а заодно и настроение привести в норму, избавившись от лишних иллюзий.

В очередной раз поплавав в бассейне, мы с Женей ждали задержавшуюся в раздевалке подругу, а, скорее всего — зажимающуюся со своим кавалером где-нибудь в укромном уголке.

А ожидая ее, увидели группу молодежи в противоположном углу холла. Нас они пока не заметили, а вот я успела рассмотреть среди компании Руслана. А сзади, прижимаясь к его спине, обнимая руками и положив их ему на живот, стояла девушка. Я плохо рассмотрела ее, отвернувшись сразу, но ее поза говорила об очень близких отношениях между ними, о привычном доверии. Руслан одной рукой прикасался к ее рукам. Не успела увидеть — просто держал или поглаживал — неважно. Я отвернулась. И спросила у Женьки: — Может, пойдем? Сколько еще они там будут облизываться по углам?

Это прозвучало слишком грубо и нервно, не похоже на меня и Женька уставилась, не понимая моего настроения. А тут и Филипп вышел и подошел к нам, обнимая за плечи и заглядывая с улыбкой в глаза:

— Куда подружку дели, красавицы?

— Мы думали, что она с вами, — прощебетала Женька.

— Я была там, где мне нужно было быть. Мы пошли, Филипп, — подошла Инга и легко пожала ему руку. Мне это тоже нравилось в их отношениях — никаких чувств напоказ, ничего для чужих глаз. Мы вышли из вестибюля, и Женька сказала Инге:

— А кого мы тут видели-и? Представляешь, Руслан с какой-то девицей. Первый раз вижу, чтобы он… хотя нет. Это в универе он не трется с бабами — выше этого, а тут… — и каким-то растерянным голосом продолжила: — Как-то это… неожиданно и почему-то…

— Это другое, — снисходительно объяснила нам Инга, внимательно и осуждающе посмотрев на Женю, — мне рассказал Филипп. Только между нами. Это просто отпад, девчонки. Дело в том, что еще со времен Союза спортсмены в большом спорте, ну, те, на результаты которых влияют доли секунды, для победы делают все. Буквально все. А спортивными врачами вроде как доказано, что на результаты состязаний оказывает положительное влияние хороший секс накануне соревнований. Это практиковалось еще советскими спортсменами, а уж теперь…

Так что это, скорее всего, традиционный сексуальный талисман. А Руслан только смотрит своими синими глазами — даже не зовет. И талисман послушно сунет в номер. Если это Юлия, то она славится своей терпимостью. Поэтому, наверное, и является постоянной партнершей Руслана. Она не возмущается, если в один из дней он молча смотрит на другую и уходит с ней в номер. Потом все равно придет ее очередь. Ну, и опыт у нее, соответственно — с подростков на сборах.

Филипп говорит, что только просит их не сильно увлекаться, беречь силы для соревнований. Она тоже пловчиха. На всех сборах вместе, помогают друг другу, так сказать. Прикольно, да? Вы о таком не знали? Бордель на выезде.

Если бы я рассказала девчонкам о том случае и словах Руслана, Инга, конечно же, так не смаковала бы подробности его личной жизни. А сейчас я слушала, улыбаясь резиновыми губами, и спускалась с небес на землю. По всему, выводы я тогда сделала правильные, умная девочка. Ничего больше, как желание внушить ложную надежду, а потом сказать опять — ты что себе придумала, мышь серая, а?

А я себе придумала, вопреки всем своим выводам. Слишком интересным внешне был этот парень. Просто физически тяжело было оторвать взгляд от него, выдерживая приличия. А после его слов я, естественно, придумала что действительно небезразлична ему и нравлюсь — вот что. Я не признавала это разумом, но почему-то, втайне даже для себя — верила. Даже не так верила, наверное, как хотела верить, мечтала, что ли? А теперь было неприятно и почему-то обидно. И хотелось забиться в постель, закрыв дверь в комнату и плакать тихо в подушку. Что я и сделала, попрощавшись с подругами под надуманным предлогом.

Уже наплакавшись, думала о том, что все логично. И хорошо, что я не успела влюбиться по уши. А этой Юле не позавидуешь. Хотя их и связывают общие интересы и цели, и, скорее всего — им хорошо друг с другом, но не дай Бог оказаться на ее месте. И хорошо, что он не со мной. Представляю — узнать такое в процессе отношений. Умишком двинешься же. Все это я благополучно передумала, но настроение лучше не стало и тот душевный подъем, который я чувствовала, исчез, как не бывало. Осталась привычная действительность и только.

Больше до своего отъезда я Руслана не видела. Сдав последний экзамен, я с бабушкой в тот же день уехала домой. Они с дедом раньше все время были рядом, и сейчас очень скучали друг по другу. Что было сидеть здесь?

Можно было съездить куда-нибудь за границу — на экскурсию. Я обожала такие ознакомительные поездки и во время школьных и вузовских каникул успела посетить с родственниками Золотые Пески Болгарии, также побывав на Шипке, позависав в музеях и возложив цветы к памятнику Алеше. Это была первая детская поездка и запомнилась лучше всех. Потом — Турция. Скальные города Каппадокии и водные каскады Памуккале, поездки на квадрациклах в горы, полеты за катером, дайвинг. Дальше — Индия. Обязательный Тадж Махал, церемония похорон в Ганге, острые и пряные блюда индийской кухни, украшения из самоцветов в маленьких ювелирных лавочках, слоны…

Во Франции и Италии я шлифовала знание языков, которым бабушка обучала нас с братом с детства. Потом было еще много таких поездок. И не только в чужие страны. Дед был «невыездной», и возил меня не за границу, а на Байкал и Алтай. Единственный раз я побывала с ним и бабушкой в санатории — в Паратунке.

Но сейчас предпочла провести лето на нашей даче на Карельском перешейке. Сказочное место — озера, валуны, порожистые лесные речки. Дом стоял на склоне, спускаясь по нему к ручью в низине, и заканчивался огромной застекленной верандой, в которой в основном и проходила вся наша дачная жизнь. По спальням все расходились только к ночи.

В начале августа именно здесь я и увидела этого странного посетителя, которого привел ко мне дед. Сидя за столом, я отрывала ножки у ягод крыжовника и деревянной лопаточкой вычищала из них семечки — готовила ягоды для «царского» варенья. В просторном коротком сарафанчике и босиком — по теплым деревянным доскам пола, покрытым лаком, так ходить было приятно. Спина уже побаливала и я с удовольствием встала, потягиваясь, отзываясь на оклик деда:

— Маша, к тебе гость. Ты одета? Мы входим.

— Давай, деда.

Вопрос не был праздным — внучка иногда вышивала по дому в хлопковых труселях и просторной майке, изнывая от жары.

Следом за дедом на веранду вошел высокий симпатичный мужчина, одетый в светлые джинсы и тенниску, немного чем-то знакомый внешне. Огляделся мельком, похвалив интерьер, и направился ко мне, с интересом вглядываясь в лицо.

— Ну, давай знакомиться, будущая невестка. Меня зовут Анатолий Романович, я отец Руслана.

— К-какого Руслана? — проблеяла я, растерянно посмотрев на деда. Он сел в кресло и внимательно наблюдал за нами.

— Строгова… Я, кажется, понимаю — предложение еще не прозвучало. Неловкая ситуация… Но для родственников он свои намерения озвучил, так что… Прости, Маша, ты же меня не выдашь? Мать рвалась знакомиться с тобой, ведь это же немыслимо — узнать такую новость и ждать еще полтора месяца, пока он в отъезде. А потом мы сами собирались… бархатный сезон. Но она очень решительная у нас, могла испугать тебя напором и натиском, так что вызвался съездить я и пригласить тебя к нам в гости — знакомиться. Ну, не молчи, Маша, я начинаю чувствовать себя ужасно неловко, — он растерянно оглянулся на деда.

— А уж мне-то как… — пробормотала я. Нужно было уточнить: — А как это прозвучало, когда? Вы присаживайтесь, пожалуйста.

— Ах-х, — облегченно выдохнул отец Руслана, усаживаясь в кресло возле деда, — в разговоре с моим старшим сыном так и сказал — моя Маша и что женится на тебе. Знаешь, прозвучало так, как будто уже женится. Вот Колька и предупредил, чтобы готовились… морально. Нашу мать нужно готовить, понимаешь ли. Она очень…

— Да, я помню — решительная. Э-э, Анатолий Романович… Дедушка, ты не мог бы, извини… я просто не знаю, как в этой ситуации… Человеку будет неловко при тебе…

Хотелось исчезнуть, испариться. Приятный же мужик, до изумления симпатичный… Как я скажу ему правду, это же будет полный… И промолчать уже нельзя. Глупая ситуация, неприятная. Я решительно встала со стула. Дед совсем не собирался никуда уходить, а при нем опускать этого человека ниже плинтуса мне не улыбалось.

— Дед, а ты вредный… Анатолий Романович, разрешите пригласить вас в сад. Там, в беседке, мы с вами и поговорим.

Он обреченно встал и пошел за мной. В тени деревьев у беседки, над ручьем, вытекающим из леса, было прохладнее. Я усадила его на диванчик и встала напротив, ломая руки от неловкости. Наконец, решилась и начала рассказывать. Все рассказала. И то, как засмотрелась на Руслана в первый раз — все же он очень красивый, а его друзья посоветовали мне подобрать слюни. При нем сказали. И про то, как меня скрутили на лестнице и предложили выбрать, для кого я стану развлечением на время. И что именно я наврала, чтобы иметь возможность уйти оттуда, и как уходила под это их «пшла вон, мышь серая».

И про то, как пожалела его, дура, и сняла мышечный спазм. А нужно было дать по морде, чтобы руки не распускал. И про его слова про сердце, и как я долго и мучительно решала для себя, что бы это значило. И про Юлю, обнимающую его со спины и их командный ритуальный секс перед соревнованиями. Про то, как Руслан выбирает взглядом талисман из гарема и ему никто никогда не отказывает, а Юля прощает. Сказала, откуда знаю про все это. В общем, заложила его «по полной», потому что не фиг было молоть языком про «мою Машу».

— Он просто прикололся над братом, Анатолий Романович. Это была шутка… Извините. Но вы сами виноваты в этой неловкости сейчас, хотя я и понимаю каково вам. Но что воспитали — то и выросло, чего уж теперь. Поверьте — мне сейчас не менее неприятно вспоминать эти моменты. Я очень сильно испугалась тогда, вам не понять почему, а я не скажу. И сейчас стыдно. Любой девушке было бы стыдно рассказывать о том, как над ней потешались, называя серой мышью и пиная словами. Я ничем не заслужила этого отношения, разве что тем взглядом… когда нечаянно залюбовалась им…

Отец Руслана сидел молча, опустив голову и слушая, а я под конец уже с трудом, запинаясь от волнения, проговаривала слова. Он встал и подошел ко мне, слегка обнял. Погладил по коротко стриженой голове.

— Прости, девочка. Прости, что нечаянно напомнил, заставил рассказывать, вспоминать опять. Мне стыдно, невыносимо стыдно, Маша. Я и представить себе не мог, что может быть такое. Ты не все знаешь, но я думаю, что в связи с этими их ритуалами это уже не имеет значения. Ты не простишь этой грязи, да, Маша?

— Бросьте вы, да кому нужно мое прощение? А как вы все объясните маме… своей жене?

— О! Придумаю что-нибудь убедительное. Что Колька позвонил и сказал, что все это шутка, когда узнал, что я собираюсь сюда… Ты очень понравилась мне, Маша. А твой дед — это что-то. Мы с ним тут поговорили немного… Я был бы счастлив, девочка, иметь такую невестку… Не судьба, Маша, да?

— Наверное… Простите, пожалуйста, если…

— Ничего, это полезно. Проводи меня, я заблужусь тут у вас. Сколько соток участок?

— А! Да это только кажется, что много. Всего двадцать. А такая видимость оттого, что участок крайний и переходит в лес. Дед специально не делал глухой забор со стороны леса, а только редкую сетку, чтобы сохранить это ощущение открытого пространства. Ну, и ландшафт… холмистый. Мне тоже очень нравится тут. Скоро брат привезет свою ораву с севера. Тут будет два месяца дурдома. У него мелкому четыре года и двое близнецов по полтора. Дед собирается взять няню в помощь Аньке. Она с ума сходит с ними. Хоть отдохнет немного. А я чуть-чуть посижу и скроюсь в городской квартире — долго их не выдержать.

Мы прошли по тропинке между кустами на веранду. Дед так и сидел там. Встал и предложил проводить гостя до машины.

— А ты работай, Машка. Бабушка ждет крыжовник.

Они ушли, а я сидела на своем стуле, переваривая весь разговор и эти его слова о женитьбе. Я чего-то не знаю… Но даже если есть то, чего я не знаю, всю эту грязь я не смогу забыть — это правда. Да и речь не идет о чем-то серьезном, скорее всего. Все эти связи и обнимашки с другой девушкой не могут предполагать какого-то его особого отношения ко мне. Просто прикол, надо же, и в связи с чем всплыло мое имя? Жаль дядечку — хороший дядечка. А мама решительная. Наверное, славная пара.

Глава 5

Машу Руслан заметил не сразу. Просто повернулся ответить кому-то и увидел ее, отворачивающуюся к двери, ведущей в бассейн. Она была с подругой. И кого-то ждала. Он тоже ждал, напряженно, внимательно, не отвечая на обращенные к нему слова. Дверь открылась, и к Маше подошел Филя, их тренер. И обнял, как давно и хорошо знакомую, как друг или даже больше. Заглянул в глаза, улыбнулся. Потом, дождавшись еще одну подружку, девушки ушли. Руслан растерянно посмотрел на Влада и, поймав его взгляд, отвел глаза. Потом была тренировка и последнее напутствие тренера по подготовке к отъезду.

На выходе из здания задержал Влада, потянув за рукав. Он видел его взгляд и должен понимать, о чем ему нужно знать.

— Маша что — с Филиппом? Это с ней он замутил, ты говорил о ней?

— А тебе не по фиг? Если ты при ней обжимался с Юлькой? Она видела, Рус. Юлька липла, как к своему.

— Я задал вопрос. При чем здесь Юлька?

— Ни при чем. Но Машка об этом не знает. С Филей встречается ее подруга — Инга. Моль белая, глиста. Как он на нее вообще запал? Но это создает определенный риск для тебя, Рус. А что, если он расскажет ей про наши подготовки к соревнованиям… накануне? У телок принято делиться с подругами, это же такая замечательная сплетня…

Руслан и сам понимал это. И неприятное чувство ожидания чего-то плохого на несколько дней поселилось внутри. Поэтому первоначальное намерение подойти и попрощаться с Машей перед отъездом кануло в лету. Подойти было страшно. У него почти получилось отвлечься на свои дела и не думать о ней слишком часто. Он уговорил себя, что потом решит все, так или иначе. Он всегда решал…

Брат сообщил, что двое уродов, посмевших прикоснуться к Маше, лежат в больнице с обеими поломанными руками и знают, за что получили. И будут молчать, потому что ноги пока остались целы. А оператор, осуществлявший ту съемку, изъял, выкупил и подтер все существующие записи. В случае, если всплывет где-то это видео, ляжет рядом с друзьями, которых обязан навещать ежедневно, чтобы не забыть о возможном наказании. И он ходит, сука, ползает к ним каждый день, как было велено.

Они с братом поразились вначале тому, что эти ушлепки не получили по заслугам от родных Маши, но потом всплыло, что она, скорее всего, умоляла не поднимать шум, потому что в этом случае видео выложили бы в интернет, а этого она бы не пережила. Дурочка…

Подтвердили с братом договор по клубу, и Руслан решил, что пока все необходимое на этот момент сделано. Остальное требовало времени и подготовки. А времени пока не было. И эта встреча выбила его из колеи. Он и так сатанел от желания подойти и сказать хоть что-нибудь. Налететь на нее в коридоре, как будто нечаянно и подхватить опять, чтобы не упала, подержать в руках минутку. Этот спектакль, эта ложь давала возможность завязать разговор, но этого было мало. Нужно было продумать продолжение, а на продолжение не было времени. А теперь еще стало и страшно — вдруг узнает? И поймет, понятное дело, по-своему. Эти переживания направляли по второму кругу все мысли и терзания, и он просто отмел их, не давая отвлекать себя и мешать ему.

Отец торжественно вручил документы на четвертую часть клуба, приняв от сына на хранение новенький диплом. И спокойно смотрел на передачу этих документов старшему Кольке. Руслан объяснил, что в роли совладельца только навредит. А брат будет чувствовать себя увереннее, не будучи вынужденным как-то зависеть от него. Для дела так будет лучше, но спасибо, отец, и бла-бла-бла… Никакого удивления со стороны родителей, что само по себе было непонятно. Потом он уехал.

Отборочные подходили к концу. Уставали и выматывались все запредельно. Сегодня был отдых, а завтра предстоял решающий день. Поэтому расходились пораньше. Юлька, проходя мимо, провела рукой по его плечам. Влад хмыкнул:

— Ты массаж сделай, он любит, когда лапают на людях. Его даже по коридорам в универе массажировали.

— Иди ты… Она сняла судорогу, я объяснял, — лениво отмахнулся Руслан от друга. А Юлька тут же крикнула тренеру:

— Филипп Иванович! У него судороги в течении дня!

— Заткнись, дура! Тебя просили?

— Все на отдых и не переусердствуйте, олухи. Руслан, зайди.

— Да на фиг, Филипп Иванович?

— Руслан, не задерживай, зайди, я сказал, — Филя был до жути строг.

— Что там у тебя? — спросил уже у себя в кабинете.

— Девочка налетела в коридоре, спешила. Подхватил. Чтобы подержать подольше в руках, изобразил ступор. А она решила, что перетренировался и начала снимать судорогу. Занималась когда-то, знает. Ну, я и млел там, пока массажировала.

— Хорошая девочка?

— Хорошая девочка.

— Тогда завязывай с этим, Руслан. Я сто раз пожалел, что не прекратил это б…ство раньше. Этот миф откопал и принес в группу Роман. А я не стал опровергать потому, что вы перестали стремиться слинять со сборов. Это моя ошибка. Нужно было не переубеждать, а запретить. Дурак, думал, что самая большая опасность при этом — бабские залеты. Разогнали бы к едреной фене… Антон собирается жениться, ты знаешь? Как, ты думаешь, я буду приводить его в норму, когда его невеста узнает про ваши игрища? А про то, что хорошая девочка узнает, ты подумал? Ладно все, что было до нее. Но если ты сейчас опять потащишь в номер Юльку…

Руслан сузил глаза, сжимая кулаки и прошептал:

— Это ваша вина, тренер. Я не верю во все это, да, но… — отвернулся и произнес громче и спокойнее:

— Это как если бы космонавты перед стартом не посмотрели «Белое солнце пустыни». Неприемлемо, уже невозможно. Это своего рода суеверие. И именно сейчас отойти от него — приобрести проблему. Я не могу позволить себе этого — слишком многое стоит на кону. Малейшая неуверенность и все может рухнуть. А вы держите язык за зубами, шеф, тогда никто не узнает. Девочку зовут Маша. Она подруга вашей Инги, кстати.

— Инга очень умна, хороший психолог. От Бога, можно сказать. Я советовался с ней, как выйти из этого замкнутого круга. Так что она уже знает.

— Тем более. — Руслан вышел из кабинета и кивнул прислонившейся к стене Юльке. Не ожидая ее, пошел по коридору. Сейчас ему не нужна была бессонная ночь со всеми этими страхами и мыслями о Маше. Все, что сказал Филипп, он и сам знал. И сто раз обдумал, и принял решение. Сейчас ему нужна была победа, поэтому менять в настоящий момент он ничего не хотел.

В номере принял душ, вытерся и вышел, бросив на пол полотенце. Пропустил уже раздетую Юльку к кабинке. Лег на кровать и стал ждать. Юлька была то, что надо. Не вякала, когда брал других, знала, что ему нужно и как именно он любит это делать. Терпела жесткость, не наглела и не требовала продолжения, когда у него не было настроения. Она была удобна, и ее тоже все устраивало — она не притворялась, все так и было. Ни о какой любви с ее стороны не шло речи. Все просто, как и для него.

Юлька вышла, тоже не прикрываясь ничем, и прошла к кровати. Тягучим, медленным шагом. С многообещающей сладкой улыбочкой. Привычной. И реакция на нее была привычной. Юлька скользнула к нему, сразу прижавшись губами к груди, и Руслан привычно обнял ее, притягивая ближе к себе.

Разговора с дедом, которого я боялась и ожидала, не последовало, как и вопросов. Ему позвонили, отвлекли, наверное. Потом я ездила к родителям, а дальше все забылось — простое недоразумение, как и рассказал ему, скорее всего, Анатолий Романович.

Помогая в уборке урожая и заготовках, играя с племянниками и периодически убегая от них в город, я и провела август. Потом пришла пора уезжать на учебу. Нас с бабушкой отвез папа, помог перетащить вещи и консервацию из машины. Переночевал и уехал. Он заведовал конструкторским бюро на том оборонном предприятии, которым руководил дед. Замещать когда-нибудь отца не стремился — он не был управленцем. Чистый технарь, талантливый технарь, как говорил дед. Мы с бабушкой остались вдвоем. Привели в порядок квартиру, запылившуюся за два месяца нашего отсутствия, приготовили ужин. Я подготовила одежду назавтра. Созвонилась с Ингой и Женей.

Утром мы встретились у входа, пообнимались и расцеловались, мы с Женькой попрыгали, радуясь встрече. Не знаю как они, а я и правда соскучилась. Первый день занятий был легким. И когда окончились пары, мы решили сходить посидеть куда-нибудь, и отметить встречу тортиком и мороженым. Вымелись дружно на улицу, переписав расписание занятий, и остановились, решая, куда пойдем.

К нам подходил молодой мужчина, очевидно, спросить о чем-то и мы уставились на него. Среднего роста, всего на полголовы выше моих ста шестидесяти пяти, темноволосый и с серо-синими глазами в темных густых ресницах. Не красавец, но интересный молодой мужик, крепкий и уверенный в себе. И двигался красиво, с какой-то мягкой, ленивой грацией. На лице приятная улыбка. Лет под тридцать, на вид. А сказал неожиданную вещь, сразу, без обиняков обозначив свой интерес:

— Извините, если отвлекаю вас, девушки, но я хотел бы поговорить с Машей. Она очень нравится мне и мне хотелось бы пригласить ее куда-нибудь в кафе, чтобы познакомиться ближе. Если вы составите нам компанию, я буду очень вам признателен — Маше будет спокойнее. Маша, вы не против? Это ни к чему вас не обяжет. Если я не понравлюсь вам — просто уйду, я обещаю. Меня зовут Александр, можно просто Саша.

Я оторопело смотрела на него, а Инга выдала:

— Ого, вот это да — сразу к делу. Маш, ты как? Я не против, все равно же хотели посидеть где-нибудь. А куда вы предлагаете?

— Я ожидал предложений от вас — не очень хорошо знаю город. А, скорее — совсем не знаю. Где тут не отравят? И, если можно, чтобы не одни сладости. Я не успел пообедать — встречался с друзьями, а у меня хороший аппетит. Я приглашаю, девушки, в средствах не стеснен, мне будет только приятно.

Мы остановились, посоветовавшись, на неплохом и недешевом кафе в центре города — за язык его никто не тянул. Инга села на переднее сиденье машины, показывая дорогу. А я все это время посматривала на неожиданного поклонника, не решаясь все же рассматривать его слишком откровенно.

Машина, похоже, была дорогой, я потом посмотрю марку. А его одежда — самой обыкновенной. Классические джинсы глубокого синего цвета, голубая футболка-поло с белой полосой на воротнике. Красиво обтянутые мышцы груди между полами расстегнутой светлой ветровки, широкие сильные плечи. Крупные кисти рук. На ногах легкие кроссовки, как будто на дворе лето. Хотя… он же в машине.

Почему-то хотелось сделать ему назло и я, как и девочки, заказала не самую дешевую еду, а потом и десерт с дорогущим кофе. Он и глазом не моргнул, оплачивая счет, одаривая щедрыми чаевыми официантку. Такое происходило со мной впервые и очень интриговало. Поэтому я просто вникала в ситуацию, плыла по течению, наблюдая и помалкивая, а Инга с Женькой безо всякого стеснения выуживали сведения о его личности.

Я узнала много интересного. Например, о том, что увидел он меня первый раз на нашей даче в Грузино, и наблюдал за мной пару дней со стороны леса через очень удобную для этого жиденькую сетку. Виновато глянув на меня, признался, что в первый же день оборудовал себе очень удобный наблюдательный пункт на покрывале и с едой в сумке. Я постеснялась спросить, где он оборудовал себе туалет, хотя и очень хотелось. Почему-то было не очень приятно слышать это. Но он выглядел виновато и извинился. А потом извинялся опять, когда рассказал, что следил за нами, увязавшись за нашей машиной. Ехал все двести с лишним километров и выяснил, где я живу. А с утра — и где учусь. Я судорожно припоминала, выходила ли я на даче на рельеф в труселях, а также — не загорала ли топлесс в отсутствие деда и брата? Как будто нет — в конце августа было уже прохладно.

— Маша, я понимаю, что это все звучит и выглядит немного…

— Да бросьте, Саша, это черт знает, как романтично, — прервала его Женька, — я бы на ушах стояла, если бы за мной так… А кто вы по профессии?

Продолжая виновато посматривать на меня, мужчина рассказал, что он ювелир. И отец ювелир, и сестра. У них своя большая мастерская, в которой работают несколько мастеров, а работы сестры получили приз на какой-то международной выставке, что необыкновенно повысило популярность изделий их фирмы.

— А ваши работы? Не победили? — весело наглела Женька.

— Пока нет. Но я над этим работаю. Хотите взглянуть? — И он вытащил из сумки, стоящей у стула, коробочку. Мы с любопытством потянулись посмотреть. На темном подкладе лежала подвеска с цепочкой. Цепочка не представляла собой ничего особенного. Сверкала — это да. Кажется, это называлось алмазной огранкой. А вот кулон… Большой прозрачный голубоватый камень размером с мой мизинец, но раза в два шире. Охваченный с боков нежными изящными завитками светлого металла, переходящими на цепочку и жестко удерживающими ее. Это было красиво. Инга спросила:

— Что это за камень? А металл? Платина?

— Камень — аквамарин. А металл — высокопробное серебро. Машенька, — потянулся он ко мне с коробочкой в руках. Я отшатнулась и шлепнулась на свой стул. Саша опустил руку с коробочкой на стол и продолжил:

— А как вам? Понравилось?

— Да, — коротко ответила я ему, глядя в синие глаза с предупреждением. Не хотел же он вручить это мне на том основании, что серебро — недорогой металл? Выглядело именно так, когда он потянулся ко мне через стол. Но он, то ли не собирался этого делать, то ли правильно понял меня, просто предложил развезти нас по домам.

— Скажите свой адрес, Инга, Женечка. Адрес Маши я знаю.

Глава 6

Мы сидели в машине около моего дома. Я по-прежнему на заднем сидении, а Саша вполоборота ко мне.

— Маша, мне нужно будет уехать завтра. Но сегодня у меня свободный вечер. Как вы посмотрите на то, чтобы отпроситься у бабушки и немного погулять хотя бы возле дома? А хотите — я сам отпрошу вас? Ей будет спокойнее, если она увидит меня.

— Вы думаете? — почти сдалась я.

— Я уверен, Машенька, — воодушевился Саша, — только купим ей цветы, хорошо? Тогда шансов на то, что она вас отпустит, будет больше. Какие цветы любит ваша бабушка?

— Бабушка любит ароматные белые розы. Саша, тогда давайте на «ты», что ли? Раз уж у нас намечается свидание.

— Маша, ты заговорила, — рассмеялся Саша, — я был уже на пределе, если честно. На пределе….

Он отъехал от тротуара, направляя машину вдоль улицы и разыскивая цветочный магазин.

Бабушка отпустила меня, разглядывая мужчину с интересом, но поставила условие — быть на связи. Мы за те четыре часа, которые оставались до темноты, обошли все красивые места в центре города. Легко поужинали вдвоем, выпив по бокалу белого вина. Потом, отзвонившись бабушке и оставив машину у набережной, пошли вдоль кованого ограждения над рекой. Я рассказывала, что за здания виднеются на той стороне, что еще интересного есть в этом городе и что стоит посмотреть в следующий раз, мы говорили о моей учебе, о его работе.

Устав от ходьбы, уже вечером стояли у парапета смотровой площадки, а за спиной постепенно стихали шаги, разговоры, смех, реже слышался шелест шин по асфальту. Стало прохладно, хотя я и застегнула куртку — от воды потянуло сыростью. Саша извинился и отлучился на минуту к машине. И я почувствовала, как плечи окутывает уютное тепло — на плечи лег плед. Саша укутал меня сзади, да так и замер, придерживая пушистую ткань передо мной. Сердце замерло, а потом заскакало, как заяц. Он тихонько выдохнул мне в макушку:

— Так теплее?

— Понятное дело. А что еще интересного есть у тебя в багажнике? — спросила я, чтобы успокоиться и перевести дыхание.

— Очень нужные и полезные вещи. Стой здесь и не оглядывайся, ладно?

Скоро мы сидели, глядя на ночной город, в круглых раскладных креслах, завернувшись в два одинаковых пледа. Было тепло и удобно. Он опять рассказывал о своей работе, о драгоценных и полудрагоценных камнях. О своей поездке за ними на Чукотку. О сопках, усыпанных каменными шарами с друзами самоцветов внутри.

— Проблема не найти. Проблема — вынести. Много ли отопрешь на своем горбу?

— А вертолет?

Он рассмеялся, взял меня за руку и сжал ее, потирая и грея.

— Тогда это было мне не по карману. Да и сейчас… Там закрытая зона — шахты по добыче золота. На гора выдают породу, в отвалы идут, в том числе агаты, опалы, горный хрусталь. У меня коллекция оттуда — редкостные жеодовые многоцветные агаты, халцедоны, внутри которых спрятаны ониксы или пейзажные агаты, авантюрины и муаровые агаты. Распилив их, откроешь не повторяющуюся больше нигде красоту.

Маша, представь себе такую «бомбу», весом до десятков килограмм иногда. Это риолитовые литофизы с пустотами внутри. Скатываются с вершины сопки и валяются там, расколотые. Они набиты кристалликами аметиста, которые обведены или синей сапфировой, или красной сердоликовой каймой. Иногда им сопутствуют вкраплениями звездочки цеолитов или редкий голубой оникс.

Друзья провели меня в отроги Петтымельского хребта в верховья реки Кувет. Там сопка усыпана самоцветами, Маша. Голубые опалы, красно-фиолетовые аметисты, черные морионы, чистейшие горные хрустали, моховой агат, розовый флюорит. Я покажу тебе выбитые из вечной мерзлоты гальки с четким рисунком водорослей. Причем сами гальки серые, а рисунок на них — черный.

Я зачарованно слушала его рассказ и понимала, что знаю позорно мало об окружающем мире, недопустимо мало. Это как будто был рассказ об ином, сказочном, ненастоящем… Аметисты… флюорит… Мне и в голову не приходило, что существуют такие чудесные места, такие интересные вещи.

Пропел мой телефон. Звонила бабушка. Саша мимикой попросил дать ему трубку.

— Алена Викторовна, мы на набережной, через два дома от вас. Не хотели бы вы составить нам компанию на некоторое время? У меня есть интересные мысли. Да? Пожалуйста, теплее обуйтесь. А верх я обещаю утеплить. Ну, какие загадки? Все очень просто. Так мы ждем вас? Спасибо. Я постараюсь, чтобы вы не пожалели.

