Самид Агаев

Хафиз и пленница султана

© Издательство Алгоритм

* * *

Часть первая. Дочь вазира

Июнь 1225 г. Азербайджан.

Табриз. Зал судебных заседаний.

То, что появление этих людей не сулит ничего хорошего, Али понял, лишь взглянув на лица вошедших. Надменного, видимо облеченного властью человека, сопровождали трое вооруженных чаушей[1]. Так бывает, входит человек, и ты сразу понимаешь, что от него жди неприятностей. Эти люди были из дворца. Али догадался об этом сразу, по их бесцеремонному поведению. Когда они вошли, в зале заседаний кроме него находился кади[2]Кавам ад-Дина Джидари. Это было довольно странно, но, несмотря на то, что город, окружённый войсками хорезмшаха, султана Джалал-ад-Дина[3], находился в осадном положении. Люди, как ни в чем, ни бывало, продолжали судиться по бытовым делам. Посетители прервали их спор, по поводу предстоящего дела, – иска к человеку, который сжигал траву на своем участке, при этом огонь перекинулся на соседний участок и спалил чужое жнивье. Судья, изучив обстоятельства иска, продиктовал помощнику решение о том, что владелец упомянутой земли не несет ответственность, так как волен, делать на своей земле все, что угодно. Секретарь Али записал решение, но со свойственной ему дотошностью, возразил. Приведя в качестве доказательства, слова правоведа Абу-Йусуфа, апологета ханифитского мазхаба[4]который действительно утверждал, что если кто-нибудь сожжет траву на своем участке, а огонь перекинется и сожжет чужое достояние, то владелец упомянутой земли не несет ответственности, так как имеет право зажигать огонь на своей земле. Вместе с тем в этом же положении он отмечает, что мусульманину не разрешается умышленно причинять ущерб соседу, и сжигать его посевы, в связи с какими либо работами, проводимыми на собственной земле.

– Умысел надо доказать, – отмахнулся судья, склонный к шафиитскому мазхабу, основатель, которого Мухаммад аш-Шафи, ничего подобного не говорил.

– Истец утверждает, – не унимался Али, – что в тот день дул сильный ветер, и было очевидно, что огонь может перекинуться на другой участок. В данной ситуации действия собственника можно расценить, как приведшие к утрате или гибели чужого имущества.

Это очевидное противоречие поставило судью в тупик, и он рассердился на Али, повысил голос, велев ему заниматься своими прямыми обязанностями, следить за ошибками в текстах документов, и, не лезть, куда не просят. Али обиделся и замолчал.

При появлении людей из дворца, кади не сразу поднял голову, несмотря на шум, произведенный вошедшими; звон шпор, бряцанье саблями и шуршание дорогой одеждой. А когда, поднял, смерил посетителей тяжёлым взглядом. Судья был раздражен.

– Кто такие, – сурово спросил он, – почему вошли сюда с оружием?

Спеси у придворных несколько поубавилось. Если в Табризе кто-то и не боялся власть предержащих, так это семья Туграи, к которой принадлежал и судья, племянник Шамс ад-Дина Туграи. Всеми уважаемого вазира[5]города.

Другой его племянник Низам ад-Дин, был раисом[6]Табриза и руководил сейчас обороной осаждённого города.

Уважаемый судья, – заявил хаджиб,[7]– меня прислала принцесса Малика-Хатун по очень важному делу.

Упоминание имени жены атабека[8]Узбека несколько смягчило судью, и он, продолжая хмуриться, жестом велел продолжать.

– Дело деликатное, – сказал хаджиб, – необходимо обсудить его наедине.

– Поэтому ты привёл сюда вооружённых людей? – спросил судья.

– Нет, они просто охраняют меня, – ответил хаджиб, не поняв иронии.

– Пусть они охраняют тебя снаружи, здесь тебя никто не тронет, сюда люди приходят за защитой.

Хаджиб дал отмашку и чауши с недовольными лицами вышли во двор.

– А этот? – спросил хаджиб, указывая на Али.

– Это катиб[9].

– То, что я скажу, записывать не следует.

– Али, оставь нас наедине, – приказал судья.

Али отложил калам[10]и вышел, но не во двор, а в соседнюю комнату, куда кади обычно удалялся для вынесения приговора. В этой комнате было слышно всё, что происходило в комнате заседаний, поэтому он ничего не терял. Молчание в соседней комнате длилось так долго, что он, забеспокоившись, хотел уже выглянуть, но там, наконец, заговорили.

Хаджиб. Да будет тебе известно, о досточтимый судья, что Малика-Хатун обратилась к султану Джалалу с предложением о перемирии. Султан отклонил его, но позволил принцессе покинуть Табриз вместе со своим двором. Но Малика-Хатун небезучастна к судьбе жителей, в отличие от мужа, который, бросив нас на растерзание хорезмийцам, убежал и укрылся в Гяндже. Она не хочет покидать город. В то же время падение Табриза это вопрос времени. Сегодня к стенам подкатили осадные орудия катапульты, таран и штурмовые лестницы.

Судья. Нельзя ли перейти сразу к делу?

Хаджиб. Так я и говорю о деле.

Судья. Нет, ты говоришь о предпосылках дела. Переходи к сути. У меня мало времени. Ты видел во дворе людей?

Хаджиб. Видел.

Судья. Они ждут меня.

Хаджиб. Малика-Хатун решила принести себя в жертву, чтобы спасти город.

Судья. Вот как, похвально, но каким же образом?

Хаджиб. Она предложила себя в жёны хорезмшаху с условием, что он оставит за ней в качестве приданого в качестве икта[11]города, Табриз, Хой, Салмас и Урмию со всеми их округами.

После длительной паузы.

Судья. Но принцесса, если мне не изменяет память, замужем.

Хаджиб. То же самое сказал хорезмшах, когда она послала к нему сватов.

Судья. Так как же она могла послать сватов, будучи замужем.

Хаджиб. Она сказала ему, что разведена. Султан готов на ней жениться, если Малика-Хатун докажет истинность развода с узбеком. Просьба заключается в том, чтобы ты оформил её развод.

Судья. У меня нет сведений о том, что атабек дал развод своей жене.

Хаджиб. Она готова представить свидетелей.

Судья. Ты хотел сказать лжесвидетелей.

Хаджиб. Ты слышал, что я сказал.

Судья. Каковы причины развода?

Хаджиб. Измена принцессы.

Судья. Ты утверждаешь, что Малика-Хатун изменила атабеку и жива до сих пор.

Хаджиб. Хочу напомнить, досточтимый судья, что речь идёт не о рабыне, не о простолюдинке, о дочери сельджукского султана Тогрула III, а её муж всего-навсего атабек.

Судья. С тех пор как пророк утвердил условия, при которых муж может дать жене уличенной в прелюбодеянии, развод, ещё ни один мужчина не смог выполнить эти условия. А именно представить не менее четырех свидетелей факта прелюбодеяния. А ты утверждаешь, что принцесса готова представить таких свидетелей.

Хаджиб. Нет, нет, уважаемый кади, ты меня не понял. Принцесса готова представить свидетелей разговора, а не прелюбодеяния… Так как судья, ты оформишь развод? А.

Али, затаив дыхание, ждал ответа. Дело было сомнительное. Судья должен был понимать, что если он примет во внимание доводы хаджиба и выдаст свидетельство, это бросит тень на его имя.

После длительной паузы судья сказал: «Я выдам свидетельство только в том случае, если атабек лично подтвердит мне, что он сказал триждыталак[12]своей жене.

Хаджиб. (раздражаясь, повышая голос). Но ты же знаешь, что это невозможно сделать. Табриз осаждён, а Узбек сидит в Гяндже.

Судья. Я всё сказал, возвращайся к госпоже и передай ей мои слова.

Хаджиб. У меня есть приказ арестовать тебя, если ты откажешься оформить развод.

Али услышал, как хаджиб подошёл к дверям и кликнул своих людей. Пока арестовывали и увозили судью, он стоял едва живой от страха и всё ждал, что вот-вот ворвётся чауш и поволокёт его вслед за судьёй. Но шум прекратился, шаги стихли и он, не утерпев, выглянул из укрытия. Комната была пуста. Али подбежал к окну и увидел, как кади усадили на коня, и надели на голову чёрный мешок. Тайласан[13]сорванный с него, упал в лужу, оставшуюся после вчерашнего дождя. Как только всадники выехали со двора, Али выбежал из помещения, и укрылся в соседней пристройке. Через короткое время один из чаушей вернулся, торопясь, спешился и бросился в судейскую. Али не стал дожидаться, когда он оттуда выйдет, выскочил из ненадежного укрытия и выбежал со двора.

Дар ас-Салтана. Дворец атабека Узбека, правителя Азербайджана.

Ко времени появления сельджуков, империи халифов уже не существовало. Испания и Африка, вместе с Египтом, были давно потеряны для них. Северная Сирия и Месопотамия, были в руках арабских военачальников. Персия была разделена между многочисленными представителями рода Буидов, выходцев из горного Дейлема, отобравших власть у багдадских халифов. Туркменский князь Сельджук ибн Якук, пришел в Дженд из киргизских степей. Вместе со своим народом принял ислам. Он принимал участие во всех войнах между Саманидами, Илек-ханами и Махмудом Газневи. Его сыновья Чагры-бек и Тогрул-бек, усилились настолько, что во главе своих диких туркменских племен совершили нашествие на Хорасан. Затем присоединили Джурджан, Нишапур, Табаристан, Хорезм. В 1037 году Чагры-бек в Мерве был провозглашен шахиншахом, царем царей. Тогрул-бек вступил в Багдад и был провозглашен султаном. За короткое время под их властью объединилась вся западная Азия от Афганистана до границ Греческой империи в Малой Азии и Фатимидского халифата в Египте.

Упадок начался, когда великий сельджукский султан Малик-шах, к слову, покровитель Омара Хаяма, умер отравленный исмаилитами в возрасте тридцати восьми лет. Он скончался через тридцать шесть дней после смерти своего знаменитого вазира Низам ал-Мулка, заколотого также исмаилитами. После этого государство тюрков-сельджуков распалось. Сельджукские владетели Сирии, Кермана и Анатолии, обрели независимость, а в центральной части империи – Ираке, Хорасане и Закавказье, началась борьба за верховный престол. Против старшего сына Малик-шаха Боркийярука выступил его младший брат Мухаммад-Тапар, которого поддержал единокровный брат Санджар, и некоторые влиятельные эмиры. В сражении у Хамадана в ноябре 1101 г. Боркийярук разгромил братьев. После этого при посредничестве халифа Мустазхира, было заключено соглашение о разделе империи. Мухаммаду-Тапару отошли Азербайджан, аль-Джазира и Дийар-Бакр, а Санджару Хорасан.

Через три года Боркийарук умер и султаном всей империи был провозглашен Мухаммад-Тапар. После его смерти в 1118 году борьба за престол возобновилась. Против наследника Мухаммада-Тапара, 14-летнего султана Махмуда, которого признал халиф, и в Багдаде стали читать хутбу с его именем, тем не менее, восстали его братья, коих было четыре. Ма'суд, Тогрул, Сельджук-шах и Сулейман-шах. Махмуду в течение всего правления приходилось сталкиваться с претензиями своих братьев. Но главную опасность для него представлял дядя – последний великий султан Санджар, владевший землями восточнее Ирака. На требование Махмуда очистить Мазандаран от войск и платить ежегодную подать в размере 200 тысяч динаров, он ответил отказом и заявил послам: «Сын моего брата ребенок, им руководят вазир и хаджибы». В августе 1119 г. Близ города Саве между ними произошло сражение. У Санджара было 20 тысяч хорасанских воинов и 40 боевых слонов, а в войске Махмуда было 10 тысяч солдат. Махмуд был разбит и бежал. Через три месяца в результате переговоров Махмуд признал верховенство дяди. В свою очередь Санджар назначил его своим наследником и отдал ему в икта весь Ирак, положив, таким образом, начало иракскому султанату. Земли лежащие между Ираком и Ираком Персидским: Джибал, Казвин, Занджан, Дейлем, Фарс, Исфахан и Хузистан он разделил между братьями Махмуда. Создав, таким образом, в целях безопасности, пограничный барьер между собой и Махмудом. А также, чтобы ограничить свободу его действий назначил на должности вазира, главнокомандующего и канцлера, своих людей. Междоусобная борьба между сельджукскими принцами продолжалась много лет. Багдадские халифы всячески подогревали их честолюбие и натравливали их друг на друга. Надеясь на то, что Сельджукиды в борьбе ослабнут и халиф вновь займет подобающее ему положение не только духовного, но и светского главы мусульман.

Малика-Хатун была правнучкой принца Тогрула, которого великий султан Санджар, после смерти Махмуда, объявил главой иракского султаната и своим наследником. Когда Тогрул умер, его место занял Масуд. Он выдал вдову Тогрула Му'мине-Хатун замуж за своего мамлюка Ил-Дениза, который был атабеком ее деда Арслан-шаха, и теперь стал одновременно его отчимом. Султан Масуд наделил атабека в качестве икта Арраном, и тот выехал в свою резиденцию. С тех пор подлинным владыкой Азербайджана был атабек Ил-Дениз. Султанское достоинство Арслан-шаха заключалось лишь в том, что его имя чеканилось на монетах и упоминалось в хутбе. Ил-Дениз отдавал приказы, раздавал земли, распоряжался казнохранилищами, султан же даже не мог выразить ему свое несогласие. Когда же султан возмущался, его мать, которая была женой атабека, говорила ему: «Не обращай внимания! Этот человек рисковал жизнью, чтобы доставить тебе престол султаната. Посмотри сколько принцев из Сельджукидов, старше тебя, находятся в тюрьмах. А он и оба его сына служат тебе и сражаются с твоими врагами. Это все делается ради упрочения твоей власти». Слыша такое от своей матери, Арслан-шах умолкал. Когда умер Ил-Дениз, его сын Джахан-Пахлаван, немедленно отправился в Нахичеван, и захватил казну государства. Арслан-шах вместе с эмирами недовольными правлением Ил-Дениза собрав армию, направился в Азербайджан, но по дороге почувствовал недомогание, он вернулся в Хамадан и умер. Джахан-Пахлаван посадил на трон его семилетнего сына, отца Малики-Хатун. После смерти Джахан-Пахлавана ее отец в течение восьми лет с переменным успехом пытался вернуть себе власть, но счастье уже отвернулось от дома сельджукидов. Она была ребенком, когда Тогрул III, с 60 гулямами[14], не дожидаясь подхода основных сил, ввязался в бой с превосходившим по численности авангардом хорезмийских войск, которыми руководил сын атабека Джахан-Пахлавана, ренегат Кутлуг-Инандж Махмуд. В бою он был ранен стрелой в глаз и, воскликнул, обращаясь к подъехавшему Махмуду: «О Махмуд, помоги мне, и увези меня отсюда. От этого нам обоим будет польза». Но Кутлуг-Инандж отрезал голову султану и отвёз её хорезмшаху Текишу. Хозяину он всё равно не угодил, так как тот желал поражения, но не смерти последнего сельджукского султана. «Для меня было бы лучше, если бы ты привез его живым, – сказал он». Затем отправил голову султана в Багдад, где она в течение нескольких дней висела на Нубийских воротах, а тело султана было вздернуто на виселице на базарной площади Рея.

Кутлуг-Инанджу отомстила старшая сестра Малики, Фулана. Её муж Йунис-хан, брат хорезмшаха Текиша, заманил Кутлуг-Инанджа в ловушку и убил. Музаффар Узбек был братом Кутлуг-Инанджа, и на нем также лежала часть вины за смерть ее отца, и теперь Малика, пытаясь оправдать себя, все чаще вспоминала об этом. К тому же Узбек был трусом и пьяницей. Узнав о приближении хорезмшаха, он тут же оставил город, даже не подумав о том что станется с его законной женой. Так стоило ли хранить верность такому человеку.

Малика размышляла об этом в своих покоях, когда вошла невольница и, поклонившись, доложила о том, что чиновник, посланный к судье, вернулся и ожидает в большой зале. Прежде чем выйти принцесса взглянула в зеркало. В тридцать семь лет она была также красива, как и в юности. Этот факт несколько улучшил ее настроение. При её появлении все склонили головы. Малика прошла и села в кресло, стоявшее на возвышении и кивнула хаджибе. Должность, ее личного камергера, как и все другие, за исключением наружной охраны исполняли женщины.

Говори, – разрешила хаджиба.

Придворный всё это время стоявший в поклоне с усилием выпрямил спину и произнёс слова приветствия. Малика жестом остановила этот поток красноречия.

– Переходи к делу, – произнесла она.

Хаджиб как-то странно смотрел на неё, и принцесса сообразила, что забыла закрыть лицо. «Ничего, – подумала она, – вспомнив своё недавнее отражение в зеркале, – пусть пялится.

«Какие все нетерпеливые, – отметил хаджиб, – судья всё требовал перейти к делу и она туда же, словно сговорились».

Пока он складывал в голове словесную формулу, Малика-Хатун сдвинула брови, и хаджиб без обиняков сказал:

– Он отказался.

– Причина?

– Он требует свидетельства самого атабека.

– Ты всё объяснил ему, мотивы?

– Да.

– Про свидетелей сказал.

– Да.

– Дайте мне воды, – приказала принцесса.

– Со льдом или щербет? – спросила рабыня.

– Щербет со льдом.

Когда ей принесли золотой кубок, запотевший от холода, принцесса сделала глоток и заговорила:

– Какие времена настали. Дочь султана Тогрула, вынуждена уговаривать какого то жалкого судью дать ей свидетельство о разводе.

Малика отдала служанке кубок. Её вспыльчивый отец обычно швырял кубок в вестника.

– Я его арестовал и привёз сюда, – сказал хаджиб, – на тот случай, если госпожа захочет сама поговорить с ним.

– Ты предусмотрителен, – сказала Малика, – но сделал это напрасно. Авторитет семьи Туграи в Табризе слишком высок. Они сейчас руководят обороной города, на свои деньги, насколько мне известно, кормят жителей. Мы же, теряем лицо, – правитель страны сбежал, его жена хочет выйти замуж за врага, власть слабеет. Нежели ты хочешь, чтобы чернь сейчас осадила наш дворец.

– Я не подумал об этом, – сознался хаджиб.

Немедленно отпустите его, – приказала Малика.

– Повинуюсь, – хаджиб поклонился.

– Отвезите его домой со всем возможным уважением подобающим его сану.

– Слушаюсь госпожа.

Малика встала и стремительно подошла к высокому стрельчатому окну. Отсюда открылся вид на городские стены, облепленные городским ополчением.

– Что там происходит сейчас, – спросила принцесса.

– Хорезмийцы подкатили катапульты, – ответила хаджиба, её звали Солмаз.

– Это я уже слышала.

– Сейчас они рубят деревья вокруг Табриза.

– Для чего?

– Очевидно для того, чтобы освободить траекторию полёта снарядов.

Малика удивлённо улыбнулась.

– Солмаз, откуда ты такие слова знаешь, траектория, снаряды.

– Мой отец был эмир-хаджибом, военным. Он служил вашему отцу.

– Однако, что мы будем делать, один совестливый кади не должен расстроить наше дело. Мы не можем заставить его сделать это.

– Но ты можешь поменять судью, госпожа, в отсутствие атабека правительницей страны являешься ты. Назначаешь и смещаешь всю администрацию.

– Действительно, как просто, я не подумала. Подготовьте маншур[15]о смещении Кавам Джидари. А кого мы назначим на его место?

– Того, кто согласится оформить развод.

– Есть ли человек, достойный этой должности, – спросила принцесса.

– В медресе преподаёт основы фикха[16]некий Изз ад-Дин Казвини. Это человек искусный в богословии, и довольно честолюбивый Он не раз изъявлял желание стать кади Табриза, но это должность наследственная. Она принадлежит семье Туграи. Несколько поколений сменилось на этом посту.

Ну что же, – помолчав, произнесла Малика. – Самое время прервать эту связь поколений. Пошлите за ним.

Окрестности Табриза. Ставка хорезмшаха, султана Джалала Манкбурны.

Султан Джалал не собирался осаждать Табриз. Когда он вернулся из индийского похода, и его войска приблизились к границам Азербайджана, он получил письмо от жителей Мараги, они просили его прибыть поскорее к ним и освободить их от позорной власти атабека Узбека и засилья женщин. Марагинцы имели в виду принцессу Малику, управлявшую Азербайджаном, когда ее муж в очередной раз в страхе бежал из страны, перед опасностью. Будь то войска его братьев, во время междоусобной войны за наследство своего отца атабека Джахан-Пахлавана, или войска хорезмшаха Ала ад-Дина Мухаммада, или войска монголов. В самом деле, Марагу султан занял без боя. Находясь в Мараге, он направил к наместнику Узбека в Табризе вазиру Шамсу Туграи письмо с просьбой разрешить его воинам заходить в город и закупать провизию. Вазир дал согласие, но хорезмийцы вскоре, по своему обыкновению стали заниматься мародёрством. Получив жалобу, султан направил в Табриз шихну[17]с отрядом для наведения порядка. Однако отряд, водворившись в городе, через некоторое время тоже стал заниматься поборами. Жители возмутились и убили несколько человек. В ответ султан двинул свои войска, и осадил Табриз. Мелочность его жителей возмутила султана. Хорезмийцы были единственной силой в странах ислама, которая пыталась противостоять нашествию проклятых татар. Да и с самим Узбеком у него были свои счёты. Четыре года назад, когда он находился в Индии, монголы во время первого своего рейда подошли к Табризу. Узбек направил к ним посла с просьбой о мире, и не думая воевать с ними, так как ночью и днём он был занят беспробудным пьянством. Монголы потребовали выдачи гарнизона хорезмийцев, оставленных хорезмшахом Мухаммадом, отцом Джалала. Узбек приказал часть гарнизона перебить, а остальных выдать монголам. Кроме того, отправил им в качестве откупа деньги, одежду и скот. Когда Джалал появился в Азербайджане, к нему прибыли послы от Узбека. Атабек изъявлял покорность, обещал провозглашать имя султана в хутбе[18]и чеканить его имя на монетах. Кроме того, он предлагал немедленно внести в султанскую казну большую сумму денег. Султан послов принял, но остался глух к их мольбам. И тогда правитель Азербайджана бежал. Султан же вскоре получил неожиданное предложение от его жены принцессы Малики.

Шатёр султана был установлен на холме, полог был открыт и Джалал сидевший в обществе китаб ал-мунши[19]Шихаб ад-Дина Насави, мог видеть верхушки и бойницы мощных стен Табриза. Шёл седьмой день осады и султан начал терять терпение. В шатёр заглянул амир-джандар[20].

– Прибыл посол принцессы, – доложил он.

– Приведи его, – сказал султан.

– Это женщина, – уточнил начальник.

– Тем более, – улыбнулся Джалал.

Послом оказалась женщина пожилого возраста. Оно и понятно, кто же пустит молодуху в стан неприятеля. Лицо она скрыла под чадрой, но всё остальное – голос, осанка, движения говорили в пользу этого предположения. Джалал хотел было потребовать, чтобы она открыла лицо, но затем отказался от этой мысли. Женщина поклонилась, коснувшись рукой ковра.

– Моя госпожа приветствует тебя, о султан, – заговорила она. – Она передает тебе свидетельство о разводе, и просит назначить день свадьбы.

Посланница достала из рукава свиток бумаги, скрепленный печатью. Канцлер, по знаку султана подошёл и взял свидетельство. Сорвал печать и прочитал:

Свидетельство.

– Брак, заключённый между атабеком Музаффар ад-Дином Узбеком и принцессой Маликой-Хатун, расторгнут по желанию мужа. Показания свидетелей развода удостоверяет кади Варзукана. Изз-ад-Дин Изз ад-Дин Казвини. Факих[21]. 12 июня 1225 г.

– Как выглядит твоя госпожа, – спросил Джалал. – Она ведь уже не молода?

– Молодость понятие относительное, – ответила женщина, – иной рождается стариком, а иной до старости сохраняет юность души.

– Это ты хорошо сказала, но я имею в виду не душу, а внешность.

– Она так же красива, как и в юности. И достаточно молода, чтобы помышлять о браке.

– Смотри, если ты обманешь меня, я отдам тебя замуж за самого некрасивого старика, какой только найдётся в Табризе, – предупредил султан, однако уста его тронула улыбка.

– Вообще-то, я замужем, – кокетливо ответила посланница.

– Ничего, я расторгну твой брак, я смотрю, у вас в Табризе это легко делается.

– В таком случае, прошу подобрать мне старика побойчее.

– Не беспокойся. За этим дело не станет. Как твоё имя, посланница?

– Фатима.

– Скажи мне, Фатима, что послужило причиной развода?

– Это вопрос деликатный, я не могу отвечать на него в таком большом собрании.

– Нас всего трое, ты считаешь это много.

– То, что знают трое, знает улица.

– Ну что же. Собрание придётся уменьшить, любопытство не даст мне покоя. Оставьте нас с ней наедине.

– Наедине, – переспросил начальник стражи.

– Наедине, не беспокойся за меня, она пришла сватать меня, не убивать.

– Я должен её обыскать, прежде чем оставлю её с тобой наедине, – заявил начальник стражи.

– Ты не будешь возражать, если тебя обыщут, – спросил султан. – Это его работа, я не могу с ним спорить.

– Хорошо, только пусть это сделает женщина, иначе мой муж действительно даст мне развод.

– Но поблизости нет ни одной женщины, – заметил начальник охраны.

– Не надо ее обыскивать, оставьте нас, – приказал султан. Когда все вышли, он спросил:

– Ну, какова причина, я же должен знать с кем связываю свою судьбу.

– Султан придаёт такое значение этому браку? Мне известно, что султан брал жену в каждой завоёванной им стране.

– Не отвечай вопросом на вопрос.

– Узбек дал ей развод по причине её измены…

– Продолжай, – приказал Джалал, – у этой истории должен быть другой конец, я не думаю, что ты пришла ко мне сватать женщину, изменившую своему мужу.

– Султан мудр. В действительности измены как бы и не было.

– Как бы или всё же не было?

– Всё зависит от того, что считать изменой. К примеру, если раб будет делать массаж своей госпоже, является ли это изменой.

– Это зависит от того, какие места он ей будет массировать.

– Ноги, – воскликнула Фатима, – ничего такого, я точно знаю, я была в другой комнате, мальчишка натирал ей ступни лечебной мазью от простуды, принцесса плохо себя чувствовала. Вошёл атабек, уж не знаю, что ему спьяну почудилось.

– Спьяну, – переспросил султан.

– Да, он любит выпить, с того момента как он достиг совершеннолетия, его никто трезвым и не видел. Именно этот факт он и счёл изменой и дал развод Малике-Хатун. На следующий день…

– Достаточно, – остановил ее султан, – довольно подробностей, а то в моей груди начинает зарождаться ревность, ведь речь идёт о моей невесте. Скажи мне только одну вещь, каковы мотивы её желания выйти за меня замуж. Я же позволил ей беспрепятственно покинуть Табриз, вместе с челядью, отдал ей город Хой и обещал защиту. Зачем ей это нужно.

– Она влюбилась в тебя, – ответила посланница.

– Удивительно. Как же это могло произойти, мы с ней никогда не видели друг друга?

– Она увидела тебя с крепостной стены в тот день, когда ты осадил город.

– Ну что же, улыбнулся султан, – с этого и надо было начинать. Как сказал поэт – перед разумом я склоняю голову, а перед чувством колени. Однако формальности соблюдены. Мы можем назначить день.

Вернувшись в Табриз и доложив о результатах своей миссии, Фатима добавила. – Госпожа, меня хотели обыскать. Мужчины.

– Обыскали? – Спросила принцесса.

– Нет.

– Не расстраивайся, следующий раз обыщут. Лучше скажи, как он выглядит?

– Ему лет 25–26. Смуглый, невысокого роста, на носу родинка.

– Родинка, надеюсь, она не очень портит его.

– Вовсе нет, я бы даже назвала его красивым. Он тюрк по речи, и по выражениям, но иногда переходил на персидский. Слишком серьезен, я шутила, он не смеялся, лишь улыбался иногда, немногословен. И, кажется, он вас уже ревнует.

– Вот как, мне только этого не хватало. К тому же невысокий, – вздохнула Малика. – А мне всегда нравились высокие мужчины. Я потому и вышла за Узбека. Он был высоким, статным, но оказался полным ничтожеством. Даже не знаю, как быть, может отказаться, пока не поздно.

– Уже поздно, он принял предложение, если ты сейчас откажешься, это уже будет оскорбление.

– Ну вот. Значит, я выхожу замуж против своей воли, это несколько меняет дело, и моя совесть чиста. Фатима ты свидетель – я не хочу выходить за него замуж.

Табриз.

После того, как Али удалось сбежать от людей принцессы, возвращаться в дом судьи было небезопасно. Но долг требовал известить о происшедшем семью судьи. Али поступил иначе – побежал к зданию администрации градоначальника Низам ад Дина, он приходился двоюродным братом судье, но раиса в присутствии не оказалось. Али передал сообщение одному из катибов и вернулся на площадь, прилегающую к дому кади. Здесь было множество торговых лавок и достаточно многолюдно. Он устроил наблюдательный пункт у лавки медника, спрятавшись между блестящих боков кувшинов. И принялся размышлять о своем будущем, которое виделось ему в довольно мрачном свете.

Али родился в Байлакане. Мать его умерла, когда он был еще младенцем. Отец его молла Мухаммад, овдовев, еще раз женился, но довольно поздно, и новая жена долго не могла зачать ребенка. И, только после того, как он посетил гробницу имама Хусейна в Кербеле, и вознес молитву, она понесла. Молитву молла так хорошо донес до высочайшего уха, что после, новая жена родила еще троих, хотя отец и просил ее остановиться. В Табризе Али жил уже 6 лет, с тех пор, как отец, отправил его в двенадцатилетнем возрасте учиться в медресе. Батюшка рассчитывал на то, чтобы он, обучившись грамоте и Корану, вернулся, наследовал его должность и помогал растить престарелому отцу малолетних детей. Но Аллах избавил отца от забот, переселив его в мир иной, а вместе с ним всю его семью. Они погибли, во время первого нашествия монголов в Азербайджан. Немногие спасшиеся очевидцы говорили, что горожане дважды отражали натиск. И лишь в третий раз монголы смогли прорваться в город и истребить мусульман. О проклятых татарах рассказывали ужасные вещи. После того как они захватывали город, монголы убивали всех, включая женщин и детей, не щадя никого. И чем больше сопротивлялся город, тем больше свирепствовали татары. Говорили, что они насилуют беременных женщин, а затем распарывают им животы.

Медресе он закончил с отличием. Когда вазир Шамс на чьи деньги была выстроена медресе, спросил у муддариса[22], кого он может выделить среди учеников, тот, не задумываясь, указал на Али. Оказалось, что вазир подыскивал катиба по просьбе своего племянника, судьи Кавама. Поскольку Али возвращаться было некуда, он с радостью согласился. У судьи он проработал больше года, вплоть до сегодняшнего ареста.

Из лавки выглянул медник, узнав, Али, удивленно кивнул.

– Ты, почему здесь сидишь, – спросил он?

Али объяснил. Медник озабоченно покачал головой и тут же скрылся в глубине лавки.

От греха.

Но через некоторое время показался вновь.

– Ты все-таки не сиди здесь, – сказал он, – придут за тобой, и мне убыток будет.

Али поднялся, намереваясь поменять пост наблюдения и перейти в лавку кожевника. И в этот момент он увидел судью. Он шел через площадь, направляясь к зданию суда. Али бросился к нему и на радостях схватил его за руку.

– Хвала Аллаху вас отпустили.

Судья строго взглянул на своего секретаря и тот, устыдившись своих чувств, руку отдернул. Кавам не любил фамильярностей.

Шагая рядом с ним, поглядывая на его мрачное лицо, Али понял, что судья не разделяет его радости. У дверей судейской маячила долговязая фигура сбира[23], он дежурил здесь постоянно, правда во время ареста судьи его, почему-то на месте не оказалось. Он почтительно приветствовал судью.

– Ты ведь все слышал, не так ли? – спросил судья, у Али когда они остались наедине.

– Да.

– В таком случае ты уволен.

– Вообще-то я не все разобрал, плохо было слышно, – уточнил Али, – во всяком случае, я ничего не понял.

– Это хуже, значит, мне придется объяснить, почему я тебя увольняю.

– Почему?

– Я больше не судья, меня отстранили от должности.

– За что, – возмутился Али.

– Принцесса Малика решила взять себе еще одного мужа. Моральное право у нее, конечно, есть, зачем нужен муж, который при первой же опасности бежит, бросая свою жену на произвол судьбы. Но официального развода он ей не давал, я не могу нарушить закон и дать ей свидетельство о разводе. Малика видимо решила – раз нельзя обойти закон, значит надо обойти человека, который этот закон соблюдает.

– Выходит, она нашла человека, который даст ей свидетельство.

– У тебя хорошая голова, Али, мне всегда это нравилось в тебе. Нашли очень быстро, меня даже поставили в известность. На мое место будет назначен Изз-ад-Дин Казвини, факих.

– Я его знаю, он читал нам курс богословия в медресе.

– Да, и на работу его взял мой дядя Шамс, который это медресе построил на свои деньги. Вот его благодарность.

– Может быть, следует обратиться к дяде за помощью, – предложил Али.

– В другое время, я бы так и поступил, – после короткой паузы, сказал судья, – но сейчас, когда над городом нависла угроза вторжения хорезмийцев, мне бы не хотелось подставлять его под удар и еще больше озлоблять правительницу.

То, что со мной произошло, в настоящий момент не имеет значения, это несущественно. Неизвестно какая участь ждет его самого, да и нас всех, после того, как в Табриз войдут хорезмийцы.

– Вы думаете, они возьмут город?

– Это вопрос времени.

– Ваше решение окончательное, я уволен? – Спросил Али. – Может быть, я буду выполнять какую-нибудь работу у вас дома?

– Нет, Али, для этого у меня есть слуги. Ты образованный человек, несмотря на свою молодость. Я дам тебе рекомендацию, пойдешь к Шамсу. Не обижайся. Это все, что я могу для тебя сделать.

– Спасибо.

Держался судья с достоинством, говорил как всегда уверенно, словно он вернулся домой не после ареста, а с прогулки.

Али невольно позавидовал его самообладанию. Он знал, что должность судьи ему досталась по наследству и отставка была сильным ударом по его самолюбию. Но положение Али было много хуже. Он потерял не только работу, но и крышу над головой, поскольку жил в одной из комнат здания суда. Денег накопить он не успел, да и не с чего было копить. Судья его особо не баловал, все, что он ему платил, Али тратил на собственное существование.

Как секретарь суда он имел неписаное право на побочные заработки. Иногда он помогал неграмотным людям составить исковое заявление, но брал за это ровно столько, сколько они сами ему предлагали, то есть мало. А чаще, обладая добрым сердцем, вовсе ничего не брал.

Судья начертал несколько слов на бумаге.

– Ступай к Шамсу, передай ему это, возможно, он тебе поможет.

Али поблагодарил судью за заботу, и, спрятав записку, отправился вдиван[24]Табриза. Здание городской администрации находилось через два квартала от дома судьи. По дороге остановился у пекарни. Чудесный запах свежеиспеченного хлеба вдруг напомнил ему о том, что он ничего не ел с самого утра. Перед тандиром[25]стояли две большие корзины, наполненные хлебом, а пекарь продолжал выпекать.

– Зачем столько? – спросил Али, – никого же нету.

Улицы, в самом деле, были пусты.

– Это для защитников города, – утирая пот со лба, сказал, долговязый худощавый пекарь. Али вдруг отметил, что почему-то хлебопеки все худые, в отличие от мясников.

– Дай мне одну лепешку, – попросил Али, протягивая монету.

– Хлеб не продается. Спецзаказ. Раис все оплатил, – ответил хлебопек. – Лучше помоги мне отнести корзины, и я дам тебе хлеб бесплатно.

– Али, недолго думая, согласился, решив отложить визит к Шамсу, но не из-за дармового хлеба, а чтобы вновь оказаться на стенах города среди защитников.

Четыре года назад он сбегал с уроков в медресе, чтобы оборонять город. Но до боев так и не дошло, атабек договорился с монголами. Во время нынешней осады Табриза хорезмийцами, судья, несмотря на его просьбы, не разрешал Али приближаться к стенам, говоря, что каждый должен заниматься своим делом.

– Подожди немного, я вытащу последние хлебы, и пойдем, – сказал пекарь.

– Можно, все-таки, я сначала подкреплюсь? – Попросил Али, – с утра ничего не ел.

– Ладно, ешь, – разрешил пекарь.

Али взял лепешку и разломил ее пополам.

– На столе сыр лежит в миске. Хочешь, возьми, – предложил пекарь.

Пока поспел хлеб, Али управился с лепешкой.

После этого он взвалил на спину одну из двух соломенных корзин и вслед за пекарем направился к городским стенам.

На передовой было затишье, Али рассчитывавший принять участие в боевых действиях разочарованно вздохнул.

– Ты иди налево, а я направо пойду, – сказал пекарь, – когда корзина опустеет, вернешься, встретимся здесь. Али кивнул и пошел по стене в указанном направлении, оглядывая окрестности. Вокруг, куда ни падал взгляд, были войска хорезмийцев.

– Многовато их, – заметил он, обращаясь к одному из лучников.

– Ничего – ответил тот, – справимся. И плюнул в сторону врага.

На отдаленном холме стоял шатер, на котором развевались султанские знамена.

– А там что происходит? – спросил Али.

– Не знаю, возня какая-то, парламентеры туда-сюда шастают, договариваются о чем-то. Не нравится мне все это.

– Ну что делать друг, политика, глядишь, и договорятся, от монголов же откупились в прошлом году.

– Воевать надо, а не болтать, – вспылил воинственный лучник.

– Это ты мне – спросил Али.

– Нет, им, ты то здесь при чем.

– Дай стрельнуть, – попросил Али.

– Иди, куда шел, – буркнул лучник.

Али подхватил опустевшую наполовину корзину и пошел дальше.

На площадке с башенками, где обычно был сторожевой пост, стояли двое вельмож и переговаривались друг с другом.

Чтобы продолжить свой путь, Али нужно было по каменным ступеням подняться на площадку и спуститься с той стороны. Но на каменных ступенях стояли вооруженные мечами чауши и не пустили его дальше.

– Я хлеб разношу, – пояснил Али.

– Мы видим, – был ответ, – подождешь.

Али опустил корзину. Лицо одного из вельмож, того, что был постарше, показалось ему знакомым.

– Это вазир? – спросил у чауша Али, – Шамс Туграи, верно.

– Допустим, что дальше? – грубо сказал чауш.

– У меня к нему поручение от судьи.

– Не заливай, ты его только что увидел, откуда у тебя поручение взялось?

– Вот посмотри, – Али вытащил письмо и показал ему.

Чауш подозрительно оглядел Али и протянул руку.

– Нет, лично ему.

– Жди, он занят сейчас.

– Что там у вас, – оглянулся второй вельможа.

– Раис, этот человек говорит, что у него поручение к господину вазиру.

Шамс подошел к краю площадки.

– А это ты, – сказал он, увидев, Али. – Что ты здесь делаешь, – спросил он.

– Хлеб разношу, – ответил Али, дивясь зрительной памяти вазира. Шамс беседовал с ним только раз, год назад, перед тем как направить его к судье.

– А что в суде работы нет; может сын моей сестры, тоже снял тайласан и варит похлебку бойцам?

Говоря это, вазир улыбался.

– У меня к вам письмо от него, – сказал Али.

– Письмо, – удивился вазир, и обращаясь кчаушу, приказал – пропусти его.

Чаушпосторонился и Али вместе с корзиной поднялся на площадку.

– Ты знаешь его, Низам, – обращаясь к собеседнику, сказал вазир – Это лучший ученик моего медресе. В прошлом году я рекомендовал его на работу в суд, к твоему двоюродному брату.

Раис подошел к Али, взял одну лепешку из корзины, понюхал, отломил кусочек и отправил в рот.

– А’фарин[26], – сказал он, – видишь, как важно хорошо учиться.

Шамс взял из рук записку, пробежал ее глазами.

– Видишь Низам, – сказал вазир, – стоит похвалить человека, как тут же выясняется, что он уволен, очевидно, за нерадивость. Хотя нет, иначе мой племянник не просил бы дать ему работу. Что произошло, дружок, почему он тебя уволил?

– Кади отстранили от должности.

Вельможи переглянулись.

– Как это отстранили, что ты городишь?

– Это произошло сегодня, господин.

– По какой причине? – хмурясь, спросил Шамс.

– Судья сам об этом скажет, я же обещал ему держать язык за зубами.

Вазир спрятал записку в рукаве.

– Ну что же, раз ты можешь держать язык за зубами, значит, ты мне подойдешь.

Приходи завтра в канцелярию.

Али поблагодарил вазира, и, спустившись с другой стороны площадки, продолжил раздачу хлебов. Когда корзина опустела, он вернулся назад, вазира и раиса уже не было на площадке. Али спустился вниз, где его поджидал пекарь.

Тот ревниво спросил:

– О чем это ты разговаривал с раисом?

– Хлеб хвалил, поблагодарил меня.

– Эх, надо было мне в ту сторону пойти, – сокрушенно произнес пекарь. – Вот так всегда, ты горбатишься, а похвала другому достается.

– Ну, ты приятель тоже ведь не в убытке, – заметил Али, – тебе ведь заплатили за все.

– Дай сюда, – разозлился пекарь. Он грубо выхватил пустую корзину из рук Али, и недовольно бормоча что-то себе под нос, пошел восвояси. Али вздохнул, огляделся по сторонам, думая куда податься, тут до его слуха донеслись призывные звуки азана[27], недолго думая, он пошел в соборную мечеть, на вечернюю молитву.

Во дворе мечети, возле колодца стоял мальчик, держа в руках медный кувшин с длинным носиком, и поливал на руки всем, кто совершал омовение. Али с наслаждением умылся холодной водой, вытер лицо рукавом, оставил чарыхи[28]на ступенях и вошел в мечеть. Была пятница, и Али с интересом ждал, чье имя помянет имам в хутбе. Атабек Узбек был в бегах. У стен Табриза с войском стоял хорезмшах, а имя халифа ан-Насира не поминали с момента появления монголов. Поскольку сразу же по городу поползли слухи о том, что к их нашествию причастен халиф, с которым уже никто из мусульманских султанов и эмиров не считался. Имам к удивлению Али, проявил гражданскую смелость и не упомянул никого. Закончил молитву обращением к Аллаху, с просьбой даровать жителям Табриза силу и удачу для победы над врагом.

Когда молитва закончилась, люди стали подниматься с колен. У выхода, где все оставляли обувь, возникла небольшая толчея, но вскоре в зале никого не осталось, кроме священника и Али.

– Ну, – спросил имам, – ты, почему не уходишь?

Вы сделали ошибку, когда цитировали пророка Мухаммада, – без обиняков сказал Али.

– Что ты говоришь, – усмехнулся имам, – какое именно изречение?

– Вы сказали, говоря о заблудших: «но обещает им сатана обольщение».

– Да, и что не так? – Насмешливо спросил имам.

– Там есть обособление «но обещает им сатана только обольщение», вы пропустили слово – только.

Имам хмыкнул, вернулся к минбару,[29]стал перелистывать страницы раскрытого Корана. Найдя нужное место, он, водя пальцами по странице, прочитал.

– Да, действительно, я пропустил слово, – согласился имам. – А ты что же – хафиз[30].

– Да.

– Ну что же, это похвально. Однако ты не уходишь. Какие еще будут замечания, или пожелания?

– Можно я сегодня переночую здесь?

– И ты полагаешь, что после подобной дерзости я позволю тебе здесь ночевать?

– Полагаю, да.

– И на чем же основана твоя уверенность?

– Это дом Аллаха, не ваш.

– Смотри-ка, – удивился имам, – а ты за словом в карман не полезешь, молодец. Ладно, оставайся, только учти, просто так в доме Аллаха только увечные получают пищу и кров. А здоровые должны работать. Ты ведь здоров, не так ли?

Али кивнул.

– Возьми метлу, подмети террасу и крыльцо. Метлы лежат под крыльцом.

Али выполнил поручение, затем, войдя в раж, нашел тряпку, набрал воды, помыл и крыльцо и террасу. Имам придирчиво осмотрел все и удовлетворительно кивнул.

– Сейчас еще рано для сна. Погуляй пока, а как стемнеет, приходи, получишь еду и ночлег.

Али поглядел на небо, солнце на небосводе склонялось к закату. Он чувствовал такую усталость, что если бы ему позволили, заснул бы прямо сейчас. Однако делать было нечего. Он вышел со двора мечети, и побрел по улице, глядя себе под ноги. Вскоре он обнаружил, что по привычке идет в сторону суда. Али вздохнул, покачал головой, повернул в другую сторону, и вскоре вышел к дворцу правительницы города, где с удивлением обнаружил, что здесь царит веселье, у ворот толпились люди. Али из любопытства подошел ближе и услышал звон монет. Людям раздавали деньги. Али вклинился в толпу.

– По какому случаю? – спросил он угуляма, получив дирхем.

– По случаю развода принцессы с атабеком, – ответилгулям, – следующий.

Али выбрался из толпы, сжимая в руке монету.

«Надо же, – подумал он. – Из-за развода Малики судью уволили, а мне дали денег».

Дождавшись сумерек, Али вернулся в мечеть.

Ночью он спал плохо, сначала не мог заснуть из-за мыслей, а потом из-за чужого храпа. Кроме него в мечети ночевало десятка два бездомных. Забыться ему удалось лишь под утро. К тому же, несмотря на жару, ночью в мечети было довольно прохладно. Едва рассвело, продрогший Али поднялся, умылся во дворе у колодца и направился в городскую канцелярию.

Ставка хорезмшаха.

Султан Джалал проснулся, и некоторое время лежал, вспоминая, в какой стране он находится. Сознание возвращалось к нему постепенно, из-за чрезмерно выпитого накануне ночью вина. Пил он теперь, почти каждый вечер и из-за этого, просыпаясь утром, досадовал на себя. Но спать трезвым он уже не мог, лишь валясь с ног от усталости, либо затуманив свой мозг вином. Началось это с ним после памятной битвы с монголами у реки Синд.[31]

Перед этим он разбил наголову отряд Толи-хана, сына Чингиз-хана. При дележе добычи халаджи и карлуки поссорились с тюрками, дело дошло до потасовки. Султан вмешался, но, как ни старался, не смог удовлетворить обе стороны. Войска халаджей и карлуков сочтя дележ несправедливым, в гневе покинули его. В это время Чингиз-хан узнав о гибели сына, бросил против Джалала свои главные силы. Джалал ночью напал на авангард татар, разбил его и укрылся на берегу Синда, намереваясь вернуть оставивших его эмиров, и собрать суда для переправы на другой берег. Но ему не хватило времени. Чингиз-хан прижал его к реке. Подошло лишь одно судно, на котором он хотел переправить свой гарем, но и оно оказалось поврежденным. Войска сошлись, и бой длился на протяжении всего дня. На следующее утро, это была среда восьмого дня шавваля 618 года.[32]Султан, с малым числом воинов атаковал центр войск татар и пробил в нем коридор, обратив Чингиз-хана в бегство. Но тут из засады в бой вступил десятитысячный отряд отборных татарских воинов, имевших титулбахадуров. Они опрокинули правый фланг хорезмийцев, которым командовал виновник ссоры с карлуками, эмир Амин-Малик. Из-за этого боевой порядок войск султана расстроился. Семилетний сын Джалала попал в руки татар, и мальчика убили на глазах у султана и обезумевшей матери мальчика. Тогда весь гарем во главе с Ай-чичек, матерью Джалала взмолился: «Убей нас, о султан и сократи наши страдания».

Стиснув зубы, султан распорядился, и они были утоплены в реке. Жены, дети, и его собственная мать.

Сам же он сражался до тех пор, пока не оказался прижат к реке. Тогда он в полном снаряжении направил коня в воду.

В том бою Аллах даровал ему спасение. Но с тех пор он не мог заснуть не выпив вина.

Юная наложница, которую он вопреки обыкновению, оставил до утра, еще спала. Джалал дотронулся до горячего плеча, и когда она испуганно открыла глаза, улыбнулся и сказал:

– Иди к себе.

Девушка быстро оделась, накинула на голову покрывало и выскользнула из шатра. Султан кликнул гуляма.

– Дай мне умыться, – сказал он, когда слуга заглянул в палатку, – и пусть позовут Насави.

– Воду подогреть? – спросил гулям.

– Не надо, неси, как есть.

Слуга выскочил и через короткое время вернулся, держа в руках медный кувшин и таз. Джалал стащил с себя шелковую нательную рубашку, и наклонился над тазом. Слуга стал лить ему на руки воду. Умывшись, султан оделся.

– Где канцлер? – спросил он.

– Ждет снаружи.

– Позови.

Вошел канцлер, приветствовал султана, поклонился, и застыл, ожидая распоряжений.

Взглянув на начальника канцелярии, султан сказал. – Нужно написать письма и разослать их следующим адресатам:

Конийскому султану – Кей-Кубаду. Правителю ал-Джазиры, Хилата и Майафарикинна – Малику Ашрафу Мусе;

Правителю Дамаска, Иерусалима, и Табаристана – Малику Муаззаму Исе;

Правителю Египта – Малику Камилу Мухаммаду.

В руках секретаря появились калам и чернильница, которая висела на цепочке прикрепленной к запястью, дощечка, которую он до этого держал подмышкой и свиток бумаги.

– Каково будет содержание писем, хакан.

– Содержание будет следующим, – сказал Джалал – записывай.

Салам. Наши молитвы, хвалу и так далее. …Великому султану, Джамшиду века, Александру эпохи, полюсу ислама и так далее. – Только там где я говорю и так далее, ты не пиши и так далее, а расписывай, как положено.

– Да хакан.

– …Желание обрести счастье союза с вами и упование на единство с вами настолько крепки в нашем сердце, что, как ни быстро был калам, все равно он будет беспомощен в изложении этого на бумаге и т. д.

Между нами, с благословения и милости Аллаха, существуют равенство в объявлении священной войны и сражений и единство в делах народа и религии. Самый подходящий человек для твоей любви и дружбы, тот, кто подходит тебе по языку и вере.

И так далее. …Ваше высокое положение среди падишахов Магриба[33]– да пребудет оно высоким! – является средоточием защиты границ ислама и средством очищения людей от безбожия и хулы. А в странах Машрика[34]мы своим могучим мечом гасим огонь смуты безбожных. И если в таком положении, когда так близки наши народы, мы не откроем пути дружбы, совместно не отразим наши беды, то кто же тогда станет нашим другом? Где и в каких местах мы найдем воду и пропитание?

Это письмо с благословения и милости Аллаха и так далее…

После паузы султан сказал.

Сделай четыре копии.

– Одно и то же письмо всем четверым? – спросил канцлер.

– Да, я не думаю, что они будут цитировать их друг другу. Только не забудь поменять обращения. Пошли за кади Муджиром, он должен доставить им эти письма.

– Что-нибудь еще государь?

– Ты свободен.

Начальник канцелярии удалился.

В палатку вошел хаджиб.

– Доброе утро, господин, надеюсь этой ночью, вы хорошо отдохнули.

Не могу сказать, что я отдыхал этой ночью, – сказал султан, – но, что я делал, тебя не касается.

Хаджиб улыбнулся, кланяясь. Султан говорил с самым серьезным видом, но он шутил, и это означало, что он в хорошем настроении.

– Вазир Шараф ал-Мулк просит дозволения войти.

– Пусть войдет.

Вошел вазир, человек средних лет, плотного телосложения, и приветствовал султана.

– Прибыли парламентеры от правительницы Табриза, – сказал он. – Они говорят о полной капитуляции и сдаче города, с некоторыми условиями.

– Ну что же, это хорошая новость, – заметил султан, – впрочем, ожидаемая.

– Еще немного и мы возьмем город, стоит ли сейчас принимать капитуляцию с условиями?

– Вазир, ты слишком кровожаден для своей должности. Если противник сдается, надо проявить к нему милость. Мы же не проклятые татары, чтобы убивать людей, не оказывающих сопротивления, к тому же это мусульмане. Наши единоверцы. А ведь это из-за тебя мы ввязались в осаду, это твои люди вместо того, чтобы закупать провизию в городе, стали заниматься мародерством.

Султан взглянул на вазира.

– Простите государь, – виновато заговорил вазир, – но там было больше шума, чем мародерства. Продавцы, пользуясь, случаем, видя, что нам больше некуда пойти, стали заламывать такие цены, что закупщики возмутились и наказали некоторых, забрали товар, дали реальную цену. Вот и все, клянусь Аллахом…

– Хорошо, – остановил его Джалал, – можешь идти.

Как он ни старался побороть в себе неприязнь к нему, она не исчезала. Фахр Дженди до того как получил лакаб[35]Шараф ал-Мулк,[36]и занял должность вазира, был одним из хаджибов. После сражения у реки Синд, в котором погибли многие видные сановники двора, оказалось, что на высшую должность дивана назначить некого. Тогда султан поставил бойкого и красноречивого хаджиба в качестве заместителя, того, кто позже окажется достойным этой должности.

Судьба благоволила к хаджибу, и он остался у власти. Но султан все же не позволял ему привилегии и атрибуты сопутствующие второй по значению должности государства. Как-то титуловать его «ходжа» и сажать по правую руку от себя. Шараф ал-Мулк во время общих аудиенций сидел на ковре с хаджибами. Дворцовый этикет требовал, чтобы вазир государства восседая в своем кресле, имел право не вставать даже перед владетельными лицами. Шараф ал-Мулк вставал перед видными должностными лицами. Перед вазирами, когда они ехал верхом, обычно несли четыре копья с позолоченными древками. Султан не разрешал ему этого.

Шараф-ал-Мулк выйдя из шатра султана, увидел эмира Ур-хана, родственника султана. Вазир постарался скрыться, но не успел, был замечен.

– А, Фахр ад Дин, – воскликнул Ур-хан. – Я к султану, а ты уже от него. На кого ты успел донести?

Вазир криво улыбнулся и попытался обойти эмира, но не тут то было. Ур-хан преградил ему путь и ждал ответа.

– Да так, – ответил вазир, – согласовывал с султаном свои действия. Ты уже знаешь, что Табриз капитулировал?

Ур-хан был женат на сестре султана и Шараф-ал-Мулк боялся его, поскольку эмир был единственным человеком, кто открыто осуждал все поступки вазира и открыто выражал ему свою неприязнь.

– Ты хочешь сказать оправдывал свои делишки?

– Султан послал меня с важным поручением, ему не понравится, что ты задержал меня.

Но Ур-хан продолжал удерживать его.

– Скажи Фахр сын Касыма, – спросил он, – Это правда что поскольку султан не позволяет тебе сидеть в своем присутствии в полагающемся тебе по должности кресле, ты раздобыл себе точно такое же кресло и сидишь в нем, когда возвращаешься к себе.

– Нет, – побагровев, ответил Шараф ал-Мулк, – это неправда, кто сказал тебе такую глупость?

– Никто, но я вижу, что ты возишь его всюду, куда бы мы ни ехали. Зачем ты таскаешь с собой кресло, если не сидишь в нем?

– Тебя это не касается.

Ур-хан захохотал.

– Ладно, лети птичка, клюй дальше, но помни, я слежу за тобой.

Урхан отпустил вазира.

Резиденция атабека Узбека, правителя Азербайджана. Гянджа.

В старые времена в стране кипчаков был такой обычай, если какой купец покупал сразу 40 рабов, то продавец брал с него только за 39 человек, а сороковой отдавался в подарок. Понятное дело, что сороковым, как правило, оказывался раб, какой-нибудь никчемный. Кривой, косой, горбатый, которого продать было трудно.

Во времена сельджукского султана Махмуда[37]таким сороковым оказался грубый и некрасивый раб по имени Ил-Дэниз. (Рабов покупали не только для работы). Купец, посадив рабов на телеги, повез их в Ирак. Время было жаркое, поэтому караван двигался только по ночам. Ил-Дэниз был самым молодых из купленных рабов. В пути он сонный трижды сваливался с телеги. Два раза его подбирали, а на третий купец приказал его бросить на дороге, тем более что достался он ему даром. Когда утром Ил-Дэниз проснулся, каравана уже и след простыл. К большому удивлению купца, к вечеру брошенный раб догнал караван. В Ираке этих рабов у купца приобрел вазир султана Сумайрами. Но Ил-Дэниза он покупать отказался. Ил-Дэниз заплакал и стал упрашивать вазира взять его. Вазир пожалел его и взял.

В сафаре 516 г.[38]вазир был убит исмаилитами в Хамадане. По закону, когда смерть настигала высокопоставленного чиновника, его имущество переходило в собственность султана, так как считалось, что богатство было нажито на султанской службе. Ил-Дэниз оказался в числе конфискованного имущества. Расторопный и смышленый раб попался на глаза султану, и он поручил его воспитание своему эмиру. Через некоторое время Ил-Дэниз превосходил своих сверстников в искусстве верховой езды и стрельбе из лука.

В правление султана Тогрула II, Ил-Дэниз был переведен в число личных султанских мамлюков. Здесь его приметила жена султана Мумина-Хатун и, благодаря ее особому расположению, фаворит стал быстро продвигаться по службе. Следуя ее наставлениям, Ил-Дэниз никогда не вмешивался в дворцовые интриги и не становился на сторону какой-либо враждующей группировки эмиров. Какие отношения связывали раба и жену султана, история стыдливо умалчивает. Но вдумчивый читатель может понять, насколько Мумина-Хатун благоволила к Ил-Дэнизу, ибо султан по совету жены через несколько лет возвысил его до ранга эмира и назначил атабеком своего малолетнего сына Арслан-шаха. Когда умер султан Тогрул II, новый султан М'асуд женил эмира Шамс-ад-Дина Ил-Дэниза на вдове Тогрула II. Султан выделил атабеку в качестве икта Арран, и тот выехал в свою резиденцию в Барде. Ил-Дэниз быстро привлек на свою сторону местных эмиров, постепенно овладел всем Азербайджаном и перестал зависеть от султанской службы. Атабек обладал качествами воина и политика и смог дождаться своего часа.

Действующий султан, а им был Сулейман-шах был свергнут и убит руками эмира Горд-Базу, который вошел к нему ночью, набросил на шею спящего тетиву лука и задушил. Коалиция эмиров-заговорщиков, во главе которой стоял пресловутый Горд-Базу, друг Ил-Дэниза еще с тех времен, когда они оба были мамлюками[39]султана Масуда, обратилась к нему с просьбой привезти в Хамадан своего пасынка Арслан-шаха, чтобы посадить его на престол Иракского султаната. В зу-л-када 555 г.[40]Атабек Ил-Дэниз во главе 20-тысячной армии прибыл в Хамадан с принцем Арслан-шахом. Их встречали вельможи и эмиры государства. Арслан-шах был коронован, и во всех владениях султана была провозглашена хутба с именем султана. Атабек Ил-Дэниз отныне стал именоваться – атабек ал-азам, великим атабеком. Его старший сын Джахан Пахлаван сталэмиром-хаджибомсултана, а второй сын Кызыл-Арсланэмир-силах-салар ал-кабиром– верховным главнокомандующим войск султана.

Ил-Дэниз правил от имени Арслан-шаха 15 лет. Когда атабек умер, его сын, Джахан-Пахлаван немедленно отправился в Нахичеван, где взял под свой контроль казну государства и стал ожидать, каковы будут намеренья султана Арслан-шаха, освободившегося от опеки всесильного Ил-Дэниза. Султан во главе большой армии двинулся в Азербайджан, но по дороге, заболел и умер. Причиной болезни послужил отравленный шербет, который подкупленный за десять тысяч динаров таштдар Кутлуг, подал султану в бане. Убрав противника, Джахан-Пахлаван посадил на трон семилетнего сына Арслан-шаха, Тогрула III, отца Малики-Хатун, став его атабеком. Джахан-Пахлаван правил десять лет. Как опытный политик, он, учитывая возможность междоусобиц, пытался установить порядок наследования владений. Еще при жизни он разделил свои владения между сыновьями. Назначил управлять Азербайджаном и Арраном – Абу-Бакра, сына тюрчанки Кутайбы-Хатун. Рей, Исфахан и весь Ирак он отдал сыновьям Инандж-Хатун, Кутлуг-Инанджу Махмуду и Амир Амирану Умару, Хамадан отдал Узбеку, сыну наложницы Фуланы, а дочь Захиды-Хатун Джалалию назначил владетельницей Нахичевана. Атабек убрал непокорных эмиров и назначил вместо них своих личных мамлюков, числом около 60 или 70 человек, дав каждому из них во владение город или область, в надежде, что они, как обязанные ему рабы, будут охранять его детей от врагов. Но прозорливый атабек здесь допустил просчет, упомянутые мамлюки, став самостоятельными правителями, очень скоро стали несчастьем для его детей и государства. Когда атабек это понял, было поздно что-либо менять. Так незадолго до смерти Джахан-Пахлаван прибыл в Рей и во время беседы с одним сановником вдруг услышал крик чаушей.

– Кто это прибыл? – спросил атабек. Ему сказали, что это Каймаз, его мамлюк, ныне наместник в Рее.

– Каймаз тоже достиг в жизни степени, когда можно иметь собственных чаушей. – Заметил атабек, и, обратившись к сановнику, спросил:

– Что ты скажешь относительно моих рабов и того положения, что я им дал?

– Пусть жизнь атабека будет вечной, – ответил сановник. – Ты так поднял своих рабов, что после тебя они не будут повиноваться ни одному из твоих сыновей, и ни один не будет кланяться другому. И сколько будет продолжаться жизнь этих рабов, столько Ирак не будет знать мира и спокойствия.

У атабека выступили слезы на глазах, и он сказал:

– Ты прав. Что же теперь делать?

И сановник ответил:

– Теперь необходимо, как видно, полагаться на волю Аллаха.

Как предсказал сановник, после смерти Джахал-Пахлавана мамлюки стали управлять своими наделами икта, каждый по своему усмотрению и произволу.

Дерзость их доходила до того, что они чеканили монету и читали хутбу со своим именем. Они участвовали во всех распрях и междоусобицах, возникших после смерти атабека. Они подделывали государственные реестры и распоряжения, вписывая свои имена, лакабы[41]и придуманные ими родословные в книги похищенные ими в медресе, в вакфах[42].

Первое время основная борьба за престол шла между султаном Тогрулом III и братом Джахан-Пахлавана, Кызыл-Арсланом. В этой борьбе победил Кызыл-Арслан, который, понимая, что у него нет законных прав на престол, заручился поддержкой халифа Ан-Насира. А также женился на вдове своего брата Инандж-Хатун, получив тем самым, в союзники, ее двух сыновей.

Потерпевший поражение султан был пленен, закован в кандалы и заключен в крепость Кахрам близ Нахичевана. Достигнув вершины власти, Кызыл-Арслан большую часть времени стал проводить в обществе гулямов и наложниц, трезвым его видели редко. При дворе его царил разгул. Инандж-Хатун и ее окружение стали бояться султана. Вскоре против Кызыл-Арслана был составлен заговор, и он после очередной попойки был задушен спящим в своей постели одним из гвардейцев.

Как только султан Кызыл-Арслан был убит, одна из вдов Джахан-Пахлавана Кутайба-Хатун, мать Абу-Бакра сняла с пальцев султана перстни с султанскими вензелями, вручила их своему сыну, сказав: «Отправляйся и возьми власть над Азербайджаном и Арраном. В ту же ночь Абу-Бакр отправился в Нахичеван, и завладел крепостью Алинджа-кала, где находилась казна государства.

В это время мамлюк Джахан-Пахлавана Махмуд Анас-Оглу договорился свали[43]крепости Кахрам, и они освободили султана Тогрула III из заточения, взяв с него слово, что тот даст им высокие должности. Пробыв два года в заключении, султан Тогрул III вышел на свободу и в первом же сражении близ Казвина разбил наголову Кутлуг-Инанджа и его сторонников. После этой победы Тогрул III торжественно вступил в Хамадан и вновь занял султанский престол. После этого Инандж-Хатун написала Тогрулу III письмо, в котором говорила: «Я никогда не переставала питать склонность к тебе, и была врагом твоих недругов – близких и далеких. Теперь, когда Аллах сделал тебя государем, ныне я также одна из твоих служанок и невольниц. У меня много сокровищ и денег, и если ты примешь меня, я буду служить тебе, как одна из твоих наложниц, при условии, что ты согласишься на договор о браке…»

Тогрул дал согласие на женитьбу. Вскоре после бракосочетания одна из рабынь сообщила султану о том, что госпожа насыпала яд в его напиток.

Тогрул заставил Инандж-хатун выпить его, и она умерла. Ее сын Кутлуг-Инандж, испугавшись, что его постигнет участь матери, бежал в Азербайджан, где в это время находился его единоутробный брат Амир Амиран. Братья стали собирать войска против Абу-Бакра, который, как мы помним, тоже приходился им братом. Последний выступил против них, и разбил. Кутлуг-Инандж бежал к хорезмшаху Текишу, где стал причиной гибели султана Тогрула III. А Амир Амиран в Ширван, искать убежища при дворе ширваншаха Ахситана I. Оказав Амир Амирану почести, шах женил его на своей дочери и снарядил для него войско. С этим войском Умар отправился на соединение с грузинской армией. Прибыв в ставку царицы Тамар, он заявил, что готов сражаться против своего брата Абу-Бакра на стороне грузин. Объединенные грузино-ширванские войска вступили в Азербайджан. В сражении у Шамхора Абу-Бакр был разбит, чудом избежав пленения, он укрылся в Нахичевани. Грузины осадили Гянджу, и Амир Амиран потребовал у жителей сдачи города. Ему ответили: «Если бы ты прибыл к нам один, мы сдали бы тебе город. Но ты явился с этим сборищем кяфиров[44], и мы не можем отдать тебе город». Тогда Амир Амиран пошел на хитрость. Он уговорил грузин отвести войска от города, и жители сдали ему город. Оставшись в Гяндже, после ухода грузинских войск, Амир Амиран стал притеснять мусульман и благоволить к христианам, как видно имея обязательства перед союзниками. Поэтому через 22 дня после ухода грузин он был отравлен.

Абу-Бакр вскоре вернулся и занял Гянджу. Узнав о смерти союзника, царица Тамар осадила Гянджу, но взять город не смогла. Тогда грузины сняли осаду и двинулись в Нахичеван. По пути они осадили город Двин, жители которого обратились за помощью к Абу-Бакру, но тот уклонился от помощи. Заняв город, грузины учинили в нем страшную резню и разграбили его. Узнав об этом, Абу-Бакр переместился вглубь Азербайджана, в Табриз.

К этому времени он вообще перестал заниматься государственными делами, не заботился о снаряжении войск, превратившись в беспробудного пьяницу. В стране хозяйничали мамлюки покойного Джахан-Пахлавана, а у Абу-Бакра не было войск, чтобы противостоять им. Через несколько лет грузины вновь вторглись в Азербайджан. Они заняли города Маранд, Миане, Занджан, Казвин, Абхан, и Ардабил. Войска под командованием Закаре Мхрагрдзели, не встречая нигде серьезного сопротивления, дошли до восточных берегов Каспия, избивая, грабя, убивая и насилуя население, пытавшееся защищать свои города. Из-за обилия военной добычи дальше они идти не могли и повернули обратно. Все это время правитель Азербайджана Абу-Бакр предавался разврату, пьянствуя в обществе гулямов. Он приказал хаджибам и эмирам ничего ему не сообщать о действиях грузин, дабы не расстраиваться. Но чтобы хоть как-нибудь остановить нашествие грузин, Абу-Бакр решил породниться с грузинским царем и женился на его дочери. Это было встречено резким осуждением в мусульманском мире. Но разбои грузин прекратились.

После смерти Абу-Бакра подвластными ему землями стал управлять Узбек, таким образом, безо всяких усилий получив их в наследство.

Единственный из сыновей Джахан Пахлавана, оставшийся в живых.

Когда атабеку Узбеку доложили о прибытии мустауфи[45]Камала, которого он отправил послом к хорезмшаху с предложениями о условиях капитуляции, было утро. Не то чтобы раннее утро, но, скажем так, начало одиннадцатого.

Несмотря на это, правитель Азербайджана был уже навеселе. Он сидел в саду, перед ним был накрыт небольшой столик из дерева халандж. Свежеиспеченные лепешки, сыр, виноград, тонко нарезанные ломти вареной телятины. Но, как всякий изрядно пьющий человек, атабек к еде почти не притрагивался, лишь изредка отправлял в рот виноградину, которую он отщипывал от кисти.

– Я тебя слушаю, Камал, – сказал он согнувшемуся в поклоне мустауфи, – давай уже разогни спину царедворца и доложи нам об успешной своей миссии.

Мустауфи медленно выпрямился. По тому, с какой скоростью он выполнял это приказание, можно было догадаться, что он предпочел бы остаться в этой позе еще пару часов, а то и дней, чем докладывать о результатах своей миссии.

– Увы, мой повелитель, – наконец произнес он после долгих славословий, – хорезмшах остался глух к вашим предложениям.

Лицо атабека побагровело.

– Вот как. И чего же хочет этот выскочка?

– Султан не выдвинул встречных требований, он просто выслушал меня, а затем мне дали знать, что аудиенция закончилась.

После долгой паузы атабек спросил.

– Что сейчас там происходит?

– Горожане под руководством семьи Туграи держали оборону в течение семи дней. Сейчас Табриз в руках хорезмийцев.

– Значит, и моя жена тоже.

– Насколько я знаю, хорезмшах позволил ей беспрепятственно покинуть город и удалиться в Хой.

– Какое благородство, – злобно произнес Узбек.

Мустауфи опустил глаза долу. О слухах, бродивших по Табризу, касательно сватовства жены атабека к хорезмшаху он благоразумно решил промолчать.

– У нее был выбор, – продолжал атабек, – ехать со мной или оставаться в городе. Ей надо было ехать вместе с моим гаремом. Но разве может дочь султана послушаться сына наложницы? Она сделала это специально, чтобы бросить тень позора на мое имя.

Узбек сделал знак кравчему, тот, подойдя, наполнил кубок из черненого серебра. Атабек выпил вино, отер рукавом шелковой рубахи рот и приказал:

– Напиши письма и отправь мамлюкам моего отца; Айтогмышу, Оглымышу, Йавашу, Чагану, Гекча, Ай-аба, Менгли. Пусть они прибудут ко мне на службу, каждый со своим войском, ведь они должны мне подчиниться, не так ли? Если хорезмшах не принял мира, значит, получит войну, отправьте также письмо грузинскому царю с предложением о союзе.

– Ты хочешь, атабек, заключить союз с христианином против мусульманина?

– Почему нет, чем я хуже своего брата, ведь я не жениться собираюсь на грузинке в отличие от Абу-Бакра. Или ты считаешь, что я ошибаюсь?

– Нет, господин, ты абсолютно прав.

– Отправьте приказ наместнику Гянджи, пусть готовит город к обороне.

– У меня есть сведения, – осторожно заговорил мустауфи, – что раис города вступил в переписку с Ур-Ханом, эмиром хорезмшаха, он готов сдать Гянджу, с условием, что его оставят в должности и не тронут его богатства.

– Так что же вы медлите, – взорвался Узбек. – Арестуйте его, отнимите его богатство. Ведь это я позволил ему нажить его.

– Повелитель, будет лучше, если мы оставим Гянджу, – сказал Камал, – Вся власть в городе принадлежит раису. Мы даже арестовать его не сможем, не достанет сил. Триста человек охраны – этого крайне мало.

– Тогда дождемся прибытия мамлюков.

– Ур-хан завтра будет в Гяндже, – жестко сказал мустауфи, – надо немедленно уходить в Нахичеван.

– Неужели все так плохо? – растерянно спросил атабек. От недавней вспышки гнева не осталось и следа. Некогда всесильный правитель Азербайджана производил жалкое впечатление. – Что же мне теперь делать?

Мустауфи ответил пословицей.

– Прореху уже не заштопать, а на дыру заплаты нет – сказал он.

Хой.

Для заключения брака с Маликой во дворец отправился доверенный человек. Сам Джалал весь день был занят разработкой похода на Тифлис. Султан вошел к невесте, когда на сумеречном небе появились первые редкие звезды. В зал, примыкающий к покоям принцессы, его проводила хаджиба, лукаво улыбнулась и оставила их наедине.

На принцессе было тонкое зеленое платье, дивно облегающее ее фигуру, а широкий пояс с золотой пряжкой подчеркивал ее стройный стан. Лицо Малики закрывала полупрозрачная накидка.

– Ты не очень-то спешил ко мне, султан, – молвила новобрачная.

– Я веду военные действия. Это обстоятельство несколько ограничивает личную свободу, – ответил султан. – Но стоит ли начинать с упреков. Я всем сердцем спешил к тебе и готов искупить свою вину.

– В таком случае, беру свои слова обратно. С чего бы ты желал начать этот вечер?

– С легкого ужина, я не ел весь день. Но прежде я бы хотел посмотреть на то, что ты скрываешь под накидкой.

Малика открыла лицо. Джалал не сумел сдержать возглас восхищения.

– Твоя хаджиба не обманула меня, ты действительно прекрасна.

Султан подошел ближе и взял принцессу за руку.

– Как мог атабек дать развод такой красавице!

– Я никогда не любила его.

– Почему же ты не любила своего мужа?

– Он был ничтожеством. Его никогда ничего не интересовало, кроме пьянства. Впрочем, чего можно было ожидать от сына наложницы. Дочь султана и внук раба. Узбек был трусом. Когда после смерти Джахан Пахлавана, между его сыновьями началась междоусобица, он единственный устранился и выжидал. Когда они перебьют друг друга.

– Но ты же вышла за него?

– Каждая девушка мечтает выйти замуж за принца. А за кого мечтает выйти замуж принцесса, по-твоему?

– Если не за кагана, то за небожителя.

– Мы все зависели от его отца. Мой дед зависел от его деда. Я ненавижу весь их род. Они как пиявки присосались к султанату. Отец моего мужа Джахан Пахлаван отравил моего деда Арслан-шаха. Брат моего мужа Кутлуг-Инадж отрезал голову моему раненому отцу, желая выслужиться перед твоим дедом Текишем. Когда Джахан Пахлаван делил свои владения между детьми, Узбек был единственным, кому почти ничего не досталось. Он получил во владения только Хамадан, в то время как другие сыновья получили по стране. Даже Абу-Бекр, сын рабыни, и тот получил Азербайджан, который достался моему бывшему мужу после его смерти. Но это не лучшая тема для сегодняшнего вечера. Как считает султан?

Джалал улыбнулся:

– Ты права, прости, что я заговорил о твоем муже. Сегодняшней ночью нужно говорить о любви. Правда ли то, что ты влюбилась в меня, когда увидела с крепостной стены?

Малика опустила глаза.

– Ты голоден, – сказала она через минуту, в течение которой Джалал любовался ее смущением. Принцесса начинала ему нравиться, несмотря на возраст.

– Я велела накрыть стол здесь, прошу.

Джалал последовал за ней. В эркере с тремя высокими стрельчатыми окнами, из которых открывался прекрасный вид на окрестности Табриза, стоял мраморный столик, уставленный всевозможными закусками и напитками.

– В каком из этих сосудов вино? – спросил Джалал.

– Ты пьешь вино? – спросила Малика.

– Пью ли я вино? Да я ничего другого не пью, кроме вина, – ответил султан и добавил:

Пей вино, ибо друг человеку оно.

Для усталых, подобно ночлегу оно.

Принцесса взяла колокольчик, стоящий на столе, и позвонила. На зов явились две служанки.

– Принесите вина, – приказала принцесса.

Султан сел за стол и принялся за еду. Малика взяла грушу, надкусила ее, украдкой наблюдая за ним.

– Ты пишешь стихи? – с улыбкой спросила она.

– Это стихи одного мудреца. Он жил сто лет назад недалеко отсюда, в Хорасане. Был дружен с великим султаном Малик-шахом, твоим предком. А мой предок Ануш-Тегин знал его лично. Это был великий математик и астроном. Его звали Омар Хайам.

– Да-да, слышала о нем, судя по его стихам, он был великим пьяницей.

– Может быть, он пил оттого, что был несчастен.

– А отчего ты пьешь?

Вместо ответа Джалал произнес:

– Где вино, что смывает страданий следы,

Стоит губ его только коснуться губами.

Нет тоски, нет и бед череды.

– Всесильный султан говорит о страдании как простой смертный. – Заметила Малика.

– У меня такое же сердце, как и у всех. Разве тебе не ведомо страдание?

– Я слабая женщина.

– Как-то наша беседа никак не примет нужное направление. То мы говорим о твоем муже, то о страдании.

– Бывшем муже, – поправила Малика. – А вот и вино.

Появились служанки. На плече одной из них был глиняный кувшин, бока его покрылись испариной, горлышко было запечатанным. Служанка сломала печать и наполнила чашу, стоявшую перед султаном.

– Холодное, и у него отменный вкус, – сказал Джалал, осушив чашу.

– В подвалах дворца есть специальное хранилище, там сотни кувшинов: маленьких, как этот, и огромных, с меня ростом. Мой муж любил выпить.

– Бывший, – поправил султан.

– Конечно, – согласилась Малика и засмеялась.

– Как видишь, твой нынешний муж тоже любит выпить, так что в некотором смысле в твоей жизни ничего не изменилось.

– В моей жизни изменилось главное, я избавилась от труса и приобрела героя.

Ведь ты герой, султан, в то время как мусульманские владыки сидят как крысы в своих норах, надеясь, что беда обойдет их стороной, ты единственный, кто не боится сражаться с проклятым Чингиз-ханом. Я слышала, что ты несколько раз разбивал его наголову. А о сражении у Синда твой конь перенес тебя через реку, не касаясь копытами воды.

– Это преувеличение. Как раз я вымок и чудом не заболел. Вода был ледяной, с нее только что сошел лед.

– А в сражении с раной[46]Шатра[47]ты собственноручно поразил его стрелой, и это решило исход сражения.

– Это правда. Откуда ты все это знаешь?

– Молва бежит впереди тебя.

– Это правда, что ты влюбилась в меня, увидев с крепостной стены? Ты не ответила.

– Ты не веришь в это.

– Не отвечай вопросом на вопрос.

– И все же?

– Мне кажется, что с крепостной стены лица не очень-то разглядишь. А близко я не подходил.

– А если я скажу, что полюбила тебя еще до того, как увидела, поверишь?

– В это, как ни странно, я поверю. Почему ты не ешь?

– Волнуюсь.

– Я внушаю страх?

– Ты внушаешь трепет.

Султан улыбнулся, взял в руку чашу, наполненную служанкой.

– Я хочу выпить за тебя, – сказал он, – И все-таки ты ешь, теперь ты моя жена, и ты не должна бояться меня.

Малика засмеялась и принялась за грушу.

– Расскажи мне о себе.

– Что рассказать?

– Все.

– На все ночи не хватит, а я хотел бы этой ночью заняться еще кое-чем.

– Тогда расскажи, что на тебя произвело сильное впечатление, что изменило твою жизнь?

Она сделала знак служанке, чтобы та налила султану вина. Султан ненадолго задумался.

– Пожалуй, вероломство моих братьев. Перед смертью мой отец изменил мнение о престолонаследнике. Первоначально наследником был назначен Узлаг-Шах, по настоянию матери отца Теркен-Хатун. Но перед смертью отец призвал меня и братьев, Узлаг-шаха и Ак-шаха, и сказал: «Узы власти порвались, устои державы ослаблены и разрушены. Чингиз вцепился в нашу страну когтями и зубами. Отомстить ему может лишь мой сын Манкбурны. Я назначаю его наследником престола, а вам обоим надлежит повиноваться ему. Затем он собственноручно прикрепил свой меч к моему бедру. После его смерти мы с братьями вернулись в Хорезм. С нами было всего семьдесят воинов. Затем к нам прибилось еще около семи тысяч из султанских войск, большая часть их была из племени Байавут, а предводителем у них был Буга-Пахлаван. Они питали склонность к Узлаг-шаху из-за родственных связей с ним, они не согласились с его отказом от наследования престола и сговорились убить меня. Но меня предупредили об этом, и я скрылся. За несколько дней я пересек пустыню, отделяющую Хорезм от Хорасана, в то время как караваны проходят ее за 16 дней. Из пустыни я вышел к округу Насы. Там меня уже поджидали татары в количестве семисот человек. Со мной же было всего триста. Но я сразился с ними и победил, из них спаслись лишь одиночки. Это была моя первая победа над татарами.

– А что стало с твоими братьями?

– После моего бегства, в Хорезм пришло сообщение о прибытии татар, они оставили город, но попали в западню и погибли.

– Возмездие за предательство не заставило себя долго ждать. – Заметила принцесса.

– Выходит, что так. Но все равно я плакал, когда узнал об их участи. Мне бы не хотелось, чтобы орудием возмездия выступали татары.

– Аллаху виднее, – сказала Малика. – Ведь за какие-то прегрешения он послал монголов в мусульманские страны.

– Аллах здесь не при чем, – возразил Джалал, – Это все происки халифа. Мои лазутчики перехватили письмо, в котором он призвал Чингиз-хана сюда, обещая ему свое покровительство. И смерть моего отца целиком лежит на ан-Насире. И за это ему рано или поздно придется держать ответ передо мной.

– Прости меня, султан, – возразила Малика, но в это трудно поверить. Халиф, повелитель мусульман, защитник и покровитель, наместник Бога на земле.

– В каком мире ты живешь, принцесса. Халиф давно уже не защитник мусульман, но защитник своих интересов. С тех пор как это твои предки сельджуки ограничили его в правах. Он только и делает, что стравливает мусульманских владык.

– Признаю твою правоту, – сказала Малика. – Я хорошо помню, как отец рассказывал мне о том что халиф Мустаршид даже объявил войну султану М'асуду. В сражении, в котором на стороне халифа было 8 тысяч воинов, а Масуда 3 тысячи, халифские войска были разбиты. Халифу предложили спастись бегством, но он ответил: «Подобный мне не убегает». Пленив его, султан Масуд обратился к великому султану Санджару с просьбой распорядиться судьбой халифа. Санджар ответил посланием, в котором предлагал просить прощения у халифа за причиненные неудобства, а затем, оказав ему самые большие почести вернуть его в Багдад. Однако вслед за этим к Масуду с тайной миссией прибыл второй посол Санджара, эмир Кыр-хан. Когда Масуд со своими военачальниками вышел ему навстречу, в лагере остались только халиф и несколько его телохранителей. Воспользовавшись этим, исмаилиты в количестве семнадцати человек, бросились в шатер халифа, перебили охрану и убили самого Мустаршида, нанеся ему 20 ножевых ран. Затем отрезали ему уши и нос, подрубили стойки шатра и бежали. Схватить удалось лишь семерых убийц. Остальные успели скрыться.

– Ты осведомлена не меньше моего, – с улыбкой сказал Джалал.

– О чем только мы не говорим в брачную ночь, – грустно произнесла принцесса.

– О чем угодно, кроме любви.

– Ты права, – сказал Джалал, – И это моя вина.

Он поднялся из-за стола и подошел к ней. – А где находится твое ложе, я почему-то его не вижу.

– Там, – сказала Малика, – За той дверью.

– Отпусти рабынь, мне нужно сказать тебе кое-что наедине, – сказал хорезмшах, – А точнее, придать правильное направление нашей беседе.

Султан Джалал поднялся до восхода, едва невидимое еще солнце позолотило верхушки редких облаков. Встал, подошел к окну, дворец был оцеплен его личной гвардией.

– Уже уходишь? – услышал он сзади голос.

Султан обернулся. Малика смотрела на него, приподнявшись на локте. Сейчас, в утреннем свете она не была так хороша, как накануне вечером. Джалал вдруг почувствовал к ней жалость и удивился этому. Обычно наутро он испытывал совсем другие чувства.

– Я разбудил тебя?

– Я не спала, – ответила принцесса. Помедлив, добавила: – Не сомкнула глаз.

– Почему?

– Потому что это была лучшая ночь в моей жизни, – сказала Малика.

– Даже не знаю, что сказать.

– Ничего не нужно говорить.

– Я выступаю в поход против грузин.

– Ведь ты уже покорил их.

– Они вновь подняли головы.

– Стоит ли растрачивать силы перед лицом такого грозного противника, как татары?

– Вот уж не ожидал услышать такие речи от женщины, – улыбнулся султан. – Ты мыслишь, как стратег.

– Я не обычная женщина, я дочь султана и правительница страны.

– Я встречал немало принцесс с обыкновенным бабьим умом.

– Я могу это принять, как хвалу?

– Конечно. Но ты правительница страны, которой грузины принесли много бед, они постоянно вгрызаются в тело Азербайджана.

– Меньше всего правитель должен руководствоваться чувством мести.

– В этом ты права. Но перед лицом грозного, как ты выразилась, врага недопустимо иметь в тылу еще одного, надо покончить с ним. Я предлагал им союз против татар, но они отказались.

– Когда татары в первый раз вторглись в пределы Азербайджана, мой муж предложил грузинам союз и получил согласие.

– И что же помешало им отразить наступление татар?

– Предательство одного мамлюка. Все беды страны от этих бывших рабов. Мой свекор дал им власть, желая обезопасить себя и своих сыновей. Но после смерти его, они перестали подчиняться, кому бы то ни было, и стали причиной многих бед для страны.

– Мне нужно идти, – сказал Джалал.

– Счастливого пути, я буду ждать тебя.

Хорезмшах быстрым шагом прошел по коридорам дворца. На всех этажах стояли вооруженные люди – его гвардия, и приветствовали его. У крыльца двое нукеров[48]держали оседланного коня. Джалал вскочил в седло и поднял голову, глядя на освещенные солнцем окна резиденции. В одном из них он увидел Малику-Хатун. Султан кивнул ей и, пришпорив коня, выехал со двора.

Табриз.

Вопреки ожиданиям Изз ад-Дин Казвини не был назначен судьей Табриза. Все это произошло потому, что султан Джалал оставил в должности Шамса Туграи, так же, как и его племянника раиса Низама, и вообще не тронул никого из защитников города, несмотря на то, что у хорезмийцев были погибшие во время семидневной осады. К дому вазира ежедневно стекалось множество народа. В тревожные дни они приходили, чтобы защитить его, а в обычное время, просить помощи, искать покровительства. Отстраненный принцессой судья Кавама приказом Шамса вернулся к исполнению своей должности. Она отбыла в Хой, город, который она получила от султана в качестве свадебного подарка. В конечном итоге должности лишился один Али, единственный, кому она была необходима. Судья, надо отдать ему должное, вскоре послал за ним, желая, чтобы он вернулся обратно. Но Туграи не отпустил Али, говоря, что видно так угодно Аллаху. Вазир Шамс назначил его своим помощником. Али теперь выполнял его поручения и часто сопровождал во время передвижений по городу.

В один из дней Шамс послал Али к себе домой за документом. Шамс жил недалеко от здания городской администрации в трехэтажном особняке с башенками, шпилями и высокими стрельчатыми окнами. У дверей стоял чауш и ковырял в носу. Увидев Али, он прекратил это увлекательное занятие, взялся за кинжал и грозно спросил:

– Что надо?

– Вазир забыл дома бумаги, послал меня за ними.

– А ты кто?

– Катиб вазира.

– Что-то я тебя не помню, – подозрительно спросил чауш.

– Я тебя тоже, – ответил Али.

Чауш смерил его взглядов, сказав: «Жди», вошел в дом. Через несколько минут он вышел с хаджибом, который, увидев, Али, кивнул и сказал: «Пропусти».

– Вазиру нужны данные по сбору хараджа[49]за этот год, – заявил Али.

Хаджиб жестом велел Али следовать за ним.

– Зачем ему вдруг понадобились данные по налогу? – спросил на ходу хаджиб.

– Вазир хорезмшаха прислал таук[50]о введении тагара[51], сумма очень высока. Шамс хочет доказать, что налог будет для горожан непосильным.

По мраморной лестнице поднялись на второй этаж.

– Жди здесь, – сказал хаджиб, вошел в одну из комнат. Али огляделся. Дверь, за которой скрылся хаджиб, находилась по левую сторону от лестницы, направо уходил коридор, в котором виднелись двери еще каких-то помещений. Полы на этаже были мраморные и довольно скользкие. Али, встав на пятку, покрутился на месте, сделав один оборот. На этом достижении он решил не останавливаться. Сделал два оборота. Получилось. Хаджиба все еще не было, и Али замахнулся на большее. Когда он совершал второй виток, из коридора донесся топот, и на третьем обороте на него налетела девушка. Точка опоры у Али была крайне мала, его бы сбил с ног в этот момент даже ребенок, а девушка, несмотря на свой юный возраст, была все же, покрупней ребенка, Али рухнул как подрубленный, девица оказалась на нем. Нос к носу, глаза в глаза. Али услышал ее запах и почувствовал ее дыхание. Он девушки пахло яблоками. В следующее мгновение она, как дикая газель вскочила на ноги.

– Ты что здесь развалился, идиот? – сердито произнесла девушка, глядя на него сверху.

– Я не идиот, а секретарь, – возмущенно ответил Али, – Ты же сама с ног меня сбила.

– А ты не путайся под ногами.

Вид у нее был все еще сердитый, но глаза уже смеялись.

– Я не путался, я просто стоял здесь, – возразил Али.

– Да, но, кажется, при этом ты еще и пританцовывал, – заметила девушка. На вид ей было лет пятнадцать.

– Я просто кружился, – сознался Али.

– Ну вот, а говоришь не идиот, разве катибы кружатся? Ты так и будешь лежать? Я тебя не ушибла?

Али поднялся, поправил тайласан и с достоинством произнес: – Я катиб вазира Шамс-ад-Дина Туграи.

– Да, что ты, эка важность – хмыкнула девчонка, – А я представь себе, его дочь.

Али открыл рот от изумления.

– Теперь ты обязан на мне жениться, – лукаво сказала девушка.

– С какой стати я должен на тебе жениться?

– Как это с какой! Лежал со мной рядом, кто же теперь на мне женится?

– Но это ты меня повалила.

– Ну, значит, я должна на тебе жениться, – вздохнула девушка. – Тебя как зовут?

– Али, а тебя?

Ответить девушка не успела. Внизу на первом этаже послышались голоса, и она, прижав палец к губам, убежала так же стремительно, как и появилась. Али, глупо улыбаясь, смотрел ей вслед. Девушка была красива и совершенно не похожа на мусульманок, которых ему довелось видеть на улицах Табриза в чадрах и хиджабах. В ней чувствовалась независимость и свобода – свойства, не присущие мусульманской женщине.

Из комнаты вышел хаджиб, держа в руках объемную папку бумаг.

– Это это за шум был здесь? – спросил он.

– Да это я упал, – соврал Али.

– Что значит упал? Просто так взял и упал? – подозрительно глядя на Али, спросил хаджиб.

– Пол здесь скользкий, – пояснил Али.

– Странный ты, парень, пойдем, я дам тебе провожатого, раз ты подвержен падениям. Неровен час, на улице упадешь, потеряешь бумаги.

Он проводил Али до выхода и дал ему в сопровождение чауша.

Шараф-ал-Мулк начинал свою карьеру наибом[52]мустауфи в диване Дженда. Вазиром в нем был некто Наджиб Шахразури, служивший хорезмшаху Мухаммаду, еще в те дни, когда тот был силах-саларом[53]Хорасана. Дослужившись до должности мустауфи, он решил подсидеть своего начальника и самому занять пост вазира. Он подал жалобу султану о присвоении вазиром 2000 динаров казенных денег и с нетерпением стал ожидать реакции султана. Однажды во время общей аудиенции, он увидел вазира, который стоял с потерянным видом и догадался, что стрела попала в цель. Но в этот момент султан, обратившись к вазиру, сказал: «Что с тобой, Наджиб, мне не случалось видеть тебя таким опечаленным. Может быть, ты думаешь, что тот, кто подал на тебя жалобу, очернил тебя в моих глазах и умалил твое достоинство? Так вот клянусь Аллахом и могилой моего отца, что я не потребую с тебя этой небольшой суммы. Более того, я дарю ее твоему сыну». Вазир пал ниц и поцеловал землю перед государем. Наиб возвратился домой, едва волоча ноги от охватившего его ужаса. Тем не менее, вскоре последовал указ султана об отстранении вазира и назначении Фахра Дженди на эту должность. Когда, через четыре года султан на пути в Бухару проезжал через Дженд, к нему поспешили жители с жалобами на вазира. Они подняли такой крик, что султан не знал, кого слушать. Оказалось, что у одного вазир отнял имущество и забрал детей. У другого, захватил наследственные владения. Разгневанный султан позволил жителям сжечь вазира, но тот исчез, и разъяренные жители сожгли его заместителя. Фахр Дженди скрывался до тех пор, пока не появились татары. Во время пребывания Джалала Манкбурны в Газне, он явился ко двору султана и сумел поступить на службу хаджибом. Бойкостью и красноречием он привлек к себе внимание. Как говорилось выше, он исполнял должность хаджиба до сражения у реки Синд. Тогда погибло много достойных людей, в том числе и вазир Джалала Шамс ал-Мулк. Фахр Дженди за неимением лучшей кандидатуры, был назначен исполняющим обязанности главы вазирата временно, пока не найдется человек, по роду и уму соответствующий этой должности.

После того, как он избежал расправы в Дженде, судьба была к нему благосклонна. Он оставался номинальным главой вазирата все это время у власти, решая все вопросы наихудшим образом. Кто бы ни обращался к нему, уходил разочарованным. Фахр Дженди преследовал лишь одну цель – личного обогащения. Жалобы на него все время поступали к султану. Но из-за тягот военного времени у султана не было времени заниматься кадровыми вопросами. Число недовольных вазиром росло, но он продолжал оставаться у власти. Даже получил лакаб Шараф-ал-Мулк. А султан, испытывавший к нему неприязнь, продолжал терпеть его, позволяя ему решать вопросы целых областей и провинций. Его люди рыскали по городу в поисках наживы, но всюду натыкались на противодействие Низама, раиса города. Как мы помним, султан сохранил полномочия семьи Туграи. Смириться с этим Шараф ал-Мулк не мог. Город по праву принадлежал ему. Вазир явился к вазиру и потребовал выплат налогов – копчура,[54]тамга[55], нал-баха[56], шараб-баха[57], а также хараджа.

С некоторыми видами налогов Шамс Туграи согласился. Но выплатить харадж отказался наотрез, заявив, что поземельный налог с населения собран. Шараф-ал-Мулк потребовал предъявить налоговые книги, и Шамс послал за ними своего секретаря.

Когда Али вернулся, в помещении дивана, где происходили переговоры, кроме Шамса и Шараф ал-Мулка, находились еще несколько человек катибов и двое телохранителей Шараф ал-Мулка. Али передал книги Шамсу и спросил:

– Мне уйти?

– Останься, – приказал вазир.

Шараф ал-Мулк бегло просмотрел книги.

– Ну что же, я вижу, что харадж собран, – наконец сказал он. – И это даже хорошо, не придется тратить время. Внеси эти деньги в казну хорезмшаха и все.

Шараф ал-Мулк даже улыбнулся собственной находчивости.

– То есть, как это внеси деньги, – рассердился обычно невозмутимый Шамс. – Может быть, ты вазир полагаешь, что казна государства и мой карман это одно и то же. В таком случае ты ошибаешься. Хотя такое случается с другими вазирами…

Восхищенный бесстрашием Шамса, Али бросил взгляд на Шараф ал-Мулка, ожидая его реакции, но тот был спокоен, лишь улыбка сползла с его лица.

– …Деньги находятся у Музаффар ад-Дина Узбека, нашего государя, а он находится сейчас там, где он находится.

– Твои грязные намеки тебе дорого обойдутся, – заявил Шараф ал-Мулк, тыча пальцем в Шамс ад-Дина. – Если деньги у Узбека, то они в надежном месте, так как он уже не сможет ими воспользоваться, они ему уже ни к чему. А я жду остальных налоговых поступлений, и не пытайся затягивать время пустой болтовней. Если султан, который в силу своего благородства неосмотрительно оставил тебя на своем посту, узнает о твоем нерадении, тебе не поздоровится.

С этими словами Шараф ал-Мулк, а за ним и его свита вышли из зала.

Крепость Алинджа-кала, округ Нахичевана.

Правитель Азербайджана Музаффар-ад-Дин Узбек проснулся от пения птиц за окном. Если, конечно, можно было назвать пением этот гвалт, который воробьи устроили в кроне дерева, растущего под окном. Хаджиб, которому он пожаловался вчера на то, что птицы не дают ему спать по утрам, предложил срубить чинару, но Узбек не согласился. Ему стало жаль и дерево, и птиц. Узбек тихо застонал и приподнялся на локте. Голова раскалывалась от боли. Каждый раз в такие минуты он давал себе клятву, что перестанет пить вино и займется, наконец, государственными делами. Но пресловутые дела были таковы, что только вино могло отвлечь его от мрачных мыслей по поводу будущего и развеять тоску. Он сел, тяжело дыша, сердце билось так часто, словно он убегал от кого-то. В коротком сне, увиденном им перед пробуждением, за ним, в самом деле, гнались вооруженные люди, но кто это были, он не понял – татары или хорезмийцы. Узбек не знал, кого из них следует бояться больше. Он нащупал босыми ногами чарыхи и, шлепая пятками по каменному полу, подошел и выглянул в окно. Он занимал небольшую круглую комнату в одной из сторожевых башен крепости. Солнце еще не взошло. Небо было серым, и, несмотря на макушку лета, затянутым в облака. Узбек не любил Нахичеван из-за сурового климата. Зимой здесь бывали морозы, и выпадал снег, а летом приходилось спасаться от жары. На подоконнике лежало надкусанное яблоко. Узбек отворил окно и запустил им в верхушку дерева. Оттуда с шумом разлетелась стая птиц. Узбек улыбнулся, но тут же сморщился, от резкого движения в голове застучали молоточки, от которых темнело в глазах от боли. На него накатила слабость, и он схватился за подоконник, чтобы не упасть. Придя в себя, он подошел к столу, на котором стоял бронзовый колокольчик, и позвонил. В комнату заглянул хаджиб.

– Дай мне умыться, – сказал Узбек.

Хаджиб поклонился, выглянул в коридор и сразу же, словно ждали его пробуждения, в комнату, вошла служанка, держа в руках таз и кувшин с подогретой водой. Рабыня полила ему на руки, подала полотенце, затем, когда он закончил, тихо удалилась. Хаджиб стоял, ожидая распоряжений.

– Какова обстановка? – спросил Узбек.

– Тихо, слава Аллаху, – ответил хаджиб.

– Я в безопасности?

– Крепость надежно укреплена, – уклончиво ответил хаджиб.

Узбек не стал требовать прямого ответа. Сельджукский султанат, номинальным правителем которого был его дед, великий атабек Ил Дэниз, а затем великий Джахан-Пахлаван, его отец, сузился до размеров крепости Алинджа-кала, и сам он последний атабек Азербайджана был вынужден скрываться за крепостными стенами как загнанный зверь. Усмешкой судьбы было то, что в крепости находилась казна государства несметные богатства, накопленные за многие годы, которыми он сейчас не мог воспользоваться. Бывшие мамлюки его отца не ответили на его призыв, не пришли и, видимо, уже не придут на помощь. Несколько дней назад он отправил еще одного посла к Джалалу, с просьбой оставить ему Нахичеван. За это Узбек предлагал огромные деньги. Но надежд было мало, он имел дело с воином, а не с купцом.

– Подать вам завтрак? – спросил хаджиб.

– Да, и принеси арак.

– Атабек, стоит ли пить арак в этот ранний час? – осторожно заметил хаджиб.

– Не твоего ума дело, – рассердился Узбек.

– Простите, господин.

Хаджиб поклонился и вышел.

Узбек не любил это пойло. Его изготавливали в одной из местных деревень, где жили армяне. Деревня эта была вакфом армянской церкви. Католикос, с которым Узбеку пришлось беседовать в прошлом году, и которому Узбек пожаловался на головную боль, узнав о причине, сказал, что в таких случаях помогает арак, выпитый натощак. Узбек попробовал и убедился в его правоте. Дверь отворилась, и в комнату вошла другая служанка, держа в руках поднос, на котором были изящный серебряный кувшин, с такой же чашкой, свежеиспеченный хлеб, масло и козий сыр. Узбек, морщась и превозмогая отвращение, выпил одну чашку арака, потом с небольшим перерывом другую. Зависимый от вина организм немедленно отозвался на эту форму терапии. Стихли молоточки в висках, откатила слабость, и жизнь вдруг показалась не такой уж безысходной. Атабек почувствовал некоторый душевный подъем. Он поел хлеба с сыром и сказал служанке, указывая на арак: «Унеси, а то я ее всю выпью, а до вечера еще далеко, да и делами надо заняться». Служанка унесла поднос, в душе осуждая атабека, который пил в столь ранний час. Вспомнив о делах, атабек позвонил в колокольчик, когда слуга вошел в комнату, Узбек велел вызвать к нему садра[58]Рабиба, своего вазира. Но дожидаться его он не стал, набросил на плечи легкий плащ и отправился гулять по крепостной стене. Солнце уже пробилось сквозь облака и снежная шапка, лежащая на вершине Арарата, начинала искрить. Легкий ветерок приятно обвевал его разгоряченное лицо. С высоты крепостных стен хорошо просматривалась равнина, лежащая перед ним. Это была страна, которую он потерял. Азербайджан, с таким трудом доставшийся ему. Но он сделал все, чтобы сохранить страну. Пять лет назад, после разгрома монголами хорезмшаха, его гибели и падения государства. Монгольские войска под командованием Джебе-нойона и Сюбэтей-багатура, совершив рейд через весь Хорасан и персидский Ирак, вторглись в Азербайджан. Узбек предложил грузинскому царю Георгию Лаша, отцу Русуданы союз против монголов, но тот пренебрег этим и сам поплатился из за своего высокомерия. 20-тысячный отряд монголов разгромил 10 тысячное войско грузин возле Тифлиса. Георгий Лаша выступил против монголов, собрав 60 тысяч всадников на Котманском поле. Вначале он обратил монголов в бегство, но большой отряд сидевший в засаде напал на грузин с тыла, и они были разгромлены. Увидев в Грузии лесные и горные дороги, труднопроходимые чащи, монголы не стали углубляться в страну. Повернули обратно в Азербайджан. И тогда были разрушены Марага, Байлакан, Ардабиль, Сараб, Нахичеван. Владетель Нахичевана, Хамуш, его глухонемой сын, вышел к ним с повинной и тогда монголы прекратили разбой и выдали ему деревянную пайцзу[59]. Услышав шаги за спиной, Узбек обернулся. К нему приближался садр Рабиб.

