Джой Ито, Джефф Хоуи

Сдвиг. Как выжить в стремительном будущем

Издано с разрешения c/o Brockman, Inc.

Книга рекомендована к изданию Павлом Сикорским

© Joichi Ito and Jeff Howe, 2016. All rights reserved

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2018

* * *

Посвящается М., А., А. и Ф. за то, что они продемонстрировали: лучшие из принципов неизменны

Пока что путешествие наше было приятным, дороги хорошие, еды в достатке… Действительно, если со мной не случится что-то намного худшее, чем уже случилось, можно будет сказать, что лиха беда — начало.

Тамсен Доннер, 16 июня 1846 года

Предисловие партнера издания

Мир вокруг нас меняется настолько интенсивно, что общество, влюбленное в инновации, не успевает приспосабливаться к переменам. Раньше было достаточно переоснастить организацию новыми, более совершенными технологическими инструментами, закупить современное оборудование, чтобы быть на шаг впереди конкурентов. Но наступает такое время, когда необходимо переформатировать мышление, чтобы оставаться в авангарде перемен. Нужен эволюционный сдвиг, грандиозный скачок, сравнимый по масштабу с переходом человекообразного существа к прямохождению. Об этом рассуждают Джой Ито и Джефф Хоуи — авторы книги «Сдвиг. Как выжить в стремительном будущем». Готовых рецептов они не дают, но подробно рассказывают о девяти принципах нового мышления в информационную эпоху, которые помогают совершить этот эволюционный переход.

Мы все осознаем, что традиционный образ жизни с появлением интернета уходит в прошлое. На наших глазах произошла глобальная технологическая революция, которая обеспечила небывалую прежде обратную связь в обществе — мгновенную, не поддающуюся контролю, пугающе свободную. Меняются уровни взаимодействия между людьми, частная жизнь, принципы сотрудничества, способы предоставления услуг, будь то страхование или медицина.

Открывшиеся возможности настолько широки, что человечество замерло в растерянности — перемены вокруг происходят по экспоненте. То, что прежде было секретным достоянием госкорпораций и закрытых лабораторий, свободно переходит во всеобщую собственность. Достаточно сегодня одному человеку высказать идею, чтобы завтра ее подхватили тысячи других людей по всему миру, трансформируя и приспосабливая под свои нужды.

Мы согласны с идеей авторов о том, что информационный мир ломает один из фундаментальных принципов капитализма — командно-административная система перестает справляться с распределением рабочей силы. Что это значит? Каждый участник бизнес-процесса одновременно становится производителем, потребителем, работником и работодателем. Эти ошеломляющие возможности позволяют менять к лучшему не только отдельные человеческие жизни, но и весь мир. Именно эта сверхзадача заложена в стратегию компании «АльфаСтрахование», которая движется во фронтире перемен по той простой причине, что сегодня и всегда предоставляет клиентам сервис будущего.

Андрей Рыжаков,

директор по медицинскому страхованию

АО «АльфаСтрахование»

Введение

28 декабря 1895 года толпа, собравшаяся у парижского «Гранд-кафе», ожидала невиданного зрелища. За один франк, как обещали устроители, зрители увидят первые в истории человечества «живые картинки». Возможно, на современный слух это и звучит как нечто наподобие ярмарочного балагана, однако парижанин конца XIX века воспринимал все совсем иначе. То был век сенсаций, когда процветали спиритические сеансы, заклинатели змей, медвежьи поводыри, туземные воины, чародеи, круговые панорамы и медиумы. Всеми этими диковинами пестрели заголовки печатных изданий, порой затмевая великие научные открытия и технические достижения 90-х годов XIX столетия. А ведь всего за несколько лет до той даты, с которой мы начали свой рассказ, Гюстав Эйфель возвел высочайшую в мире рукотворную конструкцию, электричество превратило Париж в истинный «Город света», а автомобили начали вытеснять конные экипажи с широких бульваров французской столицы. Индустриальная революция изменила повседневную жизнь, наполнив ее новизной и стремительностью перемен, поэтому нашего парижанина можно извинить за его уверенность, что каждый вечер может случиться новое чудо, — ведь зачастую так оно и бывало.

Итак, первых зрителей первых «живых картинок» препроводили вниз по темной и узкой лестнице в подвальное помещение «Гранд-кафе» и усадили на чистенькие складные стулья, выставленные рядами. Посередине комнаты какой-то человек возился с маленьким деревянным ящиком, установленным на небольшом возвышении. Прошло несколько мгновений, из аппарата вырвался луч, осветив холщовый экран, на котором возникла туманная фотография женщин, выходящих из фабричных ворот. Зрелище было, в общем, малопримечательное — лицезреть людей, уходящих с фабрики, можно было в доброй половине парижских районов. Но вот изображение странно замерцало и ожило. Женщины на экране толпой повалили с фабрики — парами, в одиночку или небольшими группами.

Зернистая съемка сегодня представляется примитивной до смешного, но в подвале «Гранд-кафе» в центре Парижа той ночью аудитория ахала от изумления, аплодировала и смеялась. Кое-кто даже остолбенел от подобного зрелища. А потом, ровно через пятьдесят секунд, все закончилось. Ровно столько пленки — 17 метров — братья Огюст и Луи Люмьеры, которым история навеки отвела место создателей первого кино, могли уделить своему изобретению — синематографу.

На что это похоже — быть среди первых, кому довелось лицезреть, как свет трансформируется в движущийся образ? Первым взглянуть на туго натянутое полотно — и увидеть женское платье, колышущееся на ветру? «Нужно было своими глазами увидеть эти потрясающие экранные образы, чтобы понять, до каких пределов может дойти возбуждение толпы, — вспоминал позднее один из первых киномехаников. — Каждая сценка сопровождалась бурными рукоплесканиями, а после шестой я зажег в зале свет. Зрители были потрясены. И разражались оглушительными возгласами»[1].

Слухи о самой удивительной из сенсаций распространились очень быстро. Толпы столь бурно осаждали «Гранд-кафе», что поддерживать порядок пришлось полиции[2]. Через месяц братья Люмьер расширили репертуар, сняв несколько десятков новых «видов», как тогда назывались пятидесятисекундные фильмы. Будучи не только изобретателями, но и опытными бизнесменами, к следующей весне они уже устраивали показы по всей Европе и Америке. И все-таки братьев Люмьер меньше помнят как изобретателей движущихся картин (другие персоны, включая Томаса Эдисона, наступали им буквально на пятки), чем за одну-единственную ленту — «Прибытие поезда». Или, если быть точными, их помнят за панику, которая возникла при первом показе этого фильма.

Не нужно свободно говорить по-французски, чтобы догадаться: «Прибытие поезда» означает соответствующее действие — поезд подъезжает к станции. Но первых зрителей никто предупредить не озаботился. И вот, будучи в полной уверенности, что поезд вот-вот съедет с экрана и превратит всех собравшихся в истерзанные куски окровавленной плоти, зрители, собравшиеся в тесном помещении, бросились, давя друг друга, к выходу. Когда зажегся свет, взглядам предстала куча народа, набившаяся в узком лестничном пролете, как в консервной банке.

Степень трагичности ситуации зависит от того, в чье изложение вы верите больше, и современные исследователи задаются вопросом: а было ли что-то на самом деле? Однако, быль или небыль, но история быстро перекочевала в кинематографические анналы, превратившись в то, что критик Мартин Лойпердингер именует «фундаментальным мифом кинематографа»[3]. Сей сюжет из области городского фольклора, без сомнения, служил определенной цели. Возможно, это был самый беспроигрышный способ транслировать идею о том, как это бывает, когда невозможное случается прямо с тобой, у тебя на глазах, во всей его жуткой и незавуалированной прямоте. Простых фактов было вопиюще недостаточно, чтобы живописать сенсацию, — нужно было изобрести миф, чтобы донести истину. Технология расширила для нас возможность это осознать, и далеко не в последний раз.

Кто-то может разумно предположить, что Люмьеры, с их мировой славой и активной деятельностью, стали фантастически богаты и внесли великий вклад в эволюцию средств массовой коммуникации. Однако к 1900 году их миссия была окончена. Огюст Люмьер заявил, что «кино — изобретение, не имеющее будущего», и братья посвятили себя созданию надежной техники цветной фотографии.

В этом заявлении удивительно не то, что два блестящих предпринимателя колоссально просчитались. Удивительно другое — ведь в то время кино, несомненно, представляло собой великолепную возможность. В канун нового столетия Люмьеры закрепили за собой процветающий участок, у их фильмов были бесчисленные подражатели. Первые фильмы представляли собой сценки, снятые с одной точки. Не было ни панорамных планов, ни монтажа, ни даже сюжетов, кроме самых простых: мужчина наступает на грабли — грабли бьют его по носу — общее веселье. Поэтому неудивительно, что, подобно прочим сенсациям-однодневкам, фильмы были низведены практически до уровня ярмарочных развлечений, как только их новизна несколько поблекла. Была создана технология кино, но не сформирована среда. И теперь, когда мы смотрим эти ранние фильмы, то видим просто движущиеся картинки, но не кино.

* * *

Не сумев предугадать значимость своего же собственного детища, Люмьеры оказались в весьма достойной компании — самые прославленные изобретатели, инженеры и технологи не видели потенциала своих творений. Действительно, если верить истории, именно тот, кто принимает самое непосредственное участие в создании той или иной технологии, менее всего способен дать прогноз ее конечного применения.

В мае 1844 года Сэмюэл Морзе представил первую в мире коммерческую телекоммуникационную систему. Из подвала в здании американского Капитолия он передал сообщение на железнодорожную станцию, находившуюся на расстоянии примерно 38 миль. Содержанием передачи была цитата из Ветхого Завета: «Чудны дела твои, Господи». Через несколько лет в каждом крупном городе Америки работала моментальная связь. Через десять лет был проложен первый трансатлантический кабель.

Эта цитата из Библии, которая в синодальном переводе звучит как «Вот что творит Бог!» (Чис. 23:23), трактуется как выражение благодарности: «Смотри, вот что Отец твой сделал для тебя!» В те дни Морзе говорил, что его намерением было «окрестить американский телеграф именем его Творца», под коим он подразумевал Господа Всемогущего, а не себя самого. Но позже в тот день, записав эту фразу на маленьком клочке бумаги для памяти, он добавил рядом знак вопроса, что, вообще говоря, полностью меняет весь смысл[4].

Морзе пользовался репутацией ханжи и балабола. И все же, поставив этот знак вопроса, он превращается в глазах истории в фигуру истинного мыслителя. На протяжении тысяч лет информация путешествовала по свету со скоростью не быстрее той, что развивали лошадиные ноги, — и неважно, кто вез послание — король или его повар. Теперь же скорость передачи информации начала обретать космическую силу. Как мог Морзе (да кто бы то ни было на его месте) знать, какие перспективы ожидают мир?

Он и не смог. Морзе умер, искренне веря, что следующей великой ступенью в области телекоммуникаций будет не телефон (отринутый им как «электрическая игрушка», когда Александр Грэм Белл впервые представил свое изобретение), а телеграфные провода, способные переносить множество сообщений одновременно. Минули десятилетия, и Томас Эдисон продемонстрировал не больше провидческого таланта, выпустив на рынок первый фонограф, или «говорящую машину», как он его назвал, — устройство, позволяющее деловым людям надиктовывать корреспонденцию. Это устройство он нарек «Эдифон» и еще много лет настаивал на том, что вряд ли найдется много покупателей (если найдется вообще), которые бы пожелали использовать его, чтобы проигрывать музыку. Должен быть появиться инженер-самоучка по имени Элдридж Ривз Джонсон, который увидел в фонографе потенциал, способный нести музыку в каждую семейную гостиную и в каждый салон. В 1901 году Джонсон основал компанию Victor Records и начал приглашать к сотрудничеству известных исполнителей вроде Энрико Карузо. Да, возможно, фонограф изобрел Эдисон, однако Джонсон сотворил нечто более значительное: он изобрел индустрию звукозаписи[5].

Что ж, очень легко встречать самодовольной усмешкой подобные стратегические просчеты, как будто Эдисон — этакий лишенный воображения простак из фильмов с участием Бастера Китона[6], который слепо пятится, чтобы свалиться в некую историческую лужу, а мы, с нашими системами мгновенной связи и великолепными навыками обращения с обширными информационными архивами, надежно защищены от подобных эпических ошибок предвидения. Но, подобно Тарзану, очутившемуся в городе, люди во все времена терпят неудачи, не умея уловить значимость своих же собственных творений.

Паровые двигатели, использовавшиеся на фабриках конца XIX столетия, обязательно были укреплены на большой центральной оси, которая соединялась с турбиной. Проводя исследования на первых электрифицированных фабриках, экономист Пол Дэвид обнаружил, что проектировщики фабрик продолжали безо всякой нужды собирать электродвигатели в центральный кластер, даже составляя план новой фабрики с нуля. В результате новшество, которое должно было повысить производительность, не давало абсолютно никакого эффекта. Понадобилось тридцать лет, чтобы управляющие начали использовать потенциал гибкости, который обеспечивали электродвигатели, и планировать организацию фабрик в соответствии с рабочим процессом, тем самым удвоив и даже порой утроив производительность[7].

Наша эра тоже не имеет такого иммунитета. В 1977 году Кен Олсон, президент одной из самых крупных и успешных компьютерных компаний в мире — Digital Equipment Corporation, — публично заявил, что «у частных лиц нет ни единой причины держать дома собственный компьютер»[8]. При этом убеждении он оставался все восьмидесятые годы прошлого века — еще долгое время после того, как Microsoft и Apple доказали его неправоту. А тридцать лет спустя бывший глава Microsoft Стив Балмер сказал в интервью изданию USA Today, что «нет ни единого шанса, что айфоны смогут завоевать хоть сколько-нибудь существенную долю рынка»[9].

* * *

У этих анекдотов, удивительных и забавных на свой лад, есть особая цель, и она заключается совсем не в том, чтобы обрушить град насмешек на давно почивших изобретателей Америки. А суть такова: все мы делаем ошибки, гадая на кофейной гуще новых технологий; всех нас слепит назойливый свет общепринятых систем мышления. Мир сильно изменился — и эта книга не что иное, как хроники радикальных перемен, — но наш мозг по-прежнему остался тем органом, который верил, что автомобиль — всего лишь скоротечная забава, а огонь, коль скоро об этом зашла речь, всего лишь технология, предназначенная нас согревать и производить причудливые тени на стенах пещеры.

Наша книга исходит из фундаментальной предпосылки, что любой период в истории человечества характеризуется набором общих систем допущений и верований. Речь не идет о мнениях или идеологиях; нет, за ними кроется другой набор идей — допущений, которые носят бессознательный, или, точнее, предсознательный характер: сила лучше, чем слабость; знание лучше, чем невежество; индивидуальный талант предпочтительнее простого отличия. Представим на секунду, что ваши мнения, ваши политические убеждения, все ваши осознанные идеи о мире и вашем месте в нем — это мебель, расставленная в доме. Вы приобретали эти предметы мебели вполне осознанно в течение долгого времени, отвергая одни, сохраняя другие и приобретая новые по мере нужды. Но эта книга рассказывает о чем-то еще — о структуре, состоящей из балок, стоек и перекрытий, которые служат опорой для ваших сознательных идей. Иными словами, эта книга не о том, что вам известно; она о ваших знаниях, о которых вы не подозреваете, и о том, почему так важно подвергать сомнению эти проблематичные допущения.

Французский философ Мишель Фуко считал, что подобная матрица верований, предрассудков, норм и соглашений составляет набор правил, которые управляют нашим мышлением и, в конечном счете, решениями, которые мы принимаем. Он назвал это явление «эпистемой» и считал, что определенные исторические периоды можно идентифицировать согласно подобным системам мышления, аналогично тому как археолог идентифицирует исторические слои по типу посуды, которой пользовались в те времена[10]. В классическом труде «Структура научных революций» американский философ Томас Кун именовал такие всеобъемлющие системы верований «парадигмами»[11].

Тщательно изучив эволюцию научной мысли и практики в предшествовавшие столетия, Кун идентифицировал паттерны, согласно которым научные дисциплины — например, химия — приспосабливались к новым идеям. Он увидел, что даже самые осторожные ученые склонны игнорировать или ложно интерпретировать данные, чтобы поддержать «когерентность» господствующей парадигмы, отделываясь поверхностными объяснениями аномалий, которые есть не что иное, как первые признаки тектонических сдвигов в научной теории. К примеру, физики ньютонианского толка демонстрировали впечатляющие чудеса научной акробатики, толкуя аномалии астрономических наблюдений, которые в итоге вызвали к жизни теорию относительности Эйнштейна. Подобные смещения — научные революции, или то, что Кун именовал «сдвигами парадигмы», — сменялись краткими периодами хаоса, а те (со временем) — стабильностью, когда вокруг новой парадигмы формировался новый научный консенсус[12].

Наша книга, непосредственно предназначенная читателю, в котором любопытство еще не почило мертвым сном, обходит стороной терминологические дебаты как таковые. Алексис де Токвиль[13] сделал в этом отношении все возможное еще в 1830-е годы. Пытаясь определить источник уникальной непохожести и невиданного процветания Соединенных Штатов, он заметил, что американцы обладают своеобразными «умственными привычками» (к примеру, житейским прагматизмом), которые, можно считать, и сыграли ведущую роль в индустриальной революции.

Наши умственные привычки иные по содержанию, но ничуть не менее упорные по природе. И хотя наша книга имеет дело со сложными предметами — такими как криптография, генетика и искусственный интеллект, — она исходит из простой предпосылки: наши технологии опережают нашу способность как общества их понять. Ныне необходимо наверстывать упущенное.

Нам даровано благо (или проклятие) жить в интересное время, когда школьники в старших классах то и дело пользуются методами генной инженерии, изобретая новые формы жизни, а достижения в области искусственного интеллекта вынуждают политиков ломать голову над проблемой неуклонно растущей безработицы. И неудивительно, что старые привычки наших умов, выкованные в эпоху угля, стали и легкого обогащения, не оправдывают ожиданий. Сила больше не является непременным условием выживания; не каждый риск необходимо сводить до минимума; а фирма уже не есть оптимальная организационная единица в условиях ограниченных ресурсов.

В цифровую эпоху подобные исходные предпосылки превратились в архаизм, а порой в нечто не только бесполезное, но и целиком контрпродуктивное. Аргумент, который мы выдвигаем на следующих страницах, таков: наш нынешний когнитивный инструментарий плохо приспособлен для осознания глубинных смыслов, порожденных прорывами во всех областях — от коммуникаций до вооружений. Наша миссия в том, чтобы обеспечить вас новыми инструментами — или, как мы предпочитаем их называть, принципами, поскольку одна из характерных черт ускоряющегося будущего — это полное разрушение чего-то столь негибкого, как «правило».

Эта задача непроста. Мы не можем сказать вам, как именно надо думать, ибо текущий разрыв между человечеством и его технологиями лежит на более глубоком уровне — уровне парадигм, базовых предпосылок, лежащих в основе нашей системы верований. Наше намерение — помочь скорректировать данное расхождение, разработав девять принципов, которые проложат нашим умам дорогу в современность и помогут как отдельным лицам, так и институтам ориентироваться в полном вызовов и неопределенностей будущем.

Кто-то может подумать, что подобные прочно утвердившиеся верования могут меняться лишь постепенно и со временем, точно так же как виды насекомых медленно развивают свойства, помогающие им бороться за выживание в конкретной среде. Но системы верований меняются не так — на самом деле даже сама эволюция живых организмов работает иным образом. В обеих ситуациях длительные периоды относительной стабильности сменяются периодами насильственных сдвигов, которые запускаются в действие резкими изменениями внешних условий, будь то политическая революция, рождение новой разрушительной технологии или появление нового хищного вида в ранее стабильной экосистеме[14]. Такие транзитные периоды — биологи-эволюционисты называют их «периодами видообразования»[15] — проходят нелегко. Мы решительно утверждаем, что прямо сейчас человечество проходит это сногсшибательное переходное время — эпоху драматических перемен нашей собственной экосистемы. Короче говоря, выжить будет чертовски непросто, чтобы вас не зацепил один из грядущих катаклизмов.

Наши принципы не являются неким рецептом, как начать бизнес в интернете или попытаться сделать из вас приличного менеджера, хотя оба предприятия от указанных принципов и выиграют. Смотрите на наши принципы как на профессиональные подсказки о том, как использовать новую операционную систему мира. Новая операционная система — вовсе не мелкая итерация прежней, которой мы пользовались последние несколько веков; нет, это целая новая версия. И, как это бывает со всеми совершенно новыми системами, нам, хочешь не хочешь, придется к ней приспосабливаться. Она действует на основе другой логики. Здесь не будет руководств и инструкций, потому что, если честно, даже если бы разработчики и выпустили таковые, они уже устареют к тому моменту, когда вы возьмете их в руки.

То, что мы предлагаем, полезнее — мы надеемся на это. Принципы — это простые, но мощные руководящие инструкции к новой логике системы. Их можно брать на вооружение и по отдельности, но их целое более грандиозно, чем сумма частей. Дело в том, что на корневом уровне новая операционная система основана на двух не поддающихся упрощению фактах, которые формируют ядро (или код, заложенный в самом сердце машины) эпохи сетевых технологий. Первый — это закон Мура. Все относящееся к цифровой области ускоряется, дешевеет и уменьшается в размерах в геометрической прогрессии[16]. Второй — это интернет.

Когда воздействия этих двух революций — в области технологий и в области коммуникаций — слились воедино, высвободилась взрывная сила, которая изменила самую природу инициации обновлений, сместив ее от центра (правительства и крупные корпорации) на периферию (двадцатитрехлетний исполнитель панк-рока и компьютерный фанат из японской Осаки).

Вот представьте: Чарлз Дарвин первым сформулировал идею естественного отбора, изучая образцы, которые собрал в бытность 23-летним ботаником на корабле Его Величества «Бигль». Потом он потратил более тридцати лет, собирая данные в подтверждение своей идеи, — занятие, требующее такого невиданного терпения и тщательности, что не может не поражать современные умы своей чуть ли не монашеской преданностью научной методе[17].

Но тогда мир был другим. Черпая знания в библиотеках Атенеум-клуба, Британского музея и профессиональных организаций вроде Королевского общества, месяцами ожидая поступления нужных книг из-за границы, ученые имели доступ лишь к крошечной доле той информации, что ныне доступна современному исследователю. В отсутствие телефона (что уж говорить об интернете) общение между коллегами ограничивалось квинтэссенцией системы связи Викторианской эпохи — дешевой почтой «за один пенни». Научные исследования и открытия плелись черепашьим шагом, реальные инновации требовали массы средств, а значит, источников было немного: личные деньги, покровительство влиятельных организаций или поддержка семьи со всеми сопутствующими политическими играми[18]. Сегодня генетику достаточно получить ДНК из пробы ледяного керна, чтобы составить картину всей экосистемы эпохи неолита, а затем отшлифовать выводы при помощи глобального сообщества коллег — и все это во время летнего отпуска. Это не просто изменение величины соотношения. Это кардинальная перемена статус-кво.

Что же далее? Вот вечный вопрос нашей эпохи. Но если наши предшественники, жившие в более простые и неспешные времена, не смогли дать на него ответ, какие шансы есть у нас? Трудно сказать. Ядерный распад представляет собой одно из наиболее впечатляющих достижений человечества. И одновременно он же является величайшей угрозой выживанию нашего вида за всю историю. Процесс Габера[19] привел к появлению синтетических удобрений, и урожаи возросли. Его изобретателю Фрицу Габеру отдают должное за то, что он спас от голода миллиарды людей, — ему присуждена Нобелевская премия. Также он изобрел химическое оружие, лично наблюдая за выбросами хлористого газа, от которого во время Первой мировой войны погибло 67 тысяч человек[20]. И этот список можно продолжать.

Марк Гудман, эксперт в области безопасности и основатель Института преступлений будущего, указывает, что некоторые технологии кибербезопасности используются хакерами точно так же, как и теми, кто пытается поставить против них защиту. И так было всегда, пишет Гудман: «Огонь, эта самая первая из технологий, мог использоваться для того, чтобы согреться и сварить пищу или чтобы сжечь дотла соседнюю деревню»[21].

Истина в том, что технология сама по себе ничего не значит. «Циклон Б», еще один продукт изысканий Габера, просто газ — полезный инсектицид, который, кроме насекомых, убил миллионы во время холокоста[22]. Ядерный распад — обычная реакция атома. Интернет — просто способ разбить информацию на части и собрать ее вместе где-то еще. Истинное действие технологии, ее реальное итоговое воздействие на общество, зачастую менее всего ожидаемо.

К тому моменту, как вы закончите читать это предложение, Oculus VR уже выпустит потребительскую версию Oculus Rift — гарнитуры для виртуальной реальности. Как мы ею воспользуемся? Разработчики уже колдуют над видеоиграми, в которых будут задействованы все преимущества глубокого погружения Rift. Porn с его 100-миллиардной индустрией отстает не намного. Он даст возможность врачам проводить в удаленном режиме хирургические операции или просто контролировать состояние пациентов, которые не могут добраться до клиники. Вы сможете посетить Марс и Антарктиду — или просто ту квартиру в Денвере, которую иначе вам пришлось бы покупать как «кота в мешке». Но факты таковы, что мы не имеем ни малейшего представления, как именно люди станут применять второе, третье или десятое поколение данной технологии. Прорывы — идеи — будут приходить из самых невероятных мест. Если бы вам в далеком прошлом поручили найти человека, способного изобрести телефон, вы, вероятно, вряд ли начали бы обшаривать школы в поисках глухого мальчика. И все же теперь, оглядываясь назад, мы скажем, что профессор Белл — сын глухой матери, муж глухой жены и первопроходец исследования звуковых волн и методов использования вибрирующих проводов как системы передачи звука тем, кто умеет слышать, — это идеальный выбор[23].

Шок обновлений стал общим рефреном века чудес, начавшегося с изобретением телеграфа: от швейной машинки до английской булавки, от элеватора до паровой турбины человечество неслось вперед, все быстрее и быстрее, и технология всегда опережала человечество в способности ее осознать. Чем станет генная инженерия — радикальным средством лечения рака или дешевым оружием массового уничтожения? Кто знает… Как следует из закона Мура, технология развивается скачками, изменяясь по экспоненте с той или иной степенью. Наш ум — или, по крайней мере, сумма наших умов, совместно функционирующих в сумбуре различных институтов, компаний, правительственных учреждений и иных форм коллективного предпринимательства, — медленно тащится своей дорогой, трудясь осознать, что сотворил Господь или человек.

«Будущее, — сказал однажды писатель-фантаст Уильям Гибсон, — уже здесь. Только оно неравномерно распределено»[24]. И это не остроумное наблюдение — это неоспоримая истина. Даже в Бостоне — городе, который оба автора этой книги называют родным, — десятилетия прогресса, кажется, бесследно истаивают во времени, которое вам нужно, чтобы добраться из жужжащих, как ульи, лабораторий MIT до испытывающих острую нехватку финансирования общественных начальных школ на другом берегу реки.

Вернемся ненадолго к братьям Люмьер и их головокружительному, но фрагментарному изобретению движущихся картинок. Почти десятилетие вещи следовали в русле статус-кво. А потом, в 1903 году, Джордж Альберт Смит — гипнотизер, медиум и английский антрепренер, ухватившийся за стремя новой идеи, — заснял двух чистенько одетых детишек, ухаживающих за больным котенком. Это была всего лишь домашняя сценка, популярная у клиентов Смита — аудитории среднего класса Викторианской эпохи. Но зрителю было трудно разобрать детали сценки, где девочка кормит с ложечки спеленутого котенка. И Смит предпринял радикальный шаг — он придвигал камеру все ближе к объекту, пока в кадре не остались только котенок и рука девочки. К этому времени традиционная мудрость гласила, что подобная композиция ввергнет зрительскую аудиторию в онтологическую дилемму. Что произошло с девочкой? Ее разрезали надвое? Смит решил испытать судьбу и включил этот вариант в окончательный монтаж. Зрители отреагировали положительно. Так Смит изобрел крупный план[25].

Задумайтесь: понадобилось восемь лет, сотни съемочных групп и тысячи фильмов, прежде чем кто-то подумал о новой технологии как о чем-то большем, нежели двухмерная сценка. Это простое новшество запустило в действие период экспериментирования и прогресса в кино. Но прошло еще двенадцать лет, прежде чем появилась кинолента Д. У. Гриффита «Рождение нации», которую современная аудитория согласилась бы признать таковой[26]. И не потому, что технология тогда не существовала, но потому, что, в конечном счете, технологии — это просто инструменты: бесполезные статичные объекты, пребывающие в подобном состоянии, пока их не оживит идея человека.

* * *

На протяжении внушительной части земной истории изменения были редким товаром. Жизнь возникла 4 миллиарда лет назад. Понадобилось еще 2,8 миллиарда лет, чтобы открыть секс, и еще 700 миллионов лет, прежде чем появилось первое существо с функционирующим мозгом. Первая амфибия выбралась на сушу по прошествии еще 350 миллионов лет. Действительно, сложная жизнь — очень недавнее явление на нашей планете. Если бы мы сжали историю Земли в один-единственный год, то сухопутные животные вышли бы на сцену 1 декабря, а динозавры прятались бы до рождественского утра. Гоминиды начали бы ходить на двух ногах примерно в 23:50 в канун Нового года, а задокументированная история зародилась бы за несколько наносекунд до полуночи.

И даже при этом изменения тащатся черепашьим шагом. Теперь давайте представим, что эти последние десять минут (эра «поведенчески современного» человека) составляют год. Итак, до декабря не происходит ничего. Шумеры начинают делать бронзовые отливки в первой неделе декабря, первые задокументированные языки возникают в середине месяца, а христианство начинает шагать по миру 23 декабря. Но для большей части людей жизнь по-прежнему груба, жестока и коротка. Как раз перед рассветом 31 декабря ход истории наконец-то начинает убыстряться, когда массовое производство входит в индустриальную эпоху. В то утро Землю пронизывают рельсы поездов, и люди наконец-то могут двигаться со скоростью быстрее четырех лошадиных ног. Остаток дня насыщен деятельностью: примерно в 2 часа пополудни показатели детской смертности и продолжительности жизни (практически не менявшиеся после исхода евреев из Египта в январе) улучшаются с изобретением антибиотиков. Ближе к вечеру над землей поднимаются самолеты, а богатые корпорации начинают приобретать большие ЭВМ примерно к ужину.

Понадобилось 364 дня, чтобы население Земли достигло миллиарда. К 7 часам вечера на планете уже 3 миллиарда жителей, и мы только что откупорили первую бутылку шампанского! До полуночи население удваивается, и при таком темпе (примерно миллиард каждые 80 минут) мы достигнем ожидаемой численности к 2 часам утра в день Нового года[27]. В какой-то недавней точке — геологическом эквиваленте одного удара сердечка колибри — всё, от скорости передвижения и роста населения до количества информации, которой ныне обладает наш вид, начнет расширяться во все стороны. Коротко говоря, мы вступаем в экспоненциальную эпоху.

Однако «большой сдвиг», как его окрестило в 2009 году влиятельное издание Harvard Business Review[28], начался примерно в 10 вечера, когда произошли две уже упоминавшиеся революции: интернет и кристалл интегральной схемы. Вместе оба эти явления провозгласили начало сетевой эпохи и нагляднейший отрыв от эпохи индустриализации, какого история не знала доныне.

Со всей очевидностью можно утверждать, что первичное условие сетевой эпохи — это не просто быстрое, но постоянное изменение. Всего за несколько поколений — с 10 часов вечера, если пользоваться нашей годичной метафорой, — периоды стабильности стали короче, а дизруптивные сдвиги к новым парадигмам — все регулярнее[29]. А грядущие прорывы в таких областях, как генетика, искусственный интеллект, промышленность, транспорт и медицина, только ускорят эту динамику. «Что если историческая модель — разрушение, за которым следует стабилизация, — сама уже разрушена?» — задаются вопросом авторы «Большого сдвига» в статье «Новая реальность. Постоянное разрушение»[30].

Если вы работаете в сфере кибербезопасности или разработки программного обеспечения, вам не нужна никакая книжка, чтобы узнать, на что это похоже — бороться с бурными волнами индустрии, в которых само изменение привязано к закону Мура: удвоение и еще раз удвоение. Это количественный феномен с качественными предпосылками. Когда чипы стали меньше, а потом быстродейственнее, мы получили переносные компьютеры. Роботов, которые строят роботов. Компьютерные вирусы, которые провоцируют панику на финансовых рынках. Вы готовы к мозговым имплантам? Погодите, не торопитесь отвечать. Если готовы, то изменения вас не напугают. Изменения стали опережать человека где-то в конце прошлого века. Это времена, развивающиеся по экспоненте. И именно они породили три условия, определяющие нашу эпоху.

Асимметрия

В аналоговую (весьма грубую) эру в царстве человеческих устремлений бал правили физики-ньютонианцы. Мощным силам истории могла противодействовать только сила равного размера и мощи. Капитал сдерживался трудом, а оба они (пусть и не вполне) — властями. Большие армии побеждали маленькие. Компания «Кока-кола» беспокоилась об успехах «Пепси-колы», и не более того. Хотя имели место трения — зачастую кровавые, достигающие силы катаклизма, — там, где эти мощные силы входили в соприкосновение, исход определялся некоего рода порядком, который был понятен всем.

А потом, менее чем за два десятилетия, изменилось все. Конечно, наиболее драматичным примером стало восстание против могущественных игроков на мировой арене террористических организаций, которое затеяли общины размером с фермерский городок на Среднем Западе. Но можно привести и множество других примеров. Маленькие группы хакеров устроили хаос, взломав базы данных американского правительства[31]; всего один человек — Крейг Ньюмарк, выпустив «Крейгслист»[32], подорвал основы американского газетного бизнеса[33]; в 2010 году безработный трейдер по имени Навиндер Сингх Сарао установил на компьютер в своей лондонской квартире спуфинг-алгоритм, который привел к обвалу американского фондового рынка примерно на 1 триллион долларов[34].

Будет упрощением заявлять, что малое — это новое большое. Однако неоспоримо одно: интернет и быстро совершенствующиеся цифровые технологии уравняли условия для всех, предложив методы, которые можно использовать как для добрых, так и для злонамеренных дел. Вопрос не столько в том, является ли какой-то из них хорошим или плохим. Управляете ли вы небольшим бизнесом, руководите департаментом в правительственном агентстве или просто занимаете ответственную должность в организации любого масштаба, важен будет сам простой факт асимметрии. Суть в том, что вы больше не можете исходить из допущения, что расходы и прибыли окажутся пропорциональными масштабу деятельности. Как раз более вероятно, что справедливым окажется обратное. Сегодня наибольшая угроза статус-кво исходит из самых крошечных мест — от стартапов и аферистов, раскольников и независимых лабораторий. Как будто одного этого недостаточно, мы, обескураженные, вынуждены справляться с нашествием новых конкурентов, поскольку сопутствующие проблемы сегодня решаются труднее, чем когда-либо.

Сложность

Сложность, или то, что у ученых принято называть «сложные системы», вещь ничуть не новая. Действительно, сложные системы угрожают Homo sapiens более трех миллиардов лет. Иммунный ответ у животных — это сложная система, как и колония муравьев, и климат планеты Земля, и мозг мыши, и таинственная биохимия живой клетки. Существует еще и антропогенная сложность, или виды систем, наподобие нашего климата или химии водных ресурсов, сложность которых серьезно возросла в результате непродуманного вмешательства человека. Иными словами, климатические изменения, возможно, создали мы, однако это не означает, что мы их понимаем.

Экономика несет на себе все классические признаки сложности. Она состоит из большого количества отдельных частей, которые подчиняются немногим простым правилам. (Например, брокер, выполняя приказ на продажу, запускает головокружительную цепную реакцию действий и противодействий.) Миллионы таких однообразных простых действий — купить, продать или держать — формируют основу для рыночной тенденции к самоорганизации[35]. Вот почему колонию муравьев можно практически считать единым «суперорганизмом», так как ее поведение далеко превосходит возможности каждого отдельного муравья в рамках системы. Многие сложные системы также обладают свойством адаптивности — рынки, к примеру, постоянно меняются, реагируя на новую информацию, — и колонии муравьев немедленно выдают массовую реакцию на новые возможности или угрозы[36]. Действительно, обработка и производство информации заложены в самой природе некоторых сложных систем[37].

Исследования сложности превратились в одну из наиболее многообещающих областей научной мысли. Они по сути своей междисциплинарны, будучи плодом деятельности физиков, специалистов по теории информации, биологов и других ученых, которые вместе пытаются понять то, что нельзя охватить единственной областью исследований.

Количество, или уровень сложности, зависит от четырех факторов: это гетерогенность, сеть, взаимозависимость и адаптация. Представим их как четыре узла, предлагает Скотт Пейдж, директор Центра исследований сложных систем Мичиганского университета. В одной точке, говорит Пейдж, все эти узлы обращаются в ноль. Мы обитали в изолированных, однородных сообществах, плохо приспособленных для адаптации к быстро меняющимся условиям, но в течение тысяч лет этот факт мало что значил. Так, разрушение Римской империи заняло века. «За последние годы мы довели объем на всех этих узлах до 11, — утверждает Пейдж[38]. — И мы никак не уразумеем, каковы будут последствия»[39]. И именно незнание приводит нас к третьему фактору воздействия.

Неопределенность

И снова мы возвращаемся к нашему вопросу на миллион (нет, на целый миллиард): что дальше? Никто не знает… Ни высокооплачиваемые консультанты McKinsey & Company, ни аналитики на каком-нибудь суперсекретном объекте АНБ, ни уж точно авторы этой книги — ответа не даст никто. Введение к книге мы начали с того, что за последние несколько сотен лет человечество продемонстрировало весьма прискорбные умения, когда дело заходило о предсказании будущего. На самом деле эксперты и футуристы лидируют в этом списке разочарований, уступая даже результатам случайных выборок[40]. (Wall Street Journal много лет вела популярную колонку, в которой предсказания финансовых аналитиков сравнивались с результатами случайных бросков дротиков дартс в страницы со списками ценных бумаг; дартс почти всегда выигрывали.) Если в прежние дни прогнозы напоминали игру в наперсток, всё еще более неопределенно сегодня, когда степень мировой сложности с нашей легкой руки начала расти со скоростью турбокомпрессора.

Климатологи постоянно твердят, что глобальное потепление — это неправильный термин. Не в каждом регионе температура растет. На самом деле то, что наблюдается во многих регионах, — это возрастание экстремальных погодных явлений[41]. Все дело в том, что масштабное повышение температуры вносит больше вариабельности в любой конкретный погодный паттерн, а в результате в некоторых областях становится суше, в других растет влажность, и почти везде увеличивается число ураганов. Глобальное потепление принесло отнюдь не одно лишь повсеместное повышение температуры — оно критически увеличило волатильность климатической системы; потепление в действительности — лишь начало возрастающей метеорологической неопределенности.

На протяжении большей части истории успехи человечества были напрямую связаны с умением давать точные прогнозы. Средневековый купец знал не так уж много; но если ему было известно, что в Рейнланде сильная засуха, он мог предсказать, что за пшеницу в этом регионе можно запросить хорошую цену. В эпоху сложности, однако, непредвиденное развитие событий может изменить правила игры за считаные дни.

И именно в этом месте наша книга отходит от простого описания условий асимметрии, неопределенности и сложности, чтобы дать некоторые советы о том, что с этим делать.

Незнание — благо. Действительно, мы вступили в эпоху, когда признание собственного невежества дает стратегические преимущества перед тратой ресурсов (подкомиссии, «мозговые центры», прогнозы объемов и рынков сбыта) на достижение все более неверной цели предвидения грядущих событий.

Как построить компанию, правительственное учреждение, факультет университета или даже карьеру на принципе незнания? Не правда ли, звучит как какой-нибудь замысловатый коан дзен — мистический и, в конечном итоге, не имеющий ответа. Но мы способны воспользоваться уроками людей, которые, чтобы вернуться к методу мышления Уильяма Гибсона, побывали в будущем, одновременно пребывая в настоящем. Специалисты из самых разнообразных сфер, таких как военное дело, науки о жизни, технологии и даже новостные СМИ, начали создавать организации, прямо завязанные на сложность и непредсказуемость. И у них гораздо больше общего, чем можно представить.

* * *

Так случилось, что Media Lab — отличный отправной пункт, откуда можно бросить взгляд на образ этого будущего разума, поскольку принципы более или менее встроены в ее ДНК. Термин «медиа» всегда толковали весьма свободно как «способ передачи информации» или «материал или форма, которую использует художник, писатель или музыкант», но также как «субстанция, которая где-то существует или растет» или просто как «нечто, используемое для определенной цели»[42].

Лаборатория нуждается в таком объемном «зонтике», потому что она всегда являлась этаким «островом заброшенных игрушек»[43] — местом для художников, творящих новые технологии, инженеров, занимающихся генетикой, и компьютерщиков, пытающихся заново изобрести систему образования. Культура в лаборатории не столько междисциплинарна, сколько горделиво «антидисциплинарна»[44]; профессора и студенты зачастую не столько занимаются междисциплинарным сотрудничеством, сколько исследуют области, лежащие между и за ними.

Этот подход ввел в действие сооснователь Лаборатории Николас Негропонте. Media Lab возникла из Группы машинной архитектуры (Architecture Machine Group), одним из основателей которой был Негропонте. В ней архитекторы MIT использовали продвинутые графические компьютеры для экспериментов с компьютерным дизайном, и Негропонте (вместе со Стивом Джобсом в Кремниевой долине) предвидел эру, в которой компьютеры станут персональными устройствами. Также Негропонте предсказал массовую конвергенцию, которая смешает все дисциплины воедино и свяжет вместе науки и искусства, — академическая программа Media Lab так и называется: «Медианауки и искусства» (Media Arts and Sciences).

К счастью для Негропонте и Media Lab, мир созрел для подобного послания, и Лаборатория сумела запустить уникальную модель, в рамках которой консорциум компаний (многие из которых конкурировали между собой) должен был давать средства для проведения работ и делиться всей интеллектуальной собственностью. Так было создано пространство свободных исследований с громадной степенью свободы для студентов, профессоров и приглашенных исследователей, при этом модель консорциума позволяла каждому делиться всем со всеми остальными в рамках Лаборатории[45].

В первые годы существования Media Lab нарисовала «дорожную карту» для мира с продвинутыми технологиями отображений, тач-скринами, виртуальной реальностью, голографией, пользовательскими интерфейсами, сенсорами, хептикой[46], научением, персональными роботами, искусственным интеллектом, программным обеспечением и компьютеризацией, 3D-печатью и производством и так далее. Долгие годы членом Инспекционной комиссии Лаборатории был Джон Скалли, глава Apple на протяжении большей части 1980-х годов. Недавно он рассказал: «Многие идеи, которые мы реализовали в Apple, вышли из Media Lab в MIT»[47].

Когда многие из предсказаний Негропонте воплотились в реальности, мир стал цифровым, компьютеры наделили людей и вещи возможностью контактировать друг с другом эффективно, дешево и изощренно; мир стал более открытым, сетевым и сложным, и Лаборатория вступила в неизведанные области — социальные сети, большие базы данных, экономику, гражданское право, города, криптовалюты и многое другое, что становилось более конкретным и доступным по мере того, как интернет, компьютеры и цифровые девайсы открывали эти царства новому мышлению и обновлению.

А тем временем интернет и компьютеры критическим образом сократили расходы на изобретение, обмен технологиями, сотрудничество и распространение, существенным образом увеличив количество мест, где велась интересная работа, а также взаимосвязанность этой работы.

Недавно Лаборатория переместилась в область естественных наук, и все большее число проектов и исследователей сосредоточены в сфере биологии[48]. Получилось так, что яростно-прагматический, «антидисциплинарный» дух Media Lab, когда компьютерщики запросто заимствуют находки архитекторов, архитекторы — инженеров-электриков, а потом все отдельные нити соединяются вместе, — этот дух на удивление успешно применяется в науке, а значит, уникальным образом подходит и для этого все более сложного, междисциплинарного мира, мчащегося вперед семимильными шагами. Подобный прагматизм, свойственный антидисциплинарным подходам, доказал свою особую ценность для научных областей на грани человеческого осознания.

Эд Бойден руководит группой синтетической нейробиологии — в ней 45 исследователей, и это самая большая группа в Media Lab. Вместо того чтобы сосредоточиться на клинических исследованиях или теоретических изысканиях, команда Бойдена посвятила себя созданию инструментов, которыми смогут воспользоваться специалисты по изучению возможностей мозга, дабы придать импульс зарождающемуся пониманию нервной системы человека. Подобная миссия никогда не станет успешной, если не будет задействован опыт наук, лежащих далеко за пределами нейробиологии.

Media Lab добилась успеха в адаптации к изменениям, которые сокрушили немало предприятий (помните PalmPilot?[49]) или, коль уж об этом зашла речь, исследовательских лабораторий (Xerox, как известно, пренебрегла множеством лучших новшеств, которые вышли из Xerox PARC[50])[51]. Лаборатория гордится своим умением адаптироваться к мощным ключевым ценностям и принципам, заложенным Негропонте и другими отцами-основателями. Хотя мир и лаборатория изменились весьма значительно, базовые принципы остались неизменными.

Принципы сформулированы так, чтобы перекрывать и дополнять друг друга. (И их никто не выстраивал в порядке значимости.) Действительно, принцип, который, возможно, ближе всего определяет самую суть миссии Media Lab, здесь не назван вообще, хотя вы будете читать о нем в каждой главе этой книги. Это упоминание о приоритете научения перед образованием. Научение, как мы утверждаем, — это то, что вы делаете для себя самих. Образование — то, что делают с вами. Педагогический дух Media Lab — во многом заслуга Митча Резника, наставник которого, Сеймур Пейперт, помогал создавать Лабораторию. Резник руководит исследовательской группой Lifelong Kindergarten («Детский сад на протяжении всей жизни»), и его преданность тому, что он называет «четырьмя P креативного обучения»: Projects, Peers, Passion, Play (Проекты, Партнеры, Страсть и Игра), — вложила искру жизни в дух этой книги. Мы уверены: чтобы принципы обрели твердую почву в грядущие годы, наша образовательная система должна следовать той же философии.

Девять принципов, описанных в этой книге, во многом представляют нашу интерпретацию ключевых положений Media Lab. Они стали руководящими основами Лаборатории, а роль директора свелась к тому, чтобы слегка подталкивать и незначительно корректировать курс, которому она следует, — так сказать, ее экологию, поскольку лаборатория есть самоадаптирующаяся сложная система, точно такая же, как тундра или сельва. Директор, таким образом, пестует сад и способствует вхождению в этот мир ростков чего-то нового и прекрасного.

И это тоже один из смыслов нашей книги, хотя, как мы догадываемся, процесс со временем станет более буйным и беспокойным, чем весенний полдень в цветущем саду. Но таковы времена, в которые нам довелось жить. Предлагаемые вам принципы представляют собой наметки того, как придать очертания этому новому миру и способствовать своему благоденствию.

1. Эмерджентность против авторитета

Когда-то наше представление о том, как именно генерируется и распространяется знание, было весьма линейным. Знание транслировалось напрямую от Бога и раскрывалось разнообразными духовными лицами, пророками, жрецами и теократическими лидерами, принимая на этом уровне форму догмы (или в светском виде — политики), которая затем распространялась посредством некоей древней версии среднего административного звена, пока не достигала редко подвергавших ее сомнению широких масс.

Все это звучит донельзя архаично, вызывая в памяти времена фараонов и Ветхого Завета. Хотя система начала давать трещины с эпохи Мартина Лютера и радикальных заявлений о том, что религиозные истины возникают в среде религиозного братства, а не Церкви (именно с большой буквы) в качестве базовой схемы генерирования, организации и распространения знания, сама модель оставалась в основном неизменной.

Теперь эта система выходит из употребления, уступая место новой — системе эмерджентности[52]. Эмерджентные системы не замещают власть. Мы не собираемся сами заниматься политикой или возрождать в массовом порядке общины, не признающие законов. Что изменилось, так это базовое отношение к информации — ее ценности и ее роли в предоставлении многим возможности возвыситься над желаниями и предписаниями единиц. Интернет сыграл в этом ключевую роль, обеспечив массам способ не только делать так, чтобы их голоса были услышаны, но и участвовать в дискуссиях, обсуждениях и координировании, каковые до недавних пор были уделом профессиональных политиков. В 2007 году, когда любительские блоги внезапно бросили вызов авторитету освященных временем новостных институтов, Джой разместил в сети материал, где предсказал, что интернет даст импульс новому политическому феномену — своего рода коллективному разуму, который, подобно пчелам или другим колониям организмов, будет обладать качествами, серьезно превышающими свойства составляющих его индивидов. Определенные аспекты подобной «эмерджентной демократии» можно увидеть в «арабской весне», которая сотрясла ближневосточные авторитарные правительства в 2011 году, хотя и печальным образом не сумела пойти дальше государственных переворотов. Группа хакеров-активистов Anonymous (очень влиятельная, хотя и полностью лишенная руководства) — вот чистейшей воды форма эмерджентной демократии. Элементы эмерджентной демократии особенно ярко проявились в президентской кампании в 2016 году; легко заметить, что ни Берни Сандерс, ни Дональд Трамп не «возглавляли» свои движения, а, так сказать, «плавали по их волнам», надеясь и молясь, что коллективное подсознание электората в итоге безопасно пристанет к нужному берегу.

Популяризатор науки Стивен Джонсон, чья книга «Эмерджентность» впервые представила широкой аудитории многие соответствующие идеи, сравнивает эволюцию новых идей с миксомицетами, или слизевыми грибами, — одноклеточными организмами, которые, собираясь вместе, формируют род сверхорганизма в условиях недостатка пищи. Откуда клетки слизевых грибов знают, как это делать, если учесть, что у них нет мозга? Подобно муравьям в муравейнике, они следуют ряду простых правил и оставляют повсюду феромонный след. Если значительное количество организмов выделяет феромон, гласящий «Я голоден!», это сигнал для всех собраться на ближайшем гниющем бревне. Идеи одни и те же, пишет Джонсон. Отдельные клетки слизевиков проводят большую часть своего существования в изоляции, непрестанно исследуя непосредственное окружение в поисках пищи. Но когда клетки начинают собираться вместе в массовом порядке, мощь коллективного сигнала дает толчок формированию чего-то нового — чего-то, что ни одна отдельная клетка не способна спланировать или даже понять. Аналогичный феномен, утверждает Джонсон, имеет место и в отношении идей. «Подключите к системе больше разумов и дайте им оставить более долговечный след, публикуя свои идеи на страницах бестселлеров или основывая научные центры для их изучения, и в скором времени система достигнет переходной фазы: отдельные интуитивные догадки и частные озарения начнут сливаться в нового рода взгляд на мир, который будут разделять тысячи индивидов»[53]. Сейчас мы находимся на середине такой фазы перехода — в точке, где, скажем, твердая субстанция неожиданно тает и превращается в жидкость, а влага в воздушной среде охлаждается достаточно, чтобы пошел дождь.

Эмерджентность — это то, что случается, когда множество малых вещей: нейронов, бактерий, людей — проявляет свойства за пределами качеств отдельного индивида посредством простого акта нескольких базовых выборов. Налево или направо? Атаковать или уклоняться? Покупать или продавать? Колония муравьев — это, конечно, классический пример. Данный метаорганизм обладает способностями и разумом, намного превосходящими сумму своих частей. Колония знает, когда поблизости есть пища, когда идти в обход или, что особенно удивительно, сколько муравьев должны оставить колонию и выйти за дневным пропитанием или отразить нападение[54].

Еще один восхитительный пример эмерджентности — наш собственный мозг. Каким-то образом примерно одна треть из примерно 20 тысяч различных генов, составляющих геном человека, обнаруживается в мозге и направляет развитие десятков миллиардов нейронов. Каждый нейрон, несмотря на свою относительную сложность, не сознателен и не слишком «толков». Но как-то эти нейроны, будучи связаны между собой, совместно создают поразительную сеть, которая не только грандиознее суммы своих частей, но и способна на такой уровень осознанности, что мы даже имеем возможность задумываться о том, как именно мы мыслим. Хотя вопрос о том, как в точности работает мозг, до сих пор является предметом горячих дебатов, ясно, что мышление и сознание — разум — могут возникать из сетей, состоящих из менее сложных частей, правильным образом соединенных.

Мир природы изобилует примерами проявлений коллективных когнитивных процессов. Косяки рыб, стаи птиц, рои саранчи — все демонстрируют свойства эмерджентности. Сама жизнь — это свойство эмерджентности, результат выполнения своих задач молекулами углеводородов, липидов, протеинов и нуклеиновых кислот. Липид неспособен обратиться к протеину и заявить ему: «Надо бы нам сорганизоваться. Давайте все соберемся в форму этакого неуклюжего лысого двуногого по имени Джефф». Липид просто желает сохранить энергию или образовать связь с другими липидами, чтобы создать клеточную мембрану.

Эмерджентные системы, конечно, не новы, и их исследование восходит ко временам древних греков. И эмерджентность — не просто природный феномен. Если взглянуть с точки зрения большого города, люди во всем похожи на муравьев, когда снуют туда-сюда и принимают свои маленькие решения, не думая об общих последствиях, — и как раз эта особенность и превращает города в поистине магическую среду. Один-единственный мозг ни за что не сумел бы создать фермент, породивший к жизни Bywater в Новом Орлеане или комплексные стили токийского района Сибуя. На принципе эмерджентности строится кольцевая транспортная развязка или постоянная эволюция системы человеческой коммуникации. И опять-таки, единичный мозг — кроме, возможно, Уильяма Шекспира — не смог бы создать непрерывный поток лингвистических инноваций, которые в пределах одного языка сливаются в мириады форм.

Наиболее очевидный пример эмерджентной системы, созданной людьми, — экономика, которая четко проявляет атрибуты, не подлежащие контролю отдельного индивида. Мы склонны считать рынки всего лишь площадками, где покупатели с продавцами встречаются и ведут свой бизнес. Однако, как отмечал австрийский экономист Фридрих Хайек в работе 1945 года, которая считается одним из фундаментальных текстов по теории информации, рынки делают нечто гораздо более ценное: они собирают и используют знания, «широко распространенные между отдельными индивидами». «Каждый член общества может располагать лишь малой долей знания, которым владеют все, и… каждый, таким образом, понятия не имеет о большинстве фактов, на которых строится функционирование общества». Рынок, по мнению Хайека, — это случайный агрега: машина, созданная людьми, чтобы «победить разум»[55].

Хайек считал, что стоимость ценной бумаги — это пакет всей информации о компании на любой момент времени, дополненный пониманием об относительной стабильности мира как такового. Фондовый рынок был величайшей информационной системой всех времен, пока на сцену не вышел интернет. В нашу эпоху интернет предоставляет миллиардам людей[56] доступ к тем же, что имеются у рынка, возможностям агрегировать огромные объемы информации и использовать их для принятия обоснованных решений. Поскольку относительная стабильность мира как таковая во все возрастающей степени зависит от страхов или степени доверия этих самых миллиардов, цены на акции теперь менее привязаны к реальной стоимости компаний. А результатом стало опасное усиление рыночных колебаний.

Но подобный отход от авторитета — когда организации следовали пути, который единицы на «капитанском мостике» считали мудрым, — к эмерджентности, когда многие решения не принимаются, а возникают в больших группах сотрудников или акционеров того или иного типа, меняет будущее многих организаций. Поначалу встретив сей феномен со страхом и пренебрежением, ныне корпорации осознают, что эмерджентные системы могут сделать ненужными их самих. Конечно, их можно использовать ради получения высоких прибылей, и мы уже начинаем это наблюдать.

Сравнение отхода от авторитета «Британской энциклопедии» к «Википедии» (авторитетное собрание экспертов против самоорганизующегося сообщества «книжных червей» ради общего блага) — отличный индикатор подобных фазовых изменений. В 2005 году журнал Nature опубликовал исследование, в котором утверждалось, что эти два ресурса сопоставимы по качеству[57]. С тех пор мы имели возможность наблюдать неуклонное восхождение «Википедии», способной не только немедленно отреагировать на новую информацию (смерть знаменитости, всплеск враждебных действий между двумя воюющими сторонами), но и поощрить расхождения во взглядах, дискуссии и итоговый консенсус относительно того, как следует данную информацию подавать.

* * *

Хотя расцвет «арабской весны» и группа хакеров-активистов Anonymous могут показаться исключениями в мире, по-прежнему изобилующем авторитарными властными структурами, они на самом деле лишь отдельные, хотя и яркие проявления хорошо известного феномена. Парадигмы, системы верований, предрассудки — все они представляют собой вехи феномена эмерджентности. Индивид может совершить отдельный прорыв, однако цельные системы идей, которые мы именуем эпистемами[58], творят многие, хотя никто из них и не совершает этого акта осознанно. Гравитация — это идея. Автором ее был Исаак Ньютон (отдельная благодарность Галилею за предоставленную информацию). Но научная революция явилась глубинным обновлением эпистемологических верований человечества — того, как мы приобретаем знания и оправдываем свои убеждения. Коротко говоря, это был новый набор принципов, дитя никого и всех сразу.

И неслучайно это новообретенное обаяние эмерджентных систем совпало с текущим историческим моментом. Мы добились большого прогресса в понимании того, как свойства эмерджентности развиваются в природных системах, а те, в свою очередь, помогли понять, как нам подходить к эмерджентным системам, на которые мы стали очень активно полагаться. Помните муравьев? Два профессора из Стэнфорда, компьютерщик и биолог, недавно сделали совместный проект, изучая, как муравьи добывают пищу, и обнаружили, что колонии муравьев успешно изобрели протокол TCP/IP — базовый метод распространения информации в сети — за бессчетные миллионы лет до человека[59].

То, что люди, сами не зная того, повторили модель, уже существующую в природе, — случай весьма обычный. Действительно, тенденция определенных, не поддающихся упрощению паттернов (к примеру, фрактальная кривая, которой описывается снежинка) к новому и новому самоповторению сама по себе является свойством эмерджентности. Почти два десятка лет мы пользовались языком глубинных изменений для описания взлета интернета — «радикальной» и «революционной» новой среды. И это не было преувеличением. Но тогда нас не должно удивлять, что расширение сети, сама архитектура которой представляет собой эмерджентную систему узлов и нейронов, игнорирующих любой очевидный линейный порядок, оказало на нас влияние на самих глубоких уровнях мышления.

* * *

Биология — это исконная эмерджентная система. Факт столь же самоочевидный, сколь и трудный для его осознания на интуитивном уровне. Мы естественным образом предрасположены верить, что за каждой страной Оз стоит свой волшебник — единая личность, направляющая ее действие. Почти в каждой культуре имеется базовая история о том, как именно появилась Земля и ее наиболее неизменные виды. В начале был только Бог — или Гея, если вы происходите из Древних Афин, или Пангу в классической китайской традиции.

Эта центральная когнитивная предпосылка лежала в основе структуризации «знания» о мире. Мы верили, что колонии получают приказы от своей королевы и что некая организующая сила (очевидным образом) отвечает за безграничную сложность окружающего мира. Мы впечатывали это базовое непонимание в свои социальные организации — каждое племя относительно своего вождя, каждая компания со своим CEO. Лишь недавно мы пришли к пониманию по-видимому менее правдоподобного объяснения — что у королевы, выражаясь метафорически, нет другой власти, кроме власти самого маленького трутня. И что, в противоречие векам общих убеждений, не существует центральной власти, кроме видообразования, неумолимого генерирования различия и разнообразия окружающих нас форм жизни. Данный принцип — приоритет эмерджентности над авторитетом — является предшественником всех прочих, поскольку именно он и есть тот краеугольный камень, на котором покоятся остальные. Что если мы станем строить институты и правительства, которые будут отражать реальность, а не укреплять давно устаревшие заблуждения? На самом деле мы это уже делаем.

Давайте рассмотрим борьбу с туберкулезом.

Mycobacterium tuberculosis распространяется посредством воздушных частиц: кто-то чихнет, и вот уже в воздух выброшено 40 тысяч инфицированных капелек, притом что достаточно всего десяти, чтобы вызвать заболевание. Туберкулезные бациллы оседают в легких жертвы. Иммунная система человека направляет местных «полицейских», которые захватывают бациллы. Большинство клеток погибает, но хитроумная M. tuberculosis дожидается благоприятного случая. По оценкам, добрая треть человечества инфицирована туберкулезом, который может оставаться в латентном состоянии месяц, год, а то и целую жизнь. Примерно в 10 % случаев, однако, бациллы проникают через защитный барьер, который возводит вокруг них иммунная система, и начинают быстро размножаться, в итоге заполняя легкие и вызывая гибель почти половины инфицированных людей[60].

Древний, как и само человечество, туберкулез не достигал масштабов эпидемии вплоть до XVIII века[61], когда стал результатом великого переселения своих носителей в густонаселенные городские трущобы, где один чихнувший мог инфицировать целую семью[62]. К 1820 году «чахотка», как тогда именовалась эта болезнь, забирала жизни каждого четвертого жителя Европы. После Первой мировой войны заболевание резко пошло на спад в результате улучшения санитарных условий и разработки действенных антибиотиков. К 1985 году в США регистрировалось менее 10 случаев на 100 тысяч человек[63]. Казалось, полное истребление туберкулеза не за горами.

А потом M. tuberculosis снова нас обхитрила. Иногда антибиотики назначались неверно. Кто-то из пациентов забывал выполнять предписания. Обитатели тюрем и больные туберкулезом в развивающихся странах часто получали недостаточные дозы. Результатом стала версия Survivor[64] в миниатюре, поскольку такое отрывочное лечение уничтожало слабейшие M. tuberculosis, а сильнейшие — генные мутации, дававшие иммунитет против антибиотиков, — процветали. Эта линия, устойчивая к лекарствам, выжила и дала множество отпрысков с такой же мутацией[65].

Туберкулез — не единственный патоген, для которого свойствен подобный путь эволюции. По данным Всемирной организации здравоохранения, болезни, резистентные к лекарственным средствам, годами создают одну из крупнейших кризисных ситуаций в здравоохранении. «Без неотложных и скоординированных действий множества заинтересованных лиц, — говорит доктор Кейдзи Фукуда, помощник генерального директора ВОЗ по обеспечению безопасности здоровья, — мир устремится в эру без антибиотиков, когда распространенные инфекции и мелкие травмы, которые успешно лечились годами, снова начнут нас убивать»[66].

В 2013 году группой ученых из девяти стран Европы была предпринята одна такая неотложная скоординированная мера. «Чтобы победить современные болезни, — заявили они, — нужно современное оружие»[67]. И одним из таких видов вооружения стал новый, эмерджентный метод организации исследований.

Познакомьтесь, перед вами бактериофаг — вирус, нацеленный на бактерии. Похожий на «лунную капсулу» с длинными тонкими ножками, он мог бы стать вашим ночным кошмаром, не попади в умелые руки.

Исследователи-европейцы, называвшие себя «Команда Бетанкур» по имени парижского института, где проводился проект, перепрограммировали бактериофаг на некое полезное действие. Бактериофаг активирует протеин, нацеленный на генетическую мутацию, которая делает штамм M. tuberculosis иммунным к антибиотикам. Протеин обрезает штаммы двойной спирали, которые стоят в обоих концах опасной последовательности, с такой же легкостью, как любой из нас способен удалить это предложение, написав его на экране компьютера. С помощью этой небольшой уловки с ДНК M. tuberculosis — ее исходным кодом — бактерия снова становится восприимчивой к стандартному медикаментозному режиму. «Команда Бетанкур» также продемонстрировала, как можно создать особую ткань, способную оперативно диагностировать заболевание, — огромное преимущество в регионах, особо затронутых вспышками туберкулеза. Изменены несколько строчек кода ДНК бактерии — и один из главных убийц человеческого рода повторит судьбу оспы.

Наверное, пройдет еще несколько лет, прежде чем методы лечения «Команды Бетанкур» станут доступны широкой общественности. Пока что межклеточные войны, о которых мы рассказали, ограничиваются пробирками, где «безопасные» бактерии изображают M. tuberculosis, «Команда Бетанкур» разрабатывает свой предназначенный потрясти все основы метод лечения для конкурса «Международная машина генной инженерии», или iGEM[68], а большинство исследователей еще пишут диссертации.

iGEM — не традиционная «ярмарка знаний и умений». Но в этом случае синтетическая биология, создающая генетические последовательности для программирования живых существ с новыми свойствами и функциями, подобно новым формам шоколада или дрожжей, которые дают лекарство против малярии, — тоже не традиционная научная дисциплина. «Было время, когда науку двигали маленькие группки исследователей, которые запирались в лабораториях, пока не выдавали на-гора некое незначительное достижение, — говорит Рэнди Реттберг, бывший исследователь из MIT, стоявший у истоков iGEM. — Наука в будущем станет работать иначе, а синтетическая биология уже сейчас работает по-другому»[69]. Возникнув в эпоху программного обеспечения с открытым исходным кодом и Wikileaks, синтетическая биология превращается в тренинг по радикальному сотрудничеству студентов, профессоров и целого легиона гражданских ученых, которые называют себя «биохакеры». Эмерджентность проникла в лаборатории.