Это был человек из какого-то другого мира, другой вселенной. За мной настойчиво ухаживал, четко и уверенно обозначив свой интерес ко мне, взрослый, умный, серьезный молодой мужчина, который нравился мне во всем, безоговорочно, полностью. И не в последнюю очередь из-за того, что никаких тебе «деток», «крошек», мата, похабени, которые вынужденно выслушиваешь при общении почти со всеми парнями приблизительно моего возраста. Я ловила себя на том, что затрудняюсь осознать реальность происходящего.

— Саша, ты настоящий? — вылетело неожиданно даже для меня.

— Прикоснись, — ответил он, улыбаясь.

— Я не о том. Ты сейчас настоящий, ты всегда такой?

— Что-то не так, Машенька? Я такой, как есть. К счастью или к сожалению. Смотря, что ты имеешь в виду.

— К счастью. Я так рада, что ты увидел меня тогда.

— А, тогда ладно, тогда все в порядке… — Саша притянул мою руку и поцеловал, а потом просто прижал к своей щеке, улыбаясь. Отнимать ее не хотелось. Наоборот — хотелось чего-то большего.

Сбоку кашлянула бабушка, и он подхватился на ноги, уступая ей место. Принес из машины раскладной стульчик и столик и устроился лицом к нам. И общение получило новый виток. С нашего согласия была заказана пицца, кофе и сок — по вкусовым пристрастиям каждого. Редкие прохожие комментировали наше времяпровождение, наверное, по-хорошему нам завидуя. Однажды остановилась полицейская машина, и стражи порядка вышли поинтересоваться, что за цыганский табор мы устроили посреди города? А Саша честно сказал, что на свидание у него осталась только эта ночь, а утром он вынужден будет уехать и надолго. Попросил дать ему возможность побыть тут еще с девушкой и ее замечательной бабушкой. Мужики ушли, посоветовав выспаться перед дорогой. Скоро бабушка тоже ушла, допив свой кофе и попробовав пиццу, сославшись на то, что засыпает. А после кофе ее потянуло на сон еще больше. Очевидно, давление поднялось до нормы.

Саша собрал кресла, убрал все лишнее, оставив один плед, и опять укутал им меня. Я ожидала этого, ожидала с замиранием сердца. Его теплое дыхание с макушки скользнуло по виску, шевельнув волосы над ухом. Осторожные губы прошлись по щеке. Я замерла и глубоко вздохнула. А Саша, втянув воздух почти с рыком, рывком повернул меня к себе и поцеловал. И я забыла обо всем на свете… Растворялась в этом поцелуе, а сердце выпрыгивало из груди. Тело как-то отяжелело, захотелось сесть или лечь, и я вцепилась в воротник его футболки, обняв за шею. Мы долго и жадно целовались, а потом он оторвался от меня и, задыхаясь, спросил:

— Для меня это не имеет значения, Маша, но скажи — ты уже была с мужчиной?

— Нет, — улыбнулась я, — это сейчас хорошо или плохо?

— Как сказать… Смотря с какой стороны… Маша, выходи за меня замуж. Я не смогу, не выдержу. Я влюбился, Маша. Я себя знаю и полностью осознаю, что со мной. Жуткий страх потерять тебя, просто сумасшедший. Мне страшно, что, когда я уеду, тебя уведут. Кто-то более смелый и сильный, более красивый и молодой. Маша? Я нашел тебя, я люблю тебя. Выходи за меня замуж.

— Когда? — неожиданно даже для себя, спросила я.

— Завтра?

— Но ты же уезжаешь. Надолго.

— Да. На целую неделю. Я договорюсь, хочешь? Завтра, Машенька? На сутки я отпрошусь, не вопрос. Немного опоздаю на выставку. Все равно первые дни это, в основном просто обустройство. Там сейчас сестра, она присмотрит.

— Это важно для твоей работы?

— Да, очень. Но несоизмеримо с твоей важностью для меня.

— Где ты остановился? Хочешь, пойдем к тебе? И ты сможешь завтра уехать, раз это…

— Я поэтому и спрашивал тебя. Нельзя, с тобой так нельзя, маленькая моя. Я не хочу так, чувствую тебя иначе.

— Мне почти двадцать.

— А мне почти тридцать. Я заеду за тобой завтра после пар, сниму номер приличнее. Ты поговори с бабушкой. Решись сама. Если что — я подожду, конечно. Но, Маша,… Иди сюда…

Мы простояли на набережной почти до утра. Потом он провел меня до двери и ушел в гостиницу, захватив с собой мой паспорт, хотя бабушка и приглашала переночевать в гостиной на диване. Давал нам возможность поговорить. Я зашла раскрасневшаяся и с распухшими губами. И сказала бабушке:

— Ба, я замуж выхожу — за Сашу. Я влюбилась, бабушка. А ты? В смысле…

— Да я тоже… Редкий экземпляр, если, конечно, не играет.

— Я спрашивала. Он не играет. Мы завтра, ты не против?

— Ты рехнулась, совсем что ли? Кто же так делает? — возмутилась моя интеллигентная бабушка.

— Но он не может ждать, бабушка. А ему уезжать. А вдруг меня уведут? — смеялась я, меня распирало от счастья, — ты потом попроси его рассказать о чукотских самоцветах. Мы дикари, такие дикари, если бы ты знала, — закончила, зевая.

Она молча взяла меня за руку и потянула к дивану, мы сели.

— Маша… то, что ты сейчас сказала, ты сказала серьезно, ты сейчас отвечаешь за свои слова? — смотрела она на меня, как … как на преступника на допросе и я подобралась. Все не так просто, сейчас будет серьезный разговор.

— Да, бабушка. Мне скоро двадцать, я совершеннолетняя, я отвечаю за свои слова, — уверенно сказала я, глядя в глаза бабушке. Кто знал меня лучше, чем она? Да никто, даже мама. Поэтому, тяжело вздохнув, она сменила тон:

— Маша, он очень понравился мне, на первый взгляд понравился… но я его совсем не знаю, как и ты. Ты его не знаешь, Маша. Ты его не любишь…

— Почему не люблю, откуда ты можешь это знать? — возмутилась я.

— Потому, что полюбить за один вечер нельзя, тем более — незнакомого человека. Максимум, что это может быть, это первая девичья влюбленность. Так насладись этим, дай себе время… это лучшее время для женщины — начало отношений, узнавание, ухаживания, постепенное сближение, когда просыпается чувственность, когда…

Я перебила ее. Раз такое дело, будем говорить откровенно, как взрослые люди:

— Мне не нужно это, все уже проснулось, бабушка. Я с ним, как во сне… Я уходить не хотела, я… хочу только с ним, больше ни с кем.

Бабушка прижала кулак ко рту, вдохнула глубоко воздух, помолчала, успокаиваясь.

— Машенька, хорошо. Ты взрослая девушка, вполне созревшая для близких отношений. Я верю, что он, уже достаточно опытный мужчина, смог заставить тебя почувствовать влечение к себе. Но что — вот так, с разгону и стразу замуж? Ты не считаешь, что это слишком поспешно?

— Считаю, бабушка, очень даже считаю. Я предлагала просто поехать к нему в гостиницу, но он отказался… сказал, что со мной так нельзя и что он чувствует меня иначе. А еще до смерти боится потерять меня, что кто-то более достойный уведет меня у него, а он любит меня, знает меня уже три дня… и знает себя, что он уже не пацан какой-то… Бабушка, только не плачь, пожалуйста…

— Ты и правда, готова была пойти к нему?

— А что тут такого, если я и замуж готова… Даже если просто влюблена, хотя я вообще не понимаю, в чем тут разница? Я смотрела кино, я читала, мне рассказывали, да я и сама понимаю — не совсем идиотка, что то, что я чувствовала… это страсть. Я хочу этого так же, как и он. Что в этом плохого? И чем он тебя не устраивает? Он симпатичный, умный, воспитанный, у него хорошая профессия, он не употребляет всех этих слов…

— Машенька, ну нельзя выходить замуж только потому, что у парня более богатый словарный запас…

— Да он вообще не похож на них! Ни на кого не похож! Он лучший, я таких никогда не видела, я тоже боюсь, что он уедет и встретит там кого-то лучше… я обыкновенная… он любит меня…

Скоро мы плакали обе, крепко обнявшись, сидя на диване.

В конце концов, договорились, что утро вечера мудренее, а сейчас пора спать.

Уже укладываясь, предупредила бабушку: — Никому не звони, не поднимай панику. Возможно, у него ничего и не получится с ЗАГСом.

— Как же, не получится у него… Он наизнанку вывернется, задавит обаянием… Ты не знаешь его совсем. Может, у него два брака за плечами и шестеро детей, — опять затянула бабушка.

— Он бы сказал, ба, не переживай. Спокойной ночи.

Сна не было, я слышала, как бабушка бубнила по телефону. Явно, разговаривала с дедом. С кем же еще? Разве могла она утаить от него хоть что-нибудь? Но утром ничего не сказала мне.

А я лежала совсем без сна и пыталась понять, что творю? Ненормально же все, что происходит — она права. Не может так быть, чтобы так чувствовать совсем незнакомого человека — близким, родным, нужным… Чтобы так таять и задыхаться в его руках, чтобы быть готовой на все, совсем все… Может, и не люблю еще, тогда как все это называется? Что еще это может быть?

Конечно же, утром, перед парами, я рассказала обо всем девчонкам. Женька поохала, одобряя, впрочем. А Инга кивнула, прокомментировав мой рассказ:

— Реактивная реакция. Нормально. У меня почти так же, веришь? Сразу поняла. И он. А нас возьмешь на роспись?

— Да я толком и не знаю, состоится ли она. А так, почему и нет?

После пар позвонил Саша и извинился, что не успевает нас забрать. Что-то спешит сделать еще и будет к четырем у нас дома. Мы завалились все втроем ко мне домой, и обнаружили там, кроме бабушки, еще и деда. На кухне сидел и кушал его водитель. Я запищала и кинулась деду на шею:

— Дедушка! Солнце! Ты приехал! Как здорово, какой ты молодец. Как ты вырвался? А моим не сказал?

Дед вырывался поначалу, а потом обмяк и сел, давая себя тискать. Как всегда, одетый в строгий костюм с галстуком, высокий, седой совсем, немного грузный…

— У твоей матери больное сердце. Я вообще-то примчался приводить тебя в чувство, бестолочь.

Я любовалась им с идиотской счастливой улыбкой.

— Ты солнце, дедушка. Будешь свидетелем, ладно?

— Ты с ума сошла… И мы с бабушкой тоже, — обреченно произнес он, — запереть бы тебя, да ремнем по заднице надавать… совершеннолетняя… Буду, конечно, если нужно. Я еще гляну на него, я еще погляжу, что там за фрукт…

Тут подала голос Женька:

— А я слышала, что сейчас это не обязательно — свидетели. Но я же просто так говорю. Я же ничего…

А в четверть пятого раздался звонок в дверь. Я понеслась открывать. За порогом стоял Саша и еще какой-то парень, немного моложе его. У обоих в руках пакеты. И оба в строгих темно-серых костюмах с белыми рубашками. Саша шагнул в квартиру и, подхватив меня за спину руками с пакетами, быстро и жадно поцеловал. А потом засмеялся счастливо:

— Машенька, я все успел и все смог! Пусти меня сейчас, я привез тебе платье. Постарайся быстрей. У нас один час и сорок минут… Извините, позвольте представиться — Александр Алексеевич Строгов. Жених вашей внучки, — представился он горделиво выплывшему в коридор деду. А я прислонилась к стенке, не веря своим ушам.

— Строгов? — промычала невнятно.

Глава 7

— Маша… — выдавил из себя Саша, посерев лицом. Потом опустил на пол пакеты, схватил меня за руку и потянул в зал, а потом, оглядевшись, и в спальню. На пороге оглянулся и серьезно попросил деда:

— Пожалуйста, не мешайте нам несколько минут. Нам с Машей необходимо поговорить и кое-что прояснить. Благодарю вас за понимание.

В комнате посадил меня на кровать и остановился передо мной. Потом стал на колени, чтобы смотреть мне в глаза.

— Маша, я случайно услышал разговор дяди Толи и моего отца. Совершенно случайно. Я работал и просто не стал отрываться, чтобы обозначить свое присутствие. Да и не было у нас никогда никаких секретов друг от друга! А они говорили о Руслане и о тебе. Дядя Толя был в отчаянии, спрашивал, как такое случилось и что ему делать с таким Русланом? Рассказал о том, какое впечатление ты произвела на него.

И я уже не работал — я только слушал. А он говорил: Леша, как он мог, как я проворонил сына, Леша? Там девочка… чистая девочка, а они оскорбляли — четыре подонка, и он один из них. А она дала им отпор, представляешь? Заставила отпустить. А потом, не распознав пошлого флирта, кинулась помогать этому…кхм. А главное знаешь что? Что он сам понимает, что что-то чувствует к ней и все равно топчет все, что шевелится, продолжает, Леша. Там у них бордель, публичный дом и этот…кхм… богует там. Выбирает э-э-э… девушек и взглядом велит идти ублажать себя. Я перевел его туда в шестнадцать лет! Я от этого бардака камня на камне не оставлю. Я посажу этого Филю за потакание растлению несовершеннолетних. Боже, что мне делать, брат?

— С девочкой? — спросил отец.

— Да что станется с девочкой? Она станет счастьем для кого-то — эта девочка, раз избежала Руслана. Она в безопасности, пока он не решил опять заняться ею. Что делать с Русланом? Я знаешь отчего понесся к ней и верил, что все правда? С ней случилось какая-то неприятность, что-то плохое, но не уголовщина. Она вынуждена была уехать из Питера. А он как-то узнал, какую-то запись видел и заказал Николаю тех подонков, что обидели ее. Двое с переломами рук лежали в больнице, радуясь, что ноги целы. А третий изымал из обращения копии того видео. А знаешь, чем он расплатился с братом? Своей долей в клубе. Веришь? Это миллионы. Николай ляпнул просто так, а он сразу согласился. Ну, старший и примчался ко мне. Вот почему я и думал, что девочка дорога ему. А потом узнал, что все правда об этой их ночной подготовке к состязаниям. Я не поверил ей, Леша, не то, чтобы… но проверил. Все так и есть.

А там такая нежная девочка, Леша… Нужно видеть. Хорошая девочка, правильная. Красивая девочка. Плохо мне, брат, так хреново, если бы ты только знал…

Вот такой разговор, Маша. И меня потянуло взглянуть хоть краем глаза на эту девочку, это же понятно… Чего мне стоило узнать, кто ты и где тебя искать… Почти месяц расследований и поиска, а потом два дня в засаде и потом… я уже рассказывал тебе. В чем моя вина, Маша? Что я двоюродный брат этого урода? Я влюбился без памяти и виноват только в том, что не сказал о нем сразу. Я струсил, да. Ты мне слишком дорога, чтобы рисковать. Маша, скажи что-нибудь. Как ты относишься к нему? Он для тебя что-то значит?

— Отвратительно. Я отношусь к нему плохо, Саша. Я терпеть не могу грязи. Ты пообещай, что если разлюбишь — сразу скажешь. И не окунешь меня в это, ладно? Я отпущу, я же понимаю, что все случилось так скоропалительно и ты, возможно и сам…

— Не говори глупостей! Не смей говорить о том, чего не понимаешь. Я не мальчишка, чтобы принимать необдуманные решения. Дай руку. Это кольцо на помолвку. Я привез его сюда, а забрал после первого дня в засаде. Я все решил, и ты решила. Или нет?

Я встала и подняла его. Взяла из его руки кружевное кольцо и померила на палец.

— Саша, оно великовато. Как ты так?

— Я тогда даже не держал тебя за руку и специально выбрал без камней, чтобы можно было раскатать или посадить, если что. Ты выйдешь за меня, Маша?

— Выйду, конечно. Мало времени осталось, где платье? Ты правда купил? Тоже безразмерное?

— Ну да. Сейчас принесу. Мы успеем, не переживай.

Мы еще немного постояли, обнявшись, а потом девочки помогли мне наряжаться. В большой коробке нашлось белое короткое платьице без рукавов и сшитое клешем от груди. Очевидно, рассчитанное на беременную невесту. Но я сразу влюбилась в него, такой немыслимой красоты было белое кружево, посаженное на атласный чехол. Это платье не потребовалось подгонять. А к нему прилагалась маленькая фата до шеи с кокетливой розочкой на виске. Белые босоножки у меня были.

Инга выбрала комплект белья из того, что имелось. Правда, цвета шампанского — нового белого у меня не оказалось. Мы управились за двадцать минут. И вышли показать, что получилось. Нас уже ждали. Подозреваю, что все это время дед «разговаривал» с моим женихом. Они стояли рядом и лица у них были слишком серьезными, особенно у дедушки. Я успокаивающе улыбнулась ему — у меня все хорошо, просто отлично. Дедушка вздохнул и улыбнулся тоже. А Саша подошел и поцеловал в щеку, не стесняясь моих родных. И сказал так, что я поверила:

— Ты просто чудо.

— Я просто не успела толком, а когда-нибудь накрашусь, как положено и ты тогда увидишь… шептала я.

— Это лишнее, поверь мне, — и тоже шепнул тихонько в ухо:

— Все равно я скоро размазал бы всю косметику.

Я задохнулась и оглянулась на деда и бабушку — не слышали?

Хотела уже пройти к выходу, но Саша задержал.

— Еще минутку. Это тебе. Моя дипломная, моя любимая работа. Тебе правда нравится?

В вырез платья лег тот кулон с аквамарином. Женька всхлипнула:

— Блин, мы пойдем уже когда-нибудь? Я сейчас разревусь, как в пошлой мелодраме.

Саша растерянно посмотрел на нее, а потом на меня:

— Это выглядит пошло? Заезжено? Маша, я от всей души, я тогда специально тебе вез.

— Женька, бестолочь, реви себе молча. Саш, не обращай внимания. Это красиво, каждая девушка мечтает о таком, поверь мне. А ты, Женька…

На роспись мы не опоздали. Вместе со мной и Сашей нас было всего семь человек. Комната была красивой, работник ЗАГСа, высокая блондинка средних лет — нарядной. Сама процедура бракосочетания как-то не произвела того впечатления, что я ждала. Может потому, что мне чудилось какое-то несоответствие. Все было просто и обыкновенно — вопросы, ответы, подписи…, а должно было … феерично, сказочно, страшно волнительно и празднично — как то, что делалось у меня в душе, как я чувствовала то, что происходит между нами…

Обручальные кольца были простыми тонкими ободками золота, и Саша объяснил, что иначе просто нельзя. Есть примета — гладкое кольцо и гладкая совместная жизнь. А колец с камнями он мне наделает, каких и сколько захочу.

Столик в ресторане, накрытый на девять человек, уже ждал нас. К назначенному времени подошли еще два парня, которые не смогли быть на росписи из-за работы. Я не особо запомнила кто они все. Поздравили, вручили подарки. Я не заглядывала в свертки, почти не ела. Сидела, крепко притиснутая к боку мужа и еле дышала от волнения. Он изредка выпускал меня со словами «покушай, солнышко», а потом опять, отвлекшись на разговор, тянул к себе под бок.

У меня на лице постоянно была, наверное, глупая до невозможности улыбка. И эта наша поза, когда его рука на моей талии, прижимающая к себе и вторая, сжимающая мою руку, была не совсем удобной, но такой для меня новой, уютной что ли. Я не помню разговоров. Ко мне кто-то обращался, что-то говорил, а все ощущения заканчивались осознанием того, что от его рук идет жар и плавит меня, как металл.

Я смотрела на говоривших что-то мне родственников, друзей, потом вопросительно — на Сашу, что-то отвечала. И опять зависала, а он сжимал губы и отворачивался. Нам почему-то не кричали «горько». И я была благодарна за это. Поцелуев я бы не выдержала, точно потеряла бы сознание от избытка «чувств-с», опозорившись окончательно.

Наконец эта пытка свадебным банкетом окончилась. Для нас двоих окончилась, когда прозвучало предложение одного из парней:

— А не отпустить ли нам молодых, дорогие гости и родственники?

— А сейчас танцы начнутся. А танец молодых? — проныла Женька.

Саша скрипнул зубами, а я опять вопросительно посмотрела на него. Все вокруг воспринималось нечетко. Мой муж пробормотал извинения и, подхватив меня со стула, повел на выход. Я старалась не отставать и шептала:

— Саша, что со мной? Я же взрослый человек, знаю, откуда дети берутся, что со мной происходит, черт возьми? Все, как в тумане, а я, как кисель. А внутри лава кипит — никогда такого не было, я же целовалась уже… Понятно, что это желание. Но почему так сильно? Ты должен знать, ты знаешь?

Мы уже были в вестибюле. Саша прислонил меня к стене и заглянул мне в глаза. Я совсем задохнулась…

— Что со мной, Маша? Что ты со мной делаешь? Ты должна знать, ты знаешь? Я не мальчишка, чтобы почти совсем себя не контролировать, сходя с ума от желания. Я не знаю, что это, Маша. У меня так тоже первый раз. Но туда я не поеду, не хочу… Пошли.

Мы прошли в соседнюю дверь — вестибюль гостиницы, при которой был ресторан. Номер нашелся, как водится — самый дорогой. Поднимаясь по лестнице, мой муж говорил:

— Я снял самый роскошный свадебный люкс в городе, Машенька. Но туда нужно ехать. Нам же все равно, правда? Здесь рядом совсем, почему я не подумал об этом сразу?

В номере мы стали у входа, глядя друг на друга.

— Саш, наверное, в душ? Хотя я уже была после универа.

— Да, — выдохнул он, — в душ. Или нет… как пойдет. Сейчас, минуту. Я сам раздену тебя. Нет, не спорь, это право мужа — фата и все такое… Постой тут. Я быстро.

Он прошел к креслу и стал быстро раздеваться, бросая одежду на него. И именно в этот момент меня слегка отпустило. Я немного пришла в себя и уже была в состоянии сделать замечание ему:

— Саш, а под музыку слабо?

И увидела изумленный взгляд, а потом многообещающую улыбку… У него было красивое сильное тело. Для соответствия эталону немного недоставало длины ног. Но это такие мелочи. А потом он подходил, нет — мягко как-то подкрадывался, чтобы раздеть меня по праву мужа, снять фату и «все такое»…

Глава 8

На следующий день он оставил меня досыпать, пообещав позвонить родным и попросить занести мне верхнюю одежду часам к четырем. А сам умчался рано утром, крепко поцеловав на прощанье.

И полетели дни учебы и ожидания. Мы созванивались, конечно. Подолгу говорили перед сном, а еще он будил меня ровно в семь и желал доброго утра. А потом нам обоим нужно было спешить. К понедельнику я извелась от ожидания и нетерпения, а он вдруг позвонил и сказал, что немного задержится… наверное. И я вскрикнула со страхом:

— Саша! Ты передумал? Скажи, я пойму.

Тишина, а потом отчаянный голос мужа:

— Маша, дурочка! Я с ума схожу без тебя. Я сейчас еду, выгляжу, правда, не очень. Но ты права — это чепуха, мелочи, ерунда. У меня несколько синяков и все — ничего страшного. Расскажи мне, что у тебя новенького, Машенька?

— Не заговаривай мне зубы. Это авария? — холодела от страха я.

— Я все расскажу, как приеду. Я в порядке, почти. Просто подрался.

— Ну, ты, как маленький, ей Богу, — рассмеялась я с облегчением.

После пар вышла во двор университета, и сразу прозвучал звонок:

— Маш, я в машине в конце стоянки. Иди скорее.

Я понеслась, не понимая, что происходит, и опять страшно нервничая. Потянула на себя уже открытую дверку, заглянула внутрь и замерла. Сашка сидел с повязкой на лице и пытался улыбаться мне успокаивающе и виновато. Я села на сиденье и, отстранив его руки, спросила:

— Нос сломан? Сотрясение было?

— Нет, с сотрясением я бы не рискнул ехать. И повязку не хотел показывать — жалкое зрелище. Просто вчера только вправили нос. Думал, завтра пластырь налепят и не так страшно будет… Пугать не хотел. А ты выдумываешь разные глупости. Не толкайся, иди сюда. Осторожненько…

Мы полчаса осторожненько целовались в машине. А потом двинулись к его гостинице. По дороге Саша неохотно признавался, внимательно поглядывая на меня и наблюдая мою реакцию на его рассказ:

— Мы подрались с Русланом. Где-то я его понимаю, я бы тоже навалял тому, кто… Я даже пропустил этот удар, заслужил ведь. Да, Маша, по нашим мальчуковым понятиям заслужил. А он, собака — в живот еще. Ну, и понеслось. Он тоже получил свое, ненамного краше меня сейчас.

Я уже рассмотрела ужасные синяки, расплывшиеся под его глазами, сбитые костяшки пальцев. А еще живот… Сердце защемило от жалости. Я тронула его щеку с синяком. Спросила тихо:

— Зачем вы дрались?

— Он приехал. Победил, кстати, получит хорошие деньги к своему золоту. И узнал о моей женитьбе.

— Ему не все равно?

— Мы с тобой уже говорили об этом, Маша. Ему не все равно. Я спрашивал тебя, как ты относишься к нему, я дал ему шанс. И тебе, если он тебе не безразличен.

Машина остановилась на парковке. Саша не смотрел на меня.

— Я же вышла за тебя. Откуда эти глупости? Ты только скажи мне — больше драк не будет? Вы разобрались?

— Ну, по логике, пар он выпустил. Обычно после этого включаются мозги. Но там я этого не заметил. И все же думаю, что в драку он больше не полезет. В этом нет смысла, если нет возможности что-то изменить. Маш, я разговаривал с бабушкой. Она не ждет тебя сегодня. Закажем еду в номер, чтобы не светить портретом, ладно?

В те дни, когда он приезжал ко мне и забирал в гостиницу из дому или прямо из университета, были самыми счастливыми в моей жизни. Звонки каждый день, а то и по нескольку раз в день, долгие разговоры, конечно, скрашивали мое одиночество в течении недели. Но назревал вопрос — а что дальше? Мне учиться еще два года и что, мы так и будем встречаться только по выходным? Не имея общего дома, не притираясь друг к другу, не узнавая друг друга лучше — не только в постели, из которой не вылезали все выходные. Я не участвовала в его жизни от слова «совсем». Более того — меня до сих пор не представили его родным, хотя со свадьбы прошло уже полтора месяца. Невольно вспомнился отец Руслана, примчавшийся знакомиться с будущей невесткой, его решительная и нетерпеливая мама. А сейчас никто не рвался увидеть меня, хотя бы посмотреть — на ком же женился их сын, брат? Я с изумлением поняла вдруг, что меня даже не поздравили, даже не позвонили, не пригласили, чтобы познакомиться. Мои-то примчались в один из выходных и отловили его, чтобы увидеть.

И в один из приездов Саши я задала вопросы. Он скривился страдальчески и отошел к окну. Постоял там молча некоторое время, повздыхал. Я ждала.

— Маш, я так не хотел сейчас этого разговора, тянул до последнего. Осознанно тянул. У нас неплохие отношения с отцом, но очень непростые. Я вообще хотел бы, чтобы он как можно дольше не знал, что я женился.

— Что-то не так со мной?

— Что-то не так с ним, Машенька. Он все испортит. Просто он такой. Я не могу рассказать все тебе, просто не имею права.

— Удобная позиция. Да уж… Как будто и оправдался, и в то же время не сказал ничего. И что, ты собираешься скрывать меня всю жизнь? Или так далеко твои планы относительно меня не распространяются?

— Тебя не устраивает, то, что есть сейчас? Ты хотела бы, чтобы все было иначе? Как?

— Да, я хотела бы. Хотела бы быть еще кем-то для тебя, а не только тайной любовницей. Я хотела бы знать о тебе больше, о твоей жизни, о работе. Ты так интересно рассказывал о своей коллекции, а я до сих пор ее не видела, хотя мне очень хочется. И твои родные… это странно, по меньшей мере, Саша, что никому нет дела до меня. Это ненормально. А когда родятся дети, ты и их станешь скрывать?

— Маш, ну что ты? Если мы с тобой отдельно, а они отдельно, это, конечно, не совсем нормальные отношения в семье. Но какая нам разница?… Я познакомлю вас на Дне рождения отца, через две недели. Будет банкет в ресторане. Ма-аша, а я купил хороший дом.

— Са-аша. А я? Это нужно было делать вдвоем — выбирать дом, стиль отделки, мебель. Ты что? Ты устранил… ты лишил меня… — Я не понимала этого, до меня не доходило, что он мог понимать семейную жизнь как-то иначе. — А если мне не понравится, мне же в этом жить.

— Там и не дошло пока до отделки. Я в этом ничего не понимаю. Могу, конечно, оценить конечный результат по принципу «нравится-не нравится», но не больше. Сама будешь все решать. Там просто стены.

Я пораженно смотрела на него:

— А когда ты собирался сказать мне, что купил дом? А ремонт когда?

— Сюрприз, — расстроено развел руками муж, — а на ремонт все равно пока денег нет. Дом дороговато стал. Я снял пока квартиру и уже переехал сам…

— Саш, не делай так больше никогда. Я очень тебя прошу, пожалуйста. Не скрывай ничего, не замалчивай — это ужасно неприятно. Обещай мне, ладно?

Глава 9

Он обещал, что не будет скрывать от меня ничего и станет делиться всем, если только это не будет являться чьей-то тайной. Чужие тайны не были мне нужны. Мы помирились после своей первой ссоры. Сладко помирились. И потом долго придумывали имя для будущих сына и дочки.

В течении следующей недели, разговаривая по телефону, мы выяснили многие моменты. Он узнал, в том числе, что для посещения будущего торжества мне не нужно дополнительно покупать одежду и что у меня есть много красивых нарядов, купленных во Франции и Италии. Это касалось и обуви.

Дальше я узнала, что отец уже знает о женитьбе сына, но мне ничего не было сказано, как он отреагировал на это известие. Я не стала выспрашивать и заострять на этом внимание. Не хотелось конфликтовать. Я очень скучала, очень. И готова была прощать мелкие отклонения от нашего договора. Даже не стала выяснять, откуда же Руслан узнал о нашей свадьбе, если даже отец был не в курсе? Не хотелось вообще упоминать о Руслане, зная, что это будет неприятно Саше. Я решила, что это выяснится когда-нибудь потом. И оно выяснилось.

В пятницу, на выходе из университета, мы с подругами неожиданно увидели стоящего на улице Руслана. Видно было, что он по мою душу, как говорится. Потому что стоял, и прямо смотрел на меня. Мы остановились. Инга спросила:

— Что будешь делать?

— Если он и правда ко мне, то поговорю и узнаю, что ему нужно. Только не уходите далеко.

Руслан широко шагнул мне навстречу. Тихо и серьезно сказал:

— Маша, мне необходимо поговорить с тобой. Если ты опасаешься меня, то пусть твои подруги постоят где-то в пределах видимости.

— Надо же, — удивилась Женька, — он умеет нормально разговаривать? Снизошел, так сказать, до общения с плебсом, заметил грязь под ногами патрицианскими? Ты что, будешь с ним о чем-то разговаривать, Машка?

Руслан терпеливо ждал и не выказывал никакого недовольства в связи с ее выпадом. И мне пришлось ответить:

— Ну, все-таки родственник со стороны мужа. Нужно выяснить, что ему нужно. Вдруг вопрос животрепещущий?

— Именно, Маша, именно животрепещущий, — подтвердил родственник. Мы спустились по ступеням и прошли немного в сторону по тротуару. Руслан напряженно сказал:

— Маша, ты уже составила мнение о моем моральном облике. Но что ты скажешь о моей адекватности? Как ты считаешь, я нормальный человек, способен мыслить здраво? Воспринимать окружающую реальность разумно?

Я растерялась. И смогла только ответить: — Не знаю. Откуда я могу что-то знать о тебе? Я разговаривала с тобой один раз в жизни. И зачем тебе это?

— Я понимаю… Я ошибся. Не понял вовремя, что имеет для меня первостепенную важность. Но я сейчас не о том. Просто скажи — я не сумасшедший, как ты думаешь?

