Тамара Шатохина

Княжна

Глава 1

Меня выбросило из сна. Внезапно рвануло из кровати, швырнуло, как тряпку, вниз. Потом завертело и все внутри отозвалось страшной тошнотой и головной болью. Ужас накатил лавиной и сознание угасло…

Очнулась от шлепка по лицу:

— Очень удачно, очень. Ну что — очнулась? Прилетела, птичка? Давай, отблагодари уже меня…

Меня подняли и, не особо церемонясь, перетащили на что-то мягкое. С трудом разлепила глаза — все двоилось и плыло. Кто-то схватил меня за подбородок и повернул вбок, потом обратно. В голове будто граната взорвалась… Я застонала и крепко сжала веки, пережидая боль.

— Птичка, очнись же, наконец! Пора отрабатывать. Да смотри же на меня! — Меня похлопали по лицу. С трудом сфокусировала взгляд — молодой мужчина склонился надо мной, упираясь одной рукой в кровать возле моей головы. Светловолосый, выражение лица не передать — просто сразу поняла, что ничего хорошего меня не ждет.

— Кто вы? Где я? — спросила, еле оттягивая голос. Мне было плохо, очень плохо. Вся боль сконцентрировалась в висках. Казалось, что там болит даже кость. Пульс долбил молотком, разрывая изнутри черепную коробку.

— Не важно. Ты мне должна — жду почти два часа. А тут ты такая — совсем готовая. У меня не так много времени. Приступим, цыпочка? — Он сильно сдавил мою грудь рукой. Боль почти ослепила, вспышкой накатила паника и я, заорав дурным голосом, рванулась с кровати, пытаясь отбросить его от себя коленями и руками. Мужик взвыл, кулак летел мне в лицо. Мир вокруг взорвался фейерверком и исчез…

Приходила в себя урывками. Темно, больно, непонятно… Сердце застучало, как бешенное, когда вспомнила… страшно… Но сейчас рядом не было никого — я одна. Постаралась успокоить дыхание, унять поднимающуюся панику и понять, что именно так сильно болит. Лицо стянуло, как скотчем, между глаз — тупая боль. Прислушалась к другим ощущениям — тянуло живот и внизу жгло, как огнем. Попыталась поднять руку к лицу и от очередной волны боли потеряла сознание.

Следующий раз очнулась, видимо, от звуков. В помещении закричали, послышался какой-то грохот, потом хлопнула дверь. Попытка повернуть голову опять закончилась головокружением и погружением в темноту…

Голоса раздавались возле меня, бубнили, вскрикивали. Постепенно я начала различать слова:

— … сразу сказал, что она мне не нужна.

— Это не повод так с ней обойтись. Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Как ты мог? Я сделал это для тебя, доверил ее тебе, был уверен в твоем здравомыслии…

— Я уже объяснял, что это сделал не я! Сколько можно?! Я поручил Алберту встретить ее и просто отправить обратно. Я не думал, что он так рассвирепеет. Она ударила его, вот он и…

— Она сопротивлялась насилию, хотя была совсем беспомощна после перехода.

— Она разодрала ему лицо и отбила пах. Он сказал, что просто хотел наказать ее, но потом возбудился и не смог остановиться — девка оказалась совершенно голой.

— Это не девка, сын. Это была мать твоих будущих детей и моих внуков. Теперь это человек, который возненавидит тебя всей своей душой и смысла в том, чтобы и дальше задерживать ее здесь, я не вижу. Вылечим и отправим обратно. Всему есть предел. Моему терпению тоже. Я лишаю тебя наследства, титула ты лишишься с моей смертью — он перейдет к новому хозяину состояния, — устало и обреченно звучал глухой голос.

— Ты знал, что у меня сейчас есть Алисия! Что мне вообще не нужна жена! Зачем ты затеял все это? Ты думал, что я увижу ее и впечатлюсь? Да я вообще не терплю брюнеток! А эта еще и толстая, а страшная, как…, - обладатель молодого голоса чуть не поперхнулся от избытка чувств.

— Твой образ жизни, то, как ты меняешь своих пассий… Алисия просто немного хитрее других, а так — это просто череда смазливых искательниц титула, а то и просто шлюх. Я же говорил — твоей судьбы не было в нашем мире. Были варианты, из них святые отцы выбрали в другой реальности лучший, идеальный — эту женщину. Она и не может сейчас быть красивой — сломанный нос, гематомы, отеки. Она не толстая, просто не заморенная голодом и не затянутая в корсет. И волосы у нее роскошные. Ты как будто и не глуп, но сейчас ведешь себя странно, как капризный ребенок. Сейчас речь не о наших отношениях — речь о твоем будущем. Ты хоть понимаешь, что это Предназначение? И я опять спрашиваю тебя — может, ты еще передумаешь? Может быть, когда мы все ей объясним, она сможет простить тебя…, - обладатель тоскливого, усталого голоса все пытался достучаться до сына, уговорить его.

— Исключено. Она мне противна. Она осквернена, грязна, отвратительна. Даже под страхом лишения наследства я не соглашусь. Есть, в конце концов, наследство матери. Я проживу и с ним. Извини, мне пора. — Звук твердых, четких шагов удалялся.

Дверь скрипнула и установилась тишина. Послышался тяжелый вздох, шорох, скрип кресла и тихий плач мужчины, который он пытался подавить и не мог… Я шевельнула пальцами рук. Они слушались, но правая жутко болела. Попыталась поднять веки — получилось, хотя и с трудом. Ага — отеки же и гематома. Крутить головой не стала — помнила, как больно было и тошнило — сотрясение мозга? А еще… изнасилование. Я не помнила об этом ничего и пока ничего не чувствовала по этому поводу. Тупое, странно — отстраненное отношение к этому факту…

Боли внизу живота не было, осознание происшедшего придет потом, я понимала это. Сейчас думать об этом не хотелось. Я представила себе, как выгляжу и вяло подумала — как я теперь выйду на сцену? Хотя, какая сцена? Я не дома, вообще не понятно где — комната была мне не знакома. Высокие витые столбики поддерживали над кроватью ткань, задрапированную живописными складками, спадающими вдоль углов кровати. Плетеные шнуры с кистями подхватывали и придерживали тяжелые, шитые золотом волны. Мозг безо всяких чувств отметил красоту драпировки. Чтобы увидеть больше, мне нужно было повернуть голову. Осторожное движение повлекло за собой дурноту и я закрыла глаза, пережидая, а потом, просто полежав немного, снова уснула.

Опять пришла в себя совсем не так, как прежде. Просто открыла глаза и уже не чувствовала тошноты и одуряющей боли во всем теле. Усталость… просто сильная усталость. Правая рука поднялась легко, хотя и чувствовалось какое-то неудобство — она была в повязке от кисти и почти до локтя. Тихо просыпался страх — пальцы… могли пострадать пальцы и кисть, многое зависело от того, насколько свободно она двигается. Замерев, вспомнила, что я тогда дико кричала… связки… Сделала глотательное движение — горло немного болело. Голова как будто соображала нормально. Во всяком случае, я помнила свое имя и фамилию, место работы в Москве, а также адрес проживания. Что там еще спрашивают врачи в таких случаях? Какой сегодня год и месяц? Проблема была в том, что адекватно осознающая себя я, находилась непонятно где и в совершенно истерзанном виде. Слегка прокашлявшись, проговорила то что думала, прислушиваясь к звучанию голоса:

— Полная задница. За что мне это?

Голос звучал привычно, сразу же услышала ответ:

— Госпожа, вы пришли в себя! Сейчас доложу хозяину.

Я с удивлением обернулась, услышав, как странно меня назвали. Ко мне обращалась молодая женщина, одетая, как служанка в старину — длинное платье, белый передник и чепец на голове, полностью закрывающий волосы. Она быстро вышла из комнаты, а я осмотрелась. Роскошь — одно слово, которым можно все передать. Я и сама любила классический стиль, поэтому моя небольшая квартира стараниями родителей была отделана и обставлена в стиле современной классики. Но здесь это было что-то… Каждая вещь требовала внимания, любования ею. Ковры, занавеси, легчайший тюль, кресла, бюро, резной табурет около него, пузатый комод на высоких резных ножках, приставные столики с роскошными высокими вазами — все указывало на не просто достаток, а на бесстыдное, вопиющее богатство. Парча, бархат, позолота… мягкие, не напрягающие цвета тканей и отделки. Опустила глаза — меня укрыли легким одеялом, руки уложены поверх, а вот под одеялом на мне ничего, похоже, не было. Грудь прикрыта, но если придет этот хозяин, я все равно буду чувствовать себя неловко. И страшно… кто войдет?

Дверь распахнулась, и я мельком увидела, как в комнату входит мужчина. Отвернувшись, сказала дрожащим от волнения и страха голосом:

— Извините, но я не могу вас сейчас принять. Так получилось, что я не одета. Прошу дать мне возможность привести себя в порядок.

Стыдно, но я говорила не просто вежливо, а почти заискивая перед ним. Страшно было спровоцировать незнакомого человека… мне было жутко не по себе.

— Это я прошу прощения. Извините за вторжение. Я зайду позже.

Мужчина вышел из комнаты, и некоторое время было тихо, слышались только его удаляющиеся шаги. Этот вел себя вежливо, уже это обнадеживало. Тот разговор я слышала и, в основном, помнила. Именно этот мужчина уговаривал своего сына жениться на мне. Не спрашивая моего согласия. Расхваливая, как товар. И за то, что со мной сделали, надо думать что с молчаливого согласия сына, этого сына лишили наследства. Сурово. Похоже, что наследство неслабое. Меня обещали вылечить и вернуть домой и это радует. Непонятны некоторые высказывания, но это я выясню. С пониманием отнеслись к моей просьбе выйти. Значит, с моим мнением как-то считаются. Но на душе было паршиво и это еще мягко сказано. Я не идиотка и понимала, что со мной сделали. Наказать по закону, как-то отомстить сейчас не в моих силах и возможностях. Домой бы, и правда, отпустили скорей и пусть они передохнут тут все… Сволочи…А потом я папу подключу… и брата. Из глаз потекли слезы.

— Госпожа, не надо, все будет хорошо. Вы пришли в себя. Теперь не должно болеть слишком сильно. Я принесла вам сорочку и халат. Давайте попробуем одеться, — щебетала служанка, раскладывая на кресле одежду.

— Сколько я была без сознания? Где я?

— Семь дней. Лекарь погрузил вас в сон, чтобы вы не страдали от болей, приходил каждый день, лечил. Господин граф сам вам все расскажет. Сейчас попробуем встать. Сядьте сначала, я помогу, вот так…

Служанка говорила и говорила — спокойно, монотонно, доброжелательно, комментируя каждое свое и мое действие. Ее речь успокаивала и даже укачивала, усыпляла. Или это я еще слабая? Оделась в тонкую сорочку и длинный темный халат из мягкой тяжелой ткани. С помощью женщины дошла до кресла, и там она меня осторожно и аккуратно причесала, собрав волосы лентой на затылке. Я попросила зеркало, и она принесла очередное произведение искусства в серебристой ажурной оправе с ручкой для удобства. Из зеркала на меня смотрело исхудавшее лицо с пожелтевшими синяками в глазницах. Прежде прямой, чуть длинноватый нос приобрел легкую горбинку. Надеюсь, что это только отек. На губах подсохший струп. Зубы вроде целы. Синяк, тоже пожелтевший, растекся по всей левой скуле вокруг заживающей ссадины. Да, видок еще тот. Боли я нигде не чувствовала. В голове роилась тысяча вопросов. По всей видимости, на них мне сейчас ответят.

Стук в дверь оторвал меня от жалкого зрелища, которое наблюдалось в зеркале. Служанка вышла и опять заглянула:

— Господин граф просит вас принять его.

— Проси графа войти, — уронила я на колени руку с зеркалом.

В дверь вошел прежний мужчина. На вид лет шестидесяти. Очень красивое лицо, крепкая, чуть отяжелевшая уже высокая фигура, загорелая или просто смуглая кожа, темные волосы и яркие карие глаза. Интересные глаза, как будто с золотыми искорками по темно-коричневой радужке. Одежда … про одежду могу только сказать, что у нас так одевались века два назад. Сборчатые от манжета рукава рубашки, вышитый шелком камзол с коротким рукавом, темные штаны, заправленные в мягкие сапоги — очень красиво и очень шло ему. Он улыбнулся, носогубные складочки преобразовались в ямочки на щеках. Лучики частых мелких морщинок разбежались от глаз. Лет пятьдесят пять, не больше — подумала я. Просто его сильно старило измученное, привычно-скорбное выражение лица. Он слегка поклонился, я осторожно кивнула и повела рукой, указывая на соседнее кресло. Он сел и мы помолчали, изучая друг друга. Потом мужчина тяжело вздохнул и заговорил:

— Извините, я отдал бы оставшиеся годы своей жизни, чтобы вернуть все назад. Чтобы с вами ничего не случилось, чтобы вы спокойно жили в своем мире. Но это произошло. Я понимаю, что никакие извинения и оправдания не заставят вас забыть то, что с вами сделали. Я постарался, чтобы лучший лекарь вернул вашу красоту и здоровье. Потом возвратитесь к себе домой. К сожалению, у нас нет возможности вернуть вас в тот же час, когда вас забрали. Вы потеряете у себя дома все то время, которое будете находиться здесь. Но я сделаю все от меня зависящее, чтобы оставшиеся дни вы вспоминали с удовольствием.

Он говорил искренне, и его сожаление по поводу случившегося не было наигранным. Мужчина выглядел глубоко несчастным. Я с удивлением почувствовала, что он не вызывает у меня враждебного отношения к себе, хотя и должен бы. Это было ненормально — непонятное сочувствие к тому, кто виноват в случившемся. Все дело было в его располагающей внешности и общем несчастном виде. Я понимала это и злилась на себя. Поэтому мой вопрос прозвучал резко:

— Я хотела бы знать, почему именно на меня пал ваш выбор? Расскажите все — где я, кто вы, все что возможно.

И он мне рассказал всю предысторию. Передо мной сидел граф Сизуанский, владетель графства Сизово, с ударением на последней букве. И это графство находилось не в моем родном мире… У графа была когда-то семья — жена, два сына и дочь. Больше пятнадцати лет назад на семью было наслано проклятье — смертельная болезнь. Граф тогда был в отъезде со старшим сыном и не успел спасти остальных. Прибыл только на похороны. В результате из всей семьи остался граф Грэгор и его сын Ромэр.

Граф потерял голову от горя. Его брак был союзом по любви, жена была совсем молодой, детей он обожал. Длительный запой, как следствие страшного потрясения, сменился не менее длительным загулом. В этот момент, скорее всего и был упущен старший сын. Он ревновал отца к его многочисленным пассиям, презирал за измену памяти матери. Всего этого граф не осознавал, добивая и гробя свою пропащую жизнь. Воспитывал сына строго, порой жестко. А когда тот предпринял попытку сбежать из дому, отослал его на обучение в военную академию. На удивление, парень показал себя там с хорошей стороны, стал лучшим учеником курса, соревнуясь в этом с сыном министра иностранных дел. После выпуска сразу был привлечен к работе в военном министерстве и с тех пор неизменно пользуется заслуженным уважением при дворе.

До сих пор мне все было более-менее понятно. Но последние высказывания графа вызвали недоумение: — Если у вашего отпрыска все настолько хорошо и благополучно, что же заставило вас так настаивать на его браке с неизвестной женщиной? Неужели у столь блестящего молодого человека не было возможности жениться на достойной девушке из вашего мира?

Я гипотетически принимала то, что нахожусь в чужом мире. До выяснения и уточнения. Сейчас было не до потрясений и обмороков по этому поводу. Мое настоящее и будущее в данный момент волновало меня больше, чем наличие другого мира.

— Ромэр не желает жениться. У него потребительское отношение к женщинам. Ни одна достойная девица не привлекла его внимания. У него полно подружек, которые сами предлагают свои услуги. А я знаю, что такое любовь, что такое любимая женщина рядом! И хотел счастья своему сыну! Я пытался донести это до него, но встречал только циничную усмешку — своим поведением после смерти жены я полностью перечеркнул то, что ему доказывал. Я виноват, страшно виноват в этом, сам понимаю глупость такого своего поведения тогда… Он не верит в любовь, не хочет брака, откладывая его на необозримое будущее. А я знаю, что мне осталось не так много, хочется увидеть его счастливым, примириться с ним перед смертью, может быть даже успеть поиграть с внуками, — в голосе графа дрожали слезы.

— Теперь обо мне, пожалуйста, — тяжело вздохнула я. Гадство, да я уже почти жалею его. Мне лечиться нужно, голову свою дурную лечить.

— Недавно я обратился в Храм и святой старец сказал, что суженой Ромэра нет в этом мире. Но есть Предназначение, которое они с недавних пор отслеживают — я совсем не на много опередил их. Он рассказал, что есть несколько девушек в других мирах, но самой подходящей он счел вас.

— И почему же? А меня кто-нибудь собирался спрашивать? Хотя о чем это я? Вы серьезно считали что, насильно забрав меня из моего мира и моей жизни, вы сделаете своего сына счастливым со мной? С женщиной, которая будет ненавидеть его за это?

— Вы не совсем поняли меня. Вы лучшая пара для него, но и он для вас тоже. Вы не могли быть не счастливы, будучи предназначены друг другу.

— Ну и чего вы добились? Он отдал меня, как развлечение, своему другу, у него уже есть женщина, он рассорился с вами окончательно. Неудивительно, что такой самоуверенный молодой человек не принял навязанную ему женщину. Я поступила бы так же. Только не стала бы срывать свое недовольство на невинном человеке. Я очень сильно сомневаюсь в нашем предназначении друг другу. Ваш сын — жестокий, бесчестный, циничный, развратный хам. Мне тоже не нужен такой муж. То, как он поступил со мною — это подло.

— Вы слышали наш разговор… Что ж, я и сам вижу, что обстоятельства сложились так, что о примирении между вами уже не идет речи. Но вы многого не знаете. Ромэр вызвал Алберта на дуэль и тот сейчас при смерти. Ему всего-то нужно было встретить вас и проводить в Храм, чтобы вас отослали обратно. Он брат Алисии и, скорее всего, это она была инициатором жестокого обращения с вами. Ей нужно было устранить соперницу. Мой сын не глупец и с ней у него все кончено.

— Все, как в плохом романе. Как меня угораздило попасть в эту историю? Но «хэппи энда» не будет.

— Простите, о чем вы? — он даже удивлялся как-то мягко, безэмоционально, устало что ли.

— Не будет счастливого конца. Вы обещали вернуть меня домой. Когда? И что говорит доктор о моих травмах, что мне угрожает? Я смогу иметь детей?

— Вы будете здоровее, чем были до этого. Вам ничего не угрожает. Домой вас отправят через два месяца. Ровно столько будет отсутствовать человек, которому я доверяю. Если с ним что-нибудь случится, то через полгода. Я компенсирую вам, если так можно сказать…

— Не нужно. Избавьте меня, граф, от всяких расчетов. Я дождусь отправки домой. Не буду скандалить и закатывать истерик. Взамен прошу вас прекратить попытки сосватать мне ваше чадо.

— Позвольте мне еще раз извиниться перед вами, и я хотел бы узнать ваше имя, моя дорогая гостья.

Меня перекосило от такого обращения. Разговор тяжело дался мне. И понимание, что родители два месяца будут сходить с ума, не зная, что со мной случилось… Огромное желание наговорить ему гадостей просто переполняло. А я вынуждена, вежливо подбирая слова, приспосабливаясь к особенностям их речи, соблюдая приличия, как учила мама: — Виктория. Меня зовут Виктория Алексеевна Лисницкая. Извините, я устала, хотелось бы прилечь.

— Простите меня, но нам необходимо было поговорить. Отдыхайте. Лекарь будет к вечеру. Жана поможет вам.

Граф ушел, прислуга помогла мне снять халат, лечь и я осталась одна. То, что случилось со мной, оказалось просто чьей-то глупостью, обернувшейся для меня трагедией. Из-за их семейных разборок и глупой веры шарлатанам-предсказателям мне пришлось пройти через весь этот ужас. А придется еще и через стыд. Все в доме, да, наверное, и в местном обществе, знали о произошедшем со мной. Тут не важно, что я жертва. Как там? Она осквернена, грязна, отвратительна? Ну, что же… А вообще… мне было бы важно отношение этих людей, если бы они сами были важны для меня. А они мне до лампады, мягко говоря — они вообще инопланетяне. Или не так? Если это другой мир или правильнее — реальность? Значит, бывает и так… Трудно представить такое, хотя и у нас ученые допускают их существование. В другой ситуации было бы даже интересно посмотреть, узнать что-то об этом. Сейчас же желание одно — вернуться домой.

Дома никто не узнает, что со мной случилось, со здоровьем обещают помочь. Вот только мой дебют в опере не состоялся. Я не сомневалась, что замену мне нашли — я не прима. Просто первая, хоть и незначительная сольная партия была для меня очень важна и страшно обидно, что теперь опять нужно будет пробиваться, доказывать. Я вспоминала репетиции, костюм, который мне приготовили, собственное место в гримерке, всю праздничную атмосферу премьеры. А заодно склоки, сплетни, дрязги, интриги. Кого там вместо меня выпустят? Ольгу, конечно, и это не самый плохой вариант. И костюм на нее перешивать не нужно. А я сильно похудела, это я уже поняла. Толстая, страшная… Надо же, а обидно. Как он понизил мою самооценку, скотина. Я не была красавицей, но никогда не сомневалась в своей женской привлекательности. Даже в хоре и массовке иногда получала букеты с открытками. Сам урод! Теперь по закону жанра я с ним встречусь, он впечатлится мною и будем мы жить долго и счастливо. Ну, уж нет! Это я брезгую этим потасканным типом.

Нужно как-нибудь просуществовать тут. Один уже сдыхает где-то. И на второго глаза бы не глядели… И кто меня упрекнет, что всплыло столько злобы и ненависти в душе? Отец Евгений, у которого я пела в хоре по воскресеньям, сказал бы, что это испытание, ниспосланное мне свыше. Но смиренно прощать такое я не была готова.

Встала потихоньку и подошла к окну. Отодвинула край тюля — на улице вечерело. Под окнами раскинулся регулярный парк с симметричными дорожками, выложенными камнем, фонтаном в виде круглой чаши, ровно стриженым кустарником и куртинами деревьев. Не мое. Мне ближе английский сад, но где тут восток? Солнце садилось прямо передо мной. Так что я повернулась к двери, спиной к нему и перекрестившись, помолилась как учили. О том, чтобы Господь помог мне скорей оказаться дома и чтобы дал мне терпения. В нашей семье старались придерживаться старинных дворянских традиций. И вера в Бога не насаждалась насильно, а прививалась с детства. Я привыкла творить короткие молитвы утром и вечером, они успокаивали и давали чувство защищенности. Сейчас тоже стало легче, и я вдруг поняла, что зверски проголодалась. Это я семь дней не ела, а кормить меня — не кормят? Вон уже мослы торчат. Пошла тихонько к зеркалу и поняла, что двигаюсь совершенно свободно. Стараясь не смотреть на лицо, обтянула себя рубашкой — ой-ой-ой. Это кто же толстый? Тебя бы, гада, так. А я бы на это посмотрела… В дверь постучали. Я спокойно прошла и легла в кровать. И вежливо сказала:

— Да-да, войдите.

За служанкой вошел, очевидно, обещанный лекарь. Коротко поклонился и прошел к кровати. Пожилой мужчина с короткой стрижкой смотрел на меня яркими голубыми глазами и улыбался.

— Я был уверен, что вы сегодня не только очнетесь, но и встанете на ноги, Виктория. Как вы себя чувствуете? Я посоветовал хорошенько покормить вас сегодня чем-то легким и вкусным. Вы, наверное, умираете с голоду. Разрешите, я вас осмотрю.

У меня и участковый гинеколог был мужчина, так что смущаться я не стала. Хотя неприятное чувство было — он, как напоминание о случившемся. Гинекологического осмотра не последовало. Надо мной водили руками, сжимали мои виски, заглядывали в глаза, слушали пульс. После я задала самые важные для меня вопросы: что с моим женским здоровьем, что с кистью и голосовыми связками? У меня в тот день, когда я очнулась в первый раз, было чувство, будто меня разорвали надвое. Я слышала, что бывают травмы, после которых может не быть детей. Ждала ответа и сама не заметила, что почти не дышу.

— Не переживайте ни о чем. Я лечил вас, как собственного ребенка. У меня дочь вашего возраста. Вам ведь лет двадцать семь?

— Мне, доктор, двадцать один. Но я не обижаюсь. Понимаю, что сейчас трудно определить мой возраст.

— Да на вас, буквально, лица не было, — смутился врач, — сейчас вы выглядите не так ужасно, простите. Я поправил все, что мог. Даже ваши хронические проблемы — почки, верно? Вот видите. Не беспокойтесь, беременность не наступила. Вам необходимо побольше гулять в парке, нормально кушать. Вы исхудали… Граф пригласил меня сейчас на ужин. Он спрашивал, не согласитесь ли вы составить нам компанию, если желаете?

— Я бы составила вам компанию, но не в халате же? А другой одежды у меня нет.

— О, это не проблема. Вы сейчас в комнатах его покойной жены. Ее гардероб в вашем полном распоряжении. Граф сказал, что Жана поможет вам одеться.

— Доктор, я не готова, простите. Есть моральный аспект моей проблемы. Не хотела бы пока никого видеть. Ни слуг, ни гостей графа.

— Девочка моя, бросьте. Вы порядочная девушка, попавшая в трудную ситуацию. Чем скорее вы поймете, что не совершили ничего постыдного, тем лучше. И вы здесь единственная гостья. Но я вас понимаю, вам необходимо время. Отдыхайте. Ужин подадут сюда. До завтра.

Жана занесла ужин, подождала пока я поем, выдала пилюли и проследила, чтобы я их выпила. Потом я попросила ее оставить меня. Не хотелось ничего. Я видела, что меня вымыли, волосы тоже рассыпались и блестели. Голод я утолила. Хотелось побыть одной. Закрыть глаза и представить, что ничего не было, что все хорошо. Что меня не изувечили, не оскорбляли, не обзывали. Что мои родители не сходят сейчас с ума от тревоги и страха за меня.