– Как ты меня нашел? – спросил с улыбкой Узбек.

– Трудно не заметить фигуру государя, – ответил вазир, – особенно, если он такого роста, как вы.

Узбек довольно улыбнулся. Он питал слабость к комплиментам, даже слыша их многократно, он не переставал получать от них удовольствие.

– Ты оправил еще письма к мамлюкам моего отца? – спросил Узбек.

– Да, атабек, но все сроки вышли, а они продолжают отмалчиваться.

– А ведь они клялись моему отцу перед его смертью, что будут защищать его детей, – с горечью произнес Узбек. – Верно сказал поэт. «Обещания сияют, как мираж в пустыне безлюдной. И так изо дня в день и из месяца в месяц.»

– Увы, мой господин, от бывших рабов и разбойников трудно ожидать порядочности.

– Почему ты называешь их разбойниками?

– Потому что они таковы по своей природе и в этом качестве были необходимы вашему отцу, Но они были его рабами. То есть разбойниками они и остались, но они не ваши рабы, их господин умер, – довольно резко сказал вазир.

Атабек удивленно взглянул на него.

– Мне неприятно это слышать.

– Это правда.

– Что сейчас происходит? – после недолгого молчания спросил атабек.

– Где?

– Вообще, везде?

Хорезмшах шаг за шагом захватывает вашу страну.

– Сегодня ты не щадишь меня, Рабиб, – укоризненно сказал атабек.

Вазир опустил голову. Узбек долго молчал, глядя на равнину, затем с грустью произнес:

– Земля принадлежит Аллаху: Он дает ее в наследство кому пожелает из своих рабов, и отнимает, когда пожелает. – Затем добавил: «Если Аллах пожелает чего-нибудь, то он подготавливает и причины».[60]

– Философский взгляд на жизнь самый правильный, – заметил вазир. – Твои слова, повелитель, внушают уважение.

– Поэтому, – оборотясь, весело сказал Узбек, – давай-ка, проведем с пользой остаток дня. Пришли-ка ты мне танцовщицу и музыкантов, и сам приходи, повеселимся, вина выпьем.

– Атабек позволит мне завершить начатые утром дела? – спросил вазир.

– Конечно, позволит, – согласился Узбек, – дело на безделье не меняют. Иди, занимайся, приходи, когда освободишься.

Вазир поклонился и ушел. Атабек задумчиво смотрел, как он спускается по крутой лестнице со стертыми за многие годы ступенями. Произнес вполголоса: «Как лют разбойник мой. Я – словно крепость, он метнул в нее огонь, и мой напрасен стон[61]. Затем неторопливо прошелся по стене. У угловой бойницы стояли двое дозорных, которые распростерлись ниц при его появлении. Узбек вернулся в свою комнату. Через некоторое время появились танцовщицы. Их было трое, одна держала в руках бубен, другая чанг[62], третья танбур[63]. Но Узбек уже не хотел веселья, печаль овладела им. Вошел слуга, держа в руках огромный поднос с вином и снедью.

– Какой танец нам исполнить? – спросила девушка, держащая в руках бубен.

Она была светловолоса и белокожа.

– Ты славянка? – спросил Узбек.

– Да, господин.

– Не надо танцев, поиграйте мне немного, только в бубен не стучи – у меня болит голова, поставь его. Ты петь можешь?

– Да, господин, я хорошо пою. Еще Я могу поиграть на чанге, господин.

– Хорошо, поиграй.

Девушка поставила бубен, взяла чанг и кивнула товаркам, и тронула струны, зазвучала музыка, девушка негромко запела.

Узбек прислушался к словам, Но язык был ему незнаком. Он сел на ковер, подоткнув подушки под бок. Чувствовал атабек себя скверно, отступившая после выпитого арака головная боль вновь вернулась. Он чувствовал необъяснимую тревогу, если только в его положении можно было употреблять слово «необъяснимую». Все было предельно ясно. Атабек поманил пальцем славянку, девушка замолчала, подошла к нему. Она была юна и красива. Он еще вчера обратил на нее внимание, хотел взять ее к себе на ложе, но выпил слишком много и потерял интерес. Словом все было так, как описывал поэт.

И промежутки царь все делает короче

Меж кубками. И вот проходит четверть ночи

Когда же должен был почтителен и тих

К невесте царственной проследовать жених

Его лежащего без памяти и речи

К ней понесли рабы, подняв себе на плечи.[64]

– О чем ты поешь? – спросил он.

– О моей родине, – ответила рабыня.

– Твоя родина так же красива, как эта песня?

– Нет, она намного лучше.

Две оставшиеся девушки продолжали играть. Атабек отпустил их движением руки. Оставшись наедине с девушкой, приказал:

– Налей мне вина.

Рабыня послушно наполнила чашу.

– Господин желает, чтобы я попробовала? – спросила она.

– Для чего? – удивился Узбек.

– Чтобы убедиться, что оно не отравлено, – пояснила девушка.

Атабек засмеялся, это даже не пришло ему в голову, вряд ли сейчас кто-то захочет его устранить, он уже никому не мешает.

– Ну, попробуй, – сказал он, – мне даже приятней будет пить после тебя из этой чаши.

Рабыня подняла чашу и сделала несколько маленьких глотков. Атабек принял у нее из рук чашу и медленно осушил, а затем привлек к себе девушку.

С прекрасных уст печать уста царя сломали

Чтоб не ладони сласть, а губы принимали

Поцеловав уста, он вымолвил: «Вот мед!

Вот поцелуев край, куда наш путь ведет».

Произнеся про себя эти строки Низами, атабек вопреки сказанному, девушку отпустил. Желание обладать ею оказалось умозрительным.

– Как тебя зовут? – спросил Узбек.

– Лада.

– Что бы тебе хотелось больше всего на свете? – неожиданно для самого себя спросил Узбек, – говори, я выполню твою просьбу.

– О чем может мечтать рабыня, – тихо ответила девушка, – о свободе и родном доме.

– Хорошо, – сказал Узбек, – ты получишь и то, и другое.

Девушка упала ему в ноги и обхватила колени.

– Налей лучше мне вина, – приказал атабек.

Рабыня наполнила чашу и поднесла ему с поклоном.

Атабек осушил и эту чашку.

– Господин, у вас еще болит голова? – спросила она. – Хотите, я помассирую вам ее? Вам станет легче.

– Хочу.

Девушка принялась массировать ему голову, и Узбек, в самом деле, почувствовал облегчение. Затем в ее руках откуда-то появился жесткий деревянный гребень, которым она стала расчесывать ему волосы. Когда же она начала растирать мочки и края ушей, атабек блаженно застонал и сказал: «Нет, пожалуй, я не отпущу тебя». Девушка замерла в испуге, но атабек дотронулся до ее бедра. – «Я шучу, сказанного не воротишь». Девушка благодарно обняла его сзади, и атабек почувствовал желание, он повернулся и сорвал с нее тонкую прозрачную одежду.

Близость с рабыней доставила ему острое, почти болезненное наслаждение. После этого он отпустил девушку, а сам заснул.

Спал недолго, проснувшись, позвонил в колокольчик. Вошел хаджиб. «Принеси мне холодной воды», – сказал Узбек. Хаджиб исполнил приказание и, дождавшись, пока атабек, жадно пьющий воду, оторвется от кувшина, сказал: «Пока вы спали два раза приходил садр Рабиб. Но я не позволил вас будить.

– Позови его, – распорядился Узбек.

Вазир появился быстро, словно он стоял под дверью.

– Что? – коротко спросил Узбек.

Вазир кашлянул:

– Вернулся посол от султана Джалала.

– И что же?

– Я позову его, он сам доложит о результатах своей миссии.

– Ты испытываешь мое терпение, говори, я думаю, что тебе уже все известно.

– Хорезмшах по-прежнему глух к вашим словам. Он не оставит за вами Нахичеван. Но султан разрешил вам оставаться в этой крепости.

После долгой, тягостной паузы, во время которой вазир избегал смотреть на атабека, вазир спросил:

– Позвать посла?

– Не надо, – глухо произнес атабек, – ты тоже можешь идти.

Вазир пошел к дверям, Но остановился. Атабек недоуменно посмотрел на него.

– Это еще не все, – запинаясь, сказал Рабиб ад-Дин, – ваша жена Малика-Хатун, хорезмшах женился на ней.

После гробового молчания Узбек спросил:

– Было ли это по согласию принцессы, или против ее желания?

– По ее добровольному желанию и неоднократного с ее стороны сватовства. Она одарила свидетелей развода и оказала им милость.

Слова атабека удивили садра.

– Здесь у меня сейчас была рабыня, – глухо сказал Узбек, – славянка. Я дарю ей свободу, подготовь маншур[65]. Ее зовут Лада.

– Слушаюсь.

– Можешь идти.

Атабек опустил голову на подушку, показал рукой вазиру, чтобы тот уходил.

Вазир вышел из комнаты и столкнулся с устаздаром[66], стоявшим у двери. Тот сразу же принял позу гвардейца, словно он охранял покои. Вазир понял, что тот подслушивал.

– Ну, что он сказал? – нимало не смутясь, шепотом спросил устаздар.

– Ничего, – коротко ответил вазир.

– А что он делает сейчас?

– Лежит, кажется, у него недомогание. Ты бы зашел, проведал.

Устаздар с готовностью кивнул и вошел к атабеку. Рабиб остался ждать его возвращения. Здоровье Узбека вызывало у него беспокойство. Устаздар вышел быстро.

– У него жар, – сказал он, – надо позвать врача.

– Врача нет, – хмуро сказал вазир, – Он сбежал пару дней назад.

– Видишь, все бегут от него, как от прокаженного, одни мы торчим здесь как глупцы, – пожаловался устаздар. – Пошлю кого-нибудь в деревню, может, там, кто найдется сведущий в медицине.

Он неторопливо пошел по коридору. Вазир мрачно смотрел ему вслед. То, что устаздар, не боясь разоблачения, говорил такие вещи, было дурным знаком.

Челядь всегда чувствует безошибочно начало конца своего господина. И бросает его раньше, чем этот конец наступает. Рабиб тяжело вздохнул.

Укрыться в Алинджа-кала было ошибкой, рано или поздно руки султана дотянутся до казны, которая здесь хранилась. Он предложил Узбеку перебраться в Аламут[67]. Узбек когда-то был дружен с отцом нынешнего главы исмаилитов Ала ад Дина. Но, Ала ад-Дин боясь гнева хорезмшаха, отказал атабеку в гостеприимстве.

А ведь когда-то старец горы, так всегда называли главу исмаилитов, целых полтора года гостил во владениях Узбека, и радушный хозяин ежедневно посылал ему тысячу динаров на текущие расходы. Где эти дни?! А может, надо было не бежать от султана Джалала, а сдаться с самого начала. Рабибу довелось побывать в плену у его отца хорезмшаха Мухаммада. И ничего плохого с ним не произошло. Ведь Узбек считался вассалом хорезмшаха и когда-то провозглашал хутбу с его именем. Но гарнизон хорезмийцев, выданный когда-то Узбеком на растерзание монголам, отрезал пути назад.

Табриз.

Султан Джалал всегда оставлял на прежнем месте владетеля завоеванной им страны, если он обязывался платить определенную дань и провозглашать хутбу с его именем, даже если тот поначалу вступал с ним в сражение, Поскольку считал, что именно на таких людей в смысле верности, можно рассчитывать. Того, кто сдавался без боя, он также оставлял на своем месте, но уже не доверял. Ведущий себя таким образом, в трудную минуту с легкостью сдаст и его. Местная знать знала, как вести себя со своим народом и через нее проще было им управлять. Но покоренные страны были ганимат – военной добычей и подлежали разграблению. Таков был обычай, установленный Ануш-Тегином, предком Джалала. Табриз был единственным исключением, поскольку за него попросила его новая жена Малика-Хатун. Но вазир султана Шараф ал-Мулк считал иначе. Все завоеванные города, должны были приносить доход в казну. Управляющий делами султана, он должен был следить за этим. И вазир рьяно принялся исполнять свой долг. Когда султан, приведя к покорности правителя Азербайджана, направился в Грузию, Шараф ал-Мулк принялся извлекать доход из Табриза. Он обложил налогами каждого торговца, каждого ремесленника, его люди занимались поборами. Жалобы стекались отовсюду к Шамс ад-Дину, и тот приказал раису оказывать отпор хорезмийцам. Не проходило дня, чтобы не было стычки между жителями, и людьми Шараф ал-Мулка, которые набросились на город, как стервятники. Но вазир не мог дать волю себе и своим приспешникам, это означало бы саботировать распоряжение хорезмшаха. Но и смириться с тем, что кто-то противодействует его алчбе, не хотел. Последней каплей, переполнившей чашу его терпения, было то, что Шамс отказался выполнить его распоряжение и назначить на должность городского судьи вместо своего племянника Кавама Джидари, его протеже. Им был уже известный нам факих Изз ад-Дин Казвини, тот самый кади Казвина, который на основании показаний двух лжесвидетелей оформил развод между Узбеком и Маликой. Малика-Хатун отблагодарила судью деньгами. Но слух об этом быстро распространился по Казвину и репутация кади оказалась подмоченной. О том, чтобы продолжать отправлять свою должность в родном городе, не могло быть и речи. Тем более, что факих несколько ошибся в расчетах. Малика-Хатун, несмотря на то, что стала женой султана, все же утратила власть над страной. Она удалилась в Хой, один из трех городов, которые султан Джалал определил ей в икта, в качестве свадебного подарка. Изз ад-Дин Казвини лишился ее покровительства, на которое собственно и возлагал основные надежды, больше, чем на деньги. Он бросил свою должность, и перебрался в Тебриз, столицу Азербайджана. Здесь он свел знакомство с Шараф ал-Мулком, участвуя в посольстве Узбека к султану, преподнес ему две тысячи динаров и, расположив тем самым вазира, попросил место судьи Табриза. Шараф ал-Мулк недолго думая, пообещал выполнить его просьбу. Шараф ал-Мулк, несмотря на свою алчность, был щедр и расточителен, особенно тогда, когда это ему ничего не стоило. С тех пор Изз ад-Дин Казвини ежедневно приходил в присутствие и, стоял в толпе просителей, угодливо улыбаясь, при каждом удобном случае изливая клевету и злобу на семью Туграи.

Али после того памятного столкновения с девушкой еще несколько раз бывал в доме Туграи. Шамс много работал по вечерам, и часто оказывалось, что необходимый вдиванедокумент не оказывался под рукой, и тогда Али отправлялся к нему домой. Но девушку больше не встречал. Каждый раз он старательно затягивал свое пребывание, поднимался по ступеням, не торопясь, ходил, все время, оглядываясь, медленно перебирал бумаги, долго думал, прежде чем дать ответ, вызывая неудовольствие хаджиба.

– Удивляюсь, – недоумевал хаджиб, – Как мог господин взять тебя на работу, такого увальня, как он тебя терпит, ты же спишь на ходу. Давай, пошевеливайся, переставляй копыта поживей. Клянусь Аллахом, скажу хозяину, чтобы гнал тебя.

Опасаясь, что хаджиб действительно исполнит свою угрозу. Али, желая задобрить хаджиба, отвечал: «Я восхищаюсь твоим умом, Хасан (хаджиба звали Хасан), твоей памятью, ведь ты всегда точно знаешь, где и какая лежит бумажка, список. Воистину главой канцелярии Табриза должен быть ты или хотя бы наибом вазира». От такого дерзкого комплимента хаджиб опасливо оглядывался по сторонам, но ему было приятно, и он переставал цепляться к Али, только вздыхал нетерпеливо. А когда Али, узнав, что хаджиб любит сладкое, преподнес ему пол-мана[68]халвы, то окончательно завоевал его расположение. Хасан стал по-отечески поучать Али: «Оглан[69], – говорил он, – чтобы сделать карьеру, надо быть расторопней. Начальник еще не договорил, а ты уже бросаешься исполнять. При этом старайся выглядеть смышленым, но недалеким. Тут главное не перестараться: будешь казаться недоумком, выгонят, как непригодного, слишком умным – тоже выгонят, из опаски, чтобы не подсидел. Но ничего, слушай меня, и будет тебе польза». После этого Али, набравшись духу, как бы невзначай спросил:

– Я тут девушку видел как-то, по коридору бежала вон оттуда. Кто это был, такая с красными волосами?

Хасан сразу же стал ухмыляться. Удивительно, как люди одинаково реагируют на интерес парня к девушке, сразу начинают глумливо улыбаться, мол, вот оно что, влюбился. Но улыбка быстро сползла с лица хаджиба: «Там, – сказал он строго, – женская половина,андарун. Девушка, которую ты видел – единственная дочь Шамс ад-Дина. Больше о том, что ты ее видел, никому не говори. Хорошо, что ты меня спросил об этом, а никого другого. Законы шариата еще никто не отменял. Мусульманин безнаказанно может видеть лишь лица матери, жены, сестры и дочери. Мне ли тебе об этом говорить, хафизу, знатоку Корана. И вообще забудь о ней.

– Почему? – наивно спросил Али.

– Не про тебя плод.

– Как ее зовут?

– Я же сказал, забудь.

– Уже забыл, – смущенно произнес Али.

Но это была неправда. Запах девушки преследовал его, каждый раз когда беря в руки яблоко он вспоминал ее. С того самого дня, когда она, налетела на него.

И ее голос, насмешливая фраза: «Теперь ты должен жениться на мне». Али улыбнулся.

– Чему ты радуешься? Я не шучу, между прочим.

– Это ничего, это я о своем.

– Забудь, я тебе сказал. К ней уже с десяток сватались, и какие женихи, дети лучших людей города: богатые, сановные, уважаемые. А ты кто? Голодранец, без роду, без племени.

– Действительно, – согласился Али, – К тому же круглый сирота.

– Что?

– Вся моя семья погибла в Байлакане, от рук проклятых татар. Монголы вырезали весь город.

– Ладно, – миролюбиво сказал Хасан, – Иди уже.

– Мне еще нужны данные по сборам джизья.[70]

– Когда же это кончится. Я ведь хаджиб, мне только за это жалованье платят, а я еще исполняю обязанности катиба. Сиди здесь тихо. Эти данные в другом месте лежат, сейчас принесу.

Хасан отправился на поиски необходимого документа. Несколько времени Али сидел, грустя от неразделенной любви. То, что он влюблен, он решил сразу же, в тот же день, когда девушка сбила его с ног. Для любви не нужно времени – разок взглянул, и баста. Али еще не любил никого, и ему нравилось свое новое состояние. В жизни появился смысл, который, казалось, был утрачен после гибели родных. Али часто бывал, рассеян, мечтая о новой встрече, о взаимности. Хасан мешкал, и наш герой как истинный философ и сторонник учения кадаритов[71], решил создать условия для новой встречи. Он вышел в коридор и стал на том же самом месте. Надо было еще вспомнить, о чем он думал в прошлый раз, но это ему не удалось. На память Али еще не жаловался.

Как мы говорили, он был хафизом, то есть знал Коран наизусть. И вероятнее всего он тогда ни о чем и не думал. Тогда Али решил усилить свой метод – стал думать о девушке, уговаривая ее выйти. Через несколько минут в глубине коридора послышались шаги, и перед юношей возникла старая безобразная тетка. Видимо, она оказалась более восприимчивой к сигналам и ответила на призывы его сердца.

– Ты чего здесь торчишь? – подозрительно осведомилась женщина.

– Жду… Хасана, – пролепетал Али.

– Иди отсюда, эта территорияхарам,запретна для мужчин, Здесь дочь Шамс ад-Дина ходит, – сварливо сказала женщина.

– Но Хасан сказал…

– Да мне плевать, что тебе Хасан сказал, и на него тоже плевать. Давай-давай, шевели копытами.

Слово «копыта» почему-то было очень популярным у челяди Шамс ад-Дина.

Али пожал плечами и спустился на первый этаж, поближе к выходу. Здесь его нашел недовольный Хасан.

– Я тебя что, по всему дому искать должен? Ты что, со мной в прятки играешь?

Когда Али объяснил, Хасан усмехнулся.

– А, этот Биби, кормилица хозяйской дочери. У нас с ней война идет за коридор.

Она считает, что он относится к андаруну. Но у господина там кабинет, а я там постоянно бываю. Вот и лаемся с ней, утром сцепились. А ты под горячую руку, видать, попал. Легко отделался, могла и огреть чем-нибудь, меня-то она побаивается, а вот другим достается. На вот, тебе бумаги, свободен.

В это время к дому подъехали несколько всадников. Али узнал Низама, градоначальника.

– Дядя дома? – спросил он, не сходя с коня.

– На работе, – ответил Хасан.

– Вот неугомонный старик, – сказал Раис, – весь день за ним гоняюсь.

– Вот его как раз за бумагами прислал, – добавил хаджиб.

– А, это ты, – приветливо сказал Низам, – Как дела?

– Спасибо, хорошо, – улыбнулся Али. Низам был ему симпатичен, к тому же он был героем, весь город восхищался им.

– Ну и где твой начальник? – шутливо спросил раис.

– Был у себя, когда я уходил.

– Видно, давно ты здесь околачиваешься.

– Это точно, – многозначительно поддакнул Хасан.

По его тону, Низам догадался, о чем идет речь, и спросил.

– Выкладывай, кого ты здесь присмотрел.

– Никого, – сказал Али и покраснел.

Видя его смущение, Низам не стал настаивать.

– Ну ладно, не хочешь говорить, не говори. Пойдем, прогуляемся по городу, проводишь меня к вазиру. Ты же туда идешь?

– Да.

– А вы поезжайте по своим делам, – обратился он к своим спутникам, – Вот он будет меня охранять.

Он показал на Али.

Свиту раиса составляли два молодых человека. Это были отпрыски знатных семей Тебриза.

Низам спешился, бросил поводья, которые принял подбежавший гулям. Несмотря на предложение прогуляться (что предполагало неспешную ходьбу), раис шел скорым шагом, Али едва поспевал за ним. Со стороны могло казаться, что гулям, как и полагается, идет, держась позади своего господина. Впрочем, так оно казалось наверняка. Рядом с щегольски одетым раисом он выглядел оборванцем, хотя до этого ему казалось, что он одет скромно, но со вкусом. «Скажу тебе по секрету, – говорил Низам, слегка повернув голову в сторону отстающего юриста, – Дядя доволен тобой, он утверждает, что давно у него не было такого порядка в бумагах».

Только теперь, идя рядом с раисом, Али увидел воочию, каким авторитетом пользуется Низам. Не было человека, который, попавшись навстречу, не приветствовал радушно градоначальника. В Байлакане, откуда приехал Али, при виде тамошнего раиса люди прятались в ближайшие подворотни, лишь бы не попасться ему на глаза. Улица пустела на глазах, как только раис сходил с коня для того, чтобы пообщаться с народом.

– Сказал же им, чтобы шли по своим делам, – заметил Низам, – Так нет же, все равно за нами увязались.

Али оглянулся и увидел давешних спутников раиса, которые шли за ними, стараясь не попадаться на глаза, на некотором расстоянии.

– Шамс приказал им не оставлять меня одного, – продолжал Низам, – А что со мной будет? Это мой город. Я в любое время могу поднять восстание против хорезмийцев, но дядя против этого. Он говорит, что Джалал – это наименьшее зло. Город сдал не я, а эта стерва Малика. Дал Бог правителей, муж пьет без просыпу, а жена рога ему наставляет. А ты как считаешь? Дядя говорит, что ты малый смышленый.

– Вы о чем, о Малике или о хорезмийцах? – спросил Али.

– И о то, и о другом.

– Я не знаю, – признался Али.

– А о чем же ты думаешь?

Вообще-то Али думал о дочери Шамса, но предпочел раису в этом не признаваться. Тем более что девушка приходилась ему двоюродной сестрой. И, …кто знает, в Азербайджане браки между двоюродными братом и сестрой – обычное дело.

Они шли через рыночную площадь, где царила обычная для середины дня сутолока. На базаре было много хорезмийцев. Они бесцельно слонялись меж торговых рядов, напоминая гончих псов, которым не дают награды за загнанную дичь. «Видишь, кружат, стервятники, – процедил Низам сквозь зубы, – Высматривают, что бы урвать». Словно в подтверждение его слов до них донеслись возбужденные голоса. Их глазам представилась следующая картина. У лавки шорника стояли трое хорезмийцев, один из них, судя по головному убору – расшитой серебряной лентой войлочной шапке – висакчи-баши[72], держал в руках седло, с другой стороны в седло вцепился азербайджанец-шорник и пытался вырвать его. Но хорезмиец держал крепко.

«Подойдем, посмотрим, что там» – сказал Низам и направился к лавке. Али следовал за ним.

«В чем дело, что тут происходит?» – спросил, подойдя, раис. Обрадованный появлением раиса, шорник приветствовал их и жалобно заявил: «Вот он, раис, не хочет деньги платить за седло». «Почему? – осведомился Низам. – Всякий товар стоит денег, или у вас в Хорезме по-другому было? Я к тебе обращаюсь, чужеземец».

Висакчи-баши оглянулся, смерил недоуменным взглядом вопрошавшего, и в свою очередь спросил:

– А ты кто такой? Что ты лезешь, куда тебя не просят?» Двое его спутников, с улыбкой наблюдавшие эту сцену, посуровели и, взявшись за рукояти сабель, подошли вплотную к Низаму. Хорезмийы, в отличие от них, были вооружены.

Люди Низама, уже не скрываясь, приблизились к ним. Окружающие с любопытством наблюдали эту сцену. Тут Али увидел, что через лавку в соседнем ряду находится мастерская оружейника и, торопясь, направился к ней.

– Кто я такой? – переспросил Низам, – Я раис этого города, главный здесь.

– Не знаем никакого раиса, у нас свое начальство, – вызывающе сказал висакчи-баши, а двое других захохотали.

– Меня назначил хорезмшах. Не думаю, что ему понравится ваше мародерство.

Упоминание хорезмшаха произвело впечатление.

– Мне седло нужно, – глухо сказал хорезмиец, – мое совсем развалилось, всю Индию на нем проехал, а деньги я завтра принесу – завтра нам жалованье выдадут.

– Отдашь в долг? – спросил Низам у шорника.

– Они все так делают. Берут якобы в долг, а деньги не приносят, еще никому не отдали. Закир, сосед мой, пошел к ним в лагерь требовать деньги за товары и не вернулся. Говорят, убили его они. Не дам.

На щеках раиса заиграли желваки.

– Оставь седло, – приказал он.

Висакчи бросил седло на прилавок и плюнул на него.

– Ничего, – угрожающе сказал он, – мы еще посмотрит.

После этого хорезмийцы ушли.

– Спасибо, раис, – поблагодарил шорник, – Дай Бог тебе счастья и долгой жизни, выручил ты меня.

– Торгуй спокойно, – ответил Низам.

– А вы откуда взялись? – спросил Низам у своих провожатых. – Я же вас отпустил.

– На базар зашли, купить кое-чего, а тут смотрим, ты стоишь, драку затеваешь.

– Какое совпадение, – удивился Низам и, обращаясь к Али, спросил: – А ты куда бегал, испугался, что ли?

Али извлек из рукавов два кинжала и показал ему.

– Вот это да, – изумился раис, – ты посмотри, какой смышленый малый, вот тебе и факих. Пожалуй, попрошу Шамса, чтобы он тебя отпустил ко мне. Будешь у меня работать?

Али замялся.

Низам был ему симпатичен, да и работать с бумагами, от которых он все время чихал, ему порядком надоело. Но он сразу сообразил, что на службе в канцелярии Шамса у него есть возможность бывать в его доме, что многократно увеличивает шансы увидеть девушку.

– Нет, не смогу, – заявил он.

– Почему? – удивился Низам.

– Я привожу в порядок налоговую отчетность. Вазир султана все время требует новые данные, проверку устроил. Шамс рассчитывает на меня.

– Сколько он тебе платит?

– Спросите лучше у него, я не могу сказать.

– Я дам тебе в два раза больше.

– Дело не в деньгах. Извините.

– Нет, вы слышали, – изумился Низам, – в первый раз встречаю человека, который заявляет, что дело не в деньгах. А в чем же, друг? Все в этом мире крутится вокруг денег.

– Я многим обязан Шамсу. Я учился в медресе, построенном на его деньги, он рекомендовал меня судье Каваму, а затем, когда я остался без работы, взял меня к себе.

– Молодец, – сказал Низам и хлопнул Али по плечу, – На тебя можно положиться. Поэтому я все равно заберу тебя у дяди, вот посмотришь. Приведешь в порядок отчетность, потом заберу. Ну что тебе киснуть в канцелярии? Ладно, иди, верни кинжалы, к счастью, они не понадобились. Впрочем, постой, я дарю их тебе. Время сейчас смутное, оружие может понадобиться в любую минуту. Где ты их взял?

– Там, – показал Али.

Раис подозвал оружейника и, узнав цену, заметил. – Однако ты схватил самые дорогие.

После этого он заплатил за оружие.

Это мой тебе подарок, – повторил раис, – И запомни: порядочность, и верность в этой жизни встречаются крайне редко, они должны вознаграждаться.

– Оба? – спросил Али, разглядывая кинжалы.

– У тебя же две руки, – улыбнулся Низам.

– Две, – подтвердил Али.

– Пусть обе разят без промаха, – благословил его Низам.

– Вообще то я факих. Человек мирный.

– Поэтому ты побежал за оружием?

– Вы же сами сказали: будешь меня охранять.

– А ты все так буквально воспринимаешь?

– Большей частью, я же юрист, буквоед.

Кинжалы были разные: один прямой, обоюдоострый, с рукояткой из маральего рога, с устрашающим кровостоком. Второй изогнутый, с широким односторонним лезвием. К нему полагались два крохотных кинжальчика, для выкалывания глаз и перерезания шейных вен и артерий, которые выглядывали из потайных карманчиков на кожаных ножнах.

Али поблагодарил раиса и спрятал оружие под одеждой.

Крепость Бджни

После бракосочетания султан отправился во второй набег на Грузию. Однако прежде чем начать поход на Тифлис, Джалал встретился с Аваком, сыном командующего грузинскими войсками Иванэ Махаргдзели. Встреча произошла в крепости Бджни. Инициатива исходила от султана. В беседе он сказал следующее: «Я не пришел грабить Грузию, а пришел с миром. Но вы почему-то быстро вооружились и настроились против меня, и мира не стало. Ты один из главных вазиров грузинского двора. Послушай, что я скажу. Я сын великого владыки. Но судьба отвернулась от дома хорезмшахов. Везде я был побежден Чингиз-ханом. Я оставил свою страну и сейчас собираю силы для борьбы с ним. Я слышал о мощи вашей страны, о смелости грузин. А сейчас я хочу, чтобы мы соединились и вместе боролись против врага. Я слышал, что ваш царь – женщина. Сделайте меня ее мужем и царем над вами, и мы вместе будем побеждать врага. Если вы так не поступите, то ваше государство будет разгромлено, а если даже я уйду, то татары уже здесь. Вы не сможете им противостоять и не имеете сил для борьбы с ними. Пошли гонца к царице и сообщи ей о моем предложении, ибо я не хочу разгрома грузин».

Авак послал гонца к Русудане, но та отвергла предложение султана, и тогда он двинул свои войска вглубь Грузии. По дороге, когда он достиг берега Куры, был перехвачен лазутчик с письмами Шалвы Ахалцихели, иберского князя, которого султан помиловал во время сражения в Гарни и оказал ему почет, надеясь, что тот окажет содействие в завоевании Грузии. В письмах Шалва предупреждал грузинских князей о походе султана. Идя походом на Тифлис, султан спросил у него – какая дорога лучше – Карская или через долину Маркаб. Он ответил, что Карская дорога проходит по укрепленным местам и лучше идти черед перевал, где хорезмийцев ждала засада. А сам поспешил сообщить об этом в Тифлис. Шалва был допрошен и разорван на берегу Куры на две части.

Грузинские войска, усиленные отрядами аланов, лакзов и кипчаков выступили навстречу хорезмийцам. Султан Джалал в нескольких сражениях разбил их. Царица Русудана вместе со своим двором, перебралась в Кутаис, оставив в Тифлисе большой гарнизон. Битва за город шла с переменным успехом но в одном из сражений грузины не смогли сдержать натиск, и хорезмийцы прорвались в город, учинив в городе погром. Гарнизон отступил и укрылся в цитадели, которую отделяла от города река, и сжег мост через нее. В течении одного дня султан переправился через реку, окружил крепость и стал готовить осадные орудия. Но в это время из крепости вышел парламентер с просьбой о пощаде. Султан ответил согласием, и крепость сдалась. После этого хорезмийские отряды в течении трех месяцев совершали набеги по стране, пока совершенно не опустошили ее.

Из письма принцессы Малики-Хатун хорезмшаху.

Возлюбленный мой султан! Я долго не могла подобрать слова для обращения, и эти три слова показались мне единственно верными. Один ты из мусульманских владык достоин этого титула. До меня дошли известия о славной твоей победе над неверными гюрджи[73]. Это возмездие постигло их за многие годы страданий, которые они причинили Азербайджану. Воистину солнце победы взошло над моей страной. Не проходит и часа без того, чтобы я не думала о тебе. Как скоро ты оставил меня. Сердце мое разрывается от любовной тоски. Я не сплю ночами, мои руки все время ищут тебя на ложе. Я смотрю на ночное небо, полное звезд, и понимаю, что только они достойны тебя. Возвращайся же скорее, как только обелишь свое лицо победой над неверными.

Мой султан, меня беспокоит некоторая неопределенность моего положения. Ты подарил мне города Хой, Салмас и Урмию с их округами. Но твой везирь Шараф ал-Мулк заявил, что доходы с них все равно принадлежат казне, и требует, чтобы я отдавала их ему. Еще он требует, чтобы я подчинялась его приказам, так как он управляет имуществом султана. Мне было странно слышать о том, что я – жена султана отношусь к категории имущества. Знаешь ли ты об этом, одобряешь ли его действия, или это его самовольство? Мне казалось, что землями, которые ты подарил мне в качестве приданного, я вправе распоряжаться по своему усмотрению, равно и доходами с них. Ведь я принцесса, твоя жена, у меня двор, челядь, которые требуют денег на содержание, если это делается без твоего ведома, урезонь Шараф ал-Мулка. А если ты знаешь об этом, позволь мне пользоваться доходами, не ограничивай меня в средствах. Я не привыкла к этому. Ведь я принцесса. Шараф ал-Мулк заявил, что эти земли икта и облагаются налогом. Неужели жены султана платят налог своему мужу деньгами, а не собственным телом? Я бы предпочла второе. Я с нетерпением жду твоего возвращения.

Из письма и.о. вазира Шараф ал-Мулка, хорезшаху, султану Джалал ад-Дину Манкбурны.

Ничтожнейший из рабов целует землю и сообщает высочайшему престолу, что он доставил для кухни, пекарни и конюшни следующее: из дозволенных овец тысячу голов, пшеницы тысячу маккук[74]и ячменя тысячу маккук. Великий султан, падишах ислама, ваш слуга шлет вам заверения в своей преданности и пожелания в успехе, в священной войне против неверных гюрджи. Я как пес, оставленный на хозяйстве, сторожу ваши земли и имущество. Неустанно собираю налоги и пополняю казну султана. Однако есть и тревожные, плохие известия. Местные правители – Шамс ад-Дин Туграи и его племянник – Низам ад-Дин, которых вы великодушно оставили на своих постах, вероломно нарушили свои обязательство, вместо благодарности к дому хорезмшахов, они замыслили предательство и готовят заговор, чтобы свергнуть вас и самим править Азербайджаном. Я узнал об этом после неудавшегося покушения на меня. Аллах хранил меня, убийцы были схвачены и под пыткой признались, поведали о подлых замыслах Туграи. Зная о том, что вы заняты войной с врагами Азербайджана, они готовили удар в спину. Ваше благополучие под угрозой. Ситуация требует немедленных действий. Прошу наделить меня полномочиями, чтобы я мог арестовать заговорщиков и предать их смерти.

Табриз.

Али сидел под навесом в крохотной закусочной недалеко от городской канцелярии во время обеденного перерыва и доедал свое жаркое – говядину, тушеную с баклажанами, алычой и луком, досадуя на то, что порция мала.

Цены в Табризе после завоевания его хорезмийцами, взлетели до небес.

Питаться в подобных заведениях было слишком накладно для катиба, который не брал взяток. Все его жалование уходило на еду. Но другого выхода не было, обедать дома он не мог из-за его отсутствия, а взятки не брал из-за особенностей характера. Вдруг поднялся невообразимый шум, люди, неторопливо прохаживающиеся по улице, стали разбегаться в стороны. Затем послышался топот копыт, и мимо промчалась кавалькада, состоящая из двух десятков всадников хорезмийцев. За ними бежала ватага ребятишек со свистом и издевательским улюлюканием. Ребятня была единственным сословием Тебриза, не признававшим власть завоевателей. С места, где находился Али, был виден парадный вход канцелярии. Али с растущей тревогой увидел, как отряд остановился у канцелярии, большинство спешились и, торопясь, вбежали внутрь. Несколько хорезмийцев осталось у дверей. Али, не доев, расплатился и быстро пошел к ним. Происходило что-то очень серьезное.

– Куда? – окриком остановил его висакчи – баши.

– Я здесь работаю, – сказал Али.

– Сегодня работы не будет, – оскалился хорезмиец, – Тебе повезло, иди отдыхай.

– А что такое? Что случилось? – спросил Али.

– Порядок наводим, давай-давай, иди отсюда.

Али отступил назад, пытаясь разглядеть что происходит внутри помещения.

Вдруг он увидел, как из здания, через боковой вход выскочил один из писцов и пустился наутек. Али догнал его и схватил за руку, напугав беднягу до смерти.

– Что они там делают? – спросил он.

– Аман[75], аман, – зачастил писец, – Они схватили раиса и допрашивают его, кричат о каком-то заговоре, пепел на наши головы. Надо уносить ноги, пусти меня.

– А Шамс, что с ним?

– Его там нет, он еще с обеда не пришел.

Али отпустил парня, вернулся к входу и увидел выходящих из здания хорезмийцев. Двое из них волокли за ноги какого-то человека. Али видел, как голова его стукалась по ступеням лестницы. Хорезмийцы бросили его прямо на улице перед входом, сели на коней и ускакали. Лежащий на земле человек не делал попытки подняться. Желая помочь бедолаге, Али подошел ближе и с ужасом узнал в нем раиса. Он был мертв. Несколько минут Али стоял в оцепенении, затем бросился бежать к дому Шамса. Надо было предупредить вазира, как это сразу не пришло ему в голову! Но Али опоздал. Очевидно, что полицейская операция против Туграи проводилась одновременно. В доме царил полный беспорядок, хорезмийцы разграбили все, что можно было, и устроили погром. Всюду валялась домашняя утварь. Тяжело дыша от быстрого бега, с колотящимся сердцем, Али вошел внутрь. В доме было пусто, очевидно, что слуги и домочадцы, спасаясь от бесчинств хорезмийцев, в страхе разбежались кто куда. Гадая об участи девушки с волосами цвета меди, Али поднялся на второй этаж. Но там тоже никого не оказалось. Он сделал несколько шагов по коридору в сторону андаруна. Дверь на женскую половину была раскрыта настежь, летал пух из разодранной подушки. Али осторожно заглянул внутрь и увидел голые стены, с которых были сорваны ковры. Он вернулся назад к библиотеке Туграи и вошел в комнату. Здесь также все было перевернуто вверх дном, все бумаги, вся налоговая отчетность в беспорядке валялась под ногами. Али потеряно стоял, думая, что делать дальше. И вдруг услышал некий звук, похожий на сдавленное рыдание. Али замер, пытаясь угадать, откуда он донесся. Через некоторое время звук повторился. Али понял, что звук идет из стенной ниши, в которой хранился архив. Али сделал несколько шагов, отдернул занавеску. Дочь Шамса сидела, сжавшись, и кусала ладонь, чтобы сдержать рыдания. Испуганная девушка подняла на него глаза, полные слез и отчаяния.

– Ради тех, кто тебе дорог, не трогай меня, пощади, – взмолилась она.

– Не бойся меня, – сказал Али, – Я работаю на твоего отца, я не причиню тебе зла.

Но девушка продолжала плакать, затравленно глядя на него.

– Я катиб Шамс ад-Дина, – повторил Али. – Неужели ты не помнишь меня? Ты налетела на меня здесь на лестнице и сбила с ног. Ну, вылезай оттуда.

Видя, что девушка медлит, он добавил:

– Ну ты еще сказала, что я должен на тебе жениться. Помнишь?

– Я вспомнила, ты тот самый увалень, – продолжая всхлипывать, сказала девушка. Она вылезла из ниши.

– Успокойся, – сказал Али, – Я не дам тебя в обиду, не бойся.

– Еще чего, защитник нашелся, – сквозь слезы сказала девушка, – Я не от страха плачу, мне отца жалко.

– Что с ним?

– Они его арестовали, увезли с собой, после этого стали грабить дом, в андарун ворвались. Его жены разбежались, стервы.

– А как тебе удалось спрятаться?

– Меня там не было, я здесь уже была, рылась в отцовских книгах, хотела сказку какую-нибудь найти. Потом вошел отец, он после обеда всегда здесь работал с бумагами. Я спряталась, он не любил, чтобы я без спросу брала его книги. Ворвались хорезмийцы. Шихна предъявил ему обвинение в заговоре против хорезмшаха, арестовал его, и его увели.

– Тихо, – прервал ее Али.

С улицы донеслось конское ржание.

– Оставайся здесь, – сказал он, – Я пойду посмотрю.

– Я тоже с тобой.

– Нет, побудь здесь, пожалуйста.

Али осторожно выглянул из комнаты, вышел и осторожно посмотрел вниз, на первый этаж. Там стояли двое хорезмийцев.

– Ты здесь посмотри, – сказал один из них, – А я пошарю наверху. Только, чур, уговор: кто что найдет – все поровну делим.

– Ладно, – согласился его товарищ.

Али понял, что это были мародеры, вернувшиеся в дом арестованного вазира в надежде поживиться. Один остался внизу, а второй стал подниматься по лестнице. Али спрятался за колонну, лихорадочно соображая, как ему поступить. Объявиться, и вступить с ними в переговоры было бессмысленно.

Даже в обычной ситуации солдат от насилия и грабежей удерживала шихна.

Теперь же они находились в доме, где были произведены аресты и разгром, то есть все здесь было вне закона. Шаги хорезмийца приближались, заскрипела дверь, и Али к ужасу своему понял, что мародер вошел в библиотеку. С первого этажа доносился грохот посуды, видно, там исследовали кухню. Али вышел из-за колонны, приблизился к открытой двери и услышал:

– Ах ты козочка моя, что же ты здесь делаешь, меня ждешь? Иди ко мне, не сопротивляйся, не бойся, ты большая, тебе это понравится.

Не думая более, Али вошел в комнату. Сабля хорезмийца лежала на столе, а сам он, облапив отчаянно сопротивляющуюся девушку, искал место, куда бы ее уложить. Словно что-то почувствовав, мародер обернулся, увидев Али, выпустил девушку и потянулся за саблей, но взять ее не успел. Али сделал шаг навстречу и, дивясь собственному хладнокровию, твердой рукой всадил кинжал в сердце насильнику.

Как скоро пригодился ему подарок раиса.

Хорезмиец издал сдавленный звук и упал замертво. Али вытащил окровавленный кинжал, при виде которого девушка побледнела, как смерть, и лишилась чувств. Али вытер кинжал об одежду хорезмийца. В этот момент ему стало дурно и его едва не вырвало. Но он справился, глубоко и часто вдыхая воздух. Убедившись в том, что коридор пуст, Али поднял девушку на руки и, осторожно ступая, вышел из комнаты. В доме был черный ход для челяди, но он никогда им не пользовался и сейчас от волнения не мог сообразить, в какую сторону ему двигаться. Надо было торопиться, пока труп хорезмийца не обнаружил его товарищ. Словно в подтверждение снизу раздался крик: «Эй, там наверху, нашел что-нибудь? Здесь ничего нет, одна жратва!» Поскольку наверху не отзывались, мародер повторил свой вопрос. Чтобы не вызвать подозрение наступившей тишиной, Али толкнул одну из дверей, чтобы она хлопнула, и свалил стоявший в коридоре вазон.

– Эй, – тихо сказал Али девушке, – Где у вас запасной выход?

Он подул ей в лицо, но она не приходила в себя, нужно было более действенное средство. Али приходилось видеть, как в подобных случаях хлещут по щекам. Но руки были заняты, и он, недолго думая, куснул ее за ухо, подумав при этом, что теперь он точно обязан на ней жениться, кому теперь она будет нужна с надкушенным ухом.

Дочь вазира открыла глаза и, пока она осознавала действительность, Али сказал тихо, на всякий случай зажав ей рот:

– Только не вздумай кричать, иначе нам конец. Помни я секретарь твоего отца. Где черный ход?

– Где я? – спросила девушка. – Что со мной?

– С тобой все хорошо, ты у себя дома. Где этот чертов выход? – он опустил девушку.

– Почему ты держал меня на руках?

– Потому что ты была в обмороке. Эх, опоздали, он идет сюда. Ни звука!

Он втолкнул девушку в ближайшую стенную нишу, а сам, не успев спрятаться, схватил валявшийся под ногами веник, которым видимо, Биби отбивалась от насильников, стал подметать коридор: «-Эй, а ты что здесь делаешь?» – услышал он гортанный возглас.

Али поднял глаза на приближающегося мародера, его сабля висела на поясе. В руках он держал баранью ногу.

– Я слуга господина вазира, – как можно жалобнее сказал Али, – Надо убрать дом, вот какой беспорядок устроили.

– Слуга, говоришь? – подозрительно сказал мародер, но успокоился.

– А где мой товарищ, ты не видел его?

– Как же, он там, в покоях господина, мешки набивает.

– Чем набивает? – встревожился хорезмиец.

– Там много добра.

– Ах черт, – солдат побежал в указанную сторону. Когда он поравнялся с Али, наткнулся на подставленную ногу и со всего размаху грохнулся на пол, выпустив из рук баранью ногу. Али схватил лежащий рядом вазон и что есть силы, опустил его на голову мародера. Затем он связал хорезмийца его же поясом. После посмотрел на девушку стоящую в нише прекрасной статуей.

– Хорошо смотришься, – сказал он, – выходи. Быстрее.

Девушка вышла, с опаской глядя на распростертого на полу хорезмийца. Затем взглянула на Али.

– Ты секретарь моего отца?

– Да, – подтвердил Али.

– Не очень-то ты похож на катиба, может, ты другие какие-то поручения выполнял для моего отца? Больно ловко ты с ними управляешься.

– Нам надо уходить отсюда, – вместо ответа сказал Али.

– Куда же я пойду из собственного дома?

– Ты видела, что с тобой хотели сделать в твоем доме.

– Но мне некуда идти.

– Не важно, куда идти, важно уйти отсюда. Накинь чадру, чтобы никто не смог тебя узнать.

– Я не ношу чадру, – гордо сказала девушка, – Я никогда в жизни ее не одевала, я не простолюдинка.

– Впрочем, чадра не подойдет, все равно женская одежда. Тебе придется надеть мужское платье.

– Вот еще, с какой стати я должна надеть мужское платье? И вообще, что это ты здесь командуешь, ты кто такой, чтобы мне указывать? Если ты служишь моему отцу, значит ты и мой слуга.

– Мы об этом после поговорим, – злобно сказал Али. Ситуация была глупейшей.

Вместо того, чтобы уносить ноги, он стоял над связанным хорезмийцем, который вот-вот должен был прийти в себя, и препирался с вздорной девчонкой.

– Послушай, дело дрянь, – жестко сказал Али. – Они убили раиса, кажется, он приходился тебе двоюродным братом. Что с твоим отцом – неизвестно, В любом случае ему будет легче, если ты окажешься в безопасности.

Али снял с себя каабу и тайласан, бросил девушке.

– Низам убит! – ахнула девушка. Это сообщение подействовало на нее сильнее уговоров. Она безропотно приняла одежду и натянула на себя.

– Подбери волосы, – приказал Али. Он помог ей завязать на голове тайласан и критически осмотрел ее. Из-под каабы виднелись ее синие шелковые шаровары.

– Закатай их, – сказал он.

Она послушно выполнила его приказ.

– Где черный ход?

– Там, – показала девушка.

Из дома они вышли незамеченными. Али увлек девушку за собой в одну из улиц, направляясь к мечети, где он жил все это время.

– Куда ты меня ведешь?

– В одно надежное место.

– Можно пойти к моей тете.

– Дома твоих родственников не подходят – туда придут в первую очередь, особенно к твоей тете. Низам был ее сыном?

– Да, – печально сказала девушка и покорно последовала за ним. Сделав несколько шагов, Али оглянулся и увидел, как по ее лицу катятся слезы. Во дворе мечети ошивался служка, который в отсутствие имама ведал всему хозяйственными делами.

– Брат приехал из деревни, – объяснил ему Али. – Побудет в моей комнате, пока я не вернусь.

У Али, к которому благоволил имам, была в мечети своя келья, которую он гордо именовал комнатой.

– У имама надо спросить разрешение, – сказал служка, подозрительно оглядывая «брата».

– Но его же нет, – резонно заметил Али.

– Ну ладно, – нехотя согласился служка, но тут же заявил: – Имам ругался, что ты давно не подметал полы.

– У меня времени нет, имама же знает, что я у вазира работаю.

– Ну вот, пусть он и подметет, – кивая на «брата», ухмыльнулся служка. – Он же еще не работает.

Положение было довольно щекотливым. Али взглянул на девушку.

– Ну что, брат, придется тебе за метлу взяться, – громко сказал Али, – А то ночевать не позволят.

– Сейчас я метлу понесу, – обрадовался служка и побежал за метелкой. Видимо, мести двор до этого предстояло ему.

– Если ты думаешь, что я буду подметать, то ты ошибаешься, – заявила девушка.

– Это нужно для конспирации, – сказал Али, подумав: «Это тебе за слугу». – Я постараюсь вернуться быстро, как только смогу. Узнаю, что с твоим отцом, и назад. Здесь сейчас самое безопасное место. Если что, прямо к имаму, он скоро появится. Скажешь, что ты мой двоюродный брат, сын тети из деревни под Байлаканом. Он ко мне хорошо относится, я ему иногда проповеди пишу. Поиски вазира Али начал, вернувшись к его дому. Близко он подходить не стал, затесался в толпу зевак, которые наблюдали за тем, как выносят труп найденного мародера. Дом был оцеплен шихной. Из разговоров он понял, что Шамс жив, но заключен под стражу и оштрафован на сто тысяч динаров. Судья Кавам Джидари был смещен с должности и также арестован, повергнут штрафу в десять тысяч динаров.

Шараф ал-Мулк должен был с лихвой компенсировать свои пятьдесят тысяч. Али немедленно отправился в тюрьму. Начальника тюрьмы он хорошо знал по работе в суде. К тому же они когда-то учились вместе. Если, конечно его не сменил Шараф ал-Мулк. Сахиб ал-хасс[76]сидел в мрачных раздумьях о своей дальнейшей судьбе, поскольку должностью, которую он занимал много лет, был обязан именно вазиру Шамсу Туграи, который, к тому же, приходился ему дальним родственником. Вошел сбир и доложил о том, что пришел помощник судьи и просит встречи с арестованным вазиром.

– Приведи его сюда, – приказал начальник.

Вошел Али и приветствовал его.

– Зачем тебе вазир? – угрюмо спросил сахиб ал-хасс, – Он арестован.

– Я принес ему молельный коврик, – сказал Али.

– С ним запрещено видеться, передачи запрещены тоже.

– Закон гласит, что каждый мусульманин имеет право на молитву, где бы он ни находился, в особенности заключенный, который лишен права выбора, А какая молитва без коврика? Хорезмийцы тоже мусульмане и обязаны уважать закон.

– Оставь коврик, ему передадут.

– Я сам должен это сделать.

– Но в законе не сказано, что именно ты должен это сделать.

– Нет, не сказано, но об этом я и хотел тебя попросить. Ты ведь знаешь, что в том, что ему приписывают, его вины нет. Его скоро выпустят, а я ведь у него работаю, я хочу ему помочь, поддержать в трудную минуту. Когда он окажется на свободе, как в глаза ему будешь смотреть?

– Проведи его в камеру, – приказал сбиру начальник.

Вельможа даже в опале пользуется привилегиями. Шамс ад-Дин Туграи сидел не в обычной камере, а в большой комнате, окна в ней, правда, были зарешечены. И у дверей стоял надзиратель. Вазир сидел, погрузившись в невеселые размышления, когда открылась дверь, он воззрился на вошедшего. – Мир вам, господин вазир, – поздоровался Али. – Я принес вам молитвенный коврик.

Лицо вазира просветлело.

– Ва алейкум ассалам, это ты, как хорошо, что ты пришел, проходи, садись.

Али снял обувь и сел на соломенную циновку напротив вазира.

– Тебя я меньше всего ожидал увидеть, – сказал Шамс. – Видишь, Али, как все относительно в мире. Настали черные дни. Что сказано в Коране на этот счет?

– В Коране сказано, что душа справится со всем, что мы на нее возлагаем[77]. Но я пришел не только за этим, – он оглянулся на дверь. – Я был у вас дома, – понизив голос, сказал Али, – он разграблен, домочадцы, слуги, жены – все разбежались. Я нашел вашу дочь, она пряталась в библиотеке. Я отвел ее в мечеть и оставил там, на ней мужское платье. Я пришел сказать вам об этом и получить указания, как мне дальше быть.

Помрачнев, вазир слушал Али, затем недоуменно спросил:

– Зачем ты отвел ее в мечеть, а не к моему племяннику Низаму? Или он тоже арестован?

Али не успел ответить, открылась дверь, в комнату вошел слуга, держа в руках коврик. Он расстелил его рядом с Туграи.

– Что это значит? – спросил Шамс.

– К вам судья Изз ад-Дин Казвини, это для него, чтобы он сел.

Слуга удалился. Шамс взял коврик, сложил его и бросил к порогу, туда, где стояла обувь. В этот момент на пороге появился Изз ад-Дин Казвини. Он посмотрел на коврик, валяющийся под ногами, затем, радушно приветствовав Туграи, стал выражать соболезнование по поводу казни его племянника. Шамс взглянул на Али, тот кивнул и опустил голову. Вазир не предложил Изз ад-Дин Казвини сесть, и тот продолжал говорить, стоя у двери. Лицо вазира ничего не выражало, пока Изз ад-Дин Казвини не сказал:

– Ваш племянник был повержен несправедливостью, он был брошен под открытым небом, прямо на улице, без всякого почтения. Я завернул его в саван и похоронил.

Лицо Туграи скривилось, и он заплакал.

Изз ад-Дин Казвини замолчал, с любопытством глядя на некогда всемогущего вазира.

Справившись с собой, Туграи вытер слезы и сказал:

– Мне не было больно из-за того, что ты сообщил о смерти моего племянника. Ибо каждого сына человеческого, даже если его благоденствие продолжительно, когда-нибудь понесут на похоронных носилках[78]. Но то, что в саван завернул его ты – великий позор и вечное бесславие для нашего дома. Уходи.

Изз ад-Дин Казвини, как-то жалко улыбнулся, подобрал коврик и вышел, как подбитая собака.

– Каков негодяй! – В сердцах сказал вазир. – Ведь я когда то позволил ему преподавать в моем медресе. Выходит, его назначили на место Кавама.

– Да.

– А что с ним, надеюсь, он жив?

– Он тоже арестован.

Понурив голову, Шамс некоторое время молчал.

– Как его убили? – наконец спросил он.

– Я не был свидетелем убийства, я не знаю. – ответил Али.

– Почему ты сразу не сказал мне об этом?

– Я собирался это сделать. Примите мои соболезнования. Вы правильно сказали – человек смертен. К тому, что вы сказали, я добавлю, кто не гибнет от меча, гибнет иначе – различны причины, но беда одна… Теперь вам понятно, почему я спрятал вашу дочь в мечети.

– Ты поступил правильно, – сказал вазир, – Аллах свидетель, как только у меня появится возможность, я отплачу тебе сторицей. Но все же мечеть не лучшее место для девушки. Ты знаешь, где находятся серные бани? Это за городом. Недалеко от этих бань у меня есть деревня, называется Серхаб, ее легко найти. Спросишь старосту, его зовут Ризван, назовешь ему мое имя, он даст тебе ключи. Укроешь мою дочь в этом доме. Помни, ты сам вызвался, теперь ты отвечаешь за нее. Вот покажешь ему этот перстень.

– Не беспокойтесь, я буду беречь ее, как свою сестру.

– В доме, в нише под потолком стоит посуда, в одной из пиал лежат деньги. Не очень много, но на продукты хватит. Заботься о ней, пока не прояснится, то, что свалилось на мою голову. А ты не видел ее кормилицу?

– Нет.

– Странно. Неужели она убежала, бросила девочку одну? С женами все ясно, они ее не любили, у них была взаимная неприязнь. Но как эта тетка могла так поступить? Ладно, того, что случилось не изменить. Иди, Али, не задерживайся.

Первый, кого встретил Али, войдя во двор мечети, был служка.

– Ну и братец у тебя, – издалека бросил служка.

У Али упало сердце.

– Что случилось? – спросил он.

– Лодырь он, вот что. В первый раз вижу такого белоручку. Когда я принес ему метелку, он заявил, что она грязная, как будто бы метла бывает чистая. Потом поводил для вида ею по земле, потом заплакал, бросил ее и ушел.

– Как ушел? – всполошился Али. – Куда ушел?

– Да никуда, вон он сидит, бездельник.

Али оглянулся: «брат» сидел в дальнем углу в тени минарета, опустив голову на колени. Али направился к нему. Служка за спиной продолжал кипятиться.

– Метла, видите ли, грязная. Метла грязная, да, но она грязная оттого, что ею чистоту наводят. Я все имаму расскажу. Понаехали тут.

Али, не оглядываясь, поднял руку, желая урезонить его. Он сел рядом с девушкой и сказал:

– Привет, как дела?

Девушка повернула к нему злое, заплаканное лицо, под глазами были грязные разводы, следы от поднятой метлой пыли. Никто бы не признал сейчас в ней девицу.

– Ты еще спрашиваешь, – сквозь зубы произнесла девушка. – Я все отцу расскажу, так и знай. Как ты издевался надо мной. Я никогда в жизни не подметала двор. – Возмущенно добавила она.

– Когда-нибудь надо же начинать, – заметил Али.

– Не дождешься.

– Ладно, извини. Я нашел твоего отца, он в тюрьме, но с ним все в порядке, он жив и здоров.

– Правда? – обрадовалась девушка. – Мы можем пойти к нему?

– Увы, нет, пока не прояснится его судьба.

– Ты видел его?

– Да, и разговаривал.

– А я, почему не могу?

– Это рискованно, ты его дочь. Если тебя схватят, это свяжет ему руки. Одного человека вытащить из тюрьмы легче, чем двоих. Но он знает, что ты со мной.

– А ты не врешь?

– Он сказал, чтобы я спрятал тебя в доме, в деревне возле серных источников.

– Ты знаешь, где это?

– Знаю, я там жила летом с кормилицей. Похоже, ты не врешь.

Видно было, что она успокоилась, во взгляде исчезла вражда.

– Мне надо умыться, – сказала она, – Я, наверное, ужасно выгляжу.

– Умыться не помешало бы, но лучше этого не делать, так ты больше на мальчика похожа. Долго ли добираться до вашей деревни?

– Меньше часа.

– Это верхом?

– Ну конечно, не думаешь же ты, что мы пешком туда добирались.

– Значит, пешком часа три получится, – задумчиво сказал Али. – Ну что же, пойдем, иначе засветло не успеем.

– Значит, я зря подметала, ночевать мне здесь не придется? Даже не знаю, радоваться мне или огорчаться.

– Ну не очень-то ты и подметала, судя по недовольной физиономии служки, – пряча улыбку, сказал Али. Он протянул руку и помог девушке встать. – Я до сих пор не знаю, как тебя зовут.

– Йасмин, – ответила девушка.

«Йасмин», – повторил про себя Али. – Хочешь узнать, как зовут меня?

– Нет.

– Почему нет? – удивился Али.

– Потому что мне все равно.

– Обидно, конечно, но ладно, пошли.

– Эй, вы, куда, бездельники? – крикнул им вслед служка, когда он пошли со двора, – Сейчас имам придет.

Али, не оглядываясь, неопределенно махнул рукой.

Серхаб. Предместье Табриза.

Весь путь проделали молча, время от времени Али пытался заговорить с девушкой, но она либо отделывалась односложным ответом, либо не отвечала вовсе. В деревню пришли в сумерках. Али схватил за плечо пробегавшего мальчишку, и тот привел их к дому старосты. Али заглянул за ограду – во дворе гулям жарил на углях кебабы, густой ароматный дым расползался по углам сада. Али почувствовал, как у него свело желудок от голода.

– Эй, – услышал он окрик, – ты чего здесь высматриваешь?

Али повернул голову, в глубине сада под навесом был устроен эйван[79], на котором, скрестив ноги, сидел человек, перебирая четки.

– У меня к тебе дело, – крикнул Али, – Подойти сюда.

Человек спустил ноги с возвышения и, не торопясь, направился к нему.

– Ну, в чем дело?

– Тебя Ризван зовут?

– Ну, предположим, что дальше?

– Меня послал Шамс Туграи, сказал, чтобы ты дал ключи от его дома.

– А почему я должен тебе верить? – резонно спросил староста.

Али, вспомнив, вытащил перстень и показал ему.

– Теперь вижу, что действительно от него. А это кто с тобой?

– Брат мой, – сказал Али, оглянувшись на Йасмину.

– А вы по какому делу к нам?

– Погостить.

– Понятно, что ж, добро пожаловать.

Помявшись, словно пребывал в затруднении, староста спросил:

– А что там с вазиром? Я слышал, дело его плохо.

– Пустое, – ответил Али, – Все в порядке. Он по-прежнему сахибдиванаТабриза. Так что если тебя беспокоит судьба вазира или твое благополучие зависит от него, вздохни спокойно, ему ничего не угрожает. И поторопись с ключами, уже темнеет, впотьмах в чужом доме не очень-то удобно располагаться.

Начальственный тон, который неосознанно взял Али в разговоре со старостой оказался верен. Привычка к повиновению взяла верх над подозрительностью и любопытством. Староста не только дал ключи, но и послал с ними провожатого, вручив ему еще и корзину с едой.

– Наверное, вы проголодались с дороги, – сказал староста, угодливо кланяясь им вслед.

– Спасибо, это будет как нельзя кстати, – одобрительно кивнул Али.

Село лежало у подножия холма, и дом вазира оказался в самой верхней части.

Сопровождаемые лаем собак, они пришли к дому. Али взял у слуги корзину и отпустил его. Дом вазира в темноте отличался от соседних разве что своими размерами. Али не без труда справился с замком, и они вошли внутрь. Ночь выдалась звездной, поэтому в комнате, в которой они оказались, было достаточно света, чтобы Али разыскал светильник, масляную лампаду.

Поболтав, убедился, что она заправлена, он нашарил на полке кресало и зажег его. Комната озарилась желтым неровным светом. Али, держа в руках лампаду, обследовал весь дом. Йасмин следовала за ним по пятам.

– Ты не хочешь присесть, отдохнуть? – спросил Али.

– Нет, я не устала.

– Душно, может быть, откроем окна?

– Не надо, – быстро возразила девушка.

– Почему?

– Комары налетят, и вообще, с улицы увидят.

– Действительно, – согласился Али. – Я как-то не подумал. А куда ведет эта дверь?

– Не знаю.

– Ты что, здесь не бывала?

– Бывала, только давно, когда маленькой была.

Али взялся за ручку, дверь оказалась незапертой, и она вела во внутренний дворик, заросший кустами роз. Огромные бутоны свисали с высоты человеческого роста. В глубине сада виднелась беседка. Осторожно ступая по тропинке, пошел к ней. Круглая скамья под навесом, стол. Али обернулся, чтобы позвать девушку, но Йасмин уже стояла за спиной.

Али улыбнулся. Всю дорогу девушка держалась от него на приличном расстоянии, а сейчас буквально на пятки наступала.

– Может быть, поедим? – предложил он.

Йасмин пожала плечами.

– Я схожу за корзиной, – сказал Али и пошел к дому. Йасмин последовала за ним.

– Вода здесь, откуда берется? – поинтересовался Али. – Хорошо бы умыться.

– Должен быть колодец.

Али принес в беседку корзину с едой, разыскал колодец, набрал воды.

– Тебе полить? – спросил он.

– Нет, я сама.

– Сама себе поливать будешь, это очень неудобно, – заметил Али.

– Ну ладно, – поколебавшись, согласилась девушка.

Она сняла тайласан, обрушив водопад красных волос, заголила руки.

Али стал лить ей, незаметно любуясь девушкой.

– Только ты не очень-то меня рассматривай, – заявила Йасмин.

– Я же должен видеть, куда лью воду.

Она промолчала.

– Почему у тебя красные волосы?

– Они не красные, они цвета меди, тебе то, что за дело, что за дурацкий вопрос.

– Может, ты мне польешь? – попросил Али, когда она закончила умываться.

– Еще чего, буду я слугам воду лить на руки.

– Я не слуга, прошу это запомнить, я свободный человек, а вожусь с тобой из уважения к твоему отцу. Я работал в его канцелярии.

– Хорошо, ты не слуга, не злись. Только поэтому ты со мной возишься? Из уважения к отцу? – спросила Йасмин.

Али послышалось кокетство в ее вопросе.

– Нет, не только поэтому, есть еще причина.

– Какая?

– Не скажу.

– Ну и не надо. А может быть, я тебе нравлюсь?

– Нравишься, – подтвердил Али, и добавил. – Но все меньше и меньше.

– А мне все равно.

Расположились в беседке. От лампады, стоявшей на столе, света было мало, да и фитилек, плавающий в масле, все время норовил погаснуть от движения свежего воздуха.

– Может, костер зажечь? – предложил Али.

– А здесь где-то должна быть жаровня, – сказала Йасмин, – На ней всегда кебабы жарили. А мы есть будем сегодня?

Услыхав про кебабы, Али полез в корзину, извлек из нее хлеб, головку сыра, помидоры, огурцы, и несколько перьев зеленого лука. Однако, сколько он ни обшаривал соломенное дно, в корзине больше ничего не было.

– Вот жлоб, – в сердцах произнес Али.

– Извини, – сказал он в ответ на строгий взгляд Йасмины, – Этот скряга не дал нам кебаба.

– Как не дал! – воскликнула девушка. – Вот скупердяй! Что же мы теперь, лук с хлебом есть должны?

– Ну почему же, еще есть сыр, и помидоры.

– Утешил. Я не ем такое, тем более перед сном. Это еда для простолюдинов.

– В таком случае тебе придется лечь голодной.

Али разложил все на столе и принялся за еду. Лук, все же есть он не рискнул.

– Может, все-таки попробуешь кусочек? – предложил он. – Хлеб вкусный, свежий, видно, недавно из тандира.

Йасмин, тяжело вздохнув, взяла кусочек хлеба и откусила.

«То-то, – подумал Али, – Голод не тетка», – вслух же сказал:

– Всухомятку кусок в горло не лезет. Я видел там кувшины на полках. Что в них?

– Вино, – ответила девушка, она вошла во вкус и разнообразила меню сыром.

Али поднялся.

– Надеюсь, ты не собираешься пить вино?

– Вообще-то я не пью, я хафиз – знаток Корана, мне не к лицу. Но сегодня я столько пережил, что глоток вина пойдет мне на пользу. А что?

– Мне бы не хотелось, чтобы человек, от которого я сейчас завижу, был пьяным.

– Ты меня боишься?

– Еще чего!

– Если ты боишься за свою репутацию, то хочу тебе напомнить, что ты здесь находишься в качестве мальчика.

– Нам еще ночь провести вместе предстоит. Поэтому я хочу, чтобы ты был трезв.

– Я же все равно обязан на тебе жениться.

Неизвестно, что ответила бы на это Йасмин – в этот момент послышался стук в дверь.

– Кто это? – испугалась Йасмин.

Али пожал плечами.

– Пойду, посмотрю.

– Не открывай никому.

– Не бойся, сиди спокойно.

Али вошел в дом, приблизился к входной двери и спросил:

– Кто там?

– Это я, староста, я пришел посмотреть, как вы устроились.

Подумав, Али отпер дверь. Староста вошел, хозяйским взглядом окинув комнату, проследовал в следующую комнату. Али последовал за ним.

– Ты что-то ищешь? – прямо спросил он.

– Нет, просто смотрю, не надо ли вам чего.

Но он явно пришел неспроста. Когда староста вдруг направился в сад, Али сообразил, что он сейчас увидит Йасмину с распущенными волосами. Но девушка сидела в головном уборе и выглядела вполне себе мальчиком.

– Ладно, – сказал староста. – Вижу, все в порядке, отдыхайте, завтра пришлю к вам женщину, убраться в доме. А вы кто будете вазиру, родственники?

– Я его катиб, буду здесь работать над его бумагами.

– Пойду, – сказал староста и, бросив взгляд на Йасмину, направился к выходу.

Али, заперев за ним дверь, вернулся в сад.

– А ты молодец, – сказал он, прихватив кувшинчик с вином. – Сообразила. Не ожидал.

– А чего ты ожидал? Что я глупей тебя? А это что ты принес, все-таки пить будешь?

– Совсем немного, – сказал Али. – А?

– Имей в виду, – предупредила Йасмин, снимая с головы шапочку, – Напьешься, позволишь себе вольности – тебе несдобровать.

– Хватит меня пугать, и так весь день в страхе провел.

Али сломал глиняную печать и наполнил вином чашу, пригубил, сморщился и выплеснул его на землю.

– Уксус, – сказал он. – Испортилось.

– Так тебе и надо, будешь слушать меня.

– Это ты сглазила. Заладила: не пей, да не пей. Раз в жизни захотелось вина выпить, а оно тут же в уксус превратилось. У Иисуса уксус в вино превращался, а у меня наоборот. Ладно. Как думаешь, староста узнал тебя?

Йасмин пожала плечами.

– Вообще-то я его не помню.

– Главное, чтобы он тебя не помнил. Не нравится мне он. Твой отец ничего не говорил о нем?

– Отец со мной не говорил о делах. Хотя про старосту я что-то слышала.

Кажется, он хотел его снять, как-то он себя неправильно вел во время монгольского нашествия. Но потом оставил его на своем месте.

– В трудных ситуациях человек всегда очень быстро проявляет свое истинное лицо.

– Значит, я ужасная трусиха.

– Почему?

– Потому что все время боялась, что монголы возьмут город, и нас всем убьют.

Мой отец с самого начала был настроен защищать город. Но атабек пошел на переговоры с татарами, откупился и приказал перебить хорезмийский гарнизон. Мой отец был против этого. Но с атабеком не поспоришь. Но татары вернулись и вновь осадили город. Узбек уже удрал к этому времени, и моему отцу уже никто не мешал занять оборону. Когда татары увидели, что Табриз укреплен, они решили довольствоваться откупом. Мой отец решил, что его размеры приемлемы и выполнил их условия.

– Вот, значит, почему Джалал ад-Дин напал на нас, из-за убитых хорезмийцев.

– Да, наверное. А где ты был в это время, ты ведь не табризец?

– Я из Байлакана, я закончил медрэсе, а в то время я был на стенах среди защитников города.

– Это там ты научился убивать?

– Я не мог поступить иначе, это был мародер, и он пришел грабить твой дом. Я же защищал тебя. Ты что, не поняла, что он хотел изнасиловать тебя?

– Поняла, поняла, совсем необязательно произносить это вслух.

– Извини, мне показалось, что ты осуждаешь меня.

– Ты не будешь это доедать? – спросила Йасмин, показывая на ломоть хлеба, лежащего перед Али.

– Нет, ешь, пожалуйста, – сказал Али, пряча улыбку.

– Не смей улыбаться.

– Однако пора отдыхать. Где ты будешь спать?

– У меня в этом доме есть спальня.

– Хорошо, пойдем, я тебя провожу.

Али отвел девушку в ее комнату, которая была сплошь устлана коврами, отчего в комнате воздух был еще тяжелей. Али отворил окно.

– Зачем ты открыл? – настороженно спросила девушка.

– Надо проветрить, дышать нечем.

– Не забудь закрыть.

– Обязательно.

У стены стоял сундук. Йасмин подошла к нему.

– Здесь лежит постель.

Али поднял крышку, извлек оттуда постельные принадлежности.

– Можешь себе тоже взять, – разрешила Йасмин.

– Спасибо, добрая девушка. Я пойду на крышу спать, если ты не возражаешь.

– Я не возражаю, только окно закрой.

Али закрыл окно.

– Спокойно ночи.

– Светильник оставь мне.

Али поставил светильник на сундук, взял подмышку тюфяк, одеяло, муттаку[80]и вышел из комнаты. Услышал, как за спиной стукнула дверная щеколда.

Осторожно шаря руками в темноте, он вышел в сад и по лестнице поднялся на плоскую крышу. Видно, Шамс проводил здесь немало времени, так как здесь все было устроено для отдыха: две сколоченные из дерева лежанки, круглый низкий стол с каменной столешницей. Само место отдыха было огорожено каменными столбиками, видимо, для того, чтобы никто во сне не свалился с крыши. Али аккуратно расстелил матрас и с наслаждением вытянулся на нем, устремив взгляд в звездное небо. Некоторое время он мысленно перебирал события минувшего дня, улыбаясь, долго думал о Йасмин, а затем как-то неожиданно заснул. И, как ему показалось, мгновенно проснулся оттого, что кто-то шепотом повторял:

– Эй, эй, эй, ты, секретарь.

Али приподнялся на локте, увидел чью-то голову над лестницей. Распознав знакомые нотки, он сиплым со сна голосом сказал:

– Меня, между прочим, зовут Али.

– Секретарь Али, – произнесла голова.

– Можно просто Али.

– Али.

– Вот так значительно лучше. Я слушаю тебя.

– Я не могу заснуть, мне страшно там одной, – жалобно сказала девушка.

– Хочешь, чтобы я разделил твое одиночество?

Девушка не сразу ответила. В предложении Али ей почудился какой-то подвох.

– Мне страшно там спать, – наконец повторила она.

– Ты хочешь, чтобы я спустился к тебе?

– Нет, тем более, что я уже поднялась. Я тоже буду здесь спать.

– Ну ладно, залезай.

Йасмин ступила на крышу, подошла и села на второе ложе.

– Там в комнате жуткая духота, а здесь хорошо, прохладно. Сходи за моей постелью.

Али спустился вниз и принес ее постель, подождал, пока она устроится, помог расстелить тюфяк, нечаянно при этом коснувшись ее руки. Йасмин отпрыгнула, как кошка, сказав:

– Не смей дотрагиваться до меня.

– Случайно, – буркнул Али и вытянулся на своем месте. Усталость, накопившаяся в нем, была так велика, что, несмотря на присутствие девушки, он тут же стал засыпать.

– Какие звезды, – услышал он восхищенный шепот. А затем, погружаясь в сон, насмешливый: – Теперь уже ты точно должен будешь на мне жениться.

– Расскажи что-нибудь, – попросила девушка. Задремавший было Али, вздрогнул.

– Что рассказать?

– Сказку.

– Какую еще сказку?

– Какую-нибудь.

– Ничего в голову не приходит. Коран могу почитать.

– Не надо. Тогда я сама тебе сказку расскажу. Про Али-бабу и сорок разбойников.

– Про меня что ли?

– Разве тебя зовут Али-Баба.

– Меня так отец называл. Ладно рассказывай.

– Жили в Хорасане два брата, – начала Йасмин. – Одного звали Али-Баба, другого Касым…

Проснулись они под лучами палящего солнца. Несмотря на ранний час, было уже довольно жарко. Али, щурясь, поглядел на небо, чтоб определить время.

Судя по положению светила, было около девяти часов. Али заглянул в лицо спящей девушке, оно было так прекрасно, что у него защемило сердце. Он наклонился над ней, едва удерживаясь, чтобы не поцеловать.

– Только попробуй, – произнесла девушка, не открывая глаз.

Али отпрянул.

– И прекрати пялиться на меня, – добавила Йасмин.

Али отвернулся и стал обозревать окрестности.

– Что у нас на завтрак? – спросила Йасмин.

– То же, что и вчера.

– Нет уж, хлеб с сыром я больше есть не буду.

Йасмин села, отбросила одеяло и сладко потянулась. – О-ох, никогда я так хорошо не спала. Вот уж не думала, что на крыше так хорошо спится.

– Я думаю, что дело не в крыше, а в свежем воздухе. Я дома всегда в саду спал летом.

– Да, теперь я понимаю, почему тебя отец на работу взял.

– Почему? – удивился Али. – Потому что я в саду спал?

– Нет, потому что ты умный, хотя последнее твое замечание заставило меня в этом усомниться, – съязвила девушка. – Так что насчет завтрака?

Произнесенная тирада привела Али в некоторое замешательство. Он взглянул на Йасмин, думая, на какое из ее замечаний отреагировать.

– Ну, давай уже говори что-нибудь, – нетерпеливо сказала девушка.

– Как-то я с утра плохо соображаю.

– И давно это у тебя.

– После ночи, проведенной с тобой. Раньше я такого за собой не замечал.

– Ты хочешь сказать, что мужчины теряют разум рядом со мной?

– За других не скажу, но я, так, точно. Так что ты там говорила?

– Я говорила про завтрак, что я не буду есть черствый хлеб с сыром и запивать сырой водой.

– Ну, есть еще винный уксус.

– Уксус пей сам, тебе это на пользу пойдет, ухмыляться перестанешь.

– Чего же предпочитает принцесса на завтрак?

– Зря смеешься, ко мне сватался один принц из Сирии, но отец не отдал меня.

– Почему?

– Скучать, сказал, буду, далеко больно.

– А ты пошла бы?

– Пошла бы, в наше время принцы на дороге не валяются.

Али хмыкнул, поднялся и пошел к лестнице.

– Эй, ты куда?

– Пойду готовить завтрак вашему высочеству.

– Раздобудь молока и свежего хлеба. Я тоже сейчас спущусь.

Али спустился в сад, умылся у колодца. С крыши он видел, как во дворе одного из ближайших домов дымился тандир. Выйдя из дома, он направился туда. Хлеб выпекала женщина. Остановившись у ограды, Али вежливо поздоровался.

– Мир тебе, добрая женщина.

Обернувшись, хозяйка приложила ладонь ко лбу козырьком и, разглядев Али, закрыла нижнюю часть лица краем платка и слегка поклонилась, отвечая на приветствие.

– Можно ли купить у тебя хлеба и молока?

Женщина, обернувшись к дому, окликнула кого-то, прибежал малец, лет десяти. Она что-то сказала ему, он вернулся в дом и появился, держа обеими руками небольшой глиняный кувшинчик.

– Я в том доме остановился, – показал Али. – Я работаю у Шамса. Кувшин верну. Сколько с меня?

– Мы хлебом не торгуем, для себя печем, возьмите так, денег не нужно. Тем более человеку Шамса. Мы ему многим обязаны. Только передайте ему, что староста нас мучает, так и скажите.

– Передам, обязательно, а за еду большое спасибо.

Али взял хлеб, молоко и вернулся в дом.

Табриз.

– Опять ты, – сказал сахиб ал-хасс.

– Я, – подтвердил Али.

– Что тебе на этот раз нужно?

– Ничего особенного, навестить Туграи.

– Исключено, – заявил начальник.

– Да?

– Да.

– На каком основании? – Поинтересовался Али.

– На основании запрета, наложенного вазиром Шараф ал-Мулком.

– Может, ты меня все-таки пустишь к нему ради нашей дружбы?

Выдержав изумленный взгляд начальника, Али напомнил:

– Мы же вместе учились, ты что, забыл?

Али поступил в медресе в тот год, когда Рамиз, так кажется, звали начальника, заканчивал его. Но Рамиз, учившийся на богословском отделении, (туда легче было поступить), не пошел работать по специальности.

– Может быть, мы и учились вместе, но вот дружбы я что-то не припомню, – заявил Рамиз.

Али не стал настаивать, заметив лишь, что грешно отвергать руку, предлагающую дружбу, затем спросил:

– Скоро его выпустят?

– Послабления режима содержания не ожидается. – Сверля посетителя взглядом, – ответил начальник.

Поняв, что в этот раз он ничего не добьется, Али направился к дверям. Но Рамиз сам окликнул его и поманил. Али подошел к нему и наклонился.

– У меня были неприятности из-за твоего прошлого визита. – Понизив голос, сказал сахиб ал-хасс.

– А кто стукнул?

– Изз ад-Дин Казвини.

– А, вот оно, что, как я сам не догадался. Ты помнишь, он читал нам курс «Основы фикха». А когда Шамс приезжал в медресе, он только что перед ним спину не выгибал.

– Я получил приказ отправить его в Марагу, – продолжал начальник, – Но следом мне доставили другой приказ – казнить его.

Побледнев, Али посмотрел на Рамиза. Тот развел руками – не знаю, что делать.

– Я могу сказать, что с тобой будет, – заговорил Али, – если ты пустишь к нему палача. Хорезмийцы рано или поздно уйдут. Тогда тебе придется уйти вместе с ними, табризцы тебе этого не простят. Шамс для них – отец родной.

– Я не такой дурак, как ты думаешь? Я отправлю его под конвоем в Марагу. Но там его должны казнить, вместе с ними поедет курьер, который везет приказ о казни. Шараф ал-Мулк не хочет этого делать в Табризе, зная его авторитет в городе, опасается народных волнений. Султан усмиряет грузин, в городе всего лишь один гарнизон шихны.

– Покажи приказы, – попросил Али.

Сахиб ал-хасс полез в сундучок и извлек оттуда два свитка бумаги. Изучив оба, Али сказал:

– Приказ о пересылке в Марагу датирован более ранним числом.

– Естественно, умник. Это я и сам знаю.

– Исполни первый.

– Но второй отменяет первый, это же дураку ясно.

– Ну, знаешь, не всякому. Скажешь, что ты уже исполнил первый приказ, когда получил второй. Кто поставит тебе в вину твое старание.

– Но они пришли в один день.

– Кто это может утверждать?

– Пожалуй, никто, – задумчиво произнес Рамиз.

– Тебе предоставляется случай явить свое благородство.

– Слушай, ты кто такой? Ходишь здесь, благородству меня учишь, – возмутился сахиб ал-хасс.

– Я твоя совесть, – скромно заметил Али.

– Послушай, дай мне работать, у меня есть своя совесть, жить не дает.

– А с отправкой помедлить нельзя, – спросил Али.

– Поздно об этом говорить.

– Что значит поздно? – холодея от ужаса, закричал Али.

– Я его уже отправил в Марагу, – ухмыляясь, сказал сахиб ал-хасс. – Вчера еще.

– Что же ты мне сразу не сказал, комедию устраиваешь? Что ты мне морочил голову столько времени?

– Все, что я мог, сделал, боюсь только, что это ненадолго отсрочит его гибель. – Сказал начальник тюрьмы, – Через три часа, выезжает курьер с приказом о казни. Поторопись, если можешь что-то сделать для него.

Али лихорадочно соображал, вникая в сказанное.

– Удивительно, как быстро рушится то, что казалось незыблемым. – Вновь заговорил сахиб ал-хасс. – Всесильный Шамс-ад-Дин, которого, даже Узбек побаивался, сидит в тюрьме, он подвергнут штрафу в сто тысяч динаров бербери[81]. Дом его конфискован, Кстати, ты слышал, что его дочь с помощью какого-то гуляма расправилась с двумя хорезмийцами, одного убила, а второго связала. Шихна объявил ее в розыск.

– Надо же, – удивился Али, – Кто бы мог подумать.

Сахиб ал хасс внимательно поглядел на него, поскреб бороду, но ничего не сказал.

– Да храни тебя Аллах, – искренне пожелал ему Али и ушел.

Выйдя из здания тюрьмы, Али посмотрел по сторонам, выискивая Йасмин.

Девушка наотрез отказалась остаться в деревне и теперь сидела в толпе просителей под тюремной стеной. Али подошел к ней и сел рядом. Долго молчал, чувствуя нетерпеливый взгляд Йасмин.

– Ты ждешь расспросов? – сказала девушка.

– Нет, просто не знаю, с чего начать, – тяжело вздохнув, ответил Али.

– Что случилось, говори же, не рви мне сердце, что с отцом? – она повысила голос, и сидящие вокруг люди стали оглядываться на них. Али схватил девушку за руку, сжал ее, говоря:

– Тихо, прошу тебя, с ним все в порядке. Он жив и здоров, только…

– Что только?

– Его здесь нет.

– Я убью тебя сейчас, – гневно произнесла Йасмин. – Ты можешь говорить связно? Где он?

– Его отправили в Марагу.

– Почему?

– Пойдем, я скажу тебе по дороге.

– Почему не здесь?

– Ты привлекаешь внимание людей, сейчас нам это ни к чему.

Али поднялся, помог встать Йасмин.

– Сынок, – обратилась к нему женщина, – Ты ведь из тюрьмы сейчас вышел.

Будут сегодня передачи принимать?

– Не знаю, мать, иншааллах[82]будут, – ответил Али.

– Не знаешь, да? Жаль. А у вас кто сидит?

– Отец.

– А-а, храни его Аллах.

– И твоих родственников пусть Аллах хранит, – пожелал Али и двинулся прочь, увлекая за собой девушку.

– Порадовать мне тебя нечем, – начал Али, когда они отдалились от людей. – Твоего отца отправили в Марагу…

– Зачем? – перебила его Йасмин, – Говори правду.

– …Там его должны казнить, – без обиняков сказал Али, – Имущество его конфисковано. На него наложен штраф в размере 100 тысяч динаров бербери. Йасмин после этих слов сделала несколько шагов в сторону и опустилась на землю. Плечи ее затряслись от рыданий. Али остановился возле нее, растерянно оглянулся. Улица была многолюдна, и они привлекали внимание.

Али присел рядом, но утешать ее не стал, это было бесполезно. Он попытался заглянуть в ее лицо, мокрое от слез.

– Ты плачешь как девчонка, – жестко сказал он. – Возьми себя в руки, ты в мужской одежде. Я тебе еще не все сказал, ты объявлена в розыск, тебя ищут за убийство солдата. Если мы сейчас попадемся на глаза хорезмийцам, нам конец.

– Я его не убивала, – всхлипывая, сказала Йасмин. – Это ты его убил. Почему меня ищут?

– Но они же этого не знают, – заметил Али.

– Как умно, – бросила Йасмин, но всхлипывать перестала.

– За что его хотят казнить? Он ничего плохого не сделал.

– Его обвинили в том, что он устроил покушение на Шараф ал-Мулка, и готовил заговор против хорезмшаха.

– Но это неправда.

– Правда, неправда, кто в этом будет разбираться. Твоего отца оклеветал Шарф ал-Мулк. Шамс ад-Дин мешал ему грабить город, и он, таким образом, решил его устранить.

Глаза Йасмин смотрели на Али.

– Что? – спросил он.

– Заклинаю тебя всем, что для тебя свято, помоги мне спасти отца. Я знаю, ты можешь это сделать, – с мольбой произнесла девушка.

– Почему ты так решила? – взволнованно спросил Али.

– Ты умный и смелый.

Это было так странно и неожиданно – услышать из ее уст такие слова, что Али смутился и покраснел. Обычно она говорила с ним свысока. Али кашлянул и сказал:

– Я сделаю все, что в моих силах. Твоя вера окрыляет меня.

В последней фразе был некоторый пафос, но Йасмин так не показалось.

– Ну, что мы будем делать? – с надеждой спросила Йасмин. – Как мы спасем его?

– Я должен подумать, – заявил Али, хотя уже знал, что делать. В свете последних высказываний он приобрел некоторую значимость и вес в их маленьком обществе. Взяв долгую паузу, в течение которой Йасмин, затаив дыхание, смотрела на него, он сказал:

– Тебе придется отрезать волосы, они все время выползают из-под шапочки.

– Это обязательно? – жалобно спросила Йасмин. – Я их давно отращиваю.

– Желательно. Это увеличивает опасность. Они могут вывалиться в самый неподходящий момент, и тогда нам несдобровать.

– Я буду следить за ними.

– Ну ладно, – Али не стал настаивать, все равно Йасмин была слишком красива для парня. Большие глаза, нежная кожа. Одной опасностью больше, одной меньше.

– Курьер с приказом выедет через три часа, и торопиться он вряд ли станет, зачем гнать лошадь, если узник еще в пути. До Мараги для курьера день пути, с учетом того, что он будет менять лошадей. Наша задача перехватить его и… устранить.

– А что, значит, устранить, это, в каком смысле?

– Это в смысле убить.

– За что его убивать, он же не виноват ни в чем.

– Тогда отнять или подменить маншур.

– Первый вариант самый простой. Последний самый сложный.

– А подменить на что?

– Изменить содержание приказа. К примеру, написать, что арестанта следует немедленно освободить, снабдив его конями.

– Вот это хороший вариант.

– Но это практически невозможно.

– Зачем же говорить о том, чего невозможно сделать!

– Тогда попробуем выкрасть приказ. Потом доберемся до Мараги и попытаемся вызволить твоего отца. Для этого нам нужны лошади, пешком мы его точно не догоним. Даже если отправимся в путь сейчас. В середине пути между Марагой и Тебризом есть караван-сарай. Мимо проехать невозможно. Скорее всего, он там сделает привал. Там мы его будем поджидать, если, конечно, раздобудем лошадей.

– Может, пойти к сыну моей тети, судье? – предложила Йасмин. – Попросить денег.

Али покачал головой:

– Он тоже арестован. О Аллах, какой же я осел! – воскликнул Али, ударяя себя по лбу.

– В самом деле, – возвращаясь к прежнему тону, осведомилась Йасмин.

Мыслительный процесс, который только что продемонстрировал Али, вселил в нее уверенность в том, что все будет так, как он говорит, и спасение отца – это вопрос времени. Она несколько успокоилась.

– Деньги есть в доме, где мы ночевали сегодня, как же я забыл про них.

– Откуда ты знаешь, что там есть деньги?

– Вазир сказал, они в пиале, в стенной нише. Придется вернуться туда.

– Мы потеряем время.

– Другого выхода нет, я не цыган, воровать коней не умею.

Тем более, что это по дороге.

– А что же ты умеешь?

– Читать Коран, толковать смыслы, знаю юриспруденцию, – начал перечислять Али.

– Неправильную ты себе профессию избрал.

– А ты бы хотела, чтобы я что делал? Коней крал?

– Нет, это я так, просто, – примирительно сказала Йасмин, – Не сердись.

До деревни добрались быстро, вопреки ожиданиям. По дороге попался арбакеш[83], везущий в попутную сторону мочалки для бань. Две трети пути они проделали на телеге. Али сидел рядом со стариком, на козлах, а Йасмин с удобством расположилась на мягких мочалках. Через некоторое время Али, обернувшись, заметил, что она спит.

– Это парень или девушка? – спросил арабакеш.

– Парень, брат мой младший, – ответил Али. – А что?

– На девицу похож, красив больно, – сказал старик.

– Мать девочку хотела, а родился мальчик, – не долго думая, заявил Али и постарался перевести разговор на другую тему. Сделать это было просто, старик оказался на редкость любознательным. Всю дорогу расспрашивал о происходящем в стране и в жизни. Али коротко обрисовал ему политическую ситуацию в Азербайджане.

– Откуда они взялись на нашу голову? – спросил удрученный старик.

– Кто, монголы или хорезмийцы? Или, может быть, грузины или мамлюки? Кого ты имеешь в виду?

– С проклятыми татарами все ясно, – в сердцах сказал старик. – Но почему хорезмшах ополчился на нас? А, что ты думаешь о хорезмшахе? Я смотрю, ты парень грамотный. Я о нем слышал, что он с татарами воюет, а он за нас взялся.

– Долго рассказывать.

– А ты вкратце, все равно разговариваем.

– Ну ладно, – сказал Али, – слушай. Если вкратце, то дело обстояло так. Атабек Узбек как-то позарился на земли, которые принадлежали хорезмшаху Мухаммаду, отцу Джалала, тот выступил против него. Узбек испугался, и убежал, бросив свое войско. С тех пор Азербайджан принадлежит хорезмшаху. Султан Джалал ад-Дин пришел сюда по праву владетеля.

– Можешь не продолжать, – раздраженно сказал арбакеш, – все ясно, наша земля для них для всех, охотничьи угодья. Вот они и охотятся здесь. А защитить нас некому.

– Это точно, – подтвердил Али. – Наш государь убежал, как последний трус, заперся в крепости и пьянствует там, старается не трезветь, чтобы не расстраиваться и не отвечать ни за что, а с пьяницы какой спрос. Даже жена его опозорила – вышла замуж при живом муже. Ты здесь прямо поедешь, отец?

– Да, через деревню мне ближе, я до бань доеду, а потом на рынок, я мочалок с избытком взял. Может, продам, сколько-нибудь.

– Очень хорошо, значит, прямо до дома нас довезешь.

В деревне арбу встретили лаем собаки. Али оглянулся на Йасмин, ожидая, что она откроет глаза от шума, однако она не проснулась.

– Видать, крепко умаялся твой братец, – заметил арбакеш.

– Его не буди, так он весь день проспит, тот еще лодырь. Надо будить, все равно уже подъезжаем.

Когда показался знакомый фасад, Али протянул руку, чтобы дотронуться до Йасмин, но в следующий момент замер, вглядываясь в очертания дома. Ему вдруг почудилось, что на крыше мелькнула чья-то голова. Через мгновение он уже явно увидел человека. В доме определенно кто-то был.

– У какого дома остановить, сынок?

– Я скажу, ты пока езжай, – попросил Али.

Деревенская улица сделала поворот, и телега оказалась на прямой видимости дома.

Али приподнялся и увидел в саду хорезмийцев, которым староста что-то объяснял. Али сел и откинулся спиной назад на мочалки.

– Что, сынок, тебя тоже сморило? – засмеялся старик.

– Точно, – упавшим голосом произнес Али, – До рынка с тобой доедем, купить надо кое-что, раз такое дело, а потом вернемся. Далеко еще?

– Да нет, рукой подать.

Дело принимало скверный оборот. Если до этого с переодетой Йасмин они могли чувствовать себя в относительной безопасности, то теперь, благодаря старосте, у хорезмийцев есть их описания. Али лежал с колотящимся сердцем, моля Аллаха о помощи.

– Ну, вот и рынок, – сказал арбакеш.

Али осторожно приподнялся. На пустыре толпился народ. Али огляделся. Не узрев поблизости ни одного хорезмийца, спрыгнул с арбы.

– Спасибо, отец.

– Тебе спасибо, сынок, за беседу, приятно с образованным человеком поговорить.

Али разбудил Йасмин, подал ей руку, помогая сойти с телеги.

– Приехали? – сонным голосом спросила Йасмин.

– Точнее будет – проехали, – сказал Али.

– Почему? Что случилось? Ты тоже заснул? О, я так крепко заснула. Интересно, с тех пор, как я с тобой познакомилась, – сплю как убитая, хотя спать не должна вовсе, учитывая свое положение. А почему проехали? Ты что, уже забрал деньги, а почему меня не разбудил?

– Домой нельзя, там хорезмийцы вместе со старостой, как они нас нашли? Не иначе, кто-то выдал, скорее всего, сам староста за ними послал. Надо уносить ноги отсюда.

– А как же наш план, мой отец? Ты передумал?

– Все остается в силе. Только лошадей купить не на что.

– Может, продать что-нибудь? – предложила Йасмин.

– Что? Мне продать нечего, если только чернильницу и калам[84].

– Ты, что же, их с собой носишь?

– Да, я же человек умственного труда. Подожди, какой же я осел, у меня же перстень твоего отца. Можно продать его, если ты не возражаешь.

– Я не возражаю.

Али полез в карман и извлек оттуда перстень с большим красным камнем.

– Как думаешь, сколько за него можно выручить? На пару лошадей хватит?

– Это бадахшанский лал,[85]– сказала Йасмин, – На него можно купить десяток лошадей.

Рынок представлял собой небольшой вытоптанный сотнями ног пустырь на окраине села. Здесь был всего один торговый ряд, где на деревянных прилавках продавались молочные продукты, напротив, у каменной стены под навесом висели разделанные бараньи туши, это был отдел мясников. Далее было место хлебопека. На земле стоял тандир. Следующей была закусочная – дымился мангал, на котором жарились кебабы.

– Я хочу есть, – сказала Йасмин, мы с утра ничего не ели, если я сейчас не съем кебаб, то я упаду в голодный обморок.

– Вообще-то нам нельзя терять ни минуты, – неуверенно сказал Али, но сжалился, купил одиншиш[86]кебаба и хлеб. На противоположной стороне пустыря сгрудился стреноженный гурт овец. Покупатели придирчиво рассматривали их, мяли бока, хватали за курдюки, запускали руки в шерсть.

– Ты побудь здесь, – сказал Али, – Я сейчас вернусь.

– Куда ты? – встревожилась Йасмин.

– Пойду, узнаю, где лошадей можно купить.

Лошадей Али нашел быстро, но барышник отказался менять их на перстень.

– Мне нужны деньги, оглан, – сказал он. – Кобыла стоит десять динаров, двадцать динаров, и две прекрасные ездовые лошади твои.

– Этот перстень стоит тысячу динаров, – убеждал его Али. – Если бы ты знал, кому он принадлежал раньше, ты его только за имя купил бы.

– Очень хорошо, – ответил барышник. – Пойди и продай его, разницу себе оставишь.

Делать было нечего. Али разыскал лавку менялы. Сидевшей в ней еврей, долго и придирчиво рассматривал перстень, затем предложил пятьдесят динаров.

– Ты, наверное, шутишь, – сказал Али, – Этому перстню цена тысячу динаров.

Еврей отдал перстень и сделал жест, означающий – уходи или точнее – убирайся. Али протянул руку, положил перстень в карман и сделал вид, что собирается уходить.

– Подожди, – остановил его еврей. – Дай-ка еще раз взглянуть.

На этот раз он изучал его два раза дольше и предложил сто динаров.

– Пятьсот, – сказал Али, входя в раж. Хотя денег на лошадей уже хватало.

– Какие пятьсот? – возмутился еврей. – Да здесь таких денег отродясь ни у кого не бывало, вот тебе еще пятьдесят, бери и уходи.

Али задумался.

– Послушай, парень, – доверительно сказал меняла, – Даже если это кольцо и стоит дороже, здесь тебе этих денег никто не даст. Единственный, кто может за него заплатить, это я. Бери деньги и уходи.

Али счел его слова разумными. Взял деньги и вернулся к Йасмин.

– Ты в лошадях разбираешься? – спросил он у девушки.

– Конечно, разбираюсь, – ответила Йасмин. – У меня есть собственная лошадь, отец подарил. Бедная моя лошадка, где она теперь.

– Пойдем, – сказал Али, – Поможешь выбрать, а то обманут.

– А ты не разбираешься в лошадях? – удивилась Йасмин.

– Нет, представь себе, не разбираюсь, мне это без надобности, я верхом-то всего несколько раз ездил.

В этот момент появились хорезмийцы. Их было пять человек. К счастью, без старосты.

– Кажется, мы влипли, – пробормотал Али. – Иди, выбирай лошадей, я здесь съем чего-нибудь.

– Я одна не пойду.

– Пойдешь. Они двоих ищут, а мы порознь побудем, может, пронесет.

Йасмин пожала плечами и неуверенно пошла в указанном направлении, сторонясь встречных людей.

Али подумал, что, стоя без дела, он будет привлекать внимание. Подошел к мангалу и купил порцию кебаба, стал есть его, капая жиром и обжигаясь. Хорезмийцы рассредоточились вокруг базарной площади, словно взяв рынок в оцепление, и остановились, разглядывая людей. Али вдруг осознал, что затея с покупкой лошадей обречена. Вряд ли можно будет покинуть площадь двум всадникам, не привлекая внимания. Время было упущено. Только теперь он понял, какая серьезная опасность нависла над ними. Он продолжал есть, уже не чувствуя вкуса мяса. Один из всадников, подъехав к мангалу, наклонившись, взял из рук кебабчи вертел с шашлыком. При этом бок лошади едва не коснулся плеча Али. Он попятился назад и в этот момент увидел давешнего арбакеша. Старик поправлял оглобли у телеги. Потом взобрался на козлы, намереваясь ехать.