— Руслан, иди в болото! Ты достал своими интригующими разговорами. Нормальный, ненормальный… Отвали, а то я всерьез засомневаюсь в твоей нормальности, — я отвернулась и шагнула от него. Не понимала ничего, совсем ничего. Это неправильно, но я не чувствовала сейчас никакой вражды к нему, обиды. А только раздражение, что он сказал не то. Не то, чего я боялась и ожидала где-то в глубине души. Хотя мне и не нужны были его признания.

— Маша, это семья колдунов. Его отец шарит в этом. А у Сашки есть невеста, — донеслось до меня из-за спины.

Я остановилась. Обернулась. И сказала, почти выплевывая яд:

— Ты же понимаешь, что я расскажу ему о нашем разговоре?

— Нельзя. Уберут и тебя и меня. Уничтожат.

— А зачем же ты сказал мне это, если подверг этим опасности? — Я не воспринимала эту чушь, я издевалась.

— Ты уже в опасности. Ему нельзя было на тебе жениться. Но он сделал это, поспешил, пока меня не было.

— А ты каким боком здесь, неотразимый ты наш? — психанула я, понимая совершенно отчетливо, что его признания мне на фиг не нужны, — думал, что приедешь, посмотришь, кивнешь в сторону номера и я твоя?

Руслан поморщился. Обвел глазами сквер, наткнулся на взгляд Инги, кивнул ей. Мол, минуточку еще. И опять обратился ко мне:

— Я знаю об этом уже почти два года. Однажды стал невольным свидетелем их разговора с отцом. Они не знают, что я слышал. И видел. Вкратце все было так: он не желал слушаться отца, хотел уйти и тот что-то сделал рукой, какое-то движение и Сашку вздернуло и кинуло на дерево. Он, как распятый, распластался на нем. Ноги не доставали до земли почти на метр, — голос Руслана дрогнул, он скрипнул зубами, выталкивая из себя следующие слова:

— Я замер тогда и просто смотрел. Боялся шевельнуться. Он сказал ему, что если бы он не был наследником, то сейчас остался бы в этом дереве навсегда. Но он дает ему еще один шанс. И отсрочку. Если он откажется, то отдуваться придется сестре, но это не решит проблему. И он не позволит Сашке жениться абы на ком. Его ждет та, что даст их роду достойное продолжение и…

— Стой. Ты тоже из их рода. Что ты лепишь?

— Я два года пытался хоть что-то узнать обо всем этом. Я перешерстил всю дедовскую библиотеку, хотя и не надеялся, что дядя оставит на виду что-то, что представляет для него опасность. Я изучил все семейные документы, архивы. Но я нашел, Маша. Не там, но нашел. А отец не знает ничего. Он младший, а дядя Леша старший сын. Я ничего не знаю — почему так, может статься, что они сводные братья и папка не знает об этом. Какое-то объяснение должно быть. Вплоть до того, что папа родился от другого мужчины или был усыновлен. А Сашка — единственный сын и ему приходится жить с этим. И придется жениться на той, что даст достойное продолжение роду.

— Руслан, ты рассказываешь так, что ничего не понятно, я не знаю, чего ты добиваешься. Но ты же знаешь, что мы уже женаты?

— Сашка сказал мне, как только я приехал. Вызвал в уединенное место и предупредил, чтобы ноги моей возле тебя не было. Мы подрались.

— Почему?

— Потому, что я люблю тебя. А он боится тебя потерять.

— Господи, Руслан! Приколист ты наш. Знаешь, это не лезет ни в какие ворота. Допустим! Допустим, что весь этот бред не плод твоего воспаленного воображения и все так и было там. Все это колдовство. Почему Саше бояться тебя? Ты ему не соперник и не был никогда. Я люблю его. Ты же не думаешь, что я сочиняю или притворяюсь, говоря это?

— Не думаю. Любишь.

— Я люблю. Он любит…

Руслан дернулся и заглянул в мои глаза. Я не привыкла видеть какие-то эмоции на его лице. Кроме выражения превосходства и безразличия. Сейчас это лицо выражало страдание. Он прошептал тихо:

— Он, наверное, боится, что когда его заставят оставить тебя, то я… то тогда мы с тобой…

— Кто заставит? А-а-а, колдун… Руслан, никаких «мы с тобой» не будет. Значит, останусь одна. У меня есть родные, даже если родится ребенок, как-нибудь подымем.

— Он сволочь, первостатейная сволочь. Он рискует тобой из-за своего эгоизма. Просто потому, что захотел тебя. А он знает, что его женят на другой. И это решено. У них так всегда. Я видел ее.

— Где?

— У них. Праздновали годовщину основания фирмы. У них ювелирка, ты знаешь. Там были незнакомые люди — эти. И девушка. Совсем молоденькая, красивая. Дядя Леша их вместе посадил и всячески подталкивал друг к другу. Саша вынужден был ухаживать за ней в тот вечер.

— Но ты же сам говоришь, что — вынужден …

— Ты меня слышишь вообще?! Я не сомневаюсь, что он выбрал тебя, я не сомневаюсь в его чувствах. Но я не верю, что он сможет защитить тебя. Себя тогда не смог. Зачем он взял тебя, если знает, что тебя убьют за это? Чтобы иметь возможность быть с тобой, пока есть время? Это отсрочка. Он рискует тобой из-за…

— Того, что не может жить без меня! Он так сказал. И он что-нибудь придумает за это время, найдет какой-нибудь выход. Если весь этот бред, конечно, правда.

Руслан хмыкнул невесело:

— Правда, не сомневайся. Присмотрись внимательно к дяде. Сашка рискнет все же когда-нибудь рассказать о тебе, наверное. Вы увидитесь. Присмотрись и будь осторожна. Не нарывайся, не груби, даже если он будет провоцировать тебя, — он замялся и сказал, почти прошептал: — Машенька, если тебе нужна будет помощь, если что-то произойдет и ты не рискнешь впутывать в это своих родных… Я всегда помогу, помни, пожалуйста, об этом. Иди, тебя заждались.

Я уже отошла, когда он догнал и быстро прошептал почти на ухо:

— Ты перебила, и я забыл, не закончил — у дяди тогда было не лицо. Он стоял ко мне в профиль. Волчья морда, у него была волчья морда и когти на мохнатых руках, а все остальное — человеческое, — выражение лица у Руслана было отчаянное, взгляд отстраненный, как будто он смотрел в прошлое, и перед глазами у него стояло все это…

— Что ты нашел? В книгах. Или где?

— Я нашел… Маша, я не знаю, что я видел и что это значит. Какое это колдовство? Но он потом стал нормальным, а Сашка просто упал под дерево. Я долго думал и искал все эти годы, я иначе стал смотреть на людей и отношения между ними, потому что существует этот — другой мир. Я старался стать очень сильным и независимым… Если они просто оборотни и это была частичная трансформация, то что за слова про то, что Сашка останется в дереве? И как он его распял на нем? Это выходит за рамки всего, что известно об оборотнях. Это уже колдовство, а оборотни — они естественны, это такой народ и их способности…

— Маша, сколько вы еще будете стоять? Тебя ждать или мы пошли? — очевидно, лопнуло терпение у подруг.

— А? Да. Да, я иду… Если узнаешь что, звони. И не дай Бог ты сейчас выставил меня дурой и все это — идиотский розыгрыш.

— Я многое дал бы, чтобы это было так, даже если бы ты меня возненавидела за это окончательно и бесповоротно. Не хочешь верить мне — не верь. Просто забудь тогда об этом разговоре. Но не рассказывай никому, особенно Саше. Я не знаю, насколько им дорога их тайна.

— Ты-ы… ты хочешь сказать, что он тоже… тоже…

— Из-под его рук сыпалась кора… Я потом смотрел — полосы, как от когтей…

Я отвернулась и пошла от него. Подошла к девочкам и оглянулась — он продолжал смотреть мне вслед. Серьезный и какой-то новый, совсем незнакомый мне.

В тот вечер я первый раз не взяла трубку, когда вечером позвонил Саша. Я не смогла бы сделать вид, что ничего не произошло. Мне нужно было подумать. Просто оставила телефон в бабушкиной комнате и сделала вид, что ушла спать раньше. Она ответила на его звонок.

А я лежала и думала, что не смогу так — держать все это в себе. Этот сумбурный, поспешный рассказ… Нам нужно было поговорить не на бегу. В том, что он, запинаясь и глотая слова, спешил поделиться со мной, было много непонятного. Сейчас я вспоминала и остро жалела, что у меня нет телефона Руслана, а он забыл взять мой номер. Понятно стало уже сейчас, что он знает больше, просто не успевал рассказать. Я поступила глупо, не дав ему договорить, объяснить все нормально.

И я приняла решение — расскажу Саше. Если Руслан соврал — просто опять получит по морде, а я добавлю. И мы посмеемся над его странными фантазиями. А если это все не выдумка, странная выдумка… Что ж, в любом случае, лучше знать о том, что мне так или иначе угрожает. Сашу я не боялась. Знала, что он не сделает мне ничего плохого. А, скорее всего, мы вдвоем посмеемся над придумкой его брата.

Он приехал на следующий день, и я упросила его отвезти меня за город — погулять в лесу. Саму поездку, да и лес помню плохо. Когда после поцелуя, стоя под каким-то деревом, мы оторвались друг от друга, я спросила его прямо:

— Саша, ты оборотень?

Глава 10

Он замер и обнял меня еще крепче, не давая отстраниться, и я услышала:

— Вот же сучонок. Зря я пожалел его, не сдал отцу. Я видел его тогда.

Я почувствовала себя странно, разговор не хотелось продолжать, я начинала бояться того, что услышу, до меня потихоньку доходило, что он не отрицает… Но нужно было выяснить все и я с трудом выталкивала из себя слова, с болью четко осознавая все то, о чем сейчас говорила ему:

— А что бы сделал отец? Саша, я думала всю ночь и просто поняла, что для меня не важно — кто ты, даже если такое возможно. Но для меня очень важно и неприятно то, что я так и осталась чужой для тебя. Между нами нет доверия. Похоже, что ты действительно не рассчитываешь на длительные отношения. Нельзя же скрывать такое всю жизнь. Какой срок ты отмерил нашему браку? А наши дети тоже будут со способностями? Или ты вообще не планировал этого? Да? А я не знаю ничего. Как так? Меня убьют за то, что я узнала вашу тайну? Ты боишься этого и поэтому прячешь меня? Для кого ты купил дом, если меня не будет?

— За это не убивают, успокойся. Я рассчитывал, что у нас будет время. И за это время я все устроил бы, решил. Маша, пошли в машину. Пошли-пошли, прохладно стоять на одном месте.

Он обнял меня за плечи и повел обратно к дороге. Лес уже пожелтел, пахло осенней листвой и свежестью, лесной прелью. Мы прошли по жухлой осенней траве и сели в машину.

— Рассказывай, — я села на сиденье боком, поджав ноги, всем телом развернувшись к нему и глядя во все глаза. Я приготовилась услышать тайну, страшную сказку.

— А все очень просто… нас мало, Машенька. В России несколько небольших кланов — семей. Мы очень тщательно отслеживаем кровное родство, чтобы не допустить брака между относительно близкими родственниками. Поэтому все красивые истории об истинных парах, единственной и вечной любви между волками канули в лету. Пару раньше выбирал координационный совет, сейчас выбирает компьютер, сопоставляя, находя наиболее подходящий вариант брака — без кровосмешения. Мне невесту выбрали сразу после ее рождения. Это договор. Жесткий, без вариантов, как закон.

Я сразу понял, что она не моя. Так бывает — полное отторжение. Думаю, что эта безысходность, отсутствие права выбора, диктат старших сыграли свою роль, хотя нас и готовят к таким бракам с детства. Я взбунтовался. Гости еще были в доме, а отец уже увел меня в лес за домом, чтобы устроить выволочку — в моих ухаживаниях не было никакого энтузиазма, только отстраненность и холодность. Она, кажется, пожаловалась на меня и плакала. Тогда нас и увидел Руслан. Я до этих самых пор не жалел, что не указал на него отцу. Думал, он поступает разумно — молчит, значит понял, что необходимо молчать.

У меня тогда была девушка. Речь не шла о женитьбе, но два года отношений что-то значили. Мы жили вместе. Отец решил, что я отказываюсь из-за нее. Поставил ультиматум, пригрозил. Ей. И я не стал бороться за нее — это не было любовью.

Потом…

— Постой, а когда он узнает…

— Все по порядку. Потом, почти два года спустя, появилась в моей жизни ты. Я, кажется, полюбил тебя еще заочно — когда услышал о тебе. Слушал, а в груди поднималось что-то такое странное — волнение, предвкушение какое-то, радостное ожидание. А потом увидел… Ты ходила по участку, потом что-то делала, смеялась и что-то кричала бабушке. Я тогда упал на спину и просто смотрел в небо, не видя ничего. Мое ожидание сбылось. Я задыхался от восторга и страха. И принял решение. Сразу. Потом я только убеждался, что оно правильное.

Мне почти тридцать. Я умею мыслить разумно и сопоставлять, анализировать. Это было именно так, как говорится в наших легендах — при встрече со своей парой. А по-человечески — любовь с первого взгляда, когда просто понимаешь — моя. И тянет, и хочешь, и нежность… Я встретил сказку, мечту всех волков и людей, небывалую почти редкость. Потом я узнал твой запах, его донес ветерок. Он был Единственным. Только ты. Всегда.

— Саша, Сашенька…Так почему же тогда я не подхожу? Если пара? То, что я человек, это что — как-то повлияет на способности будущих детей?

— Только на их статус. Это, как второй сорт. Такого волка не выберут вожаком, не позовут на совет. Вопрос престижа, чистоты крови. Для меня это не важно. Главное то, что они будут расти в любящей семье. И это не лишит их возможности стать счастливыми, приобрести хорошую профессию, вообще — вести нормальную жизнь. Для отца важен статус моей жены, он верен договору и поэтому будет против нашего брака.

— Но ты же рассчитывал на что-то, когда брал меня в жены? Ты что-то придумал?

— Мы уедем. Но только если ты захочешь. Я думал, что если полюбишь по-настоящему, то согласишься. Я же понимаю, что тогда, за один вечер, как ни стремился я тебя очаровать, пробудить в тебе такое же… Хорошо, хорошо, не буду. Сейчас я уже вижу, почти верю… Маша, я почти уверен, что ты поедешь со мной. А нет — значит, мне придется подчиниться им. Борьба утратит смысл, если ты не со мной. Если не доверишься и не решишься.

— А почему ты думаешь, что я не захочу уехать с тобой, не веришь в меня?

— Там другая жизнь… Ты многого лишишься, Маша, бонусом буду только я. — он невесело рассмеялся, — Но я надеюсь. Поэтому готовлюсь. Мне нужно время на это. Помнишь, я рассказывал о своей поездке на Камчатку? О друзьях, которые дали мне возможность побывать в закрытой зоне? Это лесовики, в простонародье — лешие. Люди с необычными способностями, связанные пожизненно с определенным участком живого Леса. Они общаются с ним, со всем, что есть в нем живого, защищают его. А он, в свою очередь, защищает их. Он разумный, этот Лес. Я не понимаю, как это возможно, но иногда мне приходило в голову, что в этом сам Бог. Или его частичка. Мы уехали бы туда.

— Зачем тогда дом, что ты купил?

— Деньги на этот дом дал отец. Это дом для нее, не для тебя. Поэтому я не спешил с ремонтом — мне это не интересно. Мы никогда не будем в нем жить.

— Зачем тогда врал мне?

— Не совсем. Нам действительно строят дом в лесу. Хороший дом.

— Меня могут убить? — выясняла я все непонятные моменты.

Саша изумленно посмотрел на меня, медленно покачал головой.

— Что он наговорил тебе? Хотя-а… что он может знать? Только догадки… мучительная для него, невероятная тайна. Я представляю себе… — он опять невесело хмыкнул.

— А колдовство? Твой отец тогда…

— Это просто всплеск силы. Эмоции…

— Ты намного слабее его?

— Да нет. Я просто не стал тогда пугать Руслана. И отец ничего бы не сделал, просто пустая угроза размазать по дереву. Он рассердился — у нас не принято бунтовать против решений, принятых старшими.

— А почему нужно время? Поехали сейчас.

— Деньги. У нас семейный бизнес. Своих свободных денег у меня немного. Нужно незаметно откладывать, чтобы не узнали, — немного виновато говорил он, поглажывая меня по руке.

— Но ты же на финансах. Просто возьми и уйди, — загорелась я, мигом найдя выход из положения.

— Машка, да ты ворюга в душе. Это моя семья все-таки, я люблю свое дело. Как я могу пустить все это под откос? — удивился он, улыбаясь.

— Если мы не уедем, а просто проигнорируем их отношение, чем это будет грозить нам?

— Семья отвернется. Родня невесты будет мстить. Среди оборотней семья ювелиров — нонсенс. В основном это наемники, бойцы. Даже убийцы. Отсюда строгое следование традициям, дисциплина, своеобразный кодекс чести.

— Это начнется сразу, когда твои узнают? — забеспокоилась я.

— На меня постоянно будут давить, заставлять вступить в законный брак по-нашему. Если тебе станут угрожать реальной опасностью, меня могут сломать. Да — регистрация в ЗАГСе просто дань необходимости соблюдать законы страны, в которой мы живем.

— А сейчас кто я тогда?

— Для них — просто моя любовница. Для меня — любимая женщина, моя жена. Ради возможности быть только с тобой и ради счастья наших детей я готов уйти из своей волчьей семьи. Маша…прости за все это, — он перетащил меня к себе на колени, обнял крепко. Укачивал, как маленькую, дыша мне в волосы. Потом начал целовать их, ухо, шею…

— Поехали, Саш. Я не хочу в машине. Ты покажешь мне потом, какой ты, когда превращаешься в волка?

— Покажу. Как хорошо, что сняли «Сумерки», Машенька, — засмеялся он все еще невесело, но уже с каким-то облегчением, пересаживая меня и запуская мотор, — надо же, девушка совершенно спокойно воспринимает то, что ее муж — оборотень. Немыслимо. Невероятно. Это кто-то из наших провел такую грамотную подготовку, не иначе.

Мы огибали город по объездной дороге. Саша удлинил маршрут, не спешил почему-то в гостиницу. Хотел что-то сказать еще?

— Саш, а что делают с теми, кто узнал о вас?

— Никогда не интересовался этим — не приходилось. Скорее всего запугивали, требовали молчания, угрожая родным. Убивать, Маша, было бы рискованно. Это же расследование. Его будут проводить грамотные, компетентные люди. Зачем впутывать в это закон и государство?

— Логично. Тогда мы можем рассказать все деду. Он будет молчать — привык. У него на работе сплошные секреты. И его охраняют.

— Я подумаю, ладно? Я вообще не готов был к сегодняшнему разговору.

— Расскажи хотя бы минимум о себе Руслану. Ты не представляешь, как он себя накрутил. Он живет этим. Я думаю, что его победы в спорте и его отношение к окружающему… и людям… это результат того потрясения. Он собирается спасать меня, Саш. И поэтому тоже опасен. Он почти в отчаянии, считает, что мне грозит смерть.

Саша припарковался к обочине и посмотрел на меня внимательно.

— Он все-таки объяснился тебе в любви.

— Да как-то наспех, невнятно. Так что, успокоишь его? Он считает вас колдунами, а к просто оборотням относится терпимо, на удивление.

— Я старше его, опытней. Многого добился в профессии. Я не урод. Но, Маша, меня скручивает от мысли о том, что ты можешь…предпочтешь его мне. Ревность? Глупо. Ты выбрала меня. Но мне не дает покоя мысль, что с ним ты не бежала бы, куда глаза глядят, спокойно доучилась бы, у него классные родители, он сам… красив, как Бог, знаменит…

— Уговорил, — печально прошептала я, вытерев несуществующие слезы, а потом спрятала лицо в ладонях. Дожидалась его реакции, смеха, каких-то слов, но было тихо. Я осторожно выглянула из-под пальцев. Он смотрел на дорогу. Сказал тихо:

— Я понял, что это шутка, Маша. Но на сегодняшний день это самый большой мой страх. Не шути этим.

— Ненормальный… Мы доедем когда-нибудь уже? Трогай, — я сердилась, мне было обидно за его недоверие и все эти мысли.

День рождения моего свекра отмечали в ресторане, который находился в пригороде. Я думала, что самые дорогие и пафосные заведения находятся в центре Питера. Но это место просто поразило меня роскошью интерьера, строго выдержанным стилем старинной дворянской усадьбы. Имелся даже бальный зал, пол которого был выстелен художественным паркетом, натертым натуральным пахучим воском. В соседнем зале стояли столики, накрытые кружевными скатертями и льняными салфетками. Высокие подсвечники из светлого мельхиора держали на себе дорогие лепные свечи. Их венком окружали коротко обрезанные чайные розы. Полукресла, оконные драпировки, картины, зеркала… Я осматривалась, очарованная всем этим великолепием.

Саша огляделся и, осторожно подхватив меня под локоть, повел к группе мужчин, стоявших в углу обеденного зала, возле большого белого камина с отделанным громадным зеркалом дымоходом.

Мои туфельки приподнимали кончиками носков и заставляли взлетать плотный лионский шелк длинного платья, которое выбрал для меня Саша. Он просмотрел все имеющиеся у меня наряды и подобрал тот, к которому идеально подойдет его подарок — гарнитур из полупрозрачного черного агата, закованного в золото. Я с замиранием сердца открывала кейс, оказавшийся ювелирной коробкой. Светлый бархат оттенял тройной ряд тонких цепочек, соединяющих собой плоские, неровные, гладко отполированные бусины. Тонкие золотые палочки держали цепочки на расстоянии друг от друга, придавая колье нужную форму. Нижняя бусина ложилась в ложбинку между грудей. Серьги тоже были необычны — на каждой по пять цепочек разной длинны. С маленькими каплями черных агатов на конце. Они висели на разных уровнях — от мочки, прикрытой агатовой пластиной, до самого плеча, просвечиваясь и давая отблески, и казались прозрачными капельками темного света.

— Немного тяжеловаты, — оправдывался Саша, — но я изучил твои ушки. Аккуратная, красивая форма ушной раковины, крепкие мочки. Эти серьги не для постоянного ношения. Но вполне годятся на один вечер. Они подчеркнут форму ушей и длину шеи.

Самым красивым и роскошным был браслет, ажурный, широкий, высоко прикрывающий запястье, как манжет. Он тоже являл собой переплетение цепочек со вставками черных бусин. Изнутри форму изделию придавали тонкие штыри из золота.

— Кольцо не успел.

— Ты это сам… — восхищенно выдохнула я.

— Само собой. У меня было время. Я делал для тебя — чтобы все воздушное и нежное, но выглядело варварски роскошно. Я люблю агаты.

— Это дорогой камень?

— Нет. Черный — почти бросовый. Но очень эффектный. А золото здесь хорошее. Есть редкие, ценные агаты, но они смотрятся только в крупных пластинах и в светлой оправе. Я покажу тебе.

Платье было с приспущенными с плеча и слегка присборенными широкими бретелями, открытым простым лифом и массой алой, разлетающейся к полу ткани. Верх держался жестким корсетом, утянувшим талию до осиной. Саша любовался, поправляя колье и кудряшки в прическе:

— Маш, просто слов нет. И этот наряд очень соответствует атмосфере ресторана, я бывал уже там. Не волнуйся ни о чем, потанцуем с тобой… и там замечательная кухня. Все будет хорошо. Настройся на отдых. Тебе ничего не угрожает сейчас. Они думают, что ты о нас не знаешь.

Легко было говорить, но трудно сделать, если меня вели знакомиться с главным волком. Злым волком. Я готовилась, очень старательно готовилась. Даже отбелила зубы. Сделала в салоне грамотный макияж, маникюр и прическу из уже слегка отросших волос — Саша запретил мне стричься. И все равно шла, как на казнь, ведь дело было не в моей внешности.

Мужчины, к которым мы подходили, все, как один, были одеты в современный вариант фрака с атласными лацканами. Саша был одет в такой же костюм. Он подвел меня к ним и, не выпуская моего локтя, сказал:

— Имею честь представить мою жену, Марию.

Прозвучало сухо и официально. Я немного растерянно взглянула на него и потом — на его отца, улыбнулась ему и слегка присела в книксене, раз уж здесь такая атмосфера. Мужчина был похож на Сашу, или наоборот… Те же глаза, рост. Он тоже улыбался мне, окинув перед этим долгим взглядом с головы до ног, пока мы еще подходили. Протянул руку, я подала ему свою. К моей руке приложились губами. И, в свою очередь, повернувшись к остальным мужчинам, представил меня:

— Моя очаровательная невестка. Брак зарегистрирован второго сентября по закону Российской Федерации. Я очень рад этому, Мария.

Это было забавно. Но мне нужно было играть свою роль, и я, улыбнувшись, спросила:

— А разве можно как-то иначе? Нет, мы, конечно, можем слетать в Лас Вегас…

Саша коротко поклонился и, извинившись, мы отошли.

— Саш, пока он настроен терпимо?

— Не думай сейчас об этом. Забудь. Пошли, я покажу тебе танцевальный зал и зимний сад. Есть курительная комната и комната для музицирования и песнопений. Называется музыкальный салон, — иронизировал он.

— Ну, все продумано. И приведено в соответствие. Мне здесь очень нравится.

После экскурсии мы снова вернулись в зал. Нашли свой столик, сели за него. Дальше вечер проходил, как положено проходить такому вечеру. Тосты, поздравления, подарки. Саша тоже что-то говорил про новый шлифовальный станок, который уже доставили в мастерскую из Голландии. Потом объявили открытие танцевального вечера. Большинство гостей перешло в бальный зал. Мы тоже. И когда прозвучали первые звуки вальса, отец Саши подошел и пригласил меня на танец. Саша ободряюще улыбнулся мне. Мы закружились вдвоем по пустому пока паркету. Сделали круг под аплодисменты и уже потом к нам стали присоединяться другие пары. Я вежливо сказала:

— Необыкновенно красивый праздник. Изумительная организация. Я очень благодарна вам за приглашение. Простите, что лично я без подарка. Просто совсем не знала, чем смогла бы порадовать вас, Алексей Романович.

Мужчина ответил, кружа меня в вальсе:

— Вы уже порадовали меня, Мария. Саша рассказал о том, что я стал свекром. Я очень рад этому. Надеюсь, что мы будем видеться чаще и познакомимся лучше.

Вежливый набор сухих фраз, вежливый жест по отношению ко мне и мужу — пригласить меня на первый танец вечера. Танец закончился, и он отвел меня к Саше.

Глава 11

В зале у входа наметилось какое-то оживление, и свекр тоже встрепенулся и пошел туда, по пути громко представляя прибывшего:

— Дорогие гости, я с гордостью представляю вам моего племянника, чемпиона Европы по плаванию Руслана Анатольевича Строгова.

Руслан стоял у входа в зал, затянутый в такой же костюм, как и почти все присутствующие здесь мужчины. Подтянут, высок, красив просто до изумления. Под аплодисменты и восхищенный женский шепот раскланялся и, широко шагая, направился прямо к нам. Я шепнула Саше:

— Вот сейчас и договорись встретиться. Расскажешь ему все.

Саша настороженно смотрел на приближающегося к нам Руслана. Впрочем, за ним следил весь зал. Он подошел к нам под звуки музыки нового танца, кивнул брату и склонился передо мной:

— Разреши пригласить тебя на танец.

И, не дожидаясь моего ответа, положил руку на талию, потянув слегка в сторону танцпола. На нас смотрели, и сопротивляться было бы глупо. Я улыбнулась мужу, слегка пожав плечами, и положила руку на плечо Руслана.

— Кто так делает, Руслан? А дождаться согласия?

— А он бы отпустил?

— А он имеет право. Ты что-то еще хотел рассказать?

— Подержать тебя в руках. Просто подержать. Непреодолимое желание. Выстраданное. Тот раз, возле аудитории, был единственным. Я сто раз уже вспомнил и пережил его. Не дергайся ты, улыбнись, не расстраивай мужа. Он на старте, сейчас ринется спасать тебя и опозорится, — невесело сказал Руслан. Я оглянулась на Сашу и улыбнулась ему. Он выглядел, и правда не очень.

— А он хотел с тобой, как с человеком, Руслан… Как с братом хотел поговорить и объяснить все о своей природе.

— Ты сказала ему, — выдохнул он, невольно прижав меня к себе ближе, чем было необходимо, — не надо сейчас о нем. Я держу тебя в руках, слышу дыхание, чувствую твое тепло, запах твоих духов. Я помешался на тебе, я сейчас твердо знаю, что ты моя женщина. Красиво звучит, но както пафосно, да? Я втрескался по уши, так лучше? — как-то отстраненно, без эмоций, как будто просто отмечая очевидное, говорил он.

— Вот зачем ты это делаешь? — почти замирая от ужаса, пыталась я как-то разрядить обстановку, — ты будто издеваешься. Пожалуйста, веди себя прилично, Руслан. Ты слышишь? Попробуй только опозорить меня своей выходкой, и я сама разобью тебе морду.

— Я помню… Я не знаю, что мне делать дальше, — не слушая меня, продолжал говорить Руслан, выдерживая вежливое, спокойное выражение на лице. Только сердце колотилось под моим локтем, как бешеное. Я попыталась слегка отстраниться от него. Безрезультатно.

— Ты, как наваждение, для меня. А ты не веришь… Прости за все, что было раньше. Я больше не сделаю ничего, что навредило бы тебе или расстроило. Я так хочу быть с тобой рядом, Маша, вместо него… Я бы…

— Прекрати, танец закончился, — прошипела я, отстраняясь от него. Он осмотрел зал, как будто очнувшись, и молча повел меня к мужу. У Саши побелели крепко сжатые губы, и дергалась щека.

Я взяла его под руку и развернула к выходу из зала, рассказывая, заговаривая его, подводя к нашему столику:

— Он в бешенстве, что я рассказала тебе, Саш. Я думаю, что ему просто очень страшно. Иначе он не паниковал бы так. Назначь встречу, поговори с ним, расскажи. Он же не в себе… Я кушать хочу. Вот это и это. Садись, тоже поешь. А ты чего молчишь?

— А ты что-то слишком много говоришь, Машенька.

— Ну хочешь, уедем?

— Поешь. Я не танцевал еще с тобой. Я неплохо танцую. Весь вечер теперь мой. Не выпущу из рук. Разгоню всех. Да, вкусно… Паштет какой-то… Я говорил тебе, что кухня здесь на высоте…

Мы остались до конца мероприятия. Танцевали вдвоем, дождались десерт, послушали выступления артистов. Я наконец удосужилась спросить — а сколько лет стукнуло свекру? Оказалось, что пятьдесят пять, и мы присутствуем на юбилее. Отсюда и вся эта помпа.

Высокая фигура Руслана мелькала в танцевальном зале, он стоял среди мужчин, очевидно, его расспрашивали о спортивной победе. Потом он сидел за столиком в компании гостей. В конце вечера мы с мужем подошли попрощаться с именинником. Раскланялись, поулыбались.

— Это был необходимый минимум. Больше я никогда не привезу тебя к ним.

— Почему, Саша? Он разговаривал вежливо. Что тебе не понравилось? Сказал, что надеется познакомиться ближе, приглашал вроде… С твоей сестрой я бы… А?…

— Здесь, Машенька, она была здесь. И предупредила меня заранее, что общаться с тобой не намерена, потому что таких, как ты, у меня могут быть потом десятки. Отец выразил свое удовлетворение по поводу того, что наш брак, по его мнению, не является законным. Не верь в их хорошее отношение. И им не верь.