Делать вид, что я сильная, что держу себя в руках, не было больше сил. За что мне это? И моим несчастным родителям? Брало зло и на себя — что мне стоило хотя бы попытаться уговорить его, заставить остановиться, нужно было хотя бы попробовать — угрожать, наврать что-нибудь… А я ударилась в панику Счастье еще, что он меня вырубил и я ничего не помню. Господи — какое счастье? О чем я вообще? Я сжалась в комочек в постели, укрывшись с головой, и тихонько плакала. Было страшно и одиноко. И обидно за себя и своего будущего мужа, для которого себя берегла. За что меня так? Слезы текли и текли. Кажется, и когда я уснула, они продолжали заливать подушку.

Глава 2

Утром проснулась от солнечного лучика, пробившегося в щель плотной портьеры. От солнышка я всегда заряжалась хорошим настроением. И сейчас улыбнулась и сразу вздрогнула от боли — струп на губе лопнул и почувствовался вкус крови. Сразу припомнила все. Слезы отогнала. Вспомнилась необходимость этих политесов… Так утомляло, что нельзя вести себя, как раньше, без великосветских выкрутасов.

Я всегда была очень общительна, любила юмор. В нашей, образовавшейся еще во время обучения в консерватории компании, ребята никогда не позволяли себе матерных выражений. А легкий флирт и подчеркнуто уважительные ухаживания приветствовались. Нас, девушек, называли барышнями. Это были своего рода ролевые игры. Но сама их атмосфера была всем приятна. Каждый как будто становился лучше, чище. И развлечения у нас были под стать: пели и играли на гитаре, раскладывали пасьянсы, ходили в кино, потом бурно обсуждая его. В кафе и на пикниках никогда не напивались до чертиков. Собирались на тематические вечера — ребята в костюмах и обязательно в тонких белых перчатках. Дамы в платьях ниже колена. Танцевали вальсы. А на другой день срывались на футбол, рисуя плакаты почти всю ночь. Кто умел сочинять — читали всем свои стихи, кто не умел — любимых авторов.

Почему-то сложилось так, что у нас, в довольно большой компании, не образовалось ни одной пары, а может быть — пока. Я сейчас тосковала по своим друзьям, по нашей легкой манере общения, по шуткам и приколам. Здесь постоянно придется следить за каждым своим словом, держать лицо. Я и дома не любила этого, с трудом терпела строгую мамину дрессуру, а тут вот приходится… Другой мир, надо же, кто бы сказал раньше…

— Госпожа Виктория, вы проснулись! Завтрак подавать сейчас или после ванны? — от двери мне радостно улыбалась Жана.

— Жана, прошу, давай ты будешь обращаться ко мне менее официально. Зови меня просто Вика. И на «ты». Я извиняюсь, что первой стала говорить «ты». Но, раз так уже случилось, давай общаться, как подруги. Ведь ты не на много старше меня. Сколько тебе — лет тридцать — тридцать два? Нет? А сколько?

— Почти пятьдесят, Вика. Но это не важно. Уважение выказывают не возрасту, а статусу.

— У нас наоборот. В основном — уважение к возрасту. Но как пятьдесят? — У меня в голове не укладывалось. Она выглядела гораздо моложе. Очень привлекательная женщина. Скорее милая, чем красивая. Но пятьдесят…

— Это миларис, Вика. Господин граф был так любезен…Так что с завтраком?

— Завтрак это хорошо. Давай я сначала умоюсь, оденусь и … а можно накрыть стол на террасе? Если не сложно, конечно, я помогу. Я никогда не завтракала на свежем воздухе с видом на парк. И если можно — какую-нибудь мазь для губ, неприятность с ними.

Дверь сбоку от кровати вела в ванную. Такая же роскошь, как и в спальне, и здесь просто била в глаза. Пол и стены были выложены мозаикой из красивого камня с золотистыми прожилками. Высокие напольные вазы зачем-то стояли в углах, комод. Большая ванна на золоченых лапах наполнялась водой из крана.

Потом Жана бросила в воду камушек и стала наливать что-то пенящееся и ароматное. Мне все было интересно, и я расспрашивала, не стесняясь. Вода грелась камушком. Он был рассчитан именно на объем данной ванны. Потом опять заряжался «не естественным» способом и использовался снова. «Не естественным» образом получали свет в комнатах по вечерам, так же чистилась одежда. Что еще — это мне предстояло узнать потом, я думаю. Слово «магия» или «волшебство», вероятно, звучали бы проще, но здесь не использовались. Другой мир, магия…

Я разделась и опустилась в теплую ароматную воду. Грудь чуть вздернулась в воде и в глаза бросились уродливые темные пятна на ней. Меня передернуло от омерзения, и я быстро погрузилась в пену. На глаза навернулись слезы, я закрыла их, откинувшись на подушечку на бортике ванны.

— Вика, лекарь оставил снадобья для косметических процедур. Лечение закончено, повязку на руке нужно было снять — я не сообразила вовремя.

— Снимем, — безразлично ответила я. Понимала, что даже если все это сойдет, ничего не изменится и ничего не исправить, а вот же, синяки как будто перевернули все в душе — напоминание. Неприятный комок поселился там вместе с каким-то плохим предчувствием. Или все отчетливее приходило осознание случившегося…

— Так какие косметические процедуры прописал доктор? Жана, не обращай внимания, я же не могу сразу все забыть. Иногда настроение будет портиться, что уж тут поделать? Говорят, что время лечит — будем на это надеяться.

— Миларис, Вика. Цветок. Снадобья на его основе. Кожа молодеет, сходят все нежелательные проявления нездоровья. Очень дорого и очень действенно. Используют мази разной насыщенности. Сначала лицо, потом перейдем к телу. Сразу не желательно все, слишком большая разовая доза вызовет слишком сильное омоложение. Вы и так совсем юная. Пока походите с легкой шалью на плечах, главное — лицо. И вы не должны будете сидеть взаперти, сможете гулять в парке, выходить к трапезе.

— Жана, я же просила обращаться ко мне на «ты».

— Извините, но не могу, не положено, да и мне непривычно. Мне так комфортнее, извините, Вика.

— Хорошо, — я, вздохнув, села в ванной, — давай заканчивать да одеваться уже. — Женщина четко обозначила свое место, дружить со мной она не собиралась.

Выйдя из ванной комнаты, мы пошли в гардеробную, вход в которую находился с другой стороны от кровати, и я увидела уютную комнатку, с кушеткой посредине и стенами, увешанными вешалками с нарядами. Я провела рукой по тканям разного цвета и плотности. На наклонных полках во всю нижнюю половину дальней стены стояли пары обуви, похоже, что на все сезоны и случаи. Заинтересовавшись, подошла и примерила одну — обувь была мне великовата. Я, усмехнувшись, с вопросом взглянула на служанку.

— О, не переживайте, Вика, это все переделают «не естественным» образом. Все будет впору. Пока обувайте шлепанцы.

Платье было длинновато, но я подобрала его пальчиками и закружилась перед зеркалом — стиль «а ля Наташа Ростова». Талию где делать будем? Под грудью. Рукава — фонарики. Цвет бежевый, нет — персиковый. Белая атласная лента завязывается на бант под грудью и спускается почти в пол. Такие же белые бантики на фонариках рукавов. Миленько и удобно. Но граф что-то говорил о корсетах.

— Жана, а когда умерла графиня? Пятнадцать лет назад? Мода разве не изменилась? Что-то я слышала о корсетах.

— Конечно, изменилась, хотя корсеты были и тогда. Но для домашнего утреннего платья это вполне подходит. И корсет вам сейчас не одеть — пусть сойдут синяки. А то будет больно.

— Тогда давай шаль. Декольте на грани приличий, а там — сама видишь. — И я получила длинный ажурный палантин на плечи.

Дальше мне сделали прическу, восторгаясь длиной, густотой и тем, что локоны не нужно завивать. Получилось красиво и романтично. На лицо Жана наложила прозрачную маску с вытяжкой дорогого цветка и ушла заказывать завтрак на террасу.

Я опять подошла к зеркалу — тоненькая невысокая девочка с темными блестящими локонами, глазами цвета грозы, как говорил папа. Сине-сизый цвет в зависимости от одежды мог меняться. Тонко прорисованные брови, неплохие ресницы. Я всегда считала себя симпатичной. Но сейчас синяки делали меня похожей на бомжа после драки и одежда с прической не помогли исправить впечатление. Жуткое зрелище, а что же было вначале? Чтоб он там сдох, урод, и не жалко будет. Бессильная ненависть тяжело вползала в душу. Это что ж — опять из меня бесы полезли? Изгонять буду. Привычно стала лицом к востоку на молитву. Прошлый раз мне стало легче после нее. Неожиданно войдя, Жана застала меня стоящую с закрытыми глазами, тихо бормочущую и крестящуюся иногда. Я не стала прерываться и она вышла.

На небольшой террасе, скорее — большом балконе, выход на который имелся из моих покоев, я позавтракала, пытаясь вспомнить, а что же я кушала вчера вечером — и не смогла. Сейчас завтрак состоял из вполне узнаваемых блюд, и я ими наслаждалась, наблюдая парк и игру фонтана в центре симметричной парковой композиции.

Уловив краем глаза движение, увидела всадника, быстро приближающегося к дому и отвернулась. Не хотелось сверкать синяками, кто бы это ни был. Внизу раздались неразборчивые звуки разговора, окрик, конь протопал куда-то за здание. Снова разговор, шаги — люди прошли в дом.

А я наслаждалась солнышком и легким ветерком. В приоткрытую дверь комнаты сквозняк вынес край тюля и он лениво трепыхался над террасой. Отвернувшись от парка, увидела вдали лес, а перед ним поле, покрытое светло- зеленого цвета растительностью. Ближе к дому находился сад. Интересно будет попробовать местные фрукты. Или сейчас не сезон? Мои ленивые размышления прервала Жана, быстро вышедшая ко мне из покоев.

— Госпожа Виктория, господин граф Ромэр просит разрешения посетить вас, если вы уже закончили завтракать, — громко сказала она.

— Передайте господину графу Ромэру, что я категорически не желаю его видеть, даже если от нашей встречи будет зависеть конец света. Прошу и впредь избавить меня от сомнительного удовольствия лицезреть его сиятельную персону, — так же громко и отчетливо сказала я. В комнате раздался грохот, стукнула дверь, а вскоре всадник мчался по дорожкам парка, удаляясь. Интересно, а что он разбил в моей комнате? Ага — ваза, очень красивая была ваза.

— Жана, что его принесло? Что ему от меня надо было?

— Вика, я совершенно случайно слышала…

Ага, ну да, ну да. — Жана, между нами, девочками — подслушивать хоть и не прилично, но ужасно полезно, я сама грешу этим — люблю быть в курсе событий. Однажды этим я избежала пренеприятной ситуации в театре. Так что там с Ромэром?

Женщина подошла ко мне, потянула на кресло и, присев на корточки рядом, зашептала:

— Господин Ромэр требовал у отца свидания с вами. Был очень сердит и говорил, что ему необходим короткий разговор. И что он не желает быть подвергнутым остракизму за то, чего не совершал. Граф же сказал ему, что он заслужил такую реакцию общества и пока не понял этого, не может просить о прощении. Господин Ромэр сказал, что если вы согласитесь его принять, то отец не сможет запретить ему разговор с вами. Но вы отказали и он уехал.

Во как! Тут продолжают считаться с моим мнением. Не захочу и не подойдет никто. Вот бы у нас так! А что там за неприятности у нашего чадушки, о которых он упоминал? Жана была не в курсе, так что подождем, возможно, последуют объяснения от папы.

Дальше день тянулся, как резина. Выйти бы в сад, посмотреть дом, но не хотелось сверкать синяками. Завтра они должны уже сойти с лица, придет черед сводить с груди и остального. Вот тогда и выползу. После обеда меня переодели в другой наряд, не менее летящий и легкомысленный. Это было интересно — видеть себя в роли барышни из прошлого. И вот же странная женская природа — после всего случившегося я получаю удовольствие, меряя платья. Все эти примерки, женская суета незаметно отвлекают и я погружаюсь в какую-то спокойную, обыденную атмосферу. Будто и не было трагедий, страстей, драмм.

Тем временем подоспели и туфельки на невысоком и широком каблучке, перенастроенные «не естественным» образом. А вечером сам граф попросил о встрече. Прислушалась к себе и поняла, что не имею ничего против. Нужно узнать подробности сегодняшнего демарша чадушки. Скорее всего, именно об этом будет разговор. Так и случилось. Граф вошел, как и прошлый раз — прекрасно одетый, но выражение лица и то, как он держался… Да что ж такое? Мне снова становилось жаль его. Пригласила присаживаться в кресло. Мы посидели, помолчали, опять рассматривая друг друга. Сейчас я дала бы ему больше шестидесяти. Довел сынок. Он опустил взгляд и устало заговорил:

— Виктория, я не сомневался, что вы не захотите видеть Ромэра. Хотел остановить его, но он в ярости. Извините. Очевидно, Алиссия распространила подробности происшествия. Она не смогла отговорить его от дуэли, сейчас брат в тяжелом состоянии и она решила отомстить — брату хуже уже не будет, а для Ромэра это удар по репутации. Поступок бесчестный, его и игнорируют, как человека, запятнанного недостойным поступком. Так уж все получилось — если бы вас просто отправили домой, как он и хотел, то это было бы нормально. Но его недосмотр привел к ужасным последствиям — покушению на честь и здоровье женщины. Этого не искупает даже дуэль. Только ваше прощение, даже просто озвученное им для общества, избавит его от остракизма. Вам решать. Я не буду давить на вас. Он виноват и слишком легко простить его и я бы вам не советовал. Но как же мне тяжело! — вырвалось у мужчины. Он смотрел на меня глазами побитой, загнанной собаки. — Зачем я все это затеял? Чего добился?

Он задышал через зубы и я испугалась, что увижу его слезы. Однако он, отвернувшись, справился со своими чувствами. Я встала и подошла к нему. Погладила по голове, как маленького. Он поймал мою руку и поцеловал. Обернулся, уже слабо улыбаясь, и спросил: — А не хотите ли вы, милая Виктория, прогуляться по парку? Вечер, мы там никого не встретим. Вы столько дней в заточении, мне хотелось бы хоть немного развлечь вас.

— А давайте прогуляемся. Я с радостью, — улыбалась я, довольная тем, что не пришлось стать свидетелем его слабости.

Накинула протянутую служанкой более теплую шаль, и мы вышли из моих покоев.

— Вам не тяжело, что пришлось поселить меня в бывших покоях вашей жены? Вы так бережно хранили все, что ей принадлежало, а теперь я всем пользуюсь, — вежливо поинтересовалась я.

— Что вы! Даже не думайте об этом. Смотрите — это покои хозяев дома. Дальше большой холл для утреннего кофе. После завтрака дамы обычно собираются выпить кофе и строят планы на день. Здесь удобные кресла и кушетки, можно заниматься вышивкой. А за столом — рисованием. За той ширмой мольберт и пяльцы.

Мужчина с вдохновением знакомил меня со своим домом, рассказывая, для чего предназначена та или иная комната. А меня начинало потряхивать, и в горле стоял комок. Я одобрительно мычала и старательно прятала глаза. А он весь светился, перед его глазами наверняка проносились сцены совместной жизни с горячо любимой женщиной и детьми. Вот она вышивает за пяльцами, вот пьет кофе и щебечет с подругами. Потом спускается на первый этаж по великолепной лестнице из розового мрамора в светлый музыкальный салон. Играет на рояле… Гости слушают ее пение, по залу пробегают дети, играя в прятки среди взрослых.

— Извините. — Сил не было его слушать. Я выскочила из двери музыкального салона на огромную нижнюю террасу и, прислонившись к стене дома, заплакала. Что со мной? Я никогда не была особо чувствительной. Теплые руки обняли меня за плечи, и мы стояли вдвоем, плача — я навзрыд, а он тихонько, только вздрагивая всем телом. Наплакавшись, я кончиком шали вытерла глаза, а потом, посмотрев на него, вторым кончиком убрала слезы с его щек. Он воспринял это спокойно. Поцеловал мне руку очередной раз и повел в парк.

Там мы очень долго прохаживались, пока не стало совсем темно и не загорелись магические огни. Ходили по дорожкам и молчали, но и молчать с ним было уютно и спокойно. Потом он проводил меня до дома, а сам ушел «посмотреть конюшню». Дорогу я знала и шла к своим комнатам, уже внимательнее рассматривая всю обстановку и отделку. Что сказать? Роскошь, роскошь и еще раз — роскошь. Изыскано, богато, со вкусом, приятно глазу.

В комнате меня ждал поздний ужин. Поев, сходила в ванную комнату и, переодевшись, легла спать. Завтра я хотела попросить хозяина разрешить мне играть на рояле. Хотелось проверить подвижность кисти. Рука была сломана и то, как быстро ее залечили, внушало мне понятные сомнения. Сегодня я засыпала без слез.

Почему-то вспомнился Алеша Токарев. Это был один из моих товарищей по компании. Спокойный улыбчивый парень из оперного оркестра, программист и гитарист, как он себя называл. Симпатичный, среднего роста, он в наших ролевых играх выглядел наиболее правдоподобно. Казалось что аристократизм у него в крови, так естественно он предлагал руку, подавал пальто, чашку. Все с достоинством и изяществом, казалось, что наработанным поколениями предков. Откуда это было у него — кто знает? Фамилия была простая, но его манера поведения была очень похожа на манеры старшего графа. Те же скупые изящные движения, та же сдержанная сила и своеобразная грация. Я уснула, и снился мне Алеша. Он пел и играл на гитаре, сидя возле костра.

Глава 3

Утром я первым делом кинулась к зеркалу — синяков на лице не было. Это обрадовало, хотя в общей ситуации ничего и не меняло. Зато не нужно больше прятаться и скрываться. Наполнила ванну, применив «не естественным образом» заряженный камень и опробовала воду после этого. Потом экспериментировала с запахами для ароматизации воды. В этот раз выбор пал на масло с запахом, похожим на запах розы. Синяки на груди из черных стали фиолетовыми. Сегодня я надеялась избавиться и от них.

Жана подошла ближе к завтраку и вызвалась помочь мне одеться. Сегодня она предложила светло-желтое платье с белым кружевом, полностью обтягивающим ткань лифа и прозрачными короткими кружевными рукавчиками. Юбка спадала складками к туфелькам белого цвета и моего тридцать шестого размера. Высокая прическа с локонами, разбросанными по плечам, могла подойти и для бала. Мне слегка напудрили плечи и лицо, подкрасили губы и глаза. Я не пыталась что-то предпринять и отдалась в руки служанки. То, что я видела в зеркале, радовало. Никаких синяков, кожа нежная и чистая. Губы зажили, шрамов нет. Коралловая прозрачная помада смягчала кожу губ, никаких неприятных ощущений не было.

— А теперь скажи мне, Жана, к чему мы готовимся? Не надо прятать глаза, просто признайся — ведь все это неспроста? Чего мне ждать? Лучше, если я буду знать это, ты не находишь? — Вся такая красивая и свежая, готовая непонятно к чему, спрашивала я.

— Госпожа Виктория, я думаю, что господин Ромэр нанесет вам сегодня визит. Он сейчас в ситуации, разрешить которую можете только вы. Он будет каждый день пытаться поговорить с вами и вымолить прощение. Иначе ему откажут все дома, с ним уже не общаются сослуживцы. Вам решать, конечно, но поговорить придется хотя бы для того, чтобы отказать ему в прощении. Иначе он каждый день будет приезжать.

— А если я откажу? Он перестанет приезжать?

— Боюсь, что нет. Он в безвыходном положении.

— То есть, будет брать измором. Ну, что ж, посмотрим на его поведение, послушаем, что и как скажет. От этого и будет зависеть мое решение. Графу станет легче, если дела сына придут в норму. А то он совсем приуныл. Но я ничего не обещаю, Жана. Пригласишь его, если будет проситься.

Я опять завтракала на террасе, долго пила там горячий и ароматный чай, потом спустилась в парк, но днем в нем не было уютно. Решила посмотреть сад и разведать что там с местными фруктами? День был не жарким, так что шаль смотрелась на мне уместно и прогуливаться в ней под легким ветерком было приятно. Я прошла к деревьям и оглянулась, пытаясь найти садовника или любой другой источник информации. Но никого не увидела, поэтому принялась изучать местную флору самостоятельно, полагаясь на свой небольшой опыт. Деревья были, как деревья — очень похожи на наши земные. Плодов я на них не увидела, может только отцвели или собираются это делать? Я даже не поинтересовалась — а какое время года сейчас, весна или уже лето?

Рассматривая их, растирая и нюхая листочки, я пропустила момент появления обиженного наследника. Прислонившись к дереву, молодой граф молча смотрел на меня, видимо ожидая когда я его замечу. Уловив краем глаза движение, я замерла и похвалила себя мысленно, что не стала испуганно дергаться. Отвернулась. Глаза бы не видели! У меня была такая особенность поведения — если меня обидели, я не могла смотреть этому человеку в глаза. Вот просто не поднять было взгляд физически.

— Позвольте представиться — граф Ромэр Сизуанский. — Раздался глубокий бархатный голос. Я хмыкнула — ага, это ты пока граф, пока жив папа. Видимо, не дождавшись ответного представления (а что с нас, сиволапых, взять?), он продолжил:

— Я искренне сожалею о том, что случилось по моему недосмотру. Уверяю вас, я и предположить не мог, что мой друг позволит себе… позволит…

— Избить и изнасиловать, сломать руку и нос, не стесняйтесь, граф, чего уж теперь. Позволю себе посоветовать вам — впредь более вдумчиво выбирать себе друзей. Так что там далее?

— Я… Я приношу вам самые искренние извинения и прошу простить мне мои необдуманные действия.

— Извините, не готова пока, не готова. Рука и нос уже в порядке, а вот синяки еще не все сошли. Так что примите мои самые искренние соболезнования. Мне необходимо время, граф. Да-с, необходимо время. Я могу быть свободна на сегодня? — мстительно прошипела я.

Вздох и голос графа прозвучал ближе:

— Прошу вас, Виктория…

Я шарахнулась от него, как от огня и меня непроизвольно мелко затрясло: — Не приближайтесь ко мне! — Шаль от движения сдвинулась, и открылось глубокое декольте с фиолетовыми следами пальцев. Граф коротко выдохнул.

— А я про что? — Забормотала я, кутаясь и отступая от него дальше и дальше. — Не готова, извините. Простите, я пойду. — Развернулась и пошла к дому быстрым шагом. Я действительно не была готова даже вежливо разговаривать с ним. В голове еще звучали его слова обо мне. Где же Грэгор, когда он нужен? Мне казалось, что меня преследуют, и я ускорилась. Старший граф стоял возле входа на нижнюю террасу, я с ходу кинулась к нему за защитой. Он обнял меня и стал уговаривать, поглаживая по спине: — Ну, что же вы, Виктория, вам ничего не угрожает, поверьте мне. Это просто разговор. Он не подойдет к вам близко, не бойтесь.

— Отец, что происходит? Я просто сделал шаг …

— Девочка воспринимает тебя, как угрозу, боится. Пока уйди, пожалуйста. Возможно — потом…

— Я не могу ждать…

— Можешь. Жди. — Последовал резкий ответ. И граф повел меня в дом. Я проходила по залам, когда взгляд наткнулся на рояль. Потянуло к нему — музыка всегда успокаивала меня. И просто хотелось проверить качество излечения, как и собиралась перед этим. Граф сел в кресло возле окна, а я на стульчик у рояля. Сложила руки на холодной поверхности и опустила на них лоб. Меня никто не торопил и не беспокоил. Я собралась, открыла крышку и положила пальцы на клавиши. Пробежала по ним, пробуя подвижность кисти, и заиграла. Торжественно и тревожно звучал «Полонез» Огинского. Тревога и тоска автора по родной земле рвали и мою душу. Слезы стали тихо капать на платье. Я играла уже вслепую, закрыв глаза. Так, это слишком… Не хватало разрыдаться… Остановилась, подумала и погладила пальцами клавиши — «Лунная соната» Бетховена. Эта мелодия успокаивала и баюкала, несла в себе спокойную нежную безмятежность… Музыка плыла, нежила и ласкала слух. Рояль был настроен идеально.

Я повернула голову к окну — Грэгор сидел, закинув голову на спинку кресла, закрыв глаза. Скорбные носогубные складочки глубоко прочертили его лицо. Ну вот, сама расстроилась и расстроила человека. Я улыбнулась и заиграла вступление к колыбельной из «Гусарской баллады». Потом сделала вдох и запела: «Лунные поляны, ночь, как день, светла-а…» Я не смотрела никуда, закрыв глаза, наслаждаясь красивой музыкой, звучанием своего голоса. Все переходы, тона, модуляции голоса звучали необыкновенно. Очевидно в музыкальном салоне «не естественным образом» создавался нужный акустический эффект. Музыка смолкла, я тоже и, сложив руки на рояле, опять уткнулась в них лбом. Мы помолчали оба. Потом повернулась к Грэгору и объяснила:

— Я боялась, что сорвала голос, когда кричала и звала на помощь. И еще — что из-за перелома кисть утратит подвижность, и я не смогу играть. Все в порядке, доктор у вас мастер. Я смогу поблагодарить его, он еще будет у вас?

Снаружи послышались удаляющиеся шаги. Сынок еще здесь? Слышал? Ну и …великий и могучий ему вслед. Шевельнулся граф, кашлянул и спросил:

— Вы учились пению у профессионала? Мои комплименты и благодарность. Я был бы рад каждый вечер после ужина слушать ваше пение. Произведения незнакомые и очень красивые, а у вас необыкновенный голос. Я закажу для вас ноты, возможно, вам понравится что-то из нашей музыки. И вы знаете — если вечером открыть обе двери на террасу, акустика не ухудшается, а наоборот, — он увлеченно жестикулировал и рассказывал мне дальше:

— Раньше мы приглашали профессиональных музыкантов и певцов на приемы и просто семейные праздники. Жена тоже недурно пела и играла. Не так, как вы, конечно, но весьма… так вы не откажетесь сыграть сегодня после ужина? Конечно, если ваше настроение соответствует… — Он замялся.

— Да, конечно, сегодня и испытаем вашу открытую акустику. Мне только в радость.

Мы еще долго говорили о музыке, о знаменитых музыкантах и певцах здешней и нашей реальностей. Я рассказала, где училась пению и музыке, что мои родители профессиональные оперные певцы, а я училась пению и работала в опере под фамилией бабушки, чтобы добиться всего самой, своими силами и голосом. О первой маленькой оперной роли, которую мне не довелось исполнить. О том, как трудно было получить ее в моем возрасте и без протекции. Говорить с мужчиной было легко.

