Тамара Шатохина

Иди ты к лешему!

Глава 1

В квартире опять было накурено, хоть топор вешай. Я почувствовала это еще на лестнице. Сразу накатило привычное раздражение, настроение испортилось. Ну сколько можно просить, сколько говорить об этом? Неужели так трудно выйти покурить на балкон, благо он имелся в квартире. Или просто открыть форточку, это же не трудно. Постоянное курение мужа в доме просто убивало, выматывало все нервы. Никотином пропиталось все — палас, шторы, обои. И почему-то стойкий запах не табака, а застоявшейся мочи встречал любого входящего в это жилище. Как в бомжатнике…

Не выпуская полные пакеты из рук, я прошла на кухню. Встала в дверях. Говорить ничего не хотелось, столько уже было переговорено на эту тему, что я давно поняла — бесполезно. И он понимал, что сломает меня когда-нибудь, и в один прекрасный день я промолчу и сделаю вид, что так и надо. И буду терпеть, дышать этим, вонять этим безо всякой надежды на понимание с его стороны или уступку. Пять лет супружеской жизни — досадная ошибка для меня, а для него — удобное стечение обстоятельств? Иначе как объяснить такое отношение? Еще немного и мы станем говорить друг другу не просто гадости, а мерзости, крыть друг друга матом, а то и начнем распускать руки. Все так стремительно катилось по наклонной, что уже отслеживалось и четко просматривалось закономерное окончание всего этого — развод. Я давно ушла бы после одного из скандалов под влиянием момента, но это значило бы уйти из собственной квартиры. А для выстраданного, продуманного, окончательного разрыва причины были, на мой взгляд, недостаточно серьезны. Но и сдаться, проглотить обиду вместе с дымом я еще тоже не была готова, поэтому все же выдавила из себя:

— Сколько можно, блин? Как же ты достал, если бы ты знал!

Ко мне, оторвавшись от планшета, развернулся уже совсем не родной и не близкий человек, красивое лицо исказилось от ненависти и в меня полетело:

— Да иди ты к лешему! Задрала уже…

Пакеты мотнулись в руках, как будто получив непонятное ускорение, рванули вверх и в сторону, потянув меня за собой. Я, не выпуская их из рук, а наоборот, цепляясь, как за ненадежную ускользающую опору, была увлечена куда-то быстро-быстро… Сквозь световые пятна, полосы, тепло, холод. Это длилось недолго, я даже не успела толком испугаться. Ноги коснулись пола, тяжелые пакеты потянули вниз, и я мягко плюхнулась на пол, не устояв на ногах.

Опять же, не выпуская пакетов, машинально поджала ноги и ошарашено огляделась. Вокруг меня поднимались сложенные из крупных округлых бревен стены. Свет, скупо освещающий помещение, падающий из нескольких небольших окон, давал возможность увидеть стол со скамьями, большую русскую печь. А за столом с ложкой в руке, подняв голову от миски, сидел большой пожилой мужчина. Именно — большой, чем-то напоминающий богатырей из мультика. Длинноватые седые волосы, подхваченные полоской ткани через лоб, и короткая борода были отчетливо зеленоватого цвета. Он положил ложку, облизав ее, и прогудел обреченно:

— Послали к лешему?

— Послали, — потерянно закивала я.

— Обратно отправить?

Я немного подумала, таращась на него. Что вообще сейчас происходит? Но доброжелательное и участливое выражение лица мужчины, голос с сочувствующими нотками не пугали. Наоборот — успокаивали. Его лицо было из тех, что вызывают доверие и симпатию к себе. А еще я вдруг совершенно отчетливо поняла, что вот домой-то мне сейчас абсолютно не хочется и спросила:

— А можно немножко побыть у вас?

— Ох-хо-хо. Что ж так плохо-то все у вас, человеки? Кто тебя так-то?

— Муж… меня…  так-то.

— А зачем шла за такого?

— Красивый… любила… наверное.

— Давно замужем-то, бабонька?

— Пять годов уже, — подстраивалась я потихоньку под его речь.

— Детки есть? Хотя-а, если бы были, то ты бы домой к ним рвалась.

— Я еле тяну нас двоих, какие детки, дядечка?

— Куда тянешь, уточнись? Да вставай, вставай, не сиди на полу, уже должна бы отойти.

Я встала, подняла пакеты, поставила на лавку.

— Еда у меня тут. Я нахлебницей вам не буду. А тяну…  за мужика я в семье. В институте тянула его, за двоих училась. Он после выпуска почти два года работу найти не может — все не то, все не так. Дома сидит, в «танчики» режется и курит, как сапожник, как с цепи сорвался. Все куревом провоняло. Я свою одежду стираю каждый вечер, сушу в машинке. Тут же утром в ванной глажу, одеваю, голову мою и в банк иду — на работу. А куртки, пальто на балконе висят, холодные или сырые, зато не воняют, как у бездомного. Сил нет уже. И квартира эта, двушка — моя, некуда мне идти, — сумбурно и поспешно не то оправдывалась, не то жаловалась я.

— Да-а, в целом безрадостно, — определил мужчина. — Ну, тогда будем знакомиться, дочка. Как зовут-то тебя, что делать умеешь, и на какой срок планируешь задержаться, раз у тебя работа?

— Настя, Анастасия то есть. У меня отпуск сейчас, вот — на отпускные продуктов накупила. Двадцать дней точно могу пробыть, если не прогоните. А делать могу все, что положено делать в деревне. Мы в пригороде, в частном доме жили, тоже с печью. И я с детства все летние каникулы проводила у бабушки. Все умею, даже корову доить.

— Это хорошо, это ладно. Я тебе твой закуток покажу, дам что из одежки, а хозяйка моя прибудет на днях — в отлучке она, так потом вы по-бабьи решите, что еще тебе понадобится. Только ты хорошо подумай…  неспокойно у меня тут сейчас.

— Нет-нет! А вы? Вы-то кто, раз меня к лешему послали? Он и есть? А жена тогда кто? Волосы у вас зеленые, глаза тоже, — разбирало меня нездоровое и, наверное, не совсем вежливое любопытство. Хотя пора уже было и выяснять, куда я попала.

— Ну да — леший, только зови Лукой. А жена баба, кто же еще-то? — выдохнул он как-то непонятно, то ли невесело, то ли с нежностью.

— А как же это все-таки произошло? Он меня не первый раз к вам отсылал — у него отец так всегда ругается, а так-то у нас в другое место обычно…

— Бывает, что и сорок раз не подействует, если без надрыва да злости — просто отмахнется кто. А вот если с ненавистью…  то и раза бывает достаточно. Ты бы не распаковывалась, дочка, к утру точно ведь передумаешь. Выспишься, успокоишься…  всегда так.

Я упрямо вытаскивала из пакетов и выкладывала на стол все, что принесла из магазина, весь основной набор, который закупала с получки. Второй поход — авансовый, тот был мясной и рыбный. А сейчас стол был завален другими продуктами. Доставала также шампунь, зубную пасту, туалетную бумагу.

— Скажите, куда продукты сложить, чтобы не пропали? Вы, может, попробуете? Колбаса вот хорошая, я всегда ее беру, печенье, конфеты… Что-то мне не очень хорошо, Лука. Погано мне, если честно, посижу я, ладно? — присела я на лавку, борясь с тошнотой.

— Это пройдет. А как же ты хотела? Переволновалась ты, испугалась даже, баба все же молоденькая да бесхарактерная…  Ты чего смотришь на меня — сопишь, обиделась? А какой в тебе характер? Тряпка ты, тряпка и есть, раз терпела такое. С виду ладная, с образованием, а сама не жила, а мучилась. Или преувеличила? А если все так и есть, то нет в тебе уверенности в себе, крепости душевной. Вот на мою жену глянешь, если дождешься — сильная, бойкая, живая, даже мною крутит, мышка моя…  Да ты не обижайся, я тоже могу быть не прав. Ладно, пошли, покажу твой угол. Там точно постелено.

Угол два метра на два оказался довольно уютным, хотя и тесным. Одежду, которую мне подал Лука, не проходя внутрь потому, что просто не помещался там, я быстро сообразила как приладить на себя. И вскоре крутилась перед лешим, ожидая одобрения. Это был не ожидаемый сарафан с рубахой, а платье. Правда просторное, сшитое примитивным способом — буквой «Т» с дырой для головы и перехваченное пояском. Ткань была мягкая, потому что старенькая, застиранная и поэтому легко задрапировалась на талии. Длина была удобной, приоткрывала косточки на щиколотках. Ширина давала нормально ступить. И длина рукава в три четверти была оптимальной, любимой мною в домашней одежде. Цвет ткани темно-зеленый, немного неровно окрашенный. Волосы заплела в косичку, которая доходила только до лопаток. Сапоги на два, а то и три размера больше необходимого, не стала одевать, отнесла ко входу в дом. Пока осталась в своих туфлях на небольшой танкетке. Жаль, что не было зеркала — посмотреть на свой новый облик.

— Я тебе, кажись, не то что-то дал, — задумчиво покрутил головой мужчина, — это у нее рабочее. Ну да ладно, чистое же. Ты точно сейчас к мужу не хочешь?

— Нет. А когда вернусь — разведусь сразу. Вы правы — что терпеть, нервы трепать изо дня в день?

Голос прозвучал неуверенно. Готова ли я и правда так сделать? Сейчас думать об этом не хотелось.

— А у вас кипяток есть в печи? Давайте, я вам чаю заварю? Цейлонский, с конфетами попьем. И вы мне расскажете, кто тут еще у вас живет.

Лука не отказался и вскоре мы пили чай с конфетами, предварительно попробовав сырокопченую колбасу и мой любимый сыр. Ненужное сейчас я со стола убрала. Что к себе в каморку, что в дежу с притертой крышкой. А ее после нашего чаепития Лука снесет на ледник в подполе.

Я с нетерпением ожидала рассказа о том месте, в которое попала. Потом попрошу показать мне хотя бы подворье. Если есть какая живность, то это теперь, до прихода его жены, будет моей заботой. Думаю что справлюсь, не все же сразу на меня повесят. Приглядывалась к богатырю-лешему, не понимая в чем фишка? Это же у нас сказочный персонаж со способностью к чародейству? А здесь просто большой мужчина. Он скорее на богатыря русского тянет, а не на старичка-лесовичка. Правда, мое перемещение было похоже на то самое чародейство. Он же совсем мне не удивился, очевидно такие посылки иногда прибывают к нему. А он их отсылает обратно. Меня просто распирало от вопросов:

— Лука, а еще кто-то из наших остался в вашем мире, или вы абсолютно всех обратно отправили?

Он удивленно открыл рот, собираясь ответить, улыбнулся в усы и вдруг замер. Поднял руку, чтобы я замолчала и прислушался. Тихо встал, прошел к двери. Распахнул ее, намереваясь выглянуть и вдруг дернулся, отступая в дом. Я с ужасом смотрела, как со спины вышла стрела, застряв в его теле.

Он быстро прикрыл дверь, прижав собой, и наложил засов. Посунулся по ней и опустился на пол. Теперь Лука сидел боком ко мне, и я видела оперенье стрелы, торчавшей у него ниже горла.

Я подскочила ближе, стала на колени. Он тихо прохрипел:

— Счас я тебя домой, дочка…

В дверь ударили, сильно, аж дрогнул пол. Лука скривился, схватившись за древко стрелы.

— Кровью истечете, перевязывать сейчас некогда. Не вытаскивайте пока. Потом я обломаю со спины и перевяжу вас, — шептала перепугано я.

— Заговоренная она на смерть мою, не выживу я, дочка. И чаровать не могу с ней, так что давай — тащи, ломай. Домой я тебя… Тихо только, тихо.

Я сломала стрелу, вызвав этим его короткий мучительный стон. отбросила наконечник и, упершись ладонью, дернула на себя палочку с опереньем. Она вышла и хлынула кровь. Лука осел на пол, закашлялся, брызнув ею. Задето легкое? Я потеряно оглянулась, высматривая перевязочный материал.

— Не надо. Не высовывайся. Зря все. Силы уходят, зря уходят. Дай голову.

Я наклонилась к нему, и он неожиданно с силой привлек меня на себя, прижался окровавленными губами, укусил до крови за губу, выдохнул. В голове взорвалось что-то, тихо и без боли. Я дернулась от неожиданности — все в долю секунды случилось. Прикрыла рукой прокушенную губу, отползая по полу от него. А он прохрипел тихо и безнадежно как-то:

— Не бойся только. Живи, лешачишка…  нет сил на другое, дочка. Давай тихо и быстро… под кроватью твоей ляда…  ход там. Ползи, доченька, не вставая. Слушайся меня — сейчас, быстро, а то двое поляжем…  Дождись мышку мою… любую. Ползи же…  — тихо сипел и булькал он угасающим голосом. Дверь опять сотряс удар. Я дернулась, не решаясь оставить его вот так — без перевязки, без помощи. Он совсем лег на пол, глазами затухающими показал… и я поползла.

Под кроватью было чисто, не пыльно, я ужом скользнула под нее, приоткрыла люк. Дом опять дрогнул, дверь затрещала. Нужно спешить. Руки дрожали, внутри все сжалось и тоже дрожало от страха. Решилась и просто прыгнула в темноту, пролетела немного, всего метра полтора, чуть не получив крышкой люка по голове. Не устояла на ногах, упала вперед на колени, разорвав утлый подол платья. В доме, за прикрытым люком раздался шум, рев. Я, едва не теряя сознание, замотала бестолково головой, отрицая этот ужас. На четвереньках поползла по подземному ходу. Благо, дорогу искать не пришлось — до стен доставала руками. В полной темноте ползла долго и тяжело, не решаясь встать на ноги — на четырех казалось надежнее и устойчивее. Болели колени, спина, ладони, ободранные о мелкие камешки. Усталость и необходимость двигаться вперед спасали от того, чтобы оказаться парализованной страхом.

У меня было это неотложное, отвлекающее занятие, и когда впервые за все время уперлась головой в препятствие, то поневоле пришлось замереть и прислушаться…  Я готова была ползти так еще сутки, только бы не выходить наружу, не решать сейчас ничего, не думать о том, что случилось. Скрутилась калачиком и притихла. За мной никто не гнался, но через землю передавались какие-то толчки вдали, отзвуки движения.

Потом сквозь полуобморок-полудрему услышала, как потянуло дымком. Встрепенулась, принюхалась. Дыма стало больше, но не настолько, чтобы существовала опасность задохнуться. Просто запах, я даже не закашлялась. Странно, но то, что дом подожгли, меня успокоило. Задумалась — почему? Да потому, что теперь исчезла вероятность того, что найдут люк под кроватью. Мысли о Луке гнала — было страшно, было жаль его. Положила руки под голову и стала засыпать — сдавали нервы. Решила, что буду сидеть тут, пока не стану сдыхать с голоду. Потом выйду, только потом…

Потихоньку уплывала в сон. Стараясь хотя бы мысленно отгородиться от этого кошмара, думала о своем доме, о том, что нужно менять там все — от обоев до штор. Даже представляла, как все будет… красиво… Когда проснулась — не знаю. То ли через час, то ли через сутки. Под землей было тихо и спокойно. Представила себе, что сейчас встану, открою люк, выйду наружу и нужно будет что-то делать, идти куда-то…  Сразу нестерпимо захотелось домой, немедленно, любым способом, срочно…  Потянуло опять дымом, завоняло, приложило, прижав к голому полу. Потом посветлело, и перед глазами возникла родная квартира. В свете ночных уличных фонарей, попадавшем через окна, моя пустая сейчас и пропахшая табачным дымом кухня была как прощение за все плохое, что я совершила в жизни.

Глава 2

Немного еще посидела на полу, давая бешеной радости осесть в душе. Пощипала себя за руки, как водится и решила, наконец, вставать. Царапины на ногах и руках давали знать о себе, болели мышцы ног и спина. Одежда на мне была грязной и рваной. Нужно бы вымыться и переодеться, обработать ранки. Но сначала — как-то дать знать о себе мужу, чтобы не испугать его своим появлением. Я и сама не знала, сколько отсутствовала, а уж как пропала из виду, это вообще был номер.

Прошла в гостиную, толкнула дверь в спальню. Глаза уже привыкли к ночному освещению, и я ясно увидела, что Сережа спал не один. Соседская дочка, как я раньше думала — неплохая, приветливая девочка, восемнадцать лет от роду, занимала мое штатное место. Я потерянно стояла, не понимая, что мне делать. Будить, скандалить? В груди и горле сдавило, по щекам поползли слезы. Задержала дыхание, заставляя себя успокоиться, вытерла глаза. С тяжелой какой-то тоской представила что будет, если сейчас разбужу их — всю эту суету, говорильню, а то и оскорбления в свой адрес и меня замутило.

Я тихонько вышла и пошла опять на кухню, прикрыв за собой три двери. Вымыла там руки. Так и не поняв, что чувствую и решив, что у меня шок, старалась пока не думать об этом. Тошнить могло и от голода, поэтому открыла холодильник и нашла для себя еду. Поела, плотно набив оголодавший желудок. Я всегда заедала стресс и поэтому имела проблемы с лишним весом. Сидела и решала, что мне делать дальше. Скандалить и выяснять отношения не было ни сил, ни желания. Мои действия в будущем были понятны. Но что в данный момент предпринять?

В конце концов решилась. Мобильник Сережи всегда лежал на прикроватной тумбочке, так что я опять тихонько сходила в спальню, стараясь не смотреть на них. На часах было половина пятого утра, и звонить в такое время начальнице нашего кредитного отдела было неудобно. Я позвонила.

— Алле…  кто?

Я откашлялась и нерешительно представилась:

— А-а…  Карина Дмитриевна, это Прохорова, ваш работник. Я прошу прощения за столь…

— Прохорова, короче.

— У меня огромная проблема, Карина Дмитриевна. Хотя это вас не касается напрямую, но вам будет интересно узнать, что со мной случилось. Оно того стоит. Я очень прошу вас сейчас приехать за мной к моему дому. Я все понимаю, но такое бывает раз в жизни и больше шанса узнать об этом у вас не будет никогда.

— О чем речь? Если вы не трезвы, Прохорова…  Это по работе?

— Да Боже упаси! И я вообще не пью. Я расскажу вам о…

— Если что-то о моем муже…

— Виктор Александрович — святой человек.

— Ваш адрес.

Я продиктовала адрес. Тихо прошла в комнату и достала документы и деньги из секретера. Осталось там совсем немного, и я задумалась о том, а сколько все-таки я отсутствовала? Моя одежда находилась в спальне, в шкафу… Не пойду. Вытащила из стиральной машины свои нестиранные вещи, набила ими пакет. В прихожей влезла в куртку, переобула туфли, достала ключи из ключницы и вышла из квартиры.

Черная, строгая, как и ее хозяйка, машина подъехала через двадцать минут. Я поздоровалась и, открыв дверцу, деловито постелила на сиденье полиэтиленовый пакет, перед тем как сесть самой. Начальница невозмутимо наблюдала.

— Извините за звонок, Карина Дмитриевна.

— Что у вас случилось, Анастасия?

Настроение немного улучшилось. Если Карина Дмитриевна помнит мое имя…  У меня все шансы на благополучный выход из этой неприятной ситуации. Она помнила по именам только работников с безупречной репутацией, тех, чье имя ей не стыдно было произносить.

— Я расскажу вам все с самого начала и очень подробно. Только скажите, какое сегодня число?

— Сегодня уже двадцать пятое сентября.

— Ага-с, значит — время течет параллельно, без замедления и ускорения. Всего несколько часов прошло, надо же…

А дальше я спокойно, насколько могла в отдельные моменты, рассказала о том, что со мной произошло. Всхлипнула, рассказывая о ранении Луки, и вытерла слезы. В конце рассказа предложила продемонстрировать дареный наряд, правда несколько утративший свой первоначальный вид. А также ободранные руки, колени и предоставить образцы иномирного грунта, сохранившегося в виде грязи на моем теле.

Моя начальница выслушала все спокойно, подумала немного и спросила по делу:

— Сейчас вам некуда идти?

— Некуда. Но дело даже не в этом. Мне нужен совет — с чего начать? Развод — это понятно. Квартира была моей еще до замужества, так что делить-то и нечего. Но он же прописан и просто так его не выкинешь. Ну, это я решу с адвокатом, потом. Тут вся ситуация в целом просто в голове не укладывается. Поэтому я — к вам. Более здравомыслящего человека, чем вы, я просто не знаю. Я понимаю, что наглею, вызвав вас ночью, но случай такой… дело не только во мне. Что делать с Мышкой, мне же велено было дождаться ее, а я тут вот…  Что вообще делать, с чего начать? И вопрос, на который можете ответить только вы — нельзя ли мне воспользоваться служебной жилплощадью банка? Всего несколько дней, пока я не оформлю и не получу кредит? Тогда я смогу снять угол до окончания моих семейных разборок.

Начальница завела машину, мы поехали.

— Сейчас едем ко мне. Не нужно больше никому рассказывать обо всем, что с вами случилось. Сейчас вы вымоетесь, я дам вам что-то из домашней одежды, поедите…

— Я поела. А ваши домашние, я не стесню их?

— Дети мужа давно живут отдельно. Он сам в командировке в Москве. Его не будет дома еще неделю. И потом — мне необходимо время, чтобы продумать вопросы, которые я хотела бы вам задать. Вы обратились ко мне потому, что вам необходимо жилье и кредит?

— Не только, Карина Дмитриевна. Просто любой другой человек уже вызвал бы скорую и меня увезли бы в психушку. А вы привыкли мыслить рационально и не склонны к принятию импульсивных решений. Вам нужно досконально разобраться в любой ситуации, перед тем как принять то, или иное решение. Вы не просто умны, вы — разумны.

— Обычно эти слова меняют местами. Но вы хорошо изучили меня. Да… Признаться, у меня была мысль понаблюдать за вами.

— Наблюдайте, я не против. И отвечу на любой ваш вопрос.

Мы подъехали к ее дому, вышли из машины и вошли в ярко освещенный подъезд. Карина Дмитриевна мельком взглянула на мою одежду и гораздо внимательнее всмотрелась в лицо. Потом мы ехали в лифте, а она продолжала рассматривать меня. Молча.

В квартире я разулась и оглядела себя.

— Не хотелось бы сорить в вашей квартире.

— Ничего, проходите прямо в ванную, мойтесь. Я не ограничиваю вас во времени. Ночную рубашку и халат повешу на ручку двери. Ваша комната вот эта — первая дверь. Это гостевая. Белье чистое. В ванной аптечка — обработаете царапины. Ложитесь спать. Я завтра позвоню с работы на домашний, если возникнет необходимость. Приеду — поговорим предметно. Кухня… холодильник. Ну, разберетесь сами.

— Спасибо вам огромное.

— Спокойной ночи.

Проспала почти до обеда и не слышала, звонил ли домашний телефон. Умылась, поела, выпила кофе и ждала хозяйку. Долго думала о том что произошло со мной, потом попыталась отвлечься от этих мыслей, читая книгу, найденную на полочке в гостевой комнате. В процессе опять уснула.

Ближе к вечеру вышла из комнаты, прислушиваясь к тому, что происходило в квартире. Было тихо. Пройти внутрь и проверить комнаты на наличие хозяйки я не решилась — шарить по чужой жилплощади было неловко. Поэтому просто громко прикрыла дверь. И стояла, прислушиваясь.

Начальница не заставила себя долго ждать. Вышла из хозяйской зоны и остановилась возле меня. Вопрос, заданный мне, был неожиданным:

— Анастасия, вы смотрелись сегодня в зеркало?

— Э-э, сегодня? Боюсь, что нет. Как-то…  вчера запотело в ванной, а сегодня я только зубы чистила, там щетка запечатанная была, я потом верну вам…  а больше незачем. А что? Что-то с лицом?

Срочно захотелось к зеркалу, я ощупывала себя на предмет повреждений. Как будто не болит ничего. Ни царапин, ни порезов, прокушенная губа тоже не саднила. Меня провели к большому зеркалу в холле. Я всмотрелась.

Охнула, схватившись за голову, сунулась в зеркало почти носом.

— Ох, ты ж! Что это со мной?

— Так это не линзы?

— У меня единица. Нет, это что-то неожиданное. И волосы…  странно это все.

— Дело в том, что еще вчера я заметила какое-то несоответствие в вашей внешности, но сегодня оно только усугубилось. Цвет глаз стал интенсивнее, и волосы…  ну, вы сами видите.

У меня всю жизнь были глаза серо-коричнево-зеленоватого цвета. Не то, чтобы сочетание некрасивое, но неопределенное какое-то. Я давно сделала для себя вывод, что чистый, однозначный цвет глаз вообще является редкостью. В основном у всех людей была игра если не цвета, то оттенков радужки. А сейчас она у меня была насыщенного темно-зеленого цвета. Чистого цвета, что у зрачка, что с краю.

Волосы, ранее светло-русые, сейчас стали черными. Хотелось бы их глубокий цвет назвать иссиня-черным, но нет. Они были иззелена-черными, как ни странно. Заодно сильно почернели и брови с ресницами, что мне понравилось. Да и вообще…

— Ничего так…

— Да, неплохо. Немного непривычно, но очень идет к вашей светлой коже.

— Ну, есть некоторые мысли, если вам интересно. Лука…  он был седым, но оттенок седины был зеленым. В принципе, если он леший, то это и подразумевает что-то в этом роде. А он сказал — живи…  лешачишка… Как-то не очень звучит, да?

— Стало быть, все эти изменения закономерны? Это все последствия вашей инициации в качестве э-э-э…  лешей? Да, нужно бы как-то что-то более благозвучное…

— Да я не думаю, что имею право на это… эту…  должность. Просто он, очевидно, не хотел, чтобы что-то из того, чем он владел или обладал, досталось нападающим. Или я неправильно поняла ситуацию в целом, что я об этом знаю? А леший — это же не только внешность, но и врожденные способности, навыки, знания, наконец. Опыт, наработанный поколениями предков. А тут с нуля и совсем без понятия, и даже без намека о базовых знаниях, элементарных обязанностях. Я думаю, что эти внешние изменения — предел. Ну, и перенос этот непонятный…  Он сам умел это, раз предлагал вернуть меня домой. К тому же, он сказал это с легкой иронией, что ли — про лешачишку, ну, насколько позволял момент.

Карина Дмитриевна прошлась по холлу, задумавшись. Потом решительно повернулась ко мне:

— Я предлагаю вам, Анастасия…

— Настя, пожалуйста.

— Да, предлагаю вам нырнуть во всемирную паутину. Более чем уверена, что там мы найдем сведения об объекте нашего с вами интереса.

— С радостью. Давайте посмотрим, но я боюсь, что там только сказки и ничего более.

— Даже это сейчас немало. Но это после ужина. А во время оного…  у меня есть для вас новости. Заявок на служебное жилье пока нет. В любом случае, там четыре комнаты и даже если кто-то подъедет, потерпите день-два. Вопрос с жильем решен, ключи у меня. Кредит оформим тоже без проблем. Ваша кредитная история…  вы что, ни разу не воспользовались кредитом?

— Никогда в жизни. А сейчас деньги нужны будут на услуги адвоката и ремонт квартиры — там нельзя жить. А адвокат — я лучше оплачу, чем буду общаться сама. Боюсь, знаете ли, вдруг опять? Это уже на подкорке, наверное — страх. Куда еще он может послать меня в сердцах?

Мы прыснули дружно, захохотали. То ли со смехом выходило напряжение, то ли еще что, но остановиться было трудно и мы только стонали и приговаривали:

— А-а-а… не самый плохой вариант… ох… а, вдруг… по адресу… ах-ха-ха. Представляете? Вдруг… у него способ… ности… ох-х… какой конфуз… ах-х.

Насмеявшись и успокоившись, поели, выпили кофе и направились к компьютеру за знаниями о леших.

Глава 3

Из того, что мы нашли в интернете, реальности соответствовало только то, что лешие живут в деревянных избах, да то что у них зеленые глаза и волосы. Остальное было просто бредом — одноглазые, одноногие, кривые, высотой с сосну…  Алкоголики, к тому же и юродивые, развлекающиеся тем, что создают людям, оказавшимся в лесу, проблемы. Они боялись соли, православного креста и матерных слов и вообще являлись нечистью.

Я растерялась. Опять вдумчиво описала облик Луки начальнице, рассказала об общем впечатлении, которое он произвел на меня, и поняла, что ничего общего. А, может, это в том мире лешие такие симпатичные и положительные, а наши и в самом деле производили не самое лучшее впечатление?

— А с чего вы вообще, Анастасия, решили, что попали в другой мир или измерение? А что, если все это имеет место в нашей с вами реальности? Что мы, городские жители, вообще знаем об этом? Вы не видели, кто там ломился в дверь и ревел. Некоторые мужики, войдя в раж, вполне способны издавать ужасные звуки. Или нет?

— Ну-у, нет, не думаю. Скорее, все-таки это было какое-то животное. А стрелял, конечно же, человек. И — стрела же? У нас скорее воспользовались бы огнестрельным оружием.

— Да, нам с вами судить обо всем этом затруднительно. Скорее всего, мы уже никогда ничего не узнаем. Разве что вы решите все-таки увидеться с Мышкой. Для чего-то же вам было это сказано? Возможно, она ответила бы на ваши вопросы.

— Не рискну. Я уже думала об этом. Боюсь, что повторно вернуться сюда у меня не получиться, впрочем, как и попасть туда. Я и не понимаю толком, как случилось, что я переместилась. В состоянии сильнейшей паники, это точно, а искусственно смоделировать ее у меня вряд ли получится. Это точно следствие посвящения в… э-э-э, скажем так — в лешие. А как работает — еще предстоит узнать когда-нибудь. Или нет. Но вернуться туда сейчас… А там это рычащее нечто… страшновато как-то.

— Я не осуждаю вас за это. Любая бы на вашем месте…  Тогда давайте о вас.

И мы попытались разобраться, что же собой представляю теперь я. Опять ничего не было понятно. Освященный крестик на шее меня не напрягал, соль я ела безо всяких для себя последствий, матом ругнулась для чистоты эксперимента, извинившись предварительно перед начальницей. Ну не совпадало ничего, совсем. И на спиртное меня не стало тянуть и гадости людям делать — тоже. За исключением мужа, но он заслужил. О нем тоже зашла речь.

— Я, если честно, Настя, не поняла этого вашего спокойствия по поводу его измены. Как-то вы ведете себя не так для оскорбленной женщины. Ведь, по логике, в ваших переживаниях на первом месте сейчас должно было бы быть именно это. Не скажете, в чем причина?

— Уже скажу, тоже много думала сегодня об этом. Я, наверное, не так любила его, выходя замуж, как была очарована и польщена его вниманием. Вы не видели его — он красив, умеет произвести впечатление. Я окончила университет с красным дипломом, вы знаете. То есть, училась хорошо. Он подошел как-то и попросил о репетиторстве, и я не отказала — не смогла. Так и продолжала тянуть его все четыре года. Он приходил, потом просто переселился ко мне — квартира была моей полностью. Я не устояла, влюбилась и согласилась жить вместе. Было ведь не только плохое… все-таки тогда любила, наверное. После окончания университета устроилась на работу, а он все выбирал. Месяц, два, три — все ему было не то и не так. Потом предложил узаконить отношения, я же хочу, чтобы он был мой и только мой? Узаконили. А потом началось все это с "танчиками" и куревом. Как-то разочарования накапливались. Я терпела все еще и потому, что он, женившись, и в самом деле предпочел меня всем другим — красивым, ухоженным, худым, раскованным. Ну, это я так думала. А когда оказалось, что он и тут оказался не на высоте… Как глаза открылись, верите? Я странное облегчение почувствовала, что все решилось и есть весомая причина для расставания. Вот так как-то… А обида… — в горле запершило, я прокашлялась, — я переживу. Знаю, что такое настоящая беда. — В ваших рассуждениях чувствуется некая бравада, вы явно преуменьшаете силу потрясения, которое испытали… Но если справляетесь с этим и, как я вижу — довольно успешно… Я тоже, наверное, не стала бы истерить — не в моем характере.

Мы долго еще разговаривали. Итогом стало то, что назавтра я подошла к начальнице нашего филиала, и переписала заявление об отпуске на заявление о денежной компенсации за неиспользованный отпуск. День, потраченный на разговор с адвокатом и запуск бракоразводного процесса, а также вселение на служебную жилплощадь, я обязалась отработать в дальнейшем.

В итоге вскоре я опять выходила на работу — нужно же было отрабатывать кредит в полмиллиона на два года. А после работы в моем распоряжении была четырехкомнатная квартира. Собственно, это было две двушки со снесенной стеночкой в прихожей и одной заложенной входной дверью. Соответственно — две кухни и два санузла.

В один из дней, покараулив на лестнице и дождавшись ухода мужа из дому, я унесла кое-что из одежды, косметику, фен, компьютер, кофемашину, электрочайник, пару комплектов постельного белья и полотенец, а так же все женские принадлежности из ванной. Получилось довольно много. Я несколько раз спускалась к машине Карины, относя все это. Мужу оставила записку, предупредив о том, что подаю на развод и указала причину — супружескую измену, уточнив, что у меня есть свидетельница.

Это был последний раз, когда я отнимала время у Карины Дмитриевны. Два дня, что я провела у нее, наши разговоры, ее участие в моей судьбе и действенная помощь не сблизили нас настолько, чтобы мы стали подругами. Просто наши отношения потеплели настолько, что она, наезжая в наш филиал, обязательно подходила ко мне, интересовалась, как продвигаются дела, не проявились ли вдруг новые способности, а также фиксировала изменения в моей внешности.

— Анастасия, на вас так повлияли все эти потрясения или вы осознанно решили вести здоровый образ жизни и соответственно — правильно питаться? На сколько вы похудели за это время?

— Два месяца — девять килограммов. Сейчас вес соответствует идеалу, я смотрела таблицу. Я еще и здоровею, Карина Дмитриевна. Перестала болеть спина, я не чувствую свой сколиоз. Улучшилось состояние кожи. Это из того, что заметно. При этом я ничего не делаю для похудения, совершенно. Режим питания не изменился. Представляете? — честно отчитывалась я.

Мы обсуждали как и почему так получилось, что бы это значило и чем можно все объяснить. На этом общие темы для разговора заканчивались. Ее круг общения, интересы и возможности очень отличались от моих. Поэтому стать подругами нам было не суждено. Она, немного чопорная и отстраненная, была мне очень интересна, заставляя подстраиваться под ее грамотную, немного старомодную речь. Надеюсь, что и я тоже была ей симпатична. Даже разница в возрасте в десять лет меня не смутила бы, но я смотрела на жизнь трезво.

Развод состоялся, и муж уже съехал с квартиры. Я ни разу после заседания суда его не видела. Не было скандалов, выяснения отношений. Я подозревала, что была для него пройденным этапом, и у него уже имелись новые отношения и место жительства. Я уплатила ему некоторую сумму за те вещи, которые он не стал делить со мной и которые были приобретены во время брака. В общем, развод был самым светлым воспоминанием за последний год моего замужества.

В моей квартире строительная бригада делала ремонт, выбросив уже давно не новую, и к тому же пропитанную никотином мебель. Я их практически не контролировала после того, как увидела бригадира — женщину. Все делалось быстро, четко, аккуратно. Оплата была не почасовая, а сдельная. Пожелания я озвучила, материалы закупили вместе с бригадиром. А дальше они сами были заинтересованы сделать работу быстро и хорошо, чтобы скорее приступить к новой. Пока же я жила в служебной квартире и только пару дней в соседних комнатах жили двое приезжих из области. Я практически не пересекалась с ними, обитая в противоположном конце квартиры.

В один из приездов в наш филиал, где-то в конце ноября, Карина привезла и вручила два пригласительных билета на корпоративный вечер в честь пятнадцатой годовщины основания первого филиала столичного банка в нашем городе. Кроме начальства, приглашались две лучшие работницы — я и Лидия Лунских, наш кассир, хороший работник и не менее хороший человек. Она была замужем, на ее рабочем столе я видела фотографии двух девочек — дочерей.

— Вечер будет проходить в ресторане «Тропики». Дресс-код — черное с белым, колени закрыты. Вам, Анастасия, пора наладить личную жизнь, пусть это будет первым шагом в нужном направлении. Прибудут гости из столицы, поэтому вам, очевидно, придется потесниться в служебной гостинице. Правда, большинство гостей остановится в «Домине». Высокое начальство — у себя…  Я специально выбила два пригласительных, чтобы вы не чувствовали себя там одиноко. Да и Лидия заслужила отвлечься немного от семейных хлопот.

Она даже не подозревала, сколько проблем возникло у меня в связи с необходимостью присутствовать на этом корпоративе. Из-за своего похудения я лишилась большей части гардероба. Каждый свой одинокий вечер я занималась тем, что ушивала то, что можно было ушить, хоть как-то экономя на одежде. Вся сумма моего кредита была жестко распланирована. Я потратила несколько выходных, обойдя все мебельные магазины нашего города и выбрав ту мебель, которая нравилась и была доступна по цене. Все было расписано, и после покупки нового зимнего пальто свободных денег не осталось. Траты на вечерний наряд не входили в мои планы. До назначенной даты оставалось пять дней, и вечером после работы я отправилась по магазинам чтобы оценить размер дыры, грозящей образоваться в моем бюджете. Отказаться от пригласительного мне не пришло в голову, да это было просто невозможно.

Платье я купила в первом же отделе, в который зашла. Это было чистой случайностью, потому что потом я на всякий случай пробежалась по другим местам. Но это платье было вне конкуренции — длиной чуть за колено, с длинным рукавом, черное. Вся изюминка была в вышивке черным и белым бисером, шелком и стеклярусом — на груди от плеча до плеча разлегся дракон, опустив свой длинный тонкий хвост по одному рукаву почти до локтя. Платье было дорогим, но к нему, благодаря отделке, совсем не требовалось украшений. Даже серьги были лишними. Прилегающий силуэт обрисовал мою похудевшую фигуру в деталях. То ли я, пока носила на себе лишний жир, повзрослела и оформилась согласно возрасту, то ли продолжались запущенные Лукой процессы в моем организме, но стройная, хотя и не слишком рельефная фигурка, хоть и не поражала воображение, но выглядела неплохо. Туфли у меня были, сумочка тоже.

В тот вечер я не стала делать яркий макияж, только выделила глаза, подчеркнув их размер и цвет. Даже губы и ногти не красила ярко. Мои зеленые глаза и зеленоватые волосы и так смотрелись вызывающе, а быть в центре внимания я не очень хотела.

Однако, это случилось, хотя и по не совсем понятной мне причине. Я не затмила всех своей внешностью или роскошью наряда — все постарались выглядеть хорошо. И я поразилась, сколько же действительно красивых женщин работает в нашем банке. Почти все были со спутниками, но и мы с Лидией не одни пришли без пары. Мне понравился зал — пальмы, лианы, мощные кусты папоротников между столиками, маленькая анаконда за стеклянной стеной, свисающая с сухого ствола дерева между тропическими растениями. Для нашей Сибири это была экзотика, красивая и непривычная. Над каждым столиком, посаженные в кашпо, свисали лианы, цветущие или просто пестролистные. Столики не ломились от множества блюд, но того что там стояло, было вполне достаточно, чтобы не остаться голодными. Я не пила спиртное, но видела, что предлагаемое вино тоже было отличного качества, судя по марке. Мы с Лидией делились впечатлениями, танцевали, наблюдали, вкусно поели. Все было замечательно, пока в зал не вошли порядком опоздавшие гости — молодой мужчина лет тридцати с красивой девушкой в длинном газовом платье с открытыми плечами. Если бы оно было не черным, а белым, то его смело можно было бы одеть на свадьбу. Я поневоле им залюбовалась, с трудом оторвав взгляд от этой красоты. Потом обратила внимание на спутника девушки. Я уже привыкла сравнивать всех привлекательных мужчин со своим бывшим. А при взгляде на этого сердечко дрогнуло — тот самый мужской тип, который мне нравился. Черноволосый и темноглазый, высокий и хорошо сложенный, но до чего же холодные глаза. Умные и холодные, как у змеи. И выражение лица — абсолютно спокойное и отстраненное.

Наш с Лидией столик находился у входа. Это было не хуже и не лучше других, просто дальше от начальства, занимающего центр зала. Но мы оказались в поле зрения вошедшей пары сразу же. И если девушка только скользнула взглядом по моему дракону, то мужчина сразу остановил свой взгляд на мне и не отводил его, а проходя мимо, чуть не споткнулся. Удивление в его взгляде сменилось пониманием, а потом — неприязнью. Он, сузив глаза, метнул быстрый взгляд на столик начальства, опять посмотрел на меня и, отвернувшись, прошел мимо нас дальше. Лида растерянно спросила, наклонившись ко мне:

— Настя, что это было? Ты его знаешь?

— Первый раз вижу. А кто это?

— Не знаю. Но он тебя знает или спутал с кем-нибудь. И знаешь, что я думаю? Лучше бы спутал. Ты точно с ним не пересекалась?

— Лида, я запомнила бы, поверь мне — такой экземпляр…  Тихо. Слушай. Сейчас, похоже, все узнаем.

За центральным столиком на восемь персон сейчас уже сидели все восемь человек. Из них я знала только двоих — Карину и ее мужа. Остальные были незнакомы и мне, и Лиде. По тому, как за столиком общались до этого, видно было, что главным действующим лицом являлся седой, приятной внешности мужчина лет шестидесяти. Именно сейчас он готовился сказать речь. Давно пора было озвучить причину собрания, толкнуть речь с поздравлениями, а то неправильный какой-то порядок вечера приводил всех в недоумение.

Седой представился и заговорил, и все стало ясно. Это был один из соучредителей банка, приехавший из Москвы, а молодой мужчина, по уважительной причине опоздавший на банкет, новым начальником главного филиала банка в нашем городе. Он представился. Мы все вежливо похлопали. Потом опять были танцы, застолье. Я несколько раз ловила на себе внимательный и неприязненный взгляд этого нового начальника. Поэтому подумывала о том, чтобы уже уйти.

— Лид, я, пожалуй, пойду. Похоже — он точно принял меня за кого-то нехорошего. Мне уже как-то страшновато, а до конца вечера вообще стану неврастеником, — пыталась я шутить. Учитывая размер моего кредита, работу не хотелось терять категорически.

— Да, мне тоже пора. Поели, попили, посмотрели, пора и честь знать. А ты вспоминай лучше, возможно, что-то было в босоногом детстве — описала его угол в песочнице или совочком огрела?

— Исключено — он старше лет на восемь, ну — шесть, минимум.