— Да я все поняла. Давай забудем о них сейчас. Красивый праздник вообще-то получился. Саш, а это фрак? Да-а-а? Я всегда думала, что у фрака сзади хвостики, как у ласточки. Не смейся. Это так. Ты очень красивый. И очень… темпераментный мужчина. Ай! Следи за дорогой…

На неделе Саша позвонил и сказал, что говорил с моим дедом. Что-то в его голосе было не то. И я спросила — что? Он хмыкнул:

— Он заставил меня обернуться прямо в кабинете. Пришлось, предварительно уточнив, в каком состоянии его сердечная мышца, раздеться догола и продемонстрировать волка.

— Почему я думала, что сделать это можно только в лесу? Почему я до сих пор не видела?

— Мы поговорили. Подробнее расскажу, когда приеду. Сейчас я на вокзале. Нужно смотаться в столицу. Это быстро — день или два. Встреча с поставщиками. Потом купим билеты, Маша. Дед обещал помочь первое время деньгами. Забирай документы из университета, только тихо, без шумихи и отвальных.

— В мыслях не было.

— Собирай вещи. Практичные, теплые, как для турпохода. Ты не передумала? — Его голос был спокойным, но каким-то собранным, отстраненным.

— Саш, что-то не так? У тебя голос не такой.

— Эта встреча настораживает. У нас все оговорено. Причины ехать как будто и нет. Не нужно было затягивать с отъездом, Машенька. Будь осторожна там.

— Не езди, — запаниковала я, — если интуиция говорит, что это подозрительно, то отложи поездку. Дедушка сам заберет мои документы. Придумай что-то прямо сейчас, слышишь? Саша, я серьезно. Вещи собрать — не проблема. Почему ты молчишь там, а? Не пугай меня.

— Я уже в вагоне. Отец тоже едет… Я разговариваю с Машей. Сейчас… Машенька, не переживай за меня, пока. Я позвоню.

Он звонил, когда поезд прибыл в Москву и доложил, что их встретили и везут в машине. Потом звонил вечером и сказал, что хорошо поработали и сейчас едут ночевать в дом одного из партнеров. А потом до конца недели, два с половиной дня — тишина. И «абонент недоступен». Дед сказал — не суетиться. В этой ситуации от нас не зависит ничего. Сыну и наследнику не грозит тоже ничего. А что молчит… приедет и расскажет — почему.

Саша приехал ночью. Я спала уже, провалившись в сон, как в яму, после дневной нервотрепки и переживаний. Ему открыла бабушка, а в мою комнату он вошел сам. Я проснулась, еще услышав неясное бормотание в прихожей — нервы были взвинчены до предела. Все дни боялась, что придут и скажут: — Александр Строгов ваш муж? Он попал в аварию, ждем вас на опознание.

И сейчас я сначала бросилась к двери, включив свет, а потом остановилась и на ватных ногах вернулась в постель и сжалась там комочком, со страхом глядя на двери. Сердце билось с немыслимой скоростью, нагоняя давление, в глазах темнело.

Он стал у двери, закрыв ее за собой. Я задохнулась от неожиданности. Слишком резким был переход от страха и отчаянья до этого состояния облегчения и счастья. А сказать и сделать ничего не успела, потому что увидела. Заострившиеся скулы и впалые щеки, темные круги под глазами, искусанные, в ранках и запекшейся крови губы. Шею, испятнанную засосами и с кровавой царапиной, тянущейся с затылка.

Саша сполз по двери, сел и спрятал лицо в руках, плечи затряслись. Мыслей не было, я задохнулась и неожиданно высоким голосом приказала:

— Прекрати немедленно! Рассказывай, — и отвернулась, чтобы не видеть всего этого.

— Предложили прогулку в лесу… Я не ожидал этого. Это природа, инстинкты, в шкуре зверя невозможно бороться, бессмысленно… Когда у волчицы этот период… — он говорил отстраненным, пустым чужим голосом.

— А потом? — прозвучал тоже как будто не мой голос.

— Тоже… Все два дня… Это совсем не любовь. Ни нежности, ни трепета… Отец говорил, что так будет — я не верил. Совсем не контролировать себя — это страшно…

— Ты хочешь, чтобы я поняла, простила? Что ты в таком вот — человеческом состоянии не способен остановиться? — отстраненно уточнила я. Он замотал головой, запрокинул ее, открывая шею.

— Будут дети. Я уже женат. По нашим законам.

— А я? — выдавила я из себя хрипло, отводя снова взгляд.

Саша молчал, опустив лицо и сидя на полу.

— Вы будете жить вместе? В том доме?

— У нее есть и будут любовники.

В мозгу всплыла мысль о том, что если бы случилось со мной, если бы меня тогда изнасиловали… Это же не моя вина. И речь шла бы не о прощении, а о помощи. Это не одно и то же? Или это разные вещи?

— Саша, если это случится снова… Если она позовет… Ты сможешь этому противостоять?

— Не знаю… я… не уверен, — сдавленно ответил он, замявшись.

— Аа… зачем ты тогда пришел? Позвонил бы… — накатило бешенство, и я заорала: — Зачем ты сюда пришел?! Ты видел себя в зеркале? Зачем ты принес мне все это? Уходи! Уходи отсюда на фиг!

— Ты просила… Я честен с тобой. Я люблю тебя. Ты же знаешь — как сильно. Мне сейчас плохо, очень плохо. Будь со мной, Маша. Не прогоняй… Я же пропаду, — прошептал он тихо, глядя на меня с пола с мольбой и жалким ожиданием.

— Нет. Это я пропаду. Я пропаду, провожая тебя к ней по первому ее зову. Ты же говорил — другая раса. Ну, другая, так другая… Мне тяжело видеть тебя. Иди, — монотонно говорила я. Невыносимо хотелось, чтобы он ушел скорее. Сейчас будет истерика, накатывали знакомые ощущения. Внутри скрутило комком, придавило, как камнем в груди, резко заболела челюсть, боль опускалась на горло, я всхлипнула, зажимая руками рот.

Он дернулся ко мне: — Ма-ашенька…

Дверь распахнулась, толкнув его. Бабушка прошла ко мне, протягивая стопочку с лекарством. Я привычно выхлебала, задыхаясь. Она оглянулась на Сашу:

— Уйдите немедленно. Прямо сейчас.

— Я не могу, — прошептал он обреченно.

— Я вышвырну вас. Будьте милосердны, дайте ей передышку.

Сильнейшее успокаивающее, я помнила этот вкус. Я зарылась лицом в бабушкино плечо. Слышала шаги, как он уходит, тяжело ступая. Как хлопнула входная дверь. И отпустила себя… выла противно, как зверь, хрипя и захлебываясь. Текло из носа, заложило его, и я судорожно хватала воздух ртом и снова — вой, переходящий в стон…

Это было почти невыносимо и объяснялось вывертом психики. Такие вещи изучает молодая наука психосоматика. Мозг запоминает состояние во время потрясения. А потом, при очередном стрессе, вспоминает и моделирует прошлое поведение. У всех это бывает по-разному. У меня — тяжелый истерический приступ со стенокардией, удар по сердцу. У мамы слабое сердце, может это наследственность? Мне объясняли, что так может быть… я знала. Лекарство скоро подействует, скоро…

Бабушке досталось в эту ночь. Я не помнила, как уснула, сколько спала. А когда проснулась и вспомнила все, застыла, уткнувшись в подушку лицом. Очевидно, чем-то я выдала то, что уже проснулась. В дверь вошел дед. Сел на краешек кровати. Сказал спокойно:

— У нас десять часов до самолета. Летим в Мурманск. А там подхватит военный борт. Хочешь в Паратунку? Мне по работе нужно быть через неделю в Вилючинске. Так на несколько дней зависнем на водах. Как тебе? Я смотрю — вещи собраны. Бабушка кинет пару платьев, купальник и вперед. Согласна?

— Да. А бабушка?

— Машка, я ничего не сказал маме, ты же знаешь — сердце. Папка твой будет отдуваться на работе и за меня. Там приемка сидит, не подписывают. Думаешь, чего я туда лечу, да еще трое подтянутся прямо на место? Будем согласовывать, дорабатывать, выяснять, где напортачили… А бабушка займется университетом. Решит все. Маму подготовит тихонько. Дорога тяжелая, Маша, — добавил он шепотом, — пожалеем ее, ладно? Не девочка уже.

— Ладно, — прошептала я.

Мы с дедом все успели — покушать, принять душ. Он сказал, что ближайшие сутки — двое будет не помыться. Я перебрала свою одежду, что была приготовлена для побега — в тот санаторий самое то зимой. Несколько платьев тоже пригодятся. Собиралась аккуратно и отстраненно — действовало лекарство.

Глава 12

Дорога была, и правда — тяжелой. Поездка на машине в Пулково, полет до Мурмашей. Оттуда по железке четыреста километров до Оленегорска. Тридцать километров до места, где базируется военный аэродром тяжелой транспортной авиации. Посадка на транспортник, почти пятнадцать часов полета. Потом Петропавловск- Камчатский, от него семьдесят километров на машине до военного санатория в Паратунке. И это еще хорошо, что нам повезло с погодой.

Я пересаживалась из одного вида транспорта в другой. Шла, отвечала, ела, почти все время в полете спала. И все равно времени для того, чтобы думать, было слишком много.

Я и думала, отстраненно и сравнительно спокойно — спасибо лекарству. Оно гасило эмоции, избавляя от них, останавливая на время жизнь. Но и спасало. Я обдумала и проанализировала все — с самого начала. Сейчас я могла мыслить почти трезво и разумно, без щенячьего восторга первой влюбленности, без того, чтобы только любоваться им, гордиться им, превозносить его и удивляться — как это мне так повезло, что он вдруг полюбил меня, именно мелкую и обыкновенную меня, без особых талантов и выдающейся внешности.

Я все обдумала и приняла решение — окончательное и бесповоротное. Нужно только гнать от себя эту тяжелую обиду, перетерпеть то, что пока так сильно болит, гнать эту давящую тоску, делающую все вокруг серым и бесцветным…

Болеть, наверное, будет еще долго. Но это точно не смертельно. Это — раз. Два — не нужно делать больно родным, демонстрируя свою боль. Они и так знают, что мне плохо. Должны также видеть, что я справлюсь с этим. Три — нужно менять свою жизнь. Так, как раньше, уже не будет. Я не хочу видеть его, сталкиваться с ним, обсуждать что-то, решать совместно не хочу и не смогу — слишком больно. Значит — опять бежать, менять место жительства, искать институт…

И я поняла, что тоже не хочу… Я не хочу больше экономики, математики. Не мое. Я тянула это потому, что так нужно, так положено. Все родственники — технари по складу ума, талантливые технари. Еще тогда я понимала, что это не мое и сбежала ото всей этой физики и механики в экономику с финансами. Это давало возможность потом участвовать в работе родных, как-то быть им полезной.

А сейчас я понимала, что это для меня кабала, путь в никуда, как и мой скоропалительный брак. И решила подумать над этим и решить для себя — чего я хочу на самом деле. Взять перерыв, отдохнуть и… прекратить прием лекарства. Я не слабачка, не больная истеричка — справлюсь, куда я денусь, в самом деле-то? И когда дедушка в очередной раз поднес к моему лицу пластиковую мензурку, отвела ее рукой — хватит.

А когда, выйдя из машины, увидела знакомый пейзаж с рыжими сопками, снегом под ними, новенькими корпусами санатория, паром над открытыми зимнему небу источниками… Отдыхающих, прогуливающихся по расчищенным дорожкам территории санатория… Я поняла, что вернулись краски. Мозг стал воспринимать цвета. Я потянулась всем телом и сказала дедушке:

— Я хочу здесь жить.

— Дороговато обойдется, — хмыкнул он, рассчитываясь с таксистом и отказываясь от помощи с ручной кладью.

Мы оформили путевки на неделю, вселились в двухкомнатный «люкс» с письменным столом и сейфом. Успели пообедать, заказали себе на следующий день завтрак, обед и ужин из предлагаемого тройного варианта блюд. Потом окунулись в мой любимый бассейн под открытым небом — с природным дном с круглыми камушками на нем и горячей водой, ключами бьющей из-под ног. Сходили на массаж, поужинали и раненько легли спать. Все же сон в кресле не давал отдыха, спали мы в дороге урывками.

А наутро, после завтрака и встречи с врачом, на прогулке по территории санатория, дедушка решил, что со мной уже можно поговорить.

— Маша, я хочу сказать тебе, что я думаю обо всем том… — Дедушке нелегко было говорить, мне тоже и поэтому я остановила его:

— Я знаю, что ты упрекаешь себя за то, что не остановил меня тогда. Не нужно — я ни о чем не жалею. Дальше — я не вижу своего будущего с ним и… — я вдруг поняла, что еще не давало мне покоя, — мне… очень стыдно за него перед вами. Он оказался слабым, ненадежным… Я не готова тащить на себе его проблемы, в которые он даже не удосужился посвятить меня до свадьбы. И вовлекать в это вас. Такие вещи должен решать сам мужчина, оберегая своих близких. Поэтому предателем себя не считаю, как бы плохо ему ни было без меня. Перспективы, которые он озвучил — быть любовницей при наличии жены и детей, меня не устраивают. Буду строить свою жизнь дальше без него. И искать в будущем сильного мужчину, за которого не будет стыдно и с которым у меня будет настоящая семья.

В конце я уже оставила жесткий тон и спокойно выговаривала слова, а не рубила их.

— Маша… Машенька… исчерпывающе. Но моя вина огромна, я старый и умный, я должен был… но что теперь об этом?

— Да, дедушка. И давай больше не будем об этом говорить, ладно? Если есть вопросы, спрашивай сейчас. Потом — не хочу…

— Придется встретиться с ним, развод предполагает…

— Нет. Развод проведем дистанционно. Я не знаю, как это сделать — посоветуемся с юристами. По доверенности или как еще — что сейчас говорить о том, чего не знаем?

— Ты так любишь его, что боишься передумать, если увидишь?

— Нет, не передумаю. Просто не хочу себя мучить — мне еще очень обидно и больно… Видеть будет тяжело… Да, люблю еще, но разлюблю… когда-нибудь. Бабушка говорила — человек рожден для радости — большой и маленьких. Ему часто не дают радоваться обстоятельства, люди, здоровье, да много чего… Я сейчас хочу дистанцироваться от того, что заведомо помешает мне радоваться жизни, не хочу добровольно продлять эту агонию. Умерла, так умерла, как говориться.

— Не думаю, что он оставит тебя в покое, — дедушка говорил со мной как-то осторожно, не как с больной, а скорее — как с незнакомым человеком. Как будто по минному полю шел.

— Деда, я не вернусь в университет. Забирай бабушку к себе, рассчитайтесь за квартиру… Я не хочу быть экономистом. Но сейчас возьму академку — пока не определюсь. Вот этим я попрошу заняться вас.

— И что дальше?

— Пока не знаю. Мне нужно время. Оставь меня здесь на недельку — две, как уедешь. Здесь хорошо — старички одни сейчас. Спокойно, тихо. Библиотека хорошая. На лыжах похожу, пока у вас там поганая осень… И мне необходимо найти сведения об одной вещи…

— Об оборотнях?

— Нет. Кстати, то, что мы знаем о них… Я тоже не жалею. Знать, что есть что-то такое, другой мир… Но нет, не об этом. Я хочу найти сведения о минералогии Чукотки, о самоцветах, которые добывают… которые там имеются. Узнаю, есть ли какой-то музей здесь или экспозиция в краеведческом музее. Посмотрим.

— А это тебе зачем?

— Тоже пока не знаю. Просто очень хочется, давно хочется. Должны быть и книги об этом. Возможно, придется съездить в Петропавловск-Камчатский. Тут же организуют экскурсии. Но это потом. Сейчас я побуду с тобой. Как ты насчет лыжной базы? Целый день на свежем воздухе, там есть и подъемник, и «ватрушки»…

— Только не сразу. Дай отдохнуть от дороги. Мне не двадцать, Маш. Пожалей деда. И… я согласен со всем, что ты сказала. Возьмем академку, пока определишься. Возможно, потом вернешься обратно, передумаешь. А?

— Не переживай сейчас об этом. Просто дай мне время. Нормально все будет. Чуть не забыла… Скажи, у тебя есть возможность договориться с военными и попросить вертолет, чтобы слетать в одно место?

— Смотря, какое место. Маша, не пугай меня. Это тебе зачем?

— Отроги Петтымельского хребта, верховье реки Кувет. Чукотка. Там закрытый район — золотоносные шахты. Нужно, наверное, какое-то разрешение или пропуск. И проводник.

Дед тяжело вздохнул, глядя на меня.

— Что там такого, Маша? Зачем тебе туда нужно?

— Там с сопок скатываются каменные шары, полые внутри. Раскалываются внизу, и становится видно драгоценные и полудрагоценные камни, выросшие из стенок к центру — кристаллы разного размера и вида. Там много чего, даже сапфиры. Удивительные по красоте и сортам агаты в отвалах шахт, кристаллы горного хрусталя, аметисты, опалы… В лед вросла галька с отпечатками древних водорослей. Я просто помешалась на этом, деда. Это, как мечта… такая волшебная… нереально прекрасная. На Чукотке, как будто, есть военный полигон?

— Не наш, Маша, а ракетчиков. Там полигон — одно название, несколько человек всего отслеживают и наблюдают… Я узнаю, что можно сделать. Если это возможно — слетаем.

— Ты тоже?

— Обижаешь… Это он тебе рассказал?

Ну, что ж… говорить о нем и не плакать… Этому тоже нужно учиться. Говорить, как о ком-то чужом или как если бы все уже прошло и переболело. Я попробую…

— Да, Саша был там. Но я не помню, говорил или нет — в какое время года? Вроде гальку выбивал изо льда. Значит — зима? — Я внимательно смотрела под ноги.

— Не обязательно. Вечная мерзлота… Я узнаю, Маша, обещаю. Но не сейчас — в Вилючинске или дома. Может — через Москву. А если это затянется?

— Ну, это же мечта… Если бы все они сбывались так просто…

Руслан возобновил тренировки после небольшого отпуска, который предоставили спортсменам после ответственных соревнований. И в первый же день, поговорив с Филиппом, уточнив время и режим тренировок, поспешил к университету, подгадав к окончанию третьей пары. Посидел на лавочке, ожидая, когда выйдет Маша — не дождался. Решил, что у нее сегодня четыре пары. Сидел еще два часа, ждал. Когда совсем вышло время, пошел в читальный зал университетской библиотеки. Многие студенты готовились к занятиям там. И увидел ту бледную и бесцветную девушку — подругу Маши. Она сидела за столом одна и что-то писала, заглядывая изредка в книгу.

Постоял, решаясь и обдумывая, что ему делать. Он не собирался показываться на глаза Маше. Хотел просто взглянуть на нее издалека, потому что страшно соскучился. А теперь решился и подошел к ее подруге, сел за тот же стол напротив нее. Она подняла голову и молча смотрела на него. Он тихо сказал:

— Здравствуй…те.

— Здравствуйте, коли не шутите, Руслан э-э-э…

— Анатольевич. А вы?

— Инга. Очень приятно. Чем обязана вашему вниманию?

— Инга, я хотел увидеть Машу. Долго ждал снаружи. У нее все нормально?

Инга задумалась, не отвечая, глядя на него с сомнением. Руслан повторил:

— Просто издали хотел увидеть. Я не стану надоедать.

— Ее нет на учебе уже неделю. Ничего не сказала, просто не пришла в один из дней. Я ходила в деканат… Говорят, что ее бабушка приходила и оформила ей академку. На той квартире, где они жили, никого нет. Женя проверяла. Я не знаю, Руслан, все ли у нее нормально… Вряд ли.

Руслан тихонько выплывал из привычного в последнее время состояния тихой грусти и сожаления… О Маше старался думать отстраненно, не углубляясь больше в воспоминания о нескольких коротких разговорах и паре объятий.

На юбилее дяди он не собирался подходить к ней, тем более — приглашать на танец и навязчиво признаваться в любви. А зашел в танцевальный зал, и в глаза сразу бросилось ее алое платье. И оторвать глаза от нее уже было невозможно. Он шел к ней и раздевал глазами, вспоминая то, что увидел на видео. Как раздевал наутро после просмотра, заметив ее в спортзале, и потом — в коридорах университета. Он потому и сомневался долго и не понимал того, что с ним творится. Думал, что это просто нереализованное желание не дает ему покоя. Никого и никогда он не хотел так, как эту, обыкновенную на первый взгляд, девочку.

Потом понял, что, кроме этого, чувствует уважение к ее смелости и даже некоторой бесшабашной наглости. Что боится за нее страшно после ее такого неожиданного замужества. И так же страшно ревнует, просто до боли душевной, до желания сделать что-то с собой, наказать как-то за то, что упустил, что отложил отношения с ней на потом… идиот. И хотел увидеть, что она в порядке и плохо только ему, так плохо от осознания своей ошибки, от невозможности что-то изменить, повернуть время назад.

А сейчас его во многом надуманные опасения воплощались в жизнь. Он боялся многого, и сейчас сердце падало куда-то — накаркал. Сжав в кулаки немеющие пальцы, выдохнул:

— Инга… Я узнаю… и сообщу тебе. Дай свой номер.

Она изучающее посмотрела на него, потом отметила:

— Хорошо же тебя приложило. Такое впечатление, что передо мной совсем другой человек.

— Да, знаешь ли… переосмысление ценностей и смысла…всего, — невесело усмехнулся Руслан, — держи перезвон. Если в свою очередь что узнаешь, буду очень благодарен за звонок.

У Инги запел мобильный, она сохранила номер.

— Хорошо. Ее ищет и Женька, сильно переживает. Так что, если что узнаешь — звони.

Через два дня Руслан стоял у КПП огромного производственного предприятия в Питере. Позвонил секретарю директора через коммутатор и узнал, что тот отсутствует на данный момент в городе. Тогда он назвался и хотел сказать, что у него важный разговор… но женщина резко ответила:

— Господин Строгов, я прошу вас оставить в покое мою дочь. В ближайшем будущем наш адвокат свяжется с вами по поводу бракоразводного процесса, в котором вы заинтересованы в первую очередь. Личных контактов не будет. Не предпринимайте больше попыток найти Машу, сколько можно говорить об этом?

— Постойте, не кладите трубку. Я не… — частые гудки задолбили в ухо. Руслан поблагодарил человека на проходной и вышел на улицу. Кажется, он знал, куда идти и с кем разговаривать.

Он немного успокоился. Маша точно жива и, скорее всего, здорова, просто у нее неприятности и в этих неприятностях виноват Сашка. Эгоистичная сволочь, посмевшая обидеть ее так, что дело дошло до развода.

Он распахнул куртку на груди, потому что от злости бросило в жар. Да так и шел по улице, не обращая внимания на лужи и ветер с залива, треплющий волосы. Не обращая внимания на заинтересованные женские взгляды, на зазывный смех проходящей навстречу группки студенток. Шел и думал, что придет сейчас и убьет на фиг эту собаку.

Сашку он застал на производстве. Тот сидел за письменным столом в отдельной комнате и работал с бумагами. Поднял голову, и молча смотрел на подходящего к нему брата.

Руслан закрыл дверь за собой на замок, подошел вплотную к столу и уперся в него руками.

— Что ты наделал? Говори. Где Маша, что с ней?

Сашка смотрел на него и не говорил ничего. Руслан увидел, как он изменился со времени отцовского юбилея. Сильно похудел, осунулся, черты лица заострились, глаза больные, воспаленные. В них вспыхнул злой огонек, погас. Потом сказал тихо и намеренно спокойно:

— То же, что и ты — переспал с другой.

Руслан опять задохнулся от ярости:

— У меня не было ее! Чего тебе не хватало?! Зачем ты тогда, если не любил? Ты забрал ее у меня, зачем? Отвечай, собака блохастая!

И получил удар в лицо, откинувший его назад. Покрутил ошарашено головой и кинулся в прыжке через стол, перемахнув его ласточкой. Сбил с кресла на пол Сашку и упал на него, молотя кулаками по всему, до чего смог достать. А дальше они дрались, круша мебель, технику, разбивая в кровь кулаки и физиономии. Дрались, не чувствуя боли, а только необходимость, непреодолимую потребность в этой драке, в наказании то ли противника, то ли себя.

Когда выдохлись, ослепли от заливавшей глаза крови и боли в травмированных мышцах, остановились, переводя дух, кто где был в этот момент — сидя на полу и полулежа. Тяжело дышали, глядя друг на друга с ненавистью, пытаясь вытереть кровь с лица, поправить одежду.

— Говори, урод, где она сейчас, — прохрипел Руслан.

— Я сам хотел бы знать, — сплюнул кровь на пол Сашка, — тебе не скажу, даже если узнаю. Кинешься очаровывать, врать, соблазнять своей физиономией, достижениями?

— Ревнуешь, урод, боишься? Чего тебе не хватало, придурок, что тебя повело налево сразу после свадьбы? Я не собираюсь врать ей, с чего ты взял? О чем врать? Что ты мелешь, идиот?

— О том, что ты другой. Что верный до чертиков и с тех пор, как влюбился в нее, не был ни с кем.

— Да она чужая жена! Ты о чем вообще? Мне нужно знать, что с ней все в порядке. И все! — Руслан тяжело поднялся с пола, подергал стул, пробуя его на прочность, сел. — Ты думаешь, ей сейчас до этого? Ты можешь сказать, что произошло? Зачем тебе тогда нужна была эта женитьба, если тянет на других?

— Я не собираюсь отчитываться перед тобой…

Руслан подхватился со стула и достал в ответ отшатнувшегося Сашку кулаком в скулу. Опять оба покатились по полу, уже без сил молотя друг друга. Отвалились, замерли, лежа на полу и пытаясь восстановить дыхание.

— Ты отчитаешься, гад. Потому, что она для меня много значит, а ты ее обидел. И поэтому мне нужно знать, что вообще происходит и что ей грозит с этими вашими собачьими заморочками. Я не отстану, я поселюсь здесь, я из тебя…

— Хорошо… Ладно… — устало совсем лег на пол Сашка и с горечью заговорил, глядя в потолок.

Глава 13

— Нас с отцом неожиданно вызвали в Москву поставщики драгметаллов. Что-то там с договором, всплыли, мол, какие-то сложности. Это он мне так говорил…

В Москве он позвонил кому-то и сказал мне, что встреча переносится на завтра. А сейчас поедем по другим делам. Мы, и правда, много чего решили в тот день. Устали порядком… Ночевать поехали в пригород, далековато ехали. Там нас встретили наши… мне незнакомые. Поели, выпили. Потом нам предложили прогуляться в лесу в том облике. Отец отказался, а мы втроем разделись и обернулись. Лес там сразу за забором и забор совсем низкий — перемахнули и понеслись…

Я сразу оторвался от них, никого рядом не хотелось. Свобода такая вселенская, эйфория небывалая… усталость ушла, запахи осени в ноздри особенно ярко— лист прелый, желуди, грибы, хвоя, земля мокрая… А потом вдруг, как удар — запах самки… Я только слышал, не верил отцу. Когда период овуляции, когда она готова зачать щенков, этот запах сносит крышу, там одни инстинкты — нет мыслей и разум в отключке. Взял ее волком, потом обратились оба под утро, когда устали гонять по лесу и тогда появились новые силы. И новые впечатления — обнаженное женское тело под тобой. Очень опытное и развратное тело, требовательное. И не остановиться, просто невозможно — потребность такая… И понимание, что все уже произошло, и желание наказать поэтому и отомстить… Думал — загрызу… Она выглядела потом не лучше, чем я. И себе мстил, понимая, что это — все. Что случилось уже все и что это значит — дети, однозначно… Как правило — двое. Замолчать, утаить не получится.

Когда прошла горячка, нас окрутили по-быстрому. Я не сопротивлялся, теперь это было… сам виноват. Только оговорил условия — больше никакой близости, никогда. Детей я им дал, а больше не хотел ничего и никогда. Раздельное проживание, само собой.

И как дурак, помчался к Маше. Машину забрал у них. Зачем я тогда? — Сашка застонал, схватившись за голову, — почему не подумал, не взглянул в зеркало хотя бы? Зачем вывалил тогда на нее все это? Мне плохо было, до смерти плохо. А возле нее всегда хорошо, вот и несся, как к спасению, не думая, а как будет ей — узнать, увидеть это. И потом, когда она спросила, смогу ли я отказаться от той суки, если позовет… я не знал. Если опять это… я помнил эту горячку, эту невозможность сопротивляться. И сказал честно — не знаю. Она до свадьбы просила о честности, вот я и сказал честно. А потом не смог ответить на ее вопрос — а кто она теперь для меня, если женой по нашим законам стала другая? Государственная регистрация для нас мало значит, я говорил ей об этом. Я был двоеженцем на тот момент и сам толком не понимал, как ответить на ее вопрос.

А подумать, сообразить что делаю, говорю, как это выглядит, времени не было — только отчаянье, паника, страх внутри, отключающий мозг. Душой к ней тянулся, грызть себя готов был, только бы простила. Просто в ногах у нее полежать на полу, только бы рядом. Не в состоянии был грамотно подобрать слова, оправдаться как-то, объяснить внятно, хотя бы, как тебе сейчас. А мог бы, наверное…Я сейчас думаю — что-то добавили в спиртное тогда. Или в еду… Что-то возбуждающее или наркотик какой — помню все урывками, как в тумане, дорогу плохо помню обратно… А просил только не оставлять меня, не прогонять — сдохну ведь… тряпка…

— Да ничего себе — вполне живой, как будто, — проворчал Руслан.

— Видимость… жизни. Я не могу ничему радоваться, ничего делать, спать, жрать, не могу работать… Не могу ничего! После того колье, серег и браслета для Маши не могу ничего, вообще… Только бумажки перебираю, чтобы гнать из головы мысли о том, что случилось. Она же просила не ехать… Я чувствовал что-то такое. Она просила… Рус, как мне выжить, как не издохнуть теперь? Ей стало плохо тогда, а мне не дали даже обнять, пожалеть, успокоить… О чем я вообще? Ты думаешь, что наказал меня сейчас, набив морду?! Да я буду благодарен тебе, если вообще убьешь на хрен! Тебе не понять, что я чувствую…

Он сел, пощупал бок, поморщился. А Руслан ответил, усмехаясь понимающе:

— Да почему нет? Я тоже мог остановиться вовремя и потом честно смотреть ей в глаза. А я, как и ты… подумал, раз уж все случилось — она знает, так какой смысл рисковать, отказываться от лишнего шанса на победу? Все равно же уже весь в говне в ее глазах… Надоело мне все это… Смертельно просто. Не вижу впереди ничего. Кураж ушел… Победа не манит… А с таким настроением в большом спорте не фиг делать.

Повернулся и посмотрел в глаза Сашке.

— Я сказал ей, когда танцевали, что люблю. И что прощения прошу, и хочу с ней быть.

— Догадался… Она изо всех сил спасала меня от этого, зубы заговаривала, чтобы не расстраивался… Она любила МЕНЯ! — отчаянно выкрикнул он в лицо Руслану. Как мальчишка, доказывая что-то.

— Ну, если тебе от этого сейчас легче… Кровь и мочу сдай срочно… может, остались еще следы отравы. О чем только думал до этого, придурок? — встал тот и вышел из комнаты, чувствуя себя старше брата как минимум вдвое.

Оба понимали, что с Машей все закончилось и с этим придется как-то жить.

Дед уехал работать, а я осталась. И лечила в санатории нервную систему — термальные источники, жемчужная ножная ванна, массаж воротниковой зоны, озокерит для нежности кожи кистей и стоп. Вкусная еда, прогулки на лыжах и пешком…Ни с кем особо не общалась — не хотелось говорить. За столиком в бело-голубой столовой со мной сидела пожилая женщина — военный пенсионер. Мы перебрасывались несколькими словами и она поспешно ела — набрала много процедур, нужно было везде успеть.