Я давно успокоилась, когда нас пригласили на обед. Он прошел в столовой, как говорится, в приятной и дружественной атмосфере. Обсуждались блюда их кухни и нашей, которые я рекламировала. Граф оживился, смеялся и спорил. Я доказывала, что лягушечьи лапки и улитки вполне съедобны. Потом мы пошли смотреть конюшни и коней. Я восхищалась красотой породистых животных, всерьез жалела, что не умею ездить на них. Мне предложили пригласить учителя и обучать меня эти два месяца верховой езде. Я с радостью согласилась. День прошел неплохо и принес, в основном, одни положительные эмоции. Я традиционно приняла ванну вечером и легла спать, поскольку концерт мы отложили на завтра — слишком задержались на конюшне. Стала засыпать, стараясь думать о замечательно звучавшем рояле и не плакать опять почти всю ночь.

Глава 4

На следующий день граф Ромэр отловил меня возле конюшни сразу после завтрака. Жана в очередной раз нарядила меня с утра в темно-синее платье с серебристой отделкой. Мое декольте уже можно было показывать народу и забавно было ходить в таком виде — не топлесс на пляже, но близко, близко. Легкий палантин висел на локтях, и при звуке чужого голоса я быстро укуталась в него чуть ли не до носа. Не глядя на графа присела на автомате, с перепугу наверное, и отвернулась. Тошно было даже слышать… Простить его, что ли, с условием что больше не появится?

— Виктория, прошу вас, не бойтесь меня. Я не подойду к вам близко — обещаю. Если вам не трудно, я просил бы вас пройти в беседку в саду, нам необходимо поговорить. Я обещаю вам уйти по первому вашему требованию. — Голос звучал глухо и расстроено. Но уединяться с ним в беседке? Увольте. Так и сказала. Помолчав, он ответил:

— В таком случае, я могу предложить качели возле дома. Я постою рядом.

Молча кивнула и пошла искать качели. Они оказались обустроены на ветке огромного дерева сбоку от дома. Что-то изменилось вокруг, отвлекая мое внимание, и я вдруг поняла — бабочки! Между деревьями над самой травой порхали разноцветные маленькие бабочки. Они шлейфом тянулись друг за другом, и форма их стайки перетекала из круга в овал, потом в ленту. Это было необычно и красиво. У нас я такого не видела никогда. Рядом раздался печальный бархатный голос графа:

— Мотылек летник. Закончилась весна, и наступило лето с момента их вылета. Танцы будут продолжаться еще неделю или чуть больше — они не очень любят жару. У вас будет возможность любоваться ими несколько дней. Потом исчезнут мотыльки и появятся стрекозы. До середины лета они главные — все внимание их танцам. Можно смотреть бесконечно долго. Они порхают над цветущими кустами василиска. Синие цветы и серебряные стрекозы, светящиеся в темноте. После стрекоз наступает время светлячков — они царят до осени вместе с цикадами. Одни мерцают, другие поют… Он слегка запнулся, а потом прозвучало неожиданное: — Я очарован вашим пением, Виктория. Я не спал всю эту ночь, и…многое понял о вас… и о себе. Я страшно виноват перед вами. Готов на коленях умолять вас о прощении. Понимаю, что не достоин его и не собираюсь озвучивать, даже если получу. Я просто хочу, чтобы вы перестали бояться меня. Разрешили бывать здесь и видеться с вами.

Я усмехнулась. Ну, надо же. Подняла голову, глядя на высоко поднявшиеся к небу ветки старого дерева:

— Слушайте, а что, собственно, изменилось после вашего разговора с отцом возле моей постели? Я стала блондинкой? Или уже не отвратительна, не грязна и осквернена? Что изменилось?! Я и сама чувствую себя такой. Стойте, где стоите и зат… молчите. Я с радостью прощу вас, граф, при одном условии — я никогда больше вас не увижу. Даже объявлю о прощении при свидетелях, только исчезните навсегда из моей жизни. Вы омерзительны мне и гадки. Развратный, жестокий, наглый, самовлюбленный, хамоватый тип. Вы прощены, граф! Теперь прошу вас уйти.

— Мне не нужно ваше прощение такой ценой, я не приму его. Послушайте, посмотрите на меня…

— Очаровать своей внешностью у вас не получится. Я знаю, что вы красивы, видела мельком. И у вас очень красивый отец. Для меня не это главное в мужчине. Да, собственно — о чем я? Мне трудно посмотреть на вас. Так уж есть — я не могу смотреть в глаза тем, кто оскорбил меня, обидел, причинил боль. Просто не могу заставить себя поднять глаза. Мы все решили, надеюсь? Вы обещали уйти, если я попрошу. Я прошу — уйдите, наконец.

— Я уже ухожу. Но я не принимаю вашего прощения. Я буду ждать, когда вы сделаете это не формально. Вы же совсем не знаете меня, я готов каленым железом прижечь свой поганый язык! Мне не свойственны такие высказывания в адрес женщин, просто у нас с отцом…

— Надо же, а я вот удостоилась! — Прервала его я, меня подташнивало. — И не забуду ваших слов никогда, как бы ни хотела. Идите уже, достаточно. Прошу вас.

Почти бежала к дому, а в голове крутилось — как же он достал! Прощение озвучу сегодня же перед Грэгором и слугами, да хоть перед лошадьми в конюшне. Пусть делает с ним, что хочет. Но вторую щеку подставлять не буду, нет уж. Придурок самоуверенный, смотреть еще на тебя.

Навстречу мне быстро шел Грэгор.

— Что с вами, Виктория? Что случилось?

— Ничего особенного. Мы поговорили с вашим сыном. Я прощаю его. А он, надеюсь, больше не надоедает мне своим присутствием. Все ко всеобщему удовольствию и радости. Все хорошо, Грэгор, просто отлично. У вашего сына все хорошо. В общество будет допущен, задол… замучается общаться. А я надеюсь, что дождусь стрекоз и — домой. Надоело мне у вас, простите уж меня за честность. Домой хочу, к маме с папой. Начну новую жизнь. Никому не буду ничего доказывать, верну себе гордую фамилию своих предков. Черкасская я, княжна. В родстве мы были когда-то с великокняжеским родом Рюриковичей. Да, что еще? Найду Алексея и предложу ему себя. Нравится он мне, чего уж, теперь можно. Для мужа себя не сберегла, как хотела, так хоть попробую как это — когда мужчина нежен и осторожен, заботится о твоем удовольствии. Алеша такой, он …

— Прекратите, Виктория. У вас нервный срыв. Идите к себе, я пришлю Жану. Я не слышал ничего, а вы не говорили. Идите, девочка, не рвите мне душу.

Влетела в свою комнату и закрыла дверь на засов. Ни Жану, ни Снежану — ну вас всех! Достали. Полежала минуту на кровати — не могу, горит все внутри. Распахнула дверь, чуть не ударив служанку, извинилась сквозь зубы и полетела по лестнице к роялю. Упала на табурет, подняла крышку. Вот сейчас как раз настроение для «Полонеза». Опять играла, закрыв глаза. Слез не было, пришло понимание того, что я вела себя глупо. Не нужно так болезненно реагировать на все здесь происходящее, это же все не настоящее. Пройдет немного времени и я буду дома. Постараюсь забыть все, как страшный сон. Сейчас я уже просто наслаждалась музыкой, прекратив глупый «дамский нервический приступ». Все будет нормально, все еще у меня будет хорошо. Я чувствовала даже какую-то легкость от того что, как мне казалось, приняла для себя правильную модель поведения на оставшееся время пребывания здесь.

Глава 5

Бегущие чередой дни были похожи, как капли воды. Завтрак, тренировка в манеже, обед, тренировка, отдых с книгой, ужин, игра на рояле. На концертах почти не было слушателей и зрителей — мне не надоедали. А я просто играла, что на ум придет, даже «Собачий вальс». Граф Грэгор тоже не надоедал — днем мы встречались мельком и также обязательно — за ужином. По этому поводу у них тут принято было в очередной раз переодеваться и Жана одевала меня в вечерние платья с корсетами и без, с голыми плечами и откровенным декольте… Это были красивые, в моем понимании почти бальные платья — атлас, шелк, кружева… Я нравилась себе в них, понимала, что они здесь к месту, хотя и не всегда удобны из-за корсета. Днем на тренировках тренер гонял меня, как сидорову козу, что повлекло за собой существенные мои успехи в верховой езде. Сынок, видимо, общался в свое удовольствие и к папе не наезжал. Жана была приветлива, но такой открытости и доверия, как в первые дни, между нами не было. Иногда, проходя на конюшню, для чего приходилось довольно долго идти по парку, я любовалась танцами мотыльков. В библиотеке взяла книги о чудесах этого мира. Много чего здесь я посмотрела бы с удовольствием. И попробовала. И примерила. Но это все у них — у нас тоже есть много интересного, что мне предстоит увидеть и чему порадоваться.

Для тренировок мне выделили смирную кобылку с гривой, заплетенной в косички. Темно-серая, сухощавая, стройная — она очень понравилась мне, и я носила ей хлеб, который подавали на стол на завтрак и обед. Брюк я не выпросила, поэтому тренироваться приходилось в амазонке со шлейфом, сидя в дамском седле боком. Я никогда раньше не садилась на лошадь, поэтому переучиваться не пришлось, боком так боком, тем более что дамское седло было устроено соответственно — с высокой полукруглой лукой, как гнездо. Мои прабабушки явно были хорошими наездницами, и возможно ли такое, что умение закрепилось как-то на генетическом уровне, но у меня все получалось с ходу. Или все это от того бесшабашного настроения, которое так и не проходило. Мне скоро разрешили выезжать в поля. Сначала с тренером — невысоким серьезным мужчиной средних лет, потом и одной. Далеко я не рисковала отъезжать, кружила вокруг поместья, пробиралась между деревьями сада. Даже добралась до поля с неизвестной травой, оказалось что посеянной на корм лошадкам. Сама в неудобном платье я не могла влезть в седло. Меня подсаживал тренер или конюх, а уж там я отрывалась по полной. В одну из поездок решила проехать по дороге, ведущей куда-то из поместья. Эта дорога выглядела надежно — мягкая грунтовка без ям и сухой пыли и мы с моей подружкой несколько увлеклись, отъехав недопустимо далеко от дома. За что и поплатились.

Дорогу мне преградил всадник на вороном коне. Черный камзол с серебряным шитьем, черные узкие брюки в длинных сапогах, волнистые волосы, стянутые шнурком. Яркие карие, с золотинкой, глаза на породистом лице, твердо сжатые губы — граф Грэгор в свои лучшие годы. Он был не просто красив. На этом лице лежала печать интеллекта, взрослой мужественности. Этот мужчина был, несомненно, умен. Не вязалось это с тем мнением, что уже сложилось у меня о нем. Мы кружились по дороге то сближаясь, то отдаляясь друг от друга. Наконец мне надоело его разглядывать.

— Чему обязана, граф? — Опять подстраивалась я к их манере разговора, непроизвольно запомнившейся мне из книг и фильмов нашего мира о минувших временах.

— Приветствую вас, княжна. — И вежливый полупоклон, и пристальный, напряженный взгляд.

— О, поверили на слово? Опрометчиво с вашей стороны. — Хмыкнула я.

— Вы делаете успехи в верховой езде. Я наблюдал за вами издали. В такое короткое время и с нуля — сказывается порода. Так что не только на слово. Вы нашли в себе силы смотреть на меня? Уже не приходится прилагать усилий?

Я поскучнела. Вот же, неужели интеллект еще не означает ум? Легкий интерес к разговору пропал. Молча смотрела в сторону. Открылась, дурочка. Даже такой малости не нужно доверять абы кому. Противно. Молча развернулась и тихо поехала к дому. Граф ехал рядом.

— Простите, Виктория. Пожалуйста, простите. Опять я… Отец запретил мне появляться в имении. Я караулю вас уже который день. Забросил все… Ждать уже не стало сил, терпение на пределе… время уходит. Я увидел ваши глаза — они цвета грозового неба. Даже если вы сейчас не скажете ни слова больше — это ожидание того стоило.

Я с удивлением взглянула на него, вспоминая, не говорила ли я кому, как папа отзывался о цвете моих глаз. Вроде нет. Значит, действительно — похоже. Ну и что? Пожала плечами. Не впечатлил.

— Я не озвучил вашего прощения. Мне отказано от большинства домов. Но и в остальные я не наношу визиты. На службе отношения только официальные. Друзья отвернулись. Я не достаточно отомщен, как вы думаете?

Вот же дурак. Он считает, что это проблемы? А что же тогда у меня? Хмыкнула. Он безнадежен и это приговор. Слишком избалованный, слишком самовлюбленный. И не такой уж умный. Разочарованно взглянула и опять отвернулась. В ответ услышала стон.

— Да что со мной такое? Я веду себя при вас, как глупец. Я не то хотел сказать — волнуюсь… Я заслужил все это, во сто крат и… больше, гораздо больше. Я жду вашего прощения не за тем, чтобы вернуть себя в общество — мне это безразлично. Я хочу, чтобы вы говорили со мной, смотрели на меня — всего лишь. Просто смотреть на вас со стороны — и на это я согласен. Но отец…я понимаю, что он оберегает вас. Но во мне нет угрозы вам, поверьте. Я просто буду наезжать изредка, даже не каждый день. Буду смотреть, как вас гоняет тренер, как вы завтракаете на террасе. Услышу ваш голос и игру на рояле. Даже не разговаривайте со мной, просто допустите видеть вас. Неужели это много? И так трудно вам? Осталось совсем мало до вашего ухода, я хотел бы запомнить как можно больше о вас. Прошу вас, не отказывайте… Вы — вся моя жизнь. Я люблю вас, Виктория. Простите меня. — Он говорил глухим, сдавленным голосом. Я вспомнила его плачущего отца и почувствовала раздражение и беспокойство. Что я буду тут делать с ним, если он разрыдается? Вот же какой сентиментальный мир у них. Меня совершенно не трогали его признания, я не верила ему. Слишком много я вытерпела и перенесла из-за него. Он сам отказался от меня — цинично, жестоко, а уж наговорил…хоть и не знал, что я его слышу. А теперь с чего вдруг? Я что — похожа на идиотку, чтобы поверить в это? Я тоже сделала свой выбор и даже знать не хочу, зачем ему сейчас все это. Мне уже не хотелось мстить ему, скорей бы закончить этот напрягающий разговор.

— Трогательно, граф. Но это всего лишь слова. Зачем вам это, какие цели вы преследуете, вводя меня в заблуждение — я не понимаю и не хочу знать. Мое отношение к вам не изменилось. Я тоже. Я не смогу нормально общаться с людьми, знающими о моем позоре, а вы в нем участвовали. Вы как напоминание обо всем, что я вынесла — стыд, боль, страх, а благодаря вашим словам и неуверенность в себе, как в привлекательной женщине. Вы со своим другом поработали на славу, и я долго не оправлюсь от этого. А где были вы, когда надо мной издевались? С одной из своих подружек? Утешьтесь ею. А я не знаю, смогу ли довериться когда-нибудь мужчине. И смогу ли ответить любимому страстью, а не страхом? Прекратите все, это ни к чему. Повторяю — я никогда не забуду ваших слов, тон, которым вы их произнесли. Найдите себе другую… жертву. Там, кажется, были еще варианты? Встречайте сами, без друзей, может она будет не так уж плоха? А уж если блондинка!

Ромэр вскинулся, его конь преградил мне дорогу. Глядя мне в глаза, он быстро заговорил, явно волнуясь:

— Ваша обида на мои слова мне понятна. Вы умны и понимаете, что говорил я не для вас, я не знал, что вы очнулись. Это не было желанием оскорбить вас. Я выплескивал на отца свое возмущение его попыткой навязать мне неизвестную женщину. У нас давно не простые отношения и его откровенное вмешательство в мою судьбу взбесило меня. Я хотел ударить его словами побольнее, выразить этим свой протест. Понимаю, что это было глупо и по-мальчишески. Я понимаю так же, что если бы все ваши неприятности ограничилась только моими грубыми словами, вы могли бы найти в себе милосердие и попытались простить меня… Но вы должны чувствовать, видеть, что я люблю вас больше жизни! Дело не в Предназначении — я его не принял. Но я люблю, первый раз в жизни и последний. И просто сгораю от чувства вины, сам погубив свое счастье, оставив вас на растерзание. Мне нужно хотя бы ваше искреннее прощение — я уже не надеюсь на большее. Простите меня, Виктория, а я себя не прощу никогда, поверьте мне. Отец был прав — она есть. И не было бы ничего прекраснее, чем держать вас в руках, целовать глаза… Простите меня, княжна, мне нужно это, чтобы продолжить жить после вашего ухода.

Не знаю, что двигало мной, почему так случилось, но я протянула ему руку, сдернув перчатку, и сказала: — Прощаю вас от всей души. Не сомневайтесь — искренне прощаю. Желаю вам найти свое счастье, любовь бывает не обязательно единственной в жизни. Я знаю кучу примеров.

Ромэр тронул стремена, конь приблизился ко мне вплотную. Его колено прикоснулось к моим ногам, а рука утонула в его руке. Он, стараясь максимально продлить такую близость, медленно поднял мою руку к своим губам. Они дрожали. Я опять почувствовала беспокойство — не готова была к его истерике, если что. Он прижался губами к моей коже и закрыл глаза. Прощение затягивалось. Я маялась. Мне было неудобно. Не отпуская ладонь, он смотрел мне в глаза, перебирая и гладя мои пальцы. Я почувствовала уже откровенную неловкость, замялась, потянув обратно свою руку:

— Извините, граф, мне пора. Ваш батюшка будет беспокоиться. — Осторожно разворачивала я лошадку в строну дома.

Дальше все произошло так быстро, что я не успела отреагировать.

Ромэр потянулся к моим волосам, сдернул с них ленту, в его руке сверкнул нож. Я от неожиданности оцепенела и не успела даже двинуться, как один из моих локонов остался в его руке. Он с высоты своего роста с достоинством поклонился мне, поцеловал локон и ускакал, прихватив и ленту заодно. Что ж, красиво. Как в романах. И герой красив, как Бог. Получив прощение, он «вернет себя в общество» и дамы разорвут его на части. Мужчина утешится, все будет нормально — задавила я в себе шевельнувшееся сочувствие к нему.

Глава 6

Дома мне предстоял разговор со старшим из графов. Ему нужно было знать, что сын признал его правоту, сожалеет о размолвке и главное — получил мое искреннее прощение. Грэгор отнесся ко мне по-отцовски, жалел и оберегал. И мне, в свою очередь, хотелось рассказать ему хорошую новость, обрадовать его. Он тяжело переживал ссору с сыном, а теперь они помирятся. Для него это будет большая радость.

Я ехала по дорожке к дому, на лице расползалась улыбка. Как-то слышнее стало пение птиц, запах цветов и травы в воздухе. Хорошее настроение зашкаливало. Ссунувшись самостоятельно с лошади, я спрыгнула на дорожку и помчалась в дом, придерживая хвост своей серой амазонки. Графа застала в гостиной с книгой в руке. Улыбаясь, подошла к нему и радостно сказала:

— Грэгор, у меня для вас есть хорошая новость: я виделась с вашим сыном. Он полностью признал вашу правоту в вопросе существования любви. Сожалеет, что не прислушивался к вам и желает примирения. Он получил мое искреннее прощение и теперь спешит вернуть себя в общество. Он только что уехал. Но, думаю, что вы очень скоро сможете увидеть и обнять его. Я очень рада за вас обоих.

Граф просиял. Именно сейчас я поняла значение этого выражения. Мигом помолодевшее лицо светилось счастьем. Я улыбалась ему в ответ. Приятный момент, я была так рада за него!

— Ромэр объяснился с вами? Признался в любви? Я не верю своему счастью. Вы вся светитесь, Виктория. Вы не отвергли его, он не безразличен вам? Я так рад за вас, если бы вы только знали! Неужели все эти годы… мои потери закончились? Внуки, счастье… — Он бормотал что-то еще, полуприкрыв глаза, держа меня за руку, а у меня улыбка медленно сползала с лица. Боже, какая же я дура! Это будет не исправить — обрадовала, называется. Я со страхом ждала продолжения. Он вскинул голову и посмотрел на мое неживое лицо. Выражение счастья медленно сползало с него, привычно уступая место горечи и безнадежности. Он погладил мою руку, успокаивая, подвел к дивану.

— Не расстраивайтесь, милая, мы справимся. Я помогу ему, вместе мы выживем. Не вздумайте почувствовать себя виноватой. Вы его простили — это уже много. Я благодарен вам. Теперь у него будет еще и поддержка друзей.

Что же это за друзья такие, оказывающие поддержку только людям с безупречной репутацией? В душу вползало неприятное чувство — да, вина, я чувствовала вину. Как я могла подумать, что смогу осчастливить отца, сделав несчастным сына? Он, очевидно, верит, что тот любит меня. Почему же я не чувствую ничего к нему, если мы являемся судьбой друг друга? Очевидно, произошла ошибка, только и всего. И молодой граф обманулся, его сбило с толку предсказание, а оно ошибочно. Вот он и внушил себе влюбленность. Когда бы он успел меня полюбить и за что? Имеет смысл попытаться найти его настоящую любовь, попробовать еще раз. Это я и озвучила графу. Он поддакивал мне, кивал, соглашался, глядя совершенно больными глазами, и я не выдержала. Пробормотав извинения, ушла к себе. Села на балконе.

До моего ухода оставалось чуть меньше двух недель. Нужно прожить их как-то, продержаться. Так тяжело было на душе. Я удивлялась сама себе — почему я чувствую себя виноватой? Это они выдернули меня сюда, из-за них я пережила такое. Я пыталась опять вызвать в душе обиду и ненависть, но ничего не получалось. Я действительно искренне простила. Но полюбить не смогла. Нет тут моей вины, так все сложилось. Я могу предложить им только симпатию к старому графу и ровное, без неприязни, отношение — к молодому. Насиловать еще и свою душу я не стану.

Эти размышления помогли мне успокоиться. Я сидела в кресле и ветер шевелил мои распущенные волосы. Под шляпку, идущую в комплекте с амазонкой, полагалась еще и вуаль. На прическу это не ложилось. Поэтому мои кудри Жана зачесала назад и прихватила лентой на затылке. И Ромэр сдернул ее, срезая локон. Волосы спадали до пояса. Не блондинка… Кто знает, как бы все сложилось, встреть он меня сам. Он очень красив, просто необыкновенно. Их речь, чуть вычурная и напыщенная, с непривычными оборотами, звучала романтично, как в романах Джейн Остин. Он умен, талантлив. Сплошная романтика этой эпохи, роскошь их быта могли подействовать на меня, как наркотик. Его слова, скажи он их тогда, однозначно покорили бы меня. Я прислушивалась к себе и не находила ничего, абсолютно. Становилось страшно. Поежившись, я ушла переодеваться.

Назавтра хозяин поместья уехал на несколько дней и я постепенно успокоилась. Продолжала прогулки на лошади, читала и играла на рояле. Вечером по округе разносились звуки вальсов и полонезов. «Вечерняя серенада» Шуберта и «Лунная соната» Бетховена — популярная классика, как нельзя лучше соответствовали моему настроению. Когда я играла вечерами, слуги в отсутствие хозяина собирались слушать концерт. Я уже знала, что их много в имении. Садовники и конюхи, горничные и кухарки, руководящий штат — все собирались перед открытой дверью музыкального салона на террасе и лужайке, сидя в креслах и просто на траве. Я была рада им, мне не было так одиноко. Их улыбки и молчаливое одобрение моего выступления когда, встав из-за рояля, я слегка кланялась им, были мне приятны. Длительные прогулки пешком, вечерние наблюдения за уже вылетевшими стрекозами, чтение образовательных книг на качели, дегустация вкусных блюд и созревших ягод — мне не было скучно. Удобства, которые создавались «не естественным образом» и огромным состоянием семьи, грозили избаловать меня окончательно. Я уже не только говорила в их манере, но и думала в ней, ощущая себя потомственной аристократкой не только на бумаге, но и в душе. Моя осанка, выражение лица, спокойное и доброжелательное в отношении прислуги, внутреннее ощущение расстояния между нами — откуда это? Я не принимала этого, навязываемого родителями, отношения к себе и окружающим. В знак протеста я отказалась от знаменитой фамилии, не соглашалась знакомиться с молодыми представителями старинных дворянских родов. Категорически отказалась посещать балы во вновь учрежденном Дворянском собрании. А здесь чувствовала себя, как рыба в воде, мигом приспособившись к окружению и даже получая удовольствие от происходящего. Мне сейчас не пришло бы в голову предложить Жане называть меня на ты и дружить. Это было хорошо или плохо — я не знала. Родители будут рады перемене, это точно. Я и правда намеревалась вернуться в семью и прислушаться к их мнению относительно моего будущего. Кто знает — возможно, кто-то из потомков старой аристократии затронет мое сердце. Я была намерена найти свою любовь и счастье, жаль, что оно не состоялось здесь.

На пятый день приехал граф и после ужина пригласил меня для беседы. Это тоже нужно было пройти — окончательно выяснить все сроки и поставить все точки.

Мы должны были разговаривать в его кабинете. Я была в восторге от всего имения, дома и кабинет тоже не разочаровал меня: массивный стол почти в центре помещения, тканные золотом тяжелые портьеры, спадающие на пол и подхваченные золотыми шнурами. Мягкий темный ковер почти во весь пол, стеллажи с книгами, тускло блестевшие золотом и серебром корешков — все было в гармонии и соответствии предназначению. Магические светильники висели на разном уровне, освещая помещение. Граф, сидящий за столом, жестом пригласил меня присесть.

— Я виделся с сыном, Виктория. Спасибо вам, мы примирились с ним. Для меня это очень важно. Я хотел изменить свои распоряжения относительно его наследства, но помехой стало то, что он так и не огласил вашего прощения. Очевидно, эти мазохистские наклонности достались ему в наследство от меня. Поскольку я отказывался последние пятнадцать лет от воздействия милариса и отдавал его прислуге, то срок моей жизни будет и дальше убывать естественным порядком. Десять, возможно что и двадцать лет жизни мне, пожалуй, обеспечены. Но я просто обязан оставить в королевской канцелярии свои распоряжения относительно наследства. Прежнее я аннулировал, а новое оставляет все состояние в случае моей смерти в вашем распоряжении, Виктория. Вы не сможете уже ничего в этом изменить. Простите за самоуправство. Нет! Нет, я не надеюсь таким образом купить ваше расположение к моему сыну. Но таким образом и с вашей помощью я надеюсь буквально принудить его принять наследство.