Мы ждали, когда опять начнутся танцы, чтобы тихо уйти, затерявшись в толпе. Тихо уйти не удалось. Сначала в числе лучших, награждаемых премиальными конвертами работников, вызвали Лиду, потом меня. Под аплодисменты я вышла к центру танцевальной площадки, поблагодарила, приняла конверт и развернулась уходить, стараясь не смотреть на того типа. И наткнулась на взгляд седого — изучающий, внимательный, заинтересованный. Ему что-то резко сказал Роман Львович — тот молодой мужчина. Он не менее резко ответил, не сводя с меня взгляда. А потом заговорил с Кариной. Она посмотрела на меня, улыбнулась, ответила ему — речь шла обо мне. Я совершенно не понимала что происходит, потому что была на сто процентов уверена, что у меня не было ничего общего с этими людьми. Ни сейчас, ни в прошлом. Было неприятно и тревожно на душе. Когда заиграла музыка, и ко мне подошел парень, с которым я уже танцевала до этого, я извинилась и ушла с вечера.

Такси довезло нас до моего общежития, и я попрощалась с Лидой, которая жила в пригороде, в частном доме. Поднялась к себе, прошла быстро в комнату. Хотелось переодеться и принять душ, пока не вернулись из ресторана прибывшие на праздник и остановившиеся в соседних комнатах постояльцы.

Потом долго не могла уснуть, размышляя о том, что бы значили все эти переглядывания, стрельба глазами и тому подобное. Неприятное впечатление от окончания вечера немного сгладила премия, почти покрывшая мои расходы на платье. Сквозь сон уже слышала гомон, стук, голоса. Совсем не переживала, что не высплюсь — завтра был выходной.

Глава 4

Во вторник, на следующей рабочей неделе, подходила к зданию центрального филиала нашего банка. К десяти часам я должна была подойти на собеседование к тому самому Роману Львовичу по поводу предложенной мне новой должности.

В понедельник Карина Дмитриевна разговаривала со мной об этом:

— Настя, это уникальный шанс, вы не имеете права отказаться. Пока просто равнозначно, но там уже другой уровень — кредитование юридических лиц. Ответственность, естественно, но меньше суеты. С физ. лицами вам голову поднять некогда. И зарплата сразу же будет выше. И перспективы… Вы запросто можете стать там со временем зав. отдела.

— Карина Дмитриевна, я хочу знать все о подводных камнях. Пожалуйста, я вас очень прошу. Ведь все это не просто так, правда? Я заметила что-то такое на банкете, какую-то непонятную возню… простите. Почему заинтересовались именно мной? У меня такое чувство, что меня с кем-то спутали. О чем вас спрашивали тогда?

— Я рассказала о вас все, что знала, Настя. Нет-нет, только по работе, я умею хранить тайны. А почему заинтересовалась — объясню. В России, Настя, очень много красивых женщин. В том числе с финансово-экономическим образованием. У нашего руководства пунктик на этой почве. Вы бы видели их цветник в Москве. И поверьте мне — ни одного некомпетентного работника. Исключительно умные и красивые женщины, замечательные специалисты. Возможно, в этом есть смысл, поскольку партнерам из-за рубежа у нас, как медом намазано. Девочки все хорошо вышли замуж, кто уехал, кто остался. И речь не идет о чем-то наподобие гарема для начальства. Боже упаси. Исключительно уважительное любование издали, эстетический интерес. Возможно, вы впечатлили Льва экзотическим цветом глаз и волос — не знаю. Сейчас простое, для галочки, собеседование с его сыном и вы на новой должности. И не нужно думать лишнего. Вы отличный работник и это повышение вами заслужено. Я сказала им об этом.

— Так все дело в этом самом сыне. Он очень недружелюбно смотрел на меня там, Карина Дмитриевна, очень. Я боюсь, что он спутал меня с кем-то, кто ему крайне неприятен. Если это возможно, я бы предпочла не пересекаться с ним в…

— Тогда вы просто не пройдете собеседования. Или проясните, что он ошибся и принял вас за кого-то другого. Это же элементарно. Значит — завтра в десять. Настя, в десять, — повторила она с нажимом.

Без десяти десять я поднималась по лестнице на третий этаж к кабинету начальника. Строгая юбка-карандаш, белая блузка, черный жилет. Волосы забраны в улитку и крепко сколоты шпильками, сапожки на небольшом каблуке. Без макияжа, даже губы мазнула только гигиенической помадой. Возможно, я не так уж соответствую, как показалось Льву. Тогда я потратила на макияж и прическу почти час. Не то, чтобы я не хотела повышения… Но то, как он смотрел тогда — словно знал обо мне что-то такое, чего я и сама не знаю — что-то плохое. Я была просто уверена, что мне следует держаться от него как можно дальше.

На площадке, перед входом на этаж, стояли двое — Романа Львовича я узнала сразу, второй — не менее привлекательный шатен с голубыми глазами в распахнутой куртке. Услышав шаги, оба повернулись и уставились на меня. Молча, в упор смотрели все время, пока я поднималась к ним по лестнице. Львович с откровенной неприязнью, а второй — с веселым недоверием, распахнув глаза и постепенно разводя в удивленном жесте руки. Взглянул изумленно на Львовича и выдохнул:

— Это же…  лесавка? Я чувствую… Детка, где ты была до сих пор? Иди к папочке, — шагнул он ко мне, заставив замереть и сделать шаг назад по ступеням. Холодный голос Львовича мог заморозить:

— Вы к кому? — спросил, глядя так же неприязненно, как тогда на банкете. Но, в то же время — рассматривал, пройдясь взглядом по лицу, груди, ногам. Пренебрежительно смотрел, неприятно. Это не то чтобы обидело, но заставило вскинуть голову и продемонстрировать воспитание, которое у него отсутствовало:

— Здравствуйте, Роман Львович. Мне передали, что я должна подойти сегодня к десяти часам к вам на собеседование. Это по поводу должности в отделе кредитования юр. лиц. Там, кажется, вакансия?

— Вы не прошли собеседование.

— Как скажете, Роман Львович. Благодарю вас за сэкономленное мне время. Разрешите идти?

— Идите.

— До свидания. Всего вам доброго.

Я с облегчением выдохнула и стала спускаться по лестнице на выход. Вдогонку услышала предназначенное уже не мне:

— Ты что — мимо? Серьезно? С ума сошел? Тогда мне — зеленый свет. Я правильно понял?

Ответа я уже не услышала. В голове молотком долбило одно слово — лесавка, сказанное тем, рыжим. Когда мы с Кариной искали сведения о леших, там было это слово. Кажется, по-белорусски это означало подругу или жену лешего, а может — дочку. Они что-то знали обо мне. А узнать могли по внешности. Мне в голову не пришло прятать глаза и волосы. Слишком далекими казались мне персонажи того действа, слишком ненастоящими, почти сказочными, иномирными. И все, что потом происходило со мной, тоже было из разряда — проснусь, и все будет, как раньше. Я до конца так и не поверила в то, что это было на самом деле. Помнила, видела последствия, но не осознавала себя в этой истории. И вдруг рядом оказались люди, что-то знающие об этом — обо мне. Здесь — в наше время и в нашем мире. Привычном, обыкновенном. Почему они знают, кто они?

На собеседование обычно уходило от получаса до полутора часов. Плавали — знаем. Начальство могло устроить тестирование или дать просмотреть договор или любой другой документ, заведомо содержащий ошибку, которую необходимо было обнаружить и исправить. Я сталкивалась с этим, слышала. В любом случае, у меня было время, и я решила, что лучше поздно, чем никогда.

Через час я выходила из салона, сверкая бронзовым цветом волос. На мысль об этом меня навели рыжие волосы того парня на лестнице. Он понравился мне, хотя и вел себя слишком развязно. Я представляла себе его характер — легкий, веселый, бесшабашный. Душа любой компании, заводила и сердцеед, ни во что не ставящий висящих на нем гроздьями девушек. Скорее всего, играет на гитаре, танцует, как Бог. При деньгах, само собой, тут по одежде видно, по обуви.

Что мне стоило покрасить волосы сразу, убрать этот хоть и красивый, отливающий изумрудом, но определенно — странный оттенок? Даже в голову не пришло, блин. И линзы без оптического эффекта можно было купить. Синие там или серые. Меня же по волосам узнали, это точно и какие выводы сделали — кто их знает? И я уже думала о том, что это может быть даже опасно для меня. Почему-то всплыл в памяти тот страшный звериный рев в доме. Воспоминание морозом прошло по коже и отпустило замершую, сжимающую мокрые ладони. Куда мне бежать, если что? В тайгу, дальнее село или, наоборот — в большой город, чтобы затеряться в нем среди толпы? Это самое разумное, потому что там я смогу заработать себе на хлеб. В любой организации, где нужен бухгалтер.

Я ничего не знала о том, кем стала, и мне раньше даже в голову не пришло, что это может быть опасно для меня. Жена Луки — Мышка, могла рассказать мне обо всем, объяснить. Хотя ей тогда было бы как раз до этого, когда погиб ее муж. По-видимому — любимый муж. И почему же у нас, человеков, все так погано-то, а? Или я уже не могу относить себя к людям? Плохо все, я чую это тем самым чувствительным местом, попой чую.

На рабочем месте меня встретили с удивлением. Все же этот оттенок волос тоже был впечатляющим и с зелеными глазами смотрелся выгодно. Наговорили комплементов, но быстро замолчали, натолкнувшись на мой отстраненный взгляд.

— Настя! Что? Не прошла?

— Ага, зарубил. Категорически. Не соответствую по внешним параметрам — недостаточно хороша, к сожалению.

— Зашибись! Кого же им тогда надо? Мэрилин? — недоумевала Марина, самая хорошенькая у нас.

До конца рабочего дня просидела, как на иголках, размышляя — стоит ли прямо сейчас поговорить с Кариной? Но она сама не звонила, не спрашивала как прошло собеседование, поэтому решила повременить с этим. После работы заскочила взглянуть, как продвигается ремонт в моей квартире. Уже закончены были спальня и гостиная, работы переместились на кухню. Все там было ободрано, подчищено, готово к укладке плитки и оклейке обоями. Потом останутся ванная, туалет и прихожая. Это, скорее всего, тоже займет немало времени. Хотелось уже съехать из служебной квартиры, все-таки там — не дома.

Уже направилась на выход, когда неожиданно зазвонил домашний телефон, временно стоящий на полу в гостиной. Взяла трубку и услышала голос бывшего мужа:

— Настя? Ты уже дома?

— Привет, Сережа. В каком смысле — дома? Еще не переехала, просто зашла посмотреть, как все продвигается. А что ты вдруг звонишь?

— Да я бы и не звонил. Если честно — заставил себя. А теперь понимаю, что сделал правильно. Ты не чужой мне человек, а мы так и не поговорили о том, что тогда случилось, ты понимаешь, да? Я ничего не понял тогда, испугался. Так испугался, что Машку оставил у себя на ночь. Я и не хочу знать ничего, но ко мне сегодня подошли и расспрашивали о тебе. Их интересовало как раз все, выходящее за рамки, так сказать. Замечал ли я странности, какие, когда? Я не сказал ничего про тот случай. Все-таки я виноват перед тобой и многим тебе обязан. Ты думаешь, я не понимаю, что без твоей помощи не окончил бы институт? Понимаю. И что сидел на шее у тебя и злился… ладно, проехали. Ты осторожнее там…

— Я буду осторожна, Сережа. Мне тоже жаль, что у нас все так вышло. Ты сейчас нормально устроен, все в порядке?

Он засмеялся невесело, вздохнул.

— Если это можно назвать порядком…  У одной знакомой, Настя. Но я ищу работу, по-настоящему и с любой оплатой. Может быть уеду, мама звонила — у отца сердце последнее время…  Определюсь в ближайшие дни.

— Мне жаль. Передавай им привет. И спасибо за звонок, Сережа, и за…

— Да, я понял. Пока.

— Пока-пока.

Хотелось сесть, ноги ослабели как-то. Заставила себя выйти из квартиры, спустилась по лестнице, вышла на улицу. Уже зима… морозно и снега полно. Но ветра не было, как всегда в сильные морозы, поэтому я решила пройтись пешком, подумать обо всем. Четыре квартала всего — не замерзну. Вечер… включили уличные фонари… окна светятся. Там люди… семьи, и со стороны кажется, что за каждым окном уют и благополучие…

Хорошо, что он позвонил. И не только потому, что предупредил. Почему-то исчезло чувство, что последние пять лет жизни ушли коту под хвост. Что прожиты они совсем плохо. Теперь, после его слов, в памяти всплывало то хорошее, что было между нами, а оно было. Просто последние обиды давили слишком сильно, вытесняя, зачеркивая все приятные моменты нашего брака. И родители его хорошо ко мне относились, лучше бы он уехал к ним. Там хоть своя крыша над головой.

Мною интересовались. Серьезно интересовались, если спрашивают обо мне даже бывшего мужа. Поняли уже, что все случилось недавно? Кто они и зачем им это? Чем грозит мне? Может, и себе рвануть куда-нибудь… в Хабаровск, например? Туда вышла замуж моя подруга по институту. Но если захотят, то легко выяснят и это — о нашей дружбе знали все на курсе.

Глава 5

Подходила к дому уже часам к восьми. На улице совсем стемнело, народ потихоньку рассосался, добравшись домой с работы и спрятавшись в теплые дома. Машины еще проезжали по проспекту, но движение уже нельзя было сравнить с дневным. У меня замерзли руки в перчатках. В наши зимы нужно носить рукавички, желательно — меховые. Сережа дарил мне такие, еще когда мы просто встречались. Гадство, что же так плохо-то все у вас, человеки?

Возле моего подъезда стояла машина, небольшой фургончик, разрисованный яркими цветами. Я даже засмотрелась, проходя мимо. Из двери, навстречу мне, вышел парень с большим пакетом. Подошел к водительской дверце, оглянулся.

— Девушка, а вас не Анастасия Прохорова зовут?

— Анастасия, — честно ответила я, не успев подумать, а стоило ли говорить правду.

— Распишитесь в получении. Вам цветы. Вы же в семидесятой живете?

— Да. А от кого?

Первая мысль была — Сережа. Он цветов не дарил никогда, но сейчас, после звонка…  Может, извиняется так, чтобы совсем зла не помнила. Хочет расстаться красиво?

— А там записка, почитаете.

Он прошел за мной в подъезд, снял утепляющую обертку, и я поняла, что это не от Сережи. Огромная охапка белых роз — у него не станет денег на такое. А в центре — одна рыжая. И я поняла, от кого цветы. Это от рыжего, он, по всей видимости, получил зеленый свет. Что это значит?

— Я не буду брать это. Нет, не возьму, заворачивайте их обратно.

— Выбросите, если не нужны, а я делаю свою работу. Мне еще в два места нужно заехать и неизвестно — застану или опять придется ехать, позже.

— Хорошо, я распишусь, а вы заберите, пожалуйста.

— Ладно, Настя, сильно накосячил парень, да? Или не от него ждала? Хоть записку возьми.

— Выбросьте, мне не нужно.

— Слушай тогда: «Я очарован, детка. Жду встречи». Да, не особо. Я, пожалуй, оставлю цветы на лестнице, может, возьмет кто?

— Ладно, оставляйте.

Я поднялась на четвертый этаж, тихонько открыла дверь, прошла в свою комнату, не встретив никого из жильцов. Закипятила чайник, разогрела в микроволновке остатки вчерашнего ужина. Настроение опять было отвратительным и выражалось это для меня в почти смертельной усталости. Переоделась в пижаму, поужинала и почти сразу уснула, согревшись под одеялом.

Разбудил сильный, настойчивый стук в дверь. Накинула халат и спросила у двери: — Кто там?

За дверью хмыкнули и ответили: — Это я, почтальон Печкин, а вам цветы от вашего мальчика.

Приоткрыла дверь, выглянула. Один из жильцов, тоже одет по-домашнему.

— Там доставка цветов. Расписаться нужно.

Бедный парень. Быстро прошла к двери. Нет, не он — другой. Я расписалась, но букет брать не стала. Попросила прочитать записку. Мне прочитали — «Приношу свои извинения. Собеседование завтра в десять». А розы красные и тоже штук двадцать пять.

— Спасибо. Цветы унесите. У меня на розы страшная аллергия. Боюсь — придется скорую вызывать.

В своей комнате задумалась, что же мне теперь делать? Не пойду, позвоню с утра его секретарю и скажу, что больше не являюсь соискательницей на вакантную должность по причине неуверенности в своих способностях. Так не делается и тут уж как пойдет. Или уволят, или отстанут. Посмотрим.

Наутро, придя на работу, так и сделала. Вежливо попросила отменить собеседование, объяснила причину. Стала ждать, что будет дальше. Дальше за мной прислали машину, и водитель попросил не задерживаться. Я работала с клиентом, и он дал мне время закончить с ним. Проверив еще раз договор, я пригласила мужчину в пустовавший возле кассы коридор и объяснила, что никуда не поеду. Если это мое решение неприемлемо, то я готова уволиться хоть сегодня. Он уехал.

Меня никто ни о чем не расспрашивал, просто поглядывали, не понимая, что происходит. Я же понимала, что уже почти уволена, и соображала где взять те сто шестьдесят тысяч, которые успела истратить. Остальные деньги, отложенные на мебель, я готова была вернуть хоть сейчас. Что-нибудь придумаю, на крайний случай, пущу жильцов в комнату — пару студенток, например. А работы в городе полно. В банковскую систему мне не дадут устроиться, скорее всего. Но грамотный финансист нужен не только в банке. Побегаю, поищу, со временем найду что-нибудь обязательно.

Написала заявление об увольнении, чувствуя при этом непонятно что — то ли облегчение, то ли отчаянье. Все катилось под откос так быстро, что некогда было толком сообразить, что и почему так-то? Было обидно потому, что я считала, что не заслужила все эти катаклизмы. Я, наоборот — должна бы получить передышку после развода и мистики той непонятной.

Когда в помещение быстрым шагом ворвался сам Роман Львович, молча подала ему заявление об увольнении и пообещала вернуть кредит завтра.

Он стоял в расстегнутом пальто перед моим столом, и я встала так же — напротив. Видно было, что он сдерживается из последних сил, чтобы не наорать на меня. Эта экспрессия не была понятна, и мое возмущение всем происходящим стерло даже малейшее воспоминание о субординации, а заодно убило всякий страх перед начальством. Я тоже закипала. Он выдавил из себя:

— Быстро одевайтесь. Нам нужно поговорить и лучше делать это не здесь.

— Я с вами никуда не пойду. Я вас элементарно боюсь, потому что вы приняли меня за кого-то вам враждебного. Силком вы меня не потащите. Наказания по работе не боюсь — я почти уволена. Да и не сделала я ничего плохого. И-и…  вы совершенно не умеете себя вести. Не пойду, — подытожила решительно.

Он развернулся, прошел в кабинет нашей начальницы. Я шлепнулась на попу и уставилась на дверь. Через минуту Леонидовна вышла оттуда, а меня почти волоком, за руку оттащили в ее кабинет. Он закрыл дверь, потом выглянул, очевидно, проверяя, не подслушивают ли. Это выглядело глупо, по-детски. Никто не рискнет, даже и не подумают.

— Ты думаешь, что мне больше делать нечего, как бегать за тобой? Ты же понимаешь, что у меня нет выбора. Или появились более интересные варианты? Я готов выслушать, кто это. Возможно, действительно, это станет убедительной причиной и отец согласится. Но ведь нет же никого, я прав? — нес он непонятно что.

Сразу вспомнилось, что он что-то знает обо мне — новой. Может, все-таки принял за другую? Так нет же — мои паспортные данные уж точно были ему известны…

— И что с того? Будет, значит. Не проблема, — обтекаемо возразила я. Пусть говорит — может хоть что-то прояснится.

— Я не сомневаюсь. Чего ты хочешь тогда от меня, каковы условия?

— Оставить меня в покое и дать спокойно работать.

— Я задал вопрос.

— А я ответила.

— Ты понимаешь, что я могу заставить отвечать? Просто тяжело будет потом постоянно тратить на это силы. Дай координаты родни, мы оговорим все условия. Я согласился на ультиматум отца и обещаю, что они будут более, чем приемлемы для тебя. И я умею себя вести, если меня не доводят.

— Я вчера никого не доводила.

— Я извинился. Ненавижу, когда на меня давят.

— Это я на вас давлю?

— Отец… А ты появилась там и открылась. Да еще и это платье…  Понятно, что вы с ним готовились заранее. Или станешь отрицать?

— Стану! — Ничего не прояснялось, а его «тыканье» и непонятные обвинения выводили меня из себя. — На фиг вы мне не нужны, что бы вы ни думали. У меня на вас нет никаких планов, ни малейших. Я могу и вашему отцу сказать об этом, хоть сейчас! Я здесь работаю, и просто пришла на корпоратив — имею право. И вы там не один были, там куча мужиков была! Какой, к черту, ультиматум? С чего вы взяли, вообще? Потому, что я посмела взглянуть на вас?

— Я был там один. Отец не в счет. А Стас приехал только вчера. Так что объектом твоего интереса мог быть только я.

— А вам не приходило в голову, что я не знала о вашей исключительности? Или у вас мания величия? Корона не жмет? Я поклянусь чем хотите, что не хотела ничего такого. Я вообще не знала кто вы. Я в поиске еще, если хотите знать, — все так же наугад двигалась я в разговоре.

— В этом медвежьем углу я — единственный вариант для тебя. Достойный, во всяком случае.

— И в чем же ваше достоинство, не скажете? Вы орете на меня, обвиняете непонятно в чем. Вчера вообще — практически облили презрением. Что вам вообще после этого нужно? Что я должна сделать, чтобы вы отстали?

— Я не буду разговаривать с тобой. Дай адрес родственников.

— У меня нет родственников. Если вы наводили справки обо мне, то должны знать об этом. Все умерли.

— Что — все сразу? Дедушки, бабушки, родители, братья?

— У меня нет никого.

— Откуда ты? Мне известен твой род? Я жду. Мне надоел этот беспредметный разговор. Откуда ты родом?

— Из Вилюйска.

Он задумался. Походил по кабинету, достал мобильный.

— Алексей, мне срочно нужно знать, кто из лесовиков живет в районе Вилюйска? Есть одна представительница… Фамилия по мужу… Человек… Да, представь себе — красавчик… Твоя девичья? Быстро.

— Кузнецова.

— Кузнецовы в Вилюйске. В той глухомани все может быть. Жду… Что, готово? Как — нет? А вариант, что скрываются? Тогда я не понимаю…  Алексей, проверь людей, просто людей. Сколько там того Мухосранска? Жду.

— У нас хороший город, не хамите. И с чего вы взяли, что я та, кто вам нужен?

— С того. Поехали, подождем в кафе. Поедим заодно, я не завтракал сегодня, а уже время обедать. Не упирайся, пожалуйста, тебе тоже нужно закрыть этот вопрос. Может, сейчас все и разрешится к нашему обоюдному удовольствию.

Мы вышли из кабинета. Все наблюдали с интересом. Я потянулась к пальто. Роман Львович опередил, помог одеть, высказавшись все же: — Как в этом можно ходить в морозы? На улице к тридцати.

— Я перебежками. Нормально. И оно теплое.

Он смотрел, как я переобуваю туфли на сапоги, натягиваю перчатки. Придержал дверь из офиса, потом — в машину. Там сидел тот водитель, который приезжал за мной. И смотрел он совсем не доброжелательно.

— Сергей, к меховому салону.

— Зачем это? — взвилась я.

— Купить нормальную одежду. Отморозишь самое дорогое. Мне не нужна жена- инвалид.

— Пошли к черту со своим идиотским юмором! Выпустите меня немедленно! Я вам не жена и не буду никогда. И одежда ваша мне не нужна. Я в полицию заявление напишу на вас. Это ни в какие ворота не лезет! Выпусти меня, я сказала! — шарахнула я кулаком по спинке сиденья, дернула за ручку двери.

— Не дергайся, там блокировка. Сергей, в кафе. Я голодный, как волк и такой же злой. Достала меня своей придурью.

— Скотина! Я не напрашивалась, отпусти меня и катись куда хочешь. Не буду я с тобой обедать, не хочу. Отравишь еще на фиг! Ненавидишь непонятно за что! — пошла я в разнос. На меня и мои слова не обращали внимания. Ладно… сбегу из кафе, черт с ними, пускай везут. Когда я внезапно притихла, внимание на меня обратили. Мы мерялись взглядами, потом он улыбнулся и отвернулся от меня. Ну, посмотрим, посмотрим.

Возле кафе я вырвалась, отстранив его руку, и побежала по тротуару прочь. Придушенный злой голос за спиной меня не остановил:

— Стой! Стой, я сказал! Куда ты поперлась, почти голая?

Я не отвечала, уходила быстро, как только могла. В результате даже запыхалась и согрелась, пока дошла до места, где сейчас жила. Стала собирать свои вещи. В принципе, в моей квартире уже можно было жить. В спальне и гостиной обои поклеены. Возьму у кого-нибудь раскладушку, а пока можно и на полу поспать. Все равно из этой гостиницы придется съезжать. Заказала грузовое такси с услугой грузчика и к концу обеденного перерыва, уже перетащив свои вещи и «обрадовав» этим ремонтную бригаду, заходила в свой офис и садилась на рабочее место. Нужно было дождаться увольнения, забрать документы, перевести деньги с моего счета на счет банка, частично погасив кредит. Заключить новый договор, если понадобится, на те истраченные тысячи. Смотря, как дело пойдет. Обдумать и осмыслить весь происходящий бред просто не было времени.

Отнесла заявление об увольнении начальнице, собрала в пакет все свои мелочи, которые нашлись на рабочем месте, просмотрела и проверила еще раз последние договора. Марина тихо спросила:

— Что ты натворила? Тебя хоть не посадят? Из-за чего такой переполох?

— А я знаю, Марина? Думала, что хоть что-то объяснят. Теперь уже и не знаю, чего ждать. Уволят точно. Там и напишут причину увольнения. Он только орет, как бешеный, а чего — не говорит толком.

Ну вот — как будто и объяснила и лишнего не сказала. Женщины сочувствовали мне. Лида помалкивала, поглядывая странно. Она была немного в курсе того, как все это началось. Но, видимо, не хотела соваться во все это. До конца рабочего дня досидела спокойно. Людей было не особенно много, очередь не успевала образоваться. После работы вскочила в маршрутку и добралась до дома. Мороз, действительно — крепчал, я и правда порядком замерзла. Бригада закончила работу на сегодня, только плиточник еще укладывал кухонный фартук вокруг плиты и будущей столешницы.

Я тихонько постояла и посмотрела, что и как он делает. Предложила чаю с бутербродом. Познакомились. Дядя Саша работал с этой бригадой уже несколько лет и очень хвалил их. Сказал, что за три-четыре дня все закончат. Мы перекусили, и он опять принялся за дело, объяснив, что осталось поработать часок. А я напросилась смотреть, как он работает. Пристроилась в углу на табуретке со второй кружкой горячего чая.

Глава 6

Звонок в дверь заставил вздрогнуть. Последние события грозили сделать меня неврастеником. Мужчина спросил: — Ждешь кого?

— Нет, никого.

— Ну, тогда пойдем открывать вместе. Тебе глазок нужно в дверь врезать. А то так откроешь неизвестно кому.

— Я спрашиваю обычно.

Но он уже открывал, не дав мне сделать этого. Очевидно, был уверен, что с ним я в безопасности.

В дверь, потеснив его, по-хозяйски вошел Роман Львович. А кто же еще? Вгляделся в плиточника, понял для себя что-то, обратился ко мне: — Нужно поговорить.

Протянул очередной букет, состоящий опять из алых роз и такой же огромный.

Плиточник покашляв, проронил: — Пойду я тогда, ребята?

А я, печально кивнув головой, попросила его: — Пожалуйста, дядь Саша, как выйдете — вызовите полицию на мой адрес. Причина вызова — шантаж, домогательство, оскорбления, нарушение границ частной территории нахрапом, без разрешения, а так же покушение на здоровье и саму жизнь.

— Это уже перебор — с покушением, — язвительно заметил Львович, странно улыбаясь. Рано радуешься, начальник.

— Он знает, дядь Саша, что у меня страшная аллергия на розы, но продолжает травить меня ими в надежде на отек Квинке, а потом и смерть мою скорую.

— Ты шутишь, Настя? Правда вызывать? Зачем ему это? Может, поговорите в дальней комнате, пока я плитку доложу? — искал разумный компромисс мужчина.

Львович, швырнув букет за входную дверь, прошел в комнату, а потом — и в спальню. Я, попросив мастера не уходить, не предупредив меня, пошла следом. Мы стали в разных углах пустой комнаты. Роман Львович осмотрел окружающее пространство, скупо заполненное сумками с одеждой и одеялом с подушкой на полу. Поднял глаза на меня: — Рассказывай.

— О чем? — скучающе поинтересовалась я.

— В тебе кровь. Как так получилось?

Я молчала, ну что тут скажешь? Пусть научится правильно формулировать вопросы, тогда и отвечу. Может быть.

— Настя, как случилось, что ты стала лешинкой? Кто поделился, как ты согласилась, как такое вообще стало возможно?

Я опять молчала. Кто он такой, чтобы я рассказывала о том, о чем и сама боюсь лишний раз вспоминать?

— Если это так, а, судя по твоему поведению, это так и есть, то ты ничего не знаешь о себе. Тебе ведь не рассказали ничего, ты отвечала мне наугад, правда? Что-то случилось, неожиданное и страшное, да? Иначе не оставили бы дочь вот так, без помощи и защиты. У них обычно очень большие семьи — сыновья, конечно. Лесавочка — редкость, подарок леса, если он всем доволен. Их хранят и оберегают, как величайшую ценность. Но с тобой не так. Так что произошло, Настя?

— Пока не появился ты, мне не нужна была ни помощь, ни защита. И рассказывать я ничего не обязана, раз уж мы выяснили, что я на тебя не посягаю. Я написала еще одно заявление об увольнении, могу отработать положенные две недели, если не отпустят сразу. Потом уеду, мозолить глаза не буду. Твой отец знать не будет, куда я делась. Все прояснили? Иди тогда отсюда. А то точно попрошу вызвать полицию. Тебе здесь нечего делать, тебе здесь не рады. Уходи, Львович, чеши лесом, — решительно закончила я, приглашающе открывая дверь и первой проходя в гостиную. Он вышел следом.

— Не увольняйся. Работай спокойно. Никто не будет к тебе приставать. С отцом я поговорю. Мужчина не отвечал на мои выпады, держался спокойно. Становилось неудобно за свое поведение.

— А Стас? Он тоже розы присылал, поскольку получил зеленый свет.

— Даже так?… ничего он не получал. С ним тоже поговорю.

— Тогда, может, скажешь, что за ажиотаж и зачем я вам понадобилась?

— Откровенность за откровенность, Настя. Я должен знать о тебе все, чтобы рассказывать такие вещи. И ты, не зная всей предыстории, можешь сделать неправильные выводы.

— Ну, в таком случае, я ничего не хочу знать. Спасибо за понимание. В свою очередь, я не держу на вас зла, Роман Львович. Прошу прощения за нарушение субординации. Будем считать все произошедшее простым недоразумением. Кредит верну завтра почти полностью. Остальное в ближайшее время.

— Нет необходимости, пользуйся.

— Не хочу оставлять вам рычаги давления на себя, если что. Лучше уж я постепенно куплю все сама.

— Я не буду использовать кредит, как рычаг давления на тебя, — нарочито спокойно и размеренно отвечал начальник.

— Не могу быть уверена в этом, извините — поэтому не стану рисковать.

— Не дури. Ты что, собираешься спать на холодном полу? Простудишься… и высыпаться не будешь.

— Вас это не должно волновать, Роман Львович, раз уж меня все устраивает. Уйдите, пожалуйста. Я до сих пор не могу переодеться в домашнюю одежду из-за вас.

— Хорошо, я уйду. Если захочешь поговорить и выяснить, кем ты сейчас являешься — милости прошу. Запишись у секретаря, — судя по язвительному голосу, его терпение все же не было безграничным.

— Спасибо. Непременно.

Неожиданный гость ушел. Я выглянула и нашла глазами букет. Он валялся в углу. Аллергии на цветы у меня не было. Подобрала и отнесла этажом ниже — знакомой пенсионерке, которая иногда выручала меня по мелочи. Букет красивый и дорогой, ей понравился. И в кипятке, а уж с аспирином, как она планировала, точно простоит недели две.

Проводив плиточника, полюбовавшись его работой и порадовавшись, что не стала экономить и оплатила ремонт вперед, ушла спать. Через полчаса встала, выпотрошила одну из сумок, а содержимое подстелила себе вместо матраса. Было твердо, неудобно, но спокойно. Лежала и поражалась, как же нерадостно складывается моя жизнь. Как будто и жаловаться грех — есть здоровье, крыша над головой, кусок хлеба с маслом. Но когда я смеялась последний раз? Так сложилось, что подруги по институту разъехались, а все мое время потом заняли муж и работа. Я не могла себе позволить пойти куда-нибудь, купить что-то лишнее, просто для своего удовольствия. Постоянно портило настроение напряжение в наших с Сережей отношениях. Я последнее время шла домой с работы, как на плаху. Какая уж тут радость, какой смех?

Скоро Новый год. Самый ужасный праздник в году, самый страшный для меня. В тот год к нам приехала моя тетя отметить, погостить. Папа, мама, Лялька, я и тетя — в нашем частном небольшом доме было не протолкнуться. Я почти со слезами отпросилась после двенадцати, когда уже встретили Новый год, на улицу. Мы с подругой понеслись смотреть салют, который был хорошо виден с горочки возле ее дома. Наш дом взорвался ярче любого салюта. Что там было с тем газовым баллоном? Почему так случилось? Не спасли никого, только тетя протянула в областном ожоговом, успев сделать завещание на меня, подарив эту квартиру. Потом был институт, куда мне помогла поступить наша классная руководительница. Я училась на бюджете и училась хорошо. И к Сереже потянулась от одиночества, наверное. Понимала же, что не пара ему по внешности. И вот результат — безрадостное какое-то существование, беспросветное. Да еще и отравляют жизнь всякие Романы Львовичи. Нужно пережить встречу Нового года, а потом настроение потихоньку поползет вверх. И уже к марту я смогу радоваться… если будет чему. Засыпалось плохо, хорошо вспоминалось…. И долго…

Назавтра пришла на работу, как обычно. Ждала, что скажут что-то насчет вчерашнего заявления, но начальница молчала. На вопрос Маринки я пожала плечами. Сама не знаю, как оно будет. Оставшиеся кредитные деньги вернула, оставив себе минимум на еду и проезд. С получки куплю раскладушку и жизнь совсем наладится.

Вечером, предварительно позвонив, заехала Карина Дмитриевна. Поинтересовалась, на какой стадии ремонт, прошлась по квартире. Кухню бригада закончила, и я уже перетащила на кухонный подоконник микроволновку, кофеварку и электрический чайник. Моя стиральная машина сиротливо приткнулась у мойки, прокручивая стирку. На плите поспевал ужин.

— Ну, в целом неплохо. Теперь мебель и все просто отлично. Вы уже выбрали, Настя?

— Я вернула кредит, Карина Дмитриевна. Так получилось. Хотите расскажу — почему? Только получится, что вы будете в курсе не только моих дел, но и частично — Льва и Львовича. Только запутаетесь, как и я.

— Когда что-то прояснится, тогда и расскажете. Или если просто захочется поговорить со мной об этом. Иногда это полезно, Настя. Нус-с, тогда нужно решать самые неотложные вопросы. С кроватью, например.

— С годовой премии куплю раскладушку. Хорошую, пружинную. Я видела такие. Ну и матрас хороший. А остальное не является необходимостью. Телевизор есть, кресло еще куплю. Все нормально, я довольна. Чисто, свежо.

— Да, неплохо. Хотите, я привезу несколько вазонов с цветами? У меня перебор с ними и муж нервничает по этому поводу. А выбросить жаль. Я периодически отдаю их в продуктовый магазин на первом этаже. Но потом душа болит — оно им не нужно, пропадает все.

— Вот за это буду благодарна. Только как перевезти в мороз? Прихватит же.

— Закажу перевозку, там сами сделают. А у меня душа будет спокойна за моих питомцев. Что у вас в планах сейчас? Помощь нужна?

— Бог с вами, Карина Дмитриевна. Какая помощь? Шторы отстирала, сегодня вешать буду, тюль. Сразу станет уютнее. Спасибо вам, вы и так очень помогли мне.

— Настя, я не спрашиваю, почему вас не взяли в центральный офис. Просто скажите — насколько серьезен конфликт? Вы же моя подчиненная, в конце концов. К чему мне готовиться?

— Что вы, Карина Дмитриевна?! Никакого конфликта. Просто, не подумав, пришла на собеседование без макияжа и прически. Вы же предупреждали, а я не придала вашим словам должного значения. Ну, и вот — результат. Не соответствую требованиям, не дотягиваю. Извинились, отпустили. Все отлично.

— Ну-ну. А перекрасили волосы зачем?

— Думала, что так будет естественнее. Все-таки зеленый — слишком вызывающе. Может, это и сыграло свою негативную роль?

Мы распрощались и она уехала. Мороз на улице усиливался, поэтому я собиралась завтра одеть на работу тетину мутоновую шубу — длинную, черную, тяжелую, но очень теплую. Меня уже видели в ней прошлую зиму и не сильно испугались.

Оставшиеся до новогодних выходных дни пролетели, как обычно. На новогоднем корпоративе, на который я не пошла, вручали премии. Мне ее занесла Лида на следующий день, рассказывая, как замечательно погуляли и натанцевались до упаду. Я сразу купила раскладушку с матрасом, заправила постельное белье и почувствовала себя почти счастливой. Шторы и тюль на окнах, несколько сильно разросшихся комнатных растений в парных керамических кадках очень украсили квартиру. Ремонт был благополучно завершен. Если бы не вносить вскоре квартплату, то я и кресло купила бы сразу.

Тридцать первого утром позвонил Сергей.

— Привет, Настя. Я третьего уезжаю домой. Вот звоню, чтобы ты знала. И еще — хочешь, я посижу с тобой на Новый год?

— Нет, не надо, Сережа. Я сама как-нибудь, нужно привыкать уже.

— Как к этому можно привыкнуть, Настя? Тебе же будет плохо, я знаю. Я просто посижу рядом, потом уйду утром.

— Не нужно. У меня не курят, Сережа.

— Я бросил. Не курю уже месяц. Дорогое это удовольствие.

— Хоть что-то приятное… Как родители?

— Не очень. Поэтому и еду. Так я приду?

— У меня некуда положить тебя спать. Только одна раскладушка.

— Посижу на стуле, ерунда.

— А как же женщина, с которой ты живешь? Она останется одна?

— Я живу у тети Клавы. Помнишь вахтершу из мужского общежития? Она пустила меня. А я ей дров наколол на всю зиму. В мороз древесина колкая, легко… как-то. Так что, Настя?

— Приезжай, что с тобой делать? Только у меня не будет застолья, ты же знаешь.

— Знаю. Я же не жрать у тебя прошу. Просто помню, как тебе плохо в Новый год. Побуду рядом, тебе не так одиноко будет. Я не стану надоедать общением. Телик посмотрю, а ты спать ляжешь.

— Ладно, тогда приезжай часам к десяти. Покормлю тебя чем-нибудь и лягу.

Я приготовила картошку по-домашнему, открыла баночку маринованных огурцов. Включила телевизор. Но около восьми часов вечера опять позвонил мой бывший:

— Настя, я в травме. Ногу повредил, гипс вот наложили. Сказали, что ночь понаблюдать нужно, мало ли. Справишься одна? Извини, что так вышло.

— Может, приехать к тебе? Привезти покушать?

Тишина в трубке, потом сквозь стиснутые зубы: — Тут сестричка на смене в новогоднюю ночь. Она накормит, так что не нужно…  Прости.

— Да чего уж, Сережа. Все ожидаемо. Ты уезжай. Не звони больше, ладно?

— Не буду…  Прости за все…

На душе было гадко. Даже гаже, чем после развода. Почему так-то? Поела, посмотрела какой-то фильм, не вникая особо в содержание. Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Подошла, спросила, кто там. Отозвалась Лида.

— Я тут мимо пробегала, дай думаю — поздравлю, заодно гляну на ремонт одним глазком. О! А где елка, а где праздничный стол? Ты что, совсем одна? Ни фига се. А ну, быстро оделась! Настя, меня ждут в машине, одевайся. Я же не отвяжусь. Ты меня не задерживай. Поехали. Мы семейно посидим, без шума и пыли. Ты моих девах видела? Вот и познакомишься.

Она, и правда, не собиралась отступать, а под окнами сигналила машина. И я, собравшись наскоро, поехала к ним. Встречать Новый год. Впервые за последние семь лет. Я даже выпила фужер шампанского, слегка окосела и в половине первого была уложена спать. Девочки мне понравились и муж Лидин тоже — невзрачный внешне и очень приятный в общении. Я сказала, что завидую Лиде по белому из-за такого замечательного мужа. Была бы трезвая — не сказала бы, а так еще и расплакалась. Лида перевела все в шутку и отвела меня в спальню к девочкам. А утром я уже вполне справилась сама со своими эмоциями и настроением. Главное было — пережить Новогоднюю ночь, а потом уже легче, намного легче.

Глава 7

Праздники проползли, как обычно. Кто вообще придумал всю эту муть с таким количеством выходных? Делать было абсолютно нечего. Почти все новогодние мероприятия, проводимые в городе, были платными. Я выскакивала подышать, любовалась по вечерам праздничной иллюминацией улиц. Днем рассматривала празднично украшенные витрины магазинов, грелась в маленьких уютных кафе. Однажды, возвращаясь домой, купила пару мотков хорошей шерсти и связала себе варежки, а потом и носки. Ходила выбирать кресло на будущее, выбрала. Узнала, не последнее ли оно. Становилось скучно и тоскливо. Телевизор надоел хуже горькой редьки. Поэтому, когда, ответив на звонок с незнакомого номера, я услышала голос Львовича, то трубку не бросила и даже настроилась на забавный разговор.

— Настя, как у тебя дела?

— Спасибо, Роман Львович, превосходно.

— Ты купила раскладушку? Не спишь на полу?

— Купила. А вы? Как спится вам, Роман Львович?

— Я в тропиках сейчас. Жарко, парко, так что — не очень.

— Ну, это уж как водится — кому жемчуг мелок, кому…

— Все-все, я понял. Просто скучаю тут, вот и решил выяснить, не готова ли ты к обмену информацией?