В конце недели я даже съездила в местную столицу, узнав, где могу посмотреть камчатские и чукотские самоцветы — в Геологический музей на улице Беринга. Там имелось три зала — полезные ископаемые, продукты извержения вулкана и, собственно, в первом зале то, что интересовало меня больше всего — минералы, полудрагоценные и поделочные камни. Много, очень много камней… Почти все то, о чем рассказывал Саша. Проторчав в первом зале полдня, рассматривая красивые, необычные и редкие камни, я поняла еще и то, что здешним служащим нужно прижизненно поставить памятник на территории. Учитывая то, что посещение музея было бесплатным, и соответственно предполагая невысокую зарплату экскурсовода, я не ожидала такого внимательного и приветливого отношения, такой готовности помочь.

Добираясь до санатория на автобусе, пыталась понять — помогло ли мне то, что я увидела? Однозначно! Я увидела своими глазами, что все это существует. Мне многое рассказали о самоцветах. Например, о том, что сказочно красивые агаты в витрине не все являются ювелирными — в них есть почти невидимые множественные трещинки, что делает их непригодными для работы. Что узоры в камне — следствие веками просачивающихся в эти трещины других минералов, выдавливаемых из глубины земли.

Еще я узнала, что тот хребет не Петтымельский, а Паляваанский. Петтимельским его называют местные жители по названию реки. Что половодье наступает здесь в конце мая и длится тридцать — пятьдесят дней. Потому, что вместе с ним идет похолодание, а толщина льда на реках — один-два метра. Очень быстрое течение не дает полностью замерзнуть порожистым потокам, вода все перехлестывает через ледяной панцирь, образуя толстенные бугристые наледи… Услышав про наледи, я вспомнила, почему название реки — Кувет, показалось мне знакомым. Я встречала его в рассказе Ивана Ефремова, но там была Кувета и располагалась она в Якутии. Но рассказ был фантастическим, так что…

Местная чукотская природа — тундры, само собой, но есть и небольшие леса — островками у рек. В них растет чозения — такая реликтовая ива, тополь, береза, ольховник. В середине течения реки Кувет, действительно есть золотоносные рассыпные месторождения. И если уже там есть самоцветы, то так ли далеко вверх по течению находятся те сопки?

Пока ехала, сообразила, что мне нужен компьютер и вечером сообщила об этом деду. Небольшой ноутбук — это не так дорого. А мне он нужен.

Казалось бы — что-то увидела, что-то узнала. Но чувство было такое, что я сейчас не знаю еще больше, чем не знала до этого. Я краешком зацепила такой огромный пласт манящих и зовущих знаний… И понимала, что даже если бы сообразила с чего начать — мне одной не осилить всего и даже не получить представления о реальном положении дел с самоцветами. И зачем мне это — я тоже пока не знала.

Во вторник на следующей неделе, проходя на обед мимо поста медсестры в холле корпуса, я получила сообщение, что в номере 15 меня ждет посылка. Сходив на обед, на обратном пути постучала в указанный номер. Стукнула и сразу вошла, в нетерпении не дождавшись разрешения. И замерла…

На кровати лежал молодой мужчина. Его голые по колено ноги были приподняты на спинку в ногах кровати. Чтобы спинка не давила, на ней был сооружен валик из одеяла. Мой взгляд сразу же непроизвольно упал на эти голые ноги и я увидела, что икр нет… На месте икроножных мышц был рваный, искореженный слой свежих рубцов, впадин, лоснящейся молодой кожи. Ноги ниже колен были неестественно тонкими, как палки.

Мужчина дернулся, сделал попытку снять ноги со спинки, рука предприняла попытку накинуть простынь на них и замерла. Он с досадой отвернулся и глухо спросил:

— Вы за посылкой?

А я от неожиданности выдала, совершенно не думая, что говорю и почему-то сразу на «ты»: — Во тебя приложило… Где ты так вляпался?

И сразу же дико пожалела об этом. Это было не просто бестактно, а и немилосердно. А, с другой стороны… он мужик. И что его жалеть? Они не любят, когда их жалеют… а проблемы всегда нужно обсуждать и нельзя замалчивать.

— Что, военная тайна? Как тебя зовут?

Мужчина изумленно смотрел на меня, перестав отворачиваться.

— Не хочешь общаться? Надоедать не буду. Да, я за посылкой. Где она?

Он повернулся на бок, сняв руками ноги со спинки, и улегся удобнее, рассматривая меня. А я в ответ — его. Лет двадцать восемь. Нормальный молодой мужик, плечи широкие, голубоглазый, волосы короткие темно-рыжие, скорее даже бронзовые, открытое, приятное лицо… Очень привлекательное лицо, жесткое, с резкими чертами, внимательным взглядом, умным и серьезным. Очень красивый рот, на удивление красивый для мужчины — четко очерченный, твердый, с жесткими, плотно сжатыми губами. И очень знакомый загар — офицерский. Само лицо бронзовое, а лоб светлый, не загоревший под козырьком фуражки. Перевела глаза на кисти рук — тоже загорелые и крупные, с длинными пальцами, сильные такие руки… Я понимающе хмыкнула:

— Вопиющее нарушение техники безопасности. Кто у вас там по ней? А инструктаж был? Под роспись?

Он усмехнулся: — Я сам себе по технике безопасности.

— Ого! Тогда у вас двойные неприятности, — вежливо посочувствовала я, — так где моя посылочка?

— А мы уже на «вы»?

— Ну, до панибратства вы не снизошли, так что… Прошу прощения, понесло что-то, товарищ капитан…?

— Третьего ранга. Давай лучше на «ты». Меня зовут Евгений, можно — Женя.

— Маша. — Я присела на стул у кровати, не спросив разрешения. Не стала старательно отводить взгляд от ног, кивнула на них:

— Так что случилось?

— Трос проехался.

— Повезло, — меня передернуло, когда я представила, что мог сделать металлический корабельный трос с шеей или позвоночником. Женя кивнул, улыбнувшись своими невероятными губами:

— Действительно — повезло. Уже сам об этом думал.

— Каков прогноз? — Меня и правда почему-то волновал этот вопрос. И это было просто человеческим сочувствием, а не женской жалостью. Именно это он и увидел, наверное, на моем лице, потому что ответил:

— Жить буду, размножаться тоже, ходить — под вопросом. Но шансы есть, при условии, что буду правильно себя вести. На протезах и то ходят.

Ну да, работы по крышу, но этот справится.

— Не сомневаюсь в тебе. А сейчас как ты передвигаешься? Костыли?

— Пока нет. Еще заживает. Коляска.

— Если ты здесь без сопровождающих — скажи, когда захочешь прогуляться. Могу составить компанию. Я тут еще неделю или две буду. Давай посылочку, Женя, я жду интернет.

Он уже безо всякого раздражения и смущения, совершенно по-деловому, поинтересовался:

— Насколько я понял, там новый ноут. Нужно ставить программу, защиту. Справишься?

Об этом я почему-то тогда тупо не подумала и сейчас резко погрустнела. Подошла и подняла на стол коробку, на которую он указал. Поглазела на нее уже совсем без энтузиазма — ехать в город, узнавать, искать, сдавать, возвращаться, ждать, ехать получать… Смысл?

— Не подумала, — получилось устало и даже не грустно — горько.

Женя удивленно и внимательно посмотрел на меня. Ответный взгляд был несчастным, я отвела глаза, вставая.

— Ну, ладно. Пойду я. Спасибо за доставку.

Потом вспомнила: — А ты обедал? Только что обед был. Офигенные пельмени, между прочим. Из оленины, домашние.

— Да, ко мне диетсестра приходила. Будет носить.

— Веселее кушать в столовой, — менторским тоном указала ему я, — там от любителей покушать невольно заражаешься хорошим аппетитом. Красивый интерьер, легкая музыка, запахи… негромкий шум разговоров, общение… Дорога туда и обратно, опять же. Ты же на первом этаже живешь, на коляске прокатить — вообще не проблема.

Хотя… куда я лезу? Диетсестра молоденькая, больной симпатичный, общение, взаимопонимание, результат…

Я кашлянула смущенно, подхватила коробку. Женя засмеялся. Я удивленно оглянулась. Совсем другое лицо у человека стало. Чертики в глазах… Решил, что я навязываюсь, ищу его внимания? Это хорошо, зато калекой себя не чувствует. За этого пациента я спокойна. Пошла к двери, прощально взмахнув рукой.

— Маша, оставь его здесь. Я к утру все установлю. Только пиратское.

— Да хоть разбойничье. Буду благодарна. Но ночью работать не нужно — срочности никакой. Все, через десять минут массаж. До завтра, Жень.

Оставив коробку на столе, хотела уже уйти. Но он остановил меня.

— Мне нужна будет помощь. До розетки не дотянуться самому, подать кое-что, мелочь вроде…

— Хорошо, после ужина, ладно?

— Ладно. Я сегодня решу вопрос со столовой, если ты не против возить меня.

— Я предложила сама.

Уже выходила, когда он спросил меня:

— Маш, ты предложила потому, что жалеешь меня?

Я прислушалась к себе и честно ответила: — Завидую.

Глава 14

Я не врала ни капельки, честно думая, что физическая травма переживалась бы легче. Сейчас же все мои незажившие шрамы и рубцы были на душе или сердце. Или в мозгу. Болело везде. И кровоточило. Я проплакала весь тот день, когда уехал дед. Можно было не сдерживаться… Вот я и не сдерживалась.

Вспоминала Сашу, моего Сашу, а не того, испятнанного чужими поцелуями, чужого уже. Мой Саша любил меня больше жизни, не мог насмотреться на обыкновенную меня, налюбоваться. Оторваться сутками не мог от меня, отойти. Вспоминала, как прикасался ко мне — осторожно, нежно, ласково, а потом жадно, вжимая в себя, выпивая поцелуями до донышка, доводя до изнеможения, до счастливой, блаженной усталости, почти беспамятства… Не мог же он так притворяться, что же изменилось, почему? А каким он был с ней? И какая она, если двое суток… Руслан говорил, что красивая…

На следующее утро вышла в столовую опухшая, напялив солнцезащитные очки. Моя соседка ни о чем не спросила, я была ей благодарна за это. Потом уже плакала каждую ночь, специально вспоминая наши дни и ночи в подробностях. Нужно выплакать все это. Наверное, если думать о чем-то часто — скоро думать об этом станет привычно и не так больно. Наверное…

Мой личный сексуальный маньяк, моя приставучая жадина… Где-то там — в лесу, строили нам хороший дом. Где-то там мы должны были жить вместе. Не только по выходным, а каждый день. Вместе работать, готовить еду, гулять, спать, любить друг друга до потери сил, спорить о том, какое имя лучше для дочки… для сына… Растить их. Уходило из души, оставалось в прошлом что-то такое большое, чистое, светлое… Вытесняя, вырывая с кровью все это, там прочно обосновалась тяжкая обида, разочарование…

На ночь застилала подушку полотенцем. Утром отстирывала от слез и соплей, потом сушила на батарее. И думала, что может так и лучше — что это случилось сейчас, а не когда бы они появились — дети. Тогда мы плакали бы втроем… Днем было немного легче, днем я отвлекалась, но это состояние, ощущение, что что-то давит, пригибает меня к земле, не проходило.

После ужина зашла в пятнадцатый номер. Предварительно постучала, и мне пришлось подождать несколько длинных многозначительных секунд. Диетсестра собирала поднос и даже не повернулась ко мне. Я извинилась и сказала, что зайду позже. Было неловко. Выходя, не реагировала на слова Жени о том, что он уже поел. Это хорошо, что поел. Теперь очередь десерта. Да и нет у меня никакой срочности.

Уже когда стало совсем темно, собралась прогуляться. На улице хорошо, тихо, дорожки освещены, расчищены. Воздух свежий, чистый, немного влажный. Долго прохаживалась, думала. И решила, что со столовой идея хорошая, но воплощать ее будет диетсестра. Хорошенькая девушка, моего где-то возраста. Может, у них получится что-то серьезное.

На завтрак подошла на полчаса раньше и попросила ее возить мужчину из пятнадцатого в столовую, а то я наобещала, а получается — не успеваю никуда. Когда она привезла Женю на новеньком сверкающем кресле и подкатила к столу в конце прохода, я улыбнулась ему и помахала рукой. Он кивнул и отвернулся к еде.

В административном корпусе узнала, что запустить компьютер сможет какой-то Витя из поселка. Если я хочу, то его позовут. Пообещала подумать. За полчаса до обеда зашла поговорить с Женей об установке. Номер был открыт, и в нем никого не было. В душевой шумела вода. Забрала посылку и, оставив записку, ушла.

На следующее утро уже забивала данные в поисковик. И почти целый день, максимально увеличивая каждый снимок, рассматривала сумасшедшей красоты агаты. Это была какая-то ненормальная игра цвета — болотно-зеленые, алые, прозрачно-черные, оранжевые, желтые… И все это не ровного, однородного цвета, а узорное, с переходами и вкраплениями, цветными пятнами и волнистыми полосами. Я поняла, что представляет собой моховой агат — дымчатый полупрозрачный камень со, словно бы проросшими внутри ниточками мохнатых водорослей или веточками мха. И муаровые переливы заключившего их в себя камня — голубовато-серые, зеленоватые, почти черные местами.

Млея от восторга, любовалась пейзажными агатами. Рассматривала, очевидно, один из самых известных и популярных — «Рассвет на озере». Высматривала сюжеты в других, показанных кроме него. Специально не заглядывала узнать название сюжета. Хотелось сравнить с моими ассоциациями и впечатлениями. Угадать, что изобразила природа в камне, было не сложно.

Закончив с агатами, с замиранием сердца рассматривала мутно-зеленоватый оникс, параллельно-полосчатый халцедон, желтый прозрачный цитрин, благородный дымчатый кварц, черный морион — разновидность берилла. И это малая часть. Даже от Саши я слышала больше названий.

Я пропала, совсем пропала. Я влюбилась во всю эту красоту окончательно и бесповоротно. Попала под очарование самоцветов, поняла, кажется, в чем оно — ни один не повторялся и каждый был красив. Повторялись только идеально чистые, прозрачные и совсем без посторонних вкраплений кристаллы. Да и те разнились оттенками, размером. Но я запала на агаты, опалы, халцедоны, яшмы. О, яшмы были отдельной историей! Как-то нежнее, мягче по цвету, чем яркие, броские агаты.

Меня распирало от восторга, и я плакала от бессилия. Ну и что, что мне нравится, больше — я влюбилась во все это? Даже если пойти учиться на геолога, это годы учебы и куча ненужных мне знаний, отнимающих время. И кто мне даст потом заниматься только самоцветами? Будет работа, будут конкретные задания от работодателя. И это годы…

Я не пошла на обед… Я искала аквамарины… Узнала, что нет их здесь, зато они водятся в Забайкалье и на Урале. Смотрела разновидности, читала о происхождении и природе именно этих кристаллов. Очень хрупкий и капризный камень, легкий в обработке. Сказочно красивый! И его цвет бывал разным — от прозрачного голубого до разной интенсивности бирюзового — голубовато-зеленого.

Мой, подаренный Сашей, оказался из самых ценных — чистой воды голубой, без природных включений и его размер… Я постаралась выяснить приблизительную цену и офигела… Речь шла о тысячах долларов. И он стоял перед глазами — тот кулон. Пусть и делался в свое время не для меня, очень дорогой мне — мягкие резные завитки высокопробного серебра по краю кристалла, спаянные с цепочкой.

Опять пришли воспоминания, опять я плакала, и болело, болело что-то внутри, давило страшной обидой, не желая привыкать и забываться. На ужин тоже не пошла — не хотелось, я обессилела от слез. Нужно было пытаться как-то отвлечься, и я снова думала о самоцветах — это помогало.

Смысла в этой своей одержимости я не видела. Они были недосягаемы. И даже если я попаду туда, на ту сопку и мне помогут вынести оттуда что-то… Ну, буду любоваться, держать в руках иногда. Это про кристаллы. А яшмы, агаты… они раскрываются при обработке, когда их распилят, выявят оригинальный рисунок.

Перспективы не просматривалось никакой, а с ней и радости. Радость упорно обходила меня стороной даже здесь, в этом. Я смотрела глазами грустной лани на скопление мелких картинок на экране и тонула в безнадеге. Все-таки нужно было пойти поужинать, но глаза у несчастной лани были опухшими, воспаленными, нос отечным…

Я просто легла спать. И мне снился тот кулон. Только сейчас из-под серебряных завитков верхней части на прозрачную голубизну кристалла сползала тяжелая серебряная слеза. Тонкий след от нее оставался по маршруту следования. А слеза так и застыла, не дойдя до края кулона.

Результат голодовки не заставил себя долго ждать — утром голова кружилась и дико тошнило. Думаю, что если бы было чем, то и рвало бы. На завтрак пошла и мне было все равно, как выглядит моя слегка опухшая и помятая физиономия. Даже очки не стала одевать. Мне было плевать. На все и всех.

Не глядя по сторонам, с жадностью поела. Постояла в очереди за кофе у кофемашины, а вдохнув запах молотых зерен, чуть не опозорилась… Просто повернулась и ушла на свежий воздух. Села на лавочку возле водного корпуса, борясь с тошнотой, и зареклась голодать. Пора было идти принимать горячую ванну. А я чувствовала себя разбитой старухой, и мне не хотелось ничего.

В источнике мне опять стало плохо, в животе нарастала резкая боль и тошнота вернулась. Я уцепилась за поручни и застонала, скорчившись. А женщина рядом закричала:

— Кровь! У нее кровь! Врача сюда скорее!

И держала меня на плаву, пока не прибежали и не подняли из воды и не унесли в кабинет. Врач кричала на меня, потом вдруг заплакала. Я даже открыла глаза — посмотреть на это чудо. Она действительно — страшно расстроилась из-за меня. И до меня дошли ее слова:

— Как беременна?

— Святым духом! Непорочное зачатие, блин! Как все! Но скоро уже не будешь. Ну как же так, а? Ведь вас же спрашивали…

Глубокий мужской голос прогудел почти у меня над ухом:

— Отойдите, доктор. Прекратите истерику.

По полу проскрежетал стул, скрипнул под тяжестью тела. На мой живот легли большие руки, накрыв его весь. Резкая боль, заставлявшая непрерывно стонать, уходила. Мужчина удивленно отметил:

— Ого! Мохнатый… Ты слышишь меня?

— Слышу.

— У тебя дитя от оборотня, ты знаешь об этом?

Я со страхом взглянула на врачиху. Она смотрела в окно.

— Она не слышит. Ты поняла вопрос? Этот пацан нужен тебе? Или пусть все идет, как шло? Ты специально провоцировала выкидыш, принимая горячие ванны в начале срока?

— Я не знала. Меня не спросили. Нет… что-то давали читать, мне было не до этого. Это я виновата… Если бы я только знала… Нужен, конечно, нужен, — задыхаясь от радости и страшного беспокойства, заторопилась я, — просто столько навалилось всего сразу, я не отслеживала… и думала, что тошнит от голода…

— Щенков нужно кормить. Они очень выносливы, но поесть любят… Подумай, что ты будешь делать с волчонком? Как это случилось, почему ты знаешь о них? Ты человек.

Я была уже в состоянии внимательно рассмотреть его и выдала в ответ:

— А вы — леший.

Я отлично помнила, как описывал их Саша — высокие, крупные, с яркими зелеными глазами и черными волосами, имеющими диковинный зеленоватый оттенок. Коротко не стригутся, одеваются только в одежду из натуральных материалов. На меня смотрел именно такой экземпляр. Смотрел внимательно, осмысливая, раздумывая, делая какие-то свои выводы. Правильные, в общем-то, выводы:

— Ты Санина жена? Александра Строгова?

— Уже нет, — спокойно ответила я, — у него теперь своя жена есть и дети будут. А я так… не пойми что.

Голос все-таки дрогнул. Мужчина снова молчал и думал, все так же держа руки на моем животе. Потом спросил:

— С кем ты здесь?

— Дедушка сейчас по работе у военных, в Вилючинске… Вы спасете его?

— Да. Но лучше бы у меня. Тогда целиком и полностью исключил бы неприятные моменты до самого рождения. Так что ты будешь делать с волчонком, Маша?

— Любить буду, — буркнула я. На глупые вопросы не хотелось отвечать.

— Ты понимаешь, что таких совпадений не бывает? И что я здесь не просто так оказался? Или ты…

— А как вы тут оказались?

— Да проехал почти две тысячи километров… Брат служил командиром на СКРе. Травму получил, выхватил кого-то из-под оборвавшегося груза. Так то страшного ничего, но он очень море любит…я ждал когда раны закроются и можно будет перевозить. Сейчас нужно поднимать на ноги парня. Вот приехал за ним. А тут ты… вот я и думаю… Дом ваш готов… — он говорил спокойно, неспешно, прерываясь на обдумывание, такая речь успокаивала. Но дом…

Из моих глаз привычно побежали слезы. Их вытерли шершавой рукой, погладили по голове. Леший тяжело вздохнул. Обратился к врачу: — Что вы так расстроились? Все в порядке. Нет никакой беременности — женские дела просто. Вода в источнике в течении суток обновляется семь раз сама собой, если мне не изменяет память.

— Восемь, — ответила врач.

— Ну, и что ж такого? Не яд же? Подумаешь… Я отнесу ее в номер. Пусть полежит там.

В номере мы продолжим разговор… Понятно было, что придется обо всем рассказывать. Но не было сил ни говорить об этом, ни плакать больше. Нужно было осмыслить последствия того, что я сейчас узнала. Так-то ничего страшного — я же от мужа ребенка жду. А с другой стороны — сложности, много сложностей. Но даже думать сейчас было лень. Хотелось спать, как будто меня кто-то отпустил на отдых и все самое страшное уже позади. Оставалась тревога, беспокойство по поводу моей беременности, но тяжесть, давящая на душу, стала легче, терпимее.

Я и проспала почти до вечера у себя в номере. Потом просто лежала, проснувшись, и смотрела — за окном наступили поздние сумерки и редкий снег пролетал мимо ярких фонарей. Свет в номере не включен, но видно, что на стуле у кровати стоит поднос с ужином. И принесли его недавно — теплой едой пахнет, а не застывшей. Я села и плотно покушала в полумраке — картофельное пюре, филе красной рыбы под соусом, свежий огурец. Отдельно — творожная запеканка со сметаной, чай. Съела все, сходила, осторожно встав, в туалет и снова улеглась спать до утра.

А утром страшно запаниковала, вспоминая, что вставала. А если мне нельзя? И в туалет хочется уже, а теперь страшно вставать. А с другой стороны… вчера же обошлось? Села осторожно и тут в дверь стукнули, и вошел тот самый леший. Я сразу выяснила самое важное на этот момент:

— Вставать мне можно?

— Плавненько, осторожненько… можно.

Очередной поднос с едой стоял на стуле. На этот раз молочная пшенная каша, два отварных яйца, хлеб с маслом, сладкая булочка с сыром и чай.

— Ешь. Я пока буду рассказывать.

— Извините, вы не представились, а я не спросила — как вас зовут?

— У нас в семье у всех имена на букву «Е». Самое приличное у Женьки. Есть Егорий и Ерофей, Епифан и Ермолай. Я Елизар.

— Красиво. Зря вы так… все имена приличные, — протянула я, — а как вас называет жена?

— По-разному. Ты ешь, ешь. Сынок голодный у тебя. Я звонил Сашке…

Ложка выпала у меня из руки, заляпав кашей пол. Елизар продолжил:

— Спросил его, как у него дела, сказал, что дом готов. Совсем готов. Он сказал, что дарит его моей семье с самыми лучшими пожеланиями. Я спросил, как дела у Маши. Он ответил, что ты должна быть в порядке, раз у тебя такая заботливая родня. Я спросил, что у вас случилось, почему поменялись планы? Оказалось, что все хорошо, просто он уезжает куда-то за границу. И положил трубку. Вот и весь разговор.

Про сына, Маша, ему все равно потом придется сказать. Одна ты волка не воспитаешь…

И я начала рассказывать, пришлось. Все до последнего слова, которое вспомнить смогла. Что-то это мне напоминало… Он сходил и вымыл ложку, вручил опять мне. Я ела, обдумывая, что сказать дальше, говорила… И сказала в конце, что предатель и просто слабовольный мужчина тоже не воспитает волка, а я того унижения не прощу. Даже если бы и простила, жить с ним в ожидании очередной неизбежной измены и на правах любовницы не буду. Мне ясно обозначили перспективы. И я разлюблю его, уже разлюбливаю… разлюбляю… в общем — процесс пошел. Потому что стыжусь за него перед родными, а это значит… я не могу найти ему оправдания, как ни хочу этого — нет его. И я потом буду искать такого мужа, чтобы, как за каменной стеной за ним, чтобы настоящий. Я даже ухмыльнулась нагло, насколько смогла.

— На этот момент я твои действия одобряю. Скажи, твоя родня знает о том, кто твой муж?

— Был мужем. Знают.

— Мне нужен телефон твоего деда. Хочу поговорить, нужно посоветоваться, порешать вместе. Расскажу тебе все, как приеду. Тебе же проще будет, если новость сообщу ему я.

— Откуда приедете? — насторожилась я.

— Из Вилючинска, понятное дело, — удивился он, — не думаешь же ты, что я такие вещи буду обсуждать по телефону? Только о встрече договорюсь и все. А разговаривать будем с глазу на глаз.

Номер я дала, еду доела и он ушел. Потом заглянул и доложил, что сегодня же выезжает и ждать его нужно завтра к вечеру. И что Женя просил зайти к нему. Я не хотела никуда идти и ни с кем говорить и поэтому покачала головой.

— Ну, как хочешь. Жди тогда. Ешь нормально. Ходи пока тихонько, плавненько, не спеша. Я смотрел там — массаж твой можно, жемчужную ванну можно, озокерит для красоты — тоже можно. Получай удовольствие. Гулять нужно, плакать и истерить нельзя — вредно для ребенка. Все.

Глава 15

Снежок, изредка пролетавший вечером за окнами, постепенно превратился во вьюгу. Усилился ветер, затянуло небо, из окружающего пейзажа исчезли высокие красноватые конусы сопок.

Завтра приезжали дедушка и Елизар. Деду пора было домой, он сильно задержался на Камчатке.

Я четко следовала инструкциям — ела, гуляла, получала удовольствие от процедур. Несколько раз видела диетсестру, прогуливающую на кресле Женю по дорожкам и еще — он питался в столовой. Потом, когда дышала свежим воздухом на ночь, увидела ее выходящей из нашего корпуса уже ночью, через несколько часов после ужина. Как видно, дела у них шли на лад.

Продолжая интересоваться минералогией, я тиранила ноутбук. Узнавала, какие виды обработки самоцветов существуют, какие приспособления есть для этого. Про шлифовальный станок я слышала. Кроме него, куча всего нужна была для обработки камня. Кроме того, с этим нужно было уметь работать. Тот же распил… А еще металл для оправ. Просто ложку для этого не переплавишь. А сама переплавка? Я уже рассматривала все вяло и безразлично, просто, чтобы занять медленно текущее время.

Дедушку встретила, когда шла на ужин. Хотела кинуться к нему и повиснуть, как мартышка, но замерла и осторожно, плавненько подплыла и чмокнула, глядя на него с гордостью. Радуется он или нет, что скоро станет прадедом? Радовался, конечно, потому что обнял меня и минут пять не давал отстраниться, пыхтел подозрительно. Поужинали, сидя за одним столиком — он купил талон. Кормили запеканкой из риса и оленины и маринованной рыбой. За столиком Жени ужинал его брат.

Потом разошлись по номерам. Мы к себе, а они к себе.

— Деда, ты не расстроился, что это волчонок?

— Машка, я вот уже некоторое время без пренебрежения и недоверия отношусь ко всей этой мистике. Я принял все это. И почему он волчонок? Вообще не смей так говорить о моем правнуке. Это просто глупо… Мальчик, ребенок…Если ты не знаешь, я же его заставил показать мне…

— Знаю, знаю…

— Так вот — это красиво, Маша. Это не волк по размерам, больше, крупнее… да ты сама, наверное, видела…

— Не видела…

— Кхм… ну, красиво, в общем, — он печально смотрел на меня.

— Как в «Сумерках»? — загорелась я.

— Нет, там видно, что рисованные. Кукольные какие-то, слишком лохматые. А тут — мех ровный, но пышный, серовато- черный, кое-где чуть с рыжиной… воротник основательнее, глаза синие сверкают, как камни… лапа такая, что…когти, клыки длинные, белоснежные… И пахнет не псиной, а… теплый такой запах, домашний, что ли? И рост — голова мне по грудь… да-а… Целесообразности в таком эволюционном выверте я не вижу, пользы тоже. Но если правнук иногда будет таким, то и плохого в этом ничего нет, как и хорошего, впрочем. Главное — сделать все для его безопасности, чтобы это не грозило ему никакими неприятностями. И в первую очередь, чтобы о нем не узнали они.

— Вы это обдумали с лешим?

Дед оживился, даже заерзал в кресле.

— Маш, вот экземпляр, да? Горжусь знакомством. А давай к ним пойдем сейчас? Все равно решать необходимо вместе. У меня тут с собой куча подарков пополам со взятками — красная рыбка, икры две банки… разной. Балык копченый из оленины и самогон на местных травах… мох, что ли? Ох, и вещь, доложу я тебе…

— Спросить нужно, наверное.

— Я позвоню. А ты собери тарелочки с собой.

Нас пригласили, и я увидела, что на симпатию деда Елизар отвечал не меньшей симпатией. Я гордилась своим дедом, всегда гордилась. Как и бабушка, и мама с папой.

Я весело поздоровалась и принялась накрывать поляну, как говорят мужчины. При помощи подручных средств, конечно. Икру, черную и красную, из больших пластиковых банок частично переместила в широкие стеклянные чашки. Балык нарезала тонкими полупрозрачными лепестками и разложила по тарелке. На других разместились копченый кижуч и соленая чавыча, осетрина холодного копчения. Три таких же стеклянных чашки изобразили рюмки. А вот хлеба не было, о чем я и сообщила мужчинам. Дедушка отмахнулся, а Елизар достал из Жениной тумбочки кусок чего-то, завернутый в домашнее полотенце. Подержал в руках и по комнате поплыл запах свежего хлеба.

— Из печки, — похвастался он.

Я резала хлеб. Этот резался плохо — сильно крошился. И леший сказал, ласково улыбаясь:

— Не так. Моя прижимает к груди, тогда он послушный.

Я сделала, как было велено. Футболка была чистой. Хлеб послушно и ровненько резался толстенными кусками.

— Так и нужно. Что его крошить зря? — прокомментировал леший. Я осмотрела всех на предмет готовности к принятию пищи. Я-то уже с трудом сдерживалась и потянула в рот просто невероятно аппетитно пахнущий кусочек рыбы. И только сейчас заметила, что Женя до сих пор не проронил ни слова и вообще особого энтузиазма в связи с нашим приходом не выказывал. Сорвалось свидание? Так все равно брат тут с ним. Непонятно… Я постаралась разговорить его, пока дедушка наливал в чашки спиртное, отпихивая от горлышка бутыля какую-то веточку:

— Жень, ты ешь давай. Садись уже, потеснись немного, а то брату неудобно будет на стуле — высоко.

— Не командуй, — осадили меня.

— Мне уйти? Я действую тебе на нервы?

— Как хочешь, — выдал он безразлично.

Настроение, бывшее почти праздничным из-за приезда дедушки, стремительно падало. Я встала, положила себе на тарелку много всего и пошла к двери. Меня остановил за руку Елизар, выходящий из санузла с вымытыми руками:

— Маш, а ты куда это?

И я взорвалась: — Да вот некоторые тут бесятся, что у них сорвались скачки! Пошли отсюда, дед. У него свидание намечалось, а тут мы… вот его и колбасит.

Теперь была его очередь и положение «лежа» на положение «сидя» он переменил почти мгновенно, несмотря на травмированные ноги.