Али направился к нему.

– Возвращаешься в Табриз? – спросил Али.

– Нет, сынок, домой поеду, в деревню, – арбакеш назвал местность.

– Это в сторону Мараги? – спросил Али, надеясь на удачу.

– Да, ты знаешь те места?

– Возьмешь попутчиков?

– Конечно, садись.

Али взобрался на козлы. Когда они поравнялись с барышником, он тихонько свистнул, но Йасмин услышала, невольно оглянулась, увидев, Али, возмущенно спросила:

– Это ты меня так подзываешь?

Али сделал страшные глаза и стал кивать головой, указывая на телегу. Йасмин пожала плечами, подошла и села на телегу.

Барышник тоже увидел Али, крикнул:

– Эй, парень, лошадей будешь покупать?

– Не ори, – сказал ему Али, – Мне сейчас отъехать надо, вернусь – куплю, если скидку дашь.

– Конечно, дам, – заверил барышник. Видя, что клиент уезжает, он был готов к торгу, – Может, ты аванс оставишь?

Но Али махнул ему рукой. Барышник раздраженно отвернулся.

– Ложись, – сказал Али девушке.

– Ты что это раскомандовался? – огрызнулась Йасмин. – И вообще не смей меня свистом подзывать, я тебе не собака.

– Ложись, пока нас не заметили, – приказал Али – ему было не до церемоний.

Йасмин откинулась на оставшиеся мочалки, устилавшие дно арбы.

– Случилось что, сынок? – спросил старик.

– Не люблю хорезмийцев, – невпопад ответил Али и в свою очередь спросил, переводя разговор на другую тему: – А что, мочалки не все удалось продать?

Расчет Али оказался верным.

– Что за люди, я не знаю, – вскипел арбакеш. – Каждый раз я на них удивляюсь.

Все не купили, что заказывали, как будто мне нечего делать, лошадь гонять туда-сюда. В Табризе порядочные люди, что заказывают – все берут, а с деревенскими вообще дело нельзя иметь. Денег, говорит, нету, зачем тогда заказывать. Оставь, говорит, продам, тогда деньги заплачу. Ничего не оставил, сколько заплатили, столько отдал. Цену не дают, думают, что легко выращивать.

Арбакеш продолжал говорить, но Али уже не слушал его, следя за хорезмийцами. К счастью, на отъезжающую арбу они не обратили внимания.

Деревня осталась позади. Через некоторое время арбакеш съехал с караванной тропы и погнал телегу прямо по степи.

– Здесь короче, – пояснил он.

«Еще лучше» – подумал Али. Оглянувшись, он посмотрел на Йасмин. Девушка лежала с открытыми глазами, глядя в небеса.

– А ты что же, сынок, лошадь хотел купить? – спросил арбакеш.

– Да, – рассеянно отозвался Али.

– Здесь дорого. Впереди есть становище туркмен. Они кочуют по степи. Можете у них купить, намного дешевле обойдется.

– Не ограбят нас эти туркмены? Разное о них говорят.

– Они пастухи, мирные. Кто бы им позволил кочевать здесь, если бы они грабежами занимались. А что брат твой все лежит, не захворал ли?

Али посмотрел на Йасмин, которая, заметив его взгляд, показала ему язык.

– Не захворал, я же тебе говорил, лентяй он. Где есть возможность, сразу принимает горизонтальное положение.

Теперь Йасмин показала ему кулак.

Вскоре старик остановил кобылу и сказал, указывая кнутовищем на близлежащий холм:

– Вот за ним их шатры. Я уж туда не поеду, уж больно рытвины глубокие.

Али поблагодарил старика. Они слезли с арбы и направились в указанную сторону.

Видя недовольное лицо девушки, Али спросил.

– Не могу понять, в чем причина твоего недовольства, почему ты злишься на меня?

– Я не на тебя злюсь, – ответила Йасмин. – Но мы потеряли уже полдня. Почему ты не купил лошадей?

– Потому что появились хорезмийцы, они искали нас. Если бы мы поехали на купленных лошадях, то привлекли бы их внимание. Неужели не понятно?

– Понятно.

– А зачем тогда язык показываешь?

Йасмин промолчала.

– Покажи еще раз, – попросил Али.

– Зачем?

– Взволновал меня твой язык.

– Обойдешься, – сказала Йасмин.

За холмом действительно оказалось кочевье. Когда подошли поближе, их встретили лающие собаки. Из ближайшего шатра вышел туркмен и отогнал рычащую свору. Узнав о то, что они хотят купить лошадей, обрадовался, отвел их к изгороди, за которой стоял стреноженными десяток лошадей.

– Выбирайте, – предложил он.

Али посмотрел на Йасмин, та подошла поближе и недолго думая, сказала, указывая пальцем:

– Эту и эту.

– По каким признакам надо выбирать? – полюбопытствовал Али. – Расскажи, пригодится.

– Признак один – красота, – ответила девушка. – Они мне нравятся.

– Слушай, я видел, как лошадей покупают. Зубы смотрят, копыта разглядывают, холку меряют, а ты говоришь, понравились. Я лучше самого продавца попрошу выбрать.

Но туркмен сказал:

– Смотри-ка, оглан в лошадях знает толк. Лучших моих коней выбрал, даже не знаю, стоит ли мне продавать их. Сколько вы за них заплатите?

– Двадцать динаров достаточно будет?

Услышав сумму, туркмен немедля вывел лошадей из загона.

– Седла нужны еще, – сказал Али.

– Седлами мы не торгуем, – ответил туркмен. – Но я вам могу свои продать, даже подарю, у меня как раз два старых седла есть.

Седла нашлись, хоть и старые, но во вполне приличном состоянии.

Дальнейший путь наши герои продолжили верхом. В караван-сарай, находящийся между Табризом и Марагой, приехали ночью, когда звезды уже сияли на небосводе.

У ворот их встретил работник, приветствовал радушно. Крикнул гуляма, который принял у них лошадей.

– О них позаботятся, – сказал работник. – Возьмете комнату или будете на крыше отдыхать?

– Много там народу? – спросил Али.

– Да все там почти спят, кому охота в такую жару в комнатах париться? К тому же там намного дешевле, с них только за постой животных деньги берем.

– Комнату, – сказал Али, увидев, что Йасмин качнула головой. – Окно есть в ней?

– Есть, конечно, есть, – работник проводил их в комнату.

– Если хотите ужинать, поторопитесь, а то все съедят.

– Из Табриза кто-нибудь прибыл сегодня? – спросил Али.

– С десяток, и почти все из Табриза.

– Какого звания?

– Вообще-то нам запрещено рассказывать о постояльцах, – заявил работник.

Али извлек из кармана монету и вложил ее в руку работника.

– В основном купцы, – сказал он, разглядывая серебряный дирхем. – Дервиш, мулла и один курьер, перед вами приехал, как раз сейчас с поваром ругается.

– Почему?

– Есть, говорит, нечего, одни кости остались от жаркого. С ними всегда так: вечно недовольны. Они никогда не платят за постой, перемену лошадей и еду.

Считается, что это за счет казны, но, сколько я здесь работаю, не помню, чтобы казна перевела деньги. Может, они и списываются из казны, но кто-то кладет их в свой карман.

С этими словами он ушел.

– Мы что, вот здесь будем спать? – с отвращением, показывая на тюфяки, лежащие на деревянных лежанках, спросила Йасмин.

– Лично я буду, а ты можешь бодрствовать.

– Подожди-ка, ты что, тоже здесь спать собираешься? – удивилась девушка. – Со мной в одной комнате?

– А что тебя смущает? – улыбнулся Али. – Все равно же я должен на тебе жениться. Впрочем, я могу пойти спать на крышу, а ты оставайся здесь.

Такое быстрое решение вопроса ввергло Йасмин в замешательство.

– Ладно, – сказал Али, – Для того, чтобы решить эту проблему, еще есть время.

Я думаю, что тебе не стоит появляться на ужине. Тебе, откровенно говоря, вообще здесь не место. Я принесу тебе чего-нибудь.

– Я вообще-то есть не хочу, – заявила девушка.

– Давай так договоримся: ты сейчас закройся, когда я вернусь, стукну. Если не откроешь, пойду на крышу.

– А откуда я узнаю, что это ты стучишь?

– Я вот так стукну, – Али показал условный стук.

Али вышел из комнаты, услышал, как за спиной звякнул засов. Оказавшись один, он посерьезнел и как-то обмяк. Некоторая бравада, которую он нарочно поддерживал в себе, чтобы подбадривать девушку, внушая ей уверенность, ушла, так как план, который он с такой легкостью расписал девушке, сейчас ему казался совершенно невыполнимым. Но делать было нечего, Али, положась на милость Аллаха, пошел в трапезную. Курьера он опознал сразу, по черной каабе специального образца и головному убору, которые носили служащие почтового ведомства. Он был единственный, кто сидел за столом, не сняв шапку, – очевидно, для того, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что он на службе. Это был человек в возрасте, далеко за тридцать, в котором следовало бы уже перейти на следующую ступень служебной лестницы. В лице его было недовольство, (ужином, как уже было известно), и некоторое высокомерие. Али сел напротив и приветствовал его, назвав (чего уж мелочиться) сахиб-беридом[87]. Столь очевидное заблуждение, тем не менее, произвело впечатление, и растопило лед казенного сердца. Хотя это было все равно, что чауша назвать силах-саларом, или на худой конец эмиром войск. То есть это было не заблуждение, а намеренное преувеличение, желание сделать приятное собеседнику.

Курьер с интересом поглядел на Али и ответил на приветствие.

– Чем нас кормят? – спросил Али. – Есть можно?

– Тем же, чем и всегда, – живо откликнулся курьер. – Жаркое, в котором невозможно отыскать ни кусочка мяса, одни кости и хрящи. Мясо, видимо, повар срезает и уносит домой.

– А заказать что-нибудь другое можно здесь?

– Можно, но за отдельную плату, но я же на службе, за меня платит казна.

Али подозвал подавальщика, велел зажарить на мангале курицу, принести хлеб, сыр, зелень и вино. Подавальщик стремительно исполнил заказ.

– Вы позволите угостить вас, уважаемый? – спросил Али.

– Нет-нет, спасибо, я уже ухожу спать, – стал отказываться курьер, – Я никогда не принимаю угощений, не обижайтесь, у меня принцип, я на службе.

– Дело в том, – сказал Али, – Что я тоже на службе и трачу командировочные деньги, то есть этот ужин за счет казны, а поскольку вы человек государственный, значит, это вас ни к чему не обяжет.

Такой поворот дела пришелся курьеру по душе.

– Ну что ж, это другое дело, – сказал он. А что-то курицу не несут, – заметил он.

– Готовится, – сказал Али. – Может, пока вина выпьем, для аппетита?

Усталость, говорят, хорошо снимает.

– Что вы! – стал отказываться курьер, – Я не пью, тем более, что пост наступает завтра.

– Но мы же в пути, пророк освободил от обязанностей поста больных, беременных женщин, детей и людей, терпящих тяготы. Мы ведь с вами терпим тяготы.

– В самом деле, – согласился курьер, – Я сегодня весь день в седле.

Далее, не говоря ни слова, Али разлил вино по чашам.

– Ну что же, – сказал курьер. – Все доводы за то, чтобы выпить, и ни одного против. Как ваше имя?

– Абдаллах, – сказал Али.

– А меня Фарух. Ваше здоровье.

Фарух с легкостью осушил чашу, причмокнул и заметил, что вино совсем молодое. Али улыбнулся. По всему выходило, что Фарух в этом деле понимает.

Он медленно выпил терпкое вино и немедленно наполнил чаши.

– Как говорил Омар Хаям, – сказал он. – Перерыв между кубками должен быть краток, ибо в них утекают драгоценные мгновения жизни. Впрочем, – поправился Али, – Может быть, он этого не говорил, но так думал.

В голове у него зашумело, и во всех членах усталого тела сделалась приятная легкость.

– Как приятно иметь дело с образованным человеком, – сказал Фарух. – Вы, в каком ведомстве служите?

– В юридическом, – ответил Али.

К удивлению своему он обнаружил, что язык заплетается. –ДиванТабриза послал меня в Марагу участвовать в судебном процессе по обвинению Шамс ад-Дина Туграи.

Подумав, что если они будут пить такими темпами, то он свалится раньше курьера, Али решил брать быка за рога. Фарух хотел что-то сказать, но не успел. Али предложил выпить за его здоровье. Выпили.

«Когда же принесут еду?» – с беспокойством подумал Али. После второй чаши он оказался совершенно пьян.

– Какое удивительное совпадение, – заявил Фарух, – Давай выпьем, и я тебе расскажу о нем.

Очень скоро кувшин оказался пуст, курьер на дармовщину пил без остановки, просто как лошадь, к тому же, успевший перекусить, он был в более выгодном положении. В то время как Али, пивший практически на голодный желудок, вдруг понял, что он пьян катастрофически. И если дальше так пойдет, задание будет безнадежно провалено.

С чувством обреченного, Али взялся за вновь принесенный кувшин, Судя по весу, вина в нем было не менее киста[88]. Едва не пролив, он наполнил чаши и вдруг вспомнил об этом радикальном средстве, о котором ему рассказывал знакомый еврей, владелец кабачка. Али поднялся, извинившись.

– Я сейчас вернусь, – сказал он. – Слишком много жидкости, заодно узнаю, что с нашей курицей.

Фарух понимающе кивнул.

Али сделал несколько шагов и спросил у подавальщика, где умыться можно. Тот показал. Али отошел подальше, в темноту и сунул два пальца в рот. Затем он умылся, говоря про себя: «О Аллах, какие муки я терплю ради этой высокомерной девчонки». Али вернулся к столу, чувствуя значительное облегчение. Он все еще был пьян, язык по прежнему заплетался, но в голове прояснилось.

– Все в порядке? – участливо спросил Фарух.

– Да-да, не беспокойтесь, весь день ничего не ел, вино в голову ударило.

– Давайте выпьем, – повторил Фарух, – И я вам расскажу.

Али держал чашу у рта столько же времени, сколько и собеседник, чтобы курьер не заметил, но сделал всего лишь два глотка, и поставил на стол.

– Удивительное совпадение, – повторил Фарух. – Так я в Марагу тоже путь держу, – Фарух хотел что-то еще сказать, но запнулся и, видимо, передумал. – А ты его обвинять будешь или защищать?

– Защищать, конечно, Шамс ведь вазир Табриза. Мы считаем, что обвинение в заговоре не соответствует действительности. Он же отец города, уважаемый человек, в почтенном возрасте. Стал бы он устраивать заговоры, если хорезмшах оставил его при должности. Как вы считаете, уважаемый?

– Не моего это ума дело, – ответил Фарух. – Мое дело отвезти корреспонденцию. У меня нет причин думать об этом. Когда Шамс был в полном порядке, разве ему было дело до меня?

– Я вижу, что вы разумный человек, – сказал Али. – Возразить нечего. Мне, честно говоря, до него тоже дела нет, я по долгу службу вынужден так говорить. А вы другое дело, вы вольны говорить так, как вам вздумается. Давайте выпьем за вас.

– Может быть, подождем курицу? – неуверенно сказал Фарух, запинаясь.

Чувствовалось, что он тоже изрядно захмелел.

– Пора бы уже ее принести, что-то долго они ее готовят, может, петуха подсунули. – Сказал Али. – А вот, кстати, несут, кажется, к нам.

Повар принес румяную курицу, и водрузил ее перед ними на глиняной тарелке.

– Все равно сначала надо выпить, – сказал Али. Пользуясь темнотой, он наполнил чашу Фаруха и сделал вид, что наполняет свою, хотя в ней еще было вино. Подержал чашу у рта, сделав два маленьких глотка, поставил на стол.

Взялся за курицу, обжигая руки, разделил ее на две части, одну положил перед курьером, вторую взял себе и стал есть.

– Вкусно, – сказал он.

– Первый раз с таким удовольствием ем за счет казны, – довольно произнес курьер. Али, вспомнил о Йасмин, оторвал ножку и завернул в кусок лаваша.

– На завтрак, – объяснил он, заметив взгляд Фаруха, – Рано выйду, завтрака ждать не буду.

Али вновь стал разливать вино. После сурового испытания, которому он себя подверг, он вполне контролировал ситуацию, но все равно был пьян изрядно.

Курьер с сомнением смотрел на то, как Абдаллах наполняет чашу. В голове у него шумело, и он понимал: пить больше не следовало бы. Но, во-первых, не мог отказаться от дармового угощения, неловко, понимаешь, есть курицу и в то же время воротить нос от вина. Во-вторых, не хотел обижать этого радушного человека отказом. Тем более что вокруг, несмотря на приближающийся пост, а может, именно поэтому, все пили вино. А может быть, это был внутренний протест зароастрийцев против навязанной арабами религии. Ведь не так уж много времени прошло с тех пор, каких-нибудь жалких пятьсот лет.

Подавальщик то и дело сновал между столами с кувшинчиками. Поэтому курьер продолжал пить, надеясь, что сумеет вовремя остановиться. Лишь спросил, указывая на кувшин:

– Там… Много еще осталось?

Али поднял кувшин, поболтал.

– Нет, самая малость, но я закажу еще.

– Нет-нет, – испуганно сказал курьер. – Ни в коем случае.

– Ну, как знаешь.

Вовремя остановиться курьеру все же не удалось, вернее, остановиться пришлось невольно. Рука, поддерживающая подбородок, поползла в сторону, и он как-то обмяк за столом, голова с глухим стуком опустилась на стол.

Али подозвал подавальщика, рассчитался.

– Из какого он номера? – спросил Али.

– А я знаю? – неопределенно ответил подавальщик, с удивлением глядя на спящего курьера. – У коридорного спроси. Вот ведь набрался.

Али с помощью подавальщика приподнял курьера, влез ему под руку и повел его в помещение. Фарух вдруг затянул негромкую песню, Али разобрал следующие слова: «Вершины гор зимой побелеют, покрывшись снегом, а лица влюбленных в разлуке пожелтеют от тоски».

– Какая у тебя комната? – спросил Али, не надеясь услышать ответ.

– Двадцать три, – неожиданно ответил курьер.

– Ключ есть?

Вместо ответа Фарух продолжил песню: «Приходи, моя красавица, моя судьба в твоих руках». Али похлопал по его бокам и нащупал ключ. Возле «23» номера он прислонил курьера к стене, отпер дверь, втащил его в комнату и уложил на тюфяк. Фарух тут же расслабился и захрапел. Али огляделся.

Кожаная курьерская сумка стояла в углу. Али расстегнул пряжку ремня и извлек из нее несколько свитков бумаги. Подойдя к окну, под ярким лунным светом, стал рассматривать их. Разглядев на одной печать тюремной канцелярии, он сунул ее в рукав, остальные положил обратно, закрыл сумку и вышел из комнаты. Подойдя к своей двери, он осторожно постучал.

– Кто там? – отозвался тревожный голос Йасмин.

– Это я, открой, – тихо сказал он.

– Что тебе надо? – подозрительно спросила девушка.

– Как что? – удивился Али. – Войти надо.

– Зачем? – последовал новый вопрос.

Не мог же он на весь коридор объяснять, что ему надо войти для того, чтобы подделать кое-какие документы.

– Ты пьян, – сказала Йасмин, – От тебя даже через дверь разит, иди спать на крышу, утром поговорим.

Как бы ни была умна девушка, (Али все же был высокого мнения об уме Йасмин), все равно природа или инстинкт самосохранения взяла над ней верх и объяснить, что ему вовсе не этого от нее надо, было довольно затруднительно.

– Ты забыла, зачем ты здесь? – едва сдерживаясь, зашипел Али. – Открой сейчас же, ты же не девушка, а мальчик, сейчас кто-нибудь увидит, что ты меня не пускаешь, это вызовет подозрения.

Пока Йасмин боролась с инстинктом самосохранения, Али, потеряв терпение, вытащил кинжал, сунул лезвие в щель между дверью и стеной и откинул засов.

Увидев его, Йасмин ахнула и сказала:

– Попробуй только подойти ко мне, я закричу!

– У вас у женщин только одно на уме, – произнес Али, протягивая вперед бумажный свиток. – Вот письмо, которое мы ищем.

Йасмин сразу успокоилась и схватила свиток.

– Осторожно, не повреди печать, – предупредил ее Али. Он зажег светильник, нагрел лезвие кинжала и осторожно вскрыл письмо, отделив сургучную печать от бумаги. Письмо содержало лаконичный приказ, состоящий из трех размашистых слов: «Туграи казнить немедленно».

Али достал калам и чернильницу, которые он, всегда носил с собой, как отличительный знак своей профессии.

– Мне пришлось немного выпить, – сказал он. – Боюсь, пальцы подведут, тебе придется исправлять.

– А что исправлять? – спросил Йасмин. – Может, лучше новое написать?

– Не получится, под текстом подпись Шараф ал-Мулк. Между словами «Туграи» и «казнить» надо втиснуть слово «не», после слова «немедленно» допишешь слово «отпустить». Постарайся, чтобы почерк не очень отличался.

После исправления приказ гласил: «Туграи не казнить, немедленно отпустить».

Али долго критически оглядывал надпись, потом сказал:

– Стилистически коряво получилось, но да ладно, смысл ясен. Тюремщики все равно в грамматике мало смыслят. Молодец, похоже, получилось. Сразу видно, что ты дочь главного канцлера.

– Дыши лучше в сторону, – ответила Йасмин, – А то я сейчас захмелею и с ног свалюсь.

– Кстати, это тебе.

Али протянул девушке кусок курицы. Йасмин взяла курицу, подозрительно оглядела ее, понюхала и осторожно стала есть, забыв поблагодарить. Али, нагрев сургучную печать, скрепил письмо и спрятал его в рукаве.

– Пойду, положу на место, – сказал он.

Йасмин кивнула головой, рот ее был набит.

– Так мне где спать ложиться? – поинтересовался Али.

Йасмин мотнула головой, показывая на потолок.

– Понял, – Али вышел в коридор и закрыл за собой дверь. В комнате курьера ничего не изменилось – музыкальный храп и стойкий винный дух. Али, правда, его не чувствовал. Он вложил письмо в сумку, закрыл ее, затем приподняв дверную щеколду вертикально, вышел и слегка прихлопнул дверь. Щеколда упала в гнездо. Радуясь, что все прошло успешно, Али поднялся на крышу, отыскал свободное место, лег и некоторое время смотрел в звездное небо.

Затем он закрыл глаза, мир сразу же перевернулся, и он полетел в черный космос.

Гянджа.

Выше уже говорилось о том, что когда султан находился в Индии, и у него не было средств, чтобы платить людям за службу и верность, он обещал каждому из эмиров, которые были с ним, – владения икта, когда он завладеет Ираком и Хорасаном. Когда это произошло, он выполнил свои обещания. Ур-хан, получив во владение земли в Хорасане, поставил там своего наиба, который стал нападать на пограничные земли исмаилитов, занимаясь грабежами. От исмаилитов к султану в Хой прибыл посол, имевший титул ал-Камал. Он пожаловался на наиба Ур-хана. Шараф ал-Мулк распорядился устроить встречу с Ур-ханом, чтобы разобраться в этом деле.

Когда Ур-хан явился на разборку и услышал слова ал-Камала, в которых содержалось нечто наподобие угрозы, он вытащил из-за перевязи несколько ножей, бросил их перед послом и сказал:

– Это наши ножи, и у нас есть мечи, которые еще длиннее и острее. Имейте в виду.

Посол посмотрел на вазира, который до появления Ур-хана представлял собой важную фигуру, а теперь выглядел совершенно оплеванным. Тот жалко улыбнулся и развел руками.

– Он родственник султана, – сказал он после ухода Ур-хана, – На него нет управы.

Посол желчно улыбнулся, ответив:

– Ничего, на всякого человека найдется своя управа.

Он возвратился, не получив ни удовлетворения, ни ответа на свою просьбу. А через несколько дней, когда Ур-хан, занявший Гянджу, проходил по улице, к нему с криками «правосудия, правосудия», обратились трое фидаи[89]под видом простолюдинов, показывая в руках бумагу. Когда же он остановился, чтобы спросить, кто их обидел, взял в руки жалобу, и стал читать. Фидаины, достав из-под одежды ножи, набросились на него. Бросив бездыханное тело эмира, они шли по городу с окровавленными ножами, выкрикивая клич Ала ад-Дина, своего предводителя, пока не пришли к воротам дома Шараф ал-Мулка. Вазир в это время был у султана в крепости. Тогда они ранили его постельничего, и вышли, провозглашая свой клич и хвастаясь победой. Народ стал бросать в них камни с крыш и забил их до смерти, но они продолжали выкрикивать до последнего дыхания: «Мы жертвы за господина нашего Ала ад-Дина.

Через некоторое время прибыл новый посол Аламута, некто по имени Бадр, который направлялся ко двору султана. Когда он узнал об этом происшествии, он засомневался в целесообразности своего посольства. Он обратился к Шараф ал-Мулку, спрашивая совета в этом деле. Вазир обрадовался его прибытию, так как боялся за свою жизнь, после того как фидаи ворвались в его дом. Он обещал послу устроить его дело так, как он хочет. Он пригласил посла исмаилитов следовать вместе с ним ко двору. По дороге он всячески угождал Бадру, посол присутствовал на всех собраниях и на общей трапезе. Как-то во время пиршества, когда все изрядно захмелели, исмаилит, в которого угодливость вазира вселила некоторую самоуверенность, стал хвастаться:

– У нас среди вашего войска, – сказал он, – Есть группа фидаи, и они так устроились, что их нельзя отличить от ваших гулямов. Одни из них служат конюхами, а другие у главы султанских чаушей.

Шараф ал-Мулк стал упрашивать его, чтобы он вызвал их и дал ему свой платок, как знак их безопасности. Бадр вызвал пятерых фидаи. Когда они предстали перед вазиром, один из них, индиец заявил:

– Я мог убить тебя в такой-то день, в таком-то месте. Но я ожидал приказа с высокой подписью.

Услышав об этом, перепуганный вазир сбросил с себя фарджию[90]и, оставшись в рубахе, сел перед послом и, унижаясь стал говорить:

– Какова причина этого? Чего хочет от меня Ала ад-Дин? В чем моя вина и нерадение, что он жаждет моей крови? Я его мамлюк так же, как и мамлюк султана. Вот я перед вами, и делайте со мной, что хотите.

Когда об этом донесли султану, он пришел в ярость. Он направил к вазиру своих личных слуг, которые обязали его схватить и сжечь перед входом в свой шатер этих пятерых фидаи. Как Шараф ал-Мулк ни просил, ни извинялся, его заставили это сделать. Фидаи были брошены в костер, они горели, повторяя: «Мы жертвы за господина Ала ад-Дина!» Пока не замолкли навсегда. Султан казнил также главу чаушей за то, что он взял их на службу. После этого султан отбыл в Табриз, а Шараф ал-Мулк остался в Барде. Вскоре туда прибыл еще один посол из Аламута, по имени Салах, который заявил вазиру: «Ты сжег наших людей, после того как тебе их доверили и открыли. Если хочешь быть в безопасности, то заплати за каждого из них выкуп в десять тысяч динаров». Расстроенный Шараф ал-Мулк щедро одарил посла и написал для исмаилитов указдиванаоб уменьшении ежегодно вносимой ими дани в казну султана, которая составляла 30000 динаров на 10000 за город Дамган, и приложил к нему свою печать.

Султан находился в Табризе, когда из Хорасана пришло сообщение о том, что татары готовы перебраться через Джейхун.[91]Джалал немедля собрался в поход, он решил, что правильным будет выдвинуться к Исфахану и встретить их там. Султан послал четыре тысячи всадников в качестве авангарда в Рей и Дамган. Получаемые им ежедневно сообщения говорили о том, что татары продвигаются вперед. Наконец авангард возвратился с известием, что татары укрепились восточнее Исфахана на расстоянии дневного перехода, в селении под названием ас-Син. Звездочеты советовали султану воздерживаться от выступления в течение трех дней и только на четвертый день вступить в сражение. Группа эмиров и ханов, обеспокоенная бездействием хорезмшаха и приближением татар, пришли к нему. Они сидели некоторое время у входа в шатер, пока он не разрешил им войти. И стал говорить с ними совсем о других вещах, пренебрегая татарами, показывая тем самым, что дело не так уж серьезно. Он долго беседовал с ними на разные темы и этим совершенно успокоил их. Затем усадил их и стал советоваться с ними, согласовывая боевой порядок предстоящей битвы. После этого он взял с них клятву в том, что они не обратятся в бегство и не предпочтут жизнь смерти. Затем он вызвал кади и раиса Исфахана и приказал им произвести смотр пехоте в полном вооружении, в панцирях и кольчугах.

Татары, видя промедление Джалала, решили, что он в смятении от страха перед ними оттягивает время сражения. Они отрядили две тысячи всадников в горы Луристана для того, чтобы захватить припасы необходимые на время осады Исфахана. Султан отобрал из своих войск около трех тысяч всадников, которые перекрыли ущелья и устроили засаду, разгромив возвращающихся с добычей татар. Около четырехсот пленных они привели с собой в Исфахан. Султан передал часть кади и раису, чтобы казнить на улицах города, и удовлетворить страсти простонародья, а остальным собственноручно снес головы. Их трупы выволокли за город и бросили под открытым небом на растерзание собакам.

Султан выступил в день, предсказанный звездочетами, и построил войска в боевом порядке хорезмийских войск. В центре находился авангард, за ним центр, правое и левое крыло, затем следовал арьергард, и завершал построение корпус, который находился в засаде.

Татары выстроились напротив, и, когда султан увидел их, он приказал пехоте Исфахана вернуться назад, так как количество его войск многократно превышало количество татар. Правое и левое крылья так далеко отстояли друг от друга, что не знали о положении друг друга, ни о каком взаимодействии не могло быть и речи. В этот момент брат султана Гийас ад Дин покинул его и увел свои отряды. Воспользовавшись для бегства тем, что султан слишком занят, чтобы разыскивать и преследовать его. Вместе с ним ушел со своим отрядом и эмир Джахан-Пахлаван Илчи. Но хорезмшах не придал этому значения и отдал приказ к началу атаки.

Сражение продолжалось весь день и к вечеру правое крыло хорезмийцев потеснило левое крыло татар и вынудило его обратиться в бегство, они преследовали их, убивая тех, кого настигали, до границ Кашана, думая, что левое крыло сделало со правым крылом татар то же самое. Когда султан увидел, что солнце клонится к закату, а татары отступают, он сел на крутом берегу. К нему подошел эмир Йилан-Бугу и сказал с упреком и порицанием: «Мы давно ждали этого светлого дня, чтоб выместить свой гнев на проклятых, и погасили бы жар в груди. И когда судьба подарила нам этот день, наша месть остается неутоленной. Если мы не будем сейчас преследовать татар, то в дальнейшем раскаемся в этом. Не следует ли нам догнать их и уничтожить!» Султан тотчас же сел на коня. Когда он переправился через реку и вышел на другой берег, солнце близилось к закату. В этот момент, командующий татарским войском Тайнал-нойон бросил в бой спрятанных в засаде за холмом отборных воинов – бахадуров. Они вышли из укрепления со стороны левого крыла войск султана и ударили по нему. Это был только один удар, но насколько сильный, что левое крыло оказалось опрокинуто и отброшено к центру. Были повержены знаменосцы, от ударов мечей сыпались искры, кровь из рассеченных артерий била фонтанами, от боевых кличей стыла кровь в жилах. Но ханы и эмиры стояли насмерть, верные своей клятве. Из десяти военачальников в живых остались только трое. Только теперь стало ясно, чего стоил Ур-хан, убитый исмаилитами в Гяндже, возглавлявший левое крыло ранее. На протяжении всех битв левое крыло доселе одерживало победы.

Султан находился в центре, но здесь уже все смешалось, и боевой порядок нарушился. Татары окружили его со всех сторон, и выход из тенет стал уже, чем игольное ушко. Джалал огляделся и увидел, что при нем осталось только четырнадцать его личных мамлюков, а тот, кто нес султанский санджак,[92]спасается бегством. Он настиг его ударом копья, затем оборотясь, ударил по татарам и сумел выйти из окружения.

Когда Тайнал-нойан увидел то, что произошло, он протянул жезл в его сторону и сказал ему вслед: «Ты спасешься, где бы ты ни был! Поистине ты муж своей эпохи и вождь своих сверстников».

Центр и левое крыло, спасаясь от татарских мечей, рассеялись по разным областям. Часть из них оказалась в Фарсе, другая в Кермане, некоторые в быстрой скачке достигли границ Азербайджана, а другие, оставшись без коней, вернулись в Исфахан. Правое крыло султанских войск вернулось через два дня со стороны Кашана, полагая, что центр и левое крыло находится в Исфахане и что они также одержали победу. Когда же они узнали правду, то стали рассеиваться и небольшими группами расходиться в разные стороны. Это было очень странное сражение, когда оба войска оказались, разбиты и одновременно одержали победу.

Восемь дней о султане не было слышно, никто не знал, жив ли он. Простонародье Исфахана начинало поглядывать на хорезмийских женщин и их имущество. Но, к счастью, для простонародья, судья уговорил народ повременить до предстоящего праздника рамадана для того, чтобы выяснить судьбу султана.

Султан Джалал появился в день праздника рамадан и присутствовал на молитве. Он наградил эмиров правого крыла чинами и наградами. Ханам и эмирам, оставшимся в Исфахане и уклонившимся от сражения с монголами, Джалал приказал надеть на головы женские покрывала и провести по улицам города. Что же касается татар, то они возвратились от Исфахана в страхе. Несмотря на то, что они победили в конце дня, потери их составили значительно большее число, чем у мусульман.

Из Исфахана хорезмшах двинулся на восток в Рей, а часть войск направил в Хорасан преследовать татар. В это время из Азербайджана пришла весть о заговоре и бунте некоторых мамлюков Узбека. Султан решил направить вазира для усмирения восставших. Шараф ал-Мулк уклонялся от этого до тех пор, пока султан не разрешил ему распоряжаться всеми землями,хассииктапо своему усмотрению и необходимости. После этого вазир отправился наводить порядок в Азербайджане.

К султану в Рей прибыл посол от исмаилитского владыки с необычным подарком. Ала ад Дин посылал Джалалу в дар девять фидаинов-смертников, чтобы он мог направить их против своих врагов. Султан сказал об этом в кругу своих близких друзей и спросил их совета. Большинство рекомендовало принять подарок и использовать против своих врагов. Насави, присутствовавший при этом в качестве секретаря, не в качестве друга, записывал за султаном не поднимая головы, но Джалал все равно обратился к нему.

– Шихаб ад Дин, – сказал султан, – у тебя, я вижу, как всегда особое мнение.

– Я ничего не говорил, – скромно возразил канцлер. – Почему вы так решили?

– Это видно по твоему лицу. Ну, начинай, испорти нам настроение, как ты любишь это делать, и радость от чистосердечного подарка.

Ощущая на себе множество разных взглядов, от насмешливых и до неприязненных. Насави сказал:

– У Ала ад Дина в этом поступке нет иной цели, нежели раскрыть намерения султана, и разведать его тайные помыслы. Кроме того, мне представляется, что держать при себе исмаилитских фидаинов, в качестве оружия, это все равно, что хранить при себе в качестве оружия ядовитую змею. Каким молоком ее не пои, рано или поздно она поступит сообразно своей природе.

Выслушав канцлера, Джалал обвел глазами собрание и сказал:

– Друзья мои, закончим на этом нашу беседу, идите, отдыхайте, вы много сделали для меня. А с этим человеком я еще поговорю. Последние слова прозвучали угрожающе.

Присутствующие стали подниматься и расходиться, Насави провожал их завистливым взглядом. Султан, оставшись наедине с канцлером, сказал:

– Шихаб ад Дин, ты убедил меня, распорядись отправить их обратно и сопроводи следующим письмом. Записывай.

…Не тайна ни для тебя, ни для других, кто наш противник и кто заодно с нами, кто наш враг и кто союзник. Если ты пожелал совершить это, то сделай, а в том, чтобы указать нет нужды. Мы, если Аллаху будет это угодно, не будем возлагать на тебя такую обязанность. Поистине, с острыми мечами и свирепыми львами, мы не нуждаемся в ножах и фидаинах.

Письмо Малики-Хатун хорезмшаху.

Возлюбленный мой султан!

Земля полнится слухами о славной твоей победе над проклятыми татарами. И я радуюсь вместе с тобой.

Однако радость моя омрачена твоим долгим отсутствием. Целыми днями я сижу у окна, не сводя глаз с дороги, по которой ты должен вернуться. Мне не терпится обнять тебя и прижать к груди. Страдания мои усугубляются еще и неопределенностью моего положения, о котором я тебе уже писала. Пресловутый Шараф-ал-Мулк приставил ко мне своего наиба в качестве моего вазира некоего Зайна Бахарди. Упомянутый управляет и властвует в моих землях по своему усмотрению. Он требует, чтобы я отдавала распоряжения только по его распоряжению и по согласованию с ним. А когда я противлюсь и препятствую ему в этом, он пишет Шараф-ал-Мулку и восстанавливает его против меня. Он распорядился взимать ушр[93]в моих областях ежемесячно, так, как это делается в других землях икта. Но мои земли, поскольку я твоя жена, относятся к категории хасс[94]и не подлежат налогообложению. Сейчас в страхе за свою жизнь я поселилась в крепости Тала, что находится возле озера. Узнав об этом, Шараф-ал-Мулк, счел это бегством, прибыл в Хой, и разграбил мой дворец. Мне сказали, что он вывез столько моего добра, что гнулись спины вьючных животных. Сокровища, что накоплялись в течение многих лет, редкие самоцветы и превосходные древние одеяния, равных которым никто не видел. Он увез моих луноликих служанок и распоряжается ими так, как хозяин своими рабами. Я написала ему письмо с просьбой открыть мне доступ к тебе, о султан, чтобы ты решил мое дело. С просьбой о милости и возвращении к тому, что было бы ближе к благочестию. Но мое письмо только увеличило упрямство и несговорчивость Шараф ал-Мулка. В ответном письме вазир отказал мне во всем, сказав, что я должна выполнять его распоряжения. Вдобавок, посланник, который привез мне ответ, некий Тадж Сахиб, выйдя из крепости, угнал самых лучших моих коней. Прошу тебя вмешаться. Я пишу тебе потому, что не верю, что все это происходит с твоего ведома. Я сама предложила себя в жены и удовольствовалась малым по сравнению с тем, что у меня было. Но сейчас я загнана в угол и могу совершить безрассудный поступок.

Каждая женщина, особливо знатного рода, претендует на исключительность своего положения. Но султан Джалал женился при каждом удобном случае на принцессах, на дочерях владетелей покоренных стран из политических соображений для упрочения связей, и не только. Джалал был женолюбив и не связывал себя приличиями в этом вопросе. Уже после того, как по его приказу в Синде утопили весь его гарем, он женился на дочери владетеля Фарса, атабека Сада, затем, после ее смерти, на ее сестре. На дочери Амин-Малика, главе туркмен племени ал-Йива, на Малике-Хатун, жене атабека Узбека, на ее невестке Сулафе-Хатун, которая была женой Хамуша, сына Узбека. Тем не менее, он помнил о Малике-Хатун, хотя писем ее не получал. Но всякий раз, когда он собирался посетить ее, возникало обстоятельство, препятствующее этому. Так было во время осады Хилата, к которому он приступил после захвата Тифлиса. Но стоило ему уйти из Тифлиса, как грузины напали на город. Гарнизон хорезмийцев бежал, султан, получив известие, возвратился, но было поздно: грузины подожгли город и ушли. Затем он усмирял распоясавшихся туркмен, которые, воспользовавшись тем, что султан занят осадой Хилата, захватили азербайджанские города Аштар и Урмию. Приведя к поминовению туркмен, султан с сотней всадников из его личных слуг направился к Малике. Когда он был близок к городу, ему сообщили о том, что на лугах Хоя находятся взбунтовавшиеся мамлюки Узбека, и людей у них вдвое больше, чем у него. Но султан напал на них и преследовал до самой Гянджи, пока они не запросили пощады. Затем ему пришлось с войсками вернуться в Ирак, где в Кермане отказался платить установленную дань правитель Барак-хаджиб. Султан все время занимался тем, что приводил к повиновению вассалов, которые, чувствуя шаткость и непостоянство власти, проявляли самостоятельность и переставали платить дань.

Безрассудный поступок принцессы состоял в том, что она, отчаявшись получить ответ от султана, обратилась за помощью к хаджибу Али, наибу[95]владетеля Сирии Малика Ашрафа в Хилате.[96]Она призвала спасти ее от притязаний Шараф ал-Мулка, обещая за спасение передать ему принадлежащую ей крепости Тала. Хаджиб Али немедленно откликнулся на лестную для него просьбу сельджукской принцессы. Шараф ал-Мулк, находился на лугах Салмаса, готовясь осадить этот город, уверенный в то, что на горизонте нет никого, кто мог бы дать ему отпор. Он был настолько беспечен, что разрешил некоторым эмирам держателям икта возвратиться в свои владениям. Поэтому, узнав о том, что к нему приближается наиб айубидов[97]со всеми войсками Сирии, находящимися в Хилате, он тотчас бежал, покинув Азербайджан на произвол судьбы. Хаджиб Али прибыл в крепость Тала, получил ее во владение и вернулся. Вместе с ним уехала и Малика.

Встревоженный таким поворотом событий, Шараф ал-Мулк направился в Арран. Он остановился в Мугане и разослал своих амилей[98]для сбора податей в племена туркмен. Один из них, Сирадж Хорезми, отправился к племени Куджат-Арслан и стал требовать чтобы они каждый день резали для них тридцать овец. Туркмены возмутились и заявили Сираджу Хорезмзи: «Возвращайся к своему хозяину, а подати, которые мы должны казне, мы отвезем сами, и нет надобности, чтобы ты собирал их у нас». Амиль вернулся и доложил Шараф ал-Мулку. Тот переправился через Аракс на судах, окружил становище туркмен и угнал их скот к Байлакану. Стадо составляло до тридцати тысяч голов, за своим скотом пошли туркменские женщины с малыми детьми, надеясь, что Шараф ал-Мулк вернет им овец. Но когда он прибыл туда, то разделил скот между своими людьми, оставив лично для себя четыре тысячи голов с ягнятами. Он послал ширваншаху Афридуну ибн Фарибурзу требование доставить ему предназначенную для султана подать в пятьдесят тысяч динаров. Ширваншах[99]заявил, что не нуждается в посредничестве для уплаты дани. Вазир направился к берегам Куры и отрядил в Ширван четыре тысячи всадников, но ширваншах успел скрыться из города, и хорезмийцы вернулись ни с чем. Тогда Шараф ал-Мулк направился в Нахичеван и остановился на лугах близ города, намереваясь осадить город. К нему прибыла хаджиба Джалалийи, владетельницы Нахичевана. С подарками и подношениями. Во время своей миссии она передала слова своей госпожи, смысл которых состоял в следующем – если ты вознамерился напасть на меня, то обратись к тому, кто получает от меня ежегодные подати. И знай, что доход от Нахичевана меньше, чем я посылаю твоему господину.

Шараф ал-Мулк снял свои войска, направился к крепости Шамиран, и остановился в селении Курт. Крепость принадлежала владетелю Сирии. Вооруженные гулямы разошлись по домам, стали грабить, Жители этого селения закрылись в крепости, но одного из грабителей поймали и отрубили ему голову. Узнав об этом, Шараф ал-Мулк пришел в ярость, его войска окружили крепость и пробили бреши со всех сторон. Жители стали взывать о пощаде, но вазир был непреклонен.

В это время послышались звуки литавр и барабанов, стали заметны сначала желтые, за ними красные знамена сирийцев. Затем появились всадники, окружили осаждавших и стали избивать их. Ошеломленный Шараф ал-Мулк стоял неподвижно среди своих мамлюков, пока кто-то не потянул его за рукав, сказав: «Спасайся сам». После этого он обратился в бегство, оставив свой лагерь с добром и множеством скота. Страх и погоня привели его в Маранд, проведя там ночь, он направился в Табриз. Здесь его настигло сообщение о поражении султана, прибыли воины, бежавшие из-под Исфахана, они сообщили о бегстве султана, об отсутствии сведений о нем. Шараф ал-Мулк совершенно растерялся, не зная, что делать дальше.

В это время хаджиб Али прибыл в Хой, где в то время наместником был Насир Буга – мамлюк Шараф ал-Мулка, который тут же оставил город, и жители открыли ворота хаджибу. Затем хаджиб направился в Нахичеван, который сдался ему, после этого он занял Маранд и выслал свой авангард в направлении Табриза, где находился Шараф ал-Мулк. Вазир немедля отправился в Арран собирать людей. Здесь он узнал о том, что в Азербайджан из аш-Шама[100]прибыл Бугдай, мамлюк атабека Узбека. Бугдай был виновником смерти многих хорезмийских воинов. Когда султан овладел Азербайджаном, Бугдай сбежал в Сирию к Малику Ашрафу, а, сейчас узнав о том, что Азербайджан терзают раздоры, вернулся. Когда Бугдай приблизился к округу Хоя, хаджиб Али направился на встречу с ним. Однако Бугдай уклонился от схватки, спасаясь бегством, переправился через Аракс и, находясь на противоположном берегу, вступил с ним в переговоры. Он заявил: «Я мамлюк Малика Ашрафа, раб его милости и питомец его благодеяний. Я пришел только помочь делу его победы». Хаджиб отступил, а Буграй вошел в область Кобан.[101]Здесь было много крепостей, которые находились в руках мятежных эмиров. Бугдай заставил их присягнуть на верность и призвал их к службе внуку Узбека, чтобы вызволить его из крепости Котур и возвести на трон.

Шараф ал-Мулк собрав войско, двинулся на встречу хаджибу Али, намереваясь отомстить ему. Когда он достиг Маранда, к нему явились три эмира из левого крыла султанских войск, прибывшие от Джалал ад-Дина на помощь ему. В обычае султана было подвергать своих сторонников, проявивших нерадивость в сражении, новым опасностям, пока они не смывали с себя позор. А так как кроме этих трех эмиров никто из левого крыла не спасся, то султан поручил им поддержать вазира. С усилившимися войсками Шараф ал-Мулк направился в Хой, но в город не вступил, обошел его справа, стремясь только к встрече с хаджибом.

Сражение состоялось у города Беркли, и хаджиб Али, потерпев поражение, отступил и укрепился в городе. Множество его сторонников было перебито. Шараф ал-Мулк собрал их литавры, барабаны, флаги и знамена и отправил все это в Исфахан с эмирами Левого крыла. Его войска рассеялись для набегов, а он оставался там еще три дня с сотней всадников. А хаджиб Али сидел в городе, но не смел выйти из него из боязни. Хотя если бы он вышел, то без труда одолел бы Шараф ал-Мулка. Потерпевший поражение полководец, лишается рассудка. Хаджиб Али оставил город и ушел в крепость Котур.

Из письма Шараф ал-Мулка султану

Великий султан, падишах ислама!

…Ваш слуга шлет вам заверения в своей преданности и пожелания в успехе в священной войне против проклятых татар. С радостью сообщаю вам, что ваше поручение выполнено. Арран и Азербайджан очищены от тех, кто имел отношение к смуте и от тех, кто вышел из повиновения. Однако, мой господин, есть и тревожные вести. Достоверно известно, что взбунтовавшихся мамлюков подстрекала ваша жена Малика, дочь Тогрула…

Из письма султана Джалал ад-Дина Манкбурны и.о. вазира Шараф ал-Мулку.

…Ты должен наблюдать за каждым караваном вышедшим из аш-Шама ли и возвращающимся из ар-Рума к исмаилитам. Если ты схватишь посла татар, то держи его при себе и сообщи нам о нем, чтобы мы решили, как быть с ним.

Причиной бегства брата султана, было следующее: ГруппасарханговГияса покинули его из того, что ему не на что было содержать их.Сарханговвзял к себе на службу сотрапезник султана Нусрат, сын знатного эмира, бывшего правителя Гура. Как-то ночью, на пиру у султана хмельной Гияс спросил у него: «Вернешь ли ты гулямов к моему двору?»

Нусрат ответил: «Гулямы служат тому, кто их кормит, они не выносят голода». Гияс пришел в ярость. Видя, это султан приказал Нусрату уйти с пира. Нусрат ушел, а за ним вскоре последовал Гияс. Он перелез через забор, спустился во двор и ударилнадиманожом в бок, так, что другого удара не потребовалось. Султан был вне себя от этого поступка своего брата, так как был привязан к Нусрату. Тем не менее, он не дал волю своему гневу, заявив Гиясу, что отныне он свободен от присяги которую дал ему и передал его дело в суд. Для того, чтобы кади судил его по закону. Кроме того, Джалал приказал, чтобы тело убитого дважды пронесли мимо дома Гияса, опозорив его. После этого жизнь для Гияса стала невыносимой, он все свое время проводил в страхе. Так продолжалось до тех пор, пока султан не стал готовится к бою с татарами у стен Исфахана. Воспользовавшись тем, что он занят, Гияс покинул его, уведя своих людей в Луристан.

Из письма Гияс ад Дина Пир-шаха халифу аз-Закиру.

…Я всегда был хорошим соседом и никогда не стремился преступить границы запретного и нарушить заповедь уважения к Вам. Так было до тех пор пока из Индии не прибыл мой брат, который сбросил покрывало и отступил от приличий, стал совершать набеги и перевернул все верх дном. Но если бы вы помогли мне вернуть то, что у меня отняли силой, то нашли бы во мне слугу более податливого, чем разношенные сандалии и более покорного, чем верховой верблюд.

Письмо Гияса нашло у халифа благосклонный отклик. Посланца вернули с обещаниями и подарком в размере 30 тысяч динаров. Но этим и ограничились. Узнав о победе султана над татарами, Гияс в страхе отправился в Хузистан и далее в Аламут, ища покровительства у исмаилитов. Джалал передал исмаилитам требование выдать изменника, и разослал отряды, взяв Аламут в кольцо. После этого от главы исмаилитов Ала ад Дина, прибыл посол с ответом.

Из письма Ала ад Дина Мухаммада хорезмшаху Джалал ад Дину.

……

Твой брат укрылся у нас. Он султан и сын султана, нам не дозволено выдавать его и мы оставим его у нас, не отправляя его в какую либо из твоих земель. Мы просим тебя быть к нему милостивым и дать нам гарантию в этом. А мы приложим все усилия, чтобы убедить его вернуться на твою службу.

Джалал оставил письмо без ответа и отбыл в Азербайджан. Гияс скрывался у исмаилитов до тех пор, пока не стал очевиден замысел Джалала, окружить Аламут. Тогда он при помощи Ала ад Дина ушел из Аламута.

Шараф ал-Мулк установил посты на дорогах, и стал обыскивать караваны, пока со стороны Сирии не подошел караван, состоящий из семидесяти исмаилитов. Шараф ал-Мулк, направил к ним отряд, который перебил их всех. Грузы каравана, навьюченные на верблюдов, были отправлены в его личную казну.

Когда войска вернулись из набегов, вазир вступил в Хой, и не осталось никого из богатых людей, у которых он не конфисковал бы богатство. Также он поступил в Маранде, Нахичевани и других областях Азербайджана. Он разорял страну до тех пор, пока не пришло сообщение о том, что султанские знамена были замечены на пути в Азербайджан. Последняя крепость, которую он осадил, называлась Руиндиз и принадлежала Сулафе-хатун, жене малика Хамуша, сына атабека Узбека. Сулафа-хатун предложила сдать крепость, с условием, что Шараф ал-Мулк заключит с ней брачный союз. Вазир ответил согласием, они обменялись сватами, но брак не состоялся. Из Ирака вернулся султан и сам женился на Сулафе-хатун. Шараф ал-Мулк в это время осаждавший крепость Шахи, находящуюся на острове посреди озера Урмия, в бешенстве снял осаду, и крепость осталась непокоренной. Через некоторое время к султану прибыл посол от главы исмаилитов Ала ад-Дина с упреками за поступок Шараф ал-Мулка. Разгневавшись, Джалал отчитал Шараф ал-Мулка и приказал вернуть все что было захвачено у убитых купцов. Вопрос о цене крови он обсуждать не стал, поскольку пришло известие, что его брат Гияс, вероломно оставивший его перед боем, и скрывавшийся у исмаилитов, ушел из Аламута. На границе Хамадана на него напал отряд хорезмийцев под командованием силахдара Таваши Джэбэ, посланный Джалалом. Гияс отбился и с пятьюстами всадниками, ушел в Керман. Барак, его наместник в Кермане, встретил его в пустыне во главе 4-тысячного отряда. На первой же стоянке наиб, совершил мерзость, изъявив желание жениться на его матери, вопреки ее желанию. Пользуясь стесненным положением Гияса, он вынудил его согласиться на этот брак. А после этого, спустя несколько дней, обвинив их в том, что они хотели его отравить, приказал задушить их обоих.

Аламут.

От долгого подъема в горы у Насави заложило уши, и начало стучать в висках. Аламут, крепость-столица государства исмаилитов, куда он держал путь, находилась на вершине одноименной скалы в горах Эльбурса. С тех пор, как основатель его Хасан Саббах, иначе шейх аль-джебель, старец горы, обманом захватил ее. Наслушавшись фатимидской ереси Насира Хосрова, он создал на ее основе собственное учение и секту убийц-фидаинов, которые не колеблясь жертвовали собственными жизнями по приказу главы исмаилитов. Причина такого послушания была в том, что он брал на службу молодых недалеких людей, давал им гашиш, делая зависимыми, от этого зелья и обещал им рай после смерти. Он даже построил искусственный рай, где били винные ключи и молодые женщины, изображавшие вечно девственных гурий мусульманского рая, ублажали выборочно попавших туда одурманенных гашишем фидаинов. После этого они искренне верили в могущество Хасана и готовы были в любой момент умереть, чтобы вернуться туда. Эта, казалась бы порочная и уязвимая идея оказалась на редкость живучей и срок государства исмаилитов разменял уже вторую сотню. Все исмаилитские города представляли собой неприступные горные крепости, которые захватывались обманом, подкупом, посулами, угрозами. Исмаилиты всюду находили своих сторонников. Дипломатическую миссию Насави совершал с большой неохотой и против своего желания. Цель, которую преследовало посольство, носило провокационный характер и канцлер не понимал почему для подобных дел султану понадобился именно он. Джалал был разгневан на Ала ад Дина, за то, что он не вернул изменника Гияса, и позволил ему уйти, оделив его деньгами, лошадьми и продовольствием. «Ты должен быть дерзок и придирчив, нарушай правила этикета, – наставлял его султан, – Заставь его выйти из себя, пусть он даст мне повод к войне». «Разве для войны необходим повод,» – удивился Насави.

«Представь себе. Однако ты начал дерзить раньше времени», – заметил Джалал.

– Простите.

– Тебе известно, что я обложил их данью, в отместку за убийство Ур-хана, и заключил с ними мирный договор. Я не могу первый нарушить его.

– Это был повод, – не удержался Насави, и тут же пожалел об этом.

– Он упущен, я пошел на поводу у Шараф ал-Мулка.

– Стоит ли ввязываться в новую войну?

– Не стоит, поэтому я посылаю тебя.

– Но почему я, государь? Ведь я не воин, может стоить мне головы.

– Не бойся Насави, они не посмеют. Я хочу привести их к повиновению, и ты прав, говоря, что сейчас не время для войны с исмаилитами. Эту задачу можешь решить только ты. Кроме хорошей головы, у тебя еще легкая рука. Первую победу я одержал именно над твоими татарами.

– Над моими?!

– Когда я был вынужден бежать из Хорезма, из пустыни я вышел у Насы. Ведь это твой округ.

– Милостью вашего отца…

Когда за очередным поворотом показались зубцы и башни крепостных стен. Канцлер, взглянул на своего спутника, это был сановник из администрации наместника Ирака, сопровождавший его от Казвина, по имени Камил ад Дин. Кроме него и солдат охраны с Насави ехало тридцать человек посольства.

– Аламут, – произнес вазир. Канцлеру послышалась дрожь в его словах, но он ничего не сказал. Отряд остановился перед воротами. По приказу вазира один из солдат спешился, подошел к воротам и постучал. Хотя это было излишним, за подъехавшей процессией наблюдало с десяток настороженных глаз. Сперва в воротах открылось смотровое окошко, и выглянувший страж осведомился о цели прибытия. И услышав, «Посол хорезмшаха, султана Джалал ад Дина Манкбурны, Шихаб ад Дин Насави.» – Закрыл окошко. Через некоторое время ворота тяжело поддались и стали открываться вовнутрь. Насави взглянул на Камила. Ему было явно не по себе, он был бледен и ерзал в седле отчего его лошадь все время норовила пуститься вскачь.

Посольство встречали вельможи исмаилитского государства. После взаимных приветствий Насави провели в помещение, устланное в несколько слоев коврами, очевидно, это был зал, предназначенный для приемов. Исмаилитам была чужда роскошь, во всяком случае, показная. Последовав приглашению, Насави сел, скрестив ноги. Наступила долгая пауза, во время которой, стороны любезно улыбаясь, разглядывали друг другу. Наконец один из них заговорил:

– Меня зовут Имад ад Дин Мухташам, я вазир его светлости Ала ад Дина. Мы готовы слушать вас, что привело вас к нам.

– Султан поручил мне задать ряд вопросов вашему повелителю. Я не вижу необходимости предварять их здесь.

Ответ был дерзок, Насави внутренне поежился, произнося слова.

Лицо Мухташама было непроницаемо.

– Ты можешь изложить их здесь, – сказал вазир, – а мы передадим их нашему повелителю. Завтра же ответы будут готовы.

– Это неприемлемо, – возразил Насави, – если ваш господин не примет посла хорезмшаха, это будет расценено, как неуважение к последнему.

По дороге в Аламут мустауфи Камил сказал Насави:

– Вы можете требовать от них все, что угодно. Это уже не те исмаилиты, что прежде. Султана Джалала они боятся не меньше, чем татар. Только не требуйте от них одного, – встречи с Ала ад Дином, на это они не пойдут никогда.

– Отчего так, – спросил канцлер, – он, что уродлив, или глуп, или его не существует вовсе, и от его имени правит другой человек.

– У них есть правило. Существует определенный возраст, раньше которого их глава не может садиться на коня. Ала ад Дин еще не достиг этого возраста.

«Это правило, – понял Насави, – было известно Джалалу. Ибо напутствуя его он приказал ни в коем случае не соглашаться на посредничество.

В течении некоторого времени вельможи пытались уговорить Насави, он был непреклонен. Наконец Мухташам заявил, что они должны передать это требование Ала ад Дину, а покамест уважаемый гость может отдохнуть в отведенных для него покоях, его люди также будут определены на постой. Мухташам сделал неопределенный жест, словно испытывал неловкость, и добавил. – И еще, в целях безопасности, передвижение по крепости ограничено.

– Означает ли это, что я не могу покинуть ее, – спросил Насави. Недавнее посольство конийского султана Кей-Кубада, Шараф ал-Мулк удерживал больше месяца, не давая ни ответа, ни возможности уехать.

– Ни в коем случае, – ответил Мухташам, вы можете в любое время выйти из крепости, а для прогулок по крепости у вас будет провожатый.

Комната, отведенная канцлеру, единственным крошечным окном глядела в пропасть и на ближайшую скалу за ней. В комнате ничего не было кроме ковров и подушек. По требованию Насави ему принесли низенький столик. Он захватил с собой сумку и сейчас был даже рад неожиданно возникшей проволочке, дающей возможность разобрать накопившиеся бумаги. Мустауфи Камил жил в соседней комнате и заходил к нему, чтобы позвать на прогулку. Для этой цели им отвели небольшую часть крепостной стены, с которой открывался прекрасный вид на соседние вершины. Насави подолгу стоял и любовался ими, расспрашивая Камила об исмаилитах. Мустауфи отвечал неохотно, кое-что, рассказывая, но чаще делая страшное лицо, показывая, что об этом лучше не говорить. Когда канцлер спросил его о фидаинах. Камил сказал, закрыв губы ладонями: «Они могут убить кого угодно».

– Это я уже знаю, но за что?

– За деньги. Это основная статья их дохода. Конрад Монферрат, король Иерусалима был убит двумя фидаинами, переодетыми в христианских монахов, по просьбе Салах ад Дина[102]и за большие деньги.

Насави хотел еще о чем то спросить, но мустауфи умоляюще сказал: «На обратном пути я расскажу тебе, все что знаю, а сейчас давай о другом о чем-нибудь поговорим.

На третий день, когда наступила ночь и Насави уже готовился ко сну в комнату вошел слуга и позвал его на аудиенцию к Ала ад Дину. Камал уже ожидал его в коридоре. В сопровождении хаджиба они спустились во двор, а затем выйдя из крепости, стали подниматься в гору. Ночь была довольно темной, единственным источником света был снег лежащий на соседних вершинах. «Они из всего устраивают представление,» – с раздражением подумал Насави. На высоте дул сильный холодный ветер и он пожалел, что не оделся теплее. О том, что встреча произойдет вне стен крепости, его предупредить никто не подумал. Гора была вполне обитаемой, там и сям виднелись фигуры дозорных, которых выдавал холодный блеск копейных наконечников. Два дня назад, едучи в крепость он никого не заметил. Видно ночью они не считали нужным скрываться.

На вершине горы на разостланном прямо на земле ковре, сидели несколько человек, один из которых был посажен выше остальных. Насави понял, что это и есть старец горы. Этим титулом называли главу исмаилитов, невзирая на его возраст. Нынешний шейх аль-джебель наследовал престол три года назад девяти лет от роду. Насави приветствовал его и сел на предложенное место. Имад Мухташам, сидевший по правую руку от своего господина, предложил зачитать послание хорезмшаха. Насави понял в чем был смысл этой встречи. Ночью, на горе. В темноте нельзя было разобрать ни одной буквы. Его пытались провести. Детская шалость, да и только. Исмаилиты не учли того, что послание составлял лично Насави, как и все важные письма султана. Канцлер по памяти прочитал первый пункт, это было требование возобновить чтение хутбы с именем хорезмшаха, так как это было во времена великого султана Мухаммада, отца Джалала.

– Речь не может идти о возобновлении, так как такая хутба никогда не провозглашалась, – возразил Мухташам. Насави полез в сумку, предусмотрительно захваченную с собой, извлек оттуда бумагу и протянул ее вазиру.

– Что это, – спросил Мухташам?

– Это свидетельство кади Муджира, которого султан посылал к вашему отцу с требованием читать хутбу, и она провозглашалась.

Насави говорил, обращаясь непосредственно к Ала ад Дину. Вазир развернул письмо, некоторое время, попавшись на собственную уловку, силился в темноте разобрать почерк судьи.

– Это ложь, – наконец заявил Мухташам.

– Вы обвиняете хорезмшаха во лжи, – спокойно осведомился канцлер.

– Ни в коем случае, – воскликнул вазир, – кади лжет, а султан введен в заблуждение.

– Мы можем спросить человека живущего в Ираке, – предложил Насави, он вазир наместника султана.

– Пусть говорит, – согласился Мухташам. Взоры обратились к Камилу, но тот совершенно потерялся, запинаясь, силился что-то произнести, но выходило что нечленораздельное.

– Не будем терять времени, – сказал Насави.

– В каком смысле, – спросил Мухташам?

– Оставим этот вопрос открытым и перейдем к следующему.

– Извольте.

– Султану известно, что вы отправили посла к татарам, он желает знать обстоятельства этого посольства. Чтобы затем высказать свое мнение.

Насави полагал, что исмаилиты станут отрицать этот факт. Но Мухташам сказал:

– Султан знает, что наши земли граничат с татарами, и мы должны вести переговоры с ними. Но из этого не следует, что наше посольство имело цель причинить ущерб вашему государству. Мы просто хотим отвести беду от нашей страны. Если султан убедиться в обратном, пусть пристыдит нас и воздаст нам как пожелает.

Насави все ждал, что Ала ад Дин возьмет инициативу в свои руки, и будет вести переговоры. Несмотря на то, что Насави всякий раз обращался к нему лично, на вопросы отвечал Имад Мухташам. Глава исмаилитов лишь повторял его слова, ничего не прибавляя от себя.

– Вы обязаны, согласно условиям мирного договора, выплачивать ежегодно тридцать тысяч золотых динаров, но в прошлом году прислали только 20 тысяч. – Восклицал, помня о дерзости, Насави.

– Шарф ал Мулк уменьшил нашу дань на 10 тысяч динаров, – возражал Мухташам, – у нас есть документ подтверждающий это, скрепленный его подписью и печатью.

– Вынужден напомнить, что речь идет о деньгах султана, – парировал канцлер, – и уменьшить поступления возможно лишь по письменному распоряжению султана.

– Все деньги султана расходуются по указаниям Шараф ал-Мулка, – настаивал Мухташам, – по его подписи, в любую сторону, куда ему угодно и никто не стесняет его в этом. Почему же когда речь зашла о нас распоряжение вазира стало недействительным.

В доводах исмаилитов был резон, Насави не мог не признавать этого.

– Давайте поступим следующим образом, – предложил он. – Вы отвесите 20 тысяч динаров, а по поводу оставшихся 10 тысяч, вы напишите письмо султану, где изложите свои аргументы. И пусть султан сам решит этот вопрос. Может быть, он будет взыскивать недостающее у Шараф ал-Мулка. Не знаю…

На следующий день Насави увозил из Аламута 20 000 золотых динаров ежегодной дани. Кроме того Ала ад Дин прислал ему лично в подарок тысячу динаров: а также два набора почетной одежды; каждый из которых состоял из атласной рубахи, меховой шубы, шелкового и атласного плаща. Два наборных пояса, семьдесят рубах. Два коня с седлами и полной сбруей. Четыре лошади с попонами и тридцать почетных одежд для сопровождающих Насави лиц. Мустауфи Камил так долго удивлялся, качал головой, цокал языком, что Насави счел нужным заметить, мол, подарки послам, обычное дело. Как и то, что их часто лишают жизни. «Вот и я о том же, – сказал мустауфи, Меня удивляют вовсе не эти подношения, а твоя резкость в разговоре с Ала ад Дином. А ведь это тот, кого бояться владыки. Я не надеялся, на то, что нам удастся уйти живыми из этой крепости».

Наутро, после прибытия в Казвин, в дверь дома, где остановился Насави, постучал человек и передал письмо от Ала ад Дина, в котором было следующее.

«Дошло до меня, что ты покупаешь овец для ханаки. Мы желаем участвовать в этом добром деле. Поэтому мы перегоним тебе столько овец, сколько необходимо». Насави стал вспоминать, где и кому он говорил о своем желании купить овец в качестве вакфа для ханаки, которую, он построил в своей крепости в Хорасане. Поскольку после набега татар, там не осталось ни одного животного. Он интересовался ценами на овец, это было в разговоре с наместником Ирака, но они были не одни. Вряд ли это сделал Шараф ад Дин, скорее кто-то из его окружения донес его слова главе исмаилитов. У них везде есть шпионы. На всякий случай Насави не стал торопиться с покупкой и действительно, через несколько дней к его воротам пригнали стадо овец в четыреста голов. Канцлер нанял пастухов и отправил его в Хорасан. А сам поспешил в Азербайджан на султанскую службу.

Караван-сарай между Табризом и Марагой.

Под утро Али увидел сон, в котором он помимо своей воли почему-то обнимал какого-то мальчика. От этого он проснулся, осознал, что это ему привиделось, и облегченно вздохнул. После этого он несколько времени пытался понять, что с ним и где он находится, так как надо головой было темно-синее небо с редкими звездами, остаток белой луны, а голова трещала от боли. Али восстановил в памяти события вчерашнего дня, дойдя до ужина с курьером, поморщился и тяжело вздохнул. Рассвет был близок, Али не стал пытаться вновь заснуть, еще немного, и весь странствующий люд начнет просыпаться – купцы, погонщики. Не стоило дожидаться толчеи и сутолоки. До его слуха вдруг донесся стук копыт. Али поднялся и увидел, как к караван-сараю подъезжает несколько всадников. Томимый нехорошим предчувствием, Али спустился вниз и стал ожидать их появления. Вскоре в ворота постучали. Спящий сторож, чертыхаясь, вышел из своей будки и открыл ворота.

Это были хорезмийцы, те, которые искали их вчера, в доме Туграи. Али укрылся под дверью, стараясь не пропустить ни слова из их разговора. Они потребовали управляющего, сторож ответил, что управляющий ночует у себя дома, в ближайшей деревне и вот-вот должен подойти. Потребовали дежурного работника. Появился заспанный работник, к счастью, это был не тот, кто вчера принимал Али и Йасмин, поэтому на расспросы все отвечал:

– Не знаю, я ночью заступил. А что случилось?

– Дождемся управляющего, – скомандовал висакчи, и отряд, их было пять человек, спешился. Али не стал дожидаться появления управляющего, бросился к комнате Йасмин, не став стучать, уже привычно, лезвием кинжала поддел щеколду. Сон Йасмин на этот раз оказался крепок, она не проснулась, но полюбоваться спящей красавицей, или, как он втайне надеялся поцеловать украдкой, не было времени. Он схватил ее за ногу и потряс. Йасмин открыла глаза.

– Опять ты, – спросонок сказала он. – Что за напасть, стоит мне открыть глаза, так я вижу твое лицо.

– Чем тебе мое лицо не нравится? – спросил задетый Али.

– Тем, что напоминает о действительности, – садясь и зевая, ответила Йасмин. – Мне хочется проснуться и понять, что мне все это приснилось, и я нахожусь у себя дома. Ну, что еще я должна сделать в эту ночь?

– Между прочим, я здесь не по своим делам, – заметил Али.

– Ну вот, уже упреки начались.

– Одевайся, – приказал Али.

– Во-первых, я не раздевалась, чтобы одеваться, во-вторых, что за тон?

– Закрой глаза и иди за мной.

– Куда? Там еще темно.

– Тем лучше, больше шансов, что удастся спастись.

– А что случилось?

– Во дворе караван-сарая хорезмийцы, они приехали за нами, быстрее.

Али приоткрыл дверь и осторожно выглянул в коридор. Он поманил девушку.

Йасмин, следуя за ним, спросила:

– А глаза, зачем закрывать?

– Чтобы мое лицо не видеть.

– Что ты к словам цепляешься? Я имела в виду не само лицо, а то, что оно напоминает.

В противоположной от выхода стороне коридора, Как и рассчитывал Али, оказался черный ход. Дверь была не заперта. Деньги за постой брали вперед, поэтому хозяин не боялся, что кто-то уйдет не заплатив. Выйдя, они оказались на заднем дворе. Здесь их встретили удивленные взгляды работников, которые, несмотря на ранний час, занимались своими делами: растапливали глиняную печь, доили коров, выгоняли стадо овец, которое держал при кухне хозяин, на пастбище. Али схватил Йасмин за руку и, лавируя меж баранов, вывел ее за ворота.

– Теперь бежим! – скомандовал он.

– Как бежим? А как же наши кони?

– Догадайся с трех раз, – ответил Али и припустил по полю. Йасмин, помедлив, бросилась за ним.

– Они нас не выдадут? – крикнула Йасмин.

– Кто? – не оборачиваясь, спросил Али.

– Работники, они же нас видели.

– Выдадут, конечно, – бросил Али на бегу.

– Зачем же мы бежим в эту сторону? Они видели, куда мы побежали.

– Нам нужно в Марагу, а она в этой сторону.

– Надо было, пока нас видели, побежать в противоположную сторону, а потом изменить направление.

– Не сообразил, поздно уже.

– И что теперь?

– Положимся на волю Аллаха, они не сразу начнут всех расспрашивать, сначала перероют всю гостиницу.

Под взглядами работников, которые все до одного, бросив работу, подошли к воротам, парочка пересекла поле и выбежала на караванную дорогу.

– Интересно, далеко отсюда до Мараги? – тяжело дыша, спросила Йасмин.

– Этот караван-сарай, стоит на полпути между городами, – запыхавшись, ответил Али.

– Мы пойдем пешком?

– Ты догадливая девушка, – заметил Али.

– Это что, насмешка? – подозрительно спросила Йасмин, опровергая утверждение спутника.

– Боже упаси.

– А то смотри у меня, я насмешек не люблю.

– Кто же их любит? – переводя вопрос в теорию, сказал Али. – Я могу тебя понести на руках, если ты устанешь.

– Что это вдруг?

– Нравишься ты мне, – вырвалось у него, но Али тут же пожалел об этом. Не лучшее было время до признаний.

Йасмин бросила на юношу строгий взгляд, в котором сквозило любопытство, ничего не ответив, и пошла по дороге.

– Эй, подожди, – окрикнул ее Али.

Девушка обернулась, и Али невольно залюбовался ею.

– Ну что, – нетерпеливо спросила она. – На тебя столбняк напал, говори уже!

В этот рассветный час кругом на полях и на дороге, в том числе лежал утренний туман, и в этой дымке она была похожа на пери, выглядывающую из облаков.

– Нам нельзя идти по дороге, – наконец выдавил он, – хорезмийцы именно на ней и будут нас искать, когда поймут, что мы сбежали. Пойдем по степи, вдоль дороги.

– Но так мы далеко не уйдем.

В этот момент послышался стук копыт. Али, Схватив девушку за руку, он сбежал с дороги в сторону, Где туман был гуще, и для верности бросился наземь, за небольшим холмиком, потянув за собой Йасмин, которая безропотно подчинилась. Ждать пришлось недолго. Вскоре обрисовался контур лошади, которая неторопливо переставляла копыта.

– А где же всадник? – удивленно пробормотал Али. Когда лошадь приблизилась, он разглядел всадника, который ехал, полулежа, склонившись к холке. Это был курьер. До них донесся жалобный стон и ругательство, что-то вроде «Не тряси, сволочь!», которое он отпустил в адрес лошади, требуя, чтобы она ехала медленно.

– Друг, – сказал ему вслед Али, – как я тебя понимаю. – Потом добавил: – А говорят, на дармовщину голова не болит.

– А что это с ним? – спросила Йасмин. – И кто это?

– Это курьер, – пояснил Али. – У него похмелье.

– Это как?

– Это ужасно. Голова раскалывается.

– А у тебя? Ты ведь тоже пил с ним.

– У меня тоже.

– А что же ты не стонешь и не жалуешься?

– Я мужественный, – заявил Али.

Йасмин насмешливо взглянула на него. Потом перевела взгляд на курьера.

– Таким ходом он нескоро доберется.

– Нам это как раз на руку.

– Это уже не имеет значения. Дело сделано, – возразила Йасмин, – И чем быстрее он доберется до Мараги, те быстрее отца выпустят. Разве не так?

– Когда его выпустят, иншаллах, – сказал Али. – Ему надо будет тут же уносить ноги, а кто-то должен будет сказать ему об этом.

Курьер проехал и скрылся из виду. Они поднялись, и Йасмин, оглядев себя, воскликнул: – Я вся мокрая!

– Роса, – сказал Али. – Я тоже мокрый. Сейчас выйдет солнце и высушит нашу одежду.

– Но мне уже холодно, я могу заболеть.

– Пойдем, от ходьбы согреешься.

Али направился к дороге.

– Кажется, ты сказал, что лучше идти вдоль дороги.

– Вдоль дороги будем идти, когда роса просохнет. Я не хочу, чтобы ты заболела.

– А как же хорезмийцы?

– Мы услышим топот копыт и спрячемся.

Али вышел на дорогу и бодро зашагал по ней. Йасмин последовала за ним.

После часа ходьбы он сказала:

– Я устала, ты что, собираешься до Мараги пешком идти?

– У тебя есть другое предложение?

Йасмин ничего не ответила, и они продолжали идти. Дорога шла через степь.

По правую руку тянулись невысокие горы, очень старые, лишенные какой-либо растительности. Между тем взошло солнце, и утренний туман растаял, словно его и не было. Через некоторое время Али увидел в низине поодаль пасущееся стадо овец. Сказал девушке: «Подожди меня здесь» – сбежал с тропы к стаду и, переговорив с пастухом, вернулся через некоторое время, ведя за собой осла.

– Вот, – сказал он, – Прошу садиться.

– Ты хочешь сказать, что я сяду на осла? – высокомерно спросила Йасмин.

– Ну да, ты же устала.

– Ни за что, это ниже моего достоинства.

– Послушай, – разозлился Али, – Ты не дочь вазира, ты мальчишка, которых бродяжничает со своим братом. О каком достоинстве ты толкуешь?

– Сам садись.

– Между прочим, я заплатил за него деньги.

– Мог бы купить лошадь.

– У него не было лошадей. Ладно, не хочешь, сам поеду.

Али собрался, было, сесть на осла, но Йасмин передумала.

– Ладно, – сказала она. – Я поеду.

Али помог ей взобраться на животное и пошел, ведя за собой осла поводу.

– Спасибо, – через некоторое время услышал он. – Ты обо мне все время заботишься, а я неблагодарная. Когда мы спасем отца, он вознаградит тебя.

– Ладно, – сказал Али, – Я это делаю не ради денег.

– А ради чего? – лукаво спросила Йасмин.

Али хотел сказать правду, но в последний момент передумал.

– Я многим обязан твоему отцу и вообще вашей семье. Я помню добро.

– Ну что же, похвально, – сказала Йасмин, однако в голосе ее слышалось разочарование. – А что это за кучи? – спросила она. Али повернул голову.

Девушка указывала на конусообразные возвышения, которые тянулись в разные стороны и через неравные расстояния.

– Это кяризы, – сказал Али.

– А что такое кяризы?

– Колодцы, подземная система орошения, – начал было объяснять Али, но замер, прислушиваясь.

– Что? – спросила Йасмин.

– Кажется, кто-то скачет.

Йасмин прислушалась.

– Да нет, по-моему, тебе кажется.

– Точно, это хорезмийцы, – сказал Али, указывая рукой назад.

В перспективе прямой как стрела дороги, показались головы всадников. Али оглянулся, ища укрытия, но кругом была степь, лишенная каких-либо деревьев, за которыми можно было бы укрыться. Тогда он сдернул с осла Йасмин, сильно хлопнул по крупу животного, отчего оно припустило вскачь, и, скомандовав: «Беги за мной», бросился к вышеупомянутому кяризу, на ходу разматывая чалму.

– Что ты собираешься делать?

– Мы спрячемся в кяризе, – бросил Али и стал завязывать вокруг ее талии один конец чалмы.

– Ты с ума сошел! – воскликнула девушка, с ужасом глядя на отверстие в центре конусообразной кучи. – Я не крот, я туда не полезу.

– Не бойся, это обыкновенный колодец.

– Нет, – твердо сказала Йасмин, – Развяжи меня.

– Черт, они нас заметили, – сказал Али. – Лезь в колодец, дура!

– Сам дурак, развяжи меня.

Хорезмийцы в самом деле их заметили, так как отряд изменил направление и скакал теперь по степи прямо на них. Али, не медля более, схватил девушку, и, невзирая на ее визги и сопротивление, запихал ее в колодец.

– Я не хочу, – вопила он. – Мама!

Али стравливал чалму, упираясь в землю обеими ногами, откинув тело назад под углом, для большей устойчивости. В какой-то момент «канат» дал слабину.

Али заглянул в колодец и крикнул:

– Как ты? Стоишь на ногах, там не должно быть глубоко.

В ответ он услышал:

– Негодяй, мерзавец, я по грудь в ледяной воде, вытащи меня немедленно.

Али оглянулся, хорезмийцы были так близко, что можно было разглядеть их лица. Он крикнул вниз:

– Прижмись к стене, я прыгаю, – и сиганул в колодец.

Черная ледяная вода сомкнулась над его головой, он поднял столп брызг, сердце едва не выскочило из его груди, в следующий миг он вынырнул, судорожная хватая воздух, и тут получил пощечину, затем другую. Али схватил ее за руки.

– Совсем не ледяная, – сказал он, фыркая и отплевываясь. – Хорошая вода, прохладная. Просто наверху было жарко. К тому же у нас нет другого выхода. Ты это понимаешь?

– Да.

– Тогда возьми себя в руки.

– Я боюсь, и мне холодно. Что мы будем теперь делать, сидеть в колодце?

– Понятия не имею, положимся на волю Аллаха всевышнего.

– Куда течет эта вода?

– Куда она только не течет.

Стенки колодца заканчивались на высоте человеческого роста, потом начинались своды галерее, по дну которой текла вода.

– Долго мы здесь будем сидеть? – спросила Йасмин.

– Не знаю.

– А как мы будем вылезать отсюда?

– Не знаю. Слушай, ты можешь помолчать немного?

– У меня немеют ноги, – пожаловалась она. Голос ее дрожал.

– Потерпи немного, пожалуйста.

В этот момент в колодец заглянула голова, долго вглядывалась в полумрак колодца. К ней присоединились еще несколько голов. Затем чей-то начальственный голос произнес:

– Они точно сюда прыгнули?

– Точно, – ответили ему вразнобой другие голоса.

– А что ж их не видно?

– Так ведь темно.

– Может, это не они были вовсе?

– Зачем бы они стали прыгать?

– Тоже верно.

– Ну что, кто полезет? – спросил начальственный голос после недолгого молчания.

– Зачем лезть-то, давайте змей наловим и туда побросаем, сами вылезут!

– А что, хорошая мысль.

– Нет, мысль дурная, – изрек начальственный голос. – Такая же, как и ваши головы, вернее, из ваших голов ничего другого и выйти не могло.

– Почему?

– Если про головы спрашиваете, то я не знаю, это вы у своих матерей спросите. А если про ваше предложение, то я вам отвечу следующее – эти люди нужны нам живые, а если змеи их покусают, тогда чего? Давайте, кто-нибудь обвяжитесь веревкой и спускайтесь туда.

Али вытащил кинжал и заслонил собой Йасмин, готовясь поразить того, кто появится в шахте колодца. Но в следующий миг передумал. Что толку было убивать солдата, если наверху стояло еще пятеро. Не дожидаясь, когда появится хорезмиец, он вложил кинжал в ножны, схватил Йасмин за руку и повел ее за собой. Уровень воды в подземном ручье доходил до пояса, и сила течения была слабой. Они шли, осторожно переставляя ноги. По мере того, как отдалялись от колодца, свет убывал, вскоре вокруг настала совершенная темень. До них донесся голос хорезмийца, который крикнул: «Здесь никого нет». Потом он еще что-то кричал, но слов уже было не разобрать.

– Я не думаю, что он пойдет за нами, – стуча зубами, сказал Али.

– Почему? – стуча зубами, спросила Йасмин.

– Просто не думаю, и все.

– Спасибо, утешил, – сказала Йасмин, потом добавила: – Какой ты все-таки умный.

– Это ирония, – спросила Али. Но Йасмин не ответила.

По мере того, как они продвигались вперед, тьма рассеивалась, и вскоре впереди показался столб света.

– Мы подошли к следующему кяризу, – пояснил Али.

– Сама знаю, – бросила Йасмин.

Они подошли к колодцу, Али осторожно посмотрел вверх и тут же отпрянул. В отверстии торчала чья-то голова.

– Что? – спросила Йасмин.

– Нас уже здесь ждут, – тихо сказал Али.

– Они нас будут караулить у каждой дырки в земле. – В отчаянии произнесла Йасмин. – Какой смысл в том, что мы спрятались?

– Смысл есть, арыки текут в разные стороны. Хорезмийцы стерегут нас у ближайших колодцев. Им надо было идти за нами, но они этого не сделали. Теперь мы от них уйдем.

Они обошли шахту колодца и двинулись дальше. Уровень воды все время менялся. Через некоторое расстояние поток воды в самом деле раздвоился. Али взял левее, стараясь мысленно сохранять направление к Мараге, хотя уже с трудом представлял, где она находиться. У следующего колодца их уже никто не сторожил.

– Будем вылезать? – трясясь от холода, спросила Йасмин.

– Рано еще, мы недалеко ушли, пойдем дальше.

– Я уже ног не чувствую, – пожаловалась девушка.

Али вдруг почувствовал острую жалость к ней, повернулся и обнял ее, пытаясь согреть. Вопреки ожиданию, Йасмин не вырвалась из объятий. Девушку била крупная дрожь.

– Ничего, – шептал Али. – Потерпи, наверху нас ожидает смерть. Холод – это не худшая ей замена.

Он крепко сжал ее напоследок и отпустил. Арык вскоре вновь раздвоился, но Али от долгого нахождения в темноте потерял уже ориентацию. Недолго думая, он взял еще левее.

– Откуда течет эта вода? – спросила Йасмин.

– Этого никто не знает, с гор, по-видимому.

– Как никто не знает? Кто же ее строил, кто-то ведь проложил эти каналы.

– Она существует очень давно, возможно, она была построена еще при Ахеменидах. А может, и раньше, две тысячи лет назад при Кире.

– А почему нельзя было поверху пустить ее?

– Это сделано было специально, древние земледельцы предвидели, что нам придется здесь прятаться.

После долгой паузы Йасмин спросила:

– Ты серьезно, или шутишь, а то у меня от холода голова не соображает?

– Шучу, это сделано для того, чтобы сократить потери влаги при испарении. В нашей стране очень жаркий климат.

Они подошли к следующему колодцу, он также был пуст.

– Вылезаем? – спросила Йасмин.

– Дойдем до следующего, – сказал Али. – Осторожность джигита украшает, – и двинулся дальше.

Йасмин покорно следовала за ним. От холода она стала чрезвычайно послушной. Арык вновь раздвоился. Али остановился и спросил у девушки:

– Ты помнишь, в какую сторону мы пошли?

– Конечно.

– В какую?

– Лично я шла за тобой, а в какую сторону шел ты, тебе лучше знать.

– Понятно, вопросов больше не имею.

Али взял правее.

– Как все-таки мы будем вылезать? – спросила Йасмин.

– Понятия не имею, – честно признался Али. – Но я что-нибудь придумаю.

У следующего колодца стояла лестница.

– Вот видишь, – заявил Али. – Я же говорил, что-нибудь придумаю. Я словами не бросаюсь.

– Действительно. Я смотрю, ты хозяин своему слову. Так что вылезаем?

Али задумался, он пытался сообразить, как далеко они ушли от преследователей.

– Надо вылезать, – заявила Йасмин.

– Почему?

– Это знак, свыше.

– С чего ты взяла?

– А откуда, по-твоему, лестница взялась?

– Действительно, я как-то об этом не подумал, вернее, я подумал, что оставил кто-нибудь.

– Наивный, в наше время лестницами не бросаются.

– Ладно, будь, по-твоему.

Али обнажил оба своих кинжала.

– Что ты собрался делать? – испугалась Йасмин.

– Барашка свежевать, не видишь разве!

– Какого барашка, где ты здесь видишь барашка? – от холода Йасмин совершенно утратила чувство юмора.

Али не стал ничего объяснять, выставив перед собой кинжалы, полез наверх и осторожно выглянул из колодца. Всюду, насколько хватал взгляд, была степь, лишь с одной стороны по прежнему тянулась гряда невысоких гор. Вдалеке паслась отара овец.

– Как чувствовал, – вкладывая кинжал в ножны, подумал Али. – Поднимайся, – сказал он внизу, – Кажется, нет никого, – он спустился на несколько перекладин, протягивая девушке руку. С его помощью она выбралась наружу и сразу же принялась стягивать с себя одежду.

– Ты что делаешь?

– Снимаю мокрую одежду, не видишь разве?

– Мне отвернуться?

– Как хочешь, мне все равно.

– Хорошо, я буду смотреть.

– Зачем?

– Давно мечтаю об этом.

Йасмин пожала плечами.

Тем не менее, когда на ней осталась лишь одна нательная рубаха, она взглянула на юношу и грозно спросила:

– Ну?

– Что ну?

– Может быть, все-таки отвернешься?

– Ты же сама сказала…

– Я передумала.

Али вздохнул и отвернулся. И сам стал раздеваться, жалея, что на затылке у него нет глаз. Он стянул с себя одежду, выкрутил и разложил прямо на земле.

– Представляю, что думают о нас на небесах, глядя, как торопливо мы раздеваемся, – отбивая дробь зубами, пошутил он, оставшись в исподнем.

– Ты за них не беспокойся, – огрызнулась Йасмин, – У них свой взгляд на вещи.

– И как они ошибаются, – добавил Али, раскидывая руки и поворачиваясь лицом к солнцу. – Все время удивляюсь, откуда в тебе это философское начало.

– Не поворачивайся, – предупредила его Йасмин.

– Я не думал поворачиваться к тебе, я к солнцу.

– Солнце в небесах, туда смотри.

– Не могу понять, где мы оказались, – сказал в ответ Али, оглядывая окрестности в дозволенном секторе видимости. – Нет ни одного знакомого ориентира. Не могли же мы под землей так далеко уйти. С одной стороны, это хорошо, конечно.

День был жаркий, через четверть часа одежда, разложенная на земле, была все еще сырой, но уже утратила избыток влаги.

– Одевайся, – сказал Али и стал натягивать одежду. – Время не ждет.

– У меня еще одежда не высохла.

– Ничего, одевайся, по дороге высохнет, – бросил Али и, не оглядываясь, пошел в сторону пасущейся отары. Через некоторое время он все же оглянулся.

Йасмин шла за ним на порядочном расстоянии. Казалось, что отара находится недалеко. Но на самом деле до нее оказалось не менее двухгазов[103]. За овцами ходил мальчик лет 12-ти. Он отогнал овчарок, с лаем бросившихся им навстречу. Али обратился к нему с вопросом.

– Скажи, приятель, где здесь дорога на Марагу?

Пастушок долго с любопытством разглядывал Али и его спутника. Наконец покачал головой:

– Не знаю.

– А вообще дорога есть здесь?

– Не знаю.

– А деревня твоя где?

– Мы кочуем, – сказал мальчик, – Здесь нет деревни, вон там стоим.

Али посмотрел в указанную сторону. В низине в небольшой рощице стоял шатер. Али задумался. Судя по тому, как степь скрадывала расстояния, ходу до становища было не менее фарсанга.[104]Стоило ли терять время. Но он никак не мог сориентироваться и понять, где они находятся. У кочевников можно было бы разузнать дорогу. Али махнул Йасмин рукой, чтобы она изменила направление, и пошел к шатрам, не упуская девушку из поля зрения. Потом ему в голову пришла мысль, и он остановился. И когда Йасмин подошла к нему, сказал:

– Слушай, тебе придется стать моей женой.

Йасмин показала ему кукиш и стала крутить головой, видимо, в поисках палки.

Али торопливо добавил:

– Или сестрой, что тебе больше понравится. Я имею в виду, что тебе опять надо стать девушкой. После караван-сарая хорезмийцы уже знают, что ты переодетая в мальчика девица. Переодевайся, может, удастся сбить их с толку. Давай, я отвернусь.

– Ты-то отвернешься, – ответила Йасмин. – А он?

Али оглянулся. Пастушок стоял, опираясь на посох, положив на руки подбородок и, не скрываясь, смотрел на них.

– Там впереди какой-то стожок виднеется, – сказал Али. – Пойдем к нему.

Они добрались до небольшой копны накошенного сена. Йасмин повалилась на него и закрыла глаза.

– Я просил не спать, а переодеться, – заметил Али.

– Я не буду переодеваться.

– Почему?

– Одежда мокрая, я ее не высушила.

– Ну ничего, солнце, видишь какое, быстро высохнет.

Йасмин достала платье, выкрутила и, встряхнув, бросила на сено.

– Пока не высохнет, не одену, мне холодно. Я полежу немножко, ладно?

– Как холодно? – удивился Али, – Жарко, дышать уже нечем, надо в тень прятаться.

Но Йасмин закрыла глаза и, казалось, тотчас же уснула.

– Слушай, не время спать, – сказал Али. Он подсел к ней и взял за руку, намереваясь растормошить. Но рука была безжизненна, девушка действительно спала или была в беспамятстве. Рука была горячей, он дотронулся до ее лба.

– Только этого не хватало, – в сердцах воскликнул Али. – Она умудрилась заболеть, нашла время! Намочила ноги немножко, и, пожалуйста. Ох уж эта мне знать.

Али поднялся и посмотрел на кочевье, они не прошли и половины пути, оглянулся. От пастушка они недалеко ушли, но возвращаться не имело смысла, вряд ли от него можно было получить какую-нибудь помощь.

– Что же делать? – спросил вслух Али, но ему никто не ответил, тогда он повалился рядом с ней на сено и стал набираться сил. Положение было безвыходным, точнее, выход был только один – тащить ее на себе. Оставить ее здесь на солнцепеке он не решился, мало ли что. Али встал, похлопал девушку по щеке. Когда она слабо застонала, сказал:

– Я сейчас посажу тебя на спину и понесу, старайся держаться за меня.

– Еще чего, – слабо произнесла Йасмин, – Сама пойду, – и вновь заснула, приоткрыв рот.

Но когда Али стал взваливать ее на спину, она оттолкнула его, встала и, пошатываясь, пошла в обратную сторону. Али догнал ее, взял за руку и повернул. Поднял ее платье и сунул в хурджин, выпустил косы из-под ее шапочки. Когда они дошли до становища, из ближайшего шатра навстречу вышел мужчина. Али приветствовал его.

– Мы сбились с пути, – сказал он. – Далеко отсюда до Мараги?

Человек непонимающе смотрел на него.

– Дорога на Марагу где? – добавил Али.

– Не знаю. В той стороне есть какая то дорога, несколько фарсангов отсюда?

– Как же вы здесь живете, если ничего не знаете?

– Кочуем мы по степям, овец пасем, нам дороги ни к чему, – резонно ответил человек. – А вы откуда взялись?

– Там, мальчик сюда показал.

– Это мой сын.

– Как тебя зовут? – спросил Али.

– Юсуф.

– Юсуф, помоги нам, сестра простыла. В шатре есть женщины?

– Сейчас жену позову.

Юсуф вернулся к шатру, отдернул полог и сунул голову внутрь. Оттуда вышла женщина, Али поздоровался.

– Что случилось? – спросила она.

– Вот ей нездоровится, – сказал Али. – Можно ей отдохнуть немного?

Женщина, подойдя, взяла Ясмин за руку, потрогала лоб.

– А может, она заразная? – заявила она. – А у меня дети.

– Женщина, это гости, – подал голос Юсуф. – Попридержи язык.

– А если она заразит их? Кто с ними возиться будет, ты, что ли?

Йасмин с безучастным видом следила за происходящим.

– Красивая, – сказала женщина. – Кто она тебе?

– Сестра, – запнувшись, ответил Али.

– Не больно-то вы похожи. Открой рот. Язык покажи, Глотать больно?

Йасмин послушно выполнила все ее приказы.

– Ладно, пойдем, похоже, у нее жар, простыла.

– Точно простыла, – подтвердил Али. – Мы тут вымокли изрядно. Вот она и заболела.

Женщина взяла ее за руку и повела в шатер, бросив, Али:

– Ты здесь подожди.

Они скрылись в шатре, а оттуда вылезли несколько ребятишек, которых выгнали оттуда.

– Все твои? – спросил Али.

Пастух кивнул.

– Дай бог здоровья.

– Спасибо, и твоим родственникам здоровья.

Еще одна девочка лет восьми, выйдя из шатра, заявила:

– Мама сказала, что надо вскипятить воду, – и, улыбаясь, добавила: – Она такая красивая.

Ребята глазели на Али с любопытством.

Али тоже улыбался, хотя радоваться было нечему. Юсуф наломал сухих веток из хвороста лежащего кучей позади шатра, запалил костер, подвесил над треногой котел с водой.

– Издалека путь держите? – спросил Юсуф.

– Из Тебриза. Так все-таки где дорога, неужели никто не знает? Мне к вечеру надо быть в Мараге.

– Вот за теми горами лежит какой-то город. Может быть, это и есть Марага.

Али посмотрел в указанном направлении. Горы были невысокие и пологие, но лежали в синеватой дымке. А значит, были довольно далеко.

– Там есть тропы, мы там пасли отару весной.

– Сколько мне до них идти?

– К вечеру доберешься, до них не так далеко, как кажется. У подножия заночуешь, а утром…

– Не знаю, у меня другие ощущения, всегда дальше, чем кажется. Один – то, может, я и добрался бы, а вдвоем…

Али покачал головой:

– Тем более что она заболела.

Пастух развел руками. Из палатки вышла женщина. В руках у нее была одежда Йасмин.

– Твоя спутница сильно простыла, у нее жар, да и одежда на ней почему-то вся влажная. Я ее переодела, приготовлю отвар травяной, ноги сейчас ей попарю.

Два-три дня, и она поправится. Надо, чтобы она пропотела, как следует.

– Два-три дня, – повторил Али. – Между тем к вечеру мы должны быть в Мараге.

– Ей никуда нельзя идти в таком состоянии, – категорически заявила женщина. – Мне надо поговорить с ней, можно я войду?

– Она спит сейчас, подожди еще немного. Сейчас вода вскипит, я буду ей парить ноги, разбужу.

– Спасибо тебе, добрая женщина.

Вода вскоре начала булькать, жена пастуха принесла таз, наполнила его водой и скрылась в шатре. Али обратился к Юсуфу.

– Скажи, уважаемый, сколько дней вы еще здесь пробудете?

Юсуф пожал плечами.

– Может быть, неделю, может, больше.

– Ты сможешь приютить сестру на два-три дня, пока я не вернусь. Я заплачу тебе.

– Сколько ты заплатишь?

– По золотому динару за каждые день.

– В таком случае ты можешь ее подольше здесь оставить. Пусть живет, сколько угодно.

– Если она согласится, конечно. – Сказал Али, – наверное, уже можно войти?

И вошел в шатер. Когда глаза его привыкли к полумраку после яркого солнца, он увидел укутанную в одеяло Йасмин. Она слабо улыбнулась Али. Он взглянул на женщину.

– Мне надо поговорить с ней, – сказал он женщине. Та, взяв девочку за руку, вышла из шатра.

– Как ты себя чувствуешь?

– Бывали дни и получше.

– Ты должна решить один вопрос.

– Какой?

– К вечеру мы должны быть в Мараге, в крайнем случае, завтра утром, чтобы встретить твоего отца, когда он выйдет из тюрьмы. Но тебе нельзя идти, для выздоровления понадобится два-три дня в лучшем случае. Если твоего отца не предупредить, он может вернуться в Табриз, где его схватят. А надо, чтобы он скрылся, как только выйдет из тюрьмы. Эти люди согласны оставить тебя, пока я не вернусь, и ухаживать за тобой.

– Я должна остаться здесь одна? – Испугалась Йасмин. – Я не хочу.

– Я тоже не хочу. Но я тебе все объяснил. Я здесь по твоему делу, ты должна решить. Как ты скажешь, так и поступлю.

– Может быть, я все-таки пойду с тобой? – жалобно спросила Йасмин.

– Ты не сможешь, это исключено, нам еще повезло, что мы на них наткнулись, на эту тетку.

– Ты скоро вернешься?

– Завтра утром я буду здесь.

– Ты точно вернешься? Хорошо, иди.

Али снял свои кинжалы и положил рядом с девушкой.

– Спрячь, Это подарок Низама, раиса. Оставляю их тебе, для самозащиты.

– Оба.

– Да.

Он поднялся. Прежде чем выйти из палатки, обернулся. Йасмин смотрела ему вслед.

– Мне будет не хватать тебя, – сказал он.

Йасмин слабо улыбнулась в ответ и спрятала кинжалы под одеялом.

Когда Али вышел из шатра, возле пастуха стояла его жена и они о чем-то негромко переговаривались.

– Все в порядке? – спросил Али.

– С помощью Аллаха, – ответил пастух.

– Тогда я пошел.

– Счастливого пути, за сестру не беспокойся.

Юсуф протянул Али сверток.

– Это тебе в дорогу.

Али поблагодарил.

– Может быть, ты, благородный господин, сможешь дать нам аванс?

– Конечно, – сказал Али.

Он дал курду динар, сунул сверток в карман и пустился в путь.

Как он и предполагал, в действительности, путь оказался намного длинней, чем виделся взгляду. Когда он добрался до подножия горы, начинало смеркаться. Али не раздумывая начал восхождение, на небе не было ни единого облачка, и луна уже выкатывалась на небосклон. На вершине он оказался глубокой ночью. По ту сторону горы действительно оказался город. Он лежал на равнине темным выпуклым пятном. Лунный свет заливал все вокруг, высвечивая минареты мечетей. Али остановился, чтобы передохнуть, и вдруг почувствовал острое чувство голода. Он нашел подходящий валун, сел и вытащил сверток, который дал ему курд. В нем был лаваш, кусок овечьего сына и глиняная фляга, в которой неожиданно оказалось молодое вино. Али улыбнулся, развеселился. «Неужели я произвожу впечатление выпивохи?» – подумал он. Пить вино он не собирался, но сыр оказался соленым, и вскоре он так захотел пить, что откупорил флягу и основательно к ней приложился. После этого к нему пришла удивительная легкость, усталость, ломота в теле и дрожь в ногах от многочасового подъема исчезли. Али произнес следующее двустишие:

Вода, я пил ее однажды —

Она не утоляет жажды.