— Нет, извините. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Я не настаиваю, но подумай — тебя может увидеть еще кто-нибудь. Он может не принять во внимание твои желания.

— Я покрасилась, линзы прикуплю еще, и вопрос отпадет сам собой.

В трубке послышался смех.

— Ты думаешь, что тебя выдала только внешность? Ты многого не знаешь, Настя. Кроме внешности есть еще кое-что. Хочешь узнать?

— Нет, не хочу. Разве что вы согласитесь поделиться информацией безвозмездно.

— Хорошо. Это широкий жест с моей стороны. Притяжение, Настя, очарование лесной девочки, очевидное только своим. Есть еще обещание, но тебе еще рано знать об этом.

— А-а, а я-то думала, что это вы тогда меня не спустили с лестницы, а просто шуганули, не покалечив? Оказывается, дело вот в чем — в очаровании. Знаете, я предпочитаю достоверную информацию, а не лапшу на ушах. Странно вы развлекаетесь, вроде взрослый человек уже. Всего хорошего, Роман Львович.

Забила номер в черный список и забыла о звонке. Глупый разговор получился.

Я уже давно понимала, что проживаю жизнь скучно и неинтересно. И все у меня катится по инерции. Продолжая в том же духе, я из этого депрессивного состояния никогда не вылезу. А пока я живу в этом, хоть и замечательном, но впитавшем в себя мои самые неприятные эмоции и запомнившем не самые хорошие моменты моей жизни городе, я и не смогу жить иначе. И вот вдруг моя подруга позвонила из Хабаровска и предложила хорошую работу. Действительно — хорошую. А главное — денежную.

— Знаешь, Настя, мне ее предложили, а мы с мужем подумали и решили, что я все-таки досижу до трех лет. Не хочу рано отдавать малого в детсад. Сразу болячки пойдут, как водится, а так — подрастет, окрепнет. А там оклад — песня. Ну и что, что не банковское дело? Зато главный бухгалтер надежной фирмы. В наши-то годы… Собеседование пройдешь — я уверена. Ну, посидишь какое-то время на испытательном сроке, поучишься, освоишься… Фигня. Там собственное производство, никакого строительства, не бойся. Почти восемьдесят, Настя, представляешь? А еще же премии…  Приезжай. Сдай свою хату, а на эти деньги сними тут. Я соскучилась, и ты после развода. Вот и развеешься.

И я согласилась. Я решилась. Сколько можно, на самом деле? С такой зарплатой я смогу ходить в кино, аквапарк, смогу купить себе что-нибудь красивое, а не только шарф или трусики. Кредит отдам быстро… Хотелось новых впечатлений, знакомств, сменить окружающий пейзаж, в конце концов.

В первый же рабочий день опять написала заявление, предупредив Леонидовну, что это мое окончательное решение и озвучив размер моей будущей заработной платы. Она кивнула с пониманием. Потом, в течении недели, я искала жильцов в квартиру через агентство. Супружескую пару, без детей и чтобы жилье нужно было только на несколько месяцев. Потом агентство найдет еще кого-нибудь подходящего, чтобы не угробил квартиру. Собрала основной багаж, а его было немного. Летала, как на крыльях, настроение поднялось. Я понимала, что приняла правильное решение хотя бы потому, что могла улыбаться сразу после Нового года.

Но в один из дней увидела возле моего подъезда выходящего из машины навстречу мне Львовича. Видеть его не хотелось. С неприязнью вгляделась в красивое лицо, поздоровалась, не понимая опять, что же все-таки ему от меня нужно? Ну, ожидаемо:

— Настя, нужно поговорить.

— Заходите, поговорим.

Зашли в квартиру, Львович прямо в обуви пошел обозревать изменения в интерьере. Осмотрел раскладушку, растения, шторы. Повернулся, наконец, ко мне.

— Тебе нельзя уезжать.

— Почему это нельзя?

— Нельзя. О тебе уже знают. Если здесь я смогу защитить тебя, дать тебе время, то там для тебя будет просто опасно.

— По какой причине?

— Ты скажешь, наконец, как приняла кровь? Что за тайны? Просто скажи — чья кровь, какого рода? Возможно, они потеряли тебя, даже скорее всего. Ну, не бывает так — молоденькая лесавка одна, без защиты. Это опасно, пойми.

— Почему опасно?

— Ты меня слышала?

— Пусть будет опасно, я не боюсь. Страшнее погружаться здесь в свое личное болото все глубже, не видя впереди ничего хорошего. Я уеду, я так решила и это не обсуждается. За предупреждение спасибо, я учту его. Но это не ваше дело. У вас все, Роман Львович?

— Это мое дело, Настя. Незнание законов не освобождает от наказания за их нарушение. Знаешь об этом? Ты заявила права на меня, осознанно или нет — неважно. Но ты это сделала. Я тоже был не в восторге от этого, но должен признать, что отец в чем-то прав и ты просто находка для меня. Мы сможем вполне нормально жить рядом. Ты не глупа, симпатична мне. И не обязательно завязываться на чувства, твоего очарования достаточно для того, чтобы я хотел тебя. Я не дам тебе уехать, и чтобы никаких мужиков рядом больше не было. Твоя верность обязательна.

Я обалдела… шестеренки в голове проворачивались со скрипом. Потом, постепенно, начала складываться картинка.

— Вы прослушиваете мой телефон?

— Да.

— Сережа… это вы его?

— Ничего с ним не случилось. Припугнули немного. Слабак твой Сережа.

— А зачем я вам, если я вас терпеть не могу?

— Я сделаю все, чтобы наладить нормальные отношения. И ты мне нравишься. Все происходит слишком быстро, мне не следовало уезжать на Новый год. Если бы ты не уперлась рогом в этот переезд, я бы дал тебе время, мы бы лучше познакомились, сблизились, а так…  я предлагаю мирное сосуществование на общей территории.

— А ваша верность тоже будет обязательна? Или это условие только для меня?

— Я обещаю, что ты никогда ничего не узнаешь, и я не поставлю тебя в неловкое положение на людях. У тебя будет высокий и уважаемый всеми статус моей жены. Будет все для красивой и комфортной жизни.

— А вы будете хотеть меня иногда.

— Ты можешь потребовать чаще.

— Пошел к черту отсюда. Мерзость какая. Меня сейчас стошнит от тебя, — проговорила я тихо.

— Я повторяю — сейчас от твоего желания уже ничего не зависит. Я не могу рисковать тобой. Бракосочетание завтра. Под дверью охрана. Даже не пытайся выйти. Мобильный мне.

— Я буду кричать из окна, звать полицию.

— Заберу завтра из психушки или из отделения. Ребята выспятся нормально.

— В кого ты такой урод, Львович? Скажи уже, раз мне некуда деваться, для чего все-таки я тебе?

— Ты выносишь и родишь мне детей.

— Чужие дети?

— Почему чужие? Твои и мои. Наши. Но твоего в них не будет ничего, зато все мое умножится. Это будут очень сильные…  дети. Мобильный.

Я отдала. Он забрал его, вырвал из домашнего телефона провода. Я только наблюдала, как все рушится. Мои планы, мои мечты, вся моя жизнь. Кто он такой, что он такое, чтобы так вести себя, чтобы такое делать со мной? Я молчала. Он подошел и притянул меня к себе, всматриваясь в лицо, застывшее, как маска.

— Зря ты так. Я хотел иначе. Ты привыкнешь, вот увидишь — все не так страшно, как кажется. Слышишь? Посмотри на меня. Настя, я хочу, чтобы ты сейчас посмотрела на меня. Прекрати паниковать. Я наговорил много лишнего. Мне жаль. Не игнорируй и не доводи меня никогда… пожалуйста, и все будет хорошо.

Наклонился и поцеловал. Крепко, властно, как будто ставя свою печать. Прижал сильнее, углубил поцелуй, тихо застонав. Оторвался, оглянулся вокруг. Прижал меня опять к себе, прислонившись губами к моему лбу. Успокаивал дыхание.

— Это будет чаще, чем я думал, Настя. Это даже интересно — потерпеть немного, зная, что ты такая. Успокаивайся, привыкай что ты моя. Я не обижу, не буду принуждать, подожду. Пока просто регистрация. Ты поняла? Отдохни, выспись сейчас хорошо.

Развернулся и вышел, захлопнув дверь.

Я все-таки проверила — охрана была. На меня в упор смотрел здоровый мужик, прислонившись к стенке лифта.

Всю ночь я не спала. Сначала просто не верила во все это, потом вспомнила, что он знает что-то о той мистике, значит имеет к ней отношение. Рев тот вспоминала почему-то, опять замирая от страха. Потом плакала — тоскливо и безнадежно. Вся семья погибла, зачем уцелела я, чтобы со мной случилось вот это? Тот нелепый брак, теперь это все. Зачем, к чему? Зачем меня тогда вывели из дома? Я же помню, как рвалась тогда, это было просто непреодолимо. Зачем меня спасли, для чего? Чтобы я стала просто инкубатором? Я и не верила во весь этот бред и в то же время помнила каждое его слово.

Наплакавшись, я бесилась от бессилия, не понимая, как такое может быть сейчас, в наше время? Меня трясло от возмущения, в глазах темнело от такой ненависти, что самой становилось страшно. Я могла сейчас убить его, не задумываясь, не жалея ни о чем и не боясь наказания. Да сейчас, будет тебе бракосочетание! Я такое устрою! Но вспоминала холодные умные глаза и понимала, что он учтет все, все предусмотрит. Голова болела немилосердно, я уже с трудом осознавала, сколько прошло времени с момента нашего разговора. Глаза слезились и болели, запухли. Я растерла их, не в состоянии закрыть, забыться сном. Это была сплошная пытка бессилием и отчаяньем длинною в ночь.

Когда услышала, как проворачивается ключ в замке, просто опустилась, как куль, где стояла. Меня затрясло мелко, заколотило. Зубы чакали, мутило. В дверном проеме возник силуэт мужчины. Запухшие, воспаленные глаза плохо видели, но голос я узнала:

— Настя! Что с тобой? Настя!

Он подбегал ко мне, а я с отчаяньем подумала, потянулась душой за спасением, вспомнив почему-то: — Мышка, Мышка…

В глазах потемнело, свет пропал, замелькали потом тени, окатило холодом, как водой. Окунуло в жару. И над ухом раздался крик: «Ой, лишенько! Сгинь! Яроня, спасай, сынок!»

Глава 8

Прогудел хрипловатый басок:

— Маманя, тут девочка. Вылазь, маманя, не бойся.

Дальше что-то будто лопнуло в голове, звуки исчезли, и я отключилась.

Как оказалось потом, отключилась надолго. И если бы не подарок Луки, то и на дольше бы. А так всего неделя и я уже хожу по избе, помогаю мамане с готовкой, уборкой и стиркой.

Лечил меня врач, которого вызвали по спутниковому телефону. Первым делом он привычно уже посмотрел реакцию зрачка и позвал Ярослава взглянуть. Тот посмотрел, почесал макушку и сказал:

— А я думал, что почудилось мне. Я бы ощутил, почувствовал, если бы лешинка.

— Да, потянуло бы. А если сестра, то просто симпатия, жалость, желание взять под крыло, защитить.

— Косы выкрасила?

— Пряталась, видать.

— Может, из дальней родни кто?

— Выясняйте. А я теперь спокоен за нее. Отлежится дома, я даже оставаться не буду. Сейчас прокапаю, через пару дней подхватишь на трассе — снова поставлю. А так будете в питье добавлять лекарство… Надо же — лешинка. Как давно не слышно было. Кажется, в Якутии две сестры растут, невиданное дело. Так там глухомань такая… шаманит батя потихоньку, опять же. А еще девочка лет шести на севере Вологодской. Там тоже сильный отец. Вот и все, про кого слышно было. Ох-хо! Так ведь слушок прошел…  я думал — ошиблись. Не ее ли видели в Новосибирске в эту зиму? Слухи прошли и затихли сами собой. Вот все и подумали, что ошибочка вышла. Там же наших кот наплакал. Я молчать буду, не переживай. А ты братьев позови. И выясняй родство. Чудная девочка, даже мне, старому, отходить не хочется. Как возле костерка теплого, около нее. Берегите.

Когда я пришла в себя, и, с трудом ворочая языком, попросила воды, около меня сидела женщина. Крупная, крепкая с виду. Толстые косы короной заколоты на голове. На вид лет пятидесяти или чуть больше. Мелкие морщинки около глаз, немного оплывший уже овал лица, чуть дряблая шея выдавали возраст. Но крупные черты, большие голубые глаза, четко очерченные губы смотрелись приятно, даже красиво. Дав себя рассмотреть, поднесла к моему рту чашку с водой. В ней трубочка.

— Попробуй сосать через трубочку, детка. Не велено ворочать тебя пока. Лежи смирно. Ты в безопасности. Если понимаешь и слышишь меня, глаза прикрой. Хорошо, давай пить теперь.

Она была рядом почти всегда, когда я просыпалась. Давала пить, смачивала губы, мазала их чем-то, умывала лицо, выносила за мной, обтирала. Я не чувствовала неловкости, понимая, что мною не брезгуют, относятся с сочувствием и состраданием.

Через несколько дней, осмелев, хрипло спросила: — Вы Мышка?

Она схватилась за сердце: — Детка?

— Мышка…  любая?

— Откуда ты…  говори, девочка, говори. Яроня, сюда поди!

— Лука…  живой?

В поле зрения появился могучий молодой парень, сурово взлохматил черные с прозеленью волосы, ответил, зыркнув на мать:

— Погиб батя. Почему ты спрашиваешь?

Мышка сидела, прикрыв рукой рот, и ее глаза потихоньку наполнялись слезами. Вот одна слезинка упала с длинной ресницы на щеку, быстро пробежала вниз, за ней другая.

— Я тогда с ним была…  в доме. Я расскажу. Он спас меня, кровью поделился и в подземный ход выгнал. Его стрелой в грудь убили. Он сказал, что заговоренная…  Я вытаскивала.

— Помолчи, пока хватит. Потом расскажешь. Отдохни, сестренка.

И всхлип женщины рядом: — Доченька, солнышко…  Дал Лес, пожалел.

И рыдания, безутешные, тяжелые. Это уже по нему, по Луке. Растревожила я опять все, что еще болело, не прошло и не забылось. Вот только для меня было не ясно — почему доченька? Это была семья Луки — понятно. С той малой долей его крови если я и могла считаться сестрой, то точно не дочерью — ее крови во мне не было.

Постепенно я стала потихоньку вставать. Проходила и сидела в горнице — так они называли центральную комнату.

Дом был не тот, в котором я встретилась с Лукой. Этот еще пах свежей сосной, новые бревна желтели гладкими боками. Огромная русская печь, свежевыбеленная, со скупо вырисованными узорами у пола, занимала едва не пятую часть горницы. Кроме припечка, став на который, можно было взобраться на печь, имелась еще и лежанка. Она тоже прогревалась как-то и это было вполне доступно мне по силам — взобраться на нее, устроиться там на перине и наблюдать как течет жизнь в зимней избе. Смотрела, как Мышка ставит тесто на хлеб, как готовит еду в печи. Как затапливают ее раз в сутки — с утра. Вносил воду в избу Ярослав, говорил со мной. Потом я уже не нуждалась в таком частом отдыхе и постепенно стала свободно ходить, даже что-то помогать Мышке.

Я уже рассказала им с сыном обо всем, что знала про гибель Луки. Даже в подробностях описала, какое оперенье было у заговоренной стрелы — как из рябой курицы надранное, пестрое, но жесткое. А наконечник стрелы — граненый, обычный, охотничий, нашли на пожарище. Тот дом сгорел и новый построили около. Не хотели отходить далеко от колодца. Пожарище расчистили, убрали. Сейчас это была просто засыпанная снегом поляна с протоптанными в разные стороны тропинками. Дом, в котором жили сейчас, поставили быстро. Работа отвлекала мать и семерых сыновей от горя, давала забыться хоть днем. Даже печь обожгли всего за несколько дней до моего появления.

Мы вскоре ждали приезда всех братьев. Они только недавно разъехались кто куда после строительства и не могли сорваться сразу по первому зову. Кто жил далеко, у кого работа, семья. Ярослав был самым младшим. Именно младший сын унаследовал способности отца, именно ему достались владения Луки. Он был такого же огромного роста, как отец, хотя ему только недавно исполнилось восемнадцать. Парня весной должны были забрать в армию. Все лесовики служили в свое время срочную, а один из братьев был пограничником, офицером на пограничной заставе возле Хабаровска. Я многого не знала о лесовиках. Мышка понемногу вводила меня в курс дела, но по вопросам общим. Так, я узнала, что Ярослав сейчас продолжает дело отца и может чаровать, обихаживая лес и защищая его. Что значит — чаровать, решила не спрашивать. Понятно, что информация закрытая, а насколько они чувствуют меня своей, уточнять не хотелось. Когда он уедет на службу, с нами будет жить кто-то из старших братьев.

Узнала, что возле дома стоит дизельный генератор, но включают его редко, только тогда, когда нужно завести большую стирку и вода подается насосом из колодца. Да еще если выгладить белье или швейную машинку включить. А так вполне хватало для освещения толстых восковых свечей в мелких тарелочках. Они горели ярко, пахли вкусно и почти не коптили, создавая неповторимую атмосферу уюта и домашности. Телевизора в доме не было, как и многих других, требующих электричества, приборов. Почему не провели к дому электричество, мне не объяснили, может не хотели привлекать к себе лишнего внимания или даже скрывались — я пока не знала.

Связь с миром держали по радиотелефону с батарейками. Новости узнавали из радио, тоже на батарейках и с антенной, заброшенной высоко на дерево. Жилище лесовика находилось глубоко в лесу, далеко от всех населенных пунктов, на территории Новосибирской области. Просека, по которой мог пройти вездеход, соединяла полянку в лесу с далекой шоссейной дорогой. Имелся еще путь — по реке. Им пользовались по льду зимой, и летом — используя моторную лодку. У Ярослава был еще снегоход для ближних поездок. И оборудованная, доработанная ГТСка — для дальних. Топливо и многое другое завозили по зимнику.

Серьезный же и предметный разговор касаемо меня, отложили до приезда остальных братьев. Обещали прибыть все. А также тот врач, который тогда лечил меня. Опять придется рассказывать им обо всем. Я надеялась, что рассказ будет полным. Сейчас я помнила не все. Совершенно исчез из памяти тот отрезок, когда что-то случилось со мной. Почему я получила такое потрясение — не известно. И доктор предполагал, что это просто срабатывает защита от стресса, выбросив из памяти причину происшедшего. Я помнила только, как ушла с работы в тот день. Даже поездка в маршрутке вспоминалась смутно.

И еще одно слово постоянно всплывало в голове — инкубатор. По какому поводу, почему — я не понимала. Мышка отвернулась, услышав об этом моем воспоминании, и запретила насиловать мозг, пытаясь что-то прояснить. Потом вечером долго расчесывала мои волосы. Рассказывала, как замечательно у них в лесу летом, какие ягодные места она знает. Как мы заживем, когда придет тепло и потянутся гости к нам — желанные, дорогие, интересные. Суетно, конечно и хлопотно будет, но мы вдвоем легко справимся. И как хорошо, что сейчас в армии служат всего год и Ярослав точно будет службу проходить у брата, это уже решено, где надо. Долго говорила со мной и жалела, обнимала. Я подозревала, что этим словом что-то объяснила ей о себе, но говорить об этом она не намерена. Может — потом, как окрепну совсем, или когда приедут братья.

Я уже выяснила, что зовут ее Лукерья, но продолжала называть Мышкой, привыкли уже и я и она. Одели меня в удобную одежду, привезенную доктором — спортивный костюм, простое хлопчатобумажное белье, тапочки. Из дому, погулять на свежем воздухе, я выходила в одежде Мышки. Скоро подошло время общего сбора и в один из дней затарахтело, заворчало на дворе — подошла ГТСка.

Я с любопытством смотрела из окна, как вываливаются из ее кунга здоровенные мужики, разминают ноги, вытаскивают сумки и баулы какие-то. Гомонят, машут рукой, увидев меня в окне. Мышка встречала на улице, обнималась со всеми, смеялась, всплакнула заодно на радостях, потому что прошлась мельком рукой по глазам. Потом прошли все в дом, затопали, заполнили горницу собой. Я поднялась с лавки у окошка, подошла к ним. Мужики затихли, рассматривали меня, улыбались. Потом заговорили, полезли обниматься, называли свои имена. Мы знакомились, потом доктор спросил о здоровье. На свет появились те самые сумки — с подарками мне и Мышке, продуктами, еще с чем-то для нового дома. Мышка и Ярослав постарались быстро убрать все это, разгрести, освободить пространство. Потом мы накрывали на стол, пока мужики сразу ушли что-то там приладить на улице. То ли насос новый, то ли шланг какой-то особый армированный к нему.

Во время обеда серьезных разговоров не велось. Мы с маманей убрали со стола, вымыли сразу посуду, вытерли, установили в шкафчик. На стол поставили закипевший у печи самовар, сладости, зажгли свечи — на улице стремительно темнело. Братья расслабились в тепле, сыто откинулись на лавках. Лица приобрели благодушное, умиротворенное выражение. Меня попросили рассказать все, что я смогла вспомнить. И я рассказала. Начала с того, почему осталась совсем одна на белом свете, потом о своем неудачном замужестве, а вскоре речь зашла уже о том, что случилось с их отцом, а потом и со мной — в подробностях. Я рассказала и об интересе ко мне Льва и Львовича. О том, что он называл меня лесавкой, а значит и знал что-то о них. О его словах про жену-инвалида, проскользнувшими в разговоре. Постаралась вспомнить все его слова касаемо этой темы. Потом рассказала, как собралась в Хабаровск, как шла к дому вечером…  и все. Да, еще о том, что всплывает в памяти иногда бесконтрольно слово «инкубатор». Непонятно почему.

Мужики притихли, слушая меня, иногда уточняя что-то. После окончания моего рассказа помолчали, переглядываясь. Потом заговорили:

— Филиал столичного, какого?

— Роговцевы. Рыжий — Тугорин. Они все рыжие.

— От кого вы слышали о Насте?

— От наших. Из области приехал Лисовский. Он там слышал от брата, что тот на улице видел. Шла девочка, рядом совсем прошла, вскочила в маршрутку. Не сообразил, как остановить, не успел сесть в машину. Потом не нашел нигде. Решили, что ошибся.

— Значит — Роговцевы. Лев в Москве. Значит — Роман. Узнал, что она собирается уехать в Хабаровск…

— Почему сразу не наложил лапу?

— Скорее всего, думал что все равно никуда не денется. Может, какое-то время выяснял кто такая. Потом подошел же…  И намерения обозначил. Давал время привыкнуть к себе, может собирался устроить осаду по всем правилам — с цветами, ухаживаниями…  Настя, почему он тебе так не понравился?

— Слишком самоуверенный, наглый, смотрел волком сначала.

— Понятно. Никто уже и не помнит толком о лесавочках. Какую ценность представляют, как бережно нужно с вами. Мало вас, редко кто просто слышал и видел, не то, что общался. Отец его знал больше, стал настаивать, очевидно. А тот психонул, вот и вел себя, как придурок. Потом, то ли чувствовать что стал, то ли понял чистую выгоду.

— Похоже, что так все и было. Вот только что потом сталось? Откуда это слово всплыло? Если говорить о любви в целом пошло и цинично, то тоже всплывет много неприятных слов. «Инкубатор» из этой обоймы, что касается брака с лесавками. Настя, ты же не знаешь ничего об этом, да? Маманя, ты не стала говорить пока?

— Не стала, — спокойно согласилась Мышка.

— Тогда слушай, Настенька, и помни, что у тебя есть мы. И теперь никто, никто, Настя, не посмеет взглянуть на тебя не так, не то что обидеть.

Старший из братьев, Георгий, тот самый начальник пограничной заставы, откинулся на теплую печку спиной, прикрыл глаза, вспоминая и стараясь не забыть ничего из того, что собирался рассказать.

— Лешие — это просто люди с уникальными способностями. Относящимися непосредственно к общению с лесом, животными. Семьи живут в основном закрыто. Жили до недавних пор. Способности не обязательно передаются всем детям. Как правило — только кому-то одному. В нашем случае — Ярославу. Девочки, дочки для лесовика — почти небывалая редкость. Замечено, что дочки родятся в семьях особо одаренных, всю свою жизнь отдавших благополучию Леса лесовиков. Однако не всегда сейчас есть возможность защитить лес, а он не прощает этого, хотя и вины лесовиков в том зачастую нет. Девочки стали сокровищем, драгоценностью в наших семьях, благословением Леса.

В чем их уникальность и ценность? Лесавочка, как живой родник, как живая земля, созревающая для ценного семечка. Если эта девушка станет женой лесовика из другого рода, то все его дети обретут дар, все будут со способностями чаровать. Она сохранит и передаст детям все ценное, что есть в генах отца, усилив и расширив способности детей, оживив их. И это касается не только лесовиков.

Кроме нас, есть еще люди с другими способностями или это не люди, а потомки других древних существ, смешавших свою кровь с человеческой. Роговцевы — витмаки. С ударением на последней гласной. В момент ярости или магической активности их зрачки сужаются, как у змеи — становятся вертикальными. Мало кто видел, но это достоверно известно. Это потомки рептилий, что жили на земле до людей.

Когда-то над полюсом висела не Большая Медведица, а созвездие Змееносца. Это была эра змеелюдей. Потом в результате космической катастрофы резко сместился полюс, вышел из берегов Ледовитый океан. Его воды хлынули в Сибирь, снесли все и остановились, заполнив собой Аральскую низменность, Каспий. Это была катастрофа и смена цивилизации, главенствующей на планете. Остатки того народа смешались с другими. Не думаю, что изначально это были настоящие змеи. Просто тогда поклонялись богу Триглаву, имели специфические способности, в том числе — странные глаза. Что они умеют сейчас — знают только они. Мы что-то знаем, о чем-то догадываемся. Лесавочка в женах для них тоже была бы счастьем — дети, все, что родились бы в этом браке, унаследовали бы способности отца, умножив и усилив их. Такими детьми дорожат вдвойне, стремятся иметь их много. Так что сравнение с инкубатором, конечно, грубое и неприятное, но… Маманя, а нас семеро — это не из той же серии?

— Поговори мне…  От любимого мужа хочется много детей.

— Настенька, ты со временем вспомнишь, что случилось между вами. Я уверен, что замешан Роман. Упустить тебя он не мог, даже если сразу не понял, что ты слишком большая ценность. Но он не знал или не верил еще одной легенде о лешинках. Их невозможно не полюбить, слишком сильно в них женское начало, слишком они притягательны для тех, кто чувствует больше, чем простые люди. Ты не маленькая уже, побывала замужем, так что буду говорить прямо — наслаждению, которое дает мужчине эта женщина, подарив свою любовь, нет равных. Ею нельзя насытится, невозможно променять на другую, разлюбить. Рядом с ней, как у теплого костра в холод, она, как глоток воды в пустыне — становится необходимой.

Он напугал, а может и оскорбил тебя так, что чуть не убил. Избалованный, развращенный деньгами, не умеющий любить урод. Моральный урод. Он не доберется до тебя больше, не бойся.

— В детях ничего не будет моего, совсем?

— А что в тебе такого есть? А-а, ты о внешности? Почему? Могут быть похожи и на тебя. Но особых способностей-то у тебя нет. Так что это передастся только от отца.

— Почему он сказал, что я заявила на него права? — я вспомнила все, вспомнила… Оцепенела от этого, глаза распахнулись.

Доктор встал, потянулся к своему чемоданчику. Меня успокаивали, суетились. Кто-то подхватил на руки, отнес в спальню, опустил на постель. Я услышала голос доктора:

— Расслабься, отпусти мышцы. Дай сделать укол. Прекрати истерику! Ты в безопасности.

— Не ори на нее! Какая истерика, она молчит.

— Лучше бы орала. Сейчас может начаться одышка, а то и судороги. Дай мне сделать укол, Настя. Расслабь мышцы на секунду. Да твою ж!

Он, размахнувшись, ударил меня по щеке, заглянул в глаза и уже легче хлопнул по другой.

— Отошли все. Ничего страшного вообще-то. Абсолютно. Самый заурядный истерический приступ. Просто это лучше прекратить сразу. Этого урода не подпускать к ней. Ее не расспрашивать. Хватит на сегодня. Вот так. Сейчас поспишь. Вообще-то хорошо, что вспомнила. И знай, что такие вещи нужно выговорить. Необходимо обсуждать, нельзя держать в себе. Именно в этом и заключается работа психолога. Завтра расскажешь, нам нужно знать. Но только если захочешь сама. Пошли, мужики, выпьем. Волнительно это все даже для меня. А уж Луша…  ты как? — отдалялся от меня голос доктора, голоса других…

Глава 9

Братья приехали погостить на два полных дня. Один закончился для меня с моей паникой после возвращения памяти. А на второй меня старались всячески успокоить и развлечь. Вручали подарки, купленные ими самими или их женами. В основном это была одежда и обувь. Красивый и легонький полушубок, шапочки с шарфами и варежками, теплые лыжные костюмы и сами лыжи с ботинками и уже прилаженными креплениями — становись и иди. Легкие крепкие лыжные палки из углепластика — это просто мечта, что такое было. Я мерила все с радостью, прошлась даже на лыжах за братом, прокладывающим лыжню по еще не утоптанному, пушистому снегу. Укрытые толстыми белоснежными шапками, спрятанные от мороза деревья и кустарники проплывали мимо нас. В заснеженном зимнем лесу было чисто и свежо, ясно и морозно. Удобная теплая куртка, пуховые варежки — у меня никогда не было настолько дорогих и качественных вещей.

Я познакомилась со всеми братьями ближе, уверилась в их хорошем ко мне отношении. Вместе с этим пришло относительное спокойствие, уверенность в том, что это все правда и у меня сейчас точно есть куча защитников, готовых размазать моих обидчиков тонким слоем, если что.

Поэтому я сама вызвалась рассказать все, что вспомнила. Братья выслушали и задумались.

— Ну, урод…  Настя, забудь. Это в прошлом.

— Все, как и предполагали. Хотя ты должна знать, что он запросто мог заставить тебя делать то, что ему нужно, но не стал. Это тоже их особенность — способность к внушению, наподобие гипноза, как у змей. Помнишь бандерлогов и Каа? В каждой сказке есть только доля сказки, Настя.

— Все же — почему он посчитал, что я претендую на него?

— Кто ж его знает, что у него там и как провернулось? Это тоже из старины, из прошлого — лесавки могли озолотить свою семью. Такая девушка могла претендовать на самого красивого и богатого жениха. В старину за нее готовы были платить любой выкуп. Львович привык все мерить деньгами. Очевидно, что-то зная о нас, решил, что ты ищешь выгоду в его лице. Сам-то, небось, привык покупать все — друзей, женщин, все блага жизни. А заявила…  раньше, когда-то давно, лесавочка, выйдя из глухого леса, когда достигала брачного возраста, искала себе пару — жениха. У нее было право выбора — любой из свободных наших готов был стать ей мужем. На кого укажет — тот и ее. Понятно, что знакомились, узнавали друг друга какое-то время. А он считает, что во всех отношениях вне конкуренции здесь и раз уж ты пришла в своем истинном облике, не скрываясь, то объектом твоего внимания и целью мог быть только он. Да еще на платье их знак, символ — змей. А сам с бабой, то есть — очередной пассией. А отец — с ультиматумом. Мужика можно и понять, в принципе. Вообще быстро все сопоставил и среагировал, не дурак. Просто судил по себе.

— Никто и не говорит, что дурак. Сволочь редкостная — это да.

На этом обсуждение личности Романа Львовича и закончилось. А мне наобещали кучу женихов. У каждого имелся на примете отличный парень из лесовиков. Я отказалась со смешком, попросив перерыв и передышку. На том и порешили. Потом спросила я:

— А Лука? За что его и кто? Выяснили уже?

Народ посмурнел. Но мне нужно было знать, и я ждала ответа.

— Черные лесорубы, Настя. Не пускал он их. Много способов есть. Защищал лес свой, за него и погиб.

— Но там стрела была. Кто же сейчас стрелой? Стреляли бы из винтовки или пистолета.

— Пулю можно отследить. Найти по ней оружие и владельца. Хотя и того, кто метко стреляет из лука, мы тоже вычислили…  нет его уже, не бойся.

— А ревел кто? Там ревел зверь, страшно, аж волосы дыбом…

— Парень этот, оборотень…  У него интерес был, кроме денег. Тебе это не нужно.

— Так есть и оборотни?

— Есть. Но мохнатому тебя не отдадим, не бойся.

— А им что с меня?

— Не знаю — может дети смогут обратиться в любое время по своему желанию. Частично или полностью. Может, дополнительные какие способности обретут, свойственные самым сильным. Есть вещи, о которых знают только свои. Клан заплатил за смерть отца кроме жизни убийцы, и еще кое-чем. Их не бойся. Может, всю жизнь проживешь и не вспомнишь больше, что они существуют.

— Юра, — обратилась я к старшему из братьев, — а что теперь делать мне — прятаться здесь всю жизнь?

— Настенька, да ты что? Мы сейчас обсудим ситуацию с Роговцевым. Они на пушечный выстрел к тебе не подойдут. Саша съездит, мне на службу надо. Даст вам знать сразу. Маманя расскажет тебе, где кто из нас живет. Решишь к кому ехать, где остановиться на первых порах. Хочешь — поедешь в Хабаровск, там Лешка служит в полиции. Сможет присмотреть за тобой, не сомневайся.

— Боюсь, что должность не будет меня ждать.

— Да все решаемо. Пока возьмут кого-нибудь временно. Договоримся. Ты, главное, перестань бояться. То, что случилось, просто…  даже не скажешь — неприятность, гадство. Просто не парься. Устрой пока себе отпуск, на лыжах походи. Мамане веселей будет, а то она зимой скучает. Я вам кучу книг привез. В сенях ящик стоит. Все, что мне нравится — приключения, фантастика, детективы. Это из моей библиотеки, я перечитал уже все это. Привез только стоящее.

Я так и поступила, когда они уехали. Не скучала совершенно — некогда было. Почти каждый день ходила на лыжах в лес с Ярославом. Он — на широких охотничьих и в пимах, а я на спортивных. Он сначала выбирал трассы попроще, потом сложнее. Топили два раза в неделю баню. Мышка промывала мне волосы травами, снимала с них краску, которая ее раздражала — ей хотелось увидеть настоящий цвет. Парились по нескольку часов, с пахучими травяными запарами и медом, с квасом и вениками. Днем, пока было светло, читали книги, привезенные Георгием. Иногда обсуждали их, спорили. Готовили вкусную еду. Пополнили запасы мороженых пельменей на чердаке к приезду внезапных гостей. Особое удовольствие приносил уход за Коровкой — небольшой и очень мохнатой. Иногда просто разговаривали, сидя в темноте, только при свете полной луны, падающей в окошки. Ярослав рассказывал о растениях, животных, живущих в его лесу, о разных интересных случаях из жизни лесовиков.

Время шло, я отвыкла от напряженного рабочего режима. Втянулась в эту жизнь, состоящую почти сплошь из удовольствий. Спала, сколько хотела и Мышка никогда не будила меня, пока сама не проснусь — жалела. Я делала то, что мне нравилось, привыкала к бережному и внимательному отношению к себе как со стороны мамани, так и братика. Мы с Мышкой всерьез обсуждали перспективу его сватовства к одной из лесавочек-якуток. Дел-то — поехать да показать себя. Ведь не устоит, это точно — красавец какой. Ярослав помалкивал, только улыбался нам.

В один из дней по радиотелефону предупредили, что к нам заедет человек и передаст посылочку. Я все пойму сама. Скорее всего, появились новости о Роговцевых.

Опять на поляну подошла ГТСка, только другая. У этой был самодельный фанерный кунг другой формы и цвета. Водителем оказался симпатичный молодой мужчина, черноволосый с прозеленью и голубоглазый. Не такой большой, как мои братья, но и не маленького роста. Зашел в дом, увидел меня и замер.

— Надо же, а я не верил. И правда — лесавочка. Да хорошенькая какая. Покорми, хозяйка, проголодался я, уже два дня на сухпае, — обратился уже к Мышке..

Потом он пошел умываться, мыть руки, говорил с братом и с Мышкой, а глазами все за мной водил. Когда видел, что смотрю, подмигивал. В конце концов, я перестала обращать на это внимание. Ждала посылочку. Поговорили про дорогу, вежливо посидела и я с ними. Потом, получив в руки его айфон, попросила включить диктофон. Сама я никогда не имела дела с этими моделями. Гость спросил, нужно ли ему выйти, но я уже не слышала. Разговор там начинался неожиданно. Очевидно, брат не сразу включил запись, или потом подтер ее:

— … а так, не по-людски как-то.

— Я объясню ей все сам, — прозвучал голос Романа Львовича. Я замерла.

— Об этом даже речи не идет. Врач запретил подпускать тебя даже на пушечный выстрел. Ее колотить начинает даже при упоминании твоего имени.

— Подожди. Не уходи. Не отключай, я понял про диктофон…

Немного помолчав, он начал говорить — тяжело, прерывисто и явно волнуясь:

— Настя… я ушел тогда и всю ночь не спал… И многое понял тогда — это точно. Понял, почему мне было неспокойно из-за того, что у тебя слишком легкое пальто и ты спишь на холодном и твердом полу. Понял, почему невыносимо было то, что твой бывший рвется опять к тебе, а ты вроде как не против. А потом сходил с ума от беспокойства, как ты там одна в новогоднюю ночь и попросил Лидию забрать тебя к себе.

Тогда я не понимал еще ничего. И даже психовал, что из-за тебя все это неудобство душевное, что ли. Уехал тогда… И там, у теплого моря, покоя не было. Баб полно, бери — не хочу, а я руки от телефона отдергиваю постоянно и опять тянусь. Не выдержал, позвонил тогда, и что-то стало проясняться для меня. Когда поговорили, ты отругала меня, а у меня улыбка до ушей. Думаю, приеду и возьмусь за тебя серьезно, грамотно. Что ты там видела со своей работой и мужем — придурком? Продумал список мероприятий: аквапарк, океанариум, ресторан, кино, каток, снежная трасса — все, как положено. На это не стало времени, ты собралась в Хабаровск…

Настя, я понял, что не значу для тебя ничего, совсем ничего, когда узнал, что ты решила уехать… хотя что я сделал для того, чтобы ты… Но меня переклинило тогда, совсем крышу снесло — я не мог просто отпустить тебя тогда, это значило — потерять… Сидел, накручивал себя в машине… А еще это непривычное, страшное ощущение зависимости от тебя, от твоего отношения. С этим трудно смириться, особенно когда тебе до меня нет дела… И я не привык, раньше я…

Но я никогда, слышишь, никогда не стал бы делать того, о чем говорил тогда, все было бы не так! Не захочешь детей — не нужно. Для этого есть какие-то таблетки, ты сможешь сама контролировать. Прости меня… Я узнал, что с тобой было. Мне рассказали… я видел тебя. Настя, прости, ради всего святого. Что я нес тогда, почему я так злился? Я еще тогда испугался того, что наговорил — у тебя лицо было неживое. Ты же, кроме отвращения, ничего тогда не почувствовала, я понимаю. А я растворился в тебе… я пропал, Настя. Мне нужно было твои глаза видеть, а в них — пустота. Это страшно…

Я не знал, не понимал что мне делать, метался всю ночь. Думал — дам тебе выспаться, ты успокоишься. С ума сходил от ужаса, представив, что было бы, если бы я не остановился тогда. Ворвался в комнату в шесть утра, думаю — объясню все, поговорим нормально, посидим где-нибудь… Прости меня, пожалуйста. Я ждать буду, Настя, вдруг ты сможешь? — И вдох в себя, натужно, сквозь зубы: — На, возьми.

А потом слова брата, после паузы: — Настя, не думаю, что он тебе нужен, слишком сильно ты испугалась тогда. Но решать тебе. Я тебе советую присмотреться к посыльному — он тоже лесовик. Хороший парень и один совсем в своем лесу. Привет мамане и Яроне. Целую тебя.

Я прослушала еще раз, потом еще, прислушиваясь к себе. Очнулась, когда услышала голос Святослава:

— Кто это был?

— Роговцев. Витмаки, ты должен знать, — ответил ему Ярослав.

— Настя, что мне ему передать? Может, надиктуешь?

— Нет.

— Он был убедителен, — заметил Святослав.

— Нет.

— Ты не веришь ему, Настенька? — спросила Мышка, глядя жалостливо и встревожено. Я успокаивающе улыбнулась ей:

— Конечно, не верю, Мышка. Это как будто не он говорил. Вы его не видели — он очень уверен в себе, в том, что делает. Принимает решения мгновенно, анализируя ситуацию моментально, как машина. Манера держаться властная, надменная. Тот тон, когда он говорил все тогда…  Если бы он хоть что-то начинал понимать, как говорит сейчас, то уже не смог бы так говорить. Он специально унижал, оскорблял, как будто получал удовольствие от этого. Буквально — добивал. Но, даже если на минуту допустить, просто допустить, что это правда…  Он совершенно правильно накручивал себя тогда. Для меня он ничего не значил даже до всего этого. Мне он не нужен.

Я повернулась к Святославу:

— Я теперь не воспринимаю красивых мужиков, как возможную для себя пару. Они оба — бывший муж и этот Львович, убедительное подтверждение тому, что я права. Это особый тип людей, избалованных, самоуверенных. Мне сейчас вообще никто не нужен. Я хочу совсем забыть то, что случилось. Кроме моей новой семьи. Я неправильная лесавка, Святослав, не нужно строить планы на мой счет. Мне очень хорошо здесь, в этом доме. Но только потому, что здесь Мышка и брат.

Вздохнула, присела возле Мышки, уткнулась лбом ей в плечо, она обняла меня. Но мне нужно было договорить. Сейчас, когда я чувствовала поддержку, это было гораздо легче.

— Я не смогу прожить всю жизнь в лесу, не хочу. И детей не хочу. Вопли, пеленки, болезни — зачем мне это? А вам всем нужны дети и много. Это не ко мне. Я сейчас и на работу не хочу, никуда. Я не любила свою работу. У меня уникальные способности к счету и анализу. Мозг делает все сам, это рутина, просто на автомате все. Я выключаюсь, выпадаю из жизни. А здесь я первый раз никому и ничего не должна — учиться, зарабатывать. И почему-то не чувствую себя приживалкой, нахлебницей. Что я хотела бы, так это увидеть мир, поехать хоть куда-то. Не работать, а посмотреть. То же море… И то черное газовое платье…  я хотела бы купить его, не считая денег. Но это не то, что вы думаете — он легко дал бы мне все это…  Просто я, и правда, не видела ничего в жизни. Я смеялась-то за семь лет…  по пальцам посчитать можно — сколько. Другие хуже живут, мне вроде и жаловаться грех, а я устала, так устала почему-то.

