Тамара Шатохина

Ты станешь моей княгиней?

Пролог

Человек — существо социальное. В том смысле, что жить должен в социуме. Я сейчас понимала это, как никогда раньше — испытала на своей шкуре, прожила и прочувствовала… Абсолютное одиночество оказалось пыткой. На ум приходили камеры-одиночки, несчастные робинзоны на необитаемых островах, одиночные палаты в психушках, карцеры и так далее… в том же все духе.

Я сидела на ступеньке крыльца, прислонившись к бревенчатой стене, нагретой за день солнцем, и обозревала порядком надоевший пейзаж — просторную поляну, поросшую травой, яблоню перед крыльцом дома и несколько кустиков, разбросанных вокруг. Дальше глухой стеной темнел лес. Подлесок уже окутывался тенями — скоро начнет темнеть. А сейчас над лесным озером, которое виднелось справа от меня, установилась вечерняя тишина, солнце склонилось низко, и скоро должно было совсем спрятаться за высокими деревьями на той стороне озера.

Казалось бы, полная идиллия — красота вокруг неимоверная. Но мне уже просто смотреть на все это было тошно. Три месяца, три чертовых месяца я жила тут одна. И за все это время ни одного лица, да хотя бы — морды, рядом. Не считая, конечно, того укушенного князя и его нервного коня.

По моим подсчетам, я досиживала в заточении последние дни, во всяком случае, тот старик обещал — не более четырех месяцев. А я все же надеялась, что совесть у него проснется раньше, потому что скоро я тут с ума сойду. Уже тянуло говорить «тихо сам с собою». Но, как психолог, пусть и детский, я все-таки нашла менее симптоматичный способ не забыть человеческую речь, опять же — имел место договор с местной властью.

И сейчас я сошла с крыльца, поправив поясок, придерживающий на спине мое жуткое приобретение, и потопала на привычное место на берегу. Договор есть договор и его нужно выполнять.

Солнце скрылось за лесом, и вокруг установилась какая-то особая тишина — чуткая, почти хрустальная. В это время даже птицы умолкали, встречая приход ночи. И, как я уже знала, устанавливалась идеальная акустика.

Присев на бревнышко, нагретое за день солнцем, я задумалась — что бы такое спеть сегодня? Последнее время на народные не тянуло, из кинофильмов ничего больше не вспоминалось, но! Вот — мультики… И даже вспоминать ничего не нужно — эту песню знаю отлично. Повернувшись лицом к водной глади, я глубоко вдохнула и запела:

— Луч солнца золотого тьмы скрыла пелена…

Глава 1

Некоторые люди сталкиваются с тем, что можно назвать предзнаменованием. Когда случается почувствовать приближение изменений в твоей жизни: какие-то намеки и совпадения, странные фразы, услышанные случайно, неожиданные встречи и просто состояние тревожного ожидания как будто готовят нас к чему-то новому. Умный человек подсознательно насторожится и постарается быть внимательнее, как-то обезопасит себя.

В моем случае ничего этого не было. Заканчивался мой самый обычный трудовой день в частном детском саду. Я работала там воспитателем. Работа была постоянная, по моему профилю и, в моем понимании, неплохо оплачиваемая. Во всяком случае, на необходимые вещи хватало.

Чужих детей я не то, чтобы очень любила, но работа с ними точно не была для меня в тягость. Группы у нас были немногочисленные — до десяти малышей, не больше. Своих я уже знала, как собственных — со всеми их заморочками, вредностями, способностями и слабостями. Справлялась отлично, в этом плане мне еще и крупно повезло с няней — Анна Ванна хоть и пребывала в пенсионном возрасте, но оставалась при этом человеком вполне трудоспособным, а так же — спокойным, аккуратным, чистоплотным и любящим маленьких детей просто до изумления.

Временное отсутствие личной жизни так же замечательно способствовало добросовестному исполнению должностных обязанностей. В довольно далеком прошлом я пережила страшное разочарование буквально накануне свадьбы — известие об измене жениха. Известие, к сожалению, подтвердилось, так что продолжения у наших отношений не было. Ситуация довольно распространенная, можно сказать — почти заурядная, чего уж там… Но каждая девушка или не верит, что такое может случиться с ней или надеется на это. Кого-то Бог миловал, меня вот — нет. В моем случае, если рассуждать здраво, все вскрылось вовремя, но тогда мои боль и обида от этого меньше не стали. К счастью, все это было в прошлом, я как-то пережила…

А сейчас, добравшись, наконец, после работы до своей квартиры, где меня, соответственно, никто не ждал, я провела свой вечер, как обычно — поужинала, порылась немного в компьютере, приняла душ и улеглась спать. Уснула в своей постели, а вот проснулась…

* * *

Это было классическое, уже набившее оскомину попадание — проснулась я, лежа на зеленой траве. Прочитала бы такое в фэнтези, которое не обходила своим вниманием — только хмыкнула бы, но сейчас мне было не до смеха. Потому что открыла глаза и замерла — надо мной был не потолок, а небо с легкими облачками, а лежать было не совсем удобно и сыровато. Приподнявшись, пробежала глазами вокруг — высоченные сосны поднимались по краю довольно большой лесной поляны. Просвет между ними прямо передо мной позволял увидеть какое-то водное пространство, и отсутствие течения указывало, что это озеро. На опушке леса, ближе к озеру стоял дом, сложенный из бревен. Не старый и не новый, скорее — поживший, крытый деревянными серебристыми плашками. На самой поляне между невысокими кустиками ветерок колыхал веселенькую невысокую травку.

Все это безо всяких мыслей промелькнуло в мозгу — просто картинка. Сев, быстро огляделась — сзади, метрах в десяти от меня, на большом бревне сидел старый мужик с бородой и приветливо улыбался мне.

Голова соображала четко. Что это не сон и не глюки, было понятно сразу — по ощущениям. Кроме того, что видели глаза, уши еще улавливали звуки, присущие летнему лесу — чириканье птиц, гудение насекомых, шум ветерка в кронах деревьев, а нос — запахи. Приятные запахи — влажной земли, примятой трави, цветов, хвои… Попа через любимую застиранную пижаму чувствовала прохладную сырость земли и травы подо мной. Да, это совершенно точно не было сном, навеянным прочитанной фантастикой. Видимой опасности как будто не было. Вот разве что…

Я уставилась на мужчину. Что-то отвлекало от того, чтобы полностью сосредоточиться на изучении его внешности, задать вопросы — какой-то дискомфорт. Голове было тяжело и неудобно. Провела по затылку и дернулась:

— Что за черт? Что это? — На спине обнаружилась коса, которой у меня раньше точно не было. И не просто коса, а косища — толстенная, тяжеленная. Она спускалась по спине и кольцом ложилась на траву возле моего бедра. Сразу отсеялись очевидные догадки, молнией мелькнувшие перед этим в мозгу — о дурацком розыгрыше, паскудном реалити-шоу, похищении черными риэлторами из-за квартиры, а так же — медиками-преступниками ради органов. ЭТО — что висело на спине — отсекало все разумные и неразумные объяснения тому, что происходило со мной.

— Пожалуйста, выслушайте меня. Ничего страшного не случилось, вам ничего не угрожает, и вы точно вернетесь домой — это я вам гарантирую, — быстро заговорил мужик мягким, успокаивающим голосом, при этом благоразумно не пытаясь сдвинуться с места.

Задумчиво покрутив головой, встала, подошла и тоже села на бревно, только подальше от него. Провела рукой по лицу, зачем-то — по ноге, вдавила ноготь в тело — от поведенческих стереотипов так просто не избавиться — отчаянно хотелось проснуться. Больно… Стараясь держать себя в руках, угрюмо выдавила из себя:

— Это что вообще происходит?

— Давайте договоримся так — рассказать нужно многое, вы не перебиваете меня, а потом можете задавать любые вопросы, хорошо?

— Ничего хорошего, — меня начинало потряхивать. Вытянула перед собой руку — она подрагивала. Жутковато, состояние стрессовое, могу выдать соответствующую ситуации неуправляемую реакцию. Нужно держать себя в руках. Посмотрела вокруг — больше никого, кроме нас, здесь не было.

— Да не бойтесь вы так! Я гарантирую вам полную безопасность, и хотя то, что я вам расскажу, будет звучать дико, не воспринимайте это, как бред, — он смотрел уже с беспокойством.

— Украли… навесили ЭТО, прикасались… кто заплетал косу? — Почему-то именно это необходимо было выяснить в первую очередь… Это ненормально, я выдаю вопросы напрямую из подсознания, не успевая обдумать их. Мне необходимо время, чтобы прийти в себя, собраться. Но его не было — времени. Еще и хм-м… — «не воспринимайте», как будто мы можем контролировать восприятие…

— Да что ж такое? Да кому это нужно — похищать вас? — нагло возмутился дядька, — я вам работу предлагаю.

— Зачем? — Это сбило с мыслей, действительно удивило. — У меня уже есть. Мне не нужна ваша работа.

— От которой вы не можете отказаться, — отрезал он, — и вы не в своем мире. Это другое место. Да, звучит как полный бред, но вы уж примите на веру, — собеседник оставил участливый тон и рубил в лоб: — Это место называется территория Хранителя. Вы — он и есть. Почему вы? Принцип отбора непонятен. Были мужчины и женщины, возраст тоже разный — от двадцати до пятидесяти лет, профессии разные, место жительства. Общего только — крепкая психика, — мужик с сомнением покосился на меня, — и развитый интеллект. От вас и требуется всего-то пожить на этом месте от трех до четырех месяцев. Потом вас доставят домой. Платой или наградой будет абсолютное здоровье.

У меня вообще глаза на лоб полезли.

— Я здорова! Мне, между прочим, всего двадцать восемь лет. Может, вам нужно было красть стариков или инвалидов? Они за абсолютное здоровье отпахали бы на вас с полной отдачей. Заодно сделали бы доброе дело людям.

— Абсолютно здоровых людей не бывает в принципе, — терпеливо объяснял мне мужчина, — где-то в вашем организме уже запущен процесс саморазрушения, а я вам предлагаю АБСОЛЮТНОЕ здоровье, соответственно и срок жизни увеличивается, а главное — это… я вам покажу сейчас, вы все поймете и не устоите. Еще никто не отказался.

Мужик вскочил, схватил меня под локоть и потащил за собой. Я волоклась следом и понимала, что почему-то не боюсь его от слова «совсем», и это было странно. Ситуация была абсурдной, моя реакция на все происходящее неправильной. Шок? Гипноз? Я что — верю, что все это действительно происходит со мной?

Остановились мы возле деревца. Ну — яблоня, яблоки на ней зеленовато-желтые, небольшие. А он стоял с видом фокусника, вытащившего кролика из цилиндра.

— И что? Извините… я не понимаю…

Накатывало раздражение.

— Плоды лечат, исцеляют болезни, ранения, омолаживают. Всего одно, больше нельзя, и вы абсолютно здоровы.

Вот теперь я смотрела на него с опасением.

— А вы можете предоставить какие-нибудь доказательства этого?

Теперь точно — становилось неуютно. Как у него с душевным здоровьем? И опять появилась мысль о розыгрыше — дурацком и нелепом. Подсыпали что-то, перетащили сюда — на полянку, приплели искусственных волос. Это более приемлемо для меня, даже, гадство — более желанно на данный момент, а то… вполне же себе наша реальность. Я стала решительно расплетать косу… Он смотрел. Расплела, волосы легли на землю… мрак… Дернула, и еще раз изо всех сил — больно, гадство, как же больно-то…

— Зачем? — ответил он на мой предыдущий вопрос, никак не реагируя на мои манипуляции с волосами, — сами со временем увидите. Когда будете уходить отсюда, вам разрешается взять с собой три яблока. Это возможность сделать абсолютно здоровыми дорогих вам людей, такая возможность вас прельщает?

Тяжело больных в семье у нас не было, но… бред же. Я что — поверила во всю эту чушь? С другой стороны — зачем ему меня обманывать с этими яблоками? В любом случае, нужно вытянуть из него максимум информации, попытаться договориться.

— Вы же понимаете, что я не хочу всего этого, что мне это не нужно? У меня вообще есть выбор? Ладно… Хорошо… Допустим, просто допустим, что я соглашусь остаться здесь добровольно, вы же этого хотите? Сколько мне здесь жить, три месяца? Поймите — я просто не выживу тут, элементарно пропаду. Я городской житель. Чем я питаться буду?

— С голоду не пропадете, — почему-то с облегчением выдохнул и заулыбался старик, — в доме в кладовой — запас продуктов, в озере есть рыба, ягоды поспеют, грибы. Жить будете в полном одиночестве, отвечать только за себя, — выдавал он плюсы, которые таковыми совсем не являлись.

— Ну и ничего себе… — тихо возмутилась я, — чтобы меня здесь зарезали ночью? Я женщина и защитить себя не смогу, на кой мне тогда, спрашивается, ваше здоровье?

— Безопасность полнейшая, — уверенно убеждал меня работодатель, — даже два круга безопасности — на расстоянии приблизительно километра вокруг дома и собственно — сам дом. На территорию не проникнет ни одно мыслящее существо, а в дом — даже комар или паук.

— Так медведи и волки тоже как бы — не мыслящие.

— Исключено. Не было. Ни разу. Невозможно.

— Ладно… ладно… А вы это вполне серьезно — про яблоки? Да? Тогда что это — волшебство или наука? Магия? И мир этот магический? Молодильные яблоки — это же из русской сказки?

— Магия есть и у вас. И ее тоже можно объяснить с точки зрения науки, как взаимодействие полей, элементов и составов. Было бы желание. Вам незачем углубляться в истоки и первопричины, потому что про этот мир вы ничего не узнаете. Жить будете только здесь, с аборигенами контактировать не будете. Через три-четыре месяца — домой, и вам не все равно — есть здесь магия или нет ее? Давайте, лучше я вам дом покажу.

Мы потихоньку двигались к дому, а голову оттягивали волосы, даже слегка волоклись по траве… Я скосила глаза назад и вниз, оглядев все это с брезгливостью — не мое же, у меня были по плечи…

— Что с волосами? Откуда этот ужас? Убрать можно хотя бы половину, это же невыносимо?

Мужик остановился и посмотрел на меня устало и печально.

— Вы меня все время отвлекаете… я же просил выслушать и не перебивать. Я не рассказал вам о важной вещи… Волосы здесь у всех длинные, а у мужчин, кроме того, еще и бороды. Волосы боятся стричь. Без них взрослый человек чахнет, хиреет и гибнет. Это способ медленного убийства здесь, поэтому резать их нельзя категорически. У Хранительниц волосы гуще и длиннее. Возможно, это связано с тем, что иномирец потребляет больше энергии… Или отдает… Потерпите, пока вы здесь. Дома делайте с ними, что хотите. Хоть под корень срезайте.

Ну, это само собой разумеется. А еще их можно очень выгодно продать… Эта приятная мысль заставила меня посмотреть на собеседника более доброжелательно. На грамульку…

Вообще, его манера общения, естественность поведения успокаивали. И в попадание это приходилось верить, ну, во всяком случае — привыкать к мысли. А если все так, и он не вызывает у меня прямого отторжения, хотя и должен бы… Пусть бы и пожил тут со мной рядышком, нашли бы общий язык, похоже, что дядька нормальный. Помог бы разобраться тут во всем, что ли?

— У меня еще вопрос — а, собственно, в чем будут заключаться мои обязанности здесь, что конкретно я должна буду делать?

— А вот это я вам и не скажу точно, — ответил он задумчиво, — что нужно делать или же не делать — я не знаю. Возможно, сам факт присутствия Хранителя уже является стабилизирующим для этой реальности. Излишки энергии вы впитываете или излучаете, просто на всякий случай здесь находитесь или вас необходимо было убрать из вашего мира — не известно. Поэтому просто живите, существуйте, так сказать.

Я за вами вернусь, когда придет время. Вам тут нечего бояться. Для жизни есть все необходимое: продукты, снасти, крыша над головой, одежда в доме — как мужская, так и женская — носите, что удобней, хоть и эту вашу.

Я с сомнением посмотрела на свою пижаму. Ну, если никого не будет рядом…

В доме оказалось два помещения: хозяйственное и жилое. В кладовой, вход в которую вел из сеней, как и в горницу, стояли лари с крупами, мед в долбленке, бутыль из мутного стекла с маслом, что-то еще, сейчас пока не до ревизии. Дальше разберусь в спокойной обстановке. В большой комнате испугала русская печь. Топить ее я не умела, но то, что это целое искусство — слышала, впрочем, как и готовка в ней. Оказалось, что и не надо топить, а летом на уличном костерке готовить очень даже удобно.

Постепенно время двигалось к вечеру, и я затрещала без умолку, задавая нужные и ненужные вопросы, подсознательно пытаясь задержать дядечку рядом подольше, что было вполне нормально и прогнозируемо в моей ситуации.

На одни вопросы мне ответили, другие нагло проигнорировали, и смотрел он на меня опять с сочувствием, отлично понимая причину моего словесного поноса. Во всяком случае, успокоил, что мои родители переживать не будут, благодаря небольшому и невредному внушению. С работой тоже проблем не возникнет — все у них отработано в этом плане.

Потихоньку двигаясь по тропинке в сторону, противоположную озеру, мы прошли некоторое расстояние по сосновому лесу, растущему почти без подлеска, с мягкими моховыми подушками между деревьев. Теплый воздух пах хвоей и был немного влажным… наверное, ночью прошел дождик. А потом я поняла, что дальше мне ходу нет и остановилась. Дядечка вздохнул, погладил меня по голове, хмыкнул и пошел дальше, скрывшись вскоре за деревьями.

А на меня накатила такая безнадега и тоска даже, что сразу поколебалось все мое великое смирение перед сложившими обстоятельствами, и я со злостью поняла, что почти ненавижу всех этих… работодателей. А кто, собственно, осуществляет этот отбор, не спрашивая согласия у нас? Я дернулась позвать и спросить, но потом закрыла рот. Похоже, что я о многом не сообразила спросить, да и разве знаешь о чем надо узнать и поймешь это сразу? А с другой стороны — жили же здесь до меня люди и справлялись. И сейчас почему-то выбрали именно меня, значит — соответствую, тоже должна справиться. Протяну как-нибудь. Постараюсь не накручивать себя зря.

Вернувшись на поляну и обойдя ее всю, посмотрела на озеро, яблоню. Решительно сорвала и съела яблоко… ничего особенного — знакомый кисло-сладкий вкус. Но должна же я была оприходовать этот бонус… Еще раз оглядела дом снаружи, прошлась по опушке леса, не решаясь пока отойти дальше, посидела на ступеньках крыльца…

Ближе к вечеру потянуло под защиту дома. Закрылась на засов и осмотрелась внимательнее внутри. Кушать хотелось, но терпимо, решать вопросы насыщения буду с утра. Из комнаты дверной проем, завешенный шторкой, вел в маленькую спаленку с топчаном, застеленным овчиной. В сундуке нашла подушку, стеганое одеяло и чистые куски полотна — простыни? Оборудовала себе лежбище и рухнула на него. Подумать нужно было о многом, но сил не было совсем, а времени у меня будет достаточно и для того, чтобы подумать, и для того, чтобы сделать выводы.

В доме было тихо, а с улицы едва слышно доносилось поскрипывание высоченных стволов сосен и глухой шум — к вечеру натянуло тучи и поднимался ветер. Маленький закуток без окон давал ощущение уюта. На этой мысли и уснула.

Назавтра обустраивала свой быт. Поскольку жить здесь мне предстояло довольно долго, необходимо было устроиться максимально комфортно. По моим понятиям. А мои понятия несколько отличались от того, что могла предложить эта реальность и это время. Да. Именно — время. Осмотрев внимательно качество и вид окружающих меня вещей, я пришла к выводу, что грубое полотно, деревянная лежанка, глиняные миски и деревянные ложки, плетеные короба в кладовой, туеса с крупой, керамический бутыль, емкость из мутного стекла с бугристой поверхностью, и т. д., сделаны основательно и качественно, но все это выглядело просто и примитивно.

Так могло выглядеть жилище крестьянина во времена княжеской Руси. Ну, учитывая мое знание истории и быта российского крестьянства — века три туда или обратно. Не вписывались в это, предполагаемое мною время, оконные стекла, но видимо и этому имелось свое объяснение. Просто я его не знала.

А еще я не нашла многих необходимых мне вещей. Например — зубной щетки, пасты, мыла, но особенно огорчило отсутствие шампуня. О древних способах мытья волос я знала следующее: мыть нужно мягкой дождевой водой или же пропущенной через прогоревшие угли. Ополаскивать отваром корня лопуха или настоем любистка — это для густоты и крепости, что было для меня не актуально.

Но, забегая вперед, расскажу, что, совсем озверев от ощущения жирных и грязных волос, я все-таки нашла выход. Даже странно было бы, не случись так. Все же человек современный — человек с более широким кругозором и при этом напичканный до макушки нужной и ненужной информацией, которая когда-нибудь да всплывет в памяти и пригодится. Вот так и с этим местным шампунем — грязюкой.

Раздевшись догола, я заходила в теплую озерную воду и, не расплетая волосы, натирала голову белой глиной. Потом полоскала с остервенением до чистой воды и, распустив косу, заходила в воду по плечи. Шла вдоль берега, а волосы плыли, выполаскиваясь и не путаясь, следом. На выходе из озера приходилось поддерживать их, пока я не ложилась на покрывало, раскинув гриву по траве. Найденным в доме, и хорошо отчищенным песочком гребнем, расчесывала высохшие пряди по очереди и потом крепко заплетала до следующего мытья. Вся процедура была длительной и муторной, занимала почти полдня и поэтому коса продолжала вызывать у меня глухое раздражение, грозившее перерасти в стойкую фобию…

Зубы чистила расщепленной веточкой и оттирала все той же, взятой с озерного обрыва белой глиной на тряпочке — я четко помнила, что где-то слышала про ее лечебный эффект. После еды жевала мяту, как кролик.

С приготовлением пищи проблем вообще не возникло. Костер разводила огромными спичками из провощенной коробочки. Серная головка загоралась при трении о любую поверхность и горела долго, давая возможность заняться сухим щепкам. Их было полно в дровнике под стеной дома, там же имелся и вогнанный в пень топор. Хорошо, что никто не видел, как я первый раз пыталась разрубить им поленце, поднимая это поленце раз за разом с земли и смачно и с чувством выдавая все те самые слова…

Ветки-рогульки, перекладина, мятый тяжелый котелок… и готово. Для начала варила каши, потом освоила уху и грибной суп. На них и остановилась — они не пригорали, и вообще жидкая горячая пища была полезней. На углях получалось запекать рыбу прямо в чешуе. Мужик был прав — голод мне точно не грозил. Правда, немного не хватало хлеба. Скорее — сказывалась привычка, но посидеть некоторое время без мучного было полезно. Потом можно было освоить приготовление пресных лепешек.

За пару первых недель адаптации я даже не сильно похудела, зато загорела и окрепла благодаря физическому труду и свежему воздуху. По ощущениям, а также при ощупывании, казалось что кое-где даже прибавилось, а в нужных местах — ушло. А может быть и так, что начали действовать эти самые яблоки, оздоровляя меня и омолаживая. В любом случае, положительные моменты в этой моей ситуации нашлись. Как трудно скинуть даже минимальный лишний вес, знают все. А тут все, хоть и немногочисленное, но лишнее ушло естественным образом и без особого напряга.

Посмотреть на результат не было возможности из-за отсутствия зеркал в доме. А гладкая озерная поверхность по вечерам показывала вроде бы обычную меня, как ни изворачивалась я и изгибалась, пытаясь себя рассмотреть.

Из развлечений в наличии были только ловля рыбы, купание в озере и пение. Именно пение успокаивало и отвлекало перед сном и не давало вконец одичать и забыть человеческую речь. Над водной гладью мой слабенький голос звучал, как в микрофоне. Акустика здесь была замечательная, слух — гораздо лучше голоса, а частичное незнание текстов я восполняла при помощи фантазии и рифмы. Потратив некоторое время на записывание обновленных текстов на песке, я потом с удовольствием выпевала то, что получилось. Песни просились на волю все больше протяжные и лирические, бодрые напевы как-то не соответствовали обстановке и настроению.

К вечеру на озере устанавливалась почти осязаемая тишина, особенно если не было ветра. И мой голос звучал терпимо, а в отдельных песнях даже приятно. Как правило, на то, чтобы восстановить и исполнить одну песню, уходило все оставшееся время до самых сумерек.

Место здесь было необыкновенно красивое — туман вечерами сгущался над озером, наползая потихоньку на берег, стелился понизу. А на небо после наступления полной темноты высыпали яркие и крупные голубоватые звезды и поднималась вполне себе знакомая Луна, что почему-то было приятно и делало это место уютнее. Я любила наблюдать за наступлением ночи, слушать звуки ночного леса — в них не было ничего тревожащего. С кружкой настоявшегося на углях травяного чая немножко еще сидела на верхней ступеньке крылечка, а когда начинала зевать, уходила спать, запершись на засов.

В пижаме ходить вне дома я не стала. В сундуке поменьше нашлись рубахи длинной до щиколоток и сарафаны. Что было, в общем-то, ожидаемо… Все бесцветное или бледненько окрашенное в сиреневый и синий цвет. Большущими ножницами обрезала себе подол одного сарафана до середины икры, а край живописно обдергала, организовав бахрому. Получилось живенько, и в общем этническом стиле. Кожаные балетки обувала, только доходя до дома после купания, и когда ходила в лес, а так — ходить по мягкой траве было приятно, и я знала, что полезно.

Кроме птиц, другой живности на моей территории не наблюдалось. Они мерзко орали по утрам и красиво пели к вечеру. Еще в озере водилась рыба и исправно ловилась на червяка. Обещанных ежей и белок я не видела, как и ужей со змеями.

Постепенно жизнь входила в размеренную колею, привычная работа делалась уже на автомате. Ожидались приятные бонусы в виде поспевающей земляники, а потом и черники-брусники со смородиной и малиной. Буду делать кисели, заваривая компот мукой и сдабривая медом — разнообразить свое меню.

Первый месяц подошел к концу, если считать каждый по тридцать дней в среднем. Прошедшие дни аккуратно отмечала угольком на стене дровника каждый вечер.

Потихоньку я уверилась в обещанной безопасности и перестала вслушиваться в темноту за окном, вглядываться по вечерам в тени под деревьями на опушке.

На стенку от одиночества тоже пока не лезла. Дни шли… иногда по вечерам я мечтала, как вернусь домой, в свою жизнь и квартирку. Разрешат ли мне делиться знаниями о чужой реальности — в этом я очень сомневалась. Вон сколько народу здесь побывало, а информации просочилось — ноль.

Могут убрать воспоминания — этого, само собой, категорически не хотелось, но ведь именно так и поступали с героями фантастических романов, если им не удавалось удрать по-тихому или договориться. Психовать по поводу того, как все устроится со мной, сейчас не имело смысла, потому что зависело от меня немногое, а остальное — только лишняя нервотрепка.

Глава 2

Несколько дней назад начала поспевать земляника и я уже съела несколько горстей вкуснейшей ягоды, а сегодня с листом лопуха в руке собирала настоящий урожай, который должен был пойти на долгожданный кисель.

Сознание вдруг отметило какое-то непривычное ритмичное глухое постукивание. Оглянувшись, я с корточек мягко села на попу да так и сидела, глядя через плечо на коня, выходящего из леса. Вцепившись в поводья, лицом вниз, на конской шее лежал мужик. Как и положено тут — с бородищей, но без сознания. Вспомнились слова: «никто мыслящий границу не пересечет». Или разумный — не помню, но смысл один. А этот как раз сейчас и не мыслящий и не разумный — все правильно. Этот случай, видимо, не предусмотрели и что мне теперь делать?

Мужик не двигался, может поэтому страха не было, и я включила логику. Пока он не в себе, можно тихонько отвести коня обратно — до границы. А там с ним пусть разбираются свои — помогают и лечат.

Он без сознания, а значит болен или ранен, а я совсем не медик. И как он себя поведет, очнувшись, еще не известно. Решение разумное и взвешенное, зачем мне даже гипотетические неприятности? К тому же я не брошу его на произвол судьбы, а доставлю к месту, где ему окажут квалифицированную помощь.

Ага — если его кто ищет… Но это я посмотрю на границе, там и приму окончательное решение. Все это я сообразила мигом. И еще четко понимала, что главное в любой ситуации — не паниковать.

Подойдя ближе, рассмотрела и коня, и всадника. Конь был красив, но они мне всегда нравились и по этой самой причине я их абсолютно не боялась. Вряд ли боевого коня учат нападать на баб, так что у меня лаской и уговорами вполне может получиться осторожненько увести его отсюда.

Рассмотрев мужика ближе, убедилась в правильности своего решения — я бы сама просто с места его не сдвинула. Он был высокого роста, крепкого телосложения — богатырь просто. Возраст не определить из-за бороды, но далеко не юноша.

Не страшненький, скорее приятной внешности, черты лица вроде славянские, похож чем-то на героев картин Васильева — прямой длинноватый нос, лицо удлиненное, брови резко очерчены, с изломом. Между ними горестная складочка, наверное, от боли. Рта не видно в бороде и усах, глаза закрыты, а ресницы просто роскошные.

О своих, по ощущениям, я тоже что-то такое подозревала. Даже всполошилась в свое время по поводу остального волосяного покрова, но буйства оного в других местах не наблюдалось, и я успокоилась. Так что ресницы здесь у всех, наверное, густые и длинные. Оружия у мужика не было, кроме ножа на поясе, но видно было, что это воин. Как называлось то, что было на нем одето поверх рубашки и штанов, я не знала. Точно не доспех, но понятно было, что это местное воинское облачение — толстая кожа, металлические вставки типа заклепок…

Сознание он потерял не от болезни — от левого плеча вниз шел глубокий разрез, вскрывая грудную пластину. Кожаное облачение было расстегнуто и оттопырено на груди. Возможно, он потерял много крови и ослаб от кровопотери, но рана не смотрелась смертельной.

В старину воин мог сражаться и с более серьезными повреждениями, а тут мышечный порез — и обморок. Слабак, однако… А может, рана глубже, чем кажется — полостная, проникающая под ребра… Кровь сильно пропитала штанину, но ткань там не была разрезана, так что на ноге повреждений не должно быть, очевидно просто натекло с груди.

Решившись действовать, ласково приговаривая и сюсюкая, я легонько потянула коня за повод, предлагая развернуться в сторону леса. Он резко дернулся, фыркнул, я заорала и отскочила, а мужик рухнул на землю, ссунувшись по конскому боку. В стремени остался сапог, а вторая нога, вывернувшись и глухо щелкнув, застряла с другой стороны.

Конь, нервно вздрагивая, сделал шажок и встал на месте. И тут я вышла из ступора. Твою ж мать… покалечила еще больше… Освободив вторую ногу из стремени, осторожно опустила на землю — мужик ни фига не очнулся. А если он уже умер? Ослабевшими от паники пальцами щупала венку на мощной шее — она слабо билась, и тело было теплым, так что он просто без сознания. Но до чего же глубокий обморок!

Лечить нечем и некому, кроме меня. Поэтому буду делать все, что могу — лечить яблоками. Все равно больше нет ничего, кроме кипяченой воды. Если тот дядька соврал про раны — этому воину просто не повезло.

Растянув в стороны и разорвав сильнее одежду, промыла резаную рану кипяченой водой, промокнув чистой простынкой из сундука. Вид развороченного тела был жутким, я сочувствовала сейчас хирургам и чувствовала все возрастающее уважение к людям этой благородной и чего уж там — мужественной профессии.

Как ни старалась я действовать аккуратно, одежда все равно немного намокла, вода с сукровицей протекла под спину, что с этим делать — подумаю после. Яблоко мелко нарубила и завернув кашицу в край простыни, сжала, и сок полился вниз, заливая рану, попадая внутрь. Дать бы ему попить этого сока, но зубы крепко сжаты, а раздвигать их ножом страшно — порежу.

Значит, буду поить, как больную собаку — оттянула двумя пальцами щеку и влила сок за нее. Постепенно он просочится сквозь зубы и последует непроизвольное глотательное движение. Так сделала несколько раз. Рану прикрыла чистым краем простыни и села рядом на землю.

Сердце колотилось и потряхивало от волнения. Сильно напрягала ответственность момента: ногу необходимо вправить, а на это у меня нет ни сил, ни умения. На улице больного не оставишь в сырой одежде и на сырой земле. А поднять его я не смогу, только волоком немного протащу, а вот в дом не подниму точно. Сколько времени нужно, чтобы подействовало яблоко — неизвестно. А если ночью дождь? А с конем что делать, я же к нему теперь подойти боюсь?

От осознания своего бессилия весь мой самоконтроль испарился и слезы потекли рекой, прорвав плотину здравомыслия и сдержанности. Первый раз с того момента, как попала сюда, я плакала — от жалости к себе. Наверное, катализатором моего срыва послужило это чувство ответственности за человеческую жизнь и при этом ощущение собственной беспомощности в вопросе лечения и помощи.

И вот я позорно и гадко рыдала, подвывая и хлюпая носом. Такая истерика случилась со мной вообще впервые. Но зато со слезами уходило напряжение и страх. Я не думала ни о чем, просто отдалась на волю эмоций, лежа на земле и уткнувшись лицом в локоть. Сколько времени так пролежала, сначала — плача, а потом и успокоившись, уже и не помню. Вставать, что-то делать и даже просто видеть злополучного мужика не хотелось. Но его нужно было хотя бы укрыть, положить под голову что-то. Поэтому придется вставать.

Вытерев глаза и решительно высморкавшись по-мужски, повернулась и замерла, наткнувшись на серьезный внимательный взгляд. Ох, ты ж… неожиданно… Глаза оказались серыми, как и у меня, волосы цвета темного каштана я отметила еще раньше. Как брат и сестра — подумалось мимоходом. Накатило такое облегчение… получилось! У меня получилось! Не напортачила, не сделала хуже — оживает, блин… живой!

