Коллектив авторов

Книга магии

Cборник

THE BOOK OF MAGIC

Печатается с разрешения Bantam Books, an Imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC.

© The Estate of Gardner Dozois, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Посвящается волшебникам слова, это самая могущественная магия на свете.

Гарднер Дозуа[1]

Предисловие

Чародеи, ведьмы, шаманы, колдуны, провидцы, целительницы, знахари, владеющие магией… Они общаются с духами, ведают древними тайнами и повелевают скрытыми силами. Они способны одновременно лицезреть потусторонний мир и реальность, являясь связующим звеном между ними, вернуться к истокам истории человечества, а то и раньше. Археологи обнаружили следы ритуальной магии при раскопках неандертальских стоянок. При погребении умершего окружали любимыми орудиями труда, оставляли еду, иногда украшения из цветов. За низкой каменной перегородкой лежали семь медвежьих голов; человеческий череп, насаженный на кол, окружало кольцо из камней… Магия неандертальцев.

Десятки тысячелетий спустя в глубоких пещерах Ласко, Пеш-Мерль и Руффиньяк кроманьонцы тоже совершали магические обряды, доставшиеся им, возможно, по наследству от ушедших сородичей-неандертальцев. Глубоко в темных пещерах Ла-Мут, Комбарель и Альтамира, в самых отдаленных тайных галереях, кроманьонцы расписывали стену за стеной яркими символическими рисунками, изображая животных ледникового периода. Не подлежит ни малейшему сомнению, что эта наскальная живопись и связанные с ней реалистичные глиняные фигурки бизонов, лошадки, вырезанные из слоновой кости, загадочные женские фигурки «Венер» и абстрактные, перекрывающие друг друга контуры отпечатков человеческих ладоней, известные как «макароны», были элементами магии, использовались в ритуальных обрядах, хотя, как именно они применялись, возможно, навеки останется тайной. На стенах древних пещер мы находим самое раннее изображение чародея в истории человечества: нескладную, таинственную фигуру с головой оленя, наблюдающую за яркими плоскими образами животных, скачущих по камню.

Выходит, магия появилась раньше искусства. Скорее всего, искусство было призвано отражать волшебство, дать ему материальное воплощение, каким-то образом использовать его. Вглядываясь в глубь веков, мы видим, что художник и волшебник неразличимы, они, по сути, едины, что неизменно подтверждается многочисленными примерами – вплоть до сегодняшнего дня.

Рассказы о магии тоже родом из прошлого, возможно, даже из ледникового периода, когда охотники долгими ночами собирались у костра, прислушиваясь к разрывающему кромешную тьму вою диких животных. В бронзовом веке Гомер рассказывал свои истории у живого огня. В его сказаниях то и дело мелькают узнаваемые элементы фэнтези – людоеды, заклятия, снятие чар, волшебницы, превращавшие людей в свиней. В слушателях – особенно среди бывалых, опытных людей – недостатка не было.

К концу XVIII века нечто близкое к современному литературному фэнтези пустило ростки из тысячелетней устной традиции – народных сказок, волшебных сказок, мифологии, песен и баллад, сказок, наполненных чудесами, баек путешественников, деревенских легенд о феях и заколдованных камнях, о великанах, спящих под сельскими просторами, – сначала в виде готических рассказов, историй о привидениях, арабесок, позднее, к середине следующего столетия, в более скромной литературной форме. Такие писатели, как Уильям Моррис и Джордж Макдональд, переработали сюжеты фольклора и создали новые фантастические миры для достаточно искушенной публики, опираясь на явные признаки фэнтези, как на литературные тропы, а не на страшные полузабытые народные поверья. Этих людей позабавила бы мысль о блюдце молока для феи-бродяжки.

К концу XIX и началу XX века большинство уважаемых литературных деятелей – Диккенс, По, Киплинг, Дойл, Саки, Честертон, Уэллс – уже вовсю писали фэнтези в той или иной форме – истории о привидениях или «готические» рассказы. Некоторые писатели: Торн Смит, Джеймс Брэнч Кейбелл и лорд Дансени – стали специализироваться на этой форме. Однако на горизонте замаячила Вторая мировая война, и фэнтези впало в немилость, как «вышедшее в тираж», несовременное, непрогрессивное, оно сделалось своего рода изгоем. В суровые 1950-е фэнтези почти не издавалось ни в какой форме, а в США оно как жанр не существовало вовсе.

Когда начался ледниковый период и большая часть территории Северо-Американского континента покрылась льдом, тысячи видов растений, насекомых, птиц и животных переместились на юг, в защищенные горами леса, которые впоследствии станут называться Грей-Смоки-Маунтинс. В этих убежищах они переждали нашествие ледников, которые в конце концов повернули на север. С уходом ледников стало значительно теплее. Так и скромные журналы – подвизающиеся в фэнтези и научной фантастике «Странные истории» (Weird Tales) и «Неизвестное» (Unknown) в тридцатых и сороковых годах, «Журнал фэнтези и научной фантастики» (The Magazine of Fantasy and Science Fiction), «Фантастика» (Fantastic) и «Британская научная фантастика» (British Science Fantasy) – в пятидесятых и шестидесятых скрывались в убежищах, защитивших фантастику во время ее бегства от ледников социалистического реализма в ожидании грядущего потепления климата, чтобы иметь возможность вновь расправить крылья.

К середине шестидесятых, в основном усилиями первопроходцев, таких как Дональд Воллхайм, Иен и Бетти Баллантайн, Дон Бенсон и Селвин Голдсмит, фэнтези возвращалось из небытия. А после небывалого успеха «Властелина колец» Д. Р. Толкина в США основали первую издательскую серию «The Ballantyne Adult Fantasy», посвященную исключительно фэнтези. Спустя десятилетия за ней последуют другие, а на сегодняшний день фэнтези – огромный, разнообразный, востребованный жанр, разлившийся на многочисленные «реки и ручейки»: фэнтези меча и магии, эпическое фэнтези, высокое, комическое, историческое, фэнтези альтернативных миров и так далее.

За последние десятилетия в литературе сложился типичный образ волшебника: добродушный старик с седой бородой, в фетровой шляпе с широкими полями, с посохом в руке – образ, возникший в значительной степени под влиянием Гэндальфа Серого из книг Толкина и Дамблдора, выдуманного Джоан Роулинг и – вишенкой на торте – от Мерлина, созданного Т. Х. Уайтом. В течение веков волшебников изображали то так, то эдак – то доброжелательными и мудрыми, то порочными и злыми, иногда в них сочеталось и то, и другое. Древние греки считали магию великой наукой. Известный мистик Агриппа почитал магию, как тропу для воссоединения с Богом. А в средневековой Европе говорили, что маги связаны с дьяволом и распространяют зло по всему миру, развращая и разрушая праведные души. Дым от сожженных на кострах ведьм и колдунов в течение долгих тысячелетий наполнял зябкий осенний воздух. У некоторых индейских племен Америки колдун был злым или добрым в зависимости от того, как он использовал магию. На самом деле в каждом обществе есть свой тип волшебника. В Мексике волшебник называется curandero, лекарь – brujo или bruja. На Гаити они houngan или quimboiseur, у американских индейцев – shaman (шаман) или singer, у евреев – kabbalist, у цыган chóvihánni, ведьма; в сегодняшней сельской Америке – hoodoo или conjure man, знахарь, root woman – целительница, у племен маори в Новой Зеландии – tghunga makutu и так далее, по всему миру, в самых что ни на есть «развитых» обществах, не говоря уже о наиболее «примитивных».

Все мы, по сути своей, волшебники. Для большинства из нас магия – часть интуитивного культурного наследия. Как только вы скрещиваете пальцы или стучите по дереву, чтобы отпугнуть злых духов, чтобы не сглазить, или отказываетесь поменять «счастливую» одежду перед решающей спортивной игрой, или стараетесь, идя куда-то по делам, не наступить на трещины в асфальте, чтобы у матери не разломило поясницу, или, наоборот, нарочно наступаете, со злым умыслом, – тут вы облачаетесь в мантию волшебника, пытаясь повлиять на мир с помощью магии, колдуете точно так же, как и средневековый алхимик, напрасно корпевший над пестиками и перегонным кубом, так же как шаман-кроманьонец в маске медведя, с оленьими рогами на голове, исполнявший ритуальные обряды в темных пещерах Руффиньяка.

В этом сборнике я попытался охватить многоликий мир магии. В нем вы найдете добрых белых и невероятно злых черных магов. Вы побываете в Исландии XVIII века на заколдованных троллями холмах, в викторианской Ирландии, где сиды, обитатели холмов, собираются на войну; в далеких, неизведанных Аппалачах и среди холмов Кентукки, где до сих пор бродят призраки; на улицах современных Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, где на каждом углу неосторожного прохожего может подстерегать опасная магия. Потом вы окажетесь в выдуманных мирах вне привычных нам времени и пространства, пройдете по сказочному заколдованному городу Калифе, мрачным топям и разрушающимся городам Месоги, где мертвые охотятся на живых; зловещему городу Узур-Калден на самом краю земли, откуда отправляются в путешествие обреченные на гибель странники, и мало кому из них суждено вернуться; вы посетите Страну падающей стены в последние дни Умирающей Земли, чтобы насладиться трапезой в таверне у озера, известной своими знаменитыми шкворчащими угрями; отправитесь на Матерь рынков в Мессалине в поисках странных поделок в компании мастерицы, поучаствуете в сто девятнадцатом Великом симпозиуме, где правит сам Великий Магнус, чтобы увидеть состязание искуснейших магов мира; присоединитесь к полным опасности поискам ледяных магов по повелению Великих домов, правящих Римом после падения империи в альтернативной версии истории; проникнете в Холм эльфов, откуда почти невозможно выбраться без провожатого; прокатитесь на «терраплане» дьявола, поможете деревенскому колдуну в почти безнадежной борьбе против зловещей магии; попытаетесь уговорить комету, чтобы она не разрушала мир; сразитесь с возвращенцами из небытия, пожирательницей игрушек, зловещей заколдованной книгой… Вы познакомитесь с доктором Ди, известным викторианским ученым, и волшебником Маскелейном Неотразимым, Незрячим, Властелином Черной башни, Молоксом Меланхоличным, джиннами, троллями, эльфами, остеомантами, эгрегорами, деодандами, груями, эрбами, вампирами, мантикорами – чудовищами с хвостом скорпиона; сидами, духами-покровителями Исландии; святыми и грешниками; с головами на кольях, распевающими песни, известными как каллисточуа, которые способны околдовать жертву бесконечной песней; Архангелом Бобом, Святой Блудницей, Джеком-попрыгунчиком и зятем дьявола.

Эти мечты пробудила сама магия, они, бесспорно, волшебные. Мечты живут, соединяя поколения и неизменно возрождаясь из страшной могильной бездны. Они стирают расовые, возрастные, классовые, национальные барьеры, выходят за границы времени. Я искренне надеюсь, что представленные в этой книге рассказы затронут ваши души, взволнуют умы и надолго останутся в вашей памяти. Так пускай же рождаются новые мечты, даже после того, как все причастные к этой антологии превратятся в прах.

К. Дж. Паркер[2]

К. Дж. Паркер считается одним из самых изобретательных писателей, работающих в жанре фэнтези. Он автор бестселлера «Инженерная трилогия» (Engineer Trilogy): «Средства и желания» (Devices and Desires), «Око за око» (Evil for Evil), «Бегство» (The Escapement), а также трилогии «Фехтовальщик» («Закалка клинка», «Натянутый лук», «Пробирная палата») и трилогии «Мусорщик» (Scavenger): «Тень» (Shadow), «Образец» (Pattern), «Память» (Memory). Его рассказы публиковались в сборниках «Академические упражнения» (Аcademic Exercises) и «Тайник» (Priest’s Hole).

Он был дважды удостоен Всемирной премии фэнтези за повести «Дайте карты другим» (Let Maps to Others) и «Малая плата за птичью песню» (A Small Price to Pay for Birdsong). Его перу принадлежат также романы «Жулики» (Sharps), «Компания» (The Company), «Складной нож» (The Folding Knife) и «Молот» (The Hammer), «Дикари» (Savages), «Сильнее меча» (Mightier Than the Sword) и «Два меча» (The Two of Swords).

К. Дж. Паркер – это псевдоним британского писателя Тома Холта. Под своим настоящим именем он опубликовал «В ожидании кого-нибудь повыше» (Expecting Someone Taller), «Кто боится Беовульфа» (Who’s Afraid of Beowulf), «Эй, боги!» (Ye Gods!) и многое другое.

В запутанном рассказе, представленном в этом сборнике, вы попадете в элитную Академию волшебников, где в конкурсе на важную должность участвуют три могущественных мага, и станете свидетелем, как соперничество превращается в нечестную, смертельно опасную борьбу.

Возвращение свиньи

Ностальгия, от греческого νοστουάλγεα, – боль возвращения домой.

Такие капканы обычно ставят на медведей и других опасных животных, что мне польстило, ведь я на первый взгляд не произвожу впечатления опасного противника. Он вонзился слегка наискось, с хрустом вгрызаясь в пятку и щиколотку, пока стальные зубья не сомкнулись в мышцах. В голове помутилось от боли, и впервые в жизни я на некоторое время выпал из реальности, не в силах ухватиться за какую-либо мысль.

Что ж, неплохой ход. Когда мозги соображают как надо, мне любая напасть нипочем. Ясное дело – ничто здесь не причинит мне боли, я сильный, хотя по виду этого не скажешь. Но сейчас боль затмевает разум, мешает сосредоточиться. При такой острой боли, сковывающей мысли, ничего не получается, – это словно носить воду в решете: все ускользает, как струйка дыма.

Да, мы неизбежно наживаем врагов. Как ни старайся быть кротким и сохранять спокойствие, рано или поздно – простите за каламбур – угодишь в капкан, потом злость и возмущение застилают взор, и вот уже мы ведем себя вопреки здравому смыслу. Загоревшись обидой на красноречивое обвинение в дурацком честолюбии, один образованный интеллектуал губит другого, готовя для него ловушку. Можно, конечно, шире взглянуть на ситуацию и посмеяться, если бы не боль.

* * *

Что такое сила? Простите, если это прозвучало как вопрос на экзамене. Серьезно, что это? Я бы назвал это качеством, позволяющим выполнить некую работу и приобрести власть. Чем ты сильнее, тем больше можешь сделать, тем более высокие цели ставишь перед собой. Мой отец легко поднимал наковальню весом сто пятьдесят килограммов. И я могу, но совсем другим способом. Вот ведь парадокс: я не стал кузнецом, как отец, потому что всегда был слабаком, а потом меня отослали в школу, где остатки моих мускулов превратились в жир, но я стал гораздо, гораздо сильнее. К черту наковальню! Я могу горы свернуть! Нет такой скалы, которую я не мог бы поднять. Совсем не плохо для человека, которому требуется помощь, чтобы открыть консервную банку.

Людям свойственно путать силу и безопасность. Обычно думаешь: раз уж я такой сильный, то мне нечего бояться. На четвертом году обучения учителя говорят: вы завершили этот курс, теперь никто и ничто не сможет вам навредить. Чудненько. И ты пишешь родным: «Дорогие мама и папа! В этом семестре мы проходим Абсолютную Силу. Приеду в гости неуязвимым и непобедимым. Представляете? Ваш любящий сын, и прочее, и прочее».

И мы верим… ведь это так правдоподобно! Потом следует назначение на должность и практические занятия, где вы жонглируете тяжелыми предметами и сражаетесь с демонами, поворачиваете реки вспять и мановением руки раздвигаете морские волны – дурманящий хлам для девятнадцатилетнего паренька, и в конце концов ты думаешь: я, выпускник Академии, вооруженный strictoense и защищенный lorica, не боюсь зла. А затем тебе предстоит первое задание, и ты поˊтом и кровью, медленно, порой унизительно приобретаешь полезные навыки.

В процессе обучения боль упоминают лишь мельком. Боль, по словам профессоров, не дает сосредоточиться на главном, поэтому, по возможности, ее следует избегать. Ты глубокомысленно киваешь и конспектируешь: «избегать боли». Однако на экзаменах этот вопрос не возникает, поэтому о нем быстро забываешь. Уж я-то всю жизнь остерегаюсь боли; правда, с переменным успехом.

* * *

Голова все еще кружилась, когда появились убийцы. Так я называю их для удобства. Когда тебе известно, чем человек зарабатывает на жизнь, ты видишь не его, а профессию. «Эй, кузнец, мне надо подковать коня» или «Трактирщик, кружку пива!». А завидев меня, вы обычно падаете на колени и просите благословения, надеясь, что я не превращу вас в лягушку.

На самом деле они – типичнейшие батраки из Месоги, худощавые, сильные, с большими руками, обтрепанными манжетами, крепкими зубами, не испорченными сладостями. У одного в руке мотыга (на моей родине их называют тяпками), у другого – камень. Что хорошо в ремесле убийцы – никаких затрат на орудия труда. Они равнодушно смотрят на меня, прикидывая, насколько я ослаб от боли. Похоже, им не соизволили сообщить, кто я такой и чем занимаюсь, хотя по одежде можно было бы догадаться. Они решили, что со мной хлопот не возникнет, но все же, разделившись, пошли на меня с двух сторон. И телегу не взяли – видимо, им приказали швырнуть меня в канаву, когда дело будет сделано. Один из них что‐то жевал; кажется, свиную шкурку.

Заклинание strictoense довольно-таки простое. Его могли бы преподавать и первокурсникам, будь они чуток посерьезнее. А вы оставили бы дома шестнадцатилетнего оболтуса с бутылкой бренди и собственной дочерью? То-то и оно. Нужно всего лишь как следует сосредоточиться, представить картинку и произнести: «Strictoenseruit in hostem».

Лично я всегда представляю человека, которого лягнула лошадь, потому что я видел всю сцену с участием моего старшего брата. Мне тогда было шесть лет. Он, как обычно, делал свою работу – приподнял правое заднее копыто лошади, чтобы почистить подкову. Должно быть, он был рассеян, потому что лошадь рванулась и с быстротой молнии ударила его копытом. Я увидел брата за секунду до того, как тот упал, – над бровями зияла полукруглая рана глубиной с ноготь. Он удивленно моргнул и упал навзничь, истекая кровью, и… и все. Полезная, однако, штука – хорошая память: не надо напрягаться.

Хорошо, что они не пришли минутой раньше – я ведь почти отключился. Но минуты хватило, а strictoense – плевое дело, я частенько пользовался этой формулой, и детское воспоминание такое отчетливое и всегда под рукой, как кинжал под подушкой. Я отвлекся от боли и представил, как эти парни будут выглядеть с отпечатками копыта на лбах. Потом раздался хлопок. Вообще это так скучно, словно пытаешься расколоть бревно, а топор вязнет в древесине; бревно падает с глухим звуком, но потом все же раскалывается. И я оставляю их лежать неподвижно, уделяя все свое внимание боли.

* * *

Два дня назад мы мерзли в холодном, блистающем суровой красотой Капитуле, обсуждая вакансию на кафедре Совершенной логики, возникшую после безвременной кончины отца Витрувия. Чародей старой школы, он всегда был настолько погружен в абстрактные размышления, что в реальной жизни чувствовал себя не в своей тарелке, словно бедный родственник, вынужденный таскаться по чужим домам с визитами вежливости. Ходили слухи, что он не всегда был оторван от жизни, – в пригороде жила его любовница, а два прижитых сына были удачно пристроены на процветающем канатном заводе в Корисе. Большинство слухов в нашем тесном мирке правдивы, но не этот.

На должность претендовали трое: ваш покорный слуга, отец Сулпиций и отец Гнато. Честно говоря, ни один из нас не имел заметного преимущества. Мы знакомы со второго курса, причем мы с Гнато на год старше Сулпиция. А Гнато я знал еще дольше – вместе окончили Академию, выбрали одинаковую профессию, встретились после первых заданий, виделись за столом и в библиотеке почти ежедневно в течение двадцати лет. Способности различные, но уровень один. Троица необычайно умных, прилежных парней, способных выполнить работу в любых условиях – хоть стоя на голове. Вакантная должность была пожизненной, а все три претендента равно честолюбивы. Для двоих неудачников жизнь не оставляла достойного выбора: они попадут в подчинение счастливчику, дабы исполнять его прихоти. Он будет помыкать ими как только заблагорассудится, посылать в глушь на опасные задания.

Я, в общем, неплохо отношусь и к Сулпицию, и к Гнато. Они мои старые близкие друзья, роднее братьев. Будь у нас еще один относительно достойный кандидат, все трое безоговорочно его поддержали бы. Но – увы! – остается разве что пригласить такого из соседнего университета, на что Академия никогда не пойдет из‐за элементарной гордыни, так что выбора не оставалось. Вот такие сложности.

Заседание длилось девять часов кряду и закончилось голосованием. Я проголосовал за Гнато, Сулпиций – за меня, Гнато – за Сулпиция. Каждый получил по девять голосов – тупик. Отец Приор, тяжело вздохнув, отложил выборы на тридцать дней. Кандидатов разослали с заданиями в глубинку во избежание дебатов. Приор Сигват действительно ничего больше сделать не мог, однако и варианта хуже нельзя было себе представить. Видите ли, несмотря на громадное могущество, мы всего лишь люди.

* * *

И вот я здесь, могучий чародей с капканом, вгрызающимся в ногу. Я никогда не умел справляться с болью. До того как сподобился овладеть sicut in terra, я криком кричал от малейшей зубной боли. Отец обычно приходил в ярость, когда я распускал нюни и хныкал, как девчонка. Я постоянно разочаровывал его, даже когда научился превращать свинцовую трубку в золото. Медвежий капкан, должен признать, измотал меня. Всего-то и надо было разомкнуть его с помощью qualisartifex и залечить рану с vergens in defectum – делов-то секунд на пятнадцать, но я никак не мог себя заставить. За это время я дважды обмочился – фу, мерзость. Хотя, возможно, это меня и спасло. Отвращение к собственному ничтожеству заставляет сосредоточиться, страх, по идее, тоже, но в итоге ничего не получается. Спустя почти пять часов, судя по солнцу, боль отступила, а может, я к ней привык.

Первым делом следует схватить пучок дыма, не давая ему развеяться, затем – пятнадцать секунд полного погружения, и вот уже я размышляю, из‐за чего, черт возьми, вся эта суета. Я встал, морщась, – вторую ногу закололо иголками, но я отмел, не колеблясь, все страхи и внимательно осмотрел ботинок – он развалился. Тогда я укрепил подошвы ног с помощью scelussceleris и пошел босиком. Ерунда, переживу.

(Вопрос: интересно, почему нет заклятий для починки обычных вещей? Ответ: в этом нет нужды, поскольку мы живем в удобном мире, где имеется все необходимое для комфорта. Напомните мне, чтобы я занялся этим, когда выдастся свободная минутка.)

Мне никогда не приходило в голову поинтересоваться, «почему» или «кто». Естественно. Чего тут думать, если заранее знаешь ответ.

* * *

Меня не готовили в дозорные, но с годами я все же стал им. Причина довольно банальна – хорошие способности. Хочу предостеречь тех, кто жаждет вступить в Орден: хорошенько подумайте, прежде чем демонстрировать свои таланты в чем бы то ни было, – никогда не угадаешь, к чему это приведет. В молодости, окончив учебу, я получил первое военно-полевое задание: выявить и нейтрализовать вероотступников – мы называли это «охотой на ведьм». А вот вам так говорить не следует, это неприлично. Я считал: проявлю себя, приобрету почет и славу, создам себе имя. А на самом деле? Мне стали доверять наигрязнейшую работу, за которую никто не брался. И с тех пор так оно и продолжается, я всеобщая палочка-выручалочка, когда надо укротить какого-нибудь распоясавшегося необразованного кретина.

Гнато, как и я, неплохо разбирается в таких делах, но он хитер. Он нарочно запорол первое задание, пришлось старшим спасать его шкуру и расхлебывать кашу. На его карьеру это никак не повлияло, но с тех пор его никуда не посылали. Сулпиций же не отличит необученного кандидата в волшебники, даже если отправить их вместе в баню, поэтому вопрос отпадает сам собой.

Охоту на ведьм приятным времяпрепровождением не назовешь, а уж эту… Я провел на болоте пять часов в невыносимой боли и все еще не добрался до места.

Я прибавил шагу, чтобы наверстать упущенное время. В горах я плохой ходок, а Месоги кишит всякой гадостью. Когда я добрался до Риенса, было темно, хоть глаз коли. Конечно, я знал дорогу. Риенс находится в шести милях от моей родной деревни.

Покинувшие Месоги и осевшие в больших городах счастливчики редко возвращаются сюда. Богатые, успешные купцы разглагольствуют на званых обедах о родных красотах – водопадах Шерии, небесных просторах Бохека, закатах на заливе Белуаза, и только выходцы из Месоги молчат в тряпочку, притаившись, дабы небрежное произношение гласных не выдало их с головой. Пятнадцать лет я не был в родных краях. Любое другое место изменилось бы за такой промежуток времени. Но не Месоги.

Все те же осыпающиеся каменные стены, ветхие крестьянские домишки, заросшие чертополохом и вереском пастбища, изрезанные колеями дороги, грязные обочины, мрачные небеса, тощий шелудивый скот и мерзкие, жалкие людишки. Говорят, человек – плод той местности, где он родился, и, к сожалению, с этим невозможно не согласиться. Всю жизнь борюсь с въевшимися в плоть и кровь местными привычками, однако отчасти благодарен своим корням. Они сформировали мой характер, помогли мне стать трудолюбивым, порядочным, честным, терпеливым, терпимым – полной противоположностью этим людишкам, даже отдаленно не напоминающей нрав жителей Месоги. Не люблю я туда возвращаться, ей-же-ей.

Риенс – типичный городок Месоги, взгромоздившийся на вершину холма, поэтому приходится карабкаться целую милю, истекая поˊтом и источая соответствующий запах. Попутно обращаешь внимание на толстые стены из красного песчаника, городские ворота, которые сгнили полвека назад, и никто с тех пор так и не удосужился их сменить, одну длинную улицу с постоялым двором и молельным домом посредине. Жители Месоги поколениями воровали овец друг у друга. В сорок лет ты уже старик. Мой отец был кузнецом, ковал наконечники для стрел.

Женщины в Месоги сплошь коренастые, редко встретишь симпатичное лицо – красотки подались на восток, развлекать почтенную публику. Остались лишь мускулистые, трудолюбивые, волевые и вспыльчивые, как моя мать.

Женщина с постоялого двора была того же типа.

– Кто ты такой, черт побери? – спросила она.

Я сказал, что путешествую и мне нужны ночлег и еда, да еще пинта пива, пожалуйста. Она нахмурилась и предложила переночевать на сеновале за шесть грошей. На сеновале в Месоги хранят сено для лошадей. На ужин подали вяленую рыбу с овсянкой. До моря – сотня миль, но мы едим вяленую рыбу, поди разберись почему, а с ней – если не повезет – гору квашеной капусты. Пиво… Я заглянул в кружку.

– Это можно пить?

Она взглянула на меня.

– Мы пьем.

– Спасибо, я обойдусь.

На сеновале нашелся матрас, весьма почтенного возраста на вид. Я лежал с открытыми глазами, слушая, как внизу шумно хрустят сухой травой и топчутся лошади. «Дома, – сказал я себе. – Какое счастье».

* * *

В эту утомительную экспедицию меня отправили ради третьего сына дубильщика. Глядя на него, я будто видел себя самого, правда, он – кожа да кости, а я в его годы был крепышом. Та же защитная колючесть в хитрых маленьких глазах, смесь страха и вины, сдобренная пониманием своего еще не измеренного превосходства, – он знает, что лучше окружающих, только пока не понимает почему. А вдруг из-за странных способностей он перестанет расти или ослепнет? Так-то вот: и спросить не у кого. Неудивительно, что многие из них – из нас – сбиваются с пути истинного.

Я сказал, что нам надо поговорить наедине. У его отца был сарай из камня, где вдоль стен, подобно коврам, стояли перевязанные веревкой рулоны дубовой коры.

– Садись, – сказал я.

Он опустился на пол, скрестив ноги.

– Не садись на холодный мокрый пол. Почему бы тебе не сделать так?

Я пробормотал: «Qualisartifex», – и изготовил пару табуреток. Он уставился на меня, но фокус его не удивил.

– Не знаю, о чем вы…

– Да брось. Тебя никто не обвиняет. Само по себе это не является преступлением, – усмехнулся я. – Не является, потому что этого просто не может быть. Закон придерживается того мнения – и мы тоже, – что магии не существует. А если она не существует, то и не может быть противозаконной.

Затем я сделал стол, чайник и две фарфоровые чашки.

– Ты чай пьешь?

– Нет.

– Попробуй, это одна из немногих радостей жизни.

Он хмуро взглянул на чашку и не сдвинулся с места. Я налил себе чаю и подул немного, чтобы остудить ароматный напиток.

– Волшебства нет. Существуют некоторые эффекты, которым умный и образованный человек может запросто научиться. Это не магия, ничего необычного, странного и необъяснимого. Вот, например, видел, как кузнец сваривает два прута? Берет два куска металла, фокусничает с огнем, искрой, – и два куска так аккуратно соединены, что уже не ясно, где кончается первый и начинается второй. А еще более удивительный фокус, когда женщина вытягивает живого человечка между ног. Странно? Несомненно.

Он покачал головой:

– Женщинам магия не подвластна. Все это знают.

Ум буквалиста. Хорошо.

– Так и мужчинам тоже не подвластна, потому что не существует. Ты что, не слушал? Но некоторые, обладающие даром, могут хорошенько сосредоточиться и проделать кое-какие фокусы, которые другие люди не поймут, посчитают странными. Это не волшебство. Мы точно знаем, как и что происходит, ну, скажем, когда твой отец кладет шкуру убитой коровы в каменное корыто и спустя какое-то время достает твердую и гладкую с одной стороны кожу.

– Как скажете, – пожимает плечами мальчишка.

Да, трудновато. Впрочем, это же Месоги. Такие здесь ценности, такие проявления добродетели – ничему не удивляться, не делать первого шага, не выказывать интереса и энтузиазма.

– Ты это все умеешь, я знаю, люди видели.

– Не докажете.

– Не больно-то и надо, я и так знаю. Я читаю твои мысли.

Дошло наконец. Он побелел как полотно и, не будь дверь подперта снаружи бревном (простенькая предосторожность), вылетел бы из сарая, как пробка из бутылки.

– Вы не можете…

Я усмехнулся.

– Я вижу, как ты смотришь на овец, а через три дня половина стада подыхает. Я вижу, как ты снимаешь серьгу с уха старика, он падает и ломает ногу. Вижу горящую скирду, нет, три скирды… А ты опасный дьяволенок!

В его глазах блеснули яростные слезы. Я на всякий случай прошептал lorica. Но он не набросился на меня, как когда‐то на его месте сделал я. Он покачал головой и проворчал что‐то невнятное насчет доказательств.

– Мне они не нужны, мой свидетель – ты.

Я сделал паузу в три удара сердца и продолжил:

– Все нормально. Я на твоей стороне. Ты один из нас.

Он нахмурился. Понятно – не верит.

– Хорошо. Смотри внимательно. Маленький толстый мальчик – это я.

И я показал ему пару-тройку эпизодов из своей памяти. Простое заклинание lux dardaniae действует безошибочно. К своим проказам я добавил выходки Гнато. Хотя какая разница!

Ненависти в его взгляде поубавилось.

– Так вы местный.

Я кивнул:

– До мозга костей. Тебе ведь тут не нравится, да?

– Нет.

– Мне тоже. Поэтому я и уехал. И ты можешь. Через десять лет будешь, как я. Только без живота и двойного подбородка.

– Мне? В город?

Я понял, что добился своего.

– Смотри.

Я показал ему Перимадейю – стандартный ознакомительный тур: фонтаны, дворец, площадь Победы, шерстяной рынок на Гусиной ярмарке. Мальчишка все еще колебался, и тогда я продемонстрировал ему Академию – величественный вид с гавани, если смотреть на вершину холма.

– Где бы ты хотел жить, там или тут? Тебе выбирать. Никто не заставляет.

– Если я уеду, мать с сестрами смогут меня навещать?

Я нахмурился.

– К сожалению, нет. Женщин туда не пускают.

Он ухмыльнулся:

– Это хорошо. Ненавижу женщин.

* * *

Гнато в этом возрасте был сплошь кожа да кости. Я вспоминаю, как маленький тощий мальчишка крал яблоки с нашей единственной яблони со съедобными плодами. Мои яблоки. Мне не хотелось делиться ими с незнакомцем. Я шлепнул его тем, что позднее стало называться strictoense.

А ничего не вышло. Неожиданно вокруг меня закружила огромная штуковина, она бы даже солнце закрыла, если бы не была невидимкой. Ну, вы понимаете. Недолго думая, я и развернул ее заклинанием, позднее известным мне как «scutumveritatis». Они столкнулись. Земля затряслась под ногами. Мы с Гнато уставились друг на друга.

Отчетливо помню, как я впервые посмотрелся в зеркало, хотя это было даже не зеркало – мы же в Месоги, – а тазик с водой, стоявший на улице. День был безветренный. Помню разочарование: неужели этот толстый дурашливый мальчишка – я? А еще вспоминается, как Гнато, сосредоточенно смотревший на меня, вдруг свалился с ветки дерева, едва не сломав себе шею, – ха, облом вышел!

Я пытался подхватить приятеля – adiutoremmeum, неуклюже выполненный десятилетним мальчишкой, чего вы хотите? – и во время падения стукнул его о ствол дерева. У него до сих пор на лице шрам: грубой корой содрало кожу со щеки. Глупец не сумел воспользоваться scutum, испугался. Ему еще повезло, что я оказался рядом, хотя если бы не оказался, то он и не упал бы вовсе. Он решил, что я нарочно скинул его с дерева и изуродовал. Когда нам было по восемнадцать лет, я показал ему свою память, так что он знает, как все вышло. Похоже, он до сих пор в глубине души винит во всем меня и побаивается, как бы я не проделал этот фокус снова.

* * *

Нужно было соблюсти все необходимые формальности. Пришлось повидаться с родителями мальчишки. Мы долго, нудно беседовали. Его родители сначала испугались, потом разозлились, но тут я предложил компенсацию за потерю работника. Орден баснословно богат. В городе на десять крейцеров можно прожить неделю, если ты не особо привередлив. В Месоги же это целое состояние. Нам позволено платить за ученика до двадцати крейцеров, но деньги не мои, а я человек честный.

* * *

По возможности я всегда предпочитаю ходить пешком, с повозками и каретами мне не везет. Лошади меня не любят: они чуткие твари, и что‐то во мне им не нравится. Стоит мне сесть в повозку или карету, жди беды. Если не с лошадьми, то сломаются ось или спица, или карета завязнет в колее, а то случается – возница упадет, корчась в судорогах. Я не один такой, у многих из нас в пути происходят разного рода несчастья, но лучше встретить их на суше, чем на море, как бедный отец Инцитатий. Чтобы добраться до Месоги, я нанял лодку от города вниз по реке Аспер до самого Старка, а остальную часть пути прошел пешком. Жаль, что реки текут только в одном направлении. Возвращаясь, я двину до Инсупер, поплыву на барже-лесовозе до моря, а там – до города на судне, перевозящем зерно. У меня морская болезнь, а заклинания от этого нет. Не везет так не везет.

От Риенса до Инсупера – семнадцать миль, вниз по долине и вверх по Чертову холму. В шести милях от Риенса дорога проходит через деревушку. Можно еще пройти старой дорогой к Тору, потом свернуть вниз, в леса, пересечь реку Блэквотер у Сенс-Форд, и окажешься на главной дороге в миле от деревни. Этот путь на пять миль длиннее, ненадежный и опасный, но зато не надо заходить в деревню – унылейшее, типичнейшее для Месоги местечко.

Везет как утопленнику. Я поплелся наверх, к Тор-Дроув, поскользнулся и скатился по лесовозной колее, заросшей вереском, где лесозаготовщики жгли хворост, и обнаружил, что река Блэквотер вышла из берегов от весенних дождей, брода не найти, как и способа перебраться на тот берег. В отчаянии я подумал, не раздвинуть ли мне воды или не повернуть ли реку вспять. Но на это существуют строгие правила, а будущему главе кафедры Совершенной логики нарушать их не к лицу, тем более понять, чья это проделка, не составит никакого труда – все знают, где я.

Так что пришлось тащиться назад, вверх по лесовозной колее, вниз к дороге, и от унылых размышлений о моей чудовищно растянутой одиссее путешествие стало еще утомительнее. Переночевав под буком и проснувшись от хрюканья диких свиней, на рассвете я добрался до деревни (простите, не хочется упоминать ее названия).

Напрасно я надеялся, что здесь хоть что‐нибудь изменилось. Кузня по-прежнему находится на главной улице. После смерти отца мать переехала к родне на север. Приобрел кузню какой‐то трудяга, стук молота по наковальне слышался за двести ярдов. Мой отец начинал работать через три часа после рассвета – «надо уважать соседей», которых он ненавидел и с которыми без конца ругался. Петли на воротах так никто и не закрепил, труба того и гляди рассыплется, держится исключительно на честном слове, – в Месоги на этом зиждется всё и вся.

Я натянул капюшон поглубже, чтобы не быть узнанным. Нечего и говорить, что при виде меня все бросали работу. Каждый здесь, кто старше двадцати лет, был мне знаком.

Гнато родился в семье угольщика. В Месоги сильны социальные различия, и угольщики, живущие на открытом воздухе, передвигающиеся по лесу с места на место, якшающиеся с чужаками, находятся на низшей ступени. Даже моя родня смотрит на них свысока. Но отец Гнато каким-то образом унаследовал ферму, примыкавшую к деревне. Загон выходил к дороге, там угольщик построил сараи для угля и дом. Ничего не изменилось… Из дома вышли четверо, неся на плечах дверь, на которой лежало что‐то, завернутое в занавеску.

Я остановил какую-то старуху, не будем уточнять имя, и спросил:

– Кто умер?

Она ответила, что отец Гнато. Гнато больше не носит это имя, так же, как и я свое. В Ордене каждому дают религиозное имя. Наши настоящие имена состоят из пяти слогов и не вписываются в общепринятый алфавит. Женщина посмотрела на меня.

– Я тебя знаю?

Я покачал головой.

– Когда он умер?

– Болел последнее время. Ты знаком с семьей?

– Я встречал его сына в городе.

– А, этого… – Она нахмурилась.

Такие строптивцы эти крестьяне – и lorica их не проймет, поэтому я не стал обращать внимание на ее гримасы.

– Значит, он еще жив?

– Говорят…

– Я точно тебя не знаю? Голос вроде знакомый.

– Нет, мы никогда не виделись.

Отец нашего Гнато… Шумный, вспыльчивый мужик, поколачивавший жену и дочерей, пьяница, буян, озлобленный на весь мир. Люди ни во что его не ставили, хотя он работал всяко больше других. Красномордый от угля и пьянства, прихрамывающий на одну ногу громила, стыдящийся своего тощего, вороватого, никчемного сына. По здешним меркам, он дожил до глубокой старости. Маленькая высохшая женщина, бредущая за процессией, должно быть, его измученная жена. Теперь она обеспеченная женщина – освободилась наконец от этой свиньи. Она плакала. Странный народ…

Что‐то заставило меня выудить золотую монету из кармана и вложить ей в руку. Она оглянулась и поискала меня глазами, но я благоразумно исчез – стал невидимым. Она рассмотрела монету и сжала ее в кулаке.

* * *

Я вышел из деревни и вскарабкался на холм всего за двадцать минут, судя по моим отличным механическим часам. «Неплохо», – отметил я. Преодолеешь себя однажды – и от успеха кружится голова, пока не столкнешься с новыми трудностями. Я подошел к еще одной разлившейся реке – Инзо, которая, разбушевавшись, смыла мост у Мачеры и в щепки разбила паром. Паромщик сообщил мне то, что я и сам знал: надо вернуться на три мили назад к развилке дороги, свернуть на юг до Кониги, потом на старую Военную дорогу, которая приведет меня к побережью. У Фриеста – пристань, дальше идти не придется. Хотя и так путь неблизкий.

Хотите верьте, хотите нет, я настроился шагать на пристань. Конечно, это несправедливо по отношению к другим пассажирам, невинным крестьянам, которые не сделали мне ничего плохого. Нет, по какой‐то причине Месоги меня не отпускала, играла, как с едой, – мать всегда за такое ругала.

Одна из причин отсталости – это отсутствие хороших дорог, связи с внешним миром. Парочка ливней – и все: ни проехать, ни пройти.

Поэтому так неохотно я начинал свое путешествие в прошлое. Должен сказать, платье ученого – хорошие доспехи, шерстяная версия lorica. К тебе никто не пристает, не заговаривает, дают все, что попросишь, и нетерпеливо ждут, когда уйдешь. Я купил ботинки в Ассистенцо, у знакомого башмачника. Выглядел он сейчас лет на сто шесть, не меньше.

Он меня узнал, но виду не подал. Хорошие ботинки, ничего не скажешь, только пришлось их обработать qualisartifex, чтобы не скрипели.

«Умеренность и бережливость» в Нонсе определенно лучшая среди гостиниц Месоги, одному богу известно почему. Там и комнаты с настоящими деревянными кроватями, еда съедобна, и – слава Всевышнему – там подают настоящий черный чай. Вообще-то это бордель, но если ты одаришь девчонку улыбкой и шестью монетами, то получишь комнату в свое распоряжение. Кажется, я не спал так сладко целую вечность, пока какой‐то кретин не забарабанил в дверь.

– Вы из Академии?

Пришлось признаться – мантия, перекинутая через спинку стула, не даст соврать.

– Срочно нужна ваша помощь. В деревне – черт с ним, с названием, – беда. Повезло, что застал вас. Вовремя мост снесло, а то вы давно бы ушли.

* * *

За мной прислали повозку. Идиоты. Понятное дело, лошадь охромела сразу же, как только я забрался на телегу. Пришлось возвращаться к гостинице за другой, потом треснула ось. Мы долго выстругивали щепку и забивали трещину. «Пешком было бы быстрее», – подумал я.

– А я тебя знаю, – сказал возчик. – Ты ведь местный.

Ну что поделать, бывают времена, когда неохота спорить.

– Точно.

– Ты его сын. Угольщика.

Ничто не может вывести меня из равновесия. Кроме некоторых мелочей.

– Да нет же, черт побери! – огрызнулся я. И назвал ему свое имя. – Сын кузнеца.

Он кивнул. Сказал, что у него хорошая память на лица. Дело касалось отца Гнато. Такая в Месоги традиция: мертвецы не лежат спокойно в могилах. В других местах танцуют народные танцы в костюмах Робин Гуда или пьют сидр, чтобы накликать богатый урожай яблок. В Месоги, если ты унес в могилу обиду или к тебе плохо относились при жизни, почти наверняка вернешься к дорогим соседям либо в своем раздутом, гниющем теле, либо страшной тварью – волком, медведем или свиньей.

– Бьюсь об заклад, он вернулся свиньей, – догадался я.

– Хорошо, видать, ты знал старого черта, – усмехнулся возчик.

– Угу.

Возвращенцы с того света не похожи на обычных животных. Они гораздо крупнее, черны как смоль, с красными глазами, которые светятся в темноте. Обычным оружием их не возьмешь, ловушками не удержишь, и яды тут бесполезны. Отец Гнато пристрастился к подкапыванию домов по ночам, когда все спали. Подкапывал стены, и крыша рушилась. Много ли надо ветхим домишкам, которые и так сплошь и рядом заваливаются без надлежащего ухода, но я видел, что там, где поработал блестящий призрачный кабан, сделать уже ничего нельзя.

* * *

Я кое-что знаю про возвращенцев, мой дед был таким. Он вернулся медведем и на протяжении девяти месяцев убивал там и сям живность и ломал изгороди, пока из города не приехал человек в серой мантии и не утихомирил его. Я все это видел и еще тогда решил, кем стану.

Дед умер, когда мне было шесть. Я помню его веселым здоровяком, угощавшим меня яблоками. Когда-то он убил двоих соседей – говорят, в целях самозащиты, – но в тесной общине это не играет роли. Посланец Академии выслеживал его четыре ночи подряд, поймал, вероятно, замораживающим заклятьем «in quo vincit», обездвижив до утра. Потом вернулся с дюжиной мужиков с кольями, топорами, молотками – инструментами, в моем понимании предназначенными для починки забора. Дед только и мог что наблюдать за происходящим, вплоть до того, когда они отрезали ему голову. Конечно, я видел просто медведя, огромного, черного. И только позднее мне рассказали все в подробностях.

* * *

Не знаю, можно ли убить смущением? Надо бы испытать такой способ. Но я испугался и вооружился fonslaetitiae – формулой, способной ослабить кого и что угодно. Раз уж я вернулся в деревню, меня все узнают. Старина Му, по прозвищу Собака, а настоящее его имя Мутахаллиуш, теперь мэр. Как сейчас помню его лицо, забрызганное вонючим коричневым соком гнилых листьев салата, он сидит в колодках за то, что обрюхатил дочку мельника. Кажется, у других память короче, или они просто не помнят зла. Шап-дубильщик – констебль, Ати из «Пяти ясеней» стал могильщиком, новый кузнец, которого я не знаю, – сборщиком долгов и отвечал за раздачу милостыни. Я с холодным изумлением оглядел их и велел рассаживаться по местам.

Наверное, им было неловко. Взглянем-ка на происходящее их глазами: мальчишка, которого они походя шлепали по затылку, иногда лупили палкой, теперь стал ученым, волшебником, способным убить одним лишь взглядом или превратить кучу дерьма в чистое золото. Немудрено, что мы общались холодно-официально.

На собрании я не услышал ничего нового – возчик рассказал все что мог, да и собственное мое воображение довершило картину. Я произнес речь о том, как следует себя вести и какие беды ожидают ослушников в случае игнорирования моих инструкций. Потом встал, дав понять, что собрание завершено. Тогда Шап, мой дальний родственник – в деревнях все друг другу родные так или иначе, – спросил меня насчет племянника. Племянника? Тут меня осенило. Он спрашивал про Гнато.

– У него все хорошо.

– Он ученый? Как ты?

– Как я. Значит, он сюда не возвращался?

– Мы не знали, жив он или нет.

Ну да, насчет меня то же самое.

– Я расскажу ему про отца. Может, ему захочется… – Я замолчал, осознавая, что сейчас собирался сказать. Посидеть на могиле? Какой? Обычно останки четвертованного возвращенца захоранивают по границам прихода.

– Он захочет узнать.

Это была откровенная ложь, но должен признать, что мне хотелось рассказать ему. На моем месте он поступил бы так же.

* * *

Отец Гнато и на этом свете не был семи пядей во лбу. Мертвым он приобрел определенную хитрость и сметку, хотя, возможно, это свинья попалась умная. Я караулил его три ночи. Он не особо таился, и силищи у него осталось предостаточно. Когда я наконец справился с ним с помощью posuiadiutorem, то сам выдохся и дрожал как осиновый лист.

Должно быть, я ввел вас в заблуждение, назвав его свиньей. Нет, благостная картинка жирной розовой свинки, похрупывающей капусткой в хлеву, тут не годится. Дикие свиньи огромны, весят до полутонны, покрыты лоснящейся проволочной щетиной, здорово мускулистые. Настоящие, то бишь живые, известны подкупающей застенчивостью, они тихо сидят, притаившись в кустах. Если ты идешь по лесу, шумя как придурок, то никогда их не увидишь, пока случайно не наступишь на хвост. А как наступишь – тут тебе и конец. Доблестные охотники на чертовых кабанов с удовольствием расскажут тебе, что лесная свинья – самое опасное животное в Пермии, гораздо страшнее волков, медведей или лосей. Настоящие свиньи темно-рыжего цвета, а отец Гнато черен как смоль, и глаза у него красные, горящие, что уголья.

Когда завалишь возвращенца, с ним надобно поговорить. Я встал – ноги у меня подкашивались – и приблизился, тщательно соблюдая безопасное расстояние, даже после двойной дозы lorica.

– Здравствуй, – сказал я.

Парализованная туша уставилась на меня, подрагивая пугающе человеческими ресницами.

– Мы знакомы?

– Я сын кузнеца.

– Точно. Ты уехал в город учиться на волшебника.

– Я вернулся.

Он хотел кивнуть, но у него не получилось.

– Что со мной будет?

– Ты и сам это знаешь.

Я понял, что он смирился со своей участью, достаточно трезво восприняв ситуацию.

– Боль… Мне будет больно?

Неприятная тема, но сомнений на этот счет не было.

– Боюсь, что да. Ты ведь живой.

Я не стал добавлять: сам виноват, что вернулся. Не будешь же спорить с тем, кому предстоит пройти через адовы муки.

– А потом… Я умру?

Ненавижу такие разговоры.

– Нет, ты не умрешь. Ты просто не сможешь больше распоряжаться своим телом. Жить будешь, но… делать ничего не сможешь.

Я чувствовал, как его охватил ужас. Да мне и самому стало не по себе. Честно говоря, нет ничего хуже, чем лежать в черной земле без движения… вечно… Но увы – не тебе решать, быть возвращенцем или нет, обычно профессионалы предупреждают о возможном исходе. Что ж, бывает… Невезение. И, конечно, наследственность. А Месоги за тысячелетия кровосмешения давно уже превратилось в одну большую семью. Хорошо бы меня минула сия участь, но даже я не в состоянии этого предотвратить.

– Отпусти меня. Я уйду далеко, в те края, где нет людей. Обещаю никому не причинять зла.

– Прости, если Орден узнает – мне конец.

– Они не узнают.

Действительно, откуда им узнать-то? Вернусь в город, скажу, что не справился со свиньей, они пошлют еще кого-нибудь, а к тому времени отец Гнато уйдет далеко (хотя они всегда возвращаются, с этим ничего не поделать). Я испорчу свою репутацию идеального агента. Вот будет здорово! Я иногда задумываюсь о своем дедушке – живые куски в сырой земле. Как бы я себя чувствовал?

– Извини, – сказал я. – Работа есть работа.

* * *

Мы распилили его на куски поперечной пилой. Если вы не в курсе, пилить надо вдвоем. Один пилит с одной стороны, другой – напротив. Один толкает, другой тянет. Я тоже приложил руку к процессу, из чувства долга, но у меня никогда не получалось попасть в ритм.

* * *

Я покидал родную деревню не в самом радужном настроении. Как уже было сказано, если ты победил свои страхи, наступает легкая эйфория. Я вернулся, больше мне не придется этого делать, груз сброшен с плеч. Я поднимался по утомительно длинному холму и вдруг поймал себя на мысли: не важно, чего я добился, здесь мои корни, здесь сокрыта часть меня самого. Наверное, возвращенцы натолкнули меня на эту мысль.

Видите ли, возвращение – типичное для Месоги событие. Возвращенцы есть и в других местах, но, когда удается проследить линию предков, оказывается, что у них присутствует, хоть и капелька, крови Месоги.

Помоги нам Господи, мы не такие, как все. Из всех народов и рас мы единственные на Земле, кто смог достичь бессмертия, хоть и в таком вот неприглядном виде, возникшем от озлобленности и ведущем к бесконечной боли. Надежной статистики, конечно, нет, но мы считаем, что таких – где‐то один на пять тысяч, среди них могу оказаться и я, и Гнато, и Квинтиллий, и Сцевола, доктора наук и профессора чистой, незапятнанной мудрости, свирепствующие в ночи, ломающие ограды, хватающие путника за горло. Как я сказал, они всегда… мы всегда… возвращаемся, рано или поздно. Они… мы… И с этим ничего не поделать.

Гнато, гораздо больший оптимист, чем я, раньше хотел выяснить, как у нас это получается, почему избраны именно мы. Он намеревался сделать всех людей бессмертными. Гнато даже провел предварительные исследования, пока деньги не иссякли и он не занялся учительством, потом стал вникать в политику Ордена, что отнимает чертовски много времени и энергии. Возможно, он сохранил свои записи. Как и я, он ничего никогда не выбрасывает, и в его кабинете – настоящий свинарник.

* * *

Когда я добрался до Мачеры, река успокоилась, военные построили понтонный мост. Приятно видеть, как они делают для разнообразия хоть что‐то полезное. Небольшая прогулка – и я смогу уплыть домой с относительным комфортом.

Я предвкушал дополнительное удовольствие от этой утомительной миссии. Дорога проходит через Иденс, ничем не примечательный городок, но там живет старинный друг, с которым я переписываюсь и с которым много лет не виделся: алхимик по имени Дженсерик.

Когда я сдавал вступительные экзамены, он был уже на пятом курсе, но мы сразу нашли общий язык. В год моего выпуска он уехал из Академии, получив должность настоятеля в Эстолейте, и затем переходил с места на место, унаследовал от дядюшки небольшой капиталец и отошел от дел, занявшись независимыми научными исследованиями. Прекрасный особняк, парк с оленями и живописное озеро тоже являлись частью его наследства. Время от времени он просил меня скопировать для него какой‐нибудь текст или поискать справку. Я не силен в алхимии, но это не имеет значения. Возможно, это даже хорошо, что мы не являемся коллегами – нет конкуренции, не нужно красть чужую работу.

Дженсерик отнюдь не пользовался уважением. Во-первых, он оставил Академию, во‐вторых, о нем ходили сомнительные слухи, поговаривали о женщинах и незаконнорожденных детях. Но игнорировать ученого было невозможно, и с его стороны никогда не было недоброжелательного отношения. Из его писем было понятно, что он гордится тем, что окончил Академию, но при этом был рад оставить «клееварню», как он называл ее, уйдя в настоящий, живой мир. Ну что ж. У каждого свои недостатки.

Иногда твой затаенный страх оказывается на поверку вовсе не таким страшным, а предвкушение триумфа оборачивается горьким разочарованием. Я представлял себе нашу встречу: широкие улыбки, крепкие объятия, дружеская болтовня, хлещущая бурным потоком в попытке наверстать все то, что произошло за последние двадцать лет, когда он уплыл на корабле. Конечно, в реальности все было по-другому. Сначала мы смущенно молчали, думая про себя: «А приятель-то изменился, и не в худшую ли сторону, – с неизбежным размышлением: – Если он выглядит таким постаревшим, значит, и я тоже?» Потом чрезмерно широкие улыбки, приветствие с запинкой. Это словно клятвы, разрезанные пополам монетки, которыми обмениваются при расставании влюбленные, – по прошествии долгого времени разлученные половинки больше не соединишь.

Ну и ладно. Через полчаса беседа, слегка чопорная, чтобы не дай бог не ступить на скользкую тропинку, вошла в нормальное русло. Выручили профессиональные темы – мы ведь как-никак ученые, – поэтому я постепенно успокоился.

А вот к роскоши я готов не был. Отрочество в Месоги, взрослая жизнь в Академии, поездки в самую что ни на есть глухомань, ночлег на постоялых дворах, в деревенских гостевых домиках других Орденов. Что сказать, не привык я к хорошему постельному белью, подушкам, салфеткам, бокалам, коврикам, гобеленам, восковым свечам, белому хлебу, фарфоровым чайным сервизам, стульям со спинкой и подлокотниками, к вышколенной прислуге… особенно к прислуге. Во время обеда за нашими спинами стоял столбом мужчина, смотрел, как мы едим.

Он подавал нам миску с горячей водой для омовения рук между блюдами. Меня так и подмывало вовлечь его в нашу беседу, чтобы он не чувствовал себя обойденным вниманием. Понятия не имею, умел ли он вообще разговаривать. Еда была слишком жирной и острой на мой вкус, к тому же ее было слишком много, но я сосредоточенно продолжал жевать, чтобы никого не обидеть. И всякий раз, едва я расправлялся с одним блюдом, как тут же приносили новое, пока до меня не дошло, что это никакая не показуха, а образ жизни. Дженсерик жил, нимало не задумываясь о таких вещах. Я был в шоке, но, разумеется, не подал виду.

За обедом я поведал ему о недавних приключениях, а он показал мне свою гордость – лабораторию. Я знаком с основами алхимии, но работы Дженсерика – это нечто невероятное, и вскоре я запутался в терминах и нюансах. Главная цель моего друга оставалась все той же: поиск реагента или катализатора, могущего изменить основу одного вещества и превратить его в другое. Я не верю в эту ерунду, но важно кивал с заинтересованной миной на лице. В лаборатории все полки уставлены баночками, горшочками, две дубовые скамьи покрыты стеклом, печка-кроха, похожая на кузнечный горн моего отца, как маленький ребенок походит на взрослого. Дженсерик, сияя от гордости, продемонстрировал несколько опытов. После одного из них комната наполнилась лиловым дымом, я закашлялся и ничего толком не смог разглядеть.

Сославшись на усталость, я проследовал за слугой в просторную спальню, уставленную мебелью, которой хватило бы на большой городской дом. Кровать была размером с амбар, стены увешаны коврами («Свадьба Остроумия и Мудрости в Мезантийском стиле»). Я хотел было раздеться, но тут женщина принесла кувшин горячей воды. Что за жизнь – ни минуты покоя.

* * *

Проснулся я от того, что задыхался, будто тяжелый камень сдавил мне грудь. В комнате было темно. Я попробовал lux in tenebris. Бесполезно. «О-о», – подумал я. Как же я оплошал, не установив охрану перед тем, как закрыть глаза! Есть старинная военная пословица: «Худшее, что может сказать генерал: я этого не ожидал». Но здесь, в доме моего старинного приятеля… Да, влип.

Я едва ворочал языком.

– Кто здесь?

– Извини, – сказал Дженсерик. – Вряд ли ты простишь меня, но все же не принимай это на свой счет. Ты всегда был человеком непредубежденным.

Иллюзия давления, как я понял, была вызвана не действием некой силы, а ее отсутствием. Впервые в жизни я был лишен могущества! Virtusexercitus, мерзкое заклинание из программы пятого курса, подавляет талант, усыпляет его. Я превратился в обыкновенного человека. Virtus используют не часто, потому что он причиняет боль не жертве, а самому заклинателю. Существуют и другие формулы – с тем же эффектом. Дженсерик намеренно выбрал virtus, чтобы показать, как он сожалеет о содеянном.

– Так это из‐за должности на кафедре Логики, – догадался я.

– Боюсь, что так. Видишь ли, у меня в Академии есть еще друзья.

Необходимо было любой ценой выиграть время.

– А капкан?

– Да, тоже моя работа. Родственники моего садовника. Жаль, что тебе пришлось их убить, но я понимаю. У меня есть связи. Я ведь тут живу.

Чтобы virtus продолжал действовать, надо сильно сосредоточиться. Напряжение изнуряет, выжимает все силы.

– Должно быть, ты очень любишь Гнато.

– Тут дело в интеллектуальных потребностях, – он вздохнул. – Мне требовался доступ к одной старинной формуле, но, увы, он весьма ограничен. Мой друг получил необходимое разрешение, добыл мне формулу, но на определенных условиях. Я бы и сам мог в конце концов прийти к ней, вывести из первопричин, но это займет годы, а у меня, знаешь ли, каждый месяц на счету. Даже владея формулой, для завершения работы потребуется не менее десяти лет. Мы ведь не знаем, сколько нам отпущено, да?

Он засмеялся.

– Извини, бестактно с моей стороны так вести себя при данных обстоятельствах. Послушай, ты ведь простишь меня? Я же не со зла. Ты должен меня понять как ученый ученого. Дело прежде всего. Ты представляешь, насколько оно важно, я же рассказал тебе.

Этот момент я пропустил мимо ушей. Его слова пролетели над моей головой, как гуси, спешащие на зимовку в теплые края.

– Хочешь сказать, что у тебя не было выбора?

– Я пытался действовать по официальным каналам, но мне отказали. Я не могу получить доступ, поскольку больше не работаю в Академии. Это несправедливо, – пусть я не живу там, но я выпускник Академии! Мой отъезд ничего не меняет, правда же?

– Ты мог бы вернуться.

Рано или поздно все возвращаются.

– Может быть… Нет, невозможно. Стыдно признаться, но мне тут больше нравится. Здесь так удобно работать. Никаких дурацких правил, политики, никто не станет глумиться надо мной и не пырнет ножом в спину из‐за мелкой должности. Нет, я не стану возвращаться. С меня хватит.

– Мальчишка в Риенсе… тоже ты?

– Да, моя работа. Я нашел его и сообщил властям. Мне надо было заполучить тебя.

– Ты сделал гораздо больше, – это была лишь догадка, но мне нечего было терять. – Ты напичкал мальчишку злостью и ненавистью. Подозреваю, что ты приходил к нему в снах. Fulgensorigo?

– Естественно, я знал, что они пошлют на дело именно тебя. Ты незаменим. Будь это обычный кандидат, послали бы первого попавшегося под руку чародея. Чтобы заполучить тебя, я превратил его в опасного мерзавца. Увы, я причинил кучу неприятностей стольким людям.

– Но игра в конце концов стоила свеч.

– Конечно.

Боль, знаете ли, отвлекает внимание. Едва мне представится возможность причинить ему нестерпимую боль, уколоть его совесть… мне есть на что надеяться.

– Ну нет, дружище, твоя теория никуда не годится. В ней есть изъян, и я его заметил. Он настолько очевиден, что бросается в глаза.

Мне не требовались заклинания, чтобы читать его мысли.

– Ты лжешь.

– Не оскорбляй меня! Я никогда не лгу, если речь идет о науке.

Он замолчал.

– Да, верно. Хорошо, тогда что это? Давай, рассказывай.

– С чего вдруг? Ты же убьешь меня.

– Необязательно. Ну, расскажи, бога ради! Что ты заметил?

В этот момент кончиками пальцев я наконец нащупал то, что искал: бутылочку aqua fortis, которую я прихватил из лаборатории несколько минут назад, когда нас обоих окутал лиловый туман. Я поддел ногтем пробку и бросил бутылку в нужном, как я надеялся, направлении.

* * *

Aqua fortis безжалостна. На сострадание она не способна. Она разъедает сталь. Люди, знающие в этом толк, говорят, что боли сильнее просто не существует. Я припас ее для Гнато, разумеется, в целях самозащиты, если бы он устроил на меня засаду и попытался заколдовать. В таком случае спасти меня может только боль. Я не смог бы достать подобное вещество в Академии, к запасам зелий и декоктов с ограниченным доступом так просто не подберешься, но я знал, что у моего друга Дженсерика найдется подходящая жидкость и добыть ее не составит труда.

Боль поразила его внезапно, и он утратил контроль над virtus. Я возродился к жизни. Я произнес lux in tenebris, чтобы разглядеть, что именно произошло. М-да, зрелище не из приятных. Кожа на его лице пошла пузырями, обнажив череп. Я воочию увидел, как растворилась кость. Поверьте, я пытался спасти его с помощью mundus vergens, но не смог надлежащим образом сосредоточиться, глаза не отрывались от ужасной сцены. Боль парализует, вгрызается в мозг, и ты теряешь способность думать. Я простил его, и он умер.

Откровенно говоря, в его теории с самого начала крылся изъян, ошибочная посылка. Он был неплохим человеком и в основном хорошим другом, но плохим ученым.

* * *

Вернувшись в Академию, я направился прямиком к отцу Сулпицию. Я рассказал ему обо всем произошедшем, включая признание Дженсерика.

Он взглянул на меня и кивнул.

– Гнато, – сказал он.

– Нет, – покачал я головой. – Ты.

Он нахмурился.

– Не глупи.

– Твоих рук дело.

– Чушь! Слушай, я легко докажу свою невиновность – у меня нет доступа к алхимическим складам, а у Гнато есть.

– Правильно, – кивнул я. – Поэтому ты и попросил его их достать. Он был рад помочь. Вы ведь друзья.

– Неправда.

– Дженсерику пришлось искать кандидата в студенты. Ты на такое не способен, а вот Гнато умеет их находить. Если бы ты умел, не обратился бы к Дженсерику.

Он глубоко вздохнул.

– Бред, чушь. Но допустим, ты прав, что бы ты сделал?

Я улыбнулся.

– Ничего. Нет, вру. Я снял бы свою кандидатуру. Так же, как и ты.

– И что, позволить Гнато…

О, сколько презрения было в его словах! Он бы ударил меня, если бы отважился. Он всегда смотрел на нас с Гнато свысока только потому, что мы оба уроженцы Месоги.

– Он достойный ученый. И потом, мне никогда не нравилась эта дурацкая должность.

* * *

Мальчишка из Риенса объявился в Академии, и его приняли. Он вписался в коллектив достаточно легко, намного лучше, чем я в его годы. Имейте в виду, у меня не было такого влиятельного покровителя из «стариков» на факультете, как у него. При должной поддержке он многого добьется. Я очень надеюсь, что так оно и будет, во славу нашего Отечества.

И еще я рад, что не получил должность на кафедре. В противном случае у меня не хватило бы времени на исследования, на которые я возлагаю большие надежды. Они касаются использования сильных кислот, чтобы уничтожать останки возвращенцев. Мы знаем, что огонь в данном случае бесполезен, поскольку оставляет по себе пепел, но если вся субстанция пожирается целиком, растворяясь в кислоте, то ничего не остается. Что ж, посмотрим, что из этого выйдет.

«Он непременно вернется, – говаривал некогда мой отец. – Наряди свинью в серьги, а она – бултых в навоз». Он сказал это, провожая меня в Академию. И ладно. Посмотрим.

Мэган Линдхольм[3]

Мэган Линдхольм пишет романы в жанре фэнтези: «Голубиный волшебник» (Wizard of the Pigeons), «Полет гарпии», «Заклинательницы ветров», «Врата Лимбрета», «Колеса удачи», «Народ Северного оленя» (The Reindeer People), «Волчий брат» (Wolf’s Brother) и «Расколотые копыта» (Cloven Hooves). Также на ее счету научно-фантастический роман «Чужая земля» (Alien Earth) и, совместно со Стивеном Брастом, «Цыган» (The Gypsy).

У писательницы есть и другой псевдоним: Робин Хобб – автор бестселлеров, продавший свыше миллиона копий в мягкой обложке в жанре фэнтези. Под псевдонимом Робин Хобб написано эпическое фэнтези «Сага о Видящих», включающее «Ученик убийцы», «Королевский убийца» и «Странствия убийцы», а также четыре связанные с ним серии: «Сага о живых кораблях», состоящая из книг «Волшебный корабль», «Безумный корабль» и «Корабль судьбы»; цикл «Сага о Шуте и убийце», в который входят «Миссия Шута», «Золотой Шут» и «Судьба Шута»; «Хроники Дождевых чащоб», состоящие из книг: «Хранитель драконов», «Драконья гавань», «Город драконов» и «Кровь драконов»; «Трилогия о Фитце и Шуте», состоящая из романов «Убийца Шута», «Странствия Шута» (Fool’s Quest) и «Судьба убийцы» (Assassin’s Fate). Она также является автором серии «Сын солдата», в которую входят «Дорога шамана», «Лесной маг» и «Магия отступника». Мэган Линдхольм и ее «альтер-эго» даже выпустили «совместный» сборник «Наследие и другие рассказы» (The Inheritance: And Other Stories).

Одолжение старому приятелю может повлечь за собой риск, разочарования и ловушки, особенно если вы давно не виделись, прекратив общение после резкого разрыва. К тому же он когда‐то вас предал, и вы не настолько глупы, чтобы доверять ему. Особенно если дело касается опасной магии.

Общественные работы

Зазвонил телефон. Я сняла резиновые перчатки и взяла трубку. Телефон у меня старинный, желтый, с диском, висит на стене. Работает. Мне он нравится.

– Доброе утро. Зоогостиница.

– Селтси, это я, Фарки. Не вешай трубку.

Я повесила трубку. Снова надела перчатки. Не знаю, чем таким хозяин Покеды кормил своего кота, но в лоток тот не попадал, а уборка его «сокровищ», разбросанных там и сям, требовала недюжинных усилий. Но я предпочитаю убирать кошачье дерьмо, чем разговаривать с Фарки. Больше ему меня не облапошить.

Телефон звонил и звонил.

Я дала ему прозвенеть дважды, прежде чем вновь сняла перчатки. Звонки возможных клиентов пропускать не хотелось. Только три клетки в длинном ряду были заняты: я не отказалась бы еще от нескольких питомцев – постричь, помыть кого-то, – или чтобы кто‐нибудь сейчас вошел в дверь с одной из моих визиток в руке, они у меня выполнены в виде карт Таро. Но полоса везения давно закончилась, и последнее предсказание прямо говорило – на удачу не надейся. Я вдохнула, прокашлялась и изменила голос.

– Гостиница домашних животных. Доброе утро.

– У меня неприятности, и никто, кроме тебя, мне не поможет.

– Добавь меня в список отказников.

Трубку – на рычаг. Перчатки. Щетка. Я с удовлетворением подумала, что наконец-то отомщу предателю. Сколько раз уже я помогала Фарки? А до меня мой отец. А чем он отплатил? Обманул и обокрал. Ублюдок всегда клялся, что чист, аки агнец. Умолял дать ему последний шанс. И конечно, был паинькой неделю, пару месяцев или даже почти год, пока в очередной раз не совал свой нос в наркотики. И пиши пропало. Он «брал кассу» в мое отсутствие или делал копию ключа от комода и возвращался ночью, чтобы прихватить с собой все, что только можно заложить в ломбарде. Дай Фарки машину на ночь – проснешься, а половина драгоценностей тю-тю. Нет. Спасибо. Сыта по горло. Если урод вляпался в неприятности, то так ему и надо. Я лишь похихикаю в кулачок.

Любопытно, конечно. Во что он вляпался на этот раз и насколько глубоко? Как бы там ни было, сам виноват. Опять небось ночует на улице? Кинул наркодельца? Приятно было бы услышать, как он выплачет все свои неприятности, и потом послать его в далекое пешее путешествие.

Телефон звонил.

Я рассеянно считала звонки, пока снимала резиновые перчатки и наливала себе чашечку кофе, затем добавила сливок и уселась на табурет перед аппаратом.

Я сняла трубку и проговорила суровым, как арктический лед, голосом:

– Гостиница для домашних животных. Доброе утро.

– Селтси, клянусь, я чист! И не то чтобы никто мне не хотел помочь, они просто не могут. Только ты, ты одна! Мне нужна эта волшебная туфта, ну, как ты умеешь. Слушай, я тебе заплачу, правда. Или отработаю, или еще что-нибудь.

Слова лились из него нескончаемым визгливым потоком. Я молчала.

Ни словечка в ответ.

– Селтси, ты на проводе? Хорошо. Слушай, просто выслушай меня. Я, конечно, сволочь, хреново обошелся с тобой. Прости. Мне на самом деле жаль. Если б только мог, вернул бы ожерелье и сережки, но чувак не помнит, кому их толкнул.

Меня снова захлестнула волна гнева. Серебряные сережки в форме единорога и ожерелье – подарок отца и дедушки на мое одиннадцатилетие, как компенсация за отсутствие совиной почты из Хогвартса: «Настоящее серебро для настоящей маленькой волшебницы». По крайней мере, открытка сохранилась. Но сережки и ожерелье исчезли. Часть моего детства украдена навсегда. Я поперхнулась, испытывая целую гамму сложных чувств: злость, боль, утрата? Плотно сомкнула веки, не давая пролиться слезам. Потом открыла глаза. Мокрые ресницы. Молчу, молчу. Не желаю, чтобы он слышал боль в моем голосе.

– Слушай, Селтси, ты еще там? Или трубка болтается у стенки? Селтси, послушай. Если ты меня слышишь, я здорово вляпался, и не только я. Селма тоже. Не знаю, сможешь ли ты уладить дело, но если не ты, то никто уже не поможет.

Угу. Селма. Как и с Фарки, мы учились с ней в одной школе. Она ушла после одиннадцатого класса. Мы продолжали общаться постольку-поскольку. Она работала в кафе «Дорогой кофе» в шести кварталах от меня. Я сглотнула слюну. Неделю назад я как раз наслаждалась ее кофе, редкое удовольствие для меня. В тот день она выглядела подавленно. Даже не спросила, как мои дела, зато поинтересовалась, что я желаю, хотя прекрасно знала, какой кофе я предпочту.

– Что случилось с Селмой? – спросила я ровным голосом.

Нетрудно догадаться. Наверное, он и ее обчистил до нитки.

– Я расскажу тебе, но это действительно долгая история. Могу я зайти?

– Нет. Судебный запрет все еще в силе.

Ложь. На самом деле он истек несколько месяцев назад.

– Что? Все еще в силе? Боже, Селтси, уже год миновал!

– Да, у него срок больше года.

– Хорошо. Пускай. Но мне нужна твоя помощь. Твоя магия. Ты должна это сделать ради Селмы, если не для меня.

– Ради Селмы – пожалуй, но не ради тебя.

Похоже, произошло что‐то из ряда вон и благодарности можно не ждать.

– Хорошо, согласен. Несколько месяцев назад я попал в беду. Клянусь, я не знал, что так получится. Броди просит меня подвезти его до магазинчика. Хочет, типа, кукурузную лепешку с начинкой. Я везу его, и он говорит: «Подожди меня». Входит внутрь, потом выбегает оттуда, залезает в машину и кричит: «Езжай, езжай!» Я еду, он оглядывается, а я думаю: «Что, к чертям, он там делал?» Он говорит мне поколесить немного до Лейквуд и обратно. У него на коленях коричневый мешок. Когда мы приезжаем к нему домой, он вытряхивает из мешка на стол деньги.

Ну, я так и думала. Это же Броди.

– Тут я ему: «Ты что, магаз обчистил?» А он: «Чувак, я купил прошлый раз у них три лепешки, пришел домой, а в пакете только одна. Я вернулся. Они говорят: «Нехорошо», но толку чуть, ничем не помогли, поэтому они как бы у меня в долгу». Я ему: «Это ты зря, глупость сделал». И тут в дверь ломятся. Копы. Увидели его на камере наблюдения и сразу узнали. Ну и меня тоже арестовали.

Я уже устала от этой жалкой хрени.

– А Селма-то тут при чем?

– Я как раз к этому подвожу.

Слезливые, визгливые нотки в голосе, знакомые до тошноты. Я чуть не бросила трубку, но сжала ее покрепче и прикусила губу, набираясь терпения.

– Так вот. Мне досталась судья Мейбл. Слышала о ней?

Еще бы. В Такоме все знают судью Мейбл. Она местное сокровище. Заставила магазинных воришек носить сэндвич-рекламу перед магазинами, в которых они воровали. А любители «клубнички» в дождь и зной стояли с дорожными знаками на тех углах, где пытались снять девочек. Я ждала продолжения.

– Она мне, типа, говорит: «Раз вы так любите катать друзей, то можете подвозить пожилых граждан, которым потребуется куда‐нибудь поехать». А если клиенту услуга не придется по нраву – в тюрьму.

Ну, я и согласился, думал, что легко отделался. Через несколько дней получаю задание и на автобусе еду к миссис Труди Мего, потому что машины у меня нет. Стучусь, она выходит, и это, типа, не какая‐нибудь добрая бабуля. Натуральная обитательница склепа в женском платье. Костлявая физиономия, сквозь седые патлы проглядывает странной формы череп, на высохших лапках перчатки, вся в черном: платье, чулки, туфли. В руках черная трость, да еще черная сумочка, из которой торчит сложенная газета. Но черт с ним, все равно лучше тюрьмы, правда? Под навесом стоит старый «Мерседес», в общем, круто. Я раньше никогда не ездил на «мерсе».

Ну, дает она мне ключи, я открываю дверь. Вроде все в ажуре, сажусь в машину, внутри воняет уксусом. Сильный запах. Я завожу «мерс», и вдруг она вопит как резаная: «Вылезай! Открой мне дверь!» Типа хочет сесть сзади, а я буду сидеть впереди один. Да ради бога! Я выхожу, открываю заднюю дверцу, она подходит к машине, садится и потом наклоняет голову, втягивает в машину руки, ноги и трость. Клянусь, ну чисто тебе паук, осьминог или какое‐то животное, прячущееся в норку. Я закрываю дверцу и спрашиваю, в какой магазин поедем. Она выхватывает из черной сумочки сложенную газету и говорит: «Поезжай. Потом скажу». Я ей: «Я должен вас отвезти в магазин». Она наклоняется и бьет меня газетой по затылку, попутно сообщая, что машина ее и она скажет, куда ехать, когда будет готова. В противном случае она пожалуется в социальную службу. Потом достает из сумочки как-там-это-называется и начинает пудриться целую вечность.

Эта басня меня изрядно утомила. Я подумывала бросить трубку, пусть себе болтается у стены на витом проводе, а я пойду, дочищу клетку. Я оглянулась, чтобы взглянуть через дверь со шторами на переднюю комнату моего магазина. За окном шел дождь, очереди страждущих покупателей снаружи не наблюдалось. Я растянула телефонный провод на всю длину и налила себе еще чашечку. Долгий, смакующий глоток божественного кофе.

– Селтси? Ты здесь? Я слышу, ты пьешь кофе. Черт, я испугался, что ты бросила трубку. Или нет, не бросила, я бы услышал гудки, просто на минутку отпустила, да?

– Я брошу трубку, если ты так и будешь сопли жевать. Что случилось с Селмой?

– К этому-то я и веду. Но погоди, все по порядку, иначе ты не поймешь.

– Так в чем же дело?

– Знаешь, я звоню из аптеки, и у меня кончились монеты. Можно я приду? По-жа-луй-ста!

Мне хотелось встретиться с ним в парке, но сидеть на мокрой скамейке под дождем рядом с этим…

– Хорошо, – сказала я и повесила трубку.

Вот же идиотка. Знаю ведь, что нельзя его пускать. Я почистила клетку и оставила ее сохнуть. Вытащила чистые подстилки из стиральной машины и положила их в сушилку. Я вынимала посуду из посудомоечной машины, когда звякнул дверной колокольчик. «Звонок-попрыгун», так называли его папа и дедушка, колокольчик был из старомодных созданий, такой, на пружинке. В магазинчике осталось много всякой ерунды с тех времен, когда дедушка держал тут волшебную лавку. Его товары – карты для фокусов, цилиндры, перчатки на большой палец, шелковые шарфы и дымный порох. Насколько я помню, в магазинчике продавались только необычные вещи. Иногда мне становится интересно, что бы он подумал обо мне? Ошейники, поводки, кошачьи игрушки на той самой витрине, где раньше висел реквизит для волшебных фокусов.

Колокольчик возвестил о приходе почтальона. Когда вошел Фарки, я сортировала счета по дате оплаты. Настоящее имя моего приятеля Эммануэль Фаркар. Фарки звучит ничуть не лучше. Я своим глазам не поверила! Чисто выбрит. Подстрижен. Дорогая рубашка застегнута на все пуговицы. Джинсы и ботинки. Я не видела, чтобы он выглядел лучше с тех пор, как мы фотографировались для школьного альбома в восьмом классе. Он взглянул на меня слезливыми карими глазами.

– Она заставляет меня так одеваться, – пожаловался он. – Вручила мне эту рубашку и отобрала мою майку с «Нирваной».

Затем, прищурившись, Фарки оглядел магазин.

– Что‐то слишком тихо. Где Купер?

Купер – большой трехцветный кот, которого мне подбросили четыре года назад.

– Спит где‐нибудь, – для светских бесед настроения не было. – Так что там с Селмой?

– Я расскажу тебе, расскажу.

Грустный взгляд, обегающий полки и прилавок.

– Может, сядем за стол? Как раньше.

Ну что я за дурочка. Совсем как мой отец. Стоило Фарки упомянуть, что мы больше не друзья, и я уже не могла вышвырнуть его за дверь, как следовало бы поступить. Мы прошли в заднюю комнату. Когда‐то здесь располагалась маленькая кухонька для крошечной квартирки за магазином. Сейчас это магазинная кладовка, но в ней сохранился круглый красный стол с хромовой окантовкой. И четыре стула с обтянутыми винилом сиденьями и спинками были почти целиком красными, если не обращать внимания на дырки, заклеенные темным скотчем. Вздохнув, Фарки уселся. Я налила ему чашку кофе и подогрела свой. Машинально. А как бы поступили папа и дедушка?

– Селтси, мне так…

– Что случилось с Селмой?

Если он снова начнет мямлить извинения, я никогда его не прощу. Ужасно выслушивать такую неуклюжую хрень, когда вся твоя боль – наружу и всем видна. Он сделал большой глоток кофе и вздохнул.

– Я так замерз! О'кей, о'кей. Итак, я еду, поворачиваю, где миссис Мего мне указывает, и мы останавливаемся у Фреда Мейера. Мне велят ждать в машине. Она делает покупки, выходит с тремя пакетами и тележкой, которую толкает упаковщик. Я укладываю в багажник пакеты, открываю дверцу, чтобы она могла вместить свою задницу. И, когда я сажусь в машину, она сообщает адрес. «Что?» – говорю я. А она: «Не важно, придурок, я покажу дорогу». Выезжаем с парковки, она показывает дорогу, но навигатор из нее так себе. Ну да ладно.

Он мнется, видя, что меня бесит его ахинея.

– Так вот, подъезжаем к месту, там реклама «Распродажа». И товары перед гаражом на столах и на простынях, прямо на лужайке. Я открываю ей дверцу машины и следую за ней взглянуть, потому что, чем черт не шутит, может, что приглянется.

Он бросает вороватый взгляд в сторону.

– Черт, покурить бы. Не найдется сигаретки?

– Я не курю. Ты прекрасно это знаешь. Продолжай.

Фарки встал из‐за стола, налил себе еще кофе и подлил мне. Он так быстро здесь освоился, точь-в-точь блудный кот, который возвращается домой, только когда ему подобьют глаз или порвут ухо. Я ждала.

– Итак, она идет к игрушкам, шарит, словно ищет какое сокровище. Барби, пластиковые тематические наборы, динозавры, в общем, всякое барахло. Но она аккуратно берет каждую вещицу, подносит к лицу одну за другой. Затем кивает мне, и я открываю дверцу машины. Мы едем дальше на такие же точно барахолки, где‐то пять или шесть базарчиков. Я, по идее, должен работать два часа в день, а прошло не меньше четырех. Мы подъезжаем к очередному гаражу, где мужчина и женщина еще раскладывают товар и говорят: «Мы еще не готовы». А миссис Мего их словно бы не слышит, начинает копаться в коробке с куклами. Она долго держит в руках одну куклу, но, как только хозяйка выносит коробку из-под обуви, миссис Мего роняет куклу и хватает коробку. «Сколько?» – спрашивает. Женщина просит доллар, миссис Мего расплачивается и спешит к машине, стуча тростью по тротуару: тук, тук, тук. Я открываю ей дверь. Она бросает сумку на сиденье и плюхается задом, сжимая коробку двумя руками, как невесть какое сокровище.

Кажется, я выпила многовато кофе, тянет в туалет.

– Я в туалет. Жди здесь.

Я подумала было сказать, чтобы он ничего не трогал, но не хотелось лишний раз с ним заговаривать – желчь так и кипела из-за этого гаденыша. Он потупил глаза и сжал кружку.

Когда я вернулась, он курил сигарету. В центре стола стояла папина старинная стеклянная пепельница. Я возмутилась, что он тянет лапы к моей собственности, но, как выяснилось, то были еще цветочки.

– Черт возьми, Фарки! Где ты взял сигарету?

Я догадывалась и боялась ответа.

– В ящике с волшебным хламом, – тихо признался он.

Фарки ссутулился и втянул голову в плечи, как нашкодившая псина, которую сейчас стукнут по лбу газетой.

– Там еще зажигалка была, – добавил он и щелкнул ею перед моим носом.

Не какая‐нибудь пластмассовая дешевка: серебряная «Зиппо».

– Черт бы тебя побрал!

Я шагнула к комоду и притронулась к ручке ящика. Мертвый. Полностью разрядился. Никакого жужжания.

– Фарки, я подпитывала и заряжала его целый месяц. И как раз в тот самый момент, когда он нам может понадобиться, ты сжигаешь магическую силу из‐за дурацкой сигареты!

– Но мне нужна была сигарета! – заскулил гаденыш. – И ящик, словно он помнит меня, дал мне хорошую зажигалку.

– А я подпитывала его целых два месяца и ничего не просила! И если он нам срочно понадобится, то…

Я задохнулась от гнева. Фарки. В этом весь Фарки. Каким местом, черт возьми, я думала, впуская его в дом? Я шумно плюхнулась на стул.

– Селма, – процедила я сквозь зубы.

– Да-да, я помню.

Он затянулся и стряхнул пепел с сигареты.

– Как я уже сказал, старушенция потащила обувную коробку к машине. Я обогнал ее, чтобы открыть дверцу, и подумал, что раз она накупила всякой всячины, то возвращаемся домой. О'кей. Я захлопнул дверцу, залез в машину и не успел ничего спросить, как вдруг она командует: «Поезжай». А я: «Куда?» «Поезжай, кретин». Ну, еду.

Фарки глотнул кофе и обвел глазами кухню.

– Боже, как же хочется есть.

Он бросил жалостный взгляд на банку с печеньем, зная, что это «собачья радость». Я достала пару бананов. Он сразу очистил свой, откусил половину, пробубнил что‐то с набитым ртом. Сигарета – в одной руке, банан – в другой. Я ненавидела его, хотя это не имело смысла, я же знала, чего от него ждать.

– Я проехал с квартал, когда сзади донесся знакомый звук. Когда‐то у меня была собака, любительница пожевать пластмассу. Такое сочное чмоканье забыть невозможно. Я посмотрел в зеркальце. В коробке лежали зеленые пластиковые солдатики. И тут я увидел, как миссис Мего положила в рот «ползущего пехотинца» и откусила. Раскусила его пополам и жевала с открытым ртом, шумно дыша носом и ртом одновременно. В зубах ее торчали зеленые кусочки. Она жевала пластик, как засохшую ириску, споро работая челюстями, полуприкрыв глаза, словно в экстазе. Я не знал, что и подумать, поэтому просто вел машину. Она сожрала все содержимое коробки! Потом сказала: «Вези меня домой». Привожу, открываю дверцу, она свешивает ноги, юбка задирается, и я думаю, что для старой дамы ножки в черных чулках слишком хороши. Она протягивает мне руку, как какая‐нибудь принцесса, и, когда я подаю ей свою, выходит из машины, и – святые угодники! – передо мной уже совсем и не старуха. Ну, конечно, и не девчонка, а из тех дамочек среднего возраста, с которыми можно неплохо провести время. Лицо ее покрыто потрескавшейся коркой из пудры, и она командует: «Отнеси еду в кухню». Она заходит в дом, я несу покупки и кладу их на кухонный стол, а ее там нет. Вылизанная до блеска кухня, пустые столы. Я хотел положить продукты в холодильник, но это была не еда, а бумажные полотенца, моющее средство и тому подобное. И ухожу.

Я молчала. Первое, что пришло на ум, «пикацизм» – извращенный аппетит. В моей школе была девчонка, которая срывала пуговицы с пальто и ела их. В детском саду ребятишки иногда едят зубную пасту. Люди с пикацизмом лакомятся самыми необычными вещами. Но сжевать целую коробку пластиковых солдатиков – это уже перебор. Старческое слабоумие? Никогда о таком раньше не слышала и понятия не имею, как с этим бороться. Да и надо ли? Старушка ест детские игрушки, при этом молодеет. Кому это мешает?

Фарки встал и выбросил банановую кожуру в ведро под мойкой. Он с тоской оглядел кухню. С ней много чего было связано, как у него, так и у меня. Он забегал перекусить после школы, поиграть в «Волшебные карты» или «Ключ» за этим самым столом. Подростком он приходил к моему папе залечивать раны после драк, когда у него никого не было дома. Мое сердце ожесточилось. Он сам виноват в том, что здесь ему больше не рады. Не плюй в колодец…

– Селма, – напомнила я.

– Да-да.

Он вернулся к столу.

– Вот так все и было. Дважды в неделю. Я должен был возить ее к врачу, в аптеку, в банк. Но мы ездили на распродажи. За игрушками. И всегда одно и то же: поднимает, держит, потом покупает. И все съедает! Сорок пять предметов из «Радуги» лягушонка Кермита, игрушечных роботов из «Броска «Коб». Изрядно потрепанную «тряпичную Энн» миссис Мего разорвала зубами, как собака, и съела. И всегда одинаково: выходит из дому старая дама, а возвращается женщина средних лет.

– Селма, – снова напомнила я.

– Да. Насчет нее… Это вообще кошмар. Она снимает маленький домик на Джей-стрит, ты знаешь.

– Да.

– А я вот не знал. Мы подъехали на очередную распродажу, и я сначала не узнал Селму. Она сидела на стульчике, на газоне, в широкополой шляпе и шортах. Помнишь ее волшебные карточки? Ее красивый альбом? Она медленно перебирала карточки, складывая их в стопки на раскладном столике. Миссис Мего увлеченно копалась в корзинке с пластиковыми пони, а я подошел к Селме поздороваться. Ей срочно нужны были деньги, и она надеялась продать карточки. Старые коллекционные карточки ведь можно выгодно продать. На столике лежали раскрашенные фигурки из «Подземелий и драконов». Мы поболтали о наших детских играх в этой самой кухне, она даже вспомнила названия фигурок и подземелий, мы смеялись, повторяя: «А помнишь?» Тут подходит миссис Мего, наклоняется, рассматривает фигурки и спрашивает: «Почем?» И у меня появилось плохое предчувствие.

Фарки сделал драматическую паузу, и мне захотелось его чем-нибудь стукнуть. Как это я забыла, что он любитель театральных эффектов. Я бросила взгляд в переднюю комнату. Покупателей не было.

– Так что же случилось? – спокойно спросила я.

– Селма пыталась сказать, что они еще не продаются, она их только сортирует и пока что не решила, с какими именно расстанется, но миссис Мего наклоняется и грубо так спрашивает: «Сколько?» Селма выходит из себя и отвечает: «Четыреста за все».

Он снова делает паузу. Сраный позер.

Потом тихо продолжает:

– Миссис Мего достает черную сумочку и отсчитывает сотни, потом по пятьдесят, двадцать… Селма молча наблюдает, по лицу видно, что ей не хочется расставаться с барахлом, а может, она жалеет, что не запросила тысячу. Деньги грудой насыпаны на столике, а миссис Мего торопливо, словно куда-то опаздывает, собирает карточки и фигурки. Заодно она схватила и альбом. Помнишь, у Селмы был такой для стикеров? Ну вот, его тоже прихватила. Она ринулась к машине и даже сама рванула дверцу – так ей было невтерпеж. Вскарабкалась в салон, прижимая рукой к груди игрушки, чтобы не дай бог не выронить раскрашенных клириков и варвара. Помнишь такого? Всякий раз выходил победителем, когда мы играли.

Он затушил окурок.

– Помню, – кивнула я, представив фигурку.

– Я стоял там, а Селма словно застыла. Посмотрела на деньги и сказала: «Мне правда нужны деньги. Но не такой ценой». И заплакала: горько, без единого всхлипа. А в машине миссис Мего заталкивала игрушки в рот и жевала. Она срывала коллекционные карточки со страниц альбома и ела их. Я загородил ее своим телом, чтобы Селма этого не видела. Я произнес что‐то типа: «Мне жаль, что она взяла твою куколку. Она мне так нравилась, ее ведь звали Сельмия, да?» Но Селма вдруг быстро сгребла деньги, будто боялась, что я их отберу, и ответила: «Чушь, Фарки. Я даже не помню, как играть. Катись-ка отсюда, пока не распугал мне настоящих покупателей». С таким злом, Селтси, веришь? И она не шутила.

Я вернулся в машину и, не спрашивая, повез миссис Мего домой. Когда она выходила из машины, то выглядела лет на двадцать или, может, чуть старше. В своем черном платье и чулках идет такая, покачивая бедрами, словно танцуя, обутая в старые туфли, как шлюха, хватает меня за задницу и говорит: «Мальчик, я вижу, тебе нравятся мои ноги. Хочешь узнать, где они заканчиваются?» Я едва не обделался со страху.

Он перевел дыхание.

– Я пару раз после того случая заходил к Селме в кафе. Первый раз, когда я поздоровался, она, похоже, была в шоке, что я знаю ее имя. А во второй раз она налила мне кофе с собой и заявила: «Босс не любит, когда здесь ошиваются наркоманы». Сначала я решил, что это такая идиотская шутка, но нет. Селма, знавшая меня, исчезла.

– А миссис Мего?

– Какое‐то время она еще оставалась молодой. Я возил ее в торговый центр, а однажды пришлось ждать часа два перед магазином, пока она не привела какого-то чувака. Он чуть не хрюкал от восторга, что у нее машина с личным водителем, и пришлось везти их к нему домой и полночи караулить в машине.

Я удивленно взглянула на него.

– А что? Одна жалоба от нее, и я в тюряге, Селтси! Но она снова начала стареть и пудриться. Сезон распродаж подошел к концу, и я не знал, откуда она возьмет еду. И мне кажется странным, что она ела старые игрушки. Понимаешь, словно это нечто большее, чем просто игрушки. А кто может остановить ее? Кроме тебя, я никого не знаю. Угомони ее.

Он сел на стул, достал из кармана рубашки пачку «Кэмела», вытащил сигарету.

– Ты выпросил у ящика целую пачку сигарет?

Он помедлил, вертя в пальцах сигарету и зажигалку.

– Прости, я не смог представить одну сигарету.

Я в отчаянии обхватила голову руками. Он исчерпал магию волшебного ящика из‐за чертовой пачки сигарет и зажигалки! Фарки зажег сигарету, затянулся и выпустил струйку дыма к потолку.

– Ну и вот. Что будем делать?

– Не знаю, – категорично сказала я.

– Но ты что-нибудь придумаешь, а? И поскорее.

– Постараюсь. А сейчас уходи. Как придумаю, позову. Добавь денег на телефон.

– У меня нет денег.

– Ладно.

Я перевернула банку с печеньем. Заначка в двадцать долларов была все еще приклеена ко дну. Удивительно. Увидев сигарету, я решила, что денежки утекли в его карман. Я бросила их на стол.

– Сейчас же пойди и положи деньги. Аптека недалеко, в трех кварталах. И не вздумай их тратить, они мои.

– А вдруг кто‐нибудь позвонит?

– Не отвечай. Да двигай уже, Фарки. Я делаю это ради Селмы, не для тебя.

– Обидно, Селтси. Что ж… Знаю, сам виноват. Но все равно обидно.

– Этого я и добивалась, – холодно отрезала я.

Я выпроводила его из магазина. Дождь на время стих. Фарки обхватил себя руками – замерз, бедняжечка, – и быстро ушел. Я решила без промедления повидаться с Селмой, удостовериться, что он не навешал мне лапши. Но жизнь всегда вносит свои поправки, а может, кто‐то наколдовал, ставя препоны: ко мне потоком хлынули клиенты. Такса, два хорька, старый серый котяра, пара лоснящихся черных кис – все поселились в клетках моей гостиницы прежде, чем я смогла на часок прерваться. Я повесила табличку «Скоро вернусь», заперла стеклянную дверь и вдобавок опустила рольставни. Фарки ловко вскрывал любые замки.

Я подняла воротник ветровки и пробежала трусцой шесть кварталов до кафе. Народу было много, Селма стояла за прилавком, одновременно принимая заказы и отработанными с годами движениями готовя кофе. Второй бариста напоминал сумасшедшую белку, он шмыгал туда-сюда и только мешал Селме. Она сосредоточила внимание на покупателе, которого обслуживала. Я заняла очередь. Подождала, пока Селма меня заметит. Она меня не узнала, хотя дважды улыбнулась, окидывая взглядом клиентов, все ли довольны обслуживанием. Подошла моя очередь.

– Мне большую порцию охлажденного латте без сахара. С соевым молоком. И рогалик.

– Хорошо, – Селма вбила заказ в кассовый аппарат, только пальцы замелькали. – Что‐нибудь еще?

– Селма, – окликнула я.

Она взглянула на меня.

– Ой, Селтси. Рада тебя видеть. Что-нибудь еще?

Я покачала головой.

– Семь долларов восемьдесят пять центов.

Я полезла в карман.

– Черт! Оставила кошелек в магазине. Скоро вернусь.

– Хорошо. Следующий.

Я вышла на улицу пошатываясь, к горлу подкатывала тошнота. Моя давняя подруга. Неужели она забыла, что от соевого молока меня тошнит, как это случилось много лет назад в машине ее матери? И что я ненавижу рогалики. Разве она не знает, что от искусственных подсластителей в наших с ней головах мозги сворачиваются в сумасшедшие спирали? Что‐нибудь, конечно, вполне могло подзабыться в такой тяжелый день. Но не все! Если только у нее не украли какую-то часть души.

Я возвращалась к себе в магазин, внимательно разглядывая тротуар – нашла в сточной канаве обшарпанный цент и голубую девчоночью заколку-бабочку, довольно-таки грязную. Я открыла дверь и вошла. Все было на своих местах. Я прошла в кухню, потирая шрам на шее. Иногда его дергает от холода. Я открыла волшебный ящик со старьем, бросила заколку и цент. Помешала содержимое, не зная, что попросить. Иногда он сам подсказывает. Но только когда заряжен. Итак, в наличии: обрывок билета, свечной огарок от фонаря из тыквы, сверкающий алый брелок-башмачок на цепочке, линейка, засохший оранжевый маркер, мраморное яйцо для штопки, три заколки… – барахло, которое волшебный ящик делал просто так, забавы ради. Я задвинула ящик.

Остаток дня тянулся, как ириска. Купер уселся у кассы. Такса тявкала на него, пока он не огрызнулся и не зашипел в ответ. Одна из черных кис жалобно кричала. Все получили по сардине и кое-что еще, и на некоторое время в магазине установилась тишина. Я задумалась, как избавиться от пожирательницы игрушек. Как, интересно, она распознает дорогие для человека игрушки? Как она стала такой? Следует ли людям ее опасаться, или же с Селмой случилось что‐то другое?

И вообще, действительно ли произошло нечто из ряда вон выходящее, или мы просто изменились за эти годы? Как же я не спросила Селму, продала ли она свои коллекционные карточки? Фарки – трепло, каких свет не видывал. И чокнутый к тому же. Ведь сжег весь заряд волшебного ящика из‐за обычной сигареты. Игрушки. Дорогие человеку вещи. Наверху в шкафу стоит коробка с двумя старыми, набитыми ватой игрушками – Терри и Бумером. Что случится со мной, если пожирательница игрушек их съест?

Я смухлевала, закрыв магазин на пятнадцать минут раньше срока. Когда все рольставни были опущены, я открыла клетки и выпустила «содержимое», как люди их называют, будто собаки, кошки и хорьки – вещи, отданные на хранение за ненадобностью. Купер подремывал около кассы. Я его растолкала.

– Куп, отведи их наверх.

И он отвел. Спрыгнул на пол со стуком двадцативосьмифунтовой гири, оглядел постояльцев и повел их к маленькой дырке в двери, ведущей наверх. Я наблюдала: хорьки спешили – чапоньки-лапоньки за котами, и завершала шествие такса. Она задержалась на мгновение в дырке, слегка покачиваясь, и полезла внутрь.

Закрыв магазин, я собрала весь мусор, наполнила плошки свежей водой и отправилась за питомцами. Я медленно поднималась по лестнице с обшарпанными ступеньками, где только по краям сохранился красный цвет. Я прошла мимо запертой двери на второй этаж. Эту часть я называла наследством. За этой дверью в углу сгорбился блестящий музыкальный автомат, ожидающий монетку. На стене висели две лосиные головы, словно угрожающие друг другу, стоял шкаф с первыми изданиями Киплинга, старинными игрушками, лучшими долгоиграющими пластинками и сотней других расчудесных вещей, которые никем другим не ценились бы так высоко, мои восхитительные драгоценности. Пир для пожирательницы игрушек? Наверное.

Я вскарабкалась на следующий пролет лестницы и вошла в свою квартиру. Квартира у меня что надо: три спальни, кухня, удобная ванная комната и библиотека. Не понимаю тех, кто устраивает в квартире гостиную, когда можно устроить библиотеку. Возле книжных полок – мягкий обшарпанный диван и два столь же мягких кресла, обтрепанные там, где Купер, да и другие коты, точили когти. На консоли стоит старый телевизор с девятнадцатидюймовым экраном, на соседней тумбочке – проигрыватель. Все работает. Зачем менять вещи, если они работают? Я подогрела в микроволновке остатки куриного рагу по-китайски и положила на тарелку хрустящую лапшу. Потом пошла в спальню и открыла шкаф.

Терри и Бумер хранились в большой коробке из-под зимних сапог. Я вытащила их и внимательно осмотрела. Терри – набитый ватой игрушечный терьер. Сейчас он похож на мешок с комковатой свалявшейся начинкой. Остались только фетровые круги с глазами-пуговками, а уши давно утратили жесткость. Кое-где у Бумера виднелись полоски, единственное свидетельство тигровой породы, два уса и безвольно обвисший хвост. Я поймала себя на том, что глажу эти помятые тряпичные игрушки, словно домашних любимцев. Я снова уложила их в коробку и прикрыла оберточной бумагой.

– Спокойной ночи.

В детстве я всегда с ними так прощалась, когда они лежали на моей кровати, той же самой, на которой я сижу сейчас. Игрушки впитали целые озера детских слез, пролитых из‐за мальчишек, не замечавших меня, и из‐за проваленных экзаменов. Они сопровождали меня, когда я уехала учиться в колледж, и украшали мою кровать в спальне. И вернулись со мной в родную Такому.

Я накрыла коробку крышкой. Почему я их не выбросила? Правда, что в них такого, помимо куска облезшей ткани с дешевым наполнителем? Ответ дурацкий и простой: Терри и Бумер – мои друзья, свидетели тысячи придуманных игр. Они были со мной, когда казалось, что в целом свете я никому не нужна.

Я представила, как миссис Мего их ест. Уничтожает успокаивающие объятия после липких ночных кошмаров, слезы из‐за Стива, порвавшего со мной на глазах у всех в школьном автобусе. Желтые зубы рвут потрепанную ткань, жуют старую вату.

Нет. Надо остановить пожирательницу игрушек. Но как?

Решение казалось очевидным. Поедая любимые кем-то игрушки, она молодела. Что, если дать ей что‐то ненавистное? Хранит ли кто нелюбимые игрушки?

Я пыталась вспомнить игрушки, которые мне не нравились. Отвратительные уродцы: обезьяна ростом с двухлетнего ребенка, казалось, она хватает меня эластичными руками, кукла-модель с раскрашенными глазами шлюшки и сжатыми губами серийного убийцы. Ой, был ведь еще клоун с огромным ртом, красными губами и тусклыми темными глазами. Что с ними стало? Двух кукол папа отдал в благотворительный магазин. Одну я закопала у автобусной остановки.

У своего бизнеса есть определенные недостатки: в рабочее время хозяин не может бросить магазин. Особенно если клиент пожелает забрать своего любимца. Весь следующий день я висела на телефоне, обзванивала секонд-хенды, разыскивая игрушечных обезьян и клоунов. Потом я попытала счастья у старьевщиков и коллекционеров. Ни обезьян, ни клоунов я не нашла, но пара магазинов, работавших до позднего вечера, предложили мне коллекционных кукол.

Оба магазинчика располагались далеко от Уэджа, района, где я живу. Автобусы туда не ходили. У меня есть старенький «Шевроле» универсал – «селебрити», которым я пользуюсь, когда мне нужны колеса. Я езжу на нем уже много лет. Как и телевизор, он выполняет все мои прихоти, и менять его нет нужды. Я добралась до магазинчика Марселлы. Ее куклы были безупречны – нарядно одеты, упакованы в коробки, но абсолютно неинтересные. В магазинчике «Старая игрушка Раймонда» мне повезло больше. Я вошла в захламленную комнату, пахнущую дешевыми сигарами и средством для чистки мебели. Продавец, наверное, Раймонд, махнул рукой в сторону стеклянных витрин в конце магазина и вернулся к чтению старого выпуска журнала Tiger Beat.

Да тут золотая жила! Передо мной в трех стеклянных витринах сидели ужасные куклы. Большинство – в плохом состоянии. Какая‐то Барби насмешливо смотрела на меня, не разжимая губ. Куколка в комбинезоне сгорбилась в витрине. Там же лежала ярко раскрашенная марионетка бандита-мексиканца с маниакальным взглядом, с патронташем на груди и длинными ружьями в обеих руках, по шесть в каждой. Но не было ни одной куклы, от которой бы по спине пробежал озноб.

На одной витрине лежал пупс с невероятно широко раскрытыми синими глазами, открытым ртом с двумя крошечными зубами. Он тянул ко мне толстые ручонки. В бледно-розовом одеянии, напоминавшем больничные рубашки, он походил на чертенка. По его лицу, покрытому царапинами, и розовым пластиковым рукам было понятно, что он пожаловал сюда из коробок с игрушками «Макдоналдса», из серии ужасов. Да, именно так. Никто не хочет поиграть с пластиковым Бургер-вором?

Я с трудом оторвала хозяина от сигареты и кофе, чтобы отпереть витрину, и вышла из магазина с добычей – дьяволенком в коричневом пакете. Прежде чем завести машину, я позвонила Фарки.

– Кажется, у меня есть то, что нам нужно. Приходи.

Я не оставила ему времени на вопросы. Когда он примчался, я впустила его, открыв стеклянную дверь и подняв кулису рольставни. Он вошел, стряхивая капельки дождя и сжимая руки перед собой, чтобы унять дрожь, никак, впрочем, не связанную с погодой.

– Где твое пальто?

– Продал старьевщику, – резко ответил он. – Что у тебя?

Иногда человеку можно помочь, но бывает, что все надежды напрасны. Я кивнула на пакет, лежащий на столе.

– Там кукла, которую наверняка боялись и ненавидели. Если миссис Мего съест игрушку, она, возможно, разрушит ведьму изнутри.

– Да, как противоположность любви.

Он прошел в кладовку, оставляя мокрые следы на полу, и взял пакет, не заглядывая в него. Посмотрел на меня.

– Спасибо.

– Да ладно.

Я вытерла руки о джинсы, но чувство вины не прошло. Хотелось предложить ему еды, денег, кофе, но я удержалась от этого порыва. Он ушел с пакетом в руках. Как только я открыла ему дверь, проливной дождь глухо забарабанил по бумаге.

Вот так-то. Я вновь заперла дверь, погасила все огни, кроме сделанной на заказ неоновой лампы в витрине, и поднялась по обшарпанным ступенькам. Остановилась на площадке и даже нащупала ключ на связке, но потом решила, что сегодня неподходящее время разглядывать сокровища и ворошить милое сердцу прошлое. Вместо этого я поднялась в квартиру, подогрела пирог с курицей и съела его на диване под внимательными взглядами постояльцев. Когда я улеглась спать, пришел Купер, сел на подушку и замурлыкал мне в ухо. Я закрыла глаза и принялась размышлять, удастся ли Фарки подсунуть ядовитую куклу пожирательнице, пойдет ли он к ней работать или откажется и что с ним будет, если он попадет в тюрьму… Я притворилась, что все это меня не касается. Утром в половине седьмого я перестала делать вид, что сплю, встала и в пижаме спустилась в закрытый магазин.

Постояльцы последовали за мной вниз и неохотно разошлись по местам. Не знаю, как Купер объясняет им, что делать? С тех пор как он у меня поселился, жизнь стала намного легче. Я раздала завтрак, налила воды, сменила подстилки. Опять поднялась наверх, оделась и пошла открывать магазин.

Дождя не было. Работа шла ни шатко ни валко. Я раздавала корм, выгребала дерьмо, шарила в Интернете. Продала один поводок и приняла на постой черного котенка. Блэки мне оставили на месяц. Зачем люди берут домой котенка аккурат перед тем, как уехать в отпуск на целый месяц? Ума не приложу.

Я положила руку на волшебный ящик. Едва жужжит. Поднялась наверх и покопалась в столе в поисках хлама. Потом спустилась и положила в ящик аптечную резинку, пальчиковую батарейку, изогнутую скрепку, визитку службы по уборке помещений, магнит на холодильник и три монетки. Волшебному ящику все равно, что я брошу внутрь, главное – он получил подарок.

В полдень я повесила табличку «Скоро вернусь» и отправилась в кафе. Селма стояла за прилавком. Я заказала латте с ванилью.

– На кого оформляем заказ? – спросила она.

– Селма, это же я, Селтси.

Она подняла глаза от кассы, встретила мой взгляд и устало улыбнулась:

– Да-да, конечно. Прошу прощения.

Она взяла деньги и дала сдачу.

Я села за стол у окна. Когда прокричали «Келси», я пошла за кофе. Да. Так Селма записала имя. Пока я получала кофе, одна из служащих врезалась в прилавок и разлила молоко на пол. Селма повернулась к ней:

– Убери. И будь внимательнее. На тебя столбняк напал, ты под кайфом или что-о-о?

Девушка смотрела на Селму широко раскрытыми глазами. Она сжала губы, пробормотала «извините» и начала уборку. Я ушла. Такую Селму я не знала. Интересно, станет ли она прежней, если убить пожирательницу игрушек?

В магазине я проверила сроки возвращения питомцев хозяевам, прикрепила табличку «Скоро вернусь», прицепила к ошейнику таксы поводок, собрала мешки с дерьмом и отправилась на прогулку в Ронз-парк.

Парк расположился по другую сторону зеленой изгороди, недалеко от магазина. В парке Райт были фонтан и игровая площадка, ботанический сад и образцы деревьев со всего мира. В парке Ронз – другие достопримечательности Такомы: статуя мужчины с загипсованной ногой, который просит женщину понести его портфель. Еще одна изображает человека с протезом, а самая душераздирающая, на мой взгляд, – «Изгнание китайцев из Такомы».

Конечно, это не то, что мы любим вспоминать, а то, что не должно забываться. Я как раз шла вокруг скульптурной группы людей, которых заталкивали в поезд, когда меня нашел Фарки и уныло приветствовал. В его голосе не слышалось ни радости, ни ожидания, ни злости. Ничего. Джинсы, кроссовки и зеленая куртка с капюшоном промокли под дождем.

– Ну как? – спросила я.

Он уселся на мокрую скамейку, словно не слышал. Я тоже присела на краешек, завернувшись в плащ. Фарки медленно достал пачку сигарет. Я подождала, пока он прикурил сигарету, затянулся и выпустил клубы дыма.

– Не так, как хотелось бы, – печально сказал он. – Может, так и должно было быть? Я думал об этом. Что, если она съест куклу, та ее убьет, а я тут в машине, и кругом мои отпечатки пальцев?

– Я тебя понимаю, – кивнула я.

Об этом мы не подумали.

– Так что же случилось?

Еще одна затяжка. Он пожал плечами:

– Я все думал, как ей предложить куклу. Я положил бумажный пакет в рюкзак. Приехал к миссис Мего, как обычно, бросил рюкзак на переднее сиденье «мерса». Она влезла в машину, как всегда, протискиваясь задницей вперед, и вдруг, ни слова не говоря, потянулась ко мне. Селтси, она открыла рюкзак! Нет, не открыла, а разорвала и сожрала ту куклу, как я ем бигмак, когда голоден. Потом она сидела на заднем сиденье, тяжело дыша. Я и не думал, что она такая сильная. Я боялся, что она увидит, как я смотрю на нее в зеркало, боялся обернуться. Потом она сказала:

– Выпусти меня. На сегодня достаточно.

Я открыл ей дверь, и она вышла. Она была молодой и сильной, но на этот раз иначе. Страшно. Вот и все, что я могу сказать. Она чуть ли не налегла на меня грудью, но не по-женски. Как… короче, я отступил назад. «Приноси еще. Ты знаешь, что мне нужно. Достань для меня». Она посмотрела на меня… угрожающе. Мне стало не по себе.

Он хмыкнул, еще раз затянулся, глядя грустными преданными глазами.

– По-моему, я влип еще глубже.