Я замолчала. Все, что сказала, было правдой. Совсем неожиданно прозвучал звучный голос Мышки:

— Так это все правильно, Настенька, так и должно быть.

— Почему? Что тут правильного?

— Что не хочешь сейчас ничего. И отношений, и детей. Правильно. И не нужно заставлять себя. И корить себя за это не нужно. Плохо, когда нету выбора и человек вынужден что-то делать потому, что так надо. А у тебя сейчас есть и время, и выбор. Пока тебе хорошо тут — живи тут. Заскучаешь — подумаешь, чего тебе захочется дальше. Платье это…  тебе не его хочется. Тебе хочется радоваться. Эти покупки, когда сама ищешь, выбираешь и можешь себе позволить — тоже радость для каждой женщины. У тебя было мало радости — любой. Давай поедем с тобой на море, хочешь? Я сто лет там не была, я тоже хочу. Вот налепим пельменей Яроне на всю зиму, борщей да супов наварим да наморозим и махнем на южные острова. Алеша за это время загранпаспорта сделает. Ты как на это смотришь? А ты, сынок?

Глава 10

Святослав остался еще на один день. Его территория находилась в пятистах километрах от владений Ярослава. Ехать было далеко и даже опасно, на мой взгляд. Он всю дорогу сам был за механика-водителя, поэтому очень устал и ему требовался полноценный отдых и разминка.

Мы все, кроме Мышки, поздно проснулись на следующий день. Она вставала раньше всех. Протапливала печь дровами, которые с вечера внес Ярослав. Потом шла обихаживать Коровку, доила ее. Когда выползала в горницу я, она уже готовила завтрак и тогда я помогала, чем могла. Зато вечером уже я занималась Коровкой, немного снимая с Мышки нагрузку.

Позавтракав, мы со Святославом стали на лыжи. Снега не было несколько дней и заново прокладывать лыжню не пришлось. Мы успели не спеша нарезать уже два круга, особо не удаляясь от дома, разогрелись и остановились отдохнуть. И место было удачное — возле удобного бревна. Святослав смахнул для меня снежную шапку с поваленного дерева. Я села, сняв лыжи и воткнув их вместе с палками в сугроб. Он тоже готовил свои, чистил от снега, чтобы дальше нести их к дому, который был рядом.

— А ты знаешь, Настасья, какой у меня дом? Огромный, с печью и камином, застекленной верандой. Летом я затягиваю пару рам москитной сеткой и даже сплю там. А еще ко мне как-то прибился больной лосенок. Я вылечил его и сейчас у меня есть ездовой лось — так, для интереса. А на елке у дома живет целая семья белок. Здесь у вас тоже жили, но удрали, испугавшись пожара. В километре от моего дома большая поляна. Там я заготавливаю сено для лося и лосихи — он привел подружку. И я думаю, что лосенок появится в этом году, а лосиное молоко очень вкусное.

Ты видела фильм о ездовых лайках на Аляске? Там был один пес — Дьявол. У меня таких целый выводок. Семерых бестолковая сука принесла в зиму. Пришлось пустить в дом. Они уже открыли глаза — голубые, а вокруг глаз эти маски — не понятно, кто из них страшнее. Забавные… Ваших собак постреляли тогда. Тоже были хорошие, рабочие лаечки.

Зимой мало работы. Чаровать нельзя — разбудишь лес. Когда все спит, нужно и нам сидеть тихо. В это время можно выехать куда хочешь, хоть в Африку к пирамидам, хоть на южные острова. У лесовиков нет проблем с деньгами, хватит на все, что душа пожелает — платья, хорошие машины, у кого-то даже вертолет есть, я слышал.

— Это что сейчас было? Ты включил рекламу?

— В рекламе врут, а я говорю чистую правду.

— Святослав, у тебя куча денег и поэтому ты ездишь на ГТС с самодельным фанерным кунгом? Хорош фантазировать. И при чем здесь вообще деньги? Ты меня покупаешь?

— Во-первых, ни один завод не выпускает такие утепленные кунги, как у меня. Я делал под себя. Если мотор заглохнет, то я, вызвав помощь по радиотелефону, продержусь в нем хоть и несколько дней. Там печка-крошка, кровать, столик, запас продуктов. Да у меня там простыни белые! И почему ты не веришь…  ты не знаешь, откуда деньги, тебе не рассказали? Ты же одна из нас. Золото, Настя, мы знаем, где мыть золото. Я просто иду и беру. В разумных пределах, конечно. Все мои братья записаны в бригаду, артель по-старому, мы заключаем договор с государством на добычу и разведку, сдаем. Умно сдаем, и место показываем умно — бедненькое, но с тем же составом. Никто не знает, что я всего пару раз хожу совсем не туда, а братья вообще не участвуют, если не хотят. И вся семья обеспечена. У Ярослава тоже свой прииск. Ты должна знать это.

— Мне не рассказали, — пожала я плечами.

— Не успели, наверное. Это все наши знают. Ты еще и не такое услышишь.

— Например?

— Я не красивый, Настя. У меня веснушки появляются весной и лопоухие уши. Могу вообще побриться налысо, тогда будет совсем уж страх Божий.

Я улыбнулась, представив это. У него были красивые волосы, сейчас спутавшиеся в беспорядке.

— Святослав, ты это к чему начал?

— Я не собираюсь скрывать от тебя никакую информацию — ни рекламирующую меня, ни компрометирующую.

Я встала, отряхнулась от снега. Мне уже не было смешно. Мужчина подошел взять у меня лыжи. Отряхнул нападавший с веток снег с моих плеч, с шапочки. Снял перчатку, и его теплая рука скользнула по моей щеке, большой палец задержался у губ. Почему-то не хотелось его отталкивать, ругаться. Я молча смотрела. Он наклонился и тихонько прислонил меня к себе. Губы коснулись моего виска. Он шепнул:

— Ты не застыла, сидя? Не холодно?

— Да нет, даже жарко. Еще не отошла от пробежки.

— Мне тоже. Это не пробежка — мы греем друг друга на расстоянии, — заметил лукаво.

— Держи это расстояние.

— Зачем, Настенька? Если так — лучше. Так — теплее. Ты думаешь, что нужна будешь только для того, чтобы рожать детей?

— А что — уже не нужно?

— Настя, своя женщина, которая всегда рядом — любимая, желанная, доступная в любой момент… Это мечта любого мужчины. Для чего мы женимся вообще? Мечтая о пеленках? Я не дал бы тебе заскучать, милая. Тебя легко можно полюбить, и трудно будет забыть, очень трудно. Но я смогу, Настенька, я очень постараюсь, если ты не захочешь меня. Попробуй прислушаться сердцем — сможешь ли когда-нибудь посмотреть на меня, как на мужчину? Я не буду говорить, что уже люблю тебя. Просто мне очень хорошо, тепло рядом с тобой — легенды не врут. А еще отпускать не хочется из рук и хочется целовать. Лоб…  висок…  волосы…  нос… щеку..

Легкие, едва слышные касания, как ветерок, прошли по лицу.

— Эй! Прекрати приставать! Маманя ждет их…  — раздалось сердито со стороны дома. Я дернулась в руках Святослава. Он крепче обхватил меня двумя руками и запричитал:

— Ой, пристает, спасу нет от нее, приставучей. Ты чего хотел, Яро…  на землю!!!

Толчок, и дальше время течет иначе: я падаю в снег, одновременно наблюдая, как валится на снег брат, в падении поворачиваясь на спину. Святослав неловко падает поперек меня и тянется рукой куда-то к своей обуви. Потом рывок, выстрел. За братом, метрах в двадцати, стоя у поворота к дому, незнакомый человек пытается достать что-то из-за спины и падает, так и не достав. Лук, большой, спортивный, как по телевизору, валится из его рук в снег. Ярослав за это время успевает только приподняться и достать нож из ножен. Я просто смотрю, замерев от неожиданности и чувствуя сейчас только неудобство от того, что мне на живот давит грудь Святослава. Он открывает рот, чтобы сказать что-то брату, но его слова заглушает рев. Тот самый страшный рев, что и тогда.

Я крепко зажмуриваю глаза, и откидываюсь головой на снег, больше не двигаясь. Все равно это не имеет смысла — я буду только мешать. И мне страшно. И лучше не видеть кто там, я же понимаю, что будет только страшнее. Груз на моем животе не исчезает — он просто не успевает встать, и опять звучат выстрелы — один, другой, третий, отдаваясь больными толчками в тело. Рев переходит в визг и быстро нарастает — ближе, ближе. Я цепенею. От дома тоже раздается выстрел, только гораздо громче, чем из пистолета. Рев смолкаем разом. Я открываю глаза, и Святослав поднимается с моего живота, встает. Смотрим все туда, где на крыльце стоит Мышка с ружьем в руках, и лежат на снегу два тела. Оба мужчины, один в одежде, а другой — совсем голый. Ярослав так и не успел встать. Прошла минута, а то и меньше.

— Настенька, я тебя не раздавил, милая? — как-то вкрадчиво говорит мой спаситель и подает мне руку. Поднимает и, рывком привлекая к себе, крепко целует в губы. Отрывается резко, прижимает к себе, гладит по голове. Рука дрожит, он весь напряжен, как струна.

— Слав, спокойно, все уже, все, — обнимаю я его в ответ, подняв руки на его спину. От нее волной идет тепло. Ярослав бежит к Мышке. Забирает у нее оружие, оглядывается вокруг. Она опускает руки и просто стоит молча.

— Где стрела? — спрашивает Ярослав от дома.

— Проведи прямую, — отвечает Святослав.

— На кого?

— На то место, где стоял ты. Целились в тебя. Пошли в дом, Настя. Что-то тут стало неуютно.

Все, как кадры из какого-то фильма, как не со мной, словно со стороны смотрю.

Мы зашли в дом, Ярослав уронил засов на дверь.

— Маманя, что там с едой?

— Глаза подыми — все на столе.

— Что, спросить нельзя?

Никто не хочет говорить о том, что произошло. Прошли, сели за стол. И только тогда, взяв в руки ложки, как будто обрели какой-то якорь, заговорили:

— Как ты думаешь, их только двое?

— Понятное дело…

— Договор же…

— Что-то такое пообещали, от чего не смогли отказаться. Или не посмели.

— Сколько там еще у них лучников?

— Да какая разница? Они придают этому слишком большое значение. Я бы просто сидел против двери с мосинкой. Потом грамотно замел бы следы. Следующий раз так и сделают, гарантирую.

— Думаешь — будет следующий?

— А ты, типа, не знаешь, в чем дело? Не верю. Причин всегда только две — лес и золото. Чего ты замер? Она имеет право знать. Я вообще не понимаю, что это за заговор молчания? Она одна из нас или как?

— Не совсем, Святослав, — отозвалась Мышка. — Она не понимает и не любит лес. Не представляет себя здесь. Ты слышал. Это не в укор тебе, Настя. Мы любим тебя, поэтому заставлять, ломать не станем. Если ты не чувствуешь, что это твоя жизнь, мы старались и не втягивать тебя во все это. Это опасное знание. Ты привыкла к городу — отпустим в город. Лишь бы тебе было хорошо.

— Вы сами не понимаете, что городите, тетя Луша. Уж простите меня. Как это станет ее жизнью, если вы ее в эту жизнь не пускаете? Это ее семья, значит, и жизнь ее. Она прорасти должна во все это, а вы ее — в город. Что там хорошего, в этом городе? Хоть один из ваших прижился там? Вон — Юрка, и тот в лесу на заставе. А! Леха в Хабаровске служит. Так живет же в пятнадцати километрах и тоже — в лесу. Настя, ты хочешь знать все? Все равно ты в этом уже по уши.

— Хочу, если можно.

— Нужно. Давно пора. Ярослав, колись давай. В чем дело?

Ярослав переглянулся с матерью, вздохнул тяжело.

— Давайте поедим, а то застынет еда-то. Я подумаю пока, как лучше рассказать, с чего начать.

Мы поели грибного супа, гречневой каши с тушенкой, привезенной братьями, квашеной капусты. Странно, что аппетит нам не смогли испортить. А потом я всполошилась:

— А в окно не могут выстрелить?

— Нет, в окно не могут, не бойся. Опасна только дверь, ее не запечатать совсем, ходим же постоянно, — успокоил меня брат.

Потом спросил: — Ты как, не ушиблась?

— Если бы некоторые еще не танцевали у меня на животе…

— В следующий раз лягу удобнее, Настенька…. — ласково пообещал Святослав… — Целиться было паршиво на весу, практически на одной руке. Не успел даже сдвинуться. Хорошо хоть перчатку снял перед этим. А то и не знаю…  Ты смотрел — сколько попал?

— Я видел все попадания в процессе, Слав. Три твоих. Один, что в лучника — наповал. А этого маманя остановила. Оборотень же. У меня пули заговоренные. Сам набивал патроны, тройной заряд «Сунара», пулю не завальцовывал, обжал только. Полева, шестая, что с тупым носиком. Там такой останавливающий момент на малом расстоянии…  Маманя, как плечо?

— Не выбило же… Болит, синяк будет. Славик, а у тебя простые пули?

— Кто ж знал-то? Первый раз такое. Привычка со службы еще — оружие в пим совать, чтобы смазка не загустела. Вот и пихнул…  на автомате…  Не делай тройной, разорвет ствол когда-нибудь или заклинит при отдаче. Ты не тяни, рассказывай давай.

— А что тянуть? Все дело в прииске. Батя набрел. Богатейшее место, жила в глубину. Размыло ручьем. Самородки даже, покажу потом — спрятано. Состав сильно отличается. Наши тут все в приемке прикормленные, скорее всего — среагировала Москва. Не получилось запутать, раньше смешивали, доли выверяли. Не прошло. Бате предложили указать место. Настя, для тебя говорю — золота не жаль, мы в другом месте возьмем, хозяевам лес покажет. Так разроют же все на многие километры, дороги протянут, город выстроят. Снесут все живое, добираясь до золота. Нагадят в лесах, которые уцелеют, пакетами завалят, бутылками пластиковыми, свалками строительными отравят. Первый раз, что ли? Не простит Лес, проклянет весь род наш.

Ты знаешь, что за Хребтом нет лесовиков? В глухих лесах Архангельской области, восточнее — там живет мужик. Туда просто еще не добрались с трелевочниками. А еще эти их северные алмазы… вытеснят. Вопрос времени. Еще на Рдейских болотах сидел род, слабый, потому что места гиблые. А так там нет наших. И лесов нет диких, живых, так — остатки. Изувеченные, искромсанные, загаженные.

Вот батя и тянул, выкручивался. Я думаю — ждал он их. Не зря нас убрал. Надеялся видимо, что решат — я не знаю ничего о золоте. Я ни разу и не ходил, «артель» распалась с гибелью бати, так что и не сдавал больше. Почему опять явились — ума не приложу.

— Им важно убрать тебя до весны. Проснется все — ты никого не пустишь в лес. Значит, нужно спешить. А ты не думал, с какого такого вдруг у нас появились Роговцевы? Когда эти змеюки за Хребет выползали? Где сейчас все золото страны? А они всегда у золота. В Новосибирске сейчас и Тугорин. Они не дружат, ты знаешь? Но те же все лица. Настенька, ты читала сказы Бажова?

— Читала, конечно.

— О Великом Полозе. Это не сказка — это реальность. Они умеют чуять золото и даже отводить его в другое место, если россыпное. А больше всего любят владеть им. Великого Полоза видели в далеком прошлом на Урале. До пояса человек, а ниже — змеиное тело. Огромный, в полсосны. Я так думаю, что сильно преувеличено, да и оборачиваться они давно уже не умеют, если и вообще могли когда-то…  В Москве сделали анализ, в Новосибирск прибыл наследник, сдатчика — батю, вычислили еще раньше, договориться не смогли.

Оборотни — исполнители. А если у них получится, Роговцев уточнит место и дальше — по накатанной. Ну, или Тугорин — кто успеет первым. И смотря, кто из них — заказчик.

Глава 11

Мышка категорически отказалась оставить дом и Коровку на произвол судьбы. Когда ее пытались убедить и говорили, что корова — она и в Африке просто корова и ради нее не стоит рисковать жизнью, она говорила, что дело не в корове. Дело в том, что риск для нее отсутствует от слова «совсем». Лишние смерти никому не нужны, а бессмысленные — тем более. Она ничего не знает о золоте, не имеет никакой ценности даже, как заложница — помрет от страха и все. И вообще ее решение остаться обсуждению не подлежит. Свой дом она больше не оставит.

Поэтому уезжали втроем. Два водителя и я — пассажир. Меня брали для того, чтобы я закрыла все вопросы с квартирой, забрала из нее документы, погасила кредит. Жить в Новосибирске спокойно я не смогу, ввиду присутствия там Львовича. Просто боюсь. Непогашенный и не выплачиваемый кредит может помешать выезду в теплые страны на отдых. А документы просто элементарно должны находиться у владельца. Тот же паспорт.

Ярослав и Святослав ехали решать вопрос о золоте. Я почему-то думала, что у них все получится. Способ был продуман и выгоден стороне противника так же, как и нам. Это еще и давало нам уверенность в безопасности Мышки.

Мужчины вели ГТС по очереди, а я то спала в теплом кунге на мягкой постели, то сидела рядом с водителем. По зимнику ехать было хорошо, не трясло так, как на летней грунтовке и кочках просеки. Свет фар выхватывал из темноты куски жизни заснеженного леса. А лес зимой жил скупо — следы, мелкие и очень мелкие на обочине, тяжелый полет глухаря или косача через просеку днем. Срываемые ветром с веток шапки снега на открытом пространстве вдоль болот, иногда падающие, осыпающиеся на дорогу и машину. Я примолкла, затихла в тепле и полумраке — кабину освещали только огоньки приборов.

— Настя, что ты приуныла? Хочешь поспать? — спросил Святослав.

— Думаю… Знаешь, у меня такое состояние…  однажды, еще в институте, подружки вытащили меня в клуб. Силком, практически. Тогда я еще не связалась с Сережей, мало прошло времени со смерти семьи…  Меня решили развлечь. Мы пошли в хороший клуб. Я не танцевала, но слушала и смотрела во все глаза. Это было, как на другой планете. Красивая и не очень музыка, лезущая в уши, мелькающие цветовые пятна, веселая и нарядная подвыпившая толпа. Потом красивый парень на эстраде, исполняющий свою песню так, что пробило на слезы. Песня о любви, о красивой любви. Все это так отличалось от моей предыдущей и настоящей жизни… Я потом мечтала, что так может быть, но не верила, что я тоже когда-нибудь смогу стать частью всего этого, такого беззаботного, легкого существования. Я была там сторонним наблюдателем, случайным, чужим человеком.

Такое же состояние и сейчас. С того самого времени, как Сережа послал меня к лешему. Все совершается с моим участием, но помимо моей воли и без моего согласия. Я ненормально среагировала на чужую женщину в нашей постели, это я сейчас понимаю. Я просто ушла на кухню кушать…  Происходят невероятные события, я узнаю невозможные вещи…  И опять чувство, что я здесь по ошибке, лишняя. Что всего этого не может быть, не со мной, во всяком случае. Я не воспринимала серьезно общение со Львовичем. Поэтому в тот вечер как проснулась — он встряхнул, поразил меня своей жесткостью, напугал, я ощутила себя в опасности тогда, в реальной опасности. Поэтому и такое сильное потрясение. И тебя я не воспринимаю сейчас серьезно, Слав. Понимаю, что если бы не случайность и я не стала лесавкой, то ты прошел бы мимо и не заметил.

У меня одно желание сейчас — проснуться, наконец, только чтобы потом все не стало еще хуже, чем было до всего этого. У меня сейчас был отдых. Я замерла, плыла по течению. Потом снова это покушение, встряска…  и опять я смотрю и воспринимаю все, как со стороны…  Наверное, нужно устраиваться на работу и забыть все это, все равно же ничего у меня не получится…  А там хоть привычно.

Я не ждала ответа на свой монолог, и это было тоже частью моего состояния. Но он, помолчав, сказал:

— Все люди, в основном, встречаются случайно. Для того, чтобы они встретились, случаются разные события, ведущие их друг к другу. Я тоже случайно оказался у вас, встретив на улице Сашку. А он вцепился в меня, как клещ. Представь — проехать лишних двести километров по бездорожью туда и обратно, чтобы передать послание. Но он обещал, что я смогу увидеть чудо чудное и диво дивное — тебя. Лесавочка для всех нас тоже, как что-то из другой жизни — большая редкость. Меня гнало любопытство, Настя. Я не скажу, прошел бы мимо тебя на улице или нет. Скорее всего — да. Женщины для меня пока что были просто приятным развлечением. Эта мода на свободные отношения очень удобна. Приходишь в любой клуб и выбираешь. Это не проститутки, которым нужно платить — просто дурочки, возомнившие себя раскованными и современными. Которые совсем не ценят себя, думая, что выбирают они — с кем, когда и как. А на самом деле они просты и предсказуемы, как пять копеек. Поэтому для серьезных отношений мы, как правило, знакомимся через людей, которые близки нам по духу и знают кто нам, лесовикам, нужен. Это, в основном, девушки из семей лесовиков, не получивших дар. Они не лесавки, но выросли, зная все о нашей природе, о нас…

Не заморачивайся на нас с тобой. Не переживай, не думай даже. Мы сейчас решим конкретную задачу, потом будет… потом. Что загадывать сейчас? Мы сейчас доверяем друг другу и это уже много.

А на тебя слишком много и быстро свалилось. Мозг защищается от обилия неправильных событий и непривычных ощущений. Но все это — твоя жизнь и тебе необходимо принять в ней участие. Иначе решат за тебя. Пора встряхнуться, Настенька. И понять, что ты теперь очень многим людям дорога и тебя защитят и прикроют от неприятностей. Но жизнь за тебя не проживут. А в ней масса приятных вещей, куча просто, поверь мне. Втягивайся потихоньку, начинай верить.

К Новосибирску подъехали вечером. Оставили ГТС в пригороде, в частном секторе у знакомого. Переночевали у него, утром позавтракали и поехали, для начала, в мою квартиру. Я собиралась забрать документы, необходимые мне вещи и заключить договор на продажу с агентством недвижимости, оставив им ключи. Ребята в это время положат деньги на мой счет — те самые кредитные тысячи. Я погашу долг. А потом, смотря как пойдут дела у них, уже буду думать — уволиться как положено, или плюнуть на все и уехать. Я не боялась, что меня случайно увидит Львович в городе с миллионным населением. Зато очень переживала, как пройдут переговоры ребят с ним.

Поднялись на этаж, я взяла запасной ключ у знакомой пенсионерки. Вошли в квартиру и я обмерла. Стянула с головы трикотажную шапку с меховым помпоном, длинный шарф упал рядом с ней на пол. Как во сне, на автомате сняла белые угги и, не раздеваясь, прошла в комнату, включив свет. На встревоженные вопросы не отвечала, просто смотрела — это была не моя квартира.

Я узнала только свои шторы и дареные Кариной растения. Квартира была обставлена мебелью. Той самой, выбранной мною во время ремонта и подробно расписанной на листе бумаги — с местом продажи, ценой и коротко — основными характеристиками. Только на полу лежал совсем не знакомый мне ковер — огромный, шелковистый и очень подходящий по цвету ко всей остальной обстановке. Он блестел в свете люстры, и я наклонилась пощупать его — шелк. Это был ковер из шелка.

Потом я повернулась и прошла на кухню. Встроенный кухонный гарнитур, на изготовление которого я уже почти заключила тогда договор, был тут, как тут. Я обернулась к ребятам.

— Нужно уходить отсюда. Сейчас выпьем кофе, я заберу документы и уходим. Потом расскажу. Мойте руки, я быстро.

Запустив кофемашину, я прошла в спальню. Та же картина. На тумбочке у кровати лежали сколотые скрепкой оплаченные счета за коммуналку. Рядом, стопочкой — все мои документы. Моя одежда была развешена и разложена в шкафу. Постель застелена бельем. Забрав из прихожей сумки, я быстро швыряла в них свои вещи. Вынесла в прихожую, сняла, наконец, куртку, оставшись в синем полукомбинезоне и белом свитере, и прошла на кухню.

Ребята пили кофе. Заглянула в холодильник — он был вымыт и отключен. Я не знала с чего начать и как сказать, почему нахожусь в таком состоянии — потрясенном, что ли? Потом, все потом. Стала у окна с чашкой уже не такого обжигающего кофе. Когда услышала из прихожей звук открывающегося замка, просто повернулась и замерла, глядя со страхом на дверь. Брат и Святослав глянули на меня:

— Кто это?

Я ответила одними губами:

— Он.

Ярослав прошептал:

— Может, так и лучше.

Он появился в дверях кухни и встал там, глядя на меня. С ожиданием, жадно. Выдохнув, объяснил свое появление:

— Сработала сигнализация.

Я молчала, держа перед собой почти полную чашку с кофе. У меня в квартире никогда не было сигнализации. Он мельком взглянул на мужчин, потом сказал опять мне:

— Я поливал тут у тебя цветы.

Кивнула. Отвела глаза и хотела поставить чашку на стол. Не успела. Услышала: — На-астя…  Мучительное, протяжное. Чашка дрогнула, кофе плеснул, я с ужасом взглянула в глаза Святославу. Он подошел, обнял за плечи и сказал:

— Не бойся ничего, вообще ничего. Ты поняла? Настя, я хочу слышать.

— Поняла, — тихо прошептала я.

— Отлично. Ну, может, оно и правда — к лучшему и мы сэкономим время. Не придется искать тебя, Роговцев, раз уж ты сам тут как тут. Настенька, хочешь пройти в комнату или будешь участвовать в переговорах?

— В комнату.

Ярослав поддержал меня:

— Правильно. Иди, сестренка, мы сами справимся. Собери там, что не успела.

Уже выходя, пропустив на кухню Львовича, услышала его спокойный голос:

— Я вас внимательно слушаю.

Я прошла в спальню, побегала, пометалась немного между окном и дверью, успокаиваясь. Понимала, что разговор у них будет долгим и спать как будто не хочу, но тянет лечь в постель, свернувшись калачиком. Не снимая покрывала, занесла ногу, уперлась ею в кровать, и вдруг там что-то колыхнулось и дернулось. Я неверяще смотрела на шевелящийся предмет мебели. И вдруг мир вокруг меня стал проясняться и приобретать четкие очертания. Губы расползлись в издевательской улыбке. Да он же просто…  бли-и-ин, считает себя пупом Земли, совершенным и неотразимым, а сам…  Просто озабоченный, больной извращенец. Это же надо было приволочь сюда водяной матрас! Да он больной! А я шарахаюсь, зажимаюсь, как дурочка, боюсь глаза поднять. На кого? Твою ж налево!

Я опять подошла и с веселым недоверием потыкала в постель пальцем. Так и есть — там ворочалась вода, колыхалась и двигалась.

Ну, идиот! Это же надо додуматься до такого. Совсем вавка в голове у мужика. Просунула руку под одеяло — лежбище было холодным и неуютным. Оббежала взглядом всю комнату еще раз, внимательнее. Нет, остальное все, как я и хотела — шкаф-купе, прикроватные тумбочки, легкое кресло.

Села на кровать, подвигала попой. Постель послушно колыхнулась. Как же на этом спать? Так случайно повернешься во сне и уписаешься от страха, не понимая, где находишься.

Паническое настроение прошло, и проснулся здоровый интерес к тому, что сейчас происходит на кухне. Я прошла в гостиную, подошла к выходу в коридор, прислушалась. Голоса из-за закрытой двери доносились хоть и негромко, но вполне внятно. Я сползла тихонько по стеночке и села на удивительный по красоте ковер, зарыв руку в мягкий шелк. Сейчас говорил Львович:

— …  так совсем. И на хранении, и в Пробирной палате. А мы — на денежных потоках. Не обязательно сидеть на слитках золота, чтобы чувствовать себя его хозяевами. Тугорин ближе к новым поступлениям. Пришел, предложил.

— Так, что отказаться было невозможно? — голос Святослава.

— А зачем? Если там, действительно, жила, а все говорит за это, то это открывает необыкновенные возможности. Наверное, тут не совсем понятно вам…

— Куда уж нам, убогим…

— Я не об этом. Все плохо, очень плохо, хотя и не так, как раньше. Мы не самостоятельны в большинстве решений, работаем по навязанным нам правилам и законам. Знаем, как сделать умнее и лучше, и не можем — не дают. Это не делает нашу жизнь менее обеспеченной, но просто обидно, черт возьми, стыдно, наконец! Вы возможно и не знаете, но сейчас идут переговоры об аренде Дальневосточных земель китайцами. Это начало конца Сибири. Только идиот может верить, что они потом уйдут. Понятно, что пускать нельзя. Это вопрос не моего уровня — это вопрос высокой политики. Значит, нужно идти в политику. А власть сейчас в руках тех, у кого много денег — это реальность… А главное — с еще тех давних времен это наши земли, нашего рода. И золото наше. Тугорин предложил создать общую компанию по золотодобыче. От меня требуется только уточнить, оконтурить месторождение. Выяснить глубину залегания и направление жилы, присобрать, если понадобится. На днях мы должны были выехать на место. Что-то сорвалось — он отложил.

Я не оправдываюсь, я объясняю, почему ничего не знал об убийстве вашего отца, о покушении на тебя, Ярослав.

— А чем, ты думал, он занимался все это время?

— Да все как обычно — установленным порядком. Геологоразведка, пробы, заявка, оформление. Там куча документов, дурдом. Он освободил меня от этого. И это удобно. Обмануть меня или обойти невозможно. Я потом просто внимательно изучил бы документы, договора, проверил все. На мне банк, а он совершенно свободен, почему бы и нет?

— Ты же сейчас можешь и врать, обвинив во всем Тугорина.

— Я вообще сейчас с вами разговариваю только потому, что ты назвал Настю сестрой. Ты понял меня? Мне не в чем перед вами оправдываться. Только перед ней я виноват. Что за предложение? Наш разговор затянулся.

— Как ты собирался добывать золото?

— Решил бы на месте. Все зависит от глубины залегания, процентного содержания, состава включающей породы, удаленности. Скорее всего, как обычно здесь — карьерным способом.

— Там живой Лес.

Молчание, стук чашки об стол, шаги…

— Понятно. Ваш. Что вы предлагаете? Я не откажусь от этого золота. Оно нужно не мне…  не только мне.

— Забирай. Там просека почти до прииска. Осталась пара километров. Я подвинусь. И вижу это так — подчищу просеку для проезда транспорта. Никаких городков, бригад и постоянного проживания рабочих. Приехала бригада, загрузилась и убралась.

— Как?

— Подтянешь, поднимешь, поможем. То, что успеешь — вызовешь, приедут, загрузят, вывезут. Будешь готовить следующую партию.

— Это рутина. На многие месяцы, а может и годы. Не пойдет.

— Тогда война. Все лесовики поднимутся, даже если уберешь меня. Весной, летом, осенью в лес не пустим. Поставки сорвем. Жить не дадим. И ты же можешь работать наездами, не обязательно сидеть там месяцами.

— Допустим…  допустим. Если поднимать без примеси породы…  Это медленно, но… Тогда не нужно… Ладно…  Такого еще не было, в таких масштабах. Думаю — отец не откажется и поможет. Я все продумаю, просчитаю, дам вам знать. Только и я должен знать, почему ты назвал Настю сестрой? Как это случилось?

— Я не думаю, что она была бы против рассказа об этом. Это случайность. Я расскажу, но учти — не лезь к ней. Она не станет нашей платой за твое согласие. Достаточно натерпелась за свою жизнь. Будет война, если что. Все наши поймут.

— Я просто должен знать.

— Ну, если просто…  Не маячь ты, сядь. Гадство, поесть бы чего. Эти сырники утром…  и кофе уже в горле стоит. Попросить Настю сбегать купить чего? — Почти простонал брат.

— Не нужно. Ты рассказывай, а я сбегаю. Магазин в доме. — предложил Святослав.

— Сиди, я позвоню, закажу пиццу. Не против? — остановил его Львович.

— Давай. Раз ты тут лучше ориентируешься, — согласился Ярослав.

— Спроси у Насти — какую она будет?

— Я тебе ясно сказал — не лезь к ней. Какая будет, ту и съест. Она не капризная. А вообще, Слав, проводи ее в банк. Пусть кредит отдаст.

— Я закрыл.

Ярослав хмыкнул:

— Это ты так откупаешься, компенсируешь потерю здоровья, сволочь?

— Не хами. Я признаю свою вину и это ни при чем. Просто мне так немного легче.

Роман позвонил и заказал пиццу, потом сообщил водителю, что задержится. Я тихонько встала, ушла в спальню. Я уже понимала, что они договорятся. И в том, что Ярослав расскажет обо мне, неловким для меня было только озвученное неуважительное отношение мужа ко мне. Все остальное, и правда — просто случайность. Потом, вместе с братом и Святославом, мы обсудим все это подробно, а я попрошу объяснить все, чего не поняла.

Глава 12

В банк нам все же пришлось ехать. Марина, надо же, подала заявление в полицию о моей пропаже. Вот от кого я не ожидала, так это от нее. Теперь нужно было нам с ней вдвоем и с моими документами подъехать и забрать заявление.

Мы втроем зашли на мою бывшую работу, и наше появление вызвало ажиотаж. Посыпались вопросы, начальница даже сделала замечание, чтобы были внимательнее с документами. Я подошла к Маринке поблагодарить за заботу и беспокойство обо мне. Извинилась, что не смогла сообщить о себе, представила своих спутников. Маринка стеснялась и стреляла глазами на ребят. И я увидела, как Святослав хитро и легко подмигнул ей, улыбаясь. Точно так же, как мне тогда. По-видимому, как и многим до нас. Он отвел глаза от хорошенькой Маринки и наткнулся на мой ироничный взгляд. Улыбка медленно сползла с его лица.

Маринка стеснительно протянула руку ему, потом Ярославу, представилась. На душе у меня было тихо и спокойно. Этот человек не для меня и дело не в подмигивании, нет. Просто я как-то сразу сейчас поняла все про них, про их отношение ко мне. Святослав молчал, не говорил ничего, не оправдывался, и я была благодарна ему за это.

Проехали и решили вопрос с заявлением, отметили это вчетвером обедом в кафе, проводили Маринку на работу и опять поднялись в мою квартиру, посетив перед этим супермаркет. В руках у мужчин были пакеты с продуктами — я решила приготовить что-то на ужин. Поскольку выяснилось, что не нужно ожидать неприятностей от Львовича, и он обязуется держаться от меня подальше, не имело смысла бежать куда-то, прятаться и бояться. Быстро приготовила для мужчин спальное место, разложив огромный угловой диван, и предложила отдохнуть, пока я буду готовить. Вскоре ожидаемо в кухню вошел Святослав. Я, улыбаясь, спросила: — Что, голодный опять, аки зверь? Или оправдываться пришел?

Он изучающе посмотрел на меня, потом спросил:

— Что-то изменилось, Настенька? У тебя какое-то другое настроение сейчас — легкое что ли? И мне что, нужно оправдываться?

— Настроение просто класс! Сама не знаю…  А, может, и знаю. Сейчас приготовлю покушать и что-то тебе покажу. У тебя тоже настроение поднимется. И оправдываться не надо. Мне это не интересно, извини.

— Это означает, что и я тебе не интересен?

— Это означает, что тебе не нужно строить планов относительно меня. Мне было совершенно все равно — подмигиваешь ты ей или нет. Ты мне не просто интересен — ты для меня, как один из братьев, почти родной, свой. Маринка замечательная, присмотрись к ней. Святослав, ты же помогаешь нам, тратишь свое время не для того, чтобы произвести на меня впечатление, правда? Мне кажется, что ты слишком серьезный, взрослый и умный, чтобы только поэтому. Оказалось что мы в центре важных и даже судьбоносных событий. И то что больше не нужно бояться, а можно уже просто поверить во все это и даже принять посильное участие, ты же сам говорил об этом…  Какая-то дрожь предвкушения, что ли? Ожидание приключений, событий — я почувствовала, я согласна участвовать в этом. Но не так, как раньше — с опасением. Ты понимаешь меня?

— И что же так повлияло на твой настрой?

— Ладно, пошли, мясо пусть тушится. Ярослав, иди сюда, братик. Ухохочешься сейчас.

Мы втроем прошли в спальню. Я, как фокусник, подошла к кровати и толкнула ее рукой, глядя на их реакцию. Святослав хмыкнул: — Да ладно. Это то, что я думаю?

— Ага. Я вам не успела рассказать. Дело в том, что в моей квартире, когда со мной случилась эта неприятность…

Брови Святослава иронично приподнялись.

— Да-да, Слав, я сама теперь удивляюсь, почему тогда так драматично все восприняла. Глупо все получилось. Я же не мямля какая-то, даже в самые тяжелые моменты моей жизни я держала себя в руках. Училась, работала, даже тащила на себе здорового мужика и вполне справлялась, между прочим. А тут…  А когда увидела вот это, — опять толкнула кровать, — то поняла, что вела себя, как дура припадочная. Нужно было дать ему по голове вазоном вместо того, чтобы почти умирать от страха… Это же он все здесь устроил, пока я пропадала. Я еще раньше, когда планировала взять кредит, расписала все траты буквально до копейки. Присмотрела мебель, составила список: где, какая, сколько стоит. Оставила где-то здесь, а он нашел и вот…  — я обвела вокруг себя руками, — это он так грехи замаливает.

— Ты поэтому так радуешься? Это связано с ним? — нахмурился Ярослав.

— Да нет же. Я просто никак не дойду до сути. Я, когда увидела этот матрас…  у меня как глаза открылись. Он же больной, ребята, просто придурок озабоченный. Нормальный человек будет тащить в квартиру вот это? А я воспринимала его серьезно, боялась, до такой степени боялась, что чуть не выпрыгнула тогда из окна, представляете? Вот же дурочка, да? Мне так стыдно, вы себе не представляете. Он же просто клоун, паяц, а я тут…  и вам столько мороки и страхов. В общем, моей вины в том, что случилось тогда ничуть не меньше, чем его. Нужно было реагировать адекватно ситуации, а я паниковала, тряслась. Прости, Ярослав, глупая у тебя сестра, да? Ты что молчишь? Попробуй, как тут можно спать вообще? Вода же холодная. Они что, странные все, кто это сделал, или это я чего-то не понимаю?

Святослав прошел мимо меня, пошарил рукой за изголовьем кровати, улыбнулся и сказал: — Иди сюда.

Я заглянула и увидела там какую-то коробочку.

— Эта штука контролирует температуру воды в матрасе. Сейчас просто выключено, но если выставить нужную температуру, то это вполне себе нормальное спальное место, правда, э-э-э, несколько…

— Вот именно. А я о чем? Больная фантазия. Ну, включай тогда, что ли? Все равно спать мне больше негде, а вы вдвоем здесь не поместитесь.

Ярослав все это время молча смотрел на меня. Потом вопросительно — на друга. Тот пожал плечами.

— Какая разница, Ярослав? Ожила, и это уже хорошо… Немного странная реакция на нормальный предмет мебели — как-то не так сработал ассоциативный ряд. Я не думаю, что Роговцев сейчас представляет для нее опасность. Он не посмеет больше сделать что-то подобное. Но, Настенька, не стоит недооценивать его, как противника. Да, я и сейчас воспринимаю его так. Ты не поняла — его нужно бояться. Я разумно боюсь его, чтобы ты знала. Если бы он захотел, то одной левой нас обоих тут за…

— Зачем ты ее пугаешь? — вскинулся брат.

— Да я не пугаю, а предупреждаю. Она должна быть в курсе, что он собой представляет. Должна знать абсолютно все то, что нам известно о витмаках.

— Слав, не нужно. Ей не обязательно знать про все это.

Я снисходительно улыбнулась, попрыгав на крае кровати.

— Я уже в курсе, если вы еще не поняли. Я элементарно подслушала ваш разговор на кухне. Ничего страшного я не услышала. Пусть пашет, если нужно золото.

— Ты просто не понимаешь. Может, это и к лучшему. Бояться его прямо сейчас не стоит. Слишком он заинтересован в сотрудничестве с нами. Он же для виду препирался, а сообразил сразу — не строить обогатительный комбинат, город, дороги, не… много чего, а просто тупо вывозить золото, даже если редко и небольшими партиями. А добывать его…  Настя, ты не представляешь, что там за сила. А мы сможем защитить тебя только в своем лесу, так что перестань относиться к нему с пренебрежением. Это очень сильный…  маг, если хочешь. Он очень опасен и я надеюсь, что уже не для тебя.

— Меня беспокоит другое, Слав. Настя, ты приняла его подарок и даже радуешься ему. Ладно — не ему, но у тебя прекрасное настроение после встречи с ним…

— Ярослав, я просто не хотела говорить с ним обо всем этом, общаться. Я не забыла, что он тогда говорил про инкубатор. Пусть будет компенсация, ладно. Все равно я продам все это вместе с квартирой. Я не собираюсь этим пользоваться. И он для меня просто…  просто уже пройденная полоса в жизни. Мне сейчас не нужен никто, роковые красавцы со странными мебельными пристрастиями — тем более. О! Нагревается. Ладно, пошла я дальше ужин готовить.

А потом позвонил Львович и предупредил, что вечером заедет поговорить о деле. И брат спросил меня, буду ли я присутствовать при разговоре?

— Нет, я уж лучше, как раньше. Посижу тихонько, послушаю. Накрою на стол вам и уйду.

Он пришел к восьми вечера, поздоровался с ребятами и согласился поговорить обо всем за ужином. Попросил разрешения вымыть руки. А помыв их, проскользнул на кухню, где я накрывала на стол.

— Добрый вечер, Настя, — сказал тихонько, чтобы брат не услышал его.

— Добрый вечер, Роман Львович, — спокойно ответила я, продолжая двигаться по кухне. Он недоверчиво посмотрел на меня и спросил как-то осторожно:

— Настенька, все так, как ты хотела? Я старался, только ковер купили уже и поэтому я взял на себя смелость…

— На сколько вы наказали себя, Роман Львович? — ухмыльнулась я, вспомнив и кредит тоже, но не став о нем спрашивать. Он, очевидно увидев эту улыбку, сделал шаг в мою сторону. Одетый не в костюм, а в джинсы и свитер домашней вязки, без обуви, только в носках, он смотрелся непривычно. А с этим щенячьим ожиданием в глазах — даже немного нелепо.