Дело вот в чем: в связи с заявлением мною новой наследницы одного из самых внушительных состояний королевства, вам надлежит явиться ко двору на один из балов и быть представленной мною монарху. Сыну не отказано от двора, он обязан будет принять приглашение на бал и будет там. С ним, правда, никто не станет общаться и никто не подойдет, кроме меня и вас, если вы согласитесь с моим планом. Если вы пригласите его на танец, он не сможет отказаться — просто не имеет права. Таким образом, вы сами заявите его прощение перед высшим светом и королем. И у меня появится возможность переписать завещание на него. После этого я намереваюсь отправиться путешествовать, не знаю еще куда. Но у него будут в связи с этим дополнительные обязанности и заботы, отвлекающие от его горя. Я надеюсь, что потом время излечит его от потери. Я очень прошу — не отказывайте мне. Пусть у него не станет любви, но я могу дать ему достаток и занятие.

Граф говорил спокойно и деловито. План был хорош, и я не намерена была отказывать ему. Только одно пугало меня — а что, если в знак протеста, как и прежде, этот бунтарь откажется от танца? Чувствовать себя оплеванной перед глазами многих людей мне не улыбалось. Они и так знали мои обстоятельства, мне придется собрать в кулак все свое самообладание, чтобы не подать виду, как неловко я себя чувствую. Все свои сомнения я высказала графу слово в слово.

— Вы не знаете наших обычаев, норм поведения — это естественно. У вас нет доверия ему, но верьте мне — он не откажется. Я обещаю вам это и гарантирую. У нас все должно получиться. Вернулся мой друг. Он тот самый специалист по неестественному воздействию, о котором я вам говорил. И он может отправить вас домой хоть завтра. Я специально говорю вам это до того, как вы ответите согласием на мой план. Я хочу, чтобы у вас была добрая воля исполнить мою просьбу. Если вы откажете, то уже завтра будете дома. Если нет — отправитесь туда прямо с бала, сделав все, как мы договоримся. Я жду вашего ответа завтра утром, обдумайте все, я не тороплю вас.

— О чем тут думать? Я согласна, дорогой граф. И простите, что могу сделать для вас только это.

Глава 7

На следующий день мы согласовывали организационные моменты. Хотя предстоящий бал и не был балом дебютанток, но по традиции, представляясь, я должна была обозначить свои таланты. Разрешалось петь, танцевать, играть на различных музыкальных инструментах. Кто-то демонстрировал свои особо удачные вышивки или рисунки. В общем — кто в чем преуспел, то и выставлял на суд королевского двора. Граф представлял меня, как свою наследницу, а мне просто хотелось порадовать его. Сначала я решила сыграть что-то из нашего, земного. Тот же Полонез вызвал бы фурор. Но он был не моего сочинения, а хороших исполнителей музыки, думаю, здесь было достаточно и без меня. И я решила петь. Что — следовало обдумать. Необходимое, в связи с предстоящим балом, платье мы заказали специалистке по «не естественному». Женщина приехала с каталогами, но у меня перед глазами стояло одно платье из какого-то фантастического фильма. Верх был точно, как на портрете Натальи Гончаровой и талия так же затянута корсетом. Но вот низ — в каталоге я увидела юбки, состоящие будто бы из сотен слоев легчайшего газа. Они широким колоколом расходились книзу, при малейшем движении окутывая ноги пенными волнами. Цвет тоже выбрала, как в том фильме — ярко-голубой. В таком платье мои глаза синели бы ярче, чем обычно. В прическу полагались пышные белые перья птиц, приколотые к волосам аграфом. Декольте тоже необходимо было украсить, поэтому я согласилась взять у графа напрокат фамильные камни. Мы обсудили с приезжей дамой какой величины должны быть буфы коротких рукавов, какой длины — перчатки. Здесь носили короткие кружевные. А я заказала из голубого, как на корсаже, атласа и длиной по локоть.

Я уже любила этот образ и замирала от предвкушения. Пусть этот бал как бы и не настоящий для меня, все равно это, как дебют на сцене — огромное волнение и непередаваемый душевный подъем. Надеюсь что графу не придется краснеть за меня.

Что касается бальных танцев, в которых мне придется участвовать, то был приглашен учитель, и мы с ним в неделю уложились с обучением. Меня в свое время готовили к балу дебютанток в Дворянском собрании и вальс, полонез, мазурку и даже танго я умела танцевать. Здешние танцы немного отличались от наших, из-за этого порядок движений пришлось заучивать по новой. Учитель танцев также ознакомил меня с церемонией представления и порядком мероприятий, проходящих на балу. Сначала, при входе в залу, звучало представление появившейся пары. Потом, когда все гости, в основном, явились, выходила монаршая чета. Дамы склонялись в реверансе, мужчины преклоняли голову. Затем следовало собственно представление впервые прибывших дам и девиц. Пока те, представившись и побеседовав с монархом, готовились демонстрировать свои таланты, остальные гости приглашались на фуршет.

Концерт проводился в танцевальном зале, там же потом король с королевой открывали бал, который продолжался всю ночь. Существовали обязательные танцы, объявляемые в определенное время, но это и так станет ясно по ходу мероприятия. В общем, совсем небольшие различия с традициями нашего бывшего императорского двора. Разве что демонстрация талантов стала бы там в новинку. Мне необходимо было станцевать с Ромэром до полуночи, а потом выйти за дверь. Там я отдам фамильные камни их хозяину и в двенадцать ровно, как Золушка, буду унесена домой. Меня предупредили, что я окажусь там же, откуда меня забрали в прошлый раз, то есть — в кровати. Процесс опять будет неприятным и болезненным, но я была готова к этому.

Дни летели и вскоре граф сказал, что завтра мы выезжаем в столицу. Платье было упаковано, драгоценности ждали нас в банке. Я последние два дня просто бродила по окрестностям, выезжала на своей Серой. Любовалась по вечерам с террасы светящимися в темноте стрекозами. Повар готовил мне легкие и вкусные блюда. Слуги присутствовали на всех моих предыдущих репетициях. Я привыкла в театре к открытым прогонам и они мне абсолютно не мешали.

С собой мы увозили кристалл с записью музыки, необходимой для исполнения романса, который я выбрала. Запись проходила интересно — я садилась в кресло в пустой закрытой комнате и в тишине вспоминала музыку, которая была мне необходима. Можно было и пропевать в уме — голос не накладывался на музыку на носителе. В нужный момент перед выступлением необходимо было сжать кристалл в руке и представить начало мелодии. Сила звука уже была настроена на звучание в танцевальном зале королевского дворца. Кристалл доставил в бархатной коробочке сопровождающий. Он же обеспечил запись. Все быстро и организовано.

Граф иногда прогуливался со мной по поместью, угощал ягодами и плодами с деревьев и кустов. Рассказывал о своей молодости в военной академии, о военных компаниях, в которых участвовал. О магических новинках, которые впечатлили даже меня. Интересовался историей моего рода, моими родными. Я была благодарна ему за то, что он больше не поднимал вопрос наших отношений с его сыном, хотя и знала, что эта тема остается для него больной.

Мы с ним ужинали вместе в гостиной, потом я исполняла музыкальные пьесы, классику и современные. Любимой его вещью стал вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». Я сама буквально купалась в этой мелодии, слуги слушали в мертвом молчании.

Жаль, что я раньше не знала о музыкальных кристаллах — эта мелодия раскрывалась полностью только если звучали скрипки. Наши вечера нравились мне. Если бы не моя семья, кто знает… Он стал мне вторым отцом. Слишком сентиментальный и чувствительный, тем не менее, он не был слаб. Его силе духа можно было позавидовать.

В наших беседах я выяснила, что такое этот миларис, и каково его действие. Омолаживающий эликсир был доступен только очень богатым людям, и его требовалось употреблять регулярно. Граф в течение пятнадцати лет пропускал приемы по известной причине. Мы долго спорили о смысле жизни и целях, к которым стремится человек. Я пыталась уговорить его начать принимать средство. Но неизменно встречала непонятный горестный взгляд, в моем понимании, совершенно не соответствовавший моменту. Так мы и не пришли в этом вопросе к единому мнению.

Наконец, наступил день отъезда. Я прощалась со слугами, отыскивая их на рабочих местах. Благодарила повара и горничных, утешала рыдающую Жану. Скормила половину булки моей Серой. Но предстоящее мне испытание, а потом и уход домой делали прощание не болезненным для меня. Подъехавший экипаж принял меня и мой багаж. Граф вскочил на своего коня, а я откинулась на подушках, не желая затягивать прощание. Странное это было состояние — как будто и со мной произошло все и в то же время воспринималось, как какой-то нереальный и уже пройденный этап киношной чужой жизни.

Дорогу не буду описывать. Это было утомительно, несмотря на имеющиеся у экипажа рессоры. И дороги были приличными, но длительное созерцание в основном однообразного пейзажа было скучно. Я, по большей части, спала или тупо размышляла над тем, что вижу. Поля и сады, лес хвойный и лиственный, села и поселки. В отличие от сюжетов любимого фентези, мы не останавливались в придорожных трактирах. Сопровождающие нас люди разбивали бивак на ночь с палаткой для графа и ночевкой в карете для меня. Среди дня мы останавливались часа на три для приготовления и принятия пищи в обед. Слегка вздремнув, отправлялись дальше. Всего ехали двое суток. Невозможность помыться и переодеться раздражала, хоть я и была одета в максимально комфортную одежду. Поэтому, прибыв в столичную резиденцию графа, я моментально закрылась в ванной комнате, велев горничной не беспокоить.

Моя комната здесь была не менее роскошной, чем в поместье. Кровать — удобной, горничная — старательной. Я в последних своих переживаниях уже и не замечала, как втянулась в эту жизнь, как подстроилась под нее. Воспринимала, как должное, что у меня есть прислуга, что мне стараются угодить и сделать мое существование здесь максимально удобным и комфортным. Что к моим услугам деньги графской семьи и, надо сказать, что немалые деньги. Я думаю, что платье и все остальные траты составили довольно кругленькую сумму. Я принимала это и дело было не в том, что воспринимала, как компенсацию за свои несчастья — я принимала это, как принимала бы траты мамы с папой на меня — как закономерность и безо всякого зазрения совести.

Назавтра был назначен бал, но попереживать по этому поводу мне не пришлось. В этом мире я изменила своей привычке спать голышом и сейчас, надев ночную сорочку, ожидавшую меня на кровати, улеглась в постель. Упала и уснула, не думая ни о чем и не видя снов.

Глава 8

Утро началось с умывания и завтрака. А потом понеслось — прибывшие специалистки по «не естественной» красоте занялись помывкой и укладкой моих волос. Горничные приводили в порядок слегка измявшийся в сундуках наряд. Граф уехал с охраной за фамильными камнями. Профессионалка сделала мне маску из известного цветка и, сняв ее, наложила легкий макияж. Принесли ранее заказанные одежды для графа. В общем, суета — она и есть суета. От меня требовалось выполнять указания и не сопротивляться.

Ближе к шести часам дня меня одели, и я в очередной раз замерла в восхищении от мастерства здешних портных. Затянутая «в рюмочку» талия поражала хрупкостью, а от нее широким воздушным колоколом спадала небесно-голубая ткань юбки. Пышные атласные буфы на предплечьях «а ля Наталья Гончарова» привели всех присутствующих женщин в восторг. Длинные перчатки, пушистые белые перья в прическе и крохотная сумочка смотрелись необычно и впечатляюще и обещали стать хитом сезона. Белые атласные туфельки, с ленточками на щиколотке во избежание конфуза, сели как влитые. Духи со свежим, чуть горьковатым ароматом, подаренные графом, слегка увлажнили мою шею, декольте и запястья. В прическе с перьями, сколотыми аграфом, искусно спрятали обрезанную Ромэром прядь.

Смоляные локоны, доставшиеся от давней черкесской родни, ложились на голые плечи, глаза синели, губы алели — я была готова. Вошедший граф коротко вдохнул и поклонился. Я сделала ответный реверанс. Мы улыбались друг другу, как сообщники. Он достал из-за спины футляр и выложил его раскрытым на столик. Все столпились за моей спиной — колье из неизвестных прозрачных бледно-голубых камней тремя рядами сверкало на синем бархате. Браслеты, кольца и длинные, почти до плеч, серьги были с теми же камнями.

— Хассы — выдохнули женщины за моей спиной. — В серебре.

Я подала футляр графу, и он достал из него колье. Холодные тяжелые камни легли на кожу. Серьги я вдела сама, одела кольца. Браслеты, широкий и узкий, с неизвестной застежкой, доверила графу. Подхватила сумочку и вопросительно посмотрела на хозяина драгоценностей. Он поклонился опять и предложил мне согнутую в локте руку. К семи мы должны были быть во дворце. Спускаясь по лестнице, я прислушалась к своим ощущениям — сердце колотилось, и дыхание было неровным. Я трусила и пережичвала. Поэтому попробовала немного облегчить себе жизнь:

— Грэгор, а нельзя мне принять что-нибудь успокоительное перед отъездом? Нервы шалят, право слово.

— Вам этого не нужно. Вы справитесь. Я верю в вас, Виктория. Обратитесь за поддержкой к вашим предкам. Я думаю, что все пройдет наилучшим образом. — Граф говорил вполне серьезно об обращении к предкам, а я задумалась. Мои предки явно были в обиде на меня, ведь я отказалась от фамилии, сопротивлялась всем попыткам заставить меня следовать традициям нашего рода. Он восходил от египетских султанов и моя дальняя родственница — черкесская княжна, была второй женой Ивана Грозного. Я не принимала всего этого во внимание, не гордилась своим происхождением и не уважала его. И сейчас мысленно взмолилась о прощении и обязывалась восстановить свою фамилию во всех документах. Просила о помощи и поддержке и своих предков, и Господа все то время, пока мы ехали во дворец.

Возле подъезда граф предложил мне руку при выходе из кареты. И при свете дня я залюбовалась им — черный бархатный камзол, шитый серебром, позволял увидеть голубой воротник и манжеты рубашки. Черные брюки спадали к начищенным туфлям. Густые волнистые волосы немного опускались на лоб, а яркие карие глаза с восхищением и нежностью смотрели на меня:

— Смелее, девочка моя, вы справитесь. Я с вами, все время буду рядом. Спрашивайте о том, что вас интересует, и я все объясню. Мне эти балы порядком надоели, если быть честным. Это вы — молодежь… — Он тяжело вздохнул, и я поняла, что все мои переживания это суета и ерунда. А мне предстоит выполнить вполне конкретное задание и именно на его выполнении следует сосредоточить все свои силы и мысли.

Мы поднялись по высокой каменной лестнице и вошли в вестибюль. Мрамор, зеркала, лепнина, золото — вполне себе обыкновенный королевский дворец. Я придерживала юбки левой рукой, а правой опиралась на согнутую руку уставшего пожилого человека, все мысли которого были о сыне. О том, как помочь ему найти смысл в жизни и стать счастливым. О чем еще мог думать отец? Я вскинулась от внезапно пришедшей мысли:

— Ромэр знает, что в двенадцать часов…?

— Нет, что вы, Виктория, я не стал ему говорить, но вы не беспокойтесь — я буду рядом с ним, буду рядом…

Мы подошли к закрытой высоченной двустворчатой двери. Белые с золотом створки распахнулись, увлекаемые руками разряженных лакеев, и кто-то звучным и торжественным голосом провозгласил:

— Граф Сизуанский — Грэгор и княжна Черкасская — Виктория. — Я гордо вскинула голову. В зале стояла мертвая тишина.

Мы прошли внутрь. Дверь за нами закрылась, чтобы через несколько секунд открыться снова. А тот же голос оглашал титулы и имена очередных прибывших гостей. Я незаметно оглядывалась в поисках Ромэра, но то ли его еще не было, то ли я просто не нашла.

К нам с графом подходили его знакомые, но ко мне никто не обращался — только после представления монарху я смогу чувствовать себя своей здесь. Дамы благоухали духами и поражали красотой нарядов. Мужчины в костюмах и мундирах разного цвета выглядели представительно и элегантно. Аристократия, однако…

По залу прошел шум и от противоположной двери прозвучало:

— Сиятельный монарх с супругой. Дамы и господа! — Зал, как по взмаху волшебной палочки, выдохнул, дамы присели в глубоком реверансе, мужчины, прищелкнув каблуками, резко склонили головы. Нарядная пара, не спеша, прошествовала к двум креслам. Королева что-то тихонько говорила королю, а он задумчиво улыбался. Симпатичные, лет тридцати пяти. Вполне себе нормальные люди, хоть и короли.

— Прошу дам, представляющихся по поводу первого посещения собрания высшего общества, подойти ближе. — Меня осторожно направили к королевским креслам. Кроме меня, рядом стали еще две девушки с сопровождающими.

Королева с улыбкой взглянула на меня, потом, с интересом — на платье и что-то сказала супругу. Тот тоже взглянул на нас с графом и кивнул ему. Граф положил мою руку на свою и подвел к монаршей паре:

— Ваши милости, позвольте представить вам княжну Викторию из рода князей Черкасских, пребывающих в родстве с некогда правящим великокняжеским родом Рюриковичей, — торжественно провозгласил граф.

Несколько секунд молчания. Теперь была моя очередь:

— Ваши Величества! Представляюсь по случаю признания меня наследницей графа Сизуанского. Прошу вас не судить строго мои скромные таланты. — Я присела в глубоком реверансе.

— Поднимитесь, княжна. Позвольте поинтересоваться — такое обращение принято у вас к монарху?

— Да, Ваше Величество. А к принцам и принцессам — Ваше Высочество.

— Спасибо за разъяснение. Чем вы хотите порадовать нас сегодня, княжна?

— Прошу извинить меня за смелость — я спою романс.

— О, — оживилась королева, — я ищу новых талантливых исполнителей, с удовольствием послушаем вас.

— Ваше Величество, постараюсь не разочаровать вас.

— Ну, что ж — прошу вас, готовьтесь к выступлению. Хотелось бы узнать подробности о том месте, откуда вы прибыли к нам.

— Буду рада рассказать вам обо всем, что покажется вам интересным, Ваши Величества.

Осторожно, чтобы не наступить на юбку, я отошла за графом. Он похлопал меня по кисти руки, лежащей на сгибе его локтя, мол, все в порядке. В отдельной комнате горничная помогла мне поправить наряд. Еще было время успокоиться и освежиться, пока гости пройдут лакомиться дворцовыми угощениями. Волнение куда- то делось, я была спокойна — это не первое мое выступление на публике. Полулежа в кресле, расслабилась и настраивалась на пение. Вскоре меня позвали. Я шла по предоставленному мне проходу к центру зала. Поискала глазами Грэгора и увидела обоих графов Сизуанских. Ромэр стоял рядом с отцом возле одной из колонн. Он был одет в белый мундир. Широкие золотые эполеты лежали на плечах, витой шнур аксельбанта перечеркивал поперечное золотое шитье на груди. Очевидно, это парадная форма одежды. Прекрасное лицо совершенно спокойно. Он стоял, слегка прислонясь к колонне, и контраст между черной одеждой отца и белоснежной — сына был очень живописен. Вокруг них образовалась пустота, но, судя по взглядам гостей, они были в центре внимания. Я приветствовала младшего графа легким наклоном головы. В ответ — вопрос в глазах. Прошла и встала в центре зала, сжала кристалл и мелодия зазвучала. Я пела мой любимый романс, милый и сентиментальный, как все романсы:

— Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал, и молчали дома.

Белой акации гроздья душистые

Ночь напролет нас сводили с ума…

Музыка захватила, знакомые слова лились, наполняя душу восторгом и нежностью. Мягкие аккорды гитары, серебристое звучание мандолины и балалайки, скрипка, фортепиано… Я выбрала музыкальное сопровождение оркестром. Казалось что все вокруг замерло. Я не видела ни графов, ни королей. Оперный голос — низкое меццо-сопрано, со страстью исполнял старинный русский романс[1]:

— В час, когда ветер бушует неистовый,

С  полною силою чувствую я —

Белой акации гроздья душистые

Неповторимы, как юность моя…

Я поклонилась зрителям. Мои графы стояли у колонны. Я улыбнулась им, почти не видя от волнения. Граф Грэгор поспешил мне навстречу. Очевидно, аплодисменты не были приняты в этом мире — в зале стояла тишина. Потом начали раздаваться шорохи, шелест тканей, доносились тихие слова: — Да, это ново… чистота… романс…инструментальное… это так … звучание голоса… вы не находите? — Тихий гомон сопровождал меня до выхода на террасу. Граф понял мое состояние и провел подышать свежим вечерним воздухом. Он ничего не говорил, не глядел не меня. Мы стояли возле балюстрады и смотрели на погружающийся в ночь парк, на небо в наливающихся закатным багрянцем облаках. Я была благодарна за этот отдых от общего внимания.

Мы довольно долго стояли там, я совершенно успокоилась и даже почувствовала, что начинаю замерзать, поэтому тронула графа за плечо. Он вздрогнул и обеспокоено взглянул на меня. Вспомнил, наконец? Я улыбнулась ему. Интересно, где он был только что — в зарослях каких цветов и с кем?

— Простите меня, Виктория. Я задумался. Пойдемте в зал, наверное уже начался, собственно и сам бал. — Звучание музыки, похожей на полонез, подтверждало его слова. Мы вошли в помещение, и я остановилась, залюбовавшись изумительным зрелищем: под звуки музыки пары танцующих двигались по залу, выстроившись друг за другом. Дамы плыли в своих длинных пышных платьях, иногда поворачиваясь к партнеру и слегка приседая. Мужчины держали левую руку дам в своей вытянутой вперед руке, а вторую свою держали за спиной — на пояснице. В момент приседания дам, партнер поворачивался к своей паре всем корпусом и склонялся в легком поклоне. Платья разноцветными пышными цветами раскрывались, раскинувшись по паркету. Потом, под торжественные звуки музыки, колонна танцующих двигалась дальше. Возглавляли шествие король и королева. Церемониальный танец, открывающий бал.

Дальше были еще танцы, но если я их и танцевала, то только с графом. Желающих пригласить меня не было. Неприятное чувство поселялось в душе — неужели все-таки моя репутация? Я прогоняла его — часы показывали половину двенадцатого и скоро мне будут по боку все эти моменты и все их общество.

Грэгор предупредил меня:

— Сейчас объявят вальс. Вы не передумали, Виктория? — Он встревожено смотрел мне в глаза.

— Обижаете, граф. — Я нашла глазами его сына. Он все так же стоял возле колонны почти по стойке смирно и наблюдал за нашим приближением. Распорядитель танцев объявил вальс, и я пошла к Ромэру. Его взгляд метнулся к отцу, губы сжались в тонкую полоску. Он перевел прищуренные глаза на меня и я, холодея, замедлила шаг. Глядя на него с ужасом, подходила все ближе… Я обещала, я обещала — билось в голове. В лицо ему я больше не смотрела. Остановилась в шаге и дрожащим голосом произнесла:

— Граф, позвольте пригласить вас на вальс.

Почти теряя сознание от понимания того, что нахожусь в шаге от позора, услышала напряженное: — Княжна, благодарю вас. Это огромная, несказанная честь для меня. — Теплая рука подняла мою руку и положила себе на плечо. Второй он обнял меня за талию, и мы закружились в медленном вальсе. Я танцевала, опустив глаза. Шнур аксельбанта расплывался перед моим взглядом. Страшное напряжение потихоньку отпускало меня. Мы сделали уже два круга по залу, и я услышала сдавленный голос графа:

— Вы ждали от меня оскорбления. Поделом мне. Я люблю вас, Виктория. Выслушайте меня, я имею право на этот танец. Это план отца, я понял. Что ж, я благодарен ему хотя бы за возможность прикоснуться к вам. Что дальше? Вы собираетесь уйти? Когда? Если бы вы дали мне шанс… совсем немного времени… надежду… Я так люблю вас! Вы увидите, поверите… Останьтесь на немного. Не оставляйте меня…нас. Он полюбил вас, как дочь, а я… это захватило меня так неожиданно… Я больше жизни люблю, я боготворю вас. Вы чисты и прекрасны, как первый снег. Будьте милосердны и просто…

— Это та самая, которую…? — Шипение мужчины в стороне и снова: — А что такого, если стыда совсем…ах, прекратите, я молчу, молчу! — Красивая блондинка, проходившая в танце со своим партнером мимо нас, с торжествующей улыбкой глядела мне в глаза.

Моя рука на плече графа потяжелела, поползла вниз. Я непроизвольно попыталась оттолкнуть его. Рваный вздох мужчины…мы уже несколько мгновений просто стояли между танцующих. Я опустила голову, пытаясь вдохнуть больше воздуха — его не хватало. Граф отпустил мою талию, сделал шаг назад и громко сказал, его голос звенел:

— Теперь, когда я милостиво прощен вами, я, граф Сизуанский Ромэр, имею честь предложить вам, княжна Черкасская, свою руку и сердце. Я люблю вас больше жизни, я умру за вас, Виктория. Я понимаю, что не достоин вас, но прошу, заклинаю — не отказывайте сразу. Дайте мне хоть несколько часов надежды. Прошу вас, подумайте до конца бала. Я на коленях умоляю вас о любви… — Красивый мужчина в белом мундире опустился на одно колено передо мной. Моя рука безвольной дохлой лягушкой лежала в его руке. Корсет сдавил, казалось, что и сердце, дышать было трудно. Я опять сделала попытку вдохнуть глубже и сдавленно проблеяла:

— Д-да! Да, граф, я …ох, — сказать «подумаю» мне не дали. Подхватив под подгибающиеся колени, граф уносил меня из танцевального зала. Все вокруг замерли. Вальс звучал, но танцоры превратились в зрителей. Я в панике искала взглядом Грэгора. Тот стоял бледный, как колонна, к которой он отступил. Он быстро вскинул взгляд куда-то вверх и в сторону, лицо его исказилось. Этот не спасет — поняла я, задыхаясь. На террасе молодой граф ослабил хватку, и я сползла вниз, ощутив ногами плиты пола. Он обхватил меня за талию, прижал так, что дыхание стало просто невозможно, и жарко выдохнув мне в губы «люблю», накрыл их своими губами. Воздух перекрыло полностью, голова закружилась, меня рвануло из его рук, и мир вокруг потемнел.