Мы молчали. Такса заскулила и поставила грязные лапы на колени Фарки. Он потрепал ее голову и почесал за ушами. Он прав: добычу еды для пожирательницы игрушек карьерным взлетом не назовешь.

– Что теперь? – угрюмо спросил он.

Угрюмо, потому что знал ответ.

– Не знаю.

– Может, спросишь?

Я сердито поджала губы оттого, что он это предложил.

– Я не люблю спрашивать, – сурово оборвала я.

Еще одна длинная затяжка. Он бросил сигарету, медленно встал и выдохнул:

– Тогда мне крышка.

И пошел прочь. Я смотрела ему вслед. Что я могла сделать? Я ни в чем не виновата. Он мне не друг… больше. Я ему ничего не должна, и так очень много для него сделала. Я вернулась в магазин, только раз убрав за таксой.

Когда руки заняты работой, мыслям ничто не мешает. И это плохо. Я снова подумала о том, сколько раз Фарки меня обманывал. Потом добавила к этому то, сколько раз он меня подводил. Я закрыла магазин, навела порядок и невольно представила, как он сидел за красным столом, по его лицу текли кровавые ручейки, а мой папа прикладывал лед к его брови. Тогда мы его спасли. Но какое отношение это имеет к нынешним событиям?

Я вздохнула и погладила волшебный ящик. Чуть-чуть жужжит. Нет, вопросы истощили бы его. Я выдвинула его и заглянула вовнутрь. Закладка. Ой, здорово! Такими закладками обычно награждают в школах. Я взяла ее в руки: с одной стороны были нарисованы Артур и Бастер Бакстер, с другой была надпись: «Молодец, Селма! Хороший доклад по книге». Я закрыла ящик.

Закладка могла лежать там годами, застряв где‐нибудь между ящиками, а потом упала. Но я знала, что это не так, и знала, что это значит. Я погасила свет и потащилась наверх.

Как-то в школе мне пришлось делать доклад по физике. Дедушка распилил для меня батарейку пополам, а потом папа поднял капот машины и рассказал, как работает аккумулятор. В нем кислота и металлические пластины с противоположными зарядами, и поток электронов движется от одной пластины к другой.

Но лишь годы спустя я поняла, что происходит с книгами. Дьюи был блестящим ученым, жаль, что слишком мало людей знает о его вкладе в дело сохранности библиотек. Об этом обычно умалчивают библиотекари и книготорговцы. Книги хранят так, словно надеются на неминуемую катастрофу. Однажды я разговаривала с Дуэйном, и он объяснил мне, что случилось с библиотекой в Александрии. Небрежное, необдуманное расположение манускриптов и свитков могло породить мощный поток между разнополярными томами, и волна растущей энергии послужила причиной пожара.[4]

Библиотека у меня небольшая, но впечатляющая. В основном книги в твердом переплете. С иллюстрациями. Пара старинных книг в мягкой обложке. Публицистика служит изоляционным материалом, отделяя друг от друга тома авторов-гениев, но все равно следует соблюдать осторожность. Однажды я поставила на одну полку «Шок будущего» рядом с «Двадцать тысяч лье под водой». Никогда больше не сделаю такой ошибки! И не поставлю более трех томов поэзии на одну полку. Юмористические же издания вообще лучше хранить в защитных пластиковых конвертах. Но и в таком виде держать несколько книг рядом взрывоопасно. Ладони вспотели, прежде чем я зажгла в комнате свет.[5]

Я долго смотрела на корешки: если вытащу неподходящий изолятор, мне расскажут то, чего никто не должен знать. Что же именно я хотела узнать? Я хотела помочь Фарки. Может, втиснуть «Тома Сойера» рядом со сказкой «Мышь и ее дитя»? Нет, мне нужно что‐то более близкое к обстановке. Мне надо узнать, как избавиться от пожирательницы игрушек. «Плюшевый кролик» стоял рядом со «Справочником деревьев», изданным Саймоном и Шустером. А за ним – «Век сказок», в котором полно умирающих монстров. Возможно, это то самое!

Прошептав молитву, я вытащила справочник. «Кролик» привалился к сказкам. Я унесла книжку на кухню, тихо прикрыв за собой дверь, села за стол – нужно было выждать немного времени, не слишком долго. Я отчетливо вспомнила, как книга «Записки о Галльской войне» Гая Юлия Цезаря просвистела через всю комнату и ударилась о стену так, что корешок лопнул. Встала. Черт, ходить не могу. Ждать тоже. Магия не любит, когда от нее чего-то ждут. Я сделала себе бутерброд: бекон, салат, помидор, пара ломтиков сыра. Водрузила еду на стол и заварила чаю. Я поставила чашку с блюдцем, старательно делая вид, что совсем позабыла о книге, и села пить чай. Пришел Купер и попросил кусочек бекона. Кушай, милый, не жалко. Он уселся на стол и составлял мне компанию до тех пор, пока я не услышала вожделенный звук: глухой стук падающей книги.

Я осторожно прокралась в библиотеку, быстро вернула на место справочник и склонилась над упавшим томом. Сборник афоризмов Бартлетта. Да уж, кажется, придется поломать голову. Я опустилась на колени рядом с книгой, делая вид, что смотрю вообще в другую сторону, потом быстрым взглядом «сфотографировала» открывшуюся страницу.

«Противоположность любви – не ненависть, а безразличие»: Эли Визель. Вот оно! Я вложила закладку Селмы в томик в знак благодарности и осторожно поставила его на полку. Таааак… Это меняет дело. Теперь мне нужно найти игрушку, к которой хозяин был совершенно безразличен. Безразличен, как я понимаю, не в смысле «это не мое, я с Барби не играю», осознанно безразличен. И я понимала, что это значит.

У моей мамы была сводная старшая сестра. Звали ее Тереза. Они никогда не встречались. Но похоже, она считала, что сестры, даже не знавшие друг друга, все-таки родня, потому что дважды вторгалась в мою жизнь. Когда мне исполнилось восемь, спустя несколько лет после смерти мамы, Тереза позвонила папе и дедушке, сказав, что будет в Такоме и хочет меня увидеть. Так я узнала о ее существовании. Все жутко стеснялись, она не притронулась к обеду, который мы для нее приготовили, но предложила свою помощь папе и дедушке, «когда придет время», обучить меня всяким «женским штучкам».

Потом она исчезла, но два года подряд присылала мне подарки ко дню рождения, которые обычно опаздывали на месяц. Сначала пришел пакет с игрушками Beany Babes – дешевая подделка, которую бесплатно кладут в «Макдоналдсе» в «Хэппи милз», а вовсе не их коллекционные сестрички. Потом книжка про Нэнси Дрю. Книжку я благополучно сдала в букинистический магазин, выгодно обменяв ее на несколько выпусков серии про Дока Сэвиджа. Но эти куклы из «Макдоналдса»… Я нахмурилась. Нужно ли хранить такую ерунду? Если только, как говоривал папа, в коробке под названием «На всякий случай», чтобы подарить или кому-нибудь так отдать. Все-таки вещи новые – мало ли, могли кому-то пригодиться, но для нас они были бесполезны. Как пятое колесо в телеге. «Нужны как собаке пятая нога», – говаривал дедушка. Кофейник – френч-пресс или дешевая подставка для айпада, которого у меня никогда не было. Носки – длинные, до колена, для подарков на Рождество. Друзья дарят нам такое годами, а мы при случае передариваем.

Коробка «На всякий случай» хранилась у меня глубоко в шкафу во второй спальне, закрывая, вместе с другими коробками, вход в тайник. Я вытащила ее на свет божий и принялась за поиски. Вот набор носков с нарисованными кошками и собаками, под ним – упаковка со щипцами для завивки волос. Завтра же отнесу весь этот хлам в благотворительный магазин! Но, копая глубже, я обнаружила пакет с Beany Babes. Я увидела розового бегемота, вытащила его и хорошенько рассмотрела. На нем висела этикетка производителя: мне старательно объяснили, что это именно бегемот, а не кто-то там еще. Понять самостоятельно, что изображает бесформенный розовый пузырь, наполненный пластиковыми шариками, было невозможно. Я, прищурившись, пригляделась к уродцу. Нравится мне эта штука или нет? Жалко ли его или обидно оттого, что я получила такой подарок? Ничего подобного. Он был мне безразличен, как я своей тетке.

Я выставила ящик с «чужими» сокровищами в коридор, чтобы снести их вниз. Бегемот был маленький, с мой кулак. Хватит ли этого безразличия, чтобы уничтожить пожирательницу игрушек? Что ж, узнать можно только одним способом. Теперь передо мной стояла еще одна задача: доставка. Как скормить игрушку нашей даме?

У меня зазвонил телефон. Мобильник. Телефон на стене служил для деловых разговоров, а по мобильному мог позвонить либо друг, либо рекламщик. Номер был незнакомый, и отвечать я не стала. Но мне оставили сообщение, и, прослушав его, я тут же перезвонила Фарки.

– Сегодня вечером я должен ей что‐нибудь принести. Так она приказала. Не то, говорит, позвоню в полицию и скажу, что ты продавал наркоту перед торговым центром.

– Вот как?

Молчание.

– Селтси, она угрожала мне полицией, но, я боюсь… все гораздо хуже, – он перевел дыхание, – потому что у нее моя футболка.

Бывает время для размышлений и время для действий. Так говорил мой отец. Помню, как он закрыл собой незнакомого подростка, и пуля, предназначенная тому, попала в ногу отцу. Он так и не избавился от хромоты. Но я никогда не слышала, чтобы он об этом сожалел.

– Давай ко мне. Минут через пятнадцать.

Я отключила мобильник. По спине пробежал холодок – я знала, что нужно делать, но думать об этом не могла. Боялась, что струшу. Не сказала бы, что поступаю хорошо, но ведь у меня не было выбора!

Положив розового бегемота на стол, я вернулась в спальню, вытащила старую коробку из-под обуви и, понимая, как трудно расставаться с любимой игрушкой, решила действовать вслепую: что первым рука нащупает, то и вытащу. Мои пальцы коснулись изношенной материи, и я тут же узнала Терри. Я достала его из коробки, отправив одинокого Бумера обратно в шкаф.

Сжимая Терри в объятиях, неторопливо отнесла на кухню. Не могла себе представить, что будет со мной, когда миссис Мего его съест. Я надеялась, что он ничего не почувствует, что Бумеру не будет одиноко. Когда‐то у Терри были ярко-черные глазенки-пуговки. Я смотрела на полинявшие фетровые круги, на остатки засохшего клея, раньше прочно державшего их на местах, потом обняла и расцеловала игрушку на прощание. И положила Терри на стол.

Я справлюсь, так надо.

Я вытащила шкатулку для шитья. Руки работали, а в голове мелькали тревожные мысли. Я делаю это не только ради Фарки! Взяв в руки ножницы, я вспорола игрушке живот. Может, Терри поможет Селме и хозяевам пластиковых солдатиков. Кто знает, сколько жертв на счету пожирательницы игрушек? Сколько ей лет и как долго живут такие ведьмы? Я раздвинула разноцветную набивку в животе Терри и вложила туда неинтересного мне бегемота, прикрыв мягкой ватой, вдела серую нитку в иголку и зашила игрушку. Терри заметно потолстел.

У меня было странное чувство, что это уже не Терри. Интересно, а если бы я вскрыла его и вытащила бегемота, стал бы он прежним Терри? Назад пути не было. Я нашла под раковиной коричневый бумажный пакет, бросила в него игрушку, зажав ее голову в руках и лаская свисающие уши.

– Прощай! – сказала я дрожащим голосом и заплакала.

В дверь позвонили.

Я взяла сумку и спустилась по лестнице. Фарки ждал на улице. Я открыла стеклянную дверь, потом подняла полотно рольставни. Вечерело. Осенний дождь прекратился. Мокрые улицы блестели, и последние ручейки, журча, стекали в канаву.

– Вот.

Я протянула Фарки пакет и сняла с вешалки ветровку.

– Ты со мной?

Я кивнула. Мы вышли во дворик за домом. Я села в машину и открыла дверцу.

– Сколько лет, сколько зим…

Фарки сел в машину и оглянулся.

– Ты, я и Селма на заднем сиденье, на том, которое «смотрит назад». Возвращаемся с «Норвескона».[6]

Я промолчала.

– Как же я любил этот слет! Каждый год твой дедушка дарил нам приглашения, как подарки на Рождество.

Я опять кивнула.

– Куда ехать?

После этого наш разговор превратился в инструктаж. Мы выехали из Уэджа и поехали через Хиллтоп. Дом пожирательницы игрушек находился на границе района Эдисон. Интересно, снимала ли она жилье или была полноправной его владелицей? Я увидела маленький серый домик с белой отделкой – ни лучше, ни хуже соседних. По мощеной дороге я въехала на стоянку и припарковалась за «Мерседесом». Выключила мотор и фары. Мы сидели в темноте. В одном из окошек горел свет, зашторенный желтый квадрат.

– Наверное, надо отнести ей пакет, – нерешительно сказал Фарки.

Я молча кивнула. Лучше не разговаривать, а то закричу, что я передумала, отдайте мне моего Терри. Верните мне собачку, которая столько лет охраняла меня от ночных кошмаров! Я коснулась пакета кончиком пальца. Терри покончит и с этим кошмаром. Я всегда знала, что никакие черные тучи не обидят меня, пока Терри в моих объятиях. Он примет последний бой. Мой маленький храбрец…

Миссис Мего, высокая женщина с угловатой фигурой, стояла на пороге дома, черный силуэт в залитом светом дверном проеме. Фарки открыл дверцу машины, и кабина осветилась. Она могла меня видеть! От этой мысли по спине пробежал холодок. Фарки захлопнул дверцу, свет погас, и я смотрела, не дыша, как он понес пакет с игрушкой.

Она не дождалась, шагнула к Фарки, требовательно протягивая руки. Он держал игрушку перед собой, слегка подавшись назад. Миссис Мего выхватила пакет и разорвала его. Бумага, зашуршав, упала, и старуха вцепилась в Терри. Я невольно вскрикнула, когда она поднесла игрушку к лицу. Она широко открыла рот и закусила Терри посередине туловища, постепенно вгрызаясь в него, обеими руками заталкивая в глотку голову и хвост. И жевала, жевала…

Вдруг она остановилась. Покачнулась. Я зажгла фары. Она задыхалась. Она рвала ногтями рот!

Я никогда не считала Фарки храбрецом. Я видела, как он старательно избегал драк в начальной школе, плакал, подвергаясь издевкам на первом курсе. А сколько раз он обманывал, чтобы выкрутиться из щекотливой ситуации, я и счет потеряла. Но он прыгнул на ведьму. Одной рукой он держал ее голову, другой заталкивал набивку и ткань ей в рот. Старуха упала навзничь на ступеньки, а он прижал ее грудь коленом и двумя руками вталкивал в нее игрушку.

Я вышла из машины и подошла поближе. Я никак не могла взять в толк, что происходит. Чем яростнее Фарки заталкивал ей в рот игрушку, тем меньше становилась миссис Мего. У нее укорачивались конечности и все тело, руки-палки висели безвольно, туловище на моих глазах превращалось в кожу и кости. Фарки тяжело дышал, запыхавшись от борьбы. Когда он остановился, в квадрате света от распахнутой двери мы увидели плоское, словно картонное тело в несоразмерной кукольной одежде с безобразной пластиковой головой, зеленоватой от света моих фар. Вдруг голова повернулась набок, и я узнала этот профиль! Фарки отшатнулся и, спотыкаясь, отошел.

Волшебный ящик пытался мне все объяснить, но у него не хватило сил. Блестящий красный башмачок. Рубиново-красный.

– Уходим, – сказала я.

– А как же…

– Оставь, кто‐нибудь да уберет. Нам здесь делать нечего.

Мы возвращались в магазин молча, радио и то не включали. Вышли из машины молча, я захлопнула дверь.

– Это был Терри? Твой любимый пес? – тихо произнес Фарки.

Я ушла от него, подняла полотно рольставни, отперла стеклянную дверь и вошла в дом. Потом закрыла за собою дверь и поднялась наверх, где Купер и постояльцы смотрели по телевизору канал Animal Planet. Я села рядышком, и такса тут же залезла ко мне на колени. Я ее приласкала. Интересно, изменилась ли я теперь, после гибели Терри? По крайней мере, я ничего не чувствовала. И решила, что ничего не изменилось.

Около полуночи я выключила телевизор. Все спали. Я оставила их в темноте и пошла на кухню. Открыв ноутбук, я кое‐что поискала. Ответ нашелся быстро. Мего. Игрушечных дел мастер. Автор серии кукол по мотивам «Волшебника страны Оз». И Злой волшебницы тоже.

Любил ли кто-то эту куклу, наделив ее жизнью? Или ненавидел?

Моя магия не дала мне ответа.

В пижаме мне было холодно, а когда я улеглась в постель, стало, казалось, еще холоднее. Лет десять прошло с тех пор, как я спала в обнимку с мягкой игрушкой. Скучаю ли я по какой‐нибудь игрушке? Что за глупости! Я закрыла глаза.

* * *

Неделю спустя я наведалась в «Дорогой кофе». Уж и не знаю, на что я надеялась. От Фарки не было ни слуху ни духу.

– Ну что ж, – сказала я себе. – Черт с ним. А чего ты хотела?

Правда, чего?

Выбрав такое время дня, когда в кафе нет особой запарки, я решительно шагнула в дверь кофейни и встретилась глазами с Селмой.

– Латте с ванилью, цельное молоко, двенадцать унций. Черничный маффин подогреть.

Она протараторила мой заказ и вернулась к стоящему перед ней клиенту. Когда подошла моя очередь, она вручила мне горячий кофе и теплый маффин. Моя милая подруга.

– Как дела? – спросила я.

– Ой, да все как обычно. Кофе да выпечка. А что нового в мире кошек и собак?

– Как всегда: лотки с дерьмом да сухой корм. Красивые у тебя сережки.

Она коснулась рукой серебряных единорогов и улыбнулась.

– А они не кажутся слишком уж детскими? Я не глупо выгляжу?

– Нет, что ты.

Не пойму, что я почувствовала в этот момент. Не найду подходящих слов. Словно прошлое волной прокатилось внутри меня, всколыхнулось, но не ожило. Будто мимолетной вспышкой мелькнул обрывок сна. Мои прежние чувства угасли и потеряли значение.

– Это подарок. От Фарки. Помнишь Фарки?

Водя указательным пальцем по прилавку, она словно набирала номер на старом телефоне.

– Мы раньше играли в настольные игры в магазине твоего отца. И в волшебство. Давным-давно.

Я кивнула:

– Давным-давно. Да, помню.

– У Фарки все хорошо. Почти чист, и курит, по его словам, только траву.

Она дотронулась до единорога, озадаченно покачала головой.

– Странно, что он принес мне подарок. Без всякого повода.

От ее движений единороги пустились в галоп. Селма нахмурилась, окинув взглядом очередь за мной.

– Приятно было повидаться.

И она повернулась к следующему клиенту.

– Приятно вновь поболтать с тобой, Селма, – ответила я и отошла от прилавка, в одной руке кофе, в другой – завернутый в салфетку маффин.

Что‐то я хотела ей сказать… Про сережки. Забыла. Значит, какая-то ерунда. Я толкнула плечом дверь. На улице опять шел дождь.

Джон Краули[7]

Джон Краули – один из самых успешных и уважаемых авторов современности. Самая известная работа Джона Краули – его длинный роман в жанре фэнтези о взаимоотношениях – иногда опасных! – двух миров: нашего, обычного, и волшебного мира фей. Роман называется «Маленький, большой», и за это произведение Джону Краули была присуждена «Всемирная премия фэнтези».

Среди других его романов – «Звери», «Демономания», «Глубина», «Машинное лето», «Переводчица», «Роман лорда Байрона»: «Вечерняя земля», «Четыре свободы», «Любовь и сон».

Его короткие рассказы вошли в сборник «Безделушки на память», и недавно был написан роман «Ка. Дар Оукли на развалинах Имра».

Писатель живет в западной части штата Массачусетс в районе Беркшир-Хиллс.

В ярком и лиричном рассказе, который мы предлагаем, говорится о мальчике, которого обучал великий врач и маг елизаветинских времен, доктор Джон Ди для участия в предстоящей войне, которая произойдет и на Земле, и между силами, живущими вне ее…

Кремень и зеркало

Примечание редактора.

Нижеследующие страницы были недавно обнаружены среди не внесенных в каталог бумаг писателя Феллоуса Крафта (1897–1964), которые поступили в фонд Расмуссена по завещанию после смерти автора.

Они представляют собой тридцать четыре машинописных листа с редкими пометками карандашом на желтой бумаге марки «Сфинкс», очевидно, задуманных как часть второго романа Крафта «Столкновение» (1941), давно не переиздававшегося и недоступного для читателей.

Под конец автор исключил их из романа, возможно, потому, что произведение превратилось в более традиционное историческое повествование.

Математик и благочестивый искатель приключений Джон Ди появится в последующих произведениях Крафта, как законченных, так и незаконченных, в другом образе, нежели здесь.

Слепой поэт О’Махон рассказывал:

– В Ирландии пять королевств, по одному в каждой стороне.

В былые времена в каждом королевстве имелся и свой король со свитой, и место для замка с выбеленными башнями, стены с бойницами щетинились копьями, да над ними раздавался смех добрых воинов.

– И был также верховный король, – сказал десятилетний Хью О’Нил, сидевший у ног О’Махона на траве, все еще зеленой в конце осени в День всех святых.

С холма, где они расположились, виднелось Великое озеро, чьи серебряные воды солнце заливало золотом. Стада коров – настоящее богатство Ольстера – бродили по просторным зеленым равнинам. Все это владения О’Нилов испокон века и до скончания времен.

– И в самом деле был верховный король, – подтвердил О’Махон. – И воцарится вновь.

Седые космы поэта развевались на ветру. О’Махон не видел Хью, своего кузена, зато, по его словам, видел ветер.

– Ну, братец, – сказал он, – смотри, как здорово устроен мир. Каждое королевство Ирландии славится по-своему: Коннахт на западе славится ученостью и магией, манускриптами и летописями, местами, где жили святые. Ольстер на севере, – он обвел рукой невидимые земли, – храбростью, битвами и воинами. Ленстер на востоке славен гостеприимством, открытыми дверями и празднествами. Котлы там никогда не пустеют. Манстер на юге славится трудолюбием – крестьянами, пахарями, ткачами и скотоводами – от рождения до смерти.

Хью посмотрел вдаль на просторы, на то, как ветер собрал тучи над рекой, и спросил:

– Какое же королевство самое великое?

– Какое? – повторяет О’Махон, притворно задумавшись. – А ты как считаешь?

– Ольстер, – говорит Хью О’Нил из Ольстера. – Из-за воинов. Кучулан был из Ольстера, он всех победил.

– Вот как.

– Мудрость и магия – это хорошо, – заключил Хью, – гостеприимство тоже, но воины сильнее.

О’Махон не согласился.

– Величайшее из королевств – Манстер.

Хью ничего не ответил. О’Махон нащупал плечо мальчика, положил на него руку. Хью понял, что сейчас ему все объяснят.

– В каждом королевстве: северном, южном, восточном и западном есть также север, юг, восток и запад. Так ведь?

– Да, – согласился Хью.

Он мог их показать: слева, справа, впереди, сзади. Ольстер находится на севере, но и севернее Ольстера есть земли, севернее севера, там, где правил его безумный, злобный дядюшка Шон. И на том севере, дядюшкином, должны быть еще север и юг, восток и запад. А потом снова…

– Послушай, – сказал О’Махон, – в каждое королевство с запада приходит мудрость о том, что существует мир и откуда он взялся. С севера приходит храбрость для защиты мира, чтобы никто его не поглотил. Гостеприимство приходит с востока, чтобы вознаградить ученость и храбрость и тех королей, что сохраняют эти земли. Но кроме этого есть большой всеобщий мир: мир, который нужно постигать, защищать, восхвалять и хранить. И начало свое он берет в Манстере.

– Ага, – кивнул Хью, ничего не понимая. – А сначала ты сказал, что королевств было пять.

– Сказал. Так гласит предание.

– Коннахт, Ольстер, Ленстер, Манстер.

– А пятое какое?

– Ну, братец, какое же?

– Мит, – догадался Хью. – С Тарой, где короновали королей.

– Славный край. Не на севере и не на юге, не на западе, не на востоке – посредине.

Больше он ничего не сказал, а Хью показалось, что ответ, наверное, другой.

– Где же ему еще быть?

О’Махон только улыбнулся. Хью стало интересно, знал ли сам слепой, что он улыбается и что другие люди видят его улыбку.

По спине Хью пробежал холодок – солнце клонилось к закату.

– А может, оно вообще за тридевять земель?

– Может, далеко, а может, и близко. – Он пожевал губами и добавил: – Скажи-ка мне, братец, где находится центр мира?

Это была старинная загадка. Хью знал на нее ответ. Еще судья дядюшки Фелима его когда‐то спрашивал. В мире пять направлений: четыре из них – север, юг, восток и запад. А пятое где? Он знал ответ, но в тот момент, сидя со скрещенными голыми ногами в зарослях папоротника недалеко от башни Данганнон, отвечать не хотел.

Приемные родители мальчика, семья О’Хаганов, привезли Хью О’Нила в замок Данганнон весной. Для мальчишки это было целое событие. Два-три десятка лошадей, позвякивающие упряжью, телеги с дарами для дядюшек О’Нилов в Данганноне, рыжие коровы, мычащие в фургоне, копьеносцы и лучники, женщины в ярких шалях. О’Хаганы и О’Квинны со своими домочадцами. Десятилетний мальчик понимал, что все это затеяно ради него.

В новом плаще на худых плечах и с новым кольцом на пальце он восседал на пестром пони. Он вглядывался в даль, и ему казалось, что вот уже видны окрестности замка, расспрашивал кузена Фелима, кто приехал за ним из Данганнона, и ежечасно донимал расспросами, долго ли еще ехать. В конце концов Фелим рассердился и велел Хью молчать, пока замок не появится на горизонте.

Когда мальчик увидел замок, бродяга солнце только проснулось, в его лучах сверкал влажный от росы, побеленный частокол, который казался ярче, ближе и мрачнее одновременно. При виде них щемило сердце, потому что для Хью деревянная башня и глинобитные крытые соломой пристройки казались замками, воспетыми в балладах.

Мальчик пришпорил пони и помчался вперед, не обращая внимания на оклики Фелима и смеющихся женщин, по длинной грязной дороге, которая поднималась к холму, где уже собралась группа всадников с тонкими длинными копьями, черневшими на солнце, – его кузены и дяди. Завидев всадника на пони, они приветствовали мальчика.

Несколько недель он был в центре внимания, и это его раззадоривало ещё больше. Словно рыжий звонкоголосый бесёнок на тощих ножках, покрасневших от холода, он носился по замку. Повсюду его похлопывали и поглаживали своими огромными ручищами многочисленные дядюшки, умилялись его выходкам и болтовне, а когда он убил кролика, мальчика хвалили и держали на руках, словно он добыл два десятка оленей.

Ночевал он вместе со всеми, укладывался среди огромных, духовитых, косматых тел вокруг очага, пылающего в середине зала.

Взбудораженный, он долго не мог заснуть, наблюдал за дымом, струящимся сквозь проём в крыше, слушал, как дядья и кузены храпят, беседуют и пускают ветры после доброй кружки эля. Хью чувствовал, что все это неспроста, что‐то от него скрывали, почему в этот приезд его ставили выше более взрослых кузенов, ему доставалась лучшая порция густой похлёбки, щедро сдобренной маслом, почему прислушивались к тому, что он говорил. Мальчик не мог объяснить, почему время от времени ловил на себе пристальные, печальные взгляды, словно его жалели. Иногда какая‐нибудь женщина, не обращая внимания на его выходки, хватала его на руки и крепко обнимала. Он явно был замешан в неизвестной ему истории и от этого еще больше расходился.

Однажды, вбежав в залу, он увидел, как дядя Терлох Луних ругается со своей женой. Дядя кричал, чтобы она не совала нос в мужские дела. Увидев Хью, женщина подошла к нему, одернула на нем плащ, смахнула листья и репьи.

– Ему что, всю жизнь придется одеваться на английский манер? – бросила она через плечо Терлоху Луниху, который сердито пил у костра.

– Его дед Конн носил костюм, – фыркнул Терлох себе в кружку. – Нарядный камзол черного бархата с золотыми пуговицами и черную бархатную шляпу. С белым пером! – рявкнул он, а Хью не мог понять, на кого он сердится: на жену, Конна или на себя.

Женщина заплакала. Она закрыла шалью лицо и вышла из зала. Терлох взглянул на Хью и сплюнул в очаг. Ночи напролет они сидели в свете костра и огромной чадящей свечи из камыша и сала, пили пиво, испанское вино и беседовали. Все разговоры были об одном – клане О’Нилов и том, что его касалось, будь то сказания или песни, дошедшие из глубины веков, или обсуждения странного поведения – глупости ли, коварства, трудно сказать – английских захватчиков, или налетов соседних кланов и ответных нападений, об историях из глубокой старины.

Хью не всегда мог разобрать, да и старшие не были уверены, что из рассказа произошло тысячелетие назад, а что совсем недавно. Герои рождались и совершали набеги, убивали врагов и угоняли их скот и женщин. Некоторых даже короновали в Таре. Упоминали о короле Ниалле Девяти Заложников, верховном короле Юлии Цезаре, о Брайане Бору и Кучулане, Шоне О’Ниле и его свирепых «красноногих» шотландцах, о сыновьях Шона и сыне короля Испании.

Его дед Конн был О’Нилом, но позволил англичанам величать его графом Тиронским. У ритуального камня всегда маячил какой‐нибудь О’Нил, принимавший корону в Туллихоге под звон колокола Святого Патрика. Конн О’Нил, граф Тиронский встречался за морем с королем Гарри и обещал выращивать кукурузу и учить английский язык. А на смертном одре сказал, что англичанам доверяют только дураки.

Среди хитросплетенных преданий о былом, где каждая история ярко выделялась цепочкой знаменательных событий, но в то же время была тесно связана со всеми остальными, Хью разглядел историю своего клана. Он узнал, что его дед не установил порядка наследования титула О’Нилов. А также как его дядя Шон взбунтовался и убил своего брата Мэтью, отца Хью, и теперь звался О’Нилом и объявил весь Ольстер своим владением, совершал набеги на земли кузенов, когда заблагорассудится, с шестью жестокими сыновьями. Мальчик узнал, что он, Хью, имел полное право на то, что отобрал у него Шон. Иногда все это было видно так же ясно, как затейливые силуэты по-зимнему голых ветвей на фоне ясного неба, иногда нет. Англичане… здесь крылась загадка. Как соринка в глазу, они сбивали с толку, мешали ясно видеть.

Терлох с удовольствием смакует:

– Вот явится сэр Генри Сидни со своим войском, а, Шон? Сможет ли Шон ему противостоять! Да никогда! Ему бы свою шкуру спасти. И то для этого придется прыгнуть в Великую реку и уплыть. Выпью за здоровье лорда-наместника – он добрый друг истинного наследника Конна.

Или еще говорили так:

– Чего они требуют? – спрашивает блюститель закона, страж правосудия.

– Ты преклоняешь колено пред королевой и предлагаешь все свои земли. Она их забирает и дарует тебе титул графа… и все твои земли обратно. Ты ее подданный, но ничего не изменилось…

– И они клянутся выступить против твоих врагов?

– Нет, – говорит другой. – Зато ты обязан помогать им, даже если они ополчились против твоего родственника или вассала. Конн был прав: им доверять нельзя.

– Только вспомни Десмонда, сидящего все эти годы в лондонской тюрьме. Он им доверял.

– Десмонд, считай, их человек. Нормандец. Их кровь. Не О’Нилы.

– Fubun, – говорит слепой поэт О’Махон тихим тенором, и все стихают. – Позор вражескому оружию! Позор золотой цепи! Позор суду, который говорит на английском! Позор отвергающим сына Марии!

Хью прислушивается то к одному оратору, то к другому, напуганный истовыми проклятьями. Внимание О’Нилов приковано к мальчику.

* * *

В пасхальную неделю из серебристого утреннего тумана с юга появилась медленная процессия пеших и всадников. Даже если бы Хью, наблюдая из башни, не разглядел красно-золотого флага лорда-наместника Ирландии, чье полотнище затрепетало от внезапного порыва промозглого ветра, он все равно бы догадался, что гости – англичане, а не ирландцы. Солдаты маршировали стройными шеренгами, образуя темный крест: в центре флаг и фургон, где ехал наместник, окруженный солдатами с длинными ружьями за плечами, в арьергарде плелся бык, волочивший повозку.

Хью с обезьяньей прытью спустился с башни, выкрикивая новость, но процессию уже заметили. Фелим, О’Хаган и Терлох уже садились на коней, чтобы встретить гостей. Хью велел конюхам привести его пони, но Фелим, натягивая английские кожаные перчатки, сказал:

– Оставайся.

– Я с вами, – заупрямился Хью и прикрикнул на мальчишку-конюха: – А ну, живо!

Лошадь Фелима затрясла головой и, пританцовывая, двинулась с места. Фелим, сердито натянув поводья, приказал Хью слушаться. Дядя побагровел от гнева на строптивую лошадь и непокорного мальчишку, а Хью, смеясь, уже сидел верхом на пони.

Терлох молча наблюдал за происходящим, потом остановил Фелима взмахом руки и притянул мальчишку к себе.

– Какая разница, когда они его увидят, – заметил он и неожиданно мягким движением пригладил волосы Хью.

Англичан и ирландцев разделял заболоченный ручей. Герольды встретились на его середине и обменялись официальными приветствиями.

Лорд-наместник, проявляя учтивость, выехал вперед в сопровождении лишь знаменосца, разбрызгивая воду и помахивая Терлоху рукой в перчатке. Терлох тут же двинулся ему навстречу, потом спрыгнул с коня, взял у лорда поводья и пожал ему руку.

Хью, наблюдавший за осторожными церемониями, оробел и спрятался за всхрапывающим гнедым Фелима. Сэр Генри Сидни был огромен: его белозубый рот прятался в черной бороде, доходящей до самых глаз, маленьких и черных. Его тонкий меч казался безобидной игрушкой на фоне мощных бедер в панталонах и высоких сапог. Его широкая грудь была скрыта за огромной кирасой, напоминавшей бочку, – по последней моде. Хью подумал, что он сам вполне мог бы укрыться в таком доспехе весь, целиком. Сэр Генри поднял руку, облаченную в присборенный, украшенный фестонами рукав. Хью никогда не видел таких сложных фасонов. Маленький отряд двинулся в путь, и сэр Генри заметил мальчика.

Позднее Хью О’Нил обнаружит в глубинах своей души шкатулку или нечто вроде сундука или ларца, где запечатлелись отдельные события его жизни: важные, ужасные, а иногда, казалось бы, сущие мелочи, но всегда яркие, как наяву, пробуждающие те самые доподлинные чувства и ощущения.

Среди самых первых событий шкатулка сохранит и этот день, когда Терлох подвел лошадь с сэром Генри к мальчику. Лорд взял тоненькую, словно хрупкую веточку, руку ребенка своей широкой ладонью и заговорил с ним по-английски.

Все сохранилось в памяти: смеющийся темноволосый великан, звон конской упряжи, резкий запах свежего помета, даже приглушенный блеск росы на серебряных доспехах сэра Генри.

Во сне и наяву, в Лондоне, в Риме, этот момент будет время от времени всплывать в памяти, а Хью будет вглядываться в частичку прошлого, словно в серебристо-зеленый опал, и вспоминать.

Сэр Генри решил взять Хью О’Нила под свою опеку и увезти в Англию. Переговоры о судьбе мальчика шли несколько дней. Сэр Генри был терпелив и осторожен, пока О’Нилы в который раз расписывали, каких мучений натерпелись при власти Шона. Осторожен, чтобы не связать себя большим обязательством, чем он уже обещал. Он будет добрым другом барону Данганнону, как он называл Хью, давая понять, что это сулит изрядные преимущества, например, графство Тирон, которое после смерти Конна осталось в руках королевы, никому не дарованное.

Он подарил Хью кинжал в ножнах. В эфесе слоновой кости поблескивал небольшой изумруд необычного оттенка. Сэр Генри рассказал мальчику, что камень – с захваченного испанского корабля из Перу, что на другом конце света. Хью, не участвовавший в переговорах, сидел среди женщин, вертел кинжал в руках, размышляя, что такое «другой конец света».

Поняв, что ему предстоит поездка в Англию с сэром Генри, он застеснялся и притих, не отваживаясь даже спросить, каково живется в тех землях. Он пытался представить себе Англию. Воображение рисовало бесконечные ряды каменных строений – все огромные, наподобие собора в Арме, куда даже не заглядывает солнце.

Однажды вечером за ужином сэр Генри заметил, что Хью слоняется у залы, заглядывая в дверь. Англичанин поднял кубок и позвал мальчика:

– Заходите, юный лорд.

Ирландцы заулыбались и засмеялись, услышав титул, хотя Хью, сомневаясь в своем английском, подозревал, что над ним подшучивают. Его подзывали жестами. Не дожидаясь, пока его подтолкнут, он выпрямился во весь рост и, держа руку на эфесе кинжала, висящего на перевязи, сам шагнул к великану.

– Милорд, вы согласны ехать со мной в Англию? – спросил сэр Генри.

– Если мои дяди разрешат.

– Они не против. Вы встретитесь с королевой.

Хью ничего не ответил. Как выглядит королева, он себе представить не мог.

Сэр Генри опустил тяжелую, как камень, ручищу на плечо мальчика.

– У меня сынок такого же возраста. Может, чуть помоложе. Его зовут Филипп.

– Фелим?

– Английское имя – Филипп. Слушайте, поедемте завтра, а?

Сэр Генри взглянул на присутствующих смеющимися глазами. Он подшучивал над мальчиком, завтрашний отъезд уже был делом решенным.

– Не рановато ли завтра? – сказал Хью, подражая зычному голосу Терлоха и чувствуя, как сердце ушло в пятки.

Грянул хохот, и мальчик оглянулся на зубоскалов. Стыд взял верх над страхом.

– Если милорду угодно, мы отправимся завтра. В Англию.

Раздались одобрительные возгласы, а сэр Генри медленно закивал огромной, как у быка, головой. Хью поклонился и зашагал к двери, сдерживаясь, чтобы не пуститься наутек.

Выскочив из замка, он промчался по грязной улочке между надворными постройками, мимо бездельничающей стражи в поля, которые с приближением сумерек заволакивало густым туманом. Он без остановки летел хоженым путем по влажной, шелестящей траве к расколотому дубу, который стоял там с незапамятных времен, словно скрюченная черная рука с узловатыми пальцами.

Подле того дуба в траве едва проступали цепочки древних замшелых камней, служивших когда-то фундаментом монашеской обители; на месте обвалившегося погреба земля просела неровными впадинами. Как раз здесь Хью практически случайно добыл своего первого кролика.

В тот день он не собирался охотиться. Он сидел на камне, подставив лицо солнцу, ни о чем не думая, с копьем на коленях.

Когда он открыл глаза, то ничего не видел, кроме коричневого кроличьего силуэта, до которого можно было легко дотянуться. С тех пор он считал это место счастливым, хотя ни за что не пошел бы сюда ночью. Сейчас ноги сами привели его, прежде чем он о нем вспомнил, до того как из головы улетучились мысли о голосах и лицах в зале. Он почти подошел к дубу, когда заметил, что на старых камнях кто‐то сидит.

– Кто здесь? – спросил человек, не поворачивая головы. – Это ты, Хью О’Нил?

– Я, – ответил Хью, удивляясь, как слепой поэт почти всегда узнавал, кто к нему идет.

Слепой похлопал по камню рядом с собой и позвал:

– Иди сюда, – так и не обернувшись, ибо ему это было ни к чему, но Хью всё равно стало не по себе. – Сядь. При тебе есть железо, братец?

– У меня есть кинжал.

– Достань его. И положи подальше.

Хью повиновался, воткнув кинжал в ствол сломанного дерева, росшего вдали от дуба. Поэт говорил так мягко, что не хотелось ни возражать, ни противиться.

– Завтра, – сказал О’Махон, когда Хью снова сел рядом с ним, – ты едешь в Англию.

– Да.

Хью было стыдно в этом признаться, хотя от него ничего не зависело, но ему даже слышать это название было неприятно.

– Очень хорошо, что ты пришел сюда. Потому что… кое‐кто хотел бы пожелать тебе доброго пути. И дать тебе наказ. И обещание.

Поэт не улыбался. Его лицо под реденькой жидкой бородой было спокойным и сдержанным. Глаза с бельмами, будто налитые разбавленным молоком, казались не столько слепыми, сколько бессмысленными, как у младенца.

– У тебя за спиной – продолжал поэт, и Хью быстро оглянулся, – находится бывший старинный погреб, в котором живет тот, который сейчас появится. Но разговаривать с ним не нужно.

Впадина была темной. Любые бугры, которые, казалось, едва передвигаются в темноте, могли обернуться этим существом.

– Из-под того бугра, – О’Махон уверенно показал, хотя и не видел широкого древнего кургана, словно кит, мрачно плывущего над белой массой тумана, – сейчас явится некий принц, и с ним тоже разговаривать не нужно.

Сердечко Хью съежилось в тугой комок и бешено забилось. Он хотел произнести «сидхе», но не мог сказать ни слова.

Он водил глазами с ложбины на курган и обратно, и вдруг во впадине у какой‐то кочки, темнее остальных, выросли руки, кисти, и она медленно, терпеливо вырывалась из земли. Потом впереди Хью раздался звук, будто топало огромное животное, и, повернувшись, он увидел, как из темноты к нему направляется бесформенное бугристое нечто, похожее на огромный развевающийся плащ, или быстрое гребное судно с черным парусом, или несущуюся в панике лошадь в попоне.

По спине Хью поползли мурашки. Он вновь обернулся на звук сзади и увидел сурового черного карлика, полностью вылезшего из земли. Тот пристально посмотрел на Хью блестящими глазами и заковылял к нему, пошатываясь под тяжестью черного сундука в жилистых, кряжистых руках.

Вблизи ухнул филин. Хью повернул голову и увидел совершенно белую птицу, скользящую в небе перед быстро приближавшимся принцем. Хью не удавалось разглядеть ни всадника, ни коня, казалось лишь, что они огромны и как бы составляют единое целое. Постепенно он рассмотрел серые руки с поводьями и золотой венец на голове, на уровне бровей.

Белый филин пролетел над мальчиком и, тихо забив крыльями, сел на ветку расколотого дуба.

Сзади раздался грохот, похожий на раскаты грома. Черный карлик опустил свою ношу на землю. Теперь он свирепо смотрел на принца и медленно качал головой. Его огромная черная шляпа была похожа на кочку, покрытую травой, но на ней трепетало изящное снежно-белое перо.

О’Махон неподвижно сидел рядом с Хью, сложив руки на коленях, но поднял голову, когда принц вынул меч.

Казалось, невидимая рука умело играла полоской лунного света без рукояти, без острия, но это, несомненно, был меч. Принц был в ярости – это тоже было ясно. Он властно ткнул мечом в сторону карлика, который пронзительно взвизгнул, словно от налетевшей бури заскрипели ветви деревьев. Человечек затопал ногами, но, всячески сопротивляясь, все же открыл крышку сундука.

Внутри, кроме беспросветной тьмы, ничего не было видно. Человек запустил в сундук руку и что‐то достал. Потом, неохотно приблизившись, протянул это Хью. Мальчик принял обжигающе холодный дар.

Сзади щелкнул тяжелый плащ, Хью обернулся на звук, но принц уже растворился в темноте. С его исчезновением пропала эта неистовая громада. Филин степенно улетел за ним, обронив белое перо, которое покружилось зигзагами и опустилось перед Хью. За спиной мальчика в темноте блеснул сердитыми глазами черный бугор и исчез. Впереди над полями в серебристой траве низко пролетела коричневая сова в поисках мышей.

Хью держал грубо отесанный камень-кремень, согревающийся в руке, и перо белого филина.

– Камень – это наказ, – сказал О’Махон, словно ничего необычного не произошло. – Перо – обещание.

– Что за наказ?

– Не знаю.

Они посидели молча. Янтарная луна, цвета выдержанного виски, появилась между белой бахромой облаков и серыми вершинами восточных гор.

– Я еще вернусь? – с трудом выговорил Хью, к горлу подкатил предательский ком.

– Да.

Хью весь дрожал. Узнай сэр Генри, что он так поздно ночью сидел под деревом, наверняка бы встревожился. Ночной воздух, особенно в Ирландии, пагубен для здоровья.

– Ну, прощайте, кузен, – сказал Хью.

– Прощай, Хью О’Нил, – улыбнулся О’Махон. – Если тебе в Англии подарят бархатную шляпу, белое перо на ней будет очень кстати.

Сэр Генри Сидни, хотя и не стал откровенничать с ирландцами, ясно пояснил в своих депешах Совету, почему он решил опекать Хью О’Нила. Не только из‐за политики англичан помогать более слабому в конфликтах между ирландскими династиями и, таким образом, не допускать укрепления других.

Сэру Генри казалось, что если забрать в раннем возрасте, как неоперившегося соколенка, юного ирландского лорда, то позднее он охотнее подчинится власти англичан. Другими словами, он привез Хью в Англию, как звереныша в хорошо обустроенный зверинец, чтобы укротить его и приручить. Поэтому, невзирая на сомнения жены, он хотел сделать из Хью товарища своему сыну Филиппу и по той же причине просил своего зятя, графа Лестерского, опекать Хью при дворе. «У мальчика нет ни средств, – писал он Лестеру, – ни связей».

В беседе с королевой граф ввернул удачное сравнение, говоря о новом ирландском подопечном, как о привитых деревьях в графском саду. При хорошем уходе выносливой ирландской яблоне можно дать английские корни. Хоть дерево и рождено в ирландской почве, если оно будет иметь английские корни, ему от них никуда не деться.

– Помолимся тогда, сэр, – улыбнулась королева, – чтобы это дерево порадовало нас плодами.

– При должном уходе, мадам, – ответил Лестер, – его плоды будут всегда по вкусу Вашему Величеству.

И он привел к королеве десятилетнего мальчишку с ярко-рыжими непокорными волосами почти того же цвета, что и переплет миниатюрного молитвенника, сделанный из марокканской кожи, который королева держала в левой руке. По бледному лицу мальчика и курносому носу щедро были рассыпаны веснушки, его светло-зеленые глаза сверкали изумрудным блеском. У королевы было две страсти: рыжие волосы и драгоценности. Она протянула длинную руку в кольцах и потрепала рыжие кудри мальчика.

– Наш кузен из Ирландии, – сказала она.

Он не осмелился поднять на королеву глаза с рыжими ресницами после того, как поклонился ей по всем правилам (чему граф его старательно обучил). Пока взрослые беседовали о нем на дворцовом южноанглийском диалекте, который он не понимал, мальчик рассматривал платье Елизаветы. Казалось, их было несколько. Платье было словно сказочная крепость со множеством укрепленных стен с бойницами. Сквозь разрезы и стыки верхнего платья виднелось другое, где была застежка, – еще одно, а ниже кружево.

Верхняя юбка была украшена драгоценностями, расшита жемчугом, словно капельками росы, вышита разными рисунками: листьями, завитками, цветами. На нижней юбке были изображены морские чудовища, морские коньки, левиафаны с пастью как у кита. С изнанки верхнего платья, вывернутой наружу, были вышиты сотни глаз и ушей. Хью решил, что этими ушами и глазами королева видит и слышит, значит, даже сейчас платье следило за ним.

Хью поднял глаза на бледное лицо королевы, обрамленное накрахмаленным кружевом, на волосы, украшенные серебром и жемчугом. Мальчику казалось, что могущество королевы исходило от ее платья. Она была привязана к этому платью магией, как дети Ллира к лебединому оперению. Проходя по залу, Елизавета будто разгоняла волны придворных, вихрем кружившихся вокруг нее: грациозных, длинноногих, увешанных подвязками и тонкими английскими шпагами.

Выйдя из комнаты, королева больше не разговаривала с Хью, только раз скользнула по нему взглядом. Вокруг нее вились фрейлины, словно шуршащие опавшие листья. Позже граф рассказал Хью, что у королевы тысячи таких платьев, нижних юбок и юбок с фижмами, одни краше других.

За искусной резной ширмой с нимфами и сатирами, гроздьями винограда, нелепыми геральдическими фигурами, покрытыми сусальным золотом, сидели главный советник королевы сэр Уильям Сесил, лорд Бёрли и доктор Джон Ди, ее врач и астролог. Сквозь резную ширму они видели и слышали, как королева принимала посетителей.

– Заметили того рыжего мальчишку? – тихо спросил Берли.

– А, ирландца, – кивнул доктор Ди.

– Ему покровительствует сэр Генри Сидни. Мальчишку привезли, чтобы воспитать в английском духе. Это не первый. Ее Величество верит, что покорит их сердца и завоюет преданность. Они действительно обучаются манерам и этикету, но возвращаются на свой остров, и варварская природа берет верх. Этих дикарей невозможно приручить.

– Не берусь утверждать, – сказал доктор Ди, расчесывая пальцами огромную бороду, – но, может, какие‐то способы и найдутся.

– Doctissime vir, ученейший муж, – изрек Берли, – если они есть, давайте ими воспользуемся.

Снежок слегка припорошил дороги и домишки, когда сын сэра Генри, Филипп Сидни, и Хью О’Нил отправились из поместья Пенсхерст в графстве Кент в Мортлейк к доктору Ди.

Хотя с ними был тряский экипаж с балдахином в коврах и подушках, мальчишки предпочли ехать верхом со слугами, пока холод не пробрал их до костей сквозь тонкие перчатки и панталоны. Хью, ныне разбиравшийся в платье, не мог пожаловаться, что английская одежда спасает от холода хуже шерстяного ирландского плаща с меховым капюшоном, но в бриджах и короткой одежде он всегда мерз и чувствовал себя обнаженным.

Филипп слез с коня и бросил поводья слуге, растирая ладони, стиснув застывшее тощее сидячее место в синих панталонах.

Хью тоже полез в экипаж. Они задернули шторы и, укрывшись пледами, прижались друг к другу, со смехом смотря, как дрожит сосед. Они говорили о докторе по имени Ди, у которого Филипп уже брал уроки латыни, греческого и математики. Хью, хоть и был старше Филиппа, до сих пор не учился, хотя ему тоже обещали уроки. Мальчишки обсуждали, чем займутся, когда подрастут и станут рыцарями, воображая себя героями легенд о короле Артуре, Уорвике и других.

Когда они играли в героев на своих пони в полях Пенсхерста, Хью ни разу не удалось уговорить Филиппа взять менее значимую роль: «Я буду странствующим рыцарем, а ты моим оруженосцем». Филипп Сидни знал много легенд, а также с молоком матери впитал манеры английского лорда, прежде чем он узнал о мире что‐то еще. Даже в игре сын главы ирландского клана не может повелевать сыном английского рыцаря. Но всякий раз, оказавшись на острие деревянного меча, безо всякой надежды на победу, Хью уворачивался и призывал орду призрачных помощников, которые разделывались с обычными людьми из войска Филиппа.

То ирландец выдумывал историю про ворону – зачарованную принцессу, которой он когда‐то помог, за чьи ноги он мог схватиться и улететь в безопасное место, то про дуб, в котором открывалось дупло, где он прятался.

– Это нечестно, – кричал Филипп.

Неожиданные помощники, которых Хью призывал на грубом варварском языке, не вписывались в правила, не имели ничего общего с победами добрых рыцарей над злыми, и непонятно, почему они помогали только Хью.

– Потому что моя семья однажды сослужила им великую службу, – трясясь в экипаже, пояснил Филиппу Хью.

Спор был бесконечным.

– Ну, тогда и моя семья тоже.

– У рыцаря Уорвика семьи нет.

– А я говорю есть, значит, есть.

– И в Англии нет… сказочных существ, – осторожно говорит Хью.

– Конечно, есть.

– Неа, если бы были, как ты их позвал бы? Ты думаешь, они понимают по-английски?

– А я приглашу их на латыни. Veni, venite, spiritus sylvani, dives fluminarum…[8]

Хью, смеясь, пнул плед и Филиппа. Латынь!

Однажды они пришли с вопросом к Баклу, егерю, считавшемуся самым мудрым после доктора Ди, которого они не отваживались спрашивать.

– Раньше здесь водились феи, – сообщил тот.

Огромными грубыми руками он точил о камень нож, который так и ходил туда – сюда, вжик – вжик.

– Но это было до короля Гарри, я тогда был мальчишкой и читал наизусть «Аве Мария».

– Понял? – сказал Филипп.

– Это в прошлом, – махнул рукой Хью.

– Моя бабушка их видела, – рассказал Бакл. – Видела, как один сосал козье молоко, как детеныш. И потом она не смогла ничего надоить. Но в наш век их вряд ли встретишь.

Лезвие ходило ходуном: туда – сюда, и Бакл пробовал его загрубевшим большим пальцем.

– Куда же они ушли? – спросил Филипп.

– Прочь, – ответил Бакл. – Исчезли вместе с монахами, литургией и Священной кровью из аббатства Хейлс.

– Но куда же? – не унимался Хью.

Бакл улыбнулся, и на его лице и шее разгладились даже глубокие морщины.

– Скажите, юный господин, куда девается ваша коленка, когда вы встаете?

Джейн, жена доктора Ди, напоила мальчишек поссетом, горячим напитком из эля и молока. Когда мальчики согрелись, доктор предложил им выбор: почитать любую из его книжек, поработать с точными инструментами или изучать его карты, которые он развернул на длинном столе, а сверху положил компас и угольник.

Филипп выбрал книгу, роман в стихах, отчего доктор засмеялся. Мальчик удобно устроился в подушках, открыл книгу и вскоре заснул, «как сурок в норке», по словам Джейн.

Хью склонился над картами рядом с доктором, чьи круглые очки странно увеличивали его глаза, а длинная борода чуть не волочилась по бумаге.

Сначала Хью узнал, что карты изображают мир не таким, как его видит человек, а как птица, летящая высоко-высоко.

Доктор показал Хью по карте Англии расстояние от Пенсхерста до Мортлейка, которое они проехали. Оно оказалось не длиннее фаланги большого пальца.

А потом и Англия с Ирландией тоже уменьшились и стали едва заметными, когда доктор Ди развернул карту всего обширного мира. Точнее, половины мира. Мир, как он сказал Хью, круглый, как шарик, на этой карте – половина мира.

Шар, подвешенный Господом в центре небесного свода! Блуждающие звезды вращаются вокруг него по своим сферам, а настоящие – по своим.

– Вот это остров Ирландия, отделенный от нас проливом Святого Георга. Птицы оттуда долетают сюда за полдня.

«Дети Ллира», – подумал Хью.

– Все эти земли – Ирландия, Уэльс и Шотландия, – ткнул он длинным пальцем, – принадлежат британской короне, королеве. А вы ее верный слуга.

Он улыбался, глядя на Хью.

– И я тоже, – добавил Филипп, присоединившийся к ним.

– И вы, – он снова повернулся к картам. – Но взгляните сюда. Ей принадлежат не только Британские острова. Северные земли, где живут датчане и норвежцы, тоже ее по праву, благодаря их прежним королям, ее предкам. Сейчас, конечно, было бы неразумно предъявлять на них претензии. И еще дальше, за морем.

Он рассказал мальчикам про Гренландию и Эстотиланд, про Атлантический океан. Говорил о королях Малго и Артуре, о лорде Мадоке и святом Брендане Великом, о Себастьяне Кабото и Джоне Кабото, добравшихся до берегов Америки за сотню лет до Колумба. Это они и другие путешественники намного раньше ступили на те далекие земли и объявили их владениями предков королевы Елизаветы, поэтому они принадлежат британской короне. Чтобы вернуть их, королеве не нужно разрешения ни испанца, ни португальца.

– Я тоже открою для королевы новые земли, – заявил Филипп. – Вы поедете со мной, чтобы направлять меня. А Хью будет моим оруженосцем!

Хью О’Нил промолчал, размышляя. Ирландские короли не уступали своих земель англичанам. Ирландские земли принадлежали другим кельтским королям, другим кланам с незапамятных времен. А если новый настоящий король короновался в Таре, он снова отвоевывал эти земли.

Мальчикам пора было возвращаться в Кент. Снаружи, звеня шпорами и сбруей, слуги уже седлали коней.

– Кланяйтесь от меня вашему отцу, которого я искренне почитаю, – сказал доктор Ди Филиппу, – и примите от меня этот дар. Пусть он станет для вас путеводителем, когда вы вырастите и отправитесь на поиски приключений.

Доктор взял со стола небольшую книжку, без переплета, сшитую суровой ниткой. Это была рукопись, написанная аккуратным почерком самого доктора Ди, под названием «Заметки касательно общих и частных вопросов искусства мореплавания». Филипп растерянно, с благоговением взял ее в руки, осознавая оказанную ему честь и не совсем понимая, что с книгой делать.

– А вы, мой новый друг из Гибернии, идемте со мной.

Он повел Хью в угол удивительно переполненной комнаты, отодвинул блестящий шар светло-коричневого хрусталя на подставке, перенес блюдо с камнями и, воскликнув «А!», достал что‐то.

– Вот, – сказал доктор Ди, – примите в дар на память о сегодняшнем дне. Но пообещайте, что вы никогда не расстанетесь с вещицей и никому ее не отдадите.

Хью не знал, что ответить, но доктор продолжал говорить, словно обещание было дано.

– Эта диковинка, молодой человек, единственная в мире. Для чего она, вы узнаете, когда в том возникнет нужда.

Он передал Хью овальное черное зеркальце, чернее которого тот никогда не видел, такой черноты, что боязно взглянуть, и все же он разглядел в нем собственное отражение, словно наткнулся на незнакомца в темноте. Зеркальце было в золотой оправе и висело на золотой цепочке. На обратной стороне на золотой поверхности виднелся знак, которого Хью тоже раньше никогда не встречал. Мальчик потрогал пальцем гравировку.

– Monas hieroglyphica, иероглифическая монада, – произнес доктор.

Он взял маленькое обсидиановое зеркальце из рук Хью за тонкую цепочку и повесил ему на шею.

Когда Хью снова взглянул на глянцевую поверхность, то ничего не увидел, но кожа его горела и в сердце пылал огонь. Хью взглянул на доктора – тот заправил зеркальце под камзол.

Вернувшись в Пенсхерст и уединившись (что в доме Генри Сидни было практически невозможно из-за прибывавших и отъезжавших лордов, придворных дам, офицеров Ее Величества, красавицы сестры Филиппа, дразнившей его, и слуг, сновавших туда-сюда), Хью расстегнул рубашку и взял в руки подаренную вещицу.

В уборной, где он спрятался, было темно и холодно. Он потрогал силуэт, вытисненный на золотой оправе, похожий на человека в короне, а может, и нет. Хью перевернул зеркальце и увидел в нем лицо, но не свое отражение. Как будто он глядел не в зеркало, а через дверной глазок в другое помещение. Оттуда через глазок кто‐то смотрел на него. На Хью взирала английская королева.

«О зачаровании зеркал» не было ни книгой, ни научным трудом, ни выдающимся произведением. Оно бы не перенесло кочевого образа жизни, который Джон Ди стал вести, когда наступила пора перемен. Несколько страничек, свернутых восемь раз, были заполнены его каракулями, и никто, кроме самого доктора, не смог бы воспользоваться изложенными там сведениями, ибо некоторые нужные компоненты и действия были запечатлены лишь у него в сердце.

Сегодня от документа осталось только название среди описи бумаг и вещей доктора Ди. Опись прилагалась к просьбе о компенсации убытков, адресованной правительству Ее Величества. Во время длительных заграничных путешествий доктора библиотека и мастерская были расхищены недоброжелателями.

Из всех зеркал, над которыми доктор отрабатывал свое искусство, только одно оказалось удачным. Только в одном нити пространства и времени сплелись таким образом, чтобы дух хозяина предстал перед взором обладателя. Изготовление вещицы началось с парадокса. Рождение зеркала требовало, чтобы первым в него посмотрел хозяин. А поэтому никто другой не мог взглянуть на него раньше, ни тот, кто серебрил зеркало, ни кто полировал сталь. Как тут мастеру не стать хозяином зеркала?

Джон Ди нашел решение. Бывает на свете идеальное зеркальце, которое не нуждается ни в покрытии серебром, ни в полировке. Его просто надо отыскать, определить, выявить гладкую сторону, поднять с земли и скрыть от глаз, даже от человека, нашедшего его. Доктор многое слышал о таких камнях, привезенных с залитых вулканической лавой полей Греции или Турции, впервые обнаруженных, по словам Плиния, путешественником Обсиусом. Свое зеркальце доктор привез из Шотландии. Ему вспомнился холодный холм, острые, словно нож, куски лавы и то, как он смотрел в небо на пролетающие над головой облака, пока пальцы не нащупали идеальный камушек и не спрятали его в карман.

Доктор, не глядя, вытащил камень из кожаного кошелька, нащупал гладкую поверхность, поднес к лицу королевы и держал несколько секунд, прежде чем вложить в руку Елизаветы. Блеск камня ослепил ее, поразил, хотя она и раньше видела куски обсидиана. Но с этой красотой не мог сравниться ни один из прежних камней. Доктор Ди пробудил его скрытые силы молитвой, а также волшебными средствами, подсказанными его помощниками, о которых он не упоминал при дворе, эти тайны не предназначались для чужих ушей. В камне навсегда запечатлелось лицо королевы, и не только – она сама, ее мысли, власть, ее очарование. К счастью, королева не оставила камень у себя. Нет, она с изящным кивком отдала вещицу и вернулась к делам – камень принадлежал доктору.

Но теперь все изменилось. Камень принял лицо и природу хозяина, и с ним можно было работать. Доктор огранил его, вставил в золотую оправу и подарил ирландскому мальчишке. Да, способы приручения всегда найдутся.

Доктор Ди стоял на валлийском мысе, откуда в ясный день через пролив Святого Георга виднелся ирландский берег. Солнце садилось за холмы соседнего острова, они казались больше и ближе в его золотистых лучах. Там, где садилось солнце, Хью О’Нил однажды станет великим вождем. Так донесли осведомители доктора Ди.

Ирландские короли и старые лорды в будущем заставят Хью создать на острове, раздираемом распрями, единое государство и навсегда изгнать англичан и шотландцев. Но Хью О’Нила, знал он о том или нет, королева как бы держала на длинном поводке, хотя она, возможно, не подозревала, что мыслями, волей, желаниями, потребностями всегда будет удерживать ирландца на привязи. Она будет отвлекаться на другие дела – чем больше мир, тем больше опасностей он таит, – но и о кузене не забудет.

Доктор отвернулся от моря. Ветер гнал на север одинокое облако с кроваво-алой прожилкой, похожее на огромного зверя, преображающееся по пути.

Прошло семь лет. Хью О’Нил вернулся в Ольстер. Он еще не был О’Нилом, не стал графом Тиронским, но и чужаком не стал. По английским титулам, в которые ирландцы верили только наполовину, он был барон Данганнон. Тихий мальчик вырос в степенного мужчину.

Его мятежного отца Мэтью, сына Шона, убил дядя Терлох Луних, за что снискал одобрение англичан, которое не принесло ему никаких благ: богатого графства, титула, жалованных привилегий, денежных займов – ничего (когда это англичане выполняли обещанное?).

Хью вновь находился на ирландской земле с английскими солдатами в свите и английским оберегом на шее, применения которому он так и не нашел. Он ехал по Дублину. Никто не приветствовал его, не радовался его приезду. Кто же на его стороне? На кого можно положиться?

На небогатых О’Хаганов, О’Доннелов, сыновей свирепого шотландского пирата Инина Дава по прозвищу Смуглый? На англичан: придворных королевы Берли и Уолсингама, что с улыбкой пожимали ему руку?

Они знали Конна О’Нила и отпускали шуточки по поводу белого пера, которое Хью всегда носил на шляпе. Они научили его не только аристократическим манерам. Их взгляды были леденее рукопожатий.

Замковая башня Данганнона стояла, как прежде. Но старые вожди и их соратники, которые, бывало, устраивали здесь пирушки и перебранки, теперь разошлись в разные стороны, боролись друг против друга или подались на юг сражаться за наследников Десмонда. Но когда Хью вернулся в родные края, хоть и со скромной свитой, они стали понемногу подтягиваться, каждый день прибывало все больше людей, обнищавших, оборванных, полуголодных. В замке оставались женщины, от них он узнал, что мать его умерла в доме О’Хаганов.

– Тяжелые времена, – сказал слепой О’Махон, который по-прежнему жил в замке.

– Да.

– А ты вырос, кузен. Во всех отношениях.

– Я все такой же, – сказал Хью, и поэт не ответил.

– Скажи мне, однажды тут неподалеку, вверх по дороге к холмам, где когда‐то стоял монастырь…

– Помню, – откликнулся Хью.

– Тебе кое‐что подарили.

– Да.

Человек может что‐нибудь хранить при себе: в кармане, кошельке, где‐то еще, и совсем забыть про вещицу. Временами он подумывает ее выбросить и все же не решается. И дело не в ее ценности, а в том, что она принадлежит ему, была и остается частицей его самого. Камень пролежал у него то там, то сям, все эти годы взросления, теряясь и находясь снова. Он уже не казался, как раньше, не по размеру тяжелым, олицетворением холодной силы, предназначенной для какой‐то цели. Он превратился в старый камешек с выцарапанной на нем человеческой фигуркой. Такую мог вырезать ребенок.

Хью пошарил в карманах и наткнулся на камушек, который с готовностью скользнул к нему в ладонь. Хью вытащил камень с нелепой мыслью показать слепому и подтвердил:

– Да, он до сих пор у меня.

Наказ. Так О’Махон назвал кремень. Какой, пока неизвестно. Хью сжал камень в кулаке.

– Я скоро построю здесь дом, такой, как у англичан, из леса и кирпича со стеклянными окнами, дымоходом и замком на двери.

– Проводишь меня до того места?

– Если хочешь, кузен.

О’Махон взял Хью под руку, и тот повел его. Поэт хорошо знал дорогу, но ему нужна была помощь, чтобы не споткнуться по пути. Они поднялись на низкий холм, знакомый Хью с детства, когда он впервые приехал сюда с О’Хаганами. Высокие деревья, что стояли здесь раньше, вырубили. За холмом у реки лежали луга, где пасся скот, и кукурузные поля, теперь непаханые и пустые.

– Смеркается, – сказал поэт, словно видел закат своими глазами.

За расколотым дубом посреди невысоких холмов виднелся один повыше, над которым трудилась не природа – вода и ветры, а человек, что сразу бросалось в глаза. Длиной километров пять, сейчас он казался меньше, чем прежде, в детстве.

– Час заката отделяет день от ночи, так же как река – ту и эту стороны. То, что нельзя узреть ни днем, ни ночью, появляется в сумерки.

– Откуда тебе, незрячему, это знать?

– Братец, мои глаза – та же грань. Я стою на ней всю жизнь.

Они молча ожидали, пока небо над их головами не почернело, а на востоке стало бледно-зеленым с алыми прожилками. В низинах собрался туман. Позднее Хью О’Нил не припомнит этого момента, да и был ли он, когда явилась орда, если она вообще являлась, и встала возле холма, смутная, но явно ощутимая. Она всё прибывала пешими и всадниками.

– Иноземной королеве, которую ты любишь и которой служишь, – сказал О’Махон, – до тебя дела нет, ей нужно, чтобы ты держал этот остров у нее в подчинении, чтобы при желании наводнить его своими жадными подданными и бедными родственниками и выжать из него все возможное.

Призрачные воины виднелись отчетливее. Хью почти различал шорох их движений и бряцанье оружия. Древнейшие… сидхе.

– Они призывают тебя сражаться, Хью Гавелох О’Нил из О’Нилов. Ты О’Нил, а кем станешь, неизвестно. Но у тебя есть друзья.

Их очертания то становились резче, то вновь расплывались в темноте, их кони разворачивались на месте, их копья, как молодые деревья, гнулись на ветру. Они словно с нетерпением ждали, что он кликнет их на помощь, позовет примкнуть к нему. «Наказ», – подумал Хью. Но ни голосом, ни сердцем ему пока нечего было им сказать. Вскоре грань дня и ночи растаяла, и больше он их не видел.

В Манстере, колыбели мира, снова поднялись на борьбу норманнские графы Десмонд, Килдер и Ормонд, сопротивляясь англичанам, претендовавшим на земли, которыми старинные кланы владели испокон веков. Графы не признавали над собой ничьей власти, кроме Папы Римского. Хью О’Нил держался как можно дальше от баталий на юге. Он считал, что должен добиться превосходства здесь и стать Лордом Севера.

Но зеркальце из обсидиана осудило его, он не оправдывал возлагаемых на него надежд. «Ты плохой друг той, что любит и скоро вознаградит тебя». Королева смотрела на него из зеркальца, ее бледное лицо обрамляли тугие накрахмаленные рюши. Во сне он видел ее глаза. Когда в Дублине англичане собрали армию во главе со старым, усталым Генри Сидни, Хью поехал с ним на юг со своими воинами и кормил их, грабя поля и деревни Десмонда. Любые города и деревни, захваченные Сидни, если не подчинялись, предавались мечу. По всей стране мятежным вождям отрубали головы и насаживали на колья. Графы и их соратники поджигали в полях пшеницу, лишая английскую армию фуража. А весной уже солдаты Сидни с той же целью поджигали первые всходы.

Люди питались травой, а когда ничего не оставалось, умирали от голода, и другие ели их мертвую плоть и плоть умерших младенцев. А королева взывала к сердцу О’Нила: «Не смотри на их страдания, смотри на меня». Но кремень в кармане Хью имел свое мнение на этот счет. Хью держался сэра Генри, но шел своим путем. Он избегал решительных сражений и карательных операций, в Манстере он занимался главным образом не военными делами, а… охотой. Он привез с собой егерей с ружьями («Fubun – позор серому вражескому оружию», – когда‐то давно говорил О’Махон, но сейчас пришло другое время).

Где бы он ни бывал, где бы люди ни лишались земель, Хью интересовался у мужчин и ребят, каким оружием они владеют. Когда они упоминали копья, луки, пики, он приносил ружье, объяснял, как оно действует, и давал одному-другому попробовать. Самых ловких он награждал монетой или другим подарком, а то и вручал ружье.

– Храните его в безопасном месте, – улыбаясь, говорил он.

Ни зеркальце, ни камень не научили бы его той мудрости. Когда придет время вести войско против английских солдат – если оно настанет, – он возглавит не орду горластых висельников против обученных вооруженных пехотинцев. Его армия будет заходить по команде с флангов, маршировать в ногу и вести огонь. Когда придет время.

Вернувшись в Данганнон, он начал строить дом в английском стиле, где в гардеробных хранились его бархатные английские костюмы и шляпы, ковры и постельное белье, сделанное неизвестно из чего. Когда Хью не смог достать свинцовых листов для крыши, Берли распорядился, чтобы кораблем ему отправили многотонный груз (он годами лежал в сосновом лесу в Данганноне, пока ему не нашли другого применения в другом мире).

Хью влюбился, не в первый и последний раз, но счастливо в Мейбл Бейдженал, дочь сэра Николаса Бейдженала, служащего Королевского совета в Дублине. Бейдженал не одобрял брака, не желал принимать в зятья ирландского вождя, полагая, что Мейбл достойна лучшего. Но когда Хью О’Нил прискакал в Дублин в бархате и плаще с подкладкой в сопровождении сотни слуг, ее сердце дрогнуло. И черное зеркальце этому возрадовалось.

Утром после брачной ночи Мейбл обнаружила зеркальце на золотой цепочке на груди жениха и хотела снять его, но он не позволил. Хью показал ей зеркальце и спросил, что она в нем видит. Впервые в зеркало заглядывала третья душа. Мейбл, нахмурив брови, рассмотрела диковину и сказала, что смутно видит свое отражение. Хью себя в этом зеркальце никогда не видел.

– Это подарок, – пояснил он, – от одного мудрого человека из Англии. Оберег.

Мейбл посмотрела на мужа, который, казалось, рассматривал в зеркале свое отражение (хотя она ошибалась), и проговорила:

– Пусть хранит с Божьей помощью.

Той же весной доктор Ди, его жена Джейн и их многочисленные дети уехали на континент с сундуками книг, астрономическими приборами, склянками с лекарствами от всяких болезней, люлькой для очередного младенца и бархатной сумкой с шариком из кристаллического кварца с небольшим изъяном: не совсем по центру его было вкрапление, будто упавшая звезда.

В холодной комнате высокой башни в золотом городе в центре Богемии доктор поместил камень в оправу, вырезав имена и знаки, которые ему сообщили ангелы.

На небесах шла война, под землей тоже, и совсем скоро она охватит человеческие владения: земли и моря империй и королевств.

Война охватит государства Европы, коснется даже султана. Если Испания объявила Атлантический океан своими владениями, то Атлантика тоже будет вовлечена в игру. Фрэнсис Дрейк сменит свой каперский патент на золотую цепь Адмирала морей и океанов, и Уолтер Рейли тоже получит свою.

Силы небесные, что помогают настоящей христианской вере, вооруженные ангельские войска будут вовлечены в битву. Им будут противостоять другие силы, великие и малые, поддерживающие старую веру. Жители срединного мира, духи земли, воды, холмов и деревьев, миролюбивые и способные защитить себя, конечно же, будут бороться за старую религию не из любви к Папе Римскому, а потому что ненавидят перемены. Особого урона они не нанесут, только будут раздражать. Но на раздираемом войной ирландском острове, где будут приветствовать Испанию, существовали другие силы, воины, внезапно являющиеся из ниоткуда, чтобы нанести смертельный удар бесшумным оружием и тут же исчезнуть.

Люди ли это, и были ли они когда‐нибудь людьми, или пустые шлемы и кирасы? Иногда их ловили, зная заклинания, могли даже ненадолго заточить в тюрьму. Они говорили своим тюремщикам, что вешать их бесполезно, они бессмертны.

Смотрите сами: вихрь ветров в камне, ощущение (не звук) неземного смеха, и тучи расходятся, открывая как бы с высоты птичьего полета вид на западное побережье Ирландии. А на море крохотные точки – большие военные корабли с огромными красными крестами на флагах. Флот в Северное море и пролив Святого Георга пришел, чтобы посадить Филиппа на королевский трон Англии. А королеву-деву отдать ему в жены, хотя она уже стара и бесплодна. В камне крохотные корабли качались в открытом море, как игрушки в театре масок или кукол. Перст ангела указал на них, и Джон Ди услышал шепот. Все это скоро случится.

Хью О’Нил незаметно для себя переступил порог тридцатилетия. Бесконечная череда его врагов, фальшивых друзей, сумасшедших глупцов, которых он встречал в борьбе за наследство, постепенно исчезала: от кого откупился, с кем подружился, кого сослали или повесили. Черное зеркальце было его советчиком и наставником, когда он соперничал с людьми и самим зеркальцем (Хью мог не признаваться и сожалеть об этом).

Иногда зеркальце говорило ему: «Сражайся, не то потеряешь все», а то просто смотрело на него. Иногда образ в зеркале плакал, или смеялся, или изрекал, что сила идет от сердца и ума, но всегда беззвучно, словно Хью сам подумал или мысленно произнес слова, что не уменьшало их правдивости и значимости. Если он умел понять смысл и правильно отреагировать, все происходило так, как было предсказано, и он выигрывал.

Весной тысяча пятьсот восемьдесят седьмого года он вернулся в Лондон, чтобы наконец получить от королевы титул графа Тиронского. Он преклонил пред нею колено, сняв с головы шляпу с белым пером.

– Кузен, – промолвила королева и протянула ему руку в перстнях для поцелуя.

Лицо в черном зеркальце никогда не менялось. По крайней мере, ему так казалось – белое, миниатюрное и украшенное драгоценностями. Но женщина из плоти и крови была уже в годах. Пудра не скрывала четких морщинок вокруг ее глаз и на лбу. Переполненный любовью и жалостью, он склонился над рукой, не касаясь ее губами, и, когда поднял глаза, королева вновь стала юной и прелестной.

Королева повторила:

– Мой кузен. Милорд Тиронский.

Когда он на своем английском корабле вернулся домой с подарками и покупками, которые увезли на двадцати повозках, запряженных быками, на пристани его встречали воины О’Нилов и О’Доннелов с брегонами, женами. Среди встречавших, опершись на посох, стоял, словно пожухлый лист, поэт О’Махон.

Хью подошел к нему, стал на колено и поцеловал белую руку поэта, протянутую к нему. О’Махон поднял его, ощупал большое лицо и широкие плечи, железную кирасу.

– Обещание, данное тебе, выполнено, – промолвил поэт.

– Как это, кузен?

– Ты О’Нил, это подтверждено в Туллихоге, так же как утверждали всех твоих предков. Ты граф Тиронский по воле Англии. Ты передал им свои земли, а они вернули их тебе, словно земли принадлежали им, и добавили титул графа.

– Как это соотносится с обещанием?

– Это они должны были знать. Твое дело действовать и учиться.

Он прикоснулся к руке Хью и добавил:

– Кузен, ты не отправишься летом путешествовать? Земли, которыми ты владеешь, огромны.

– Может быть. Погода благоприятствует.

– Я был бы счастлив отправиться с тобой. По крайней мере, до старой крепости Данганнона.

– Ну так поедем. Тебя понесут на носилках, если хочешь.

– Я еще держусь в седле, – улыбнулся поэт. – А мой конь знает дорогу.

– Что мы там будем делать?

– Я? Ничего. Но ты, ты опять встретишься со своими союзниками или с их посланником, герольдом. Они расскажут тебе о более могущественных силах, которые пробуждаются ото сна, и их бледных конях.

Улицы, которые были тихими, когда юный ирландец вернулся домой с того острова, куда его увезли в детстве, сейчас оживились. От улицы к улице, от дома к дому передавали новость, что Хью О’Нил приехал домой. Люди подходили к нему, дотрагивались до сапог, поднимали детей, чтобы они рассмотрели его. В знак признательности он снимал черную бархатную шляпу с белым совиным пером.

Противники – королева Англии и древнейшие из‐под холмов – общими стараниям возвеличили Хью О’Нила. Он стал таким, каким они хотели его видеть. И что теперь ему было делать? Он попытался было снять с шеи черное зеркальце, однако обнаружил, что это невозможно. И сила была, и цепочка тоненькая, вроде ничего не стоило разорвать ее пальцами, но не тут-то было…

Хью О’Нил, Лорд Севера, стоял в центре времени, которое не отличалось от его собственного. В мире существует пять направлений: север, юг, восток и запад. А пятое направление лежит посреди них. Оно указывает на пятое королевство, единственную землю, где может стоять он или любой человек. Здесь. Что же, пусть так и будет. Кто такой Хью, как не поле битвы, где армии и генералы разрывают его пополам согласно своим целям. И никто не знает, как будет развиваться мир отсюда, где он стоит. Будь что будет.

Королевы уже не было на этом свете. Джон Ди был при смерти. Его книги, алхимическое оборудование, даже подарки от королевы – все было продано, чтобы купить хлеба. Его долголетняя служба при дворе ничего не значила для нового шотландского короля, который боялся магии превыше всего. Все имущество доктора было распродано, кроме этого маленького черного кварцевого камушка, в котором сидело существо из другого мира, ангел, как доктор предполагал раньше, но в чем теперь сомневался.

Война, которую камень показал ему, прекратилась, сделала перерыв, и в этой части мира воцарился покой, словно в центре урагана. Ненадолго.

Сейчас в камушке он видел не армии королей и императоров, не небесные твердыни и сонмы ангелов. Он видел только длинные каменистые берега и знал, что это западное побережье Ирландии, и там, где раньше разбивались о скалы испанские суда, строились другие корабли, не похожие на те, которыми управляют люди, корабли, сделанные в другом времени, веке, посеребренные, как сплавной лес, с тонкими, как паутина, парусами. Те, что строили суда, грузились и спускали их на воду, тоже были серебряными и прекрасными. Побежденные, они бежали. Они плыли на запад, к Блаженным островам, к берегам и дальним неведомым холмам.

Внутренний голос сказал Джону Ди: «Это будущее. Оно придет. Мы не знаем когда. Да будет так».

Когда он склонился над блестящим камнем, набравшаяся сил душа пророчески поведала ему, что, когда наступит конец сражений и пройдет время, истинные силы, сражавшиеся в этих войнах, забудутся, канут в вечность, и он сам тоже. В истории останутся только люди: короли и королевы, солдаты, священники и простые горожане.

Мэтью Хьюз[9]

Мэтью Хьюз родился в Англии, в Ливерпуле, но большую часть жизни провел в Канаде. Он работал журналистом, писал речи для министров юстиции и окружающей среды и как спичрайтер-фрилансер в Британской Колумбии, пока серьезно не занялся писательским трудом. На его творчество значительное влияние оказал Джек Вэнс. Хьюз детально описал приключения негодяев Хэнгиса Хэпторна, Гута Бэндара и Луффа Имбри, живших до Эры умирающей Земли, в популярных рассказах и романах, включающих «Странствия глупца» (Fool’s Errant), «Одурачь меня дважды» (Fool Me Twice), «Черный Бриллион» (Black Brillion), «Маджеструм» (Majestrum), «Геспира» (Hespira), «Спиральный лабиринт» (The Spiral Labyrinth), «Шаблон» (Template), «Квартет и триптих» (Quartet and Triptych), «Желтый кабошон» (The Yellow Cabochon), «Другой» (The Other), «Простой народ» (The commons), его рассказы вошли в сборники «В поисках правды и другие рассказы» (The Gist Hunter and Other Stories) и «Замыслы Луффа и другие рассказы» (The Meaning of Luff and Other Stories). Он автор трилогии «В ад и обратно» (Hell and Back Trilogy): «Проклятые жулики» (The Damned Busters), «Костюм не включен» (Costume Not Included) и «Должок» (Hell To Pay).

Он пишет детективы под псевдонимом Матт Хьюз и тексты для СМИ, как Хью Мэтьюз. Недавно вышли его книги о Луффе Имбри: «О причудах и нублах» (Of Whimsies and Noubles) и «Прозрение» (Epiphanies), сборник «Дьявол или ангел и другие рассказы» (Devil or Angel and Other Stories) и книга об Эрме Касло «Помощник волшебника» (A Wizard’s Henchman).

Здесь вы прочитаете рассказ о волшебнике, столь могущественном, тщеславном и алчном, что, казалось бы, он вовсе не нуждается в друзьях, однако на деле все оказывается не так однозначно.

Друзья Маскелейна неотразимого

У волшебника Маскелейна была одна особенность: если ему что‐нибудь нравилось, он считал эту вещь своей, и только своей. А если она принадлежала другому, значит, тот владел ею незаконно.

«Негодяй обокрал меня!» – так решал Маскелейн. Он копил в себе возмущение, разрабатывая планы, направленные не только на отъем понравившегося, но и на наказание наглого вора. Таким вот образом Маскелейн и прослыл волшебником, который любил вызывать других на поединки. Те, кто решался сразиться с Маскелейном Неотразимым, возвращались домой побитыми и нищими, ведь, кроме предмета, послужившего причиной поединка, он отбирал все, что ему хотелось. И вешал волшебную палочку побежденного чародея на стену столовой.

На сто девятнадцатом Великом симпозиуме, проводившемся в роскошных садах при дворце Великого Магнуса, Маскелейн разгневался на Подлбрима, безвестного чародея, у которого даже прозвища не было. Маскелейн тщательнейшим образом подготовился к состязанию, ревностно охраняя репутацию образцового исполнителя нескольких сложнейших трюков.

К восторгу всех собравшихся, он представил серию сцен из Девятнадцатой Эры с помощью конструкции из призм и кристаллов, с исключительным мастерством выращенных в пещере неподалеку от его поместья в Хай Войдераш. Работа велась месяцами и чуть ли не до смерти изнурила нескольких сильфид. Фигуры высотой в половину человеческого роста, облаченные в античные одежды, исполняли в воздухе тайные замысловатые ритуалы, изображавшие сценки повседневной жизни при дворе Седого императора бесчисленные тысячелетия назад. Власть Маскелейна над собственным творением была настолько велика, что позволяла провести публику за Закрытый Занавес, считавшийся доселе непроницаемым, и показать развлечения императора и наложниц в гареме.

Первым зааплодировал сам Великий Магнус, затем к нему с восторгом присоединились судья Фубэй и старейшины Колледжа. Маскелейн заметил, как Лурулан Лучезарный и Омбо Досточтимый обменялись на трибунах угрюмыми взглядами. Их совместный проект воссоздавал фрагмент полумифической Войны Семи царств, когда две армии в самом разгаре свирепой битвы внезапно прекратили сражаться друг с другом и объединили усилия против извивающейся юной драконессы, слетевшей с небес. Лурулан и Омбо сотворили тысячи миниатюрных роботов, пеших и конных, и ужасающего червеобразного дракона, изрыгавшего красно-желтое пламя. В разгар битвы чудовище, сраженное мерцающими лучами Бессмертных и Железной гвардии, взорвалось яростной вспышкой света, разлетевшись во все стороны сверкающими искрами и мерцающей чешуей.

Пока Маскелейн складывал в коробки свои призмы и кристаллы, зрители наблюдали за воюющими фигурками, творением Лурулана и Омбо. Маскелейн, купаясь в восторженных похвалах публики, был сама скромность, лишь в глазах блестел холодный огонь тщеславия.

Он поклонился Великому Магнусу и Фубэю, одной рукой вяло помахал слугам, чтобы те унесли аппаратуру, а другую прижал к груди в благодарность публике за ее шумное одобрение. Маскелейн сошел с помоста, не дожидаясь окончания аплодисментов, и стоял среди толпы волшебников и государственных сановников, слушая приглушенные восклицания.

Дворецкий Великого Магнуса объявил:

– Подлбрим… – Он поискал в свитке прозвище, но, не найдя его, замаскировал эту досадную заминку кашлем, после чего продолжил: – Подлбрим и его Древо сокровенных желаний!

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом ткани, – публика вытянула шеи, готовая лицезреть новое чудо. Маскелейн не узнал Подлбрима, хотя имя было ему знакомо. На помост вышел невысокий, полноватый человек в невзрачной, какой-то даже тусклой мантии. Поклонился публике – мелькнула лысина с мышино-седой каймой волос. Никаких велеречивых жестов или театральных поз, технику которых Маскелейн всегда тщательно отрабатывал. Чародей окинул собравшихся удивленным взглядом, как бы спрашивая, что они тут делают, потом откашлялся и произнес:

– Смотрите.

Шагнув в сторону, он коротким жестом представил публике нечто необычное. В центре сцены откуда ни возьмись появился столб бледно-голубого дыма и спиралью стал закручиваться вверх, непрерывно расширяясь и превращаясь в плоское облако над головой чародея. Дым сгустился, потемнел, затвердел, и видение стало стеклянным деревом цвета морской волны. Дерево выбросило во все стороны сильные ветви, они стали змеиться, переплетаться, нежная, почти прозрачная листва одела зеленью молодые побеги.

А потом на дереве появились плоды. Подлбрим сорвал с нижней ветки шар, ладно улегшийся в горсти, окинул его почти равнодушным взглядом и бросил Великому Магнусу, сидевшему в ложе. Повелитель страны поймал стеклянное яблоко, повертел в руке, рассматривая с неподдельным любопытством, и поднял высоко над головой, чтобы на фоне полуденного неба заглянуть вглубь.

Притихшая толпа услышала резкий вдох аристократа, и затем шумный выдох, что, безусловно, выражало восхищение. Магнус замер, удивление сменилось грустью. После долгой паузы он медленно опустил яблоко и смахнул слезу. Вновь бросив взгляд на шар в своей руке, тихо произнес:

– Изумительно.

Подлбрим слегка поклонился Великому Магнусу, потом сорвал еще одно яблоко с прогнувшейся под тяжестью плодов ветки и кинул его Фубэю. Судья уставился на шар взглядом потерявшегося ребенка, который, увидев мать за углом и широко распахнув объятия, бросается ей навстречу. Подлбрим сорвал еще несколько плодов, один за другим, и бросил их в толпу. Счастливцы, получившие шар, вели себя так же, как Великий Магнус и судья: долго заглядывали в глубь стеклянного яблока, издавали радостный возглас, удивлялись и умолкали, погружаясь в печальные раздумья.

Никто не восхищался громогласно, не слышно было и аплодисментов. Подлбрим не использовал театральных жестов, он вел себя как обычный человек – просто срывал яблоко и бросал, как крестьянин, вывезший урожай на рынок, пока каждый не получил свой подарок с сюрпризом. Одарены были все, кроме Маскелейна, потому что, когда приземистый волшебник хотел бросить ему последнее яблоко, Маскелейн, отказываясь, махнул рукой.

Подлбрим поднял стеклянный шар и вопросительно посмотрел на Маскелейна. Получив в ответ холодный взгляд, точь-в-точь как у василиска, которого Маскелейн держал на цепи в подвале, волшебник пожал плечами. Он подержал шар на вытянутой руке, с сожалением, словно птицу, которая не смогла улететь, потом подбросил его в воздух. Шар лопнул, как мыльный пузырь.

Подлбрим повернулся к дереву, последовал небрежный жест короля, отпускающего просителя. Дерево заблестело и растворилось в воздухе. Собравшиеся дружно вздохнули, раздались грустные вскрики – вместе с деревом исчезли и плоды с видениями.

Подлбрим, кивнув вместо прощального поклона, покинул сцену и пошел на свое место. Публика еще долго не могла прийти в себя, затем дворецкий вспомнил о своих обязанностях и объявил следующий номер.

Медленно моргая, словно пробуждаясь ото сна, Шеванс Проницательная вышла на сцену и наколдовала цепочку привидений. Однако ни забавные гримасы, ни странные предсказания фантомов не рассеяли атмосферы размышлений, созданной Подлбримом и его шарами. Шеванс быстро свернула свое представление и покинула помост. Прочие волшебники отказались выступать, признавая свое поражение.

Великий Магнус приказал внести золотой венок победителя, его доставил дворецкий на традиционной алой бархатной подушечке с золотыми кистями. Когда слуга выкрикнул имя Подлбрима, выяснилось, что волшебник незаметно покинул симпозиум.

– Гений, увенчанный скромностью, – сказал Великий Магнус. – Вот у кого всем нам следовало бы поучиться.

Маскелейн Неотразимый ни в коем случае не мог согласиться с мнением высокочтимого аристократа. Подлбрим украл у него триумф! Усевшись в карету и приказав слугам доставить его домой, он вдруг понял, что украдена не только победа: вынудив Маскелейна отказаться от яблока, Подлбрим лишил его чудесного эффекта, покорившего сердца остальных волшебников и аристократов.

Карета взмыла в небеса, волшебник стиснул зубы от возмущения. Он преподаст урок ненавистному Подлбриму! Придется тому – хочет или нет – выложить тайну дерева, которое по праву принадлежит Маскелейну, и понести наказание за причиненный ущерб.

* * *

Карета приземлилась в переднем дворике поместья, раскинувшегося высоко на мысе, с видом на долину Короманс. Стайка сильфид окружила Маскелейна. Они жеманничали, подлизываясь, искали прикосновения его руки и ласкали лицо, но он отмахнулся от воздушных чаровниц и направился в свой кабинет на верхнем этаже башни, стоявшей на краю обрыва.

Волшебник давно уже обходился без учеников: толку от них чуть, зато хлопот не оберешься. Но у него был близкий друг – демоненок, которого Маскелейн некогда поймал и заставил принять форму овального зеркала в золотом обрамлении. Войдя в кабинет, чародей произнес заклинание, пробудившее адское отродье.

– Чего ты хочешь от меня?

– Знания, – ответил Маскелейн, – о том, кого зовут Подлбрим.

– Хорошо, я поспрашиваю.

Волшебник зашагал по круглой комнате, выглянул в окно и увидел, как старое рыжее солнце погружается в хмурую тень, опускаясь к горизонту. В голове Маскелейна мелькнула наполовину сформировавшаяся мысль, он подошел к шкафу, вырезанному из костей давно вымершего зверя, и скользнул пальцем по дюжине книжных корешков на полке. Однако мысль оставалась все такой же туманной, и он в раздражении повернулся к зеркалу.

– Ну, не трать же понапрасну мое время! Говори.

– Сведений не так уж много, – отозвался демон. – Подлбрим весьма скромен. А это значит, что он не афиширует свои достижения. Живет довольно-таки уединенно, в маленьком домике в Ардоллийском лесу, и редко общается с миром.

Ну, это не новость. Раньше Подлбрим не посещал Великий симпозиум, поэтому сегодня Маскелейн увидел коротышку-волшебника впервые. Вообще-то его имя было Маскелейну известно, но не вызывало никаких ассоциаций. Подлбрим был словно чужая страна, дикарская и неблагозвучная, далекая, о которой слышали лишь мельком, но никак не связанная с жизнью «здесь и сейчас».

– Покажи мне его домик, – приказал Маскелейн.

По зеркалу пошла рябь, потом появилась убогая мазанка, крытая темной соломой. Невдалеке стоял сарайчик со свиньей, еще один – с курами и крытый колодец.

Вид с высоты птичьего полета.

– Эге, да у него нет даже приличного каменного укрытия. Подойди поближе. Давай заглянем в окно или проникнем сквозь тонкие стены.

Картинка враз увеличилась, словно птица спланировала перед домом, где рядом с обычной деревянной дверью находилось скромное окошко из стеклянных ромбов, размером с ладонь. Окошко, приближаясь, увеличивалось, пока целиком не заполнило овальное зеркало, а стекла стали матовыми и непрозрачными. Картинка вдруг остановилась.

– Ближе, еще, еще! – закричал Маскелейн.

По зеркалу вновь пробежала рябь, и оно потемнело. Волшебник смотрел на свое отражение, и выражение собственного лица ему совсем не нравилось.

Демон сказал:

– Я… меня отбросили.

– Что? Как это?

Пауза.

– Не знаю, как объяснить точнее. Не совсем грубый отпор. Я его едва почувствовал. Но весьма недвусмысленный. Ближе я подойти не могу. Вот сейчас как раз пытаюсь вернуться… и не могу.

Маскелейн принялся браниться на чем свет стоит, призывая на голову волшебника-провинциала самые страшные проклятья, и даже демоненок притих, спрятавшись за зеркальной гладью. Обеспокоенная криками сильфида в смятении подошла к двери кабинета, и волшебник едва не убил ее грозным рыком и упрекающим взглядом, смягчившись лишь при ее последнем вздохе и позволив бедняжке унести ноги. Наконец Маскелейн кое-как обуздал свой нрав и добавил к растущей стопке прегрешений Подлбрима еще одно оскорбление. Этот выскочка за все заплатит! Потом Маскелейн повернулся к зеркалу:

– Так что ты посоветуешь?

– Честно? Не связывайся с Подлбримом. Похоже, он очень силен.

Волшебник задохнулся от гневного разочарования.

– Разузнай о нем побольше, – прошипел он, стиснув зубы. – Не то накажу.

– Когда я что‐нибудь узнаю, тотчас же доложу. А сейчас могу сообщить, что у Касприна Несказанного были какие‐то делишки с Подлбримом. Он может быть тебе полезен.

– Ага! – проговорил Маскелейн, состроив злорадную гримасу. – Значит, Касприн.

Нельзя сказать, что у Маскелейна были друзья, хотя врагов имелось в избытке. Всех их он побеждал и обирал, облагал данью. Они боялись его гнева и держались тише воды ниже травы. Однако существовала другая категория волшебников, которые ничего не имели против него и не заслужили наказания. Таким был Касприн Несказанный, чародей, который жил под горой, в подземном укрытии, бывшей цитадели короля-параноика, расположенной где‐то на западе.

Маскелейн вытащил аппарат для связи – аспектон и поставил его на рабочий стол.

– Касприн, говорит Маскелейн!

После небольшой паузы над аппаратом возникло узкое лисье лицо Касприна.

– Маскелейн? Что за странный звонок?

– Меня интересует тот загадочный тип, Подлбрим.

– А-а, – протянул Касприн, вкладывая в междометие бездну смысла. – Великий симпозиум. Замечательное выступление.

– Ты был там?

Тонкие губы расплылись в улыбке.

– Нет, но слухами земля полнится.

– А мне вот шепнули, что у тебя раньше были какие‐то делишки с Подлбримом. Расскажи мне о нем.

Касприн задумался, потом кивнул:

– Я хорошо тебя знаю, поэтому не обессудь, в гости не приеду. Тебе придется прийти ко мне. Разговаривать будем только на моей территории, с охраной и защитой.

Маскелейн не колебался:

– Я прибуду дорогой Мрака. Жди, я скоро.

Касприн махнул рукой в знак согласия, его образ помутнел и исчез.

Маскелейн подавил нетерпение и задумался. Касприн не сделал ему ничего плохого, и все же не стоило появляться во владениях другого волшебника, не приняв кое-каких мер предосторожности. Он сверился со своими книгами и выбрал три достаточно сильных заклинания: «Полное разрушение Буакса», «Непроницаемое платье Цайнцена» и «Всепроникающий луч Уиллифанта». Зафиксировав все три в свободных отделах памяти, он открыл портал дороги Мрака и сделал шаг. Перед ним лежала бледная призрачная дорога, ведущая через темное болото и лес. Маскелейн, бывалый путник дороги Мрака, четко держал в уме образ пункта назначения. Он быстро миновал опасный путь и вдруг оказался в туннеле, глубоко под горой Касприна. Волшебник подошел к двери, распахнувшейся перед ним, за которой узколицый чародей ждал его в слабо освещенном зале для приемов.

Касприн шагнул в сторону, впуская гостя. Маскелейн оглядел скудно обставленную комнату, не заметив ничего опасного, и теперь ждал, что предпримет хозяин цитадели.

Касприн закрыл дверь, провел рукой черту от косяка до косяка, тихо произнося заклятье, и, судя по положению руки, гладившей поверхность двери, чародей использовал «Непроницаемый буфер Шлетцеля». Маскелейн ничего не сказал: ни к чему ранить самолюбие хозяина, если надеешься на его помощь.

Теперь Касприн повернулся к нему, пряча руки в рукава шелкового халата.

– Так чего же ты хочешь? И что дашь за это?

– Расскажи мне все, что ты знаешь о Подлбриме.

На второй вопрос Маскелейн почти не отреагировал, небрежно бросив:

– Возможно, тебя заинтересует череп ниграва.

Таким же безразличным тоном Касприн заметил:

– У меня, конечно, тоже такой есть.

Он словно бы обдумывал поступившее предложение, потом добавил:

– Но мой – молодой, с шишкой вместо рога.

– У моего – рога взрослого самца.

Касприн развел руками.

– Какой длины рога?

Маскелейн широко развел руки. Искра алчности промелькнула во взгляде хозяина цитадели.

– Согласен. Мои провидческие способности повысятся.

Волшебники исполнили ритуал заключения сделки и обговорили обоюдное проклятие – «Фурункулы Хоха», призванное покарать любого из них, если тот не выполнит обязательств.

Дело сделано. Маскелейн обернулся к чародею:

– Рассказывай.

– Присядем.

Касприн указал на два внезапно выросших на голом полу стула. Маскелейн уселся, не сводя глаз с задумчивого лица собеседника.

– Увы, я не так уж много знаю, в основном это слухи. Говорят, что начинал Подлбрим у Чейчея Прозорливого…

– Красная школа. Как же, помню.

– Точно. Но после двенадцатой ступени Подлбрим ушел от Чейчея в ученики к Гроффеску Упрямому.

– Но ведь это Синяя школа! Не хочешь ли сказать, что этот простак удостоился знаний Лиловой школы?

– Понятия не имею. После нескольких лет у Гроффеска Подлбрим вернулся в Ардоллийский лес и посвятил себя частным исследованиям.

Маскелейн наклонился вперед.

– В какой сфере?

– Однажды я посетил его домишко. Тогда он искал способ соединения несопоставимых флюксий. Считал, что это в значительной степени увеличит их силу.

– Абсурд! – заявил Маскелейн. – Синюю и Красную соединить невозможно. Они всегда конфликтуют, хотя усилием воли можно достичь неких напряженных отношений.

– Я тоже так думал, – проговорил Касприн. – Однако Подлбрим был убежден, что это возможно, и, по некоторым признакам, таки добился успеха.

– По каким?

На лице Касприна появилась презрительная гримаса.

– Разве ты не видел прямого доказательства этому сегодня? Древо сокровенных желаний?

Маскелейн пренебрежительно фыркнул.

– Я видел, как дерево сформировалось из столба дыма. Оно дало побеги со стеклянными плодами. Я тоже так умею.

Касприн отвел взгляд, затем искоса взглянул на волшебника.

– Мне сказали, что ты не заглянул в свое яблоко.

Маскелейн ощетинился.

– Я был не в настроении в игрушки играть.

– Тогда ты даже не представляешь, что мог увидеть.

– И что такого я мог увидеть?

Касприн покачал головой.

– То, что могло исполнить твое сокровенное желание.

– А откуда Подлбриму знать о моем сокровенном желании?

На этот раз Касприн пожал плечами.

– Для этого, полагаю, надо причаститься тайн Лиловой школы.

Маскелейн подавил раздражение, борясь с порывом жгучего желания завернуться в непроницаемое платье Цайнцена и применить луч Уиллифанта.

– Еще что-нибудь?

– Я вспоминаю, что в самом начале своих занятий Подлбрим увлекался земной магией, – сообщил Касприн. – Ну, знаешь, все эти корешки, ветки и тому подобное – все, что может жить и бурно разрастаться среди экстраполяций.

Маскелейн презрительно выдохнул:

– Земная магия! Деревенщина!

Касприн пожал плечами. Ему нечего было добавить.

– Чего же хочет добиться этот тупой крестьянин? Каково его сокровенное желание?

Касприн не нашелся с ответом. Помолчав, все же кое-что сообщил:

– Помнится, я слышал, что Подлбрим обращался к Хуа-Сэнгу насчет старинного клавиконта, который Хуа-Сэнг унаследовал от Вантуниана, когда тот ушел в мир иной. Но то было давно.

Новость поразила Маскелейна нелепостью.

– Клавиконт? Подлбрим – любитель скрипуче-визгливых фуг?

Очередной взлет и падение облаченных в шелка плеч.

– Такой прошел слух. Подлбрим очень расстроился, получив отказ.

– В самом деле, – заметил Маскелейн. – Что такого ценного крестьянин из Ардоллийского леса мог предложить мудрейшему Хуа-Сэнгу?

– Вряд ли причина была в этом. Ну, вот и все, что я могу сказать.

Полученная информация не тянула на череп ниграва, но Маскелейн успокоил себя тем, что у него остался второй экземпляр лучшей сохранности. Ведь Касприн, дурачина, не задал вопроса о состоянии черепа. Левый рог треснул и не выдержал бы тряски, но Касприну только предстояло это узнать.

Маскелейн попрощался и подошел к двери. Касприн хотел было снять «буфер Шлетцеля», но гость сам снял заклятие. Он шагнул в туннель и отправился домой по дороге Мрака.

* * *

– Хуа-Сэнг, говорит Маскелейн Неотразимый!

– Узнал по тону, – прозвучал четкий голос из аспектона, – ладно, поговорим.

Аппарат сверкнул, и подобие Хуа-Сэнга появилось в кабинете, повиснув в воздухе. Миниатюрный волшебник, казалось, маячил над Маскелейном. Хозяин настроил автоматику, и нога видения коснулась пола, теперь Маскелейн был выше гостя.

Оба волшебника обменялись приветствиями, как того требовали приличия, и Хуа-Сэнг перешел к делу:

– Так о чем речь?

– Я решил организовать квартет или квинтет, еще не знаю точно, чтобы исполнять погребальные песни и легкие пьесы Восемнадцатой эры. Я приступил к обучению сильфид, но мне бы хотелось использовать настоящие инструменты, а не их копии.

– Не знал, что у тебя столь глубокие музыкальные интересы.

– Я их не афиширую.

Хуа-Сэнг сохранял вид полнейшей невозмутимости.

– Ну а я тут при чем?

– Говорят, у вас есть клавиконт Восемнадцатой эры.

– Да, есть.

– Интересно, не хотели бы вы с ним расстаться?

– Ну уж нет, он мне очень дорог.

– Я подумал, может, у меня есть что‐то ценное для вас, на обмен.

Лицо Хуа-Сэнга выражало безмятежное спокойствие.

– Вряд ли это возможно. У меня есть все, что мне нужно.

Хуа-Сэнг слыл волшебником независимым. Маскелейн ожидал, что тот не заинтересуется его запросом, однако слуги тщательнейшим образом проверили все запасы, чтобы найти то, перед чем волшебнику трудно будет устоять. Дворецкий проштудировал инвентарную книгу и посоветовал предложить гостю одну штуку, выигранную когда-то на дуэли и пылившуюся в кладовке за ненадобностью.

Маскелейн спросил Хуа-Сэнга:

– А вы знаете о змеях острова Бальбеш, тех, что вырастают до невероятных размеров?

– Кажется, что‐то слышал.

– А слыхали ли вы, что у взрослых особей в желчном пузыре растут камни?

– Гм-м.

– И камни эти обладают интересной особенностью: они резонируют на любое изменение скорости движущегося предмета или жидкости. Резонируют и увеличивают громкость.

Хуа-Сэнг приподнял правую бровь. Маскелейн заметил это и сделал паузу.

Молчание висело в воздухе несколько долгих секунд, пока Хуа-Сэнг не сдался, хрипло спросив:

– У тебя есть один из тех камней?

Маскелейн, не говоря ни слова, вытащил из кармана своего одеяния камень размером с кулак и подержал его перед аспектоном.

– Вот это да, – ахнул Хуа-Сэнг.

– Да уж, – согласился Маскелейн.

* * *

– Если будешь разговаривать с Подлбримом, – сказал Маскелейн, – дай ему знать, что я приобрел клавиконт у Хуа-Сэнга.

Призрак Касприна старательно выдерживал маску безразличия на крысином личике.

– Ты хочешь, чтобы я был посредником?

Маскелейн помахал рукой, делая вид, что ему все равно.

– Я сказал что‐то обидное?

Маскелейн старательно подчеркивал, что проблема его не волнует. Глаза Касприна сузились, но он равнодушно заметил:

– Если случайно встречу его, то скажу.

– Отлично, – сказал Маскелейн и, сократив до минимума обмен любезностями, прервал связь.

* * *

– Я говорил с Подлбримом, – сообщил Касприн. – Он не прочь пообщаться.

– Еще бы, – усмехнулся Маскелейн.

Не удержавшись, он спросил про череп ниграва:

– Полагаю, он тебе подошел?

– Более чем. Я рассказал о нем Подлбриму. Он знает заклятие «Непогрешимый выпрямитель Уванча».

Маскелейн сдвинул брови:

– Что‐то малоизвестное. Никогда о таком не слышал.

– Не важно. Я принес череп, он слегка поколдовал, поврежденный рог теперь как новенький.

Касприн расплылся в улыбке.

– Мои предсказания достигли новых уровней проницательности.

– Он щедр. Или же мот?

– Называй как хочешь. Мне пора. Я возвращаюсь к работе.

На этот раз разговор оборвал уже Касприн, не дожидаясь, пока Маскелейн закончит вежливую церемонию.

* * *

– Подлбрим, говорит Маскелейн!

Образ неуклюжего толстячка не появился над аспектоном, но в воздухе прозвучал голос:

– Я предпочитаю беседовать с глазу на глаз. Хотите поговорить, милости прошу ко мне.

Маскелейн подавил гневный порыв и сказал:

– Очень хорошо. Если вы подготовите вход, я приду дорогой Мрака.

Но Подлбрим на это не согласился:

– Если я открою портал дороги Мрака, появятся вредные испарения, которые помешают моей работе с флюксиями, Серебром и Тьмой.

– С чем? – вырвалось у Маскелейна. Он знал четыре вида флюксий: Желтую, Зеленую, Синюю и Красную. Эти пересекающиеся линии силы сформировали своеобразную сеть над землей и морем. Маги, старательно сосредоточивавшие волю с помощью звуков, движений и поз, управляли линиями силы – так осуществлялось волшебство.

– Серебряная и Черная. Вы слышали о них?

Маскелейн растерялся. Признаться, что никогда не слышал о таких флюксиях, означало ударить в грязь лицом. Если же подобных флюксий в природе не существует и Подлбрим задумал высмеять его, а Маскелейн скажет, что знает о них, – и того хуже. Попасть впросак не хотелось – слухи расходятся мгновенно.

– У меня нет на это времени, – нашелся он с ответом. – Раз я не могу воспользоваться дорогой Мрака, каретой, что ли, прилететь?

– Да, подойдет, – медленно, будто раздумывая, сказал Подлбрим. – Ее энергия не помешает экспериментам.

– Ждите, я скоро буду. – Маскелейн оборвал разговор, нисколько не заботясь об этикете.

* * *

Карету приводил в движение «Неистощимый мотиватор Азериона». Она катилась по коридорам между параллельными флюксиями, и самый скорый ход был среди Синих. Карета смогла въехать в Ардоллийский лес, но не далее. К мазанке вела узкая, извилистая тропа.

Маскелейн терялся в догадках. Волшебники неизменно устраивали свои жилища на пересечении флюксий. Точка пересечения Желтой и Зеленой считалась наименее благоприятной. Синей и Зеленой – предлагала прочную основу для большинства заклинаний и колдовства, но редко встречающиеся перекрестки Красной и Синей были наилучшим вариантом, если волшебник обладал сильной волей и мог справиться с их естественной тягой к столкновению.

«Орлиное гнездо» Маскелейна в Хай Войдераше располагалось на пересечении Синей и Красной флюксий, с преобладанием Синей, что давало ему возможность извлекать энергию из несовместимости. Он принадлежал к Синей школе, однако лелеял мечту со временем дорасти до Лиловой, когда отточит мастерство на ритуалах Красной школы и добавит ее знание к своему опыту. Он не сомневался, что его воли хватит на все.

Однако домик Подлбрима не располагался ни на одном из пересечений. Опытный волшебник мог бы применить здесь магию, но ожидать естественного наращивания воли вряд ли стоило. И все же это место каким-то непонятным образом, не прибегая к насилию, дало отпор его демону. Что‐то не сходилось.

Выйдя на поляну, Маскелейн ощутил легкое покалывание в нижней челюсти – ему позволили преодолеть защитный барьер. Заклятия он не распознал: неприятно. Дверь открылась, и Подлбрим пригласил его войти. Маскелейн шагнул вперед, загоняя поглубже ощущение скованности и неуюта.

Гость рассыпался в любезностях – так принято у волшебников при личной встрече, и хозяин отплатил ему той же монетой. Тем временем Маскелейн осматривал владения коротышки-волшебника. К своему удивлению, он не заметил явных следов магических ритуалов. В комнате стоял рабочий стол, но на нем почти не было колдовских принадлежностей, и книжный шкаф с тремя небольшими томиками. И все! Остальное пространство занимали еще один стол и два стула, да еще узкая кровать в алькове за полузакрытым занавесом, камин и изрядно потертый ковер. Ничто не говорило о присутствии в доме слуг или каких-то других людей.

Подлбрим наблюдал за тем, как Маскелейн оценивает его собственность.

– Я живу скромно, никакие излишества не должны мешать исследованиям.

– Тем не менее вы хотели приобрести античный клавиконт.

– Точно, – удивился Подлбрим. – Я думал, он хорошо срезонирует с заклинанием, которое я тогда сочинял.

Коротышка-волшебник развел руками и улыбнулся.

– Давненько это было. Когда я еще учился в Лиловой школе.

Маскелейн отметил последние слова, но они не произвели на него особого впечатления.