— Что ты мелешь, вообще?

— А чего ты бесишься тогда? Это невежливо, между прочим. Нас пригласили. Господа офицера нынче не блещут воспитанием, как я погляжу. Манеры оставляют желать лучшего, милейший. Ты чего сидишь, дедушка? Пошли отсюда.

— А некоторые не умеют держать слово и выполнять свои обещания, — прозвучал странный ответ.

— Это что же я не выполнила? — офигела я. Он молчал, отвернувшись. И меня осенило. Мы просто не поняли друг друга. Я улыбнулась примирительно.

— Жень, ну извини. Я же заходила тогда и помешала вам… Я правильно все поняла… Ты же не в проигрыше? У вас все хорошо, так чего ты психуешь?

— Что у нас хорошо? С чего ты взяла? Ничего вообще не было!

Я растерялась и вернулась к столику. Поставила тарелку, подумала. Старшие молча слушали. Я растерянно улыбнулась им. А потом зачем-то язвительно спросила, почти шепотом:

— И ночью тоже ничего не было? Когда она выходила в полночь?

— Да какое ты имеешь право сватать меня? Какое твое дело, что ты влезла? Не было ничего и не могло быть! — бесился Женя.

— Ты сам сказал, что нормально размножаешься… Ох, Женя… — я застыла, сгорая от неловкости. Жена… пара детишек… или девушка, а я подсовываю ему девицу. Склоняю к измене.

— Женя, прости, пожалуйста. Я верю. Ты не мог, честно. Да я первая подтвержу, что ты чист, как стеклышко. Я не подумала, что толкаю тебя на измену, я вообще не так себе все это…

— На измену кому? — ласково спросил Женя.

— Тому, кто у тебя там. Жена… дети…

Я расстроено заедала свою вину соленым балыком без хлеба.

— Женька не женат. Про пассий не знаю, был кто-то раньше, а сейчас, Жень?

— Нет. Кому нужен калека, — проворчал он.

Я сделала выводы: — Ну и дурак тогда, что не воспользовался ситуацией. И не фиг тут давить на жалость — не прокатит. Пейте уже, чего вы сидите? Я сама половину еды уничтожила. Сейчас еще нарежу.

Дед в предвкушении потер руки:

— Ну, если все выяснили и можно уже выпить… Давайте за моего правнука, пусть растет сильным и здоровым. А ты тоже, Маш, будь здорова. Хотелось бы, конечно, чтобы у парня отец был, но… ладно, ладно, не буду…

Мне тоже захотелось выпить… Потом долго разговаривали. Речь зашла об оборотнях, о том, что и выносить его, и родить — это не совсем так, как человеческого детеныша. Во второй половине беременности потянет на мясо с кровью, молоко литрами. Родится обыкновенный малыш, будет расти до подросткового возраста, как все. Просто будет сильнее, здоровее ровесников. Необходимо будет занять его спортом серьезно, с большими нагрузками. Сильный, тренированный мальчик легче пройдет через первый оборот. Больше Елизар ничего не знал о них, информация об этом народе, само собой, была закрытой.

И про камни говорили. Я сбегала и принесла свой ноут, и с энтузиазмом демонстрировала всю эту красоту. Про сопку рассказала, про то место, про обработку… Когда стало совсем тоскливо, рассказывать перестала. Дед уточнил:

— Так. Возвращаться домой ты не хочешь.

— Что ты такое говоришь, вообще? Хочу, просто мне нельзя туда, теперь тем более.

— Маша, хороший дом получился. В таком красивом месте… И все удобства для нормальной жизни. Даже свет у нас есть, — похвастался леший.

— Мне пожить пока там? Пока родится маленький? А врачи, а потом роды?

— Зачем тебе врачи? Там Лес живой, все будет нормально. Жена моя поможет, маманя. Ты одна боишься? До нашего дома всего метров сто. Это же рядом и опасности абсолютно никакой. А недалеко небольшая каменистая гряда. Я покажу тебе гранатовую варакку.

— Гранатовая что?

— Карман каменный, где выросли гранаты. Камни такие, вишневого цвета.

Я не понимала: — А чего же они там лежат до сих пор, если вы о них знаете?

— Женька запретил трогать. Красиво, говорит. Ходит смотреть, как приезжает.

Я посмотрела на него. Он кивнул, улыбнувшись своими красивыми губами: — Покажу. Возьмешь несколько. Там еще есть пещерка одна интересная…

— Потом, не все сразу, ладно? — Я задумалась. Ехать домой нельзя. Учиться на экономиста не хочется. Хочется работать с камнями, а я не умею. И зимой там тоска, наверное — в лесу. Что и озвучила. Мужчины засмеялись. У обоих братьев лица стали такими довольными, светлыми какими-то. И леший сказал:

— Там замечательно, Машенька. Зверушки ручные, коровка у нас молочная, собачки, снега чистые, печь дровяная, книг полно. Радио есть, будешь с музыкой, и в компьютер загрузи сейчас, что любишь — кино какое. А у тебя там и машинка стиральная есть. Лыжи, рыбалка, коньки, банька, что там еще, Жень?

— Есть мысли. Только прикупить нужно кое-что. Станок по распусканию камня сделать можно. И шлифовальный, самый примитивный, для первой, грубой обработки. Чисто выявить, стоит ли узор работы. А потом можно и нежными шкурками, вручную. У тебя же не поток будет? Для души пока? Или менять круги, почему нет?

— Ты тоже надолго туда, да?

— Меня комиссовали, Маш. Даже не в запас.

— Но Елизар сказал, что поднимет тебя на ноги.

— Ходить будет. А вот строем — вряд ли. Ты же видела — полностью не восстановить, связки сшиты. Он человек. Так что слабоваты ноги будут, если из Леса выйти. А дома будет и на лыжах бегать, и по горкам лазать.

— Почему человек? Вы же одна семья.

— Все расскажу. Вот приедем, сядем за стол при свечах, самовар заведем, чай на травах… пироги мамкины. А если луна полная, то и свечей не нужно… соскучился я уже, — вздохнул Елизар, а за ним и Женя. Оба улыбались мне, так улыбались… мечтательно, а некоторые почему-то и обещающе. И нужно было уточнить.

— Женя… Мы же в лесу будем. Никого вокруг, в смысле — пассий. А ты весь такой молодой и здоровый. Я вроде немножко нравлюсь тебе, так же? Женя, я вроде как беременна и это волчонок, в смысле — мальчик… Не хотелось бы… надежды всякие там… а секс, так и вообще…из-за того только, что вокруг только я…

— Сама не влюбись, — рявкнул Женя и лег, отвернувшись к стенке.

— А? Нет, не беспокойся. Так я тогда не против, если без далеко идущих планов.

— Какие планы — мне не известно, но для того чтобы выносить здорового ребенка, условия там идеальные. Решили, значит? Завтра выдвигаемся, — подытожил леший.

— Я не против, Машенька. Связь там есть, будешь держать нас в курсе. Я специальный номер через друзей для этого заведу — левый. Отец в отпуск приедет так, чтобы не отследили. Я из-за малыша параноиком становлюсь что-то. К концу твоего срока маму сюда отправлю… попетляет немного, следы заметет, как заяц, — сказал, бодрясь напоказ, дедушка.

— Не переживай ты так, деда. Там хорошо, похоже. Я уже в предвкушении. И Елизар классный, и Женька не сильно вредный. Нормально все будет.

Не сильно вредный, поглядывая из-за плеча, следил за нашим разговором. А сейчас и вовсе повернулся и наглым образом уставился на меня со спокойным и серьезным выражением. Ну и отлично. Мир, значит.

На следующий день я собралась за час. Зная все про дальнюю дорогу, хорошо вымылась в душе, вымыла голову. Дедушка всучил мне все свои взятки, коих набралась целая сумка, под предлогом того что на холоде это не испортится, а таких, как я, всегда тянет на солененькое. До местной столицы добрались быстро. А там — на аэродром. Дедушка принял чей-то звонок и сказал:

— Вам пора. Я провожу. Маша, до последнего не знал — получится или нет? Я однажды сильно выручил одного человека… вас доставят на ту сопку. А потом — ближе к дому. Посмотри там, возьми что хочешь — дальше тоже будет транспорт. Все, целуй. Осторожно там, ладно?

Елизар внес Женю в небольшой самолет, затащил вещи и кивнул мне — пора. В самолете было тесно. Женя сидел, вытянув ноги в проход. Я помнила, что он поднимал их тогда наверх, чтобы было не так больно, наверное. Брат стал устраивать его удобнее. Зашли и сели еще четверо мужчин. Прошел летчик… Народ гомонил потихоньку, а я осмысливала дедушкины слова. Он сказал, что я попаду на ту сопку… Но не на самолете же… Значит, где-то на Чукотке будет пересадка. Или военный борт или геологоразведка. Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и принялась мечтать.

Глава 16

Когда высадились из самолета и прошли в здание маленького аэропорта, нас встретил там грузный, высокий мужчина в теплой походной одежде. Или это из-за нее он казался грузным. Лицо с глубокими, суровыми складками, как всегда с большого мороза. Колючие серые глаза прищурены. Поздоровался и, глядя на меня, спросил: — Ростовцева Мария? Разговор есть.

Я взглянула на своих спутников. Женя встрепенулся, Елизар поднял брови. Мужик уточнил:

— Пару шагов отойдем.

Мы отошли к регистрационной стойке. В зале, кроме нас, уже почти никого не осталось. Он вытащил сложенный вчетверо чистый листок бумаги и простой карандаш, положил на стойку и повернулся ко мне.

— Я работаю на прииске. Один человек попросил меня вернуть долг. Оказать вам услугу.

— Да, дедушка сказал мне.

— Я не знаю вашего деда, очевидно, это взаимозачет. Но я хочу кое-что вам показать. Смотрите, — начал он уверенно чертить на бумаге, — вот наша шахта, это Кувет вверх по течению. Здесь находятся эти каменистые сопки — малые отроги хребта. Километров десять всего до жилья. Мелочь вроде, можно пешком пробежаться… Но сейчас зима… Преобладающие ветра вот отсюда, — он нарисовал большую стрелку, — с океана. С вершин, конечно, выдувает снег, но пологое южное подножье…

— Не найти ничего в снегу? — расстроилась я.

— Почему не найти? Наверху очень даже найти. Вершины сопок разрушены солнцем, ветром, дождем, морозами. Оттуда и катится все вниз. Но внизу они уже разбиты… вы знаете, что такое литофизы? Ага, так вот — наверху это такие бомбы увесистые и разбить их все жизни и сил не хватит, чтобы осмотреть на предмет наличия…

— Извините, я так поняла, что есть большие сложности с доставкой меня туда. Я не настаиваю. Если есть малейший риск для людей и транспорта, то я не настаиваю. Жила без этого и дальше проживу. Я все понимаю, — говорила я, пряча глаза, и ощущая страшное разочарование. Жалко выглядела, наверное, если мужик вздохнул и уже ласковее продолжил:

— Подножье сопок занесено снегом, глубоким снегом в несколько метров. Садиться на склон нельзя. Я рад, что вы понимаете — рисковать глупо. Но! У меня есть большая коллекция, полная коллекция всего, что там есть интересного. Все разложено по ящикам от ЗИПа, систематизировано, пронумеровано, описано. Всего шестнадцать мест багажа. С учетом пассажиров, берут только тринадцать, и вам предстоит решить, что из этого списка вы оставите здесь.

— Вы предлагаете свою коллекцию мне? — пораженно выдохнула я, — не нужно таких жертв.

— Подождите, — миролюбиво остановил меня мужчина, — несколько лет я еще пробуду здесь, и собрать новую — не проблема. И понимаю, что походить, посмотреть своими глазами, найти, поохать — это интересно и замечательно. Но вы не специалист и без совета и помощи подберете десяток самых ярких друз и только. А здесь у меня…

— У меня совести не хватит отобрать…

Он, не слушая меня, продолжал:

— … интересная подборка, ювелирная подборка. Дело в том, что для меня очень важно вернуть этот долг, крайне важно. Поверьте, я отделаюсь малой кровью. Это неожиданная удача для меня и вы меня очень выручили.

Так, значит, — продолжил он, — ящик с горными хрусталями. Есть крупные друзы, интерьерные, это модно сейчас. И мелкие, чистейшей води и разного размера… Но они обычны, ничего особенного. Там только две драгоценности — розовый и черный экземпляры. Я переложил в сумку. Вот она — посмотрите потом в самолете. Так что этот ящик предлагаю оставить здесь. Да и опять собирать их мне будет не интересно. Согласны?

— Ахх…ага… — я терялась от его напора.

— Далее — простые, непрозрачные, узорчатые агаты. Они, конечно, красивые, пестренькие, разноцветные, но здесь не ювелирка. Так, на посмотреть… Почти все с трещинками, вкраплениями пустой породы. И много черных, узор красивый разнится и все. Этих жаль, конечно, но… Оставляем?

— Да.

— И, собственно — небольшие литофизы с самоцветными жеодами. Или без них. Что там внутри — не знает никто. Это лотерея. Вы знаете, есть такие громады… а эти с кулак-два, парочка с голову размером. Часто случается, что такая бомбочка внутри оказывается совсем пустой, и вторая, и третья, а четвертая потом вознаграждает все ожидания. Так что, оставляем?

— Оставляем, — согласилась я, не сводя с него глаз.

— Я не сомневался в вашем здравомыслии. Багаж уже погружен, есть разрешение на вывоз. Вот сумка, посмотрите потом. Здесь замечательные экземпляры. И личный подарок вам за услугу, которую вы невольно оказали мне. Не смотрите сейчас, не разворачивайте. Только дома. Рассказывать тоже никому не нужно. Или по минимуму, договорились? Это вам на большое, просто огромное счастье, Маша. Такие вещи просто так не находят и абы кому не дарят, поверьте мне. Я решил это сейчас.

Я кивала, как болванчик, зачарованно глядя ему в глаза. Я сейчас почти любила его. Офигенный мужик. Некрасивый, суровый, в пожилом возрасте — лет сорок, наверное, но такой…

В моем окружении всегда было много серьезных, уверенных в себе, властных зачастую мужчин. У нас очень часто обедали, гостили, ночевали военные — и из заводской приемки, и с флота — ракетчики, моряки. Инженеры, представители Министерства обороны, непосредственное начальство от военной промышленности из Москвы. Я насмотрелась и наслушалась многих, много раз бывала с дедом на кораблях и подводных лодках. Но этот… Что-то в нем было такое особенно настоящее, сильное, мужское с большой буквы. И этот долг чести, его отношение к нему… Эти мужские игры, дела мужские — серьезные, без фальши и всего лишнего, наносного. Его деловитая сосредоточенность на выполнении поставленной задачи, скрупулезное ее выполнение самым наилучшим образом…

— Как вас зовут? — спросила я его.

Он слегка поклонился, скупо улыбнулся и представился: — Иван. Мой подарок… лучше вам не знать фамилии. Боитесь? Оставьте здесь.

— Ни за что, — я засунула тяжелый сверточек во внутренний карман теплой куртки, — так я буду часто вспоминать о вас. Я очень хотела бы еще послушать, узнать больше обо всем этом. Вы же геолог? Вы, наверное, очень интересный человек, для меня интересный. Я просто уверена, что вы знаете кучу увлекательных историй о самоцветах, и приключений, связанных с ними, у вас в жизни было полно. Жаль расставаться вот так и жаль, что встреча наспех.

Иван, улыбаясь, смотрел на меня: — А знаете что? Держите — моя визитка. Я доверяю вам. Обязательно свяжитесь со мной в середине лета и тогда, я не хочу загадывать …

Я рассмеялась: — В середине лета мне рожать. Я уже не смогу никуда ехать.

Он тоже засмеялся, быстро взглянув в сторону Жени.

— Не судьба… Жаль. Удачи вам тогда, Мария Ростовцева, и счастливой дороги. Сохраните визитку. Может, через год — два. Если не перегорите этим.

— Спасибо, — я шагнула и обняла его. Он не отстранился, погладил меня по спине. И ушел потом, за стеклянной дверью сел в вездеход, машина рявкнула, выпустив клубы черного дыма. Я стояла у двери, глядя, как он уезжает. Ох, ты ж! Вот это да. Этот — настоящий.

Сидя в очередном самолете, я представляла Ивана в молодости. Он был похож на актера Балуева. Типаж тот же. Вот ему понравилась девушка… он принял для себя решение, поставил ее о нем в известность и увез, и сделал своей женой. А она и не вякнула, потому что не дура. Видно же, что таких единицы и за ним точно, как за каменной стеной. И честь для него не пустой звук. И все проблемы он четко и уверенно решает, не обременяя ими дорогих ему людей. И есть ли для него понятие серого цвета, или только черное и белое? Способен ли он на компромисс, прощение? Предательство не прощает точно и сам не предаст никогда. Почему Саша оказался не таким? Или, наоборот — таким, когда долг перед родичами сильнее всего, даже каких-то чувств ко мне. Были же эти чувства, женился же он на мне из-за чего-то? А я не оправдала его ожиданий… А вот она…

— Маша, что ты приуныла? Радоваться нужно.

— Влюбилась, наверное, — и пожалела, что сказала это, оправдывая для себя сожаление о расставании с Иваном. Не нужно таким делиться ни с кем. Такие моменты, воспоминания о таких встречах нужно оставлять только себе.

Вся дорога заняла до полутора суток. Последние километры, пролегающие в диком, густом лесу, мы преодолевали на таком же грузовом вездеходе, как тот, который увез Ивана. Только у этого была сооружена в кузове будка вместо брезентового тента. Из деревянной будки торчала труба печки. Елизар растопил ее и уложил брата в откидную койку на ватный матрас, укрыв толстым одеялом. Женя страшно измучился за дорогу. Не было возможности держать ноги поднятыми и что за ощущения это вызывало — не знаю. Но у него еще больше заострились черты лица, и губы он сжимал еще тверже. Видно было, что больно — зрачки были расширены сильнее, чем обычно. И жалеть нельзя — обидится. И жаль, очень жаль…

Поэтому я решила его отвлечь, да и себя заодно. Уже безопасно было посмотреть на подарок. И я напросилась с ним в кузов, если он, конечно, не против, или не собрался спать. Мне разрешили. Леший забросил меня в кузов через ящики, стоящие с краю, прикрыл дверку, машина дернулась, загрохотав… мы поехали.

Не учла я одного — кроме откидной койки, сидячее место было в виде такого же откидного жесткого стульчика. Я угнездилась на нем и потянулась к карману. Машина ускорилась, и пришлось ухватиться за ребра обшивки будки. Чуть я сдвинулась, и стульчик решил, что пора вернуться на место, прильнув к борту. Женя, наконец расслабив ноги, с улыбкой наблюдал за мной. Я осмотрелась, оглядела его лежбище, оценила крепость крепления, а так же ширину ложа и предложила:

— А не слабо ли тебе подвинуться? Ноги оставь в покое, а вот корпус сдвинь к борту. Я маленькая, умещусь. Не сообразила — каюсь. Я хотела, чтобы и ты посмотрел, что мне подарил Иван на огромное, просто сказочное счастье.

Не отрывая глаз от меня, и с совершенно серьезным выражением лица он подвинулся. Я сползла на пол, отпуская сиденье на волю и, не рискнув встать, посунулась к Жене на коленках. Улеглась на предплечье к нему, сунув меховой помпон в лицо. Он спокойно убрал его. А я уже разворачивала тряпочку. Тяжеленькое…

— Жень, — медлила я, растягивая удовольствие от предвкушения, — это тайна, ладно? Никому нельзя показывать, только своим. Короче — минимальному количеству народа. Это что-то опасное, но приносящее огромное счастье, ты понял? Что это может быть, как ты думаешь? Я думаю…

— Ты развернешь, наконец? — он нависал сверху, разглядывая мой подарок в тряпочке. Угадывать даже не собирался.

Я тяжело вздохнула и тряпочку убрала. На ладони тускло поблескивал золотой самородок, по форме напоминающий человеческое сердце. Но не анатомическое, а то, каким его обычно рисуют, пронзенное стрелой. Немного бугристое, с чуть более вытянутой и чуть более тонкой одной стороной. Но форма сердца была обозначена природой совершенно точно. Я извернулась, чтобы заглянуть Жене в глаза:

— Он что — стырил его с прииска?

Он кивнул, разглядывая самородок.

— Если предупредил, значит — да. Или нашел сам, но припрятал, что одно и то же. Дай попробую на вес, — протянул он руку и взял сердце с моей ладони, — солидно. Взвесим дома. У нас есть электронные весы — когда патроны заряжаем, взвешиваем дробь. Но здесь солидно…

Да, сердечко было увесистым. Я почувствовала, что пригрелась и относительно мягкий теперь ход машины укачивает и становится слишком уютно и тепло… Печка согрела воздух в кузове, разморило…

— Жень, как ноги, я не мешаю? Я чего спрашиваю? Укачивает, спать хочется.

— Нормально, спи. Сейчас, лежа, уже вполне терпимо. И это последние неприятные ощущения. Скоро Лес… там боль уйдет совсем.

— Я боюсь — двину копытом во сне и по ногам тебе…

— Спи уже… я тоже отключаюсь. Не спал в дороге. Я шапку твою скину — мешает.

— Угу, только голова не мытая.

— У меня тоже… Маша, я придержу тебя за куртку? Он на одной гусенице всегда поворачивает и если правый поворот — тебя скинет вниз.

— Держи, конечно, пока не уснул… Я на бок лягу, чтобы больше места…

Он подгреб меня к себе, а второй рукой перехватил через шею за плечо: — Все, спи… Двести километров почти.

Глава 17

Меня разбудили голоса. Сквозь плотную еще дрему я слышала:

— Ну, слава тебе, Господи… А что ж не сказали ничего? Они оженились уже или невеста еще?

— Маманя, это просто гостья. Я расскажу все… Вытаскивать Женьку нужно как-то через эти ящики… Я их так сам не сдвину. А пугать ее не хочу. Потом вдвоем с ним… Женя! Маша! Приехали. Выстывает, приморозитесь там…

— Да у них там уже холодно, Заринька…

— Фис, я за механика-водителя, а не истопника им… Одну закладку сделал. Подбрасывали бы, а не дрыхли всю дорогу. Не вымерзли же… Эй, просыпайтесь!

Я разлепила глаза. Мы так и лежали с Женей на боку, только теперь он не только обнимал меня руками, но и ногой подгреб. А я прислонилась к нему, прижимаясь тоже, потому что было прохладно. И смотрела теперь на его ногу — он поднял ее на меня во сне сам. Так что — это уже то место, где совсем болеть не будет?

Толкнула его локтем: — Эй, ну и сон у тебя богатырский. Выпускай меня, раздавил совсем. Женя, доехали уже.

— Я слышу все, — сонно пробормотал он мне на ухо.

— Так отпусти.

— Как ты себе это представляешь? Затекло все. Попробуй сама — как тебе?

Я попыталась двинуться.

— Зараза, руку хоть подними. — За ящиками виднелись женские лица, с любопытством наблюдающие за нами. — Здравствуйте, меня Маша зовут. Я сейчас выползу как-нибудь. Женька, это уже просто вредность! Руку убрал!

Женщины были разного возраста — пожилая и молодая. Мне не было почему-то стыдно, что нас застукали в такой двусмысленной позе. Я злилась, и злость помогла собраться с силами и вывалиться на пол. Хотелось потянуться всем телом, но встать в полный рост здесь не получится. Я полезла через ящики. Елизар подхватил и поставил меня на снег. Я еще раз представилась и даже слегка поклонилась женщинам. Обе светловолосые, светлоглазые, как сестры. Та, что моложе — с животиком, заметным под широкой мужской курткой. Обе в теплых спортивных костюмах и пимах.

Меня коротко обняла та, что постарше:

— Добро пожаловать, Машенька. Я тоже Мария. Зови тетя Маня. Фиса, веди ее в дом, сама не мерзни.

Женщина с животиком потянула меня к дому. Было светло, середина дня, наверное. В деревянный дом, стоящий на высоком фундаменте из огромных бревен, вел вход через высокое крытое крыльцо. Мы поднялись по ступеням, вошли в сени, потом в большую комнату.

— Это горница. Тебе комнату маманя выделит. Садись, грейся. Сильно замерзла? Пить хочешь?

— В туалет хочу, — ответила честно.

— А… это сюда, ходи за мной.

Когда вошли в дом остальные, я уже разделась, умылась и пыталась помочь Фисе собрать на стол. Елизар внес брата и усадил на лавку. Оглянулся с удовольствием.

— Ну, чем кормить будут?

— Хлеб, соленья, каша молочная пшенная и робленка.

— О, робленку… — по-детски загорелся Женя и подмигнул мне: — Ох и вкусная вещь, я тебе доложу. С теплым хлебушком.

— И все? — удивился хозяин.

— А ты сообщил, что сегодня будете?

Настала моя очередь: — Так у меня же полная сумка… Фиса! Там же для тебя Клондайк! Елизар, где все?

Скоро все сидели за столом и пробовали дедушкины взятки с холодной вареной картошкой. А я наворачивала теплую кашу, а потом ела ложкой необыкновенно вкусную ряженку с коричневыми пенками… Смотрела, как хозяин ставит возле печки большой самовар, одевает на него коленчатую трубу и выводит ее конец в круглое отверстие в боку русской печи. Потом сует внутрь бересту, щепочки, поджигает их. Я откинулась на деревянную стенку и чувствовала себя, как дома, принюхиваясь к легкому запаху дымка…

Когда поели, и Фиса вынесла на холод рыбу и все остальное, на стол поставили закипевший самовар, мед, варенье, теплый хлеб, сушки. Запахло травяным чаем, стали разливать его по чашкам…

— Как же у вас здорово тут… Просто рай земной.

— Ага, — подтвердил Женя и хлопнул на стол самородок. Все замолчали.

— Земляное сердце? — протянул леший, — откуда?

— Иван подарил, — ответила я, — говорил, что я его сильно выручила, дав возможность отдать долг чести. И что доверяет, но просил хранить втайне.

— А ты знаешь, что это тройной талисман? Он удача — просто от того, что дался в руки и обещает этим удачу. Он всегда большая любовь, потому, что символ ее — человеческое сердце. И он здоровье всему роду, пока в роду обретается. Я знаю о двух таких, трех теперь.

Я обмерла…

— Он представления не имел обо всем этом, наверное. У меня есть его визитка, можно связаться, отдать… Если это такая ценность, то нужно вернуть. Его роду оно тоже не помешает, наверное.

— Да оно само решает, к кому попадет. Когда он отдавал его, то что при этом сказал тебе? Вы долго разговаривали, как будто век знакомы.

— Сказал, что сейчас решил отдать его мне, только что. И он знал, пожалуй… Да, знал, потому, что сказал — это тебе на большое, просто огромное счастье.

— Вот видишь? Зацепила ты его чем-то, доверился тебе.

— А летом мне рожать, приехать больше не получится — я так и сказала. Он смеялся, что не судьба.

— Да… не судьба.

— Машенька, а что за Иван? Он понравился тебе? А ребеночек что? — разволновалась тетя Маня.

— Он… да, понравился, как человек. Таким, наверное, и должен быть мужчина. Он настоящий… Некрасивый, старый…но надежный, честный, сильный. За таким пойдешь на край света, если позовет.

— А если бы позвал?

— А он звал… летом ждал бы. Только как экскурсовод. А если вы о другом… Я не гожусь для этого. У меня же волчонок будет, то есть — мальчик. И я… мужчине, похоже, со мной не очень… хорошо. Так зачем кого-то разочаровывать? — закончила я уже бодро и с улыбкой.

— И откуда такие выводы? — хмыкнул леший.

— Из жизни, Елизар. Вы расскажите сами, пожалуйста, мне не хочется проживать опять все это. А я пока полежу там, где вы меня поселите, ладно? Или вещи пока разберу.

— Дом сначала посмотрим твой, решишь, где будешь жить.

— Ох, так это Сашина жена? — обрадовалась тетя Маня.

Я больше не могла… Сорвалась и заревела, уткнув лицо в сложенные на столе руки. Женя, сидевший рядом, перехватил меня и прижал головой к себе. Мне было все равно, где прятаться и я ревела ему в грудь, всхлипывая и дергаясь всем телом. Женщины причитали, Женя гладил меня по спине и прижимал к себе мою голову. А Елизар рявкнул:

— Все! Хорош! Пацану навредишь.

Я икнула и замолчала, прижимаясь к Жене.

— Не конец света. Держалась нормально и дальше держись.

— Больше не буду, — оторвалась я от уютной, теплой груди, повозила ладонью по мокрому пятну на ней, — извините. Мне стыдно. Не знаю, чего я расклеилась так? Сама не люблю это дело.

— Во-от. Пей чаек, пока горячий. Тут ромашка есть, а потом я тебе сбор сделаю, чтобы спалось хорошо. Это у вас сейчас нервы такие, Фиса вон тоже иногда… Сейчас пройдемся до дома, я тебя с белками познакомлю. А то устроили тут причитания… бабы.

До дома мы так и не дошли в тот день. Елизара окликнула Фиса и срочно позвала к Жене. А я походила вокруг дома, посмотрела на протоптанную дорожку, по которой мы устремились вначале, и не рискнула идти одна. Погуляла вокруг. Дом окружали высокие сосны с какими-то нереально длинными иголками и красной корой. Очевидно, местная разновидность. По дорожке, прочищенной в ширину большой снегоуборочной лопаты, прошла к бане, от нее до хлева, откуда шел теплый коровий запах. Повернула обратно, зашла за дом по еще одной дорожке. Она привела к замерзшему ручью с прорубленной полыньей, в которую опускались какие-то провода, очевидно — водяной насос.

Когда нос стало пощипывать, вошла в дом. Женя, уже переодетый в удобную домашнюю одежду, валялся на лежанке у печи, утопая в огромной подушке. Его брат сидел возле него на стуле. Они разговаривали, а когда я вошла, замолчали. Женя посмотрел на меня, и лицо у него было обеспокоенным, улыбался он как-то нервно.

— Женя, как ты себя чувствуешь? Что случилось?

— Нормально чувствую. Совсем не болит ничего. Но нужно выяснить способ, которым меня на ноги ставить будут. А то ждать тяжело и верится не очень.

— Так верить — это самое главное условие, если я не ошибаюсь. Да, Елизар? А дом смотреть когда пойдем?

— Как на ноги его подниму. Поможет там довести до ума все. А тебе маманя комнату готовит. Жаль, что баньку не истопили, ну, это я завтра организую. Париться вам с Фисой не нужно, а вот вымыться всем будет в радость. И лечение начнем завтра. Верь или не верь, брат — через пару дней бегать будешь. Посиди с ним, Маш, подними боевой дух. А я помогу своим девушкам — дрова внесу на утро, воды подкачаю в бочки.

Я подсела к Жене. Улыбнулась.

— Жень, дело к вечеру, а мы днем выспались. Телевизора нет, вот засада — компьютера тоже. Что делать будем?

И пожалела, что спросила. Взгляд его стал мечтательным и каким-то слишком пристальным.

— Только глупости и пошлости не говори, пожалуйста — ненавижу…

— Я и не собирался, но думать в этом направлении мне никто не запретит, — засмеялся он, глядя на меня с каким-то непонятным удовольствием. Я заглянула в глаза ближе — зрачок не был расширен.

— Похоже, и правда не болит сейчас. В дороге у тебя глаза совсем больные были.

— А сейчас?

— Не пойму, Жень. Какие-то нагло-ласковые. Другие слова на ум не идут.