Глава 9

— Витка! Зар-раза! Витка? Прости, Натали, это сестра. Прости… — Сознание медленно возвращалось. Меня встряхнули и проволокли куда-то. Голова болела немилосердно. В глазах все двоилось и плыло, я крепко зажмурила их, схватившись за виски. Проклятый корсет просто убивал.

— Корсе-ет, … — Простонала я, задыхаясь.

— Эко тебя, да что за черт? — Голосом моего брата стонало пространство, окружающее меня. Меня перевернули и больно толкли в спину.

— Ре-ежь, — хрипела я.

— Ты сама меня потом зарежешь за это. Сейчас…уже. — Мои легкие расправились, кислород потек по направлению к мозгу. В глазах тихонько прояснялось.

— Да оставь меня в покое, гад, не дергай больше. Дай что-то от головы.

— Твою голову ничего не спасет, там не на что воздействовать лекарственными препаратами, — удалялся голос брата. Бормотание в прихожей и хлопок двери говорили о том, что его девица умеет одеваться, как солдат по тревоге.

Я валялась на моем любимом диване в гостиной. Голова трещала. Потерла лоб и поморщилась — перед глазами мелькнул браслет на голубой атласной перчатке. Сердце замерло. Я медленно провела рукой по шее — колье тоже никуда не делось. Простонала, крепко зажмурившись. А! И ладно — не обеднеют.

— Пей, зар-раза. Что это было? Ты откуда такая красивая? Где шаталась? Родители с ума сходят, отменили гастроли. Носятся по конторам и детективам, а ты тут… Ты что, язык проглотила? Отстань, что ты ко мне липнешь? — А я плакала, прижимаясь к своему противному брату, плакала от огромного счастья, от того, что осознала, наконец — я дома. Он замолчал, приобняв меня за плечи. Мне нужно успокоиться — даже он своей дурной головой понимал это.

— Ты почто баб своих в мою хату таскаешь, поганец? — счастливо улыбаясь сквозь слезы, спрашивала я. Он, ничуть не смущаясь, усадил меня и по-хозяйски прошелся по комнате.

— Вместе теперь жить будем. Тебе веры нет! Буду тебя контролировать, наставлять и воспитывать, раз родители не справились. Ты собралась в партизан играть? Ты где была? На кровать зачем прыгаешь, как дура? Фамилия могла остаться без продолжения. Опять же — у Натали тонкая душевная организация и она теперь трепещет от возмущения и стыдливости. Забыла даже одеть один предмет туалета, просила найти и сохранить.

— Я так люблю тебя, Мишка, так сильно люблю… — Я опять плакала.

— Сильно тебя приложило, Виктория… Я тоже тебя люблю, не переживай. Не реви, я слез не переношу, уйду сейчас. — Отвернулся брат.

— Я сама хотела просить тебя. Не звони родителям. Поезжай и привези их, пожалуйста. Мне нужно вам рассказать все. Два раза я не смогу… Пока приведу себя в порядок и поем — умираю с голоду.

— Жор — это хорошо, похудела ты как-то. Приходи в себя, Вичка. Жди тогда. Будем подъезжать — позвоню. Твоя мобила заряжена — на окне в кухне.

— Спасибо, Миш.

Я осталась одна в квартире. Наклонилась развязать ленточки туфлей и колье тяжело соскользнуло в ложбинку декольте. Долго раздевалась, снимая обувь, платье, гарнитур, чулки, корсет и панталоны. Выпутывала шпильки из прически, аграф сел намертво, перья поникли. Пришлось отстригать это великолепие вместе с волосинками. Убрала развороченную постель в спальне и выложила наряд на покрывало, рядом остальные предметы туалета и драгоценности. Это все придется показывать. Приняла душ и оделась в домашний трикотажный костюм с лягушками и лотосом.

На кухне нашла на столе остатки удавшейся попытки соблазнения Натали: салат, по-видимому из ресторана, конфеты, шампанское. Свечи прогорели до конца — до того, как пришла необходимость их потушить, Натали, видимо, сдала свои бастионы.

Поела я с аппетитом, хлопнула фужер шампанского — не мешает расслабиться немного. Взяла коробку конфет и пошла в кресло. Мелодии «Времен года» плыли по комнате. Сделала звук совсем тихим и притихла, откинувшись на спинку кресла. Сейчас мне предстоит тяжелый разговор. Тяжелый для родителей и старшего брата. Я уже пережила все то, о чем должна рассказать им. Я не собиралась ничего скрывать и приукрашивать. Моя семья должна знать все. Я собиралась круто менять свою жизнь, и мне необходима была их поддержка в этом.

Пока приехали Миша и родители, я еще дважды повторила поход на кухню за шампанским. Было страшно и стыдно. С этим нужно было что-то делать, и я делала, что могла. Вставать, встречая их, я не стала. Только протянула радостно: — Ма-ама…

— Ох, ты ж! Об этом я не подумал. Родители, может ее баиньки, а разборки на завтра?

— Я не смогу завтра. Не будем откладывать. Все хорошо. — Уныло тянула я. Родители застыли в дверях. Я отвернулась. — Сядьте.

— Ты бы хоть извинилась, зар-раза. Матери скорую вызывали через день, я задолбался на опознания чужих трупов мотаться.

— Следи за своей речью, Михаил. — Мама шарила рукой в поисках дивана. Я тихо плакала.

— Ах, княжна, не будете ли вы столь любезны?…

— Не надо, Миш, не трогай ее. Случилось что-то плохое, ты разве не понимаешь? — Папа усадил маму на диван и сел рядом с ней, обнимая за плечи. Мой спокойный и уравновешенный папа страшно нервничал, не справляясь с выражением своего лица и голосом: — Вика, ты в состоянии рассказать или не хочешь этого делать?

— В состоянии. Не хочу. Расскажу… Куда я денусь? — И я рассказала. Все-все. В подробностях, до последней минуты. Алкоголь притупил эмоции, и рассказывала я монотонным равнодушным голосом, глядя в окно. Еще в начале рассказа брат подошел к бару, но звук льющегося в рюмки спиртного не сбил меня с мысли. Рассказать нужно было все, абсолютно. На второй раз и уточнения я буду не способна. Мама всхлипывала, давясь алкоголем, мужчины тяжело молчали. А я рассказывала — и про мотыльков, и про идеально настроенный рояль, и про поцелуй на дворцовой террасе, и про следы от пальцев на груди, и как звали мою лошадку, которая любила булки, и все-все… Когда я пошла по второму кругу, уточняя подробности своих травм и пьяно хихикая, брат встал и сказал:

— Хватит на сегодня. Мать почти в обмороке. Спать! Скажи одно — тебе на данный момент не нужна медицинская помощь? — Я оживилась:

— Ой, что ты! Нет! Этот их специалист по неетст…неествлен…

— Труба! Родители, я отволоку ее спать, а мы продолжим на кухне.

— Там платье. Туда меня нельзя. — Ох, с чего меня так развезло-то — всего три фужера шампанского. — Это тоже прозвучало вслух.

— Там половина — хорошая водка, — просветил меня брат. — А вместе с шампанским получается огромная экономия усилий и времени. Ну и денег.

— Скотина.

— Виктория, следи за своей речью, — оживала мама.

Потом мы все смотрели платье. Я увлеченно рассказывала куда, что и как одевается, рвалась мерить, дальше не помню.

А потом потянулись дни моей адаптации. Так решила мама. Она жила со мной в моей квартире. Брат временно откочевал к себе. К врачам мы все же сходили. Прошли рентген, УЗИ. Проверили зубы и пазухи носа. Гинеколог тоже поживилась. От психолога я отказалась категорически. Мама не настаивала. Она готовила мои любимые блюда, мы шарахались по магазинам. Сходили всей семьей на какую-то премьеру в кино. Навели идеальный порядок в квартире после нашествия брата. Скоро родителям нужно было уезжать на гастроли, и мы собрались всей семьей поговорить о моем будущем. Мама решила, что после двух недель активной адаптации я уже готова обсуждать перспективы.

Я уже сказала им, что обещала своим далеким предкам соответствовать своей фамилии. В театр возвращаться я не собиралась. Поэтому нужно было продумать план. Сначала составили дорожную карту моих действий по восстановлению фамилии. Заявление на увольнение мы с мамой уже относили в театр. Увольнение состоялось. Следовало решить чем я буду заниматься дальше.

— А давайте мы ее замуж выпихнем — сразу все проблемы самоустранятся. Пускай дальше муж мучится. Вот скоро осенний бал в Дворянском собрании. Я согласен представить любимую сестру высокому обществу. — Предложил обожаемый брат.

— Я согласна.

— Мама, вы каких врачей недопосетили? Я не готов ее представлять. Я не знаю эту особу. Ручаться за нее не смогу. Сестра, мы здесь собрались разрешить конкретную проблему, и я прошу тебя серьезно отнестись к вопросам, которые поднимает твоя семья, потому, что если ты…

— Прекрати, Михаил. Насчет бала решили. Теперь — профессия. — Заговорил папа.

— Пение. Для начала сопровождаю вас на гастролях. Вы даете мне возможность выхода на сцену. Представляете как дочь, подающую надежды. Я гениально исполняю, и со мной заключают контракт.

— Ой-ой-ой, мы согласны на протекцию! Но это недостойно и нечестно по отношению к тем, у кого мама и папа не так знамениты.

— Согласны. Достойно. Честно.

— Это тоже решили. На зимний сезон тебя заявляем. Пока берешь уроки у Марии Генриховны. Я договорюсь завтра и оплачу.

— Викочка, тут такое дело… я думаю, что ты уже в состоянии обсудить твое отношение к молодому графу. Нужно окончательно закрыть этот вопрос. Ты должна разобраться в своих чувствах. — Огорошила меня мама.

Я опешила. Родители смотрели совершенно серьезно, брат… Брат не считается.

— Вы о чем это? Я думать о нем забыла. Он вообще в другом мире остался. Что тут обсуждать?

— Девочка моя, неужели ты осталась совсем равнодушной к вашему поцелую?

— Мама, к какому нашему?! Он чуть не раздавил меня, закрыл рот и нос прижал. Да я чуть не сдохла! Брат — свидетель.

— Вика, следи за своей речью.

— Извини, мама. А ты прекрати ржать! — Я честно не понимала к чему этот разговор.

— Я думаю, Виктория, что мальчик действительно тебя любит. Как бы не получилось так, что ты совершила огромную ошибку. Видишь ли, не все так просто с этим предназначением.

— Мама, когда меня насиловали, ломали руку и лицо, он развлекался с очередной блондинкой. Какая любовь?

— Как ты можешь знать это?

— Да я прямо ему об этом сказала и он не отрицал.

— Мелкая, ты закатила ему сцену ревности? — Веселился брат.

— Я отказала ему во взаимности и аргументировала свой отказ.

— Викочка, а он после этого не говорил больше с тобой о своих чувствах?

— Ну, я же тогда рассказывала… Или нет? Говорил раз десять, что любит. Что недостоин меня и ему достаточно будет просто смотреть на меня, если я не хочу с ним общаться. Как я утром чай пью — смотреть и гоняют меня как…это — на лошади. Что во мне вся его жизнь. Что я чиста и прекрасна, как первый снег и просил не отвечать сразу отказом, а дать ему хоть несколько часов надежды до конца бала. — Мой голос становился все тише и тише. — Говорил, что умрет за меня, что боготворит, что глаза, как грозовое небо и что глаза целовать, и в руках меня держать… и что о любви молит. На колене стоял. Локон насильно срезал и целовал его. Мотыльки… показывал.

Брат выдохнул с завистью:

— Силен, бродяга. Нужно взять на вооружение, хотя-а… если не подействовало…

Мама печально смотрела на меня:

— Бедный ребенок, так страшно ошибся, как же он теперь…

— Мама, он не ребенок. Ему лет тридцать. Я знаю, что ему нужно было от меня: он меня уговорит, женится, наделает детей. Отец перестанет его доставать, занявшись внуками, и не лишит титула и наследства. А сам он спокойно с блондинками…

— Мама, папа, как вы могли родить такую дуру?! Лучше бы остановились на мне. Ты что, серьезно думаешь, что ради банальных бабок взрослый серьезный мужик на виду у всей страны станет ползать на коленях и молить о любви? Ты когда повзрослеешь? Что он, действительно, в тебе нашел? — Брат подозрительно прищурился. — Ты пела ему?

— Ничего я ему не пела! Делать мне больше нечего! Он сам случайно услышал, и на балу — тоже не ему!

— Что. Ты. Пела?

— Колыбельную из «Баллады» и «Белую акацию», — раскололась я.

— Мать! Отец! Да она злонамеренно совращала его! В тебе только и есть, что голос. Куда ты его высунула? Влюбился он, это точно и я сейчас не шучу. У тебя нет сердца! Зашить бы тебе твой рот.

— Викочка, а как выглядит мальчик?

— Мама, я уже говорила — он давно не мальчик. Здоровенный детина, военный. Черные волосы и карие глаза. — Я посмотрела на всех своих по очереди, и мне стало стыдно. Они болели за меня, хотели разобраться во всем, я не была им безразлична, и чувства мои тоже. — Необыкновенно красив, мама, просто ослепительно. Я рядом с ним, как Жучка из будки.

Настроение стремительно портилось, я боялась расплакаться.

— Вот почему ты ему не поверила. — Прошептала мама.

— Мамочка, поверила, не поверила — сейчас уже не актуально. Поезд ушел. Ты чего добиваешься вообще? Вы все? Чтобы я вдруг резко осознала, что люблю его, что совершила ошибку и что? Всю жизнь хранила ему здесь верность и плакала в подушку? Смысл? Ну, просто допустим — лохонулась я…мама, я слежу. Не беспокойся, я могу соответствовать, если в этом возникнет необходимость. Ты бы слышала, как я там язык и мозг выворачивала, и ни разу не прокололась. Никто не усомнился в моем высоком происхождении — ни прислуга, ни король. На роялях играла, романсы пела, полонезы танцевала, на лошади боком ездила в амазонке с хвостом и шляпе с вуалями. Брат, возьмешь меня на выездку? Я там класс покажу.

— Ты меня не брала к актрисулям на открытые прогоны. Так что…Не истери, сестра, это не твое. Мама, отец, можно я расскажу? Ага.

И рассказал…

Глава 10

— Виктория, ты хорошо помнишь собственное генеалогическое древо?

— Помню. — Начало его рассказа интриговало.

— Хорошо. Так вот — твою прабабушку по матери звали Ириаастра. Что означает — райская звезда. Да, на древе висит табличка с именем Ирина. Эта бабушка, будучи юной девой, прибыла в наш мир за своим Предназначением.

— Спорно! Я слышала и про Даздраперму. Она с Марса?

— Если слышала, то должна знать, что обозначает. Это последствия излишнего патриотического энтузиазма. А наша бабушка пришла из другого мира. Материальные доказательства потом предоставлю — прямо завтра. А пока поверь на слово если не мне, то всем нам. — Родители молча кивали.

— То место, куда ты попала — это не другой мир, а другое измерение нашего мира. Ты говорила на русском там? Во-от. Наша бабушка тоже пришла со знанием языка. Природа не особо отличается, архитектура, эполеты, аксельбанты, танцы, кони, бабы… О чем бишь я? Да, так вот… Магия. У нас она тоже есть. Не спорь, пожалуйста. Церковь строго следит, чтобы ты не всунула свой нос в эти материи. Не потому, что самим нужно, а защищая нас от неизвестных опасностей, справиться с которыми мы не сможем в силу многого незнания. Там ведь не только бытовая магия была, есть вещи гораздо более страшные, и впустить это в наш мир нельзя. Отсюда запреты даже на такие, казалось бы, безобидные вещи как гадание, картежные игры, заговоры, даже суеверия не одобряются церковью. Все это несет в себе опасность нечаянного знания, которое откроет дорогу в наш мир неизвестно чему. Оно все же приходило, и за то, чтобы избавить наш мир от этого, человечество заплатило миллионами жизней. Это не наш уровень и я не смогу просветить тебя в подробностях. Нам это и не нужно сейчас. Речь пойдет о Предназначении. Очень, чрезвычайно редко, случается так, что просыпается Предназначение. С большой буквы. Оно не возникает просто так. От какого-то человека в том или нашем мире зависит так много, что реальность начинает оберегать его, создавая все условия для того, чтобы он выполнил то, что сможет сделать он и только он. Не думаю, что это ты, моя глупая сестра. Это твой граф. Что он мог сделать для своего мира, совершая предназначенное ему, мы не знаем. Но это архиважно для того мира. И мир знает об этом. Или Бог. Очевидно, ты — главное условие выполнения. Не знаю — может, ты довела бы его, он тебя придушил бы и сел в тюрьму, не попав на войну и не выиграв сражения. А может, у него пропадет вкус к жизни без тебя, и он не совершит чего-то важного, без чего миру конец. Мы не знаем. Могу тебе сказать одно — о любви Ириаастры и деда слагали легенды. Предназначенные друг другу не могут быть несчастны друг с другом.

— Он не захотел меня. Велел отправить обратно. Какое Предназначение? Это — раз. Дальше — я не люблю его. Почему, если должна? Это — два. И главное — там были еще варианты, кроме меня. То ли меня легче всего было выдернуть, то ли еще что — прилетело мне. Так что не переживайте за него, выдернут другую — блондинку и будут они жить долго и счастливо.

— Ты вот не в восторге, что не любишь его, а тебе его сватают. Почему он должен был вдохновиться? Заставить самостоятельного взрослого мужика жениться на совершенно незнакомой девице непонятного вороного вида не так просто. Кстати, я тоже предпочитаю иметь дело с блондинками. Там не приходится особо насиловать свой интеллект. Но вот прилетело и ему. Он втрескался в тебя, как дурак, а ты ерепенилась. Допрыгалась, дорогая. Теперь кто знает, как все повернется? Если вас послал друг другу сам Бог? А если бы ты не страдала заниженной самооценкой и не ревновала его к блондинкам — кто знает? Полюбила бы, куда бы ты делась. Насчет запасных вариантов, то они безнадежно опоздали. Если он уже ползал перед тобой на коленях… у них нет и шанса. Я могу только пожалеть его. Если он еще жив. У них там знаешь как? Честь, дуэли, прекрасные дамы, пуля в висок или — на Кавказ, в действующую армию. Кроме безответной любви, его гложет еще невыносимое, ужасное просто чувство вины. Это же мука какая! Мне страшно даже представить себя на его месте. Отсюда и нежелание озвучить твое прощение. Он мучил себя специально — наказывал. У него душа горит от невозможности вернуть все назад, исправить. Сам же, своими руками, можно сказать… И до чего еще он додумается со своими мазохистскими наклонностями — кто знает? Как накажет себя? А-а. Что тебе говорить. Ты же чурка бесчувственная с красивым голосом. Ей дышать нечем было. Дура! Чтоб я когда какую бабу…

— Миша, достаточно. Она все поняла. Ты что — не видишь? — Забеспокоился папа.

У меня дрожали губы. Я смотрела на них и не видела. Все затянуло соленым туманом. Пусто, в голове пусто. Зато в груди что-то мешает, не дает дышать. Бежать, что-то делать, спасти… Я смотрела больными глазами на маму. Она плакала. Папа обнимал ее и гладил по спине. Брат сидел, опустив голову и руки. И это было самое страшное.

— Миша, что делать? — всхлипнула я.

— Ничего. — Тихо ответил он. — Молиться. Больше ничего не сделать. Сходи к отцу Евгению. Закажи и отстой молебен о здравии раба Божьего Ромэра. Не психуй, сестра. Значит, это так должно было случиться. Там, — он указал наверх, — все знают. Теперь ты тоже чувствуешь это — вину. Ты сможешь понять его теперь. Вот же… Подожди — это цветочки сейчас. Дальше будет хуже — ты полюбишь его, да-да — заочно. Ты будешь вспоминать каждое его слово, жест, взгляд. Замирать от воспоминаний о прикосновениях. Ты станешь сравнивать его с другими и поймешь, что другого такого нет и не будет. Ты станешь искать на платье место, к которому прикасались его руки. И покрывать его поцелуями. И знать, что ничем ему не помочь, ничего не исправить — то, что чувствовал он. Это будет страшно. Сейчас — цветочки, — повторил он.

— Откуда ты это знаешь? — Прошептала я, безоговорочно веря ему.

— Догадываюсь.

— Зачем? Зачем, Миша? Лучше бы я не знала.

— Нужно. Тебе необходимо взрослеть. Не дрейфь, мелкая, прорвемся. Тебе не кажется, что это только начало? Если бы конец, все было бы иначе.

— Как?

— А я знаю? Иначе: легче, проще. Без страстей и испытаний чувств, без трагедий и травм — физических и душевных. Вас ведут, но ведут так сложно — что-то будет еще. В любом случае, все решится позже. И именно тогда то, что случится, будет окончательным. Нельзя будет ошибиться. Но ты будешь готова, ты справишься.

— Откуда ты знаешь?

— Догадываюсь, анализирую, предполагаю. Это логика, бестолочь. Что с тобой говорить?

Мы еще долго сидели в наступающих сумерках. Печаль и надежда витали над нами. Говорить больше не хотелось. Усталость навалилась страшная. Я постелила папе с братом на диване, разложив его, а мы с мамой легли в спальне. Я повернулась к ней спиной, а она гладила меня по голове, почухивала спинку, как я любила в детстве. Через два дня они улетали на гастроли.

На следующий день утром все казалось не таким уж и страшным. Сказанное братом — просто логическими выкладками, не лишенными смысла. Я еще там чувствовала вину, но немножко, совсем чуть-чуть. Так почему его слова должны заставить меня мучиться? Факты не изменились, а его домыслы… Я гнала от себя все мысли о молодом графе и мне это удавалось. Он не белый и не пушистый и та блондинка на балу — не его ли действующая или бывшая пассия, приревновавшая ко мне?

Целый день мы посвятили решению срочных вопросов. Копии паспортов родителей, моего свидетельства о рождении нужно было предъявлять в связи со сменой фамилии. Мы их сделали. Потом заехали к бывшему маминому преподавателю по вокалу — Марии Генриховне. По легендам, она еще тогда была древней, как кал мамонта, но дело свое знала. Попасть к ней на уроки было почти невозможно, а уж в обучение — просто немыслимо. Они интересно встретились с мамой — мама плакала, обнимая ее, а сама Мария Генриховна милостиво ей это разрешала, покровительственно похлопывая по плечам. Она взялась меня обучать. Я не знала об этом, но еще утром папа побывал у нее и обговорил все, оплатив учебу. Сколько — мне не сказали. Но ее уроки стоили любых денег. Большая комната в сталинке, где она жила, еще в те времена была обеспечена отличной звукоизоляцией. Уроки проводились дома. Женщина мне понравилась. Приятная, ухоженная дама без лишнего веса и с манерами. Я собиралась подружиться с ней.

После визита к учителю мы еще пробегали почти весь день по делам, а на ночь я осталась у родителей. Мы с мамой упаковали в чехол платье и перевезли его к ним — у них в квартире была устроена огромная гардеробная для концертных нарядов. Гарнитур папа спрятал в свой сейф. Мы так и не пришли к единому мнению, что это за камни. Если это бриллианты, то их цвет и размер делал стоимость комплекта запредельной. Мы не могли представить себе даже порядок цифр, не смотря на то, что оправа была из серебра. Была вероятность, что это бледные сапфиры или бериллы. В любом случае, нести их на оценку к ювелиру мы не стали. Так же в свое время поступили с украшениями Ириаастры. Их, а также туфельки из тончайшей ткани на полупрозрачном каблучке, мне продемонстрировали, как доказательство иномирного происхождения прабабушки. Ткань действительно держала форму просто чудом и без неестественного вмешательства дело не обошлось. Кольцо и брошь были со светло-зелеными прозрачными камнями. У нас таких в природе не водилось.

Я и так верила им, но доказательства производили впечатление.

Мама напомнила, что осенний бал не за горами и посоветовала воспользоваться моим голубым нарядом.

— Не буду — буркнула я.

— Но это неразумно!

— Мне его еще выцеловывать предстоит. Пусть висит чистое, — съязвила я, уже сильно сомневаясь, что буду это делать. Обещанной любви не наступало и я успокоилась. Только один вопрос меня мучил: очень уж задело меня высказывание брата о моей бесчувственности. Не фригидна ли я — вот, что меня беспокоило. Поцелуй такого красавца, и когда он перебирал и ласкал мои пальцы, встретив на конной прогулке, кроме неловкости и неудобства не заставили меня ничего почувствовать. Это настораживало. И я задала маме вопрос, когда мы остались вдвоем.

Она с жалостью посмотрела на меня и сказала:

— В тебе еще не проснулась чувственность. Это у всех по-разному случается, да еще такое несчастье. Какие уж тут африканские страсти? Не стоит себя накручивать по этому поводу — всему свое время. Любовь разбудит тебя, только бы она была счастливой.

Назавтра я проводила родителей в поездку и сходила в церковь, поставив свечку Николаю Угоднику, помолившись за удачное их путешествие. За раба Божьего Ромэра молилась у иконы Георгия Победоносца. Ведь граф был воином, кто же его будет хранить лучше? Я желала ему найти свое счастье, удачи на военной службе и настоящих друзей и обещала себе молиться об этом ежедневно. Вернувшись домой, я расписала в ежедневнике свои дела на завтра и легла спать.

Глава 11

Дни летели быстро и незаметно. У родителей все было отлично. Брат жил у меня, не желая беспокоиться понапрасну о моем местонахождении. Каждый день он посещал службу в МИДе. Блестящее знание европейских языков и дипломатическое образование открывали ему достойные возможности, как говорила мама. Я совершенствовала свое пение. Вернула себе фамилию князей Черкасских. И готовилась к осеннему балу. Заказала платье — цвета слоновой кости и в стиле Наташи Ростовой. Встретилась со своими друзьями, достоверно объяснив свое отсутствие. Меня интересовало мое впечатление от встречи с Алешей Токаревым. Я часто его вспоминала там и теперь ждала в себе отклика на него. Его не последовало. Что ж, значит не судьба. Наши ролевые потуги показались мне сейчас смешными. Я повзрослела? Изменилось восприятие реальности? Или я непроизвольно сравнивала манеры того общества и нашего любительского театра? Кто знает? Но мне стало скучно, и я под любыми предлогами старалась отказаться от встреч.