– Вы сочиняете?

Подлбрим протестующе замахал руками.

– О нет, это лишь слова… В основном я восстанавливаю утраченные заклинания. Но иногда получается неплохая вариация на давно забытую тему. Как на том представлении, которое я показал на Великом симпозиуме.

– Да, – кивнул Маскелейн, пока его мозг переваривал услышанное. – Это было…

Его голос дрогнул, когда до него дошла вторая часть утверждения.

– Утраченные заклинания? Их много?

– О-о, десятки, думается мне, даже сотни. Ведь прошло столько времени. Теперь, когда я определил флюксии Серебра и Тьмы, – это античная терминология, сегодня мы говорим Серебряная и Черная… Так вот, я нашел, где они прячутся, и научился их пробуждать, так что…

Подлбрим завершил фразу широким жестом, намекавшим на огромные, ранее не существовавшие возможности. Маскелейн кивнул и улыбнулся, нисколько не сомневаясь в том, что усмешка вышла достаточно зловещей.

– Серебро и Тьма? – повторил он. – Да, что‐то такое вертится в памяти, бог знает, где или когда я это слышал… Мелочи, да? Для залатывания дыр?

– Вы так думаете? – бросил Подлбрим с вежливой сдержанностью. – На мой взгляд, они – хорошая основа для создания школы волшебства, которая превзойдет все знание, собранное за последние эры. Могущество и власть, утонченность и глубины – так мне это представляется, – он пожал плечами. – Вот почему я бросил Лиловую школу.

И, умаляя собственное достоинство, коротышка-волшебник заключил:

– Конечно, я пока не углублялся, так, прошелся по поверхности. Время покажет.

Маскелейн моргнул и, не найдя ничего лучшего, спросил:

– Значит ли это, что клавиконт вас теперь не интересует?

– Нет, но спасибо, что вспомнили обо мне.

* * *

Маскелейн вернулся в свою башню над долиной Короманс. Он отпустил карету и пошел к себе в кабинет, где сел в любимое кресло для размышлений и стал заново осмысливать все сказанное Подлбримом.

Слуги, чувствуя, что хозяин не в духе, пытались отвлечь его шутками и лестью, но он прикрикнул на воздушных чаровниц, и они убежали в слезах и тоске. Вспышка гнева и стихающие стенания слуг привели его в чувство, он решительно поднялся с кресла и подошел к полке. Снял книгу в красном чешуйчатом кожаном переплете и долго листал ее ветхие страницы, пока не нашел то, что искал. Потом приготовил необходимые материалы, поздравив себя с тем, что сохранил флакон с прахом, необходимым для заклинания. Когда все было готово, он сперва упорядочил слова заклинания в голове и лишь затем произнес его вслух, касаясь пальцами флюксий, проходящих по комнате и видимых только ему одному.

Перед ним возникло дрожащее, почти прозрачное видение. Маскелейн сконцентрировал волю и дотронулся до Синих линий. Фигура стала более четкой.

– Отпусти меня, – проговорил призрак.

– Не раньше чем получу желаемое.

Призрак вздохнул:

– Что же тебе нужно?

– Знание. О Серебре и Тьме.

Выходец с того света простонал:

– Мне это неведомо.

– Ты был великим волшебником из Элмери. Если ты не знаешь, то не знает никто.

– Я помню заброшенные дворцы, лица мертвых прелестниц, врагов, связанных и убитых мною, моря, превратившиеся в песок. Но магии я не помню. Совсем.

– Попытайся!

– Бесполезно, для этого нужна воля, а у того, что от меня осталось, ее нет.

– А если я возвращу тебе жизнь?

– Твое призывное заклятье вынуждает меня говорить одну лишь правду. Я сотру тебя в порошок, как яичную скорлупу.

Из горла волшебника вырвался глухой стон. Маскелейн отпустил призрака и повернулся к зеркалу. Но демоненок ничего не знал про Серебро и Тьму. Волшебник снова подошел к полке, перебирая справочники один за другим, борясь с сопротивлением самых древних томов, от тысячелетнего общения с магами ставших чересчур своевольными.

Он вглядывался в глобусы из черного стекла, вновь и вновь бросал многогранную фишку из кости дракона, пил зелье, призванное открыть видения других уровней, мысленно путешествовал в прошлое, рыскал повсюду, где только мог, во всех местах, доступных великому волшебнику Синей школы. Увы, увы! Волшебник обессилел и лег на пол кабинета. Какая-то сильфида появилась в дверях, робко спрашивая, не нужно ли чего хозяину. Он приказал ей подать бульон, чтобы восстановить иссякшие силы. После нескольких ложек золотого варева апатия исчезла, он сел в кресло и задумался.

И ответ пришел, ворвавшись в сознание титановым салютом. Он яростно заскрежетал зубами, осознав вероломство своих врагов. Хуа-Сэнг и Касприн были участниками заговора! Лурулан и Омбо, конечно же, желали отомстить ему после неудачи на Великом симпозиуме. А за ними и другие – все те ничтожества, кому он бросал вызов, над которыми брал верх все эти годы, отбирая волшебные палочки и то лучшее, что у них было, заставляя противостоять силе его воли.

Маскелейн победил каждого из них в честном поединке, и никто из них не смог сохранить свое добро и ускользнуть. Теперь они объединились, чтобы подорвать его веру в свои силы, но не в открытой борьбе. Они сговорились, наняли этого захудалого колдунишку, о котором никто не слышал, заставили его объявить, что он якобы обладал силой, о которой Маскелейн не имел понятия.

«Серебро и Тьма, ну еще бы! Обман, жульничество, ловкость рук у всех на виду!»

Они послали его искать вчерашний день, то не знаю что. Маскелейн представил, как они – прямо сейчас – смеются над ним. Как Лурулан семенит по комнате, карикатурно изображая его утонченные манеры, Омбо корчит рожи, а мерзкий Подлбрим ухмыляется и чешет в затылке, изобретая новую возможность ублажить своих хозяев.

«Я отомщу, – пообещал себе Маскелейн, – и мало им не покажется, так что мертвые перевернутся в гробу, а еще не родившиеся отложат появление на этот свет».

Он еще раз пересмотрел свой волшебный арсенал. Но теперь, вместо бесплодных поисков Грааля, он четко представил конечную цель. Возмездие начнется с Лурулана из Красной школы.

* * *

Лурулан именовал себя «Превосходительством», хотя мало кто сегодня использовал громкие титулы. Посредственный практик, он вынужденно опирался на волшебный инвентарь, потому что не обладал «мощью осевой воли», – этот термин обозначал силу воли. Чтобы застать его врасплох, достаточно было подкараулить волшебника вдали от магических «куриных богов» и силовых кристаллов.

Лурулан был тщеславен, тщательно следил за внешностью. Он поддерживал ауру молодости, предпочитая облик юноши, едва вступившего на тропу мужественности, хотя был лет на сто старше Маскелейна, а тот прожил почти тысячу лет. Эффект молодости частично достигался с помощью «Ублажающей привлекательности Ибиста», но Лурулан даже не думал останавливаться на внешнем сходстве – его тщеславие требовало подкреплять кажущееся настоящим, поэтому он регулярно посещал омолаживающие источники долины Таза-че.

Маскелейн лежал в засаде на дороге между особняком Лурулана и Таза-че. Замаскировавшись всеми доступными ему средствами, включая магию, он наблюдал, как волшебник Красной школы прокатился мимо в неуязвимом Пузыре, торопясь как на пожар. Средство передвижения имело существенный изъян: преследователь мог проникнуть в сопутствующую струю и незаметно путешествовать вместе с жертвой. Маскелейн в потоке воздуха благополучно прибыл к источникам в тот момент, когда Лурулан вышел из Пузыря и сбросил свою обувь и одеяние, готовясь окунуться.

– Ага! – сказал Маскелейн. – Вот ты и попался!

Лурулан оторопел, но быстро пришел в себя. Он сложил руки на груди и открыл рот, чтобы сказать что‐то. Однако Маскелейн все продумал и подготовил заранее. До выхода из Пузыря он уже успел произнести заклинание «Постепенная скованность Вената», оставалось лишь щелкнуть пальцами, и Лурулан онемеет.

Маскелейн не колебался, переходя к новой фазе атаки. Мышцы Лурулана затвердели, он в отчаянии вытянул руку. Его волшебная палочка с рубиновым наконечником пыталась вырваться из кармана одеяния и лететь на помощь. Но Маскелейн предвидел, что соперник попытается воспользоваться волшебным инвентарем, и немедленно представил в уме «Временный морозильник Цзе-Фана». Он проговорил четыре отрывистых слога и поднял указательный палец, на ногте которого была выгравирована руна власти.

Лурулан застыл. Волшебная палочка подлетела к его протянутой руке и, не подхваченная, упала на землю. Маскелейн поднял палочку и заткнул ее за пояс своего синего сарафанда. Потом он улыбнулся.

– Думал, вы можете объединиться, чтобы расправиться со мной? Но я всегда буду неуязвимым для таких, как вы.

Лурулан беспомощно смотрел на него. Он не мог даже моргнуть. Маскелейн милостиво подарил ему еще несколько мгновений, чтобы как следует оценить грядущее наказание, а затем наложил последнее из трех подготовленных для этой дуэли заклятий – «Гибельное изгнание Бронта».

Как только прозвучал последний слог, Лурулан перестал существовать на этом уровне, и тело его перенеслось в мир иной. Там ему суждено остаться, пока кто‐нибудь не вспомнит и не вызволит его из ссылки. Но так как никто, кроме Маскелейна, не знал, куда отправился красный волшебник, велика вероятность надолго застрять на Втором уровне. Маскелейн собрал одежды Лурулана, бросил их в Пузырь и сам в него сел. Управлять транспортным средством было несложно, и вскоре он уже летел к родному гнезду. Транспорт вполне мог пригодиться – в качестве курятника для домашней птицы, приносившей ему яйцо на завтрак.

* * *

Пузырь Лурулана сослужил еще одну службу, прежде чем стать убежищем для домашней птицы. Он перенес Маскелейна через озеро Туманов на остров, где Омбо возвел свою крепость со множеством башен. Лурулан и Омбо частенько работали вместе, поэтому появление транспорта в саду не вызвало ни малейших подозрений.

Омбо склонился над клумбой цветущих колокольчиков. Пузырь остановился, и Маскелейн вышел в сад. Омбо сказал, не оборачиваясь:

– Лурулан, послушай только, как звенит этот колокольчик, редко услышишь столь чистый звук. Когда он полностью расцветет…

Но на этом тирада была прервана, потому что Маскелейн заранее заготовил «Постепенную скованность Вената». Голос Омбо перестал ему повиноваться, все тело сковало заклятьем до такой степени, что только наметанный взгляд профессионала мог отличить его от камня. Так он и застыл, наклонившись к цветку, и упал ничком на клумбу. Примятые колокольчики печально зазвенели.

Маскелейн выкатил его с клумбы и перевернул на спину, чтобы Омбо знал, с кем имеет дело. Он сделал несколько замечаний по поводу характера и магического дара Омбо, давно просившихся на язык, замечания, каковые пришли на ум в эти минуты. Маскелейн планировал отослать Омбо к его дружку на Второй уровень, но, посмотрев на образцово разбитый сад, придумал кое‐что получше – творческую месть. Он выкатил застывшую жертву на лужайку, а сам вернулся к машине-пузырю и достал гримуар, куда имел обыкновение складывать заклятья, которые обычно брал на вооружение. Волшебник отменил неиспользованные заклятья отвердения и высылки, потом поискал другие. Через некоторое время он вернулся к неподвижному и сгорбившемуся Омбо.

Маскелейн проговорил отрывистые, почти лающие слоги «Растительного принуждения Твиска», используя описание дерева, облик которого предстояло принять Омбо. Он выбрал высокий раскидистый дуб с множеством веток и побегов, на таких деревьях птицам очень нравится вить гнезда.

Но Маскелейн не мог целиком и полностью полагаться на природу. Вместо этого он применил редчайший вариант довольно-таки простого заклинания деревенских колдунов, отгоняющих стаи птиц с колосящихся полей. Как только он сделал последний жест, откуда ни возьмись налетела пестрая стая – около трех сотен маленьких крапчатых грик-грэков – и поселилась на новом дереве, то есть на Омбо. Птицы издавали пронзительные хриплые крики, за которые и получили свое название, окончательно заглушив музыкальный звон колокольчиков. Маскелейн пытался перекричать какофонию:

– Омбо! Это звук моей мести. Наслаждайся им с утра до ночи. Могу еще подкинуть короедов, чтобы накормить птичек, зуд слегка отвлечет тебя от музыкальных экзерсисов.

Он зашел в дом, распугал слуг и взял все, что ему приглянулось.

* * *

– Маскелейн! Говорит Касприн!

– Слушаю, – ответил Маскелейн.

Он шевельнул пальцем, и призрак волшебника-хитреца взлетел над аспектоном.

– Я получил послание от Шеванс Проницательной. Она не смогла связаться с Его Превосходительством Луруланом, потом пыталась поговорить с Омбо, но тоже безуспешно.

– Эти двое частенько проводят время вместе. Должно быть, где‐нибудь развлекаются.

– Возможно, – сказал Касприн. – Только Шеванс говорит, что она побывала у Омбо на острове и там такой беспорядок…

– Я не лезу в чужие дела, особенно если это касается домашнего хозяйства.

Касприн промолчал, но его взгляд показался Маскелейну подозрительным.

– У меня серьезное исследование, я занят. Если тебе больше нечего сказать…

– Надо бы встретиться, – предложил Касприн.

– Жду тебя завтра.

– Уж лучше ты приходи ко мне.

Маскелейн невозмутимо кивнул:

– Как скажешь. Тогда я опять приду дорогой Мрака.

– Хорошо, давай.

* * *

Но Маскелейн не пошел той дорогой. Вместо этого он подлетел к горе Касприна в своей карете, запряженной сильфидами, и приземлился перед величественным входом, который вел к Дороге процессий давно почившего короля, идущей под уклон прямо к подземным владениям волшебника. Маскелейн взорвал портал с помощью «Полного разрушения Буакса» и все барьеры до своей цели и ринулся вниз, Касприн скрывался в туннеле, который вел от дороги Мрака к двери его дома.

Маскелейн сотворил голема и послал дорогой Мрака, совместив его появление со своим. Неуклюжее существо не задержало волшебника – Маскелейн, когда в том была необходимость, передвигался быстро.

Касприн все еще не отошел от «Разрушения» (разбившего двери так, что щепки летали в воздухе), а Маскелейн уже предстал перед ним.

В прошлый раз Маскелейн запасся не только «Полным разрушением Буакса», но и «Непроницаемым платьем Цайнцена» и «Всепроникающим лучом Уиллоифанта». Касприн был способным волшебником и легко распознавал ауру заклятий. И, конечно же, он поймет, что после «разрушения» последует «луч», а «платьем» волшебник прикроется для защиты.

Но Маскелейнa голыми руками не возьмешь! Да, он защитился «платьем», но «луч» решил не применять. Когда при его появлении Касприн выставил защиту против «луча» – «Сверкающую призму Чапа», она оказалась совершенно бесполезной, поскольку Маскелейн применил «Сокрушающий удар Ованиана». Недюжинная сила отбросила. Касприна в глубь туннеля. Волшебник упал, с трудом переводя дыхание.

Касприн не смог наложить заклятия, которое подготовил – «Решительный отпор Бардольфа», призванного окутать Маскелейна пеленой силы и зажать словно в тисках. Он бы превратился в тугой моток материи, настолько твердый, что прошил бы каменную земную поверхность до самого расплавленного ядра. К несчастью, заклинание Бардольфа требовало произношения громким, отчетливым голосом, чтобы привести флюксии в движение, а Касприн лишился дара речи. Он направил луч холодного огня из вытянутого в направлении врага пальца, но Маскелейн в защитном одеянии не обратил на это внимания, он подошел поближе к Касприну для нового заклятия, оставляя сопернику время, чтобы оценить происходящее.

– «Ускоритель непредсказуемости Пабилло». Я нашел его в одном старинном гримуаре у Омбо, хотя сомневаюсь, что он пользовался этим видом колдовства. Книга была той еще дрянью. Вчера я несколько часов буквально вырывал из нее это заклинание. Помнишь, я сказал, что провожу исследование? Ну, вот теперь пожинай плоды моего труда.

Это было могучее заклинание, примитивный остаток Восемнадцатой эры, когда флюксии только-только формировались и, чтобы уловить их, требовалась определенная жесткость, даже жестокость. Но жестокости Маскелейну было не занимать, он горел желанием во что бы то ни стало наказать врагов, а Касприн относился к этой несчастной категории.

Резким, хриплым голосом он прокричал двенадцать слогов в барабанном ритме. При последнем звуке стены туннеля начали вздыматься волнами и мелко дрожать, как желе. Потом чародей прочитал додекафонию еще раз, и пол, пульсируя, стал подниматься и опадать. И наконец он прокричал двенадцать слогов последний раз, сопроводив последний слог ударом кулака о ладонь. Свет в туннеле погас, прошелестел ветер, подняв полы одежд. Потом свет зажегся, и Маскелейн увидел, как сработало заклятие. Груда костей, обернутая в кожу, как в пергамент, увенчанная жалкими клочками волос, сползала по стене на пол. Лохмотья одежд распадались на глазах, превращаясь в пыль. Затем высохшая плоть развалилась, и кости стали прахом.

Маскелейн схватил волшебную палочку Касприна, чтобы водрузить ее на стену своей столовой, рядом с другими трофеями. Он вошел во владения Касприна, чтобы забрать добычу.

* * *

– Маскелейн, – голос судьи прервал исследования волшебника. – Говорит Фубэй, судья.

Маскелейну не хотелось разговаривать, он как раз погрузился с головой в подготовку наказания для Подлбрима, но Фубэй – старейшина Коллегии магии. Он не только сильнейший волшебник, но само его положение позволяло ему призывать других магов объединяться в общину, обретая могущество и непобедимость. Маскелейн отложил в сторону том, взятый у Касприна, с которым вел изматывающую борьбу, и откликнулся:

– Я слушаю.

Сегодня Фубэй появился в образе смазливого юнца, одетого арлекином в стеганом колпаке. Едва возникнув в кабинете, он быстро осмотрел чужие владения и огорченно кивнул головой:

– Значит, все это правда. Вы напали на своих товарищей и отняли их богатства. И все это после дружественной встречи и застолья на Великом симпозиуме!

– Они объединились против меня, поэтому наказание вполне заслуженно.

– А где доказательство заговора? Почему вы не обратились с жалобой в Коллегию?

– Я разгадал их планы и немедленно отреагировал. Вовлекать вас и других старейшин не было необходимости.

Фубэй задумчиво потер подбородок:

– Мы проведем расследование. Будьте готовы к вызову на заседание.

Маскелейн подождал, не упомянет ли судья каких условий. Ему не хотелось, чтобы его обязали не покидать своего жилища до слушания дела. Но Фубэй ограничился лишь приказом воздержаться от нападения на других коллег. Фыркнув, Маскелейн сказал, что подчиняется. Как только образ судьи померк, он призвал демоненка и спросил:

– Скажи, Подлбрима приняли в Коллегию?

– Он подавал заявку, но его кандидатура все еще рассматривается. Там… сложный случай.

– Значит, никакой он мне не коллега.

Маскелейн отослал слугу и вернулся к подготовке. Времени было предостаточно: чтобы объединить расписание необходимого числа старейшин и собрать комиссию по запросу, Фубэю потребуется несколько дней.

* * *

Пребывая в своей наилучшей форме, Маскелейн запоминал три пространных заклинания за раз. Но чтобы расправиться с ненавистным Подлбримом теперь, когда заговорщики больше не могли оказать ему необходимую поддержку, Маскелейн выбрал пять несложных формул. И прихватил свою лучшую волшебную палочку.

Он хотел как можно сильнее унизить деревенщину, наслать на него чесотку, заставить плясать до упаду, пусть у него брызжет слюна, пусть он начнет мочиться под себя, можно превратить его в горбуна, покрыть все тело бородавками и, в конце концов, отправить на остров в Южном океане – пускай там обороняется от людоедов.

Он вызвал карету, завернулся в плащ и отправился в путь. Приземлившись недалеко от мазанки, с победным маршевым мотивом, крутящимся в голове, он пошел по тропе ко входу. Маскелейн стукнул кулаком в дверь и потянулся к щеколде, ожидая, что жилец выглянет в окно. Однако дверь тут же распахнулась, на пороге стоял Подлбрим в неизменной (неописуемая серость) одежде, в которой он выступал на Великом симпозиуме. Он моргнул, с трудом узнавая пришельца. Потом лицо его прояснилось:

– А-а, тот, с клавиконтом! Извините, не припомню вашего имени.

Маскелейн улыбнулся. Раньше от этой улыбки кровь стыла в жилах его врагов.

– Меня не проведешь, Подлбрим. Я все знаю.

– Неужто? – удивился коротышка-волшебник. – Никогда не встречал того, кто бы знал все. Хорошо бы ознакомиться с вашими эпистемологическими методами.

– Довольно! С вашими сообщниками покончено. Пришла ваша очередь.

Он ворвался в домик. В комнате все осталось по-прежнему, как раньше. Маскелейн оглядел свою жертву.

– Будете просить пощады?

Подлбрим прикрыл дверь и сунул руки в рукава халата. Наклонив голову, он рассматривал пришельца с видом удивленного исследователя, обнаружившего на образчике не ту этикетку.

– Вы застали меня врасплох. Я и не подозревал, что состою в заговоре.

– Я сказал довольно, – взгляд Маскелейна ожесточился. – Начнем.

Он наставил волшебную палочку на Подлбрима и проговорил первую суру «Переменной чесотки Тиза». Однако что‐то пошло не так. Он слышал собственный голос, интонирующий слоги, но в голове его они не отзывались многократным эхом, что подтверждало бы их мощь.

Маскелейн покачал головой и произнес вторую суру, размышляя, что он мог упустить в этом детски простейшем заклинании, но и свежие слоги ничем не откликнулись в его голове.

Тем временем Подлбрим уставился на него, как на тупого студента, который никак не может справиться с декламацией.

Маскелейн поборол свой гнев. «Чесотка Тиза» может сменить полярность, если финальную суру не произнести в надлежащей точности, такой конфуз для него нежелателен, даже если Подлбрим никому ничего не расскажет. Он очень аккуратно произнес слоги и описал палочкой три маленьких кружочка, как и полагалось по инструкции.

Но ничего не произошло. Ни Синей линии, ни взрыва ауры вокруг Подлбрима, ни следа муки на вежливом лице!

Подлбрим поинтересовался:

– Что это было? Заклинание?

Маскелейн промолчал. Раньше с ним ничего подобного не случалось, даже когда он был неопытным учеником-первогодком. И столь простое заклинание… Он потряс палочкой.

– Разве мы не обсуждали Серебро и Тьму? Я имею в виду флюксии. Здесь у вас ничего не получится.

«Безумный танец Ограмана» вызывался пятью слогами и жестом. Маскелейн произнес их, махнул левой рукой – никакой реакции.

– Я покажу вам, – сказал Подлбрим.

Закатав рукава, он обнажил руки и зашевелил пальцами, словно играл на сложном инструменте. Мгновенно пространство между ним и Маскелейном на уровне пояса покрылось толстым горизонтальным слоем кабеля из искрящегося серебра. Подлбрим снова пошевелил пальцами, и стальные иссиня-черные тросы прошили серебряные флюксии под прямым углом.

– Когда их вызовешь, – пояснил волшебник, – они просто поглощают энергию Красных, Синих, Зеленых, Желтых флюксий во всей округе. Особенно в точках пересечения.

Маскелейна захлестнул целый каскад непрошеных эмоций. Первое – он понял, что его выставили дураком. Потом накатила волна беспомощности, а за ней последовал удар кувалды невыносимого позора оттого, что этот Подлбрим смотрит на него свысока, когда все должно быть ровным счетом наоборот. Сейчас этот грязный деревенщина обязан был молить о пощаде, обчесываясь и выкидывая судорожные антраша. А вместо этого он лепечет о схождении линий и каких-то там связях.

А потом сквозь сумбур ненависти пришло озарение. Маскелейн считал себя весьма способным, опытным волшебником. Он накладывал мощные заклятья и заколдовывал магов гораздо более умудренных, чем он сам, но которым не хватало силы воли, применяемой им в работе.

И вот тут, сейчас, в этой ветхой мазанке, он вдруг увидел пересечение флюксий, чья сила была на несколько порядков выше, чем он когда‐либо мог достичь. Он должен был достать эту силу и прикоснуться…

И он решил действовать немедленно. Маскелейн сфокусировал свою волю и послал ее в правую руку, распрямив пальцы, чтобы коснуться флюксий Серебра. Он увидел, что Подлбрим прервал монолог и предупредительно поднял руку. Маскелейн подумал: «Что, забеспокоился? Ну ладно, я покажу…»

В этот момент его руку и тело пронзило ударом энергии. Он почувствовал, как ноги оторвались от пола и их втянуло в поток Серебряных флюксий. Волшебник мгновенно погрузился в него, словно превратился в ком земли, смытой с крутого берега в бешено несущийся, бурлящий поток реки во время бури. И, подобно кому земли, он растворился в потоке.

Что было потом, он не помнил. Маскелейна больше не существовало, было лишь безымянное, безвольное нечто, подхваченное потоком энергии невероятной силы, несущееся на невообразимой скорости из никуда в нигде, без остановки, в нескончаемом диком бегстве.

Казалось, прошла вечность. А потом с той же скоростью, с какой его поглотила Серебряная флюксия, он вновь обрел прежний облик. Маскелейн очнулся. Он стоял в комнате, голый и дрожащий, в голове пустота, тело будто промерзло до костей. Сознание медленно возвращалось, он стал различать признаки того, что прошло немало времени: одежда коротышки-волшебника выглядела мятой и запачканной, усталое лицо и нижняя челюсть, заросшая густой щетиной, свидетельствовали о том, что события произошли явно не вчера.

– А-а, ну наконец-то. – Подлбрим подошел поближе и похлопал рукой по воздуху вокруг Маскелейна, заглянул ему в глаза, пощелкал пальцами около ушей. – Хоть какая-то часть. Говорить можете?

– Я… Я был…

Он с трудом вспоминал, что такое слова и как их соединять друг с другом. Процесс утомил его.

– Ничего, все восстановится.

Подлбрим осмотрел Маскелейна, заботливо подвел его к креслу и показал, как на нем сидеть. Маскелейна бил озноб, поэтому Подлбрим укутал его в одеяло.

– Я сварил луковый суп с укропом, – предложил коротышка-волшебник. – Думаю, вам сейчас нужно поесть.

– Суп, – задумался Маскелейн.

Значение этого слова дошло до него не сразу, но, почувствовав запах, исходящий от деревянной чашки, принесенной Подлбримом, он вспомнил, что такое суп. Когда первую ложку бульона поднесли к его рту, он вновь открыл для себя, как глотать.

– Да, – вздохнул Подлбрим после того, как покормил беднягу. – Придется вам пожить тут немного.

– Пожить, – повторил Маскелейн.

Он подозревал, что «пожить» как-то связано со временем и отсутствием движения.

– Да, – подтвердил Подлбрим. – Пока вы не… придете в себя.

– Суп, – повторил затем Маскелейн и открыл рот.

Вскоре суп был съеден, Подлбрим убрал миску, вернулся и снова похлопал воздух вокруг Маскелейна.

– Уже лучше. Вас уже больше. Думаю, остальное тоже вернется через день-другой.

Подлбрим сел за рабочий стол и стал читать книгу, страницу за страницей.

– Хотя возможны кое‐какие изменения, если то, что тут написано, верно, – он хлопнул ладонью по книжке. – Погружение во флюксию не прошло даром: теперь любое ваше заклинание будет сию секунду отменяться, словно никогда и не произносилось.

– Заклинание, – повторил Маскелейн.

Он чувствовал, что должен знать это слово, и изо всех сил старался вспомнить, что оно значит.

– Да, чертовски неудачно для волшебника, – продолжал излагать свою мысль Подлбрим. – И все же я уверен, что ваши друзья сплотятся и помогут вам преодолеть возникшие трудности. Кое-кто о вас уже спрашивал.

– Друзья, – сказал Маскелейн, но обнаружил, что значение этого слова ему неизвестно.

Изабо С. Уилс[10]

Изабо С. Уилс родилась в Калифорнии и много путешествовала по Испании и ее прежним североамериканским колониям. Она перешла в разряд «бывших» историков, когда факты перестали ее привлекать, уступив место блестящим картинам ее воображения. Ранее она занималась исследованием малоизвестных деталей военной истории и разрабатывала программы наиболее эффективной дезинфекции белья в отдаленных гарнизонах.

Изабо – выпускница Кларион Уэст (интенсивной программы для писателей в жанре фэнтези и научной фантастики), была номинирована на Всемирную премию фэнтези, премию Джеймса Типтри-младшего и получила Премию Андре Нортон. Она автор романов о Флоре Сегунда: «Волшебные несчастья храброй девчонки» (Being the Magickal Mishaps of a Girl of Spirit), «В зеркале» (Her Glass-Gazing Sidekick), «Два зловещих дворецких» (Two Ominous Butlers (One Blue), «Дом с одиннадцатью тысячами комнат» (A House with Eleven Thousand Rooms) и «Рыжая собака» (A Red Dog); «Храбрая Флора» (Flora’s Dare); «Как храбрая девчонка побеждает всех и узнает много новых слов» (How a Girl of Spirit Gambles All to Expand Her Vocabulary), «Встреча с попрыгунчиком и спасение Калифы от разрушения» (Confront a Bouncing Boy Terror, and Try to Save Califa from A Shaky Doom; (Despite Being Confined To Her Room), и «Ярость Флоры» (Flora’s Fury) «Как храбрая девчонка и рыжая собака удивляют своих друзей, поражают врагов и узнают о необходимости хранить свет» (How a Girl of Spirit and a Red Dog Confound Their Friends, Astound Their Enemies, and Learn the Importance of Packing Light). Одна из последних ее книг – сборник рассказов «Предсказания, клевета и мечты» (Prophecies, Libels & Dreams) – вышла в 2014 году.

Она живет в Сан-Франциско, и ей очень нравятся ослики.

В этой книге мы знакомимся со сказочным зачарованным городом Калифа и известным воришкой Джеком-попрыгунчиком, решившим украсть любовь с непредсказуемыми для себя последствиями: теперь Джек по уши в беде. И в торте.

Биография Джека-попрыгунчика. Джек и любовь

Ну, мои маленькие болтуны и болтушки, вы уже слышали историю о крошке Джеке, о его страсти к красному цвету и сокровенной мечте: паре блестящих красно-коричневых ботинок со скользкой змеиной головой на носу у каждого. И как после этой покупки, совершенной на последние гроши из семейных денег, он обнаружил, что сделка была отнюдь не простой, а покупка оказалась с норовом. Однако, сожалея о потраченных деньгах, он понял, что новый талант может принести неплохую прибыль, потому что окна на верхних этажах редко оснащаются запорами и решетками. Джеки, решив, что воровать лучше, чем бедствовать, вырвал семью из когтей голода, и вскоре они привыкли к кражам и вкусной еде.

Однажды подпрыгнув, Джек с каждым прыжком взлетал все выше и выше – до самой вершины вероломства. В сумеречном мире Прайм-Коувз, среди карманников, магазинщиков, киллеров, наркодилеров, шулеров, маклеров, картежников, наркоманов, извращенцев, пьяниц, жиголо, барыг всех сортов и мастей Джек был королем. На высоких красных блестящих каблуках он возвышался надо всеми – гигант преступного мира, царь хищников, франт из франтов. Джек был счастлив, независим, не влюблен, сыт, в общем, что твой сыр в масле… самая жирная сметана, самый сладкий завиток глазури на торте, самый хрустящий край копченого бекона. И все же…

Вот тут и начинается наша история.

* * *

Одним рыжевато-коричневым утром, дорогие мои куколки, просыпается Джек от какого-то журчащего беспокойного стука. Он лежит на своей пуховой перине в пять саженей глубиной и барабанит блестящими красными каблуками по бархатному стеганому одеялу (ведь даже во время сна Джек не расстается с ботинками), пытаясь понять, в чем дело. В животе его нечто непонятное бурлит и булькает, но не из‐за еды, несмотря на то что в утреннем воздухе разлит великолепный запах жареной свинины. Размышляя об этом бульканье, Джек решает, что оно исходит не из живота, а откуда‐то повыше, из другого органа. Тело Джека нагрелось, как тост, пальцам ног уютно в сиянии ботинок, уши завернуты в ворсистую фланель, туловище тонет в коконе из мягкой шерсти, тепленькой, что весеннее солнышко. Но его сердце, бедная трепещущая птичка, ой, какое холодное! И откуда мороз? Разве он не получил всего, чего только можно пожелать в этом мире? Симпатичный парень – да еще при деньгах. Другие бедолаги его уважают, берлога битком набита едой и питьем, все в лучшем виде, превосходнейшие связи, имя мелькает во всех газетах. Чего же недостает его алчному сердцу? Не глупи, парень. Не обращая внимания на холодок, Джек спрыгивает с кровати и отправляется за беконом, напевая:

– Тра-ля-ля, деньжищ у меня тьма-а-а…

Но мелодия обрывается. Он все еще что‐то напевает, наводя красоту: завязывает парчовый галстук, набрасывает на плечи великолепный красный кожаный плащ. Танцуя, спускается по лестнице в столовую, задержавшись на площадке, чтобы погладить щенков корги в плетеной корзинке. Сквозь легкие занавески проникают солнечные лучи, от тепла трепещут бабочки, нарисованные на обоях. Немного кофе, пара ломтиков бекона, чуть-чуть жаркого из риса и рыбы с пряностями – и жизнь удалась. Но, разглядывая длинный стол с обильным завтраком, он вдруг понимает, чего ему не хватает. Перед ним – роскошный пир умопомрачительных блюд: вышеупомянутый бекон, банановые чипсы, желе из питахайи, смузи из кольраби, лососевые омасуби, попкорн, тосты… И все это предназначено ему одному. Как же он одинок!

Семья, которую он спас от голода, долго жила как у Христа за пазухой за счет его воровского бизнеса, но потом каждый пошел своей дорогой. Мама вышла замуж за гангстера из Сакто и открыла публичный дом на Джойс-стрит, где она теперь величаво расхаживает среди красных бархатных портьер и зеркал, как императрица. Чахлый ребенок-доходяга, задыхавшийся от непрестанного кашля, вырос и превратился в шикарную развеселую девицу в фуражке с кокардой и костюме маркитантки с яркими золотыми пуговицами. Она танцует на сцене Дворцового театра, курит дешевые сигары и распевает задорные куплеты под рев восторженных воздыхателей:

Наивная девчонка,

Я погулять не прочь,

Разбил мне сердце милый,

С другой уехал в ночь.

Теперь процветающие, а не умирающие от голода, они упорхнули из-под крылышка Джека, чтобы найти свой путь в этой жизни.

В полном одиночестве сидит Джеки среди нажитого неправедным путем великолепия в утренней тишине, давясь толстым куском бекона.

Ах, если бы ему было с кем поделиться тайными печалями и радостями, надеждами и желаниями, огромной мягкой постелью, длинным полированным столом, вкусным-превкусным беконом! Ах, если бы у него была любовь, с которой не страшны любые невзгоды! Но как найти подругу? Он жевал чипсы и хмурил брови, пил кофе и пытался строить планы. Он размышлял целый день: прыгнув в будуар Главной судьи Калифы, освободив ее от нескольких безделушек на туалетном столике, только портивших, по мнению Джека, обстановку, обыскав ящик с носками и сняв серебряный ошейник с посапывающего мопса, пока пес и судья сладко храпели. Джек прыгал по крышам Калифы и наполнял свой мешок для краденого, как анти-Санта, воруя подарки вместо того, чтобы их раздавать.

Он все еще ломал голову над неразрешимой задачей, разглядывая добычу в своей тайной комнате и щедро одаряя участников Грохочущего бала, проводимого каждые пять дней в месте, которое я не осмелюсь открыть, мои лапочки, даже под угрозой смертной казни. (Городская тюрьма – ну, скажите, есть ли лучшее место для преступников, и вряд ли сюда догадаются заглянуть стражи закона.) На балу ответ не пришел ему в голову, но, когда Джек запрыгал по направлению к дому, из-за напевной рекламы газетчика забрезжило неожиданное решение: «Лучшее лекарство! Сель-дурей-соль! Только у мадам Твонки!»

Как народ вообще что‐нибудь находит? Слесаря, пропавшую собаку, новую собаку? Посредством объявления, конечно.

Итак, Джек составляет неотразимое объявление и помещает его в раздел «Ищу» «Калифской полицейской газеты» и ежеквартальника «Модные панталоны»: «Страстный джентльмен ищет женщину-персик для долгих прогулок по пляжу, ужинов под луной, игры в слова и жизни долгой и счастливой. Маньячкам, наркоманкам и извращенкам просьба не беспокоить».

Его почтовый ящик очень быстро наполняется нетерпеливыми ответами, надушенными листочками, конвертами, полными обещаний и портретов, выбирай не хочу, но ни одна не подходит: зануда, далеко не девичьего возраста, пианистка со сточенными от музыкальной зубрежки зубами, пухлая тетка, на все корки поносящая его мать, трактирщица, чавкающая что твоя хрюшка, и адвокат, расплывающаяся в сахарный сироп при виде кис-кис-кисонек, и тому подобный контингент.

Самое многообещающее из груды писем накропала дьяволица из ада. (Листок бумаги был опален пламенем.) Джек ничего не имеет против демонов из ада как таковых, но полагает, что страстные сверхчеловеческие объятия чересчур пылки, словно допрос с пристрастием, поэтому вряд ли кому понравятся.

Не приблизившись ни на шаг к своему сокровенному желанию, Джек сдается, уничтожает объявление и топит печали в прыжках. Он ПРЫГАЕТ и пьет, крича во все горло от отчаяния барменше из придорожного кафе «Время любить». Видавшая виды, измученная тяжкой работой барменша с горечью ему советует:

– Любовь приходит к тому, кто ее ищет; тот, кто ждет, – ждет вечно. Нужно искать то, чего желаешь.

Джек стучит кулаком по стойке бара, и бутылки подпрыгивают. Ну конечно, барменша права! Он допрыгнул до удачи и до славы, он допрыгнул до свободы и до… и до любви он допрыгнет тоже.

А если любовь не придет к нему по доброй воле, он ее украдет!

Принять решение всегда легче, чем исполнить задуманное. Любовь не рассыпана, как драгоценности или монеты, на туалетных столиках, не висит на стенах, подобно картинам, не выставлена напоказ, будто статуэтки, не дремлет в сейфах, ожидая, когда ее заберут. Ее не запихнешь в мешок, она будет царапаться и сопротивляться. Можно оценить монеты, жемчуг, драгоценные камни, серебро, настоящую любовь же распознать нелегко. Но Джек старается.

Теперь Джек не ждет, когда все в округе стихнет и все лягут спать. Он дожидается, когда хозяева вернутся домой, и прыгает. Он встречает удивленные взгляды парней и девушек, пытается расположить их к себе сладкими речами, нитками жемчуга и изящными манерами. Но джентльмена, среди ночи запрыгнувшего в комнату через окно, никто не воспримет благожелательно, как бы ни были сладки его речи или сногсшибателен букет. Его душевные порывы встречают пронзительными воплями, визгом, стуком кочерги, летающими тапками, оскалом и пеной из пасти особенно свирепых корги.

А теперь, мои маленькие проказники, оставим испуганного Джека, за которым гонится корги, и сменим на минутку декорации. Пока Джек стремится заполучить любовь, некто стремится заполучить Джека. Имя Джека, народного героя, вызывает крики ликования у бедняков и обездоленных, их радость и одобрение связаны с добычей, которую Джек крадет от их имени. Однако не все рады Джеку. Те, кто, проснувшись, обнаруживает взломанные замки туалетного столика, зияющие пустотой сейфы, пропажу серебряной тарелки и вылизанные банки из-под джема, Джеком вовсе не восхищаются. Знать, лучшие граждане Калифы, требуют отобрать у Джека его ботинки, а самого поймать, судить, четвертовать и выставить на всеобщее обозрение. Красивые такие кусочки Джека-воришки, красным-красные, и тем не менее кусочки.

В те времена, мои сладкие, в Калифе был шериф, а у него помощники, вполне безобидные ребята, которые могли наилучшим образом прекратить драку в баре, перевести старушку через дорогу, найти потерявшуюся кошку, потерянную конфету, потерянную шляпку и развести повозки, скопившиеся в пробке. Однако схватить преступника мирового класса им явно не по зубам. У Джека не только прыгучие ботинки, уносящие ввысь, где полицейским его не достать, но в ходе своих вылазок он прихватил и другие полезности, и теперь, разодетый с головы до ног, включая несгораемый плащ, в руке – перо-компас, на плече галка, чувствующая приближение опасности и поднимающая тревогу, Джек прыгает, не обращая внимания на то, что неотступно следующие за ним шерифы либо ищут его не на той высоте, либо опаздывают.

Однажды утром герцог де Грандселлос просыпается поутру и не находит своего любимого халата, вышитого золотыми драконами по небесно-голубому шелку. Княжна Надежда Напроксина, известная субретка и мастерица готовить мексиканские острые блюда, теряет свое алое манто из шкуры полярного медведя, бесследно канувшее в мешок-с-барахлом Джека. Чеддар де Рок, знаменитая арфистка, обнаруживает, что струны на смычке, сплетенные из волосков гривы единорога и самой Богини Калифы, исчезли. Джек хранит редкого норвежского синего попугая от Святой блудницы и любимую кофейную чашку Понтификессы, изготовленную из покрытого золотом и перламутром пилеолуса самого Олбани Бильскинира.

Яростные вопли богатеев достигают поистине шквального уровня. Пока шутливые передовицы, кричащие: «Молодец!», появляются на страницах «Газеты мошенников», письма, опубликованные в светской газете «Альта Калифа», более зловещи. Передовица в «Альта Калифе» призывает ввести комендантский час, дорожные заграждения, устроить обязательные для всех и каждого проверки на дорогах, поквартирный розыск. По всему городу развешаны плакаты с премией за поимку преступника, а Лусциус Фирдраака, лишившийся очень ценного обычного куска льда и теперь вынужденный пить теплые коктейли, многозначительно повесил на ворота Крэк-пот здоровенный крюк и теперь жаждет повесить на него если не целого Джека, то хотя бы его нежнейшие куски.

Когда в Калифе призывают к настоящему порядку, дарителем сего блага выступает Понтифика – благодарным гражданам через свою личную охрану, ужасных Алакранов, красно-коричневых скорпионов, чьего разящего жала все настолько страшатся, что порядок устанавливается сам собою. К помощи Алакранов прибегают крайне редко, но они всегда наготове, молниеносно действующие убийцы. Пока Джек держался подальше от Понтифики, она тоже не имела ничего против Джека. Но с кофейной чашкой он зашел слишком далеко. Понтифика, на которую выплеснулся яростный гнев дочери, была вынуждена действовать.

Капитанша Алакранов была призвана в кабинет Понтифики, где получила совершенно недвусмысленное указание касательно поимки Джека.

– Ну, наконец мы до него доберемся! – с мрачной улыбкой сказала Понтифика.

Вернемся теперь к нашему герою, мои красотулечки, к сорвиголове, который и не подозревает об устроенной им заварухе. После ранее упомянутой кусачей корги он решает больше не красть любовь и тешит свою душу (и плоть), собирая отвязную тусовку, на которую приглашен весь отчаянный люд. На встречу с коллегами по ремеслу Джек надевает халат с драконами Лусциуса Фидрааки. Джек жадно пьет холодный кофе из перламутровой чашки в форме пилеолуса, ранее принадлежавшей Джорджиане Хадраада Сегунда. Он расчесывает синего попугая платиновой, инкрустированной бриллиантами расческой, позаимствованной у Лусциуса Фидраака, его ноги покоятся на письменном бюро, стянутом у аристократа. Вокруг него пир горой, народ веселится вовсю, выделывая коленца в бурной тарантелле под разухабистую мелодию неумолкающего оркестра. Парочки обнимаются, обжимаются, шепчутся, танцуют, смеются, и только он, король этого раздолбайского люда, позабыт, позаброшен. Галка, сидящая на плече Джека, насмешливо каркает – она в любовь не верит.

Джек поднимает чашу и произносит тост. Он тоже разочаровался в любви. Да и кому нужна эта любовь, когда у тебя и так все есть? Он спрыгивает с трона и включается в безумную пляску, бешено кружась в танце. Но на следующее утро голова тяжела, как пудовая гиря, пятки болят, он потягивает холодный кофе и читает газеты, требующие сей же час подать на блюде его голову и другие части тела. Ему скучно, взгляд рассеянно скользит по потоку речей, хвалебно или браняще (в зависимости от того, кто оплачивал статейку) оценивающих его деятельность. Джек жует банановые чипсы и хихикает. Раз уж он такой необыкновенный, может, и ничего, что он одинок? Кто сказал, что это плохо?

Затем он листает «Альта Калифу» и видит заголовок, набранный крупным шрифтом: «СОВЕТЫ СВЯТОЙ БЛУДНИЦЫ СТРАДАЮЩИМ ОТ БЕЗНАДЕЖНОЙ ЛЮБВИ».

Как же он раньше об этом не подумал? Идиот пустоголовый. Запутался в трех соснах, не видя очевидного выхода. Вот кто поможет ему найти любовь – Святая блудница. Разве это не ее призвание? Советы страдающим от безнадежной любви. Вот оно! Он-то точно страдает, и добрый совет пришелся бы как раз кстати. Но Джек не может столько ждать. Опять сочинять письмо, отправлять, ждать дни напролет, пока его перешлют, внимательно прочитают, обдумают ответ, наконец ответят, напечатают в газете, рыскать по газетным киоскам, с надеждой просматривая каждый выходящий номер. Нет, он до этого не доживет.

Джек спрыгивает со стула, переодевается в пестрый фрак от Биби де Кинтеро-Роха, укладывает перламутровые локоны с помощью помады на медвежьем жире от мадам Твонки, на шее у него позвякивают жемчуга воеводы Шинглтауна. Джек сажает галку на свою напомаженную макушку, как на насест, укрывается несгораемой накидкой, она же плащ-невидимка, и, перевернув вверх дном свое логово, выпрыгивает в тихий рассвет – серая пелена, вся в поцелуях звезд, и душа его поет от восторга.

Дом Святой – восхитительная архитектурная сладость, пирожное с кремом, со всевозможными завитушками и украшениями, причудливыми, как кружево. Джек приземляется на сахарно-белых мраморных ступеньках, ведущих к глянцевой леденцовой красной двери. Поднявшись по ним, он дергает ириску-колокольчик. Дверь со скрипом приоткрывается, и оттуда выглядывает раздраженная физиономия ангела. Он скептически оглядывает Джека, но, обратив внимание на шляпу и отметив неподдельное отчаяние на румяном лице, приглашает войти. Приемная Святой блудницы до отказа набита удрученными, тоскующими страдальцами, и все надеются на помощь. Они таращатся на Джека и раздраженно шипят, когда появляется архангел Боб, чьи вертикально сложенные красно-коричневые лебединые крылья скользят по блестящему паркету. Архангел приглашает Джека следовать за ним.

А вот и Святая блудница – девушка-конфетка, замотанная в широкую шелковую ткань, которая развевается вокруг сливочных форм, не то скрывая, не то демонстрируя ее прелести. Святая принимает юного Джека (не забывайте, что успех пришел к нашему герою раным-рано и он – просто неосторожный, своевольный мальчишка) в будуаре с белыми меховыми стенами, белой полированной мебелью, обитой тем же белым мехом, – короче, полный декаданс, но очень уютно.

Джек робко сидит на белом пучке травы и нервничает – боится что‐нибудь запачкать. Змеиные головки на его ботинках шипят от счастья, когда ангел Мокс-Мокс предлагает им блюдца с пивом, а Архангел Боб наливает Джеку большую кружку «Сердечного утешения». Джек и так ничего не скрывает от своей очаровательной исповедницы, но сладкий золотистый ликер еще больше развязывает язык, и страстная литания грез и желаний льется из него, как вино из разбитой бочки.

– Ну, вот, – томно произносит Святая блудница, когда Джек наконец замолкает.

Ангел Мокс-Мокс обмахивает ее веером, и шелковая ткань соблазнительно вздымается.

– Кто же наденет узду на пылкого юношу? Пойдемте, дорогой, мы все исправим.

Джек следует за ней в кабинет, где записывают его рост, вес, характеристики его зрения, черты характера, возбудимость, мечтательность. Он отвечает на вопросы, задает уточняющие вопросы к ответам, сдает всевозможные анализы, оставляет образец почерка. Святая внимательнейшим образом рассматривает его ладони, подошвы ног, подсчитывает частоту биения крови в его голове, желудке, сердце, заглядывает в уши. Выслушивает его надежды, мечты, страхи. И вот его уже измерили вдоль и поперек так тщательно, что ни один камушек ни в душе, ни в теле не остался непотревоженным.

Святая блудница и архангел Боб тихо совещаются, потом Джек идет за шуршащим красными крыльями архангелом в библиотеку, где Боб вручает толстую папку с собранными данными архангелу Наберию. Тот, щурясь выпуклыми рыбьими глазами, просматривает папку в течение десяти минут и воспаряет высоко вверх сквозь темное пространство, направляясь в отдаленную часть ротонды, теряясь в загадочных глубинах. Он возвращается с огромной книгой, тяжеленным томом с тисненым кожаным переплетом и позолоченными страницами.

«Ищет любовь, – шепчет книга. – Ищет свою любовь».

Книга с глухим стуком падает на широкий стол, Наберий надевает очки, а Джек, изнывая от неизвестности, ждет, пока Святая блудница скользит взглядом по причудливым завиткам строк, склонив прекрасную головку над страницами. Она шепчет – Наберий записывает, Наберий шепчет – она записывает. Невозмутим лишь архангел Боб.

Джек грызет ногти и дрыгает коленкой, он шагает по комнате и заламывает руки, дергает себя за ухо и за волосы, он щиплет галку, пока та не взлетает высоко-высоко вверх, поднимая маленькие пыльные смерчи и жалобно каркая. Джек раскачивается на каблуках, змеиные головы плюются и шипят, каждая жила его тела и каждый нерв, каждое волоконце его существа – как натянутая струна. Кажется, он не сдержится и закричит во все горло. Святая блудница и ее ангелы не обращают внимания на его мандраж, продолжая спокойно вычислять и просчитывать вероятности, пока наконец все три головы, одна – бесполого существа, другая – рыбья, а третья – чистейшая прелесть, согласно кивают.

Все трое улыбаются Джеку, и он нервно ухмыляется в ответ. Сердце его так и норовит вырваться из груди и пробить дырку в жилете.

– Ну, Джек, – сахарным голоском говорит Святая блудница, – нашла я для тебя идеальную любовь.

Джек ахает, а змейки на ботинках замирают.

– Однако… есть небольшое препятствие. Мое сердечко тоже тоскует. Знаешь почему?

Чего может желать Святая блудница в своем сладком замке? Джек в смятении комкает шляпу, и даже галка озадачена.

– Дорогой мой Умник, милый попугайчик, нас так жестоко разлучили…

Трепещущие ресницы никоим образом не смягчают стальных ноток в милом голоске. Архангел Боб, кажется, вырос на два-три фута, а Наберий явно точит на Джека зуб. Джек запоздало вспоминает синего норвежца-попугая, которого утащил из кареты Святой блудницы, пока та была на премьере в Национальном оперном театре Калифы.

– О-хо-хо! – тихо говорит Джек. Змейки на ботинках съеживаются, прикидываясь безобидными червячками. Незащищенная спина начинает зудеть. Он не отваживается повернуться, но чувствует, как лиловатое дыхание ангела Мокс-Мокса ерошит его кудри.

– Дорогой, милый мой Умник, которого я вскормила своими руками, – грустно причитает Святая блудница, – свет моей жизни, огонь моего сердца, моя единственная любовь…

Галка иронично кашляет.

У Святой явно дурной вкус. Мерзкий синий норвежец своими пронзительными воплями всю ночь не давал Джеку спать, да еще поскандалил с галкой из‐за игрушечной мышки. На рассвете Джек открыл окно и вышвырнул крикуна. Последним воспоминанием о нем была синяя вспышка, растворившаяся в тумане.

– Я слезно прошу прощения, – говорит Джек и корчит покаянную мину, всегда проходившую на ура с его матушкой.

Но со Святой блудницей такое не пройдет. Либо Джек возвращает ее попугая, либо он никогда не найдет свою любовь. Он протестует, говоря, что ничего не знает о приключениях попугая после того, как тот возжелал самостоятельности, – событие было представлено как исчезновение. Но оказалось, что Святой известно, где находится попугай, и его возвращение послужит платой за настоящую любовь.

Итак, где же оказался попугай?

Сердце Джека екает, когда он слышит ответ: Билскинир-хаус, резиденция Понтифики. Единственное место в Калифе, где еще не ступала нога Джека. Наш парень, конечно, тот еще сорванец, но меру знает. Других горожан он грабит легко и быстро, можно сказать, мимоходом. Их попытки как‐то защищаться от вторжений сведены на нет молниеносными набегами Джека. Когда поднимается тревога, его уже и след простыл. Да и не все дома Калифы обитаемы. Кто‐то полагается на вооруженных слуг или наемников, кто‐то на чары или колдовство – все эти преграды ботинки легко обходят. Однако Билскинир-хаус – совсем другое дело, на вкус Джека он слишком уж роскошный. Во-первых, там живет Понтифика. Джек знает, на какой кредит безрассудства он может рассчитывать с ее стороны – на нулевой. Джорджиана Хадраада утрачивает чувство юмора, стоит кому‐нибудь преступить границы дозволенного. Спросите бедолагу, который наступил ей на шлейф на премьере оперы на прошлой неделе. А лучше спросите его голову, с некоторых пор украшающую шест над портальной аркой в Оперном театре. Лучшее место в театре, если только этим можно наслаждаться.

Джек и не подозревает, что скорпионы Понтифики уже наступают ему на пятки.

Во-вторых, там прочно обосновался Пеймон, а эгрегоров второго порядка Джек очень уважает – еще бы, у них ведь такие острые сияющие синие клыки. И в‐третьих, это вопрос патриотизма. Джек – гражданин Калифы с головы до ног. Он преданный подданный ее милости, ему и во сне не приснится такое – обокрасть правительницу. «Разве? – удивятся мои конфетки. – А чашка Понтификессы?» Но та пустяковинка была украдена из ее кофейного домика, где хранилась под замком в запертом шкафчике, доступном только ее любимому бариста, который теперь потерял работу. Оказывается, Джек не знал, кому принадлежала чашка!

До сих пор Джек не покорял вершин Билскинир-хауса. Но, когда ты влюблен, все меняется и исход дела предсказать невозможно.

Теперь Джеку, кажется, даже не нужна помощь волшебных ботинок – его сердце такое легкое, что он парит в воздухе, взлетая все выше и выше с каждым биением. В закатных сумерках он несется по городским улочкам, уворачиваясь от повозок, карет, телег, перелетая через фонтаны и живую изгородь. И вот город позади, каблуки глухо стучат по бревенчатой мостовой. Джек летит над песчаными дюнами, мимо скудных пастбищ, проносится над стадом удивленных коз. На горизонте золотая монетка солнца тонет в нефритово-зеленом море. Тусклое небо затягивает туман.

Джеку не до этих прелестей, его голова забита романтическими видениями интимных ужинов, уютных партий в шахматы, долгих прогулок по пляжу, серебристых катаний в санях, блаженства вальсов. Романтические мечтания Джека – плод чересчур частого чтения брачных объявлений. Задача кажется ему вполне выполнимой: всего лишь войти, взять птицу, выйти прочь и жить долго и счастливо.

Джек не замечает слежки. Когда он выскакивает из дома Святой, кто‐то крадется за ним, шмыгает в дверь перед тем, как та закрывается, спускается по сахарным ступенькам. Галка же замечает тень, слетает с головы Джека, чтобы покружить над преследователем, но не успевает вернуться к Джеку и предупредительно каркнуть. Крылья ее безвольно повисают, как газетный листок, она камнем падает на песок, где ее ждет полотняный мешок. Клюв птицы тотчас же заклеивают, ее грубо суют в мешок, где она лежит, не в силах двинуть лапой, сердитая и беспомощная.

Наш герой даже не замечает пропажи верной подруги, он прыгает по Пасифика Плайя, перескакивая через хижины серфингистов и ночлежки. Солнце заходит за край моря, холодный ветер пощипывает серую блестящую водную поверхность. На горизонте виднеется неуклюжая громада Билскинира.

А тем временем, почти вплотную, за Джеком крадется тень, четыре ноги, всклокоченная янтарная шерсть, нефритово-зеленые глаза – грязная койотиха, почему‐то с мешком в пасти. Подойдя к Билскиниру, Джек смеется вслух – попасть в замок будет проще простого! В конце мощеной дороги собралась толпа экипажей, в воздухе слышна симфония властных окриков и проклятий, звона уздечек и ржания лошадей – кучера модных карет прилагают все мыслимые усилия, чтобы заполучить хорошее местечко. Судя по тому, как разукрашены кареты, Понтифика дает роскошный бал.

С высоты песчаной дюны Джек наблюдает за толчеей и неразберихой, задорно хихикая. Кто это там в бобровой шапке, Лусциус Фирдраака? Герцог де Грандселлос в коринфских бархатных панталонах и меховой накидке из лемура? Чеддар ла Рок рука об руку с княжной Напроксиной, оба в блестящих черных кожаных куртках, отделанных алыми перьями? От возбуждения по спине Джека пробегают мурашки. Знали бы они, кто он… вот потеха!

Гости сплошным потоком заполняют дорогу. Их усаживают на баржи в форме лебедей, которые затем плывут по затопленному пути, где то там то сям мерцают причудливые водные существа, собирающиеся в запрудах, по направлению к открытым нижним воротам Билскинира.

Вооруженные полицейские, толкущиеся вокруг знати, выполняют роль почетного эскорта. Могущество Пеймона настолько велико, что он может нейтрализовать любого непрошеного гостя за много саженей до ворот.

Шляпа Джека служит не только для красы, хотя она великолепна. Просторный купол вмещает уйму полезного: изысканные вещички, талисманы, приворотное зелье и многое другое. Для успеха многих его дел требуется лишь скорость, но иногда необходимы и всякие хитрые штучки. Куда же запропастилась проклятая галка? Наверняка увидела что‐то блестящее и умчалась. Ладно, Джек и один не пропадет.

Он снимает шляпу и достает толстую плитку шоколада. На цветочной этикетке написано: «Гламурный шоколад мадам Твонки». Один укус – и никто не узнает о настоящем происхождении Джека, он будет окутан гламуром, и даже острые глаза Пеймона не смогут проникнуть сквозь эту завесу. Думаете, слишком уж легко? Возможно, но здесь есть подвох, который может оказаться смертельным: гламур держится недолго, где‐то около часа. И времени терять нельзя.

Пока черный горьковато-сладкий вкус держится на языке, Джек сползает с песчаной дюны, лавирует среди карет, проталкивается между слугами, прыгает в лебединую баржу, отчаливающую от берега.

– Чудесный вечер, – его вкрадчивый, шелковистый голос так и льется в ухо удивленному пассажиру. – И чудный бал, не правда ли? Как вам идут эти пелерина и шляпа! Дорогой мой, разве этот корабль не прелестен? У нашей хозяйки отличный вкус!

Лусциус Фирдраака, ибо это он пассажир судна, ошеломлен славным попутчиком, и на глазах у аристократа выступают слезы умиления. Но изысканные манеры, взращенные в нем с младых ногтей, не позволяют расслабиться, и он, вежливо соглашаясь, выуживает из кармана шелковую паутинку носового платка – промокнуть уголки глаз, пока не потек макияж.

Тем временем на берегу койотиха лавирует в дебрях карет, лошадиных копыт, прячется за ландо графини Кастории. Там, скрытая от чужих глаз, она подтягивает лапы, отряхивается. Черные шерстинки слетают – это женщина, у нее не четыре лапы, а две ноги – она прядет шаль из прозрачного воздуха. Завернувшись в нее, дама подхватывает мешок под мышку и выходит из укрытия, проталкиваясь к началу очереди на баржи, игнорируя слабые протесты других гостей, которые, видя шрамы на ее лице, быстро умолкают и уступают дорогу.

Ну, разумеется, гостям Понтифики не придется карабкаться по холму к Билскинир-хаус, не то их праздничные ленты обвиснут, парики встанут колом, высокие каблуки сотрутся, кружева помнутся! Поэтому едва корабль-лебедь подплывает к берегу, помощники Пеймона сажают наш новообразованный дуэт в экипаж, и, как в шахте, наверх его тянет спокойный, очень милый синий ослик, каких Джек в жизни не видел. (Он тут же решает украсть ослика на обратном пути.) На вершине горы их высаживают перед стеной огромных деревьев с красной древесиной, чьи стволы – толщиной с дом, а кроны, как зеленое небо, закрыли свод. Джек и Лусциус идут по покрытой мхом тропинке, две тени в длинном потоке подобных же теней. В сказочной темноте болтовня стихает.

Да, мои ласточки, Джек очарован. Дитя города, он в жизни не видел деревьев-исполинов с такой пышной зеленью, не вдыхал влажного воздуха густого леса. Новые знакомые выходят на сочный луг с высоким травяным ковром в пятнышках светлячков, а вот и сам дом, уютное жилище с обшитыми деревом стенами, карнизы украшены причудливой резьбой, в которой прослеживается мотив разнообразной морской фауны. Во мраке Бильскинир-хаус выглядит восхитительно уютно, окна приветственно сияют. На Джека снисходит какое‐то дурманящее умиротворение, внезапное смутное чувство, что теперь он дома. Ему вдруг становится жаль, что он явился сюда вором, а не желанным гостем.

Длинная очередь на прием вьется через переднее крыльцо и сбегает вниз по широким гостеприимным ступеням. Джек не желает знакомиться с хозяевами, он кивает Лусциусу, прижимает палец к губам, выдергивает у аристократа жемчужину из кольца с печаткой (безумие, но устоять невозможно) и удаляется. Заметив нескладную даму в широченной юбке с фижмами, Джек ныряет под складки, ловко скользит и незамеченным проникает через входную дверь.

Если бы Джек хоть когда‐либо читал приличные газеты вместо сенсаций желтой прессы, время от времени уделяющей ему хвалебные строки, он бы, возможно, узнал причину праздника: совершеннолетие Понтификессы, День ее рождения.

Ах, какой бал! Богатеев столько, что Джека одолевают фантазии. Никогда в жизни он не видел сразу столько роскошных, соблазнительных безделушек, так и шепчущих: «Возьми меня!» Даже его романтическая цель подернулась смутной пеленой. В половодье ярких людей и ярких пальто, ярких париков и ярко-красной губной помады, ярких туфель и чулок, ярких глаз и ярких-преярких драгоценностей он спотыкается, ноги его подкашиваются, локти дрожат. Обычно в такие моменты галка приводит его в чувство, но птицы нет, поэтому он сильно, до кости, кусает себя за палец. Яркая струйка крови смешивается с горько-сладким вкусом шоколада во рту, и он вспоминает, зачем пришел сюда и как мало времени в его распоряжении.

Птичьи вольеры Блискинира широко известны. Газета «Альта Калифа» не раз рассказывала о них. Трижды в месяц они доступны для широкой публики за весьма скромную плату в два лизби. Джек, разумеется, никогда там не бывал, в детстве у него не было денег на развлечения, а во взрослом возрасте – желания. Однако архангел Боб дал ему перо, чтобы найти вольеры, потому что сориентироваться в замке – дело непростое. Подобное тянется к подобному. Боб уверил, что перо полетит в нужном направлении. Джек вынимает перо из жилета, вздрогнув, потому что кончик пера так и норовит нанести укол за неосторожное обращение. Само перо острее бритвы. Когда перо показывает нужное направление, кончик загорается ярким светом. Два шага вперед – сияние ярче, назад – сияние угасает.

Он следует за манящим светом, передвигаясь в давке модной танцующей публики. Его красные стучащие каблуки пружинят и подпрыгивают, теперь невысоко, в джиге, тарантелле, фокстроте. Перо танцует с ним вместе, погружаясь, кружась, вертясь, ведя его сквозь бесконечную спираль веселых танцоров. Конец пера расплавился, от ости идет жар, перо обжигает кончики его пальцев. Но ожог – такая ерунда, а веселая музыка скрывает его боль…

Тут он осознает, что, кроме него, никто уже не танцует. Словно визг остановившейся пилы, всхлипнула последняя скрипка, и танцоры сбились, оглядываясь по сторонам, озадаченные внезапно наступившей тишиной. Ликующий голос закричал:

– Арестуйте его!

Джеку не приходится гадать, кого касается приказ, сомнений нет. Сжимая в руке перо, Джек топает каблуками по доскам из красного дерева и взмывает ввысь над толпой. Каблуками он сбивает фигурку слона, взгромоздившегося на парик Главной судьи, и сгибает пучок перьев ангела у воеводы Шинглтауна. Джек парит под сводами залы под музыкальное сопровождение из тревожных и взволнованных криков. Внизу рой красно-коричневых пиджаков, как в зеркале, отражает его передвижение по бальной зале. Но воздух свободен для полета, и его преследователи смущены яростным воем гостей. Надежды поймать нашего героя у них почти нет. Джек стучит каблуками по дымоходу, попутно припудрив сажей пару камней, и подлетает к люстре. Ее рожки – отличная трапеция, поэтому Джек раскачивается на ней, каблуки парят над головами преследователей, которые тщетно пытаются колоть его штыками, пока ядовитые змейки плюют в поднятые к потолку лица.

Алакраны, визжа, отступают, но вместо них появляется рыже-коричневая фурия, чей прыжок исполнен столь же ярой мощи, как у Джека. Койотиха взмывает в воздух, пена летит из открытой пасти, от ярости рыжая шерсть встает дыбом. Ее зубы скрежещут о подошву ботинка Джека. Джек пинает врага ногой, и та отступает, но только для того, чтобы собраться с силами и напасть снова. К счастью, Джек взлетает повыше, и койотиха зубами хватает лишь край его одежды. Джека уносит инерцией, а койотиха отступает с куском ткани в зубах.

– Ой, да это же мой пестрый фрак, – раздается крик.

Джек понимает, что гламур исчез. Наш герой нацеливается на балкон с оркестром – и нечаянно садится на второго виолончелиста. Музыкант судорожно хватает ртом воздух. Извиняясь, Джек снимает шляпу и швыряет «Руку славы», которая лежала в вышеупомянутом вместительном головном уборе, в морду койотихе, как раз когда та преодолевает балконные перила. Не дожидаясь последствий своего выпада, Джек пускается наутек, но упирается головой в массивный синий шкаф, толстый и недвижимый, что каменная стена. Шкаф высок, как небо, широк, как темно-синее море. Покосившись на преграду, Джек ясно различает блестящие клыки, сверкающие глаза, свисающие усы самого страшного обитателя Калифы.

Пеймона.

Джек разворачивается и перепрыгивает через рычащую койотиху, которая, яростно извивась, отдирает «Руку славы» от своей морды. Он раскачивается на блестящих перилах и решается на самый большой, самый длинный прыжок своей жизни. Да, на карту поставлена жизнь, ни больше ни меньше. Но умирать – так с музыкой!

Ястребом он взмывает под своды бальной залы, драные пестрые фалды фрака тащатся за ним, как хвост кометы. На лицах, обращенных вверх, всеобщее удивление, ветер ревет у него в ушах, огромные поля шляпы, как паруса, развеваются на ветру и несут его вперед дальше, чем когда‐либо. Он набирает воздуха полной грудью, слезы застилают его глаза, зала блекнет и исчезает… Он летит по звездному ночному небу, прыгая изо всех сил к тускло мерцающей зачарованной луне… Однако, пока он летит, мерцающее пятно становится ярче, обретая блестящие формы девушки – самой красивой, невероятной, роскошной, изысканной, восхитительной, эффектной девушки в мире. Она – лакомый кусочек, пирожное с кремом, кофейный аромат, глоток горячего чая в холодный день. Она мелодия для скрипки, сливки к кофе, искра огня.

Джек стремглав летит к ней, его сердце поет:

«Девушка моей мечты – это ты, милая мечта моя, жди меня!»

Сейчас он падет к ее ногам, его поиски «долгой и счастливой» жизни наконец закончены, и…

И тут в дело вмешивается Его Величество Торт.

Праздничный торт ко дню рождения, украшенная марципанами бисквитная громада, усыпанная пьяной вишней и фигурками из сахарной помадки. Торт двадцати футов высотой и шести футов в окружности, айсберг, преграда, которую вконец ослабевшие каблуки Джека не в силах преодолеть. Наш герой предвидит приближающееся столкновение, но избежать его не может. Он машет руками, откидывает поля шляпы назад, стараясь притормозить, – все напрасно. Он лишь ускоряется и ускоряется, а торт надвигается все ближе… В последний момент Джек прикрывает глаза.

Удар ошеломляет: марципан и бисквитная шрапнель пронизывают воздух, фонтан липкого сахара поливает богатую публику, разбегающихся красных скорпионов, все еще дерущихся койотиху и «Руку славы», объятых ужасом оркестрантов. Заляпано все: стены, гости, полы, а Джек не просто заляпан, он завяз в остатках кондитерского шедевра так, что торчат только красные ботинки со свисающими каблуками.

Посредине устрашающей тишины, – все онемели от катастрофы, происшедшей на их глазах, – в зале появляется ярко-синее пятно, вырастающее в ярко-синего дворецкого, не такой непреодолимой преграды, как раньше, но весьма внушительных размеров. С гротескной предосторожностью и презрительной миной на холеном лице очищая свои усы, Пеймон затем закатывает рукав шелковой рубашки, обнажая мускулистое предплечье. Ручищей, похожей на мясистый кусок бекона, он хватает Джека за ногу.

Джек выскальзывает из руин торта, весь в липком сладком креме, будто новорожденный. Он в синяках и ушибах, кровь каплет из носа, потому что марципановая глазурь тверда, как бетон. Джек сидит, нелепо развалившись, в кормушке с раскрошенным бисквитом. Какая уж там прыгучесть! Каблуки отвалились, он не в силах встать на ноги.

Пеймон достает носовой платок размером с лошадиную попону, смахивает липкую смесь с руки и, отряхнув манжету, натягивает рукав, Джек пускает пузыри и облизывает губы. От приторного запаха сахара его мутит. Что‐то давит ему на грудь, пригвоздив к месту. Он поднимает засахарившиеся ресницы и видит на своей груди маленький лиловый кожаный башмачок. Башмачок принадлежит прекраснейшей девушке в мире, виновнице торжества, Понтификессе Джорджиане Сидонии Хадраада.

Что сказать девушке своей мечты, когда ты испортил день ее рождения, явившись незваным вором, разнес в пух и прах ее торт, посыпав гостей марципаном и бисквитными крошками? Сейчас тебя утащат ее разъяренные слуги, отдадут на растерзание стражам ее матери, распнут на колесе и переломают кости, выставят окровавленные куски на всеобщее обозрение. Ну, мои солнышки, а что бы вы сказали на его месте?

Бедняга Джек не может вымолвить ни слова. Ботинок ли давит ему на грудь, не давая вздохнуть, или он теряет сознание, потому что девушка его мечты стоит рядом? Но что бы он ни пытался сказать, звуки потонут в приступах хохота, прервавшего зловещую тишину. Взрывы хохота настолько заразительны, что мгновенно подхватываются всем собранием. Скосив глаза, Джек видит профиль женщины в черном с золотом кафтане, хохочущей от души, просто-таки задыхающейся от смеха. Конечно, Джек сразу узнает ее. Не ее ли портреты украшают каждый офис в городе? Не ей ли воздвигнут памятник всадницы на коне в центре фонтана на главной площади? Не ее ли профиль виден на каждой монетке? Хотя Понтифика и не отличается чувством юмора, сейчас ей явно смешно.

Гости смеются, Понтификесса дробно хохочет, сверкая зеленым блеском изумрудов в изящных зубках. Не веселится только рыжеволосая женщина в красной шали, ее зеленые глаза блестят, как тлеющие уголья. Капитанша скорпионов раздробила «Руку славы». Она брезгливо роняет измочаленную «Руку», манит кого-то пальцем, за спиной раздается топот ботинок, пол содрогается, и стража окружает Джека.

Джек жмурится, соленые слезы проедают сахарную корку у него на лице. Его любовь, такая близкая и такая далекая! Поздно, слишком поздно! Но вот приближается рука, и это не грубые злые стражи, а нежный пальчик, касающийся его покрытого глазурью лица. Он раскрывает глаза, улыбается во весь рот, белые зубы блестят сквозь сладкую маску торта.

– Мама, он такой милый, – говорит Понтификесса, слизывая глазурь с пальца. – Ах, что за вкуснотища! Как я люблю ваниль! Можно я оставлю его себе?

Понтифика утирает лицо шелковым платком, который подала ей сладко улыбающаяся милая дама с роскошным небесно-голубым попугаем на плече.

– Ну позволь, мама? Пожалуйста! – умоляет Понтификесса.

– Конечно, моя сладкая, можешь оставить его себе, – нежно воркует госпожа Хадраада.

Капитанша Алакранов в ярости взмахивает шалью и исчезает. Синий норвежец клюет Святую блудницу в щеку. Понтификесса визжит от восторга и хлопает в ладоши.

Вот так, мои птенчики, Джек и попался.

Рэйчел Поллак[11]

Джек Шейд – Путешественник. Кочуя между нашим миром и разными мрачными сверхъестественными загробными мирами, он передает сообщения от живых умершим, выполняет иные волшебные задания, ищет потерянные души.

Представленный в сборнике рассказ – часть серии ярких и интересных историй о приключениях Джека. Волшебство, описанное в этой серии, замысловато и необычно и в то же время вполне типично для сегодняшнего фэнтези: таинственный запутанный мир, придуманный писательницей, всевозможными способами взаимодействующий с нашим современным миром, способность Джека различать двойственную сущность предметов и явлений (например, такси на Манхэттен-стрит – это лев, сбежавший из алхимического зоопарка при музее Метрополитен) составляют мистическую экосистему сверхъестественных препятствий и равновесия, многослойных иерархий и соперничающих сил, которая необычайно богата, сложна и странна. (Рассказы о Джеке Шейде отдают дань уважения таким старикам, как я, которые многое повидали и помнят другого Путешественника с сомнительными моральными устоями, на визитке которого, кроме имени, был вытеснен силуэт шахматного коня.)

В этом рассказе Джек одолеет непобедимого с виду врага, решившего разрушить весь мир магии…

Рэйчел Грейс Поллак родилась в Бруклине, штат Нью-Йорк, в 1945 году. Она окончила университет Нью-Йорка по специальности «Английский язык», получила диплом магистра в университете Клермонта и преподавала английский язык в университете Нью-Йорка.

Рэйчел считается одной из лучших толковательниц раскладов карт Таро в современном мире. Она пишет стихи, прозу в жанрах фэнтези и научной фантастики, отмеченную рядом престижных премий, профессионально занимается тарологией и рисует комиксы. О картах Таро ею написано двенадцать книг, включая «Семьдесят восемь ступеней мудрости», считающейся классикой и своеобразной «библией» Таро. В книге сочетаются здравый смысл, обширные общие и эзотерические знания, что привлекает десятки тысяч читателей. Она принимает участие в работе Американской ассоциации тарологов, Международного общества тарологов, Австралийской гильдии тарологов. Последние пятнадцать лет Рэйчел и ее коллега Мари Грир преподают в институте Омега. Сертификационный совет по Таро, независимая организация, расположенная в Лас-Вегасе, штат Невада, присвоил Рэйчел титул Великого магистра.

Произведения Рэйчел Поллак были удостоены многочисленных наград, среди которых «Премия Артура Кларка» за «Огонь неугасимый» (Unquenchable Fire) и «Всемирная премия фэнтези» за книгу «Крестная ночь» (Godmother Night). Рэйчел пишет для многих изданий, она участница Пен-клуба (Международной ассоциации поэтов, драматургов, очеркистов, редакторов и романистов).

Песнь огня

1

Когда они обсудили, как будут действовать, и Арчи с Кэролайн ушли, Джек Шейд налил себе бокал бренди «Луи Трей» и подошел к окну своей комнаты в отеле «Черные грезы» на Тридцать пятой улице. «Мог бы догадаться, – размышлял он. – Должен был заметить знаки, приметы». Он выбрал эту комнату, потому что отсюда были видны «Серебряные небеса» – так он называл две башни, Эмпайр-стейт-билдинг с пронизывающей небо антенной и небоскреб компании «Крайслер» с горгульями. Сколько раз Джек стоял там и чувствовал энергию, пронзавшую пространство между ними? Так почему же он не увидел этого на прошлой неделе? Что случилось?

В отеле Джек обосновался после «безумия», так он назвал некоторый период времени после смерти жены Лейлы. «Смерть» – слишком уж опрятное, благородное слово для этого кошмара. В их дочь Юджинию вселился полтергейст. Лейла просила Джека предпринять хоть что-то, но он считал, что вмешиваться не стоит. Духи частенько ненадолго вселяются в подростков, но по-настоящему никогда не вредят.

В тот ужасный день ножи и топоры летали по кухне, оставив шрам на правой щеке Джека и тело Лейлы на полу в лужице крови. Выбора не было – пришлось устроить дочь в безопасном месте, где бы она никому не смогла навредить. Ее убежищем стал Лес душ – земля мертвых, где Джини была единственным живым существом. С тех пор Джек неустанно пытался найти выход из ситуации – как ему вернуть дочь. Тогда он и поселился в отеле.

А до этого на протяжении нескольких недель он вел себя вызывающе, делал то, чего не следовало бы. Пустяки, конечно, ничего не значащие безделки, но все это происходило на глазах у нормальных людей, «непутешественников», чей прямолинейный мир не допускал таких явлений, как ожившие карусельные лошадки, распустившие крылья. В конце концов КЛО – Комитет линеарных объяснений, в чьи обязанности входило прикрытие подобного рода безобразий, – приказал Джеку прекратить бардак. Успокойся, сказали ему, или закройся где‐нибудь, типа Забытых лесов за Йонкерсом.

Поэтому Джек снял номер в отеле и, стоя у окна, умиротворенно наблюдал, как свет отталкивается от горгулий, чувствуя, если не слыша, сообщения, которые они передают Эмпайр-стейт-билдинг для трансляции обширному не линеарному миру. Вот почему Джек должен был заметить, что в мире наступила тишина. А если не услышать, то, по крайней мере, увидеть. С горгулий сошел глянец, серебро потускнело. Антенна на Эмпайр-стейт тоже сникла, потеряла блеск, светились только цветные рекламные огни на самом здании. Настоящий же свет погас.

«Будь внимателен». Его наставница, Анатолия, неустанно твердила эти слова. Она вновь и вновь заставляла его повторять Первое правило:

Смотри, что можно увидеть,

Слушай, что можно услышать,

Говори, о чем должен сказать,

Трогай, что можно потрогать…

Наставница посылала его в город, заставляя бродить в густой толпе народа и рассказывать ей по мобильнику, что он наблюдает, и не разрешала возвращаться, пока не увидит главного. Однажды она отправила его на паром до Статен-айленд с заданием описать всех пассажиров. Он перечислял их возраст, национальность, одежду, но она только повторяла:

– Мне не это нужно. Что вы видите?

И в конце концов он заметил нескольких мужчин и женщин, одетых, как поклонники хип-хопа. Приглядевшись как следует, он увидел вспышки пламени в их глазах, искорки, танцующие вокруг кончика языка. Когда они, улыбаясь, с кем-нибудь заговаривали, человек отшатывался.

Когда Джек сообщил об этом Анатолии, она довольно пробормотала:

– Очень хорошо, Джек. Вы только что встретили джиннов. Можете возвращаться.

Он хотел было спросить, знала ли она, что они там появятся, но связь уже оборвалась. Наставница всегда так делала.

Джек вздохнул и допил бренди. Пора приступать.

* * *

Все началось с игры в покер. Джек не играл довольно давно – приходил в себя после несчастного случая с домохозяйкой Кэрол Эккер, дело которой он расследовал. Но позвонила его подруга Аннет и сообщила о приехавшей в Нью-Йорк паре «рыбин» с тугими кошельками, которые надеялись поймать за хвост удачу в легендарном игорном доме Джека, где в ходу были наличные. Сама Аннет прийти не могла, участвовала в европейском турнире, но хотела, чтобы Джек был в курсе. Поэтому Джек позвонил Чарли, дилеру, и нескольким друзьям, чтобы намекнуть, что он в игре.[12][13]

Для покера Джек снял роскошный люкс на верхнем этаже отеля с полированными столами и стойками для напитков (бывшими письменными столами с давнего поэтического конкурса). Номер был величественнее, чем тот, в котором Джек жил, и чем его маленький офис на втором этаже. Мало кто знал, что Джек живет в отеле. Чарли, разумеется, и Аннет тоже, ну, парочка других приятелей, но обычно Джек старался не смешивать игру с реальной жизнью.

Взять хотя бы его манеру одеваться. Когда Джек работал, он выбирал черную одежду, отчасти чтобы прятать нож с эбонитовой рукоятью и алмазным лезвием в чехол за голенищем правого сапога. Для покера же он предпочитал другие цвета. Из‐за этого многие его недооценивали, что всегда было на руку. Сперва недооценивают, потом боятся. В тот вечер на нем был светло-серый костюм и шелковая голубая рубашка с расстегнутым воротом. Одежду Джек носить умел. Он был шести футов трех дюймов ростом, хорошо сложен, но не «качок», со слегка растрепанной шевелюрой (стараниями знакомого парикмахера создавалось впечатление, что Джек сам себя стрижет) – красавец, если бы не шрам. Покерный Джек выглядел так, будто, кроме карт и вечеринок, его ничто в жизни не волновало.

«Рыб» звали Арти Гранс и Кальвин Кармон. Оба притворялись, что не знакомы, но, пожимая друг другу руки, хитро переглянулись. Джеку было все равно, его внимание занимала пара запонок у Кармона, хотя он старался не таращиться на них слишком уж явно. Так и хотелось схватить Кармона за руку и спросить, где он их взял. На маленьких золотых запонках была гравировка – фигурка длинноногой и длинноклювой птицы ибиса – символ казино с таким же названием, о котором знали только Путешественники. Не говоря о том, как туда добраться. С напускным безразличием Джек небрежно обронил:

– Красивые запонки.

Кармон вытянул руки.

– Нравятся? Купил их в Вегасе, в «Луксоре». Обычно я не ношу запонки, но тут выдался, скажем так, удачный вечерок, и мне захотелось это как‐то отметить. Оставить что‐то на память, понимаете ли.

Он не смог скрыть ухмылки.

– Угу, – кивнул Джек и сразу потерял к запонкам интерес, потому что в комнату вошел дилер.

Джек кивнул Чарли, который поздоровался и занял свое место за столом. Гранс и Кармон играли в основном честно, но время от времени один подавал сигналы другому, и тот либо выходил из игры, либо увеличивал ставку. Они явно гордились своей изобретательностью, не осознавая, что остальным игрокам яснее ясного все, о чем они переговариваются.

За два часа Джек выиграл почти тридцать пять тысяч. Вечер обещал стать очень удачным. Неожиданно в дверь постучали. «Черт», – прошептал он, направляясь к двери. Вслух же произнес:

– Мистер Диккенс, обналичьте, пожалуйста, мой выигрыш. С вашей обычной комиссией, конечно.

Двое завсегдатаев вздохнули, а третий, Митчел Голд, рассмеялся, когда каждый из них выложил свои фишки для подсчета.

Гранс и Кармон уставились друг на друга, потом Гранс фыркнул:

– Что за дела? Игра только-только стала интересной.

– Извините, господа, таковы наши правила. Стук в дверь – игра заканчивается, – пояснил Митч и добавил: – Считайте, что вам повезло.

– Что? – удивился Кармон.

Митч наклонился вперед, усмехаясь:

– Дружок, мы до вас еще не добрались как следует.

Джек не обратил на это ни малейшего внимания. За дверью стояла Ирен Яо, владелица отеля, в простеньком синем льняном платье, черных туфельках-лодочках на низком каблуке, на шее – золотое колье без каких-либо изысков, которое Джек подарил ей на Рождество. Ее серебристые волосы струились по плечам. В правой руке она держала поднос с визиткой Джека. Он, вздохнув, взглянул на нее: «Джон Шейд, Путешественник», – гласила верхняя строка, потом – «Отель «Черные грезы», Нью-Йорк», и наконец, внизу тисненая черная голова коня из шахматного набора Джеймса Стонтона.

Джек поклонился:

– Мисс Яо.

– Мистер Шейд.

Так они обращались друг к другу при клиентах. Не обращая внимания на слабый ропот за спиной, Джек взглянул на мисс Яо. Она иногда сожалела, что приходится прерывать игру, но сейчас на ее лице он не прочитал ничего, кроме любопытства. Щеки ее раскраснелись, когда Джек спросил:

– А клиент сообщил свое имя?

– Да, но не полное. Я переспросила, но он сказал: «Пожалуйста, скажите мистеру Шейду, что Арчи желает его нанять».

– Что? Пожалуйста, пригласите его в офис. Я сейчас приду.

* * *

За несколько месяцев до этого, в ужасном деле Кэрол Эккер, Джеку понадобилось подкрепление. Он обратился в «Сулейман Интернешнл», конгломерат, который обеспечивал жильем и контролировал всякого рода джиннов – по крайней мере тех, кто исполнял три желания. Вспомнив о давнем одолжении, Джек выпросил в Нью-Йоркском отделении «флакон», современную версию дымчатых бутылок из старых сказок. Когда появился джинн, Джек спросил, есть ли у него имя, тот ему ответил: конечно, есть. Не хочет ли Джек услышать его? Решив не тратить попусту желание, Джек назвал джинна Арчи, чем весьма развеселил могущественное существо.

Войдя в офис, Джек увидел Арчи, стоящего у дальнего конца стола, который Путешественник использовал в качестве письменного. Арчи смотрел на дверь, выжидательно скрестив руки на груди. Джек понятия не имел, какова настоящая форма у джиннов, если она вообще существует, потому что говорят, что джинны созданы из бездымного пламени. Но Арчи появился в том же образе, что и раньше: элегантный, высокий, смуглый мужчина с темными зачесанными назад волосами, безбородый и одетый, как по крайней мере казалось, в темно-коричневый костюм с бледно-желтой рубашкой и бордовым галстуком и начищенные до блеска черные туфли со слегка заостренными носами. На шее у Арчи Джек заметил тонкую золотую цепочку с небольшой шестиконечной звездой, исписанной арабскими и ивритскими письменами. Современные евреи приняли этот образ (без букв) как «звезду Давида», предположительно изображенную на царском щите. Путешественники знают о ней как о «печати Соломона», которую сын Давида использовал, чтобы связать и запечатать джиннов в сосуде и построить свой храм. Джек вспомнил о запонках с изображением ибиса на манжетах этого дурака Кармона, но тут же выбросил их из головы.

На столе красного дерева лежала лицом вверх визитная карточка Джека. Мисс Яо, разумеется, вернула ее клиенту. Пара стульев красного дерева стояла по обе стороны стола. Джек поймал себя на мысли, что никогда не видел Арчи сидящим. Интересно, сидят ли джинны? Джек не бывал в Семи дворцах, но посетившие их рассказывали, что стульев не видели. Говорят, у ангелов нет коленей. А у джиннов? Джек пригласил:

– Не хотите ли присесть?

Арчи кивнул и выдвинул стул.

– Благодарю, эфенди. Вы так любезны.

Садясь за стол, Джек заметил некоторую скованность в движениях Арчи. Джек нахмурился, но ничего не сказал. Смущать джинна – неблагоразумно. Так говорила Анатолия. Джек взглянул на звезду.

– Я полагаю, «Сулейман Интернешнл» подкинул мне работенку?

– Нет-нет, – Арчи коснулся звезды. – Этот знак всего лишь напоминает мне о моих… обязательствах. Мои заботы принадлежат мне. Или, сказал бы я, всем джиннам. Мистер Шейд, мы хотели бы вас нанять.

Джек удивленно поднял брови.

– В самом деле? Это большая честь для меня. Любопытно, что такого я могу сделать для джиннов, что им не под силу.

Арчи склонился вперед, стиснув пальцы. Потом спокойно сказал:

– Вы можете выяснить, кто или что хочет нас уничтожить. И, надеюсь, вы их остановите.

Джек едва удержался от крика «Что за черт!». Вместо этого он спросил:

– Что происходит?

– Скажите, эфенди, что вы знаете о каллисточуа?

– Так, кое‐что. Анатолия рассказала мне о них, добавив, что они не склонны общаться с людьми, и этой темы мы больше не касались.

Арчи кивнул.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Они одна из сил, не светлая и не темная. Когда началась Великая война, каллисточуа жили на земле и не приняли ничью сторону. Ангелы победили и наказали каллисточуа, забрав их тела и водрузив головы на черные шесты, которые воткнули в безвестных местах. Вот и все, что мне известно.

Он развел руками. Джинн соединил кончики пальцев в «домик».

– Ясно. Надо пригласить мисс Хаунстра.

Джек рассмеялся. Кэролайн Хаунстра, подруга, любовница и единственная союзница Джека в НОВП – Обществе взаимопомощи Путешественников Нью-Йорка – была, по его мнению, лучшим исследователем из всех возможных. Казалось, она желала знать все. Иногда Джек шутил, что Кэролайн родилась от союза голландского профессора (эта часть соответствовала действительности) и базового Знания.

– Конечно. Но придется подождать, пока она доберется.

Арчи закрыл глаза и слегка наклонил голову. Он сосредоточился – и это усилие заставило Джека насторожиться. Потом джинн произнес:

– Мисс Хаунстра, мы с мистером Шейдом говорим о каллисточуа. Не соблаговолите составить нам компанию?

Через несколько секунд Кэролайн Хаунстра во всем своем великолепии – шесть футов ростом и весом сто шестьдесят пять фунтов – появилась рядом с Джеком, который от неожиданности едва не подпрыгнул на стуле. Гортанный смех Кэролайн словно сделал помещение уютнее.

– Привет, Schatje.

По-голландски слово означало «милый», буквально «маленькое сокровище».

На ней был рабочий халат художника, под ним – легинсы в краске и кроссовки. Длинные светлые волосы она заплела в косу, болтавшуюся на спине.

Кэролайн повернулась к Арчи, собираясь что‐то сказать, но осеклась. Сложив руки на груди, она чинно поклонилась.

– Великий господин, Джек, конечно, рассказал мне о вашем могуществе и красоте. Но ни словом не упомянул о вашем великолепии и высоком положении.

Арчи поклонился:

– Благодарю вас, мисс Хаунстра.

Джек покосился на Кэролайн.

– Высокое положение?

– Ах, Джек, разве ты не обратил внимания на черные кольца?

Джек посмотрел на джинна и увидел, что на первом и третьем пальцах обеих рук и на левом мизинце надеты концентрические кольца в четверть дюйма шириной по два на каждом, а на левом мизинце – три. Джек решил было, что это татуировка, но, приглядевшись, заметил, что они напоминают следы ожога. Кэролайн заметила:

– Эти кольца отражают его высокое положение. Джек, у тебя в гостях Его Высочество Князь джиннов.

Джек, прищурившись, взглянул на Арчи и поклонился.

– Я польщен оказанной мне честью.

Он надеялся, что не очень похож в этот момент на Питера О’Тула. Отдав дань уважения гостю, он спросил:[14]

– Если вы князь, то почему служите «Сулейман Интернешнл»? Разве нельзя было послать вместо себя джинна рангом пониже?

Арчи улыбнулся.

– Если вам приходится выбирать между службой самому себе и другим, что бы вы предпочли?

Джек припомнил время, когда он только-только вступил в НОВП и получил доступ к архивам. Первым делом он просмотрел записи о работорговле. У некоторых племен король использовал местного Путешественника для собственной защиты. Король Дагомеи, исключительно сильный и красивый мужчина, приказал Путешественнику превратить одного из слуг в свою копию, так чтобы арабы-торговцы выкрали его для продажи англичанам и оставили настоящего короля в покое. Джек повернулся к Арчи:

– Надеюсь, что я сделал бы такой же выбор.

Арчи кивнул.

– Однако теперь выбирать не приходится, потому что все джинны в опасности. – Он обратился к Кэролайн: – Мы говорили о каллисточуа.

– Да, – вздохнула она. – Печальная история.

– Не могу не согласиться. Но знаете ли вы, чем они знамениты? Кроме, конечно, голов, посаженных на колья.

– Песнями.

– Именно. Объясните, пожалуйста, мистеру Шейду.

Кэролайн повернулась к Джеку.

– Хотя каллисточуа не могут сдвинуться с места, они общаются песнями, слышат друг друга во всех уголках земли. Говорят, песни каллисточуа с легкостью проникают сквозь воздух, воду, землю, оплетая мир красотой.

Рассказывая, она явно стеснялась, но Джек решил не обращать на это внимания.

Он обратился к Арчи:

– А как все это касается джиннов?

Арчи посмотрел в окно на горгулий.

– Их песня поддерживает наш огонь, саму нашу жизнь. А сейчас они молчат.

– Черт! А что может с вами произойти без их песен?

– Не знаю. И никто не знает. Но могу рассказать, как я чувствую, что песни исчезли, – Арчи сделал паузу.

– Да, пожалуйста, – попросил Джек. До него дошло, что раз он не нанял Арчи, то не нужно остерегаться расспросов, три желания останутся при нем, да они и не играют никакой роли.

– Озноб, – сказал Арчи, – но не обычный холод, а словно деревенеешь, застываешь так, что трудно представить. Могущество слабеет. Или просто не можешь вспомнить, как что делается. Я доставил сюда мисс Хаунстра…

– Благодарю вас, – улыбнулась Кэролайн.

– Но мне самому пришлось идти пешком.

Джек представил себе, какое унижение испытал джинн, добираясь пешком. Он задал еще вопрос:

– Почему их песня или молчание так действуют на вас?

Арчи посмотрел на него, на Кэролайн и пояснил:

– Знаете ли вы четыре типа сознательных существ и каким способом их сотворил Создатель?

Джек пожал плечами:

– Конечно. Ангелы созданы из света, демоны – из тьмы, люди – из глины, джинны – из бездымного огня.

Арчи кивнул.

– Вы правы, уважаемый. Все созданы в одно время, все равны по-своему. Но есть и пятое существо, более раннее, чем все остальные, не сотворенное на контрасте, как свет – тьма, огонь и глина.

– Каллисточуа созданы из песни, – добавила Кэролайн.

– Да, хенмефенди, – улыбнулся Арчи.

Кэролайн улыбнулась в ответ. Вся эта информация не удивила Джека, но его слегка раздражала явная симпатия, возникшая между подругой и «его» джинни. Кэролайн попросила:

– Пожалуйста, я знаю, что этот термин показывает уважение, но, может, исключим первую часть, говорите просто «мефенди».

Арчи провел рукой у своего сердца один раз («Не хотел показаться нарочитым», – решил Джек).

– Конечно, мефенди.

Джек вернул всех к делу.

– Так вы не подозреваете, кто это делает? Может, ангелы решили добить певцов?

– Нет, я… мы думаем, что это выпад против джиннов. Без Великих песен нам не выжить. Вот почему я просил и получил разрешение вас нанять.

– Но что же случится с самими каллисточуа, если они утратят песни?

– Не знаю. И не могу сказать, как это повлияет на весь мир.

– И все же, даже учитывая, что каллисточуа буквально созданы из песни и, как мы знаем, молчание может их убить, вы все равно считаете, что все это происходит из‐за вас. Джиннов.

– Да. Я понимаю, как высокомерно это звучит, но нападение на первых детей Создателя на самом деле нацелено именно на нас. Вселенская ненависть – древнейшее чувство – хочет нас уничтожить.

– Кто же ненавидит вас столь сильно? – изумился Джек.

Арчи покачал головой. Джек вспомнил, что раньше воздух вокруг джинна колыхался при каждом его движении. Сейчас это было незаметно, словно джинн почти не существовал.

– Может, демоны, – рассуждал Джек. – Ифриты, как вы их зовете. Разве люди не путают эти два вида? Может, демоны в восторге от того, что делают гадости, а вас обвиняют вместо них.

Арчи нахмурился и словно прислушался к чему-то, а через минуту сообщил:

– Я посоветовался с коллегами, мы так не считаем. Ифриты не испытывают к нам враждебности. Это не в их природе. Их веселит тот факт, что так много наших братьев помогали благословенному Сулейману строить храм.

– Разве ифриты не участвовали в строительстве? – поинтересовалась Кэролайн.

Арчи улыбнулся.

– Участвовали. Но, как ни странно, их это не затрагивает. Ифриты никогда не могли похвастаться хорошей памятью. Куда важнее другое событие, ближе к нам по времени, – многие из нас услышали и приняли слова Пророка, мир Ему.

Джек кивнул. Он знал, что многие джинны перешли в ислам после известной службы на вершине горы на Аравийском полуострове.

– Тогда, может быть, из‐за этого?

Арчи снова покачал головой.

– Наоборот, любое событие вызовет у них скорее насмешку или презрение, чем ненависть. Ифриты любят озорничать, могут даже что‐нибудь разрушить, но зла не таят.

– Можно мне спросить о различиях между джиннами и ифритами? – сказала Кэролайн. – Насколько я понимаю, с джиннами связаны некоторые неприятности.

Арчи вопросительно поднял брови.

– Например?

– Как насчет гулов? Разве они не едят людей?

– Едят. Так же, как люди едят коров, свиней, других существ.

– Не все, – улыбнулась Кэролайн. – А сексуальные домогательства?

– А, да. Некоторые джинны предаются наслаждению с людьми. Кое‐кто даже женится и хранит верность своему партнеру до смерти. До человеческой, конечно. Поскольку мы созданы из огня, мы можем доставлять большее удовольствие.

– А правда, что одна джинния свела с ума тридцать тысяч мужчин в Марокко? Довела их до психбольницы с диагнозом «сексуальная одержимость»?

Арчи нахмурился.

– Да. Это рассказал всем один человек, поэт – Путешественник, как я слышал, – Пол Баулс, некогда живший в Танжере. Вероятно, хотел поселиться поближе к знаменитым Танцующим мальчикам. Он говорил об Айше Кандише, Затаившейся. Она сумела избежать и рабства Соломона, и зова Пророка, да пребудет с Ним мир. Мы предпочитаем не говорить о ней.

– Замечательно, – сказал Джек. – Настало время обсудить, как вам помочь.

– А могут ли каллисточуа сами, по собственной воле прекратить вас поддерживать? – поинтересовалась Кэролайн. – Вдруг да они решили замолчать на время, уничтожить вас, а потом вновь вернуться к песням?

Арчи наклонил голову и закрыл глаза. Он, казалось, пытался сосредоточиться, но через несколько секунд открыл глаза и тихо произнес:

– Мы так не считаем.

– Вы уверены? – переспросил Джек. – Может…

Кэролайн взяла его за руку.

– Не надо, Schatje. Хватит об этом.

– Хорошо. – Джек пожал плечами и посмотрел на Арчи. – С чего начнем? Если неизвестно, кто в этом замешан…

– Может, Маргарита Марик подскажет, – предположила Кэролайн.

Джек кивнул.

– Да, если она захочет с нами разговаривать.

Несколько лет назад женщина по имени Сара Странд наняла Джека, чтобы найти пропавшую мать, Маргарет. Оказалось, что за скромным именем Маргарет Странд скрывалась Королева проницательности Маргарита Марик Нлиана Хэнд. Титул королевы передавался по наследству от матери к дочери. Маргарет сказала Джеку, что принадлежит роду человеческому, однако же она держала в своих руках мощь оракулов всего мира. Любой, кто бросал камни или монетки, кто напряженно всматривался в чашу с водой и каплями масла, кто бросал палки или раскидывал карты, получал ответы от Маргарет Марик, даже не ведая об этом.

Поиски Королевы оказались для Джека весьма сложными и тяжелыми, он едва не погиб, но все же они с Маргарет подружились. К несчастью, это не гарантировало, что она захочет отвечать на его вопросы.

Он вздохнул и потянулся к телефону, но Кэролайн накрыла его руку своей.

– Подожди, – сказала она и повернулась к Арчи. – А джинны не спрашивали Королеву, кто или что стоит за этим?

Он покачал головой.

– Это харам, запрещено. Нельзя искать то, что скрыто даже от молитвы.

– А вы молились?

– Конечно.

– А как насчет тех джиннов, кто не принял Пророка? Мир Ему.

– Наверное, они пытались, но ответа так и не получили.

– Ну что, звонить? – спросил Джек, не спеша браться за телефонную трубку.

– Может быть, но дай сначала мне попытать счастья, – сказала Кэролайн. Из глубин халата она извлекла ореховую шкатулочку шести дюймов длиной, трех шириной и двух глубиной. Откинула крышку, и Джек увидел колоду карт ручной работы. На верхней был нарисован ворон, присевший отдохнуть на ветку, под которой клубком свернулись змеи.

– Карты Таро? – поинтересовался Джек.

– Нет, Schatje, – улыбнулась Кэролайн. – Назовем их картами Хаунстра.

– Бесспорно. Можно взглянуть?

– Они еще не закончены, но для нашей цели вполне сгодятся.

Она положила карту с вороном на стол. Потом достала другую, с изображением дородной женщины, спящей на каменной скамье перед входом в темную пещеру. У пещеры рыскал огромный кот. Рисунки были нанесены чернильными штрихами различной толщины, поверх чернил – раскраска гуашью. Джеку страстно захотелось иметь такую же колоду. Кэролайн выложила третью карту: на ней некто в красных одеждах шел мимо дерева, на ветки которого взгромоздились сычи. Как только карта легла на стол, зазвонил телефон.

Джек взглянул на экран. «Маргарет Странд», – сообщил мобильник. Джек включил громкую связь.

– Маргарет Марик?

– Передайте мисс Хаунстра, что ее работа делает мне честь. – Голос Королевы звучал издалека, очень тепло, как у матери, желающей помочь своим детям. – Ответы, которые вы ищете, находятся вне моего поля зрения. Укравший песни скрыл их от взора всех оракулов.

– Значит ли это, что наш злодей – человек или существо? Одиночка, не группа?

– Извините, Джек. Могу только сказать: обратитесь к источнику, – она повесила трубку.

– Проклятье! Как мы обратимся к источнику, не зная, кто это?

Кэролайн нахмурилась.

– Скорее всего, она имела в виду не источник заклятия, а сам источник песен.

– То есть каллисточуа?

Кэролайн кивнула. Джек повернулся к джинну.

– Арчи, а вы что думаете?

Джинн опустил голову и прикрыл глаза. Через несколько минут он ответил:

– Я посоветовался со своими людьми. Мы согласны. Нлиана Хэнд, вероятно, имела в виду, что каллисточуа потеряли свои песни, но еще могут ответить на вопросы.

– Отлично. Как их найти?

Арчи растерянно пожал плечами. Джек не верил своим глазам – джинн смутился! Наконец Арчи признался:

– Я… мы не знаем.

– Что?

– В самом деле, песни питают нас, но изначальный уговор был таков, что мы не должны искать их источник.

Джек воздел руки горе:

– Боже праведный! Я должен спросить у этих несчастных, кто украл их музыку, но никто не знает, где найти бедняг! Никто никогда их не видел?

– Ну, это не совсем так, – заметила Кэролайн.

Джек удивленно уставился на нее, потом расхохотался.

– Schatje! – вскричал он и, обняв ее лицо обеими руками, расцеловал в обе щеки. – Конечно, как же без тебя! Итак, куда отправляться?

– Ой, извини, дорогой. То, что сделала я… где я была, повторить невозможно.

Джек вздохнул.

– Ладно. Расскажи мне хотя бы, что случилось.

– Произошло это во время моего обучения. Мой учитель… – Она слегка смутилась – знакомая неловкость, возникающая, когда бы Кэролайн ни заговаривала об учебе. Она всегда отказывалась назвать Джеку имя своего учителя. У Джека сложилось мнение, что ее наставником была лягушка. Или же он превратился в лягушку, потому что Кэролайн собирала изображения амфибий, деревянные фигурки, – их набралась уже целая комната.

– У моего учителя была хорошая библиотека, особенная. Для меня – просто райское местечко. – Она сделала паузу. – Меня заинтересовала «Книга дверей».

– Я знаю такую книгу, – сказал Джек.

– Вряд ли то же издание. Однажды я прочитала про каллисточуа. Несколько дней ни о чем другом я и думать не могла. Можно сказать, я дулась и вредничала, пока учитель не пообещал показать мне дорогу к ним.

– И что случилось?

– Он привел меня на маленькую улочку в Иордане.

Она произнесла «Йордане», но Джек сразу подумал о старейшей части Амстердама, как раз за каналом Принцев, когда-то рабочий район из маленьких кирпичных домиков и старомодных, типично голландских кафе, сейчас облагороженных.

Кэролайн продолжала:

– Там стояло здание, предназначенное под снос, сейчас его уже нет, оно поддерживалось двумя гигантскими столбами, похожими на стволы деревьев. Krakers – бедняки, захватившие аварийный дом, открыли на первом этаже кофейню с видом на колонны. Ночью, естественно, кафе не работало, но мой учитель каким-то образом договорился с владелицей. Она встретила нас в дверях. Учитель принял приятный облик, дабы не пугать людей, и подарил ей музыкальную шкатулку, которой женщина очень обрадовалась. Она ушла, а мы вошли в дом.

Джек заметил, что джинн смотрит на Кэролайн во все глаза. Кэролайн продолжала:

– Учитель приказал мне встать между колоннами, сделал отметку у меня на лбу, отступил и… – Она перевела дыхание. – Что‐то сказал.

– Ты помнишь, что он сказал?

– Не могу не помнить.

– Так скажи.

Арчи вмешался:

– Эфенди, не надо…

Джек отмахнулся от него.

– Вы хотите вернуть огонь? Продолжай, – попросил он.

И тогда она произнесла эти слова. Заклинание было коротким, хотя Джек осознал это позже, стоя у окна и обдумывая произошедшее. Оно не было некрасивым. Он подозревал, что, если бы они записали заклинание (слава богу, до этого они не додумались) и прогнали бы через какой‐нибудь алгоритм антигармоничной эстетики, его бы отметили как «красивое». И все же в какой‐то момент Джеку показалось, что оно вывернет ему позвоночник.

– Черт! Что это было?

Ярость ощутимой волной хлынула от Арчи, но быстро затихла. Для ее подогрева не хватало огня, подумал Джек. Арчи недовольно сказал:

– Я пытался предупредить вас. Это было «Открытие двери» на Четвертом языке камней.

Кэролайн держалась за край стола. Из‐под кончиков ее пальцев исходила тончайшая сеть линий. Джек уже было подумал, что придется платить мисс Яо за стол, и хорошо, если он не предмет антиквариата.

Но излучение не получило должной энергетической подпитки, и линии исчезли.

– Пожалуйста, извините, – растерялась Кэролайн. – Я не думала… я не хотела…

Джек вскочил и поцеловал ее в губы.

– Все в порядке, Schatje. Расскажи, что было потом.

– Jazeker, конечно, – согласилась она по-голландски и продолжила рассказ: – Кафе и колонны исчезли. Я оказалась в длинном коридоре с каменными стенами. Я немного разбираюсь в камнях, как вы понимаете, но эти я не узнала.

Возможно, если бы у меня было время как следует рассмотреть стены… Но в конце коридора… – Она остановилась и перевела дыхание. – Это была голова на черном колу. Как нам и рассказал Арчи. Она вся лучилась… Я бы сказала, что она излучала красоту, но боюсь, что это не вполне уместное слово.

– А какого она была цвета? – спросил Джек.

Кэролайн удивилась, потом рассмеялась. Она коснулась щеки Джека над шрамом, потом своей собственной.

– Что‐то среднее между тобой и мной, – решила она. – Немножко ближе к оттенку твоей кожи. Волосы вообще не как у нас, рыжие, волнистые, как вода.

Она посмотрела на Арчи.

– Или как огонь.

Кэролайн закрыла глаза, помолчала, потом продолжала:

– Возможно, я рассмотрела бы ее более подробно, но… пока я ее разглядывала, голова запела.

Она вздрогнула от воспоминания.

– Этот звук… Несколько раз я едва не попросила ее остановиться. Но при этом я знала, что тут же буду умолять ее петь снова. А вдруг она не захочет? Как тогда жить?

– С чем можно сравнить это пение? Бах? Би Би Кинг? Африканские тамтамы?

Она замотала головой.

– Нет-нет. Наша человеческая музыка исходит от нашего тела и самой нашей природы: биения сердца, пения птичек, ветра, даже солнечного света. Та песня, Джек, была очень древней.

Она задрожала, словно в ознобе, но, вздохнув поглубже, взяла себя в руки, и дрожь прекратилась.

– Когда песня закончилась, не помню, как все произошло, но я снова оказалась в кафе рядом с учителем. Я ничего ему не сказала. Я даже не могла на него смотреть. Просто ушла домой и легла спать. Я не выходила из дома неделю, так мне кажется. Может, и больше. Когда мы с учителем снова увиделись, то по молчаливому уговору не вспоминали об этом, не обсуждали. И я… я до сих пор никому об этом не рассказывала.

Джек сделал глубокий вдох.

– Хорошо. По крайней мере, мы знаем, где вход.

– Neen. – Голландское «нет» она произнесла, как «нее». – Здание давно исчезло. Сейчас, кажется, там квартал сплошных офисов. Но самое главное, исчезли колонны. Они были настоящими воротами.

– Черт! – вырвалось у Джека. – А твой учитель? Может, он подскажет, где еще найти подобные места? Например, в Роттердаме?

– Извини, но его больше нет. Он умер. Поэтому я и уехала из Амстердама.

– Он Путешествовал?

Каролайн слегка улыбнулась:

– Да.

Джек кивнул. Ни один Путешественник не хотел умереть «дома», как они называли обычную жизнь.

– Эфенди, прощу прощения, – сказал Арчи. – Для чего нам разыскивать каллисточуа? Если они замолчали, что они могут нам сообщить?

– Маргарет сказала, чтобы мы шли к источнику. Значит, там мы сможем что‐нибудь узнать.

Арчи наклонил голову.

– Ах да, конечно. Прошу прощения.

Джек вдруг понял, что усиленно гонит от себя мысли о том, как ослабел Арчи, что он и его народ могут умереть, да просто исчезнуть с лица земли, если он, Джек, им не поможет. Давным-давно Джек принял на себя дурацкое обязательство, что никогда не откажет тому, кто придет с его визитной карточкой. Пару раз клятва доставляла ему серьезные неприятности, и он хотел бы от нее отказаться. Но на этот раз «гость», как Джек называл свое добровольное проклятие, не имел никакого значения. Джек выручил бы Арчи, невзирая ни на что. Ему больно было видеть «своего джинни» в беде.

И тут Арчи посмотрел Джеку прямо в глаза, и тому показалось, что слабость джинна в одночасье улетучилась.

– Кажется, я придумал, – выдохнул джинн.

Джеку сразу показалось это подозрительным.

– Выкладывайте.

– Ясно, что у мисс Хаунстра был мудрый и могущественный учитель. Но ведь и у вас тоже.

– Черт побери, – задумался Джек.

Он не встречался с Анатолией пару лет, более того, еще дольше с ней не разговаривал. Как-то Кэролайн предположила, что их разрыв был связан со смертью его жены Лейлы. Но, когда она прямо спросила об этом, он признался, что разошлись они гораздо раньше, однако пояснять ничего не стал.