Если судить с точки зрения истории развития различных дисциплин, синтетическая биология находится еще в младенческом возрасте, однако она обладает потенциалом воздействия на человечество путями, которые мы с трудом можем себе представить. Молекулярные компьютеры сработают там, где потерпит поражение кремниевый чип, и суперкомпьютер уместится на булавочной головке. Человеческая раса будет перепрограммирована и станет иммунной ко всем вирусам. Перепроектированная E. сoli сможет выдавать реактивное топливо, которого хватит трансатлантическому воздушному лайнеру[70]. Представьте себе гигантские пруды-сборщики для бактерий, способные удовлетворить глобальную потребность в ископаемом топливе. Может, хотите экзотического домашнего питомца? Добро пожаловать в наш зоомагазин — выберите себе миниатюрного слона в местном филиале генной фабрики или спрограммируйте своего собственного.

«Невозможно предсказать будущее, когда дело касается науки», — говорит генетик из Гарварда и MIT Джордж Чёрч. Чёрча часто критикуют за пропаганду синтетической биологии — это он выдвинул идею «возрождения» неандертальца и мохнатого мамонта[71], — но выглядит он скорее реалистом, чем провокатором. Когда его спросили, не слишком ли притянуты за уши некоторые наиболее диковинные идеи из области синтетической биологии, он, пожав плечами, заявил, что никто не сумел предсказать даже возникновение простой скоростной технологии, позволившей нам составить карту человеческого генома. «Построение генных последовательностей снижается в цене и возрастает по скорости в темпе, в шесть раз превышающем закон Мура, — говорит Чёрч. — Десять лет назад никто не мог предсказать, что такое случится»[72]. (Согласно закону Мура, скорость компьютерной обработки удваивается каждые два года.)

Проект «Команды Бетанкур», несмотря на весь его блеск, носил во многом теоретический характер — создать вирус, репрограммирующий туберкулез, должно быть возможно при наличии обширной экспертной поддержки, времени и финансирования. Реалистичные преимущества проведения подобной терапии получили мощный импульс с ускоренным развитием генного редактирования, ныне ставшего стандартной рабочей процедурой для «биолюбопытных» (bio-curious), как называют штатских лиц, посещающих «общинные» лаборатории биохакеров, создающиеся по всему миру. «Наука развивается очень быстро, — говорит Чёрч, стоявший у истоков множества методов синтетической биологии. — Многие чудеса мир увидит еще при нашей жизни… Или, — заявляет он с саркастической улыбкой, — какой-нибудь скучный тридцатилетка создаст вирус, который сотрет с лица земли человеческую расу. Возможно все, вопрос лишь в том, повезет нам или нет?»

* * *

Экзотические научные дисциплины — не единственная область человеческой деятельности, претерпевающая переход к новым способам совершать открытия или продвигать вперед инновации. Зовите это гражданской наукой, или краудсорсингом, или открытыми инновациями, однако подъем синтетической биологии говорит о том, что в самом скором времени это станет для нас стандартной операционной процедурой. Триумф эмерджентности (опыта и знаний, возникающих в распределенных сетях наподобие интернета) над авторитетом равносилен тектоническому сдвигу в способах продуцирования и распространения знаний. Век эмерджентности сменил эпоху авторитета. Институты вроде iGEM не стоят на обочине академических дисциплин, но интегрированы в них.

В традиционных системах — от производства до управления — большинство решений принимаются наверху. Хотя работников порой побуждают вносить предложения о продуктах и программах, но именно менеджеры и прочие лица, обладающие авторитетом, консультируются с экспертами и решают, какое предложение пойдет в дело. Процесс этот, как правило, медленный, отягощенный бюрократией консервативных процедур.

Суть эмерджентных систем в том, что каждый индивид внутри такой системы обладает уникальными знаниями, действующими на пользу группы. Эта информация распространяется между всеми, и люди делают выбор относительно того, какие идеи или проекты поддержать, или, что принципиально, пользуются ею для инновационной деятельности.

Подобный сдвиг стал возможен потому, что стоимость обновлений резко упала, когда стал широко доступен новый инструментарий. Дешевые и эффективные 3D-принтеры сделали прототипирование легкой задачей; знание, доступное только внутри крупных корпораций или академических институтов, теперь можно найти в учебных онлайн-программах или в сообществах наподобие DIYbio — это собрание штатских ученых, занятых генетическими экспериментами, которые ранее были полем деятельности дорогостоящих уникальных лабораторий[73].

Наконец, краудфандинговые сайты, такие как Kickstarter и Indiegogo, создали очень слаженно работающие платформы получения средств для разработки чего угодно — от небольших арт-проектов до крупных бытовых устройств. Таковы реальные примеры эмерджентности в действии. Они позволяют создателям проверять валидность уникальной информации — бутылка для воды превращается в водяной бластер Super Soaker! — среди большой группы потенциальных потребителей. Подобный «встроенный» социальный аспект делает краудфандинг полезной вещью даже для проектов, имеющих венчурный капитал или иные источники финансирования, и бесценной для тех, которые этого не имеют. Быстрый успех на краудфандинговых сайтах — это еще и сигнал для профессиональных инвесторов, что проект входит в резонанс с общественностью, обеспечивая новаторам возможность доступа к источникам капитала, которые иначе оставались бы для них недосягаемыми[74].

С капиталом под рукой наши новаторы-предприниматели могут с легкостью расширить свои ресурсы и найти те, которых им недоставало, при помощи краудсорсинга. Вместо того чтобы нанимать большие команды инженеров, дизайнеров и программистов, стартапы и отдельные лица могут войти в глобальное сообщество фрилансеров и волонтеров и получить навыки, которых им не хватает[75].

Еще один важный компонент при переходе от авторитета к эмерджентности — распространение бесплатного и недорогого онлайнового и муниципального образования. Сюда входят не только формальные занятия в классах, как edX[76], но и образовательные веб-сайты, такие как Khan Academy[77], практикумы в «комнатах хакеров» и «рабочих пространствах», а также неформальное коллегиальное наставничество, которое осуществляется онлайн или лично. Чем больше у людей возможностей для обучения новым навыкам, тем легче им освоить дух инновации[78].

Все эти достижения создают де-факто систему, в которой люди по всему миру свободны учиться, проектировать, разрабатывать и принимать участие в актах творческого неподчинения. В отличие от авторитарных систем, которые допускают только отрывочные изменения, эмерджентные системы способствуют нелинейному обновлению, которое сможет быстро реагировать на ускоренные перемены, свойственные сетевой эпохе.

* * *

Среди наиболее недооцененных качеств великого ученого числится искреннее желание выглядеть невеждой.

В конце 1995 года Том Найт, изобретатель нескольких ключевых технологий в компьютерных разработках и основатель публичной компании, был старшим научным сотрудником в MIT. Но в один сентябрьский день он обнаружил, что сидит в аудитории в окружении недорослей, где читают начальный курс биологии. «Думаю, они задавали себе вопрос, что это за чудаковатый дяденька, — усмехается Найт. — Но мне нужно было научиться отличать один конец пипетки от другого»[79]. (Лабораторная пипетка — это очень утонченный вариант глазной пипетки.)

Найт осознавал центральный факт наступающего века: биология — это технология. Но он был одним из немногих, кто это знал. Найт получил докторскую степень за проектирование интегральных схем — технологию, которая управляет всем, от вашей машины и компьютера до вашего будильника. К 1990-м годам он осознал, что кремниевым чипам приходит конец. «Можно было предвидеть, что к 2014 году или около того закон Мура упрется в потолок». Наблюдение, гласящее, что количество транзисторов на данном конкретном чипе удваивается каждые пару лет, продержалось более 50 лет, однако «в итоге, как можно видеть, оно столкнулось с законами физики». Другими словами, транзистор может составлять вот столько атомов в ширину. Случилось так, что предсказание Найта оказалось верным, и в последние годы кривая закона Мура приняла форму плато.

«Было ясно, что нам необходимо уходить от физической сборки объектов (а именно так мы изготовляли полупроводники) к химической». А лучшая химия в мире, как он понимал, творится на клеточном уровне. И Найт решил, что самым вероятным преемником интегральных схем будет живая клетка: «Я решил, что пора переквалифицироваться в студенты-биологи».

Найт всегда считал биологию невероятно беспорядочной наукой. «Предположение, из которого я исходил (и к которому, думаю, пришли все инженеры в мире), состояло в том, что жизнь так невероятно сложна, что любой в здравом уме должен поднять лапки кверху и воскликнуть: “Оставь надежду”». Но внезапное открытие изменило его мышление: коллега дал ему почитать работу биофизика Гарольда Моровица[80].

Официальная «вертикаль власти» в биологии такова: «Мой организм намного сложнее, чем ваш». Финансирование и престиж строятся по той же схеме. Но Моровица не интересовали эукариотические, или многоклеточные, формы жизни. Вместо этого он посвятил свою многолетнюю карьеру изучению происхождения жизни на Земле, что означало внимание к простейшей из жизненных форм — скромной одноклеточной Mycoplasma.

Для сравнения, геном человека содержит примерно 3,2 миллиарда пар нуклеотидов (мельчайших фундаментальных составных частей нашего генетического кода). Наука совершила большой шаг в секвенировании, или чтении, генома. Но с учетом размеров «текста» мы до сих пор немногое понимаем в прочитанном. Напротив, M. tuberculosis содержит всего полмиллиона пар нуклеотидов. «Она проще примерно в три тысячи раз, — говорит Найт. — Поэтому можно, по крайней мере, обманывать себя, думая, что вы знаете о ней все, что можно».

Летом 1996 года Найт на конференции DARPA — научно-исследовательской группы Министерства обороны США — предложил исследовать то, что назвал «клеточным компьютером». Идея заключалась в том, что клетки можно программировать для выполнения полезных функций — например, выходить за пределы, где кончаются возможности кремниевых интегральных схем. В течение нескольких лет в своем «гнездышке» на кафедре информатики MIT он выстроил целую лабораторию, заполненную инкубаторами, пробирками и автоклавами. «Коллеги считали, что я ума лишился, — смеется он. — Все это мистическое оборудование биолога в сердце компьютерной лаборатории!»

Найт — инженер вовсе не по профессии. Это его призвание, страсть, дело жизни и система верований. Инженеры мыслят не так, как биологи, убежден он. «Мои друзья-биологи говорят: «Мы узнали все, что можно узнать о E. сoli, Том. Зачем их изучать?» В переводе это означает: «Я узнал все, что узнать собирался… из исследований E.сoli, а все остальное — детали, и мне они неинтересны».

Инженеры, по словам Найта, мыслят иначе. «Если твоя цель — изучать сложные разделы биологии, очень хорошо. Но если твоя цель — взять эти очень простые биологические системы и добиться понимания всего, что можно о них узнать, если иметь намерение обрести способность их модифицировать и построить на их основе нечто иное, тогда это совершенно другая перспектива, требующая особого уровня понимания, — говорит Найт. — Намного более глубинного уровня, чем им доступен». Для инженера понимание означает, что надо разобрать нечто на части, а потом собрать заново.

В 1998 году Найт занялся исследованием Vibrio fischeri — биолюминесцентной бактерии, найденной внутри короткохвостого кальмара. Кальмар питает бактерию сахаром и аминокислотами. В обмен бактерия излучает свет, по интенсивности сравнимый с лунным, делая кальмара практически невидимым ночью.

Но Найта заинтересовало, что запускает механизм биолюминесценции, поскольку Vibrio fischeri светится только внутри кальмара. «Бактерия выделяет небольшое количество определенного химического вещества, — объясняет он. — В открытом океане это вещество просто вымывается, но внутри кальмара оно скапливается, а когда достигает определенной плотности, запускается биолюминесценция». Иными словами, клетки посылают друг другу сигналы. Найт рассчитал, что сможет изолировать генетические последовательности, которые управляют биолюминесценцией, и «использовать их так, как не предполагала природа».

Воспроизведение клеточного сообщения по команде оказалось трудным делом. К тому времени Найт начал собирать вокруг себя молодых ученых, мыслящих в том же направлении. Двое из его сотрудников того периода, Дрю Энди и Рон Вайс, внесли основополагающий вклад в развитие синтетической биологии. (Вот почему Найта иногда называют «отцом синтетической биологии».) Подобно Найту, Энди и Вайс были захвачены волнующей перспективой — применить принципы программирования в генетике — и, как и Найт, не имели профессионального биологического образования. Энди изначально планировал стать инженером-экологом. Вайс, виртуоз программирования, пришел в биологию из проекта «интеллектуальной пыли», где нанокомпьютеры впечатываются в пластичные материалы, вроде краски или дорог. «Я думаю, будет честно, если я скажу, что на том этапе все мы находились в ранге любителей, — смеется Найт. — Но мы быстро учились».

На заре нового тысячелетия синтетическая биология как инженерная дисциплина являлась скорее теорией, чем практикой. Небольшое, но постоянно растущее число компьютерщиков, инженеров и физиков признавали революционные новшества, которые однажды могут быть созданы при помощи синтеза генетического материала, но пока с концептуальными доказательствами было туговато.

Все изменилось в январе 2000 года, когда биоинженер из Бостонского университета Джеймс Коллинз и его коллеги продемонстрировали «генетический тумблер» в E. сoli[81]. Посылая внешний сигнал, ученые смогли инициировать в гене процесс транскрипции (первый этап генной экспрессии, когда ДНК транскрибируется в РНК, а затем, как правило, в белок). После посылки нового сигнала клетка отключалась, как переключатель, но только в бактерии.

В том же месяце журнал Nature опубликовал еще одну знаковую работу. Ученые спроектировали колебательный контур, продуцировавший белки с заданными интервалами. Они назвали его «репрессилятор», по названию репрессивного гена, помогающего контролировать вариант экспрессии гена[82]. Эти две работы показали, что сложные биологические процессы можно синтезировать с нуля. И уже на следующий год Найту и Вайсу удалось разработать межклеточную коммуникацию между Vibrio fischeri, то есть они смогли «включать свет». Теперь подобные проекты осуществляются на школьной выставке научных знаний и умений, но даже тогда, утверждает Найт, это не казалось чем-то исключительным в сфере биологии. «Однако в инженерной области это было новаторство. Биолог взглянул на то, что мы сотворили, и сказал: «А зачем это вам?» Но инженеры посмотрели и увидели, что мы сделали первый младенческий шажок в совершенно новом направлении».

И все же повторение любого подобного эксперимента было невероятно скучным делом. Начали появляться производственные лаборатории, синтезирующие необходимые генетические последовательности, давая Найту и его команде возможность сосредоточиться собственно на эксперименте. Затраты были немалые. А кроме того, будучи инженерами, Найт и коллеги желали воспроизводить эксперимент не единожды, но снова и снова с тем же уровнем достоверности, каковой имеет место в любой области инженерной мысли. А это означало необходимость создания набора стандартизированных частей.

Идея была в том, чтобы создать коллекцию последовательностей ДНК, выполнявших заданные и хорошо понятные функции. Их можно было комбинировать в бесчисленных вариациях. Речь шла о своего рода «кирпичиках»; и вот в 2003 году Найт опубликовал работу, где излагался план по созданию каталога строительных блоков генетического кода[83]. Эти «биокирпичики», как окрестил их Найт, должны были собираться в Реестре стандартных биологических частей. Один из них, промотор, инициировал транскрипцию сегмента ДНК. Другой биокирпичик генерировал определенный белок. Эти предсказуемые части должны были проявлять предсказуемые функции — снова, снова и снова.

Вдохновение исследователи черпали из двух разных источников. Первым был список компонентов интегральной схемы под названием TTL Data Book, где каталогизировались тысячи компонентов схемы и их функции. «Вы ищете свою деталь, записываете номер и требуете ее. Быстро». Другой источник был существенно приземленнее: «Скороспелое мышление, скороспелые метафоры, люди, которым нравится ломать голову и делить вещи на части, как в конструкторе Lego. И вот метафоры вращались вокруг идеи таких деталей многократного использования, этаких блоков Lego, которые можно собирать вместе».

Кто-то скажет, что Найт и его соратники подходили к изучению биологии как все инженеры: разобрать объект на части; понять, из чего он состоит, а потом посмотреть, как можно его улучшить посредством реконфигурации. Но подобный подход не учитывает более дерзкие цели, заложенные в iGEM. Создание библиотеки стандартизированных биокирпичиков — это, помимо прочего, акт социального инжиниринга. Работая с Lego, не нужно быть архитектором, чтобы выразить уникальное видение сопряжения формы и пространства. И хотя синтетическая биология пока пребывает в пеленках, она уже несет на себе безошибочный отпечаток этого эгалитарного видения. Найт, Энди и Реттберг не то чтобы «создали» или «инициировали» новую научную дисциплину; с первых дней их усилия были направлены на формирование условий для ее органичного роста за счет получения подпитки от непредвиденных людей и идей. В большей степени, чем любая область до нее, синтетическая биология стала продуктом эмерджентности.

«И это не так уж неожиданно, — говорит Дэвид Сун Конг, многообещающий молодой ученый, участвовавший в ряде первых конкурсов iGEM еще в бытность свою в аспирантуре MIT Media Lab. — Как бы то ни было, синтетическая биология родилась к жизни, потому что — в каком-то смысле — чей-то шоколад оказался на чьем-то арахисовом масле. Пионерами стали инженеры-строители, компьютерщики и инженеры-электрики». Пионерам, возможно, не понравится аналогия, однако, как и в случае с отдельными клетками грибов-слизевиков, синтетическая биология — это целое, которое превосходит сумму своих частей».

Снизив планку входа и смоделировав правила игры, Найт и остальные способствовали привлечению к делу умов, которым были свойственны разнообразие и креативность. «Существует фундаментальное убеждение, что биология обязана быть исключительно демократичной в том смысле, как это знание работает, но еще и в смысле понимания, как им распоряжаться», — говорит Конг, который также является руководителем EMW — Центра искусств, технологий и спорта рядом с MIT. Одна из его программ, Street Bio, исследует взаимодействие между инженерной биологией и жизнью улицы — людьми, культурой и продуктами, — которое определяет, в какой форме биология покидает пределы лаборатории и входит в нашу повседневную жизнь. «Существует общепринятая в нашей области идея, что биология в целом и биотехнология в частности слишком важны, чтобы оставлять их на произвол экспертов»[84].

Но выдвинуть идею о создании реестра было гораздо проще, чем создать его в действительности. В отличие от строительной арматуры, сервомоторов или интегральных схем, не существует стандартизации в отношении деталей, составляющих живые существа. Каждый биокирпичик должен состоять из генетической последовательности, свойства которой — способность активировать близлежащие клетки на люминесценцию — хорошо известны. Затем эту последовательность нужно синтезировать из нуклеотидов — одного за другим. В то время лишь малая часть генома, даже простейшего генома прокариотических жизненных форм, была «охарактеризована», не говоря уже — установлена или понята. Найт и его сотрудники не нуждались в дополнительном времени на лабораторные исследования или в финансировании — им нужна была армия. И вскоре они ее получили.

P. S. Качнуть обратно маятник

В 2003 году, через несколько лет после того, как сеть породила феномен блогинга, при содействии оптимистичного сообщества блогеров я написал работу по «эмерджентной демократии». Мы с моими соавторами твердо верили, что новая революция фундаментально и очень быстро изменит к лучшему природу демократии.

Когда в 2010 году разразилась «арабская весна», мы полагали, что наша правота доказана. Вскоре, однако, стало ясно, что мы поспособствовали созданию инструментария для эмерджентного свержения правительств, но далеко не обязательно для эмерджентности ответственного самоуправления. Наши надежды обратились в отчаяние, когда мы были вынуждены наблюдать, как происходил разворот от оптимизма «жасминовой революции» в Тунисе к эмерджентности ИГИЛ.

Не добавила оптимизма и тенденция к использованию этого инструментария все менее для открытой и «демократической» сети блогов, которые часто велись на серверах с собственными хостами, и все более в «огороженном стенами саду» Facebook и в чатах с кратковременным доступом, как Twitter. К несчастью, стало совершенно ясно, что самая одиозная и равнодушная часть интернета теперь столь же (если не более) организованна и эффективна в использовании этой новой социальной среды для продвижения своих резонов и возвышения своих голосов, как и та, что видела в интернете новый широкий путь для открытых обсуждений и демократических движений.

Ныне мы находимся в фазе эмерджентной демократии, которая приносит множество треволнений. Но признание этого факта придало тем из нас, кто разделял оптимистичные взгляды десятилетие назад, еще больше решимости развивать как инструментарий, так и движущие силы для исполнения изначальной мечты о технологии, которая будет двигать демократию в позитивном направлении.

В качестве шага в этом направлении мы в Media Lab создали новую исследовательскую группу Scalable Cooperation во главе с профессором Иядом Рахваном, сирийцем. Когда я проводил с Иядом собеседование на профессорскую должность, которую он ныне занимает, он сказал, что его воодушевляют одновременно и успех, и неудачи эмерджентного демократического движения и что он остается приверженцем создания инструментов «масштабируемого сотрудничества» для продвижения новых форм демократии.

Я рад работать с Иядом и другими коллегами, соединив усилия для того, чтобы качнуть маятник в обратном направлении и показать, что кривую демократии вполне можно повернуть в сторону справедливости.

Джой Ито

2. Притягивание против проталкивания

Тихоокеанская плита — «спринтер» среди геологических образований. Каждый год она сдвигается на 3,5 дюйма в северо-западном направлении. Находясь в сотне миль от побережья Японии, этот гигантский нарост океанической коры врезается в движущуюся гораздо медленнее Охотскую плиту, вползая под нее в ходе процесса, который геологи именуют «субдукция», или поддвиг. Это явление создает сильное неразрешенное трение. Тихоокеанская плита не вползает равномерным образом под мантию Земли — вместо этого верхняя плита наскакивает на нижнюю под воздействием ее превосходящей силы. В конце концов, лет примерно через тысячу, подобно стальным зубцам в музыкальной шкатулке, Охотская плита спружинит и отскочит на место.

Именно подобное явление случилось незадолго до трех часов пополудни 11 марта 2011 года, когда произошло землетрясение магнитудой 9 баллов по шкале Рихтера. Оно было настолько сильным, что сдвинуло земную ось и сместило Японию почти на 8 футов ближе к Соединенным Штатам. Землетрясение уничтожило тысячи зданий, разрушило дороги и дамбу. Но худшее было еще впереди.

АЭС «Фукусима-Дайчи» расположена всего в 110 милях от эпицентра взрыва. Первые ударные волны инженеры засекли через 30 секунд. «Внезапно я услышал, как земля рокочет — ужасный рык, — сказал начальник АЭС Т. Инагаки в интервью тележурналисту. — Это было экстремальной силы землетрясение, не просто мощное, но и необыкновенно продолжительное». Землетрясение умеренной силы редко длится более 40 секунд. «Землетрясение 3/11», как его стали называть в Японии, продолжалось 6 минут.

Как и большинство сооружений в непосредственной близости от зоны землетрясения, атомная станция после первых же нескольких толчков была обесточена. Автоматически включился ряд дизельных генераторов, но это означало, что «Фукусима» теперь работает без предохранительной системы. Инагаки и его персонал остановили реакторы после первого же толчка, но урановые стержни остаются горячими еще много дней. Электричество питало насосы, которые поддерживали постоянное циркулирование воды в контуре охлаждения тепловыделяющих элементов. Стоит остановить поток — взрывное вскипание воды с ужасающей скоростью приведет к полномасштабному расплавлению активной зоны ядерного реактора.

К 3 часам дня, через 15 минут после первого толчка, это казалось еще отдаленной перспективой. Япония — это нация, привыкшая к ужасающим последствиям тектоники плит, поэтому конструкция «Фукусимы» должна была выдерживать воздействия как землетрясений, так и возникающих в их результате цунами. Шесть реакторов станции были установлены в 30 футах над уровнем моря за дамбой в 33 фута. К 15:02 правительственный центр предупреждения цунами предсказал, что регион скоро накроют волны высотой 10 футов.

К 15:25 воздушные радиолокационные станции наблюдения за цунами докладывали о приближении к Фукусиме первых волн. Пока 650 сотрудников лихорадочно взбирались на холм позади АЭС, о дамбу разбились первые семь волн. Некоторые были почти в два раза выше предсказанных. Два работника утонули в считаные минуты, морская вода залила турбины, генераторы и всю проводку четырех из шести реакторов, и Инагаки с командой остались в полной темноте. Первое сотрясение заставило онеметь даже громкие вопли сигнализации, и в операторской воцарилась пугающая тишина. В отсутствие электроэнергии в системе охлаждения тепловыделяющих элементов катастрофа была неминуема[85].

Токийская электроэнергетическая компания — TEPCO — долгое время пребывала в уверенности, что максимальная высота любого возможного цунами не превысит 20 футов. И Фукусима была не единственной областью, пострадавшей от этой трагической неудачи воображения и планирования; подобную оценку разделяли везде на северном побережье Хонсю — главного острова Японии. Эта ошибка царила везде — в планах аварийных учений, в конструкции эвакуационных убежищ и в оценке физических сдерживающих факторов. Япония строила большую часть своих морских дамб, насыпей и прочих сооружений для защиты от цунами после 1960-х годов, когда в Чили случилось Великое Вальдивское землетрясение[86] — сильнейшее из всех доныне зарегистрированных с магнитудой 9,5 балла. Тогда в течение 22 часов цунами пересекло Тихий океан и обрушилось на Японию. Отмечались волны 14 футов[87] высотой, погибло более 150 человек.

Принятые меры предосторожности соответствовали неопровержимой логике индустриальной эпохи. Землетрясения, способные породить столь мощные цунами, невероятно редки. Возможно ли заранее планировать так называемые события типа «черный лебедь» — инциденты, исключительная редкость которых вселяет в людей ложную уверенность, что смертельное заболевание никогда не коснется именно их семейства, рынок никогда не упадет, а правительство не станет жертвой переворота?[88] В самом деле, если сузить поле обзора, то приготовления Японии к цунами ориентировались на относительно недавние события. В этой части страны не было землетрясений выше 8,5 балла более 400 лет. На карте сейсмической активности в Японии за 2010 год эта зона даже не была показана.

Геолог, однако, настраивает служебную программу на иную систему координат. В 2009 году директор Центра исследований землетрясений и активных разломов Юкинобу Окамура предупреждал TEPCO, что в зоне субдукции непосредственно у побережья Фукусимы уже происходило землетрясение «Дзёган» — тектоническая катастрофа 869 года[89]. О нем повествуют официальные хроники японских императоров. Когда ученые взяли керновые пробы грунта окружающих областей, они не только обнаружили в изобилии свидетельства того, что землетрясение 869 года вызвало волны намного сильнее, чем предсказывала TEPCO, но и определили, что подобные явления случались в прошлом с интервалами от 500 до 800 лет[90]. А поскольку, как заявил Окамура TEPCO, с момента землетрясения «Дзёган» прошло более 11 столетий, побережье в районе Фукусимы было в высшей степени подвержено воздействию масштабного цунами.

Чиновники проигнорировали предупреждение, и, несмотря на героические усилия Инагаки и его персонала, к 12 марта активные зоны трех реакторов станции расплавились, произошел выброс в атмосферу и в океан большого количества радиоактивного материала, вызвав сильнейшую со времен Чернобыля ядерную катастрофу. Сколько именно радиоактивного материала попало в окружающую среду, вначале было не ясно. Сразу после события японские власти эвакуировали из 20-километровой зоны вокруг станции 134 тысячи человек, а США велели своим гражданам избегать появляться в радиусе 80 километров от станции[91]. Японское правительство, располагавшее меньшими ресурсами, чем США, теряло контроль над ситуацией. Прошло несколько дней, но общественность так и не была проинформирована о радиационной обстановке — частично потому, что в принципе оставалось немного людей, способных произвести замеры.

Однако, как и в ситуации с неспособностью TEPCO подготовиться к катастрофе, потому что ученые рассматривали вопрос «когда», а не «если», правительство боролось с кризисом, исходя из собственного образа мышления. Как и большинство учреждений, возникших в эпоху до интернета, Комитет по ядерной безопасности Японии был выстроен под командно-административный стиль управления. Сведения «с передовой» (например, с АЭС «Фукусима») должны были пробивать себе дорогу через многочисленные управленческие звенья. Принимаемые решения спускались по тем же каналам.

Подход к безопасности «Фукусимы» и последовавшие из этого катастрофические результаты предлагают нам пример двух резко противоположных точек зрения на процесс принятия решений. Результат в данном случае был таков, что ресурсы (экспертный опыт замеров и анализа радиационного заражения) проталкивались туда, где, по мнению лиц, принимающих решения, они могли быть использованы лучшим образом. Такой громоздкий, командно-административный подход работает в спокойные времена, однако в случае ядерной катастрофы влечет за собой фатальные последствия. И все же в течение сотен лет это было лучшим, что мы имели. Но в сетевую эпоху это более не приемлемо. Наилучший способ применения человеческого ресурса — это притягивать его в проект, используя в точности то, что необходимо, тогда, когда это необходимо более всего. Тайминг — это ключ; и, хотя аварийная ситуация требует использования для решения проблем множества, а не единиц, метод «притягивания» продвигает процесс на ступень выше, используя необходимое в точности в тот момент, когда необходимость превыше всего. Эта идея прозвучала бы как нечто абсолютно чужеродное для слуха чиновников из TEPCO. Стратегия «притягивания» требует транспарентности и двустороннего потока информации вовнутрь/вовне организации; однако корпоративная культура TEPCO была построена на принципе минимального раскрытия информации.

Но группа обеспокоенных граждан со всех концов земного шара уже готова была преподать предметный урок мощи «притягивания».

* * *

Когда произошло землетрясение, Джой боролся с сонливостью в номере бостонского отеля, пытаясь справиться с синдромом смены часовых поясов после многодневных собеседований на должность директора Media Lab. Джой, не имевший диплома о высшем образовании, получил необычное предложение — возглавить престижное академическое учреждение. Конечно, частью тут сыграло роль его обаяние.

После того как в 2000 году Николас Негропонте ушел в академический отпуск, MIT предложил временное назначение Уолтеру Бендеру, его давнему стороннику еще со времен группы Architecture Machine. Бендер вел команду твердой рукой до 2006 года, пока Институт не нанял Фрэнка Мосса — успешного предпринимателя с докторской степенью MIT. Лаборатория вступила в переходный период, который проходил не слишком гладко — в 2000-е годы она больше не была радикальным стартапом, полагавшимся на блестящие способности своего экстраординарного отца-основателя и его команды. Мосс обладал обширным опытом успешного руководства сложными, амбициозными организациями, однако, придя в Media Lab, он столкнулся с целым рядом вызовов весьма уникального свойства.

Среди журналистов (если не среди их читателей) бытовало мнение, что интернет и принесенные им приливные волны технологических инноваций выбили у лаборатории почву из-под ног. Не обладая харизмой и предвидением Негропонте, желая поставить Лабораторию на деловые рельсы, для чего следовало проводить исследования, интересные спонсорам из крупных корпораций[92], Мосс не сумел разжечь огонь вдохновения, который некогда пылал в Media Lab, воспламеняя профессоров, основателей и общественность. К 2011 году широкая аудитория полагала, что Лаборатория потеряла и очертания, и ядро, некогда определявшие ее дух и высокий статус. Когда срок контракта Мосса истек и он собрался уходить, команда была полна решимости привлечь кого-то, кто сможет вернуть Лабораторию на рельсы прежних принципов и встать у ее руля в эпоху неопределенности.

Первое собеседование вызвало у Джоя заинтересованность, но рекрутинговая комиссия не рекомендовала его кандидатуру из-за отсутствия ученых степеней. Но после того как из длинного списка были последовательно вычеркнуты все подходящие кандидатуры, комиссия попросила Негропонте узнать, не потерял ли Джой заинтересованность в предлагаемой должности. Последовал обмен телефонными звонками, и несколько дней спустя Джой садился в самолет до Бостона.

Примерно к 2 часам ночи Джой, потерпев поражение в борьбе с джетлагом, потянулся к своему ноутбуку. День был утомительный — девять собеседований без перерыва с известнейшими учеными, художниками и дизайнерами Америки. Все это кружило голову, он нервничал и, конечно же, не мог уснуть. Но как только он открыл почту, стало ясно, что произошло нечто ужасное: почтовый ящик был переполнен взволнованными сообщениями, полными вопросов о землетрясении, цунами и (самые невразумительные из всех) о взрывах на атомной станции. Джой схватил пульт телевизора — и тут же имел возможность оценить масштаб катастрофы.

Следующие несколько часов протекли как в тумане. Интернет на большей части Японии по-прежнему функционировал, но мобильная связь — нет. Сначала Джой попытался связаться с женой, которая находилась в их доме в пригороде Токио. Эту часть страны землетрясение и цунами затронуло не слишком сильно, разрушений и смертельных случаев было относительно немного. Но многие из членов большой семьи Джоя проживали на побережье, недалеко от АЭС «Фукусима».

Ночь перетекла в ветреное сырое утро, а Джой всё не мог связаться с женой — и впереди ожидали еще тринадцать собеседований в Media Lab. В редкие моменты, которые удавалось урвать между встречами, он отыскивал друзей и родственников в потоках электронных писем, чатов и звонков по скайпу. В течение первого дня выяснились два факта. Во-первых, все любимые люди Джоя были в безопасности. Во-вторых, его приезд увенчался успехом. Отныне Джой считался первым кандидатом на руководящее кресло, которое прежде занимал Негропонте, но у него было не особо много времени, чтобы поразмышлять насчет карьерных перспектив.

Все японцы, оказавшиеся за пределами Японии, когда ее настиг удар, испытывали определенное чувство вины. Друзья Джоя, раскиданные по всем уголкам мира, обсуждали только одно: не могли бы они принести больше пользы, вернувшись в Японию (которая по-прежнему страдала от подземных толчков и транспортного хаоса) или сделав все возможное оттуда, где они находились. Эта команда ярких умов незамедлительно разрешила тревожный вопрос о размере радиационных выбросов и о направлении их распространения. TEPCO и японское правительство продолжали следовать своему устаревшему (и обреченному на провал) сценарию, не сообщая практически никакой информации. Тогда Джой и его друзья разработали собственный план.

В считаные дни в процессе онлайн-обсуждений возникла группа волонтеров и консультантов — будущее ядро Safecast[93]. И первым пунктом повестки дня было добыть как можно больше счетчиков Гейгера. Некоторое количество предоставил Дэн Сайт, чья компания International Medcom производила эти счетчики. Питер Франкен, исполнительный директор Monex Securities, попытался купить еще, то же самое сделали Джой и Шон Боннер — предприниматель из Лос-Анджелеса, который вместе с Джоем организовывал конференцию с участием токийской Digital Garage. Но через 24 часа после цунами было практически невозможно что-нибудь найти — частично из-за того, что в Калифорнии и Вашингтоне беспокоились, что радиация достигнет Западного побережья США[94].

Итак, если команда желала обеспечить достаточно счетчиков Гейгера, чтобы произвести точные замеры по всей зоне воздействия, нужно было делать свои собственные. Боннер связался с токийской HackerSpace и Крисом Вангом, более известным как «Акиба», ныне исследователем в Лаборатории исследований интернета в Институте Кэйо и основателем Freaklabs. Эндрю «Банни» Хуан[95], старый друг и гуру Джоя по «железу», присоединился к команде, чтобы помочь спроектировать новые недорогие счетчики Гейгера, расширив тем самым возможности проекта. (Хуан — выпускник MIT, наблюдатель и летописец китайской индустрии аппаратного обеспечения, которого, возможно, лучше всего знают как человека, взломавшего Xbox[96], создавшего Chumby — общедоступное сетевое аппаратное устройство — и помогающего людям по всему миру с разработкой аппаратного и программного обеспечения и прошивок.)

Члены команды добрались до Фукусимы к середине апреля и неделю спустя приступили к замерам. Они быстро осознали, что показания могут значительно варьировать даже на двух сторонах одной улицы, однако полученные данные позволили усреднить показания для довольно обширной территории. Примерно полгода спустя команда узнала, что эвакуированных жителей отправляли в места, зараженные еще сильнее, чем те, откуда их вывозили. Правительственные данные, большая часть которых была получена с вертолетов, оказались менее точны, чем данные волонтеров.

Теперь, когда сбор информации начался, необходимо было изыскать способ ее распространения. Аарон Хаслейдж, инженер из Северной Каролины, познакомил Джоя с Марселино Альваресом из Портленда. Его компания сетевого и мобильного сервиса Uncorked Studios запустила веб-сайт с картой обобщенных данных о радиационном заражении. Рэй Оззи, создатель Lotus Notes и бывший главный разработчик архитектуры программного обеспечения Microsoft, добровольно вызвался помочь с анализом данных. Он дал проекту имя Safecast и URL-адрес. Оззи также предположил, что счетчики Гейгера, прикрепленные к автомобилям, смогут собрать больше данных и сделать это быстрее, чем вручную. Боннер, Франкен и команда токийского HackerSpace приступили к работе, проектируя и изготавливая новый тип счетчика Гейгера — bGeigie, который умещался в контейнер размером с ланчбокс и имел встроенный приемник GPS.

Итак, все составные части были в наличии. Получив около 37 тысяч долларов от кампании на Kickstarter и дополнительное финансирование от Рэйда Хоффмана, Digital Garage и фонда Джона и Джеймса Найтов, Safecast приступила к размещению счетчиков Гейгера и сбору данных у коллег-ученых по всей Японии. К марту 2016 года проект набрал более 50 миллионов замеров, все они доступны на открытом домене Creative Commons CCo. Исследователи со всего мира пользуются базой данных Safecast не только для того, чтобы узнать больше о распространении радиации от АЭС «Фукусима-Дайчи», но и чтобы понять, каковы нормальные уровни радиации для разных зон. Эта информация обеспечивает ученым и общественности полезную точку отсчета на случай новой ядерной катастрофы[97].

* * *

Safecast указал радикально новый путь более эффективной организации интеллектуального и физического капитала. «Притягивание» извлекает ресурсы из сетей-участников тогда, когда они необходимы, вместо того чтобы хранить груды материалов и данных. Менеджеру давно действующей компании это поможет сократить расходы, повысить гибкость, оперативно реагируя на меняющиеся обстоятельства, и, что самое главное, стимулировать творческий подход, необходимый, чтобы переосмыслить способ выполнения своих обязанностей.

Для предпринимателя (а мы используем этот термин в самом широком смысле, включая сюда любого, у кого есть неплохие идеи и горячее желание найти для них целевую аудиторию) «притягивание» означает мостик через пропасть между успехом и неудачей. Как и в случае с приоритетом эмерджентности над авторитетом, стратегии «притягивания» используют снижение расходов на инновации, которые сделались доступными с появлением новых методов коммуникации, прототипирования, фандрайзинга и научения.

Так называемые стратегии «тяни-толкай» достаточно легко проложили себе дорогу в сферах логистики и управления цепочками поставок. Однако в 2005 году консультант по менеджменту Джон Хейджел и бывший главный научный сотрудник корпорации Xerox Джон Сили Браун написали серию статей, в которых данная концепция прилагалась к более широкому спектру действительности. Скажем, в ней заложены особо радикальные возможности в области аппаратного обеспечения, поскольку «притягивание» способно самым демонстративным образом трансформировать всю цепочку поставок в данной сфере. Логика «притягивания» следующая: поставки не следует даже планировать до возникновения спроса[98].

В экстравагантной, перевернутой с ног на голову вселенной, порожденной интернетом, даже активы из вашей балансовой ведомости (от типографских прессов до строк кодов) с точки зрения маневренности превращаются в обременительные обязательства. Вместо этого следует попытаться использовать ресурсы, которые можно применить точно в нужный срок и только на нужное время, а потом освободиться от них. Так, Amazon позволяет своим клиентам арендовать маленький уютный уголок в одном из девяти своих гигантских «серверных парков». Какого именно размера — зависит исключительно от спроса. Трафик на сайте в «облаке» Amazon может стремительно расти, а потом так же стремительно падать — подстройка системы автоматическая[99].

По словам специалиста по технологиям Дэвида Вайнбергера, с первых дней своего существования интернет строился из «свободно соединенных между собой мелких деталей»[100]. Это напрямую противоречит традиционной корпоративной модели, однако данный принцип позволил разнообразным нишевым организациям процветать в онлайновой среде, предлагая продукты и услуги, отвечающие специфическим потребностям. Взятые вместе, они формируют сложную экосистему, которая полагается на стандарты открытости и взаимодействия, а не на централизованный контроль «сверху вниз».

Как отметил Дэниел Пинк в своем выступлении на TEDGlobal, озаглавленном «Загадка мотивации», существует ключевое отличие между провальной энциклопедией Encarta от Microsoft — дорогостоящим, профессионально разработанным продуктом из области «проталкивания», и платформой Wikipedia, которой руководят любители и которая работает по принципу «притягивания», — определенно более успешной[101]. В подобной среде один человек или организация не может контролировать всю сеть. Вместо этого она покоится на платформе «грубого консенсуса и выполнения кода» — таков девиз Рабочей группы инженеров интернета (IETF), которая сама представляет собой нестрого организованную группу, занимающуюся проблемами сетевого проектирования по мере их возникновения[102]. Компании наподобие AOL[103], которая изначально практиковала более традиционный подход к ведению бизнеса, в подобных условиях потерпели поражение, а компании типа Twitter, напротив, добились процветания.

Ранняя модель AOL была выстроена на принципе «проталкивания». Компания пыталась обеспечить клиентам полный спектр услуг, контролируя при этом их доступ в сеть. И поскольку ее продукты были зачастую несовместимы с интернет-стандартами, компания эффективно загнала клиентов в «огороженный сад». Как позднее осознала AOL (пусть и не столь хорошо и не столь быстро, как бы этого хотелось ее акционерам), «проталкивание» несовместимо с неотъемлемыми атрибутами сети — если угодно, ее ДНК.

Гейминговые интернет-компании, такие как Blizzard Entertainment, рано взяли стратегию «притягивания» на вооружение и (в случае с Blizzard) быстро обратили ее к своей выгоде. Blizzard считает своих игроков и сообщество фанатов частью собственной организации — действительно, многие игроки стали ее официальными сотрудниками. Идеи, которые генерируют игроки, встраиваются в игру. Разработчики зачастую делятся внутренними игровыми наработками и даже разрешают фанатам использовать патентованный контент для создания видео или других производных продуктов. В подобных системах очень трудно углядеть, где заканчивается корпорация и начинаются ее клиенты.

«Притягивание» в действии можно наблюдать не только в отношении составных частей и рабочей силы, но и в отношении финансового капитала. Kickstarter позволяет людям получать желаемые ресурсы в манере более мобильной и отзывчивой, чем традиционные методы фандрайзинга. Краудфандинг демонстрирует, что та же логика, что заложена в основе Amazon Web Services (подразделения «распределенной обработки данных»), работает и для агрегирования финансового капитала. Люди часто ассоциируют краудфандинг с сомнительными идеями разработки новых продуктов, однако, как показывает Experiment.com, аналогичная система может применяться для финансирования серьезных научных исследований[104].

Помимо краудфандинга, краудсорсинг также обеспечивает независимых разработчиков доступными вариантами расширения собственных ресурсов. Вместо того чтобы нанимать большие команды инженеров, дизайнеров и программистов, стартапы и отдельные лица могут войти в глобальное сообщество фрилансеров и волонтеров и получить навыки, которых не хватает самим. Это, разумеется, также относится и к эмерджентным системам, поскольку никакие принципы не существуют в вакууме — все питают друг друга и друг друга информируют.

Проект Safecast доказал, что целенаправленная группа волонтеров, руководствуясь идеалами движений программного и аппаратного обеспечения открытого доступа, способна создать инструментарий более точный и полезный в быстро меняющейся среде, чем официальные властные ресурсы. Также эта группа смогла обеспечить людей в сообществах, затронутых катастрофой, реальными данными, дав возможность позаботиться о себе и своих соседях, вдохновив на создание фонда помощи людям по всему миру.

Одна из причин, по которым команда Safecast смогла мобилизоваться так быстро, заключалась в доступе к соцсетям и другим онлайновым инструментам, которые помогли новаторам-единомышленникам выстроить сообщества, предоставившие им знания, поддержку и прочие соответствующие ресурсы. Подобные обширные сети также помогают в локализации инструментов, рабочих мест и производственных предприятий, дополнительно снижая тем самым стоимость инноваций и позволяя новым идеям и проектам развиваться без указаний из центра.

Многие такие проекты воспользовались выгодами современных технологий прототипирования и цепочек поставок, которые начинают способствовать ускоренным и недорогим инновациям в области аппаратного обеспечения, как это уже случилось с программным обеспечением. Независимые разработчики получили возможность создавать продвинутые пользовательские продукты, которые всего несколько лет тому назад находились за пределами их доступа. Данная тенденция набирает силу, и можно ожидать, что скоро появится аппаратное обеспечение еще более высокого уровня инновации, и выпускать его будут небольшие стартапы и изобретатели-одиночки.

По мере снижения стоимости инноваций целые сообщества, ранее оттесняемые на обочину более мощными организациями, смогут самоорганизовываться для активного участия в делах общества и власти. Культура эмерджентных инноваций позволит каждому испытывать чувство совладения и ответственности друг за друга и за остальной мир, и это позволит создавать условия для более продолжительных перемен, чем сумели бы официальные структуры, формирующие политику и закон.

* * *

Когда мы говорим, что не сильны в математике, то имеем в виду нечто иное, чем то, что подразумевает Джереми Рубин — недавний выпускник MIT, хобби которого — лонгбординг и радикальное перепроектирование средства обмена, которое обычно называют «деньги». «Не думаю, что обладаю естественным умением обращаться с цифрами, поэтому я так боялся оказаться в отстающих, — говорит Рубин, объясняя, почему осилил комплекс задач, которых бы хватило на целый семестр математического факультета, за уик-энд в старших классах. — Один из важнейших уроков, который я выучил, — это то, что нужно усердно работать и что если хочешь чему-то научиться, чему угодно, — просто заставь себя сесть и сделать дело»[105].

В конце 2013 года, на втором году обучения, помимо пяти дисциплин, на которые он записался и занятия по которым надо было посещать, Рубин с несколькими друзьями основал Tidbit — компанию, построенную на виртуальной валюте под названием «биткоин». Проект уже успел привлечь внимание венчурных инвесторов, которые неуклонно прочесывают университеты вроде MIT, надеясь не упустить следующей грандиозной перспективы. Это было, как вспоминает Рубин, желанное внимание, однако оно измучило его и вымотало донельзя.

Но это были только цветочки. Утром 9 декабря Рубин нашел в почтовом ящике толстый конверт. В нем содержались повестка в суд и опросный лист для показаний от главного прокурора штата Нью-Джерси — требование раскрыть программный код Tidbit, связанные с ним биткоин-счета и всю прочую информацию, относящуюся к учреждению компании Рубина, включая «все документы и корреспонденцию, относящуюся ко всем нарушениям безопасности и/или неразрешенному доступу к компьютерам, совершенным Вами»[106]. По мнению Рубина, это было не слишком хорошим началом недели итоговых экзаменов.

Подобно многим новым идеям из цифровой области, Tidbit возникла в процессе хакерского марафона как плод озарения, порожденный юношеским оптимизмом, щедрыми дозами стимуляторов, вроде Red Bull, и жесткими дедлайнами. Единственным требованием того самого хакерского марафона — ежегодного состязания под названием Node Knockout — было использование популярного сервера Node.js на базе Javascript и готовность представить результат в конце 48-часового срока.

То, что Рубину и его друзьям удалось создать в течение следующих двух суток, говорит очень многое о приоритете «притягивания» над «проталкиванием», по-прежнему плохо понимаемом культурном конфликте двух принципов, и о том, почему студенты оказались так же неспособны предвидеть, что их идея вызовет гнев властей предержащих, как и последние — вообразить компьютерную программу, которая даст людям возможность обменивать несколько свободных циклов процессинговой мощи своего компьютера на квинтэссенцию современной роскоши — отказ от надоедливой и полной дефектов веб-рекламы.

Подобно прочим принципам, освещаемым в этой книге, преимущество «проталкивания» над «притягиванием» — это скорее интуиция, чем полноценная идея. Умная Tidbit воспользовалась одним из главных свойств биткоина: валюту создают ее пользователи. Эти «майнеры»[107] настроили свои компьютеры на выполнение следующей задачи: зарегистрировать каждую биткоиновскую транзакцию, которая происходит в центральном учетном реестре, или блокчейне. Математическая сложность этой задачи такова, что требует огромной вычислительной мощи — к примеру, в Китае есть обширные серверные парки, которые занимаются только круглосуточной фильтрацией и анализом биткоинов.

Рубин с его скейтбордом, поношенной футболкой и дешевыми хлопчатобумажными шортами отлично вписывается в компанию прочих честолюбивых программистов, ученых и предпринимателей, составляющих бoльшую часть студенческого населения MIT. Но в работе Рубина есть некая свирепость ума — напористость, которую далеко не каждый посчитает приятной. Как и все хорошие хакеры-марафонцы, он и его друзья начинали с определения существующей проблемы, которую можно решить с применением технологий, вызывающих у них настоящий восторг. А проблема состояла в том, что изначальная бизнес-модель новостных СМИ — реклама — не работала в режиме онлайн. А что если вместо того, чтобы обрушивать на читателей агрессивный и наступательный поток рекламных объявлений, те будут делиться некоторой частью избыточной мощи своих компьютеров? И то время, которое они будут проводить на сайте, их компьютеры будут выполнять некоторую долю трудоемких вычислений, необходимых для создания каждого биткоина.

К окончанию хакерского марафона Рубин и его команда не только продемонстрировали базовую бизнес-логику, заложенную в основу идеи, но также создали небольшое элегантное программное приложение, которое можно ставить на веб-сайты во исполнение этой идеи. Все происходит в фоновом режиме; как только пользователь присоединяется к программе, он даже не будет знать, что его компьютер вошел в режим майнинга.

Хакерский марафон Node Knockout присудил им высший приз за новаторство. Рубин и его друзья, конечно, не разрешили величайший из кризисов в истории СМИ, однако их гениальный подход привлек внимание венчурных инвесторов, и те задумались о создании компании с ограниченной ответственностью. А почему нет? Tidbit — далеко не первая молодая инновационная компания, выросшая из недр хакерского марафона.

А потом пришла повестка из Нью-Джерси. Главный прокурор не обвинял Рубина или Tidbit в совершении какого-то конкретного преступления, но язык повестки явно был взят из закона штата о кибермошенничестве, который влек за собой строгие санкции. В предыдущем году штат обвинил E-Sports Entertainment — компанию, занимавшуюся организацией состязаний по видеоиграм, — во внедрении вредоносного кода в свое программное обеспечение для защиты от жульничества. В результате, по утверждению штата Нью-Джерси, около 14 тысяч подписчиков по незнанию допустили взлом своих компьютеров и превратились в виртуальных «рабов», добывающих биткоины. (Дело E-sports было в итоге урегулировано, хотя владелец признал свое участие в схеме.)

В январе 2014 года делом Рубина занялась Electronic Frontier Foundation — группа защиты цифровых авторских прав. С одной стороны, Tidbit действительно включала в себя программное обеспечение, которое теоретически могло использоваться для майнинга биткоинов. С другой стороны, как незамедлительно сообразил Рубин, пользователи должны были выразить согласие на вступление в программу. Что важнее всего, код Tidbit никогда не функционировал на деле. Это было «концептуальное доказательство», продемонстрировавшее свою работоспособность в ограниченной среде, чтобы выставить идею в выгодном свете. По заявлению штата Нью-Джерси, код был обнаружен на компьютерах, принадлежащих трем отдельным жителям штата, где он тайно работал в целях майнинга. Так что Рубин провел добрую часть студенческих лет, волнуясь, привлекут ли его к ответственности за проект, который не был ни мошенническим, ни функциональным.

* * *

Ученые и изобретатели зачастую слишком яростно требуют для себя признания за важное открытие. Но вот вам одна из самых загадочных тайн нашего поколения: мужчина, а может быть, женщина или группа мужчин и женщин, стоящие за крупнейшей финансовой инновацией со времени изобретения банкомата, упорно и абсолютно сохраняют анонимность.

Все началось 1 ноября 2008 года, когда некто, назвавшийся Сатоши Накамото, запостил «Биткоин. Цифровая пиринговая наличность» в списке рассылки о криптографии[108]. Во введении он писал: «Я работаю над новой электронной платежной системой, которая будет целиком пиринговой, никаких доверенных посредников… Главные ее свойства таковы. Проблема двойной траты решается за счет пиринговой сети. Никаких “монетных дворов” или других доверенных лиц. Участники могут сохранять анонимность. Новые монеты — это доказательство выполненной работы в стиле Hashcash. Доказательство выполненной работы для генерирования новой монеты также создает для сети возможность предотвратить двойную трату».

Если только вы не криптограф, большая часть вышесказанного тут же вылетит у вас из головы. Так что давайте спустимся на грешную землю.

Начать с того, что биткоин, в отличие от множества прочих технологических инноваций, целиком заслуживает шумной рекламы. Он мог бы помочь миллиардам людей выбраться из нищеты, превратить современную банковскую систему в любопытный реликт седой старины и в целом совершить подвиг ничуть не менее чудесный, чем изобретение денег, которые работают без… в общем, денег. Но также совершенно не исключена возможность, что сам биткоин как валюта будет низринут с вершины славы и превратится всего лишь в ответ на вопрос в телеигре «Счастливый случай».

Итак, вторая и гораздо более важная причина, на которую следует обратить внимание, заключается в том, что блокчейн — технология, сделавшая биткоин возможным, — несет в себе глубинный смысл, далеко выходящий за рамки последствий для будущего платежных систем и финансовых услуг. По нашей оценке, блокчейн с огромной долей вероятности изменит саму суть взаимоотношений между индивидами и организациями, кардинальным образом трансформируя природу авторитета.

Важность биткоина и блокчейна — говоря простым языком, открытого реестра, в котором фиксируется каждая биткоиновская транзакция, когда-либо имевшая место, — заключена в ее архитектуре. Это структура, основанная на понимании о том, что сеть притягивает ресурсы, необходимые для ее формирования и поддержания, не имея нужды в руководящем центре, который будет дирижировать, или подталкивать организацию упомянутых ресурсов.

Статья Сатоши о биткоине представила децентрализованный метод совершения электронных платежей без участия посредника — никакого центрального банка, выпускающего валюту, никаких промежуточных звеньев, гарантирующих транзакцию. Вместо этого сама сеть предоставляет заверения, каковые люди всегда ожидают от своих платежных средств. Чтобы гарантировать абсолютную уникальность каждого биткоина (а именно, что пользователь не сможет два раза потратить биткоин, совершив с его помощью более одной покупки), детали транзакции передаются по сети, где вводятся в открытый реестр — блокчейн.

Если бы Сатоши (которого всегда называют по его имени-псевдониму) попытался создать систему, при помощи которой индивиды должны были сами решать задачу регистрации этих транзакций, «биткоин» в результате стал бы не чем иным, как еще одной устаревшей научной статьей в анналах криптографии. Но вместо этого он сыграл на свойственной людям жажде наживы, и они сами сделали за него всю работу.

Чтобы создать работоспособную валюту, Сатоши должен был сначала создать искусственную нехватку в ней. Количество биткоинов должно было быть ограничено, или же они стоили бы меньше, чем немецкая марка в 1920-е. Естественная нехватка имеется в золоте; долларов также не хватает, поскольку Министерство финансов США контролирует денежную массу. Биткоины, по определению Сатоши, должны быть в недостатке, поскольку для создания каждого из них потребуются значительные вычислительные усилия. В реальности каждая монета представляет собой длинную цепочку цифр, и работа по созданию новых монет включает в себя запись всех до единой транзакций в блоки, которые затем добавляются в блокчейн со скоростью примерно шесть штук в час. Эти формулы «доказательства выполненной работы» построены таким образом, что верифицировать транзакцию очень легко, а подделать практически невозможно.

Дело в том, что каждая транзакция с биткоинами содержит хеш, или числовой идентификатор, каждой транзакции, прошедшей до нее. Поскольку общее количество биткоинов ограничено (можно сгенерировать не более 21 миллиона с текущим кодом), а скорость генерирования блоков остается примерно постоянной, количество биткоинов, сгенерированных каждым блоком, должно со временем уменьшаться. Следовательно, система выстроена таким образом, что функции доказательств выполненной работы, используемых для верификации транзакций, все более затрудняются, а значит, майнинг новых биткоинов также затрудняется. Количество биткоинов, генерируемых блокчейном, должно сокращаться на 50 % каждые четыре года. Как результат, если первые биткоин-майнеры могли пользоваться собственными персональными компьютерами для валидации блокчейна, то майнеры сегодняшнего дня пользуются специализированными высокопрофессиональными серверными парками. В конце 2014 года один из таких парков включал в себя шесть площадок в Китае, которые совместно производят 8 петахешей вычислений в секунду, или 4050 биткоинов в месяц. Это показатель того, как сильно вырос рынок биткоинов, если подобные массированные усилия охватывают лишь 3 % майнинговых операций в мире[109].

Действительно, когда эта книга уходила в печать, биткоин совершил второе деление — это означает, что количество биткоинов, генерируемых в секунду, уменьшилось вполовину. Как раз перед первым делением биткоин оценивался примерно в 12 долларов. В считаные месяцы он подскочил в цене более чем в 10 раз. Перед тем как совершилось деление, существовал ряд теорий насчет того, что должно произойти, — биржевые игроки предвидели внезапный скачок вверх вследствие снижения предложения; специалисты по теории игр опасались, что майнеры будут сражаться за последний дорогостоящий блок или полностью отключат свои машины; а многочисленные пользователи, находясь в блаженном неведении относительно экономической политики биткоина, вообще не имели никаких ожиданий. И поэтому деление прошло относительно бессобытийно. Учитывая всю сложность биткоиновской экономики, мы не станем пытаться предсказать будущее, однако отметим, что произойдет еще 64 деления, прежде чем выпуск биткоинов упадет до значения 0, и этот процесс растянется на годы — или, сформулировав иначе, нас ждут еще 64 возможности для дебатов о том, как новое деление повлияет на биткоиновскую экосистему.

Децентрализованный дизайн биткоина, основанный на центральных процессорах и криптографических алгоритмах, а не на центральных банках и властном авторитете, был очевидным образом вдохновлен недоверием Сатоши к традиционным финансовым транзакциям. В своей статье, посвященной новой системе, он писал: «Коренная проблема традиционных валют вся целиком заключается в доверии, которое требуется, чтобы они работали. Можно верить, что центральный банк не станет девальвировать валюту, однако история валют, не обеспеченных золотом, изобилует примерами нарушения подобного доверия. Необходимо верить в то, что банки будут хранить наши деньги и совершать электронные транзакции, однако они ссужают их на волне «пузырей» кредитования, оставляя в резерве лишь малую долю». Должно быть, именно Сатоши включил в поддержку своей мотивации к созданию криптовалюты в генезис-блок еще один комментарий: «Министр финансов находится на грани второй операции по спасению банков» (“The Times 03/Jan/2009 Chancellor on brink of second bailout for banks”)[110].

В считаные дни после создания генезис-блока, который сгенерировал 50 биткоинов, Сатоши выпустил первую версию программной биткоин-платформы с открытым кодом. Программа, написанная на языке C++, была, по словам гуру сетевой безопасности Дэна Камински, практически непроницаемой. В интервью, данном в 2011 году изданию New Yorker, Камински сказал: «Впервые увидев код, я был уверен, что смогу взломать его. Но он был сформатирован абсолютно нереально. Только самый скрупулезный программист с сильно развитой паранойей не допустил бы ни единой ошибки». Но каждый раз, уже думая, что отыскал дыру в коде, он обнаруживал, что Сатоши уже успел ее заделать. «У меня был отличный набор разных багов. Но каждый раз, штурмуя код, я видел строчку, которая решала все проблемы»[111].

Сделав такие понятия, как доверие и авторитет, уделом сети (буквальное пиринговое решение) вместо банка или правительства, Сатоши установил веху на пути развития нашего общества. А разработав систему, которая изначально была столь сложна и одновременно полна элегантной простоты, он создал истинный шедевр.

Tidbit — система, которую создал Джереми Рубин с целью избавить нас от назойливой рекламы и вернуть «четвертую власть»[112] на твердые финансовые рельсы, — была выстроена аналогичным образом. Обе исходят из предпосылки, что наилучший из возможных способов организации и распределения ресурсов — это сделать привлекательное предложение, которое гласит: «Зарабатывайте деньги самостоятельно! Получайте новости, свободные от рекламы!» — и позволить людям, объединившимся в сложные и глубинным образом взаимосвязанные сети, сделать остальное. Подобная идея идет вразрез с сотнями лет организационного мышления, поэтому офис главного прокурора штата Нью-Джерси следует извинить за то, что он оказался не совсем способен уяснить истинный принцип функционирования Tidbit.

В мае 2015 года Нью-Джерси согласился отозвать судебную повестку в обмен на заверения Рубина, что он согласен подчиняться законам, которые, в общем-то, и не переставал соблюдать. «Вне зависимости от того, являлся ли биткоин-майнинг на базе браузера допустимой заменой контента с поддержкой рекламы, штат Нью-Джерси транслировал сигнал, что можно обрушиться на любую технологию, с помощью которой пользовательская машина может оказаться подключенной к майнингу, даже если пользователь дал на это согласие», — отмечал Этан Цукерман, опытный исследователь гражданских СМИ и один из консультантов Рубина в Media Lab[113].

Тем временем Рубин обнаружил, что стал центром нового противостояния. Сатоши, возможно, и решил многие из технологических преград на пути цифровой валюты, но вряд ли он был способен изменить человеческую натуру. Между двумя фракциями биткоиновского сообщества возник раскол (по-видимому, из-за размера блоков блокчейна, однако затронувший также ключевые вопросы децентрализации и управления), обнаживший один из подводных камней организации без лидера. И тут Рубин пришел на выручку. «Каждая из сторон винит другую в попытке завладеть биткоином, — отмечал он. — Проблема в том, что обе стороны правы. Если какая-то из них преуспеет, это будет худшая из вещей, которые могут произойти с валютой. Биткоин должен принадлежать всем, а не узкой группе инсайдеров».

* * *

Прошел почти месяц после «землетрясения 3/11», а японские власти так и не обнародовали информацию о выбросах радиации в результате расплавления стержней АЭС «Фукусима». В интернете начали множиться слухи о волонтерской сети «самодельных» дозиметров. 25 апреля Джой и основная группа проектировщиков, предпринимателей и, конечно, хакеров ПО и «железа» собрались в Токио на «мозговой штурм». К концу дня они выстроили приблизительные рамки структуры, которой суждено было получить имя Safecast.

Safecast предстояло использовать силу «притягивания», чтобы привлечь интеллектуальный капитал для нового проекта, а отцам-основателям — тем же образом привлечь капитал финансовый. Safecast был запущен на краудфандинговом сайте Kickstarter и сумел привлечь более 33 тысяч долларов для покупки и распространения счетчиков Гейгера.

Помните наш пример с AOL? Сравните ее с компаниями вроде Twitter, которые позволяют пользователям сети собирать информацию и выстраивать контакты для общей выгоды всех. Эти контакты вырастают из разнообразных сетей, дающих участникам возможность связываться с широким кругом людей и источников, обладающих необходимым знанием. Джон Сили Браун привлек внимание к естественной эффективности таких сетей для компаний, стремящихся мыслить в ином ключе, и популяризовал данную стратегию в книге «Сила притягивания», вышедшей в 2010 году[114].

Жесткая сеть взаимоотношений включает в себя как слабые, так и сильные звенья. В своей судьбоносной статье 1973 года «Сила слабых связей» доктор Марк Грановеттер утверждал, что слабые связи (те, что соединяют случайных знакомых и «друзей друзей») потенциально способны «наводить мосты» между сообществами и формировать чувство доверия и общности между людьми, которые знакомы только поверхностно или не знакомы вообще[115]. Люди, имеющие широкий круг слабых связей, обладают, следовательно, большими возможностями притягивания ресурсов из своих сетей. Как однажды заметил Малкольм Гладуэлл, «наши знакомые — именно знакомые, а не друзья, — вот наш величайший источник новых идей и сведений»[116].

Хотя вдохновение мы черпаем из слабых связей, сильные обладают наибольшим воздействием на наши успехи. Группа ученых из Media Lab и Датского технического университета под руководством Ива-Александера де Монжуа обнаружила, что в отношении команд, занятых решением сложных проблем в конкурентном окружении, сила звеньев их членов является важнейшим индикатором успеха[117].

Также сильные связи жизненно важны для участников опасных или революционных общественных движений. Во время «Лета свободы» 1964 года социолог из Стэнфорда по имени Дуг Макадам обнаружил, что волонтеры, обладавшие сильными личными связями с другими волонтерами, чаще оставались на Юге на время действия проекта «Лето в Миссисипи», несмотря на физические угрозы и каждодневные запугивания[118]. Исследователи отмечали аналогичные паттерны в других общественных движениях, включая «арабскую весну». Возможно, участников вовлекают в политические действия слабые связи, но именно сильные их удерживают.

Хотя Гладуэлл и другие скептически относились к способности онлайновых коммуникационных платформ типа Twitter и Facebook налаживать сильные связи, доктор Грановеттер, цитируя работу Рамеша Шринивашана и Адама Фиша из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, недавно заметил, что онлайновые соцсети полезны для поддержания сильных связей между людьми, которых разделяют география или политика[119]. В 2007 году Шринивашан и Фиш обнаружили, что активисты в Киргизии используют соцсети для коммуникаций с сочувствующими по всему миру, формируя сильные связи, которым национальные границы не преграда[120]. Этан Цукерман, руководитель Центра гражданских СМИ в MIT, также замечал, что, в отличие от локальных «соседских» сетей, изученных доктором Грановеттером, такие международные сети могут включать в себя сильные звенья, которые также служат как «мостики», обеспечивающие вам, по мере расширения вашей сети, больше ресурсов[121].