Бал проводили в последний день лета, хотя и называли осенним.

Мое платье было готово. Мама оставила мне свой жемчуг, жалея, что убор немного не по возрасту. Мы решили заняться подбором украшений по ее приезду, а еще она собиралась присмотреть что-нибудь за границей. Обувь, шаль, перчатки, духи — все лежало передо мной в ожидании праздника. Брат собирался забрать меня непосредственно перед балом. Он сам ехал со службы уже при параде. Там у них были созданы для этого все условия, а парадную одежду он хранил в личном кабинете.

Соседка — парикмахер сделала мне прическу на дому. С макияжем я справилась сама и сейчас рассматривала свое отражение в небольшом настольном зеркале. Я так и не набрала свой прежний вес и оставалась худенькой и хрупкой на вид. Волосы, частично поднятые и уложенные на голове, легкими локонами обрамляли бледное лицо, опускаясь на плечи. Брови с легким изломом я подправила, и выглядели они безупречно. Ресницы пушистым веером поднимались к бровям. Глаза в этом освещении казались темно-серыми. Губы я не стала красить вообще, только слегка увлажнила блеском. Я не собиралась там морить себя голодом, а бесконечно поправлять помаду не хотелось. То, что я видела в зеркале, не могло не понравиться, и я вспомнила слова брата о моей низкой самооценке. Возможно, он и прав. Я была вполне себе привлекательна, хоть и не ослепительно, как некоторые, и Жучка из будки постепенно отползала в туман.

Платье село идеально и не стесняло движений. Жемчуг на шее и в ушах имел золотистый оттенок. Духи. Шаль на плечи. Брат ждал меня внизу у машины.

Спускаясь по лестнице, я не находила в себе ощущения ожидания праздника. Не было приятного волнения, беспокойства от желания соответствовать и нравиться. Я просто шла на мероприятие. И к брату вышла с выражением сомнения и растерянности на лице. Сейчас он чего-нибудь ляпнет, рассмешит или рассердит меня и все придет в норму. Это же Мишка. Я с жалким щенячьим ожиданием уставилась на него. Миша молча открыл мне дверь, подождал пока я сяду, прикрыл ее и сел за руль. Ехали молча. Только предлагая мне руку при выходе из машины, он еще раз внимательно посмотрел мне в лицо, улыбнулся и сказал: — Порода чувствуется, не дрейфь.

Мы вошли внутрь здания, и все закрутилось: приветствия, знакомства, новые лица. Звучала негромкая классическая музыка. В отдельном зале был накрыт фуршет. Потом присутствующие прошли в бальную залу. Частично рассевшись на мягких оттоманках, частично — стоя, выслушали речь Предводителя. Меня и еще нескольких девушек представили присутствующим — мы слегка выступали из толпы, делая книксен. Потом были танцы. Меня вел в вальсе приятный молодой человек. Он деликатно держал меня на расстоянии от себя и вальсировал безупречно. Я чувствовала надежность его поддержки и слегка прикрыла глаза. Ощущения обострились. В груди поднималась удушающая волна, в ноздри повеял запах королевского бала — духи, воск паркета, приятный аромат дорогой натуральной кожи офицерских сапог и ремней, ветерок, налетевший из цветущего парка и ворвавшийся в открытые двери террасы. Я вспомнила аромат Ромэра — свежий и едва уловимый, почувствовала жесткое шитье золотого эполета под рукой. Вспомнила требовательность его объятия и услышала сдавленный вздох. Витой шнур аксельбанта стоял перед моим мысленным взором и опять он расплывался у меня в глазах. Я распахнула их — в них плескалась паника. Страшная тяжесть поселилась внутри. Я поискала брата и увидела, что он ведет в танце одну из дебютанток, милую темноволосую девочку в белом платье. Это была красивая пара — брат на целую голову возвышался над ней, поддерживая за талию одной рукой, а вторую заложив себе за поясницу. Девушка кружилась с ним, слегка откинувшись назад, держа левую руку на отлете и придерживая платье. Красивое лицо брата склонялось к ней, он что-то говорил, улыбаясь. А у меня сердце плакало от чувства необратимой утраты.

Я не отрываясь смотрела на Мишу, и он почувствовал мой взгляд — паника и отчаянье, вот что в нем было. Он танцевал дальше, не отводя серьезных глаз от меня. А после танца подошел и спросил печально: — Прилетело, княжна? Держись.

Я не пропустила ни одного танца. Меня приглашали постоянно и я старательно общалась, видимо поражая партнеров своим словоблудием. Я заговаривала себе голову, не давая времени ни одной мысли промелькнуть в мозгу. Танцуя с Предводителем собрания, я щебетала о своих занятиях пением у Марии Генриховны — он был с ней знаком. И легко согласилась спеть что-нибудь у рояля. Смеялась и шутила, флиртовала и принимала комплименты — все, как будто наблюдая за собой со стороны, в каком-то горячечном возбуждении.

Когда был объявлен перерыв в танцах, меня пригласили к роялю. Спросили, нужен ли аккомпаниатор и что я буду исполнять? Я сказала, что буду играть сама и села на табурет. По привычке на минуту склонилась головой к сложенным на рояле рукам. Пришло в голову, что это поза отчаяния, и я вскинулась. Не объявляя номера, заиграла и запела о белой акации. Я не думала о правильном дыхании, о силе удара по клавишам — я жила этим романсом. Пела, закрыв глаза, и мне представлялось, что двое самых красивых мужчин на свете, один в черном камзоле, а другой в белоснежном с золотом мундире, слушают меня, стоя у колонны. Они восхищались моим пением и любили меня. Один — как дочь, а второй — больше жизни.

Допев романс, я вскочила и, не отвечая на аплодисменты и комплименты, быстрым шагом устремилась к выходу. Брат шел за мной.

— В церковь, — коротко сказала я. Я не хотела истерики — она не могла мне помочь. Мне необходимо было озвучить свою готовность на все, чего от меня хотели, кто бы это ни был — мир или Бог. Стоя перед иконой Богородицы, я просила вернуть мне его, просила спасти и сохранить его от того отчаяния, которое я уже знала. Если нам уже невозможно встретиться, пусть он излечится от любви ко мне, пусть не ищет наказания себе за свой необдуманный поступок. Я прощала его всем сердцем и желала счастья в его мире — с блондинками или без них.

Потом Миша повез меня во французский ресторан, улыбаясь и поглядывая на меня загадочно. Мы вошли с ним в зал и окунулись в эпоху Наполеона Буонопартэ. Я сначала не поняла его — интерьер вернул меня к воспоминаниям о поместье графов Сизуанских. Он сейчас не мог поступить так нетактично. Но вот подошел официант в черном сюртуке и обратился к нам на идеальном французском. Меню в кожаной, тесненной золотом папке, тоже было на французском языке. Мы общались, дегустировали вино, блюда. Изысканные приборы заставили меня задуматься, и Миша подсказывал — что для чего. Мой французский оставлял желать лучшего. Приходилось подбирать слова, вспоминая их и напрягая память. Не получалось расслабиться и задуматься ни на минуту. Брат общался с официантом, вовлекая в разговор меня. Французская речь звучала в зале повсеместно. Я получила огромное наслаждение от вечера. Мой брат обращался со мной уважительно и бережно. Он мог быть и таким, мой Миша, он и был таким, когда я не бесила его своей глупостью и тупым упрямством. Мы подъехали на стоянку у нашего подъезда и он извинился, что ночевать будет не дома. Проводил меня до квартиры, подождал, когда я запру дверь и уехал.

Эту ночь я проплакала почти всю. Меня ничего не сдерживало, а вся моя горечь и отчаяние требовали выхода. Следующие дни, кроме печали, принесли чувство наполненности в душе. Я чувствовала щемящую нежность по отношению к Ромэру, вспоминая его стоящим на колене передо мной, его звенящий отчаянной решимостью голос. Вспоминала, как он смотрелся на коне, как вызывающе и отчаянно прижимал к губам мой локон, целуя его, да много чего… Все было, как предсказал брат, даже еще хуже. Чувство потери, утраты, безнадежность, страх за него, досада на себя, постоянное, сводящее с ума беспокойство… Ночи были пыткой, потому что ничто не отвлекало меня от воспоминаний и перед глазами проносились мотыльки и стрекозы над василиском, плыл аромат утреннего чая над террасой. Запах лошадиного пота смешивался с ароматом мужского парфюма, оставшегося на моей руке, обласканной его пальцами. Я искала свою обрезанную прядь и прижимала ее к щеке, почти умирая от горя.

Мама, вероятно, информированная братом, звонила каждый день. Мы говорили по часу и больше об их выступлениях и покупках. О том, что меня заявили в следующую поездку, с кем они там виделись… Это немного возвращало меня к жизни.

Брат теперь ужинал дома каждый день, заставляя меня съесть хоть что-нибудь, наливая обязательно бокал вина «для аппетита». Его естественным образом не наблюдалось и я худела. Однажды брат подошел и обхватил мою талию пальцами:

— Что ты себе думаешь? Хочешь убить себя голодом? Ты дурнеешь, скоро начнешь болеть. Прекращай это, заставь себя кушать. Это не выход. Сходи в церковь.

— Я хожу. Каждый день. Пою опять по воскресеньям. Я разве не говорила?

— Говорила. Я не знаю, что с тобой делать. Ты сама должна прекратить это.

— Так я еще не целовала платье. — Усмехнулась я. — Потом прекращу, наверное. Остальной список можешь отметить галочкой.

— Я был в ударе. Это можешь опустить. — Он отвел глаза. — Я бы посоветовал тебе забрать весь тот наряд домой, и камни тоже.

Я с надеждой потянулась к нему, заглядывая в глаза.

— Я думаю — тебя скоро позовут. Просто логическое мышление, Вичка. Он и так протянул достаточно долго, всему есть предел. Но ты же понимаешь — сам он звать не будет. Гордость там и все такое, опять же думает, что тебе по фигу. Если позовут, значит случится что-то плохое. Безвыходная ситуация, Вика. Я слышал, что второй переход почти невозможен. Это настолько болезненно, что существует риск болевого шока, а там… Его отец не станет подвергать тебя такой опасности. Я так понял, что он к тебе хорошо относится?

— Да, хорошо. Дальше.

— Вика, не придумывай себе. Это просто мысли вслух, а ты должна высказать свое мнение, что реально похоже на правду, а что — бред. Твой граф явно многого не знал о Предназначении, о переходах и все прочее. Сейчас его уже просветили, скорее всего — по его жесткому требованию. Будь я на его месте, моя первая реакция была бы — вернуть. Тем более что ты своим «да» ввела его в заблуждение. Или не ввела, и он сам поспешил заткнуть твой рот — не суть. Но он не стал вызывать, значит знает что это опасно, очень опасно. А рисковать тобой он не станет, лучше сдохнет от тоски. Другое дело его отец. Как бы хорошо он к тебе не относился, родной сын ему дороже и если станет вопрос о его жизни, он попытается, Вика. Как ты думаешь?

— Почему о жизни? Договаривай.

— Да что ж такое?! Я тебе что — оракул? Я просто пытаюсь предугадать вероятные возможности логичного развития событий. Это просто предположение.

— О как! Предполагай дальше. Пока все настолько похоже на правду, что мне страшно.

— Почти полтора месяца, Вика. Если он тоже ничего не жрал, то это крайний срок. Отец захочет спасти его. Но и подвергать тебя опасности без твоего согласия я не стал бы. Жди разговора и просьбы о спасении. Думаю, что они найдут способ связаться. Это явно проще, чем переход. Так что если не хочешь испугать его своим заморенным видом, начинай жрать. Просто кушая, уже не успеешь.

И платье с брюликами держи в пределах досягаемости.

— Ты что — не боишься за меня? А если я погибну при переходе?

— Боюсь, еще как боюсь. Но думаю, что вся комбинация затевалась не затем, чтобы просто закопать тебя в другой реальности. Да и не остановит тебя ничто, дуру.

— Спасибо, добрый брат. И за дуру, и за «закопать».

— Всегда пожалуйста. Я очень умный. Ты знаешь что мне предлагают должность в нашем посольстве в Нидерландах? Не знаешь. Потому, что я тебе не говорил, чтобы не сглазить. Кстати, как тебе та девочка с бала? Анастасия. Я тогда вернулся. Мы встречаемся, Виктория. Посол должен быть женат.

— Одобряю, брат. Только ты это… та Натали… Ты проверься. Она слишком быстро одевается, профессионально…

— Я и сам обратил внимание. Спасибо за заботу, сестра, но мы из-за тебя почти ничего не успели, так что… Там если бы только… в общем, я проверился. Не переживай. Все в норме.

— Ага. Я рада.

Глава 12

Следующую неделю я приводила в порядок свою фигуру. Самое интересное что мне не пришлось себя заставлять. Улучшилось настроение, появился аппетит. Состояние радостного ожидания сменялось острыми приступами тревоги. Я почему-то поверила словам брата и страшно боялась, что с Ромэром случится несчастье. Про то, что он будет морить себя голодом, я даже не думала. Это глупость. Но что-то серьезное, чего я не могла и представить себе, очень пугало меня. Я каждый день ходила на службу в собор и заказывала молебен о здравии. Это немного помогало успокоиться — я делала хоть что-то.

Я и хотела и боялась вызова. Он будет означать, что что-то плохое случилось с ним. Я тряслась от страха и одновременно готовилась к уходу. В сейфе, на коробке с голубым гарнитуром, оставила записку, в которой говорилось, что я дарю его невесте брата на свадьбу. На платье была приколота такая же записка. Я забрала корсет из химчистки, выбелила до снежной белизны всего один раз одетые панталончики. Все должно соответствовать. Мне не было жаль всего этого. Я понимала, что если бы не брат, валяться мне в глубокой депрессии или в психушке. Не имело значения, в чем я попаду в тот мир. Если все закончится хорошо, то одежду мне найдут, а скорее всего она уже будет меня ждать. Если же мне не повезет — похоронят в пижаме. Этот вариант мне категорически не нравился, но отказываться от перехода я не стану.

На десятый день после нашего разговора с Мишей ночью меня скрутило от боли. Я хватала воздух ртом и, согнувшись, ковыляла в гостиную, где спал брат. Распахнула дверь, она грохнула о стену. Я, прислонившись к лутке и тяжело дыша, смотрела на Мишу, а он на меня. Меня скрутило опять и он бросился ко мне. Я остановила его взмахом руки — перед глазами проступал силуэт высокого, абсолютно седого мужчины. Граф Грэгор смотрел на меня с мукой:

— Виктория…

— Я согласна, — простонала я.

— Это будет…

— Я согласна. Быстрее. Больно.

Не отрывая глаз от Миши, хватая воздух ртом, я пыталась улыбнуться ему непослушными губами: — Я люблю тебя, маме… — Силуэт тела брата плыл. Сознание мутилось.

Вдогонку прошелестело: — Будь счастлива.

Очнулась тоже от боли. Тело скручивало судорогой. Руки, ноги были сплошной болью. Я кричала, билась в чьих-то руках, вытягивалась, теряла сознание и снова плыла в океане боли. Глаза закатывались под лоб, я не видела ничего. Это закончится, закончится, не может же это продолжаться вечно. Ведь переход уже был, был… Мне что-то лили в рот, оно попадало в дыхательное горло, я захлебывалась и кашляла. Судороги выворачивали меня наизнанку. Меня опять заливали, приподняв и зафиксировав голову. Я глотала и теряла сознание в очередной раз.

Все закончилось разом. Вот еще мгновение назад я корчилась от боли, а сейчас она прекратилась. Только отголоски спазмов в выкрученных мышцах гуляли по телу. Меня напоили сладкой ароматной водой, осторожно поддерживая голову. Умыли и вытерли лицо. Подняли выше подушку, и я с облегчением откинулась на нее, переводя дыхание. Глаза видели. Я выжила.

Возле моей постели в кресле сидел Грэгор. Ему массировал виски человек в белой одежде. Второй стоял рядом со стаканчиком в руке. Стаканчик перекочевал в руки графа, и он одним глотком опорожнил его. Выражение его лица… Краше в гроб кладут. И волосы — белые, как снег. С головы до ног по моему телу прошла волна страха. Я простонала, глядя на него:

— Что с ним? — Граф тихо плакал, ничего не говоря.

Это взбесило меня.

— Я. Спросила. Что. С ним? Какого черта? — Бешенство накатывало неконтролируемо. Меня затрясло. Да пропади вы пропадом с вашей чувствительностью и сентиментальностью. Я тут чуть коньки не отбросила, а он в загадки играет.

— Умирает, — тихо прошелестел граф.

— От чего? — Мой вопрос прозвучал деловито.

Он выпрямился в кресле и отвечал уже внятно:

— Ранение. Можно было вытянуть, но он не хочет жить.

— Он в сознании?

— Не всегда.

— Где он?

— Здесь, рядом. Тут — в соседней комнате.

Я попыталась встать, но ноги лежали ватными тюками, а рука, которой я пыталась опереться на постель, подламывалась.

— Помогите.

Мне осторожно попытались помочь сесть. Я психанула: — Несите, неужели не понятно? Вы что, не видите что я, как мешок с… опилками?

Один из служащих без раздумий подхватил меня и понес к двери. Второй открывал дверь и придерживал ее. Графа я не видела. Моя пижама со слониками на груди и обоих коленях, видимо, впечатлила носильщика. Он постоянно косился на левого слона. Мы вошли в соседнюю дверь. Мужчина держал меня на руках, став так, чтобы мне было видно кровать, а на ней — Ромэра, лежащего с закрытыми глазами.

— Кладите.

Меня немедленно стали опускать на пол. Твою ж дивизию!

— К нему. Туда. На кровать.

Без пререканий меня уложили возле больного.

— Выйдите. Все. Немедленно.

Меня потряхивало. Ну нельзя же быть такими тупыми!

Дверь тихо закрылась. Мы остались одни. Вся моя смелость и решительность куда-то девалась. Я тихонько, едва дыша, провела еще тяжелой дрожащей ладонью по его исхудавшему лицу. По колючим щекам, по лбу. Обвела пальцем контур жесткого рта, тронула ресницы, брови. Придвинулась и, наклонившись, стала легонько целовать — висок, скулу, подбородок. Прикоснулась губами к уголку рта, закрыв глаза и замирая от нахлынувших эмоций. Слегка отстранившись, открыла глаза и встретилась с его взглядом. Улыбнулась и тихо сказала:

— Это я. Прекращай это. Ты будешь жить. Я что, зря мучилась?

В ответ он так же тихо выдохнул: — Ты.

Я проверила, как действуют мои конечности и с трудом села удобнее, чтобы мне хорошо было видно его, а ему — меня. Он смотрел мне в лицо, шаря по нему взглядом, как я губами недавно. Опустил взгляд на пижаму. Я посмотрела туда же.

— Я нынче не голышом. Ты можешь говорить, или тебе трудно? Как тебя угораздило? И почему не хочешь лечиться? Ты еще хочешь жениться на мне? Или я погорячилась?

— Хочу.

— Тогда я зову врача, тьфу — лекаря. Они тут — за дверью.

— Не уходи.

— Нет, я тут посижу — проконтролирую, что с тобой будут делать. А то они какие-то странные — собирались меня класть на пол, а не к тебе. Надо же додуматься. Я сама только вычухалась, то есть — пришла в себя… Нужно следить за своей речью. Ты меня поправляй, если что — для адаптации нужно время. Ты почему все время молчишь? Тебе плохо? Срочно позвать? Лекарь!

— Не надо. Мне хорошо.

— Поздно. Раньше нужно было говорить. Делай, что скажут. Я в этом ничего не понимаю. Нет, я не уйду, не дергайся. То есть — не переживай.

— Спой мне.

— Без проблем. Но не сейчас же — после лечения. Ты еще слабый, все равно спать будешь. Я потом тебе колыбельную тихонько… Вы что делаете? Как бревно его… Я придержу. Твою ж дивизию! Кто тебя так, Ром? Куда ты влез? Господи, я отвернусь, подождите. Мама моя! Это лечится? Я не могу…Мне хрено-о…о-очень плохо. — Я тихонько плакала, прижав кулаки ко рту.

— Не переживайте, княжна, теперь у него есть шанс. Вылечим.

— Шанс? Один? Из скольких? Он опять без сознания. Коновалы хреновы! Вы его, как бревно, с такой дыркой! Что у него там? Что повреждено? Чем я могу помочь? Кровь нужна? Какая у него группа? Я — первая, могу дать. Если только резус у него положительный.

Гадство, рот не закрывался даже усилием воли. Выпила что-то сладкое опять. Сидеть стало сложно. Стала клониться набок. Меня подхватили и тихонько уложили, укрыв до шеи.

Просыпалась, постепенно осознавая, где я. Под головой жестковато, по лицу чем-то возят. Хочется пить. Скосила глаза и закрыла опять, нежась от поглаживания твердых, слегка шершавых пальцев. Ром лежал, повернувшись на бок, и гладил мое лицо, с нежностью глядя на меня.

— Ты чего повернулся? Тебе разрешили? Повязка же собьется. — Сама собой включилась забота о своем.

— Тихо, — шепнул он, склоняясь к моему лицу и приближаясь к губам. Я закрыла глаза и замерла. Теплое дыхание щекотало кожу, он чуть тронул мои губы своими и выдохнул: — Люблю. Как же я тебя люблю. Это немыслимо, невозможно. Так не бывает.

— Целуй уже, — шепнула я в свою очередь, замирая от нежности и предвкушения, — я тоже тебя люблю. Только больше.

— Больше невозможно. — Он зачем-то терся носом об мой нос.

Я разочаровано отодвинулась. Он растягивает удовольствие, что ли? Мы смотрели друг на друга. Я с подозрением, а он — с умилением глядя на меня. Если он меня так любит, то почему не целует? Ум пытался проснуться и работать, наконец. Я чувствовала себя любимой игрушкой, а не любимой женщиной. Вся растрепанная, в мультяшной пижаме, бормочущая полную чушь. А еще у меня зубы не чищены. Мама! Я шарахнулась с кровати. Он не успел перехватить меня рукой.

— Куда ты? Не уходи.

— А толку с тобой лежать? Я просила меня поцеловать, а ты что? Носом трешься? Что со мной не так? — Господи, что я несу, почему мне так обидно? И голос дрожит, и хочется плакать.

Он забеспокоился: — Иди, я поцелую. Пожалуйста. Я просто не верю своим глазам — ты здесь. Вернись сюда, ну же…

— Извини — теперь я не готова.

— Виктория, не нужно. Ты что — обиделась? Я больше всего на свете хочу тебя поцеловать, я мечтаю об этом.

— Но не стал. И что так?

И я тихонько поднялась с пола, одергивая пижаму. Его взгляд быстро обежал мою фигуру. Выскочила, захлопнув дверь. Ноги еще дрожали от слабости.

За дверью никого не было. Длинный коридор уходил вдаль, плавно загибаясь вправо. А в стенах — двери, двери. Где мне кого искать? Бродить в пижаме? Хороша княжна. Я присела сбоку двери, обняв колени. Что я делаю? Боже-Боже. Я залезла в постель к мужику, причем сделала это в приказном порядке. Сама первая обслюнявила его. Заставляла целовать, тоже почти в приказном порядке. Упрекала тем, что он этого не сделал. Призналась в любви. Не говоря уже о том, что первая перешла на «ты». Как они вообще тут на это смотрят? Нечесаная, мерзко пропотевшая после судорог, с нечищеными зубами, хотя… на ночь я их чистила, и пить мне давали что-то сладкое и мятное. Дохнула в ладонь, понюхала — вроде нет, все нормально. Все равно… Нечесаная, пропотевшая после судорог, в мультяшной пижаме. Мрак!

Он в белом мундире передо мной на колене стоял. Так я и выглядела тогда так, что только на коленях. А сейчас? Носом терся. Он привык к роскошным жеманным женщинам, надушенным и разодетым. Или к проституткам, чего доброго. А я после всего… Пожалуй, учитывая мое сегодняшнее поведение — за нее и сойду здесь. Отсюда и отношение…Простите меня, предки…

Слез не было. Была усталость. Все болело. Хотелось в туалет. Из могилы я его вытянула. Если бы было возможно, я сейчас вернулась бы домой, не раздумывая. Нужно было зайти красиво одетой, дать ему себя увидеть, сказать, что жду его выздоровления — этого хватило бы. Он потом опять красиво ухаживал бы за мной, а я не выставила бы себя в его глазах развязной, навязчивой, лишенной скромности особой. Что я наделала? Мы даже не помолвлены. Я положила голову на колени и тупо и безнадежно затихла.

— Виктория, зачем же вы встали? Как вы себя чувствуете? Почему здесь? — Граф Грэгор приближался по коридору. За ним шли двое мужчин в белой одежде. Я выпрямила спину.

— Вы считаете, что это нормально — лежать в постели с мужчиной, не пребывая в законном браке? Пока существовала угроза его жизни, я сочла необходимым находиться рядом. Но сейчас опасность миновала, и я прошу уволить меня от этих двусмысленностей. И еще — я не ожидала, граф, что вы не озаботитесь моей одеждой. Мне некогда было привести себя в порядок. Вы могли бы догадаться. — Я обнимала себя руками. Эта трикотажная пижама не скрывала отсутствия нижнего белья.

— Прошу простить меня, княжна. Я допустил бестактность. Мне нет прощения. Я прошу вас пройти за нами в приготовленную для вас комнату. Идите за нами — мы не оглянемся.

Троица дружно повернулась кругом и двинулась обратно. Я — за ними. Моя комната находилась почти в конце коридора. Очень скромно. Судя по обстановке, здесь больница или монастырь. Судя по подобию сутаны — скорее монастырь. А я чуть ли не голышом.

Я сходила на горшок. Умылась и оделась в сорочку и подобие сарафана — длинный кусок серой ткани с дыркой для головы и завязками на боках. Как будто вернулась на три века назад. Села на кровать. Что дальше делать, я не знала. Буду ждать. Переплела косу, расчесав волосы руками. Ждала долго, вскоре мне это надоело и я уснула, прикорнув на узкой и жесткой кровати.

Разбудил меня стук в дверь. Я разрешила войти. Мужчина в белой одежде пригласил меня пройти к отцу настоятелю. Значит, все-таки монастырь.