Последняя встреча с Анатолией лишь ухудшила их отношения. В то время Джек боролся с собственным дубликатом, сумевшим пережить срок, на который его создали для определенного дела, и хотел отнять у оригинала жизнь. В связи с этим кто‐то мрачно упомянул наставницу Джека как Анатолию-Младшую.

Когда кризис миновал, Джек пошел ее навестить.

– Вы правда дубликат? – спросил он.

– Да, – подтвердила она.

Джек поинтересовался, знакома ли она с оригиналом, Старшей. Ответ был отрицательный. Джек спросил, возвращалась ли Старшая? Анатолия-Младшая ответила, что это ей неизвестно. И Джек просто ушел.

Сейчас он пытался спросить себя, что копия может знать о каллисточуа? Но понимал, что вопрос нелеп. Дубль, не дубль, но Анатолия знала о чем-либо больше, чем любой Путешественник, включая Кэролайн. Кэролайн была великим ученым, а Анатолия просто знала.

Он вздохнул и посмотрел на Арчи.

– Вы правы, конечно. – Он смутился, но все же спросил: – Не могли бы вы переместить меня?

Он надеялся, что «переместить» – точное слово.

Арчи покачал головой.

– Прошу прощения, эфенди. Я перенес мисс Хаунстра сюда, но, к сожалению, этот подвиг был последним.

– Ладно, – сказал Джек. – Сам пойду. Вы дождетесь моего возвращения?

– Нет. Тысяча извинений. Мое место со всеми, в «Сулейман Интернешнл».

Кэролайн сказала:

– А я поищу все, что смогу найти.

Джек проводил их из офиса и поднялся к себе. Он хотел переодеться, сменить одежду для покера на черный рабочий костюм: пиджак со множеством карманов для разных инструментов, которые могут понадобиться, черные джинсы и особенно сапоги с черным ножом за правым голенищем.

Прежде чем переодеваться, он посмотрел на унылых, ржавых горгулий и подумал, откуда он мог знать, что происходит. Наконец он покачал головой и вышел.

2

Анатолия жила в пятиэтажке без лифта над китайским ресторанчиком на Байярд-стрит. Во время своей учебы у нее Джек всегда заходил в «Звезду удачи» и покупал Анатолии еду. И потом, приходя к ней в гости, он старался поддерживать этот ритуал.

Джек вошел в ресторан и, оглядевшись, улыбнулся. Здесь ничего не изменилось: крохотный, узенький зал, столешницы из прочного пластика, деревянные стулья, на стенах картины с необычными блюдами, названия написаны иероглифами. Владелица, миссис Шен, стояла за деревянным прилавком, читая китайскую газету.

Дверь хлопнула, и миссис Шен подняла голову.

– Джек! – воскликнула она, улыбаясь во весь рот.

Это была миниатюрная худощавая женщина с черными коротко подстриженными и завитыми волосами. Тонкие черты лица не выдавали ее возраста.

Джек улыбнулся.

– Здравствуйте, миссис Шен.

– Вы вернулись? – Она всегда задавала этот вопрос. Джек подозревал, что миссис Шен считала их с Анатолией любовниками, которые поссорились, но когда‐нибудь могут возобновить отношения.

– Не совсем. Мне просто надо кое о чем ее расспросить.

Миссис Шен вздохнула.

– Что ей сейчас по вкусу?

Миссис Шен заулыбалась.

– Горькая дыня с грибами, морские огурцы под соусом из лобии и хар гоу.

Джек усмехнулся. Анатолия прямо-таки обмирала по хар гоу – прозрачным пельменям с креветками, приготовленными на пару.

– Я подожду?

– Да, присядьте. Минут на десять.

Джек нашел свободный стул за столиком рядом с прилавком. Осмотревшись, он приметил молодую светлокожую женщину, студентку, судя по учебнику и тетрадке рядом с тарелкой с овощным супом. Сразу вспомнилась дочь Юджиния. Сейчас она тоже бы училась в колледже, если бы не застряла в Лесу душ. Честно говоря, Джек не знал, кто виноват больше – полтергейст или он сам. Лейла требовала, чтобы он отнесся к этому серьезно, а он только отмахивался. Полтергейст – это что‐то типа домашних животных, дети постепенно их перерастают. А теперь Лейлы нет, кухонные ножи, брошенные духами, перерезали ей горло, Джини в заключении в Лесу душ, а сам Джек… он потрогал шрам на щеке.

Миссис Шен поставила перед ним тарелку с тушеной грудинкой и брокколи.

– Кушайте, – она вручила ему пластмассовые палочки. – Середочка сыта – и краешки заиграют.

– Благодарю вас, миссис Шен, – кивнул Джек. – Как это справедливо!

Он с удовольствием поел, и миссис Шен принесла ему пакет для Анатолии.

– Удачи! – сказала она.

– Благодарю вас, – повторил Джек. Зная наперед, что, если спросить о деньгах, она только махнет рукой, он оставил под тарелкой сорок долларов и вышел из ресторана.

Светло-коричневая дверь, за которой виднелась лестница, ведущая в квартиры наверху, как всегда была распахнута настежь. По крайней мере для Джека. Помнится, несколько лет назад он предупреждал Анатолию:

– Вы ведь знаете, что это Нью-Йорк, а? Вдруг каким-нибудь укуркам вздумается войти в незапертую дверь и забрать все, что у вас есть?

Она улыбнулась левым краешком рта, своей коронной улыбкой.

– Да-а, ничего хорошего из этого не выйдет.

Понятно, кого она имела в виду.

На площадке третьего этажа Джеку пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Впрочем, как всегда. Третий этаж был рубежом, своеобразной границей, хотя, ясное дело, не для всех, потому что некоторые, например один престарелый француз, там жили. Только для тех, кто шел на самый верх. Когда‐нибудь, подумал Джек, он остановится здесь и не сделает дальше ни шагу, потому что наверху его никто не будет ждать. Но не сегодня. Он поднялся на пятый этаж и без стука открыл дверь.

– Добрый день, Джек, – приветствовала его хозяйка квартиры.

С их прошлой встречи она ничуть не изменилась. На стальной кровати, накрытой шелковыми простынями, откинувшись на обтянутые желтым шелком валики и подушки, полулежала импозантная дама весом фунтов эдак в пятьсот. Просторное зеленое льняное платье, босые ноги. Две длиннющие косы, пропущенные по спине, сплетались затем на вершине живота, словно гигантские змеи, некогда поддерживавшие Землю, а потом освобожденные от службы Великим договором.

– Добрый день. Я принес вам поесть.

Она кивнула на металлический поднос, установленный на деревянной стойке рядом с кроватью.

– Положите сюда, пожалуйста.

Джек поставил пакет.

– Спасибо за заботу, – поблагодарила она.

– Не за что, – ответил Джек.

И, как всегда, задумался, как она обходится без него. Кто приносит ей еду? Куда деваются пустые контейнеры – посудой она не пользовалась. Может, у нее теперь другие ученики? Или миссис Шен приходит сама? Интересно, что чувствует миссис Шен, ступая на площадку третьего этажа.

– Насколько я понимаю, вам нужна помощь, – предположила наставница.

– Да, мне нужно найти каллисточуа.

– Вот как. Они перестали петь, вы в курсе?

– Я предполагал, что вы это заметите. Но я надеюсь, что кто‐нибудь из них поговорит со мной. – Запнувшись на секунду, он добавил: – Маргарет, кажется, так считает.

Он передал ей слова Арчи и поведал о звонке Нлианы Хэнд.

– Понятно, вы надеетесь, что я подскажу, где искать этих умолкнувших певцов?

– Да.

– Но, Джек, вы это уже знаете.

– Что?

– Тот игрок в покер. Как вы думаете, почему на нем были те запонки?

«Боже праведный, она что, шпионит за мной?»

Но он понимал, что это чепуха. Она просто знала то, что ей хотелось знать.

– Не хотите ли сказать, что он получил их в казино «Ибис»?

– Он? Конечно, нет. Разве он не сообщил, что купил их в Лас-Вегасе? И что ему не ясно, зачем он вообще надел их на ту игру?

– Марионетка? Он марионетка.

– Несомненно.

Марионетками называли не-Путешественников, доставлявших сообщение тому, кто в состоянии его понять.

– Ясно, – сказал Джек. – Теперь дошло. Каллисточуа я найду в «Ибисе». Но что голова на палке делает в казино? Не играет же?

Анатолия пожала плечами, по ее телу прокатилась ленивая волна.

– Кто знает? В казино бывают различные представления, разве нет?

Джек засмеялся.

– Хорошо. Вопрос в том, как туда добраться. Прошлый раз мы ждали приглашения неделю. Вряд ли Арчи с остальными джиннами протянут так долго.

– Насколько я помню, в прошлый раз вы хотели сыграть в «Сотворение», так?

Джек кивнул. В эту карточную игру играли только в «Ибисе». Если ты поймал удачу за хвост, то мог изменить реальность. Джек отправился туда, чтобы попытаться, в случае выигрыша, забрать дочь из Леса, может, даже вернуть Лейлу. Ему очень повезло, что, выйдя из игры, он сохранил в себе гармонию трех душ.

Анатолия продолжала:

– А сейчас вы хотите просто встретиться с кем-то. Наверное, я смогу помочь. Пройдите в кладовую.

Кладовая представляла собой крохотное пространство, куда вела узкая дверь и где когда‐то держали швабру и ведро, ну, может быть, еще пылесос. Чего там только не было: магические свитки, артефакты других миров, сообщения из древних, до Сотворения мира, времен, написанные на тонких листочках, но весившие больше, чем Земля, и хранившиеся в шкатулках с нулевой гравитацией.

Джек открыл дверь – и очутился там, на другой стороне небольшой квартирки Анатолии. Он оказался в просторном зале, ярко освещенном миниатюрными солнцами на стройных золотых колоннах. Далее на черно-белом полу, где Джек всегда представлял себя шахматной фигурой, стояли столы с игроками – людей среди них было мало. Играли здесь в «Черного Джека» или в покер, кидали кость, следили за маленьким шариком, копией Земли, вращающимся вокруг колеса рулетки, похожего на Млечный Путь. Игральных автоматов в зале не было. В казино «Ибис» их не было никогда. Почему – неизвестно.

Он обернулся, но дверь уже исчезла, кругом стояли столы с игроками. Сейчас за спиной он увидел на небольшом возвышении тот самый стол, огражденный золотистыми перилами. Там он играл в «Сотворение». За столом сидели с десяток игроков: несколько людей, несколько теней. Сердце Джека трепыхнулось в груди: он даже не представлял себе, как ему хотелось сыграть еще раз, снова испытать судьбу!

– Мистер Шейд! – раздался приятный голос. – Как я рада снова вас видеть.

Он оглянулся и увидел женщину с кошачьей головой в элегантном золотисто-зеленом платье в пол.

– Вы пришли играть?

– Нет, – ответил Джек, но, не удержавшись, еще раз взглянул на вожделенный стол, где фигура, похожая на дерево, раздраженно сбросила карты, потом рухнула на свое место. – Я кое-кого ищу. Каллисточуа. Мне сказали, что, возможно, я найду одного из них здесь.

– Ах, какая жалость. Но у нас и правда живет один. Вождь племени, между прочим.

Она наклонилась и доверительно прошептала:

– Их можно отличать друг от друга по зарубкам на колу, – и продолжила в полный голос: – Он так любезно согласился у нас выступать. Мы были очень рады.

«С ума сойти, – подумал Джек. – Анатолия не шутила».

– Но он больше не поет, – добавила женщина. – Мне сказали, что теперь все они молчат.

– Он еще здесь? – взволнованно спросил Джек.

– Конечно. По крайней мере, никто не уносил его со сцены. Это было бы невежливо.

– Где он?

Даму слегка покоробила его настырность, но она протянула руку, показав прямо перед собой на огромную двухстворчатую дверь в дальнем конце комнаты. Слава богу, хоть не в сторону игорного стола. Джек вздохнул с облегчением и одновременно разочарованием, что ему не придется проходить мимо.

Пока он шел через зал, его не раз окликали, но он не обращал внимания. Вблизи двери не производили такого впечатления, как на расстоянии. Дужки ручек-близнецов, серебристая – слева, золотистая – справа, при приближении оказались на уровне груди, а не плеч. Он схватил их обеими руками, вдохнул и потянул на себя.

Джек воображал, что вполне может оказаться на треснувшем леднике или в Аравийской пустыне, которую в фильме «Лоуренс Аравийский» называют «Божьей наковальней». В Аравии Джеку бывать не доводилось, но, как многие Путешественники, фильм он смотрел раз десять.

Ожидания не оправдались. Он увидел ночной клуб: натертые до блеска полы, изысканный интерьер, на каждом столе бутылки шампанского и бренди, публики не видно. В дальнем углу темнела сцена. В полумраке чуть золотился занавес, а на самой сцене никого не было, насколько Джек мог разобрать.

Но он все равно подошел поближе, не замечая ничего необычного, пока не влез на возвышение. Наконец он увидел ее. Как и говорили, просто-напросто голова на колу, она, кажется, дремала: огромные глаза закрыты, придавая лицу некое сходство с маской, черные волосы размашистой волной прикрывают часть лица. Передвигаться самостоятельно голова не могла (неужели ее несли к сцене на руках?), но в ней было что‐то зловещее. На коже – целая палитра разных оттенков: ржаво-красный, синий, желтый. Не это ли имела в виду Кэролайн, говоря: «Нечто среднее между тобой и мной»? Только оттенки не смешивались, они были похожи на пруды с застоявшейся водой. Джек представил, как Кэролайн увидела живую голову и услышала, как она поет…

Джек припомнил рассказ о ваятеле, искавшем непревзойденного вдохновения. Говорят, что, обретя искомое, он больше ни разу не коснулся камня. Джек никогда не понимал почему. Теперь же он был уверен, что бедняга увидел, а может, даже услышал каллисточуа. Но как же Кэролайн? Она все равно продолжает рисовать. Ему страстно захотелось убежать отсюда, но он заставил себя спросить:

– О Великолепнейший из Первозданных! Я ищу помощи. Не для себя, но для джиннов, чья жизнь зависит от ваших песен. Почему вы умолкли?

Молчание.

– Какое великое Зло похитило вашу музыку?

Молчание. Джек разозлился:

– Послушайте, не знаю, как это повлияло на вас самих, но джинны умирают. Я хочу им помочь. А значит, и вам тоже. Расскажите, как мне вам помочь.

Молчание.

– Черт, – выругался Джек и повернулся, чтобы уйти.

И почти уже дошел до края сцены, когда услышал голос, от которого у него затрещали кости:

– Джон Шейд!

Хотелось скорее унести ноги подальше отсюда, но он словно прирос к месту. А потом горе переполнило его душу, он понял, что никто не вынуждал каллисточуа молчать, это был их собственный выбор, потому что их лишили песен. Джек заставил себя обернуться.

На него смотрели огромные, широко раскрытые глаза. Тот же голос пророкотал:

– Кто ненавидит невольников больше, чем избежавший неволи? Кто ненавидит рабов больше, чем избежавший рабства?

Джек вскрикнул и упал без чувств.

3

Очнулся он рядом со своим отелем прямо на дороге перед девушкой азиатской внешности и ее светлокожим кавалером. Их машина только что вильнула в сторону, чтобы не сбить Джека. Мужчина так и подскочил на сиденье:

– Господи, Джен! Ты едва не угробила парня. Что с тобой?

– Но его там не было!

– Ну конечно. Еще что скажешь?

– Да нет же, Марк, уверяю тебя…

Марк взял ее за руку.

– Не ставь себя в дурацкое положение. И меня. Пошли?

Женщина оказалась кандидаткой в Путешественницы, понятия не имеющей о своем даре. Что касается Марка, то… короче, козел он козел и есть. Джек наложил «гламур» на обоих, и они сразу забыли о произошедшем. Потом прогламурил Джен вторично, чтобы она оказалась на Двенадцатой стрит перед магазинчиком «Книги магии» и поговорила с его владелицей миссис Фентон. Мэгги Фентон – скаут, занимающаяся одаренными кандидатами. Она протестирует Джен в ходе обычной беседы, и, если та достаточно сильна и готова, Мэгги направит ее дальше.

Джек поднялся к себе в офис. Ему повезло, что он не встретил мисс Яо в вестибюле. Он был не в настроении вести светские беседы. Воспользовавшись телефоном отеля, он набрал номер приемной «Сулейман Интернешнл» и обратился к секретарше с приятным голосом:

– Я хотел бы побеседовать с мистером Хакимом, если позволите. Передайте ему, что звонит Джек Шейд.

Директор нью-йоркского отделения СИ по услугам джиннов редко отвечал по телефону лично, но Джек когда‐то помог Хакиму в сложной ситуации и надеялся, что тот его не забыл. Ведь именно Хаким познакомил Джека с Арчи.

– Джек! Я так рад вас слышать, – голос в трубке звучал дружелюбно.

– Я тоже, сэр. Но, откровенно говоря, мне надо поговорить с… – он вдруг понял, что не знает настоящего имени Арчи, – с джинном, которого вы мне тогда любезно одолжили.

– А, – сказал Хаким, – Арчи?

– Да, сэр.

– Джек, я хочу, чтобы вы знали, что я помогаю вам не из одолжения. Как раз наоборот. То, что случилось с каллисточуа и джиннами, наносит огромный ущерб нашему делу. Я помогу всем, чем сумею. Вы хотите просто поговорить с Арчи или чтобы он пришел к вам?

– Было бы здорово, если бы он мог прийти сюда. Чем скорее, тем лучше.

– Хорошо, Джек. – Мистер Хаким повесил трубку.

Джек положил трубку на рычаг. Когда он повернулся, Арчи уже стоял в комнате.

– Приветствую вас, эфенди.

– А я думал, что вы не сможете этого проделать.

– Перемещение своего тела в пространстве?

– Да.

– Сам не могу. Однако мистер Хаким может послать меня, куда захочет.

– Хорошо. Садитесь.

Арчи немного поколебался, и Джек уже засомневался, не ляпнул ли он чего лишнего, но джинн сел за стол.

– Вы что‐нибудь нашли, эфенди?

– Да. Я нашел каллисточуа.

– А, потрясающе! Он говорил?

Джек содрогнулся от воспоминания.

– Да.

– И он рассказал вам, кто похитил их песни?

– Не совсем так, скорее похоже на загадку. Вот почему я и пригласил вас. Я надеюсь, вы поймете.

– Рассказывайте, – сказал джинн.

Джек повторил все, что ему сказал каллисточуа. Он не знал, чего ждать. Может, Арчи подумает и укажет какое‐нибудь направление. Но джинн поразил его, подскочив как ужаленный.

– Айша Кандиша! Ну, конечно, конечно. Лолла Лейла, Дама ночи.

Джек вздрогнул при упоминании имени жены, но он всегда знал, что «лейла» по-арабски «ночь».

– А, это та, что довела многих мужчин до психушки? Мадам Сексуальная одержимость или как там ее?

– Да, да, но отнюдь не только это. Айша Кандиша – самая старая из всех джиннов. Старейшая и могущественнейшая из нас. Говорят, что она носит в себе Первородный Огонь, из которого созданы джинны.

– Но если она джинния, разве уничтожение племени джиннов ее не коснется?

– Не знаю. Вероятно, она и сама этого не знает. Надеется, что сохранит искру Первородного Огня, даже когда все джинны исчезнут. Потом выпустит в мир песни, вернется к жизни и создаст новую расу джиннов. Ни капли стыда.

– О каком таком стыде идет речь? Почему она так всех вас ненавидит, что хочет уничтожить, даже рискуя собственной жизнью?

– Вы, конечно, знаете, эфенди, что Сулейман, сын Давида, поработил джиннов, чтобы построить храм. А много веков спустя Пророк призвал джиннов на гору, где прочитал нам Коран и потребовал, чтобы мы приняли его или отвергли.

– Да, я в курсе.

– Тогда вы знаете, что Айша Кандиша обошла оба требования. Она знала, что от Сулейман не укроется ничто прекрасное, поэтому обезобразила себя. Она превратила свои руки и ноги в кривые, козлиные, увенчанные копытами, покрыла лицо и тело грязью с Атласских гор. А когда Пророк призвал всех джиннов дня и ночи, она спряталась в Городе Вечных Сумерек.

Джек кивнул. Когда-то, давным-давно, он побывал в Сумеречном Городе, доставив мэру послание от Анатолии. Мэр неподвижно стоял перед Джеком, внимательно слушая то, что передала наставница, потом ушел. Впоследствии Джек не мог вспомнить, кому он это рассказывал – мужчине или женщине, человеку, духу?

Джек тихо процитировал слова каллисточуа:

– Кто ненавидит невольников больше, чем избежавший неволи? Кто ненавидит рабов больше, чем избежавший рабства?

– Да.

– Так как же нам ее остановить?

– Ничего не могу сказать, эфенди.

– Что, если мы призовем ее и убьем? Освободятся ли в этом случае песни?

Арчи промолчал, что, как подозревал Джек, означало «Не спрашивайте меня».

Он позвонил Кэролайн.

– Ты нашел каллисточуа? – отозвалась она.

Он рассказал ей обо всем, о том, что Арчи назвал имя врага. Айша Кандиша.

– Как же она хочет уничтожить джиннов и не пострадать при этом? – удивилась Каролайн.

– Очевидно, считает, что ее это не затронет. Слушай, помоги мне. Без тебя мне не справиться.

– Хорошо, что от меня требуется?

– Узнай, как ее вызвать. Заставь ее прийти сюда.

– Джек, а разумно ли это?

– Разве у нас есть выбор? Так или иначе, нам придется ее схватить, чтобы остановить. Я хочу поймать ее здесь, на своей территории.

– А подумал ли ты о возможном ущербе для отеля? Что скажет мисс Яо?

– Да знаю, знаю. Но в других местах мы не будем ни на йоту увереннее. Я годами обустраивал отель, особенно эту комнату.

– Замечательно, я постараюсь не задерживаться. – Она повесила трубку.

Кэролайн такого рода дела, пусть даже весьма сомнительные, всегда волновали. Она любила сложные задачи, возможность окунуться во что‐то неизведанное. Джека новизна уже не окрыляла так, как ее, но энергии прибавляла. Это-то их и объединяло.

Один взгляд на Арчи напомнил Джеку, насколько далеко все зашло. Джинн сидел прямо, как монумент, приподняв голову, сложив руки на коленях.

«Постарел», – с горечью подумал Джек.

Арчи все еще выглядел элегантно, но его кожа, волосы, даже одежда стали почти прозрачными. Под ними смутно ощущался Священный Огонь, затухающий, как догорающие поленья в дровяной печи, которые оранжево мерцают, но уже не пылают в языках пламени.

– Смотрите сами, Арчи, – предупредил Джек. – Вам совсем не обязательно оставаться. Я представляю, как вам тяжело. Да и подвергаться опасности ни к чему.

– Благодарю, эфенди, – покачал головой Арчи. – Я ведь не из‐за себя пришел. Я представляю всех джиннов. Я хотел бы помочь или, по крайней мере, не мешать, однако я должен все увидеть своими глазами.

– Ну ладно, – Джек сел. – Подождем вместе.

Он откинулся на спинку стула и смежил веки. В памяти всплыли темнота и искореженное лицо каллисточуа, и Джек поспешил открыть глаза.

Ожидание затянулось, и Джек заерзал на стуле. Через час Кэролайн отзвонилась.

– Кажется, я напала на ее след. Нам кое‐что понадобится, но расскажу на месте, ждите.

– Не задерживайся.

– Постараюсь. – Она повесила трубку.

– Возможно, я мог бы помочь… – заикнулся Арчи.

– Ваше дело – продержаться до тех пор, пока мы не возвратим песни. Ни к чему тратить бесценный огонь.

– Разумно, – согласился джинн. – А пока давайте проделаем опыт.

– Это вы о чем?

– Не могли бы вы принести стакан воды?

– Конечно. – Джек прошел в ванную и наполнил стакан. – Что дальше?

Арчи подставил ладони.

– Наливайте, пожалуйста, эфенди.

Джек наклонил стакан, вода струйкой полилась на ладони, слегка вспузырилась, пошипела и выплеснулась на пол. Джинн печально сгорбился на стуле.

– Не то, чего вы ожидали, как я понимаю?

– Да. Раньше вода испарялась, едва коснувшись ладоней.

– Мне очень жаль.

Джек едва не сказал, что все непременно наладится, но вовремя вспомнил, что Анатолия учила его не давать пустых обещаний.

Через десять минут появилась Кэролайн в разнопером, забрызганном краской халате и с огромной хозяйственной сумкой. Джек приготовился увидеть свечные огарки, корешки, банки с железными опилками, масла и другие принадлежности, но она вытащила свой любимый волшебный инструментарий – книги. Две старинные книги: одна – пару дюймов толщиной, с шероховатыми, сшитыми вручную листами, вторая – не больше журнала, в черной обложке с гладкими сброшюрованными листами. Обе без заглавий. Джек сгорал от любопытства, где она стащила их или что за них дала. Очевидно, Арчи терзался той же мыслью, переводя взгляд с малой книги на Кэролайн и обратно.

– Мефенди, – сурово спросил он, – где вы их нашли?

Кэролайн не ответила, но показала на большую книгу.

– Здесь говорится о древнем иранском способе, как обнаружить джиннов, когда они невидимо пребывают в комнате. Наверное, нам это не пригодится, потому что джинн среди нас, он не прячется. Может, и Айша не будет прятаться, кто‐то из нас непременно ее узнает. – Кэролайн посмотрела на Джека, потом на Арчи. Арчи кивнул.

– А вот эта книга, – Кэролайн показала на маленькую и улыбнулась Арчи. – Вы знаете, что в ней. Латинское название Extasia Lux Tenebris, «Экстаз света в темноте». Арабского я не знаю.

– Надеюсь, вы применили защиту, прежде чем прикоснуться к ней, – сказал Арчи.

– Конечно.

Она протянула руки и покачала ладонями перед их глазами. Джек увидел на них синий гель. Арчи довольно кивнул.

– По-английски ее называют «Книгой перемен». Это не перечень возможных способов, но методы их изменения.

– Хорошо, – Джек показал на большую книгу. – А этот том научит нас, как увидеть спрятавшегося джинна?

Кэролайн закатила глаза.

– Как можно догадаться, средство включает в себя весьма экзотические ингредиенты. Похоже, наши коллеги из прошлого пытались удивить друг друга. В данном случае смешиваются измельченный в порошок мозг мухи и яйца муравья, потом эти несчастные крохи втираются в веки смотрящего.

– Рецепты красоты от наших славных предков, – заключил Джек. – А перемены?

– Ну, изучив Extasia Lux Tenebris, я определила, что, если мы добавим к старинному рецепту несколько капель чернил для принтера 5D, нанесем немного смеси на кончики пальцев, на язык и веки, то сможем вызвать Айшу.

– Здорово, – похвалил Джек. – Итак, за работу.

– Я бы мог помочь с ингредиентами, – вступил Арчи. – «Сулейман Интернешнл»…

– Нет необходимости.

Джек набрал номер на мобильнике.

– Это Джон Шейд, – ответил он на чей‐то вопрос. – Номер ХЛ 856НK9.

– Что он делает? – спросил Арчи Кэролайн.

– Звонит в ДСПП. Доставку средств помощи Путешественникам.

Джек перечислил собеседнику необходимые ингредиенты, потом добавил:

– И кое‐что еще. Ящик с нулевой гравитацией семи дюймов длиной с отверстием у одного конца высотой в два дюйма. Жаропрочную перчатку на правую руку.

– Где располагается этот чудный склад? – поинтересовался Арчи.

– В данный момент в районе Кейптауна. Он постоянно переезжает с места на место.

– Тогда каким образом заказ прибудет сюда? Я боюсь, он не успеет… у нас не так много времени.

Кэролайн улыбнулась:

– Дронами-элементалями.

В старину существовало четыре духа-элементаля, для каждой из основных форм материи: гномы для земли, сильфиды для воздуха, ундины для воды и саламандры для огня. Теперь же появились элементали для всего, что только не придет на ум: элементали мусора, новых машин, элементали фальшивых новостей… И каждый раз, когда миру являлось что‐то новенькое, с ним возникали и элементали. Кэролайн с Джеком ходили недавно на вечеринку одного Путешественника, который встречался с элементалем, меняющим пол!

Через несколько минут за окном повисли дроны – три паукообразных создания, удерживаемых в воздухе чем-то похожим на серебряных бабочек. В их лапах болтались четыре пакета. Джек открыл окно, взял пакеты и передал Кэролайн. Она положила их на стол.

Джек передвинул на край стола самый большой пакет, завернутый в фольгу, и осторожно, не касаясь содержимого, снял упаковку сверху и с боков, обнажив прямоугольный ящик из серого железа с отверстием в одном конце. Сверху лежал небольшой пакет, плоская коробка четырех дюймов длиной, откуда Джек вытащил сложенную перчатку из золотой сетки.

Арчи посмотрел на ящик.

– Это же… – вырвалось у него.

– Да.

– А почему я его не чувствую? Вы же понимаете, что я огонь.

– По той же причине – он не опаляет стол, пол и не прожигает себе путь до самого центра Земли. ДСПП его запечатал. Все, кроме бокового отверстия. Смотрите.

Джек натянул перчатку на правую руку, вытащил из сапога нож с алмазным лезвием и молниеносным движением бросил его в отверстие по самую рукоять. Потом отступил назад, перевел дыхание и снял перчатку, положив ее рядом с рукоятью ножа.

Арчи содрогнулся.

– Теперь понимаю. Призвать Айшу Кандишу – это лишь первый шаг. Я-то надеялся, что мы заточим ее в башне, заставим отпустить песни.

– Мне очень жаль, – проговорила Кэролайн, – но подобный компромисс ничего не даст.

– Что ж, значит, такова воля Аллаха.

Джек разложил на столе другие пакеты.

– За работу, – призвал он.

Джек ожидал, что в двух главных контейнерах сырья будет совсем немного. Когда‐то он должен был поймать демона-пулю, безостановочно скакавшего по зарядным камерам Бессмертного оружия. Для изготовления смеси понадобилось три дня. Из‐за этого погиб Путешественник, которого Джек очень уважал, можно сказать, любил. Джек до сих пор казнил себя за то, что не сумел приготовить смесь быстрее.

Очевидно, теперь ДСПП нашла способ увеличить видимый объем так, чтобы Путешественник, как сообщала инструкция, мог легко работать с веществами.

Только он смешал все компоненты, как зазвонил телефон.

– Какого черта! – выругался он. Звонила Ирен по личной линии. «Ах, чтоб тебя!» – ведь знала же, что он работает! Но именно поэтому и надо было ответить на звонок.

– Мисс Яо, я не могу сейчас разговаривать.

Обычно она просто выслушивала и вешала трубку. Но в обычной ситуации она бы и не позвонила.

– Мистер Шейд, тут… к вам кое-кто пришел. Она говорит, что ей срочно надо вас увидеть.

– Скажите, что я занят. Даже если у нее моя визитная карточка, придется подождать.

– Да, я пыталась. Она… – Ее голос понизился до шепота. Джек никогда не слышал столько растерянности в ее голосе. – Она такая… очень внушительная, даже… величественная.

– Что?

– Она одета… и она стоит… и Джек, мистер Шейд, я имела в виду, она… я не уверена, что лифт ее выдержит.

– Ах ты, господи, – ахнул Джек. – Отправляйте ее наверх. Немедленно. И насчет лифта не беспокойтесь. Она и на ручной тележке доберется, если захочет.

– Да, – радостно повиновалась мисс Яо. – Она сказала, что вам это необходимо. Спасибо.

И повесила трубку.

Джек взглянул на собравшихся.

– Пришла Анатолия.

– Как? – удивилась Кэролайн. – Она покинула свои апартаменты?

В ее словах слышалось смущение, удивившее Джека, но он только переспросил:

– Апартаменты? Я ни разу не видел, чтобы она покинула свою чертову кровать.

Арчи ничего не сказал, но удивленно уставился на Джека.

В дверь постучали, Джек заколебался, не зная, как приветствовать наставницу. «Да пошло оно все к черту», – подумал он и открыл дверь.

«Величественная». Именно так, и не иначе. Куда делись льняные распашонки! На ней было платье из ярких полосок ткани, прошитых волнистой золотой тесьмой. Огромный золотисто-лиловый воротник-стойка возвышался над широкими плечами и ниспадал до груди. Блестящие лиловые ботинки доходили до края платья, поднимаясь далеко за щиколотки. Она уложила волосы – большую часть – на макушке концентрическими кругами. Джек на секунду вообразил, что она посетила парикмахерскую, если бы не косы, сбегающие по груди и переплетающиеся на талии, словно две влюбленные змейки. Кожа ее светилась, словно солнечная корона во время затмения.

– Спасибо, что пришли, – поклонился Джек.

– Мне вдруг показалось, что вам может понадобиться помощь.

– Я и не подозревал, что вам известно, чем мы занимаемся.

– Ах, Джек, вы полагаете, что, если вы меня бросили, я когда‐нибудь брошу вас? Кроме того, был намек.

Она повернулась к Кэролайн.

– Мисс Хаунстра.

Кэролайн кивнула.

Анатолия взглянула на Extasia Lux Tenebris.

– Когда все закончится, я хотела бы вернуть мою книгу.

Кэролайн выдержала ее взгляд.

– Natuurlijk, – «естественно», по-голландски ответила она.

– Подожди… ты у нее взяла «Книгу перемен»? – поразился Джек.

– Очевидно, – заметила Анатолия, – мисс Хаунстра нашла потайную дверь в библиотеку. И сумела ее открыть. Я и не предполагала такой возможности.

Прежде чем Кэролайн успела что-либо ответить, Арчи внезапно упал на колено перед Анатолией, словно до сих пор пребывал в шоке и только сейчас опомнился.

– Великий магистр! – воскликнул он.

– Нет, нет, – запротестовала Анатолия. – Вы ведь знаете, я вовсе не Старшая.

– Да будь вы хоть копией тысячной копии, вы продолжаете нести в себе ее великолепие.

– О! – крякнул Джек. – Так вы знакомы?

– Ах, Джек, – усмехнулась Анатолия. – Вы, как всегда, смотрите, но не видите. Ваш Арчи, как вы его величаете, не кто иной, как Великий Князь джиннов.

Конечно, Кэролайн говорила об этом, но Джек не придал ее словам большого значения. Он возразил:

– Но он служит «Сулейман Интернешнл».

– В том нет позора и никогда не будет.

Джек повернулся к Арчи:

– Великий господин, если я чем-нибудь вас обидел…

– Ничего подобного, эфенди, ни в коем случае.

Кэролайн объявила:

– Myne Herren, господа, давайте начнем.

– Да, – сказала Анатолия.

Она взглянула на ящик с нулевой гравитацией с торчащей из него рукоятью ножа, потом на Джека.

– Хорошо. Первый этап завершен.

– Вам мазь нужна? – спросила Кэролайн.

– Нет, нет. Это для Джека. Я буду только помогать.

Джек повернулся к Кэролайн и протянул ладони с растопыренными пальцами.

– Намажь меня, пожалуйста.

Кэролайн вытащила из своей сумки перо сокола.

– Закрой глаза, – скомандовала она.

Джек так и сделал и почувствовал едва заметное прикосновение к векам, потом к кончикам пальцев. Он улыбнулся про себя, вспоминая, что Кэролайн проделывала подобным же пером на своей огромной кровати несколько ночей назад в окружении деревянных фигурок лягушек.

– Теперь кончики пальцев.

Перо слегка ужалило каждый палец.

– А теперь, не открывая глаз, высунь язык.

Джек повиновался. Язык укололи чем-то острым, потом неприятное ощущение сменилось теплым пощипыванием.

– Ну, все, – вздохнула Кэролайн. – Готово.

Это была ритуальная фраза Путешественников перед началом операции. Не слишком ли самонадеянно?

– Открывай глаза.

– Спасибо.

Собственный голос звучал… расплывчато. Когда он осмотрелся, воздух показался чересчур резким. Он испугался было, что изменение рецепта ослабило смесь и у них ничего не выйдет, но потом заметил легкое мерцание справа, исходившее от Арчи. Джинн сделал то, чего Джек никак не ожидал. Джек отвернулся. Он подумал, что хорошо бы не смотреть в ту сторону, чтобы не смущать джинна, но это надо было видеть. Он еще сохранял человеческий образ, но очертания были едва различимыми, а костюм – потрепанным. Внутри тела проходили тонкие каналы огня, словно человеческие вены и артерии. Огонь едва теплился, ни о каком жаре не было и речи.

Джек посмотрел в окно.

К своему удивлению, теперь он повсюду замечал вспышки огня – у бизнесменов, шагающих по улице, беспечных школьников, бездомных в подъездах и парках, у клерков в офисах, у начальства в их отдельных угловых кабинетах, у таксиста, лежащего в постели с иммигранткой в дешевом отеле, у высшего руководства музея Метрополитен. И не только у людей – он видел те же вспышки пламени у лошадей, катающих экипажи в парке, у собак на поводке, у крыс в мусорном контейнере. И везде, куда бы ни направлялся его взгляд, вспышки гасли.

За его спиной Кэролайн тихо напомнила:

– Schatje, ты должен ее найти. Можешь ее позвать.

Джек кивнул. Он натянул золотую сетчатую перчатку, потом протянул растопыренные пальцы к окну.

– Айша Кандиша! Покажись! – крикнул он.

Сначала он увидел вспышки пламени у джиннов, находившихся вне города, даже в других странах. Он видел их в парижском бистро, голландском баре для геев, на фабрике в Мумбаи. Потом он заметил нечто необычное на севере Африки. Там стоял невысокий холм, закрытый тучами. На каждой тучке возвышалась небольшая пирамида, увенчанная вырезанными из дерева человеческими или звериными головами. Сквозь окна пирамид виднелись тлеющие угли. Но под самой маленькой пирамидой в центре на холме пылал яркий огонь. Джинния пыталась спрятать пламя, окружив его телом беспримерного уродства с валиками гниющего жира, костями в белесых оспинах, торчащими сквозь тонкую, как старый пергамент, кожу, с лицом, больше похожим на оскаленную крысиную морду.

– Ну, Айша, – ухмыльнулся Джек. – Я же не царь Соломон, чтобы купиться на такую ерунду. Иди ко мне! Да поживее!

В комнате появилось гнездо из пяти черных змей. Они сцепились хвостами на полу, но их тела вытянулись вверх и ритмично раскачивались. Змеи смотрели на Джека огромными глазами, и их длинные языки тянулись к его лицу. В какой‐то момент ему отчаянно захотелось бежать из комнаты куда глаза глядят. Но он лишь рассмеялся и рукой в перчатке отбросил змей.

– Давай-ка без выкрутасов, – сказал он. – Покажи настоящую себя.

Змеи изошли столбом черного дыма, исчезнув без следа.

– Дешевый трюк, Айша. Покажи свое настоящее лицо.

В комнате появилось существо с хвостом крокодила, рогом носорога, головой льва. Зверь зарычал. Джек хотел было взять нож, но вспомнил, что опустил лезвие в ящик нулевой гравитации. Доставать его было еще рано.

– Schatje! – позвала Кэролайн.

Джек покосился в сторону, и она бросила ему свой нож. Он подхватил красно-черную рукоять. Ее нож не был боевым, как у него, этим ножом Кэролайн обычно смешивала ингредиенты для опытов.

Однако сияющий солнечный клинок закаляли при Дворе Теней, и Джек знал, что нож подойдет. Он ударил ножом по шее монстра, в то место, где львиная голова соединялась с туловищем носорога. Зверь взвизгнул, но Джек, не обращая на это внимания, ловким движением отсек ему хвост. Куски извивались и пачкали пол. Комната наполнилась смрадом. Джек забеспокоился, что вонь проникнет сквозь стены и причинит беспокойство постояльцам Ирен.

Внезапно в воздух взметнулись лиловые искры. Анатолия топнула ногой, понял Джек.

– Довольно! – крикнула она. – Айша Кандиша, Лолла Лейла! Ты не с малыми детьми играешь. Сейчас с тобой говорю я, Анатолия Эриньи. Тебя вызываю я.

В комнате раздался гортанный смех, и затем прозвучал скрипучий женский голос:

– Ты? Ты ничто, ты дубликат. Анатолия-Младшая.

– Ах, Айша, ты слишком долго живешь на этом свете. И, похоже, выживаешь из ума. Неужто ты и впрямь думаешь, что я покину свои земли и не оставлю ничего, кроме ракушки, чтобы защитить своих детей? Вспомни Ниневию, поверь, это я, и я приказываю тебе явиться!

В комнате зажегся свет, внезапное пламя, потухшее, но потом уверенно возродившееся из облака. Из того же облака в комнату шагнула женщина в обычной футболке и джинсах. Джек ожидал чего-нибудь отвратительного и страшного или нежного и сладострастного. Когда возникла человеческая фигура, он припомнил рассказ о тридцати тысячах мужчин в психушках Марокко. Но из облака вышла Лейла, его Лейла, не та, что лежала на полу в лужице крови. Перед ним стояла Лейла – живая, теплая, с любовью в глазах.

– Ах, Джек, – сказала она. – Айша вернула меня. Она нашла меня и привела сюда. У нас ведь одно имя, Лолла Лейла. Джек, я думала, что никогда больше тебя не увижу. Я люблю тебя. Я так тебя люблю!

Джек застонал. Одним движением руки в перчатке он выхватил свой нож из ящика нулевой гравитации и вонзил его по рукоять в грудь Лейлы.

Ящик Зеро приводит все находящееся в нем к абсолютному нулю – все молекулы, запертые в абсолютном безмолвии, замороженные настолько, насколько позволяет природа.

«Лейла» взглянула на нож в своей груди, потом на Джека и прошептала:

– Как ты мог…

А потом рассыпалась, как треснувшая ледяная скульптура. Обломки падали на пол, словно прогоревшие угольки костра, который пылал слишком долго. И вскоре совсем исчезли.

Все, вынутое из ящика Зеро, снова нагревается через семь секунд. Когда Джек выхватил нож, он принял на себя ответственность за дальнейшие события. Теперь же он просто смотрел на пол, куда падали огненные куски. Через минуту он подобрал нож и спрятал его в чехол.

Арчи подошел к нему, смотря так, как будто заново знакомился с непонятным ему человеком. Джек не поднимал глаз.

– Эфенди, – спросил Арчи. – Как вы догадались… откуда вы узнали… что стоявшая перед вами Лейла – не ваша жена?

Джек не ответил, его губы тронула легкая улыбка.

– Может, я внесу ясность, – вступила Кэролайн. – Я никогда не встречалась с миссис Шейд, но знаю ее по рассказам Джека. Если бы она вернулась из мертвых, то никогда не сказала бы: «Ой, Джек, я так люблю тебя». Скорее что‐то вроде… – В ее голосе зазвучал нью-йоркский выговор: – «Ты, проклятый сукин сын! Полтергейст меня прикончил, и это твоя вина!»

Джек поднял голову, улыбнулся Кэролайн и кивнул.

А потом он повернулся к Арчи. Он хотел спросить, изменилось ли что‐нибудь со смертью Айши. Но в этом не было необходимости. Волшебная мазь на веках все еще действовала, и он увидел, что никаких изменений не произошло. Тело джинна казалось скованным и хрупким, внутри тлел слабый уголек. Джек посмотрел в окно – по городу мерцали те же слабые вспышки, которые он наблюдал раньше.

Он потупил голову, на минуту прикрыл глаза, потом повернулся к Арчи.

– Мне очень жаль. Мне так жаль. Я-то думал, что я… мы… сможем… Что, уничтожив ее, мы освободим… – он запнулся. – Чер-рт!

– Позора нет, эфенди, – сказал Арчи. – Только почет.

Джек не ответил, но покачал головой.

Вдруг его позвала Кэролайн:

– Джек, сюда, скорей!

Джеку не хотелось двигаться с места.

– Что? – отозвался он.

– Посмотри на горгулий.

Под взволнованными взглядами джинна и наставницы Джек подошел к окну. Он смотрел поверх крыш на здание компании Крайслер, где серебристые горгульи выступали из‐за углов башни. Перемены так и бросились в глаза – исчезли тусклость и уныние, горгульи переливались на солнце, и их сияние превосходило обычный блеск металла.

А потом они запели. Созвучия, напластовывающиеся друг на друга, мелодии вне человеческого восприятия. Джек чуть не упал навзничь, судорожно вцепившись в подоконник. Он взглянул на антенну Эмпайр-стейт-билдинг, сияющую всеми цветами радуги.

«Свободны, – подумал он. – Песни вернулись к певцам».

Ему хотелось кричать от радости, но он едва стоял на ногах.

Ох уж эти песни…

И джинны. Он снова окинул взглядом город, увидел вспышки огня, возродившегося к жизни повсюду: в офисах и домах, школах и автобусах, в людях и собаках, в странниках и крысах.

Он повернулся к Арчи, но дикая вспышка пламени ударила по глазам ярче, чем само солнце. Он болезненно зажмурился, но пламя доставало его сквозь веки.

– Ну, хватит! – Анатолия положила руку ему на плечо. – Вы оказали миру великую услугу. Глаза можно открыть.

«Она меня ослепила», – подумал Джек.

Где-то глубоко внутри зашевелилась злость, но благодарность наставнице развеяла его сомнения.

– Благодарю вас, – прошептал он.

Анатолия кивнула. Джек повернулся к Арчи. Великий князь джиннов снова принял облик элегантного бизнесмена.

Арчи прижал ладони к сердцу.

– Эфенди, Магистр. Отныне и навеки все джинны будут неустанно вас благодарить и почитать. Хабиб. Наш лучший друг.

С этими словами джинн исчез.

– Джек, мисс Хаунстра. Мне тоже пора, – заявила Анатолия. – Джек, передайте мои извинения мисс Яо за причиненные неудобства. Боюсь, мы с ней не увидимся.

– Минуточку, – остановила ее Кэролайн.

Взяв книгу Extasia Lux Tenebris обеими руками, она протянула ее Анатолии.

– Пожалуйста, позвольте вернуть ее сейчас.

– Конечно, – ответила та, принимая «Книгу перемен».

– Я знаю, что вы наблюдали за мной, когда я ее воровала, – призналась Кэролайн.

– Конечно, все Путешественники – воры, мисс Хаунстра. Но я ценю ловкость рук.

И она удалилась.

Джек слегка удивился, что она вышла через дверь, как обычный человек. Он было подумал, что наставница растворится в воздухе, как Арчи.

Подошла Кэролайн и положила руки ему на плечи.

– Schatje, ты сегодня совершил великое дело.

Джек ничего не ответил – не нашел слов, поэтому просто кивнул. Кэролайн подвела его к окну, потом затащила туда же пару стульев.

Они долго молча сидели, держась за руки, и наблюдали, как переливаются под лучами солнца горгульи.

Элинор Арнасон[15]

Элинор Арнасон выпустила свой первый роман, «Оружейник» (The Sword Smith), в 1978 году, а за ним последовали «Дочь Медвежьего короля» (Daughter of the Bear King) и «На станцию Воскрешение» (To The Resurrection Station). В 1991 году в печать вышел самый известный ее роман, одна из сильнейших вещей 90-х, «Женщина из железного народа» (A Woman of the Iron People), многогранное философское произведение, завоевавшее престижную премию Джеймса Типтри-младшего. Ее рассказы публиковались в журналах Asimov’s Science Fiction, The Magazine of Fantasy & Science Fiction, Amazing, Orbit, Xanadu и многих других; некоторые вошли в сборник «Сказки Большой Мамы» (Big Mama Stories), а рассказ «Урожай звезд» (Stellar Harvest) удостоился шорт-листа «Хьюго» в 2000 году. Среди других ее произведений «Кольцо мечей» (Ring of Swords), «Могилы предков» (Tomb of the Fathers) и сборник «Гиганты Великих равнин» (Mammoths of the Great Plains), в который вошли одноименная повесть, интервью с автором и обширное эссе. Самой последней по времени написания книгой можно считать сборник рассказов «Тайный народец. Исландские фантазии» (Hidden Folk: Icelandic Fantasies). Готовится к выпуску большая антология ее научно-фантастических рассказов, «Истории о Хвархатах: Трансгрессивные легенды пришельцев» (Hwarhath Stories: Transgressive Tales By Aliens). Сейчас писательница с мужем живут в городе Сент-Пол, в штате Миннесота.

А в этом рассказе она предлагает нам окунуться в населенный троллями мир Исландии XVIII века и услышать историю колдуна-недоучки, который, с великим трудом получив запрещенные знания, понял – иногда сделанное совсем нелегко исправить.

Колдун Лофт

Жил некогда человек по имени Лофт, который учился в школе в Хоуларе на севере Исландии. Было это в самом начале XVIII века, когда страна нищала под управлением Дании. И все же в нищей Исландии тогда было два епископа. Один из них жил в Хоуларе: его епархией была крепкая, красивая деревянная церковь, выстроенная посреди широкой, плодородной долины. Долину окружали черные пики гор, частенько покрытые снегом.

У епископа дом был деревянным, как и у пробста. Дома же обычных жителей являлись не более чем землянками, ведь древесина в Исландии была тогда на вес золота. Поэтому в жилищах епископских слуг и учеников школы, тесных и мрачных, не больно весело жилось.[16]

Когда Лофт прибыл в школу, пробст сам показал ему каждый уголок и каждое жилище. В конце концов добрались они и до библиотеки, размещенной в комнате при церкви. Как было заведено в Исландии, комната эта оказалась огромной, и книги в ней хранились не только написанные от руки на исландском, но и напечатанные в других странах. Последние в основном были на датском или латыни.

– Ты можешь брать любую из них, – сказал пробст, указывая на полки. – Но есть у нас хранилище с книгами, которые тебе читать нельзя. Это опасные, магические книги. Предупреждаю – хранилище это под замком.

Вы спросите, для чего пробст рассказал Лофту о хранилище. Дело в том, что был он честным, открытым человеком и предупреждал об опасности всех студентов, хоть и не рассказывал им всей правды: хранилище запиралось не только на замок, его запечатывала магия. И если кто-нибудь пытался открыть замок, в доме пробста звонил колокольчик, и студента – а нарушителями всегда оказывались студенты – немедленно исключали из школы. Лофт кивнул, притворившись, что прислушался к словам пробста. Но про себя решил, если подвернется возможность, обязательно забраться в хранилище.

И тут, пожалуй, пора описать уже нашего героя: ладный парень семнадцати лет, с темными волосами, яркими голубыми глазами и приятным, румяным лицом. Родители его были фермерами, едва сводившими концы с концами без всякой надежды когда-либо разбогатеть. А Лофт вырос умным, но не настолько, как ему казалось, и честолюбивым. Он собирался научиться всему, чему сможет, в Хоуларе, а затем продолжить обучение в Копенгагене. После, думал парень, он стал бы знаменитым церковником или ученым, работающим на датское правительство.

Лофт неплохо обустроился в школе и усердно учился, но мысль о хранилище не давала ему покоя. И вот однажды он направился в тот самый темный угол библиотеки, где находилась заветная дверь. Дверь была деревянной, обитой железом, с огромным железным же замком.

Как же ему открыть ее? Он подозревал, что у двери есть какой-то секрет, и до замка не дотрагивался.

– Это совсем не трудно, – раздался голос у него за спиной.

Он обернулся и увидел парня примерно своего возраста. Как и Лофт, незнакомец был строен и темноволос, но глаза его были чернильно-черные. Встретившись с ним взглядами, Лофт почувствовал, словно его затягивает в глубокий омут.

– Я могу открыть ее, – заявил парень. Он коснулся замка, и дверь распахнулась. – Добро пожаловать.

Тогда Лофт знать ничего не знал о колокольчике в доме пробста, поэтому ничуть не беспокоился. Но, как выяснилось позже, тот так и не зазвонил.

Книги в хранилище были старыми – не бумажными даже, а пергаментными – и изрядно потрепанными временем.

– Как ты это сделал? – удивился Лофт.

– Прочти их – выучишься еще не таким трюкам. Вот. – Темноволосый парень взял с полки одну из книг и протянул ее Лофту. Кожаный переплет в его руках казался теплым, и у Лофта возникло странное ощущение, будто он гладит жесткую шерсть какого-то животного.

– А что, если пробст заметит, что ее нет? – спросил Лофт.

– Эти книги принадлежали когда-то епископу Готтскальку Жестокому. Все они остались после его смерти, но самую могущественную – известную как Красная кожа – он забрал с собой в могилу. И с тех пор ни один епископ или пробст не осмеливались открывать это хранилище. Не стоит беспокоиться, что кто-то заметит пропажу.

И темноволосый запер хранилище. Лофт захотел узнать его имя, чтобы поблагодарить как следует.

– Тебе незачем знать его. Я здесь в гостях и скоро уеду.

Разумный человек задумался бы о том, что это за парень. Но Лофт был молод, самонадеян и вовсе не так умен, как ему мнилось. И его больше занимала книга, нежданно попавшая к нему в руки, нежели человек, открывший хранилище.

Он отнес книгу в свое жилище. Как только выпадала свободная минутка – будь то ночь, когда все спали, или день, когда разбредались по полям, – он изучал ее.

Пришло лето. Дикие лебеди и утки высиживали птенцов неподалеку от школы, бдительно охраняя гнезда от хищников. Пару раз Лофт наблюдал, как кречеты пикируют вниз, хватают утенка и улетают. Они тоже высиживали птенцов и должны были добывать им пропитание.

Уж так устроен мир, думал Лофт. Слабые стараются изо всех сил, но сильные все равно побеждают.

Темноволосый незнакомец был прав. В книге нашлось заклинание, отпирающее запертые двери, столь мощное, что разрушало любую магическую защиту. Колокольчик пробста так и не зазвонил, оставляя его в неведении. Закончив изучать эту книгу, Лофт отправился за следующей. Все книги, кроме одной, рассказывали о магии, пришедшей в Исландию вместе с христианством, и сила их основывалась на богохульстве. А значит, тот, кто ею пользовался, отдавал себя в руки дьяволу. Была и другая магия, языческая, обращающаяся за силой к старым богам, но о ней рассказывалось лишь в одной из книг хранилища. Взявшись за ее изучение, он получил бы покровительство Одина, и жизнь его сложилась бы совсем по-другому. Но книга была написана руническим языком, которого он совсем не понимал.

Сперва Лофт использовал магию для мелких фокусов. Он мог заставить неприятного ему студента спотыкаться на ровном месте или без конца чесаться по непонятной причине. Все это списывалось на обычную людскую неуклюжесть и зловредных насекомых. И никто ничего не подозревал.

Если Лофт не наедался скудным обедом, то с помощью магии он мог украсть еду у других студентов. Под действием заклинания они ничуть не сомневались, что перед ними полная тарелка, но на самом деле это была всего лишь иллюзия, и скоро голод принимался ворочаться в их желудках. Лофт поправился и теперь выглядел более здоровым и цветущим.

Казалось, пробст должен был обратить на это внимание, но он не обратил, может, из-за чар Лофта, а может, из-за чрезмерной занятости. Он был крайне религиозен и больше времени уделял церкви, нежели школе.

Так все и шло. Лофт становился все более самоуверенным. Но были и чары, которые ему по-прежнему не давались. К примеру, он бы очень хотел заполучить пару штанов из кожи мертвеца. Но для этого ему нужно было найти умирающего человека и получить его согласие, чтобы после смерти с него сняли кожу и использовали для пошива столь низменной части гардероба. Однако большинство людей предпочитали отправиться на тот свет в целости и сохранности, не теряя ничего, в том числе и кожу с нижних конечностей. К тому же Лофт не представлял себе, как вообще можно предложить такое, пусть даже и человеку на пороге смерти.

В книгах он нашел многие другие заклинания и решил пока что ими ограничиться. Так все и продолжалось какое-то время.

В услужении у епископа была девушка по имени Фрейдис. Золотые волосы и голубые, ярче, чем у Лофта, глаза делали ее истинной дочерью Исландии, воплощением всей красоты исландских женщин. Но, если вы помните, жизнь в этой стране была нелегкой, и женская красота увядала до срока. Однако в то время Фрейдис была красавицей. К тому же характер она имела легкий и пофлиртовать со студентами любила, хоть и ясно давала понять, что они ей не ровня, раз уж она служит самому епископу. Придет время, думала девушка, и она выйдет замуж за состоятельного фермера. И венчать их будет сам епископ. Конечно, все студенты, включая Лофта, были от нее без ума. Лофт пытался даже за ней приударить, но вызвал лишь раздражение девицы.

– У тебя же ни гроша, – как-то раз заявила ему Фрейдис. – В лучшем случае станешь священником в Исландии или писарем, по уши зарывшимся в бумажки, в Дании. А мне нужен муж, у которого будут овцы, лошади, крепкий и богатый дом со слугами, послушными моей воле.

Ее слова привели Лофта в ярость. Неудачникам вокруг него, может, в будущем ничего и не светило. Но он-то был волшебником!

Как-то он пообещал родителям, что навестит их в конце лета, и заколдовал Фрейдис, внушив ей, что она лошадь. В полночь, под действием чар, она покинула дом для слуг. Лофт надел ей на спину седло и вставил удила. Сияла полная луна. Он сел в седло, ощутив, как прогнулась спина девушки под его весом, и пришпорил ее каблуками.

Фрейдис тронулась с места. Лофт стегнул ее кнутом:

– Быстрее! Пошла!

Девушка опустилась на четвереньки и понеслась мягким аллюром.

«Вот оно, волшебство! Вот оно, могущество!» – думал Лофт.

На рассвете они добрались до фермы его родителей. Фрейдис насквозь промокла от пота. Лофт спешился и снял с нее седло и уздечку. Затем оставил ее с другими лошадьми, а сам отправился в родительский дом.

Мать уже была на ногах и готовила завтрак. Она поцеловала его и усадила за стол. Вскоре появился и отец, крупный пожилой мужчина. У отца с матерью детей больше не было. Все братья и сестры Лофта умирали в младенчестве, так что он был единственным и горячо любимым ребенком. Его родители мечтали, что он останется дома и унаследует ферму, но для амбициозного парня она была слишком мала.

Лофт рассказал им о своей учебе:

– Я уверен, что смогу отправиться в Копенгаген.

Будучи по природе неразговорчивым, отец только хмыкнул и вышел из дома. Однако тут же вернулся.

– В загоне у лошадей женщина. Обессилевшая. Похоже, ей досталась изрядная трепка. У нее губы разбиты. И она понятия не имеет, как здесь очутилась.

Лофт ничего на это не сказал.

– Что ты натворил? – спросила его мать.

Лофт по-прежнему хранил молчание.

Отец снова вышел и вернулся уже с Фрейдис, бережно проводив ее к столу. Она то и дело спотыкалась, почти теряя сознание. Ее прежде прекрасные золотые косы уродливыми лохмами свисали на лицо, губы покраснели и опухли.

Мать Лофта принесла молоко, кашу и скир и поставила перед девушкой. Затем погладила девушку по спутанным волосам, приговаривая:

– Давай, давай, милая. Кушай.

Лофт смотрел на них со злостью и страхом. С чего это его родители так носятся с этой девицей, годной разве что под седло?

Отец сказал:

– Я всегда думал, что ты хороший человек, хоть и слишком самонадеянный. А теперь я в этом сомневаюсь. Читать саги и историю христианства – это дело безвредное. Но тебя, похоже, влечет изучение магии.

– И что с того? – злобно спросил Лофт.

– В сагах наше прошлое. В теологии – будущее, если верить священникам. А в магии нет ничего, это пустышка. Я не желаю, чтобы ты появлялся здесь снова. Один из моих племянников может заняться фермой, когда я состарюсь.

– Ну и славно, – заявил Лофт и поднялся с места. – Мое почтение.

Покинув отчий дом, он отправился в долгий путь, назад в Хоулар. Всю обратную дорогу он хмурился от гневных мыслей. Как могли его родители принять сторону чужой им девки, а не их единственного сына? Фрейдис была никем, всего лишь служанкой. А он – студентом, достигшим больших успехов в изучении магии.

Но за этим гневом скрывалась грусть, хоть Лофт ни за что не признался бы в этом даже себе самому. Как только грусть просыпалась в сердце, он тут же принимался гасить ее похвальбой: ну и пусть себе его родители живут на своей ферме, она, так или иначе, всего-то клочок земли, к тому же весьма скудной. Пусть справляются как могут. А он станет могущественным и знаменитым. Такими хвастливыми мыслями Лофт и подбадривал себя всю обратную дорогу.

Его родители взяли на себя заботу о Фрейдис. Со временем она полностью поправилась, но в Хоулар возвращаться не захотела. Вместо этого она осталась на маленькой ферме и помогала матери Лофта.

Девушка стала скромницей, не в пример себе прежней, и была искренне благодарна родителям Лофта. А те относились к ней как к родной дочери.

Лофт продолжил обучение, взахлеб читая как книги из библиотеки, так и фолианты из хранилища. Разрыв с родителями огорчал его, но ведь это они осудили магию и его занятия ей.

Теперь у епископа работала другая девушка, по имени Тордис. Она была золотоволосой, сероглазой и очень милой, хотя и не такой красивой, как Фрейдис. Ее Лофт не любил, скорее вожделел.

Поэтому и наложил на нее приворотные чары. И они стали встречаться. Для Лофта это был первый опыт плотской любви; он наслаждался им и гордился тем, как успешно применил чары.

Спустя какое-то время Тордис пришла к нему и сказала, что ждет ребенка. Никому другому она рассказать пока не успела, но могла это сделать в любой момент – такое ведь не скроешь. Лофт знал наверняка, что епископ разгневается, ведь он был суровым, праведным человеком. Потеря его расположения могла существенно снизить шансы Лофта попасть в Данию. Он обратился за помощью к магическим книгам и вскоре нашел нужное заклинание. Тордис исчезла. Епископ отправил слуг на поиски несчастной девицы, а пробст опросил студентов, но никаких следов так и не нашли.

Лофт решил, что все утряслось. Однажды, когда он занимался в полях, к нему подлетел огромный лебедь. Птица так и прожигала его взглядом, гневно хлопая широкими белыми крыльями.

– Едва ли тебе теперь есть на что жаловаться, – заявил Лофт. – Уверен, что у тебя есть и гнездо, и отличные птенцы.

Лебедь резко вытянула длинную шею и почти достала Лофта клювом. Он отпрыгнул и закричал:

– Прочь!

Лебедь снова всплеснула крыльями и взлетела в небо. Тогда он видел ее в последний раз. Но с тех пор лебеди всегда вызывали у него опаску. Когда они появлялись неподалеку, а они каждую весну гнездились рядом с Хоуларом, он не покидал школу.

Студенты заметили это и подшучивали над ним. В отместку он заставлял их то и дело чесаться и чихать.

А год спустя жена священника из Восточных фьордов вышла из дома и увидела обнаженную девушку. Священник этот был известен своей щедростью, поэтому его жене не впервой было видеть нищенку, но такой она еще не встречала. Она привела женщину в дом и завернула в одеяло.

– Что с тобой случилось? Кто ты?

– Тордис, – отвечала женщина.

– А где твои родственники?

После долгого молчания женщина ответила:

– Была дочь, но она улетела.

Налицо были все признаки помешательства; жена священника усадила бедняжку за стол и принесла еды.

– Что еще ты помнишь, Тордис?

Женщина подняла на нее пустые глаза.

– Небо. Зеленые поля. Горы. Море.

Ах, Исландия, Исландия – скудость да нищета. И уже не первую женщину свели с ума горькая бедность и смерть детей.

Когда священник вернулся домой от прихожанина, он увидел Тордис, спящую у огня. Жена рассказала ему ее историю.

– Мы не можем выгнать ее в таком состоянии. Давай оставим ее у нас и разошлем весточку о ней. Вдруг да объявятся ее родственники?

На лице священника отразилось сомнение, но он хорошо знал свою жену. Когда речь шла о помощи обездоленным, эта женщина становилась твердой, как стальной прут.

– Хорошо, – согласился он.

Тордис оказалась прекрасной работницей, полезной как в доме, так и на ферме. Она не останавливалась до тех пор, пока не заканчивала работу, если только над ней не пролетали лебеди. Тогда она поднимала голову и провожала их тоскливым взглядом.

Она говорила очень мало, в основном отвечала на вопросы, но никогда – о своем прошлом. Все, что она помнила, она хранила в себе. Никто за ней так и не пришел. В конце концов их сосед-фермер позвал ее замуж, отметив то, какая она трудолюбивая и молчаливая. Она согласилась, хоть и без особой радости. Однако их брак сложился удачно. Муж ее оказался таким же работящим, как и она сама, а также разумным и удачливым. Со временем они разбогатели. Почти все их дети выжили в младенчестве и дожили до зрелых лет.

Тордис всегда помогала нищим, приходящим на ферму, и провожала все тем же грустным взглядом пролетающих мимо лебедей.

Какое-то время после того, как прогнал лебедя, Лофт был счастлив, спокоен и сосредоточен на изучении магии. А затем стал задумываться о том, как он рискует. Магия, которую описывали книги, была делом дьявола. Изучая и используя ее, он подвергал свою душу опасности. Рано или поздно дьявол пришел бы за ним и утащил в ад. Ни в одной книге в хранилище не говорилось, как избежать такой судьбы. В прежние времена он мог бы отправиться в Черную школу в Париже, как это сделал Сэмунд Мудрый. Сэмунд владел такими сильными чарами, что у дьявола не было над ним власти. Но об этой школе никто ничего не слышал уже много веков. Должно быть, ее больше не существовало.

Оставался лишь один известный ему путь справиться с дьяволом. Епископ Готтскальк Жестокий был знаменит благодаря своей вошедшей в легенды жестокости и магическим умениям. Он был владельцем самой известной в Исландии магической книги, Красной кожи, которую забрал с собой в могилу.

И Лофт решил, что должен непременно добыть Красную кожу. Но для того, чтобы сделать это, он должен был сперва призвать дух епископа из мертвых. Это было возможно. В книгах из хранилища рассказывалось, как это сделать. Однако он нуждался в помощнике, который зазвонит в церковный колокол, если Лофт вдруг окажется в опасности. Колокольный звон прогнал бы поднятый из могилы дух епископа прочь.

У Лофта не было друзей среди студентов. Его считали слишком высокомерным и самоуверенным. Но один из студентов искал его дружбы: долговязый, неуклюжий парень с лицом, усыпанным пятнами. Его прозвали Пятнистый Трёйсти. Не лучший кандидат в помощники, но другого у Лофта не было.

Поэтому одним погожим летним днем он позвал Трёйсти пройтись. Устроившись на берегу реки, Лофт завел разговор о деле. Он собирался призвать дух епископа Готтскалька и забрать у него Красную кожу. Однако без дружеской помощи ему было не обойтись.

– Но зачем тебе эта книга? – спросил Трёйсти.

– Чтобы совершенствовать свои знания, – последовал ответ Лофта. Изучив книгу, он смог бы стать важным человеком в датском правительстве и помочь Исландии, которая под управлением Дании переживает не лучшие времена.

В тусклых глазах Трёйсти вспыхнул интерес:

– Да! Нужно непременно сделать все возможное, чтобы помочь Исландии.

Ну и дуралей, подумал Лофт.

А вслух объяснил будущему помощнику, что от него нужно. В полнолуние Лофт отправится на церковное кладбище Хоулара и призовет епископа. Пятнистый Трёйсти должен в это время непременно быть на колокольне, чтобы зазвонить в колокол по сигналу Лофта.

Трёйсти закивал, полный желания помочь.

– Согласен.

Наступило полнолуние. Яркая луна сияла на безоблачном небе. Лофт собрал свои магические книги и отправился поднимать епископа Готтскалька. А в это время на колокольне Трёйсти напряженно наблюдал за ним, не находя себе места от беспокойства.

Лофт начал читать заклинания, полные богохульств и ругательств. Откуда ни возьмись в небе появилось облако и закрыло луну. Епископы – намного больше, чем один – один за другим восставали из земли. По их одеждам было понятно, что среди них есть даже лютеране, почившие давным-давно. Были здесь и католики, жившие во времена зарождения христианства в Исландии. У троих из восставших митры тускло сияли в лунном свете.[17]

Один из них заговорил с Лофтом.

– Оставь это дело, парень. Обратись к покаянию и праведной жизни.

Лофт подумал, впрочем, без особой уверенности, что это епископ Гудмунд Добрый Арасон, путешествовавший с бродягами. Ведь каждый фермер обязан был приютить епископа у себя, а если нищие приходили с епископом, они тоже получали приют. Такой способ прокормить неимущих был довольно умен, хотя епископ Гудмунд прославился скорее добротой, нежели умом.

Само собой, Лофт не стал его слушать. Наоборот, принялся читать более сильные заклинания. Размахивая руками, он исповедался, но не в грехах, а в добрых поступках, прося у дьявола прощения за каждое совершенное им праведное деяние. Таких набралось немного. Он всегда был самовлюбленным эгоистом, хоть и питал привязанность к родителям и к Брауни, своему псу.

Сидя на колокольне, Пятнистый Трёйсти прислушивался к его словам.

И вот появился еще один призрак, на этот раз мрачно насупившийся и прижимающий к груди книгу, заметно старую и потрепанную. Она была переплетена в тусклую красную кожу. Этот цвет Лофт мог разглядеть даже в скудном полуночном освещении. На всех других епископах были кресты, но не на этом, если, конечно, он не был скрыт книгой. Но Лофт был уверен, что это не так.

– А ты способнее, чем я ожидал, – заявил этот новый призрак. – Но тебе не отнять у меня Красную кожу.

Лофт бешено замахал руками, распевая псалмы, славящие дьявола, а не Бога. Духи епископов отвернулись от него, за исключением духа Готтскалька Жестокого и тех трех, что носили митры. Они по-прежнему взирали на него, Готтскальк с гневным презрением, прочие же – с участием.

Медленно, через силу, Готтскальк поднял руки, отрывая книгу от груди. Книга дюйм за дюймом приближалась к Лофту, хотя епископ Готтскальк корчился и стонал от напряжения в попытке удержать свою собственность. Ужасающее зрелище! Таким оно, несомненно, было для Пятнистого Трёйсти, глядящего на все это с колокольни.

Лофт протянул руку, коснувшись угла Красной кожи. Книга обожгла его, словно горящий уголь. Он вскрикнул от неожиданности и отдернул руку. По ошибке приняв это за знак, Пятнистый Трёйсти зазвонил в церковный колокол.

Призраки исчезли, все, кроме епископа Гудмунда.

– Ты заварил знатную кашу, парень. Подумай над тем, что сделал. – Сказав это, испарился и он.

Лофт рухнул без сил. Трёйсти скатился с колокольной башни.

– Это был знак?

– Я обречен, – ответил Лофт.

– Что? – переспросил Трёйсти.

– Это не твоя вина, – устало сказал Лофт. Он кое-как поднялся на ноги, пошатываясь. – Надо было вызывать епископа ближе к рассвету. Он отдал бы мне книгу, чтобы успеть вернуться в могилу до восхода солнца. Я не подумал об этом.

Сказав это, он отправился в свою землянку и ничком рухнул на кровать. Он не поднялся с нее следующим утром и еще много дней после того. Он, несомненно, был болен, поскольку лицо его побледнело, конечности тряслись, а аппетит пропал почти полностью. Знакомые студенты и пробст боялись, что он вскоре умрет.

* * *

И был в те времена в Исландии священник по имени Тидрик Петерссон, живший к северу от Хоулара, на берегу Скага-фьорда и известный своим благочестием и умением исцелять. Поскольку Лофт болел уже давно и улучшения все не было, пробст отправил его к Тидрику. Священник принял его и заботился о нем, непрерывно вознося молитвы Всевышнему. Со временем Лофт пошел на поправку, хотя и не мог присоединиться к Тидрику в его молитвах.

Священник часто путешествовал, навещая больных и умирающих. Лофт мрачной молчаливой тенью следовал за ним. Для умирающих это было не лучшее зрелище: изможденный, бледный человек с ввалившимися глазами и впалыми щеками. Но Тидрик не желал оставлять его в одиночестве.

Однажды Тидрика позвали к постели умирающего друга. Лофт же заявил, что он слишком слаб для такого путешествия.

– Хорошо, – сказал священник. – Но на улицу не выходи. Я не знаю, что может случиться с тобой, если ты покинешь дом.

Лофт дал обещание, и Тидрик ушел.

Вскоре после его ухода Лофт почувствовал себя лучше. Он поднялся и подошел к двери. День был ясным и солнечным. Скага-фьорд лежал перед ним, гладкий как стекло. Лофту нестерпимо захотелось выйти в море.

Все работники с фермы священника уже рыбачили, поэтому Лофт отправился на соседнюю. Здешний фермер был грубым, неприятным человеком, однако лодка у него была, хоть и использовалась нечасто.

– Погожий денек. И воды фьорда как зеркало, – начал Лофт. – Нам не повредит небольшая морская прогулка.

Почему фермер согласился с ним? Из-за магии? По глупости? Внезапно захотел отведать свежевыловленной и поджаренной трески?

Они спустили лодку на воду. Ясные небеса отражались в спокойных водах фьорда. Черные горы с плоскими вершинами окружали его. Вдалеке виднелся знаменитый остров Драунгей, где жил и нашел свой последний приют объявленный вне закона Греттир.

Они насадили наживку на крючки и закинули удочки, поджидая клева. Рыба за рыбой падала на дно лодки, извиваясь и подпрыгивая, как любая свежепойманная треска. И казалось, все идет хорошо, пока из воды не высунулась серая рука и не схватила лодку за нос. Хозяин лодки закричал. Лодка наклонилась, и рука утащила ее под воду.

Но фермер умел плавать. Он добрался до берега и рассказал людям, что произошло. Лофт, должно быть, умер, решили они. Дьявол утащил его прямиком в ад за все его козни, хоть никто толком и не знал, что такого он натворил.

И это был бы справедливый конец истории колдуна Лофта, но не правдивый. Потому что рука эта принадлежала молодой троллихе, бродившей по дну фьорда и собиравшей треску в свою сеть. Лодка фермера проплыла над ней. Она посмотрела вверх и увидела Лофта, перегнувшегося через борт. Несмотря на его тщедушность и бледность, троллиха решила, что он красавчик. И влюбилась.

Она потянулась, чтобы схватить лодку и утащить ее под воду. Как только парень оказался у нее в руках, она отправила его в сеть и поспешила домой. Оказавшись под водой, Лофт не мог колдовать. А поскольку болезнь изрядно ослабила его, бороться с троллихой ему тоже было не по силам. Он задержал дыхание и положился на судьбу.

Троллиха жила в пещере в одном из утесов, окруживших Скага-фьорд. У пещеры было два входа – наземный и подводный. В этот раз троллихе пришлось пройти под водой, поскольку был ясный день и солнце могло обратить ее в камень. Ни лунный свет, ни солнечные лучи, пробивающиеся сквозь толщу воды, не могли причинить ей вреда, но вот прямой свет дневного светила был для нее смертелен.

Вверх по лавовой трубе поднялась она, волоча за собой сеть с рыбой и Лофтом. Наконец они выбрались на поверхность, и Лофт снова смог дышать. Его легкие горели огнем, голова кружилась, но зато он был жив.

Пещера, в которой они оказались, была огромной, и пол ее рассекала трещина, светящаяся красным. Должно быть, внизу магма, подумал Лофт без особой уверенности. Благодаря свету из расселины он мог разглядеть окрестности. С одной стороны пещеры стоял неровный валун. С другой стороны, на подстилке из соломы, дремала корова. Ничего больше ему пока разглядеть не удалось.

Лофт выпутался из сети и взглянул на троллиху. Помимо размера – а она оказалась в два раза крупнее него – в глаза бросались огромный нос и волосы, похожие на прелую солому. Ее рыхлое тело прикрывали какие-то лохмотья, а уродливые ступни были босы.

– Ну, и в чем дело? – спросил Лофт.

– Я одна живу, мужа нету, – ответила троллиха. – И, похоже, поблизости ни одного приличного тролля не найти. Потому-то я и решила, что ты будешь моим мужем.

Эта идея Лофту не понравилась.

– Взгляни на меня, – сказал он. – Я тощий, бледный и слишком слабый, чтобы стать тебе хорошим мужем. Пройдет немало времени, и сил на меня ты потратишь достаточно, прежде чем я смогу как следует выполнять супружеские обязанности.

– Ну и ладно, – заявила троллиха. – У меня хватает и времени, и сил.

С этими словами она закрыла выход валуном и отправилась чистить рыбу и разводить костер из плавника, чтобы приготовить еду.

Обед был неплох, а Лофт успел изрядно проголодаться. Он набил живот и блаженно откинулся на спину.

– Ты готов исполнить супружеский долг? – спросила троллиха.

– Ну, нет. Мне нужен отдых и хорошая еда, особенно… – Он задумчиво взглянул на корову, пытаясь придумать, что же будет сложно достать. Рыба не подойдет, ведь с рыбной ловлей троллиха, судя по всему, прекрасно справляется. – Мох, сваренный в молоке.

– Будет сделано, – заверила троллиха. Затем выкинула объедки в расселину и завалилась спать. Спустя какое-то время по пещере разнесся ее могучий храп. Лофт вскочил на ноги и попытался заклинанием сдвинуть валун у входа. Заклинание было что надо – сильнейшим в его арсенале, но валун даже не шелохнулся.

– Не выйдет, – раздался вдруг низкий, скрипучий голос, исходивший, похоже, от этого самого валуна.

– Почему?

– Скалы Исландии подчиняются лишь своим правилам, уж это ты должен знать. Хотят трястись – трясутся. Хотят плеваться огнем и лавой – так и делают. Ни один чародей не в силах повлиять на них.

С троллями то же самое, ведь мы почти что каменные. И, как скалы вокруг, подчиняемся только собственным правилам.

– Что ты такое? – спросил Лофт.

– Я – отец этой троллихи. С возрастом тролли все больше и больше становятся похожи на камень. Я очень стар и поэтому едва могу двигаться. А дочь использует меня, чтобы закрывать проход. Это ужасное неуважение, но возразить я не могу.

– Ага, – выдавил Лофт. А затем отправился на боковую. Из пещеры, похоже, было не так просто выбраться, но он собирался сделать это во что бы то ни стало.

В пещере невозможно было определить, который час. Лофт проснулся в темноте, разбавленной слабым красноватым светом расселины. Троллиха ушла, прихватив корову.

– Где она? – спросил парень у валуна.

– Снаружи ночь. Она отправилась пасти корову и собирать мох. – Валун ненадолго затих. – У пещеры есть и другой выход, если хочешь знать. Но тебе вряд ли удастся его найти, а если и повезет, то он закрыт камнем, который под силу сдвинуть только моей дочери.

На этом их беседа закончилась. Лофт обошел всю пещеру. В стене обнаружился разлом, уходящий во тьму. Возможно, это и был второй выход. Лофт решил исследовать его позже. В другом месте он увидел неглубокий бассейн, в который по стене стекала вода. Лофт склонился над ним, сложив ладони лодочкой. Вода была холодной, свежей, с привкусом известняка.

Затем он нашел нишу, служившую кладовой. Там хранились миски и ложки, а также два обшарпанных железных котелка и аккуратная стопка кусков ткани: покрывала и одежда. Все было чистым, но изрядно потрепанным. Лофт с привычным презрением оглядел небогатый скарб.

Завершив обход, он снова оказался перед валуном.

– А ты хочешь, чтобы мужем твоей дочери стал человек?

– Конечно, нет. Ведь тогда мои внуки будут жуткими смесками. Но она меня не слушает. Я говорил ей пойти и поискать достойного мужа. В Исландии все еще немало троллей. Но она боится солнца и людей.

– Куда мне ходить по большой и малой нужде? – спросил Лофт.

– Дочь опорожняется снаружи. Мне это не нужно, ведь я почти окаменел. А ты можешь отлить в расселину, а случись большая нужда – иди в коровье сено. Корова так и делает.

Лофт справил малую нужду и уселся, подперев голову рукою, раздумывая о своей печальной участи. Наконец вернулась троллиха, с коровой и корзиной, полной мха.

Она подоила корову в один из горшков, кинула туда же мох и поставила варить на расселину. Дело не быстрое, объяснила она Лофту, но можно сберечь дрова. Красноватые отблески падали на ее грубое лицо, освещая длинный нос и крохотные глазки, похожие на кусочки обсидиана.

Лофт ужаснулся, представив себя в постели с этой кралей.

Затем они поели, и троллиха отправилась на боковую, с головой укрывшись потрепанным одеялом. Лофт глянул на остатки мха в своей чашке и подумал: «Если я окрепну и здоровье мое заметно поправится, она затащит меня в кровать. Лучше уж выкинуть это». Он направился к расселине, собираясь выбросить в нее объедки, но тут раздался скрипучий голос старого тролля:

– Если у тебя в миске что-то осталось, отдай это мне. Дочь не видит нужды кормить меня, ведь я уже почти каменный. Но я помню вкус каши из мха.

Лофт задумался на секунду, но затем все же отнес миску к валуну. Медленно, очень медленно от валуна отделилась рука. Каменные пальцы схватили чашку. Валун прорезала щель – должно быть, это был рот. Содержимое миски отправилось туда в мгновение ока, и каменная рука вернула ее назад. Лофт взял миску.

Позади него раздался голос:

– Я почти достал тебя там, в лодке, но троллиха успела первой.

Лофт обернулся и увидел мужчину средних лет, крепко сбитого, краснолицего и чернобородого. Он был хорошо, хоть и несколько старомодно одет. Глаза его напоминали два черных провала в бездну, а зубы, мелькающие между усами и бородой, были белые и ровные. – Я бы мог забрать тебя прямо сейчас, но ты только что совершил доброе дело. Помни о своей истинной натуре, Лофт. Помни, что никто, кроме тебя самого, тебе не важен.

И с этими словами мужчина исчез, а Лофт даже не заметил как.

– Недобрая личность, – заметил старый тролль. – К счастью для нас, тролли его не интересуют.

Лофт прилег и задумался. Теперь у него были две цели – избавиться от троллихи и избежать встречи с дьяволом. Как же ему достичь обеих?

На следующую ночь троллиха снова вывела корову пастись. Лофт поднялся и пошел за ней, через проход в стене попав в темный туннель. Он слышал шаги троллихи и коровы впереди и следовал за ними, держась рукой за шероховатую стену пещеры.

Внезапно впереди появился свет: луна светила прямо в туннель. Он поспешил к нему, но свет тут же исчез. Выход из туннеля – когда он добрался до него – был перекрыт обломком скалы. Троллиха вывела корову и закрыла за собой дверь.

Лофт стучал-колотил по камню, пока не сбил ладони в кровь, и швырял в него заклинание за заклинанием. Но камень не шелохнулся. Он оказался в ловушке.

Наконец он отвернулся от камня и на ощупь двинулся назад в пещеру.

– Думай, – сказал старый тролль, когда Лофт выбрался из туннеля. – Твоя магия не действует на камень. А на что-нибудь другое? Не все вещи так упрямы, как кости Исландии.

Лофт сердито взмахнул руками, выплюнув заклинание. Коровья подстилка занялась огнем, который сожрал солому за пару секунд и потух.

– Хоть тебе это и не поможет, но от навоза ты избавился, – заметил старый тролль. – Подумай еще.

Лофт попытался, но в голову так ничего и не пришло. Когда троллиха вернулась, она заметила отсутствие соломы и воскликнула:

– А на чем же теперь будет спать моя Криворожка?

– Я всего лишь убрал навоз, – заявил Лофт.

– Ну ладно, хотя теперь мне придется собирать еще и траву, а значит, тебе достанется меньше мха.

– Делай что нужно, – сказал Лофт.

– Но я хочу, чтобы ты поскорей нарастил здоровый жирок и заделал мне ребеночка, – возразила троллиха.

– Имей терпение, – укорил ее Лофт. – Если примемся делать детей прямо сейчас, они родятся слабыми и мелкими. Подожди, пока я окрепну. Уверен, на такой хорошей еде я быстро поправлюсь. – Никогда, если повезет, добавил он про себя. Лучше уж он будет кормить валун, чтобы не набрать вес.

Прошло несколько дней. Лофт по-прежнему делился кашей со старым троллем, который хранил молчание, словно что-то обдумывал. Наконец тролль поблагодарил его за очередную миску каши и добавил:

– Камень тебя не слушается, зато слушаются трава и огонь, а значит, должна послушаться и вода. Я слышал, что колдуны могут видеть мир в чашке с водой. Найди подходящего мужчину для моей дочери. Тогда она сама тебя отпустит.

Лофт взял опустевшую миску и вымыл ее в маленьком бассейне. Затем наполнил чистой, холодной водой и прочитал заклинание. Вода стала зеркалом. Он прочитал еще одно заклинание и увидел в этом зеркале всю Исландию: голые, скалистые горы; стремительные реки; зеленые поля; крошечные церкви и фермы. Четыре внушительные фигуры стояли по четырем сторонам света: бык на западе, дракон на востоке, громадный горный тролль на юге. А существо, расположившееся на севере, непрерывно менялось: сперва то был орел с белым хвостом, затем грифон и снова орел. И так без конца. Насколько Лофт знал, это были лэндвэттир – четыре духа-хранителя Исландии.

Он взмахнул руками и прочитал очередное заклинание. По всей стране вспыхнули маленькие огоньки. Здесь жили тролли. Лофт нашел среди них свое место заточения, а затем стал искать огоньки неподалеку. Обнаружился лишь один – тусклый, мигающий, словно готовый вот-вот погаснуть. Без особой надежды Лофт снова взмахнул руками и произнес магические слова.

Картинка в миске изменилась. Теперь там можно было увидеть тролля, на котором, кроме потрепанной набедренной повязки, не было больше ни куска ткани. Его серая кожа была покрыта язвами, а мясистый нос выступал далеко вперед. Волосы, похожие на прелую солому, достигали плеч. Заключенный в металлическую клетку, он с мрачным выражением на физиономии вращал мельничное колесо. А то, в свою очередь, приводило в движение каменные жернова, перемалывающие зерно в муку.

В голове Лофта зазвучала песенка:

Колесо, колесо,

Смели наше зерно.

Длиннонос, иди.

Смели наше зерно,

На месте не сиди.

Клетка стояла на каменном уступе в огромной пещере, намного больше той, в которой был заключен Лофт. Повсюду стояли каменные и деревянные дома. В воздухе над домами проплывали фонари, освещая и их, и улицы, полные прекрасных созданий. Они были одеты в старомодные наряды ярких цветов: красные, зеленые и желтые. Лофт заметил на них золотые пряжки, броши, кольца и наручи. Должно быть, это эльфы, понял он. Ни один человек в Исландии, включая датских купцов и чиновников, не одевался так богато и красиво.

Лофт в отчаянии отпрянул от водяного зеркала. Как ему победить эльфов?

– Ну? – спросил старый тролль. – Что ты нашел?

Лофт собрался было соврать и сказать «ничего», но вместо этого он поднял миску и отнес ее к валуну, наклонив так, чтобы старый тролль мог все разглядеть сам. Поскольку воду держала магия, она не выплеснулась из миски, а застыла в виде зеркала.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал тролль. – Симпатичный молодой тролль, да и нос… сам ведь знаешь, что про них говорят.

– Не знаю, – возразил Лофт.

– Чем длиннее нос, тем больше мужское хозяйство. Уж он-то сделает мою дочь счастливой – если ты придумаешь, как вытащить его из этой клетки.

– А с чего мне делать это?

– Я же тебе говорил, если она найдет себе мужа-тролля, то тебя отпустит. А у меня будут отличные внуки-тролльчата, а не какие-то странные смески.

Лофт махнул рукой. Зеркало снова стало обычной водой, и та выплеснулась из миски.

Несколько дней Лофт провел в раздумьях. Связываться с эльфами ему не хотелось, но, похоже, это был единственный способ избавиться от троллихи.

В итоге он решился показать ей то, что обнаружил. Она завороженно уставилась на изображение в миске.

– Какой мужчина! Только гляньте на этот нос!

– Если ты меня отпустишь, я отправлюсь в пещеру эльфов и освобожу его. Тогда у тебя будет достойный муж.

– Чепуха. Ты сбежишь, и я останусь ни с чем. – Она снова уставилась на тролля в зеркале. – Каков носяра! А как сложен!

Лофт прочитал еще одно заклинание. В зеркале появилась Исландия, охраняемая духами защитниками и омываемая бурными волнами. Дома троллей мерцали огоньками в складках гор. Лофт указал на тот огонек, что обозначал носатого тролля.

– Я знаю, где это, – сказала троллиха. – Это в двух днях пути отсюда, а на середине пути есть пещера, в которой можно спрятаться от солнца. Но не теперь. Ведь сейчас лето и ночи слишком коротки. Придется ждать осени.

Так они и сделали. Троллиха пасла корову каждую ночь. Лофт ел по-прежнему мало, отдавая почти все приготовленное ею старому троллю. Так он оставался худым, а старик весьма округлился. Но троллиха ничего не замечала.

Все мысли ее были заняты троллем – пленником эльфов и детьми, которых они нарожают. Каждый день она смотрела в зеркало Лофта, восхищаясь троллем и мечтая о будущих отпрысках.

Наконец она сказала:

– Ночи уже достаточно длинны. Мы можем отправляться в путь.

Затем, когда троллиха уснула, между ее отцом и Лофтом состоялся разговор.

– Смотри, не обмани мою дочь, – заявил старый тролль.

– Даже не думал, – ответил Лофт, хотя сам уже строил планы побега. Какое ему дело до проблем троллей, да и кого бы то ни было еще?

Следующим вечером троллиха сказала:

– Пора в путь.

Лофт вскочил, исполненный надежды.

– Но я тебе по-прежнему не доверяю. Ты можешь сбежать, когда мы выйдем из пещеры. Я свяжу тебя и заткну рот кляпом, чтобы ты не мог колдовать.

– Но я же не смогу идти, – возмутился Лофт.

– Я тебя понесу. Так намного быстрее.

И что оставалось Лофту? Его магия не действовала на троллиху, а для драки он был слишком слаб. Ведь даже силач не выстоял бы против тролля.

Троллиха связала его по рукам и ногам и заткнула рот куском ткани.

– Так ты не сможешь никому навредить своей магией.

Тут сильные руки подхватили его, и они покинули пещеру через наземный выход. Снаружи была ночь, но полная луна ярко светила с безоблачного неба.

Троллиха пустилась бежать, минуя сперва луга, а затем горные тропы и поля застывшей лавы. Вдалеке серебром сияли заснеженные горные вершины. Горные реки стремительно сбегали в долины. Лофт бубнил ругательства сквозь кляп, но ни слова не было слышно. Наконец от тряски его укачало, и он задремал.

Но вот троллиха остановилась, и Лофт проснулся.

– Мы добрались до места привала, – сказала она и вошла в чернильную темноту пещеры. Бледное предрассветное небо серело в проеме. И никакого другого света не было.

– Тебе не нужно отлить? – спросила троллиха.

Лофт кивнул. Несмотря на темноту, царившую в пещере, она увидела кивок и развязала его. Он поднялся на ноги и ощутил, как они затекли и онемели.

– Делай свои дела у входа, – велела троллиха. – Дальше не отходи, а не то я поймаю тебя и отпинаю как следует.

Лофт был не в состоянии спорить. Он кое-как доковылял до входа и распустил завязки штанов. Небо на востоке посветлело, но солнце все еще пряталось за горизонтом. Он опорожнял мочевой пузырь, чувствуя, как легче становится на душе. Самое время сделать ноги, подумал он, завязывая штаны.

– Даже не мечтай, – отрезала троллиха из глубины пещеры.

И вдруг рядом с ним возник мужчина. Лофт мог отчетливо видеть его, даже несмотря на темноту вокруг. Пожилой, с поседевшей, аккуратно выстриженной бородой, он напоминал датского купца, но вся его одежда была черной. В руке он держал трость с золотым набалдашником. Лофт неприязненно оглядел его. Теперь-то он знал, что это за тип. Знал, но знаться с ним не желал.

– Я могу помочь тебе сбежать, – мягко заговорил мужчина. Он говорил по-исландски, но с заметным акцентом.

– Нет.

– Почему?

– Тогда я окажусь у тебя в должниках. Если я не дурак, а мне кажется, что нет, я найду способ избавиться от троллихи. Но ускользнуть от дьявола невозможно, если у тебя нет Красной кожи.

Мужчина гневно нахмурился.

– Ты уже у меня в должниках.

– Пусть так, но я не желаю еще больше одалживаться.

И тут на плечо Лофта опустилась тяжелая рука троллихи.

– Замышляешь побег?

Мужчина исчез.

– Просто справляю нужду, – ответил Лофт.

– Заходи внутрь. Солнце вот-вот поднимется над горой.

И Лофт двинулся в пещеру за троллихой. Там она вновь его связала, заткнула рот кляпом и завалилась спать. Пока троллиха весь день храпела у него над ухом, он глаз не мог сомкнуть. Вечером она проснулась и потащила его дальше. Она неслась сквозь осеннюю ночь, освещенную светом почти полной луны. Лофт дремал на ее каменных руках.

Проснулся он только тогда, когда она опустила его на землю.

– Мы на пороге владений эльфов. Наколдуй-ка нам вход.

Лофт что-то промычал сквозь кляп, и троллиха вытащила его.

– Что?

– Развяжи меня. Мне нужно облегчиться.

– Ладно уж, – проворчала троллиха. – Но помни, что я с тебя глаз не спущу. И твои чары действуют на меня не больше, чем на вулкан Геклу, плюющийся огнем только по собственному желанию; случись что, я тебя все равно догоню и поколочу.

Если бы тело его так не затекло и не онемело, он бы рванул прочь что было сил, попутно отвлекая троллиху заклинаниями. Но рот пересох от кляпа и произнести хоть словечко было теперь весьма затруднительно; к тому же Лофт сомневался, что сможет одновременно бежать и колдовать. Он повернулся спиной к троллихе и справил нужду.

Над его головой в предрассветном небе таяли звезды. Может, ему удастся обманом заставить ее дождаться солнца. Но зачем? Ведь местность вокруг была скалистой и неровной. Она легко найдет, где спрятаться. К тому же он вспомнил о черном человеке, который наверняка поджидал его среди теней. И было у него подозрение, что тот схватит его сразу же после очередной злокозненной выходки. Хоть Лофту и было невдомек, как может зло, причиненное троллю, отразиться на нем самом. В любом случае, он успел кое-что придумать.

Они остановились неподалеку от того утеса, где Лофт только что справлял нужду. Он изобразил пару магических пассов и произнес короткое заклинание. Дверь во владения эльфов стала видимой: края ее мерцали, а в середине темнело пятно.

– И как мы попадем внутрь? – спросила троллиха.

– Вот так. – Лофт поднял камень и заколотил им по двери, крича: – Открывайте! Открывайте! Я пришел бросить вызов!

– Ты что это творишь? – удивилась троллиха.

– Самый простой способ войти – это постучать.

Они немного подождали. Наконец дверь открылась. Перед ними стояла женщина. Фигуру ее окружал сияющий ореол. Длинные золотые волосы рассыпались по плечам, а тело облачено было в старомодное зеленое платье. Золотая пряжка пояса была украшена янтарем.

– Фи, как грубо, – заявила она. – Достаточно было вежливо постучать.

– Мы не знали, – сказал Лофт. Он почувствовал, как на плечо опустилась тяжелая рука троллихи.

– Что ты там говорил про вызов?

– Я – Лофт, великий человеческий колдун, и я бросаю вызов лучшему из ваших магов.

– Это мой брат, Альфбранд. А что на кону?

– Он пусть ставит тролля Длинноноса, крутящего ваше мельничное колесо.

– А ты?

– Эту крепкую, сильную троллиху, что стоит рядом со мной. Если победит твой брат, у вас на мельнице будет два раба.

Троллиха сжала плечо Лофта.

– Ты что несешь?

– Не трусь, – заявил ей Лофт. – Победа будет за мной.

– Я не хочу вращать мельничное колесо.

– Кто не рискует, тот не выигрывает. Подумай, – обратился он к эльфийке. – Если у вас будет пара троллей, вы сможете выращивать целые поколения рабов.

Пальцы троллихи на его плече сжались сильнее, впиваясь в плоть и почти ломая кости.

Лофт скривился и застонал.

– Входите, – пригласила их эльфийка. – Я расскажу Альфбранду о вашем предложении.

На секунду Лофту показалось, что троллиха собирается дернуть его назад. Но тут ее хватка ослабла, и она легонько толкнула его в направлении двери.

Вот она, любовь, подумал Лофт. Чувство, которое ему никогда не испытать.

Они вошли в громадную пещеру, полную хорошеньких эльфийских домиков, построенных и из камня, и из дерева, которого в Исландии не так и много. Должно быть, их построили еще во времена переселения, когда на берегах острова лежало много плавника, встречались даже сосны, принесенные течением из Дании.

Фонари, летающие над домами, освещали их мягким светом. Свет падал и из окон и дверей домов. Эльфийка вела их по улице, мимо красавцев и красавиц, смотревших на путников с изумлением. Наконец они пришли к дому, который был намного больше всех прочих. Эльфийка пригласила их войти. Они оказались в большом зале с костровой ямой в центре. В ней было полно пепла и углей, тлеющих красным. От них поднимались струйки дыма, вились вокруг резных опорных столбов и уходили в отверстие в крыше.

Лофт решил, что дом этот очень древний и богатый.

В конце зала стояло высокое кресло. А в нем сидел здоровенный, толстый эльф. На нем был зеленый костюм и высокие сапоги из мягкой красной кожи. Огромный живот нависал над ремнем с золотой пряжкой.

– Что это? – спросил он.

– Этот человек вызвал тебя на магическое состязание, – сказала эльфийка и объяснила правила.

– Идет, – согласился эльф. – Я не прочь заполучить еще одного раба для нашего поселения.

Троллиха сжала плечо Лофта.

– Не трусь, – шепнул он.

– Пригласи всех соседей на наше состязание, – велел сестре эльф.

Эльфийка вышла. Эльф – Альфбранд – поднялся со своего кресла и направился к Лофту, которого заметно потряхивало от волнения. Все в этом надменном толстяке кричало о богатстве и власти. Лофт готов был и проиграть ему. В конце концов, так бы он тоже избавился от троллихи. Но он не знал, к чему это может привести.

– Юнец? – бросил Альфбранд с презрением. – Тощий и бледный. Совсем не интересный. Троллиха точно отправится крутить колесо. Но нужно решить, что делать с тобой. Может, станешь моей подставкой для ног, как римский император у персидского короля в древности. Хотя не похоже, что ты достаточно крепок для этого.

Лофт ничего не ответил. Во рту его было сухо.

– Идите за мной, – велел Альфбранд. – Состязание будет проходить на главной площади. Там хватит места всем желающим увидеть мой триумф.

Лофт пошел за эльфом, и троллиха шла рядом, по-прежнему сжимая его плечо.

Площадь оказалась широкой, осыпанной пемзовой крошкой. Там уже собралось множество эльфов, высоких, красивых, одетых в богатые одежды – большей частью зеленого цвета. А на утесе над ними Длиннонос без устали шагал по кругу, перемалывая зерно.

– Мне бы глоток воды, – попросил Лофт.

Альфбранд повелительно взмахнул рукой. Тут же подбежала юная эльфийка с фляжкой. Лофт жадно пил, наслаждаясь холодной, свежей водой. Затем протянул фляжку троллихе. Она взяла ее и тоже сделала глоток.

– Начнем, – скомандовал Альфбранд и произнес несколько странных слов резким, громким голосом.

Внезапно между ними возникли огромные фигуры. Бык, хрипящий от гнева. Дракон, извивающийся и мерзко шипящий. Громадный горный тролль, одетый в шкуры животных, с дубиной наперевес. Последним возникло непрерывно меняющееся создание – не то грифон, не то орел. Лофту показалось, что фигуры размыты по краям, как будто они были не совсем реальными или находились здесь не полностью.

Он узнал их сразу: лэндвэттир, духи-хранители Исландии. И он знал, что с ними делать. Он взмахнул руками и произнес заклинание изменения.

Бык стал теленком и жалобно замычал, призывая мать. Тролль стал младенцем и с плачем замахал ручонками. Грифон обернулся маленькой птичкой и теперь, посвистывая, кружил над ними. Наконец, Лофт повернулся к дракону и взмахнул рукой. Тот съежился, превращаясь в змею, чем немало удивил всех присутствующих, поскольку в Исландии не было змей. Не дав змее скрыться, Лофт наступил на нее, раздавив голову.

– Неплохо, – сказал Альфбранд. – Но я даже не знаю, что ждет Исландию без ее духов-хранителей.

– Об этом я подумаю позже, – ответил Лофт.

– Теперь покажи мне, на что ты способен, – потребовал эльф.

Лофт на мгновение замер, собираясь с силами. Страха он больше не чувствовал. Его охватил ужас. Но он помнил, что здесь неплохо действуют заклинания призыва, поэтому начал произносить одно из самых мощных заклинаний, известных ему, громко, четко, отчаянно творя пассы, вкладывая в чары всю свою силу и умения.

Еще четыре фигуры появились между ним и Альфбрандом. Одной из них был епископ Готтскальк Жестокий, крепко прижимающий Красную кожу к груди и сердито оглядывающийся вокруг. Три оставшихся оказались теми епископами в митрах, которых он призвал по ошибке на церковном кладбище. На сей раз никакой ошибки не было. Двое епископов опирались на украшенные изящной резьбой деревянные посохи с навершиями из слоновой кости. Хотя, скорее всего, из клыков моржа. Свет их митр нимбом окружал головы епископов. Лофт понял, кто это: исландские святые, Йон и Торлак. Их лица были суровы, тверды, неумолимы; и Готтскальк отпрянул от них. Но жестокому епископу не удалось скрыться. Они встали по обе стороны от него, отрезая путь к свободе.

Лицо третьего епископа хранило печать мягкости, и нимба над головой у него не было. Его посох был железным сверху донизу.

– Я не смог найти подходящего куска древесины, – объяснил он Лофту. – И поэтому попросил кузнеца выковать мне посох из железа. Он не ломается, поэтому безбожникам он не по нраву.

Лофт заметил, что все эльфы отступили подальше. Даже Альфбранд выглядел обеспокоенным. Троллиха отпустила плечо Лофта и тоже сделала шаг назад.

– В какие неприятности ты попал на этот раз, парень? – добродушно спросил епископ. Лофт узнал его: Гудмунд Добрый Арасон, тот самый, который прогнал троллей почти со всего острова Драугней.

Лофту ничего не оставалось, как объяснить ему ситуацию. Он рассказал все Гудмунду.

Когда он закончил, Гудмунд произнес:

– Когда-то тролли сказали мне, что каждое существо нуждается в месте, где можно жить спокойно. Потому-то я и оставил некоторые утесы Драугней без благословения, и тролли по-прежнему живут там. Может, они и не лучшие соседи, но уж точно не худшие.

Этим двоим – Длинноносу и его даме – тоже нужен покой и собственный дом. Поэтому… – Гудмунд направил свой железный посох на утес, где продолжал движение Длиннонос. Бронзовые прутья клетки лопнули. Длиннонос спрыгнул вниз и подошел к троллихе.

– А что до остального… – Гудмунд ударил посохом о землю. Он зазвенел, как колокол, и в земле распахнулась дыра. Гудмунд протянул руку и вытащил оттуда мужчину, ухватив его за длинную белую бороду. Лофт узнал его: это был тот самый человек, что разговаривал с ним в Хоуларе, в пещере троллихи и еще раз, по пути сюда. На этот раз он был худ и сед, хоть извивался с неожиданным для его лет проворством. И, как всегда, вся одежда на нем была черной.

– Ему нужно забрать кого-нибудь с собой в ад, – объяснил Гудмунд. – Не думаю, что тебя, Лофт, ведь ты еще жив и можешь когда-то исправиться. А потому… – Гудмунд взмахнул рукой.

Двое святых подхватили Готтскалька под локти и потащили вперед, не обращая внимания на его гневные крики.

Как только Готтскальк оказался рядом, черный человек схватил его своими костлявыми ручонками и подтянул к себе. Эти двое сцепились так тесно, что Лофт не различал, кто где. Красная кожа оказалась скрыта от глаз их телами. Жестокий епископ верещал от ужаса, но вырваться не мог.

– Пора, – сказал Гудмунд Добрый. Затем схватил сцепившихся мужчин за плечи и столкнул их в дыру. Там они исчезли. Дыра закрылась.

– Таков конец Красной кожи, – заметил Гудмунд. – Никто не найдет ее там, где она сейчас. Ей больше не удастся сбивать людей с пути истинного, как это произошло с тобой. Что же до остальных… – Гудмунд поднял свой железный посох и махнул им в сторону преображенных хранителей. Теленок снова стал быком, а младенец – великаном. Птица, кружащая в небесах, спустилась на землю и стала грифоном. А раздавленная змея ожила, снова вырастая в дракона. И все они склонили головы перед Гудмундом. – Идите и храните Исландию как полагается. – Четверо духов исчезли.

– Что касается тебя, Лофт, магия не дала тебе ничего хорошего. Думаю, лучше бы тебе вовсе не знать никаких заклинаний.

Железный посох коснулся лба Лофта. Его пронзил холод, словно порывом ледяного ветра за шиворот швырнуло горсть мелких снежинок. Дрожь сотрясла все его тело, а голову разрывало от боли. Когда ветер стих, он почувствовал опустошение и слабость. Попытался вспомнить хоть одно из выученных заклинаний. Тщетно. Лофт безнадежно перебирал воспоминания, но все известное ему волшебство испарилось, остались лишь пустота и отчаяние.

Гудмунд повернулся к эльфам.

– Когда наступит ночь и тролли смогут без опаски выйти на поверхность, вы отпустите их – и Лофта.

– Хорошо, – процедил Альфбранд сквозь сжатые зубы.

И три епископа исчезли без следа.

– Я бы не смог победить трех святых, особенно того, с железным посохом, – сказал Альфбранд. – Так что победа за тобой. Хотя, должен заметить, вряд ли было честно с твоей стороны призвать их.

– Я сделал, что смог, – возразил Лофт.

Эльфы покинули площадь. Лофт и два тролля остались в одиночестве.

– Какая ты милашка, – обратился тролль к троллихе. Голос его был низким, грубым и скрипучим. – И ты рисковала собой, чтобы спасти меня, – пусть и с помощью человека, но ведь это ты привела его сюда. Давай поженимся? Детки у нас наверняка выйдут крепкими, храбрыми и смышлеными.

– Давай, – согласилась троллиха.

– Так я могу идти? – спросил Лофт.

– Конечно. Зачем ты мне нужен, когда у меня есть славный, симпатичный муж-тролль.

Тролли уселись рядышком и переговаривались такими низкими, вибрирующими голосами, что Лофт их скорее ощущал, нежели слышал. Он не мог разобрать слов и просто ходил туда-сюда, пока не вернулась эльфийка.

– Снаружи ночь, – сказала она. – Будь вы обычными гостями, я предложила бы вам попрощаться с Альфбрандом. Но он зол на вас и вряд ли скоро придет в хорошее расположение духа.

Эльфийка привела их ко входу в пещеру и отворила дверь. Ночь была холодной. Тучи неслись по небу, посеребренные лунным светом. Тролли быстро скрылись из виду. Оставшись один в темноте, Лофт устроился поудобнее в ожидании рассвета.

Спустя какое-то время Лофт заметил, что у него появилась компания. Кто-то расположился рядом с ним, под прикрытием утеса. В темноте не удавалось ничего разглядеть, но Лофт узнал голос, глубокий, бархатистый и искушающий.

– Гудмунд отнял у тебя чародейские знания, но не способность учиться. Ты можешь вернуться в Хоулар и снова взяться за магические книги.

Лофт поразмыслил над этим предложением. Красная кожа была потеряна навсегда, а с ней и надежда справиться с дьяволом. Если он снова начнет изучать черную магию, то его душа опять окажется под угрозой, но на этот раз ему не удастся избежать адского пламени.

А что принесла ему магия? Ничего такого, если хорошенько подумать. Наоборот, он потерял семью, стал бояться лебедей, угодил в лапы к троллю и вызвал гнев эльфов. Хуже всего то, что он привлек внимание дьявола. А ведь ему совсем не хотелось отправиться в ад вслед за епископом Готтскальком.

– Нет, – сказал он сидящему рядом мужчине. – С колдовством я завязал.

– Уверен?

– Да.

Мужчина зашипел, как струя пара, вырывающаяся из вулканического разлома, и исчез. Лофт снова остался один в темноте. А затем раздался еще один голос.

– Правильное решение. – Голос принадлежал епископу Гудмунду Доброму. Тот стоял неподалеку от Лофта, в тени утеса эльфов, опираясь на свой посох. Митра на его голове слабо мерцала, освещая лицо. – Чем теперь займешься?

– Вернусь в Хоулар. Может быть, пробст примет меня обратно. Насколько мне известно, Пятнистый Трёйсти никому не рассказал о том, что произошло на церковном кладбище. Если повезет, я даже смогу продолжить обучение.

– А чему станешь учиться? – сурово уточнил епископ.

– Обычным наукам. До того как узнал о магии, я хотел стать священником или ученым в Копенгагене.

– Для священника ты не годишься, – сказал Гудмунд. – Характер у тебя неподходящий. А вот ученому можно иметь любой характер. Вспомни Снорри Стурлусона, написавшего «Историю норвежских королей». Очень образованный был человек, но вот добрым я бы его не назвал. И убили его собственные родственники.

Лофт согласился, приободрившись при мысли о Снорри. Он все еще может стать известным ученым; а если будет осторожен и не полезет в политику, то и печального конца Снорри удастся избежать.

А Гудмунд тем временем продолжил:

– Не строй больше козни ни женщинам, ни мужчинам, не вреди своим однокашникам; держись подальше от хранилища магических книг. Помни, что дьявол не сводит с тебя глаз. И если вновь обратишься ко злу, он придет за тобой. Красная книга исчезла, и Черной Школы в Париже давно уже нет. Так что тебе его не победить. – Гудмунд ненадолго замолчал. – Скорее всего, мы больше никогда не встретимся. – С этими словами он исчез. И вот опять Лофт сидел в темноте один. Он страшно устал и больше не был уверен в том, что он умнее других.

Небо над горами на востоке посветлело. Скоро можно будет отправиться назад, в Хоулар.

От автора

История колдуна Лофта – это исландское народное сказание, ставшее известной в Исландии пьесой в начале ХХ века. В оригинальной истории дьявол утащил Лофта в ад. Но я решила дать ему второй шанс. Насколько я знаю, Лофта на самом деле не существовало.

А вот лэндвэттир, хранители Исландии, существуют. Они есть на исландском гербе и монетах.

Гудмунд Добрый действительно жил когда-то в Исландии, как и святые Йон и Торлак. И он на самом деле благословил утесы Драугней, изгнав оттуда троллей, однако оставил некоторые из них без благословения, потому что даже троллям нужен дом.

Снорри Стурласон был ученым-историком в ХIII веке и написал «Историю норвежских королей» и «Младшую Эдду». Возможно, что его перу принадлежит и «Сага об Эгиле», одна из величайших песен Исландии. Он был убит собственными родственниками.

Штаны из мертвеца – это один из примеров древнего исландского колдовства, насколько мне известно, ныне неиспользуемого.

Тим Пауэрс[18]

Ожесточенные и язвительные споры из‐за наследства могут расколоть семьи навсегда. А если это семья волшебников, последствия могут стать непредсказуемыми.