История Safecast — хорошая иллюстрация данной динамики. Возможно, в дни Маргарет Мид единственной вещью, способной изменить мир, была «небольшая группа мыслящих идейных граждан», как однажды заявила эта знаменитая женщина-антрополог[122]. Safecast, однако, был продуктом не столько группы идейных граждан, сколько широкой сети слабых связей этой группы и быстро дорос до уровня крупной гражданско-научной инициативы. Первичный обмен электронными сообщениями между Джоем и двумя его хорошими друзьями был не столько актом основания движения, сколько простой спичкой, которую они зажгли. Хотя многие из участников являлись экспертами в своих областях, никакого вознаграждения они не получали, если не считать чувства удовлетворения, что смогли внести вклад в дело общественного здоровья и безопасности. Как заметил Дэниел Пинк, внутренние награды обеспечивают более высокий уровень мотивации и эффективности, чем внешние[123].

Таков приоритет «притягивания» над «проталкиванием» — оно действует как рычаг, при помощи которого современные коммуникационные технологии и снижение стоимости инноваций смещают силу от центра на периферию, делая возможными неспрогнозированные открытия и давая новаторам возможности дать ход своим умениям. И, что лучше всего, люди получают возможность найти не только то, в чем нуждаются, но и то, о необходимости чего они даже не подозревали.

P. S. Интуитивная прозорливость — не просто везение

Еще когда я был ребенком, все твердили мне: «Сконцентрируйся!» Сконцентрируйся, Сконцентрируйся, Сконцентрируйся. Я отлично умею концентрироваться, вот только не могу делать этого долго. Мне интересно все, и в итоге я концентрируюсь на всем. Мое периферийное зрение переразвито.

Когда Джон Сили Браун впервые рассказал мне о «силе притягивания», это помогло мне задуматься о собственном мышлении. Как уже говорилось в этой главе, мир изменяется, и вместо того, чтобы накапливать груды ресурсов и данных, контролируя и планируя все и вся и «проталкивая» сообщения и приказы из центра на периферию, инновации теперь совершаются на этой самой периферии. Ресурсы «притягиваются» по мере необходимости: мир переходит от «хранилищ» к «потокам».

Я стараюсь чертить генеральную траекторию, по которой хочу двигаться, но я также стараюсь учесть случайный фактор и дать своей сети возможность обеспечивать необходимые ресурсы, чтобы превращать любое случайное событие в чрезвычайно ценное. Я учел теорию социолога Марка Грановеттера о «силе слабых связей»: суть в том, что именно связи за пределами вашего обычного круга зачастую оказываются наиболее ценными.

Но случайное озарение — это не просто везение. Это комбинация, в рамках которой смешиваются сеть и среда, изобилующие слабыми связями, периферийное зрение, умеющее «включаться», и энтузиазм, который привлекает и способствует взаимодействию с вашей сетью.

Когда грибники или другие лица подписываются на участие в деятельности, требующей высокочувствительного периферийного зрения, им приходится быть исключительно внимательными, позволяя глазам и уму отмечать схемы и движения, которые мы обычно отфильтровываем. Только тогда грибы — или иные возможности, которые обычно выпадают из поля восприятия, — становятся видимыми.

В нашей жизни способность переключаться между периферийным режимом и фокусом — это, наверное, один из самых существенных навыков подключения «случайного озарения», однако весь трюк в том, чтобы уметь обратить «счастливые» события в реальные возможности.

Одна из проблем состоит в том, что наша традиционная система образования (как и большая часть бизнес-подготовки) вознаграждает за умение концентрироваться и исполнять, ограничивая возможности «визионерства». Слишком многое в нашем обучении сконцентрировано на решении известных задач, а не на воображении и исследовании.

В стратегии «приоритета притягивания над проталкиванием» необходимо находиться в состоянии полного внимания, полного присутствия и уметь развивать разветвленные сети при помощи исследовательского духа и любознательности. Вам нужно иметь портфолио интересов и обладать умением быстро реагировать как на возможности, так и на сопряженные с ними опасности. Слишком сильная концентрация на прошлом — или будущем — сужает ваше видение и снижает способность реагировать на перемены, возможности и угрозы. Во многих смыслах это похоже на дзен или боевые искусства, где требуется приверженность делу и открытый ум.

Джой Ито

3. Компасы против карт

Зак — мальчик, который живет в пригороде Нью-Йорка. Он считает, что алгоритмы — это своего рода компас. Его способность видеть скрытые схемы, по которым работает мир, — настоящий талант, который он в себе обнаружил несколько лет назад; талант, ставший одним из организующих принципов XXI века.

Великое множество объектов в нашей жизни (как редчайших, так и вполне привычных) подчиняется строгому набору правил, управляющих их поведением. Нажмите кнопочку фонарика, и он включится. Нажмите снова — свет станет ярче. Подождите пять секунд и снова нажмите — фонарик выключится. Момент, когда ребенок осознает, что человеческие существа способны превращать намерения в логику и что эта логика, пусть и сложная, поддается анализу и пониманию, знаменует собой конец детской веры в волшебство или, в зависимости от ваших взглядов на подобные вещи, в возможность встретиться с ним в реальности.

«Это просто невероятно, — говорит Дэвид Сигел, отец Зака. — Каждый раз, глядя на какую-то вещь, он хочет понять алгоритм ее устройства»[124]. Начав программировать на Scratch (это приложение, с помощью которого дети создают анимации и видеоигры), Зак, по словам отца, превратился в настоящего айтишника-профессионала в классных аудиториях, который выискивал для учителей неисправности в компьютерных системах и «умных» классных досках.

Дэвид тоже умеет видеть алгоритмы. Как и его сын, Дэвид всегда выискивает скрытые алгоритмы, управляющие человеческим поведением, и хорошо — даже очень хорошо — зарабатывает на жизнь, применяя свои прозрения к сложной идиосинкратической системе — глобальному финансовому рынку. Но в отличие от сына, Дэвид располагает миллиардами долларов для тестирования своих теорий.

После окончания Принстона Дэвид изучал информационные технологии в MIT. Получив в 1991 году докторскую степень, он поступил в новую финансовую компанию D. E. Shaw. Ее основатель, компьютерщик и выпускник Колумбийского университета Дэвид Шоу, применил свою подготовку в сфере количественного анализа для выявления сигналов в хаотических шумах фондового рынка. Вместе с другой легендой хедж-фондов Джеймсом Саймонсом Дэвид Шоу стал провозвестником эпохи количественного инвестирования, где сложные математические модели используются для ускоренного анализа и исполнения сделок. Вместо того чтобы нанимать выпускников бизнес-школ, эти фонды набирали физиков, инженеров-компьютерщиков и математиков. Любители секретности до паранойи, специалисты по биржевому анализу безжалостно охраняют свои математические формулы[125]. Их корпоративный стиль ближе к технокомпаниям Кремниевой долины, чем к Уолл-стрит, да и сами себя они называют технологическими компаниями. В D. E. Shaw работали Джефф Безос и Джон Овердек (виртуоз от математики со степенью Стэнфордского университета по статистике)[126]. Овердек присоединился к Безосу в новом стартапе под названием Amazon. По слухам, именно ему принадлежат некоторые очень сложные (и очень прибыльные) алгоритмы, которые подсказывает клиентам Amazon: «Если вам понравилось вон то, может, вам понравится еще и вот это».

В 2001 году Овердек и Сигел запустили свою собственную компанию количественного инвестирования — Two Sigma. Компания не раскрывает своих прибылей, но, пока банки Уолл-стрит сокращают персонал и свертывают операции, Two Sigma растет и расширяется. Ее офисная культура, подобающая духу биржевого анализа, более походит на стартап в Сан-Франциско, чем на компанию по оказанию финансовых услуг. Как-то в пятницу утром я наблюдал следующую картину: молодые люди, облаченные в толстовки и оксфордские футболки навыпуск, стояли в вестибюле, выдержанном в строгом стиле, поедая сэндвичи с копченой лососиной. «Это такая пятничная традиция», — сказал один из них, вставая в очередь за капучино. В 2013 году число специалистов по программному обеспечению и обработке данных, нанятых на работу Two Sigma, превысило расходы компании на аналитиков, трейдеров и портфельных управляющих[127].

Сигел не считает, что технология — всего лишь средство для зарабатывания денег. Компьютерная наука — это непреходящая страсть, поэтому, возвращаясь к себе домой в Вестчестер после целого дня, отданного анализу данных и доводке кодов, он проводит некоторое время с семьей, а последние несколько часов дня уделяет любимому хобби — анализирует данные и доводит до ума еще какой-нибудь код.

В возрасте шести лет Зак объявил, что тоже хочет научиться писать программы для компьютеров. Сигел вспоминает об этом с гордой улыбкой, свойственной любому отцу в такой момент.

«Хорошо, — ответил он. — Давай подумаем, как это сделать».

* * *

— Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти?

— Это во многом зависит от того, куда ты хочешь прийти, — ответил Кот.

— Да мне почти все равно, — начала Алиса.

— Тогда все равно, куда идти, — сказал Кот.

— Лишь бы попасть куда-нибудь, — пояснила Алиса.

— Не беспокойся, куда-нибудь ты обязательно попадешь, — сказал Кот, — конечно, если не остановишься на полпути.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес (пересказ с английского Б. Заходера)

Из всех девяти принципов, представленных в этой книге, приоритет компасов над картами особенно труден для понимания. На самом деле он весьма прямолинеен: карта подразумевает детальные знания о местности и наличие оптимального маршрута; компас — это намного более гибкое орудие, требующее, чтобы пользователь задействовал креативность и автономный режим, находя свои собственные пути. Решение пожертвовать картой в пользу компаса — признак того, что в мире с его растущей непредсказуемостью, который движется вперед с ускорением, подробная карта может завести далеко в чащу, за что придется дорого поплатиться. А вот хороший компас всегда приведет куда надо.

Это не означает, что нужно отправляться в путь, не имея представления о том, куда вы направляетесь. Отсюда вытекает необходимость признать: хотя путь к цели может и не быть прямым, а конечный пункт может оказаться совсем не там, где вы думали, но если вы будете придерживаться намеченной траектории, то придете к финишу быстрее и эффективнее, чем если бы следовали заранее спланированному маршруту. Приоритет компаса над картой также позволяет исследовать альтернативные маршруты, извлекая пользу из обходных тропинок и отыскивая нежданные сокровища.

Эти факторы уже давно превратили приоритетность компасов над картами в один из ведущих принципов Media Lab, где упор делается на исследования без четких директив, заполняющие «белые пятна» между отдельными дисциплинами. К примеру, «Шелковый павильон» Нери Оксман — сложный купол, сотканный из шелка более 6000 шелковичных червей, — начинался как исследование грани между цифровым и биологическим производством[128]. Когда возник проект, Оксман и ее команда разработали систему под названием CNSilk, где применялся робот ЧПУ, который сконструировал сеть шелковых нитей, направляющую движения шелковичных червей[129]. Эта структура одновременно воспроизводила и расширяла способность шелковичных червей создавать трехмерные коконы из тонких отдельных шелковых нитей. Общие очертания купола были спланированы, но детали поверхности ткани определялись естественными действиями шелковичных червей. Зачастую неожиданное, иногда хаотичное взаимодействие между жесткими рамками ЧПУ и гибкой схемой органического шелка создало гибридную структуру, которую директор Музея искусства и дизайна в статье журнала Metropolis назвал одним из важнейших арт-проектов 2013 года[130].

Шелковый павильон Оксман также является иллюстрацией использования мощного компаса для выбора траектории в «антидисциплинарных» исследованиях. В этом случае подробная карта, скорее всего, не сумела бы учесть сложного поведения шелковичных червей, реакция которых на условия среды, такие как вариации освещения и скученности, требовала гибкого подхода, отвечающего их жизненному циклу. А вот деятельность, не управляемая даже стрелкой компаса, вполне могла привести к тому, что шелк и проволока перепутались бы и никакого международно известного проекта в области технологического проектирования не получилось бы.

Кроме того, давая новаторам возможность исследовать и контролировать случайные открытия и помогая тем, кто учится, отыскивать пути к холистическому пониманию сложных явлений, принцип приоритета компасов над картами позволяет отдельным лицам и компаниям быстро реагировать на меняющиеся предпосылки и среды. Оказавшись перед препятствием на дороге, новаторы с хорошими компасами имеют возможность проложить путь в обход, вместо того чтобы возвращаться к началу и перерисовывать карту. Это не только позволяет быстро поменять направление, но и экономит время и средства на создание разнообразных планов, учитывающих множество экстремальных ситуаций, причем некоторые из них предвидеть невозможно.

Принципы предназначены не для того, чтобы пролагать маршрут к конкретной цели. Они задуманы как компас, который будет направлять ваши шаги через инновационный рельеф в любой области, какую бы вы ни избрали.

* * *

Америка, страна весьма толкового народа, порой может проявлять поразительную тупоголовость. Соединенные Штаты постоянно выдают на-гора всякого рода революционные технологические новинки, которые могут обеспечить миллионы рабочих мест, — но если судить по последним данным статистики в области образования, сомнительно, что найдется достаточное количество работников с соответствующими навыками, чтобы заполнить эти места.

Раз в три года Организация экономического сотрудничества и развития проводит тестирование пятнадцатилетних школьников по чтению, математике, естественным и компьютерным наукам в 65 самых богатых странах мира. В 2009 году 23 страны показали более высокие результаты по базовым математическим знаниям, чем США. Дети из 35 стран, включая Испанию, Ирландию и Россию, обошли США в 2012 году[131].

Улучшение наших достижений даст небывалые экономические результаты, утверждает экономист из Стэнфорда Эрик Ханусек. Ханусек, соавтор вышедшей в 2011 году статьи «Глобальные вызовы. Готовы ли к ним американские студенты?», утверждает: неспособность показать результаты по математике на уровне, скажем, Китая уже обходится Америке в целый процент годовых темпов роста, или примерно в 1 триллион долларов в год[132]. А экстраполяция кривой данного тренда выглядит еще хуже.

Уже не первый год талантливые реформаторы от образования стараются изменить положение, но их усилия дают ограниченный, хотя и обнадеживающий эффект. К сожалению, создается впечатление, что прогресс идет в неверном направлении. Программа «Знание — сила» (Knowledge Is Power Programm, сокращенно KIPP), основанная в 1994 году, к настоящему моменту охватывает 183 чартерные школы[133] в самых неблагоприятных общинах страны. Школы KIPP, как их обычно называют, добились заслуживающих уважения результатов в сообществах, где обычные общественные школы потерпели неудачу. Упор в них делается на дисциплину, продленный учебный день, сбалансированное расписание уроков математики, чтения и письма и время, отведенное на приготовление домашнего задания. В 2013 году исследование Mathematica Policy Research выявило, что ученики KIPP в среднем за 11 месяцев обгоняют своих сверстников по математике и за 14 — по естественным и компьютерным наукам[134].

А еще существует последнее национальное нововведение — Единый комплекс государственных образовательных стандартов (Common Core Standards). Сорок пять штатов Америки приступили к внедрению новых задач, поставленных Национальной ассоциацией губернаторов[135], разработав в том числе внушительное количество стандартизированных тестов, призванных измерять то, что изучают школьники. Но проблема, судя по растущей реакции экспертов из самых разнообразных областей, состоит (если воспользоваться некой метафорой) в том, что пока мы чиним мотор своего старенького «доджа», весь мир легким движением руки регулирует двигатель на базе холодного ядерного синтеза на своем новом лэндспидере[136]. Взять, к примеру, Финляндию, которая не проводит никаких стандартизированных тестов и особо не придерживается общего расписания, а учителя работают почти полностью в автономном режиме[137].

«Проблема в том, что мы занимаемся не тем кризисом, — говорит Скотт Гамильтон, в прошлом глава KIPP. — За последние несколько лет я сотворил удивительные вещи. Я взрастил KIPP, я помог вчетверо расширить масштабы Teach for America[138]. И я очень доволен и результатами, и тем, что мне посчастливилось во всем этом поучаствовать, но дело-то в том, что за последние несколько десятилетий мы вдвое увеличили затраты в расчете на одного ребенка, а воз и ныне там»[139].

Гамильтон уверен, что американские школы не добьются успехов, обучая даже по более жесткому Единому комплексу стандартов, и говорит, что мы все время отстаем от поезда. В настоящее время он возглавляет инициативу под названием Circumventure, которая при помощи фокус-групп, полевых испытаний и собеседований выясняет, чего дети и родители на самом деле ждут от школ. Большую часть прошлого года он провел в разъездах по стране и поговорил с двумя тысячами детей и родителей.

«Я узнал, что в действительности имеется сильная заинтересованность в том, чтобы учиться, и очень слабый интерес к большинству классных уроков. Иными словами, налицо слабая корреляция между научением и школьным форматом. Одна девочка меня спросила: “Я хочу стать дизайнером одежды. Зачем мне учить алгебру?” И я не знал, что ей ответить».

Гамильтон позвонил Дэну Уиллингему, эксперту по когнитивному мышлению в сфере образования, и спросил, зачем старшеклассникам изучать алгебру, коль скоро она практически неприменима в обычной жизни. «Во-первых, — ответил Уиллингем, — алгебра — гимнастика для ума». Но то, что он сказал дальше, оказалось намного важнее: «Алгебра — это предмет, при помощи которого мы учим мозг применять абстрактное мышление к практическим вещам». Иными словами, это мост между платоновским миром идеальных представлений и тем хаосом, в котором мы обитаем. Школьники — а вообще-то все мы — нуждаемся в этом мостике.

Итак, Гамильтон нашел ответ. Важна не алгебра как таковая. Важен мостик. Важно абстрактное мышление. Это компас для нас — навигаторов в мире и в жизни. «Так действительно ли мы применяем наилучший метод, чтобы учить этому? — спрашивает Гамильтон. — Потому что, если бы удалось найти какой-то другой метод, который будет и занимательным, и мотивирующим для школьников, они бы выстраивались в очередь у школьных дверей».

Оказалось, существует специальное программное приложение для этой цели.

* * *

Подобно многим программистам определенного поколения, Дэвид Сигел с теплотой вспоминает, как в детстве пользовался Logo. Дедушка обучающих языков программирования, Logo оказался простым, но мощным. Говоря словами его создателя, ныне покойного Сеймура Пейперта, он был рассчитан на «низкий потолок» (то есть легок в обучении) и то, что Митч Резник именует «широкие стены» (то есть не существовало никаких границ для того, что ребенок мог создавать с его помощью). Но с тех пор пролетели десятки лет. Разумеется, утверждает Сигел, тридцать лет взрывного прогресса не прошли даром, породив великие инновации в области взаимодействия между детьми и величайшей технологией нашего века.

Или нет…

«Мы обнаружили простую маленькую прогу, этакий вариант Logo, — говорит Сигел. — Но не могу сказать, что она была очень хороша. Я еще чуть-чуть поискал и в конце концов обнаружил Scratch».

Scratch, предназначенный для подростков от 14 до 18 лет, совсем не похож на Logo, однако имеет общую с ним ДНК. Команды написаны на простом языке («Сделай 10 шагов») и разбиты на категории в виде ярких блоков, которые сопрягаются между собой подобно кирпичикам Lego. Это дружественная, многоцветная, забавная программа, призванная увлекать, а не утомлять.

Хотя базовая логика Scratch (переменные, условные инструкции) восходит к компьютерному программированию, нигде нет ни следа традиционных кодов, что отлично подошло отцу Зака. «Он был тогда в первом классе, не забыли? И никогда не задумывался над тем, что это за зверь такой — “программа”. Я показал ему несколько фокусов, и — о чудо! — уже скоро он программировал свои собственные маленькие игрушки».

Весной 2012 года Зак заканчивал третий класс. Протекли два года, но его интерес к Scratch ничуть не угас. Сигел сказал: «А почему бы тебе не написать версию Hangman[140] для Scratch?», и через день Зак уже играл в Hangman.

Мальчик сумел обнаружить истинную причину популярности своей программы — за ней стояло мировое сообщество детей, которые обменивались предложениями, критическими замечаниями и (в поддержку особой функции под названием Remix) исходным кодом своих творений. Сидя в интернете, Зак узнал, что другие «скрэтчеры» едут в кампус MIT на «День Scratch», и попросил отца отвезти его в Бостон. Сигел был занятым человеком, но, конечно, согласился. («А что я должен был сказать сыну — нет, что ли?»)

В теплый майский субботний день отец с сыном вошли на шестой этаж Media Lab MIT — и обнаружили там сотни других юных фанатов Scratch, перемещающихся между разнообразными семинарами и презентациями. «Пятый ежегодный день Scratch» был организован как фестиваль чудес. Целая стена отводилась для граффити на базе Scratch. В программу входила игра «охота за предметами»[141], «корреспондентский корпус», члены которого брали у всех интервью, семинары по изготовлению и программированию роботехники, а в конце дня — игра «покажи и расскажи». Но привлекательнее всего был дух солидарности, который это мероприятие культивировало у детей. «Очень вдохновляюще, — вспоминает Сигел. — Зак увидел, что он не единственный мальчишка, которого занимает программирование».

В начале мероприятия высокий худощавый человек с ореолом седых кудрей поднялся на подиум, чтобы поприветствовать собравшихся. К удивлению Сигела, тот был ему знаком. Это был Митч Резник, его коллега по курсу информатики в MIT в 1980-е годы. Позже, когда мероприятие подходило к концу, Сигел подошел к Резнику и представился.

«Я только хотел сказать спасибо за всё, что вы для меня сделали, — сказал Сигел. — Поразительно, но вы сумели подарить моему сыну вдохновение».

Резник улыбнулся, вежливо кивнул — но вместо того, чтобы предаться воспоминаниям о былых деньках, отвернулся и заговорил с сыном Сигела, спрашивая, что ему нравится создавать при помощи Scratch, как он включился в работу сообщества, что ему больше всего нравится в программе и как бы он хотел ее улучшить.

«Я уделил больше внимания Заку, — вспоминает Резник. — В программе так много разнообразия, и мне всегда интересно, что привлекает детей и какими путями».

Возвращаясь обратно в Нью-Йорк, Сигел решил спонсировать Scratch. «Это не ради прибыли, — думал он. — Пусть деньги пойдут им на пользу». А потом у него возникла иная мысль: возможно, у него найдется что предложить и помимо денежного чека.

* * *

В 1864 году предприимчивый механик по имени Уильям Селлерс направил коллегам-изобретателям во Франклиновском институте Филадельфии некий документ. В нем предлагалось, чтобы все винты изготовлялись с приплюснутыми кончиками и резьбовым профилем в точности 60 градусов. Американское правительство приняло «нарезку Селлерса», и железные дороги взяли ее на вооружение. Это простое предложение — стандартизация самой скромной из производственных деталей — стало стимулом для появления взаимозаменяемых частей[142]. «Он зажег искру, от которой возгорелась индустриальная революция, — говорит Том Найт, специалист по синтетической биологии из MIT. — Трудно переоценить значение стандартизации для креативного процесса. Изобретатель хочет изобретать, а не заморачиваться по поводу нарезки винтов».

Том Найт, Дрю Энди и Рон Вайс находились в затруднительном положении. К 2004 году ученые из MIT и ряда других институтов продемонстрировали способность синтезировать простые нуклеотидные последовательности. Вайс даже создал в рудиментарном виде биологический компьютер, вдохнув жизнь в первоначальные представления Найта о том, что кремний можно заменить ДНК. Любому, кто варился в одном котле с Найтом, было ясно: замкнут круг от Менделя, Уотсона и Крика[143] до современной эры в генетике. И все же большая часть научного сообщества сохраняла скептицизм, или даже хуже — просто не обращала никакого внимания. Предложения Найта, Вайса и Энди выходили далеко за рамки генной инженерии, которая подразумевает лишь незначительную модификацию клетки ДНК. Синтетическая биология, как она зовется ныне, предполагала выстраивание цепочек ДНК с нуля. Биологи считали их любителями, физики — просто идиотами, и это были времена одиночества для программистов, которые променяли свои печатные платы на инкубаторы и центрифуги.

Проблема, по мнению Найта, сводилась к нехватке деталей. Годом ранее он написал работу, в которой выдвигалась идея системы «биокирпичиков» BioBricks — деталей по типу конструктора Lego, которые можно было бы использовать в синтетической биологии[144]. Однако они с Энди по-прежнему занимались «тонкой настройкой» предлагаемого стандарта. И «на тот момент результатов было — кот наплакал. — Найт умолкает, вспоминая. — А это не добавляло уверенности — ведь мы стремились создать жизнеспособное сообщество, мотивированное двигаться в едином направлении, и пытались сформировать определенного рода директивы — в том смысле, чтобы создать стандарт и рабочую технологию».

Существуют биокирпичики для синтезирования белков — энергетические молекулы, отвечающие за большую часть работы по поддержанию в вас состояния жизни, и биокирпичики для промоторов, которые запускают в действие остальную часть цепочки ДНК. Вложите один кирпичик в другой, подобно этакому нанонабору Lego, и вскоре вы станете создателем абсолютно новой для нашей планеты формы жизни. Это модуляризация в биологии, и если это звучит подобно тому, как если бы пара фанатов-компьютерщиков где-то стащила клеточную культуру и настольную лабораторию, — что ж, вы недалеки от истины. В самом деле, синтетическую биологию изобрели вовсе не биологи. По словам Найта, «все самое интересное происходит, когда одна область науки вторгается в другую».

И вот вам весьма знаменательный факт: примерно в то время, когда работа Найта сдвинулась с мертвой точки, начало медленно обретать форму движение, именующее себя «открытая биология» и вдохновленное прежде всего движением за программное обеспечение с открытым кодом. На конвенции компьютерщиков Мередит Паттерсон, эрудит со степенями по информатике и лингвистике[145], выделила цепь ДНК в присутствии широкой аудитории. «Думаю, это взорвало умы людей, — говорит Мак Ковелл, ярый сторонник “открытой биологии”. — Это была конвенция фанатов ПО и “железки”, где никто и никогда не представлял себе биологию как площадку для экспериментов»[146].

К 2008 году «общинные биолаборатории» возникли в Нью-Йорке, Лондоне и Сан-Франциско. Большинство участников были знакомы друг с другом, и возник хорошо сформулированный комплекс идей, которые Ковелл характеризует так: «Не навреди. Работай на общее благо». Стоимость определения геномных последовательностей — чтения инструкций вместо их написания — падала со скоростью, вшестеро превышающей закон Мура. Или в абсолютном выражении: финансируемый из частных источников вариант проекта «Геном человека» Крейга Вентера, по оценкам, стоил четверть миллиона долларов[147]. (А финансирование проекта «Геном человека» из федерального бюджета обошлось в 2,7 миллиарда долларов[148], включая административные и прочие расходы.)

К тому времени, когда вы возьмете в руки эту книгу, любой, должно быть, получит возможность построить свой собственный геном всего за тысячу долларов. Цель всего этого — обеспечить ученых строительными блоками, с которыми можно экспериментировать и играть, — так мы даем малышу кубики и смотрим, как он строит из них домик, динозавра или банан.

И все же отсутствие стандартов (или тот факт, что каждый исследователь, сделавший первые шаги в глубоких водах синтетической биологии, в определенном смысле использует винты с разной нарезкой) замедляло рост новорожденной научной дисциплины. «Прогресс в любой области возможен только при наличии поддерживающего ее сообщества», — говорит молекулярный биолог из Гарварда Джордж Чёрч.

Сумев привлечь всего горстку университетских ученых для исследования области на стыке биологии и инженерии, Найт, Энди и Рэнди Реттберг, стоявший у истоков iGEM, привлекли в свои ряды совсем других новобранцев — студентов. Зимний семестр в MIT начинается в феврале, и университет имеет давнюю традицию: профессора, студенты и даже лица со стороны имеют право в январе проводить курсы по разнообразному, порой даже игровому расписанию в рамках «Периода независимой деятельности» (Independent Activities Period)[149]. И вот в январе 2003 года Найт и его коллеги организовали курс по синтетической биологии.

«Мы учили, как проектировать биологические системы. Идея заключалась в том, чтобы строить системы, демонстрирующие “колебательное поведение”, подобно бактериям, которые включались и выключались, как светофоры. — Найт умолкает, а потом сухо произносит: — Думаю, справедливо будет сказать, что в этом мы проявили некоторую наивность».

Имея доступ только к рудиментарному инструментарию и располагая всего несколькими биокирпичиками, которые удалось к тому времени создать, студенты не сумели сотворить ничего похожего на генетическую цепочку. Но их наставников данный факт не заботил. «Мы не знаем, как проектировать биологические системы, — позже скажет Энди. — Нельзя обучать тому, чего не знаешь, так что студенты и должны помочь нам это выяснить». И они именно помогли, добавив новые компоненты в то, что с легкой руки Энди и Найта теперь называется Реестром стандартных биологических деталей. Найт обладал достаточной храбростью, чтобы следующим летом провести новый курс, о котором пошли слухи, причем не только среди студентов MIT, но и в академическом сообществе. В конце 2003 года к Найту обратилась директор программы из Национального научного фонда. «Послушайте, у меня в этом году есть некоторая сумма денег, и мне очень нравится то, чем вы занимаетесь, — сказала она Найту. — Мы хотим помочь вам добиться большего. А вы не думали организовать конкурс с участием других университетов?»

Следующим летом MIT принимал команды дебютного конкурса iGEM из Бостонского университета, Калифорнийского технологического института, Принстона и Университета Техаса[150]. Каждая студенческая команда получила набор лиофилизированных проб ДНК — это была первая версия биокирпичиков. Разрешалось при необходимости заказывать дополнительные «детали», хотя, как честно признаётся Найт, каталог был «несколько ограниченный».

Тот год стал свидетелем удивительных проектов. Группа из Техасского университета в Остине сумела создать первую «бактерию-фотограф», склеив набор генов в рамках (весьма небольшого) животного царства, а потом вставив его в E. сoli, которая храбро начала репродуцирование, формируя культуру E. сoli, способную записывать изображение при внезапной экспозиции на свету. Проект был освещен на страницах престижного журнала Nature — практически беспрецедентный случай для студентов[151]. «Слет бойскаутов», как называется ежегодное мероприятие («Мы не хотим обзывать это конкурсом», — говорит Реттберг), выкинул еще один ловкий фокус. Многие группы в итоге начинают строить новые генетические последовательности, исходя из чисто прагматических целей. Затем эти цепочки генов добавляются в новый Реестр стандартных биологических деталей, который ныне включает более 10 тысяч четких последовательностей, и все они — по крайней мере, теоретически — способны выполнять в живой системе[152] хорошо понятные функции.

В 2013 году «Команда Бетанкур» выиграла награду «Большого жюри» и с тех пор сотрудничала с индийской некоммерческой организацией «Открытая разработка новых лекарственных препаратов» (Open Source Drug Discovery) в области лечения туберкулеза[153]. Поощрительные призы того года тоже давались не за халтуру. Среди представленных к награде достижений был особый штамм бактерий, защищавший пчел от грибка, убивавшего их целыми колониями по всему миру[154], а также новый штамм E. сoli, который можно было запрограммировать на перенос лекарств в любую целевую точку человеческого тела[155]. (Знаете, как называлось это изобретение? Taxi.Coli.)

iGEM имеет разные категории участия для старшей школы, колледжа и «выпускников» — собирательный термин для команд, участники которых уже получили свои степени бакалавров. В 2014 году возможность участия в конкурсе была открыта для зарождавшегося движения «общинных лабораторий», и биохакеры из лабораторий с названиями вроде Genspace и BioCurious теперь соревнуются с молодыми учеными.

* * *

В 2012 году группа студентов Слоановской школы бизнеса MIT работала над докладом, пытаясь понять организационный принцип Media Lab. Они проинтервьюировали множество людей — и студентов, и преподавателей — и через некоторое время сообщили Джою, что проект закрыт: когда результаты опросов были проанализированы, взгляды на то, чем именно и как именно занималась Media Lab, оказались настолько противоречивы, что исследователи в итоге так и не смогли обрисовать связную картину.

Попытки втиснуть Лабораторию в некие структурные рамки — задача определенно бесплодная. Представьте себе, что случайная группа людей исследует методом случайного блуждания динамично развивающуюся природную экосистему. Кто-то увидит, как развиваются геологические процессы; другие заметят сотрудничество между растениями; третьи устремят взгляд на микробную флору; еще кто-то сосредоточится на богатой культуре проживающих там людей.

Говоря метафорически, все сотрудники Media Lab действуют по собственным алгоритмам, взаимодействуя друг с другом и с разнообразными внутренними и внешними системами. Какие-то алгоритмы работают лучше других, однако каждый индивид и каждая группа рассматривают Лабораторию по-разному. Существует «лабораторная культура», но каждая исследовательская группа и каждое подразделение имеют собственную культуру. Каждая группа берет что-то из «лабораторной культуры» (или всю ее целиком) и интерпретирует на собственный лад. Это формирует невероятно сложную, но очень жизнеспособную и, в итоге, самоадаптирующуюся систему, которая дает Лаборатории возможность развиваться и двигаться «вперед», при этом отдельные ее части не владеют полным пониманием целого или какой-либо одной его части, которая управляет всем, — это система, карту которой выстроить невозможно, однако стрелки всех ее компасов указывают примерно в одном направлении. Если бы систему можно было картировать, она не была бы столь адаптивна или столь подвижна.

Media Lab проводила немало встреч, чтобы обсудить направление стрелок своего компаса. Однако единственный истинный консенсус, которого удалось достичь за то время, пока Джой работает в Лаборатории (и так уж вышло, что это произошло на собрании преподавательского состава в его первый год на директорском посту), заключался в следующем: суть Лаборатории — это «Уникальность, Воздействие и Магия». Уникальность: Лаборатория занимается вещами, которыми не занимается больше никто, — а если кто-то и начнет, мы двинемся дальше. Как говорит Джордж Чёрч, конкуренция — это неинтересно. Воздействие: многие из тех, кто занимается чистой наукой, пытаются получать знания «ради чистой науки». Это важно, да, однако Media Lab работает в «сервисе влияния», и концепция эта развивалась в течение многих лет. По непроверенной информации, именно Николас Негропонте ввел в обращение фразу «Покажи образец или умри!» (Demo or Die)[156]. Эта фраза характеризует Лабораторию как конструкцию, ориентированную на построение и воздействие. На встрече преподавательского состава Джой попытался «протолкнуть» идею «Покажи образец», поскольку все возрастающая часть работы Лаборатории оказывалась пригодна для практического применения в реальном мире при помощи интернета, за счет чего снижались бы расходы на производство и повышалась роль стартапов. Джо Джейкобсон, глава группы Molecular Machinese, предложил принцип «Покажи образец или умри», и Лаборатория приняла его в качестве нового девиза. (После того как президент Барак Обама сказал Джою, что ему следовало бы «поработать над своим посланием», тот сократил его до «Примени!» (Deploy))[157].

Эти стрелки компаса создают структуру для размышлений о нашей собственной работе, оставляя простор для гибкого подхода и толкования, чтобы каждая группа и каждый индивид могли сохранять собственную идентичность и следовать по своему пути, не обедняя потрясающе изобильное разнообразие единой среды. «Мы хотим быть похожими не на твердую субстанцию, а на жидкость или газ».

* * *

В 1978 году Митч Резник был всего лишь одним из многих выпускников колледжа, ищущих работу. В Принстоне он изучал физику и писал для школьной газеты. Студенческие занятия журналистикой привели его на стажировку в журнал BusinessWeek, и стажировка перетекла в штатную должность, когда издатели обнаружили, что молодой сотрудник обладает даром переводить загадочный язык мира компьютеров в ясную и выразительную прозу. «Это было замечательно, — говорит он. — Я мог взять трубку телефона и позвонить Стиву Джобсу или набрать номер Билла Гейтса, и они говорили со мной. Каждую неделю я узнавал что-то новое».

Но через несколько лет им овладело беспокойство. Перед ним как журналистом открывались величайшие технические вызовы своего времени, а он жаждал работать над проектами, которые лично для него казались более значимыми. Весной 1982 года ему посчастливилось услышать выступление ученого и педагога в области информатики Сеймура Пейперта — создателя языка программирования Logo, и эта речь полностью изменила его мышление о компьютерах. «И мы в BusinessWeek, и большинство людей писали и говорили о компьютерах как о подручных средствах, при помощи которых можно выполнять работу, — говорит он. — А Пейперт смотрел на компьютеры как на нечто способное помочь увидеть мир в новом свете, как на среду, с помощью которой дети могли выражать свои идеи». На следующий год Резник получил годичную стипендию в MIT, записался на один из семинаров Пейперта — и понял, что попался. MIT стал ему новым домом. Прошло более тридцати лет, и он все еще здесь.

Сеймур Пейперт почерпнул многие из своих первоначальных идей о том, как надо учить детей, у Жана Пиаже, швейцарского философа и психолога, с которым работал в Женевском университете с 1958 по 1963 год[158]. Пиаже прожил 84 года и большую часть жизни стремился разобраться, как дети — из которых потом получаются взрослые — развивают в себе осмысление мира. Он верил, что с самого раннего возраста человеческие существа выстраивают ментальные модели для объяснения окружающих нас явлений: мчащейся машины, шершавого языка кошки. Мы растем, и наш опыт приходит в столкновение с этими моделями, вынуждая адаптировать последние к постоянно изменяющейся реальности. Таким образом, игры детей — это акт, посредством которого ребенок изобретает и переделывает свою собственную модель функционирования Вселенной[159].

Для Пейперта компьютеры были тем полем, где модели сталкивались с опытом; совершенным инструментом одновременно для игры и научения. Пейперт воплотил эти идеи в Logo: дети узнавали, что несколько простых строчек программного кода могут заставить экранный курсор, скажем, построить квадрат («повторить 4 [вперед 50 направо 90]») или даже цветок («повторить 36 [направо 10 квадрат]»). Если…, то… А самое ценное заключается в том, что из «этого» не всегда следует «то», и юный программист должен выискивать ошибки: построить гипотезу, протестировать ее, а потом отшлифовать. С помощью Logo каждый ребенок превращался в эмпирика.

К 1984 году на примитивных персональных компьютерах по всей стране был установлен Logo. Целое поколение компьютерщиков писало первые строчки программных кодов на Logo. Более того, целое поколение будущих художников, бухгалтеров и страховых агентов использовало Logo, выписывая свои первые (и, вполне вероятно, последние) строки программ.

«Компьютеры могут явиться носителями могущественных идей и семян культурных изменений, — писал Пейперт в своем судьбоносном манифесте «Переворот в сознании»[160]. — Они помогут людям сформировать новые взаимоотношения с знаниями, которые уберут традиционные преграды, отделяющие людей от науки и знания о себе — от них обоих». В течение краткого «золотого века» задача компьютера была ясна: поддерживать акт творения. Для Пейперта тот факт, что программирование, даже на Logo, оставалось трудным делом, представлял собой «вызов, но не препятствие»[161]. И именно этот вызов делал научение таким увлекательным.

Однако на самом пике популярности Logo мир отказался от пейпертовского видения компьютера как подручного средства для творчества. Во время тайм-аута в третьем периоде Суперкубка XVIII Apple Computer продемонстрировала по телевидению свою историческую рекламу «24 января вы увидите, почему 1984-й не будет похож на “1984”» десяткам миллионов американцев[162]. Два дня спустя Macintosh 128K представил графический пользовательский интерфейс, навеки изменив наши взаимоотношения с технологиями. Компьютеры стали милыми существами: дружелюбными, простыми в применении и уже не такими вызывающими. Дети из перспективных программистов превратились в пассивных пользователей. А помимо этого, как позже сетовал Пейперт, сами компьютеры переехали в особые школьные помещения, получившие название «компьютерные лаборатории». Программирование стало специализированной деятельностью, занятием немногих избранных — ботанов-одиночек (которые гораздо позже стали очень богаты).

К тому моменту Резник поступил в аспирантуру MIT и занимался докторской диссертацией по информатике. Он трудился в тесном контакте со своим наставником Пейпертом над разработкой Lego Mindstorms — набором программируемых роботов, задачей которого было стремительно увести изготовителей игрушек в цифровую эпоху. (Резник продолжает сотрудничать с компанией Lego по сей день.)

Резник и другие члены команды Пейперта были твердо намерены доказать, что дети могут создавать собственные игры и программы, а не просто поглощать то, что сделано другими. В 1992 году, закончив работу над диссертацией и став сотрудником Media Lab MIT, Резник основал исследовательскую группу, ныне известную как Lifelong Kindergarten, которая упрочила его видение того, как дети должны пользоваться технологическими достижениями для расширения своих знаний и способностей к самовыражению. В 1993 году Резник стал сооснователем Computer Clubhouse — финансируемой Intel внешкольной программы для городской молодежи, которая со временем выросла в глобальную сеть с сотней локаций по всему миру.

К 2003 году Резник потратил уже двадцать лет на изучение плодотворного взаимодействия между игровыми роботами, компьютерным кодом, который ими управляет, и детьми, которые этот код пишут. Ему пришлось решать трудные задачи — и он справился. Но беспокойство овладело им вновь. «Всемирная паутина как раз вступила в первую по-настоящему социальную фазу, — вспоминает Резник. — Но ведь нельзя реально поделиться роботом». Если, конечно, не «встроить робота в компьютер», как это называет Натали Раск, исследователь Media Lab и одна из давних коллег Резника. Раск и Резник приступили к созданию языка программирования, который в определенном смысле должен был подхватить эстафету у Logo и мотивировать детей к обучению посредством дизайна и творчества, одновременно давая доступ к неограниченной мощи сообщества, содействуя и поощряя процесс научения. Марвин Мински, стоявший у истоков искусственного интеллекта, однажды сказал: «Проблема Logo в том, что у него есть грамматика, но на нем не пишут книг». Он имел в виду, что при работе с этим языком не существует метода, посредством которого можно было бы идентифицировать, прославлять и — программисты есть программисты — копировать великие творения[163]. А Scratch открыл перед Logo дорогу в будущее.

«Помню, — вспоминает Резник, — как на корпоративе нашей исследовательской группы я сказал: “Здесь есть потенциальная возможность наладить связи с таким количеством людей, как никогда ранее”». Но понадобилось четыре года программирования, прототипирования и тестирования — в основном при помощи детей из компьютерных клубов Бостона, — прежде чем Резник и его коллеги в мае 2007 года выпустили Scratch. Будучи плодом множества рук и голов, он все же был выстроен в соответствии с изначальным видением Резника: любой, независимо от опыта и возраста, мог сесть за компьютер и немедленно приступить к делу. И что еще важнее, в самом сердце Scratch была заложена идея сообщества.

Резник и его студенты разработали Scratch так, чтобы толковый восьмилетка мог сразу же начать программировать, пользуясь онлайн-руководствами. Только ребенок, фигурка веселого рыжего кота Scratch Cat и программный код — больше никого. Это центральный принцип концепции электронного обучения, где особый упор делается на мотивацию. Дети должны хотеть — и на интуитивном уровне хотят — учиться. А наше дело, дело неловких, упорствующих в своих заблуждениях взрослых, — правильно составить уроки.

* * *

С 2007 года Scratch медленно, но неуклонно рос, пока не превратился в гиганта. Когда Дэвид Сигел его обнаружил, сайт Scratch получал больше трафика, чем любой другой в MIT, а количество онлайн-проектов исчислялось сотнями тысяч. Каждые две-три секунды на форумах Scratch появлялись новые посты. Команда Резника занималась всеобъемлющей модернизацией и апгрейдом, однако такие объемы работ угрожали поглотить силы команды целиком. «Я осознавал: чтобы Scratch целиком раскрыл свой потенциал, необходима новая организационная структура, — вспоминает Резник. — Одной только Media Lab было недостаточно».

В первый же вторник после визита в Media Lab Сигел направил Резнику короткое послание по электронной почте, где сообщал, что в конце месяца будет в районе Бостона. «Буду рад повидаться с вами и внести небольшой вклад на дело Scratch. Также хотел бы обсудить, каким образом я мог бы поучаствовать в продвижении программы».

Тем летом между двумя людьми, посвятившими жизнь компьютерной науке, хотя и разным ее областям, завязалась переписка. Они открыли в себе общее желание сделать программирование не только доступным для детей младшего школьного возраста, но еще и увлекательным. Сигел говорил, что пережил непростые времена, обучая Зака программированию в домашних условиях. «Могу только представить, сколько же трудов положили родители, не имеющие моего опыта, мотивируя своего ребенка учиться». А Scratch, думал он, мог бы послужить превосходным инструментом: «Он был бы полезен даже в младших и средних классах, где наблюдается недостаток квалифицированных наставников в этой области».

В августе Сигел снова приехал в Media Lab, готовый потрудиться на общее благо. Идя на встречу, он лавировал между экспериментальными велосипедами, наборами для паяльных работ и, конечно, блоками Lego, заполнявшими лабораторию Lifelong Kindergarten. Засев в кабинете Резника, мужчины заложили концептуальные основы проекта, гораздо более амбициозного, чем разработка нового языка программирования: нужно было трансформировать мышление людей в области научения и образования.

Резник и Сигел были согласны, что обучение программированию не должно ограничиваться подготовкой инженеров-компьютерщиков будущего. Нужен был очень эффективный метод «научить учиться». «Обучение кодированию поможет организовывать, выражать идеи и делиться ими — это как обучение письму, — говорит Резник. — Это важно для каждого».

Концепция понравилась Сигелу. «Суть не в том, чтобы научиться писать коды, — говорил он. — Суть в том, как запрограммировать человека на обучение». Идея запала ему в душу, и Сигел, вернувшись в Нью-Йорк, занялся подготовкой нужных документов для регистрации новой некоммерческой организации — Фонда Code to Learn, который теперь известен как Фонд Scratch[164].

P. S. Мифология, а не миссия

В 2011 году Николас Негропонте прислал мне электронное письмо, в котором говорилось: «Я готов время от времени давать вам маленькие рекомендации, которые вы вольны игнорировать, но вещи такого рода дети порой должны выслушивать от старших… например, я никогда не называл команду «моя команда», и я всегда говорил, что такой-то и такой-то работают со мной, а не на меня. В таких мелких деталях частично и заключается отличие между корпоративной средой и вашей новой должностью — быть чем-то большим, чем просто чиновник».

Единственное, в чем бы я поспорил с Николасом, — я убежден, что даже в корпоративной среде компаниям не на пользу традиционный лидерский стиль управления «сверху вниз», бытующий в доинтернетовскую эпоху.

В этой главе мы говорили, как важно иметь направление — компас и как неэффективно пытаться составлять карты и планы в сложном меняющемся мире. Практически невозможно работать по подробно расписанным планам, управляя такой сложной творческой организацией, как Media Lab. Действительно, во многих смыслах слово «лидировать» вызывает в умах неверный образ, поскольку мы зачастую полагаем, что именно нашим лидерам дана власть (во всяком случае, ее львиная доля) контролировать и управлять. Быть лидером в Media Lab — это быть скорее садовником, а не президентом: поливать растения, заботиться о компосте, подстригать траву и отходить в сторону, чтобы все растения, все живое в саду могло творить и процветать.

Media Lab и другими организациями подобного рода можно руководить, только спроектировав общий компас и следуя единой его стрелке. Невозможно целиком осмыслить детали или предусмотреть все идеи и вызовы, с которыми могут столкнуться сотни ярких, пытливых и независимых умов. Мы должны сжиться с идеей о том, что контроль нам неподвластен, что нельзя предвидеть или даже узнать все, что происходит, — но мы можем сохранять уверенность и мужество. Тогда мы получим возможность встроиться в поток разнообразия мышлений, подходов и временных графиков, вместо того чтобы принуждать окружающую действительность к избыточной синхронизации.

Ключ к успеху — не правила и даже не стратегии; ключ — это культура. Идет ли речь о компасе этики и морали, о наших взглядах на мир, о чувствительности или вкусе, нужно настраивать свои компасы при посредстве культуры, которую мы создаем и которую открываем миру при помощи разнообразных мероприятий, электронной переписки, встреч, постов в блоках, правил, которые устанавливаем, и даже музыки, которую играем. Все это — скорее система мифов, а не лозунг или заявление, провозглашающее некую миссию.

Джой Ито

4. Риск против безопасности

Джулии Ху вроде незачем быть представленной в Apple Store, и все же ее продукт есть в 361 таком магазине[165]. Ответ на вопрос «почему» многое скажет о том, почему крупные организации — например, компании, правительства, университеты — ведут яростную борьбу за конкурентоспособность в наш сложный век, который благоприятствует малым структурам, таким как террористические ячейки или хакеры — да, в общем, любому индивиду, у которого есть яркая идея и скоростное интернет-соединение.

Несколько лет назад Ху, молодая выпускница Стэнфорда, загорелась идеей создать приложение для айфона, где при помощи браслета на запястье можно было бы измерять показатели сна и ласково будить пользователей по утрам. Через несколько недель приложение могло бы проанализировать собранные биометрические данные и начать функционировать как виртуальный консультант по сну, давая советы бесчисленному множеству людей, страдающих от переработок и недосыпа.

Идея была хорошая. Она понравилась ее друзьям. Понравилась семейству. Понравилась венчурным инвесторам. И если бы для работы наручного браслета не требовалось аппаратное обеспечение, здесь бы наша история и закончилась. Подобно тысячам других предпринимателей в области ПО, Ху могла просто нанять пару программистов и заняться бизнесом. Однако магазин Apple и формат AppStore — это большая разница. Нужно около 5 миллионов долларов, чтобы разместить продукт, даже наручный браслет, в таком количестве розничных торговых точек, чтобы он начал приносить прибыль. К концу 2009 года Ху удалось собрать на продвижение проекта менее миллиона долларов — достаточно, чтобы разработать прототип, но не сам продукт. Ей оставалось только надеяться, что и другие венчурные инвесторы пожелают поддержать ее намерение войти на высокорискованный, с «узкой маржой» рынок аксессуаров для смартфонов.

А потом она встретила Лайама Кейси, главу PCH International. У компании Кейси было много денег. В том году его частная фирма заработала 410 миллионов. Однако он не предложил Ху профинансировать ее проект, поскольку, по его понятиям, она в этом не нуждалась. Он предложил нечто лучшее: доступ к его цепочке поставок[166].

Выходит так, что цепочка поставок — это та самая линия фронта, которая разделяет Больших и Малых; и, как мы увидим, Малые начинают одерживать верх. А Кейси — лицо вроде главного дирижера, только его оркестр состоит из тысяч фабрик по всему миру, которые работают круглосуточно и производят все на свете — от монтажных схем внутри вашего настольного компьютера до картонных упаковок, в которых они поставляются. И, подобно Ху, Кейси тоже творец.

В 1996 году он переехал в Шэньчжэнь — развивающийся фабричный город, который способствовал превращению Китая в ведущую производственную державу мира. Кейси основал торговую компанию и годами, по его собственному признанию, занимался тем, что сводил западные компании с китайскими фабриками. Но к 2003 году этот бизнес находился в стадии умирания. Запад встретился с Востоком, и оба решили, что могут вместе делать дела. Кейси должен был научиться предлагать нечто большее, чем устройство встреч. «Когда я приехал туда, Китай был хорошим местом, где можно было производить дешевую продукцию. И он быстро превратился в дешевое место, где можно было выпускать хорошую продукцию. А потом стал единственным местом, где эту продукцию можно было производить».

Кейси собрал все знания, которые наработал к тому времени, — какая фабрика какой чип может производить за какое время, из какого аэропорта будет доставляться сырье, — и создал базу данных. Эта база отображается в его штаб-квартире на множестве громадных мониторов; можно взять любой товар — к примеру, наушники — и увидеть каждый узел глобальной сети, где производятся компоненты для наиболее распространенных марок наушников. А покопавшись чуть глубже, Кейси может получить данные по менеджменту, рабочей силе, даже по спецификациям на выпускаемую продукцию.

База данных позволяет Кейси предлагать клиентам (среди которых встречаются крупнейшие компании мира) возможности аутсорсинга почти всего на свете. Производство, да — но еще и проектирование, упаковка, складское хранение и выполнение заказов. В процессе работы Кейси устранил один из самых больших факторов риска в традиционном бизнесе — хранение товарно-материальных ценностей. Если продажи растут, он имеет возможность интенсифицировать производство. Если падают, он соответственным образом подстраивает свою глобальную сеть. Громадные склады в Нэшвилле и Восточном Вашингтоне? Да они устарели, как старые прокатные станы в Пенсильвании!

И вот, при помощи своей базы данных и умения подстраивать под свои нужды глобальную экономику Кейси сумел логически обобщить для нас смысл аутсорсинга. «Больше не нужно иметь ничего в собственности, — говорит он. — Ни фабрик, ни складов, ни даже офиса». Иными словами, Кейси дает возможность компаниям вывести все до последней крупицы за рамки своей структуры. А что же останется? «Вам нужна идея, а еще — способность предложить ее рынку. Вот и все».

Это очень далеко от того бизнеса, который создавали Вандербильт, Форд и даже Джобс. Это капитализм без капитала, и не стоит недооценивать его последствия для списка Fortune 500, потому что во времена, когда все, что вам нужно, — это идея, любой может вступить в игру. И таким «любым» стала Джулия Ху.

«Мы взяли ее проект, модифицировали его для массового производства, выбрали материалы, убедились, что размер продукта подходит для эффективного обеспечения доставки, а затем помогли ей разработать дизайн упаковки», — говорит Кейси. А что случилось, когда землетрясение в Японии угрожало сдвинуть запланированную дату вывода на рынок? Цепочка поставок Кейси обладает способностью самовосстановления, подобно плодовитому болотному мху. «Мы нашли другого человека, который за два дня доставил детали. Даже малой заминки не случилось». В итоге Ху и Кейси даже посотрудничали в области брендинга и маркетинга: они назвали браслет для смартфона Lark[167], и Кейси довел его от состояния сырой идеи до готового продукта за поразительно краткий срок в полгода.

Индустрия бытовой электроники оценивается примерно в 1 триллион долларов годовых[168], и это всего лишь одна из мириад вселенных, где Большие, подобно гигантозаврам, бродят вокруг, растаптывая (читай — преследуя по суду) или поедая (читай — покупая) Малых. То, что сотворил Кейси, и так называемые цепочки поставок «точно вовремя» очень напоминают индустрию программного обеспечения, где отдельные лица и малые компании стоят на переднем крае инноваций.

* * *

Так что же происходит, когда бизнес аппаратного обеспечения начинает все более походить на индустрию ПО? Тогда меняются правила. Когда стоимость вывода продукта на рынок (или просто представления идеи широкой аудитории) может довести организацию до банкротства, приоритет безопасности над риском имеет смысл. Но все радикальным образом изменилось, когда интернет обратил вышеуказанную динамику вспять: дороже стоит обеспечить безопасность идеи или даже грубого эскиза нового продукта, чем выпустить их гулять по миру в виде битов информации. А значит, возникло новое правило: принять этот риск.

Возможно, это самый лучший пример во всей книге, демонстрирующий, насколько наше коллективное сознание отстает от созданных нами технологий. Мы имеем в виду не то, что все и каждый обязаны немедля заняться экстремальными видами спорта, после чего страховая компания, естественно, откажет вам в выплатах по полису страхования жизни; нет, мы должны наконец осмыслить масштаб произошедших перемен, потому что перемены с каждым днем набирают новые обороты. То, что амбициозный старшеклассник имеет возможность создавать новые формы жизни, — не просто занятный факт; этот факт имеет грандиозные последствия для всей структуры и логики мира капитализма, который (и об этом не следует забывать) был выстроен исходя, главным образом, из принципов, которые уже три десятка лет как устарели. Тот факт, что безбашенный индивид способен изобрести гениальное оружие, которое можно распространить по интернету, распечатать на 3D-принтере, а потом пронести на борт самолета, не просто ужасает — он требует кардинальным образом переосмыслить сам подход к идее риска.

Для того чтобы пользоваться преимуществами тех возможностей, которые предлагает наш — порой ввергающий в смятение, порой пугающий — новый мир, необходимо, чтобы лица, ответственные за принятие решений, действовали быстро, минуя всевозможные уровни разрешений и согласований, свойственные традиционной командно-административной модели управления.

Одна компания, которая — по очевидным причинам — останется неназванной, заказала экономическую оценку целесообразности инвестирования 600 тысяч долларов в один из проектов Джоя. Но следует здесь же сказать, что само исследование обошлось в 3 миллиона долларов. Жесткие процедуры этой компании, ее неспособность поставить риск над безопасностью привели к тому, что ради факта стоимостью в 600 тысяч ей пришлось оплатить теоретические выкладки в сумме 3 миллионов; даже если бы проект провалился, убытки составили бы всего пятую часть от цены, в которую обошлось решение отказаться от инвестиции.

Подобно приоритету практики над теорией, принцип приоритета риска над безопасностью может прозвучать безответственно, однако он незаменим для всеобъемлющего раскрытия потенциала современных дешевых инноваций, который заложен в его основе. Этот принцип уже долгое время является неотъемлемым элементом индустрий программного и аппаратного обеспечения, и он же способствовал формированию среды венчурного капитала. А кроме того, он играет все более значимую роль инновационного инструмента в сферах производства, инвестиций, искусства и научных исследований.

Следование приоритету риска над безопасностью не означает, что нужно закрывать на риски глаза. Просто нужно осознать, что природа риска меняется вместе с падением стоимости инноваций. Как мы увидим далее в главе, где речь пойдет о приспосабливаемости, интернет дал свободу — а порой и вынудил — интернет-компании отказаться от не склонных к риску, утверждаемых бюрократическими процедурами протоколов своих предшественников в пользу маневренного, не требующего разрешений подхода к обновлению. Конечно, многие из этих компаний потерпели провал; но те, кто добился успеха, внедрили этот принцип еще до того, как их конкуренты успели выйти на рынок.

По мере того как компании, стоявшие у истоков интернета, меняли свои бизнес-практики, чтобы те полнее отражали реалии индустрии, инвесторы и венчурные инвесторы, финансировавшие их усилия, также должны были вырабатывать новые подходы. Вместо того чтобы вчитываться в бизнес-планы, советоваться с выпускниками бизнес-школ, облаченными в костюмы и галстуки, и заказывать дорогостоящие технико-экономические обоснования, они учились делать ставку на больших людей и великие идеи. Каждая из таких ставок была относительно невелика, и не так уж многие из них оказывались выигрышными — но именно потому, что они были такие маленькие, и потому, что выигрышные ставки подчас выигрывали очень много, результаты с большим перевесом оказались в пользу тех, кто желал и умел делать высокорисковые вложения.

Инвесторы, ставящие риск выше безопасности, также должны менять отношение к потере своих вложений. Если вы делаете множество рискованных инвестиций вместо считаного числа безопасных, вы, естественно, желали бы отказаться от тех, которые не принесут прибыли. Та же вещь, которая делает возможным приоритет риска над безопасностью, одновременно делает невозможным вливание ресурсов в инвестиции, которые умирают медленной смертью, и эта вещь — низкая стоимость инноваций.

Если вы потратите 200 тысяч долларов, желая обезопасить ваше вложение, вместо того чтобы отказаться от него, вы окажетесь в положении той компании, которая потратила 3 миллиона, решив не вкладывать 600 тысяч. В то же время вы должны быть готовы потерять первичное вложение вместо того, чтобы пытаться получить его назад у новаторов, которых необходимо оставить в покое, чтобы они могли заниматься своими новыми идеями — с вашими деньгами или без них.

Даже зрелые компании, вроде Facebook и Google, всегда уравновешивали риски, чтобы сохранять гибкость и устойчивость, меняли свои стратегии и упор на различные продукты, когда менялось окружение для них. Как сказал сооснователь Google Ларри Пейдж в интервью изданию Wired, «большинство компаний со временем угасают, потому что склонны продолжать делать в целом то же самое, что делали всегда, внося лишь мелкие изменения. Естественно, что люди хотят заниматься вещами, которые, как им известно, не окажутся провальными. Но точечные усовершенствования со временем гарантированно устаревают, и особенно в технологиях, где, как вам известно, перемены не прекращаются никогда»[169].

Радикальные перемены, о которых говорит Пейдж, одновременно являются драйвером обновления и его результатом, нарастая со временем. Для того чтобы извлечь выгоду из данной динамики, новаторы должны адаптироваться к рискам, а инвесторы — искать и находить возможности и поощрять инновации, не требуя, чтобы люди, на которых они делают ставку, во всем обращались к ним за разрешениями.

Потенциальные преимущества приоритетности риска перед безопасностью выражаются не только в деньгах. Стоимость инноваций снижается, все больше людей получают возможность брать на себя риски, связанные с созданием новых продуктов и бизнесов, и центр обновления начинает смещаться к периферии. Это открывает массу новых возможностей людям, которым был перекрыт кислород в эпоху старой иерархической модели инвестирования и разработки продуктов.

Организации, позволяющие своим сотрудникам брать на себя риски, также поощряют креативность. «Шелковый павильон» Нери Оксман — отмеченный наградами проект, который способствовал взлету ее карьеры и привлек широкое внимание к антидисциплинарным исследованиям Media Lab, — потребовал и от Лаборатории, и от самой Оксман принять приоритет риска над безопасностью. Для Оксман риск заключался в том, что непредсказуемое поведение шелковичных червей могло привести к краху проекта. Также имелся риск, что проект примут плохо или что нетрадиционная комбинация науки и искусства подвергнет опасности положение Оксман в мире академических достижений. Риск для Лаборатории был связан с тем, что она становилась домом для шести с лишним тысяч шелковичных червей, которые проводили свою короткую жизнь, цепляясь за несчетные метры проволоки и нитей, оплетающих главный холл (на минуточку!) общественного здания. Безопасно было бы ответить отказом на предложение Оксман. Правильно, как оказалось, было сказать «да». Шелковый павильон стоил того, чтобы рискнуть.

Этот приоритет риска над безопасностью всегда являлся частью ДНК Media Lab, как он всегда являлся частью интернета. Именно из него выросло предостережение Николаса Негропонте «Представь образец или умри!» и призыв Джоя «Примени!». Не нужно вслепую бросаться поддерживать каждое рискованное предложение — но новаторы и инвесторы должны взвешивать как стоимость создания чего-то нового, так и цену размышлений о том, чтобы отложить это нечто на потом. Те, кто лучше других понимает смысл этого уравнения, будут выигрывать все чаще, поскольку обновление входит в мир ускоренным шагом.

* * *

Америка с ее длинной историей инноваций уж наверное лидирует в этой гонке, не так ли? Разве не на нашей земле раскинулась Кремниевая долина? Лайам Кейси первым сказал, что Запад наслаждается конкурентным преимуществом там, где речь заходит о брендинге, маркетинге или просто об идеях для гаджетов, которые каждый носит в своем кармане. Но прежде чем порадоваться этому приятному замечанию, подумайте вот о чем: не только практически каждый крупный изготовитель электроники держит производство в Шэньчжэне — китайские фабрики уже достаточно оснащены для того, чтобы выпускать собственные первоклассные товары прецизионного качества.

Не нужен хрустальный шар, чтобы увидеть, что будет происходить теперь, когда изготовление нового шикарного камерофона стало делом не более затруднительным, чем разработка нового крутого приложения для Android. И это явление уже имеет место: оно носит название shanzhai, его родина — Шэньчжэнь. Термин shanzhai в буквальном переводе означает «крепость повстанцев», однако со временем он превратился в сленговое обозначение дешевых китайских брендов-подделок. Вы могли видеть их на улицах Нью-Йорка или Лос-Анджелеса. Пиджаки North Faith. Мобильники Nckia. Сумочки Guuci…

Сдвиг начался лет пять тому назад. Вначале улучшилось качество. Вскоре марки Nckia и Samsing соперничали качеством и долговечностью с Nokia и Samsung. Потом произошло нечто поразительное: клоны начали усовершенствовать оригиналы. И начались инновации. Освободившись от хватки юристов по патентному праву и ограничительных нормативов, производители shanzhai начали выдавать на-гора необычные, экстравагантные функции — к примеру, телефоны с настенным HD-проектором. А почему бы и нет? Используя ту же ультраскоростную, ультрагибкую цепочку поставок, что и Кейси, изворотливый предприниматель может производить широкую номенклатуру продукции небольшими партиями, измерять спрос, а потом интенсифицировать производство того, что хорошо продается.

«Они делают в аппаратном обеспечении то же, что Всемирная паутина сделала для инициативы Rip. Mix. Burn (“Скачай, смикшируй, запиши на CD”)», — говорил «Банни» Хуан в интервью Wired UK[170]. Застигнутые врасплох крупные компании бытовой электроники лихорадочно пытались наверстать упущенное. У этого телефона LG два слота для сим-карт? Samsung предлагает на своих телефонах встроенный детектор подлинности денег? Обе эти функции — инновации shanzhai. Конечно, к тому времени, как Samsung их создал, пираты уже предложили новые атрибуты и дальнейшие новшества. Крупные компании не успевают за ними — нужны месяцы, чтобы отреагировать на запросы рынка, и, в отличие от shanzhai, перед выпуском каждого продукта приходится залезать в дебри международного патентного права.

В результате к 2009 году shanzhai захватили 20 % мирового рынка сотовых телефонов[171] и быстро проникают в другие сферы бытовой электроники. Это внушительный кусок практически необъятного пирога: если представить себе мировой рынок подделок как страну, его ВВП занимал бы второе место в мире с показателем в 10 триллионов долларов[172]. Такая прибыль стоит риска.