И понял справедливость этих слов. Он засмеялся и вновь поднес флягу к губам. Звезда висели над головой так низко, что казалось, при желании он может, став на тот огромный валун, подпрыгнуть и достать их рукой. Но Али не стал этого делать. Он выпил еще вина и понял, что хочет спать. Сон накатывал на него с неотвратимостью небесного светила, проделывающего свой ежедневный путь на небосводе. Али понял, что если сейчас же не встанет и не тронется в путь, то заснет мертвым сном, и это будет самой серьезной ошибкой в его жизни. Он встал, отшвырнул флягу с остатками вина и начал спуск. Первый луч солнца он встретил у подножия горы. Здесь среди камней он нашел родник с ледяной водой. С наслаждением умылся, почистил одежду. И направился к городским воротам. И вошел в Марагу вместе с купцами, которые дожидались открытия ворот.

Марага.

Шамс ад-Дина Туграи выпустили перед обедом. За несколько дней, проведенных в заключении, он изменился так, что Али не сразу узнал в этом усталом понуром человеке бывшего вазира Табриза. Али дождался его появления в ближайшей закусочной, цедя травяной чай. Шамс некоторое время стоял в растерянности, словно не зная, в какую сторону следует направить свои шаги. В какой-то момент он даже подался назад, словно собираясь о чем-то поговорить со своими тюремщиками, но к счастью передумал и пошел с площади. Али, выждав некоторое время, направился за ним. В малолюдном переулке он приблизился и приветствовал своего бывшего начальника.

Обрадованный вазир схватил его за руки.

– Али, как ты здесь оказался? А где моя дочь?

– Ваша дочь заболела в пути, мне пришлось оставить ее у пастухов по дороге в Марагу.

– Как в пути? – Воскликнул Шамс ад-Дин. – Я же велел тебе укрыть ее в моем деревенском доме.

– Вазир, давайте я лучше расскажу вам все по порядку. Только нам нужно немедленно покинуть город.

– К чему такая спешка, меня выпустили, я хочу вернуться в Табриз.

– О возвращении в Табриз не может быть и речи. Пойдемте, купим лошадей, а по дороге я вам все расскажу. Вы знаете, где здесь торгуют лошадьми?

– У меня нет денег на лошадей.

– Деньги есть, мне пришлось продать ваше кольцо.

– Тогда пойдем, возле караван-сарая всегда торгуют лошадьми. Это в той стороне.

– Пойдемте, нельзя терять ни минуты, – увлекая вазира за собой, сказал Али.

– Говори же, – потребовал вазир.

– В дом, где мы укрылись, на следующий день явились хорезмийцы. Они разыскивали вашу дочь.

– Зачем мою дочь? Причем здесь моя дочь? Что ты несешь, Али, что ты натворил?

– Хорошо, начну с самого начала. Я обедал, когда хорезмийцы убили раиса. Увидев это, я побежал к вашему дому. Там я нашел Йасмин, она пряталась в вашей библиотеке, скрыться мы не успели, пришли мародеры из числа солдат шихны. Они хотели подвергнуть ее насилию. Чтобы спасти ее, мне пришлось убить одного, второго я обезоружил и связал, хотя надо было его тоже убить. Он меня видел. Поэтому они пришли в деревню за нами. Видно староста послал за ними, и привел их.

– Ах, негодяй! – в сердцах сказал вазир. – Сколько раз я прощал его прегрешения.

Али торопясь рассказал Шамсу обо всем, что произошло с ними.

– Так, значит, меня не помиловали. Это тебе я обязан своим спасеньем, – молвил потрясенный вазир.

– Да, господин.

После недолгого молчания Шамс произнес:

– Больше я тебе не господин, не знаю, когда и как, но я отблагодарю тебя за верность. Что с моей дочерью?

– Когда нас преследовали хорезмийцы, нам пришлось укрыться в кяризе, в холодной воде. Она простудилась. Мне пришлось оставить ее у пастухов, курдов. Но это было ее решение, по собственной воле. Я бы ее не оставил. Хотя вдвоем мы бы не успели сюда.

– Кто твои родители, Али? – спросил неожиданно Шамс.

– Отец был священником, они погибли, в Байлакане, когда монголы взяли его штурмом.

– Удивительное благородство, – сказал Шамс. – В тебе все достоинства человека знатного происхождения: ум, отвага и верность, но в наше время у именитых все больше обман и предательство. Однако не будем терять времени. Нам нужно вернуться за Йасмин и спасаться бегством в Мекку. Это единственное место, где мне не будет грозить смерть. Это чудо, что меня до сих пор не умертвили. Негодяй Шараф ал-Мулк оклеветал меня перед хорезмшахом. Нужно время, чтобы я смог обелить свое честное имя. Мекка – священный город мусульман, там мы сможем быть в безопасности. Я буду молиться, чтобы Аллах помог мне. Не будем терять времени.

Между тем они подошли к караван-сараю, у стен которого торговали лошадьми.

– Вы умеете выбирать лошадей? – спросил Али.

Шамс ответил неопределенно.

– У меня не было необходимости заниматься этим.

– А ваша дочь знала толк в этом деле. Двух отличных коней нам пришлось бросить в караван-сарае и бежать через задний двор.

– У тебя хватит денег на трех коней, – спросил Шамс.

Вазир, позвольте мне сказать.

– Говори, зачем ты спрашиваешь?

– Вам нельзя терять времени, вас начнут искать очень скоро, и совсем не так, как меня и Йасмин. На ваши поиски будут брошены все силы. Вы личный враг могущественного Шараф ал-Мулка. Я считаю, что вам следует, не теряя ни минуты, ехать в Мекку. Я вернусь за вашей дочерью, она ведь еще слаба, не думаю, что она выздоровела за одну ночь. Спасайтесь. Мы присоединимся к вам в любом месте, какое вы укажете. Как только она выздоровеет, мы тут же тронемся в путь.

– Ну что же, – после недолгого молчания молвил Шамс, – Это разумно.

– У меня остались еще семьдесят пять динаров от продажи вашего кольца.

Али достал деньги и протянул вазиру.

– Я возьму пятьдесят динаров, – сказал Шамс. – Оставь себе остальные, позаботься о моей дочери. Встретимся в Ирбиле,[105]привези ее туда.

– Иншаллах, – ответил Али.

Али выбрал самую красивую лошадь, а также седло, расплатился не торгуясь. Затем, ведя скакуна поводу, проводил вазира до городских ворот. Здесь они простились, и Шамс ускакал. Али, подумав, повернул обратно в город. Ему пришло в голову, что хорошо бы купить у лекарей снадобья от болезни для Йасмин. Он пошел на рынок, купил порошков у москательшика[106], затем заглянул в ряды, где торговали сладостями, чтобы купить халвы и засахаренных орешков для девушки, и там нос к носу столкнулся с курьером.

– Держите его, – завопил курьер. – Вот он, это он подменил бумаги! Вор.

Али попятился назад, к выходу из лавки, но наткнулся на дюжего мохтасеба[107], который к несчастью оказался сзади. Тот сразу облапил его сзади медвежьей хваткой.

Марага. Камера предварительного заключения.

Человек, допрашивающий Али, был мощного телосложения и обладал устрашающим взглядом. По замыслу чиновника определившего его на эту должность, именно эти качества должны были способствовать развязыванию языков у арестантов.

– Назови свое имя, – приказал он.

Али с трудом разлепил разбитые губы и назвал себя. Перед тем, как привести его на допрос, его избили два дюжих охранника. Али не мог видеть своего лица, но догадывался, что на Йасмин он бы сейчас впечатления не произвел.

При мысли о Йасмин на сердце навалилась тяжесть.

– На меня смотри, – лениво сказал дознаватель.

Али поднял голову и стал смотреть на него одним глазом, второй глаз подбит и практически не открывался.

– Откуда родом?

– Из Байлакана.

– Как ты оказался на дороге Тебриз-Марага?

– Разве это запрещено?

Вопрос заключенного почему-то ввел дознавателя в затруднение, несколько времени он напряженно думал. Наконец он произнес:

– Нет, это не запрещено.

– Ну вот, поэтому я и оказался. А ты феллах[108]или дознаватель?

– Сам как думаешь?

– Думаю, что и то и другое.

– Молодец, правильно думаешь.

Дознаватель нахмурился, пытаясь понять связь между своим вопросом и ответом заключенного.

– Почему поэтому? – спросил он.

– Потому что не запрещено, – пояснил Али.

Тогда дознаватель решил взять быка за рога.

– Нам надо прояснить одну ситуацию, – сказал он. – Курьер выехал из Тебриза, имея в сумке приказ о казни, а привез в Марагу приказ об освобождении. Как это возможно? Может, ты объяснишь?

– Понятия не имею.

– Тогда я тебе объясню, хочешь?

– Конечно, – с готовностью согласился Али.

– Ты напоил курьера вином и подделал бумаги.

– Доказательства?

– Что? – удивился дознаватель. – Какие доказательства?

– Того, что я подделал бумаги.

– Курьер заявил, что ты напоил его допьяна и воспользовался им.

– Я им не пользовался, клянусь мамой.

– Я имел в виду ситуацией, я неправильно выразился.

– Я его просто угостил вином, а то, что он набрался, это вопрос его, так сказать, совести.

– Ну, знаешь ли, трудно не набраться, если тебя угощают.

– Тебе это тоже знакомо? – спросил Али.

– Попридержи язык, пока я тебе его не вырвал! – рявкнул дознаватель.

Дерзость Али имела объяснение. За время работы в суде он привык к уважению со стороны тюремщиков. Зная систему изнутри, он привык к ней. В нем не было страха. К тому же он был факихом.

– Говори, кто тебя послал, по чьему поручению ты действовал?

– Уважаемый, ты опережаешь события. Ты еще не доказал, что это именно я подделал бумаги. То есть ты не доказал действия, а уже переходишь к побудительным причинам.

– Больно грамотный ты, как я погляжу, – удивился дознаватель. – Откуда ты такой умный взялся?

– Из Байлакана, я говорил уже.

– А почему же ты оказался на Табризской дороге?

– А разве это запрещено?

– Нет.

– Ну?

– Что ну?

– Вопрос исчерпан.

– Это ты так думаешь, – заявил дознаватель. – Ничего, сейчас ты по-другому заговоришь. Тебя еще не били палками по пяткам.

Он подошел к двери и крикнул:

– Эй, позовите феллаха.

– Предупреждаю, – сказал Али, – Согласно «Своду правил содержания людей в тюрьмах», заключенный не может быть подвержен телесному наказанию по одному лишь подозрению, а только по решению суда, если вина его окажется доказана. Такой образ действий противоречит закону. Посланник Аллаха[109]не привлекал людей к ответственности на основании одних лишь подозрений. А по факту моего избиения я подам жалобу имаму.

Дознаватель, не привыкший к подобной дерзости, с удивлением посмотрел на него и насмешливо спросил:

– Ты что, грозишь мне?

– Могу ли я грозить такому исполину, как ты? Тем более с цепями на руках.

– А если я прикажу снять цепи, что ты сделаешь? – глумясь, спросил дознаватель.

– Тогда я начну молитву, – заявил Али, – Сейчас ведь время намаза, не так ли? По свидетельству Абу Йусуфа, посланник Аллаха запретил содержать арестованных в цепях и препятствовать им в выполнении мусульманских молитвенных обрядов. Прикажи снять с меня цепи.

– Я дам тебе возможность совершить намаз, – сказал дознаватель. – Если ты скажешь, по чьему приказу ты действовал.

– Послушай, ты все время говоришь так, словно моя вина доказана. А я тебе еще раз заявляю, что недопустимо хватать и сажать в тюрьму людей по одному лишь высказанному другим человеком подозрению. По свидетельству Абу Ханифы[110], посланник Аллаха никогда не поступал так.

– Откуда ты взялся, такой грамотей?

– Я же говорил, из Байлакана.

– А что ты делал на табризской дороге?

– Ехал.

– В Марагу?

– Как догадался?

– Из Табриза?

– Да.

– Ну вот.

– Что вот?

– Ты сознался.

– В чем?

– В том, что ты выкрал документы.

– Мне твою логику не понять, – Али вздохнул. – Скажи хотя бы, что случилось из-за моего предполагаемого преступления?

– Вазир хорезмшаха послал в Марагу приказ о казни Шамс ад-Дина Туграи, а курьер привез приказ об освобождении.

– Ты азербайджанец? – вдруг спросил Али.

– Не твое собачье дело, – почувствовав подвох, сказал дознаватель.

– А может быть, ты курд?

– Отец твой курд.

– А может быть, бахтиар?

– Дядя твой бахтиар.

– Или туркмен, или лурд, или щахсеван[111], – продолжал Али, – Во всяком случае, ты не хорезмиец, верно?

С этим утверждением дознаватель согласился.

– Нет, я не хорезмиец, что с того?

– С этого то, что Шамс азербайджанец, и я не могу понять, почему ты так печешься об интересах хорезмийцев, который оккупировали нашу страну. Ты что, не патриот?

– Отец твой патриот, – огрызнулся дознаватель.

– Да, мой отец патриот, потому он теперь на небесах, погиб, защищая Байлакан.

А я, между прочим, участвовал в обороне Табриза. А ты сидишь здесь, откормленный боров и допрашиваешь меня в интересах хорезмийцев. Льешь воду на их мельницу.

На дознавателя упреки не подействовали.

– Ты мне здесь демагогией не занимайся, – рявкнул он. – Я выполняю свои обязанности, приказы начальства.

– А если они преступны? Ты об этом подумал?

– Ну ладно, – рассвирепел дознаватель, – Сейчас ты у меня по-другому заговоришь.

Он позвал подручных, которые, явившись на зов, повалили Али на пол и зажали его ноги в тиски. Один из них схватил палку и принялся бить Али по голым ступням. Али завопил, что было сил, и тут же лишился чувств, но, теряя сознание, успел услышать чей-то начальственный голос: «Прекратить!»

Очнулся он оттого, что ему на голову лили холодную воду. Приходя в себя, он как сквозь вату услышал короткий разговор подручных.

– С виду крепок, а так слабый, только бить начали, а уже обморок.

– Ну не скажи, – возражал второй, – Это наш брат привычен к битью, а люди ученые они хлипкие, но упертые, помрет, а не сознается, дух силен, а тело нет.

– Хватит болтать, – оборвал их дознаватель. – Берите его под руки, волоките в камеру. Приказано его в Тебриз отправить. Вазир Шараф ал-Мулк желает сам с ним беседовать.

И уже обращаясь непосредственно к Али:

– Повезло тебе, умник, а то бы ты у меня живо заговорил.

На следующий день, Али отправили в Табриз с караваном, в сопровождении конвоира и полицейского чиновника. Вместе с рабами, которых купивший их работорговец перевозил для продажи. Несмотря на то, что экзекуция была прервана, тот десяток ударов, который обрушился на его ноги, сделал свое черное дело. Ступни распухли и кровоточили. Палачи, видно хорошо знали свое дело. Каждый шаг причинял ему боль. Али был единственным, кто шел пешком. Даже рабы, их было около десятка, ехали в телегах. Так как купец берег свое имущество, ему надо было, чтобы они в Табризе, на невольничьем рынке, выглядели здоровыми и полными сил, а человек, пройдя 10–12 фарсангов, не может быть продан дорого. До здоровья Али никому не было дела, но он даже желал себе боли, радовался ей, так как она уменьшала боль душевную. Он не мог спокойно думать о больной Йасмин, ожидающей его возвращения. Эта отправка в Табриз была подарком небес, первым шагом к его свободе. Руки его были скованы, ноги от цепей освободили, чтобы он мог идти. Рабы ехали на двух телегах и издевались над ним. Среди них были кипчаки, карлуки и уйгуры. Это больше всего удивляло Али, ему почему-то казалось, что именно у них он найдет сочувствие. Лишь один, казалось, смотрел на него с состраданием. Это был саклаб[112], русоволосый юноша атлетического телосложения. Когда Али, выбиваясь из сил, готов был упасть, он соскочил с телеги, поддержал его, а потом и вовсе подсадил его на свое место в телеге, а сам пошел пешком. Сбир, увидев это, закричал и согнал Али на землю. Передышка, пусть даже краткая, пошла на пользу. У Али словно открылось новое дыхание. Саклабу же сбир не позволил сесть в телегу, заставил идти рядом в наказание за доброту. Правда, ненадолго. Хозяин раба вступил в перепалку с полицейским и послал его подальше, посоветовав командовать у себя в тюрьме. Брань вскоре утихла. Саклаб примостился на телеге, ободряюще кивнув, Али. Тот благодарно улыбнулся в ответ.

К вечеру остановились в караван-сарае. Только оказавшись на его территории, Али понял, что это то самое заведение, откуда они бежали с Йасмин. Его охватило волнение, он понял, что, повторив заново путь, он сможет выйти к становищу туркмена, где осталась Йасмин. Дело было за малым – освободиться от цепей. Али стал думать над этой задачей. Тем временем караван располагался на отдых. Вновь прибывшие, разошлись по свободным комнатам, более экономные отправились на крышу. Рабы, сев в кружок, ели хлеб с сыром, который распорядился принести их хозяин.

Одну руку Али освободили от цепи, но лишь для того, чтобы замкнуть на колесе телеги. После этого сбир отправился отдыхать.

– А если телега покатится? – спросил Али. – Мне же руку оторвет.

– Ну, ты следи, чтобы она не покатилась, – ухмыльнулся сбир, собираясь уходить.

– Эй, – окликнул его Али. – А кормить ты меня не собираешься?

– Я бы накормил, – сказал сбир, – Но вот незадача, не успел на тебя довольствие получить, командировочные не дали. Ну, ничего, народ у нас добрый, с голоду умереть не дадут, накормит кто-нибудь. Вон дружок твой саклаб.

С этими словами он, ухмыляясь, ушел. Со стороны рабов посыпались усмешки. Их немало забавляло то, что азербайджанец находится в худшем положении, чем они. Али, не обращая на них внимания, забрался на телегу. Правда, длина цепи не позволила ему разместиться с удобством. Но он с наслаждением вытянул ноги и закрыл глаза. И стал думать о том, как освободиться от цепи и убежать. Потом призывал силы небесные на помощь. В конце концов, пригрозил, что если ему не помогут, он не будет отвечать за последствия, а возможно, даже перейдет в зороастризм. Тем более, что идея противостояния добра и зла всегда была ему близка. Эта угроза возымела действия. Во всяком случае, он услышал голос саклаба, который, говоря на ломаном азербайджанском, предложил ему кусок хлеба с сыром.

Видимо, наверху, для начала его решили накормить, чтобы умерить его гнев.

Али поблагодарил и отказался.

– Ты не хочешь есть? – спросил раб.

– Хочу, но не хлеб с сыром, что-нибудь посущественнее. Сыр соленый?

– Да.

– Тем более. Потом пить захочется.

– Ничего другого у меня нет. К тому же дареному коню в зубы не смотрят.

– Прости, друг, – сказал Али, – Я не хотел обидеть тебя отказом, ты и так добр ко мне. Хорошая пословица.

– Это русская пословица.

– Ты русский?

– Да.

Али с любопытством поглядел на саклаба. Русского он видел впервые.

– Откуда ты?

– С Волги.

– Это что, город?

– Нет, река. За что это тебя?

– Долго рассказывать. Ты хорошо мне напомнил про коня, – сказал Али. Он окинул проходящего мимо служку.

– Эй, малый, позови управляющего.

Служка удивленно посмотрел на арестанта и спросил:

– На что он тебе?

– Продать ему хочу кое-что.

Служка пожал плечами и ушел.

Саклаб с любопытством наблюдал за этой сценой. Вскоре явился управляющий.

– Ты, что ли, меня звал? – на его лице было выражение высокомерия и безразличия к арестанту. Он вообще удивлялся своей отзывчивости к падшим.

– Два дня назад я останавливался в твоей гостинице. Уезжать мне пришлось в спешке, и я оставил здесь своих лошадей.

В глазах управляющих мелькнул интерес:

– А, так это был ты.

– Я.

– И что же, ты хочешь забрать их? Пожалуйста, но ты должен заплатить за их содержание, – управляющий улыбнулся.

– У меня к тебе другое предложение. Я предлагаю тебе их купить у меня, отдам дешево.

– В первый раз я вижу такого предприимчивого арестанта, – сказал управляющий.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – заявил Али. – Ты думаешь, что раз я арестован, мои лошади достанутся тебе даром. Но это не так, мой арест – это недоразумение. Я вернусь за своим добром. Но сейчас ты можешь за бесценок приобрести двух прекрасных лошадей.

– Ну и чего ты за них хочешь? – Спросил управляющий, доводы возымели действие.

– Принеси нам еды и вина, побольше того и другого, и лошади твои.

– Будешь свидетелем, – сказал управляющий служке.

Али протянул свободную руку, и управляющий ударил по ней. Сделка состоялась.

– Вино тоже прислать? – переспросил управляющий. – Сейчас ведь рамадан.

– Пророк сказал, что мусульманин, находящийся в пути, в болезни, в затруднительном положении, может отступать от его предписаний. Я, как ты видишь, нахожусь в ситуации, соответствующей всем трем причинам. А что касается моего русского друга, то он и вовсе христианин, у них даже в церкви вином пастыри угощаются.

Рабы, которые до этого оживленно разговаривали, собравшись в кружок, замолчали и с любопытством наблюдали за ними.

Управляющий ушел, а через некоторое время двое подавальщиков принесли два кувшина вина, кебаб, хлеб, сыр, зелень, помидоры, огурцы и положили все на телегу. Один кувшин Али попросил отдать рабам, которые смеялись над ним.

– Ты хочешь угостить людей, которые издевались над тобой? – удивился саклаб.

– Конечно, – сказал Али, – Может быть, это смягчит их сердца.

Получив подношение, те сразу же пустили кувшин по кругу, и один из них даже поблагодарил Али.

– Наливай, друг мой, – предложил Али, – А то у меня одна рука занята колесом.

Славянин разлил вино по глиняным кубкам.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Али.

– А меня Егорка. Так меня дома кличут. А вообще-то я Егор.

– Будь здоров, Егорка-Егор, – сказал Али и с наслаждением осушил кубок.

– Вообще-то я не христианин, – заявил Егорка, – Наша деревня сохранила веру наших отцов. Наши боги – Перун, Сварог, Лада, Ярило, Даждьбог.

– Это похвально, – сказал Али, – а вот наша деревня не сохранила веру в Зардушта[113], приняла веру арабов, и теперь мы не можем спокойно выпить, чтобы нас не попрекнули. Хотя мне всегда была близка идея борьбы Добра и Зла. Правда, слово «Аллах» благозвучней, чем Ахура, тем более Мазда.

– Однако негоже ругаться за трапезой, – заметил Егорка.

– Ну что ты, друг мой, я вовсе не ругаюсь, не смею. Ведь это религия моих предков. Ахура Мазда – верховное божество в пантеоне зороастрийцев. Сущность его состоит в совершенном познании добра и зла, святость, чистота и справедливость, вот основные качества Бога зороастрийцев. Ему противостоит царство зла во главе с демоном Ариманом. Как сказано в их гатах-песнопениях: «И в начале были два духа, которые были подобны близнецам, и каждый был сам по себе. И когда оба духа встретились, тогда они создали, прежде всего жизнь и смерть…». Ну, короче, неверный дух выбрал себе злое дело и преисподнюю, а святой дух справедливость и небеса. И жизнь, Егорка, представляет собой беспрерывную борьбу между ними, силами добра и зла. Ахура Мазда окружен своими бессмертными святыми Амеша-Спента числом семь. А Ариман повелевает сонмом бесов, ведьм и чудовищ. Все болезни на земле, да и сама смерть дело рук Аримана. Ахура Мазда борется с ним, но, как подсказывает нам жизненный опыт, не очень успешно. Иначе я бы не сидел здесь, прикованный к колесу телеги. Верно?!

Кстати, твоя вера не против выпивки?

– Даже если бы была против, я бы все равно выпил, я согласен с тобой. Наше нынешнее положение освобождает нас от всяких обязательств.

– Тогда пей, твое здоровье.

– Однако немного еды и вина за двух лошадей? – заметил Егор. – Это очень странная сделка. Оно, конечно, дорога ложка к обеду. А все же неравноценный обмен.

– Между нами говоря, я всегда смогу оспорить эту сделку, поскольку, совершая ее, я был недееспособным, – сказал Али.

Вскоре явился управляющий, удостовериться, в том, что обмен состоялся. Он протянул Али бумагу и попросил поставить подпись.

– Это купчая, – пояснил он.

– Я понял, – сказал Али и расписался.

Уходя, управляющий не удержался от замечания. Он сказал:

– Слушай, вроде ты еще молодой человек, а уже пьяница, туда ехал – пил, обратно едешь – пьешь. Нельзя так, побереги здоровье.

– Непременно, – пообещал Али, глядя, как Егор наполняет кубки.

– А ты грамотный, – с уважением сказал Егор, – Кто ты?

– Факих, – ответил Али. – Законовед. А ты?

– Охотник, но вообще то я кузнец.

– Как же тебя сюда занесло? Как ты в рабство попал?

– Сестру у меня увезли, украли вороги, набег был на нашу деревню. Я на охоте был с отцом. Печенеги налетели, а в доме только мать была и сестра. Мать больно убивалась, я искать пошел. Везде расспрашивал, узнал, что на невольничьем рынке ее продали, в Ширван увезли. Еврей ее купил, работорговец. Я пошел следом. К каравану прибился, нашел ее в Баку. Работорговец сказал, что он за нее заплатил деньги, и если я хочу ее забрать, то должен ее выкупить. Денег у меня не было, я решил выкрасть ее, но не получилось. Самого повязали, и я тоже стал рабом. Потом он привез в нас Табриз. Сестру купили для гарема атабека, а меня в конюшню определили. Потом пришли татары, и Узбек бежал вместе с гаремом. А я остался, меня опять продали.

– Кузнец, говоришь, – сказал Али, думавший о своем, – а с телегами тебе приходилось иметь дело?

– Конечно.

– Как снять колесо с телеги?

– Клин надо вытащить и выбить колесо с оси.

– Ты сможешь это сделать.

– Конечно, да оно и так скоро отвалится, видел, как оно крутится криво. Только зачем?

– Вот что, Егор, когда все заснут, помоги мне, сними колесо. Я хочу убежать.

Егорка замялся.

– Мне не жалко, я бы помог, да все поймут, что это я сделал. Мне и так несладко приходится, бьют, голодом морят. А узнают, и вовсе забьют до смерти. Вон те, кого ты вином угощал, первые же донесут. Видят, как мы с тобой пируем. Не, не могу я, друг, убьют меня, как я сестру разыщу. Я ведь мамке обещал.

– Ну что же, раз мамке обещал, надо слово держать, – согласился Али. – Только в рабах мало возможностей обещание выполнить. Смутное сейчас время.

Кругом разбой и насилие. Азербайджан завоевали хорезмийцы, а тем грозят татары. Торопиться тебе надо. Бежим вместе. Я помогу тебе найти сестру, только сделаю свое дело. Я знаю, где находится Узбек, значит, и она там. Один же ты, не зная языка, обычаев, не доберешься. Видно, что ты чужой.

– Хозяин обедал мне узнать о ней и купить ее, если будет возможность. От добра, добра не ищут. Не соглашусь я.

– Ну ладно, – вздохнул Али, – я сам как-нибудь.

Появился сбир и от удивления всплеснул руками.

– Ну и дела, – воскликнул он. – Что за времена настали? Рабы и висельники пируют в неволе, законы шариата нарушают. А законопослушные и правоверные мусульмане пост соблюдают, впроголодь живут.

– Твой отец висельник, – сказал Али. – Ты что, имам, что ли, осуждать меня? А еду я на свои деньги купил. Вон иди у управляющего спроси.

Сбир, недолго думая, схватил палку и огрел Али по плечам.

– Я тебе покажу, чей отец висельник, – завопил он. – А ты саклаб убирайся к своему хозяину, – приказал он.

– Это тебе дорого обойдется, – пригрозил Али. – Я на тебя в суд подам, как только меня освободят, но сначала изобью как собаку.

– А это тебе за собаку, – и сбир еще несколько раз вытянул Али.

– Пошел, чего стоишь.

Егор, к которому относился этот окрик, кивнул Али и вернулся в свою компанию.

– Я хотел тебя на ночлег в комнату отвести, а теперь ты будешь здесь спать у колеса, вот именно что как собака, – сказал сбир.

– Да мне плевать, – скрежеща зубами, ответил Али, – Уж лучше здесь спать, у колеса, чем с тобой в комнате.

Сбир еще раз стукнул палкой, но на этот раз по телеге и ушел. Через некоторое время он вернулся с конвоиром.

– Глаз с него не спускай, – приказал он. – Полночи отдежуришь, разбудишь. Я тебя сменю.

– Ладно, – буркнул конвоир. Он отложил свою пику, проверил цепь, заглянул в телегу, высматривая спальное место, и вдруг увидел кувшин и закуски.

– Ба, – сказал он. – Это чье здесь богатство?

– Мое, – сказал Али. – Угощайся.

– А не врешь?

– Чтоб мне не сойти с этого места!

Конвоир оценил клятву и улыбнулся.

– Веселый ты малый, – сказал он, – А в кувшине что, вода?

– Вино.

– Вино, в рамадан?

– В этом-то вся его ценность. Да ты ешь, не стесняйся.

Конвоир основательно приложился к кувшину, потом перевел дух и сказал:

– Действительно, вино, а я думал, ты шутишь. Что же мне теперь делать, я согрешил.

– А ты закуси и покайся, – посоветовал Али. – Христиане всегда так делают.

– Но я же не христианин, хвала Аллаху. – Возразил конвоир, но, тем не менее, последовал его совету, и не просто последовал, а доел все, что оставалось, затем согрешил еще раз, сказав, мол, – семь бед один ответ. Вскоре он вытянулся в телеге и захрапел. Хозяин рабов увел их куда-то на ночлег. Увидев Али, прикованного к колесу, и стражника, спящего в телеге, покачал головой, но связываться с представителями власти не стал. Жизнь в караван-сарае постепенно замерла, наступила тишина. Али сидел, прислонившись к колесу спиной, и смотрел на усыпанное звездами небо, вспоминая ночь, проведенную с Йасмин на крыше ее загородного дома. В какой-то момент он задремал и очнулся от прикосновения. Перед ним на корточках сидел Егорка и держал палец у губ, призывая к молчанию. Потом он приблизил губы к его уху и еле слышно прошептал: «Подопри телегу плечом, когда я подниму большой палец, вверх. Я попробую снять колесо. Али согласно кивнул, сердце его взволнованно забилось. Егорка взял в руки камень и стукнул по деревянному клину, стопорившему колесо оси, стронув его с места. Затем, выждав немного, чтобы убедиться, что конвоир не проснулся, он этим же камнем выдавил клин и поднял большой палец. Али подпер плечом телегу. Егорка, покачав колесо, с усилием снял его, положил на землю. Взялся за гуж и помог изнемогавшему от тяжести Али осторожно опустить телегу. Накренясь, она осталась на трех колесах. Охранник немного завалился на бок, но не проснулся. Али встал, держа колесо в руках, сделал знак Егорке, и пошел на задний двор. Ворота были закрыты, но не заперты. Незамеченными они прошли весь двор. Егорка вытащил железный засов из гнезда и взял его с собой. Несмотря на то, что была ночь, Али в точности повторил по памяти путь, проделанный им с Йасмин два дня назад.

– Тяжело? – участливо спросил Егор, кивая на колесо, которое Али нес на груди.

– Единственное, что меня утешает, – тяжело дыша, произнес Али, – что мы не вплавь передвигаемся. Оно тяжелей, чем я думал, причем с каждым шагом его вес увеличивается. Ты не знаешь, в чем тут дело?

– Когда мы с батей с охоты дичь несли, она тоже с каждым шагом тяжелей становилась.

– Значит, ты меня поймешь. А ты молодец, что решился.

– Даже не знаю, как это получилось. Засыпая, я думал этого не делать, а среди ночи я проснулся, и меня как толкнули.

– Это был не я, – бросил Али. Он быстро шел, держа колесо перед собой.

– Конечно, не ты, – согласился Егор. – Мне сестра приснилась, а потом я проснулся и понял, что это Перун мне знак подает. Давай я разобью цепь, – предложил он.

– Не надо, стучать будешь, ночью звуки далеко разносятся. Услышат.

– Да спят там все, как сурки.

– Все равно, подальше уйдем.

– А куда мы идем?

– Некогда рассказывать, просто следуй за мной.

Через некоторое время Али остановился, тяжело дыша, он сказал:

– Все, не могу больше тащить это чертово колесо, освободи меня.

– Да я стучать не буду, – успокоил Егор. – Клади его на землю.

Али послушно положил колесо. Егор приладил железный засов и легко разогнул звено цепи, освободив Али от гнета.

– А ты что, раньше не мог этого сделать? – в сердцах сказал Али. – Я, как дурак, бежал с этим колесом.

– Я же тебе сразу предложил.

– Но я думал, что ты стучать будешь.

Теперь с каждой руки Али свисало по обрывку цепи. Запястья по-прежнему украшали широкие железные браслеты.

– А от этого можешь освободить?

– Пока нет, это клёпка, для нее инструмент нужен, зубило или пробойник хотя бы.

– Ну ладно, вперед.

Освободившись от тяжести, Али теперь бежал с легкостью ангела, с каждым толчком ноги, едва не воспаряя к небесам. Лунная ночь была достаточно светлой, чтобы он мог ориентироваться на местности.

– Здесь я купил ей осла, – сказал Али. – А там уже появились хорезмийцы, и мы вынуждены были свернуть в степь.

Али сбежал с караванной дороги и направился к коническим кучам, четко различимым в лунном свете. Егор следовал за ним, не говоря ни слова. Дойдя до колодца, Али остановился, посмотрел в лицо своему спутнику.

– Что? – спросил Егор.

– Надо лезть туда.

Егор опасливо посмотрел в зияющее чернотой отверстие, а затем с подозрением глянул на Али.

– Кажется, я зря с тобой связался, – сказал он неожиданно. Ты, наверное,дэв[114], домовой.

– С чего ты взял? – удивился Али.

– Какой же нормальный человек полезет в дыру в земле, тем более, ночью.

– Я недэв, – поспешил оправдаться Али, – Честное слово, бисмиллах.[115]Это кяриз – колодец системы орошения. Когда за нами гнались хорезмийцы, мы залезли сюда, а затем пошли по галереям и вылезли уже в другом месте, и там я оставил ее. Она заболела, и мне пришлось ее там оставить.

– А по земле мы не можем ее разыскать, это же, наверное, недалеко?

– Шли мы недолго, но вылезли совсем в другом месте. Самый верный путь, короткий – тот, который знаешь.

Егор поскреб бороду, еще раз заглянул в колодец.

– Все равно в темноте туда не полезу.

– Пожалуй, ты прав, – поразмыслив, сказал Али. – Там и днем было мало света, а уж сейчас и вовсе глаз коли. Дождемся утра.

Наступило долгое молчание, во время которого Егор стоял как вкопанный, а Али от нетерпения ходил кругами. Наконец Егор предложил:

– Однако холодно, может, костер запалим?

– У тебя есть чем? – поинтересовался Али.

– Есть, – ответил Егор, – Вроде, мы порядочно ушли, теперь нас не заметят.

– Может, лучше не рисковать? – неуверенно сказал Али.

– До утра больно далеко. А ночи холодные уже, вон ложбинка, схоронимся в ней на всякий случай.

– Это потому что осень, – сказал Али, следуя за Егоркой, который к направился к ложбине, то и дело наклоняясь и выдирая из земли, то кустарник, то сухую траву.

– До утра нас вряд ли кто искать кинется, – сказал Егорка.

Они собрали большую кучу хвороста, и Егорка стал утаптывать ее. – А то пламя высоко поднимется, – пояснил он, – Надо еще твердого топлива поискать, это быстро прогорит. Давай походим еще по кругу.

– Откуда в степи твердое топливо? – раздраженно сказал Али и стал нарезать круги, вырывая с корнем высохшие за лето заросли полыни и чертополоха.

Егор оказался более удачлив.

– Вот здорово, – крикнул он, – здесь, видать, отара паслась. Дерьма овечьего навалом, высохшего, это то, что надо.

Али набрал охапку хвороста и принес к костру. Егор извлек из одежды кресало и кремень, и стал высекать искру. Сухая трава быстро схватилась, и вскоре два беглеца блаженно щурились, простирая руки к костру.

– Что это за девушка, с которой ты в колодец залез? – спросил Егорка.

– Дочь моего начальника, – ответил Али не сразу.

– А, это из-за нее тебя повязали, украл ее, небось. У вас же это в обычае.

– Если бы, – вздохнул Али, – Все гораздо хуже. Он арестован, мой начальник, а я спасал его дочку от мародеров, вот и оказался здесь.

– Оно тебе надо было?

Али пожал плечами, цепи, свисающие с простертых к огню рук, делали его действительно похожим если не на демона, то на призрак каторжника.

– Али полюбил девицу, – догадался Егорка.

– Да, я ее люблю, – сказал Али, и от собственного признания у него вдруг сладко заныло сердце. Но это чувство быстро сменилось обычной за последние дни тревогой.

– Ну, это другое дело, – понимающе кивнул Егор.

– Мне надо было отца ее предупредить, а она заболела, слегла, мне пришлось ее оставить у пастухов. А обратно я уже не вернулся, арестовали меня. Теперь места себе не нахожу.

– Понимаю. А что с ее отцом?

– В немилость впал. Он вазиром был в Табризе. Оклеветали его, обвинили в заговоре. Отцу я помог, а вот дочку потерял. Молюсь, чтобы она на месте оказалась.

– А ты знаешь, где сейчас Узбек находится? – после паузы спросил Егорка.

– Знаю. В Нахичевани он, выговорил у хорезмшаха крепость, в ней и сидит, как пес, загнанный в конуру.

– А когда мы пойдем искать мою сестру? – спросил Егорка.

– Если мы сейчас пойдем за твоей сестрой, то я точно потеряю Йасмин.

Потерпи, друг.

Егорка поднялся, стал ходить кругами вокруг костра, собирая топливо.

– Что за страна? – недовольно произнес он. – Деревьев вообще нет. У нас кругом деревья, дров на зиму заготавливали целые горы.

– Зачем вам столько дрова?

– Так зимы у нас морозные, снежные, не то, что здесь.

– Снег у нас редко выпадает, в основном он лежит на вершине гор, – зевая, сказал Али. Его вдруг стал одолевать сон.

– Спать хочешь? – спросил Егорка. – Ну, спи, я подежурю у костра, чтобы он не потух.

Али вытянулся у огня и тотчас заснул.

Когда он открыл глаза, было раннее утро. Костер едва дымился, а напротив, обхватил плечи руками, сидел Егорка. Али мгновенно восстановил события прошедшей ночи и вскочил на ноги.

– Эй, друг, – сказал он, дотрагиваясь до Егорки, – Вставай, пора.

Саклаб открыл глаза и несколько времени не узнавая смотрел на Али. Затем взгляд его прояснился.

– А, это ты, – признал он.

– Я, а ты кого-то другого ожидал?

– Вообще-то последний год меня только пинками будили, так ласково в первый раз.

– Ну, видишь, как хорошо утро начинается. Иншааллах[116]и день таким будет.

Вперед, и так много времени потеряли.

Егор встал и с наслаждением потянулся.

– Как хорошо проснуться на воле, – воскликнул он.

– Пошли, пошли, – заторопил Али, оглядываясь по сторонам. Горизонт был чист. Он подошел к колодцу и остановился, поджидая товарища. Егорка нехотя подошел и опасливо поглядел в колодец.

– Обязательно туда сигать? – не удержался он от вопроса. Вместо ответа Али прыгнул вниз. Из колодца вылетели брызги, попав в лицо Егорке.

– Ну вот, умылся, – сказал он, вытирая лицо, пытаясь рассмотреть Али. – Вода холодная?

– В самый раз, прыгай, – донесся до него утробный голос.

– Эхма, – крикнул Егорка и прыгнул следом.

Егорка погрузился с головой и вынырнул, вопя благим матом. Али, предусмотрительно отошедший в сторону, выждав, когда тот замолчит, сказал:

– Тихо, а то всю рыбу распугаешь.

– Какую, к черту, рыбу, ты что несешь?

Али приложил палец к губам.

– Не поминай черта, мы же под землей находимся, в опасной близости.

– Кажется, зря я с тобой связался, – заметил Егорка. – Это что за вода?

– Для полива.

– А почему под землей?

– Чтобы уменьшить площадь испарения, потерю воды. В Азербайджане жаркий климат.

– Холодная вода-то, – пожаловался Егор. – Долго стоять-то будем?

– Да нет, тебя ждали. Пошли.

– Куда?

– Туда, – показал Али и двинулся по галерее.

Уровень воды был намного выше, чем неделю назад.

– Наверное, дожди в горах прошли, – заметил Али, – Воды прибыло.

Иногда вода доходила до горла, и приходилось плыть.

– Ты плавать можешь? – спросил Али.

– Конечно.

– А я не очень, на воде держусь и все.

– А ты вспомни про колесо и сразу легче плыть будет.

– Это хорошая мысль, – одобрил Али.

Вообще-то благодаря течению он легко держался на воде, лишь двигая руками.

Егорка, фыркая, плыл за ним.

– Это здесь, – наконец сказал Али, – Четвертый колодец, я хорошо помню.

Егор, подплыв, посмотрел на светлый круг, в котором был виден кусочек неба.

– Ну, чего задумался?

– Здесь лестница была, а теперь нет. Может, я ошибся?

– Лестница не бесхозная, чай, была, – возразил Егорка. – Кто оставил, тот и унес. Давай вылезать. В наше время лестницы без пригляда долго не лежат, даже в такой яме, как эта.

Стены колодца начинались на высоте много выше человеческого роста. Егорка был крупнее и тяжелее Али, поэтому он присел, погрузившись в воду с головой. Али забрался ему на плечи. Егорка встал, фыркая и отплевывая воду.

Али, раскинув руки, уперся в стенки, подтянулся, растопырил ноги и повторил прием ногами. Таким образом, он вылез, бросил товарищу конец чалмы и кряхтя от тяжести, вытянул его из колодца.

– О боги, как хорошо здесь наверху, – воскликнул Егорка.

– Видишь, как мало человеку надо для счастья, – заметил Али. – День только начался, а ты уже два раза был счастлив.

Он крутил головой, оглядывая окрестности.

– Хотелось бы и мне приобщиться к твоей радости, да поводов пока нет. Это то самое место, там паслась отара. Ее нет. Это не беда, овцы перемещаются в поисках травы. Но в тех деревья стоил шатер, его я не вижу. Солнце, как назло, закатилось, – ворчал он. – Пасмурно чего-то сегодня, как бы дождь не пошел.

Али говорил спокойным голосом, но на сердце его навалилась тяжесть тревоги.

– Они могли передвинуться, – сказал Егорка.

Он стянул с себя одежду и старательно выкручивал ее. Али последовал его примеру, но на сей раз, не стал ждать, пока кааба[117]высохнет, натянул на себя и, торопясь, пошагал к виднеющимся вдали деревьям.

– Эй, меня-то обожди, – окликнул его Егор, второпях натягивая шалвары[118], путаясь в них. Али махнул рукой, приглашая догонять.

Рощица была пуста. Али стал, потерянно оглядываясь вокруг. Егор хотел о чем-то его спросить, но, заглянув ему в лицо, не стал этого делать. Присел у кострища, потрогал золу, погасшие угольки, затем стал обследовать все становище. Он был, похоже, на охотничьего пса. Расстроенный Али наблюдал за ним.

– Пепел на мою голову, – горестно сказал он. – Что мне теперь делать. Ее отец ждет нас на границе с Ираком. Где мне теперь ее искать?

– Вставай, пошли за ними, – сказал Егорка.

– Как это за ними, ты знаешь, куда они направились? – с надеждой спросил Али.

– Куда – не знаю, но направление могу показать.

– Откуда это тебе известно?

– Я же тебе говорил, что я охотник, следы могу читать, – пояснил Егорка. – Смотри, здесь стояла телега, стояла долго, Отпечатки колес остались, а вот колея, она поехала. Колея четкая, видимо, рано утром поехали, росы много было, поверхность земли от влаги была мягкой, а может, дождь был, а если дождя не было, значит, они недавно уехали и мы можем их догнать. Кстати, скоро дождь будет. Меня всегда это несуразность удивляет. Когда жарко, дождя не дождешься, но стоит вымокнуть, тут же и дождь добавляет.

– Не отвлекайся, – нетерпеливо сказал Али, – Куда они поехали?

– Туда, – показал Егорка.

Али побежал в указанном направлении.

– Стой! – крикнул Егор.

Али остановился.

– Я вперед пойду, по следам. Спешка здесь не нужна, спешка, знаешь ли, нужна всего в двух случаях.

Весь облик Али выражал нетерпение, но он подчинился и пропустил Егорку вперед, а сам маялся сзади.

– Быстрее можешь идти? – через некоторое время спросил Али.

– Идти могу, а следы читать нет.

– Но мы такими темпами их никогда не догоним. Тем более, что они на телеге.

– Ахиллес тоже не должен догнать черепаху, – вдруг сказал Егорка, – Однако догоняет.

– Что? – удивился Али. – Какой Ахиллес, какая черепаха?

– Это парадокс Зенона, – пояснил Егорка. Когда Ахиллес, который находиться сзади черепахи на десять шагов делает десять шагов, черепаха один. Значит, когда Ахиллес один шаг, черепаха один к десяти, Ахиллес один к десяти, черепаха один к ста и так до бесконечности. Всегда некоторое малое расстояние будет между ними. Выходит, что он, вопреки очевидности, никогда ее не догонит.

– Вообще-то я ничего не понял, но откуда ты это знаешь? – спросил потрясенный Али.

– Со мной работал один греческий раб – он мне рассказывал.

– Значит, он был философом.

– Да, так он себя и называл, – подтвердил Егорка.

– Что он тебе еще рассказал?

– Много чего, только сейчас я занят.

– Извини.

– Сколько дней тебя не было?

– Сегодня неделя будет, а должен был вернуться через два дня. С пастухом мы так уговаривались.

– Тогда спешить глупо, все сроки вышли, положись на волю случая. Если суждено догнать их, значит, мы их догони.

– Ты не кадарит случайно? – усмехнулся Али.

– А это кто?

– Есть такая секта, мусульманская. Они верят вкадар,провидение. Считают, что человек не властен над своей жизнью, судьбы все записаны в небесных скрижалях.

– А как же воля Аллаха?

– Аллах велик, ему не до таких мелочей, как жизнь человека, он действует в космических масштабах. Иначе разве он допустил бы, чтобы татары вырезали всех жителей Байлакана вместе с моими родителями?

Время от времени Егорка с тревогой поглядывал на небо.

– Что ты смотришь?

– Кабы дождь не начался, тогда все пропало, на земле ничего не разглядишь.

– Ты бы поменьше говорил об этом, – раздраженно сказал Али.

– Говори, не говори, а чему быть, тому не миновать.

– Я это уже слышал.

Словно в подтверждение слов Егорки с неба стали падать крупные капли, прогремел гром. Через некоторое время они шли уже под проливным дождем.

– Все, – сказал Егорка, – Следов уже не видно, траву всю прибило к земле. Что будем делать? Может, переждем дождь?

– Будем идти в этом направлении, – ответил Али, – все равно укрыться негде.

– Это верно, – согласился Егорка.

Идти стало труднее, глинистая почва быстро намокла, стала липкой. С каждым шагом вместе с ней приходилось поднимать пласт земли.

– Старайся ступать по траве, – посоветовал Егорка. Али не отозвался, он давно уже шел, стараясь наступать на пучки травы. В стороне виднелся холм.

– Поднимемся туда, – предложил Егорка. – Оттуда далеко будет видно. Может, увидим их.

– Хорошо, – согласился Али.

Мысль подняться на холм была разумной, но подъем занял много сил. Скользя и падая, перепачкавшись с ног до головы в земле, они поднялись на вершину, но ничего не увидели. Всюду шел дождь, окрестности заволокло туманом.

– Там, кажется, что-то есть, – сказал Егорка.

Али, сколько ни вглядывался в белесую дымку, ничего не увидел.

– Наверное, показалось, – обронил Егорка. – Не кручинься, найдем мы твою девицу.

– Иншааллаах – сказал Али.

– Главное, что мы на свободе и все в наших руках. Слышал? Чу! Кажется, собака гавкнула. Или опять показалось.

– Креститься надо, когда, кажется, – раздраженно сказал Али.

– Да я не христианин, я же говорил тебе.

Али поднес ладони ко рту и что есть силы, закричал:

– Йасмин! Йасмин! Йасмин!

Эхо подхватило его голос и унесло в отроги гор. Егорка, не долго думая, подхватил этот клич, и они оба орали во весь голос, пока не охрипли. После этого раздался гром.

– Перун сердится, – опасливо произнес Егорка.

– Думаешь, из-за нас? – поинтересовался Али.

– А кто знает?

– Но мы же ничего плохого не делаем.

– Пошли дальше, – предложил Егорка.

Спуск занял гораздо меньше времени, они продолжили путь в выбранном направлении. Егорка по-прежнему шел впереди, хотя в этом уже не было необходимости. Али сзади, опустив голову, погрузившись в свои невеселые раздумья. На то, что он найдет девушку, надежды оставалось все меньше. Ее отец ждал их в условленном месте на границе с Ираком. Обнадежив и дочь и отца, он не мог выполнить своих обещаний. Под проливным дождем, чавкая по грязи, в компании беглого раба, которого он тоже сбил с толку, он шел по пустыне без всякой видимой цели. Не много ли он на себя взял, вмешавшись в судьбы этих людей? Али шел и костерил себя, на чем свет стоит. Это занятие прервал Егорка, спросив, как ни в чем не бывало:

– Слушай, а это не она случайно? Хорошенькая!

Али рассеянно поднял голову и остолбенел. Йасмин шла им навстречу и, укрыв голову и плечи пустым мешком из-под муки, на манер грузчиков.

– Да, это она, – ошеломленно сказал Али.

Егорка отступил в сторону. А Йасмин бросилась навстречу Али и с визгом повисла у него на шее. Али едва не упал от неожиданной тяжести.

– Ты вернулся, ты вернулся! – радостно повторяла она. – Почему тебя так долго не было? Где ты был?

От нее пахло костром, Али крепко обхватил ее руками. Йасмин отстранилась и заглянула ему в лицо.

– Отвечай, почему ты молчишь?

Али хотел ответить, но у него вдруг от радости и волнения перехватило горло.

Когда девушка отпустила его, он просто показал ей свои руки.

– Что это? Цепи? – ужаснулась Йасмин. – Тебя арестовали?

– Да, – наконец выдавил Али, – Поэтому я не смог вернуться вовремя.

– А что с моим отцом?

– С ним все в порядке, он на свободе и ждет нас в условленно месте.

Йасмин взвизгнула от радости и снова бросилась ему на шею.

– А почему же тебя арестовали?

– Потом расскажу. А как ты здесь оказалась посреди степи?

– Я услышала крики, спрыгнула с телеги и побежала назад. Мы тронулись в путь сегодня, еще затемно. Как я их ни просила, они не стали больше ждать твоего возвращения. Всю дорогу он мне выговаривал, что ты ему должен семь динаров за мое содержание. Он хотел меня догнать, но поскользнулся.

– Не семь, а шесть, один динар я ему авансом заплатил, – вспомнил Али.

– Давай догоним их и рассчитаемся.

– У меня нет денег, – сказал Али, – В тюрьме обчистили. На золотой динар можно месяц жить в удовольствие. Но я буду ему должен.

Егорка, до этого молча стоявший в стороне, деликатно кашлянул.

– Познакомься с моим новым другом, – сказал Али, – Это Егорка, он урус. Он помог мне бежать, когда меня везли в Табриз.

Йасмин приветливо улыбнулась товарищу.

– Видишь, друг, – сказал ему Али, – Полдела сделано, осталось найти твою сестру.

– А я умею взбивать сметану, – сообщила Йасмин. – И еще я научилась печь хлеб.

– Молодец, – похвалил Али, – Ты становишься полноценным членом общества.

– Хлеб со сметаной нам бы сейчас очень пригодились, – добавил Егорка.

– Это верно, – согласился Али.

– А вы голодные? Я не догадалась взять с собой хлеба! – воскликнула Йасмин.

Девушка не сводила сияющих глаз с Али и не выпускала его руку. Она сильно похудела за время болезни.

– Ты похудела, – сказал Али.

– Я стала некрасивой?

– Нет, что ты, тебе это идет.

– Значит, я раньше была толстой? – лукаво спросила девушка.

– Нет, не значит.

– Сюда кто-то идет, – вмешался Егорка.

Из пелены дождя появился пастух. Увидев группу людей, он растерянно остановился.

– А, это ты, – наконец сказал он. – Явился. Ты нарушил свое обещание.

– Извини, это произошло по причинам, не зависящим от меня.

– Что это у тебя с руками? – курд был крайне зол, когда появился, в руке он держал длинный пастушеский бич, очевидно, предназначавшийся для усмирения строптивой девицы. Но, сообразив, что появление Али означает выполнение условий договора, он подобрел лицом.

– Это кандалы, – сказал Али.

– Ты что же, не в ладах с властью? – подозрительно спросил курд.

– В некотором смысле, тут вопрос в том, кого следует считать властью. Меня схватили хорезмийцы, ты считаешь их властью?

Туркмен неопределенно пожал плечами и сказал:

– Ты мне должен шесть динаров, считая сегодняшний день.

– Увы, я не смогу заплатить тебе обещанное, – без обиняков заявил Али, – Хоремийцы не только лишили меня свободы, но и денег. Я буду тебе должен, подожди еще.

– Уговор есть уговор, – заартачился пастух.

– Нет смысла упрямиться, – сказал Али. – Любые обязательства по договору могут быть признаны недействительными, если их исполнению помешали обстоятельства непреодолимой силы. Но я не отказываюсь, просто прошу подождать.

– Уж больно ладно ты говоришь, – заметил курд.

– Я был помощником судьи.

– Ты лучше дай нам поесть и инструмент, чтобы снять цепи, – сказал Егорка. – Что без толку препираться, все равно денег у нас нет, из плена мы бежали, найдется инструмент?

Туркмен опасливо взглянул на русского, на железяку в его руке и смекнул, что с этими людьми лучше не спорить. Один говорил как по писаному, другой смотрел хмуро, держа в руке железо, ни с позиций права, ни с позиции силы у него шансов не было.

– Найдется, конечно, – ответил он. – Пойдемте, – повернулся и зашагал обратно.

– А когда расплатишься? – бросил он через плечо. – Денег все же ему было жаль.

– Как только, так сразу, – уклончиво ответил Али.

Семья пастуха сидела в арбе, прячась от дождя под навесом. Овцы, сбившись в кучу, стояли вокруг нее. Туркмен вытащил из сумки молоток и зубило. Егорка взял у него инструмент, тут же приладил руку Али на ободе колеса и несколькими ударами освободил его от оков. Али, морщась, стал растирать руки. Йасмин страдальчески смотрела на его стертые в кровь запястья. С телеги, откинув полог, выглянула жена пастуха. Пастух уже обрисовал ей ситуацию, он поманила к себе Йасмин, а когда та подошла, погладила ее по плечу и что-то ей стала говорить. Йасмин, выслушав, кивнула. Потом сняла с шеи серебряное украшение, протянула ей, а когда та замотала головой, одела на девочку, дочь женщины.

– Может быть, переждете дождь? – предложил курд.

– Нет, – ответил Али. – Нам надо торопиться, спасибо тебе. Я рассчитаюсь с тобой при первой возможности, не держи на нас зла.

– Ничего, я подожду, – ответил пастух. Он протянул Али холщовый мешочек.

– Здесь хлеб и сыр, – сказал он.

Али поблагодарил и передал мешок Егорке.

– Куда вы теперь? – спросил пастух.

– Тебе лучше не знать, – сказал Али. – Мало ли, кто нас будет разыскивать.

Скажи лучше, как выйти на караванную тропу?

– Туда, – показал пастух. – В ту сторону.

Нет необходимости описывать путь, который они проделали, скажем, лишь, что через три дня они были в Ирбиле. Разыскали караван-сара, и Али спросил управляющего, живет ли у него человек по имени Шамс ад-Дин. Управляющий с любопытством взглянул на странную троицу и спросил:

– Так он вас, значит, дожидается?

– Нас, – с облегчением сказал Али.

Послали слугу, и через несколько минут Шамс обнимал свою плачущую дочь.

«Долго держалась», – подумал Али, глядя на семейную сцену. У него самого слезы навернулись на глаза. Он взял Егорку под локоть и отвел в сторону.

– Пусть наедине побудут, – сказал он.

Егорка поглядел на сутолоку, царящую во дворе караван-сарая, но ничего не сказал, лишь кивнул головой.

– Надо бы тебе одежду купить, – озабоченно сказал Али. – Твои лохмотья привлекают внимание, не ровен час, кто-нибудь привяжется.

– Не откажусь, да только деньжат-то у нас нет. А я бы еще и поесть не отказался.

– Деньжат нет, это верно, – вздохнул Али. – Но вот так всегда, предложи верх, у тебя еще и подкладку попросят.

– А ты что же, не голоден?

– Голоден. Ничего. Деньгами мы разживемся, пойдем сейчас к суду, напишем пару прошений.

– Зовет тебя, – сказал Егорка.

Али оглянулся. Шамс поманил его.

– Чем мне отблагодарить? – спросил он.

– Ничем, разве что возьмете меня на работу, когда восстановитесь в должности.

– Это самое малое, что я готов сделать для тебя, – с улыбкой заявил Шамс. – Ты спас мою дочь от рук негодяев, помог мне бежать из тюрьмы, проявил чудеса изворотливости, чтобы мы могли воссоединиться.

Али скромно кивал, соглашаясь с каждым словом.

– Я твой должник до конца своих дней. А кто этот человек рядом с тобой?

– Это Егорка, мой товарищ, после того, как мы расстались с вами в Мараге, я сделал ошибку, вернулся на рынок, там, на беду нос к носу столкнулся с курьером. Он узнал меня. Поднял крик, и меня схватили. Затем в цепях меня отправили в Табриз, очевидно, для свидания с Шараф ал-Мулком. По дороге Егорка помог мне бежать. Так что если бы не он, я бы не смог выполнить данное вам обещание.

– Позволь пожать тебе руку, благородный Егорка, – сказал Шамс, – Откуда ты родом?

– Русский я, с Волги, – ответил Егорка, пожимая протянутую руку.

– Видно, ты в наших краях не по своей воле оказался?

– Можно так сказать, – подтвердил Егор.

– Я собираюсь совершать хадж, – заявил Шамс, – Это будет самое лучшее в моем нынешнем положении. Твой товарищ не мусульманин, поэтому я ему не предлагаю, но ты можешь присоединиться к нам. Я думаю, что нам обоим опасно оставаться в Азербайджане.

Али посмотрел на обрадованную Йасмин.

– Я бы, не задумываясь, присоединился к вам, – помедлив, сказал он, но не могу. У меня обязательства перед моим товарищем. Я должен помочь ему найти пропавшую сестру.

– Ну что же, – сказал Шамс, – Это лишний раз подтверждает твое благородство. Мы живем в смутное время, но я надеюсь, что Аллах будет милостив к нам, и мы еще встретимся. И, помни, я перед тобой в долгу. Побудьте здесь еще несколько минут с моей девочкой. Я сейчас вернусь.

Шамс, торопясь, пошел в здание караван-сарая.

– Бросаешь меня? – спросила Йасмин.

– Ты слышала, что я сказал, – угрюмо произнес Али.

– Ну что же, все равно я тебе благодарна за все, что ты для меня сделал, и для моего отца.

– Не будь эгоисткой, – сказал Али. – Больше всего на свете я хочу с вами пойти, но я обещал ему.

Он чуть не плакал, разрываясь между чувством и долгом.

– Но тебя же никто не заставляет это делать?

– Заставляет, тот же, кто заставлял помогать твоему отцу. Почему ты не хочешь понять меня?

– Потому что мы можем больше не встретиться.

– Это не так, смыслом моей жизни станет путь к тебе.

– Ну что же, придется тебе поверить. А больше ты мне ничего не хочешь сказать? – спросила Йасмин.

В этот момент появился ее отец. Подойдя, он вложил в руку Али несколько монет.

– Это все, что я могу, – сказал он. – Купи своему товарищу другую одежду. А то она бросается в глаза. Ну, прощайте.

Он обнял Али, протянул руку Егорке, которую тот с готовностью пожал.

Они ушли. Йасмин не обернулась.

– Ты же любишь ее? – сказал Егорка.

– Да, – коротко ответил Али.

– Если хочешь, иди вместе с ними. Я сам как-нибудь.

– Не будем соревноваться в благородстве. – Ответил Али, – пошли отсюда, Жаль, что ты такой светловолосый и белокожий, а то ты в своем рубище сошел бы за дервиша. И деньги на твою одежду тратить не пришлось. Написал бы я тебе на спине пару изречений из Корана, закатывал бы глаза да бормотал по-русски. Никто бы не понимал твоей речи. Все решили бы, что ты юродивый или святой. Что, впрочем, одно и то же.

Али вдруг замолчал, остановился и посмотрел вслед ушедшей Йасмин.

Егорка положил ему руку на плечо.

– Послушай, я серьезно говорю, иди, если хочешь, не обижусь. Я тебя отпускаю.

– Главное, чтобы я сам себя отпустил. А я этого сделать не могу. Уходим.

И Али быстрым шагом пошел со двора.

Султан Джалал ад-Дин.

Ануш-тегин, предок султана Джалал ад-Дина, был тюркским рабом Бильгя-тегина, исфахсалара[119]сельджукского султана Малик-шаха I. После гибели Бильгя-тегина сделал карьеру при дворе султана, достигнув должности таштдара. Поскольку эта должность означает близость к султану, очень скоро он стал его доверенным лицом. И был назначен шихной Хорезма, после смертивали,мамлюка Санджара, сына Малик-шаха, занял его место. Эту должность наследовал его сын Атсыз, который, обретя силу, вскоре проявил непокорность. Султан несколько раз наказывал его, разбивая в сражениях, но каждый раз прощал в память о бывшей безупречной службе и преданность, в благодарность за спасенную когда-то жизнь во время заговора слуг и придворных. Но, в конечном счете, упорство увенчалось успехом, и султан Санджар признал его независимость, вернее, сделал вид, что не замечает ее. Атсыз распространил свою власть до Дженда, расположенного на реке Сырдарья. Его сын Текиш присоединил к своим владениям Хорасан, Рей и Исфахан. Наследовавший ему Ала ад Дин Мухаммад завоевал большую часть Персии, покорил Бухару и Самарканд, взял Отрар – столицу кара-китайского гурхана. Затем вступил в Афганистан. Далее он двинул свои войска на Багдад. Поскольку в Ираке перестали упоминать его имя в хутбе и убили его наместника Оглымыша, вышедшего встречать паломников из хаджа. Убийцами были исмаилиты в одеждах паломников, однако это не могло произойти без ведома халифа. Но в одном из горных проходов Астрабада его застиг сильный снегопад, который шел без перерыва трое суток. Он потерял много воинов, многие из которых отморозили себе руки и ноги. Погибли почти все боевые верблюды. Хорезмшах счел это божественным предзнаменованием и повернул обратно.

Несчастья, обрушившиеся на государство хорезмшахов, имели ничтожные причины. Уязвленное самолюбие хорезмшаха, глупость и алчность его военачальника, трусость посла Чингиз-хана.

Посольство Чингиз-хана в Хорезм состояло из трех купцов-тюрков. Это были некие Махмуд Ялвач, Али Хаджа и Йусуф Кенкаал. И оно было ответным после посольства Хорезма в 1215 г. Мухаммад отрядил его, когда до него дошли слухи о разгроме Чингиз-ханом Китая, об усилении мощи монголов, для того, чтобы получить более достоверные сведения. В главе посольства был сейид[120]Баха Рази. Чингиз-хан принял его в Пекине и высказал пожелание о свободном обмене торговыми караванами. Через три года из Бухары в ставку Чингиз-хана прибыл первый караван. В том же году Чингиз послал своих послов к хорезмшаху. Они привезли с собой редкие дары: слитки драгоценных металлов, моржовый клык, мешочки с мускусом, камни яшмы и одежды, сотканные из шерсти белого верблюда. А также послание Чингиз-хана хорезмшаху. Оно гласило в сути своей следующее:

«…Величие вашей семьи и благородство вашего рода ни для кого не скрыты. Обширность пространства вашего государства и проникновенная сила ваших приказов ясны и знати и черни в большей части земли. Для меня же вы дорогой сын и лучший из мусульман. Разум и благородство требуют, чтобы с обеих сторон были определены соседские права, проторен путь согласованности, и мы взяли бы на себя обязательства помощи и поддержки друг друга. Тогда исчезнут поводы для беспокойства, и пресечется поддержка разлада и непокорности».

Выслушав послание, султан велел привести Махмуда Ялвача, ночью, одного и сказал ему: «Мне известно, что ты хорезмиец, и не может быть, чтобы ты не питал к нам расположения и склонности». Хорезмшах пообещал ему награду, если тот скажет ему правду, и извлек в подтверждение своих слов из своего браслета драгоценный камень и отдал ему. Шах предложил ему быть соглядатаем при Чингиз-хане, и тот согласился. Затем шах спросил: «Кто же этот проклятый, чтобы обращаться ко мне как к сыну? В самом ли деле велика численность его войск?» Махмуд ответил утвердительно.

Шах вскричал: «А знаешь ли ты, сколько у меня войск»?

Видя это, Махмуд из страха за свою жизнь, стремясь снискать милость, сказал: «Его войско в сравнении с вашим, не что иное, как всадник перед конницей.» Тогда шах успокоился и заявил о своем согласии на торговлю. После возвращения послов Чингиз-хан снарядил в Хорезм большой торговый караван. Всего с караваном следовало 450 купцов-мусульман, и с ними по 2–3 человека от каждого племени монголов. В караване было более 500 верблюдов, груженных золотом, серебром, шелком и другими товарами. Караван прибыл в Отрар, где наибом хорезмшаха был Инал-хан, его дядя по матери, который позарился на имущество купцов, и написал хорезмшаху о том, что это вовсе не купцы, а лазутчики, прибывшие в Отрар под видом купцов. Хорезмшах приказал ему принять меры предосторожности. Инал-хан ревностно исполнил приказ, а именно схватил всех и перебил, а товары конфисковал. Из всего этого каравана удалось спастись лишь одному человеку – погонщику верблюдов, который сообщил о случившемся Чингиз-хану. После этого к хорезмшаху прибыл посол, который передал хорезмшаху следующее: «Ты даровал обещание обеспечить безопасность для купцов, но поступил вероломно. Сообщи мне: то, что произошло, случилось ли по твоему желанию? Если это случилось не по твоей воле, тогда мы требуем кровь убитых с твоего наместника в Отраре, которого надобно доставить к нам в самом жалком виде, униженным и обесчещенным. Но если это сделано по твоей воле, тогда ответственность несешь ты, ибо я не исповедую твою религию и не одобряю этих действий. Ты принадлежишь к религии ислама, а ведь купцы тоже были твоей религии! Тогда как же расценивать приказ, который ты отдал?»

Хорезмшах отказался выдать Инал-хана. Большинство войсковых эмиров были из его родни. В охватившем его беспокойстве он склонился к тому, что, пойдя на уступки, он косвенно признает свою вину и лишь увеличит притязания Чингиз-хана. Он приказал убить и этого посла. У сопровождавших посла двоих татар были обриты бороды, и их отпустили. Тогда Чингих-хан выступил. В ответных действиях хорезмшах стал совершать стратегические ошибки, одну за другой. Несмотря на то, что харадж текущего года был собран. Он разослал во все концы страны амилей, чтобы собрать харадж за следующий 615[121]год для построения крепостной стены вокруг Самарканда. Однако татары не дали ему осуществить задуманное. Затем он в третий раз собрал харадж для того, чтобы на эти деньги взять на службу лучников в полном снаряжении. Число воинов каждой области должно было соответствовать количеству собранных в ней денег. Набор был произведен, и они направились со всех сторон к месту сбора, когда к ним пришла весть о том, что хорезмшах бежал с берегов Джейхуна без боя. Имея четырехсоттысячное войско, он не дал бой уставшим от длительного перехода монголам на берегу Джейхуна. Если бы он дождался их, то собрал бы огромное количество войск. После этого он раздробил свое войско, разослав их частями по городам Мавераннахра, и страны тюрок. В Отрар, куда стремился Чингиз-хан, он направил подкрепление 50-тысячную армию и еще 10 тысяч под командованием хаджиба Карачи. Однако Карача вскоре посла осады монголами Отрара с большей частью своих войск перешел к татарам. Чингиз-хан, выведав у него сведения об укреплениях Отрара, сказал: «Раз ты изменил своему господину, то ты изменишь и нам. Поэтому мы в тебе не нуждаемся». Карача был убит вместе со своим войском. Осада Отрара длилась пять месяцев. Город пал после измены Карачи. Инал-хан сражался до конца, пока не был схвачен и пленен. Когда его привели к Чингиз-хану, тот распорядился расплавить серебро и влить ему в уши и глаза.

Чингиз-хан направил письмо матери хорезмшаха Теркен-Хатун, находящейся в Хорезме, с уверениями в том, что не станет воевать против нее, оставит ей Хорезм, Хорасан и другие области, лежащие по ту сторону Джейхуна. Но Теркен-хатун в испуге выехала из Хорезма, оставив его на произвол судьбы. Приказ напоследок казнить всех плененных владетелей и их сыновей, завоеванных хорезмшахом стран Балха, Термеза, Бамйана, Вахша и других, которые находились там, в качестве заложников. Она взяла с собой лишь одного из них, Умар-хана, сына правителя Языра[122], зная, что ему известны дороги в его стране. Когда же она приблизилась к пределам Языра, она приказала отрубить ему голову. Затем направилась в Мазандаран, где укрылась в одной из самых неприступных крепостей.

После Отрара Чингиз-хан взял Бухару. Узнав об этом, хорезмшах вовсе пал духом. Чувствуя это, люди стали покидать его. Ушли семь тысяч хитаев, многие его племянники с материнской стороны, перебежали к монголам. Страх гнал его все дальше и дальше. Правитель Кундуза открыто встал на сторону Чингиз-хана. Мухаммад бежал в Ирак. Узнав об этом, Чингиз-хан снарядил в поход Джэбэ-нойна и Сюбете-Бахадура, с тридцатью тысячами воинов. Они перешли реку, направляясь в Хорасан, и рыскали по стране подобно охотничьим псам, разрушая и разоряя все на своем пути. Из Ирака хорезмшах перебрался в Нишапур, но пробыл там всего час, из страха покинул и его. После этого, преследуемый татарами, он метался от одного города к другому. Возле крепости Фарразин он встретился с отрядом Рукн-ад-Дина, сына убитого им когда-то эмира. Хорезмшах ускользнул от него, потеряв почти всех своих людей. Отсюда он направился к крепости Карун, находящейся на горе между Реем и Табаристаном, где он оставил часть своего гарема. Отсюда он ушел к крепости Сарджахан в Гиляне. Семь дней оставался там, после чего отправился к Исаризану, а затем у Амуля вышел к Каспийскому морю и остановился на побережье в одном из его селений. Здесь на него неожиданно напали татары. Но он успел сесть на судно и отчалить от берега. На судно со всех сторон посыпались стрелы, а группа татар бросилась за ним в воду, стремясь, вплавь догнать его. Здесь удача улыбнулась шаху, он удалился на достаточное расстояние, а большинство преследователей в бессильной ярости нашла своей конец на дне моря. Во время плавания шах заболел плевритом и во время болезни в отчаянии сказал: «Из всего огромного количества земли, которой я владел, у меня не осталось даже двух локтей, чтобы выкопать для себя могилу». Судно достигло острова Абескун, и шах остаток дней провел там, нуждаясь и бедствуя. Болезнь его усилилась. Среди жителей острова нашлись люди, которые иногда приносили ему еду. Для каждого такого человека он писал указ о назначении его на высокую должность или о владении икта. Часть этих указов в последствии были предъявлены Джалал ад-Дину, и он утвердил их.

Хорезм-шах Ала ад-Дин Мухаммад, владел землями каракитаев, Мавераннахром, Исфаханом, Мазандараном, Керманом, Мекраном, Кешем, Газной, Гуром, Бамйаном, Отраром, Азербайджаном, Арраном, Ираком, Сиджистаном, Фарсом, Табаристаном и Джурджаном. Владения его простирались до Индии, страны тюрок, и Китая. Хутба с его именем читалась с минбаров Дербенда и Ширвана, Хорасана и других городов. Он владел несметными богатствами. Монголы захватили десять миллионов динаров, тысячу вьюков атласа, тридцать тысяч коней. Когда шах умер, у него не было даже савана, и его личный слуга завернул его в собственную рубашку. Он был похоронен на острове.

Что же касается его матери, Теркен-хатун, то крепость Илал, в которой она находилась, была осаждена в течение четырех месяцев. Вокруг нее татары возвели стены и устроили в них ворота, которые на ночь запирались. Мазандаран отличается обилием влаги, постоянными дождями. Но на протяжении всей осады небо оставалось ясным. Запасы воды иссякли, и жажда вынудила Теркен-хатун запросить пощады, и татары обещали ей это. Говорили, что в тот момент, когда она выходила из крепости, начался ливень. Теркен-хатун была взята в плен, и ее увезли к Чингиз-хану. Он сохранил ей жизнь, но ее положение было таким бедственным, что она приходила к обеденному столу Чингиз-хана и ожидала подачек. Один из ее слуг, евнух Хилал, уговаривал ее бежать к Джалал ад-Дину, когда слава о его силе и успешном противостоянии Чингиз-хану дошла до них. Но Теркен-Хатун питала к Джалал ад-Дину такую ненависть, что заявила: «Прочь, пропади он вовсе! Как я могу опуститься до того, чтобы стать зависимой от милости сына Ай-Чичек. Даже плен у Чингиз-хана и мое нынешнее унижение и позор для меня лучше, чем это».

Все младшие дети хорезмшаха были убиты. Дочери султана достались эмирам-изменникам, за исключением Хан-султан, которую взял себе сын Чингиза, Джучи. Хан-султан, старшая дочь хорезмщаха Мухаммада, бродила ему детей. После смерти Чингиз-хана Джалал получил от нее письмо, в котором она сообщала, говоря о своем муже следующее: «… К нему дошло известие о твоей силе, вооружении, о твоем могуществе и обширности твоих владений. Поэтому он решил породниться с тобой и договориться о том, чтобы владения ваши были разграничены рекой Джейхун: тебе то, что до реки, а ему то, что за ней. Поэтому если ты найдешь силы противостоять им, сражайся с ними и отомсти. А если нет, пользуйся случаем примириться тогда, когда они этого захотят. Поступай, как захочешь».

Джалал оставил без внимания это письмо, хотя оно этого стоило. Нельзя сказать, что те несколько сражений, в которых Джалал разгромил татар, вскружили ему голову, или он не отдавал себе отчет, с каким грозным противником он имеет дело. Предложение для него было неприемлемо. Татары погубили его отца, его детей, его жен, мать. Ради чего он должен был пойти на эту сделку?

Зиму хорезмшах провел в Мугане. В течение месяца он находился в городе Хой. И обнаружил, в каком состоянии находится население из-за повальных конфискаций имущества и поборов, чинимых Шараф ал-Мулком. Также он узнал о причине бегства Малики, о ее невиновности, о том, что вазир забрал ее красавиц служанок. Затем, перейдя в Табриз, он обнаружил, что город находится в еще худшем состоянии. Остановившись в одном из селений, в одной из областей Табриза, раис которого ранее всегда оказывал ему должное гостеприимство, доставляя все необходимое для кухонь, пекарен и конюшен. На этот раз султан не увидел раиса, и когда он поинтересовался причиной его отсутствия, ему сообщили, что он арестован вазиром и с него требуют уплаты 1000 динаров. Вазир поручил взыскать эти деньги мамлюку Насыру Буге и джашнигиру[123]Тогрулу. Султан приказал задержать обоих, изъять полученный выкуп, конфисковать их лошадей и изгнать в Муган к Шараф ал-Мулку пешими, а раиса выпустить. Султан освободил Табриз от хараджа на три года. Жалобы и донесения на Шараф-ал-Мулка стали поступать непрерывно: все писали о том, какие насилия чинили над населением его люди. И султан разгневавшись перестал отвечать на письма своего вазираи. Когда султану доложили о том, что Табриз не может обеспечить его конюшни фуражом, а в его личных хранилищах нет зерна. Он приказал открыть зернохранилища Шараф ал-Мулка и конфисковать все его припасы. Тем не менее, когда султан возвратился в Муган, он встретился с вазиром, не показав, что переменил свое отношение к нему.

Когда год назад Джалал ад-Дин завладел Арраном, он послал письмо ширван-шаху Афридуну ибн Фарибурзу, требуя уплаты дани, определенную для него великим сульджукским султаном Малик-шахом в количестве семидесяти тысяч динаров. Но когда ширван-шах, пожаловался на то, что окраины страны – Шеки, Габала захвачены грузинами, и вышли из его подчинения, уменьшил эту сумму до ежегодных пятидесяти тысяч динаров. На этот раз ширван-шах, узнав о прибытии султана в Арран, прибыл к нему без приглашения, считая своим долгом поцеловать ему руку. Он привез султану подарок – пятьсот тюркских коней, а Шараф ал-Мулку пятьдесят. Вазир посчитал это унижением для себя и посоветовал султану арестовать ширван-шаха и присоединить его страну к своим владениям. Однако султан не стал слушать его и одарил Афридуна почетными одеждами. Кроме того, распорядился об уменьшении назначенной дани еще на 20 тысяч динаров.

За время похода султана в Ирак оставшиеся в Азербайджане некоторые части его войск по собственной инициативе, без разрешения своих командиров, под командованием эмира Гек-хана напали на находящийся в Грузии город Лори и разграбили его. Захватив много добычи и пленных, они на обратном пути заночевали у озера Баттах. Половина остановилась на западном берегу, а половина на восточном. Ночью грузины напали на тех, кто был на западном берегу, перебили их и частью захватили в плен. Те, кто был на восточном берегу, сумели спастись вместе с награбленным. Узнав об этом, султан пришел в ярость от дерзости грузин, совсем недавно испытавших поражение, которые должны были сидеть в своих домах, довольствуясь тем, что они живы до сих пор. К тому же шпионы донесли, что царица Русудана собрала новое войско числом более сорока тысяч, состоящее из лакцев, аланов и сванов, и возглавляет их атабек Иванэ Мхаргдзели. Султан немедленно собрался и выступил в поход. Авангард его войска настиг грузин, находившихся у озера, разбил их наголову и обратил в бегство. При этом авангард, увлекшись погоней, догнал и захватил обоз Иванэ, двигавшийся в Лори.

В результате рейда султана по Грузии были взяты г. Лори, крепости Шаккан, Алиабад, Гач и Кавазин. Разгромив грузин, султан направил свои войска в Хилат. Это город, принадлежащий айубидскому правителю Сирии, Малику Ашрафу, находился на берегу озера Ван. Войска, прибывшие в Хилат раньше султана, стояли в двух днях пути от города, ожидая султана, который с тысячью всадников из числа своих личных мамлюков и хаджибов направился в Нахичеван. Причиной этого было желание его правительницы Джалалийи вступить с ним в брак. Он женился на ней и лишь после этого присоединился к своим войскам.

Конец первой части.

Часть вторая. Дороги бесславия

– Слышишь, кто-то играет на гуслях, – удивленно сказал Егорка. – Точно, посмотри.

Но Али даже не повернул головы. Они сидели на ступенях караван-сарая.

Уловив в голосе товарища восторженные нотки, он нехотя спросил:

– Ну, играет, ты-то чего радуешься?

– Это наш, русский инструмент, откуда он здесь?

Али повернул голову и увидел бродячего музыканта, перебиравшего струны музыкального инструмента.

– Это чанг, – сказал он.

– Чанг, – повторил Егорка, – Надо же, с виду гусли.

– А ты что же, на гуслях играешь? – спросил Али.

– Нет, но всегда хотел научиться. К нам приходили иногда гусляры, по праздникам.

Егорка замолчал и задумался. Взглянув ему в лицо, Али понял, что он думает о доме.

– Холод собачий, – произнес Али. – Того и гляди снег пойдет.

Егорка бездумно кивнул, соглашаясь.

– Тебе тоже холодно? – язвительно спросил Али. – Ты же жаловался, что у нас в Азербайджане и зимы нормальной нет, и снега не бывает. Вот, кстати, и он, легок на помине.

С неба действительно посыпался легкий снежок. Егорка поднял голову и улыбнулся.

– Разве это снег? Зараз растает. Вот у нас снега наметает целые сугробы, в человеческий рост, так что порой утром дверь открыть не можем, вылезаем в окно и откапываем.

– Аллах нам покровительствует, – сказал Али, – если здесь выпадет столько снега, все мы тогда вымерзнем.

Чтобы добраться до Нахичевана, им понадобился месяц. Но здесь их ждало разочарование. Владетель Азербайджана Муззафар Узбек умер, когда до него дошла весть о том, что его жена Малика-Хатун вышла замуж за хорезмшаха. Об этом судачили на всех базарах города, во всех караван-сараях. Простонародье на все лады обсуждало это известие. Целый день они провели у крепости Алинджа-кала в надежде разузнать что-нибудь о судьбе гарема Узбека. Но их осторожные расспросы привели к тому, что из крепости вышел начальник охраны.

– Кто такие, что вам надо? – сурово спросил он.

– Мы ищем родственницу, – без обиняков ответил Али. – Она была в гареме атабека. Вот его сестра.

Охранник подозрительно оглядел их.

– Атабек умер, – сказал он. – Вы что, не слышали?

– Слышали, – ответил Али, – Но мы ищем не его, а девушку из его гарема.

– Убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову, – пригрозил начальник, – А то тебе твоя дерзость дорого обойдется.

– Но что стало с его гаремом? – не унимался Али.

– Не знаю, здесь не было гарема, он остался то ли в Гяндже, то ли в Табризе. Все, уходите.

Друзья не стали испытывать терпение стража, и ушли, сопровождаемые мелодичными струнными звуками, доносящимися откуда-то сверху, видимо из крепостной башни долетали.

Ночь провели в караван-сарае и теперь сидели, не зная, чем заняться. Али размышлял о том, выполнил ли он слово, данное Егорке, и можно ли считать себя свободным от обязательств по отношению к нему. Узбека он нашел, точнее, последнее его пристанище. Правда, гарема при нем не оказалось. С другой стороны можно было предвидеть, что трусливый пьяница, спасаясь от султана Джалала, вряд ли будет утруждать себя заботами о гареме. Уж если он бросил свою законную жену Малику-Хатун. И не искать его в Нахичевани. Али тяжело вздохнул.

Словно услышав его мысли, Егорка сказал:

– Мы с тобой квиты, ты свое слово сдержал. Я не могу больше тебя удерживать. Раз его гарема не оказалось, что теперь делать, не век же тебе со мной ходить.

– Спасибо, друг, – сказал Али.

У него словно гора с плеч свалилась.

– А что ты будешь делать? Может, тебе уже домой податься?

Егорка помотал головой:

– Нет, без Лады я домой не вернусь. Как я в глаза матери посмотрю, уж лучше здесь пропасть.

– За этим дело не станет, – мрачно сказал Али.

Он вспомнил, что Егорка беглый раб и один, не зная ни дороги, ни языка, скоро станет добычей лихих людей. Всю дорогу он держал язык за зубами, привлекая внимание лишь своей славянской внешностью. Все переговоры в пути вел Али. Оставшись один, он сразу же привлечет к себе внимание. Али еще раз вздохнул.

– Не вздыхай, – сказал Егорка. – Я не малое дитя.

– Ладно, – скрепя сердце согласился Али. – Не говори никому, что ты урус, говори, что ты афганец, пуштун или хезареец. Они светлые, голубоглазые. И рот поменьше открывай, а то твой говор вызывает подозрение.

– Хорошо, – кротко сказал Егорка, – Так и буду делать.

Али почувствовал, как жалость змеей вползает в его сердце. Борясь с ней, он продолжал:

– Все же я на твоем месте отправился бы в Ширван. Присоединись к каравану или лучше наймись погонщиком, а оттуда домой на Русь. Как говорил Имр уль Кайс[124]– довольствуйся возвращением вместо добычи.

– Домой я не пойду, – твердо сказал Егорка. – Пока не найду сестру, живой или мертвой. А ты куда теперь?

Этот вопрос Али неожиданно застал врасплох. Он задумался, и даже не смог сразу ответить, куда ему было идти. Если он вернется в Табриз или в Марагу, то будет сразу арестован, так как наверняка объявлен в розыск. Йасмин с отцом находились в Мекке. Не стоило пускаться им вслед, рискуя разминуться в пути. Али не ответил на вопрос, вместо этого сказав:

– Пойдем, посидим на прощанье, подкрепимся.

Али вытащил два дирхема и подбросил их.

– Это последние деньги. Может быть поберечь, лучше разделить их поровну – сказал Егорка.

– Бережливость признак упадка – заявил Али.

– Это, с каких же пор.

С давних. Со времен фараонов. В Египте жил некий человек по имени Муса, иудей, слыхал о таком?

– Нет.

– Он хотел вывести свое племя из Египта, Правил страной фараон. Так этот Муса все время просил Бога погубить фараона. Очень добрый был человек. Чего он только не навлекал на голову фараона. Иудейский Бог по его просьбе, насылал на Египет град, саранчу, тьму, моровую язву, губил детей первенцев. Безрезультатно.

Фараон был щедр, ежедневно на его кухне готовилось четыреста баранов, четыреста коров, двести верблюдов. Весь народ Египта вкушал от этого. Как-то Муса помолился на горе Синай и обратился к Богу со словами; «Господи! Ты обещал погубить фараона. Столько лет прошло, а он и поныне здравствует». Иудейский бог ответил ему: «Я должен беречь его, поскольку тысяча рабов питается с его стола. Вот когда он перестанет это делать, я помогу тебе».

Однажды фараон сказал своему вазиру: «Муса собрал вокруг себя племя Израиля, доставляет беспокойство. Не знаю, до чего дойдет наше дело с ним. Надо уменьшить расходы, чтобы иметь казну полной». Узнав об этом, Муса понял, что срок приближается. Так как бережливость часто бывает признаком упадка и несчастий. В тот день, когда фараон утонул, на его кухне зарезали всего две овцы. Вот так, друг мой, а ты говоришь – побережем.

– Беру свои слова обратно, – заявил Егорка, – мы теперь непременно должны истратить эти деньги, из суеверия. А давно это случилось?

– Очень. Во времена пророка Сулеймана, а может еще раньше.

– А откуда ты все это знаешь.

– Мударрис[125]в медресе рассказывал. Об этом сказано в Коране пророка Мухаммада, посланника Аллаха.

– Он тоже жил во время Сулеймана.

– Кто, мударрис?

– Мухаммад.

– Нет, он жил гораздо позже, он умер всего каких то шестьсот лет назад.

– Что-то не получается.

– Я думаю, что он узнал об этом из Библии. Когда я изучал суруТА ХА,в которой посланник рассказывает о взаимоотношениях фараона и Мусы. Я отметил, что симпатии Мухаммада на стороне Мусы, и откровенно говоря, для меня это загадка. Сам Муса сын Иосифа, который был воспитанником жены фараона. И как это водится, достойно отблагодарил своего благодетеля. Правда, когда я сказал об этом на занятиях, меня чуть не выгнали из медресе. За ересь. Меня спасло заступничество Шамса. Хотя сам посланник говорил, что все три книги: Коран, Библия и Тора, произошли из одной небесной книги. И нет ничего плохого в том, что согласуются друг с другом.

В небольшой рощице, в стороне от дороги, среди деревьев виднелась небольшая постройка. Там вился дымок и доносился запах кебаба.

– А денег у нас хватит? – спросил Егорка.

– На два кебаба хватит, – сказал Али.

– А на вино?

– Вино? – удивился Али.

– Выпить надо на прощание, – заявил Егорка. – Мы пили при встрече, надо выпить при расставании.

– Для того чтобы вернуться в исходное состояние? – спросил Али.

– Нет, в исходное состояние вернуться невозможно, в одну и ту же воду дважды не вступить, нельзя.

Али изумленно посмотрел на товарища. Простодушное лицо Егорки никак не предполагало таких философских речений. В следующий миг он вспомнил, что в рабстве тот долго был скован цепью с греческим философом. Каждый раз, когда Егорка выдавал очередной предикат, он удивлялся, поскольку никак не мог к этому привыкнуть.

– Все течет, меняется и переходит в свою противоположность, – сказал Егорка.

– Это сказал Гераклит, – добавил он.

– Я так и подумал, – сказал Али. – Может, на вино тоже наскребем, в крайнем случае, убедишь их в том, что деньги – не главное в жизни. Выдашь им парочку силлогизмов.

– Тогда стоит довести до них идею Парменида о том, что мышление равно бытию. Мысль о предмете, есть сам предмет. Мысль о деньгах и есть деньги.

– Эта идея мне нравится, – сказал Али, но лучше не рисковать, побить могут.

Навстречу им из строения вышел человек и приветствовал их, с любопытством глядя на странную пару, катиба в тайласане и его спутника славянина.

– Желаете сесть в общем зале или уединиться? – спросил он.

– Уединиться, – сказал Али, вспомнив про вино. Здесь в Нахичевани с этим делом было строго. Уединенным местом оказалась загородка с саманными[126]стенами и с земляным полом. Здесь стоял стол, две скамейки и небольшая жаровня. Подавальщик разворошил уголь, обнажив огонь.

– Что желаете, – спросил он, – и принялся перечислять блюда: бозбаш, пити, тава-кебаб, турш-кебаб, тике-кебаб, люля-кебаб, говурма, сэбзи-говурма, долма, плов, гутаб[127]…

– Остановись друг, – сказал Али, – принеси нам тике-кебаб, Подавальщик принял заказ и повернулся, чтобы уйти, но Али остановил его, понизив голос, доверительно сказал:

– Еще принеси нам кувшинчик вина.

Подавальщик замялся.

– Вино запрещено Кораном, мы не держим вина.

– Я очень хорошо знаю Коран, – возразил Али, – Там ни слова об этом не сказано. Говорить о том, что Кораном запрещено вино, все равно, что «истину облекать ложью[128]».

Подавальщик изобразил на лице удивление и прежде, чем удалиться, сказал:

– Желание клиента для нас закон. Сейчас пошлю оглана, может, найдет где.

Товарищи переглянулись.

– Как здорово ты всегда излагаешь, – заметил Егорка.

– Это моя профессия, – сказал Али.

– Так что, вина нет у них? Может, пойдем в другое место?

– Вино есть, сиди спокойно, грейся.

– Ты не заказал хлеб, зелень?

– Не беспокойся, в Азербайджане, это не надо заказывать, напротив, если не хочешь, надо предупреждать, чтобы не приносили лишнего.

Али протянул руки к жаровне. Егорка последовал его примеру. Появился подавальщик с подносом в руках. Поднос был накрыт полотенцем. Выложил на стол зелень, редиску, сыр и свежеиспеченный хлеб только из тандира. И пузатый глиняный кувшинчик.

– Быстро оглан обернулся, – заметил Али.

– Желание клиента для нас закон, – повторил подавальщик. – Кебаб скоро будет готов.

Он вышел, пряча улыбку.

Неплотно прикрытая дверь медленно открылась. Егорка потянулся, было закрыть ее, но Али остановил его.

– Оставь, – сказал он. – Так приятнее, а то сидим как в камере.

– Не знаю, – сказал Егорка, – не сидел.

– Счастливчик.

– Мы обычно в цепях, на голой земле, под открытым небом. Камера это роскошь.

– Видишь, как все относительно в этой жизни.

В дверном проеме, в далекой перспективе, высилась гора, вершину ее венчала снежная шапка. Заметив, что Егорка не сводит с нее глаз, Али сказал:

– Это Арарат. Там Нух спасался во время всемирного потопа.

– Какого потопа? – спросил Егор.

– «От прегрешений их были они потоплены и введены в огонь»[129]. В Библии об этом тоже сказано, ты что же, не знаешь Библии?

– Нет.

– Все время забываю, что ты не христианин. Извини.

– А ты откуда знаешь Библию, ты тоже не христианин.

– Я знаю Коран, он родственник Библии. К тому же я богослов, мне положено знать.

Али разлил вино по чашам, поднял свою, говоря несколько высокопарно:

– Я желаю тебе удачи в твоих благородных поисках и благодарю тебя за помощь, которую ты мне оказал. Пусть будет легкой твоя дорога.

Егорка кивнул головой, соглашаясь. Они выпили, закусили редиской, макая ее в соль. Али разломил хлеб, понюхал.

– Как я люблю свежий хлеб, – сказал он.

– Я тоже, – произнес Егорка.

– Видишь, как много у нас общего.

Егорка кивнул.

– Как тебе вино, по-моему, хорошо?

– Мне оно все на один вкус, на наши наливки похоже, только наливки слаще, да позабористее. А я бы сейчас браги выпил, чтобы проняло.

– Что значит проняло?

– Ну вот, – Егорка сжал кулаки, потряс ими, но объяснить не смог. – Не знаю, как растолковать.

– Тогда скажи, почему ты хочешь, чтобы тебя проняло.

– Да тоскливо как-то, Ладу не нашел, с тобой расстаемся. Что мне теперь делать, ума не приложу.

– Теперь понятно, что означает, – сказал Али, – проняло, надо запомнить. Но крепость вашей браги можно заменить количеством, выпей еще вина, и тебя проймет.

Али наполнил чаши. Они выпили, стали, есть хлеб с кресс-салатом. Появился подавальщик, принес блюдо с кебабом, густо усыпанным сумахом[130]и крупно нарезанными кольцами лука. Поставил на стол и удалился.

– Кажется здесь лука больше, чем кебаба – недовольно произнес Али.

– А ведь ты прав, – сказал Егорка, – Две таких чаши как раз заменяют одну с брагой. Мне как-то полегче стало.

– Здесь в деревнях местные жители делают арак, – вспомнил Али, – Тоже забористая. Но ее только армяне пьют. Потому что они кяфир – неверные. Они вообще очень интересный народ, многогранный. Внешне похожи на иудеев, еда и музыка у них азербайджанские, но при этом они христиане. Ешь, друг мой, закусывай, а то захмелеешь.

– Да я уже, – сказал Егорка.

– Ну, вот видишь, а ты хотел что-нибудь позабористей, бормотухи выпить, или как она там называется у вас?

– Брага.

– Вот именно.

– Действительно, и по голове не бьет, и пить приятно. А вот то, что мы пили в караван-сарае, когда ты меня угощал. Оно не такое хмельное было. Почитай кувшин выдули, а у меня ни в одном глазу не было.

– Они его водой разбавляют, караван-сарайщики. Они ведь известные подлецы и мошенники.

– Вот ведь как.

– Я тебе точно говорю, – уверил Али. – Чего ты улыбаешься, не веришь?

– Верю, – сказал Егорка. – Я не поэтому улыбаюсь. Я Ладу вспомнил.

– А-а, понимающе сказал Али и принялся наполнять чаши.

– Я тебе давеча про гусли говорил, ну чанг, по-вашему. Она ведь играть умела.

У нас как-то гусляр слепой заночевать попросился, да так и остался, прожил несколько дней. Так она за это время играть выучилась. Представляешь?

– Представляю, – сказал Али.

В голове у него шумело, он сам изрядно захмелел от вина, выпитого практически натощак. Глядя на улыбающегося Егорку, он пытался осмыслить какую-то, очень важную деталь, вдруг возникшую в его сознании, вспомнить что-то очень важное. Но она ему не давалась.

– Сам-то куда подашься? – вновь спросил Егорка.

Али пожал плечами.

– Понятия не имею. Определенной цели у меня сейчас нет. Вернее, есть, но она очень туманная и неопределенная. Сердце мое рвется к Йасмин, но я не думаю, что они будут сидеть и ждать меня в Мекке. К тому же мы так странно расстались. Глупо будет появиться сейчас перед ними. Что я скажу, кто я им, отцу ее, например?

– Скажешь, что на работу пришел. Ты ей ничего не сказал? – спросил Егорка.

– Я ей много чего говорил, что ты имеешь в виду?

– Ты не объяснился с ней?

– Нет, я думал, что и так все ясно. По крайней мере, со мной, но она дочь такого знатного человека. А кто я?

– Отец ее оценил то, что для них обоих ты сделал. Никто же из знати не помог им. Он, наверное, понял, что лучшей доли для его дочери, чем стать твоей женой, нет.

Али замялся.

– Как там у вас на Руси говорят? Твоими бы устами да мед пить. Но от твоих слов у меня на душе легко стало. Ну что, уходим?

Егорка с сожалением посмотрел на пустое блюдо и подтвердил:

– Уходим.

Али разлил остатки вина по чашам:

– Выпьем за то, чтобы нам сопутствовала удача.

Егорка, соглашаясь, кивнул. Али медленно выпил вино, со стуком поставил чашу на стол и вспомнил.

– Послушай, – сказал он. – Вчера, когда мы уходили от крепости, заиграла музыка.

Егорка пожал плечами.

– Возможно, что с того?

В следующий миг он изменился в лице и вскочил.

– Ты думаешь?!..

– Надо проверить, – сказал Али. – Ну, где там этот подавальщик, а то уйдем, не заплатив.

Мекка.

«О люди! Уже сошлись все мусульмане в том, что у Аллаха нет на Его земле места более возвышенного, чем это, и дня более величественного, чем этот день, и нет более почитаемой и великой Книги, чем эта Книга! И я клянусь этими тремя, что все приписанное мне Шараф ал-Мулком, не что иное, как клевета и ложь». – Восклицал Шамс ад-Дин Туграи, стоя у святилища. Он держал Коран на голове обеими руками. Бег вокруг Каабы был закончен, когда он начал кричать, толпа вокруг него расступилась, и он был доступен взорам людей, среди которых было много жителей Табриза и, главное, свидетелем его поступка был амир ал-хадж[131]Табриза. Это было единственное, что могло обелить его честное имя и поруганную честь. Именно ради этого он совершил хадж в Мекку. Надеясь на то, что паломники из Ирана, Сирии, Ирака, Азербайджана, возвратясь домой, будут везде говорить об этом, и эта весть дойдет до ушей султана Джалал ад-Дина, и он поверит ему и раскается в своем поступке. Ибо не может человек, виновный в тяжелом преступлении, искать защиты у Каабы, приносить такие клятвы в доме Аллаха, не боясь мгновенной кары господней.

Закончив свои речи, Туграи снял с головы Коран и поцеловал его. По его щекам текли слезы. Многие табризцы тоже плакали, глядя на него. Он пошел со двора, опустив голову, и люди расступились перед ним.

Шамс вернулся домой, в маленький домик, который он снимал в одном из переулков на окраине Мекки.

Йасмин кинулась ему навстречу. Шамс обнял дочь за плечи, поцеловал в голову и прошел вместе с ней в крошечный внутренний дворик.

– Как прошло? – спросила девушка.

Шамс неопределенно пожал плечами.

– Я все сказал, что собирался, долго пришлось кричать, чтобы установилась тишина. Люди все слышали. А как все прошло, мы узнаем нескоро. Теперь люди разнесут весть об этом по всем мусульманским странам. Рано или поздно дойдет до ушей хорезмшаха.

– А когда мы сможем вернуться домой?

– Одному Аллаху ведомо, – ответил Шамс.

Йасмин вздохнула.

– Ну что делать, – сказала она. – Давай обедать. Я приготовила жаркое с овощами.

Шамс улыбнулся.

– Никак не могу привыкнуть к тому, что моя дочь готовит еду, даже твоя мать не умела этого.

– Это очень просто, отец. Берешь мясо, нарезаешь маленькими кусочками, обжариваешь на сильном огне, затем сверху кладешь лук, сладкий перец, баклажаны, помидоры, много зелени и тушишь на медленном огне.

Туграи засмеялся.

– Ты говоришь, как заправская повариха. Это тебя Али научил готовить?

– Нет, Али сам не умеет готовить, меня научила жена пастуха, которая ухаживала за мной, когда я болела.

– До чего я дожил, – грустно сказал Шамс. – Моя дочь сама готовит пищу.

Сделав паузу, он добавил без видимой связи:

– Бог послал нам этого человека.

Йасмин бросила на него быстрый взгляд и вошла в дом. Шамс остался один, погруженный в нелегкие мысли. Йасмин вскоре вернулась, неся небольшой круглый столик на коротких ножках. Поставила перед отцом, затем принесла кувшин с водой и медный таз, полила на руки. Потом накрыла на стол. Шамс сотворил короткую молитву и принялся за трапезу. Йасмин сидела рядом, глядя, как он ест.

Шамс взглянул на дочь.

– Я уже ела, – предваряя вопрос, ответила Йасмин, – Тебя долго не было.

– Вкусно, – похвалил Шамс, – Клянусь, ничего вкуснее не ел за всю свою жизнь.

– Верю, – согласилась Йасмин.

Шамс засмеялся.

– А может быть, здесь останемся? – предложила Йасмин. – Зачем нам возвращаться?

– На что же мы будем жить, ведь я уже не молод, далеко не молод. Чем я буду зарабатывать на жизнь?

– А на что мы сейчас живем?

– Я взял деньги в долг, за меня поручились достойные люди, с которыми меня связывает многолетнее знакомство. Вот если только замуж тебя здесь выдать за богатого знатного человека.