Тим Пауэрс – автор четырнадцати романов, включающих «Последний звонок» (Last Call) и «Заявить» (Declare), получившие Всемирную премию фэнтези, «Врата Анубиса» и «Ужин во Дворце извращений», завоевавшие Премию Филипа К. Дика. Пауэрс написал романы «Черным по черному», «Срок действия» (Expiration Date), «Катастрофическая погода» (Earthquake Weather), «Гнет ее заботы» и «На странных волнах», послуживший основой для фильма «Пираты Карибского моря». Вышло несколько сборников его рассказов – «Ночные путешествия» (Night Moves), «Путевые заметки» (Strange Itineraries) и сборник The Bible Repairman and Other Stories, который принес ему еще одну Всемирную премию фэнтези. Недавно вышел его роман «Сеть Медузы» (Medusa’s Web). Он живет в Сан-Бернардино с женой Сереной.

Регулятор

К северу от Голливудского бульвара Сто первая скоростная автострада проходит через район Кауенга-пасс. К западу от нее Малхолланд-драйв огибает горные хребты, к востоку за возвышенностью лежит Голливудский резервуар – водохранилище длиной в полмили, похожее, по словам Люси, на испуганную кошку. За водохранилищем холмы набирают высоту, взбираясь к пику у Деронда-драйв, прежде чем дорога спустится до Бичвуд-каньона.

Вот уже, по крайней мере, сотню лет на западном склоне холма на Деронда-драйв стоял старинный трехэтажный дом Бенджамина. Парадный вход на третьем этаже выходил на улицу; на нижних уровнях, террасами, располагались еще два этажа. Под нижним этажом, к которому вели зацементированные ступени, находилась грунтовая парковка на восемь машин. Ровно столько сейчас там и уместилось, хотя старый «Фольксваген» и «Бьюик» 1990 года были забаррикадированы.

За долгие годы жизни дом выдержал десяток землетрясений и оползней, хотя и сами склоны, и строения вокруг несколько раз съезжали вниз по холму в водохранилище. Как гласит семейная легенда, в 1948 году оползень разрушил стену бассейна вверху на холме, как раз через дорогу от парадного входа. И, хотя вода лилась потоком по склону, продираясь сквозь кипарисовую аллею, и залила тротуар, перед домом старика она делала стойку и била вверх, наткнувшись на невидимую преграду. За неимением мешков с песком семья в спешке нагородила перед вздымающимся потоком стену из грязи, дабы обеспечить объяснение необычному явлению. Слава богу, вода быстро стекла вниз, как ей и полагалось, и у соседей не было возможности заметить странное замешательство природы перед границами особняка. Как только новые владельцы поместья наверху в шестидесятые годы отстроили еще один бассейн, Бенджамин на всякий случай приготовил внушительный запас мешков с песком.

Балкон на среднем этаже выходил на западную сторону. С него открывался вид на спускающиеся вниз к водохранилищу склоны гор с крышами, деревьями, автострадой вдали. Стеклянная балконная дверь была открыта.

Старшая дочь Бенджамина вышла на балкон и осторожно примостила бокал на перила. Западный ветер развевал ее короткие светлые в зеленую полоску волосы.

– Отец нуждается в опеке, – сказала она. – Ему не следовало вести машину.

– Если мы сможем добиться какого-либо вида опеки, – возразил ее старший брат, который вышел за ней, – тогда просто замечательно, что он ехал на машине.

Черный тренировочный костюм «Адидас» обтягивал его живот, и он рассеянно оттянул резинку на поясе.

– То есть об этом можно только мечтать.

Из комнаты позвали:

– Колин! Имоджен! А ну-ка, не секретничать.

Имоджен потянулась за бокалом, чуть не сбив его. Она, нахмурясь, посмотрела на бокал, и тот под ее взглядом сам встал на место, пролив лишь несколько капель джина. Потом она взяла бокал в руки и вместе с братом вернулась в столовую. Мужчина, позвавший их, указал на пару свободных стульев за длинным столом красного дерева, занимавшим всю комнату. За столом уже сидели семеро, и еще пара стояла у барной стойки в углу комнаты. Через открытую стеклянную дверь ветер доносил ароматы мескитового дерева и шалфея, и полуденное солнце отражалось от полированного стола, бросая светлые заплатки на потолочные балки.

– У нас нет никаких тайн, Блейн, – возразила Имоджен. – Просто говорим, что надо бы его где‐то держать под присмотром.

На другом конце стола круглолицый парень с двухдневной щетиной заметил:

– Вы сначала найдите его, я имею в виду его талисман. Когда точно он умер?

Колин сел рядом с Имоджен. Он посмотрел на часы.

– Почти шесть часов назад, по сообщению дорожного патруля. Сейчас он должен быть в Форест-Лон.

– Тот Форест-Лон, что рядом с Гриффит-парком? Похороны там стоят от семи-восьми тысяч долларов.

– Вряд ли нам так уж срочно… – начал Блейн, но запнулся, услышав шаги на лестнице. – Люси, – обратился он к девушке, стоявшей у бара, – ты пригласила кого-то еще? Надеюсь, не Вивиан?

– Нет, – ответила Люси, самая юная среди них.

Ее волосы, причесанные на прямой пробор, ниспадали на узкие плечи. На ней был мешковатый свитер и юбка-шотландка.

– Из тех, кого я пригласила, до сих пор нет только Тома.

– Отцовского придворного шута, – вставил Колин.

– Все лучше, чем его бывшая жена, – проворчал другой отпрыск, тощий мужчина средних лет в рубашке-поло, любивший свое прозвище Шкипер. – Тотчас же примется строить нас, как детишек.

Колин и Имоджен обменялись высокомерными взглядами. Когда Бенджамин женился на Вивиан, они уже съехали из родного дома.

С лестницы раздался грохот: кто‐то сшиб стенд с рапирами Бенджамина, висевший на стене.

Блейн закатил глаза.

– «Он является как нельзя более вовремя, подобно развязке в старинной комедии».

– Откуда это? – со вздохом спросила Имоджен.

Шкипер мрачно кивнул:

– Лир. Сцена вторая. Входит Эдгар, дурак.

В комнату влетела оса и, жужжа, принялась кружить над столом. Шкипер навел на нее указательный палец, оса ярко вспыхнула и, тлея, упала на стол.

Одна из сестер прищелкнула языком и шляпой смахнула насекомое на пол.

– Вы что, хотите, чтобы бедняжка Люси полировала… – она замолчала, потому что в комнате, шаркая, наконец появился Том.

* * *

Том, смущенно моргая, озирался по сторонам. Он не мог припомнить случая, когда в последний раз вся родня от трех отцовских браков собиралась вместе. По-настоящему он знал здесь только Люси, сейчас ей, должно быть, семнадцать. Пока он не съехал из родительского дома года два назад, только они с Люси жили с отцом. С тех пор в доме оставалась одна Люси.

– Привет, Том, – окликнула его Эвелин, одна из средних сестер. – А вежливое слово?

Том никогда не знал, что ответить, хотя Эвелин каждый раз спрашивала одно и то же. Он покачал головой и откинул с потного лба непослушные взлохмаченные волосы.

– Люси тебя сегодня не подвозила, – заметила Имоджен. – Как же ты добирался?

– Пешком. От автобусной остановки в Вестшире.

– «На веслах ног или под гривой паруса, – процитировал Блейн. – Сгибая в такт чету моих конечностей».

– Хаусман, – мрачно прокомментировал Шкипер. – Фрагмент из «Греческой трагедии».

Застенчиво пробираясь к бару, Том незаметно косился на родню – увы, никаких перемен. Вот лысеющий Блейн, возмещающий потерю шевелюры седой козлиной бородкой поверх черной водолазки. Том вспомнил, что Блейну иногда удавалось читать мысли, и поэтому он часто играл в покер в местных казино «Байсикл» и «Коммерс». Бенджамин говорил, что Блейн так твердо верил в удачу, что так и не удосужился как следует выучить правила игры и жил исключительно на содержание, выдаваемое отцом.

На другом конце стола сидели Колин и Имоджен. Имоджен слыла гадалкой для кинозвезд, и, хотя она не приводила клиентов домой, пока Том жил тут, он знал, что она никогда не обманывает. Колин водил «Порше» с откидным верхом и вообще ничем серьезным не занимался. Судя по их гладким сияющим лицам, сильно изменившимся с последней встречи, Том заключил, что была «проделана большая работа». Все твердили, что в старом доме надо «проделать большую работу», и Том лишь смутно представлял, что может означать эта фраза.

– Люси, – не унималась Эвелин. – Ты ведь знаешь его привычки. Куда бы он спрятал что‐нибудь ценное?

Люси вручила Тому банку колы, не дожидаясь просьбы, и он благодарно улыбнулся. Из всей компании только они двое не пили спиртного.

Люси, на его взгляд, похудела с тех пор, как он последний раз видел ее, и эти новые морщинки на щеках явно не соответствовали юному возрасту. У нее был единственный дар – она умела охлаждать что угодно, поэтому отвечала за бар, хотя от ее стараний в комнате стояла нестерпимая духота. А Том умел лишь вызывать различные запахи в минуты стресса, обычно это был аромат какао с молоком.

На одном конце стойки лежала шахматная доска с четырьмя рядами фигур. Том лениво поднял фигуру, похожую на башню.

Люси посмотрела мимо него.

– Что спрятал?

– Талисман, – сказала Эвелин. – Вроде… коробки, картины… – Она махнула рукой в сторону Тома и добавила: – Шахматной фигуры! Но на нем будет его знак по гороскопу – Весы. То есть либо картинка-весы, две чаши на цепях, на которых что-то взвешивается, либо само созвездие, похожее на детский рисунок домика с покосившимися стенами.

– И что мы с ним делаем? Уничтожаем? – поинтересовался толстощекий парень.

Том с удивлением признал в нем Алана, который много лет назад безуспешно пытался научить его плавать.

– Ни в коем случае, кретин, – ответила Имоджен. – Ты что, хочешь несчастья на свою голову? Чтобы ты ослеп, зубы заболели?..

– Рак, – добавил Колин, – инфаркт, инсульт…

Блейн встал и шагнул к бару. Том все еще держал шахматную фигуру, но торопливо поставил ее на место, когда Блейн криво ухмыльнулся и предложил:

– Томми, играть собрался? Давай я поставлю ладью на место. А? Нет?

Блейн играл в шахматном клубе Лос-Анджелеса и любил прихвастнуть, что является первоклассным игроком, одним из лучших.

У Тома тряслись руки, он поставил ладью на край доски. Фигура упала и скатилась со стойки на пол, а Том, наклонившись за ней, ударился лбом. Блейн покачал головой и повернулся к столу.

– Если мы найдем талисман и поместим его в контейнер, то сможем шантажировать отца, – заявил он. – Пригрозим уничтожением, если понадобится. И, возможно, сумеем-таки угомонить его, говоря, что ищем подходящее тело, в которое он мог бы перейти. Можно использовать планшетку для спиритических сеансов, пусть перечислит, какие у него требования, как именно мы должны подготовить человека. Потом мы скажем, что активно ищем кандидатуру везде, где только возможно. Это может растянуться на годы!

На дальнем конце стола шевельнулся старик с длинной седой бородой. Том знал его – Уильяму, старшему сыну Бенджамина, похоже, было за девяносто. Старик был неизменно хмур и величав, но Люси считала, что он похож на персонажа из вестерна, комика, который хоть раз да спляшет на пыльной улице перед салуном.

– Интересно, как вы рассчитываете его удержать? – хрипло спросил он.

– А? Колин? – сказал Блейн.

Колин сдвинул брови.

– Поместить талисман в жидкость вроде глицерина, так чтобы старик не исхитрился и не достал одного из нас. И какой‐нибудь надежно закрепленный контейнер, чтобы он не мог его сотрясать. Мы должны…

– Глицерин гигроскопичен, – возразил Алан. – Он поглощает воду, в которой наверняка будут минералы, поэтому вскоре станет проводником. Вам нужно трансформаторное масло.

– А что, если это обычный комнатный цветок? – раздраженно спросил Уильям. – Бонсай, например.

– Люси, у него был бонсай? – поинтересовался Блейн.

Люси покачала головой и пожала плечами.

– Тогда можно сделать клетку Фарадея из вешалок для пальто и фольги или еще чего, – нетерпеливо предложил Колин. – Но сперва мы должны найти его.

Эвелин откинулась на спинку стула и посмотрела на потолок.

– А дом большой, – заметила она, – настоящий замок волшебника. Рухляди тут за сто лет накопилось порядочно.

– Он мог хранить свой талисман в каком-то другом месте, – добавил Алан. – Одному Богу известно, в чьих руках тот может оказаться…

Какая‐то женщина, которую Том не узнал, отодвинула стул и встала.

– Ох, ну почему он решил, что может водить машину? В его-то возрасте. Чертов старый кретин, – запричитала она.

Люси сжала кулаки.

– Дорожный патруль сообщил, что на шоссе его подрезала другая машина, – сказала она. – А уж он-то был поумнее любого из вас.

И это правда! Сам Том едва умел читать и писать, но, хотя многие из его родственников могли похвастаться редкими умственными способностями, особых достижений за ними не числилось, а старый Бенджамин читал по-гречески и латыни, мог решать математические задачи со скобками и мудреными греческими буквами, писал книги по философии, физике и даже выпустил несколько томиков стихов. Пока Том еще жил в этом доме, он частенько забредал в библиотеку старика наверху, снимал с полок книги и пытался в них вникнуть. И всякий раз, взяв в руки книгу, испытывал удивление пополам с огорчением, обнаружив, что ничегошеньки не понимает.

– «Сказала безумная из Шайо», – пробормотала Имоджен.[19]

– Надо обыскать весь дом сверху донизу, – предложил Алан. – Люси, есть в доме резиновые перчатки? Нам понадобится много этих штук.

– Разделимся на пары, – вмешался Шкипер. – Только не по принципу «кто с кем ладит», как Колин и Имоджен.

Колин и Имоджен оглядели друг друга с обоюдным презрением.

– Ладит? – прошептала Имоджен, качая головой.

– Или Том и Люси, – добавила Эвелин. – Вообще Тому не надо бы…

Внезапно на полке рядом с баром зазвонил старинный телефон с диском. Несколько человек, сидящих за столом, от неожиданности подпрыгнули, а Блейн хлопнул Люси по руке, когда та потянулась к трубке.

– Это он! – взвизгнула Эвелин. – Он все слышал! А все вы со своим… трансформаторным маслом!

– Заткнись! – рявкнул Блейн. – Я отвечу.

– Включи громкую связь! – сказал Колин.

– Ты что, мне не доверяешь? Впрочем, там все равно нет громкой связи.

Блейн взял трубку.

– Алло? – Он подождал несколько секунд, покачал головой и повесил трубку. – Ничего. Ни слова.

– Да, это точно был он, – убежденно кивнул старый Уильям. – Как только он найдет другое тело, сразу явится сюда. И мало вам не покажется.

– Заткнись! – еще громче закричал Блейн. – Ну и что из того? Тела у него пока нет. Пошли искать чертов талисман, пока старик не нашел себе тела. Быстренько делимся на пары, никаких симпатий.

– Томми пусть идет домой, – заявила Эвелин. – Гертруда предупреждала, что он приносит несчастье. Не обижайся, Томми! И Люси пускай тоже просто посидит здесь в столовой.

Гертрудой звали мать Тома, она была женой Бенджамина до Вивиан. Том слышал, что она предсказывала судьбу и покончила с собой в 2005 году, когда он был совсем маленьким. Он совсем не помнил мать, но на старых фотографиях в кресле сидела величавая красавица. Говорила ли мать, что он приносит несчастье, он не знал, однако выяснять подробности у родственников опасался.

– Да, – согласилась Имоджен. – Все равно он не поймет, что искать. Том, приятно было повидаться, но сейчас… шел бы ты отсюда.

Том наслаждался прохладой возле кондиционера, но при этих словах хлебнул колы и поставил банку на барную стойку.

– Ладно.

– Я подвезу тебя до дома, – предложила Люси. – А потом поеду в Форест-Лон. Мы с тобой знали отца лучше всех, но, кажется, наша помощь никому не нужна.

Женщина, обозвавшая Бенджамина «старым кретином», усмехнулась и замахала руками.

– Нет-нет, Люси, не говори так. Просто ты можешь быть на его стороне.

– Мы все на его стороне, – запротестовал Блейн. – Мы все желаем ему добра, что означает…

– Отойти от дел, – закончил фразу Колин. – Wizard emeritus.[20]

– Дать шанс другим, – подтвердил Шкипер, разглядывая родню.

Том и Люси пошли к лестнице. Том услышал смех за спиной и голос Имоджен:

– А кто привяжет коту на шею колокольчик?

Этаж под столовой представлял собой лабиринт из крохотных взаимосвязанных комнатушек с книжными полками, расставленными вдоль стен и высившимися от пола до потолка. В каждую из них мог вместиться разве что небольшой стул. Комнаты освещались тусклыми желтыми лампами, прикрепленными к потолку. Всюду царил аромат ванили – так пахли старые книги, пропитавшиеся дымком отцовской трубки. Том и Люси пробирались сквозь комнаты кратчайшим путем к выходу на лестницу, ведущую к парковке. Том задумчиво вглядывался в корешки книг на полках.

– Интересно, о чем они?

Том показал на полку.

– Тут, внизу, собраны книги, к которым он потерял интерес, – пояснила Люси. – В основном религия… Честертон, К. С. Льюис, Джордж Макдональд. По его словам, они отрицательно действуют на психику, но недавно я заметила, что он проводил здесь довольно-таки много времени.

Поняв, что так он не удовлетворит свое любопытство, Том спросил:

– Моя… – запнувшись, предпринял новую попытку: – А ты не знаешь, почему моя мать сказала, что я приношу несчастье?

Люси застыла в дверном проеме и оглянулась.

– Нет, я ничего подобного не слышала. У Эвелин голова забита старыми сплетнями и предрассудками.

Она с тревогой посмотрела на него, и воздух охладился на несколько градусов.

– Хочешь, поедем со мной в Форест-Лон?

– Я… Нет, пока нет. Извини. Я просто…

Она кивнула.

– Ничего, я понимаю. – Она повела его в другую крошечную комнатушку. – Кажется, только мы с тобой по-настоящему его любили.

– Что случится, если они не найдут его… талисман? Если никто его не найдет?

– Не знаю.

Они подошли к выходу, и девушка распахнула дверь. Солнечный свет залил обшарпанный деревянный пол, Том и Люси услышали, как ветер свистит в холмах. Ветер закрутил клетчатую юбку вокруг худых ног Люси.

– Может быть, он… знаешь, умрет.

Том прищурился от неожиданно яркого света.

– Может, это и к лучшему?

– Если их всех послушать – то да.

Том спускался за ней по ступенькам.

– Мне загородили выезд, – рассердилась Люси. – Придется выбираться по клумбе.

– Не надо. Я могу пройтись до Вестшира.

– Нет, я не хочу оставаться с ними в доме. Цветы на клумбе все равно засохли.

* * *

Квартира Тома находилась на втором этаже старого здания на Франклин-авеню. Помахав Люси, укатившей на «Бьюике», Том устало потащился вверх по красным ступенькам к парадной двери. Из окон виднелись парковка и гараж, а также здание напротив.

Он медленно, тяжело дыша, волочился по темному коридору к своей квартире, радостно вспоминая, как Люси спасла его от пешей прогулки к остановке автобуса, как вдруг заметил полоску дневного света на ковре. Дверь была приоткрыта, он уловил запах сигаретного дыма.

Том помедлил, потом шагнул вперед и распахнул дверь.

Прямо перед ним располагалась кухня с видом на пальмы, крыши и окна квартир, налево – гостиная, но дымок вился справа, из спальни.

Он занервничал:

– Кто здесь?

– Заходи, Томми, – услышал он женский голос.

Том сделал два шага к двери спальни. При свете, просачивающемся сквозь подъемные жалюзи, он увидел Вивиан, сидящую на его кровати. Она разложила на покрывале с полдюжины трубок и свою сумочку. На тумбочке стояло блюдце с тлеющей сигаретой.

– Это тебе Бенджамин подарил?

Том не видел Вивиан лет пять, с тех пор как отец с ней разошелся. Она была в белом брючном костюме и меховой накидке, с жемчужным ожерельем, полумесяцем облегающим складчатую шею. В белых лайковых перчатках ее длинные пальцы были похожи на клешни краба.

До него дошло, что Вивиан спрашивает о трубках.

– Да, он думал, что мне понравится курить трубку.

Вивиан встала и потянулась за своей сигаретой, зажала ее между губами, в тусклом свете комнаты блеснул уголек.

– Угу, – сказала она, выпуская дым с каждым слогом. – Ну а ты?

Он пожал плечами.

– Они у меня почему‐то тухнут.

Вивиан наклонилась и подняла одну трубку. Она рассмотрела ее как следует и сказала:

– «Данхилл». Есть и «Кастелло», и «Сасиени-фор-дот» – все довольно дорогие.

– Он щедрый. Был.

Она склонила голову набок.

– К тебе?

– Конечно. Ко всем нам. Эта квартира, содержание. Он дал мне те книги.

– «Обломками сими подпер я руины мои», – пробормотала Вивиан.[21]

От нее пахло ликером. Она шагнула мимо него к комоду, на котором громоздился неровный ряд книжек в твердых и мягких обложках.

– Включи свет, Томми, – приказала она и, когда он неохотно повернул выключатель, провела рукой в лайковой перчатке по верхнему краю книжного ряда.

– Андре Нортон, Хайнлайн, Брэкетт, – перечисляла она, и ее пальцы на мгновение задержались на высокой книге в твердом переплете. – «Изгой» Лавкрафта. Эта книга стоит немало даже в таком неприглядном виде.

Она вытянула фолиант из ряда и открыла, чтобы просмотреть страницы, обложку, еле державшуюся на нитках. Края страниц были окрашены под мрамор. Вивиан взяла том обеими руками и уставилась на рисунок из красных и синих завитков на боковом обрезе, потом покачала головой и перевернула книгу, чтобы рассмотреть последнюю страницу. В конце концов она взяла том за корешок и потрясла его. Из книги вылетел проездной на автобус и, тихо прошуршав, улегся на пол.

– Моя закладка, – уныло сказал Том. – Похоже, я не сильно продвинулся.

– На твоем месте я бы продала эту книгу. Не знаю, будет ли теперь поступать содержание.

Она вернула том на место.

– И почему же именно эти книги?

– Мне нравился фильм «Звездные войны». Отец подумал, что мне понравится научная фантастика. Но… – добавил он печально. – Я слишком тупой для чтения.

Она перелистывала другие тома, трясла их, внимательно рассматривала обложки.

– Нет Весов, – бормотала она, – ни символа, ни созвездия.

Поставив последнюю книгу на место, она повернулась к Тому.

– Когда тебе было пять лет, он неделю играл с тобой в шашки, разговаривал и передвигал фигуры туда-сюда, снова и снова, а ты наблюдал.

– О! – моргнул Том.

– Из моего «Ягуара» не выжмешь более ста сорока девяти миль в час, – продолжала она. – Я и сама никогда не поехала бы с такой скоростью. Но в машине есть ограничитель, регулятор скорости заводской установки. Джеймс Уатт изобрел регуляторы для моторов еще в восемнадцатом веке. Когда мотор приближается к порогу скорости, регулятор отключает подачу топлива.

Том не знал, что сказать, и смотрел на Вивиан во все глаза.

Она скорчила гримаску.

– С моей стороны непорядочно объяснять тебе все это, считая, что я делаю доброе дело. Я забираю две трубки, Томми. Ты все равно не куришь, а выгравированные глаза птичек могут оказаться пятью ярчайшими звездами в созвездии Весов.

– Не забирай! – воскликнул Том, и воздух наполнился пьянящим ароматом какао.

Вивиан фыркнула и криво усмехнулась.

– Отец раньше приносил тебе какао, когда ты болел. Не расстраивайся, Томми, я забираю трубки.

Том сгорбился. Он не мог бороться с мачехой.

– Что ты с ним сделаешь? – спросил он в лоб.

– Спрячу от вас. Брак с ним был адом, но я не хочу, чтобы он оказался во власти собственных детей. – Она усмехнулась, но Том мог поклясться, что не от счастья. – Я ведь его любила. Как и все мы.

Том знал, что она говорила о других женах отца.

– Моя мать покончила с собой.

Вивиан положила сигарету на блюдце.

– Потому что она любила его и тебя тоже. Что еще оставалось делать матери?

Она спрятала две трубки в сумочку и защелкнула замок, потом оттолкнула Тома и вышла в прихожую.

Том пошел за ней.

– Я вправду был для него проклятьем? – От подъема по лестнице он не запыхался, а сейчас вот запыхтел, как паровоз. – Эвелин говорит, что так сказала моя мать. А она ведь была гадалкой, да?

Вивиан повернулась и прильнула к двери.

– Ах, Томми! Ты, черт побери, тоже любил его, так? Ты и Люси. Два последыша. У меня ведь детей не было. На вас он впервые вылил отцовскую любовь, проникся ответственностью. Он часто ставил ту песню Синатры из «Карусели» – разговор с самим собой. О мужчине, который волнуется, будет ли он хорошим отцом сыну и дочери. Он… Нет, твоя мать была не гадалкой, а оракулом.

Она заглянула на кухню.

– У тебя, конечно, выпить не найдется?

– Нет. Я… Кофе. Кола…

– Ну и ладно. Все равно я за рулем и не хочу схлопотать штраф за вождение в нетрезвом виде.

Она открыла сумочку и выудила из нее плоский серебряный портсигар с шестью выстроившимися в ряд сигаретами, чиркнула серебряной зажигалкой.

– Ты не был моим ребенком, – продолжила Вивиан, выпуская дым, – однако Бенджамин объяснил мне, что твоя мать жгла листья и входила в транс, нюхая дым. Как-то, будучи в трансе, она объявила ему, что ты – а было тебе тогда годика четыре – однажды перехитришь его, и от этого он умрет.

Она озадаченно уставилась на Томми.

– Он мог бы тебя убить, но он так тебя любил.

– Перехитрить его? Это… – У Тома не нашлось слов.

– Я знаю. Невозможно. До встречи, малыш.

Она открыла дверь и быстро пошла по коридору.

Том притворил дверь, закрыл ее на засов и шаркающей походкой потащился в спальню. Он посмотрел на четыре трубки, оставшиеся на покрывале. Оказывается, он хранил отцовский талисман, не зная об этом, и позволил Вивиан его утащить. Она, по крайней мере, спрячет его от Блейна, Колина, Имоджен. Она хоть любила отца.

– Прости, папа, – тихо сказал он оставшимся трубкам.

Том поднял с пола проездной, служивший ему закладкой, и посмотрел на черный корешок «Изгоя». Вивиан намекнула, что за него можно получить неплохие деньги, а содержание теперь то ли будет поступать, то ли нет. Если так, придется возвращаться в отцовский дом, где каждая комната будет напоминать об утрате.

Он грустно вытащил «Изгоя» из общего ряда, едва не уронив его, книга была тяжелее, чем казалась. На Тома нахлынули воспоминания, как она перешла из рук отца к нему. Стояло раннее весеннее утро прошлого года, Том еще не успел снять пижаму, когда старик неожиданно появился в дверях комнаты с этой книгой.

Том помедлил у комода, силясь вспомнить, что он собирался сделать, потом взглянул на книгу, на компьютер на письменном столе и кивнул.

Он прошел к письменному столу, вытянул стул и уселся, положив томик рядом с клавиатурой. Он запустил Гугл и напечатал: «Продать книгу Лавкрафта». Пришлось открыть страницу и посмотреть, как пишется фамилия автора.

На экране монитора появилось несколько страниц ebay и abebooks, но он знал, что ни в жизнь не разберется, как продать книгу на этих сайтах. На некоторых сайтах читатели хвастали своими сокровищами.

Наконец нашелся список букинистических магазинов, покупающих литературу. Владелец проживал в Лос-Анжелесе, и Том нервно набрал номер телефона. Услышав в трубке мужской голос, Том откашлялся и, запинаясь, объяснил, что хотел бы продать «Изгоя» Лавкрафта.

Получив описание титульного листа, букинист сказал:

– Возможно. В каком она состоянии? Чехол от пыли на ней?

– Наверное, нет. Что это?

– Господи, да это бумажная обложка, в которую заворачивают книгу, она складывается на концах. Бывает синего цвета.

Когда Том признался, что ничего подобного нет, продавец спросил:

– А у страницы коричневые края?

– Не коричневые… разноцветные. Если держишь книгу, то по краю страницы идут красные и синие завитки.

– То есть обработано под мрамор? Интересно, кому это могло понадобиться? И, полагаю, чернила впитались в страницы?

Том открыл книгу посредине. Внешние края страниц были затемнены полосой в одну восьмую дюйма.

– Да, – подтвердил он. – Полоса шириной с зубочистку.

– Странно. Не представляю, в каких тисках держали книгу, чтобы так затемнить страницы. А обложка болтается?

– Ну, она почти отлетела. Все держится на нитках.

Вздох.

– Это антикварная диковинка, игрушка для того, кто хочет похвастать обладанием «Изгоя». Ничего больше. За него можно дать не больше ста баксов.

– Я подумаю, – ответил Том и повесил трубку.

С этим покончено.

Он положил книгу на стол и нахмурился, рассматривая явно нежелательный мраморный рисунок. Он хотел было уже оттолкнуть книгу, но только задел рукой верхнюю крышку. Она легла на стол, потянув за собой вертикальную горку листов и образовав склон из бокового среза страниц.

А мрамор со страниц исчез. Вместо него виднелся черный прямоугольник с белыми точками.

Том удивленно моргнул, наклонился, касаясь открытых страниц. Узкая темная линия по краю каждой – то, что казалось чернилами, размазавшимися по бумаге, – была лишь фрагментом изображения, видимого только когда страницы лежали веером. Кто‐то – его отец? – намеренно разложил листы веером и нарисовал картину, покрывающую одну восьмую дюйма краев. Таким образом, картина исчезала, когда книгу закрывали. Мраморный рисунок, решил Том, был нанесен позднее, дабы оправдать узкую темную окантовку каждой страницы. Картинку явно хотели спрятать от чужих глаз.

Но что это? Восемь белых точек на черном фоне, похожих на строение с крышей и кривыми стенами…

«…как детский рисунок домика с покосившимися стенами». Так сказала Эвелин. Весы. Созвездие.

Том знал, что созвездием называют группу звезд на небе.

А Блейн сказал: «Если мы найдем талисман… пригрозим Бенджамину, что уничтожим его».

Сердце Тома отчаянно забилось.

«У Вивиан нет талисмана, это не трубка! Талисман у меня. Это книга. Он у меня, со мной».

Том медленно совместил верхнюю и нижнюю крышки обложки, восстанавливая привычную прямоугольную форму. Как только страницы легли ровно, созвездие исчезло, сменившись безобидной мраморной рябью.

Том держал книгу дрожащими руками. «Надо ее спрятать, – подумал он. – Блейн, да и другие могут заявиться сюда и взять что-нибудь из подарков Бенджамина, имея в виду, что талисманом может оказаться что угодно».

«Под кровать, – размышлял он, – в сервант, под диванную подушку – думай, тупица! Думай!»

Он поймал себя на мысли, что не ищет укромного местечка для талисмана, а представляет себе страницы книги. Когда он открыл книгу посредине, чтобы проверить, не впитались ли в бумагу «мраморные» чернила, то увидел узкие темные линии по внешнему краю обеих раскрытых страниц, как справа, так и слева. Кайма справа была частью картинки с созвездием. А слева? Может, это часть другой картины, если разложить страницы по-другому?

Он выложил книгу на стол и перевернул ее. Потом нерешительно сдвинул крышку книги, которая оказалась теперь наверху, опуская корешок к столу и раскладывая страницы веером.

У него перехватило дыхание, он напряженно вглядывался в морщинистое лицо, блестящие глаза… Отец! А отец смотрел на Тома так, словно узнал его. Картина была жутко реалистичной, как фотография, голограмма…

Том не мог оторвать глаз от книги, но пронзительный звук вырвался из его горла, когда рот у изображения пришел в движение: открылся и закрылся, и редкие седые волосы качнулись, словно тронутые потусторонним ветерком. В голове Тома появился запах какао.

В кармане рубашки зазвенел телефон, он пошарил рукой, включил и не глядя провел пальцем по экрану. Отцовский голос загремел из микрофона.

– Томми! – сказал старый Бенджамин, и спустя несколько секунд лицо на картинке движением губ повторило слова. – Это ты?

Том уставился на ожившую картинку.

– А, да, – лицо нахмурилось. Когда голос в телефоне снова заговорил, движения губ на картинке уже полностью синхронизировались с ним. – Надеюсь, ты один!

Том хотел было ответить «да», но отец продолжил:

– Молодец, хороший мальчик. Если кто‐нибудь зайдет, закрой книгу. Вижу твой стол, значит, ты у себя дома. Дверь запер? А, да.

Том не успел сказать ни слова. Ему пришло в голову, что отец смотрит на него. Это Том глядел на стол. Кажется, отец смотрит его глазами?

– Не бери в голову, – сказал Бенджамин. – Где Люси?

– Она в… – начал Том, голос отца перебил его:

– Форест-Лон.

Но Том упорно закончил предложение:

– В Форест-Лон. Я сам могу сказать!

– Извини, сынок, – сказал голос из телефона. – Конечно, можешь, конечно. Форест-Лон. Хорошо. Они могут кремировать тело после того, как я встречусь с Люси.

Книга померкла в глазах Тома, он, казалось, стоял в отделанном панелями офисе, глядя на мужчину средних лет в темном костюме и галстуке с пачкой бумаг в руках. Тот что‐то говорил, но единственное знакомое Тому слово было только что услышанное «кремировать». Том потряс головой, и видение исчезло. Он нетвердо стоял на ногах перед столом, все еще рассматривая лицо на страницах. Видение появилось из чьей-то – явно не его – памяти.

Он сел и попытался вспомнить, о чем говорил отец.

– Встретишься с Люси? – наконец сказал он. – Ты хочешь, чтобы я показал ей книгу?

– Да, Томми, постарайся быть повнимательнее. Ты куда‐то ускользаешь.

В голове вертелась фраза «Mea culpa, sed non maxima!». Том латыни не знал, но эта фраза как будто означала: «Моя ошибка, но не слишком значительная».

– Я могу ей позвонить, – сказал голос Бенджамина, – но она не…

Какая‐то мысль мелькнула в голове у Тома, но быстро ушла, и он не успел ее уловить.

– А если ей позвонишь ты, она не расстроится, скажи, что хочешь ее видеть, пусть она придет сюда.

– Хорошо. Но… Я не могу… – Том с трудом подбирал нужные слова. Он чувствовал, что отец понимает, что Том хочет сказать, но ждет из вежливости.

– Чтобы ей позвонить, мне придется повесить сейчас трубку, – выговорил он наконец.

Голова на картинке кивнула, а голос в телефоне сказал:

– Это ничего. Просто, когда Люси придет, пусть возьмет книгу и откроет ее, как ты.

– Книга стала тяжелее, – заметил Том. – Несколько минут назад ее держала Вивиан, она такой не казалась.

– К тебе приходила Вивиан? Наверное, не сегодня? Или она не трогала книгу?

– Она не снимала перчаток.

– Ах, вот оно что! Вивиан всегда была осторожной. Вот уж на Люси перчаток не будет.

Слово «перчатки» зависло в мозгах у Тома и, очевидно, у Бенджамина тоже, потому что перед глазами промелькнул образ: перчатку сняли с руки, сменили на другую, застегивающуюся на пуговицы.

Озадаченный и сбитый с толку Том пытался не смотреть на рисунок в книге, но понял, что не в силах отвести взгляд.

Он испугался.

– Пусти меня! – заворчал он, хватаясь с усилием за стол левой рукой, все еще не в силах повернуть голову. Он задыхался и чувствовал запах какао.

– Не сопротивляйся мне, Томми! – сказал голос в телефоне. – Я знаю, что для тебя лучше, правда?

– Ты сейчас надел меня, как пальто, – задыхаясь, проговорил Том. – Но хочешь надеть Люси. И застегнуть на все пуговицы.

Телефон молчал, потом отцовский голос ответил:

– Мне было интересно узнать, что ты тоже читаешь мои мысли. Но это даже хорошо. Логический вывод, экстраполяция по аналогии. Я был прав, приняв против тебя меры предосторожности.

Том наблюдал, как его собственная рука, подчиняясь чужой воле, взяла телефон.

– Звони Люси, зови ее сюда, будь хорошим мальчиком.

Том безуспешно пытался опустить руку, глубоко вздохнул, радуясь, что легкие и горло еще ему подчиняются.

– Не буду. Ты хочешь… существовать вместо нее, забрать ее тело, потому что потерял свое.

– Нет, нет, Томми. Я просто хочу…

– Ты лжешь! – Томми сморгнул слезы, беспомощно глядя отцу в глаза. – Я же вижу. Ты как будто… как будто говоришь в сторону.

Телефон снова затих. Потом отец сказал:

– Постарайся понять, Томми. Она никуда не денется. Просто я буду с ней. Я буду…

– Контролировать ее действия! Делать, что хочешь ты, а не она!

– Да. Ей от этого будет только лучше. Взгляни на нее сейчас – одиночка, интроверт, но молодая, столько всего впереди! Со мной она будет путешествовать, учиться, писать! Она будет меня благодарить, вот посмотришь!

– Как насчет замужества? Детей?

– Кто знает? Гормоны… Из потомка может получиться…

– Все, как решишь ты, не как она захочет.

Том не касался книги, но страницы слегка сдвинулись, и лицо словно выглядывало из‐за ширмы горизонтальных белых нитей. Через минуту страницы перестроились, и лицо стало снова четким.

– Томми, черт возьми, ты… Я всегда о вас заботился… и я буду считаться с тем, что ей нравится, до определенной степени…

– Ты никогда не узнаешь, что ей нравится. Ладно, я ей позвоню. Я расскажу ей обо всем, пусть сама решает, что для нее лучше.

– Нет, ты не сделаешь этого, поверь мне. Если я должен…

– Поверить не могу, что ты хочешь такое сделать! Ты! Даже я понимаю весь ужас этого!

– Томми, послушай! Если бы я задумал что‐то плохое, я бы не обратился к тебе, правда? Не заставляй меня принимать крутых…

Том перебил отца. Вопрос вертелся у него на языке. Он должен был его задать.

– Почему ты не выбираешь меня?

Глаза Бенджамина сузились, брови нахмурились, рот слегка открылся. Но потом губы снова сжались, и голос отца произнес:

– Ладно, Томми, ладно. Полагаю, я должен ответить.

Голос в телефоне с минуту молчал, и Том уже хотел заговорить, когда отец продолжил:

– Семнадцать лет назад мне пришлось сделать кое-что, чем я отнюдь не горжусь. Тебе было пять лет. Мы неделю играли в шашки, каждый день по часу. Это были сеансы гипноза для проникновения в твой мозг. Я использовал свой особый дар, чтобы забраться к тебе в голову, точно так же, как я делаю сейчас, и внедрил мощный сигнал в твою память.

– Регулятор, – осмелился вставить Том.

– Полагаю, что так. А откуда ты?.. Но я обеспечил тебе хорошую жизнь, правда? Ты никогда ни в чем не нуждался. «Во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь», как говорит Давенант. Я чувствовал, что должен…[22]

– Давенант, похоже, написал ту книгу, которую я не мог прочитать?

Из телефона раздался дребезжащий вздох.

– Да, Томми. Да. Слушай, оракул сказала, что ты однажды перехитришь меня, как она выразилась, «станешь причиной моей смерти». Поэтому… а-а, я вижу, ты знаешь, что речь идет о матери. Как ты понимаешь, я мог легко избавиться от тебя, но я любил тебя. Я все еще люблю тебя. Поэтому я установил блокировку познания, систематических размышлений. Понимаешь? Чтобы ты никогда не смог…

– Перехитрить тебя. – Том набрал в грудь побольше воздуха и выпустил его. – Все эти годы…

– Но я могу его убрать! Ты рос необычайно умненьким, все еще можно восстановить. Ты сможешь учиться, читать Толстого! По-русски! Данте на средневековом итальянском! Решать тензорные уравнения Эйнштейна!

– Побить Блейна в шахматы.

– Да, но, чтобы убрать блокировку, потребуется некоторое время. Надо будет снова гипнотизировать тебя и отсортировать твою память. Как там у Мильтона?

Но ведь нам

Без этого не повторить заклятий

В обратном их порядке и не вырвать

Из каменных оков паралича.[23]

Тут и кое-какие лекарства могут понадобиться, но я точно могу это проделать.

Том вздохнул. Шея затекла от пребывания в неудобной позе.

– Но пока ты в книге, все это невозможно.

– Да, мне нужно тело.

– Люси.

– А знаешь, она была бы не против! И я уверен, что ты никогда не допустишь ее гибели. И тогда предсказание наверняка не сбудется.

– Я никогда не допустил бы и твоей смерти. Мало ли что там придумала мать.

Том подумал о книгах, которые он снимал с полок за все это время, безнадежно пытаясь разгадать первую страницу, и возвращал их на место: трехтомник «Тысяча и одна ночь», «Ужас и трепет», «Флатландия» и сотни других. Он воображал, как их страницы открываются для него, словно цветы, загораются, как свечи, распахиваются, как оплетенные паутиной ставни, обнажая необъятный непознанный мир. И он представил, что вникнет в непостижимые сейчас взаимоотношения, как из малого рождается большое, что объединяет атомы, шахматные фигуры, звезды, людей.

А книгу он закроет и уберет на место. Лучше на нее не смотреть. И правильно. Если он последует совету Бенджамина и спустя годы заглянет в книгу снова, на картинке может появиться лицо Люси. На него будут смотреть ее глаза. И даже если он не откроет книгу, все равно ее лицо будет прятаться на страницах за мрамором рисунка.

– Я, – в страхе прошептал он, – не хочу. Не могу. Извини. Я ей расскажу.

Томми казалось, что он стоит на ужасно узкой вершине высокой стены и смотрит вверх. Он впервые в жизни не повиновался отцу. Голова шла кругом.

– Либо ты делаешь то, что я скажу, – сказал голос, – и имеешь все. Либо ты не повинуешься мне – и не имеешь ничего. Чтобы убрать регулятор, потребуются усилия, но прямо сейчас, покидая твой мозг, я могу просто забрать с собой всю твою память. Стереть все-все, без выбора. Возможно, ты сохранишь какие‐то навыки – застегивание пуговиц, язык, но ты даже не будешь знать, кто ты, не говоря уже о том, какой сейчас год, в какой стране ты живешь и кто такая Люси.

По щекам Тома потекли слезы, но, скатываясь с подбородка, они капали на ковер у стола, а не на книгу.

– Подарок… это мне от тебя на прощанье, – прохрипел он. – Сначала ты устанавливаешь мне регулятор, потом стираешь память.

– Нет, Томми, этого не случится, – тихо, убеждающе сказал отец. – Потому что ты сделаешь, как я скажу, и всем будет хорошо.

Том представил лицо сестры, еще не потерянное.

– Я не могу, – прошептал он. – Так нельзя.

– Ах, Томми, похоже, убедить тебя невозможно! Sic fiat.

Аромат фразы напомнил Тому, что это означало что‐то вроде «Да будет так!».

Боковым зрением Том увидел, как его правая рука положила телефон рядом с книгой и открыла верхний ящик. Она вытащила ручку и конверт, и Том зачарованно наблюдал, как рука писала слова привычными заглавными буквами.

«БЕНДЖАМИН МОЖЕТ ВЕРНУТЬСЯ –

ПРОЧИТАЙ ВНИМАТЕЛЬНО ЭТУ КНИГУ»

Том пытался сопротивляться воле отца, но не сумел даже искривить свои буквы. Отец говорил по телефону с ощутимым усилием, потому что Том мешал его мыслям.

– Та-ак… Да ты сильней, чем я предполагал, Томми! Сейчас я позвоню Люси и положу трубку. Она узнает номер и перезвонит тебе, а потом… Дай мне сказать! Не услышав ответа, она, без сомнения, явится сюда, прочитает послание. А теперь я покидаю тебя, Томми… печально… жаль, что ты мне не поверил.

Пока Бенджамин отвлекся на речь, Том овладел правой рукой и жирной линией перечеркнул написанное. Потом он представил Люси с трубкой в руке.

– Да, – сказал Бенджамин, уловив настойчивый образ. – Она ответит. Я уверен, что она скоро придет. Но ты…

Из трубки донеслось шипение.

Том невольно захныкал, чувствуя, что его воспоминания превратились в жалкое месиво, их схватили и вырвали с корнем.

– …ее не узнаешь, – сказал голос Бенджамина.

* * *

Молодой человек, растерянно моргая, обводил глазами комнату. Где он? Кровать, письменный стол, книга в черном переплете, лежащая рядом с пластиковой штукой, похожей на коробочку, – здесь явно кто‐то жил. Он затих и прислушался, но ничего не услышал, кроме отдаленного слабого шороха. В воздухе витали запахи, резкий и солодовый сладковатый. Оба казались смутно знакомыми. Он осторожно расслабился. «Живу я тут, что ли?» – прикинул он.

Рядом с клавиатурой компьютера лежал конверт, но котором что‐то было написано. Юноша наклонился, чтобы хорошенько его рассмотреть.

«БЕНДЖАМИН МОЖЕТ ВЕРНУТЬСЯ –

ПРОЧИТАЙ ВНИМАТЕЛЬНО ЭТУ КНИГУ».

Вычеркнутые строки оставили на бумаге четкий след, он перешел к буквам, оставшимся нетронутыми.

«СОЖГИ ЭТУ КНИГУ».

Кажется, ручкой, лежащей рядом с конвертом, и писали эти слова. Он поднял ее и скопировал «Сожги эту книгу» ниже предыдущей записи. Почерк был тот же.

Очевидно, что он сам, кто бы он ни был, написал послание. Похоже, он действительно тут жил. И, может быть, предвидя потерю памяти, он оставил для себя записку на видном месте. Ему вдруг захотелось прочитать книгу в черной обложке, чтобы кто‐то по имени Бенджамин вернулся… откуда‐то. Но он тут же отмел эту глупую мысль.

Себе-то он точно мог доверять, правда?

Звонил плоский, покрытый стеклом прямоугольник на столе. Юноша изумленно уставился на него. Через несколько секунд все стихло.

Он потянулся было, чтобы потрогать коробочку, но, передумав, отдернул руку. Кто его знает, что это за штука!

Словно последние видения во сне, мелькнувшие перед пробуждением, прежде чем исчезнуть навеки, он уловил мгновенный образ падающего замка, голос, сказавший «домик с покосившимися стенами». Потом клочки воспоминаний исчезли, подобно последним каплям воды в водостоке. Он вышел из спальни на кухню, посмотрел в окно. Он не знал, почему смотрит на здания напротив парковки. Они не рушились, это ли он хотел увидеть?

Он машинально вытащил из холодильника банку колы, открыл ее, сделал первый глоток, прежде чем до него дошло, что он знал – или знала рука! – что в холодильнике на той самой полке будет именно кола.

Очевидно, что он тут жил. Надо найти ванную и посмотреться в зеркало! Да глянуть, нет ли лекарства от зубной боли, один из коренных заныл.

* * *

«СОЖГИ ЭТУ КНИГУ».

* * *

Но первым делом надо выполнить приказ, который он оставил для себя. Слова написаны заглавными буквами, линии прорисованы с нажимом – значит, это важно. Когда он писал сообщение, то явно знал больше, чем сейчас.

Он пошел в спальню, поставил банку колы на стол и взял в руки книгу в черном переплете. Она была очень легкой, видимо, старой, непрочной, обложка еле держалась. «Отжила свое», – решил он, вынес книгу на кухню и положил в духовку на противень. Затем молодой человек включил духовку, инстинктивно подключил вентилятор над плитой. Старые листы вспыхнут быстро.

Вернувшись в спальню, он заметил целый ряд книг на комоде. Его охватило неодолимое желание перечитать их все, а потом найти другие книги, еще и еще.

Он практически ничего не знал и не представлял, о чем все эти книги, но был уверен, что почерпнет из них многое, гораздо больше, чем знал ранее.

Лиз Уильямс[24]

Работы британской писательницы Лиз Уильямс появлялись в таких журналах, как Interzone, Asimov’s, Visionary Tongue, Subterranean, Terra Incognita, The New Jules Verne Adventures, Strange Horizons, Realms of Fantasy, и многих других, а также были собраны в издании «Пиршество лордов Тьмы и прочие истории» (Banquet of the Lords of Night and Other Stories), «Зеркало Теней» (A Glass of Shadow) и в недавнем сборнике «Страж Света» (The Light Warden). Вероятно, наибольшую известность ей принесла серия книг о живущем в населенном демонами мире детективе Чень, полицейском, которому приходится буквально спускаться в ад, чтобы раскрыть то или иное преступление. В серию вошли «Расследование ведет в Ад» (Snake Agent), «Демон в Большом городе» (The Demon and the City), «Бесценный Дракон» (Precious Dragon), «Шатер Теней» (The Shadow Pavilion) и «Железный Хан» (The Iron Khan). Среди других ее книг романы «Призрачная сестра» (The Ghost Sister), «Империя костей» (Empire of Bones), «Повелитель ядов» (The Poison Master), «Девять Небес» (Nine Layers of Sky), «Даркленд» (Darkland), «Кровожадность» (Bloodmind), «Знамя Души» (Banner of Souls) и «Винтерстрайк» (Winterstrike). Самое последнее на сегодняшний день произведение писательницы – первая книга трилогии «Душа мира» (Worldsoul) с одноименным названием. Писательница проживает в городе Гластонбери в Англии, где они с мужем, Тревором Джонсом, держат магазин магических товаров. Подробно они рассказывают об этом в книге «Будни Волшебной Лавки» (Diary of a Witchcraft Shop).

В этом сборнике представлена ее история о малоизвестном мирном астрономе, к тому же являющемся волшебником на полставки, который (не совсем добровольно) ответил на призыв не совсем обычных сил спасти мир от совсем не обычной угрозы весьма неожиданным способом…

Околосолнечная

Иногда, сидя в церкви, я замечаю огненный шарик, похожий на глаз, наблюдающий за мной из тени. Огонек размером с пуговицу то мерцает под скамьей, то, словно в шутку, усаживается на лицо одного из ангелов с фресок времен короля Якова, расположенных в конце каждого ряда. Ангел, ставший демоном. Полагаю, это все-таки шутка. Глаз никогда не приближается к алтарю: может, его удерживает сила Христа, величайшего из волшебников земли, а может, он просто робеет. Довольно просто, а подчас и необходимо представить себе разгневанного бога, но вот херувим в гневе вызывает только смех. Потому-то, знаете ли, мне и кажется, что владельцу этого глаза не чуждо чувство юмора.

Я никогда никому о нем не рассказывал, даже своей дочери и внучкам, у которых, видит Бог, хватает и собственных секретов. Женские делишки, в которые меня не посвящают и в которых я вряд ли что-нибудь бы понял, даже будучи посвященным. Вероятно, в наши дни уместнее называть их «женскими тайнами», но мне они видятся именно делишками – и прежде чем на меня обрушится поток жалоб, замечу: о своей работе я думаю точно так же. Кое-какие делишки: истоки Британии, Мир за пределами мира.

Возвращаясь к теме огненного шарика – не могу себе даже представить разговор о нем с викарием: старика (хотя он моложе меня), скорее всего, хватит удар. Или он решит, что я одержим. Господи Боже, профессор Фэллоу! Какие странные вещи вы говорите. Да и вы ли это на самом деле? Нет, викарию лучше не рассказывать. Меня всегда интересовало, как вышло, что наша старая добрая английская церковь, с ее богатой на странности историей, во все времена без исключений оказывалась в руках самых приземленных церковнослужителей, словно состоящих целиком из булочек, чая и консерватизма. Хотя, возможно, церковь знает, что делает, и эти традиционалисты служат балластом, противовесом мощнейшему скоплению ее собственной магии.

Все это, определенно, имеет мало общего с религией. Трудно сказать, почему я так решил: видите ли, я, правда, верю в Высшие силы, но меня не покидают сомнения в том, что именно их предполагается славить во время воскресной службы. Этот глаз, чьим бы он ни был, кажется слишком свободным, хотя я ни разу не видел его вне стен церкви. Попался в ловушку? Возможно. Но время от времени он словно подмигивает мне, довольно игриво для сущности, отчаянно стремящейся вырваться на волю.

Так вот, моя история именно об этом глазе.

* * *

Однажды в воскресенье, я, как обычно, посещал службу. Я не особо религиозен, но в небольших местечках вроде нашего так принято, особенно у пожилых людей. Не будучи местным сквайром, я, однако, нахожусь всего на ступень ниже: моя семья вот уже много лет владеет одним из старейших домов в этой местности. К тому же у меня две профессии. Одна уважаемая, хоть и необычная: я – астроном. Когда-то я преподавал, сначала в одном из университетов юго-запада недалеко отсюда, а затем в Оксфорде. Но уже несколько лет я на пенсии и теперь постоянно живу с дочерью и ее детьми. Я – вдовец. Если бы вы могли видеть меня сейчас, то перед вами предстал бы весьма типичный представитель моего поколения: британец, но не англичанин, в старом твидовом пиджаке и – вне церкви – в одной из своих нелепых шляп. Я хожу с тростью и здороваюсь с прохожими. Такая своего рода защитная маскировка: я отлично вписываюсь в любую окружающую среду, прямо как хамелеон.

Какова же моя вторая профессия? Я – маг. Но более подробно расскажу об этом позже.

Итак, церковь. В это промозглое январское воскресенье, испорченное пронизывающим восточным ветром и мелкой моросью, глаза я не видел. Меня это совсем не обеспокоило, поскольку появлялся он довольно нерегулярно. Я внимательно прослушал проповедь о том, что надо помогать менее везучим, чем ты сам, собратьям – типично христианский посыл, с которым трудно поспорить, – и пропел гимны. Затем застегнул пальто, нашел перчатки – попытаюсь в этом году не терять по паре в месяц, словно какой-нибудь старый маразматик, – и вышел на улицу.

Наш дом, носящий имя Мункот, стоит неподалеку от церкви, поэтому я никогда не беру машину. Минуя церковное кладбище, я двинулся к южной тропе, которую называю «речной дорогой», хотя ручей Мун, журчащий на границе церковных владений, едва ли можно считать рекой. Кладбище старо, как и его могилы, чьи надгробия покосились, словно пьяные, а еще так обветшали и заросли мхом, что имена на них теперь едва различимы. На одной из могил все еще красовались нарциссы, правда, заметно тронутые морозом, а вдоль церковной ограды приткнулись несколько кустиков подснежников. Других цветов в поле зрения не было. Хотя – я моргнул – кажется, был еще один.

Нет, напротив стены появился совсем не цветок. Это был огненный шарик.

Я быстро оглянулся. До сих пор не разошедшиеся прихожане из довольно немногочисленной паствы либо направлялись к машинам, либо беседовали с викарием, стоящим спиной ко мне. Оно и к лучшему. Я подобрался к пламени, сияющему ровным красным светом, менее всего подходящим для зимнего утра, и сделал вид, что поправляю шляпу. А сам тем временем прошептал:

– Кто ты?

Ответа не последовало. И сейчас, похоже, пришла пора мне объяснить, что подобные вещи, даже не учитывая присутствия огненного глаза в церкви, не являются для меня необычными. На церковном кладбище, что вполне ожидаемо, полным-полно духов. Большей частью здесь собираются призраки умерших, словно где-то неподалеку приоткрытая дверка на тот свет. И обычно они не прочь поболтать, но никогда не следует забывать, что чужая душа – потемки, особенно если эта душа с радостью оказалась бы в любом другом месте, – в конце концов, кому охота торчать на промозглом английском кладбище целую вечность? Некоторые из них являются в виде света: целого роя голубых огоньков или ровного, неяркого сияния. Но мне и прежде случалось видеть вспышки пламени, а однажды даже каплю воды, зависшую в воздухе внутри крохотного блестящего шарика. Таковы стихии, вот как. Уверен, некоторые из них могут просто незаметно растворяться в земле.

Этот огненный шарик продолжал кружить в воздухе. Звуков он по-прежнему не издавал, но взлетел на стену и замигал, не имея никакой видимой подпитки.

– Кто ты? – снова спросил я.

Помоги ему.

Голос духов – как дуновение ветра. И его нужно уметь услышать.

– Как я могу помочь? Кому «ему»?

Ты должен разбудить его.

– Но кто он?

Когда мы попросим, ты должен будешь разбудить его.

Тут огонек замерцал и исчез, растворившись в стене. Всего мгновение был виден слабый отблеск, словно последний закатный луч упал на стену, а затем все пропало.

Слегка выбитый из колеи, я поплелся домой. Вода в ручье, распухшем после недавних дождей, стояла высоко, подтапливая заливные луга, но до тропы ему было не добраться. Огонь и вода, подумал я. Вода и огонь. К тому моменту, как я добрался до дома, небо затянуло тучами, и последние лучи солнца проглядывали лишь где-то в направлении устья Северна. В доме, как и на длинной подъездной аллее, царила тишина; казалось, он погрузился в себя, затих, словно кот, свернувшийся клубком. В кухонном огородике было пусто и чисто; из сада исчезли белые мешки с собранными в них яблоками, которые не переводились в нем всю осень. Легкий дымок вился над печными трубами, но несмотря на него и на последние солнечные лучи, день казался хмурым, свинцово-серым. Больше никакого огня.

Алис, высокая и подтянутая, в домашних джинсах, готовила воскресный обед.

– Привет, пап! Как служба?

– Слегка затянулась.

Я мог бы рассказать ей о мерцающем огоньке с кладбища, но почему-то промолчал. Сделаем вид, что мы обычная семья, хоть всем нам известно, что это не так.

– О, ясно. Я только подумала, что ты сегодня припозднился. Надеюсь, в церкви было не очень холодно.

Она наклонилась к духовому шкафу, одновременно помешивая что-то на плите.

– Как прошло ваше утро? Может, чем-нибудь помочь?

– Спокойно. И нет, вряд ли понадобится помощь. Кстати, Беатрис стянула кроссворд из «Телеграф».

Я рассмеялся.

– Их воскресные кроссворды для меня слишком легкие.

– Ей это скажи. Вряд ли она согласна с твоим определением.

Оставив дочь на кухне, я повесил пальто, переобулся и двинулся в сторону своего кабинета. Взбираясь по лестнице, я слышал приглушенные голоса внучек из гостиной и смех. Мой кабинет – наверху, в конце длинного коридора в форме буквы Т, с ответвлениями в обе стороны и полом, неровным от многовекового использования и проседания фундамента. Я предпочитаю места повыше – возможно, это профессиональное, но мне нравится открывающийся отсюда вид и на небо, и на землю.

Как только я направился к двери кабинета, кто-то быстро мелькнул в проходе и скрылся из вида в одном из ответвлений коридора. Краем глаза я увидел, что это женщина в темно-зеленом платье с длинной пышной юбкой, похожем на наряды эпохи Елизаветы. В ее волосах сверкал небольшой гребень, а в руках был лист какого-то растения.

На секунду мне показалось, что это одна из девочек в маскарадном костюме, но женщина была слишком высокой, не меньше шести футов, – с меня ростом. Каблуки?

– Кто здесь? – окликнул я, но ответа не получил.

Я поспешил в конец коридора и заглянул за угол. Там никого не оказалось.

Ну, вообще-то в этом доме полно привидений. Дело в том, что мы правда их видим. И не только в мыслях, благодаря игре воображения, но на самом деле, как любого стоящего перед нами человека. Этого призрака я раньше не встречал, но это не значит, что его не видел кто-нибудь из девочек. У каждого из нас есть свои личные духи, которых никто больше не видит, и есть общие для всех. Например, ребенок у окна: мы все видим мальчугана в бархатном костюмчике а-ля Кейт Гринуэй, с печалью на лице, словно сошедшего с приторной картины Викторианской эпохи. Понятия не имею, кем он был. Мы с Алис видим немощного старика садовника в одежде восемнадцатого века; думаю, Биа тоже его видит. Стелла и Серена, средние внучки, твердят о паре призрачных борзых, но у них сейчас фаза всепоглощающей любви к животным, поэтому, может статься, борзые – просто выдумка. А Луна еще слишком мала, чтобы определиться: трудно сказать, видит ли она кого-то или просто воображает.

Так что дама из коридора не особо меня взволновала. Но за обедом я о ней упомянул.

– Нет, ни малейшей идеи, кто это может быть, – сказала Элис, передавая жареный картофель. – Елизаветинская эпоха. Что ж, дом тогда уже стоял.

– Судя по описанию, она красивая, – заметила Серена, интересующаяся красивой одеждой. – Из какой ткани было ее платье? Из шелка или бархата?

– Я не знаю. Не разглядел.

– Надеюсь, она вернется. Похоже, она довольно милая.

– Дедуль? – Это вступила Стелла. – Забудь про эту даму. Когда уже мы увидим комету?

Этот вопрос Стелла задает каждый день, начиная с конца ноября, как другие дети спрашивают, скоро ли Рождество.

– Я уже говорил, Стелла. Она почти прилетела. Еще пара дней, и появится в небе.

Отвечал я добродушно; волнение внучки мне было хорошо понятно. Комета называлась Акияма – Маки и была открыта в 1964 двумя японскими астрономами. Она относилась к Большим кометам – этим званием награждают все яркие, хорошо заметные астероиды – и предположительно входила в число околосолнечных комет Крейца, останков огромной кометы, распавшейся в XII веке. Я был и остаюсь астрономом, поэтому вот уже несколько месяцев с нетерпением жду появления этого зимнего гостя – есть что-то такое в кометах, какая-то своеобразная небесная магия, которой я был очарован с самого детства. Потому-то я вполне понимал нетерпение Стеллы, хоть для меня самого комета отошла на второй план. Появление других гостей занимало все мои мысли.

– Ну, так скоро мы ее увидим? – не отставала Стелла.

– Да. Уже скоро.

После обеда весь дом погрузился в сонную тишину воскресного вечера с обязательными газетами и ранним отходом ко сну; девочкам на следующее утро нужно было в школу. Я решил послушать радиоспектакль, который закончился около десяти; выключив и приемник, и свет, я практически сразу заснул. Проснулся я с чувством легкой дезориентации. Было очень темно. Я не закрывал шторы, но в окне ничего не было видно: ни звезд, ни луны, ни даже огней ферм, разбросанных по долине. Это меня и насторожило, заставив почувствовать, что в мире что-то не так. Где-нибудь должен быть виден свет – маленький, теплый символ присутствия человека.

Я выбрался из кровати, подошел к окну и уставился наружу. Темнота была всеобъемлющей. Рядом с нами нет крупных городов, но обычно на севере, там, где находится Бристоль, заметно слабое сияние; однако сейчас и его не было видно. Я решил, что дело может быть в тумане – туманы в наших краях не редкость, особенно зимой, – и открыл окно, чтобы убедиться. Тонкое, извивающееся щупальце тьмы просочилось в комнату, словно в поиске чего-то. Окно я захлопнул чертовски быстро. И тут же снова услышал:

Помоги ему.

С магией всегда так – в какой-то момент подсказки начинают валиться на тебя кучей; нужно быть совершенным тупицей, чтобы их не заметить. Пламя, женщина, тьма.

– Ладно, – громко заявил я. – Ладно.

Трудно чувствовать себя героем в халате и тапочках, но голос звал, настаивал. Я вышел из комнаты, и дом изменился. Вместо коридора с дорожкой на полу и картинами на стенах я увидел туннель из камня, напоминающего пемзу. Коснувшись стены, я тут же отдернул руку – камень обжигал холодом. Я сделал пару осторожных шагов. Мои ноги в теплых стариковских тапочках холода не чувствовали, но воздух вокруг был спертым, ощущалась его нехватка. В конце туннеля показалась дверь моего кабинета, заключенная в камень. Я протянул руку и распахнул ее.

Иногда случается так, что ты оказываешься всего на волосок от смерти. Вот, например, как на этот раз – за дверью оказалась завеса белого огня. Я отшатнулся и прикрыл глаза. Огонь полыхнул и исчез. Дверь распахнулась прямо в открытый космос. Сжимая дверной косяк, я замер на краю черной бездны, то и дело оскальзываясь на ледяных наростах. Они двигались, причем очень быстро, и я не успевал прийти в себя. Звезды проносились мимо, и, подняв глаза, я увидел струящееся облако, цвета нереального пламени.

Помоги ему!

Голос тихий, но властный, повелевающий.

– Что, черт возьми, ты такое?

Он спит! Разбуди его!

Пламя разных цветов смешалось в облаке. Пока я его разглядывал, в нем стала формироваться фигура, вся из каскадов света. Меня охватила дрожь. Я понял, что стою перед лицом смерти, не той, что стала бы закономерным и довольно близким, в мои семьдесят, концом, а той, что распылит меня на атомы, смахнет, как пылинку со стекла. Фигура протянула руку, пытаясь схватить меня, и я ощутил прикосновение к душе, заставившее ее испуганно сжаться.

Тут меня охватил всепоглощающий ужас, и я захлопнул дверь, ощущая, как дрожат ноги. На это ушли все силы, словно пустота пыталась эту дверь открыть.

– Дедуль? Все нормально?

Серена стояла на лестнице. Картины вновь висели на стенах, покрытых кремовыми обоями; все было спокойно и тихо, как и полагается в середине ночи. В белой ночной рубашке, со светлыми волосами Серена напоминала маленькое полупрозрачное привидение.

– Да. Мне почудился какой-то звук. В кабинете. А там ничего.

Я говорил отрывисто, как марионетка в кукольном театре.

– А, ну ладно.

Похоже, Серену объяснение успокоило.

– Может быть, оконная задвижка плохо закрыта. Сегодня на улице довольно ветрено. Ты ведь не забыл там кого-нибудь из наших котов, правда?

– Я… да, возможно. Ну, в общем, все в порядке.

Во мне вспыхнуло желание защищать. Нельзя волновать девочек.

– Отправляйся-ка ты в кровать – простудишься.

Серена кивнула и скрылась в своей комнате. Я доковылял до своей и рухнул в кровать, уставившись в пространство – только на этот раз не космическое, а привычное пространство своей комнаты. Я видел космос, и неоднократно, но еще никогда он так не выглядел. Это прозвучало довольно странно… Но я действительно наблюдал за ним из различных обсерваторий по всему миру еще в те времена, когда преподавал в университетах: находясь высоко в горах, ясными ночами изучал звезды. И никогда еще не имел возможности разглядеть его так близко и подробно и, пожалуй, не захочу этого снова.

Потому что, похоже, я понял, где побывал. Я всегда знал, на что похожи кометы.

Но даже представить не мог, что буду разговаривать с одной из них. Да и было ли это? Или эта бледная фигура вовсе не была кометой? Если все дело в комете, то каким образом ее посланник оказался на обычном английском кладбище? То, что он заговорил со мной, магом-астрономом, как раз было вполне понятно. Но я по-прежнему не имел ни малейшего представления о том, чего от меня хотят. И что это за женщина, появившаяся в коридоре? Связана ли она со всем этим? Знаки часто следуют один за другим. Я прокручивал все это в голове снова и снова, до тех пор, пока зябкий рассвет не прокрался в комнату. Тогда я встал и пошел на кухню, сделать чашечку чая. Прихватив с собой чай, я направился в кабинет и, признаюсь без стеснения, пережил пару неприятных мгновений, прежде чем открыл дверь. Но за ней оказалась привычная комната, с привычными шкафами и привычным же беспорядком в них. Ни космических глубин, ни ледяной бездны. Я с облегчением выдохнул и шагнул в кабинет. Мне нужно было найти информацию об Акияма – Маки.

В «Гугле», однако, были лишь общие сведения, известные мне и до этого. Где-то на краю сознания то и дело мелькала мысль, что эта комета уже появлялась раньше. Известно, что имя ей присвоили в 1964 году, но многие из таких комет потом оказываются «той самой великой кометой 1569» или вроде того, а учитывая, что платье моей загадочной гостьи явно принадлежало елизаветинской эпохе, стоило взглянуть, что же появлялось в небесах во время правления этой королевы. Не совсем научный подход: в конце концов, мне удалось увидеть ее лишь мельком. Я пролистал одну из старых книг о небесных явлениях и нашел семь комет в период с 1558-го по 1603 год. Большинство из них были обозначены. Стоило проследить траекторию Акияма-Маки в прошлом, поэтому я сделал кое-какие расчеты и обнаружил, что ее видели в 1571 году.

Затем закрыл книгу и поднял глаза. Моя загадочная гостья стояла в дверях и сверлила меня сосредоточенным взглядом. Ее губы шевелились, но до меня не доносилось ни звука. Ее кожа была бледной и словно подсвеченной изнутри блуждающими под ней огнями; и тут я понял, что она не является ни человеком, ни привидением. Но чем же она была? Естественно, духом. Всю ее фигуру словно обвевал легкий ветерок: трепетали пряди черных волос, выбившиеся из сложной прически, и рукава темно-зеленого платья шевелились, отчего тяжелый шелк рябил, словно водная поверхность. На ее шее и гребне, воткнутом в волосы, сверкали изумруды. Она подняла руку, протягивая мне веточку шалфея. Его острый запах, напоминающий о позднем лете, наполнил комнату. Мгновение спустя женщина исчезла, словно ее и не было. А я остался сидеть над книгой с раскрытым от удивления ртом.

Весь день я потратил на то, чтобы найти в своей библиотеке хотя бы намек на таинственную гостью. Но тут меня ждал провал. Мы, Фэллоу, живем здесь уже довольно давно, и наша семейная особенность в том, что мужчины нашего рода обычно ничего собой не представляют. Этот дом построила женщина: леди Элеанор Дарк, овдовевшая, а затем взявшая в мужья одного из Фэллоу. В истории семьи тесно переплелись такие фамилии, как Дарк, Фэллоу, Форчен, Лавлейс. Домом распоряжались женщины – внушительные хозяйки со связкой ключей, мечтательные поэтессы, прозаичные огородницы. Мужчины умирали молодыми или тихо угасали в тени жен. Я – единственное исключение. И я до сих пор не уверен, чем заслужил подобную честь. У всех моих внучек разные отцы, что совершенно неудивительно, принимая во внимание, что зачаты они были во времена революции нравов, после 60-х. Ни один из мужчин моей дочери не задержался в нашей жизни.

Мункотэ – не особняк. Изначально он задумывался как фермерский дом и год за годом рос, хоть не слишком заметно. Портрет Элинор висит на лестнице; там у нее овальное лицо в форме яйца, как на большинстве портретов елизаветинской эпохи. Не думаю, что она действительно имела такую непримечательную внешность. Однако и зеленые шелковые платья с изумрудами она вряд ли носила. И совсем не походила на женщину, только что посетившую мой кабинет. Так кем же тогда была последняя? И как она могла быть связана с кометой? Выходить на лестничную площадку было страшновато, но я все-таки пошел. Там никого не оказалось.

И ночью ничего необычного не случилось. В какой-то момент я проснулся, чувствуя, как звенит от напряжения каждый нерв, но в спальне царила тишина. И на этот раз тишина была настороженной; казалось, что вот-вот случится что-то важное. Я даже выглянул в окно, но снаружи все было в порядке. Мороз сковал поля, посеребренные лунным светом. Орион двигался на запад в сопровождении своего верного пса. Воздух был по-зимнему чист и прозрачен. Я закутался в халат и, подталкиваемый неким тревожным чувством, отправился на чердак, где стояли мои телескопы.

Луна находилась в четвертой фазе, и под ней горела лишь одна звезда, похожая на буксир, тянущий лунный корабль в рассветную бухту. Звездой этой была Спика: единственное по-настоящему хорошо различимое небесное тело в созвездии Девы. Двойная звезда, состоящая из голубого гиганта и переменной типа беты Цефея, если вдаваться в технические подробности. Если же вам больше по душе исторические детали, знайте, что древний храм Хатор был ориентирован на Спику, и ее движение по небосводу неоднократно описывалось Коперником. И вот сейчас, перед рассветом, она ярко пылала в зимнем небе. Я наблюдал за ней и ее соседями. В это время можно было разглядеть Юпитер – пятно красновато-розового цвета. Акияма-Маки должна была появиться над Арктуром и двинуться на север, по направлению к Ковшу. Я всмотрелся, но ее пока не было видно.

Он идет! – раздался голос у меня в голове. Я вздрогнул и обернулся, почти уверенный, что увижу женщину или пламя, но не увидел ничего.

* * *

…Азиатская Группа Ферми (АГФ) была создана в 2010 для того, чтобы наладить взаимодействие между азиатскими астрофизиками, изучающими частицы высоких энергий и в особенности использующими в своих наблюдениях и теоретических разработках данные, полученные с Космического гамма-телескопа Ферми. За последние несколько лет мы опубликовали целый ряд работ, посвященных гамма-астрономии…

Через два дня после моего ночного визита на чердак я сидел в поезде, направляясь на север. Я поднял глаза от буклета, который читал, и стал смотреть на серые поля, мелькающие за окном. У нас на юго-западе снег – редкость, но Среднеанглийская низменность – совсем другое дело.

– Джейн живет в Вулверхэмптоне, – сказала утром Стелла, почерпнувшая сведения из Фейсбука. – Это же рядом с Бримигемом, да? И она говорит, что там снег. Хочешь, я посмотрю, что там с поездами?

Отмен не было. Я не знал, радоваться этому или огорчаться. Конференция была рассчитана всего на день: просто ряд небезынтересных докладов. Теперь, когда я перестал преподавать, мне поступало не так уж много приглашений, но я решил, что необходимо проявлять интерес, держать руку на пульсе и тому подобное. К сожалению, приглашение прислали в июле, в один из тех жарких дней, когда мысли о непогоде просто не приходят в голову. Зима, как однажды заметила моя покойная жена, похожа на роды: ты толком не можешь вспомнить, что же было, как только все заканчивается. Она была права. И вот, когда день проведения конференции настал, я столкнулся с обычными проблемами, вызванными неожиданным снегом на линии, который представители национальной железнодорожной сети, похоже, выдумывали, чтобы оправдать необъяснимые задержки поездов.

Тем не менее Алис отвезла меня на местный вокзал к 7:30, а конференция должна была начаться не раньше 10. Мне нужно было пересесть в Бристоле, а затем до самого конца предстоял путь без пересадок. В Бристоле, как всегда, была давка – неудачное время дня, вокзал полон пассажиров из пригорода, – но Алис заказала мне билет заранее, и я, довольный, устроился на своем месте. Мы сделали остановку в Парквей, а затем пронеслись через Глостершир, оставляя позади его холмы, укрытые низкими холодными тучами. К этому времени все уже расселись и все места были заняты, и лишь немногие скитальцы бегали за кофе в вагон-ресторан и обратно, так что я не обратил внимания, когда какая-то женщина задела меня, пока она не прошла мимо. Тут мое внимание привлек зеленый цвет ее платья. Я поднял глаза. Она кинула взгляд через плечо – изумруды в ее волосах вспыхивали нимбом – и подарила мне легкую, загадочную улыбку, в которой, как мне показалось, проскользнули нотки торжества. А затем исчезла.

Зеленый – движение разрешено.

Голос в моей голове произнес: Дело не в доме, старый ты дурак. Дело в тебе.

И тут я действительно занервничал. Похоже, никто, кроме меня, не заметил ее появления, хотя, вероятно, все пассажиры были просто погружены в свои ноутбуки и газеты. Но все же женщины в платьях времен королевы Елизаветы нечасто встречаются в поездах. Меня посетила мысль, что незнакомка является только мне, но спокойнее мне не стало; что, если она внезапно появится на конференции? Слава богу, я не выступаю с докладом. Конечно, мне приходила и мысль о старческом слабоумии, но для него мои видения были слишком точны, слишком детальны. Как я уже упоминал, к дому, населенному призраками, я привык – но ведь и пламя с церковного кладбища, насколько я знаю, являлось только мне. А теперь еще и она.

На конференцию я прибыл в легком волнении. Притворись обычным человеком, твердил я себе. Конечно же, в лобби я встретил нескольких знакомых и тут же был втянут в одну из дискуссий, слегка окрашенных нотками борьбы за первенство, которые так типичны для академической среды. Но вот-вот должно было начаться первое выступление. Все вместе, продолжая болтать, мы прошли в лекционный зал, где, столкнувшись с необходимостью вникать в тонкости довольно подробного доклада о природе гравитационного микролинзирования, я отодвинул мысли о таинственной гостье на задний план.

По причинам, которые кажутся мне вполне очевидными, я всегда разделял магическую деятельность и обычную работу. Если вы профессор университета, говорить об астрологии, одном из худших слов с точки зрения астрономии, – не самая удачная идея. Но так было не всегда: вспомните Ньютона, в итоге вернувшегося к алхимии, поскольку он полагал, что одной физикой все не объяснишь. В наше время такое провернуть не удастся, но слушая затянувшийся – и, к слову, довольно нудный – доклад, я вспоминал о Возрождении и о магии. О воплощениях планет, которые были у каждой из них наряду с определенным символом и свойственными ей качествами. К примеру, Юпитер дарует богатство; Венера – любовь. А теперь, в век, когда планеты чуть не каждый год теряют свой статус (бедный старый Плутон), довольно сложно вернуться к мысли о том, что каждое небесное тело имеет собственное олицетворение, с характерными особенностями.

Все это крутилось у меня в голове на фоне продолжающихся докладов – как интересных, так и чересчур растянутых. Во время одного из таких докладов я поймал себя на том, что черчу в своем блокноте, словно какой-нибудь туповатый студент-выпускник; эта дурная привычка у меня давно. Несколькими линиями, не особо удачно, я набросал женское лицо и лист шалфея. Рисуя, я почти ощутил его запах и в страхе оглянулся, боясь увидеть таинственную гостью здесь, но в зале, заполненном моими, к счастью, такими обычными коллегами, не было и следа женщин в елизаветинских нарядах. На этом я прекратил рисовать, боясь ненароком призвать ее. Но где-то в подсознании крутилась мысль; я чувствовал, как она всплывает раз за разом, как воспоминание о сне. Она не давала мне покоя на протяжении всего перерыва.

Во время послеполуденного чая мне удалось поймать одного из своих самых подкованных в кометах коллег и расспросить, надеюсь, ненавязчиво, об Акияма – Маки.

– Да, восхитительно. Прекрасно, что к нам спешит такой гость. Будет видна уже этой ночью, представляешь? Конечно, сперва всего лишь пятнышком.

Доктор Робертс был полон энтузиазма.

– Однако, на самом деле, пролетит ужасно близко – всего в каком-то полумиллионе миль.

Я улыбнулся этой привычной шутке, хотя Робертс шутил лишь отчасти. Для небесного тела, путешествующего по Солнечной системе, такое расстояние недалеко от опасного сближения. Оно кажется огромным, но не с точки зрения астрономии.

– Сторонники теории заговора веселятся вовсю, конечно. Мне на почту приходит не меньше пяти писем в день с вопросами о конце света.

– Наверняка ужасно утомляет.

Тут нас прервал парень, приглашающий всех вернуться в зал, и беседа была окончена.

Встреча с таинственной гостьей этим утром настолько выбила меня из колеи, что я, использовав ухудшение погоды как предлог, отказался от участия в совместном обеде в индийском стиле, организованном одним из моих бывших коллег, и перехватил пару сандвичей, прежде чем сесть на более ранний поезд домой.

Хотя ничего от этого не выиграл. Нас задержали под Бристолем из-за проблем на линии. Я был рад, что догадался взять с собой книгу. Не без труда, но я отправил Алис сообщение – казалось бы, ученый должен легче адаптироваться ко всем современным технологиям, – написав, что позвоню с вокзала. Когда мы наконец добрались до Темпл-Мидс, оказалось, что мой поезд отменили. Все-таки я мог бы успеть на карри, возникла мрачная мысль; на своем вокзале я оказался уже после прибытия поезда, отправившегося после моего. В это время, около 10 вечера, платформа и окружавшие ее поля были скованы морозом. Пар вырывался у меня изо рта, и даже шерстяные перчатки не спасали руки от пронизывающего холода. Сжав трубку негнущимися пальцами, я набрал номер Алис и сказал, что встречу ее по пути. На нашем маленьком вокзале нет места для зала ожидания, а перспектива сидеть двадцать минут на продуваемом всеми ветрами перроне меня не прельщала. И я отправился в путь, бодро, но без спешки, по проселку, что шел к вокзалу. Высоко в небе висела луна, обрисованная морозным ореолом: кольцо ледяных кристалликов мерцало вокруг нее, и его мерцание освещало подмерзший боярышник, словно застывший во времени. Мои ботинки глухо стучали по промороженной земле. Я поднялся на вершину небольшого холма, с которого проселок сбегал прямо к главной дороге. Здесь стояли ворота, через которые открывался вид на длинную вереницу полей.

Я остановился на мгновение, зная, что Алис все еще в пути, и окинул взглядом этот тусклый, непривычный пейзаж, а затем поднял глаза в поисках кометы, но прежде, чем смог сориентироваться по звездам, заметил отдаленный блеск. Кто-то шел ко мне по кромке поля. Странно: фигура была в белом, вряд ли это какой-нибудь фермер в поношенном дождевике – да и кто, внезапно осознал я, будет торчать, весь в белом, посреди поля в середине зимы?

Я понял, кто это: не та смерть, что приходит ко всем нам в свое время и отнюдь не всегда приносит боль, но та, что поглощает нас без остатка, задувая трепетный огонек души, словно его и не было. Пришелец миновал поле и направился к воротам. На нем был головной убор в форме звезды, как у Джека Фроста на детской картинке, и длинные одежды, мерцающие так же, как и кольцо кристаллов вокруг луны. И он был более плотный, нежели та полупрозрачная фигура, которая привиделась мне в собственном кабинете. Он быстро приближался, скользя над землей. Меня потрясли его темные, нечеловеческие глаза, вытянутое узкое лицо. Я в буквальном смысле примерз к месту. Приблизившись к воротам, он поднял взгляд и вытянул палец, похожий на коготь. А затем исчез, как и таинственная незнакомка до него. Возможно, я просто не должен был видеть его, но вот его не стало в одно мгновение, и я снова остался наедине с луной и обледеневшими кустами боярышника. Где-то на дороге взревел двигатель «Лендровера», а спустя мгновение я увидел, как Элис сворачивает на проселок.

Постепенно я начал согреваться. Пришло понимание, что холод, коснувшийся меня, намного свирепее, чем самый сильный мороз январской ночи. Все это время Элис с беспокойством смотрела на меня и, наконец, спросила:

– Пап, ты в порядке?

– Просто устал.

– Завтра будешь отдыхать, – ободряюще заметила дочь.

Обычно меня раздражает, когда ко мне относятся как к немощному старику, но сейчас я был совсем не против такой заботы. Когда мы, наконец, добрались до дома, стараясь не спешить на обледенелых дорогах, и дверь спальни закрылась за мной, я подумал: Хватит.

* * *

Несмотря на то что предыдущий день выдался нелегким, проснулся я рано. На часах было около половины седьмого, а за окном все еще темно. Отодвинув штору, я увидел на оконном стекле морозные узоры, впервые за много лет. У нас двойной стеклопакет, и к тому же в этой части страны редко бывает по-настоящему холодно. Мне вспомнилось детство, когда в каждом таком событии было что-то волшебное. И оно по-прежнему есть. Пальцем я нарисовал на изморози звезду. Убрав его, я заметил, что кожа слегка серебрится.

На самом деле в магии только два пути. Ты либо действуешь, либо нет. Тем не менее, прежде чем действовать, ты должен быть уверенным в правильности своего решения и в весомости причин, а также готовым принять последствия. Будь осторожен с желаниями и тому подобное. Прямо как в «Обезьяньей лапке». Теперь-то, думал я, все точно: я понял, чего хочу. Знаний. И, к собственному раздражению, наконец сообразил, что они у меня есть: в моем подсознании неотвязно и непрерывно крутилась какая-то не вполне оформившаяся мысль. Но мне нужны были окончательные ответы.

Сейчас, однако, больше ответов мне нужен был чай. Я подошел к двери, нажал на ручку, и тут мое подсознание вытолкнуло мучившую меня мысль на поверхность.

Сок шалфея, смешанный с клевером, барвинком, полынью и мандрагорой, поможет получить и приумножить богатство, принесет удачу в тяжбах, освободит от зла и страданий…

Все это выдал мой собственный внутренний голос, а не кто-то со стороны, и я знал, кто автор этих строк. Корнелий Агриппа: теолог, врач, солдат, писатель-оккультист и многое другое. Многие соответствия в магической науке установлены благодаря страсти Агриппы к сравнению, к установлению связей между микро- и макрокосмосом. Основываясь на Книге Гермеса, он говорит о неподвижных звездах – также известных как звезды Бехениан – и об их характерных признаках и влиянии на людей. Каждая такая звезда связана с определенными растениями и драгоценными камнями, и суть в том, чтобы учитывать эту связь при изготовлении амулетов. Например, сделать металлическое кольцо с выгравированным на нем символом планеты и соответствующим ей камнем. В молодости, когда я интересовался магией, я даже изготовил один такой амулет, правда, с символом Меркурия, а не звезды. Мне показалось, что я припоминаю, где оно лежит: в старой коробке с разномастными полудрагоценными камнями из тех, что можно купить в любом оккультном магазинчике. Эти, однако, хранились у меня уже давно, с самого детства, и я не мог вспомнить, откуда они взялись. Теперь-то я догадался, что это за камни: это камни-талисманы, связанные со звездами Бехениан.

Большую часть дня я потратил на поиски этой коробки: мне даже пришлось подняться на чердак. И все-таки нашел. Открыв ее, я увидел пятнадцать полудрагоценных камней, мерцающих мягким светом, и старый, тусклый ободок моего самодельного амулета.

Арктур. Альдебаран. Плеяды и так далее. Пятнадцать звезд и звездных скоплений Северного полушария, которые постоянно, безостановочно кружат над нашими головами. Женщина в зеленом, с шалфеем в руках и с изумрудами в волосах, должно быть, Спика, ярчайшая звезда созвездия Девы, движение которой по небу я наблюдал как-то ночью.

Это было так ясно, словно она сама пришла и представилась. Но почему Спика? Конечно, она хорошо заметна сейчас, но, определенно, не заметнее прочих звезд Бехениан.

– Почему ты здесь? – вслух спросил я. Полосатый кот испуганно глянул на меня и удрал из комнаты. – Спика. Почему именно ты?

Ответа не последовало. Женщина в зеленом тоже не появлялась; в доме царила тишина. После недолгих поисков я обнаружил экземпляр Агриппы и зарылся в него; хотелось найти что-нибудь о фигуре в полях, похожей на Джека Фроста.

Кто же такой «он»?

Сок фенхеля и ладан, помещенный под хрусталь. Такая комбинация казалась достаточно холодной, но относилась к Плеядам, а я совсем не мог представить ни одну из сестер-звезд в роли мужчины, хотя с духами никогда нельзя знать наверняка.

Черный морозник и бриллиант для Алгола.

Кратная затемненная звезда в созвездии Персея, также известная как Глаз Дьявола; ее название происходит из арабского, как и у многих других звезд, и означает «гуль». Мне показалось неправильным назвать так скользящую по полю белую фигуру, увиденную прошлой ночью. Так кто же он? Я не смог найти его среди звезд Бехениан; он был аномалией. А куда пропала та сияющая фигура из космической бездны, явившаяся ко мне на днях? И маленький огонек с церковного кладбища тоже больше не появлялся.

Пришла пора заглянуть в церковь, Фэллоу, подумал я.

На улице по-прежнему было очень холодно. Подснежники, похоже, замерзли, и не было заметно никакого пламени, когда я миновал церковное кладбище и распахнул тяжелую дубовую дверь. Внутри, даже в отсутствие прихожан, гуляло эхо гимнов и молитв – отзвуков всех прошедших воскресных служб. Поскольку огромную старомодную печь никто не топил, в церкви тоже было холодно, но довольно светло. Неяркий зимний свет рождал на полу зыбкие тени. Я сел на переднюю скамью и стал ждать появления огненного глаза. Похоже, он мог сообщить больше, чем казалось на первый взгляд.

Я просидел так где-то около получаса, читая и перечитывая надписи на стенах, размещенные почти под потолком, – ярко-розовые на белой штукатурке. Благодаря движению «Искусства и ремесла» у нас теперь есть это: два классических джентльмена со свитками:

«Неужели нет дела вам, проходящим мимо?» – гласит надпись на одном из них, на мой взгляд, излишне поучительная. Кто проходит и почему? Ну, мелькнула у меня самодовольная мысль, уж я-то мимо не прохожу. Я пытаюсь помочь. Я продолжал осматривать церковь в поисках огненного глаза, но он, определенно, решил не показываться.

Так я и сидел, все сильнее замерзая, пока, в конце концов, слабый дневной свет не перешел в синеву зимних сумерек. Тогда-то я его и увидел.

Он, казалось, наблюдал за мной, расположившись на лице ангела под самой крышей. Один из глаз серафима представлял собой пустой каменный овал, весьма уместный на фреске в стиле неоклассицизма, а вот второй, красный, горел и обжигал. Я поднялся со скамьи.

– Я пытаюсь помочь, – вслух произнес я, надеясь, что какая-нибудь особо активная прихожанка, зашедшая поправить цветы на алтаре, не стоит сейчас у меня за спиной. – Скажи мне, что делать.

Ты – пилот, послышался голос. Глаз повернулся.

– Я – астроном. Я никогда не управлял самолетом.

Ты – свидетель.

– Не уверен, что понял.

Легкий парок поднялся от каменных губ ангела, словно он вздохнул.

Слишком холодно. Ищи меня в огне.

С внезапным, пусть и приглушенным ревом в печи вспыхнуло пламя, заставив меня вздрогнуть. В церкви стало чуть теплее. Вспомнилось пламя на стене кладбища. Печную дверцу я открывал очень осторожно.

Внутри оказался огненный шар. А в нем что-то извивалось и скручивалось, и это что-то смотрело на меня.

– А, – воскликнул я. – Теперь-то я знаю, что ты.

Я – саламандра, гордо прозвучало в ответ.

Оказавшись в родной стихии, она приняла форму ящерицы с закрученным хвостом. Но не форму обычной рептилии, известной как «саламандра», а более изящную, напоминающую геральдический знак. Не без труда, но мне удалось усесться на корточки, чтобы разглядеть ее поближе.

Ты видел его.

– Кого? Ты говоришь о том существе в полях, что я видел недавно?

Да, о нем. Приближаясь к солнцу, он просыпается, но недостаточно быстро. Я – посланник солнца. Вы в опасности. Ты должен помочь ему безопасно миновать солнце.

– И как я должен это сделать?

Ты должен отправиться к нему, когда придет время. Ты должен протянуть ему руку помощи.

Я вздрогнул, вспоминая леденящий холод, и в этот самый момент моего затылка коснулся порыв холодного ветра и скрипнула церковная дверь. Саламандра юркнула в печное нутро, а я захлопнул дверцу, поднимаясь на ноги. Пожилой церковный сторож смотрел на меня, слегка прищурившись.

– Профессор Фэллоу? Извините, не заметил, что вы здесь.

– Только что вошел, отдохнуть в тишине и спокойствии. У вас еще и печь растоплена.

– О, правда? Наверняка ее разжег кто-то из смотрителей. В церкви довольно сыро, знаете ли. А мы пытаемся сохранить фрески в целости.

– Ну, а я благодарен вам за тепло.

Я надеялся, что ему не придет в голову расспрашивать своих коллег.

– Мне, пожалуй, пора идти.

Мы обменялись любезностями, и я направился к дому. Никакие огни на кладбище не мелькали. Сумерки уже легли на холмы льдисто-голубым покровом.

Позже этим вечером Элис сказала мне:

– В субботу Вассэйл. Ты не забыл?

Я уставился на нее.

– Забыл. Вылетело из головы, что пришла наша очередь. Но ты, конечно, права. Сколько народу ждать в этом году?

– Я не знаю. Приглашения я разослала. Может, человек пятьдесят? Тебе не нужно ничего делать. Я займусь едой. Подадим колбаски в тесте и печеную картошку.

Вассэйл. Он никак не связан с астрономией, зато связан с садами и яблоками. Этот праздник посвящен урожаю яблок, и нет, я не знаю, почему его отмечают в середине января, а не осенью, если, конечно, дело не в том, что яблоки можно собирать довольно долго, а за паданцами дрозды слетаются и вовсе после Рождества. Это одна из тех традиций, которые то забываются, то снова набирают популярность. Сейчас как раз интерес к ней вырос, и многие фермы зарабатывают кругленькую сумму, собирая плату за вход с любителей повеселиться. А таких немало, потому что праздник связан с алкоголем и оружием: вы пьете горячий пряный сидр, распеваете традиционные песни, а затем фермер палит из ружья по деревьям, чтобы отпугнуть злых духов и обеспечить хороший урожай яблок следующей осенью. Это очень земной праздник, и возможно, именно он был мне нужен, чтобы спуститься с небес и отвлечься от осаждающих меня духов звезд.

На следующий день стало еще холоднее. Я встал до рассвета и заперся в кабинете, сдвинув стол к окну и скатав выцветший персидский ковер. На полу, прямо под ковром, был нарисован круг, который был вписан в магический треугольник, обведенный красным. Призывая духа, ты обычно не жаждешь, чтобы он оказался в круге вместе с тобой. Как раз наоборот. Я провел малый изгоняющий ритуал пентаграммы, плавно двигаясь по кругу и для защиты призывая силу архангелов в каждой четверти, в каждой ключевой точке. Это общепринятый ритуал церемониальной магии, предположительно появившийся в конце девятнадцатого века как одна из практик пафосного ордена «Золотая Заря», но, по сути, уходящий корнями в далекое прошлое. Но, что важнее всего, он работает.

Хотя сработает ли он на этот раз, мне еще предстояло узнать; я пытался призвать дух звезды. Завершив ритуал, я сосредоточил все внимание на магическом треугольнике. Смесь ладана, мирры и шалфея отправилась в маленькую жаровню, стоящую в круге, и зашипела, попав на тлеющие угли.

Я протянул руки к треугольнику.

– Леди Спика! Я призываю тебя…

Сначала я даже не надеялся, что что-нибудь получится, и неудивительно: никто не знает, можно ли призвать звезду, как обычного духа. Но постепенно дым из жаровни начал сгущаться. Наконец воздух очистился. Спика стояла передо мной, но вовсе не в магическом треугольнике. Она кинула взгляд на красные линии, и на губах ее мелькнула неопределенная улыбка. Затем, приподняв подол платья, она перешагнула и границы круга, а я отступил назад. Свободный, ничем не связанный дух в моей комнате; я не видел признаков того, что она хочет причинить мне вред, но возможности такой не исключал.

Ее губы шевельнулись в полной тишине.

– Я не слышу тебя, – вырвалось у меня.

Спика снова улыбнулась и протянула руку. Затем подняла ее, выставив ладонь вперед.

Стой. Подожди.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять. Затем она поднесла палец к губам и указала на часы.

– Семь утра? Нет. Ты скажешь мне когда?

Кивок. Она снова заговорила, и говорила горячо и долго, но мне ее слова были не слышны. И опять поднявшийся ветер зашевелил пряди ее волос, а затем она исчезла.

Мне не нравится чувствовать, что я не контролирую ситуацию. Но в магии такое частенько случается. Ты лишь часть чего-то, деталь в механизме. Ты можешь никогда не увидеть всей картины происходящего, ведь те силы, которые управляют ситуацией, выдают информацию по принципу «меньше знаешь – крепче нервы». А иногда не выдают вовсе. Но если пятьдесят лет занятий магией меня чему и научили, так это терпению.

А это, как говорится, само по себе награда.

После ритуала я решил взять паузу на пару дней. Ничего странного мне не встречалось; никто странный со мной не говорил. Я высматривал комету, но, к моему разочарованию, на улице потеплело, и небо по ночам затягивали тучи. Стелла была в ярости. Тем не менее рассвет в субботу, на Вассэйл, был холодный, и иней в тени заборов и в ложбинах полей пролежал весь день, до тех пор, пока солнце не скрылось в пламени заката. Элис с девочками весь день готовили, а я мыл посуду и пек хлеб; к тому времени, как мы закончили, во двор стали стекаться машины, привозя первых гостей.

Сначала сидр и медовуха, а потом и Вассэйл. Нужно было произнести тост и поставить бокал на дерево – это для духов, добрых, конечно. Как я понял, Серену больше всего интересовало ружье, оказавшееся в надежных руках соседского фермера, который был достаточно опытен, чтобы найти нужную цель и не пальнуть в приблудную корову или в кого-нибудь из гостей. Мы гурьбой вывалились в сгущающиеся сумерки, сжимая кружки и стаканы, с хрустом топча подмерзшую траву. Песни были спеты; ружье выстрелило. Я посмотрел на небо, но было еще слишком светло, чтобы разглядеть комету.

Гулкое эхо выстрелов все еще гуляло среди деревьев, мешаясь с тостами, когда я повернулся и увидел позади Спику, приложившую палец к губам. Крики стали тише, а потом и вовсе пропали, словно кто-то выключил звук. Я посмотрел через плечо. Моя семья и наши друзья все еще были в саду, двигались и хлопали в ладоши, но словно в замедленной съемке, и их размытые фигуры походили скорее на тени, чем на людей. И только деревья в саду были живыми и казались выше, старше, прочнее – твердыми, как камень.

– Идем, – позвала Спика.

Ее низкий, звучный голос напомнил мне, насколько не похожа она на обычного человека. Подчеркивали это и глаза без белков, пылающие яркой зеленью. Она протянула руку, показавшуюся мне более тонкой, чем прежде, с более длинными пальцами и острыми ногтями.

Теперь мы вступаем в ее мир, подумал я, и шагнул вперед, взяв ее ледяную ладонь. Отвернувшись, она повела меня сквозь замершие деревья прямо в поля. Иней поблескивал на сугробах, толстой коркой покрывал узоры древней изгороди, но мне было тепло в ауре Спики-звезды.

– Мои сестры ждут. Его нужно разбудить, – сказала она.

Ее звучный голос был полон холода: именно так, наверное, и должен звучать голос звезды.

– Он – это тот, кого я видел? Комета?

– А, так ты видел его?

Кажется, ее это обеспокоило.

– Значит, его тень уже здесь? Тогда все вокруг в огромной опасности.

Я хотел было уточнить, что это за опасность, но мне не позволила гордость.

– Его тень?

– Да. Мы скоро увидим его.

Она приподняла подол платья, переступая через кочку. Земля здесь была болотистая, покрытая тонким слоем льда.

– Не беспокойся. Мы почти вышли на дорогу.

Я не понял, что она имела в виду; в моем мире ничего похожего на дорогу в этом месте быть не могло. Но, вообще-то, мы сейчас были не в моем мире… И, как только пересекли поле, сквозь отверстие в изгороди я увидел мерцание камня. Это оказалась длинная дорога, обрамленная по краям серебристым пламенем и идущая из ниоткуда прямо к высокой башне. Башня напоминала нормандский донжон: круглая и приземистая, как нахохлившаяся на ветке сова.

– Так это здесь твои сестры… живут?

– Это место мы создаем, когда в нем есть нужда.

Она ступила на камни дороги, потянув меня за собой. Звук наших шагов походил на удары молота. Дорога была не из камня, как мне показалось сначала, а из металла, похожего на затвердевший лунный свет. Когда мы приблизились к башне, я понял, что она из того же вещества.

– Вы строите из света? – удивился я.

– Мы – звезды.

От нее пахло шалфеем и снегом.

Решетка на входе поднялась; башня еле заметно вздрогнула. Мы прошли прямо в центральный двор, и там нас действительно ждали сестры Спики: духи звезд Бехениан. Они стояли полукругом: перешептываясь, столпились тесной кучкой Плеяды, все в серебре; держала в руке чертополох Альдебаран с рубинами в волосах; смеялась Капелла, в лазурном шелке, расшитом сапфирами. Как и их названая сестра Спика, все они были лишь похожи на людей, но за масками обычных женщин скрывалось нечто, превосходящее всякое воображение. Впервые за долгие годы я от стеснения не мог вымолвить ни слова. Под тяжестью их взглядов я снова почувствовал себя школьником.

Одна из звезд Бехениан выступила вперед. Она была одета в лазурь и золото, а в руках держала веточку можжевельника. Судорожно припоминая соотношения из трудов Агриппы, я решил, что это Сириус. Ее звезда висела прямо над головой, по пятам следуя за Орионом. Звезды ее сестер вращались вокруг нее, но в их небесный хоровод вступил новый участник, появившийся в небе над мрачными вершинами холмов, кажущихся отсюда выше, чем раньше.

Комета приближалась. Акияма – Маки промелькнула рядом с Арктуром, и сама звезда в красно-зеленом платье, расшитом яшмой, вышла вперед. Комета походила на яркую серебристо-золотую бусину на ткани неба. Теперь она, должно быть, видна и на Земле.

Мы должны встретить его.

– Под «ним» вы подразумеваете комету?

Мы должны сопроводить его.

– А если не сопроводим – что случится?

– Он близко, – сказала Спика. – Но он все еще не пробудился.

Именно в этот момент в голове моей раздался голос коллеги, доктора Робертса, произнесший: «Действительно, очень близко».

– Все же его тропа ведет его мимо Земли, – заметил я.

Он все еще не пробудился: что ж, это буквально так и было. Как только комета, этот шар из грязи и льда, несущийся сквозь космос, приближается к солнцу, тепло светила заставляет газы испаряться с ее поверхности, образуя своеобразный шлейф.

– Он в пути уже давно, – сказала Спика. – Он спит и видит сны.

– Что может сниться комете?

– Защита. Холод глубокого космоса или холод смерти. Его ледяная сущность видит сны, не желая просыпаться.

– Он опасен, когда видит сны? Потому, что он… что?

Я никогда не считал, что кометы – врожденное зло.

– Пытается защитить себя во сне?

– Да. И если он не проснется достаточно быстро, он может сойти со своей тропы и опасно приблизиться к миру. Ему нужен пилот, – объяснила звезда. – Ты станешь его пилотом.

– Я никогда… – я замолк.

Потому, что я уже бывал там, на ледяной поверхности Акияма – Маки. В некотором роде моя нога ступала на нее.

– А я… умру? Если отправлюсь туда?

В прошлый раз не умер. Но лучше все-таки уточнить.

– Ты не должен умереть. И тебе помогут, – заверила Алгол.

Она протянула ко мне руку, укрытую рукавом из золотой ткани, и ей в ладонь скользнула саламандра, с хвостом, закрученным как у кошки.

Я пойду с тобой, заявила саламандра, посланница солнца.

– Почему вы сами не можете пойти? – спросил я у Алгола.

Она с грустью посмотрела на меня.

Между звездами и кометами нет особой любви. Они летят к нам, как мотыльки на огонь, а мы сжигаем их дотла.

Я на мгновение задумался, а затем произнес:

– Ну ладно. Я пойду.

Саламандра спрыгнула на пол и побежала ко мне; я наклонился и поднял ее. Теперь она устроилась у меня на ладони, оказавшись неожиданно тяжелой.

Все звезды Бехениан отступили назад. Алгол подняла руку, и между нами стеной встало белое пламя, похожее на то, что я видел в своем кабинете.

Оно не обожжет тебя, – заверила саламандра.

Но мне все равно потребовалось время, чтобы решиться шагнуть в огонь.

Мы погрузились в ауру кометы, полыхавшую сине-зеленым, как северное сияние. Я попытался сделать вдох, но безуспешно. Однако удушья не было; похоже, мне просто не нужно было дышать. Скорее всего, мой дух покинул физическую оболочку, оставив ее в замке звезд, потому что я не мог на самом деле здесь находиться, разве только на астральном уровне.

С саламандрой на ладони я шел по поверхности кометы. Она напоминала заиндевевшую траву в нашем саду. Я слышал, как она хрустит под моими ногами, но это была лишь иллюзия, ведь в космосе звуки не слышны. Вся поверхность была усеяна дырами, слишком мелкими, чтобы называться кратерами. На секунду меня посетил неуместный в данных обстоятельствах страх подвернуть ногу.

– Мы должны найти его, – сказал я саламандре.

От нее безо всякого пламени шел ощутимый жар. Среди этого яркого, окрашенного в холодные тона пейзажа она была единственным теплым пятнышком.

– Ты знаешь, где он может быть?

Я не знаю.

На самом деле Акияма – Маки похожа на картофелину и вроде бы вращается, но астральная поверхность, на которой мы стояли, была довольно ровной. Когда мои глаза привыкли к льющемуся неравномерным потоком свету, я понял, что дух кометы стоит неподалеку, спиной ко мне. Плащ из света струился за его спиной, уподобляясь хвосту кометы. Я направился к нему. Он не поворачивал головы. Подойдя ближе, я задумался, с чего начать. С «Извините»? Или с вежливого покашливания? В итоге я спросил:

– Ты проснулся?

Ответа не было. Может, нужно похлопать его по плечу?

Дыши, сказала саламандра. Дыши.

Я стоял перед духом кометы. Глаза его были открыты, но пусты и безжизненны. Я с трудом заставил себя остаться на месте. При ближайшем рассмотрении он походил на человека еще меньше, чем звезды Бехениан.

– Просыпайся, – сказал я. – Тебе нужно проснуться!

Я сделал вдох и, словно ранним морозным утром, выдохнул облачко пара.

Просыпайся! – повторила саламандра.

– Тебе нужно проснуться!

Дух кометы моргнул. На секунду его глаза вспыхнули серебром. Я ощутил, как тепло от солнца нагревает мой затылок. Рука духа с длинными острыми ногтями взметнулась вверх.

– Нет! – вскрикнул я. – Не убивай!

Он снова моргнул и опустил руку.

– Кто я? – в его голосе отчетливо слышалось изумление.

– Ты – комета. Ты слишком близко к планете – моей планете. Проснись!

Я посмотрел вверх и увидел Луну. Она висела в небесах астрала, словно сияющий серебром мяч, а неподалеку кружилась Земля, вся в голубых, белых и зеленых пятнах. И в самом сердце их я видел тусклый свет, как знак того, что они живые, ведь это была не Солнечная система реального мира, а мир иной.

– Послушай, – начал я. – Ты – околосолнечная комета. В реальном мире, не в мире твоих снов, ты будешь пролетать рядом с красной звездой – той, что над нами, и есть шанс, хоть он и очень мал, что она притянет тебя к себе. Еще ты будешь пролетать рядом с Землей и если захочешь, сможешь закончить свое существование там. Но этим ты положишь конец существованию целого мира.

– Я не хочу уничтожать целый мир, – встревоженно сказал дух кометы.

– Тогда просыпайся! Когда ты спишь, ты опасен – с твоими снами приходит холод глубокого космоса, а нам его не пережить. А еще ты можешь по ошибке свернуть со своего пути. Послушай… разве ты не слышишь, как Солнце зовет тебя?

Дух снова моргнул. Его бледная кожа замерцала золотом.

Просыпайся, ободряюще сказала саламандра.

– Проснись. И мы все выживем.

И тут в глазах духа вспыхнул огонь. Он снова поднял руку, словно прощаясь, и мы с саламандрой оказались посреди звезд, наблюдая, как растущий хвост кометы проносится мимо нас. Потом вспыхнули звезды, проснувшийся дух Акияма – Маки провел комету между Землей и Луной, устремляясь к Солнцу, а мы стали медленно падать.

Как астроному, мне было ужасно жаль, что астральная Солнечная система вокруг меня тает, уступая место замку звезд Бехениан. И сами звезды ждали нас, все так же стоя полукругом. Спика схватила меня за руку.

– Ты в безопасности. Комета?

– Он проснулся.

Саламандра метнулась прочь. Звезды Бехениан, все как одна, поклонились и растаяли, вернувшись, как я полагаю, на свои места в родных созвездиях. Но Спика осталась. Она проводила меня назад, по дороге, через поля. Когда мы приблизились к дому, я смог разглядеть костер в саду и пляшущие вокруг него фигурки. Голые ветви деревьев тянулись к небу. Воздух пах дымом и морозом. Там вверху, в ясном небе, чуть выше Арктура, сияющего над яблонями, можно было разглядеть серебристое пятнышко. Словно издалека, до нас донесся такой родной голос Стеллы.

– Смотрите! Это же комета! Мам, смотри!

– А как же ты, – спросил я звезду, – и твои сестры? Мы еще когда-нибудь увидимся?

– О, – ответила она. – Мы ведь всегда с вами.

Она подняла руку вверх, и, проследив за ней, я увидел, как бесконечный хоровод неподвижных звезд кружится в сияющем зимнем небе.

Гарт Никс[25]

В этой истории мы попытаемся разгадать одну из магических загадок в компании с деревенским колдуном, в чьем темном прошлом также немало тайн. Однако вскоре он убедится, что среди них нет ни одной столь же опасной, как та, что он взялся распутать…

Лучший автор, по версии «Нью-Йорк таймс», австралийский писатель Гарт Никс успел поработать публицистом, редактором, менеджером по продажам, пиар-менеджером и литературным агентом, прежде чем выпустил серию бестселлеров «Старое Королевство», в которую вошли романы «Сабриэль» (Sabriel), «Лираэль – дочь Клейра» (Lirael: Daughter of the Clayr), «Аборсен» (Abhorsen) и «Тварь в витрине» (The Creature in the Case). Среди его произведений также серия книг «Седьмая башня» (The Seventh Tower), в которую вошли романы «Падение» (The Fall), «Цитадель» (Castle), «Аенир» (Aenir), «Над Пологом» (Above the Veil), «В сердце битвы» (Into Battle) и «Краеугольный камень цвета фиалок» (The Violet Keystone); серия книг «Ключи от Королевства» (The Keys to the Kingdom), включающая романы «Мистер Понедельник» (Mister Monday), «Мрачный Вторник» (Grim Tuesday), «Утонувшая Среда» (Drowned Wednesday), «Сэр Четверг» (Sir Thursday), «Леди Пятница» (Lady Friday), «Превосходная Суббота» (Superior Saturday), «Лорд Воскресенье» (Lord Sunday); и отдельные книги, такие как «Тряпичная ведьма» (The Ragwitch) и «Дети Теней» (Shade’s Children). Его рассказы собраны в сборнике «За стеной: Истории Старого Королевства и его окрестностей» (Across the Wall: Tales of the Old Kingdom and Beyond). Среди недавно вышедших книг – два романа, написанных в соавторстве с Шоном Уильямсом, «Мастера неприятностей: Загадка» (Troubletwisters: The Mystery) и «Мастера неприятностей: Монстр» (Troubletwisters: The Monster), новая отдельная книга «Путаница с принцами» (A Confusion of Princes); и новый сборник «Сэр Гервард и мистер Фитц: Три истории» (Sir Hereward and Master Fitz: Three Adventures). Самыми свежими на сегодняшний день являются два романа из серии «Старое Королевство» – «Рука из золота» (Goldenhand) и «Отстоять мост» (To Hold the Bridge). К тому же скоро ожидается выход романа «Целуя лягушек» (Frogkisser!). Гарт Никс родился в Мельбурне, но сейчас живет в Сиднее, Австралия.

Посох в камне

Низкие каменные стены отделяли друг от друга три общинных поля, принадлежащих деревням Гамель, Трейк и Сейам, чьи границы сходились у древнего обелиска, который все называли просто «Пограничный Столб». Возле него селяне решали мелкие споры, иногда дракой, а иногда состязанием в мастерстве. Здесь же собирались старейшины трех деревень, чтобы разобраться с более серьезными проблемами. Дважды за последнюю сотню лет на этом месте происходили настоящие сражения: сначала Гамель и Трейк объединились против Сейама, а потом уже Сейам заключил союз с Гамелем против Трейка.

Каждую весну пахари останавливались на приличном расстоянии от Пограничного Столба, чтобы ненароком не потревожить костей павших здесь односельчан и противников. В результате вокруг обелиска незаметно появилась рощица невысоких деревьев и кустов. Над ними царила высоченная рябина, заметная издалека, ведь на несколько лиг вокруг больше не было ни одной рябины, и никто из ныне живущих не знал, как она здесь оказалась.