70 миллионов лет тому назад было круто быть динозавром. Вам доставался полный комплект: огромные размеры, толстая кожа, острые зубы, холодная кровь и долгая жизнь. И это было круто долгие-долгие годы. А потом вдруг — некоторые палеонтологи считают, что буквально в считаные часы[173] — это стало не очень круто. Из-за большого размера вам нужно было потреблять очень много калорий. И вам требовалось очень много места. Поэтому вы вымерли. А знаете, кто вас пережил? Лягушки[174].

Сценарий, который реализуется в Америке, столь же тревожен и столь же знаком: Китай на подъеме, американская империя на спаде. Лягушка перепрыгнула через голову динозавра. Однако сей сюжет демонстрирует фундаментальное непонимание нового времени. Американские и китайские компании сидят в одной лодке, поэтому динозаврам не стоит волноваться по поводу других динозавров. Им нужно начать мыслить — и действовать — как лягушки.

* * *

Подобный подход к риску в значительной мере помогает объяснить возникновение феномена биткоина. Вплоть до 2010 года, когда он передал Гэвину Андресену ключи от проекта Bitcoin SourceForge, Сатоши Накамото (таков псевдоним создателя ПО, обеспечившего существование биткоина) сам вносил практически все модификации в программное обеспечение. По словам Андресена, бывшего главного научного сотрудника Фонда биткоина, в конце 2015 года оригинальный код Сатоши все еще составлял около 30 % ядра Bitcoin (BitcoinCore)[175]. В том же интервью Андресен заметил, что разработчики программного ядра — лица, имеющие право принимать изменения в ядро биткоина, — были «не склонными к риску сумасбродами», но все же им было в этом плане далеко до Сатоши. На самом деле Андресен убежден, что одна из причин, по которой в апреле 2011 года Сатоши ушел из проекта, заключалась в том, что его желание контролировать код оказалось несовместимым с задачей построения сообщества разработчиков, кое-кто из которых внес громадный вклад в исходный код за последние пять лет. (Стоит отметить, что сам Андресен в мае 2016 года отозвал свое право подтверждения, то есть право вносить изменения в исходный код Bitcoin Core[176].)

Даже когда Сатоши начал все меньше участвовать в жизни своего детища, другие члены биткоин-сообщества продолжали выстраивать инфраструктуру этой криптовалюты. Сайт New Liberty Standard установил обменный курс в октябре 2009 года (1309,03 биткоина за 1 доллар, исходя из стоимости электроэнергии, необходимой для майнинга биткоинов на тот момент)[177]. В феврале 2010 года Bitcoin Market стал первой валютной биржей биткоина — местом, где можно было приобрести биткоины за фидуциарную валюту[178] или конвертировать в более традиционные денежные средства. Май 2010 года ознаменовался первой биткоиновской транзакцией в реальном виде, когда Лазло Ханеш из Джексонвилля во Флориде предложил 10 000 BTC за две пиццы. Хотя цена на тот момент казалась приемлемой и равнялась примерно 25 долларов, те же 10 000 биткоинов в начале 2015 года стоили более 2 миллионов долларов[179].

Этот акт приобретения пиццы в том же году ознаменовал рождение самой знаменитой (или печально знаменитой) биржи биткоинов — Mt. Gox. Впервые возникнув в 2007 году как Magic: The Gathering Online eXchange, торговая площадка для карт Magic: The Gathering Online, сайт Mt. Gox несколько лет «глотал цифровую пыль», прежде чем его основатель Джед Маккалеб прочитал на Slashdot[180] пост о биткоине и переделал свой сайт в биржу для обмена биткоинов. В 2011 году Маккалеб занялся другими проектами, однако передал Mt. Gox Марку Карпелесу, французскому разработчику, проживающему в Японии[181]. В течение последующих двух лет биткоин обрел видимость и популярность, и Mt. Gox росла вместе с ним, в итоге сосредоточив более 70 % мировой торговли биткоинами[182].

Хотя бизнес Mt. Gox страдал от ряда взломов системы безопасности и программных «жучков» (включая массированный мошеннический перевод биткоинов на счет хакера, который затем выбросил их на биржу, на несколько минут сбив цену практически до нуля[183]), сокрушительная катастрофа, которая ассоциируется с его именем, произошла в 2013 году, когда лавина юридических и регуляторных проблем привела сайт к банкротству[184].

Все началось, когда Министерство внутренней безопасности США заблокировало 5 миллионов долларов американской дочерней компании Mt. Gox, заявив, что компания предоставляла услуги денежных переводов без надлежащего разрешения. Хотя Mt. Gox вскоре получила лицензию от Сети по борьбе с финансовыми преступлениями (FinCEN), которая регулирует бизнес денежных услуг в США, ее возможности по переводу денег клиентам в США были существенно ограничены[185].

В конце февраля Карпелес вышел из совета Фонда биткоина, сайт Mt. Gox перешел в режим офлайн, а компания объявила себя банкротом в США и Японии[186]. В соответствующем заявлении говорилось, что компания понесла убытки примерно в 750 тысяч биткоинов, принадлежавших ее клиентам, а также в 100 тысяч собственных биткоинов. Хотя позднее примерно 200 тысяч биткоинов обнаружилось в «кошельке старого формата, который использовался до июня 2011 года», примерно одна двадцатая часть всех биткоинов, существовавших к тому моменту, просто испарилась[187]. Рынок биткоинов отреагировал во многом так же, как традиционные финансовые рынки когда-то реагировали на гибель кораблей, перевозивших золото из Нового Света в Старый, — стоимость биткоинов упала, вызвав череду судебных разбирательств и аналитических статей.

Mt. Gox выступила с заявлением, возложив вину на хакеров. Но в декабре 2015 года японская газета Yomiuri Shimbun сообщила, что, по мнению японской полиции, всего около 1 % пропавших биткоинов попали в хакерские кошельки[188]. Что до остального, то, как утверждала Yomiuri Shimbun, полиция обнаружила несоответствие между счетами клиентов и пулами биткоинов, сформированными неизвестными сторонами, — предположительно, причиной исчезновения большей части биткоинов стали мошеннические транзакции[189]. В 2015 году Карпелес был арестован и обвинен в хищении денежных средств[190].

Крах Mt. Gox также связан с еще одним «биткоиновским» скандалом, разразившимся в 2013 году, — захватом Silk Road, тайного интернет-рынка, где торговали всем на свете — от запрещенных наркотиков до услуг киллеров. Поскольку его оператор, известный под именем Ужасный Пират Робертс, или DPR, обожал раздавать интервью, деятельность рынка получила широкое освещение с тех пор, как Адриан Чен из Gawker впервые написал об этом в 2011 году[191]. К 2012 году Министерство внутренней безопасности начало расследование, а год спустя специальный агент Джаред Дер-Егиян получил доступ к аккаунту модератора Silk Road[192]. В результате его деятельности в октябре 2013 года был арестован Росс Уильям Ульбрихт, который, к удаче властей, вел дневник, где в деталях описывал свои приключения в статусе DPR — причем на том же самом ноутбуке, где хранились 144 342 биткоина, предположительно полученные за счет транзакций Silk Road[193].

Служба маршалов США выставила на аукцион почти 30 000 биткоинов, реквизированных в процессе расследования, — покупатель, венчурный инвестор Тим Дрейпер, ссудил их Vaurum, биткоин-стартапу, который сконцентрировался на разработке «новых услуг по обеспечению ликвидности и конфиденциальности рынкам, страдающим от последствия слабости валют»[194]. Оставшиеся биткоины — те, что были обнаружены в ноутбуке Ульбрихта, — были проданы по частям; последний аукцион состоялся в ноябре 2015 года[195].

Расследование Silk Road и судебный процесс Ульбрихта высветили один из парадоксов биткоина: очевидная анонимность криптовалюты привлекает внимание преступников и террористов, в то время как его преднамеренно прозрачная архитектура целиком открывает его для проверок. И это вовсе не недочет — это составная часть платформы. Как разъясняет Bitcoin.org, «биткоин предназначен для того, чтобы его пользователи могли отправлять и получать платежи с приемлемой степенью приватности, как это происходит с другими видами денежных средств. Биткоин, однако, не является анонимным средством и неспособен обеспечить уровень приватности, сравнимый с наличными. Пользование биткоинами является информацией публичного характера»[196].

Эти слова созвучны изначальному «Манифесту киберпанка»: «Приватность — не секретность. Приватный момент — это то, что кто-то не хочет открывать всему миру, а секрет — то, что кто-то не хочет открывать никому. Приватность — это право раскрывать себя миру по собственному выбору»[197]. Биткоин предъявляет своим пользователям определенное требование: чтобы они сами решали, сколько хотят открыть и кому.

* * *

В прошлом году группа студентов Media Lab вместе с Хуаном посетила Шэньчжэнь. Он взял в эту группу очень немногих, потому что предполагалось побывать на небольших предприятиях и требовалась мобильность. К туру также присоединились Рэйд Хоффман, основатель LinkedIn и еще один друг Джоя, и проректор MIT Марти Шмидт.

Первым пунктом оказалась небольшая фабрика под управлением AQS — компании, которая ведет производственную деятельность во Фремонте в Калифорнии, а также в Шэньчжэне. В основном компания занимается монтажом чипов на печатные платы, поэтому на фабрике множество технологического оборудования для поверхностного монтажа, где используются запрограммированные на компьютере пневматические устройства для захвата и размещения чипов и других компонентов на платах. Помимо рядов SMT-машин, фабричные помещения были наполнены рабочими, которые настраивали производственные линии, программировали оборудование, тестировали результаты при помощи рентгеновских лучей, компьютеров и собственных глаз и выполняли технологические операции, которые — по техническим причинам или из соображений экономии — до сих пор лучше выполнять вручную.

AQS тесно сотрудничает со стартапами и другими проектами, которым иначе было бы непросто отыскать партнеров-производственников в Китае из-за небольших объемов, высоких рисков и, как правило, нетрадиционных запросов, которые ассоциируются с сотрудничеством с мелкими предпринимателями.

Но фабрики наподобие AQS выглядят так впечатляюще вовсе не из-за технологий. Нет — такими их делают люди. От фабричного босса до менеджеров проекта и инженеров — все как один были трудолюбивы, опытны, надежны и радовались возможности поработать с Хуаном и его друзьями. Кроме того, они и желали, и были способны разрабатывать и тестировать новые процессы, чтобы создавать вещи, которых раньше никто и никогда не производил. После возвращения из путешествия Джой записал: «Их трудовая этика, их энергия — именно так или почти так я представлял себе японских предпринимателей и инженеров, которые создавали японскую промышленность после войны»[198].

После AQS группа посетила King Credie, где выпускаются печатные монтажные платы (ПМП). Процесс производства ПМП сложен и высокотехнологичен; необходимо, чтобы изготовитель в процессе травления и печати добавлял слои таких материалов, как припой, золото и различные химикаты. Успешный результат требует множества этапов и сложной системы контроля. King Credie работает с некоторыми очень сложными гибридными ПМП, которые включают керамические и гибкие слои, — эти технологии считаются экзотическими во всем мире, однако Media Lab имеет к ним прямой доступ благодаря тесным рабочим связям с этой фабрикой.

Следующая остановка — завод инжекционного формования: Хуан помогал Джою с проектом, где требовалось относительно сложное литье под давлением. Большинство пластиковых деталей для всего на свете, от сотовых телефонов до детских автомобильных кресел, изготавливается инжекционным формованием из громадных стальных форм, куда закачивается пластмасса. Процесс очень сложный, потому что, если вам нужна зеркальная полировка, форма должна быть с зеркальной полировкой. Если технология предполагает допуск в одну тысячную дюйма, необходимо нарезать стальные формы с такой именно точностью. Кроме того, вы должны понимать, как пластмасса течет в форму через многочисленные отверстия, и убедиться, что она течет ровно и охлаждена достаточно, без коробления и излома.

На фабрике, которую группа посетила в тот день, имелся и цех прецизионной механообработки, и инженерно-технический опыт, чтобы спроектировать и изготовить инструменты инжекционного формования, необходимые Джою; однако первичный объем, который ему требовался, был слишком низок, чтобы заинтересовать руководство с точки зрения бизнеса. Они хотели получать заказы на миллионы единиц продукции, а Джою нужно было несколько тысяч.

Но фабричный босс предложил интересный поворот: инструменты инжекционного формования, нужные Джою, спроектируют в Китае, но потом отошлют в цех в США, где будет налажено производство. Из-за требований к работе в чистых производственных помещениях этот руководитель полагал, что будет дешевле заняться производством в США, однако американские цеха не имели опыта или возможностей для производства оборудования, которым обладал его цех в Китае, а даже если бы имели, то не потянули бы затраты на подобные услуги с добавленной стоимостью.

Такой обмен функциями свидетельствует, как технологии, торговая деятельность и ноу-хау в сфере инжекционного формования смещаются в Шэньчжэнь. Даже если бы Соединенные Штаты обладали производственными мощностями, ключевые элементы экосистемы знаний существуют только в Шэньчжэне. И в этой области также их толерантность к эксперименту, к возможности неудач (то есть к риску) опережает нашу.

Потом Хуан повел всю группу на рынок. Они провели там уже полдня, а успели осмотреть лишь небольшой участок громадной системы зданий, витрин и торговых точек. Рынок состоял из нескольких больших городских кварталов с многоэтажными зданиями, где каждый этаж был забит торговыми местами. Каждое здание было отведено под особые товары и услуги — от LED до прошивки и ремонта мобильников. Атмосфера этого места напоминала фильм «Бегущий по лезвию»[199].

Визит начался в секции, где люди берут сломанные или «мусорные» сотовые телефоны и разбирают их на части. Каждая деталь, сохранившая хоть какую-то функциональность, извлекается и упаковывается для продажи в пластиковый пакет. Еще один источник компонентов — это бракованные детали с фабричных линий, которые идут в ремонт, или печатные платы, где один из компонентов не прошел тестирование. Кнопки возврата для айфонов, чипсеты Wi-Fi, экраны Samsung, материнские платы Nokia — да всё на свете. Хуан указал на пакет с чипами, «уличная» цена которых, по его словам, в США составляет 50 тысяч долларов, а здесь они продаются примерно за 500 долларов. Эти чипы продавались не по одному — на фунты веса.

Кто покупает чипы фунтами? Небольшие фабрики, изготовляющие мобильники, которые мы приобретаем как «новые». Когда таким фабрикам не хватает запчастей, они идут на рынок, закупают их пакетами и снова могут запускать производственную линию. Весьма вероятно, что «новый» телефон, который вы только что купили в AT&T, имеет «вторично использованные» шэньчжэньские детальки.

Другой контингент покупателей подобных запчастей — люди, занимающиеся ремонтом телефонов. Такой ремонт может иметь самый широкий диапазон — от простой операции типа замены экрана до капитальной перестройки. Вы даже можете приобрести телефоны, целиком состоящие из бракованных деталей: «Мой телефон вышел из строя, вы можете мне его “отремонтировать”?»

После рынка, где телефоны пускались «в переработку», группа увидела такие же рынки ноутбуков, телевизоров и всего прочего, а потом переместилась на рынок другого рода. Когда он входили, Хуан шепнул: «Здесь всё — фейк». Там были телефоны SVMSMUG и аппараты, выглядевшие как марки телефонов, известные любому. Но самыми интересными из них были те, что не походили ни на один из существующих телефонов. Цепочки для ключей, бумбоксы, маленькие машинки, сверкающие, блестящие — настоящий взрыв всевозможных форм, которые только можно представить. Многие из них были сконструированы так называемыми пиратами shanzhai, которые начинали с пиратских копий существующих марок, а превратились в мастерские гибких инноваций, способные реализовать любые новые идеи за счет близости к производственной экосистеме. Пираты имели доступ к фабрикам, но, что еще важнее, к торговым навыкам (и секретам) всех крупнейших производителей телефонов, схемы которых можно найти в продаже в магазинах.

Другой удивительной вещью были цены. Розничная цена самого дешевого многофункционального телефона равнялась 9 долларам. Да-да, де-вя-ти. Такого не могли спроектировать Соединенные Штаты — нет, только инженеры с ногтями, черными от машинного масла, которые знали производственное оборудование вдоль и поперек, как и последние навороты шикарных моделей мобильников.

Хотя права интеллектуальной собственности в Шэньчжэне особо не соблюдаются, искусство торговли и торговые секреты избирательно распространяются по сложной сети родственников, друзей и доверенных коллег. Это выглядит очень похоже на открытый код — но это не так. Переориентация стратегии от пиратства к обозначению границ интеллектуальной собственности — вещь не новая. В XIX веке американские издатели бесцеремонно нарушали авторские права, пока не была создана собственная печатная индустрия. Япония копировала модели американских автомашин, пока не очутилась на месте лидера. Похоже, что Шэньчжэнь — это критическая точка, где отдельная страна/экосистема проходит свой путь от последователя до лидера.

Когда наша группа пришла в DJI, где производится серия беспилотных квадрокоптеров Phantom, то увидела компанию-лидера[200]. DJI — это стартап, который каждый год расширяется впятеро. Компания владеет одним из самых популярных дронов потребительского рынка и находится в десятке ведущих патентодержателей Китая. Компания сумела получить внушительную выгоду от коммерческого шпионажа других фабрик, однако отлично понимает, как важно быть чистым (и агрессивным) в плане интеллектуальной собственности. DJI была похожа на стартап Кремниевой долины, принявший на вооружение этику и профессиональные методы фабрик, которые посещала группа.

Также в программе тура была фабрика топовых престижных мобильных телефонов, которые она выпускала миллионами. Все детали доставлялись роботами с полностью автоматизированного склада. Процессы и оборудование были из числа передовых и, вероятно, столь же высокотехнологичны, как и на любой фабрике в мире.

Там имелся небольшой цех, монтирующий очень сложные платы в единичном количестве за цену, сопоставимую со средним ежемесячным счетом за кабельное ТВ, потому что работа производилась вручную. Они берут почти неразличимые невооруженным глазом чипы руками и используют технику припоя, которая, как скажет вам любой в Америке, возможна лишь при использовании машины стоимостью в 50 тысяч долларов. Ни микроскопов, ни увеличительных линз. Хуан утверждает, что они это делают главным образом за счет чутья и мускульной памяти. Это было удивительное и прекрасное зрелище.

Потом Джой с друзьями посетили PCH International, где наблюдали, как разнообразные элементы поставок комплектуются, упаковываются в ящики, этикетируются и отправляются — точно вовремя. Мероприятия, которые у компаний во всем мире занимают три месяца — с фабрики в магазин, — здесь не требуют и трех дней: пожалуйста, в любую точку земного шара.

Следующим пунктом был HAX Accelerator — «инкубатор» аппаратного обеспечения в центре рыночного района, которым управляет пара предпринимателей-французов[201].

То, что группа видела во всех этих компаниях, называлось «целостная экосистема». От узкоспециализированной маленькой мастерской, которая изготовила пятьдесят мерцающих компьютерно управляемых бейджиков Burning Man[202], и парня, который чинит телефоны, поедая бигмак, до чистого помещения с роботами, деловито развозящими детали между рядами машин для поверхностного монтажа печатных плат, — низкая стоимость рабочей силы стала движителем, который притягивает сюда высокотехнологичные производства со всего мира. Однако именно в рамках этой экосистемы была создана сеть фабрик и выработаны профессиональные навыки, которые позволяют производить практически все и в любых масштабах.

Точно так же как невозможно создать новую Кремниевую долину где-то еще (хотя многие пытаются), проведя четыре дня в Шэньчжэне, Джой убедился: эту среду невозможно воспроизвести в другом месте. Оба они — и Шэньчжэнь, и Кремниевая долина — обладают «критической массой», которая притягивает все больше и больше людей, ресурсов и знаний. Но также оба они являются живыми экосистемами с присущими им разнообразием, рабочей этикой и базой опыта и навыков, которые будет трудно обеспечить в любом другом регионе. Другие регионы обладают собственными преимуществами — Бостон мог бы конкурировать с Кремниевой долиной в сферах аппаратного обеспечения и генной инженерии; Латинская Америка и регионы Африки — с Шэньчжэнем в плане доступа к определенным ресурсам и рынкам. Джой, однако, считает, что Шэньчжэнь, как и Кремниевая долина, превратился в столь «завершенную» экосистему, что мы скорее добьемся успеха в построении сетей для связи с ним, чем пытаясь конкурировать «лоб в лоб».

И в любом случае соперничать с Шэньчжэнем возможно, только если взять на вооружение идеалы и принципы, способствовавшие его формированию: принимать и даже приветствовать риски и эксперименты, с готовностью встречать неудачи и начинать заново с нуля. Для такой страны, как США, и для выросших в ней компаний ситуация похожа на соскальзывание назад, на возврат в эпоху экономической истории, когда большая часть задач выполнялась методом научного тыка. Может, так оно и есть. Но это еще и критически важно для выживания и движения вперед, в эпоху, когда безопасность в инновациях больше не является добродетелью и где искать и пользоваться шансами — жизненная необходимость для того, чтобы поддерживать компании (и экономики целых стран) на плаву.

P. S. Покупай дешево, продавай дорого

Я однажды спросил у фондового менеджера, инвестирующего в акции японского правительства, как он выбирает ценные бумаги для инвестиций. Он сказал: «Я вкладываюсь в крупные компании — те, где нет риска». Мне пришлось ему объяснить, что риск есть во всем и что необходимо понимать, каковы эти риски и каковы их вероятности: тогда только можно оценить стоимость акций.

Например, если мне известно, что Джефф — хороший предприниматель, что он работает в области, которую и я хорошо знаю, то я могу оценивать возможности и риски его предприятия лучше, чем прочих. Я могу себе позволить заплатить за акции больше, чем кто-то, кто не знает Джеффа или области его деятельности, потому что для этого кого-то риск может показаться выше, чем для меня. Позднее, когда компания Джеффа добьется огромного успеха, получит статус публичной и окажется на первой странице New York Times, тогда, возможно, придет время продавать. Все, и в том числе мой приятель — фондовый менеджер, тогда заявят: «Ух ты, потрясающая компания! Разве теперь что-то может пойти не так?» Конечно, теперь цена устремится в космос!

Часто мы говорим: «Информация уже заложена в цене». Компания может сейчас быть в лучшем состоянии, чем когда я впервые сделал свою инвестицию, однако люди, возможно, недооценивают риски и переоценивают возможности. Акция может быть переоценена. Иными словами, используйте имеющуюся информацию, чтобы понять и принять риск, но покупайте дешево, продавайте дорого. Понимание риска позволит вам точнее его оценить, но риск есть всегда.

Люди, стремящиеся войти в проект, когда тот показывает высокие результаты, и сидеть в нем, пока не наступит катастрофа, — именно такие люди «покупают дорого и продают дешево». Студенты, которые начинают изучать предмет, который пользуется популярностью, когда им приходит время поступать в колледж, часто в момент выпуска сталкиваются с громадной конкуренцией на рынке труда и индустрией на спаде. Показатели поступления в некоторые ведущие университеты Японии часто в шутку именуют «индикатором отставания от отраслевых тенденций».

Принцип «покупай дешево, продавай дорого» применительно к высшему образованию означает попытку обнаружить развивающиеся области, где у вас будет и «несправедливое» преимущество, и любовь к делу. Да, это может оказаться рискованным, однако вы с большей вероятностью окажетесь на вершине восходящей отрасли, где конкуренция ниже, и в худшем случае все равно будете заниматься любимым делом.

Кроме принципа «покупай дешево, продавай дорого» есть и другой важный урок из области венчурных инвестиций, который гласит: когда цена инновации падает ниже плинтуса, стараться сокращать затраты не так важно, как умножать победы. В этой главе мы говорили о том, что не следует тратить на экспертные оценки больше средств, чем стоит сама инвестиция, и о том, что очень важно не рисковать последним в попытке спасти свои вложения. Кроме того, важно сосредоточить свою энергию на апсайде[203] и на пестовании «лидеров» вашего портфеля.

По мере того как снижается стоимость инноваций, первые раунды инвестирования, необходимые, чтобы компания встала на рельсы, часто бывают не очень длительными. Когда с финансированием было туго и затраты стартапов были велики, те, кому принадлежали завязки от кошелька, пользовались большой властью. Но сегодня серийные предприниматели, у которых имеется хороший продукт и толковая команда, часто находят инвесторов в Кремниевой долине.

Джой Ито

5. Неповиновение против покорности

В 1926 году Чарльз Стайн, директор Химического департамента DuPont, убедил совет директоров финансировать то, что он назвал «чистой наукой, или фундаментальными исследованиями». В наше время идея кажется очевидной, однако это происходило задолго до эпохи корпоративных департаментов НИОКР. А тогда идея прозвучала радикальней некуда.

У него имеются, заявил Стайн, четыре веские причины, почему DuPont должна платить ученым, занятым фундаментальной наукой:

1. Научный престиж — хорошая реклама.

2. Возможность добиться прорыва в научных исследованиях укрепит моральный дух и позволит привлечь химиков с докторскими степенями.

3. Новые научные знания можно обменять на интересные результаты других организаций.

4. И последнее — по порядку, но не по важности: чистая наука может обеспечить возможности практического применения[204].

Одним из первых ученых, пришедших работать в Пьюрити-Холл, или «Зал чистой науки», как стали называть исследовательскую лабораторию DuPont, был молодой органический химик из Гарварда по имени Уоллес Хьюм Карозерс. В DuPоnt он стал заниматься полимерами — крупными сложными молекулами, состоящими из множества более мелких образований. Стайн знал, что полимеры обладают громадным промышленным потенциалом, однако понимание их химии — конкретнее, сил, связывающих молекулы друг с другом, — было развито еще недостаточно. Итак, познакомьтесь: перед вами Карозерс, исследования которого очень быстро продвинули вперед общие знания об этих таинственных «макромолекулах»[205]. Его работа в лаборатории в итоге привела к созданию неопрена и первого настоящего синтетического волокна, которое провидчески назвали «полиамид 6,6»[206].

К несчастью для ученых из Пьюрити-Холла, Стайн в июне 1930 года получил повышение, а его место в Химическом департаменте занял органический химик и выпускник Гарварда Элмер Болтон. В отличие от Стайна, Болтон считал, что исследования имеют ценность лишь постольку, поскольку выдают коммерческие результаты. В 1920 году он написал программную статью «Эффективность научных исследований», где настаивал на том, что исследованиями надо управлять так, чтобы они не приводили к «трате времени и средств без ожидаемой отдачи»[207].

Несмотря на то что Стайн упирал на приоритет прикладных исследований, Карозерс продолжал работать над тем, что его интересовало. Когда Болтон в начале 1930-х годов потребовал, чтобы тот занялся синтетическими волокнами, Карозерс сумел сполна воспользоваться значительной базой знаний о полимерах, которую наработал во время «свободного плавания» под флагом Стайна. В 1935 году, после многих лет разочарований и экспериментов с различными комбинациями полиамидов, амидов и эфиров, он наконец смог заявить: «Вот вам ваше синтетическое текстильное волокно»[208]. Вскоре после этого волокно было разработано, и в 1937 году подана заявка на патент.

К несчастью, через несколько недель Карозерс покончил с собой, и эпоха экспериментов в Пьюрити-Холле подошла к концу[209]. Но его творение, которому DuPоnt дала название «нейлон», быстро набрало динамику развития. Когда нейлоновые чулки предложили покупателям, в первый же день было приобретено около 800 000 пар. К декабрю 1941 года нейлоновые чулки занимали 30 % американского рынка — это одна из величайших историй успеха на рынке потребительских товаров во все времена[210].

Неповиновение, особенно в критически важных сферах вроде решения проблем, часто приносит больше дивидендов, чем покорность. Инновации требуют креативности, а креативность — к сильному замешательству благомыслящих (и не очень благомыслящих) руководителей — нередко свободы от ограничений.

Итак, отсюда мы можем двигаться дальше. Как показал Томас Кун в своей знаковой книге «Структура научных революций», новые парадигмы почти непреложно появляются на свет потому, что некий ученый не захотел следовать доминирующей идее[211]. Другими словами, правило великих научных достижений гласит: чтобы совершить открытие, нужно нарушать правила. Никто еще не получил Нобелевскую премию за то, что выполнял что ему говорят или следовал чьим-то наброскам.

В начале 20-х годов XIX века исследователь из 3М Дик Дрю решил вместо наждачной бумаги, на которой специализировалась его компания, обратить усилия на новый вид «шкурки». Его навела на эту идею группа рабочих из автомастерской, которые кляли на чем свет стоит «шкурку», которую приходилось использовать, чтобы отшлифовать корпус автомобиля под двухцветную окраску, — эта «шкурка» часто сдирала краску с металла. Новое исследование не слишком отличалось от его обычных обязанностей — найти лучший способ наклейки абразива на бумагу, — но все же отличалось достаточно, чтобы президент компании Уильям Макнайт велел Дику прекратить заниматься ерундой и вернуться к делу.

Дрю на словах подчинился — и немедленно попытался разработать лучший тип малярного скотча для автомобильной промышленности. Когда Макнайт, войдя в лабораторию, поймал его с поличным, то не сказал ему ни слова, однако отказался финансировать приобретение бумагоделательной машины, которая была нужна Дрю для изготовления его новой ленты в рыночных объемах. Тот, не утратив присутствия духа, пошел напролом: воспользовавшись своими полномочиями закупать необходимые материалы в пределах 100 долларов без согласования, он выписал столько заказов по 99 долларов, чтобы хватило на приобретение новой машины. В конце концов он исповедовался в прегрешении Макнайту, который был настолько этим впечатлен, что сформулировал новую корпоративную политику: «Если у вас для правильного проекта есть нужный человек, который целиком посвятил себя поиску решения, — оставьте его в покое. Позвольте ему проявить инициативу и доверьтесь ему»[212].

К 1925 году результатом работы Дрю стала первая малярная самоклеящаяся пленка. А вскоре после этого он создал прозрачную целлофановую пленку, ныне широко известную как «скотч», навсегда изменив курс компании 3М и возведя ее с уровня местного изготовителя наждачной бумаги и абразивов на пьедестал широко диверсифицированной корпорации, которая до сих пор поощряет незапланированные исследования — например, один счастливый случай привел к появлению самоклеящихся листков для записей (это была неудачная попытка разработать сверхсильный адгезив, в результате чего появилась на свет клейкая бумага для заметок многоразового использования)[213].

Карозерса и Дрю роднит такое качество, как страсть к не управляемому сверху, свободному полету научной мысли — и неважно, что там от них хотели боссы. В 20–30-е годы XX века это было редкостью — а сейчас, возможно, встречается еще реже. Наши корпорации, наши изолированные друг от друга должностные обязанности, даже наша система образования «расхолаживают» заинтересованность в учении и исследовании, вместо этого обучая следовать правилам и воздерживаться от излишних вопросов. Это одна из причин, по которым многие, становясь старше, теряют ощущение творческого начала. Джой часто спрашивает своих слушателей, сколько из них в детском саду считали себя великими художниками и сколько по-прежнему так думают. Ответы удручающе предсказуемы.

Подобный подход к труду и научению — пробовать, вопрошать, не подчиняться — помог создать интернет, и именно он изменяет все отрасли, от промышленности до обеспечения безопасности. Ни у кого из пионеров интернета не имелось бизнес-планов, и никто из них ни у кого не спрашивал позволения. Они просто делали то, что хотели и что полагали необходимым. Когда Джой помогал основать первую в Японию компанию — провайдера услуг интернета, юристы из индустрии телекоммуникаций засыпали его письмами, требуя не делать этого. А он сделал. Так поступали все новаторы, которые выстроили Кремниевую долину, и она до сих пор сохраняет особый статус центра гибких, скандальных, не требующих позволения новшеств.

Культура творческого неповиновения, привлекающая новаторов в Кремниевую долину и Media Lab, угрожает глубинным основам, исходя из которых действуют менеджеры иерархического толка и многие традиционные организации. Однако именно они больше всего нуждаются в такой культуре, если хотят удержать самых творческих из своих сотрудников и выжить в грядущий век сотрясения основ. Новаторы, воплощающие в себе принцип приоритета неповиновения над покорностью, не только развивают собственную креативность, но и вдохновляют других на пути к совершенству. Начиная с 1970-х ученые-социологи признают положительное воздействие «позитивных девиантов» — лиц, чье неортодоксальное поведение улучшает качество их жизни и потенциально способно улучшить и качество жизни их сообществ, будучи признано в более широких масштабах[214].

За последние два с половиной десятилетия позитивное девиантное поведение было задействовано для борьбы с неправильным питанием, внутрибольничными инфекциями, калечащими операциями на женских половых органах и другими проблемами общества и здравоохранения[215]. Также это явление использовалось корпоративными структурами для внедрения успешных программ изменений, основанных на талантах позитивных девиантов, уже работающих в компании, а не на попытках насадить новую дисциплину «сверху». В итоге эти программы позволяют людям принять на вооружение продуктивное неповиновение своих позитивно-девиантных коллег вместо того, чтобы требовать от них жить по правилам аутсайдеров, и способствуют укреплению креативности и новаторского духа рабочего процесса[216].

В индустриальном обществе массового производства XIX и XX столетий лишь малой горстке людей дозволялось проявлять креативность — от остальных ожидалось, что они будут делать, что им скажут. Но автоматизация, 3D-печать и другие технологии быстро формируют новый рабочий ландшафт, где от каждого требуется креативность. И сильнее всех в новой среде преуспеют те, кто задает вопросы, доверяет собственным инстинктам и отказывается следовать правилам, когда правила преграждают им путь.

* * *

Подобно множеству тех, кому повезло оказаться на перекрестье миров компьютерной безопасности и цифровых валют, Остин Хилл иногда старался подходить к своим предпринимательским усилиям с точки зрения гибкого толкования таких вещей, как стандартная деловая этика. Хилл появился на свет 18 июня 1973 года в Калгари[217] вторым из семи детей в семье и с юных дней посвятил себя компьютерам и предпринимательству[218]. К 11 годам он уже вел доску объявлений в интернете, а в 16 лет основал свою первую компанию. Эта компания, как он сегодня признается, была чистой аферой — он и его друзья, назвавшись компанией Nelson Communications, размещали объявления в канадских газетах, где предлагалось «от 400 до 600 долларов в неделю за просмотр телепередач». Каждый, кто откликался на такое объявление, разумеется, оказывался «выбран для просмотра» своих любимых шоу — после того, как заплатит 49 долларов за курс обучения. За три месяца Nelson Communications заработала 100 000 долларов на этом «курсе обучения» и могла бы заработать еще больше, если бы Хиллу не позвонила его подруга. Хилл вспоминает, что она сказала: «Ты один из самых толковых людей, которых я встречала в жизни, и мне правда-правда очень грустно, что это все, на что ты способен». И он осознал, что девушка права. «С каждой компанией с той поры, — рассказывает Хилл, — я совершал кучу ошибок, но у меня было представление, что я мог бы улучшить этот мир… И с того дня мне никогда не приходилось сожалеть»[219].

Формальное образование для Остина закончилось в десятом классе, когда его временно исключили за то, что он «ругался» с одним из учителей. Видимо, тут сыграла некоторую роль семейная традиция: его старший брат Хэмнет бросил школу еще раньше — в девятом классе. Позже Хэмнет поступил в Университет штата Монтана (и сопровождал в турне группу Grateful Dead), а Остин получил работу в магазине компьютеров. В 1994 году Остин навестил своего отца Хэмми (компания временно откомандировала того в Монреаль) и убедил Хэмнета присоединиться к нему. Вскоре братья основали Infobahn Online Services — одну из первых в Монреале компанию — поставщика интернет-услуг, получив 50 000 долларов в качестве инвестиции от Хэмми и бывшего босса Остина. В январе 1996 года компания осуществила слияние с Total.net, а в 1997 году Хиллы продали свою долю примерно по 180 долларов за акцию — сравните с первичной ценой предложения 2,85 доллара[220].

Деньги от продажи пошли на следующее предприятие Хиллов — компанию по защите личной информации в электронной сфере, которая на целые годы опередила свое время. В их первом продукте — Freedom — на основе криптографии с открытым ключом генерировались защищенные псевдоанонимные (в противоположность анонимным) цифровые идентификаторы пользователей. Но Zero-Knowledge Systems (под этим именем компания получила известность) вызвала бурные дебаты. Хотя ряд журналистов поддержал послание Freedom с точки зрения защиты потребителей, другие углядели только возможность для кибермошенников скрывать свои неблаговидные поступки под маской псевдоанонимности. В декабре 1999 года Дэвид Калиш из Associated Press представил Zero-Knowledge Systems как «торговца камуфляжем в сфере киберпространства», заявив: «Хотя подобная услуга должна предоставить пользователям интернета повышенную приватность для представления своих идей или совершения покупок в сети, ее критики обеспокоены тем, что она также позволяет нещепетильным лицам рассылать назойливую интернет-рекламу и торговать запрещенными товарами — например, детскими порноснимками и пиратскими программами»[221].

Хилл, признавая, что некоторые пользователи Freedom злоупотребляли системой (угрозы в адрес президента США становились удручающе обычным делом), тем не менее утверждает: «Мы видели тысячи позитивных вариантов применения нашей технологии, а не только лишь негативные». На самом деле всё во Freedom с самого начала разрабатывалось для того, чтобы препятствовать злоупотреблениям, — от денежной стоимости услуги до внедрения псевдоанонимных (не анонимных) идентификаторов. Хилл говорит так: «Беседы, сообщества, взаимоотношения и сильные эмоциональные связи формируются при посредстве некоей социальной формы итеративной «дилеммы заключенного[222]»[223]. Когда участник итеративной игры «дилемма заключенного» не имеет идентичности или чувствует себя свободным от ответственности за свои поступки в рамках социальных взаимодействий, сообщества быстро скатываются в «гонку по нисходящей»[224].

* * *

Трудно, даже невозможно понять активно стремящийся к приватности (читай — до паранойи), придирчиво-педантичный (читай — мизантропичный) мир, который породил из своих недр биткоин, не имея никакого понятия о гораздо более древней системе — королевстве «плаща и кинжала», где правит бал криптография. В Западной Азии и Европе грамотность и даже значительная часть математических знаний были неразрывно связаны с криптографией с самых первых дней ее возникновения.

В конце 1960-х Дениз Шмандт-Бессерат — французский археолог, изучавшая использование глины в эпоху неолита, — приступила к исследованию происхождения и назначения тысяч крошечных глиняных артефактов, которые находили повсюду — от Турции до Пакистана. Хотя сначала их считали игрушками, амулетами или игровыми фишками, Шмандт-Бессерат в итоге идентифицировала их как таблички для «счета и переписки», которые использовались для записи количества товаров — от хлеба и масла до одежды и овец.

Через добрые пять тысячелетий после того, как из глины были вылеплены первые таблички, группа новаторов из числа храмовых писцов Шумера — богатой культуры Месопотамии, процветавшей между Тигром и Евфратом там, где ныне лежит Южный Ирак, — создала первую письменность, впечатывая жетоны в глиняные буллы, или конверты, регистрируя форму и наружный декор каждого из них перед запечатыванием контейнеров. Вскоре кто-то понял, что такие же отметки можно делать заостренной тростинкой или кусочком кости, и жетоны устарели[225].

Освободившись от необходимости физически пересчитывать жетоны, шумерские писцы также получили возможность изобрести новые символы, представлявшие числа. Теперь они могли записать «три буханки хлеба» вместо «хлеб хлеб хлеб». Феликс Мартин пишет в своей книге «Неофициальная биография денег»: «Когда некто может, взглянув всего на одну табличку, увидеть, что получено 140 000 литров зерна, очевидно, что практические выгоды велики»[226]. Для развития современной криптографии, однако, более актуален тот факт, что тот новый метод ведения счетов требовал от писцов абстрактного понимания чисел, что и сыграло жизненно важную роль в возникновении другой шумерской технологии — бухгалтерского учета.

Понадобилось почти три тысячелетия, чтобы шумерская письменность и математика проложили себе дорогу в Грецию (вероятно, за счет торговли с Финикией). Но когда это произошло, забил неистощимый источник литературных и научных новаций, которым обязан своими очертаниями современный мир. Греческие поэты и драматурги творили шедевры, которые до сих пор читают и ставят на сцене; греческие философы развили материалистическое, рациональное мировоззрение, которое два тысячелетия спустя стало «дорожной картой» эпохи Просвещения; греческие купцы на базе шумерской концепции абстрактных чисел создали новую идею, изменившую мир, — идею экономической стоимости[227].

По мере того как эгейцы античного мира развивали письменное сообщение, росла и нужда защищать содержание посланий. Тогда, как и теперь, для этой цели имелись два основных способа. Первый метод, стеганография, скрывает незашифрованный текст внутри другого объекта. Если вы когда-нибудь писали письма лимонным соком или смотрели фильм с цифровыми водяными знаками — ура, вы знакомы со стеганографией! Как утверждает историк V века до н. э. Геродот, современные ему методы стеганографии включали, к примеру, такие: на обритом черепе раба татуировали послание и ждали, пока вырастут волосы; писали послание на деревянной табличке, а потом покрывали ее воском (что было, вероятно, более рационально, хотя и не так драматично)[228].

Преимущество стеганографии в том, что она по определению не привлекает к себе внимания. Если, однако, кто-то другой, кроме предполагаемого получателя, обнаружит скрытое послание — скажем, раб с татуировкой сляжет больной в пути, и врач, желая помочь, обреет ему голову, чтобы облегчить лихорадку, — тогда ничто ему не помешает это послание прочесть. Криптография, с другой стороны, предполагает шифрование информации, так что лишь предполагаемый получатель (или чрезвычайно умный и настойчивый враг) сможет ее дешифровать. Беда в том, что итоговые сообщения очевидным образом тоже должны быть зашифрованы, если только не скрыть их дополнительно методами стеганографии.

Одним из самых ранних методов кодирования считается спартанская скитала — деревянный цилиндрик, на который накручивалась полоска пергамента. Сообщение можно было писать открытым текстом, но, как только свиток раскручивали, буквы превращались в нечитаемый ералаш для любого, у кого не было скиталы такого же размера[229]. Другой греческий историк, Полибий, разработал сетку, с помощью которой можно было зашифровать письменные сообщения численным кодом. Это открыло дорогу для обмена шифрованными сообщениями на больших расстояниях путем поднятия и опускания факелов — ранняя форма телеграфа[230]. Юлий Цезарь также пользовался простым подменным шифром, где каждая буква заменялась другой, отстоящей от нее в алфавите на заранее установленное расстояние. В этой системе, которая знакома многим школьникам, А (в латинском алфавите) заменяется на С, С на Е, Е на G[231].

Все эти шифры были относительно несложными и «сырыми», но таковы же были и средства их взлома. Все начало меняться в IX веке нашей эры, когда арабский философ и последователь ислама Абу Юсуф Якуб ибн Исхак ас-Саббах аль-Кинди написал свою рукопись «О дешифровке криптографических сообщений». Обобщив достижения в математике, лингвистике и статистике — а все эти науки процветали в Багдаде времен Аббасидов, где он жил и трудился, — аль-Кинди разработал первый метод криптоанализа на основе частоты появления букв. Вот что писал ученый: «Одним из приемов, используемых при расшифровке криптограмм, если известен язык исходного сообщения, является приобретение достаточно длинного текста на этом языке и подсчет количества появлений каждой буквы в нем. Назовем наиболее частую букву «первой», вторую по частоте — «второй», следующую — «третьей» и так далее, пока не переберем все буквы этого текста. Затем вернемся к криптограмме, которую мы хотим расшифровать, и так же классифицируем ее символы: найдем в криптограмме символ, встречающийся чаще всех, и заменим его на «первую» букву из проанализированного текста, затем перейдем ко второму по частоте символу и заменим его на «вторую» букву, и так далее, пока не переберем все символы, используемые в криптограмме»[232].

Создателем первых полиалфавитных шифров в Европе стал Леон Батиста Альберти — автор первого в Западном мире трактата по частотному анализу, живший в XV веке. Альберти был не единственным ученым эпохи Ренессанса, которого заворожили возможности криптографии. Развивающаяся европейская математика; поиск в природе скрытых паттернов, которые могли пролить свет на религиозные мистерии или раскрыть до сих пор скрытое знание; беспрецедентное распространение информации, ставшее возможным при появлении печатного станка; замысловатая дипломатическая среда Европы эпохи Ренессанса — все это обеспечивало плодородную почву для развития постоянно усложняющихся методов криптографии и криптоанализа. В XVI веке Иоганн Тритемий и Джованни Баттиста Белласо разработали собственные полиалфавитные шифры, а Джироламо Кардано и Блез де Виженер стали пионерами шифров с автоключами, где само сообщение инкорпорировано в ключ[233].

Все эти криптографические новшества сопровождались новациями в области криптоанализа — та же эскалация, только в версии эпохи Ренессанса, которая двигает сегодняшние изобретения в области кибербезопасности и кибератак. Относительно примитивные механические устройства первых дней криптографии, например шифровальный диск Альберти, использовавшийся для подстановки букв, становились все сложнее. Их кульминацией стали продвинутые шифровальные машины, вроде германской «Энигмы» времен Второй мировой войны, чьи теоретически неподвластные взлому шифры оказались уязвимы из-за простейшего конструктивного просчета — ни одна буква, зашифрованная «Энигмой», не должна была подменяться сама собой. Во главе группы в английском Блетчли-парке встали Алан Тьюринг и Гордон Уэлшман, создавшие электромеханическое устройство, с помощью которого были обнаружены подстановочные ключи к кодам «Энигмы». Это устройство, названное «бомба Тьюринга», было способно отбрасывать тысячи возможных комбинаций, оставляя небольшое количество потенциальных шифров, с которыми и работали криптографы Блечли[234].

Когда нацисты заменили «Энигму» на «Лоренц» — защищенное средство кодирования телеграфных сообщений для радиопередач, известное в Англии под названием «Танни» — британский инженер Томми Флауэрс создал своего «Колосса» — первый программируемый электронный цифровой компьютер. Хотя проект держался в секрете вплоть до 1970-х годов и все связанные с ним записи были уничтожены, несколько лиц, работавших на проекте, продолжили усилия по разработке нового поколения электронных компьютеров[235]. Их труды основывались главным образом на двух статьях, опубликованных Клодом Шенноном[236] в конце 1940-х годов: «Математическая теория связи»[237] и «Теория связи в секретных системах»[238], которые заложили основы теории информации и доказали, что любой теоретически нераскрываемый шифр может обладать свойствами одноразового кода.

Одноразовый код был разработан в конце XIX века и открыт заново в конце Первой мировой войны. Его концепция требует, чтобы и отправитель, и получатель владели ключом, составленным из цепочки случайных цифр, длина которой как минимум равна длине самого сообщения. Каждая цифра обозначает требуемую величину сдвига — количество позиций алфавита, на которое следует передвинуть букву вперед или назад. При этом криптоаналитик не имеет возможности декодировать сообщение при помощи частотного распределения. Еще требуется, чтобы ключ был целиком случайным. Штаб правительственной связи Великобритании адаптировал схемы проекта «Колосс» для генерирования одноразовых криптографических шифров на основе случайных помех. Это дало возможность избежать как ловушек механических генераторов ключей типа «Энигмы» и «Танни», так и уязвимости операторов-людей, которые могли случайно воспользоваться своими одноразовыми шифрами повторно[239]. В других генераторах одноразовых шифров использовался радиоактивный распад или шарики воска внутри лавовых ламп[240]. Но какие бы методы генерации ключей ни применялись, одноразовый код на практике обходится так дорого, что используется только в самых экстраординарных ситуациях — к примеру, для общения лидеров мирового сообщества.

Если в эпоху Ренессанса прогрессом криптографических инноваций двигали интриги королей и принцев, компьютеры и холодная война послужили той же цели для целого поколения криптографов, вошедших в зрелый возраст во время и после Второй мировой войны. До 70-х годов XX века криптография была уделом военных и разведывательных ведомств, которые финансировали разработку все более мощных компьютеров и изощренного программного обеспечения для нужд криптографии и криптоанализа.

Но три новшества 70-х годов отворили двери современной криптографии для всех любознательных гражданских лиц. Первым новшеством была публикация в 1976 году Стандарта шифрования данных (DES) — алгоритма с симметричным ключом, разработанного IBM, Национальным бюро эталонов (ныне известным как Национальный институт стандартов и технологии, или NIST) и Агентством национальной безопасности (АНБ). Именно АНБ настояло, что алгоритм должен содержать не более 56 бит, или 100 000 000 000 000 000 ключей — это количество, по мнению АНБ, гражданские компьютеры не взломают, в то время как его собственные смогут декодировать относительно легко[241]. По словам специалиста по технологиям безопасности Брюса Шнейера, «DES сделал для прогресса в сфере криптоанализа больше, чем что-либо другое. Теперь имелся алгоритм, который можно было подвергнуть исследованию»[242].

В том же году Уитфилд Диффи и Мартин Хеллман выступили с критикой «хромого» DES-алгоритма АНБ, утверждая, что даже если современные компьютеры и не могут его взломать, через несколько лет все изменится. Опубликованная ими статья «Новые направления в криптографии»[243] вводила концепцию открытого ключа асимметричной криптосистемы — первой открытой для всех технологии шифрования, не уступающей правительственным системам. В своей статье в New York Times Magazine за 1994 год Стивен Леви утверждал: «С того самого момента, как Диффи и Хеллман обнародовали в 1976 году свои выводы, криптомонополии АНБ пришел конец»[244].

«Новые направления в криптографии» предлагали концепцию «криптосистемы открытого ключа», но не метод ее воплощения в жизнь. Год спустя математики MIT Рональд Ривест, Ади Шамир и Леонард Эйдельман разработали так называемый RSA[245] — асимметричный криптографический алгоритм как раз для вышеозначенной цели[246]. Теперь имелись налицо все кусочки мозаики, чтобы в 1980-х годах могло родиться на свет движение киберпанк[247].

* * *

Не вызывает удивления, что обеспокоенность по поводу системы Freedom Остина Хилла только усилилась на волне террористических атак 11 сентября 2001 года. Но критики могли не волноваться: Zero-Knowledge Systems уже приняла решение удалить из Freedom функции псевдоанонимности и сместить фокус на корпоративную безопасность. В то время Хилл пояснял, что система Freedom «расширила границы и область науки приватности, однако на данный момент она опережает свое время с точки зрения приемлемости для рынка». Президент Junkbusters Corp. выразил эту же идею другими словами: «Их сеть спроектирована как “роллс-ройс” в своей области — просто еще недостает людей, которые были бы готовы за это платить»[248].

Утрата своей флагманской программы и лопнувший «пузырь» технокомпаний на фондовой бирже, конечно, нанесли определенный ущерб, однако компании Zero-Knowledge Systems удалось остаться на плаву. В 2005 году она поменяла название на Radialpoint, а Хэмнет стал финалистом награды «Предприниматель года», присуждаемой Ernst & Young. В тот раз старший брат следовал за младшим — Остин получил награду EY «Предприниматель года» по Квебеку за динамично развивающийся бизнес в 2000 году[249].

В 2006 году Хилл перешел в сферу венчурного капитала, создав фирму — ангел инвестирования[250] стартапов Brudder Ventures, которая на тот момент оказалась одной из нескольких инвестиционных компаний Монреаля, специализировавшихся на молодых предприятиях. Кроме того, он начал разработку Akoha — игры, объединившей его интересы в области технологий, предпринимательства, филантропии и общественных перемен. Каждый игрок получал колоду карт, на которых были отпечатаны предложения, как сделать чей-то день (или жизнь) лучше. Завершив миссию, игрок отдавал карту человеку, который принял от него предлагаемое благодеяние, и побуждал его сыграть еще раз. Самые успешные миссии проигрывались множество раз, при этом в онлайновых журналах игроков содержались ценные сведения, помогающие определить, какие миссии и подходы сработали лучше всего[251]. Хотя Akoha собрала внушительное игровое сообщество, но целевых прибылей принести так и не сумела. Конец игре был положен в 2011 году, через год после того, как Хилл ушел из компании[252].

В конце 2013 года Хилл возобновил связь с Адамом Бэком, который когда-то входил в первый состав Zero-Knowledge Systems. Доктор Бэк, которого Рейд Хоффман называет «второй фигурой в биткоинах после Сатоши», привлек его в свой новый стартап Blockstream[253]. Встраивая боковые цепи и другие новшества в ядро биткоиновского блокчейна, Blockstream обещает трансформировать биткоиновскую технологию в платформу для торговли ценными бумагами, самостоятельного выполнения «умных» контрактов и прочих биткоин-приложений версии 2.0, для которых обычно требовался доверенный посредник между сторонами. Также он позволит разработчикам, обладающим инновационными идеями, создавать свои приложения непосредственно на платформе биткоин, не затрагивая центральный биткоин-код и не тратясь на собственные криптовалюты.

Потенциал Blockstream привлек внимание — и финансирование — со стороны Innovation Endeavors председателя совета Google Эрика Шмидта, AME Cloud Ventures сооснователя Yahoo! Джерри Янга, Рейда Хоффмана и других гигантов технологической индустрии. Также он вызвал и разногласия: поскольку некоторые ключевые разработчики биткоина будут также работать и с Blockstream, кое-кто из энтузиастов биткоина опасается, что пострадает Bitcoin Core[254] — либо потому, что разработчики не смогут своевременно управлять запросами, либо из-за конфликта интересов.

Отдельную проблему представляет собой коммерческий статус Blockstream. Реддитор[255] под ником historian1111 сформулировал это так: «В прошлом я беседовал с Остином Хиллом, и мы не поладили; мне показалась подозрительной его модель получения прибыли и конечная цель — монополия на разработку биткоина. Он хитрый змей, который исподтишка надувает вас, разработчиков»[256].

Хилл так и не ответил на критику открыто — да и зачем бы? Подобные дебаты в сообществе разработчиков открытого ПО не редкость, а критика вряд ли может как-то повлиять на будущее развитие биткоина или Blockstream.

* * *

Большинство систем ломаются, если их атакуют или подвергают стрессам. Но некоторые — например, иммунная система или интернет, — подвергаясь атакам, становятся только сильнее; да, без боли не обходится, зато система адаптируется и укрепляется. Единственный способ управлять людьми и работами того типа, что процветают в Media Lab (а им свойственны сложность и стремление к поиску вещей, которые, возможно, еще даже не существуют), — это создать самоадаптирующуюся систему.

Чтобы максимизировать креативные результаты каждого из сотрудников Лаборатории, зачастую людей приходится перепрограммировать, удаляя из их «программы» необходимость знать «правильный» ответ, то есть осознавать, что от них требуется, с чем им придется согласиться, чтобы «пройти тест». Разумеется, без руководящих указаний не обходится, и, как в любой крупной организации, существуют определенные правила, которым надо следовать. Но суть в том, что эти правила — не главное. Главное — это свобода действовать, не спрашивая позволения, и, как сказал Тимоти Лири[257], «думать за себя и подвергать сомнению авторитеты» — только так получаются научные прорывы[258].

Организации, которая ежегодно измеряет успех воздействиями и прорывами, требуются культура и система, способствующие и стимулирующие неповиновение; такая организация расценивает отклонения и критику не только как необходимые, но и как жизненно важные вещи для своей экосистемы.

В рамках празднования своего 150-летнего юбилея MIT выпустил книгу, озаглавленную Nightwork, где представил документальную историю своих «курьезов»[259]. Как институт MIT радуется тому факту, что студенты способны изобрести (и реализовать) способ водрузить машину полиции кампуса на крышу главного здания. В Media Lab излюбленное начало любой истории звучит так: «Вышло так, что…» — и это, как правило, означает: «Мы ошибались, но это было круто».

Важно также отметить, что неповиновение отличается от критики. Существует, например, очень важное движение в дизайне, именуемое «критический дизайн» — критика современных техноутопий, в которые зачастую впадаем мы, специалисты в области технологий. Но следует понимать разницу: критика касается нашей работы, а неповиновение — это и есть наша работа.

Компьютерная безопасность не могла бы развиваться без хакеров компьютерных сетей, а мы сами не существовали бы без кишечных бактерий — полезных и вредных, хотя, в сущности, большинство из них занимают позицию где-то посередине[260].

P. S. Осознанное неповиновение

Я часто вывожу девять принципов на один из экранов в своей комнате для совещаний в Media Lab. Однажды, когда мы разговаривали с Марком ди Винчензо, главным юрисконсультом MIT, он недоуменно вскинул бровь, увидев на экране фразу «Неповиновение превыше покорности». В университетском контексте «неповиновение» звучит как вещь, которую совершенно ни к чему поощрять, особенно за счет «покорности». Я быстро понял, что придется объясниться.

Начал я со своего любимого выражения, с которым мы уже встречались в этой главе: «Никто еще не получил Нобелевской премии за то, что делал как ему говорят». Потом я пояснил, что американское движение за гражданские права не появилось бы на свет без гражданского неповиновения. Индия не добилась бы независимости без пассивного, но стойкого неповиновения Ганди и его последователей. «Бостонское чаепитие»[261], которое мы празднуем в Новой Англии, также было от начала и до конца актом неповиновения.

Грань между неповиновением, которое помогает обществу, и неповиновением, которое ему вредит, очень тонка и порой очевидна только в ретроспективе. Я никого не подталкиваю нарушать законы или выказывать неповиновение ради самого неповиновения; но порой необходимо следовать самым главным принципам и смотреть, действительно ли справедлив тот или иной закон или правило и не следует ли подвергнуть их сомнению.

Общество и его институции в целом склоняются в сторону порядка и против хаоса, и процесс этот подавляет неподчинение. А еще он подавляет творчество, гибкость, продуктивные перемены, а в длительной перспективе — здравие и устойчивость общества. Это справедливо для всего — от академий и корпораций до правительств и наших сообществ.

Мне нравится думать о Media Lab как о структуре «здорового неповиновения». Здравие ее модели частично определяется самим здоровым, креативным и уважительным способом существования и манифестации неповиновения и несогласия. Я убежден, что «здоровое неповиновение» — это насущный элемент любой здоровой демократии и любого открытого общества, которое нацелено на самокорректировку и обновление.

В июле 2016 года мы в Media Lab организовали конференцию, которая была названа «Запрещенные исследования» (Forbidden Research). Мы вели научные беседы о криптографии с межабонентским шифрованием, которое не сможет взломать правительство, и о важности научных исследований в области личного и общественного воздействия секса с роботами. Мы обсуждали использование генетически модифицированных организмов с технологией генного драйва на невозделанной и дикой территории инженерной геологии — например, что будет, если выбросить алмазную пыль в стратосферу, чтобы отраженные солнечные лучи охлаждали Землю. Мы провели то, что, по моему мнению, можно считать первыми публичными дебатами на тему «кампус-хак» (MIT называет их особой категорией пранкерства) — в одном таком случае студенты посреди ночи водрузили пожарную машину на крышу MIT. Мы провели видеоконференцию с Эдвардом Сноуденом и поговорили о способах защиты журналистов в горячих точках. Мы принимали Александру Элбакян — создательницу провокационного сайта Sci-Hub, который без дозволения размещает практически любые научные материалы и предлагает их в бесплатном онлайн-доступе, — к смятению и гневу издателей научных журналов.

Также на конференции мы объявили об учреждении Приза за неповиновение в размере 250 000 долларов, который спонсирует Рид Хоффман[262]. Этот приз присуждается лицу или группе за то, что мы считаем великолепным примером неповиновения на благо общества.

Некоторые представители старшего преподавательского состава MIT признались мне, что конференция вызвала у них ощущение дискомфорта, однако они рады, что выступления были такими обоснованными и серьезными. Эти люди, как и я, полагали, что MIT — одно из немногих мест в мире, где подобные темы можно обсуждать в академическом стиле, прямо и непреклонно, и что роль таких учреждений здорового неповиновения, как MIT, состоит в том, чтобы предоставить место для подобного рода дискуссий и исследований.

Джой Ито

6. Практика против теории

В теории разницы между теорией и практикой нет. На практике есть.

Йоги Берра[263]

Образовательный комплекс Баярда Растина выглядит как старая фабрика — и в каком-то смысле ею и является. Публичная школа Нью-Йорк-Сити была построена в 1931 году. Тогда она называлась «Школа текстиля»: в подвале находилась самая настоящая текстильная мануфактура, а школьный альбом именовался «Ткацкий станок»[264]. С тех пор назначение огромного здания менялось несколько раз, теперь оно вмещает шесть отдельных публичных школ — но только одна из них сделала видеоигры основой каждого преподаваемого предмета.

Школа Quest to Learn[265], как называют PS422, занимает два этажа в старом здании «Школы текстиля». Ученики учат не уроки естествознания, а изучают «То, как работают вещи». Английский язык — на профессиональном образовательном арго это называется «Искусство английского языка» — преподается на занятиях, которые значатся в расписании как «Мир кодов» и «Бытие, пространство и место». Физическая подготовка? Такого в расписании вы не найдете. Зато есть «Здоровый образ жизни». Учителя не составляют план занятий по «отдельным темам», как, скажем, горные породы и формы рельефа. Вместо этого наличествуют «квесты» и «миссии», и надо дойти до «уровня босса» — термин, отлично знакомый каждому геймеру. Цель всего этого, как утверждает школьная администрация, совсем не в том, чтобы выпустить в мир поколение гейм-дизайнеров. «Мы закладываем основы глубоких профессиональных знаний двадцать первого века», — говорит содиректор Quest to Learn Арана Шапиро.

Возможно, все это прозвучало бы как новость для Доминика, одиннадцатилетнего паренька, который беспокойно ерзает на стуле во время коллективного разбора ученических работ — образовательного ритуала, который обычно практикуется у будущих художников и поэтов. Его сотоварищи, двадцать три шестиклассника, участвующие в «Зарядке для ума», дают обратную связь на видеоигру Доминика. «Я просто говорю, что все враги причиняют один вид ущерба, кроме “босса”-носорога, но каждый раз, когда он на тебя бросается, то наносит ущерб; но если на тебя нападает тираннозавр, то ты теряешь все здоровье».

«Хорошо, Сайрес, хорошо. Это ценные замечания», — говорит Майкл де Минико, энергичный учитель, который ведет занятие. Доминик не так уверен в этом: он скептически смотрит на Сайреса и ерзает на месте, поднимает руку, потом начинает говорить, но замолкает, когда де Минико его останавливает: «Ты получишь слово в свою очередь, Доминик».

Де Минико поворачивается к Молли — светловолосой девочке, которая сидит, выпрямившись, на своем месте в первом ряду, — и во второй раз с начала занятия объясняет базовые правила: «Это действительно важно, что молодой человек делится с нами своей игрой, а вы должны помочь сделать ее еще лучше. Так что будьте честны. Но еще и вежливы. Относитесь к тем, кто показывает вам свои игры, как хотели бы, чтобы относились к вам».

Занятие продолжается еще минут пять, и дети демонстрируют все тонкости вербальных и жестовых намеков, которые можно наблюдать в комнате заседаний корпоративного совета директоров. В конце Доминик отвечает своим критикам. Оборона уступает место примирению. Это слегка смахивает на взрослую пьесу, которую разыгрывают дети, — но в том-то и суть. «Мы внимательно изучили мнение университетов и компаний о том, чего недостает выпускникам, — говорит Шапиро. — И первое место в списке заняло умение сотрудничать».

Quest to Learn — это публичная школа, и в таком качестве она должна делать гораздо больше, чем просто учить школьников разрабатывать видеоигры и строить разные хитроумные приспособления. Нью-Йорк не избежал общей для нашей страны маниакальной приверженности к стандартизированным тестам. До сих пор, говорит Шапиро, Quest to Learn показывает результаты таких тестов чуть выше среднего. Вряд ли это может прозвучать как похвала методологии нетрадиционного обучения — и действительно, когда я спрашиваю маму, ожидающую в офисе школьной администрации, что она думает о Quest to Learn, та пожимает плечами: «Да вроде все в порядке. Моему сыну нравится играть в видеоигры».

Но если мерить успех другой мерой, Quest to Learn неплохо выполняет свои задачи. Шапиро замечает, что школа четыре года подряд побеждает на математической олимпиаде. «Это соревнование, в котором дети должны уметь коллективно решать математические проблемы, и тот факт, что они на обычных уроках проявляют такой высокий уровень сотрудничества, говорит, что для них это естественно».

* * *

Приоритет практики над теорией означает необходимость признать, что в ускоряющемся мире будущего, где изменение стало новой константой, часто высокую цену будет платить тот, кто станет выжидать и строить планы, вместо того чтобы делать, а потом совершенствовать. В старые добрые (и неспешные) времена планирование почти любого предприятия, но особенно такого, которое требовало капитальных вложений, было обязательным этапом, если предприниматель желал предотвратить крах, влекущий за собой финансовые потери и общественное клеймо неудачника. Но в сетевую эру компании с толковым руководством приветствуют и даже поощряют неудачи. Теперь затраты на запуск любого предприятия — от новой производственной линии обуви до вашей личной консалтинговой практики — радикально снизились, и бизнес традиционно воспринимает «провал» как достойную цену за возможность выучить новый урок.

Хотя это может прозвучать пугающе, но это невероятно мощное средство. Если вы делаете упор на практику вместо теории, то вам не надо ждать разрешения или что-то кому-то объяснять — вы просто берете и начинаете. А если вы начали, но обстоятельства меняются или процесс развития вашего дела приобретает неожиданный поворот, вам далеко не всегда нужно останавливаться и выяснять, что же произошло, прежде чем продолжать движение вперед. Уровень, на котором можно испытать на себе прелести практики по сравнению с теорией, зависит от «уровня», на котором вы действуете, — очевидно, что инфраструктурные и другие капиталоемкие проекты предлагают меньше возможностей для итераций и относительно болезненного риска. На другом конце спектра находятся более высокие и «тонкие» слои — такие как программное обеспечение и маркетинг с их радикальными новыми структурами затрат, и относиться к ним нужно соответственно.