– Я не хочу выходить здесь замуж. Еще чего.

– Как ты с отцом разговариваешь, дерзкая девчонка?

– Извини. А что ты говорил про Али?

– Разве я говорил про Али? Когда?

– Ты сказал: Бог послал нам этого человека. Ты же его имел в виду?

– Да, действительно. Но ты даже не думай об этом.

– О чем?

– О том, о чем ты думаешь. Он не ровня тебе.

– Отец, если бы не он, я была бы обесчещена, а тебя уже не было в живых. Разве этого не достаточно для того, чтобы сравняться с нами?

– Да, я знаю, я многим обязан ему, но мы живем в мире с определенным порядком и устоями. Не будешь же ты каждому объяснять, что он сделал для нас. Тем более что об этом лучше не распространяться, чтобы не навлечь беду.

Но все будут говорить, что Туграи выдал дочь за простолюдина.

Шамс посмотрел на дочь, она сидела, задумавшись о чем-то.

– Вы много времени провели вместе, – сказал он. – Он что, говорил тебе о своих чувствах, предлагал тебе стать его женой? Или у вас что-то было?

– Нет, – ответила Йасмин. – Ничего такого не было. И он мне ничего не говорил.

Но об этом не нужно было говорить, это было очевидно. Или ты думаешь, что все, что он сделал для нас, он сделал из служебного рвения?

– Да, я так думаю, – твердо сказал Шамс.

– Ты поел? – спросила Йасмин. – Можно убрать?

– Да, спасибо, все было очень вкусно.

Йасмин собрала со стола, пошла к дому. В дверях остановилась и сказала:

– Отец, прости меня, но то, что ты говоришь, – нелепо, ведь сейчас ты беден, лишен всего и находишься под угрозой смерти. При этом ты говоришь о богатстве, порядке, устоях, общественном мнении. Неизвестно, что с нами будет дальше. Это же смешно.

– Не смей так разговаривать со мной, – вспылил Шамс. – Твой отец не может быть смешным, дерзкая девчонка.

– Отец, не кричи на меня, – спокойно сказала Йасмин, – У тебя кроме меня никого нет.

Вспышка гнева была короткой.

– Ты права, – горестно произнес Туграи. – Я все потерял на старости лет, и у меня ничего и никого нет, кроме тебя. Прости меня.

– Отец, ты хочешь, чтобы твое желание исполнилось, хорезмшах вернул тебя в Табриз, на прежнюю должность, отдал все твое имущество? – спросила Йасмин.

– Я молю об этом Аллаха все время. Да.

– Тебе нужно дать обет. Пообещай, что ты выдашь меня за Али, и тогда твое желание исполнится. Нужно чем-то пожертвовать. Если султан не вернет тебе прежнее положение, тогда я выйду замуж за того, кого ты мне укажешь.

Богатого и знатного человека, чтобы обеспечить тебе достойную старость.

В словах Йасмин было столько силы и самопожертвования, что Шамс не сдержал слез. Он долго молчал, затем произнес:

– Я чувствую, что твоими устами со мной говорит Аллах. Будь по-твоему.

– Спасибо, отец.

Йасмин вошла в дом.

Из письма Ала ад Дина Кей-Кубада правителя Арзан ар Рума, султану Джалал ад Дину.

…Мы испытываем большое уважение к победоносному султану, но его высокие помыслы по наущению некоторых изменников обернулись в сторону Хилата, а эти действия далеки от разумной мысли. Мы полагаем. Что сегодня самым приемлемым для нас путем является путь мирного согласия с монголами. Было бы полезным для всех мусульман, чтобы султан по примеру своего отца немедленно послал послов к монголам. И есть надежда, что с помощью мягких слов, денег и подарков обе стороны сумеют погасить полыхающий огонь раздоров. И если султан сделает это и откажется от притеснений мусульманских стран и кровопролития, то мы не пожалеем для этого ни золота ни серебра. Но если он отвернется от этого, тогда возникнет необходимость дать ему вразумительный совет со стороны союза мусульманских правителей.

Нахичеван.

Когда Али и Егорка, будучи изрядно навеселе, подошли к крепости, начинало смеркаться. Памятуя прошлую встречу с нелюбезным стражем, они не стали подходить к воротам. Расположились под ивой, у северной стены. Отсюда был виден флигель в одной из башен.

– Когда мы уходили в прошлый раз, шли вдоль этой стены, и сверху доносилась музыка, – сказал Али.

– А почему я не слышал?

– Ты был расстроен.

– А чего мы ждать-то здесь будем? – спросил Егорка. – Может, пойдем к сторожу и спросим, кто играл.

– Допустим, он тебе ответит, мол, некто. И что ты ему скажешь? Что мы музыкальный ансамбль пришли составить?

– Скажу, что я ищу девушку.

– Послушай, пора бы тебе уже понять, что ты находишься в мусульманской стране. Здесь не принято просто так, не имея на то законных оснований, приходить в чужой дом и интересоваться женщинами.

– Она мне сестра.

– Она женщина атабека, пусть даже покойного. Ты же человек вне закона. Есть еще вопросы?

– Нет.

– Тогда садись, будем ждать, когда она начнет играть.

– А ты думаешь, она будет играть?

– А почему бы ей ни поиграть, раз мы пришли послушать? Куда она денется.

Под деревом, на корточках, они сидели, глядя, как на землю опускается ночь.

– Тебе не холодно? – спросил Али.

– Пока нет, вино греет, – ответил Егорка. – А ночь будет холодной, вишь, сколько звезд высыпало. Сколько мы сидеть здесь будем?

– Сколько высидим, – сказал Али. – Мы здесь по твоему делу или по моему?

Егорка промолчал. Вскоре окончательно стемнело и заметно похолодало.

– Кажется, я начинаю замерзать, – Али стал энергично размахивать руками.

– Посмотри, кажется, в той башне свет загорелся, – сказал Егорка.

Али замер и поднял голову. В угловой башне действительно мерцал слабый свет.

– Ну вот, – произнес Али. – Если сейчас играть начнет, значит, это она.

Егорка недоверчиво хмыкнул, но через короткий промежуток времени до их слуха действительно донеслись звуки музыки.

– Что я тебе говорил! – торжествуя, заявил Али. – Это она.

Внимательно слушавший Егорка сказал:

– Это не гусли играют.

– Не гусли, это чанг, я же тебе объяснял.

– Нет, это не чанг.

– Ну, значит барбет, – сказал Али и прочитал:

Взял Некиса свой чанг, Барбед взял свой барбет[132],

И звуки понеслись в согласии крылатом,

Так в розе цвет ее согласен с ароматом[133]

Или танбур, какая разница. Главное, что мы на правильном пути.

– Но она же не умела играть ни на барбете, ни на танбуре.

– Я смотрю, у тебя хороший музыкальный слух, – сказал Али, – Если ты отсюда можешь разобрать, что за инструмент играет. Но если она не умела играть на танбуре и барбете, значит, научилась. Они же все струнные. Все равно надо проверить. Пошли.

Али встал и направился к крепости. Егорка, несколько помедлив, последовал за ним. Приблизившись к стене, Али сказал Егорке:

– Лезь, только осторожней.

– Я? Почему я?

– Потому что ты охотник, у тебя силы много. А я человек научного образа жизни. Вот возьми мою чалму. Поднимешься наверх, размотаешь и бросишь мне один конец. А обвяжусь им и попробую подняться. А ты будешь меня страховать. Мне без страховки никак нельзя. К тому же я высоты боюсь.

Егорка так долго примерялся к стене, что несмотря на сказанное, Али не стал ждать, стал подниматься вверх, хватаясь за расщелины между камнями. Поднявшись на высоту человеческого роста, посмотрел вниз. Егорка поднимался следом. Когда он поравнялся с Али, тот прошептал:

– Если на стене появится часовой, замри, пока он не пройдет.

– А если он не пройдет, так и будет стоить и заметит нас?

– Тогда сверни ему шею.

– Я?!

– Ну да, вот у тебя ручищи какие.

Часовой не появился, и вообще крепость производила странное впечатление. Несмотря на то, что в некоторых помещениях горел свет, казалось, что она заброшена. Они взобрались на крепостную стену и крадучись подобрались к башне, откуда доносилась музыка, и заглянули внутрь.

В круглой комнате сидели три девушки. Одна держала в руках чанг, другая танбур, третья барбет.

– Ну, вот видишь, что я тебе говорил, – торжествующе сказал Али. – Это она?

– Не могу разглядеть, – ответил Егорка, голос его от волнения дрожал.

Действительно, стекла от перепада температур запотели, и черт лица было не разглядеть. Али отошел от окна и посмотрел по сторонам. Периметр крепостных стен был пуст.

– Пошли, – сказал Али, хлопнув товарища по плечу.

Обогнули башню, нашли вход. Дверь, ведущая в покои, оказалась не заперта.

– Как войдем, сразу кланяйся, – предупредил Али.

– Зачем? – удивился Егорка?

После двух лет рабства он крайне болезненно относился к ситуациям, которые касались его человеческого достоинства.

– Чтобы не заорали.

Но три девицы за окном и не думали орать. Когда они вошли в комнату, поклонились, и Али произнес «Мир вам», одна из них сказала: «Ну, вот вы говорили, где мужчин взять? Они сами пришли».

– Не бойтесь нас, – сказал Али. – Мы к вам по делу.

– Никаких дел, – ответила одна из девушек, та, которая держала в руках чанг. – Только веселье.

Две остальных прыснули.

– Это она? – спросил у Егорки Али. Хотя по выражению его лица можно было понять, что до счастливой развязки еще далеко.

Егорка покачал головой.

– Кого ищете, мальчики? – поинтересовалась девушка с чангом. Али промолчал, предоставив отвечать Егорке. Сам он разглядывал комнату и девушек, которые в свою очередь без тени смущения с интересом изучали ночных гостей. Они все были красивы как на подбор, одна из них была чернокожей.

– Сестру я ищу, – наконец выдавил из себя Егорка. – Ладой кличут.

– Он чужестранец? – обращаясь к Али, спросила девушка.

– Он урус, – ответил Али, – немусульманин.

– Лады у нас нет. – Сказала чернокожая девушка и, указывая на подруг – Есть Зинат, есть Марьям и Айдолу это я.

– Да мы все здесь немусульмане, – сказала Айдолу. – Я из племени зинджей, Зинат, индианка, а Марьям – иудейка.

– Имена-то у вас, прямо русские, – заметил Егорка, – Зина, Маша.

– Значит ты брат нашей Лады. Она же русская.

– Так она здесь, – встрепенулся Егорка. – Можно ее позвать?

– Тебе не повезло, дружок, ей повезло, а тебе нет. Атабек перед смертью отпустил ее на волю. Главное, играли ему мы трое, Лада только пела. Ее отпустил, а нас нет. Где справедливость?

– Она на чанге играла? – спросил Али.

– Это громко сказано, так, тренькала, щипала струны.

– Подождите, – перебил их Егорка. – Куда отпустил? Где она теперь?

– Не знаем, получила вольную и ушла. Нам не доложила. Да вы садитесь, угощайтесь. Скрасьте наше одиночество, – любезно пригласила Зинат.

Друзья переглянулись. Перед девицами стоял столик на коротких ножках, на котором лежали сладости, сдобное печенье.

– Чаю хотите? – спросила Марьям.

– Хотим, – сказал Али, думая, есть ли подвох в этом приглашении. То, что девушки не подняли крик, можно сказать, обрадовались их появлению, казалось ему странным, если не подозрительным. Но вскоре опасения его развеялись. Три девушки были из гарема покойного атабека Узбека. Спасаясь от султана, атабек взял с собой в Нахичеван, четверых рабынь. Когда Узбек умер, вся челядь разбежалась в разные стороны. Теперь же им некуда было податься. И они жили в крепости, где оставалось несколько человек охраны, которые давно уже ничего не охраняли, а лишь создавали видимость. Днем они по очереди стояли у ворот, а ночью, заперев ворота, ложились спать.Валикрепости со дня на день ожидал указаний от хорезмшаха. Чтобы передать кому-либо дела, наложниц и оставшееся имущество Узбека.

– А вы кто такие? – спросила Зинат после того, как гости выпили чаю.

– Вот он ее брат, – сказал Али. – А я его товарищ.

– Это мы уже поняли. А чем вы занимаетесь?

– Я факих, а вот он философ.

– Так вы ученого звания люди? А может, мы поговорим о чем-нибудь умном?

Или вы расскажете нам поучительную историю.

– Вообще-то нам лучше уйти, подобру-поздорову, пока нас здесь не обнаружили.

– А как вы сюда прошли? – спросила Зинат.

– По стене залезли.

– Какие вы ловкие. Оставайтесь. Куда вы на ночь глядя пойдете, неровен час на лихих людей наткнетесь, охрану нашу ненароком разбудите. А мы вам еще чаю нальем. Нам так скучно.

– Чай не вино, – сказал резонно Егорка, – Много не выпьешь. Спать ложитесь.

– Мы целыми днями спим, а по ночам уснуть не можем, вот играем, поем.

– Мне сестру искать надо, – колеблясь, сказал Егорка.

– Ночью, что ли, вы ее искать будете?

– В самом деле, – поддержал девушек Али, – В цветник попали, грех уходить.

– А вина мы вам принесем, – продолжала Зинат. – В этой нише в стене стоит запечатанный кувшин прекрасного сирийского вина. А если вам его покажется мало, в крепости есть еще винный погреб, если все вино, что хранится в его бочках вылить, то этот водоем можно будет преодолеть только вплавь. Там можно провести остаток жизни.

– Недурно, – заметил Али.

Айдолу встала и принесла из занавешенной ниши в стене кувшин.

– Прошу вас, господа, угощайтесь.

Али кивнул Егорке, и тот недолго думая взломал печать. До их обоняния донесся чудесный винный аромат.

– А вы будете пить? – спросил Егорка, обращаясь к девушкам.

– Нет, благородный юноша, мы не пьем вина, с нас достаточно шербета и чая.

Егорка наполнил чаши, одну подал Али.

– За вас, прекрасные гурии, – сказал Али, поднимая чашу.

Девицы засмеялись.

– Слышите, девушки, мы гурии, – сказала Зинат. – Значит, вы в раю.

– В раю, – подтвердил Али. – Иначе как объяснить это прекрасное общество, вино? Все как нам обещал пророк, да будет доволен им Аллах. А главное, мы не пили вина больше месяца. А сегодня выпили на прощанье. И вот тебе, пожалуйста. Хмель еще не выветрился, а мы опять за столом, и в таком обществе.

– А я тебе давно выпить предлагал, – вступил Егорка, – А ты все пост да пост.

Если сердце чисто помыслами, то никакое вино посту не помеха.

– Глубоко мыслит, – заметила Марьям.

– Я же говорю, философ, – подтвердил Али.

– Ну, развлекайте нас, расскажите что-нибудь, – потребовала Зинат.

– А может быть, вы поиграете, пока мы с мыслями соберемся? – предложил Али.

– Ну, вот еще, поиграть мы и без вас можем.

– Ну, у вас же не было аудитории.

– А это что такое?

– Вот мы и есть аудитория.

– То есть слушатели? – сказала смышленая Марьям.

– Точно.

– Все равно играть не будем, рассказывай, а то сейчас крик поднимем, – шутливо пригрозила Айдолу.

– Ну ладно, слушайте, – сказал Али. – Я расскажу вам одну историю.

– Но подлиннее.

– Это как получится, – ответил Али и приступил к рассказу.

Рассказ Али

Жил в Дамаске один юноша, красивый, молодой, богатый. Как-то сидел он возле своего дома, а мимо проходила молодая женщина в роскошном платье. Юноша подмигнул ей, а она не отвернулась, тогда он заговорил с ней и пригласил ее войти к нему в дом. Она согласилась и вошла к нему. Когда она оказалась в комнате, он закрыл дверь и предложил ей открыть лицо. Женщина согласилась, откинула покрывало и юноша замер очарованный ее красотой и тотчас любовь овладела его сердцем. Он накрыл стол разными кушаниями и плодами, они поели, а после еды выпили вина и опьянели. Женщина осталась в его доме на ночь, и они провели ее в любовных играх до самого утра. Когда незнакомка собралась уходить, юноша дал ей десять динаров. Но ее лицо омрачилась, она сердито воскликнула: «Тьфу, на тебя! С чего ты вдруг решил, что я хочу твоих денег? Что я тебе проститутка, что ты мне деньги суешь!» Она вынула пятнадцать динаров и воскликнула: «Возьми теперь ты у меня деньги, и клянусь Аллахом, если ты не возьмешь, я к тебе никогда больше не вернусь! Жди меня через три дня, между заходом солнца и вечерней молитвой. Приготовь на эти динары угощение». Юноша взял деньги и они простились. А через три дня она появилась. Они вновь пировали и провели сказочную ночь до утра. Так продолжалось несколько раз. В одну из встреч, на рассвете, уходя, женщина дала ему еще пятнадцать динаров и спросила: «О господин мой, не красива ли я?» «Да, клянусь Аллахом! – отвечал юноша, – красивей тебя я не встречал никого в жизни». «Не позволишь ли ты мне привести с собой девушку, красивее меня и моложе, чтобы она повеселилась с нами. Она давно уже скучает и просится со мной». «Да, конечно!» – ответил юноша. Через три дня женщина привела с собой подругу, завернутую в изар[134]. Когда она открыла лицо, юноша понял, что прекраснее ее никого не видывал. Он стал ухаживать за ней, угощать, наполнять ее кубок, да так рьяно, что первая девушка втайне приревновала. Она спросила: «Не правда ли она красивей, чем я?» «Да, клянусь Аллахом!» – ответил юноша. – «Я хочу, чтобы ты переспал с ней» – сказала она. – «На мою голову, и на мои глаза!» – обрадовано воскликнул юноша. Она разостлала им постель, а сама удалилась в другую комнату. Юноша лег со второй девушкой и предался с ней любви. Глубокой ночью он проснулся оттого, что был весь мокрый. Подумал, что вспотел, дотронулся до девушки и обнаружил, что она тоже мокрая. Желая разбудить, юноша потряс ее за плечи, и к ужасу своему увидел, как голова ее скатывается с подушки. И продолжает катиться в угол комнаты. Он бросился в комнату, где спала первая девушка, но никого не обнаружил…

– О Аллах, что за страсти ты нам на ночь глядя, рассказываешь – недовольно воскликнула Марьям.

Али виновато развел руками.

– Ничего другого мне в голову не пришло.

– И как нам спать теперь после этого.

– С тобой парень теперь уже точно никто не ляжет, – добавила Айдолу.

– Да я вообще то и не рассчитывал, – смутился Али.

– А мы рассчитывали, – сказали девушки. – Но теперь не обессудь, слишком много совпадений. И вообще, как-то нам с вами не повезло. В кои веки послал Аллах мужиков, так один страху нагнал, другой сидя за столом засыпает.

Али бросил взгляд на товарища, и увидел, что у того действительно туманится взор, и он начинает клониться головой долу.

– Мой друг устал после долгого пути, – виновато сказал Али, – да и выпил он многовато.

– Вот это я больше всего ненавижу в мужиках, – заметила Марьям, – прийти на свидание, поесть, напиться и захрапеть, и никакой ответственности перед девушкой. Ублажай его, понимаешь, весь вечер. А потом всю ночь слушай его храп.

– Но он же еще не храпит, – возразил Али.

– Ну, за этим дело не станет – заметила Марьям.

– Зинат, – сказала она, – проводи этого уруса до постели, простим его пренебрежение к нам, ради нашей Лады. А ты парень продолжай свой рассказ, поскольку теперь ни одна из нас с тобой спать не ляжет из опасения за свою жизнь, будем бодрствовать до утра.

– …И тогда юноша стал рыть яму посреди комнаты, чтобы спрятать тело зарезанной девушки, – продолжил Али, глядя, как уводят его друга.

– Налить тебе вина, – предложила Айдолу.

– Конечно, – сказал Али, – чего уж теперь, снявши голову, по волосам не плачут.

– Это ты сейчас на что намекаешь, – встревожилась Марьям.

– Ни на что, просто пословица такая, русская.

– Ну не знаю, – недоверчиво произнесла Марьям, – слишком много совпадений.

– Продолжать дальше, – поднося к губам чашу, спросил Али.

– Продолжай.

Сделав глоток вина, Али поставил чашу и продолжил свой рассказ…

Егорка проснулся в объятьях Зинат. Стоило ему шевельнуться, как она тут же проснулась. За окном было еще темно. Зинат принялась ласкать его. Егорка попытался высвободиться.

– Ночь была волшебной, – сказала она.

– Уже поздно, – осторожно сказал Егорка.

– Напротив, еще очень рано, – покрывая его лицо поцелуями, сказала Зинат.

– Я в смысле – уходить пора.

– Успеется.

– Потом будет поздно.

– Хорошо, значит, останешься.

– Нет, нам нужно идти.

– Успеется.

– Скоро рассветет.

– Это ничего, охрана до обеда спит.

Но Егорка поднялся.

– Где Али, – спросил он.

Зинат пожала плечами.

– С девушками, наверное, где же еще.

Проводи меня пожалуйста к нему.

– Как пожелаешь, – ответила девушка.

Али по-прежнему находился в обществе Марьям и Айдолу.

Они радостно приветствовали вошедших.

– А ты, что же не ложился спать, – спросил Егорка.

– Нет, друг мой, и всему виной мой длинный язык, – ответил Али, – Я, как Шехерезада рассказывал этим гуриям сказки.

«Гурии» засмеялись.

– Однако уже светает, – сказал Егорка, – нам пора уходить.

– Он прав, – обращаясь к девушкам, произнес Али, спасибо вам за гостеприимство.

– Давно она ушла? – спросил Егорка.

Девицы переглянулись.

– Месяц уже прошел, а может, и больше, – ответила Зинат.

– Где ее искать-то теперь?

– Давай скажем уже, – вмешалась Марьям, – Видишь, как переживает. Мне бы такого братика. И собой хорош.

– Чего вы хотите мне сказать? – подозрительно спросил Егорка.

– Здесь твоя сестра, – бросила Айдолу.

– Как здесь? Где она? Скажите.

– Сядь, не суетись, – сказала Айдолу. – Она здесь, но не здесь, не в крепости.

Она в Нахичевани, прислала нам недавно подарки. Она в большом порядке, дом купила. Видать, Узбек ей не только свободу дал, но и денег в дорогу. В гости приглашала. Да мы боимся выйти отсюда, вдруг обратно не пустят. Куда мы тогда пойдем.

Егорка сидел, не говоря ни слова, только улыбался.

– А что же вы молчали? – укоризненно сказал Али.

– А почему ей все, а нам ничего? – возмутилась Марьям. – И свободу, и денег, и любящего брата. А нас ни одна собака разыскивать не станет. Должна же быть справедливость на свете.

– И что, вот так бы мы и ушли в неведении?

– Ну почему же, мы бы крикнули вам вслед, сверху со стены. На прощание, так сказать. А может, и не крикнули бы.

– А где ее дом, как найти?

– Этого мы не знаем.

– Женщины – это что-то особенное, – сказал Али. – Прощайте красавицы, мы будем помнить вас. Может быть, вы снабдите нас веревкой.

– Это легко. – Айдолу вышла и принесла моток веревки Зинат выйдя на крепостную стену, огляделась и махнула рукой. Друзья последовали за ней. Здесь дул холодный пронизывающий ветер. Держа в руках один конец, Егорка сбросил вниз веревку, а другой конец привязал за каменный выступ в стене.

– Приходите этой ночью, – сказала Зинат. – Мы вам веревку спустим.

Видя, что ей никто не ответил, она добавила:

– А не придете, я сейчас веревку перережу, когда вы будете спускаться. Ну, придете?

– Да, – сказал Али, – Придем.

Они поочередно спустились, помахали девушкам, и, торопясь, стали удаляться от крепости. Девицы подняли веревку и ушли.

В Нахичевани друзья отправились на базар и разыскали маклера по недвижимости. В результате долгой, неторопливой беседы, ознакомившись с предложениями по продаже домов, Али выяснил, кто в последнее время купил дом в городе. Таковых было всего двое: купец, торгующий зерном, и некая молодая женщина, пожелавшая сохранить инкогнито. Али спросил:

– А местонахождение дома она также сохранила в тайне?

Маклер добродушно рассмеялся.

– Ну что ты, как можно сохранить его в тайне, а зачем он вам? Вряд ли она согласится продать его.

Али заявил:

– Прежде, чем купить дом, мы должны на него взглянуть, чтобы оценить качество ваших услуг.

– Ну что же, это разумно, – согласился маклер. – Я объясню вам, как его найти. Сам-то я проводить вас не смогу, у меня здесь встреча с клиентом назначена. Выйдете с базара вот в эти ворота. Попадете на улицу, они идет в обе стороны, вверх и вниз. Вы пойдете направо вверх. Как подъем закончится, вы упретесь в другую улицу. Второй дом по левую руку, белый двухэтажный. Там еще несколько домов выставлены на продажу. Но там все очень дорого, эта улица богатых людей.

– А что же они продают дома, эти богачи? – поинтересовался Егорка. Он был чем-то раздражен.

– Люди смуты боятся, монголов, хорезмийцев. Вот и продают, цены на них упали. Так что сейчас самое время покупать. Торопитесь.

Али поблагодарил маклера, и они отправились на поиски дома.

– Что-то я не вижу радости на твоем лице, – произнес Али. – Ты отчего злишься?

– Я не злюсь, – коротко ответил Егорка. – С чего ты взял?

– Ну, я же вижу.

Егорка пожал плечами, но потом все же сказал:

– Не нравится мне все это.

– Почему не нравится? Сестра жива, здорова, дом купила, можем там заночевать, хотя и обещали вернуться.

– Вот это мне и не нравится. Вместо того, чтобы домой поехать, она здесь дом купила. Чует мое сердце, что-то здесь неладное.

– Слушай, Егор, не так просто в наше время куда-то поехать, тем более, молодой женщине. Сколько ей лет сейчас?

– Когда ее похитили, ей было 16, сейчас, значит, 18 с небольшим. Но в твоих словах есть резон, – согласился Егор.

– Знаешь ли, друг мой, я не перестаю удивляться человеческой натуре. Ты отправился на поиски сестры, безо всяких оговорок. А теперь вместо радости тебя терзают неясные сомнения, смутные подозрения. В конце концов, ты же не муж ей, а брат. К тому же может, это вовсе не она.

– Это верно, – сказал Егор.

– Ну а как вообще, как ночь прошла?

– Замечательно.

– Рад за тебя, а я смертельно хочу спать, всю ночь пил и сказки рассказывал.

– То-то, я смотрю, ты весь зеленый, какой то.

– Ты хочешь сказать бледный?

– Бледный, но с какой то зеленью в лице.

– Это оттого, что меня тошнит.

– Ты дыши глубже. Свежий воздух тебе поможет. Кстати, чем там дело кончилось, с той девушкой?

– И ты туда же, нет друг мой, больше я сказок рассказывать не буду. Надо было сидеть и слушать. А то и девушка тебе досталась, и тайну тебе открой. Счастье полным не бывает.

Дома стояли с одной стороны улицы, на другой стороне начинался спуск к пойме реки. Друзья дошли до конца улицы и повернули налево. Второй от угла дом был белым, двухэтажным и очень красивым. Он был огорожен высоким забором.

– Хороший вкус у твоей сестрицы, – отметил Али, – Хотел бы я иметь такой дом и жить в нем с женой и кучей детишек.

– А как же Йасмин? – удивился Егорка.

– Так я же ей не пара, сам говоришь.

– Я этого не говорил, это ты так считаешь.

– Возможно, – сказал Али, – Вообще-то, говоря о жене, я как раз ее имел в виду.

Давай стучи. Сердце-то бьется?

Егорка ничего не сказал. Подойдя к воротам, постучал. Через некоторое время дверь отворилась, и в проеме возник гулям внушительного роста и телосложения.

Али приветствовал его словами:

– Досточтимый страж ворот, не живет ли в этом доме прекрасная госпожа по имени Лада? Этот благородный юноша, стоящий перед тобой, приходиться ей братом.

– Справок не даем, – коротко с непроницаемым лицом ответил страж ворот.

– Нам справок не надо, – сказал Егорка. – Ты просто скажи, Лада живет здесь или нет.

– Здесь нет никакой Лады, – заявил страж. – Уходите подобру-поздорову.

Вид двух незнакомцев в видавших виды одеждах не внушал ему доверия.

– Кому этот дом принадлежит? – спросил Али.

– А тебе что? – грубо ответил страж.

– До чего я охранников не люблю, – процедил Егорка. Давешнее раздражение переходило в злость.

– Что ты сказал? – ощерился сторож.

Видя, что атмосфера накаляется, Али сказал:

– Послушай приятель, мы, конечно, уйдем, раз ты настаиваешь, но пораскинь мозгами. Если выяснится, что твоя госпожа сестра вот этого благородного юноши, то тебя же сразу уволят без выходного пособия. А на него не сердись, у него с охраной свои счеты. Впрочем, у меня тоже.

Довод подействовал, охранник смягчился.

– Ладно, пойду, спрошу, а что спросить-то?

– Передай своей госпоже, что если в детстве ее звали Ладой, то у ворот стоит ее брат Егор и желает ее увидеть.

Сторож закрыл дверь перед ними и ушел докладывать.

– А вдруг это не она вообще? – произнес Егорка, заметно волнуясь.

– Было бы, жаль, – заметил Али, – Уж дом больно хорош.

Егор укоризненно взглянул на товарища.

– Шучу, – сказал Али.

Вернулся страж, отворил дверь и спросил:

– Кто из вас брат?

– Он, – показал Али.

– Я, – подтвердил Егорка.

– Один войдешь, – приказал страж и пропустил Егорку во двор. Оставшись один, Али повернулся спиной к воротам, подставив лицо лучам выглянувшего солнца. Которое, как это бывает в Азербайджане, сразу превратило зимний день в весенний. Мысли Али обратились к Йасмин. Больше всего он любил два воспоминания. Первое: когда она сбила его с ног, и он почувствовал ее влекущий запах. И второе: когда она бросилась ему на шею в степи под проливным дождем. Запаха в тот раз он не услышал, зато почувствовал, что он ей не безразличен. Додумать мысль о ней не дал истошный крик, донесшийся со двора. Али даже вздрогнул. Женский голос что-то кричал на непонятном языке, но Али различил слово «Егорка» и понял, что его миссия закончена.

Нахичеван. (продолжение)

На втором этаже дома был балкон, с которого открывался прекрасный панорамный вид на горы и реку Аракс. Большую часть времени Али проводил здесь. После столь счастливого завершения поисков сестры, Егорка уговорил его погостить, и Али согласился, тем более, что никаких спешных дел у него не было. Его собственное будущее скрывалось за туманной неопределенностью. Да и вид Егоркиной сестры радовал сердце. Лада оказалась стройной, красивой девушкой, с волосами, цвета соломы.

Егоркина радость оказалась омрачена тем, что Лада отказалась возвращаться на родину. Все же не зря он перед встречей чувствовал раздражение. Доводов Лады Егорка не принимал, хотя Али находил в них резон.

– Тебя родители видеть хотят. Сколько времени мать убивается, – кричал Егорка, после того, как радость первых часов общения спала и реальность воспринималась так, словно не было разлуки.

– Я тоже хочу их видеть, Егорка, миленький, – оправдывалась сестра, – знаешь, как я по ним соскучилась. Но вот, представь, приеду я, обнимемся, порадуемся, поплачем, день, другой. А дальше-то что? Кому я там нужна опозоренная? Ко мне никто не посватается? Ведь я уже не девица, я в рабстве была.

Егорка угрюмо молчал. Но затем вновь принимался за свое. Он не мог смириться с тем, что его тяготы и страдания оказались напрасны.

– И что же, ты теперь никогда не вернешься домой? Будешь здесь жить с басурманами?

– Насчет басурман полегче, – предупредила Лада.

– Что, товарища моего опасаешься? – спросил Егорка. – Не бойся, он мой друг.

Если бы не он, я бы тебя не нашел.

– Товарищ твой здесь не при чем. Обзывая мусульман басурманами, ты меня обзываешь.

– Ты-то здесь при чем?

– Притом, что я мусульманка, я ислам приняла.

– Что! Зачем? – изумился Егорка.

– Затем, чтобы выжить, к мусульманкам лучше относятся. В Коране сказано:

«Не женитесь на многобожницах, пока они не уверуют». Спроси у своего друга.

– Это так, – подал голос с балкона Али.

– Я собираюсь выйти здесь замуж, а на неверной никто не женится.

– А на басурманке женится?

– Женится.

– И все-таки полегче там, насчет басурман, – подал голос с балкона Али.

– Извини, друг, – крикнул Егорка. – Я думал, что ты не слышишь.

– Нет, я все слышу.

– Тогда скажи, что ты думаешь обо всем этом?

– Да нет уж, сами разбирайтесь, – лениво ответил Али.

– Кстати, друг твой женатый? – спросила Лада.

– Мой друг не женатый, но у него есть зазноба.

– А я против зазнобы ничего не имею. Мне муж нужен.

– На чужой каравай рот не разевай.

– Ну и ладно. Подумаешь. Неужели ты, Егорка, думаешь, что я со своей молодостью, красой и богатством себе мужа не найду?

Егорка не нашелся, что возразить, а вместо этого спросил:

– А откуда у тебя денег столько?

– Атабек дал.

– А че это он к тебе так расположился? У него вас целый гарем был, а он тебе и вольную, и деньги.

– Так он, можно сказать, у меня на руках помер. Его все бросили, челядь вся сбежала, кроме тех, кому бежать некуда было. Законная жена, стерва, при живом муже замуж вышла, разводные бумаги подделала.

– Это мы слышали, – буркнул Егор.

– Он даже на мне женился, – заявила Лада.

– Ну, это ты врешь.

– У меня с ним кэбин[135]есть? – в запале сказала Лада.

– Покажи, – потребовал Егорка.

– Не покажу, – отказалась Лада.

– Почему?

– А не хочу, меня может, оскорбляет твое недоверие, – заявила Лада. И, понизив голов до шепота, сказала: – Денег, Егорка, у меня много.

– Украла? – подозрительно спросил Егорка.

– Нет. Перуном клянусь, сам дал, сказал: «Ты, красавица, мои последние дни скрасила, все золото, что у меня есть, отдаю тебе». Он был хороший человек, только слабовольный.

– А чего это ты Перуном клянешься? – в сердцах бросил Егорка. – Ты уж Аллахом своим клянись.

Покойный правитель Азербайджана атабек Узбек оказался щедр по отношению к своей наложнице, судя по тому, как она обставила купленный дом, завела прислугу, охрану. Али и Егорку она одела и обула с ног до головы в лучшее платье, какое только можно было купить на рынках Нахичевана. Камис[136]из тончайшей ткани, саравил[137], кааба[138], из дорогих тканей. Фарджийаа с серебряным шитьем. Кроме того, она написала письмо в Табриз работорговцу, которому принадлежал Егорка, с просьбой продать ей права на исчезнувшего раба-саклаба и ожидала ответа.

Приятно все-таки иметь богатую сестру.

Али и Егорка оба не могли решить, что им делать дальше, оба находились в затруднительном положении. И поэтому оба бездействовали. Они пристрастились к охоте. Часто уходили из дома на весь день. Егор был прекрасным стрелком, и в редкий день они возвращались без добычи. Окрестности Нахичевана изобиловали дичью. В числе охотничьих трофеев были зайцы, птицы, лиса и даже один джейран, мертвые глаза которого укоризненно глядели на Али всю обратную дорогу домой.

В один из дней пущенная Егоркой стрела поразила селезня, и в тот же миг птицу догнала стрела, пущенная кем-то с другой стороны холма. Это увидел Али, так как Егорка уже бежал к месту падения утки. Подняв добычу, он с удивлением обнаружил в ней две стрелы и удивленно посмотрел на Али.

– Разве ты стрелял?

– Я нет, но кто-то с той стороны.

Через некоторое время раздался топот копыт, и их окружили всадники. Это были хорезмийцы. Один из них потребовал отдать селезня.

– С какой стати я должен отдавать свою добычу? – ответил Егорка.

– Разве ты не видишь в нем хорезмийскую стрелу? – настаивал мамлюк.

– Но вторая стрела принадлежит мне, и я попал в нее первым.

Егорка достал из колчана стрелу и протянул ее хорезмийцу.

– По охотничьему обычаю, если двое поразили цель одновременно, добыча принадлежит тому, кто ее нашел первым, но нашедший должен отдать свою стрелу.

– Да знаешь ли ты, кому принадлежит эта стрела, несчастный? – сказал хорезмиец.

– Отдай утку, – тихо сказал Али, незаметно толкая товарища.

– Вы кто такие? – спросил хорезмиец.

– Жители Нахичевана. А вы кто?

– Я амир-шикар[139], и твоя жизнь упрямец, сейчас висит на волоске.

Но Егорка, обычно кроткий и сговорчивый, заупрямился Всадники, группами по несколько человек, продолжали подъезжать, теперь их было не меньше полусотни. Али и Егорка оказались в плотном окружении. Благоразумнее было бы отдать утку и уйти подобру-поздорову. Но Егорка продолжал упорствовать.

Али понял, что настало время вмешаться в спор.

– Да будет удачен ваш охотничий промысел, господа, – сказал он, воздев руки к верху. – Кому принадлежит добыча, вопрос спорный, на вашей стороне сила, вы можете ее применить по отношению к нам, но это не прибавит доблести вам. Уступка слабым, – это признак силы. Разумно будет поступить именно так, как предлагает мой товарищ.

Однако слова Али не произвели впечатления на хорезмийца. Амир-шикар потянулся за саблей, и Али понял, что ему уже не нужно ломать голову над тем, как жить дальше. Но в этот момент чей-то тихий и спокойный голос произнес: «Возьмите у него стрелу». Голос принадлежал смуглому хорезмийцу, который подъехал несколько минут назад и слышал весь разговор.

Этот человек обладал безусловной властью. Одеждой он почти не выделялся среди остальных, но породистая лошадь, дорогое оружие и врожденное благородство в лице, говорили о том, что этот человек принадлежит к знати.

Амир-шикар тотчас спешился, взял стрелу из рук Егорки и, подбежав, протянул ее человеку отдавшему приказ. Тот, взяв стрелу, сунул ее в свой колчан, улыбнулся и тронул лошадь, поворачивая коня. Кавалькада тут же умчалась. Али укоризненно посмотрел на приятеля.

– Для беглого раба ты удивительно безрассуден, – упрекнул он.

А почему я должен отдавать свою добычу – невозмутимо ответил Егорка. – Кстати, а кто это был?

Али пожал плечами:

– Не знаю, но это были хорезмийцы. И я должен напомнить, что ты беглый раб, а я беглый арестант. И мы были на волосок от гибели. Как он представился, я не расслышал?

– Который утку требовал?

– Да.

– Амир-шикар, я запомнил.

– Амир-шикар, – повторил задумчиво Али. – У хорезмийцев это означает глава султанской охоты. О Аллах, это был сам султан Джалал ад-Дин собственной персоной!

– Ого, – только вымолвил Егорка.

– Можешь теперь всю оставшуюся жизнь хвалиться тем, что отобрал охотничий трофей у самого хорезмшаха.

– Но я же первый выстрелил, ты же видел.

– Уходим быстрее, пока он не передумал и не вернулся. Легко отделались.

Домой вернулись без происшествий. Лада встретила их словами:

– А вы знаете, что правительница Нахичевана Джалалийа изъявила желание выйти замуж за хорезмшаха? Султан уже приехал.

– Знаем, – ответил Егорка. – Мы его уже видели.

Али только к вечеру сообразил, что у него была возможность обратиться к хорезмшаху, все рассказать, объяснить ему, убедить в том, что Шамс Туграи был оклеветан и невинно пострадал. Эта мысль теперь не давала ему покоя. Он рассказал об этом Егорке и Ладе за ужином.

– Действительно, – согласился Егорка. – Чего ты только сейчас додумался?

– Потому что я тугодум, – в сердцах сказал Али.

– Это точно, – поддержал его Егорка, – Да и я хорош. Надо было упасть ему в ноги и все рассказать.

– Смотрю я на вас и удивляюсь, – произнесла Лада, – Взрослые люди, а ровно дети малые. Я представляю, как бы это выглядело. Мало того, что вы, беглые раб и арестант, посмели отобрать у султана его добычу, так еще и просить его вздумали бы. Я наглости твоей Егор, вообще удивляюсь. Ты должен был свою добычу ему отдать, а не отбирать то, что он подстрелил. И тогда попросить можно было.

– Так у охотников принято, – буркнул Егор.

– Но он же не охотник, он хорезмшах. Человек, завоевавший эту страну.

Радуйтесь, что легко отделались.

– Ты сказала, что он женится на правительнице Нахичевана? – спросил Али.

– Да, на базаре об этом судачат.

– Значит, он здесь пробудет некоторое время. Наверняка он будет разбирать жалобы людей. Я пойду к месту подачи жалоб.

– Тогда тебе придется сказать, какое ты имеешь к этому делу отношение. Думаю, что ему уже известно, что ты участвовал в похищении арестованного им человека, убил хорезмийца. То есть в его глазах ты сам уже преступник.

– Наверное, ты права, – Али задумался. – Я изложу все это на бумаге и отдам ему прошение. Для того, чтобы прочитать, понадобится время. И я уйду.

– Ну вот, – одобрительно сказал Егорка. – А говоришь, тугодум. Соображаешь. Дай-ка нам, сестрица, вина выпить, что это мы всухомятку-то все ужинаем?

– Не люблю я, когда вы вино пьете, – неодобрительно сказала Лада. – Узбек все время пил, и до чего это его довело?

– Но мы же не узбеки, – возразил Егорка, – За нас не опасайся. Скажи рабу своему, пусть вина принесет.

– Скажи рабу, – передразнила Лада, – Сам-то кто?

– Сейчас ты у меня договоришься, – шутливо пригрозил Егор.

Али с улыбкой наблюдал за перепалкой брата и сестры. Егор уже свыкся с мыслью о том, что Лада не вернется с ним домой. Али убедил его в том, что положение его сестры сейчас ничем не отличается от положения девушки, выданной замуж в далекие края. И с этой вестью можно спокойно вернуться и обрадовать маму. Потому что несчастная и опозоренная дочь в доме все же хуже, чем богатая вдова на чужбине. Только не надо говорить о том, что она приняла ислам, лишняя информация. Не рискуя пускаться в обратный путь в статусе беглого раба, Егор теперь ждал ответа на письмо Лады работорговцу, которое Лада по совету Али написала в Табриз. Когда бумаги в порядке – это здорово облегчает жизнь. Так утверждал Али. Желающих поспорить с ним не нашлось.

Али написал прошение на имя султана, но передать не смог. Султана в Нахичевани уже не оказалось. Он уехал на следующий день после обряда бракосочетания.

– А как же медовый месяц? – в сердцах спросил Али.

Ему никто не ответил.

Когда наступила весна, Али отправился на поиски султана Джалала. Слухи о его местонахождении были противоречивые. Но об осаде Хилата говорили все. Поэтому Али решил ехать в направлении озера Ван, на берегах, которого находился Хилат. Егорка поехал проводить его. К тому времени он получил согласие работорговца, который уже смирился с убытком. Поэтому он с радостью согласился продать беглого раба родственнице из Нахичевана. Лада отправила ему деньги и получила купчую на Егорку. Это в немалой степени позабавило ее. Теперь брат был ее рабом. Следовало для формальности оформить еще вольную на него. Прежде чем это сделать, она вдоволь поиздевалась над ним.

Лада отговаривала Али разыскивать султана. Слухи о бесчинствах хорезмийцев шли отовсюду. Она предлагала сидеть и ждать, чем закончатся распри султана с остальными мусульманскими владыками. Но Али не мог уже бездействовать. Всю зиму он ходил встречать караван из Табриза. Осторожно расспрашивал прибывших, но о Шамсе Туграи по-прежнему не было никакой информации. Али сделал вывод, что Шамс решил остаться в Мекке до лучших времен. А это означало, что ускорить возвращение Йасмин могло только реабилитация и прощение хорезмшаха. Али решил действовать, найти султана и подать прошение.

– Только не делай этого лично, – посоветовала Лада. Она была очень практичная девушка. – Никто не знает, что на уме у этого султана. К тому же тебе будет противостоять всесильный Шараф ал-Мулк.

– Не думаю, что я найду человека, который согласится испытать на себе гнев хорезмшаха, но я попробую, – пообещал Али.

Али не стал связываться с караваном, хотя это было бы безопаснее. Тем более что каравана направляющегося в зону военных действий не было. Он решил отправиться в одиночку.

Выехали солнечным весенним утром. Было тепло, хотя на горах еще лежал снег. Егор, провожавший его, собирался так основательно, что Лада подозрительно спросила:

– Куда это ты, братец собираешься, докуда провожать? Может, ты до Хилата собрался провожать? За городские стены выедешь, и домой.

– Я хочу поохотиться на обратном пути, – спокойно сказал Егорка. – Там в горах, сказывали, горные козлы водятся.

– Это когда ж ты вернешься?

– К вечеру. Или завтра утром.

– Я же изведусь вся, пока дождусь тебя. Как мне спокойно было, пока вы оба дома сидели. Ладно, езжай, только смотри, из копытца не пей, а то сам козлом станешь.

Она обняла Али на прощанье и троекратно расцеловала.

– Легкой тебе дороги и удачи, – пожелала она.

Когда городские ворота остались позади, Али вопросительно взглянул на Егорку.

– Что, Егорушка, не весел, буйну голову повесил? Давай прощаться. Друг мой, спасибо, что проводил. Возвращайся, тебя ждет сестра.

– Сестра меня подождет, никуда не денется. А вот когда я тебя еще увижу – неизвестно, – резонно ответил Егорка. – Едем дальше, день только начался.

– Я вижу, что связка с греком пошла тебе определенно на пользу, – заметил Али, – Что ни слово, то постулат, что ни фраза, то силлогизм.

– Не говори бранных слов, – попросил Егорка.

– Ладно, не буду, – пообещал Али.

– А ты знаешь о том, что при расставании уходящий берет с собой лишь четверть страдания? – сказал Егорка, – А на долю того, кто остается, приходится три четверти.

– Теперь буду знать, – улыбнулся Али.

– А почему, знаешь?

– Догадываюсь. Тяготы пути дополняют страдание.

– Наоборот, заставляют забыть о нем.

– У тебя, Егорка, определенно философский склад ума, – сказал Али, – Бросай ты этот охотничий промысел. Это удел простых людей. Вернешься домой, открывай школу на манер Аристотеля, будешь преподавать основы философии.

– Да я читать, писать могу только по-гречески и по-тюркски, – сознался Егорка, – По-русски билмирэм[140].

– Как же тебя так угораздило?

– Да как, из дома-то я ушел грамоте необученным, а здесь обучился, сперва у грека, потом ты показал. А Лада то же самое, только на фарси пишет.

– А что с греком с тем стало?

– Помер он, хороший человек был, я ему могилу копал, похоронил.

– Да упокоит Аллах его душу, – сказал Али, – Он теперь на небесах.

– Да нет, – возразил Егорка, – Он вернулся туда, откуда пришел. Из чего произошли все вещи, в это они, погибая, обращаются по требованию справедливости. Ибо им приходится в определенном порядке времени претерпеть за свою нечестивость кару и возмездие.

Потрясенный Али уставился на Егорку.

– Это не мои слова, – сказал смущенный Егорка, – Это мне сказал грек.

– Да уже догадался, а что еще он говорил?

– Он утверждал, что люди, животные, растения не вправе были выходить из лона единой вечной сущности. Но пренебрегли этим законом, они вырвались на свет. Из небытия к бытию, и за это несут наказание. Все они подвержены тлению, гибели, а живые существа смерти. И возмущаться этим нельзя. Смертью мы искупаем свой первородный грех.

– Постой-ка, – сказал Али, – Это ведь в Библии написано, грехопадение человека. Адам сорвал яблоко, соблазнил Еву и за это был изгнан из рая. Выходит, что рай и есть единая вечная сущность. Из праха ты возник и в прах возвратишься.

– Ну да, – рассеянно бросил Егорка. Он уже думал о чем-то другом. – Слушай, – сказал он, – Может, я с тобой поеду, а? Чего мне домой-то возвращаться без Лады? Я и объяснить-то матери ничего толком не успею, она у меня слаба натурой, увидит меня издали, одного, да и хлопнется сразу без чувств. Чего рисковать? Погожу, пока она замуж выйдет, вместе и вернемся.

– Удивительно, – сказал Али. – Когда ты говоришь о своем, сразу видно, что ты русский, а когда философствовать начинаешь, говоришь, как грек, у тебя даже интонация меняется.

– О чем я тебе толкую, и о чем ты думаешь? – упрекнул друга Егорка. – Ты слышал, че я говорил, аль нет?

– Слышал, я думаю, тебе надо возвращаться домой к матери. Нельзя, не сделав одного дела, браться за другое.

– Отчего же, я Ладу нашел.

– Это верно, но ты не по своей воле отправился на поиски, а по просьбе матери. Ты должен вернуться и успокоить ее. Пошлешь кого-нибудь вперед, чтобы подготовили мамку, если у нее организмы слабые. Эх, если бы моя мать жива была, никакая сила бы меня не удержала, прямиком бы к ней отправился.

Егорка промолчал.

– Что значит мать, понимаешь только после ее ухода, – добавил Али. – Видишь ли, друг мой, я был бы рад, если бы ты поехал со мной. Но сейчас мы похожи на двух подвыпивших друзей, которые всю ночь по очереди провожали друг друга.

– Ну что ж, будь, по-твоему, – наконец произнес Егорка. – Прощай, Бог даст еще свидимся.

Он спешился. Увидев это, Али последовал его примеру. Подойдя, Егорка облапил Али, стиснув его так, что у того перехватило дыхание. После этого он взлетел в седло. И уже с высоты спросил:

– Что же все-таки с девушкой стало?

– С какой девушкой? – Удивился Али.

– Ты в крепости рассказывал, сказку.

– Сестра зарезала, из ревности.

– А это была ее сестра?

– Сестра.

– Ну что же, будь, по-твоему, – повторил Егорка. – Поезжай, а я на гору поднимусь, может, зайца поймаю. Оттуда долго тебя видеть буду.

Али улыбнулся и тронул коня, испытывая щемящее чувство грусти и одиночества. К этому русскому богатырю он привязался как к брату. После трагической гибели семьи это был единственный человек, не считая Йасмин, к которому он тянулся душой.

Через некоторое время он оглянулся и увидел, как тот неторопливо поднимается по склону горы.

Али ехал по дороге, которая вилась среди холмов. Он давно свернул с караванной тропы. Дорога пользовалась дурной славой из-за курдов, которые разбойничали в этих местах. Но Али тем не менее решил рискнуть. Поскольку в душе считал, что в учении кадаритов есть определенный смысл. При нем не было ничего ценного, не считая, лошади и нескольких монет, в кошельке. В хурджине была еда, которой сердобольная Лада снабдила его в дорогу. Что касается лошади, он долго отказывался от нее, но Лада была непреклонна, говоря, что джигит без лошади не джигит. Когда Али пытался объяснить, что он не джигит, а юрист, она смерила его таким взглядом, что Али смирился. Единственное, что могло привлечь к нему внимание, это его роскошная одежда, которую ему купила Лада. Но другой у него просто не было.

Он ехал весь день и к вечеру добрался до небольшого селения, лежащего у подножия горы. Али остановился у арыка, спешился, умылся и напоил лошадь. Несмотря на то, что уже смеркалось, его появление не осталось незамеченным. Вскоре появились мальчишки, остановившись поодаль, они стали переговариваться между собой, обсуждая появление незнакомца. Потом один из них, осмелев, приблизился и спросил:

– Дядя, а ты кто?

На этот вопрос Али почему-то не смог ответить, задумался. Кто он, уволенный судейский чиновник, беглый арестант или Меджнун, разыскивающий свою возлюбленную. Он так и не удовлетворил любопытство мальчишек, появился взрослый сельчанин и отогнал их.

– Курбан, – назвал он имя, – Житель этой деревни, к услугам вашей светлости,ага.[141]

Это обращение привело Али в замешательство, но он быстро сообразил, что всему виной его богатая одежда. Сельчанин кивнул, в этом кивке был вопрос и ожидание ответа.

– Ночь застала меня в пути, – сказал Али, – Я хочу остановиться в вашей деревне, может, ты укажешь дом, в котором я мог бы рассчитывать на гостеприимство.

– Конечно, укажу, пойдемте за мной.

Курбан привет Али к дому, который выделялся среди десятка других добротностью. На крик вышел хозяин. Курбан объяснил причину их появления.

– Его светлость хочет оказать нам честь и переночевать в нашей деревне, вот я и привел его к тебе.

– Почему же ты не привел его к себе? – резонно поинтересовался хозяин дома.

– Я бы привел, но мой дом уронит честь нашего села, да и угостить мне его нечем, – искренне ответил Курбан.

– Прошу вас,ага, будьте моим гостем, – сказал, усмехнувшись, хозяин. Он позвал сына, который взял поводья лошади и увел ее. Али поблагодарил и вошел в дом.

В комнате с крошечным оконцем царил полумрак. По стенам бегали всполохи огня от пламени очага. Хозяин принес хлеб, сыр, и дымящийся травяной чай.

– Не беспокойтесь, – сказал Али, – У меня с собой есть еда.

– Она вам еще пригодится, ага, в дороге. – Ответил хозяин. – Далеко ли путь держите?

– В Хилат, – не таясь, ответил Али.

– В Хилат, – повторил хозяин. – Известно ли вам, господин, что Хилат осажден войсками хорезмшаха?

– Известно, я как раз к нему и направляюсь.

– Вы состоите на службе у хорезмийцев? – осторожно спросил хозяин.

– Нет, я по личному делу.

Хозяин облегченно вздохнул и вышел. Али слышал, как за стеной он с кем-то разговаривал, словно отчитывал. Затем он вернулся. Вместе с ним, смущенно улыбаясь, в комнату вошел Курбан и, скрестив ноги, подсел к расстеленной на войлочном паласе скатерти.

– Угощайтесь, – пригласил хозяин.

Али, прежде чем приступить к трапезе, решив, что излишняя набожность пойдет только на пользу, начал было благодарить Аллаха милостивого и милосердного, но заметил, что хозяин и Курбан как-то странно переглянулись.

– Что-то не так? – оборвал Али.

– Что вы, ага, ваша вера – это ваше личное дело.

– А вы разве не?.. – с удивлением поинтересовался Али.

– Мы, господин, если вы не возражаете зароастрийцы, огнепоклонники.

– Ну что вы, как я могу быть против, – сказал Али, – Все мы в душе огнепоклонники, бывшие.

– Мы не бывшие, мы настоящие, – твердо сказал хозяин.

– То-то я смотрю, у вас огонь горит, – сказал Али, но шутка повисла в воздухе. – В любом случае ваша религия старше моей, – миролюбиво сказал Али, – И главное, в ней есть полная ясность. Борьба добра и зла, вот белое, вот черное.

Ахура Мазда. Но с имуществом, как и с женами полным порядок, то есть неприкосновенность. Правда, Маздак[142]в крайности ударился, стал имущество отнимать, на жен чужих поглядывать стал. За это его и закололи. А у нас, к примеру, очень все запутанно, очень сложно, простому человеку не разобраться. Пророк наш, еще при жизни сказал, что после него ислам разобьется на семьдесят три секты. Как в воду глядел, так оно и вышло.

Кадариты, мутазилиты, ваххаббиты, кайсаниты, сунниты, шииты, всех не то, что запомнить, пересчитать трудно. Два последних течения по сей день, уничтожают друг друга, почем зря.

В словах Али была самокритика, уловив ее, хозяин смягчился, лицо его прояснилось.

– Ага, очень образованный человек, – сказал он. Али поклонился.

Вошел сын хозяина, неся тушку курицы, обмазанную какой-то коричневой пастой. Он ловко нацепил ее на вертел и установил над очагом. Все трое мужчин с любопытством следили за его движениями. Вскоре комната наполнилась ароматным запахом.

– Жаль, что мусульмане не пьют вина, – произнес хозяин. В его словах был вопрос, и одновременно утверждение.

– Отчего же, – возразил Али, – Все зависит от обстоятельств. В пути, Например, путник, терпящий тяготы дороги, свободен от многих религиозных обязанностей.

– Правда, вина у нас нет, – добавил хозяин.

– Зачем тогда говорить о том, чего нет? – резонно спросил Али.

– Мы пьем арак, не желаете?

– Дареному коню в зубы не смотрят, – ответил Али русской поговоркой.

Хозяин на мгновение задумался, но затем улыбнулся. Правильно истолковав ответ, он достал из ниши под потолком небольшой кувшинчик и разлил по чашам прозрачную жидкость. «И кувшин маловат, и чашечки детские» – подумал Али, но через несколько минут взял свои слова обратно.

– Пусть сопутствует удача вашему делу, господин, – сказал хозяин. Он взял чашечку, выдохнул воздух и опрокинул ее в рот. Али хотел последовать его примеру, но остерегся, решив, что эта ловкость – результат тренировок. Он выпил свою чашечку медленно, с нарастающим отвращением. Выдохнул, взял со столика несколько листьев кресс-салата, стал жевать, чувствуя, как горечь зелени отбивает вкус арака.

– Забористая, – сказал Али, употребляя выражение своего друга Егорки.

Мужчины доброжелательно смотрели на него.

– Закусывай, господин, – предложил хозяин. – Арак очень крепкий, с непривычки может в голову ударить.

– А мне и с привычки все время ударяет, – засмеялся Курбан. Али понял, что он здесь именно из-за выпивки.

– Где вы ее берете? – спросил Али, кладя на лаваш кусочек сыра, – Сами делаете?

– Здесь недалеко армянская деревня, у них покупаем. Они ее делают.

– Понятно, армяне разве что-нибудь хорошее могут сделать? – заметил Али.

– Вообще-то мы всегда у них покупаем, – вмешался Курбан, – Они хороший арак делают, лучший в округе.

– Это вы напрасно, – сказал Али, с ужасом глядя, как хозяин наполняет его чашку, – Армянам доверять нельзя.

– А мы им не доверяем, – отозвался Курбан, – Это они нам доверяют, в долг всегда отпускают.

– Тебе, кажется, уже не дают, – заметил хозяин.

Курбан кашлянул, и отвечать не стал.

Арак, в самом деле, ударил Али в голову, виноградную водку ему до этого пить не приходилось. От напитка нечестивых в нем вдруг взыграла религиозность. Все, чему его учили в медресе, стало всплывать в его сознании.

– Как вам живется рядом с неверными? – спросил Али.

– Очень хорошо живем, они мирные.

– Но они христиане, их единоверцы проливают кровь мусульман в Палестине, – не унимался Али.

– А разве в Палестине армяне воюют? – удивился хозяин.

– Там воюют крестоносцы, а они христиане.

В разговор вмешался Курбан.

– Да мы бы не покупали у них арак, но у нас никто его не умеет делать, сколько раз пробовали. Поэтому приходится терпеть их соседство.

– Я вам расскажу, как в подобном случае поступил Омар.

– Это, который Омар, мельник? – спросил Курбан.

– Нет, не мельник, халиф Омар, праведный, тесть пророка, отец Хафсы[143].

– А, вот вы о ком, нет, не знаем. Откуда нам знать, мы же не мусульмане.

– Все время забываю об этом. Вы, наверное, кроме Вендидата[144]ничего и не читали.

– Да мы, господин, вообще ничего не читали, неграмотные мы.

– Но это неважно. Короче говоря, жители Басры жаловались на амиля иудея. Давно это было, семьсот лет назад.

– Семьсот лет, – поразился Курбан, – А вы помните, что было семьсот лет назад?

– Так вот, жители сетовали на то, что, мол, был бы амиль мусульманин, то в силу единоверия не поступал бы беззаконно, не причинял бы тягостей. А если бы и притеснял, то от мусульманина претерпевать невзгоды легче, нежели от иудея. Абу Исхак, сподвижник пророка, которому халиф Омар приказал отрешить от должности иудея, не смог найти амиля мусульманина и написал об этом Омару. Халиф вернул послание с заметкой «Иудей умер».

Али взял паузу, воспользовавшись этим, хозяин снял с вертела курицу, которая уже совершенно подрумянилась, судя по всему, была готова, положил перед гостем. И протянул ему маленький ножик.

– Нет-нет, вы, пожалуйста, – отказался Али. Хозяин кивнул, обжигаясь, дуя на пальцы, ловко разделал курицу на несколько частей. Наполнил вновь чашечки. После длинной здравицы, произнесенной хозяином, выпили, принялись за курицу. Обглодав ножку, Курбан спросил:

– А отчего иудей-то умер? Убили, что ли, его? И откуда Омар узнал об этом?

Али не спеша, доел свой кусок, ему, как гостю, дали грудку.

– Иудей на самом деле не умер, халиф тем самым хотел сказать Абу Исхаку, мол, вообрази, что иудей умер, придется кого-то назначить. Абу Исхак отозвал иудея с должности и назначил мусульманина, который вполне справился с должностью и стал работать лучше иудея. Абу Исхак тогда сказал своим эмирам: «Великий человек, повелитель правоверных. Мы написали длинное рассуждение относительно того иудея, а он дал нам ответ в два слова», и произошло то, что он сказал». Так что делайте выводы.

– А какие нам делать выводы,ага, может, прогнать армян из этих мест? – воодушевился Курбан.

Но воинственность Али уже прошла, благодаря ужину и рассказу.

– Да пусть живут, – сказал он. Арак не покупайте, пусть сами пьют свой арак. Это колдовской напиток, за ним стоит Ахриман[145]. Как это возможно, чтобы с трех маленьких чашечек можно было так захмелеть, как с кувшина вина? Пейте вино, если не пить не можете.

– У нас виноград не растет, – пожаловался Курбан, – А покупать дорого, да и денег у нас нет.

– Что это за шум? – спросил Али.

– Дождь начался, – сказал хозяин.

Словно в подтверждение его слов раздался треск, и окошко осветила яркая вспышка, позже донеслись раскаты грома.

– Выйду, посмотрю, – объявил Али. Он поднялся и направился к выходу.

В сером свете сумерек было видно, как пелена дождя завесила просветы между гор. Выше небо расчерчивали тонкие линии молний. Али стоял под навесом открытой веранды, глядя, как вскипают крупные капли дождя во вновь образовавшихся лужах. Заметно посвежело, но эта свежесть была приятна разгоряченному, и опьяневшему Али.

«Что это я на них так взъелся? – подумал он, вспомнив свои нападки на армян, – Не иначе, как Ахриман попутал». Лично у него против армян ничего не было, хотя, мало ли как дело могло повернуться. Скрипнула дверь, на веранде появился Курбан, радушно улыбаясь, он встал рядом, глубоко вздохнул.

– Любите дождь? – спросил он.

– Да.

– А я тоже дождь люблю, дождь – это благо.

Али согласился с этим утверждением. Раздался гром такой силы, что Курбан даже присел.

– Видали, как шарахнуло! – воскликнул он. – Каково сейчас путникам, беднягам. Хорошо, что вы к нам поспели.

Али согласился и с этим.

Свернула молния озарив полнеба фиолетовым светом. – Может, вернемся? – предложил Курбан, – Допьем эту армянскую заразу.

– Вы пейте без меня, – попросил Али, – А я воздухом еще подышу.

– Он без вас не наливает, – смущенно признался Курбан, – Вы же наш гость.

Али не хотел больше пить, но отказать не смог и вернулся в дом.

Хозяин почтительно встал, когда Али вошел в комнату. Чашечки уже были наполнены.

– Ваше здоровье,ага, – сказал хозяин, – Для нас большая честь, что такой образованный человек – гость нашей деревни, а для меня как для хозяина дома честь двойная.

– Я до сих пор не знаю вашего имени, – сказал Али.

– Меня зовут Фируз, – поклонился хозяин. – Для меня вдвойне приятно, что вы мусульманин, а так хорошо осведомлены о нашей религии.

– Ну, я же сказал, что в душе все азербайджанцы огнепоклонники.

– Отрадно это слышать,ага, пусть сопутствует удача вашему начинанию.

Али выпил, борясь с отвращением, и поклялся, что больше никогда в рот не возьмет эту гадость.

– А что творится в мире? – спросил Фируз. – Просветите нас,ага, а то мы живем здесь на горе, ни о чем не ведая.

– То, что на горе, это в данный момент хорошо, – прислушиваясь к шуму дождя, сказал Али.

– Почему? – удивился Фируз.

– Потоп нам не грозит, старик Нух здесь где-то рядом останавливался.

– Это точно, – обрадовался Курбан, – С той стороны склона Арарат хорошо видно, и в хорошую погоду даже останки его корабля разглядеть можно.

– А откуда вы знаете про Нуха? – удивился в свою очередь Али, – Это ведь не в вашей религии.

– Да армяне нам все уши про него прожужжали, еще говорят, что Нух был армянином.

– Кто бы сомневался, – бросил Али.

– Так это правда? – поразился Курбан.

– Нет, конечно, во времена Ноя национальностей вообще не существовало.

Все были из одного рода, племени, – сказал Али.

А в мире, друзья мои, ничего хорошего не происходит. Хаос и бардак. Халиф совершенно скурвился, стравливает царей и султанов, поскольку его власть давно уже стала фикцией. Монголов он натравил на Азербайджан.

– Да что вы говорите, как же так? Здесь же мусульмане, его паства.

– Ну не на мусульман конкретно, а на хорезмшаха, который здесь находится. Но хрен редьки не слаще, как говорил мой друг Егорка.

– А что такое редька? – спросил Курбан.

– А почему ты не спрашиваешь, что такое хрен?

– Догадываюсь, – скромно сказал Курбан.

– Неправильно догадываешься, хрен это тоже овощ. Вы спрашиваете, почему? Не любит он его. Потому что Хорезм покушался на власть халифа. Войска хорезмийцев два раза стояли у стен Багдада. Отец нынешнего хорезмшаха, Мухаммад, отступил из-за того, что ему не повезло с погодой. Пошел снег, и ударили морозы, которых вообще в Ираке никогда не бывало. Султан Мухаммад во всеуслышанье говорил о том, что власть халифа духовная, а власть светская должна принадлежать султану. Но из-за снегопада он признал свою ошибку, сочтя это вмешательством Аллаха, и раскаялся, отвел свои войска. Джалал тоже дошел до Багдада и в последний момент отвел войска. Почему – не знаю, но, несмотря на то, что оба пощадили халифа, тот их поступков не оценил.

– А почему же хорезмшах теперь у нас в Азербайджане хозяйничает?

– Видишь ли, когда у Мухаммада была заварушка с халифом, Узбек под шумок пытался оттяпать у того Хамадан, но проиграл, бежал, а потом сдался. Хорезмшах пощадил его и оставил данником, с тех пор тот отбивал хутбу с именем хорезмшаха. Поэтому Азербайджан принадлежит хорезмшаху. Но это неплохо, все же мы единоверцы, я не вас имею в виду. Если бы не они, мы бы сейчас под грузинами жили. От них вообще спасения не было. Абу-бекр был даже жениться вынужден на грузинской царевне, чтобы прекратить разбои.

– Почему же так не везет нашей стране?

– Потому что ублюдки нами правят всю жизнь. Что хорошего можно ожидать от потомка раба?

– Кого ага конкретно имеет в виду?

– Я имею в виду Узбека и всех его братьев, которые произошли от Джахан-Пахлавана, а тот был сыном тюркского раба по имени Ил Дениз. Вообще-то это даже не имя, это кличка, означавшая море, воздух. Когда рабу дают прозвище, означающее величие природы, понимаешь, насколько он был жалок, что в насмешку его наградили таким прозвищем. И на ком они женились? Про Абубекра я уже сказал, он же предал свой народ, взял Гянджу вместе с грузинами. А жена Узбека, эта стерва Малика-Хатун. При живом муже предложила себя в жены Джалалу. Из-за ее порочности я лишился работы, мой начальник лишился работы, то есть наоборот, сначала он, ну а потом, соответственно, я, да.

Али замолчал, потер лоб. Он не знал, зачем он рассказывает совершенно незнакомым людям, свои крамольные соображения. От выпитого арака и дымной комнаты у него разболелась голова. Заметив гримасу на его лице, хозяин сделал знак Курбану. Тот простился и ушел. Пришел мальчик, убрал скатерть. Хозяин вытащил из ниши в стене тюфяк, расстелил его и пожелал гостю спокойной ночи.

Али поблагодарил, лег и сразу же заснул, думая о Йасмин.

Кошмары преследовали его с первой же минуты забытья. То хорезмийцы гнались за ним со змеей в руке, то его заковывали вновь в цепи, а на его глазах уводили куда-то Йасмин. То Малика пытала его, требуя, чтобы он засвидетельствовал ее развод с Джалал ад Дином и совершил обряд бракосочетания с Чингиз-ханом.

Видимо она любила победителей.

Напрасно Али кричал, что он не молла, она была неумолима. Она продолжала трясти его до тех пор, пока он не проснулся.

Хозяин тряс его за плечо, говоря:

– Вставайте,ага, вставайте быстрее. В селе какие-то люди, вооруженные. Вам лучше скрыться, я не смогу защитить вас. Я решил вас предупредить, не зная, в ладу ли вы с законом или нынешней властью. Если вы хотите скрыться, то еще не поздно это сделать. Они только въехали в деревню, стоят на главной улице у арыка.

– Сколько ночи?

– Полночь минула.

– Я лучше скроюсь.

– Хорошо, следуйте за мной.

Али резко поднялся, застонав от боли, голова была налита тяжестью, в висках стучали огненные молоточки.

– Пойдемте, господин, пойдемте, – торопил Фируз.

Али быстро оделся и вслед за хозяином вышел на веранду. Дождь продолжал идти с той же силой. Хозяин спустился во двор и вывел из-под навеса коня.

Али схватился за луку седла, морщась, взобрался на коня. Феруз осторожно выглянул на улицу и открыл ворота.

– Возьмите правее, все время так езжайте, забирайте вправо, по боковой улице спуститесь вниз.

Али поблагодарил и тронул коня, пытаясь оправдать и понять свое бегство. Он не говорил Фирузу, что скрывается от правосудия. Но появление вооруженных людей могло означать либо хорезмийцев, либо разбойников. Плохо было и то и другое. До его слуха, донесся топот коней, бряцанье оружия, короткие возгласы. Деревня лежала в лощине между двумя горами, пешком можно было уйти в любую сторону, поднявшись на гору, но дорога была только одна. Рискованно было ехать по ней, но, и бросать коня, было жаль. Али поехал шагом, проклиная вчерашний арак и армян вместе с ним, каждый толчок и подскакивание вонзали в его мозг огромную раскаленную иглу. Холодный дождь хлестал по лицу наотмашь, но сейчас это ему было даже приятно. Всего в деревне было две улицы. Они раздаивались на въезде в нее. Сейчас Али как раз выехал в это место, надеясь, что если его заметят всадники, то в темноте примут за своего. Но он ошибся. На выезде из деревни стояла большая группа всадников. Проезжая мимо них, Али поздоровался. Они воззрились на него с таким удивлением, словно у него было две головы вместо одной. Али клял себя за то, что он не смог отказать Ладе, и позволил ей купить для него дорогую одежду. Это были не хорезмийцы, что было уже хорошо, и на разбойников они не походили, так как в них чувствовалась определенная дисциплина, За спиной он слышал, как они переговаривались по-тюркски, выясняя друг у друга, кто этот вельможа и что он делает в такой час в этой дыре. Любопытство, видимо, у них все же взяло верх. Али услышал топот копыт за спиной. У Али было искушение пустить коня в галоп, но он удержался. Не такой уж он был искусный наездник, чтоб оторваться от погони, точнее, он никаким не был наездником, тем более с такой больной головой, как сейчас.

– Ага, остановитесь, – услышал он приказ. В следующий момент сильные руки ухватили за поводья его коня, вынудив остановиться.

– В чем дело? – поинтересовался Али, стараясь выглядеть невозмутимым.

– Амир[146]хочет поговорить с вами, – сказал один из них. – Вернитесь, сделай одолжение.

В то же время второй человек тянул за поводья, заворачивая коня обратно. Али подчинился и в сопровождении поехал обратно. «Надо было спать в доме, – подумал он. – Может, никто бы и не пришел. Вот что бывает, когда перестраховываешься. Сейчас спросят, почему уехал на ночь, глядя, если совесть чиста».

Амиром оказался вислоусый, увешанный оружием человек. Он сидел в седле как влитой, словно в нем и родился.

– Кто такой? – спросил амир.

– Я факих.

– А как ты здесь оказался?

– Ночевал здесь, я путешествую.

Амир понимающе кивнул, переглянулся со своими спутниками.

– Почему же ты уезжаешь так поспешно, на ночь глядя? Может быть, ты шпион?

– Нет, амир, я не шпион, я честный человек.

– Но честные люди ночью спят, если у них совесть чиста, не срываются с места.

– Объяснение очень простое, – сказал Али, – Я просто испугался, когда увидел вооруженных людей.

Амир переглянулся со своими спутниками.

– Действительно, объяснение простое, – произнес он, – Слишком простое для такой важной птицы, как ты. Ты хочешь сказать, что человек в такой одежде, как у тебя, с серебренным шитьем, путешествует в одиночку и среди ночи в дождь срывается с места при виде нас и бежит? Трудно мне в это поверить.

Али развел руками.

– Обыщите его, – приказал амир.

Али обыскали, вытащили из кармана кошель с динарами, из хурджина запас еды, – лаваш, сыр, вяленое мясо, редиску. Еду тут же разобрали, стали жевать, а кошель амир положил себе за пазуху.

– Я могу ехать?

– Куда?

– Своей дорогой.

– Нет, поедешь с нами, больно подозрительная ты личность. Я должен доставить тебя к нашему эмиру. Может, ты представляешь для него угрозу. А я тебя не могу отпустить. Пусть он разбирается.

Со всех сторон доносились жалобные крики и блеяние овец. Несколько человек гнали овец числом до десяти голов, за ними шли жители, голося и умоляя вернуть скот.

– Поехали, – скомандовал амир и стегнул своего коня. Кто-то огрел плеткой лошадь Али, и она рванула за всеми, едва не выронив седока.

На обычных грабителей этот отряд не был похож, во-первых, потому что их было слишком много, около сотни.

Али не удержался от вопроса.

– Вы что же, грабите местное население?

– Мы не грабим, мы собираемалаф[147].

– Почему же ночью?

Амир расхохотался.

– А днем у нас нет времени.

В пути Али выяснил, что это люди Сункурджа, мамлюка Узбека Они проехали, как показалось Али чуть более фарсанга, и добрались до лагеря. Здесь воины рассредоточились, амир и еще несколько человек вынудили Али спешиться и привели его к палатке, из которой, несмотря на поздний час, доносились звуки бубна и веселья. Амир ненадолго скрылся в палатке и вскоре вынырнул из нее и поманил Али.

На ковре, подперев бок подушками, восседал крупный мужчина с бритой головой, с седыми длинными усами. Рядом сидели сотрапезники, немного в стороне сидел музыкант, держа в руках бубен – нагара, у ног его лежал барбед и дудук. Он, видно, играл поочередно на всех инструментах. Заметив барбет, Али не удержался от улыбки.

– Улыбается, – заметил мужчина. – Наверное, хороший человек, а ты говоришь, что он шпион.

– Я не говорю, что он шпион, просто он вызывает подозрение.

– Садись,ага, – предложил мужчина, – По всему видно, что ты благородного звания. Успокой нас на свой счет, время сейчас смутное. Я мамлюк Узбека, зовут меня Сункурджа. А кто ты, куда направляешься?

– Я ваких. Меня зовут Али, я катиб Шамс Туграи, сахиб-дивана Табриза, помог ему бежать, когда его арестовали по навету Шараф ал-Мулка, вазира хорезмшаха. Скрываюсь от хорезмийцев.

– Чем ты можешь подтвердить свои слова? Учти, я хорошо знаком с Шамс ад-Дином Туграи.

– В таком случае спросите меня о чем-нибудь, касающемся Туграи.

– Разумно, – сказал Сункурджа и задал несколько вопросов. Али ответил на большую часть.

– Все в порядке, – сказал Сункурджа, – Я беру тебя под свое покровительство.

Подайте ему вина.

– Нет, – взмолился Али, – Только не вина.

– А что такое, ты не пьешь вина?

– Со вчерашнего дня я о нем думать не могу. Я пил арак в доме, где меня принимали.

– Арак пьют только неверные, – сказал Сункурджа, – Арак пить нельзя, он лишает человека разума. Порядочные люди должны пить вино, ибо оно дает легкость мыслям и душе.

– Теперь я тоже так считаю, но пить сейчас не могу, моя голова раскалывается от боли.

– А хочешь ли ты избавиться сейчас от головной боли?

– Вряд ли это возможно.

– Надо тебе сейчас выпить арак, подобное лечат подобным, и твоя боль пройдет.

– Нет, – наотрез отказался Али, – Я лучше буду мучиться.

– Хорошо, поешь, если не хочешь вина.

– Если ты позволишь, я бы лег где-нибудь, где можно укрыться от дождя, – попросил Али, – А утром я отвечу на все твои вопросы.

– Хорошо, – согласился Сункурджа, – Отведите ему место, пусть выспится. Завтра поговорим, у меня будет к тебе предложение.

Али отвели в другую палатку, где на тюфяках и разбросанной соломе, уже спали несколько человек. Али расстелил тюфяк, который ему дали. Прежде чем лечь, он снял свою промокшую насквозь одежду, развесил ее на веревках, поддерживающих шатер, достал из хурджина сухое белье, переоделся и лег. Али был уверен, что заболеет, простудившись, но утром поднялся, чихнул несколько раз и понял, что здоров. Амир, который пришел за ним, приветливо улыбался, почтительно приветствовал его, осведомился о самочувствии.

– Хуже некуда, – ответил Али, – Всю ночь ворочался, не мог заснуть из-за храпа соседей, голова болит по-прежнему, но зато не заболел, хотя я простуду подхватываю моментально.

– Ничего, – успокоил его амир, – В седле выспитесь, мы сейчас выступаем. Наш господин решил оставить вас при себе. А не заболели вы оттого, что арак пили вчера, разило от вас на расстоянии. Нет худа без добра, как говорится. От этой заразы голова-то болит, но зато тело согревается. У нас запас имеется, в таких случаях употребляем.

Али натянул еще влажную одежду и отправился к Сункурдже.

– Я вчера не стал тебя расспрашивать, куда ты путь держишь, – сказал мамлюк.

– Я, еду в Хилат.

– Зачем?

– Ищу султана Джалал ад-Дина.

– Я не ослышался? – Нахмурился мамлюк. – Зачем ты ищешь его?

– Хочу подать ему прошение о Шамсе, рассказать ему, что он оклеветан.

Мамлюк рассмеялся.

– Овца тоже волка о милости хотела просить. По всему видно, что ты умный человек, грамотный, а говоришь такие наивные вещи. Лучше останься со мной. Я объявил войну Джалал ад-Дину. В крепости Котур находится в заключении внук Узбека Нусрат ад-Дин. Он законный наследник атабека. Мы освободим его и провозгласим владетелем Азербайджана. Сейчас мы двигаемся к Табризу, там соединимся с Бекликом, он тоже мамлюк покойного Узбека.

– Я человек не военный, – осторожно сказал Али, – Будет ли польза вам от меня.

– Ты молодой, сильный мужчина. Как это будет ли от тебя польза? Ты не военный, но ты азербайджанец. Кто будет защищать страну, если не ты? Когда мы разобьем его, тебе не придется просить.

Возразить Али было нечего.

– Почему же вы двигаетесь к Табризу, а не к Хилату? – спросил Али. – Объявив войну, вы двигаетесь в противоположном от противника направлении?

– Говоришь, что ты не военный, а соображаешь быстро. – Сказал Сункурджа. – Ты прав, на первый взгляд, тактически, но военная хитрость, стратегия заключается в том, чтобы суметь с малыми силами победить превосходящие силы врага. Зачем нам идти к Хилату, где сосредоточена большая часть его войск? Тем более что он сидит там из-за своего ослиного упрямства. Нет никакого резона брать этот город. В стратегическом плане он ничего не даст Джалалу. Грабить там тоже нечего, я слышал, что люди в осажденном городе, скоро друг друга есть начнут от голода. Мы будем угрожать Табризу, столице Азербайджана, городу, где находится его резиденция. Он вынужден будет послать часть войск на защиту города. Мы их разобьем, а затем двинемся к Хилату. Пусть он сидит там. Он увяз в этой осаде, армия, которая год осаждает крепость, значительно растеряла свой боевой дух.

– Но если бы вы ударили в тыл Джалала, а защитники крепости вышли бы и ударили с фронта, шансы на победу были бы велики.

– Нет, определенно у тебя задатки военачальника, – улыбнулся Сункурджа. – Я даже начинаю сомневаться в том, что ты факих. А может, амир был прав и на самом деле ты шпион? Кстати, он советовал мне казнить тебя на всякий случай.

– Он мне тоже понравился, – сказал Али.

Мамлюк расхохотался.

Отряд Сункурджа насчитывал пять тысяч всадников. Али двигался вместе с ним к Табризу, оставив, прежнее намеренье найти Джалал ад-Дина, и подать прошение. Али все время находился при мамлюке, который отличил его и приблизил к себе. Каждый вечер Сункурджа приглашал Али в свой шатер на ужин и подолгу беседовал с ним. У мамлюка оказался природный, пытливый ум, и свой взгляд на историческую действительность. Ему нельзя было отказать в благородстве, так после смерти Узбека он не стал искать покровительства хорезмшаха, как сделали многие правители областей, чтобы сохранить свое положение. Это было просто сделать – изъявить покорность и поминать в хутбе имя султана. Он выступил в защиту внука Узбека, желая сохранить целостность страны, в то время как Хамуш, сын Узбека, явился с повинной ко двору Джалал ад-Дина и сейчас влачил при нем жалкое существование.

Сункурджа утверждал, что все благополучие царей зиждется на доблести рабов, которые добывали им власть. Поэтому главным для мамлюков является сам институт власти, а не люди, которые стоят на ее вершине. Он ответил так, когда Али заговорил о том, что его верность и благодарность достойны восхищения.

– Независимость Азербайджана добыл великий Ил-Дэниз, – сказал он, – бывший кипчакский раб. Беда в том, что эта династия выродилась. Узбек – худший из братьев, но выбирать не из кого. Его сын, глухонемой Хамуш ожидает милостыню при дворе Джалала. Хамушу, правда, к этому не привыкать. До этого он изъявил покорность монголам во время их первого рейда в Азербайджан зимой 617[148]. При осаде Нахичевана. Монголы тогда выдали ему тамгу и деревянную пайцзу. Джалал недавно женился на жене Хамуша, видимо, он решил камня на камне не оставить от чести Узбека. Поэтому мы посадим на трон его внука.

– А почему вы не сядете на трон сами? – спросил как-то Али.

– Это хороший вопрос, – сказал Сункурджа. – Действительно, почему бы мне самому не стать правителем Азербайджана. У меня такие же права на престол, как у сыновей Джахан-Пахлавана. Ходят разговоры о том, что де мамлюки узурпировали власть, ущемляют права законных наследников. Те люди, которые распускают эти слухи, забывают при этом, что в начале династии стоит либо раб, как в случае с Ил-Денизом, дедом Узбека, или Ануш-Тегином, предком Джалала, или обыкновенный человек, который в силу своих личных качеств стал царем. Но почему его потомки должны наследовать страну? Джахан-Пахлаван был воином, а Узбек пьяницей.

– Почему же ты этого не делаешь?

Мамлюк развел руками.

– Потому что я, Беклик, Садиди, Ак-Куш, мы помним добро, оказанное нам Джахан-Пахлаваном. И нас устраивало положение вещей. Откровенно говоря, власть атабеков последние пятнадцать, двадцать лет – просто видимость. Но, то, что я могу объяснить тебе, умному человеку, я не могу объяснить народу. Они, как стадо, идут за козлом, но не идут за бараном. Будь он лучший среди них, нет, им подавай козла.

В словах мамлюка, которые Али поначалу воспринимал с иронией и недоверием, была определенная логика. Это было что-то похожее на демос – устройство общества, существовавшего в Древней Греции, о котором ему со слов грека-философа рассказывал Егорка. Но существенной разницей было то, что в Греции выбирали достойного, а в Азербайджане власть захватывал сильнейший. В этом был какой-то смысл. Люди, выбиравшие себе тирана, стратега или как он там еще назывался, вполне могли ошибаться, как они могли ошибаться, приговорив Сократа к смертной казни. Но человек, которому под силу было взять власть, безусловно, обладал качествами лидера.

Войско Сункурджа стало лагерем в окрестностях Табриза. Здесь к ним присоединились другие мамлюки Узбека – Беклик и Ак-Куш. Узнав об этом, Джалал ад Дин направил к ним войско во главе с мамлюком Куш-Темиром.

Хилат.

Морозным утром султан развлекался тем, что стрелял из лука по уткам, которых было в избытке на озере Ван, близ которого находилась его ставка. Джалал ад-Дин увидел канцлера Насави, который, ежась от холода, почтительно стоял в отдалении, ожидая, когда султан обратит на него внимание. Джалал поманил его. Канцлер, подойдя, поклонился, произнес формулы благожелания и сказал:

– Государь, послы халифа приносят свои извинения. Они говорят, что султан прав и дело обстоит именно так, как он изложил. Эмир верующих хотел предостеречь, что, если взятие Хилата окажется делом невозможным и султан снимет осаду, это будет неудачей. В то время как, если он сделает это по ходатайству и при посредничестве халифа, это не будет признаком слабости, напротив, будет похоже на победу. Джалал ад-Дин ответил не сразу.

Когда войско хорезмшаха приблизилось к Хилату. В ставку султана прибыл посол, тюрок преклонного возраста. Он заявил, что Айбек, наместник города, по приказу Малика Ашрафа арестовал хаджиба Али, только потому, что тот был непочтителен к султану и в своей дерзости перешел границы дозволенного. Посол был преувеличенно любезен и заискивал перед султаном, чтобы отговорить его от осады города. Но Джалал ад-Дин отвечал уклончиво, сказал лишь: «Если ты хочешь, чтобы я был удовлетворен, отправь ко мне хаджиба Али». Уловив надежду в словах султана, посол вернулся в Хилат. Хаджиб Али стал врагом Джалала еще до того, как увез его жену Малику-Хатун. При первой осаде Хилата султаном, его защитой руководил именно хаджиб Али. Хорезмийцам тогда удалось ворваться в предместья Хилата и продвинуться до рынка Сук ад-Дакик, но вскоре они были отброшены за пределы города. Джалал осадил город, но тут пришла весть о нападении туркмен племени Йива на Азербайджан, и ему пришлось снять осаду. Но хаджиба Али не выдали султану, по приказу Малика Ашрафа он был убит. Узнав об этом, султан направился к Хилату и установил против города двенадцать катапульт. Однако взять приступом Хилат не удалось. Город находился в осаде уже несколько месяцев, но, несмотря на то, что среди жителей начался голод, защитники крепости держались стойко и капитулировать не собирались.

После этого к нему прибыло посольство халифа с дарами, среди которых были драгоценные одежды, индийский и караджулийский мечи, украшенные золотом. Два арабских скакуна со сбруями, седлами и бунчуками, золотой щит, инкрустированный драгоценными камнями, яхонтами, бадахшанами и бирюзой. Тридцать арабских скакунов, тридцать мамлюков на своих конях, десять гепардов с атласными накидками и золотыми ожерельями, десять соколов, увенчанных колпачками с маленькими жемчужинами.

Послы передали ходатайство халифа о жителях осажденного города. Он просил снять осаду. Султан ответил послам следующее: «Вы говорили, что эмир верующих желает возвышения твоего дела, усиления моего могущества. Отчего же он советует мне снять осаду, в то время как победа уже близка. В этом есть противоречие». И на этом прервал аудиенцию.

– Передай им, – наконец сказал султан, – что я принимаю их извинения. Что еще?

– Из города, запросив пощады, вышла толпа людей, голодных и измученных. Их около двадцати тысяч. Вазир распорядился забивать каждый день по несколько коров и кормить их. Но они так обессилели, что мрут каждый день, десятками и сотнями.

– Это то, к чему привело упорство их правителей, – ответил султан.

Над озером снижалась стая уток. Султан натянул тетиву, вскинул лук, и пущенная им стрела пронзила селезня, который камнем упал в воду.

– Ауюбидский принц Муджир ад-Дин вызывает вас на переговоры, – сказал канцлер, добавив: – Прекрасный выстрел.

– Спасибо. Чего он хочет?

– Я задал ему этот вопрос, но он не ответил.

Один из гулямов сел в лодку и, гребя один веслом переменно, поплыл к подстреленной утке.

– Ну что же, вызывает, поедем, – сказал султан. – Возможно, речь пойдет о сдаче Хилата.

Султан отдал лук слуге и отправился в свой шатер. Через некоторое время он вышел, сел на коня и в сопровождении десятка личных слуг поскакал к городским стенам. Увидев знамя султана, сторожевые посты тут же разнесли эту весть, и на стенах собрались жители. На этот раз они хранили молчание, воздерживаясь от брани и оскорблений, ожидая развития событий. Городские стены открылись. Из них выехало несколько человек во главе с принцем Муджиром Подъехав, они остановились. Стороны обменялись положенными в таких случаях приветствиями, и Муджир обратился к Джалалу:

– Султан! Противостояние затянулось, и конца ему не видно. Это привело к ненужным жертвам среди населения. Не хочешь ли ты сразиться со мной в поединке? Чтобы положить этому конец. Если я буду побежден, город сдастся. Если победу одержу я, то осада с города должна будет снята.

– Когда ты хочешь сразиться? – спросил султан.

– Завтра утром.

– Зачем же откладывать, давай прямо сейчас, и сразимся, – предложил Джалал.

– Завтра утром, – повторил Муджир.

– Будь, по-твоему, – согласился Джалал, и они разъехались в разные стороны.

На следующее утро, когда Джалал надел кольчугу, у шатра появился вазир Шараф ал-Мулк. Приветствовав султана, он сказал:

– Великий султан, умоляю тебя, откажись от этого поединка. Муджир ад-Дин не ровня султану, он недостоин его.

– Почему ты так считаешь? – Спросил султан. – Муджир ад Дин принц.

– Это так. Но он из подчиненных владык, кроме того, я уверен, что исход поединка не разрешит судьбу Хилата. У Муджира нет полномочий для того, чтобы сдать город. Это может решить только Малик Ашраф, его господин. Ставки в этом поединке неравноценны. Он рискует только своей головой, его смерть не приведет к сдаче города.

– Возможно, ты прав, – ответил Джалал. – Он неровня мне, и его смерть не изменит ситуацию. Но он принц крови. Что у меня причина отказываться, если меня вызывают?

После этого султан сел на коня и в одиночестве поехал к Бидлисским воротам Хилата. Остановился в назначенном месте и стал ожидать выхода Муджира. На городские стены высыпало простонародье и стало поносить султана бранью и проклятиями. Потом появились лучники, и в сторону султана полетели стрелы. Поняв, что Муджир не появится, султан в бешенстве вернулся.

Этот город становился обузой для него. Но отступиться и снять осаду он уже не мог без ущерба для своего имени. У него мелькнула мысль о том, что в предложении халифа было рациональное зерно, и если бы за этим предложением не было интриг Малика Ашрафа, а одно лишь желание халифа спасти репутацию хорезмшаха, то он бы согласился. Но Джалал очень хорошо понимал истинную сущность халифа. Ненависть, которую тот испытывал к дому хорезмшахов, нельзя было унять никакими заверениями в дружбе, чтением хутбы.

Насави спал крепким сном, когда его растолкал слуга, говоря: «Вставай, султан требует тебя к себе». Канцлер до полуночи сидел с документами и заснул совсем недавно, поэтому он вскочил, плохо соображая, что происходит. Оделся и вылез из своей палатки. Было темно и холодно, Насави ежился, со стороны сторожевых постов, где горели костры, тянулись клубы дыма. Взглянув на небо, он понял, что до рассвета еще далеко. Звезды на небе сверкали во всем великолепии. Один из охранников, стоявших у шатра султана, посветил факелом, чтобы взглянуть в лицо подошедшего. Узнав канцлера, поднял полог шатра.

Султан пил вино в кругу своих постоянных сотрапезников. Кацлер поклонился. Джалал сказал:

– Насави, эта женщина вышла из Хилата с письмом от Заки Аджами, человека, который пользуется влиянием у Малика Ашрафа. Он предлагает свою помощь в деле взятия города. Для этого он просит передать с этой женщиной пять тысяч динаров для того, чтобы раздать войскам. А на следующий день они откроют ворота и сдадут город. Я хотел бы услышать твое мнение, стоит ли ему доверять? Ведь ты, кажется, знаком с ним.

Канцлер, повернув голову, увидел старуху-армянку, глядевшую на него с опаской, как на человека, от которого можно ожидать неприятности.

– Я имел с ним беседу, когда он приезжал к нам в составе посольства Малика Ашрафа. Он заслуживает доверия, – сказал Насави. – Но я не думаю, что такое сомнительное предложение исходит от него.

– Почему ты считаешь это предложение сомнительным? – спросил султан.

– Это очень умный человек, а предложение очень странное, если не сказать глупое. Раздать деньги воинам, чтобы они открыли ворота, и чтобы кто-нибудь из них проболтался. И что за смехотворная сумма пять тысяч? Заки Аджами достаточно умен, чтобы понимать, что если он без каких-либо предварительных условий поможет султану взять город, он и так получит достойное вознаграждение. Пять тысяч динаров может осчастливить подобную старуху, но не знатного человека, каким является Заки Аджами.

Насави замолчал, чувствуя недовольство султана. Султан сказал, обращаясь к сотрапезникам:

– Вот так он подрывает мою уверенность в любом деле, по поводу, которого я вздумаю посоветоваться с ним. Что мне с ним делать? Прогнать?

Канцлер поклонился.

Один из сотрапезников султана заметил.

– В его словах есть логика.

– Есть, – согласился султан, поэтому я его и не увольняю, хотя настроение он мне испортил.

Обращаясь к старухе, он сказал:

– Послушай, женщина, я дам тебе тысячу динаров. Если все будет так, как ты сказала, получишь остальное.

Старуха схватила деньги, стала кланяться, благодарить и, пятясь, вышла из шатра.

– За что она благодарит? – поинтересовался канцлер. – Ведь деньги предназначаются не ей?

– Теперь он не уймется, – заметил султан. – Пока не докажет ее умысел.

– Хакан, это напрасная трата денег, – сказал канцлер, рискуя быть уволенным.

– Ничего, – ответил султан, – Что тебе за дело до моих денег?

– Если бы мне не было дела до ваших денег и до вашего благополучия, я бы не стоял здесь среди ночи и не говорил бы вам то, что думаю, – с обидой в голосе произнес Насави и добавил: – Я не из тех, кто говорит лишь то, что хочет услышать султан.

– Хорошо, – улыбнулся султан. – Именно по этому я и позвал тебя, зная за тобой это качество. Иди, отдыхай и не упускай из виду это дело.

Китаб ал-мунши поклонился и вышел из палатки.

– Где старуха? – спросил он у охранника, стоявшего у палатки. Тот показал рукой. Секретарь увидел сгорбленную фигуру, удалявшуюся из лагеря. Амир-джандар подошел к канцлеру. Он не ложился, пока не уснет султан.

– Пошли за ней смышленого оглана, – сказал канцлер. – Ей дали деньги, пусть проследит, куда она их отнесет. Я говорю с ведома султана.

Начальник охраны дотронулся пальцами лба в знак повиновения и отправился выполнять приказание. Насави пошел в свою палатку, лег и, думая об этом странном деле, заснул. Наутро он, получив сведения от лазутчика, отправился с докладом к Джалал ад-Дину. Глава канцелярии имел право на аудиенцию в любое время дня. Султан сидел на коврах в белой нательной рубахе, набросив на плечи меховую шубу, и читал какие-то письма. В палатке было довольно холодно. Канцлер приветствовал султана. Джалал кивнул.

– Лазутчики проследили путь вчерашней старухи, – сказал канцлер. – Прямо отсюда она отправилась к себе домой.

– Это неудивительно, – заметил султан. – Вряд ли ночью она пошла бы к Заки Аджами.

– Если она не солгала, то ворота города должны сегодня открыться.

– День только начался, подождем, – рассеянно сказал султан. Он показал одно из писем канцлеру.

– Это письмо наместника Айбека, Малику Ашрафу. Оно было зашифровано, но его удалось прочесть. Он жалуется на то, что из-за колдовства хорезмийцев этой зимой не выпал снег.

Султан улыбнулся.

– Шихаб ад-Дин, ты не колдуешь в свободное время?

– Нет, господин.

– Я тоже, вот незадача, Кстати, желающих открыть нам ворота Хилата увеличилось. Исмаил ал-Йива, предводитель туркмен, состоящих на службе Айбека, спустил ночью со стен на веревках нескольких воинов. Он просит наделить его икта в Азербайджане, тогда он сдаст Хилат. Что ты скажешь по этому поводу?

– Это похоже на правду.

– Как ты отличаешь оба эти предложения? Бедной старухе ты не поверил, а туркмену из разбойничьего племени веришь. Объясни мне разницу.

– Разница, государь, в то, что туркмен ничего не получит, пока не сдаст город.

Он просит лишь вашего обещания. Старуха уже все получила. Мой жизненный опыт говорит, что если к тебе приходит человек и что-то обещает, но прежде, чем выполнить обещание, он должен получить деньги, то это заведомый обман. Потому что, то, что они обещают, всегда больше того, что они просят. То есть сделка, как правило, неравноценна. И я им не верю по двум причинам. Первое: они пробуждает в человеке низменные чувства – страсть к наживе. Второе – почему, если они могут так много, они просят такую малость?

– Остановись, – сказал султан.

– Простите, хакан.

– Я просил не называть меня хакан.

– Простите султан.

– Напиши маншур о закреплении города Салмаса за Исмаилом ал-Йива.

– Салмас принадлежит Малике-Хатун, вашей жене, – напомнил канцлер.

– Она мне больше не жена после того, как сбежала с хаджибом Али.

– У нее не было выхода.

– Безвыходное положение не является оправданием измены.

– Я не думаю, что она вам изменила.

– А что, по-твоему, она сделала, уехав с моим врагом?

Насави промолчал.

– Как ты думаешь, где она сейчас?

– Думаю, что в Сирии, под покровительством Малика Ашрафа.

– Список моих претензий к нему растет, – сказал султан, – а тебе это достоверно известно?

– Я почти уверен в этом.

– Скоро желающих сдать Хилат будет столько, что они выстроятся в очередь, – заметил султан.

– Это так, – подтвердил канцлер.

– Мы подождем до завтрашнего утра. Если от Заки Аджами не будет вестей, примем предложение Исмаила Йива.

– Да, султан.

– Можешь идти, – разрешил султан.

Насави поклонился и вышел из шатра. Султан Джалал, оставшись один, крикнул гуляма и велел позвать амир-шикара. Когда тот явился, приказал подготовить все для соколиной охоты. Амир-шикар бросился выполнять желание султана.

Джалал ад-Дин любил охоту и предавался этому занятию всей душой. Он увлекался так, что, когда он выезжал в сопровождении сотни личных мамлюков, никто не знал, когда он возвратится. Так было и на этот раз. Султан вернулся с охоты через два дня и сразу же вызвал к себе Насави.

– Какие новости? – спросил Джалал ад-Дин.

– Заки Аджами обвинен в измене, арестован и казнен, – доложил канцлер.

Султан бросил взгляд на канцлера, но тот был невозмутим.

– Как это произошло?

– Слухи о том, что он затеял с вами переговоры, каким-то образом распространились и дошли до Айбека. Он велел схватить Заки Аджами.

– Значит, пропали мои тысяча динаров?

– Да, господин.

– Ты оказался прав.

– К сожалению.

– Ты доволен?

– Нет.

– Проклятая старуха, – в сердцах сказал султан. – Значит, она оговорила Заки, чтобы вытянуть из меня обманом деньги.

– Именно так, господин. Но в этом деле есть и положительная сторона.

– Интересно, какая же?

– Султан сохранил 4000 динаров.

– Ты подготовил маншур о передаче Салмаса Исмаилу Йива?

– Да султан.

– Надо передать его в Хилат, чтобы он выполнил свое обещание.

– Это опасно, повелитель, если оно попадет в чужие руки, Исмаила постигнет участь Заки Аджами. Лучше показать приказ одному из людей Исмаила, пусть он вернется и доложит об этом своему господину.

– Ты прав, – согласился султан. – Займись этим.

В ту же ночь Исмаил Йива спустил со стен веревки. Ожидавшие внизу хорезмийские войны и знаменосцы поднялись на стены. Утром началось наступление. Одновременно с этим самая большая катапульта, имеющая собственное имя «Кара-Бугда», пробила брешь в стене и через нее хорезмийцы пошли в атаку. В городе началась жестокая сеча. Сопротивление изможденных людей было таким яростным, что наступление чуть не захлебнулось. И это несмотря на то, что защитники города видели, что на всех башнях развеваются знамена хорезмийцев. В это время воины, сидевшие на башнях, ударили с тыла, и участь города была решена. Защитники стали поспешно отходить в центр. Те, кто не оставил своих позиций, были окружены и взяты в плен. Город был захвачен.