По утрам под раскидистыми ветвями огромного дерева играла ребятня, увиливающая от домашней работы, а по вечерам парни назначали здесь свидания девушкам. Но никто не приближался к рощице и камню глубокой ночью, памятуя о павших и о жутких историях про то, что может явиться сюда с приходом полуночи.

Итак, неожиданные изменения в камне заметили трое ребятишек не старше пяти лет, как раз тогда, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы бронзовое навершие посоха засверкало в его лучах и стало видно, что сам посох, вырезанный из мореного дуба, каким-то непостижимым образом поглощен камнем.

Видимый конец посоха находился вне досягаемости даже самого высокого из трех детей – ну и хорошо, ведь они были слишком малы, чтобы понимать всю опасность подобной вещи. На самом деле, после пары безуспешных попыток достать посох, дети напрочь забыли о нем, до тех пор, пока самая младшая не понесла воду усталым жнецам, трудящимся на дальнем конце общинного поля Трейка. Когда девчушке на глаза снова попался Пограничный Столб, она с детской непосредственностью спросила, почему какая-то черная палка торчит в нем, как шампур в тушке кролика.

Ее отец отправился взглянуть на это и прибежал назад, взопрев и запыхавшись сильнее, чем после жатвы. Новости быстро разошлись по округе, добравшись сперва до деревенского амбара, затем до деревни, а меньше часа спустя и до зеленого дома посреди лесной чащи, в котором жил да поживал человек, которого, хоть и с натяжкой, можно было назвать магом, единственным на пятьдесят лиг вокруг, после того как пару месяцев назад в ближайшем городке, Сандерме, разоблачили очередную магичку-шарлатанку.

Еще до чумы, в те времена, когда королей и королев еще не сменили Великие Лорды, дом в лесу считался малым королевским охотничьим павильоном. Он имел форму восьмиугольника и был построен вокруг ствола гигантской секвойи, на высоте около двадцати футов над землей. Когда-то к нему вела широкая деревянная лестница, но она то ли развалилась сама собою, то ли была кем-то нарочно разрушена уже очень давно, так что от нее остались лишь гнилые обломки, заросшие папоротником и мхом. Ей на смену пришла стремянка, которую в случае опасности можно было легко затащить наверх.

Нынешний владелец бывшего павильона развешивал тушки фазанов в своей кладовой – крытой дубовой корой землянке, вырытой среди корней соседней гигантской секвойи, шагах в шестидесяти от дома. Он почувствовал приближение новостей еще до того, как услышал шаги несущих их вестников. Точнее, ощутил, что по лесной тропе спешат взволнованные чем-то люди. Обычно это означало, что кто-то серьезно пострадал и нуждался в его помощи, поэтому мужчина торопливо связал последних трех фазанов и, оставив их болтаться на крюках, полез наружу. Несмотря на спешку, он задержался, чтобы опустить тяжелый засов и запереть дверь, ведь развешанная в кладовой добыча могла привлечь не только обычных лис. Ранначины тоже любили фазанов, и двери их не останавливали, если только не были заперты холодным железом.

Ловца фазанов звали Колрин, по крайней мере, под этим именем его знали в этих краях. Он едва переступил тридцатилетний рубеж, но выглядел старше, потому что провел около десяти лет в море, да и в последнее время чаще бывал в лесу или в поле, нежели дома. Солнце, соленая вода и ветер придали чертам его лица особый шарм. Он был сухощавым, но крепким, с живым взглядом темных глаз и заметной хромотой – следствием какой-то старой раны.

Колрин прибыл в бывший павильон около полутора лет назад, посреди зимы, верхом на муле, ведя в поводу еще двух тяжело нагруженных животных. Привязывая их к старой железной коновязи у стремянки, он даже не подозревал, что оставляет Ранначинов без уютного логова на зиму. Затем к самому большому корню секвойи он прибил свиток, украшенный крупной свинцовой печатью. По словам тех немногих селян, что умели читать, это была грамота от Великого Лорда Всея Прана, жалующая новоприбывшему старый павильон, а вместе с ним право охоты в лесу, а также право взимать плату за проезд по лесной дороге и получать десятину с улова рыбы и угрей в реке Ундарне, протекающей неподалеку, брать три гроша с владельцев крупного скота за водопой у брода и еще кое-какие мелкие подати.

Правда, он никогда не пытался воспользоваться ни одной из дарованных ему привилегий, что было огромной удачей, ведь жителям трех ближайших деревень и в голову не приходило, что Пран волен распоряжаться чем бы то ни было в их землях, даже если последняя королева Праналлиса и ее вассал, давно почивший барон Гамеля, Трейка и Сейама, считали эти земли своими.

Напротив, Колрин с первых же дней проявил мудрость в вопросах установления добрососедских отношений, отдав по одному мулу в каждую из деревень почти сразу по прибытии, пусть для этого ему и пришлось, прихрамывая, добираться в селения по снегу и льду. И хотя у него не было посоха и кольца он не носил, жители трех деревень сразу заподозрили в нем своего рода мага, ведь он разговаривал с мулами, и они подчинялись ему, а деревенские собаки, вместо того чтобы облаять незнакомца, приползли к нему, виляя хвостами и подставляя животы, требуя ласки. Подставленные животы он охотно почесал, тем самым показав не только способности к магии, но и добрый нрав.

Жители деревень пытались выяснить, действительно ли он владеет магией, но Колрин говорить об этом не стал. Первое подтверждение этому селяне получили, когда мельник Фингаль раздробил себе руку собственным жерновом, а Колрин пришел, хоть его и не звали, отрезал раздробленные пальцы и, чтобы не допустить заражения крови, прижег рану холодным пламенем, вспыхнувшим прямо у него на ладони. Фингаль Семь Пальцев стал первым из череды пациентов Колрина, ведь тот не брезговал даже помогать повитухам со сложными родами, а значит, по мнению селян, совершенно точно не был магом. Маги считали себя высшими существами, жили в городах и никоим образом не могли возиться с пеленками и тазами с водой.

Вестниками, спешащими первыми сообщить Колрину о посохе, оказались Сомми и Хельн. Эти смышленые одиннадцатилетки, неразлучные друзья, были частыми гостями Колрина. Сомми была седьмой дочерью повитухи из Гамеля и ее мужа-ткача; Хельн был пятым сыном хозяев единственной в округе гостиницы под названием «Серебряная Чайка», стоящей на перекрестье дорог в Сейаме. Колрин отлично их знал еще и потому, что раз в неделю учил детей (и некоторых взрослых), желающих знать грамоту, приходя с грифельной доской и букварем в общинный дом каждой деревни по очереди. Сомми и Хельн были среди самых преданных его учеников, посещали уроки во всех деревнях и постоянно просили что-нибудь рассказать или дать почитать книжку.

– Там в Столбе палка торчит! – выкрикнула Сомми, не добежав до Колрина добрую дюжину ярдов.

– И не просто палка! – поддержал ее запыхавшийся Хельн, поскользнувшись на подгнивших листьях, засыпавших тропинку. – Посох! Похожий на рукоятку косы, только из темного дерева и с железной нашлепкой на конце.

Колрин остановился на середине пути, как всегда немного неуклюже, и поднял голову, принюхиваясь к ветерку. Дети удивленно следили за тем, как он поворачивается вокруг себя, подергивая носом. Завершив круг, он опустил взгляд на две чумазые, взволнованные мордашки с горящими от любопытства глазами.

– Посох в камне, говорите? И вы видели его своими глазами?

– Да, еще бы! Посмотрели и сразу сюда. А что ты вынюхиваешь?

– Вы меня не разыгрываете? – спросил Колрин. Он не уловил в воздухе совсем ничего, никакой волшбы поблизости. До Пограничного Столба было меньше полулиги, и он наверняка почувствовал бы нечто необычное…

– Нет! Он там! Утром появился, из ниоткуда. Его малышня увидела. Так что же ты вынюхиваешь?

– А, просто стараюсь уловить, какие запахи летают в воздухе, – рассеянно ответил Колрин. – Пожалуй, на это лучше взглянуть своими глазами. Кто-нибудь трогал посох?

– Нет! Старый Гаксон велел никому не подходить и привести тебя, то есть попросить тебя прийти. Ма отправилась рассказать тебе, но мы ее обогнали.

Ма была матерью Сомми, повитухой по имени Вендрель. У нее самой был слабенький дар, а еще талант травницы и немного книжных знаний. Повитуха, прибежавшая следом за детьми, с трудом скрывала страх, поскольку знала о вещах, подобных этому посоху, больше, чем обычные люди.

– Это магический посох, – выдохнула она, коротко кивнув в качестве приветствия. – И он засел глубоко в камне.

– Однако никаких магов рядом нет? – спросил Колрин. Затем подумал с минуту и уточнил: – Ни новых, внезапно выросших, деревьев поблизости? Ни бесхозной лошади странного окраса? Ни какого-никакого чужака в деревнях?

– Ни дерева, ни лошади, ни чужаков, – ответила Вендрель. – Только посох в камне. Так ты пойдешь?

– Да, – сказал Колрин.

– А нам с вами можно? – спросила Сомми, и Хельн эхом повторил вопрос.

Колрин поднял глаза к небу, разглядывая облака и пытаясь прикинуть, как скоро сядет солнце. Вспомнил, в какой фазе нынче луна: оказалось, что сейчас новолуние. Подумал, какие звезды господствуют на небосклоне этой ночью и какое влияние оказывают они на подлунный мир. Ничто в небесах не говорило ни о явной угрозе, ни о зловещих предзнаменованиях.

– Скорее всего, это безопасно, по крайней мере до заката, – задумчиво протянул он. Затем посмотрел на Вендрель. – Но опасность все же есть. Как сказал Фроссель:

Волшебник без посоха

может остаться волшебником,

Но посох без волшебника

станет голодной бездной,

Ждущей, что ее наполнят.

– А кто такой… – начал Хельн.

– …Фроссель? – закончила Сомми.

– Фроссель был магом, летописцем и поэтом, – ответил Колрин.

И двинулся в путь, не спеша, щадя больную ногу, так что Вендрель без труда могла идти рядом, в то время как дети носились вокруг, то и дело убегая вперед и возвращаясь назад, словно собаки, вынюхивающие разные запахи, но при этом старающиеся не упускать хозяина из виду.

– Наверное, стоит дать вам одну из его книг. У него их много. Бегите, я хочу поговорить с Вендрель.

Дети слаженно кивнули и понеслись вперед.

– Что значит «бездна, ждущая, что ее наполнят»? – тихо спросила Вендрель.

– Посох мага, брошенный ли, или утерянный, привлекает к себе много того, чему не место в нашем смертном мире, под лучами солнца, – объяснил Колрин.

– Как Ранначины? – уточнила Вендрель.

– Да, но это далеко не самое плохое, – заметил Колрин. – Бывают вещи похуже. Много хуже. К тому же посох – если это действительно магический посох – привлечет сюда магов всех мастей, даже из самого далекого далека. Хотя есть небольшая надежда, что камень заглушит его зов. Полагаю, именно за этим кто-то и засунул его туда, пытаясь спрятать.

– Камень заглушит зов? Наш Пограничный Столб?

Колрин искоса взглянул на нее, продолжая ковылять вперед своей забавной, неуклюжей походкой. Удивление скользнуло по его лицу, словно облачко, на секунду закрывшее солнце.

– Так тебе неведома природа вашего камня?

– Я знаю только то, что он очень стар, – ответила Вендрель, пожав плечами. – Ведь мой дар связан с людьми и другими живыми существами, а не с древними булыжниками и тому подобным хламом. Я всегда считала, что Пограничный Столб – это просто камень. Хотя есть ведь еще эта странная рябина, растущая рядом с ним… иногда мне кажется, что она наблюдает за мной, словно это не простое дерево…

– Так и есть, – подтвердил Колрин. – Однако ее природа мне также неизвестна. Не стоит раскрывать подобные тайны без крайней на то нужды. А что до Пограничного Столба… в нем действительно есть сила, но она спит, и спит крепко. Я подозреваю, что это один из древних бродячих камней, которые много веков назад спустились с далеких гор и остались здесь, выполняя миссию, суть которой давным-давно забыта. Эти каменные воины служили Древним, народу воздуха, тем, что ушли, но никогда не исчезали насовсем.

Вендрель вздрогнула. Когда она была всего лишь молоденькой подручной повитухи, во время родов случилось ужасное. В тот момент, когда младенец и мать умерли, ее посетило ощущение присутствия чего-то враждебного, холодного, словно бы притянутого двумя смертями. Повитуха, бывшая ее наставницей, быстро шепнула, что это один из Древних и, если они не будут шевелиться и разговаривать, вреда им не причинят. Однако повитухе пришлось заговорить, чтобы предупредить об опасности Вендрель. Она тут же онемела, и прошел целый год, прежде чем она смогла сказать хоть слово. Но былая звучность голоса к ней, первой певунье на все три деревни, так никогда и не вернулась.

– Даже сильнейшие маги крайне неохотно связываются с такими камнями, – продолжал Колрин. – Я удивлен… нет… Я просто поражен, как это камень позволил хоть что-то в себя воткнуть, не говоря уже о посохе мага.

– Позволил? – недоверчиво переспросила Вендрель.

– Думаю, на своей земле этот камень мог бы выстоять против самоˊй Главной Волшебницы, – пояснил Колрин. – К тому же они с рябиной, похоже, чем-то связаны или, по крайней мере, камень позволил ей расти рядом… а ведь она не намного моложе него! И уж точно старше любого дерева в близлежащем лесу, даже гигантских секвой и Великого Дуба. Обычно рябины столько не живут.

Больше Вендрель вопросов не задавала, лишь хмурилась в задумчивом молчании. Они всё шли и шли, миновав по дороге одну из речушек, впадающих в Ундрану. На удивление тяжелые, подбитые гвоздями ботинки Колрина прогрохотали по доскам старого балочного моста; им вторил мягкий шелест сандалий Вендрель и почти неразличимое шлепанье босых ног детей.

Вскоре они вышли из леса и двинулись по утоптанной тропе, идущей вдоль западной стены, ограждающей общинное поле Гамеля. Селяне вернулись к жатве, ведь сбор урожая просто так не отложишь, разве что смерть на пятки наступает. Поле было усеяно снопами ячменя, за уборку которых отвечали дети, – из тех, что постарше. Но на том краю поля, где маячили Пограничный Столб с приятельницей-рябиной, окруженные деревцами и кустами рощицы, как венценосная чета толпой золотушных бродяг, не было ни намека на работу.

– Отсюда я пойду один, а вам лучше бы не подходить ближе, – предупредил Колрин Вендрель и детей, едва они добрались до рощицы. Теперь-то он почувствовал присутствие рядом магии. В пальцах возникло покалывание и легкий зуд, словно сотни мошек разом вонзили жала в его плоть, и незащищенной шеей он ощутил холодное и в то же время влажное дуновение, хотя, судя по неподвижным снопам, на соседнем ячменном поле никакого ветра не было.

Он снова посмотрел на солнце и заметил несколько рваных облаков – впрочем, они исчезли с небосвода еще до того, как он опустил взгляд.

– Думаю, до сумерек особо опасаться нечего. Но вам нужно успеть предупредить всех, что к Пограничному Столбу пока лучше не соваться. И по домам разойтись следует до того, как полностью стемнеет. Скотину тоже загоняйте в дом. Тщательно посыпьте солью пороги и подоконники. Разводите огонь в очагах и держите под рукой холодное железо.

– А что может…

– …случиться?

– Возможно, и ничего, – сказал Колрин, пытаясь улыбнуться, чтобы приободрить детей. Попытка не удалась, потому что дети не привыкли видеть улыбку на лице учителя, и спроси их кто, в чем дело, они наверняка сказали бы, что у него что-то болит. – Посох в камне может притягивать… разных созданий… зачастую опасных. Я останусь тут. Если что-то и появится, я сделаю все, чтобы вам не причинили вреда. А теперь идите!

Дети, отлично усвоившие, что старших надобно слушаться, тут же убежали прочь. А вот Вендрель задержалась, глядя на мужчину с неподдельной тревогой. Как она и говорила, доставшийся ей дар был связан с живыми существами, а в особенности с их рождением и смертью. Именно поэтому ей хорошо знакомы были многие признаки страха, и некоторые из них были отчетливо заметны на обычно бесстрастном лице Колрина.

– Хватит ли тебе сил остановить тех, кто захочет нам навредить? – спросила она.

Колрин покачал головой.

– Но, может быть, мне удастся сбить с пути то, что все-таки явится за посохом. Остановить злобные проделки мелкой нечисти и попытаться отвратить большое зло.

– Но почему ты делаешь это для нас? – спросила Вендрель. – Исцеляя раны, помогая при родах, ты не рисковал своей жизнью. А теперь точно будешь.

Колрин слегка пожал плечами, похоже, просто не находя слов для ответа.

– Здесь теперь мой дом, – наконец сказал он. – И я привязался к некоторым… ко многим здешним жителям. Здесь я обрел желанный покой.

– Но ведь, если ты не ошибся, покой этот вскоре будет нарушен, – заметила Вендрель. – Знаешь, ты похож на великих магов прошлого, которые без лишних слов кидались в самое сердце бури или битвы, чтобы защищать простых людей. И уходили, как только зло удавалось одолеть, не дожидаясь ни благодарности, ни награды.

– Теперь маги живут только в городах, привязанные к тронам Лордов магическими клятвами и золотом, – усмехнулся Колрин. – А я уже две зимы живу здесь. Надеюсь, достаточно, чтобы люди не думали, что это я навлек на них беду. И, кстати, я не собираюсь никуда уходить. Как, впрочем, и требовать награды.

Вендрель не ответила, и на мгновение между ними повисло напряженное молчание. Колрин повернул голову, чтобы взглянуть на Пограничный Столб. Но больше он не сделал ни единого движения ни к камню, ни прочь от него, не решаясь, наверное, окончательно сделать выбор в пользу будущего, не сулящего ему долгой жизни.

Неподалеку одна из жниц порезалась серпом и выругалась. Ее резкие слова помогли Колрину вернуться мыслями к настоящему. Он моргнул и посмотрел на повитуху, наблюдавшую за ним с участием, так знакомым ему по совместным визитам к больным.

– Я принесу тебе одно из не самых удачных покрывал Руна, бурдюк с водой и еды. Может, тебе понадобится что-нибудь еще?

Рун, муж Вендрель, был самым молодым, не считая жены, старейшиной Гамеля. Он едва достиг того возраста, в котором звание это не казалось насмешкой, ведь получил он его не просто в силу возраста или, как Вендрель, благодаря мудрости, а по причине признания его лучшим ткачом в трех деревнях, а на деле и на много лиг вокруг. Даже не самые лучшие покрывала Руна были толще, плотнее, красивее и защищали от влаги лучше, чем те, что Колрин привез с собой из города.

– Я буду благодарен за все и особенно за покрывало. Ночью будет ясно и свежо, а мне придется сидеть тут до рассвета. Но смотри, ты должна успеть домой до темноты.

– Времени достаточно, – заявила Вендрель.

– Не подходи к камню, – продолжил Колрин. – Оставь вещи вот здесь, у стены, я их подберу.

– Как пожелаешь, – сказала Вендрель. – Я надеюсь… надеюсь, ты ошибся и за посохом никто и ничто не придет.

– Я тоже на это надеюсь, – согласился Колрин. Но в душе он знал, что не ошибся. Может, он настроился на силу посоха или с уходом дня камень ослабил свою хватку на нем, но сейчас Колрина еще больше беспокоил безмолвный магический зов, идущий от того, что скрывал в себе Пограничный Столб. Даже если бы дети не пришли за ним, этот зов привел бы его сюда не позднее заката. А ведь многие твари чуют магию намного лучше него, лучше любого смертного. И они явятся, как только сядет солнце.

Если, конечно, за посохом не придет маг.

Но это уже другая проблема, хотя, скорее всего, не менее серьезная, чем ночные твари. Ведь несмотря на то, что он сказал Вендрель, далеко не все маги были связаны с Лордами клятвой и золотом. Среди них попадались и те, что считали себя выше остальных людей и заботились лишь о своих нуждах и желаниях. Они находились под контролем тех, кого сами называли ручными магами, но так было лишь в городах.

Но не здесь.

Здесь был только Колрин.

И он поймал себя на том, что, похоже, снова ушел в свои мысли, оттягивая неизбежное. Вендрель уже спешила следом за детьми, и до него донеслись их взволнованные голоса, повторяющие его предупреждения жнецам. Четче всего слышалось «посыпьте солью подоконники».

Колрин направился к камню, остановившись напротив рябины, чтобы отвесить той почтительный поклон, словно дерево могло преградить ему путь или обидеться на вторжение. Но рябина никак не показала, что она не простое дерево, ни листочком, ни веткой не шелохнув в застывшем воздухе. Колрин обрадовался бы свежему ветерку, особенно южному, ведь именно он отпугивал некоторых тварей из тех, что могли нагрянуть ночью. Но не было ни ветра, ни даже надежды на его появление.

Колрин миновал рябину и осторожно двинулся к Пограничному Столбу, и каждый последующий шаг его был короче и нерешительнее предыдущего, пока наконец он не подобрался к камню насколько посмел, то есть почти, но не совсем, на расстояние вытянутой руки.

И в камне действительно был посох.

И Колрину вовсе не нужно было на него смотреть, чтобы понять, что он магический. Но он все же тщательно изучил ту часть, что торчала из древнего камня на всеобщее обозрение, гадая, зачем посох вогнали так высоко. И в самом деле, либо это дело рук чрезвычайно высокого мага, либо тот, кто это сделал, принес с собой лестницу. Но это вряд ли. Но пусть даже так, зачем было стараться, чтобы посох не достали с земли?

И эта загадка была отнюдь не единственной. Из-под бронзового навершия виднелся лишь кусок темного мореного дуба в три или четыре дюйма длиной, и на нем не было никаких видимых рун или надписей, которые помогли бы определить его происхождение. Так что он мог, опираясь на то, что видел и чувствовал, лишь предположить, что посох был очень старым и очень мощным.

Колрин был уверен, что это вовсе не один посох, а несколько, объединенные единой оболочкой. Маги обзаводились посохами, чтобы копить в них силу, которая не вмещалась в их хрупкие человеческие тела или в другие амулеты, а самые мощные посохи получались при слиянии старого и нового в одно целое.

Но, поскольку изготовление собственного посоха было трудоемким и зачастую опасным процессом, находились ренегаты, которые отбирали, а бывало, и крали посохи у более слабых или не ждущих подвоха коллег, не гнушаясь ничем – в том числе ядами и услугами наемных убийц. Затем объединяли свой посох с захваченным и становились еще могущественнее, а следовательно, могли отнять еще больше посохов.

– Все лучше и лучше, – проворчал Колрин себе под нос, подразумевая прямо противоположное. Некоторое время он даже подумывал коснуться наконечника посоха, чтобы тот раскрыл ему тайну, откуда он взялся, а возможно, и позволил узнать имя мага, оставившего его здесь. Хотя Колрин даже предположить не мог, зачем какому-то магу оставлять свой посох в таком месте и тем более зачем оставлять здесь чужой посох.

Если только он не был приманкой в своего рода ловушке… но Колрин не ощущал присутствия другого мага поблизости и не видел ничего, чем этот маг мог бы прикинуться. Рядом не было ни новых деревьев, ни странных лошадей, ни особо крупных воронов, наблюдающих за ним с каменной стены…

Еще Колрин раздумывал, а не положить ли руку на Пограничный Столб и не попросить ли камень сообщить все, что ему известно об этой загадке. Но счел эту идею несерьезной и тут же выбросил ее из головы. О подобных камнях он знал немного больше, чем рассказал Вендрель. Большинство из них были давно мертвы – или растеряли оживляющую их силу. Ну а те немногие, кому удалось сохранить ее, не были расположены иметь дело ни с кем, кроме самых чистых душой смертных, а посему лучше всего было оставить их в покое.

Хотя в таком случае камень должен был сам разрешить кому-то оставить здесь посох, иначе где-нибудь среди снопов ячменя лежал бы уже мертвый маг, обломки посоха разлетелись бы по всем общинным полям, пылали бы пожары и кричали люди, но вот вызывать его из леса было бы уже ни к чему.

Еще одна большая загадка.

Колрин вздохнул и устроился шагах в двадцати от Пограничного Столба и рябины, на пригорке, с которого обзор был получше. Он уселся на землю, прислонившись спиной к стене, разделяющей поля Гамеля и Трейка, и погрузился в состояние, известное среди магов как двельм, призывая магию, которую до сих пор хранил в различных накопителях, чтобы при случае направить ее в собственный резерв или зарядить имеющиеся в наличии амулеты.

Двельм был одним из ключевых моментов подготовки для всех практикующих магию, поскольку те амулеты, которые хорошо сохраняли силу, отдавали ее неохотно и медленно, а те, из которых сила высвобождалась легко, совсем не могли ее хранить; и любое сочетание этих качеств в одном амулете непременно приводило к ослаблению обоих. Первые обычно изготовляли из камня, окаменевшей древесины, янтаря или золота, реже – из рубинов или изумрудов; а вторые из серебра или бронзы с лунными камнями, бриллиантами и прочими полупрозрачными драгоценными камнями, а также из молодой древесины и фарфора.

Хороший посох, сделанный из старого мореного дуба, с бронзовым навершием и железной подошвой, становился, бесспорно, несравненным магическим инструментом, ведь он отлично сохранял силу и мог достаточно быстро высвобождать ее. По этой самой причине посох был у каждого мага. Хотя палочка из старой ивы, окованная золотом или серебром, вполне могла его заменить, если магу приходилось притворяться кем-то другим.

Но у Колрина не было ни посоха, ни палочки, ни, если уж на то пошло, даже магического кольца. На его пальцах, все еще перепачканных фазаньей кровью, не было вообще никаких украшений.

Солнце уже клонилось к закату, когда мужчина наконец вынырнул из магического транса. Вендрель приходила и оставила корзину на стене неподалеку. Он подхватил ее и отнес к облюбованному им месту у стены, откуда были видны Пограничный Столб, рябина и почти все три общинных поля, не считая той части, что скрывалась за рощицей.

Как он и предполагал, похолодало почти сразу после захода солнца. Колрин вытащил из корзины покрывало и накинул его на плечи. Вендрель также снабдила его хлебом, сыром и колбасой, и он быстро перекусил, запивая немудреный ужин водой и глядя, как начинает свой путь по небу луна и появляются звезды. Ночь была очень светлой, а небо ясным. Несколько падающих звезд промелькнули у самого горизонта, и Колрин проводил каждую пристальным взглядом, высматривая, не вспыхнет ли какая-нибудь ярче прочих, не сверкнет ли красноватым светом, указывая на истинное знамение. Но, похоже, ничего необычного на этот раз не было. Такие искорки, яркие, но быстро гаснущие, можно увидеть на небе в любую ясную ночь.

Колрин даже рискнул немного вздремнуть, хоть и без особых удобств, положившись на то, что обостренное чутье на магию разбудит его в случае чего. Но в итоге проснулся он из-за банального желания облегчиться. Слегка потянувшись в попытке размять затекшее от неудобной позы тело, он отошел подальше, чтобы справить нужду, не проявив неуважения к Пограничному Столбу.

Возвращаясь, он заметил, что на окрестность внезапно опустилась тишина. Теперь единственным, что нарушало ее, был звук его собственных шагов, хотя парой мгновений ранее он слышал стрекот цикад, пение ночных птиц, пронзительный писк полевки, попавшей в когти совы, приглушенную трескотню и перестук заячьих лап в ячменном жнивье неподалеку. Теперь вокруг царило молчание, и даже воздух, казалось, замер.

Колрин широко распахнул глаза, пробуждая дремлющее до поры магическое зрение. Мир вокруг заиграл новыми красками, свет луны и звезд стал ярче. Тени протянулись от камня и рябины… а также от дюжины фигур, до этого момента остававшихся невидимыми, которые, выйдя из леса, характерным крадущимся шагом пересекали поле и были уже приблизительно в девяти-десяти ярдах от рощицы. Даже несмотря на магическое зрение, тени их разглядеть было проще, чем их самих, но по существу они чем-то походили и на лис, и на людей: передвигались на задних лапах и могли держать разные вещи передними, но при этом имели длинные хвосты, красновато-коричневый мех, хитрые лисьи морды и чувствительные, стоящие торчком уши.

И эти уши дружно навострились, стоило Колрину заговорить.

– Какими судьбами, дорогие дамы и господа! Что ищут Ранначины у Пограничного Столба?

Двенадцать пришельцев выстроились в линию безо всяких видимых команд и обсуждений, в их лапах блеснули обсидиановые лезвия мечей, а пасти растянулись в зловещих оскалах.

– Не думаю, – сказал Колрин. Он что-то пробормотал, сложил одну ладонь горстью и призвал силу. Из этой горсти вырвалось голубое пламя, с ревом взметнувшееся выше человеческого роста. – Надеюсь, все хорошо помнят, как пахнет паленый лисий мех?

И снова не было ни единого признака обсуждения, но все Ранначины, как один, спрятали оружие, захлопнули пасти, развернулись и скрылись во тьме так же незаметно, как и появились.

Колрин еще какое-то время провожал их взглядом, держа наготове огненное заклинание, поскольку они вполне могли внезапно развернуться и попытаться атаковать его. Могли, но не осмелились. Вполне вероятно, что за недолгое время, проведенное ими рядом с Пограничным Столбом, эти твари поняли, что вряд ли смогут украсть такую могущественную вещь, как этот посох, или просто не захотели вызвать недовольство камня. Не исключено также, что они посчитали Колрина слишком сильным противником, хотя раньше ему не доводилось иметь дело более чем с тремя или четырьмя Ранначинами сразу.

Он погасил пламя, едва они скрылись из виду, и тут же отменил заклинание магического зрения. Силу необходимо было беречь, особенно ту, что он тянул из собственного тела. Без сомнения, в эту ночь у него будут противники пострашнее Ранначинов. В такую ясную, прохладную ночь он ощущал зов посоха сильнее и четче, чем раньше. На этот зов наверняка откликнется кто-то еще.

Колрин взял еще кусок хлеба, но садиться не стал. Вместо этого он, прихрамывая, направился к границе рощицы, чтобы еще раз выказать свое почтение древней рябине. На этот раз он не просто склонил голову, но и медленно опустился на одно колено, словно перед ним был Великий Лорд или Главная Волшебница. В этой позе он замер на какое-то время, слушая и размышляя, успокоенный тем, что мир вокруг снова наполнился различными звуками, небо по-прежнему оставалось чистым, а звезды и луна яркими – и не сверкал над ним кроваво-красный дождь из падающих звезд.

Рябина ничем не показала, что заметила его реверансы, ни когда он стоял перед ней, преклонив колено, ни когда рывком поднялся и поковылял назад, к своему наблюдательному посту. Чувствуя нарастающее беспокойство, он осторожно взобрался на стену, чтобы улучшить обзор. Это было довольно рискованно, принимая во внимание его увечную ногу. К тому же состояние и конструкция стены ничуть не облегчали дело. Хотя камни довольно ловко подогнали друг к другу, но между собой они не были скреплены ничем. Ни он, ни стена не рухнули, но то, что Колрин увидел сверху, его вовсе не обрадовало.

По полю Сейама стелился туман, словно одинокое, плотное облако спустилось сверху, хотя небо по-прежнему оставалось ясным, да и на земле тумана больше нигде не было видно.

Как только Колрин увидел этот необъяснимый, неожиданный туман, его магическое чутье забило тревогу и приступ страха скрутил внутренности так сильно, что трудно было даже вздохнуть. Он с трудом подавил внезапное, хоть и весьма разумное, желание сбежать, вместо этого сделав резкий, судорожный вздох. Спустившись со стены, он как мог поспешно, чуть ли не вприпрыжку, направился к рябине. Оказавшись под укрытием ее ветвей, он достал один из своих немногочисленных амулетов: нож из китовой кости с крепким серебряным эфесом, до поры до времени скрытый у него под курткой. Призывая силу, таящуюся в ноже, Колрин чертил на земле круг вокруг себя и проговаривал напоминания – слова, которые маги использовали, чтобы точно вспомнить, как именно призывать и использовать силу, – те самые слова, которые непосвященные называли заклинаниями.

Когда он закончил, костяное лезвие рассыпалось в пыль, словно высохший гриб, а серебряная рукоятка раскрошилась прямо в руках Колрина, словно пролежала в гробнице тысячу лет и не смогла вынести разрушительного воздействия свежего воздуха. Колрин разом вытянул из орудия всю магию, до самой последней капли, так что наполнить его силой снова было просто невозможно. Два года потратил он на то, чтобы сделать этот нож и наполнить его магией под завязку, и вот, за считаные минуты, его сокровище обернулось жалкой горсткой пыли.

Но обернулось не напрасно, надеялся Колрин. Он снова сунул руку под куртку, нащупывая на шее серебряную цепочку, чтобы в очередной раз убедиться в ее целостности и ощутить вес того предмета, что висел на ней.

Туман между тем перевалил через каменные стены и растекся вокруг него, окружая рощицу, Пограничный Столб и рябину, но не приближаясь. Колрин все еще видел усыпанное звездами небо прямо над головой, но словно со дна глубокого колодца, серые стены которого давили на него со всех сторон.

Стены из плотного, постоянно меняющегося тумана.

Что-то пряталось за этими серыми стенами. Колрин это чувствовал, но рад был, что не может увидеть. Он знал, что там может быть: одно из древнейших зол трижды проклятого Хирра, города-государства, чье имя до сих пор будило в сердцах людей лишь страх и ненависть, несмотря на то что сам он был окончательно и бесповоротно уничтожен более тысячи лет назад. То, что таилось за стеной тумана, имело разные названия у множества разных народов. Колрин выбрал одно из наиболее распространенных, то, что никоим образом не выдавало его причастности к тайным знаниям.

– Граннок! Многоликий! – выкрикнул он. – Это не твоя земля, это не твое время. Здесь нет ничего твоего. Сгинь!

Туман завихрился. Колрин мельком увидел какую-то часть огромного тела – длинную конечность или хвост, – покрытую рассеченной алыми огненными росчерками шкурой и напоминающую неровный кусок тлеющего изнутри угля. Глаза жгло и слезы катились градом, пока он наблюдал, как эта конечность исчезает за туманной завесой, чтобы уступить место внезапно появившейся человеческой руке, гладкокожей и изящной, чьи пальцы манили его, призывая покинуть защитный круг. Одним только этим жестом обещая ему все, чего он когда-либо желал или только мог бы пожелать: красивейшую женщину, величайшее могущество, неисчислимые богатства…

Он зарылся ногой в землю, почувствовав, как она поднимается против его воли, чтобы сделать первый, фатальный шаг из защитного круга.

– Меня этим не проймешь, – заявил Колрин. – Повторяю, сгинь!

Манящая рука тоже пропала. Туман уплотнился, но Колрину видно было, как внутри проявляется, словно рождаясь прямо из него, едва заметный силуэт. Вдвое выше него и вдвое шире, нечто за туманной завесой лишь отдаленно напоминало человеческое существо. Одна рука была непропорционально длинной, или, может быть, просто держала меч; Колрин не мог сказать точно, основываясь лишь на неясных очертаниях, мелькающих в клубящемся облаке.

Это действительно оказался меч, из темного хрусталя, застывшего пламени или чего-то не менее странного, и этот меч разрезал туман и обрушился на Колрина быстрее, чем тот успел моргнуть. Он вскрикнул и попытался уклониться, но лезвие вовсе не разрубило его пополам, как случилось бы, окажись он под ударом без защиты. Круг, начерченный им для защиты, выдержал, заставив чудовищный меч отскочить от невидимого барьера со звуком, похожим на скрежет гвоздя по наковальне, но тысячекратно усиленным.

– Колдун? – шепнул голос в вышине, где-то посреди туманного озера.

Голос маленькой девочки, чистый и звонкий.

– Кольца нет, – ответил другой голос, прозвучавший, похоже, откуда-то с земли, неподалеку от защитного круга.

Этот голос был мужской, старческий, с капризными нотками.

– И посоха нет, – пробормотал еще один голос из тумана.

Женский, глубокий и красивый. Мужской, неприятно визгливый. Голос подростка, ломкий, меняющийся с каждым словом.

– Круг умело вычерчен и крепок, – заявил еще один мужской голос. – И все же, полагаю, потребуется не больше трех ударов, чтобы разбить его защиту вдребезги.

– Если ее не восстановят.

– Восстановят? Ни кольца, ни посоха. Смертный. Жалкое существо, должно быть, исчерпало всю свою силу.

– Чего же мы ждем? Бьем снова, бьем!

– Оно улыбается. Оно что-то скрывает от нас. Грядет истинный маг, нам не следует медлить.

– Бьем или уходим, бьем или…

Последовал новый удар, и снова каждый мускул тела Колрина напрягся в ожидании ужасной боли, а за ней и вероятного освобождения – смерти. Но круг опять устоял, заставив меч отскочить назад.

Прежде чем Граннок нанес очередной удар, Колрин кинулся на землю и откатился в сторону, сам разрывая защиту круга в тот самый момент, когда третий удар рассек воздух прямо над его головой. Словно букашка, он пополз прочь, огибая рябину, но туман подобрался слишком близко, а меч летел слишком быстро, чтобы ему удалось благополучно ускользнуть. Кончик лезвия срезал каблук с левого сапога Колрина, задев и ступню под ним и оставив болезненную рану в четыре дюйма длиной.

Подавив стон, Колрин прижался к стволу рябины и обхватил его ногами, в то время как руки судорожно нащупывали цепочку на шее. Но прежде чем ему удалось извлечь спрятанное, чудовищное лезвие снова вынырнуло из тумана. За долю секунды до удара Колрин понял, что тот станет смертельным. Он зажмурился и испустил крик, который сдерживал все это время.

Три секунды спустя он все еще кричал, но вовсе не был мертв и даже не ощущал новой боли, кроме той, что раскаленными щипцами раздирала ступню.

Колрин открыл глаза, и крик застрял у него в горле. Меч завис над ним, оплетенный, связанный, спутанный ветвями рябины. К тому же ее ветви ринулись вперед, хватая огромную безобразную лапищу, покрытую дымящейся, похожей на тлеющий уголь, кожей. Сквозь внезапно возникшие разрывы в тумане Колрин увидел мерзкую бесформенную тушу Граннока Многоликого. Хуже всего было то, что он увидел и его шишковатую голову, усыпанную по большей части человеческими, сплющенными друг о друга лицами тех, кого чудовище поглотило за века своего существования. Все глаза на лицах были пусты и безжизненны, а вот рты у некоторых корчились, вопя и изрыгая проклятия, в то время как чудовище пыталось высвободиться из хватки древнего дерева.

Колрин с трудом поборол соблазн снова зажмуриться или хотя бы отвернуться и облегчить взбунтовавшийся желудок. Вместо этого он вытащил цепочку, трясущейся рукой сжав висящий на ней предмет. Но прежде чем ему удалось применить его, Граннок вырвался из захвата рябины под треск ломающихся ветвей и скрип сдираемой коры. Однако нападать снова он не стал, наоборот, отшатнулся назад, отбиваясь своими чудовищными лапами от хлещущих его ветвей, а множество ртов чудовища замолчали, вместо криков извергая плотные струи тумана, словно пытаясь спрятать хозяина.

Колрин надел кольцо из электрума, переплетенного с золотом, которое обычно носил на цепочке за пазухой, и призвал силу. Проговаривая слова-напоминания, он направлял потоки магии то туда, то сюда, глубоко пронзая землю вокруг Граннока. Затем, подчиняясь его чудовищному волевому усилию, магия распахнула огромный провал в земле, заставив почву расколоться с оглушающим грохотом.

Теперь уже, вместо того чтобы отбиваться от ветвей, Граннок пытался ухватиться за них. Но он был слишком неповоротлив, а провал в земле – слишком глубок и внезапен. Граннок рухнул в него, извергая струи тумана и проклятия, и рябина отдернула ветви, освобождая чудовище из своей хватки.

Колрин призвал оставшиеся в кольце крупицы силы и хлопком ладоней заставил провал закрыться. Ободок из электрума рассыпался в пыль. Золотой же погнулся, но уцелел, хотя сейчас в нем не осталось ни капли магии.

Однако несмотря на это, на третьем пальце правой руки Колрина, без сомнения, красовалось магическое кольцо, и, если бы кто-то его увидел, многим спорам во всех трех деревнях был бы положен конец.

Еще минуту или две земля под колдуном стонала и ходила ходуном, словно пытаясь выплюнуть Граннока из своих недр, но затем все стихло. Колрин руками, трясущимися от боли, шока и постепенно ослабевающего ужаса, бережно стащил ботинок с левой ноги и осмотрел рану. Она была неглубокой, но крайне скверной на вид, и Колрин, полусмеясь-полуплача, оценил всю иронию того, что меч Граннока рассек именно его левую ногу, а затем призвал те крохи силы, что ему удалось сохранить в собственном теле. Создав огонек очищающего пламени на ладони, маг с его помощью очистил и прижег воспалившуюся рану.

По окончании неприятной процедуры он оторвал лоскут от своей льняной рубашки и перевязал ногу. После этого он прижался лбом к стволу рябины и тихим шепотом поблагодарил ее за помощь. Он, конечно, надеялся, что это древнее дерево является стражем, охраняющим мир от тварей, подобных Гранноку, но до сих пор полной уверенности в этом не было.

Когда он оторвал лоб от ствола, ветви рябины дрогнули, и в руки ему скользнул одинокий лист, который для обычного рябинового листа слишком ярко серебрился в свете луны. Колрин бережно убрал его за пазуху.

– Я приношу свою благодарность Рябине, – формально произнес мужчина, осторожно подпрыгивая на правой ноге. Тут он не удержал равновесие и непременно упал бы, если бы не схватился обеими руками за ствол древнего дерева. – За все.

Так, поддерживаемый деревом, он простоял какое-то время. Слушая, позволяя своему магическому чутью обостриться до предела, страшась, что в любую секунду земля разверзнется и окажется, что Граннок вовсе не сокрушен насмерть, как искренне надеялся Колрин.

Но вся ночная жизнь, похоже, снова вернулась в свое обычное русло. Не было ни тумана, ни тишины, только мягкая, словно бархатная, тьма, подсвеченная звездами и луной, и привычные шумы и шорохи, сопровождающие всякую жизнь и смерть.

Спустя какое-то время, по ощущениям больше часа, но на деле, Колрин был уверен, намного меньшее, в нем проснулась надежда на то, что удастся дожить до рассвета. И если бы это ему удалось, осталось бы лишь продержаться следующий день, а к ночи, он надеялся, подоспеет помощь. Связанный клятвой, заслуживающий доверия маг, скорее всего, прибудет из Феррула или Экиллистона, а оба города находились как раз в дне пути, если скакать почти без отдыха. И немного меньше, если брать почтовых лошадей и снимать усталость, свою и коня, небольшим вливанием магии.

Он даже начал представлять себе появление именно такого мага, когда одновременно услышал и почувствовал приближение чего-то, что, если верить ушам, было лошадью, а если – чутью на магию, ею не являлось. И снова живность по всей округе почувствовала приближение беды: совы полетели прочь, мыши забились в норы, даже цикады в ячменном жнивье затихли, надеясь, как и Колрин, дотянуть хотя бы до рассвета.

Но Колрину, в отличие от них, некуда было забиться, и сбежать прочь он не мог. Вместо этого он выпрямился, лишь одной рукой опираясь на ствол рябины. Затем кинул взгляд на камень и убедился, что посох по-прежнему в нем. В который раз возник вопрос, кто же оставил здесь его, посох такой силы, что привлек не только Ранначинов и тварей, подобных Гранноку, но и спешащего сюда мага.

И только теперь Колрин вспомнил слова Граннока о приближении истинного мага.

И это определенно был не связанный клятвой маг, потому что прошедшего времени было недостаточно, чтобы добраться сюда из любого ближайшего города. К тому же этот ехал на пегготи, самодельной лошади, которой на короткий срок магией придали подобие жизни. Чтобы изготовить пегготи, нужны были ивовые прутья, глина и кровь не менее чем семи кобылиц. Создание такого существа обходилось довольно дорого и требовало немало сил, как и поддержание в нем жизни. К тому же управлять им было непросто. Зато пегготи были намного быстрее лошадей.

И само собой, изготовление подобных вещей было запрещено связанным клятвой колдунам. Это была магия крови, частенько требующая медленного и жестокого убийства жертвы, так что практикующие ее рано или поздно непременно становились равнодушными ко всему, кроме своих желаний.

Совершенно определенно, вдоль стены, разделяющей поля Трейка и Сейама, двигалась гора прутиков, сплетенная в подобие лошади, а на спине ее возвышалась фигура в мантии и шляпе, с посохом, небрежно зажатым в руке. Колрин не мог разглядеть лицо мага, скрытое полями шляпы, но очертания фигуры и горделивая посадка позволяли предположить, кто перед ним. Он знал этого всадника.

Она – а это наверняка была она, если он не ошибся – остановила пегготи неподалеку и спешилась, использовав каменную стену в качестве подставки. В отличие от Колрина, она проделала все это очень изящно, вовсе не рискуя упасть или сломать кладку. Она взмахнула рукой, и лунный свет блеснул на многочисленных, не чета единственному жалкому колечку Колрина, магических кольцах, украшающих ее пальцы. С этим взмахом пегготи рассыпалась на части, выполнив свою работу.

До Колрина донесся отвратительный могильный запах разлагающейся крови, и он постарался задержать дыхание.

Он все еще не видел лица мага, но сомнений у него больше не было. Уж ему-то определенно было знакомо каждое движение ее стройной фигурки, форма ее изящных рук.

– Давно не виделись, Нарамала, – поздоровался Колрин, и его голос прозвучал громом в безмолвной ночи.

Волшебница откинула голову назад, возможно, от удивления, что слышит его голос, хоть и вряд ли. Теперь он мог полностью разглядеть ее лицо. Прекрасная Нарамала, женщина, которую он когда-то считал величайшей любовью всей своей жизни.

– Колтрин, – произнесла она красивым, музыкальным голосом, привлекающим внимание даже больше, чем ее лицо и тело. Именно в ее голос он поначалу и влюбился, услышав, как он звучит в университетской библиотеке, – голос, не покорившийся всем шиканьям смотрителей.

– Теперь меня называют Колрин, – спокойно поправил он. – У островитян нет твердого «т». Проще всего было выкинуть один звук из имени.

– У островитян? – переспросила Нарамала. – Так вот куда ты пропал! Но тогда почему ты сейчас здесь, так далеко от Холодного Моря?

Теперь она двигалась по гребню стены, направляясь к рощице, рябине и Пограничному Камню. И к Колрину. Посох она держала, как канатоходец шест, поперек тела, словно пытаясь сохранить равновесие, но Колрин знал, что ей это не нужно.

– Я живу неподалеку, вот уже два года, – сказал Колрин, взмахнув правой рукой и заставляя его собственное кольцо блеснуть в свете луны. – С меня довольно и моря, и холода.

– И ты все-таки сделал себе кольцо, – заметила Нарамала. Она остановилась, не дойдя несколько футов до самых длинных ветвей рябины, и легко спустилась со стены, повернув посох вертикально. – А я ведь гадала, что же с тобой случилось. И почему ты исчез так внезапно, не сказав ни слова. Знаешь, меня это довольно сильно задело.

– Я видел тебя с Алрис, – сказал Колрин.

Нарамала издала легкий, беззаботный смешок. Даже сейчас, зная то, что он знал, Колрин почувствовал, как ранит его этот звук. Он был таким легким, таким теплым и доверительным, и глаза женщины слегка расширились, а губы изогнулись так…

– О, мы же тогда были всего лишь беззаботными студентами! Откуда мне было знать, что ты начнешь ревновать из-за простой интрижки? Или проблема в том, что она была женщиной? Ты так провинциален, Колтрин! Полагаю, эти ячменные поля подходят тебе значительно больше, чем улицы Прана.

– Дело было вовсе не в ревности, хотя и она присутствовала. Я видел, как ты убила ее, – бесцветно произнес Колрин. – Задушила ее собственным шарфом. И забрала ее браслеты, те самые, что принесли ей первое место.

С минуту Нарамала молчала, а потом снова рассмеялась. Очередной смешок, совсем другого тона. Полный холодного изумления, а не доверительности. И взгляд ее тоже стал холоднее, чем прежде.

– Как тебе удалось это увидеть?

– Там был кот, – пояснил Колрин. – А я часто тренировался смотреть его глазами. Случилось так, что он устроился на твоем подоконнике и… Я видел.

– Только четверым из нас в тот год позволили бы попытаться изготовить собственное магическое кольцо, – буднично пояснила Нарамала. – И Алрис могла бы занять мое место. Хотя твой отъезд значительно все упростил. Ты испугался, что я убью и тебя тоже?

– Нет, – ответил Колрин. – Скорее, что я мог бы убить тебя. Просто не смог вынести… всего этого, наверное. Разочарования, отчаяния. Потому и решил отправиться так далеко, как только возможно. Я был молод, горяч и поспешен в суждениях. Причем себя я судил строже, чем других. Так как же я мог полюбить убийцу?

– А я думала, истинная любовь важнее какого-то жалкого убийства, – вздохнула Нарамала. Она подняла голову, разглядывая ветви рябины, по большей части без листьев или с корой, ободранной после сражения с Гранноком. Обойдя дерево по широкой дуге, женщина направилась к камню, постукивая посохом по земле в такт шагам и почти не отрывая взгляда от Колрина. – Если бы ты по-настоящему любил меня, ты бы понял, почему мне пришлось убить Алрис. Магов нельзя судить по меркам обычных людей, Колрин. И если бы ты остался и сделал себе посох, ты бы это понимал.

– Так ты, значит, выше меня и моего мнения? – спросил Колрин. – И мнения любого другого человека, не считая магов?

– Я выше и их мнения тоже, – ответила Нарамала. – Или, по крайней мере, стану выше, как только заберу себе посох из этого камня.

– Ты не связана клятвой? – спросил Колрин, хотя ответ был очевиден из-за одного только существования пегготи. – Как так вышло?

Нарамала улыбнулась.

– Будем считать, что я скрестила пальцы, – пояснила она. – Я нашла способ ослабить путы. Клятве не удалось подчинить меня дольше чем на дюжину месяцев. Я, конечно же, притворилась покорной. Старые дураки до сих пор ни о чем не подозревают.

Колрин в знак удивления приподнял брови и поковылял вокруг рябины, следуя за Нарамалой, приближающейся к камню.

– Ты собираешься попытаться остановить меня, Колтрин? – поинтересовалась Нарамала. – На самом деле для меня загадка, как ты вообще тут оказался. Ты, может, и колдун, но этот посох для тебя так же недостижим, как и победа надо мной.

– Может, ты и права, – согласился Колрин. – Но этот посох тебе не достанется. Так же, как не достался Гранноку, приходившему до тебя.

Нарамала слегка склонила голову, и взгляд ее прекрасных золотисто-карих глаз оценивающе прошелся по фигуре Колрина. Он знал, что она отметила и то, как тяжело он опирается на дерево, и то, под каким странным углом изогнуто колено его правой ноги, и то, что левой ногой он не опирается на землю в попытке смягчить боль в раненой ступне. И то, что на пальце у него один-единственный золотой ободок, в котором, как она без сомнения догадывалась, не осталось ни капли магии. Посоха нет, как нет и других видимых артефактов, меча, ножа или палочки. В общем, он, должно быть, производил впечатление безнадежного дурака, вставая на пути у такого мага, как Нарамала, во всем ее величии и мощи.

– Граннок? А я-то гадала, что за странные останки зарыты под нами. Но вся сила, что у тебя была, наверное, ушла на то, чтобы уничтожить эту тварь. Боюсь, теперь тебе нечего мне противопоставить, кроме слов.

– Вовсе нет, – сказал Колрин. – Больше я предупреждать не стану.

– А мне и не нужны предупреждения от таких, как ты, – заявила Нарамала, вскидывая посох.

Она не произносила никаких слов-напоминаний, предпочтя нанести чистой магией удар, который должен был швырнуть Колрина на землю, при этом, без сомнения, переломав немало костей. Но он, в свою очередь, собрал собственную силу из какого-то неведомого источника в сжатый кулак и выставил навстречу вражескому заклинанию. Магический шквал Нарамалы натолкнулся на его защиту, как волна на скалы, и вся его мощь обтекла Колрина, превратившись в ничто.

– Я не планировала тебя убивать, – сказала Нарамала. – Но ты начинаешь действовать мне на нервы.

На этот раз, проговаривая слова-напоминания, она высоко подняла посох. Магия скопилась на окованном серебром навершии посоха, превращаясь в светящиеся дорожки, переплетавшиеся и закручивающиеся до тех пор, пока не превратились в шар болезненно-желтого цвета, который Нарамала одним движением руки послала прямо Колрину в голову.

Он знал, что это: обычное заклинание в магических поединках, хотя мало кому удавалось применить его так четко и быстро. Удушение Лигара, непроницаемый шар, который должен был опуститься ему на плечи и начать сжиматься, лишая его воздуха или грозя раздробить череп. В обоих случаях смерть пришла бы к нему очень быстро.

Колрин направил очередную волну силы в кулак, проговаривая знакомые слова, чтобы вспомнить, как превратить магию в особое контрзаклинание значительной мощности.

Заклинание мага.

Шар начал было опускаться ему на голову, но тут Колрин вскинул руку прямо в его нутро и разжал кулак. Последовала ослепительная вспышка, дождь из искорок, погасших до того, как они достигли земли, и шар исчез.

– Как…

Нарамала не закончила вопрос, вместо этого сразу же забормотав слова нового заклинания. Колрин напряженно наблюдал за ней, пытаясь по губам прочитать, что за слова она проговаривает, и предугадать, какое заклинание собирается использовать. Через пару секунд после того, как она начала читать свое заклинание, он взялся за свое, призывая силу и одновременно набрасывая контур заклинания прямо в воздухе перед собой. Вслед за его пальцами, скользящими то вверх, то вниз, то поперек, тянулись полосы зловещего, неестественно белого дыма, сплетаясь в прочный щит.

Колрин закончил на долю секунды раньше, чем Нарамала послала в него из посоха заряд испепеляющего пламени такой силы, что тот насквозь прошиб дымовой щит и со всей силы ударил мага в грудь, расплескавшись огненными языками по всему его телу. Но щит почти сработал, поскольку пламя потухло практически сразу после удара. Почерневший и потрясенный, Колрин тем не менее почти не был обожжен.

Нарамала завизжала от ярости, увидев, что противник все еще жив, хоть и припал на одно колено, покрывшись сажей с ног до головы. С посохом над головой она ринулась вперед, очевидно, собираясь нанести смертельный удар сразу и магией, и грубой силой – излюбленный прием любого достаточно безжалостного чародея против временно оглушенного противника.

Колрину удалось поднять руку и призвать силу, но он был слишком ошеломлен, чтобы придать ей какую-либо форму, к тому же его обожженный язык не желал произносить слова заклинания, а тем временем Нарамала оказалась уже прямо перед ним, вскинула посох, пылающий силой, вверх и…

Рябина нанесла удар первой. Две ветви обвились вокруг посоха и вырвали его из рук волшебницы, в то время как третья, раздвоенная, захлестнулась на ее горле. Вздернув женщину вверх, рябина очередной веткой спеленала ее ноги, а затем, словно фермер курице, свернула Нарамале шею и швырнула тело на землю.

Руки волшебницы задергались. Застучали об землю каблуки, и отвратительный, нечеловеческий клекот вырвался из горла. А затем она затихла.

Колрин вздрогнул, когда рябина швырнула захваченный посох рядом с мертвым телом. Надсадно кашляя сажей, он со стоном облокотился на ствол дерева и вытянул ноги. Рана на левой ноге снова открылась, когда слетела повязка. Правый сапог весь был покрыт подпалинами и дырами с обугленными краями, так же, как и штаны, и сквозь дыры он видел, как блестит протез из рога нарвала, сверху донизу обвитый полосами золота.

У островитян тоже были свои маги, вот только они не выставляли свои посохи напоказ.

Колрин посмотрел на тело Нарамалы, а затем на Пограничный Столб, темнеющий на фоне рассветного неба. Бронзовое навершие посоха высоко в камне, казалось, подмигивало ему в свете звезд. Колрин уставился на него, чувствуя, как его прежние подозрения становятся уверенностью.

– Выходи! – велел он дрожащим голосом. Слезы стояли в глазах, струились по щекам, прокладывая дорожки сквозь слой сажи. Он оплакивал Нарамалу, ту, какой ее помнил, и прежнего себя, молодого и глупого. Плакал от боли и слабости, и от того, что ночь все еще не закончилась.

– Выходи!

Посох, торчащий из камня на фоне звездного неба, заметно сдвинулся, опускаясь вниз. Пока он опускался, над ним росла полоса света, такого яркого, что Колрину пришлось склонить голову на грудь и закрыть лицо рукой. И даже несмотря на такое прикрытие, а также крепко зажмуренные глаза, свет все равно оставался непереносимо ярким.

Затем он стал ослабевать. Колрин решился бросить беглый взгляд, слегка приподняв руку. У камня – точнее, из него – показалась фигура, подсвеченная сзади более мягким светом, словно где-то внутри камня светило солнце. Она казалась карикатурным изображением мага – в остроконечной широкополой шляпе, в мантии с широчайшими рукавами и с посохом в рост владельца.

– Вераши, – узнал Колрин, как только женщина приблизилась к нему, теперь, в свете луны и звезд, став вполне материальной и настоящей, а не призрачной фигурой в потоке странного света из камня, который, кстати, уже начал угасать. – Главная Волшебница.

– Колтрин, – мягко произнесла женщина. Она была стара, но годы не согнули ее. По-прежнему возвышаясь над Колрином, она держала спину очень прямо и производила весьма внушительное впечатление. Ее исхудавшее лицо покрылось сетью морщин, но взгляд зеленых глаз был все так же остер. Длинные, когда-то рыжие, а ныне поседевшие волосы были собраны в пучок под шляпой, за исключением одной легкой пряди, выбившейся над левым ухом. – Или Колрин, как, полагаю, ты теперь называешь себя.

Она поклонилась рябине, как и Колрин ранее, разве что не так низко. Приветствие равных или же давних знакомцев.

– Так ты нарочно поставила здесь ловушку, и в нее попались сразу два не связанных клятвой мага, – с горечью сказал Колрин. Он оперся на ствол рябины, пытаясь сесть прямее, и застонал, когда дали о себе знать новые раны.

– Я и понятия не имела, что тебя можно найти в этих краях, – возразила Вераши. – По крайней мере до тех пор, пока не появилась здесь, но тогда все уже закрутилось.

– Значит, эта приманка стояла только на Нарамалу? – устало уточнил Колтрин. – Или ты рассчитывала выманить и Граннока тоже?

– Я не знала точно, что удастся выманить, – ответила Главная Волшебница. Она опустилась на колени рядом с Колрином и пробежала пальцами по ране на его ступне, снова останавливая кровотечение магией и каким-то образом снимая боль. Странно, зачем помогать обреченному, подумал Колтрин, и в нем загорелась крохотная искорка надежды.

– И я действительно пыталась удостовериться, что Нарамала успеет к посоху первой, поскольку время положить конец ее амбициозным планам пришло довольно давно.

– Ты знала, что она избавилась от клятвы?

– Конечно, – подтвердила Вераши. Она вздохнула. – Почти в каждом классе есть кто-то вроде Нарамалы, уверенный в своей избранности и превосходстве. А клятва, какой бы крепкой она ни была, не выстоит против постоянных жертвоприношений и использования магии крови. Знаешь, она ведь убила и Катерана с Лиеросом тоже, а еще немало бродяг и им подобных – тех, кого, как она полагала, никто не хватится. И все это время считала себя неуловимой.

Колрин вытер глаза, сделав вид, что слезы закончились. Катеран и Лиерос тоже учились с ним вместе. Он помнил первую встречу с ними и переполнявшее их счастье от того, что они будут учиться магии. Сила проснулась в обоих внезапно, и они никак не могли поверить, что получили места в университете Прана, лучшей из всех магических школ.

Указательный палец Вераши переходил от одной обгоревшей дыры на штанах Колрина к другой, сдвигая ткань с ноги, чтобы разглядеть протез, сделанный из окованного золотом нарвальего рога. Помимо золота, протез вдоль изгибов украшала гравировка в виде кораблей и моря, а также мелкий жемчуг и кусочки янтаря.

– Я раньше видела… лишь один… подобный посох, – задумчиво произнесла Вераши. – Волшебница по имени Сиссишурам проучилась у нас одно лето, около тридцати лет назад. Только ее посох заменял ей левую руку от локтя и заканчивался довольно жутким крюком.

– Сиссишурам была моей наставницей, – сказал Колрин. – Она хорошо вас помнила, а потому сказала, что с моей стороны довольно глупо возвращаться. Вераши не потерпит не связанного клятвой мага рядом, таковы были ее слова. Останься с нами, свободными детьми моря.

Вераши поднялась и направилась осмотреть тело Нарамалы и посох рядом с ним.

– Как вам удалось попасть внутрь камня? – спросил Колрин. – Какое заклинание понадобилось?

Вераши ничего не ответила, вместо этого подняв посох Нарамалы и теперь держа по одному в каждой руке.

– Похоже, я слишком любопытен для человека на пороге смерти, – сказал Колрин. И рассмеялся отрывистым смехом, почти перешедшим во всхлип. – Наверное, глупо с моей стороны интересоваться подобным сейчас.

– Ты уверен, что не вернешься в Пран? Клятва вовсе не тяжела для тех, кто не стремится к власти.

– Дело не только в клятве, – медленно заговорил Колрин. Затем поднял взгляд в небо, огромное, звездное, с фонарем луны, повисшим сбоку. С запада плыли облака, несомненно, несущие с собой дождь. Ночь снова наполнилась разнообразными звуками, и западный ветер, гонящий облака, постепенно крепчал, унося смрад мертвечины так же легко, как и ячменную солому с общинных полей. Колрин подумал о трех деревнях, расположившихся к северу, востоку и югу от полей, об их жителях, спящих под защитой запертых дубовых дверей и рассыпанной по подоконникам соли, верящих в то, что ему удастся их уберечь.

– Дело совсем не в клятве, – продолжил он. Затем поднял взгляд на Вераши, не зная, чего от нее ожидать: станет ли она палачом или посланцем, принесшим весть о нежданном помиловании прямо к его дверям. – Я хочу… Я должен остаться здесь. Я не смогу жить в городе, в любом городе. Я не желаю служить Великим Лордам и не нуждаюсь в золоте, слугах и прочей подобной чепухе. Я просто хочу творить маленькие чудеса для обычных людей и жить в мире. Я нашел… счастье… здесь. И не откажусь от него.

– Мы не позволяем не связанным клятвой магам жить в Пране, в Хоайе и еще в пяти городах, и тех, кто нарушает этот запрет, ждет судьба Нарамалы, – задумчиво сказала Вераши, вероятно, сама себе. Затем умолкла и бросила взгляд на Колрина. – Но здесь, посреди полей и лесов, все эти запреты немного менее… строги… скажем так. А рябина прекрасно видит, что на самом деле кроется в сердцах людей…

Она снова умолкла и еще раз поклонилась рябине, позволив теням от полей шляпы скрыть выражение ее лица. Колрин смотрел на нее с изумлением и надеждой.

– Итак, Колрин. Я решила оставить тебе жизнь. Но если уж ты не будешь связан узами клятвы, должны быть другие узы, другие границы. Ты должен поклясться перед Рябиной, что останешься здесь и никогда не уйдешь от Пограничного Столба дальше чем на двадцать лиг без позволения Главного Волшебника и Совета.

Колрин скованно кивнул и сунул руку за пазуху, чтобы достать серебристый лист, данный ему Рябиной в знак доверия. Он сжал его в руке и заговорил.

– Я клянусь перед Рябиной, что останусь здесь и не уйду от Пограничного Столба дальше чем на двадцать лиг без позволения Главного Волшебника и Совета.

Лист дрогнул и рассыпался, оставив после себя лишь тонкий узор прожилок, который впитался в ладонь Колрина, отметив ее золотыми и серебряными линиями. Если бы он решил нарушить клятву, Рябина узнала бы это и призвала бы его к ответу.

Колрин вздрогнул, вспомнив, как умерла Нарамала.

– Хорошо, – сказала Вераши. И протянула ему посох погибшей волшебницы. – Похоже, тебе это понадобится, чтобы доковылять до ближайшего дома, где, я надеюсь, мы сможем получить ранний завтрак.

Колрин с удивлением принял посох и медленно выпрямился, используя его как опору. Он чувствовал след магии в древке мореного дуба и в золоте оковки, но сила посоха почти полностью иссякла. Потребуется немало лет, чтобы вновь наполнить его.

– А Нарамала? – спросил он, взглянув на тело.

– Ранначинам тоже не помешает завтрак, – махнула рукой Вераши.

Колрин посмотрел на поле и заметил приближающиеся тени. Всего на мгновение лоб его пересекла хмурая складка. У него не осталось сил на то, чтобы копать могилу или насыпать курган над телом, да и, по правде говоря, от мага, практиковавшего магию крови, лучше было не оставлять ничего. Как известно, Ранначины съедали все, в том числе и кости с зубами, и не рисковали подхватить никакую магическую заразу, в отличие от крыс и прочих падальщиков.

– Идем! – нетерпеливо воскликнула Вераши. – У меня со вчерашнего утра маковой росинки во рту не было, и я слишком стара, чтобы пропустить очередной завтрак!

– Мы не можем пойти в ближайший дом, – сказал Колрин. – Два мага в Гамеле, и ни одного в Сейаме и Трейке? Кроме того, они нас на порог не пустят, пока не рассветет. Я предупредил, что пускать нельзя никого, и их страх вполне оправдан. Конечно, это не так близко, но еда и питье есть в моем доме в лесу.

И он поковылял мимо Главной Волшебницы, остановившись и опершись на посох, чтобы еще раз отвесить поклон Рябине. Пройдя еще пару шагов, он склонил голову и перед Пограничным Столбом, а затем повернулся к Вераши.

– Мне все еще интересно… как же вам удалось забраться в камень? Что за чары способны победить силу, живущую в нем?

Вераши рассмеялась. Ее голосу было далеко до очаровательного голоса Нарамалы, а смех походил скорее на воронье карканье. Но Колрину он не резал слух, потому что был настоящим, человечным.

– В тебе живет любопытство истинного мага, – заявила она. – Но ни одно заклинание не позволит тебе проникнуть в этот камень. Эта честь была оказана мне по дружбе. Мы – давние знакомцы, Пограничный Столб и я.

Колрин понимающе кивнул и двинулся в путь, тяжело шагая вдоль стены. Стало намного темнее, небо затянули тучи, и начался дождь. Точнее, легкая морось, которая только размазывала потеки сажи по его лицу и одежде вместо того, чтобы смывать ее.

«Мне понадобится шляпа», – подумал Колрин, попутно удивившись, что способен думать о чем-то столь обыденном, несмотря на все потрясения, боль и усталость. Но эта способность его обрадовала, и он ухватился за мелькнувшую мысль, как за спасательный канат на кораблях островитян.

Мне понадобится шляпа, подходящая к посоху. Деревенские, особенно Сомми и Хельн, будут ждать от меня полного соответствия образу, к тому же под ней не каплет. Думаю, ее поля будут из Гамеля, тулья из Трейка, а верхушка из Сейама – или наоборот…

Элизабет Бир[26]

Всем известно, что имитация – самая искренняя форма лести, но она же может отказаться и самой опасной, особенно если речь идет о магии.

Элизабет Бир родилась в Коннектикуте, а сейчас живет в Брукфилде, штат Массачусетс, с мужем, писателем Скоттом Линчем. Она получила премию имени Джона У. Кемпбелла за лучший дебют в 2005 году, а в 2008 увезла домой премию Хьюго за рассказ «Береговая линия» (Tideline), который также принес ей Мемориальную премию Теодора Старджона (разделенную с Дэвидом Моулзом). В 2009 году ей досталась еще одна премия Хьюго, за повесть «Шогготы в цвету» (Shoggoths in Bloom). Ее рассказы появлялись в журналах Asimov’s, Subterranean, SCI FICTION, Interzone, The Third Alternative, Strange Horizons, On Spec и многих других, а также вошли в антологии «Незримые оковы» (The Chains That You Refuse) и «Шогготы в цвету». Она написала фантастический цикл «Новый Амстердам» (New Amsterdam) в пяти томах, трехтомный научно-фантастический роман о Дженни Кейси, цикл из пяти книг «Век Прометея» (Promethean Age), трехтомник о приключениях Джекоба Ладдера, цикл из трех книг «Эдда Нелегких времен» (Edda of Burdens) и три романа в серии «Бесконечные небеса» (Eternal Sky). Помимо этого среди ее работ три романа, написанные в соавторстве с Сарой Монетт. Среди прочих ее книг романы «Карнавал» (Carnival) и «Подводное течение» (Undertow). Одна из самых последних книг – популярный роман «Карен Помнит» (Karen Memory).

Не моих рук дело

– Это, – заявил Бразен Чародей, с грохотом уронив нечто на грифельную столешницу, – не твое.[27]

Это самое нечто, чем бы оно ни было, судорожно дернулось и снова загрохотало, на этот раз при попытке уползти. Байю выбралась из-за рабочего стола и потянулась до хруста в позвоночнике, уже начавшем ощущать все прелести ее далеко не среднего возраста. Убрав пряди волос, упавшие на морщинистое лицо, потянулась к неизвестной вещице, чтобы получше ее рассмотреть. Перед глазами все расплывалось; через секунду она поняла, что на ней окуляры из кварца, которые Бразен сделал ей для мелкой работы, и сняла их, оставив болтаться на цепочке.

Несколько крабообразных творений Байю бросились исследовать новичка. Кости – бивень и трубчатая. Металл, похожий на серебро, но зазвенел не настолько чистым звоном, когда Бразен уронил свою игрушку. Камни, мерцающие совсем не так маняще, как настоящие.

Байю, нахмурившись, вперила взгляд сначала в вещицу, а затем и в Бразена.

– Давненько я тебя тут не видела. Ты же вроде бы укатил куда-то со своей новой пассией?

– Я расстался с как-там-ее-звали почти год назад.

– Наджима.

Байю покачала головой.

– Я должна была лучше воспитать тебя.

Ее бывший ученик, а ныне полноправный магистр волшебных наук, пожал плечами и ухмыльнулся.

– Нельзя так просто взять и исправить один из главных недостатков мужского характера, как бы рано ты ни начала. К тому же разве не был я всегда почтительным к тебе, моя старая добрая Наставница?

Байю почувствовала, как, помимо ее воли, приподнимается в улыбке уголок губ – но только один. Левый.

Бразен стоял позади кучи мусора, широко расставив ноги и скрестив на груди руки так, что мускулы натянули рукава его кричаще яркого парчового кафтана. Кожа редкой аристократичной бледности прекрасно сочеталась с платиново-белыми, завивающимися на концах волосами до плеч. В густые бакенбарды была вплетена тонкая медная проволока, на уровне скул мерцали капельки сапфиров. Он походил на матерого самодовольного котяру с дурной репутацией, который в очередной раз приволок домой нечто неузнаваемо погрызенное и с гордостью кладет это на колени хозяина.

– Ты хочешь сказать, что я тобой пренебрегаю?

В косом взгляде, брошенном магом на наставницу, промелькнуло что-то похожее на чувство вины.

– Напротив. Без тебя мне удалось переделать целый воз работы.

Она скучала без него, но не собиралась в этом признаваться. Разве что самой себе. Последствия проявления уязвимости в родной семье Байю были столь плачевными, что она с самого детства не могла набраться храбрости для повторной попытки.

Обойдя стол, она взяла палку с крюком на конце и серебряным наконечником потыкала подергивающуюся горку костей и металла.

– Ты прав, – последовали ее слова. – Это не моя работа. Так каким образом все это касается меня?

– Я неделю смогу обходиться без соли, если ты не сменишь тон.

Бороду мага прорезала усмешка. Злиться на него было невозможно; Бразен был сыном ее лучшего друга, мага Саламандры, и она готова была прощать его шалости хотя бы ради этого. Черт возьми, простила же она ему, несмотря на боль, то, чей он сын. И Саламандре простила тоже.

На секунду ей вспомнился ее старый друг и те крошечные ползучие создания, что нашептывали ей его секреты, и та особенная улыбка, что он приберегал лишь для одной Байю. Странно, подумала Байю, что, хотя мать Бразена была змеемагом и говорящей с пауками, а отец – некромантом, его магия питалась заклинаниями, намного больше походившими на ее способности артефактора, чем на способности тех, кто дал ему жизнь. Она, конечно, не считала, что ее дух тоже каким-то образом отчасти передался ему – но, возможно, считать так было бы приятно.

Мать Байю, оставшаяся в далекой земле ее детства, никогда не была особо нежным родителем. Сама Байю решила не становиться матерью вовсе, но сын ее дорогого друга, тот, кого она растила, как собственное дитя… Он и был, вероятно, единственным сыном, в котором она нуждалась.

По правде говоря, к тому же единственным сыном, которого она могла вытерпеть.

А поскольку его подначки смягчались природным очарованием, рассердиться на него всерьез было невозможно.

– И ты никогда не узнаешь ответ на свой вопрос, – сказала она, вновь тыкая палочкой в жалкую кучку костей, клея и крашеного олова. Та жалобно звякнула, словно надеялась, что женщина сможет ей помочь. Здесь использовали кости лемура, подумала она, осматривая вещицу опытным взглядом натуралиста. Но не одного, а нескольких. Причем, похоже, разных видов. А еще кости обезьяны.

Байю перестала тыкать вещицу палочкой, и у той было время придать себе хоть какое-то подобие формы. Теперь она походила на маленькую обезьянку на золотой цепочке, вроде тех капуцинов, которых люди на рынке кормили финиками и дольками сонгских апельсинов. Большая часть проволоки, скрепляющей кости, была оловянной, но встречались и латунные, и медные куски. Довольно яркие, это точно, но, по сути, просто обжатые и обрезанные куски хлама, ничем не покрытые и ненадежные. Камни повылетали из гнезд, в которых держались на дешевом клее, а не с помощью зубцов, обнажив подложку из потертой фольги, придававшей дешевым стекляшкам блеск настоящих драгоценностей. В одной глазнице остался камень оранжевого цвета, слепо глядящий на то, как Байю склонилась над вещицей, пытаясь разглядеть ее разболтанные сочленения. Другая пустовала, демонстрируя желтоватое пятно от плохо сваренного костного клея.

– Ну ты и недоразумение, обезьянка, – сказала наконец Байю. – Я бы задала трепку любому ученику, который умудрился бы сотворить нечто подобное.

Тварюшка заскребла пол маленькими оловянными рукавичками. Кто бы ее ни изготовил, он явно не собирался утруждать себя, вырезая еще и пальцы, даже для того, чтобы сделать лапки рабочими. Во взгляде создания не мелькнуло ни искорки замешательства или страха. Это была просто оживленная кем-то кучка костей и мусора, и, если уж на то пошло, не особо хорошо оживленная. К тому же начавшая распадаться, поскольку грубо наложенные чары оживления уже рассеивались. В нее не вложили ни волю, ни дух, которые могли бы стать для них стержнем.

Байю подняла глаза на Бразена.

– Если ты принес ее мне для того, чтобы я положила конец ее страданиям, хочу заметить, что она вряд ли их испытывает. Сознания у нее нет. Это просто… заводная игрушка.

– Нет, – возразил Бразен.

А затем широким жестом обвел просторную, поддерживаемую каменными арками ширь мастерской Байю. Горн, верстак, полки с сохнущими костями. Силуэты различных творений артефактора, аккуратно выстроенные вдоль стен мастерской, следящие за беседой бесстрастными глазами из драгоценных камней и видящие свои драгоценно-костяные сны. Свет из больших окон, расположенных высоко под потолком, косыми пыльными лучами падал сквозь ребра Хоути, слонихи; отражался солнечными зайчиками от кусочков стекла и зеркал, украшавших череп Лежебоки, ленивца, притаившегося в своем убежище на стропилах; колебался на полупрозрачных муаровых перьях огромных крыльев Катрин, гигантского кондора; мерцал и переливался в гранях драгоценностей, достойных того, чтобы украсить ими любой из храмов города шакалов, самой Матери Всех Торгов, великой столицы Мессалины.

Байю проследила за его рукой и нахмурилась, так ничего и не сказав. Он, как никто, умел придать драматичности моменту. Но ведь он был ей как сын – великовозрастный, порой раздражающий сынок, – и она знала, что он вот-вот сообщит ей что-то важное.

– Когда ты в последний раз выходила на улицу? – спросил он.

– У меня куча работы, – ответила Байю. – Я очень занята. – И кстати, об улице – этим утром ее сад, пусть и огражденный стенами, безусловно, мог считаться «улицей».

– Знаешь, пожалуй, тебе лучше надеть что-нибудь поприличнее, потому что сейчас мы отправляемся на прогулку, – заявил он таким тоном, словно толкал речь в суде. – Потому что кое-кто продает эти жалкие подделки как творения Мастера Артефактора Байю.

* * *

Мессалина, как известно, была Матерью Всех Торгов, и на один из них отправились наши герои. Байю пробудила одно из старейших и наименее сложных среди ее уцелевших созданий, сороконожку Амброзию, собранную из позвоночника кобры, ребер хорька и кошачьего черепа. Ей удалось убедить Амброзию обвиться вокруг ее талии наподобие двойной петли пояса, и теперь ее топазовые глаза поблескивали у магини на животе, словно череп создания был поясной пряжкой. Она довольно уютно устроилась и смотрелась, по мнению женщины, определенно эффектно. Затем Байю закуталась в бледно-голубой плащ, призванный защитить ее от знойного солнца Мессалины, хотя оно беспокоило женщину намного меньше, чем голубоглазого северянина рядом с ней. Сама она была родом с юга, где солнце раскрашивало кожу аборигенов в черно-красный, как темное дерево, или в черно-синий, как камень, цвет, но забота о собственном удобстве – не порок.

Она подумала было о маскировке, но вряд ли кто-либо в Мессалине, ставшей ей второй родиной, не узнал бы за этой маскировкой Мастера Артефактора Байю. Здесь ее знали так же хорошо, как и саму Принцессу Магии, хотя лицо Байю и не мелькало на монетах. На самом деле она не представляла, что сможет найти в извилистых рыночных рядах множества торговых площадей какого-то мелкого палаточного торговца со связкой дешевых, весело поблескивающих оловянных мартышек на шесте, уверяющего покупателей, что их поставляет именно она. Ее творения продавались в частные коллекции, к тому же существовал список ожидания, в котором желающих сделать заказ хватило бы до вероятного конца даже ее длинной жизни, будь на то ее воля. Но в кармане ее лежала пригоршня фальшивых драгоценностей, и она не отказалась бы узнать, кто же изготовил их.

Наставница и бывший ученик вышли на улицу, встреченные разноголосым пением коричневых и черных птиц.

– Выглядит неубедительно, – заметила Байю. – Кто стал бы платить за такое создание? С, – тут она фыркнула, – маленькими оловянными рукавичками, представь? Зачем нужна обезьянка, которая и залезть-то никуда не сможет?

– Полагаю, так легче отгонять ее от карнизов. Кроме того, она выглядела немного лучше, пока я не снял с нее заклинание личины.

Мужчина смотрел прямо перед собой, не удостаивая окрестности даже мимолетным взглядом.

Она вздохнула. Ну конечно, снял. А ведь по этому заклинанию она могла бы определить почерк мага. А может быть, и нет; она ведь так и не смогла понять, где хвост, где голова – образно говоря – у заклинания, оживившего эту тварюшку. А это значило, что ее изготовитель, похоже, не был Магистром Мессалины, ведь здесь их осталось немного, и она была уверена, что знает их всех. Хотя маги ведь еще (и с устрашающей частотой) выпускают в мир учеников, а чем старше она становилась, тем сложнее ей стало отслеживать их всех.

Мысль о том, что это мог быть и не Магистр, приносила определенное облегчение. Легче будет решить дело, к тому же ей не хотелось думать, что кто-то из коллег унизился до подобного. Так же, как не хотелось думать о том, что маг, имеющий хоть каплю самоуважения, отпустит на вольные хлеба ученика, не способного сделать ничего лучшего.

– Ну… – словно защищаясь, Бразен разбил ее молчание. – Я хотел увидеть, что у нее внутри, чтобы иметь представление, о чем тебе рассказывать.

– Но разве люди не пошли бы ко мне с просьбой починить эти дешевки? Или, скорее всего, вернули бы их продавцу, чтобы это сделал он?

– И правда, – согласился Бразен, тряхнув головой, от чего его пепельная грива взметнулась и снова легла на плечи. Он принял смену темы как знак прощения. – А ты стала бы требовать от Магистра Мессалины исправления некачественной работы?

– О, возможно, – сказала Байю.

Бразен с усмешкой закатил глаза. И он бы, конечно, потребовал. Вот почему они были Магистрами, а не горожанами, одетыми в пестрые полосатые халаты из льна и шафрановые платья, спешащими уступить магам дорогу.

– И сколько, по твоему мнению, существует таких подделок? – с подозрением спросила она.

Он в ответ пожал плечами.

– Значит, они не просто наживаются на моем честном имени, – заключила Байю. – Они позорят его.

Ее популярность значительно возросла пару лет назад после работы по восстановлению для Музея громадного окаменевшего скелета древнего монстра, известного как «динозавр». Как ей дали понять, экспозиция с его участием все еще привлекала много внимания, что и послужило причиной для реконструкции ротонды Музея в более просторное и высокое помещение – чтобы вмещать толпы народа и организовать Титану Приливов, как она назвала свое творение, место для представлений, ведь именно их громадное создание любило больше всего. Особенно если среди зрителей были маленькие дети.

Ее работа, конечно, не помогла разрешить научный спор между доктором Азар и доктором Манкидх, двумя склочными палеонтологами, заказавшими восстановление динозавра, но нельзя же получить все и сразу.

– Когда ты захочешь, чтобы печенку злодея изжарили на одном из рыночных лотков, приправив на твой вкус, моя дорогая Байю, я отведу тебя к великолепному мастеру кебаба, который приготовит ее так, что пальчики оближешь.

Кебаб из печени не казался ей особо привлекательным блюдом. А вот идея перекусить – очень даже казалась. К тому же, как заметил Бразен, торопиться им было не с руки, а правосудие удобнее вершить на полный желудок.

Они уже вступили на территорию, принадлежащую храму, где торговые ряды были особенно многолюдными. Несколько лавок, торгующих едой и специями, сгрудились неподалеку от храма Богини Смерти, блистательной Каалхи. Байю, с наслаждением вылавливая куски пикантной ягнятины из свернутого в форме плошки пальмового листа, подумала, что после похорон люди наверняка всегда зверски голодны. Тут и там над толпой сновали скворцы, то и дело ныряя под ноги людям, чтобы ухватить с тротуара кусок какой-нибудь гадости.

– Эти пташки последнее время заполонили весь город, – заявил Бразен, отмахиваясь от черно-розовой птицы, едва не задевшей крылом его ус.

Байю слизнула капельку пахнущего тмином жира с губ и огляделась. Бразен был намного выше нее, но люди расступались перед обоими, образовав вокруг них зону, где никто не толкался, не пихался и не топтался по ногам. Они проплывали сквозь толпу, успокаивая ее, как капля масла успокаивает кипящую воду, в центре островка покоя, обеспеченного тем, что всегда находился внимательный друг или родственник, успевающий пихнуть или дернуть за рукав зазевавшегося торговца.

Звуки, запахи и краски рынка заставляли сердце Байю биться чаще. Возможно, прошло действительно много времени с тех пор, как она устраивала себе подобную прогулку.

– Там шелка и шелковая пряжа, – сказала она, направляя Бразена в обход издающей отчетливое амбрэ стоянки лошадей и, вероятно, одного-двух верблюдов. Запах навоза предательски смешивался с запахом жареной ягнятины, а еще у верблюдов была привычка плеваться, а у кобыл – внезапно выдавать струю мочи прямо из-под хвоста. К тому же и те, и другие ничуть не заботились о тонкостях социального статуса. – У того торговца в розовом тюрбане прекрасная проволока. Очень гладкая.

– Проволока, пусть даже великолепная, – явно не то, что мы ищем сегодня. Я вижу ювелирный магазин, и еще один. Хотя ювелиры там вполне приличные.

Они обогнули место, откуда неслись звуки нарастающей собачьей свары, вскоре, впрочем, заглушенные криками бьющихся об заклад зрителей. Со всех сторон неслись вопли продавцов воды, вина и чернильно-черного кофе; манили сладости, пахнущие медом и орехами. Бразен дал монетку мужчине в войлочной шапке и с зонтиком в руках, одиноко стоящему на углу на невысоком раскрашенном постаменте.

– Фальшивые драгоценности, – сказал он.

Зазывала обежал цепким взглядом их фигуры, за считаные секунды оценив ткань и покрой одежды, украшения и даже качество выделки кожи сапог.

– Досточтимый мастер Маг наверняка может позволить себе подарить этой прекрасной даме что-то получше фальшивки?

Байю откинула голову, позволяя прядям волос скользнуть под бледно-голубой капюшон плаща.

– Досточтимый мастер зазывала наверняка способен сообщить те сведения, за которые мой друг заплатил ему?

Выдержка зазывалы была достойна восхищения; он даже не вздохнул. Лишь слегка улыбнулся и указал им на боковую улочку, укрытую в тени финиковых пальм, если, конечно, считать, что пальмы тоже способны давать тень. Отяжелевшие от созревших фруктов, они были полностью скрыты под куполом из трепещущих птичьих крыльев.

– Ищите Азифа, оранжево-голубая палатка, – напутствовал он.

– Ищите Азифа, – передразнил Бразен, плетясь вперед. – С таким же успехом можно искать Чу в Сонге или, к примеру, Тсеринга в Расе.

– Ну, по крайней мере такая палатка здесь есть, – указала на искомое Байю. – А вся суть распространенных имен в том, что их носит действительно много людей.

У нее были подозрения, что именно они увидят, когда войдут в палатку, но, к счастью, она не стала ими ни с кем делиться – потому что там действительно была ювелирная лавка, причем открытая, и полосатые стенки палатки были подняты вверх, чтобы одновременно давать тень и позволять безвкусным украшениям, выставленным на продажу, сверкать в лучах солнца. Позолоченные оловянные значки, фальшивые украшения, камеи, вырезанные из покрытой эмалью керамики, а не из роскошного агата, составляли ассортимент лавки.

Ее хозяин, Азиф, оказался худощавым, жилистым мужчиной. Он походил на коренного жителя Мессалины, что в последнее время становилось редкостью в этом городе рынков и иммигрантов. Его речь, напоминающая жужжание, в сочетании с внешним видом, навела Байю на мысль, что питается он в основном сладким, как сироп, кофе. Он обернулся к входящим магам, и Байю уловила тот самый момент, когда он понял, кто перед ним, и подобострастность сменилась робостью.

– Несомненно, величайших Магистров не мог заинтересовать мой скромный товар. Вы льстите Азифу!

– Послушайте, – начал Бразен, подходя к закрытой стеклом витрине, служившей одновременно и прилавком. Кричаще яркие украшения на потертом бархате потускнели, накрытые тенью от руки мага, бросившего несколько поддельных камней на поцарапанное стекло. – Это ваших рук дело, господин? А если нет, можете ли вы сказать, чьих? Что бы вы ни ответили, никакого наказания за сим не последует, а за полезную информацию, возможно, будет награда.

Азиф медленно протянул руку, взглядом спрашивая у Бразена разрешения. Он поднял один камешек, рассыпающий медные, фиолетовые и голубые блики, и не торопясь повертел его в руках.

– Тот, кто это сделал, простите за прямоту, очень небрежный мастер. Стекло хорошего качества, но в нем пузыри, а подложка, хоть и из качественного материала, крайне неаккуратно приклеена. Видите?

Он качнул головой и достал лупу.

– Мне ненавистна сама мысль о том, что кто-то из моих коллег мог изготовить такое убожество. И вот, посмотрите, ободок – на нем нет метки мастера!

Байю взяла лупу и осмотрела то место, на которое указал торговец, продолживший перебирать принесенные магами фальшивки. Узкая полоска вокруг самой широкой части камня была ровной и гладкой, без намека на клеймо.

Бразен довольно естественно переспросил:

– Но вы говорите, качество материалов отличное?

– Похоже на работу подмастерья, оставшегося без надзора мастера с хозяйским инструментом в руках. Форма была хороша, но вот залита неаккуратно, и грани были отполированы под неверным углом.

Он выложил один из собственных камней для сравнения, и Байю невооруженным глазом заметила, насколько тот превосходит принесенные ими дешевки и в сиянии, и в яркости, и в правильности граней, и даже в том, насколько аккуратно приклеена подложка из зеркальной фольги. Мастерство чувствуется везде, даже в изготовлении подделок.

– Я бы сказал, – подвел итог Азиф, – что все они изготовлены одним человеком. И его учитель явно будет недоволен, обнаружив недостачу материалов при следующей их проверке.

– Сколько еще изготовителей фальшивых драгоценностей в Мессалине? – спросила Байю. – Кто из них может позволить себе материалы такого качества и содержание одного-двух учеников?

Раздражение, переполнявшее ее ранее, пошло на спад, и она смогла оценить юмор ситуации в достаточной степени, чтобы поддержать забаву. Тем не менее, когда Азиф назвал три имени, она пристально посмотрела на Бразена и довольно спокойно произнесла:

– Я, правда, надеюсь, что нам не придется навещать их всех.

Раскрасневшийся на солнце Бразен, кажется, слегка побледнел, но наверняка сказать было трудно. Он тут же предложил:

– Не заглянуть ли нам к Юзуфу, а? Он живет ближе всех. Если нам повезет, прогулка будет совсем короткой.

Продолжай тянуть время, подумала Байю. И кивнула.

* * *

Юзуф работал не в торговой палатке, а в маленькой глинобитной хижине, одной из ряда подобных ей одноэтажных построек на задах целого района более высоких и крепких домов, сгрудившихся в тени древних, колоссальных руин, каковых немало было в окрестностях Мессалины. Эти, из голубовато-зеленого камня, устоявшего перед натиском погоды и охотников за бесплатным строительным материалом, некогда были длинным изогнутым каналом, держащимся на нескольких арках, которые поднимались примерно на высоту пяти-шести этажей.

Когда-то давно здесь, скорее всего, был акведук, потому что на концах он резко обрывался, как сломанный. Одни говорили, что он был построен во времена правления Безглазого, так называемого Принца-Мага Мессалины, несколько веков назад. Другие утверждали, что именно тогда он и был разрушен. Байю никогда не считала нужным выяснять это.

Соседний район, выросший в тени этих развалин, довольно предсказуемо именовался Пятью Арками.

Ученика Юзуфа на месте не оказалось, но сам Юзуф – возможно, будучи о себе более высокого мнения, чем Азиф, что, по мнению Байю, видевшей его работы, было не вполне обоснованно, казалось, совсем не встревожился, увидев двух Магистров у себя на пороге. Он был довольно молод, хорошо сложен и одет в штаны, сапоги и кожаный передник. Судя по выставленным на продажу перед его магазином изделиям, фальшивые драгоценности были скорее дополнением к основному ассортименту, состоящему из стеклянных безделушек и статуэток.

Юзуф нахмурился, когда Бразен выложил оставшиеся камни.

– Формы могут быть и моими, – неохотно сказал он. – Но отливал не я. И обрабатывал тоже.

Он кинул взгляд на ряды стеклянных стержней, висящих на стенах, на емкости с разноцветными порошками и рулоны фольги. Они находились в некотором беспорядке, и Байю решила, что мастер наверняка не сможет с первого взгляда определить, все ли на месте.

– А твой ученик?

– Реза. – Мастер издал почти змеиное шипение. – Он понес товар в Музей Естественной Истории. Идите туда, если хотите встретиться с ним.

– Ха, – сказал Бразен. – Там выставлены и мои работы, и творения Байю.

* * *

Бразен топал вперед, слегка замедляя шаг, чтобы Байю было легче поспевать за ним. Некоторое время они шагали в более или менее дружелюбном молчании. До Музея было недалеко, и вскоре они заметили, что впереди показались низкие ступени и площадь перед ним, по которой сновали толпы – и людей, и птиц. Люди сновали более беспорядочно и менее согласованно, нежели голуби и скворцы, сбивающиеся в огромные тучи, рисующие замысловатые петли и спирали.

Перед магами выросла громада Музея, со входом, украшенным фонтаном слева и латунной статуей верблюда в натуральную величину справа. Этот верблюд был одной из работ Бразена, о которых тот упоминал. Он был сделан таким образом, что с правой стороны выглядел обычным животным – ноздря расширена, огромная, утолщавшаяся книзу нога задрана, голова откинута назад, – испуганным нападением какого-то хищника. Но если подойти слева, с внутренней, смотрящей на вход в Музей стороны, взгляду зрителя открывался хирургический разрез, в котором каждый отдельный орган был целым и находился на своем месте, отличаясь от других цветом отделочных кристаллов: легкие были фиолетовыми, сердце красным, печень бордовой, кишечник цвета слоновой кости и так далее. Конечности статуи, как и ее туловище, представляли собой наглядный пример расположения костей и мускулов, связок и сухожилий, окрашенных в различные яркие цвета.

Вклад Байю в экспозицию Музея не был заметен снаружи, за исключением того, что благодаря ей купол атриума был значительно увеличен и реконструирован. И все же при виде Музея в груди у нее вспыхивала маленькая искорка гордости. Несмотря на так и не разрешенный научный спор заказчиков, работа, по ее мнению, была выполнена хорошо.

Бразен, в свою очередь, задержался, чтобы полюбоваться на свое творение, к которому они как раз подошли. Он осмотрел скульптуру и кивнул сам себе, словно, мысленно вернувшись в прошлое, он оценил, какую замечательную работу ему удалось проделать, хоть и на заказ. Верблюд лениво моргнул и начал плавно поворачиваться на своем пьедестале, меняя одну эффектную позу на другую, словно пытаясь продемонстрировать все детали своего механизма; в конце концов, его создал не кто-нибудь, а сам Бразен Чародей. Любой достойный скульптор смог бы создать поразительно детальную анатомическую модель верблюда. Но эта могла еще и реагировать на посетителя.

Повернувшись, Бразен кинул взгляд на фасад Музея. Его беломраморные стены были оформлены в эзинском и азитанском архитектурных стилях – золотая и лазурная плитка, стрельчатые арки – и вызывали в памяти изображения величайших университетов и рассказы о древних цивилизациях, даже несмотря на то, что вовсе не походили на стены храма, выстроенного во славу какого-нибудь чужеземного бога. Благодаря усилиям архитекторов стены этого храма знаний несли отпечаток истории, вечности.

– Ты же не думаешь, что за всем этим стоят наши добрые профессора, правда?

Байю пожала плечами.

– Вряд ли доктор Азар и доктор Манкидх остались обо мне лучшего мнения, чем друг о друге.

– Ссоры ученых – действительно серьезная штука.

– Но, с другой стороны, ни одна из них не принадлежит к Магистрам. И даже к колдуньям.

– Люди могут преподносить сюрпризы, – буднично заметил Бразен, наклонившись, чтобы осмотреть металическую ногу верблюда. Затем ли, чтобы оценить степень изношенности, или чтобы полюбоваться деталями своей работы – Байю сказать не могла.

– Или просто, – продолжила Байю тоном, сухим как пустыня, – пришло время признать, что все это расследование было придумано тобой специально для меня и ты умышленно тратишь мое время.

Бразен посмотрел на нее с невинным удивлением. Затем вздохнул и спросил:

– На чем я прокололся?

– Ты был моим учеником четырнадцать лет, – напомнила ему Байю. – А твоя мать – лучшей подругой за всю мою жизнь. Да и, в конце концов, ты же Бразен Чародей. Ты можешь заставить ожить мелкое существо, но душу в него не вложишь. Оно будет довольно сильно отличаться от наделенных собственной волей артефактов, что создаю я, но сойдет за достоверную «подделку».

Лицо мужчины сморщилось в недовольной гримасе.

– Итак. Ты собираешься мне рассказать, что мы делаем на пороге музея и зачем тебе понадобилось утащить меня из мастерской на полдня, чтобы установить… ныряй!

– Что?

– Пригнись, – снова вскрикнула Байю, хватая Бразена за ухо и заставляя пригнуться.

Что-то небольшое, розово-черное, со свистом разрезая воздух, пронеслось над их головами. Сначала ей показалось, что это какой-то снаряд, но, когда промелькнувший мимо предмет врезался в стену здания позади них, она поняла, что тельце, которое сползло на мостовую, оставляя за собой алый след, было обычным скворцом. Они весь день попадались ей на глаза и стали для нее своего рода тревожным знаком. Вот шумная стая, занимавшая парапет здания напротив, поднялась в воздух, и Байю спросила:

– Есть желающие отправить тебя на тот свет, причем немедленно?

Бразен потер ободранное ухо.

– Кроме тебя? Нам лучше убраться отсюда.

Байю схватила своего великовозрастного ученика за руку и потащила к украшенному арками фасаду музея. На его широких ступенях все еще оставалось несколько человек, но выбора не было: какое бы направление они ни избрали, везде были невинные, ничего не подозревающие горожане, а площадь вообще была битком забита людьми – и птицами.

Она рванула вверх по ступенькам, слыша, как рядом топочет Бразен. Болело бедро, а мышцы спины однозначно давали понять, что позже ей придется дорого заплатить за эту внезапную тренировку, но, по крайней мере, благодаря физическому характеру работы она сохранила выносливость и хорошее дыхание. Да и Бразен, хоть и походил на бочонок, был крепким, как его дубовые клепки. Поэтому темп держал.

Что-то острое и твердое ударило Байю между лопаток как раз тогда, когда они достигли верха лестницы. Вслед за острой болью она ощутила, как разматывает свои кольца и распрямляется висящая на ее талии Амброзия. И тут же споткнулась. Бразен поддержал ее, вывернув руку, но не позволив наставнице рухнуть на колени.

Мимо пронесся очередной скворец. Бразен увернулся – птица, похоже, метила ему в глаз, – и тут раздался резкий, неприятный звук, похожий на щелчок прута. Это Амброзия взвилась вверх, схватила птицу и вышибла из нее дух.

На мгновение Байю стало жаль радужно-черную птаху, лоскутком упавшую на землю. Не ее вина, что она попала под действие чьих-то чар. Но кто, ради всего святого, наложил подобные чары? Она не слышала ни об одном Магистре в Мессалине, который мог бы управлять животными, с тех самых пор, как умерла мать Бразена, но и она практически не работала с птицами.

Атакующая их стая полностью состояла из скворцов, но птицы в ней были двух видов – черные и розовые. Обычно они не летают одной стаей – очередная загадка.

Вокруг Байю и Бразена метались в панике экскурсанты: кто-то бежал вниз по лестнице, кто-то – вверх, одни спешили убраться с дороги бегущих, другие, словно птицы, сбивались в стайки, в попытке укрыться от смертоносных скворцов. Амброзия обвилась вокруг головы хозяйки, как корона, отражая возобновившиеся атаки птиц. У Байю мелькнула мысль, что она могла бы призвать из музея другое свое творение – Титана Приливов, громадину Амьяда-Зандрия. Услышав ее зов, он, конечно, придет.

Но по дороге он погубит купол музея и страшно даже представить, сколько жизней.

Она не станет его призывать.

Сейчас ей остается рассчитывать лишь на Амброзию. Они уже через столькое вместе прошли, что какая-то жалкая стая птиц им была не страшна, особенно при поддержке Бразена. Из раны на спине, под платьем, сочилась кровь. Трудно представить себе более нелепую смерть для двух лучших магов Мессалины.

Они бросились было к арочному выступу, но птицы окружили их, отрезая путь к спасению. Наставница и ученик замерли спиной к спине, под палящим солнцем и безжалостным небом. Амброзия, промахнувшись, шлепнулась на место, когда стая атаковала вновь. Птицы царапали лицо Байю клювами и когтями, запутываясь, бились в ее волосах, вились вокруг Бразена, яростно терзая его клювами.

Бразен отпустил ладонь Байю и широко раскинул собственные руки, позволив парчовым манжетам сползти с его широких волосатых запястий. Нарисовав в воздухе знак, он произнес пять древних тайных слов.

Байю закрыла уши руками.

Магия давала ей возможность оживлять свои творения из драгоценных камней и костей, дарить им подобие жизни, личность, волю. Ее создания становились уникальными, как только она заканчивала работу, и от этой уникальности порою страдали. Конечно, она могла бы создать и бездушных роботов из когда-то живых существ, но для поддержания их в рабочем состоянии ей пришлось бы постоянно тратить уйму времени и сил.

Бразен тоже мог оживлять, но его творения были просто механизмами, без собственного «я». Сделанные из метала и камня, они не имели и капли той живительной силы, что оставалась в костях животных, из которых собирала своих созданий Байю, а потому могли лишь слепо выполнять приказы хозяина. Они хоть и могли действовать самостоятельно, если их отпускали, но развиваться, подобно творениям Байю, были не способны.

Тем не менее они подчинялись приказу. Именно его Бразен и выкрикивал сейчас во всю мощь своих неслабых легких.

Сделанный из бронзы и кристаллов, наполовину рассеченный верблюд у подножия лестницы повернул морду – с полусонным, усталым выражением, свойственным всем его собратьям, на одной ее части, и голым черепом – на другой. Его глаза сфокусировались на верхней части лестницы. А затем он быстро, но с удивительным изяществом покинул свой пьедестал.

Грохот и лязг оглушили Байю даже сквозь прижатые к ушам ладони, когда творение ее ученика ринулось вверх по лестнице, кроша на бегу ее мраморные ступени. Птицы кружили над ним, то и дело пикируя вниз, и хлопанье их крыльев напоминало шум поршней локомотива или топот марширующих солдат. Байю вздрогнула от нехорошего предчувствия. Но то ли сами птицы, то ли те, кто наслал на них заклятие, оказались достаточно умны для того, чтобы не идти на таран металлической статуи. Они были и над ним, и под ним, приближались, подобные черной реке, становящейся все шире по мере того, как новые птицы слетались к верблюду со всей площади. Точнее, со всего города, насколько могла судить Байю.

Птицы кружились и над их головами, налетая, пытаясь достать магов крыльями и клювами. Байю попыталась защитить глаза и выругалась, увидев, что скворцы переключились на Амброзию и стали выклевывать и выцарапывать мелкие камешки из ее схем. Их заменить не составит труда, но, если птицы доберутся до ее глаз, Амброзия ослепнет.

Правда, нескольких атакующих ей уже удалось убить. Верблюд с грохотом поднимался вверх по ступенькам, но тучи птиц, вьющиеся вокруг него, изрядно замедляли подъем. Дорогу почти ослепшему существу приходилось выбирать наугад.

Бразен лихо свистнул и снова проревел какой-то приказ. Верблюд ринулся сквозь стаю, раскидывая в стороны тельца тех птиц, что не успели убраться с его пути.

– Не знаю, чем демонстрационная модель из металла сможет нам помочь, – бросила Байю через плечо.

– Держись, – велел Бразен, прижав ее к себе вместе с Амброзией. Его стальная хватка заставила костлявые конечности сороконожки впечататься в тело Байю. Она взвизгнула и услышала, как хрустнула пара хрупких задних конечностей Амброзии. Последовал рывок и удар, а затем они понеслись вперед уже верхом, петляя, прорываясь сквозь тучи птиц, клюющих их опущенные головы и сгорбленные плечи, атакующих и вновь разлетающихся в стороны.

Каждый шаг животного заставлял беглецов биться о его жесткий бок. Байю уткнулась лицом в плечо Бразена, защищая глаза. Однако ей пришлось поднять голову, когда верблюд повернул. Тучи птиц теснили прочь от входных арок животное, сбитое с толку их непрекращающимися атаками, скользившее металлическими копытами по раздавленным пернатым тельцам. Верблюд замер, не способный решить, в какую сторону двигаться, а птицы тем временем яростно клевали и скребли руки, капюшон и голову Байю.

– Давай-ка, помоги, – велела она Амброзии.

Из-за сломанных ножек, цепляющих своих уцелевших соседок, она утратила былую живость. Но все равно оставила свой пост на талии у хозяйки, чтобы, взобравшись по спине на литой череп верблюда, перехватывать атакующих скворцов. В какой-то ужасный момент Байю испугалась, что она ослабит хватку, сорвется и будет растоптана в пыль, но Амброзии удалось удержаться. Она взлетала вверх подобно кобре, у которой был позаимствован ее позвоночник, а затем молниеносно обрушивалась на галдящих, мечущихся птиц, сшибая их прямо на лету и, что немаловажно, не подпуская к глазам механического верблюда.

Тот резко откинул голову и плюнул.

Но не простой слюной, а струей жирного черного масла. Пахучий фонтан поверг около дюжины скворцов на землю. Полученная, в том числе и при помощи Амброзии, передышка позволила верблюду определиться с направлением. Байю напряглась, ощутив под собой сокращение металлических мышц и услышав скрип суставов.

Верблюд снова перешел на бег.

Бронзовые копыта прогрохотали по мраморной площадке перед входом в музей, и вот уже на них упала тень входного портика, и Байю поняла, что они наконец-то оказались внутри здания.

Она все еще слышала гомон птиц, следующих за ними по пятам.

– Они могут добраться до нас и…

Но верблюд и не думал останавливаться. Он, грохоча копытами, преодолел очередной лестничный пролет и миновал очередную галдящую толпу – на этот раз людей, а не птиц, – пронесся по короткому, широкому коридору и оборвал бархатную веревку, сбив табличку с аккуратной надписью: «Частная закрытая вечеринка».

Беглецы оказались в зале, над которым возвышался реконструированный купол. На той скорости, с которой несся верблюд, ему, с его металлическими копытами, вряд ли удалось бы успешно развернуться или затормозить на мраморных плитах пола, поэтому Байю весьма оправданно завизжала, почувствовав, как животное теряет равновесие и скользит по полу, в то же время заваливаясь на бок. Ее тело напряглось в ожидании неизбежного падения, ударов и переломов костей, как ее, так и Бразена.

И тут над ними промелькнула какая-то тень, следом раздался звук, похожий на хлопанье плотной ткани на ветру, а затем Байю, пойманная прямо в воздухе, вместе с Бразеном оказалась в чьей-то крепкой, но весьма костлявой хватке. Мгновение спустя до них донеслось ужасающе резкое кабум!

Байю взглянула вниз и обнаружила, что ее обвивают кольца сочлененных позвонков констриктора. Эти сочленения, драгоценные камни и шестеренки были ее собственной работой, но какое-то время она просто смотрела на них, не способная осознать произошедшее.

Затем вздохнула, ощутив, как заныли ушибленные ребра, когда Хоути опустила их с Бразеном на пол, – слегка неуверенно, поскольку слонихе не удалось схватить их обоих так, чтобы ноги их оказались на одном уровне. Им удалось не упасть, хотя для сохранения равновесия пришлось хвататься друг за друга и за костяную слониху.

Не успев как следует встать на ноги, Байю уже начала оглядываться вокруг. Источником весьма звучного хлопанья оказалась кондор Катрин, подлетевшая к выходу, чтобы закрыть проем своими крепкими шелковыми крыльями, не давая галдящей стае скворцов проникнуть внутрь. Неподалеку гордость Музея, восстановленный Байю скелет Титана Приливов, радостно ощерившись в костяной ухмылке, поднимал на ноги бразеновского верблюда. Пока Байю наблюдала за ним, Амьяда-Замрия поднял голову на мощной шее и сплясал коротенькую джигу.

– Кто-нибудь, закройте уже эти треклятые двери, – велела рыжеволосая женщина в аккуратном жакете, дополненном весьма строгой блузкой и длинной юбкой. И вся она выглядела весьма строго – от кончиков полированных ногтей до стука острых каблучков. Это была доктор Азар, палеонтолог, поддерживающий теорию о существовании подвижных, активных динозавров.

Она решительно двинулась к дверям, словно собираясь выполнить свое распоряжение самостоятельно, но прежде чем успела до них добраться, была перехвачена выскочившим перед ней доцентом, который, с опаской поклонившись Катрин, протиснулся под ее крыло, чтобы закрыть вход в зал. Тут же, невдалеке, обнаружилась и доктор Манкидх с метлой наперевес – темноволосая женщина плотного сложения была вечным оппонентом доктора Азар в научных спорах. Она подошла к двери, чтобы прикрыть доцента от нападения тех птиц, что влетели в зал, когда Катрин отодвинулась. Но пернатые, похоже, и не собирались нападать ни на доктора Манкидх, ни на доцента. Ему удалось спокойно закрыть дверь, после чего Катрин неловко поковыляла прочь.

Байю потянулась и ласково погладила Хоути по черепу. Слониха зарокотала от удовольствия, заставив зазвенеть колокольчики на браслетах, обвивающих ее ноги.

Бразен, сжав губы, с подозрением посмотрел на Байю.

– Тебя нисколько не удивляет то, что она здесь.

Теперь, когда все немного успокоилось, у Байю появилась возможность оглядеть зал более тщательно, и она заметила накрытые столы с закусками и напитками, множество коллег и старых своих знакомых, а также присутствие – насколько она могла судить – всех ее творений, что остались с ней, и даже нескольких из тех, что были проданы ею за долгие годы.

Это был своего рода вечер воссоединения.

Она подозревала нечто подобное, когда Бразен так решительно таскал ее за собой по всей Мессалине, явно отвлекая и задерживая.

– Я догадалась, что будет вечеринка-сюрприз, – призналась она. – Но вот покушения-сюрприза я не ожидала.

Он ухмыльнулся, вытирая кровь с уголка губ.

– Ну, если ты чего-то ожидаешь, это уже нельзя назвать сюрпризом.

– Ты выбрал себе подходящее имя, Магистр.

Она с непреклонным видом повела плечами, стряхивая свой изодранный плащ на пол. Ее бывший ученик ткнул пальцем в мучнисто-белый мазок на плече своего щегольского кафтана.

– Бесстыдник ты и есть. Это тоже было частью твоего плана по отвлечению меня от работы?

– Нет, – возразил он. – Боюсь, что выдуманная мной загадка превратилась в настоящую. Но кому может прийти в голову убить тебя?

– Кроме твоего отца?

Он невесело усмехнулся.

– Тучи скворцов. Не похоже на работу некроманта.

– А почему в Музее?

Бразен обвел рукой разодетых гостей и толпу великолепных творений Байю. Даже Лежебока, блестя, как начищенное зеркало, развалился на опоре, поддерживающей круговой мезонин.

– Я решил, что воссоединение твоих творений немного тебя приободрит. А для того, чтобы привести Титана в другое место, пришлось бы разбирать все здание.

Между тем к ним приближались доктор Азар и доктор Манкидх. Байю с изумлением заметила, что доктор Манкидх довольно нежно обнимает свою вечную соперницу за плечи. Они подошли, улыбаясь и явно наслаждаясь обществом друг друга.

– А я думала, что вы не ладите, – заметила Байю, что, конечно, было не очень умно, с учетом ее собственных романтических увлечений.

– Так и есть, – подтвердила доктор Манкидх, чмокнув доктора Азар в макушку.

Доктор Азар, несмотря на свое имя бывшая такой же бледнокожей иностранкой, как и Бразен, покрылась румянцем удовольствия.

– Видите ли, мы обе были так вами недовольны, Магистр…

– Что нашли много общих тем, – решительно вмешалась доктор Манкидх.

Байю искренне рассмеялась, не обращая внимания на тени скворцов, которые кружили у окон высоко над головами, через которые в зал попадал естественный свет.