А он смотрит и молчит, ну и я пока говорить ничего не буду. Встала, ободряюще кивнула ему и ушла, как и планировала — за покрывалом.

Пока шла, подумалось что, скорее всего, я и не пойму местной речи. Раз не планировалось общение с «аборигенами», то и язык их в мою голову, скорее всего, не вложили, если и вовсе могли это делать, как в фантастике. А жаль… я уже соскучилась по человеческой речи. Так что, скорее всего — будем мычать, перемигиваться и жестикулировать. Да уж…

Похоже, что яблоко это помогло. Приятно осознавать… Немного еще полежит здесь, и постараюсь скорее его выпроводить. Граница должна выпустить или она запрограммирована как не пускать, так и не выпускать? Я в этом деле ни в зуб ногой, как говорится, может он что знает, местный все-таки?

Но определенно — это не начальство — одежда и сбруя на коне без излишеств и изысков. Простой воин, а он может и не знать о существовании Хранителей. Или лучше пусть знает — для меня безопаснее, если он будет чувствовать уважение к моему статусу. Так-то я его не боюсь, пока он лежачий больной, но потом, когда он совсем очухается…

Не зная местных реалий, обычаев, порядков и законов, я запросто могу попасть в неприятную и даже опасную ситуацию. Вон, в одном из романов было: шарфик связала, подарила — и замужем. Или попить дала из своих рук — объяснилась в любви. Осторожно надо, максимально осторожно, а еще лучше — на безопасном расстоянии. И молчать, а то тоже…мало ли.

В доме я вспомнила, что сюда — за порог, и комар не влетит, и стало немного спокойнее. Покрывало с лавки и вязаную кофту под голову решила все-таки отнести.

Стоя на крыльце, увидела, что конь подошел к хозяину и тычется губами ему в руку, а тот гладит его большим пальцем по морде.

Молча подошла и укрыла пациента. Обошла кругом и, приподняв его голову, подсунула под нее сложенную вчетверо кофту. Немного стыдно было из-за того, что он мог наблюдать мою истерику. Но это не смертельно, переживем — очевидно, этот выброс эмоций был мне необходим.

Вдруг послышался негромкий щелчок, и мужик мучительно дернулся, глянув на свою ногу. Сустав встал на место? Сам? Я потрясенно смотрела туда же — о-фи-геть… Значит — все-таки магия… волшебство? Посмотрела на мужчину — как он будет реагировать на это? А он сжал руку в кулак, положил на грудь, где сердце и прикрыл глаза, чуть дернув головой. Поклон? Благодарность? Ответила кивком головы. Да, это я вылечила тебя — великая и могучая волшебница. Обижать нельзя — нужно бояться.

Состояние легкого офигения и потрясения… что дальше делать — не представляю. Воды принести? Это можно — принесла, но поставила ковшик возле его руки, от греха подальше — сам-сам. Мой пациент устало закрыл глаза. Ну, отдыхай тогда. А у меня работы выше крыши.

Поглядывая на мужика, опять принялась собирать ягоды. Пока он здесь, еды нужно готовить в два, а то и в три раза больше, чем раньше. Судя по комплекции, одними зеленюшками не отделаюсь. Нужна рыба, раз нет мяса. Хотя бы на сегодня. Надеюсь, что долго он здесь не задержится. Пока на костерке закипала основа под мой кисель, подобрала рассыпавшуюся землянику и пошла со снастями к озеру. Червяка выкопала самого большого, самого аппетитного и окунь на него попался неплохой. Мне бы на один раз и хватило, но…

Мы пойдем на большую охоту. Окуня зацепила ребрами за большой крючок… штатный грузик… и в омуток. Под небольшим обрывчиком на дне была ямка, а поскольку дело идет к вечеру, то можно надеяться и на поимку сомика. Двух небольших я как-то оттуда уже вытаскивала. Сейчас такой был бы очень кстати. Теперь можно оставить здесь все, как есть и посмотреть, что с костром, заодно засыпав в кипяток землянику и залив мучную болтушку.

Так я и провозилась почти до вечера. В конце концов, ужин был готов: рыбный бульон с кусками рыбы, диким луком и укропом, и земляничный кисель. А под углями в листьях лопуха томилась, запекаясь с травами, вторая половина сомика. Если что — хватит и на завтра.

Больной находился там же, то засыпая, то наблюдая за мной. Воду он выпил. Я тоже поглядывала на него с любопытством — все происшедшее сейчас воспринималось, как благополучно завершившееся приключение, ну, или почти завершившееся. Пора было кормить его и узнать о состоянии здоровья. Мне предстояло решить, что с ним делать к ночи.

Когда я принесла еду, он, на мое удивление, довольно легко сел и, кивнув, взял с травы миску с едой и деревянную ложку. Было приятно смотреть, как он с аппетитом уничтожал добытую и приготовленную мной еду. Закончив с киселем, улыбнулся, и стало понятно, что он гораздо моложе, чем я думала — от силы лет тридцать пять, не больше. Но как же уродовала его эта борода — не передать словами. Старила, простила и уродовала.

Почему он молчит? Немой, что ли? Хоть бы спасибо сказал за лечение и кормежку. А он молчит и смотрит, как будто ждет первых слов от меня. Но я помню про запрет на общение с аборигенами. Да и даже если мы поймем друг друга, о чем можно говорить, а о чем нельзя, меня не предупредили. Так что буду изображать немую до его отъезда. Вон он сидит уже — завтра встанет и уедет. Посмотреть бы на рану — как там, заросло все? Но лезть к нему с осмотром неудобно.

И коня надо бы расседлать, но я теперь его боюсь. Нервный он какой-то, психованный. Ничего, одну ночь потерпит.

Подошла взять миску и кружку у моего больного, а он вдруг схватил меня за запястье и тихонько потянул на себя, улыбаясь. Вполне так понятно улыбаясь, предвкушающее и многообещающе… Шарахнулась от него так, что не устояла на ногах. И от возмущения сразу забыла все свои умные мысли.

— Мужик, а ты не офигел ли часом? Я тебе вообще-то жизнь спасла, накормила еще, и только потому, что своей работы жалко, я не тресну тебя чем-то тяжелым по башке. Имей совесть, веди себя прилично, ты тут в гостях, в конце концов, — вылетало из меня на эмоциях.

— Не понравился? Что ж ты так рыдала тогда надо мной, глупая? — озадаченно помолчав, на чистом русском языке спросил удивленный моим поведением пациент, откинувшись обратно на траву. Тут, наконец, включился в работу мой мозг, требуя объяснить все о моем статусе и расставить все по правильным местам:

— Надеюсь, вам известно о существовании Хранителей? Если для вас недостаточно того, что я здесь нахожусь на службе и при исполнении обязанностей, то имейте уважение хотя бы из благодарности за спасение и помощь, — холодно объявила ему, вставая с земли. Просто не ожидала… не была готова…а он же… собака неблагодарная…обидно.

— Ну, извини… виноват. Благодарю от всей души за помощь. Я не хотел обижать тебя… Хранительница, — прозвучало как-то озадаченно и отстраненно. Он внимательно, в упор разглядывал меня. Не верит, что ли, что я она и есть? Но от чувства вины совершенно определенно — не мучается, и что там у него за мысли? В чужой голове не покопаешься…

— Попробуйте встать, может, вы сможете уехать прямо сейчас. Жить здесь вам негде. В дом вход вам заказан, а ночевать на улице — это подхватить еще и простуду на ослабленный ранением организм, — жестко и четко обрисовала я ему настоящее положение вещей.

— Ядом.

— Что, простите? — растерялась я.

— Ядом ослабленный. Меня укусила змея. Я рассек рану, чтобы с кровью ушел яд, а потом потерял сознание. Меня ищут, но здесь, конечно, не найдут. Попробую встать. Если смогу — уеду сразу же.

Ну вот, вроде воспитанный, адекватный человек, хотя обращение на «ты»… И уедет скоро. А сколько всего хотелось узнать, например:

— Как змея могла укусить так высоко? Она упала с дерева? Или вы сидели?

— Змеи, которые прыгают, охотятся на людей, особенно — на детей. Затаившись, выслеживают, как разумные. Они уничтожали население целых хуторов и деревень, пока мы не нашли способ узнавать об их приближении, а потом — способ не пустить за черту. Целые школы создавались в течении полутора лет по обучению людей, противостоящих этому злу — страшной опасности. Смертность детей стопроцентная. Взрослые иногда выживают, но редко. В местах, где они особенно злобствовали, не живет никто. Люди бегут из княжества, как будто оно проклято. Подальше от этого ужаса.

Мужчина говорил и говорил, как будто не мог остановиться. Жаловался человеку, обладающему некой, пусть и иллюзорной, властью в надежде на помощь? Или сказывался стресс после укуса?

— И вдруг сразу все змеи стронулись с места. Осаждающие поселения полчища змей стронулись с места и двинулись к северу. Не осталось ни одной. Одновременно с разных сторон им навстречу двигались змеи из других местностей и все куда?

— Куда? — выдохнула я зачарованно, слушая, как страшную сказку.

— Сюда. Вдоль границы территории Хранителя все кишит змеями. Что привело их сюда?

— Что? — заинтересовалась я по-настоящему.

— Есть мысли. С некоторых пор на территории княжества по вечерам над озерами и реками звучат песни. Разные все песни и на незнакомом языке. Поет один и тот же человек — женщина, — он требовательно подался ко мне, — песни очаровывают. Их хочется слушать и слушать, не прекращая. Голос завораживает, зовет.

— Да ладно, — искренне удивилась я.

— Точно. Я сам слышал. Душу продать готов был, чтобы увидеть и узнать ту, что пела. Хорошо хоть, что поет недолго. Только войдешь в настроение, так сказать, а она замолчала… Змеи ползут к ней.

— Нет!

— Да! Мои люди страдали, я создавал эти школы, я голову сломал, решая, что делать, а тут… Они ушли, и я должен был знать — куда, навсегда или на время, вернутся ли. Я со своими людьми шел за ними, буквально висел на хвосте, и вот — не уберегся, но теперь точно знаю, что к тебе они шли. Ты пела?

— Это я виновата, что ли? — поразилась я, — да я ни сном, ни духом об этих ваших змеях… И пою я так себе. Так что может быть, что это и не я была. Да какие реки и озера? Кто бы меня услышал из лесу? И пела я на нашем языке, а не на иностранном. Так что это не я была, скорее всего.

— Ты, Хранительница, ты. Вокруг твоей территории все забито змеями. Кишит просто. И я тебя не обвиняю, я в ноги тебе упасть готов, благодарить за избавление княжества от опасности, хотя, может и временное. Я жизнь свою тебе отдам, только найди способ уничтожить их совсем, или хотя бы задержать здесь подольше. Каждый день — это спасенные жизни, надежда на будущее.

Он говорил, а я задумалась. Отвернулась и, помолчав, ответила:

— Мне не сказали, в чем состоят мои обязанности здесь. Сейчас я думаю, что каждый Хранитель что-то делал неосознанно, как и я, и это было именно то, чего от него ждали. Я рада бы довести до логического конца то, что нечаянно спровоцировала и уничтожить эту гадость. Но я не волшебница и не специалист по уничтожению пресмыкающихся. Не могу вам ничем помочь, кроме того, что буду продолжать петь и удерживать их здесь. Судя по тому, что здесь их нет — мне ничего не угрожает, и петь я могу для них и для вас еще минимум два, а то и три месяца. Может, они за это время издохнут с голодухи, или вы найдете способ уничтожить их какими-то ядами или оружием. Больше обещать не могу ничего, даже если бы очень хотела.

— Я тебя не обвиняю, — повторил мужчина, — и буду благодарен за любую помощь… Сейчас попробую встать и дойти до крыльца. У тебя здесь больше негде сесть толком.

Я в пришибленном состоянии подошла к нему и протянула руку.

— Вставайте, я помогу. Мне петь сегодня или можно сделать перерыв? Настроение не особенно, — оправдывалась я, — а как вас зовут? Как мне к вам обращаться?

— Старх.

— Очень приятно. Это сокращенное от Аристарха?

— Нет, просто Старх. Можно — князь. Я владею этими землями. А ты?

— А я — Даша, Дарья — полное имя. У нас принято сокращать имена, употребляя ласкательно-уменьшительную форму. Называйте Дашей — так короче.

— Не нужно, — отклонил мою помощь Старх, задумчиво глядя на мою руку, — если в состоянии встать — сделаю это сам. Думаю, что смогу… Лучше все-таки спеть, — вернулся он к злободневной теме, — я не настаиваю, конечно, но лучше не рисковать. Что может случиться — не известно. А так мы точно знаем, что они останутся на месте.

— Ладно, — неохотно протянула я, принявшись обдумывать репертуарчик.

Старх повернулся на бок и встал на колени, а потом и на корточки, опираясь руками о землю. Оттолкнулся и встал, пошатываясь. Постоял и, хромая, пошел к крыльцу. Идти было шагов десять, но они дались ему нелегко, судя по тому, как тяжело он осел на ступени.

— Ну вот… Спать тоже можно здесь, под крышей. Дашь чем укрыться и под голову что-нибудь. Я сейчас отсижусь немного и обихожу Ворона. Скоро ночь. А ты пока займись змеями.

— Почему я понимаю тебя, а ты меня? Мои песни звучат для вас на неизвестном языке, так ведь? — нечаянно, как-то задумавшись, перешла я тоже на «ты».

— Не знаю, но всему есть свое объяснение. Просто надо знать. Мы не знаем, что зря гадать?

— Принято. Отдыхай. Я ушла.

Я знала, что буду петь сейчас. Одну из немногих песен, слова которых невозможно забыть в принципе. Уж очень они на слуху. Достойные слова, кстати, и мелодия приятная. Поется легко. Хотя у нас ее поют, в основном, по сильной пьяни.

Присев на привычное бревно на берегу озера, я помолчала, вдохнула глубже воздух и запела. Сначала голос подрагивал от волнения, ведь теперь я знала, что меня слышат, а мнение одного слушателя почему-то было мне не безразлично… «Душу готов отдать был, чтобы увидеть и узнать ту, что пела…»

А вдруг дело было в особенности переноса звука на расстояние? Неестественном переносе, волшебном. А здесь, так сказать — натуральный продукт, и не особо качественный. Но постепенно песня затягивала и меня, я проникалась настроением и пела. Над водой неслось с печальной надеждой:

— Ой, мороз, моро-о-оз, не морозь меня-а-а…

Допев, посидела еще немного, подумала. Теперь князь понимает слова песни, это еще и осмысление произведения, а не только восприятие голоса. Не разочаровала ли я его? Глупый вопрос. Гадюки сидят на привязи и ладно. На этой оптимистичной волне и поплывем.

Над водой потянуло прохладой, под берегом на той стороне озера поплыл туман, медленно расползаясь вширь. В притихшем лесу протяжно прокричала неизвестная мне поздняя птица. Наступала ночь.

Когда я подошла к крыльцу, мой гость встал со ступеньки и сказал совсем не то, чего я ждала:

— Принеси мне сейчас постель. Я к Ворону.

Облегчение — вот, что я почувствовала. Хорошо, что ничего не сказал. Ну, не понравилось и ладно. Он стоял и смотрел на меня. Что-то надо было еще сказать? Молчание затягивалось, и я почувствовала неловкость. А-а… постель же… Кивнув ему, ушла взять одеяло и подушку. На доски крыльца можно будет постелить полушубок.

Я вернулась в дом, постелив ему на крытом крыльце и бросив на перильца сухую рубаху из местных запасов, и больше не выходила наружу, заперев дверь, как обычно. Много вопросов еще нужно было задать Старху. И много рассказать ему, например, о том, что попал он сюда случайно и проход будет закрыт для него, как и для всех других. И как выжил Ворон среди змей? Они жалят только людей? Или, пока они здесь на привязи, это не так уж важно?

Но выходить и общаться не хотелось, как и обсуждать мое пение, а хотелось подумать и осмыслить впечатление, которое он на меня произвел. Так-то впечатление сильное — фактура ого-го… Вот если бы не эта чудовищная борода… Да одеть его в джинсы и футболку — это была бы бомба!

Выйдя наутро из дома, я не нашла никого — ни коня, ни князя. Не было их ни на озере, ни в окружающем лесу. Он уехал, как потребовал от него Хранитель, а прощаться не было необходимости. Зачем? О пении мы договорились, и теперь он будет изыскивать способы борьбы со змеями. И о том, что сюда больше не попасть, он знал. «Здесь они меня, конечно, не найдут». Так что… все к лучшему. Да и эта его борода…

Глава 3

Со времени отъезда неожиданного гостя моя жизнь неуловимо изменилась. Стремительный и насыщенный событиями день встряхнул меня и круто изменил отношение ко всему происходящему. Теперь в том, что я здесь нахожусь, появился смысл. И желание сделать свою часть работы лучше привносило какое-то оживление в мои будни. Я все так же спала, добывала и готовила еду, мыла голову раз в неделю. Так же купалась и загорала, но теперь не на лужайке, а на полоске травы за кустами у озера. Мало ли… кого-то еще принесет, а я тут голяком.

Собирала ягоды, заливая их медом в горшочках и сушила листья смородины, малины, мяты, брусники и земляники, укропа. Будут кому-то чаи и приправа на зиму. И все это в ожидании вечера, в предвкушении одностороннего общения с обширной аудиторией моих слушателей.

И к репертуару я стала относиться ответственнее, хотя и не знала, понимает ли язык моих песен князь по ту сторону границы? Почему-то была уверенна, что он будет слушать эти концерты по вечерам хотя бы для того, чтобы удостовериться что гадюки присмотрены.

Я давно перестала на него обижаться за поспешный отъезд. Причины спешить, действительно, были очень серьезные. Огромная ответственность лежала на правителе любого государства, неважно — большого или маленького. В моем представлении понятие «княжество» ассоциировалось с названием «Монако». Оно же означало что-то маленькое и незначительное. А с другой стороны — княжества времен Великой Руси были целыми государствами. Могла быть и золотая середина, это было несущественно.

Правитель сейчас находился там, где и должен был, а я значительно облегчила ему жизнь и в мыслях уверенно рассчитывала на его молчаливую благодарность. И пылкая фраза о желании увидеть певицу тоже имела простой смысл, а мне послышалось в ней романтическое звучание. При всем том, я как-то осознанно не воспринимала его, как объект женского интереса. Его экзотическое происхождение, общую фактурную внешность, закономерную финансовую обеспеченность (что было немаловажно, чего уж там) и симпатичную верхнюю часть лица немилосердно портила БОРОДА.

Она паранджей закрывала нижнюю часть княжеского лика, доходя почти до пояса. Более того — усы тоже не стриглись, а как-то убирались в стороны и держались там, как приклеенные. Длинноволосых особей противоположного пола я вообще не воспринимала, как полноценных мужиков. А у князя волосы были убраны в хвост на затылке и спадали почти до пояса. Это было непривычно и не соответствовало моим представлениям об идеальной мужской внешности.

Еще находясь дома, я любила смотреть трансляцию военного парада в День Победы. Ровные строгие шеренги молодых подтянутых и коротко стриженных ребят приводили меня в состояние восторга и вызывали гордость — шел генофонд нации, так сказать — отборные самцы. Это и был мой идеал внешности мужчины — спортивный, подтянутый, строгий.

Их, коротко стриженых, и кроме военных хватало. И мужским вниманием обделена я не была. Но слишком близко к себе никого не подпускала, потому что был тот поганый опыт, а в процессе предварительного общения всегда всплывали или фраза, или выражение лица, или, на первый взгляд, незначительный поступок, характеризующий объект, как не подходящий категорически. Женатые родители моих деток не воспринимались существами противоположного пола вообще, в транспорте я не знакомилась, а те, кто нарисовался-таки вблизи, были понятны мне, как облупленные, благодаря моей профессии, чтоб ее…

От своего женского одиночества я пока особо и не страдала — лучше так. Ну, а если вообще не сложится, то лет в тридцать можно родить себе малыша, сейчас это никого не удивит. Остаться жить в этой реальности мне не приходило в голову, да и ужиться с чужим бородатым и волосатым мужиком, даже если он вдруг выкажет такое желание, я вообще не смогу — с трудом терплю свою шевелюру. Перетащить же его к себе и превратить в нормального человека, то есть постричь-побрить — нереально. Кто же в здравом уме откажется от власти ради незнакомой бабы? «Отблагодарить» меня он был готов, тем более что, по его мнению, я вела себя, как очарованная дура. А не выгорело — и не надо, практическая выгода от общения со мной по определению была важнее.

Все это я понимала и меня, скорее, расстраивала упущенная возможность общения с интересным собеседником. Сколько любопытного он мог бы рассказать о своем мире! Удивительным показалось и то, что он говорил, как мой земляк. Более того — как современник. О чем это говорило, и почему так было — очередная загадка. Можно придумать сто причин и в одной из них угадать, но так и не узнать об этом. Поэтому незачем и мучиться, придумывая объяснения. В этом князь был прав…

Хотелось узнать и о том, как там продвигается борьба со змеями? Я представляла себе, как заворожено они слушают мое пение по вечерам, открыв жуткие пасти и капая ядом. Мороз по коже! Или, уже с трудом поднимая голову, тихо сдыхают от голода, привязанные песнями к неперспективному в отношении кормежки месту. И как они на них приманились, я даже думать не хотела. С моей точки зрения связи между пением и оттоком гадов к моей территории не могло быть в принципе. А еще потом они издохнут и завоняются, а мне все это вынюхивать… В любом случае, отношение к самой лютой проблеме княжества было отстраненным и несерьезным, а это указывало и на мое отношение ко всему происходящему в целом.

Шли месяцы и палочки, нарисованные угольком, покрывали уже довольно большую поверхность. По прошествии трех месяцев, уже порядком устав от одиночества и заскучав, я стала готовиться к возвращению домой. Хотелось выглядеть хорошо, и я рискнула немного изменить свою прическу, а именно — обрезать челку.

Конечно, я боялась неприятных последствий и поэтому отрезала волосы совсем понемногу, буквально по нескольку волосков. Потом больше и чаще. Возмездия за нарушение не последовало, а меня надеюсь, что украшала привычная челка и несколько вьющихся прядок вдоль лица. Очевидно того, что оставалось, было достаточно для моего благополучного проживания в этом мире. Носить тяжелую косу я давно приноровилась, подвязывая ее к спине пояском.

Я так же пела по вечерам, хотя и не знала, а надо ли оно еще кому? Ближе к окончанию четвертого месяца стало холодать ночами, утром выпадали холодные росы, но в доме было пока еще тепло. А вот вода в озере конкретно посвежела и впереди просматривалась проблема с мытьем головы и купанием. Дядечке, переместившему меня сюда, я верила — слишком много было доказательств его правдивости. Поэтому обещание, что моя ссылка продлится не более четырех месяцев, воспринималось, как непреложная истина. Я ждала, а время шло.

Неприятные мысли начали посещать по истечению полного срока. Сначала я думала, что дней в одном месяце не обязательно должно быть тридцать. Их могло быть и тридцать один. Тогда ожидание немного продляется и вообще не фиг паниковать. Выждав еще неделю для уверенности, я задумалась, а в душе поселилась тревога. Из-за похолодания и дождей приходилось таскать воду от костра домой и мыться в корыте. Само собой, волосы промыть в нем получалось не очень и по мере их загрязнения копилось стойкое раздражение, а потом начал накатывать сплин.

Всю свою тревогу по поводу того, что обо мне могут забыть, я подсознательно трансформировала во все возрастающую ненависть к пучку волос, тяжелых, грязных и доставляющих огромное неудобство.

Когда вечерело, хандра накатывала особенно сильно, и я сдуру допустила маленькую слабость, приносившую временное облегчение — иногда плакала, лежа на топчане и откинув ненавистную косу подальше. Не хотелось кушать, но я пока заставляла себя приготовить хоть что-то из еды, стараясь, чтобы это было вкусно, понимая, что культивировать подступающую депрессию — последнее дело. Но аппетита категорически не наблюдалось и я худела и мерзла, кутаясь в одежки, как капуста, даже в доме.

Попытка растопить печь ни к чему не привела. Дым валил в избу, а тепла я так и не дождалась. Я и заслонку открыла, чтобы не угореть, но похоже, что забился дымоход. Птицы могли свить в нем гнездо. Попасть же на крышу к трубе не было никакой возможности. Наверное, рукастый и сообразительный мужчина справился бы с этой бедой, а я совсем потухла…

И теперь часто сидела, рассеяно глядя на просвет в сосновом лесу, указывающий на тропинку. Туда ушел старик, оставивший меня здесь, а придет он оттуда же? Или возникнет среди комнаты?

Петь я перестала, когда срок моего заключения приблизился к пяти месяцам. Просто в один из вечеров не пошла на берег. Погода портилась, зарядили затяжные дожди и мое состояние ухудшалось. Умом я это понимала, улавливая и узнавая признаки надвигающейся депрессии — потерю аппетита, ухудшение концентрации внимания, слишком продолжительный сон, апатию… Знала причину — длительное одиночество явилось основным триггером и ожидаемо запустило процесс. Но улучшить свое состояние, включая положительное мышление, выискивая хоть какие-нибудь плюсы в создавшейся ситуации, не получалось.

В один из дней сходила к границе в лесу и долго сидела там под нудным, мелким дождем, угрюмо глядя в сторону свободы. Змей за чертой не наблюдалось и, наверное, я рискнула бы выйти туда, но… меня не выпускали. Видимо, существовал строгий запрет на посещение Хранителями чужой реальности.

Начертив угольком черточку, означающую, что начался шестой месяц, я обрезала ненавистную косу под корень, почувствовав невероятное, немыслимое облегчение, и легла на топчан, завернувшись в одеяло, а поверх него укрывшись теплым тулупом. Это не было актом самоубийства — в гибель из-за отрезания волос я не верила — обрезание челки не привело ни к каким неприятным последствиям. Просто мне необходимо было испытать хотя бы одну положительную эмоцию — я ее получила в полной мере.

А еще теплилась малюсенькая надежда, что мое пребывание здесь как-то все же отслеживается, и прямое нарушение запрета повлечет за собой появление этих чертовых работодателей. Пусть ругают, наказывают, штрафуют, да что угодно! Только заберут отсюда… ждала напрасно… Немного взбодрившись после стрижки, через несколько дней я впала в стойкое состояние депрессии.

Ничего не хотелось, да и не моглось уже. Я отупела от одиночества, тоска все усиливалась. И даже как психолог, холодно анализируя и хорошо понимая свое состояние, я не справлялась — не помогали ни отвлекающие мысли и занятия, ни поиски позитивного посыла, ни попытки аутотренинга. Самообман не получался, самовнушение не действовало — я точно знала, что не выживу здесь одна, сойду с ума, не имея надежды на возвращение.

Выйти в чужой мир не смогу, да и выжила бы я там? Наверняка, кроме предположительно уже издохших змей, существует много других опасностей, несущих смерть страшную и мучительную. Да и не хотела я оставаться в этом мире, я хотела домой, так хотела к маме…

Скоро сил не стало даже на то, чтобы вставать. Я не ела и только понемногу пила воду, потихоньку теряя связь с реальностью. А потом, незаметно для себя, не испытывая ни боли, ни каких-либо эмоций, погрузилась в бессознательное состояние.

Глава 4

Сознание возвращалось урывками. Я понимала только, что место, где я нахожусь, мне не знакомо. Возле меня появились люди. То я видела старую женщину в платке, неподвижно сидящую возле меня и внимательно всматривающуюся в мое лицо. То девушка поила меня чем-то, а жидкость полилась за ухо.

Мою голову все время трогали и гладили. А я засыпала и просыпалась то ночью, то днем и все время возле меня кто-нибудь был. Они молча подавали мне питье и его вкус я постепенно стала ощущать. Компот и отвар трав, бульон из курицы, а потом полужидкая кашица из мяса и овощей потихоньку возвращали меня к жизни.

Скоро появились силы на то, чтобы кушать сидя, а потом и чтобы самостоятельно сползать на горшок. Каждый день меня клали поперек кровати, уложив затылком на табурет, и мыли голову, втирая в нее какие-то пахучие штуки. Запах был очень приятным, травяным и свежим. Смывали и снова что-то втирали… вода журчала и падала в корыто. Потом волосы сушили и очень долго расчесывали, пока я не засыпала.

Женщины всегда молчали, и в этом молчании было что-то угрожающее, словно меня готовили к казни. Скоро я стала узнавать их, даже попыталась приветливо улыбнуться, поблагодарить, заговорить. Ответом было напряженное молчание, они отворачивались и отходили. Ну, что же, не хотите — не буду. И я так же молчаливо выполняла их безмолвные требования, ведь пока ничего плохого мне не делали.

Со временем сил прибавилось настолько, что я уже вставала и ходила по комнате. Попытки выйти за дверь пресекались. В этой комнате я спала, кушала, лечилась, мылась, ходила на горшок. Можно было подходить к окну, и я простаивала возле него почти все свое свободное время.

Окно выходило на задворки и сараи, но там тоже кипела жизнь — ходили и бегали люди, мужчины проводили лошадей и играли дети. Провозили на телегах мешки, бочки и ящики, выгружали их и заносили в сараи. Одежда на людях не была бедной или оборванной и походила на ту, что я нашла в сундуке в доме Хранителей.

Мужчины и женщины не выглядели расстроенными или опечаленными тяжелым трудом. Они делали свою работу, разговаривая между собой, иногда пересмеиваясь. Слов я не слышала — стекло отсекало звуки. По тому, что все мужчины были волосаты и бородаты, я сразу поняла, что осталась в чужом мире. Значит, еще предстоит искать способ вернуться, а пока нужно выздоравливать.

Очень напрягало то, что со мной принципиально не разговаривали, не показывали своего отношения, не выпускали наружу. Они обращались со мной, как с неодушевленным предметом, не желали видеть во мне личность, но в то же время добросовестно обеспечивали всем необходимым и продолжали обихаживать и лечить.

Не знаю, сколько времени я провела безвылазно в этой комнате — две недели, три, месяц? За это время я поправилась, кости больше не выпирали углами, вернулся хороший аппетит, а с ним и округлости, присущие женскому телу. А главное — отрасли волосы. Опять я была обладательницей косы, достающей до поясницы, но ухаживать за ней мне не приходилось. Все так же каждый день мне мыли голову и вычесывали волосы, и я была совсем не против этого.

Как-то раз я более настойчиво попыталась пройти через дверь в соседнее помещение, но едва ее открыла, мужчина, находившийся за дверью, развернул и втолкнул меня обратно. Не грубо, но и не бережно. Так я окончательно поняла, что являюсь пленницей. При мне мои тюремщики между собой тоже не общались, и я даже не могла понять, на каком языке здесь разговаривают.

Иногда мелькала шальная мысль взять табурет и раздолбать к чертям окно, заорать не своим голосом — хоть что-то предпринять, чтобы разрешить ситуацию. Но то, что я только недавно вернулась к жизни, заставляло меня бережно относиться к ней, ценить и бояться того, что все может повернуться не самым лучшим для меня образом. Рассержу их, а они вдруг выведут меня и устроят образцово-показательную казнь, чтобы другие были послушнее? Куда я попала? Мне нужно было больше информации.

Раз в неделю мне выдавали свежую рубашку, и это была вся моя одежда. Очевидно, из-за стресса не приходили праздничные женские дни, которые раньше посещали меня исправно. Это не волновало — проблемой меньше, подумаешь.

В один из дней ко мне в комнату вошла знакомая уже пожилая женщина. Улыбаясь, что уже само по себе было странным, она подошла и, размахнувшись, больно ударила меня по щеке. Просто так, ничего не говоря, ни за что. Меня мотнуло в сторону, а потом мозг взорвался. Швырнув тетку в сторону, я кинулась к двери и распахнула ее настежь. За дверью никто не стоял, и это тоже было странно, но думать об этом мне было некогда — я неслась по коридору и лестнице на выход. Бешенство застилало глаза туманом. Суки, твари, да что же это такое? За что?

Дверь на улицу оказалась не запертой, и я выскочила во двор, да так и застыла в шоке: двор был буквально забит бородатыми и волосатыми мужиками в воинских доспехах и нарядной одежде. Они расхаживали, сидели на скамьях под большим навесом, стояли группами, разговаривая и смеясь. Меня увидели и постепенно звуки стали стихать. Я потерянно обводила глазами толпу, и вдруг от одной из групп раздался полный бешенства рык:

— Убрать!

Я посмотрела на кричавшего и обмерла — на меня глядел мой пациент, злющий до изумления…

Сказать или сделать я ничего не успела, только воздух в себя втянула, как меня подхватили под руки двое мужчин и затащили обратно в дверь, из которой я только что выскочила. Подняли почти на весу по лестнице и втолкнули в мою комнату. Я потрясенно огляделась — никого. Упала на кровать и загнанно задышала, глубоко хватая ртом воздух. Ах, ты ж гад! Так вот где я! Тварь неблагодарная, гад ползучий, нет, ну надо же! Собака бешеная! А я пела им тут, старалась, как последняя дура. Сотрудничала!!!

Уставившись в потолок, попыталась осознать…мысли путались. Вскочила и сделала то, что хотела сделать давно — схватив табурет, швырнула его в окно. Следом полетели ночной горшок и кувшин. Чашку швырнула уже об стену и потерянно оглянулась вокруг. Нет, это немыслимо, невыносимо просто!

И опять рванула к двери. Высказать все этому гаду, разодрать морду его гадскую! Дверь оказалась запертой и даже не дрогнула. Возле нее я и просидела в ступоре до вечера. Чего я только не передумала! Каких только версий не строила! Просто не верилось… Должна же быть у него хоть какая-то совесть, как же так?

А ночью ко мне в комнату зашел сам князь. Я не спала и сразу болванчиком села на кровати, кутаясь поверх рубахи в простынь, а он поставил на пол табурет, который принес с собой, и уселся на него. Мы молча смотрели друг на друга. И опять страшно было заговорить первой. Он почему-то горько усмехнулся и спросил:

— И что это было?

Я возмущенно вдохнула и …выдохнула. Молча смотрела на человека без чести и совести, что я могла сказать ему, предъявить претензии? А толку? Он что, не знал, что делал?