Братья Малика Ашрафа, принцы Муджир ад-Дин и Таки ад-Дин вместе с правителем Айбеком укрылись в цитадели. Султан хотел оградить Хилат от грабежей. Но, узнав об этом, к нему пришли ханы и эмиры и заявили: «Длительная осада ослабила войска, многие лишились коней, скота. Если ты запретишь им грабеж, они будут недовольны. И в следующий раз уклонятся от встречи с врагом. Люди могут выйти из повиновения».

Султан поддался на уговоры с неохотой. Город был обескровлен длительной осадой, и подвергнуть его грабежам было излишней жестокостью. Но отказать военным эмирам он не смог, они были правы, требуя дозволенного. Армия хорезмшаха не получала жалования, захваченный город по установленному обычаю отдавался разграблению на три дня. Так было и на этот раз. За хилатцами охотились, вытаскивали из домов, пытали, зажимали в тисках, требуя денег. Давешнюю старуху захватил кто-то из сархангов[149], вытащив ее из дубильни. С ней был ее муж, дряхлый старик. Она принесла золото, из него было истрачено 300 динаров. После этого ее задушили. Муджир ад-Дин и Таки ад-Дин спустились из цитадели и запросили пощады для Айбека. Султан пощадил его, и тот вышел на следующий день. Но султан не разрешил ему поцеловать руку, этим унизив его. Лишь после долгих просьб позволил поцеловать ногу. Некоторые из тюркских эмиров, приверженцев Айбека, указали на то, что братья Малика Ашрафа находились под властью Айбека и, тем не менее, были допущены к руке султана. Джалал возразил, что только расположение Малика Ашрафа возвысило Айбека над принцами, у него же подобных чувств к нему нет. Поэтому он восстановит положение вещей. Ежедневно все трое присутствовали при султанской трапезе. Муджир и Таки при этом сидели, а Айбек стоял. Все это врем султан, рассылал свои войска в округа Хилата, готовя осады и захват городов Беркри, Маназджирда, Бидлиса, Валашднарда, Ван Востана. Каким-то образом это стало известно Санджару начальнику охраны Малика Ашрафа, находившемуся в заключении. Он передал через своего стража султану следующее: «Что заставляет султана нести дополнительные расходы в то время, как между Айбеком и каждымвали, обороняющим упомянутые округа, существует тайный знак. Если Айбек передаст его султану, то он овладеет ими без особого труда. Айбек продолжает с ними переписываться, и он поддерживает в них отвагу и мужество и обещает им прибытие войск Сирии на помощь».

Султан потребовал у Айбека тайные знаки, но тот отрицал их существование. Султан не поверил и заставил его написать наместникам о сдаче. Айбек выполнил требование, но правители областей, получив приказы, отказались сдаться. Султан, потеряв терпение, приказал заковать Айбека в цепи и отправил в крепость Дидмар. Когда к нему начали прибывать послы Малика Ашрафа с предложениями о мире, он приказал убить Айбека, чтобы не было разговоров о его освобождении.

Победная грамота султана Джалал ад-Дина о взятии Хилата

Хвала Творцу – да будет славным и величественным его упоминание, – который явился причиной победы и успеха наших мирозавоевательных знамен и укрепившему августейшую инициативу и наше мероприятие.

В одно движение все страны перешли во владение и контроль слуг нашего дома – да будет он вечен. И вот наши триумфальные знамена несут изображение победы. В течение 8 месяцев они образовывали круг вокруг Хилата. Многочисленные воины из Дийар-Бекра и с берегов Ефрата, из Египта и Сирии, а также из стран Востока, из туркменских и тюркских племен заполнили город. Всевозможные люди собрались в городе, полагаясь на мощь своего оружия и крепчайшие стены. И поистине их башни состязались с восьмым небом, в то время как рвы с водой своим дном достигали хребта рыбы быка, на котором стоит земля. Безумие спес, и проникло в середину этих восставших сердец, так что не осталось пути для принятия предостережений.

В итоге в конце джумада первого[150]наши победоносные сподвижники получили разрешение на сражение, а приказ был таков, чтобы каждый пробивал брешь в том месте, где он стоял и каждый воин искал вход перед собой. Наша подобная львам свита, уставшая от бездействия, искала все пути, ведшие к битве, в течение трех дней, были заняты сражением, выискивая любые пути вторжения в город. В воскресенье джумада первого на закате солнца, когда башни и зубцы стен были снесены авангардом знамен и штандартов, подобным небесам со звездами, и залпы, и крики неслись со всех сторон город, противники нашего дома отступили в цитадель в центре города, а наши победоносные сподвижники нагрузились добычей и награбленным. И хотя жители Хилата, если взирать на их упорство и заблуждения, недостойны прощения, все же только наша справедливость и благожелательный совет пощадили их жизни, и мы дали команду нашим людям прекратить грабежи.

Некоторые из наших противников, почувствовав, что путь к бегству закрыт, и ворота нашего всеобъемлющего прощения скрыты, преложили извинения и запросили милость, говоря: «Господи наш. Мы обидели самих себя[151]». И сегодня братья ал-Малика ал Ашрафа, а именно Муджир ад-Дин и Таки ад-Дин, так же как и Изз-ад-Дин Айбек, правитель Арзана, каждый из них, изъявили покорность».

В Хилате была взята в плен жена ал-Малика ал-Ашрафа – дочь грузинского князя Иванэ Мхргдзели, Тамта. Джалал взял ее себе в жены.

После того, как грабежи и мародерство были закончены, Джалал изъявил желание восстановить город. Для этих целей он выделил из казны 4000 динаров на восстановление стен, разрушенных катапультами. Он разделил области вокруг Хилата на владение икта ханам и эмирам. Через некоторое время в Хилат прибыло посольство халифа. В городе в этот момент не было ничего съестного. Султан приказал одарить послов золотом, им было отмерено 2500 динаров. И рассмотрел их просьбу менее чем за неделю. Просьба послов заключалась в решении участи принцев Муджира и Таки. Халиф ходатайствовал о возвращении им свободы и просил отправить их в Багдад. Султан выполнил просьбу халифа лишь наполовину, отправив с послами лишь Таки. После этого Джалал простился с послами и отправился в Маназджирд. Там он поручил Шараф ал-Мулку подготовиться к осаде этого города.

Вскоре к султану прибыл правитель Арзан ар-Рума[152]Рукн ад-Дин, он сообщил султану о том, что владыки аш-Шама и ар-Рума[153]заключили союз против него, и предложил немедленно выступить против каждого из них в отдельности, пока они еще обособлены и удалены друг от друга. Султан согласился с ним, и они договорились, что Рукн ад-Дин тотчас же направится в свою страну для подготовки к походу, а султан через пять дней подойдет к нему со своими войсками. Затем они отправятся в округ Хартберт и там остановятся, ожидая продвижения обоих войск, чтобы вступить в сражение против того, войска которого выступит первым. Когда решение было принято, султан вызвал к себе канцлера и велел написать указ о передаче Рукн ад Дину округов Кабан и Харишин, в области Хартберт. Получив указ, Рукн ад Дин, поцеловал руку султана, тотчас же попрощался и уехал. Султан через своих чаушей и пахлаванов[154]в передал красные стрелы эмирам войскам, что являлось знаком сбора и боевой готовности. Затем он направился к Хартберту и остановился там, поджидая подхода войск. К несчастью, неожиданно, он тяжело заболел и слег, потеряв, было, надежду на выздоровление. Эмиры и ханы согласно этикету ежедневно собирались у его дверей и готовы были в случае его смерти тут же рассеяться в разные стороны государства, чтобы завладеть какой-либо его частью. От правителя Арзан ар Рума приходили письма, в которых он торопил султана, сообщая о продвижении обоих войск противника. Однако султан не в состоянии был вникать в эти письма. Лишь после выздоровления он смог выступить со своими войсками, но время было упущено, противники успели соединиться, и двинули свои войска на Арзинджан по долине Западного Ефрата. С востока по этой же дороге навстречу двигались войска Джалал ад-Дина. Шараф ал-Мулк со своим войском и войском Ирака остался осаждать Маназджирд, а эмир Тегин-Малик, у Беркри. До этого султан разрешил некоторым арранским, азербайджанским, иракским и мазандеранским войскам возвратиться в свои страны и не вызвал их из-за своей непредусмотрительности и безразличия. Тем не менее, он двигался быстрыми переходами, не обращая ни на что внимание.

Конийский султан Кей-Кубад решил лично разведать силы хорезмшаха. Ночью он переоделся и с группой воинов, кружным путем добрался до войск султана и пристал к ним. Хорезмийские эмиры стали выяснять, кто они такие. Те ответили: «Мы из числа тюрок этой страны и живем в горных округах Арзан ар-Рума. Наши предки жили на берегах реки Джейхун. Вот уже несколько лет султан Кей-Кубад перестал с нами знаться и поставил нас в затруднительное положение. Мы постоянно ждем прихода войск Хорезма, с помощью которых надеемся спастись от его притеснений». Когда об этом сообщили хорезмшаху, он очень обрадовался, сочтя это добрым предзнаменованием. Он распорядился устроить для них трапезу. Вокруг, согласно рангам, расселись эмиры, ханы, придворные и вельможи. Во время приема ввели гостей. Они склонили головы перед хорезмшахом. Джалал ад-Дин выказал им свою благосклонность, одарил почетными одеждами и обнадежил обещаниями.

Этой же ночью хорезмшаху подумалось, что все жители страны Конии довольны своим султаном и положительно отзываются о нем. Почему же эти несколько тюрок жалуются на него? Определенно, это лазутчики. Он вызвал к себе брата правителя Арзан ар-Рума Мугиса, и после беседы с ним приказал утром выяснить, кто они такие. А султан Кей-Кубад той же ночью увидел во сне святого, который приказал ему тотчас же уехать. Он разбудил своих людей, и в полночь они оседлали своих коней и выехали. Наутро выяснилось, что гостей и след простыл.

У Йассы-Чамана хорезмшах столкнулся с войском Арзинджана и Хартберта. Несмотря на то, что у Джалал ад-Дина было всего 700 всадников, он разбил трехтысячный отряд конийского султана Кей-Кубада. Джалал ад-Дин не стал преследовать противника, и его промедление спасло Кей-Кубада от поражения. На следующий день стали прибывать войска его союзников.

Через три дня произошло генеральное сражение между войсками Джалал ад Дина и коалицией противников. В сражении против хорезмийцев кроме войск аш-Шама и ар-Рума принимали участие: правитель Хомса Ибрахим Ширкук, правитель Халеба Саваб, правитель Майафарикина ал-Музаффар, правитель Банйаса Усман, а также отряды туркмен, арабов и крестоносцев.

Когда оба войска встретились, правое крыло войск султана одержало верх над левым крылом коалиции и захватило холм, который господствовал над местностью. На помощь левому крылу был послан отряд, который атаковал холм. В этот момент султан Джалал ад-Дин, не вполне оправившийся после болезни, почувствовал слабость и немного отступил назад, чтобы отдохнуть. Войско на холме увидело, как султанское знамя отступает, упало духом и обратилось в бегство. Войска коалиции не сразу поверили, решив, что бегство задуманная хитрость. Но вскоре разгром стал очевидным. Так продолжалось до тех пор, пока солнце не склонилось к закату. Рукн ад Дин попал в плен после того, как его окружили. Он сражался до тех пор, пока из его руки не выбили меч. Кей-Кубад приказал заковать его в цепи и везти на муле.

Джалал ад-Дин ускакал к Хилату. А остатки войск были выведены в Азербайджан.

Шараф ал-Мулк осаждал Маназджирд, когда туда прибыл султан. Он приказал снять осаду и забрал вазира вместе с войском в Хилат. В Хилате Джалал забрал из казны все, что мог взять с собой, остальное сжег, так как у него не хватало вьючного скота и времени.

В Сукнабаде султан оставил вазира вместе с иракским войском в качестве заслона между ним и теми, кто преследовал его. А сам направился в Хой и остановился там. Остатки войск, следовавшие вместе с ним, уменьшались с каждым переходом. После каждой ночевки он замечал отсутствие знатных тюрок, эмиров, которые бросали султана и исчезали.

Из письма правителя Сирии Малика Ашрафа вазиру Шараф ал-Мулку.

…Поистине твой султан – султан Ислама и мусульман, их опора, преграда и стена между ними и татарами. Для нас не тайна, какое бедствие постигло сердцевину ислама из-за смерти его отца. Мы знаем, что его слабость – это слабость ислама, и нанесенный ему ущерб обратился против всех мусульман. Ты же, испытавший все превратности эпохи, знающий, что в ней полезно, а что вредно, и вкусивший сладость и горечь ее, – разве ты не можешь пробудить в нем желание соединить наши устремления, «и это вернее путем и прямее по речи».[155]

Почему ты не призовешь его к согласию, которое похвально в начале и в конце и «приближает его к Аллаху приближением»[156]И вот я – поручитель для султана от имени Ала ад Дина Кей-Кубада и моего брата ал Малика ал Камила. И я хочу узнать, что может удовлетворить его по части помощи, поддержки и очищения от дурных намерений в любом положении – в близости и в отдалении и хочу исполнить все, что устранило бы причину неприязни и стерло бы клеймо розни…»

Письмо, когда вазир передал его султану, нашло в его душе благоприятный отклик, и он согласился заключить мир. Для переговоров от Малика Ашрафа прибыл посол Шамс Тикрити, Джалал принес клятву Малику Ашрафу в том, что он прекратит спор о Хилате и его округах. Но воздержался от клятвы Кей-Кубаду. Пребывание посла затянулось на месяц, но султан по-прежнему стоял на своем, говоря: «Я уже дал вам клятву во всем, чего вы хотели, и не стойте больше между мной и государем Ар-Рума». Посол настаивал на клятве, но султан упорствовал до тех пор, пока не стали поступать известия о том, что татары достигли пределов Ирака. Тогда султан принес клятву в том, что отказывается от претензий на ар-Рум. После этого султан отрядил одного из своих пахлаванов по прозвищу Илан-бугу[157]в Ирак, для сбора сведений о татарах. Когда тот достиг Шарвийаза, между Занджаном и Абхаром, он столкнулся с авангардом татар. Из четырнадцати человек только он один сумел спастись и вернуться в Табриз с тревожной вестью.

Султан до этого тешил себя ложной надеждой, полагая, что татары проведут зиму в Ираке и перейдут в Азербайджан только весной. За это время он надеялся собрать разбитое и рассеянное войск. Теперь же он, не мешкая, простился с послом Шамсом Тикрити и отправился из Табриза в Муган, где по зимовкам были рассеяны его войска. Опасность надвигалась так быстро, что Джалалу некогда было заниматься делами своего гарема и отослать его в какую-нибудь из своих укрепленных крепостей. Он оставил его в Табризе, на попечении Шараф ал-Мулка, а сам со своими личными слугами направился в Муган, чтобы успеть собрать свои разбросанные отряды. Насави, сопровождавший султана, однажды заметил, что когда он оставался один, по его лицу текли слезы, словно он предчувствовал, что власть его падет, и он никогда не увидится с семьей и близкими. В пути с султаном находился только Муджир, тот самый принц, который когда-то вызвал султана на поединок. Султан очень привязался к нему. Когда они достигли села Арминан, что находится между Табризом и Агаром, султан сделал остановку и вызвал к себе канцлера. Когда тот явился, он протянул ему письмо, полученное отваликрепости Балак в округе Занджана. Тот сообщал: «Татары, на которых наткнулся Йилан-бугу, уже прибыли в долину Занджана. Я послал человека, который пересчитал их. Число татар семьсот человек».

Канцлер взглянул на султана, тот был обрадован, словно тяжесть свалилась с его плеч. Он сказал:

– Ясно, что этот отряд был послан для того, чтобы закрепиться в Занджане. Что скажешь?

Канцлер заметил:

– Я считаю, что это авангард татар, а большая часть войска следует за ним.

Султан нахмурился.

– Я уверен, что ты ошибаешься, татары послали бы в нашу страну авангард не семьсот, а семь тысяч всадников.

Канцлер наклонил голову, понимая, что не время сейчас спорить с султаном. С ним надо было говорить только о том, что облегчало бы его сердце.

В Мугане султан застал только часть своих войск, другие выбрали для зимовки Ширван, а некоторые отряды были в Шамкуре. Султан послал за ними пахлаванов со стрелами, но татары напали на эти отряды до того, как они успели собраться, и разгромили их. Султан узнал об этом, будучи на охоте, он сказал канцлеру, указывая на холм вдали:

– Поспеши туда и напиши указы на шихну Мазандарана Арслан-Пахлавана, чтобы он со своими людьми произвел разведку в районах городов Ардабиль и Фирузабад, чтобы узнать о продвижении татар.

Канцлер поскакал к холму и написал указы. Когда султан подъехал, он подписал их. Эмиры взяли указы и тотчас отправились выполнять поручения. Но потом выяснилось, что они не выполнили приказа, и остались в своих домах.

«Когда Аллах пожелает людям зла, то нет возможности отвратить это, нет у них помимо него заступника[158]».

Разослав своих пахлаванов собирать войска, султан Джалал продолжал охотиться. С ним было небольшое количество людей, всего около тысячи всадников из личной гвардии. Сопровождал султана Муджир. Однажды ночью хорезмшах остановился на ночлег близ крепости Ширкабут. Она была построена на холме, и ее окружал широкий ров, из него вытекала вода и, разливаясь, орошала местность. Через ров был, перекинут мост, который в случае необходимости поднимался. Султан отказался переночевать в крепости и приказал разбить лагерь у подножия холма. Перед ужином к нему пришел канцлер. Султан сидел в компании Муджира и собирался пить вино.

Насави, войдя в шатер, поклонился.

– Простите меня, султан. Но мне нужны ваши указания. У нас имеется пленный татарин. Как с ним поступить.

– Поднимись с ним в крепость и оставь еговалиэтой крепости, пусть он закует его в оковы до особых указаний.

– Слушаюсь, господин, – канцлер поклонился и вышел.

Джалал посмотрел на Муджира и сказал:

– Угощайся.

Муджир поблагодарил и приступил к трапезе. Султан сделал знак виночерпию, и тот наполнил вином кубки. Посреди кожаной походной скатерти на серебряном блюде возвышалось запеченное на углях седло косули, их сегодняшняя добыча. Султан срезал ломтик мяса тонким длинным кинжалом, положил в рот. Затем отпил вино.

– Как ты находишь вкус этого мяса?

– Вкус изумительный, – произнес Муджир.

– Я давно заметил, что у собственноручно подстреленной дичи, вкус лучше самых изысканных яств, подаваемых во дворце.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Муджир. – Правда, мне после того голода, пережитого мной в осажденной крепости, вкусным кажется все.

– Ты, Муджир, не перестанешь меня упрекать? – сказал Джалал. – Если бы не упорство Айбека, никакого голода бы не случилось.

– Простите меня, я не подумал, что мои слова прозвучат как упрек. Я вовсе не имел это в виду.

– Ничего, я шучу, я тоже думаю, что ты не имел это в виду.

– Ваше здоровье, султан, – сказал Муджир, поднимая кубок.

– Твое здоровье, – ответил Джалал. – Скажи, Муджир, тебя не тяготит твое пребывание здесь? То, что я удерживаю.

– Нисколько, я счастлив, что мне выпала такая честь – сопровождать вас.

– У меня будет просьба к тебе, – неожиданно сказал султан. – Я надеюсь, что тебе также приятно мое общество, как и мне твое. Но я хочу просить тебя, чтобы ты был моим послом к твоему брату Малику Ашрафу. Мы враждуем с ним, но моя просьба не покажется ему нелепой, если ты донесешь до него мои доводы.

– Я сделаю все, что от меня будет зависеть, – сказал Муджир.

– Передай ему это письмо, а на словах скажи ему, что бедствие, постигшее Хорезм из-за нашествия татар, касается не только меня. Это общая беда. Если дать татарам срок, то все страны ислама окажутся перед гибелью. Объясни ему, что искры зла уже сверкают, татар можно остановить только общими усилиями.

– Когда мне отправиться?

– Закончим трапезу, и отправляйся.

Из письма султана Джалал ад-Дина правителю Сирии Малику Ашрафу.

…Войска татар очень много, на этот раз больше, чем всегда, и воины этих стран страшатся их. Если вы не окажете помощь людьми и снаряжением, то я, который стою стеною против них, пропаду, а у вас не окажется возможности противостоять им. Щадя себя и детей и мусульман, каждый подайте помощь одним полком войска со знаменем, дабы, когда до них дойдет молва о нашем соглашении, они получили бы хоть небольшой отпор, а также и наши воины приободрились бы. Если же в этом отношении будет допущено какое-либо пренебрежение, то сами увидите, что будет, и получите то, что достанется…

Канцлер поднялся в крепость и передал приказ султана, вышедшему ему навстречуваликрепости. Тот распорядился, и пленного татарина увели.

– Какие еще будут указания, раис? – весь видваливыражал покорность и готовность к услужению. Это был человек средних лет. Шрам, пересекавший его лоб, придавал ему сходство со злодеем, однако же, он приветливо улыбался.

– Не соизволит ли великий султан воспользоваться нашим гостеприимством?

Насави стоял в нерешительности. Сумерки совсем сгустились, и на небе уже высыпали редкие звезды.

– Нет, – наконец ответил он. – Султан будет ночевать внизу в лагере, а вот я, пожалуй, воспользуюсь твоим гостеприимством. Найдется ли для меня свободная комната, и для моих людей?

– Вы окажете честь мне, – поклонилсявали.

Когда наступило утро, и канцлер спустился в лагерь султана, чтобы приступить к своим обязанностям, он обнаружил, что все палатки пусты, всюду в беспорядке были разбросаны вещи, гепарды были привязаны, а клетки с соколами закрыты. Канцлер понял, что странный неясный шум, разбудивший его среди ночи, был вызван нападением татар на лагерь. Недолго думая, Насави направился по предполагаемому следу султана, моля Аллаха и надеясь, что тому удалось ускользнуть от проклятых татар. Добравшись до Султан-Джуя, это был канал, который Шараф ал-Мулк отвел от реки Аракс, он увидел на мосту бесчисленные стада овец, которые туркмены перегоняли на другой берег. Как ни пытался, он так и не смог попасть на мост. Овцы сплошным потоком текли через него. Тогда он направил коня прямо в реку и переправился на другой берег. Добравшись до Байлакана, канцлер выяснил, что в городе находится Шараф ал-Мулк с казной и султанским гаремом. Канцлер решил не встречаться с вазиром, интуитивно опасаясь этого человека. Он обогнул город и продолжил путь ночью, пока не добрался до Гянджи. Здесь он узнал о том, что Шарф ал Мулк арестовал в Байлакане всех чиновдивана, их пытали, сдавливая в колодках, требуя деньги. Благодаря Аллаха за то, что он не вошел в Байлакан, Насави остался в Гяндже ожидать прибытия султана.

В ночь нападения татар на лагерь Джалал ад-Дин спасся лишь благодаря тому, что он бодрствовал, и пил вино. Пока гвардия в яростной схватке пыталась отразить нападение, в суматохе султан с малым количеством людей скрылся. Преследовавшие его татары в темноте потеряли его из виду. Он направился к реке Аракс и здесь, вместо того, чтобы переправиться и следовать в Гянджу, заметая следы. Повернул в Азербайджан и остановился в крепости Махан, в горах Карадага, где было много дичи для охоты. Когда пришла зима, он получил сообщение от правителя крепости Шахи, находящейся по соседству. Все это время он, верно, служил султану, высылая ему продовольствие и другие необходимые вещи. Правитель сообщал, что татарам стало известно о местонахождении султана, и они уже двинулись из Учана в его сторону. Он советовал ему возвратиться в Арран, где зимовала большая часть хорезмийских войск. Кроме того, – писал правитель, – там столько туркмен, что если их собрать вместе, они будут похожи на полчища муравьев и тучи саранчи. Султан принял его совет и поехал к Хайзану. Эта крепость была восстановлена Шараф ал-Мулком, который потратил на это столько денег, что даже цари поскупились бы на такие затраты. Эта крепость в древности была одной из неприступнейших на земле, но время разрушило ее. Когда Шараф ал-Мулк, распределял домочадцев султана и его казну по различным крепостям Хусам ад-Дина, главного туркменского эмира, то он выбрал для семьи султана крепость Синд Саварих. Эта крепость представляла собой пещеру на высокой скале. В ней находился родник, и его вода вращала колеса мельницы. А сам, восстановив Хайзан, открыто поднял бунт, надеясь на то, что султан, спасаясь от татар, вернется в Индию. Шараф ал-Мулк разослал правителям соседних областей письма, стремясь заручиться их согласием. Он уверял их в том, что после того, как он овладеет Азербайджаном, станет читать хутбу с их именем. Он отправил письма правителю Конии Кей Кубаду и правителю Сирии Малику Ашрафу, в которых, выражал обоим государям полную покорность, а своего султана называл беспомощным злодеем. Шараф ал-Мулк написал эмиру Хусам ад-Дину, приказывая ему охранять находившийся у него гарем султана и его казну. А, если прибудет султан, не передавать ему ни того, ни другого. Некоторые из этих писем были перехвачены и попали в руки султана. По распоряжению Джалал ад Дина, всем эмирам и правителям окраин были отправлены письма, в которых он предостерегал, чтобы они не поддавались искушению и не выполняли приказов Шараф ал-Мулка. В этих письмах, султан именовал его кличкой «Билдирчин[159]», прозвищем, которым Шараф ал-Мулка, называли в те времена, когда он еще не был вазиром.

Когда Джалал приблизился к крепости, он послал к нему человека, который передал ему слова султана: «По какой причине ты опаздываешь с прибытием и медлишь с появлением передо мной?» В послании не было ничего такого, что указывало на то, что султану известно предательство вазира. Шараф ал-Мулк, тотчас спустился из крепости, не подозревая, что его саван уже на плечах. Когда он вошел в шатер султана, тот вопреки обычаю предложил ему вина. Шараф ал-Мулк обрадовался и счел это добрым знаком, хотя было ровно наоборот. Выскочка не знал о том, что вазиры хорезмшахов никогда не пили в их присутствии. Но, об этом знали люди из окружения султана. Это был знак того, что участь Шараф ал-Мулка решена, и ему не быть уже вазиром.

Насави провел в Гяндже три месяца в ожидании султана. Отправиться на его поиски он не мог, так как Арран был наводнен татарами. Когда наступила весна, он получил грамоту султана, призывающую на службу. В ней было оговорено, что путь через Арран невозможен из-за татар и сказано, что следует отправиться к к грузинскому атабеку Иванэ ал Курджи, который переправит его в лагерь султана. Тем не менее, канцлер решил не рисковать, боясь вероломства грузин, и ослушался приказа султана. Поскольку из-за неопределенности положения даже у жителей Гянджи появились признаки непокорности. Все время пребывания в Гяндже, Насави провел в одном из султанских дворцов, опасаясь бунта черни. Когда же он выехал из Гянджи, случилось то, чего он опасался. Гянджинцы взбунтовались, убили всех хорезмийцев и отправили через Арран их головы татарам. Насави шел по ночам, а днем прятался, пока не добрался до крепости Кала Дара[160]. Где находились жена султана Дайа-Хатун, и его сын Манкатуй-шах. Там ему передали письма, которые прибыли от Шараф ал-Мулка к туркменскому эмиру Хусам ад-Дину. Они просили передать эти письма султану, но канцлер отказался, сказав: «Дни вазира сочтены, то, что он совершил, это бунт. Но я не хочу быть причиной его гибели даже в малой мере. Отошлите эти письма посыльным».

Насави продолжил свой путь и поиски султана, пока не нашел его в окрестностях крепости Зарис. Султан улыбнулся при виде своего канцлера, и Насави был счастлив тому, что султан рад его появлению. Джалал ад-Дин обратился к нему со словами:

– Что хорошего ты скажешь нам? Чем облегчишь наше сердце?

– Увы, хакан, – сказал китаб ал-мунши, – сейчас время тревоги. Арран переполнен безбожными. Вчера, когда я шел к вам, огни их костров горели так близко, что я едва не был обнаружен.

Услышав это, Джалал ад Дин, помрачнел. Он спешился, и не входя в главный шатер, велел разбить малую палатку, где долго расспрашивал канцлера обо всем. Затем он приказал написать указы правителям окраин и упомянуть в них, о Шараф ал-Мулке. Шихаб ушел в отведенную ему палатку, написал письма и передал их слугам султана.

Через некоторое время к Насави пришел один из приближенных султана и сказал, что его вызывает к себе султан. Джалал сидел в окружении приближенных лиц и проводил совещание. Когда канцлер вошел в палатку, все взоры обратились на него. Султан спросил:

– Разве ты не знаешь, что я именую вазира теперь только по кличке Билдирчин. Почему ты называешь его в письмах по имени Фахр ад Дин ал-Дженди?

Насави спокойно ответил:

– По двум причинам. Первая – то, что он вернулся к повиновению, и считает, что султан простил его. Если же он узнает, что султан именует его Билдирчин, он поймет, что не прощен и вновь поднимет смуту. Сейчас это совсем некстати. Вторая в том, что ваши недруги разнесут весть о том, что султан счел достойным поста вазира человека с такой унизительной кличкой.

Выслушав ответ, Джалал ад-Дин молча подписал все грамоты. Насави поклонился, сделал шаг назад, собираясь уйти, но султан сказал:

– Останься, ибо нам нужен твой совет. Мы решили, что пошлем в Арран человека, который сможет собрать наши разрозненные войска и призвать туркмен. Когда они соберутся, мы направимся к Гяндже, остановимся в ее окрестностях и, дождавшись татар, дадим бой проклятым. Испытаем судьбу, пусть она повернется либо к нам, либо против нас. Но мы желаем, чтобы тот, кто пойдет к туркменам, привлек их сердца, и не жаждал в это время денег и подарков взамен. Я не вижу вокруг себя ни одного тюрка, который смог бы это сделать.

Насави поклонился и сказал:

– Мой султан, поистине слуги и рабы подобны оружию – порой ломаются и гибнут, а иногда могут уцелеть. Они предназначены для службы своему господину. Если вы окажете мне доверие, я готов выполнить это поручение.

– Хорошо, – довольно сказал Джалал. – Сядь и напиши грамоты на свое имя и тотчас же отправляйся в путь.

Насави выехал той же ночью и к утру добрался к одной из групп туркменских всадников. Переговорив с их эмиром, он заручился его согласием и направил его людей к султану. Таким образом, переходя от одной горы к другой, он выполнял свою миссию. Через несколько дней, под знаменами султана находились тысячи воинов. Находившиеся в Арране татары узнали о сборах хорезмийских войск, и вернулись к своим главным силам в Учане. Когда султан находился в долине реки Гаргарчай, к нему прибыл посол. Татары предлагали ему подчиниться и разоружить свое войско. Когда посол стоял под знаменем, султан направил к нему канцлера, чтобы он расспросил его о количестве воинов, находившихся под командованием татарского полководца Чормагуна, напутствовав его словами: «Скажи ему, что если он скажет правду, я сохраню ему жизнь». Татарским послом был вероотступник ат-Тахир, вазир татарского полководца Йатмас-нойона. Он заявил: «Когда Чормагун готовился к походу, чтобы встретиться в бою с султаном, он провел смотр своим воинам и записал в реестр двадцать тысяч воинов, а кроме этого у него есть еще большое ополчение».

Когда Насави повторил его слова султану, султан сказал: «Поспешите убить его, пока наши не услышали о количестве татар и не разбежались от страха».

Готовясь к решающей битве, султан решил обезопасить себя со стороны Шараф ал-Мулка. Султан опасался того, что тот рано или поздно сбежит и поднимет смуту. По дороге в Гянджу находилась крепость Джарбирд. Султан направился к ней, чтобы посмотреть, в каком состоянии она находится. По дороге, он обратил внимание на то, что вазир следует за ним. С того памятного дня, когда он, подняв бунт, тут же вернулся к повиновению, он все время находился в свите султана, всегда подобострастно ловя его взгляд. Поднявшись в крепость, султан подозвал к себе вали крепости, это был старик тюрк.

– Как тебя зовут? – спросил султан.

– Сахлан Салук – бек, – ответил вали. – Раб твоей милости.

– Ты видишь в моей свите вазира Шараф ал-Мулка?

– Да повелитель.

Когда я выйду из крепости, преградишь ему путь и арестуешь. Закуешь в цепь и будешь держать в заключение до особых распоряжений.

– Слушаю и повинуюсь.

Вали поступил так, как ему приказали. Насави, сопровождавший султана, тотчас заметил его отсутствие на обратном пути и доложил об этом султану, опасаясь его бегства или бунта.

Султан ответил:

– Я приказал арестовать его. Пусть находится под стражей до тех пор, пока не будет спокойствия со стороны татар. Тогда его освободят, и ему будет поручено дело вазирата, Но без выделения ушра[161]страны. Ему будет назначено жалование в 1000 динаров как халифскому вазиру, и он будет ограничен в расходовании средств.

Через несколько дней, султан принимал жалобы от местных жителей. К месту сбора жалоб спустился ивали. На него было подано огромное количество жалоб. Люди кричали о притеснениях, с его стороны. Но султан молчал, так как не хотел трогатьвалидо тех пор, пока в его руках находится Шараф ал-Мулк. Тем не менеевалиподумал, что участь его решена и султан сместит его с должности. Не испрашивая разрешения, он вернулся в крепость. Через несколько дней вошел Утур-хан, которому султан передал мамлюков арестованного Шараф ал-Мулка. Старшим среди них был Куш-Темир. Он держал в руках перстень Шараф ал-Мулка, которыйвалипередал Куш-Темиру со словами: «Я договорился с твоим господином, что освобожу его и мы заключим союз с грузинами, которые готовы к бунту. Кто из вас хочет служить вазиру, пусть явится в крепость».

Когда султан узнал об этом, у него опустились руки, и он долго сидел в бездействии, не зная, что предпринять. Затем он вызвал к себе хаджиба и велел узнать, где находятся родственникивали.Выяснилось, что сын этого старика состоит в должности одного из джамакдаров[162]султана. Султан вызвал его к себе и приказал отправиться к отцу, передать ему порицание за его поступок и перечислить все милости, оказанные ему хорезмшахом. Выполнив поручение, сынваливернулся и сообщил, что отец раскаялся и отказался от задуманного. Он просит прощения за совершенные им проступки и покрывает свое лицо пылью унижения. И если султан простит его и не отставит от должности, он найдет в нем покорного раба. Султан сказал: «Подтвердить эти слова может то, что он пришлет мне голову Шараф ал-Мулка. И направил в крепость сынавали,в сопровождении пяти своих силахсаларов.

Когда они вошли в комнату, где находился Шараф ал-Мулк и объявили ему о цели своего появления. Он принял весть об этом на удивление спокойно. Видимо, за время заключения он свыкся с мыслью, что смерть близка и момент его появления лишь вопрос времени. Он лишь попросил дать ему время для того, чтобы он совершил омовение и прочитал молитву. Палачи не посмели отказать ему в этом, и вышли из комнаты. Шараф ал-Мулк приказал своему фаррашу[163]согреть воду, так как он не любил мыться холодной водой и даже сейчас на пороге смерти не стал отказываться от этой привычки. Затем он совершил омовение и сотворил молитву в два раката[164]. Потом он прочел главу из Корана и только после этого позвал своих палачей. Они спросили у вазира, что он предпочитает – меч или удушение. Он ответил – меч лучше. Они возразили:

– Владык не убивают мечами, и удушение лучше для тебя.

– Делайте, что хотите, – сказал вазир. Накинув удавку, его задушили и вышли из комнаты, чтобы дать телу остыть. Затем, когда они вернулись, чтобы отрезать ему голову, то в ужасе обнаружили его живым. Шараф ал-Мулк сидел и, хрипя, растирал себе шею. Один из силахсаларов выхватил меч и снес ему голову.

Как уже упоминалось, сразу же после того, как Насави покинул Гянджу, чернь подняла в городе бунт. Все хорезмийцы, находящиеся в городе, были убиты, а имущество их разграблено. Руководил всем этим некий ремесленник по имени Бандар. Джалал направил к ним для переговоров канцлера и хаджиба Ханберди. Велев остановиться в селении Шутур, неподалеку от Гянджи. Они несколько дней вели переговоры с бунтовщиками, призывая их к благоразумию и повиновению, увещевая на разные лады. Но повстанцы были глухи к их словам. Тем временем прибыл султан и остановился в одном из садов в виду города. От него были направлены посланцы к горожанам. Султан обещал бунтовщикам пощаду, прощение и милость в случае повиновения. Но Бандар продолжал упорствовать. Не ограничась этим, чернь вышла из города и встала против ставки, задираясь, оскорбляя, призывая к схватке. Несколько человек приблизились к ограде сада, выпустили стрелы по султанскому шатру. Джалал тотчас вскочил на коня и бросился на них с отрядом из своих личных слуг, молодых, сильных и отважных, как демоны, тюрок. Они вступили в бой, и атаковали горожан с такой яростью, что повстанцы бежали как стадо овец, напуганное стаей волков. Все смешалось в яростной схватке. Гянджинцы скучились у ворот, толкотня была такая, что султан сумел воспрепятствовать им, закрыть ворота, и ворвался в город. После этого сопротивления бунтовщиков было сломлено. Завладев городом, султан вызвал к себе знатных, именитых людей и приказал переписать имена главарей и зачинщиков смуты. Они указали на тридцать человек, и султан приказал отрубить им головы. Бандар же, который руководил восстанием и в своей злобе даже разбил султанский трон, установленный здесь еще Мухаммадом ибн Малик-шахом, был четвертован.

Султан пробыл в Гяндже семнадцать дней, ожидая вестей от Муджир ад-Дина. Но безрезультатно.

Канцлер заметил по этому поводу:

– Чего вы ждете от человека, который, вызвав человека на поединок, сам на него не вышел?

Султан бросил мрачный взгляд на него, но промолчал.

На совещании группа эмиров и ханов во главе с Утур-ханом советовали султану вновь просить помощи у правителя Сирии Малика Ашрафа. Султан согласился, хотя в душе был против этого. Он направил послов к нему, а сам, сводя на нет миссию посольства, двинулся в Хилат, грабя и разрушая все на своем пути. Когда правитель Сирии узнал о посольстве хорезмшаха, он тут же выехал из Дамаска в Каир. Послы султана остановились в Дамаске ожидать его возвращения. Так как в письмах он сообщал, что «Мы скоро прибудем из Египта с его войском на службу султану».

По дороге в Хилат султан остановился в Бджни, напротив крепости, где находился Авак, сын атабека Иванэ. Авак вышел из крепости, не приближаясь, поцеловал землю. Затем он вернулся в крепость и прислал подарки. Когда войска оказались в местности Валашджирда, люди стали жаловаться на сильную жару и засуху. И некоторые решили вызвать дождь с помощью специальных камней.

Насави в обществе султана наблюдал за ними, совершенно не веря в результат. Но к их удивлению, у некоторых получалось вызвать с небес некоторое количество влаги. Тогда султан сам взялся манипулировать такими камнями. И после этого пошли проливные дожди, не прекращавшиеся ни днем, ни ночью, так что людям это надоело, и они стала раскаиваться в совершенном колдовстве. К султанскому шатру стало трудно добраться из-за непролазной грязи. Насави слышал, как Дийа-Хатун, жена султана, говорила ему: «Ты словно худаванд ил-алам,[165]но в вызывании дождя ты не искусен, ведь ты уже навредил людям обилием твоих дождей. Другие, кроме тебя, вызывали дождь только в необходимом количестве.

Султан ответил ей: «Дело обстоит вовсе не так, как ты думаешь. Это действие – результат старания, а мое усердие не может сравниться с усердием кого-либо из моих гулямов».

Затем к султану прибыло сообщение от посольства в Дамаске, Мухтасс ад-Дин, посол сообщал, что Малик Ашраф вернется из Египта только тогда, когда решится дело султана с татарами в ту или иную сторону. Пусть султан заботится о своих делах сам, не ожидая помощи. После этого султан послал канцлера к айубиду Малику Музаффару для того, чтобы он призвал его с войсками и правителями областей Амида и Мардина. Напутствовав следующими словами: «Скажи ему, что если он явится, мне не нужна будет помощь Малика Ашрафа. Передай ему следующее: «Спеши ко мне на помощь и пособи мне при нападении татар. И поистине, если Аллах, да возвысится его имя, дарует мне победу над ними, я отдам тебе во владение такие земли, что Хилат, на который позарился твой брат, покажется незначительным».

Эта миссия была возложена на Насави в присутствии ханов и эмиров. А когда собрание опустело, султан сказал ему: «Мы никогда не сомневались в том, что они не помогут нам и не предпочтут нашей победы над врагом. И не надо жаловаться тому, кто немилосерден. Что же касается этих эмиров тюрок из моего окружения, то они питают себя ложными надеждами, что избегнут тяжелой войны. Поэтому мы избрали послом тебя, так как если миссия твоя не будет иметь результата, ты вернешься в отчаянии. И после этого мы направимся в Исфахан, только там мы сможем усилиться».

До отъезда Насави султан послал шесть тысяч всадников, которые напали на города Хартберт, Арзинджан и Малатию, принадлежавшие Кей-Кубаду, в отместку за то, что он стал на сторону Малика Ашрафа. Они разграбили эти города и вернулись с такой добычей, что после этого цены упали настолько, что два десятка овец продавали за один динар.

Прибыв к Малику Музаффару, Насави передал ему послание султана. Ознакомившись с ним, правитель Маййафарикина сказал: «Поистине, клятва, которую я дал султану, подобна той, которую я дал Кей-Кубаду. Но я узнал о нападении на его страну. Что предохраняет нас от подобного нападения? Но как бы то ни было, я не могу действовать независимо, так как являюсь наибом своих братьев. Как я могу помочь султану без их разрешения?»

– Во время взятия Хилата султан сохранил жизнь вашим сыновьям, – напомнил Насави.

– Я благодарен ему за это, как отец, – ответил малик. – Но как наместник я сказал то, что сказал. И еще скажу, количество моих войск по сравнению с войском султана подобно заливу по сравнению с морем. Что касается правителей Амида и Мардина, то они не станут слушать меня. Для нас не тайна, что они вели переписку с султаном, поэтому пусть султан обратится к ним напрямую и испытает их искренность. Он тогда узнает, что их обещания – лицемерие и пустая бессмыслица.

Когда Насави прощался с Маликом Музаффаром, к нему принесли донесение. Прочитав его, правитель сказал:

– Татары уже переправились к окрестностям Хилата и разыскивают султана. Встреча их неизбежна. Не остаться ли тебе у меня? И мы увидим то, что произойдет.

Насави ответил словами из Корана: «Не равняются просто верующие, с усердствующими на пути Аллаха». Я не дороже, чем султан, и не из числа тех, кто выбрал жизнь без него. Вам только следует понимать, что, как бы ни сложилось дело, – в пользу султана или против него, – для вас уже не будет иметь никакого значения. В любом случае для вас это обернется раскаянием и порицанием».

– Что ты имеешь в виду? – Спросил эмир.

– Если победа будет за султаном, то вы, отказавшись помочь ему в трудную минуту, можете расходовать все сокровища мира, чтобы вернуть его расположение, но это будет бесполезно. А если судьба отвернется от него, то вы вспомните о нем, когда татары окажутся вашими соседями, но уже будет поздно.

– Я не сомневаюсь в правоте твоих слов, – ответил Малик Музаффар. – Однако сам я подвластен.

Расставшись с ним, Насави поскакал в сторону Хани[166], так как имел сведения о появлении султанских знамен на границах Джабахджура. На закате дня он остановился в селении Магара, чтобы передохнуть и напоить лошадей, так как собирался ехать всю ночь. Здесь он задремал и увидел сон, как будто голова его лежит у него на коленях, а волосы на голове и борода исчезли, словно сгорели. Затем во сне же он истолковал свой сон, сказав себе, что голова – это султан. Он погибнет: борода – это жена султана, они станут невольницами, а волосы – это имущество, которое будет уничтожено. Это толкование привело его в ужас, и он в испуге проснулся. Печаль овладела его сердцем. Он продолжил свой путь и к утру прибыл в Хани. Там в долине он застал войсковой обоз и жен воинов. Султан находился в засаде в Джабахджуре. Насави направился к нему и встретил его на дороге, когда он возвращался к обозам. Насави приветствовал султана и присоединился к его свите. Джалал подозвал его к себе и стал расспрашивать о результатах поездки. Насави повторил все, что он услышал от правителя Маййафарикина, в том числе и о записке, полученной им, в которой говорилось о переправе татар к Беркри. Султан спокойно выслушал вести, лишающие его надежды на помощь, затем сказал:

– На нашу сторону перешел один из татарских эмиров, темник Кокэ Беджкем. Он совершил какой-то проступок, за который у них, монголов, лишают жизни. Он сообщил, что татары подковали лошадей, чтобы преследовать меня везде, где бы я ни был. Я говорил с ним, он посоветовал мне оставить на пути их следования добычу, а когда они займутся ею, и потеряют бдительность, напасть на них из засады. Я счел совет здравым и отправил Утур-хана с четырьмя тысячами воинов к татарам в качестве авангарда, чтобы он увлек их за собой и заманил в засаду. Но Утур-хан возвратился и сообщил, что татары отошли от границ Маназджирда. Что ты думаешь по этому поводу?

– То, что татары возвратились после того, как выступили с намереньем сразиться с вами, очень странно, – ответил Насави, – Здесь что-то не так.

– Ничего странного я не вижу, – возразил султан. – Татары хотели вступить с нами в бой, думая, что мы в Хилате. А когда узнали, что мы находимся в Сирии, то подумали, что правители этой страны заключили союз с нами и поэтому отступили.

– Можно ли проверить, сколько проехал Утур-хан, чтобы встретиться с татарами? И как скоро он вернулся после того, как выступил?

Султан нахмурился.

– Утур-хан женат на моей тете, неужели ты считаешь, что он способен на предательство?

– Простите меня, я лишь высказал свое мнение, но, видимо, я сказал лишнее. Можете наказать меня. Тем не менее, я бы взял человека из окружения Утур-хана и допросил его.

Султан промолчал и движением руки отпустил Насави.

Дальнейшие события показали, что султан не внял совету своего канцлера. Не стал подвергать сомнению действия Утурх-хана. Так бывает, когда человек страшится разочарования в близком человеке, больше, нежели возможной беды, как последствия его предательства.

На ближайшем военном совете, на котором, Джалал попросил Насави повторить слова правителя Маййафарикина, было принято решение оставить обозы в Дийар-Бакре и, взяв женщин и детей, отправиться налегке в Исфахан, чтобы там уже вновь собирать силы против татар. Но на следующий день от правителя Амида прибыл посол. В послании малика Масуда были изъявления службы и подчинения. Далее он предложил султану совершить поход на ар-Рум и захватить эту страну. Сам он готов был прибыть с четырьмя тысячами всадников на службу. «Захватив эту страну, – передавал он, – Можно будет, опираясь на дружественных кипчаков, противостоять татарам. Султан благосклонно отнесся к этому предложению, отступив от принятого ранее решения идти к Исфахану. Он направился в сторону Амида и остановился у моста, близ города. Его можно было сравнить с утопающим, который, не умея плавать, хватался за соломинку. Он много пил в ту ночь. От опьянения у него закружилась голова.

Предместье Табриза…

Когда Али открыл глаза, он увидел несколько голубых полосок, через некоторое время он, путем мыслительных усилий, постиг, что это небо в соломенной кровле в том месте, где она сходится со стеной. Где-то рядом, раздавался гомон птиц и чьи-то голоса, смех. Как Али ни пытался, он никак не мог вспомнить, что это за место и как он здесь оказался. Он пошевелил рукой, затем другой, хотел встать, это ему удалось ценой больших усилий, чем он предполагал. Али сел на своей лежанке, тяжело дыша, но лбу выступила испарина. Он огляделся. Это был сарай, всюду лежали предметы сельского быта: плуг, мотыга, седло, грабли, колеса от телеги, глиняные кувшины. Али застонал, каждое движение причиняло ему боль. Все его тело было перемотано какими-то грязными повязками. Заскрипела дверь, и в сарай вошел человек в одежде простолюдина.

– Хвала Аллаху, – произнес он. – Господин, ты пришел в себя.

– Кто ты и где я? – спросил Али, – И что со мной?

– Я нашел тебя на поле боя, – сказал человек, – Нас погнали собирать трупы и хоронить их. Мы грузили их на телегу и отвозили в вырытую яму, чтобы похоронить. Так приказали хорезмийцы.

– Хорезмийцы? Значит, мы проиграли битву.

– Да, господин, они вас разбили.

– А как я оказался здесь?

– Когда мы бросили тебя на телегу, ты застонал, и я понял, что ты жив. К тому же я узнал тебя, ты катиб судьи. В прошлом году благодаря тебе я выиграл дело. Я увез тебя к себе домой.

– Как тебя зовут?

Меня зовут Муртуз, – ответил человек.

– А что со мной?

– Ничего страшного, руки-ноги целы, весь изрезан, правда.

– А почему я был без памяти?

Один удар пришелся по голове. На лбу шрам останется. Но можно сказать, что тебе повезло. Беклика и Сункурджу распяли на главной площади Тебриза. Али потрогал свой лоб.

– Ты хорошо осведомлен, – сказал он.

– Табриз рядом, все только об этом и говорят.

– А ты ничего не слышал о Шамсе Туграи?

– Нет, господин, с тех пор, как его арестовали, ничего. Ты извини, что я тебя здесь положил, пришлось спрятать от хорезмийцев. Они часто сюда наезжают.

– Давно я здесь?

– Третий месяц пошел.

– Спасибо тебе, – сказал Али.

– Господин, я хотел выразить тебе свое восхищение доблестью. Так редко встретишь ученого человека, который совмещал бы еще столько качеств, добродетель, смелость, справедливость. Я рад, что сумел хоть как-то отблагодарить тебя. Тогда ты не взял с меня денег.

Али пролежал в сарае Муртуза еще месяц, пока не почувствовал себя в состоянии отправиться в путь. Он решил на этот раз не отклоняться от намеченной цели. «Какое мне дело до того, кто правит Азербайджаном. Узбек или Джалал», – думал Али. Никакой особой доблести за собой он не чувствовал, напротив, сильнейшую досаду за то, что впал под влияние мамлюка и позволил себя вовлечь в разборку между кровопийцами, терзающими Азербайджан. Это было чистейшее безумие. Потерянное время и здоровье. Счастье, что он остался жив в этой рубке.

Он шел по ночам, днем прятался. Путешествие на этот раз оказалось успешным, и Али добрался в пределы Дийар-Бакра без приключений. Али следовал за войсками султана и встретил их у стен Амида. Лагерь был разбит у реки, пониже моста. Когда Али увидел султанский шатер, начинало темнеть, он направился прямо к нему, не взирая на поздний час, но был остановлен охраной.

Амид.

Султан Джалал Манкбурны пил вино. Он пил в одиночестве, так как никого из надимов[167]не осталось рядом с ним. Его мир рушился, и он не мог удержать его в своих руках. В палатку вошел начальник стражи Раджаб, поклонился и сказал:

– Повелитель, задержали подозрительного человека, он крутился возле лагеря, а когда его схватили, стал уверять, что у него дело к султану. Якобы он тебе что-то должен. Говорит, что принес утку.

– Какую утку? – мрачно спросил султан.

– Не знаю, господин, говорит, что он вам должен. Наверное, сумасшедший. Я прогоню его. Надо было мне с самого начала так поступить.

Раджаб повернулся, чтобы выйти, Но султан остановил его.

– Приведи его, – сказал он.

Раджаб вышел и через некоторое время привел человека, лицо которого показалось султану знакомым.

– Посвети, – приказал он Раджабу. Тот поднес свечу к лицу Али.

– А, охотничек, – сказал султан, – все-таки решил отдать мне мою добычу? Что-то ты припозднился.

– Лучше поздно, чем никогда, – от волнения едва ворочая языком, ответил Али.

То, что его принял хорезмшах, было чудом. Глава телохранителей хватался за саблю каждый раз, когда Али говорил про утку. – Шах-ин-шах[168], у вас прекрасная память. Неужели вы запомнили нас.

– Да нет, память у меня неважная, – улыбнулся Джалал. – Я, например, не помню, сколько у меня жен и как некоторые из них выглядят. Но с подобной дерзостью я сталкиваюсь редко, потому и запомнил. С чего это ты вдруг решил вернуть добычу? Ведь твой дружок утверждал, что утка принадлежит ему. Кстати, где он сам, почему не пришел.

– Я прошу простить его. – Сказал Али. – Он был неправ, долг гостеприимства превыше охотничьих обычаев. Я запоздало это осознал. С тех пор я ищу вас, чтобы вернуть утку.

– Вот как, – усмехнулся султан. – Похвально. Ну что же, я должен принять утку. Где она, я что-то ее не вижу. Улетела?

– Утки у меня нет, – признал Али, – Я так долго искал вас. Она бы все равно не сохранилась.

– Продолжай, – сказал султан, – начало разговора мне нравится.

– Шах-ин-шах…

– Не надо так длинно, – перебил его Джалал, – обращайся ко мне просто – султан. Тем более, что никакой я не царь царей.

– Султан! …Как как говорил мой друг, – продолжал Али, – мышление равно бытию. То, что я пришел, желая вернуть долг, – это все равно, что я вернул его.

– Это как понимать? – спросил султан.

– То есть мысль о предмете равна предмету. Раз я здесь с желанием и мыслью вернуть тебе утку, то не имеет значения то, что утки уже нет.

– Это, который друг, тот, рыжий?

– Да.

– Похоже на него, подобная наглость сродни той, что он проявил, отказавшись вернуть мне мою добычу.

– Это сказал греческий философ Парменид.

– Врет, это он сам все придумал. – Султан сделал глоток вина. – Но я думаю, что у тебя есть еще что-то ко мне. Кроме этой злополучной утки. Не так ли?

– Есть, – сказал Али.

– Говори, – приказал султан.

– Вчера, когда я шел сюда, я видел на твоей вчерашней стоянке войска. Я не рискнул подойти ближе, но мне показалось, что это были татары.

– Почему ты так решил?

– У них другая одежда, большинство коней серой масти, и в знамена вплетены конские хвосты.

– Похоже, что так, – беспечно сказал Джалал. – Они следуют за мной по пятам. Не бойся их, как только я соберу свои войска, я разгромлю их. Но может быть это войско местного правителя. Им не нравится мое пребывание здесь, напасть на меня они боятся, но из виду не упускают. Если это все, то можешь идти.

Али поклонился, но с места не сдвинулся. Раджаб положил ему руку на плечо.

– У меня к вам есть еще одно дело, – сказал Али, язык вновь пересох у него во рту. – Просьба.

Султан был ненамного старше Али, но в нем чувствовалось достоинство и порода нескольких поколений людей, обладавших абсолютной властью. Или как говорят арабы – благородство в крови. Али чувствовал невольную робость перед ним, какую ребенок испытывает перед родителем. Султан сделал знак Раджабу, и тот отпустил плечо посетителя.

– Я так и думал, что утка только предлог, – сказал он.

– Простите меня.

– Я тебя слушаю.

– По вашему приказу был арестован вазир Табриза Шамс Туграи, его племянник Низам был убит, они не были виноваты, их оклеветал Шараф ал-Мулк.

Султан усмехнулся.

– Какие у тебя есть доказательства невиновности Шамса? И, почему я должен верить тебе, а не своему вазиру?

– У меня нет доказательств, но человек не должен доказывать свою невиновность, напротив, его вину надо доказывать.

– Хорошо сказано, – улыбнулся Джалал, – Ты не из судейских ли будешь?

– Я факих, закончил медресе в Табризе.

Оно и видно, – заметил Джалал. – Но что тебе за дело до Шамса Туграи, какое ты имеешь к нему отношение?

– Я его секретарь.

Султан кивнул.

– Лучшая вещь на свете, – сказал он, – преданность слуги. Мне даже завидно. Со мной сейчас тысяча моих гвардейцев, это все, что осталось от 50- тысячного войска.

– Вообще-то я не слуга ему, я работаю на него, работал, пока его не арестовали.

– Однако ты опоздал.

Али похолодел.

– С ним что-то случилось? – спросил он?

– Живет и здравствует в городе Табризе, причем, занимает свою прежнюю должность. Я его простил. – Довольно сказал султан. – А Шараф ал-Мулк казнен.

Али не верил своим ушам. – Как же так? – растерянно сказал он.

– Садись, – сказал Джалал ад-Дин, – Ты стал мне интересен. Налейте ему вина.

Гулям выполнил приказ.

– Этот Шамс оказался необычайно прытким стариком. – Продолжил султан. – Каким-то непостижимым образом он подделал документы и бежал из тюрьмы. Потом мне рассказали о том, что он во всеуслышание поклялся у черного камня Каабы в своей невиновности.

– Когда это произошло? – Спросил Али.

– В прошлом году. Рамадан я провел в Табризе. Воздвиг минбар прямо у себя во дворце. Каждый день один из тридцати имамов прибывших из разных областей, читали проповеди, а я сидел перед ними и слушал. Как раз в это время в город вернулась группа паломников из хаджа. Ко мне пришел амир ал-хадж и рассказал о поступке Шамса Туграи в Мекке. На меня это произвело впечатление. Одновременно с этим всплыли неблаговидные делишки моего вазира. И я понял, что это сходится. И поверил старику.

– Хвала милосердному Аллаху, какой силой обладает это святилище, – сказал Али. А ведь я иду от Табриза, потерял столько времени, и все напрасно, – сокрушенно сказал Али.

– Пей, – сказал султан. – В этом мире ничего не бывает напрасным.

Али взял чашу и, пожелав здоровья султану, выпил.

– Так, где же твой светловолосый товарищ, где тот наглец? – спросил султан.

– Он остался в Нахичевани, у него там сестра.

– Он славянин? – спросил Джалал.

– Урус.

– А сам ты кто?

– Азербайджанец. Из Байлакана.

– Родители живы?

– Монголы убили всех во время осады.

Джалал покачал головой.

– Мой отец тоже умер из-за монголов. Давай выпьем за родителей. Хочешь быть моим надимом?

– Это честь для меня, но. – Али замялся.

– Ты отказываешься, – нахмурился султан. – А знаешь ли ты о том, что отпрыски самых знатных семей мечтали бы о таком предложении. Во всяком случае, когда-то, – добавил Джалал.

– Я не пью вина, – солгал Али и покраснел, впрочем, краснеть было не за что, он пил только по случаю. Вот как сейчас.

– В это трудно поверить, – улыбнулся султан, кивая на чашу в руках Али.

– Звучит глупо, но это так. Кроме того, я должен вернуться в Табриз.

– Понимаю, – сказал султан, но было видно, что он задет.

– Я люблю одну девушку, в Табризе, я давно ее не видел.

– Случайно у Шамса нет дочери? – спросил султан.

– Султан прозорлив, – смутился Али.

– Ты же не пойдешь к ней ночью? – спросил Джалал.

– Пожалуй, нет, я очень устал.

– В таком случае прими мое предложение на эту ночь. Я не могу заснуть, скоротаем ее вместе, в беседе и веселье. Я пошлю сейчас за девицами. Раджаб, – распорядился султан, – Доставь сюда девушек.

– Государь, где девушек сейчас найти, ночь, спят все уже.

– А ты разбуди. Я же не сплю. Главное, не приводи девиц из порядочных семей. Жениться нам сейчас ни к чему, ни мне, ни ему.

Амир-джандар вышел.

Несколько лет назад, – заговорил султан. – Я хотел низложить халифа. Он снарядил против меня 20-тысячное войско под командованием мамлюка Куш-Темира, я разбил их, осадил Багдад, но потом передумал. Всем не объяснишь, за какие грехи я его арестовал. Но будут говорить, хорезмшах вероотступник, захватил самого халифа. Опустошил все его окрестности, но Багдад брать не стал. Мы возвращались через Курдистан. Я остановился возле одной крепости, принадлежащей малику туркмен ал-Йива. Я ехал налегке, без гарема, и послал к малику своего евнуха Сираджа с просьбой прислать мне невольницу, пригодную для ложа. Тот ответил, что, у него нет кого-либо достойного для султанского ложа, кроме его сестры. Делать было нечего, я согласился на заключение брака. На следующий день я двинулся дальше, оставив там ее. А через некоторое время ко мне прибыл слуга-евнух с сообщением, что она забеременела в ту же ночь. Я вызвал ее к себе, и она родила мне сына, Кайкамар-шаха. К сожалению, мальчик прожил всего три года, он умер в окрестностях Хилата… Да, его осада дорого обошлась мне.

Али с удивлением заметил, как лицо султана скривила гримаса, он пытался удержать слезу. – После долгой паузы Джалал спросил.

– Расскажи мне, как ты в Табризе оказался, бежал от монголов?

– Нет, я был уже там, когда они взяли Байлакан. Иначе я бы погиб вместе со своей семьей. Я учился в медресе, отец послал меня, чтобы я, вернувшись, помог ему растить детей от второго брака. Моя мама умерла при рождении. Но сам оказался без моей защиты. После медресе я по рекомендации попал в суд, работал катибом у Кавама Джидари.

– А как ты у Шамса оказался?

– Кавама уволили, отстранили от судейства, когда вы осадили Табриз, и я остался без работы.

– Я что-то не припоминаю, чтобы я отстранял кади Табриза.

– Малика-Хатун, жена Узбека, очень хотела выйти за вас замуж, но она была в действующем браке. Узбек не давал ей развода.

– Но я сам видел свидетельство.

– Оно было выдано другим судьей. Кавам отказался подтвердить развод, и тогда Малика отстранила его.

– Вот как – сказал султан. – Надо же было додуматься до такого. А может быть, это любовь, как ты думаешь?

– Может, – согласился Али, – Но зачем, в таком случае, она сбежала от вас впоследствии?

– Ты и это знаешь, – нахмурился султан. – Я смотрю, ты хорошо осведомлен о моей личной жизни.

– Простите, ваша жизнь интересна всем, о вас говорят везде.

– Шараф ал-Мулк преследовал ее, мерзавец. В то время, как я был на войне.

Мне было не до нее. И она наделала ошибок. Позвала на помощь хаджиба Али.

– У нее, наверное, не было выхода. – Предположил Али.

– Почему же, надо было найти меня или терпеть, пока я не вернусь с войны. Но она прибегла к откровенному предательству, обратившись к моему врагу. Она была независимой. Это оборотная сторона брака с царицами. Представляю, как с ней натерпелся Узбек. Ты женат?

– Еще нет.

– Ах, да, ты же влюблен в дочку Шамса. Надеюсь, взаимно.

– Я тоже надеюсь.

Значит, тебе тоже предстоит узнать характер девушки из знатного дома.

– Это вряд ли, – вздохнул Али.

– Почему?

– Как раз по этой причине. Шамс вряд ли отдаст дочь за простолюдина.

Султан задумался.

– В этом есть определенная несправедливость, – сказал он. – Такой образованный, умный и преданный своему господину молодой человек, по своему положению недостоин, взять в жены дочь вазира. Но ничего, эту несправедливость мы сейчас устраним. Эй, кто там! – султан хлопнул в ладоши. В шатер заглянул гулям.

– Позовите Насави.

Через некоторое время в шатре появился канцлер. Али с интересом и удивлением, ждал, что будет дальше.

– Слушаю, высокочтимый господин хакан.

– Напиши маншур о том, что хорезмшах жалует этому юноше титул малика[169], и…

– Какой город тебе нравится?

– Нахичеван, – подумав о Ладе, – сказал Али.

– Нахичеван отдать не могу, – сказал Джалал, – он принадлежит моей жене Джалалие. Табриз тоже трогать не будем, Шамс итак был обижен мною. А как насчет Байлакана?

– Монголы от него камня на камне не оставили, – заметил Али.

– Ты, видно, давно там не был. Шараф ал-Мулк восстановил его. Хоть какая-то польза была от него. Очень любил хозяйством заниматься, правда, в свою пользу. Он как-то зимой нагнал людей, разжег костры, а когда земля оттаяла, заставил их рыть каналы. А когда они были готовы, сдал их в аренду за 80 тысяч динаров. Я удивляюсь тому человеку, который взял у него канал от Аракса в аренду.

– А я не удивляюсь, – заметил Али, – Попробовал бы он не взять.

Султан улыбнулся.

– Это так. Значит, Байлакан?

– Ваша щедрость, султан, не знает границ, – заговорил Али осторожно. – Не знаю, чем я этому обязан, но вы одарили меня сверх меры тем, что пожаловали титул малика. Но Байлакан не надо. Это слишком много для меня. Я человек скромный.

– Ты отказываешься от моего подарка? – спросил Джалал.

– Простите меня, султан, я знаю, что дареному коню в зубы не смотрят, как говорил мой друг Егорка. Но мне ничего не нужно, правда.

– Это тот светловолосый, который присвоил мою добычу?

– Да.

– Никогда ему этого не прощу. Ведь это был мой лучший выстрел. Тем не менее, я выделяю тебе в икта Байлакан, хочешь, владей им. Не хочешь, держи маншур при себе.

– Благодарю вас, султан.

Посмотрев на канцлера, который все это время терпеливо ожидал, закончил, – …отдает ему в икта Байлакан.

Насави достал из кожаной сумки, висевшей у него на боку, свиток бумаги, чернильницу и калам. Сел, скрестив ноги, и на специальной дощечке стал писать указ.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Али.

– А батюшку?

– Мухаммад.

– Лакаб имеется?

– Нет.

– Откуда родом?

– Из Байлакана. Но живу в Табризе.

– Будешь именоваться Али Мухаммад ал-Байлакани.

– Может, лучше Табризи? спросил Али. – Так красивей звучит.

– Лакаб дается по месту рождения, – строго сказал канцлер. Он протянул бумагу султану. Тот размашисто подписал ее и скрепил личной печатью.

– Благодарю тебя, Насави, – сказал Джалал. – Ты свободен.

Канцлер поклонился и вышел.

– Поздравляю, теперь ты малик – сказал Джалал. – И можешь с полным основанием посвататься к дочери Шамса. Что бы ни случилось, храни мой маншур. Придет время, предъявишь его моему сыну, который придет сюда мстить за отца. Ты знаешь, мой отец, спасаясь от татар и будучи в затруднительном положении, давал своим придворным, не оставившим его в трудную минуту, земельные наделы с отсрочкой исполнения. Потом после смерти отца, эти люди пришли ко мне и предъявили отцовские указы, получили от меня все, что он обещал им.

В шатер вошел Раджаб и доложил, что девицы доставлены и ждут разрешения войти. Но султан отказался от прежнего намерения.

– Долго искал, – сказал он, – мы уже передумали, верно? – спросил он у Али.

– Я с самого начала не хотел, – ответил Али.

– Он не хотел, а я передумал, – заявил султан. – Поздно уже, спать пора, – добавил он. – Устал я.

– Позвольте мне удалиться, – попросил Али.

– Иди, – разрешил султан. – Хорошо, что ты пришел ко мне, развлек меня. Раджаб отведи его к Насави, он один спит в своей палатке, пусть приютит его. А завтра, Али, придешь ко мне, мы еще поговорим. Постой, вот тебе еще перстень от меня, в знак моего расположения. Это серебро, но так даже лучше, из-за золота могут убить, времена смутные. А завтра приходи ко мне, мы еще потолкуем. Не торопись уезжать.

– Раджаб, – приказал он, – слышишь, без моего разрешения не отпускайте его.

– Слушаюсь, – ответил начальник охраны.

Али еще раз поблагодарил султана и сжимая в кулаке кольцо, в сопровождении Раджаба вышел из шатра. Несмотря на то, что стояла глубокая ночь, канцлер, не спал, составляя письма.

– В чем дело? – недовольно спросил он, когда в его палатке появился Раджаб, а за ним Али.

– Султан сказал, чтобы я отвел его к тебе, – заявил Раджаб.

– Зачем?

– Будет спать здесь.

– Как это спать, я здесь работаю между прочим, как ты видишь.

– Работай.

– Но он мне будет мешать.

– Чем это он будет тебе мешать, он будет спать.

– Вот именно, он будет храпеть. И сбивать меня с мысли.

– С чего ты взял, что он будет храпеть?

– Да по нему видно, что он будет храпеть.

– Вообще-то я не храплю, – робко заметил Али. Но его никто не услышал. Два царедворца продолжали препираться друг с другом.

– Я китаб ал мунши, – заявил Шихаб. – Этот шатер моя канцелярия, здесь не могут находиться посторонние…

– Иди, скажи это султану.

– …Особенно простолюдин. Веди его к себе.

– В моей палатке спит десять человек охраны, к тому же он не простолюдин, – нашелся Раджаб. – Он малик.

– А, ну да, – с досадой признал Шихаб, разыскав соответствующий указ, он сунул его Али. – Возьмите, ваша светлость. Я его уже зарегистрировал. Можете лечь в том углу и постарайтесь не храпеть.

Довольный Раджаб сказал:

– Ну вот, это другой совсем, – и вышел, торопясь, пока сварливый канцлер не передумал.

Али прошел в указанный угол, лег на груду какого-то тряпья и пожелал канцлеру спокойной ночи. Тот ничего не ответил. Некоторое время Али слышал, как скрипел калам по бумаге, затем забылся радостным и одновременно тревожным сном.

Его разбудил крик гуляма, который кричал: «Вставайте, вставайте, наступил Судный день». Али поднялся и, плохо соображая, что происходит, вышел из палатки. Он увидел канцлера, садящегося на коня, который крикнул: «Спасайся, парень, дело плохо». Али побежал зачем-то к шатру султана, но вовремя остановился. Шатер окружал отряд татар. Около десятка пеших человек из его личной гвардии, яростно сражались с ними. Со стороны вдруг появился другой отряд, на сей раз хорезмийцев со знаменем, и напал на татар, отогнав их от шатра. Насколько слуг вывели султана в белой нательной рубашке из шатра за руки. Джалал бледен, и, кажется, плохо понимал, что происходит. Его посадили на коня и ускакали. После этого Али, бросился бежать в темноту.

Бегство.

Когда шатер султана окружили татары, он, пьяный, еще спал. Его личные слуги вошли к нему, разбудили и, поскольку он с трудом держался на ногах, под руки вывели его из шатра. Садясь на коня, Джалал вспомнил лишь об одной своей жене, принцессе Фарса, дочери атабека Саада. Он приказал двум своим эмирам Дамир-Кайыку и амир-шикару Дорт-Аба, отправиться к ней и служить ей там, где она окажется после бегства.

Татары отрядили за султаном погоню. Когда султан обнаружил это, он приказал Гур-хану, своему эмиру, отделиться от него со своими людьми, чтобы сбить с толку татар и пустить их по ложному следу. Это была ошибкой. Гур-хан отделился от него и направился к Ирбилу. По дороге нему присоединилось много людей, и когда он достиг Ирбила, у него было около 4000 всадников.

Сам Джалал в сопровождении всего нескольких человек отделился и направился к Амиду. Но жители, бывшие в смятении и страхе, не пустили его в город, опасаясь вероломства, стали бросать в него со стен камни. Тогда султан уклонился влево от города. Вскоре к нему присоединились около сотни всадников из числа верных людей. Они направились к границам ал-Джазиры, где были укрепленные горные проходы. Но там его ожидало враждебное местное население и воспрепятствовало ему пройти. Утур-хан посоветовал султану возвратиться назад, сказав, что самый безопасный путь сегодня – это путь, по которому к нам шли татары.

Султан вернулся, следуя его совету, добрался до одного из селений Майафарикина. Они заночевали на току, и отпустили коней пастись. Пока султан спал, Утур-хан оставил его, уведя с собой большую часть отряда. А на заре татары вновь напали на них. Джалал вскочил на коня, но все его люди, оставшиеся с ним, не успели последовать его примеру и были перебиты. Несколько его слуг, попав в плен, признались в том, что это был султан. Татары тотчас послали за ним в погоню пятнадцать человек. Но в гористой местности преследование человека дело непростое. Татарам невозможно было всем одновременно догнать султана. Джалал убил одного, затем другого монгола, которым удалось это сделать. Остальные безнадежно отстали в бешеной скачке. И потеряли султана из виду.

Видя, что он оторвался от погони, но, опасаясь дальнейшего преследования, султан спешился и огрел коня плетью, пуская татар по его следу, сам же поднялся на ближайшую гору. Он был совершенно один, султан некогда великой державы, покоривший одну за другой множество стран. Достигнув вершины, Джалал остановился перевести дух.

– Надо было остаться в Индии, – сказал он себе, обозревая окрестности. Когда он выбрался из ледяных вод Синда, после той памятной сечи с татарами, и, собрав остатки своего разбитого войска, двинулся в глубь Индии. Об этом узналранаШатра. Он двинулся навстречу султану с пятитысячным отрядом. Усталые, израненные и морально сломленные хорезмийцы, готовы были вернуться на берега Синда, чтобы укрыться в окружающих реку чащах. Тогда Джалал с небольшим отрядом из командиров конницы отстал от них, и сам атаковал индийцев. Султану удалось, выпустив стрелу из лука, поразить в грудьрану. Его войска после этого бежали, а султан беспрепятственно захватил области гор ал-Джуд. После этого он стал захватывать города-крепости одну за другой: Калор, Тарнудж, Лахавур. Он назначил своим наибом в Индии Джахана Пахлавана Таи. Но тот не сумел удержать покоренную страну и бежал оттуда. Хотя в свое время он единственный среди эмиров советовал ему остаться в Индии, и, пользуясь слабостью местных владык, овладеть ею полностью, Джалал прислушивался к его мнению до тех пор, пока из Ирака не прибыли эмиры, отделившиеся от его брата Гийас ад Дина. Они стали подстрекать его к походу на Ирак. Они уверяли в том, что правление Гияса слишком мягкое, и Ирак с таким слабым правителем будет неизбежно потерян, взят Чингис-ханом. К тому же шпионы донесли, что индийские владыки, Илтутмыш, Кубача и другие готовят заговор против него. В результате Джалал решил, что если уж рисковать жизнью, то для защиты наследственных владений. Он двинулся на Ирак.

Когда – то Индия спасла Джалала от татар. Преследуемый ими по пятам, он продвигался вглубь страны, татары же из-за жары остановились и повернули обратно. Но даже тогда он не оставался один, вокруг были верные люди. Сейчас же отчаянье овладело султаном. Царь, оставшийся без слуг, ничем не лучше младенца, лишившегося родительской опеки. Однако, судя по всему, султану удалось оторваться от погони. Но успокаиваться было рано. Ему передавали, что Чингиз-хан, всесильный монгольский каган, считает его своим личным врагом, повинным в смерти сына. Джалал пошел дальше по горному хребту, стараясь не спускаться вниз, всадники не смогут гнаться за ним по горной тропе.

Возвращаясь из Индии, испытав тяготы пути, недостаток воды, обжигающее дыхание самумов, он пересек огромные пустыни и вышел к Керману с четырьмя тысячами воинов, при этом некоторые из них ехали на коровах и ослах. Когда хорезмшах Мухаммад делил владения между сыновьями, Керман достался Гияс ад Дину. Его наибом там был Барак-хаджиб. Он встретил Джалала внешне радушно, но когда Джалал выехал на охоту. Барак-хаджиб, сказался больным, оставшись в крепости. После отъезда султана, выставил его людей за ворота, и заперся в ней. Он заявил, что завоевал Керман своим мечом и здесь не место для престола. Люди Джалала были измучены тяжелой дорогой, поэтому он не стал воевать с Бараком. Оставив Керман, направился в столицу Фарса Шираз, правитель которого атабек С'ад, преподнес ему 500 коней, ценные подарки, ткани, рабов и выдал за него свою дочь.

Когда его брат Гияс, услышал о его возвращении, и узнал о его затруднительном положении, он выступил против него с остатками хорезмийских войск, бывших под его началом, Их было около тридцати тысяч. Джалал послал к нему своего придворного амир-ахура Одека, передать на славах следующее:

«Поистине, если бы бедствия и тяготы, которые я испытал после смерти нашего отца, выпали на долю гор, они бы отказались их нести, сочтя их слишком тяжелыми. Ибо от невзгод стеснилась земля даже там, где она была широка. Мои руки дрожат от тяжести того, что я унаследовал и добыл. А сейчас я прибыл к тебе, чтобы отдохнуть несколько дней. Но у тебя для гостя имеется лишь отточенный клинок. И я вынужден повернуть вспять, не утолив жажды, ибо мечи преграждают путь к источникам воды». Услышав это Гияс, устыдился и повернул в Рей, а войска разошлись по летовкам.

Тайная миссия Одека состояла в том, что Джалал дал ему несколько своих перстней и велел передать их эмирам Гияса, в знак того, что он выражает им свою милость и предлагает перейти на свою сторону. Некоторые из них, получив перстни, изъявили желание, отколовшись от Гияса, перейти на сторону Джалала. Заручившись их согласием, султан вместе с тремя тысячами усталых воинов поскакал по следам своего брата. Гияс был, застигнут врасплох, не успев привести в порядок войско, он, сменяя лошадей, умчался в одну из своих крепостей. Джалал вошел в его шатер, где находилась его мать. Он оказал ей почет и уважение, не одобрив бегство Гияса, сказав: «Кроме него не осталось сыновей моего отца, и я готов отдать ему все, что он пожелает. Поистине, он для меня сегодня, словно глаз для человека, еще дороже». Бегляр, так звали мать, отправила посыльного к сыну, и Гияс вернулся. Они помирились, и Джалал занял положение соответствующее хорезмшаху. Ханы и эмиры с саванами на плечах, с лицами испачканными землей, они приходили к нему просить прощения. Гияс же в очередной раз предал его во время Хорасанской битвы с татарами, когда он оставил его уведя перед боем часть войска. После этого Гияс ушел в Аламут, к исмаилитам.

Джалал шел, размышляя над цепью ошибок, которые привели его к нынешнему положению. Вернувшись из Индии, султан принялся возвращать свои земли, приводить в повиновение местных правителей и несколько увлекся этим. В какой момент удача отвернулась от него? Когда он решил осадить Хилат, или когда пошел войной на Грузию? После Исфаханского сражения с татарами, он послал эмира Сиррджана-Киши, кипчака по происхождению, к кипчакским племенам, чтобы тот уговорил их оказать помощь ему и объяснил им, что их собственная безопасность зависит от этого, спасение от монголов только в военном союзе. Кипчакские племена всегда были связаны с домом хорезмшахов дружбой, поскольку хорезмшахи брали в жены только дочерей кипчакских владык. Миссия Сиррджана-Киши имела успех. К Дербенту направились около 50 тысяч шатров, но они не смогли пройти горный проход и в ожидании расположились там. Море пересек лишь Гюр-хан, один из их вождей с тремястами своих людей. Он прибыл в Мукан, к Шараф ал-Мулку, и дожидался там Джалала, застрявшего в Азербайджане из-за заваленных снегом горных проходов. Весной, когда сугробы растаяли, они встретились, и Гюр-хан принес извинения султану, за промедление и неявку остальных кипчаков. Султан одарил вождя и его людей, пообещав завоевать Дербендский проход. Джалал послал правителю Дербенда, который был еще ребенком, письмо, предложив союз. В ответ к султану прибыл атабек правителя по имени Асад. Джалал пожаловал ему и его государю богатоеикта,с условием, что они передадут ему Дербенд. Он отправил с Асадом трех своих эмиров; Инам-хана, Сункур-хана и Хасс-хана, которые, отдалившись от ставки, самовольно арестовали Асада и стали разорять и грабить предместья Дербенда. Асаду удалось бежать, и он укрылся за стенами Дербенда, сделав проход через него невозможным. Так из-за предательства эмиров, он не смог использовать 50 тысячное войско кипчаков против татар.

Все, что он делал в последние дни, было неправильным. Просчеты и предательство эмиров, на которых он рассчитывал, поручая им такие важные дела, как сбор войск. Они все бросили его. Каждый день он недосчитывался какого-нибудь эмира с отрядом. Последним его оставил Утур-хан.

Султан шел быстрым шагом. Солнце уже поднялось высоко, и стало жарко. Увидев родник, бьющий из скалы, Джалал остановился, чтобы умыться и утолить жажду. Когда же он поднял голову, в шею его уперлось острие копья.

– Сними меч, брось на землю, и повернись, – услышал он, тюркскую речь.

Джалал отцепил от пояса меч, поднялся и с облегчением увидел, что это не татары, а курды, которые по обыкновению промышляли разбоем. Их было около десятка.

– Мир вам, – сказал Джалал. – Рад видеть и приветствовать вас, о стражи дорог.

– И тебе мир, – ухмыльнулся курд, державший острие у гортани султана.

– Я могу щедро наградить вас, – торопясь, сказал султан.

– Не беспокойся, мы сами все возьмем, – ответил вожак.

К султану подошли и схватили его за руки два дюжих курда. Он попытался вырваться, но вожак сказал:

– Не сопротивляйся, будет только хуже.

Пока его обыскивали, отбирая все ценное, Джалал колебался, признаться ли разбойникам в том, кто он на самом деле. Султан опасался, что курды выдадут его монголам за вознаграждение. Он надеялся на то, что, ограбив, разбойники отпустят его. Но когда у него все забрали, включая верхнюю одежду, один из курдов вытащил из ножен султанский меч и примерился для удара.

– Постойте, – воскликнул Джалал. – Вы что же, собираетесь меня убить, за что?

Я вам ничего плохого не сделал, я отдал все, что у меня было. Зачем же вам убивать меня?

– Ну, положим, не ты отдал, а мы сами забрали, – сказал вожак, – А что касается твоего вопроса, то сам подумай, если бы мы все наши жертвы оставляли в живых, вообрази, сколько врагов бы мы уже нажили. Нам это ни к чему, ходить под угрозой мести.

– Послушай, – сказал султан, – Мы можем поговорить с тобой наедине?

– Зачем? – удивился курд. – У меня нет секретов от моих компаньонов.

– Это важно.

Вожак пожал плечами.

– Речь идет о больших деньгах.

– Ладно, – согласился вожак, и сказал своим людям. – Отойдите, я вам потом расскажу, только свяжите ему руки.

Курды связали султану руки, и отошли в сторону.

– Ну, я слушаю тебя.

– Я Джалал ад Дин, хорезмшах, тебе не будет никакой пользы от моей смерти, – заговорил султан. – То, что вы взяли, ничтожная часть сокровищ моей казны. Помоги мне, доставь меня к Малику Музаффару, правителю вашей страны, он вознаградит тебя. Или доставь меня в одну из моих стран, и я сделаю тебя ханом. Выбирай.

Вожак поскреб бороду, взглянул с сомнением на султана, затем на своих товарищей.

– А не врешь?

– Нет, я говорю истинную правду. Но даже если допустить, что я говорю неправду, что ты теряешь?

Вожак задумался, потом с облегчением сказал:

– Да, пожалуй, ничего. Ладно, я согласен. Но лучше я отвезу тебя в твою страну и стану ханом. Неизвестно, как отреагирует правитель Майафарикина, если я отведу тебя к нему, и он узнает, каким образом мы с тобой познакомились. А вдруг он снесет мне башку, и твое обещание окажется пустым. А хану полагается еще денежное вознаграждение?

– Я дам тебе столько золота, сколько ты сам весишь.

Глаза курда заблестели, и он сказал:

– Твои слова слишком хороши, чтобы им поверить, но я вижу, что ты не простой хорезмиец. Я рискну, положусь на волю Аллаха.

– На волю Аллаха? – с улыбкой переспросил Джалал.

– Да, почему это тебя удивляет?

– Ты грабишь людей и убиваешь и при этом полагаешься на волю Аллаха?

– Каждый добывает себе пропитание так, как он может, – ответил курд. – На этих каменистых горах ничего не растет. Что прикажешь мне делать, чем кормить семью? А ты сам, если конечно, ты тот, за кого себя выдаешь, разве не грабил, не убивал. По-моему, твои люди только этим и занимались в нашей стране.

– Мы воевали, – возразил султан.

– Конечно, – сказал разбойник. – Убьешь и ограбишь одного – это будет убийство. А убьешь и ограбишь тысячи – это будет война.

На это султан не нашелся, что ответить.

– Эй, вы, – крикнул курд товарищам, – Ступайте себе. Этого я возьму с собой.

– Зачем он тебе? – спросил один из головорезов. – Лучше убьем, сбросим в пропасть, и дело с концом. Неровен час, искать его начнут. Пташка непростая, по всему видать.

– Не твоего ума дело, – сказал вожак. – Делайте, что велю и не болтайте много.

Он взял султана за локоть и повел дальше в гору. А затем, через изрядный отрезок пути, они стали спускаться вниз по неприметной тропе. Султан споткнулся, едва не упал и обратился к курду.

– Развяжи мне руки, неудобно идти.

– Нет, – наотрез отказался разбойник. – Я тебе развяжу руки, а ты убежишь. Иди осторожнее, вот и все, а упадешь, невелика беда, поднимешься.

– Ты собираешься меня доставить в мою страну со связанными руками? – кротко спросил султан.

События последних дней родили в нем новое качество – смирение и некую отрешенность от происходящего.

– Придем в деревню, развяжу, – пообещал разбойник.

Султану ничего не оставалось, как следовать за ним, со всей осторожностью.

Благо, что руки были связаны не за спиной. Хоть как-то можно было балансировать, управляя весом своего тела.

Деревня лежала на склонах двух близлежащих гор. Дома разделял ручей, текущий в самом низу и берущий начало из отвесной скалы. Когда они вошли во двор дома, навстречу высыпала ватага ребятишек, за ними появилась женщина. Дети окружили пленника, беспрестанно вопрошая? «Ата[170],ата, кто это,ата?» Курд прикрикнул на детей и обратился к женщине со словами: «Этот человек хорезмшах, тот самый, который прищемил хвост Чингиз-хану. Он обещал сделать меня ханом, если я помогу ему добраться в его страну.

Молодая женщина с любопытством посмотрела на Джалала.

– Я пойду за лошадьми, – сказал курд султану, – Ты садись вон в тени под навесом. Я скоро вернусь. Ты голоден?

Султан пожал плечами.

– Ты дай ему что-нибудь поесть, – распорядился вождь и направился к калитке.

– Ты не развязал мне руки, – остановил его султан.

Курд взглянул на султана, затем на свою жену.

– Вернусь, развяжу, – пообещал он, – Потерпи, мало осталось.

Курд ушел, султан вздохнул и посмотрел на женщину. Та смутилась и, торопясь, скрылась в доме. Зачирикали птицы на ближайших деревьях, умолкнувшие было при разговоре. С заднего двора доносились голоса мальчиков, затеявших какую-то игру. Джалал невольно вспомнил маленького Души-Хана, который считался его племянником, сыном его двоюродного брата со стороны матери, Ахаш-Малика, но на самом деле был сыном султана. Джалал подарил его мать Ахаш-Малику, который женился на ней, не зная, что она уже беременна от султана. Султан любил Души-хана больше остальных своих детей. Когда тот, заболев, умер, во время осады Хилата, Джалал даже преступил обычай в своем горе и вошел в шатер, где находился гроб.

Султан почувствовал слезу, сползающую по щеке. Он не мог смахнуть ее со связанными руками.

– Ты, почему плачешь? – вдруг услышал он чей-то детский голосок. – Тебе больно?

Султан повернул голову и увидел маленькую девочку, которая внимательно смотрела на него. Погруженный в свои мысли, он не заметил, как она подошла.

– Ничего, – сказал Джалал, – Не обращай внимания.

– У тебя связаны руки, поэтому? – продолжала девочка.

– Нет, – ответил Джалал, – Не поэтому, просто в глаз что-то попало.

Она подошла и вытерла ему слезу.

– А ты кто? – спросила девочка.

– Я султан.

– Не-ет, – недоверчиво протянула девочка, – Султаны ходят в золотых одеждах, а ты вон, раздетый. Они большие, а ты маленький.

– С меня сняли золотую одежду, поэтому я и раздетый. И не такой уж я и маленький, твой отец ненамного выше меня.

Из дома вышла женщина, в руках у нее была глиняная кружка и ломоть хлеба.

– Лейла, не приставай к человеку.

– Ничего, – сказал султан, – Она не пристает.

– Поешьте, – предложила она.

– Как же я поем со связанными руками, ты что, издеваешься?

– Простите, я не подумала.

– Развяжи мне руки, тогда я смогу попробовать твое угощение.

– Простите, господин, я не могу ослушаться мужа, он сейчас вернется и, наверное, развяжет.

– Наверное, – раздраженно повторил султан. Он чувствовал тревогу, она как-то была связана с тем, что у него были связаны руки. Он посмотрел по сторонам и заметил вдруг косу, висевшую под стропилами у сарая. Проследив его взгляд, женщина торопливо сказала:

– Не надо, а то я закричу.

Взглянув ей в лицо, Джалал оставил эту мысль.

– Давайте я хоть напою вас, – с этими словами женщина поднесла к лицу султана кружку.

Недолго думая, Джалал прильнул к ней губами. Молоко было холодным и вкусным. Джалал забыл его вкус. В последнее время кроме вина он ничего не пил. У него заломило зубы от холода. Султан оторвался от кружки, струйки молока стекали по подбородку. Он машинально попытался вытереть бороду о плечо. Жена курда вытерла ему рот полотенцем, на котором лежал хлеб. Джалал почувствовал нежность к этой женщине, ничего похожего на желание, просто его захлестнула теплота.

В это время раздался чей-то грубый голос.

– Что это такое, что здесь происходит?

Во дворе стоял другой курд с копьем в руке. Женщина, вздрогнув, обернулась.

От звуков его голоса испугалась и заплакала девочка, все это время стоявшая неподалеку от них. Женщина подошла к ней и взяла на руки.

– Что ты так орешь? – неприязненно сказала она. – Ребенка напугал.

– Что это за хорезмиец, я спрашиваю, и почему его не убили до сих пор?

– Нечего об этом говорить, – резко ответила женщина, – Мой муж пощадил его, узнав, что он султан.

– И вы поверили ему? – вскричал курд, потрясая копьем. – Какой он султан, посмотрите на него. Это какой-нибудь хорезмийский эмир из тех, кто разрушил Хилат и разграбил. У меня там погиб брат, который был лучше него.

Теперь Джалал ад Дин понял причину тревоги, и почему ему так хотелось развязать руки. По-разному он представлял свой конец, но никогда не думал, что придется встретить смерть со связанными руками. Он лишь поднялся и расправил плечи, с презрением глядя на курда. Если бы он не встал, возможно, все обошлось бы одними криками. Но погибнуть сидя – это было бы чересчур. Курд расценил это как вызов.

– Ты посмотри на него, он еще насмехается надо мной, – взревел курд и взмахнул копьем.

Последнее, что услышал Джалал ад-Дин, перед тем, как страшная боль разорвала его сердце, был плач девочки.

Спустя месяц на один из курдов пришел на городской рынок в одежде султана. Его увидел один из приближенных хорезмшаха и сказал об этом правителю Маййафарикина. Малик Музаффар послал своих людей в ту местность, в село Айн-Дар, и они собрали вещи султана: его коня, седло, его знаменитый меч и палочку, которую он вставлял в свои волосы. Когда все это было доставлено во дворец, то приближенные хорезмшаха, находившиеся при дворе правителя, среди которых был Утур-хан, амир-ахур[171]Талсаб и другие, засвидетельствовали, что эти вещи султана. Тогда правитель приказал перевезти останки султана и похоронить со всеми почестями. После этого по приказу Малика Музаффара все мужское население того селения было перебито, а само село сожжено.

Когда Малику Ашрафу, правителю Сирии, радостно сообщили весть о гибели Джалал ад-Дина, он заметил:

– Вы поздравляете меня с его смертью? Но вы будете пожинать последствия этого, ибо, клянусь Аллахом, его гибель означает вторжение татар в земли ислама. Теперь нет подобного хорезм-шаху, который был стеной между нами и Гогом и Магогом.[172]

Табриз.

Прибыв в Табриз, Али, из предосторожности первым делом отправился в ближайший зийарат[173]. Молла, выслушав приветствие и просьбу предоставить убежище, спросил:

– Что ты натворил и от кого скрываешься?

– Ничего особенного, – ответил Али, – Мой начальник впал в немилость вазиру хорезмшаха, ну и я попал под раздачу. Начальник бежал в Мекку, а я здесь скрываюсь.

– Кто же твой начальник, сынок?

– Шамс ад Дин Туграи.

– Да ты, парень, живешь вчерашним днем, – воскликнул молла, – Тебе незачем скрываться. Шамс ад Дин давно возвратился и продолжает управлять городом, и мы им премного довольны. Правда, старик сильно сдал. Так что ты смело, можешь идти к нему. Если он тебя помнит. А у хорезмийцев, напротив, дела нехороши.

– Что так?

– Сам увидишь.

Оставив святилище, Али купил по дороге новую одежду и пошел в баню, где отдался во власть терщика, который около получаса вволю поизмывался над ним, извлекая треск из всех костей, немилосердно растирал рукавицей так, что Али казалось, что он вот, вот, лишится кожи. – Нельзя ли полегче? – спросил Али.

– Нет, – категорически ответил банщик.

Затем он намылил небольшой полотняный мешочек, стал извлекать из него огромные шапки мыльной пены, которой покрыл все горящее тело Али.

Потом, когда Али сидел закутанный в простыню и пил принесенный шербет, он расспросил своего мучителя о том, что происходит в городе и каково положение вазира Шамс ад Дина.

Терщик был немногословен и на вопросы отвечал нехотя.

– Он по прежнему вазир, ему даже возвратили все недвижимое имущество. Что касаемо движимого, то оно давно разграблено.

– Ну, это не беда, – философски заметил Али. – Главное, жив и на своем месте.

– Конечно, и место такое, что долго горевать не придется. Люди ему сами деньги несут. А те, кто сам не принесет, того заставят. После его возвращения горожан таким налогом обложили, что вздохнуть нельзя.

– Может, это не он? – предположил Али.

– Не он, а кто же?

– Хорезмийцы.

– А мне все едино, кто, главное, что налоги подняли.

– А что в городе происходит? Власть хорезмшаха, говорят, пошатнулась.

– А ты, что с луны свалился? Тут люди уже этих проклятых хорезмийцев на улицах вылавливают. А Шамс, между прочим, за них заступается. Тут недавно убили одного из их гарнизона, самого главного мучителя. Так раис сам вышел к народу и приказал казнить зачинщика. И это несмотря на то Баха Йарбек, который замещал Шамса во время его опалы, согласился с мнением людей. Двум зачинщикам отрубили головы и бросили их на улице. И Шамс сказал, что так будет с каждым, кто восстает против султана. Хотя власть хорезмийцев подходит к концу. В других городах их кровь льется рекой, люди теперь сами их грабят, деньги тащат мешками и сумками.

– Ну, ничего, не расстраивайся, – утешил его Али. – Такие деньги счастья не приносят.

Он оделся в новое платье и отправился к дому администрации.

У дверей стояло двое вооруженных чаушей. Али попросил доложить о своем прибытии на службу. Вскоре вышел хаджиб и пригласил следовать за собой. Поднимаясь по лестнице, хаджиб сказал:

– Там сейчас идет заседаниедивана, тихо войди и сядь где-нибудь, не привлекая внимания.

– Может, я подожду? – предложил Али.

– Вазир сказал, чтобы я привел тебя на заседание немедленно.

Не привлечь внимания не удалось. На скрип двери обернулись все присутствующие на совещании. Али поклонился и тут же сел в сторонке, скрестив ноги, опустив глаза долу скромно.

– Это мой секретарь, – произнес Шамс, – Продолжайте, господа.

Вазир бросил внимательный взгляд на Али и повернулся к докладчику. Али отметил, что он заметно постарел за то время, что они не виделись. Докладчик недовольно посмотрел на Али и продолжил.

– Мы уважаем тебя, вазир, и до последнего дня выполняли твои приказы, но жители не хотят больше подчиняться хорезмийцам. Ты же продолжаешь служить Джалал ад Дину, и это огорчает их, потому что они любят тебя. Все кончено с ним, вазир. Татары на подступах к Табризу. Их владыка предложил подчиниться ему и сдать город без боя. В этом случае он пощадит нас. Только обложит данью. Она невелика, всего десять процентов от поступлений в городскую казну, это меньше, чем брали хорезмийцы. Жители самовольно отправились к татарам, отнесли деньги, подарки и вино. Татарский эмир принял их благосклонно, но потребовал, чтобы к нему явились отцы города. И главное, он требует, чтобы во главе делегации был ты. И мы просим, чтобы ты пошел с нами.

После короткой паузы Шамс ответил.

– Этого не будет. Вы поступайте, как считаете нужным, но я с вами не пойду.

– А если он спросит, почему ты не явился, что нам сказать?

– Скажите, что Шамс ад Дин Туграи человек не от мира сего, давно уже не у дел, и не имеет никакого отношения к владыкам. Скажите, что главные вы. И давайте закончим на этом.

Люди поднялись с ковра, попрощались и вышли, негромко переговариваясь, друг с другом. Шамс посмотрел на Али. Тот вскочил на ноги и склонил голову в приветствии.

– Как я рад тебя видеть, Али. Живым, невредимым. Будто свету прибавилось в моих глазах. Где ты был, почему так долго отсутствовал?

– Долго рассказывать, вазир, но я тоже очень рад видеть вас. Я поздно узнал о том, что вы в Табризе, иначе давно был бы здесь. А что здесь происходит?

– Ничего хорошего, опять власть меняется. Со дня на день татары осадят город, и противостоять этому, у меня нет ни сил, ни здоровья. Да и люди утратили боевой пыл. Хорезмийский гарнизон сам нуждается в защите, ополчения нет. Почему Азербайджану всегда не везет с властью?

– Вопрос риторический. Но я к вашим услугам, вазир, распоряжайтесь мной. Если я могу чем-то помочь…

– Увы, мой друг, в этой ситуации уже ничего нельзя сделать. Жители Мараги, захваченной монголами, перебиты. Народ совершенно обезумел. Они хотели убить всех хорезмийцев, оставленных в Табризе султаном, чтобы ублаготворить татар и отвести от себя их гнев и злобу. С этим даже согласился Баха Йарбек, которого султан назначил вазиром в мое отсутствие. Если бы не я, то эта мерзость произошла бы. Помоги мне встать. Али приблизился, помог вазиру подняться.

– Ноги совсем не слушаются, – пожаловался Туграи. – В голове стучит, сердце колотится. Никогда не думал, что в 60 лет стану такой развалиной. Беспокойство, в котором я живу все последнее время, разрушило мое здоровье совершенно. Но ты не представляешь, до чего я рад тебя видеть. Ты знаешь, Али, есть люди, которые всегда появляются в трудную минуту. А есть люди, на помощь которых ты рассчитываешь, но их никогда не оказывается в нужный момент. И самое интересное, что ни первые, ни вторые не поступают так намеренно – это происходит помимо их воли. Это, видимо, зависит от их предназначения в этой жизни. Знаешь, к какой категории я тебя отношу?

– Догадываюсь.

– Молодец, всегда был сметлив, я всегда ценил в тебе это. Ты голоден?

– Я приехал утром и сразу к вам, только в баню успел заскочить. Не ел ничего.

– В баню? – удивился Туграи, – То-то я смотрю, ты весь сияешь. А что это ты предпочел внешний вид желудку?

– Да так, – неопределенно ответил Али.

– Вообще-то выглядишь неплохо, только похудел и этого, кажется, не было.

Шамс указал на лоб Али, на котором красовался шрам, полученный в сражении у Табриза.

– Откуда это?

– Я, раис, участвовал в восстании Беклика и Сункурджаа.

– Вот как? – удивился Туграи. – Никогда бы не подумал. Ты открываешься мне все новыми сторонами характера. Как тебе удалось спастись? Их распяли на базар-мейданы[174], тебе известно об этом?

– Да, меня подобрали крестьяне и выходили.

– А я уже считал, что тебя нет в живых. Немудрено, прошел год с тех пор, как мы вернулись из Мекки. А тебя все нет.

– Эй, кто там? – крикнул Туграи.

В комнату вошел слуга.

– Обед готов?

– Да, господин.

В соседней комнате, застланной коврами, окно которой выходило на Мейданчай, был накрыт низенький столик. В середине стояло большое серебряное блюдо, наполненное кебабом, усыпанным тонко нарезанным луком и зеленью, и несколько маленьких тарелок с разнообразными закусками, с сыром, тушеными баклажанами и стопка хлеба.

– Хочешь выпить? – спросил Шамс.

– Вообще-то я не пью, – осторожно сказал Али, не желая производить на вазира превратного впечатления.

– Я тоже не пью, – сказал Шамс, – особенно с тех пор, как посетил Мекку и стал носить титул хаджи. К тому же мне скоро предстоит встреча с Господом.

– Вам еще рано об этом думать.

– В самый раз. И в связи с этим у меня есть к тебе серьезный разговор, боюсь, что без вина не обойтись, так что я прикажу подать. А там будет видно.

«Начало интригующее» – подумал Али и, не удержавшись, задал вопрос:

– Как здоровье вашей дочери?

– А где ты остановился? – словно не слыша, спросил вазир.

– В караван-сарае Сеид Хусейна.

– И как, номер хороший?

– Да, на втором этаже, выходит прямо на бассейн.

– Зачем тратить деньги, можешь жить здесь, я отведу тебе комнату.

– Ничего, у меня есть деньги.

– Хорошо, когда есть деньги, а у меня денег нет, от былого богатства ничего не осталось. Шараф ал-Мулк разорил меня. Чем ты собираешься заняться, каковы твои планы?