— На сколько я наказал себя, Настенька, не измеряется деньгами…

Голос был тихим и серьезным. Легкое, безоблачное настроение уходило. Я смотрела в его лицо и начинала опасаться. Оно, кроме этого ожидания в глазах, опять выражало непонятную решимость, и я скорее позвала ребят ужинать, поспешив выйти из кухни.

В своей спальне вызвала в памяти все его слова, вспомнила интонацию, с которой он тогда пытался ударить меня ими побольнее…  Нет уж, Роман Львович, очевидно, вам все же очень нужен инкубатор. Во внезапно вспыхнувшую любовь я не верю потому, что реально оцениваю свои шансы заинтересовать такого избалованного мужика. Потому что таких женщин, как я, в России большая половина. Просто приодеть, привести в порядок и готовая красавица. Было бы глупостью думать, что человек внезапно может так измениться, как он. Ребята правы — он все еще опасен и не стоило сегодня обмениваться с ним даже этими несколькими словами. Держаться на расстоянии от него, всеми силами избегать общения — вот как следует вести себя. Ему, как впрочем и Святославу, тому может и непроизвольно, но упорно видится во мне выгода от брака с той, кем я сейчас стала. Именно это делает меня привлекательной для них и не стоит забывать об этом ни на минуту.

Любой из этих наследников странных мистических существ, неважно — каких, всегда будет воспринимать меня именно так. И если я хочу когда-нибудь действительно поверить и обоснованно, что во мне любят именно меня, нужно искать себе обычного парня. Нормального, не из этих. Но я и этого не буду пока делать, сейчас не до того. Но вот то, к чему сейчас пришла в своих размышлениях, я запомню. И буду следовать своему решению неукоснительно, если хочу быть счастливой хоть когда-нибудь.

Мне уже не хотелось слушать о чем идет речь на кухне. Дверь туда была закрыта и я спокойно прошла, помылась в ванной, почистила зубы, влезла в ночную рубашку и халат и ушла спать. Мне было любопытно протестировать этот результат пьяного бреда дизайнера-изобретателя.

Разговор у мужчин шел спокойный, не на повышенных тонах, так что мне об этом волноваться не стоило. Кровать была теплой. Интересно, а током меня не стукнет, если что? Угнездилась, покачиваясь и тихонько повизгивая, согрелась мгновенно и уснула, продолжая улыбаться.

Глава 13

На следующее утро, проснувшись и выслушав сообщение о том, что сегодня мы все выезжаем домой, а в дороге мне расскажут подробно о состоявшемся разговоре, я несколько подкорректировала их планы:

— Я просто хотела сказать, что отсюда сразу полечу в Хабаровск, Ярослав. Я не поеду в лес, на море тоже. Буду возвращаться в привычную жизнь, пока еще есть надежда на хорошую работу. Квартиру нужно продавать, но это задержит надолго…

— Не нужно продавать. Я часто тут околачивался, а теперь вообще придется со всем этим решать, оформлять. В гостинице погано, у людей — суетно. Алеша там купит тебе квартиру — у него наша касса. Мебель и что там еще — посуда? Не экономь, бери все самое лучшее. Теперь тем более денег можно не считать.

А что я матери скажу? Может, ты сама? И она с тобой потом в гости к внукам может захотеть съездить. У Алеши не была давно.

— Нет, я с вами не поеду. Тем более, что и Львович собрался.

— Они на другой машине пойдут.

— Да какая разница? Я вчера поняла, что он не выбросил это из головы — приобрести в моем лице инкубатор. Больно выражение лица было решительное. Попробует не мытьем, так катаньем. Не хочу я всей этой возни. Святослав, не говори ничего, я уже по твоему лицу все поняла. Тебе я тоже все сказала. Я для всех ваших всегда буду ценна только тем, что мне подарил Лука. Я просто хочу, чтобы мое собственное очарование, если оно, конечно, имеется, привлекло ко мне мужчину. А не частичка крови лешего. И Леше скажите, чтобы не сватал мне никого — я всегда буду настороже, никогда не смогу поверить. Буду видеть в малейшем, даже машинальном действии подтверждение своим подозрениям.

— Настя, это только из-за того, что я тогда Марине подмигнул? — Святослав решительно поднимался из-за стола.

— Ты меня слышал вообще? Я чувствую себя ущербной, как вы не понимаете? Если убрать то, что мне дали, я стану ничем для вас, даже не родней.

— Ты родня и от этого отказываться не смей! Ты ничего не понимаешь в этом, и не стремишься, как видно. Батя сам никогда бы не смог провернуть такое. Если бы все было так просто, то вас сотни бегали бы. Это Лес, Настя. Лес сделал тебя лесавкой. Для чего-то сделал, а не просто так. Никто тебя замуж не выпихивает, иди когда хочешь и за кого хочешь. Но отказываться от рода — это, Настя…  — огромная фигура брата нависла надо мной.

Я обняла его, уткнувшись лицом куда-то в район солнечного сплетения.

— Какой же ты громадный, Ярослав. Не злись. Разве я могу отказаться от вас, когда больше никого на всем белом свете? После того, как вы со мной столько возились? Ты думаешь — я совсем свинья неблагодарная и смогу обидеть Мышку? Может, я уже и не смогу там одна, без вас. Я же не знаю. Но сейчас ехать с вами не хочу.

— Так останься пока, здесь останься.

— Ага, Львович тоже здесь обретается. Нужно уезжать, братик, согласись, что я права.

— Езжай. Но ты не права.

Я облегченно вздохнула. Прошла к двери и дальше меня потащил, схватив за руку, Святослав.

— Нет, ты меня выслушаешь. Ярослав, не лезь. Не дергайся, Настя, сидеть!

— Я тебе не собака!

— Ты хуже — ты закомплексована до изумления. И не вини в этом Луку. Если, например, женщина сделала новую прическу или похудела, похорошев при этом, она что — перестала быть собой? Ты что, урод, что не сможешь никому понравиться?

— Но ты прошел бы мимо.

— Вот знал же, что с вами нельзя так. Нужно врать, хвалить, подлизываться. Тогда поверите. Я просто объяснил, почему не знакомлюсь на улице.

— Ты знакомишься в клубах.

— Настя, не разочаровывай меня. Я говорил о несерьезных отношениях. Тебе было плохо тогда, когда я обнял тебя? Когда целовал? Ты не оттолкнула меня.

— Хорошо было. Для меня, как для бездомной собаки, любая ласка в радость и удовольствие.

— И мне хорошо с тобой. И я просто не знал тебя другую. Так что я теперь, из-за этого — какой-то бракованный, не годный? Марине подмигнул…  Ты это серьезно?

— А ты?! Для меня сейчас все во сто крат болезненнее воспринимается, все через сомнения и неуверенность. И это не ревность! Я просто сделала выводы. И мне стало спокойно и легко.

— Ты решила, что сама ничего не стоишь потому, что тебя не оценил твой муж? Потому, что Роговцев наговорил тебе гадостей?

— Ага, а еще ты! При мне заигрывал с другой. Этого не достаточно? Я никогда не посмотрю, как на объект моего интереса, на того, кто знает о моих преимуществах для вас. Дальнейший наш разговор теряет всякий смысл, я просто не хочу тебя больше слушать.

Я прошла в гостиную и спросила у Ярослава: — Вы когда выезжаете? Нужно собрать еды в дорогу? И мне нужны деньги на билет и хотя бы немного — до зарплаты.

Он все слышал, конечно же. Поднял голову, покачал ею, усмехнулся. Откинулся на спинку дивана.

— Само собой. Там встретит Лешка, отдаст тебе карточку. А лучше остановись пока у него.

— Лучше я в гости ходить буду. Я хочу сама. Мне пока нужно самой.

— Ну самой, так самой.

Они уехали через час. Львович вышел из своей машины и ждал их возле нее. Они поговорили и разошлись. А он еще постоял, глядя на мои окна. Потом сел в машину и все уехали. Правильно я делаю, что уезжаю отсюда.

Этот день ушел на то, чтобы купить билеты на самолет, устроить автополив для растений в квартире. Второй день я занималась увольнением с работы, забрала все документы оттуда и обновила краску на волосах, попросив опять сделать бронзовый оттенок. Убрала квартиру, собрала вещи. Вышла из дома, вызвав такси к подъезду.

Вместо такси подъехал черный внедорожник, и мужчина в короткой дубленке скомандовал мне:

— Садитесь в машину. Не препирайтесь — ваш брат Ярослав в курсе. Слушайте запись.

Я стояла, слушая, как из телефона говорил брат: — Настя, это вынужденная мера, если они подошли. Это охрана. Не бойся их. Значит, тебе грозит опасность, ты знаешь, чем мы занялись.

Пока я слушала и садилась в машину, мои сумки уже погрузили и мы тронулись с места.

— Это же машина Роговцева?

— Это служба безопасности банка.

— Не одно и то же?

— Охрана Романа Львовича уехала с ним.

— А мы куда сейчас? Мне нужно в аэропорт.

— Вылеты отменили несколько минут назад — идет буран. Это на день, а то и два.

— Я бы посидела дома, сказали бы просто. И большой буран обычно дней на пять.

— Это небезопасно. Подождете в тихом месте. В Хабаровск Алексею сообщили об отмене рейса. Когда установится погода, посадим вас на самолет и сообщим ему о вылете, — наконец, более-менее подробно объяснил мне мужчина.

Мы выехали за город, проехали мимо престижного поселка, выехали за него и, наконец, подъехали к двухэтажному дому, рубленному из лиственницы, стоящему в лесу. Охранник открыл мне дверцу, подал руку:

— Прошу вас, Анастасия Викторовна.

Подала руку, поблагодарила. Огляделась вокруг — от дома в лес шла натоптанная лыжня.

— Извините, как мне к вам обращаться? Вы здесь будете жить? И еще — я могу позвонить в аэропорт, чтобы мне подтвердили перенос вылета?

— Меня зовут Андрей. Жить я буду в гостевом доме, а со мной еще двое. В большом доме будете жить только вы. Прислуга тоже живет в гостевом доме.

— Я не смогу одна, — растерялась я, — вы что — шутите? Вы гляньте на размеры дома. И совсем одна? А вы там веселой компанией? Не пойдет.

— Нам не положено жить в доме, но и днем, и ночью кто-то обязательно будет находиться внизу, в большом холле. Домашний телефон и телефонный справочник там же. Можете звонить и спрашивать.

Мы вошли внутрь. Красивый дом, светлый, вкусно пахнущий деревом. Увидев телефон, я полистала «Справочник горожанина», дозвонилась и получила подтверждение о переносе вылета по метеоусловиям. Нашла глазами Андрея и спросила быстро: — А наши? Они знают о буране?

— Они уже на месте, так что просто задержатся. Им ничего не угрожает.

Раздевшись в прихожей, я пошла за одним из парней на второй, жилой этаж в отведенную мне комнату. Небольшая, с широким окном, кроватью-полуторкой, шкафом и письменным столом с легким креслом, она мне понравилась. Я сразу обратила внимание на такой же шелковый ковер во весь почти пол, как в моей квартире. Поэтому сразу прошла и проверила кровать — матрас был тоже водяным.

— Скажите, а для чего такие матрасы покупают? Что в них хорошего?

Парень удивленно посмотрел на меня. Поставил мои сумки, потрогал кровать и ответил, повернувшись ко мне:

— Она всегда теплая. Зимой это удобно. Лег и согрелся моментально. Только если электричество отключат, то спать на ней невозможно. Тогда что-нибудь придумаем.

— А простая бабушкина перина уже не котируется?

— Позапрошлый век. Пыль, сопрофиты.

Я поблагодарила, стала выкладывать свои вещи в шкаф. Мне обещали показать дом и все развлечения в нем, которые могут помочь скоротать время ожидания. Переодевшись в спортивный костюм и балетки, спустилась вниз. У меня еще был вопрос. Нужно было знать, в чем состоит опасность для меня.

А еще я уточнила, что начальника охраны зовут Андрей Олегович, а все ребята зовут его Ольгович. Говорят-то Олегович, но скороговоркой получается Ольгович, так и привыкли уже все и он в том числе. Мне разрешили обращаться так же.

Про опасность они ожидаемо не рассказали, отделавшись общими словами и успокаивая. Но я и сама понимала, что являюсь сейчас слабым звеном для моей семьи. Все остальные под отработанным уже присмотром, только я буду в свободном выгуле. И если кто-нибудь станет их шантажировать мною, то они вынуждены будут прислушаться. И я уже не на эмоциях, а спокойно все обдумала. И поняла, что только добавлю всем проблем своим внезапным отъездом. Сейчас им нужно сосредоточиться на деле, а не заморачиваться с моей охраной и безопасностью. Вот и сейчас целых три мужика сидят здесь только из-за меня.

— Олегович, а нельзя сдать мой билет? Я лучше домой, к мамане. Как буран стихнет, свяжитесь с Ярославом, скажите, что я потом как-нибудь поеду к ним. А то меня постоянно охранять придется. Оно Леше надо? У него работа и семья, своих забот по горло.

— Будь вы мужиком, Анастасия Викторовна, я сказал бы, что слышу слова не мальчика, но мужа. Разумно. Организуем, сдадим. В чем вопрос?

Потом, пока нам накрывали на стол (а я попросилась кушать вместе со всеми), он организовал мне экскурсию по дому.

На первом этаже, в правой от входа стороне дома находился банный комплекс. Огромная парная, человек на десять, комната отдыха с кожаными диванами, холодильником, столом и музыкальным центром. Там же маленький бассейн, пустой сейчас, еще что-то. Понятно — здесь гуляют мужской компанией, развлекаются и отрываются по полной.

— Анастасия Викторовна…

— Давайте просто по имени?

— Настя, если хотите, то бассейн наполнят, баньку истопят.

— А вы потом тоже будете?

— Нет, это хозяйский уголок.

— Тогда и я не буду. Готовить все это для одного человека непрактично. И заразу какую-нибудь подхватить боюсь. Неизвестно еще, кого сюда водили.

Почему-то неприятно было думать об этом, но ведь водили же… точно водили.

— В этот дом не привозили случайных женщин, если вы об этом. Хозяева очень разборчивы в связях. Вы напрасно отказываетесь. Ну, вот посидите запертой в доме пару дней, тогда иначе…

— Нет, я не передумаю. Бывает, что хватает и неслучайной. Я брезглива.

В доме, в той же половине, был еще тренажерный зал. С другой стороны от входа — кухня, гостиная, библиотека с кинотеатром. На втором этаже, в комнатах хозяина, в кабинете имелся компьютер. Кроме моей спальни, гостевых было еще три штуки. Большой дом, очень большой.

Поваром была нестарая еще женщина — Марковна, а ее муж помогал ей по хозяйству — топил дом, носил тяжести, помогал с уборкой. Кормили просто и сытно, ничего особенного и ресторанного. А может, это потому, что сейчас здесь не было хозяев. После обеда я осмотрела библиотеку. Судя по столу с легкими креслами вокруг, она являлась еще и чем-то вроде конференц-зала для переговоров. Но вот под окном стоял необыкновенно удобный диван с мягкими подушками и пледом. Там я и устроилась, взяв книгу. Читать долго не получилось. Скорее всего, стремительно падало атмосферное давление — начинался буран. На дворе подвывало, начали проскакивать снежные заряды, дробно стуча по окнам. Стемнело, в доме тоже стихло. Очевидно, ребята ушли в свой домик. Я лениво уронила книгу на палас и уснула, угревшись под мягким пушистым пледом.

Снилась сказка: таежная река с темной водой и выступающими из нее валунами несется между темных стен из деревьев. Вечер… я сижу на большом плоском камне посреди реки и мои волосы, переливаясь чистым золотом, спускаются по спине, потом по камню и плывут далеко по воде. Три сажени — подсказал мне мозг. А вокруг меня по поверхности воды кругами ходят искры, вспыхивая, мерцая, сужая круги, приближаясь. Я оглядываюсь и вижу большого змея с человеческим туловищем и головой Львовича. Он наклоняется и шепчет мне, как тогда, мучительно и просяще: «На-астя…»

— Настя, проснитесь. Пора ужинать, — будил меня Олегович.

— Ух ты, ну мне и сон приснился, — вскочила я с дивана, — хорошо, что разбудили.

— На новом месте приснись жених невесте. Так же говорят?

— Не дай Бог! С чем боролись? А я не хочу пока кушать. А что там? Что-то вкусное?

Я посидела со всеми, не отказалась от блинчиков с творогом и сметаной, выпила какао. Потом мы все разошлись. Телевизор было не посмотреть. потому что принимающую тарелку залепило снегом. Очищать ее сейчас не имело смысла, как и дорожки у дома. Буран бушевал вовсю. Я радовалась, что не поехала с братом. Сейчас все они тоже сидят в маленьком доме лешего. Маленьком для больших мужчин, которым нечем заняться. Мне пришлось бы постоянно пересекаться со Львовичем. И хотя сейчас я немного переосмыслила и его, и свое поведение, антипатия и недоверие к нему никуда не делись. А еще Святослав…

Поискав на полках библиотеки, нашла «Хозяйку Медной горы» и поднялась в свою комнату. Сходила в душ, переоделась в ночную рубашку и забралась с книгой под одеяло, включив торшер. За окном ревел буран, занося все снегом, ломая тонкие сухие ветки на деревьях, сбивая шишки. Все живое забилось сейчас под снег, глубже, ближе к земле. В доме было замечательно тепло и уютно, приятно пахло лиственницей. Я наслаждалась интересной книгой и покоем, который мне обещали эти несколько дней.

А ночью очнулась от пронизывающего холода, стоя под режущими ударами снега в одной мокрой ночной рубашке. За спиной темнел дом, не светилось ни одно окно с этой его стороны. Трясясь и сжимаясь от холода, оглянулась вокруг, заметив, что стою у сетчатого забора и опять сознание помутилось, в голове зазвучали чужие слова приказа…

Потом осознание себя и происходящего в полной мере вернулось в какой-то машине. Кто-то растирал мне руки и кутал во что-то теплое. Открыла глаза — рыжий Тугорин сладко улыбнулся и сказал: — Извини, нельзя было иначе. Днем бы не получилось. Сейчас в баньку, согрею, детка, не бойся.

Пришло понимание того, что произошло, а с ним накатила и паника. Я дернулась и заорала, ругаясь, понимая, что вот сейчас я попала. Вот сейчас я влетела по полной. И он точно не станет уговаривать меня и давать мне время, чего-то ждать. И это точно будет конец всему, точно… Я раздирала ногтями на непослушных замерзших пальцах кисти его рук, отталкивала, пытаясь оторвать от себя, в глазах темнело от бешенства. И спасительное: «Мышка, Мышка моя, помоги…» — звенело в голове, затихая.

Глава 14

— Да что же это такое? — обнимала меня, прижимая к себе, моя Мышка, — ты же мокрая вся до ниточки, заледенела вся. Яроня, сынок!! Боже ж мой, Боже! Что же оно делается, да когда же это кончится, когда тебя в покое оставят уже, бедная ты моя?

— Маманя, не причитай. Прикрой ее, ты что? Настя, что такое, что случилось? Выйдите все, тут и так не повернуться. Разберемся. Маманя, хватит тискать ее, сними мокрое, ее согреть надо.

— Дай ей успокоиться, сынок. Она вцепилась от страха, видно. Настенька, тут я, тут. Не плачь уже, все хорошо будет. Заболеешь ведь, переодеться нужно.

Мои рыдания стихали, мокрая рубашка холодила тело, с волос, забитых снегом, тоже стекало на лицо и шею. Руки и ноги почти не чувствовались, особенно ноги.

Мышка выгнала всех вон и помогла мне переодеться. В доме зажгли свечи, слышались мужские голоса. Ярослав подал что-то, и маманя стала растирать мои руки, ноги до самой попы. Ступни сильно закололо, заболело так, что я заскулила.

— Терпи, нужно кровь разогнать. Это испытанное средство. Сейчас горячего выпьешь, а может — настоечки на березовых почках, а, Настенька?

— Нет, я не пью, не могу.

После того взрыва, когда разбирались в его причине, прозвучала версия, да так и утвердилась, как основная — бытовое пьянство. Я объясняла, что мои родители не алкоголики и, когда я уходила, мы выпили всего пару бутылок шампанского на всю семью. Но версия была удобной и меня не слышали. Несмотря на очевидную глупость того вывода, что они сделали, я не могла потом даже подумать о том, чтобы выпить спиртное. Первый раз за все годы фужер того же шампанского я выпила в гостях у Лидии.

— Тогда чаю. В термосе у ребят есть. Давайте… сюда. Садись. Ты как, ноги чувствуешь, а руки?

Мышка привычно хлопотала вокруг меня, давая пить горячее, кутая в сухое согретое одеяло, просушив полотенцем волосы. Я успокоилась, тело, растертое и пахнущее чем-то приятным и травяным, горело. Потянуло в сон.

— Маманя, все равно же не уснем. Может, пусть расскажет, что там случилось? Может, с кем-то еще беда? — спросил, заглянув в нашу комнату, Ярослав.

— Не… нет. Тугорин это. Только я, — прошептала я, засыпая.

— Я здесь, с ней посплю, поместимся. Ты мне фонарик положи сюда. Мало ли…  — Мышка укладывалась рядом, привалившись теплой спиной к моей спине. Голоса еще бубнили в горнице, Мышка вздыхала, а я пригрелась и понимала сквозь сон, что не нужно мне никуда от них бежать. И сама я так и останусь «сама». И только им я почему-то очень нужна, а больше никому на всем большом белом свете.

На следующий день, как и всегда здесь, я спала, сколько хотела. Раскинулась на кровати, когда встала Мышка и продолжала дрыхнуть. Потом проснулась и просто лежала, нежась в теплой постели. В руках и ногах ощущалась приятная ломота. Кто-то несколько раз заглядывал ко мне, но я не открывала глаз. Когда приспичило-таки вставать, увидела на спинке кровати Мышкино платье. Моих вещей в доме не осталось, ну и ладно — красоваться тут не перед кем. В моей ситуации чем страшнее, тем лучше. Маманя сама заглянула ко мне, рассмеялась.

— Ну ничего, я тебе поясок сейчас дам, оно и не будет мешать. Пошли, сходим к Коровке. Да пора уже обедать.

В доме никого не было. Я оглянулась удивленно. Мышка объяснила:

— Стихло немного, мороз сильно спал пока пуржило. Так что Ярослав повез их к месту, да от тебя подальше. Чтобы ты привыкла. А они весь день там пробудут — не близко это.

— А это не опасно? Вдруг снова задует?

— А оно всегда так — стихнет немного, а потом снова. С утра завтра и задует, или сегодня в ночь. А они к вечеру уже дома будут. Связались они с городом, сказали, что ты в надежном месте и шкуру снять Роман пообещал с какого-то Ольговича. Ты помнишь, как уходила?

— Как в тумане все. По простыням из окна. Спрыгнула в снег. Потом по снегу до дальнего забора, что ближе к лесу. Перелезла как-то, потом вдоль забора — в сторону дороги за поворот. А там машина. А в машине тот рыжий Тугорин. Если бы ты видела, Мышка, — почему-то обратилась я на «ты» первый раз, как к маме, — какой парень красивый. Почему они, красивые, все такие козлы?

— Их таких и некрасивых хватает — козлов. Просто тебе такие попадаются.

— А Святослав тоже здесь?

— Нет, он до развилки доехал, высадил Ярослава и к себе подался, чтобы до бурана, чтобы не застрять здесь надолго.

— Ну, хоть этого нет.

— А мне показалось тогда, что у вас что-то намечается. Показалось?

— Мне тоже показалось. А он при мне другой стал подмигивать, представляешь?

— Нет, — задумчиво сказала Мышка, — я всех мужиков по Луке меряю. Как бы он сделал, или как никогда не смог сделать. Он бы точно так не сделал. Необыкновенно чистый душой человек был. Я его не просто любила, а и уважала безмерно. Простоватый он был и незатейливый по нынешним меркам. Все мысли — на лице. Врать совершенно не умел. Врут люди слабые, а он был сильным, и ему это не нужно было — прятаться за обманом. Всегда отвечал за себя, никогда не делал подлости людям, хотя возможностей было много. И не мстил никогда за подлость, просто забывал этого человека. Он никогда не обижал меня, хотя и не баловал особо. Но любил, сильно любил — я знаю, всегда знала. А он и не говорил, что любит. Стеснялся говорить красивые слова. Говорил только — Мышка моя любая. Вот и все признания.

— Таких нет больше?

— Так и таких, как я, тоже нет. Он же для меня был. А тебе своего искать нужно. Святослав очень умный парень, надежный, веселый. Если пообещает — сделает непременно. Просто еще не полюбил тебя, а может и не полюбит никогда. Иначе не стал бы, в голову не пришло бы…  Ты не переживай, какие твои годы, как говорят. Встретишь еще.

Раз уж у нас дошло до такого откровенного разговора, то я спросила заодно и о том, почему она считает меня дочкой? Во мне же только кровь Луки.

— И-и-и, дочечка, да что же ты такое говоришь? Мы же с ним одно были… одно целое, единое. Ты же, получается, его подарок мне, прощальный подарок с благословения Леса. Хоть и не думал он тогда о том. А как же я его кровь не приму? Ох, и мысли у тебя…

Мы стояли на улице возле дома, подставив лица редким снежинкам. Потеплело градусов до десяти мороза. Можно было и погулять. Я потопталась, решая, насколько мой следующий вопрос тоже будет нетактичным, замялась.

— Если это, конечно, не будет как-то…  в общем, ты вспомнила Бога тогда, ночью. В интернете леших называют нечистью, это как створится с действительностью?

— Мы все крещеные, я в церковь хожу, когда выхожу из леса. Да вот крест на шее, гляди, — показала маленький серебряный крестик, поцеловала его, перекрестившись, — и сыновья все крещеные, у Ярослава тоже крест есть. Священник знал Луку, причащал, правда, редко. Так получалось. Способности лесовиков не несут в себе ничего дьявольского, противного природе.

— А змеелюди эти? Витмаки?

— Про них не знаю, сказать не могу ничего. Церковь осуждает тех, кто имеет способности к чарованию. Но многие монахи, священники имели эти способности и их считали святыми, старцами. Почему не может быть так, что Господь дал эти способности своим детям, живущим в лесу, чтобы защитить жизнь в нем? А что не признаны церковью — так о них и не знает никто почти, кто же оценит и сравнит с признанными старцами? Это я так думаю, а что там на самом деле — кто ж знает? Настя, а не пора готовить ужин? Мужики голодные вернутся. Мороз сильно силы тянет, придут — разомлеют, спать завалятся. Нужно, чтобы готово все было — покормить, да пусть отдыхают. Завтра опять задует, так может, баньку истопим? А?

Мы ушли в дом и до вечера провозились с едой. Кроме брата и Львовича, приехало еще трое мужчин. Так что готовиться нужно было серьезно. Во дворе стоял ГТТ, больше и мощнее, чем ГТС, это все в Сибири знают. Более проходимая машина, более мощная. Прокладывая дорогу, может и небольшие деревья перед собой валить. Сейчас все уехали на вездеходе брата, оборудованном, как у Святослава, теплым кунгом с печкой. Так что мы не переживали за них, хотя начинал усиливаться ветер.

Уже по темноте услышали рычание мотора, потом голоса. Мужчины завалились в дом все сразу, выхолодив сени, занеся холод в дом. Я влила в рукомойник теплую воду, подставила таз побольше, чтобы помыли руки, умылись. Повесила полотенце. Когда вошли, поздоровалась, показала на рукомойник, улыбнулась:

— Давайте, мойте руки, умывайтесь. Все на столе. Ужинать пора.

Мужики тоже говорили, улыбались, разуваясь и раздеваясь у входа. Подходили по очереди мыть руки. Я в теплых шерстяных носках протопала к столу, стала резать хлеб. Я, конечно, видела Львовича и он видел меня, и смотрел молча, не отводя глаз. Я не боялась его, почему-то уже не боялась. Ярослав поглядывал на него предупреждающе. Очевидно, опять напомнил, чтобы забыл обо мне. Но он не собирался делать вид, что не замечает, и когда уже закончили ужинать, спросил:

— Настенька, Тугорин сказал что-то тебе, как-то объяснил свои действия?

— Сказал, что днем выкрасть меня не получилось бы и что сейчас обогреет меня в баньке.

Роговцев скрипнул зубами:

— Значит — все-таки так… Настя, это внушение. Я должен был предусмотреть такую возможность. Но, кроме нас с ним, больше не было никого из наших, а на него я не думал. Все-таки делаем одно дело и вдруг такое… Мне бы сейчас поговорить с ним, выяснить зачем все это, как посмел? Может, совсем уж плохого он и не думал, но это…

— Конечно, не думал. Просто прогнал меня голышом и босиком по двадцатиградусному морозу в снежный буран с полкилометра…  Заставил спускаться из окна на тряпках и прыгать в сугроб. Что же здесь плохого? Нормальные методы, которыми пользуетесь и вы. Правда, вы предпочитаете уничтожать не физически, а морально. Ну, тут уж кто в чем силен.

Я встала и стала убирать со стола. Старалась не допустить слез. Не хватало еще показать слабость сейчас. Хватит, наплакалась уже.

— Настенька, я разберусь с ним, я обещаю, что он никогда больше не посмеет…

— Да не переживайте вы, Роман Львович, договоритесь, разберетесь. Я уверена, что дело не пострадает из-за этого мелкого инцидента. Отдыхайте, ребята, дайте убрать со стола.

Молчали и Мышка, и Ярослав. Я справилась сама. Удержала слезы, не кричала, нашла нужные слова и еще — мне было плохо, что опять мы сделали шаг назад от нормальных, просто человеческих отношений. Раз уж у них с братом общие дела, то хотелось бы хотя бы того самого мирного сосуществования. А его не получалось.

Я опять спала с маманей. Мою маленькую комнатку отдали Роговцеву, как начальнику. Двое ребят спали на печи, один — на лежанке, а Ярослав — на широкой лавке, на которую положили матрас. В нашей комнате было окошко и ночью было слышно, как опять усиливается буран, колотит снегом в окна, гнет молодые кедры вокруг дома. Завтра точно нужно топить баню, чтобы хоть как-то разнообразить безделье для мужиков. А еще нужно достать те Юрины книги, может кто почитает.

В баню мы с Мышкой пошли первыми. Чтобы не задерживать всех, просто быстро помылись и пустили остальных посидеть подольше. Сами сушили волосы у печки, потом готовили кушать.

Так и проходили дни. Скоро непогода закончилась, и опять ударили сильные морозы. Несмотря на это, мужчины каждый день уезжали на вездеходе брата в лес, на прииск. Я не расспрашивала никогда, что они там делают. Считала, что если решат, что мне нужно это знать — скажут сами. Баню мы с Мышкой теперь топили каждый день, стирали мужское белье, сушили потом там же. Они возвращались всегда уже по темноте, уставшие, замерзшие. Брали чистую одежду и шли помыться и согреться. За столом сидели осоловевшие, сонные, но всегда с аппетитом съедали то, что мы приготовили. Бывало так, что я еще убирала со стола, мыла посуду, а они уже расползались по своим спальным местам, выпив по три кружки травяного чая.

Я часто ловила на себе взгляды Львовича, а, вернее — он смотрел на меня каждую минуту, когда мог это делать. В те дни безделья из-за бурана он был задумчивым, как будто что-то обдумывал и переосмысливал для себя. Потом — просто очень усталым, вымотанным, как и Ярослав, как все они. Наблюдая, как он общается с людьми, как ведет себя, я ловила себя на мысли, что что-то не так. Мне не давало покоя какое-то несоответствие. А потом я почему-то вдруг сразу поняла что это — я видела сейчас перед собой взрослого, умного, серьезного мужчину, а тогда слышала злую речь капризного подростка, пытающегося впервые заявить свои права на женщину и не знающего, как правильно это сделать. Но решительно настроенного сделать ее своей любой ценой. Вплоть до того, что даже запугать, подавить, но не отпустить от себя.

И впервые всерьез подумала — а что, если он, и правда — любит меня? На самом деле. Просто не умел тогда правильно показать это. Или боялся решительного отказа. Не привык к ним, не добивался раньше никого так — сами падали в руки. Пыталась вспомнить тот поцелуй и ничего не выходило — всплывало в памяти остальное.

А потом мне опять приснился сон с его участием. Снова я сижу на камне посреди неширокой реки и коса у меня уже в четыре сажени. А круги из огненных искорок все сужаются, но вокруг нет никого, кто остановит их. Они приближаются все быстрее, и я начинаю искать его, пытаюсь позвать на помощь, но уже горит в воде коса, плавится и стекает золотыми нитями в воду. Речной камень в сужающемся кольце огня. А он стоит на противоположном берегу и просто смотрит задумчиво в воду и не говорит больше так мучительно и нежно: «На-астя…»

Я проснулась от того, что кричала от страха, разбудив, наверное, всех. А в душе образовалась какая-то пустота. От того, что он больше не говорит так, от того, что не спасает во сне…  На следующий день я встретила его обеспокоенный взгляд своим сердитым. Он удивился и спросил:

— Что-то случилось? Я виноват в чем-то?

Я ответила честно:

— Мне уже кошмары снятся с вашим участием, Роман Львович.

Заинтересовался не только он. Ярослав тоже спросил, о чем сон. И я рассказала, коротко, в двух словах, все еще почему-то злая на Львовича за этот сон. Оживился Ярослав, стал расспрашивать. А Львович кивнул головой, будто в ответ на какие-то свои мысли и решительно предложил:

— Если вам это интересно, то я кое-что знаю о девице Золотой Волос. Это не просто сказка. Давайте расскажу вечером, но только вам двоим. Есть вещи, которые я пока не готов озвучить для всех присутствующих.

Конечно же, мы вышли, поужинав и тепло одевшись. На улице было холодно, и поэтому брат предложил пройти в баню, которая, как и дом, почти скрылась под снежным сугробом. На большом морозе снег под ногами скрипел громко и пронзительно. Под этот визг мы прошли по тоннелю, пробитому в нем до самой баньки, еще теплой и уютной. В саму парилку не пошли, сели в предбаннике, открыв дверь и пустив к себе теплый воздух. Ярослав выключил фонарик, экономя батарейки. Было темно, и рассказ звучал еще более невероятно и завораживающе:

— Когда-то мой народ жил на территории Сибири — от Уральского Хребта почти до Тихого океана. Многочисленный и сильный народ. Красивый и талантливый. Особенно красивы были женщины. Вы знаете, что мы неравнодушны к золоту. Я уверен, что были более важные причины, чем жадность и желание просто владеть им. Для чего-то оно было необходимо, но сейчас не об этом. Все наши женщины были золотоволосыми. И сейчас в человеческих волосах есть золото. У золотистых блондинов его всегда больше, а у черноволосых — меньше. Но процентное содержание золота в косах наших женщин было настолько высоко, что можно было говорить о золотых волосах. Что случилось тогда, почему мир перевернулся, как говорят легенды — сейчас не сказать точно. Но была катастрофа планетарного масштаба…

— Секундочку, — перебила я, — но золото очень тяжелое и если волосы были, действительно, золотыми…

— Я понял вопрос. Это легенда, Настенька….

Это мягкое обращение неожиданно согрело меня. После стольких дней его молчания, после какой-то суеты, заполненной пустотой…

— …  и сейчас уже никто не скажет, как это было на самом деле. Но легенды говорят, что это было золото — пышные, чуть волнистые тончайшие золотые волосинки необыкновенной красоты и длинны. Во время этого катаклизма кто-то, как водится, выжил. Но случилось совсем страшное — в семьях моего народа перестали рождаться дочери.

У вас, Ярослав, почти та же история, но хотя бы иногда где-то появляется ребенок, почти легенда, которая позволяет надеяться, что еще не все потеряно. Но для нас уже нет этой надежды…

Наши мужчины вынуждены были брать жен из других народов. Эти браки не были бесплодны, но дочерей никто из наших так и не дождался. Прекрасные девочки с золотыми волосами больше не рождались на Земле.

Я подозреваю, что мы в чем-то очень провинились, чего-то не сделали или наоборот — сделали что-то страшное, за что нам нет прощения…

Я вдруг почувствовала, как в темноте к моей руке прикоснулась и сжала ее его рука, как бы обозначая свою вину, за которую нет прощения. Я не выдернула руку, просто не смогла. Сидела молча, позволив перебирать, гладить, сжимать свои пальцы. Его голос стал немного другим — глухим, прерывистым:

— …  Но есть легенда…  что когда-нибудь, когда истечет срок наказания и кто-то станет на защиту своей земли, делая для этого все возможное, то тогда…  родится в семье девочка. Первая из многих прекрасная девочка с пышными волосами из золота. И тогда изменится что-то в этой земле. Изменится в лучшую сторону. Не только для нас, а для всех народов, населяющих ее. Им тоже дадут возможность искупить свои грехи, но только при условии, что они будут жить дружно, не считаясь, кто есть кто. Что это станет один народ.

Тепло от его руки жаром расходилось по телу. Я слушала его слова, как во сне, стараясь дышать легко и неслышно.

— Вот такая легенда…  Этот страшный сон…  я думаю — не просто так.

— Не слишком ли вы верите в сны, Роман… Львович? — спросила я, отняв руку. И сразу ощутила острую жалость по тому времени, когда еще не убрала ее. Что со мной? Я влюбляюсь? В кого? Я с ума сошла?

— Я сразу тогда понял, когда увидел тебя. Сначала возмутился, сопротивлялся, бунтовал. Слишком внезапно, неожиданно это было для меня, я привык сам планировать свою жизнь. Потом понял, что бороться бесполезно…

Меня будто окатило холодным душем. И я сказала деревянным голосом, поднимаясь:

— Ну почему же? Если объединить усилия, то можно и побороться. В этом случае я на вашей стороне.

Слепо шарила в темноте рукой, отыскивая дверную ручку.

— Ой, ты дура-ак… — протянул Ярослав, включая фонарик.

— Сам знаю… Настенька, подожди… — послышалось уже мне в спину.

Я шла к дому, оставив их в бане. Проскочила в горницу, ушла в спаленку и забралась к Мышке в постель. Она спросила:

— Что рассказал-то?

— Сказку. Давнюю. Вымысел. Вранье все.

Еще два дня я уговаривала себя, что мне нет дела до такого его отношения ко мне. Была рассеянной, отвлекалась постоянно. Движения были какими-то дерганными, как у психа со стажем. Старалась не смотреть на него, отворачивалась. Сама понимала, что веду себя, как обиженный ребенок. И все равно травила себе душу обидой.

Значит, все-таки все дело в детях. Вопреки его воле, только ради цели — золотых девочек. Сопротивлялся, не хотел потому, что не понравилась, не соответствовала его запросам. Увидел и возмутился, бунтовал, потому что — я. А иначе почему он принял меня в штыки тогда? Неприятие было очень сильным. Он же гнал меня тогда от себя. Неужели я так некрасива, так непривлекательна для него по сравнению с теми женщинами, к которым он привык?

Когда мужчины уехали, я зависла возле небольшого зеркала в спальне. Я всегда была симпатичной, а после изменений вообще сильно похорошела. Но моя внешность скорее была экзотичной, необычной — с черными волосами, зелеными глазами. Идеальной красавицей я так и не стала. Вглядывалась в свое отражение и вдруг пришло узнавание — эти цвета и краски тоже описывались у Бажова. Такие малахитовые глаза и черные с прозеленью косы были у Хозяйки Медной горы. Совпадение? Конечно. Но что-то слишком много их стало, этих совпадений. И все в тему. Откуда вся эта уральщина у нас, в Сибири? И вспомнила, как однажды захотела посмотреть в интернете на знаменитую Медную гору — яма… На ее месте осталась просто яма. А из Урала выкачали все, что могли, изувечив и испоганив. Только на Севере еще осталось что-то живое. Но, очевидно, это место уже не могло стать жилищем для былой сказки.

Глава 15

Скоро мы с братом и Мышкой провожали отъезжающих гостей. Они поели последний раз в нашем доме, снесли в ГТТ свои вещи, какие-то приборы. Попрощались и поблагодарили за гостеприимство. Ко мне подошел Львович. Я насторожено вскинула голову, глядя ему в глаза. Он внимательно всмотрелся в мои, прощаясь, и сказал:

— Настенька, я не хотел обидеть, только потом понял, как это прозвучало. Не нужно было говорить все это, ты не так все поняла. И убедить тебя я не смогу — не знаю как. Вот, возьми — это тебе на память.

Мне в руку легло что-то тяжелое, я сжала кулак. Тяжело сглотнула, горло опять пережало от обиды. Отвернулась и ушла в дом. Уже там, пометавшись по комнате и услышав, как удаляется звук работающего мотора, с трудом разжала потную ладонь. В ней лежал небольшой кусок золота в форме нарисованного сердца.

Войдя в дом, Мышка выспрашивала у Ярослава, нисколько не стесняясь меня:

— Что он там наговорил девочке? А ты куда смотрел? Ну, кого спрашиваю?

— Да чего ты, маманя? Все он нормально сказал и понятно. Я вот понял. А она с ходу придумала себе что-то. Я теперь слово побоюсь сказать одной из вас. Все наизнанку вывернете со своей женской логикой.

— Правильно, значит, придумала. Нужно понятно говорить, чтобы нечего придумывать было.

— Да он честно сказал все, как было. Что, выдумывать нужно?

— А, может, промолчать?

— Да лучше бы промолчал. Он и сам так сказал. Выпроводил меня, сам остался сидеть там. Ладно, Настя, я тебя весной с русалками познакомлю, хочешь?

Я недоверчиво посмотрела на него.

— Правда, что ли? Да ладно. Это ты, чтобы отвлечь меня, да? Да мне он по фигу, брось. Правда есть русалки?

— В нашем озере и есть. Во всех больших лесных озерах живут. А особо вредные — и в маленьких. Только в морях и реках не осталось. Загадили там все, задохнутся они там. А у нас чистенько. Они похожи на людей, только склизкие, как лягухи. И волос нету.

— Фу ты, гадость какая! Так это не утопленники?

— Ну, ты даешь. Это сколько же натопить нужно? Народ это, разумный даже. Опыт жизни у них просто другой. И они мысленно общаются.

— Так они и не разговаривают?

— А зачем, если так проще?