— Это значит, что ты уже готова встретиться со мной и поговорить?

Он ждал ответа, а я ничего не понимала, совсем ничего. О чем он говорит, что имеет в виду? Поэтому просто молчала, затаив дыхание и вытаращив на него глаза. Ждала…

— Ты опозорилась сама и опозорила меня. Зачем ты это сделала? Чего ты хотела? Что было не так? Почему ты просто не позвала меня, если тебе что-нибудь понадобилось? У меня важные гости, бывшие враги и я надеюсь — будущие друзья. Очень важная встреча… Ты выскочила без одежды…

Я дернулась сказать, что это было не совсем так, и на мне была рубашка.

— Без одежды, — процедил князь, — без паволоки, босая… Тебя видели все, все… Я растерялся, сказал, что служанка повредилась умом. Ты своей выходкой перечеркнула все, о чем я мечтал! Я берег тебя, выполнял все твои желания, я ждал, как дурак, когда же ты захочешь увидеться со мной? Боялся испугать тебя своей настойчивостью, терпел, хотя ноги сами несли меня сюда. Сколько раз я стоял под твоей дверью, упершись в нее головой и сцепив зубы!

Ты не хотела меня видеть — твое право, Хранительница. Я ждал, посылал подарки, думал — понравится, а ты молчала. Я отослал по домам всех своих женщин, я думал только о тебе, а ты не стала даже говорить со мной, хотя уже совсем здорова.

Я мечтал, как выведу тебя за руку и назову своей. И кто теперь признает княгиню, бегающую по двору в исподнем? Ты знаешь наши обычаи и знала, что делаешь. Значит, у тебя был какой-то план. Чего ты хотела добиться? Чтобы я отвез тебя к границе? Зачем? Ты там чуть не погибла, я успел в последний момент, еле успел… Сейчас там нет никого, ты опять будешь одна, ты не выживешь там в холода. Чем тебе плоха моя любовь, чем плох я? А ты снова молчишь, почему, скажи ты мне?!

Мужчина давно уже вскочил и ходил, метался передо мной по комнате, а я, замерев, слушала его, находясь в каком-то странном состоянии… неожиданно… Откуда что взялось? И какая такая любовь? И я что — должна была о ней знать? А главное — за что мне вся эта выволочка? Это он держал меня взаперти, как пленницу, это он был виноват, а не я…

С моей точки зрения, он городил полнейшую чушь, но! ТАК не врут. Да и зачем ему этот театр и вся эта патетика? Мы сейчас не понимали друг друга, и нужно было спокойно выяснить, что происходит? Я не знала с чего начать, а нужно было его успокоить, остановить и так, чтобы наверняка. Использовать какой-то отвлекающий прием, заставить и его выслушать меня, а то мечущийся перед глазами мужчина уже стал вызывать обоснованные опасения — я совершенно не знала его, на что он может быть способен в таком состоянии?

Попробовать стоило и несмело кашлянув, я спокойно, насколько могла, сказала, сделав вежливый приглашающий жест рукой:

— Присаживайся, Старх. Я тоже рада тебя видеть.

— Да ты издеваешься? — изумился князь, замерев посреди комнаты, как будто давая возможность рассмотреть себя в слабом свете свечи. Его одежда была окрашена в зеленоватые и шоколадные цвета. Странный длинный жилет с короткими рукавами, обтягивая стан, отливал мягкими перламутровыми бликами, как атлас… горький шоколад… а на нем бледно-зеленым шнуром выложен узор. Я залюбовалась… одеждой, конечно же. Очнулась… ответила:

— И в мыслях не было. Хочу сказать тебе, что Я обо всем этом думаю. Выслушай меня, пожалуйста, потом можешь опять начинать орать. Да! — входила я в нужный настрой, — ты на меня орал! А теперь слушай, как все было на самом деле — меня месяц или около того, держали в этой комнате без права выхода за дверь. Со мной не разговаривали, не сказали за все это время ни единого слова. За месяц! Ни слова! При попытке выйти отсюда вталкивали обратно. Лечили правда и кормили, горшок выносили, меняли рубаху раз в неделю и в окно разрешали смотреть.

Утром пожилая женщина, которая часто приходила ко мне, зашла, улыбнулась и ударила меня по щеке. Я оттолкнула ее и выскочила за дверь. На этот раз охраны там не было, и я смогла выбежать на улицу. После команды «убрать» меня отволокли обратно и заперли. Я немного побушевала (не жалею об этом и минуты) и …вот, собственно и все. Да — о том, что ты находишься где-то рядом, я понятия не имела. Хочешь — верь, хочешь — не верь. Смысл мне врать? Последнее, что я помнила, это как умирала одна в том доме.

Он слушал молча, внимательно глядя в глаза, а меня в процессе рассказа начало ощутимо потряхивать от волнения. Я сжимала дрожащие руки в кулаки, и даже скулы сводило от напряжения, а горло сжимало спазмом, слова выговаривались с трудом. Опять проснулась обида за то их пренебрежение, за ту пощечину… Сделала глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание и успокоиться. Получился всхлип. Я нервничала, очень сильно нервничала… Мне так нужно было, чтобы он поверил… здесь не было больше никого, на кого я смогла бы положиться, кто защитил бы меня и помог.

— Хотел бы я сказать, что быть этого не может, но по своему опыту знаю, что может быть все, что угодно. Я разберусь и узнаю правду. Я знаю, кого нужно спрашивать, — тихо проговорил князь, задумчиво проводя взглядом по моему лицу, почти осязаемо, почти ощутимо. Я поежилась, как от озноба.

— Да они все будут отрицать. Мое слово против их слова, и кому ты поверишь? — наверное, надежда, прозвучавшая в моем голосе, выглядела глупо, и я горько улыбнулась — нужно мыслить разумно, стряхнуть с себя это очарование момента — полумрака комнаты, его неправильных взглядов, тех слов… Не до того, сейчас нужно бороться за свою жизнь.

А в ответ прозвучало неожиданное:

— Тебе. Я хочу верить тебе. И, если все так и было, и над тобой издевались в моем доме, не поздоровится даже той, которую я почитал, как свою мать.

— Это та женщина, которая ударила меня?

— Моя няня, больше стариков на подворье нет. Если она виновата — она признается, скажет мне правду. Зачем она это делала, чего этим добивалась?

— Ну, добилась же, если из будущих княгинь меня понизили до свихнувшейся служанки. Очевидно, были какие-то планы на тебя. Кого она планировала выдать замуж за князя? — слабо улыбнулась я, натягивая повыше простынь.

— Она… Я разберусь во всем.

— Тогда тебе придется выбирать между нами. Мне это… не нужно, в общем, а тебе будет тяжело, и исправить все равно ничего нельзя. Пусть так все и останется, только сейчас убери ее от меня подальше, пожалуйста. Я же все равно здесь не останусь. Рано или поздно за мной придут. Я домой хочу, жить здесь я не смогу, мне здесь плохо.

И… извини, конечно, но полюбить тебя у меня не было ни времени, ни причины. В первую встречу мы с тобой почти не общались, я тебя совсем не знаю, а время, проведенное у тебя в гостях, мне хочется забыть, как страшный сон. Как ни крути, а и твоя вина есть в том, как тут со мной обращались. Получается, что я вела себя откровенно странно, а тебе это даже не показалось требующим уточнения? Ты настолько доверяешь этой женщине?

А еще я думаю, что твоя няня, скорее всего, не хотела тебе зла. Наверное, она считает мою кандидатуру не годной на роль княгини. И тут я с ней согласна целиком и полностью. Я тут чужая, мне здесь не нравится, я хочу домой, — пыталась я убедить, уговорить его, чтобы до него точно дошло, чтобы он понял меня, а потом и помог с возвращением.

— Она лишила меня возможности добиться твоего расположения, понравиться тебе. Кто знает, может ради любимого мужчины ты и осталась бы. Я не теряю надежды на это, у тебя будет время и возможность меня узнать, — говорил он, все так же задумчиво глядя на меня, — я поговорю с ней, но в любом случае — она уедет отсюда. Это немыслимо, что она пошла против моей воли, не сделала того, что я ей поручил. Обманывала меня… Я, кажется, понял, что именно ей не нужно было поручать заботиться о тебе и обучать. У нее были причины, но я и подумать не мог… Ей теперь нет веры и она может навредить тебе.

— Не она, так кто-то другой… Ведь понятно же, что это не мое место. Зачем я тебе? Я же не люблю тебя. А за что меня любить, когда ты успел? За то, что я тут капризничала и тянула с тебя подарки? Ты готов был жениться на стервозной корыстной бабе? Я скорее поверю, что брак с Хранительницей престижен, признайся уже? По крайней мере, это будет честно, — отбивалась я, не зная какие еще аргументы ему привести.

— За что тебя любить? А за что вообще любят? За спасенную жизнь? За готовность помочь? За светлый ум? За независимый характер? За немыслимую красоту, на которую тянет смотреть и смотреть, не отрываясь? Я думал — ты не в себе пока, после почти смерти и боишься встречи с человеком, которого плохо знаешь, что ты не хочешь, чтобы я видел тебя больной и подурневшей… Мне так и сказали…

— Ну зачем это? — почти простонала я, — не нужно мне льстить, нахваливать, я же ничего не требую, ничего не прошу. Какая красота, что ты несешь?

— За полоумную служанку Димир предлагал мне сегодня свой гарем — семь восточных красавиц, ласковых и умелых… Ты что — не видела себя в зеркале?

— Ви-идела… — протянула я удивленно, постепенно начиная понимать, что чего-то не знаю, — а-а, ты имеешь в виду, что… что-то… там у меня не было зеркала, и здесь нет, как видишь.

— Здесь у тебя есть все. Пошли… — Он решительно откинул простынь. Наклонившись, приобнял меня за плечи и легко поднял, подтолкнув в угол комнаты и захватив по дороге горящую свечу. Ковер сдвигался, открывая проход в соседнее помещение. Я видела, как туда заходили и выходили оттуда женщины. Думала, что там что-то вроде кладовки.

И да — там было все. Основательная кровать стояла изголовьем к большому окну. С резным подобием деревянного балдахина и застеленная пушистым меховым покрывалом.

Стол с массивным резным подстольем, уставленный флаконами и шкатулками, сундуки, на которых лежали ткани и меха. Уже сшитые наряды висели на кованых крюках вдоль стены. Окна закрывали необыкновенно красивые огромные веера, закрепленные над ними, на полу стояло несколько высоких подсвечников художественной ковки со свечами. Кресло на гнутых резных ножках обосновалось у второго окна, а около него — низкая скамеечка для ног, вырезанная из полупрозрачного желтого камня. Ступни тонули в пестрых пушистых коврах, и все это великолепие отражалось в большом зеркале, прислоненном недалеко от входа к деревянной стене цвета янтаря.

— Смотри, — сказал князь, запалив на подсвечниках многие свечи, и подвел меня к зеркалу, встав за спиной и осторожно положив руки на плечи.

Это была не я… Не совсем я. Черты лица как будто и мои, но доведенные до совершенства неизвестным мастером. Темно-каштановые блестящие кудри обрамляли исхудавшее узкое лицо с нежно и четко очерченным подбородком. Большие серые глаза с голубоватыми белками казались серебристыми из-за тяжелых темных и пушистых ресниц, отбрасывающих густые тени, от чего глаза казались еще больше. Тонкие, с изломом, брови темнели на высоком гладком лбу. Небольшой нос выглядел аккуратно, а губы были нежными и свежими, как у ребенка. Но главное — кожа… Она слепила совершенной чистотой и свежестью сливок, как будто светясь в полумраке комнаты.

Полутона, тени, контраст между темными волосами и светлой перламутровой кожей… Общее впечатление было ошеломляющим. Царевна-лебедь, блин… Девочке, смотревшей на меня из зеркала, на вид можно было дать лет семнадцать-восемнадцать.

— Это не я…

— Ты, — прошептал князь, пожирая глазами мое отражение.

— Нет, ты не понял — это действительно не совсем моя внешность. Мне двадцать восемь лет, я старше. Я всегда была симпатичной и даже больше, но не настолько же. Это… временная красота, наверное, данная мне на время пребывания в должности Хранителя. Я не знаю, как достигается такой эффект, но я не так ослепительна. Я нормальный, обычный человек, все это временно и не мое. Ты пойми — это все исчезнет, и останусь я такая, какой была всегда, а ты будешь чувствовать себя обманутым. Это яблоки, больше некому, — бормотала я, не в силах оторваться от созерцания совершенной себя.

— Да мне все равно. Мне почти тридцать пять, и да — это яблоки. Потому что и я выгляжу и чувствую себя сейчас лет на десять моложе. Если это временно, то и постареем вместе, испугаем друг друга, — шутил князь.

— Да ты и так пугаешь своей бородой, — ляпнула я.

— А что не так с моей бородой? — флиртовал мужчина.

— У нас мужики не носят длинные волосы и бороды. Я понимаю, что здесь в этом есть необходимость, но для меня это дико и непривычно. Мне никогда не нравились бородатые мужчины.

Я не рискнула сказать, что их бороды смотрятся нелепо, а иногда, когда челюсть двигается при разговоре — то и смешно. И сейчас я отвернулась, чтобы не среагировать неправильно, глядя на это.

— Посмотрим, — отрезал князь и сменил тему разговора:

— Гости еще не уехали. Не выходи завтра никуда, побудь здесь еще совсем немного. У тебя наверняка есть ко мне вопросы. Нам нужно о многом поговорить. Мы не с того начали. Не беспокойся, я не буду ни к чему принуждать тебя и настаивать. Забудем пока об этом разговоре, может все решится само собой… Я уйду сейчас. Возле двери стоят мои люди, их не бойся. Завтра пришлю новую прислугу, тебя не обидит больше никто. Спи спокойно, отдыхай.

Он вышел, а я снова смотрела в зеркало и размышляла. Если ЭТО навсегда, то у меня большущие проблемы, как в данный момент, так и в будущем — дома. Нет, в принципе, красота — это круто и здорово, но не ЭТО же… не настолько же…

Задвинула дверной засов и решительно разделась догола. С ума сойти… Где втянуто, где вытянуто, где вздернуто, все приглажено и просто ослепительно. Идеальное юное тело почти светилось в отблесках живого свечного огня. Не-ет, ребята, это не просто абсолютное здоровье… Что же еще вы мне уготовили, если авансом дали такое? Это уже не просто красота, а ее откровенные, бесстыдные излишки.

Но сейчас не было сил даже думать об этом, слишком сильными были сегодняшние потрясения. Нужно отдохнуть — день был трудным. А завтра я получу новые, необходимые мне сведения о происходящем и на свежую голову решу, как быть дальше.

Все еще размышляя о том, что произошло сегодня, находясь в озадаченном и заторможенном состоянии, я медленно натянула рубаху и устроилась на новой кровати, сдвинув щекочущие меха в ноги. Здесь было гораздо удобнее и мягче, простыни пахли то ли сухими цветами, то ли сеном. Очень хотелось кушать, а я и не вспомнила об этом, разговаривая с князем, и теперь придется терпеть до утра. И умерить свое любопытство — ведь я так и не узнала, что же случилось со змеями?

Глава 5

Назавтра мне дали выспаться столько, сколько я хотела. А когда проснулась, в комнату тихонько вошли две симпатичные молоденькие девушки, как будто следили за мной. Все утренние процедуры и завтрак почти не отличались от того, что было раньше, но! Мне улыбались и разговаривали на чистейшем русском языке. Насколько искренними были эти улыбки, мне в данный момент было по ба-ра-ба-ну, я просто наслаждалась звучанием их голосов — соскучилась по этому за столько месяцев. Приветливые улыбки, доброжелательность или ее видимость…да какая разница? Меня не игнорируют, не бьют, развлекают ничего не значащей болтовней, чего еще-то?

Раньше положенного срока мне поменяли одежду. На уже убранную постель девушки выложили тонкую белоснежную рубашку с длинными рукавами, возле нее — светло-серое платье из мягкой тяжелой ткани, расшитой по груди серебристыми нитями. Оно расходилось колоколом книзу, и до локтя открывало кружевные рукава рубахи. Закрытое, без особых украшений, только красивые пуговки жемчужинками да вышивка на груди.

Простенько, без особой роскоши, но очень красиво все это смотрелось. И непривычно. Не помню, на костюм какого народа у нас — там, была похожа эта одежда, с этим рукавом по локоть? Черкесский, грузинский? Но у тех талия затягивалась, а здесь ткань спадала от груди свободно, как в старинных русских нарядах.

Косу расчесали и заплели, прикрыв голову легчайшей вуалью, слегка спадающей на лоб, и прижатой к голове тонким серебристым обручем. Мягкие кожаные тапочки, тоже расшитые серебром, удобно охватили ступни. Даже на первый взгляд понятно — удобная повседневная одежда для обеспеченной местной дамочки. Работать в ней невозможно по определению — длина такая, что открываются только носочки тапочек, и рукава слишком пышные.

Девушки уговаривали меня осмотреть содержимое шкатулок, стоящих на столе и я согласилась — было любопытно. Да уж, подарки имели место быть, тут князь не пожадничал. Хотя… все же в свою будущую семью, чего, собственно, жалеть? Что из всего этого выбрать — я не знала, поэтому неопределенно пожала плечами. Тогда они сами достали и прикрепили к головному обручу резные подвесы на длинных цепочках, и они повисли вдоль моих висков, опускаясь ниже ушей.

Из зеркала на меня смотрела…смотрело… Не на-адо было всего этого… Мне не нужно никого очаровывать здесь, наоборот… Вполне хватило бы скромного сарафана, как у моей прислуги. Но вещи, висящие на стене, были еще наряднее и ярче.

Уже после обеда, после доклада в комнату вошел пожилой спокойный мужчина. Поведение выдавало в нем флегматика, безмятежно и умиротворенно смотрящего на мир. Он предложил ознакомить меня с географией этой реальности, устройством и законами княжества, обрядами и правилами поведения в здешнем обществе. Думаю, что как раз всему этому целый месяц и должна была учить меня княжеская няня.

Мужчина предложил называть его учителем, а ко мне обращался «госпожа». Непривычно, немножко забавно, но и приятно в то же время. Мне разрешалось задавать любые вопросы, и я поспешила воспользоваться предложением — меня интересовало окончание истории со змеями. Оказалось, что в один прекрасный момент они начали исходить пенистым ядом, а потом ослабели и зачахли, не двигаясь с места. Что-то это мне напоминало, а вот… завонялись они? Оказалось — высохли до состояния погремушки. Их сгребли и сожгли. Значит — не совсем моих рук дело. Я не предсказываю будущее и не влияю на события силой своего воображения. А я бы и не удивилась. Я бы уже ничему не удивилась.

Договорившись, что учитель будет приходить каждый день после завтрака, мы расстались на сегодня. Мне оставили большую книгу, которая оказалась чем-то вроде географического атласа, предложив просмотреть на досуге.

Раскрыв атлас и глядя на карты, я вдруг четко осознала, что мне нет дела до географии этого мира, до законов княжества и всего остального вкупе. Я хочу забыть все происходящее, как плохой сон. Мне нет смысла погружаться в здешнюю жизнь и еще я опасалась, что знания, полученные мною, могут стать препятствием для возвращения домой. Как сказать об этом князю, проявившему заботу о моем образовании, я не знала. Это означало бы, что мне нет дела и до него тоже, что так и было на самом деле.

Конечно же его признания не оставили меня равнодушной. Да и кого бы оставили? Они были приятны, льстили женскому самолюбию и грели душу — чего уж там, это-то было как раз вполне объяснимо и ожидаемо. И я тогда дала слабину… поплыла, примлела… Но потом… я увидела в зеркале причину его интереса и это была не я. Меня он совсем не знал. Он хотел новую игрушку, красивую и статусную. Да, на такой можно и жениться. Это, наверное, даже будет престижно — ведь не простая девка, а Хранительница. А рядом держать гарем. Ведь предлагали ему его на полном серьезе, значит, и не было бы ничего зазорного в том, чтобы он его принял.

Да и его упоминание о «всех его женщинах»… Не одна она была у князя, ох, не одна. Значит, это не просто распущенность, а местные традиции. Князю разрешено, видимо, иметь наложниц, это было и в нашей российской истории. Да что лукавить — полигамия процветает и в нашем мире в наше время. Но хоть осуждается, правда — не повсеместно. А здесь то, что мужик содержит гарем, считается нормой. Перевоспитать правителя и всю страну заодно? Нереально. А для меня такие отношения были просто невозможны. С чем боролись?

Можно расспросить об их обычаях учителя и девушек, вряд ли они будут скрывать то, что не считают позорным. А то делать выводы, руководствуясь одними только догадками, глупо. Но все говорило за то, что мои рассуждения очень похожи на правду. А если я спрошу самого князя, интересно, что он мне расскажет?

Ближе к вечеру мне сообщили, что гости еще не уехали и князь не может их оставить, поэтому навестит меня только поздно ночью, если я не против. Я вежливо отказалась, мотивируя тем, что и мне, и князю необходим отдых. Но я охотно приму его в любое удобное для него время завтра днем. Меня забавляли эти политесы, хотите поиграть в английскую королеву — пожалуйста.

Сегодня я узнала интересную вещь — княжеский дворец, как они его называли, а так же все большие дома в столице стояли над горячими термальными источниками, на прогретой ими земле. Именно поэтому в большом здании было тепло, а в подвальном помещении находился огромный резервуар с горячей водой. По трубам вода расходилась в общую и княжескую купальни, подавалась в постирочную и омывала нужники. Излишки и канализация уходили в глубочайший карстовый провал под скалой, на которой стоял замок.

И информация, которую я предпочла бы не знать — преступники, приговоренные к казни, исчезали там же. Звучало жутко, хотя другие виды древних казней, о которых я читала, были не менее страшными, да сам факт, что это имеет здесь место…. но это их реалии, их жизнь. Да я и сама… педофилы улетели бы туда вмиг… легко.

К ночи новизна впечатлений от обстановки и нарядов поблекла, сидеть в четырех стенах уже надоело до чертиков и настроение опять стало стремительно падать — знакомые стены давили. К этому времени я уже исследовала все предметы в моей новой комнате — огладила искусную деревянную резьбу на мебели, не раз пропустила сквозь пальцы нежный пестрый мех покрывала, рассмотрела сложные рисунки на веерах. Маленькая скамеечка из неизвестного камня всегда была теплой… это разве не волшебство? Или особенности данного минерала? Впечатлений было много, я устала… скорее всего, просто была еще не совсем здорова. Поэтому легла спать пораньше, хотя и долго ворочалась, пока уснула.

Наутро поступило приглашение от князя отобедать вместе с ним. Это обещало смену обстановки, новые впечатления — почему бы и нет? Я обрадовалась, что выйду отсюда и прикидывала для себя список вопросов, которые необходимо задать хозяину этого дома в обязательном порядке.

Наверное, в связи с предполагаемой вдумчивой подготовкой меня к обеду, князь отменил визит учителя. А я, само собой, немножко волновалась, не зная чего ожидать от этой встречи. Продумывала свою линию поведения, собираясь разговаривать с князем максимально спокойно и уважительно, держа дистанцию.

Отклонив все другие предложения девушек, пошла на обед в том же наряде. В немного обношенной, ставшей почти привычной одежде я однозначно буду чувствовать себя увереннее. Духами пользоваться тоже отказалась — на обеде это может быть «невместно». Провожала меня одна из служанок.

Казалось, что мне никогда не запомнить всех этих лестниц, переходов, поворотов, холлов, хотя я и осматривалась с огромным интересом. В общем, мне понравилось, как здесь строили. Просторно, светло, окна большие, светлое дерево, обработанное воском, судя по медовому запаху. На больших площадках между лестницами по стенам были распяты звериные шкуры, над ними висели чьи-то рога, стояли резные лавки со спинками. На полу темные ковры без ворса.

По дороге нам встретились несколько мужчин и женщин — слуг, судя по их простой одежде. Перед одной из дверей девушка остановилась, стукнула пару раз и изнутри раздался голос князя: — Да, входи. — Я непонятно отчего задержала дыхание и шагнула за порог.

Старх ждал меня, стоя у окна и его восхищенный взгляд был ожидаем. А я вдруг, совершенно неожиданно даже для себя, лихо крутанулась вокруг оси и спросила: — Ну как? Кто подбирал мне гардеробчик? Это все новое или осталось после твоих женщин?

Последовала совершенно неожиданная реакция. Вместо того, чтобы возмутиться или начать отрицать, князь расплылся в довольной улыбке и, подхватив меня под локоток, провел к столу.

— Все сшито для тебя. Я не отбираю у своих женщин подарки, они забрали все с собой. И да, ты удивительна, я не видел женщин прекраснее тебя. Ты была прекрасна и полуголая в своем коротком сарафане. Я тогда не мог оторвать от тебя глаз… И ты ревнуешь меня, — шепнул он мне в ухо.

Сев за стол напротив меня и, улыбаясь, он предложил мне попробовать что-нибудь из еды, рассказывал о ней, что-то накладывал в мою тарелку. А я следила за его руками и пришибленно думала о том, неужели это правда? Я ревную к его бывшим бабам и переживаю, что он может мне изменить в будущем? Блин, да все мои умные выкладки о гареме так и выглядят, тут анализируй, не анализируй, а я выдала совершенно типичное в этом случае поведение…

И почему я веду себя не так, как собиралась — строго и чопорно? Прямо с порога я стала его провоцировать и чуть ли не сцену ревности закатила, совершенно не собираясь этого делать… Налицо спонтанный выброс неконтролируемых эмоций… Неужели я вдруг застеснялась, и волнение спровоцировало это глупое поведение? В то же время я точно знала, что все не так, как ему кажется. Но он теперь уверен в обратном. А я… запуталась. Помолчать бы теперь, чтобы не накосячить еще больше, а в одиночестве уже потом хорошенько подумать над всем этим.

Еда была вкусной, и я все внимание уделила ей, кивая и угукая, выказывая полнейший восторг. Английская королева собственной персоной, блин… Да что со мной такое? Я веду себя, как малолетка, в которую меня превратили. Вот сейчас еще начну стыдливо краснеть под его взглядом… что немедленно и сделала. Щеки горели почти до боли… Отодвинула тарелку и, глядя в смеющиеся глаза князя, сказала сквозь зубы:

— Я чувствую себя неловко в вашей одежде. Я не знаю как мне вести себя с тобой и поэтому нервничаю. Не делай, пожалуйста, поспешных выводов — не хотелось бы тебя обнадеживать. А еда и правда вкусная, передай мои похвалы повару.

— Я рад, что тебе понравилось. Хотя мне не так хотелось тебя накормить, как объясниться в спокойной обстановке. Отсюда ты не сможешь выставить меня под надуманным предлогом. Нам нужно поговорить, ты многое должна узнать.

Он встал и начал медленно прохаживаться вдоль комнаты. Ага, не одна я — ты тоже нервничаешь? Поправил пояс, потрогал усы, ухо. Интересный мужчина… Могучая стройная фигура атлета затянута в очередную нарядную одежду цвета охры и шоколада. Мягкие рыжие сапоги поскрипывают. Он, наконец, заговорил. Мягко и как-то слишком прямо и откровенно:

— Я полюбил тебя, наверное, еще слушая твои песни, только не понял этого сразу… Их слушало почти все княжество, но о себе я точно могу сказать, что сутки до новой песни были пыткой. Я представлял — какая ты? Себя рядом с тобой. Что я скажу, и как ты мне ответишь. Мечтал вечерами, засыпая. Как мальчишка….

Когда случай привел меня на твою территорию, я не сразу понял, где нахожусь. Когда Ворон уносил меня, я был без сознания. Прекрасная оборванка, рыдающая надо мной, поразила меня в самое сердце и что-то в нем оборвалось, когда ты назвалась Хранительницей. Это сразу все меняло и возвращало меня с небес на землю.

Я вспомнил, что являюсь человеком, ответственным за княжество, а ты была замешана в истории со змеями. Что причина ухода змей находится на территории Хранителей, я понимал, и ею оказалась ты. Мне нужно было знать об этом все, но ты и сама могла рассказать не много. А я собирался забрать тебя к себе и должен был знать, можно ли было сделать это и как?

Я уже понял, почему меня пропустила граница, и обдумывал, как смогу снова проникнуть туда и забрать тебя. Что ты можешь не согласиться, мне и в голову не приходило. Ты жила в нищете, сама добывала себе пищу, одета была в отрепья и ходила босиком. А я собирался окружить тебя заботой и роскошью. В том, что ты будешь мне благодарна, я не сомневался.

— Ну, это вопрос спорный. А что ж ты так поспешил уехать утром, что даже не попрощался? — еще с тех пор откликнулась во мне обида, которую я не хотела признавать, оправдывая его и оправдываясь сама перед собой.

— Я спешил. Чем быстрее я решил бы все вопросы, тем скорее вернулся бы за тобой. А еще не закончилась история со змеями. Хотелось быстрее покончить со всеми посторонними вещами и посвятить все свое время тебе. Я оставлял тебя с уверенностью, что найду здесь же — ты обмолвилась о двух-трех месяцах. Соперников здесь не наблюдалось, время было теплое и тебе ничего не угрожало. А меня гнало нетерпение.

Узнать все о Хранителях можно было только у одного человека — моего дяди, он был соправителем отца. Отец ушел рано и внезапно — умер от раны. Тогда же пострадал и дядя. Было мало шансов на то, что он выживет, да он и сейчас слаб, очень постарел. Княжеский трон наследует старший в роду, мои двоюродные братья моложе меня, поэтому князь сейчас я, а дядя помогает мне при необходимости советом. Если кто и знал подробности о Хранителях, то это был он. Я поехал к нему, рассказал о тебе и получил строжайший запрет на общение с тобой. Отец не успел показать мне сохранившиеся издавна свидетельства и документы, в которых подробно рассказывалось о Хранителях и я знал о них только то, что знают у нас все.

Дело в том, что магия в нашем мире не подвластна нам. Волшебные яблоки тоже не из нашего мира. Все проявления волшебства исходят от тех, кто посылает к нам Хранителей. Они видят будущее, но никогда не вмешиваются в события нашего мира сами — только через вас. Есть много примеров, но случай со змеями касается тебя — когда стало ясно, что мы сами не справляемся с этой бедой, они прислали тебя, предвидя то, что ты станешь причиной гибели змей. Почему и как это случилось — вопрос другой, сейчас не будем об этом… Существовали правила, только следуя которым, мы могли рассчитывать на помощь их магии.

Испокон веков действовал категорический запрет на вход на территорию Хранителей. Нельзя было влиять на ваши поступки и решения. Вы должны были жить обособленно, не завися от нас и не зная ничего о нас. Иначе условия существования Хранителей в нашем мире были бы нарушены и нас оставили бы без помощи. Мне посоветовали заняться способами уничтожения змей, а соваться к тебе запретили под угрозой устранения с престола. Мои действия грозили бедой всему княжеству.

У меня не стало выбора. Я не был еще так сильно привязан к тебе, и я отказался от тебя.

Старх глубоко вздохнул, внимательно и встревожено взглянув на меня, как будто снова переживая те минуты. А я притихла и слушала, не отрывая от него взгляда. Он продолжал:

— Сначала я искал способы уничтожения змей, испытывал яды вместе с целителями, попутно организовывая физическое их уничтожение. Потом с границы мне прислали весть, что происходит что-то не то. Я бросился туда и наблюдал гибель змей воочию. Организовав уборку территории вокруг границы, опять вернулся в столицу.

Текущие дела, особенно вопрос примирения с соседями, занимали все мое время. Через брак с дочерью правителя соседнего государства мы должны были заключить дружественный союз. Это сделало бы соседей союзниками, а не врагами. Да и мне давно пора иметь семью и наследников. Отец в свое время дал погулять вволю, а с некоторых пор мне стало все равно, кто станет мне женой, раз уж ты была недоступна.

Все это время я слушал твои песни. Они звучали немного не так, как тогда у тебя, но я слушал твой голос, и ты стояла у меня перед глазами — с растрепанной косой, в сарафане с коротким подолом, открывающим загорелые ноги, руки и плечи, умным серьезным взглядом, пахнущая земляникой и солнцем. Тоска постепенно уступала место печали — я привыкал к мысли, что ты не для меня. Я слышал тебя, знал, что ты в безопасности. На тот момент этого для меня было достаточно.

Змей уже убрали, а песни продолжали звучать, и я сначала только радовался этому. Но время шло, а ты продолжала жить там и петь, не давая мне забыть о себе. Вышли все сроки служения Хранителя, наступали холода, а ты оставалась рядом со мной, и я представлял тебя в жалких одежках в холод, вынужденную под дождем добывать себе еду, и тревога все сильнее жгла мне душу. Потом наступил период совсем холодных поздних дождей, и ты замолчала. Вернулась ты домой или с тобой случилось что-нибудь плохое — мне было не безразлично. Нужно было получить подтверждение, что тебя забрали, и ты окончательно ушла из моей жизни, и я помчался к границе. Перейти ее мне помог палач.

— Палач? — охнула я.

— Да, палач. Он предан мне и знает, какую силу нужно приложить, чтобы не убить, а только оглушить. Ворон перенес меня через границу, и я пришел в себя под холодным дождем возле твоего дома. Представь себе мое потрясение, когда я увидел твою полусгоревшую косу в кострище возле дома… Это могло означать все, что угодно: и что ты избавилась от нее при уходе и то, что и случилось…

Ты не была похожа на себя тогда — почти скелет в коконе из одеяла. Но ты еще дышала и никакие доводы и запреты не могли заставить меня бросить тебя там.

Дома я передал тебя няне и целительницам. У нас понимают, как опасно остаться без волос и знают способы их быстрого отращивания. Тебя вытянули, ты очнулась. До этого я часто заходил к тебе, сидел рядом. Постепенно ты становилась похожей на себя прежнюю.