Мы с ним проговорили почти всю ночь. Что-то ужинали перед этим, я заселилась в свою комнату, переоделась в трикотажный спортивный костюм. Все разошлись потом, а нам не хотелось спать и мы говорили. О самоцветах, моей учебе, моей семье. Потом о леших, о том, что он самый младший, а брат старше на год всего и что он один унаследовал дар, и где сейчас живут остальные. И что сейчас до гранатов не добраться — замело и камни смерзлись, не поднять их. Но весной сходим обязательно. И как будем разбирать ящики, и что там может быть…

А потом я вспомнила… и мы долго разглядывали вытащенные из Ивановой сумки розовые кристаллы горного хрусталя и черного, тоже очень редкого очевидно. И я рисовала ему тот кулон, что подарил мне Саша, а потом тот, что приснился мне — со слезой. Рассказала о том, как в университете мне подсыпали что-то во время обеда, раздели в пустой аудитории и сделали то видео, потом бросили там … За то, что я отказалась иметь дело с одним из них. Как отрезала косу, что растила больше десяти лет, как долго лечилась у психолога… О Руслане и Саше… О том вечере, когда поняла, что не смогла дать ему чего-то важного и нужного, что дала она. Потому что и не старалась, в общем-то. Не знала, что нужно было.

Слушала, как Женю бросила женщина после его травмы. Причина была уважительной — она не могла оставить ради него свою работу. Он совсем не винил ее — она, очевидно, чувствовала, что была не очень нужна. И как сорвался груз у трюмного люка, и трос вернулся, а там бестолковый воин, но он успел. Как безумно любил море с детства. Случаи из его курсантской жизни были очень похожи на рассказы Покровского, о чем я ему и сказала.

Он улыбался, и я засмотрелась на его губы — такие привлекательные губы. Красиво очерченные, жесткие на вид, неожиданно оказавшиеся очень мягкими и необыкновенно нежными, когда он сел рывком и подхватив меня, как пушинку, уложил осторожно рядом. Мы молча лежали, обнявшись, после этого поцелуя. Я пыталась разобраться в себе, в том, как я сейчас отношусь к Саше, почему так быстро изменяю ему? А поняла только то, что мне сейчас, наконец, хорошо и тепло, что очень надежно и я не хочу терять эти ощущения. А при мысли о Саше всплывают и разгораются боль и обида, которые рядом с Женей удивительным образом слабеют и стихают. Люблю ли я Женю? Наверное, еще нет, даже — скорее всего. Даже той отсекающей разум страсти я не испытывала сейчас к нему.

Но были огромная нежность и благодарность. И еще — доверие. Я боялась фантазировать на тему секса с ним, это была больная тема. Но его рука, что замерла на моей спине, и другая, перебирающая волосы за ухом, дыхание в макушку, легкое и прерывистое, как будто он его сдерживает… Это было, как приятное обещание. Это было, как начало чего-то удивительного и большого, что вполне может вырасти из того доверия, нежности и уважения, что я чувствовала к нему. И он предупрежден, что я не сильна, очевидно, в том, что так важно для любого мужчины. Но это не оттолкнуло его, как и чужой ребенок. Моя ценность для него была в чем-то другом, что мне предстояло еще выяснить.

Я так и уснула на лежанке, дыша ему в шею и лежа на сильном плече. Опять было тесновато, но уже почти привычно.

Глава 18

Международная ювелирная выставка в Москве подходила к концу. Я, поначалу прилипающая к каждой витрине и изучающая каждую вещь, уже устала, так и не добившись своей цели — застать Сашу одного. Он постоянно сопровождал или сестру, или жену, или отца. Их семейную экспозицию единственную я не смогла посмотреть — возле нее всегда находился кто-то из них. Мне надоело все это, и я уже стала жалеть, что послушалась Женю и приехала сюда. Потому что было такое впечатление, что Саша постоянно под конвоем. Даже на телефонные звонки в его номере всегда отвечала жена. Остался день, а завтра экспонаты, на которые уже составлены договора о продаже, разберут и выставку закроют.

И вот, ответив на чей-то звонок по мобильному, он извинился перед каким-то мужчиной и, высматривая уединенное, тихое место, отошел. Понятно, что времени у меня будет мало, и я пошла за ним. За поворотом коридора он говорил с кем-то:

— Я тоже, крошка. Не звони мне больше, мы сейчас уходим. Пока. Пока-пока… Редкостная… — вздохнул тяжело, пряча телефон в карман, и застыл на месте, неверяще глядя на меня. Я держала большие темные очки в руках. Улыбнулась ему:

— Здравствуй, Саша. Мне нужно поговорить с тобой без лишних ушей. Тебя сейчас начнут искать. Назначь место и время, желательно сегодня. Хочу уехать скорее, надоела Москва до чертиков.

Он не стал охать и изумляться. Просто спросил:

— Где ты остановилась?

— Маленькая гостиница «Витраж». В восьмом номере.

— Сегодня в десять тебя устроит?

— Да, конечно. Я буду ждать. Ты извини, мне это очень нужно, конечно. Но если ты не придешь, завтра я уеду.

— Я буду.

— До вечера. — Я пошла от него на выход. И услышала:

— Маша, ты видела мои работы?

— Нет, только твои и не видела. Боялась, что узнают или учуют. Там всегда кто-то из ваших.

— Подойди через десять минут, хорошо?

— Да, я с удовольствием посмотрю, Саша.

Через десять минут возле их витрины не было никого из родственников, только он. И взглянув на его работы, я пораженно застыла, не веря своим глазам. Экспозиция называлась «Серебряные слезы».

Это были мужские украшения — крупные, брутальные, сделанные подчеркнуто просто. Такие носят с джинсами и майкой. Или на голой груди под небрежно расстегнутой рубашкой. Или на темной водолазке, под распахнутой косухой. Кристаллы аквамарина, дымчатого кварца, горного хрусталя, полосатые куски халцедона, желтые граненые цитрины в простой серебряной оправе плакали серебряными слезами, стекающими из-под верха оправы, и тонкая серебряная дорожка указывала их путь. Как в моем сне… Я вдруг отчаянно пожалела, что приехала, страшно пожалела. Но потом собралась, улыбнулась и сказала ему:

— Который твой любимый?

Он указал на аквамарин.

— Если он еще не продан, захвати с собой. Я куплю его.

— Хорошо.

Я не могла усидеть в номере на месте, внутри все дрожало от волнения и почему-то — страха. Забить бы на все это, и уехать прямо сейчас, и пусть думает, что хочет. Но Женя знал меня очень хорошо и поэтому взял слово в свое время, что разговор состоится, что бы там ни было. И вот я жду, нервничаю, потому что совсем не уверена в Саше, потому что он даже внешне очень изменился, а что там у него внутри творится, вообще неизвестно. Может, у него поменялись взгляды на все эти их обычаи и устои, возможно, он принял их и одобряет целиком и полностью. И я сейчас рискую и если бы только собой…

Стук в дверь заставил замереть и перекреститься. Помоги мне, Господи, в этом разговоре. Я открыла.

— Заходи, пожалуйста. Я не помешала твоим планам?

— Короче, Маша. Что ты хотела мне сказать?

Он даже не сел в кресло, куда я указала. Стоял и ждал. И я поняла, что являюсь его врагом и просто не имею права что-либо ему рассказывать. И я смотрела на него сейчас и не знала, как выпроводить его, чтобы самой уйти следом и уехать немедленно.

— Уже ничего. Прости за беспокойство. Я не успела занять много твоего времени. Надеюсь, что ты не будешь в обиде. Вызвать такси или ты на машине?

Он быстро подошел и тряхнул меня, схватив за плечи.

— Я искал тебя многие годы… Я истратил кучу денег на прослушку телефонов твоей родни, на поездки по университетам страны, на частных сыщиков, — он опять тряхнул меня, — а от тебя была только подпись на заявлении на развод. И все! А теперь… спустя пятнадцать лет… Ты не изменилась, как будто сидела в холодильнике, Маша. Я умирал все эти годы… а ты цветешь, да?

Он что — хотел, чтобы я тоже умирала? У него были совсем седые виски и морщины на лбу. А еще он стал выше как будто или я забыла уже? И лучики от глаз, паутинкой к вискам. Совсем взрослый мужчина, сколько ему — сорок пять сейчас или около того? Это мало для оборотня или их век убывает, как у людей? И он практически угадал — почти в холодильнике. На Амуре лето короткое, хоть и жаркое, а зимы суровые и долгие. Я улыбнулась.

Он оставил мои плечи в покое и сел в кресло. Я тоже села — кто кого пересидит. Молчала.

— Я слушаю тебя, Маша.

— Извини, я передумала говорить.

— И зная твой характер, я могу предположить, что и не заговоришь. Что же заставило тебя передумать? То, что я со щенячьим восторгом не упал к твоим ногам? Что предпочел деловой тон беседы? Не пожимай плечами. Не хочешь говорить — говорить буду я. Смотри — это результат анализа, который я сдал по настоянию Руслана спустя неделю после той ночи, как ушел от тебя тогда. Неделю в крови держалась та дрянь, делая меня плаксивым и истеричным, не способным решать и связно думать. Брат набил мне морду и прочистил мозги. Я сдал анализ крови и мочи. Ему привычны эти пробы на допинг — он сообразил сразу. Когда меня этим накачали, доза была почти убойной, Маша. Сыпали не специалисты — на глазок, чтобы наверняка. Наркотик, смотри. Нет, ты смотри. А это…

Я мягко отвела его руку.

— Мне жаль, Саша, я не могла этого знать. Ты и сам не знал.

— Но ты могла поговорить со мной, увидеться, а не уходить в подполье.

— Я поговорила. Перспективы, что ты обрисовал, меня не устраивали. И было слишком больно. А еще я тогда была уверена, что не подошла тебе — ты разочаровался. Я не смогла дать тебе то, что дала она — не сумела. После нашей первой ночи ты спокойно уехал. А от нее не мог оторваться двое суток. Это очень подорвало тогда мою самооценку, — я тихо засмеялась.

Он потрясенно смотрел на меня. Потом тоже засмеялся, только зло, почти со слезами. Замолк и сказал:

— У меня после того шесть лет не было женщины. Все то время, что я потратил на твои поиски, все то время, когда еще надеялся… С женой больше не был ни разу, потом появились «крошки». Когда я понял, что не найду никогда… Вначале я не ел три недели — не мог. Руслан… я не мог работать годы… Это первые мои работы после… после… А ты?!

— А я решила, что тот, кто предал однажды и не исключал возможности предательства в дальнейшем, кто оказался слабым и ненадежным, пытаясь взвалить на меня свои проблемы, о которых даже не уведомил до свадьбы, не сможет достойно воспитать нашего сына. Я не была готова утирать тебе слезы и спасать — меня саму спасали. Это было очень тяжело. Я очень любила тебя, даже не могла ненавидеть, винила себя во всем.

— Сына… Ты сказала — сына?

— Волчонок, да, вернее — мальчик. С синими глазами, очень похожий на тебя. Я бы никогда не приехала сюда… Но, по всем признакам, близится первый оборот. Мы ничем не сможем ему помочь, не знаем как. Я даже не знаю, насколько это нормально — в четырнадцать лет?

— Ты прятала от меня сына? — У него побелели ноздри и выступила испарина на лбу.

— Защищала своего ребенка. Я не хотела для него твоей судьбы. Не хотела, чтобы ему навязывали жену. Хотела, чтобы любили, а не прессовали с детства, чтобы у него всегда был выбор… Боялась, что отберешь, твой отец отберет. Я думала, что со мной ты считаться не будешь, раз я так мало для тебя значу, и ты женился на другой, оставив мне унизительную участь любовницы. Во мне говорили обида и страх. Да я и сама узнала через неделю после отъезда.

— Где он сейчас?

— Дома. Далеко. Что ты хочешь?

— Что я хочу? Ты сама обратилась ко мне за помощью и спрашиваешь…

— Я уже пожалела, что обратилась. Боюсь, что твоя ненависть ко мне толкнет тебя на месть и мои опасения сбудутся. Поэтому я уеду, Саша. Скажи, чем могу помочь ему я, если тебе этот ребенок не безразличен. Подскажи, как нам действовать, когда начнется оборот. Сейчас он усиленно тренируется, подвергая себя огромным нагрузкам. Мы решили, что это отсрочит…

— Не отсрочит. Все будет в свое время. Просто пройдет легче. У меня в четырнадцать лет и два дня. Сколько ему?

— Четырнадцать, через неделю.

— Не нервничай, для паники нет причин. Как далеко он отсюда?

— Саша, я мать. Я не доверяю тебе и не скажу, где находится мой ребенок, даже если меня будут пытать и убивать. Просто помоги советом.

Он встал и достал из внутреннего кармана нож. Я сидела, не двигаясь, парализованная страхом. Ох, Женя-Женя… как ты был неправ, милый.

Но Саша прошел к столу. Протянув свою руку над столешницей, полоснул по ней лезвием. Я дернулась.

— Это серебро. Я работал с ним многие годы. Но это — заговоренное, кровь не остановится при ранении. Правда, есть способ — затворить рану клятвой на крови, смертной клятвой. Нарушу — вытечет вся. Ты поверишь мне? Если я поклянусь, что не отберу сына, что не буду мстить, что до сих пор люблю тебя больше жизни, потому что ты одна для меня. Моя вторая половинка, моя пара. Только ты давала мне смысл и радость жизни, только твой запах родной, только с тобой я получал такое наслаждение от близости, что все остальные — жалкое подобие, суррогат, способ унизить ту, что зовется женой.

— У тебя есть дети?

— Нет.

— Ты говорил, что…

— Если нашлась пара — только от нее. Мне объяснили потом… Не свои… Я ездил в Европу. Я настроен только на тебя, весь, во всем. Я не мог и не хотел целовать никого другого эти годы — чужой запах отвратителен, если без того наркотика и возбудителя. Это не было актами любви — просто механический сброс лишнего.

Кровь тонкой струйкой лилась на стол, и не думая сворачиваться. Темная лужа увеличивалась. Я решилась:

— Клянись. Но если это способ обмануть…

— Ты не веришь. Нужно, чтобы верила. Подождем.

Тоненькая кровяная ниточка потянулась к краю стола, полилась на пол. Саша бледнел.

— Мы живем в том доме, что построил для нас Елизар.

Он пораженно уставился на меня и быстро и четко произнес слова клятвы. Кровь в порезе свернулась, остановилась. Я встала.

— Пошли в ванную. У меня с собой аптечка. Я обработаю.

— Ты носишь с собой аптечку?

— Привычка… Дети постоянно получают то царапины, то укусы, коленки опять же, пальцы на босых ногах. А это лес и зачастую до дома идти и идти… Я сшила карман и…

— Ты сказала — дети?

— Да, у меня трое. Ромка и Егор с Еленой.

Я промыла порез перекисью, смыла кровь. Но, похоже, что это было лишним — рана затягивалась на глазах. Саша молча домыл руку, отмыл от крови пальцы. Спросил спокойно:

— Ты замужем?

— Два года вдова.

— Что случилось?

— Амур…вскрылся. ГТТ тяжелый, он не успел… не нашли. Я не могу еще обсуждать это… извини.

— Так любила?

— Так люблю.

— Вы все время жили там, в том доме? Почему?

— Женя морской офицер. Несчастный случай и он не мог ходить — не стало икр на ногах. А там мог — живой же Лес вокруг. Елизар поставил брата на ноги в два дня. Так что там он был полностью здоров, безо всяких ограничений. А выйдя из леса — костыли, коляска или жалкое ковыляние… Вот и жили. Там хорошо, ты же был… Я втянулась, привыкла. Совсем не хочется в город, он даже утомляет…

— Хороший дом?

— Замечательный. Только достроить потом пришлось — дети, дед мой на пенсию к нам приехал. Совсем старенький сейчас, непонятно кто за кем присматривает.

— А родители?

— Каждые полгода гостят. У Елизара шестеро детей. Представляешь, что там творится?

— А школа? Что с образованием?

— Фиса учитель младших классов. Я хорошо знаю французский и итальянский. Совершенствовала, училась грамотно обучать. Все лепечут. Еще рисование… Дед математику, физику, химию. Фиса русский и литературу. Ну, а история, биология, география — Елизар.

— Да уж… и что?

— Сдают экстерном. Учебники же все есть. Мы выезжаем раз в два-три месяца, на недельку — две к родичам, таскаю их кругом по городу, сдают за треместр в школе…

Саша вынул из кармана подвеску. Протянул мне. Я взяла.

— Это я для Ромки. Он видел ту, что ты сделал тогда… у него тоже способности. Ты знаешь Ивана Росина?

— Ивана Борисовича?

— Да. Ивана. Так вот он подарил мне свою коллекцию самоцветов. И теперь Ромка потихоньку…

— Его… коллекция…

— Ты видел? Я выручила его нечаянно, вот и отдал. Я поперлась на те сопки, смотреть на то, что ты мне так и не показал… Ну, так и получилось. Да, так Ромка…

— Я хотел назвать сына Романом.

— Ну да, чтобы с рычащей — волк же. А Женя… у них в семье все на букву «Е». Ромка работает с самоцветами. Мы накупили пособий, инструментов, Женя многое сделал сам, я тоже помогала. А я не смогла… Так хотела работать с камнями и не смогла. Жаль было, представляешь? Жаль спиливать лишнее, прятать оборотную сторону спила — там же тоже рисунок и он отличается. Любуюсь только всегда, помогаю сыну со шлифовкой, эскизами. Я боюсь выставлять его работы, а там есть замечательные вещи, очень талантливые. Мы дарим. Вернее — он дарит. Ивану, дядьям, теткам, отцу, деду, прадеду. Мне тоже… из гранатов замечательные серьги сделал. По твоим смотрел.

— А металл?

— Это тоже проблема — ювелирные изделия делают из сплавов. А у нас самородное золото и серебро. Последуют вопросы, нужно же пробировать. Что тебе еще рассказать? Или давай уже по теме — ты диктуй что нам делать, а я запишу. Страшно очень всего этого. Женя сразу сказал, когда Ромка родился, что придется открыться тебе. Я на рога встала… Отложили. Но пообещала, что, как только приблизится оборот, сопротивляться не буду и найду тебя. Женя был уверен, что ты поможешь. Не знаю уж почему.

— А Ромка? Он знает, что отец — я?

— Откуда? Знает, что Женя отчим, хоть и зовет батей, а твое у него только отчество в паспорте. Как он может знать тебя, даже фото нет ни одного.

— Не нужно ничего записывать. Ты когда улетаешь?

— Завтра. В одиннадцать утра.

— Хорошо. Дай на всякий случай номер рейса, я забью в записную книжку. Я провожу завтра. Там и поговорим, решим окончательно. Спокойной ночи, Маша.

— Спокойной.

Глава 19

Я не спала всю эту ночь. Я вспоминала и думала.

Мы стали близки с Женей в тот день, когда он встал на ноги. Это были жуткие ноги — все те же тонкие палки, но сильные и ловкие. А под штанами их не было видно. Он никогда не прятал их потом от меня, знал, что мне все равно — какие они. А тогда увел меня в тот дом и доказал, что лучше меня никого нет и не было никогда, и что в этом деле мне нет равных — я поверила, как можно было ему не поверить? Я видела, как он счастлив со мной.

Он тогда остановил меня и Елизара, не пустил в новый дом. И устроил выволочку брату за то, что тот не подумал — я одна в доме, который готовил для меня Саша. Всю ночь одна, в слезах, рвущая опять себе сердце. Я спросила, прижимаясь к нему и оглядывая стены:

— А теперь что же?

— А теперь у тебя с этим домом связаны прекрасные воспоминания.

Мы поженились и жили в том доме. Никогда не ругались — ни разу. Порой спорили, доказывали и отстаивали свою правоту друг перед другом иногда до крика, но без злобы и ненависти, без намека на небрежение или оскорбление. Работы хватало — свой дом же, натуральное хозяйство. Я научилась топить печь, готовить в ней, потом на электрической плите, выращивать овощи, доить корову, удить рыбу, водить ГТС. Мы почти все делали вместе, даже готовили. Только на прииск меня не брали никогда.

И я действительно обжилась там и привыкла — рядом с лешими и вместе с Женей. Городская девочка, видевшая многие страны благодаря своим далеко не бедным родственникам, свободно говорившая на французском и итальянском… была счастлива в глухой тайге, потому что рядом с ним.

И дом наш я полюбила… Такой же деревянный, как и лешего, высоко поднятый на фундаменте из лиственничных бревен, просторный, светлый. С русской печью и электрической печкой в кухоньке, с удобствами в теплом санузле. На чердаке, утепленный и укутанный, имелся даже смывной бак, воду в который накачивали насосом. Привыкла обмываться из тазика с ковшиком между банными днями, которые устраивались два раза в неделю…

Женя ждал появления Ромки, как своего сына. Я иногда недоверчиво смотрела, как он гладит мой большой живот, прикладывает ухо к нему и отдергивает голову, получив в него. Смеется радостно… Это же чужой ребенок, как можно?

— Не мели ерунды, женщина. Это часть тебя. Как можно его не любить — подумай сама.

Я поверила потом, когда он вскакивал к сыну, подносил к моей груди ночью. Успокаивал, разговаривая добродушно и ласково. Полоскал ниже по течению ручья надранные из старого пододеяльника матерчатые подгузники, развешивал сушить на кедрах, как флаги. Потом, позже, растирал на молекулы глухариное мясо для прикормки. Много чего было, и много раз я убеждалась, что он не притворяется, а любит Ромку по-настоящему.

Он хотел назвать его Егором. А я вспомнила, что Саша хотел Рому, и ляпнула об этом. К тому времени я уже не обижалась на него и не страдала по нему. Простила полностью. Жалела даже. Да, так Женя подумал и сказал:

— Ну, имя хорошее и парень достоин того, чтобы его назвал родной отец, почему нет? Егором назовем второго. Что? В чем, собственно, дело? Ты же не думаешь, что мы остановимся на одном ребенке? Чтобы он рос один, чтобы никого рядом, когда мы уйдем? Двоюродные не в счет. Брат… и сестра, конечно. Ты что, мать? Не обсуждается.

И так же вставал к тем двум, что появились позже, так же обстирывал и учил ходить и говорить… Ромка любил его до безумия. Он повесил у себя на стенку отцовскую военную форму на плечиках и мечтал о море. Слушал, открыв рот, морские байки и правдивые истории о службе.

Что Женя не отец ему, мы сказали, когда лет в десять он увидел настоящего волка в лесу. Волк пополз к нему и лег в ногах. А потом Ромка привел «друга» домой. Я взлетела на стол и орала, волк боялся, Ромка плакал, Женя думал. И рассказал вечером малому все о его природе. Они обнимались вдвоем весь вечер, а со следующего дня отец стал усиленно тренировать сына, готовя к обороту. За эти четыре года, что прошли с того дня, Ромка вымахал ростом почти с отца и видно уже было, что вырастет выше Саши. Плечи широченные, глаза наглые и смелые. Руки, как лопаты. Волк дружил с ним, приходил частенько. Потом я узнала, что и в логово к его щенкам Ромка лазил…

Той весной, когда погиб Женя… это видели, иначе я бы никогда не поверила, да так и ходила бы до самой смерти своей — искала его. Елизар как-то так сообщил детям, что не испугал их. А я… я лежала в лесу и грызла землю, выла раненым зверем, забежав неизвестно куда, чтобы не испугать детей. Сама бы не вернулась — полдня шла, натыкаясь на деревья, падая и обрывая волосы о ветки, раздирая сучьями тело…

Леший нашел и, обернувшись лесным великаном, принес домой, поил чем-то, лечил раны. Ромка подсел и тоже начал серьезно успокаивать, рассказывая, что батя нынче в Море, которое любил и душа его там узнает сейчас все морские тайны. И что он будет хранить нас на водах всегда, и его — Ромку, когда тот станет моряком. И в бурю с ним можно будет говорить, когда нужна будет его помощь, и он ответит, тогда ему разрешат. Я ударила сына по щеке… Это звучало издевкой над моим горем, над памятью Жени — глупые сказки, ересь какая-то несерьезная. Он тоже заплакал, а леший спросил:

— Ну что? Стало легче? Ты этого хотела? Он сказал чистую правду. Я подпишусь под каждым словом, поклянусь детьми. Все так и есть. А ты прекрати мучить его душу. Это пытка для него, хуже, чем момент гибели, пойми ты. Нельзя так, вам дали много, он еще тогда должен был лечь на палубе — Море в любом случае забрало бы его себе. А у вас столько лет счастья, какое иные часами, а то и минутами за всю жизнь меряют. Благодарность и светлая печаль — этого достаточно. А ты лишаешь его покоя, рвешь душу на части. Он дал тебе детей, а ты их — по лицу?

Так я выжила — оберегая от боли его душу, храня ее покой… И жила уже два года. Без него, без рыданий и истерик. С благодарностью и светлой печалью. С болью… В страшную бурю, год назад, Елизар под утро привел меня домой, найдя в песке на Амуре. Я ходила говорить с Женей.

— Дурочка, тебе нельзя. Ромка его услышит, Егор. У них к этому правильное отношение. Они будут говорить, как с живым, когда без него — никак, когда будет страшная нужда в помощи или спасении — он поможет тогда. Не надо больше ходить, с тобой он не станет говорить, не услышит.

— А с тобой?

— Нужна причина — это же не пустой треп. Когда нужен будет совет или помощь, он поможет. Решает не он.

Сейчас, после разговора с Сашей, все это накатило с удвоенной силой и болело особенно страшно — до отупения и бессилия. Как последний отголосок того, что я пережила за эти годы, что прочувствовала. Давно уже, в первые дни еще, я выбросила далеко в лес золотое сердце, которое обмануло — и с удачей, и счастье не сберегло. Что за странный талисман такой?

Утром собралась, сдала номер. Задолго до вылета была в аэропорту. Прошла регистрацию, села в самолет… Саша не пришел. Ну, справимся сами. Если в бурю — через оборот проведет отец, я верила в это, Роман тоже. Я боялась — а вдруг тогда не будет бури? Леший сказал, что будет, если в ней возникнет необходимость. Поэтому и страха особого не было, но обещание, данное четырнадцать лет назад мужу, я должна была выполнить. Выполнила.

Сашу увидела, когда шла по делам. Он спал в одном из последних кресел у самого туалета. Я тихонько прошла и тихонько вернулась опять на свое место.

Сели в Комсомольске-на-Амуре и он опять не подошел ко мне. В шпионов играем? Не стала ждать его, села в машину — меня встречали. Переночевала у Ермолая в их городской квартире. Рассказала ему все, спросила совета. Мужик советовал не пылить.

— Вы, бабы, всегда все усложняете. Не покататься же он сел в самолет? Значит, так нужно. Следы заметает, возможно. А что? На фиг ему, чтобы знали где он? Я уверен, что и паспорт у него чужой — я бы так и сделал. И тебя не подставил. Завтра объявится, не сомневайся. Я вас подкину до развилки. Хочу глянуть на Ромкиного отца. А если он еще и «танк» водит… Хотя, если ювелир, это вряд ли.

— Сама поведу.

— Это не ваш, передача жестковата. Дергаться машина будет, как припадочная. Уметь нужно и рукой твердой держать. Да и лето сейчас, чтобы ты знала.

— Я догадываюсь…

Саша ждал нас у подъезда на лавочке. Лениво встал, шагнул навстречу. Женин брат с интересом оглядел его крепкую фигуру в светлых джинсах и тонкой белой майке. Протянул руку, представился: — Ермолай.

Саша поднял бровь, кивнул: — Александр.

— Ты, Александр, ГТТ водишь?

— Больше двадцати лет назад БМД-3. Больше как-то не приходилось.

— Служил?

— Служил.

— Что-то ты неразговорчивый. А где служил?

— Псковская воздушно-десантная.

— Ох ты ж! Во ты там дал, да, братан? Воевал? — развеселился Ермолай, — тогда справишься. А то я старшего просить хотел — у него окно. Вроде и маманю увидеть — хорошо, а выбираться потом проблемно. Ну, подергаешь немного — привыкнешь. После десантуры оно у нас на подкорке уже. Устанешь — Машу посадишь. Она ГТС водила. Будет у тебя сменный механик-водитель. Пошли в машину. Вещи твои где?

Саша достал из-за лавочки небольшую сумку.

— Небогато. Ненадолго планируешь?

— Навсегда, — коротко ответил гость. Я молчала.

— Правильно. Что там делать? Ну, ходу.

Забрали машину у знакомых, прогрели мотор, Ермолай что-то объяснял про особенности вождения именно этого транспортного средства. Тот кивал, внимательно слушая. Я обошла машину, зашла в дом, попросила разрешения переодеться. В ГТТ садилась уже в легком спортивном костюме. Саша так и стоял в джинсах. Я спросила:

— У тебя есть спортивки? Больше двухсот километров — замучаешься, живот надавит ремнем.

Он отрицательно покачал головой. Я спросила:

— Чужие чистые наденешь?

Кивнул молча. Я вернулась в дом.

Машину он умел водить. Не без того, чтобы немного приноровиться вначале, но ему это нравилось — было видно. Лицо оживилось, сосредоточилось, в глазах появился азарт. А когда машина дернула, казалось что и подпрыгнув на месте, он рассмеялся, глянув на меня.

Зимняя дорога при езде на вездеходах всегда легче. Снегом забиваются все неровности, сглаживаются кочки и бугры. Ход у машины мягкий и плавный — качает, а не трясет. А вот летом, как сейчас, трясет на каждой выбоине, кидает и подбрасывает на лесной грунтовке и просеках. Зубы чакают и щеки трясутся на особо паскудных участках. Водители, хорошо знающие дорогу, иногда объезжают плохие места по обочинам — лесу, болотине. По плотному мху вообще ехать замечательно. Но мы объездов не знали. Поэтому через часок я попросила о милосердии:

— Саш, останови, а? Сил моих больше нет. Чтобы я еще когда до зимника да выехала куда! Без зубов остаться — нечего делать. Ты кушать хочешь? — кричала я ему в ухо.

Мотор заглох, машина стала, съехав на обочину. Я блаженно затихла на сидении.

— Хочу кушать. Я ночевал на лавочке, боялся пропустить, когда ты уезжать будешь.

— Глупо. Где будем кушать — здесь или снаружи?

— Размяться хочется. Без привычки тяжеловато.

— Тогда сначала мальчики налево, девочки — направо.

Пока доехали, уже глухой ночью, едва не пропустив отворотку к нашему дому, останавливались раз пять. Я не выдерживала. Боялась, что он будет психовать и нервничать из-за остановок. А нет. Может, и сам рад был отдохнуть.

Прогрохотали, остановились у дома лешего. Тот вышел, протянул руку Саше, приобняли за плечи друг друга. Елизар сказал мне:

— Я ждал вас сегодня, Ермолай сообщил на когда ты взяла обратный билет. Сходи там, вода в бане теплая. Умойся с дороги. Фиса рубашку повесила чистую. А мы посидим, потом Саня сходит.

Уходя, я слышала в темноте:

— Не маши — я разгоню сейчас. Намучились? Да, летом оно, конечно…

Включив свет, я помылась с удовольствием, промыла пропыленные волосы, надела ситцевую Анфисину ночнушку, завязав у шеи тесемочки. И чуть не расплакалась от счастья — я дома.

Собрав пыльную одежду комком, вышла и позвала Сашу мыться. Леший сказал мне: — Жить будет у вас. Фиса постелила ему в маленькой, а Егора к Роману уложила. Дед слабенький, но хорохорится. Я ему травки дал хорошей от болей и сабельник он начал пить. Так что никакой выпивки ни грамма — сама знаешь. Его лучше по холоду, конечно, но деда прижало — колено не гнулось… Саня сказал, что ужинать не будет. Так ты поставь кувшин холодного молока ему в комнату.

— Не выпьет — скиснет до утра.

— Простоквашей завтра выпьет — в жару самое то. Я гонял у вас фашистов, так что окна открывай смело, а то задохнетесь. Все, ушел я. Спокойной ночи. И не переживай — Роман не нервничает.

— Зато я нервничаю.

— А ты к ним не лезь, спи себе. Мужики сами разберутся. На завтрак приходите к нам, я сказал ему уже. Если проспишь — сами придут. Не мельтеши, в общем. Завтра у тебя выходной.