Так, подвижная сфера разработки ПО выигрывает от падения стоимости инноваций. Динамичная разработка быстро набрала культурный капитал, потому что делала упор на адаптивное планирование (стреляй, готовься, целься, стреляй снова), быструю доставку продукта клиентам и способность к импровизации в ответ на непредвиденные вызовы. Это идет вразрез с традиционными подходами к разработке продукта, которые требовали детальных планов перед началом любого вида производства. Поскольку запуск продукта зачастую предусматривал большие капитальные издержки на оснащение новыми машинами и модернизацию существующих производств, цена неудачи была велика.

Вот вам еще пример. Когда инженеры DuPont проектировали реактор В в Ханфорде — первый в мире полномасштабный реактор для производства плутония, — работавшие с ними физики никак не могли понять, почему те настаивают на таком количестве эскизов и зачем требуют таких допусков на ошибки в проекте. Энрико Ферми сказал Кроуфорду «Грини» Гринуолту, одному из инженеров-химиков DuPont: «Что вам нужно сделать, так это как можно быстрее построить реактор — халтурьте, делайте что угодно, только поскорее. Потом вы запустите объект, и он, конечно, не сработает. Тогда вы выясните, почему он не работает, и построите другой, который сработает»[266].

Никто, конечно, не хочет халтурить, когда речь идет о ядерных реакторах. Но то, что предлагал Ферми, представляло собой прикладной принцип приоритетности практики над теорией, даже когда дело шло о критически важном и опасном инфраструктурном объекте. В той ситуации, однако, у инженеров не было денежных средств или материалов, необходимых для скоростного итерирования подобного рода. Это можно сравнить с львиной долей работ, которые выходят из Media Lab, где студенты регулярно строят прототипы, вдохновляемые неформальным общением с коллегами, и во многих случаях время от идеи до прототипа измеряется часами, а первые итерации могут осуществиться в течение суток. Это возможно потому, что технологии, подобные продвинутым методам производства и программному обеспечению с открытым кодом, так радикально сократили стоимость инноваций, что зачастую бывает дешевле испробовать что-то новое, чем просто о нем поговорить. И даже при этом некоторые организации до сих пор тратят кучу времени, чтобы проанализировать предложение и отказаться его финансировать, хотя дешевле было бы построить прототип.

Если менеджер или лидер позволяет практике восторжествовать над теорией (далеко не уникальная стратегия в наш цифровой век), становится намного проще достичь целей, основанных и на других принципах, изложенных в этой книге. Эксперимент и междисциплинарное сотрудничество все сильнее теряют статус чего-то радикального и все ближе подходят к концепции проверенной практики. Это, в свою очередь, дает конкретной группе людей (будь то штатные сотрудники, подрядчики или студенты, работающие над учебным проектом) шанс исследовать новые территории (такое вот научение деланием), причем для этого не понадобится брать на себя долгосрочные обязательства. Это также снижает стоимость инноваций, поскольку талантливые люди могут вкладывать капитал в виде собственного времени в проекты, лежащие вне основной сферы их профессиональной деятельности. Google прославилась тем, что позволяет своим сотрудникам посвящать 20 % рабочего времени проектам по их собственному выбору; с точки зрения командно-административной управленческой школы это в лучшем случае дорогостоящая уловка для повышения морального духа. Но с точки зрения Google это совсем не дорогой способ генерирования продуктивных идей. И действительно, из этой программы вышло немалое число инноваций, добавивших десятки миллионов долларов к прибылям корпорации[267].

Использование данного подхода не ограничивается организациями, занятыми производством или разработкой ПО. Синтетическая биология применяет принцип «практика выше теории» к инженерии живых клеток. Образовательные системы, вовлекающие детей в активный процесс обучения на основе таких инструментов, как Scratch, чтобы изучать основы программирования на компьютере в рамках интересных для детей прикладных проектов, применяют данный принцип на практике — как, например, это не замедлили продемонстрировать учителя Quest to Learn. На самом деле фундаментальную философию этой школы можно кратко сформулировать так: «Дети учатся на деле» — эту идею можно проследить до пионеров образования, таких как Мария Монтессори, и даже дальше. Однако в нашу эпоху избыточного тестирования практика в большинстве школ задвинута на последние ряды — как, впрочем, и во многих отраслевых организациях.

Старые подходы въелись глубоко. К примеру, многие некоммерческие организации зациклены на системах показателей. Показатели важны для измерения прогресса, если вы точно знаете, чего хотите добиться, однако могут стать тормозом на пути обновления. Организации, полагающиеся на гранты как основной источник финансирования, могут попасть в силки инкрементализма[268]. Если каждое из предложений на гранты должно будет описывать не только суть исследования, которое предполагается осуществить, но и метод измерения результатов, не будет возможности исследовать непредвиденные направления или повернуть в интересную, пусть и неверную сторону.

* * *

В декабре 2013 года группа тинейджеров собралась в маленьком конференц-зале в офисе Two Sigma хедж-фонда Scratch, которым владел Дэвид Сигел, сотоварищ Митча Резника в небольшом заговоре с целью продвижения языка программирования для детей[269]. Если взглянуть на карту, то большинство подростков, пришедших в компанию в тот день, проживали в шаговой доступности от офиса, хотя по всем другим показателям они существовали в альтернативной вселенной. Это были городские дети, в основном чернокожие или латиноамериканцы, — демографическая ниша, до прискорбия слабо представленная в науках и технологиях. Они каждую неделю занимались в Two Sigma по программе, часть которой Сигел разработал несколько лет тому назад. Лучшие, самые толковые программисты Сигела с его согласия отрывались от трейдинга, чтобы учить детей программным кодам.

Свидетельством искренности намерений Сигела служит тот факт, что программа стартовала задолго до того, как он начал сотрудничать с Митчем Резником и фондом Scratch. В честь начала партнерства не звучали фанфары в местных школах, не выпускались пресс-релизы — Джефф узнал о нем совершенно случайно, когда встретился с Торином Шрайбером — сотрудником Two Sigma, который ведет занятия с детьми.

В тот день к ученикам присоединились три женщины — стильная одежда, высокие каблуки… Они работали в Two Sigma, а пришли затем, чтобы поучаствовать в «Часе вызовов программирования» — новой инициативе, которая осуществлялась параллельно с «Неделей обучения компьютерным наукам». Проект представлял собой детище Code.org — некоммерческой группы, которая разделяет некоторые общие цели с фондом Scratch. К концу недели около 20 миллионов человек записали 600 миллионов строк программных кодов — об этом объявили организаторы инициативы. Code.org хвалится глубокими карманами и прославленной командой спонсоров, включая Марка Цукерберга, Билла Гейтса и Джека Дорси из Twitter, — но никого этот результат не впечатлил. Вскоре после того, как в феврале 2013 года группа приступила к работе, Дэйв Винер, давний «овод» компьютерной индустрии и автор блога Scripting News, записал: «Вы должны программировать потому, что любите это дело, потому что это весело и замечательно — создавать машины в собственном воображении. Программное обеспечение — это математика в движении. Это чудо разума. И если вы умеете это делать — умеете действительно хорошо, то с этим ничто не может сравниться». Особенно его возмущал упор Code.org на подготовку американцев к «конкуренции на глобальном рынке». «Если бы я был ребенком и услышал такое, — писал Винер, — я бы бежал оттуда со всех ног»[270].

Взгляды Винера показательны для поколения программистов, драйвером мотивации которых является скорее страсть к делу, чем прагматизм, и которые негодуют, когда искусство сводят к банальному производственному обучению.

Но каковы бы ни были источники мотивации, любые попытки включить программирование в школьное расписание в государственном масштабе натыкаются на обескураживающие препятствия. «Нет нехватки в очень толковых людях, которые стараются придумать, как нужно учить детей программировать, как развивать в них навыки XXI века, — говорит Резник, — однако эти люди наталкиваются на сопротивление школ и районных властей, утверждающих, что эти занятия некритичны для главной задачи — получить высокие баллы на экзаменах». Чтобы сделать программирование приоритетом, его защитникам нужна двоякая стратегия — убеждать не только высокопоставленных чиновников, которые устанавливают политику в данной сфере, но и учителей, находящихся на переднем крае американской системы образования.

Но это легче сказать, чем сделать. Согласно некоторым исследованиям, визуальные программные языки наподобие Scratch эффективны для обучения детей основам программирования, и детям нравится это занятие в достаточной степени, чтобы утверждать с определенной долей вероятности, что они выберут в качестве карьеры область точных наук и медицины[271]. Компьютерное мышление нелегко измерить, особенно с помощью стандартизированных тестов, принятых в большинстве школ Америки.

Однако как минимум в порядке наблюдения можно отметить довольно-таки явную причинно-следственную взаимосвязь, и не просто между умением работать со Scratch и высокими оценками по математике. Школьник Лука говорит, что Scratch помог ему более всего на уроках английского, потому что «научил рассказывать истории».

Выслушав это, Резник улыбается, однако не выглядит удивленным. Впереди его ждет долгая игра, в которой приходится «выигрывать» одного школьника за другим, одного учителя за другим. Хотя он готов аплодировать достижениям Code.org, но между двумя этими организациями существует, по мнению Резника, четкое отличие: «В наши дни интерес к изучению программирования постоянно растет, но лишь потому, что имеется намерение проложить дорогу тем, кто хочет стать программистом и специалистом в области теории вычислительных машин и систем. Это доброе намерение. В программистах и ученых-компьютерщиках действительно имеется нужда. Но мы не считаем, что эта задача важнее всех».

Действительно, какие бы амбиции ни двигали Code.org, CodeAcademy и другими группами, сражающимися за продвижение компьютерных наук в школы Америки, Резник и Сигел ставят цель еще более амбициозную. «Мы же не учим детей грамоте для того, чтобы они потом сделались журналистами и писателями, — говорит Резник. — Мы учим их письму, потому что оно помогает человеку учиться. Так же как мы применяем письменность для выражения своих идей, мы используем и программирование для той же цели. А люди этого как раз и не понимают. Дело не в том, какую работу они потом получат — хотя это замечательный косвенный результат, — дело в том, чтобы научить людей мыслить». На их взгляд, компьютерные науки — не предмет или дисциплина. Они должны быть заложены в основу каждого предмета или дисциплины.

Есть жестокая ирония в том, что в настоящее время школы, наиболее симпатизирующие миссии Фонда Scratch, как раз менее всего нуждаются в поддержке. Частные школы и богатые районы с энтузиазмом включают в учебное расписание робототехнику и программирование, и подобная дихотомия только расширяет пробел в части достижений, который уже имеет место в американских школах.

«Мы придем к тому, что получим две системы школьного образования: одна для бедных, другая для богатых», — говорит Джеймс Ги, лингвист, педагог и гейм-дизайнер. Бедняков будут готовить к сдаче тестов, преподавать им общие предметы и «гарантировать, что их обучат основам знаний, которые дадут возможность получить рабочую профессию». А в школах для богачей, напротив, будут делать упор на решение проблем, инновации и навыки, необходимые для генерирования новых знаний. «Эти дети отлично сумеют интегрироваться в глобальную систему». Последняя битва за гражданские права, утверждает Ги, идет не за право голоса или равные карьерные возможности: «Это битва за алгебру»[272].

В сфере компьютеров привилегии — синоним успеха. Некоторые пользователи обладают привилегиями администраторов, наделяющими их обладателей правом решать, кто еще может пользоваться компьютером. Другие наделены привилегиями творить. А у третьих есть только привилегия потреблять. В подобном контексте это не только красноречивая метафора, но и животрепещущий вопрос, на который должна ответить нация в целом: кто будет обладать привилегиями в будущем, сложность которого возрастает по экспоненте?

И здесь имеется нюанс: программирование учит решать проблемы и мыслить о мире в творческом ключе. Но как раз те школы, что особенно отчаянно нуждаются в чем-то вроде Scratch (а порой и собственно в компьютерах, на которых эта программа может работать), были бы вне себя от радости, сумей их выпускники пополнить ряды программистов и инженеров ПО. «Недостаточно преподавать Scratch в избранных школах, — говорит Сигел. — Нужно обучать ему во всех школах».

Но добиться, чтобы это случилось, будет сродни волшебству.

День Scratch-2013 — ежегодный фестиваль для семей и прочих лиц, интересующихся программой, — включил в повестку дня сессию для педагогов «В чем заключено величие Scratch?», которую проводил специалист по художественному образованию Колумбийского университета Шон Джастис. Дискуссия семерых учителей, собравшихся за круглым столом, проходила весьма живо — да и как иначе, коль скоро само название сессии прямо-таки сигнализировало: скептики, вперед!

«Учителя спрашивали о цифровом инструментарии, а я отвечал». «А о Scracth вы слыхали?» — спрашивает Джастис. «О чем? Нет, а что это?» — «Это такой язык программирования для детей; а еще это социальная сеть; это инструмент, чтобы строить сообщество и делиться идеями». «Собравшиеся удивленно вздымают брови, — продолжает Джастис, — и, когда я закончил объяснения, реакция была такая: “Да ну, к чему лишние хлопоты…” Мне стоило больших трудов убедить их хотя бы попытаться и дать программе шанс, не говоря уже о том, чтобы включить ее в учебный план».

Другие учителя только кивали в знак сочувственного согласия, и голоса их звучали единым хором: там были Келеди Кенкель (преподаватель информатики в бруклинской Packer Collegiate Institute, одной из самых элитных частных школ Нью-Йорка) и Морин Рейли (учительница четвертых классов и «исследователь технологий» в Blue School — «независимой» школе, основанной членами группы Blue Man[273]). Здесь были самые знающие преподаватели в области технологий из лучших институтов страны. И всем им было нелегко внедрить предлагаемое мышление в своих школах.

Через несколько недель после окончания Дня Scratch — 2013 один педагог с многолетним опытом и прочными связями в среде лиц, наделенных правом формировать образовательную политику, заметил, что Scratch подвергается критике по целому ряду направлений. «Кое-кто в Кремниевой долине не считает его настоящим языком программирования, а следовательно, дети будут учиться неправильно, их придется переучивать, чтобы они смогли программировать как надо». Однако, по словам Шапиро, самую крупную угрозу миссии фонда Scratch представляет собой Единый комплекс государственных образовательных стандартов (Common Core Standards), на который в настоящее время делается главный упор.

Лука и двое его одноклассников возражают против данного заявления, говоря, что Scratch помог им освоить школьную программу, и вообще, по тем элементарным причинам, которые помогли Жану Пиаже[274] взглянуть под новым углом на проблему игры: «Он учит меня разным вещам, — говорит мальчик Питер Мэй. — Мне весело учиться».

Так что же произойдет, если каждый ребенок в стране научится программированию? Похоже, ответ на заданный вопрос будет дан скорее, чем мы думаем. Эстония — страна, где в любом уголке и закоулке есть бесплатный доступ к Wi-Fi, — в 2012 году начала преподавать программирование первоклассникам. Никто пока не исследовал эффект нового универсального учебного плана, однако он имеет сильную поддержку в лице президента Эстонии Тоомаса Хендрика Ильвеса[275]. «Здесь, в Эстонии, мы начинаем преподавать иностранные языки с первого или второго класса. Если мы начинаем учить грамматические правила в семь-восемь лет, так почему с правилами программирования дело должно обстоять иначе? На самом деле программирование — язык гораздо более логичный, чем любой другой»[276].

И эта точка зрения пользуется все большей поддержкой. В сентябре 2014 года каждый ученик элементарных и средних общественных школ Великобритании начал изучать программирование на компьютерах[277]. Американские власти пока что не готовы проводить подобную политику повсеместно, однако ситуация может измениться. Влиятельный венчурный инвестор, обладающий связями среди политиков от образования и в вашингтонских кругах, говорит, что в Министерстве образования США обсуждался вопрос включения Scratch в учебные программы в национальном масштабе. А в 2014 году группа экспертов в области образования, работавшая на Массачусетский бизнес-альянс в области образования (Massachusetts Business Alliance for Education), представила штату свои рекомендации[278]. «Мы рекомендуем сделать программирование обязательной частью учебной программы в каждом классе, — заявляет Саад Ризви, исполнительный вице-президент Pearson[279] и один из составителей доклада. — Также мы утверждаем, что Scratch — это, возможно, лучший способ приступить к выполнению задачи в раннем детстве»[280].

Резник не теряет оптимизма. Он вообще всегда проявляет оптимизм. Когда он выступал на одной конференции лет десять назад, один из слушателей поднялся и спросил: «А разве Сеймур Пейперт не занимался тем же самым двадцать лет назад?» Вопрос этот вовсе не прозвучал комплиментом: предполагалось, что у Резника кончились собственные идеи. Но тот на подначку не купился. «Да, я делаю то же самое, что делал Сеймур Пейперт двадцать лет назад, — ответил он. — Думаю, эти вещи стоят того, чтобы над ними поработать. Мы продвигаемся вперед, и я буду счастлив и горд потратить на них всю оставшуюся жизнь, потому что для меня эта задача достаточно важна».

* * *

Когда мы говорим о «научении» — в отличие от «образования», — на самом деле мы имеем в виду замену традиционной, односторонней, выстроенной по принципу «сверху вниз» модели передачи знания на активную, взаимосвязанную систему, которая учит людей учиться. Образование — то, что делают с вами другие люди. Научение — то, что вы делаете сами с собой.

Система, ориентированная на научение, придает интересам учеников большую ценность и предоставляет им инструменты, чтобы выявить эти интересы и следовать им. В официальных образовательных учреждениях в основу подобных систем могут быть, как и ранее, положены доказательные подходы к педагогике и последовательности преподавания предметов, но при этом ученикам может предоставляться определенная свобода в части составления собственных учебных программ, выбора наставников и обмена знаниями с соучениками.

Социальные аспекты систем, ориентированных на научение, особенно важны для привлечения учеников. Джон Дьюи осознавал это еще столетие назад, когда призывал к тесному слиянию процесса обучения и жизни студентов[281]. С тех пор многочисленные исследования показали, что люди учатся лучше всего, когда могут установить связи между предметом обучения и своими интересами, личными взаимоотношениями и возможностями, которыми хотели бы воспользоваться. Однако традиционная система образования в США и многих других странах до сих пор практикует разобщенный, ориентированный на количественные показатели подход, основанный на устаревшей модели, согласно которой дети, прошедшие через двенадцать лет достаточно жесткого образования, должны будут проявлять необходимые навыки для того, чтобы преуспеть в быстро меняющемся социально-экономическом окружении[282].

Данная модель до сих пор делает упор на зубрежку и тестирование в изолированных условиях — это все равно что сидеть на вершине горы с карандашом и листком бумаги без доступа в сеть, — несмотря на то что в грядущие десятилетия наивысшего успеха добьются, без сомнения, те, кто сможет задействовать свои сети, чтобы узнать, что им нужно для решения новых задач по мере их возникновения. Именно в этом плане приоритет научения над образованием совпадает с приоритетом притягивания над проталкиванием — вместо того чтобы просить учеников накапливать горы знаний, новая система поощряет их притягивать все, что необходимо, из сети по мере надобности. Также научение помогает им развить навыки, необходимые для расширения, культивирования и ориентирования в социальных сетях, которые будут помогать им в научении всю оставшуюся жизнь.

Каковы бы ни были интересы учеников, наличие диверсифицированных контактов обеспечит им больше возможностей для глубокого исследования выбранных областей и участия в значимых проектах и обсуждениях. Социальные СМИ и другие коммуникационные технологии упростили и детям, и взрослым возможность поиска других людей с общими интересами, но многим ученикам просто не был предоставлен шанс присоединиться к онлайн-сообществам — потому, что их учебные заведения не получили достаточного финансирования, или школьные округа постарались оградить их от контактов вне их ограниченного общественного круга, или взрослые, ответственные за их образование, посчитали, что интернет только отвлекает их от дела.

Хотя последние изменения в образовательной политике США имели целью модернизировать учебную программу, внедрив новые технологии в классах, этого недостаточно. Во многих школах учителям не хватает либо времени на изучение технических новинок, либо официальной поддержки, чтобы полностью встроить их в расписание. Один из способов справиться с данной проблемой — это приглашать специалистов-предметников делиться знаниями со школьниками, а сам учитель будет осуществлять оценку и при необходимости руководить беседой.

Решение подобного рода могло бы натолкнуться на препятствия, если бы эксперт должен был физически присутствовать в классе; однако социальные СМИ, потоковое видео и другие виды связи в режиме реального времени позволяют и ученикам, и учителям налаживать контакты с замечательными наставниками по всему миру. Доктор Мицуко Ито, руководитель Исследовательского центра обучения в эпоху цифровых технологий (Connected Learning Research Network) Фонда Макартуров[283] (и по совместительству — сестра Джоя), называет эту идею «анбандлингом» — разукрупнением функций, которые всегда были сосредоточены у одного лица и среди которых можно назвать такие, как предметная специализация, педагогическое мастерство и оценка. Анбандлинг также позволяет учителям сосредоточиться на своих областях специализации — педагогике и оценке, — в то время как сторонние эксперты будут подогревать энтузиазм учеников и помогать в выявлении того, что им интересно.

Хотя далеко не всех учеников в каждом классе будет интересовать одно и то же, возможность поучаствовать в практическом процессе обучения по интересам часто помогает справиться с довольно-таки нудными, но необходимыми аспектами учебной программы (теории) и освоить полный образовательный курс. Джой, который прославился тем, что сбегaл и из детского сада, и из университета, обожает дайвинг и тропическую рыбалку. Полностью исследовать эту область интересов означает научиться учить тех, кто пришел на занятия по дайвингу, таким предметам, как математические основы закона Бойля, химия воды, морские экосистемы и соглашения о присвоении научных наименований. Недавно Джой вновь обратился к линейной алгебре и изучил марковские модели[284], потому что хотел понять то, что один из студентов Media Lab пытался ему объяснить насчет машинного обучения — основы искусственного интеллекта. Ни один из этих предметов напрямую не был связан с его формальной научной карьерой, которая началась с компьютерных наук и закончилась физикой, однако они были важны с точки зрения непрерывных странствий в поисках знаний[285].

Это приводит нас еще к одному доводу в пользу приоритетности научения над образованием: движителем изменений в учебном плане, как и выбора студентами основных научных специализаций, как правило, становятся насущные и предвиденные нужды рынка. Поскольку темп технологических и социальных перемен все нарастает, ученики, которые просто поглощают предлагаемое им образование, не развивая одновременно с этим способности к самостоятельному научению на основе интересов «длиною в жизнь», обречены на вечное отставание. Те же, кто развил в себе страсть к научению, всегда сумеют самостоятельно изучать то, что необходимо, через много лет после того, как двери официальных учебных заведений закроются за ними.

Прогрессивно мыслящие, инновационные компании могут помочь школам сместить фокус приоритетности с образования к научению, разработав новые критерии отбора, поощряющие креативность и умение вместо научных степеней, дипломов привилегированных университетов и окончания особых курсов. Гибкий подход к данной проблеме должен сочетать как технические, так и общественные инструменты формирования как можно более обширной сети. Например, компания, которой нужны программисты, сможет приглашать соискателей к открытому конкурсу, а потом анализировать заявления при помощи алгоритмов. Тогда эта компания сможет спросить у лучших кандидатов, кого еще те могут порекомендовать, тем самым расширяя свою сеть далеко за пределы считаного количества учебных заведений, в кампусах которых она проводит собеседования, и давая шанс «нетрадиционным» кандидатам, которые в противном случае выпали бы из поля зрения.

В фокусе Media Lab — основанное на заинтересованности и энтузиазме «научение посредством делания». Лаборатория также старается понять и внедрить эту форму творческого обучения в масштабах всего общества, которое все более нуждается в учениках креативного толка и все менее — в представителях людского рода, обученных решать проблемы, которые роботы и компьютеры решают гораздо лучше них.

Джером Визнер был президентом MIT с 1971 по 1980 год. Это был человек блестящего и дерзновенного ума, который, кроме прочего, получил уникальное образование в области как искусства, так и наук. Так случилось, что офис Николаса Негропонте, в то время молодого профессора архитектурного факультета, находился совсем рядом с тем местом, где шофер ожидал профессора Визнера, и Негропонте познакомился с Визнером, потому что тот каждый день проходил мимо.

Визнер собирался уйти в отставку с президентского поста, однако, когда пришло время, оказалось, что он на самом деле не готов уйти совсем. И вот однажды он задал Негропонте вопрос: «Если бы вы получили возможность создать продвинутую новую лабораторию или факультет, что бы это было?» Негропонте не упустил представившийся ему шанс и сказал: «У меня тут есть одна идея».

Последовав примеру бывшего питомца MIT и многолетнего члена Консультативного совета Media Lab Алекса Дрейфуса, Негропонте «состряпал» идею нового факультета, который бы объединил одновременно искусства и науки, — факультета, который собрал лучших профессоров MIT, таких как арт-директор MIT Press Мюриэл Купер, пионер в области искусственного интеллекта Марвин Мински и ученый-компьютерщик и теоретик преподавания Logo Сеймур Пейперт.

Что если создать факультет, который бы одновременно был лабораторией и где бы сам процесс исследования стал процессом обучения? Может, назвать эту программу «Искусства и науки»?

Негропонте часто говорит, что это время было похоже на попытки вести машину с дикой гориллой на пассажирском сиденье. Каждый раз, когда институтские власти притягивали его к ответу за нарушение правил, то видели рядом Визнера, который приказывал им отстать. И когда такие факторы, как дальновидный экс-президент MIT и гений радикального толка Николас Негропонте, соединились в магическом котле, на свет явился результат волшебного эксперимента — Media Lab.

Когда Лаборатория была создана, Негропонте и Визнер смогли «хакнуть» систему и дать Лаборатории собственную академическую программу — курс, выпускники которого получали бы магистерские и докторские степени по медийному искусству и наукам Школы архитектуры и планирования. Это была радикальная новация. Хотя MIT обладает широкими степенями свободы, а его девиз — «Mens et manus», или «Головой и руками», но Media Lab продвинулась даже дальше в области «научения посредством делания». Когда создавалась Лаборатория, программа Media Arts and Sciences исключила практически все занятия в аудиториях и создала систему, где способом обучения студентов и преподавателей стали исследовательские проекты — научение созиданием вместо инструктирования.

Десяток с лишним лет педагогических изысканий показывает, что обучать чему-то в отрыве от контекста очень трудно; и все же мы учим своих студентов при помощи учебников и наборов абстрактных задач. Мы требуем «не списывать» на тестах, где от студентов требуется давать «правильные» ответы на абстрактные задачи, несмотря на то, что имеется масса свидетельств в пользу того, что сотрудничество на экзаменах повышает качество обучения[286]. Мы учим детей (и взрослых) быть пунктуальными, послушными, предсказуемыми и дисциплинированными. Мы не поощряем игры или загоняем их в рамки большой перемены. Мы называем математику и науку «серьезным делом», а потом коллективно умываем руки, когда ученики терпят поражение на профессиональном фронте науки, технологии, инжиниринга и математики. И все же, когда работодателям задают вопрос, какие качества в новых работниках они ценят более других, те предсказуемо выдают список, в котором значатся креативность, изобретательность, энтузиазм и веселый нрав.

Но в действительности мы почти всегда и во всем взаимосвязаны, сотрудничество — наша «настройка по умолчанию», и по мере того, как совершенствуются роботы и устройства на основе искусственного интеллекта, а работы с повторяющимися заданиями выводятся в другие страны, а потом в центры хранения и обработки данных, креативность становится все более значимым атрибутом нашей жизни.

И выходит так, что финансовые методы кнута и пряника могут, конечно, ускорить темпы решения людьми итерационных или линейных проблем, однако становятся преградами в тех ситуациях, когда приходится дать волю воображению и представить креативное решение или вариант нелинейного будущего[287]. Для такого рода задач игра становится очень важным средством, если проблема не в том, чтобы дать «ответ», но скорее в том, чтобы вообразить нечто совершенно новое[288].

Не за горами то время, когда мы с первых минут нашего существования будем расти в постоянной связи с устройствами искусственного интеллекта и роботами, которые станут дополнять наш разум и наше тело. Зачем же продолжать пользоваться системой образования, которая старается превратить людей в роботов из мяса и костей, запрограммированных на успех в эпоху мануфактур, а не нашего постиндустриального общества, которое вскоре войдет в эру искусственного интеллекта? Почему бы не расширить нестабильную, эмоциональную, креативную и органичную природу человека, который вместе с устройствами искусственного интеллекта и роботами будущего станет основой рабочей силы новой эпохи?

P. S. Когда теория терпит поражение

Избыток теории порой может оказаться фатальным.

Ранней осенью 1347 года в хлопотливую гавань сицилийской Мессины незаметно вошло самое обычное судно. Генуэзских купцов можно было встретить в каждом порту Средиземноморья, однако моряки означенного судна везли с собой далеко не желанный груз — Yersina pestis, бактерии-возбудители бубонной чумы. Не прошло и года, как Европу охватила эпидемия, стершая с лица земли добрую половину населения многих городов и поселений.

Тогда, как и теперь, охваченные паникой люди бросались к специалистам в поисках ответов. В XIV веке самым близким эквивалентом Всемирной организации здравоохранения был медицинский факультет Парижского университета. Ужасным летом 1348 года медицинские светила погрузились в исследования и нескончаемые дебаты, чтобы в следующем октябре представить обществу плод университетского творчества — «Научное объяснение чумы»[289].

В первой части трактата исследуется этиология «сего великого мора», как именовалась чума в те дни. «В году 1345-м, в час пополудни марта 20-го числа, случилось великое соединение трех планет в Водолее». Соединение Марса и Юпитера «вызвало смертельную порчу воздуха», которая распространилась с берегов Сицилии, чтобы заразить остальную Европу. Больше всего риску были подвержены, как утверждали авторы трактата, те, у кого «тела горячи и влажны», а также «те, кто ведет дурную жизнь, не зная меры в физических упражнениях, плотских сношениях и купаниях».

Сейчас, по прошествии почти семи столетий, легко, посмеиваясь, читать эти внушительные заявления. Но гораздо удивительнее другое: если рассматривать его сам по себе, то доклад Парижского университета представляет собой тщательный и вдумчивый образчик ученой мысли и замечательный пример человеческих знаний, над которыми довлела теоретическая доктрина. Не будем забывать, что с 1348 по 1350 год было написано 24 научных трактата о чуме, и авторами многих из них были ведущие умы своего времени. Никто не сумел ближе подойти к идентификации бактериальной инфекции в качестве причины заболевания; первый микроскоп появился только спустя три столетия. Никто не понял, что распространителями заболевания являются крысы и блохи.

Однако в этих трудах очень пристальное внимание уделено прецедентам: авторы не поскупились на цитаты из Аристотеля, Гиппократа и великого средневекового философа Альберта Магнуса. Находясь в подавляющей зависимости от тысячелетних убеждений, патологическая теория того времени, соединив астрологию и учение о «четырех гуморах», создала вполне когерентную систему. В рамках той системы правота авторов трактатов о чуме обоснованна — но только это неверная правота. Непосредственное наблюдение — плоть и кровь современной науки — не было в чести у академистов, которые еще не сумели отойти от ограничений католической веры.

В отсутствие эмпирических свидетельств трудно сказать, имелись ли в тех «башнях из слоновой кости» хоть какие-нибудь подтвержденные истины, и несложно убедить себя, что наш просвещенный век защищен от подобных глупостей, — однако многочисленные факты свидетельствуют об обратном.

В 1996 году физик по имени Алан Сокал прислал в Social Text — весьма уважаемый научный журнал, посвященный зарождающейся науке культурологии, — статью под названием «Нарушая границы. К трансформативной герменевтике квантовой гравитации». В ней выдвигалась идея о том, что квантовая физика — это на самом деле детище социологии, помноженной на лингвистику. Видимо, аргументы Сокала произвели на издателей впечатление, поэтому в весенне-летнем выпуске журнала статья была опубликована.

Однако проблема, как позднее признался Сокал, состоит в том, что в статье не было никакого предмета для научной дискуссии. Это был эксперимент, осуществленный, чтобы посмотреть, «опубликует ли ведущий североамериканский журнал статью, щедро сдобренную совершеннейшей ерундой, если эта ерунда а) солидно звучит и б) льстит идеологическим убеждениям издателей». Ответ оказался положительный. Статья Сокала, по его собственному выражению, представляла собой этакое «пастиччо» высказываний постмодерновых рок-звезд вроде Жака Деррида и Жака Лакана, «слепленных вместе при помощи расплывчатых ссылок на “нелинейность”, “постоянное движение” и “взаимосвязанность”. Но во всем этом, как писал Сокал в статье, разоблачающей сфабрикованную фальшивку, «нет ничего похожего на логическую последовательность мысли; здесь можно найти лишь набор цитат из знаменитостей, игру слов, притянутые за уши аналогии и бессодержательные утверждения».

Ирония заключается в том, что, как и астрологическое объяснение «черного мора», статья Сокала не является на все сто процентов ложной; в рамках когерентной, бессмысленно невразумительной системы понятий она как раз очень даже корректна, как корректен некий решающий аргумент, высказанный на языке, на котором говорят только где-нибудь на отдаленных островах.

Говоря все это, мы не собираемся оспаривать центральную роль, которую играла теория в распространении знаний за последние полтора столетия. Однако теория ради теории может быть столь же завлекательной, сколь и опасной. Практика должна корректировать теорию, как и теория — практику, и в мире ускоренных изменений это важно как никогда. В грядущие годы определенные научные открытия, несомненно, подвергнут проверке нежно взлелеянные убеждения человечества. И мы должны быть уверены, что не станем вести себя так, как в свое время повел Ватикан, поставленный перед лицом убедительных доказательств того, что наш мир — всего лишь одна из планет, вращающихся вокруг звезды-Солнца.

Джефф Хоуи

7. Разнообразие против квалификации

В конце 2011 года журнал Nature Structural and Molecular Biology опубликовал статью, в которой говорилось, что после десяти с лишним лет упорных трудов ученым удалось картировать структуру энзима, встречающегося в ретровирусах типа ВИЧ[290]. Это достижение было объявлено научным прорывом. Но в статье практически незамеченным прошел еще один поразительный факт: среди участников международной группы исследователей, внесших вклад в указанное открытие, значилась некая группа Foldit Void Crushers. Так называлась команда видеогеймеров.

Foldit[291] — это инновационный эксперимент, осуществленный учеными и гейм-дизайнерами из Вашингтонского университета, которые собрали команду геймеров (большинство еще учились в средней школе, почти никто не имел научной подготовки, тем более в области микробиологии) и дали им задание — определить, как должен выглядеть фолдинг[292] белка в энзиме. В течение нескольких часов тысячи людей соревновались (и сотрудничали) друг с другом. Через три недели им удалось добиться успеха там, где микробиологи и компьютеры потерпели неудачу. «Это первый известный мне пример, когда геймеры решили давнюю научную проблему», — сказал сооснователь Foldit Дэвид Бейкер[293].

Первый — но далеко не последний. Проект Foldit продолжил успешную разработку корректных моделей других высокосложных энзимов, а другие исследовательские проекты взяли на вооружение принцип подключения «людей толпы» к выполнению задач самого широкого диапазона — от простого сбора данных до решения продвинутых проблем. Еще один сооснователь Foldit Адриен Трюйе запустил аналогичную игру под названием Eterna, в которой игроки разрабатывают дизайны синтетических РНК[294]. Рекламный слоган Eterna тонко намекает на центральную идею проекта: «Решай загадки. Изобретай медицину». Дизайны, созданные лидерами-учеными Eterna, потом синтезируются в Стэнфорде.

Foldit и ряд других инициатив, о которых будет рассказано в этой главе, могут революционным образом изменить наш подход к лечению болезней. Но они сулят еще кое-что, а именно возможность осознать наконец, что традиционная управленческая метода сплошь и рядом ошибается, определяя, кто лучше всего подходит для выполнения того или иного задания. Оптимальный способ найти таланты, подходящие под конкретную задачу, — вовсе не присваивать самые высокие степени сложности самым трудным проблемам, а понаблюдать за поведением тысяч людей и выявить тех, кто более всех способен проявить когнитивные навыки, которых требует решение конкретной задачи.

«Вы, возможно, думаете, что докторская степень по биохимии — знак качества с точки зрения дизайна молекул белка, — говорит Зоран Попович, гейм-дизайнер и один из лидеров Foldit из Вашингтонского университета. — А вот и нет. Биохимики хороши в других вещах. А Foldit требует узкоспециализированного, глубинного профессионализма».

Некоторые геймеры обладают сверхъестественной способностью распознавать паттерны — это врожденная форма пространственного мышления, которой недостает многим из нас. Другие — часто это, по выражению Поповича, индивиды, подпадающие под категорию «бабушек, не окончивших средней школы», — демонстрируют особый социальный навык. «Они отлично умеют выводить людей из тупика. Помогают подойти к проблеме по-иному». Но кто из крупных фармацевтических компаний додумался нанимать на работу бабушек без диплома? (Кстати, можем подсказать несколько кандидатур, если отдел кадров Eli Lilly задумается о модернизации своей рекрутинговой стратегии.)

Трюйе отмечал, что он и его коллеги в Eterna сумели «отфильтровать сотни тысяч людей, обладающих прямо-таки экспертными навыками решения весьма эзотеричных проблем». Иными словами, они смогли, и исключительно эффективно, соотнести таланты с заданиями, причем не листая резюме и не опираясь на магию «самоотбора», но взяв за основу тысячи точек ввода данных, сгенерированных во время игры[295]. Eterna представляет собой пример радикального переосмысления одной из центральных предпосылок капитализма, которая гласит, что с распределением рабочей силы лучше всего справляется командно-административная система управления. А вот в основе Eterna лежит некий атрибут — а именно разнообразие, — который традиционно недооценивается. Действительно, в доинтернетовскую эпоху этот атрибут часто казался труднодостижимым.

В июне 2006 года Джефф написал для журнала Wired статью «Заря краудсорсинга»[296]. Основываясь на данных из таких областей, как стоковая фотография[297] и клиентская поддержка, он утверждал, что плодородная почва программного обеспечения с открытым кодом, «Википедии» и резкого снижения стоимости технологического инструментария — от цифровых камер до настольного лабораторного оборудования — породила критически новую форму экономического производства. «Любители, внештатники, дилетанты внезапно получили рыночную площадку для своих работ теперь, когда… толковые компании… открывают возможности привлекать латентные таланты людей толпы, — писал Джефф. — Эта рабочая сила не всегда бесплатна, однако обходится намного дешевле, чем оплата традиционных сотрудников. Это не аутсорсинг — это краудсорсинг».

Термин «краудсорсинг», изначально блеснувший в шуточной беседе между Джеффом и редактором Wired Марком Робинсоном, быстро прижился — сначала в таких сферах, как реклама и журналистика, где он обрел благодатную почву, а затем и среди широкой публики. (Впервые это слово появилось в Оксфордском словаре английского языка за 2013 год[298].) Как бизнес-метод краудсорсинг уже стал стандартной операционной процедурой в самых различных отраслях — от технологий и СМИ до градостроительства, научных кругов и прочего.

Там, где он срабатывает — хотя, что бы там ни утверждала реклама, его вряд ли можно считать панацеей цифрового века, — краудсорсинг демонстрирует прямо-таки магическую эффективность. Учреждения и компании вроде NASA, LEGO Group и Samsung давно поощряют вклад общественности, интегрируя его в самое сердце своей деятельности и перестраивая границы, традиционно отделявшие тех, кто производит вещи, от тех, кто эти вещи потребляет. Теперь эти границы стали проницаемы; идеи, творчество и даже управление такими критически важными аспектами, как разработка долгосрочных стратегий, теперь осуществляются в духе сотрудничества.

Теоретические предпосылки этого феномена коренятся в зарождающейся дисциплине под названием «сложные системы», и потенциал «волшебной пыли» в краудсорсинге — это главным образом функция разнообразия, которая естественным образом работает в любой большой группе людей.

Наука долгое время эксплуатировала многочисленные распределенные сети знаний, способные эффективно управлять разнообразием в широком диапазоне дисциплин. Один из самых известных примеров — Longitude Prize. В 1714 году английский парламент назначил награду в 10 000 фунтов стерлингов тому, кто предложит способ определения долготы. Ведущие научные умы и таланты решали проблему… а победителем в итоге оказался часовой мастер-самоучка Джон Харрисон[299].

Любители вносили существенный вклад в такие дисциплины, как астрономия и метеорология, то есть такие, где требовался огромный массив наблюдений, однако до появления интернета общественность почти не имела возможности участвовать в формировании каких-либо других типов научного знания. В последние годы ряд компаний, отдельные лица и академические организации пользуются сетью глобальных коммуникаций, чтобы привлечь силы многих разумов к решению индивидуальных проблем и, что более важно, поощрить когнитивное разнообразие, которое пока не выживает в разреженном воздухе корпоративной или университетской лаборатории.

Платформа InnoCentive, созданная в 2000 году фармацевтической компанией Eli Lilly, выстроила свою бизнес-модель на способности обеспечивать подобного рода высокодиверсифицированную «мускульную силу» своим клиентам. Обновлением платформы занимаются почти 400 000 ученых — профессионалов и любителей из 200 стран, более половины из них проживает за пределами американских континентов[300]. Это вам не заурядные научные потуги! Если тысячи химиков мультинациональной фармацевтической корпорации типа Merck не могут решить свою химическую проблему, им, конечно, не придет в голову обратиться за помощью, скажем, к первокурснику факультета электротехники Техасского университета. Но… решение вправе разместить любой. Если оно сработает, автор получит вознаграждение в размере от 10 000 до 40 000 долларов.

Согласно InnoCentive, примерно 85 % проблем в итоге получают решение — довольно-таки поразительный процент, если учитывать масштаб задач. Но интереснее другое: кто решает эти задачи и каким образом. По данным исследования, проведенного в Гарвардской школе бизнеса, наблюдается положительная корреляция между успешными решениями и тем, что ученый Карим Лакхани именует «расстоянием от поля». Говоря простым языком, чем меньше автор решения подвержен влиянию дисциплины, в области которой лежит проблема, тем больше вероятность, что он найдет решение[301].

Более 60 % «решателей» InnoCentive имеют магистерскую или докторскую степень. Да, это замечательно — но гораздо замечательнее другое: почти 40 % никаких степеней не имеют! Знаете ли вы, что одним из самых плодотворных решателей был канадский «мастер на все руки», не окончивший аспирантуру по физике частиц, потому что ему пришлось помогать родителям?

Но это далеко не так удивительно, как может прозвучать. Не будем забывать, что задачи, предлагаемые InnoCentive, как правило, изобилуют проблемами, от решения которых давно отказались самые великие умы. Если перед крупной компанией, выпускающей потребительские товары, встает проблема рентабельного производства некоего химического состава, эта компания, скорее всего, поручит решение лучшим химикам-профессионалам. Люди склонны верить, что самые толковые и лучше всех подготовленные люди в конкретной дисциплине — то есть эксперты — одновременно обладают наилучшей квалификацией, чтобы разрешить проблему по своей специализации. И зачастую это так и есть. Но когда эксперты терпят поражение — а время от времени такое случается, — наша несокрушимая вера в принцип «квалификации» приводит нас к необходимости найти лучшего решателя, то есть другого эксперта примерно с таким же высоким уровнем подготовки. Но в природе высокой квалификации заложен принцип повторения: оказывается, новая команда экспертов обучалась в тех же потрясающих школах, институтах и компаниях, что и прежняя. Одинаково блестящие группы экспертов пользуются одинаковыми методами решения проблемы и демонстрируют одни и те же исходные предпосылки, «слепые пятна» и подсознательные склонности.

«Квалификация имеет значение, — говорит Скотт Пейдж, автор книги “Различие. Как сила разнообразия создает успешные группы, фирмы, школы и сообщества”[302]. — Но в совокупности отдача получается минимальной».

Звучит, пожалуй, заумно, однако данный фактор на практике влияет на то, как мы распределяем интеллектуальный капитал или, что случается все чаще и чаще, как позволяем ему самораспределяться, — возьмем для примера проекты InnoCentive или Eterna. Согласно данным огромного количества исследований, группы, выстроенные по принципу разнообразия, демонстрируют более высокую продуктивность в самом широком спектре применений[303], а разнообразие превращается в стратегический императив применительно к школам, фирмам и другим типам организаций. Это, возможно, хорошо в политике, хорошо в области общественных связей и, в зависимости от индивидуальной приверженности расовому и гендерному равенству, хорошо для спокойствия души. Но в эпоху, когда стоящим перед вами проблемам, как правило, свойственен максимальный уровень сложности, это еще и хороший стиль управления, который становится индикатором резкого разобщения с прежней эпохой, когда считалось, что разнообразия можно достичь, только жертвуя квалификацией.

Раса, пол, социально-экономический статус и специальная подготовка — все это важно, но только в той степени, в которой все это не более чем кодовые обозначения жизненного опыта, способного обеспечить когнитивное разнообразие. И поскольку нельзя знать заранее, какие именно из этих разнообразных статусов, образований или интеллектуальных тенденций станут основой для прорыва, то, как утверждал Пейдж в письме авторам этой книги, «следует расценивать наши различия как формы таланта. А для того, чтобы развить талант, требуются терпение и практика». В этом утверждении кроется особый вызов, поскольку, каковы бы ни были его преимущества, разнообразие — это качество, с которым мы зачастую всячески боремся и последствия которого выходят далеко за пределы бизнес-сферы.

20 апреля 2015 года газета New York Times обнародовала поразительную демографическую тайну: оказалось, немалое количество мужчин-афроамериканцев — гораздо большее, чем можно разместить в объявлениях о пропаже, — исчезло без следа. Данные переписи, как правило, не попадают в шокирующие заголовки на первых страницах газет, но эти цифры не могли не привлечь внимание читателей: «Пропало 1,5 миллиона чернокожих мужчин!» Сведения были предоставлены командой Upshot дата-журналистов[304] издания, — но не нужно быть любопытным репортером, чтобы отметить бросающуюся в глаза статистическую аномалию, обнаруженную в ходе переписи 2010 года. На тот момент недоступными для переписи были около 7 миллионов чернокожих мужчин и более 8,5 миллиона чернокожих женщин в возрасте от 21 до 44 лет.

Использование термина «исчезли» было провокационным, однако говорило о многом. Ясно, что миллион с половиной американцев не могли внезапно похитить пришельцы — и тем не менее они исчезли. Эти люди не ходят в церковь, не возятся на кухне, не помогают детям делать домашнее задание, не занимаются делами до обеда. Кое-кого из них (примерно 600 тысяч) можно обнаружить в пенитенциарных заведениях. А еще 900 тысяч? Кто-то на тот момент числился бездомным, кто-то служил в контингенте американских войск за рубежом. Но подавляющее большинство, похоже, были мертвы: пали жертвами сердечных заболеваний, диабета и худшей эпидемии из всех — домашнего насилия, на долю которого приходится (отрезвляющая цифра!) 200 тысяч погибших чернокожих мужчин в возрасте, который специалисты от демографии справедливо называют «годами расцвета».

Среднестатистическая женщина-афроамериканка, как правило, проживает в общине, где на 43 мужчины приходится 67 женщин. Наихудший гендерный разрыв, как обнаружила газета Times, имеет место в Фергюсоне — именно там зародилось движение «Черные жизни имеют значение» после того, как полицейский убил безоружного чернокожего подростка в 2014 году. Также разрыв велик в Северном Чарльстоне, где полиция застрелила (также безоружного) подозреваемого — афроамериканца Уолтера Скотта — при попытке к бегству.

Когда исчезает без следа столько народу, это подрывает жизнь сообществ, которые и так создают массу проблем школам, деловым кругам и социальным структурам. Согласно недавнему исследованию, проведенному двумя экономистами из Чикагского университета[305], неравенство негативно влияет на принятие долгосрочных обязательств и создание семьи мужчинами, которым не нужно соперничать из-за жен или партнерш. Это, в свою очередь, усугубляет действие факторов, влияющих на исчезновение чернокожих мужчин, — таких как рост бандитизма, незащищенные половые контакты и самоубийства. Создается порочный круг, в котором масштабные потери превращают муниципальные сообщества в эквивалент «ходячих развалин».

Людям трудно оставаться вне зоны негативного влияния подобных «цепей обратной связи». Проблемы, поразившие самые проблемные из наших сообществ — от провалов школьного обучения до подростковой беременности и недоедания, — только усиливались, несмотря на целые поколения реформ и политических предписаний, разработанных с самыми благими намерениями, а газеты пестрели кричащими заголовками, за которыми как-то забывалось, что каждая жертва, каждый убитый, каждый выпавший из общей жизни человек — чей-то брат, чья-то сестра или ребенок.

Но тогда выходит, что силы, укрепляющие нашу апатию, в целом мощнее тех, что побуждают нас к действию.

В 1938 году, вскоре после «Ночи разбитых витрин» — погрома, в результате которого был убит по крайней мере 91 еврей и разрушено более тысячи синагог, — один психолог взял интервью у 41 члена нацистской партии и обнаружил, что только 5 % из них одобряли гонения по расовому признаку[306]. С тех пор немецкая нация мучается над проблемами вины и соучастия.

Хотите услышать один из аргументов? Итак, внимайте…

Приход к власти нацистов и связанные с ними преступления — это последствия неких единичных обстоятельств, свойственных только тому месту и времени, и повторения не будет. Версальский договор поверг милитаризованную нацию в стыд и угнетение, породив восстания, хаос и отчаяние, и на обломках старого мира выросла фигура Гитлера — авторитарного персонажа, который предложил немцам порядок и национальное возрождение. Гитлер выполняет свои обещания, и к тому времени, как темные намерения этого «духа отрицания» становятся ясны, слишком поздно противостоять ему.

Звучит весьма утешительно, не так ли? Эта история достаточно правдива, чтобы убеждать; она оправдывает всех тех, кто жил со склоненной головой и молился, чтобы кто-нибудь наконец уничтожил безумца; она говорит всем остальным: ну уж с нами такого никогда не случится!

Вот только это происходит снова — здесь, у нас. Мы воображаем, что обязательно услышим зов истории, когда он раздастся. А когда этого не случается, мы возвращаемся к своим повседневным заботам, к своей непотревоженной морали. Может, история и не взывает к нам; но может, надо внимательнее прислушиваться, чтобы услышать. Утвердить приоритет разнообразия над давней ценностью — страдающей дальтонизмом квалификацией, которая на самом деле никогда не отличалась нечувствительностью к оттенкам, — значит признать, что стратегические императивы не могут являться единственным критерием раздачи общественных наград. Не только в элитной среде поколения миллениума, которое заполняет наши лекционные аудитории, а еще в гораздо более жестоком мире изоляторов, развозных автофургонов и приемных покоев больниц нарастает ощущение, что быть правым, быть богатым и талантливым недостаточно. Еще нужно быть справедливым.

Это очень серьезно — обвинить кого-то в исчезновении более миллиона людей. Но если этого не сделать, мы лишим лица, лишим индивидуальности каждого из братьев, отцов, сыновей, вместе составляющих абстрактную цифру статистики. Мы все обладаем агентивностью[307] в отношении собственных жизней, однако агентивность — это благо, которое в нашем обществе распределено далеко не равномерным образом. Иллюстративное описание причин и следствий расизма выходит далеко за рамки нашей книги. Достаточно будет привести два примера из области статистики. В период с 1934 по 1962 год федеральное правительство выступило гарантом 120 миллиардов долларов ипотечных кредитов. Это была, как писали Мелвин Оливер и Томас Шапиро в своей книге «Богатство белых и черных» (Black Wealth / White Wealth), вышедшей в свет в 1995 году, «величайшая массовая возможность обогащения в американской истории». Триллионы долларов, теоретически предоставленные по праву справедливости, должны были конвертироваться в валюту выбора: выбора пойти в колледж получше, или поступить в неоплачиваемую интернатуру, или нанять хорошего адвоката, чтобы вытащить из тюрьмы подростка, «который вообще-то хороший, просто немного ошибся». Но 98 % этих займов были выданы белым семьям.

К 1984 году средняя белая семья в Америке обладала состоянием свыше 90 тысяч долларов. Средняя чернокожая семья — менее 6 тысяч долларов. В последующие десятилетия недвижимость росла в цене, расширяя пропасть в плане благосостояния. К 2009 году средняя белая семья имела собственность на сумму 265 тысяч долларов. Средняя черная семья? 28 500 долларов, почти на порядок меньше, чем белая семья.

Выступая от имени большинства в деле «Обергефелл против Ходжеса» — это дело сняло ограничения в отношении однополых браков, — Джастис Энтони Кеннеди писал: «Природа несправедливости объясняется тем, что она не всегда видна нам в то время, в котором мы живем»[308]. Но в 2016 году уже не отговориться близорукостью. Сейчас, когда память о геноциде прошлого столетия еще не угасла в нашем коллективном сознании, а примеры поощряемого системой расизма не сходят с первых страниц ежедневных газет, мы не имеем права оправдываться невинностью или невежеством. Сейчас, как никогда, мы понимаем, что нам не уйти от суда истории.

За несколько лет до Гражданской войны американский теолог и аболиционист Теодор Паркер сказал с кафедры такие слова:

«Я не претендую на понимание вселенной, которая есть мораль; она уходит далеко за горизонт, и глазу моему доступен лишь отрезок пути; я не сумею рассчитать кривую, не сумею охватить взором полную картину, беря за основу лишь видимое; я могу только предугадывать. Но то, что я вижу, исполняет меня уверенности в том, что конечная точка пути — справедливость».

Через сотню лет Мартин Лютер Кинг перефразирует слова Паркера, навсегда внедрив в наше коллективное сознание понятие вселенского свода моральных ценностей — идею о том, что справедливость для всех шествует поступью медленной и неуверенной, однако обязательно достигнет цели.

В авторитетном исследовании феномена насилия в истории человечества психолог из Гарварда Стивен Пинкер утверждал, что вселенский свод моральных ценностей действительно необъятен, но, как и изменения в целом, его развитие в последнее время набирает ход. В своей книге «Лучшее в нас» (The Better Angels of Our Nature) Пинкер сводит воедино вековые данные о преступлениях и войнах, чтобы показать: начиная с конца Средневековья наш вид замечательным образом становился миролюбивее; к примеру, статистика убийств в Скандинавии снизилась со 100 случаев домашнего насилия на 1000 человек до одного случая на сотню тысяч. Пинкер считает, что причиной этой пацификации отчасти стало явление, которое он назвал «ширящийся круг симпатии».

Когда-то мы распространяли любовь и заботу только на представителей своей семьи, позднее — на свое племя, затем — на все поселение, а к XIX столетию поступательный прогресс человечества привел его, пусть и скрепя сердце, к необходимости принимать в расчет представителей своей расы, религии, убеждений и превыше всего — своей национальности. Затем разразилась Вторая мировая война, преподав виду Homo sapiens жестокий, но наглядный урок национальной симпатии. Пережив эту коллективную травму, круг коммунитарной заботы вступил в свой величайший период экспансии. Это побуждение классическим образом сформулировано в стихотворении «Когда они пришли…» немецкого священника-лютеранина, пережившего заключение в концентрационном лагере нацистов, — пастора Мартина Нимеллера:

«Когда нацисты пришли за коммунистами, — я молчал, я же не коммунист.

Потом они пришли за социал-демократами, — я молчал, я же не социал-демократ.

Потом они пришли за профсоюзными деятелями, — я молчал, я же не член профсоюза.

Потом они пришли за евреями, — я молчал, я же не еврей.

А потом они пришли за мной, — и уже не было никого, кто бы мог протестовать».

Иными словами, нет никаких сомнений, что за несправедливости наших дней будущее обвинит именно нас. Выборная кампания 2016 года уже дала повод для переоценки пассивной политики американского правительства в сфере уголовной юстиции, которая привела к лишению свободы свыше 2 миллионов мужчин, и 37 % из них — афроамериканцы. Несложно представить, какую картину нарисуют историки будущего! Итак… политические авторитеты Америки создали одобренную в масштабах всей нации систему, согласно которой целая раса должна была погрязать в нищете, причем во веки веков; объявили уголовно наказуемыми признаки функциональных нарушений, ставшие ее следствиями; а затем огнем и мечом стали сражаться с робкими инициативами, целью которых было хоть как-то облегчить страдания тех, чьим единственным грехом было рождение среди класса бедных и не-белых людей во времена, когда их сограждане никак не могли решить, как далеко должен простираться круг их симпатий.

Конечно, многие люди, организации, даже страны уже пришли к единому заключению, что диверсификация наших университетов и рабочих мест — это одновременно и правильная, и мудрая вещь. Меньшинства составляют 37 % населения Соединенных Штатов. Тот факт, что лишь считаное число организаций сумело хотя бы приблизительно сравняться с этой цифрой, не стоит относить на счет недостатка усилий. В настоящее время в таких индустриях, как технологии и СМИ, уже наблюдается прогресс в направлении диверсификации рабочей силы и (факт гораздо более обличающего свойства) состава своих правлений и лиц, занимающих начальственные кабинеты. На конец 2014 года в составе руководства Google, Yahoo! и Facebook, вместе взятых, числилось всего 758 афроамериканцев. Менее 3 % руководящих должностей в техноиндустрии США занимали чернокожие. Гендерная пропасть как минимум столь же широка. Антирекорд принадлежит Twitter, где женщины занимают всего 10 % технических должностей. Члены высшего руководства Twitter были так озабочены (или, может, лучше сказать, так мало озабочены) имиджем компании, что в разгар громкого процесса о гендерной дискриминации в июле 2015 года устроили корпоративную пирушку «только для мужчин».

Крупные технокомпании, к их чести, прилагают усилия, чтобы привлечь больше женщин и представителей меньшинств в свои ряды. А ограниченный успех, по их заявлениям, больше определяется «эффектом трубопровода», то есть доступным пулом кандидатов с подходящей квалификацией для конкретной должности, чем недостатком инициативы с их стороны. Но слыша, как об этом говорят программисты-женщины и представители меньшинств, которые с боем прорывались в бизнес, можно утверждать, что более вероятной преградой в этом отношении является подсознательный предрассудок насчет того, «как именно должен выглядеть технарь».

Media Lab ведет свои войны на этом плацдарме — мы тоже не свободны от влияний социальной динамики и подсознательных установок, которые тормозили усилия по созданию разнообразия в таких компаниях, как Twitter или Facebook. Процесс подачи заявлений о приеме на работу, как и все прочее в Media Lab, — дело весьма своеобразное. Перспективные студенты магистратуры (Media Lab не присуждает степеней бакалавра) подают заявления в 3 из 25 исследовательских групп Лаборатории. На этом этапе решение в основном остается за профессорами — руководителями групп.

До недавнего времени итоговая статистика соискателей из числа женщин и меньшинств практически не контролировалась сверху. В первые годы пребывания Джоя на посту директора Media Lab подобная пассивность давала вполне предсказуемые результаты. В 2012–2013 учебном году поступило 136 студентов, 34 из них были женщины, пятеро — из числа мало представленных меньшинств. Следующий год принес некоторое улучшение: 20 женщин и 7 представителей меньшинств из 45 человек на потоке. Джой рекламировал разнообразие как одну из центральных миссий своего пребывания в должности главы Лаборатории и заботился о том, чтобы обернуть вспять не устраивающую его динамику. В качестве первого шага он учредил новую должность помощника директора по разнообразию и студенческой поддержке и стал поощрять усилия по укреплению Комиссии по разнообразию Media Lab.

За несколько последующих лет Лаборатория учредила ряд программ, направленных на ликвидацию дисбаланса. Во-первых, были предприняты активные шаги по выявлению перспективных кандидатов и по их знакомству со студентами, которые способны помочь им в подготовке материалов для подачи заявления. Кроме того, был запущен ряд инициатив по ознакомлению перспективных студентов с культурой и духом энтузиазма, царящими в Media Lab. Все эти действия отражают интенсивные усилия Media Lab в сфере высшего образования, нацеленные на преодоление культурного разрыва, из-за которого способные школьники из малоимущих слоев не могут поступить в элитные колледжи по той простой причине, что либо никому не известно, что их достижения и экзаменационные баллы обеспечивают им отличный шанс на зачисление, либо никто им не сказал, почему программа той или иной школы отлично подкрепляет их амбиции.

В случае Media Lab усилия оправдались — но только частично. Целевые показатели так и не были достигнуты, но количество женщин и мало представленных меньшинств, зачисленных в группы Лаборатории, заметно выросло, хотя цифры по разным группам сильно различаются. Хотя процент соискателей из числа меньшинств остался на постоянном уровне примерно в 6 %, на долю меньшинств приходилось 16 % студентов магистратуры в 2016–2017 академическом году, на долю женщин — 43 % набора в магистратуру 2016 года и 53 % аспирантов.

У студентов нового набора, как и у профессорско-преподавательского состава, формируется ощущение смены культуры — Лаборатория становится очень интересным местом, где предоставляется еще больше возможностей, — а ведь все это происходит внутри организации, и так давно прославившейся поддержкой эклектичных научных интересов. И перемены затронули не только Media Lab. Упомянутое выше ощущение, хотя его сложно квантифицировать, вполне соответствует самым последним исследованиям в области эффектов разнообразия.

Несколько лет тому назад «Команда Бетанкур» (об этой группе молодых синтетических биологов и их способе обнаружения туберкулеза мы рассказывали в первой главе) исследовала влияние гендерного разнообразия на проекты по синтетической биологии. Первые результаты вряд ли можно было назвать обнадеживающими — всего 37 % синтетических биологов были женщины, и это число удовлетворяло тенденциям соответствующих научных дисциплин. Но когда ученые попытались поглубже покопаться в информации, картина оказалась существенно более радостной. Количество женщин, участвующих в iGEM — ежегодном конкурсе, который является одновременно и состязанием, и культурным «пробным камнем» быстрорастущих рядов SynBio, — увеличилось самым радикальным образом за последние четыре года; команды с большим гендерным паритетом обыгрывали те, где женщин было меньше. И аналогичные результаты наблюдаются все чаще.

Чем шире круг, тем лучше для всех.

P. S. Постскриптум

Большую часть 2007 и 2008 годов я посвятил написанию книги о краудсорсинге. Мне не стоило труда выискать поразительные примеры — с того времени, как Wired опубликовал мою первую статью по данному вопросу, мир стал свидетелем настоящего фейерверка амбициозных, хотя зачастую недостаточно проработанных стартапов. Плохо другое: лишь считанные единицы серьезных исследователей занимались изучением видов группового поведения, которые либо обеспечивали успех краудсорсинга, либо гарантированно вели его к провалу. Поворотным пунктом стала работа Скотта Пейджа о механике разнообразия; ученый утверждал, что разнообразие — это гораздо больше, чем одно из положений некоей концепции или бесстрастная позиция в презентации на тему управления кадрами. Разнообразие — это «умная» стратегия.

Пейдж, а также другие исследователи и ученые продемонстрировали, что разнообразие везде и во всем несет с собой преимущества — работодателям и работникам, менеджеру и персоналу под его управлением. Организации с когнитивно диверсифицированной рабочей силой лидировали в области решения проблем, и ценность данной стратегии была неоспорима в годы, последовавшие за ипотечным кризисом и сопутствующей рецессией. Для многих отраслей колесо Фортуны покатилось вниз; однако, в отличие от строительной индустрии (спрос на жилье всегда возрождается), тормозом для медийного бизнеса стало то, что экономисты (и очень наблюдательные журналисты) назвали бы «цикличными или вековыми встречными ветрами». Проще говоря, журналистика переживала трудные времена еще до Великой рецессии, и преграды на пути новаторских альтернативных бизнес-моделей вряд ли окажутся фатальными для здорового процесса возрождения.

Творческая проблема, не так ли? И вы были бы рады предложить ее своей лучшей (читай: самой разнообразной) группе «решателей». К сожалению, это более не представляется возможным. Разнообразие дошло до кульминационной точки в 2006 году, когда менее 14 % журналистов вышли из расовых или этнических меньшинств (сравните с 37 % в составе всего американского населения)[309]. Неудивительно, что подобное положение вещей мало способствовало расширению читательской аудитории среди меньшинств. И разнообразие пало одной из несчастных жертв нашей последней рецессии: принцип «последним нанят — первым уволен» означает, что именно те люди, которых нанимают, чтобы разнообразить и тем самым улучшить редакцию новостей, первыми попадают под сокращение, когда кончается финансирование. Меньшинства охотно читают новости в интернете, однако все реже находят в них адекватные сообщения о себе и своих сообществах. А с легкой руки таких организаций, как Ассоциация онлайн-новостей (Online News Association), и с развитием цифровых новостей как таковых проблема существенно ухудшилась, когда историческая медийная монокультура сроднилась с преимущественно мужской белой культурой Кремниевой долины.

В хорошие времена отрасль прилагала усилия, чтобы рекрутировать женщин и представителей меньшинств «с дальнего конца трубопровода», однако мы не сумели продвинуться дальше, поэтому темпы расширения разнообразия исчислялись единицами процентов. Возможно, именно здесь нас ожидал величайший морально-этический провал — или, в самом крайнем случае, величайший крах воображения. И именно здесь необходимо сосредоточить наши усилия. Вместо того чтобы оплакивать потерю «трубопровода» в самой выигрышной его точке — на выходе, надо вернуться на вход и заняться рекрутингом в верховьях.