А потом, когда ты пришла в себя, няня сказала, что ты не хочешь, чтобы я видел тебя подурневшей. Она сказала, что ты уже не нуждаешься в лечении и перешла жить в свою комнату, но пока не хочешь, чтобы я приходил… привыкаешь, хочешь…

— За что она так невзлюбила меня? И почему все-таки лечила?

— Поняла, как дорога ты мне. Она хотела, чтобы ее племянница стала моей женой. Она когда-то очень нравилась мне и, когда я думал, что потерял тебя навсегда… я дал ей надежду. А лечила … ну — одно дело заставить тебя спровоцировать мой гнев, другое дело — убить. Гнев пал бы на нее.

— Она же знала, что ты должен жениться на дочери соседа, при чем здесь я?

— Это стало известно потом, а тогда…я поспешил, я виноват, конечно. Но ты не знаешь главной новости — мой двоюродный брат женится на этой девушке, на соседской княжне. Когда он увидел ее портрет, его не пришлось долго уговаривать. В случае моей смерти он следующий претендент на княжение. Видно, соседушка учел и это, а еще они видели тебя. Он сказал, что его дочь не соперница такой красавице, а он любит ее и хочет ей счастья. Он понял меня, как мужчина.

— Ты сказал, что женишься на обезумевшей служанке? — улыбнулась я неверяще.

— Рассказал всю правду. Зачем скрывать то, что вскоре станет всем известно? Выглядел при этом, правда, как дурак, которым вертела баба. Он казнил бы ее, не раздумывая.

— Боюсь, что ты опять поспешил. А как ты будешь выглядеть, если я не выйду за тебя? Почему ты так в этом уверен? Я тут вообще что-то решаю? У меня есть право голоса?

— Я не противен тебе, согласись же, — заглядывал он в мои глаза, — тебе был неприятен разговор о моих наложницах и женитьбе, я вглядывался в малейшие изменения выражения твоего лица, ты не умеешь скрывать свои чувства. Что-то тебе мешает, мы с тобой выясним это вместе и преодолеем. Дай шанс нам обоим. Я думаю, что это судьба — ты спасла меня, а я — тебя.

— Это просто значит, что мы в расчете. Я тоже постараюсь ответить тебе честно — ты мне нравишься. Я даже перестаю замечать твою ужасную бороду, больше обращаю внимание на выражение глаз. Нет, подожди — так нравиться может и хороший друг. Это не любовь, а просто симпатия, благодарность. И эти твои признания… я никогда не слышала ничего подобного. У нас мужчины стесняются так открыто выражать свои чувства. К таким словам не останется равнодушной ни одна женщина.

Но я многое отдала бы, чтобы ты не сказал всего этого. Я боюсь обидеть тебя отказом и не хочу сделать несчастным, если только все, что ты говоришь — правда. И я точно знаю, что именно мешает мне всерьез думать о серьезных отношениях — я не хочу здесь жить. Мне не нравится твой мир, мне плохо здесь, я хочу домой. Я уже сто раз говорила тебе об этом. — Слезы подступили к глазам. Я отвернулась.

Старх подошел ко мне, поднял и притянул к себе за плечи. Стоял, уткнувшись лицом в мои волосы, и говорил тихонько и ласково, как маленькому ребенку:

— Ты же совсем не знаешь моего мира. Ну что ты такое говоришь? Что ты тут видела, кроме своего угла, созданного по подобию твоей реальности, и надоевших комнат здесь? Маленькая моя… я покажу тебе мой мир, и ты полюбишь его, обязательно полюбишь. Он замечательный, в нем много чудес и без волшебства. Здесь не так далеко есть одно озеро. И как раз завтра… Ты и представить себе не можешь… ты сама завтра увидишь, глазам не поверишь.

И к тебе плохо относились — это моя вина. Больше никто даже не взглянет косо в твою сторону. Скоро огласят причину гибели змей, чтобы все знали, что это твоя заслуга. Да тебя захотят на руках носить, а я не дам — я сам буду. Я никогда не обижу тебя, буду беречь, как самую большую свою драгоценность, поверь мне, — шептал князь мне в макушку.

Это было, как гипноз, он очаровывал меня своими словами, поражал мягкостью, терпением, он грамотно приручал меня, и я боялась, что у него получится. Всего три дня знакомства, а мне сейчас хотелось, чтобы он продолжал обнимать, так бережно и осторожно, так надежно и уютно… Меня завораживало тепло его тела, которое я чувствовала щекой через тонкую ткань одежды, притягивала скрытая мощь, огромная физическая сила этого мужчины, ощущавшаяся в каждом его движении. Я скучала по мужской ласке так давно и сейчас таяла, тянулась душой и телом, а не надо бы…Эта покорность его рукам пугала, и я вывернулась и рассмеялась, наверное, не совсем естественно:

— Хорошо, давай посмотрим озеро. А как мы к нему попадем? Я не умею ездить на лошади.

Он смотрел на меня и мягко улыбался: — Ты поедешь на повозке. Не переживай.

Я постаралась распрощаться побыстрее и Старх, придерживая меня под руку, повел к моей комнате. Опять навстречу нам попадались слуги, стараясь незаметно рассмотреть меня, но мне не позволили выдернуть локоть на том основании, что сейчас будут ступени.

Я проскользнула в свою комнату, поблагодарив его за обед, и он ушел. Никаких приставаний и поцелуев, даже странно. Может, это не принято здесь до свадьбы? А я понимала, что к этому все шло. Может, он прав, а я нет? Мне было хорошо сегодня, были приятны его прикосновения. Он умел уговаривать, его слова были так убедительны. И у него бездна терпения…Очень, очень грамотный подход. Он не давил, не заставлял, только смотрел с восхищением и нежностью. Я что — действительно была ему так необходима? Как бы я поступила, если бы за мной пришли сейчас? Беспокойство и странное сожаление — вот, что я почувствовала, представив это. Не знаю, просто ничего не соображаю уже…

Глава 6

Наутро я выбирала, что одеть на прогулку. Похоже, что брюк женщины здесь не носили, а это, по моему мнению, была самая удобная одежда для поездки, особенно в холода.

Теплые сапожки, высокие гольфы, связанные из мягкой пряжи, шерстяное платье, одетое на сорочку и широкие короткие штанишки. А еще что-то похожее на пальто, утепленное внутри коротким мехом и доходящее почти до ступней — вот каким был здешний наряд для прогулки.

Пальто было очень красиво расшито большими синими цветами по темно-синему, почти черному полю. Шапочка, опушенная таким же коротким мехом, и спадающая из-под нее до плеч светлая паволока довершали мой наряд. Это было красиво, очень красиво. Глаза трудно оторвать даже мне, что уж говорить о мужиках. С такой внешностью я теперь постоянно буду в центре внимания, а это не всегда удобно.

Меня ждали во дворе. Возле крыльца стоял князь и разговаривал с незнакомым молодым человеком, одетым богато и нарядно. Я пробежала глазами по двору — постройки окружали небольшую площать полукругом, за ними проглядывалась мощная стена из округлых валунов. Площать была утоптана и местами выложена каменными плитами, утопленными в грунт. Никакой растительности, только остатки пожухлой травы виднелись кое-где под зданиями — деревянными, но на высоком каменном фундаменте. Большой двор сейчас был полупустым — только несколько воинов поодаль держали коней в поводу. Обещанной повозки не наблюдалось. Я растерянно огляделась вокруг — так захотелось в нее спрятаться. Мужчины замолчали, потом раздался голос Старха:

— Даша, позволь представить тебе моего двоюродного брата — Сандр, а это Дарья — Хранительница нашего княжества и моя дорогая гостья.

Я с изумлением смотрела на него — он первый раз назвал меня по имени. Я уж думала, что он его забыл.

— Очень приятно. А Сандр — это Александр?

— Нет, — засмеялся молодой человек, — просто Сандр. Очарован, я просто не нахожу слов. Теперь, зная чего ожидать, я буду готовить речь дома, сейчас из головы вылетело все, что необходимо говорить при первом знакомстве. И предупрежу отца и брата, чтобы они не онемели при встрече с тобой, Дарья. Я приехал пригласить тебя к в гости к нам. Может быть — завтра? Отец настаивает, покажись, успокой его. Он болен, и не может приехать сам, но мы будем очень рады тебе. Это такое наслаждение — просто смотреть на тебя, любоваться тобой. Да, брат?

Рядом с крыльцом появилась конская морда и… меня подхватили под мышки и вздернули на коня, посадив боком. Мужская рука обхватила меня за талию, а вторая прислонила мою голову к своей груди. Боже, как неудобно! Он на глазах у всех заявлял на меня свои права.

Меня бросило в жар. Зачем он так? Я отстранилась и сердито посмотрела ему в глаза.

— Что? — прошептал он, заглядывая в мои, — не сердись, все должны знать, что ты моя.

— Да с чего вдруг?! Где повозка, ты обещал мне повозку.

— Сломалась, — с сожалением сказал мужчина. Его улыбающееся лицо выражало все, что угодно, но только не сожаление.

— Я предупреждаю на полном серьезе — я не умею держаться на лошади. Я не высижу вот так… так долго. Сколько туда ехать? — пыхтела я, отстраняясь.

— Да тебе и делать то ничего не надо — обними меня и держись за пояс, мы поедем тихонько. Положи голову на место — так будет удобнее. Вот так. Тихо, тихо. Устанешь — пройдем немного пешком. Потом понесу тебя на руках. Потом опять поедем…

— Как у вас все интересно, — услышали мы голос Сандра, — да, брат, жаль, что у меня дела. Я бы съездил с вами. Посмотрел, послушал…

Сквозь землю провалиться! Я отвернулась и тихо сидела, пережидая всю эту ситуацию. Они немного поговорили о чем-то своем, а я вспоминала, что хотела выяснить еще и, чтобы отвлечься от неловкости, как только мы тронулись, спросила:

— Так что ты думаешь — почему я понимаю вас всех, а вы меня? Почему мои песни звучали тогда для вас на чужом языке? И почему вы разговариваете на русском, и не просто, а как мои современники? Этого просто не может быть. Не может быть, чтобы речь развивалась одинаково в таких разных мирах.

— Я много думал об этом. Объяснение может быть только одно — это как-то связано с переходом границы. Я не понимал язык твоих песен, но понял тебя на твоей территории.

— Но ты говорил на русском.

— Как на родном. Наверное, когда я пересек границу, знание языка места, в котором нахожусь, появилось в моей голове. Возможно, что непроизвольно пошел перевод твоей речи на мой родной язык.

— Но там тоже ваша земля, а не русская.

— Там был кусок вашего мира — растения, насекомые, рыбы. Все ваше. А вот когда ты пересекла нашу границу, у тебя появилось знание нашего языка. Для тебя он звучит, как твой, понимаешь? Идет синхронный перевод.

— Допустим, а как ты понимаешь наш сленг? Это новые, современные слова, иногда слова-паразиты. И слова, которые ты не можешь знать, например: «синхронно»? Это слово нашей современности, раньше и у нас его не было.

— Ну, возможно — слова и не было, но понятие то существовало?. Я говорю на своем языке, и ты воспринимаешь его, как родной — подменяешь мои слова твоими современными, похожими по смыслу.

— Но у тебя грамотная современная речь!

— Возможно потому, что я не употребляю сленга? — засмеялся Старх, — а как все происходит — не знаю, но происходит же и это удобно. Так зачем гадать? Все уже идет само собой и от нас не зависит. Они могут и не такое…

Дальше мы долго ехали молча, обдумывая разговор. Я посматривала вокруг и не находила особых отличий от нашей природы — вот только стволы деревьев мощнее и выше, кряжистее как-то. Наверное, разница была бы заметнее, если бы не поздняя осень. Листья на деревьях уже облетели, трава увяла и пожухла. И опознать растения не было возможности.

Архитектуру города тоже не получилось увидеть — мы спустились с горы, на которой стоял дворец князя, через крепостную калитку по короткой тропе, минуя город. Я только успела заметить, что первый этаж дворца тоже сложен из валунов, а все остальное — деревянное и в несколько этажей, расположенных в разных уровнях. Мне действительно пришлось уцепиться за Старха и мы спускались по крутому склону, обнявшись. Я жалась к нему, уцепившись двумя руками за широкий кожаный пояс, а он одной рукой держал поводья, а другой прижимал меня к своей груди, и его дыхание не было спокойным.

Под горой пересекли вброд реку и повернули к лесу. Я хотела рассмотреть город снизу, но все закрывала высокая стена, та самая — сложенная из больших валунов. Когда я устала ехать в одной позе, какое-то время мы прошли пешком, потом опять ехали. Скоро между голых стволов деревьев серой сталью блеснуло лесное озеро. Оно лежало внизу, между высокими лесистыми холмами и вскоре мы подъехали к нему довольно близко, находясь все так же над ним.

Всадники оживились, загомонили и стали обустраиваться, привязав лошадей к деревьям. Меня усадили на большую меховую шкуру, прикрыв краем ноги, и велели ждать. Все тоже или уселись, или стоя наблюдали за озером. Установилась тишина, даже ветер, казалось, совсем утих… или это холмы закрывали от него…

Старх сел рядом со мной, шепотом спросил, не замерзла ли я и замер, обняв меня за плечи. На мой вопросительный взгляд, отрицательно покачал головой и прижал палец к губам. Пришлось подчиниться и вместе со всеми сидеть молча. Скоро послышался слабый всплеск, по воде пошла рябь и из воды показались змеи. Я дернулась, и меня стиснули сильнее. Мужчина опять покачал головой и еле слышно выдохнул: — Ужи.

А потом началось волшебство — ужи танцевали в воде. Они выписывали круги, ныряли и выпрыгивали в воздух, скользили поверху и все это не хаотично, а вырисовывая фигуры и демонстрируя некую синхронность. Казалось, что они подчиняются только одним им слышной мелодии. Постепенно стала понятна схема танца и почти угадывалась музыка, под которую они танцевали. Даже тишина уже не казалась такой полной. Захотелось двигаться под эту неслышную, но почти ощутимую музыку… Мы все зачарованно следили за тем, как ужи чиркнули последний раз телами по глади воды и нырнули вглубь… Сколько это продолжалось — я не заметила, и спрашивать не хотелось, мы все молчали еще некоторое время.

Вода успокоилась, и люди начали шевелиться, заговорили и стали выкладывать еду на попону, раскинутую на земле. Перед нами тоже поставили что-то похожее на плетенный из ивы и лакированный короб. Старх подавал мне хлеб с мясом, овощи, ел сам, пользуясь только ножом и руками, и мы продолжали молча смотреть на лес, озеро. Постепенно очарование танца проходило.

— Это прощание… В этот день ужи уходят в подводные пещеры и остаются там на всю зиму — спят. Жизнь замирает, они не увидятся до весны. И сейчас это было чем-то вроде прощального танца. Такое бывает только раз в году и не каждый раз получается увидеть. А жаль.

— Да, жаль. Очень красиво. И даже хорошо, что музыка не слышна — она бы отвлекала.

Старх посмотрел на меня внимательно и нежно.

— Мы даже чувствуем с тобой одинаково. Я как-то думал о том же. Какую-то музыку они точно слышат. Сейчас поедем домой, а завтра я покажу тебе город. Через два дня съездим в еще одно место, мне интересна твоя реакция на следующее чудо, — лукаво улыбался мужчина.

— Летом, конечно, было бы намного больше способов поразить тебя — и сказочной красоты цветущие весенние деревья с цветами разных оттенков, — откинувшись на шкуру и мечтательно улыбаясь, говорил князь, — и поля цветных летних трав. У нас есть болота, на которых растут почти одни лечебные растения и там такой запах … А грибы? Если они перерастают, то становятся несъедобными, но вырастают до такого размера, что я могу стоять под ними. Правда потом, когда гниют — вонь стоит… в лес не войти. Ими удобряют поля — у нас замечательные урожаи. А в середине лета вылетают стрекозы — у них крылья сверху, как радуга, а когда они ими машут, то подкрылье сверкает золотом. Такие золотые вспышки в солнечный день над лугом…

Да есть еще много чего стоящего внимания даже зимой. Я все покажу тебе, мы вместе посмотрим княжество — весной поедем встречать невесту брата на границу. А зимой… на праздник Середины зимы всегда бывают очень веселые гуляния. Катание с горок, кулачные бои, хороводы. Еду готовят на кострах прямо на площадях и там такие вкусности… м-м-м. Их разрешается приготовить только раз в году, тогда в пищу добавляют особые травы, которые укрепляют здоровье. Люди меньше болеют потом целый год.

Княжеские сопровождающие уже убрали все следы пикника, Старх поднялся со шкуры, и я подала ему руку, чтобы он помог мне встать. На поляну упала тишина…. А князь посмотрел на меня как-то странно — с вопросом или ожиданием.

— Что-то не так? — спросила я, опасливо убрав ладонь.

— Все так. Нам, действительно, уже пора. Завтра до обеда у тебя встреча с учителем, а ужинать поедем к моим родственникам… после поездки по городу, если ты не против, — заговорил Старх, делая шаг, наклоняясь и поднимая меня под локти.

Дорога домой показалась уже не такой длинной. Сейчас я не чувствовала напряжения, сидя в объятиях князя, мне было комфортно молчать в его присутствии, вспоминая танец ужей и представляя местные летние красоты.

Звучало все это очень привлекательно, но здесь были еще и змеи, и, наверняка, есть хищные звери и ядовитые растения. Князь обмолвился о том, что у него были враги, значит имели место и стычки, а то и войны, политическая возня. Местные жители тоже были разными, а не только хорошими и добрыми людьми — няня, например. И скольким еще красоткам я перешла дорогу? Не все так безоблачно и лубочно красиво здесь, впрочем, как и у нас.

Упоминание об учителе неприятно кольнуло — я вспомнила свое настроение позавчера. Но сейчас поднимать этот вопрос не хотелось, как-нибудь потом.

Провожая меня в мою комнату, князь сказал, что мне готовят более просторные покои. Я молча согласилась — пусть, это меня ни к чему не обяжет.

Прощаясь, он обнял меня и ненадолго придержал, уткнувшись лицом в шапочку. Поцеловал осторожно в висок и быстро ушел к себе. Как тут у них все целомудренно и скромно, однако… А может он судит по моей полудетской внешности, и думает что о более близких отношениях между мужчиной и женщиной мне не известно? У них тут есть такое понятие, как половое воспитание? Или девица должна быть наивной и скромной, а уж девственность — непременное условие для приличной барышни? Этим я похвастаться уже не могла, опыт был, хоть и небольшой. И я уже знала, что мужчина, испытывая к женщине какие-то чувства, ведет себя напористее, требовательнее. А тут такие деликатные ухаживания…

Не то, чтобы я была против, но как у них обстоит дело с местным темпераментом? В процессе обнимания на коне князь по-мужски волновался — это было. Напряжение какое-то чувствовалось, я и сама не осталась равнодушной. Значит дело не в его спокойном ко мне отношении, а имеет место какой-то запрет? И у учителя об этом не спросишь. Может не так понять, да и князю передать наш разговор. Меня пока все устраивало, и я сама была против того, чтобы форсировать события. Я еще не решила для себя, чего хочу. Так что пусть все идет себе, как идет.

На следующий день учитель рассказывал мне о географии своей реальности. А меня не так интересовало, что где расположено, как то, насколько география этого мира отличается от нашей. Кардинальных отличий не было. Разве что материки были расположены всей своей территорией ближе к экватору. Например, наши Африка и Южная Америка скорее напоминали бы скошенный овал, чем треугольник. Евразия опускалась ниже полярного круга, а оба здешних полюса были гигантскими океанами. Зимы в здешней местности не были так суровы, как в нашей России. Княжество называлось Славия. а князь, соответственно — славский правитель. Государство было довольно большим, ориентировочно, как территория Вологодской и Новгородской областей и находилось примерно на том же месте. Восточные государства, черный материк — все было похоже на наши.

Хранители, скорее всего, присутствовали в каждом и набирались из соответствующих регионов на Земле. Я поражалась, как при такой «текучести кадров» до сих пор не распространилась информация об этой реальности. Похоже, что все-таки проводятся манипуляции с памятью. Становилось жутковато. Вряд ли получится удрать или договориться. Хотя за моими работодателями должок… посмотрим.

Утром учитель озвучил желание князя, чтобы я ознакомилась с семейным укладом княжества. Ага, это было уже интереснее. Брак заключался начиная с шестнадцати лет со стороны девицы и с мужчиной того возраста, в котором он был способен содержать семью самостоятельно. То есть овладевал какой-то специальностью, профессией, способной приносить доход. Разумно… И хорошо уже то, что многоженство отсутствовало. Остальные подробности были неактуальны, но вот способ заключения брака… Жених брал руку невесты в свою руку и, когда ладони соприкасались, называл женой. Обязательным условием были свидетели, чем больше, тем лучше.

И вот тут меня бросило в жар… По незнанию я пару раз протягивала руку князю, но он оба раза уходил от прикосновения. Последний раз был вчера. Вот почему насторожилась свита — князь едва не взял за руку женщину, опозорившуюся, показавшись тогда раздетой. Если он так сильно любит меня, то всеми силами должен бы, наоборот — застолбить, так сказать, связав узами брака. Но он демонстративно подхватил меня под локти. Значит, брак не входит в его планы, он и сам сказал, что его люди не примут княгиню, выскочившую во двор в исподнем. Но в то же время, он показал, что я принадлежу ему. Так что — мне уготована роль любовницы, наложницы, на старинный манер, просто постельной грелки? Меня приручают, потихоньку влюбляют в себя, приучая к мысли о возможности остаться здесь, а я даже не знаю — в какой роли.

Хотя, если менталитет нашего средневековья не сильно отличался от здешнего, то там быть замеченной и отмеченной князем было почетно. У нашего князя Владимира, кажется, была чуть ли не сотня наложниц. Так что здешний правитель не имеет намерения обмануть меня или оскорбить. По его пониманию, скорее наоборот. Тогда зачем он отказался от брака с соседкой, судя по очарованному портретом брату — писаной красавицей? Потому, что две новые бабы могли не ужиться и устроить ему веселую жизнь, борясь за внимание? Уже надумываю себе черт те что. Но факт налицо — в браке, который я по незнанию ему предлагала, мне отказано прилюдно.

На душе было тяжело и гадко… Не хотелось уже ничего — ни знакомиться с его родней, ни видеть его столицу — да на фиг не надо! Будущую любовницу будут демонстрировать родным и подданным. Хоть и опозоренную, но красивую и занимающую престижную должность Хранительницы. А поднадоем — красота примелькается в конце концов, тогда и официальную жену можно ввести в дом — принцессу какую-нибудь. О том, что ему пора жениться, он сказал прямо. Будь я на его месте — так бы и сделала. Чего уж там? Все логично, но мне не подходит. Так что приходим в себя и ждем отправку домой. Я уже соглашусь и на правку памяти, более того — потребую ее… стыдно как, Господи, как же стыдно-то! А еще дико обидно и даже… больно?

После ухода учителя лежала и просто смотрела в потолок. Видеть сейчас князя не смогу — расплачусь, а если и нет — он все равно увидит перемену в моем настроении. Я впервые общалась с человеком, который так тонко чувствовал меня. Его бережное, нежное отношение, ласковые прикосновения, восхищенные взгляды — я не хотела этого терять, мне уже нужно было все это. Именно о такой душевной близости я всегда мечтала. Только отказываясь от той роли, что он мне уготовил, а значит — от него, я поняла, что придется отказаться от любви. Он справился, с его-то опытом. Я, как и многие доверчивые женщины до меня, поверила в сказку и влюбилась.

Может мне поговорить с ним, потому что все эти домыслы и недосказанности запросто могут стать причиной самых дурацких недоразумений. Что — спросить в лоб, почему ты на мне не женился? Не смогу, не сегодня, не сейчас… Не могу… Я не заметила, как полились слезы, и тихо и жалобно заскулила. Стыдно как, стыдно и обидно. Вскочила, вытерла глаза и позвала прислугу, попросив князя сегодня меня не беспокоить, извинилась, что срываю его планы, что еще сказать, чтобы он оставил меня в покое хотя бы на сегодня, дал время прийти в себя, сохранить лицо — я не знала. Пусть передадут ему. Сорвала с себя обруч с тряпкой и повалилась опять на кровать. Сама дура, какая же я дура! Почти тридцать, а где мозги… психолог хренов… так вляпаться…Слезы полились рекой.

Стук в дверь прозвучал ожидаемо. Что, ему больше заняться нечем? Оставьте же меня в покое, ради Бога! Дверь распахнулась от хозяйской руки и вошел Старх. Конечно, кто бы тут считался с моими желаниями? А он быстро подошел и присел на кровать. Спросил встревожено:

— Даша, что с тобой такое? Ты заболела, тебе плохо? Простыла вчера? Дай лоб, у тебя жар?

Я завыла в голос. Он схватил меня в охапку и прижал к себе, укачивая.

— Что с тобой, маленькая моя? Прекрати, так нельзя, остановись! Эй, кто там? Принесите воды! Даша, Даша, да посмотри же на меня, что с тобой?

Это было невыносимо. Вытерев глаза рукавом, задушено прохрипела:

— Извини, депрессия накатила. Домой хочу… не могу.

Он осторожно выпустил меня из рук, встал и подошел к окну. Постоял молча, взял принесенную воду, напоил меня и сказал невесело:

— Мне показалось — ты начала привыкать… ко мне привыкать. Тебе настолько плохо здесь? Ты скучаешь? Я буду уделять тебе столько времени, сколько смогу. Твои покои почти готовы, я ускорю… Сегодня прогулялись бы по городу. К дяде можно не ехать, я извещу его — он поймет. А хочешь — поедем в Птичью падь? Это то место, куда я планировал отвезти тебя завтра.

— Нет… Нет, спасибо, ты уйди, пожалуйста… сейчас я успокоюсь. Полежу немного одна и успокоюсь. У меня всегда так. Давай потом — завтра, ладно? Все хорошо, не обижайся, пожалуйста, уйди только сейчас. Оставь меня в покое! Ты можешь…просто…выйти? Я много прошу?

— А ведь дело не в этом, да, Даша? Да? Посмотри на меня! Ты сердишься именно на меня, стараешься выставить отсюда под несерьезным предлогом, не смотришь в глаза. Так что случилось? Ты сейчас виделась с учителем и он, по моей просьбе, рассказал тебе о брачном обряде. Да, Даша, дело в этом? Что ты себе напридумывала?

Я замерла и затаилась, спрятав лицо в подушку. Кажется, даже не дышала. Вот он — момент моего самого большого в жизни позора. Вот оно и вылезло все, как я могла подумать, что смогу его обмануть? Провалиться бы сквозь землю, ушел бы он, пожалел бы меня хоть чуть-чуть, что ли.

— Даша, я хотел, чтобы ты сделала это осознанно. Ты слышишь? Я не отказывался от тебя, а хотел, чтобы ты понимала, что делаешь. Ты простила бы мне, если бы я сделал тебя своей женой обманом, понимая, что ты не знаешь обряда? Ты так легко и просто протягивала мне руку, что ясно было — для тебя это ничего не значит. Следовательно — у вас все иначе. И что? Я должен был воспользоваться твоей неосведомленностью? В крайнем случае, я пошел бы и на это — признаю честно. Страх потерять тебя мог толкнуть меня и на подлость.

Но у меня появилась надежда, мне показалось, что я тебе уже не безразличен. Это же такое счастье, если бы ты сама… тоже… Даша, скажи мне, ты расстроилась потому, что подумала — я не хочу, чтобы ты стала моей женой? Ну да… а в то же время твержу о любви, показываю всем, что ты моя, не хочу отпускать. И ты решила…Даша? Ты решила, что тебе уготована роль простой наложницы? Оскорбилась, обиделась… дурочка. Никогда не молчи вот так. В наших обычаях, наверное, очень мало общего. Такие недоразумения и непонимание — все это надо озвучивать, обговаривать, выяснять истину.

Ох, какой камень упал с моей души… я только сейчас поняла, какая это была тяжесть. Стало так легко и все-таки немного стыдно — он все обо мне понял. Я вообще для него, как раскрытая книга. И он теперь знает…

Старх заставил меня встать с кровати и усадил к себе на колени. Небольшое сопротивление было подавлено. Он взял мое зареванное лицо в ладони, удерживая и не давая отвернуться. А я хотела. Заплаканная моська с опухшим мокрым носом, наверное, была не очень.

— Даша, скажи мне, это правда? Смотри мне в глаза, не отворачивайся, я же все равно не отстану. Даша, ты меня что…? Даша? Да? Не прячь глаза. Ну, хотя бы кивни.

Горло перехватило, и сказать я не смогла ничего. Кивнула головой и обняла его за шею, спрятав пылающее лицо.

— Маленькая моя… Ты моя! Моя, да, Даша? Ты останешься со мной, ты станешь моей княгиней?

Я кивала, прячась. Чего уж теперь выделываться? Я влюбилась. Поняла это, когда думала, что теряю. И это нормально с ним, вот так — стремительно, любая бы влюбилась на моем месте, это было, как волшебство, как гипноз.

На ум пришел один неловкий момент. Если быть честными друг с другом, то до конца. Неудобно как-то об этом говорить, но выяснить все надо сейчас. И я забубнила ему в шею — смотреть в глаза было неловко:

— Помнишь, я говорила тебе, что мне двадцать восемь лет? У вас выходят замуж с шестнадцати, и в этом возрасте я была бы уже почтенной матерью семейства.

— И что? Говори, я внимательно тебя слушаю.

— Старх, я не девственница. У меня был мужчина в моем мире. Мы давно расстались. Я когда-то думала, что он… ну, в общем — что было, то было. У нас не придают значения этому, некоторые женщины просто рожают детей для себя, за это не осуждают. Я тоже думала, что если не найду себе… В общем, если это непременное условие для невесты, то я не подхожу… не отвечаю. Ну, в общем — так где-то.

Я отвернулась и попыталась отодвинуться от него. Он дал мне отстраниться, и что-то повернулось в душе, как нож. Оказалось — он отстранился, чтобы иметь возможность смотреть мне в глаза.

— Даша, я женился бы на тебе, даже если бы ты была вдовой с кучей детей. Я уже не смогу от тебя отказаться. То, что ты сказала, не очень приятно слышать, ты и сама понимаешь, но решающего значения для меня это не имеет. Ничего не изменилось, совсем ничего. Не переживай по этому поводу. Об этом будем знать только ты и я.

Неловкость я все же чувствовала, и он поспешил сменить тему разговора:

— Так что с поездкой? Давай поедем в Птичью падь? Это будет интересно для тебя, и нам нужно поспешить, пока все не замело снегом. Скоро зима. Что ты скажешь?

— Поехали. Ладно. Я оденусь потеплее.

— Я скоро зайду за тобой, нужно отослать вестника к дяде.

— Неловко получилось, да? Он не обидится?

— Ну, они ждут…

— Так давай после поездки — сразу к ним. Или это не по пути? Далеко ехать в эту падь?

— Тогда собирайся скорее. Успеем.

До места добирались тем же составом и тем же способом. Только я уже не зажималась стесненно, а обнимала своего князя. Наверное, в гостях у родственников он скажет что-то о нашей помолвке, станет известен срок свадьбы. И он сейчас не просто придерживал меня, а поглаживал по спине, иногда лаская твердыми пальцами затылок, мочку уха. Прижимал к себе то сильнее, то ослаблял объятия. Иногда склонялся, прижимаясь к моему виску, рвано дыша мне в щеку… и вообще — эта поездка напоминала скорее любовную прелюдию, чем доставку меня на место назначения. Под конец я была в таком взвинченном состоянии, что просто не могла смотреть ему в глаза. Не думаю, что ему было легче. Раскрасневшаяся, я была снята с коня и водружена на землю.

Мы находились у входа в долину, залегающую между скалами. Из голой, сырой после ночного дождя, земли тоже выступали большие каменные плиты. Старх подал знак сопровождающим, и они остались на месте, а мы пошли вперед по широкой каменистой тропе. По мере того, как она спускалась в долину, и за спиной поднимались деревья и смыкались кусты, я начала ощущать какой-то знакомый запах. Так пахнут фиалки весной — узнала я его, собираясь задать вопрос. И тут Старх развернул меня к себе и поцеловал. Крепко, жадно, стиснув и вжимая в себя. Так целуют страшно изголодавшись, истосковавшись…И в то же время, он делал это с такой невыносимой нежностью… А я отвечала так же жадно, повиснув на нем и вцепившись в шею. С трудом оторвавшись и тяжело дыша, мы с улыбками смотрели друг на друга.

— Что это за запах? У нас так пахнут цветы весной — фиалки, — наконец спросила я.

— Смотри — в скалах небольшие дыры. Там летом гнездятся птицы и… так пахнет их помет.

— Ты привез меня нюхать, как пахнет гуано?

— Из него делают вытяжки для духов и притираний. Мы торгуем этим товаром. Тут золотое дно. Это единственная колония птиц с таким запахом. В разных местах есть другие, но и корм у них другой и запахи сильно отличаются. А здесь недалеко болота с теми самыми целебными травами… Там живут маленькие зверьки — грызуны, их помет тоже очень ценен — он лечебен.

Странно — даже зная, что служит источником запаха, слышать его было приятно. Очень сильный, насыщенный запах, такой нежный. Скоро стало не до запахов — мы опять целовались, забыв о времени и сопровождающих воинах. А может это только я забыла, потому что, в конце концов, мы двинулись к выходу.

Не успели дойти до конца долины, как увидели, что на одной из плит сидит мужчина. Это был он — мой работодатель… Что-то оборвалось в груди и поселилось жуткое, тревожное ощущение. Почему — я не знала. То ли момент он выбрал уж больно неподходящий, то ли я понимала, что сейчас придется делать выбор, а то и бороться за свою любовь.

Князь остановился на мгновение, прижав меня еще крепче к своему боку и сделал шаг в сторону сидевшего. Он понял, кто это был или видел его раньше? Склонив голову, Старх приветствовал его и, кашлянув, сказал:

— Вы опоздали. Оставили ее без помощи. Я спас ей жизнь и теперь заявляю свои права на нее. Я беру Дарью в жены. Она согласилась остаться в нашем мире, со мной.