– Хочу поступить к вам на службу, – ответил Али.

В ответе заключался вопрос, но Туграи предложил Али попробовать тушеных баклажанов, таким образом, пропустив мимо ушей второй важный для собеседника вопрос. У Али стало портиться настроение. Он без аппетита, несмотря на то, что ничего не ел с утра, размазывал коркой хлеба баклажан по тарелке.

– Здорова ли ваша дочь? – набравшись смелости, вновь спросил он.

– Хвала Аллаху, здорова, – после долгой паузы ответил Шамс, и неожиданно спросил: – Ты лучше скажи, сукин сын, что ты с ней сделал.

– Я, ничего, – похолодев от страха, пролепетал Али. – А что случилось?

– А то, что я не могу ее выдать замуж. Она отвергает одну партию за другой.

Туграи пристально посмотрел на Али.

– Клянусь вам, я даже пальцем до нее не дотрагивался, – сказал Али. Его лицо заливала краска.

– А что же ты тогда краснеешь?

– От смущения. Но я говорю правду, клянусь Аллахом.

– Будем откровенны, – заговорил Шамс. – В первых: Твои геройства произвели на нее такое впечатление, что она влюбилась в тебя. Что ты улыбаешься?

– Нет, ничего, извините.

– Во-вторых: ты ей не ровня и ты не можешь быть ее мужем.

Улыбка сползла с лица Али.

– В-третьих, мне недолго осталось, я умру со дня на день. Меня здесь держит только то, что моя дочь не устроена. Когда я увидел тебя на пороге сегодня, я понял, что это знак свыше. Я не вижу вокруг ни одного человека, на попечение которого я мог ее оставить. Ты же проявил себя мужчиной, достойным, порядочным и надежным. Так что я готов нарушить традиции. Тем более, что смерть уравнивает всех людей. А мне осталось недолго. Поэтому, Али, если ты согласишься взять мою дочь в жены, я готов презреть устои. Каков будет твой ответ?

– Я даже не смел надеяться на ваше согласие, – сказал растроганный Али. – Я люблю ее и клянусь вам, что ни вы, ни она никогда не пожалеете об этом.

– Интересно, не смел надеяться, так зачем же ты приехал?

– Я думал украсть ее, если она, конечно, согласится.

– Этого я и боялся, – мрачно сказал вазир, – Значит, у меня действительно не было выбора. Раз ты появился, значит, это судьба. Бери ее, и будьте счастливы.

А я спокойно умру, зная, что она в надежных руках. Вообще-то я когда-то думал отдать ее за своего племянника Низама, бедняга погиб. Так ты согласен?

– Да, конечно! – горячо сказал Али. – Только…

– Что только? Может быть, у тебя еще и условия есть? – иронически сказал Шамс. – На приданое не надейся, из приданого только разграбленный дом, денег нет, на это не рассчитывай. Ты породнишься с самим Туграи. Разве тебе этого мало? Это положение заменит всякое приданое.

– Да нет, мне приданое вообще не нужно, – сказал Али, – Я хотел сказать, что вам не нужно нарушать традиции и устои. Ведь я не простолюдин…

– Да, да, – прервал его вазир, – Я понимаю тебя, ты образованный человек, хафиз, факих, но тем не менее… Не обижайся.

– Дело в том, что я малик, – заявил Али.

– Что? Малик? – опешил вазир. – Ты шутишь?

– Нет.

– И у тебя есть доказательства?

– Али полез во внутренний карман и вытащил маншур о присвоении ему титула малика. Туграи долго и внимательно изучал бумагу, затем вслух прочитал.

– Али Мухаммад Байлакани. Как это могло случиться? Разве ты был близок с султаном? – спросил потрясенный Туграи.

– Нет, мы познакомились случайно, на охоте.

– На охоте, – повторил вазир. – Али, ты не перестаешь удивлять меня.

– Да, а потом я пришел к нему просителем за вас. Я не знал, что он уже простил вас и вернул в Табриз. Мы сидели с ним, пили вино. Он пожаловал мне титул малика.

– Что было дальше?

– Под утро я отправился спать, а на рассвете на лагерь напали татары. Мне удалось скрыться в темноте и общей неразберихе.

– А султан?

– Его увезли слуги, он еле на ногах стоял.

– Почему? Он был болен?

– Он был пьян.

– Вот как.

Туграи задумался, затем позвал слугу и велел принести вина.

– Что же, получается, теперь моя дочь тебе не ровня, – озабоченно произнес вазир. – Но имей ввиду, ты обязан на ней жениться, после того как вскружил девчонке голову. Так ты берешь мою дочь в жены?

– С радостью, – воскликнул Али, – Ведь это же все предрассудки.

– Верно, – легко согласился Шамс, – Я тоже так думаю. Главное, чтобы человек был хороший.

Вошел слуга, неся кувшин и чаши.

– Придется выпить, – сказал Туграи, собственноручно разливая вино по чашам.

– Я думаю, что там наверху простят мне эту слабость. Ведь не каждый день дочь выдаешь замуж за принца. Как хорошо выпить после долгого перерыва, да с легким сердцем, – сказал Шамс, поднимая чашу.

Тем не менее, Шамс пить не стал, лишь пригубил и отставил чашу.

– У меня словно камень с души свалился. Да будет счастлив и прочен ваш союз.

Али выпил и сразу же опьянел, поскольку вино было хорошее, забористое, как сказал бы Егорка, а пил он на голодный желудок. Ему было так радостно, что хотелось закричать. И не делал он этого только потому, что боялся испугать своего будущего тестя.

– К моему великому сожалению, – сказал вазир, – Мы не можем сейчас предаться веселью и радости. Нет времени. Сейчас позовем Йасмин и пригласим моллу, чтобы составить брачный договор. Свадьбу придется отложить до лучших времен.

– А Йасмин разве здесь, не дома? – спросил Али.

От мысли, что сейчас, безотлагательно он увидит возлюбленную, у него так заколотилось сердце, что он даже приложил к нему руку, чтобы унять стук.

– Дома идет нескончаемый ремонт, – сказал вазир, – Поэтому и денег нет. Все, что зарабатываю, уходит на стройматериалы и оплату рабочих. Из-за непрекращающихся войн цены подскочили до небес. Мы живем здесь, причем, очень скромно. Будь, проклят Шараф ал-Мулк. Итак, мой дорогой зять, сейчас мы заключим кэбин. И вы немедленно покинете Табриз. Что скажешь?

– Я поступлю, как вы пожелаете, – сказал Али.

– Хорошо, – молвил вазир и постучал лезвием маленького кинжала, которым он разрезал кебаб, по краю серебряного кубка.

В комнату заглянул слуга.

– Передай моей дочери, что я хочу ее видеть, – приказал Туграи.

Али весь подобрался, перестал, есть и отставил в сторону свой кубок.

– Я смотрю, ты ее побаиваешься, – улыбнулся вазир.

– Есть немного, – сказал Али.

– Ладно, не бойся, она хорошая.

– Я не боюсь, волнуюсь просто. Вдруг она мне откажет, – ответил Али.

Йасмин вошла со словами.

– Здравствуй, отец, ты звал меня?

Лицо ее было закрыто, но от звуков ее голоса у Али перехватило дыхание. Али девушка, словно не замечала. Али почувствовал неприятную тяжесть на сердце. Шамс лукаво улыбнулся и сказал:

– У нас гость, Йасмин, почему ты не здороваешься с ним?

– Здравствуйте, – холодно сказала Йасмин, повернув голову в сторону Али.

– Это Али, – недоуменно сказал Шамс, – Ты что, не узнала его?

– Действительно, это он, не узнала. Как поживаешь, Али?

– Спасибо, хорошо, – ответил Али.

– Рада за тебя.

– Кхм, – произнес вазир, – Ну хорошо, перейдем к делу. Этот благородный господин, его сиятельство Али, оказал нам честь и посватался к тебе. Прежде чем дать ему ответ, я хочу получить твое согласие.

– Оказал нам честь? Что с тобой, отец? Я не сомневаюсь в благородстве твоего секретаря. Но с каких пор он стал называться господином и сиятельством?

– Его положение обязывает, чтобы к нему обращались подобающим образом.

– И какое же у него положение? – насмешливо спросила Йасмин.

– Али Мухаммад Байлакани – малик, иктадар Байлакана.

– Надо же, как долго он скрывал это.

– Он вовсе не скрывал это, титул пожаловал ему хорезмшах.

– То есть наш враг, которому мы обязаны нашими несчастьями.

– Султан, был введен в заблуждение, но раскаялся. – Возразил Шамс. – Но наш разговор повернул не в то русло. Ответь, согласна ли ты, стать женой принца Али?

– Нет, – отрезала Йасмин.

– Нет? – удивился Шамс.

Али повторил это слово про себя.

– Я могу уйти? – спросил Йасмин.

Шамс развел руками и сказал:

– Ну что ж, иди.

Йасмин вышла из комнаты.

– Что с ней случилось, не понимаю, – сказал вазир. – Она все время твердила, что выйдет замуж только за тебя. А я ее все время отговаривал, извини, Али.

– Ничего, – сказал Али. – Мне кажется, что я чем-то обидел вашу дочь, хотя понятия не имею, чем. Можно я поговорю с ней наедине, я прошу извинить меня за эту просьбу. Девушка не должна оставаться наедине с мужчиной до брака.

– Иди, – сказал Шамс. – Ты был с ней наедине гораздо больше времени, чем это дозволено шариатом. Откровенно говоря, этим ты настолько скомпрометировал мою дочь, что вряд ли кто, узнай он об этом, возьмет ее после этого в жены. Мне как-то не приходило это в голову, – засмеялся Шамс.

– Наш благословенный пророк едва не развелся с любимой женой, когда она отстав от каравана, осталась наедине с мужчиной…

– Я помню, – сказал Али, – Мы разбирали это случай в медресе. Пророка, вернее, его жену спасло откровение Аллаха, в котором было сказано, что человек, обвиняющий женщину в прелюбодеянии, должен предоставить четырех свидетелей. С тех пор на протяжении 500 лет ни одни случай прелюбодеяния не был доказан. Но пророк компенсировал эту неувязку легкостью развода.

– Что-то мне не нравится, что ты, еще не женившись, уже разглагольствуешь о легкости развода, – сказал Шамс ад Дин, сурово глядя на Али.

– Простите меня, я заговорился, это теория, моя специальность, когда со мной заговаривают о фикхе, меня несет.

– Да, да, я помню, как мой племянник жаловался мне на то, что порой чувствует себя неучем, когда ты начинаешь разбирать чье-нибудь дело. Он даже побаивался, что твои качества станут настолько очевидны, что его сместят за профнепригодность, а судьей Табриза назначат тебя. Но этого не произошло, судьей назначили Изз ад-Дин Казвини, самого продажного юриста нашего города. Иди и если тебе не удастся ее убедить, то я прибегну к своему отцовскому праву, выдам ее замуж против ее воли. Передай ей это. Правда, мне не хотелось бы этого делать. Так что, Али, прояви свое красноречие. У нас мало времени, вы сегодня должны уехать.

– Сегодня?

– Да, в крайнем случае, завтра на рассвете. Вместе с остатками хорезмийского гарнизона.

– Я им не доверяю, – сказал Али.

– Они мне обязаны, я спас их от расправы.

– Я не думаю, что они будут благодарны вам, тем более, когда татары войдут в Табриз, а вы потеряете свое влияние. Простите. Они по большей части вероломны и склонны к грабежам и насилию.

– Иди, – сказал вазир.

В прежние времена в доме администрации вазирата у Шамса было две комнаты, где он мог отдыхать в середине дня. Сейчас он жил здесь с дочерью, пока в особняке шел ремонт. Одну комнату занимал он, другую Йасмин. Когда Али вошел в комнату, Йасмин стояла у окна, выходящего в тенистый сад. Она не обернулась, но Али понял, что она знает, кто вошел.

Красноречие требует особых условий. Таковых не наблюдалось. Он молчал так долго, что Йасмин не выдержала.

– Ну, что надо?

– Я, это… – сказал Али, и замолчал, мучительно пытаясь найти слова.

После долгой паузы Йасмин по-прежнему, не оборачиваясь, тяжело вздохнула.

Тогда Али добавил:

– Я не понимаю, что случилось. Я чем-то обидел тебя?

– А ты сам как думаешь?

– Ума не приложу.

– А я тоже не понимаю, как ты мог явиться сюда и посвататься ко мне. Мы не виделись полтора года. Что ты о себе возомнил, что я все это время ждала тебя?

– Я, конечно, виноват перед тобой, но не думай, что все это произошло по моей воле. Сначала я помогал другу, потом у меня не было о тебе никаких известий.

Я хотел ехать в Мекку, но боялся разминуться с тобой. Потом я решил найти Джалал ад Дина и попросить, чтобы он помиловал твоего отца. Но по дороге ввязался в историю, участвовал в восстании мамлюков атабека Узбека. Был ранен в бою.

– Ранен? – переспросила Йасмин.

В ее голосе Али услышал волнение и подумал, что еще есть надежда.

– Меня нашли на поле, крестьяне, которые хоронили убитых, я застонал, когда меня бросили в яму. Один из них взял меня домой, он узнал меня, когда-то я составил для него прошение и не взял денег. Он выходил меня, но на это ушло много времени. Я долго был без памяти. Когда я поправился, то продолжил поиски султана Джалал ад Дина. Потом оказалось, что это было напрасным, потому что вы уже были в Табризе, а я потратил еще несколько месяцев, разыскивая его по всему Маййафарикину. Глупец, как я мог не почувствовать, что ты здесь. Никогда себе этого не прощу…

Али замолчал. Йасмин, наконец, повернулась к нему, и он увидел, что девушка плачет. Али сделал шаг к ней, но она остановила его вытянутой ладонью.

– Хорошо, – сказала девушка, – Допустим, что это оправдывает твое отсутствие. Но ты, приехав в Табриз, вместо того, чтобы сначала увидеться со мной, напился и пришел свататься ко мне, даже не спросив моего согласия, с чего ты взял, что я соглашусь стать твоей женой?

Йасмин извлекла из рукава платок и как-то по-детски вытерла слезы.

– Прежде чем говорить с отцом, ты должен был получить мое согласие.

– Ты права, – сказал Али, – Как-то все глупо получилось, но все произошло неожиданно. Но как бы я тебя увидел, залез бы в окно? Я даже не знал, какое из окон твое. Мог бы перелезть и попасть к твоему отцу.

Йасмин прыснула.

Али обрадовался, увидев улыбку на лице Йасмин.

– Я пришел, чтобы поздороваться с ним, а он напоил меня и сказал, что я обязан на тебе жениться.

– Что? Он так сказал? – изумилась Йасмин.

– Да.

– Вот чудеса. Все это время он твердил, что ты мне не пара.

– Он сказал, что я скомпрометировал тебя и теперь обязан на тебе жениться.

– Вот как. Значит, ты женишься на мне против своей воли?

– Я этого не говорил.

– Как же не говорил, это следует из твоих слов.

– Я просто рассказываю, как дело было. Он сказал, что я должен на тебе жениться. Но это не значит, что я сам этого не хочу, я желаю этого больше всего на свете всем сердцем.

– Почему?

– Потому что я люблю тебя.

– Наконец-то, наши отношения подошли к концу, а я только сейчас услышала о том, что ты меня любишь.

– Прости меня.

– За что?

– Вообще-то не за что.

– Ты меня окончательно запутал.

– А то, что я пьян, так это сейчас пройдет. Я не мог отказать твоему отцу.

– Я смотрю, ты какой-то безотказный. Тебе говорят, пей – пьешь, женись – женишься. Мне совсем не нравится, что ты такой безвольный.

– Ну, пока что не женюсь, – тяжело вздохнув, сказал Али. – Девушка не согласна.

– Я по-другому представляла нашу встречу. Это должно было произойти красиво, романтично. А я увидела, как ты шел к дому, так обрадовалась, думала, что ты идешь ко мне. Сижу как дура, а милого все нет. Затем меня вызывает отец и говорит, показывая на пьяного Али: «Он хочет на тебе жениться». Смех, да и только.

Али долго молчал, чувствуя, как обида заполняет его сердце, затем глухо сказал:

– Я тоже не так представлял. Я пойду, пожалуй, извини.

В комнате повисла гнетущая тишина. Али пошел к дверям, но у в последний момент обернулся и спросил:

– Так я и не понял, ты выйдешь за меня замуж? Что мне передать твоему отцу: да или нет?

– Да, – ответила Йасмин.

Али хотел подойти к ней, чтобы обнять, но, увидев ее задумчивое лицо, передумал.

– О чем ты думаешь? – спросил он.

– Если ты теперь принц, то я стану принцессой.

– Ну да, естественно.

– Всю жизнь об этом мечтала, – сказала Йасмин. – Выйти замуж за принца. Иди, скажи, что я согласна.

– А как насчет, поцеловаться? – спросил робко Али.

– Что? – удивилась Йасмин.

– Ну, скрепить союз поцелуем, так полагается.

– Ты еще не прощен, во-первых, во-вторых, от тебя пахнет вином. Мало того, что ты пьяный пришел свататься, так еще и целоваться лезешь.

– Я не лезу, я просто спросил.

– Ну, иди, я должна побыть одна.

Али вернулся к вазиру и сказал:

– Она согласилась.

– А почему у тебя измученный вид?

– Она согласилась не сразу.

– А ты полагал, она бросится тебе на шею?

– Вообще-то надеялся.

– Да ты, братец, женщин не знаешь. Выходя замуж, они лишаются единственного богатства – целомудрия, невинности. Поэтому она должна сделать вид, что ей не хочется этого делать. Хотя на самом деле все они об этом только и мечтают. Я уже послал за моллой. Пусть напишет кэбин.

– Ничего, что от меня вином разит.

– Ничего, этот молла сам не просыхает. Люди его трезвого караулят, чтобы какое-нибудь действие совершить.

– Почему люди его караулят, разве в Табризе мулл мало?

– Таких да, больно грамотен, сукин сын, вроде тебя.

– Спасибо. Но может, мы другого позовем. Йасмин может рассердиться. Жених пьян, да еще и молла.

– У нас времени нет, другого искать, я уже послал за ним. Вообще-то он днем не пьет. – Добавил вазир.

– Самое обидное, что я вообще не пью, сам, по собственному почину. – Сокрушенно сказал Али. – Все как-то по случаю. В последний раз с хорезмшахом пил. Отказаться неудобно было.

В комнату заглянул гулям и сообщил о прибытии моллы.

– Пусть войдет, – распорядился Шамс.

Вошел хмурый молла, скинув обувь, приветствовал вазира и уселся на ковры. Из холщовой сумки извлек каламдан, калам, свиток бумаги и дощечку. Приспособив ее, спросил, хмуро кивая на Али:

– Это жених?

– Да, – ответил за Али вазир. – За невестой сейчас пошлю.

– Не требуется, – сказал молла. – Имя?

– Чье? – спросил Али.

– Кто женится? Ты или вазир?

– Я.

– Значит, твое.

– Али.

– Назови полное имя, – вмешался вазир.

– Али Мухаммад Байлакани.

– Малик, – добавил вазир.

Затем молла спросил имя невесты. Вазир назвал. Молла записал все, составил брачный договор, скрепил личной печатью, посыпал чернила песком. Протянул Али. Тот взял бумагу, думая, что все это происходит во сне, гадая, как скоро он проснется. Молла поднялся со словами: «Пусть Аллах дарует вам благо».

Вазир отсчитал несколько монет и протянул молле. Тот взял, со словами благодарности, попрощался и ушел.

– Ну что, дорогой мой зять? – сказал Шамс. – Прими мои поздравления.

Вазир с трудом поднялся на ноги и заключил Али в объятья.

– Спасибо, – сказал Али. – Я никогда не забуду вашу доброту.

– В другое время я бы сейчас закатил свадьбу на весь Табриз, назначил бы тебя раисом города. Чему ты улыбаешься?

– Не думаю, что в другое время вы согласились бы выдать за меня вашу дочь.

– Поддел старика. Нехорошо это, Али.

– Простите, я без умысла.

– Я знаю, ты чист сердцем. Ну что же, нет худа без добра. Хотя ты же принц. А за принца я бы дочь выдал в любое время.

– Я все время забываю об этом, – признался Али.

– Ничего, моя дочь не даст тебе забыть об этом. Теперь о деле, городская знать во главе с Йарбеком отправится к татарам завтра утром. Поэтому вы выедете прямо сейчас. Вместе с хорезмийским гарнизоном, точнее, с тем, что от него осталось, их около полусотни человек. Будете ехать всю ночь, чтобы завтра утром оказаться как можно дальше от Табриза. Найдешь султана Джалал ад Дина, поступишь к нему на службу. Это единственный человек, который может противостоять татарам в мусульманском мире.

– Он переживает сейчас не лучшие времена.

– Ничего, у него бывали дни и похуже. Он достойный человек, тем более что ты с ним уже знаком. Ты понял меня?

– Да.

– Сделай именно так, как я прошу. От татар нет спасенья. Только он способен дать им отпор. У тебя в гостинице остались вещи?

– Нет, у меня все с собой.

– Значит, осталось только собраться Йасмин. Иди, скажешь ей, чтобы собиралась. Хотя нет, я сам.

– Значит, мы сегодня выезжаем?

– Да, почему ты переспрашиваешь?

«А как же брачная ночь?» – подумал Али.

Остатки хорезмийского гарнизона, отряд из пятидесяти человек, к которому присоединились Али и его молодая жена, выехал из Табриза вечером, сопровождаемый криками и улюлюканьем черни. Сохранить отъезд хорезмийцев в тайне все же не удалось.

– Вот уж никогда не думала, что отправлюсь в свадебное путешествие под ругань и крики толпы, – сказала Йасмин.

– Не расстраивайся, дорогая, зачем ты принимаешь эти крики на свой счет? Они кричат нашим спутникам.

– Мне от этого не легче.

– Я думаю, что если бы они могли видеть твое лицо, они бы даже их перестали проклинать ради тебя.

Лицо Йасмин было закрыто черной шелковой накидкой.

– Может, мне открыть лицо? – спросила Йасмин лукаво.

– Ни в коем случае, тогда они не выпустят нас из города. Решат, что тебя похищают.

– Вот я знала, что замужество с этого и начнется, если не запрут в четырех стенах, то наденут паранджу.

– Ни в коем случае. Это вынужденная мера. Твой отец хочет избегнуть кривотолков. Что люди подумают, узнав, что его дочь, покидает город с хорезмийцами.

– Значит, как только мы выедем из Табриза, я сниму эту тряпку?

– Нет, – сказал Али.

– Нет? – удивилась Йасмин. – Почему это?

– Потому что я не хочу, чтобы на мою жену пялились эти гвардейцы.

– Ну вот, я так и знала, что этим кончится, – иронически сказала Йасмин. – Выходи после этого замуж за принца.

Отрядом командовал сарханг по имени Фарадж. Он ехал впереди, изредка оглядываясь назад. Али каждый раз встречался с ним взглядом, и тот всякий раз ободрительно кивал ему. Шамс поручил их заботам сарханга. И тот клятвенно обещал вазиру, что ни один волос не упадет с голов молодых людей. Несмотря на это Али, чувствовал себя неуютно среди вчерашних завоевателей, ныне они покидали город, как побитые собаки, с поджатыми хвостами, не смея бросить обратно в толпу ни бранное слово, ни брошенный кусок глины. Мрачные и озлобленные. Али считал, что здравый смысл на этот раз изменил многомудрому Шамс ад Дину, и спасаться от татаров вместе с хорезмийцами было все равно, что пересаживаться во время бури с лодки на тонущий корабль. Но Али не решился начинать отношения с новоявленным тестем со спора, решив, при первом же удобном случае отстать от отряда и пробираться дальше на свой страх и риск. Пока же он ехал рядом с Йасмин, стараясь беззаботной беседой отвлечь ее от грусти расставания с отцом. Вазир, несмотря на уговоры Али и мольбы дочери, наотрез отказался покидать родной город.

– Когда спокойствие восстановится, мы вновь встретимся, и будем радоваться жизни, – сказал он, напутствуя их в дорогу. – Надеюсь, что к тому времени у меня уже будет внук.

Ночь застала их в лощине Баба Хосрова, что находится в трех фарсангах от Табриза. Сарханг отдал команду готовиться к ночлегу, и солдаты стали собирать палатки. Али подъехал к нему и спросил:

– Разве вы не собирались ехать всю ночь? Почему изменили решение?

– Я думаю, что в этом нет необходимости, – ответил сарханг, – Вряд ли татары станут преследовать наш маленький отряд. Так что лучше отдохнуть, а завтра с новыми силами двинуться дальше. Я приказал поставить для вас отдельную палатку.

– Благодарю, но в этом нет необходимости, – заявил Али. – Здесь неподалеку есть караван-сарай, мы переночуем там, а утром присоединимся к вам.

Как вам будет угодно, ага, только учтите, что мы выступаем рано, на рассвете. Чтобы вам не потеряться, я то в ответе за вас перед вазиром. Он много хорошего сделал для нас. А когда мы вместе с султаном вернемся и выбьем татар из Табриза, я не хочу прятать от него глаза.

– Не беспокойтесь шихна, мы вернемся до рассвета.

– Что случилось? – спросила Йасмин, когда Али вернулся к ней.

– Они разбивают здесь лагерь, на ночевку.

– Значит, наша брачная ночь будет в палатке? Как романтично.

– Нет.

– Как нет, нам палатки не досталось?

– Мы поедем в караван-сарай, здесь недалеко, там будет менее романтично, зато спокойнее. Поехали, пока совсем не стемнело.

Караван-сарай был малолюден. Скучающий привратник обрадовался их приезду, открыл ворота и побежал звать управляющего.

– Ну что, вспомним молодость? – сказала из-под чадры Йасмин. – Как давно это было, даже не верится.

– Я на крыше спать не буду, – предупредил Али.

– Почему? – удивилась Йасмин.

– Как почему? Потому что ты моя жена. И сегодня, между прочим, брачная ночь. Или ты надеешься, что как-то обойдется?

– Надеюсь, что нет. Но лучше не сегодня. Мне надо привыкнуть к этой мысли.

Все как-то очень быстро произошло.

– То есть мне все-таки идти на крышу?

– Конечно, нет, – сказала Йасмин.

И от этих слов у Али вдруг забилось сердце.

Пришел улыбчивый управляющий и поздоровался.

– Есть свободные комнаты? – спросил Али.

– Все комнаты к вашим услугам, – ответил управляющий. – Гостиница пуста.

– Что так? – поинтересовался Али. – Не сезон?

– Можно так сказать, хотя ко времени года это отношения не имеет. Караван-сарай мой, слава Аллаху, в таком месте, что мы от сезонов не зависим.

– А в чем же дело?

– Проклятые татары! Всех как ветром сдуло, как только услышали о взятии Мараги. И теперь мы терпим убытки.

Али выбрал самую лучшую, просторную комнату, окно которой выходило на дорогу и холмы за ней.

– Ужинать будете? – спросил управляющий.

– Конечно.

– Накрыть во дворе или принести в номер?

– Сюда принесите.

– Вина подать?

– Нет, – взглянув на Йасмин, поспешил ответить Али.

Простившись с дочерью, вазир отправился в мечеть и молился там до наступления темноты. Затем вернулся к себе и лег спать. На душе у него было светло и печально, как бывает у человека, сполна выполнившего свой долг, и заканчивающего свой жизненный путь. Он уходил в тяжелое, смутное для Азербайджана время. Но с этим ничего нельзя было поделать. Проходили одни тяжелые дни, наступали другие. На конец жизни пришлись суровые испытания – арест, бегство, нужда. Но благодарение Аллаху, он с честью справился со всем этим. И груз, который он ощущал на себе из-за неустроенности дочери, сегодня спал с него.

Вазир Шамс ад Дин Туграи заснул с улыбкой на устах и умер во сне, продолжая улыбаться. Таким его застал гулям, принеся ему утром горячую воду и умывальные принадлежности. А к полудню в Табриз вошли татары.

Весь следующий день они провели в седле. К вечеру, когда отряд разбил лагерь на ночлег, Йасмин вполголоса сказала.

– Тот человек все время смотрит на тебя.

– Который? – спросил Али.

– Не смотри сразу, слева от нас, хорезмиец.

– Они все хорезмийцы, – сказал Али, осторожно взглянув в указанную сторону. Действительно, один из воинов, не скрываясь, пялился на них. Лицо его показалось Али смутно знакомым.

– Почему ты думаешь, что он смотрит на меня, а не на тебя?

– Потому что, когда ты отъезжал от меня, он провожал тебя взглядом. Ну, видишь?

– Вижу, ну и что, смотрит. У нас в Азербайджане это народное развлечение. Смотрят так, что дырку прожигают. Не обращай внимания. Любопытство. Наверное, завидует, что у меня такая красивая жена.

– Он не азербайджанец.

– Ну и что, мы все тюрки, они наши родоначальники.

– И он не видел моего лица, чтобы завидовать тебе.

– Он догадывается.

Али, как мог, успокоил Йасмин, но сам начал терзаться догадками, пытаясь понять, почему это лицо кажется ему знакомым. Но так и не вспомнил. Загадку разрешил шихна. Он подъехал, чтобы узнать, не нуждаются ли они в чем-нибудь, и невзначай заметил.

Кстати, господин, один из моих людей уверяет, что вы очень похожи на человека, который убил его товарища, нашего солдата, когда они проводили обыск в доме вазира, во время его ареста.

– Мало ли на свете похожих людей, – сказал Али, стараясь не выдать охватившего его волнения, как можно спокойней, равнодушно. – Насколько я знаю, в доме тогда находился катиб вазира. А я, как вы знаете, зять вазира. Как вы считаешь, мог ли он выдать свою дочь за своего катиба.

– Действительно, – согласился шихна. – Он вас спутал, вероятно.

– И еще, – помедлив, сказал командир, –ага,поступили слухи о смерти султана. Они непроверены, но если они подтвердятся, поиски его ставки утратят смысл. Вы понимаете, к чему я?

– Надеюсь, – ответил Али.

После того, как шихна отъехал от молодоженов, к нему подошел солдат.

– Ну что он сказал, начальник?

– Говорит, это был не он.

– Врет собака, это был он, я его на всю жизнь запомнил, гада. Давай я с ним поговорю, очную ставку сделаем.

– Успеется. Они в наших руках, никуда не денутся.

– Как это романтично, – сказала Йасмин, ерзая на войлочной подстилке. – Брачная ночь в палатке, в войсковом лагере. Давай мы будем просто спать, – попросила она, снимая руку мужа со своей груди.

– Спать не получится, – сказал Али.

– Ну почему? – жалобно сказала Йасмин. – Разве нельзя потерпеть и подождать более подходящей обстановки?

– Ты не поняла, у нас ни того, ни другого не будет сегодня.

– Почему?

– Когда они заснут, нам нужно будет бежать.

– Что случилось?

– Ничего не случилось, но нам нельзя оставаться среди них по двум причинам.

Тот хорезмиец, который все время следит за мной – есть мародер, которого я ударил в доме твоего отца. Он меня узнал и сказал об этом командиру. Но даже и это не главная проблема. Шихна не позволит ничего сделать ему против нас, потому что есть султан, дал мне титул малика. Но появился слух о том, что султан погиб, захваченный татарами. И мне кажется, что это похоже на правду.

Боюсь, что это правда. Дальше объяснять?

– Не надо, и так все ясно.

– Ты пока спи. Я разбужу тебя.

– Заснешь тут с тобой, – недовольно сказала Йасмин. – Какие-то страсти в ухо рассказываешь, потом говоришь, спи. И не обнимай меня, а то я волнуюсь.

Тем не менее, она вскоре заснула. Али провел в тревожном полусне часть ночи, выжидая время, когда в лагере установится полная тишина. После этого он вылез из палатки. Небо было завешено рваниной туч, в прорехах которых мелькала полная луна. Их лошади были привязаны к колышку палатки. Али стянул их копыта кусками войлока, который он загодя нарезал от подстилки. Али огляделся, фигуры часового не было видно. Даже если шихна и выставил кого-то для охраны, тот, вероятно, дремал на своем посту. Дисциплины в комендантской роте не было никакой, чего, собственно, можно было ожидать от мародеров. Потом он разбудил поцелуем жену, и они покинули лагерь, ведя лошадей за поводья. Отдалившись от стоянки на достаточное расстояние, Али подсадил Йасмин в седло, и они поскакали прочь от сомнительного соседства.

– Куда мы? – только успела спросить Йасмин.

– В Нахичеван, – бросил Али. – У меня там друзья.

Молодожены ехали всю ночь, утро застало их в гористой местности. Они ехали по широкому ущелью, по обеим сторонам высились скалистые горы. Заметив, что Йасмин то и дело закрывает глаза и кренится в седле, Али натянул поводья своего скакуна и ухватился за седло, на котором сидела Йасмин. Дремавшая Йасмин испуганно вздрогнула и открыла глаза.

– Что случилось? – спросила она, оглядываясь по сторонам.

– Поцелуемся? – предложил Али и едва успел увернуться от удара.

– На кого ты руку поднимаешь, женщина? – притворно возмутился Али. – На своего мужа!

– Извини, – спохватилась Йасмин, – Я все время забываю, что ты мой муж, мне все кажется, что ты секретарь моего отца.

– Ты мне эти замашки брось.

– А чего ты лезешь некстати?

– Я хотел тебя приободрить.

– Ты меня напугал.

– Ну, извини, просто я смотрю, ты засыпаешь, вот-вот свалишься.

– Ты это серьезно проженщину? Ты теперь так со мной разговаривать будешь?

– А чего ты руки распускаешь?

– Это я спросонок, извини. И я, между прочим, еще девушка.

– Нам надо сделать привал, – пропуская последнее замечание, сказал Али. – Тебе надо отдохнуть, дорогая.

– Если из-за меня, то не стоит. – Возразила Йасмин. – Привяжи меня к седлу и едем дальше.

– Лошади тоже устали, им надо отдохнуть.

– Так бы и говорил, а то тебе надо отдохнуть, дорогая, – передразнивая Али, – протянула Йасмин. – Лошадей пожалел!

– В этом вообще-то нет ничего странного, они же нас везли всю ночь, а не мы их.

Али спешился и помог Йасмин сойти с коня. Точнее, она мешком свалилась в его объятья. Али стреножил коней и пустил их пастись. Травы под ногами было предостаточно. И стал подыскивать место для отдыха. Пока Йасмин сидела на попоне и обрывала полевые цветы, до которых могла дотянуться, он стал подниматься по склону горы. Али хотел найти ровную площадку на возвышении. Спать прямо на дороге казалось ему безрассудством, несмотря на то, что место, судя по всему, было безлюдным.

– Эй, ты куда? – крикнула ему снизу Йасмин. – Решил бросить меня?

– Я тебя не бросил раньше, когда ты мне была чужим человеком, – ответил Али.

– А сейчас ты мне жена. Как я тебя брошу?

– А так всегда и бывает, – заметила Йасмин. – Женятся, клянутся в любви, а потом бросают.

– Я тебя не брошу, потому что я тебя люблю, – сказал Али.

Йасмин улыбнулась и надела на голову сплетенный из цветов венок.

Ровной площадки не было. Али уже подумывал спуститься и поискать местечко на другом склоне, как вдруг заметил зев пещеры. Эту скалу он приметил еще снизу, но оттуда был виден вход. Али поднялся к ней и с опаской обследовал ее внутренности. Пещера начиналась как расщелина в скале, затем расширялась по мере углубления, переходила в большой грот, затем, сужаясь, уходила куда-то в глубь горы. Пещера, видимо, когда-то была обитаема. На земле были видно следы костра. Возможно, здесь скрывались от непогоды чабаны. Али вернулся за Йасмин. Лошадей он не стал тащить наверх, оставил их внизу пастись стреноженными.

– Куда мы? – спросила Йасмин, недовольно. Она уже пригрелась на солнце и дремала на попоне.

– Туда, – сказал Али, показывая вверх, но пещеры снизу не было видно.

Порадовавшись этому обстоятельству, он с удвоенной энергией потащил жену наверх. Но, к его изумлению, пещеру ему обнаружить не удалось. Он стоял озадаченный под нетерпеливым взглядом Йасмин и водил головой, выглядывая пещеру.

– Что за черт? – недоуменно произнес Али. – Постой здесь.

Он положил вещи на землю и пошел на то место, откуда он увидел козырек расщелины. Пещера была на месте. Али отметил для себя визуальный ориентир и направился прямо к нему. Встав прямо у входа, он позвал Йасмин, которая, все это время наблюдала за ним.

– Вещи тоже мне тащить? – язвительно крикнула Йасмин.

– Оставь там, я вернусь за ними, – ответил Али.

– А может, ты все-таки сюда придешь, поможешь мне?

– Нельзя, а то опять не найду ее.

– Кого ее?

– Иди сюда, увидишь.

Йасмин повесила на плечо свой хурджин, взяла одеяло подмышку и пошла к нему.

– Теперь ты постой здесь, а я пойду, принесу оставшиеся вещи, – сказал Али.

Однако спать в пещере Йасмин отказалась наотрез. Спустившись вниз в десятке шагов от пещеры, Али расстелил одеяла в тени валуна. Отсюда была видна дорога, и лошади, пасущиеся на ней. Легли обнявшись. Йасмин заснула сразу, а наш герой еще некоторое время смотрел прищуренными глазами на белесо-голубое небо, в котором парил какой-то крылатый хищник, высматривая на земле зайца или на худой конец мышонка, затем тоже уснул. Через некоторое время появился Джалал. Он держал на вытянутой руке подстреленную утку. Показав ее Али, он гордо сказал: «Ну что, теперь ты видишь, кто на самом деле подстрелил эту птицу». Но из-за скалы вышел Егорка и схватил его за руку, говоря: «Ничего подобного, это моя добыча». Али попросил их не шуметь, боясь, что они разбудят Йасмин. Он миролюбиво предложил: «Слушайте, какая разница, кто добыл эту утку. Давайте сварим ее и съедим». Но охотники, не слушая, стали вырывать ее друг у друга. При этом Джалал кричал, что он подаст судебный иск Чингиз-хану, и требовал, чтобы Али представлял в суде его интересы. Утке вскоре оторвали голову, но противники продолжали спорить и толкаться до тех пор, пока не наступили Али на ногу, и кто-то третий произнес: «Какие голубки, прям Лейли и Меджун. Даже будить не хочется».

Али открыл глаза и увидел ухмыляющуюся рожу хорезмийца, наклонившегося над ним. В следующий момент проснулась Йасмин и вскрикнула от испуга.

– Лежи, не бойся, – сказал Али, поднимаясь. – Это свои.

– Свои, конечно, свои, – довольно захохотал солдат. – А кто же еще?

От него нестерпимо несло потом и овцой. Али посмотрел вниз и увидел шихну, который поднял руку в приветствии. Позади него сидел на лошадях весь отряд.

«Как же я не услышал их топота!» – в отчаянье подумал Али и помахал в ответ.

– Что же вы уехали, не попрощавшись? – крикнул снизу шихна. – Не хорошо это, вазир Шамс ад-Дин просил оберегать ваши жизни, а вы подвергаете себя опасности. Я же в ответе за вас.

– Не хотели вас беспокоить, – сказал Али и, обращаясь к солдату, попросил:

– Друг, помоги жене встать, а то она ногу подвернула, а я пока вещи соберу.

Йасмин метнула на Али гневный взгляд. Солдат расплылся в улыбке от радости, наклонился над девушкой. Сцепив руки в замок, Али что есть силы, ударил его по затылку. Тот, издав глухой звук, рухнул на Йасмин, завопившую от ужаса. Али столкнул солдата и помог жене подняться.

– Ну зачем ты так, Али? – укоризненно крикнул шихна. – Только усугубляешь свое положение.

Он скомандовал, и несколько солдат спешились и стали подниматься по склону. Али вытащил меч у начавшего приходить в себя хорезмийца и пинком, отправил его катиться вниз по склону.

– Если ты собираешься сражаться с ними, сначала убей меня, – сказала Йасмин.

Она была бледна от волнения, кусала губы. Али схватил ее за руку, толкнул за валун, где они оказались вне поля зрения хорезмийцев. Затем он, приказав:

«Делай, как я» побежал, пригибаясь, прячась за камнями. Добраться до пещеры, было делом нескольких минут.

– Ты думаешь, что они нас не найдут здесь? – тяжело дыша, спросила Йасмин.

– Если найдут, то не сразу. Эта пещера видна только с одной точки. Я сам ее случайно обнаружил.

– Когда они нас обнаружат, ты сможешь меня убить? Я не хочу быть обесчещенной.

– Не знаю, вряд ли.

– Тогда дай мне оружие. Может, ты убьешь одного, второго, и только. Их много. Этим ты только разозлишь их.

Али протянул ей меч.

– Какой тяжелый, – сказала Йасмин. Она крутила меч и так и эдак, примеряя, как сподручнее убить себя.

Али мрачно смотрел на нее, ему хотелось выть от сознания своей беспомощности. Йасмин подошла к стене, нашла трещину и вставила меч рукояткой в расщелину. Снаружи послышались голоса.

– Куда же они подевались, а? Прямо, как сквозь землю провалились. Найду, разорву щенка на две части. А девку, употреблю во все щели. Ищите, как следует, переворачивайте камни, может, они за ними прячутся, переройте всю гору.

Али узнал голос шихны. В том, что их обнаружат, можно было не сомневаться. Йасмин обняла и нежно поцеловала его в губы.

– Ты хочешь покончить с собой? – глухо спросил Али.

– Обыкновенный римский обычай. Прости меня, любимый, я не буду дожидаться их появления, боюсь, что мне помешают. Я не хочу быть изнасилованной, тем более, на твоих глазах. Я ухожу, мы встретимся в раю. Надеюсь, ты окажешь мне там предпочтение, ведь там будет много красивых гурий. Эх, обидно, что приходится умирать девственницей. А может, мы успеем?

– Вряд ли у меня сейчас получится, – сказал Али, из глаз его потекли слезы.

– Я понимаю, – Йасмин ласково погладила его по щеке. – Прощай, потом возьмешь меч и умрешь как мужчина, с оружием в руке. Только смотри, не вздумай остаться в живых.

Йасмин повернулась и стала примеряться к последнему броску, ибо голоса уже были уже рядом. В этот момент Али вдруг заметил, что из стены рядом с клинком торчит какое-то металлическое кольцо. Он схватил Йасмин за руку, отодвигая ее в сторону, подошел и взялся за кольцо. Подергал его, оно сидело в скале прочно и не поддавалось, тогда он попытался повернуть его вокруг своей оси. Это ему неожиданно удалось. И в этот момент скала пришла в движение и бесшумно поползла в сторону. Йасмин в ужасе вскрикнула, через минуту вход в пещеру оказался закрыт.

– О Аллах, слава твоему могуществу, – изумленно произнес Али.

– Думаешь, это его дела? – испуганно спросила Йасмин, – А мне кажется, что без козней Иблиса здесь не обошлось.

– Бисмиллах, – сказал Али и подул себе на плечи. – Но даже если это так, мы спасены. Тихо.

Снаружи послышалось:

– Черт возьми, говорю вам, что я слышал, как крикнула девка. Ищите, ищите.

Голоса были далекие. Али едва разобрал слова.

– Предлагаю немедленно исполнить супружеский долг, – заявила Йасмин.

– В такой темноте?

– А ты думал, что это у нас при свечах будет происходить? Я, между прочим, девушка из порядочной семьи, а не какая-нибудь там наложница.

– А что ты имеешь против наложниц? Они тоже люди, подневольные причем, – сказал Али, вспомнив женщин Узбека.

– Поговори мне еще, защитник нашелся, попробуй только взять в дом наложницу, или кого-нибудь из наших рабынь.

– У нас же нет рабынь.

– Будут.

– Не будет у нас рабов.

– А кто хозяйством будет заниматься?

– Ты.

– А ты отцу моему сказал об этом, когда сватался?

– Как-то к слову не пришлось.

– Я, между прочим, принцесса.

– Забыл совсем, извини, найми себе помощниц.

– Обними меня, – приказала Йасмин.

Али протянул руки и обнаружил, что на Йасмин нет одежды.

Поскольку темнота была, хоть глаз выколи, как говорил когда-то Егорка, то произошедшее вполне можно было считатьбрачной ночью.Она прошла примерно так, как ее описывал Низами, умерший 20 лет назад.

То есть

Ее уста – любовь. О, как их пурпур густ.

Но все ж ее уста еще не знали уст…

Он словно вин испил необычайных новых.

И сад расцветших роз был сжат в руках царевых. Ворвался в хузистан в неистовстве ходжа.

Лобзаний табарзад похитил он, дрожа.

Ну и так далее. Лучше мы не скажем, целомудреннее, во всяком случае. Во-первых, щадя стыдливость невесты, во-вторых, ничего не было видно.

Потом, они, несмотря на смертельную опасность, заснули. Когда Али открыл глаза, визуально картина не изменилась. Была также кромешная тьма, как и во сне, впрочем, во сне было светлее. Йасмин спала беспробудным сном. Понять, сколько прошло времени, было невозможно, поскольку световые ориентиры отсутствовали. Он осторожно снял руку жены со своей груди и сел. Как он ни старался, не мог расслышать ни одного звука, доносящегося снаружи. Али ощупью нашел хурджин, перерыв все содержимое, извлек толстый огарок свечи и зажег его. Меч хорезмийца по-прежнему торчал в стене, как напоминание о намеренье Йасмин. Али подошел к нему и вытащил. Затем взялся за железное кольцо, но повернуть не решился. Шихна мог быть еще рядом со своим отрядом. Он, осторожно ступая, стал исследовать пещеру. Желтое колеблющееся пламя свечи выхватывало из темноты неровности скалы, расщелины, мрачные своды. «Как в склепе» – подумалось Али. Если вдруг скала не откроется, сломается ее таинственный механизм, то они окажутся заживо замурованными в этой таинственной пещере. От этой мрачной перспективы у Али мурашки побежали по спине. Однако кроме вероятности поломки механизма существовала еще и опасность, исходящая со стороны шихны. Они вполне могут стать здесь с лагерем. Упорства хорезмийцам не занимать, вспомнить хотя бы полуторагодовалую осаду Хилата. Через какое время можно будет повернуть рычаг механизма? Эта проблема выбора будет очень серьезной. Взглянув на спящую Йасмин, Али осторожно двинулся в глубь пещеры, но очень скоро натолкнулся на стену. Он хотел, было вернуться, но вдруг обратил внимание на то, как выгнулось пламя свечи. В пещере существовала тяга воздуха. Он только сейчас обратил внимание на то, что в пещере довольно свежо. Али сделал несколько осторожных шагов в сторону и обнаружил довольно большой проем в стене. Еще несколько шагов, и он оказался в большом гроте, полностью уставленном большими сундуками. Он укрепил свечу на одном из них, приподнял крышку другого и ахнул – груды золотых монет отсвечивали тусклым желтым светом. Али зачерпнул несколько и поднес к свече. Это был динары – бербери. Он сунул их в карман и открыл другой сундук. Здесь лежали золотые и серебряные украшения, цепи, браслеты, кольца, медальоны. В третьем сундуке была сложена драгоценная одежда – расшитые золотом, украшенные лалами, яхонтами, бирюзой и другими камнями – атласные кабы, камисы, фарджийи – меховые шубы и многое другое. Остальные сундуки он открывать не стал, стоял в изумлении, осмысливая происходящее. Затем он осторожно закрыл крышки и вернулся к жене, сел возле нее и глубоко вздохнул.

– Где ты был? – сонно спросила Йасмин.

– Здесь, недалеко.

– Что ты там делал?

– Изучал закоулки.

– Ну и как?

– Есть кое-что интересное.

– Что?

– Вставай, покажу.

Йасмин потянулась, зевнула и села.

– Они ушли?

– Понятия не имею, пойдем.

– Куда?

– Увидишь.

– Я думала, ты шутишь.

Али помог жене подняться и повел ее за собой. Когда он поднял крышку сундука и поднес свечу поближе, Йасмин ахнула:

– О Аллах, что это?

– Золото, драгоценности, дорогая одежда.

– Откуда это взялось?

– Либо это казна какого-нибудь правителя, которую здесь спрятали, пережидая смутное время, либо… – Али замолчал, подбирая вариант, – Клад.

– Клад? Значит, мы богаты, – обрадовалась Йасмин.

– Не знаю, возможно, у этих сокровищ есть хозяин. Динары бербери все находятся в обороте. Да и одежда современного покроя, выглядит новой.

– А здесь есть и одежда?

– Да, в том сундуке.

– Открой.

– Йасмин, сейчас не время, надо думать, как выбраться отсюда.

– А платья там есть?

– Кажется, есть.

– Пока не взгляну на платья, с места не двинусь, – сказала Йасмин.

Али не стал с ней спорить, откинул крышку сундука.

– Посвети, – попросила Йасмин.

Али поднес свечу ближе. Она покопалась в сундуке и безошибочно вытащила из него длинное, расшитое серебром и жемчугом женское одеяние.

– Можно я примерю? – спросила Йасмин. – Нам же все равно некуда спешить.

– Примерь, – разрешил Али.

– Ты не сердишься?

– Нет, нам действительно некуда спешить, можешь все перемерить.

– Кажется, ты злишься?

– Нет.

– Ну ладно, отвернись.

– Зачем?

– Я стесняюсь.

– Вообще-то здесь довольно темно.

– Не настолько, чтобы ты меня не увидел.

– Но мы же только что…

– Отвернись.

Али покорно повернул голову. Когда ему разрешили смотреть, он увидел перед собой пери в длинном серебристом одеянии. От ее красоты у него захватило дух. На мгновение ему показалось, что он впервые видит эту красивую надменную женщину, ее можно было принять за царицу или волшебницу, явившуюся перед взором смертного, богиню, хозяйку сокровищ.

– Что скажешь? – лукаво спросила Йасмин.

– А вы мою жену не видели? – вопросом ответил Али.

Йасмин засмеялась.

– Это же я.

– Ну не знаю, теперь я в этом не уверен. Я ее в тебе не узнаю.

– Почему?

– Ты сейчас другая, и я не могу понять, кто из вас красивее.

– Даже не знаю, радоваться мне или устроить сцену ревности. А может быть, ты тоже что-нибудь оденешь?

– Нет.

– Ну, пожалуйста. Все равно больше делать нечего.

Йасмин стала уговаривать Али, и он сдался. Вытащил из сундука расшитую золотом фарджийю, шелковую рубаху, шальвары и одел все это. Увидев его в новой одежде, Йасмин сказала:

– Я поражена в самое сердце. Какой мужчина.

– Все это хорошо, конечно, – сказал Али, – Но надо думать, как выбраться отсюда.

Йасмин словно не слышала его, выбрала из сундука несколько браслетов и нацепила их на руки. Али снял с себя драгоценную одежду и бросил ее обратно в сундук.

– Как ты нашел этот клад? – спросила Йасмин.

– Пламя свечи тянуло в эту сторону.

– Ты хочешь сказать, что пламя показало тебе, где лежат сокровища? Это значит, что мы здесь оказались неслучайно, сокровища дожидались нас. Это бы знак свыше.

– Выше у нас несколькогазовскальной породы, – сказал Али, – Огонь тянется к воздуху, я подумал, что здесь может быть выход, и попал сюда.

– Сейчас, между прочим, пламя тоже куда-то тянется. Может, там есть еще клад.

Али только сейчас обратил внимание на то, что пламя свечи действительно продолжает выгибаться и растягиваться. Он пошел в этом направлении и обнаружил в скале широкую щель, которую до этого не было видно из-за каменных отростков, свисающих с потолка.

– Не ходи туда, мне страшно, – сказала Йасмин, но Али, поколебавшись, пролез в отверстие. Свеча освещала лишь малую часть пространства, и составить представление о том, где он сейчас находится, было трудно. Это был тесный коридор, который, по мере продвижения, расширялся.

– Подожди меня, – крикнула сзади Йасмин.

Али остановился и стоял, пока не почувствовал руки жены.

– Мне страшно, – сказала она, – Давай вернемся к нашим сокровищам.

Это предложение вызвало у Али смех. Со смехом ушло напряжение и страх перед неизвестностью. Он сделал еще один шаг и почувствовал, как земля ушла из-под ног и что он летит куда-то в неизвестность.

В следующий миг он ушел с головой под воду. Отчаянно молотя руками, он выбрался на поверхность. Вокруг была кромешная тьма, и сам он барахтался в воде. Али сквозь шум, который он сам издавал, услышал истошный вопль:

– Али, где ты, Али?

– Здесь я, – отозвался он.

– Где здесь?

– Внизу.

– А что ты там делаешь?

– Купаюсь.

– Что значит купаюсь?

– Я упал в воду. Здесь, кажется, подземное озеро.

– Нашел время купаться, вылезай немедленно.

– Я с удовольствием, только не знаю, в какую сторону плыть, – крикнул Али.

При падении он выронил свечу.

– Зажги свечу, я ее где-то там выронил, поищи.

– Здесь нет ничего.

– В сумке есть еще свеча?

– Нет, я одну только положила.

Али в несколько гребков доплыл до каменистого берега, и, держась за него, крикнул:

– Тогда пой.

– Зачем петь?

– Я буду лезть на твой голос, попробую выбраться.

– А что петь?

– Не знаю, что-нибудь веселое.

Йасмин запела песню. Али вылез и стал осматривать все вокруг, ища, за что зацепиться. Скала вся была в выступах и трещинах, и он довольно легко поднялся по ней и ухватил Йасмин за ногу. Она запнулась и завизжала так, что у Али заложило уши.

– До этого у тебя лучше получалось, – сказал он.

– Это ты? – воскликнула он. – О Аллах, как ты меня напугал.

Она попыталась обнять мужа, но он ее отстранил.

– Я мокрый, – сказал он. – Иди назад.

Они прошли в грот, где лежали сундуки.

– Раздевайся, – сказал Али, стуча зубами.

– Зачем?

– Надо выполнить супружеский долг.

– Еще чего, ближайшую неделю до меня вообще не дотрагивайся.

– Я пошутил. Сними одежду, надо положить ее на место.

– Ни за что. И на твоем месте я бы тоже переоделась, ты весь мокрый.

Али счел эту мысль здравой и переоделся. Они вернулись в первую пещеру. Али скатал постель и стал шарить в хурджине, надеясь найти еще одну свечу. В этот момент Йасмин схватила его за руку, сказав:

– Тихо.

Али замер, услышал приближающиеся голоса. Кто-то рядом произнес:

– Хвала Аллаху, все в порядке. А я почему-то решил, что забыл закрыть вход.

Другой голос ответил ему:

– Из-за твоей мнительности нам пришлось вернуться с полдороги. Караван, который мы собирались пощипать, уже прошел. Так что день прошел впустую.

Третий голос сказал:

– Мы вычтем из его доли.

Первый голос сказал:

– Как бы нас без доли не оставили.

– Ты думаешь, они возьмут караван без нас?

– А почему бы и нет.

– Не решатся.

– Поедем обратно, чего время терять.

– Да нет уж, открывай, раз вернулись. Все-таки я уверен, что забыл закрыть.

– Но она же закрыта.

– Открывай тебе говоря.

Али быстро скомкал одеяло, на котором они лежали, выдернул меч из стенки, схватив Йасмин за руку, повлек ее за собой в грот, где лежали сокровища. В пещере стало светлеть. Шансов справиться с тремя вооруженными разбойниками не было. Затаились в сокровищнице. Али стоял, закрывая телом жену, выставив вперед меч. Акустика в пещере была прекрасная. Первый голос сказал.

– Ну что, возвращаемся, все в порядке. Не знаю, что ты ожидал здесь увидеть.

Второй голос возразил:

– Не торопись, сдается мне, здесь кто-то побывал.

– С чего ты взял?

– Женщиной пахнет.

– Да ты просто бабу давно не имел, поэтому тебе кажется так.

– У тебя нос заложен, а ну запали факел. Надо проверить сокровища.

Али обернулся к жене. Йасмин торопливо сказала:

– Предупреждаю, в воду я прыгать не стану.

– Умоляю, не кричи, – сказал Али.

Несмотря на ее яростное сопротивление, он протащил ее несколько шагов. В следующий миг они, обнявшись, летели вниз. При этом Йасмин не издала ни малейшего звука, не считая шума, который они произвели своим падением. Али, совершавший второй прыжок за полчаса, помогая жене, уверенно подплыл к берегу, где они затаились, держась за каменные выступы.

– Никогда тебе этого не прощу, – стуча зубами от холода, произнесла Йасмин.

Она держалась за мужа, стиснув его шею так, что он начинал задыхаться.

– Тихо, – задушенным голосом сказал Али.

Через некоторое время своды озарились светом факела. И чей-то голос сказал:

– Или вы глухие, или вы надо мной издеваетесь. Я слышал звук. Как будто что-то упало в воду. Посмотрите, видите, пол мокрый.

– Пол мокрый оттого, что здесь сырость. С потолка капает, вишь, какие сосульки висят.

– Идиот, это каменные сосульки.

– А разве они не капают?

– Лучше помолчи. Пойду за веревкой.

– Зачем веревку?

– Тебя повесить, болвана. Спуститься надо вниз к воде. Посмотреть. Если кто-то здесь был, значит, он только там может спрятаться.

– А кто туда полезет?

– Ты, конечно. А я тебя буду страховать.

– Я не полезу.

– Черт бы тебя побрал, трус проклятый.

– Сам полезай, раз ты такой храбрый.

– Ладно, поступим иначе, – сказал разбойник. – Иди веревку принеси.

– Зачем?

– Увидишь.

– Что он еще задумал? – прошептал Али. Меч он выронил при падении, защищаться было нечем.

– Я больше не могу, тела своего не чувствую от холода.

– Потерпи, – попросил Али, – Пожалуйста.

– Может, мы выйдем, мы же не брали их денег.

– Они нас убьют только за то, что мы знаем про их тайник.

Новый замысел разбойника стал ясен, когда сверху стал спускаться на веревку горящий факел, освещая все внутреннее пространство.

– Ну, все, – сказал Али. – Нам конец.

Скрыться на водной глади можно было, только уйдя под воду.

– Видишь что-нибудь? – спросил разбойник у своего товарища.

– Нет, – ответил тот.

В этот момент раздался голос третьего разбойника, который крикнул:

– Скорей сюда, там какие-то люди поднимаются по склону, кажется, хорезмийцы.

Брошенный факел с шипение упал в воду вместе с веревкой. Наступила кромешная тьма.

– Держись за камень, – сказал Али и в несколько гребков достиг веревки, медленно уходящей под воду.

– Я сейчас полезу наверх, посмотрю, что там, потом вытащу тебя веревкой.

– Не уходи, – взмолилась Йасмин. – Я боюсь.

– Надо выбраться, пока они заняты, – сказал Али.

Он завязал веревку на поясе и полез вверх. В гроте с сокровищами никого не было. Али быстро вытащил из сундука с оружием кинжал с серебряной рукоятью с рубином, и, осторожно ступая, стал продвигаться в пещере. Судя по тишине, она была пуста. Бежавшие в спешке разбойники оставили горящий факел, он торчал из расщелины в стене. Лишь выглянув из-за выступа, Али увидел, что пещера пуста, а выход закрыт. Догадаться, что спугнуло разбойников, было несложно. Это мог быть отряд шихны, разыскивающий Али и его спутницу. Он прислушался. Сквозь скальную толщу звуки не доносились. Али вернулся и вытащил Йасмин. Затем, собравшись с духом, повернул рычаг механизма. Скала отъехала в сторону. Ослепительный дневной свет заставил их зажмуриться. Были слышны гортанные крики, доносившиеся откуда-то издалека. Они осторожно вышли из пещеры и увидели яростную схватку, происходившую на склоне горы. Часть отряда хорезмийцев, видимо, оставшаяся караулить появления Али с женой, взяли в кольцо троих разбойников, которые, несмотря на малочисленность, сражались, как львы. Али, схватив Йасмин за руку, бросился бежать вниз по противоположному склону горы.

Нахичеван. Месяц спустя

– Когда мы расстались, – сказал Али, – Он собирался подняться на эту гору, чтобы поохотиться на зайцев. И сейчас на вершине кто-то стоит. Может быть, это он?

– Давно вы расстались?

– Скоро год.

– Хочешь сказать, что он все это время стоит и высматривает тебя?

– Конечно, нет. Думаю, что он давно уехал на родину.

– Зачем же мы сюда едем?

– Вообще-то мы едем в Байлакан, в мое ленное владение.

– В наше.

– В наше.

– А по дороге заехали в Нахичеван. Сестра его здесь, Лада. Расспрошу ее о нем.

– Я бы не сказала, что нам по дороге, мы делаем крюк.

– Иногда подобный крюк укорачивает путь, больше чем прямая дорога.

– Кажется, он нам машет.

– Кто?

– Тот человек на вершине горы.

В этот момент до их слуха донесся свист.

– Этого не может быть, – сказал Али.

– Как не может быть, когда он свистит, ты что, не слышишь?

– Значит это Егорка, кто еще может свистеть нам. Я здесь больше никого не знаю.

– А как он нас разглядел с такого расстояния? – спросила недоверчиво Йасмин.

– Он охотник, зоркий глаз, верная рука.

Между тем «Зоркий глаз и Верная рука», торопясь, насколько это было возможно, спускался по склону горы. Сомнений не оставалось. Это был Егорка. Уже можно было различить фигуру человека богатырского телосложения. В одной руке он держал лук, в другой какой-то серый мешок, который от его прыжков раскачивался из стороны в сторону, словно норовя вырваться из рук.

– Вот что значит мужская дружба, – сказал Али. – Сколько времени прошло, а он стоял на том же месте и ждал, когда я вернусь.

– Даже не знаю, что и сказать, – произнесла Йасмин. – Кажется, я начинаю ревновать.

Это в самом деле был Егорка. Убедившись в этом, Али спешился и пошел навстречу другу. При ближайшем рассмотрении серый мешочек в его руках оказался зайцем, который не оставлял попытки вырваться из рук. Друзья обнялись, затем отстранились, разглядывая друг друга.

– Салам алейкум, ханум, – сказал Егорка и поклонился Йасмин. Она ответила улыбкой и наклоном головы.

– А это что? – опасливо спросила Йасмин, показывая на зайца, которого, Егорка держал за уши.

– Это заяц, – гордо сказал охотник.

– А почему он дергается?

– Так он живой, я его силком поймал.

– Силком или в силки? – уточнил Али.

– В силок. Это тот самый заяц, который ушел от меня в прошлом году, когда я тебя провожал.

– А как ты его узнал? – спросила Йасмин. – Ты что, его в лицо запомнил?

– Нет, он мне сам признался. Шучу. А это та девушка, которую мы искали? – полувопросительно-полуутверждающе произнес Егорка, глядя на Йасмин.

– Да, и она моя жена, – ответил Али.

– Я рад за тебя. Как хорошо, что вы приехали, надеюсь, что ко мне, а не проездом.

– Вообще-то проездом, но сделали крюк, чтобы увидеть тебя и Ладу.

– Это хорошо. Пойдем, Лада будет рада. Хотя у нее неприятности.

– Что случилось?

– По дороге расскажу. Ничего, если я сяду на вашу вьючную лошадь?

– Конечно.

– Подожди садиться, – сказала Йасмин, – скажи прежде, что ты собираешься делать с этим зайцем?

– Зарежем его, в честь вашего приезда.

– Давай его отпустим в честь нашего приезда.

– Твое желание, ханум, для меня закон.

– А ты что же, домой не поехал? – спросил Али.

– Поехал, только я недавно вернулся. Мать опять послала за Ладой. Сказала, сунуть в мешок и привезти. Я, наверное, так и буду взад-вперед между ними валандаться.

Говоря это, Егорка распутал петлю на лапах зайца и отпустил его. Перепуганная дичь унеслась в несколько прыжков. Затем он повесил на плечо лук и взобрался на вьючную лошадь.

– Далеко еще до города? – спросила Йасмин. – А то я больше сидеть не могу.

– Да нет, недалеко, вот ту гору обогнем, и стены уже видно будет.

– Как дома? – спросил Али.

– Хорошо. Мать была так рада, когда узнала, что Лада жива-здорова. Она уже и меня-то оплакала. А когда я сказал, что Лада вернется только когда замуж выйдет, тут она осерчала. Стала кричать: «За басурмана, ни за что!» Знала бы она, что Лада уже замуж вышла. К ней еще до моего отъезда один сватался.

– Ты все-таки полегче насчет басурман, – заметил Али.

– Извини. Да только она с мужем недолго прожила. Через месяц он с ней развелся и теперь в суд подал на нее, требует дележа имущества. Так что ты вовремя.

– Ну и ну, – неожиданно развеселился Али.

– Тебе смешно, – укоризненно сказал Егорка. – А Лада страдает. Она думала, что мошенник по любви женился. А оказалось, что у него еще есть жена. Лада не стерпела, выгнала его.

– А почему я вовремя? – поинтересовался Али. – Может, ты думаешь, что я должен на ней жениться? При этих словах Йасмин показала Али кулак.

– Я был бы рад, если бы ты на ней женился, но боюсь, что время уже упущено. Раньше надо было думать. Ты будешь представлять ее интересы в суде. Ты же юрист.

– Да, действительно, как-то в свете последних событий я подзабыл об этом.

Лада стояла на террасе, закутавшись в шаль, и смотрела на Аракс, когда услышала топот копыт за забором, высота которого оставляла всадников невидимыми взору. Затем в ворота постучали, и она услышала голос брата. Гадая, откуда взялись лошади, если он уходил пешком, она велела слуге открыть. Увидев, кто ступил во двор, произнесла:

– Смотрите, кто пришел! – и затем добавила: – Хош гэлмисиниз.

Али и Йасмин пробыли в Нахичевани до тех пор, пока Лада не развелась со своим мужем. Али представлял ее интересы в суде и блестяще отбил все претензии к ее имуществу. После суда проигравшая сторона подошла к нему и пристыдила, упрекая в том, что он помогает неверным, на что Али ответил, что закон един для всех. После этого они собрались ехать в Байлакан, к великому огорчению Егорки и Лады.

В Нахичевани было неспокойно. Близость татар и атмосфера неминуемой гибели вселила в жителей своего рода безумие… Отсутствие твердой власти совершенно распустило чернь, которая бездельничала и занималась поиском виноватых. На их роль идеально подходили неверные. Особенно богатые неверные. Уже нельзя было выйти на улицу, чтобы не услышать оскорбление в свой адрес. Это больше всего возмущало Ладу, принявшую ислам. Брат уговаривал ее вернуться домой.

– Что тебя держит, я не понимаю? – говорил Егорка. – Ты не видишь, что все идет к тому, что город возьмут татары. Но до тех пор есть вероятность пострадать и от местных.

Лада обратилась за советом к Али. Тот вынужден был признать правоту слов своего друга. Накануне того дня, когда Али и Йасмин собирались отправиться в Байлакан, на родину Али, Лада устроила прощальный ужин. За ужином Али предложил:

– Если ты не хочешь вернуть на Русь, то почему бы вам ни поехать вместе с нами в Байлакан.

– Хрен редьки не слаще, – заметил Егорка.

– Не ругайся, – одернула его Йасмин.

– Да я не ругаюсь, – возразил Егор.

Йасмин взглянула на Али. Тот пояснил:

– Хрен – это у них такой корнеплод, вроде морковки. Только белый, острый на вкус.

Лада не ответила, как обычно, категорическим отказом, вздохнула и сказала:

– Сегодня повар огрызнулся, когда я сделала ему замечание.

– Уволить к чертовой матери, – сказал Егорка. – А потом продать дом и уехать.

– Опять он за свое. Не могу я продать дом, не могу, – взмолилась Лада.

– Почему?

– Потому что я его люблю, – жалобно сказала она. – Он такой большой, красивый. А эта терраса – просто моя жизнь, отсюда такой красивый вид на Аракс.

Все повернулись и стали смотреть на реку.

– У меня больше никогда не будет такого дома, – со слезами на глазах сказала Лада.

– Ерунда, ты купишь дом еще красивее этого, – сказал Али. – Лучшее нас ждет впереди.

– Я в этом не уверена, к тому же, на покупку нового дома у меня нет денег, все, что оставил мне Узбек, я все потратила, а за этот теперь много не выручишь.

– С деньгами у нас все в порядке, – сказал Али.

При этих словах Лада и Егорка взглянули на Али.

– В большом порядке, – добавил тот.

– Хорошее приданое? – спросила Лада.

– Да нет, она у меня бесприданница. Но я ее люблю, поэтому и взял без приданого.

– Как это благородно, – сказала Лада.

– Довольно, – оборвала их Йасмин, – Мне не нравятся эти шутки.

– Извини, дорогая.

Лада подошла к Йасмин и обняла ее.

– Ты единственная среди нас из богатой и благородной семьи. Мы с братом бывшие рабы, а твой муж…

– Мой муж принц – сказала Йасмин.

Между двумя женщинами существовала какая-то напряженность, потенциальная ревность. Вернее, тайная ревность исходила от Йасмин, которая подсознательно опасалась красивой Лады.

– Принц? – удивился Егорка.

– Принц, – подтвердил Али. – Я тебе забыл рассказать. Султан Джалал присвоил мне титул малика.

– Всю жизнь мечтала выйти замуж за принца, – сказала Лада. – Али, может быть, возьмешь меня тоже в жены? Шариат дозволяет иметь до четырех жен, а?

– Шариат, может, и дозволяет, – заметил Егорка, – Только вот Йасмин вряд ли дозволит. А ты, Лада, попридержала бы язык. Видишь, Йасмин не нравятся твои шутки.

– А я не шучу, я серьезно говорю. Я, между прочим, мусульманка, помни об этом.

– Может быть, ты хочешь взять еще одну жену? – спросила Йасмин голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

– Нет, – быстро ответил Али. Он был уже не рад, что заговорил о приданом.

Возникла долгая пауза, во время которой Али окончательно расстался с мыслью сейчас вернуться в Байлакан. Во время первого нашествия татар, когда погибла вся его семья, родовой дом был разрушен и сожжен вместе с остальными строениями города. Монголы вырубили все тутовые и фруктовые деревья в округе для приготовления болванок для катапульты и разрушили оросительную систему, что в их засушливой местности было равносильно гибели для всего живого. Через год после этого город был окончательно разорен грузинскими войсками, которые воспользовались тем, что Узбек отказался помочь городу. Когда султан Джалал завоевал Азербайджан, он посетил Байлакан, но не нашел в нем даже корма для своих коней. После этого городом завладел Шараф ал-Мулк, который возвел вокруг него кирпичные стены и заново отстроил его. Вместо разрушенной оросительной системы он вырыл три канала, отведя их от Аракса, и город разросся еще больше, чем был, принося вазиру огромный доход. Но у Али в этом городе уже не было своего дома. После гибели Джалала предъявлять маншур о том, что Байлакан передан ему в икта, было не только неразумно, но и опасно, зная ненависть жителей к хорезмийцам. Оставалось только купить дом. Те несколько золотых, которые Али сунул в карман в пещере ушли на коней, одежду, дорогу. Кинжал с рубином он на днях продал на рынке.

– С деньгами у нас все в большом порядке, – повторил Али. – Но за ними надо будет поехать в одно место. Мы поедем за ними с Егоркой, – обращаясь к жене, сказал он, – А вы подождете нас здесь.

– Я поеду с вами, – без промедления ответила Йасмин.

– Я тоже одна здесь не останусь, – заявила Лада, – Мне страшно.

– Они правы, – сказал Егор.

– Да, они правы, – согласился Али, – Я думал уберечь их от опасностей пути. Но как ты справедливо заметил, хрен редьки не слаще. Оставаться здесь сейчас не лучше.

– А куда ехать? – спросил Егорка. – И что это за место, где водятся деньги?

– Трудно сказать, где это, – ответил Али, – Не знаю, как называется та местность, но я найду, зрительная память у меня хорошая.

– Может быть, ты клад нашел? Больно туманно объясняешь, – шутливо предположил Егорка.

– Ты угадал, друг мой, почти, это не то чтобы клад, но пещера с сокровищами.

Поначалу я думал, что это припрятанная казна чья-нибудь, но потом появились владельцы сокровищ и мы чудом унесли оттуда ноги.

– И кто это были?

– Не знаю, но с законом эти люди не в ладах.

– Понятно, – задумчиво произнес Егорка. – То есть ты предлагаешь ограбить разбойников?

Али вздохнул и развел руками. Мол, такова жизнь.

На центральном рынке Нахичевана царила обычная для утренних часов сутолока. Друзья обошли торговые ряды, закупая в дорогу долгохранящиеся продукты: вяленое мясо – бастурму, сыр, лаваш. Фляги для воды, войлочные одеяла и прочие вещи, необходимые в пути. Затем по желанию Егорки, который хотел запастись стрелами и купить новую тетиву для лука, зашли в оружейную лавку. Егорка так долго с любовью перебирал луки, стрелы, лежащие грудой на прилавке, что Али потерял терпение, к тому же в лавке было душно.

– «Я подожду тебя на улице» – сказал он товарищу, и вышел на свежий воздух. Егорка не оборачиваясь, махнул рукой, что означало согласие. Он долго отбирал стрелы, которые были разной длины, и торговался по этому поводу с продавцом. Когда он, опустив цену едва ли не вдвое, и довольный этим обстоятельством, вышел на улицу, Али там не оказалось. Он покрутил головой, выискивая приятеля, прошелся вдоль рядов несколько раз. Тот, как сквозь землю провалился. Егор вернулся к лавке оружейника. Рядом, с лотка, крестьянин торговал луком. Возле него стояли их сумки с покупками, которые они оставили, прежде чем войти к оружейнику.

– А ты не видел моего товарища? – спросил Егорка.

– Здесь стоял, – ответил крестьянин, – разговаривал, потом ко мне покупатель подошел, и я отвернулся. А что, нету?

– Нету.

– Может, домой пошел? – Предположил крестьянин.

– Как это домой пошел? – возмутился Егор, – А это все я должен тащить?

Крестьянин развел руками.

Егорка, чертыхаясь, поднял покупки и направился к дому. Он вошел во двор и отдал сумки подбежавшему слуге.

– В чем дело? – услышал он, – Где ты моего мужа оставил?

Егорка поднял голову. Йасмин смотрела на него, облокотившись о перила террасы. Тут же рядом с ней появилась Лада.

– Что молчишь? – сказала она, – Тебя спрашивают, куда дел мужика ее?

– А его что, нету? – недоуменно спросил Егорка, – Я думал, он дома.

– Ты что дурака валяешь, вы же вместе ушли?

Егорка поскреб затылок.

– Наверно, разминулись, – наконец произнес он, и пошел в конюшню, где принялся осматривать копыта лошадей. К дальней дороге он готовился серьезно. Когда он вышел оттуда, его встретил встревоженный взгляд Йасмин.

– Хорошо, – сказал он, – пойду, поищу, поем только.

– На него это не похоже, – произнесла Йасмин.

– Я уже ушел, – в сердцах буркнул Егорка, направляясь к воротам. – Шляется где-то, – ворчал он, – а ты его, ходи, разыскивай на голодный желудок.

– Обед все равно не готов, – вслед ему крикнула Йасмин.

– Это почему же? – обернулся Егорка.

– Повар уволился. – Это уже сказала Лада, появившаяся на террасе.

Егорка ничего не ответил и вышел со двора.

Во второй половине дня рынок уже начинал пустеть. Вся торговля в основном происходила с раннего утра и до обеда. У входа на рынок стоял мангал, на котором жарились кебабы. Не устояв перед запахом, Егорка купил одну порцию. Продавец снял истекающий жиром шампур, положил его в деревянную плошку, густо засыпал луком и вместе с лепешкой подал покупателю. Егор, обжигаясь, стал есть. Покончив с бараниной, он выпил кружку подсоленного, посыпанного мятой, айрана, и двинулся по рядам, рассматривая всех подряд. Он обошел весь рынок, но расспросы результатов не дали, Торговцы смотрели на него с удивлением, а некоторые с подозрением. Как на иностранца, который говорил по-азербайджански со странным акцентом. Сторож базарных ворот на вопрос Егорки, ответил, что мимо него за весь день прошла сотня людей, и все на одно лицо: смуглые, и горбоносые. Среди них, возможно, был и тот человек.

– А больных вывозили? – спросил Егорка. Ему вдруг пришло в голову, что вряд ли Али просто взял и ушел неизвестно куда. С головой у него было все в порядке. Может быть, ему стало плохо, и его увезли в больницу?

– Нет, – отрезал старик, – все своими ногами шли.

«Но если его не вывозили в горизонтальном положении, – размышлял Егорка, – значит, Али все еще находится на рынке.

Егорка занял пост возле охранника, чем вызвал его недовольство. Поскольку Егорка мог наблюдать как тот берет мзду за въезд на рынок телег и арб, которые согласно последнему распоряжению мохтасеба, не должны были въезжать туда в определенные часы, во избежание давки.

И провел там все время, пока рынок совершенно не опустел. После этого на глаза Егорке попалось небольшое двухэтажное строение базарной гостиницы, и он понял, что если Али все еще на рынке, то он может находиться только там. Он направился к ней. Администратор гостиницы что-то подсчитывал, делая заметки в лежащей перед ним амбарной книге.

– Слушаю тебя, чужеземец, – не отрываясь от реестра сказал администратор.

– Как бы это сказать, – замялся Егор.

– Небольшой словарный запас, – вслух посочувствовал администратор. – Ничего, поживешь еще, будешь говорить уверенней. Старайся больше разговаривать. Ты хочешь снять номер? Увы, свободных мест нет.

– Мне не нужен номер, и словарный запас у меня не хуже твоего, – ответил задетый Егорка. Администратор сам был видимо персом и говорил, произнося азербайджанские слова с неуместными восклицаниями и ненужными растягиваниями гласных. Перс с любопытством взглянул на него.

– У меня сегодня на рынке исчез товарищ. Как сквозь землю провалился.

– Не говори так, под землей преисподняя, – миролюбиво поправил его администратор. – Лучше сказать, – словно в небеса воспарил.

– Пусть будут небеса, – раздраженно ответил Егорка, – я обошел весь рынок, его нигде нет.

– И ты решил, что он здесь находится? – иронически спросил администратор, – почему?

– Потому что сам он не мог уйти без меня, а насильно или бездвижно никого не уводили.

– Ну что же, ход твоих мыслей мне ясен, но ты что, решил, что я позволю тебе ходить по номерам моей гостиницы и искать своего друга.

– Вовсе нет, просто позволь мне посмотреть на регистрационную книгу. Я прошу.

– Мы не имеем права рассказывать сведения о постояльцах, это вторжение в частную жизнь. Только по запросу полиции. С какой стати я должен это делать? Вернее, чего ради?

В последних словах Егорке показался тайный смысл, и он спросил:

– Сколько стоит комната в вашей гостинице?

– Номера разные, самый дорогой стоит 1 дирхем в сутки.

Егорка полез в карман и выложил на стойку монету. Помягчевший администратор смахнул монету, положил перед Егоркой гостевую книгу. Егорка полистал ее и кашлянул.

– Что? – недоуменно спросил администратор, – Это книга посетителей.

– Грамоте не разумею, – смущенно пояснил Егор, – говорить говорю, а читать нет. Прочитай мне имена тех, кто сейчас живет.

– Мы так не договаривались.

Егор положил еще один дирхем.

Администратор стал читать имена.

– Они все купцы – спросил Егорка, когда портье замолчал, – какого рода, звания эти люди? Ведь ты всех их знаешь, должность твоя такова, что ни одна мышь не ускользнет от твоего внимания. Тебе наверняка достаточно взглянуть на человека, чтоб понять, что он за птица.

– Это так, – ответил польщенный администратор, – все наши постояльцы-купцы, работорговцы, чин из дивана Гянджи. За исключением этих троих. Они путешественники. Из восемнадцатого номера.

– Неужели в наше смутное время кто-то путешествует, подвергая опасностям свою жизнь.

– Представь себе.

– Они иноземцы?

– Да нет, наши, ирани. Они прибыли из Хорасана.

– Они сейчас в номере?

– Ключа нет, значит, в номере…

– Я зайду к ним, где это?

Портье пожал плечами, – направо по коридору.

Егорка нашел нужную комнату. Она была в самом конце коридора, но сам коридор заканчивался дверью. Егор подошел к ней и взял за ручку. Дверь была закрыта. Он оглянулся. Администратор стоял в начале коридора и наблюдал за ним.

– Эта куда дверь? – спросил Егор.

– На улицу. Мы ее вечером открываем. Когда базар закрывается.

– Понятно, – сказал Егорка и постучал в дверь восемнадцатого номера.

– Что надо? – послышался грубый голос.

– Открой, дело есть, – произнес Егорка.

– Какое еще дело?

– Открой, через дверь не будем толковать.

Дверь приоткрылась, и в проеме возник рослый человек, смеривший Егорку подозрительным взглядом.

– Слушаю, – буркнул он.

– Можно войти? – без обиняков спросил Егорка.

– Нет, нельзя, говори, что надо.

Егорка рванул дверь на себя и не ожидавший этого, человек оказался в коридоре. Егорка вошел в комнату, увидел в ней три постели и одежду, сваленную в углу. Посреди комнаты лежала скатерть с остатками еды. Больше в ней ничего не было. Постоялец влетел в комнату за Егоркой и бросился на Егорку в ярости и схватил его за грудки. Егорка спокойно взял нападающего за запястья и сжал с такой силой, что тот, вскрикнув от боли, вынужден был отпустить одежду. Тогда он выхватил кинжал и стал размахивать им перед лицом Егорки.

– Я сейчас вызову полицию, – заявил администратор, подошедший к дверям, и добавил: – если вы не уйметесь.

Услышав слово «полиция», постоялец опустил руку, а затем и вовсе убрал кинжал.

– Кто он такой? – возмущенно спросил постоялец, – почему он врывается в мою комнату?

– Простите его, он не в себе, товарищ у него пропал. А ты убирайся отсюда.

Последние слова предназначались Егорке. Делать было нечего. Егорка повиновался. Тяжело дыша, он вышел. Побродив еще некоторое время на рынке, он пошел домой. Али, оказавшись на улицу, после спертого воздуха оружейной лавки, с наслаждением вдохнул свежий воздух. Проверил, целы ли сумки, которые они оставили снаружи, перед тем, как войти в лавку. Затем он заговорил со скучающим торговцем, стоявшим за соседним прилавком, о ценах, об урожае. Вскоре, к тому подошел покупатель.

– Видишь, – сказал Али, – у меня нога легкая.

После этого он отошел в сторону и с удивлением обнаружил, что у него темнеет в глазах, он хотел, было крикнуть, но потерял сознание.

Пришел он в себя, будучи привязанным к стулу, в глазах по прежнему было темно, поскольку на голове был мешок, и он чувствовал сильную боль в затылке. Али издал непроизвольный стон и услышал:

– Видишь, он живой, а ты говорил, что я его слишком сильно стукнул.

После этого с Али стянули мешок. Он находился в каком-то подвале.

– Ну, что, – спросил человек, – далеко ты убежал от нас?

– Не понимаю, – ответил Али.

– Ничего, сейчас поймешь, – раздался второй голос. – Врежь ему как следует, Абдулла.

Али повел глазами и увидел второго, он стоял, поигрывая большим кинжалом, на рукоятке которого сверкал крупный рубин.

Увидев его, Али сразу все понял.

– Ишь, как глазами зыркает, – заметил второй, – сейчас ремней нарежу из твоей спины.

– Послушайте, – миролюбиво сказал Али, – все произошло случайно, мы оказались там непреднамеренно, убегали от хорезмийцев. И увидели пещеру, но мы же ничего не взяли.

– А вот это ты врешь, – сурово сказал Абдулла.

– Всего несколько монет, стоит ли так мелочиться, ребята. У вас же там пещера полная сокровищ, как у Али-Бабы. Ну, я могу вернуть деньги, будем считать, что я в долг взял.

Но «ребята» не были расположены к литературным аллюзиям.

– Никакого Али-Бабы мы не знаем, – сказал Абдулла, – и дело не в нескольких монетах, – как ты сказал.

– А в чем же дело? – как можно искренне воскликнул Али, – хотя уже понял, в чем дело.

– Ты видел, ты расскажешь, – доходчиво объяснил Абдулла.

– Клянусь, ни кому не скажу, – заверил Али, – да я даже обратно дороги не найду, даже если расскажу кому.

Абдулла ухмыльнулся.

– Кто с тобой был? Что за женщина?

– Вы и это знаете. Это была моя жена.

– А как вы меня узнали и нашли?

– Я видел, как ты убегал, и лицо твое разглядел, только догнать не смог. Мы шли по вашим следам. Ты не поверишь, по пятам шли, а потом упустили. Весь Нахичеван обошли, и вдруг, глазам не верим, на прилавке лежит кинжал, продается. Я выяснил кто был его владелец.

– А как же с хорезмийцами справились? Там же целый отряд. Тебя это не касается, – сказал разбойник, – понял?

– Понял.

– Где сейчас твоя жена находится?

– Не знаю.

– Как это не знаешь? Что же ты за мужчина, если не знаешь, где твоя жена находится.

– А я с ней развелся.

– Почему развелся?

– Дерзкая больно, мужу перечит.

– Допустим. Где она сейчас?

– Понятия не имею, уехала после развода. Зачем она вам?

– Затем же, зачем и ты.

– То есть вы хотите меня убить?

– Да.

– Зачем же мне говорить, если вы все равно меня убьете?

– Если скажешь, мы тебя мучить не будем, сразу убьем.

– Однако выбор невелик, – сказал Али, – ладно, мучайте, все развлечение какое-то.

– Ишь, весельчак, – оскалился Абдулла и, обращаясь к товарищу, произнес: «Давай, Окуз, приступай».

Окуз подошел к Али и, ухмыляясь, сказал: «Сначала я отрежу тебе палец на руке, потом на ноге, и буду отрезать по пальцу до тех пор, пока ты не заговоришь. Ну, с какого начать, говори, какой не жалко?»

– Может, с ногтей начнешь? – предложил Али.

– Я гляжу, ты веселый парень, – оскалился разбойник и схватил Али за запястья.

Вопреки опасениям Егорки, Йасмин выслушала отчет о безуспешном поиске спокойно. Не проронив ни слезинки, она вернулась на террасу, где стояла все это время, не сводя глаз с дороги.

Егорка, не выносивший женских слез, облегченно вздохнул. Он из дому-то ушел на поиски Лады, которую, надо признать, в детстве терпеть не мог, только чтобы не видеть слез матери.

Лады дома не было, он зашел в столовую, потом на кухню, но, не найдя никакой еды, вернулся на террасу и, смущенно кашлянув, спросил:

– Извини за неуместный вопрос, а что у нас на ужин?

Йасмин пожала плечами.

– Не расстраивайся ты так, – сказал Егорка, – найдется он, не такой человек, чтобы бесследно исчезнуть.

– Надеюсь, что так. Но нельзя же сидеть, сложа руки.

– Но я же не сижу. Сейчас съем что-нибудь и пойду опять.

– Я себя имею в виду.

– Успокойся. А где Лада?

– Она пошла в баню.

– В каком смысле?

– В прямом.

– Понятно. Вместо того, чтобы приготовить ужин, она пошла в баню.

Стукнула входная дверь и во двор вошла рассерженная Лада.

– Ты, почему ужин не приготовила? – спросил Егорка.

– А я тебе в повара не нанималась, – отрезала сестра.

– Что это ты такая злая? – спросил Егор, – воды не хватило горячей?

– Нет, не угадал, воды хватило, но только какая-то сволочь на моих воротах крест нарисовала.

– Крест? – удивился Егорка, – и что это значит?

– Как что, не соображаешь? Они метят дома иноверцев, христианам кресты ставят, иудеям звезды Давида. К погромам готовятся.

– Но ты же не христианка, – ухмыльнулся Егорка.

– Вот это и обиднее всего. Я мусульманка, – гордо сказала Лада, – и я этого так не оставлю. Пойду к имаму.

– И что ты ему скажешь?

– Как что? Я пожертвования вносила, пусть отрабатывает. Я, пять голов овец купила и передала ему в качестве вакфа.

Егорка, не слушая сестру, вышел на улицу.

– Али не вернулся? – спросила Лада у Йасмин. Та молча покачала головой.

– Как нет? – воскликнула Лада. – Ох, не нравится мне все это, не нравится. Видно, в самом деле, уезжать придется. А повар не вернулся?

– Нет.

– Мерзавец, а ведь как он умолял меня взять его на работу. Милая, а ты случайно готовить не умеешь? Только не обижайся ради Аллаха, я помню, что ты из благородного дома. – Я-то точно не умею. У меня другая специальность. Может, вдвоем что-нибудь состряпаем? Я-то в бане шербету с халвой наелась. А Егорка ведь не отстанет, да и ты небось, голодная. Надо было тебе со мной в баню пойти.

– Пойдем, я приготовлю еду, – сказала Йасмин, – поможешь мне.

– Ты умеешь готовить? – изумилась Лада, – невероятно. Где ты научилась? Неужели тебя в доме заставляли готовить?

– У нас с отцом в жизни был трудный период. Пойдем на кухню. Стукнула дверь входных ворот, и через некоторое время в дом вошел Егорка.

– Вот вы где. На соседних воротах крестов нет, – сказал он, – звезд Давида тоже не наблюдается. Я обошел все двери зиммиев. Крест только на наших воротах. Когда я шел домой, креста не было…

– Это не погром, это что-то другое, – вдруг произнесла Йасмин, – кажется я догадываюсь, что случилось с Али. Он в руках у разбойников. Но как они нас выследили? Вчера креста не было, он появился после того, как пропал Али. Значит, они его пытали, и он сказал, где он остановился.

– Не будем судить его за это строго, – сказал Егорка, – под пыткой трудно промолчать.

– Тебя пытали? – спросила Лада.

– Было дело.

– Сознался?

– Нет.

– Ну, вот видишь.

– Мне просто не в чем было сознаваться. Я бы и рад был.

– Егорка, они следили за тобой. – Продолжила Йасмин. – Ты был на правильном пути, когда вломился в гостиничный номер.

– Но его там не было.

– Они его держат в другом месте, если он еще жив.

– Дивлюсь я твоему хладнокровию, – сказала Лада, – что значит порода. А зачем крест нарисовали?

– Чтобы в темноте не перепутать. Они придут ночью.

– И что мы будем делать?

– Мы должны нарисовать кресты на соседних воротах или стереть крест на своих, чтобы они запутались.

– Пятно останется, ворота грязные, – сказала Лада, – лучше на остальных нарисовать.

– Ворота соседей разрисовывать не будем, – сказал Егорка, – нехорошо это, не по-соседски. Это наша беда, и мы ее сами решим. А сейчас займитесь лучше ужином. А я подумаю над этим. Кто может сказать, какие по счету наши ворота от начала улицы?

Али стиснул, было зубы, чтобы не кричать от предстоящей боли, но вспомнил совет одного бывалого заключенного сокамерника, с которым он сидел в Мараге. Тот, делясь с ним навыками тюремной жизни, советовал на допросах с пристрастием, не крепиться, не изображать из себя героя, все равно это никто, кроме палачей никто не оценит. Их это озлобляет. И они начинают стервенеть, и делать свою работу не механически, не формально, а с азартом. Сокамерник советовал кричать, что есть мочи: организму легче, душе то есть, и заплечных дел мастера не свирепеют, да и не слышит никто, стесняться нечего. А они никому не расскажут. Поэтому лишь только Абдулла приложил клинок к пальцу, Али, памятуя наставления, завопил, что есть силы.

– Ты чего орешь? – недовольно спросил разбойник, – я тебе еще ничего не отрезал.

Али откашлялся, от истошного крика, у него запершило в горле. Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент в дверь постучали условным стуком.

Разбойники переглянулись. Окуз подошел к двери и открыл засов. В подвал вошел еще один человек.

– Кончайте с ним, сказал он, – я их нашел. К нам в номер сейчас вломился один амбал славянской внешности, вот его разыскивал. Я проследил за ним.

– А тело здесь оставим? – спросил Окуз.

– А что с собой тащить?

– Хозяин склада найдет труп и заявит в полицию.

– Пока он найдет, мы уже будем далеко. По завтрашний день все оплачено, вряд и он сегодня приедет, а завтра я ему за неделю вперед оплачу.

Али, холодея от ужаса, слушал, как разбойники решают его участь так, словно он уже мертв.

– Ладно, – сказал Окуз. Подойдя сзади, он схватил пленника одной рукой за волосы, другой приставил кинжал к горлу.

– Помолиться дайте, – попросил Али.

Не то, чтобы он был особо набожен. Желал оттянуть время в надежде на чудо.

– Обойдешься, – сказали ему, – тебя на том свете и так примут.

– Вы же мусульмане, – воззвал к их религиозным чувствам Али.

– Да нам плевать, – отозвался вновь вошедший разбойник, – режь ему глотку.

– Стойте, болваны, – приказал Абдулла. – А если ты ошибся или дом перепутал. Убьем его, когда вернемся. Оставь его.

– Может быть, обратиться в полицию? – предложила Лада.

– Ни в коем случае, – ответила ей Йасмин. – Вызвать полицию домой, все равно, что пустить козла в огород. Толку не будет, а капусты можем не досчитаться.

– Откуда ты знаешь? – Спросила Лада.

– Отец рассказывал, ему люди жаловались.

– А ты что думаешь? – спросила Лада у брата.

– Я думаю, что она права, с полицией лучше не связываться. От разбойников они нас не оградят, а к нам прицепятся. Что, да зачем, – он с сожалением отодвинул, пустую тарелку, – хорошо, но мало, – сказал он.

– Мяса было мало, – ответила Йасмин.

– А где ты так готовить научилась?

– В Мекке.

– Поучилась бы, – сказал Егорка сестре.

– Ага, прямо сейчас и начну, – пообещала Лада и добавила, – я вообще удивляюсь твоей толстокожести. Как ты можешь, есть в такой час. Посмотри, Йасмин даже к тарелке не притронулась. И я тоже почти не ем.

– Ну, конечно, это же ты весь день провела в поисках Али, – ответил Егора. – В то время, как я в бане парился. Ну, ладно, червячка заморили, можно готовиться к обороне. Если они придут, то глубокой ночью. Поэтому я пошел спать. В полночь меня разбудите.

Егорка поднялся, поблагодарил за ужин, отправился спать в свою комнату.

– Это называется, «готовиться к обороне», – вслед сказала Лада, – Спокойной ночи, защитничек, приятных сновидений.

– А ты не хочешь прилечь? – обратилась она к Йасмин. – Поспи немного, а то на тебе лица нет.

– Я посижу на террасе, – сказала Йасмин.

– Хорошо, – согласилась Лада, – давай посидим, только я возьму одеяла, а то, ночью холодно.

Оставшись один, Али выждал, пока стихнут шаги, и принялся ерзать, изгибаясь всем телом, насколько это было возможно, пытаясь высвободиться из пут, но тщетно. Он был привязан к сиденью основательно. Во рту торчал крупный кусок хлопка, поэтому закричать он тоже не мог. Единственный звук, который ему удавалось издать, был мычанием. Сердце его рвалось из груди, друзья и любимая жена были в смертельной опасности, но поделать он ничего не мог. Наконец Али оставил попытки вырваться из пут, и, как-то не то, чтобы успокоился, но затих и стал ожидать чуда, призывая его на помощь. Помещение, в котором он находился, было полуподвальным, Бойницы окошек были забиты досками, через щели которых проникали узкие полоски света. Али наблюдал, как в этих полосках плавают тончайшие волокна пыли. День близился к концу, хотя все еще было светло. Али подумал, что до наступления темноты вряд ли разбойники осмелятся напасть на дом. Да и справиться с Егоркой было совсем не простым делом. Если только они его перехитрят каким-то образом, выманив из дома. Но в доме были еще две женщины. Али пытался выплюнуть кляп, но одеревеневший язык едва ворочался во рту. Тогда он стал двигать челюстями, стараясь перепилить хлопок. В это время он услышал шаги за дверью, кашель Кто-то, подойдя к двери, постучал и крикнул: «Эй, вы, есть кто-нибудь, открывайте!». Али замычал, что есть силы. Но все было напрасным, тот, кто стоял за дверью, не услышал, потоптавшись немного, он еще несколько раз стукнул в дверь, после этого, видимо, ушел. Наступила тишина.

В полночь Лада почти силой увела Йасмин с террасы и пошла, разбудить брата. Но тот уже не спал, сидел на постели, зевал и крутил головой, вызывая хруст в шейных позвонках.

– Удалось вздремнуть? – участливо спросила Лада, трогая его за плечо.

– Конечно.

– Молодец, прямо завидно. Я бы нипочем не заснула. У меня так: либо я заснуть не могу пол-ночи, либо проснуться. И спина что-то болит.

– Это потому, что ты ни черта не делаешь, – сказал Егорка, – все по хамамам шастаешь. Красоту наводишь. Дома ты без задних ног спала. Только башку на полати положишь, все, Лады нет. Потому что работать тебя мать заставляла. А сейчас от безделья маешься.

– Иди, уже, умник, твой черед караулить. Кричи, если обижать будут. И вовсе я не от безделья маюсь, – добавила Лада, – а от беспокойства.

По ночному небу неслись рваные тучи. Там буйствовал ветер. В просветах были видны звезды, и мелькал недавно народившийся месяц. В эти короткие промежутки ночь становилась светлой, и Егорка с высоты террасы, мог ясно видеть, и двор, и часть улицы. Он сидел, держа на коленях лук, накинув на плечи одеяло, оставленное здесь женщинами, Просветов в небе становилось все меньше, месяц выглядывал все реже и, видя такое дело, Егорка обратился к Стрибогу (Богу ветра) с просьбой разогнать облака и на всякий случай, сказал еще пару слов Сварогу (Бог неба). Но результат оказался противоположным. Небо затянуло совершенно, ветер опустился на землю. В небесах что-то треснуло, сверкнуло, точнее, сначала сверкнуло, потом треснуло, а затем и вовсе пошел дождь. Егорка, жалея, что попросил обоих сразу, переместился под навес. Боги, наверно, разозлились на него. А еще говорят, что ласковый теленок двух маток сосет. Собственно, недовольство Егорки было вызвано вовсе не тем, что дождь и ветер превращали ночное дежурство из обычного бодрствования под звездами в нелегкое испытание с риском заболеть. Богатырское здоровье Егорки в прошлом подвергалось и не таким испытаниям, к тому же он много раз в непогоду выслеживал или сидел в засаде в ожидании зверя. От сегодняшнего дежурства он даже получал определенное удовольствие. Беспокоило его только то, что ветер влиял на точность стрельбы из лука.

Поскольку кругом была кромешная тьма, Егорка не мог определить, сколько осталось до рассвета. Звезды были скрыты пеленою туч. Дождь вскоре превратился в настоящий ливень.

Забор, окружающий дом, сзади и по бокам граничил с соседями. И нападения с этих сторон можно было не ожидать. Тем не менее Егорка, накинув плащ, обошел двор, заглянул в конюшню, приободрив лошадей, которые при каждом раскате грома пугались и шарахались, ударяясь в перегородки. Затем он вернулся на террасу. К утру, однако, дождь кончился. Небо совершенно очистилось, и из-за гор появились первые лучи солнца. Промокший и продрогший Егорка сказал при этом: “Долго же вы раскачивались”.

Он спустился во двор и выглянул на улицу, она была пуста. Егорка вернулся в дом и разбудил Ладу.

– Я иду спать, – сказал он, – ночь прошла спокойно.

– Еще бы, – зевая и потягиваясь, ответила Лада, – что они, дураки, в такой дождь по ночам шастать. И тебе дураку спать надо было, а не караулить незнамо кого. Вон вымок как курица.

– Интересно, – сказал Егорка.

Он вышел на улицу и взглянул на ворота. Креста на воротах не было.

“Вот оно, что” – сообразил Егорка. Они, возможно, приходили, но крест был смыт дождем.

Он вернулся в дом и встретил Йасмин. Она была бледна, под глазами виднелись темные круги.

– Я надеюсь, что ты спала хоть немного, – строго спросил Егорка.

Йасмин неопределенно пожала плечами:

– Сегодня он найдется, вот увидишь, – обнадежил Егорка. Йасмин улыбнулась одними губами.

Егорка пошел в свою комнату, лег и тут же заснул.

Вскоре на террасу выглянула Лада.

– Схожу на рынок, куплю чего-нибудь на завтрак: сыра, масла, молока. Ничего нету.

Этот гад, повар, уходя, все припасы прихватил, кажется.

– Может, мне с тобой пойти? – предложила Йасмин.

– Нет, Егорка спит, дом без присмотра.

– Хорошо, – согласилась Йасмин, – а ты закройся.

– Слушаюсь, мамочка, – сказала Лада.

Она накинула на голову платок, и закрыло лицо, оставив открытыми лишь глазам. Выйдя на улицу, Лада первым делом взглянула на ворота. Креста на них не было.

– Интересно, – сказала она себе, – кто-то стер или дождем смыло. Выходит, зря дежурили.

Облегченно вздохнув, она отправилась на рынок. Когда, сделав покупки, вернулась, то увидела трех мужчин, которые стояли напротив ее дома и о чем-то тихо переговаривались. Увидев это, женщина остановилась. Один из них обратился к Ладе:

– Сестрица, не подскажешь, в каком доме проживает такой высокий светловолосый мужчина? Он дал нам адрес, а мы потеряли его.