Дальше мы разговорились. Я выспрашивала подробности о русалках. Потом мы весь вечер говорили о них. Спорили, вспоминали легенды, сказки. Почему так и кого тогда наши военные видели в Байкале? В подобии маски на лице и огромного роста? Это новое знание было таким захватывающим, что я отвлеклась от своих переживаний полностью.

Только вечером уже отдала ему тот кусок золота.

— Держи, Ярослав, спрячь куда-нибудь. Потеряю еще, а это дорогая штука, судя по всему.

Мы теперь вместе рассмотрели сердце.

— Самородок, надо же, форма какая…  многозначительная…  — пробормотала Мышка.

А ночью опять ожидаемо приснился этот сон. Только в нем ночь была темнее, огонь ярче. И в его сполохах я видела, как Львович, стоящий на берегу, потихоньку погружается в топкий прибрежный грунт, совершенно не обращая на это внимания.

Я забывала сначала эти сны, занявшись чем-то днем, разговаривая, отвлекаясь. Но они повторялись каждую ночь, меняясь только в мелочах. Я слышала когда-то, что настоящий вещий сон всегда повторяется несколько раз и всегда очень яркий, запоминающийся. Похоже, что это был тот самый случай. Только вот Львович погружался в болото все глубже, а я потеряла все плывшие по воде волосы и огонь, раньше не ощущавшийся совсем, сейчас начинал греть все сильнее, норовил обжечь.

Эти сны изматывали. Я рассказала о них Мышке и Ярославу в надежде, что они что-то подскажут. Но они не знали, что сказать об этом. А сны набирали обороты. Я боялась спать, читала допоздна, ложилась только тогда, когда уже глаза сами слипались. Только засну, а он тут, как тут — яркий, страшный.

Из-за этого уже переживали и брат с Мышкой. Но помочь не могли ничем. Только спать она опять ложилась со мной, будила, когда я кричала. В конце концов, недели через две больше сил не стало терпеть это и однажды ночью, умирая от желания уснуть и боясь сделать это, я в полубредовом состоянии выскочила на улицу, пробежала за баню и, глядя на ночной зимний лес, закричала:

— Ты не ту выбрал! Я не хочу и не буду в этом участвовать! Я хочу, чтобы именно меня любили, а не лесавку во мне, ясно? Убери все это, я не хочу, мне это не нужно! Убери, пожалуйста, не мучь меня больше…  — опустилась, рыдая, на снег. Всхлипывала, подвывая тоскливо, пока Ярослав не отволок домой, а Мышка не уложила спать, плачущую горько, уже почти спящую.

Лес услышал меня. Это и в самом деле был живой Лес. Зимний, страшноватый, таинственный, непонятный для меня… Ближе к обеду Мышка молча сидела и смотрела на меня, когда я проснулась. Я не кричала в эту ночь, проспала долго, выспалась и улыбнулась ей. Она всмотрелась в мои глаза и сказала:

— Теперь можешь делать все, что хочешь. Никто тебе не указ. Вставай, глянь в зеркало. Ты такая раньше была?

Я кинулась к зеркалу. На меня оттуда смотрели мои глаза того самого симпатичного неопределенного цвета, а светло-русые волосы стали уже непривычными. Простое милое русское лицо. Никакой сказочной экзотики, никаких ярких красок. Мой чуть курносый нос, несколько веснушек на нем. Чуть вздернутая верхняя губа. Русые брови и ресницы. Вот потолстею еще и это буду точно та самая я до всей этой истории. И еще я поняла…

— Я теперь не родня вам, да? Вообще, получается, совсем чужой человек? А вы столько возились со мной зря, столько мороки…  и денег тоже. Мне…

Мышка обняла меня, вздохнула тяжело.

— Не выдумывай даже, не городи ерунду. Какая ты уже чужая, когда, и правда, столько всего было? Наша ты, кровь никуда не делась, а если бы и делась… Не переживай об этом. Отдыхай теперь от всего этого, забудь. Ты никому ничего не должна, не думай даже.

Ярослав тоже велел не рыпаться. Сказал, что у нас все будет по-старому, даже лучше, чтобы даже не сомневалась.

А я, подумав, попросила сообщить Львовичу, что я больше не лесавка, чтобы он знал об этом. Теперь он не привязан ко мне чувством долга и может планировать свою жизнь сам, как хочет. Его подарок я обещала передать с оказией.

Трудно было сказать, что я чувствовала в связи с этими изменениями. Облегчение, это точно. Слишком вымотали меня эти сны, слишком пугали. Теперь я спала, не видя кошмаров. Лесовики от меня не отказались, и это тоже меня обрадовало. Они стали дороги мне. Особенно Мышка. Но мамой я ее больше не звала, теперь это звучало бы несколько неправильно. Что касается нарисовавшихся возле меня в последнее время женихов, то для них моя привлекательность должна была резко уменьшиться. Они просто никогда не видели меня такую, не знали. И моя способность дать им ценное потомство была в прошлом. Понимание этого тоже успокаивало меня. Никто не будет теперь строить на это планов.

Что касается Романа Львовича…

Стыдно было за то, что тогда пустила его ближе, не осознавала полностью смысла той их легенды, не поняв сразу скрытого подтекста его рассказа. Пока он не сказал, что бунтовал, не желая меня. Другими словами, но понятно же. Просто та моя рука в его руке, в темноте…  Была в этом какая-то чувственная романтика, новая для меня. Я не тосковала по Львовичу — он сильно обидел меня, хотя я всегда знала, что он птица не моего полета. Просто хотела когда-нибудь опять испытать это — сильная, крупная мужская ладонь с горячей кожей, сжимающая в темноте мою руку. Сначала несмело, осторожно, потом почти до боли, с силой и страстью. Ласкающая, перебирающая пальцы и опять сжавшая и замершая, отяжелевшая. В темноте все ощущения обострились до предела. А еще необходимость сдерживаться, не выдать себя участившимся дыханием…  Эти прикосновения неожиданно оказались настолько чувственными, всколыхнули во мне что-то такое сильное, проявили такую необходимость в нем…  Завязывать нужно со всем этим копанием в себе, с этими фантазиями. Он просто извинялся тогда…

Мне постоянно передавали приветы братья. Очевидно, Ярослав сообщил им новость и они все спешили дать понять, что не отказываются от меня и я им не безразлична даже после того, как Лес сделал меня опять самой обыкновенной, а не особенной и избранной.

Дело шло к весне, и в распутицу выезд из леса стал бы проблемой. Мы все вместе решили, что мне имеет смысл съездить в гости к кому-нибудь из братьев. А в лес вернуться, уже когда год повернет на лето. Тогда здесь не будет скучно, а совсем даже наоборот. И можно будет посмотреть на все чудеса, обещанные братом. К тому же, Ярославу вскоре нужно было подъехать по делам в город, и он мог довезти меня туда, чтобы я забрала свои вещи. А там уже определюсь, что мне делать.

Я не хотела быть здесь, когда они вернутся вместе, чтобы продолжить работы на прииске. Не хотелось видеть равнодушный, холодный, а то и презрительный взгляд этого человека. Я знала его с таких разных сторон, что просто не могла угадать, как он отреагирует на мое обратное превращение. Скорее, я совсем его не знала.

Остановилась я в гостинице, поручив брату забрать мою одежду, не рассказывая, что я в городе. Первым делом, получив на руки свои вещи, переоделась и ушла гулять. Просто ходила, заскакивая греться в магазины, рассматривая красивую одежду и обувь, не решаясь пока пользоваться карточкой, отданной мне Ярославом. Я соскучилась по всему этому — красивому городу, спешащим прохожим, ярким огням вывесок и рекламы. После однообразных красок зимнего леса это было, как возвращение в другой мир, праздничный, яркий, обещающий. И я позвонила Карине. Она сразу взяла трубку, как будто ждала.

— Карина, — обратилась я к ней по имени, — это Настя Кузнецова. Бывшая Прохорова. У вас, случайно, нет на примете работы для меня? Кроме нашего банка?

Через час мы сидели в маленьком кафе, угощаясь пирожными и попивая кофе. Я рассказала о себе только то, что просидела все это время в лесу. А когда оказалось, что все вернулось в исходное состояние, решила вернуться в город. В банк не хочу, надоело. Хочется более живой работы, пусть и опять с цифрами. Карина обещала разузнать и помочь по мере сил. Потому, что рекомендовать меня ей стыдно не будет. Так она сказала.

Я еще два дня просидела в гостинице, категорически не соглашаясь вернуться в квартиру. Не хотелось встречаться с Львовичем, а пока там Ярослав, вероятность была большой. Потом позвонила Карина и предложила работу, очень хорошую работу в пригороде на небольшом и современном частном предприятии. Зарплата меня устраивала, вот только ездить было далеко, а зимой это важно, да и поспать я любила. Вставать на час раньше не хотелось. Но и тут мне повезло — на балансе предприятия было две квартиры — маленьких, однокомнатных, а мне и не нужно было много. В одной из квартир жил заместитель директора по безопасности, а в другой буду жить я. Необходимая мебель присутствовала, оставалось оформиться и перевезти одежду и кое-что из необходимого. Чем мы и занялись с Ярославом.

Он смирился, что я таким образом сделала очередной финт, резко меняя свою жизнь. Если я упиралась рогом, то меня трудно было сдвинуть. Я только просила его не говорить никому, кроме своих, где я сейчас нахожусь. Пусть думают, что в лесу. И сказала, что мне придется потратить приличную сумму его денег на одежду. На этом предприятии, как я успела заметить, был принят особый стиль для сотрудников бухгалтерии и управления — строгий и официальный, но дорогой. Я постараюсь соответствовать.

Устроившись в квартире, оформив документы и подписав договор, я должна была выйти на работу с понедельника, то есть через два дня. И эти дни я сделала для себя праздником — я покупала себе одежду. Строгие и дорогие костюмы, блузки, платья, длинная мягкая шубка из дорогого дымчатого мутона. Красивые теплые сапожки на высоком каблуке. Такие же теплые и красивые, но на устойчивой танкетке. Я отрывалась за все годы экономии и воздержания от этого удовольствия — обладания по-настоящему хорошими вещами. Я даже накупила себе красивого белья — легкого, кружевного. Моя квартира была в соседнем с работой доме, и поэтому я не боялась замерзнуть по дороге к ней.

А в воскресенье, перед встречей с Ярославом, сходила в салон и сделала себе новую прическу — длинное, по плечи, каре. Мои светлые пушистые волосы аккуратно обрамляли исхудавшее от всех этих приключений и переживаний лицо. Я нравилась себе такой, уверена, что понравлюсь и кому-то еще. Я молода, привлекательна, красиво одета, хороший специалист — уверенно поднимала я свою самооценку. Аккуратный маникюр довершил мое преображение. Не только внешнее, но и внутреннее.

А Ярославу, который перед отъездом заехал посмотреть, как я устроилась, я говорила:

— Ты себе просто не представляешь, как вся эта ерунда поднимает самооценку женщины. Я ощущаю себя просто другим человеком. И работа неплохая, во всяком случае, я знаю, что со временем могла бы отдать тебе все те деньги, что…

— Настя, прекрати ты уже…

— Так я и не говорю, что отдам, а — могла бы отдать. Будем считать, что я сдаю тебе квартиру. Как там дела, ты все решил, зачем приехал? Ты какой-то не очень веселый.

— Задерживается все, сложности у Роговцева. У них с Тугориным раздрай пошел. Они и раньше не особо дружили, а после того случая с тобой у них разговор был…  не особо приятный. Разошлись они, короче. Решают вопрос об отступных для рыжего. В наш лес Роговцев его не пускает, грозит и сам отойти от дела совсем, а без него рыжий не справится, сама понимаешь — мы не дадим. Но он отступать не собирается, даже не боится, что мы его за батю уроем, хотя исполнитель и не указал на него. Никакие отступные не сравнятся с теми деньгами, которые светили ему до этого.

— Зачем же он шел на этот конфликт? Неужели не понимал, что реакция будет негативной?

— А ты была бы уже его тогда. И он, очевидно, тоже верит в эту их историю с золотыми девочками. Совпадение, и правда, удивительное — только они приехали сюда и сразу встреча с тобой, как по заказу. А родись у него дочка, он диктовал бы всем своим, чего уж там…

— Да с чего? Там разве сказано было, что дочку можно иметь только от лесавки?

— Нет. Но они многое знают о лесавках. То, например, что вы усиливаете все способности отца. Это если и не гарантия, то дополнительный шанс.

— Не «мы». Я уже не она.

— Да я не о том. Это сейчас не важно. Просто мне весной в армию, понимаешь? А они никак не решат, а время идет. Кто будет гонять их из леса, если я уеду? Саня, конечно, поживет с маманей какое-то время, он у нас человек свободной профессии — журналист. Будет работать на расстоянии. Но он же не сможет ничего сделать, если что. Вот почему я переживаю.

— Попроси в экстренном случае помочь Святослава. У вас же есть связь между собой? Случись что — подскочит.

— Это само собой, но это не его лес. Хотя что-то сделать он сможет, конечно… А про тебя твой Роман спрашивал, Настя. Я не сказал, что ты здесь. Он копытом бьет, в лес рвется. Не впечатлило его твое обратное превращение.

— И что же он сказал? — спросила, непонятно почему замирая, я.

— Что ему не вырваться сейчас, невозможно, но, как только…

— Наивный ты, братик. Это в лучшем случае, просто вежливость. И удобная отмазка, чтобы ты за пренебрежение сестрой не обижался. Зря. Мне все равно. Я и тогда не верила в это его увлечение. Просто вынужден был, вот и все, сам же признался. А сейчас я ему зачем? Брось, я надеюсь, что вся эта история для меня закончилась. Ну, если не коснется через тебя. А ты не переживай. Он мужик умный, выгоду свою не упустит, все будет хорошо.

Глава 16

Прошла зима, сибирская весна тоже закончилась. В конце мая Ярослав ушел в армию. Мне уже сообщили, что он служит на границе, на заставе у Георгия. И что тот гоняет его, как положено, не давая никаких поблажек. С Мышкой сейчас проживал Саша.

Дело с прииском так и не сдвинулось до сих пор. Разборки перенесли в Москву на уровень старших начальников и родственников. Так что туда еще в марте уехали оба — и Роговцев, и Тугорин. О моем присутствии в Новосибирске никто из них так и не узнал. Да им это уже и не было нужно. В связи с этим, а так же жалея растения, поселившиеся в моем доме, я решила опять переехать жить к себе. Летом рано вставать было гораздо легче, и я просто решила, что буду ложиться спать раньше.

Работой я была довольна. Принятые там несколько официальные, но вежливые и доброжелательные отношения меня устраивали. Даже не напрягало современное заграничное новшество — постоянное наблюдение за рабочим процессом в офисе и запрет на отвлекающее и не относящееся к работе общение, в наказание за которое следовали штрафные санкции. Возможно, именно благодаря этому в женском коллективе царила дружеюбная атмосфера и не наблюдалось склок.

Хотя я и не сблизилась там особо ни с кем из женщин, зато стала часто видеться с Кариной. Мы почти каждые выходные встречались и отдыхали в разных местах. Это была и лыжная база, где мы проводили целый день, и бассейн в спорткомплексе, и аквапарк. А с наступлением тепла стали брать напрокат велосипеды и кататься по размеченным в парке велодорожкам. Насколько серьезным будет увлечение этим, мы еще не знали, поэтому о приобретении собственных велосипедов речь пока не шла. Мне теперь приходилось всерьез следить за своим весом, помня, насколько легко я раньше поправлялась. Так что, кроме велосипедных прогулок, я пару раз в неделю ходила в качалку, которая находилась через дорогу и так же и называлась.

У меня даже появился приятель, с которым я иногда ходила на совершенно невинные встречи. Это был тот самый заместитель директора по безопасности, переживший недавно тяжелый развод и пытающийся таким образом отвлечься и занять свое свободное время. Он, как и я, ни на что не претендовал, мы, скорее — дружили. После работы сидели иногда в хорошем кафе и ужинали, чтобы не готовить для себя дома. Вот такие наши свидания с неторопливыми разговорами, а потом с провожанием меня до дома, выглядели в глазах наших сотрудников уже как отношения. Меня это избавляло от внимания других мужчин, которое имело место, и на данный момент устраивало. Новых переживаний мне сейчас не хотелось.

За это время я научилась грациозно вышагивать на высоких шпильках, совершенно не тяготясь этим, привыкла к красивому белью, чулкам. Советуясь с Кариной, обновляла свой гардероб соответственно сезону, регулярно посещала салон красоты. На работе меня тоже оценили, и даже проскочил как-то намек на повышение, от которого я не стала бы отказываться.

В общем, все у меня было неплохо, только тянуло иногда в лес, а вернее — к Мышке. Я говорила с ней довольно часто, навещая тех людей в пригороде, хороших знакомых Ярослава, у которых мы тогда останавливались и ели сырники на завтрак. Благодаря тем средствам спутниковой связи, что имелись у них, я знала, что у Мышки все нормально, Саша пишет книгу, Коровка доится, Лес ожил. Как это выражается, хотелось посмотреть, как и на русалок тоже. Но я боялась. Боялась, что своим отказом от подарка каким-то образом обидела этот необычный Лес, и мое присутствие в нем будет нежеланным и нежелательным для него. А возможно — и опасным для меня.

Что касается поисков мужа или просто мужчины, с которым я разделила бы свою холодную постель, то об этом пока не хотелось думать. Не так уж много времени прошло с моего развода, да и потом следовала череда разочарований, так что…  Всему свое время — думала я. Когда-нибудь я обязательно встречу…  ну, или меня встретят и вот тогда все у меня будет просто замечательно. А не только потому, что кто-то будет вынужден.

А однажды, в очередную субботу, когда мы встретились с Кариной и ужинали в ресторане, я совершенно неожиданно для себя увидела Романа Львовича, тоже отдыхающего здесь и выведшего танцевать свою спутницу. Он вернулся. И с ним была эта женщина. Очередная красавица в шикарном наряде, а как иначе? Я случайно посмотрела на танцующих и едва не встретилась с ним глазами, когда он прошелся взглядом по сидящим в зале. Наверное, слишком резко отвернувшись, я все же привлекла его внимание, потому что сразу же за этим Карина кивнула ему и улыбнулась, здороваясь. Но я сидела спиной к залу, и узнать меня он не мог. Моя светлая шевелюра, окороченная до каре, была ему совершенно не знакома. В любом случае, я не боялась его внимания, я боялась своей реакции на его реакцию на меня. Почему-то даже его приветливое безразличие было бы невыносимо.

А перед глазами стояла моментально выхваченная взглядом картинка — красивая высокая пара…  крупная мужская рука на ткани ее платья…  его профиль…  улыбка, предназначенная не мне. Что-то сжало, передавило горло, оседая тяжелым камнем в груди. Мне нужно было время… минута-две, чтобы не дать понять, не показать Карине, как мне больно. Почему мне так больно?

И Карина, как будто почувствовав это, отпила вино из бокала и неспешно подняла новую тему для разговора, давая мне это время:

— Вы видели Роговцева, Настя?

Мы до сих пор обращались друг к другу на «вы», несмотря на почти дружбу и нас обеих это привычно устраивало.

— Он приехал всего три дня назад и уже с этой дамой. А возможно, привез с собой, что-то я не припоминаю здесь этой девицы. Такая яркая — я бы запомнила. В любом случае, вкус у него есть, вы не находите?

— Безусловно, — хрипловато прокашлялась я, — я не могу забыть ту — в черном газовом платье. Как вы думаете, Карина, где можно купить подобное? Или это индивидуальный пошив?

Мы плавно перешли на новую тему. Карина любила разговаривать о модных тенденциях в одежде. Больше я не оглядывалась, а когда мы уходили, старалась не смотреть по сторонам. Карина довезла меня до дома и уехала, а я поднялась в квартиру и, давясь рыданиями, по стеночке прошла и упала на диван. Почему было так больно, я же сама не принимала его? Моя реакция на то, что я увидела, мои эмоции не поддавались никакой логике. Если только я не влюбилась. Когда успела? Как могла? Плакала долго и со вкусом. Остановиться и успокоиться не получалось.

А, и пусть, мелькало урывками в голове, кто меня увидит или узнает, что я плачу из-за него? Никто. Стало немного легче, когда выплакалась и ни капельки не стыдно за этот свой эмоциональный срыв. Я имела право. Все-таки увидеть очередное подтверждение того, что тобой интересовались вынужденно, уверяя в обратном…  Кому понравится? Это опять опускало мою самооценку ниже плинтуса, видимо, все дело было в этом. И я решила, что нашла причину своих слез, это все объясняло. Понемногу я успокаивалась. И, хорошенько подумав, поняла для себя, что причина в том, что у меня сто лет не было секса. Вся эта неуравновешенность, эмоциональная уязвимость…  С этим необходимо бороться. И как можно быстрее и успешнее. Оставалось пересмотреть список кандидатов. На меня обращали внимание мужчины, а если я перестану сидеть почти каждый вечер со своим приятелем в кафе…

Звонок в дверь испугал меня. Я не включала свет, войдя в квартиру и сейчас замерла на диване, не двигаясь. Моя распухшая от рыданий физиономия, с размазанной по ней тушью не давала возможности открыть даже Карине, а это была явно не она. Поэтому я тихонько встала и подошла к кухонному окну, выглядывая из-за шторы. Под моим подъездом стояла машина. На машине, по всему небольшому кузову, были нарисованы цветы. Служба доставки.

Звонок прозвучал снова, но я не двигалась и вскоре увидела, как курьер выходит из подъезда с букетом цветов, подозрительно похожих на темные розы. Твою ж…

Так и не включив свет, я прошла с халатом в ванную и смыла с лица потекшую косметику. Наполнила ванну и валялась в ней, добавляя периодически горячую воду, часа полтора. За это время цветы пытались вручить еще раз. Я не двинулась. Я не понимала ничего, и никуда не делась обида. Что происходит — не понятно. А может это кто-то с работы? Или тренер из «Качалки»? Или сосед с девятого этажа? А если меня тогда отследил тот интересный и настойчивый мужчина из гипермаркета? Но как бы он узнал номер квартиры? Я вздохнула и, в конце концов, ушла отсыпаться — завтра был выходной. Из дому не выйду, к шторам не притронусь, к двери не подойду. Береженого Бог бережет.

А ночью вернулся сон. Опять тот страшный, невыносимый сон с моим участием. Мои золотые волосы совсем истаяли и выглядели, как золотое каре по плечи. Вода неслась мимо меня, черная и страшная, прошитая кругами из огненных искр. А на берегу умирал Львович, закрыв глаза и лежа у воды. Я знала, что он умирает, понимала это и продолжала сидеть в этих кругах из искр, зная, что сейчас они меня защищают. Я кричала ночью. Знаю это потому, что соседи разбудили меня стуком в стену. И первым делом я кинулась к зеркалу, с ужасом глядя на свое отражение — у меня опять были глаза малахитового цвета и черные с зеленоватым отливом волосы.

Под утро я наливалась кофе и угрюмо думала — почему я? Почему он выбрал меня, если я никакого отношения к лесу никогда не имела и моя семья тоже? И мне не нужно все это, я же отказалась и он как будто услышал. Что ж опять и снова? И именно тогда, когда объявился Львович со своей дамой. Он мне теперь трижды не нужен. И что все-таки делать? Опять удирать в лес? Это уже несерьезно. Сколько можно грузить своими проблемами бедную Мышку и братьев? Да и Ярослав сейчас занят. Придется справляться самой. На ночь буду глотать снотворное, на голову — парик, в глаза — линзы. Пока так, а там посмотрим.

Ближе к обеду, изучив в компьютере предложения и рекламу, узнав адрес магазина, я осторожно вышла на улицу. Никто там не караулил и не ждал. На голову живописно намотала шарф в виде восточного тюрбана. Одела темные очки в пол-лица и ярко накрасила губы. Узнать меня было невозможно.

Цвет парика немного отличался от моего натурального цвета, как и цвет линз. Я не нашла тот свой сложный цвет и пришлось брать серый. Линзы — это ужасно неприятно и неудобно. Люди носят их потому, что вынуждены делать это или уже привыкли. У меня был первый вариант. Домой я возвращалась, уже не прячась, но осторожно осматриваясь возле дома, и опять ничего не заметила. Все было нормально как будто, но, выпив на ночь сильное снотворное и уложив будильник возле подушки, я пыталась понять, что не дает покоя весь день? Почему он умирал там, что должно случиться плохого, когда помочь смогу только я? И зачем это Лесу? Эти вопросы задал бы себе любой человек, мало-мальски умеющий мыслить логически и сопоставлять факты. Ответов у меня не было.

Букетов больше не доставляли. И на работу я ездила как прежде, с подозрением поглядывая на симпатичного водителя маршрутки, раньше неоднократно оказывавшего мне знаки внимания. Нет, не он. Мужчины на работе тоже никак не выдали себя. Мой приятель Николай тоже удивлялся, очередной раз ужиная со мною в кафе. Все было, как всегда. До поры, до времени.

Провалившись в очередной раз, как в яму, в искусственный сон, тоже мучительный, но не запоминающийся, я была разбужена телефонным звонком. Он прозвучал над ухом, как сирена скорой помощи. Толком еще не проснувшись, заплетающимся языком ответила дежурным «алле».

— Анастасия, с вами разговаривает Лев Роговцев. Нам с вами необходимо поговорить, немедленно. Это очень важно, речь идет о жизни моего сына. Единственного сына, Анастасия.

Я пыталась сообразить — какого сына? В голове было пусто. Потом снотворный туман стал потихоньку рассеиваться.

— Извините, я плохо соображаю — снотворное. Что случилось?

— Это не телефонный разговор. Я подъеду к вам или прислать за вами машину? Это было бы лучше. Я сейчас в областной больнице, в реанимации.

— Присылайте. Я одеваюсь.

Я мучительно вытаскивала себя из состояния анабиоза. Включила кофемашину, заказав двойную крепость напитка и стала под прохладный душ. Пока одевалась, пила кофе, чистила после него зубы — думала. Что-то случилось со Львовичем, это понятно. Он в реанимации, значит это или травма, или болезнь. Да, а болеют ли они вообще? Зато у всех этих товарищей чудесная регенерация. Когда я путешествовала по морозу, то отделалась легким насморком. Любой нормальный человек получил бы тяжелое обморожение и пневмонию, это было понятно. Так в чем же дело и почему это касается меня? Понятно, что нужна помощь, но что я-то могу сделать? Я постараюсь, конечно, тревога все сильнее пробивалась в затуманенное сознание. Пока дождалась машину, меня уже трясло и колотило. Но про парик и линзы я не забыла.

Лев сам поднялся за мной. Я не ожидала этого. Кивнула, не приглашая войти, обулась и вышла за ним из дома. Говорить он начал только в машине, совершенно не принимая во внимание водителя. Мы оба сидели на заднем сиденье, я поглядывала на него из-под длинной челки парика и слушала.

— Настя, Роман в реанимации. Дело в том, что травмы слишком серьезны. Было два взрыва. Первый — в моторе. Он не успел сесть в машину, его просто отбросило. Но водителя заклинило рулем, перекосило дверь. Роман пытался открыть ее, вытащить Сергея, ему это почти удалось. Но рвануло второй раз — заложили в салоне. Спинка водительского сиденья, скорее всего. Сергей погиб, а Роману раздавило грудную клетку, сожгло и изрезало стеклом лицо. Он жив еще, его прооперировали. Но шансов мало, очень мало даже для него, для таких, как мы.

Замирая от ужаса по ходу рассказа, я не впала в панику только благодаря успокаивающему действию все того же сильного снотворного.

— Чем могу помочь я?

— Нужно как можно быстрее заключить брак по нашим традициям. Подождите, Анастасия, я все объясню. Дело в том, что женщина, любимая женщина, связанная обрядом, может поделиться жизненной силой. Я еще должен сказать, что это будет опасно для вас. Вы сейчас просто человек. Я не знаю, чем это обернется, но за вами будут внимательно наблюдать и если увидят, что есть угроза вашей жизни, то сразу…

— Лев, извините — не помню отчества, я не его любимая женщина. Вы ошибаетесь. Он сам сказал мне, что бунтовал, не желая меня. Что просто смирился, поняв, что бороться с чувством долга бесполезно. Вы сделаете огромную ошибку, проведя этот обряд. Он не скажет вам потом спасибо. Но даже не это главное. Вы потеряете время со мной. Я не смогу помочь именно потому, что речь идет не обо мне.

— Я знаю о чем говорю, — нервничал мужчина, — сейчас не время устраивать разборки и выяснять отношения. Вы сейчас его единственный шанс на спасение. Прошу вас, не отказывайте. Когда он получит достаточно сил, чтобы начать самостоятельно регенерировать, я обещаю расторгнуть этот брак.

Я пыталась достучаться до его сознания. Понятно, что отец в панике и хватается за любую соломинку, но это не тот случай и нужно заставить его слышать меня.

— Лев, — мягко сказала я, — я могу подсказать вам, где искать ту самую женщину. Дело в том, что я на днях видела Романа Львовича в ресторане с высокой, крупной платиновой блондинкой. Может, вы знаете ее? Говорят, что он привез ее с собой из Москвы. Скорее всего — это она. Я прошу вас услышать меня — не теряйте со мною время, раз оно так дорого.

Он сердился, не желая обсуждать варианты.

— Это я привез ее для него. Сколько можно пренебрегать своим долгом? Мне нужны внуки, а она из хорошей семьи — семейный совет одобрил. И они, как будто, нашли общий язык. Значит — он осознал. Вы теперь совсем не ценны для нас и именно поэтому я обещаю вам как можно быстрее расторгнуть потом этот брак. Пока он не пришел в сознание и не вспомнил о своем, я уверен — временном, увлечении вами. Я уже положил на ваше имя огромную сумму, не хочу, чтобы в случае нанесения урона вашему здоровью, у вас не хватило бы денег на лечение.

Я фигела с него. До чего извращенное мышление у мужика. И если так же он воспитывал и сына, то о каком адекватном общении с простыми, нормальными людьми вообще могла идти речь? Он считал, что я просто обязана даже ценой необратимой потери здоровья, с риском для своей жизни, спасать его сына. Потому, что он даст мне за это денег. Я молчала. Послать его далеко и надолго, обозначив свое отношение лично к нему, я могла. Но что, если и правда есть мизерный шанс на спасение? Я вспоминала перечисленные травмы и в душе холодело. Сожжено и изрезано лицо…  что-то с грудной клеткой? И тот сон…  возможно, что он не просто так. Тогда понятно, что нужно от меня. И мои шансы не так малы теперь, когда я опять одна из них. Я попытаюсь.

Снимая одежду, раздеваясь догола в душевой, переодеваясь в стерильный халат, я уже не раздумывала, а просто боялась. Боялась увидеть, что с ним сталось. Меня провели по коридорчику, завели в палату. Там уже ждал Лев, тоже весь в белом и в стерильном колпаке на голове. Я предварительно обвязала парик косынкой, полностью спрятав волосы, как велели. Две кровати стояли почти впритык одна к другой. Между ними всего ширина табурета, который стоял тут же.

Я во все глаза смотрела на Романа. Лица, действительно — не было. Не было повязок на нем, кроме куска марли на глазной впадине.

— Глаза нет, — хмуро объяснил Лев, — это не восстановится. Вы готовы? Ложитесь в кровать, освободите руку до локтя. Ту, что ближе к нему. Кладите на табурет. Глаза закройте и лучше не открывайте. Приступайте, Мастер. — обратился он к пожилому мужчине, вошедшему в палату следом за мной.

Я выполнила все требования. От ужаса поколачивало. Я не узнала мужчину на койке рядом. Страх заполнял меня, от него темнело в глазах. Что, если Лев ошибся? А он ошибся. Он же не умрет? Пустота вползала в душу, вымораживая ужасом и отчаяньем. Я дам все, что ему нужно, пусть так и будет. Я не успела понять, когда он стал мне не просто небезразличен? После всех гадостей, сказанных в мой адрес, после этой бабы рядом с ним…  как это могло произойти? Неужели те несколько минут в темноте и то его тягучее, мучительное: — На-астя?… Я точно ненормальная.

Незнакомый мужчина что-то говорил на неизвестном мне языке. Звучно, торжественно. Потом мою руку привязали красивой пестрой лентой к серой руке Романа. Он не выживет — паниковала я. Такой серой, неживой кожи не бывает у живых людей.

— Анастасия, закройте глаза. Крепко зажмурьте и не открывайте. Для вас же лучше.

Я послушалась. Ощущения обострились. Звуки обряда лились, как торжественный гимн, лента на руке холодела, сжимая руку крепче и крепче. Потом она шевельнулась, поползла и я не выдержала — посмотрела. Это была небольшая змея. Вернее, совсем маленькая, все такая же пестрая и яркая, какой была лента. Она обвила наши руки и вонзила два зуба в запястье Романа. Потом, не успела я закричать и дернуться, кинулась на мое. Резкий укус, жжение, мой крик ужаса…  и темнота.

Глава 17

Пришла в себя, находясь все на той же кровати. Я помнила все и первым делом дернулась взглянуть на свою руку. Она все так же была притянута к руке Романа, но уже просто бинтом. Послышался голос Льва:

— Нужно три дня, вернее — трое суток рядом. Он уже дышит увереннее. Кожа порозовела. Я благодарен вам, безмерно благодарен. Я удвою сумму, Анастасия.

— Я в туалет хочу. — проворчала я, — как вы себе представляете эти трое суток?

— Я ухожу, зайду позже. Здесь санитарка, вам помогут.

Мне помогли. Но эти трое суток были пыткой. Я не говорю про его боль, отголоски которой гуляли и по моему телу. Тяжело было лежать, не вставая и почти не двигаясь. Единственным развлечением и отрадой было видеть, как розовеет его кожа на открытых участках рук. Как светлеют зашитые порезы на лице, опадают волдыри на коже лица и шеи. Он уже сам дышал, я слышала его дыхание — спокойное и глубокое, как во сне.

Значит, это правда? Я и есть та самая любимая женщина? Но он согласился, что та блондинка лучший вариант, принял ее, уделял ей внимание, выходил с ней на люди, а меня не искал все эти месяцы. Потому, что я стала не перспективна. Я не дам им знать, что опять стала лесавкой. Все сейчас правильно, все верно. Пусть живет, как решил. А тот букет был прощальным? Скорее всего, так и есть. Он сам не пришел и цветов больше не присылал.

Я смотрела на него и прощалась. И удивлялась опять — как меня угораздило? Неужели мы совсем не в состоянии контролировать возникновение чувств? Вспоминались случаи, когда продолжали любить и пьющих, и бьющих. А я полюбила за то, как он тогда произнес мое имя да подержал в темноте за руку?.. Вопреки доводам разума, вопреки всему. Ну что же… страдай теперь, дурочка.

Обряд расторжения брака провели через четверо суток. Лев перестраховался. И уже имелись все признаки того, что Роман вскоре придет в сознание. Пора было убрать меня с его глаз. В этот раз обошлось без змей. И все прошло гораздо быстрее. Я еле смогла встать после этих суток почти полной недвижимости. Голова кружилась, ноги были, как ватные. Мне дали возможность принять душ, переодеться в свою одежду. Предстояло объясняться на работе за пропущенные рабочие дни. Если меня уже не уволили. В таком случае, деньги, полученные ото Льва, будут не лишними. Во сколько там он оценил жизнь сына? Я достала в такси, вызванном для меня, мобильный и просмотрела сообщения. Да, сумма с шестью нулями.

Развернула такси, попросив доставить меня на работу. Там перенесла несколько очень неприятных минут, выслушав все о том, как я поступила. Но мой бледный вид и шаткая походка послужили доказательством серьезности моей болезни. Мне, мол, было так плохо, что я даже не смогла вызвать скорую. Поэтому оправдательного документа у меня нет. Лев не озаботился этим, все его внимание и забота были отданы сыну. Меня отпустили домой еще на пару дней без оплаты. Такси ждало.

Эти дни я в основном лежала в кровати. Состояние было не очень. Плохо, что не хотелось есть, совершенно. А я понимала, что силы нужно восполнить. Спала почти сутками, вставая только чтобы попить воды или сока да сходить в туалет.

Собираясь, наконец, на работу, утром я взглянула на себя в зеркало, начиная красить ресницы. Смотрела минут пять, не веря глазам, не понимая, что происходит. Ушла к большому зеркалу в ванной и там смотрела опять. У меня были те же малахитовые глаза, те же черты лица, разве только скулы обрисовались четче, да губы смыкались жестче. Но вот волосы…  мое каре было золотого цвета. Золотого… Закономерное последствие их змеиного обряда или очередная странность, предназначенная лично мне?

Я перебирала пышные пряди и поражалась — почему у них не изменился вес? Это было золото? То самое — из легенды? Волосинки были тонкими, почти невидимыми по отдельности, но составляли основательную гриву, почти ложащуюся на плечи. Очередные изменения, снова со мной происходит что-то непонятное. И не с кем посоветоваться, не у кого спросить.

Сейчас я уже могла бросить работу, уехать к Юре на заставу, порешать с братьями, как быть дальше. Но мне надоело прыгать туда-сюда. Работа нравилась. Нравились люди, работающие со мной. У меня все устоялось, успокоилось. И я не буду опять бежать от них, не стану. Вынув радиотелефон, который приобрела недавно, позвонила Мышке и спросила, сможет ли она приехать ко мне? Мне очень нужно это. Саша справится с Коровкой. Я знала, что все сыновья с детства умели и растопить печь, и вскопать грядку, и обиходить скотинку.

Мышка согласилась. Ягод-грибов еще не намечалось, сидеть в лесу было не обязательно, и по мне она соскучилась не меньше, чем я по ней. Как только соберется — даст знать. Я стала ждать. А пока опять надела парик и линзы.

В выходные мы опять встретились с Кариной. Это становилось уже какой-то потребностью для меня. Она была такой разумной, такой основательной, как будто стальная опора для меня или крепкий якорь. С ней было спокойно и надежно. Жаль только, что я не могла позволить себе полной откровенности. Хотелось рассказать ей все, ведь она стояла у истоков всей этой истории и могла дать разумный совет или объяснение. Но эта информация могла быть опасной для нее и поэтому я молчала.

Она ждала меня у своей машины. Курила, привалившись к дверце и смотрела, как я шла к ней от подъезда.

— Настя, вы изменились за эту неделю. Что-то случилось? Я что-то пропустила?

Я решила пошутить:

— А какие предположения на этот счет?

— Ну, не очень удачные, наверное. Я бы сказала, что вы стали заниматься восточными танцами или гимнастикой на постоянной основе. Но любые, самые интенсивные занятия, не дадут такой эффект за неделю.

— А что со мной не так? — теперь всерьез удивилась я.

— Настя, изменилось все. Я не сумею объяснить, наверное, это ощущение. Вы двигаетесь, как танцовщица — плавно, грациозно, уверенно. Несете себя с достоинством, как королева. В вас проявилось то, что я бы назвала породой. Или аристократизмом. Какая-то утонченность, элегантность…

— Хватит, хватит, — засмеялась я, — просто я выспалась и отдохнула. Перестали мучить ночные кошмары. И похудела. Я болела эту неделю, Карина. Болела серьезно. И новое платье, очевидно, купила очень удачно. Как вы считаете? — Мы заговорили о фасонах и цветах. Мой парик и линзы тоже были замечены. Это я объяснила стремлением к новизне и изменениям в жизни, хотя бы таким способом. Все было одобрено и как будто понято, но я постоянно ловила на себе ее изучающий взгляд.

Я ждала приезда Мышки, купила кое-что из продуктов, особо не заботясь этим. Я знала, что она привезет с собой сметану, молоко, творог. Это будет вкуснее, чем из магазина. Дни проходили, я работала. А как-то вечером в супермаркете опять меня остановил тот настойчивый мужчина, который запомнился мне. Наговорил комплиментов, заговорил, рассмешил, и я согласилась на свидание, просто один вечер с ним. Программу предлагал он, к выходным обещал позвонить и озвучить. Ему было немного ближе к сорока. В таком возрасте мужики уже, как правило, успевали жениться и развестись, раз искали новых знакомств. Скорее всего, у него, как и у меня, имелся опыт семейной жизни. Но мои планы на него не заходили так далеко. Просто я хотела хоть немного разнообразить свое существование, немного отвлечься от разных неправильных мыслей о Романе. Очень хотелось узнать, как он там, как идет его выздоровление? Хотелось просто увидеть и убедиться, что здоров и его жизнь уже вне опасности.

Я не плакала о нем по ночам. Все уже стало понятно в наших отношениях. Он определился, определилась я, не желая лезть не в свою жизнь. Так было правильно, я понимала это.

Мужчину из супермаркета звали Олегом. Отчества он не назвал, желая как можно меньше официоза в общении. Олег звонил каждый день, и мы говорили с ним по часу на различные темы, многое узнавая о вкусах и интересах друг друга, и мне вскоре стало приятно слышать его голос. А в выходной, отменив встречу с Кариной и объяснив ей причину этого, я шла на свидание. Ей ничего не было известно о несчастном случае с боссом. Очевидно — все держали в тайне. Прошло уже три недели с того ночного звонка. А я уже всерьез подумывала о ни к чему не обязывавшем сексе.

Совершенно определенно — нас сталкивали лбами специально и с завидной настойчивостью. В тот самый дорогой ресторан, куда пригласил меня Олег, явился и Львович со своей дамой и отцом. Выглядел он неожиданно. Обритый наголо, с повязкой на глазу, как у пирата, он вызвал у меня щемящее чувство жалости. Я помнила, как он выглядел раньше, знала, что эти свои увечья получил, спасая человека. Я даже припоминала этого Сергея, Царствие ему небесное. Роман не был сейчас красивым. Сильно похудевшего, лысого, с повязкой на глазу — я мгновенно узнала его, даже не успев толком взглянуть на его окружение. Женщина рядом с ним была та же. Очень высокая и красивая платиновая блондинка с выдающимися формами, которые так нравятся мужчинам. Она заставила меня ревновать. Ревновать позорно, сильно, болезненно, совершенно не имея на это права. Понимая, что мне далеко до нее. Это было больно, невыносимо просто — видеть его с другой. Да еще с такой, когда понимаешь — у тебя ни шанса…

Нужно уезжать из этого города — думала я, слушая рассказ Олега о его увлечении рыбалкой. И за что ты так со мной — спрашивала я Лес? Чем я заслужила эту муку? Я смотрела на Олега и размышляла, как же так отказать ему, чтобы не обидеть? Он старается изо всех сил, чтобы развлечь меня, чувствует, что со мной что-то не так. Умный, чуткий мужчина. Что же случилось, что ты один, что ищешь себе пару?