Одна из перспективных целей программы «Медиаинновация» Северо-Восточного университета — это создать зону присутствия по соседству, например, с Дадли-сквером (это район проживания афроамериканцев рядом с университетом) и запустить восьмилетнюю кураторскую программу по научной и научно-популярной литературе в ряде СМИ. Подобное видение во многом черпает вдохновение в OneGoal — чикагской программе, девиз которой звучит: «Окончание колледжа. Этап».

Если программа окажется успешной, Media Innovation однажды может оказаться в положении стула на трех ножках: первая — это студенты и аспиранты Северо-Восточного университета; вторая — факультет журналистики с его программой членства, предусматривающей обмен офисного пространства и стипендий на профессионалов, желающих стать преподавателями на семестр-другой; третий — кураторская программа с плацдармом где-то в районе Дадли-сквер, в шаговой доступности от районных средних школ. Дети, которым интересны научно-популярные истории (документальные видео, отчеты об исследованиях, подкасты, книги комиксов, да что угодно), будут приглашаться в восьмилетнюю кураторскую программу на основе OneGoal.

В идеале Gannett[310], Advance[311] или еще какой-нибудь исполин мог бы уже создать целую серию подобных программ — а они все печатают цифры, свидетельствующие о прогрессе в этой области. Но сейчас выше вероятность, что оплачивать эту затею будет кто-то вроде Google. Это, конечно, выглядит как запуск ракеты на Луну; но тогда Google получит массу места для рекламы на обратной стороне наших материалов, а Кремниевая долина и американские новостные СМИ — большую выгоду за счет эмпирически более богатого и разнообразного «трубопровода» талантов — и программистов, и журналистов.

Джефф Хоуи

8. Устойчивость против силы

Сталь не сильна, парень. Плоть сильнее!

Тулса Дум из «Конана-варвара»

Классической иллюстрацией приоритета устойчивости над силой является история о тростнике и дубе. Ураган ломает стальной крепости дубовый ствол, а гибкий, но стойкий тростник низко склоняется, вновь выпрямляясь, когда ураганный ветер уносится прочь. Пытаясь сопротивляться погибели, дуб вместо этого приближает ее.

Традиционно крупные компании, подобно этому дубу, делают всё, чтобы закалиться против неудач. Они накапливают ресурсы, внедряют иерархические структуры управления и жесткие процессы, прорабатывают до мельчайших деталей планы на пятилетку, чтобы защититься от сил хаоса. Иными словами, они следуют приоритетам безопасности над риском, проталкивания над притягиванием, авторитета над эмерджентностью, покорности над неповиновением, карт над компасами и объектов над системами.

А вот компании — разработчики ПО, возникшие в эпоху интернета, следуют иному подходу. Поле их деятельности обладало такой новизной и менялось так стремительно, что антипатия к измеренным рискам, свойственная их предшественникам, образно говоря, посадила бы их корабль на мель, пока конкуренты стремились бы вперед. Да, они часто терпели неудачу, однако начальные инвестиции были не слишком велики, поэтому оставалась возможность извлечь урок из собственных неудач и двигаться дальше.

Отличный пример подобного подхода — YouTube. Самая ранняя версия YouTube представляла собой видеосайт знакомств под названием Tune In Hook Up. Проект успеха не имел, однако его копию можно найти на ресурсе Archive.org, где ранняя версия YouTube.com еще содержит опции меню «Я мужчина/женщина, ищу мужчин/женщин/любого в возрасте от 18 до 99» (“I’m a Male/Female seeking Males/Females/Everyone between 18 and 99”)[312].

Основатели YouTube, однако, осознали, что интернету нужен не еще один сайт знакомств, но легкий способ делиться видеоконтентом. Отчасти их вдохновили на это два события 2004 года: «конфуз с одеждой» Джанет Джексон на Суперкубке[313] и цунами в Индийском океане. Были сняты тысячи видео обоих событий, но было очень трудно найти сайты, где эти материалы были выложены, а размеры файлов не давали возможности рассылать их в виде приложений к электронным письмам[314].

Чад Херли, Стив Чен и Джавед Карим зарегистрировали YouTube.com 14 февраля 2005 года, а в апреле того же года сайт был запущен. Карим снялся в самом первом видео, выложенном на сайт, — это был 23-секундный клип, где он увековечил себя перед слоновником в зоопарке Сан-Диего[315]. В октябре 2006 года тройка основателей продала свое творение компании Google за 1,7 миллиарда долларов.

Если рассматривать ситуацию с традиционных позиций, YouTube начал свой путь отнюдь не с позиции силы. У него было всего трое администраторов, причем один из них еще до момента запуска сайта вернулся на учебу в университет, вместо того чтобы заниматься менеджерскими обязанностями. Первичный капитал был образован бонусами, полученными тройкой, когда компания eBay приобрела их бывшего работодателя — PayPal. У проекта не было ни бизнес-плана, ни патентов, ни сторонних инвестиций, однако основатели были свободны поменять точку приложения сил, когда изначальная идея провалилась.

Даже организация, чья основная миссия остается неизменной, может следовать приоритету устойчивости над силой, снижая затраты и получая тем самым возможность возродиться из пепла. В 1993 году Джой превратил свою ванную комнату в токийской квартире в японский офис PSI (позднее — PSINet Japan) — первого коммерческого интернет-провайдера в Японии. Большая часть оборудования устарела и была неисправна. Когда сервер перегревался, приходилось дуть на него, пока не доставили новый вентилятор.

Телекоммуникационная компания с прочными позициями, устоявшимися стандартами и большими накладными расходами ни за что не позволила бы себе такую кустарную структуру — однако сила традиционных компаний приобретается за счет высоких издержек. То, за что PSINet Japan заплатила тысячи долларов, обошлось бы обычной телефонной компании в миллионы — когда оборудование выходило из строя, PSINet Japan быстро восстанавливала сбой, а когда увеличивался спрос, быстро расширяла операции. Не прошло и года, как PSINet Japan переехала из ванной комнаты Джоя в настоящий офис и исправно приносила прибыль, даже когда материнская компания в Вирджинии обанкротилась, увлекшись расширением бизнеса[316]. Билл Шредер, в 1989 году основавший PSINet, позднее сказал: «Мы взяли слишком быстрый темп. Не нужно было выходить на рынки трех стран сразу. Можно было ограничиться одним. Может, мы бы чуть отстали, зато по-прежнему были бы в деле»[317].

Короче говоря, PSINet пожертвовала внушительной долей изначальной устойчивости ради быстрого роста. Но в качестве публичной компании с долговыми обязательствами на миллиарды долларов она больше не обладала необходимыми возможностями, чтобы восстановиться после того, как в 2001 году лопнул «пузырь» на рынке акций интернет-компаний.

Организации, обладающие достаточной устойчивостью для восстановления после неудач, также получают выгоду от «эффекта иммунной системы». Точно так же как здоровая иммунная система реагирует на инфекцию, порождая новые средства защиты против патогенов, устойчивая организация извлекает уроки из собственных ошибок и адаптируется к новым условиям. Данный подход помог сформировать интернет в его сегодняшнем виде. Вместо того чтобы планировать детали всевозможных атак или сбоев, интернет выстроил свою иммунную систему, реагируя и извлекая уроки из атак и взломов системы безопасности по мере их возникновения. На заре своего существования, когда цена сбоев была невелика, сеть обрела устойчивость, необходимую, чтобы выживать, не увеличивая затрат. Но даже теперь, когда цена злонамеренных атак и случайных сбоев возрастает, подобного рода гибкий иммунный ответ продолжает положительно влиять на устойчивость сети[318].

С течением времени приоритет устойчивости над силой способен помочь организациям развить более жизнеспособные, здоровые, динамичные системы, обладающие повышенной сопротивляемостью неудачам вплоть до катастроф. Не растрачивая ресурсы в попытках застраховаться от отдаленных во времени случайностей, не тратя избыточное количество времени и сил на ненужные формальности и процедуры, можно заложить основы здоровой организационной структуры, которая поможет выстоять против неожиданно налетевшего урагана. То, что уже сработало в случае интернет-стартапов и компаний — производителей ПО, сработает и у производителей аппаратного обеспечения, благотворительных и некоммерческих организаций. Во всех этих областях стоимость инноваций — и, следовательно, цена неудачи — снижается такими темпами, что приоритет силы над устойчивостью более не имеет смысла.

Конечно, все это не означает, что новаторы и их организации не должны составлять планы или думать, откуда может прийти беда. Это просто признание того факта, что в определенный момент может нагрянуть неприятность и что самые функциональные системы — те, что обладают способностью быстрой регенерации. Суть в том, чтобы признать: сопротивляться неприятностям обойдется дороже, чем адаптироваться к ним, поэтому нужно поддерживать устойчивость даже по мере расширения организации.

* * *

Можно по пальцам пересчитать области, наилучшим образом демонстрирующие, как важно отдавать приоритет не силе, а устойчивости, и первая из них — кибербезопасность.

Летом 2010 года внимание профессионалов по безопасности во всем мире привлекла новая хакерская программа (небольшой файл, содержащий вредоносный код, который специалисты должны проанализировать и уничтожить). Для профессионалов данной области очередной вариант вредоносного кода — невеликая новость; по некоторым оценкам, индустрия безопасности ежедневно сталкивается примерно с 225 тысячами модификаций вредоносного ПО. Но Stuxnet (именно так назывался тот самый «зловред») был совсем другого поля ягода. В первый раз спецам пришлось столкнуться с вредоносным кодом, мишенью которого стало пользовательское ПО, предназначенное для управления промышленными машинами — к примеру, турбинами и прессами.

Месяцы неустанной работы аналитиков принесли очевидный итог: код, нацеленный на системы диспетчерского управления и сбора данных (SCADA-системы), имел весьма специфическую задачу — нарушить процесс обогащения урана на ядерных установках. Когда центрифуги, подключенные к системе, удовлетворяли определенным условиям, зловредное ПО принудительно изменяло скорость вращения моторов, что в итоге приводило к поломке центрифуг задолго до истечения срока службы. Что еще важнее, центрифуги теряли способность надлежащего обогащения урановых образцов. Зловредное ПО также весьма «умным» образом изменяло данные, отображающиеся на экранах компьютеров, так что долгое время сбои в работе турбины оставались невыявленными.

Два грандиозных достижения Stuxnet — способность внедряться в промышленные системы высочайшего уровня безопасности и годами оставаться невыявленным — сделали его предметом неизбывного восхищения в кругу профессионалов кибербезопасности. Но он также наглядно продемонстрировал, почему устойчивость всегда предпочтительнее силы. В цифровую эпоху больше не существует Форт-Ноксов[319]. Все, что можно взломать, когда-нибудь будет взломано. Чтобы получить представление о том, как были потрясены эксперты по безопасности, столкнувшись со Stuxnet, скажем следующее: системы SCADA, использующиеся на атомных станциях, физически отключены от интернета. Это означает, что они не имеют абсолютно никакой связи с внешним миром. Когда техникам подобных систем необходимо передать или принять данные, они делают это при помощи защищенных USB-накопителей. Stuxnet, таким образом, либо сумел проникнуть на флешку сотрудника станции, либо же это была работа кого-то изнутри. Аналитики преисполнились еще более глубокого уважения к такому мастерскому ходу, когда выяснилось, что вирус атаковал пять атомных установок в Иране, считавшихся самыми защищенными объектами в мире.

Второе блестящее достижение Stuxnet заключалось в том, что его не удалось засечь, пока он не вывел из строя почти тысячу центрифуг в Иране, отбросив на много лет назад его ядерную программу. Тот факт, что эти объекты вообще не имели практически никакой системы безопасности, говорит о многом. Как только Stuxnet преодолевал первый, предположительно непроницаемый рубеж обороны, то превращался в этакую лисицу в курятнике. А фермер, в роли которого выступал иранский ядерный истеблишмент, тратил годы, пытаясь понять, почему у него исчезает столько цыплят.

Недостатки, сопряженные с выбором силы за счет гибкости и устойчивости, возникли гораздо раньше компьютерных систем. После Первой мировой войны французами овладела понятная паранойя в отношении немцев с оружием, которые не ждали приглашения, чтобы появиться в их владениях. Поэтому с 1930 по 1939 год Франция выстроила сеть мощных фортификационных укреплений на 450-мильной границе с Германией. Линия Мажино была объявлена совершенно неприступной — просто идеальное укрепление. И такой она и была — в условиях предыдущей войны. Потому что, как скажет вам любой школяр, случись такая необходимость, немцы просто пожали бы плечами — и двинулись в обход стены.

Строительство такой стены, всей этой груды стали и бетона, имело под собой определенные основания. Во-первых, строители исходили из того, что в случае войны между двумя западноевропейскими сверхдержавами немцы не нарушат нейтралитета Бельгии и Голландии. Во-вторых, самолеты — и, в частности, бомбардировщики — будут по-прежнему играть второстепенную роль в современных боевых действиях. В-третьих, не было нужды строить пушки на вращающемся основании, способные вести огонь в любом направлении, поскольку немцы вряд ли смогут обойти с флангов траншейные укрепления французов и перейти в атаку с французской стороны линии Мажино. Ирония в том, что линия Мажино так никогда и не была физически нарушена. До наших дней она остается непроницаемым рубежом. Вся катастрофа произошла в воображении людей, которые ее строили, — они оказались неспособны представить поражение, при котором можно и дальше воевать, а это и есть самое изящное определение устойчивости, которое вы сумеете отыскать.

Равно важную роль в успехе Stuxnet играл обман. Программируемые логические контроллеры, управлявшие турбинами, не имели не только механизма обнаружения зловредных кодов, меняющих поведение двигателей, но и вообще никаких средств идентификации попыток избежать обнаружения путем подделки данных, отображавшихся в системе. Как только Stuxnet обходным путем преодолевал стены, которые должны были поддерживать безопасность ядерных объектов, его уже нельзя было обнаружить никакими другими защитными средствами.

Подобная нехватка воображения и неумение отказаться от идеи непроницаемой обороны вряд ли свойственны только Ирану или даже конструкторам атомных станций. Область информационной безопасности буквально замусорена всяческими линиями Мажино, несмотря на их постоянную неспособность отвадить разнообразных злобных хакеров.

Когда мы сегодня размышляем о кибербезопасности, на ум тут же приходят компьютеры и их уязвимые места; однако кибербезопасность выросла на почве необходимости защитить информацию — необходимости, которая восходит к первым дням зарождения письменности. Веками люди полагались на более-менее научные виды криптографии в целях обмена чувствительной информацией.

Вплоть до 1970-х годов криптография являлась главным образом элитной игрой военных разведчиков да изредка — умников-любителей. К числу последних относится, например, Иоганн Тритемий, немецкий аббат, который в 1499 году написал трехтомный труд «Стеганография» — криптографический трактат, скрытый под личиной книги магических заклинаний и ритуалов. Он распространялся в рукописной форме вплоть до 1606 года, когда один издатель из Франкфурта рискнул его напечатать вместе с ключом к шифру для первых двух томов. Когда экземпляр трактата в 1562 году попал в руки Джона Ди, тот, естественно, посчитал его руководством по осуществлению моментальной связи на больших расстояниях с помощью ангелов и астрологических познаний. (Только представьте, как бы он удивился, увидев интернет!)

Еще один немец — Вольфганг Эрнст Гейдель — в 1676 году взломал код Тритемия, но, поскольку он попытался заново закодировать то, что получилось, при помощи собственного шифра, никто не смог прочесть его труд, пока доктор Джим Ридс, математик из департамента математики и криптографии AT&T Labs, и доктор Томас Эрнст, профессор немецкого языка из колледжа Ла-Рош в Питтсбурге, не решили эту загадку независимо друг от друга в 90-е годы XX столетия. Согласно доктору Ридсу, самая трудная задача при дешифровке манускрипта заключалась в транскрибировании цифровых таблиц старого монаха, чтобы ввести их в компьютер: «Как бы то ни было, — заявил он в интервью New York Times, — все же за последние 500 лет человечество добилось определенного прогресса».

Это прогресс, а именно все возрастающая сложность криптографических методов в сочетании с растущим быстродействием, процессинговой мощью и вездесущностью сетевых компьютеров, трансформировал искусство криптографии, а вместе с ним — дистанционную связь, денежные транзакции и прочие бесчисленные аспекты современной жизни.

И на заре криптографической науки, и в наши дни самым крупным из неудобств является ключевой обмен. Все существовавшие криптографические решения — от шифра Цезаря до «Энигмы» и одноразового ключа — требовали, чтобы и отправитель, и получатель владели экземпляром ключа. Но если принять во внимание, что передача незашифрованного ключа позволяет перехватчику информации дешифровать любые последующие сообщения, закодированные с его помощью, то даже в случае электронных сообщений возникала нужда в физическом обмене ключами. Это было весьма проблематичным даже для правительств и военных ведомств, не испытывавших недостатка в финансировании.

Вот так и случилось, что данная проблема в начале 1970-х годов завладела вниманием Уитфилда Диффи; однако ему никак не удавалось найти того, кто бы разделил его заинтересованность, пока один криптограф из нью-йоркского Исследовательского центра Томаса Уотсона под эгидой IBM не порекомендовал ему поговорить с профессором из Стэнфорда Мартином Хеллманом. Они встретились, поговорили, и Хеллман взял Диффи аспирантом в свою исследовательскую лабораторию, где вместе с третьим сотоварищем Ральфом Мерклем они сосредоточили усилия на решении проблемы распространения ключей.

Вскоре стало ясно, что решение лежит в области вычислительно необратимых функций — односторонних математических функций, обратное значение которых очень трудно вычислить. Представьте себе, что вы смешиваете краску различных оттенков или разбиваете яйца — действительно, их часто называют «функциями Шалтая-Болтая»[320].

А тем временем Диффи добился независимого прорыва, на пике вдохновения создав первый асимметричный шифр. В отличие от любых ранее известных кодов, асимметричные шифры не требуют, чтобы отправитель и получатель обладали одинаковым ключом. Вместо этого отправитель (Алиса) отдает свой открытый ключ Бобу, а Боб использует его, чтобы зашифровать послание Алисе. Алиса расшифровывает его, пользуясь личным ключом. И больше не имеет значения, что Ева (которая перехватила их беседу) также владеет открытым ключом Алисы, потому что единственное, что она в состоянии с ним сделать, — это зашифровать сообщение, которое сможет прочесть только Алиса.

В следующем году математики из MIT Рональд Ривест, Ади Шамир и Леонард Эйдельман разработали RSA — метод внедрения асимметричного шифра Диффи, который используется и по сей день[321]. Подобно ключевому обмену Диффи — Хеллмана — Меркля, в основе RSA лежит односторонняя модульная функция. В этом случае функция требует, чтобы Алиса выбрала два очень больших простых числа и перемножила их, получив в результате число N. Вместе с другим числом (e) N и будет открытым ключом Алисы. Этот способ достаточно безопасен, поскольку взломать N чрезвычайно сложно. Точнее говоря, наиболее известные из используемых в наше время алгоритмов практически не применимы для больших чисел, так как чем больше число, тем меньше вероятность, что компьютер способен разложить его на множители в разумные сроки.

В первом открытом сообщении, закодированном с помощью RSA, использовалось относительно малое значение N — всего 129 знаков. Понадобилось 17 лет, пока команда в составе 600 добровольцев, предоставив свободную мощность своих процессоров по принципу SETI@Home[322], сумела взломать код.

Да, возможно, настанет день, когда математики откроют более легкий способ разложения больших чисел, а RSA не сможет сгенерировать достаточно длинный ключ, чтобы обезопасить его от самых мощных в мире компьютерных сетей. Мы проделали долгий путь со времен Цезаря и его шифра, но даже сегодня исходим из сомнительного утверждения, что ключ — секрет, позволяющий расшифровать послание, — может быть абсолютно безопасным и приватным и что у нас есть сила защитить свои секреты. А вот история системной безопасности — явление относительно молодое. Только в 1988 году Роберт Таппан Моррис (сын легендарного криптографа и директора Агентства национальной безопасности США Роберта Морриса) применил переполнение приемного буфера, чтобы распространить первое вредоносное ПО — до этого люди не осознавали, что компьютеры уязвимы для атак. Так вышло, что свой зaмок мы выстроили на песке. Но гораздо большую тревогу вызывает другой факт: вместо того чтобы поменять стратегию, смиряясь с неизбежными поражениями и учась сдерживать и ограничивать соответствующий ущерб, мы просто добавляем в стены замка все новые груды песка, как и прежде, пребывая под властью иллюзии и считая, что стена крепка как никогда и ничто, в том числе наша слепая приверженность устаревшим идеям, не сможет ее разрушить.

* * *

В июле 2014 года с Уолл-стрит в адрес законодателей в Вашингтоне был направлен документ довольно зловещего содержания. Крупнейшая группа индустрии финансовых услуг просила правительство сформировать «совет по кибервойнам» из-за неминуемой угрозы кибератак, которые могут уничтожить громадные объемы данных и привести к краже миллионов долларов с банковских счетов: «Системные последствия могут оказаться губительными для экономики, поскольку утрата веры в безопасность накоплений и активов физических и юридических лиц может спровоцировать масштабную панику среди вкладчиков финансовых институтов, которая может выйти за пределы банков, дилерских фирм и компаний по управлению активами, затронутых ею напрямую».

Как отмечалось в документе, угроза была еще сильнее оттого, что банки полагались на электрическую сеть, которая со своей стороны уязвима с точки зрения безопасности. В том же месяце компания CrowdStrike, занимавшаяся проблемами кибербезопасности, обнародовала следующий факт: группа русских хакеров, известная как «Энергетический медведь», атаковала энергетические компании США и Европы — видимо, в ответ на оппозицию Запада в отношении действий России на Украине. По мнению одного эксперта по безопасности, годами следившего за деятельностью группы, ее уровень организации и материальных ресурсов наводил на мысль о поддержке со стороны властей. Впервые группа заявила о себе в 2012 году, избрав своей мишенью компании по производству электроэнергии, сетевые операторы и операторы нефтепроводов. В то время «Энергетический медведь», по всей видимости, выполнял миссию шпионажа, однако ныне применяемое хакерское ПО дает группе доступ к отраслевым системам управления, которые используют энергетические компании как таковые. Исследователь из Symantec (компании из списка Fortune 500, занимающейся интернет-безопасностью), сказал в интервью Bloomberg News: «Мы весьма обеспокоены возможностью саботажа»[323].

Во второй половине 2012 года американские банки сильно пострадали от повторяющихся атак DDoS (распределенных атак типа отказа в обслуживании): «плохие парни» наводняли целевой сервер сообщениями, перегружая ИТ-инфраструктуру компаний и вызывая принудительное прекращение нормальных операций. И все это, как утверждала финансовая группа, было всего лишь «разогревом» перед гораздо более изощренными атаками «в среднесрочной перспективе». В настоящий момент, как признавала финансовая группа, индустрия плохо подготовлена для самозащиты от подобных атак.

Большие банки и инфраструктурные компании — не единственная их цель. В непрекращающейся игре «кибернападение — киберзащита» нападающая сторона всегда выигрывала, однако в последнее время защита просто-таки разбита наголову. В 2013 году мошенники получили доступ к номерам почти 800 миллионов банковских карт — в три раза больше, чем в 2012 году[324]. Эта гигантская цифра (свыше 10 % мирового населения) — жалкое оправдание масштабности и серьезности проблемы. Приведем слова главного специалиста по информационной безопасности компании из списка Fortune 500: «Мы действуем исходя из предпосылки, что в пределах десяти минут после загрузки нового сервера он будет взят под контроль» — отраслевой жаргон для обозначения успешного проникновения в устройство.

Общая проблема Stuxnet как примера из криптографической области и текущего состояния кибербезопасности не в том, что мы не умеем создавать сильные системы, — скорее, мы не всегда поспеваем за теми, кто совершает на нас атаки, когда речь заходит о принятии на вооружение новых оборонительных стратегий.

В 2012 году Рон Ривест и его коллеги опубликовали работу, где излагался теоретико-игровой подход к кибербезопасности. Целью данной работы было найти оптимальные стратегии для обоих игроков, чтобы каждый из них мог контролировать систему при минимальных затратах. Авторы начали с предпосылки, гласящей, что, как бы ни была сильна система, она все равно будет «взломана». Далее они доказывали, что каждый раз, когда «взломщик» обладает приспособляемостью, лучшая стратегия защиты — это играть «экспоненциально», то есть делать защитный ход (например, поменять пароль или разрушить и восстановить заново сервер) в среднем за одно и то же время, но каждый раз с другими, труднопредсказуемыми интервалами.

Тогда ключевым фактором в оборонительной игре становится способность действовать быстрее нападающего, при этом непредсказуемо: устойчивость против силы. Сегодня компьютерные вирусы-«зловреды» и прочие формы кибератак обладают свойством молниеносного реагирования и обходят защиту практически в тот же момент, как она поставлена. Единственный способ для обороняющейся стороны наверстать упущенное — это признать и оценить тот факт, что современный интернет обладает качеством, схожим с вычислительным узлом других сетей, состоящих из разноплановых элементов, а именно сложностью. «Вредоносные элементы повсеместно встречаются в сложных системах, — говорит эксперт в области кибербезопасности и сотрудник Института Санта-Фе Стефани Форрест. — Это справедливо для биологических и экологических систем, рынков, политических систем и, конечно, интернета»[325].

Действительно, интернет настолько переполнен злонамеренными игроками — тут и украинская кибермафия, и китайские киберпризраки, и докучливые американские хакеры-дилетанты, да мало ли кто еще, — что главным препятствием для всех них являются не режимы безопасности каждой сети в отдельности, а они сами друг для друга. И все чаще первой линией как нападения, так и обороны является автоматизированная система.

В августе 2016 года Агентство передовых оборонных исследовательских проектов (DARPA) организовало свой первый «Всемашинный хакерский турнир» — Cyber Grand Challenge. В ходе 12-часового соревнования машины тестировали защиту друг друга, «патчили» запрограммированные системы для защиты от уязвимостей и «проводили валидацию концепции автоматизированной киберзащиты»[326].

Проблему усугубляет тот факт, что тот, кто осуществляет кибератаку, образно говоря, сам держит колоду карт и сдает их в свою пользу. В отличие от полицейских расследований, хакеры могут не волноваться насчет государственных границ и деталей юрисдикции. Чтобы добиться успеха, атакующий должен всего лишь нарушить «укрепления зaмка» в одном-единственном месте. Король, с другой стороны, должен защищать каждый дюйм стен вокруг своего королевства. Но быстрота реакции и подвижность, с которой действуют хакеры, несравнима с возможностями гипотетического короля.

«Разрыв между электронными коммуникациями, которые осуществляются со скоростью света, и временем, необходимым человеку и его структурам, чтобы отреагировать на проблемы информационной безопасности и защиты личных данных, очень велик и постоянно расширяется», — отмечалось в блог-посте Harvard Business Review, соавтором которого была Форрест. Как утверждали авторы, даже чтобы просто приступить к исправлению данного несоответствия, понадобится перестать воспринимать кибербезопасность как техническую проблему и признать ее политическое и социальное значение[327].

Скорость продвижения вперед человеческих институтов сравнима со скоростью любой большой группы людей, пытающихся сориентироваться на новой местности. Когда столь многое поставлено на карту, у каждого наверняка имеется собственный блестящий план, а то и планы внутри планов. Однако компьютерные вирусы не только перемещаются со скоростью света — они еще и адаптируются со скоростью эволюции[328], что для биологического вируса означает «очень-очень быстро». Один из самых распространенных вирусов — influenza A или B, или вирус обычного гриппа, способен продуцировать от тысячи до десяти тысяч собственных экземпляров в течение 10 часов[329]. Рано или поздно вирус мутирует, получив способность сопротивляться любой вакцине, введенной в тело носителя. Через несколько месяцев или даже недель данная мутация — или (с точки зрения вируса) успешная адаптация — начнет распространяться со скоростью… вируса.

Точно так же компьютерные вирусы и прочие формы кибератак обладают свойством реагировать молниеносно и обходить защиту практически в тот же момент, как она поставлена.

Развивающаяся область сложных систем начала обнаруживать ранее скрытую динамику и паттерны, лежащие в основе видимого хаоса, скажем, экосистемы флоридских болот или покрытых мраком рынков ипотечных деривативов. И, как считает Форрест, это поможет нам в том числе имитировать данные системы. Чтобы поймать мышь, нужно научиться мыслить как мышь. А чтобы изловить вирус, как провозглашает растущий клан экспертов по безопасности, следует мыслить как антитело или как иммунная система.

«Биологические системы в процессе эволюции научились адаптироваться к широкому спектру угроз, таких как пролиферирующие патогены, аутоиммунные реакции, гонка вооружений, обман и мимикрия, — говорит Форрест. — Одна из стратегий, помогающих биосистемам обрести устойчивость к этим угрозам, — это разнообразие: генетическое разнообразие вида, видовое разнообразие экосистемы и молекулярное разнообразие иммунной системы»[330].

Напротив, компьютерная индустрия специализируется на однообразии: выпекает как блины практически бесконечные множества идентичных образцов аппаратного и программного обеспечения. Результат налицо: агент, способный нанести серьезный ущерб одному носителю (читай: компьютеру, да и вообще любому количеству объектов, объединенных в интернет вещей[331]), может с легкостью заразить любое количество экземпляров.

Продукт сотен миллионов лет эволюции, наша иммунная система отличается изощренной сложностью, однако по сути всегда играла и играет в замысловатую игру «Мы против Них». Все, что является чуждым хозяйскому телу, называется «Они»; все, что нет, — считается «Нашим». Форрест и ее коллеги используют «многоагентное моделирование» — род военной игры, которая разворачивается на мощных компьютерах, сталкивая бесчисленное множество индивидуальных агентов друг с другом в симуляции сложных систем. В отличие от других систем компьютерного моделирования, которыми, например, пользуются ученые-климатологи, многоагентное моделирование допускает, чтобы отдельные игроки вели себя эгоистично и, что важнее всего, учились на собственных ошибках и корректировали свои действия — именно так, как это делают отдельные участники экосистемы или вечной внутриклеточной битвы в человеческих телах[332].

«Это дает возможность наблюдать, как достигается переломный момент во время эпидемии, — говорит Форрест. — А приписывая “эгоистичное” поведение каждому агенту, мы получаем картину того, что происходит в сложной системе через пять, десять или пятнадцать ходов с начала шахматной партии». Иными словами, некоторые концепции кибербезопасности очень разумны в краткосрочной перспективе, однако на большом временнóм горизонте несут разрушительные последствия. Одна из самых толковых иммунологических стратегий, достойных имитации, — это способность функционировать на полную мощь даже в разгар сражения. Подобная устойчивость требует уровня податливости и восприимчивости, необычного для «военного» мышления, свойственного аппаратуре кибербезопасности. Но, как показывают исследования Форрест, это, возможно, единственный безопасный способ движения вперед — если, конечно, не следовать примеру главы компании In-Q-Tel Дэна Гира, который предпочел просто держаться от сети как можно дальше[333].

P. S. Примириться с хаосом или ожидать неожиданное

С этим принципом нас связывают очень личные взаимоотношения, потому что меня с детства учили поклоняться силе, а потом обстоятельства взрослой жизни потребовали проявить уникальную степень устойчивости. В январе 2008 года моему сыну поставили диагноз «глобальная задержка психического развития». Финну в то время было четыре месяца, а его шейные мускулы не могли удержать вес головки; сам малыш не набирал вес. Но более всего докторов беспокоила его «каменная», лишенная всякого выражения манера поведения.

Сейчас Финн не только умеет смеяться — он разработал свой собственный словарь хмыканий, хихиканий и вскрикиваний, который стал одним из его самых выигрышных орудий, заменив средства вербальной коммуникации. Когда я пишу эти строки, Финн готовится отпраздновать девятый день рождения. Он сражается лицом к лицу с целым набором физических и интеллектуальных вызовов, не последним среди которых является аутизм. И ясно, что все это не вызывает симпатии у окружающих. Нам с женой необычайно повезло — у нас достаточно средств, и финансовых, и прочих, чтобы обеспечить достойную жизнь Финну и его нейротипичной[334] сестре.

Я рассказал об этом, чтобы показать, как много из приведенных принципов имеют глубинную личностную подоплеку. Финн преуспевает во многих вещах — умеет делать стойку на голове и демонстрирует качества тонкого стратега в сражениях в бассейне, — но величайший из его талантов, возможно, состоит в том, как он умеет сотрясать наш собственный безропотный и покорный статус-кво. Я никогда не знаю, в какой момент нам придется уйти из дома — может, в больницу, может, чтобы удовлетворить неотложную потребность побегать между полками местного супермаркета, — и в какой вернуться. И каждый день мой сын — сложная, до мозга костей хаотичная система — предлагает нам возможность выучить ценный урок, которому находится применение далеко за пределами домашнего круга.

Мои инстинкты родились раньше меня: отец мой хотя и не был крутым ковбоем, но все же не одно лето провел, стреляя койотов на ранчо, и мог подать мне неплохой пример. Я воспитан так, чтобы держаться мужественно, тренировать волю, испытывать себя на прочность и стремиться к победе. Вот только это никогда не срабатывает. За последние несколько лет я набрался мудрости и принял тот факт, что все мои ожидания насчет выполнения родительских обязанностей или (о черт!) свободной воли образовали ложную дихотомию: пытаясь побеждать, я всегда проигрываю. И только приняв за данность, что нет ни побед, ни поражений, а есть только лента разворачивающихся событий и мой собственный выбор, как на них реагировать, я могу добиться успеха.

Но какое все это имеет отношение к миру бизнеса и ускоренным технологическим изменениям? По-моему, очень даже большое. Во время «потрясшего основы» периода 2000-х годов я вел раздел музыки и СМИ в журнале Wired. Устойчивость не обязательно означает предвидение провала — скорее, допущение того факта, что вы не можете в точности знать, что будет дальше, а значит, необходимо наработать определенного рода ситуационную осведомленность. В отношении нашего мальчика Финна это означает понимать, что панический жест (кулачок трется о щеку) означает «Пошли домой немедленно!», а не «Давай пойдем домой, как только ты заплатишь за свои новые наушники, папа!». В отношении музыкальной индустрии это означает необходимость признать, что интернет — это хорошая возможность, которую нужно использовать, а не угроза, которую необходимо нейтрализовать. В свое время печатные издания в деталях описывали поле кровавой драки, которое являла собой быстро катящаяся в пропасть музыкальная индустрия, и все упорно делали одни и те же ошибки. Эти властители слова не сумели с умом инвестировать в инновационные новостные продукты в «семь тучных лет», поэтому множество крупных компаний завяли и иссохли в период «тощих» прибылей.

И музыкальная, и новостная индустрия не столь масштабны, чтобы считать их индикаторами катастрофы, вроде канарейки в угольной шахте; но что произойдет, когда разгоняющиеся технологические изменения начнут угрожать подрывом самих основ, на которых покоятся законность, медицина, энергетика, — и эти симптомы уже начинают проявляться?

Знаете, для кого написана эта книга в первую очередь? Для того, кто решительно настроен сделать трудный выбор и выстроить новую стратегию, рассчитанную не столько на победу и власть, сколько на преуспевание в непредсказуемом мире. И, как помог мне понять Финн, способность принять действительность — тот самый род мужества, который только и будет здесь в помощь.

Джефф Хоуи

9. Системы против объектов

Media Lab собирает под своим крылом лучших в мире художников, мыслителей и инженеров, однако то же самое может сказать о себе и Массачусетский технологический институт или, уж если на то пошло, академическое учреждение с другого конца Массачусетс-авеню — Гарвард. Уникальность Лаборатории заключается в том, что, хотя способности и таланты здесь пользуются большим уважением, превыше всего ценятся все же оригинальность мышления, дерзновенность в экспериментировании и безудержность амбиций — качества, которые в большинстве академических учреждений способны лишь принести кучу хлопот их обладателю. Лаборатория гордится своим статусом «Острова потерянных игрушек» (не правда ли, сразу приходит на ум рождественский мультик «Красноносый олененок Рудольф»?).

Хотя вообще-то Лаборатория гораздо ближе к легиону супергероев. Но даже среди них держится особняком Эд Бойден, ученый-нейробиолог, работающий на стыке сразу множества дисциплин.

О Бойдене любят рассказывать такую историю. Однажды он приехал на Мировой экономический форум — ежегодную конференцию самых влиятельных бизнесменов, политиков и законодателей мод. Основная деятельность — соглашения, договоренности, миллиардные торговые сделки — творится за кулисами официальных мероприятий, во время обедов и частных вечеринок, где можно, к примеру, увидеть, как Боно[335] обменивается секретами садоводства с канадским премьер-министром Джастином Трюдо. Итак, Бойден был приглашен на легендарный Nerds Dinner — обед для компьютерщиков и ученых, который проводится в заключительный вечер. Перед началом обеда гости, среди которых в тот вечер оказались Фарид Закария из CNN и Фрэнсис Коллинз из Национального института здравоохранения США, выступали с краткими докладами о своих достижениях и целях. Наконец подошла очередь Бойдена. Он поднялся — худощавый, бородатый, какой-то неряшливый — и, прежде чем начать, обозрел блистательное собрание.

— Меня зовут Эд Бойден, — заявил он. — Я близок к решению тайны мозга.

И снова уселся[336].

Эта история не была бы особо впечатляющей, если бы сказанное Бойденом являлось гиперболой или саморекламой. Но это вовсе не так. Бойден — классический образчик ученого, со всей оглядкой, опаской и скептицизмом данных представителей рода человеческого. Он утверждает, что близок к решению тайны мозга, потому что полученные им доказательства указывают именно в этом направлении. Мозг — самый загадочный орган нашего организма — до сих пор успешно сопротивлялся настойчивым усилиям, направленным на разгадку его тайн. Однако за последнее десятилетие был достигнут значительный прогресс, не в последнюю очередь благодаря научным прорывам, совершенным ученым Бойденом 36 лет от роду.

До последнего времени наука подходила к изучению мозга совершенно так же, как, скажем, к исследованию почек. Иными словами, ученые трактовали этот орган человеческого тела как объект исследования и отдавали свою жизнь науке, специализируясь в его анатомии, клеточном строении и функциях в рамках организма. Но Бойден вырос вне рамок сей академической традиции. Группа синтетической нейробиологии (так называется его лаборатория в Media Lab) склонна расценивать мозг скорее как глагол, а не существительное, то есть как неизолированный орган, задействованный во взаимосвязанных системах, которые возможно понять только в контексте постоянно изменяющихся стимулов, определяющих их функции.

И неудивительно, что группа Бойдена являет собой команду прагматиков, ставящих практику превыше теории. «Тем, кто приходит в мою группу, я даю следующую установку. Ученые занимаются загадкой мозга в течение полувека, а нам, чтобы получить разгадку, необходимо изобрести кучу новых инструментов. Что это за инструменты и каким из них стоит заняться прямо сейчас?» — говорит он[337]. В его лаборатории электрические инструменты и паяльные станции соседствуют с мензурками и пипетками. А поскольку системы не знают строгих междисциплинарных границ, Бойден сознательно вербует людей с разнообразной (но высокопрофессиональной) подготовкой; в его команде, состоящей из более четырех десятков абсолютно чокнутых научных сотрудников, ассистентов, постдокторантов и аспирантов, есть скрипач, специалист по сравнительному литературоведению, а также несколько студентов-недоучек.

* * *

Решение загадки мозга нельзя назвать «математически трудной задачей». «Трудная задача» предполагает попытки выразить в количественном и качественном виде взаимосвязанные проблемы, мешающие нам понять тот самый орган, который мы как раз используем для понимания. Тут как минимум ошеломляет сам масштаб задачи. В среднем человеческий мозг содержит сто миллиардов нейронов. Если бы нейроны были людьми, квадратный миллиметр (по размеру — маковое зернышко) мозговой ткани был бы сравним с городом Бербанк в штате Калифорния[338]. И это не считая триллиона в нейроглии — клетках, окружающих нейроны и обслуживающих их, подобно экипажу механиков у гонщика во время «500 миль Индианаполиса»[339].

Однако нейробиологу внушает благоговение и ставит его в тупик не количество клеток мозга, но то, что находится между ними. Невозможно отыскать любовь в потоке нейронов; не существует четко очерченного мозгового отдела, ответственного за разнообразные формы гнева. Сознание — идеальный пример эмерджентности; его эманации (лучше и не скажешь) проистекают из бесчисленных химических сигналов, протекающих через наш мозг каждое мгновение, пока мы живем и дышим. Один-единственный нейрон может соединяться с другими нейронами через тысячи взаимосвязей, или синапсов. Эти сотни триллионов связей эквивалентны числу звезд в тысяче галактик, подобных Млечному Пути, — вот почему мозг равен космосу, являя собой необъятный и неизученный фронтир человеческого осознания.

Вычислительной мощи, которую генерируют эти взаимосвязи, должно хватать на то, чтобы повысить у человека чувство собственного достоинства. Ваш мозг способен поддерживать 2,5 петабита данных[340]. Это значит, что достаточно всего 10 человек (и их серого вещества), чтобы превзойти объем памяти любого жесткого диска выпуска 1995 года[341]. И хотя человечество сумело создать суперкомпьютер, равный мозгу с его процессинговой скоростью в 2,2 миллиарда мегафлопов[342], таких машин всего четыре, они занимают собой целые склады, и каждый потребляет столько энергии, сколько четыре тысячи домохозяйств. А мозг, гораздо более компактный, использует столько же энергии, сколько тусклая лампочка[343]. Так что — нет, решение загадки мозга не «трудная проблема», а исторический вызов, беспрецедентный и не сравнимый ни с чем.

И традиционные подходы необходимо отвергнуть не только для того, чтобы просто понять мозг. Того же требует и множество замысловатых проблем, которые мы затрагивали на предыдущих страницах этой книги. Прогнозирование погоды в радикальным образом меняющемся климате? Создание финансовых рынков, глобальных, здоровых и при этом достаточно устойчивых, чтобы восставать из пепла после неизбежных крахов? И то и другое, заявляет Бойден, подпадает под категорию уникальных проблем XXI века. «Люди любят рассуждать насчет полетов на Луну, — говорит он. — Но первый полет на Луну увенчался успехом потому, что был основан на устоявшихся принципах единственной научной дисциплины — физики. К тому времени уже существовали кирпичики, из которых можно было строить здание, — принципы фундаментальной науки».

А новые проблемы, о которых мы говорим, будь то лечение болезни Альцгеймера или прогнозирование меняющихся климатических систем, фундаментально отличны от прежних в том смысле, что для их решения требуется открыть и изучить все до единого строительные кирпичики той или иной сложной системы. «Мы стоим на пороге, намереваясь вступить в неизученные области, которые человеческий мозг едва-едва способен охватить, — утверждает Бойден. — Однако это не значит, что нужно отступить, устрашась сражаться с реальностью на ее условиях». Владения, о которых идет речь, по природе своей являются сложными системами.

Решение проблемы сложных систем выводит на передний план тонкое, но при этом невероятно важное различие между междисциплинарным и антидисциплинарным подходами. Первый предусматривает, что физики и клеточные биологи совместно занимаются междисциплинарным научным направлением, известным как клеточная физиология. Однако Бойден ставит вопрос гораздо более глубокого свойства: «Что если решение таких неподатливых проблем требует полной перестройки научной области и создания абсолютно новых дисциплин — даже изобретения революционного подхода, целиком отвергающего деление на дисциплины?» Бойден в итоге предпочел термин «омнидисциплинарный».

В возрасте 15 лет Бойден ушел из школы, подав заявление в MIT, и приступил к занятиям через две недели после своего семнадцатилетия. Он окончил институтский курс четыре года спустя с двумя степенями бакалавра и одной магистерской. Его научные интересы простирались от лазеров до квантовых вычислений, но при этом ему удалось соединить в себе два качества, которые, как всегда считалось, являлись взаимоисключающими: он был управляем, но также (как однажды Э. Б. Уайт назвал людей с ненасытным, открытым разумом) «верил в удачу»[344]. Выражаясь другими словами, Бойден не окружал жесткими границами объект исследования — он вообще не имел никаких объектов. Нет, его завораживала жизнь как таковая, во всей ее бурлящей сложности — жизнь как процесс, в котором, скажем, различные компоненты вступают в химическую реакцию, а клетки воспроизводятся или превращаются в раковые.

На последнем году обучения в MIT Бойден провел несколько недель в Bell Labs в Нью-Джерси. Там он обнаружил, как команда ученых из различных областей науки работает на достижение общей цели: «взломать» мозг и раскрыть его тайны. В частности, там пытались понять, как нейронные контуры птиц производят птичье пение. Взламывание мозга, как обнаружил Бойден, было делом, особенно подходящим для молодого ученого, которому паять монтажные платы было так же интересно, как и разбираться в сложных алгоритмах, при помощи которых эти платы работают.

Не прошло и года, как Бойден оказался в Стэнфорде и занялся написанием диссертации по нейробиологии. В Стэнфорде была собственная команда «мозговых хакеров», и Бойден вскоре вступил туда вместе со студентом-медиком по имени Карл Дейссерот. Оба они проводили долгие часы, устраивая мозговые штурмы для поиска способов приводить в действие нейроны, находящиеся в живом мозге (текущее состояние науки о мозге этого сделать не позволяло). Они проанализировали подход, использующий магнитные микроносители для открытия ионных канальцев внутри отдельных нейронов. Однако вскоре Бойден обнаружил научное направление, которое привело его на совершенно иной путь достижения поставленной цели: речь шла об использовании светочувствительных белков — опсинов, чтобы «закачивать/выкачивать ионы в/из нейронов в качестве реакции на свет»[345].

Потратив несколько лет на побочные проекты, Дейссерот и Бойден вернулись к своей изначальной идее активации отдельных нейронов. К 2004 году Дейссерот защитил докторскую диссертацию, и они с Бойденом решили добыть образец опсина и приступить к исследованиям. Был август; Бойден вошел в лабораторию, поставил под микроскоп блюдце с культурой нейронов и запустил написанную им программу, которая облучала нейроны пульсирующим ультрафиолетом. «К моему удивлению, самый первый из обработанных мной нейронов излучил в ответ на УФО точные биопотенциалы. Вечером я собрал данные в подтверждение ключевых принципов, и мы опубликовали их год спустя в Nature Neuroscience, объявив, что ChR2[346] можно использовать для деполяризации нейронов»[347].

Это был важный прорыв, который в 2015 году получит признание, а Дейссерот и Бойден — по 3 миллиона долларов каждый вместе с премией за научное открытие, учрежденной Марком Цукербергом и другими филантропами техноиндустрии[348]. Прежде нейробиологи просто наблюдали за событиями, происходящими в царстве мозга, глядя, как пучки нейронов реагируют на тот или иной раздражитель, и пытаясь установить причинно-следственную связь. Но с появлением «оптогенетики», как окрестили новый метод Дейссерот со своим коллегой, ученые получили возможность стимулировать нейронные цепи и наблюдать за их поведением.

Бойдену принадлежит заслуга создания оптогенетики — ему, его коллегам, но также и другим ученым, которые уже шли по горячим следам в 2005 году, когда он вместе с Дейссеротом впервые обнародовал данный метод. Но далеко не случайно, что два человека, которые, говоря словами одного выдающегося нейробиолога, «решили поразмыслить над тем, над чем никто раньше не размышлял»[349], были, строго говоря, аутсайдерами академической среды, склонными рассматривать мозг как самостоятельное подразделение внутри более крупной системы. Как отмечал Бойден, создание «выключателя для мозга» требовало задействовать достижения из таких областей, как молекулярная биология, генная инженерия, хирургия, волоконная оптика и лазеры[350]. И только одна из названных дисциплин стояла в стандартной повестке дня нейробиологии.

Оптогенетика революционизировала научный подход к исследованиям мозга, и с тех пор, как было совершено первое открытие, Бойден и другие ученые отточили этот метод, позволяя генетически модифицировать нейроны с целью распознавания различных цветовых оттенков. Пройдет немало лет, прежде чем этот метод найдет применение в клинической практике; однако первые испытания на пациенте-человеке были одобрены в 2016 году[351]. Несколько лет тому назад Бойден вместе с группой исследователей применил данный метод для лечения слепоты у мышей. Хотя и невозможно в точности утверждать, что именно «видели» слепые мыши при помощи светочувствительных клеток, исследователи определили, что те смогли ориентироваться не хуже зрячих (при этом намного легче, чем их слепые сородичи, не получившие лечения) в лабиринте из 6 ответвлений, где выход был отмечен ярким светом. Эффект сохранялся в течение 10 месяцев наблюдений[352].

Многообещающий потенциал оптогенетики не ограничивается неврологией или лечением определенных форм слепоты[353]. За десятилетие после того, как Бойден, Дейссерот и Фэн Чжан разработали свою методику, она применялась для изучения мозговых функций, управления нейронами, отвечающими за нарколепсию[354], болезнь Паркинсона и другие неврологические нарушения[355], а также исследовались возможности ее применения в кардиостимуляции[356] — представьте себе кардиостимулятор, составляющий одно целое с сердцем, деятельность которого регулирует, — и в лечении эпилепсии. С открытием новых опсинов (в микробах и водорослях) растут и возможности, так как опсины реагируют на различные виды света и по-разному работают в клетках млекопитающих, поддерживая многоканальный контроль смешанных групп клеток или, к примеру, использование инфракрасного света вместо ультрафиолетового. Кроме того, исследования в области оптогенетики вносят вклад в стимулирование дальнейшей разработки дополнительных средств, таких как регистрация нейронной деятельности и технологии построения изображений[357].

«Более миллиарда жителей нашей планеты страдает от какого-нибудь мозгового нарушения, — говорит Бойден. — И подавляющее большинство таких заболеваний, от паркинсонизма и эпилепсии до посттравматического стрессового расстройства, можно попробовать лечить при помощи достижений оптогенетики».

* * *

Вскоре после вступления в коллектив Media Lab Джой предпринял поездку в Детройт. Незадолго до того Джой инициировал программу под названием «Гильдия новаторов» (Innovator’s Guild), целью которой было нести новые идеи в зачастую разреженную атмосферу престижных академических учреждений — а еще помочь лаборатории наладить связи с большим миром. У истоков программы также встали Фонд Найта и консалтинговая дизайнерская фирма IDEO, и трио поставило задачу использовать гений Media Lab для решения некоторых наиболее животрепещущих проблем Детройта — например, поставок свежей продукции.

Однако, как обнаружила команда, прибыв в Детройт, местное сообщество имело собственную точку зрения относительно того, что считать серьезной проблемой. Электропровода осветительной сети на многих улицах просто откручивались и продавались на металлолом, поэтому улицы Детройта после захода солнца погружались во мрак. Инженеры Лаборатории начали было искать возможное решение, включающее фотоэлектрические системы с компонентами из пластика. Но, переговорив с местными жителями, они получили очередную возможность осознать, что первоначальная теория оказалась неверной. Реальная проблема заключалась не в отсутствии систем освещения. Дело было в том, что без уличного освещения люди не знали, где находятся другие члены сообщества, а это порождало обеспокоенность. Поработав с ними, прислушавшись к мнению людей (а никто бы ничего не посоветовал членам команды, если бы они не поделились с местными своей первоначальной теорией), инженеры и дизайнеры помогли своим коллегам из Детройта найти решение, которое учло ресурсы в распоряжении сообщества и дало возможность создать собственный план освещения.

Когда ученые и дизайнеры уселись за одним столом с местными представителями, то выяснили, что единственными предприятиями розничной торговли в округе были винные магазины; ситуация казалась малообещающей, пока кто-то не сказал, что в этих магазинах продаются лампы-вспышки, которые можно разобрать на детали. Члены группы несколько дней обучали местных ребятишек паяльному делу — и в результате получились переносные средства, которые не только давали свет, но и позволяли отыскивать друг друга в темноте. Ученые не занимались теориями — они просто помогли детям создать требуемые инструменты. И большую часть идей первоначально высказали сами дети — поразительно, не правда ли? А команда Media Lab получила урок: ответственное вмешательство означает понимание той роли, которую играет каждое новшество в системе более крупного порядка. При этом все, что лаборатория проектирует самостоятельно, является объектом.

Можно ли было адаптировать свойства системы освещения на базе фотоэлементов под специфические нужды, обстоятельства и сложные условия разнообразных сообществ Детройта? Возможно, но успех был бы достигнут скорее по случайности, чем намеренно.

Приоритет систем над объектами означает, что внедрение разумных новшеств требует гораздо большего, помимо быстроты и эффективности. Здесь также требуется постоянное сосредоточение внимания на всеобъемлющем воздействии новых технологий, а также понимание взаимосвязей между людьми, их сообществами и окружающими условиями.

Драйверами инноваций предыдущего поколения в основном являлись проблемы, несущие потенциальную личную или корпоративную прибыль: «Чем мне может быть полезна эта вещь? Как можно ее использовать, чтобы заработать денег?» Но эпоха, когда новаторы разрабатывали новые продукты и методы технологического вмешательства без учета их экологического, социального и сетевого эффекта, канула в Лету. В будущем любые новаторские побуждения станут умеряться глубинными соображениями относительно их потенциального системного воздействия. Всеобъемлющим образом освоив данный принцип, мы повысим вероятность того, что новации будут оказывать позитивное или, в самом худшем случае, нейтральное воздействие на разнообразные природные системы, в которых мы существуем.

Чтобы добиться поставленной цели, необходимо более полное понимание сообществ, в которых мы ведем свою деятельность. Для нас в Media Lab это означает сместить фокус внимания с создания предметов на выстраивание взаимоотношений, то есть сделать Media Lab узлом соответствующей сети. В прошлом Лаборатория представляла собой нечто вроде контейнера, где собирались люди, продукты и идеи новаторского толка. Это не значит, что Media Lab не прилагала постоянных усилий, чтобы совершенствовать интерфейсы, мотивировать отдельных личностей и расширять потенциал цифровых устройств для поддержки социального нетворкинга и коммуникаций. Некоторые из таких проектов предусматривали создание сети как таковой — например, DonkeyNet («Сеть осликов» — да, ослики использовались в буквальном смысле: они доставляли передвижные установки Wi-Fi в отдаленные общины) и DakNet — плод сотрудничества, ставший «электронным почтальоном Индии». Другие были посвящены мобильной диагностике здоровья сельскохозяйственных рабочих или аппаратному обеспечению — был такой проект One Laptop per Child («Каждому ребенку по ноутбуку»), в рамках которого был разработан дешевый ноутбук, а позднее планшет, чтобы обеспечить компьютерами детей во всем мире[358].

За последние несколько лет Media Lab предпринимала попытки добиться прогресса в рамках модели, где Лаборатория видится платформой, интенсивно использующей сетевые коммуникации, которая завязана на глобальное сообщество и приветствует самые разнообразные мнения. Лаборатория расширяет работу с благотворительными организациями, отдельными филантропами и местными общинами во всем мире в рамках таких инициатив, как программа Director’s Fellows («Товарищи директора»), создавшая сеть участников изо всех уголков планеты и самых разных областей — от Ливии до Детройта, от шахматных гроссмейстеров до буддистских монахов. В то время как предыдущие проекты, такие как DakNet и One Laptop per Child, предоставили возможности для столь необходимой связи, программа Director’s Fellows — это уже часть растущей сети человеческих знаний и инициатив.

Взятие на вооружение приоритета систем над объектами помогает нам расшифровать значение принципа, гласящего, что необходимо учитывать воздействие каждого отдельного научного или технологического вмешательства на глобальную сеть в целом.

Сравните это с традиционным индустриальным дизайном, который всегда определялся соображениями цены и инженерной мысли. Существует известная история, иллюстрирующая данный подход, о том, как Генри Форд волевым порядком установил, что модель Т будет окрашена в черный цвет, потому что черная краска якобы быстрее сохла. Хотя последние исследования профессора Трента Боджесса из Плимутского государственного колледжа ставят этот анекдот под сомнение, альтернативное объяснение также подразумевает, что Форд придерживался объектно-ориентированного взгляда на модель Т. Вот что пишет Боджесс: «Модель Т была очень практичной машиной. Несомненно, Генри Форд был убежден, что черный цвет — просто самый практичный для поставленной задачи. модели Т не потому красили в черный цвет, что черная краска быстрее сохла. Черная краска была выбрана из-за ее дешевизны и долговечности»[359].

Хотя дешевая и долговечная окраска есть замечательное свойство «народных» автомобилей, «цена которых будет такая низкая, что всякий человек, получающий приличное содержание, сможет приобрести себе автомобиль, чтобы наслаждаться со своей семьей отдыхом на вольном, чистом воздухе»[360], все это, как оказалось, не единственное, чего желали покупатели. В 1927 году дешевая и долговечная модель Т уступила место модели А, в которой были воплощены многие эстетические элементы стиля и продвинутые технологии, которые Форд ранее отверг[361].

Хотя эти изменения были внедрены в ответ на требования общественности, только в 1980-е годы подобные социологические исследования начали применяться систематическим образом. Результатом стала антропоцентрическая конструкция, предназначенная учитывать нужды потребителя[362]. Как однажды сказал Стив Джобс, «необходимо исходить из потребительского опыта, а потом уже возвращаться к технологии»[363]. К концу 1990-х годов этот принцип эволюционировал в проектирование с участием пользователя — проектировщики обращались к пользователям с просьбой поделиться идеями. Новым шагом вперед была совместная разработка — пользователи сами становились проектировщиками[364].

По своей природе совместная разработка (или соразработка) дает пользователям возможность разрабатывать решения, которые воплощаются и реагируют на системы, в которых существуют. Многие из таких решений обладают высокой степенью уникальности, то есть они идеально подходят тем, кто их создал, но не предназначены для массовой аудитории. В индустриальную эпоху Генри Форда это могло привести к гибельным последствиям, однако современные цифровые и производственные технологии обеспечили широкую доступность кастомизации продуктов и программного обеспечения под малочисленный пользовательский контингент.

Одно из преимуществ данного подхода заключается в возможности создавать высокоустойчивые системы, способные быстро реагировать на потребность пользователей в изменениях. Вместо кардинального переоснащения, которое потребовалось Форду при замене модели Т на модель А, заинтересованное сообщество может перепроектировать решения в режиме, близком к реальному времени. Конечно, перепроектирование — не единственный способ создания системно-ориентированных решений, как и Media Lab — не единственная организация, ориентированная на внедрение данного принципа в свою деятельность. В своем описании самодвижущегося автомобиля Google делает упор на то, что автомобиль как таковой — это просто объект, а система — это искусственный разум, управляющий им, поэтому он должен плавно вписываться во все другие системы, которые затрагивает. Его датчики и программное обеспечение спроектированы для того, чтобы функционировать в рамках существующей дорожной инфраструктуры и решать общие проблемы — например, «пьяное вождение» и транспортировку людей с ограниченными возможностями передвижения. Объектно-ориентированный подход к самодвижущимся автомобилям мог бы вылиться в производство дорогостоящих игрушек или грузового транспорта, единственной целью которых было бы увеличение прибыли корпорации. Но применив системно-ориентированный подход, Google позиционировала себя как компания, намеренная действительно изменить жизнь людей.

P. S. Работа в свободном пространстве

В марте 2016 года Media Lab вместе с MIT Press, решив прилагать усилия по сближению проектирования и науки, выпустили новое издание под названием Journal of Design and Science (JoDS) («Журнал проектирования и научных исследований»).

Данная связь охватывает как исследование науки проектирования и проектирования науки, так и динамику взаимоотношений между двумя областями. Идея состоит в том, чтобы разработать строгий, но гибкий подход в антидисциплинарном духе Media Lab.

Когда я размышляю о созданном нами «пространстве», мне нравится думать о нем как об огромном листе бумаги, который представляет собой «всю науку целиком». Дисциплины здесь представлены линией широко разбросанных маленьких черных точек. А громадное число пробелов между точками — это антидисциплинарное пространство. Множество людей хотели бы поиграть в этом свободном пространстве, однако все упирается в недостаток финансирования; а еще сложнее получить постоянную должность, не предусматривающую дисциплинарного «заякоривания» в одной из черных точек.

Кроме того, чрезвычайно трудной задачей представляется решение многих интересных проблем — а также проблем «злостных», или наделенных статусом нерешаемых, — при помощи традиционного дисциплинарного подхода. Отличный пример — это разгадка сложных процессов человеческого тела. И лучший шанс добиться быстрого прорыва в соответствующих областях — это работать в парадигме, ориентированной на сотрудничество «единой науки». Но вместо этого мы демонстрируем неспособность выйти за рамки «многих гитик» — сложной мозаики дисциплин столь различных, что зачастую они занимаются одной и той же проблемой, не осознавая этого, поскольку наш научный язык столь узкоспециален, а микроскопы настроены так по-разному.

В наши дни, когда в фокусе финансирования науки и академического престижа находится ее величество Дисциплина, требуется все возрастающее количество усилий и ресурсов, дабы совершить нечто необычное. Хотя пространство между и за пределами дисциплин с академической точки зрения несет неизведанные риски для своих исследователей, здесь по этой же причине ниже конкуренция, здесь требуется меньше средств, чтобы испробовать многообещающие неортодоксальные подходы, и здесь же имеются возможности получить грандиозный эффект, сняв барьеры между существующими дисциплинами, которые до сих пор плохо связаны между собой. Интернет и падающая стоимость компьютерных вычислений, прототипирования и производства сокращают затраты на исследовательскую работу.

Проектирование стало этаким «словом-чемоданом»[365], или многозначным словом. Оно обозначает такое множество разнообразных вещей, что в итоге не значит почти ничего. С другой стороны, проектирование охватывает множество важных идей и методов, поэтому размышления о будущем науки в контексте проектирования (как и о проектировании в контексте науки) — очень интересное и плодотворное занятие.

Проектирование эволюционировало от конструирования объектов, как физических, так и нематериальных, через системное проектирование к проектированию сложных адаптирующихся систем. Эволюция также меняет роль дизайнеров-проектировщиков: теперь они не столько лица, на волю которых отдано центральное планирование, сколько участники систем, в которых работают. Это фундаментальный сдвиг, и он требует нового набора ценностей.

Сегодня многие проектировщики работают на компании или правительственные ведомства, разрабатывая продукты и системы с главной целью — обеспечить эффективное функционирование общества. Однако в объем этих работ не входят (и никого не заботят) системы, выходящие за рамки наших корпоративных или государственных потребностей. Подобные системы, испытывающие прискорбный недостаток внимания (например, микробная система), всегда создавали и продолжают создавать значительные проблемы для проектировщиков.

Профессора MIT Нери Оксман и Миджин Юн читают популярный курс под названием Design Across Scales («Шкалы проектирования»), в котором рассматривают проектирование в разных «масштабах» — от микробиологии до астрофизики. Хотя проектировщики и ученые неспособны предсказывать результаты функционирования сложных самоадаптирующихся систем, особенно во всех шкалах, все же возможно воспринять, осмыслить и принять ответственность за наше вмешательство в рамках систем по отдельности. Это было бы проектирование намного лучше такого, чей исход мы не можем полностью контролировать, — сродни скорее рождению ребенка, на развитие которого мы можем оказывать влияние, чем конструированию робота или автомобиля.

Пример такого проектирования представляет работа профессора Media Lab Кевина Эсвельта, который называет себя «эволюционным скульптором». Он ищет способы редактирования геномов в популяциях организмов — например, грызунов, которые переносят болезнь Лайма, и москитов — носителей малярии, — чтобы придать им сопротивляемость к патогенам. Существует особая технология — генный драйв (метод, нацеленный на быстрое распространение целевого гена в популяции) CRISPR. Это вид генной инженерии, при котором организмы-носители, будучи помещены в природные условия, а также их потомство и потомство их потомства наследуют одинаковые альтерации, в потенциале давая нам возможность искоренить малярию, болезнь Лайма и другие трансмиссивные и паразитические заболевания. В фокусе исследований Эсвельта — не редактирование генома и не конкретный организм, но экосистема в целом, включая нашу систему здравоохранения, биосферу, общество и способность размышлять о вмешательствах подобного рода.

В качестве проектировщиков — участников процесса мы сосредоточены на изменении самих себя и способов, какими мы стараемся изменить мир. Приняв эту новую перспективу, мы сможем эффективнее решать критически важные проблемы, которые не вписываются в существующую систему академической науки: по сути, мы стремимся перепроектировать сам способ мышления, чтобы воздействовать на мир, воздействуя на самих себя.

Джой Ито

Заключение

Единожды научившись распознавать определенный паттерн, вы начинаете видеть его везде, куда падает ваш взгляд. Если, к примеру, все живое эволюционирует скачками — это паттерн длительных периодов стабильности, перемежающихся краткими интервалами взрывных изменений, который обычно именуют «прерывистое равновесие», — то разве удивительно, что та же тенденция наблюдается и в играх, в которые играют люди? Баскетбольные болельщики, например, могут припомнить обратный лэй-ап[366] Джулиуса Ирвинга во время плей-офф НБА в 1980 году, который стал вехой в развитии этого вида спорта. С ними могут поспорить хоккейные фанаты, заявляющие, что величайшие атлетические достижения совершаются как раз тогда, когда у спортсмена нет шайбы или мяча, — именно это продемонстрировал Уэйн Гретцки, превратив хоккей в настоящий командный спорт.