Мусульманский этикет дозволял женщине не отвечать на вопросы незнакомых мужчин, этому Лада не говоря ни слова, отперла дверь и скрылась во дворе. Ее встретила встревоженная Йасмин.

– Ты вернулась, слава Аллаху, – воскликнула она.

– Ты чего, этих людей испугалась? – спросила Лада.

– Каких людей?

– На улице стоят напротив дома.

– Нет, я их даже не видела.

– А что же у тебя такое лицо? Что-нибудь узнала про Али?

– Нет, об Али ничего не известно, но у нас еще Егорка заболел.

– Как заболел?

– Жар у него сильный, озноб, дрожит весь.

– Этого еще не хватало. Что же мы вообще без мужиков остались. Нашел время болеть.

Лада вошла в комнату, где лежал Егорка. Он был закутан в теплое одеяло, тем не менее, его била дрожь.

– Ты чего это? – спросила Лада. – Лодырничать решил?

– Простыл, наверно, – с трудом, стуча зубами, произнес Егорка, – глотать больно. Сейчас я встану, полежу немного, надо идти на поиски Али.

– Лежи, уже. Какой из тебя поисковец. Я молока купила, сейчас принесу тебе. Это все потому что обленился и ничего не делаешь, здоровье ослабло. Дома ты работал и никогда не болел.

– Посиди с ним, – попросила Лада, – я сейчас приду.

Она отправилась на кухню, зажгла огонь в очаге, вскипятила молоко, налила в кружку, добавила туда меду. И вернулась к брату.

– Пей, – сказала она, – только осторожно, не обожгись.

Егорка с трудом приподнялся и стал дуть на молоко, отхлебывать из кружки маленькими глотками. Пока он пил, на лбу его выступила испарина.

– Видишь, уже потеть стал, – довольно сказала Лада, – значит, дело на поправку пошло.

– Он только заболел, – укоризненно сказала Йасмин, – надо за хакимом сходить.

– Обойдемся без шарлатанов, – сказала Лада. Ему пропотеть надо как следует, а такая хворь, лечи не лечи, за неделю проходит. Принеси лучше ему еще одно одеяло. Пока Йасмин ходила за одеялом, Лада заставила брата допить молоко, переодеть нательную рубаху, укрыла вторым одеялом. И Егорка заснул сном, который больше походил на беспамятство.

– Может, все-таки сходить за врачом? – повторила Йасмин.

– Нет, – твердо сказала Лада, – никаких врачей. От них все равно никакого толка. Придет, либо кровь начнет отворять, либо затеет песню о том, что Лукман велел лечить горячее холодом и наоборот. Раз у него жар, то посоветует обертывать мокрой простыней.

– А ты откуда все это знаешь?

– Мужа моего покойного так лечили, насмотрелась.

– А что, он уже умер? Ты же только что развелась.

– Да не этого, первого, атабека.

– А-а.

– Или ты считаешь, что раз я была рабыней…

– Нет, – быстро сказала Йасмин, – я так не считаю.

Но Ладу уже было не остановить.

– Если хочешь знать, то все мусульманские владыки были рождены от рабынь. Да, представь себе. Все Ил-Дениз, дед Узбека, великий атабек Илдениз, вообще был сам рабом. Но дело не в этом.

Лада надолго замолчала, видно было, что какая-то мысль не дает ей покоя или ускользает от нее.

– А в чем? – спросила Йасмин.

– Дело в том, что разбойники ищут Егорку, в самом деле, наверное, убить хотят, и, видимо нас с тобой они тоже убьют. Они сейчас стоят напротив наших ворот. А до сих пор мы живы только потому, что дождь смыл крестик с ворот. Что будем делать?

Еще и Егорка заболел.

– Может быть, они уже ушли? – предположила Йасмин.

– Ну, пойди, посмотри.

Йасмин вышла на террасу. Вернувшись, сказала:

– Ты права, они еще стоят напротив дома.

– Не пойму, почему они здесь стоят. Можно же в любом месте стоять и караулить белобрысого человека. Чувствуют, что он здесь? Ладно, все, я иду в полицию. Их начальник должен меня помнить, при регистрации я ему хороший бешкеш дала.

– Ну, да, он тебя вспомнит, дашь ему еще денег. Он пошлет с тобой полицейских. Они придут и спросят: «Чего вы здесь стоите?»

А они ответят, мол, законом это не запрещено. Или уйдут. Но что от этого изменится?

– Ну, раз ты такая умная, – в сердцах сказала Лада, – скажи, что делать?

– Они, ведь, не видели твоего лица?

– О чем ты говоришь, я же мусульманка, – оскорбилась Лада, – нет, конечно.

– Я выйду к ним вместо тебя. Мы с тобой одного роста и телосложения.

– Вообще-то я повыше буду и стройнее.

– Я пойду, позову их в дом, будет, чем угостить?

– Ты с ума сошла.

– Доверься мне, – попросила Йасмин.

– С какой стати?

– А с такой, что у нас нет другого выхода.

– О, Аллах! – жалобно сказала Лада, – что же за напасть такая. Только жить начала по человечески и тут, на тебе, один муж умер, другой подлецом оказался. С одной стороны татары грозят, с другой разбойники. Кстати, это вы их привели за собой.

– Я привела их, я от них и избавлюсь, – завила Йасмн.

– Ну, ладно, – смирилась Лада, – Что от меня требуется?

– Я попрошу тебя сыграть роль моей рабыни, а я буду хозяйкой дома.

– Роль рабыни я играть не буду, лучше смерть.

– Тогда просто служанки.

Лада вздохнула и кивнула головой.

– А теперь иди и пригласи их в дом, скажи, хозяйка зовет.

– Ты хотела сама к ним выйти.

– Передумала, ступай.

– Не командуй, – огрызнулась Лада, закрыла лицо и вышла на улицу.

Трое мужчин, завидев приближающуюся к ним женщину в парандже, с любопытством воззрились на нее.

Приблизившись, женщина отвесила легкий поклон и сказала:

– Высокородные господа, моя госпожа просит вас оказать ей честь и отдохнуть в ее доме.

«Высокородные господа» переглянулись, один из них сказал:

– Передай своей госпоже нашу благодарность, мы сейчас придем.

Лада повернулась с колотящимся от страха сердцем, пошла обратно. Уходя, она услышала жаркий шепот.

– Это тот самый дом, я вам говорю.

Лада вернулась в дом, где ее ждала Йасмин.

– Я пригласила, – отчиталась она.

– А где же они?

– Думают, видимо. Они не зря стоят у нашего дома.

– Откуда ты знаешь?

– Я слышала их разговоры, так что ты затеяла очень опасную игру, я бы даже сказала, смертельно опасную. Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Когда они придут, мы сядем в зале. Я хлопну в ладоши, и ты принесешь вино, сладости, фрукты.

– Дожила, – сказала Лада.

– Не сердись, – попросила Йасмин, – если все получится, я весь день тебе буду прислуживать, хочешь?

– Обойдусь.

– Потом я попрошу тебя поиграть нам. Ты ведь умеешь играть.

– А потанцевать не надо? – язвительно спросила Лада.

– А ты умеешь? – обрадовалась Йасмин.

– Да, но ты напрасно радуешься? Я перед ними танцевать не буду.

– Будешь, – неожиданно жестко сказала Йасмин. Она извлекла два кинжала и один протянула Ладе.

– Это кинжалы Али. Ему подарил их мой двоюродный брат Низам, убитый по приказу хорезм-шаха. Когда-то он оставил их мне, уходя спасать моего отца. С тех пор я с ними не расстаюсь.

Лада взяла кинжал, повертела его в руках.

– И что мне с ним делать?

– Я попрошу тебя танцевать перед гостями. Во время танца ты вонзишь его в сердце разбойника. А я убью второго.

– Почему обязательно во время танца?

– Так надо, вообще-то лучше их залить кипящим маслом.

– Масла в доме нет.

– Ну, тогда и выбора нет.

– А с третьим, что будем делать? Их же трое.

– Двоих мы убьем, останется один. А с одним мы как-нибудь справимся вдвоем. Так, все. Они идут. Иди, встречай.

Лада, накинув платок, привела разбойников в зал, застеленный хорасанскими коврами.

Разбойники пришли вдвоем. Третий остался на улице караулить.

– А где же ваш товарищ? – спросила Лада.

– Он при деле.

– Садитесь, господа, – предложила Лада, – хозяйка сейчас выйдет.

Разбойники расселись на коврах, которые она выбирала с такой любовью, подоткнув под бока мутакка. Закрывая за собой двери, Лада услышала голос одного из них:

– Дело принимает романтический оборот, оказывается, нас пригласила женщина.

– Ты что, глухой, – ответил другой разбойник, – она еще на улице сказала: «госпожа приглашает».

– Наверно, я о чем-то другом думал.

– Я знаю, о чем ты думал: как свое брюхо набить и спать залечь. Больше тебя ничего в этой жизни не интересует. Если бы ты не забыл закрыть вход в пещеру, мы бы не тратили свое время здесь понапрасну.

– Ну, почему же понапрасну? – отозвался третий разбойник, – сейчас к нам хозяйка выйдет, надеюсь, она молода.

– Служанка, кстати, у нее ничего, – сказал первый разбойник.

Лада взяла поднос с фруктами, сладостями, приготовленный Йасмин. Поставила его на голову, придерживая рукой. Другой рукой подхватила кувшин с вином и вернулась к гостям. При виде подноса, разбойники оживились, а когда Лада принялась наполнять чаши вином, разбойник воскликнул:

– В этом доме подают вино, и прислуживает прекрасная гурия. Кажется, мы попали в рай.

Лада тихо сказала:

– Еще нет, но за этим дело не станет.

– Что ты говоришь? – спросил разбойник.

– Я говорю, чувствуйте себя как в раю, – сказала Лада, – ешьте, пейте.

Она вышла из зала и увидела Йасмин, которая готовилась войти. На ней было любимое платье Лады. Темно-зеленый шелк, расшитый персидской бирюзой.

– Это мое платье, – шепотом возмутилась Лада, – лучшее.

– Дом тоже твой, – ответила Йасмин.

– Умоляю, не запачкай.

– Ничего, кровь легко отстирывается, – ответила Йасмин.

От этих слов Лада едва не упала в обморок.

Йасмин глубоко вздохнула, закрыла лицо тонкой прозрачной накидкой, и вошла в комнату.

С любопытством, глядя на женщину, разбойники поднялись ей навстречу.

– Приветствую вас, господа путешественники в своем доме, – молвила Йасмин. – Моя служанка, возвращаясь с рынка, сказала, что трое благородных людей стоят на улице напротив моего дома. Я сказала об этом своему отцу, и он сказал, что невежливо не пригласить в дом человека, стоящего у ворот. Так говорил пророк, да пребудет с ним мир. Ешьте, пейте, надеюсь, наше вино придется вам по вкусу.

– Вино замечательное, – сказал первый разбойник, – у него какой-то особенный бархатистый вкус. Что это за вино?

– Это наше местное вино, азербайджанское. Я дам вам с собой в дорогу, если оно вам так понравилось.

– Благодарю тебя, ханум, а где достопочтимый хозяин этого дома?

– К сожалению, он нездоров, не может выйти к вам.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Нет, простыл на охоте.

Жаль, передай ему нашу благодарность.

– Непременно.

– А как ты догадалась, что мы путешественники?

– По вашему говору, нахичеванцы говорят иначе.

Разбойники расхохотались несколько развязно, Йасмин с удивлением заметила, что они уже захмелели.

– Это точно, воскликнул разбойник, – они буквально к каждому слову прибавляют приставки ба: “иди сюда ба”, “ садись да ба”. Разбойники вновь расхохотались. Но ты, госпожа, так не говоришь. Ты не местная.

– Мы жили в Табризе, после нашествия татар переехали сюда.

– А чем вы занимаетесь? Каков род ваших занятий? – спросила Йасмин. Первоначальный испуг и волнение прошли, и она вела себя уверенно и даже в чем-то дерзко.

Гости переглянулись, и Абдулла, а это был он, весело сказал:

– Купцы мы, благородная госпожа.

– Какие же товары вы привезли в Нахичеван? У нас здесь всего в избытке.

– Мы приехали получить должок с нашего компаньона.

– Это такой высокий и светловолосый?

– Да-да, – оживились разбойники, – вы знаете, где он живет?

– Нет, не знаю. На нашей улице, во всяком случае, таких нет.

– Откуда же вы знаете, что он высокий и светловолосый? – подозрительно спросил Окуз.

– Служанка сказала, что вы ищете такого человека.

– Действительно, – разочарованно сказал Абдулла, – мы ее расспрашивали. Окуз вдруг развязно спросил:

– А куда вы поедете, когда здесь появятся татары?

– Мы об этом не думали, – сказала Йасмин, – но для вас, надо полагать, этот вопрос решен.

– Нет, не решен, – неожиданно грустно сказал Абдулла, – ломаем голову. Столько нажито…

– Непосильным трудом, – перебил его Окуз и расхохотался.

Абдулла смотрел на него сначала укоризненно, но затем улыбнулся, издал смешок. К нему присоединился Окуз. Они хохотали до слез, всхлипывая и повторяя “непосильным трудом”. Это словосочетание почему то вызвало у них новый взрыв смеха.

– Пейте, господа, угощайтесь, – воскликнула Йасмин. – Я смотрю, вы люди жизнерадостные и не прочь повеселиться. Может быть, вы желаете послушать музыку?

– Это было бы верхом удовольствия, – отсмеявшись, сказал Абдулла, – прости нас, мы шумно себя ведем, наверное, докучаем твоему отцу.

– Нисколько. Он выйдет позже, не беспокойтесь.

Йасмин хлопнула в ладоши, и в зал вошла Лада.

– Слушаюсь вас, госпожа, – сказала она и поклонилась до пола.

«Переигрываем», с досадой подумала Йасмин.

– Наполни кубки наших дорогих гостей и сыграй им какую-нибудь хорошую мелодию.

– Слушаюсь, госпожа, – повернувшись к Йасмин и делая страшные глаза, – сказала Лада.

Она наполнила кубки, принесла чанг, села, скрестив ноги, и тронула струны.

Полилась музыка.

Некоторое время разбойники слушали, попивая вино, затем Окуз сказал:

– Очень хорошая музыка, но мы больше любим игру на барабане.

– Помолчи, невоспитанный, – одернул его Абдулла, – разве ты не знаешь, дареной лошади в рот не заглядывают и тем более на ней не скачут.

– А ты поговорки перепутал, – злорадно ответил Окуз.

У обоих изрядно заплетались языки.

– Не спорьте, господа, – сказала, откладывая чанг в сторону Лада, – я умею играть на барабане.

Она вышла и вскоре вернулась. Под рукой на тонком ремне у нее висел узкий удлиненный барабан-думбул. Лада принялась бить в него ладонями, извлекая какой-то энергичный ритм, двигаясь, совершая танцевальные движения. Разбойники весело хлопали в ладоши в такт ее шагам. Лада бросила вопросительный взгляд на Йасмин, та кивнула утвердительно, поднялась, стала танцевать, подражая Ладе, при этом, держа правую руку под шалью, готовясь ударить ближайшего к ней разбойника, но в этот момент он вдруг перестал хлопать, широко зевнул и повалился на ковер. Абдулла попытался его поднять сам, при этом с трудом держась на ногах. Йасмин приблизилась к ним, обнажив клинок. Увидев это, Лада достала свой кинжал. Абдулла обернулся и воскликнул:

– Э, да у них ножи, я же говорил, что это тот самый дом.

Он едва увернулся от выпада Йасмин, но не удержался на ногах, упал. Стал подниматься, тогда Лада, оставив кинжал, ударила его по голове барабаном. Абдулла повалился на неподвижно лежащего товарища и затих. Йасмин, которую трясло от волнения, переводила взгляд от одного лежащего разбойника к другому.

– Ничего, не понимаю, – наконец-то сказала она, – а что с ними?

– Что, что? Напились и спят, – тяжело дыша, объяснила Лада. – Все очень просто.

– Их что, с этого кувшинчика так развезло? Мой отец, я помню, один за ужином такой кувшин выпивал.

– Вообще-то организмы у людей разные. Один с чашки лыка не вяжет, а другому и кувшина мало. Но здесь дело не в организме, а в вине.

– В вине?

– Да, как говорил Омар Хаям: «истина в вине».

– Ты что, их отравила? – воскликнула Йасмин.

– Нет, просто бросила в вино гашиш. Мой бывший муж так иногда делал. Когда то он был дружен с исмаилитами, его научили. Они будут спать теперь очень долго.

– А зачем ты это сделала?

– Очень крови я боюсь, – пояснила Лада, – тем более что здесь ковры. Знаешь, сколько динаров я за них отвесила?

– Почему же ты меня не предупредила?

– Поздно было, я же не сразу сообразила, про гашиш.

Йасмин обняла Ладу. Потом принесла веревку и спящих связали.

– Теперь надо заманить третьего, – сказала Йасмин.

– Зачем манить? Он сам придет.

– Ждать некогда, – заявила Йасмин. – Иди, позови его.

– А вдруг он заподозрит?

– А ты позови так, чтобы он не заподозрил. Когда он войдет, держись сзади.

Лада открыла лицо и так, с непокрытой головой, вышла на улицу.

– Благородный господин, – обратилась она к разбойнику, который с мрачным видом прохаживался взад-вперед вдоль забора. – Ваши товарищи просят вас подняться в дом.

Ошеломленный красотой Лады, разбойник глупо заулыбался и пролепетал:

– А караулить, кто будет? Пусть кто-нибудь меня сменит.

– С террасы из дома все видно, – нашлась Лада, – прошу вас.

– А что же они тогда меня раньше не позвали? – спросил разбойник. Видно было, что он был мрачен именно по этой причине.

– Пока поели, выпили вина.

– Что? – воскликнул разбойник, – вина?!

Быстрым шагом он вошел во двор. Йасмин встретила его на дорожке, ведущей в дом.

– Приветствую гостя в своем доме, – произнесла она.

Разбойник сделал несколько шагов и, поскольку хозяйка не двигалась, остановился. Йасмин приблизилась к нему. Заинтригованный мужчина с любопытством ожидал, губы его растянулись в улыбке, обнажив щель между зубами. В этот момент Лада, идущая сзади присела под мужчину и Йасмин, протянув руку, толкнула разбойника в грудь. Мужчина, открыв от изумления рот, потеряв равновесие, грохнулся оземь. Йасмин тотчас села ему на грудь и приставила острие кинжала к его глазу.

– Шевельнешься, – сказала она, – лишишься глаза.

– Понял, – проговорил внезапно охрипший разбойник.

– А сейчас становись на колени, руки назад.

Йасмин схватила мужчину за бороду, привстала, продолжая целиться в глаз, пока разбойник принимал другую позу.

Лада ему связала руки, затем ноги, после этого они подхватили его подмышки и потащили его в дом. На крыльце их встретил Егорка блуждающим взглядом. Держась за балясину, он спросил:

– А что здесь происходит. Там какие-то мужики валяются пьяные. Другого тащат. Вы что себе позволяете?

– Ты, почему встал? – набросилась на него Лада, – а, ну марш в постель.

Увидев товарищей, валявшихся связанными на полу, разбойник спросил:

– Говорил я им, не надо ходить, это тот самый дом. У меня же хорошая зрительная память. А что вам надо?

– Это хорошо, что у тебя зрительная память, – заметила Лада, – сейчас ты нам опишешь подробно, как найти Али, где вы его спрятали.

– Какого Али, мы никого не прятали.

– Видишь, как бывает? Зрительная хорошая в ущерб обычной. Так часто бывает, – сказала Лада. – Если я тебе сейчас глаз один выколю, то равновесие сразу восстановится.

– Да хоть голову отрежьте, – дерзко ответил разбойник, – я вам все равно ничего не скажу.

– Если будешь грубить и отпираться, – вступила в разговор Йасмин, – то до головы очередь обязательно дойдет. А для начала мы отрежем тебе палец.

Йасмин, видимо, сердцем почувствовала, как пытали ее мужа.

Видя, что Егорка, несмотря на упреки сестры, уходить не собирается, Йасмин сказала, обращаясь к нему:

– Будь добр, поддержи, пожалуйста, его руку.

Егор охотно исполнил эту просьбу. Завидя нависшего над ним атлета, разбойник завопил:

– Стойте, я все скажу!

Когда заскрипела дверь склада, Али находился в состоянии, пограничном между сном и обмороком. В помещение вошли две женщины, которых он узнал, несмотря на то, что был во сне, или обмороке. Они разрезали путы на его руках, и он рухнул на руки жены, которая едва удержалась на ногах. С помощью Лады, Йасмин уложила Али на скамью и привела в чувство, похлопав по лицу.

– Как вы нашли меня? – спросил Али, едва ворочая распухшим языком.

– По дороге расскажем, – ответила Йасмин, – попробуй встать, мы тебе поможем. Али поднялся и для начала сел.

Он чувствовал слабость и головокружение, онемевшие руки отказывались подчиняться. Он стал сжимать и разжимать пальцы, восстанавливая кровообращение.

– Вы одни, а где Егорка? – спросил он.

– Там, – неопределенно ответила Йасмин, указывая назад большим пальцем, растирая ему руки. – Как ты себя чувствуешь?

– До чего же я рад тебя видеть! – вырвалось у него.

Йасмин улыбнулась, как подобает мусульманской женщине, она не показывала своих чувств на людях.

– А меня? – спросила Лада.

– Тебя в первую очередь.

Йасмин сильно ущипнула мужа, но онемевшая плоть ничего не чувствовала. В этот момент появился Егор. Он вошел задом, наклонясь вперед, что-то волоча перед собой.

– Привет, – сказал он Али, – выпуская из рук свою ношу.

Али узнал одного из разбойников. Егорка улыбнулся другу и следом втащил на склад еще двоих. Двое были без сознания, у второго торчал во рту кляп. И он дико вращал глазами.

– Узнаешь их? – спросил Егор.

Али кивнул.

– Это все они, – сказал Егор, – указывая на женщин.

– Это мы все провернули, – гордо подтвердила Лада.

– Что с ними делать собираешься? – спросил Али у Егорки.

– Я хотел им глотки перерезать, да в Араксе утопить. Но женщины против.

– Мы против, – подтвердила Лада.

– Придется их здесь оставить связанными, хотя это и против правил. Ты что скажешь?

Вместо ответа Али указал на связанного разбойника, который жадно ловил каждое слово. Недолго думая, Егорка нагнулся и опустил свой огромный, поросший рыжими волосами кулак на его голову. Глаза разбойника тут же закатились, и он лишился чувств.

– Надеюсь, что ты его убил, – предположил Али.

– Да, нет, очнется, – добродушно сказал Егорка.

– Жаль, потому что оставлять их в живых нельзя. Они сразу же пойдут по нашему следу.

– Но зарезать их как баранов вы тоже не можете, – заявила Йасмин.

– Они чуть не убили твоего мужа, – возразил Егор.

– Но не убили же.

– Хотели убить.

– Аллаху угодны дела наши, а не намерения.

– Ну, это, смотря, как посмотреть.

– В данном случае именно так.

– Вчера я видел, как ты целилась кинжалом ему в глаз.

– Это было в бою.

Егорка не нашелся и развел руками. Йасмин достала кинжал и протянула мужу со словами:

– У тебя больше всех причин и злости для того, чтобы убить их. Зарежь их. Али взял кинжал, покрутил в руках.

– А где второй? – спросил он.

– У Лады.

– Как долго они здесь пробудут здесь связанными? – обратился он к Егорке.

– Это зависит от того, на сколько они арендовали склад. Время выйдет, придет хозяин и выпустит их. Я думаю, они не помрут к тому. А насколько, это мы сейчас узнаем.

Егорка принялся тормошить и бить по щекам разбойника. Тот очнулся и испуганно замычал. Егорка вытащил кляп и задал вопрос:

– На сколько дней вы арендовали склад?

– На десять дней, – едва двигая челюстями, ответил разбойник. – Еще два дня. Егорка вернул кляп на место, взглянул на друга. Али сказал, обращаясь к разбойнику:

– Мы вам оставим жизнь, а сами уйдем. Не пытайтесь преследовать нас, второй раз пощады не будет.

По настоянию Али, в путь собрались в тот же день.

Долго утешали Ладу, которая не могла так просто расстаться со своим домом.

– У меня даже продать его времени нет. Как же я могу бросить его на произвол судьбы? Его же сразу разграбят, – причитала она.

– Чего ты так переживаешь? Попроси соседей присмотреть за ним, и все, – посоветовала Йасмин.

– Да как же мне не переживать, – посетовала Лада, – ведь это же единственное, что у меня есть.

– Ну, спасибо тебе, сестра, – отозвался Егорка, – вот что деньги с человеком делают, родства уже не помнит.

– Я имею в виду недвижимое имущество. А на тебя я посмотрю, когда ты домом собственным обзаведешься.

– Попроси соседей, – повторила Йасмин, – или найми кого-нибудь, сторожить, задаток дай, остальное посули заплатить, когда вернешься.

– А мы вернемся? – с надеждой спросила Лада.

Йасмин пожала плечами.

– Не знаю, это я так, чтобы тебя утешить. А там как сложатся обстоятельства.

– Но у меня мало денег.

– На аванс наскребем.

Лада, вздохнула, накинула платок и пошла к соседям. Когда она вернулась, лошади уже были оседланы, хурджины и корчаги с водой приточены к седлам.

– Соседи присмотрят, – сказала она. – Поехали, что ли, иншааллах вернемся.

– Все-таки удивительные вы женщины, – сказал Егорка. – Вместо того, чтобы избавиться от своих врагов, которые в нашей власти, мы бежим от них, лишь бы не убивать их.

– Мы все равно собирались уезжать, – ответила Лада.

– А они все равно пойдут за нами, – сказал Али, – У нас в запасе два дня, за это время мы должны добраться до пещеры, долго мы там гостить не будем. Возьмем деньги и уйдем.

Маййафарикин.

В тени отбрасываемой воротами дворца правителя Маййафарикина было не протолкнуться от нищих. Поэтому Насави пришлось ждать на самом солнцепеке. В грязной разодранной каабе и шальварах, подпоясанный обычной веревкой, он, собственно, мало чем отличался от остальных попрошаек, дни напролет выпрашивающих милостыню у дворца. Свою хорошую одежду ему пришлось распродать по дороге из-за крайней нужды. После нападения татар на лагерь хорезмшаха, ему удалось спасти и спрятаться в горах. Он просидел в пещере три дня. Затем спустился в Амид и пробыл там два месяца, ожидая возвращения султана. Затем, потеряв надежду с караваном отправился в Ирбил, разыскивая повсюду следы султана. Слухи о его судьбе были противоречивы. Тех, кто утверждал, что султан погиб, было мало. Большинство говорило, о том, что султан жив, он де собирает войска и готовится к походу. Влача полуголодное существование, терпя невзгоды пути, Насави попал сначала в Азербайджан, а оттуда в Маййафарикин.

Дверь в воротах открылась и из нее вышел хаджиб в сопровождении охранника. Он покрутил головой и, увидев Насави, поманил его.

– Тебя примет вазир, – сказал хаджиб, – и если сочтет твое дело важным, допустит к правителю. – Но горе тебе, если ты солгал. И ты не тот за кого ты себя выдаешь.

Я тот, – ответил канцлер.

– Следуй за мной.

Горестно усмехнувшись, Насави зашагал за хаджибом. Несколько месяцев назад его принимали здесь со всеми почестями подобающими его сану. Но, людей этих он не винил. Кто бы узнал в нем сейчас начальника канцелярии хорезмшаха.

За воротами оказался двор полный вооруженных людей, по широкой лестнице они поднялись в здание и вошли в зал, где к ним присоединился еще один хаджиб, а стражник остался у дверей. Затем, пройдя несколько галерей, остановились у двери. Хаджиб внутренних покоев войдя в помещение, доложил о посетителе, затем разрешил войти. Насави оказался в небольшой комнате, где за столом сидел человек и что-то писал.

Взглянув на посетителя, он сказал: «Итак, ты утверждаешь, что являешься начальником канцелярии хорезмшаха.

– Да господин, – ответил Насави.

– Назови свое имя.

– Шихаб ад-Дин Мухаммад ан-Насави.

– Имя названо, верно, но этого недостаточно, чтобы убедить нас в правоте своих слов. Как ты можешь доказать свою правоту.

– Малик Музаффар знает меня в лицо. Я был здесь несколько месяцев назад.

– Надеюсь, ты понимаешь, что должен убедить меня до того, как попадешь на прием.

– У вас есть письма от моего султана – сказал Насави. – Они написаны моей рукой. Вазир открыл шкатулку, порывшись в ней, извлек оттуда слиток бумаги, развернул его:

– Ты предлагаешь сравнить почерк, я не горазд в этом.

– В этом нет необходимости, прочитайте начало любой фразы, и я ее закончу, либо назовите дату письма, и я скажу о его сути.

Вазир прочитал несколько слов и Насави без запинки продолжил оставшуюся фразу. Вазир убрал письмо и поднялся.

– Я приношу вам свои извинения. – Виновато сказал он. – Я немедленно доложу о вас малику.

Через некоторое время Насави стоял перед правителем. Выразив радость по поводу неожиданной встречи, правитель воскликнул:

– Что с вами ходжа, почему вы в таком виде, что случилось?

Что-то в голосе малика говорило о том, что вопрос лишь форма вежливости. И правитель осведомлен о поражении хорезмшаха. Тем не менее, Насави рассказал о своих злоключениях, начиная с того момента, когда слуга разбудил его криком: «Вставай, судный день настал». Закончил он словами.

– С того самого дня я ничего не знаю о султане.

Малик Музаффар, выслушав Насави, молчал долго, затем сказал:

– Несколько дней назад на городском рынке задержали курда в драгоценной одежде. На допросе он признался в том, что убил хорезмийца и забрал его одежду. Я послал людей в ту местность, он был из села Айн-дар. Они привезли вещи убитого – коня, седло, меч и другие предметы. Я призвал одного из приближенных хорезм-шаха, который находится при моем дворе, и он опознал их как вещи султана.

– Я могу узнать, кто это придворный – спросил Насави.

– Это амир – ахур Талсаб.

– Можно мне взглянуть на эти вещи – попросил Насави. Правитель кивнул хаджибу, тот принес большой сверток, положил на пол и развернул его. Насави узнал сразу – зу-л-фикар – знаменитый меч Джалала, Канцлер заплакал и опустился на колени.

– Что это за палочка, – спросил малик.

– Он вставлял ее в волосы – ответил Насави. – Это действительно его вещи. – Я вижу как искренне твое горе, – сказал правитель, – я соболезную тебе.

Насави поднялся, вытирая слезы.

– Я перевез его останки и похоронил на своей земле со всеми почестями, – продолжал Музаффар, – землю над его могилой разровняли, чтобы татары не надругались над ней.

– Это благоразумно, – сказал Насави.

– Я не был знаком, – продолжал принц, – мне не довелось с ним встретиться, пока он был жив. Мы все сожалеем о его смерти. Когда Малику Ашраафу доложили о его гибели, думая, что он возрадуется, он сказал, что теперь мы все будем пожинать последствия его гибели. Ибо она означает вторжение татар в земли ислама. Теперь нет подобного Хорезм-шаху, который был стеной между нами и татарами. От себя я хочу добавить, что если бы он вел добропорядочный образ жизни, не пролил бы столько крови, не враждовал бы с соседями, то его дело бы крепло. И мы все присоединились бы к нему в священной борьбе против татар.

Насави, выслушав речь правителя, тяжело вздохнул и произнес:

– Что я могу сказать в его оправдание. Что касается его храбрости, то это был лев среди львов. Он был самым отважным среди своих смельчаков. В то же время, он был кротким, никогда не сердился и не бранился. На самом деле, он любил справедливость, однако время смуты изменило его нрав. Он любил облегчать жизнь своих подданных, но правил во время упадка и потому прибегал к насилию. Жаль, что все так вышло – Насави замолчал. – Это величайшее горе.

– Что ты собираешься делать теперь, – спросил Музаффар.

– Виновник его гибели, ведь он у вас, выдайте мне его, чтобы я мог исполнить виру – акт мщения.

– Ты опоздал, – не без удовольствия произнес малик. – Я все сделал, даже более того. По моему приказу все мужское население селения было перебито, а само село сожжено.

Насави поклонился султану.

– Ты доволен? Что теперь ты собираешься делать?

– Я не знаю, – признался Насави.

– Оставайся у меня, – предложил Малик. Я дам тебе хорошую должность.

– Я с благодарностью приму ваше предложение. А сейчас, не найдется ли уголка, где бы я мог помолиться.

– Можешь помолиться здесь, то окно выходит на киблу.[175]

После этого правитель, а за ним, остальные, вышли из зала, оставив Насави одного. Он подошел к указанному окну, опустился на колени и произнес молитву в несколько ракатов, закончив ее словами: «Да успокоит его Аллах милостью, прохлаждающей его душу и освещающей его могилу, и да признает его усердие в защите веры Аллаха. Да осенит Аллах его своими благами, как об этом просит молитва, проистекающая от чистой любви и дружбы, и о чем льются мои слезы верности и преданности!»

Гористая местность в трех днях пути от Нахичевана.

– Это здесь, – сказал Али, – вон та гора. Но на всякий случай я поеду, разведаю окрестности. А вы оставайтесь здесь, спрячьте лошадей в этой лощине и отдохните.

– Разумно, – сказал Егорка. Он спрыгнул с лошади и помог спешиться женщинам.

– Можно я с тобой поеду? – Спросила Йасмин.

Али улыбнувшись жене, покачал головой и тронул поводья.

Он доехал до горы, спрыгнул с коня, воткнул в землю колышек и привязал к нему лошадь. Затем поднялся по склону, разыскал вход в пещеру, вернее место, где она должна была быть, и остановился, рассматривая скалу и сокрушаясь над своей глупостью. Он знал, как выйти из пещеры, но не знал, как в нее попасть. И ни разу за то время, что они были в пути, ему не пришло это в голову. Возможно, они проделали этот путь понапрасну. Али некоторое время разглядывал и трогал: расщелины, выступы, неровности, в надежде найти что-нибудь похожее на рычаг тайного механизма, но все было тщетно. Когда он в бессилии опустил руки, кто-то спросил сзади:

– Что-нибудь потерял уважаемый? Помощь нужна?

У Али упало сердце.

Он медленно обернулся и увидел перед собой около двух десятков вооруженных до зубов людей. Они скалили зубы, предвкушая развлечение. Как они смогли так подойти бесшумно?

– Мир вам, – сказал Али. Это были не хорезмийцы, как он первоначально подумал.

– Ты что здесь потерял? – не ответив на приветствие, спросил человек, выделявшийся среди остальных статью и дорогой одеждой.

Али лихорадочно соображал, но ничего правдоподобного в голову не пришло. В самом деле, что мог делать человек его рода занятий в таком безлюдном месте. Знать бы, что так выйдет, пригнал бы с собой овец, глядишь, за пастуха приняли.

– Так, значит, это ты был здесь месяц назад? – спросил предводитель.

– Я, – ответил Али, – так ничего и не придумав.

– Молодец, я люблю, когда правду говорят. А что же ты не знаешь, как туда войти?

– Нет, не знаю.

– Ну, что же, – обратился главарь к соратникам, – покажем, как ларчик открывается, пусть потешится перед смертью.

– Отчего же не показать? – вразнобой отозвались разбойники. Двое из них отвалили в сторону большой валун, под, которым обнаружилось металлическое кольцо. Главарь, нагнувшись, ухватился за него, и с усилием повернул его вдоль своей оси. На глазах у Али скала дрогнула и поплыла в сторону.

– Это как же эта штука работает? – спросил Али.

Главарь пожал плечами.

– Сам каждый раз удивляюсь.

– Это значит, не вы придумали?

– Так было, когда меня назначили хранителем сокровища. Ну, заходи, – пригласил главарь.

– Зачем?

– Как зачем? Ты хотел зайти, или ты хочешь сказать, что скальные породы изучал, как Фархад, чтобы скалу насквозь пробить.

Али оценил иронию главаря, имеющего представление о литературе, и улыбнулся, хотя, собственно, радоваться было нечему.

– Улыбаешься, это правильно. Надо легко принимать то, над чем не властен. Прошу. Али повиновался и вошел в пещеру. Главарь разбойников отдал распоряжение своим людям и вскоре в очаге пылал огонь, из хурджинов появились всякие яства в виде плова, который тут же вывалили на железное блюдо и стали разогревать над огнем, освежеванного барашка для кебабов, корчаг с вином, плодов, овощей.

– Может, его связать? – спросил один из разбойников.

– Пока не надо, куда ему бежать, далеко не убежит, – ответил главарь. – Он же сам пришел. Верно, я говорю?

– Верно, – подтвердил Али, – зачем вязать человека, если он сам пришел.

– Давно мы тебя поджидаем, – не скрывал своего удовольствия главарь. – Трое моих людей пошли на твои розыски, хотя я им и говорил, что вор вернется. Уже, если повадился ходить.

– Ты слова-то выбирай, – ответил Али. – Я не вор.

– Смотри, какой дерзкий, – удивился главарь, – зачем же ты в пещеру нашу залез, если не воровать?

– Вообще-то я спасался от преследования хорезмийцев. На ней не было написано “Вход воспрещен. Частная собственность”.

Разбойник захохотал.

– Я смотрю, у тебя язык хорошо подвешен. Ты, видать, человек не простого звания. Не пастух.

– Нет, я не пастух. Но не в этом дело. Прежде, чем называть меня вором, скажи, что я у вас украл?

Вопрос вдруг поставил главаря в тупик. Он ненадолго задумался, затем подозвал одного малого и спросил:

– Юсуф, сколько он у нас украл?

Юсуф пожал плечами.

– Ты что же, не проверял, не считал?

– Разве это можно сосчитать? – ответил Юсуф.

Главарь хмыкнул.

– Мы ничего не взяли, – сказал Али, – самую малость, несколько монет, и то машинально. Могу вернуть.

– Давай, – сказал главарь, протягивая руку.

– Нету, – признался Али, – поиздержался в дороге. Но я могу отработать. Скажем, юридические консультации. Но раз я сам пришел, то есть явка с повинной, что уже является смягчающим обстоятельством. И готов все вернуть, то нет состава преступления. А значит, я невиновен.

– Ну, хорошо, умник, допустим, – согласился главарь, – в тот раз ты взял в долг. А сейчас зачем ты пришел? А? Не воровать?

Али вздохнул и развел руками.

– Я, действительно, пришел за деньгами. Почему, долго рассказывать. Но дело не в этом.

– Как это не в этом? А в чем же?

– Я ничего не взял, как видишь – отчеканил Али.

– Но хотел же, – вскричал возмущенный главарь.

– Намеренье неподсудно, – заявил Али. – Господу Богу угодны дела наши, а не намеренья.

– Я понял, кто ты, – сказал главарь, – ты судейский крючкотвор.

– Можно узнать твое имя? – спросил Али.

– Меня зовут Хасан.

– Благороднейший Хасан. Я преклоняюсь пред твоим умом. Как ты догадался, что я судейский?

Польщенный Хасан довольно улыбнулся:

– По демагогии.

– Так что ты думаешь со мной делать, Хасан? Может, отпустишь?

Хасан покачал головой.

– Но я же ничего не взял.

– Ты видел, ты должен умереть, – заявил Хасан.

– Других вариантов нет?

Хасан задумался, потом сказал:

– Глаза можем тебе выколоть, чтобы никому не показал дорогу.

– Нет, это не годится, лучше убейте.

– Видишь, сам все понимаешь.

– Когда кончать будете? Сейчас? – деловито спросил Али.

– Ну, зачем же перед едой аппетит портить? – поморщился главарь. – После. Я приглашаю тебя разделить с нами трапезу. Я вижу, человек ты приятный в общении, умный.

– Зачем же убивать хорошего человека? – спросил Али.

– Такой порядок, – ответил Хасан, – кто увидел хранилище, должен умереть. Ты не думай, что мне хочется тебя убивать, напротив, ты мне симпатичен. Но правила нельзя нарушать.

– Но есть еще один вариант сохранить мне жизнь.

– Какой?

– Примите меня в ваши ряды, и вопрос исчерпан.

– И кого мы обманем? Самих себя? Нет, так не годится. Если бы ты сначала вступил, а потом узнал тайну.

– А что это меняет? От перемены мест слагаемых, сумма не меняется.

– Прямо слушал бы тебя и слушал, – восхитился Хасан. – Но мне есть, что тебе ответить. Результат неизменен, но мотивы разные. А в нашем случае это определяет все. Давай оставим эту тему, чтобы не портить себе печень. Эй, кто-нибудь, налейте вина нашему пленнику. К этому времени вокруг распространился ароматный запах кебаба. Разбойники расселись вокруг очага, принялись жадно поглощать еду.

– Ты вино-то пьешь? – спросил Хасан.

– Не часто, – ответил Али. – Только когда отказаться неловко.

– Но мы в этом неволить тебя не станем, не хочешь – не пей.

Вместо ответа Али поднял наполненный кубок и сказал:

– Предлагаю выпить за мое здоровье.

Раздался дружный смех.

– Молодец, – отсмеявшись, сказал главарь, – умирать надо легко, так и надо уходить, с шуткой на устах.

– Но ты не очень похож на разбойника, – заметил Али, что-то я не встречал разбойников, читающих Низами.

– Мой хозяин любил его, – уклончиво сказал Хасан.

Али, не дождавшись ответа, осушил золотой кубок, (посуда была сплошь драгоценная).

– Может быть, ты расскажешь нам что-нибудь? Сказку какую-нибудь. Мои люди как малые дети, очень сказки любят.

– С какой стати мне вам рассказывать сказки? – невежливо спросил Али.

– В благодарность за угощение и выпивку. Надо же время как-то скоротать.

– Это как-то отразится на моей участи?

– Эта тема закрыта для обсуждения, – категорически заявил Хасан.

– Тогда сам рассказывай, – грубо сказал Али. – Ты человек грамотный, Низами читал.

– Я только Низами и читал, больше ничего. Он в соседнем селе жил, когда я маленьким был… Как же мне было его не читать? Он наша гордость.

– Вот и почитай своим людям его стихи.

– Я его с утра до вечера им читаю. Они не могут больше его слышать. Побить могут. Ну, давай, давай, не ломайся. Ты в долгу перед нами.

– В каком еще долгу? Несколько монет всего в рукаве халата осталось, когда я любовался сокровищами. Я бы вернул, но сейчас нету, поиздержался в дороге.

– Да, нет, уважаемый. На тебе кровь моих людей. Сорок человек нас было. Большинство полегло в битве с хорезмийским отрядом. Мы были недалеко, и успели вернуться на помощь моим людям.

– Послушай, – миролюбиво сказал Али, – давай разберемся. – Вы вернулись из-за того, что забыли запереть вход в пещеру и наткнулись на хорезмийцев. Вы забыли закрыть, при чем здесь я?

– Нет, неправильно ты рассуждаешь, – возразил главарь, – Хорезмийцы пришли за тобой, а не потому что мы пещеру не закрыли. Согласен?

– Ну, согласен, – вынужден был признать Али.

– Тогда приступай.

– Налейте мне вина, – попросил Али.

– Это можно, налейте ему, – распорядился главарь.

Али выпил. В голове и на сердце возникла необыкновенная легкость.

– Можно, я закушу слегка? – попросил он, – а то развезет…

– Угощайся и ешь, как следует, а то у тебя язык уже начал заплетаться. Видать, редко пьешь.

– Пью я редко, но язык у меня обычно не заплетается, сейчас видно это от страха.

Хасан засмеялся. Али неторопливо ел, поглядывал на вход в пещеру, на белый свет. Погода портилась, потемнело, издалека донеслись глухие раскаты грома.

– Дождь, кажется, собирается, – заметил Али.

– А что тебе дождь, – сказал Хасан, – над тобой не капает.

– Я не о себе думаю, а о тех, кто в пути.

– И кто же у тебя в пути? – подозрительно спросил главарь.

– Это я так, – спохватился Али, поняв, что едва не проговорился, – в общечеловеческом смысле.

И не давая Хасану времени на раздумье, немедля приступил к рассказу.

Рассказ Али.

Итак, в давние времена, жили два брата Али-баба и Касым. Касым женился на богатой женщине, стал купцом и торговал всякой всячиной, богатея день ото дня. Али-баба женился на бедной девушке и вскоре растратил даже то, что у него было.

– Так всегда и бывает, – сказал один из разбойников, деньги к деньгам идут, а бедность к бедности.

– Не мешай, – цыкнул на него главарь.

– Я не мешаю, я просто высказал свое мнение.

– Держи его лучше при себе.

Разбойник обиделся и замолчал.

…Короче говоря, Али-баба решил стать дровосеком, заготавливать дрова и продавать их на рынке.

– А что же брат не мог взять его себе в лавку приказчиком? – недоверчиво спросил другой разбойник.

Али развел руками.

– Ну, не знаю, так в сказке написано.

– А что ты удивляешься? – вмешался третий разбойник, – старшие братья все такие. – Что бы я здесь делал, если бы обо мне брат позаботился. Запомните: брат, сестра – это первые враги человека, хотя и ближайшие родственники.

– Может, вы уже заткнетесь и дадите человеку говорить, – рявкнул предводитель.

– Прости, Хасан, просто о наболевшем он говорит.

…Купил он несколько ослов, добыл веревки и отправился в горы.

– А где же он деньги на ослов взял? – недоверчиво спросил разбойник, – ты же говоришь, что он беден был.

– В долг взял, – раздраженно ответил Али, – у родственника. Еще вопросы есть? Любознательные, недоверчивые разбойники промолчали.

– Нарубил дров, продал на рынке, купил домой еды всякой, выпивки, закуски. Обрадовался, что нашел способ пропитания. И так каждый день. Ездил в горы и заготавливал дрова. И как-то в один из дней вдруг услышал он стук копыт и увидел пыль столбом. Испугался Али-баба, залез на дерево и спрятался в его кроне.

– А ослов куда дел? – спросил разбойник.

– Пустил пастись, – злобно ответил Али. – Жаль, что с тобой так нельзя поступить.

– Хасан, – удивился разбойник, – что он хочет этим сказать? Я не понял.

– Я тебе потом объясню, – ответил Хасан.

…Вскоре появились всадники, вооруженные до зубов, когда Али-баба сосчитал их, оказалось сорок человек.

Разбойники переглянулись, а их главарь спросил:

– На ходу что ли сочиняешь?

Али, не обращая внимание на реплику, продолжил:

– Они подъехали, остановились недалеко от того дерева, где сидел Али-баба, подошли к зарослям кустарника, расчистили проход и Али-баба вдруг увидел неприметную дотоле железную дверь. Один из разбойников, к которому обращались по имени Абу-Хасан.

– Абу-Хасан? – переспросил Хасан.

– Абу-Хасан, – подтвердил Али, – это был их главарь.

– Вот заливает, – подал голос первый разбойник… Выступил вперед и произнес:

– Сим-сим откройся.

Дверь открылась, разбойники спешились и принялись заносить в пещеру мешки и ящики, которые они привезли с собой. Все это время Али-баба дрожа от страха за свою жизнь, сидел на дереве.

Через некоторое время люди вышли из пещеры, сели на коней, Абу-Хасан произнес «сим-сим» закройся. Двери закрылись и разбойники ускакали.

– А почему разбойники, – спросил второй разбойник, – может это были честные люди.

– Это потом выяснилось, я просто опережаю события.

– Ну, ну, опережай, – с угрозой в голосе сказал разбойник.

…Когда пыль от копыт улеглась, Али-Баба слез с дерева, с опаской подошел к пресловутой двери и, недолго думая, не особенно надеясь, произнес: “сим-сим, открой дверь”. К его изумлению дверь открылась, и Али-Баба вошел в пещеру

…Помещение, в котором оказался Али-Баба было высоким светлым и отделано мрамором, хотя он и ожидал увидеть маленькое, темное, с закопченными стенами пещеру, вот вроде этой.

– Давно я тебе Хасан говорил, надо ремонт сделать в пещере, – сказал разбойник.

– Закрой рот, Ахмед, – ответил Хасан.

…В ней были сложены продукты и напитки. Потом он увидел вторую комнату, битком набитую сокровищами: там были слитки золота и серебра, золотые диадемы и серебряные. Все это лежало на мраморном полу кучами, словно песок или щебень. Затем Али-Баба нашел еще одну дверь и прошел через нее в третью комнату, там были сложены драгоценные одежды из всех стран и земель; отрезы дорогой хлопчатобумажной ткани, шелковые и парчовые одеяния и не было сорта материи, которую нельзя было бы отыскать там. Ткани из Азии, Африки, Синда, Нубии. Затем Али-Баба оказался в комнате, пол которой был застлан драгоценными камнями и самоцветами. Там был жемчуг, яхонты, бирюза и топазы, кораллы и сердолик. И, наконец, в последней комнате были собраны духи, благовония и курения, там пахло алоэ и мускусом, амброй и цибетом, неддом, шафраном, сандалом и мандалом.

– Мандалом? – спросил первый разбойник.

– Мандалом, – подтвердил Али.

– А что это такое?

– Благовоние, то же что и сандал.

– Что-то не слышал, – недоверчиво сказал разбойник.

– А ты пользуешься благовониями? – поинтересовался Али, – ты, когда в последний раз мылся?

Этот вопрос вызвал громкий хохот разбойников. Не смеялся только Али и сам разбойник.

– А ты чего не смеешься? – утирая слезы, спросил главарь, – смейся, это полезно. Смех продлевает жизнь.

– Возможно, – ответил Али, – тому, кто смеется. А тому, кто шутит – укорачивает.

Это замечание вызвало новый взрыв хохота.

– Да куда уж короче-то, – всхлипывая, сказал разбойник, – тебе жить-то осталось всего ничего. Эх, веселый ты малый.

– Вот, по этому я и не смеюсь. Ну, что, мне продолжать, или вы будете смеяться?

– Конечно, продолжай, – сказал Хасан. Он обернулся на шум и спросил у своих людей, стоявших у входа:

– А вы чего сюда пришли?

– Мы тоже послушать хотим, – ответили они.

– А сторожить, кто будет?

– Нет никого, Хасан, да и дождь идет, вымокнем.

Снаружи, действительно, шел дождь. В проеме входа в пещеру были видны часть соседней горы и кусочек затянутого тучами неба, в котором сверкали всполохи молний.

– Ладно, заходите, – сжалился Хасан, – садитесь к костру, грейтесь.

И, обращаясь к Али, – продолжай, мы тебя слушаем.

“Какого черта” – с тоской подумал Али, – зачем он рассказывал сказку разбойникам, он не мог понять. Логического объяснения этому не было. Надо было кончать эту комедию. Когда Егорке и женщинам надоест ждать, они придут сюда и попадут в руки разбойников. Поэтому, чем раньше он умрет, тем быстрее отсюда уберутся разбойники. А значит, они разминутся и останутся в живых. Зачем только он сюда приехал? Все-таки чужое добро пользы не приносит.

– Не буду я ничего рассказывать, – заявил Али, – убивайте.

– Постой, постой, как это не буду рассказывать? – Возмутился Хасан, – людей заинтриговал, начало рассказал, а теперь – не буду. Так нельзя, это непорядочно.

Среди разбойников поднялся возмущенный ропот.

– Говори, а то убьем, – кричали они.

– Да вы все равно меня убьете, какая мне разница?

– А ведь он прав, Хасан, – сказал один из разбойников, – мы его все равно убьем.

Хасан задумался, потом выдал:

– Ну почему же, можем сохранить жизнь. Отрежем язык, чтобы никому не рассказал, и глаза выколем, чтобы никому не показал, и отпустим.

– Слышал? – сказал разбойник, – выбирай.

В скальном проеме дождь шел уже сплошной пеленой. Вдруг Али показалось, что там кто-то промелькнул. Он напрягал зрение, пытаясь разглядеть, но видение не повторялось.

– Что ты там увидел? – подозрительно спросил Хасан.

– Дождь, – ответил Али, – просто я люблю дождь, поэтому смотрю.

– Рассказывать будешь? – угрюмо спросил главарь.

Вместо ответа Али продолжил.

…Так что Али-Баба на этот раз навьючил своих ослов не дровами.

Он наполнил мешки золотыми монетами и привез домой.

– Вот, ворюга, – вырвалось у разбойников.

…Когда его жена увидела золото, то набросилась на него со словами:

– Горе тебе, злополучный. Что ты сделал? Кого ты убил и ограбил за эти деньги? Я не хочу чужого богатства и ничего запретного…

– Правильно говорит, сразу видно это совестливая женщина, – заметил разбойник.

…О, женщина, – сказал ей Али-Баба, – пусть будет спокойна твоя душа, никогда моя рука не касалась запретного. А что касается этих денег, то я нашел их в одной сокровищнице.

Али-Баба рассказал, как было дело, и тогда жена успокоилась и обрадовалась.

– Вот стерва, и она туда же. – Буркнул другой разбойник. – Правильно говорят, муж и жена из одного теста сделаны.

…Али-Баба велел ей держать язык за зубами и опорожнил мешки в комнате перед нею. Увидев груду золота, жена была ошеломлена, и принялась считать динары. Муж сказал ей:

– Женщина, ты за два дня не сумеешь пересчитать деньги. И не стоит сейчас заниматься этим. Лучше всего будет вырыть яму и зарыть их. Что бы никто об этом не пронюхал.

– Если тебе неохота считать деньги, – не унималась жена, – то давай их перемерим, что бы хотя бы приблизительно знать, сколько их.

И Али-Баба сказал:

– Делай как тебе угодно, но имей в виду, если хоть кто-то из-за этого пронюхает о деньгах, я тебе башку разобью.

Но жена не обратила внимания на его слова. Пошла к невестке, жене Касыма, и попросила у той меру. Жена Касыма пошла за мерой, и ее одолело любопытство. С чего бы вдруг той вздумалось зерно мерить? При ее бедности, да еще на ночь глядя. Она размазала по дну меры немного воска, чтобы зерно прилипло и отдала его.

Жена Касыма перемерила зерно и оказалось его десять мер.

Али-Баба вырыл яму, ссыпал туда золото и заровнял землей.

Что же касается жены Касыма, то когда она получила обратно меру, обнаружила на дне его прилипший золотой динар…

Али замолчал и взялся за чашу, что бы промочить вином пересохшее горло. Ему тут же поспешили ее наполнить. Али сделал несколько глотков, запрокинув голову, непроизвольно скосив глаза в скальный проем, и увидел в пелене дождя Егорку. Он подал ему какой-то знак и исчез. Али забыл сделать глоток и облился вином, намочив немного ворот рубахи. Он вытер рот рукавом.

– Ну, что замолчал? – заторопили разбойники, – говори, что было дальше.

Али бросил взгляд на выход там шел дождь, он решил, что ему почудилось. Он спросил у аудитории:

– На чем я остановился?

– Динар прилип к весам, – ответили ему.

– А-а, ну, да, короче говоря…

– Не надо короче, – сказал Хасан, – рассказывай подробно, я чувствую, что неспроста ты это рассказываешь.

– Да, я, собственно, тоже не тороплюсь, ибо ждет меня дорога в вечность.

– Хорошо сказал, – похвалил Хасан. – Давай, сочиняй дальше.

…Когда из лавки вернулся Касым, он увидел свою жену в чрезвычайном расстройстве. А Касым любил свою жену.

– Что с тобой, услада моего глаза? – спросил он. – Какова причина твоего плача?

– Дура я, что за тебя замуж пошла, – ответила жена, – надо было мне за твоего брата идти. Он хоть и бедным прикидывается, а золото мерой меряет. А ты кичишься своим богатством, а динары по одному считаешь.

Касым отправился к Али-Бабе, устроил там нешуточный скандал и сколько тот не отпирался, вынудил у него признание. Затем он пообещал брату разделить все золото поровну. Но Касым на такой дележ не согласился и потребовал, что бы Али-Баба провел его к кладу и показал, как войти туда. А в случае отказа пригрозил пойти к правителю и все рассказать ему.

Услыхав такие слова, Али-баба воскликнул:

– Чего ты грозишь мне правителем? Я тебе ни в чем не отказываю, а колеблюсь только из-за твоей безопасности. Что бы разбойники тебя не обидели.

Он показал брату дорогу и сказал ему заветное слово. Касым на следующий день снарядил десять мулов, взвалил на каждого по два пустых сундука и отправился за кладом. Он нашел дверь, произнес “Сим-Сим, откройся”. Дверь открылась, и он вошел в сокровищницу, а, увидев все, что там находилось, чуть не обезумел от радости. Долго ходил, вороча и разглядывая золото. И когда, наконец, взвалив на плечи мешок с золотом, подошел к двери, намереваясь выйти, то обнаружил к своему ужасу, что заклинание вылетело у него из головы. Он сел и начал вспоминать, но они не приходили ему на ум. Он сказал:

– Ячмень, открой дверь, – дверь не открылась.

– Пшеница, открой дверь, – дверь не открылась.

– Просо, открой дверь, – дверь не открылась.

Касым называл один злак за другим, пока не перечислил все известные ему названия, но слова “сим-сим” исчезли напрочь из его головы. Так и сидел он в пещере, раскаиваясь о совершенном, горевал и мучился, дрожа от страха за свою жизнь.

Когда разбойники вернулись к пещере, то увидели перед дверью мулов. Касым, услышав топот копыт и голоса, притаился, а когда дверь открылась, бросился вперед, надеясь спастись, но натолкнулся на предводителя и повалил его. Вскочил, увернулся от одного, второго, но разбойников было, как я говорил, сорок человек. Один из них ударил его копьем, да так, что острие вышло из спины. Потом разбойники вошли в пещеру и увидели, что многого не достает. В ярости они разрубили его тело на четыре части и повесили за дверью. Полагая, что это именно Касым вор. После этого они уехали.

Али, действительно увидел Егорку.

Это вышло случайно. Когда он обнаружил пещеру и едва не вошел в нее. После того, как вышло оговоренное время, он решил поехать к горе на поиски Али. Но женщины наотрез отказались оставаться в лощине, и ему пришлось взять их с собой. Они подъехали к горе со стороны, противоположной склону с пресловутой пещерой. Здесь уже Егорка стоял насмерть, и женщинам пришлось подчиниться.

– Если я не вернусь до темноты, – приказал он, – уезжайте отсюда.

Выражения их лиц сказали, что они пропустили приказ мимо ушей, но Егорка, тем не менее, ушел с чистой совестью. Крадучись, как на охоте, он пробирался в указанном Йасмин направлении, пока не заметил двух вооруженных людей, которые судя по тому, как они все время залезали на большие камни и оглядывали окрестности, были сторожами. Егорка затаился и лежал, наблюдая за ними больше часа, до тех пор, пока не начался дождь. Сторожа засуетились, пытаясь укрыться под камнями, но все они были округлые и не спасали от небесной влаги. Затем сторожа переместились в сторону и исчезли из виду. Егорка подобрался ближе, затем еще ближе. Он был осторожен и практически полз змеей между камней. Дождь усиливался, когда Егорка увидел зев пещеры, из которой вырывались всполохи света, и давешних сторожей. Они о чем-то переговаривались с кем-то внутри пещеры, а после вошли в нее. Тогда Егорка приблизился, увидел людей, сидевших вокруг костра и Али, который им что-то рассказывал. День близился к вечеру, хотя до ночи еще было далеко, но из-за дождя и затянутого тучами неба, было довольно темно. Егорка рискнул подойти ближе и увидел, что Али смотрит в его сторону. Он показал ему знаком, мол, я здесь. И тут же отошел, боясь быть замеченным. Сосчитать разбойников ему не удалось, но было их больше десятка. Единственное, что приходило ему в голову, это вернуться за женщинами, привести их сюда, расставить с луками, а когда разбойники выйдут, перестрелять их. Но у этого плана имелись несколько изъянов. Стрелять из лука он их научил во время совместной охоты, но выстрелить в человека труднее гораздо, чем в зверя. Во-вторых ситуация за то время, что он будет ходить за ними может измениться, да и вряд ли они выйдут из пещеры сразу всем скопом. Другого плана действий у него не было. То есть он вообще не знал, что делать.

Пока Егорка лихорадочно соображал, как быть дальше, Лада и Йасмин мучились от бездействия и неизвестности. Склон горы, у подножия которой они укрылись, был лесист и здесь, в тени деревьев, было совсем темно. Стреноженные лошади безропотно стояли, переминаясь с ноги на ногу, дождь поливал их блестящие спины.

– Надо было седла снять, – заметила Лада.

– Зачем? – безучастно спросила Йасмин, погруженная в невеселые думы.

Они стояли, прислонившись, друг к другу спиной, прячась от дождя под большим китайским зонтом, который Лада купила на рынке перед поездкой, чуть ли на последние деньги. Зонт был из чистого шелка, темно-синий, с вышитыми на нем золотыми драконами и стоял очень дорого.

– Промокнут насквозь, сидеть на них потом неприятно, да и воспаление можно подхватить.

– Я больше не могу ждать, – сказала Йасмин.

– И что ты предлагаешь? – спросила Лада.

– Пойдем, посмотрим, что с ними?

– А как мы найдем эту чертову пещеру?

– Я вспомню дорогу, я найду.

– Если Али до сих пор не вернулся, значит, его схватили. Сообщники тех троих, а может те самые обогнали нас. Ну, допустим, найдешь, и что, попадем в лапы разбойников. Мужикам-то что, их сразу убьют и все, а нас еще и изнасилуют. А может быть, их уже убили.

– Что ты говоришь? – в ужасе воскликнула Йасмин, – не каркай.

– А что ты так удивляешься? Ты, в какое время живешь? Надо ждать, как сказал Егорка, и если они, не вернуться, уезжать.

– Ты можешь ехать куда хочешь, а я без своего мужа никуда отсюда не двинусь.

– И уеду, – огрызнулась Лада, – подумаешь мужа. Стоит ли из-за мужа такие лишения терпеть. У меня, вон, два мужа была, а толку-то?

– Извини, – сказала Йасмин и потерлась о Ладу спиной, – я не хотела тебя обидеть.

– Ничего.

– Правда, я так тебе благодарна за все, только не знаю, что мне для тебя сделать.

– Мужа мне найди хорошего.

– Этого я обещать не могу, – честно призналась Йасмин.

– Тогда, не уходи, а то мне страшно, – попросила Лада.

– Нет, не могу, сердце разрывается от беспокойства. Я должна узнать, что с ним случилось. Говорила я ему, не надо ехать сюда. Не принесут эти сокровища нам счастья. Не послушал.

– Ну, давай еще подождем, прошу тебя.

– Ну, хорошо, – скрепя сердце согласилась Йасмин.

– Слушай, а правда, что мусульманка сама может посвататься к мужчине, – спросила Лада, – и в этом нет зазорного?

– Правда. Жена пророка Хадиджа сама преподнесла ему себя в жены.

– Надо же, а я не знала этого, сидела как дура, ждала, пока этот мошенник ко мне не посватался. Самой надо было действовать.

Тем временем, Али рассказывал.

…У убитого Касыма была служанка, черная абиссинская невольница по имени Марджана, очень красивая с изящным станом, черноглазая, что естественно, и что большая редкость, умная и находчивая. Когда Али вошел во двор Касыма, он подозвал Марджану и сказал ей: “Пришло твое время, пойдем со мной к твоей госпоже”. Али рассказал жене Касыма, как было дело, как он обнаружил убитого Касыма, а когда она стала голосить и плакать, молвил: “Не возвышай голос, берегись, что бы люди прослышали о нашем деле. Смирись перед приговором Аллаха, это лучше, чем скорбеть и роптать. Я женюсь на тебе. Моей первой жене это будет не в тягость, ибо она женщина умная, чистая душой и целомудренная, благочестивая и набожная. И мы заживем одной семьей. Слава Аллаху, денег теперь у нас много”. Когда жена Касыма услыхала это предложение, ее скорбь прошла, слезы высохли, и она молвила: “Я повинуюсь тебе во всем, что ты считаешь за благо, но что нам делать с этим убитым?”

– Вот, стерва, – обронил кто-то из разбойников, – мужа еще не похоронили, а уж другому повинуется.

…Что касается убитого, поручи это дело своей служанке. Лучше ее никто с этим делом не справится…

Али так часто поглядывал наружу, что это не укрылось от Хасана, и он спросил:

– Ты, приятель, что все время косишь на выход? Забудь об этом. Ты не Али-Баба, от нас не ускользнешь.

– Дождь я очень люблю, – повторил Али, – поэтому и смотрю все время на него.

– Ты лучше рассказывай и меньше отвлекайся.

…Для начала Марджана пошла к москательщику, купила у него специального лекарственного теста, которое используют при тяжелых болезнях.

– А кому понадобилось такое тесто? – спросил москательщик.

– Моему господину, Касыму, – ответила Марджана, – с ним приключилась тяжелая болезнь, свалила его, и он теперь в горячке и состоянии небытия.

– А ты рецепт не знаешь? – вдруг спросил Хасан.

– Какой рецепт? – удивился Али.

– Ну, этого теста.

– А тебе зачем?

– Да, плечо у меня болит, особенно при такой погоде, уже несколько лет, – пожаловался предводитель.

– Не знаю, – отрезал Али.

На другой день Марджана отправилась к башмачнику по имени Мустафа. Она вежливо приветствовала его и вложила ему в руку динар. Когда башмачник разглядел, какого цвета монета, он сказал:

– Вот благословенный почин.

Он догадался, что предстоит необыкновенное дело, и сказал:

– Изъяви свои желания, госпожа невольниц. Я исполню их для тебя.

– О, шейх, – молвила Марджана, – возьми иголку и ниток, вымой руки, надень твои сандалии и позволь мне завязать тебе глаза, потом ты пойдешь за мной, чтобы исполнить одно тонкое дело, и ты получишь за него награду, и тебе не будет от этого вреда.

– Если я тебе нужен для дела, угодного Аллаху и пророку, – ответил башмачник, – я сделаю это охотно и не стану грешить, если это грех, то ищи другого.

– Нет, клянусь Аллахом, шейх, это вещь дозволенная, – молвила Марджана и вложила в руку башмачника еще один динар.

После этого башмачник вскочил на ноги и сказал:

– К твоим услугам, позволь мне только запереть лавку.

Башмачник взял иголку, нитки и прочие принадлежности для шитья, запер лавку. Марджана завязала ему глаза и отвела, нарочно путая, к дому.

Когда Мустафа оказался в помещении, где лежал четвертованный Касым, он испугался так, что у него затряслись поджилки. Марджана успокоила его, говоря:

– Не бойся, Мустафа, от тебя требуется только собрать его члены и сшить, что бы мы могли похоронить его, – и дала ему еще один динар.

Мустафа взял динар и приступил к работе, рассуждая следующим образом: “Я не знаю, где я нахожусь и каковы намеренья этих людей. Если я буду им прекословить, они обязательно причинят мне вред, во всяком случае, кровь этого человека лежит не на мне, и в сшивании тела человека нет ничего запретного.

Али замолчал и после долгой паузы, на чей-то вопрос: “Что было дальше?”, обронил:

– Ну, короче, сшил он его, ну и все.

– Чего, все?

– Да надоело мне рассказывать, устал. И горло у меня пересохло.

– Так ты выпей еще, вина-то у нас много.

– Вы пьете и едите, а я пью и рассказываю, у меня с пьяну голова кружится, а живот от голода сводит. Не буду рассказывать, хоть пытайте, мне не привыкать.

– Ну, ты не горячись, – сказал Хасан, – поешь. Налейте ему вина и кебаба положите, хлеба. Пусть поест, нам торопиться некуда.

Перед Али поставили золотое блюдо с кебабом, рисом и хлебом. Он вздохнул и принялся за еду.

– Разве можно так сказки рассказывать? – недовольно сказал разбойник по имени Ахмед, – прямо издевается над нами. Ничего, когда закончишь, я тебе другую сказку расскажу.

Хасан сделал ему знак, что бы тот умолк. Некоторое время он наблюдал за Али, который всецело был увлечен едой.

– Я вижу, ты человек образованный, – заговорил он. Жаль будет мне с тобой расставаться.

– Что ты имеешь в виду под словом расставаться? – спросил Али, – мое убийство? Хасан замялся. Прямой вопрос, как это бывает, вдруг поставил его в тупик.

– Ну, можно и так сказать, – ответил он, наконец. – Но я бы предпочел слово казнь. Да, иногда приходится и казнить.

– А ты миловать не пробовал?

– Не приходилось.

– А ты попробуй, довольно приятная вещь.

– А ты почем знаешь?

– Я в суде работал и всегда делал все возможное, что бы смягчить приговор. А если тебе я по душе, то ты отпусти меня.

– Нет, не могу, ты знаешь тайну пещеры. Ты должен умереть, да и людей своих я из-за тебя потерял.

– Я здесь ни при чем, мы уже обсудили это. А может быть, ты возьмешь меня в свой отряд? Тебе сейчас люди нужны.

– Не возьму.

– Почему? Не по Сеньке шапка.

– Какой Сеньке? – удивился Хасан.

– Никакой, это пословица русская. Означает, что я недостоин, служить в твоем отряде.

– Не возьму, потому что ты в отряд хочешь, что бы жизнь свою спасти.

– Верно, я и не скрываю этого.

– Ты ешь поскорее, люди уже истомились, ждут продолжения сказки.

Али пожал плечами, отрезал сыр от большого куска и взялся за кубок с вином.

– Все-таки мне интересно, – вдруг заговорил Хасан, – ты эту свою сказку на ходу сочиняешь, глядя на нас?

– Нет, конечно.

– А почему предводителя зовут Хасан, так же как и меня.

Героя зовут Али, как тебя, и пещера, и дверь и сокровища.

– Вообще-то героя зовут Али-Баба.

– Это ничего не меняет, если бы ты не лазил по чужим пещерам, то настало бы время, когда и к тебе обращались так[176].

– Клянусь, это все совпадение.

– Не слишком ли много совпадений?

Али развел руками.

– Поскольку ты все равно умрешь, я тебе открою еще одну тайну, – заявил главарь.

– Не надо, – попросил Али.

– Почему? – удивился Хасан.

– Чем больше я знаю твоих тайн, тем меньше у меня шансов остаться в живых.

– У тебя нет никаких шансов, – отрезал Хасан, – одной тайной больше, одной меньше, твою участь это уже не изменит.

Али махнул рукой, – давай уже, добивай.

– Ты вот все, разбойники, да разбойники, но мы никакие не разбойники. Я мамлюк атабека Узбека, правителя Азербайджана. Эти деньги – государственная казна, вернее его личная. Когда-то его казну отнял хорезмшах. После этого он устроил здесь хранилище, предвидя нынешние дни свои деньги спрятал здесь. Это мои отряд, и нам поручена сохранность его казны.

– Но атабек умер.

– У него есть сын Хамуш.

– Он был при дворе Джалала, а потом уехал к исмаилитам и кажется, то же умер.

– У него есть внук.

– Он содержится в заточении.

– Это ничего не меняет, мы будем сторожить казну, пока не явится законный наследник.

– Похвально, подобную преданность редко встретишь нынче.

– Мы получаем хорошее жалованье.

– Кто платит?

– Берем из этих денег.

– Меня в этой новости интересует один аспект, это как-то может изменить мою участь?

– Нет, в отношении тебя это дела не меняет.

Али пожал плечами.

– Тогда не понимаю, зачем ты это мне рассказал.

– Да потому что обидно, разбойники, да разбойники. Может, это повлияет на твой рассказ. Ты же на ходу все сочиняешь.

Али вздохнул, но спорить не стал. Он осушил свой кубок до дна и продолжал.

… Итак, после того как тело было сшито, Марджана, завязала глаза башмачнику и отвела его домой. Затем она позвала Али-Бабу, рассказала о сделанном, и предложила объявить о смерти Касыма.

Тут же женщины подняли плач и крик и стали причитать. По городу пошла весть о смерти Касыма. Его отнесли на кладбище, вырыли могилу и похоронили со всеми почестями. Таким образом, тайна его смерти осталась сокрыта. Через положенный срок Али-Баба женился на вдове Касыма и переехал к ней со своей первой женой и стал жить с двумя женами и богатством.

– И хорошенькой абиссинкой, – заметил кто-то, внимательно следящий за сюжетом, – Марджана то же ему досталась.

– Да, – согласился Али, – красавица Марджана тоже ему досталась.

– Эх, чтобы я так жил, – завистливо сказал разбойник.

– Что же касается разбойников, – не вас, – уточнил Али, обращаясь к Хасану – их. То они вернулись в пещеру, не обнаружили труп Касыма и догадались, что у убитого был сообщник, пришли они в ярость. Один из них по имени Ахмед, переоделся купцом и направился в город. Он вошел в него ранним утром, когда большинство горожан еще спали, прошелся по улицам, и оказался на базарной площади, где была открыты только одна лавка. Это была мастерская башмачника Мустафы, который из-за преклонного возраста имел привычку вставать раньше других. Вор вежливо поздоровался с ним и удивился тому, что тот рано открыл лавку.

– О, сын мой, – ответил Мустафа, – усердие поутру лучше, чем сон. Таков мой обычай.

– Однако, шейх, меня берет удивление, как ты можешь шить в такой ранний час, когда мало света, в твоем преклонном возрасте глаза уже не те.

– Видно, ты чужеземец, – сердито воскликнул Мустафа, – иначе не говорил бы таких слов. У меня такое острое зрение, что недавно какие-то люди взяли меня зашить мертвеца в комнате, где было мало света, и я его зашил.

Как только разбойник услышал эти слова, он понял, что достиг цели, и он сказал, желая раззадорить башмачника:

– Ты ошибаешься, шейх, наверно, ты зашил только саван, я никогда не слыхал, чтобы зашивали мертвецов.

– Я сказал правду, – ответил Мустафа, – но мне ясно, что ты явился сюда, что бы выведать чужие тайны, лучше уходи и расставляй свои сети кому-нибудь другому. Может быть, ты найдешь говоруна, который много болтает, а меня называют молчальником. Я не стану больше говорить с тобой.

Вор сказал:

– О, шейх, мне не нужны чужие тайны, я только хочу, что бы отвел меня к этому дому. Может быть, это мои родственники, я давно не был в этом городе.

И он вложил динар в руку башмачника. Но тот отказался взять деньги, сказав.

– Меня отвели туда с закрытыми глазами.

– Это ничего. Я дарю тебе этот динар. Но, может, ты вспомнишь дорогу.

– Это возможно, если мне завязать глаза, – сказал башмачник, – поглядывая на динар.

Тогда вор вручил ему еще один динар и предложил:

– Сделаем так, как ты говоришь.

Башмачник запер лавку, разбойник завязал ему глаза, взял за руку, и они пошли…

Али замолчал и взглянул на выход, где бушевала гроза. Кусочек неба чертили молнии. Он не помнил всех деталей этой сказки. Поскольку в ту памятную ночь, когда Йасмин рассказывала уму сказку, то и дело засыпал. Но ему вдруг подумалось, что конец ее придется этим людям, кто бы они не были, не по нраву. “Надо оставить их в живых”, – решил он.

– Короче, башмачник не смог найти дом, и разбойнику пришлось вернуться к своим несолоно хлебавши. Предводитель отругал его как следует и поставил в угол. Сам переоделся купцом, взял из сокровищ много диковинных товаров, драгоценные красивые вещи, дорогие материи, снял в городе лавку и стал торговать.

Али-Баба к тому времени посадил в лавке Касыма своего сына двенадцати лет и женил его на Марджане.

– Как это женил на Марджане? – спросил Хасан, – на своей наложнице?

– Почему наложнице? Я не говорил наложница, я сказал невольница.

– Но ты сказал, что она досталась Али-Бабе.

– Ну, и что? У них ничего не было.

– Что же он своими деньгами не мог сына женить на девушке из приличной семью?

– Не знаю, в сказке так написано, – Али встал.

– Что случилось? – спросил Хасан.

– Мне надо выйти, – сказал Али.

– Зачем?

– Надо.

– А-а, – догадался Хасан, – но ты же намокнешь, погляди какой там дождь.

– Лучше намокнуть, чем обмочиться.

– Тоже верно, – согласился Хасан. – Эй, Ахмед, проводи его наружу.

– Но там же дождь, – возмутился Ахмед, – я же намокну. Пусть, вон, караульные идут. Они все равно там должны стоять.

– Не болтай много, иди.

– Я не болтаю, обиделся Ахмед, – Я говорю по справедливости.

Он тоже поднялся, обнажил меч и сказал Али:

– Иди вперед, да смотри у меня, шаг в сторону и башка с плеч.

– Ты поаккуратнее, – предупредил его Хасан, – без ретивости, он еще не закончил сказку.

– Да врет он все, моя б воля, прямо сейчас бы ему голову снес.

– Может тебе еще кого-нибудь дать на помощь?

– Сам справлюсь.

Егорка не поверил своим глазам, когда увидел Али, выходящего из пещеры. Сзади него шел конвоир с обнаженным мечом. Егорка присел за валун, у которого он стоял. Обнаженный меч говорил о том, что Али вывели на казнь. Подождал, но из пещеры больше никто не вышел.

Нельзя было медлить ни минуты. Он вытащил стрелу, изготовился, ожидая взмаха меча, что бы пронзить разбойника. Но тот повел своего пленника в сторону от пещеры. Егорка несколько раз натягивал тетиву своего лука, но каждый отпускал ее, поскольку разбойник шел рядом с Али и наш герой боялся задеть нечаянно друга. Тогда он оставил эту затею и стал осторожно приближаться. Шум дождя заглушал его шаги, он крался. Сделав несколько шагов, пленник и конвоир остановились. Кроме лука у Егорки был еще охотничий нож, но он им не воспользовался. Просто приблизился, к конвоиру, который, насвистывая, из неожиданной деликатности смотрел в сторону, прищелкнул языком, изображая клекот птицы. И когда конвоир обернулся на странный звук, просто опустил свой громадный кулак ему на голову. Разбойник беззвучно выдохнул и повалился оземь. Али мочился так долго, что Егорке надоело ждать.

– Ну, давай уже, заканчивай, – нетерпеливо сказал он.

Али недоуменно обернулся и увидел перед собой улыбающееся лицо своего друга. Затем поверженное, бездыханное тело Ахмеда.

– Даже не знаю, что сказать, – произнес он, – спасибо, друг. Дай я тебя обниму.

– Некогда, – бросил Егорка, – бежим.

– Это ты напрасно, – заметил Али, – проявлениями чувств нельзя пренебрегать.

Он говорил медленно, едва ворочая языком.

– Да ты пьян, – догадался Егорка.

Он схватил приятеля за руку и увлек, было за собой, но через несколько шагов они неожиданно наткнулись на своих подруг. Лада держала над головой зонт, а у Йасмин в руках поблескивали два кинжала.

– Вы чего здесь? – набросился на них Егорка, – я же сказал ждать внизу.

– Вот она, благодарность. – Обиделась Лада, – говорила я тебе, не ходи, не стоят они этого.

Но Йасмин, не обращая внимания на ее слова, бросилась в объятия Али и зарыдала.

– Ну, ну, тихо, тихо, – стал успокаивать ее Али. – Все в порядке, видишь, я живой, здоровый. Все хорошо.

– Слушайте, давайте быстрее, – заторопил Егорка, – потом дадите волю чувствам, уходим.

– Но у Йасмин вдруг подкосились ноги. Напряжение и переживания последних дней сказались, таким образом, и она упала бы, не сумей Али подхватить ее в последний момент.

– А что вы так долго? – возмущенно сказала Лада, – мы еле живы от страха и вымокли до нитки.

– Под таким-то зонтом.

– Он же, гад, с боку льет еще.

– Долго, потому что он пьянствовал все это время. А я его дожидался.

Быстрее уходим, торопил Егорка.

Но у Йасмин вдруг отказали ноги. Али подхватил ее на руки, намереваясь спускаться вниз по склону, но драгоценное время было упущено. Раздались дикие вопли, визг и улюлюканье, и они оказались окружены разбойниками, которые, заподозрив неладное, выбежали из пещеры.

Лук Егорки был бесполезен при таком расстоянии. Вокруг сверкали мечи. Он бросил его на землю.

– Не сопротивляйтесь, – предупредил Хасан, – иначе порубаем вас как капусту. В самом деле сопротивление было бесполезно.

– Следуйте за нами, – приказал Хасан.

Окруженные головорезами, наши герои вошли в пещеру.

– Ну вот, – довольно сказал Хасан, – теперь все в сборе. Расскажите теперь нам, кто вы такие, и где мои люди, которых я отправил на ваши поиски. Судя по тому, что вы здесь, а их нет, с ними что-то случилось. Вы убили их?

– Они живы, – ответил Али. – Они собирались убить нас, но мы сохранили им жизнь. Думаю, что они уже освободились. Надеюсь это нам зачтется.

– Но ты нехорошо поступаешь, – вдруг принялся укорять Хасан. – Мы к тебе по человечески отнеслись, а ты недоброе мыслил, друзей в засаде держал. Погубить нас хотел. Накормили тебя, напоили. Хотел убежать. Сказку недорассказал.

– Дело обстоит вовсе не так, как ты представляешь, – возразил Али.

– Неужели? А как же обстоит дело? Объясни. Кто вы такие? Как узнали про пещеру? Не верю, что вы ее случайно обнаружили. Говори, что молчишь?

– Али пытался осмыслить какую-то догадку, вдруг забрезжившую в голове.

– Пусти женщин к костру, – сказал он. – Они вымокли и замерзли, а я скажу.

– Мы все вымокли и замерзли, – заметил недовольно Хасан, – по твоей милости. У костра мало места, своим людям не хватает. А здоровье моих людей мне дороже.

– На твоем месте, Хасан, я бы все-таки пустил к костру этих женщин, особенно эту, светловолосую.

– С какой стати? – удивился Хасан, – что это ты заговорил со мной таким тоном?

Али вместо ответа поклонился Ладе и сказал:

– Прошу тебя, госпожа, подойди к костру.

Лада, удивленно взглянув на Али, сделала шаг неуверенно к костру.

– Расступитесь, – приказал Али разбойникам. В голосе была такая начальственная уверенность, что разбойники невольно раздались в стороны.

– Ты что это командуешь? – рассвирепел Хасан.

– Когда ты узнаешь, кто это, ты не будешь сердиться, – заметил Али.

– Ну и кто же?

– Ведь ты сказал, это сокровища, которые вы охраняете, казна атабека Узбека, правителя Азербайджана.

– Это так, – подтвердил Хасан.

– Перед тобой законная жена Узбека, – сказал Али.

Произведенному эффекту позавидовали бы все театры мира. И античные и современные. Это заявление потрясло всех без исключения. Если бы Али сказал, что Лада на самом деле пери, – эффект был бы менее сильным. Дар речи потеряли все, включая Ладу.

После долгой паузы, Али пояснил, – мы действительно появились здесь не случайно. Она прибыла для того, что бы получить наследство, доставшееся ей от мужа. Первым, как и полагается командиру, пришел в себя Хасан.

– Доказательства, – коротко потребовал он.

– Госпожа, надеюсь, вы догадались захватить договор, – спросил Али у Лады, надеясь на ее смекалку, и правдоподобную отговорку.

– Я всегда ношу его с собой, – неожиданно для него ответила Лада, – это самое ценное, что у меня есть.

Она вытащила кожаный футляр и извлекла из него свиток бумаги. Хасан подошел к ней, взял бумагу, развернул, и повернув к костру, впился в него взглядом.

– Это его подпись, – наконец сказал он, оторвавшись от брачного свидетельства. – Я ее узнаю. Но откуда она взялась? Узбек был женат на Малике-Хатун.

– Малика-Хатун развелась с ним. – Сказал Али, который сам был потрясен, не менее других. – Решение о разводе вынесено Изз-ад-Дином Казвини. После этого Малика сочеталась браком с хорезм-шахом. Не говорите, что вы не слышали об этом…

– Слышал, – признался Хасан.

Таким образом, – продолжал Али. – Госпожа Лада-Хатун прямая наследница этих сокровищ и ваша госпожа.

– Но у Узбека есть внук, сын Хамуша.

– В случае смерти мужа, наследником первой очереди является его законная жена, лишь после нее дети от других браков, тем более внуки, – безапелляционно заявил Али.

Хасан надолго задумался.

В пещере стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сучьев в костре.

– Как все это неожиданно, – наконец признался мамлюк.

– Ты же не верил в то, что я появился здесь случайно, – сказал Али, – так ты был прав. Меня послала госпожа.

– Но почему никто ничего не слышал о браке Узбека с этой девушкой?

– Узбек последние свои дни провел в стесненных обстоятельствах. Тебе это известно?

– Известно, – согласился Хасан.

– Он был под домашним арестом в крепости Алинджа-Кала. Эта девушка была с ним в трудное для него время. Поэтому он на ней женился, узнав истинную любовь и заботу.

– От своих слов Али вдруг сам расчувствовался и прослезился. Это не укрылось от внимания главаря и послужило главным эмоциональным доказательством.

– Фатали, – обратился Хасан к одному из своих людей, – ведь ты служил в охране атабека, – ты не знаешь эту женщину?

Фатали покачал головой.

– Неужели Фатали был вхож в святая святых – в гарем атабека? – возразил Али. – Откуда ему знать?

– А я ее узнал, – вдруг воскликнул Фатали, – это танцовщица атабека, его рабыня.

– Разве это что-то меняет? – возразил Али. – Все мусульманские владыки произошли на свет от рабынь и наложниц. Великий Ил-Дениз, дед Узбека был кипчакским рабом.

Хасан наконец принял решение.

– Стройся, – приказал он. А когда разбойники выстроились в ряд, сказал, кланяясь Ладе:

– Прости нас, госпожа, мы твои слуги. Приказывай.

Йасмин смотрела на Али с восхищением. Егорка с изумлением. А Ладе хотелось прыгать и визжать от радости. Но она сдержалась и сказала повелительно:

– Мы вымокли до нитки, нам надо переодеться. В сундуках должна быть одежда.

– О, да, госпожа, – ответил предводитель. – Одежды там предостаточно. Это там, в соседней комнате, я провожу вас.

– Не надо, – сказала Йасмин. – Я знаю, где это, дайте лучше факел.

Хасан схватил факел и почтительно передал ей. Женщины скрылись в соседнем помещении. Все смотрели им вслед. Вскоре оттуда донесся странный звук, похожий на сдавленный, но восторженный визг.

– Не случилось ли чего, – встревожился Хасан.

– Не беспокойся, – сказал Али, – это они от радости.

Хасан осторожно кашлянул. Али взглянул на него, ожидая новых расспросов, но Хасан сказал:

– А что было дальше? Может быть, ты расскажешь?

– Ты о чем? – Напрягся Али.

– Я про сказку.

– Да, ничего особенного. Разбойники нашли дом Али-Баба, но Марджана их всех поубивала. Но к вам это не имеет никакого отношения. Вы же не разбойники.

Мы на службе, охраняем казну.

– Значит, вам не о чем беспокоиться, – успокоил его Али.

Вскоре появились Йасмин и Лада в драгоценных одеждах. По пещере прокатился гул восхищения.

– Перед вашей красотой меркнет все остальное, – учтиво сказал Хасан. Он приказал своим людям покинуть пещеру и оставаться снаружи.

Когда они вышли, Хасан обратился к Ладе с вопросом.

– Госпожа, как ты желаешь распорядиться сокровищами? Забрать все и распустить нас? Или взять часть, как поступал атабек, и оставить нас на службе?

Лада взглянула на Али, и тот сказал:

– Оставь нас, Хасан, ненадолго. Через некоторое время госпожа объявит о своем решении.

Хасан поклонился и вышел, было видно, что он взволнован, так как решалась его судьба.

– Хороший вопрос он задал, – сказал Али, – резонный.

– Какой неожиданный поворот, – заметил Егорка, – не могу поверить. Али, я преклоняюсь перед твоим умом. Как тебе это пришло в голову.

– Похвала философа дорогого стоит, – ответил Али, – как-то вдруг озарило. Это была чистая импровизация, блеф, и был я удивлен не меньше вашего, когда на свет появился брачный договор. Хочу попросить прошения у Лады. Я никогда не верил тому, что Узбек, в самом деле женился на ней.

– Так никто не верил, – сказал Егорка. – Прости нас сестра.

– Ни за что, – улыбаясь, сказала Лада.

– Осторожней, вас могут услышать, – предупредила Йасмин.

Все это время она смотрела на мужа с восхищением, впрочем, как и он на нее. В одеждах, расшитых серебром, Йасмин с ее медными волосами, казалась неземным существом.

– О, Аллах, неужели, я опять богата! – воскликнула Лада. На ней было платье с золотым шитьем и она олицетворяла свою тезку из пантеона славянских богов.

– Деньги мы поделим поровну, – сказал ей Егорка, – что бы у тебя не было ненужных иллюзий. Если бы не Али…

– Без тебя знаю. – Оборвала его Лада.

– Мы не можем все забрать, – сказал Али.

– Почему? – спросила Лада.

– Во-первых, потому что его слишком много, с этими сундуками мы далеко не уедем. Но можем стать легкой добычей лихих людей. Набьем хурджины золотом, и этого нам хватит на долгую и безбедную жизнь. А во-вторых, охрана сокровищ – смысл жизни этих людей. Забери мы все, неизвестно как они поступят. Узбека нет, государства нет. Азербайджан под угрозой татарского завоевания. Я удивлен тому, что он верен слову, данному Узбеку. Это большая редкость в наше время. Пусть они и дальше охраняют казну. Возьмем, сколько нужно, и уедем.

– Я согласен с тобой, – заявил Егорка. – Это разумное решение. Мы же всегда можем вернуться.

В таком случае, надо брать деньги и уезжать. И чем, скорее, тем лучше.

– Считаешь, он может передумать?

– Не знаю, но лучше не рисковать.

– Кстати, – обращаясь к женщинам, добавил Али, – платья придется снять.

– Это почему еще? – возмутилась Лада.

– Привлекает ненужное внимание.

Али позвал Хасана и объявил ему о решении. Хасан поклонился.

– Слушаюсь и повинуюсь, – радостно сказал он. – Пойду, обрадую своих. Они, было, уже расстроились, стали решать, как жить дальше.

– Пошли своих людей, – приказала Лада. – Пусть приведут наших коней.

– Слушаю и повинуюсь, госпожа, – ответил Хасан. – Позволь задать вопрос.

– Спрашивай.

– Вы уезжаете?

– Да, возьмем немного денег и уедем. А, что?

– Будьте осторожны, избегайте караванных путей. Всюду татары. Избави Аллах попасть им в руки.

– Спасибо.

Хасан поклонился и вышел из пещеры.

– Ну что же, – сказал Али, – мы все живы и здоровы, и у нас есть деньги. Кажется, это достаточная причина для того, чтобы быть благодарными судьбе. Что на это ответит наш философ?

– Я скажу, что даже если бы мы остались без денег, и этого бы хватило, что бы быть благодарным судьбе, – ответил Егорка. – Я доволен.

– А что скажет моя жена, – спросил Али у Йасмин.

– Я довольна уже тем, что в очередной раз нашла тебя живым и здоровым. Али улыбнулся и посмотрел на Ладу.

– Мне для полного счастья нужен еще муж, – сказала Лада, не дожидаясь вопроса. – И теперь, когда я вновь богата, думаю, что за этим дело не станет.

– Ну что же, тогда в путь.

– Как это в путь? – удивилась Лада, – а деньги?

– Ах, да, деньги, совсем забыл, – спохватился Али. – Ну, тогда, давайте грузить деньги.

Эпилог

После гибели хорезмшаха стали ходить слухи о том, что убитый был не Джалал ад-Дин, а его оруженосец. Джалал ад-Дин в тот день был безоружен и султанских одежд не одевал. Люди стали говорить, что видели хорезмшаха в таком то городе и в такой то стране, в одежде суфия. Через несколько лет в Мазандаране поднял восстание человек назвавший себя султаном Джалал ад-Дином. Монголы подавили восстание и самозванца казнили. В другое время на переправе через Джейхун, стража задержала человека, следовавшего с купцами. При выяснении его личности он назвался Джалал ад-Дином. Его стали бить и допрашивать, но он не отступился от своих слов и умер под пытками. Затем кто-то опознал его как помешанного.

Что же касается главных героев нашего повествования. То Лада, наконец, вняла доводам Егорки, и, взяв с него слово, что он не будет распространяться о подробностях ее семейной жизни, согласилась поехать на Русь, навестить родителей. Али и Йасмин, проводив их, купили самый большой и красивый дом в Байлакане. То, что он теперь, согласно указу хорезмшаха, иктадар Байлакана, Али благоразумно решил сохранить в тайне. И на наш взгляд правильно сделал. Байлаканцы всегда отличались свободолюбием, вряд ли бы им понравилось, что сын обыкновенного моллы стал принцем и владетелем города.

Март 2006 г. – 31 декабря 2007 г.

Примечания

1

Чауш – охранник, вестовой, младший воинский чин.

2

Кади – судья.

3

Большинство тюркских имен означают какой либо символ веры – ад-Дин. Первое слово собственно имя. Для облегчения чтения, автор по возможности будет опускать приставку. (Да простит меня Аллах!)

4

Мазхаб – толк, школа суннитского ислама.

5

Вазир – министр.

6

Раис – начальник, в данном случае градоначальник.

7

Хаджиб – общее название, – буквально – привратник, приближенный во внутренних покоях, камергер, в данном случае – царедворец.

8

Атабек – букв. Отец-воспитатель. Наставник принца, со временем эта должность приобрела значение титула.

9

Катиб – секретарь.

10

Калам – тростниковое перо.

11

Икта – жалованная во временное пользование земля, населенный пункт.

12

Талак – в исламе формула развода, слово «талак», произнесенное мужем трижды делала развод состоявшимся.

13

Тайласан – накрахмаленная накидка, головной убор, привилегия людей интеллектуального труда.

14

Гулям – слуга.

15

Маншур – приказ.

16

Фикх – мусульманское право.

17

Шихна – комендант, комендатура.

18

Хутба – провозглашение имени правителя во время пятничного богослужения в мечети, имела важное значение, как признание власти правителя, первоначально происходила только с одобрения халифа.

19

Китаб ал-мунши – начальник канцелярии.

20

Амир-джандар – начальник охраны.

21

Факих – богослов, законовед.

22

Мударрис – профессор.

23

Сбир – судебный исполнитель, должность с полицейскими функциями.

24

Диван – кабинет, присутственное место.

25

Тандир – глиняная печь.

26

А’фарин – похвала.

27

Азан – призыв муэдзина на молитву.

28

Чарых – кожаная обувь с загнутыми носами.

29

Минбар – кафедра.

30

Хафиз – человек знающий Коран наизусть.

31

Синд – ныне Аму-Дарья.

32

24–25 ноября 1221 г.

33

Магриб – запад.

34

Машрик – восток.

35

Лакаб – титул.

36

Шараф ал-Мулк – почет государства.

37

1118–1131 гг. Р.Х.

38

1122 г. Р.Х.

39

Мамлюк – (буквально) принадлежащий – так называли белых тюркских или черкесских рабов. Их воинская доблесть была нарицательной, как правило гвардии правителей комплектовались из мамлюков.

40

11.1160 г. Р.Х.

41

Лакаб – титул.

42

Вакф – жалованное в виде благотворительности имущество религиозного учреждения не подлежащее продаже.

43

Вали – губернатор.

44

Кяфир – неверный.

45

Мустауфи – высокопоставленный чиновник финансового ведомства.

46

Рана – царь у раджпутов Северной Индии.

47

Шатр – местность в Индии.

48

Нукер – ординарец.

49

Харадж – поземельный налог.

50

Таук – указ.

51

Тагар – подать для содержания войск.

52

Наиб – наместник. В данном случае представитель.

53

Силах-салар – командующий войсками.

54

Копчур – подушный налог.

55

Тамга – акциз на товары.

56

Нал-баха – сбор для приобретения подков.

57

Шараб-баха – сбор для приобретения вина.

58

Садр – сановник.

59

Пайцза – ярлык на правление.

60

Коран.

61

Низами.

62

Чанг – струнный музыкальный инструмент, похожий на лютню.

63

Танбур – струнный музыкальный инструмент.

64

Низами. «Хосров и Ширин».

65

Маншур – приказ.

66

Устаздар – мажордом.

67

Аламут – крепость – столица исмаилитского государства.

68

Манн – мера веса, = 3 кг.

69

Оглан – мальчик, подросток, парень.

70

Джизья – подушный налог с иноверцев.

71

Кадариты – сторонники предопределения.

72

Висакчи-баши – командир отделения из 4 человек. Младший чин в хорезмийской армии.

73

Гюрджи – грузины.

74

Маккук – мера сыпучего веса. 18.8 литра.

75

Аман – восклицание соответствующее слова «помилуй, сохрани».

76

Сахиб ал-хасс – начальник тюрьмы.

77

Вольный перефраз.

78

Цитата из стиха поэта Каабы ибн Зухайра.

79

Эйван – веранда, здесь – помост.

80

Мутакка – продолговатая подушка.

81

Динары бебери – византийские динары.

82

Иншааллах – Бог даст.

83

Арбакеш – возчик арбы.

84

Калам – тростниковое перо.

85

Бадахшанский лал – рубин из горной области Бадахшан.

86

Шиш – вертел, отсюда шишлык, (шашлык), мясо приготовленное на вертеле.

87

Сахиб-берид – глава курьерской службы.

88

Кист – 1.2 литра.

89

Фидаи – исмаилитские убийцы-смертники.

90

Фарджия – вид одежды.

91

Джейхун – Сыр-Дарья.

92

Санджак – штандарт, знамя.

93

Ушр – вид налога, взимание десятины с держателей земель икта.

94

Хасс – личные земли султана, не подлежащие налогообложению.

95

Наиб – наместник.

96

Хилат – город в Армении.

97

Айубиды – династия властителей Сирии.

98

Амиль – сборщик налогов.

99

Ширван – ныне часть современного Азербайджана.

100

Аш-Шам – Сирия.

101

Современный Кафан, Армения.

102

Салах ад Дин (Саладин) – султан Египта и Сирии, основатель династии Аййубидов. Прославился борьбой с крестоносцами.

103

Газ – в разных местностях расстояние от 0,5–1 км.

104

Фарсанг – 5 км.

105

Ирбиль – город в Ираке.

106

Москательшик – продавец снадобьев.

107

Мохтасеб – инспектор.

108

Феллах – заплечных дел мастер.

109

Имеется ввиду пророк Мухаммад.

110

Абу-Ханифа – основатель одной из трех основных правоведческих школ (мазхабов).

111

Бахтиар, лурд, шахсеван – народности Ирана.

112

Саклаб – раб славянского происхождения.

113

Зардушт – Зороастр, Заратустра. Пророк зороастризма.

114

Дэв – демон, мифическое существо в мусульманской мифологии.

115

Бисмиллах – Сохрани Аллах.

116

Иншааллах – с помощью Аллаха.

117

Кааба – вид верхней одежды.

118

Шалвары – штаны.

119

Исфах-салар – тоже, что и силах салар. Главнокомандующий войсками.

120

Сейид – прямой потомок пророка мухаммада. (Автор, между прочим тоже сейид).

121

1219 г. Р.Х.

122

Языр – местность между Ашхабадом и Кызыл-Арватом.

123

Джашнигир – должность человека, пробующего кушанья правителя.

124

Имр уль Кайс – Великий доисламский арабский поэт.

125

Мударрис – профессор.

126

Саман – глина перемешанная травой, строительный материал.

127

Блюда азербайджанской кухни.

128

Коран.

129

Коран.

130

Сумах – сушенный барбарис.

131

Амир ал-хадж – глава группы паломников.

132

Бербет – струнный музыкальный инструмент.

133

Низами.

134

Изар – ткань, служащая накидкой.

135

Кэбин – брачный договор.

136

Камис – рубаха.

137

Саравил – шальвары.

138

Кааба – кафтан.

139

Амир-шикар – глава султанской охоты.

140

Билмирэм – не знаю. (азерб).

141

Ага – господин.

142

Маздак – верховный жрец, мобед, был казнен царем Хосровом I Ануширваном.

143

Хавса – одна из жен пророка Мухаммада.

144

Вендидат – у зороастрийцев Книга закона – правила очищения, этики и права.

145

Ахриман – у зороастрийцев, дух-разрушитель.

146

Амир – командир.

147

Алаф – налог на содержание войск.

148

1221 г. Р.Х.

149

Сарханг – командир отряда в 500 человек.

150

Апрель.

151

Коран.

152

Арзан ар-Рум – современный Эрзерум.

153

Ар-Рум – Византия, современная Турция.

154

Пахлаван – богатырь.

155

Коран.

156

Коран.

157

Илан-бугу – змеиный ус.

158

Коран.

159

Билдирчин – перепелка (стукач).

160

Современная Шуша в Азербайджане.

161

Ушр – десятина.

162

Джамакдар – казначей ведающий раздачей жалования мамлюкам.

163

Фарраш – постельничий.

164

Ракат – молитвенный цикл.

165

Худаванд ил-алам – властелин мира.

166

Хани – современная Турция.

167

Надим – сотрапезник.

168

Шахиншах – царь царей, древнеперсидский титул.

169

Малик – принц.

170

Ата – отец.

171

Амир-ахур – конюший.

172

Имеются в виду монголы.

173

Зийарат – святилище где можно было укрыться от преследования властей.

174

Базар-мейданы – базарная площадь.

175

Кибла – направление для молитвы.

176

Баба – (тюркс.) Старик, дедушка.

Content

Самид Агаев
Хафиз и пленница султана

Часть первая. Дочь вазира

Часть вторая. Дороги бесславия

Эпилог

Примечания