– Я смотрю, вы хорошо заботитесь о своем тезке.

Она махнула рукой на Титана Приливов, который в ответ радостно замотал огромной башкой.

– Мы хотели бы извиниться за попытку провести вас, Магистр, – сказала доктор Азар. – Но вы отвечали отказом на каждое приглашение, присылаемое нами, на протяжении десяти месяцев.

Байю удивленно моргнула. Не может быть. Затем опустила взгляд, подсчитывая что-то на пальцах.

– Ну ладно, – признала она, дважды проверив расчеты и осознав, что они верны, – попытка и впрямь была неплохая.

Неужели она на самом деле так тщательно отгораживалась от мира? Постепенно становилась сумасшедшей затворницей? И настолько в этом преуспела, что Бразену пришлось тратить собственное драгоценное время на изготовление дешевой безделушки для того лишь, чтобы выманить ее из дома?

Она, похоже, слишком увлеклась самозащитой.

Но, с другой стороны, ее ведь действительно пытались убить. И воспользовались первой же подвернувшейся в этом году возможностью довести дело до конца, что говорит либо о немалом терпении ее недоброжелателей, либо об имеющихся в их распоряжении соглядатаях.

И это точно не Каулас Некромант, отец Бразена, поскольку ни одна птичка не стала бы приносить ему секреты на хвосте – или слушаться его приказов, если уж на то пошло. И не сам Бразен, поскольку он был, пожалуй, единственным человеком в мире, который мог бы просто воткнуть нож ей в спину. Не доктора Азар и Манкидх – по крайней мере, до тех пор, пока между влюбленными не начались размолвки и они не обвинили во всем старушку Магистра.

Тогда кто?

– Птичка на хвосте принесла, – пробормотала Байю.

– Что? – переспросил Бразен.

– Да так, ничего, – ответила Байю. И встряхнулась, заставив себя улыбнуться. – Идем. Пора насладиться вечеринкой, не так ли, господин Великий Магистр? А скворцы, скорее всего, разлетятся с приходом ночи.

– Совы гораздо крупнее, – цинично заметил Бразен, снимая бокал с ближайшего подноса.

* * *

– Не хотелось бы вмешиваться в ссору двух Магистров, но я пришла сообщить, что мне не нравятся твои попытки прикончить моего бывшего ученика.

Байю опустилась в удобное кресло рядом с жаровней. Садиться пришлось осторожно, чтобы не побеспокоить ни обвившую ее талию Амброзию, недавно перенесшую замену ног, ни скрытых под мантией крошечных механизмов в крабьих панцирях. Утреннее солнце заливало светом небольшой, прекрасно обставленный кабинет.

– Хотя, можешь мне поверить, я прекрасно понимаю, откуда у тебя такое желание.

Женщина, сидящая напротив, откинула прядь роскошных черных волос с лица правильной овальной формы и едва заметно улыбнулась. Высокий лоб и округлые щеки гармонично сочетались с узкими глазами, полуприкрытыми тяжелыми веками. Руки женщины лежали на коленях, вместе с вязаньем – изящной ажурной сетью из грубой шелковой пряжи белого и алого цвета.

– Я должна была догадаться, что ты тоже маг, – продолжила Байю. – Наджима. Звезда. Но для мага, говорящего с животными, у тебя довольно странное имя.

– Только с птицами, – поправила Наджима. – Они ведь тоже украшения небес.

– Бразен об этом не знал? – спросила Байю.

Наджима пожала плечами. В клетке за ее спиной запела канарейка. Ее крылья переливались всеми оттенками ярко-красного, словно драгоценные агаты. На окнах, ведущих на террасу в саду, стояли бамбуковые клетки с белыми и полосатокрылыми зябликами. А за садом, в некотором отдалении, раскинулся город, укрытый вуалью струящегося из каждой трубы и жаровни дыма. Люди с утра пораньше пекли хлеб и заваривали чай.

– Мог бы, если бы удосужился уделить мне побольше внимания.

– Значит, возлюбленным он был отвратительным. Но разве теперь за это убивают?

– Ну…

Казалось, любое свое действие Наджима сперва тщательно обдумывает. По крайней мере, чай она пила именно так.

– Если бы я действительно хотела его убить, то, скорее всего, придумала бы что-то понадежнее стаи птиц.

– Твоих птиц, – заметила Байю, прикрыв рукой глаза.

– Чай правда очень хорош, – сказала Наджима.

– Так ты просто… пыталась привлечь его внимание?

Байю попробовала так настойчиво рекомендованный напиток. Он на самом деле оказался удивительно хорош.

– Скорее напомнить, что у ошибочных решений могут быть неприятные последствия.

Наджима поставила чашку на столик и взяла в руки моток пряжи.

– Из женской солидарности. Ради тех, кто придет за мной.

– И, возможно, немного из мести?

Белозубая улыбка Наджимы была весьма недоброй. Байю… нравилась эта женщина.

– Некоторые мужчины медленно учатся.

Байю вспомнила о Кауласе Некроманте и вздохнула.

– Это точно.

– Я понимаю, что он вырос без матери, а отец у него – злобный некромант. Но разве ты не могла…

– Лучше его воспитывать?

Наджима утвердительно отсалютовала ей мотком пряжи.

Эти мысли уже не раз посещали Байю. О ее собственной матери, которая, скрестив руки на груди, стояла и смотрела, как дочь уходит из родной деревни в неизвестность, осыпаемая градом камней. О том, что сама Байю решила отделять привязанности – о, назовем это любовью, пусть и своеобразной – от секса, категорично и навсегда. Если, конечно, это был ее сознательный выбор, а не проявление истинной натуры. Или это испытания юных лет наложили на нее неизгладимый отпечаток.

О лучшей подруге и мужчине, которого они иногда делили, а иногда никак не могли поделить, хотя ни одна из них на самом деле его не любила.

Если бы кто-нибудь смог полюбить его, стал бы он лучше? И была ли проблема в них или в нем самом?

– Возможно, – понимающе продолжила Байю, – винить женщину в недостатках мужчины, по сути, довольно бессмысленно.

Наджима поджала губы. Затем склонила голову и подняла палец вверх, словно собираясь высказаться, а также, видимо, издала свист, слишком высокий для человеческого слуха. Маленький пятнисто-коричневый крапивник – самая невзрачная из певчих птиц – влетел в окно и, щебеча, уселся на подставленный палец. Наджима, не отрывая взгляда от Байю, наклонилась и легко прикоснулась губами к маленькой птичьей головке. Крапивник повернулся к ней, как птенец в ожидании червяка.

На талии Байю зашевелилась Амброзия. Она успокаивающе погладила свою любимицу.

– Но ведь ко мне пришла именно женщина, – возразила Наджима.

Байю снова замерла, держа чашку у губ.

– Так и есть.

– А с Бразеном ты об этом говорила?

Байю неопределенно пожала плечами.

– Так значит, ты пытаешься решить его проблемы за него.

– Может быть, дело в том, что мне нравится до сих пор чувствовать себя в чем-то умнее моего ученика.

Крапивник, по-прежнему щебеча, улетел прочь. Байю с трудом понимала, как может Наджима так очевидно заботиться о своих пернатых любимцах и в то же время совершенно безжалостно отправлять их на смерть. Об этом стоило помнить даже несмотря на то, что молодая магесса ей нравилась. Как и о том, что у Бразена тоже хватает весьма неприятных черт характера, пусть Байю и не приходилось с ними сталкиваться.

Но ни один магистр не сможет избежать ссоры с другим, а также сопутствующих ей жертв и разрушений, если он – или она – постоянно будет менять свои этические нормы.

Они продолжили с удовольствием смаковать чай. Свежий ветерок принес с балкона насыщенный аромат цветов – жасмина и иланг-иланга.

– Окажешь мне услугу? – попросила Наджима. – Как женщина женщине?

– Посмотрим.

– Позволь ему на этот раз догадаться обо всем самому.

На лице младшей магессы расцвела улыбка.

– В конечном счете это пойдет ему только на пользу.

– Следить за ним – не моя работа.

Байю поставила пустую чашку на стол и пристроила под блюдце сложенный листок бумаги.

– Что это? – спросила Наджима.

Байю, улыбнувшись, потянулась за тростью.

– Счет за уборку.

Лави Тидхар[28]

Предлагаем вам еще один рассказ Лави Тидхара, повествующий о причудливых, временами кровавых приключениях «стрелка и торчка» Горела из Голириса в мире, полном злобного колдовства и кошмарных созданий. (Дальнейшие похождения Горела вы можете найти в новелле «Водопад» в моей антологии «Книга мечей», а также в сборнике «Поцелуй черных богов».)

Приглашаем вас пройти этот жуткий и фантасмагорический квест вместе с Горелом, отыскав то, что лучше было бы не находить. Учтите, мало вам не покажется.

Лави Тидхар вырос в израильском кибуце, много путешествовал по Африке и Азии, жил в Лондоне, на островах Вануату, в Лаосе. Пожив какое-то время в Тель-Авиве, он вновь вернулся в Англию. В 2003 году Лави Тидхар завоевал премию Кларка-Брэдбери, присуждаемую Европейским космическим агентством. Был редактором книг «Майкл Маршалл Смит: Аннотированная библиография», составителем антологии «Дик и Джейн: букварь для взрослых», трехтомника «The Apex Book of World SF». Совместно с Ребеккой Левин работал над антологиями «Евреи против пришельцев» и «Евреи против зомби». Тидхар – автор сборника рассказов «Еврейский панк». В соавторстве с Ниром Янивом он написал роман «Тель-Авивское досье», сборники «Занятие ангелов», «Перемещение облаков», «Иисус и Восмеричный путь» и «Марсианские пески». Лави Тидхар – весьма плодовитый автор, работающий в жанре малой прозы, чьи рассказы выходили в журналах Interzone, Asimov’s, Clarkesworld, Apex Magazine, Strange Horizons, Postscripts, Fantasy Magazine, Nemonymous, Infinity Plus, Aeon, The Book of Dark Wisdom, Fortean Bureau, Old Venus и были переведены на многие языки. Среди его произведений – романы «Книжник» с двумя продолжениями «Камера-обскура» и «Большая игра: Осама» (в 2012 году он принёс ему «Всемирную премию фэнтези»), а также «Век насилия» и «Лживые сны человечьи». Его последняя книга, большой, многогранный роман «Центральная станция», написанный в жанре научной фантастики, выиграл в 2017 году мемориальную «Премию Джона В. Кэмпбелла».

Смертельная угроза

1

Они пробирались по узкому, обледенелому оврагу, когда разведчик Питонг Нараваль, шедший первым, подорвался на ленточной мине. Даже вскрикнуть не успел.

Устройство было примитивным, но действенным. В свое время эти изделия массового производства из далекого, ныне исчезнувшего Зула градом сыпались с небес. И теперь сжатое в крохотных объемах волшебство пряталось подо льдом в округе, поджидая беспечных неудачников.

На глазах у Горела спираль взрыва вырвалась из-под мерзлой почвы. Этот вихрь оплел Питонга Нараваля кольцами сине-стального пламени, сдирая кожу с воющим звуком дисковой пилы, вгрызающейся в кости. Из огненной мясорубки во все стороны брызнула кровь, окрасив лед смертью.

Все было кончено. Потрескивая, остатки древнего колдовства рассеялись в морозном воздухе. Молчание нарушил лорд Кален:

– Тарнир Герад, пойдешь первым.

Кривоногий, укутанный в меха Герад пожал плечами и вышел вперед. И вот они уже двигались дальше по голому льду.

2

Горел подумал, что город Узур-Кальден, ныне – типичный варварский форпост, явно построен кем-то другим. Высокие шпили еще тянулись к небу, но астрономические башни выглядели заброшенными, обширные, прежде ухоженные сады стали мясными рынками, а храмы древних богов – безвкусными дворцами богачей.

Посреди города торчала виселица с двумя трупами, хорошо сохранившимися в холоде предгорья. Узур-Кальден окружали горы, их ледяное дыхание опускалось на город словно когтистая лапа, которую так просто не стряхнуть, на обнаженное плечо. Когда-то это было поселение варе’и. Отметины прошлой войны до сих пор попадались в самых неожиданных местах: глубокие пруды на месте воронок, пятно на стене, в очертаниях которого угадывалась человеческая фигура. На рынках и поныне торговали реликтами зульского нашествия: разрывными гранатами, ленточными минами и прочими, куда более отвратительными штуковинами, из которых можно было извлечь немного металла, а то и остававшееся в них колдовства. Каждый год в отдаленных деревушках выше границы снегов гибло немало охотников за зульским наследием, наткнувшихся на живые бомбы. Однако бойкая торговля на рынках Узур-Кальдена приносила немалые барыши, а добыть в предгорьях иные средства к существованию было нелегко.

Горела мало интересовало зульское оружие. Ублюдки, занимающиеся колдовством, внушали ему отвращение. Он доверял только своим верным револьверам. Порох и пули он купил под невысоким навесом в конце ремесленных рядов, располагавшихся там, где некогда была городская площадь, от которой остались лишь сломанные колонны да поваленные статуи давно забытых героев. В другой лавочке, ближе к городским окраинам, Горел приобрел вещество, которое временами становилось белым, временами – черным, а иногда – всех цветов радуги сразу. Люди называли его «черным поцелуем» или «пылью богов».

Дорога в Узур-Кальден была долгой и утомительной, в карманах у Горела гулял ветер, так что пришлось проситься на постой в общий зал аббатства Забытых Богов в другом конце города, у самого подножия гор. К счастью, местечко нашлось.

Забытых богов в Узур-Кальдене было немало. Многие из тех, кому когда-то поклонялись, ныне утратили могущество, а то и вовсе оказались в забвении: туда, где некогда царило изобилие богов, пришла их скудость. Монахи стремились сохранить знания о варе’и и зулах, понять суть их вражды. А кроме того, пускали переночевать за гроши.

Ванна представляла собой бадью ледяной воды во дворе. Умывшись, Горел посмотрел на горы, затмевающие небо, и вечерние звезды, похожие на первые крупные капли дождя. Он стоял и смотрел, струйки воды медленно стекали по груди и рукам. Звезды, холодные и далекие, как глаза мертвецов, злобно сияли над его головой, однако их свет не в силах был одолеть тень горных вершин.

Кончив мыться, Горел покинул аббатство и отправился в город. Некогда величественные, ровно мощеные улицы представляли собой мешанину грязи и камней. Свет и тепло давали костры. Он вошел в неприметную хижину, кое-как сколоченную из досок. Внутри было дымно, шумно и воняло пролитым пивом. Кто-то фальшиво бренчал на непонятном струнном инструменте, расстроенном, похоже, со дня его создания. Горел заказал полбутылки рисового виски и, прихватив бурую глиняную кружку, устроился на свободном табурете у окна. Старуха перевернула шампуры над жаровней с углями, в воздухе поплыл аппетитный запах. Горел поднялся, прикупил два шампура с жирным мясом и вернулся на свое место. Ел и пил неторопливо. Объев один шампур, достал купленный на рынке пакетик и осторожно высыпал на стол дорожку порошка.

– Дурная привычка, приятель, – раздался голос.

Горел склонился, потянул носом, и мощь «черного поцелуя» пронзила насквозь, едва не сбив с ног. Лишь потом он повернулся к говорившему и обнаружил перед собой мелкую, высохшую фигурку.

– А тебе какое дело?

– Да в общем-то никакого. Я так, из соображений здоровья…

Казалось, произошло чудо: только что револьвер висел на поясе, а в следующий миг оказался в руке Горела. Карлик ухмыльнулся. Это был траченый жизнью старикашка, Горел с отвращением разглядел серебряные звезды, криво пришитые к мятой остроконечной шляпе.

– Прощу прощения… – произнес старик. – Можно к тебе присоседиться?

И, не дожидаясь разрешения, уселся напротив и плеснул в свою пустую кружку из бутылки Горела.

– Вижу, ты отменный стрелок. Рука твердая. Замечательно. – Старик достал кожаный кисет и принялся сворачивать самокрутку. – Револьверы, как я погляжу, из Нижнего Кидрона? Воистину прекрасная работа.

Горел почувствовал даже уважение к мелкому человечку.

– Верно, – ответил он, возвращая оружие в кобуру.

– Мое имя… – старик сунул самокрутку в рот, раскурил. – Мое имя Орвин. Рад познакомиться, – сообщил он и убрал кисет так же незаметно, как прежде достал. – А твое?

– Чего тебе надо?

– Ничего. Просто…

– Что «просто»?

– Сдается мне, ты ищешь работу, – сказал Орвин и рыгнул, испустив облако дыма. – Я же знаю того, кому требуется работник.

– Ты волшебник?

– Временами, временами…

– Что за работа?

Орвин кивнул на маленькое окошко. Горел проследил за его взглядом, но не увидел ничего, кроме невозможно высоких гор.

– Там? – уточнил он.

Собеседник кивнул.

– И что у нас там?

– В основном смерть.

– Смерть?

– Ну, еще сокровище.

– Какое сокровище?

– А такое, – тихо произнес Орвин, – которое убило зулов и варе’и.

– Оружие?

– Гибельное оружие. Смертельно опасное. – Орвин исподтишка оглядел хижину, словно боясь, что их подслушают. – Ну, как? Подойдет тебе подобная работенка?

– Почти верная смерть и невыполнимая задача?

– За которую тебе заплатят, – резонно заметил Орвин.

Горел высыпал на стол еще одну дорожку порошка. Сила «черного поцелуя» уже бурлила в его сердце: чистая, дистиллированная вера, в целом мире не было ничего похожего.

– По рукам, – сказал Горел.

3

Лорд Кален был принцем-консортом из отдаленного северного княжества. Его жена умерла при загадочных обстоятельствах, после чего подданные пришли к выводу, что ему лучше держаться от них подальше. Говорили, что принц удрал, прихватив большую часть состояния своей трагически почившей супруги, и прославился на стезе искателя приключений. Лорд Кален обладал несгибаемой волей родовитого дворянина, ярким, в своем роде даже умилительным тупоумием, а сверх того – полезной способностью не замечать препятствия прямо под носом и никогда не брать на себя ответственность. Одним словом – идеальный вождь.

– Стрелок?

– Да, сэр.

– Хороший?

– Хороший ли я стрелок?

– Да.

– Что же, – раздумчиво произнес Горел, – я пока жив, а это что-нибудь значит.

– Наверху нас ждет не просто битва, – сказал лорд Кален. – Там перепонка между мирами тонка и посечена пулями, а реальность – извращена и переломана еще в войне зулов и варе’и. Эти горы полны ловушек, мин, бомб и… чудовищ.

– Мне доводилось драться с чудовищами.

– Кое-кто утверждает, – хихикнул Орвин, – что самое страшное чудовище – это человек. Хотя лично мне кажется, что травяные великаны Гомрата и демоны-священники Краага много-много хуже.

– Если нечто – живое, значит, оно может умереть, – пожал плечами Горел. – Все, что требуется, это его поторопить.

– Отлично, отлично, – сказал лорд Кален. – Ты нанят. Уходим через два дня. Как идут сборы, Орвин?

– Носильщики готовы, сэр. Теперь, когда мы обзавелись мускулами… – старикашка покосился на Горела, – нам остается только найти проводника.

– Так найди его, – приказал лорд Кален.

– Непременно, сэр, – пробурчал волшебник.

4

Следующим утром Горел наведался в библиотеку аббатства Забытых Богов. Здание по какой-то счастливой случайности избежало разрушений: гладкий мраморный пол, тонкие колонны, поддерживающие высокий сводчатый потолок. Помещение было светлым и просторным, повсюду – книжные полки, уставленные толстыми томами в переплетах из разных видов кожи. К Горелу приставили невысокого, смешливого мальчишку-послушника по имени Кей.

– Так что тебя интересует, странник? – спросил мальчик с любопытством разглядывая Горела. – Нижний Кидрон?

– Неужели в этом городе все как один – знатоки оружия? – несколько раздраженно спросил Горел.

– Это наше ремесло, странник, – ответил послушник. – Оружие и боеприпасы суть плоть и кровь торговли Узур-Кальдена и предмет наших ученых штудий. Равно как и война зулов и варе’и. Или, возможно, – войны. Исследователи насчитывают от трех до семнадцати их столкновений – из ряда вон выходящий случай в истории Мира. Если хочешь, могу порекомендовать трактат аббата Двир-Линга, считающийся классическим в данной области: «Некоторые наблюдения и гипотезы относительно войны зулов и варе’и, или Баталия зулов и варе’и, дополненная изображениями наиболее примечательных находок». Книга была издана ограниченным тиражом и доступна в канцеляриях при…

– Спасибо, – оборвал его Горел. – Но то, что я ищу, не связано с этим местом.

– Не связано? – мальчик удивленно заморгал. – Что же тебя тогда интересует?

– Расскажи мне о вашей библиотеке, – попросил Горел, проигнорировав вопрос. – В ней же содержатся знания варе’и?

– Ну да… Можно и так сказать.

– Что ты имеешь в виду?

– Боюсь, письменность варе’и… тут ведь множество книг, спасенных из-под развалин их библиотек и все такое. Ну вот… Дело в том, что… – мальчик замялся. – В общем, мы еще не полностью их расшифровали.

– А частично?

– Тоже нет.

– Таким образом, у вас тут огромная библиотека с кучей книг, которые вы не можете прочитать? – уточнил Горел у стоящего с несчастным видом послушника. – Я тебя правильно понял?

– Ну, если ты так ставишь вопрос, то да, правильно.

– А как бы ты сам поставил вопрос?

– Огромная библиотека с кучей книг, которые мы… пока не можем прочитать? – с надеждой произнес Кей. – К тому же у нас имеются и другие книги, кроме написанных варе’и. Хотя основная сфера наших интересов, это…

– Оружие и боеприпасы?

– Ага.

– Я ищу сведения о Голирисе, – осторожно сказал Горел.

– О Голирисе? – мальчишка вытаращил глаза.

– Ты о нем что-нибудь знаешь?

– Многие о нем знают. – Кей выглядел смущенным. – Есть разные истории…

– Я – Горел из Голириса. Я ищу свою родину, потерянную давным-давно.

– Горел из Голириса? – Послушник пристально всмотрелся ему в лицо и вдруг улыбнулся. – Я слышал истории о стрелке, скитающемся по Миру в поисках мифической земли. Горел из Голириса… А это правда, что ты убил бога?

Вопрос застал Горела врасплох.

– Откуда тебе…

– Так значит, правда? – в улыбке мальчика засквозила нервозность. – Слухи распространяются быстро. Недавно я беседовал с посланцем темного мага из Черного Тора…

– С Кеттлом? – вновь удивился Горел.

– Я не знаю его имени, – мальчик выразительно посмотрел на стрелка. – Но в последнее время его люди зачастили в Узур-Кальден за зульскими вещицами, а заодно они разносят слухи и новости.

– Это кое-что объясняет, – пробормотал Горел, вспоминая о своем бывшем друге и любовнике из пернатых, который называл себя Кеттлом и чьи войска заполонили теперь равнины от Дер-Дананга до Фаланг-Ета и дальних пределов.

– Он принес много пользы нашему аббатству, – продолжил Кей. – Например, дал устройства дешифровки, которые сильно ускоряют работу. Возможно, в книгах варе’и имеются сведения и о твоей родине, Горел из Голириса. А возможно…

– Да?

– Возможно, их надо искать где-нибудь в другом месте. – Кей отвернулся.

Горел не сводил с него глаз. У мальчишки явно что-то было на уме, но он не хотел об этом говорить. Во всяком случае, теперь.

– Что это? – спросил Горел, показав на стеклянный диск, размещенный в витрине рядом с другими экспонатами.

– Бомба-корона, – просиял послушник. – Очень эффектна, когда взорвется. Иногда отметины от них можно увидеть на вершинах горных пиков. А вот еще одна редкость, – он ткнул пальцем в соседний экспонат. – Пушка-мозголомка варе’и. Вернее, мы так думаем, потому что еще никому не удалось заставить ее действовать. Здесь у нас ракета варе’и «земля-дракон», скелет зульского боевого дракона лежит в верховьях… – он вздохнул.

– В верховьях? Ты ходил в горы? – Горел перевел глаза на мальчика, но тот упорно отводил взгляд.

– Я бывал далеко за границей снегов, – неохотно ответил Кей. – Был и в… Впрочем, это не важно.

– В верховьях?

За широкими окнами вздымались горы, укрытые снегом и льдом. Там повсюду были неразорвавшиеся бомбы и мины зулов и варе’и. Даже не обещание смерти, но твердая ее гарантия.

– Как же ты выжил?

– Меня отправили в город ребенком… С тех пор я мечтаю туда вернуться.

– Правда? Так почему не возвращаешься?

– Им это не понравится, – с сомнением протянул мальчик, потом улыбнулся, но в его глазах отразилась настоящая тоска. – Да, человек из Голириса. Именно этого я хотел бы больше всего на свете.

– В таком случае, – сказал Горел, – я могу исполнить твою мечту.

5

На рассвете они отправились в горы. Восходящее солнце, болезненно-красное, напоминало нарыв. Позади большого отряда топали носильщики, тащившие медную ванну лорда Калена, его шатер и его припасы.

– Чувствуешь запах? – спросил Орвин, глубоко вдохнул холодный утренний воздух и передернул плечами, жмурясь от восторга.

– Какой еще запах?

– Настоящего волшебства! Здесь, наверху, пахнет чистой, ничем не замутненной магией… Скажем так, дикой романтикой колдовства.

– Сомневаюсь, что в горах нас ждет романтика, – ответил Горел.

Орвин открыл глаза и хитро глянул на него.

– Поживем – увидим, стрелок.

Горел едва удержался, чтобы не пристрелить волшебника. На мантии старика были нашиты звезды и амулеты, на костлявых пальцах красовались кольца власти, с тощей шеи свисали талисманы, а бесчисленные карманы так и оттопыривались от гримуаров. Горел уже встречал подобных типов: третьесортные волшебнички, крысы, появляющиеся на поле битвы только после того, как все перемрут, чтобы ограбить трупы и приписать себе победу.

– Звезды нам благоприятствуют, – самодовольно прибавил Орвин.

Горел смолчал. Он-то знал, что никаких благ от звезд не дождешься. Звезды суть незыблемые, далекие, живые источники колдовской силы, которым наплевать на всякую мелочовку вроде людей, пернатых, мерлангаи и прочих зулов – одним словом, блох, сосущих кровь Мира. Говорят, Мир – бесконечен. Но звезд – легион. Они затмевают своей мощью даже богов.

Первый день пути прошел легко. Дорога взрезала невысокие холмы. На закате добрели до деревни. Лорд Кален и его любимчик колдун с комфортом расположились на постоялом дворе, а Горел с носильщиками, затеплив костры, устроились на ночлег во дворе в меховых палатках. Мальчишка Кей вел себя замкнуто, он все время поглядывал на далекие вершины и почти не раскрывал рта.

Горел тоже держался наособицу. Нависающие горы действовали ему на нервы. Война зулов и варе’и привела к полному истреблению этих народов, не выжили даже их боги, если, конечно, они у них были. Воюющие стороны вывели смерть за рамки искусства, возведя ее в ранг точной науки. На границах края усердно работали археонекроманты, пытавшиеся разгадать загадки тауматургии вымерших противников. Горел клевал носом у костра, но дремотный сон его был спокоен и бестревожен.

Ночью он проснулся, а может, ему приснилось, что он проснулся. Лунный свет лился на спящих вокруг людей. Умирающие костры казались застывшими, будто замороженными. Горел поднялся – или ему это привиделось? – вышел за ворота, шумно помочился в кустах. Над головой вились какие-то мошки. Подумал, не нюхнуть ли еще порошка, но запас был невелик, а во льдах вряд ли встретятся священники, торгующие наркотой.

Это случилось давно и далеко отсюда, там, где лесные упыри подстерегают неосторожных путников, в маленькой деревушке, пропитанной запахом гнилой листвы… там богини-близнецы Шара и Шалина навсегда прокляли его своим Поцелуем, прежде чем Горел их убил.

С тех пор он нуждался в вере, как люди нуждаются в пище и воде. Ему требовались боги так же, как другим – дружба и любовь. Неодолимая нужда прочно засела у него внутри. Горел совершил много страшного, он убивал, продавался… и без раздумий сделал бы все это вновь.

Он направился по грунтовой дороге мимо спящих домов. Казалось, деревня погружена в зачарованный сон. На дорогу медленно выехал темный фургон, запряженный мулом, и покатил навстречу Горелу. Повозка оказалось ветхой, на козлах торчала какая-то темная фигура.

– Скобяные изделия! Кастрюли! Сковороды! Гвозди выпрямлять!

Фургон приближался. Нигде не лаяла ни одна собака. Поравнявшись с Горелом, возница остановился и полез с козел. Горел заранее знал, что так и будет. Фигура жестянщика была неразличима в тени.

– Тебя здесь нет, – сказал ему Горел. – Ты – за мертвыми землями, вне моей досягаемости, залег на дно Черного Тора.

Жестянщик раздвинул скрывающую его тень, и луна осветила невысокого, худого человечка с удлиненным лицом, черными глазами, похожими на синяки, и парой мощных крыльев, сложенных за спиной.

Пернатый улыбнулся.

– Горел! – в его голосе сквозила теплота пополам с раздражением.

– Что ты здесь забыл, Котел?

Лорд Черного Тора, темный маг, чьи армии овладели древними городами Анкар и Тарат, а теперь маршируют по Миру, произнес:

– Вот, по тебе соскучился.

– Я спрашиваю, что ты здесь делаешь?

– Ты же сам сказал, меня здесь нет.

Горел оглядел спящую деревню. Все было безмолвно и недвижимо.

– Ты пришел в мой сон?

– Только если ты хочешь видеть меня во сне.

От знакомой насмешливой улыбки пернатого на сердце Горела лег камень.

– Ты должен вернуться, – продолжил Котел. – Здесь нет ничего, кроме смерти.

– Работа есть работа.

– Горел…

– Зачем? Зачем ты все это творишь? Зачем копишь силу ради силы? Убиваешь ради убийства? Ты разрушил столько жизней…

– Горел… – в глазах пернатого стояла застарелая боль. – У меня есть на то свои резоны. Прошу тебя, не ходи в горы.

– Еще чего!

– Тогда прими вот это. Для защиты. – Кетт вытащил из складок своего одеяния металлический браслет, испещренный рунами.

Горел не пошевелился.

– Пожалуйста!

– Какое тебе до меня дело?

– Я же тебя л… – пернатый осекся. – Умоляю.

Безвольно, как это бывает во сне, Горел позволил надеть себе на запястье браслет. Тот оказался совершенно невесомым. Пальцы пернатого едва касались кожи. Горел почувствовал пробуждение желания, но постарался подавить его в зародыше.

– Браслет зачарован. Не бог весть что, но… может помочь.

– Неужели в горах так опасно?

– Честно говоря, мне это неведомо. Сам все узнаешь.

Лунный свет померк. Деревня погрузилась во тьму. Где-то неуверенно подала голос собака. Пернатый стал не более чем тенью. Горел зевнул.

– Горел! Горел!

– Да, Кетт? Ну, что тебе еще…

– Просыпайся, безмозглый дурак! – Носок сапога чувствительно пнул его под ребра.

Горел неуклюже сел. Дальние вершины уже слегка порозовели, словно воспалились.

– Что?

– Бесполезный кусок дерь… – произнес голос Орвина. – Мы уходим.

Горел заморгал. Оказывается, он спал на земле, у потухшего костра.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал он, поднялся и оттолкнул волшебника, чуть не сбив того с ног. – Будешь продолжать нарываться, и я тебя пристрелю.

– А я пущу тебе огненный шар в задницу, если будешь распускать руки, – огрызнулся Орвин, но отошел подальше.

Вокруг суетились люди, готовясь к восхождению. Горел вдохнул понюшку порошка. И тут увидел на запястье тонкий металлический обруч, покрытый рунами. Какое-то время таращился на него, потом заключил:

– Ну и хрен с тобой.

6

Вереница людей карабкалась все выше и выше в горы, напоминая муравьев, ползущих по лезвию ножа. Первые несколько дней им еще попадались деревушки с десятком-другим жителей, потом пропали и они. Уже за границей снегов наткнулись на старую заброшенную стоянку, сохранившуюся от прошлых, канувших в небытие экспедиций. Там и разбили бивуак. Дышалось тяжело, зато магии – хоть отбавляй. Она была разлита повсюду: в воздухе, в земле, даже в самом снеге. Горел ее ненавидел.

Передохнув, двинулись дальше. Все выше, выше и выше. Далеко под собой Горел видел зеленые склоны ниже границы снегов, крошечные поселения, похожие на темные цветы, и Узур-Кальден, ставший размером с булавочную головку. А за всем этим – бесконечные равнины мертвых земель, простиравшиеся до самого горизонта. Где-то там, за окоемом, лежал Черный Тор. На безбрежном кладбище Кур-а-Лена, нечаянно разрушенного Горелом.

Они шли и шли. В обледенелом овраге потеряли Питонга Нараваля, подорвавшегося на ленточной мине. С трудом выбрались, потрясенные первой смертью, и продолжили восхождение. Вершины гор выглядели такими же далекими, как прежде. Самым жутким в овраге были его ледяные стены: вслед Горелу и его спутникам из-под корки льда смотрели глаза варе’и. На лицах погибших запечатлелись страх и отчаяние. За телами Горел мог разглядеть низенькие домики, проселочные дороги, собаку, застывшую в прыжке, неподвижное пламя так и не догоревшего костра. Это зрелище наполняло душу невыразимым ужасом. Пришлось достать новую понюшку, стараясь, чтобы пальцы в перчатке не просыпали ни пылинки.

К вечеру разбили лагерь. Слуги лорда Калена поставили его шатер отдельно от остальных. Развели огонь, приготовили ужин. Их жалким костеркам не хватало сил разогнать мрак.

Тьма принесла с собой фейерверк зульских орудий. Вдруг издалека послышался крик, и вверх взметнулся столб цветного света, отразившись в тысячах осколков льда. Вопль стих, огни постепенно потухли, и до отряда донесся отдаленный рокот обрушившегося ледника. Тарнир Герад и его люди, сидевшие у своего костра, даже не повернулись голов. Они словно ушли в себя, не обращая внимания на остальных членов экспедиции. Второй взрыв послал в небо стаю призрачно-белых воронов, разлетевшихся во все стороны, прежде чем осыпаться на землю мягким белым снегом. Горел знал, что случись этот взрыв над лагерем, снег кислотой проел бы их лица. Он зябко поежился, хотя был тепло одет. Горел держался сам по себе, на горы старался на смотреть. Сердце тосковало по дому.

По Гилирису, величайшему из царств, недосягаемому наследию, откуда его вышвырнули далеко в Мир, за тридевять земель.

Память вернула Горела в один давний весенний день. Он был еще ребенком. Пришел к матери в лабораторию, чья громада таинственно темнела рядом с королевским дворцом Гилириса. Матушка Горела, королева, нежно обняла сына и, взяв за руку, повела по галерее гулких залов, где за длинными столами трудились молчаливые мужчины и женщины, собирая и разбирая какие-то устройства, ставя опыты и делая записи. В тот день мать показала ему кое-какие разработки – сложные сплавы машинерии и колдовства, дистиллированных знаний, призванных служить войне.

– Нет, не войне, Горел, – поправила его мать, когда они любовались длинной, членистой металлической трубой, покрытой зловещими надписями.

Вокруг трубы потрескивали синие молнии, – внутри был заперт демон из самых глубин джунглей Голириса.

– Это для предотвращения войны. Никто не осмеливается сразиться с нами, поэтому мы несем Миру мир и процветание. Нет, Горел, – тихо и настойчиво проговорила она, – опасность подстерегает нас не снаружи, а изнутри.

Ее слова он понял много позднее.

Затем наступила ночь. И хотя минуло уже много лет, она навечно запечатлелась в его памяти. Той ночью за ним пришли, и маленький Горел ничего не мог сделать. Предатели, колдуны Голириса, раздувшиеся от власти и ненависти.

Горел хорошо запомнил последнюю ночь своего детства. В комнате горели свечи, осенний ветер еще дышал обманчивым теплом, колыша пламя факелов за окном. Воздух пах морем, созревшими плодами, жизнью и смертью, прячущимися в лесах. Обычный день, который должен был закончиться обычной ночью, если бы не крики, разбудившие мальчика.

Снаружи доносились вопли стражников, звон мечей и чей-то далекий плач. Горел испуганно скорчился под одеялом. В дверь ударили, и что-то шумно осело на пол. Это было последнее, что он запомнил: хрип безымянного стражника, умирающего за его дверью. Потом все поглотил туман. Колдовство. Когда Горел очнулся, не было ни комнаты, ни родителей, а воздух пах иначе, незнакомо. Мальчика нашла чета стариков. Их язык был чужим, прошло несколько месяцев, прежде чем Горел на нем заговорил. А заговорив, пришел в ужас. Они никогда не слышали о Голирисе.

7

Пункт назначения экспедиции оставался загадкой. Лорд Кален и его фаворит Орвин держались обособленно, то и дело сверяясь с какой-то картой. Волшебник гнусавил заклинания, сопровождающиеся разноцветными вспышками, размахивал дымящей штуковиной, чертил на льду сложные руны.

Для чего это было нужно, оставалось только гадать. Вот колдун и его хозяин, вновь сверившись с картой, коротко переговорили вполголоса, и экспедиция двинулась дальше.

Все время вверх, потаенными тропами, древними трактами, прорезанными в ледниках и скалах. На бес-минах подорвались двое носильщиков.

Громадная черная тварь взвилась из-под их ног, в клочья порвала тела когтями, сотканными из тени, и испарилась, подобно дыму. Еще двое погибли под лавиной.

Пятый увидел во льду перстень и принялся долбить, пытаясь добраться до пленившей его драгоценности. Перстень был столь прекрасен, что другой, возжаждав завладеть им, убил товарища. Но едва он надел кольцо, грянул взрыв. От убийцы остались одни сапоги.

– Где ты раздобыл карту? – спросил Горел, когда в следующий раз оказался рядом с колдуном. – Куда мы идет?

– Ты лучше под ноги смотри, – отрезал Орвин, – и не суйся в дела мудрых.

– Кто оплатил экспедицию? Кто нас послал?

– Никто.

Горел ему не поверил.

– Это лорд Черного Тора?

– Боюсь, не могу тебе ответить, – осклабился старикашка.

Горел исподтишка следил за волшебником и его болваном хозяином. Он им не доверял. Чем выше они поднимались, тем крепче становился ветер. Одного носильщика просто сдуло с уступа, он упал, даже не вскрикнув, снег далеко внизу поглотил тело. Численность отряда быстро сокращалась. Но они упорно продолжали карабкаться вверх, и вскоре исчезли последние намеки на мир, лежащий внизу, остались только горы и лед.

Горел старался держать ухо востро. Он не убирал руку с револьвера. Тело чуть ли звенело от напряжения. Его сны полнились призраками, увязшими в скале, подобно цепочкам болотных огоньков, взывающими к нему.

«Что вас убило? – спрашивал он. – Что? Гибельное оружие? То самое, смертельно опасное, уничтожающее все живое?»

Однако призраки не отвечали.

8

Их атаковали ночью. Горел проснулся от того, что его сердце бешено колотилось. Все было тихо. Вокруг – лишь снег, ослепительно-белый в свете луны, холодном и серебряном, точно нож.

Все носильщики исчезли.

Стараясь не шуметь, Горел сел, достал револьвер. Старики, когда-то подобравшие мальчика, были оружейниками из Нижнего Кидрона, прославившимися своим мастерством. Он и сам научился делать оружие. Его личным клеймом была семилучевая звезда Голириса.

Тишину по-прежнему ничего не нарушало. Кей, спавший рядом с полупотухшим костром, потянулся и сонно уставился на Горела.

– Что…

– Цыц!

По периметру лагеря двигались смутные тени. Горел, пригнувшись к самой земле, перебежал к шатру лорда Калена, сдвинул полог. Лорд и колдун тесно переплелись под меховыми одеялами. На миг он почти позавидовал их безмятежности и близости. Затем двинул Орвина кулаком. В глазах проснувшегося колдуна сверкнула ярость. И исчезла при одном взгляде на лицо Горела.

– Нападение?

Горелу подумалось, что Орвин будто ждал чего-то подобного. Что-то обитало здесь, у вершин. Горел был уверен, что волшебник не такой простачок, каким хочет казаться ради собственной безопасности.

Орвин приподнялся, потряс за плечо лорда Калена, что-то прошептал ему на ухо. Лорд сел и, не говоря ни слова, взялся за длинную саблю. Колдун вылез из шатра, прихватив с собой посох, которого Горел прежде не видел. Лорд Кален тоже стряхнул с себя все наносное фатовство. Оба мужчины теперь были теми, кем им и следовало быть: опасными воинами, занимающимися опасным ремеслом. «Кто они, эти двое, на самом деле? – подумал Горел. – И на кого работают?»

Однако время для расспросов было неподходящим. Краем глаза Горел заприметил тварь, появившуюся на краю лагеря: огромную, красноглазую, высотою в два человеческих роста, поросшую белой шерстью и грозящую когтями-кинжалами…

Призрак снегов? Нет, не призрак.

– Снежные демоны?

Орвин воздел посох и с размаху опустил. Земля затряслась, в отдалении зарокотала сошедшая лавина. Посох испустил в небо сноп белого огня, в свете которого они ясно увидели тварей, полуокруживших их лагерь, разбитый под отвесным ледником. Горел прицелился и выстрелил. Один демон рухнул навзничь: пуля угодила ему в голову. Остальные взвыли.

– Нет! – закричал Кей. – Они не причинят нам вреда, они…

Орвин осклабился, его лицо сделалось похожим на череп. Колдун крутанул посохом, и тот изрыгнул пламя, поразившее сразу двух тварей. Огонь охватил их, и они завизжали от боли.

– Хотите узнать, что такое смерть? – завопил колдун. – Я покажу вам устройство смерти!

Демоны, завывая, скрылись в сугробах. Только что были здесь, и вот их нет, словно никогда и не было. Мужчины переглянулись.

– Карта! – рявкнул лорд Кален.

– Здесь, – Орвин поднял небольшую сумку.

– Инструменты при тебе?

– Да.

– Уходим. Немедленно.

– Вы знали, что на нас нападут, – сказал Горел.

– Ну, ожидали чего-то такого.

– Почему?

– Тебя наняли стрелять, а не задавать вопросы, – заметил лорд Кален. – Уходим. Сейчас же.

– Куда?

– Орвин!

– Я стараюсь! – Волшебник нахмурился, держа в одной руке посох, а в другой – небольшую металлическую коробку. – Все указатели врут…

– Я знаю дорогу, – внезапно произнес Кей.

Они обернулись к нему.

– Насколько я помню, здесь есть тропинка. Совсем рядом. – С начала пути это была самая длинная фраза, сказанная мальчиком. – Там полно пещер, где можно укрыться.

– Орвин?

– Я не знаю, Кален. Не могу снять показания…

– В таком случае веди нас, мальчик.

Кей кивнул, сверкнув глазами, и пошел вперед. Остальные двинулись за ним. Горел держал револьверы наготове, Орвин не выпускал из рук посох, а лорд Кален – саблю. Они постоянно озирались в поисках белых призраков.

– Там!

Горел выстрелил, но снежный демон шарахнулся в сторону и исчез. Твари продолжали кружить, Горел чуял их, бесшумных, почти невидимых… ждущих.

Трое мужчин торопливо шагали за мальчиком, идущим по краю ледника. В непроглядном белом безмолвии можно было различить белые силуэты, прыжками следующие за ними по пятам, точно тени. Горел разом выстрелил из обоих стволов. Огромная тварь прыгнула на лорда Калена, однако была отброшена огнем волшебного посоха.

– Отличная работа! – похвалил лорд.

Его голос был хриплым, глаза сияли в лунном свете. Орвин улыбнулся.

– Значит, мы совсем близко, – сказал он, ответив на незаданный вопрос Горела.

– Близко к чему?

– Туда!

Они находились в тысяче футов над равниной, вне пределов всего и вся, ими сейчас владела единственная мысль: спастись. Однако белые твари еще не сделали своего хода. Казалось, демонам просто нравится их преследовать, медленно окружая остатки экспедиции. Тропинка часто петляла, что замедляло бегство. Кей их ведет, вот только куда? Они углублялись в горы, через проломы в вечной мерзлоте. Наконец показался вход в пещеру.

Нырнули внутрь. На конце посохе колдуна загорелся яркий свет. У стен Горел увидел прекрасно сохранившееся тела. Пернатый, два человека, один мерлангай с далекого моря. Тоже, наверное, экспедиция, оставшаяся здесь навеки. Мальчик повел их вглубь пещеры. Все глубже и глубже. Похоже, горы были пронизаны туннелями. Впереди появилась дверь…

– Стой!

Мальчишка, шустрый и верткий, уже бросился к ней. Горел прыгнул и успел схватить его за полу куртки, но пацан оказался на удивление сильным. Горел свалился, а Кей продолжал неуклонно идти вперед, таща его за собой. В стороне от двери открылась ниша, мальчик забился туда, уткнувшись лицом в камень, закрыв голову руками. Горел, тяжело дыша, встал и выглянул из-за каменной стены.

Дверь, врезанная в скалу, была очень древней. Лорд Кален и колдун уже копошились перед ней. Орвин отложил свои инструменты и принялся чертить на камне руны. Лорд Кален что-то бубнил, водя пальцем по створке.

– Что тут написано, Орвин? Похоже, на высокий зульский. Можешь прочитать?

– По-моему, «друг». Ну, или что-то вроде этого, – с сомнением протянул колдун. – Да какая разница, Кален? Взорвем ее, и вся недолга.

– Я-то готов, дело за тобой.

Волшебник забормотал заклинания. Его посох ослепительно засветился. Горел скрылся в нише. Кей скрючился на полу, шевеля губами.

– Что ты там бормочешь?

– Скажи «друг» и умри, – мальчик растянул губы в улыбке. – Зул ты или варе’и – не важно. На войне нет друзей, стрелок. Прикрой голову.

Но Горела одолело любопытство. Он осторожно высунулся из-за угла. Лорд Кален и волшебник стояли перед дверью. На их лицах, освещенных посохом, застыли алчность и нетерпение.

Дверь пропала. На ее месте открылся черный, темнее самой темной ночи, провал. Лорд Кален торжествующе ухмыльнулся, Орвин, ощерившись, ткнул посохом в черноту.

И чернота завизжала.

Из проема, как из веками нечищеной пасти, рвануло вонючим ветром, словно невидимые легкие невидимого тела схлопнулись, издав бессловесный визг. С лиц и рук обоих мужчин сорвало плоть, в клочья искромсало одежду и задуло свет, точно жалкую свечку. Горел отпрянул обратно в нишу, однако сделал это недостаточно быстро. Визг настиг и его, эхом проник внутрь, угрожая разорвать на куски.

Почти ослепнув, Горел вцепился в руку Кея и прошептал:

– Помоги мне.

Сквозь полуопущенные ресницы он заметил, как мальчик наклоняется и поднимает с земли тяжелый камень. Последнее, что видел Горел, была рука Кея, опускающая валун.

Потом пришла боль.

А вслед за ней – пустота.

9

«Иди к нам… освободи нас…»

Голоса, голоса, голоса, обрывки слов, обрывки фраз. В темноте он ясно видел тысячи крохотных огоньков, разбросанных по всей горе.

«Но как?» – спрашивал он.

Они не отвечали.

10

Он очнулся и обнаружил, что лежит голый, привязанный к холодному каменному алтарю. Голова гудела от боли. По залу сновали монахи в кроваво-красных рясах, высокий сводчатый потолок терялся вверху. Зал освещался старинными светильниками. Один из монахов подошел и вогнул иглу в сгиб локтя Горела. Горел закричал, но тут же ощутил, как по жилам потекло то, что было сильнее эйфории, слаще секса, могущественнее любви: «черный поцелуй», чистая, неразбавленная, живая вера, созданная кем-то из величайших богов.

Горел затих. Пусть делают что хотят, ему все равно. Он отстраненно наблюдал их возню с острыми инструментами, слышал какое-то попискивание.

– Его данные асимметричны, – произносит мужской голос.

– Аномалия?

– Не знаю… Однако это любопытно. Похоже, его физический и настоящий возраст отстоят на тысячи лет.

– Лучше сверь калибровку.

– Уже.

– А на богоцепь его проверял?

– Погоди-ка…

К шее Горела прижали обломок черного камня. Тело пронзила невыносимая боль, вырвав из приятного забытья.

Горел, привязанный ремнями к алтарю, заорал.

11

Вновь огоньки в темноте. Каждый огонек – чей-то голос, узелок на необъятном и необъяснимом многообразии. Горел, сам ставший светлячком среди таких же, плыл вперед, за ним потянулась одна световая точка, затем другая, третья… Их одиночество кончилось.

12

Он сидел на краю кровати, глядя в высокое окно. Кто-то одел Горела в его старую одежду, даже револьверы оказались на месте – лежали рядом на столе. Голова больше не болела, Горела охватило приятное оцепенение.

Горел из Голириса смотрел в окно.

Там была укромная зеленая долина, окаймленная отвесными утесами. Низкие облака казались потолком. По долине текла бурливая речушка, монахи, крошечные, точно муравьи, копошились в садах, другие же…

В склонах гор темнели зевы туннелей, куда протянулись колеи. Горел увидел монахов, толкающих тачки, груженные черными камнями. Огромная их куча громоздилась в центре долины, словно в каменоломне.

Эти камни были вроде того, который приложили к шее Горела. Он поискал пакетик порошка. Его не было. Более того, пожалуй, порошок был больше ему не нужен.

Потому что здесь он был везде. «Черный поцелуй». В самом воздухе, который вдыхал Горел. Как же здесь было здорово. Можно было просто быть, существовать. Не осталось ни жажды, ни желания, ни голода, ни нужды.

Горел встал. По привычке нацепил револьверы. Хотя зачем они ему теперь? Выйдя из комнаты, побрел по высеченным в скале коридорам. Мимо скользили молчаливые монахи. Добрался до каменной винтовой лестницы, спустился. Похоже, все это место было высечено прямо в монолите горы.

Лестница привела в просторную трапезную. Монахи ели так же молча. В широких глиняных чашах лежали разнообразные плоды: слоновьи яблоки-чалта, черные грибы, именуемые еще пальцами мертвеца, рогатые дыни, колючие опунции, крыжовник, инжир. Горел сел за стол и набросился на еду.

Наверное, впервые с тех пор, как его вышвырнули из родного дома, забросив на край Мира, Горел из Голириса почувствовал себя…

Ну, не то чтобы счастливым. Счастье – не то ощущение, которое знакомо правящему дому Голириса. Нет, скорее – довольным.

Это должно было бы его встревожить, но не встревожило, что нервировало еще больше.

Каких только рас не имелось среди монахов! Пернатые и мерлангаи, люди и ноктурны, одинокий могильный призрак, трое мон-хаи – духов из мертвых земель (а он-то думал, они давно вымерли!), группа представителей лягушачьего народа, именуемого фалангами. Имелась даже парочка эбонгов-броненосцев, считавшихся самыми выносливыми наемниками Мира. Как морские мерлангаи или не терпящие дневного света ноктурны оказались здесь и живут совместно, в мире и гармонии, Горел ума не мог приложить.

Вдруг все монахи разом прекратили есть. Горел поднял голову и увидел древнего пернатого, вступившего в трапезную. Одет он был так же, как и все прочие, однако от него веяло силой и властью. Пернатый неторопливо двинулся между столами. Дойдя до Горела, остановился и сказал:

– Добро пожаловать, пришелец. Я – главный настоятель монастыря Последнего Оружия. Нечасто новички балуют нас своим вниманием. Я благодарен юному послушнику, приведшему тебя к нам.

Он сделал знак. С дальней скамьи поднялась маленькая фигурка и вышла вперед. Горел узнал мальчика Кея.

– Я отправил его вниз, в город, ибо мы все больше замыкаемся в своей созерцательности, тогда как мир за стенами монастыря имеет прискорбную привычку время от времени ее нарушать. – Лицо главного настоятеля искривилось в усмешке хищной птицы. – А мы, Горел из Голириса, не жалуем нарушителей спокойствия.

– Откуда вам известно мое имя?

– Мне известно множество тайн, принц Голириса. Впрочем, много их и скрыто от меня.

– То есть Кей… Все это время он работал на вас?

– Надеюсь, пройдет какой-нибудь век, и он будет достоин облачиться в алую рясу.

– Век?!

– Время… здесь, наверху, оно течет иначе, – застенчиво сказал мальчик.

– Но почему ты меня пощадил? – спросил Горел. – Почему не оставил умирать, как остальных?

– Я собирался убить и тебя, – простодушно ответил послушник. – Так меня наставляли. Но в последний миг настоятель остановил мою руку.

Пернатый кивнул, словно семечко склевал.

– Пошли, – обратился он к Горелу. – Иди со мной.

Горел последовал за настоятелем. Они покинули обеденный зал, спустились по винтовой лестнице и вышли на свежий воздух потаенной долины.

– Что убило зулов и вере’и? – спросил Горел.

– О, ты зришь в корень, человек из Голириса…

Горел ждал, настоятель молчал.

– Кто вы? Что это за место? Как вы все здесь очутились?

– Надо же, какой ты любознательный! Из тебя вышел бы отличный послушник.

– Из меня?

Они шли вдоль журчащей речки. Пахло жасмином и плюмерией. На дальнем склоне золотились террасы рисовых полей. Парило.

– Тебе нравится то, что ты видишь, Горел из Голириса? Здесь царит мир, столь редкий в наше время. Это убежище от войн и опасностей. Здесь ты обрел бы довольство. Может быть, даже просветление.

Слова настоятеля повисли в пустоте. Горел полной грудью вдохнул ароматный воздух и внезапно понял, что ничего другого ему не нужно. Только одно: стать, наконец, свободным, жить в спокойствии. И все же что-то мешало согласиться на предложение, как мешает сделать следующий шаг камешек в сапоге. Его право наследника, его дом. Потерянный Голирис.

– Я не могу ответить на все твои вопросы, Горел. Я и сам родился далеко отсюда, в тех местах, где растут миндальные деревья. Наши гнезда являли собой чудеса гармонии, наши стаи жили в мире и процветании. Но однажды на нас напали с воздуха. Дикая, злобная раса аэронавтов-кочевников. Мы не были готовы к этой напасти. Они сожгли гнезда, убили моих сородичей. Спасся я один. Долгие годы томился жаждой мести. Став наемным убийцей, путешествовал по Миру, точь-в-точь как ты, Горел из Голириса. В конце концов жажда крови, слухи о немыслимом оружии и волшебстве, которого не встречали уже много столетий, привели меня в горы зулов и варе’и. Я взобрался на вершины скал. Сейчас мне кажется, что я был влеком желанием умереть. Я повсюду искал смерти, а она ускользала. Таким меня нашли настоятели и привели в монастырь. Наверное, когда-то он был укрытием зулов, не знаю точно. Я сделался послушником, затем монахом. И обрел мир. Когда главный настоятель покинул свою колею, я занял его место, – старый пернатый серьезно посмотрел на Горела. – Откажись от Мира, Горел из Голириса. Отпусти свои обиды, брось свой поиск и присоединяйся к нам. Здесь ты станешь истинно свободным. Наконец-то свободным от всего, что тебя мучает.

– Да-да, – кивал Горел.

Как же вытряхнуть камешек из сапога? Воспоминания… Вот он пробирается в тронный зал. Его отец сидит на троне, что чернее полуночи, перед ним стоят полдюжины военных волшебников, их голоса приглушенные, злые. Заметив Горела, они умолкают, а суровый отец протягивает руки навстречу сыну, сажает его на колени. Ближе к трону, чем в тот миг, Горелу уже не быть.

Ночь, когда его похитили. Последняя ночь, когда он видел родителей живыми.

Он отравлен верой, вот в чем все дело. «Черный поцелуй», пронизывающий каждый уголок монастыря, стал ловушкой, капканом для Горела.

– Простите меня, настоятель, – сказал он и побрел прочь от пернатого, тот не удерживал.

«Они меня не бояться», – понял Горел. Эта великая вера была здесь повсюду, вплетенная в саму материю долины и монастыря. Однако он не видел тут бога, не видел ни единого…

Горел оглянулся, шаря вокруг новыми глазами. Долина была все той же: умеренный климат, пышная растительность. Рядом высился монастырь, высеченный прямо в скале, огромный, древний…

«Древний…» – мелькнула мысль. Горел зажмурился, но даже в темноте под закрытыми веками продолжал их видеть: цепочки огоньков, зарывшихся глубоко в наслоения льда, метавулканической породы и гнейсов. Горел открыл глаза. Огоньки никуда не делись. Он вдруг понял, что все это – обманка. Здание вовсе не было зданием, оно было частью тела, долина с ее садами – частью огромного желудка. Но как же они могут жить и дышать внутри…

«Бактерии», – подумал он. Крошечные паразиты, живущие в чьих-то внутренностях и убеждающие самих себя, что чем-то управляют.

Горел посмотрел на вереницу монахов, нагруженных черными камнями, показавшуюся из туннеля над его головой, и пошел им навстречу. Они не обратили на него внимания. Он поднял один камень, взвесил на руке. Его вдруг бросило в жар.

«Порошок!»

Никто не знал, за что сражались зулы и варе’и. Никто не знал, каким богам они поклонялись. Никто не ведал, что их убило.

У Горела появилось подозрение, что ему теперь известны ответы.

Эта невероятная долина, скрытая в самом сердце неприступных гор, этот зачарованный рай был трупом.

Зулы и варе’и не просто убили друг друга.

Они убили собственных богов.

13

Ночью огни вновь воззвали к нему. Все эти погребенные семена и споры. Горел проснулся в поту. За окном была та же долина, спокойная, идиллическая. Отвесные скалы и извечный покров облаков.

Неудивительно, что ему позволили бродить где вздумается. Отсюда не уйти. Долина была тюрьмой, а Горел – ее заключенным.

Он проблуждал всю ночь. Взбирался по лестницам в поисках двери, хоть какого-нибудь выхода и ничего не находил. Шел за монахами по глубоким туннелям, но туннели всегда оканчивались тупиками.

Посетил библиотеку. Там работал Кей. После того как открылось его предательство, послушник избегал Горела, хотя тот ни в чем не винил мальчишку, сам поступил бы так же. И не раз поступал. Всегда, когда этого требовало дело. Измена была его профессиональным риском.

В библиотеке хранилось множество книг.

– Что там с моим домом? – спросил Кея Горел. – Есть здесь книги, в которых упоминается Голирис?

Мальчик неохотно направился к полкам. Поднялся по одной крепкой и высокой стремянке, спустился, поднялся по другой. Наконец вернулся с древним пропыленным томом. На обложке значилось: Волшебник Йи-Шэн «Невероятная De Magia Veterum». Книга была написана на древнем языке народа халифата Миндано во времена правления архонта Гадаштиля, первого и величайшего короля-некроманта той династии.

– Может, здесь что-то будет, – сказал Кей и принялся перелистывать страницы, пока не добрался до карты.

Она совсем выцвела, став почти нечитаемой. С трудом различалось темное пятно моря, а в его центре – континент. Кей провел ладонью по странице. Изображение увеличилось, библиотека исчезла.

Голос произнес:

– В последний год своего царствования король-некромант сложил великое заклинание, равного которому не было и не будет. Вихрь взметнулся из-под его стоп и подхватил, один за одним, все корабли.

Голос принадлежал Кею. Горел вдруг очутился на корабле посреди бушующего шторма, почувствовал знакомый запах: запах древности, того, что было когда-то похоронено и вот вновь вызвано к жизни, запах грибов и гнили первобытных лесов. Он увидел впереди чернеющие скалы, корабль, напоровшийся на их острые клыки, погружающихся в пучину мертвецов. Выжил один Горел. Доплыл до берега и вступил в город, которого не видел ни до, ни после. Он бродил по пустым улицам, пока не добрался до королевского дворца. Войдя внутрь, прошел в тронный зал и остановился.

Все там было ужасно старым, углы затянуты толстым слоем паутины, на полу – пожелтевшие кости. Он не обратил на них внимания.

Горел из Голириса не сводил глаз с маленькой, хрупкой фигурки, сидевшей на его троне.

На него, смущенно улыбаясь, смотрел мальчик Кей.

14

Ему снился кошмар. Проснувшись, Горел обнаружил, что его душат. Голова все еще кружилась от невероятного видения потерянной родины. Нет, это невозможно, Голирис не мог пасть. Однако улицы были безлюдными, а паутина такой плотной… Сколько же лет потребовалось паукам, чтобы ее соткать? Точнее, сколько веков?

Все было неправильно, наверняка какой-то лживый мираж, иначе и быть не могло. Горел проснулся от удушья, чувствуя на своей шее чужие руки. Над ним склонилось лицо древнего старика, оскалившегося от напряжения. Его большие пальцы вдавились в трахею. Горел схватил врага за запястья, хотел оттолкнуть, но куда там! Старик оказался нечеловечески силен. Горел забился, беззвучно открывая и закрывая рот, потом каким-то невероятным чудом извернулся и, собрав остатки силы, вцепился зубами в руку старика.

Рот наполнился вкусом пыли. Нет, порошка! Сразу же охватило головокружительное счастье, чистая, словно вода из горного источника, вера. Горел так и всосался в морщинистую руку. Давление на горло ослабло. Вдруг пощечина сбросила его на пол. Он вскочил, схватил револьверы и выстрелил.

Старик отступил. Посмотрел на свою простреленную грудь, поморщился, махнул рукой, точно стряхивая пушинку. Пули со звоном упали на пол. Между тем черты стариковского лица казались странно знакомыми.

– Сдохни! – попусту кричал Горел, стреляя раз за разом.

Старик повернулся, обратился тенью и побежал.

Горел последовал за ним по безмолвным коридорам из грубо отесанного камня. Тень быстро скользила, Горел ее преследовал, гонимый единственной мыслью: настичь и убить. Они бежали, спускаясь все ниже, ниже и ниже.

Вниз, вниз и вниз…

Наконец выбежали на лунный свет. Облака чуть расступились, в их прорехе Горел увидел звезды. Перед ним в лунном сиянии лежала долина, похожая на труп. Горел следовал за тенью вдоль ручья, до того места, где заканчивались рельсы.

Горы вздымались к самому небу. Из их толщи к Горелу взывали крошечные погребенные там созвездия огоньков, образовавшие некое подобие жизни.

Он остановился, переводя дух. Вновь прицелился в тень. Та обернулась. Перед ним опять возникло лицо старика. Липкий беззубый рот что-то беззвучно прошамкал. И фигура изменилась, став юной и гибкой. На Горела, молча, смущенно улыбаясь, смотрел мальчик Кей.

– Как… Сколько времени прошло? – спросил Горел.

– …в ловушке, – сказал мальчик. – Все остальные… рассеяны. Похоронены. Есть только я. Нет силы. Все ушло.

– Ты зул? Или варе’и?

– Да. Нет.

– Что их убило?

– Они… убиты.

– Последнее оружие… Они убили своих богов?

– Да. Нет.

– Не понимаю.

– Заключи… мир. Заключи… – Кей молитвенно сложил ладони.

Горел увидел, что в горах кипят сражения, летают драконы, волшебники мечут огненные шары с заснеженных вершин. Увидел горящие деревни и города, обратившиеся лавой. Чудовищ изо льда. Алтари, жертвоприношения, курящиеся благовония и хоры, поющие гимны. И в конце – две фигуры, восставшие к небу. Двух богов, питаемых молитвами верующих. Громадные аморфные тени, раздутые, окровавленные, мрачные. Они закружили по небу. Это нужно было прекратить. Пора было заключить мир.

Тени слились воедино.

Горел видел, как они падали. Падали с неба.

Вспышка ослепила его. Вверх взметнулось облако, похожее на песочные часы. Подул, плача о чем-то, ветер. Они все погибли, и зулы, и варе’и. Молодые – сжимая в объятиях друг друга, в их песне звучали голоса всех погибших поколений. Умерли все.

Кроме одного.

Дитя.

– Это ты?

– В ловушке. Один. Столько лет… Построил это место на их могилах. Люди приходят. Остаются. А я жду, жду, жду… Но ты из другого пространства и времени. Ты из Голириса. Ты сможешь…

Неясная цепочка слов полилась на Горела многоцветьем красок, запахом смолы и соли. Горел заткнул уши.

– Замкни Цепь богов. Внутри тебя содержится столько времени!

Фигура склонилась над ним. Древний черный камень пел Горелу. Расколотые кости мертвых богов взвывали к нему, прося собрать их воедино. Горел начал стрелять, но пули были бессильны.

– Не противься…

Груда камней пришла в движение, образовав человекоподобную форму. Руки, словно грузоподъемные краны, потянулись к Горелу. В их «ладонях» были валуны. Ну, вот и все.

Внезапно запястье ожгло кипятком, последовала новая яркая вспышка. Горел вскрикнул. Столб пламени разорвал покрывало облаков и рассыпался дождем искр высоко над головой.

Горел уставился на браслет, подаренный ему Кеттлом перед восхождением. Кожа горела огнем. Каменный тролль застыл в недоумении. Кей же смотрел на Горела с укором.

– Что это у тебя?

– Не знаю.

Твердая рука схватила Горела, подняла в воздух. Выше, выше, к самому небу. Пальцы тролля все сильнее стискивали тело. Горел увидел тысячи ярких искр, цепочками пронизывающих горы. Дышать стало невозможно, он понял, что умирает. Облака разошлись, и появилось нечто невероятное: к ним приближалась стая крылатых силуэтов.

– Неужели опять эти долбаные орлы? – проворчал Кей, вглядываясь в небо.

– Нет, – прохрипел Горел, – я думаю, это альбатросы…

Тут каменные пальцы сжались, и он потерял сознание.

15

Горел проснулся от детского плача. В горле стоял комок, тело корчилось в отчаянной нужде.

Ломка.

Истовая вера исчезла.

Горел неуверенно сел. Вокруг простиралась все та же долина, но монастырь лежал в руинах, его каменные стены поросли плющом. Землю усеивали тела, вернее – мумии, пролежавшие здесь не одну сотню лет. Их кроваво-красные рясы почти истлели.

Горел протер глаза и увидел Кеттла.

– Миленько тут у тебя, – произнес пернатый.

Горел встал. Ребенок продолжал плакать. За спиной Кеттла Горел увидел гигантских альбатросов и их наездников. Дотронулся до браслета на своем запястье, и тот рассыпался прахом.

– Ты меня подставил.

Кетт пожал плечами и спросил:

– Это он?

Горел проследил за его взглядом и увидел ребенка, лежащего у груды черных камней. Подошел поближе. Ребенок как ребенок, но в его взгляде сквозил горький упрек.

– Прости, Кей, – сказал Горел, беря дитя на руки. – Что ты собираешься с ним сделать? Ведь это просто младенец.

– В нем кроются силы. Вот и все.

– Он и есть оружие, ты это хочешь сказать?

– Да.

– Ну и зачем оно тебе? Неужели до сих пор не напился власти?

– Нет. Пока нет.

– Но для чего все это?

– Время. Все связано со временем и чумой, охватившей Мир. Но ведь тебе ничего об этом не известно, так, Горел из Голириса?

– Я тебя не понимаю.

Ребенок загукал. Похоже, он смеялся. И смеялся над ним, Горелом. Его пухлый пальчик ткнул ему в щеку. На миг Горела посетило смутное видение: он вновь увидел черное пятно моря и континент, затем – кораблекрушение у острых скал и одинокий путь в великий покинутый город. Тронный зал, затянутый пыльной паутиной.

Однако что-то изменилось. Что-то там очнулось от долгого сна. Оно ждало. И теперь, вступив во дворец, Горел видел, как они восставали: один воин, потом еще и еще… Высокие, молчаливые, безликие, все в черном. Бездушные машины. Сотни, тысячи, тысячи тысяч. Они строились в колонны и уходили прочь из Голириса. Уходили в Мир.

Армия, подобной которой Мир еще не видал.

– Нет… – прошептал он, но видение уже рассеялось, ребенок смеялся и агукал.

Горел передал младенца пернатому.

– Тогда сам за ним ухаживай.

– Да уж поухаживаю, не сомневайся.

– Даже не думал.

Кетт направился к своим товарищам. Те вскочили на крылатых тварей.

– А может, и ты со мной? – спросил Котел, в его голосе прозвучала мольба.

– Знаешь же, что не полечу.

Пернатый кивнул.

– Горел…

– Нет.

– Давай хоть до города тебя подброшу или куда сам захочешь.

– Ладно. Отвези меня куда-нибудь подальше отсюда.

16

Его ссадили у обочины старого, давно заброшенного тракта на краю мертвых земель, далеко от обжитых мест. Горел долго смотрел вслед птицам.

Когда альбатросы и их всадники окончательно скрылись из виду, он сунул руку в карман, покопался в нем и извлек мятый бумажный пакетик. Аккуратно открыл и вдохнул последнюю понюшку порошка.

На душе сразу же полегчало.

Чувствуя, как револьверы приятно оттягивают пояс, Горел пошел по дороге. Он долго бродил по Миру в поисках утраченного Голириса.

И пусть удача пока не на его стороне, он не остановится до самой смерти.

Грег ван Экхаут[29]

Грег Ван Экхаут пишет научную фантастику и фэнтези для всех возрастов, от взрослых до учащихся начальной школы. Он был номинирован и вышел в финал Премии Солнечного штата (Флориды), Премии Андре Нортон за произведения научной фантастики и фэнтези для подростков и «Небьюлы». Среди его произведений – «Дитя и осьминог» (Kid vs. Squid), «Последний на Земле» (The Boy at the End of the World), «Код нордов» (Norse Code) и трилогия «Калифорнийские кости» (Тhe California Bones): «Калифорнийские кости» (California Bones), «Тихоокеанский огонь» (Pacific Fire), «Берег дракона» (Dragon Coast). Он опубликовал около двух десятков рассказов, некоторые из них появились в сборниках «Лучшее за год». Среди новых его работ – книга для детей «К звездам» (Starward Bound), о собаках, отправленных в дальний космос. Он живет в Сан-Диего, Калифорния, любит гулять по побережью и есть такос – кукурузные лепешки с мясом. Его сайт: www.writingandsnacks.com.

В этом рассказе он утверждает, что магия живет глубоко в костях…

Волк и мантикора

Агнес Сантьяго подходит к Ранчо Ла-Брейя и становится в очередь у входа в музей. В черной жиже битумных ям вздуваются и лопаются пузыри, словно там дышит кто‐то живой. А может, так оно и есть?

– Чем сегодня займетесь, Агги? – интересуется охранник, просматривая ее удостоверение.

– Колдовством, Рой.

Вот уже два года они каждый день обмениваются такими репликами.

Агнес нравится эта дружелюбная краткая словесная разминка, болтовня ни о чем.

– А хотите знать, что такое настоящее колдовство? – Рой заговорщически понижает голос.

– Ну-ка, расскажите.

– Настоящее колдовство – заставить кого-нибудь исполнять твои желания. А все остальное, – он небрежно машет рукой в сторону битумных ям, – так, пустой треп.

Агнес расписывается в журнале регистрации.

– Прямо кладезь мудрости.

Рой серьезно кивает.

– Мудрость не моя. Попалась в печенье с предсказаниями в китайском ресторанчике.

– Какое умное печенье.

– А вот с номерами лотереи не повезло. Полная хрень. Приятного колдовства, Агги.

Она добирается до рабочего места внутри комплекса. Перед ней в стальном лотке комок окаменевшей смолы размером с брикет жвачки. На сопроводительном листочке написано, что образец взят из малой пробной выемки номер 24 на границе участка. Тонкими иглами и резцами Агнес, словно хирург, часами выбирает из смолы фрагменты кости меньше рисового зернышка. Отсюда кости идут в мастерские, где остеомаги своим тайным искусством извлекают из них чистую магию. Сейчас она работает с костями Колумбийского огнедышащего дракона, и в каждом мельчайшем кусочке заключена такая мощь, что хватило бы пробить борт авианосца.

В конце смены охрана собирает лотки. Агнес идет в раздевалку, где стражи досматривают ее и других обработчиков, пока те снимают комбинезоны. Охранники освещают рабочих цветными лампами, ищут костную пыль на коже, в волосах. Все, что ни найдется, тщательно пылесосится и отсылается остеомантам. Иногда работников раздевают донага. Сегодня их осматривает волк.

Когда Агнес впервые как следует разглядела охранника, вид у него был устрашающим, но в то же время притягательным: серая шерсть с проседью, желтые глаза с черной каймой и оранжевыми янтарными искорками. В длинных руках сочетается изящество волка и человека. Но это было год назад, до того как начали отрастать другие головы.

Вторая голова формируется из правой щеки. Уже прорезались оба глаза. Сквозь клочковатый пух на неоформившейся морде просвечивает розовая шкура. Голова слева – пока лишь поросшие шерстью наросты, глаза закрыты, но нос сформировался полностью.

Наведя справки, Агнес узнала, что когда‐то волк был обычным человеком, но по каким-то причинам министерство выбрало его для особых экспериментов. Его кормили костным порошком Цербера до тех пор, пока магия не изменила его клеток и он не превратился в волка. Он служил начальником охраны и раньше появлялся здесь только для контроля. На этот раз он впервые решил провести досмотр лично.

Сотрудники поочередно подходят к волку. Ни один из них не в силах справиться с нервозностью. Некоторых откровенно трясет, когда он тычется в них мордами, принюхиваясь тремя носами, втягивая запахи. Нюхает подмышки, промежности, изучает дыхание.

– Можете идти, – ворчит он, закончив досмотр.

А если кого и оскорбляет такая бесцеремонность, в душе они счастливы возможности поскорее сбежать. Какие уж тут жалобы!

Волк долго смотрит на Агнес. Она глотает комок в горле, вытягивает пальцы, чтобы те не сжимались в кулаки, и делает шаг вперед. Она терпит тычки морд в том же порядке: подмышки, промежность, дыхание. Последнее ее напрягает. Ей вживили зуб василиска, сказав, что он не издает никаких запахов. Но рассчитывали ли они на досмотр волка с тремя носами?

Обнюхав ее, он отстраняется. Агнес ловит себя на том, что неотрывно смотрит в гипнотические волчьи глаза. Ей хочется выдержать его взгляд, показать, что она нисколько не боится, бросить вызов. Но она быстро вспоминает свою скромную роль и опускает голову.

– Можете идти.

– Спасибо, – бормочет она и, как и другие, торопится на выход.

* * *

Агнес направляет свою рыбачью лодку сквозь толчею, вливаясь в плотный поток гондол, яликов, каяков и катеров, протискивающихся по каналам столицы Южной Калифорнии. Дорога довольно муторная, отнимает много времени, но Агнес любит проплывать мимо торговых барж, вдыхая запахи лука и перца с чесноком у торговцев мясным рагу, и обожает слушать уличных музыкантов.

Слышать музыку особенно приятно, потому что по воле Владыки в эфире Лос-Анджелеса царит тишина. Пепел от переработанных костей меритсегер осыпается с подернутого дымкой неба, остеомагическая сущность поглощает шум, блокируя радиосигналы. Глушение сигналов из Невады еще имеет какой‐то смысл, как защита от американской пропаганды, но ведь мексиканские станции передают музыку. А зачем лишать людей музыки?[30]

После работы Агнес пишет зашифрованный отчет: тип кости, количество обработанного материала, а также примерная выработка, на ее взгляд, коллегами. Она вкладывает записку между купонными страницами «Вестника исследователя» и оставляет ее в дупле дерева в Парке ветеранов Калвер-сити для связного.

Вот и вся работа на сегодня.

Поскольку им дали на обработку останки огнедышащего дракона и другое оружие из битумных ям, Агнес уверена, что Королевство Южной Калифорнии готовится к войне против Севера. Но это определят другие. Агнес – не аналитик разведки. Она обычная шпионка.

* * *

К рабочему месту Агнес подходит заведующий отделом.

– Мисс Сантьяго, зайдите, пожалуйста, ко мне в офис.

Агнес отзывается на имя легко и непринужденно, как на свое собственное. Перед командировкой на юг она тренировалась в течение трех месяцев.

Коллеги пристально наблюдают, как она следует за начальником из рабочей зоны. Работников министерства иногда вызывают на беседу, и они больше не возвращаются ни на рабочее место, ни домой. Малейшее подозрение в неблагонадежности – и заработаешь «перевод». А для перевода Агнес найдется куча причин.

Себастьян Блэкланд прикрывает дверь кабинета и приглашает ее присесть. Ему двадцать семь. Его усталые глаза песочного цвета и белки и радужная оболочка свидетельствуют, что, несмотря на возраст, этот «англо» поглотил много магии. Убить его было бы нелегко. Ей нравится его лицо, но в целом не так чтобы очень – чересчур смазлив. И никогда не знаешь, природа ли постаралась, хирург-косметолог или магия. Это Лос-Анджелес. А у тех, кто с магией на «ты», вообще не разберешь, что к чему.

На письменном столе – картонная коробка с файлами, книжные полки пусты. Агнес не успела выбрать тактику, но решает отсрочить любые обвинения в работе на иностранную разведку. Чем бы ни закончился разговор, он приятным не будет, но даже шпионам не хочется портить себе день.

– Вы нас покидаете?

– Ах да. Коробка. Вы заметили. Меня переводят… то есть… в хорошем смысле.

Ей ранее не приходилось разговаривать с Блэкландом, и она не подозревала, что он такой неловкий. Однако этого следовало ожидать. Его характеризовали как ученого, а не бюрократа. Что еще? Холост, не охоч до развлечений, в свободное время подолгу копается в архивах. Талантлив, мог бы сделать блестящую карьеру, если бы проявлял больше гибкости.

– Еду в Оссуарий, костницу, – продолжает он. – Научно-исследовательская работа.

Она его поздравляет. Интересно, когда он наставит на нее палец и завизжит: «J’accuse! Виновна!» Тут она выломает языком верхнюю керамическую «четверку» и выплюнет ее Блэкланду в лицо. Керамика разрушится и высвободит размолотый клык василиска стоимостью девяносто пять тысяч долларов Северного королевства. Лицо и череп Блэкланда вспузырятся и растворятся в омерзительную липкую жижу.

– Так вот, в общем, я… Я тут подумал насчет… – Блэкланд вздыхает, пытаясь взять себя в руки.

Он словно извиняется. Смущен даже. Потирает шею.

– Послушайте, я знаю, что вы шпионка.

Кончиком языка Агнес нащупывает коронку.

– Об этом знаю только я один.

Агнес не сводит с него настороженного взгляда.

– Вот я и подумал…

– Вы что, предлагаете мне переспать? – цедит она сквозь стиснутые зубы.

Он вздрагивает и трясет головой.

– Нет. Нет, я знаю, как это звучит. Я не из этих…

Она ждет.

Агнес терпелива. До определенной степени, конечно.

– Скажите, пожалуйста, мистер Блэкланд, чего вы хотите.

Он выдыхает:

– Я хочу дезертировать.

* * *

У тихоокеанского причала гуляют парочки. Они держатся за руки и жуют пушистые облачка сладкой ваты. Все одеты нарядно: от бархатных спортивных костюмов цвета красного вина и расшитых блестками нарядов юных тусовщиков до хрустящей синей формы солдат в увольнении из Бейкерсфилда. Народ развлекается. Агнес напоминает себе, как легко можно забыть или, по крайней мере, не замечать вездесущий гнет диктатуры Владыки. Наверное, это неплохо.

Она и Себастьян Блэкланд в кабинке из стекла и стали, висящей на тросе над бурунами. Взглянуть со стороны – влюбленные на свидании. Агнес настояла на том, чтобы они встретились на нейтральной территории, где можно поговорить наедине. Подвесная канатная дорога для этого – идеальное место.

– Как вы догадались, что я шпионка?

Себастьян притрагивается к носу.

– По запаху.

Агнес морщится. Может, еще придется пустить в ход ядовитый зуб.

– Я имею в виду ваше рабочее место. Вы оставили достаточно следов, чтобы понять – Южной Калифорнией тут и не пахнет.

– Чем же от меня пахнет?

Он прикрывает глаза и делает вдох.

– Другая земля. Другая вода. Другой воздух. Все это – в ваших костях. Я знаком с запахами жителей Северной Калифорнии, встречал их раньше.

– Военнопленных?

Ее голос звучит зло, но он прозаично кивает. Она смотрит вниз на дрожащее отражение электрических огней в океане.

– Кто еще знает обо мне?

– Никто. Я не докладывал, а в отделе я единственный остеомаг. Был. Преемник прибывает в понедельник.

– А волк?

– Он отвечает за безопасность, но это мой отдел. Он работает на меня. Если он что‐нибудь заподозрит, то в первую очередь доложит мне.

– Вы, кажется, уверены в его усердии и преданности.

– Он зависит от меня. Я готовлю для него кость Цербера и санкционирую ее использование. Без меня ему волком не быть.

– Вот тут поподробнее, – говорит Агнес. – Почему он хочет измениться? Что заставляет человека однажды проснуться и решить, что он хочет превратиться в трехголового волка?

– В смысле, кроме способностей трехголового волка? Я не знаю. У всех по-разному. У каждого свои мотивы. Иногда магия превращает человека в другое существо. Иногда она очищает, обнажает суть.

«Ловко, – думает Агнес. – Выведать, о чем думает остеомаг из Южной Калифорнии, без похищений и допросов – это дорогого стоит».

– Ну а вам лично что дает магия? – спрашивает она.

Он пожимает плечами.

– Я ученый, а не философ.

Он оставляет вопрос открытым.

– Значит, волк не знает, что я шпионка. Вы знаете, но не выдадите, потому что я вам нужна. То есть я в безопасности.

– Это вряд ли. У моей преемницы острое чутье. Я велел ночным уборщицам обработать хлоркой и хорошенько пропылесосить ваше рабочее место. Но если вы все еще будете здесь работать при ней, она быстро вас вычислит.

– И как вы объяснили наведение такой стерильности?

– Сослался на нормы гигиены труда.

Агнес ощетинивается. Ее должность – для прикрытия и доступа, но она гордится качеством своей работы. Когда‐то она продавала мороженое. Точнее отмерить рекомендованные три с половиной унции мог только автомат.

– В понедельник, – продолжает он, – вы снова наследите. Вам следует подыскать себе другую работу, иначе вас обнаружат.

– Вы сказали, что хотите дезертировать. Но почему? Вы остеомаг с хорошей карьерной перспективой. Опять же, Оссуарий. Элитная должность. С такими возможностями – деньги, положение в обществе. Изучение лучших костных материалов. В чем же подвох?

Она ожидает стереотипного, отработанного ответа, но он удивляет ее сбивчивой речью:

– Для чего нужна магия?

– Для производства оружия, само собой. Ну и в медицине, а также для изготовления приворотного зелья, восстановления сил, увеличения прочности материалов, управления обществом… Я могу перечислить еще много мотивов. Но для Владыки главное – оружие. Его мы и производим в вашей лаборатории. Полагаю, этим же вы будете заниматься в Оссуарии.

– В рассудительности вам не откажешь, – заключает Себастьян.

Он смотрит на те же отражающиеся огни в воде, но, возможно, он видит что‐то еще? Может, магию под водой, песком, илом и камнями, вплоть до костей древнейших существ, до пламенного сердца дракона в самом центре Земли. У остеомагов свои странности.

– Магия – это сокровище, – заявляет он. – Невероятно могущественное, прекрасное, изменчивое. Но такие, как Владыка, разменивают ее по мелочам. Он перешагнет через кого угодно: соперника-остеомага, своих соратников, врагов. Уничтожит всех и вся, лишь бы заполучить еще больше власти. А уж он это умеет, как никто другой.

– Поэтому вы хотите выйти из игры?

– Да, – говорит он подавленно. – Выйти.

Агнес затягивает паузу, делая вид, что обдумывает его слова. Пусть поверит, что она в состоянии ему помочь.

– Я посмотрю, что можно сделать.

* * *

Агнес связывается со своим куратором на Севере, они согласны, что она должна немедленно уволиться. Она пишет: «по семейным обстоятельствам». Никто не пытается ее отговорить, никаких прощальных открыток, торта в комнате отдыха. Ее рабочее место занимают в тот же час, она даже не успевает попрощаться с Роем, охранником. Должность обработчика костей в музее полезна для сбора секретных данных, но личные связи с остеомагом из Оссуария еще лучше. Итак, теперь ее задание – Себастьян Блэкланд.

Последние несколько недель они ежедневно встречаются на пирсе. Лакомятся сладкой ватой, катаются на американских горках, соревнуются в меткости и получают призы. Агнес всегда выигрывает под аплодисменты Себастьяна. Если посмотреть со стороны, выглядят они счастливой парочкой в конфетно-букетный период. Любовники у Агнес были, но на свидания она прежде не ходила и иногда путает, можно ли считать ухаживанием, если ведешь себя как на свидании, но по другой причине, нежели любовь.

– Есть новости, – говорит он, взяв ее за руку.

Они стоят в конце пристани, соприкасаясь плечами. В стеклах его очков мелькают, отражаясь, карусельные огни.

Его рука мягкая и теплая, пожатие нежное. Она нащупывает в его ладони ампулу. Удивительно, ей не хочется прерывать соприкосновение, но она резко отнимает руку и прячет ампулу в карман.

– Это толченый череп синт холо, рогатого змея, – объясняет он. – С этим порошком можно стать невидимкой.

– Действует?

– Еще как. Я мог съесть щепотку, подойти к вам и украсть кошелек, а вы бы ничего и не заметили.

«Рада, что вы так не поступили, потому что люблю на вас смотреть». Агнес чуть не проговорилась. Она не помнит, когда это случилось. Где‐то между встречей, когда она сообщила, что может помочь ему дезертировать, и той, когда она намекнула, что хорошо бы утащить кость из Оссуария, чтобы подтвердить его полезность и лояльность.

– С костью синт холо работать непросто, – говорит он. – Но я думаю, ваши спецы разберутся. Я бы мог написать формулу, но у магии нет рецептов. Она в запахе. Чувстве.

– Ничего, обойдутся тем, что есть, – кивает Агнес.

– В Оссуарии хотели бы вовлечь меня и в другие проекты, но я планирую работать именно с синт холо. Ей присущи несколько любопытных свойств, которые я толком не определил. Но я обязательно докопаюсь. – Его зрачки расширяются. Он взволнован.

Поначалу Агнес казалось, что энтузиазм Себастьяна – уловка, чтобы убедить ее в огромной ценности его как специалиста, но теперь ясно, что он такой на самом деле. Ему нравится быть волшебником. Чокнутый трудоголик.

Агнес хочется снова держать его за руку, но теперь, когда он передал ампулу, придется придумать для этого новую причину.

– Похоже, начальство вами довольно.

Он застенчиво улыбается.

– Они меня боятся. Когда достигаешь уровня Оссуария, надо держать ухо востро.

– Неужели сожрать готовы?

– Почти буквально! Работая с костью, волей-неволей приходится ее есть. В теле накапливаются запасы магии, что превращает остеомага в полезный ресурс – им можно питаться.

– Это же каннибализм, – говорит она в надежде, что он отрицательно замашет руками.

Ничего подобного.

Агнес изучает его лицо. За приятной внешностью, храбростью, готовностью рисковать она видит отвращение. Гнев.

– Вы уже?..

– Еще нет, – говорит он. – Но мою работу заметили. Будет продвижение по службе. Высокопоставленные остеомаги знают обо мне. Может, и сам Владыка.

– И вам придется есть других магов-остеомантов.

Он пытается скрыть свои чувства. У него неплохо получается. Но Агнес гораздо опытнее и распознает уловку.

– Если мне повезет, я съем несколько волшебников, – говорит он.

– А если нет?

Он улыбается через силу, и это сразу заметно.

– Не везет обычно другим.

* * *

Агнес было шесть лет, когда Владыка Юга сжег дотла ее родные места. Фресно был не маленьким городом, но не шел ни в какое сравнение с Сан-Франциско, столицей Северного Королевства. Ее отец работал в магазине канцтоваров в районе Тауэр. Он не был ни владельцем, ни управляющим – просто служащим. Но каждый сентябрь Агнес получала папку-скоросшиватель с кольцами и пластиковую сумку на молнии для новых карандашей и безопасных ножниц.

Мать служила официанткой в ресторане, где подавали пироги с курицей. Ресторанчик был оформлен в «курином» стиле, молоко разливали из здоровенного кулера из нержавейки. Даже теперь Агнес не могла объяснить, что такого волшебного было в скоросшивателях и автомате, но они были для нее важны.

Однажды, далеко в Южном Королевстве, Владыка забрался на вершину горы Уитни (более четырнадцати тысяч футов высотой) и оттуда дохнул драконьим огнем. Больше всего досталось Сан-Франциско. Чайна-таун, улица Хейт, район Миссии исчезли с лица земли. Мост «Золотые ворота» превратился в окалину и рухнул в море, вздымая клубы пара. Погибло более двадцати тысяч человек.

Не все языки пламени достигли цели. Некоторые не долетели. Возможно, Владыка выпустил их так, для разминки.

Агнес была в школе, когда два огненных вихря обрушились на Фресно. Весь район Тауэр превратился в пепел, включая и магазин канцтоваров, и ресторанчик с пирогами. Вместе с ее родителями.

Агнес вспоминает, как отчаянно прижимала к груди папку с тремя кольцами, а кругом бегали куры с горящими перьями. В ее памяти пламя вздымалось над погребальным костром матери и отца. Языки огня ее не коснулись, но она кричала, как от ожогов. Она понимает, что это не настоящие воспоминания, а жестокая смесь, родившаяся из кошмаров наяву. Родители погибли, а она осталась жива, одна-одинешенька на всем белом свете.

Потери Фресно были не столь подавляющи, как в Сан-Франциско, где возник жилищный кризис. Здесь не пришлось строить палаточные города и переоборудовать трюмы ржавеющих танкеров под жилье для беженцев. Но возник вопрос, что делать с сиротой-шестилеткой.

Агнес отправили в школу для девочек. В поместье, скрытом среди виноградников долины Напа, она обрела второй дом. Ей выдали чистые белые блузки, клетчатые юбки и синий блейзер с гербом королевы-волшебницы Северной Калифорнии. Вначале ее обучали чтению и математике, она много играла и слушала музыку. Благодаря заботе преподавателей в первый год она наконец привыкла, что находится в безопасности, и подружилась с одноклассницами.

На второй год они изучали иностранные языки и диалекты Южного Королевства.

На третий год приступили к серьезной физической подготовке.

На четвертый в расписании появились боевые искусства, актерское мастерство и этикет.

На пятый год изучали оказание первой помощи и яды.

На шестой – военное снаряжение и подрывную деятельность.

Защиту против магии преподавали на седьмом году обучения.

Владение огнестрельным и холодным оружием – на восьмом.

На девятый добавили уроки вождения.

На десятый в школу приехала мантикора.

Агнес и ее одноклассницы выстроились в спортзале – подбородки приподняты, спины прямые, все как на подбор крепкие, смышленые, вымуштрованные.

Вошла мантикора, и Агнес призвала на помощь всю свою выучку, чтобы не упасть в обморок. Звали правительницу леди Олимпия Тиллмон – это Агнес узнала позже. Она была почти семи футов ростом, с лицом более львиным, чем человеческим, золотистым, мерцающим мехом, и по деревянному паркету баскетбольного зала за ней волочился хвост, поделенный на отчетливо различимые сегменты и покрытый твердым черным панцирем. На кончике хвоста виднелся серповидный шип.

По сравнению с другими усовершенствованными с помощью остеомагии людьми, которых видела Агнес, с их едва различимыми качествами рептилий, птиц и рыб, леди Олимпия была живым образцом магических возможностей: каким может стать человек после превращения в другое существо или очищения до самой сути.

С мантикорой прибыли две помощницы в одеждах с гербом королевы-волшебницы. Они следовали за ней со списками в руках, то и дело что-то черкая. На некоторых учениц мантикора едва взглянула. Других изучала бесконечно долго, пристально, сузив глаза. Каждая девочка получала назначение, помощницы отмечали их в списках.

Двух учениц выбрали на «совершенство».

Трех других – в королевскую гвардию.

Еще одной специализацией была «разведка», для которой всех их, как теперь понимала Агнес, усиленно обучали. Каждая девочка получала свое предписание из этих трех категорий, пока мантикора не подошла к Агнес.

Вблизи леди Олимпия выглядела восхитительно. Малейшие движения вызывали тектоническую игру мускулов под сверкающим мехом. Это была идеальная хищница, наделенная человеческим умом и огромной властью.

Она была практически неуязвима для ран и повреждений. Агнес внезапно поняла, чего она желала для себя. Ей захотелось стать мантикорой. Ее выберут для «совершенства», подумала она, подпитают магией и превратят в существо, не страшащееся пламени.

Мантикора рассматривала Агнес дольше других.

– Эта пойдет со мной, – решила она. Помощницы записали, и королева перешла к следующей девочке.

* * *

Агнес стоит на другом берегу канала напротив кафе с хот-догами в районе Ван-Найс. Когда опускают пешеходный мостик, она успевает перебежать на другую сторону, пока не погас зеленый сигнал светофора. Она ждет, когда на нее перестанут обращать внимание, и скрытно бросает в канал ампулу с костью змея синт холо, полученную от Себастьяна. Ей не очень-то ясна дальнейшая судьба ампулы. Возможно, ее хозяева разгадали принцип действия системы каналов и знают, как донести ампулу до Севера. А может, водяное чудовище собирает кости в каналах и плывет к Северной Калифорнии? Агнес известно только, что южная система каналов образует лабиринт, охватывающий все Южное Королевство, и вырабатывает огромные запасы водной магии. Система построена Уильямом Малхолландом почти сто лет назад, и благодаря власти над ней он может тягаться с самим Владыкой. Возможно, Малхолланд тайно сотрудничает с Севером, чтобы сбросить Владыку с трона. Это Агнес не касается, ее забота – по-прежнему Себастьян Блэкланд.

* * *

Она сидит рядом с Себастьяном в его новой лодке, пришвартованной в тени 405-й эстакады. Они едят сочные бурритос, чипсы, овощную сальсу, и Агнес старается не заляпать начинкой кожаные сиденья винтажной моторной лодки, отделанной красным деревом. Себастьян говорит, моторка нужна, чтобы не быть белой вороной. Остеомагам из Оссуария не к лицу прикидываться бедняками. Агнес же считает, что Себастьян купил дорогую лодку, потому что, поработав четыре месяца на новом месте, смог себе позволить кой-какую роскошь.

Одеваться он тоже стал по-другому: все костюмы сшиты на заказ. Интересно, насколько еще он изменится, пока она будет с ним работать.

– Вот, – говорит он, небрежно передавая ей бумажный пакет.

– Что это? – она кладет пакет в сумку.

– Сегодня на работе кое‐что произошло.

Он отворачивается и смотрит на нос лодки. Странно, обычно, когда говорит, он глядит на Агнес.

– Есть такой остеомаг Тодд Тейлор. Клянусь, его действительно так зовут. Волшебник по имени «пройдоха-портной». Мой ровесник, а в Оссуарии почти год. Ненамного дольше меня. Не могу назвать его добрым малым, добряков там не водится, а если и есть, то они это тщательно скрывают.

Ей не терпится спросить Себастьяна, скрывает ли он, но она молчит. Пусть выскажется. Он все так же смотрит в сторону, с трудом подбирает слова, словно читает по шпаргалке с размытым текстом.

– Сегодня утром нас созвали на собрание. В Зал когтей. Я вам о нем рассказывал.

Агнес кивает, но он не видит, потому что смотрит в сторону.

– В том зале огромная, размером с теннисный стол, гранитная плита. Вместо ножек – четыре зазубренных когтя тихоокеанского огненного дракона, каждый длиной три фута. Улавливаете, о чем я? Столько магии, богатства – и все пустили на ножки для стола.

Агнес не выдерживает:

– К чему эта болтовня о столе?

На самом деле она хочет спросить: «Себастьян, что с тобой?»

– Да, это просто стол. В общем, насчет Тодда Тейлора. Тодд тоже пришел. С галстуком на боку, словно впопыхах надевал его на ходу. Я поправил ему галстук.

Агнес ждет.

– Они швырнули Тодда на стол, раскроили от горла до паха. Вот такой обед… Мне, как новенькому, досталась дистальная фаланга. Кончик пальца.

– Я знаю, что такое чертова крайняя фаланга, – отвечает Агнес. Потом кладет руку ему на плечо. И чувствует его дрожь.

– Я вытащу вас оттуда.

* * *

Агнес возвращается в свою квартиру с пакетом сосисок с чили и сыром. За два года, что она осваивалась в Лос-Анджелесе, она сумела свить свое гнездышко. Мебель подержанная, но в хорошем состоянии. Декоративные подушки и покрывала придают комнате уют – слегка потертый шик для отдыха и для укрытия арсенала холодного оружия.

В большой комнате, которую не назовешь ни кухней, ни гостиной, ни столовой, она садится за стол, жует сосиски, пьет вино. Хоть бы глоток вина из долины Напа! В Южной Калифорнии оно просто-таки ужасное. Ну, по крайней мере, дешево, а с чили, сыром и венскими сосисками и воздушной булочкой – самый смак.

Она открывает пудреницу: футляр пластмассовый, но пудра из кости эокорна. Эокорн вымер давным-давно, повсеместная охота на него привела к исчезновению вида еще во времена плейстоцена. Несколько унций этого порошка стоят дороже, чем вся недвижимость на площади в квадратную милю по соседству.

Из зеркальца на Агнес смотрит мантикора. Ее грива стала еще роскошнее с тех пор, как Агнес последний раз ее видела. От королевы так и веет силой, клокочущей внутри, словно вулканическая магма. Мантикора пьет чай в каком-то шикарном солярии. За ее спиной маячат высокие китайские вазы и раскидистые лапы папоротника в цветочных горшках.

– Агнес, – зовет она.

Голос звучит, как из подземелья.

– Здравствуйте, леди Олимпия, извините за беспокойство. Неотложное дело.

– Конечно, я верю тебе. Что случилось, дорогая?

– Положение Блэкланда критическое. Если мы не вызволим его, то потеряем ценный экземпляр.

– Ясно, – мантикора неторопливо цедит чай. – Агнес, убей его. Убей и брось тело в каналы. Он прибудет к нам.

У Агнес чешутся руки – так бы и отхлестала себя по щекам! Что-то ты, шпионка, туго соображаешь! Она столько думала о Себастьяне как о личности, что совсем упустила из вида мысль о том что он – ценный ресурс. Да, Себастьян украл из Оссуария несколько костей, но всему есть предел. Сколько еще чудесных образцов он сможет стащить из цитадели Владыки и не попасться? Ценность Себастьяна не в этом. Он работает с костями, обрабатывает их, извлекает из сырья могущественную силу. Часть ремесла остеомага – поглощение магии.

Остеомаги используют собственные тела в качестве сосудов, часть магии содержится в них самих. Агнес видит, как магия меняет Себастьяна, как его скелет становится хранилищем магии. Его тело более ценно для Северной Калифорнии, чем десятки крошечных ампул с измельченными костями.

Мантикора ставит чашку на блюдце. Даже через пудреницу Агнес слышит звон фарфора.

– Ты поняла?

– Да, – кивает Агнес.

Захлопнув пудреницу, она принимает решение.

* * *

Себастьян живет в «коробке». Жилище весьма дорогостоящее, одно из тех строений из стекла и бетона с потолками в пятьдесят футов, огромными стенами, куда так и просятся большие картины, чтобы квартира не напоминала склад. Мебели нет, потому что Себастьян переехал несколько недель назад и так загружен на работе, что заняться обстановкой некогда, поэтому некуда ни сесть, ни поставить напитки. Спальня просторная и пустая, с кроватью и письменным столом.

Зато кухня обставлена полностью, и Себастьян умело в ней орудует. Битый час Агнес наблюдает, как он рубит, режет, бросает продукты охлаждаться и посыпает различными приправами. Он пробует их то и дело, пока готовит, на вкус и на запах. Чтобы Агнес не скучала, ей доверено нарезать кубиками морковь.

– Интересно, все остеомаги – хорошие кулинары?

– Только талантливые. Сложная магия требует искусства.

Его слова звучат чуть заносчиво. Возросшее могущество заметно даже по внешнему виду: белки глаз насыщенного кофейного цвета, как кости из Ла-Бреа, пропитанные битумом за десятки тысячелетий. Неуловимые изменения в походке: появилась кошачья гибкость. И взор стал цепким, как у хищной птицы. В Оссуарии он работает с костями грифона.

Они обедают на крыше, на террасе, недавно обустроенной дешевой садовой мебелью. На складном стуле Агнес развевается ценник.

И все же обстановка волшебная! Огни каналов и подвесных кабинок – прямолинейная галактика, простирающаяся от моря до гор на востоке. Миллионы людей сгрудились на этом клочке земли, выживая в неволе. Агнес почти чувствует, как они напряжены, сопротивляются, готовые взбунтоваться.

Себастьян потягивает вино. Агнес успела забыть название, что‐то французское, но вино дорогое, красное.

Она смотрит на его руки.

– Я должна вас убить, – роняет она.

Он прикрывает глаза, печально кивает, отставляет бокал. Когда он снова их открывает, его зрачки сужены.

– Яд василиска в зубной коронке?

– Черт! Откуда вы знаете?

Он стучит пальцем по переносице и демонстративно втягивает воздух.

– Это начинает надоедать, – морщится она.

– Возможно, но тонкий нюх очень полезен. Зачем меня убивать?

– Вы превратили свое тело в ценный ресурс.

– А-а, спасибо, – ухмыляется он.

– Зря хорохоритесь. Вы понимаете, что я имею в виду. Мои хозяева получат гораздо больше, выпотрошив вас, чем собирая подачки, украденные из Оссуария.

– А почему бы не пристроить меня на работу в Оссуарий северян? Опять же, магию рецептами не описать.

Агнес трясет головой. Сделки бессмысленны. Слишком поздно.

– Им выгоднее порубить вас на куски.

Себастьян смотрит на ее руки.

– Хорошо. Надеюсь, вы понимаете, что у вас нет ни единого шанса убить меня?

– О чем вы? Конечно, есть.

– Против вашего яда я давно обеспечил себе защиту.

– Против ножей тоже? А если я просто сломаю вам шею? Или перережу топливопровод на лодке? Сброшу с крыши прямо сейчас?

– Намекаете, что вы необычайно изобретательны.

– Всего лишь перечисляю возможности.

– В вас сейчас скорее говорит обида, а не жестокость.

– Я же шпионка, – сердится она. – Откуда вам знать, о чем я думаю, что чувствую или как поступлю.

– Ну так расскажите, – в его странных глазах мольба. – Что же вы собираетесь делать?

– Мексика, – говорит она.

Ей следует собраться с мыслями, чтобы не сказать лишнего. Она многим рискует. Но он терпелив.

– Я знаю людей… тех, которые помогут нам добраться до Мексики.

«Нам» – рискованное слово. Он обратил внимание. Не понравится ему ее предложение, тоже ничего. Ничего хорошего, но нормально.

– Что нас ждет в Мексике?

Она облегченно выдыхает. Он тоже сказал это слово.

– Не много, – признает она. – Но Мексика недосягаема для обоих наших правительств. Вас не съедят, а меня не будут преследовать за неповиновение. Оттуда мы сможем поехать куда захотим. В Южную Америку, Азию. Может, даже в Европу. С нашими навыками мы везде устроимся. Не пропадем. Как-нибудь выкрутимся.

Он словно взвешивает все «за» и «против».

– Ваши знакомые… Что они возьмут за труды? С наличными у меня туговато.

Она не колеблется ни секунды.

– Два пальца.

Он слегка бледнеет, но ей не приходится объяснять, что лучше пожертвовать двумя пальцами, заряженными магией, чем всем телом.

– Им все равно, какая рука, какие пальцы, – успокаивающе добавляет она.

Она снова смотрит на его руки, и у нее кружится голова. Он, ни говоря ни слова, позволяет ей себя спасать. Она берет его за руку и ведет в спальню.

* * *

Агнес сидит, откинувшись на подушки, рядом с Себастьяном. Он тихо посапывает. Она смотрит в огромное, во всю стену, окно. Слышит шум города, пробуждающегося у подножия холма, гудки судов, рынды на баржах и шум пенящихся волн.

Каждая миля извилистого канала между Голливудом и Тихуаной может обернуться ловушкой. Перед казнью без какого-либо судилища Агнес подвергнут пыткам и допросам. А Себастьяна… Агнес не может представить себе, сколько раз можно препарировать остеомага, не давая ему умереть.

И она придумывает план. Ей не на кого положиться. У нее нет денег. Но она многое умеет, знает, чего хочет, а это даже лучше наличных. Она сумеет выжить. Выберется из скотобойни сама и прихватит с собой Себастьяна. А потом будь что будет.

Агнес замечает пару птиц, кружащих высоко над холмом. Что‐то великоваты они для чаек или ястребов. Может, кондоры? Форма какая‐то необычная, несоразмерная. Она видит у них человеческие черты, когда птицы оставляют свою орбиту и резко пикируют к окну.

Агнес мгновенно сбрасывает простыни, хватает валяющиеся на полу джинсы, выхватывает из кармана складной нож и щелкает лезвием.

Налетчики врываются через окно.

У обоих серовато-розовая кожа, круглые карие глаза с красным размытым ободком, крылья волочатся по полу. Они отряхиваются, и осколки стекла градом разлетаются во все стороны.

Себастьян вскакивает, прикрываясь подушкой. Он втягивает носом воздух, принюхивается.

– Эти не местные.

– Нет. Кажется, из моих краев.

– Что вам надо? – спрашивает их Себастьян.

Агнес разбирает смех.

Когда в окно вламываются чудовища, совершенно ясно, чего им надо.

Один из пришельцев стряхивает с крыла стекло, надменно задирает подбородок, изо всех сил стараясь придать себе угрожающий вид. Наверняка из чинуш.

Цок-цок-цок по крыше, и на узком карнизе появляется волк. Он осторожно обходит разбитое стекло и прыгает в спальню. Агнес была права. С тремя полностью сформировавшимися головами он великолепен.

– Карл, что все это значит? – спрашивает Себастьян.

– Карл? – недоверчиво переспрашивает Агнес. – Его зовут Карл?

Три головы синхронно кивают.

– Да. А вы вовсе не Агнес Сантьяго, а Агнес Вальдес.

Есть лишь один способ узнать ее настоящее имя.

– Вы работаете на северян?

– Не может быть, – говорит Себастьян. – Я изучил его личное дело от корки до корки. Его свидетельство о рождении. Он родился на Двадцать девятой Палмс. Всю жизнь прожил в Южном Королевстве.

– Я здесь не для того, чтобы рассказывать о себе, – рычат в унисон все три головы. – Я руковожу операцией.

– Что‐то я ничего не понимаю, – признается Себастьян.

– Он явился проверить, как я выполняю приказ, – поясняет Агнес, не отводя глаз от волка. – Если я ослушаюсь, он исполнит его сам. И со мною разберется. Я правильно понимаю?

– Да.

– Что вам пообещала мантикора? Какую выгоду?

Агнес надеется, что, пока они разговаривают, Себастьян придумает какой‐нибудь волшебный трюк. Две птицы и волк в придачу – ей одной не справиться.

Но Себастьян ничего не придумывает. Он все так же, в ступоре, прикрывается подушкой.

Агнес оборачивается к нему. Перехватывает половчее рукоять ножа.

– Ну, спасибо за ночку, неплохо повеселились.

Внезапный бросок – и нож попадает птице-человеку точно в глаз с тупым звуком, словно прокололи замороженную сливу.

Будь это человек, лезвие рассекло бы клиновидную кость за глазницей и вошло бы в лобную кору мозга. Но в анатомии птиц Агнес не сильна, тем более в гибридах. Поэтому она достает нож, припрятанный под матрасом, и посылает его в горло человека-птицы.

Второй налетчик, вполне понятно, колеблется. Только что женщина безо всякой остеомагии убила его напарника. Это его губит. Агнес выигрывает достаточно времени, чтобы достать очередной нож из ботинка и ударить жертву между глаз. Непрошеный гость пронзительно вскрикивает и вываливается из окна. Агнес не слышит ожидаемого стука: у человека-птицы кости полые и он легкий.

Волк бесстрастно наблюдает за происходящим. Не его драка. Есть возможность оценить противника и как следует его вымотать.

Агнес касается коронки кончиком языка. У зуба металлический привкус, как у пули. Агнес выламывает зуб, челюсть пронзает острая боль. Она выплевывает его, целясь волку в сердце. Керамика рассыпается, как ей и положено, молотый клык василиска пенится и шипит на волчьей груди. Волк корчится от боли, завывая в три глотки. Серый мех стремительно желтеет, ржавеет и отваливается безобразными ошметками, обнажая розовую плоть.

Но волк не падает, не умирает. Он, рыча, кидается на Агнес. Его когти впиваются ей в руки, что‐то острое пропарывает ее ногу. Навалившаяся туша сдавливает ей грудь, и вместо крика выходит хриплое сипение. В шею вонзаются волчьи зубы, прокусывают горло, смыкаются, дергают…

Ее лицо обжигает волна жара. Огонь необычен, он подчиняется другим правилам. Он идет из самого ядра Земли, расплавленный камень, жидкое железо. Это сердце дракона. Его сущность. Это магия, и исходит она от Себастьяна. Он испепеляет мир.

* * *

Кафельная плитка приятно холодит обнаженную кожу Агнес. Она очнулась на полу в ванной, над ней склонился Себастьян. Она пытается приподняться, но голова тяжелая, и сил не осталось. Малейшее движение причиняет такую боль, словно под кожей вспыхивают тысячи спичек. Агнес ощупывает горло, с удивлением обнаруживая неповрежденную плоть. Волк когтями порвал ей нервы и сосуды, вспоминает Агнес.

– Волк? – хрипит она.

– Те угольки, что от него остались, я залил водой, еще пожара здесь не хватало, – отвечает Себастьян. – А потом… Я убрал его останки.

– А почему я не «останки»?

В ее горле словно застряли рыболовные крючки.

– Гидра.

Отрежьте гидре голову, и на ее месте вырастет другая. Бесценная восстанавливающая магия, которую Себастьян потратил на Агнес.

– Итак, – рассуждает он, сидя около нее на полу. – Север хочет моей смерти, волк каким-то образом с ними связан. Его даже защитили от клыка василиска. Здесь такое не практикуется.

– Ты сказал, что у тебя иммунитет.

– Ну, может, малость приврал, уж очень не хотелось, чтобы ты на меня плюнула.

Агнес закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться. Гидра спасла ей жизнь, но сейчас Агнес как выжатый лимон, и вообще все дерьмово. Она приподнимается на локтях и пытается удержаться в этом шатком положении.

– Одного не могу понять, если мои хозяева наняли волка, если им нужна твоя смерть, зачем привлекать к этому еще и меня? Почему не поручить это волку?

Себастьян пожимает плечами.

– Понятия не имею. Я могу превратить людей в жаб, но, черт возьми, мысли земноводных не по моей части.

– Мне надо узнать как можно больше о волке. Можешь рассказать мне о его повадках, связях?

– Конечно. Если хочешь, отвезу тебя к нему домой.

– Спасибо, ты меня так выручаешь.

– Тебя это беспокоит?

– Меня беспокоишь ты. Все меня беспокоят, – она делает несколько глубоких вдохов. – А ты правда можешь превратить людей в жаб?

Он смеется.

– На самом деле нет. – Потом его лицо становится серьезным. – Пока нет.

Он осторожно ставит ее на ноги, и она льнет к нему.