Старик покивал головой, как будто соглашаясь, и сказал:

— Я вот сейчас не ВИЖУ ее здесь, с вами.

— Вы не имеете на нее никаких прав. Все решает ее добрая воля. Даша, скажи.

Я дернулась, но сказать ничего не успела. Старик ответил, спокойно глядя на нас:

— Я клянусь, что без ее согласия не верну ее домой. Девочка, подойди, сядь здесь, мы просто поговорим.

— Она никуда не пойдет.

— Князь, вы забываетесь, — процедил старик ледяным тоном, — у вас или ваших предков есть основание не доверять нам?

— Нет… Нет, но я чувствую, что вы что-то задумали и не жду ничего хорошего.

— Мы просто поговорим, — медленно и спокойно сказал старик, — вы не должны давить на нее. У нее должна быть свобода выбора. Что вы так переживаете, если уверены в ее решении? Девочка, подойди.

Князь нехотя разжал руку на моей талии. Неотрывно сопровождая меня взглядом, он сжимал и разжимал кулаки. А я, оглядываясь, подошла и села рядом со стариком. Внутри все замерло. В голове — ни одной мысли. Он погладил меня по голове, вздохнул и сказал:

— Ты, конечно же, знаешь, что у князя до тебя были женщины?

— Он сам мне сказал об этом. Да я и сама тоже…

— Когда он вернулся с территории Хранителя, то действительно — отпустил домой своих официальных наложниц. Да, в этом мире иметь штат любовниц это не преступление и даже не дурной тон.

Я ободряюще улыбнулась князю и повторила его слова:

— Слышать это не очень приятно, но для меня это не имеет решающего значения, если все это было до меня.

Старх напряженно смотрел на меня и в его лице что-то изменилось. Я насторожилась.

— Няне он рассказал о тебе все. Он очень доверял ей. И был раньше влюблен в ее племянницу, но она была недоступна, как наложница — у женщины на свою кровь были другие планы. Когда она узнала, что появилась угроза в твоем лице, то поняла, что придется использовать последний шанс. Вечером она прислала девушку в его покои. Князь тогда думал, что ты для него потеряна, был опечален этим и расстроен (он только что слушал твою песню), устал после трудного дня и не устоял. Утешение было нужно ему, и он получил его в полной мере. Князь, я не солгал? Вам не кажется, что я отношусь к вам предвзято?

— Все так, — отвечал князь, не глядя на него и всматриваясь в мое лицо. Оно окаменело. Я понимала, что это не конец, что будет продолжение.

— Девица утешала князя каждую ночь в течение четырех месяцев. Других он не брал, видимо эта устраивала его полностью. Она и жила уже в его покоях, но тут ты перестала петь и князь уехал. Вернувшись, он привез тебя и опрометчиво поручил няне, перед этим отослав племянницу в отчий дом с вознаграждением. Я ничего не напутал?

— Нет. Я привез ту, что была нужна мне больше жизни. Другие стали не нужны. Я очень виноват перед Лииной, дав ей ложную надежду.

— Да, о вине перед Дашей никто и не говорит — ее не было рядом, вы друг другу ничего не обещали. Вы, князь, даже не были ей больше обязаны — отдали долг жизни.

— Чего вы добиваетесь своим рассказом? — спросил князь, не отрывая глаз от моего помертвевшего лица, — я люблю Дарью, мне никто больше не нужен, Лиина не вернется во дворец никогда. Зачем вообще было вспоминать о ней?

— Затем, что я просто соблюдаю хронологию… Даша выздоравливала, хорошела. У вас вскоре появилась возможность поговорить, объясниться. Вы, князь, своей большой любовью сумели произвести нужное впечатление и вам ответили взаимностью.

— Почему в вашем голосе сквозит ирония? Вы сомневаетесь в моей любви, намекаете на некую корысть с моей стороны?

— О, нет! Мы умеем ВИДЕТЬ. Даша, он действительно тебя любит.

— Тогда к чему все это, я же вижу — этот разговор Даше неприятен. Мы сами объяснимся и выясним в чем дело, я не понимаю — к чему вы сейчас клоните?

— Дело в том, Даша, что в течение месяца пока ты болела, князь отнюдь не соблюдал целибат. Пусть и не каждый день, но его покои посещали девицы из штата прислуги. Твои горничные тоже побывали там. Нет, он их не заставлял, не насиловал. Все было на добровольных началах, более того — они спорили об очередности — это такая честь и князь очень умел и опытен. Последняя побывала у него не далее, как вчера. Я не соврал, князь?

— Чего ты добиваешься, старик?! — взревел князь, — ты знаешь, что это ничего не значило для меня. Ты мужчина или был им, ты должен понимать, каково это — любить, желать всей душой и телом и бояться испугать напором и натиском. Я лишний шаг боялся сделать, чтобы не отпугнуть ее! Я не привык поститься!

Ты, бывший мужчина, знаешь, как это — видеть, прикасаться, почти сходя с ума от запаха ее волос и не иметь возможности сделать своей? Я не привык к воздержанию. Меня скручивало по ночам от желания. А она была рядом. Я боялся наброситься на нее, как зверь, и все испортить. Я ждал ее, только ее, она со мной и ты пытаешься все испоганить? Ты умеешь ВИДЕТЬ, так скажи ты ей, что я не любил никого из них, это ничего для меня не значило. Просто нужно было сбросить дикое напряжение, чтобы смочь спокойно разговаривать с ней! Скажи, что ты ВИДИШЬ?!

— Даша, — сказал старик, глядя в мое застывшее лицо, — он говорит правду. Он действительно тебя любит. И верность будет хранить, пока ты рядом. В вашем доме не будет других женщин. Но вот в поездках по княжеству принято дарить на ночь такому важному гостю самую красивую женщину в доме.

— Это закон гостеприимства. Я поступаю так же. Ты что, хочешь сказать, что я с кем-то поделюсь ею? Это не так! Не передергивай, это добровольное дело.

— А еще военные стычки. Там разрешения не спрашивают.

— Это ничего не значит для меня! Даша!

Я не могла выйти из ступора, что-то ответить, двинуться не могла… Шок… Потом будет больно, очень больно. А сейчас я не чувствовала ничего, только пустоту внутри. По щекам сами собой потекли слезы.

— Что ты с ней сделал, что с ней? Почему она плачет? Что ты ВИДИШЬ?

— То, как ты проводил ночи, ничего не значит для тебя, но все меняет для нее. Она воспитана иначе, и твои ночные игры считает изменой, тяжким предательством. Она оплакивает свою любовь к тебе. Она считает, что ты не способен на верность любимой женщине. Она никогда больше не сможет верить тебе. Она считает, что если мужчина любит женщину по-настоящему, то других для него не существует, он не видит их, не смотрит на них.

— Да я и не смотрел на них! Я брал их прямо у двери, не глянув, кого мне привели! Они для меня — ничто! — прорычал князь, делая шаг к нам и натыкаясь на невидимую преграду.

Все внутри скрутило от этих подробностей. У меня от природы было очень живое воображение, и я с ужасом смотрела на это чудовище. Он и правда думал, что я это приму, не видел в этом ничего зазорного?

— Пошли отсюда, — сказала я старику, опустив глаза.

— Даша, не смей! Я не знал о ваших запретах! Я смогу, я выдержу, поверь мне! Я изменюсь для тебя. Да я не подойду больше ни к одной бабе — ни к молодой, ни к старой! Из дворца всех уберу! Я поклянусь тебе, чем ты захочешь. Верь мне, пожалуйста, верь! Я люблю тебя! Даша! Я не прощу, если ты бросишь меня. Не делай этого. Не будет никого, никого — слышишь? Я не знал, я просто не знал…

— Ты заберешь меня, наконец, отсюда или нет? — простонала я, закрыв глаза и захлебываясь слезами.

— Не смей! На коленях умоляю — останься. Прокляну! Даша, не слушай его, ты одна, только ты! Что же ты со мной делаешь? — с изумлением смотрел на меня Старх, стоя на коленях, — почему ты не веришь, что я могу измениться для тебя, почему не можешь простить? Я даже не знал, что виноват перед тобой. Будь же милосердна. Дай мне руку, Даша, дай руку, умоляю тебя! Ты же сама будешь страдать. Зачем все это? Это же навсегда, Даша, как смерть. Маленькая моя, любимая, я еще не все рассказал тебе. Ты не знаешь, как сильно я люблю тебя. Ты не веришь мне? Я буду брать тебя с собой везде. Все для тебя, все как…

— Представь, что ты узнал это обо мне! Вот что я сейчас чувствую. Человек контролирует себя, свои желания, а ты, как животное. Это отвратительно, мерзко. Старик, уходим. Я больше не могу! — Я уже не могла видеть его и говорить не могла…

— Окончательно! — прозвучало гонгом и очертания окружающего размылись, скрывая стоящего на коленях мужчину, а вдогонку нам несся его отчаянный крик: — Даша! Не надо…

Глава 7

В сознание я пришла в своей избе на территории Хранителей. Возле меня сидел печальный старик. Его видеть тоже не хотелось. Не хотелось ничего — внутри образовалась пустота, провал, не заполненный никакими другими эмоциями — пока только безграничным удивлением. Потом туда прорвутся боль, обида, а пока я поражалась, отказывалась верить — как так можно? Так понимать отношения? Будь проклято мое воображение! Чертов кобель! Невыносимо-о. Мама моя, за что? Я это простонала вслух, наверное.

— Девочка моя! Я специально даю тебе возможность еще раз все обдумать. Все, что он говорил, он действительно собирался исполнить. На данный момент, он был честен с тобой. — Старик сидел на краю топчана, на котором я сейчас валялась, смотрел и говорил слова утешения… а я не видела в его взгляде искреннего сочувствия. Я сейчас была, как обнаженный нерв и улавливала малейшие нюансы поведения, малейшие оттенки эмоций — интонацию, тембр голоса, выражение лица, глаз… И видела, что он то ли не понимал, то ли до конца не осознавал, ЧТО для меня сейчас случилось, потому что откликом на мою беду должно было быть что-то большее, чем просто сожалеющий взгляд. Чужой человек, пустые слова… ненужные… кто я ему? Он и правда — умеет ВИДЕТЬ?

— Тогда зачем? Лучше бы я не знала.

— Ты бы узнала, но позже — уже будучи женой. Сейчас, теряя тебя, он готов обещать все, что угодно и даже выполнить. Но с женой так бы не считался. Это правда норма для них, ты видела — он не понимал, чем провинился. А ты бы узнала, узнала бы о многочисленных бастардах — у них не принято отказываться от своих детей. Бастарды не имеют прав на наследство: имущество и титул, но сыновей воспитывают при дворе, охотно назначают на высокие должности. Там полно родственников князя — сыновей предыдущих владетелей. Такие же нравы царили и в ваших княжествах в старину. Девочек оставляют матерям. Правда, строго следят, чтобы не случилось инцеста. И куда бы ты делась, узнав об этом? Обратной дороги не было бы.

Я слушала и мысленно соглашалась. На фоне вялых, как будто подыхающих эмоций разум продолжал мыслить даже более продуктивно — я холодно анализировала его слова — да, если все так и есть, то, уходя, я сделала правильный выбор. Все, как и тогда — тоже перед свадьбой… вскрылось вовремя. Только сейчас я теряла что-то большее, или просто уже забыла? Тогда было так же тяжко или немного легче?

— Он обещал. Это было искренне?

— На этот момент? Вполне.

— А потом?

— Воздержание действительно изматывает мужчину, который привык регулярно иметь женщин. Это мучительно и вредно. Он терпел бы в походах и поездках, но постепенно копилось бы недовольство твоими прихотями, странными для них требованиями. Его поведение не осталось бы незамеченным. Над ним подшучивали бы, недоумевали. Связали бы изменения с женитьбой. Слава подкаблучника подрывала бы его авторитет. Недовольство и неудобство воздержания переросли бы у него в злость на тебя. Он сорвался бы когда-нибудь, когда соблазн был бы особенно велик. Ты не узнала бы, конечно, а потом все вошло бы в накатанную колею.

Он очень занятой человек, на котором лежит огромная ответственность. Секс — это отдушина, бонус, награда для мужчины, отдающего всего себя власти. У него нет времени на ухаживания, для тебя было сделано невиданное исключение — он слишком боялся тебя потерять, а так — он просто брал. Почему нет? Не правда ли — это отчасти оправдывает его? Но для тебя это будет пыткой. Ты слишком собственница, как и он. Может, он и поймет тебя, если проведет предложенную тобой аналогию, кто знает. Можно будет контролировать его в походах, быть рядом. Подумай. Я даю тебе еще один шанс. Мы виноваты перед тобой.

— Почему вы не пришли за мной вовремя?

— Так получилось. Если ты решишь вернуться домой, я оставлю тебе память и способность знать языки мира при пересечении его границы. Это поможет тебе получить защиту. Красивая женщина — желанная добыча даже в вашем цивилизованном мире.

— Уберите излишки, — равнодушно усмехнулась я, — мне это не нужно. Лишние проблемы… Там все такие? Они совсем не способны любить?

— Он любит тебя. По-своему. Так сильно он еще не чувствовал. Но сколько места ты бы заняла в его жизни — не знает никто. А излишки твои навсегда… Три яблока тоже. Я посоветую тебе кое-что. Обычно мы так не поступаем, но перед тобой я виноват. По моей вине ты чуть не погибла и пережила все это.

Мы проговорили с ним еще некоторое время. Потом я навела порядок в доме, в котором знала каждую отметину от топора на бревенчатых стенах, каждую скляночку в кладовой, каждую тряпочку наощупь. Я ненавидела это место. Переоделась в свою пижаму, уложив дареный наряд в сундук. Мне были вручены три яблока и предложено прилечь. В своей квартире я проснулась утром. Все здесь было так, как и раньше, разве что запылилось слегка… изменилась я.

Что удивительно — в своем мире я резко повзрослела. Не внешне, нет. Просто я снова чувствовала себя взрослой женщиной, а не растерянной девочкой, с радостью и облегчением прислонившейся к крепкому и на вид надежному мужскому плечу. Мой опыт, мое психологическое образование ни от чего не спасли и ничем не помогли. Я опять ошиблась, на этот раз слишком…это было слишком. И больно до такой степени, что я громко читала стихи и считалки в тот момент, когда пыталось проснуться мое проклятое воображение и память. Это на какое-то время помогало, а потом я на что-то отвлекалась. Ту треклятую пустоту внутри затопила и оккупировала эта почти невыносимая боль, которую необходимо было перетерпеть. Я и терпела. Днем. Но ночью спасения не было и у меня перед глазами проносилось такое…

Утром вставала с опухшим лицом и заплывшими от слез глазами и думала о том, какая же я дурища, что оставила память. А еще я скучала… По его спокойным, рассудительным речам, мягкому и ласковому голосу. По восхищенному и нежному взгляду, обнимающему меня всю. По откровенным признаниям. Мне никогда в жизни больше не услышать таких слов. Наши мужчины не умеют так говорить… или не хотят. Не считают нужным. У нас все гораздо прозаичнее и обыденнее.

Иногда все же думала о том, а правильно ли я поступила? Сейчас я точно купалась бы в его нежности и заботе, и кто знает насколько долго, может быть — очень. А там нашла бы утешение в детях. Хоть сколько-то счастья у меня было бы, а сейчас… Но опять проклятое воображение рисовало картины с его участием и я понимала — не смогла бы.

Так прошло три дня. За это время я пополнила запасы продуктов в холодильнике, сняв деньги со счета. Позвонила на работу и домой и поразилась… Складывалось такое впечатление, что все то время, что за мной не приходили, они занимались легализацией моей легенды. Никто не удивился моему отсутствию и возвращению. На работе в мою группу взяли по блату женщину накануне декретного отпуска, и она должна была уже через неделю уйти в декрет. Мне предложили пока подождать.

Подошло время мыть голову и я задумалась, а потом пошла в парикмахерский салон и попросила отрезать косу… к такой маме.

— Как…? Такую красоту? Девушка, да вы с ума сошли… нет, если, конечно, вы настаиваете. У вас сложности с уходом? — допытывалась женщина в возрасте моей мамы, даже немного похожая на нее.

— Она меня достала — вот и вся сложность. Жаль времени, которое она у меня отнимет.

И в ответ услышала радостное: — Я берусь! Все буду делать я — мыть, подрезать и равнять посеченные кончики, наносить лучший бальзам, чтобы легко расчесывалось. Не бесплатно, конечно, но плата будет почти символической — за несколько ваших фотографий на нашей витрине. Ваши волосы… я еще не видела ничего подобного… даже ваше лицо нам не нужно, только снимки волос.

С тех пор два раза в неделю я ходила в этот салон просто мыть голову. Цена услуги и правда не испугала, а вскоре и ее размер перестал иметь для меня значение. Но свою косу я опять, мягко говоря… не любила. Выражалось это в том, что я не уделяла ей ни минуты лишнего внимания свыше необходимого — расчесать и переплести утром. Такой вот очередной выверт психики. Причину возникновения фобии я не искала, ситуацию не анализировала и бороться с этой странностью не пыталась.

Перемены в моей внешности повлекли за собой ожидаемые сложности — излишки красоты аукнулись излишним вниманием. На взгляды я с самого начала просто не стала обращать внимания — интерес был закономерен и понятен. Нормален. Но вот поведенческие особенности некоторых самцов вызывали холодный и отстраненный профессиональный интерес.

Дело в том, что когда мужчина встречает заинтересовавшую его женщину, он проходит своего рода отбор и кастинг, которые проводит его мозг. В доли секунды проводится анализ того, есть ли шанс покорить и удержать возле себя данную женщину, и запускается соответствующая модель поведения. Некоторые пошлят и хамят, просто чтобы выместить на объекте обиду за свое бессилие и несостоятельность; другие шутят и заигрывают, пытаясь таким образом прощупать наличие шанса, увидев реакцию; третьи молча самоустраняются, разумно смиряясь с поражением и отходя — ведут себя достойно. Нюансы поведения разнятся в зависимости от темперамента и воспитания, но в основном все одинаково, только выражается немного по-разному. Сильный же и уверенный в себе мужчина, как правило, сразу предпринимает решительные действия. Как Старх… тот решил все мигом, еще когда больным валялся на земле. Да-а… так вот…

Надо сказать, что знаков внимания было не так и много, очевидно замороженное выражение моего лица отпугивало, больной взгляд не привлекал. Я видела это в зеркале, рассматривая себя еще в день возвращения — с юного лица смотрели больные, мудрые глаза страдающей взрослой женщины.

До начала рабочих дней еще было время и я заставила себя выйти из дому. В кварире я просто тупо смотрела на экран телевизора или днями спала под музыку. Или проводила время, трогая и ощупывая ткань портьер, пластиковые поверхности, меховой воротник зимней куртки, кожу компьютерного кресла, велюр кресельной обивки и т. д…. Разнообразные тактильные ощущения давали иллюзию более полной жизни, почему-то были необходимы. Это было нормально — просто такой период… Ночью, во сне, тоже ощущала, как наяву — теплый, согретый сильным телом атлас жилета, вдавившийся в щеку завиток бледно-зеленого шнура выпуклой вышивки, нежность жестких мужских пальцев на затылке и мочках ушей, боль на губах, зализанную языком… Досыпала днем — урывками. В конце концов заставила себя выйти, пройтись по самым красивым местам города, подышать свежим воздухом, находиться, натоптаться до одури, до подламывающихся от усталости ног.

Заодно решила проверить наличие знания иностранных языков — ходила по историческим местам города, приближаясь на расстояние слышимости к туристическим группам. Сейчас как раз начинался сезон — весна, и туристов было много. Японцы, немцы, корейцы и китайцы — я понимала их речь.

Хотелось проверить еще и мой разговорный, но неудобно было просто подойти и заговорить. Оно получилось как-то само собой. Отдыхая от продолжительной ходьбы, сидя на лавочке возле фонтана, я прислушивалась к разговору японцев, отвернувшись и не глядя на них. Один из них сказал:

— Мне и раньше нахваливали русских женщин, но теперь я сам буду рассказывать легенды о них. Мне нужен всего один снимок. И услышать голос. Господин представитель, ваш русский позволяет заговорить с ней.

— Извините, но что я ей скажу?

— Правду. Попросите сделать один портретный снимок.

— Простите, но может, удобнее будет попросить экскурсовода? Мой русский не очень хорош.

— Так совершенствуйте его. К экскурсоводу обращаться неудобно. В первую очередь неловко будет девушке.

Такая деликатность мне понравилась, я обернулась к японцам и спокойно сказала:

— Здравствуйте, прошу прощения — я невольно услышала вас. Мне ничего не стоит позволить вам сделать снимок. Вас устроит, если я не буду вставать? — ноги гудели после длительной прогулки.

Мы разговорились. Выяснили, что они здесь по работе и что я местная жительница. Свое имя не назвала, вежливо объяснив, что на знакомство не настроена. Передо мной так же вежливо извинились. Их речь давалась мне легко, хотя я и не была уверена, что доведись мне заняться переводом, то я справилась бы. Это немного не то, что просто разговор. Хотелось проверить, но просить их об этом я не стала. Не хотелось переходить к более тесному общению. Мы еще вежливо поулыбались, раскланялись и разошлись довольные друг другом — они получили фотографию, а я проверила свое умение общаться на чужом языке.

Придя домой, засела за компьютер, чтобы узнать все об особенностях перевода. А узнала вещи, которые прояснили кое-что об особенности моего дара. Дело в том, что владение некоторыми иностранными языками подразумевает не только запоминание слов и построения фраз, но и правильное произношение — артикуляцию.

Иногда она бывает довольно сложной. В процессе изучения языка (как правило — длительном) наш речевой аппарат подстраивается, учится воспроизводить непривычные звуки — пришепетывать, грассировать, частить скороговоркой… там говорилось о многих особенностях. Так вот — я все это умела, просто открывала рот и говорила, как на своем родном, знакомом с детства. Не приходилось напрягаться от слова «совсем» — ни вспоминая слова, ни напрягая гортань, губы и язык.

На следующий день к фонтану я не пошла и опять попала туда, прогуливаясь, только через неделю. Скоро нужно было выходить на работу. Я уже прошла медкомиссию и теперь просто ждала отмашки. Напоследок захотелось побродить по самым приятным для меня местам — потом уже будет не до прогулок.

Возле парапета смотровой площадки ко мне подошел молодой мужчина. Я ощетинилась и смотрела на него с неприязнью.

— Девушка, пожалуйста, выслушайте меня. У меня для вас есть предложение работы, связанное с вашим знанием японского. Поверьте — приставать я не буду, просто озвучу, а вы потом или откажетесь или согласитесь.

Ага, что-то подобное я уже слышала… Но мужчина даже не улыбался, смотрел очень серьезно, не пытался подойти ко мне ближе. В конце концов — выслушаю, от меня не убудет.

Смысл его предложения был вот в чем — они с женой при помощи его отца почти два года назад организовали фирму, предлагающую услуги переводчиков.

Переводить нужно было не туристическим группам, а частным лицам, имеющим интересы в нашем регионе. Иногда обеспеченные люди пользовались услугами переводчиков при частном общении с иностранцами, бизнесмены решали вопросы с иностранными партнерами… Фирма пользовалась успехом благодаря грамотной рекламе, а потом и благодаря высокому уровню подготовки персонала.

Недавно на химическом заводе, расположенном в нашей области, начали выпускать какую-то особо хитрую изоляцию к электрическим кабелям. Новой продукцией заинтересовались японцы. На заводе уже работал их постоянный представитель, и он немного владел русским. Для общения на языке химических терминов и производства — сносно. Но для разговоров с приезжающими время от времени японскими партнерами на уровне руководства, знаний его катастрофически не хватало, да и его непосредственную работу на производстве никто не отменял.

Руководство завода обратилось в контору моего собеседника. Но специалиста-японца у них не было. Чтобы не пострадала репутация фирмы, пришлось заключить контракт с переводчиком из столицы. Это очень накладно для них— зарплата по московским меркам, командировочные, поднаем жилья. Срок контракта недавно истек. Переводчик готов его продлить, но сейчас находился на отдыхе с семьей. И с его обязанностями представитель японцев на заводе не справляется.

Японцы, выслушав в очередной раз извинения, удивились, почему они не привлекают к работе замечательно знающего язык специалиста. Очевидно, считали, что обо мне тут должны знать все. Подсказали, где встретились со мной, и вот он по очереди с коллегами караулит здесь уже третий день, высматривая необыкновенно красивую русскую девушку с длинной косой.

— Я предлагаю вам эту работу. Вы можете посмотреть условия договора. Если они вас устроят, то, возможно, вы предпочтете эту работу своей нынешней. Я ни о чем вас не расспрашиваю. Ни — где вы работаете или учитесь, ни — где живете, ни — как вас зовут. Это конфиденциальная информация. Если вы согласитесь у нас работать, тогда и познакомимся ближе. У меня с собой предварительный вариант договора. Вы можете забрать его и посмотреть дома, посоветоваться. Внизу мой телефон.

Позвоните завтра в любом случае, независимо от вашего решения. Если не согласитесь — просто уничтожьте бумагу, если согласитесь — впишите свои данные. Не отказывайтесь сразу. Договор, кстати, можно доработать. Лучше, конечно, было бы, чтобы с вами поговорила моя жена — она профессиональный психолог и у нее было бы больше шансов уговорить вас. Но она дежурила здесь вчера, сегодня моя очередь, — обезоруживающе и дружелюбно улыбнулся мужчина.

Я улыбнулась ему в ответ и взяла бумаги. Такая настойчивость и целеустремленность подкупала. К тому же имелась жена, он обозначил свою незаинтересованность, как мужчина. Почитаю. Попрощались до завтра и разошлись в разные стороны.

Дома я для начала полюбопытствовала — а во сколько они оценивают мои услуги, полагаясь только на отзывы японцев? Присвиснула… Да-а… Нужно было переварить все это и я сделала перерыв, заваривая себе кофе. Потом уселась с чашкой уже основательно, разложив перед собой оба листа, которые изучила пристально и внимательно. Предлагаемая сумма была почти в пять раз больше моей зарплаты в детском саду. Сколько же они платили москвичу? Прочитала договор с начала до конца и поразилась — этот документ точно составляли юрист вместе с женой-психологом. Учли все, даже мою внешность — во время работы на частной территории мне предоставлялась машина с водителем, он же — охранник.

Гарантировалось уважительное, корректное обращение со мной клиентов фирмы. Они предупреждались, что в обратном случае фирма расторгнет с ними контракт и поддержит любой мой иск в суд. При моем желании, сопровождать меня будут на все встречи. Вряд ли это стандартная форма рабочего договора…

Меня все устраивало, и я готова была бежать на эту работу — она обещала быть еще и интересной — новый опыт, встречи, поездки. Но было одно «но» — я никогда не пробовала переводить разговорную речь. Синхронный перевод предполагал еще кое-какие способности — скорость мыслительной реакции, устойчивость психики, да просто хороший слух. А еще и умение правильно вести себя в непривычных условиях с людьми другой культуры, не теряться в нестандартной ситуации, наверняка и что-то еще, о чем я даже не подозревала по неопытности. Тут о моем профессионализме, как переводчика, даже не шла речь. Разве что, как психолога, но все равно минимальный опыт был необходим. Хотя бы небольшая практика.

Весь вечер я обдумывала, что нужно сказать и что обговорить. А потом вдруг осознала, что я первый вечер со времени возвращения не плакала, не шаталась по квартире, разыскивая поверхности, похожие на ощупь на те, что окружали меня там, не сходила медленно с ума от тянущей тоски… Именно в тот момент я и решилась во что бы то ни стало получить это место.

На следующий день позвонила и получила приглашение проехать по адресу регистрации фирмы. Это было недалеко от моего дома, что тоже являлось плюсом. Прогулялась пешком и вскоре сидела в кресле напротив очень симпатичной и ухоженной блондинки. Она, наверное, была моей ровесницей — лет под тридцать, но выглядела настолько увереннее и значительнее, что сразу внушала уважение, как будущий босс.

Я честно сказала, что не имею профессии переводчика, но готова учиться, если можно — в процессе работы, чтобы не оставлять их без заказов от японцев. Мы познакомились с ней. Звали ее Наталья Алексеевна, мужа — Олег Викторович. Ко мне обращались тоже по имени-отчеству. Когда спросили о моем образовании, и там ничего не говорилось о знании японского языка, закономерно возник вопрос «а откуда»?

— Мне дано было знание языков, — решилась я на полуправду, судорожно обдумывая свои следующие слова. Вчерашние заготовки не пригодились, врать я не смогла — женщина внушала симпатию. Последовала пауза, а потом неожиданный вопрос:

— Если я правильно поняла фразу, то вы знаете не один язык. Но меня интересует другое: вы осознанно употребили слово «дано»? Если да — это означает, что вы получили знание языков неким мистическим образом? Не то, чтобы я отрицала такую возможность… Даже могу назвать имя человека с подобным опытом — это Вилли Мельников, после контузии мистическим образом получивший знание более восьмидесяти языков. Наречия никто не считал. Но о его способностях знает весь мир. Вы хотите объяснить подробнее или это закрытая информация?

— У меня именно такой случай. Про меня узнать не успели потому, что все случилось недавно, и я не стремлюсь к огласке.

— Травма? Несчастный случай?

— Почти смерть.

— Подробностей не будет?

— Не будет.

— Какие языки вы знаете?

— Не могу сказать. Но думаю, что многие, если не все.

— Все, как у Мельникова — мистика сплошная, — задумалась мой будущий босс.

А я с невеселой иронией думала о том, чем же так подгадили мои бывшие работодатели этому несчастному мужику? Тоже забыли забрать вовремя, и ему разбила сердце прекрасная принцесса — никак не меньше.

Со мной поговорили на английском, немецком, испанском, китайском и одном из диалектов фарси. Сотрудники по очереди заходили для разговора со мной. Шок — это не сказать ничего! Для меня тоже. Эта женщина прекрасно владела собой, но не смогла скрыть изумления и волнения. Она прошлась по кабинету несколько раз и сказала:

— Даша, а давай на «ты»… Слушай меня очень внимательно — я сейчас буду говорить с тобой предельно честно и откровенно. Что твои способности уникальны — это понятно и так. Теперь, что они означают для тебя — здесь не твой уровень. Твоя внешность плюс способности сделают тебя мировой знаменитостью. Если ты только захочешь, мы поможем сделать тебе рекламу, еще и хорошо заработаем на этом. Как ты?

— Исключено. Мне не нужна огласка. Если это невозможно, то как можно позже. Сейчас мне не до этого.

Она поняла.

— Тогда просто подписываем контракт, но не на год, а на полгода — я не хочу тебя связывать, если ты передумаешь. Мы и так потом будем иметь выгоду. Это будет колоссальная реклама для нашей фирмы, возможность выйти на новый уровень — государственный. Услугами таких фирм пользуется время от времени МИД. Или ты со временем сможешь работать там. Смотри сама. А пока да — тебя необходимо обучить переводу. Хотя, поверь мне, мужики и не заметят твои ошибки или заминки, — она тихо засмеялась. А мне был любопытен еще один момент, а заодно нужно было прояснить все нюансы наших будущих отношений:

— Ну, если уж честно и открыто, то скажи — ты не боишься, что я буду работать рядом с твоим мужем? Ты уверена в нем на сто процентов, доверяешь?

— Даша, — улыбнулась она, — не боюсь, верю — на данный момент. А вот уверена ли? В чем? В его любви? Да. В том, что она продлится вечно? Нет. Я и в себе не уверена, если объективно. Откуда мы можем знать — что произойдет, кого мы встретим и как сильно сможем чувствовать? Так что — что сейчас имею, тем и наслаждаюсь и стараюсь не испортить. В том числе — ревностью. А что, он тебя заинтересовал? Я неплохой психолог, но этот вариант не рассматривала, если честно.

— Боже упаси! У меня теперь надолго иммунитет к отношениям. А ты простила бы ему измену? — я чувствовала необъяснимое доверие к этой женщине. Как будто это моя старая боевая подруга. Умная ведь баба, и мне было очень любопытно — что она ответит?

— Насколько я поняла — вопрос злободневный? Да и так понятно… странный парень… Ну-у, это смотря, какая измена. Если осознанная — нет, если по пьяни в полубессознательном состоянии — простила бы после основательной трепки.

— А если по пьяни и постоянно?

— Лечить надо от пьяни.

— Тогда все государство.

— А-а! Мусульманин из страны с патриархальным укладом? Угораздило же тебя… Нет, там тяжело, все-таки удобные для мужчин традиции, хотя были прецеденты — ради Роксоланы султан полностью забросил гарем. Навсегда.

— Ну-у, она была все время под боком… Да и кто его вообще тогда отслеживал?

— Ну да, это скорее легенда. Но если поискать примеры — найти, конечно, можно. Были случаи, когда после смерти любимой мужчины вообще уходили в монастырь. Согласись — это серьезнее, чем постараться изменить свои привычки.

— А если кобель?

— Да уж куда кобелистее султана? Даша, да они почти все кобели. Думаешь, почему сейчас так много разводов? Женщины научились зарабатывать сами и могут позволить себе не терпеть измен. Что мы все о грустном? Я думаю, мы с тобой подружимся. У меня есть идея. Подписываем контракт и идем отмечать в ресторан. А завтра знакомство с коллективом. Ты сегодня видела не всех.

— Не очень хочется в ресторан. Не хочу приключений.

— Так мы пойдем не одни. С Олегом и его отцом. Он хотел познакомиться. Даша, он просто болеет за свое детище. Идея с фирмой была его. Дон Жуан из него не очень. Олег пошел в маму.

Она меня уговорила, и я потом не пожалела об этом. Отец Олега оказался серьезным мужчиной, очень приятным и вежливым, что делало не очень важной его внешнюю некрасивость. Реакция на рассказ о моих способностях оказалось предсказуемой — почти, как у Наташи. Мужчины говорили комплементы, ухаживали за нами, шутили. Мы вкусно поели, выпили, потанцевали, поговорили. Я отвлеклась от всего, что расстраивало и тревожило, и просто хорошо проводила время. Отвезли меня домой поздно вечером. А назавтра я позвонила в детский сад и отказалась от места. Приняла решение — буду круто менять свою жизнь.