— Олег, почему вы один? Такой мужчина, как вы, достоин самой лучшей женщины. Что случилось с вами, что вы сейчас здесь, со мной?

Мой прямой вопрос вогнал его в ступор. Это было совсем не в тему. Возможно, он понял, что я его совсем не слушала, размышляя о своем. Но на вопрос ответил:

— Я вдовец. Старинное, страшное слово, какое-то не из нашего времени. Уже два с половиной года.

— Ваш брак не мог быть несчастливым, правда?

— Наш брак был счастливым, Настя. Я первый раз с тех пор встречаюсь вот так с другой женщиной. И только потому, что случайно встретил вас.

— Я не помогу вам забыть ее. Я и сама не могу пока забыть. Мы с вами просто друзья по несчастью. Для меня все так же необратимо, как и для вас. При других обстоятельствах, если бы уже отболело… я просто не могла бы представить себе мужчину лучше вас. Я оценила вас и оценила очень высоко. Не обижайтесь на меня. Мне сейчас больно вдвойне, вам не понять. Но я благодарна за ваше внимание ко мне. Простите за пафос, ради Бога. Разрешите пригласить вас на белый танец, Олег? Давайте оторвемся сегодня по полной? Вы танцуете?

— Я еще и пою. — ответил он обреченно. Встал и предложил мне руку. Потом мы с ним танцевали. Я закрыла глаза, чтобы они не искали того, кому я не нужна. Это позволяло обостриться всем ощущениям, отвечать на каждое его движение, намек на него. Он танцевал хорошо, я соответствовала, надеюсь. Нам аплодировали. Совсем не употребляя спиртного, я была пьяной. Нервы пополам с отчаяньем и страшной, болезненной ревностью…  Но этот танец стал настоящим наслаждением. Он прижимал меня к себе немного сильнее, чем это было необходимо. Эта почти забытая осторожная мужская ласка была приятна. И я уже была не против, и думала про то, что клин клином — это мудро. И готова была уже трусливо озвучить это, надеясь, что оно мне поможет, но…  Мы сели за столик. После перерыва снова зазвучала музыка.

— Разрешите пригласить вашу даму? — прозвучало у меня над плечом. Я вздрогнула, уставившись на Олега. Не разрешай, не нужно. Но он уже что-то понял из моей предыдущей глупой речи и сделал выводы:

— Да, пожалуйста, если дама не против.

Я была против, категорически против. Но покорно, как овца, встала и пошла за ним, положив свою руку на его. Если бы я выпила спиртного, мое странное состояние сегодня вечером можно было бы объяснить. Но я не пила. Что тогда со мной?

Мы вышли на танцпол. Он положил руку мне на талию, сжал вторую в своей ладони, зазвучала музыка. Я танцевала танго всего несколько раз в жизни. Всегда с Сережей, в знакомой компании. Мы, скорее, дурачились. Он умел танцевать и подсказывал, что нужно делать. У меня даже получалось тогда. Но… Как я сейчас могла это танцевать, не задумываясь ни над одним движением, не заботясь о том, как буду выглядеть, если не угадаю и, не дай Бог, рухну, запутавшись во всех этих поворотах, прогибах, поддержках. Я просто чувствовала его, то, что он сделает сейчас, как обнимет, когда оттолкнет. Мне не было хорошо сейчас, мне было больно, и эту боль я выплеснула в танце, почти с ненавистью отвечая ему противостоянием, отказом на его порыв обнять, привлечь к себе.

Танец закончился… Роман отвел меня к столику под аплодисменты. Одно было хорошо — во время танго не поговоришь. Я отдышалась и попросила Олега:

— Давайте уйдем отсюда. Такой замечательный вечер, просто погуляем по городу. — И потом ляжем в постель, договаривала для себя в уме.

Он кивнул, соглашаясь, но за наш столик, не спрашивая разрешения, подсел Роман. Обратился к Олегу:

— Прошу прощения, но у меня просто нет выхода. Ваша спутница неуловима, а мне необходимо поговорить с ней. Настя, нам нужно поговорить.

— Не о чем. — коротко ответила я. Олег все понял еще во время нашего танца и просто молчал. Я начала вставать, собираясь вежливо извиниться и выйти. Но меня удержал за руку Роман. Олег тихо спросил: — Настя, мне отойти, дать вам возможность поговорить?

— Чего ты хочешь? — спросила я обреченно. Ситуация была дурацкой, как в пошлом водевиле. Хотелось исчезнуть. Неудобно было перед Олегом.

— Где ты сейчас живешь?

— У подруги.

— Почему?

— Какая тебе разница? Сдаю квартиру — деньги нужны.

— Там никто не живет.

— Да ладно, — притворно запаниковала я, — как не живут? Деньги платят, значит живут. А что у тебя с лицом? Классический вариант — бандитская пуля?

— Мне нужно поговорить с тобой, а я не могу найти тебя нигде. Скажи свой телефон, пожалуйста.

— Роман Львович, что вам нужно? Вы здесь с невестой, вот и идите к ней. Не надо портить нам вечер. Дайте и мне уже наладить свою личную жизнь.

— Настя, я не с невестой. Откуда ты это взяла?

— Надо же, а у меня другие, более точные, сведения. Ну, прошу прощения. Нам пора.

— Извините, позвольте представиться — Роман. А вас как зовут? — обратился он к моему спутнику.

— Олег.

— Олег, разрешите вас на два слова?

Этот баран встал и вышел с ним. Я поднялась следом, прошла за ними. Проскользнула за их спинами к выходу и ушла. Я не хотела разговоров. У меня их за это время было достаточно. А очаровательное подтверждение того, что у нас нет общего будущего, продолжало сидеть за его столиком. Я отключила телефон, взяла такси и уехала домой.

Олег мог рассказать, где я живу, откуда он забрал меня и сразу станет ясно, что я врала. Дверь не открою, на звонок с незнакомого номера не отвечу. Буду сидеть тихо, как мышь. А на днях приедет моя Мышка и вдвоем нам никто не будет страшен.

Глава 18

Звонок в дверь прозвучал ближе к двенадцати. Я уже давно разделась, помылась и улеглась в кровать, выключив везде свет. Открывать и не собиралась, но пробралась к двери послушать — кто там. Там оказалась — соседка, баба Катя.

— Настя, открывай, засранка! Да сколько можно уже? Я милицию вызову, — выкрикивала она.

Я метнулась в ванную, на кухню — сухо. И при чем здесь это, если она соседка справа? И я не кричала еще сегодня ночью…  Но точно кричала накануне…  Придется оправдываться и извиняться. Обреченно прошла к двери, открыла ее.

Роман Львович с огромным букетом сам цвел за порогом в полутемном коридоре. С поклоном вручил букет соседке со словами: — Катерина Егоровна, я ваш вечный должник. — Одновременно удерживая второй рукой дверь, и не давая мне закрыть ее.

Решительно вошел в темную прихожую, стал молча, прикрыв за собой дверь. Опять между нами была темнота. Я сдавленно прорычала: — Пошел вон к своей бабе.

— Я уже у нее, — прозвучало из темноты прихожей. Я сделала шаг назад. Он запнулся обо что-то, прошептал ругательство. Я поняла, что сейчас пощады не будет и нужна ли мне она? Тихие шаги по направлению ко мне говорили о том, что он избавился от обуви. Я отступала…

— Что тебе нужно?

— Ты.

— Я не дам тебе золотых девочек.

— И Бог с ними.

— Ты мне не нужен. Калека. С одним глазом.

— Сейчас мы это выясним.

— Уйди… я буду орать.

— Ори. — Мы были уже в гостиной.

— Я уже не лесавка, твой отец сказал, что я тебе не пара.

— Это не его дело. Я сам решаю. Ты мне больше нравишься… когда он сказал тебе это?

— Какая разница? Ты что здесь делаешь? Куда ты прешь, вообще?

Была мысль успеть проскользнуть и закрыться в спальне на задвижку. Мелькнула и пропала… Вокруг меня все стремительно менялось — пространство сузилось, воздух сгустился, бег времени замедлился. Происходящее здесь и сейчас казалось нереальным. Это меняло все — мое восприятие момента, мои ощущения — ноги стали ватными, утратили подвижность, в голове шумело, стало жарко… И я сдалась, остановилась, прислонившись к стене. Замерла… ждала. На мои плечи опустились его руки, сжали их. Я молчала. Не могу и не хочу больше бегать от него, не буду… Я просто дышала, слушала его неспокойное дыхание. Что теперь, если так получилось, что я не могу больше, сил больше нет бороться? «Пусть будет так, просто для здоровья», — оправдывала я себя, дрожа от волнения.

— Ты замерзла?

— А кто виноват? — голос плохо повиновался.

— Я согрею.

И, не дожидаясь моего согласия, подхватил меня на руки.

— Ты не ешь ничего…  в тебе совсем нет веса… чем ты пахнешь…  разреши, я… Не трепыхайся, это бесполезно. Ты тоже поймешь. Это сильнее нас. Я же люблю тебя…  Так люблю тебя, На-астя…

Я всхлипнула и прижалась к нему. Будь что будет. Хоть раз, хоть одна ночь. Уеду потом. Его рука на моей спине… дерганное движение снизу вверх. Нет… не так — этим нужно насладиться вдоволь — его прикосновениями в темноте, как тогда…

— Не спеши, подожди… — Ответный судорожный вздох: — Да-а…

Такое удивительное, будоражащее несоответствие между осторожными, нежными прикосновениями и неровным, рваным дыханием. Спиной ощущаю колыхнувшийся матрас — я так и не собралась заменить его. Всхлипываю опять жалко:

— Лопнет.

— Не должен.

— Я не переживу. — Я, действительно — не переживу промедления в связи с этим.

— Я тоже.

На пол летит одеяло и подушки. Твердый пол и еще более полная темнота. А потом почти полное помутнение сознания…  только ощущения — восторг, блаженство… нереально!

Утром тоже было хорошо. На прохладном матрасе, в уютном гнездышке, с задернутыми плотными шторами.

— Открывай глаза, я жду уже полчаса. Ты не спишь — характер дыхания изменился. — Ласковый поцелуй в нос.

— Не открою. — Потому, что он увидит их цвет. Хотя-а, здесь полумрак. И все равно же потом увидит.

— Я сходил на кухню. Там в холодильнике мышь повесилась.

— Тебе знакомы такие выражения?

— Ты будешь кормить своего мужчину?

— А ты разве мой? — Я хочу выяснить это окончательно.

— Только твой. И я голодный.

— В шкафу мюсли.

— О-о-ой, йо-о мое. Вот почему ты такая худая?

— Ну да, не дотягиваю, куда уж мне…  — Я обиделась. Выползла, укутавшись покрывалом. Отвернулась. Вспомнила свои переживания вчера в ресторане и обида накатила с новой силой.

— Я даже не целовался с ней, Настя. Она просто товарищ по несчастью и хороший человек, и я не мог отказать ее родственникам, опозорив ее.

— И сейчас еще не отказал? Зачем ты тогда здесь?

— Настя, ты что, хочешь поругаться? Зачем?

— Я просто хочу все выяснить для себя. Мы с тобой поженимся?

— Обязательно. Ты все спрашиваешь с каким-то непонятным значением. Скажи просто, что тебя волнует?

— Ты хорошо к ней относишься. У тебя есть теперь перед ней обязательства? Или перед ее родственниками? Ты сможешь безболезненно, не испортив свою репутацию, а чем черт не шутит — и запятнав свою честь, отказаться от нее?

— Нет. Но мы с ней союзники. Она сама хочет отказаться.

— А если все-таки не захочет? Что ты будешь делать тогда?

— Настя, ты не понимаешь многих нюансов наших отношений. Все намного сложнее, чем ты даже можешь себе представить. Но решаемо. Так или иначе — но решаемо.

— А кто она?

— Оборотень. Тигрица.

— Там будут шансы на золотых девочек. А со мной точно — нет.

— Прекрати. Ты любишь все усложнять. Я уже решаю эту проблему, уже знаю, что буду делать. Не переживай.

— Хорошо, реши и тогда приходи. Но не раньше.

Я стояла, проклиная свою уступчивость. И в то же время ни о чем не жалея. Роман обнял меня, помолчал. Начал раскутывать из покрывала.

— Я не буду с чужим женихом.

— У нас не было помолвки, не выдумывай.

— А на когда…  назначена?

— Я решу все. Верь мне.

— На когда?

— Послезавтра.

— Времени мало. Сегодня-завтра нужно все решить.

— Да.

— А если…  Отпусти меня.

— Настенька, не брыкайся. Ну чего ты? Я же уже весь твой, навсегда. Мне никогда, ни с кем не было так хорошо, как сегодня. Никогда. И не будет. И тебе тоже. Я так долго был без тебя. Зачем ты все портишь?

Я пораженно смотрела на него. Надо же — классика. Все точно, как в романах. Поверившая дура она и получивший свое и не прочь продолжить в том же духе — он. Но без обязательств потому, что есть обязательства перед другой. Класс!

Я попробовала последний раз: — Роман, я могу дать тебе очень много, я люблю тебя. Очень, очень много любви.

— Радость моя, я тоже люблю тебя. Мы поженимся, обязательно. Я обещаю, что решу этот вопрос. Сделаю все возможное.

— Хорошо. Ты иди сейчас. Осталось мало времени. Я посплю еще. Ты не дал мне выспаться.

— Я не могу так просто уйти. Иди сюда. Не на-адо. Я же…  я только…  На-астя…

А-а-а… Пусть, пусть, если это последний раз. Я вчера была готова к тому, что это ненадолго, так почему и не запомнить все еще раз, еще лучше…

Он приехал на следующий день, чтобы сказать, что оборотни отказались от компенсации. Отец сделал все, чтобы отменить это брачное обязательство стало просто невозможно. Помолвка состоится, придется на это пойти. Но помолвка — это не свадьба. До нее еще далеко. Ему помогут, он уже решает вопрос.

Мы, с приехавшей как раз сегодня после обеда Мышкой, слушали, кивали, и по нашим лицам было видно, что не верим ему. Он сердился, ему надоело оправдываться. И что я, действительно, знала об их обычаях и обязанностях? Возможно, что это и правда было очень важно для него — выйти с честью из этой истории. Важнее, чем я, просто человек. И нужно было понять и принять это. И сказать все о себе, чтобы облегчить ему эту борьбу за нас. Вот только я не была уже уверена, что он ведет ее — эту борьбу. И что так уж нужна ему.

Мышка тоже считала, что я должна была сказать, хотя бы чтобы наказать Льва за ложь, которой тот опутывает своего сына.

— Нас мало и законы наши намного строже человеческих. Невыполненное обещание или обет ложатся позорным пятном на весь род. Я имею в виду не обещание приехать в гости, ты понимаешь?

Тогда я позвонила ему и сказала, что жду его и у меня есть для него новости, которые помогут избежать помолвки. Но он сказал, что уже поздно и что сегодня он уже воплощает в жизнь свой план — у него сегодня вечером важный разговор с Англией. Сейчас он очень занят — они предварительно подписывают какие-то важные документы. Это связано с отсрочкой свадьбы. Но завтра, после всего этого дурдома, он обязательно приедет, и я расскажу ему все. Или сейчас — по телефону. По телефону я не могла. Тогда ничего страшного. Помолвка — это не брак. Да и брак тоже можно расторгнуть.

Я знала это. И что брак этот состоится — тоже уже понимала. Если бы все так просто решалось, то он не стал бы даже говорить мне о помолвке, а просто решил бы вопрос и забыл о нем. Он знал, что так и будет, но врал мне, тянул зачем-то время. Зачем — я не хотела об этом даже думать. И была сейчас твердо уверена, что Роман, как и Лев. заслужил наказание. А еще я узнала у Карины, где состоится церемония. Попасть на нее без пригласительного было невозможно. Увидеть молодых можно было только тогда, когда они будут покидать это место, чтобы перейти в банкетный зал.

Я ждала у входа с огромным букетом цветов, закрываясь им. Наверное, меня не попросили уйти только поэтому. Еще я подождала, пока закончатся поздравления у выхода из зала, потом их фотографировали. Роман обнимал невесту за плечи. Потом он скажет, что делал это не слишком охотно и вынужденно, так же не слишком охотно ему придется жениться и делать ей детей…

Сняв парик и линзы, швырнув их в урну и встряхнув распушившимися волосами, подошла и вручила цветы, которые тут же выпали из его рук. Постепенно затихли все звуки вокруг, я постояла минуту, глядя ему в глаза, потом развернулась и отошла. Вышла из тени здания, подходя к машине, и солнечный свет упал на мои волосы, золотым нимбом окутав голову. Только тихое мычание раздалось сзади. Я оглянулась — Лев держался за сердце, охрана поддерживала его. Роман кинулся к отцу. А я села в машину и уехала. Нас с Мышкой везли в дом к друзьям Луки, моим хорошим знакомым, у которых мы останавливались с Ярославом и Святославом. Там нас не найдут. Я этого не хочу.

Наш багаж был доставлен сюда же. Я брала только практичные, удобные вещи. За день до этого уволилась с работы, позвонила Юре. Больше ничего не держало меня в этом городе. В тюрбане и черных очках, чтобы не привлекать внимания, мы с потрясенной происходящим Мышкой прошли к самолету. Багаж шел поездом. Все я продумала и организовала в те два дня до помолвки, когда уже не верила ему. Маленький частный самолет. На него не нужна регистрация.

Мышка переживала, что задержалась и это ее вина, что я решила неправильно. И жалела, что сама не рассказала все Роману, а ждала, что у него все получится.

Посадка в небольшом поселке на аэродроме подскока, как говорили в войну… Ожидание поезда на станции… Все это выполнялось строго по моему плану, по порядку. Все четко, как я делала и на работе. Мне было жаль Мышку. Я опять создаю проблемы. А еще она шептала мне, когда наши попутчики вышли из купе:

— Настя, а если дите? Вы же не подумали, да же? А такое всегда бывает неожиданно. Когда нужно — никак, а если вот так — то легко. Как же малой без отца-то?

И замолчала, увидев в моих глазах неподдельный энтузиазм. Я про это не подумала, просто не успела. А если и правда? Что может быть лучше? Если мальчик, то братья помогут воспитать настоящего мужчину. А если девочка, то это солнышко для нас с Мышкой. И можно вообще не выходить замуж. Я выплывала из состояния деловой отстраненности. Понимала, что последние дни прошли сумбурно и путано. Даже момент, который должен был стать моим триумфом, как я думала, получился каким-то смазанным, невнятным. Я не поняла реакции Романа, он просто смотрел на меня и холодный взгляд ничего не выражал, совсем ничего.

И было непонятно — то ли ему безразлична была я, то ли все, что происходило вокруг, включая опять же меня. На его невесту я просто забыла посмотреть. Что там со Львом — непонятно. Но это уже было неважно. В любом случае в этой истории я выглядела глупо. И потому, что легко поверила ему и из-за своей глупой выходки. Зачем я туда пошла? Что я кому доказала? Показала, что меня бросили, а я обиделась? А он не стал развивать скандал, просто проигнорировав мою выходку, опустив меня ниже плинтуса своим безразличием.

Что, опять пойти в лес и покричать? Не стану. И прятаться не буду. Будет ребенок — хорошо. Не будет — стану искать себе мужика и рожать скорей.

Ехали долго, очень долго. Устала даже я, а что говорить о Мышке? Из-за невозможности помыться в жару чесалось все тело. Обмывание до пояса и влажные салфетки помогали мало. Когда, в конце концов, добрались до станции назначения и вышли из поезда, мы обе напоминали выжатые лимоны.

Глава 19

По проселочной дороге между высоченными деревьями пылил армейский УАЗик, подпрыгивая на особо высоко выдающихся из земли корнях деревьев. Мы терпели последние километры дороги, надеясь на скорую помывку. Серьезный солдатик-водитель и несерьезный сопровождающий-прапорщик сидели спереди. Старший машины рассказывал нам, какая красота тут у них, какая природа замечательная. Только в лес ходить нельзя, а то клещей энцефалитных полно, да вечером комары малярийные тучами. А от гнуса, который днем лютует, лучше всего помогает ванилин, если его развести водичкой и мазаться. А змеи страшны только если наступить на них. А по мне, так хоть крокодилы в ванной, лишь бы вымыться наконец. Получив такую сердитую отповедь, он перестал нас запугивать и замолчал.

Нас останавливали два раза — на подъезде к городку и на его окраине у шлагбаума. Проверили пропуска и документы. Поговорили о чем-то со старшим, вышедшим из машины. Потом отвезли к дому командира. Там нас встречала жена Юры — Светлана. Невысокая полненькая светловолосая женщина, симпатичная и волнующаяся по поводу нашего приезда. Это было заметно. На руках маленькая девочка лет двух. Рядом пацаненок лет шести-семи. Александр и Александра. А проще — Сашка и Шурка. Небольшие сумки мы занесли сами, баул с вещами заволок прапорщик, молчаливый и притихший.

Мы только зашли и осмотрелись в своей комнате, как пришел Юра. Именно пришел, объяснив это. Потому, что вид бегущего командира в военное время вызывает панику, а в мирное — смех. Нас снабдили полотенцами, мочалками, мылом и шампунем и мы втроем с Юрой отправились купаться на речку. Оказалось, что все страшилки про комаров, клещей и гнус — это правда. Но в этом году — Юра многозначительно подмигнул нам, почему-то это все просто исчезло. Вот как раз и пропало, как приехало молодое пополнение. Пополнение нам обещали показать вечером, на ужине.

По тропинке мы прошли довольно далеко вдоль речки, до места купания с пологим берегом и песочком. Вокруг гарантированно никого не было, и мы быстро разделись догола и вошли в воду. Это было необыкновенно, непередаваемо, волшебно. Юра сидел спиной к нам на тропинке, чтобы нас никто не потревожил. Когда мы с Мышкой вымылись и промыли волосы, я спросила, можно ли поплавать в реке? Я хорошо плавала. Оказалось — можно. Только лучше в трусиках, мало ли какая живность в воде и зараза. Тут-то, у берега, Ярослав погонял все нехорошее.

Речка, очевидно, протекала по болотам или брала начало в них. Поэтому вода в ней хоть и была чистой и прозрачной, но темной, коричневатой. И очень мягкой — волосы промылись и распушились одуванчиком почти сразу высохнув на жаре. Я несколько раз нырнула, крутнувшись в воде, проплыла к середине и заглянула за поворот реки. Отвернулась, чтобы плыть обратно и опять посмотрела туда.

За поворотом открывалась совсем другая картина. Очевидно, река размыла кучу камней или их принесло сюда как-то, но то, что я видела, напоминало пороги. Мимо камней вода неслась быстрее, образуя белые буруны, а посередине находился особенно большой, просто огромный валун. Что это напомнило мне, я сообразила сразу — мой сон. Не хотелось верить в это, но это было так. Я проплыла за поворот к тому большому плоскому камню и выбралась на него. Села, встряхнув волосами и оглядываясь, так ли все вокруг, как мне снилось? И вдруг услышала восхищенный свист. Дернулась на звук, прикрывая грудь, и увидела троих парней, очевидно, пришедших на рыбалку. Они смотрели на меня. Один — стоя у воды с удочкой, а двое других — привстав с травы, на которой лежали до этого. Я вскочила и рыбкой нырнула с камня в реку. Я узнала это место и что это значит для меня, собиралась обсудить с братьями. В свете моих переживаний по этому поводу, встреча с незнакомыми мужиками особенно не взволновала.

Вышла из воды, оделась, и мы с Мышкой разрешили пойти искупнуться Юре. Брат с облегчением повернулся к воде, улыбаясь, подмигнул мне и вдруг застыл, глядя на мои волосы. Он еще не видел их. потому что я скрывала грязную гриву под привычным уже тюрбаном. Я виновато заулыбалась, собираясь все объяснить, но он сел на землю и простонал:

— За что мне все это, Господи?

— Юр, да ничего страшного. Я все расскажу тебе. Если нужно — перекрашусь. Ты чего вообще? Отчего такая бурная реакция? — топталась я рядом с ним, поглаживая по погону.

Он молча встал, разделся и нырнул в воду. Плавал там, фыркая и ныряя. Мы с Мышкой стояли тихо и ждали его. У меня было ощущение, что я сильно нашкодила, и последует неминуемая трепка.

— Мам, чего он взбесился?

— Расскажет. Ох, Настенька… как же Лука нужен, как же он сильно нужен нам, дочечка…

У нее было расстроенное лицо, и я не стала ничего выспрашивать. Потом вылез из воды злой Юрка и отчеканил, глядя на меня:

— К реке ни ногой. Чтобы тебя здесь никто не видел.

Я вздохнула и виновато потупилась, непроизвольно бросив взгляд на заросли, ведущие за поворот реки.

— Твою ж дивизию…  — обреченно выдал брат и пошел по тропинке за поворот.

— Там просто парни рыбачили и что? Я же в трусах была, а топлесс сейчас вообще — ничего такого, — оправдывалась я перед Мышкой. А сама думала — ага, ничего такого, особенно здесь, в российской глубинке. Вот же дура, чего меня понесло на этот камень?

Юра скоро вернулся, и мы поплелись за ним к дому. После встряски хотелось опять в воду. Я прошептала:

— Мам, ты расскажи ему, а? А то я боюсь. А я Светке помогу чего, ладно?

— Ладно, только Яроню нужно тоже звать. Что два раза об одном и том же? Ох, чует мое сердце, что и я еще многого не знаю.

Возвращаясь, я внимательнее осмотрела заставу. Длинный дом — казарма, очевидно. Потому, что возле нее крутились и чем-то занимались бойцы. Совсем рядом здание аккуратное и небольшое. Очевидно, штаб. Плац перед казармой, а напротив точно — столовая. Потом опять небольшой домик, на нем какая-то табличка. Похоже, что это санчасть. Дальше, за штабом, четыре двойных дома, тоже построенных каркасно-щитовым способом, как и все остальное. Это жилые дома для комсостава. Все очень компактно, огорожено высоким металлическим забором и поверх него проложена закрепленная наверху спираль Бруно. Я уже видела такую на нашем предприятии. Между постройками сосны, высокие, старые. Они придают городку уют, а то и кустов нет — вырубили. Потом до меня дошло, что это так борются с клещами на территории заставы. Пусть их сейчас и нет, но здесь это дело налажено. И трава выкошена почти под корень. Мы подходили к дому.

На крылечке сидел Ярослав, опустившись на ступеньку. Увидев нас, подхватился и пошел навстречу. Сначала обнял и поцеловал маманю, потом закружил меня, смеясь и не отпуская, тормоша потом. Я тоже повисла на нем — соскучилась.

— Брось каку, — коротко скомандовал Юра брату, хмуро проследовав мимо нас в дом.

— Ты что уже натворила, Настя? Когда успела? — вытянулось лицо у брата.

— Долго ли мне, братик? Я расскажу, но ты обещай, что будешь защищать меня.

Оказавшись в кругу семьи, под защитой братьев, я снова стремительно превращалась в мелкую бестолочь, регулярно приносящую неприятности. Кто бы сейчас узнал во мне ту даму, танцующую танго в ресторане? Или опытного и грамотного работника? Или модную и спортивную меня на выходных вместе с вальяжной Кариной? И рядом не лежало. И чувствовала я себя беспокойно и паршиво.

Светлана накрыла праздничный стол по случаю нашего приезда. Я тихонько сидела с краю, хвалила готовку, обещала помогать, чем смогу. Маманя хвалила речку и жаловалась на тяготы дороги. Потом расспрашивала младшего о службе. Интересовалась, есть ли сейчас нарушители границы, бывает ли такое? Я встрепенулась — это было интересно. В памяти всплыли героический пограничник Карацупа со своим псом Джульбарсом. Я, благодаря влиянию своей мамы-библиотекаря, с детства увлекалась чтением и про этого знаменитого бойца знала.

Юра сразу заметил, что я ожила и, поскольку мы уже пообедали, попросил Свету сегодня убрать со стола без моей помощи, но стол самой не двигать. Маманя заохала и обрадовалась, уточняя, так ли она поняла, что ожидается пополнение в семье? Светлана засмущалась, подтверждая. А Юра сказал ей, что нам нужно серьезно поговорить и чтобы она придержала деток, чтоб не мешали.

— Юрася, так я потом уберу. А сейчас пойдем на улицу, на площадку, говорите себе.

И меня повели говорить. Сели все в спальне, окно закрыли. Я умостилась на кровати возле Мышки. Братья — на стульях. Маманя вздохнула и стала рассказывать.

— Нет, маманя, пусть она сама. Настя, подробно, спокойно, как ты умеешь. Важно все, каждая деталь.

Я рассказала. Они сидели и думали. Потом Ярослав сказал:

— Нужно было ей еще тогда рассказать о витмаках абсолютно все, что сами знаем. Что ее винить теперь? Бросили, как слепого кутенка. А Святослав предупреждал…

— Да кто же знал? Она смотреть на него не хотела, — встрепенулась Мышка, очевидно, имея в виду Романа.

— Я знал. Видел, что смотрела. И как он смотрел, тоже видел. Вмешиваться не стал. Мог только хуже сделать, там и так искрило — нашла коса на камень, — признался Ярослав.

— Да что такого-то? — недоумевала я. — Ну, опозорилась маленько, так я уже это пережила. Ну, поплачу ночами какое-то время. В чем проблема? И чего ты рычал на меня, вообще?

— Нужно было сказать ему. Обязательно нужно было. Почему ты скрыла?

— Я ему не нужна потому что. Это понятно? Ему дороже все эти их заморочки. И он знал, что все-таки помолвка будет и врал мне, что пытается ее избежать. А я понимаю, что и свадьба тоже будет. Я дурака сваляла…  влюбилась…  доверилась. Я давала ему возможность сделать выбор. Он выбрал.

— Свадьба была бы, безусловно. И он это знал, да. Настя, у них заявление о намерениях уже считается твердым договором. Его отец предложил брак со своим сыном родителям той женщины, и это уже сделало свадьбу неотвратимой. Помолвка — просто дань человеческим традициям.

— Ясно.

— Ничего тебе не ясно. Он не мог отказаться просто так. Это позор и вражда. Война. Нельзя безнаказанно опозорить чужую семью. А у витмаков развод возможен только после того, как появится ребенок, потому что их мало. Или хотя бы женщина станет беременной. Тогда он сразу развелся бы, и это было бы по закону, правильно. Никто ему слова не сказал бы.

— Он знал это?

— Конечно, знал. И постарался бы, чтобы она скорее понесла. Развелся бы. Тогда и женился бы на тебе, как обещал. Или нет — тебе решать. Для них это правильно, пойми. Ты сама виновата. Если бы ты сказала, то дала бы ему возможность расторгнуть помолвку на том основании, что до сих пор являешься его женой.

— Нас развели, — отвечала я заторможено.

— Его отец сделал это, думая, что ты просто человек. Тогда, наверное, можно. Но с тобой — нельзя. Сначала должен был быть зачат ребенок и только потом возможен развод. Он думал, что это никогда не всплывет, сволочь, да он и не думал, что ты — человек, выживешь тогда. Если бы ты сейчас сказала Роману…

— Нет! Это если бы он мне сказал. Если бы я сказала, то так и не узнала бы никогда, что он готов врать мне, не краснея, готов жить с другой, изменяя мне. А так он, конечно же, ухватился бы за возможность иметь золотых девочек, сама я для него ничего…

— Брат, это у нее пунктик такой. Я расскажу потом. Тут, и правда, нужно было осторожно. Святослава отшила только за то, что подмигнул при ней другой. А тут такое. Боюсь, что шансов у него теперь ноль.

— Ярослав, какие шансы? Они ему нужны? Да он окатил меня презрением тогда, даже увидев кто я. Уже обручен, шанс упущен, стоит ли дальше притворяться? Можно выказать и настоящее отношение, своего-то добился, потешил свое эго. А то ему такому-растакому и вдруг отказали, надо же. Ну, мы все решили? Это пройденный этап, так ск…

— Это только начало. Он держал лицо, Настя, как его сейчас пытаешься держать ты. К чему вообще эта глупая бравада? Расслабься, можешь даже поплакать — здесь все свои. Нельзя было допустить скандала, опозорив чужих. Сейчас отец, увидев твои волосы, вынужден был признаться в обмане. Рассказал о заключенном с тобой браке и выплыло то, что расторгнут он был незаконно. И что ты являешься женой до сих пор. Сейчас уже, наверняка, договор разорван, свадьбы не будет…

— Надо же, какое несча-астье…  — мстительно пробормотала я, кипя от возмущения.

— …  и он заявит свои права на тебя. Имеет право, и пока не понесешь от него, будешь женой. А если уже, то ребенок принадлежит семье отца, чтобы ты знала.

Я побледнела, кровь отхлынула от мозга. Или наоборот. В глазах потемнело от злости. Я вскочила с кровати, с губ сорвалось рычание:

— С-сдохнет, пока получит. Или я с-сама сдохну, но не…

Меня взметнуло вверх, зашелестело что-то, защелкало. Я смотрела с высоты, как братья сползают на колени, а Мышка белеет, откинувшись на спину. Подо мной было жарко. Там вместо туловища, ниже пояса было тело огромной змеи с остатками разорванной юбки и трусов на упругих кольцах. Отблескивающее зеленовато-черной чешуей, мерцающее нечто. Я провалилась в обморок.

Глава 20

Сознание возвращалось, а сил открыть глаза еще не было. Но я уже слышала:

— Красота какая все-таки. Это же надо. Мечта, а не волосы, — смешок Ярослава, — точно у всех тиснула? И что ты теперь делать будешь, как выкручиваться? Объяснишь происками соседей? Слушай, ничего с собой поделать не могу — дурацкий какой-то смех разбирает, — он опять хмыкнул и рассмеялся.

— Тебя бы на мое место, я бы посмотрел. Не знаю. Посоветуй что-нибудь. Аномалия там, местный фактор… так грамотные же все. Во всякую чушь не поверят. Ладно…Это сейчас не главное. По плану сейчас будем, по коду — гражданское население из городка — вон. В «Светиху», под охрану, пусть подлечатся. Маманю тоже, пусть Светке с детьми поможет.

— А в округ докладывать будешь?

— Нельзя. Я не объявляя. Поговорю с офицерами, пусть отправят как будто на отдых, по внезапно выделенным бесплатным путевкам. Тревожные чемоданчики у всех наготове. Дело получаса.

— Сам оплатишь?

— Ты оплатишь.

— А Настю? Настя, ты проснулась? Открой глазки, солнышко. Маманя, ты чего встала? Полежи еще, прилично же давонуло.

Моя кровать скрипнула, прогнулась. По волосам прошлась мягкая рука.

— За что бедному ребенку все это? Ей же двадцать пять только будет. Маленькая совсем, а столько навалилось враз…  Как она, Яроня? Ты видишь это? Что это значит? Настенька, ты слышишь меня, деточка?

Меня не боялись, меня жалели. Урода, выродка, гадину с хвостом…Замершую в напряженном ожидании, меня стало отпускать. Я выдохнула, глаза открыла с трудом, сил не было. Заговорил Ярослав:

— Не знаю…  Первый оборот все-таки и женщина…  Если бы у них спросить у кого?

— Ну, ты даешь. Откуда же им знать? Мы, конечно, многого не знаем тоже, но если бы они сохранили способность к обороту, то точно пользовались бы. Где-то проскользнуло бы. Это же силища какая. Как нас с тобой скрутило? А ты ведь не просто сильный мужик, а леший. Про себя-то помнишь, про первый раз?

— Помню. Настя, для тебя рассказываю — я тоже первый раз обернулся, когда здорово психанул. Тогда и поняли, кто у бати наследник. А меня махануло до половины сосны, ветки по дороге башкой посшибал. Маманя перепугалась страшно — с головы всегда крови много. Так что — да, впечатляюще было.

— Слабость у тебя, пройдет это, Настенька. Он тоже тогда, считай, день провалялся, как неживой. Да голова покоцанная. И что мне с вами делать? Зачем нас-то отправляешь? Светланке нельзя нервничать и сумки таскать. Первое время сильно беречься нужно.

— Так я же на отдых вас, в дом отдыха. Поможешь. А Настю здесь оставим — скоро Роговцев объявится. Но я не этого боюсь. Настя, ты точно слышишь?

Я напряженно угукнула. Я монстр, жуткое чудовище. Если разговор пойдет об этом…Ни говорить сейчас, ни даже вспоминать не хотелось.

— Тут граница с Китаем. А у них на змеях, драконах вообще все повернуто. Есть легенда у них, не знаю, касается всей Поднебесной, или только данной местности, но мне местные китайцы рассказывали. Короче — в тот год, когда золотоволосая дева воссядет на основание земли, и косы свои искупает в соках земли этой, то появится вновь дракон и там, где он появится, начнется…  ну, простыми словами — новая эра процветания и благоденствия. Многие богатства получит народ, населяющий эти земли, а может быть — государство. Но это будет громко и опасно для простых людей. Вот так где-то.

— А почему я? Какая из меня дева, вообще? — протянула, не понимая на самом деле.

— Я думал раньше, что у тебя в предках был кто-то из лесовиков, вот как мы. Потом, когда волосы твои золотые увидел — что из них кто-то, из витмаков. И просто проснулись гены, совпало так. А брачный обряд пробудил кровь. Но если бы только это, то не снились бы те сны — это же предупреждение, подготовка. Только Лес. Других вариантов нет. Ты посмотри, что они здесь делают с ним?

— Тут тоже живой?

— Частичка живого Леса есть в любом лесу.

— Выйти покричать?

— Я думаю, что это больше не поможет. Тебе и так дали передышку. Сейчас уже пришло время основного действа. Я думаю, что это Роговцев. У него должно получиться то, что он задумал. Немного наивно звучало, но кто говорит, что сценарий не будет меняться? Помогут, уже помогают. Вот тебя дали…

— Отвали, Юра. Я уже сказала. Быть инструментом не желаю.

— Да он любит тебя, глупая. Они крайне редко женятся на простых человеческих женщинах.

— Он и не женился. Он просто переспал. А жениться и детей делать планировал с другой.

— За него спланировали.

— Он был готов. Она очень красивая — мне далеко до нее, и я не думаю, что он испытывал бы отвращение к процессу. Для него это нормально — пожить с ней, потом со мной, потом еще кто подвернется. Измена не является для него таковой в принципе. Это норма, если есть оправдание, а его всегда можно найти. Я знаю, что этого простить не смогу. И свое унижение тоже не прощу, хотя это чисто моя глупость. Это от отчаяния, если бы меня не накрыло так, я бы не стала позориться. Не совсем еще…

— Тебя видели на том камне. Если предположить, что это и есть основание земли…

— Да, это оно.

— Откуда ты знаешь?

— Во сне было именно это место. Думаешь, чего я на него полезла? Мне нужно было осмотреться с привычного ракурса. А там эти мужики.

— Один наш и два местных. Это Луговой. У него жена в положении, дюже охочая до рыбы. Кстати, пошли, нужно звонить в санаторий, проплатить, а завтра утром — эвакуация. Спи, Настя, ты сегодня весь день не встанешь. Потом еще поговорим. Сейчас некогда.

Я спать не хотела. Лежала, смотрела на задумавшуюся Мышку. Она встрепенулась: — Ох, ты же не знаешь еще. Ой, Настенька, красота-то какая невиданная. Смотри, детка, какая редкость.

Она подняла что-то снизу и поднесла к моему лицу. Волосы, тот самый золотой цвет, но их стало больше. Они выросли, стали длиннее. Насколько — видно будет, когда встану.

— Ты, как Золотой Волос, вобрала в косу все золото с ближайшей округи. У Светланки цепочка с крестиком истаяла, кольцо обручальное. Юрка думает, что у всех так, весело им. А ничего веселого, на самом деле. Как-то людям объяснить все это нужно.

— Мам, ты не испугалась меня? Гадость все-таки редкостная…

— После Ярони уже не так страшно, знакомо, что ли? И хвост красивый, а ты…  королева. Волосы плывут в воздухе, тянутся. Только сильно пригнуло — сила давит очень. Даже Ярослав подчинился. Его батя учил, как контролировать оборот. Так что он тебя обучит. Ты не переживай. Знаешь, если бы ты просто лесавкой оставалась, то могли бы и принудить, закон на стороне Роговцевых, конечно. А теперь они сами не знают, небось, что могут себе позволить с тобой. Не было у них женщин сотни лет, если не больше. А уж чтобы оборачивалась…  так они про это пока и не знают. Ты спи, я помогу собраться Светланке. Себе отберу вещи на отдых. Утром вытурит, как пить дать. Если уж вбил себе в голову…

Утром, и правда, прибыли два микроавтобуса, в них погрузили женщин и детей. Возле водителей сели старшие машин, и народ убыл на отдых. Мне теперь предстояло кормить Юру, а скорее всего, и еще нескольких офицеров, жены которых уехали. Чем я и занялась с утра, поставив вариться мясо для борща. Без детворы на заставе стало тихо и спокойно.

Заскочил Юра, подтвердил:

— Уехали. Я еще УАЗик сопровождения послал следом с бойцами, мало ли. А ты на обед особо не наготавливай. Жарко, кушать не хочется. Лучше на ужин посытнее чего сообрази. Со мной еще пять человек придут. Ты не против? А Ярослав с младшим личным составом, как положено.

— Юр, а на речку совсем-совсем нельзя? Или только на камень? Так купаться здорово было. Я в закрытом купальнике, если что. Давай вместе, а? И еще кого возьмем. Вот пообедаем и пойдем все, как тебе идея?

— Сходим, ладно. Мы вечерами бойцов тоже выводим туда купаться. Все ребятам разнообразие и удовольствие. А мы после обеда, запросто.

Купание вошло в привычку. Следующие пять дней, пообедав, мы вшестером шли освежиться. Я плотно плела косу и накрывала голову косынкой. Волосы отросли до середины спины и продолжали расти. Понемногу, но заметно для меня. Юра высказал предположение:

— Из воды тянешь. Тут в реках есть золото и немало. Ты знаешь, что золотодобыча велась не только в Сибири, но и на Дальнем Востоке? А тут китайцы всегда мыли помаленьку. Только у нас артельно, во всяком случае — сейчас. А они поодиночке. Но если обнаружат богатые залежи, то обязательно доложат в госорганы. Сокрыть не посмеют — наказание будет страшным. Я, в общем-то, только «за» такие методы. У нас совсем обнаглели, ворюги. Лес гонят составами днем и ночью, и никому дела нет. А расстреляли бы парочку показательно, да семьи без гроша оставили, другие подумали бы.