Серьезные приверженцы настольной игры го могут привести аналогичные примеры того, как один игрок меняет положение на доске, — они имеют возможность делать выводы, основываясь на длительной истории игры. Был такой знаменитый ход «разбить две лестницы», впервые примененный во времена династии Тан, когда мастер-китаец одержал сенсационную победу над японским князем, — легендарная «Игра покрасневших ушей» 1846 года, когда один-единственный рискованный ход изменил стратегию игры на поколения вперед[367]. Целые десятилетия разделяют во времени подобные myoshu — ходы «столь удивительные и поразительные своей мудростью», что вошли в легенду[368]. Но, на наш взгляд, гораздо удивительнее, что не один, а целых два хода, достойные именоваться myoshu, были сделаны во время одного высокостатусного матча в начале марта 2016 года.

Го часто упоминается наравне с шахматами, но если не считать, что и то и другое — это игры-стратегии, в которые играют два человека, сидящие за столом напротив друг друга, го одновременно и проще (в этой игре всего два правила), и гораздо сложнее, так как здесь больше возможных ходов — на порядок больше, чем атомов во Вселенной[369]. Игроки в го высокого уровня расставляют маленькие черные и белые камешки на доске, где имеется 19 линий по горизонтали и вертикали, а начинающие могут выбрать вариант попроще: 9 на 9 или 13 на 13. Но каков бы ни был размер доски, задача игрока — захватить столько пространства и столько камешков противника, сколько возможно.

«Шахматы, — заметил однажды немецкий гроссмейстер Рихард Тейхман, — это на 99 % тактика», и для победы нужно уметь увидеть долгосрочные последствия сделанного хода. Но никто из живущих на Земле не способен рассчитать возможные варианты 361 хода, которые принесут победу игроку, сидящему над пустой доской го. Виртуозы игры в го, как правило, обладают сверхъестественными способностями распознавания паттернов и полагаются на свою интуицию. Согласно данным функциональной магнитно-резонансной томографии, правое полушарие мозга, отвечающее за визуальное и целостное восприятие, у игроков в го более развито, чем левое[370]. Действительно, доска го с ее практически неограниченными возможностями имеет больше общего с холстом, на котором художник пишет свою картину, чем с игрой в шахматы. Китайцы, которым история приписывает изобретение этой игры примерно в то же время, когда был создан Ветхий Завет, должно быть, мыслили именно так. Го вместе с живописью, каллиграфией и игрой на лютне считалась одним из «четырех искусств», которыми был обязан владеть каждый благородный муж.

До недавнего времени эти атрибуты (практически неограниченные возможности скорее интуитивного, нежели логического свойства) делали программирование компьютера для игры в го «математически трудной задачей» — этакий эвфемизм для слова «невозможное». Кроме того, эта проблема не решалась подобно аналогичной, хотя и искусственной проблеме шахмат. Команда ученых-компьютерщиков из IBM потратила 12 лет, чтобы создать Deep Blue — компьютер, способный победить шахматного гроссмейстера. Это произошло в 1997 году, когда Deep Blue победил Гарри Каспарова в шахматном матче из шести партий. Способный анализировать 200 миллионов позиций в секунду, Deep Blue был основан на алгоритме «лобового решения», или брутфорса[371], — он просто оценивал все возможные последствия хода на двенадцать шагов вперед.

200 миллионов вычислений в секунду звучит как огромное число, но Deep Blue не выстоял бы, играя в го, против восьмиклассника средних способностей. Сам масштаб возможностей, открывающихся на доске с 360 черными и белыми камешками, поражает воображение. Были созданы целые новые направления теории игр и математической науки, чтобы наши повергнутые в смятение умы смогли хотя бы начать размышлять над подобными вопросами. Чтобы играть в го, «мыслящему в лоб» машинному разуму наподобие Deep Blue потребовалось бы больше времени на процессинг, чем те тысяча триллионов лет, которые, вероятно, существует наша Вселенная.

В 2006 году французский ученый-компьютерщик Реми Кулом опубликовал статью[372], в которой содержались намеки на новые возможности подступиться к проблеме. В 50-е годы XX века исследователи разработали поисковый алгоритм, названный по имени знаменитого казино «Монте-Карло», с помощью которого моделировалось воздействие ядерного взрыва. Неспособный исследовать все возможные исходы, Монте-Карло искал статистическую выборку из целого. Сам по себе этот алгоритм не работал в игре го, но Кулом так его отточил, что программа распознавала некоторые ходы как заслуживающие большего внимания, чем остальные. Некоторые из них были своего рода узловыми точками, которые вели к гораздо большему количеству возможностей. Кулом спрограммировал свой алгоритм «дерево поиска Монте-Карло», чтобы определить, какой ход в любой данной последовательности самый обещающий, а затем сосредоточиться на исходах, вытекающих из этого конкретного узла. Это позволяло программе «заучивать» успешные игровые схемы, которые игроки-люди усваивали подсознательно, проводя за игрой бесчисленные часы.

В последующие несколько лет программа Кулома, названная Crazy Stone, начала одерживать впечатляющие победы над другими программными продуктами, а в 2013 году переиграла одного из ведущих профессионалов в мире — но только после того, как получила фору в четыре хода: своего рода уравнивание шансов, которое профессионал иногда предлагает талантливому любителю. Действительно, в то время в сообществах шахмат и го бытовало единое мнение, что пройдет еще немало лет, прежде чем искусственный интеллект разовьется до таких высот, что сможет состязаться с лучшими игроками из числа людей, не требуя форы. Машина просто не в состоянии воспроизвести творческую, склонную к импровизации гениальность, одухотворяющую высочайший уровень игры.

Но все это было до того, как научный журнал Nature в январе 2016 года опубликовал статью, эффект которой был подобен разорвавшейся бомбе. В ней сообщалось, что в игру вступил проект по созданию искусственного интеллекта компании Google под названием DeepMind[373]. Созданная в его рамках программа AlphaGo изначально освоила уроки многолетней истории игры го, а затем, задействовав инновационную форму обучения с подкреплением, играла сама с собой, совершенствуясь с каждым разом. В ноябре 2015 года, как говорилось в статье, компания Google провела матч из пяти партий между чемпионом Европы по го Фан Ху и программой AlphaGo. Итоговый счет? 5:0 в пользу машины. Настал поворотный момент в сфере машинного обучения — в первый раз компьютер одолел профессионального игрока в го без форы. Статья цитировала Реми Кулома, который утверждал, что, по его мнению, пройдет еще десяток лет, прежде чем машина сумеет продемонстрировать настоящее мастерство в игре. А другой исследователь искусственного интеллекта, Джонатан Шеффер, отмечал, что к 1989 году Deep Blue уже уверенно побеждал шахматных гроссмейстеров, но понадобилось бы еще восемь лет, прежде чем он достигнет высот, позволяющих одолеть Гарри Каспарова.

AlphaGo был уже близок к своему «каспаровскому» звездному часу. В марте, как утверждал журнал Nature, программа должна была сыграть с Ли Седолом, которого почитали как величайшего из здравствующих мастеров — сенсея игры. «Пусть не обижается команда AlphaGo, но я бы поставил на человека, — заявил Шеффер в интервью Nature News. — Попробуйте подумать об AlphaGo как о гениальном ребенке. Вдруг, этак внезапно и очень быстро, он стал по-настоящему хорошо играть в го. Но ему недостает опыта. На примере шахмат и шашек мы имели возможность наблюдать, что опыт значит очень многое»[374].

Никто не был в восторге, видя, как машина безжалостно вторгается во все без исключения аспекты жизни людей. В день, когда Nature опубликовал свою статью, Марк Цукерберг запостил сообщение, в котором объявлялось, что у Facebook имеется собственный искусственный интеллект, способный побеждать людей — игроков в го. «Почему бы не оставить в покое эту старинную игру и не обойтись без искусственных игроков? Неужели нам действительно везде и всюду необходим искусственный интеллект?»[375] К июню это сообщение набрало более 85 тысяч откликов и 4 тысячи комментариев.

* * *

Чемпион Европы Фан Ху сыграл свои пять матчей с AlphaGo в присутствии аудитории, состоящей из двух человек: судьи и редактора Nature. Ли Седол открыл первый матч в сеульском отеле «Четыре сезона» перед телекамерами и журналистами со всего света, которые собрались, чтобы понаблюдать за последней решительной попыткой восстановить честь и достоинство непредсказуемого, несовершенного рода людского. Седол сделал ряд рискованных, нетрадиционных ходов, которые, как ожидалось, должны были вывести машину (с ее обширной базой справочников по теории игры) из равновесия. Но AlphaGo даже глазом не моргнула, отражая его атаки и постепенно забирая контроль на доске, пока не обеспечила себе победу. По мнению других профессиональных игроков, с первых секунд стало очевидным, что AlphaGo в считаные месяцы, прошедшие с ее победы над Фан Ху в Лондоне, доросла до уровня продвинутого игрока.

Одолев в первой партии Седола, команда DeepMind уже решила «математически трудную проблему» — добиться мастерства в игре, которая долгое время считалась зеркалом процесса человеческого мышления. Внезапно перспектива одержать победу во всей серии матчей оказалась вполне реальной.

Приступая ко второй партии, Седол выразил уважение AlphaGo за аккуратную и безупречную игру в го. Дело было не в том, чтобы вызвать восхищение у 280 миллионов человек, которые смотрели турнир, однако в устах игрока такого ранга, как Седол, это означало практически беспроигрышный ход, и Седол сразу обеспечил себя ореолом неаффектированной, зато безошибочной уверенности в себе. Но когда игра вступила в центральную фазу, AlphaGo совершила нечто необычное: она посоветовала своему человеческому представителю положить черный камешек в почти незанятую область в правой части доски. В другом контексте это, возможно, имело бы смысл, однако на доске в тот момент ситуация складывалась таким образом, что AlphaGo игнорировала развертывающуюся игру в нижней половине доски. Тот исторический ход вряд ли сделал бы человек в здравом рассудке — AlphaGo оценила вероятность того, что человек сделает подобный ход, как 1 к 10 000[376].

Болельщики были шокированы и смущены. Ли Седол побледнел, извинился и покинул помещение на целых пятнадцать минут. Англоязычные комментаторы хранили молчание, пока один из них не сказал, изрядно преуменьшив факты: «Ход по-настоящему удивительный».

Вначале Фан Ху, смотревший игру вместе с колумнистом журнала Wired Кейдом Метцем, был озадачен не менее остальных. «Это нечеловеческий ход, — сказал он Метцу. — Никогда не видел, чтобы человек так ходил». Как позднее отмечал Метц[377], два с половиной тысячелетия накопленных знаний об игре в го и их осмысления не смогли подготовить человечество к ходу номер 37 во второй партии турнира. Никого из людей, кроме Ху. После проигрыша AlphaGo прошлой осенью Ху провел много часов, помогая команде DeepMind из Google «тренировать» программное обеспечение к матчу с Седолом, и этот опыт помог ему понять, как тот самый ход увязал между собой черные камешки в нижней части доски и стратегию, которую реализовывала AlphaGo. «Очаровательно», — сказал он, а потом все повторял и повторял это словечко. Это была не просто tesuji — умная игра, сбивающая противника с толку. Это была работа, блистательная как в эстетическом, так и в стратегическом смысле — может быть, даже достойная называться myoshu. Седол продолжил демонстрировать почти безупречное го, но этого было недостаточно, чтобы противостоять мощной креативности программы DeepMind, которую та демонстрировала даже после хода номер 37. К концу дня стало ясно, что AlphaGo не просто выиграла вторую партию — в процессе она еще и выказала истинно человеческие качества: импровизацию, креативность и даже своего рода изящество. Так мы узнали, что у машины имеется душа.

* * *

Через несколько недель после завершения «Решающей игры между людьми и машинами» Демис Хассабис, один из исследователей искусственного интеллекта, создававших DeepMind, выступил в MIT. Темой его доклада стал прошедший турнир и история разработки AlphaGo его командой. На мероприятии, посвященном DeepMind и проводившемся в одном из крупнейших лекционных залов университета, яблоку было негде упасть: студенты только что не лезли на стену, чтобы послушать, как Хассабис рассказывает о подходе к машинному обучению, с помощью которого его команде удалось опровергнуть мнение экспертов, утверждавших, что компьютеру понадобится десяток лет, дабы победить такого виртуоза, как Седол.

Ключ состоял в хитроумной комбинации глубинного обучения — своего рода распознавания паттернов, сходного с тем, как человеческий мозг (или Google) умеет распознавать кошку или пожарную машину, увидев множество соответствующих изображений, — и «научения» статистическим образом предугадывать вероятное развитие событий или, в случае го, вероятный ход действий человека-игрока в конкретной ситуации на основании анализа всех игр, сыгранных в прошлом. Это помогло создать рудиментарную модель игрока го, который угадывал ходы, исходя из паттернов, наблюдавшихся во время изученных партий прошлого. Потом к этому добавилось своего рода обучение закреплением, которое позволяет компьютеру пробовать разные новые вещи. Как человеческий мозг учится, получая вознаграждение в виде дофамина, когда добивается успеха, а дофамин закрепляет нейронный путь к отметке «правильно», обучение закреплением позволяет компьютеру пробовать разные вещи, вознаграждая за успешные эксперименты и тем самым закрепляя стратегии, которые привели к успеху. AlphaGo начала с базовой версии самой себя, создавая затем слегка различающиеся версии, по миллиону раз пробуя многообразные стратегии, вознаграждая те, что привели к победе, и становясь все сильнее и сильнее в процессе игры против улучшенных версий. Позднее, играя с человеком-экспертом, машина делала сильнее и себя, и своего противника-человека, неустанно продолжая обучаться.

В своем выступлении Хассабис раскрывал один прорывной шаг за другим — некоторые из них ученые, собравшиеся в зале, ранее сочли бы нереальными. Возбуждение аудитории можно было намазывать на хлеб. Также Хассабис продемонстрировал фотографии и видеозаписи оставшейся части партии между AlphaGo и Ли Седолом. Как оказалось, ход номер 37 был не последним драматическим моментом турнира. После второй партии Седол усвоил полученный урок и разработал стратегию, основанную на известных недостатках алгоритма поискового дерева Монте-Карло. Седол открыл третью партию, применив «ко-борьбу», когда одна сторона забирает камешек своего противника, вынуждая последнего сделать ответный ход («ко-угрозу») или утратить инициативу. Подобное агрессивное начало со стороны игрока уровня Седола разбило бы надежды большинства противников. А вот AlphaGo без видимых усилий отражала каждую блестящую атаку. Наш комментатор задался вопросом, не являются ли они свидетелями «третьей революции» в стратегии игры в го.

После хода номер 176 Седол проиграл и партию, и турнир, и миллион долларов призовых. На конференции, состоявшейся после игры, Седол, выглядевший так, будто на его плечи было возложено бремя ответственности за весь людской род, принес свои извинения болельщикам во всем мире. У людей, признал он, появился достойный конкурент в игре, в которой, кроме дерева и камня, важным компонентом является психологизм. «Я не справился с прессингом», — печально сказал он.

Неудивительно, что четвертая партия началась в весьма мрачных декорациях. Программе AlphaGo, которая столь легко одержала верх над Седолом, находившимся на пике формы, похоже, было предопределено судьбой нанести ему сокрушительное поражение в последних двух партиях. И ничто в первой половине четвертой партии не предвещало обратного. Но тут Седол предпринял нечто неожиданное и потрясающее — он сделал «клин» в середине доски. AlphaGo, как немедленно увидели миллионы людей по всему миру, не имела абсолютно никаких идей ответного хода. Она сделала несколько неуклюжих ходов, а потом сдалась. Седол, как отметили комментаторы, явил миру истинный шедевр — свой собственный myoshu.

В итоге программа выиграла четыре партии из пяти. Можно вообразить, что компьютер, победивший легендарного чемпиона го, станет причиной снижения интереса к игре среди людей или сделает малоинтересной игру как таковую. Но в действительности аудитория, наблюдавшая за игрой в режиме реального времени, превзошла болельщиков Суперкубка[378], продажи досок для игры в го резко возросли[379], а студент из клуба го в MIT объявил, что членство в клубе удвоилось. В ходе своего выступления в MIT Хассабис сказал, что взаимодействие с AlphaGo только усилило восхищение игрой со стороны Седола.

Ясно, что программа не только не снизила интерес к го, но, напротив, добавила изрядную долю творческого настроя и энергии и самой игре, и сообществу ее игроков и исследователей. Позитивный отклик, а также прочные и постоянные взаимоотношения между машиной и сообществом го (которое присвоило AlphaGo почетный 9-й дан, высочайший ранг игрока в го) укрепили Джоя в убеждении, что будущее не окажется во власти разумов-терминаторов, которые решат, что людишки — никудышный вид, и сотрут его с лица Земли. Скорее, будущее увидит рождение общества, в котором люди и машины станут трудиться вместе, вдохновляя друг друга и внося свой вклад в расширение коллективного разума.

* * *

Рэй Курцвейл, футуролог и известный лектор, в своей книге «Сингулярность уже близка» (2005) изложил в популярном виде идею экспоненциальных изменений. Согласно предсказанию Курцвейла, к 2029 году компьютеры научатся читать не хуже человека, а сингулярность — точка, в которой машины превзойдут разумностью человека, — наступит в 2045 году. В этой точке, как гласит теория сингулярности, мы станем свидетелями «интеллектуального взрыва», когда машины ускоренно начнут создавать все более разумные версии самих себя, — сценарий, в корне отличающийся от варианта развития событий, представленного в кинофильме 2013 года «Она»[380].

Большинство экспертов в области машинного обучения считают, что искусственный интеллект в какой-то момент действительно дорастет до подобного уровня, хотя они, так сказать, скорее явятся за Нобелевскими премиями в нижнем белье, чем осмелятся, подобно Курцвейлу, назвать точную дату этого события. Говоря технически, сингулярность — это точка, в которой функция принимает неопределенное значение, как это, например, происходит с пространством и временем в центре черной дыры. Что произойдет после технологической сингулярности? По мнению Курцвейла, мы вступим в период «блаженного трансгуманизма», когда грань между человеком и машиной станет неразличима, а сверхразумы, наводняющие планету, решат все проблемы человечества. Другие эксперты — и среди них Илон Маск, изобретатель, один из основателей PayPal и Tesla Motors, — убеждены, что машины скорее сочтут человека разновидностью раковых метастазов, заражающих планету, и вымарают вид Homo sapiens из летописей жизни на Земле.

Мы же придерживаемся более широких взглядов. Может, искусственный интеллект хорош, может, плох. А может, эта проблема вообще не имеет значения перед лицом других опасностей и других позитивных исходов, свидетелями которых может оказаться век грядущий. Климатические процессы в Арктике, названные «позитивной обратной связью», в настоящее время ускоряют таяние арктических льдов — и, если процесс пойдет быстрее, чем ожидается, нам грозит глобальный катаклизм, который отбросит цивилизацию назад, в Темные века. Или группа хакеров нигилистического толка единым «ударом хлыста» изничтожит мировые финансовые рынки, спровоцировав вначале панику, а за ней — эскалационное противостояние. Не стоит сбрасывать со счетов и возможность пандемии, сравнимой с бубонной чумой XIV века.

События так называемого уровня вымирания не столь невероятны, как может показаться, — ведь мы и прежде стояли на грани их возникновения. Извержение вулкана, случившееся 70 тысяч лет назад, чуть было не сократило население планеты до размеров маленького городка. И все же мы придерживаемся менее пессимистичных взглядов: мы не более способны понять, какое применение в итоге найдут все наши новые технологии, чем зрители «живых картинок» 1896 года были способны предсказать появление «Гражданина Кейна»[381]. Но цель данной книги совсем не в том, чтобы напугать вас мрачными видениями будущего. С тем же успехом можно развлекаться прогнозами жизни на планете Кеплер-62е[382].

Поскольку термин «искусственный интеллект» используется как ярлык, который навешивается на все на свете, от Siri[383] до автомобилей Tesla, мы определяем этот вид решающего искусственного интеллекта как «узкий» или «специализированный», чтобы провести различие с общим искусственным интеллектом (ОИИ). Эксперт в области искусственного интеллекта Бен Герцель предполагает, что ОИИ станет машиной такого уровня, которая сможет подать заявление в колледж, будет туда принята и с успехом получит ученую степень.

Между специализированным и общим искусственным интеллектом существует множество различий, однако ни тот ни другой не программируются — они либо поддаются «тренировке», либо «учатся». Специализированные интеллекты старательно тренируются инженерами, которые настраивают данные и алгоритмы и тестируют их, пока искусственные интеллекты не начинают делать особые вещи, которые от них требуются. Такие интеллекты не обладают творческим началом — вместо этого их жестко контролируют, а области их применения весьма узки.

Уже удалось добиться значительного прогресса в машинном обучении и других областях, которые по-прежнему стоят между нами и ОИИ, и AlphaGo воплотила в себе некоторые из них. Она, похоже, способна на креативность; она умеет из статистической системы выводить некую символическую логику. Трудно переоценить значимость достигнутого — ведь многие не верили, что можно от глубинного обучения перейти к принятию решений путем манипулирования символами.

Но хотя AlphaGo — очень толковое и креативное создание, она может победить вас только в го — никак не в шашки. Весь универсум ее выражений и видений ограничивается доской 19 на 19 и черными с белыми камешками. Понадобится совершить немало технологических прорывов, прежде чем AlphaGo станет интересно посещать ночные клубы или управлять офисом. На самом деле мы, возможно, никогда не получим машины, которая все это будет делать. Но при этом пройдет, может, не так много времени, прежде чем нечто наподобие AlphaGo сумеет принимать решения об условно-досрочном освобождении из мест заключения, устанавливать сумму залога, водить аэропланы или учить наших детей.

По мере прогресса искусственного интеллекта машины вполне могут интегрироваться с нашими телами, домами или средствами передвижения, рынками и судебными системами, творческими предприятиями и политикой. Мы, люди как общество, уже намного разумнее, чем как отдельные его представители. Мы часть коллективного разума. Продолжая интегрироваться с нашими сетями и нашим обществом, машины становятся «расширениями» нашего разума, творя вместе с нами единый расширенный интеллект.

Кое-кто из сингулярщиков (нет, честно, худшее из названий любого культа всех времен и народов!) считает, что еще немного — и искусственный интеллект окажется вполне способен оставить без работы множество людей. Может, это и так, особенно если смотреть на вещи в краткосрочной перспективе. Другие, однако, возражают, что рост производительности позволит обеспечить людям, которых вытеснили машины, постоянный базовый доход. В то же время многих беспокоит другая сторона проблемы: работа дает нам чувство собственного достоинства, социальный статус и стабильность, а значит, нужно уделять больше внимания тому, как мы будем себя развлекать и что станет предметом нашего самовыражения (возможно, это будут научные или творческие проекты), чем простому обеспечению средств к существованию.

Также следует задаться вопросом о том, как люди и машины сумеют работать вместе и как обеспечить, чтобы искусственные разумы, живущие с нами бок о бок, разделяли наши ценности и наши морально-этические принципы даже по мере их эволюционирования. Существует один многообещающий подход, который Ияд Рахван, руководитель группы «Масштабируемое сотрудничество» в Media Lab, именует машинным обучением, — «общество в контуре управления». Этот подход предусматривает использование социальных норм в тренировке и контроле искусственного интеллекта, при этом формируется система коэволюции людей и машин[384].

В 2016 году Министерство обороны США выделило 3,6 миллиарда долларов на разработки в области искусственного интеллекта. И все же исследователи искусственного интеллекта как в научных, так и в промышленных кругах призывали и призывают к созданию мира будущего, в котором машины и люди, которые их обучают, будут наравне с общественностью участвовать в открытых дискуссиях. Вопрос стоит так: не являемся ли мы свидетелями соперничества между попытками открытого общества создать ОИИ и засекреченными в военных лабораториях разработками, нацеленными на тот же результат? Или же золотой век открытых исследований искусственного интеллекта медленно движется к завершению, пока частные компании, яростно конкурируя друг с другом, все ближе и ближе подходят к «ответу»?

Результат, который станет известен примерно в течение десятилетия, вполне сможет вызвать в масштабах всего мира эффект, превосходящий все, что обсуждалось в этой книге. Но что бы ни произошло, сингулярщики правы в одном. Не только технологии как таковые, но и сами изменения начинают развиваться с экспоненциальным ускорением. Изменения — это продукт технологии, но также и продукт перспективного развития других областей. За последние 25 лет мы перешли из мира, в котором доминировали простые системы, в мир, разгороженный на части и захваченный системами сложными. Во введении мы попытались дать разъяснения насчет факторов, лежащих в основе этого смещения. Это, соответственно, сложность, асимметрия и, наконец, непредсказуемость. А теперь мы сформулируем в обобщенном виде свою цель, которая не менее амбициозна, чем создание пользовательского руководства по жизни в XXI веке:

«Создать организации, в основу которых будут положены принципы устойчивости, подвижности и необходимости справляться с провалом образовательной системы».

* * *

Наша первая встреча, посвященная планам написания этой книги, состоялась в ветреный весенний день 2012 года. Это был воскресный полдень, и улицы вокруг Media Lab были почти пусты. Прошлой осенью Джой был назначен на должность директора Media Lab, которая занимает овеянное славой положение «точки отсчета», эпицентра множества технологических инноваций и драйвера информационной экономики. Джой приехал на встречу на велосипеде из своего временного обиталища в бостонском Саутенде. (Потом он купил дом в Кембридже, но редко проводит там более пары-тройки дней подряд.) Организовать встречу порекомендовал наш литературный агент Джон Брокман. Слегка смущенно обменявшись рукопожатиями, мы поднялись наверх, в одну из многочисленных комнат для совещаний Media Lab со стеклянными стенами, чтобы понять, сможем ли мы совместно написать книгу.

К концу дня вырисовалось несколько тем. Мы оба проявляли большую любознательность по отношению к миру, при этом ни один из нас не пришел в науку обычным путем — а следовательно, нам посчастливилось избежать болезни «туннельного зрения», которой подчас страдают рафинированные ученые. Джой был студент-недоучка, зарекомендовавший себя в среде интеллектуалов в качестве блогера и предпринимателя. Джефф долгое время писал для журнала Wired, прежде чем пребывание в Гарварде привело его на штатную преподавательскую должность в Северо-Восточном университете.

Мы оба провели последние годы, выступая перед большими аудиториями лиц, принимающих решения, — от топ-менеджеров из списка Fortune 500 и агентов ФБР до лидеров иностранных держав. И еще мы оба много почерпнули из опыта работы, связанной с глубокой озабоченностью по поводу способности крупных организаций справиться с «болтанкой» поворотного момента в истории человеческой цивилизации — иными словами, времени, в котором нам довелось существовать, — и эту озабоченность еще более усиливала наша общая убежденность в том, что будущее несет гораздо более радикальные и неупорядоченные перемены, чем может представить себе и осознать среднестатистический руководитель.

Кроме того, первый день нашей встречи продемонстрировал наличие разделяемого нами обоими скептицизма по поводу футурологии. Человечество не может похвастаться большими успехами в предсказаниях, и в грядущие годы число пророков-шарлатанов грозит только вырасти.

Но вот что, возможно, оказалось важнее всего: мы обнаружили, что нам обоим действительно не все равно. Зачастую книги, изобилующие новыми идеями, представляют собой нечто среднее между набором разрозненных медицинских советов и сомнительной попыткой обеспечить авторам трибуну для высказывания своего мнения. Мы же стремились написать книгу нового типа, которая бы сочетала в себе научную строгость с энтузиазмом личностного подхода к делу.

Ведь идеи, обсуждавшиеся на той первой встрече, которые потом стали организующими принципами нашей книги, очень важны, и важны по весьма конкретной причине. Сейчас разворачивается игра, ставка в которой — выживание человеческого рода. Над целыми отраслями нависла угроза. Зрелище того, как организации, имеющие громадное экономическое и социальное значение, блаженно следуют под нож (скорее даже — под зубья циркулярной пилы), вряд ли тема для застольной беседы — скорее, пожар высшей категории.

Мы не пытаемся под видом продвинутых идей навязать вам распорядок рабочего дня или инструкцию физического моциона, и уж конечно не желаем силой убедить вас в собственной правоте относительно будущего — у нас ее и не имеется, если не считать твердого убеждения, что мир будет совсем-совсем иным, чем тот, в котором нам довелось жить. Но у нас есть аргумент, который мы сейчас и приведем. Инновация — это не обучение тому, как применять социальные сети с целью наводки на потенциальных покупателей. Адаптация бизнеса в сетевом мире потребует большего, чем приобретение крутых гаджетов конференц-связи для топ-менеджеров вашей компании. Нет, эта задача, как видится нам, потребует более глубокого и фундаментального сдвига: это будет совершенно новый вид мышления — когнитивная эволюция, сравнимая по масштабности со стараниями четвероногого млекопитающего утвердиться на двух ногах.

* * *

Один из способов осмысления указанных принципов — это считать их результатом наблюдений за тем, как две простые, но чрезвычайно значимые разработки инициировали мощные перемены во взаимодействии между людьми и миром. Первая из них — это, конечно же, изобретение интернета, который, в отличие от любых коммуникационных технологий прошлого, обеспечил связь многих со многими, как и одного со многими. Британский экономист Рональд Коуз[385] превосходно показал, как фирма способна справиться с распределением и управлением ресурсами лучше независимых агентов на открытом рынке. В своей работе «Пингвин Коуза, или Linux и Природа фирмы» Йохай Бенклер[386] доказывает, что при снижении затрат на взаимодействие (как, к примеру, в проектах Linux и «Википедия») люди, получив возможность полностью посвящать себя проектам, способны более эффективно создавать новые ценности и организационные структуры, чем структурированные компании командно-административного толка. Он называет это «совместным производством на равных»[387]. Подобный не указанный в балансовой ведомости, незаметно пребывающий в тени, не включенный составной частью в валовой внутренний продукт взрыв креативности медленно, но неуклонно завоевывает мир. Каждый участник этого процесса одновременно и производитель, и потребитель, и работник, и работодатель. Деньги — всего лишь одна из валют, необходимая, чтобы вы процветали и были счастливы в мире, который требует и вознаграждает по заслугам внимательность, репутацию, умение ориентироваться в сетях, научение, креативность и жизнестойкость. Вдруг мы все стали телевизионщиками, издателями и даже ораторами.

Прогресс в большинстве научных дисциплин ныне осуществляется со скоростью света, и открытия спешат явить себя миру, буквально наступая друг другу на пятки. Но ничто не сравнится с тем, что происходит в частном секторе — самый прибыльный стартап последнего десятилетия начинался как пари за барной стойкой с поправкой на реалии Кремниевой долины. Шесть лет назад Uber оценивался в 62,5 миллиарда долларов — выше, чем Hertz и все прочие ведущие компании по аренде автомобилей, вместе взятые. Но в отличие от большинства компаний, рыночная стоимость которых превышает бюджет большинства островных государств, Uber имеет лишь минимально необходимый штат — всего тысячу работников. Столько же работников числится в Walmart — правда, только в одном его оптовом центре в Лихай-Вэлли, штат Пенсильвания.

Все это прекрасно показывает, что произошло, когда на одном поле встретились интернет и закон Мура. А случилось то, что эти двое превратили несколько количественных мер (скорость, цена, размер) в качественные факты. Если несколько инженеров в Шэньчжэне, скажем, способны создать прототип, организовать фокус-группу и продавать свой новый продукт в огромных масштабах и с малыми затратами, это не просто изменение порядка. Это вещь принципиально иная, чем «новая модель получения дохода», с помощью которой несколько лет тому назад эти инженеры могли получить в банке скромный заем на развитие бизнеса. Им также удалось обойти законодательные нормы, которые бы стали «ахиллесовой пятой» для более крупной компании. А теперь и банк, и правительство полностью исключены из цепочки. Это пример качественного, а никак не количественного изменения.

Что же дальше? Не догадываетесь? А знаете что? И никто не догадывается. Потому что никто не умеет предсказывать будущее. На самом деле хуже всего с этим обстоят дела у экспертов и так называемых футурологов — даже хуже, чем у их давнего соперника, ее величества Случайной Догадки.

И это хорошо, потому что поддержание здоровых отношений с неопределенностью — одна из главных тем, красной нитью проходящих через все наши девять принципов. Последние несколько лет сбили с рода людского немало спеси, но это ничто по сравнению с тем, что ждет впереди. К примеру, успешные организации не будут рисковать всем, полагаясь на прогнозы объемов продаж на квартал, зная, что «черный лебедь»[388] уже подстерегает излишне горделивых. Вместо этого они, возможно, предпочтут вообще не рисковать по-крупному, приняв на вооружение портфельную стратегию, рассчитанную на небольшие вложения в разнообразные продукты, рынки или идеи.

Если в индустриальную эпоху доминировали командно-административные управленческие системы, иерархи и факты, логика сетевой эры отражает опыт десятилетий, в течение которых мы — жители Америки и все человечество в целом — переоценивали свое место в мире. Мы узнали, что не имеем возможности командовать погодой или ее контролировать; на деле люди могут похвастаться лишь весьма скромными успехами в деле управления сложными системами, которые сами же и создали, будь то защита чувствительных сетей от кибератак или использование монетарной политики для влияния на рынки. Если и есть какая-то вещь, с которой могли бы согласиться во всем остальном несогласные ученые, исследователи и мыслители, о которых мы писали в этой книге, то она состоит в следующем: мы только-только начинаем узнавать достаточно, чтобы понять, как мало мы знаем. Сейчас трудно поверить, что в 1894 году лауреат Нобелевской премии по физике Альберт Майкельсон мог утверждать: «Кажется вполне вероятным, что большинство великих фундаментальных [научных] принципов уже прочно установлены»[389]. Все, что, по его мнению, осталось ученым — это прояснить несколько невыясненных вопросов. Но не прошло и тридцати лет, как теория относительности сделала все подобные заявления обычными проявлениями глупой гордыни.

Мир находится в самом разгаре фундаментальных структурных изменений. Человеку, хочешь не хочешь, придется включить и постоянно поддерживать в себе способность приспосабливаться и пристально присматриваться к вещам, которые он иначе предпочел бы проигнорировать — уж больно они не вписываются в старые представления. Мы проходим стадию всеобъемлющих изменений мира, который, возможно, с легкой руки искусственного интеллекта приобретет кардинально новый вид еще при нашей жизни.

Люди обладают высочайшей способностью к адаптации, и так получилось, что мы создали общество, которое в первую очередь волнует наша производительность, а уж потом приспособляемость. Принципы, изложенные в этой книге, помогут вам подготовиться, обрести гибкость, умение обучаться новым функциям и, не колеблясь, откладывать их в сторону, когда они утратят работоспособность. Если общество сможет пережить первый «сдвиг», когда люди отказываются от спортивной обуви ради сверхзвуковых лайнеров, мы, может, и получим шанс пронаблюдать из иллюминатора этого лайнера именно ту картину Земли, каковую как раз стремились построить.

Благодарности

От Джоя

Эта книга — плод многолетних неустанных трудов моего соавтора Джеффа Хоуи и нашего исследователя Чиа Эверс, без которых ничего бы не случилось. Это плод достойного восхищения сотрудничества трех людей, обладающих различными навыками, профессиональными знаниями и точками зрения. По моему убеждению, результатом этого сотрудничества стала рукопись, которая неизмеримо превосходит сумму своих составляющих.

С Джоном Брокманом и его женой Катинкой Матсон я познакомился в 1997 году в токийском кафе. Они заявили, что я должен написать книгу и что они представят меня нужным людям. С тех пор Джон — мой агент. Пятнадцать лет спустя сын Джона, Макс Брокман, познакомил меня с Джеффом Хоуи, с которым ему довелось вместе работать, и предложил нам встретиться и обсудить возможное соавторство.

Спасибо Брокманам за то, что поверили в меня, и отдельное спасибо Максу за блестящую идею нашего знакомства с Джеффом. Великая благодарность нашему редактору Гретхен Янг из Grand Central Publishing за бесценный профессиональный вклад; спасибо Гретхен и Кэтрин Стопа за их стремление сделать книгу как можно лучше.

Спасибо Меган Смит, которая обратилась ко мне в автобусе, следовавшем из Оксфорда в Кембридж, спросив, не заинтересует ли меня должность директора Media Lab.

Спасибо Николасу Негропонте — блестящему наставнику, который всегда побуждал меня мыслить большими масштабами. Приверженность Николаса своим принципам, его неустанная борьба против инкрементализма и посредственности сформировали Media Lab в ее нынешнем виде и заложили стандарты, которым привержен и я.

Спасибо всему профессорско-преподавательскому составу Media Lab за то, что расширили пределы моей любознательности и понимания всего на свете — в том числе моего интереса к академической среде. Вы также сыграли важнейшую роль в разработке изложенных принципов, возражая и дискутируя на выездных встречах и в бесконечной электронной переписке.

За последние пять лет Media Lab — ее студенты, сотрудники и профессора — во многих отношениях стала моей большой семьей. И хотя я не имею возможности назвать здесь всех поименно, хотелось бы выразить признательность за не имеющую границ креативность, энергию и энтузиазм, за несчетные часы, когда вы помогали мне, и за то, что вы постоянно бросаете вызов моим мыслительным способностям. Главная администрация MIT тоже всегда оказывала мне ценнейшую поддержку, если учитывать мое нетрадиционное образование и столь же нетрадиционный подход, принятый на вооружение Media Lab. Отдельно я бы хотел поблагодарить нынешнего президента MIT Рафаэля Рейфа — еще будучи проректором, он провел со мной окончательное собеседование и дал добро на то, чтобы студент, вылетевший из колледжа, стал директором Лаборатории. Хочу также назвать профессора Боба Лангера — прекрасного наставника, который помогал мне ориентироваться в доброжелательной, но порою сложной экосистеме, каковой является MIT; проректора Марти Шмидта, вице-президента по финансам Израэля Руиса, декана Хашима Саркиса и вице-президента по исследовательской работе Марию Зубер.

Книга о Media Lab не может обойтись без признания заслуг покойного Джерри Визнера (который убедил MIT, что создание «подразделения, которое будет заниматься всем, чем не занимаются прочие», — очень разумная идея), а также покойных Марвина Мински и Сеймура Пейперта (оба они ушли из жизни в 2016 году) и Мюриэл Купер — «троих пионеров» Лаборатории, — которые вместе с Джерри и Николасом заложили генетические основы Media Lab.

Джордж Чёрч из Гарварда снабжал нас остроумными и мудрыми советами и вдохновлял на труды, неустанно напоминая, что «если у вас имеются конкуренты, значит, вы заняты стоящим делом». Рейд Хофман был для меня «генератором идей» практически во всех занятиях, а также постоянным источником поддержки и мотивации во время размышлений о Media Lab и девяти принципах.

Спасибо Джону Сили Брауну и Джону Хейгелю за «мощь притягивания», а также моему покойному «крестному отцу» Тимоти Лири — этому «практикующему философу», который показал мне, как демонстрировать изящное неповиновение, подвергать сомнению авторитеты и думать за себя самому. Моя благодарность Бараку Обаме, который помог мне с посланием «Примени!» (Deploy!). Спасибо Сету Годину, Дж. Дж. Абрамсу, Уолтеру Айзексону, Паоле Антонелли, Винченцо Иоццо, Джереми Рубину, Рону Ривесту, Скотту Пейджу, Митчу Резнику, Демису Хассабису, Шону Боннеру, Колину Рейни, Скотту Гамильтону, Эллен Хоффман, Натали Солтьель и многим другим за помощь в вычитке и редактировании текста.

Спасибо моим исполнительным ассистентам Мике Танаке и Хизер де Манби, которые выполняли неблагодарную задачу организации моего рабочего графика и трудового процесса. Чиаки Хаяши — за организационный процесс в Токио, за позитивные и неустанные усилия. Уэсу Неффу — за то, что взял на себя труд по организации моих выступлений. Маку Столтингу и его команде — вы лучшие агенты по путешествиям в мире; я точно подверг жесткой проверке ваши умения.

Моей сестре Мими — настоящему ученому в нашей семье — и ее мужу Скотту Фишеру, который был первым, кто связал меня с Media Lab. Моему отцу — первому ученому в моей жизни. Моей покойной маме — за то, что она привела меня в этот мир, поддержала и помогла обрести уверенность, чтобы оставаться самим собой и следовать собственным путем. И наконец, спасибо самому важному человеку — моей жене Мизуки за любовь и поддержку, которыми она одаряла меня, пока я работал над книгой, и за то, что мирилась с моей сумасшедшей жизнью.

От Джеффа

Весенним днем 2012 года мне позвонил мой агент и спросил, не заинтересован ли я стать соавтором в написании книги. Моей первой реакцией было: «Не-а». Когда писатели собираются в кружок, чтобы поделиться «новостями с переднего края», чаще всего они пугают собратьев как раз страшилками о том, как плохо заканчиваются творческие партнерства. «А кто второй?» — спросил я из чистого любопытства. «Джой Ито», — был ответ. «О, — отреагировал я. — Тогда — да». В 2003 году я составлял краткую биографию Джоя для журнала Wired. Он был в числе небольшой группы людей, которые помогали пестовать интернет в дни его младенчества, ведя «малыша» по пути транспарентности, демократии и огромного уважения ко всему чудесному и странному. Не менее впечатляющим был и энтузиазм, с которым этот человек вдохновлял на поиски своих друзей и коллег. Если бы Forbes составлял свои списки по величине общественного, а не финансового капитала, Джой точно возглавил бы список. Теперь, по прошествии четырех лет, я отлично понимаю почему. Джой обладает всеми качествами, которые вы ожидаете встретить у блестящего руководителя одного из ведущих мировых исследовательских учреждений, но ничто не сравнится с тем заразительным ликованием и удивлением, с которым он воспринимает мир. Работать над этой книгой зачастую было очень сложно; благодаря Джою это всегда было весело.

Если бы человечество открыло эликсир бессмертия (возможно, это дело ближайшего будущего), мне не хватило бы целой вечности, чтобы отплатить по заслугам Чиа Эверс. Она вносит потрясающее радение, интеллект и безмятежность во всё, к чему прикасается. Ее вклад в создание этой книги может сравниться только с ее безграничной любознательностью; да, книга, которую вы сейчас читаете — это истинный плод сотрудничества трех очень разных, но прекрасно дополняющих друг друга людей.

Я очень обязан Джону Брокману, который предложил нам с Джоем поработать над книгой, и Максу Брокману за его бесценные рекомендации и помощь во время разнообразных поворотов судьбы, сопровождавших наш писательский труд.

Традицией считается сказать спасибо редакторской группе, однако, как может засвидетельствовать наша команда из Grand Central Publishing, процесс редактирования этой книги был каким угодно, только не традиционным. Спасибо Рику Вульфу, что пожелал издать нашу книгу; Митчу Хоффману за энтузиазм и ободрение; а более всего Гретхен Янг, которая совершила «прыжок веры» и провела книгу до ее завершения. Много, много раз «спасибо» Кайлу Поупу, чья мудрость, как редакторская, так и прочая, многие годы освещала мне дорогу во тьме, а также Кэтрин Стопа, Джеффу Хольту, Джимми Франко, Эндрю Дункану и всей фантастической команде Grand Central Publishing.

Media Lab Массачусетского технологического института по заслугам пользуется репутацией центра притяжения самых оригинальных умов нашего времени; однако эта книга в итоге сильно выиграла, воспользовавшись, кроме прочего, преимуществами того глубочайшего духа гуманизма, которым Лаборатория славилась с первых дней своего основания. Сотрудники, профессора и студенты Media Lab постоянно доказывают, что ценность технологии измеряется ее способностью улучшить жизнь тех, кто ее использует. Митч Резник оказал на эту книгу влияние, которое далеко не ограничивается сферой образования, — как и Дэвид Конг, чья приверженность и сочувствие делу социальной справедливости соперничают с его обширнейшей эрудицией. Студенты, преподаватели и сотрудники Media Lab не уставали делиться со мной самым драгоценным ресурсом — своим временем. Огромная благодарность Эллен Хоффман, Нери Оксман, Наде Пик, Деб Рой, Джереми Рубину, Стейси Слотник, Филиппу Шмидту, Джессике Соуза и многим другим, которые — так или иначе — оставили свой след на страницах книги. Спасибо Тому Найту, Скотту Пейджу и всем прочим за пределами Media Lab, которые не пожалели времени, чтобы перевести сложнейшие идеи на язык, доступный для понимания даже самым непонятливым журналистам.

Книги — это ужасные чудища, эгоистичные и безжалостные. Подобных созданий никак не укротить без помощи друзей, членов семьи и коллег. Я в огромном долгу перед Северо-Восточным университетом за поддержку при написании этой книги, а также перед многими людьми, которых я с гордостью могу называть коллегами. Четыре года — это солидный кусок жизни, и не будет преувеличением сказать, что эта книга никогда не появилась бы на свет, если бы не Стив Баргард, который пригласил меня преподавать журналистику в Северо-Восточном университете, когда работа над книгой не была завершена и наполовину. Я многим обязан нашему нынешнему директору Джонатану Кауфману и моим коллегам по программе Media Innovation Дине Крафт и Алесцу Баджику. В процессе работы я постоянно пользовался мудрыми советами и неослабевающей поддержкой как моего официального наставника Алана Шредера, так и не менее щедрых неофициальных наставников — спасибо вам, Майк Боде, Сьюзен Коновер, Чак Фонтейн, Карлен Хемпел, Дэн Кеннеди, Лорел Лефф, Глэдис и Линн Макки и Джон Уинби.

Оглядываясь назад на путь, пройденный за последние годы, я вижу множество следов, среди которых очень тоненькой ниточкой тянутся и мои собственные. Не могу достойно выразить всю благодарность и любовь нашим талантливым и щедрым друзьям, подставлявшим плечо, когда меркнул свет и таяли силы. Марта Бебингер, Харлан Босмаджян, Гэри Найт, Андреа Майер, Валери Стиверс, Фиона Тернер и Пэт Уолен — без вас я бы рухнул под бременем этой книги, не дойдя до заветного финиша. То же относится и к Дирслен Родригес, чья неистощимая любовь и забота о нашей семье последние шесть лет стали краеугольным камнем, на котором покоилось все и вся.

Если мне удалось сделать так, чтобы эта книга демонстрировала любовь к учению и передавала эту любовь остальным, все это благодаря моему отцу Роберту Хоуи, который посвятил этому делу свою профессиональную карьеру. Если вы увидите в книге фундаментальную веру в природу человека, это благодаря моей матери Альме, которая умерла, не дождавшись завершения книги, но очень сильно повлияла на одного из авторов. И если вы готовы признать за нашим трудом хоть какую-то долю искусности, то это благодаря моей сестре Джанин Хоуи, которая посвятила свою жизнь студентам и старается сделать так, чтобы они смотрели на жизнь не без фантазии.

Как всегда, огромное спасибо моей дочери Аннабель с ее огромным сердцем, моему проказнику-сыну Финну и моей талантливой красавице жене Алисии Эбботт. Никто бы не пожелал делить жизненное пространство с писателем в разгар работы над книгой — и менее всего другой писатель. Одно дело пожертвовать чьим-то благополучием ради важного проекта. Но абсолютно бессовестно требовать жертв от людей, которых любишь больше всего. В английском языке нет таких слов, чтобы выразить признательность моей терпеливой, всепрощающей и потрясающе благодушной семье.

Эта книга написана (по крайней мере, частично) в память Джона Мелфи. Увидимся в Нимфане[390], приятель, — там, где строчки всегда тугие.

Об авторах

Дзёити «Джой» Ито — широко известен как активист, предприниматель, венчурный инвестор и сторонник эмерджентной демократии, защиты частного пространства и свободы интернета. Будучи директором Media Lab MIT, он в настоящее время изучает вопрос о том, насколько радикально новые подходы к науке и технологиям способны трансформировать общество в практическом и позитивном ключе. Ито был председателем совета директоров и CEO Creative Commons. Является членом совета директоров корпорации Sony, Фонда Джона и Джеймса Найтов, Фонда Джона и Кэтрин Макартуров, компании New York Times и Mozilla Foundation. Среди его достижений — место в списке «Киберэлита» журнала Time за 1997 год (тогда ему был 31 год) и в списке «Глобальных лидеров завтрашнего дня» Мирового экономического форума в 2001 году. В 2008 году BusinessWeek назвал его имя среди 25 самых влиятельных лиц интернета. В 2011 году Джой получил от Оксфордского института интернета премию за прижизненные достижения. В 2013 году удостоен степени почетного доктора литературы от New School Нью-Йорка, а в 2015 году — степени почетного доктора гуманитарных наук от Университета Тафтса. В 2014 году попал в Интерактивную галерею славы Ежегодного фестиваля интерактивных искусств (SXSW) и в том же году был одним из получателей Золотой пластины от американской Академии достижений.

Джефф Хоуи — доцент в Северо-Восточном университете, координатор программы Media Innovation. Долгое время был пишущим редактором в Wired. Именно он в статье для этого журнала ввел в 2006 году в употребление термин «краудсорсинг». В 2008 году опубликовал книгу в издательстве Random House, где подробно рассматривался феномен массового сотрудничества в интернете. Книга «Краудсорсинг. Сила толпы как драйвер бизнеса будущего» переведена на десять языков. В 2009–2010 академическом году был неймановским членом Гарвардского университета. В настоящее время — приглашенный исследователь в Media Lab MIT. Автор статей для Washington Post, Newyorker.com, The New York Times, Time, Newsweek и множества других публикаций. Проживает в Кембридже с женой и двумя детьми.

Сноски

1

Emmanuelle Toulet, Birth of the Motion Picture (New York: Harry N. Abrams, 1995), 21.

2

Братья наняли прославленного художника Анри Бриспо, чтобы проиллюстрировать эпизод, — так появился первый в мире постер к кинофильму.

3

Martin Loiperdinger and Bernd Elzer “Lumiere’s Arrival of the Train: Cinema’s Founding Myth”, The Moving Image 4, no. 1 (2004): 89-118, doi: 10.1353/mov.2004.0014.

4

Daniel Walker Howe, What Hath God Wrought (Oxford: Oxford University Press, 2007), 7.

5

David L. Morton, Jr. Sound Recording: The Life Story of a Technology (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2006), 38–39.

6

Бастер Китон (1895–1966) — знаменитый американский комедийный актёр и режиссёр. Прим. пер.

7

Paul A. David, “The Dynamo and the Computer, an Historical Perspective on the Modern Productivity Paradox”, American Economic Review, 80, no. 2 (1990): 355–361.

8

Ashley Lutz, “20 Predictions from Smart People That Were Completely Wrong”, Business Insider, May 2, 2012, http://www.businessinsider.com/false-predictons-2012-5?op=1#ixzz3QikI1PWu.

9

David Lieberman, “CEO Forum: Microsoft’s Ballmer Having a ‘Great Time’”, USA Today, April 30, 2007, http://usatoday30.usatoday.com/money/companies/management/2007-04-29-ballmer-ceo-forum-usat_N.htm.

10

Michel Foucault, The Archaeology of Knowledge (New York: Pantheon, 1972).

11

Thomas S. Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions: 50th Anniversary Edition (University of Chicago Press, 2012).

12

Thomas S. Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions: 50th Anniversary Edition (University of Chicago Press, 2012).

13

Алексис-Шарль-Анри Клерель де Токвиль (1805–1859) — французский политический деятель и мыслитель, лидер консервативной Партии порядка, министр иностранных дел Франции (1849). Более всего известен как автор историко-политического трактата «Демократия в Америке», который называют «одновременно лучшей книгой о демократии и лучшей книгой об Америке».

14

Daniel Šmihula, “The Waves of the Technological Innovations”, Studia Politica Slovaca, issue 1 (2009): 32–47; Carlota Perez, Technological Revolutions and Financial Capital: The Dynamics of Bubbles and Golden Ages (Northampton, MA: Edward Elgar Publishing, 2002).

15

Frank J. Sonleitner, “The Origin of Species by Punctuated Equilibria”, Creation/Evolution Journal 7, no. 1 (1987): 25–30.

16

Chris Mack, “The Multiple Lives of Moore’s Law”, IEEE Spectrum 52, no. 4 (April 1, 2015): 31–31, doi: 10.1109/MSPEC.2015.7065415.

17

Janet Browne, Charles Darwin: Voyaging (New York: Knopf, 1995).

18

Janet Browne, Charles Darwin: The Power of Place (New York: Knopf, 1995); Adrian Desmond and James Moore, Darwin (London: Michael Joseph, 1991).

19

Процесс Габера — промышленный процесс, изобретенный Фрицем Габером и Карлом Бошем, в котором атмосферный азот «связывается» путём синтеза аммиака. Процесс Габера стал важной вехой в промышленной химии, поскольку он сделал производство азотных удобрений, взрывчатых веществ и химического сырья независимым от природных месторождений. Прим. ред.

20

Dietrich Stoltzenberg, Fritz Haber: Chemist, Nobel Laureate, German, Jew; A Biography (Philadelphia: Chemical Heritage Foundation, 2004).

21

Marc Goodman, Future Crimes: Everything Is Connected, Everyone Is Vulnerable and What We Can Do About It (New York: Doubleday, 2015).

22

Peter Hayes, From Cooperation to Complicity: Degussa in the Third Reich (New York: Cambridge University Press, 2007).

23

“Through Deaf Eyes”, PBS, http://www.pbs.org/weta/throughdeafeyes/deaflife/bell_nad.html.

24

Следует отметить, что, возможно, данная цитата недостоверна.

25

Mark Cousins, The Story of Film (London: Pavilion, 2012), Kindle Edition, chapter 1: “Technical Thrill (1895–1903), The sensations of the first movies”.

26

Richard Brody, “The Worst Thing About ‘Birth of a Nation’ Is How Good It Is”, New Yorker, February 1, 2013, http://www.newyorker.com/culture/richard-brody/the-worst-thing-about-birth-of-a-nation-is-how-good-it-is.

27

Этот «космический календарь» появился в «Драконах Эдема» (Нью-Йорк, «Баллантайн», 1977) ныне покойного Карла Сагана. С тех пор он был расширен и вновь появился на канале PBS в сериале Сагана Cosmos: A Personal Voyage (1980), а также в сериале National Geographic 2014 г. Cosmos: A Spacetime Odyssey с Нилом Деграссом Тайсоном в качестве ведущего.

28

John Hagel III, John Seely Brown, and Lang Davison, “The Big Shift: Measuring the Forces of Change”, Harvard Business Review, July-August 2009, https://hbr.org/2009/07/the-big-shift-measuring-the-forces-of-change.

29

Šmihula, “The Waves of the Technological Innovations”; Perez, Technological Revolutions and Financial Capital.

30

John Hagel III, John Seely Brown, and Lang Davison, “The New Reality: Constant Disruption”, Harvard Business Review, January 17, 2009, https://hbr.org/2009/01/the-new-reality-constant-disru.html.

31

См., например, Devlin Barrett, Danny Yadron, and Damian Paletta, “U. S. Suspects Hackers in China Breached About 4 Million People’s Records, Officials Say”, Wall Street Journal, June 5, 2015, http://www.wsj.com/articles/u-s-suspects-hackers-in-china-behind-government-data-breach-sources-say-1433451888.

32

Craigslist — сайт электронных объявлений, очень популярный у американских пользователей интернета. Прим. ред.

33

James O’Shea, The Deal from Hell: How Moguls and Wall Street Plundered Great American Newspapers (New York: PublicAffairs, 2012).

34

Matt Levine, “Guy Trading at Home Caused the Flash Crash”, Bloomberg View, April 21, 2015, http://www.bloombergview.com/articles/2015-04-21/guy-trading-at-home-caused-the-flash-crash.

35

Melanie Mitchell, Complexity: A Guided Tour (New York: Oxford University Press, 2009), 10.

36

Melanie Mitchell, Complexity: A Guided Tour (New York: Oxford University Press, 2009), 176.

37

Melanie Mitchell, Complexity: A Guided Tour (New York: Oxford University Press, 2009), 13.

38

Страница ссылается на известный сюжет псевдодокументального фильма This Is Spinal Tap, в котором умственно отсталый ведущий гитарист Найджел Тафнель пытается объяснить важность усилителя с мощностью, превышающей традиционную десятку на шкале громкости: «Ну, ведь он же громче, правда?»

39

Указаны в Joichi Ito и Jeff Howe, “The Future: An Instruction Manual”, LinkedIn Pulse, October 2, 2012, https://www.linkedin.com/pulse/20121002120301-1391-the-future-an-instruction-manual.

40

Nate Silver, The Signal and the Noise: Why So Many Predictions Fail (New York: Penguin, 2012); Louis Menand, “Everybody’s an Expert”, New Yorker, December 5, 2005, http://www.newyorker.com/magazine/2005/12/05/everybodys-an-expert; Stephen J. Dubner, “The Folly of Prediction”, Freakonomics podcast, September 14, 2011, http://freakonomics.com/2011/09/14/new-freakonomics-radio-podcast-the-folly-of-prediction.

41

National Council for Science and the Environment, The Climate Solutions Consensus: What We Know and What to Do About It, edited by David Blockstein and Leo Wiegman (Washington, D.C.: Island Press, 2012), 3.

42

Oxford Advanced Learner’s Dictionary, http://www.oxforddictionaries.com/us/definition/learner/medium.

43

Из названия мультипликационного фильма Rudolph the Red-Nosed Reindeer & the Island of Misfit Toys (2001). Прим. ред.

44

На самом деле этот термин — введенный в обращение в Media Lab — стоит пятым словом на странице веб-сайта под названием «О нас» (www.media.mit.edu/about). Он вмещает в себя культуру Media Lab, которая поощряет исследования, не только смело нарушающие все границы, что обычно для междисциплинарной деятельности, но и захватывающие совершенно новые пространства. По мнению Джоя, «антидисциплинарные исследования сродни известному наблюдению математика Станислава Улама, который заметил, что «изучение нелинейной физики» звучит как изучение «всех животных, кроме слонов». Антидисциплинарные науки как раз и занимаются «всеми животными, кроме слонов». Joi Ito, “Antidisciplinary”, October 2, 2014, http://joi.ito.com/weblog/2014/10/02/antidisciplinar.html; N. G. Cooper, Roger Eckhardt, and Nancy Shera, eds, From Cardinals to Chaos: Reflections on the Life and Legacy of Stanislaw Ulam (Cambridge University Press, 1989), 218.

45

На сайте Media Lab имеется всеобъемлющий обзор модели финансирования лаборатории, её текущих исследовательских проектов и истории. http://media.mit.edu/about/about-the-lab.

46

Хептика — технология виртуальной реальности, направленная на замену органов осязания дистанционно управляемыми датчиками. Прим. ред.

47

Olivia Vanni. “An Ex-Apple CEO on MIT, Marketing & Why We Can’t Stop Talking About Steve Jobs”, BostInno.com. April 8, 2016, http://bostinno.streetwise.co/2016/04/08/apples-steve-jobs-and-john-sculleyfight-over-ceo.

48

Если привести в пример лишь некоторые из проектов Media Lab на май 2016 года, которые были вдохновлены биологией, группа Sculpting Evolution Кевина Эсвельта изучает генные драйвы и экологический инжиниринг; группа Mediated Matter Нери Оксман экспериментирует с микроструйной техникой и живыми материалами для 3D-печати; а группа Tangible Media Хироши Ишии создала ткань с «живыми наноактиваторами», которые используют бактерии для открытия/закрытия вентиляционных отверстий в материале в ответ на изменения температуры тела того, кто носит такую одежду.

49

Palm — семейство карманных компьютеров и коммуникаторов, работающих под управлением операционной системы Palm OS. Прим. ред.

50

В Xerox PARC были разработаны технологии, многие из которых стали стандартом в компьютерном мире и активно используются. Однако маркетинговая политика, направленная в первую очередь на рынок копировальной техники, привела к тому, что разработки центра принесли успех другим фирмам, таким как Adobe, Apple и Microsoft. Прим. ред.

51

Malcolm Gladwell. “Creation Myth: Xerox PARC, Apple, and the Truth about Innovation”. New Yorker, May 16, 2011, http://www.newyorker.com/magazine/2011/05/16/creation-myth.

52

Эмерджентность (от англ. emergent — неожиданно появляющийся) в теории систем — наличие у какой-либо системы особых свойств, не присущих её элементам, а также сумме элементов; синоним — системный эффект. Прим. ред.

53

Steven Johnson, Emergence: The Connected Lives of Ants, Brains, Cities, and Software (New York: Scribner, 2001), 64.

54

Balaji Prabhakar, Katherine N. Dektar и Deborah M. Gordon, “The Regulation of Ant Colony Foraging Activity without Spatial Information”, Edited by Iain D. Couzin, PLoS Computational Biology 8, no. 8 (August 23, 2012): e1002670, doi: 10.1371/journal.pcbi.1002670. См. также Bjorn Carey, “Stanford Biologist and Computer Scientist Discover the ‘Anternet’”, Stanford Engineering: News and Updates, August 24, 2012, http://engineering.stanford.edu/news/stanford-biologist-computer-scientist-discover-anternet.

55

F. A. Hayek, “The Use of Knowledge in Society”, American Economic Review 35, no. 4 (1945): 519-30.

56

По данным на 15 ноября 2015 года — более 3,2 миллиона людей (40 % населения Земли) имели доступ к интернету, http://www.internetlivestats.com/internet-users.

57

Jim Giles, “Internet encyclopaedias go head to head”, Nature 438 (December 15, 2005), 900–901.

58

Эпистема — концепция, теория, модельный конструкт. Прим. ред.

59

Prabhakar, Dektar, and Gordon, “The Regulation of Ant Colony Foraging Activity without Spatial Information”.

60

World Health Organization, “Tuberculosis: Fact Sheet No. 104,” reviewed March 2016, http://www.who.int/mediacentre/factsheets/fs104/en.

61

Thomas M. Daniel, “The History of Tuberculosis,” Respiratory Medicine 100, issue 11 (November 2006): 1862-70, http://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S095461110600401X.

62

Mark Nicas, William W. Nazaroff, and Alan Hubbard, “Toward Understanding the Risk of Secondary Airborne Infection: Emission of Respirable Pathogens”, Journal of Occupational and Environmental Hygiene 2, no. 3 (2005): 143-54, doi: 10.1080/15459620590918466, PMID15764538.

63

Centers for Disease Control and Prevention (CDC), “Tuberculosis Morbidity — United States, 1994”, Morbidity and Mortality Weekly Report 44, no. 20 (May 26, 1995): 387-89, 395, http://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/7746263.

64

Survivor Rusty Forest — компьютерная игра. Планету охватила смертельная эпидемия. Загадочный вирус выкосил целые мегаполисы, спастись удалось немногим. Вы — один из них. Перед вами единственная цель — выжить. Прим. пер.

65

World Health Organization, “What Is Multidrug-Resistant Tuberculosis (MDR-TB) and How Do We Control It?” updated October 2015, http://www.who.int/features/qa/79/en.

66

World Health Organization, “WHO’s First Global Report on Antibiotic Resistance Reveals Serious, Worldwide Threat to Public Health”, press release, April 30, 2014, http://www.who.int/mediacentre/news/releases/2014/amr-report/en.

67

Team Bettancourt, “Fight Tuberculosis with Modern Weapons”, http://2013.igem.org/Team: Paris_Bettencourt.

68

Team Bettancourt, “Fight Tuberculosis with Modern Weapons”, http://2013.igem.org/Team: Paris_Bettencourt.

69

Интервью с Джеффом Хоуи.

70

Когда написание книги близилось к завершению, ученые Объединенного института биоэнергии (JBEI) в Национальной лаборатории Лоренса Беркли объявили, что достигнут заметный прогресс на пути к производству коммерчески рентабельного биотоплива из биомассы и бактерии E. coli. Согласно журналу Вашингтонского университета Conservation, новый процесс использует модифицированную E. сoli, которая не только толерантна к солевым расплавам, расщепляющим растительное сырье, но и производит энзимы, толерантные к этим солям. Конечная цель заключается в производстве биотоплива в рамках «малозатратного однореакторного процесса». Вице-президент департамента топливного синтеза JBEI Айндрила Мукхопадхья говорит: «Иметь возможность на определенном этапе свести все воедино, уйти по делам, затем вернуться и получить свое топливо — есть необходимый этап в прогрессе биотопливной экономики». См. Prachi Patel, “Green Jet Fuel in One Easy Step”. Conservation magazine, May 12, 2016, http://conservationmagazine.org/2016/05/green-jet-fuel-one-easy-step; Marijke Frederix, Florence Mingardon, Matthew Hu, Ning Sun, Todd Pray, Seema Singh, Blake A. Simmons, Jay D. Keasling, and Aindrila Mukhopadhyay, “Development of an E. Coli Strain for One-Pot Biofuel Production from Ionic Liquid Pretreated Cellulose and Switchgrass”, Green Chemistry, 2016, doi: 10.1039/C6GC00642F.

71

Nathaniel Rich, “The Mammoth Cometh”, New York Times Magazine, February 27, 2014, http://www.nytimes.com/2014/03/02/magazine/the-mammoth-cometh.html.

72

Интервью с Джеффом Хоуи.

73

DIYBio, https://diybio.org.

74

Ryan Mac, “Already Backed with Millions, Startups Turn to Crowdfunding Platforms for the Marketing”, Forbes, August 6, 2014, http://www.forbes.com/sites/ryanmac/2014/08/06/backed-with-millions-startups-turn-to-crowdfunding-for-marketing/#6cfda89c56a3.

75

Для более подробного обсуждения краудсорсинга Джефф скромно рекомендует свою первую книгу, Crowdsourcing: Why the Power of the Crowd Is Driving the Future of Business (New York: Crown Business, 2009).

76

Проект Гарвардского университета в области дистанционного образования. Его главная цель — в объединении усилий по созданию современных онлайновых курсов бесплатного обучения и предоставлению их студентам по всему миру. Планируется, что эта система бесплатного онлайн-обучения объединит до 1 миллиарда человек. Прим. пер.