Глава 8

В работу я втянулась быстро. И особых проблем не возникло. Не благодаря моим выдающися способностям и талантам, а элементарно потому, что главную работу — подбор нужных слов, подходящих по смыслу, я делала почти неосознанно. Главное было — правильно расслышать фразу. График работы устраивал — я впряглась сразу и уставала довольно сильно. Вначале постоянно находясь в постоянном напряжении, в страхе, что не справлюсь и опозорюсь, а главное — подведу Наташу с Олегом. И утомляла не только необходимость постоянно говорить, прислушиваться, а и зачастую длинная дорога до места работы, то, что почти постоянно приходилось ходить, стоять — ноги отпадали. Вначале еще и опасалась лишнего внимания, но со временем успокоилась.

Дело в том, что работая в ресторанах, на приемах и прочих мероприятиях, я увидела другой мир и в этом мире жили необыкновенно красивые женщины. Не важно, доводили они свою красоту до совершенства при помощи дорогущей косметики и профессионалов мейкапа или это постаралась природа — я не особо выделялась на их фоне. Конечно, я и раньше видела на обложках фото известных моделей и красавиц, но рядом? И так ярко, броско, уверенно… Я, наверное, выглядела перепуганной серой мышей среди вальяжных, блистательных тигриц. И не имела ничего против, и не старалась подтянуться до их уровня — сначала нужно было просто освоиться, привыкнуть к работе, а дальше будет видно.

График работы составлялся на дни вперед согласно заявкам и заказам. Возможно потому, что наступило лето, они у меня не переводились — люди разошлись в отпуска. Нам раздавали распечатки за день до работы, забирали из дому, если не нужен был особый инструктаж. В случае, если это было необходимо, Наташа вводила меня в курс дела по поводу предстоящей работы. И вздыхала:

— Как ты, держишься? Хороший, ну очень хороший работник… Может, слегка разбавим график? Лег-ко… Даш, это же не из-за денег? Это все кобель?

— Я прихожу домой и сил хватает только на душ… я отлично сплю, Наташик, просто замечательно. А деньги не лишние, когда они вообще мешали?

И я не пахала, как раб на галерах, а даже получала удовольствие — работа была интересной, со своими особенностями и сложностями. Например, иногда, в ходе переговоров в ресторанах или на приемах, приходилось сильно напрягать слух, чтобы правильно перевести. Если звучала громкая музыка, вокруг стоял многоголосый гомон, а речь клиентов перемежалась смехом и возгласами… в общем — сложности были, но вполне преодолимые.

Во время перевода стояла или сидела немного сзади и сбоку от клиента, вне его поля зрения, вынуждая и собеседника смотреть на впереди сидящего — так делали все и это было удобно.

Если работала там, где кормили — не ела и не пила ничего, кроме воды в бутылочке, которую брала с собой. Береженого… Все-таки не все мужчины были прилично воспитаны и несколько раз назойливые знаки внимания вовремя пресекал охранник. Один раз получила официальное предложение о замужестве, и поклонник стоил того, чтобы его (предложение) рассмотреть, но не в моем случае.

Я тогда работала в загородном доме одного богатого мужика, работала не одна — давали большой прием и пригласили троих переводчиков из нашей фирмы. Гостями были австрийцы, у них имелся общий бизнес с хозяином и его русскими друзьями. И там я заметила одного гостя — нашего, откуда-то из глубинки, но тоже, очевидно, при хороших деньгах — других тут не гуляло. Здоровенный мужик, не отличающийся красотой, скорее просто обыкновенный. И с бородой. Борода была короткой и ухоженой и постоянно притягивала мое внимание. Меня разворачивало за ним, как магнитом, я еле собралась, чтобы не проворонить очередную фразу.

И понимала в чем дело, но поделать с собой ничего не могла. Мой интерес был замечен. Мы познакомились, разговорились, он вызывал симпатию, был приятным собеседником и интерес свой выказал сразу четко и понятно. Я через пару минут уже знала, что он разведен, свободен и я его интересую. И в душе затеплилась какая-то странная надежда — а вдруг? Вдруг получится забыть, не проклятая же я, почему нет? Я сдуру согласилась на танец — работа позволяла. И все!

Он пах не так… не так, как нужно. Какой-то, наверняка, дорогой и хороший парфюм вызывал отторжение. Не то — не грубо выделанная кожа, не тот слабый и приятный запах мужского пота, не отголосок острого лошадиного запаха, не сухой травяной холодок от зелья, которым пересыпают одежду в сундуках. И я не стала копаться в себе, поняла, что просто еще рано… это пройдет, просто нужно дать себе какое-то время. Сразу ничего не получится, не стоит сейчас и пытаться… И на предложение о замужестве, прозвучавшее во время танца, я ответила отказом — очень вежливым, мотивированным, переведя все на юмор. Он зря поспешил, скорее всего и сам понял это — сказал, что жаль… и что он был уверен, что у нас бы получилось.

А еще на том приеме меня ждал неприятный сюрприз, повлекший разборки с Наташей, а потом банальную бабскую попойку. Я психовала весь вечер, паршиво спала и с утра влетела к ней в кабинет.

— Значит — свадебный генерал? Или эскорт услуги? Что это, Наташа? Я не нужна была там, как переводчик, они, бл…ь, нормально общались на английском, когда я отошла… у меня глаза на лоб полезли… — я задыхалась от возмущения, — не записывай меня больше к Соколову. Он вполне справляется сам. Я вам не девочка-развлекалочка, я чувствовала себя полной…

— Дурой! Ты дура и есть, извини уж, мать. Ты чего прыгаешь сейчас? Он тебя оскорбил, обидел, предложил что-то неприличное? И что ты имеешь против девочек из эскорт услуг, а? Если это чистый эскорт?

— Да просто потому, что есть еще и грязный, им не отмыться от этого! Я себя чувствовала…

— Тебе налить? Коньяк…

— Давай!

— Шоколад, сыр, лимончик, другие фрукты?

— Просто.

— Ну-у… мы все-таки дамы…

— Тогда шоколад.

— Хорошо, — вздохнула Наташа, разливая коньяк по бокалам, — ты извини, но такое впечатление, что ты с другой планеты. Все понимаю — работа в детском саду, почти затворничество, потом разочарование. Но, блин…! Ты как будто жизни не видела! Ты скажи спасибо, что сейчас работаешь здесь и за тебя есть кому вступиться. Что Олег со связями, что братки не совсем отмороженные… Еще? Хх-х… крепкий, зараза… Ты бы и не пикнула… лег-ко… А так ты у нас дама с легендой — высокий покровитель в МИДе, а у нас просто стажировка. Я тут из штанов, можно сказать… оно мне надо, вообще… а ты, как с Луны свалилась…хх-х… давай-давай, не филонь…

— Обидно… старалась… на фига, Наташа… ты больше к Соколову…

— Нормальный мужик. Нравится смотреть на красоту — пусть платит, тебе не по фигу? Переводила и переводи себе… Ты как с Луны… хх-х… странная… Это не зло! Зло-о… оно…

Сквозь пьяный сон, лежа на диване в кабинете, я потом смутно слышала, как Олег приговаривал, утаскивая Наташу домой: — Ты ж моя девочка… что ж ты так ужралась-то, заразочка? И где же у тебя совесть находится, в каком таком месте?

И сквозь закрытые веки полились слезы, так невыносимо захотелось тепла, заботы, да просто мужика захотелось… Я тихо и пьяно скулила сквозь сон в одиночестве, в пустом кабинете. Все-таки проклятая?

Мне все никак не удавалось полностью очнуться после того, что со мной случилось. Я иначе стала видеть окружающий мир, изменилось его восприятие. Когда я была в Славии, та страна казалась мне отсталой и бедной — там не было всех тех удобств, которыми мы окружили себя в нашем мире. Сейчас я вспоминала ее, как невероятную страну-сказку. Почему-то перед глазами, кроме того, что я видела воочию, вставали луга, колосящиеся разноцветными травами и со вспышками золота на крыльях стрекоз. Я видела болота с окнами бездонных омутов, поросшие благоухающими целебными растениями и чудовищные грибы…

Вспоминала мечтательное выражение в голосе Старха и понимала, что мечтал он о том, что мы когда-нибудь вместе будем смотреть на все это. И когда чувство потери становилось почти невыносимым, я любыми способами пыталась прогонять эти образы. До поры это удавалось, а потом я сама с настойчивостью мазохиста восстанавливала малейшие подробности наших разговоров, взгляды, интонации, прикосновения и влюблялась по новой. И продолжала любить.

Дело было не в сказочной стране, а в сказочном принце, влюбленном в меня. Когда боль от осознания сделанной ошибки накатывала особенно сильно — вызывала воспоминания о его игрищах возле двери. Но, то ли уже привыкла думать об этом, то ли еще что — такой страшной тупой боли я больше не испытывала.

А еще я уже осознавала, что именно благодаря тому, что он таким образом «выпускал пар» — гасил с другими свою потребность в сексе, и мог быть таким безгранично терпеливым со мной, осторожным и нежным, что так нравилось мне, очаровало и влюбило в него. Он терпеливо приручал меня, сдерживая себя, хотя темперамент там был ого-го, это было видно по его разговору со стариком.

И еще очень жалела, что не уточнила у старика — его рассказ о будущем распутном поведении князя — это то, что он ВИДЕЛ или только предполагал? Это меняло бы многое. Но я, оглушенная его рассказом, тогда не обратила на это внимания. А сейчас, когда я углублялась в воспоминания, сердце кровоточило от безнадеги. Это действительно навсегда, как смерть.

И да — я страдаю. Но тогда я не могла поступить иначе. Да и сейчас, будь у меня возможность вернуться, я не стала бы этого делать. Он не привык к воздержанию… Страшно было бы, вернувшись, обнаружить очередную бабу в его постели. А, может быть — Лиину в его покоях. Я ушла навсегда. Ему незачем хранить мне верность, даже если он и был готов на это. Что ж мужику зря мучиться? Я опять сыпала соль на свои кровоточащие раны.

Мой родной мир в свете этих воспоминаний стал казаться пресным и скучным — обычным… Работа… для работы и для того, чтобы быстро засыпать вечером от усталости. И все эти мужики… красивые или богатые, обладающие властью, не могли бы сказать так мягко и ласково, как он, не сумели бы: — Маленькая моя, ну что ты? — И он не успел рассказать, как сильно любит меня… Боже, как это забыть?

После вечерних, а то и ночных сеансов мазохизма я приходила на работу бледная до синевы и с темными кругами под глазами. Не хотелось ничего, и я опять смотрела на всех больными глазами. И однажды Наташа вызвала меня на разговор:

— Ты, конечно, у нас женщина тонкой душевной организации и я многого не знаю, но то, что с тобой продолжает происходить, уже не лезет ни в какие ворота. Ты уж определись, можешь ты простить своего кобеля или точно — нет. Если все-таки общее будущее для вас невозможно — прогони его из своей головы на фиг! Или иди на поклон — думаю, что примет. Пора определиться. Хотя бы попробуй обратить внимание на других, ты же не даешь никому и шанса. Я не толкаю тебя в чью-то постель, хотя «клин клином» никто не отменял. Но! Просто сходить в кафе или ресторан ты можешь? Хотя бы слухи перестанут ходить о тебе, как о лесбиянке.

— Неожиданно… Это кто же посмел?

— Да это общее мнение, милая моя. Я уже боюсь за свою репутацию.

На счет «клин клином» я думала и сама. И ничего страшного в этом не было. Князь там за эти четыре месяца перетоптал все, что шевелилось. Я знала это, хотя и старалась об этом не думать. После всего я ему вообще ничего не должна, мы расстались навсегда, и назвать изменой мою попытку устроить свою личную жизнь было бы трудно. Но вот в чем была проблема — ТАК мне никто не нравился. Как приятели — сколько хочешь. А вот иначе…

Но вот однажды меня заинтересовал один молодой человек. Вел он себя необычно, хотя выглядел, как типичный плейбой. Москвич, приехал из аналогичной фирмы по какому-то делу к Олегу. Высокого роста, фигура прекрасно смотрелась в дорогом костюме. Приятное лицо, хорошее чувство юмора. Такой, наверное, не знал отказов. И еще — он не предпринимал никаких попыток ухаживать за мной. Однако я часто ловила на себе его взгляды, он внимательно следил за мной, когда думал, что я этого не вижу. Быстро оглядывался, услышав мой голос — налицо были все признаки интереса, но не предпринималось никаких действий.

Этот Никита оставался у нас уже четыре дня и интриговал своим поведением: складывалось впечатление, что он отслеживает меня, даже разговаривая с другими людьми, не упускает из виду. И когда в пятницу он подошел и пригласил меня поужинать вместе, я согласилась.

Мне интересно было, почему он так вел себя? И когда собиралась в ресторан, то даже почувствовала небольшое волнение. Я впервые после всего шла на свидание, поэтому постаралась произвести еще более сильное впечатление. Косу уложила короной на голове. Чуть ярче подкрасила губы, чуть сильнее оттенила глаза. Туфли на высоком каблуке, платье в стиле шестидесятых…

Никита заехал за мной на такси и ждал у подъезда. Ресторан был мне знаком, мне тут нравилось все — и интерьер, и кухня. Все в балканском стиле. Официантки в корсажах, пышных юбках и открытых рубашках порхали, как экзотические птички. Мы сели за столик и одна из них подошла к нам принять заказ. Наклонилась, поправляя скатерть, и взгляд Никиты погрузился в вырез ее рубашки. Я внимательно смотрела на него, когда он оторвал свой взгляд от ее пышных прелестей. Он понял, что я заметила его взгляд, а у меня в голове успело пронестись и вырвалось в голос:

— Что я тут делаю?

— Ужинаешь со мной?

— В то время, как забыла выключить утюг, — продолжила я. Встала, извинилась и ушла. Чувствовать себя глупой курицей было неприятно.

Он догнал меня уже на улице. Предложил провести, я согласилась. Странно — я не испытывала ни обиды, ни досады. Он был мне безразличен, но повел себя некрасиво — интересно, как он объяснит свое поведение? Мы молча шли по городу. Погода стояла чудесная, хотя лето и шло к закату. Днем еще было жарко, а вечером свежело и с реки дул приятный ветерок. Основной поток машин схлынул, на улицах стало тише.

Никита первым нарушил молчание:

— Даша, мне нужно было поговорить с тобой о работе. Я должен был сразу обозначить то, что у нас не свидание.

Я с изумлением посмотрела на него:

— Ты думаешь, что разочаровал меня? Удивил — это да.

Он грустно усмехнулся:

— Похоже, что в нас стреляли из одного пистолета. Мне много рассказывали о тебе, но теперь я понимаю, что все — чушь и вранье. Мне нужно было узнать тебя лучше, ты ведешь себя необычно. Я заинтересовался.

— Я здесь по той же причине. Но выглядело все не лучшим образом, согласись.

— Даша, ты ушла только потому, что, якобы обозначив свой интерес к тебе, я просто посмотрел на другую женщину. Это нетипичное поведение, это следы ранений. Ты не готова прощать в принципе. Даже просто взгляд. Но, что самое смешное — я тебя понимаю. Хочу, чтобы и ты поняла меня и не обижалась. Я сам долго не знал, что со мной, даже посещал психолога — представляешь? Я опасаюсь по-настоящему красивых женщин, перестал воспринимать их, как объект интереса. Одна из них сделала очень больно… В общем — срабатывает защита, поднимается броня. Так что тут дело не в тебе.

— Понятно. Теперь, когда я уже не чувствую себя полной идиоткой, собравшись на свидание, может, поговорим о истинной цели нашей встречи?

— Извини, если так. Но я рад, что ты согласилась со мной пройтись. У меня чувство, что я сто лет тебя знаю. Ты очень располагаешь к себе, ты знаешь об этом? Не ведешь себя, как пуп земли… Похоже, что мужское внимание тебя утомляет и не нужно тебе. Это странно… На тебя очень приятно смотреть — это, как любоваться прекрасным пейзажем или цветком.

— Я сейчас должна радоваться или обижаться?

— Ну, не знаю. Наверное, и то, и другое можно, — невесело рассмеялся Никита, — я приехал в «Полиглот» из-за тебя. Я сотрудник похожей фирмы и меня послали посмотреть на тебя, проверить слухи, так сказать. Если они подтвердятся, сделать звонок и получить квитанцию на действия. Вот я и стал действовать.

— Попытка номер два. Давай, попробуй — я слушаю.

Мы дружно сделали шаг к пустовавшей лавочке и хмыкнули. Напряжение немного спало, я почти успокоилась. Стало любопытно.

— Мне поручили сделать тебе предложение о работе в Москве. Это новые возможности и другой уровень дохода. Контракт — полностью на твое усмотрение, учтут все твои пожелания. Даша, такого не предлагали еще никому на моей памяти, да, скорее всего — никогда. Ты гениальна в своем роде — переводчик от Бога. Полиглот. Ты необыкновенно красива. Но не гордишься этим, скорее впечатление такое, что слегка тяготишься. За тобой не тянется шлейф любовных историй и скандалов. Ты, похоже, человек порядочный и не скомпрометируешь фирму.

— Никита, вы всегда так относитесь к подбору персонала? Не много ли требований? А руководство тоже идеально?

— Тебя хотят сделать лицом фирмы. Поэтому это все так важно. Я знаю, что у тебя договор и обязательства по отношению к «Полиглоту». У вашей фирмы очень хорошая репутация. Им предлагают слияние, статус филиала.

На первый взгляд — это не то, что самостоятельная фирма. Но для всех вас это выгодно — более высокий уровень подготовки, командировки за границу, работа на МИД, да и оплата труда несопоставима с нынешней. Главное условие — ты входишь в московский штат и являешься лицом фирмы. Безопасность тебе гарантируют, ты получишь достойное жилье и охрану, оклад оговорите на месте.

— И что тут вообще обсуждать? Все настолько заманчиво, что я уверена — Олег согласился.

— Остался только один вопрос — как ты получила способность к языкам? Про Мельникова знают все, там боевая контузия в Афгане, мистическую версию приняли, других объяснений просто не было. Тебе придется озвучить хотя бы ключевые моменты: как все случилось, когда?

— Исключено. Никита, все очень просто — я ничего не помню.

— Ага, упала, потеряла сознание, очнулась — гипс? Ты будешь сотрудничать с серьезными людьми, проверка будет проводиться в любом случае.

— Значит — я не буду работать с серьезными людьми, — медленно процедила я, — Никита, я не заинтересована в шумихе вокруг себя. Мне не нужна вся эта суета. Я только-только пришла в себя… Отменяйте проект. В него еще ничего не вложено, правда? Вот и славно.

— Наташа и Олег очень расстроятся. Может, ты подумаешь и ответишь завтра? Посоветуешься?

— Не с кем советоваться. Я, действительно — ничего не помню. Уснула в своей квартире — проснулась в ней же через полгода. И меня не воровали инопланетяне.

— А откуда ты знаешь, если ничего не помнишь? Ты согласишься ответить на вопросы под гипнозом и на детекторе? Тебе самой не интересно?

— Боже, во что ты меня втягиваешь? Какой детектор? Я просто отказываюсь во всем этом участвовать, — запаниковала я.

— Даша, извини, но ты сама заявила о своих способностях. Неужели ты думала, что ими не заинтересуются? Сказала «А» — говори «Б». Никто не собирается выбивать из тебя правду любой ценой. Нужна хотя бы убедительная версия. И у ее истоков должно стоять как можно меньше людей, давай вдвоем подумаем над вариантами. Но они должны выдержать проверку. Даша, я правда работаю в фирме «Безукоризненный перевод», а не в конторе. Ты боишься этого?

— Не самое удачное название. Наше лучше.

— Зато предельно ясно, какие услуги оказываются. Так что ты скажешь?

— Я не боюсь контор. Я не сделала ничего плохого. Но мне, действительно, нечего им сказать. Даже если это просто научный интерес. Я отказываюсь подвергаться допросу, как преступник. Не устраивает — не надо. Я буду работать на вашу фирму, если меня защитят и от излишнего любопытства. Если что-то мешает использовать меня в государственных интересах — не используйте, только и всего. Невелика потеря для государства. Это мое условие, так что советуйся там… Потом скажешь, что решили.

Мы расстались немного «на взводе». Попрощались у подъезда, и я поднялась в квартиру.

А чего я ожидала? Я знала от старика, что мои родители подали в розыск на меня. Его стараниями они не испытывали при этом слишком сильных и опасных для здоровья эмоций. Когда я вернулась, заявление было отозвано. Родители способствовали моему увольнению с работы, сказав, что я внезапно уехала за границу.

Близких подруг у меня не было, только приятельницы. Они шума не поднимали. Перемены в своей внешности я объяснила пластикой, волосы — нарощены искусственно. Все в той же загранице. Откуда деньги? Любимый дал. Мне только позавидовали. Я же старалась контакты с прежними знакомыми прекратить. Вроде все продумано. Но вот же ж! Так и знала, что «излишки» подгадят. Не было бы такого пристального внимания, не произвела бы на клиентов фирмы такого впечатления, то и не засветилась бы на таком уровне.

Все это не вызывало ничего, кроме досады на себя. Сама дура! На фиг я заявила знание всех языков? Не с кем было поговорить вообще, а Наташа вызывала доверие, и облегчением было рассказать хоть что-то о том, что со мной случилось? Наверное, так и есть.

Вся эта суета вокруг не была мне нужна. Я до сих пор ко всему, что произошло со мной и продолжает происходить, относилась отстраненно, словно наблюдая со стороны. Все происходящее не было совсем уж безразлично, но пропало что-то важное, что заставляет стремиться к чему-то, желать большего. Исчез интерес к жизни, кураж! Я и в «Полиглот» пошла, только чтобы отвлечься от переживаний.

Во всей этой истории остро и ярко чувствовалось и переживалось только то, что происходило между нами со Стархом. И положительные, и отрицательные эмоции заставляли меня жить там полной жизнью. Только при нем я жила яркими переживаниями и только происходящее с нами было для меня важно. Я сама лишила себя всего этого. Все жизненно важное осталось там, а тут — одна не нужная мне суета.

В какой-то момент я поняла, что справилась бы, я перевоспитала бы этого гада, я слепила бы из него то, что мне было нужно. Он сам готов был на все. Он старше меня, умнее, опытнее. Он все понимал лучше и пытался донести и до меня то, что чувствовал и знал — все можно исправить и изменить, кроме смерти. Нужно было хотя бы попытаться, а я упивалась своими обидами. Все-таки есть что-то в том, что «все бабы дуры», есть… Я чувствовала себя сейчас психопаткой и неврастеничкой. Теперь все поздно, все зря, все не нужно…

Я взяла телефон и позвонила Наташе. Рассказала о нашем разговоре с Никитой. Поручила ей переговоры, уточнив свои требования. И выпросила небольшой отпуск. Мне нужно было съездить к родителям. В этом мире у меня больше никого не было, кроме них и брата. Мне необходимо было отогреться там, попытаться ожить. Я звонила им часто, разговаривала по скайпу, но сейчас этого было мало.

Наташа согласилась, даже не советуясь с Олегом. Мне давали неделю отпуска. Я проработала в фирме всего около четырех месяцев и отпуска мне не полагалось. Но они пошли навстречу. Я была благодарна — он был необходим мне.

Уже очень поздно вечером собрала в дорогу вещи, достала три яблока. Они не сгнили и даже не завяли — магия, однако. Два взяла с собой.

Глава 9

На следующий день я стояла на вокзале и брала билет на поезд. В последний день снимали бронь и билеты были. Во всяком случае, возможность уехать для одного человека была всегда. Дорога занимала сутки — это возможность, в первую очередь, хорошенько выспаться. Под стук вагонных колес мне всегда замечательно спалось, даже не имело значения, чем занимаются попутчики — спят, едят, шастают туда-сюда…. Еды всегда брала минимум — все равно всю дорогу просплю.

На этот раз порадовало отсутствие мужчин в купе. Мамочка и бабушка все время были заняты грудным ребенком — кормили, развлекали, меняли подгузники. Я забралась на верхнюю полку и оттуда почти не высовывалась. На вокзале, в моем родном городе, меня никто не встречал, потому что я не сообщила о своем приезде, позвонив маме, только когда уже подъезжала к дому.

По дороге любовалась летом. У нас по вечерам уже чувствовалось приближение осени, постепенно изменяющей цвет парков и скверов — желтели березы и клены, медленно краснели рябины и осины. А здесь, гораздо южнее, все зеленело и буйствовало совсем по-летнему.

Всех своих застала дома — вечер. Даже брат был там и приветствовал меня, дернув за косу и сказав, что я «так ничего себе». Великовозрастный оболтус, поздний ребенок… Разница между нами была в десять лет и его должны были этой осенью забрать в армию — поступление в военное училище он провалил. Мама охала и обнималась, папа тихо улыбался, глядя на суету, которую мы подняли. Моя внешность никого не удивляла. Старик расстарался — это я поняла еще в ходе общения по скайпу. В общем, не особо он и напрягался — плотно поработать пришлось только с семьей.

Сели ужинать, посидели, поговорили. Когда брат ушел к друзьям, рассказала родителям о предложении Никиты. Меня поддерживали в нежелании светиться в столице и переживали, чем окончатся переговоры с московской фирмой. Радовались успехам, просили сказать что-то на иностранных языках. Вспоминали, как переживали за меня. И вместе со мной строили предположения, откуда что взялось и как это объяснить.

Мне не важно было, о чем мы говорим. Просто отстранилась от всего, что было за стенами, слушала их голоса, смотрела на лица. Мама со своей вечной «легкой» химией — привычная такая, как всегда, папа с небольшой щетиной на лице — отращивает зимнюю бородку. Потому что «согревает в холода борода», а бриться лень. Выглядели они неплохо, ни на что не жаловались, так — по мелочи. Но я помнила фразу о том, что механизм саморазрушения уже запущен и абсолютно здоровых людей не бывает. Так что по половинке яблока им пришлось съесть. Я проследила, чтобы не осталось ни зернышка. Втолковывала им, что это гостинец «от зайца». Папа приносил нам в детстве маленькие вкусности, купленные по дороге с работы под эту присказку.

Дождалась брата с гулянки, куда он уходил, и ему скормила половинку. Спать легли поздно. Мне было хорошо и спокойно. Уже засыпая, отметила для себя с улыбкой, что сегодня — впервые за многие месяцы, я смеялась с ними… просто смеялась.

В таком же ключе прошла остальная неделя. В предпоследний день сходила к школьной подруге. Мы раньше крепко дружили с ней, но потом она очень рано вышла замуж и осталась в родном городе, а я уехала учиться. В мои приезды я всегда ходила в гости к ним, хотя уходила всегда расстроенной — у ее сына был церебральный паралич. Он приволакивал ножку, весь перекашивался, даже смотреть на это было тяжело. Как они выносили это, привыкли? Таких детей было много, но именно этому я могла помочь. Посидели с подругой, обменялись новостями, а маленького Никитку я накормила яблоком «от зайца». Вместе с ним похихикали над этим, а я радовалась, что у него все будет хорошо. Я знала это совершенно точно.

Через шесть дней после приезда меня проводили на поезд. Наташа настаивала на том, чтобы я вернулась. Был какой-то звонок из Москвы. Нужно было посоветоваться и окончательно определиться, что будем делать дальше.

Билет на обратную дорогу я взяла на скорый поезд и приезжала очень рано — в четыре утра. На перроне было холодно, а после теплого вагона и под холодным утренним ветерком я моментально замерзла. Тонкие летние джинсы и футболка с легкой ветровкой не спасали от холода, пришлось быстро идти к стоянке такси. Очереди почти не было — слишком рано, поэтому через сорок минут я уже открывала дверь своей квартиры.

В прихожей чуть не споткнулась о большие мужские кроссовки и обмерла. Рассматривала их, как змею, почти задохнувшись от сумасшедшей догадки. В квартире было тихо. Я осторожно поставила сумки на пол и на цыпочках двинулась дальше в помещение, не закрыв, а только прикрыв входную дверь. Заглянула на кухню — там никого не было и не ощущалось запаха еды. В ванной и туалете свет не горел, и я прошла в комнату. Там тоже было тихо и пусто.

Не знаю, что толкало меня исследовать квартиру одной, почему-то мысли не мелькнуло о грабителях. Мыслей не было вообще, внутри все сжалось, я забывала дышать. В спальне на моей кровати, спиной ко мне, спал мужчина. В светлых джинсах и белой футболке. Его длинные темно-каштановые волосы, стянутые кожаным ремешком, рассыпались по подушке. Он обнимал ее обеими руками, отвернувшись к стене и его лица не было видно.

На подламывающихся ногах я подошла к креслу и почти упала в него. Кресло скрипнуло, и меня пронзил ужас — я не готова была видеть его, мне нужно было время прийти в себя. Он не услышал и не проснулся, а я молча сидела, обмякнув в подушках и выключив мозги полностью. Сама не понимала, что чувствую. Скорее, в этот момент — ничего. Шок! Не знаю, как долго я просидела, прожигая в нем дыры взглядом. Но вот он шевельнулся, развернулся к двери и я увидела сонное лицо Старха. Бороды и усов не было, но я узнала его мгновенно — смотрела в глаза и молчала. Я опять не могла заговорить первой.

Он моргнул пару раз и выдохнул: — Даша…

Я отмерла и почему-то отшатнулась, дернулась назад.

Он резко сел на кровати и быстро сказал: — Не прогоняй меня! Даша! Выслушай! — На помятом ото сна лице отразилось отчаянье. А меня потянуло к нему… Как сомнамбула, я встала, шагнула, подняла руку и прикоснулась ладонью к его лицу — мне нужно было удостовериться, что я не брежу. Он тоже встал и стоял, опустив руки и не дыша. Я провела рукой по его щеке, гладкой и выбритой и из глаз хлынули слезы.

— Даша, маленькая моя, ну что ты? — прошептал он, осторожно обнимая меня. И тут меня накрыло! Я вцепилась в его футболку двумя руками, сжав кулаки, и уткнувшись лицом ему в грудь, зарыдала, трясясь и всхлипывая. Из горла рвался крик, и я глушила его, грызя ребро своей ладони. Меня колотило от невозможности со всей силой выплеснуть все то, что я чувствовала. Сквозь рыдания успевала выговаривать:

— Ничего… я сейчас…извини…сейчас-сейчас…ох, истерика…подожди.

— И опять выла ему в грудь, вымачивая футболку слезами и соплями, и меня постепенно наполняло ощущение такого всепоглощающего счастья, что все это просто разрывало меня изнутри, я дышала с трудом. Меня бережно поддерживали, поглаживая по спине и подхватив, чтоб я не упала. Он что-то бормотал мне в волосы, я не слышала — что. И это было так правильно, что он держит меня, что он здесь, что мы вместе!

Постепенно эмоции схлынули и я успокоилась. Оторвалась от него, подтолкнула к кровати и он сел на нее. Сама сделала шаг назад и опустилась в кресло. Мне нужно было насмотреться на него, видеть его всего. Мы опять молчали, глядя друг на друга. Не хотелось говорить, не хотелось вспоминать и выяснять ничего. Сейчас мне было хорошо и хотелось это «хорошо» продлить. Наконец, я спросила: — Ты как здесь?

— Очень долго рассказывать, очень. — Старх улыбнулся чуть виновато. — Ты же понимаешь — я не мог отказаться от тебя, продумал, что делать и у меня получилось.

— Ты хочешь кушать? Я сейчас приготовлю. Потом мы пойдем в парк, и ты мне все расскажешь. У тебя есть на это время?

— Да, Даша, у меня есть время. Давай покушаем. И сходим.

Мне нужно было выслушать все, не глядя ему в глаза. Идя по дорожке парка. Я не знала, что услышу и не знала, как буду реагировать, и у меня должна была быть возможность спрятаться, отвернуться. Скрыть выражение лица. Почему-то мне опять было не по себе. Я не вызывала в памяти обиды, просто опять нахлынула действительность. Прошел момент безоговорочной душевной близости, впереди выяснение отношений и этого не избежать. Страшно было, если он не понял, почему я ушла. Тогда все напрасно, и его приход сюда тоже.

Я приготовила омлет с помидорами. Мы выпили чаю с мамиными пирожками. Говорили о еде, откладывая на потом все, что могло нас отдалить друг от друга еще больше. Пока мы ели, я внимательно рассматривала его одежду, лицо. Отсутствие бороды и усов открыло твердый подбородок и жесткие губы. Я помнила их на своих губах… Внизу лицо было светлее, а вверху — загорелое. Он тоже смотрел на меня, почти не отрываясь, провожая взглядом все мои передвижения по кухне. Внимательно следил за руками, когда я раскладывала еду на тарелки. Мы оба не хотели этого разговора, не хотели вспоминать, что пережили, расставаясь. Это освежило бы в памяти причину расставания. Сейчас все зависело от того, что и как он мне скажет, и я боялась — вдруг он не справится? Так боялась…

Наконец мы вышли из дома и пошли по тротуару. Я не спрашивала, откуда у него одежда и обувь, как он нашел меня, как попал в квартиру — это сейчас не было важно.

Подошли к парку и направились вглубь. Здесь почти никого не было — слишком рано, только изредка вдалеке виднелись любители ранних пробежек. Я решилась и выдохнула:

— Говори. Я слушаю.

Прозвучало напряженно и сухо.

Он посмотрел на меня почти с мукой:

— Ты не простила меня…

Я с удивлением взглянула на него:

— Я сейчас не об этом думаю. Расскажи, что было с тобой после меня. Как ты сюда попал? Все! Подробно!

— Когда ты исчезла, я долго еще сидел на том камне, — помолчав, глухо заговорил он, — когда вышел, меня ни о чем не спросили. Видно, что-то слышали или поняли по лицу. Не надоедали. Я выходил из пади, уже решив для себя, что не сдамся. Без тебя все вокруг стало серым. В тот момент что-то случилось с моим зрением — я смотрел и не видел красок… Я знал, что сделаю все, чтобы вернуть тебя, но тогда сил не было ни на что. Не хотелось думать вообще ни о чем, я просто не в состоянии был мыслить и действовать разумно. Нужно было переждать, когда перестанет болеть так сильно.