В небольшой и скромной келье состоялся мой разговор с отцом настоятелем. Его интересовало все, что касалось перехода. Мои муки он видел, а вот все, что было до того, его интересовало чрезвычайно. Он расспрашивал меня о моем мире, о родственниках, о нашей религии. Я показала ему крестик на своей шее, он мне — свой. Я поискала иконы на стенах и не нашла. Что ж, возможно у них период иконоборчества или еще что — в истории религии я была не сильна… Я читала ему «Верую», «Отче наш», он мне — их молитвы. Очень познавательно, но утомительно. Мне предложили задавать вопросы в свою очередь, и я спросила — нет ли возможности вернуть меня домой, поскольку необходимость в моем присутствии отпала? У мужчины глаза полезли на лоб. Неужели я готова снова вынести такую страшную боль?

— Лучше вынести боль физическую, чем душевную, святой отец. Вы в курсе моих обстоятельств. Моя репутация безвозвратно утеряна. Мне уже дали понять это на королевском балу, высказав все буквально в глаза. Может быть, говорить больше и не станут, но считать меня падшей женщиной будут все. Я же, не имея средств к существованию, не смогу выстроить здесь свою жизнь именно из-за своей погубленной репутации. Если бы не это прискорбное обстоятельство, я могла бы преподавать вокал желающим обучаться пению, а так… К постригу в монастырь, если у вас существует женская обитель, я не готовилась. У меня нет будущего здесь и я готова уйти домой, если есть малейший шанс выжить.

— Но я знаю, что вам поступило предложение руки от графа Сизуанского Ромэра. Я думал, что это вопрос решенный.

— Вынужденный шаг со стороны графа. Попытка замять скандал на балу. Чувство вины за причастность к прискорбному случаю со мной. Пользоваться благородством графа я не желаю.

— Но я слышал, что граф питает к вам очень сильные чувства. Вы предназначены ему свыше. Вам следует задуматься об этом.

— Я задумалась, святой отец. И считаю что, сумев помочь вам в излечении графа, я выполнила свое предназначение. Более я не хотела бы связывать графа его чувством вины.

— Вы застали меня врасплох, княжна. Я не готов ответить вам, насколько реален ваш уход. Возможны сложности.

— Это почему же? Даже я знаю два таких случая — недавно вы отправили домой меня, а также гораздо ранее — мою прабабушку по матери — Ириаастру. Так в чем проблема?

У настоятеля, по-видимому, не осталось аргументов. Он молчал. Я попросила разрешения удалиться. Пусть думает. Он разрешил.

Меня вскоре покормили и я снова улеглась спать, поинтересовавшись перед этим здоровьем графа. Он уже садился и плотно поел. Я уснула, успокоенная. Ночь прошла без происшествий.

Глава 13

Назавтра мне нанес визит граф Грэгор. Очевидно, после разговора с настоятелем. Я привела ему те же резоны, что и первому.

— Виктория, но сын говорил, что вы ответили на его чувства.

Я покраснела — вот трепло. Мигом растрепал, даже не пришло в голову пожалеть мою стыдливость. А у меня тонкая душевная организация, блин. Покраснела еще больше — от злости.

— И что? Временное помешательство, по причине не поддающейся контролю жалости. Я вот и вас люблю. Как друга. Это не повод ловить меня на слове. Тяжелое эмоциональное потрясение после перехода, опять же. Я себя не контролировала. То есть… Не повод, в общем.

— Виктория, после вашего ухода тогда я поседел на глазах всего зала, видя, как мой сын уединяется с любимой женщиной и глядя на часы, отсчитывающие последнее секунды вашего пребывания в нашем мире. Пожалейте меня, как вашего друга. Я не переживу еще одной его попытки уйти из жизни.

Я неверяще смотрела на него. Но не мог же Ромэр…

— Он что — сам себя? Самоубийство? Но это же страшный грех!

— Нет, что вы! Он вышел тогда с террасы, шатаясь и с безумным взглядом. Он до сих пор не знает, что я причастен к вашему уходу. Он отказался бы от меня еще там, во дворце. Я отвез его домой в состоянии полнейшей апатии. А когда вскоре начались военные действия на границе с соседями, он настоял на отправке в действующую армию с миссией переговорщика. Это почти смертники, Виктория. Там трудно выжить. Он и так долго протянул. А потом отказывался от лечения неестественным способом. Вы видели его. Вина за то, что с вами случилось, убивала его.

— Верю, граф. Именно вина и является причиной его предложения мне. Попытка замять скандал, виновником которого он себя считает. Я не в его вкусе, вы слышали сами.

— Да сейчас-то с чего вы это взяли? И он сделал вам предложение уже после того, как вы сняли с него вину.

— У вас все так легко и просто? Я всего лишь простила его, а виноват он будет всю жизнь!

Граф встал и прошелся по комнате, растирая виски. Долго стоял и смотрел в окошко, расположенное так высоко, что увидеть в него можно было только небо. Потом присел возле меня и, заглядывая в глаза, спросил:

— Девочка моя, что произошло между вами сейчас? Вы рисковали для него жизнью, вынесли страшные муки. Согласились спасать его мгновенно, очевидно, приняв это решение ранее. Будучи совсем равнодушной к человеку, так не поступают. Вы, едва ожив, показали такую силу духа, что поразили этим даже святых отцов. Он обидел вас, сказал что-то оскорбительное? Но он не мог! Он же боготворит вас!

Я очень сомневалась, что смогу внятно объяснить ему причину моего решения уйти. Как-то смешалось все в голове — неуверенность, обида, страх, стыд, желание засунуть голову в песок, как страус и уйти от всех проблем разом самым простым, хоть и опасным способом. Но он смотрел на меня с таким участием и беспокойством… И я доверяла ему. Я решилась.

— Я хочу, чтобы этот разговор остался между нами. Обещайте мне. Хорошо? Ладно… Дело в том, что я уронила себя в глазах вашего сына и более не хочу его видеть из-за невыносимого стыда, который испытываю в связи со всей этой ситуацией. Все.

— Что?! Но что вы могли сделать? Между нами, только между нами. Я обещаю.

— Ладно… уроню и в ваших. Я сама настояла на том, чтобы лечь к нему в постель. Целовала его и объяснилась в любви, настаивала на поцелуе и, когда он не стал меня целовать, упрекала его в этом. Да, я еще самовольно перешла в обращении на «ты». И еще я позволила себе непристойное высказывание в адрес святых отцов при графе. Я тогда не знала, что они святые. Естественно, что такое мое поведение, а так же непотребный внешний вид, заставили вашего сына отнестись ко мне с пренебрежением, унижающим мое чувство собстве… я сама его уничтожила — достоинство. Вела себя, как девка из борделя. И вот результат — он тоже «тыкал» мне, не стал целовать, носом потерся — и только. А я никогда еще не целовалась, тот раз не считается, он мне нос прижал и чуть не раздавил меня. Я чуть не сдох…, я… А теперь я сама к нему полезла, я ждала, а он не стал…От меня псиной воняло после судорог, наверное. Ему было противно. Ну и пусть… не надо. Найду с кем целоваться. На балу в Дворянском собрании я пользовалась успехом. Там не знают о моем позоре, а тут… мной можно и пренебречь, я же грязна и отвратительна… Я не желаю больше видеть вашего сына, как и он меня, надеюсь. Свое предназначение я выполнила. Отпустите меня домой, — откровенно рыдала я.

Веселое выражение лица графа в начале моей исповеди постепенно приходило в состояние, соответствующее ситуации. А я продолжала:

— Он привык к дамам утонченным и роскошным. За ними нужно ухаживать, долго добиваясь их расположения и поцелуя. А за мной теперь ухаживать не нужно. Зачем? Я сама в этой роли. Меня можно и носом… — я уже ничего не видела за своими слезами.

— Извините меня, — сдавленным голосом сказал граф и быстро покинул комнату.

Наплакавшись, я осмотрелась и, не найдя ничего подходящего, высморкалась в край простыни. Села на кровати и сидела, отходя от истерики. Кушать хотелось просто жутко, но судя по всему трапезничали святые братья раз в день — вечером, соответственно и гости тоже. Выйти из кельи в этом рубище было стыдно. Вот я и сидела или лежала, глядя на проплывающие в небе облачка. Что на меня нашло? Подумаешь — не поцеловал. Было даже стыдно перед старшим графом. Мужику и так досталось, а тут я со своими мелкими обидами. Но после того, как я выговорилась, мне стало легче на душе.

Хотя зря я это — про первый поцелуй. Первый был у меня еще в детском саду, потом пара чмоков в школе, в раздевалке консерватории пару раз с одним парнем. Но он вымазал меня слюнями и все. Я много читала об этом, слышала — поцелуй должен был быть не таким. С тем — на дворцовой террасе, мне тоже не повезло. А когда, наконец, была готова узнать, что же это такое — поцелуй любимого, желанный, необходимый мне в тот момент… опять облом. Вполне себе уважительный повод печалиться, что я и делала. А еще я ждала ответа отца настоятеля.

Он не заставил себя долго ждать. После вечерней трапезы сам зашел в мою келью. Сел и сказал, что обстоятельства изменились и мне необходимо появиться в столице. Король и королева желают видеть меня у себя в гостях. Им необходимо задать мне некоторые вопросы. Потом они приложат все усилия для того, чтобы помочь мне в исполнении моего желания, каковым бы оно ни было на тот момент. Меня все устраивало. Я поинтересовалась здоровьем молодого графа и узнала, что он еще не встает, но определенно идет на поправку. Отъезд в столицу назначен на сегодняшний вечер. Так что меня просили пока не ложиться спать. Попрощаться с Грэгором не получалось. Я не стала разыскивать его, монастырь не место для вечерних прогулок.

Примерно через полчаса за мной пришли. Мужчина в черном плаще, предложив мне такой же, вывел меня во двор монастыря. Было темно и рассмотреть святую обитель не получилось. Меня усадили в карету и повезли в столицу. Эту ночь я проспала под мерный стук подков и покачивание экипажа. Весь следующий день провела в размышлениях. Что у меня все не так, как у людей? Вроде влюбилась. Определилась. Он не против. Почему все опять пошло не так? В какой момент?

И приходила к выводу, что сама дура. Нужно было забыть эти свои обстоятельства и не позволять им портить себе жизнь. Но, то ли потрясение было слишком сильным, то ли времени прошло слишком мало, я продолжала комплексовать и по поводу своего несчастья, и по поводу тех высказываний графа. А увидев его прекрасный облик, вновь усомнилась в его чувствах. Тем более что сама внушить в таком виде ничего не могла. Вот и пошло все на второй круг. Понятно ведь, что такого красавца я надолго не удержу со своим скудным, а вернее нулевым опытом отношений.

И у нас разное воспитание. Я всем сердцем потянулась к нему, забыв различия наших культур, и опозорилась. Еще вдруг вспомнилось, как я уточняла его намерения насчет женитьбы. Вообще позорище, стыдоба…. Линять нужно отсюда и скорее. Какая-то тягучая и липкая тоска накрыла меня.

В столицу прибыли утром. Как выдержали бедные лошади гонку — не знаю, но я была, как выжатый лимон. На земле меня штормило, поэтому укутанная в плащ, я была отнесена в гостевые покои на руках. Обстановка и степень роскоши почти не отличались от графских. В ванной я уснула, окутанная душистой пеной. Если бы не остывшая вода, там бы и спала дальше. Вышла, съела все, что предложили на завтрак на столике, сервированном у камина. Потом, посидев в кресле, поняла, что до сих пор болят руки и ноги, и я хочу спать. Мне нужен был полноценный отдых в комфорте и чистоте без нервотрепки. Условия соответствовали. Я ими воспользовалась.

А в это время в одной из келий монастыря происходил непростой, странный, почти односторонний, разговор между отцом и сыном. Граф сидел у постели своего наследника и говорил спокойным усталым голосом:

— Прежде всего, я должен поставить тебя в известность о том, что это я организовал тот уход Виктории. Это было единственным условием ее согласия посетить бал и огласить твое прощение, пригласив на вальс. Я просил ее об этом. И не подозревал, что у вас дело успеет дойти до объяснения и предложения — времени я специально отвел минимум.

Ты должен знать об этом. На эту тему — все. Далее: возникли новые обстоятельства, и я отчаянно жалею о том, что противился тому, чтобы тебя отнесли к Виктории для выяснения отношений. Сейчас все необыкновенно усложнилось. Дело в том, что наша девочка оказалась двоюродной сестрой короля. Ее прабабушкой по матери была Ириаастра — родная сестра матери монарха. В свете вскрывшихся фактов Алберт будет казнен за покушение на особу монаршей крови, а саму Викторию отвезли во дворец. Да! Да, сын, я очень сожалею. Факт родства подтвержден неестественным образом. В ее мире не проводят омоложения, поэтому Ириаастра для девочки всего лишь дальний предок.

Я бесконечно благодарен тебе за молчание, сын. Теперь выслушай мои соображения по поводу того, чем это нам грозит. Наш род если и не достаточно знатен для того, чтобы смешать свою кровь с королевской, то уж точно достаточно богат для этого. Не будь ты замешан в прискорбных обстоятельствах появления Виктории в нашем мире, я даже не сомневался бы в благоприятном исходе. Но! Этот неприятный момент усугубился еще и вашей размолвкой ныне, и обидой Виктории на тебя. Я понимаю тебя, но пойми и ты ее. Она мужественная девочка. Знала, на что шла, соглашаясь на второй переход — очевидно, воспользовалась информацией, поступившей от Ириаастры.

Я не рассказывал тебе, что она вынесла ради тебя. Что было в переходе — я не знаю. Но здесь! Приступы жесточайших судорог! Мышцы сокращались так интенсивно, что могли сломать кости. Если бы не два оплаченных мною специалиста, а так же помощь отца настоятеля, мы имели бы не человека, а мешок с осколками костей. Боль была страшная… Полностью снять ее, как и спазмы, не удалось. Она несколько раз теряла сознание, и я благодарю за это ее женскую природу. Я не собирался расстраивать тебя этим знанием. Зачем говорю об этом сейчас? Только придя в себя, еще не в состоянии двигаться, она потребовала отнести себя к тебе. Не в состоянии стоять, вынуждена была попросить уложить себя на твою кровать. После страшного испытания эмоции не поддавались контролю, и она позволила себе выплеснуть на тебя все свои чувства. Она любит тебя — я не сомневаюсь в этом. И вынеся такую боль, хотела для себя небольшую награду — твой поцелуй. Не надо! Я не осуждаю и понимаю тебя. Не время и не место. Ты с минуты на минуту ожидал нашего прихода.

Для девочки это был бы ее первый поцелуй. Я знаю, знаю! Но, представь себе — тот не считается. Ты «чуть не раздавил ее, зажал нос и она чуть не сдохла». Она ребенок, нежный ребенок, непосредственный и чистый, выросший, будучи всячески обласканным своими родными. Она несет в себе королевскую кровь, была девственна, красива, как экзотический цветок и обладает ангельским голосом. Она безупречно воспитана, владеет изысканной речью. Мне постоянно приходиться напрягаться, чтобы соответствовать ей в этом. Предназначение было к тебе более, чем благосклонно — тебя наградили ею. Ты не оценил в свое время такой подарок, как она.

Нет, я не обвиняю тебя сейчас — не пожелаю никому твоих страданий по этому поводу. Но сейчас она внушила себе, что поцелуй не состоялся по той причине, что она пропахла потом после своих мук, выглядела неопрятно, а ты испытываешь к ней чувство вины, а не любви. Она стыдится своего перехода на «ты», признания и вырвавшихся нечаянно от страха за твою рану неприличных слов. Стыдится, что требовала поцелуй, а ты… что там было с носом? Я, если честно — не понял… Ну, не суть. Ты не оправдал ее ожиданий. Но этот ангел винит во всем себя.

И то, что прошло совсем мало времени после того кошмара, еще не дало ей возможности почувствовать себя чистой и не оскверненной. Она мужественно перенесла тогда свою трагедию — была ровна и вежлива, но Жана меняла подушки, промокшие от слез, почти каждое утро. В этой девочке непонятным образом сочетаются сильная, умная и волевая женщина и невинный, ранимый и наивный ребенок.

Еще я думаю, что судьба сыграла с тобой злую шутку, наградив неординарной внешностью. Впрочем, как и со мной в свое время. Красота является решающим фактором для женщин тщеславных и пустых. Умные же… Я ждал почти год, пока твоя мать поверила, что я способен на верность. У тебя нет этого времени.

Но речь сейчас вот о чем — я очень надеюсь, что монарх не воспользуется наличием новоприобретенной родственницы, чтобы прекратить конфликт на границе. Династический брак, действительно, был бы лучшим выходом из возникшей ситуации. За нас играет в этом случае то, о чем можно только сожалеть. Я понятия не имею, что нам делать дальше. Надеюсь, что вместе мы что-нибудь придумаем и решим. Выздоравливай скорей, тебе понадобятся все твои силы. И не дай тебе Бог сделать на этот раз хоть одно неправильное движение.

Глава 14

Утром меня разбудили. Я проспала неполные сутки и сон почти вылечил меня — и от последствий перехода, и от новых разочарований. Меня закружил хоровод новых событий и впечатлений. Две приятные девушки помогли мне принять ванну и вымыть волосы, высушили их и расчесали, болтая и припевая. Очень красивое утреннее платье ждало меня на кресле. Голубое с белым, легкое и воздушное, оно не стесняло движений и очень мне шло. Локоны скромно прихватили лентой, мягкие тканевые туфельки без каблуков были как раз впору. Поев в соседней гостиной, где был накрыт завтрак для меня, я поспешила на встречу с монархами. Меня предупредили, что встреча будет неформальной и кроме нас троих никого не будет. Так и случилось.

В большой светлой комнате, открывавшейся полукругом навстречу саду, в мягких креслах сидели мужчина и женщина. Светлый солнечный день, запах поздних роз и воды из сада, ветерок, шевелящий кремовый тюль в открытых террасных окнах — здесь было замечательно. А король в одной белоснежной рубашке, заправленной в домашние брюки, и королева в легком утреннем платьице выглядели, как герои повести Пушкина. Я сделала книксен, как мне советовали и поздоровалась. Меня пригласили присесть, разглядывая с непонятным интересом. То, что я вскоре узнала, меняло для меня все. Мой брат с улыбкой воспринял мою изумленную реакцию на новость. Его жена тоже… я не заметила неприязни с ее стороны. Нормальные, приятные люди. Моя решимость требовать возвращения домой поколебалась. Хотелось узнать подробности, познакомиться ближе, какое-то приятное предвкушение будоражило воображение. Короля звали Александр, а его жену — Александра. Мне предложили называть их так, как принято в нашем обществе и обращаться на «ты». Я растерялась. Все было слишком неожиданно и нереально:

— Э-э-э… дорогой брат, разрешите мне взять паузу для адаптации. Сразу перейти на «ты» я не смогу. А называть вас буду Алекс и Сандра, если вы не против. Это довольно интимно, для меня и это слишком. А меня, если хотите, зовите — Вика. Я люблю свое полное имя, оно означает «победа», но Вика короче и проще.

Мы разговорились, и я узнала подробности о моей прабабушке. Она спокойно жила себе со своими родителями, пока к ним не пришел прорицатель и не огласил Пророчество. Ей необходимо было уйти со своего мира в другой, где ей пророчили достойную и счастливую жизнь и встречу со своей неземной любовью. Девица не сопротивлялась, хотя и переживала. Не имела права. Все закончилось хорошо — я это знала. Рассказала о том, что любовь состоялась, что жизнь она прожила достойную. О нашей фамилии, родство с которой не испортит ни одно фамильное древо. Потом, в процессе прогулки по парку, я рассказывала про наш мир, про свержение рода Романовых с престола. Мы поплакали с Сандрой над судьбой детей царской семьи. Я обещала озвучить музыкальные произведения, которые помню, спеть, что умею. Пообедав, мы, довольные друг другом, разошлись для дневного сна.

Перед ужином мне предстояло ознакомить королеву с земной модой, начиная с тог и фижм, заканчивая мини-мини. Что и сделала потом с удовольствием. Охи и ахи королевы и дам двора стали благодарностью мне. Я с тревогой ждала встречи с придворными, боясь увидеть ту блондинку, но ее не наблюдалось, и я постепенно успокоилась. Королева заметила мою нервозность и поинтересовалась причиной. И я рассказала. А что? Они были тут самыми родными мне людьми, пусть пока только формально. Но я собиралась превратить наши отношения в доверительные и семейные.

Назавтра мне предложили обсудить ситуацию, сложившуюся вокруг меня. То, что это не сделали с разгону, обнадеживало. Мне явно давали время прийти в себя и немного привыкнуть к новому повороту в моей жизни. Значит, новые родственники относятся ко мне не без понимания и участия. Я не тряслась и не переживала особо перед разговором. Если сочтут меня не достойной — просто уйду, вот и все. Ну, помучусь опять. Меня передернуло от воспоминаний. Если иначе нельзя…

О ситуации на балу им доложили в подробностях, что-то они видели сами. Остальное пришлось дополнять и уточнять. Глядя в окно на цветущий парк и струи фонтана, я рассказывала про свое несчастье и все, что случилось впоследствии. Переживать раз за разом по новой все происшедшее, рассказывая о нем, мне не хотелось, но пришлось. Роль графа в этой истории выглядела не лучшим образом и мое признание о том, что я его полюбила, выглядело сейчас немного странным почему-то и для меня. Я стушевалась и смолкла, глядя на постепенно наливающиеся закатным малиновым цветом облака. Тишина была почти осязаемой. Ее нарушил брат:

— Вика, если бы не твои слова о любви, граф уже завтра лишился бы титула, не смотря на его чистосердечное раскаянье. Одно дело нанести самому себе вред, отказавшись от Предназначения. Другое — пренебречь членом королевской семьи, еще и подставив его этим под удар. Я обязан среагировать. Прости — я буду слишком откровенным с тобой: если бы ты сейчас оставалась девственной, я постарался бы уговорить тебя на династический брак во благо страны. На той стороне достойный противник и, как считают женщины — привлекательный мужчина, вдовец. Сейчас же, после оглашения воссоединения семьи, ты окажешься слишком на виду. Нет, никто не посмеет даже посмотреть на тебя косо. Даже не зная о нашем родстве, за попытку спровоцировать скандал на королевском балу бывшей пассии графа отказано от двора. По традиции, это значит полный остракизм по отношению к ней всего общества. Свои чувства необходимо держать в узде в виду королевского трона…

Я добавлю к твоему титулу титул твоей прабабки, выделю достойное поместье или дом для проживания — на твой выбор. Назначу более чем достойное содержание. Но! Скандал, касающийся тебя, донесенный до общества стараниями той дамы, был слишком громким. Очень обсуждаемым его сделало также странное поведение графа Ромэра, игнорирующего осуждение общества по отношению к себе. Он весьма популярная личность благодаря своей внешности и незаурядным способностям. Потом этот инцидент на балу, твое таинственное исчезновение, отчаянье графа, седина отца… Не осуждение, за что тебя осуждать? Но пристальное внимание общества тебе гарантировано и от него оградить тебя я не смогу. Кроме того, вскоре появятся желающие получить твою руку по разным причинам. Кто-то — полюбив, кто-то — желая породниться с троном.

Я длинно говорю. Скажу прямо — лучшим выходом для тебя будет брак с графом Сизуанским Ромэром. Мне необходимо знать, каковы отношения между вами сейчас. Должен сказать, что против графа говорит только его репутация любителя и любимца дам. Счет его победам потерян. Если бы ты не была моей сестрой, то и не страшно. В остальном он очень способный и достойный молодой человек. У него блестящее будущее. Ты ответила согласием на его предложение. И хотя помолвка не была оглашена, я готов…

— Извините, Алекс. Я уточню — я не согласилась на брак. Я согласилась подумать до конца бала. Далее — сейчас подтверждением чувств графа ко мне являются только его слова. Чем они вызваны — еще вопрос. Я не уверена, что то, что он испытывает ко мне — не чувство вины. Он порядочный человек и жалеет о том, что со мной случилось. Я люблю его, но воспитана так, что не прощу измен. Кроме того я знаю, что моя внешность не в его вкусе. Была, по крайней мере. Что еще? Я не хочу сейчас замуж. Прошу не устраивать праздника в честь воссоединения нашей семьи — не хочу излишнего внимания. Вы правы — оно мне пока неприятно. Мне нужно время зализать свои раны, разобраться в себе. Хочу тишины и одиночества. Потом, когда я буду готова, мы поговорим и я даю слово, что прислушаюсь к вашим советам. Прошу — дайте мне время. И у меня будет еще одна просьба к вам. Боюсь, что она накладна для казны. Но я подарю вам кое-что взамен…

Через три дня я уезжала в королевский охотничий домик. Мне существенно поднимал настроение тот факт, что стоимость фамильных драгоценностей графов Сизуанских будет возмещена им из королевской казны. А я взамен подарила королевству слово «магия», замучившись выслушивать и выговаривать предыдущую версию.

В нескольких экипажах разместились я, мой появившийся за эти три дня багаж и средних лет приятная и молчаливая дама со своими вещами — моя компаньонка вдовствующая княгиня Валенсия. Несколько человек сопровождения выглядели очень живописно — мундир лазурного цвета, черные сапоги, шитье на груди. Почти наши гусары, вот еще бы эполеты, кивер да ментик — и полное сходство. Но эти люди не были военными — просто охрана, дворцовая стража.

Было раннее утро. Слишком раннее. На траву выпала густая роса, предутренний туман еще таял в чашах парковых фонтанов. Я подрагивала, не проснувшись толком. Вчера просила брата не провожать меня так рано, он и не провожал. Но сейчас мы махали друг другу рукой. Я — от кареты, а он — из окна дворца. Почему-то мне было очень приятно, что он поднялся в такую рань из-за меня. Мишка сделал бы так же, демонстративно не выйдя провожать к карете. Хотела — получи. От этого глупая счастливая улыбка не оставляла меня еще долго. Настроение поднялось.

Я рассматривала столицу, потом ее пригороды, потом окрестности. Вспоминала своего новоприобретенного брата — мы с ним совсем не были похожи — у него были русые волосы и зеленовато-серые глаза, очень привлекательное, хотя и суровое лицо. Я потом спрошу его про настоящее количество прожитых им лет — когда буду знать, насколько этот вопрос вообще приемлем в их обществе. Потом меня немного укачало мерное движение экипажа, топот лошадиных копыт уже почти не воспринимался, как шум, и я уснула на мягком сидении, положив голову на подушечку. Рядом посапывала княгиня.