Я дождалась Сашу. Ему тоже выделили что-то чистое из хозяйского. Одежду забрала постирать, ему вручила молоко и пошла вперед — к дому.

В лесу было тихо и темно, но я знала эту тропинку, как свою спальню. Вошли в дом, гость оглядывался кругом. Я шепнула:

— Завтра рассмотришь. Иди за мной.

Пропустила его в комнату, показала постель.

— Окно открой, фашис… комаров не бойся — леший погонял. Спи завтра сколько влезет, ты вымотался. Завтра нам объявили выходной — готовят на всю ораву маманя и Фиса. Все, пошла я.

— Спасибо… иди, — раздалось тихо в спину.

Глава 20

Спала я почти до полудня. Проснулась на рассвете, потянулась и снова уснула. Потом встала, прошлась — в доме никого. Я рухнула опять — лепота-а.

Когда умылась, застелила постель и пробежалась по дому, проверив, как ребята убрались, почувствовала, что пора обедать. Надела самый легкий и просторный сарафан, заколола волосы наверх, убрав с шеи и пошла туда, где сегодня кормят. В лесу пахло кедром. Жара плавила, казалось, что и деревья. А из-под папоротников от земли тянуло душной влагой. Тропинка петляла, и я скоро увидела, что перед крыльцом у соседей целое собрание. О! Понятно. Я привычно приветствовала «друга»:

— Привет, бандит. — А когда он встал и шагнул ко мне, охнула: — Ох, ты ж!

Это был не бандит. Это был Сашин волк — такой, как его описывал дедушка. Он, кстати, поглядывал на меня горделиво, как будто сам произвел на свет этот выдающийся экземпляр. Я обошла волка кругом, заглянула в глаза — синие. И почти на уровне моих глаз. Громадина, однако.

— Мама, — благоговейно прошептал Ромка, — я таким же буду?

— А что тебе отец сказал по этому поводу?

— Что покажет сейчас фокус.

— Ну, как надоест фокусничать, так и ответит на твои вопросы. Фиса, ты насмотрелась уже? Кушать хочется. Покормишь?

В спину меня толкнули. Я оглянулась — стоит, смотрит. Спросила миролюбиво:

— Тебя нужно расхваливать или чесать? Блохи одолели?

Он подсунул голову мне под руку, и я попробовала шерсть на ощупь — чистая, мягкая, густая. Наклонилась понюхать — псиной точно не пахнет, а теплым, живым, свежим. Приятно пахнет — летним лесом. Почесала за ухом. Леший хмыкнул. Я удивилась:

— А что еще прикажете с ним делать? Это существо, совершенно бесполезное в хозяйстве. Бессмысленный выверт эволюции — по деду. Кто озвучит разумные предложения по применению его выдающихся способностей к обороту? Овец разве пасти где-нибудь в альпийских лугах? Так не факт, что овцы уцелеют. Жрать оно должно немеряно при таких габаритах. Прокормить будет проблемно, вы не находите?

Волк лег на траву, высунув язык и часто дыша, будто смеясь. Сын попытался найти применение своим будущим способностям:

— Ну, можно смотаться по глухаря или тетерева в лес, куропатку словить, зайца там. Просто помотаться — грибы-ягоды поискать, а потом навести вас на место… Охрана… Нет, сопровождение не прокатит — оно красиво, конечно, но будет слишком привлекать внимание. Пап, я больше не придумаю ничего. Давай ты.

Я скептически посмотрела на волка — бесполезная особь. Он встал и ушел за угол, Роман помчался следом.

— А что вы на солнце все стоите? В тенечке места не нашлось?

Так и потянулись наши дни. Я почти и не видела их — и Саша, и Ромка пропадали в лесу целыми днями. Появлялись, чтобы спать и кушать. И точно — ели, как не в себя. Мясо на столе не переводилось. Я кухарила сутками. Мне помогала Леночка. Но не хотелось лишать ребенка детства в десять лет. Она хотела побегать с братиками-одногодками, поиграть с куклами. И так убирала дом и помогала с посудой. Егор тоже часто уходил с Сашей и братом. Или сидел и читал книги — он был книголюбом. Спокойный, умный мальчик, похожий на своего отца.

Я всегда живо интересовалась, чем они дышат, что делают. А тут вдруг поймала себя на том, что перестала адекватно воспринимать окружающую реальность. Меня не то, чтобы ничего не интересовало… я просто не знала, чем они занимаются, когда уходят в лес — двое моих детей… я перестала думать, чем вкусненьким побаловать свое семейство — главной задачей стало просто накидать мясом четверых мужиков и при этом не ударить в грязь лицом перед гостем. С Леночкой уже забыла когда говорила по душам. Кукле одежду вязали сто лет назад. Сейчас я готовила, убирала, полола грядки, поливала. Развешивала стирку, гладила белье, готовила опять, мыла посуду, снова готовила.

И однажды состоялся этот разговор с Фисой. Я пришла к ручью за ведерком холодной питьевой воды и села там в тени. Ручей журчал… ветерок шелестел листвой кустарников, тихо шумел в вершинах кедров. Приятно пахло, и я, сидя, стала засыпать, тихо отключаясь. Фиса подхватила меня, когда я стала клониться на травку.

— Маша! Тебе плохо? Что с тобой? Я сейчас… я позову…

— Стоп, стоп, — ответила я устало и безразлично, — ничего не нужно. Я просто засыпаю на ходу. Как лошадь в стойле — стою и сплю, не воспринимаю ничего вокруг. Я выпала из реальности, Фисочка, только готовлю и готовлю. Как у вас дела, все живы?

— У вас ничего не получается, да, Маша?

— А я знаю? Может, что и получается — мне никто ничего не рассказывает. Ночуют дома да едят — и то хорошо, хоть вижу.

— Я про вас с Сашей.

— А нас с Сашей нет. Есть я, и есть он. Отдельно. И цели такой не было — мы. Цель одна — помочь Роме. А потом пусть едет себе. Я не могу так больше — устала, Фис.

— Он так смотрит на тебя, когда ты не видишь…

— Просто добавки хочет, а просить больше неудобно. Если смотрит, когда я не вижу, то смысл вообще смотреть, как ты думаешь? Я не воспринимаю его, как мужчину, Фиса. То ли еще тогда все перегорело, то ли никто для меня не способен заменить Женю… Он чувствовал меня, понимал, оберегал. И я берегла его, как могла. Разве позволил бы он мне так загнать себя? На руки взял бы, унес отдыхать. Сидел бы, гладил по волосам, пока не уснула … потом мотнулся бы — посуду вымыл, воды накачал, мальчиков организовал в помощь. Ты помнишь — мы же не разлучались почти, даже готовили вместе и говорили, говорили… А сейчас я молчу днями… готовлю, готовлю и только думаю — уехал бы ты уже скорей…хоть попроще да полегче чего стала бы…

— Так плохо все?

— Почему плохо? Никак. И это уже навсегда…как мне плохо без него… как плохо… — противоречила я сама себе, тоскуя о Жене.

— Ох, а мы-то думали… Саша такой…

— Саша такой. Саша шикарный даже в чужих трениках. Его мир это машины, рестораны, «крошки», выставки, приемы, фраки, домработница, конечно… Разве он может знать, как изматывает домашняя работа и что это такое — три раза в день накормить шесть человек, из них четверо — мужики? Нет, Фиса. Мы и тогда встречались только в постели — больше ничего общего. Он и не стремился к чему-то другому. А мне сейчас вот только секса и не хватает для полного счастья — чтобы еще и ночью работать. Он не способен, Фиса… это не его жизнь. Я думаю, что он и сам уже понял, что ошибся.

Вот такой разговор состоялся. Я подхватила ведро, и мы пошли в дом.

А на следующий день что-то изменилось. Мужчины приволокли из лесу молодого кабанчика. Я, вздохнув, взялась подточить нож — свежевать, разделывать. Но меня спокойно отстранили под тем предлогом, что будет шашлык из свежины, а это не женское дело. Рома притащил мне шезлонг и предложил посмотреть мастер-класс.

Сын натащил кучу травы, на ней и начали разделывать животину, подробно объясняя мне последовательность действий, как будто я чего-то не знала. Что-то там о том, что кровь еще в лесу спустили, об околевании мяса, необходимой выдержке, попутно рассказывая о том, как прошла охота. Ну, я слушала… Мясо мариновали, кости рубили и складывали с обрезками мяса в пакеты для готовки первых блюд, закладывали в морозильник.

Егорка принес дрова и готовил все для вечернего костра, таская камни с реки и выкладывая кострище. Когда все убрали и вынесли даже окровавленную траву, Саша предложил сходить искупаться на реку — жарко и пока других дел нет.

Как-то так вышло, что отказаться не получилось — шезлонг для меня перекочевал уже к реке, Лена несла полотенца и мыло, Егор — покрывала. Саша — бутылку с клюквенным морсом. Потом мы плавали, плескались, и я первый раз за долгое время не работала инженером по технике безопасности и спасателем на водах, отслеживая каждую минуту местонахождение детей и не расслабляясь ни на миг. Саша сказал, что принимает дежурство, а я могу подремать, если захочу.

Когда я проснулась, уже наступили сумерки. Оказалось, что меня укрыли покрывалом, а сырость, потянувшаяся вечером от реки, только освежала голову и несла приятную прохладу после жаркого дня. Я подняла голову и огляделась, потянула к себе руку — ее что-то удерживало.

— Я воспользовался тем, что ты спишь, — тихо донеслось сбоку.

Я не шевелилась — было лень и было хорошо. Мои огрубевшие от работы пальцы нежно, бережно перебирали и целовали — по пальчику, по очереди, не спеша и без напора, что расслабляло и не требовало решительных действий по противостоянию соблазнению.

— Здесь замечательно, — говорил тихо Саша, — я знал это, когда выбирал место. Но выбирал-то я тоже летом. А как тут зимой, а, Машенька? Нет, что и зимой красиво — я понимаю. Но что вы делаете тут, когда дороги переметет, когда опасно отправляться в путь из-за сильного мороза? А морозы здесь…

— За сорок…

— За со-орок… и что?

И я рассказала — что. Камин, что в родительской спальне, когда дети, утомленные играми на морозе, уже спят. А перед камином шкура медвежья. И свечи восковые, и вино из дикой малины в глиняных кружках… А днем лыжи и расчищенный на льду Амура каток. И коньки, когда всей коммуной.

Рисование эскизов и проектов всей семьей вечером, а назавтра — снежные скульптуры во дворе — зайцы, белки, длинные змеи. Победа маленькой Леночки за скульптуру морковки… Заготовка пельменей по-сибирски всей семьей — мешками и на чердак, на мороз.

И глинтвейн, что варим по очереди на костре раз, а то и два в неделю: мы — лешие, мы — лешие. Песни…Дети спят, а Елизар рассказывает о том, как обходил Лес, что видел… Фиса охает от радости, получив каленые кедровые орешки, которыми якобы поделилась белка… Елизар очень любит ее. В тайге полно подарков для нее — малина, земляника, клюква, корешки какие-то, что нужно печь… и тогда ночь сладкая, длинная, тягучая, как дикий мед. Я пробовала…

Лыжи…, да… трассы разной сложности, чтобы не нагулять жирок за зиму. Баня два раза в неделю… Уроки, домашние задания… Белье, развешенное на улице, вымерзшее до сухости, с неповторимым морозным запахом, когда его гладишь.

Работа в мастерской вместе с Ромой и Егором. Гости… сюрпризы… пироги с тертыми кедровыми орехами и овощами, с ягодами…с рыбой… Зимняя рыбалка со льда. Уха на костре во дворе. Щуки горячего копчения. Карамельное кабанье мясо в меду на каминном огне… Такие вещи готовит мужчина. Сладости детям — это я… Сказки от лешего…

Метель, буран за окном и опять свечи, мед в сотах… который тянет слизать с родных рук и губ. Долгий сон зимним утром в обнимку… нежность…

Блины на завтрак от Леночки — с земляникой в меду и сметаной. Вкусные такие, самые первые — праздник для всех, радость, сюрприз. Разные травяные чаи из самовара — секрет, свой рецепт — попробуй угадай, что там — какие цветы и травы… Собирали летом, готовились.

— Не плачь, Машенька, не плачь… Ты сейчас сняла камень с моей души. Ты была счастлива эти годы. Я не сделал тебя несчастной, слава Богу… Я горюю вместе с тобой о нем, Маша. Удивительный человек — он сумел сделать тебя немыслимо счастливой. Кто похож на него? Егор? Леночка?

— Оба… У него короткие бронзовые волосы, голубые глаза и просто сумасшедшие губы. Такой рисунок красивый, твердый… И он морской офицер… Я не видела его в форме. Так жаль… Не хотела расстраивать — он любил службу и море, которого был лишен. Но я видела многих, я представляю его — золотые погоны на широких плечах, парадный пояс с кортиком на черной ткани тужурки. Он перед экипажем, звон склянок и команда дежурного по кораблю: — На флаг и гю-юйс…

— Не плачь, солнышко, не плачь. Я плачу с тобой, первый раз в жизни плачу светло… Пошли, там уже пахнет шашлыком, Егор жарит те, которые в простокваше, а Роман — традиционные, с черемшой. Будет конкурс. Нужно проявить объективность. Ты готова? Ну, пошли тогда.

Мнения разделились, на этот раз победителей не было. Фиса вызвалась пойти с детьми, проследить, чтобы ополоснулись в бане после речки. А мы все у костра, потом — у углей, просто молча… отблески на лицах, в глазах угольки. Огонь завораживает.

Назавтра неожиданно — доставка товаров на катере. Четыре большие качели с мягкими стеганными матрасами дружно стали вокруг кострища. А сверху — большой камуфлированный тент на растяжках с сетчатыми боками.

— И что это?

— Логику включил. Ради чего люди едут Бог знает куда, тратят бешеные деньги? Ради комфортного отдыха. А что может быть комфортнее этого? Вчера мы сидели на раскладных стульчиках и пеньках. У деда нога, у тети Мани — спина. Ты отдельно где-то, на жердочке.

— А зачем тент? В дождь посидим дома.

— Я волком ночевал однажды под деревом. Тихий дождь по молодым листьям, затяжной такой, свежесть дождевая, пряная сырость в воздухе… По тенту похоже дождь будет шуметь. И от солнца спасет. А захочешь загорать — шезлонг.

— Что это?

— Это из-за рыбы. Исключительно из-за нее. Финский мангал. Видишь? Вот это двигается и это. Мы с парнями изучим, что куда. Тут инструкция. Но вот это, длинное — для запекания рыбы на углях. Сюда, под решетку — угли. Договорились с Елизаром завтра рано утром сходить на рыбалку и вечером будем осваивать.

— Что-то дед говорил… Я не успела увидеть, но у них, по-моему, был потом на даче такой.

— Ух, тогда вообще хорошо — не опозоримся. Старшее поколение поделится богатым жизненным опытом. Маша, бабушки уже нет?

— Нет.

— Понятно. Ну, парни, зовите деда. Будем перенимать опыт. И там это еще — электрическая хлебопечка. На килограммовую буханку. Это на всякий пожарный. Я-то понимаю, что из печи вкуснее, но бывает же — всего просто не успеть. Я изучу ее сам, это даже интересно, там куча разных рецептов. Даже тесто для пиццы.

А завтра они варили кулеш с глухарем и копченым салом в казане и каждый мыл свою миску, оттирая потом песком котел на берегу…В планах был плов. А на качелях Саша зарезервировал личные места для себя, меня и Леночки. Ей — с подушкой из дома. Она очень быстро засыпала вечером, закинув на нас ноги, а мы сидели, максимально придвинутые друг к другу, чтобы дать ей больше места. Я не шарахалась и не возмущалась, если он обнимал за талию или склонял мою голову к себе на плечо, чтобы дремала на нем под разговоры. И чувствовала его руку почти, как тогда — жар от нее плыл по телу и заставлял замирать, притворяясь дремлющей.

Усталость понемногу уходила, потому что как-то незаметно посуду после еды стала мыть только Леночка, отстраняя меня и даже ругаясь по-своему, по-детски. Дед постоянно следил за тем, чтобы вода была накачана в туалет и душ, а питьевая всегда стояла в ведре на кухне, поливал из шланга грядки, не заморачиваясь с лейкой. Мальчики убирали дом — аккуратно, чисто, как я всегда их учила. На мне осталась только готовка да глажка. Да и то часто еду готовили мужчины, осваивая новый мангал, придумывая новые блюда на костре… Я подозревала, что Фиса провела с моим семейством партполитработу после того нашего разговора.

С усталостью уходило безразличие, я стала замечать то, что раньше просто не принимала во внимание — взгляды Саши на меня, длинные, нежные, горячие. Не взгляды, а настойчивое любование мною. От них становилось немного неловко — я стала обращать больше внимания на то, как одета, как причесана — на меня постоянно смотрели… Эти его касания… он определенно приручал меня, заставляя вспоминать… Я вспоминала… как сходила с ума от желания, как таяла в его руках… Краснела, как молоденькая девушка, поглядывая на него украдкой — красивый, все такой же красивый. Хоть и седина, и мелкие морщинки у глаз, на лбу — глубже… улыбалась, вспоминая, как считала когда-то Ивана старым — в сорок-то лет.

В один из дней перед нами предстали два почти черных волка. Ромка был стройнее, нетерпеливее и, конечно, без благородной седины. Прыгал на меня, пытался хрипло как-то лаять, покусывать. А потом встал вдруг перед нами голым, прикрываясь руками. Засмеялся, извинился по-французски: — Конфуз, господа, прошу прощения.

Мы поздравляли его и Сашу, выслушивали, как и что — что совсем не больно, что все ярче и громче, восторгов куча.

Там же вечером, почти ночью уже, Саша вошел ко мне в комнату. Прошел к кровати, присел на нее рядом со мной.

— Мне нужно поговорить с тобой… Я слышал тот твой разговор с Фисой… Когда волком любовался тобой каждую свободную минуту. Я был поражен, как много ты умеешь сейчас делать, как красиво ты все это делаешь — чистишь рыбу, пропалываешь грядки, много чего… но мне и в голову не пришло, что ты засыпаешь на ходу, валишься с ног от усталости.

Я не знаю тебя так, как он. Не понимаю, когда тебе хорошо, а когда плохо. Ты очень закрыта, ты все держишь в себе, а если и делишься, то не со мной. Мною ты тяготишься, я так и не стал для тебя кем-то больше, чем гулящий отец твоего ребенка. Ты не веришь в мою любовь, в мою клятву. Я держал дистанцию, Машенька, понимая это, боялся быть навязчивым. Много времени занимал Ромкин оборот, я бы и дальше находил занятия, чтобы держаться на расстоянии от тебя — уроки ювелирного мастерства для парней, разбор коллекции…

Но я больше не могу ждать… Ты нужна мне. Руки помнят, сами тянутся. Хочу тебя постоянно, я такой же жадина, даже хуже…

Ты была городской девочкой, но смогла все это, сумела. Я тоже научусь. У тебя, у деда, у сыновей, у Елизара. Я не стану для тебя обузой, хотя и не сравнюсь, конечно, никогда с Женей. Разреши мне, Маша, попробуй поверить, не отталкивай. Если бы ты знала, как плакало мое сердце все эти годы…

— Серебряными слезами?

— Это просто символ, воплощенная тоска по тебе… А сейчас вот — смотри… я тут нашел на обрыве, когда пробегал, блеснуло что-то. Это тебе, возьми. Я думаю, что это нашлось на счастье, все же лучше, чем слезы…

На его ладони лежало то злополучное земляное сердце. Я отложила его, почти не глядя.

— Я тоже думала о нас с тобой эти дни и почти решилась. Давай попробуем. Будем потихоньку заново узнавать друг друга, учиться доверять. Я тоже помню… все помню. У меня с Женей не было такого сумасшествия, как с тобой, такой страсти. Тихая нежность, бесконечное доверие, неспешное наслаждение. Вы разные с ним. Ты никогда не станешь его заменой — ты другой во всем. Мне в голову не приходит вас сравнивать. Никогда не приходило… Но я та же, и не так опытна…

— Хватит, Маша, я же объяснил, чем все было вызвано тогда. И что для меня ты… Не нужно этой неуверенности, слишком сильно тебя ранило тогда… шрам все-таки остался. Я уберу его, обещаю. Забудем тот ужас, как страшный сон, не нужно больше об этом никогда…

Здесь все пропитано твоим запахом… Ты разрешишь мне сегодня…? Да? Убрать свет?

По моему лицу мягко прошлась его рука, зацепив большим пальцем губы. Он рвано вздохнул, даже вздрогнул.

— Ты отвыкла от меня, будешь стесняться.

— Я привыкну… привыкну, Саша, — потянулась я за его рукой, закрыв глаза.

Глава 21

Руслан Строгов давно свел к минимуму контакты с родным дядей. В тех случаях, когда общения с ним нельзя было избежать, был с ним подчеркнуто вежлив и официален. Такое происходило два или три раза в год. Можно было и потерпеть. А сейчас, стоя на кухне у окна, он белел от злости, слушая, как из трубки доносятся ругань и угрозы в его адрес:

— Ты думаешь — я поверю, что ты не знаешь, где он сейчас находится? Да вы же жить друг без друга не можете, и ты думаешь, что я поверю… Ты понял меня? Имей в виду — я не шутил. И передай ему, что если он не появится в ближайшее время… пожалеет, очень пожалеет, будьте уверены оба. И ты пожалеешь, что укрываешь его — а я уверен в этом. Я все сказал. Ты меня слышишь?

— Слышу, дядя. Я повторяю — понятия не имею, где он. И переживаю, что с ним могло случиться что-то плохое. Именно потому и переживаю, что мне, лучшему другу и брату, он не сказал ничего. Такого просто не могло быть. Я нанял детектива, подал заявление в полицию о пропаже человека. Два раза ездил на опознание трупов… слава Богу — не он. Успокаивает то, что исчезли все его документы… Я надеюсь, что он жив. Неужели это не успокаивает и вас — что, скорее всего, ваш сын все-таки жив и здоров. Наверное, он решил, наконец, начать жить после того, как вы почти уничтожили его. Вы должны были уже понять, что то, что происходит вокруг него, убивает его. Потому он и тянулся к нам, почти поселился у нас…

— Я-а…

— Нет. Это я вам скажу, что если бы даже знал, не сказал бы вам где он сейчас. Но я не знаю, не знаю и беспокоюсь. Это все. Всего хорошего.

Руслан положил телефон на стол, выключив звуковой сигнал. Телефон завибрировал и пополз по столу. Уткнулся в чашку. Руслан отвернулся и стал у открытого окна. Жарко… Спать без кондиционера просто невозможно. Нужно ускорить строительство дома, а то городская квартира уже перестала быть образцом комфортного проживания.

Сзади послышались шаги, на кухню заглянул сын, спросил:

— Ты чего так рано, выходной же?

— Отвечал на звонок. Говорили о дяде Саше.

— А-а. Ну, я ушел. Позавтракал, буду на связи.

— Макс… Дядя Леша вел себя странно, угрожал. Постарайся не ходить один, только с ребятами, не ведись на провокации… Веди себя, как взрослый, сынок, прошу тебя.

— Понял, пап, не переживай. Я все понял.

Входная дверь тихо стукнула, в квартире стало тихо — сын ушел на тренировку, на борьбу. Младшенькая Светка еще спала, и будет спать до обеда, как всегда на выходных. Нужно придумать культурную программу на сегодня, чтобы она не унеслась куда-нибудь с подружками. А завтра необходимо будет приставить к детям негласную охрану. На что способен почти сошедший с ума от беспокойства и ярости волк, не знает никто.

Во время разговора с дядей Руслан внезапно понял, где может быть Сашка. Неожиданно именно им же самим сказанная фраза словно открыла глаза. Они очень сдружились с братом. Иногда Руслан думал, что тот просто не выжил бы без него тогда, в самом начале. И потом… они безоговорочно доверяли и доверялись друг другу и если тот уехал, не сказав ему ни слова… Только одна причина была для этого — его неконтролируемая ревность, его уверенность в том, что Машу нельзя разлюбить никогда и никому, просто невозможно, немыслимо… Только эта мнимая угроза могла заставить его вот так молча скрыться. Значит, он нашел Машку…

Руслан прошел в спальню, постоял в полумраке, глядя на спящую жену. Она тихо сопела в любимую подушку, дорогущую и всегда прохладную, и зимой, и летом. Его умница, его красавица, его любимая Женька.

Они тогда и сблизились, разыскивая Машу. Пытались достучаться до ее родственников, просили, умоляли, даже следили за ними. Сидели вместе в обезьяннике, задержанные за преследование по заявлению отца Маши, когда чуть не довели его жену до сердечного приступа.

Руслан тогда с ума сходил от тревоги за Сашку. И в то же время мучился от того, что вот Маша сейчас свободна, а он уже не стал бы завоевывать ее, хотя и любил еще — не мог. Потому что жаль было Сашку, тот просто пропадал — не ел, не спал, не соображал нормально. А он не стал так страдать, очевидно ведь, что не так сильно зависел от Маши, не так сильно любил. И стать сейчас между ними уже не смог бы, даже если бы нашел ее — искал для брата, чтобы спасти того от отчаянья.

Потом, глядя на его муки, уже почти ненавидел ее — ну какие бабы сволочи — видят только свои обиды, думают только о себе… Спорили об этом с Женькой до хрипоты, до ее срыва, когда она по-мужски ударила его кулаком в живот и повредила руку — вывихнула палец. Он утешал ее и успокаивал, отвез в травмпункт, ждал там. А она даже говорить с ним не стала потом.

Сейчас он вспоминал о том, как начинал видеть в Машиной подруге симпатичную девушку, как удивлялся сам себе от этого. Как поражался своему легкомыслию, непостоянству, сомневался, переживал, что вообще способен на любовь к одной женщине и верность ей, потому, что так быстро стал забывать Машу. От этого было паршиво, и чувствовал он себя ущербным и слабым.

Старался забыть про Женьку вообще, не видел ее почти два месяца и два месяца его никто другой не интересовал. Да и времени почти не было — они с братом Колей, вовлекая во все это Сашку, пытались воплотить в жизнь проект со спортбаром и качалкой. Два года проект сам качался туда-сюда, пока не начал приносить стабильный доход. И во многом это была заслуга Жени — их финансиста и бухгалтера, когда она согласилась помогать им. Потому что Руслан неделями носился по Алтаю и глухой Сибири, закупая лечебные травы и узнавая рецепты тонизирующих и укрепляющих здоровье напитков.

В один из дней он наплевал на свои метания, не выдержал и пришел к университету с цветами. Это стало началом ухаживаний. А она не верила ему, просто тупо не верила. У нее в глазах постоянно был вопрос — что тебе от меня нужно на самом деле?

А ему нужна была она. Он разглядел и ее легкий характер, и верность дружбе, и ум, и чувство юмора, но это потом уже, потом. А сначала — стройную и легкую маленькую фигурку, светлые волосы облаком, глазищи серые, необыкновенно симпатичные веснушки на носу и под глазами. Ну и пусть он непостоянный и так быстро забыл Машу… Женька лучше нее, она-то уж точно не бросит умирать вот так, она очень добрая и немного наивная, поэтому совсем беззащитная. Это не она, а ее могут обидеть и ее нужно подстраховать, защитить, обнять, прижать к себе и не отпускать.

Вспоминал, как не выдержал и поцеловал ее, схлопотав сразу по морде, а Женька плакала и кричала:

«Я не верю тебе, гад, что тебе от меня нужно? Поспорил с кем-то? Я тебя ненавижу, уже год, как ненавижу!»

А он успокаивал ее, гладил по спине, прижимая к себе и сердце заходилось от нежности и надежды — уже год, целый год… Пришлось уговорить ее работать на него, помогать с расчетами, пообещав, что приставать не будет. И потом почти полгода убеждать, что может жить без чужих баб, действительно не засветившись ни с кем, потому, что их у него не было. Дивное дело — не нужны были, не хотелось. Ждал ее и когда дождался… Ждал долго и тяжело — ухаживал, встречал с занятий, дарил цветы, провожал. А однажды в дождь держал зонтик над ее головой на виду всего универа, а она недоверчиво смотрела на него так, что чуть не упала. Пришлось подхватить и нести до машины и тут его терпение лопнуло. Он орал там на нее, признавался в любви, обвинял в бессердечии, слепоте, черствости, снова признавался, довел себя почти до истерики, даже заплакал. Теперь уже она жалела его, гладила по голове и спрашивала неверяще:

— Да ладно, правда, что ли любишь? Меня? И не врешь?

И дожалелась до того, что осталась на ночь у него. А утром Руслан позвал ее замуж. Ходить за ней и снова уговаривать поверить ему, больше не было сил. Нужно было действовать немедленно, срочно, потому что на лице у проснувшейся Женьки уже было написано большими буквами, что он добился хитростью того, чего хотел и теперь бросит ее и сразу же рванет по чужим бабам. Не радость там была от того, что они вместе, а страх и напряженное ожидание.

Это было больно, неожиданно страшно обидело и изменило в нем что-то так кардинально, что женился на Женьке совершенно другой человек — слепой и глухой до всего, что касалось других женщин. Ну не было никого лучше нее, нежней и чище, добрей и правдивее, красивее тоже никого не было и горячее в постели. И его родители души в невестке не чаяли, а уж когда она родила в первый же год сына, а еще через два года и дочку… И эти дети были копией отца, будто близнецы с ним, только разбросанные нечаянно по разным годам рождения.

Руслан тихонько прилег на кровать и обнял жену, подтащив к себе ближе. Нужно будить. А то она могла дрыхнуть до часу дня, если не растолкать. И нужно рассказать ей. Он просто хронически не мог ничего утаить от нее, не поделиться, скрыть что-то.

— Женька… дрыхля, просыпайся. Я не хочу завтракать один. Слышишь?

— Ум-м?

— Женечка, а я знаю где Саша.

Жена охнула и осторожно повернулась к нему.

— Я думаю, что он нашел Машку.

— А-а, — разочарованно протянула Женя и обняв его за шею, погладила по голове.

— Да я серьезно. Он же дико ревновал ее ко мне. И не мог поверить, что я люблю тебя в сто раз больше, чем когда-то ее. Как можно? Это же Ма-аша. Вот и не сказал, что едет к ней, чтобы я не узнал, где она сейчас и не отбил, не дай Бог. Ты поняла? Почему бы еще он скрыл, куда уезжает? От нас-то? Только поэтому. Ну?

— Вот дурак.

— Да почему же дурак, Жень? Это же единственная причина, по которой он может…

— Да не ты, а он дурак. Ты знаешь, а вполне возможно… Логично. И почему мы раньше не додумались? Господи, хоть бы это было правдой. Сколько можно его мучить?

— Да кто его мучил, Жень? Он сам мучился… А где-то там она… Сейчас поедем к ее родителям на дачу. Сколько лет прошло… ну несерьезно же. Неужели не скажут, мы же с ума сходим — где он, что с ним? Возьмем Светку и подхватим с тренировки Максима. Ты собери пикник, там сказочные озера, зависнем на весь день. И знаешь, я тут подумал… завтра просчитаю все, съезжу на стройку… К зиме хочу переехать в дом. Если нужно — поменяю бригаду или найму дополнительно людей. Хочу, чтобы мы жили в доме, на природе. Сколько уже отказываем себе во всем, строим-строим, а…

— Не отказывай себе… — прижалась к нему Женька, — не нужно. Ну! Ум-м…

Послесловие

Книга чувствуется немного незаконченой. Об этом писали многие читатели.

Продолжение — «Волчица с Рдейских болот». История любви Ромки.

Если вам понравилось прочитанное, буду благодарна, если вы поможете книге не затеряться на отвалах сайта, отметив ее звездочкой — мне нравится.

Content

Тамара Шатохина
Серебряные слезы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Послесловие