Я поехал к дяде на следующий день. Он уже все знал. Мы вместе молчали, выезжали на лошадях, пили, кушали, не говоря ни слова о деле. Я будто замерз внутри. Двигался и говорил, как неживой. Он и братья не оставляли меня одного. Только они видели мою слабость… Постепенно отупение проходило. Они это заметили и предложили поговорить. Мы собрались вчетвером — дядя, братья и я. Выпили и я рассказал в подробностях о том, что случилось.

— У меня такой возможности не было. Я пережила все одна. Представляю, что ты обо мне выслушал. О моих глупых претензиях и капризах, — таким же сдавленным голосом вклинилась я в его рассказ. Он медленно покачал головой.

— Ты совсем их не знаешь. Мы обсудили все очень серьезно и подробно. Нашли способ выйти на старика. Был единственный шанс встретиться с ним — когда он будет отправлять домой очередного Хранителя. Это произойдет, когда пройдет минимум три и максимум — четыре месяца со дня твоего ухода. В любой из дней после третьего месяца он может появиться. Значит, нужно все это время караулить там и поджидать его.

Поскольку существовал запрет на общение, ждать пришлось бы в лесу, не показываясь Хранителю на глаза. Как попасть туда, я знал. Проблема была в том, что это произойдет зимой, а обогреваться и готовить еду у меня не будет возможности. Но это случится через три месяца, и мы считали, что успеем к этому времени что-нибудь придумать и подготовиться. У меня появилась цель и с ней надежда.

Я вернулся во дворец. Накопилось много дел, я уставал, как рабочий мул. В один из дней мне доложили, что готовы твои покои, и я пошел посмотреть. Мне не все понравилось, и в перерывах между делами я сам занялся обустройством твоих комнат. Сначала просто переставлял мебель так, как могло быть удобнее для тебя. Потом увлекся выбором ковров и занавесей, браковал их, менял. Переставлял с места на место шкатулки и зеркала… Выбирал для них рамы… Заказывал расшитое постельное белье и удобные кресла. Менял ширмы и веера. Перебирал ткани для нарядов. Сам перенес всю твою одежду и развесил ее.

Когда покои были готовы, я затосковал еще сильнее и стал приходить туда каждый вечер просто так, — он судорожно вздохнул и остановился, взяв меня за плечи и развернув к себе. Рассказывал, глядя мне в глаза и я не могла оторвать от него свои, — сидел в кресле и представлял тебя на своих коленях. Смотрел на твои платья и вспоминал как ты вышла тогда на крыльцо вся в синем, с огромными растерянными глазами на нежном личике, и все потеряли дар речи. Брат тогда все понял обо мне и дразнил, а я ревновал.

Ложился на огромную кровать и представлял — что бы я делал с тобой на ней… и как мягкий мех покрывала ласкал бы твое тело… — сжал он мои плечи почти до боли и сразу же отпустил… я не готова была… он понимал это. Я должна была знать все. Мы пошли дальше.

— В другие дни я вспоминал самые мелкие подробности нашего общения и самым счастливым временем оказалось то, когда мы вдвоем сидели на шкуре и смотрели на танец ужей. Я обнимал тебя, и ты не отстранялась, а пригрелась и замерла возле меня. Я ощущал каждую точку твоего тела в месте прикосновения, купался в ощущении близости к тебе. Как я жалел, сидя в твоих пустых покоях, что проявил тогда благородство…

Я вспоминал раз за разом твое помертвевшее лицо и глаза с выражением ужаса в них там, в Птичьей пади. Это была самая страшная пытка, потому что это сделал я. Я готов был уничтожить любого, кто обидел бы тебя, и сам сделал это.

Твои покои стали для меня пыточным подвалом. Но я приходил туда опять и опять, и думал… вспоминал. Иногда оставался там на ночь и мечтал о тебе. Когда желание становилось невыносимым… я занимался самоудовлетворением, как мальчишка… представляя тебя. У меня не было больше женщин, Даша. Ты была права — я их просто не видел. Что со мной было раньше? Привычка… просто привычные шоры на глазах…

Шло время, решались вопросы о торговле, я организовывал охрану проходящих караванов, собирал свои, принимал послов, ездил на границу княжества за племенными лошадьми. Там мне предложили на ночь дочь хозяина. Это вызвало только раздражение — они хотели помешать мне вернуть тебя. Я сказал, что верен любимой женщине. Это оказалось просто. Больше мне не предлагали женщин нигде. Видимо, охрана предупреждала.

Потом мне сказал брат… что все видят в моем воздержании особую доблесть. Мужчины считают, что это гораздо труднее, чем терпеть холод и голод, боль от ран. Им было любопытно — справлюсь ли я с этим труднейшим из испытаний? Заключались пари, кто-то решил проверить и свою выдержку в этом вопросе. За ними наблюдали, интересовались. Своей верностью одной женщине гордились те, кому удалось устоять. Над теми, кто пытался, но проявил слабость, смеялись. Я тогда не знал обо всем этом…

Все дела и встречи проходили как будто мимо меня, как в тумане. Это необходимо было делать, и я это делал. А важным было только то, что касалось тебя. Если бы тогда кто-то вернул мне тебя, потребовав отказаться от княжения, то я согласился бы на это — без тебя жизнь потеряла смысл, стала пресной и бесцветной.

Но меня вела цель — это была поездка к Хранителю. Я ждал ее, как весны. Мне приготовили меховой шатер и такую же одежду. Обувь, в которой не замерзнуть. Мы продумали, как мне не умереть там с голоду — еду перебрасывали бы через границу. Только за ней пришлось бы ходить туда. Это было опасно, я мог пропустить приход старика. Вряд ли он придет в темное время, поэтому за едой я должен был приходить один раз в сутки — ночью, по темноте, чтобы не пропустить его появления. На всякий случай я назначил своим преемником на княжение брата и огласил это перед отъездом.

Потом был переход через границу. Опять удар по голове, веревка, привязанная к седлу Ворона. Ему нельзя было выйти на вашу поляну… Очнувшись, я разгрузил его, отлежался и обустроил себе жилище в сугробе почти на опушке. Завалил шатер снегом, расстелил внутри шкуры. Это был тяжелый месяц, Даша, когда-нибудь я расскажу тебе… Помогало то, что каждый прожитый там день приближал меня к тебе. Проклятый старик пришел в последний день четвертого месяца. Я вышел к нему. Он ждал меня.

Глава 10

— Подожди. Ты целый месяц жил в лесу, в морозы, один? Как же ты выжил?

— Не хочу сейчас об этом… Только расскажу… тебе будет интересно — твоим сменщиком был мужчина. Молодой, сильный. Очевидно, ему было ужасно тоскливо одному в доме и знаешь, как он разнообразил свой день? Он рубил дрова. Те стволы, что лежали на поляне и за домом, все были распилены и расколоты на поленья. Он обложил весь дом вокруг поленницей. Там хватит топить года на два, — Старх тихо рассмеялся.

Когда мы разговаривали со стариком, я задал ему вопрос — а в чем смысл этого служения? И получил ответ — в эту зиму стояли очень сильные холода и лед на водоемах княжества промерз почти на метр. Неизбежен был замор рыбы, а она — основная еда для простых людей, кроме хлеба и овощей. За лето популяция не успела бы восстановиться и следующая зима стала бы голодной.

Парень колол дрова, по паре часов в день и лед на реках и озерах трескался, появлялись разломы, в воду проникал кислород. Рыба не погибла. Как все происходило, спрашивать не имело смысла. Так что ты сделала правильные выводы о способе служения — кто на что способен.

Нужно подтвердить строжайший запрет на общение с Хранителем в будущем. Смотри — если бы я пришел жить к нему в дом, мы развлекались бы разговорами, и он не колол бы дрова, каждый день и помногу. Я помешал бы ему выполнить его миссию. Это должны знать все — и соседи тоже.

Он волновался, искал в моих глазах подтверждения сделанным им выводам. Мыслил, как государственный муж, человек, обремененный огромной ответственностью, привыкший постоянно чувствовать ее.

— Рассказывай дальше, пожалуйста.

— А дальше — я поговорил с ним, и он согласился помочь мне.

— Почему?

— Он сказал, что теперь мы сможем быть счастливы. Мы оба изменились и многое поняли. Теперь он ВИДИТ тебя рядом со мной. Мы пришли сюда вместе. Он здесь, как дома. Купил мне одежду — ту, в которой ты бы хотела меня видеть. Помог сбрить бороду и усы. У меня даже есть ваши документы.

— Зачем ты это сделал? Сбрил бороду!

Он с укоризной посмотрел на меня: — Я должен был устранить все, что могло отрицательно повлиять на твое решение. Ты сказала, что тебе не нравятся бородатые мужчины. Возможно, и у себя я смогу жить без нее. У нас просто никто раньше не брился. Может быть, хватит просто волос или еще усов… А нет — помогут целители. Первое время продержусь с их помощью.

Даша, у тебя изменилось выражение лица. Я не сказал ничего, что могло бы тебя огорчить — почему оно неживое? Не пугай меня, маленькая моя, что ты опять придумала? Мы же с тобой договорились, что будем все выяснять, говорить обо всем. Не замыкайся в себе, просто спроси — я отвечу на любой твой вопрос, обещаю.

Именно это я и собиралась сделать. Даже если сейчас потеряю все, что для меня важно в этой жизни. Просто когда я слушала его, некоторые нестыковки и непонятности в событиях вдруг сложились в одну цельную картинку. И она меня не радовала. Несмотря на боль в душе, ум был ясным, а глаза сухими. Взяв его под руку, провела чуть дальше по парку. Там стояли две лавочки, одна напротив другой и там я смогла бы видеть его лицо, когда буду обо всем говорить. Усадив Старха, я села тоже. Между нами было метра два. Я, наконец, решилась и заговорила:

— Я люблю тебя, Старх. Люблю так сильно, что готова пойти с тобой на край и за край света… Нет, это не все, что я хотела сказать. Мне трудно говорить, ты выслушай меня, пожалуйста, не перебивая. А то я опять разревусь и не смогу ничего сказать. Просто слушай молча, что бы я ни говорила, возможно, это и бред. Я выслушаю тебя потом в ответ — обещаю. Я так хочу, чтобы ты все объяснил, и я поверила тебе. Нет, сиди, пожалуйста, там. Я должна видеть твои глаза.

Я должна была задуматься, еще когда услышала, что ты — князь. У нас популярны книги с выдуманным фантастическим сюжетом — сказки для взрослых. Там ничем не примечательная девушка попадает в другой мир и в нее влюбляется ни много, ни мало — самый главный, красивый, умный герой. Мне дали целого князя и да — замечательно красивого, мужественного, умного, даже мудрого правителя страны, пользующегося непререкаемым авторитетом у подданных. И он вдруг влюбляется в обыкновенную девочку. Да, красивую — об этом после, но больше ничем не примечательную.

Что я сделала за все это время? Спела несколько песен, даже не зная, к чему это приведет, да заливала тебя слезами и соплями, устраивая истерики. Между тем, к твоим услугам для близости была любая женщина княжества. У вас красивые женщины. У тебя была нежная привязанность к одной из них — ты был влюблен в Лиину. Это ВИДЕЛ старик и сказал об этом.

Она не была для тебя «ничто». Она уже жила с тобой и тебе больше никто не был нужен. И ты потом чувствовал вину перед ней. За что? Что не был с ней рядом, когда был необходим ей? Старх, она ждет от тебя ребенка? Ты изменился в лице, милый… — я задохнулась, криво улыбаясь, — это не трудно было предположить. Вы были вместе минимум четыре месяца, и ты с нее не слазил. Черт, когда у этого старика транс, он что — не может придержать язык? Ты можешь ответить. Лиина беременна?

— Да, Лиина ждет ребенка. Я рассказал бы тебе об этом. Ты просто поспешила догадаться.

— Дальше! Слушай дальше! Как ты попал в тот дом, спасая меня? Там был запрет, стояла защита даже от комаров. Я понимаю теперь, что меня не просто так оставили там умирать. Ты должен был выступить в роли спасителя, тебе открыли доступ. Ты успел в последний момент. Такое впечатление, что вы со стариком выжидали, когда он наступит. Ждали, когда я начну подыхать там. Так?

Вы же заодно с ним? Он тебе помогает, советует какую одежду для меня надеть. Ты сбриваешь бороду, чтобы впечатление от твоей внешности было полным. Ты пришел сюда уговорить меня — на что? Что еще я должна сделать для вашего мира? Он ВИДЕЛ, что с этим смогу справиться именно я, больше никто? Именно я необходима вам?

Ради этого ты оставил любимую женщину одну, пусть и временно, обхаживая меня? Ты справился, это было не трудно. Твои слова, твое поведение — ведь все это хороший актер может и сыграть, а я уверена, что ты талантлив и в этом. Все то, что ты рассказал, ведь может быть и выдумкой?

Да, еще! Чуть не забыла! Чтобы компенсировать тебе разлуку с любимой женщиной и сделать миссию более приятной, мою внешность довели до совершенства. Так тебе легче было бы играть, а может, действительно — я такая тебе понравилась. Мне ты тоже собирался сделать ребенка? Лиина не будет ревновать? Ей нельзя волноваться, это же может повредить малышу. Молчи!

Когда ты собирался сказать мне о ребенке? Вот я согласилась, вернулась, и что бы там ждало меня? Лиина с животом в твоей постели? А меня обратно в избу?

Что такого важного вы ждете от меня, что затеяли такой объемный проект? Вы могли бы просто попросить. Если бы это касалось судеб целого мира, я согласилась бы помочь… может быть. Давай сейчас конструктивно обсудим ваши предложения. Если смогу — помогу. Если нет — расстаемся прямо сейчас. Одно прошу — только по делу, без лирики. Что вы мне предлагаете?

— Они предлагают тебе пожизненную должность Хранителя. Они — не я.

— А! Не, на это я, конечно же, не согласилась бы. Хотя-а … если бы он меня тогда не забрал… куда бы я на фиг делась? А зачем он забрал меня? Чтобы я настрадалась без тебя так, что готова была на все, чтобы быть хотя бы вблизи от тебя? Тогда твоей задачей было доставить меня обратно, а уже там предложить работу. Что ж — ты не справился. Добровольно я не пойду, а силой заставлять нельзя — иначе вы не затевали бы этот спектакль. Умная я, правда?

Я говорила, а в душе горело — там поднимался сухой жар, давящий, сжигающий. Горело лицо… Прошел весь драйв, испарилось настроение для глупой бравады, я замерла — сейчас я умру, внутри выгорало все, разливаясь горечью, убивая… не оставляя сил и надежды, смысла… Закрыла глаза…

— Ты очень умная, Даша, но ты такая дурочка! — Голос князя был таким радостным, на лице цвела такая счастливая улыбка, что я, распахнув глаза, просто опешила. Потерянно смотрела на него, чувствуя, что все еще живу, а он вскочил, прошелся, подошел ко мне и присел передо мной на корточки. Потом положил руки на скамью по обе стороны от меня. Я замерла… Смотрела.

— Все то, что ты сейчас наговорила, очень логично, но почти все — твоя выдумка. Ты смешала правду и вымысел в одну кучу. В тебе говорит обида. Ты еще не простила меня. А, может, и простила, но всплыли новые факты… Даша, любимая моя, из всего, что я сейчас слышал, для меня имеет значение и важна одна — первая фраза. И ты обещала выслушать меня, поэтому все остальное мы обсудим и всему найдем объяснение. Главное — ты любишь меня. Ты сказала об этом вслух впервые, Даша! Если бы ты только знала, что это для меня. Ты никуда от меня теперь не денешься, и не надейся. — Он опустился на колени.

— Не сиди на сырой земле — простудишься, — пробормотала я, не представляя, что еще сказать на все это. А Старх вскочил и радостно расхохотался. Сделал несколько шагов по дорожке, а когда повернулся ко мне, лицо его опять было серьезно. Он сел на свою лавочку и сказал:

— А теперь о самом больном для тебя: Даша, не ревнуй к Лиине — она тебе не соперница. Да, я был влюблен в нее. Интерес к ней во мне искусно подогревали. Я понял это потом, все проанализировав. Ее показывали мне в выгодном свете, грамотно соблазняли ею, держа на расстоянии. И я почувствовал азарт. Она была желанной, но недоступной добычей, я часто думал о ней — все это и спровоцировало ожидаемую влюбленность.

А когда мне, наконец, ее предложили — не смог устоять. Я был уверен тогда, что потерял тебя навсегда. Я слишком легко потом отказался от нее, Даша. Сам удивился. А чувство вины? Ее тетя вырастила меня, когда умерла мать, сама девочка росла у меня на глазах. А я просто использовал ее и выбросил из своей жизни, дав перед этим своими действиями надежду на продолжение.

Даша, у нас обоих есть прошлое. Зная тебя, я уверен, что ты отдалась тому мужчине не просто так. Насколько сильные чувства ты к нему испытывала — для меня сейчас не важно, если ты любишь меня теперь. Почувствуй то же.

— А ребенок?

— Ребенок… Даша, мне уже тридцать пять лет. У меня пять сыновей — бастардов. У нас не принято отказываться от своих детей. Кто-то из них уже воспитывается, кто-то обязательно будет воспитываться при моем дворе. Я, как отец, буду участвовать в воспитании. Дети не виноваты ни в чем. Они станут верными друзьями и помощниками нашим с тобой детям. Это тоже мое прошлое, Даша. Постарайся понять и принять это. Я обещаю тебе, что бастардов больше не будет.

Я кивнула и продолжала смотреть на него с ожиданием — еще не все мне было ясно.

— Почему я полюбил тебя, за что? Даша, ты можешь сказать с точностью до минуты, когда ты полюбила меня? Не можешь. Я не знаю когда и почему это случилось. И дело не только во внешности. Ты не похожа на наших женщин. Они покорны мужчине — слишком зависимы. А ты сразу дала мне отпор и постоянно показывала свой характер. Почему это нравилось мне, хотя было неудобно и непривычно — сам не понимаю. Может, именно это сначала привлекло мое внимание, как и твоя красота?

Потом ты заставила меня почувствовать страх за твою жизнь — страх потери чего-то важного для меня. Может, с этого все началось? А еще меня неудержимо влекло к тебе. Необъяснимо сильно. Твой запах — земляника и солнце, постоянно преследовал меня. Я тянулся понюхать тебя все время — как животное. Это доставляло мне необъяснимое удовольствие. Я не хотел отказываться от него.

Я знал, чего хочу и твое тело, твои губы обещали такое ни с чем не сравнимое наслаждение, что и в ожидании и предвкушении была непривычная, непонятная для меня прелесть. Когда я целовал тебя там, в Птичьей пади, то был на грани, Даша. Вот тогда я проявил истинную силу воли, а не когда отказывался от других. Скажи — ты веришь мне сейчас?

— Да, верю. Но тебе от меня нужно что-то еще. Старик предложил мне пожизненную должность Хранителя. В чем должна заключаться моя работа? Что вам от меня надо?

— Твоя работа будет заключаться в том, чтобы быть моей любимой женой, хозяйкой в моем доме, рожать мне детей. Радовать меня и быть счастливой. Остальное должен сделать для них я. Что-то у них произошло или просто настало это время — меня прочат на роль собирателя земель. Они считают, что пришло время создавать большое сильное государство, объединяя окружающие княжества. И считают, что именно я с этим справлюсь лучше других.

— У нас это тоже было. Это войны, предательство, братоубийство, кровь. И каким боком здесь я?

— Не будет войн и крови. Я никогда не стремился к абсолютной власти, не был честолюбив. Я постараюсь решить все мирно, предложу союзы, буду заинтересовывать, убеждать, не стану спешить. Именно это моя сильная сторона — способность договориться. Наверное, поэтому меня и выбрали для решения данной задачи. Первый шаг уже сделан — союз с Моравией, брат мне поможет.

А ты … только безмерно любимая и любящая женщина — умная, с сильным характером может дать крылья мужчине, дать силу и необходимую поддержку, уверенность в себе, заставит желать добиться в жизни большего. Ты необходима мне, как воздух — они это знали. И дали мне тебя. Тут ты права — это был план. Их план. Они ВИДЕЛИ, что я кинусь за тобой туда и спасу. Их методы… Они вершат судьбы миров, что им страдания одной девочки, если все должно закончиться так, как нужно им. И они точно знали, что ты выживешь.

Я запретил им впредь вмешиваться в наши отношения, поставил условием своего согласия с их планом. Почему пошел на поводу? Я все-таки испытываю благодарность к ним — они дали мне тебя. И они действуют в интересах нашего мира. Может, и твои, и мои страдания того стоили? Что мы сейчас вместе? Мы вместе, Даша? Скажи — ты моя? Ты согласна стать моей княгиней?

Голос не повиновался мне, и я молча протянула ему руку. Он медленно встал, глядя мне в глаза, подошел, взял мою ладонь в свою и потянул меня на себя, обнимая, уткнувшись лицом в мои волосы.

— Ты теперь моя жена…

Я улыбнулась ему в свитер — «как животное» — нюхает. А потом вдруг вспомнила:

— Старх, а как же обязательные свидетели?

Он оторвался от моих волос и обеспокоенно заглянул в глаза.

— Даша, мы повторим свадебный обряд перед всей столицей. Мне сейчас необходимо было это. Еще мне нужно познакомиться с твоими родителями. Я должен отдать им выкуп за тебя.

— Это ваши традиции? Вы покупаете жену? За деньги? У тебя есть наши деньги?

— Да, это традиция. Но мы покупаем не жену, а возможность забрать из рода умницу, красавицу и помощницу. Это компенсация ее семье. Но я отдам не деньги. Мне дали три яблока. Твои родители смогут распорядиться ими по своему усмотрению, вылечив тех, кто им особенно дорог.

Он завораживал меня своими речами — рассудительными, умными, убедительными. Разъяснял все так грамотно, подробно, доходчиво. Да, у него получится уговорить свои жертвы, он заморочит им мозг так, что они сами прибегут проситься в его государство. Это, кажется, называется ораторским искусством — умение убеждать, заставить добровольно принять точку зрения говорящего, принимая его слова на веру. Я приняла.

Глава 11

— Старх, если я сейчас уйду с тобой, то очень разочарую людей, к которым хорошо отношусь. Мне нужно поговорить с ними. Сегодня у меня встреча, — оправдывалась я, когда мы уже вышли из парка и двинулись к дому.

Я обнимала его за пояс, а он меня — за плечи. Было тепло и легко на душе. Ушло то страшное ощущение от понимания того, что не выживу, если он сейчас подтвердит мои догадки.

— Хочешь, я пойду с тобой? Мне все равно больше нечем заняться. И тебе хорошо бы закрыть все вопросы, связанные с твоим пребыванием в этом мире, — заглядывал он в мои глаза.

— Подтянуть хвосты. Так у нас говорят, — улыбалась я.

— Извини, что? — хмыкнул он.

— Такое выражение, означает — решить все вопросы, — весело объяснила я ему.

— Да, образно…

Мы направились в сторону моей работы. Мне приятно будет появиться с ним там. И легче будет все объяснить, особенно Наташе. Поддержка в лице Старха не помешает — меня мучила совесть.

Раскланялась с охраной, держа князя под руку, мы поднялись на второй этаж. Подошли к кабинету руководства и, постучав, получили разрешение войти.

— Даша, ну сколько можно тебя ждать? Я тут, как на иголках, — заговорила Наташа, вставая из-за стола. Подошла к нам, с интересом глядя на Старха.

— Наташа, познакомься, пожалуйста — это Старх. Старх, это Наташа. Она совладелец фирмы, в которой я работаю.

— Старх — это сокращенное от Аристарх? — ожидаемо спросила Наташа и, улыбаясь, протянула князю руку. Ох ты ж! А вот про это я не подумала. Глянула на него, паникуя, не зная, что делать.

Но это был не тот случай, когда князя нужно было спасать. Он слегка поклонился, улыбаясь, и протянул свою руку, обхватив протянутую Наташину снизу под локоть. Получилось так, что ее рука лежала на его ладонью вверх. И он, склонившись, не спеша поцеловал ей внутреннюю сторону запястья. Мы обе замерли. В этом моменте было что-то такое чувственное и интимное, что у меня в животе прошла волна возбуждения и страха.

— Что это было? — выдохнула Наташа.

— Эт-то приветствие такое — уважительное, — прокашлявшись, просипела я, не глядя на Старха и отводя глаза в сторону окна.

В глазах Наташи промелькнуло понимание:

— Это твой ко… колоритный э-э…?

— Да… это мой жених.

— Можно — Аристарх, если вам так привычнее, — убивал нас обеих своим обаянием князь.

Неужели он, такой чуткий и внимательный, не понял напряженности момента, не увидел нашу реакцию на такой поцелуй? Я, наконец, посмотрела на него. Он спокойно глядел на меня, а в глазах прыгали бесенята. Это что, попытка заставить меня ревновать? Да ладно? Он что, совсем с ума сошел? Видно, прочитав в моем взгляде все, что я чувствовала в этот момент, он встревожено свел брови и быстро сказал:

— У нас так выказывают уважение чужой женщине, приветствуют ее. Это принято, Даша, так делают все, ты увидишь сама.

— Бедные бабы, — искренне посочувствовала Наташа.

После всего этого дальнейший наш разговор не показался мне трудным, как я боялась раньше. Конечно, радости я не увидела, когда сказала, что выхожу замуж и уезжаю, но она и не подумала уговаривать меня остаться. Понимала, что у нее нет и шанса?

Я написала заявление об уходе, а она звонила в это время Олегу, чтобы позвать его в кабинет и поставить в известность. Я тоже хотела попрощаться с ним.

Кроме Олега, в кабинет вошел еще и Никита и быстро подошел ко мне со словами: — Дашенька! Ну, наконец-то! Мы так ждали тебя, я обо всем договорился. — И схватив за руку и тряся ее, второй слегка приобнял меня за плечи.

Все услышали тихий грозный рык. Старх, стиснув кулаки, стоял с побледневшим лицом и втягивал в себя воздух. Наташа тоже побледнела и замерла. Никита отпустил меня, и они с Олегом смотрели на нас, ничего не понимая.

— Старх, это мой начальник Олег. А приветствовал меня по нашему обычаю мой коллега — Никита.

Старх поднял на меня глаза. Я мстительно улыбалась. Он тоже натянуто улыбнулся, а я поняла, что нам давно пора уходить. Мы быстро обговорили вопрос увольнения и распрощались. На пороге Наташа остановила нас вопросом:

— А когда свадьба? Где вы будете сочетаться? Нас на торжество позовете?

— Я извещу вас, обязательно.

Мы ушли. Когда вышли на улицу, я объяснила Старху все о нашем приветствии за руку. Что произошло оно с давних рыцарских времен. Снималась латная перчатка, чтобы показать, что приветствующий не имеет в руке оружия и доверяет собеседнику, протягивая не защищенную доспехом ладонь. И как выглядело это его целование запястья, тоже объяснила. Он лукаво улыбался:

— Я что-то такое почувствовал, понял, что напряжение вызвало приветствие, но почему — не знал. У нас, действительно, может быть много причин для непонимания. А…Дашенька? Почему он так назвал тебя?

— Дашечка, Дашенька, Дашуня, Даринка, Дашуля, Данечка — это ласковые изменения имени. Если их употребляют друзья — это приятно. Если недоброжелатели — звучит, как издевка. Старх, а как ты отнесешься к тому, чтобы мы поженились и по законам моего мира?

— Ты знаешь мой ответ. Зачем ты спрашиваешь?

— Только скажи мне — когда за нами придут, сколько у нас времени?

— Он не сказал, Даша. Но я думаю — когда мы решим все вопросы здесь.

В любом случае, нужно было поспешить. Я повела его к ЗАГСу, по дороге показывая город. Я гордилась тем, что он видел: чистыми улицами и тротуарами, пышной зеленью и цветниками парка, фонтаном и смотровыми площадками с видом на широкий речной простор. Здания в центре городе строились после войны и скорее относились к классическому стилю.

В таком здании с колоннами и парадным входом и находился ЗАГС. О регистрации договорились с заведующей. Написали заявление, перед этим я сняла деньги в уличном банкомате у соседнего здания банка. Внушительной суммы хватило, чтобы нас обещали расписать завтра после рабочего дня — в шесть часов вечера.

Потом мы сидели на лавочке, Старх держал меня за руку, а я разговаривала с мамой по мобильному. Она всполошилась, когда я сказала, что выхожу завтра замуж. В конце концов, мы договорились, что они все сегодня садятся на автобус или фрахтуют за любые деньги соседа — водителя-виртуоза и тогда успевают. Обо всем обещала рассказать ей здесь.

После этого мы вдвоем зашли в ювелирный за кольцами. Я объяснила ему, что это обозначает и как проходит наш обряд и он, улыбаясь, примерил кольцо. Он совершенно спокойно воспринял то, что я платила за него в магазине и потом — в кафе. Меня сначала удивило его несколько безразличное отношение ко всему, что он видел. Он просто смотрел на машины и не спрашивал, как они ездят. Видел, как я разговариваю по мобильному, но не интересовался — что это?

Я узнавала свое отстраненное восприятие его мира — ведь мне даже не пришло в голову узнать, как зовут моих служанок? Зачем? Я все равно уйду — что мне за дело до них? Да по фигу! Сейчас я узнавала это отношение и понимала — он не собирался оставаться здесь в любом случае. Я потом додумаю, что царапнуло меня по душе при мысли об этом, а пока…

У меня появилась одна идея: когда я выразила сожаление, что у нас нет времени попутешествовать, посмотреть разные страны и чудеса, он особо не расстроился. И правда, ведь он не знал, чего лишается — даже не говоря о мировых красотах, наш Петергоф с его дворцовым комплексом и фонтанами, Псково-Печерский монастырь, Кремль произвели бы на него огромное впечатление.

Но я понимала, что это развлечения, а весомую пользу ему дадут сведения об эпохе нашего средневековья. История становления Российского государства, начиная со времен удельных княжеств, принесет ему неоценимую пользу. Опыт целой страны объемом в несколько столетий был к его услугам. Я предложила ему это и вот тут увидела настоящий энтузиазм.

В интернет-кафе я договорилась с парнем, работающим там, что именно он должен организовать для человека, совершенно не умеющего пользоваться компьютером. Его удивленный взгляд встретился с невозмутимым и уверенным взглядом Старха, а хорошая плата помогла нам окончательно решить вопрос.

Объяснив, где находятся удобства и как здесь можно покушать, я оставила его там, а сама помчалась по делам. Мне нужен был юрист, который по доверенности переоформит квартиру на брата, нотариус, который проконтролирует и оформит все. Это было не быстро и не просто. Только вышла из кафе, как зазвонил мобильный:

— Даша, ну ты даешь! Откуда ты его взяла, где таких делают? Он кто там, у себя? От него веет таким, такой… А как он рыча-ал! Ты должна все рассказать. Какой мужик! Даша, это какая волна эмиграции? Он же наш! Славянский тип, потомственный аристократ. Боже, Даша, как красиво он тебя ревнует!

Ну да, а я просто блеяла. А он, действительно — красиво. А Наташа продолжала: — Ты меня слышишь?

— Да слышу я, слышу. Наташа, а можно, я у тебя переночую сегодня? Все расскажу вечером.

— Да ты крута, да ты строга-а… Но — справедлива. Перевоспитываешь?

— О чем ты, Наташ? Нет, не в этом дело.

Мы договорились на вечер. Дело было не в моей мести Старху. Просто наш «конфетно — букетный» период длился всего два дня, хотя мы были знакомы довольно давно. Я хотела хотя бы немного продлить его для себя, тоже получить удовольствие от ожидания и предвкушения. По возвращению к нему, скорее всего, моментально последует оглашение меня женой. И просто обниманием и обнюхиванием я уже не отделаюсь. Незамедлительно последует сдача себя в жесткую эксплуатацию.

Не то, чтобы я была против… Но меня очень впечатлил его рассказ о том, как он обустраивал и… несколько нестандартно обживал мои покои. И я мечтала, что все произойдет именно в таком антураже, том интерьере, представляла… Ну, в общем, если коротко — по нашим традициям перед свадьбой жених и невеста живут отдельно, хотя бы одну ночь. Так принято.

Между метаниями и делами я забежала посмотреть на своего жениха — он очень сосредоточенно изучал компьютерную информацию, изредка записывая что-то в блокнот. К вечеру картина не изменилась. Они сидели за столом уже вдвоем. Я настояла, чтобы он поел, и договорилась с парнем о внеурочных. Интернет-кафе функционировало всю ночь, но я не хотела, чтобы со Стархом работал кто-то еще. Эти двое поняли друг друга, парень и блокнот организовал ему и кофе.

Князь разделся в теплом помещении, и я залюбовалась его фигурой в джинсах и зеленой футболке. Длинные мышцы на крепких руках, сильные широкие плечи воина… Поставила его в известность, что по традиции в ночь перед свадьбой ночую у подруги и увидела в ответ многообещающую ухмылку. Он помнил, где находится квартира, но сказал, что, скорее всего, ночь проведет здесь. Я оставила свой номер телефона и ушла к Наташе.

Девичник прошел не традиционно. Мы поели, выпили по паре бокалов шампанского и устроились в креслах перед камином. Я рассказала ей что могла и извинилась, что остальное — не моя тайна. Она поняла уже, что мое знание языков не следствие травмы. И смотрела на меня задумчиво и с затаенным ожиданием, что ли? Но сказала, что все понимает, а «многие знания — многие печали». Я очень жалела, что теряю такую подругу — умную, понимающую. Мы с ней были «на одной волне».

Я отдала ей яблоко и посоветовала разделить с Олегом. Увидев непонимание, просто разрезала и скормила его им, сказав, что это компенсация за мой уход. Я знала, что она не могла иметь детей. Наташа опять странно посмотрела на меня, но не стала ничего спрашивать, а просто подошла к зеркалу.