— Жестокий вы, товарищ капитан. А сами?

— А мы лишку никогда не берем. В роскоши не купаемся. И я справедливый. Только так и нужно. Может, для того Роговцев и призван в Сибирь. С него начнется, кого-то подтолкнет, где-то нормальных мужиков к власти допустит. А, может, и сам сядет. Ладно, это все высокие материи, что у нас на ужин сегодня?

Лето здесь было изумительным, настоящим. В этом климате все цвело и зеленело. Пахло распаренной хвоей и тайгой. Было жарко, я раскрывала настежь кухонное окно и наблюдала, как на обход следовой полосы и проверку электроники каждый день два раза отправляются наряды бойцов. Это всегда церемония. Маленькая, привычная, но для меня трогательная до слез. Ребята выходили за КПП строем, с оружием, чеканя шаг. Там следовала команда «вольно», еще что-то и дальше они скрывались из поля зрения, отправляясь защищать границу. В эти наряды ходил и Ярослав. Он был самым здоровенным среди бойцов. С ним ростом и статью мог поспорить только брат.

Мне оказывал знаки внимания один из питающихся у меня офицеров — лейтенант Алферов. На обед и ужин всегда приносил хотя бы один цветочек. Вручал его и садился наблюдать, как я обслуживаю голодное воинство. После обеда благодарил, как и все, и мне даже показалось первый раз, что он начал движение, готовясь поцеловать мне руку. Но его что-то остановило, и больше таких попыток он не предпринимал. Парень был интересным. Несмотря на русскую фамилию, в нем, определенно, была доля восточной крови. Стройный, гибкий, как клинок, он исполнял дополнительные обязанности начальника физподготовки. Крутил солнце на турнике, отжимался вместе с бойцами, подтягивался на перекладине. Это впечатляло. Особенно, когда он снимал камуфлированную футболку и оставался только в форменных штанах. Все бойцы раздевались до пояса, но этот парень был вне конкуренции. Он ходил с бойцами в наряды, разбирал и чистил оружие на специальном столе на улице. Занимался строевой подготовкой с личным составом. Так получилось, что жизнь заставы проходила у меня перед глазами, когда я готовила. А я сейчас проводила на кухне много времени. Наблюдала сама, ловила взгляды в свою сторону. А потом спросила брата:

— Юра, а почему Алеша Алферов не форсирует ухаживания? Он мне нравится. Это ты запретил ему, что ты ему сказал?

— Сказал, что уши оборву и что ты замужем.

Я психанула:

— Ты что — дурак? Каким таким я замужем? Ты думаешь, что говоришь, вообще? Мне что, теперь нельзя с нормальными людьми, что ли? Ты его от меня защищаешь потому, что я урод с хвостом? Мне теперь что — до конца дней без мужской ласки? Без детей?

— Защищаю. Но не от тебя, а от Роговцева. Он его уничтожит, если узнает. А парень, действительно — хороший. Его девушка не захотела ехать с ним на дальнюю заставу, сильно он переживал. Так что я его берегу. Все равно тебя ему не отдадут, что мучить парня зря?

— Я сама ему себя отдам. Вот прямо сегодня и отдам. Роговцев подвинется. Будем служить здесь, у тебя, я согласна. Я с Роговцевым не буду, ты слышал! Я прошла с ним через страх, ревность, унижение, он изменил мне… Просто не успел, Юра. Просто не успел и это не его заслуга. Он уже наготове был. А может — и уже. Почему мне нельзя попробовать построить отношения с нормальным, обыкновенным хорошим человеком? Я к этому и стремилась. Пусть забирает ваш Лес то, чем наградил. Я только рада буду. Ты меня всерьез для Роговцева бережешь? — Я просто кипела, я не понимала этого. — Ты за кого вообще, брат? Ты всерьез думаешь, что после его готовности зачать ребенка с другой женщиной…

— Я всерьез думаю, что ты взрослая и умная женщина. И если ты легла с ним в постель, то это что-то значит, Настя. И если ты его любишь (а ты его любишь), то это чувство тебе дорого, как и этот человек. Хотя я и предпочел бы, чтобы ты влюбилась в кого-то из наших. Ты плачешь о нем по ночам и это факт! Как бы ни душила тебя обида, он небезразличен тебе… Мы сумеем отстоять тебя! Мы ни в коем случае не допустим принуждения! Но какого черта ты отказываешься просто выслушать его?

В общем… так, Настенька — разберемся с ним, поставим точку в этой истории и делай тогда, что хочешь. Я совсем не против Алеши Алферова, а очень даже «за». Но сейчас Роговцев в своем праве и размажет парня по траве ровным слоем, если узнает об измене. Это реальность и думай своей головой перед тем, как рисковать жизнью хорошего человека просто из прихоти. Я все сказал. Надеюсь — ты услышала.

Я услышала. Но нравиться мне лейтенант Алферов стал только больше. Днем. Когда наступала чернильная южная темнота, на память приходили осторожные руки на моей спине, пробирающиеся мимо рубашки к лопаткам. Рваное дыхание сдерживающего себя изо всех сил мужчины, его тихий стон: «- На-а-астя…» Блаженство… и больше — счастье, которое он подарил мне той ночью. Я вспоминала это и ревела тогда, как корова. Иногда в голос. Юра никогда не приходил успокаивать меня, и я постепенно успокаивалась сама и засыпала.

А потом брат позвал меня в штаб и показал телефонограмму из округа — запрос на посещение территории, прилегающей к границе. И основание — воссоединение семьи. Конечно, на имя Роговцева Романа Львовича. Я показала брату неприличный жест и пошла на выход. Стыдно не было. Это относилось не к нему.

— Настя, вернись. Ну, что ты, как ребенок, в самом деле? Все равно придется поговорить. Просто скажешь ему, чтобы уматывал, поговорите и все. Ты чего? Мы рядом будем, в обиду не дадим.

— Он сто раз подходил говорить со мной. Фишка у него такая — говорить. Было только хуже. А сейчас станет ультиматум предъявлять, а я пошлю невежливо. Тебе стыдно будет за меня перед столичным…

— Хлыщем? — подсказал брат.

— Предателем. Я вполне проживу без него.

— Ага, я слышу, как ты ночами проживаешь.

— Так ты меня к Алеше не пустил? Не пустил. Раз уж я пошла под уклон и спала с чужим женихом, то почему бы по накатанной со свобод…

— Настя, ну ты достала! Бушуют гормоны? Есть проверенный способ. Своих людей я тебе в обиду не дам.

— Ты тоже такой! — Я выскочила опять… Вернулась. — Не вздумай пускать его сюда. Юра, пожалуйста. Это будет выглядеть, как твое разрешение на воссоединение, блин. Не смей! В тайгу уйду и сдохну там, обещаю. Или залезу на камень и буду сидеть там, пока…  вот увидишь.

— Ладно… уговорила. Я и не собирался. Я бы вообще речь о нем не заводил, если бы ты сдуру не переспала с ним и не ревела каждую ночь. Просто держу ситуацию под контролем. Хотел посмотреть, что он еще предпримет.

— Во-во. А то придумали…

Глава 21

Вскоре на заставу приехали штабные вместе с представителями той стороны границы, нанесшими дружественный визит и желающими обменяться опытом по бытовому устройству военнослужащих. Несколько китайских военных, вполне себе хорошо владеющих русским языком, вежливо улыбались и знакомились с тем, как устроены солдатские спальни, чем оборудована кухня и какой спортивный инвентарь есть на заставе. Наши ребята продемонстрировали им занятия на спортивных снарядах. Как обычно, гости пообедали в солдатской столовой, пробуя, чем кормят в России пограничников.

Юра не боялся этой проверки. Иностранцы всегда были вежливы и приветливы. Вот когда приезжали только наши, а их целью было накопать как можно больше гуано на командира — это было опасно. Застава была новой, построенной почти с иголочки на месте старой и полуразрушенной. Свежий ремонт, довольные солдаты, заботливый командир…  Я была спокойна за него.

Мне было строго-настрого запрещено выходить из дома, выглядывать в окна, даже из-за занавески. Но что-то пошло не так и вдруг вся группа — проверяющие и гости вместе с Юрой, двинулись по направлению к нашему домику. Я видела это, хотя и точно выполнила все инструкции. Просто тюль позволял видеть почти все, происходящее на территории. Я заметалась по дому, а потом напялила на себя косынку и завалилась в постель, выставив из-под простыни и оголив ногу почти до попы, укрывшись практически с головой. Экскурсия приближалась, и я с трудом сдерживала нездоровое нервное желание захрапеть для достоверности. Отвернувшись к окну, я «погрузилась в глубокий сон». Дверь распахнулась, секунды стояла тишина, а потом последовали извинения и все удалились из дома, судя по тому, что голоса стихли.

Я не двигалась и, как оказалось, не зря. Дверь едва слышно скрипнула, послышались осторожные шаги, и вот тогда я всхрапнула — смачно, со стоном. Шаги замерли, и все повторилось в обратной последовательности.

По-прежнему не вставая с кровати, я размышляла о том, что братья были правы — приезжали посмотреть на меня. Им просто нужно было соблюдать видимость соответствия заявленной цели визита. Но то, что сведения обо мне уже просочились куда нужно, было понятно.

— Задолбали, — подвел итог дружескому визиту командир заставы, — теперь нужно ждать хвалебную оду организации быта личного состава и просьбу разрешить пожить на территории заставы некоторое время, чтобы более вдумчиво перенять бесценный опыт. Нужно убирать тебя отсюда, но там тебя легко выхватит муженек.

— Официально мы не расписаны — по законам Российской Федерации. Даже тот их змеиный брак был расторгнут хоть и против правил, но в соответствии с обрядом. Запереть и заставить меня они не смогут, чего он вообще добивается, я не пойму? Ослу понятно, что я уже в курсе его обмана и планов на совместную жизнь с тигрой. Чего еще-то?

— Может, просто хочет поговорить, объяснить тебе все?

— Да он патологически не умеет. Не получится у него ничего. И вы мне все уже объяснили, как самые лучшие его адвокаты. Я считаю, что оправдания его действиям нет. Поговори с ним сам, если хочешь. Я видеть его не могу… не могу. Стоит перед глазами, как он к ней жмется, весь в предвкушении. Не надо так смотреть, Юра! Я не юродствую и не капризничаю. Я просто не хочу очередной раз рвать себе душу. И можешь сообщить ему, что ребенка не будет — месячные пришли. Шантажировать меня и манипулировать мною нечем.

Дальше дни проходили без особых событий и потрясений. Снова я кормила мужиков, днями проводя время на кухне, купалась в речке. Читала книги из довольно большой библиотеки брата. Даже участвовала в игре в волейбол между командами бойцов. Если с нами играл Юра и делал кому-нибудь замечание, он говорил: «Ты неправ, воин», — и объяснял, в чем именно. У него все были воинами — и могучий Ярослав, и щуплый кинолог Волков. Я очень полюбила его, как и Мышку с Ярославом. С ним было легко и просто общаться, он хорошо понимал меня.

А потом он уехал на встречу с Роговцевым. Пришло письмо с просьбой увидеться именно с ним, и он ответил согласием. Я восприняла это нормально. Просто ожидала известий. С момента моего приезда прошло три недели. Я обжилась и в командирском доме, и на заставе. Даже ходила раз в день посмотреть на щенков служебной собаки — овчарки Альмы, хотя и не очень любила собак.

Скоро должны были вернуться женщины, а у нас так и не решилось ничего. Нужно было уезжать мне. Держать из-за моих проблем людей вдали от дома и семьи было неразумно. Пока Юра был в отъезде, со мной в доме жил Ярослав. И очередной раз давал мне урок владения собой. Я должна была уметь сдержаться и не допустить обращения. А вот научиться обращаться по желанию у меня не было возможности. Выходить за пределы заставы мне не разрешали, а внутри дома я могла натворить дел.

Ближе к вечеру из штаба прибежал боец и сообщил, что на станцию ушла машина за командиром. Я прикинула, что часа через два он должен уже появиться дома. Настроение поднялось. Нужно приготовить ужин. А Ярослав знает о приезде брата? Конечно, знает. Скорее всего, они подойдут оба, чтобы обсудить новости, которые привезет Юра. Я успевала. Варила мясо, потом перекручивала его на мясорубке, пекла блины, фаршировала, укладывала на противень для запекания в духовке, щедро смазывая сметаной. Большой противень еды для больших голодных мужчин. Переоделась в свежий яркий халатик, причесалась. Все было готово.

Когда на крыльце раздались знакомые уверенные шаги, я кинулась встречать. Распахнула дверь, сияя улыбкой… Из-за спин Юры и Ярослава виднелась бритая голова Романа с повязкой на глазу. Взгляд выхватил его мгновенно и сразу настойчиво заговорил Ярослав: «Настя, зачем тебе это нужно, зачем тебе нужно?» — повторял он мою установку, не позволяющую обратиться. Мы придумали ее для меня, вернее — я придумала, а он одобрил. Это должна была быть фраза-якорь, фраза-стопор, отрезвляющая и останавливающая. Ведь правда — зачем мне нужен сейчас оборот? Сработало. А одного взгляда на застывшего Романа хватило, чтобы задохнуться от нахлынувшей опять боли и обиды. Я подняла больные, заплывающие слезами глаза на Юру — зачем он? Развернулась и ушла в свою комнату, заперев ее на задвижку. В спину неслось:

— Сестра, я подойду сейчас, только я. Слышишь? Настя?

Я открыла задвижку и ждала, что он мне скажет. Обида, и на него теперь, становилась невыносимой. В груди давило и пережало горло. Я не ожидала такого от Юры. Только не от него.

Он зашел в комнату, хотел обнять меня — я отстранилась. Брат тяжело сел на мою кровать. Устал… Весь пропотевший, форма пахнет пылью, вымученный поездкой и моими проблемами.

— Что, Юра? — выдавила я из себя.

— Настя, тебе нужно решить. Он свободен, любит тебя, ты его жена по законам того мира, который скрыт от простых людей. Дело в том, что тобой серьезно заинтересовались соседи из Поднебесной. Это собратья Роговцевых, такие же, как он. Против них я бессилен. Сюда уже возвращаются наши семьи. Я не могу гарантировать их безопасность, пока ты здесь.

Он все тебе расскажет, вы объяснитесь. Мне он рассказал все подробно и понятно. Ни о какой измене тебе не шло и речи. Ты же любишь его — просто выслушай, больше ничего. Без твоего согласия ничего не будет — не переживай. Я уверен, что вы помиритесь. Он защитит тебя, спрячет. Просто выслушай его, Настя.

— Хорошо… я уйду, Юра, я поняла. Но неужели так трудно понять меня? Или это потому, что вы мужчины и не способны на это в принципе? Я же объяснила — он свободен не потому, что это его решение, не потому, что я для него важнее всего, а благодаря той моей выходке. Тот договор был важнее, опасность обидеть чужих в лице невесты страшнее, чем соврать мне в глаза, готовясь жить с другой. Меня слишком низко ценили, считая просто человеком, Юра. А сейчас я освободила его от договора, а еще опять стала очень ценной для них. Это удобно, выгодно и ничего ему не стоило. Не потребовало никаких усилий, решительных действий, самопожертвования, готовности ради меня порвать все их устои, уйти со мной, наконец. Я и не требую этого, но он мужчина… А все, что он сумел, это приехать сюда и заявить свои права. Остальное — не его заслуга.

Меня теперь нужно заслужить, Юра. Я теперь должна поверить, что именно я нужна ему. А как я поверю в это теперь? Ему предоставлялась возможность продемонстрировать это тогда, когда он думал, что я просто человек. Я ему доверилась, предлагала свою любовь, много любви. Договор оказался важнее. А отсюда я уйду, не сомневайся.

Брат тяжело вздохнул, мотнул головой, вставая. Дверь открылась, на пороге стоял Роговцев. Я усмехнулась:

— Слышал?

Голос пропал, смогла добавить только шепотом:

— Видеть тебя не могу…

Зажмурив глаза, я представила тот камень и мгновенно оказалась на нем. Это перемещение уже не было спонтанным и не сопровождалось обмороком. Его мы тоже тренировали с Ярославом. Я свободно прыгала из комнаты в комнату. Просто нужно было знать место, в которое хочешь попасть.

Камень, нагретый за день солнцем, был теплым. Сейчас был ранний вечер, солнце еще не село совсем, но уже скрылось за вершинами деревьев, росших по берегам реки. Я легла на теплую шероховатую поверхность, расслабившись и раскинув руки. Мне нужно было подумать куда идти. Вариантов было мало. Мышка и братья отпадали — я была опасна сейчас. В мою квартиру нельзя. В наш домик в лесу можно. Там сейчас Саша, но это, как передышка, промежуточный этап, а нужно опять устраивать свою жизнь. Можно к Карине, она поможет. Но что дальше? Я никогда не легализуюсь, не в том смысле, что у меня нет документов — я сунула их в карман халата еще до прихода брата, предполагая, что придется удирать от Роговцева. Все — паспорт, диплом, даже трудовая книжка, банковская карточка и медицинский полис. Они лежали в ящике тумбочки, упакованные в полиэтилен и аккуратно стянутые резиночкой. Это была норма для заставы, как и всегда собранный тревожный чемоданчик с самым необходимым.

Слезы высохли на ветерке, я опустила руки в быстро бегущую воду. Золото, все дело в нем. И в прииске, и в золотоволосых детях, и в моих волосах…  Я придвинулась к краю камня и опустила концы их в воду. Хочу больше, длиннее, как на той черно-белой иллюстрации в большой, толстой книге сказов Бажова, с маленькой бумажной картинкой в центре черной коленкоровой обложки. На ней была изображена Хозяйка Медной горы — ящерица в платье малахитового цвета. А на том рисунке, в начале сказки — женщина в длинном платье, обтягивающем высокую грудь и тонкую талию, спадающем до поверхности камня. А перед ней ставший на одно колено молодой бурятский охотник, обхвативший ее стан двумя руками. На голове у него лисий малахай, за спиной лук со стрелами. Золотой Волос смотрит на него вниз, а с головы у нее спадает водопад пышных воздушных прядей, доставая до самого камня, исчезая в воде. Художник смог передать в малюсенькой картинке их чувства. Я смогла увидеть восторг и любовь во взгляде удалого парня, а в глазах девушки — гордость за него и нежность.

Чтобы добраться до нее и увезти от недоброго отца, он целый год рубил просеку в лесу, купил самых быстрых коней, оборудовал для нее жилище на защищенном острове. И успел увезти за один световой день, до заката солнца, когда ее отец Великий Полоз набирал силу. Это был подвиг, все ради нее, все для нее.

Я не хотела и не ждала подвига, хотя бы — поступок…  А сейчас я хотела хоть что-то, как у них — у тех двоих. Хотя бы частичку сказки о большой любви. По волосам пробежали крохотные искорки, рассыпались по всей длине. Мокрые пряди поплыли по реке, освещая быстро бегущую темную воду. Процесс накопления пошел. Я лениво откинулась на камень. Он стал прохладнее. Скоро станет темно и зябко, нужно будет что-то решать… Тихий голос вывел меня из состояния полусна:

— Анастасия, я могу поговорить с вами? — Тихий, очень тихий, спокойный голос. Я почти не испугалась. Искры вспыхнули особенно ярко, я приподнялась, оглянувшись на звук.

Из воды выглядывала голова мужчины, обтянутая черным гидрокостюмом. Красивое восточное лицо, внимательный и восхищенный взгляд…  Я ответила так же тихо:

— Говорите.

Он переступил в воде, очевидно, устраиваясь удобнее на подводном камне, виновато улыбнулся: — Скользко… Вам плохо, вы плакали. Я могу дать вам возможность отдохнуть и подумать в спокойной обстановке, в красивом месте, где вас никто не потревожит.

Я усмехнулась:

— Вы витмак из Поднебесной?

— Вы необыкновенно умны, моя королева.

Лесть. Неприкрытая, откровенная. Я устроилась поудобнее, подперев голову рукой и рассматривая его в упор. Похвасталась:

— У меня финансово-экономическое образование и я умею анализировать.

— Я знаю, что вы хорошо образованы.

— Куда вы меня приглашаете? Туда, откуда не будет выхода?

— Вас никто и нигде не сможет задержать против вашей воли. Мы сейчас правим Поднебесной. В этом причина нынешнего ее процветания. Но этого мало. На самом деле все не так радужно. Предстоит сделать еще очень многое, нам нужна ваша помощь. Ваш статус королевы змеиного народа может стать официальным, Поднебесная станет королевством, а вы объедините и вдохновите нацию, сплотив ее еще больше. Мы сможем это сделать.

Я почему-то не побоялась сказать ему то, что думаю:

— Я не одна из вас. Для меня мало значит процветание вашей Поднебесной. Я даже не витмак по происхождению — я человек. И я не хочу сейчас ничего — ни помогать, ни мешать кому-то. Оставьте меня в покое.

— Мы очень серьезно относимся ко всему, что касается вас. Тогда просто отдых, временное убежище и вы сможете уйти, когда захотите. Вы же сами это знаете. Я покажу вам снимок того места, в которое приглашаю. Если вам понравится, просто внимательно вглядитесь в него, загадав перемещение.

— А вы?

— Если вы будете так добры и возьмете меня за руку…

— Выходите на камень — я, встав, подала ему руку, помогая выбраться из воды. Отступила немного, оглядев его. Фигура, затянутая в эластичный полимер, была безупречна, как и лицо.

— Вы очень красивы. Вас выбрали, чтобы я соблазнилась?

— Мы все красивы. Но вы затмите всех, вы — Женщина, — он обвел меня взглядом, как будто наслаждаясь увиденным. Руки сами потянулись поправить прическу — волосы, спадающие по спине на камень и уходящие в воду. Упс! Гадство, перестаралась. Я открыла рот, собираясь заговорить, подняв к нему голову — он был очень высоким, и услышала напряженный голос с берега. Голос брата:

— Настя, отойди в сторону.

— Ярослав, как ты себе это представляешь? Здесь мало места, — пропела я, поведя рукой, увидев в стремительно наступающих сумерках стоящих рядом с ним Юру и Романа, — здесь просто элементарно тесно.

Слегка обняла диверсанта за пояс. Костюм был холодным и мокрым. Он тоже приобнял меня. Я спросила:

— Это ради меня вы сидели тут в воде? И сколько готовы были сидеть еще? Это же самоубийство.

— Я готов умереть ради вас, моя королева. И ждать сколько угодно, хоть и всю жизнь, — прозвучало почти признанием в любви, проникновенно и правдиво.

— Дурища, ты что творишь? — психовал Юрка. — Ты думаешь, нужна им для другого?

— Господи, какая проза, — вздохнула я тяжело, — а все было так красиво. Русские мужики, одним словом — что с вас взять? Минутку не дадут почувствовать себя женщиной с большой буквы.

Я выгнулась в его руках, заструилась, окутываясь золотом волос, поднялась на пружинистых кольцах змеиного хвоста, спокойно раздумывая, не нырнуть ли прямо так в воду и насколько это будет безопасно — в сумраке уже совсем не проглядывались подводные камни. Прихватила рукой документы в кармане, чтобы не потерять.

— Не ищите меня, Юра. Алеше привет передай.

Черный не сделал ни одного движения, чтобы задержать меня. Оглянулась — он стоял на коленях, сияя восторженными глазами, руками опираясь в камень, и щеки у него подергивало судорогой.

— Вернись к нему, — уговаривал брат, тоже стоя на четвереньках, с трудом подняв голову.

— Нельзя. Видишь, — я обвела себя рукой, продолжила с горечью, — я проклята. А он хороший, ты сам говорил. Давай фотку, парень, — протянула руку к нарушителю границы.

— Настя, можно расторгнуть твой брак. Мы сделаем это, не уходи.

— Значит, все-таки возможно отойти от буквы закона? Или опять путем оплодотворения? Я сама расторгну. Пора менять законы, они устарели.

Я ухватила черного за холодную ладонь. Он уже лежал всем телом на камне. Вот и в мыслях не было уходить с ним, но они вмешались…  Вгляделась в фотографию. Темновато, плохо видно… Подсветить бы. У него где-то должен быть фонарик.

Вспыхнуло в стороне, отвлекая меня, задрожали блики на воде. Я заворожено наблюдала, как кругами пробежали искры. Они множились, ясно видимые в темной воде, между белыми бурунами пены у валунов. Один круг переходил в другой, в третий. Тройное кольцо огня отгородило меня от всего мира. Черный, очевидно, не выдержав давления, соскользнул в воду, его тело скрылось в темноте. Я сидела на камне, потеряв свой змеиный хвост, и ошарашено наблюдая, как плавятся в воде мои золотые волосы, светящимися нитями уносясь в темноту по течению. Сквозь затухающее пламя стал виден берег. Юра лежал на песке, уже не пытаясь приподнять голову, Ярослав, стоя на коленях, поддерживал оседающего на траву Роговцева.

— Твою ж мать, Настя, — заревел брат, — ты что творишь, зараза? Быстро на берег! Это рабство, дура, уходи оттуда. Быстро уходи. Он может быть не один тут. Юрка, Роговцев загнулся. Да вставай ты, уже ж не давит.

Я сидела на камне, не особенно вникая — я уже попрощалась. Мне нужно в безопасное место. Господи, да есть ли оно для меня где-то? Зажмурилась изо всех сил, стараясь опять не сорваться в слезы, и вдруг стала оседать на что-то мягкое и теплое.

Глава 22

— Твою… — меня в полной темноте больно скрутили чьи-то сильные руки. Я дернулась и, получив удар в скулу, отключилась…

— Настя, Настя, Настя, ну, Настя же, бли-и-ин… Вот же гадство. Настенька, приходи в себя, солнышко. Я же спросонку, твою ж…  Ну, не сотрясение же у тебя? Ну что за непруха-то? Я же вполсилы.

— Скотина, — проныла я. Конечно, сотрясение. От чего еще теряют сознание? Вот это безопасное место, вот это да…И я же уже просто потеряла счет этим обморокам… Коротким и длительным, происходящим по разным причинам с завидным постоянством. Каждое мое приключение сопровождалось потерей сознания. Так для меня это скоро станет привычкой, нормальным явлением.

— Я хуже. Сильно болит? Извини, ради Бога. Я устал сегодня, как не знаю кто…  Вырубился еще засветло. А ты свалилась мокрая, холодная, как лягуха. Я испугался, спросонку-то. Первый сон — самый крепкий. Ты не придуривайся, для тебя даже сотрясение — фигня, Настя. Ты просто переутомилась, да? Часок прикорнула.

— А для тебя, Святослав, тоже фигня? Если я тебя так двину?

Он облегченно рассмеялся. Погладил меня по голове, встал с края постели.

— Ты лежи, отдыхай. Я звонил Ярославу узнать, что случилось. Так что они за тебя не беспокоятся.

— Славка, ну дурак же ты, ну зачем?! Теперь опять нужно бежать. А у меня сил нет на это. Я сегодня два раза подряд прыгала, по голове получила, да еще и хвост этот…  Ну зачем ты звонил?

— Настя, ты ненормальная? — всерьез возмутился Святослав, — как я мог не позвонить, ты же его сестра — мокрая, холодная, на голову мне грохнулась. Любой бы позвонил, ты тоже. И не дергайся ты, валяйся себе сколько нужно. Не надо никуда бежать. Ярослав, правда, сказал не говорить тебе…  Роговцев выложился до нуля — тобой же придавленный, тебя прикрывал и давил чужого. Но это не страшно. Ты же его послала? Он тебе не нужен. Бывает…  одним змеем больше, одним меньше. Я сам его терпеть не мог. Ты чего? Настя, он не жилец уже. Нет мужа — нет брака. От тебя все равно уже ничего не зависит, и твоей вины тут нет. Я только не все понял — что там у вас случилось? Не расскажешь? А то Ярослав как-то сумбурно, без подробностей…

— Где моя одежда? Ты меня раздевал?

— Какая одежда? Мокрый халат на голой груди? Да на тебе даже трусов не было. Только грива до пола.

— Ты вообще, что ли?.. Это хвост порвал. Дай что-нибудь, — тянула я на себя одеяло, прикрывая горящие уши и давая волю слезам.

— Какой хвост, ты в себе вообще? И поздняк метаться, Настя. Чего я там не видел? Я спасал тебя, мне было не до твоей эротики. Сам голый носился. Футболка моя вот, одевайся — она длинная.

— Ты носился, когда я тебя не видела, — впихивала я себя в одежду, всхлипывая.

— Так я «на бис» могу повторить, без проблем. Ты как, готова? Поворачиваться можно? Ты куда так быстро?

— Надо мне. Только не знаю, хватит ли сил. Мне и так плохо, прыгну еще не туда…

— Ты что — к нему?

— А ты серьезно считаешь, что можно оставить человека умирать, если его можно спасти, всего лишь подержав за руку? У него знаешь, после чего глаза нет? Он своего водителя из горящей машины вытаскивал. Там кусок мяса был, а не лицо и грудь! И лысый потому, что на ожогах волосы пока не растут! Вот и бреет… Я вытащила тогда. И сейчас вытащу, — плакала я, размазывая слезы по щекам.

— Зачем тогда послала?

— Да он мне и не нужен, гад такой. Вылечу и опять пошлю.

— Давай руку, а лучше обними крепко. Сейчас на Ярослава падать будем. Не думаю, что он сейчас в казарме.

Мы мягко приземлились на надувной матрас. Ярослав лежал рядом на полу, успев откатиться, и ворчал:

— А ты говорил — не надо, не надо. Раздавили бы к чертям. Что-то ты долго, Настя.

— Я спала…  а ты откуда узнал? Ты опять звонил, Славка?

— Нет, не додумался. Это он сам.

Я оглянулась вокруг. Мы были в гостиной. Юрка в семейных трусах на диване и Ярослав встает с пола.

— Где Роговцев?

Юра хмуро посмотрел, и я схватилась за сердце, белея.

— Не психуй. Живой пока еще. Хорошо подумай — нужно тебе его спасать? Он же не отстанет. Мы вообще с ними всегда в контрах были. И с тобой он поступил паршиво. Собаке собачья, как говорится…

— Сам ты собака! Тогда и я собака?! Если у меня хвост?! И мне собачья?!

— Я думал — тебе все равно. Ярослав же сказал на берегу, что он загнулся, а ты спокойно ушла себе.

— Да я не слышала тогда толком ничего! Закончилось все — и ладно. Мы долго стоять тут будем? Возьми какую-нибудь тряпку — руку мне примотать к его руке. Я могу поплыть и не удержу, — я пошла из гостиной. Святослав посоветовал в спину:

— Трусы надень.

— Чего-о? Вы чем там занимались? — взвился Юрка.

Я не слушала оправданий Святослава. Мы прошли почему-то в спальню — детскую Сашки и Шурки, временно оккупированную мной. На кровати лежал бледный Роман, провиснув плечами и не шевелясь. Я оглянулась — второй нормальной кровати не было, только маленькая, а с пола я не достану. Велела подвинуть его. Сама пока вскочила в трусики. Двигали Романа, как бревно. Он лежал весь обмякший, неживой. От страха ослабели ноги, затошнило.

Я осторожно прилегла с освободившейся стороны рядом с ним. провела рукой по щеке — теплый…  значит живой еще. Голос подрагивал от волнения:

— Привяжи мою руку к его руке, чтобы не свалилась, когда я отключусь. Так Лев делал. На фига ты бинтуешь до локтя? Ладонь нужно было и все.

— Настя, ты сама сказала — руку. Я откуда знаю?

— Куда ты узлом? Ты бы еще наручники надел. Вообще, что ли? У меня же рука отпадет! Ты же пережал все… Иди теперь, дай сосредоточиться.

— Э-э-э, нет. Я должен видеть, что с тобой все в порядке. Мне он по барабану. Но если с тобой что случится…  Меня маманя уроет. Лечи давай — молча.

Я закрыла глаза, стараясь повторить то ощущение, когда один кровоток на двоих, одно дыхание, даже отголоски скручивающей все нутро боли…  Ничего не было. Я обеспокоенно приподнялась, заглянула в лицо Роговцева. На меня с нежностью смотрел карий глаз почти совсем без ресниц — не успели еще отрасти. Ярослав встал, пошел к двери.

— Ну, вылечила, теперь поговорите тут сами.

— Гады! — я рванулась с кровати. Роман перехватил меня поперек туловища.

— Настя, ее тоже заставили. У нее парень есть — человек, какой-то англичанин. Она на тяжелом роке помешана, а он известный артист. Он бы ей сделал ребенка, и мы бы развелись. Даже не жили бы рядом. Ты бы все знала, — выпалил он на одном дыхании, заглядывая в мои глаза, прижав к постели. Я дернулась, вцепилась зубами в узел. В дверь заглянул Ярослав, поинтересовался:

— Успел? Хорошо. А то бы она тебя по стеночке размазала. Чуть что — оборот. У меня сначала тоже так…

— Успел… Настенька, не надо. Не грызи, я потом сам распутаю.

— Ничего, пусть грызет. Я крепко завязал. Только ты смотри…  я, когда первые разы…

— Выйди! Настенька, я не собирался с ней спать, я вас познакомлю — и с Ладой, и с ее парнем…

— Дебильное имя для тигры, — прорычала я.

— Да она сама его ненавидит! У нее псевдоним — Аврора.

— Дебильн…

— Настенька! Я обещал тебе решить все и я решил. Договорился свадьбу отложить на год. У того придурка гастроли и он ни в какую сразу на ребенка не соглашался, ничем не купить было. Но теперь это не актуально.

— Ты тогда смотрел на меня, как на пустое место, — заплакала я.

— Да ты скажи спасибо, что отцу стало плохо! А то я тебя прямо там убил бы! Ты ничего не сказала мне, как будто я чужой! У меня в глазах от злости помутилось. Как ты могла вообще?! Проверяла?! Как какую-то сволочь последнюю, которой верить нельзя?! После того, что у нас было?!

Теперь он потянулся к узлу, дергая его и мою руку. Я затихла, закрыв глаза, только слезы текли. Руку дергать перестали. Теплые губы собирали слезинки с моих щек, пройдясь по всему лицу. Добрались до рта…

— Настенька, встаем. Давай-давай. Нас ждут там. Я же не смогу оторваться от тебя…  Я соскучился…  намучился… исстрадался весь. Пошли.

Нас, по-прежнему связанных, ожидали в гостиной. Ярослав молча подошел и размотал повязку. Роман повернулся подтолкнуть меня к дивану, и его повело на меня. Он пошатнулся и тяжело оперся на мое плечо.

— Что-то меня еще водит. Садимся.

— А чего ж ты тогда ничего не…

— Ты сама еле живая, в синяках вся. В синяках…  — Он вопросительно смотрел на меня.

— Я…  голая свалилась на Славку, а он спал. Испугался, отбиваться стал. Потом понял, что это я, извинялся, конечно.

— Голая?

— Холодная, как лягуха. Я ей сразу футболку свою дал, чтобы не отсвечивала, — непринужденно объяснял Святослав, — орала на меня еще…  Хотя сама явилась даже без…

— А вы ужинали? — вспомнила я про блинчики с мясом.

— Ты издеваешься? — возмутился Юра, — я полчаса назад только помылся с дороги. Пахло вкусно. Тащи. Только переоденься, пожалуйста.

— Ладно. — Я сегодня буду очень сговорчивой и послушной — накосячила сверх всякой меры. Мужики вымотаны до предела и все благодаря мне. Заговорщики… надо же — и Святослав поучаствовал. Это хорошо, это очень хорошо. Он не в обиде на меня и мы останемся теперь друзьями, настоящими друзьями. Ведь его непринужденное, с юмором, общение со мной сейчас не бравада? Нет, конечно. И Роман… мой Львович чуть не погиб… Что я сейчас чувствую, когда он все объяснил? Ничего не чувствую. Мне просто хорошо, так хорошо и легко на душе… мы еще потом поговорим — подробнее, выясним все спорные моменты. Я извинюсь за свое тупое упрямство. Он — за то, что не рассказал мне сразу все о своих планах по решению вопроса с тигрой — боялся, что не пойму? Правильно боялся. Но не сейчас, сейчас я просто буду наслаждаться этим миром в душе, этим тихим счастьем, заполнившим всю меня.

Сбегала и переоделась в шорты и майку. Постояла минуту, раздумывая, что делать с волосами? Много унесло водой, но сейчас длина тоже была серьезной — до пола. Уцелело все, что не было тогда в воде. С такими длинными мне не справиться, да и не нужно их столько — половину потом обрежу. Забрала наскоро в косу и побежала на кухню. Выложила блины на блюдо, отправила в микроволновку, собрала на стол все, что оставалось съестного в холодильнике, тонко резала сало и хлеб. На мой живот легли теплые руки, на плечо — подбородок. Руки ласково погладили живот.

— Точно нечем шантажировать?

— Точно, — ответила виновато, — ребята, готово! Подтягивайтесь!

Когда мужики немного насытились, я рискнула спросить:

— А что с тем диверсантом? Поймали?

— А что его ловить? Сам выполз на берег.

— И что вы с ним сделали?

— Объяснили, что девушка замужем и отпустили.

Я оглядела всех с сомнением: — Да ладно. Просто так вот взяли и отпустили?

— Его Роман так придавил, что понятно было, кто муж. И потом, кто-то же должен передать остальным, объяснить, чтобы больше не лезли?

— А они и правда могли сделать меня королевой?

Они переглянулись, и Роман неохотно подтвердил: — Могли. И сделали бы. Но ты совсем ничего не знаешь о том, как можно манипулировать неискушенным, неопытным человеком. Ты была бы марионеткой, тебя использовали бы, а ты бы и не догадывалась. Это добровольное рабство, Настя.

— Что будем делать с Настей? — спросил Юра.

— А что со мной делать? — удивилась я.

— То, что с ней делается, Роман. Откуда этот хвост, волосы? Твои могут помочь, объяснить что-то, научить, подстраховать при случае?

— Сейчас — нет. Я ушел… Ушел совсем, сейчас сам по себе. Законы и правда нужно менять. С отцом тоже…  за тот обман. Если бы она была человеком — погибла бы. Он шел на это сознательно. Так что теперь все нужно начинать с нуля. Вся надежда на то золото. Но без связей, без денег, без положения чтобы что-то сделать…  это годы, — в его голосе была горечь, в несчастном единственном глазу — печаль. На душе потеплело, я спросила осторожно:

— Ты правда не воспринимаешь меня, как инструмент для достижения цели?

Роман непонимающе смотрел на меня. Я подтянула свой стул вплотную к нему, прислонилась. Его руки сразу сграбастали, прижали меня к себе.

— Ты действительно забыл, что у тебя есть я? Все твои по стойке «смирно» станут, когда я хвост покажу…

В груди шевельнулось непонятное, но неприятное ощущение, меня передернуло. Продолжила:

— Нет, извини — только защищаясь или защищая семью. Это тяжело… морально тяжело. Вам не понять, вы выросли с пониманием своей инакости, или того, что это нормально, а я чувствую себя… мутантом каким-то, выродком. И змей боялась всегда… Ну, тогда просто расскажешь им, что я так могу. А если у нас родится дочка, так вообще… А зачем я умею золото таскать, просто так, по-твоему? Это же чтобы тебе помочь с добычей. А ты Лес защитишь, что-то еще сделаешь. Смысл-то весь в этом? Или в чем тогда? Если во мне после обряда проснулась капля вашей крови откуда-то издалека? Если Лес подтолкнул ко всему этому? Мы не знаем сейчас точно — почему все и как, и я думаю — не узнаем никогда. Ты просто делай, как задумал — твои действия одобрили, понятно же. Кто там из них — Лес, Бог, планета, всемирный разум? И тебя сделали таким, как мне нравится — некрасивым и небогатым, — я лукаво улыбнулась.

Мужики хмыкнули, зашевелились. Роман расстроено провел рукой по лицу, по голове.

— Дурочка, это уже перебор. Что — совсем некрасивый?

— Пока совсем. Потом, конечно, волосы отрастут, шрамы сойдут… Но у нас будут красивые девочки! А вообще — пока жить есть где, деньги на первое время — тоже. Будешь потихоньку все оформлять. Только я думаю, что Лев раньше приползет. Сам думай — прощать или нет, все же отец… тебя спасал. Выживем…  А меня Ярослав всему научит. Мы ему за это сосватаем якутяночку, да, братик?

— Через год, — отвернулся смущенно Ярослав, — младшую.

— Так ты ездил? — поразилась я, — а что ж Мышке не сказал?

— Суеты не хотел. Старшая мне не понравилась — слишком норовистая, а Сардана славная, тихая. Мы договорились с ней, что как ей восемнадцать стукнет — я тут как тут.

— Здорово… — зевнула я, — а можно я потом уберу и помою? Сил никаких нет. Почти утро уже. А вечером наши приедут.

Все согласились. Мы потихоньку рассредоточились по дому. Я выключила свет в своей спальне и прильнула к Роману. Он прижал меня к себе и его руки поползли по моему телу. Я сонно пробормотала, отстраняясь и стаскивая шорты:

— Сегодня просто спим. Я тоже очень соскучилась, поэтому обнимаемся. А больше ни на что сил нет. Завтра, ладно?

— Ладно…  жена. Распишемся скорее, хорошо? Какие волосы, Настенька, какая дивная красота… Он уткнулся носом в пышную золотую массу. Подхватил меня на руки и уложил в кровать спать. Потом прошептал, прижимая к себе:

— Я влюбился в тебя окончательно и бесповоротно тогда — в буран. Когда ты в Мышкином платье и шерстяных носках суетилась в избе. Теплую воду наливала умываться, полотенце давала, в печи ухватом орудовала. Как во сне был, как в раю. От нежности в глазах туманилось… А помнишь, ты говорила, что золотые волосы тяжелые? Так как?

— У Золотой Волос они были четыре сажени, но она их веса не чувствовала. Потяжелели только один раз — когда жених на другую засмотрелся однажды, — пробормотала я, засыпая, — а пока любил — они все легче становились… и длиннее… все дело в его любви. Я не чувствую их веса…

Послесловие

Книга окончена. Буду рада, если вы отметите ее звездочкой — Мне нравится, не давая затеряться на задворках сайта. Новая история о леших, оборотнях, поисках кладов, норовистой лешинке-якутяночке и истории любви Ромки из «Серебряных слез» называется «Волчица с Рдейских болот»- моя любимая книга.

Если вам понравилась книга «Потомок древних королей», то приглашаю почитать новую историю из цикла «Мир Дарины». Она называется «ТАША». Приятного чтения.

Content

Тамара Шатохина
Иди ты к лешему!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Послесловие