Ехали мы почти весь день. Смысл раннего подъема и был в том, чтобы доехать засветло. Мы успели. Вторая половина дороги проходила по лесу. Иногда мы проезжали мосты и мостики над ручьями и лесными речками. Тень от деревьев полностью закрывала дорогу. Огромные валуны, вросшие в землю и покрытые мхом, виднелись на обочинах между папоротников. Свежий и терпкий запах дубового листа, тяжеловатый и пряный — живицы, запах грибов и болота — все это приводило меня в восторг. Я обожала лес и сейчас была просто счастлива.

Сейчас наш экипаж въезжал на огромную поляну перед дворцом. Иначе это строение не назовешь. Не очень большой, но необыкновенно красивый одноэтажный дом с колоннами, огромными окнами в пол, украшенными раскладкой, произвел на меня ошеломляющее впечатление. Большее, чем в свое время королевский дворец. Наверное, я просто не ожидала увидеть такое в лесу. Лимонного цвета стены с белой отделкой светились в наступающих сумерках. На ступеньках нас ждали. Пожилой дяденька в обвисшем бархатном сюртуке топтался у колонны.

Когда мы с княгиней вышли, он уже стоял рядом и приветствовал нас, приглашая в дом. Охрана занялась багажом и экипажами. А мы с Валенсией, как она просила меня называть себя, вошли в просторный зал. Прихожей не было. Плиты узкой террасы переходили в плиты гостиной. По всему ее пространству были расставлены диваны и кресла. Мягкие оттоманки и приставные столики, подпирающие жемчужного цвета стены, были заняты подушками и вазами с цветами. Картины, изображающие сцены охоты, украшали стены. Шкуры животных лежали на плитах пола возле диванов. Огромный камин окружила диванная группа, затянутая темно-зеленым бархатом. Кружевная каминная решетка и набор совков и кочережек сверкали начищенной бронзой.

Темные шторы, украшенные ламбрекенами, а также тюль были подхвачены шнурами и открывали вид на поляну и лес. Ковров на полу не было, но разноцветные плиты неизвестного камня образовывали перед входом приятный узор. Возле стены, противоположной камину, стоял огромный черный рояль. У меня перехватило дыхание от восторга. Боже, это все было моим на любое время, которое я захочу пробыть здесь! Я закружилась по залу от радости. Завизжать и запрыгать не позволили новоприобретенные манеры.

В охотничьем домике была еще столовая и несколько спален, обставленных в строгом мужском стиле только самой необходимой мебелью. Одна из них досталась княгине, а меня проводили в королевские покои. Там тоже было необыкновенно красиво. А окна открывали вид на лесное озеро, к которому спускалась широкая каменная лестница от дома. Двери, выходящей на лестницу, я пока не видела. А вот озеро стало неожиданностью. Дворец, по-видимому, специально поставили так, чтобы прикрыть им подход к воде.

Управляющий водил меня по дворцу рассказывая о том, что здесь есть конюшня, собачий питомник и жилье для прислуги и стражи дальше в лесу. Что к моим услугам лодка, если я пожелаю кататься. Ужинала я в своей гостиной, приняв ванну и переодевшись. Валенсия обустраивалась и тоже при помощи местной горничной раскладывала свои вещи у себя — начиналась наша жизнь в охотничьем домике — сказочном лесном дворце. Она обещала быть удобной и приятной. Я была несказанно благодарна брату за такой подарок.

И была уверена, что отлично высплюсь в этой шикарной постели после длинной поездки, но утром проснулась совершенно разбитой.

Лежала, глядя в потолок и в замешательстве вспоминая сон, терзавший меня всю ночь.

Красивый мужчина открывал карие с золотистыми крапинками глаза и, не веря им, выдыхал потрясенно: «Ты…» Сухие потрескавшиеся губы шептали, растягиваясь в легкой ласковой улыбке: «Хочу…» Я брала его лицо в ладони и целовала, сминая эти губы и задыхаясь. Я наваливалась на него, пресекая несуществующее сопротивление и выцеловывала закрывшиеся глаза и небритые щеки, всхлипывая и задыхаясь при этом. Я не помнила уже его, только эмоции сейчас захлестывали меня. Нежность, накрывающая, как волна — я тонула в ней. Жадное желание прижаться ближе, еще ближе, раздавить его, высосать из него душу — это пришло потом. Я дрожала и стонала. Мне было страшно.

Прижав ладони к мокрому лицу, я с ужасом вспоминала все это. Мама ж моя! Что это было, из-за чего и в связи с чем? Я даже не думала о нем вечером — уснула сразу же. В моем сне он совершенно не сопротивлялся, а я же почти грызла его и мне было мало этого. Если бы я не проснулась, вся в поту и мыле, то обглодала бы его к чертовой матери, наверное. Это что, просыпается та самая чувственность? Слюнявить мужика, елозить по нему и рычать — это нормально? Господи, тут хоть есть звукоизоляция? Я чуть не заплакала от стыда. Если что, придется объяснять, что это просто эротический сон. Вставая с кровати, почувствовала боль в мышцах спины и бедер. Это я напрягала их так, терзая фантом Рома? Жуть какая… Ковыляя в ванную, я потихоньку успокаивалась. Это просто сон. В жизни я никогда не стала бы вести себя так. Это просто ночной кошмар.

В ванной я шептала в льющуюся воду: — Куда вода — туда сон. Куда вода — туда сон. Куда вода — туда сон. — Простите мне это суеверие, отец Евгений. Мне это нужно сейчас.

К завтраку я вышла, уже чувствуя себя человеком. Поздоровалась с Валенсией — кроме нее, за столом никого не было. Кормили тут вкусно, мне очень понравилось. А больше всего нравилось то, что опять не нужно готовить самой. Хотелось скорее увидеть озеро и лошадей с собаками, обследовать лестницу и весь дом, проверить, не утратила ли я навык верховой езды, покататься на лодке, поискать в лесу грибы. А еще я заметила лестницу, ведущую наверх — тут был чердак… Много всего нужно было сделать. И остальные две недели я занималась всем этим.

Лошадка, которую мне посоветовали выбрать для себя, напоминала по комплекции мою Серую, но была вороной. Я полюбила ее, как люди любят домашних котов или собак. Таскала ей морковку и яблоки, куски хлеба. Каталась я на ней ежедневно, заново приспосабливаясь к мужскому седлу. В исключительных случаях женщинам разрешалось пользоваться им, надев лосины под разрезанную спереди и сзади юбку. Высокие сапоги, закрывающие колени, и маленькая шляпка стали привычной одеждой для меня. Я облазила все окрестности, не раз обогнула озеро и проехала по дороге до основного тракта. Заблудиться мне не грозило — стайка маленьких мотыльков, напоминающих моль, вытягивалась в сторону дома, как только я останавливалась.

От уроков верховой езды отказалась. В гонках участвовать я не собиралась, а для прогулок шагом держалась на лошади неплохо. Вечером мы с Валенсией читали или музицировали, показывая друг другу музыкальные композиции наших миров. Пели — у нее был приятный, хотя и слабый голос. Она разучила мои романсы, и мы пели их иногда вдвоем, играя в четыре руки. Эротические сны мне больше не снились, и ничего не беспокоило меня, тревожа и предупреждая о неприятностях. А зря…

Глава 15

Я никогда не брала с собой на прогулки охрану, и они не настаивали на сопровождении. Очевидно, территория и так охранялась и окрестности были абсолютно безопасны. Я никогда не отлучалась надолго и все привыкли не беспокоиться. Или существовали какие-то способы присмотра, о которых я не знала. Главное, что мне давали возможность чувствовать себя комфортно и свободно.

Кроме людей, приехавших со мной, при охотничьем домике проживали управляющий, две горничные разного возраста, по-видимому — его семья и супруги- повара. Этих людей я изредка видела в доме. Охрана, егерь и конюхи вообще почти не показывались на глаза и меня это устраивало. Валенсия оказалась приятной в общении, ненавязчивой и нелюбопытной. Как раз то, что и нужно было мне в этот непростой период моей жизни. Здесь было так хорошо, что я подумывала о том, чтобы остаться в этом замечательном месте до холодов.

В этот день я выехала на прогулку после обеда потому, что утром прошел легкий дождик. Сквозь мокрые деревья пробираться я не стала, а поехала по лесной дороге к тракту. Лошадка постукивала копытами по влажной грунтовке, птицы пели после дождя, хвоя благоухала живицей, успев прогреться на послеобеденном солнце. Я слегка покачивалась в мужском седле, сопровождаемая стаей магической моли. Вбирала в себя запахи леса, наслаждалась его видами. Мне было хорошо.

Совершенно неожиданно за поворотом дорогу мне преградил всадник. Граф Сизуанский Ромэр собственной персоной. Мгновенно запаниковав, я резко дернула поводья и лошадь шарахнулась. Я стиснула ей бока, пытаясь удержать на месте. Она привычно поняла это, как посыл шенкелями, и рванула туда, куда смотрела в данный момент ее голова — в заросли. Услышав голос графа за спиной, я и сама уже ускоряла ее. Паника накатывала, как лавина. Лошадь неслась по лесу, сзади слышался топот лошади графа. Меня мотало в седле, как куклу. Стегнуло по голове веткой, сбив шляпку, рвануло в сторону, чуть не выдернув из седла и оставив мою юбку где-то на суку. Я неслась и паниковала. Что он делает? Неужели не понимает, что подвергает мою жизнь опасности? Я не умею ездить так быстро, еще и уворачиваясь от препятствий и сейчас нахожусь в шаге от падения и травмы. Потом вдруг поняла, что погони давно уже не слышно и попыталась остановить лошадь. Мне это, в конце концов, удалось.

Сердце колотилось, как бешеное. Я разогнулась, прекратив припадать к холке лошади. Попыталась восстановить дыхание, кислорода не хватало катастрофически. Скорее всего — забывала дышать от страха. Сойти на землю не рискнула. Влезу ли на лошадку потом — это еще вопрос. Обследовала себя — волосы растрепаны, забиты хвоей и паутиной. Юбка с разрезами, закрывающая ранее мои ноги в лосинах, исчезла. Длинный камзол с частым рядом пуговиц, прикрывающий попу, не пострадал. Белые перчатки тоже. Я сидела на лошади, постепенно успокаиваясь и размышляя.

Как он здесь оказался? Я только успела узнать его — не рассмотреть. Что он кричал? Я не помнила или не расслышала. Что мне делать дальше? Возвращаться на дорогу мимо графа, поискав по пути хотя бы юбку? Не хочу, категорически. И ехать прямиком домой в таком виде тоже не вариант. Мне придется объяснить это как-то, и что я скажу людям? В принципе, я сейчас выглядела, как нормальная земная наездница. У нас не одевались в амазонку, а вот лосины и камзол с высокими лаковыми сапогами были обычной одеждой на конных соревнованиях. Я не раздета, ноги у меня не кривые, графа я не боюсь. Что я вообще шарахнулась, как припадочная? А-а-а, его этим уже не удивить — прошлый раз вела себя еще более странно. И вид у меня был гораздо более экзотичный — пижамка со слониками. Так что…

Спокойным шагом двинулась обратно, всматриваясь в просвет впереди. Лошади нужно было восстановить дыхание после бешеной скачки. Моль жужжала в стороне. На небольшой полянке возле своего коня стоял граф, в свою очередь обеспокоенно вглядываясь в заросли. Увидел нас с лошадью и пробежался по мне взглядом, вероятно отыскивая признаки и следы травм. Я гордо вздернула голову. Мы смотрели друг другу в глаза. Слишком красивый, слишком…. жаль. Я тихо и с сожалением вздохнула. Граф шевельнулся, посмотрел на мою юбку в своих руках. Поднял ее на весу, как будто закрываясь ею от меня, и потихоньку двинулся в мою сторону. Я протянула руку к юбке, насторожено глядя на него. Мы молчали. Юбка приближалась. Взгляд графа потихоньку переместился с моей руки на ногу, обтянутую белыми лосинами. Я криво и кровожадно усмехнулась. Позволь себе только малейший намек, малейшее неосторожное движение, малейшее неправильное выражение лица…Не позволил. С замороженным видом вложил юбку мне в руку. Я поспешно дернула ее на себя. Он уступил. Я аккуратно сложила ее и опустила на луку седла перед собой. Одену на опушке и выведу лошадь за повод. Тронула поводья, не отрывая от него настороженного взгляда. Граф не шевелился и молчал. Моль выстроилась в линию…

Я тихонько ехала по направлению к дому и гордилась собой. Так запугать мужика — это надо уметь. Мишка отметил бы это непременно. Сейчас ситуация под контролем, а что делать дальше? Если он явится к дому? Вот когда явится — тогда и буду думать. Спонтанно у меня получается лучше.

Пуговицы на юбке оказались оборваны. Я оставила на время свою лошадь в лесу, и, придерживая юбку руками, осторожно пробралась в дом. По пути мне никто не встретился и вообще вечер прошел спокойно и приятно. Лошадку увели ночевать, граф так и не явился, очевидно оценив кровожадное выражение моего лица правильно, и я расслабилась, успокоившись. И опять зря…

На следующий день я отправилась на конную прогулку совсем в другую сторону — по извилистой тропе вокруг озера. И метрах в ста от дома снова увидела графа на его черном коне. Теперь я рассмотрела одежду мужчины: все темно-зеленого цвета, почти безо всяких украшений. Через седло перекинут плащ с черным бархатным воротником. Лицо, похудевшее и от этого ставшее только красивее. Опять разочарование и сожаление дали о себе знать.

Глядя на меня, он молча сидел на коне справа от тропинки. Я так же молча, отвернувшись и затаив дыхание, проехала мимо и услышала позади шаги его коня. Так и ехали — молча и шагом. Я иногда озадачено оглядывалась, но он вежливо улыбался и уводил взгляд в сторону. Странно… Что бы это значило? Он что — издевается? Именно так это и выглядело. Что он вообще здесь делает? Если бы только он показал хоть намек на насмешку, ухмыльнулся… Не показал. Я возвращалась к дому, объехав довольно большое озеро, совсем не понимая, что происходит. Граф опять пропал. Он что — хочет взять меня измором? Это еще посмотрим — кто кого.

Так продолжалось еще два дня. Он молча сопровождал меня на конных прогулках, с непостижимой точностью угадывая, в какую сторону я поеду на этот раз.

Проезжая мимо него в очередное утро, я более внимательно вгляделась и увидела грязную полосу возле его уха, а на штанах несколько пятен от живицы, неаккуратно выбритые щеки. Его одежда не менялась все это время и меня начали одолевать смутные подозрения. Где он скрывается все то время, когда не со мной? Вокруг на многие километры королевский заповедник. Жилья здесь нет. Он что — шалаш себе построил? Все указывало на это. Полный идиот. Только заживив ту страшную рану… Не хватало простыть на холодной земле, а это после ранения — раз плюнуть. Что там у него — плащ на наломанных ветках? Немыслимо… Я с недоверием взглянула на графа — он опять опасливо отвел взгляд. Что вообще происходит? Он приехал помириться? Объясниться? Почему тогда молчит, и вообще — ведет себя странно? Не могла же я его так запугать? Я по традиции опять не стала с ним разговаривать и спрашивать о чем-то. Уехала домой и вечером возле камина озвучила ситуацию Валенсии. Выслушала охи и ахи и наконец дождалась внятного совета. Я имела полное право пригласить его пожить некоторое время в нашем доме. Все приличия были бы соблюдены — полно слуг, охрана. Где они, кстати, были, неужели не заметили лазутчика? Где-то на задворках сознания замаячила мысль о заговоре всеобщем и тотальном — с участием как графской семьи и короля, так и Валенсии. Но не слишком ли это? Я становлюсь параноиком? Да… так вот: наличие компаньонки и большой дом — все это давало возможность сохранить здоровье бестолкового графа, не нарушая приличий и проявив элементарное гостеприимство. Что я и сделала, послав к нему на переговоры княгиню с управляющим. На всякий случай мужчина вел с собой мою лошадь в упряжи — возможно на нее нацеплен какой-то маячок. Как-то же он узнает, где меня ждать? Вдруг без этого не выйдет и не покажется.

Вскоре наблюдала как из леса выходила ожидаемая мной троица. Быстро села в кресло и приняла независимый вид, держа в руках первую попавшуюся книгу. Стало стыдно — прямо, как Проня Прокоповна. Встала и подошла к широкому дверному проему. Граф как раз поднимался по ступеням.

Остановился и, чуть поклонившись, сказал своим глубоким бархатным голосом:

— Княжна, я бесконечно благодарен вам за приглашение. Вы необыкновенно милостивы и гостеприимны.

Я с подозрением вглядывалась в выражение его лица — совершенно невозмутимое, дышащее искренним уважением и признательностью. С сомнением кивнула в ответ. Правильно ли я поступила? Всегда молчать теперь будет невежливо.

Повернулась к управляющему, попросив устроить графа в комнатах, и поинтересовалась где господин граф предпочтет трапезничать — у себя в комнате или с нами? Граф сказал, что с нами. Я кивнула, посмотрев на управляющего. Тот понятливо поклонился. А я ушла к себе, опять раздумывая, а не план ли двух хитроумных графов я сейчас послушно воплощаю в жизнь? И физиономию свою он измазюкал сам, и штаны извозил в живице, замучившись ждать от меня приглашения. Очень похоже, что так оно и было. Других объяснений просто не приходило в голову. И что теперь делать? Хочу ли я сама видеть его здесь, и к чему все это приведет? Я буду стеснена теперь. Не споешь в свое удовольствие — подумает, что для него стараюсь. Не посмеешься с Валенсией — подумает, что ему радуюсь или кокетничаю. Но, с другой стороны, я буду совершенно спокойна за его здоровье. Ранение было страшным, даже вспоминать жутко… И мне приятно смотреть на него, что уж скрывать от самой себя. Я вообще в этом мире из-за него, так может дать ему все же возможность объясниться — что он скажет? Ведет он себя безупречно. Ни малейшего намека на то, что прошлый раз я сделала что-то не так — ни словом, ни взглядом. Я даже ни разу не ощутила стыда или даже неловкости. Основной проблемой было только непонятное поведение сегодняшнего гостя. Решила, что сама начинать разговор не буду — все равно не соображаю что в этой ситуации можно сказать. Если он изъявит желание поговорить — выслушаю. Кто знает, вдруг он найдет те самые слова?

Обедали и ужинали мы втроем. Графа переодели во что-то из королевского. Он помылся, побрился и посвежел. Скорее всего, питался он в лесу абы как и нужно сказать повару, чтобы блюда готовили и далее — легкие, как сейчас. А то у него заворот кишок случится. Выспится сегодня, как человек, в чистой и удобной постели и завтра мы его вообще не узнаем. В хорошем смысле. Я обдумывала, что еще нужно сделать для него и, улыбаясь, смотрела, как он ест — с аппетитом и удовольствием. Встретившись взглядом с Валенсией, стерла улыбку. Что это я? Вежливо поговорили о погоде и народной кухне. Рассказ о нашей, видимо, нашли интересным — слушали очень внимательно. Валенсия взяла с меня слово угостить ее пельменями — они у них не водились. Как я собиралась это делать, пока не знала сама. Потом что-нибудь придумаю. На предложение компаньонки помузицировать впервые отказалась, мотивируя тем, что у меня не дочитана книга. Мне необходимо привыкнуть к присутствию Ромэра здесь. Я пока чувствовала себя не в своей тарелке.

Так и полетели дни. Мы сохраняли добрососедские отношения. Прогуливались втроем в лесу, читали книги, обсуждали их. Выезжали тоже втроем, в этом случае — с конюхом, в лес на конные прогулки. Ромэр рвал цветы на полянах и приносил мне. Собирал ягоды и пересыпал мне в руки, придерживая их потом своими ладонями, чтобы я не рассыпала. И я не шарахалась и рук не отдергивала, зачем? Он смотрел на мои губы, когда я ела ягоды, ловил мой взгляд и одобрительно кивал, ласково улыбаясь — ешь, мол, а у меня замирало сердце. Рассказывал нам с Валенсией смешные истории за ужином. Помогал мне сесть на лошадь и сойти с нее, придерживая на мгновение дольше, чем это было необходимо и я не была против, зависая и млея от его близости и запаха его парфюма.

Я больше времени стала проводить перед зеркалом — хотелось нравиться ему. Перебирала и мерила наряд за нарядом из тех, которыми обеспечила меня Сандра, любовалась ими и чувствовала огромную благодарность — это были красивые платья и мне очень шли. И то, что здесь принято было переодеваться по три раза в день, уже перестало бесить и начинало нравиться мне. Каждое утро я просыпалась с чувством радостного ожидания — опять видеть его, купаться в нежности его взгляда, быть центром его внимания, постоянно чувствовать это… Он уходил после обеда к охранникам — часок поупражняться со шпагой после ранения. После ужина опять шел к ним, но на дольше — участвовать в мужских разговорах о политике, собаках, лошадях и оружии, как предположила Валенсия. Домик охраны находился довольно далеко, и это давало мне возможность играть вечером на рояле и петь, не боясь быть услышанной им.

Я чувствовала на себе его взгляд постоянно, когда он был рядом. Если во время разговора, то он смотрел на меня с нежной и мягкой улыбкой. Помимо разговора, если я чувствовала, что он смотрит и оборачивалась, он отводил взгляд и я не успевала понять его выражения. Я всего этого откровенно не понимала. Пора было уже решать что-то, как-то объясниться.

Мне начали сниться странные сны. Нет, не такие, как тогда, но близко… близко. Я боялась повторения своего кошмара, боялась разбудить Валенсию и графа… Какие там звуки я тогда издавала — я не знала. Его молчание начинало меня раздражать, и я иногда смотрела на него с откровенным ожиданием, но нет — ничего не менялось. Он делал вид, что все так и должно быть. Что так и надо. Этой части их плана я не понимала, никакого смысла в его действиях не видела.

В один из вечеров граф опять ушел в мужское общество, а мы, сыграв пару пьес, разговорились о простонародной музыке. Я была в этом вопросе подкованным специалистом потому, что мои оперные родители в семейном кругу обожали исполнять песни российские народные и советских композиторов — из кинофильмов.

В доказательство того, что простые песни могут быть красивыми и наполненными глубоким смыслом, я вызвалась исполнить отрывки из некоторых. На улице уже стемнело, вечерный воздух, казалось, можно было пить — таким он был густым и свежим, настоянным на ароматах леса. Небо совсем очистилось от облаков и на нем ярко обозначились звезды. В лесу что-то покрикивало и попискивало, в общем — на улице было хорошо и мы решили посидеть там.

Накинув на плечи теплую шаль и присев на ступеньку входной лестницы рядом с Валенсией, я начала тихонько напевать:

Что стоишь, качаясь, тонкая рябина,

Головой склоняясь до самого тына…

Потом настал черед песни из фильма:

Огней так много золотых

На улицах Саратова.

Парней так много холостых,

А я люблю женатого.

Эта тема заинтересовала Валенсию. Она кивала и умоляющим взглядом просила продолжать. Я допела до конца:

Его я видеть не должна —

Боюсь ему понравиться.

С любовью справлюсь я одна,

А вместе нам не справиться…

Помимо горестного вздоха Валенсии, из огромного куста возле дворцовой стены послышался шорох, треск и придушенный возглас шепотом со знакомой Мишкиной интонацией: — Ох, ты, зар-раза…

Я вскочила, метнулась со ступеней и с воплем «Миша!» кинулась на шею выступившей из куста темной фигуре. Меня приняли в объятия. И рост, и другие какие-то ощущения — запах, что ли, или ощущение знакомого удушения, но я почувствовала неладное и попыталась отстраниться. В ответ услышала мучительный стон, и мой рот накрыли поцелуем. Испуганно дернувшись, граф изменил угол наклона своей головы, а меня накрыло незнакомой негой. Он осторожно прижимал меня к себе, погрузив другую руку в волосы на затылке, не давая отстраниться. Поцелуй продолжался и продолжался. Кружилась голова и подламывались ноги. Я цеплялась за его одежду и тянулась на цыпочках вверх, не желая прерывать свой первый в жизни настоящий поцелуй. Наш совместный полувздох-полустон прозвучал слишком громко, и я пришла в себя. Отстранилась — он смотрел на меня с тревогой и нежностью. Боялся, что я начну сопротивляться и возмущаться? Я улыбнулась и опять потянулась к нему, закрыв глаза.

Куда делась моя компаньонка — кто знает? Мы с ним долго еще сидели на ступенях подъезда — он грел меня своими руками, обнимая и прижимая к себе. Кутал в шаль, пересадив к себе на колени. Мы не сказали ни одного слова. Они могли все испортить. Я вполне могла ляпнуть что-то не в тему из-за волнения, а его слова по привычке истолковать по-своему, перекрутив и извратив их смысл. Вместо слов говорили прикосновения — нежные, бережные, судорожные вздохи и дрожь, пробегающая по телу Рома. Он выцеловывал мое лицо, взяв его в ладони, а у меня губы расползались в улыбке — перед глазами стоял тот сон. Я в ответ гладила его лицо своими руками и целовала легко и невесомо, не так, как во сне. Он потом затихал надолго, уткнувшись в мои волосы, а я, лежа на его груди, слушая постепенно успокаивающийся глухой стук его сердца, замирала от счастья. Заодно решала, что теперь буду мыть голову каждый день и еще что-то глупое и счастливое в этом же ключе. Вот найти бы еще способ сообщить родителям и Мише, что у меня все хорошо… Почти под утро Ром на руках отнес меня сонную к двери моей комнаты, поставил на ноги и, открыв дверь, легонько подтолкнул внутрь.

Я услышала единственные слова за всю ночь:

— Я сейчас еду просить твоей руки. Ты согласна?

Повернувшись к нему и сонно улыбаясь, я ответила:

— Да. Да… я согласна.

Послесловие

В том случае, если прочитанное вам понравилось, буду благодарна, если вы отметите это звездочкой. Это поможет книге не затеряться на отвалах сайта.

На эту книгу было много нареканий, ее сильно критиковали. «Княжна» и «Хозяйка» — мои первые опыты почти трехгодичной давности. С критикой в основном согласна, а где-то даже благодарна. Она заставила внимательнее относиться к сюжету и грамотности изложения. Надеюсь, последние мои книги не вызовут столько нареканий — я потихоньку учусь.

Примечания

1

На самом деле этот романс написан в 1976 году к экранизации пьесы М. Булгакова «Дни Турбиных». Музыку написал Вениамин Баснер, слова — Михаил Матусовский. — Прим. пирата.

Content

Тамара Шатохина
Княжна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Послесловие

Примечания