77

Khan Academy — некоммерческая образовательная организация, созданная в 2006 году выпускником MIT и Гарварда Салманом Ханом. Цель академии — «предоставление высококачественного образования каждому, всюду». Прим. пер.

78

См., например, Christina E. Shalley and Lucy L. Gilson, “What Leaders Need to Know: A Review of Social and Contextual Factors That Can Foster or Hinder Creativity”, Leadership Quarterly 15, no. 1 (2004): 33–53, doi: 10.1016/j.leaqua.2003.12.004: «[Учеными] выявлен набор ключевых личностных свойств, которые проявляют относительную стабильность в различных областях, обеспечивая у одних людей более высокий уровень креативности, чем у других… Данные свойства включают в себя разнообразие интересов, независимость суждений, автономию и прочное осознание себя творческой личностью. Помимо личностных свойств творческое поведение требует наличия ряда специфических навыков… способность мыслить творчески, видеть альтернативы, иметь склонность к дивергентному мышлению или не спешить с выводами. Эти навыки необходимы потому, что креативность подразумевает когнитивно-перцептуальный стиль выражения, включая сбор и применение разнообразной информации, хорошую память, эффективное использование эвристических техник, а также способность и склонность к глубокому сосредоточению в течение продолжительного времени. Оценивая различные альтернативы, примеры решений или потенциально взаимосвязанные идеи, индивиды с большей вероятностью налаживают связи, способствующие креативности». (Внутренние цитаты не указаны.)

79

Интервью с Джеффом Хоуи.

80

Harold J. Morowitz, “The Understanding of Life: Defining Cellular Function at a Molecular Level and Complete Indexing of the Genome”, дата публикации точно не известна, предположительно 1984 год, статья предоставлена Томом Найтом.

81

James J. Collins, Timothy S. Gardner, and Charles R. Cantor, “Construction of a Genetic Toggle Switch in Escherichia Coli”, Nature 403, no. 6767 (January 20, 2000): 339-42, doi: 10.1038/35002131.

82

Michael B. Elowitz and Stanislas Leibler, “A Synthetic Oscillatory Network of Transcriptional Regulator”s, Nature 403, no. 6767 (January 20, 2000): 335-38, doi: 10.1038/35002125.

83

Tom Knight, Randall Rettberg, Leon Chan, Drew Endy, Reshma Shetty, and Austin Che, “Idempotent Vector Design for the Standard Assembly of Biobricks”, http://people.csail.mit.edu/tk/sa3.pdf.

84

Интервью с Джеффом Хоуи.

85

“Nuclear Meltdown Disaster”, Nova (PBS), season 42, episode 22.

86

Великое Вальдивское (Великое Чилийское) землетрясение магнитудой 9,3–9,5 балла произошло 22 мая 1960 года. Это самое сильное землетрясение на Земле за почти тысячелетнюю историю. Прим. ред.

87

4,27 метра. Прим. ред.

88

Nassim Nicholas Taleb, The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable (London: Penguin UK, 2008).

89

David Nakamura and Chico Harlan, “Japanese Nuclear Plant’s Evaluators Cast Aside Threat of Tsunami”, Washington Post, March 23, 2011, https://www.washingtonpost.com/world/japanese-nuclear-plants-evaluators-cast-aside-threat-of-tsunami/2011/03/22/AB7Rf2KB_story.html.

90

Yuki Sawai, Yuichi Namegaya, Yukinobu Okamura, Kenji Satake, and Masanobu Shishikura, “Challenges of Anticipating the 2011 Tohoku Earthquake and Tsunami Using Coastal Geology”, Geophysical Research Letters 39, no. 21 (November 2012), doi: 10.1029/2012GL053692.

91

Gwyneth Zakaib. “US Government Advises Wider Evacuation Radius around Crippled Nuclear Plant”. Nature News Blog, March 16, 2011, http://blogs.nature.com/news/2011/03/us_residents_advised_to_evacua_1.html.

92

«Во многих отношениях [Media Lab] — это бизнес», — сказал Мосс в интервью студенческой газете MIT The Tech в момент своего вступления в должность. Он предложил, чтобы Media Lab проводила исследования в рамках проектов, в которых заинтересованы спонсоры из крупных корпораций. «Вам нужно найти баланс между научной свободой в проведении различных исследований и необходимостью выполнять работы, спонсируемые компаниями, которые желают видеть финансовую отдачу от науки. Возможно, нам в Media Lab придется перейти на новый этап и вместе со спонсорами заняться прототипированием».

93

Сайт организации: http://www.safecast.org.

94

“Nuclear Fears Spark Rush for Radiation Detectors”, Agence France-Presse, March 29, 2011.

95

Всегда пишется со строчной буквы b.

96

Andrew “bunnie” Huang, “Hacking the Xbox (An Introduction to Reverse Engineering) ”, n. d., http://hackingthexbox.com.

97

Информация, касающаяся Safecast, получена из опубликованной истории организации и бесед с основателями.

98

Идея выдвинута Jacob Schmookler в книге Invention and Economic Growth (Boston: Harvard University Press, 1966). Обзор работ Schmookler см. в статье F. M. Scherer, “Demand-Pull and Technological Invention: Schmookler Revisited”, The Journal of Industrial Economics 30, no. 3 (1982): 225-37, http://www.jstor.org/stable/2098216.

99

См.: https://aws.amazon.com/what-is-cloud-computing.

100

David Weinberger. Small Pieces Loosely Joined: A Unified Theory of the Web (New York: Basic Books, 2003).

101

Dan Pink, “The Puzzle of Motivation”, TED Talk, July 2009, https://www.ted.com/talks/dan_pink_on_motivation.

102

IETF, “Mission Statement”, https://www.ietf.org/about/mission.html.

103

Американский медийный конгломерат, поставщик онлайн-служб и электронных досок объявлений. В период своего расцвета — крупнейший американский интернет-провайдер. Прим. пер.

104

По состоянию на май 2016 года более 80 институтов и организаций (включая родной университет Джеффа — Северо-Восточный) использовали Experiment.com для поиска средств на научные исследования. Согласно данным сайта, материалы исследований, финансировавшихся при помощи данной платформы, опубликованы в 20 научных работах. https://experiment.com/how-it-works.

105

Интервью с Джеффом Хоуи.

106

Для получения дополнительной информации о деле, включая судебные документы, см. “Rubin v. New Jersey (Tidbit),” Electronic Frontier Foundation (EFF), https://www.eff.org/cases/rubin-v-new-jersey-tidbit.

107

Майнинг (от англ. mining — добыча полезных ископаемых) — деятельность по поддержанию распределенной платформы и созданию новых блоков с возможностью получить вознаграждение в форме эмитированной валюты и комиссионных сборов в различных криптовалютах, в частности в биткоинах. Прим. пер.

108

Доступен файл в формате PDF от Bitcoin Foundation, https://bitcoin.org/bitcoin.pdf.

109

Erik Franco, “Inside the Chinese Bitcoin Mine That’s Grossing $1.5M a Month”, Motherboard, February 6, 2015, http://motherboard.vice.com/read/chinas-biggest-secret-bitcoin-mine?utm_source=motherboardyoutube.

110

Quoted in Maria Bustillos, “The Bitcoin Boom”, New Yorker, April 1, 2013.

111

Joshua Davis. “The Crypto-Currency: Bitcoin and Its Mysterious Inventor”. The New Yorker, October 10, 2011.

112

Четвёртая власть (англ. Fourth Estate) — словосочетание, определяющее и саму прессу, и её влияние в социуме. Первой, второй и третьей властями являются, соответственно, законодательная, исполнительная и судебная ветви власти. Прим. пер.

113

Ethan Zuckerman, “The Death of Tidbit and Why It Matters”, …My Heart’s in Accra, May 28, 2015, http://www.ethanzuckerman.com/blog/2015/05/28/the-death-of-tidbit-and-why-it-matters.

114

John Hagel III, John Seely Brown, and Lang Davison, The Power of Pull: How Small Moves, Smartly Made, Can Set Big Things in Motion (New York: Basic Books, 2012).

115

Mark S. Granovetter, “The Strength of Weak Ties”, American Journal of Sociology 78, no. 6 (1973): 1360-80, http://www.jstor.org/stable/2776392.

116

Malcolm Gladwell, “Small Change: Why the Revolution Will Not Be Tweeted”, New Yorker, October 4, 2010, http://www.newyorker.com/reporting/2010/10/04/101004fa_fact_gladwell?printable=true.

117

Yves-Alexandre de Montjoye et al., “The Strength of the Strongest Ties in Collaborative Problem Solving”, Scientific Reports 4 (June 20, 2014), doi: 10.1038/srep05277.

118

Doug McAdam, “Recruitment to High-Risk Activism: The Case of Freedom Summer”, American Journal of Sociology 92, no. 1 (1986): 64–90, http://www.jstor.org/stable/2779717.

119

“2013 Everett M. Rogers Award Colloquium”, YouTube, https://www.youtube.com/watch?v=9l9VYXKn6sg.

120

Ramesh Srinivasan and Adam Fish, “Internet Authorship: Social and Political Implications within Kyrgyzstan”, Journal of Computer-Mediated Communication 14, no. 3 (April 1, 2009): 559-80, doi: 10.1111/j.1083–6101.2009.01453.x.

121

Ethan Zuckerman, Digital Cosmopolitans: Why We Think the Internet Connects Us, Why It Doesn’t, and How to Rewire It (W. W. Norton & Company, 2013).

122

Подобно цитате из Уильяма Гибсона во введении, происхождение этого хорошо известного высказывания неясно. Институт культурных исследований, основанный Мидом в 1944 году и закрывший свои двери в 2009-м, заявляет: «Мы не сумели определить, когда и где впервые появилась эта цитата… Мы предполагаем, что она, вероятно, была введена в обращение какой-то газетой, причем случайным и неофициальным образом. Нам известно, однако, что она прочно утвердилась в нашей профессиональной работе и что она отражает убеждение, часто встречающееся в различных контекстах и выражениях». http://www.interculturalstudies.org/faq.html.

123

Maria Popova, “Autonomy, Mastery, Purpose: The Science of What Motivates Us, Animated”, Brain Pickings, http://www.brainpickings.org/index.php/2013/05/09/daniel-pink-drive-rsa-motivation.

124

Интервью с Джеффом Хоуи.

125

James Aley, “Wall Street’s King Quant David Shaw’s Secret Formulas Pile Up Money. Now He Wants a Piece of the Net”, Fortune, 1996, 3–5, http://money.cnn.com/magazines/fortune/fortune_archive/1996/02/05/207353/index.htm.

126

Rob Copeland, “Two Sigma Readies New Global Equity Fund”, Institutional Investor Magazine, November 1, 2011, http://www.institutionalinvestor.com/article/2925681/asset-management-equities/two-sigma-readies-new-global-equity-fund-magazine-version.html#/.V0PhbpMrK34.

127

Сообщение HFObserver 2014 года. С тех пор сайт получил статус «только для зарегистрированных пользователей», страница более не доступна.

128

“Silk Pavillion Environment | CNC Deposited Silk Fiber & Silkworm Construction | MIT Media Lab”, accessed May 24, 2016, http://matter.media.mit.edu/environments/details/silk-pavillion.

129

“CNSILK — CNC Fiber Deposition Shop-Bot Deposited Silk Fibers, MIT Media Lab”, accessed May 24, 2016, http://matter.media.mit.edu/tools/details/cnsilk.

130

“The Year in Review”, Metropolis, December 2013, http://www.metropolismag.com/December-2013/The-Year-in-Review.

131

Programme for International Student Assessment (PISA), “PISA 2012 Results — OECD”, http://www.oecd.org/pisa/keyfindings/pisa-2012-results.htm.

132

Paul E. Peterson et al., “Globally Challenged: Are U. S. Students Ready to Compete?” PEPG Report, No. 11–03 (Cambridge, MA: Program on Education Policy and Governance, Harvard University), http://hanushek.stanford.edu/publications/globally-challenged-are-us-students-ready-compete.

133

Бесплатная муниципальная школа, которая работает по контракту, или «чартеру». Как и обычная школа, она финансируется государством, но привлекаются и частные средства. При этом главным ее преимуществом считается более качественное образование за счет большей свободы в выборе методик и направления обучения. Прим. пер.

134

Christina Clark Tuttle et al., “KIPP Middle Schools: Impacts on Achievement and Other Outcomes” (Washington, D.C.: Mathematica Policy Research, February 27, 2013), https://www.mathematica-mpr.com/our-publications-and-findings/publications/kipp-middle-schools-impacts-on-achievement-and-other-outcomes-full-report.

135

См.: “Standards in Your State | Common Core State Standards Initiative”, accessed May 26, 2016, http://www.corestandards.org/standards-in-your-state.

136

Зависающее в воздухе наземное транспортное средство, способное путешествовать по большинству типов местности на довольно высокой скорости. Термин из вселенной «Звездных войн». Прим. пер.

137

Anu Partanen, “What Americans Keep Ignoring About Finland’s School Success”, Atlantic, December 29, 2011, http://www.theatlantic.com/national/archive/2011/12/what-americans-keep-ignoring-about-finlands-school-success/250564.

138

Американская некоммерческая организация, привлекающая выпускников-педагогов для преподавания в районах США с низким уровнем доходов населения. Прим. пер.

139

Интервью с Джеффом Хоуи.

140

Игра на отгадывание слов по буквам. Прим. ред.

141

Игра, в которой надо найти и собрать за ограниченное количество времени определённые предметы. Прим. ред.

142

“The United States Standard Screw Threads”, accessed May 26, 2016, https://www.asme.org/about-asme/who-we-are/engineering-history/landmarks/234-the-united-states-standard-screw-threads.

143

Грегор И. Мендель — основоположник учения о наследственности, позже названного по его имени менделизмом. Открытие им закономерностей наследования моногенных признаков (эти закономерности известны теперь как законы Менделя) стало первым шагом на пути к современной генетике. Джеймс Д. Уотсон и Фрэнсис Крик — лауреаты Нобелевской премии по физиологии и медицине за 1962 год за открытие структуры молекулы ДНК. Прим. пер.

144

Tom Knight, “Idempotent Vector Design for Standard Assembly of Biobricks”, MIT Libraries, 2003, 1-11, http://dspace.mit.edu/handle/1721.1/45138.

145

“About Me(redith) ”, http://www.thesmartpolitenerd.com/aboutme.html.

146

Интервью с Джеффом Хоуи.

147

Nicholas Wade, ed., The New York Times Book of Genetics (Guilford, CT: Lyons Press, 2002), 250.

148

Human National Human Genome Research Institute, “The Human Genome Project Completion: Frequently Asked Questions”, https://www.genome.gov/11006943.

149

“MIT Independent Activities Period (IAP) ”, http://web.mit.edu/iap.

150

“iGEM 2004 — The 2004 Synthetic Biology Competition — SBC04”, http://2004.igem.org/index.cgi.

151

Anselm Levskaya et al., “Synthetic Biology: Engineering Escherichia Coli to See Light”, Nature 438, no. 7067 (November 24, 2005): 441-42, doi: 10.1038/nature04405.

152

iGEM, “Main Page — Registry of Standard Biological Parts”, accessed May 26, 2016, http://parts.igem.org/Main_Page.

153

“Team: Paris Bettencourt/Acceptance — 2015.igem.org”, accessed May 26, 2016, http://2015.igem.org/Team: Paris_Bettencourt/Acceptance.

154

“Team: NYMU-Taipei — 2013.igem.org”, accessed May 26, 2016, http://2013.igem.org/Team: NYMU-Taipei.

155

“Team: EPF Lausanne/Perspectives — 2013.igem.org”, accessed May 26, 2016, http://2013.igem.org/Team: EPF_Lausanne/Perspectives.

156

По словам Негропонте, он увидел фразу, написанную на настенных часах на четвертом этаже здания Media Lab. Бренд Стюарт включил ее в свою книгу о Media Lab, и так родился девиз. Joichi Ito, “Deploy: How the Media Lab’s ‘Demo or Die’ Evolved to ‘Deploy’”, PubPub, January 31, 2016, http://www.pubpub.org/pub/deploy.

157

По словам Негропонте, он увидел фразу, написанную на настенных часах на четвертом этаже здания Media Lab. Бренд Стюарт включил ее в свою книгу о Media Lab, и так родился девиз. Joichi Ito, “Deploy: How the Media Lab’s ‘Demo or Die’ Evolved to ‘Deploy’”, PubPub, January 31, 2016, http://www.pubpub.org/pub/deploy.

158

“Seymour Papert”, accessed May 26, 2016, http://web.media.mit.edu/~papert/.

159

Seymour Papert, “Papert on Piaget”, March 29, 1999, http://www.papert.org/articles/Papertonpiaget.html. Originally published in Time magazine’s The Century’s Greatest Minds, March 29, 1999.

160

Seymour A. Papert, Mindstorms: Children, Computers, And Powerful Ideas (Basic Books, 1993).

161

Seymour A. Papert, Mindstorms: Children, Computers, And Powerful Ideas (Basic Books, 1993), xvi.

162

Eric Hintz, “Remembering Apple’s ‘1984’ Super Bowl Ad”, National Museum of American History, January 22, 2014, http://americanhistory.si.edu/blog/2014/01/remembering-apples-1984-super-bowl-ad.html.

163

Из интервью с Митчем Резником.

164

“About Us”, Scratch Foundation, accessed May 27, 2016, http://www.scratchfoundation.org/about-us.

165

Сейчас, конечно, магазинов Apple больше — по последним данным, более 400 в мире. “Apple Retail Store — Store List”, Apple, http://www.apple.com/retail/storelist.

166

Лиам Кейси, интервью с Джеффом Хоуи, April 3, 2012.

167

С тех пор Ху отошла от аппаратного обеспечения, чтобы сосредоточиться исключительно на программной части. Lyndsey Gilpin, “Julia Hu: Lark Founder. Digital Health Maven. Hip-Hop Dancer”, TechRepublic, July 27, 2015, http://www.techrepublic.com/article/julia-hu-lark-founder-digital-health-maven-hip-hop-dancer.

168

И ожидается увеличение стоимости до $3 триллионов долларов к 2020 году. Michael De Waal-Montgomery, “China and India Driving $3T Consumer Electronics Boom, Smart Home Devices Growing Fastest”, VentureBeat, n. d., http://venturebeat.com/2015/11/05/china-and-india-driving-3t-consumer-electronics-boom-smart-home-devices-growing-fastest.

169

Steven Levy, “Google’s Larry Page on Why Moon Shots Matter”, Wired, January 17, 2013, http://www.wired.com/2013/01/ff-qa-larry-page.

170

David Rowan, “Chinese Pirates Are Tech’s New Innovators”, Wired UK, June 1, 2010.

171

David Barboza, “In China, Knockoff Cellphones Are a Hit”, New York Times, April 27, 2009, http://www.nytimes.com/2009/04/28/technology/28cell.html.

172

Robert Neuwirth, “The Shadow Superpower”, Foreign Policy, accessed May 29, 2016, https://foreignpolicy.com/2011/10/28/the-shadow-superpower.

173

Douglas S. Robertson et al., “K-Pg Extinction: Reevaluation of the Heat-Fire Hypothesis”, Journal of Geophysical Research: Biogeosciences 118, no. 1 (March 1, 2013): 329-36, doi: 10.1002/jgrg.20018.

174

Bjorn Carey, “The Perils of Being Huge: Why Large Creatures Go Extinct”, Live Science, July 18, 2006, http://www.livescience.com/4162-perils-huge-large-creatures-extinct.html.

175

“MLTalks: Bitcoin Developers Gavin Andresen, Cory Fields, and Wladimir van Der Laan” (MIT Media Lab, November 17, 2015), http://www.media.mit.edu/events/2015/11/17/mltalks-bitcoin-developers-gavin-andresen-cory-fields-and-wladimir-van-der-laan.

176

Немедленным обоснованием отзыва Андресеном «права подтверждения» стал пост в блоге, где он утверждал, что верит заявлению австралийского программиста Крейга Райта о том, что он и есть Сатоши Накамото. Другие ключевые разработчики сочли этот пост доказательством того, что блог Андресена подвергся хакерской атаке. Обзор дебатов см. Maria Bustillos, “Craig Wright’s ‘Proof’ He Invented Bitcoin Is the ‘Canadian Girlfriend of Cryptographic Signatures’”, New York, May 3, 2016, http://nymag.com/selectall/2016/05/craig-wright-s-proof-he-invented-bitcoin-is-basically-a-canadian-girlfriend.html.

177

“2009 Exchange Rate — New Liberty Standard”, February 5, 2010, http://newlibertystandard.wikifoundry.com/page/2009+Exchange+Rate.

178

Фидуциарные (от лат. fiducia — доверие) деньги — деньги, номинальная стоимость которых устанавливается и гарантируется государством вне зависимости от стоимости материала, из которого деньги изготовлены. Стоимость фидуциарных денег поддерживается за счёт веры людей в то, что они смогут обменять их на что-либо ценное. Прим. пер.

179

John Biggs, “Happy Bitcoin Pizza Day!”, TechCrunch, May 22, 2015, http://social.techcrunch.com/2015/05/22/happy-bitcoin-pizza-day.

180

Англоязычный новостной сайт, специализирующийся на технических и интересных технической аудитории темах. Прим. пер.

181

Robert McMillan, “The Inside Story of Mt. Gox, Bitcoin’s $460 Million Disaster”, Wired, March 3, 2014, http://www.wired.com/2014/03/bitcoin-exchange.

182

Cade Metz, “The Rise and Fall of the World’s Largest Bitcoin Exchange”, Wired, November 6, 2013, http://www.wired.com/2013/11/mtgox.

183

Cade Metz, “The Rise and Fall of the World’s Largest Bitcoin Exchange”, Wired, November 6, 2013, http://www.wired.com/2013/11/mtgox.

184

AP, “Tokyo Court Starts Mt. Gox Bankruptcy Proceedings — The Boston Globe”, BostonGlobe.com, April 25, 2014, https://www.bostonglobe.com/business/2014/04/25/tokyo-court-starts-gox-bankruptcyproceedings/1dcuC1YIYb1jJrd8ut8JjJ/story.html.

185

Metz, “The Rise and Fall of the World’s Largest Bitcoin Exchange”.

186

Jon Southurst, “Mt. Gox Files for Bankruptcy, Claims $63.6 Million Debt”, CoinDesk, February 28, 2014, http://www.coindesk.com/mt-gox-files-bankruptcy-claims-63-6m-debt.

187

“MtGox Finds 200,000 Missing Bitcoins in Old Wallet”, BBC News, accessed May 29, 2016, http://www.bbc.com/news/technology-26677291.

188

Jon Southurst, “Missing Mt Gox Bitcoins Likely an Inside Job, Say Japanese Police”, CoinDesk, January 1, 2015, http://www.coindesk.com/missing-mt-gox-bitcoins-inside-job-japanese-police.

189

Tim Hornyak, “Police Blame Fraud for Most of Mt. Gox’s Missing Bitcoins”, Computerworld, December 31, 2014, http://www.computerworld.com/article/2863167/police-blame-fraud-for-most-of-mt-goxs-missing-bitcoins.html.

190

“MtGox Bitcoin Chief Mark Karpeles Charged in Japan”, BBC News, September 11, 2015, http://www.bbc.com/news/business-34217495.

191

Adrian Chen, “The Underground Website Where You Can Buy Any Drug Imaginable”, Gawker, June 1, 2011, http://gawker.com/the-underground-website-where-you-can-buy-any-drug-imag-30818160.

192

Sarah Jeong, “The DHS Agent Who Infiltrated Silk Road to Take Down Its Kingpin”, Forbes, January 14, 2015, http://www.forbes.com/sites/sarahjeong/2015/01/14/the-dhs-agent-who-infiltrated-silk-road-to-take-down-its-kingpin/#6250111369dd.

193

Andy Greenberg, “Silk Road Mastermind Ross Ulbricht Convicted of All 7 Charges”, Wired, February 4, 2015, https://www.wired.com/2015/02/silk-road-ross-ulbricht-verdict.

194

Riley Snyder, “California Investor Wins Federal Government’s Bitcoin Auction”, Los Angeles Times, July 2, 2014, http://www.latimes.com/business/technology/la-fi-tn-bitcoin-auction-20140702-story.html.

195

John Biggs, “US Marshals to Sell 44,000 BTC at Auction in November”, TechCrunch, October 5, 2015, http://social.techcrunch.com/2015/10/05/us-marshals-to-sell-44000-btc-at-auction-in-november.

196

“FAQ — Bitcoin”, Bitcoin.org, accessed May 29, 2016, https://bitcoin.org/en/faq.

197

Eric Hughes, “A Cypherpunk’s Manifesto”, Electronic Frontier Foundation, March 9, 1993, https://w2.eff.org/Privacy/Crypto/Crypto_misc/cypherpunk.manifesto.

198

Joichi Ito, “Shenzhen Trip Report — Visiting the World’s Manufacturing Ecosystem”, Joi Ito’s Web, September 1, 2014, http://joi.ito.com/weblog/2014/09/01/shenzhen-trip-r.html.

199

Знаменитый фантастический фильм-размышление на тему «бунта машин» В технократическом обществе, достигшем невероятного прогресса в научной революции, действует жёсткая система подавления отдельной личности. Фильм ставит философские вопросы о том, где грань между человеком и роботом, и имеет ли право «хомо сапиенс» на презрение, а тем более — на физическое истребление искусственного человека. Прим. пер.

200

“Phantom Series — Intelligent Drones”, DJI, http://www.dji.com/products/phantom.

201

“The World’s First and Largest Hardware Accelerator”, HAX, https://hax.co.

202

Burning Man (в буквальном переводе с англ. — «горящий человек») — ежегодное восьмидневное событие, происходящее в пустыне Блэк-Рок (США, штат Невада). Сами организаторы определяют событие как эксперимент по созданию сообщества радикального самовыражения, при этом полностью полагающегося только на себя. Прим. пер.

203

Движение обменного курса в направлении сверх цены исполнения, зафиксированной в опционе. Прим. пер.

204

David A. Hounshell and John Kenly Smith, Science and Corporate Strategy: Du Pont R and D, 1902–1980 (Cambridge University Press, 1988).

205

Pap Ndiaye, Nylon and Bombs: DuPont and the March of Modern America (Baltimore: JHU Press, 2007).

206

Hounshell and Smith, Science and Corporate Strategy.

207

Hounshell and Smith, Science and Corporate Strategy.

208

Gerard Colby, Du Pont: Behind the Nylon Curtain (Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall [1974], 1974).

209

Hounshell and Smith, Science and Corporate Strategy.

210

“Wallace Carothers and the Development of Nylon: National Historic Chemical Landmark,” American Chemical Society, n. d., http://www.acs.org/content/acs/en/education/whatischemistry/landmarks/carotherspolymers.html.

211

Thomas S. Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions: 50th Anniversary Edition, (University of Chicago Press, 2012).

212

Zachary Crockett, “The Man Who Invented Scotch Tape”, Priceonomics, December 30, 2014, http://priceonomics.com/the-man-who-invented-scotch-tape.

213

Tim Donnelly, “9 Brilliant Inventions Made by Mistake”, Inc.com, August 15, 2012, http://www.inc.com/tim-donnelly/brilliant-failures/9-inventions-made-by-mistake.html.

214

David R. Marsh et al., “The Power of Positive Deviance”, BMJ 329, no. 7475 (November 11, 2004): 1177-79, doi: 10.1136/bmj.329.7475.1177.

215

Tina Rosenberg, “When Deviants Do Good”, New York Times, February 27, 2013, http://opinionator.blogs.nytimes.com/2013/02/27/when-deviants-do-good.

216

David Dorsey, “Positive Deviant”, Fast Company, November 30, 2000, http://www.fastcompany.com/42075/positive-deviant.

217

“Austin Hill — Venture Partner @ Montreal Start Up”, CrunchBase, accessed May 30, 2016, https://www.crunchbase.com/person/austin-hill#/entity.

218

Mathew Ingram, “Austin Hill, Internet Freedom Fighter”, The Globe and Mail, October 4, 1999.

219

Joseph Czikk, “‘A Straight Out Scam’: Montreal Angel Austin Hill Recounts First Business at FailCampMTL”, Betakit, February 25, 2014, http://www.betakit.com/montreal-angel-austin-hill-failed-spectacularly-before-later-success.

220

Konrad Yakabuski, “Future Tech: On Guard”, Globe and Mail, August 25, 2000, sec. Metro.

221

David Kalish, “Privacy Software Reason for Concern”, Austin American-Statesman, December 14, 1999.

222

Дилемма заключённого — фундаментальная проблема в теории игр, согласно которой игроки не всегда будут сотрудничать друг с другом, даже если это в их интересах. Прим. пер.

223

«Дилемма заключенного», разработанная Мерилом Фладом и Мелвином Дрешером из RAND Corporation в 1950 году и формализованная математиком из Принстона Альбертом У. Такером, описывает ситуацию, в которой два участника игры должны принять решение, не советуясь друг с другом, но зная, однако, при этом, что исход сценария частично зависит от решения другого игрока. Классическим примером являются двое заключенных, которым дали шанс сознаться в преступлении. Если сознается только один из них, его отпустят, а другой останется в тюрьме; если оба промолчат, их обвинят в совершении мелкого правонарушения; если сознаются оба, их отправят за решетку, но срок снизят. Самый выгодный выбор — чтобы оба хранили молчание, однако самый частый выбор — сознаться: никто из игроков не хочет, чтобы другой сознался, а его отправили в тюрьму. Варианты «дилеммы заключенного» часто используются для анализа проблем экономики и морали. “Prisoner’s Dilemma”, Stanford Encyclopedia of Philosophy, revised August 29, 2014, http://plato.stanford.edu/entries/prisoner-dilemma.

224

Austin Hill, “On Your Permanent Record: Anonymity, Pseudonymity, Ephemerality & Bears Omfg! ”, Medium, March 17, 2014, https://medium.com/@austinhill/on-your-permanent-record-f5ab81f9f654#.ak8ith7gu.

225

Felix Martin, Money: The Unauthorized Biography (New York: Knopf Doubleday Publishing Group, 2015).

226

Felix Martin, Money: The Unauthorized Biography (New York: Knopf Doubleday Publishing Group, 2015), 43.

227

Felix Martin, Money: The Unauthorized Biography (New York: Knopf Doubleday Publishing Group, 2015), 55–60.

228

Simon Singh, The Code Book: The Science of Secrecy from Ancient Egypt to Quantum Cryptography (New York: Knopf Doubleday Publishing Group, 2011). Kindle Edition, chapter 1: “The Cipher of Mary, Queen of Scots.”

229

Simon Singh, The Code Book: The Science of Secrecy from Ancient Egypt to Quantum Cryptography (New York: Knopf Doubleday Publishing Group, 2011). Kindle Edition, chapter 1: “The Cipher of Mary, Queen of Scots.”

230

Pierre Berloquin, Hidden Codes & Grand Designs: Secret Languages from Ancient Times to Modern Day (New York: Sterling Publishing Company, Inc., 2008).

231

Singh, The Code Book.

232

Singh, The Code Book.

233

Singh, The Code Book, chapter 2: “Le Chiffre Indéchiffrable”; Richard A. Mollin, An Introduction to Cryptography (Boca Raton, FL: CRC Press, 2000).

234

Singh, The Code Book.

235

Singh, The Code Book, chapter 6: “Alice and Bob Go Public”.

236

Клод Элвуд Шеннон (1916–2001) — американский инженер, криптоаналитик и математик. Cчитается «отцом информационного века». Прим. пер.

237

C. E. Shannon, “A Mathematical Theory of Communication”, SIGMOBILE Moble Computing Communications Review 5, no. 1 (January 2001): 3-55, doi: 10.1145/584091.584093.

238

C. E. Shannon, “Communication Theory of Secrecy Systems”, Bell System Technical Journal 28, no. 4 (October 1, 1949): 656–715, doi: 10.1002/j.1538–7305.1949.tb00928.x.

239

B. Jack Copeland, Colossus: The Secrets of Bletchley Park’s Code-Breaking Computers (OUP Oxford, 2006).

240

Russell Kay, “Random Numbers”, Computerworld, April 1, 2002.

241

Singh, The Code Book.

242

David R. Lide, ed., A Century of Excellence in Measurements, Standards, and Technology: A Chronicle of Selected NIST Publications 1901–2000, NIST Special Publication 958 (Washington, D.C.: U. S. Department of Commerce, National Institute of Standards and Technology, 2001).

243

W. Diffie and M. Hellman, “New Directions in Cryptography”, IEEE Transactions in Information Theory 22, no. 6 (November 1976): 644-54, doi: 10.1109/TIT.1976.1055638.

244

Steven Levy, “Battle of the Clipper Chip”, New York Times Magazine, June 12, 1994, http://www.nytimes.com/1994/06/12/magazine/battle-of-the-clipper-chip.html.

245

RSA (аббревиатура от фамилий Rivest, Shamir и Adleman) — криптографический алгоритм с открытым ключом, основывающийся на вычислительной сложности задачи факторизации больших целых чисел. Прим. пер.

246

R. L. Rivest, A. Shamir, and L. Adleman, “A Method for Obtaining Digital Signatures and Public-Key Cryptosystems”, Communications of the ACM 21, no. 2 (February 1978): 120-26, doi: 10.1145/359340.359342.

247

Киберпанк (от англ. cyberpunk) — жанр научной фантастики, отражающий упадок человеческой культуры на фоне технологического прогресса в компьютерную эпоху. Сам термин является смесью слов англ. cybernetics «кибернетика» и англ. punk «мусор», впервые его использовал Брюс Бетке в качестве названия для своего рассказа 1983 года. Обычно произведения, относимые к жанру киберпанк, описывают антиутопический мир будущего, в котором высокое технологическое развитие, такое как информационные технологии и кибернетика, сочетается с глубоким упадком или радикальными переменами в социальном устройстве. Прим. пер.

248

AP, “Firm Shuts Down Privacy Feature”, Calgary Herald, October 9, 2001.

249

CCNMatthews (Canada), “Radialpoint CEO a Finalist for Ernst & Young Entrepreneur of the Year Awards”, MarketWired, July 29, 2005.

250

Частное венчурное инвестирование, обеспечивающее финансовую и экспертную поддержку компаний на ранних этапах развития. Прим. пер.

251

Roberto Rocha, “What Goes Around Comes Around; Montreal-Based Akoha.com Encourages Acts of Kindness by Turning Altruism into a Game”, Gazette, July 14, 2009.

252

The Akoha Team, “Akoha Shutting Down August 15 2011”, Akoha Blog, August 2, 2011, https://blog.akoha.com/2011/08/02/akoha-shutting-down-august-15-2011.

253

Michael J. Casey, “Linked-In, Sun Microsystems Founders Lead Big Bet on Bitcoin Innovation”, Moneybeat blog, Wall Street Journal, November 17, 2014, http://blogs.wsj.com/moneybeat/2014/11/17/linked-in-sun-microsystems-founders-lead-big-bet-on-bitcoin-innovation.

254

Bitcoin Core — так называемый «официальный» клиент сети, который разрабатывается и продвигается Bitcoin Foundation — некоммерческой организацией, объединяющей разработчиков ядра и отвечающей за контакты сообщества с корпорациями и правительствами. Главный (он же «тяжелый», «толстый») биткоин-кошелек. Прим. пер.

255

Пользователь сайта Reddit. Reddit — социальный новостной сайт, на котором зарегистрированные пользователи могут размещать ссылки на какую-либо понравившуюся информацию в интернете. Как и многие другие подобные сайты, Reddit поддерживает систему голосования за понравившиеся сообщения — наиболее популярные из них оказываются на главной странице сайта. Прим. пер.

256

“Enabling Blockchain Innovations with Pegged Sidechains”, r/Bitcoin, Reddit, http://www.reddit.com/r/Bitcoin/comments/2k070h/enabling_blockchain_innovations_with_pegged/clhak9c.

257

Тимоти Фрэнсис Лири (1920–1996) — американский писатель, психолог, участник кампании по исследованиям психоделических препаратов, разработчик программного обеспечения — одних из первых индексируемых ЭВМ психологических тестов. Прим. пер.

258

Timothy Leary, “The Cyber-Punk: The Individual as Reality Pilot”, Mississippi Review 16, no. 2/3 (1988).

259

T. F. Peterson, Nightwork (Cambridge, MA.: The MIT Press, 2011), https://mitpress.mit.edu/books/nightwork.

260

Хотя наука о человеческой микробиоте, в том числе о кишечной флоре, находится в своем развитии, имеются интригующие свидетельства того, что наши бактерии оказывают сильное воздействие не только на здоровье, но и на поведение человека. См., например, Charles Schmidt, “Mental Health: Thinking from the Gut”, Nature 518, no. 7540 (February 26, 2015): S12-15, doi: 10.1038/518S13a.; Peter Andrey Smith, “Can the Bacteria in Your Gut Explain Your Mood?”, The New York Times, June 23, 2015, http://www.nytimes.com/2015/06/28/magazine/can-the-bacteria-in-your-gut-explain-your-mood.html; и David Kohn, “When Gut Bacteria Changes Brain Function”, The Atlantic, June 24, 2015, http://www.theatlantic.com/health/archive/2015/06/gut-bacteria-on-the-brain/395918.

261

Акция протестa американских колонистов 16 декабря 1773 года в ответ на действия британского правительства, в результате которой в Бостонской гавани был уничтожен груз чая, принадлежавший английской Ост-Индской компании. Это событие стало толчком в американской истории, положив начало Американской революции. Прим. пер.

262

Рид Гарретт Хоффман — американский предприниматель, венчурный инвестор и писатель, сооснователь LinkedIn, социальной сети для установления деловых контактов. Прим. ред.

263

Приписывается Йоги Берра, возможно, недостоверно.

264

Детали, приведенные в настоящем разделе, получены в ходе визита в Quest to Learn в январе 2014 года.

265

Quest to Learn (Q2L) — Middle School and High School, http://www.q2l.org.

266

Pap Ndiaye, Nylon and Bombs, DuPont and the March of Modern America (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2006), 164.

267

Jessica Guynn, “Google Gives Employees 20 % Time to Work on Diversity”, USA TODAY, May 14, 2015, http://www.usatoday.com/story/tech/2015/05/13/google-twenty-percent-time-diversity/27208475.

268

В науке — метод постепенных (порой разрозненных) изменений. Прим. пер.

269

Подробная информация для этого раздела получена в ходе визита в Two Sigma в декабре 2013 года.

270

Dave Winer, “Why You Should Learn to Code”, Scripting News, February 27, 2013, http://threads2.scripting.com/2013/february/whyyoushouldlearntocode.

271

См., например, Diana Franklin et al., “Assessment of Computer Science Learning in a Scratch-Based Outreach Program”, в Proceeding of the 44th ACM Technical Symposium on Computer Science Education, SIGCSE ’13 (New York, NY, USA: ACM, 2013), 371-76, doi: 10.1145/2445196.2445304.; Shuchi Grover and Roy Pea, “Computational Thinking in K-12: A Review of the State of the Field,” Educational Researcher 42, no. 1 (January 1, 2013): 38–43, doi: 10.3102/0013189X12463051.

272

Джеймс Ги, интервью с Джеффом Хоуи, April 19, 2014.

273

Blue Man Group — нью-йоркская перформанс-группа, выступающая в сценическом образе «синих инопланетян». Известны необычными способами исполнения музыкальных произведений с использованием труб из поливинилхлорида, воздушных шпаг и других странных музыкальных инструментов. Прим. пер.

274

Жан Вильям Фриц Пиаже (1896–1980) — швейцарский психолог и философ, известен работами по изучению психологии детей, создатель теории когнитивного развития. Прим. ред.

275

Тоомас Хендрик Ильвес был президентом Эстонии с 23 сентября 2006 года по 10 октября 2016 года. Его сменила Керсти Кальюлайд. Прим. пер.

276

Tim Mansel, “How Estonia Became E-Stonia”, BBC News, May 16, 2013, http://www.bbc.com/news/business-22317297.

277

Stuart Dredge, “Coding at School: A Parent’s Guide to England’s New Computing Curriculum”, Guardian, September 4, 2014, http://www.theguardian.com/technology/2014/sep/04/coding-school-computing-children-programming.

278

Michael Barber et al., “The New Opportunity to Lead: A Vision for Education in Massachusetts in the Next 20 Years” (Massachusetts Business Alliance for Education, 2014), http://www.mbae.org/wp-content/uploads/2014/03/New-Opportunity-To-Lead.pdf.

279

Pearson — международная корпорация, основанная в Великобритании, мировой лидер в сфере образования, информации и издательского дела. Прим. пер.

280

Саад Ризви, интервью с Джеффом Хоуи, 29 января 2014 года.

281

John Dewey, Interest and Effort in Education (New York: Houghton Mifflin, 1913), цит. по Mizuko Ito, “Seamless and Connected — Education in the Digital Age”, HFRP — Harvard Family Research Project, April 24, 2014, http://www.hfrp.org/publications-resources/browse-our-publications/seamless-and-connected-education-in-the-digital-age.

282

Обзор последних исследований в этой области см.: Andrea Kuszewski, “The Educational Value of Creative Disobedience”, Scientific American Blog Network, July 7, 2011, http://blogs.scientificamerican.com/guest-blog/the-educational-value-of-creative-disobedience; Mizuko Ito et al. “Connected Learning: An Agenda for Research and Design” (Digital Media and Learning Research Hub, December 31, 2012), http://dmlhub.net/publications/connected-learning-agenda-for-research-and-design.

283

Фонд Джона и Кэтрин Макартур — один из крупнейших благотворительных фондов США, основан в 1970 году, ведёт активную деятельность в 60 странах мира и с 1978 года успел профинансировать проекты на сумму более 5,5 миллиарда долларов США. Прим. ред.

284

Модель на основе марковских цепей. Цепь Маркова — последовательность случайных событий с конечным или счётным числом исходов, характеризующаяся тем, что при фиксированном настоящем будущее не зависит от прошлого. Прим. пер.

285

Джой, его сестра Мицуко (Мими) и Митч Резник вели длительные, широкопрофильные и восхитительные дискуссии на эти темы в ходе мероприятия для членов Media Lab «Весна-2014». Видеоматериалы доступны на сайте: Spring 2014 Member Event: Learning over Education (MIT Media Lab, 2014), http://www.media.mit.edu/video/view/spring14-2014-04-23-3.

286

Tania Lombronzo, “‘Cheating’ Can Be an Effective Learning Strategy”, NPR, May 30, 2013, http://www.npr.org/sections/13.7/2013/05/20/185131239/cheating-can-be-an-effective-learning-strategy; Peter Nonacs, “Why I Let My Students Cheat on Their Exam”, Zуcalo Public Square, April 15, 2013, http://www.zocalopublicsquare.org/2013/04/15/why-i-let-my-students-cheat-on-the-final/ideas/nexus.

287

Dan Pink много писал об этой проблеме. См.: Daniel H. Pink, Drive: The Surprising Truth About What Motivates Us (Penguin, 2011); Dan Pink, “The Puzzle of Motivation”, 2009, https://www.ted.com/talks/dan_pink_on_motivation.

288

Maria Popova, “Autonomy, Mastery, Purpose: The Science of What Motivates Us, Animated”, Brain Pickings, http://www.brainpickings.org/index.php/2013/05/09/daniel-pink-drive-rsa-motivation.

289

Faith Wallis, Medieval Medicine: A Reader (University of Toronto Press, 2010).

290

Firas Khatib et al., “Critical Structure of a Monometric Retroviral Protease Solved by Folding Game Players”, Nature Structural and Molecular Biology 18 (2011): 1175-77, http://www.nature.com/nsmb/journal/v18/n10/full/nsmb.2119.html; “Mason Pfizer Monkey Virus”, Microbe Wiki, http://microbewiki.kenyon.edu/index.php/Mason_pfizer_monkey_virus.

291

“Solve Puzzles for Science”, Foldit, accessed June 1, 2016, http://fold.it/portal.

292

В биохимии и молекулярной биологии фолдингом белка называют процесс спонтанного сворачивания полипептидной цепи в уникальную нативную пространственную структуру (так называемая третичная структура). Прим. пер.

293

Ewan Callaway, “Video Gamers Take on Protein Modellers”, Nature Newsblog, accessed June 1, 2016, http://blogs.nature.com/news/2011/09/tk.html.

294

“Welcome to Eterna!”, http://eterna.cmu.edu/eterna_page.php?page=me_tab.

295

Предыдущая версия этой главы, включая цитаты из Zoran Popović и Adrien Treuille, опубликована в Slate. Jeff Howe, “The Crowdsourcing of Talent”, Slate, February 27, 2012, http://www.slate.com/articles/technology/future_tense/2012/02/foldit_crowdsourcing_and_labor_.html.

296

Jeff Howe, “The Rise of Crowdsourcing”, Wired, June 1, 2006, http://www.wired.com/2006/06/crowds.

297

Стоковая фотография — это фотоизображения на определённую тематику, которые продаются на общедоступных торговых площадках и могут быть использованы в качестве иллюстрации или рекламы. Прим. пер.

298

Todd Wasserman, “Oxford English Dictionary Adds ‘Crowdsourcing’, ‘Big Data’”, Mashable, June 13, 2013, http://mashable.com/2013/06/13/dictionary-new-words-2013.

299

“Longitude Found: John Harrison”, Royal Museums Greenwich, October 7, 2015, http://www.rmg.co.uk/discover/explore/longitude-found-john-harrison.

300

Michael Franklin, “A Globalised Solver Network to Meet the Challenges of the 21st Century”, InnoCentive Blog, April 15, 2016, http://blog.innocentive.com/2016/04/15/globalised-solver-network-meet-challenges-21st-century.

301

Karim R. Lakhani et al., “The Value of Openess in Scientific Problem Solving” (Cambridge, MA: Harvard Business School, January 2007), http://hbswk.hbs.edu/item/the-value-of-openness-in-scientific-problem-solving.

302

Scott E. Page, The Difference: How the Power of Diversity Creates Better Groups, Firms, Schools, and Societies (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008).

303

Katherine W. Phillips, “How Diversity Makes Us Smarter”, Scientific American, October 1, 2014. www.scientificamerican.com/how-diversity-makes-us-smarter.

304

Направление в журналистике, основанное на использовании программ для обработки и представления больших массивов данных. Прим. пер.

305

Kerwin Charles и Ming-Ching Luoh, “Male Incarceration, the Marriage Market, and Female Outcomes”, The Review of Economics and Statistics, 92, no. 3 (2010); 614–627.

306

Четыре года спустя число немцев, одобряющих расовые гонения, закрепилось на уровне 5 %, хотя только 26 % с готовностью выражали свое осуждение по сравнению с 63 % в 1938 году. Sarah Ann Gordon, Hitler, Germans, and the “Jewish Question” (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984), 262-63.

307

Агентивность — в социологии способность человека выступать в качестве самостоятельного агента/субъекта и делать осознанный и свободный выбор. Прим. пер.

308

Obergefell v. Hodges, 135 S. Ct. 2071 (Supreme Court of the United States 2015).

309

«Американское общество редакторов газет» (ASNE) публикует ежегодный консенсус, оценивающий разнообразие в службах новостей газет. Отличный анализ взаимосвязи между разнообразием в СМИ и Великой рецессией см. в статье Riva Gold “Newsroom Diversity: A Casualty of Journalism’s Financial Crisis”, Atlantic. (July 2013), http://www.theatlantic.com/national/archive/2013/07/newsroom-diversity-a-casualty-of-journalisms-financial-crisis/277622.

310

Американский медиахолдинг. Является крупнейшим издательством в США по ежедневному тиражу. Компании принадлежат такие общенациональные газеты, как USA Today и USA Weekend. Прим. пер.

311

Крупная американская медиакомпания Advance Magazine Publishers (журналы New Yorker, GQ, Vogue, Glamour и др.). Прим. пер.

312

“YouTube — Broadcast Yourself”, Internet Archive Wayback Machine, April 28, 2005, https://web.archive.org/web/20050428014715/http://www.youtube.com.

313

На выступлении Джастина Тимберлейка и Джанет Джексон Джастин задел кожаный наряд певицы, обнажив ее правую грудь. Инцидент был назван случайностью, однако интимную часть тела прикрывало металлическое украшение. Это заставило прессу утверждать, что инцидент был не случайностью, а спланированной акцией для привлечения внимания. Прим. пер.

314

Jim Hopkins, “Surprise! There’s a Third YouTube Co-Founder”, USA Today, October 11, 2006, http://usatoday30.usatoday.com/tech/news/2006-10-11-youtube-karim_x.htm.

315

Amy-Mae Elliott, “10 Fascinating YouTube Facts That May Surprise You”, Mashable, February 19, 2011, http://mashable.com/2011/02/19/youtube-facts.

316

Keith Epstein, “The Fall of the House of Schrader”, Keith Epstein. Investigation | Communication | Insight, April 23, 2001, http://www.kepstein.com/2001/04/23/the-fall-of-the-house-of-schrader.

317

Ellen McCarthy, “After the Glamour, a Modest Return”, Washington Post, July 18, 2005, sec. Business, http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2005/07/17/AR2005071700718.html.

318

Хотя ни один человек не соглашается с мнением о реалистичности иммунно-системного подхода к сетевой безопасности, за последние несколько лет его значение все возрастает. Nicole Eagan, “What the Human Body Teaches Us about Cyber Security”, World Economic Forum, August 20, 2015, https://www.weforum.org/agenda/2015/08/good-immune-system-wards-off-cyber-threats; Shelly Fan, “How Artificial Immune Systems May Be the Future of Cybersecurity”, Singularity HUB, December 27, 2015, http://singularityhub.com/2015/12/27/cyberimmunity-ai-based-artificial-immune-systems-may-be-cybersecurity-of-the-future; “Workshop on Bio-Inspired Security, Trust, Assurance and Resilience (BioSTAR2016)” (37th IEEE Symposium on Security and Privacy (IEEE S&P 2016 Workshop), San Jose, CA, May 26, 2016), http://biostar.cybersecurity.bio.

319

Военная база США, где находится второе по величине хранилище золотого запаса страны. Считается одним из самых защищенных объектов в мире. Прим. пер.

320

В своей «Книге шифров» Саймон Сингх приводит пример, в котором Алиса и Боб оба начинают с банки желтой краски. Алиса добавляет в свою банку литр лиловой краски, а Боб — литр красной, потом они обмениваются банками. Теперь Алиса добавляет ещё один литр лиловой краски в банку Боба, а Боб — литр красной в банку Алисы. Теперь у Боба и Алисы есть по одинаковой банке краски грязно-коричневого оттенка, но Ева (перехватчик) не имеет возможности воспроизвести этот цвет, даже если бы имела доступ к использованным пигментам. Она может, конечно, занести информацию о цветах в компьютер, который сможет рассчитать потенциальные смеси, но представьте себе, что вместо трех цветов в банке будет содержаться миллион, миллиард или 100 квадрильонов оттенков. Даже самому мощному процессору для определения отдельных пигментов понадобится времени больше, чем осталось Солнцу до взрыва. Singh, “Alice and Bob Go Public”, Kindle edition, chapter 6.

321

Хотя Ривесту, Шамиру и Эйдельману в целом принадлежит заслуга создания первого функционального асимметричного шифра, никто в то время не знал, что Джеймс Эллис, Клиффорд Кокс и Малкольм Уильямсон уже разработали очень похожий метод. Но так как их работа не была обнародована вплоть до 1997 года, она не сильно повлияла на развитие криптографии с открытым ключом. (Singh, “Alice and Bob Go Public”, Kindle edition, chapter 6.)

322

SETI@home (от англ. Search for Extra-Terrestrial Intelligence at Home — поиск внеземного разума на дому) — научный некоммерческий проект добровольных вычислений на платформе BOINC, использующий свободные вычислительные ресурсы на компьютерах добровольцев для анализа радиосигналов, полученных проектом SETI. Прим. пер.

323

Amy Thomson and Cornelius Rahn, “Russian Hackers Threaten Power Companies, Researchers Say”, Bloomberg News, July 1, 2014, http://www.bloomberg.com/news/articles/2014-06-30/symantec-warns-energetic-bear-hackers-threaten-energy-firms.

324

Martin Giles, “Defending the Digital Frontier”, Economist, July 12, 2014, http://www.economist.com/news/special-report/21606416-companies-markets-and-countries-are-increasingly-under-attack-cyber-criminals.

325

Stephanie Forrest, Steven Hofmeyr и Benjamin Edwards, “The Complex Science of Cyber Defense”, Harvard Business Review, June 24, 2013, https://hbr.org/2013/06/embrace-the-complexity-of-cybe.

326

“The World’s Firt All-Machine Hacking Tournament,” http://www.cybergrandchallenge.com.

327

Stephanie Forrest, Steven Hofmeyr и Benjamin Edwards, “The Complex Science of Cyber Defense”, Harvard Business Review, June 24, 2013, https://hbr.org/2013/06/embrace-the-complexity-of-cybe.

328

Количество эволюционных изменений за единицу времени. Прим. пер.

329

John M. Barry, The Great Influenza: The Epic Story of the Deadliest Plague in History (New York: Penguin, 2005), 267.

330

John M. Barry, The Great Influenza: The Epic Story of the Deadliest Plague in History (New York: Penguin, 2005), 267.

331

Интернет вещей (англ. Internet of Things, IoT) — методология вычислительной сети физических предметов («вещей»), оснащённых встроенными технологиями для взаимодействия друг с другом или с внешней средой, рассматривающая организацию таких сетей как явление, способное перестроить экономические и общественные процессы, исключающее из части действий и операций необходимость участия человека. Прим. пер.

332

John M. Barry, The Great Influenza: The Epic Story of the Deadliest Plague in History (New York: Penguin, 2005), 267.

333

Andrea Peterson, “Why One of Cybersecurity’s Thought Leaders Uses a Pager instead of a Smart Phone”, Washington Post, August 11, 2014, https://www.washingtonpost.com/news/the-switch/wp/2014/08/11/why-one-of-cybersecuritys-thought-leaders-uses-a-pager-instead-of-a-smart-phone.

334

Нейротипичный — неологизм, широко распространенный в сообществе аутистов в виде ярлыка, обозначающего людей, находящихся вне границ диапазона аутизма: нормальных, типичных. Прим. пер.

335

Боно (настоящее имя Пол Дэвид Хьюсон) — ирландский рок-музыкант, вокалист рок-группы U2. Кроме музыкальной деятельности, Боно известен своей гуманитарной активностью в Африке и своими стараниями способствовать отмене долгов бедных стран третьего мира. Прим. пер.

336

Из беседы с Джоем Ито.

337

Интервью с Джеффом Хоуи.

338

Площадь города Бербанк 45 км^2, население — около 100 тысяч человек. Прим. ред.

339

Ferris Jabr и сотрудники Scientific American, “Know Your Neurons: What Is the Ration of Glia to Neurons in the Brain?”, Scientific American, June 3, 2012.

340

Paul Reber, “What Is the Memory Capacity of the Human Brain?”, Scientific American, May 1, 2010, http://www.scientificamerican.com/article/what-is-the-memory-capacity.

341

Nate, “How Much Is A Petabyte?”, Mozy Blog, July 2, 2009, https://mozy.com/blog/misc/how-much-is-a-petabyte.

342

Миллион операций с плавающей запятой в секунду. Прим. пер.

343

Mark Fischetti, “Computers versus Brains”, Scientific American, November 1, 2011, http://www.scientificamerican.com/article/computers-vs-brains.

344

Elwyn Brooks White, Here Is New York (New York Review of Books, 1949), 19.

345

Edward Boyden, “A History of Optogenetics: The Development of Tools for Controlling Brain Circuits with Light”, F1000 Biology Reports 3 (May 3, 2011), doi: 10.3410/B3-11.

346

Канальный родопсин. Прим. пер.

347

Edward Boyden, “A History of Optogenetics: the development of tools for controlling brain circuits with light”, F1000 Biology Reports 3, May (2011), https://f1000.com/prime/reports/b/3/11.

348

“Edward Boyden Wins 2016 Breakthrough Prize in Life Sciences”, MIT News, November 9, 2015, http://news.mit.edu/2015/edward-boyden-2016-breakthrough-prize-life-sciences-1109.

349

John Colapinto, “Lighting the Brain”, New Yorker, May 18, 2015, http://www.newyorker.com/magazine/2015/05/18/lighting-the-brain.

350

Quinn Norton, “Rewiring the Brain: Inside the New Science of Neuroengineering”, Wired, March 2, 2009, http://www.wired.com/2009/03/neuroengineering1.

351

Katherine Bourzac, “In First Human Test of Optogenetics, Doctors Aim to Restore Sight to the Blind”, MIT Technology Review, February 19, 2016, https://www.technologyreview.com/s/600696/in-first-human-test-of-optogenetics-doctors-aim-to-restore-sight-to-the-blind.

352

Anne Trafton, “Seeing the Light”, MIT News, April 20, 2011, http://news.mit.edu/2011/blindness-boyden-0420.

353

Karl Deisseroth, “Optogenetics: Controlling the Brain with Light [Extended Version]”, Scientific American, October 20, 2010, http://www.scientificamerican.com/article/optogenetics-controlling.

354

Karl Deisseroth, “Optogenetics: Controlling the Brain with Light [Extended Version]”, Scientific American, October 20, 2010, http://www.scientificamerican.com/article/optogenetics-controlling.

355

Ernst Bamberg, “Optogenetics”, Max-Planck-Gesellschaft, 2010, https://www.mpg.de/18011/Optogenetics.

356

Udi Nussinovitch and Lior Gepstein, “Optogenetics for in Vivo Cardiac Pacing and Resynchronization Therapies”, Nature Biotechnology 33, no. 7 (July 2015): 750-54, doi: 10.1038/nbt.3268.

357

Deisseroth, “Optogenetics: Controlling the Brain with Light [Extended Version]”. Scientific American, October 20, 2010.

358

“1985 | Timeline of Computer History”, Computer History Museum, accessed June 7, 2016, http://www.computerhistory.org/timeline/1985.

359

Процитировано в книге Tom Collins, The Legendary Model T Ford: The Ultimate History of America’s First Great Automobile (Fort Collins, CO.: Krause Publications, 2007), 155.

360

Henry Ford, My Life and Work (New York: Doubleday, 1922), 73.

361

David Gartman, “Tough Guys and Pretty Boys: The Cultural Antagonisms of Engineering and Aesthetics in Automotive History”, Automobile in American Life and Society, accessed June 7, 2016, http://www.autolife.umd.umich.edu/Design/Gartman/D_Casestudy/D_Casestudy3.htm.

362

Elizabeth B-N Sanders, “From User-Centered to Participatory Design Approaches”, Design and the Social Sciences: Making Connections, 2002, 1–8.

363

Процитировано в статье Drew Hansen, “Myth Busted: Steve Jobs Did Listen to Customers”, Forbes, December 19, 2013, http://www.forbes.com/sites/drewhansen/2013/12/19/myth-busted-steve-jobs-did-listen-to-customers.

364

Sanders, “From User-Centered to Participatory Design Approaches”. Design and the Social Sciences, J. Frascara, еd. (Abingdon: Taylor & Francis Books Limited, 2002).

365

По-английски suitcase word. Прим. пер.

366

Бросок с обратной стороны корзины, когда кольцо используется атакующим игроком для защиты мяча от возможного блок-шота высокорослым соперником. Прим. пер.

367

И чем меньше говорить об «игре в го, кашляющей кровью» 1835 года, тем лучше.

368

Sensei’s Library, “Excellent Move”, в редакции от 31 мая 2016 года, http://senseis.xmp.net/?Myoshu.

369

Звучит невероятно, не так ли? И все-таки это чистая правда. Доступное объяснение сопутствующих математических расчетов см. Eliene Augenbraun, “Epic Math Battles: Go versus Atoms”, Scientific American 60-Second Science Video, May 19, 2016, http://www.scientificamerican.com/video/epic-math-battles-go-versus-atoms.

370

Xiangchuan Chen, Daren Zhang, Xiaochu Zhang, Zhihao Li, Xiaomei Meng, Sheng He, Xiaoping Hu, “A Functional MRI Study of High-Level Cognition: II. The Game of GO”, Cognitive Brain Research, 16, issue 1 (March 2003) 32–37, ISSN0926-6410, http://dx.doi.org/10.1016/S0926-6410(02)00206-9.

371

Брутфорс (или метод «грубой силы») — метод решения математических задач путем полного перебора вариантов. Прим. ред.

372

Rémi Coulom, “Efficient Selectivity and Backup Operators in Monte-Carlo Tree Search”. Computers and Games, 5th International Conference, CG 2006, Turin, Italy, May 29–31, 2006, revised papers, H. Jaap van den Herik, Paolo Ciancarini, H. H. L. M. Donkers, eds., Springer, 72-8, http://citeseerx.ist.psu.edu/viewdoc/summary?doi=10.1.1.81.6817.

373

David Silver, Aja Huang, Chris J. Maddison, Arthur Guez, Laurent Sifre, George Van Den Driessche, Julian Schrittwieser et al., “Mastering the Game of Go with Deep Neural Networks and Tree Search”, Nature 529, no. 7587 (2016): 484–489.

374

Elizabeth Gibney, “Go Players React to Computer Defeat”, Nature News, January 27, 2016, http://www.nature.com/news/go-players-react-to-computer-defeat-1.19255.

375

Марк Цукерберг, пост в Facebook, датированный 27 января 2016 года, https://www.facebook.com/zuck/posts/10102619979696481?comment_id=10102620696759481-comment_tracking=%7B%22tn%22%3A%22R0%22%7D.

376

Cade Metz, “In Two Moves, AlphaGo and Lee Sedol Redefined the Future”, Wired, March 16, 2016, http://www.wired.com/2016/03/two-moves-alphago-lee-sedol-redefined-future.

377

Cade Metz, “The Sadness and Beauty of Watching Google’s AI Play Go”, Wired, March 11, 2016, http://www.wired.com/2016/03/sadness-beauty-watching-googles-ai-play-go.

378

В 2016 году Суперкубок собрал 111,9 миллиона зрителей — сравните с 280 миллионами, наблюдавшими за игрой Седола против AlphaGo. Frank Pallotta и Brian Stelter, “Super Bowl 50 Audience Is Third Largest in TV History”, CNN Money, February 8, 2016, http://money.cnn.com/2016/02/08/media/super-bowl-50-ratings.

379

Baek Byung-yeul, “Lee-AlphaGo Match Puts Go Under Spotlight”, Korea Times, March 10, 2016, http://www.koreatimes.co.kr/www/news/nation/2016/04/663_200122.html.

380

«Она» (англ. Her) — американская фантастическая мелодрама режиссёра и сценариста Спайка Джонза. Действие картины происходит в недалеком будущем, где люди перестали писать письма сами, и за них это делают специальные организации. Книги перестали выпускать на бумаге, и в мире создали первую операционную систему, основанную на искусственном интеллекте. Одинокий писатель покупает одну из таких ОС, которая назвала себя Самантой. Между ними возникает дружба, и позже это перерастает в сильную любовь, которая заставит измениться главного героя. Прим. пер.

381

«Гражданин Кейн» (англ. Citizen Kane) — американский драматический кинофильм 1941 года, на протяжении нескольких десятилетий регулярно побеждал в масштабных опросах кинопрофессионалов как «лучший фильм всех времён и народов». Прим. пер.

382

Kepler-62e — четвёртая по удалённости экзопланета, обнаруженная у звезды Kepler-62, находящейся в созвездии Лиры. Она вместе с планетой Kepler-62f может быть обитаемой. Она в полтора раза больше Земли, значит, может удержать атмосферу. Учёные предполагают, что эта планета может быть полностью покрыта океаном. Прим. пер.

383

Siri (рус. «Сири», англ. Speech Interpretation and Recognition Interface) — облачный персональный помощник и вопросно-ответная система. Прим. пер.

384

Iyad Rahwan, “Society-in-the-Loop: Programming the Algorithmic Social Contract”, Medium, August 13, 2016. http://medium.com/mit-media-lab/society-in-the-loop-54ffd71cd802#.2mx0bntqk.

385

Рональд Гарри Коуз — американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике 1991 г. «за открытие и прояснение точного смысла трансакционных издержек и прав собственности в институциональной структуре и функционировании экономики». Прим. пер.

386

Йохай Бенклер — писатель, профессор предпринимательских правовых исследований в Гарвардской школе права. Исследования Бенклера фокусируются на общинах на основе подходов к управлению ресурсами в сетевых средах. Он придумал термин «совместное производство на равных» для описания совместных усилий на основе обмена информацией, таких как свободное и открытое программное обеспечение и «Википедия». Прим. пер.

387

Yochai Benkler, “Coase’s Penguin, or, Linux and The Nature of the Firm”, Yale Law Journal (2002): 369–446.

388

Труднопрогнозируемое или редкое событие, которое имеет значительные негативные последствия. Прим. пер.

389

Melanie Mitchell, Complexity: A Guided Tour (New York: Oxford University Press, 2009), ix.

390

Видимо, имеется в виду крупнейшая мировая соцсеть для художников и поклонников искусства. Прим. ред.

Content

Джой Ито, Джефф Хоуи
Сдвиг. Как выжить в стремительном будущем

Предисловие партнера издания

Введение

1. Эмерджентность против авторитета

2. Притягивание против проталкивания

3. Компасы против карт

4. Риск против безопасности

5. Неповиновение против покорности

6. Практика против теории

7. Разнообразие против квалификации

8. Устойчивость против силы

9. Системы против объектов

Заключение

Благодарности

Об авторах

Сноски