— Не так быстро. И дело не во внешности. Я очень надеюсь, да нет — знаю, что у тебя все получится… вот увидишь.

Она пожала плечами и улыбнулась.

Они с Олегом обещали быть свидетелями на нашем бракосочетании. Удивились, когда я отказалась даже недолго посидеть в кафе после регистрации. А я просто хотела побыть с родителями подольше — что-то подсказывало, что времени у меня совсем мало.

Обсудили мой свадебный наряд и остановились на длинном платье травяного цвета. Полуприлегающий рубашечный силуэт со спадающей в пол юбкой, длинными присборенными у запястья рукавами смотрелся, как что-то среднее между русским сарафаном и свободной рубахой. Очень скромно. Но, когда я двигалась, натуральный шелк облегал и вырисовывал обводы фигуры, ног, переливаясь всеми оттенками зеленого перламутра.

Наташа помнила и одобрила это платье, а потом, задумчиво посмотрев на меня, ушла на второй этаж дома. Вернувшись, раскрыла передо мной футляр размером с ноутбук. Там, на черной бархатной подкладке, лежал гарнитур: два браслета — широкий и узкий, два таких же кольца, большая выпуклая гривна на цепочке — на шею и длинные серьги — цепочки с медальонами на конце. Все из светлого серебра с легкими мазками голубой эмалевой росписи.

— Это тебе, Даша. Я хотела другой подарок для тебя, но этот будет в тему. Я когда-то купила — не устояла. Но так и не нацепила на себя ни разу. Слишком необычно и вызывающе. А вот для невесты — самое то. Это будет стиль «а ля рюс». Пусть помнят свои корни.

А я решила обязательно найти завтра за день обруч на голову и подобие паволоки. Старху решили купить белую рубашку.

Утром позвонила в кафе. Старх спал, попросив разбудить себя через час.

До вечера я успела сделать кучу дел, в том числе — встретить родителей и брата. Пока бегала, мозги отключились, заботы заняли все время и мысли. Но вот когда Наташа, уже у меня дома, помогала мне одеваться, я вспомнила, что царапнуло тогда по душе и меня пронзила мысль: если бы я сейчас не согласилась уйти с ним, то он просто ушел бы сам, отказавшись от меня тоже. Он не интересовался нашей реальностью совсем, не собирался оставаться здесь ради меня…

Прожил бы свою жизнь там, женился, полюбив когда-нибудь другую. Он смог бы без меня, выжил бы, там была его страна и обязанности перед народом.

Сомнения опять навалились кучей — старик ВИДЕЛ или предположил? Я сейчас прыгаю в омут с головой. Принимаю все на веру. Что, если я для него тоже сейчас желанна, потому, что была недоступна, как она в свое время? А потом ему подарят какую-нибудь восточную красавицу — опытную и умелую… И он так же легко откажется и от меня. Это у них в крови, это традиции всего народа. Что я делаю? Что творю?

— Скажи уже хоть что-нибудь, а то я тебя боюсь, у тебя выражение лица просто отчаянное. Даша, выговорись, — Наташа смотрела серьезно и внимательно, — что случилось? Предсвадебный мандраж?

— Наташа, я поверила, что он изменился. Просто поверила на слово. Назад дороги не будет.

— Так обеспечь себе отступление. Ведь все можно оформить брачным договором. Или нет? У них это возможно? Во всем мире так делают… — беспокоилась она.

Она не понимала, но ее слова подсказали мне, что делать дальше. Я обняла ее, чувствуя жуткую жалость от того, что придется расстаться. Никогда у меня не было и не будет подруги лучше, чем Наташка.

Глава 12

Возле ЗАГСа встретились в пять часов вечера. Старха, неожиданно одетого в строгий светло-серый костюм с красивым галстуком и кипенно-белой рубашкой, накормленного и принявшего душ, привез Олег, подмигнув мне и успокаивающе улыбнувшись.

Я поняла, что одежда Старха тоже их подарок нам. И он сумел объяснить все это князю так, что не обидел и не оскорбил его. Я терялась в догадках — что они могли думать о нем и обо всем этом, ведь многие моменты были для них совершенно не понятны. Как, например, отсутствие денег у жениха, мои слова о компенсации, да то же знание мною языков… но и Наташа, и Олег не расспрашивали, терпеливо ожидая объяснения от меня, если я сочту это нужным и возможным. Опять я чувствовала сожаление — эти люди стали дороги мне, между нами существовало доверие и понимание на каком-то ментальном уровне.

Мой наряд произвел впечатление на всех, а Старх шепнул: — Возьми с собой.

Он познакомился с моими родителями, на этот раз ограничившись коротким поклоном. А потом состоялось, собственно, само бракосочетание. Брат фотографировал, мама плакала, мы с женихом держались за руки и целовались потом. Все было так, как я хотела и мечтала.

Выходя из ЗАГСа первыми, мы как будто натолкнулись на стену — внизу лестницы с большим букетом белоснежных лилий стоял старик. Я, плохо понимая, о чем думаю, спросила шепотом: — Как ты его называешь? А то — старик, старик. Неудобно.

— Хранитель.

— Но он же…

— Рангом выше, а так — тоже выполняет свою работу.

— А над ним?

— Кто знает…

Мы спустились по лестнице, и я приняла букет и поздравления. А потом попросила всех подождать, пока мы втроем поговорим. Старх заметил изменившееся выражение моего лица, встревожено спросил: — Даша, что случилось? Почему у тебя такое решительное лицо? Все хорошо?

— Мне нужно задать вопрос Хранителю. При тебе.

— Пора… Даша, я расскажу твоим родителям все, как надо и отдам выкуп за вас, князь. Пожалуйста, прощайтесь. Вы — в свадебное путешествие, — поспешил предварить мой вопрос старик.

— Вы не поняли… Вопрос не об этом. Я хочу знать — вы тогда сказали мне, что, даже пообещав свою верность, князь все равно продолжит изменять мне потом. Так вот — это ваши догадки или вы это ВИДЕЛИ? И это истина? Вы имеете право солгать мне?

Старх стоял с побелевшим лицом, в упор глядя на Хранителя. Я больше не смотрела на него. Меня интересовал ответ. Но сбоку прозвучал голос Старха, спокойно и холодно:

— Почему ты задаешь этот вопрос? Если он скажет, что не солгал тебе, то ты поверишь ему, а не мне?

— Старх, я слишком мало тебя знаю — всего шесть дней. У меня не будет пути назад. Я просто хочу чтобы, если ты когда-нибудь меня разлюбишь, у меня оставалась возможность вернуться сюда. Об этом я и хотела просить Хранителя. Зачем тебе будет нелюбимая жена?

— Почему ты не веришь мне? Почему опять сомневаешься? Ты же сказала, что любишь, — повернул он меня лицом к себе, требовательно заглядывая в глаза. Его лицо, казалось, потемнело, глаза метали молнии. Он злился на меня или на Хранителя? Я поежилась и объяснила:

— Это не одно и то же. Меня предавали уже. Тебя я люблю, но ты… я не хочу повторять наш разговор. Сейчас я верю в твои самые благие намерения. Мы любим друг друга. Но против нас весь твой мир с его традициями, привычками, ценностям. Я боюсь того, что, в конце концов, перевесит все это, а я останусь в том мире никому не нужная и навечно привязанная к человеку, разлюбившему меня.

— Я дал тебе слово. Ты ставишь под сомнение данное мной обещание?

— А ты уверен, что будешь любить меня вечно? Что когда получишь, наконец, желанную и недоступную раньше женщину, у тебя со временем не пропадет к ней интерес? И ты со странной для себя легкостью не откажешься и от меня тоже?

У вас отвратительное, потребительское отношение к женщинам. Если, вытерев ноги об аристократку, ты еще терзался чувством вины, но и только, то простые девушки для тебя просто «ничто». Что плохого, если я просто хочу обезопасить себя на такой случай? Я не о твердости княжеского слова говорю — услышь же меня.

— Услышь же и ты себя, Даша, что ты такое говоришь? Если даже допустить возможность, что я тебя разлюблю, ты что — оставишь наших детей и уйдешь?

— А ты хотел бы, чтобы я в этом случае подружилась с твоим гаремом? Смирилась? Делила тебя с другими? Я уйду, Старх, можешь не сомневаться. Но я хочу, чтобы у меня была возможность уйти из твоего мира, а не из жизни — от отчаяния.

Он дернулся и крепко обнял меня, прижав к себе со всей своей дури. Он нечаянно делал мне больно, не соизмеряя свою силу под воздействие эмоций. У него дрожали руки. Старик молча стоял рядом, а гости — все еще на крыльце ЗАГСа. Они разговаривали и смеялись, как ни в чем ни бывало. Постарался волшебник, дает нам время на разговор? Я обернулась к нему:

— Почему вы молчите? Вы же видите, что все рушится? Так остановите это или разрушайте окончательно.

— Тогда да — ВИДЕЛ. Потом — нет. Сейчас ты сама создаешь вероятность того, что все разрушится. Вы сами строите свою жизнь, изменяете ее. Никаких гарантий не может быть, Даша. Все будет зависеть только от вас.

— Вы можете просто обещать мне, что если верности князя наступит предел, я смогу освободить его от своего общества?

— Даша, ты что — собираешься принудить меня к верности? Заставить? Под угрозой своего ухода? — Его голос был страшно спокоен, но я не собиралась отступать.

— Это тебя пугает? Невозможность изменить мне? Представь, что есть кольцо, надев которое, ты останешься верен нашей любви навеки. Ты бы его надел? Вместе со мной? Для меня кольца, которыми мы обменялись, это и обозначают. Для тебя это просто желание сделать мне приятно, пройдя наш обряд женитьбы. А дальше я попадаю под твою власть. Дай же мне возможность чувствовать себя хоть немного увереннее. Я буду бороться со всем твоим миром за тебя. Я не переживу поражения. Ты понимаешь это?

Он смотрел на меня с отчаянием и неверием. Опять обнял, прижался лицом к вуали.

— Я не могу, Даша. Я не могу дать тебе возможность уйти в порыве отчаяния. Может быть непонимание, нас с тобой могут специально пытаться поссорить, создать ситуацию, в которую ты поверишь и не успеешь дать мне возможность оправдаться — и уйдешь.

Я так много сделал для того, чтобы быть с тобой сейчас. Я такое пережил тогда… и в лесу… Даша, я выстрадал нашу встречу, веря, что ты не откажешься от меня. Нет, я не пытаюсь тебя разжалобить, просто сделай и ты это — поверь мне. У меня к тебе не просто мужское желание. Будь это так — просто взял бы тебя еще дома. У нас с тобой одна душа на двоих. Мы чувствуем одинаково.

Почему ты так уверена в своей любви, а в мою не веришь? Я чувствую то же, что и ты. Я люблю тебя так же сильно. Ты так много сделала для меня, меня переполняет благодарность… ты поняла, что мне нужно — дала бесценный опыт своего мира. Мы сможем избежать стольких ошибок! Мы с тобой вместе будем бороться за свою любовь, за новое государство — мне нужны твои советы, твой свежий взгляд.

И почему ты так низко ценишь себя? Это я борюсь за твою любовь, я добиваюсь ее, я боюсь, что недостоин тебя и ты разочаруешься, разлюбишь меня. Это я буду бояться потерять тебя, ты видела, какое впечатление производишь на мужчин? А ведь это они еще тебя не знают… Рискни, поверь мне. Я понял, какую ценность и необходимость ты видишь в моей верности. Это не жертва для меня, а радость — быть только твоим.

Он обнимал меня, был рядом, слова, которые он говорил… то, КАК он это говорил… Разве можно было не поверить ему? Я решилась:

— Хранитель, когда мы уходим?

— Даша, ты сделала свой выбор? Я рад. Гарантий вечной любви нет, девочка. Останься ты в своем мире, какие гарантии кто тебе дал бы? Постарайтесь оба сохранить то, что имеете — это лучшая гарантия. Ты нужна не только князю, ты изменишь весь мир — я ВИЖУ сейчас это. Не сразу и не разрушая его — просто живя в нем, как Хранитель. Ваша любовь, ваше отношение друг к другу станут примером для других. Верность и уважение к женщине — высшей доблестью. И предметом зависти. Все будет. Будьте осторожны. Просто держитесь друг за друга.

Прощание с родными было тяжелым для меня. Мы шли со Стархом по улице к моему дому молча, держась за руки. Солнце садилось, становилось холодно в моем тонком шелковом платье и пиджаке мужа, накинутом мне на плечи. Нужно было спешить. Мы поднялись в квартиру и сели на диван в гостиной — сейчас мы уснем, а когда вскоре сюда зайдут мои родные, нас уже не будет в этом мире. Мой муж прижал меня к себе, я обняла его. Вдруг он, вспомнив что-то, пересадил меня к себе на колени и заглянул в глаза:

— Даша, Олег спросил меня, где мы проведем медовый месяц? Я сказал, что пока не знаю… Ты расскажешь мне, что это такое?

Я молча кивнула, улыбнувшись. Расскажу, конечно. Прижалась к нему еще ближе, засыпая. Меня ждало столько всего — танцующие ужи, поля цветных трав со вспышками золота над ними и огромная кровать под пушистым меховым покрывалом…

Глава 13

Первый раз с момента прибытия в мир Старха я плакала. Первый раз с отчаяньем думала, что не справлюсь — просто не смогу, не сумею сделать то, о чем он приходил просить уже дважды. Придет и третий раз — я не сомневалась в этом. Потому что поджимает время… Потому что уже сегодня через несколько часов я должна подвергнуться страшному унижению на глазах всей столицы, на глазах всех его родственников, соратников, прошлых любовниц и главное… Лиины. Я честно думала об этом всю ночь, впервые не пустив его в свои покои, попросив дать мне возможность подумать в одиночестве.

И ничего не могла с собой сделать — это было для меня слишком…

За дверью послышался звук его шагов — я уже знала их, могла отличить от тысяч других. Он никогда не стучал в мою дверь — незачем было. Это были до сих пор и его покои, мы спали всегда вместе, если спали, конечно…

Он ни капельки не приукрасил тогда — все в этих комнатах было так, как он и описывал — необыкновенно роскошно, удобно, приятно глазу. Все, как он и говорил — изумительные ковры, покрывающие полы полностью. Ноги утопали в них по щиколотку, пышный ворс щекотал голые ступни, а иногда и спину, когда мы просто не успевали дойти до кровати…

Покрывало из ценнейшего меха нежило и щекотало разгоряченную его ласками кожу, становившуюся слишком чувствительной даже для нежнейших ворсинок.

Ширмы, веера, мебель, занавеси — я ничего не хотела менять здесь. Не разочаровал он и во всем остальном. И я не только о постели… там все было волшебно, жарко, дико, первобытно… Все эти сумасшедшие ночи… и дни, когда он врывался в мои покои, глядя на меня с ожиданием и жадностью. Я только закатывала глаза, прикрывая их ладонью. А он смеялся, выпроваживая из комнат всех посторонних и уносил… Раздевал, выцеловывал, оглаживал, вбивался в меня требовательно и жадно… а потом простор княжеских покоев оглашался моими стонами и его довольным тихим рыком… Нет, здесь все было более чем… И результатом стало то, что сейчас я уже ждала ребенка — маленького княжича или княжну.

Я о другом, о статусе и отношении — князь ввел меня в Совет. Не нужно объяснять, что испокон веков этот совет состоял исключительно из мужчин. А тут я… Хранительница… Это слово стало ключевым, иначе… не знаю… недовольные точно были.

Поэтому я пока просто молчаливо присутствовала — внимательно слушая и вникая в ведущиеся там разговоры, улавливая нюансы и мелочи, непонятные мне, и спрашивая потом его — что они значили на этом совещании? Старх подробно рассказывал мне обо всем — я училась, надеясь, что когда-нибудь смогу дать умный совет или просто объяснить свое виденье сложной ситуации — свежий взгляд со стороны действительно мог быть полезен.

За прошедшее лето и осень он провез меня по всем тем местам, которые обещал показать и я увидела — все было даже интереснее и красивее, чем я себе представляла. Кроме обещанного, были еще и необыкновенной красоты закаты на огромном зеленом озере без берегов — почти море. Такой экзотический цвет объяснялся тем, что в это время года вода цвела. Изумрудный цвет отражался в предзакатном небе, казалось, что и облака окрашивая в цвет молодой весенней зелени.

Ночные звездопады, когда крупные метеоры сыпались с бархатной черноты неба с шипением, как гаснущие в воде угли… а мы наблюдали за этим, лежа на попоне, вдыхая запахи целебных трав, доносящиеся с болот. Ливни, как водопады, короткие, как удар водяной плетью… хорошо, что это бывало крайне редко. Но становилось маленькой катастрофой, смывая посевы, и я подумывала о том, что не лишним было бы задействовать очередного Хранителя, чтобы избавить княжество от этой напасти. Они, кстати, продолжали менять друг друга и вход на территорию был так же закрыт даже для меня. Мое новое служение было уже не княжеству, а целому миру, как сказал старик. Как можно было изменить целый мир в течении одной жизни — я не понимала, поэтому и голову не ломала об этом. Живу себе и живу.

Еще я постепенно узнавала их язык… Я проснулась тогда в этих покоях от легких поцелуев, которыми он покрывал мое лицо, улыбнулась и потянула его за шею ближе к себе… Но он, коротко выдохнув, подхватил меня и поставил на ноги возле кровати. Я не понимала…

— Старх… ты что — хочешь свадьбу сейчас? Это долго…

Я не хотела ждать, не понимала, как это получится у него, он же смотрит на меня, как голодный волк на жирного зайца, я только что чувствовала его желание, сама хотела сейчас, здесь…

— Это будет очень быстро, — улыбнулся он, поправив на моей голове обруч с паволокой, и потащил меня за руку из комнат. Мы проходили по переходам дворца, которые немедленно наполнялись жизнью, суетой, праздничным волнением. Выйдя на крыльцо, князь поднял голову к башне у ворот и коротко скомандовал:

— Радунец!

— Что такое радунец? — спросила я шепотом.

— Колокол, добрый вестник… ты слышала это так?

На минуту задумался и улыбнулся:

— Все правильно, так ты постепенно узнаешь наш язык, на тебя перестанут воздействовать этим их внушением, все будет естественно…

Так я постепенно стала улавливать отличие их слов от наших, отличать чужой язык от родного, почти полностью привыкнув к нему, свободно разговаривая на нем.

Тогда, после звонкого набата, созывающего жителей столицы на площадь, он, так и не выпустив меня из своих рук, сжимая ладонь, дождался, когда внизу собралась толпа, выкрикивающая приветствия. И оповестил всех:

— Я взял себе жену, знайте свою княгиню — Дарию! Она Хранительница нашего княжества, это ее песни мы слышали над водами, это она избавила нас от змей!

Восторженный рев был ответом ему, а он поднял наши сплетенные вместе руки и громко крикнул: — Это моя жена! Моя княгиня!

Радостные выкрики поздравлений, восхищенные возгласы, просто громкий мужской рев княжеской дружины чуть не оглушили меня. А князь весело сказал, подняв руку и дождавшись относительной тишины, вогнав меня в краску:

— Я не могу больше ждать, вы должны понять своего князя… Мы сейчас уходим… все празднества с завтрашнего дня.

И подхватив меня на руки, понес обратно во дворец под одобряющий шум и выкрики толпы — пожелания долгой ночи, кучи детворы, здоровья, сил и выносливости.

Это все всплыло в моей памяти этой бессонной ночью, когда я впервые пожалела о том, что нахожусь здесь…

Старх вошел в покои, прошел в спальню, сел рядом со мной на кровать. Сейчас он носил короткие бородку и усы… я сама аккуратно подстригала их, не давая отростать слишком сильно. Эта короткая бородка шла ему, делала хоть и старше, но солиднее, внушительнее, и он не выделялся теперь так сильно на фоне своих лохматых подданых. Впрочем, некоторые уже рискнули и стриглись «под князя».

Сел, устало опустив крупные кисти рук на колени… тоже не выспался? Потом резко повернулся, подхватил меня и усадил к себе… прижал, наклонился к шее, вдыхая мой запах. Я так же устало спросила:

— Ты пришел опять? Почему ты не хочешь услышать меня?

И сама услышала в ответ:

— Это нужно сделать, Дашенька. Через это тебе придется пройти… единственный и последний раз в твоей и моей жизни. Сделай это для меня, прошу тебя, я очень прошу тебя…

— Не могу… Это страшное унижение для меня. На глазах у всех, на глазах твоих прежних… у Лиины…

Моя ревность никуда не делась, я просто глушила ее в себе, давила, но всегда помнила, что у моего князя недавно родился сын… Сын от женщины, к которой он не был равнодушен, которого он будет любить, как и всех своих сыновей, которые жили во дворце, которых я уже видела — четверых мальчиков возрастом от семи до двенадцати лет.

— Давай ты сам, пожалуйста, Старх… Прими его сам, не заставляй меня…

— Это тот самый случай, когда наши обычаи, наши понятия о допустимости или недопустимости чего-то не совпадают. И различаются полярно… По нашим понятиям, унижением для тебя станет как раз то, что я без твоего согласия приму в наш род своего сына. Это будет значить, что я не считаюсь с тобой, с твоим мнением, что…

— Для жены… принять в руки твоего ребенка от другой… Которого она будет вручать мне на глазах у всего города… народа. Это слишком, Старх. Я не готова к этому, я даже просто увидеть ее еще не готова. Я не справлюсь, я отказываюсь категорически.

Он тяжело вздохнул, усадил меня обратно на кровать, прошелся по коврам… Он всегда так медленно прохаживался, когда что-то обдумывал. Наконец, повернулся ко мне и спросил:

— Знаешь, какая судьба ожидает этого мальчика, если мы откажемся принять его в род?

— Так ты и не отказывайся, не…

— Я откажусь, если откажешься ты, Даша. Потому что это будет означать, что мы с тобой не едины, что у нас разногласия, что в наших отношениях появилась маленькая трещина, позволяющая вбить в нее клин. И они вобьют его, как только узнают твою слабость — ревность.

Я понимаю, что тут речь идет не о твоем доверии мне — нет. Тебе больно вспоминать, что я был с ней, что думал, что люблю… я понимаю тебя… хорошо понимаю. Но об этой твоей слабости не должен знать никто. А этот обряд — не унижение по нашим понятиям и законам, это просто…

— Просто ткнуть жене в лицо плод твоей любви с другой! Это не унижение, конечно, это честь такая великая! А вот мне просто интересно — хоть одна когда-нибудь отказалась от такой чести, посмела хоть одна?

— Да… такое было. Давно, но было.

— И что? Казнили, облили презрением?

— Она ушла сама… ненависть к сопернице перевесила любовь к мужу и детям.

— Ну, в этом я ее отлично понимаю, он же имел их одновременно. Что такого, если у женщины лопнуло терпение?

— Ничего, это ее решение, его не оспаривали. Ничего… если бы не судьба того ребенка, сына… Ты не хочешь узнать — что с ним сталось?

— Что? — выдавила я из себя.

— Сын, от которого отказывается родной отец, становится изгоем. Считается, что для такого решения должна быть очень веская причина и если такое произошло, то она однозначно — есть! Значит, этот мальчик в чем-то ущербен, бракован, негоден и недостоин того, чтобы его просто назвали сыном. Он растет с сознанием этого… сначала не понимая по малолетству, потом постепенно осознавая отношение к себе окружающих — пренебрежительное, презрительное, неуважительное. Его стыдится не только родня, мать со временем… нет, не стыдится, но начинает жалеть, что родила его… на эту муку, на такую жизнь.

Даша… ты хочешь такой судьбы моему ребенку? Чтобы он вырос озлобленным, завистливым, справедливо ненавидящим и нас с тобой и наших будущих детей? Чтобы он, когда вырастет, лелеял в себе эту заслуженную ненависть и жажду мести? Хорошо, если мне, а если нашим детям?

Он порывисто подошел ко мне, положил руку на слегка выпирающий уже живот, обнял.

— Я приму любое твое решение. Но я люблю тебя потому, в том числе, что ты не сможешь так поступить с невинным ребенком. Лиина смогла бы… она ненавидит меня, ее учит ненависти няня. Это тоже ревность — другая, но ревность… страшное чувство… Что ты скажешь мне, Дашенька?

— Когда… это будет?

— Сейчас, Даша, уже пора выходить.

— А где? Может…

— На парадном крыльце… при стечении народа. Там будут все, вся столица. Решайся.

— Пошли…

Мы шли по знакомым уже переходам, мелькали лица прислуги, лица членов совета… Они дождались нас и шли за нами следом. Среди них я заметила Сандра, он вел за руку свою молодую жену — Тину. Мы с ней еще не были близкими подругами, но к этому все шло. Выражение лиц обоих было спокойным, даже безмятежным и я подумала, что, наверное, все для них и правда — привично и обыденно. Нормально.

Я постаралась собраться, взять себя в руки, перестать так страшно нервничать. Он держал меня за руку, его ладонь была привычно крепкой и надежной, он объяснил мне все так понятно, так доходчиво… как всегда. Мы вышли на высокое крыльцо, стали на виду у всех. Я только сейчас подумала о том, правильно ли сейчас одета и сразу же успокоилась — если Старх ничего не сказал об этом, то все в порядке. Вздрогнула… сзади на плечи мне кто-то положил меховую накидку.

— Замерзнешь, княгинюшка, зима на улице, беречься нужно, — бормотала моя постельничая Дотья, та же няня, в принципе. Очень хорошая женщина, очень добрая. Кроме нее, во дворце жило еще семь женщин в возрасте. Остальных, молодых и привлекательных, Старх убрал, когда готовился идти за мной. Он не хотел, чтобы я ревновала, слишком свежо еще было все в моей памяти. Это было лишним, на мой взгляд, хотя-а…

Глава 14

По толпе, собравшейся внизу, прошел шумок. Я, занятая тем, что куталась в подобие огромного мехового палантина, обернулась на этот шум — к возвышению, на котором мы находились, подходила молодая женщина со спеленатым младенцем на руках.

Она была красива… очень красива. Светловолосая, светлоглазая, с нежным лицом и легкой материнской полнотой, высокая, почти на голову выше меня. Прижимая ребенка к большой груди, очевидно — полной молока, она ступила на короткую лестницу, поднялась к нам. Мы сейчас были на виду у всех. Лиина поклонилась Старху и открыла рот… Холодный, властный, как будто даже чужой голос прозвучал рядом со мной:

— Поклон княгине…

Женщина повернулась ко мне и, не глядя, низко поклонилась.

— Говори.

— Господин мой, — тихо промолвила она…

Так же тихо прозвучали слова Старха:

— Мое терпение на исходе, Лиина. Сейчас я уйду отсюда. Такой судьбы ты хочешь своему ребенку?

Женщина рухнула на колени передо мной, протянула мне мальчика, и громко и решительно заговорила:

— Госпожа моя, прошу тебя, прими в род плод любви моей и князя, нашего сына. Его имя…

— Встань… Убирайся…

Дрожащий от ярости голос Старха мог заморозить, на площади постепенно стихали любые звуки… А я смотрела на маленькое личико, выглядывающее из белой кипени пеленок. Он сморщил носик во сне. А на лбу уже сейчас резко выделялись темные бровки, ресницы почти ложились на щеки… Старх потянул меня за руку — уходить.

— Нет, — очнулась я и перевела взгляд на женщину. В глазах той плескалась дикая паника и страх. Научили… готовили…

— Говори сейчас же то, что должна, и КАК должна. Я даю тебе еще одну возможность… последнюю, — сказала я ей.

Она опять протянула мне ребенка и заголосила:

— Госпожа моя! Прошу тебя, молю — прими в свой род моего сына, будь матерью ему, наставницей и хранительницей. Его имя…

— Имя ему даст отец, — перебила я ее, — принимаю… Я принимаю твоего сына и жду его у себя, когда, Старх?

— Семь лет.

— Через семь лет. Но с условием! — мой голос звенел над площадью, в почти полной тишине, — ты не воспитаешь его в ненависти к отцу и его братьям и сестрам, ты не посмеешь внушать ему недовольство ими, и не будешь склонять к мести за то, что тобой незаслуженно пренебрегли. Ты больше не пойдешь на поводу у тех, кто пытается внести разлад в нашу семью и наш род. Тогда я обещаю тебе все то, о чем ты сейчас просила.

— Да… да, я не воспитаю… я поняла, не буду, — она настойчиво совала ребенка мне в руки. Я взяла. Старх смотрел на меня, перевел взгляд на него. Я улыбнулась, передавая ему сына:

— Посмотри на него, он твоя копия.

Он держал ребенка на руках, а смотрел опять на меня, так смотрел, что сжималось сердце, а в груди просыпался жар и разливался по всему телу светлой, радостной волной.

Я не почувствовала жалости к этому ребенку, не растаяла от его вида, как могло бы показаться — этот мальчик был мне чужим и никаких чувств не вызывал — ни умиления, ни любования. Кроме одного — страха за того, кто рос в моем животе, для кого он мог бы представлять когда-нибудь реальную угрозу. Ради своих детей я сделаю все, что угодно, я буду защищать их любыми способами. А этот малыш… если она сдержит слово, кто знает… я постараюсь стать ему и наставницей, и хранительницей, а мать по определению не заменит никто и никогда.

Князь передал мальчика матери, высоко поднял наши сомкнутые руки, а потом, глядя мне в глаза, сказал так, что услышали все:

— Я люблю тебя, моя княгиня, люблю больше жизни. Народ Славии! Приветствуйте мудрую женщину, женщину-мать, нашу Хранительницу!

Мы постояли еще минуту, слушая восторженный рев толпы, глядя, как уходит Лиина. Потом Старх обнял меня за плечи и развернул ко входу. Я была рада этому, хотелось отдохнуть от этой патетики, помпезности, криков, шума… И стало интересно…

— Скажи, если твои сыновья воспитываются здесь, то и обучаются тоже? Значит, это школа, понятно, что там учатся и другие дети… членов совета, кого-то еще? А какие предметы в ней преподаются?

Но он нервно остановил меня:

— Подожди… подожди немного. Я слишком сильно чувствую сейчас, чтобы говорить об этом.

Поднял меня на руки и понес в мои покои — наверное, я шла недостаточно быстро. Войдя, прикрыл за собой дверь, сел со мной на руках в кресло, судорожно прижимая меня к своей груди.

— Даша… я не знал — можно ли любить сильнее, чем я уже люблю тебя… Теперь знаю — можно. Это больше, Даша, это что-то неизмеримо большее, чем просто обычная человеческая любовь. Это целый мир внутри меня, это не поддается…

— Не поддается — и не надо, — хихикнула я, — что это ты так расчувствовался? Старх, мне хватило там всего этого. А о тебе я знаю все и так, поэтому можешь не говорить ничего. Знаю, потому что чувствую так же. Ты не переживай так, все хорошо, я не расстроилась и вообще паниковала зря. Действительно — ничего страшного.

Подумай о другом — ее научили, готовили, возможно, даже заставили. Это не ее инициатива, как бы она ни обижалась на тебя — она безумно боялась, но делала то, что ей велели. На твоем месте я устроила бы к ним своего человека, незаметно, чтобы не знали. И за правильным воспитанием ребенка присмотрит и за всем этим змеиным гнездом заодно…

Он задумчиво смотрел на меня, а я слышала, как успокаивается его сердце, перестав колотить набатом в груди. Чувствовала, как из мышц уходит страшное напряжение. Видела, как разглаживается складочка между бровями. Он страшно перенервничал, боясь, что то, что устроила Лиина, как-то навредит мне и ребенку, казнил себя за то, что настоял на моем участии в обряде.

Радость от того, что я с честью вышла из этой непростой ситуации, была слишком большой, облегчение — огромным. Действительно — это и должно было вызвать всплеск эмоций такой силы. Я продолжала анализировать его состояние, как психолог — никуда уже от этого не деться. И в свою очередь, беспокоясь о нем, старалась отвлечь и успокоить. Мне это удалось, я продолжала:

— А ты нервничаешь зря, и вину передо мной за этот концерт тоже чувствуешь зря. Это хороший урок мне на будущее, я многое поняла сейчас. И нашла для себя постоянное занятие. Поэтому и спрашивала про школу — я буду этим детям и защитницей и наставницей, я сделаю все, чтобы они выросли хорошими соратниками нашим детям. Не унижу, не обижу, возможно, даже любить буду — это же твои дети. Не переживай так, я неплохой психолог, как раз детский психолог. И воспитать мальчиков, не ломая их психику, учитывая личностные особенности каждого, развивая лучшие из них — я смогу.

А то ты был так напряжен, как будто ринешься сейчас в битву. Бог с ней, с этой Лииной, я сегодня полностью излечилась от ревности к ней — баба себе и баба — глупая, если из-за страха быть наказанной рисковала судьбой своего ребенка. Давай я разомну тебе плечи, хочешь?

Я встала, прошла за кресло, распустила свободнее одежду на его плечах и стала массировать напряженные мышцы, получая от этого не меньшее удовольствие, чем он.

— Ты не закроешь сегодня дверь для меня?

— Я никогда больше не закрою ее — это было глупо. Я виновата, но я учусь, я извлекаю уроки из того, что происходит. И это не было отлучением от постели, мне просто нужно было подумать. Оказалось, что без тебя даже нормально думать не получается — вот так.

А манипулировать мужчиной, отказывая ему в близости — последнее дело. Знаешь, наша преподаватель когда-то взяла с нас слово, что мы никогда не будем этого делать — а значит, будем счастливы в браке, и это одна из гарантий. И всегда помни, пожалуйста — я не жалею, что ушла сюда с тобой, ни капельки, ни вот столечки.

Я показала ему мизинчик. Он опять притянул меня к себе на руки, улыбаясь, уткнулся носом в мои волосы, положив руку на мой животик, и мы надолго замерли так — в тишине, уютном тепле, в наступающих зимних сумерках, вдвоем — и телом, и душой.

Content

Тамара Шатохина
Ты станешь моей княгиней?

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14