* * *

Дом волка в Бербанке построен в классическом стиле ранчо середины столетия. Тут и зеленая лужайка, кирпичная веранда с белой лавочкой-качелями, баскетбольное кольцо, закрепленное на стене эллинга, к которому ведет канал. Агнес отключает сигнализацию, и они с Себастьяном входят в дом через заднее крыльцо.

– Он точно жил тут, – Агнес замечает шерсть на диване.

Себастьян морщит нос.

– При его-то жалованье вполне мог нанять приходящую прислугу.

– О домоводстве будешь рассуждать, когда сам квартиру обставишь.

Рядом с одной из спален – кабинет. Себастьян просматривает ящики стола, Агнес проверяет нишу для одежды. Она находит маленький сейф, привинченный к полу. Себастьян подходит ближе, тянется к сумке, достает свой набор остеомага.

– Я могу попробовать змеиную кислоту, чтобы вскрыть его… Ладно, проехали, не обращай внимания.

Сейф уже открыт.

– Школа для девочек, пятый класс.

В сейфе лежали швейцарские часы «Брайтлинг», перевязанные резинкой деньги, пузырек с кокаином, лист бумаги. Бумага чистая. Агнес вручает ее Себастьяну.

– Понюхай.

Себастьян нюхает.

– Ммм, сушь. Песок пустыни. Шепот. Тайны. Сфинкс?

– На Севере мы пользуемся маслом сфинкса для шифровок.

Из сумки она достает лак для ногтей, открывает крышку, вынимает кисточку.

Он дергает носом.

– Это не для нежных пальчиков.

Она кладет лист на стол, и размазывает содержимое пузырька по нему легкими штрихами.

– С помощью соответствующего состава можно расшифровать письмо.

– А у тебя в сумке совершенно случайно оказался именно такой состав.

– Нас учили использовать «про-сфинкс» в четвертом классе. А теперь цыц, я должна послушать.

Пары масла окутывают лицо, проникают в ноздри, сквозь ресницы, струятся в уши, доходят до мозга. Она слышит шепот, горячий ветер, наметающий песочные дюны, шелест скорпионов, охотящихся за пауками на разъеденных ветрами просторах. Сначала – одни лишь звуки природы. Потом человеческие. Разговор. Тихие голоса. Она слушает так, как ее учили много лет назад в другом королевстве. Язык английский, акцент севернокалифорнийский. Голос глубокий, низкий, мощный. Пугающий и прекрасный. И она слушает.

Место.

Время.

Когда голос смолкает, Агнес поднимает голову.

– Что с тобой? – спрашивает Себастьян. – Ты будто отключилась минут на двадцать.

Агнес отвечает не сразу. У нее пересохло в горле.

– Агнес?

– Мантикора в Лос-Анджелесе, – сообщает Агнес. – Она собирается завершить начатое волком. И мной.

– Разберемся с этой мантикорой так же, как с волком.

Какое блаженное неведение!

– С мантикорой так не выйдет. Разве что лет через десять, если ты наберешься к тому времени достаточно магии. Но я знаю, что можешь ты и на что способна она.

– Хорошо, тогда бежим в Мексику. На моей лодке.

– От мантикоры не сбежишь.

– И не справиться и не убежать? Тебе не угодишь, прямо руки опускаются. Что же ты предлагаешь?

– Есть одна задумка, – говорит Агнес.

Если бы только план не был таким жутким.

* * *

Волк-Цербер удался на славу, особенно если принять во внимание, что он мертв. Шерсть его вообще не воняет паленым. Агнес смотрится в зеркальце. Даже будь волк сплошным комком свалявшейся шерсти, ей пришлось бы довести дело до конца. Агнес бредет между складами Швейного квартала вдоль грязного канала с выстроившимися в ряд погрузочно-разгрузочными платформами. Лампа у двери трехэтажного здания слабо освещает неуклюжих громил у входа. У всех троих мускулистая грудь и массивные руки, круглые лица, злобные маленькие глазки и бычьи рога. Агнес вспоминает, как год назад работала с костями минотавра. Ну хоть кому-то приглянулась ее работа.

Все трое как по команде уставились на нее. Агнес тоже глядит на них тремя парами глаз.

– Что‐нибудь случилось, мистер Томпсон? – спрашивает один из стражей.

Вопрос звучит вполне искренне. Она не беспокоится, но слегка задумывается. Почему он спрашивает? Что‐то она делает не так.

– А в чем дело? – наудачу парирует она.

Быки переглядываются.

– Да так… Обычно вы пользуетесь парадным входом.

– Мне стало интересно, как живется на другой половине, – невозмутимо отвечает она.

Не слишком ли она переигрывает?

Может, стоило сказать что‐то другое? Или промолчать? Надо прикинуть, справится ли она с тремя громилами минотаврами. Агнес нетвердо держится на ногах, и не только с непривычки к такому размеру и весу. Надо скорее приспосабливаться. Чтобы превратить ее в волка, придать его форму и даже запах, Себастьян использовал магию позвонков химеры. Но это лишь полдела. Чтобы убедить мантикору, одной остеомагии недостаточно. Придется собрать воедино все, чему ее учили в школе, и весь накопленный опыт.

«Будь волком, – убеждает она себя. – Ты – волк».

Минотавры нерешительно гогочут, один распахивает перед ней дверь.

– Удачного вечера, сэр.

В ответ она что‐то бурчит себе под нос и входит в дом.

И в ту же минуту сожалеет об этом, потому что попадает на дискотеку. Агнес задыхается в темном облаке дыма, который пронизывают пульсирующие штрихи света и дурацкие мерцающие огни. От вращающегося под потолком диско-шара рикошетят бесчисленные отражения. Ей хочется перерезать цепь, на которой он висит, и расколошматить его вдребезги за назойливое подмигивание. Не в силах сопротивляться ритму, сердясь на музыку, Агнес невольно шагает ей в такт. Но клиенты за этим и пришли. Ритм, танцы и магия.

По внешности многих гостей видно, что они питаются костным порошком. Большинство подверглись лишь незначительным изменениям: узкие кошачьи глаза, слегка удлиненные резцы, выступающие над черными губами, или едва уловимое сходство с сатиром или бесом. Но у некоторых есть даже перья! Какая‐то девчонка кружится, взмахивая крыльями в радуге прожекторов. На такие превращения нужна уйма магии, и волк удивляется, как они ее добывают. Просто так ведь ее не достанешь. Все это колдовство не поощряется законом. И разорительно дорого. Неужели они настолько богаты?

Сама Агнес тоже выделяется из толпы. Кто‐то шарахается от нее в сторону. Некоторые, наоборот, стараются привлечь ее внимание. Парень с рыбьими глазами облизывает зеленым языком синие губы. Агнес ненавидит, когда на нее пялятся, но найти по-быстрому толстовку с тремя капюшонами в такой спешке не удалось.

«Представь, что ты одна из них», – убеждает она себя. Кажется, у нее это хорошо получается, даже слишком – приходится отвергать сразу три приглашения на танец. Она решительно направляется к двустворчатым дверям, ведущим на кухню. Повара поднимают головы и отворачиваются, когда она проходит мимо. Значит, волк здесь не впервые. Хорошо.

– Она дома? – спрашивает Агнес.

Судя по выражению их лиц, вопрос для них непривычен. Ну так и что? Они повара. Она волк. Что хочет, то и спрашивает. Повар, бросающий куриные крылышки в чашку с острым соусом, говорит:

– Она у себя в кабинете, сэр.

– Проводите меня, – рычит волк тремя глотками сразу.

В широко открытых глазах повара молчаливый крик о помощи: «Спасите, братцы!» Но все делают вид, что заняты работой. Кто‐то забирает чашку из рук бедняги, и судьба его решена. Он вытирает руки о фартук, нервно давится слюной и ведет волка через кладовку в холл, потом на третий этаж. Два человека-птицы на лестничной площадке перестают жевать жареные ребрышки и расступаются перед волком. Один из них открывает дверь.

Агнес считала, что внешний вид королевы уже не удивит ее, но не тут-то было. То ли прошло время, то ли мантикора поглотила больше магии, но она стала еще величественнее. В тусклом свете уличных фонарей за окнами ее взъерошенная грива переливается золотом, раскинувшись по могучим плечам и спине. Ростом она с медведя гризли, а кошачьи глаза сверкают, как изумруды.

Человек-птица закрывает за Агнес дверь, замуровывая ее в тесном кабинете. Агнес садится напротив мантикоры за стол. Мантикоре кресла не по размеру, поэтому она стоит, осматривая свои обсидиановые когти.

– До меня дошли неприятные слухи.

Агнес считает, что волк оправдываться не станет, даже перед мантикорой. Поэтому она сразу достает из кармана пальцы и кладет их на стол.

– Вы это хотели узнать?

У мантикоры раздуваются ноздри. Интересно, знаком ли ей запах Себастьяна? Если так, она должна быть довольна, пальцы-то его.

– Где все остальное?

Пальцы на столе скрючились, как креветки.

– В надежном месте.

Мантикора кивает, как будто что‐то понимает. Интересно что?

– Не хотите рассказать мне, почему вы его не доставили?

– Меня не устраивают условия, – блефует Агнес.

Эти слова можно понимать как угодно. Мантикора вздыхает и расправляет хвост, стуча по окну шипом.

– Вы хотите пересмотреть наше соглашение. Опять.

«Конечно, почему, черт возьми, нет?»

– Да, – отвечает Агнес.

– Почему вы считаете, что заслужили это?

– Потому что я сильно рисковал, когда брал Блэкланда. Потому что это было непросто. Потому что у него внезапно нашлась союзница.

Последний аргумент выжимает из мантикоры толику сочувствия.

– Агнес удивила меня. Я знаю ее с детства. Я сама ее готовила.

– Готовили к чему?

Как только у нее вырвался второй вопрос, Агнес поняла, что дала маху. Дело даже не в том, что было сказано, а как. Ради чего все это? Школа девочек, уроки, годы обучения, потраченные на то, как читать тайные коды и убивать или взрывать.

Мантикора уклоняется от вопроса.

– Я много лет полностью ей доверяла. Ни за что бы не поверила, что она предаст. Возлагала на нее большие надежды. Но нельзя винить в ее измене одну лишь меня. Последние два года она работала под вашим наблюдением, и вы ничего не заподозрили?

– Заподозрил бы, если бы обратил более пристальное внимание, – говорит Агнес.

Чистая правда. За врагом она следила, а вот самое важное – саму себя – упустила из поля зрения. Она позволила себе усомниться в своей миссии, цели. И слишком увлеклась Блэкландом.

Какое все это имеет значение? Себастьян превратил ее в волка не для пустой болтовни. Агнес сама попросила его об этом, чтобы подобраться поближе к мантикоре и не оказаться беззащитной. Обе цели достигнуты.

Но ей хочется услышать от королевы, почему так уж необходимо убить Себастьяна, как его смерть обернется добрым делом. А вдруг мантикора докажет это? И какой же дурой надо быть, если ты до сих пор не уверена, как поступить?

Мантикора смотрит в потолок – знакомый жест. Подсчитывает.

– Не люблю торговаться по мелочам, поэтому делаю вам щедрое предложение. Я добавлю масла сфинкса до двенадцати галлонов. Это вдвое больше прежнего.

Она выжидательно смотрит на Агнес. Та не знает, что ответить, и молчит. Мантикора злится, судя по всему, едва сдерживая гнев.

– Добавлю еще двести граммов степного гиппогрифона плюс формулу, как сделать из этого оружие. На Юге о такой магии и не слышали. Ваши покупатели вас озолотят.

«Стоп, – думает Агнес. – Покупатели? Так вот зачем все это».

– А в обмен? – спрашивает она.

– Тело Себастьяна Блэкланда. Целиком. До единого органа и кости.

– И тогда озолотитесь вы.

Мантикора ухмыляется, и ее прекрасное львиное лицо кажется дешевой безвкусной подделкой.

Теперь Агнес все понятно. Мантикора и волк спекулируют магией. Южная магия на черном рынке Севера ценится очень высоко. Так же, как и магия Севера на Юге.

Агнес работала в Южном Королевстве не для того, чтобы защитить свою страну. Не для того, чтобы предотвратить еще один пожар в Сан-Франциско. И с Фресно это никак не связано. Она была простым поставщиком южной магии. Ее сведения о битумных ямах были лишь описью товара. Себастьян попросил помощи и тоже стал невольным добытчиком. Агнес – просто контрабандистка.

– Итак, Агнес, теперь ты знаешь все.

Сердце Агнес дает перебой. Мантикора смотрит на нее с материнской улыбкой.

– Вы нисколечко не поверили?

Три голоса Агнес дрожат.

– Блэкланд весьма талантлив. Его работа над твоим обликом выше всяческих похвал. Но я стара, милочка, и уже давно не просто мантикора. Я впитала много магии.

Она тянет шип хвоста вниз, царапая стекло, как ножом.

– Что ты будешь делать, Агнес?

– А какой у меня выбор?

– Ты могла бы отдать мне Блэкланда.

Могла бы, никаких сомнений. Отдать Блэкланда, получить масло сфинкса и порошок степного гиппогрифона, с помощью мантикоры можно остаться волком, выжить и дальше жить припеваючи.

– Агнес, у тебя только один выбор.

– Гм, – говорит Агнес.

Зрачки мантикоры сужаются.

– Ах, Агнес, да будь у тебя хоть сто голов и клыков, со мной тебе тягаться бесполезно.

Но Агнес так много не надо. Только один зуб, изготовленный Себастьяном, – он небольшой, как обломочек кости, клеем прикреплен между зубами к десне. Но это кость горного огнедышащего дракона, и Себастьян долго колдовал над ней, выдерживая при определенной температуре, оценивая ее магические свойства по тончайшим оттенкам аромата, с любовью пестуя магию в пламени.

Толчок языком – и зуб выбит. Агнес глотает его целиком.

Вдох.

Когда затхлый воздух заполняет ее легкие, он превращается в холодный, острее бритвы, ветер с горных вершин на востоке Калифорнии. Она задерживает дыхание и будто планирует, выныривая из-за облаков, от ее крика с высоких сосен осыпается хвоя, взлетают в панике грифоны.

Мантикора широко открывает глаза, понимая, что происходит. Она выбрасывает вперед хвост с ядовитым шипом.

Но поздно.

Агнес делает выдох – и мир тонет в пламени дракона. Где‐то в том мире пронзительно кричит мантикора.

* * *

Позже Агнес находит на дискотеке чей-то телефон. Она набирает номер.

– Да? – отвечает Себастьян.

– Готово, – сообщает Агнес. – Приходи обедать.

* * *

– Мария, я дома.

Поздним вечером с черного хода появляется Себастьян, захватив по дороге ребрышек в ресторане «Келбо». Он почти всегда возвращается затемно, но ведь приходит же. У них уютный, хоть и ветхий домишко, притулившийся в тенистой лощине в районе Резеда. Себастьян может позволить себе жилище покруче, но Агнес не желает жить по соседству с другими остеомантами.

– Молодец, – целует его Агнес.

Хвалит за то, что он не забыл назвать ее Марией. Она выбрала для себя это имя, потому что никого из знакомых так не звали. Новая фамилия Сигило по-испански означает «секрет». Она напоминает ей о том, что, даже начав жизнь с чистого листа с новой внешностью, созданной с помощью кости химеры, надо всегда быть начеку.

Дэниелу Блэкланду всего шесть месяцев, пока не определить, в кого он пойдет, в маму или папу. У него смуглая кожа, как у Агнес, но она надеется, что на этом сходство закончится. Ей бы не хотелось менять его внешность. Ребенок имеет право жить со своим собственным лицом, но Агнес заставит Себастьяна изменить его, если понадобится защитить сына. Она принимает на себя такую ответственность. Себастьян любит мальчика, но несмотря на успешную карьеру в Оссуарии и признаки явного могущества в его глазах, после того как он съел волка, мантикору и кости многих других, у него нет беспощадности Агнес. А в Лос-Анджелесе без жестокости не прожить.

– Принес? – спрашивает Агнес.

Себастьян раскладывает на тарелки ребрышки, а она наливает вино. Он ныряет рукой в карман и выуживает смоляно-бурую колючку, кусок когтя грифона. Агнес наконец поняла: настоящая магия в том, чтобы поступать по-своему, без оглядки на чужую волю. Источник такой магии – беспощадность. Агнес не склонится ни перед кем: Владыкой, королевой-волшебницей, волком, мантикорой.

И сын ее тоже никому кланяться не будет.

Она кладет коготь грифона в шкафчик над холодильником, в банку из‐под печенья, где уже лежат другие магические кости. Это будущее Дэниела. Когда он станет постарше, Агнес будет кормить его этими костями, пока он не станет неуязвимым. Себастьян сажает сына на высокий стульчик и кормит его гороховым пюре. Дэниел не любит горох, но отец его уговаривает, изображает самолет, пытаясь посадить ложку с пюре в заданном направлении.

– Давай, сынок, – говорит Агнес. – Кушай как следует и набирайся сил.

Джордж Р. Р. Мартин[31]

Джорджа Р. Р. Мартина часто называют «американским Толкином». Его произведения становились лауреатами «Хьюго», «Небьюлы» и «Всемирной премии фэнтези», ему принадлежит авторство такого знакового бестселлера, как фэнтезийная сага «Песнь Льда и Огня».

Джордж Мартин родился в городе Бейонне, штат Нью-Джерси, и вскоре после первого рассказа, изданного в 1971 году, стал одним из самых популярных фантастов 70-х. Его произведения часто мелькали на страницах «Аналога» Бена Бовы, например: «Мистфаль приходит утром», «…И берегись двуногого кровь пролить», «Второй род одиночества» (в соавторстве с Лизой Таттл, позднее переписанный ими в роман «Гавань Ветров») и так далее, но он сотрудничал и с другими журналами. Одна из повестей для «Аналога», потрясающая «Песнь о Лии», принесла ему в 1974 первую «Небьюлу».

К концу 70-х Джордж Мартин стал одним из самых влиятельных авторов научной фантастики и написал в этом жанре свои лучшие работы, такие как знаменитая повесть «Короли-пустынники», удостоенная в 1980 году сразу и «Небьюлы», и «Хьюго» (позже, в 1985 году, ему вручили еще одну «Небьюлу» за повесть «Портреты его детей»); рассказ «Путь креста и дракона», что в тот же год получил «Хьюго», сделав своего автора первым в истории фантастом, который выиграл две эти премии за год; «Злоцветы», «Каменный Город», «Звезда» и другие. Эти рассказы вошли в «Королей-пустынников», один из самых сильных сборников рассказов тех лет. К тому времени Джордж Мартин почти перестал печататься в журнале «Аналог», хотя на протяжении 80-х там вышли длинный цикл иронических рассказов о межзвездных приключениях Хаваленда Тафа, позже собранных в роман «Путешествия Тафа», и несколько ярких самостоятельных произведений, например, повесть «Летящие сквозь ночь». Тем не менее на рубеже 70–80-х годов основные работы автора выходили в «Омни». Также в это время появился незабываемый роман «Умирающий свет», являющийся одновременно и единственным внецикловым научно-фантастическим романом писателя, а рассказы были объединены в сборники «Песнь о Лии», «Песчаные короли», «Песни звезд и теней», «Песни мертвецов» и «Портреты его детей». К началу 80-х Джордж Мартин отошел от научной фантастики и, обратившись к жанру хоррор, опубликовал большой роман «Грезы Февра», а также удостоился премии Брэма Стокера за свой ужасный рассказ «Человек в форме груши» и «Всемирной премии фэнтези» за повесть о ликантропах «Шесть серебряных пуль». Впрочем, к концу десятилетия из-за обвала на рынке ужасов и коммерческого фиаско амбициозного хоррорного романа «Шум Армагеддона» Джордж Мартин покинул издательский мир и построил успешную карьеру в телеиндустрии, где больше десятилетия проработал редактором или продюсером в таких шоу, как новые «Сумеречная зона» и «Красавица и чудовище».

В 1996 году, спустя много лет, Мартин с триумфом вернулся в мир печатных книг, опубликовав фэнтезийный роман «Игра престолов», который положил начало циклу «Песнь Льда и Огня». «Кровь Дракона», одиночная повесть из этого труда, в 1997 году принесла Мартину еще одну премию «Хьюго». Дальнейшие книги «Песни Льда и Огня»: «Битва королей», «Буря мечей», «Пир стервятников» и «Танец с драконами» сделали цикл одним из самых популярных и продаваемых во всей современной фэнтези. Недавно весь цикл лег в основу сериала «Игра Престолов», ставшего одним из самых популярных шоу на телевидении, благодаря чему Джордж Мартин сделался узнаваемой фигурой далеко за границами жанра, даже послужил источником вдохновения для пародиста из юмористического телешоу «Субботним вечером в прямом эфире». Среди последних публикаций автора – масштабное собрание сочинений, охватывающее весь спектр его творчества, сборники «Ретроспектива» и «Звезда и верный друг», роман «Бегство охотника», написанный в соавторстве с Гарднером Дозуа и Даниэлем Абрахамом, и несколько антологий, которые он как редактор составил на пару с Гарднером Дозуа, в том числе: «Воины», «Песнь умирающей Земли», «Песни любви и смерти», «Вниз по незнакомым улицам», «Смертельно опасны», «Негодяи», а также несколько новых романов для давнего межавторского проекта «Дикие карты». В 2012 году на Всемирном конвенте фэнтези Мартин получил премию «За заслуги перед жанром». Среди последних работ автора – антология «Высокие ставки», ставшая уже двадцать третьим томом цикла «Дикие карты», и «Мир Льда и Огня» – богато иллюстрированная и роскошно оформленная история Семи Королевств.

Хотя наибольшую известность писателю принесли его истории о Вестеросе и Семи Королевствах, ниже он посетит мир «Умирающей Земли» Джека Вэнса и отправит нас по Стране падающей стены через кишащий нечистью лес к унылому горному озеру, где мы проведем удивительную и опасную ночь в «Озерном доме» (который на всю округу славится своими шкворчащими угрями), в пестрой компании странных, колоритных персонажей, каждый из которых – отнюдь не тот, кем кажется.

Ночь в «озерном доме»

Сквозь багряный сумрак четверка мертвых деоданов влекла железный паланкин, в котором восседал Моллокс Меланхоличный.

Над ними висело распухшее красное солнце, где темные материки черного пепла с каждым днем все больше наступали на умирающие моря тусклого огня. Сзади и спереди маячили леса, окутанные алыми тенями.

Деоданы, ониксово-черные гиганты за два метра ростом, были одеты только в рваные юбки. Передний справа умер позднее и хлюпал на каждом шагу. Из тысячи булавочно-малых отверстий, оставленных в его раздутом, гниющем теле Великолепным призматическим ливнем, сочился зловонный гной. Сзади по дороге тянулся мокрый след… по древней и сильно заросшей бурьяном дороге, камни которой были уложены еще в славные дни Торсингола, ныне блекнущие в людской памяти.

Деоданы бежали ровной рысью, что пожирала лигу за лигой. Будучи мертвыми, они не чувствовали ни холода, ни остроты каменных обломков под ногами. Паланкин мерно покачивался из стороны в сторону, навевая Моллоксу воспоминания о том, как мать баюкала его в колыбели. Даже у него когда-то была мать, но с тех пор прошло невесть сколько времени. Эпоха матерей и детей канула в прошлое. Человеческая раса вымирала, и на ее руины заявляли права гру, эрбы и пелграны.

Впрочем, вдаваться в подобные материи – только еще больше впадать в уныние. Лучше вернуться к книге на коленях. После трех дней тщетных попыток воскресить в памяти Великолепный призматический ливень Моллокс отложил в сторону толстый увесистый гримуар в киноварно-красном переплете из потрескавшейся кожи, снабженном защелками черного железа, и предпочел ему тоненький сборничек эротической поэзии, написанной на закате шеритской империи, все вертопрахи которой обратились во прах еще много столетий назад. Последнее время Моллокс пребывал в столь глубоком унынии, что даже этим пылким строкам редко удавалось пробудить в нем волнение плоти, но, по крайней мере, они не казались червями на пергаменте, как в его гримуаре. Долгий день умирающего мира сменился вечером, и в сумерках начала слабеть даже магия.

Распухшее солнце медленно клонилось к западу, и буквы становились все неразличимей. Захлопнув книгу, Моллокс натянул на ноги Плащ грозной личины и стал наблюдать, как мимо проплывают деревья. Свет угасал, и каждое выглядело все мрачнее, а в подлеске чудились тени, но стоило к ним повернуться, как они тут же исчезали.

Наконец впереди показался придорожный указатель из покрытой трещинами, выщербленной древесины. На нем значилось:

«ОЗЕРНЫЙ ДОМ»

ОСТАЛОСЬ ПОЛ-ЛИГИ

НАШИ ШКВОРЧАЩИЕ УГРИ СЛАВЯТСЯ НА ВСЮ ОКРУГУ

Трактир сейчас не помешал бы, подумал Моллокс, но от постоялых дворов, разбросанных вдоль столь безотрадной и пустынной дороги, вряд ли стоит ждать многого. Смеркается, вскоре проснутся гру, эрбы и лейкоморфы, и, оголодав, некоторые могут покуситься даже на волшебника, носящего Грозную личину. Когда-то такие твари были ему не страшны. Подобно множеству собратьев по ремеслу, покидая по велению долга безопасность своего мансы, он привычно вооружался полудюжиной мощных заклятий. Но теперь магия утекает из головы, как вода сквозь пальцы, и даже та, которую еще удается призвать на службу, с каждым разом кажется все немощней. К тому же не следует забывать о Ночных клинках. Некоторые уверяют, что они оборотни, чьи лица плывут, словно свечной воск. Правда это или нет, неизвестно, однако злоба Клинков сомнений не вызывает.

Еще немного, и он будет пить черное вино с принцессой Ханделум и своими собратьями-волшебниками в Каиине, под защитой белокаменных городских стен и древних чар, но сейчас даже такая дыра, как этот «Озерный дом», предпочтительней очередной ночи в шатре среди здешних жутких сосен.

* * *

Телега на паре огромных деревянных колес, громыхая, подскакивала на колдобинах брусчатой дороги. Зубы Шимпазла при каждом толчке клацали друг о друга, но он только крепче сжимал плеть. Шимпазл был круглолицым и плосконосым, с одутловатым лицом и дряблой, зеленоватой кожей, усеянной рытвинами. Время от времени его язык молниеносным щелчком облизывал ухо.

Слева от дороги зловеще темнела лесная чаща, справа, за несколькими чахлыми деревцами и скучной серой полоской, испещренной купами соль-травы, раскинулось горное озеро. Небо над ним все больше гасло, фиолетовые тона заката сменялись индиго, сбрызнутым пятнышками усталых звезд.

– Быстрее! – крикнул Шимпазл запряженному в повозку Полимамфо и в тревоге оглянулся. Ни следа погони, но это еще не значит, что по пятам не гонятся твкашки. Вкусные крохи, но пакостные, к тому же крайне злопамятны. – Смеркается. Ночь на носу! Эй ты, туша неповоротливая, пошевеливайся! Надо найти укрытие до наступления темноты.

Тот лишь фыркнул волосатым носом, и Шимпазл подстегнул пунера плетью.

– Шевели ногами, глистастый!

На этот раз пунер поднапрягся, ноги затопали, брюхо заходило ходуном. Попрыгав по ухабам, повозка налетела колесом на камень, и Шимпазл прикусил язык. Рот наполнился кровью, густой и сладкой, как запах плесневелого хлеба. Шимпазл сплюнул, угодив Полимамфо в морду; сгусток зеленоватой мокроты и черной крови повисел на щеке и с брызгами разбился о камни.

– Быстрее! – проревел Шимпазл, и его плеть принялась высвистывать бодрый мотив, охаживая пунера по бокам.

Наконец деревья расступились. Впереди замаячил трактир, взгромоздившийся на скалистый пригорок у перекрестка трех дорог. Построен основательно, подумал Шимпазл, да и глаз радует. Внизу – камень, сверху – древесина, многочисленные фронтоны, высокие башенки, через широкие окна, завлекая гостей, льется теплый, красноватый свет. Веселые музыка и смех оттеняются звоном посуды, который словно говорит: «Входите, входите! Скиньте обувь, вытяните ноги, насладитесь кружечкой пива». По ту сторону зубчатой крыши взблескивает красная гладь озера – будто медный лист под солнцем.

Великий Шимпазл еще никогда не видел зрелища приятнее.

– Тпру! – Чтобы привлечь внимание Полимамфо, он щелкнул плетью прямо у него над ухом. – Стой! Хватит! Вот оно, наше убежище!

Полимамфо, споткнувшись, сбился с шага и встал. С сомнением посмотрев на трактир, он повел волосатым носом:

– На твоем месте я бы продолжал путь.

– Небось тебе только того и надо. – Шимпазл спрыгнул с повозки, его мягкие сапожки зачавкали по грязи. – А когда нас нагонят твкашки, будешь только фыркать от удовольствия, глядя, как меня закалывают копьями. Ладно, здесь нас никогда не найдут.

– Один уже нашел.

И точно: вокруг головы, как по заказу, нахально крутится твкашка. Кожа бледно-зеленая, вместо шлема – чашечка от желудя, между ног – стрекоза. Вот она, тихо жужжа крылышками, зависла в воздухе, и твкашка занес копье.

– Что ты ко мне пристал? – в ужасе вскинул руки Шимпазл. – Я ничего такого не сделал!

– Ты съел благородного Флорендаля! Проглотил госпожу Мелесенс и сожрал трех ее братьев!

– Неправда! Все это голословные обвинения! То был не я, а кто-то похожий. У тебя доказательства, вообще, есть? Предъяви доказательства! Что, нету? Ну так и упархивай!

В ярости бросившись на Шимпазла, твк ткнул ему в нос кончиком копья, но при всей своей стремительности проиграл в быстроте. Длинный, липкий язык слизал крошечного наездника со стрекозы и с полным равнодушием к его воплям забросил в рот. Хрупкие доспехи приятно хрустнули на острых зеленых зубах Шимпазла. Вкус был своеобразный – сочетание мяты, мха и грибов.

Прожевав, Шимпазл почистил зубы крошечным копьем. Другие твкашки так и не соизволили явиться.

– Этот кроха был один, – уверенно заключил он. – Меня ждет блюдо шкворчащих угрей. А ты, пунер, можешь остаться здесь. Смотри мне, стереги повозку.

* * *

Лирианна шла упругой, танцующей походкой. Гибкая и длинноногая, подвижная и похожая на мальчишку-сорванца, она держалась с непоколебимой уверенностью. Наряд ее был выдержан в оттенках серого, разбавленных цветом жухлой розы. Блузу из гладкого и мягкого паучьего шелка она расстегнула на три верхние пуговички. Широкополую бархатную шляпу с лихо воткнутым пером молодцевато сдвинула набекрень. О бедро постукивал меч, Щекотунчик, спрятанный в ножны из мягкой серой кожи, – почти того же тона, что и ботфорты выше колен. Копна рыжеватых кудряшек на голове, молочно-белая кожа, сбрызнутая веснушками. Довершали картину живые серо-зеленые глаза, губы, созданные для плутоватых усмешек, и курносый носик, который она сморщила, принюхиваясь к воздуху.

Вечер был напоен смолистым ароматом сосны и соленой свежестью моря, но угадывались и более неприятные запахи: эрб, умирающий гру и вонь упырей невдалеке. Может, после захода солнца кто-то из этих тварей наберется смелости поиграть? Было бы неплохо. Лирианна с улыбкой тронула Щекотунчик и закружилась, взметая с лесного пола маленькие облачка пыли.

– Ты что скачешь, девица? – спросил тихий голосок. – Дело к ночи, тени все длиннее. Ну и время ты выбрала для танцев!

Возле ее головы завис твк, а следом за ним и второй. Затем подлетел третий, четвертый. В лучах закатного солнца их копья взблескивали красным, верховые стрекозы светились бледной зеленью. Среди ветвей сновали другие твк – крошечные огоньки, похожие на звезды в небе.

– Наше солнце умирает, – объяснила Лирианна. – В темноте не потанцуешь. Поиграйте со мной, друзья. Сотките в воздухе яркие узоры, пока еще можете.

– Некогда нам играть, – фыркнул один твк.

– Мы на охоте, – добавил второй. – Позже потанцуем.

– Позже, – поддакнул первый, и смех рассыпался по лесу острыми стеклянными осколками.

– У вас тут что, город рядом? – полюбопытствовала Лирианна.

– Нет, – покачал головой первый.

– Мы прилетели издалека, – добавил второй. – Может, у тебя, плясунья, для нас специи будут?

– И соль? – поддержал его еще один.

– Перец? – подал голос третий.

– Шафран? – с тоской выдохнул четвертый.

– Дай нам пряностей, и узнаешь все тайные тропы.

– Вокруг озера.

– И вокруг трактира.

– Ух ты! – усмехнулась Лирианна. – Что за трактир? Кажется, я уже чую вкусные запахи. Волшебное местечко небось?

– Скорее, гиблое.

– Солнце угасает. Весь наш мир гибнет, – ответила Лирианна.

Перед ее глазами встал другой трактир из другого времени, скромный, но приветливый, с чистым камышом на полу и псом, дремавшим у очага. Мир умирал уже тогда, и ночная тьма полнилась ужасами, но в тех стенах еще можно было найти веселье и вкусную еду, дружбу и даже любовь. Лирианна помнила, как под треск пламени жарилось на вертелах мясо, и капли жира шипели в огне. Помнила темное крепкое пиво, пахшее хмелем. А еще – ясноглазую девушку с глупой улыбкой, дочь трактирщика, которая влюбилась в бродягу-военного. Теперь она мертва, бедняжка. Но что с того? Мир тоже почти умер.

– Я хочу посмотреть на этот трактир, – заявила она. – Далеко до него?

– С лигу, – ответил один твк.

– А то и меньше, – добавил второй.

– А где наша соль? – хором спросили оба.

Лирианна выдала им по щепотке соли из кисета у пояса.

– Ведите, и получите еще перца.

* * *

«Озерный дом» не испытывал недостатка в посетителях. Там ковырял ложкой в каких-то бурых помоях длиннобородый старик с седыми волосами. Там, развалившись на стуле, будто новорожденного, баюкала кубок с вином темноволосая шлюха. У деревянных бочонков вдоль стены высасывал моллюсков из раковин похожий на хорька мужчина с неопрятными усами. Взгляд незнакомца показался Шимпазлу по-злодейски пронырливым, но жилет с серебряными пуговицами и шляпа, украшенная плюмажем из павлиньих перьев, говорили о том, что их владелец не бедствует. За столиком у огня поедало мясной пирог семейство: мужчина с женой и двое неуклюжих верзил, их сыновья. Судя по наружности, все четверо забрели сюда из краев, где лишь один цвет – коричневый. У отца была густая борода, у сыновей – пышные усы, закрывавшие рот. Более тонкие усики матери оставляли губы открытыми.

От этих крестьян настолько разило капустой, что Шимпазл поспешил в дальний конец зала и подсел к богачу с серебряными пуговицами на жилете.

– Ну и как моллюски? – осведомился он.

– Склизкие, безвкусные. Лучше не пробуй.

Шимпазл подтянул к себе стул:

– Я Великий Шимпазл.

– А я князь Рокалло Непобедимый.

Шимпазл нахмурился:

– Князь чего?

– Князь, и все.

Высосав очередного моллюска, Рокалло бросил пустую раковину на пол.

Шимпазлу ответ не понравился.

– С Великим Шимпазлом шутки плохи, – предупредил он князька-самозванца.

– Великий, не великий, а ты тут, в «Озерном доме».

– И ты тоже, – несколько брюзгливо заметил Шимпазл.

Явился трактирщик, стал кланяться и расшаркиваться, как это водится у особ его положения.

– Я бы взял блюдо твоих знаменитых шкворчащих угрей.

Трактирщик виновато кашлянул:

– Увы, угри… э-э, их в меню больше нет.

– Что? Как это? Да ведь угри – твое коронное блюдо! Вывеску свою почитай.

– Были, да сплыли. Вкусняшки, но уж больно проказливы. Один съел любовницу колдуна, и тот в порыве гнева вскипятил озеро. Так все угри и вымерли.

– Ну, тогда стоило бы поменять вывеску.

– Я и сам, как проснусь, каждый день об этом думаю. А потом мелькает мысль: вдруг сегодня – конец света? Неужто стоит тратить последние часы, махая кисточкой на лестнице? Наливаю себе вина и сажусь поразмыслить над этим вопросом, а к вечеру от желания что-то там закрашивать и следа не остается.

– Большое мне дело до твоих желаний, – фыркнул Шимпазл. – Раз нет угрей, неси жареную курятину, и чтобы с хрустящей корочкой!

Трактирщик выглядел так, словно вот-вот расплачется.

– Увы, курицы при нашей погоде дохнут.

– Ладно, давай рыбу.

– Из этого озера? – содрогнулся трактирщик. – Не советовал бы. Вода там ну очень нездоровая.

Шимпазл постепенно закипал.

– Только бурду ни в коем случае не заказывай, – перегнувшись через стол, шепнул ему сосед. – Да и пироги с мясными обрезками не лучше.

– Прошу прощения, – вмешался трактирщик, – но, кроме мясных пирогов, сейчас ничего нет.

– А что там за начинка? – полюбопытствовал Шимпазл.

– Коричневая, – ответил трактирщик. – С толикой серого.

– Ладно, тащи сюда свой пирог.

Выбирать все равно не приходилось.

Пирог, надо отдать должное, был большим, но на этом его достоинства заканчивались. Шимпазлу в основном попадались одни хрящи, там и сям мог затесаться комок желтого жира, а однажды на зубах что-то подозрительно захрустело. Серого в этом мясе было больше, чем коричневого, а в одном месте и вовсе блеснула зелень. Еще подвернулась морковка, но, возможно, он принял за нее палец. В любом случае, эта находка перепеклась. Что до корочки, о ней вообще лучше промолчать.

Одолев не больше четверти пирога, Шимпазл в конце концов отодвинул блюдо.

– Человек поумнее внял бы предупреждению, – поддел Рокалло.

– Поумнее да посытее – возможно.

Загвоздка с твк в том, что, сколько их ни съешь, через час снова мучает голод.

– Земля стара, да ночь молода. – Великий Шимпазл извлек из рукава колоду расписных дощечек. – Играл когда-нибудь в бросалу? Отличная штука, особенно под пивко. Как насчет нескольких партий?

– Не знаю такую, но я быстро учусь. Если объяснишь основы, с радостью попробую.

Шимпазл перетасовал карточки.

* * *

Трактир, построенный с неожиданным для Лирианны размахом, казался здесь до странности не к месту. Не такие заведения обычно стоят вдоль лесных дорог в Стране падающей стены. Позади строения плавал на черных водах озера ломоть закатного солнца, отражавшийся в них красной дорожкой.

– «Наши шкворчащие угри славятся на всю округу», – прочитала она вслух и прыснула.

Вокруг вились на стрекозах твк, которых по дороге к трактиру изрядно прибыло: началось с десятков четырех, потом дошло до восьми, потом до сотни, а теперь она уже сбилась со счета. Прозрачные крылышки верховых жужжали в вечернем воздухе. Пурпурный сумрак гудел от высоких разгневанных голосков.

Лирианна повела носом, принюхиваясь. Колдовством разило настолько, что так и тянуло расчихаться. Магия была рядом.

– Ух ты! Волшебником тянет.

Насвистывая бодрый мотивчик, она двинулась к трактиру. У нижней ступени лестницы стояла ветхая телега. К колесу привалился уродливый толстый верзила с огромным брюхом и грубой щетиной в ушах и носу.

– Знаешь, я бы туда не лез, – поднял он взгляд, заметив Лирианну. – Скверное местечко. Народ входит и не выходит.

– Ну, я-то не народ. К тому же мне так нравятся скверные места. А ты кто?

– Меня кличут Полимамфо. Я пунер.

– Впервые о таких слышу.

– О нас вообще мало кто слышал. – Он повел огромными плечищами. – Твкашки твои? Передай им, что мой хозяин внутри – прячется.

– Хозяин?

– Три года назад я играл с Шимпазлом в бросалу. Когда вышли деньги, поставил на кон себя.

– Твой хозяин волшебник?

Полимамфо снова повел плечами.

– Ну, он считает, что да.

Лирианна взялась за рукоять Щекотунчика:

– Тогда можешь считать себя свободным. Я утрясу вопрос с твоим долгом.

– Правда? – Пунер поднялся на ноги. – А повозку оставить можно?

– Оставляй, если хочешь.

Его лицо расплылось в улыбке.

– Запрыгивай, отвезу тебя в Каиин. Со мной тебе ничего не грозит, обещаю. Пунеры едят людей, только когда звезды удачно сойдутся.

Лирианна посмотрела в небо. С десяток звезд мерцали над деревьями, подобные тусклым бриллиантам на пурпурном бархате неба.

– И кому судить, удачно они сошлись или нет?

– На этот счет можешь довериться мне.

Она прыснула.

– Нет, я пас. Мне в трактир.

– Ну а мне – на дорогу. – Пунер поднял сбрую. – Если Шимпазл начнет ныть и спрашивать, куда я запропастился, скажешь, что мой долг теперь на тебе.

– Само собой.

Проводив взглядом Полимамфо, который устремился в сторону Каиина, с грохотом волоча за собой тряскую, подскакивающую на ухабах повозку, Лирианна взбежала по каменной винтовой лестнице и толкнула дверь «Озерного дома».

Общий зал провонял плесенью, дымом и упырями, отдавало и лейкоморфом, хотя в глаза ничего такого не бросалось. За одним столом кучкой сидели неотесанные деревенщины, за другим потягивала вино из помятого серебряного кубка грудастая шлюха. В сторонке одиноко пригорюнился старик в старомодном платье – ни дать ни взять рыцарь времен древнего Торсингола – и с длинной белой бородой в бурых пятнах от похлебки.

Шимпазл нашелся без особого труда, у пивных бочек, за столиком с еще одним типом злодейской наружности. Сложно сказать, который из двоих выглядел гаже. От первого разило жабой, от второго – крысой. Крыс был в сером кожаном жилете с блестящими серебряными пуговицами, из-под которого виднелась узкая, с пышными рукавами, рубаха в кремовую и лазурную полоску. Широкополую синюю шляпу, украшенную плюмажем из павлиньих перьев, он нахлобучил на макушку яйцевидной головы. Его жабообразный собеседник, счастливый обладатель одутловатых щек и бугристой кожи тошнотворно-зеленоватого оттенка, предпочел мягкий берет, похожий на раздавленный гриб, засаленную розовато-лиловую тунику с золотым орнаментом по вороту, рукавам и подолу и зеленые туфли с загнутыми кверху носами. Губы у него были толстые и выпяченные, а рот настолько широкий, что доходил, считай, до висячих мочек ушей.

Оба мерзавца пожирали девушку похотливыми взглядами, прикидывая свои шансы на интрижку. Жабообразный даже отважился чуть улыбнуться.

Отлично зная правила этой игры, Лирианна сняла шляпу и, отвесив им поклон, подошла. На грубом дощатом столе, рядом с застывшими остатками малосъедобного на вид мясного пирога, лежали карты.

– Что у вас за игра? – с невиннейшим видом полюбопытствовала она.

– Бросала, – отозвался жабообразный. – Знакома с такой?

– Нет, но я люблю играть. Научите?

– С радостью. Присаживайся. Я Шимпазл, часто именуемый Обходительным. Мой друг известен как Рокалло Нелюдимый.

– Непобедимый, – поправил крысоподобный, – и, будь любезен, зови меня князем Рокалло. Трактирщик где-то поблизости. Выпьешь с нами, девица?

– Почему бы и нет? Вы волшебники? Похожи.

– Что за красивые глаза, и зоркие вдобавок! – небрежно махнул рукой Шимпазл. – Да, я знаю одно-два заклинания.

– Ты о заговоре, от которого молоко киснет? – предположил Рокалло. – Тоже мне, его многие знают, но он срабатывает только через шесть дней.

– Да, его, и еще уйму других, – стал бахвалиться Шимпазл, – одно мощнее другого.

– Покажете? – с придыханием спросила Лирианна.

– Не исключено. Когда поближе познакомимся.

– Ну пожалуйста! Я всегда хотела увидеть настоящую магию.

– Магия добавляет остроты в бурду под названием жизнь, – с плотоядной усмешкой провозгласил Шимпазл, – но я не собираюсь расточать свои чудеса на всяких сирых и убогих. Вот позднее, когда окажемся без них, наедине, я покажу тебе волшебство, какого ты еще не видала. Ты у меня от радости и благоговейного страха визжать будешь. Но сначала по пивку и партийки три в бросалу для разогрева. Что со ставками?

– О, вы наверняка что-нибудь придумаете, – ответила Лирианна.

* * *

К тому времени как Моллокс Меланхоличный увидел «Озерный дом», распухшее солнце уже уползало за горизонт, неторопливое, словно старый толстяк, осторожно опускающийся в любимое кресло.

Тихо забормотав на древнем наречии, которого человеческий мир не слышал с тех самых пор, как Серые чародеи отправились к звездам, он повелел деоданам остановиться. На первый взгляд приозерный трактир выглядел весьма соблазнительно, но Моллокс отличался подозрительностью, ибо давным-давно уяснил, что видимость бывает обманчива.

Прочитав короткое заклинание, он поднял посох черного дерева, увенчанный хрустальным шаром. Изнутри шара посматривал по сторонам огромный золотой глаз. Никакие чары, никакой морок не могли обмануть Всезнающее око.

Лишенный магического блеска, «Озерный дом» возвышался побитой непогодой, странно узкой руиной в три этажа, покосившись на сторону, как пьяный червячник. К дверям поднимались кривые ступени из плитняка. Зеленоватый свет в ромбах оконных стекол отдавал проказой, а с крыши свисали плети лишайников. Маслянистые, черные как деготь воды озера позади с торчащими стволами деревьев зловеще волновались и пованивали гнилью. Конюшня в стороне так обветшала, что даже мертвый деодан побоялся бы туда войти. На табличке у крыльца значилось:

«ОЗЕРНЫЙ ДОМ»

НАШИ ШКВОРЧАЩИЕ УГРИ СЛАВЯТСЯ НА ВСЮ ОКРУГУ

– Земля умирает, и солнце скоро погаснет, – подал голос передний деодан справа. – Не вижу причин, почему бы Моллоксу не провести вечность под этой прогнившей крышей.

– Земля умирает, и солнце скоро погаснет, – согласился Моллокс, – но, если конец застигнет нас здесь, я проведу вечность у камелька, наслаждаясь шкворчащими угрями. Вы же будете трястись от холода в темноте и смотреть, как ошметки ваших тел, отгнивая, падают на землю. – Уложив Плащ ужасающей личины красивыми складками, он захватил свой длинный посох черного дерева, ступил из носилок на заросший бурьяном двор и стал подниматься ко входу в трактир.

Наверху хлопнула дверь, и появился человек. Этот угодливый коротышка в обрызганном подливой переднике мог быть только самим трактирщиком. На ходу вытирая руки, он сбежал вниз и, едва взглянув на Моллокса, весь позеленел.

И немудрено. Лицо под Плащом ужасающей личины поражало меловой белизной. Пугающее впечатление усиливали глубокие темные глаза, полные печали, загнутый крючком нос, сурово поджатые губы, большие выразительные ладони с длинными пальцами. Ногти на правой руке были черными, на левой – алыми. Полосатые панталоны тех же цветов Моллокс заправил в низкие сапожки из начищенной до блеска кожи гру. Волосы тоже были черно-алыми, словно смешались ночь и кровь. Голову венчала широкополая шляпа из пурпурного бархата, украшенная зеленой жемчужиной и белым пером.

– О, грознейший… ваши… э-э, деоданы…

– Тебе нечего бояться моих деоданов. Смерть способна убавить даже такие дикие аппетиты, как у них.

– Мы… мы не часто видим чародеев у себя в «Озерном доме».

Моллокс не удивился. Когда-то умирающая земля изобиловала волшебниками, но в ее смертный час и магия стала угасать. Заклинания теряли силу, даже слова их все трудней удерживала память. Гримуары на полках древних библиотек рассыпались в пыль оттого, что защитные чары на них истаивали, как горящие свечи. А поскольку слабела магия, слабели и маги. Кое-кто пал от рук собственных слуг, демонов и сандестинов, некогда покорных любой прихоти своих господ. Других выследили и убили Ночные клинки либо растерзали толпы разгневанных женщин. Умнейшие сбежали в другие измерения и времена, и теперь их просторные, открытые всем ветрам обиталища исчезали, подобно предрассветному туману. Самые имена этих магов стали достоянием легенд: Мазириан, Туржан Миирский, Риальто Великолепный, Мамф Загадочный, Гильгед, Пандельюм, Ильдефонс Наставник…

Но Моллокс решил никуда не уходить, задавшись целью выпить последний кубок вина, наблюдая за тем, как погаснет солнце.

– Тебя почтил своим присутствием Моллокс Меланхоличный, поэт, философ, знаток мертвых языков, великий колдун, некромант и гроза демонов, – сообщил он раболепствующему трактирщику. – Мне известен каждый уголок этого умирающего мира. Я собираю диковинки былых времен, перевожу хрупкие свитки, которые не в силах прочитать ни один человек, общаюсь с мертвыми, развлекаю живых, пугаю мягкотелых и внушаю благоговейных страх неучам. Моя месть – черный студеный ветер, моя благосклонность щедра, будто желтое солнышко. Правила и законы, которым подчиняется жизнь обычных людей, я отшвыриваю, как путник камушек из-под ног. Этой ночью я окажу тебе честь, сделавшись твоим постояльцем. Обойдемся без некромантских церемоний. Я попрошу твою лучшую комнату, сухую, просторную, с пуховой периной. А также поужинаю здесь, в зале. Добрый кусок дикого кабана вполне меня удовлетворит, а гарнир я оставляю на твой выбор.

– Нет у нас никаких кабанов, ни диких, ни домашних. Почти всех сожрали гру с эрбами, а остальных утянуло в озеро. Могу подать мясной пирог или бурлящую бурую бурду, только вряд ли вам понравится первый, а вторую вы и вовсе отодвинете с отвращением. – Трактирщик нервно сглотнул. – Тысяча извинений, ваша грозность. Мой скромный дом недостоин принимать таких гостей. Несомненно, в другой гостинице вам бы понравилось много больше.

Лицо Моллокса помрачнело.

– Несомненно, только другой поблизости нет, так что придется удовольствоваться твоей.

Трактирщик промокнул передником пот со лба:

– Прошу прощения, ваша грозность, я вовсе не хотел вас обидеть. Просто всякого уже от волшебников натерпелся. Некоторые, не столь честные, как вы, разумеется, вроде как расплачиваются золотом, а потом глянешь – в кошеле зачарованные камушки да какашки. А другие, ежели что не понравится, начинают мстить несчастным служанкам и ни в чем не повинному трактирщику, наколдовывая чирьи да бородавки.

– Ну, это лечится просто, – заявил Моллокс Меланхоличный. – Обслужишь меня как подобает, и тебе с моей стороны ничего не грозит. Даю слово, я не стану колдовать в общем зале, не нашлю чирьи с бородавками на работников и не буду расплачиваться какашками. Но что-то мне надоели препирательства. День закончился, на дворе темень, а я устал, так что остаюсь тут на ночь. Выбор у тебя простой: либо даешь мне комнату, либо я заколдовываю тебя Гнойным смрадом по Гаргу и оставляю задыхаться собственной вонью, пока не сдохнешь. А этого долго ждать не придется: пелграны и эрбы сбегутся на запах, словно мыши на лакомый кусочек сыра.

Трактирщик собирался было ответить, но так ничего и не сказал и через миг отошел, сдаваясь. Моллокс кивнул и поднялся по лестнице ко входу.

Внутри оказалось так же темно, сыро и гнетуще, как и снаружи. Воздух отдавал каким-то странным кислым душком, хотя трудно было сказать, откуда он исходит: то ли от хозяина, то ли от других постояльцев, то ли от еды, готовящейся на кухне. Как только Моллокс переступил порог, шум голосов в общем зале стих. Все глаза вполне ожидаемо повернулись к двери. В своем Плаще устрашающей личины Моллокс и впрямь внушал ужас.

Он сел за столик у окна и лишь теперь решился окинуть взглядом других постояльцев. У очага утробно перерыкивались типы, напоминавшие грядку волосатых брюкв. Дальше, возле пивных бочек, хорошенькая девица хихикала и заигрывала с парочкой явных плутов, один из которых, похоже, был не совсем человеком. Невдалеке, уронив голову на сложенные руки, посапывал какой-то старик, а женщина за ним через всю комнату пялилась на Моллокса, поигрывая недопитым вином в кубке. Сразу ясно: обычная подружка на вечерок, подумал он, а точнее, на ночь. Не так уж плоха, хотя очертания ушей и заставляют призадуматься. Соблазнительные формы, большие темные глаза с влажной поволокой, длинные черные волосы играют в свете очага красными отблесками.

По крайней мере, такой она казалась на первый взгляд. Но Моллокс прекрасно знал, что не всегда стоит верить собственным глазам, и, тихонько прошептав заклинание, снова посмотрел через волшебное золотое око на посохе. И на сей раз увидел правду.

Поскольку коронного блюда не оказалось в наличии, на ужин пришлось довольствоваться мясным пирогом. Попробовав его всего разок, Моллокс отложил ложку, и его охватило еще большее уныние. Струйки пара, вырываясь через трещины в корочке, превращались в жуткие лица со ртами, разинутыми в мучительном крике. Когда трактирщик, вернувшись, осведомился, понравилась ли еда, Моллокс укоризненно посмотрел на него и сказал:

– Тебе повезло, что я не столь скор на расправу, как большинство моих собратьев.

– Я очень благодарен вашей грозности за долготерпение.

– Что ж, будем надеяться, спальни у тебя приличнее кухни.

– За три терция можно разделить большую постель с Мампо и его семейством. – Трактирщик показал на кучку селян у огня. – Комната на одного обойдется в двенадцать.

– Моллокса Меланхоличного устроит только самое лучшее.

– Свою лучшую комнату мы сдаем по двадцать терциев, и сейчас она занята князем Рокалло.

– Ну так выселите его и подготовьте комнату для меня, – властно заявил Моллокс.

Он бы мог сказать еще многое, но тут к его столику подошла та темноглазая с кубком вина.

Чародей кивком показал ей на кресло напротив:

– Присаживайся.

Женщина села.

– Ты чего такой унылый?

– Горька участь человеческая. Смотрю на тебя и вижу дитя, которым ты была когда-то. Мать прижимала тебя к груди, отец качал на колене – милую крошку, чьими глазами они вновь узрели чудеса мира. Теперь родителей нет, умирает весь мир, а бывшее дитя продает свою печаль незнакомцам.

– Пока мы незнакомцы, но нам не обязательно оставаться ими. Меня зовут…

– Это совершенно не важно. Ты что, так за всю жизнь ничему и не научилась? Называешь свое истинное имя колдуну, будто дитя неразумное.

– Золотые слова. – Она прикоснулась к его рукаву. – Снял уже комнату? Тогда поднимемся наверх! Я сделаю тебя счастливым.

– Вряд ли. Земля умирает, как и род человеческий. Никакими половыми сношениями этого не изменить, будь они хоть самыми бурными да извращенными.

– Надежда еще есть. Для тебя, для меня, для всех нас. Только в прошлом году я кувыркалась в постели с мужчиной, который сказал, что у одной женщины в Саскервое родился ребенок.

– Тот мужчина соврал – или его ввели в заблуждение. В Саскервое женщины рыдают так же, как и повсюду, потому что их чрево пожирает детей прежде, чем те успевают родиться. Человечество убывает и вскоре вымрет совсем. Земля станет прибежищем деоданов и еще более страшных тварей. А потом свет погаснет окончательно. Не было никакого ребенка. И не будет.

Женщина содрогнулась:

– И все же… все же… Пока есть мужчины и женщины, не все потеряно. Мы должны пытаться. Попытайтесь же со мной!

– Как скажешь. – Он был Моллоксом Меланхоличным и уже видел, что представляет собой эта трактирная девка. – Когда я удалюсь, можешь подняться ко мне в комнату, и мы проникнем в суть вещей.

* * *

Карты были сделаны из тонких, как бумага, дощечек черного дерева и ярко разрисованы. Если перевернуть, они тихо клацали. Правила отличались незамысловатостью. Игра шла на деньги. Лирианна больше выигрывала, чем проигрывала, но не преминула отметить, что, как только на кону приличная сумма, Шипазл почему-то всегда предъявляет лучшие карты, какими бы счастливыми на первый взгляд ни казались ее собственные.

– Сегодня удача на твоей стороне, – объявил Шипазл после десятка партий, – но играть с такими маленькими ставками обрыдло. – Он бросил на стол золотую монету. – Кто смелый?

– Я, – вызвался Рокалло. – Все равно земля умирает, а с ней и все мы. Зачем мертвецу деньги?

Лирианна погрустнела.

– У меня нет золотых.

– Не важно, – поспешил успокоить ее Шимпазл. – Мне приглянулась твоя шляпа. Ставь на кон ее, а мы поставим золото.

– Ну, раз так, – склонив голову, она кокетливо провела язычком по губам. – Почему бы и нет?

Вскоре Лирианна осталась без шляпы, как того и ожидала. Церемонно вручила Шимпазлу выигрыш, встряхнула волосами и улыбнулась, поймав его восхищенный взгляд. Чародея у окна она старалась не разглядывать в открытую, хотя заметила, едва тот вошел. От этого жуткого и мрачного мешка костей просто разило колдовством, заглушая жалкие магические потуги шулера Шимпазла. Великие волшебники в большинстве своем либо сгинули от Ночных клинков, либо укрылись в преисподней или небесных сферах, а то и отправились к далеким звездам, а немногие оставшиеся тянулись в Каиин, надеясь на защиту древних чар белокаменной цитадели. Этот был одним из таких, не иначе.

Ладонь зачесалась, и меч на боку беззвучно запел. Всего в шестнадцать Лирианна закалила его сталь в крови первого убитого колдуна. Против такого клинка не помогала никакая магическая защита, но сама Лирианна могла рассчитывать только на собственный ум. Самое сложное в убийстве волшебника – это правильно рассчитать время, потому что иначе большинство сотрет тебя в порошок всего несколькими словами.

Принесли по кружке пива. Потом еще по одной. Лирианна прихлебывала из первой, вторая нетронутой стояла у локтя, но соседи по столику налегли на выпивку. Когда Рокалло заказал по третьей, Шимпазл извинился, что должен ответить зову природы, и поспешил на поиски уединения. От Лирианны не укрылось, что он постарался держаться как можно дальше от бледного и мрачного некроманта. Маг выглядел глубоко увлеченным разговором с трактирной девкой и будто бы не заметил, как пучеглазый прошмыгнул мимо, но золотое око на посохе не упустило ни одного движения Шимпазла.

– Знаешь, Шимпазл мошенничает, – сообщила она Рокалло, когда тот исчез из виду. – Я выиграла последнюю партию, а ты – две до того, но горка терциев перед ним ничуть не меньше. Монеты движутся, как только мы отводим глаза. Переползают к хозяину через стол. А на картах меняется масть.

– Ну и что с того? – передернул плечами князь. – Солнце тухнет. Какая разница, сколько у покойника денег?

Безразличие Рокалло ее разозлило.

– Да что ты за князь такой, если позволяешь какому-то жалкому колдунишке делать из тебя дурака?

– Такой, что испытал на себе Невыносимую чесотку по Лагвайлеру и не хочет повторения. К тому же Шимпазл меня забавляет.

– А меня бы позабавило пощекотать его.

– Он умрет со смеху, вот увидишь.

Внезапно на столик упала тень. Лирианна подняла глаза. Над ними нависал тот самый мрачный некромант.

– Уже лет триста, как я не играл в бросалу, – распевно произнес он замогильным голосом. – Можно присоединиться?

* * *

У Великого Шимпазла мутило в желудке. Вероятно, виной тому был мясной пирог, богатый хрящами и нутряным салом. Или твкшки, съеденные в лесу. Вкусные крошки, но вечно плохо перевариваются. Что, если они еще живы и глупо тычут в него своими маленькими копьями?

Зря он не ограничился десятком, но стоит начать – не остановишься. Ну подумаешь, еще один, а там и еще. А вдруг их копья отравлены? Такая мысль как-то в голову не приходила. Брр.

И трактир этот не лучше. Эх, надо было прислушаться к пунеру. Ну ровным счетом ничего хорошего, разве что конопатенькая, что присоединилась к игре в бросалу. Шляпу он уже выиграл. Скоро за ней последуют сапоги, а потом и чулочки. Вот разбредутся другие постояльцы по спальням, и он возьмется за нее по-настоящему. Рокалло явно слишком глуп и мягкотел, так что вмешиваться не станет. Как только Лирианна проиграет всю одежду, ей не останется ничего другого, как поставить на кон себя, а там он захомутает ее в повозку на расстоянии вытянутой руки от Полимамфо. Пусть пунер побегает за девчонкой, глядишь, своими волосатыми ногами быстрее перебирать станет. Может, даже и кнут больше не понадобится.

Отхожее место оказалось тесным и вонючим. Ни тебе сиденья, ни прочих удобств – только неровная дыра в полу. Спустив бриджи до лодыжек, Шимпазл сел на карачки и, кряхтя, опорожнился. Сие действо всегда относилось для него к неприятным, ибо было сопряжено с опасностью разбудить жившего в стыдном месте бесенка, чьим вторым по излюбленности развлечением были безжалостные насмешки над мужским достоинством Шимпазла. Что до первого излюбленного развлечения, Шимпазл предпочитал о нем вообще не думать.

На этот раз обошлось, но в общем зале трактира поджидало худшее испытание. Пока он отсутствовал, к ним за столик подсел тот страшенный верзила маг. Вдоволь наобщавшись с великими волшебниками, Шимпазл больше такого общения не хотел. Своим нынешним обликом он был обязан недоразумению с одним из оных, возникшему, когда их пути случайно пересеклись, а говорливого бесенка в штанах оставила в качестве памятного подарка ведьма по имени Элууна, чьей благосклонностью он наслаждался две недели еще в те времена, когда был молодым, стройным и привлекательным. Этому чародею в черном и алом недоставало очарования Элууны, но он мог обладать столь же взрывным нравом. Никогда не знаешь, какие мелкие оплошности и невинные ошибки волшебник примет за смертельное оскорбление.

Но делать нечего. Не бежать же в ночь? Такой выбор казался весьма опрометчивым. Ночь принадлежала гру, упырям и лейкоморфам, к тому же снаружи могли подстерегать твк. Итак, Шимпазл изобразил самую приятную улыбку и сел на прежнее место.

– Вижу, мы заполучили четвертого игрока, – причмокнул он. – Эй, трактирщик! Тащи сюда пиво для нашего нового друга! И чтобы живо, не то чирей на носу наколдую!

– Я Моллокс Меланхоличный, и я не пью пива.

– Вы, я вижу, колдовского роду-племени. Собственно, я тоже. Много ли у вас заклинаний в запасе?

– Не твое дело, – осадил его Моллокс.

– Ну вот! Я ведь просто полюбопытствовал, как собрат по ремеслу. Лично у меня шесть мощных заклинаний, девять послабее и всяческая мелочовка. – Шимпазл потусовал карты. – Мой сандестин ждет снаружи. Я заколдовал его под обычного пунера и привязал к повозке, но стоит приказать, и он умчит меня в небо. Но только давайте без чар, а? За этим столом царит госпожа Удача, так что не будем мешать ей заклинаниями. – С этими словами он бросил на середину стола золотой центум. – Так, давайте, давайте, ставьте! Блеск призового золота придает бросале дополнительный смак!

– Твоя правда. – Князь Рокалло положил свой центум на монету Шимпазла.

Лирианна смогла лишь надуть губки (что у нее вышло просто очаровательно).

– У меня нет золота, и я хочу свою шляпу обратно.

– Раз так, придется поставить на кон сапоги.

– Вот как? Ладно!

Великий маг ничего не сказал. Вместо того чтобы полезть в кошель за монетой, он трижды стукнул своим черным посохом об пол и прочитал мелкое заклинание, что рассеивало всякий морок. Центум Шимпазла тут же превратился в толстого белого паука и пополз прочь со стола на восьми волосатых лапках, а горка терциев перед шулером стайкой тараканов брызнула во все стороны.

Лирианна завизжала, князь фыркнул от смеха. Кое-как взяв себя в руки, Шимпазл поднялся с кресла.

– Посмотри, что ты наделал! – Его одутловатые щеки дрожали. – Теперь с тебя золотой центум.

– Еще чего не хватало! – разозлился Моллокс. – Да ты сам пытался нас провести дешевой обманкой. Неужели ты и вправду верил, что такие жалкие уловки укроются от Моллокса Меланхоличного?

Внутри шара на посохе зловеще вихрился зеленый туман. Огромный золотой глаз мигал.

– Тише, тише, – обиженно попросил князь Рокалло. – У меня и так после пива туман в голове, а от ваших криков она и вовсе раскалывается.

– О, у нас намечается дуэль волшебников? – захлопала в ладоши Лирианна. – И какие чудеса магии покажете?

– Трактирщик может не согласиться, – охладил ее пыл Рокалло. – Такие состязания – бич странноприимных заведений. Если дерутся мечники, весь ущерб – битая посуда и порой немного крови на полу. Ведро горячей воды и усердная работа тряпкой быстро все поправят. Но после дуэлей магов от гостиниц обычно остаются только дымящиеся руины.

– Тьфу ты! – От негодования у Шимпазла затряслись щеки. С языка рвались десятки колкостей, одна другой оскорбительней, но осторожность заставила все их проглотить. Он порывисто вскочил, отшвырнув кресло. – Пусть наш трактирщик не тревожится. Мои заклинания слишком грозны, чтобы забавлять всяких простоволосых шлюшек и самозваных князьков. Предупреждаю, с Великим Шимпазлом шутить опасно! – На этом он поспешно удалился, чтобы не разозлить черно-алого колдуна еще больше. Толстый белый паук и вереница тараканов бросились следом во всю прыть своих коротких лапок.

* * *

Огонь затаился в углях, похолодало. По углам общей залы залегли тени. Крестьяне у очага, сбившись в кучу, о чем-то перешептывались сквозь щетинистые усы. Золотое око на посохе крутилось, бдительно поглядывая по сторонам.

– Ты что, позволишь этому жулику вот так вот сбежать? – обратилась к Моллоксу девушка.

Тот не соизволил ответить. Скоро все снимут маски, чувствовал он. Мелкий плут Шимпазл – пустяк. Здесь Ночные клинки и твари похуже. И откуда-то доносилось еле слышное шипение.

От дальнейших вопросов Моллокса избавил трактирщик, который внезапно вынырнул у локтя и объявил, что комната готова и, если есть желание, можно в нее удалиться.

– Желание есть. – Опершись на посох, Моллокс поднялся на ноги и расправил Плащ ужасающей личины: – Веди.

Трактирщик снял со стены фонарь и поджег фитиль:

– Коли так, следуйте, пожалуйста, за мной.

Пришлось пройти по кривым ступеням целых три длинных лестничных пролета, но наконец впереди показался верхний этаж, а вскоре и тяжелая деревянная дверь.

Лучшая комната не впечатляла. Слишком низкий потолок, противно скрипучие половицы. Единственное окно с видом на черные воды озера, что подозрительно вздымались и рябили под тусклым красным светом далеких звезд. Рядом с кроватью на маленьком трехногом столике мерцала высокая свеча, косо стоявшая в лужице застывшего воска. Остальную мебель составляли сундук и стул с прямой спинкой. Углы комнаты полнились тенями, черными, как утроба деодана. Воздух был промозглым, из щелей в ставнях сквозило.

– Перина пуховая? – спросил Моллокс.

– Увы, у нас одни тюфяки с обычной соломой. – Трактирщик повесил фонарь на крюк. – Взгляните, вон там на двери и окне по крепкой доске-щеколде. Отдыхайте спокойно, закроетесь – и никто вам не помешает. В сундуке у изножья кровати найдете запасное одеяло. Туда же можно сложить одежду и остальное. Рядом – ваш ночной горшок. Желаете что-нибудь еще?

– Лишь одного: чтобы меня оставили в покое.

– Как скажете.

Моллокс подождал, пока трактирщик спустится по лестнице. Когда его шаги стихли, пришло время тщательно осмотреть комнату, простучать стены, проверить дверь и окно, ударить несколько раз набалдашником посоха в пол. В сундуке у изножья обнаружилось ложное дно, открываемое из лаза под ним. Вне сомнения, воры и убийцы именно этим путем проникали в комнату, чтобы избавить ничего не подозревающих путников от добра и жизней. Что до кровати…

Моллокс обошел ее как можно дальше и уселся на стул, не выпуская посох. В голове напевно звучали несколько оставшихся заклинаний. Первый незваный гость, точнее гостья, не заставила себя долго ждать, постучавшись тихо, но настойчиво. Моллокс тут же впустил ее в спальню и снова закрылся на щеколду.

– Чтобы нам не помешали, – пояснил он.

Темноволосая соблазнительно улыбнулась и, потянув завязки платья, сбросила его на пол.

– Ты бы не мог снять плащ?

– Да я кожу с себя скорее сниму, – фыркнул Моллокс Меланхоличный.

– Ты так странно говоришь, – содрогнулась она в его объятиях. – У меня аж озноб по коже. – Ее руки и впрямь покрылись пупырышками. – Что это ты такое сжимаешь?

– Твою смерть. – Он пробил ей посохом горло.

Женщина, шипя, упала на пол. В полумраке комнаты сверкнули длинные острые клыки. По шее заструилась черная кровь.

Лейкоморф, решил Моллокс, или кто-то еще более странный. Теперь в глухомани каких только диковинных тварей не встретишь: полукровки, зачатые деоданами от демонов, отпрыски инкубов и суккубов, жалкие подобия человека, выращенные искусственным путем, чудища из гнилой плоти, порожденные болотами.

Склонившись над бледным телом гостьи, Моллокс Меланхоличный отвел ей волосы с лица и коснулся губами лба, щеки и напоследок – долгим поцелуем – губ. Содрогнувшись, та испустила дух, и он вдохнул в себя ее жизнь, теплую, как летний ветерок в дни его юности, когда солнце светило ярче и в городах человеческих еще можно было услышать смех.

Когда труп жертвы остыл, Моллокс произнес слова Кабального договора Каузула, и убитая снова открыла глаза. Он повелел ей встать и сторожить его сон. Какой бы сильной ни была усталость, его не захватят врасплох. Еще до конца ночи явно пожалуют и другие гости.

Снился ему Каиин, мерцающий за высокими белокаменными стенами.

* * *

Шимпазл выскользнул из трактира через боковую дверь. Похолодало. С озера полз серый туман, иногда от воды доносились всплески, словно в ней что-то двигалось. Пригнувшись, он повел своими выпученными глазами из стороны в сторону, оглядывая из-под мягкого берета окрестности, но не было ни намека на твк. Не слышал он и тихого, но грозного жужжания их стрекоз.

Получается, твкашки его не нашли. Ну и чудесно. Пора уносить ноги. Конечно, в лесу полно гру, эрбов и упырей, но лучше уж они, чем тот некромант. Несколько звонких ударов плетью, и пунер оставит всю эту нечисть далеко позади. А если нет, что ж, в Полимамфо мяса куда больше. Ухмыляясь от уха до уха, Шимпазл припустил по каменистому взгорку, да так, что только пузо тряслось.

На полпути вниз он заметил пропажу повозки.

– Негодник пунер! – Шимпазл даже запнулся от изумления. – Воры! Воры! Ах ты, болван вшивый, где моя повозка?

Никто не ответил. У подножия лестницы были только грозного вида железный паланкин и четверка огромных, черных как ночь деоданов, по колено стоящих в озере.

А вода-то поднимается, внезапно понял Шимпазл. Трактир уже на острове, окружен ею со всех сторон.

От ярости он позабыл о страхе: деоданы славились любовью к человеческому мясу.

– Вы что, пунера моего сожрали? – набросился на них Шимпазл.

– Нет, – осклабился один, сверкнув желтоватыми зубищами, – но ты подходи. Мы с радостью тебя съедим.

– Тьфу ты! – сплюнул Шимпазл, приблизившись.

Так они же мертвые, деоданы эти. Явно работенка того некроманта.

Он нервно облизал мочку, и вдруг ему в голову пришла хитрая задумка.

– Ваш хозяин Моллокс приказал, чтобы вы как можно быстрее доставили меня в Каиин.

– Запросссссто! – прошипел тот же самый деодан. – Моллокс приказывает – мы повинуемся. Давай, залезай, сейчас отправимся.

Что-то в его тоне насторожило Шимпазла, заставив усомниться в своей задумке. Или, возможно, ему не понравилось, как все четверо деоданов заскрежетали острыми зубищами. Он заколебался и вдруг ощутил слабое волнение воздуха за спиной, легчайший ветерок на затылке.

Шимпазл развернулся. В шаге от лица висел твкашка с копьем наперевес, и еще около десятка парило за ним. И без того выпученные глаза Шимвазла чуть не вылезли из орбит, когда он глянул на верхние этажи трактира, облепленные густым, словно каша, ядовитым роем. Стрекозы клубились зеленоватой тучей, отблескивая зловещим грозовым светом.

– Ты мертвец, – ухмыльнулся твкашка.

Шимпазл молниеносным движением языка слизал маленького зеленого воина с его стрекозы, но, пока он им хрустел, облако, сердито жужжа, взмыло в воздух. Великий Шимпазл испугано взвизгнул и, не видя иного спасения, бросился ко входу в трактир, преследуемый по пятам тучей разъяренных стрекоз. Вслед летел издевательский смех деоданов.

* * *

Лирианну переполняла досада.

Насколько бы проще все было, если бы удалось стравить двух колдунов! Пусть бы подрались из-за нее, израсходовав магию друг на дружку. Спору нет, этот жуткий Моллокс расправился бы с гнусным Шимпазлом в два счета, но, сколько бы заклинаний у него ни ушло, их бы осталось намного меньше. А там бы она явилась пощекотать его своим клинком.

Не тут-то было: Моллокс ушел спать, а Шимпазл удрал в ночь, трусливый краб!

– Ты глянь, что этот гад наделал! – пожаловалась Лирианна, поднимая с пола шляпу со сломанным пером. Шимпазл наступил на нее во время своего поспешного бегства.

– Это его шляпа. Ты ее проиграла, – напомнил князь.

– Да, но я собиралась отыграться. Впрочем, я, наверно, еще легко отделалась. Мог бы и вообще превратить ее в таракана. – Она снова нахлобучила шляпу на голову, молодцевато сдвинув ее набекрень. – Сначала эти твари мир разрушили, а теперь один из них и шляпу мне испоганил.

– Это что, Шимпазл мир разрушил?

– Он, – мрачно кивнула Лирианна, – и ему подобные. Колдуны, волшебники и волшебницы, заклинатели, призыватели, прорицатели, маги верховные и обычные, белокнижники и чернокнижники, ведьмы, иллюзионисты, демонологи. Некроманты, геоманты, пироманты и аэроманты, сноходцы, сноткачи и снохищники. Вся эта братия. Их грехи ты видишь на небе, они темны, как наше солнце.

– По-твоему, в гибели мира виновата черная магия?

– Фи! Люди такие глупые. Белая и черная магии – просто две стороны одной и той же монеты. В древних книгах сказано, как мы докатились до нынешней жизни. Нужны лишь мозги, чтобы читать между строк. Когда-то не было никакой магии. С ярко-голубого неба ласково светило желтое солнце, леса полнились оленями, зайцами и певчими птицами, род человеческий плодился и благоденствовал. Древние строили башни из стекла и стали, превосходившие своей высотой горы, и корабли с огненными парусами, на которых плавали к звездам. Где теперь все эти чудеса? Ушли, утрачены, позабыты. Вместо них у нас сегодня заклинания, наговоры, проклятия. Становится все холоднее, леса кишат упырями и гру. Руины древних городов стали обиталищем деоданов, в небесах, где когда-то летал человек, правят пелграны. Чья это работа? Магов! Их волшебство – отрава для солнца и души. Каждый раз, когда на земле произносится заклинание, солнце темнеет еще больше.

Лирианна могла бы ораторствовать и дальше, но тут в комнату ввалился пучеглазый, закрывая голову своими длинными руками.

– Избавьте меня от них! – ревел Шимпазл, налетая на столики. – Ой-ей-ей! Помогите! Я ни в чем не виноват! Это был кто-то другой! – С этими воплями он, запнувшись, упал и принялся кататься по полу, хлопая себя по голове и плечам. – Твкашки! Помогите! – визжал он, но тех нигде не было видно. – Твкашки, твкашки, треклятые твкашки! Прочь, прочь от меня!

– Хватит! – поморщился князь Рокалло. – Кончай-ка, Шимпазл, эти кошачьи вопли. Они недостойны мужчины, к тому же кое-кто тут пытается напиться.

Жулик снова перекатился, усаживаясь на свою необъятную жирную задницу.

– Твкашки!..

– Они на улице, – оборвала его Лирианна. Дверь оставалась распахнутой, но ни один твк не последовал за Шимпазлом внутрь. Моргнув, пучеглазый огляделся, чтобы в этом удостовериться. Хотя твкашек не было видно, после уколов их копий вся его шея сзади покрылась болезненными волдырями, и еще больше таких вспухло на щеках и лбу.

– Очень надеюсь, что ты знаешь какое-нибудь целебное заклинание, – подал голос Рокалло. – Видок у твоих волдырей довольно-таки опасный, на щеке один даже кровоточит.

Шимпазл то ли застонал, то ли крякнул.

– Вот же зараза! Я ведь не дал им ни малейшего повода так со мной поступать. Так, поубавил немножко их чрезмерную численность. Еще вон сколько осталось! – Он, кряхтя, поднялся на ноги и нахлобучил берет. – Где этот мерзкий трактирщик? Мне срочно нужна мазь. Эти булавочные уколы уже чешутся.

– Зуд – еще цветочки, – с любезной улыбкой сообщила Лирианна. – Копья твк отравлены. К утру ваша голова станет размером с тыкву, язык почернеет и пересохнет, а из ушей польется гной. А еще может напасть неодолимое желание совокупиться с хуном.

– С хуном? – ужаснувшись, крякнул Шимпазл.

– Или с гру. Смотря какой яд.

И без того зеленоватая кожа Шимпазла позеленела еще больше.

– Гной? Хуны? Это унизительно! Я не собираюсь с таким мириться! Неужто нет никакого спасения? Лекарства или противоядия?

Лирианна склонила голову, размышляя:

– Ну, я слыхала, что кровь колдуна – верное средство от любого, самого смертельного яда.

Шимпазл крался по лестнице, спутники тихо следовали за ним по пятам. Лирианна обнажила меч, Рокалло – кинжал. Шимпазл мог рассчитывать только на собственные руки, но эти влажные, мягкие руки обладали неимоверной силой. А вот достаточной ли, чтобы скрутить колдуну шею, предстояло выяснить.

Узкая крутая лестница поскрипывала под его весом. Шимпазл тяжко дышал, вывалив язык. Любопытно, спит уже Моллокс или нет? Не забыл ли закрыться на щеколду? И вообще, с какой стати он, Шимпазл, поднимается первым? Но поворачивать назад было поздно. Сразу за спиной преграждала путь Лирианна, за ней скалил острые желтые зубы Рокалло. Волдыри на лице и шее жутко чесались, набухая все больше. Тот, что под ухом, вырос с яйцо. Толика крови была не такой уж и дерзкой просьбой – всего лишь маленькой любезностью одного мага другому. Увы, Моллокс мог придерживаться другого мнения. Ему недоставало широты души, которой отличался Шимпазл.

Закончив подъем, троица заговорщиков сбилась в кучу под дверью некроманта.

– Он внутри, – уверенно заявила Лирианна, принюхавшись своим хорошеньким маленьким носиком. – Чую, как смердит колдуном.

Рокалло потянулся к дверной ручке.

– Осторожно, – шепотом предупредил Шимпазл. – Вот так, по чуть-чуть, тихенько, невежливо его будить. – Он почесал нарыв на лбу, но от этого зудеть стало еще хуже.

– Дверь закрыта изнутри, – шепнул в ответ Рокалло.

* * *

– Увы, – облегченно вздохнул Шимпазл. – Наш план провалился. Ну что ж, вернемся в общий зал. Обмозгуем за пивом, что теперь делать. – Он яростно поскреб шею и застонал.

– А почему бы не выбить дверь? – предложила Лирианна. – Такой силач и великан, как вы… – Она с улыбкой стиснула ему бицепс. – Разве что вы предпочитаете ублажать хуна?

Шимпазл содрогнулся, хотя даже хун казался предпочтительнее докучного зуда. Вверху виднелось полукруглое окошко – лишь на самую малость приоткрытое. Но и этого могло хватить.

– Рокалло, будь другом, подсади.

Князь встал на колени.

– Как скажешь. – Он оказался сильнее, чем выглядел, и без труда поднял Шимпазла, несмотря на немалый вес оного. И не особенно смутился, услышав нервные трубные звуки, что доносились из промежности седока.

Прижавшись носом к окошку, Шимпазл сунул язык в щель и, трижды обернув его вокруг доски, что играла роль щеколды, медленно и осторожно потащил ее из паза, но… не удержал, и та с грохотом упала на пол. Шимпазл испуганно отшатнулся, князь Рокалло потерял равновесие, и оба с руганью и стонами рухнули один на второго, Лирианна же проворно отскочила.

А затем дверь распахнулась.

* * *

Моллокс Меланхоличный обошелся без слов.

Молча он пригласил их внутрь, и так же молча они повиновались. Шимпазл переполз порог на четвереньках, его спутники живо проскочили следом. Когда все оказались в комнате, Моллокс опять закрылся на щеколду.

Плутоватый Шимпазл под своим мягким беретом изменился до неузнаваемости: жабье лицо распухло, его усеивали волдыри и нарывы, оставленные поцелуями копий маленьких летунов.

– Мазь, – проквакал он, неуверенно поднимаясь на ноги. – Мы пришли за мазью, вы уж извините, что побеспокоили. Ваша грозность, если вдруг у вас что-то есть от зуда…

– Я – Моллокс Меланхоличный, и я не занимаюсь мазями. Поди сюда и коснись моего посоха.

Мгновение казалось, что Шимпазл вот-вот рванет прочь, но в конце концов он кивнул и, прошаркав к магу, неловко взялся за посох своей пухлой рукой. Всезнающее око обратилось к Рокалло и Лирианне. Моллокс ударил посохом в пол, и оно моргнуло.

– А теперь взгляни-ка снова на своих приятелей и скажи мне, что видишь.

Рот Шимпазла открылся от удивления, выпученные глаза выглядели так, словно сейчас выскочат из орбит.

– Девчонку окутывают тени, – ахнул он, – и под веснушчатой мордашкой проглядывает череп!

– А твой дружок князь…

– Демон.

Тварь, назвавшаяся князем Рокалло, рассмеялась. Когда морок рассеялся, глазам остальных предстало тело, которое напоминало красное сырое мясо, светилось подобно солнцу и подобно солнцу было покрыто язвами расползавшейся черноты. Из ноздрей вырывался зловонный дым, ноги оканчивались копытами, под которыми уже дымились половицы, а на руках выросли длинные черные когти, острые как ножи.

Произнеся какое-то слово, Моллокс с размаха ударил посохом об пол, и из теней в углу на спину демону прыгнул женский труп. Обмениваясь жестокими ударами, они кружились по комнате. Лирианна пируэтом ушла в сторону, Шимпазл споткнулся и плюхнулся на свой необъятный зад. Воздух наполнила вонь горелого мяса. Демон оторвал противнице руку и, подпалив, метнул Моллоксу в голову, но мертвая женщина, нечувствительная к боли, другой рукой схватила его за горло, опрокидывая за собой на кровать. По ее щекам, будто слезы, текла черная кровь.

Моллокс опять ударил посохом. Пол под кроватью разверзся, тюфяк накренился, и труп с демоном ухнули в зияющую черную бездну. Через миг оттуда донесся громкий всплеск, за которым последовала настоящая какофония: неистовое верещание демона смешивалось с ужасным свистом и шипением, как будто от тысячи чайников, вскипевших одновременно. Когда кровать встала на место, звук отдалился, но еще долго не стихал.

– Ч-ч-то это было?.. – позеленел Шимпазл.

– Угри. Трактир славится ими на всю округу.

– Но я точно помню: трактирщик сказал, что их здесь больше не подают…

– Нам угрей больше не подают, зато нас подают угрям.

* * *

– М-да, гостеприимство «Озерного дома» оставляет желать лучшего, – капризно надув губки, заметила Лирианна.

Шимпазл осторожно двинулся к двери.

– Я намерен припереть к стенке здешнего хозяина. Счет придется серьезно пересмотреть.

Он сердито поскреб нарывы.

– Я бы не советовал возвращаться в общий зал, – остановил его некромант. – В трактире каждый не тот, кем кажется. Волосатая семейка у очага – упыри в человечьей шкуре, заглянули сюда на мясной пирог. Седобородый в линялом наряде рыцаря древнего Торсингола на самом деле злой дух и проклят хлебать здешнюю бурду до скончания века, а все потому, что при жизни скупился на чаевые. С демоном и лейкоморфом мы уже разобрались, но наш услужливый хозяин хуже всех. Самое мудрое – бежать. Предлагаю воспользоваться окном.

Великого Шимпазла не потребовалось уговаривать. Поспешив к окну, он распахнул ставни.

– Проклятье! Озеро! Совсем о нем позабыл. Разлилось и окружило трактир, так что нам не выбраться.

Лирианна глянула через его плечо. И точно, не наврал.

– Вода поднялась, – задумчиво заметила она.

М-да, досадно. Хоть она и выучилась плавать раньше, чем ходить, но маслянистые воды озера настораживали. Конечно, Щекотунчик не дал бы спуску любому шипящему угрю, однако сложно плыть и одновременно орудовать мечом.

Она повернулась к некроманту.

– Похоже, наша песенка спета. Разве что вы спасете нас каким-нибудь заклинанием.

– Какое заклинание выберешь? – язвительно осведомился Моллокс. – Призовем Службу дальней доставки и перенесемся на край земли? Спалим этот мерзкий трактир дотла Великолепным призматическим ливнем? Или прочитать Знобящий холод по Фаандалу, чтобы воды озера обратились в лед и мы могли без опаски по ним разгуливать?

– Да, пожалуйста, – с надеждой повернулся к нему Шимпазл.

– Итак, какое?

– Любое. Великий Шимпазл родился не для того, чтобы закончить начинкой для пирога.

Он поскреб нарыв под подбородком.

– Не сомневаюсь, ты и сам знаешь эти заклинания, – ответил ему Моллокс.

– Знал когда-то. Но у меня украли гримуар.

Моллокс хохотнул. Более грустного звука Лирианна в жизни не слышала.

– Не важно. Все умирает, даже магия. Чары слабеют, заклинания забываются, гримуары рассыпаются в пыль, даже самое мощное колдовство уже не то, что прежде.

– Правда? – заинтересованно склонила голову Лирианна.

– Да.

– Ура! – И, выхватив меч, она пощекотала Моллоксу сердце.

* * *

Некромант умер без единого звука. Его ноги медленно подкосились, и он помимо воли упал на колени, в позу молящегося. Когда Лирианна выдернула меч из его груди, над раной поднялась струйка алого дыма, пахнувшая летними ночами и девичьими грезами, сладкими, как первый поцелуй.

– Зачем ты его убила? – потрясенно воскликнул Шимпазл.

– Затем, что он был некромантом.

– Да, но с его смертью мы потеряли единственную надежду на спасение!

– Нет у тебя никакой надежды. – Лирианна вытерла клинок о рукав. – Когда мне было пятнадцать, у отцовского трактира ранили молодого искателя приключений. Мягкосердечие не позволило папе бросить его умирать в грязи, так что мы занесли юношу в комнату наверху, и я его выходила. Вскоре он уехал, а я поняла, что беременна. Семь месяцев мой живот рос, и я мечтала о ребенке с голубыми отцовскими глазенками. На восьмой месяц рост прекратился. С каждым днем я становилась все стройнее. Повитуха мне все объяснила. Чего ради приглашать новую жизнь в умирающий мир? Мое чрево было мудрее сердца. А когда я спросила, почему наш мир умирает, она подалась ближе и шепнула: «Это все колдуны окаянные».

– Но я-то здесь при чем? – Шимпазл поскреб щеки обеими руками, стремясь избавиться от зуда, который сводил его с ума. – И вообще, вдруг она ошибалась?

– Тогда ты умрешь понапрасну.

От него буквально разило страхом. Запах волшебства тоже присутствовал, но слабый, едва заметный, перебиваемый липкой вонью ужаса. Поистине, как маг Шимпазл был жалок.

– Слышишь угрей? – спросила Лирианна. – Все еще не насытились. Хочешь, пощекочу?

– Нет. – Он стал пятиться, выставив перед собой окровавленные руки.

– Смерть от клинка быстрее, чем от зубов угрей.

Щекотунчик описал дугу, вспыхнув при свете свечей.

– Стой где стоишь, не то воспользуюсь Великолепным призматическим ливнем!

– Так я и поверила! Ты же не знаешь как. Да и неизвестно, вышло бы у тебя? Если наш покойный друг не наврал, то нет.

Шимпазл попятился еще на шаг и споткнулся о труп некроманта. Выбросив руки, чтобы смягчить падение, он неожиданно нащупал волшебный посох и, схватив его, проворно вскочил на ноги.

– А ну, прочь! Предупреждаю, в этом посохе еще есть сила! Я ее чую.

– Сила, может, и есть, да тебе не хватит силенок ею воспользоваться. – Лирианна ничуть в этом не сомневалась. Он – лишь подобие волшебника, не более. Карты, скорее всего, краденые, а тараканов кто-нибудь зачаровал за деньги. Жалкий ловкач. Ну ничего, она живо положит конец его бедам.

– Стой тихо. Щекотунчик вылечит зуд. Обещаю, боли ты не почувствуешь.

– Зато ты почувствуешь! – Шимпазл обеими руками схватился за посох и обрушил стеклянный шар ей на голову.

* * *

Обобрав оба тела до нитки, Шимпазл спустил их по желобу под кроватью – в надежде хоть ненадолго успокоить шипящих угрей. Без одежды девушка оказалась еще красивей и, когда он тащил ее через комнату, подавала слабые признаки жизни.

– Эх, пропала почем зря, – пробормотал он, сбрасывая ее в бездну. Шляпа Лирианны ему не налезла, к тому же перо на ней сломалось, зато меч был выкован из отличной упругой стали, кошель – туго набит терциями, а кожа на сапогах – мягкая и гибкая. Маловаты для его ног, но, как знать, вдруг однажды он повстречает другую веснушчатую прелестницу, которой они придутся впору.

Даже в смерти некромант настолько устрашал, что Шимпазл еле набрался смелости прикоснуться к нему, но внизу шипели голодные угри, а для успеха предприятия требовалось их задобрить. Овладев собой, он встал на колени, расстегнул фибулу на плаще грозного мага и, желая снять плащ, перекатил труп. Лицо мага растаяло, будто воск, и стекло на пол, образовав черную лужицу. Перед Шимпазлом оказался иссохший беззубый труп с белесыми глазами, пергаментной кожей и лысиной, покрытой паутиной темно-синих вен. Весил он не больше кожаного бурдюка, но едва заметно улыбался, когда Шипазл сбрасывал его шипящим угрям.

К тому времени зуд пошел на убыль. Почесавшись напоследок, Шимпазл надел плащ некроманта и тут же почувствовал, что стал выше, суровей и решительней. С какой стати ему бояться тварей в общем зале? Пусть сами его боятся!

Он сошел по лестнице, ни разу не обернувшись. Призрак и упыри глянули на него и тут же уступили дорогу. Даже они понимали, что со столь грозным колдуном лучше не связываться. Пристать осмелился только трактирщик:

– Ваша грозность, как заплатите по счету?

– А вот так! – Шимпазл выхватил меч и пощекотал тварь. – Ни за что не посоветую твой трактир другим путешественникам.

Строение до сих пор окружали черные воды, но теперь они доходили Шимпазлу всего до пояса, так что перейти вброд не составило труда. Твкашки давно улетели в ночь, да и угри шипели все тише, но деоданы стояли на том же месте – у железного паланкина.

– Земля умирает, и солнце скоро погаснет, – после приветствия обратился к нему один. – Когда померкнет последний свет, все чары утратят силу, и мы попируем плотным белым мясом Моллокса.

– Земля умирает, но вы и так мертвецы, – ответил Шимпазл и приятно поразился глубине и мрачности в своем голосе. – Когда солнце потухнет, все заклинания утратят силу, и вы сгниете, вернувшись в первородную слизь!

Он забрался в паланкин и велел деоданам поднять его:

– В Каиин.

Возможно, где-нибудь за белокаменными стенами города сыщется сговорчивая служанка, которая согласится станцевать перед ним нагишом в обмен на сапоги той веснушчатой. Или хотя бы самка хуна.

И Моллокс Меланхоличный поплыл в багряный сумрак на своем железном паланкине, влекомом четверкой мертвых деоданов.

Энди Дункан[32]

Первая публикация Энди Дункана появилась в «Научной фантастике Азимова» в 1997 году, и вскоре за ней последовали другие, в журналах «Свет звезд», «Научная фантастика», «Удивительное», «Век научной фантастики», «Умирая за это», «Сфера фантазии» и «Странные истории», а также еще несколько публикаций в «Азимовском журнале». К началу XXI века он стал одним из самых оригинальных, «с изюминкой», интересных писателей нового поколения. В 2000 году его рассказ «Гильдия палача» (The Executioner’s Guild) стал финалистом сразу двух престижных премий: «Небьюлы» и Всемирной премии фэнтези, а в 2001-м Дункан получил две Всемирные премии фэнтези: за рассказ «Великан из Поттаватоми» (The Pottawatomie Giant) и за первый, весьма успешный, сборник «Белутахатчи и другие рассказы» (Beluthahatchie and Other Stories). В 2002 году он получил Премию Теодора Старджона за повесть «Главный конструктор» (The Chief Designer). Среди других книг – изданная совместно с Ф. Бреттом Коксом антология «Перекрестки: фантастика Юга» (Crossroads: Tales of the Southern Literary Fantastic) и путеводитель «Диковинки Алабамы» (Alabama Curiosities).

Его последние работы включают повесть «Ночной тайник» (The Night Cache) и новый сборник «Великан из Поттаватоми и другие рассказы» (The Pottawatomie Giant and Other Stories). Дункан – выпускник «Кларион Уэст», интенсивной программы для писателей в жанре фэнтези и научной фантастики. Он родился в Бейтсбурге, Южная Каролина, сейчас они с женой живут в Фростбурге, Мэриленд. Он преподает английский язык в местном университете. Его блог в Интернете http://beluthahatchie.blogspot.com.

Перед вами забавная история о зяте самого дьявола, попавшем в немилость и выкрутившемся только благодаря поддержке верных друзей.

Родственник дьявола

– Меня зовут Перлин Санди, и я расскажу вам о том, как…

– Стой! Остановись! Санди, это моя история, и я расскажу ее по-своему.

– Твои байки, Пити Уитстроу, не годятся для приличной компании порядочных людей.

– Ах! Ах! Ах! Какие мы щепетильные! Ты рассказываешь свои истории кому только захочешь по-своему, а я свои – своим по-своему. И уж если эта история не моя, тогда чья же? В конце концов, все произошло со мной.

– Хорошо. Давай рассказывай. Только не растягивай ее по своему обыкновению так, что мать родная не узнает – с китами в пруду, фермерскими дочками, говорящими собаками, что шатаются по барам, и все такое прочее. Налегай на факты – что, кто и где.

– Ох, да замолкни уже наконец! Хм, да, дай-ка подумать. С чего бы начать? Надо признать, у этой заварушки больший выбор, чем обычно.

– Начни с моего появления.

– Ага, тогда получится история про тебя, так? Опять снова-здорово… Не пойдет. Начну-ка я издалека. В отличие от тебя, выросшей в Чаттануге, в музее для простонародья, где за вход брали всего лишь десятицентовик, а от тебя и этого не требовалось, чтобы взглянуть на себя любимую, моя история начинается в Новом Орлеане, в гостиной, расположенной наверху шикарного особняка. Вот так, мэм. Кто же этот высокий черноглазый красавчик? Костюмчик от местных итальяшек сидит на нем как влитой, в одной руке у него сигара, скрученная на бедре кубинской красоткой, в другой – бокал мускатного бренди. В рамке огромного окна хозяйской спальни он смотрится как произведение искусства. Сейчас он глядит вниз на Сент-Чарльз-авеню, главную улицу побережья Мексиканского залива, где одни трамваи круче, чем отель «Ритц», и даже попрошайки – бывшие мэры, занявшие более заметное место в обществе. Да это же Пити Уитстроу, вот кто! А под руку с ним самая красивая француженка города-полумесяца…[33]

* * *

– Стоп, детка! – сказал Пити Уитстроу. – Понимаю, как ты взволнована, но мне не хотелось бы расплескать бренди.

– O, mon amour, как можно быть таким невозмутимым, когда мой бывший любовник Алкид в любую минуту может появиться здесь? À tout moment maintenant, он ворвется, кипя от злости, и меч в его руке не дрогнет.

Пити надменно хохотнул и залпом опрокинул остатки бренди, всячески выказывая insouciance, безразличие – это словечко он недавно подцепил у Мадлен.

– Старина Ал меня мало заботит, – хмыкнул он и, швырнув пустой бокал в камин, разбил его вдребезги.

Осколки пяти бокалов блестели под каминной решеткой, как прах богов. Скоро придется заказывать новый набор. Освободившейся рукой Пити погладил Мадлен по щеке, и на его пальцах остались катышки намокшей от слез пудры.

– Кто твой Ал против Пити? Кто у Ала тесть, а? Я тебя спрашиваю.

Он нежно поцеловал ее в нос, искусно нарисованную мушку на левой щеке, тщательно замаскированную настоящую родинку на правой.

– Держи-ка, – Пити вручил Мадлен сигару, она глубоко затянулась, пока он осыпал поцелуями ее шею.

– И вообще, – вставил он между поцелуями. – Если какой-нибудь кретин посмеет встрять между мной и моей ненаглядной луизианской красоткой, я ему живо мозги вправлю. Уж будь спокойна, mon cher.

– Ах, Пити! – прошептала Мадлен в порыве чувств и прижалась к…

– Пити, тебя опять куда‐то не туда повело. И вообще, нечего тут похабщину разводить.

– Ой, ну ладно! Перейдем сразу к креолу с бешеными глазами. Дикарь, размахивая мечом, вышибает дверь будуара…

– Ты мне ответишь, Уитстроу! – заорал Алкид, рассекая для пущей театральности порнографический гобелен. – Я вырву Мадлен из твоих грязных когтей или умру!

– Попридержи коней, Ал, – вальяжно развалившись в кресле и задрав на стол ноги в итальянских мокасинах, заметил Пити. – Если бы ты заглянул сюда минут десять назад… да и после полудня, и в восемь или половине девятого утра, то наверняка заметил бы, что дама, в конце концов, отнюдь не против моих когтей.

– Оставь нас, Алкид, – вскричала Мадлен, заворачиваясь в шелковую портьеру, чтобы подчеркнуть свою наготу. – Ты не представляешь, на что он способен! Он убьет нас обоих!

Алкид пропустил ее слова мимо ушей и двинулся к Пити. В руке его сверкал меч.

– В последний раз предупреждаю тебя, дьявольское отродье, защищайся!

В ответ Пити поднял руку и презрительно изобразил губами неприличный звук.

Алкид взревел и проткнул мечом спинку стула, где только что сидел Пити. Осталось лишь облачко дыма и запах серы. Алкид вытащил меч из обивки вместе с клочком ваты.

– Кабы не перебрал с выпивкой да сексом, я был бы еще проворнее, – сказал Пити над ухом Алкида. Тот взвился и рубанул сплеча мечом, рассекая пустоту.

– От легендарного героя я ожидал большего, – заметил Пити, распластавшись по потолку. Алкид подпрыгнул и вонзил меч в то место, где только что был Пити. С потолка Алкиду на плечи осыпались пласты штукатурки. Он бешено вращал глазами.

– Ну что, не наигрался еще? – спросил Пити, восседая по-турецки на серванте. Спустя двадцать минут вся мебель в комнате разлетелась в щепки, Алкид тяжело дышал, запах серы в воздухе стал невыносимым, и Мадлен, успевшая приодеться и накраситься, распахнула окна, чтобы проветрить комнату.

– Взглянем правде в глаза, Ал, – сказал Пити, жуя банан. – Твоя дама заключила более выгодную сделку.

– Impossible, – с французским прононсом выдохнул Алкид.

Мадлен отвернулась от окна и отряхнула пыль с ладоней.

– Allez-vous, Алкид, – сказала она. – Да пошел ты!

Она взмахнула рукой, словно прогоняя птицу.

– Отвали!

– Ты уже и говоришь, как он. – Алкид презрительно скривил губы. – Он сожрал твою душу, этот грязный демон из ада.

Мадлен пожала плечами.

– Мне он вообще-то симпатичен.

Собравшись с силами, Алкид сделал еще один выпад и нанес Мадлен удар в самое сердце. Она еще не успела соскользнуть на пол, как Алкид упал замертво, Пити оторвал ему голову.

– Ну, это уже слишком! – закричал Пити.

Он в ужасе разглядывал свои окровавленные руки.

– А как я оказался на этой крыше?

Он всегда боялся высоты. Пити ухватился за дымоход и повис, держась изо всех сил. Он сучил ногами в итальянских туфлях, тщетно пытаясь за что‐нибудь зацепиться на крутом скате.

Далеко внизу, на тротуаре перед домом Пити в Парковом квартале, стояла молодая женщина в черных колготках, да и вся она была в черном, как современные готы. Ее окружала группа туристов в шортах и футболках. Они пили воду из бутылочек с фильтром, позировали для селфи. Пити никогда не слышал о палках для селфи, но даже сквозь пелену страха он почему‐то догадался об их предназначении.

– Эй! – завопил он. – Я здесь, наверху! Помогите!

Никто не обращал на него внимания.

– Отель расположен на месте великолепнейшего частного особняка девятнадцатого века. По легенде, дом был так прекрасен, что понравился дьяволу, который привел сюда любовницу из местных дам. Но у дьявола был соперник, тоже из Нового Орлеана, и закончилось все кровавой бойней. Дьявол убил соперника и неверную любовницу, оттащил их тела на крышу и там, при полной луне, сожрал их.

– Фу, – сморщил нос Пити.

– С тех пор, – продолжала гид, – дьявол оказался в ловушке на крыше, а дом опустел, стал не… не-о-битаемым.

Она слегка споткнулась об это длинное слово, справившись с ним только со второй попытки.

– Каждую ночь призраки устраивали представление, вновь и вновь повторяя события ужасной драмы. В конце концов так называемый «особняк дьявола» сровняли с землей. В наши дни на его месте находится один из лучших отелей города. Номер люкс стоит от ста девяти долларов за ночь плюс налоги и чаевые, хотя есть некоторые ограничения. А теперь пройдем до следующей достопримечательности в нашем кровавом новоорлеанском туре ужасов.

Толпа рассеялась. Девушка-гид подняла глаза и встретилась с Пити взглядом. Это была Мадлен – мушка на щеке и все такое. Она подмигнула Пити. Труба девятнадцатого века растаяла в воздухе, и он с криком соскользнул с крыши века двадцать первого и полетел в пустоту.

И снова Пити очутился в спальне у окна, а напудренная Мадлен в нижней юбке тянула его за рукав.

– O, mon amour, – сказала она. – Как можно быть таким невозмутимым?..

– И правда, как? – невольно вырвалось у Пити, скорее в ответ собственным мыслям, а не на вопрос.

Он полюбовался чистыми руками, ровным, надежным полом, живой, полной энергии девушкой.

Потом ворвался этот идиот Алкид с мечом, и все закрутилось по новой.

Пити осознавал, что эта цепочка событий уже происходила раньше, но от осознания толку было мало. Он не мог разорвать замкнутый круг и повторял все предписанные сценарием движения: уклониться, поиздеваться, уклониться, поиздеваться, выпад, кинуться, убить, уцепиться за трубу, остаться незамеченным.

На этот раз его поразили слова гида:

– Каждую ночь призраки повторяют эту ужасную сцену из прошлого.

– Призраки, чтоб тебя! – закричал Пити. – Какие еще призраки? Я! То есть мы!

Потом он снова с отчаянным криком падал, возвращался в будуар, и так далее и тому подобное, все как прежде.

Это повторялось вновь.

И вновь.

И вновь.

И как только Пити понял, что теперь в этом круговороте заключена вся его жизнь, он свалился с крыши и приземлился в церкви.

* * *

– Иногда его называют Нечистой силой, потому что он несет в себе зло и искушает нас на зло.

– Аминь, брат! – закричали прихожане. – Восславим Иисуса!

Ошеломленный и сбитый с толку Пити стоял в невыносимой духоте в дальнем углу маленького, хоть и с высокими сводами, скромно украшенного храма. Толпа сдавила его со всех сторон, их внимание было приковано к невероятно косоглазому священнику на кафедре. Все скамьи были заняты. Все проходы и вестибюль заполнены мужчинами в кюлотах по колено и женщинами в шелках и корсетах, все в напудренных париках, словно сплошное облако заполнило помещение. Пити был одет по той же моде, как и проповедник. Хотя клирик не повышал голоса, его было отчетливо слышно, как будто он обращался лично к каждому. Отбросив естественную неприязнь, Пити откровенно им восхищался. В толпе то тут, то там раздавались одобрительные возгласы, тянулись руки ладонями вверх, как в мольбе, но ничто не отвлекало от уверенного, доброжелательного голоса проповедника.

– Иногда его называют Князем воздушной стихии, ибо обретается он главным образом в воздухе, сиречь вездесущ, а буде кто не порождение Божие, те повинуются ему.

Понемногу приходя в себя, Пити осознавал, что если раньше он находился в особняке на Чарльз-авеню в Новом Орлеане в девятнадцатом веке, то сейчас оказался в конгрегационалистской церкви в Ипсуиче, Массачусетс, веком ранее, когда Новая Англия еще подчинялась королю. В церкви Пити был единственным человеком африканского происхождения, хотя никто не обратил на это ни малейшего внимания. Если первое было ему безразлично, то последнее крайне раздосадовало.

– Да, братья и сестры, слова во второй главе одиннадцатого стиха Второго послания к коринфянам святого Апостола Павла верны по сей день: «Ибо нам не безызвестны его умыслы». Воистину, друзья мои. Умыслы сатаны нам известны. Мы знаем, что он враг Бога и добродетели. Он ненавистник правды. Он полон злобы, полон зависти и мести. Ибо какие еще причины побудили его искушать невинных в райском саду?

Проповедник перевел дыхание, в этот момент из толпы послышался голос:

– Это лишь ваше мнение, проповедник.

Прихожане ахнули от ужаса и завертели головами в поисках охальника. Молчали лишь Пити, произнесший это, и проповедник, тотчас же впившийся в него взглядом.

Вне себя от возмущения, проповедник ткнул пальцем в Пити, словно хотел пригвоздить его к стене.

– Я слышу вас, я вижу вас, сэр, – закричал он. – И знаю, кто смеет перебивать слово Божие в доме Божьем!

– Откровенно говоря, видал я дома и получше, – заметил Пити.

Он вальяжно двинулся вперед, любуясь снопами искр, весьма эффектно летящих из-под ног при каждом шаге, а перепуганная паства шарахалась от него в разные стороны. Что за зрелище!

– И хотя я не могу не согласиться, что мой тесть иногда теряет самообладание, не всегда держит себя в руках, несмотря на это, я полагаю, добрые прихожане заслуживают более… как там говорится?.. более полного и непредвзятого изложения событий.

– Ты посмел бросить мне вызов, демон? Мне, Джорджу Уайтфилду, служителю всемогущего Господа в колониях? Какое ты имеешь право богохульствовать, любезнейший?

– Сейчас покажу, – ответил Пити и мгновенно понял, что это противоборство тоже было предписано ему свыше, как и прежнее – с Алкидом, более того, оно ему нравилось, но, ясное дело, тоже ничем хорошим не закончится.

– Хватит! – зарычал Уайтфилд.

Во время перепалки он, казалось, вырос фута на два и раздался на фут вширь. Пити тоже подрос и стал крепче, что очень ему пригодилось, когда проповедник одним прыжком выскочил из‐за кафедры, схватил ближайшую дубовую скамью за край и, подняв одной рукой, размахивал ею, как ребенок, целящийся палкой в шишку.

– Да знаешь ли ты, на кого замахнулся, недоумок? – насмехался Пити.

Он швырнул конец скамьи в голову проповедника. Тот увернулся, молниеносно кинулся вперед и боднул Пити в живот.

Впоследствии о том, что собственными глазами видели битву преподобного Уайтфилда с самим дьяволом (так они определили смуглого человека), заявляло впятеро больше народу, чем все население Массачусетса, но на деле это была какая‐то жалкая пара сотен человек, которые с визгом ринулись в церковный двор. Туда же примчались городские зеваки, отбросив свои не столь благочестивые заботы воскресного утра, чтобы полюбопытствовать, из‐за чего, собственно, весь сыр-бор. Они завороженно наблюдали, как Уайтфилд и Пити Уитстроу (который, разумеется, не был дьяволом и даже не состоял с ним в кровном родстве, только через брак), награждая друг друга тумаками, выкатились из церкви во двор, трижды его обогнули (надо сказать, троекратность в таких делах – что‐то типа традиции), потом залезли на стену (ничего себе, правда?) и на колокольню со шпилем, где колокол звонил каждый раз, когда Пити или проповедник его бодали. БОМ! БОМ! БОМ!

Люди бежали из Салема, Лоренса, даже из Линна, грешного города, ожидая, что Ипсуич сгорел дотла, и радовались тому, что попали на более зрелищное представление. Никто не делал ставки против проповедника, это посчитали бы богохульством, но приличная сумма денег все же перекочевала из одних карманов в другие в спорах, каким образом и когда достопочтенный Уайтфилд победит. Поэтому некоторые возликовали сильнее прочих, когда проповедник, подняв изумленного Пити над головой, заорал:

– Прими его, Господи, он твой!

И швырнул его с крыши в воздух.

На этот раз Пити летел намного медленнее, чем с крыши особняка дьявола. Он успел восхититься зелеными волнами травы, вдохнуть доносимый ветерком сладковатый запах ясменника, изумиться, что парик все еще держится на голове, безошибочно угадать хохоток тестя и поклясться, что непременно накостыляет старику по первое число, если только сподобится выбраться из ловушки, к которой – теперь Пити точно знал – Старый брюзга его приговорил.

Пити коснулся ногами обнаженной гранитной породы и взмыл высоко в небо, словно с трамплина в цирке или из пушки в музее развлечений. Он поднимался все выше и выше и вскоре превратился в крохотную точку на небосводе, похожую на уголек.

Горожане поздравили проповедника с его, то есть с великой победой во славу Господа, и себя с тем, что присутствовали при великом испытании, словно это был их подвиг. Народ давился в очереди, чтобы приставить свою ногу к дымящимся зеленовато-желтым вмятинам, которые оставил Пити на камне, – просто, знаете ли, обувкой помериться. Такова уж человеческая натура. И что примечательно, следы дьявола пришлись как раз впору всем до единого, от мала до велика. Впрочем, по зрелом размышлении это и немудрено.

И, говорят, с того дня дьявола в Ипсуиче не видели.

– Ну вот, опять двадцать пять! – сказал Пити, стоя в толпе в дальнем углу той же церкви, и так же, как и в Новом Орлеане, все повторялось вновь и вновь. Так что, нравилось ему это или нет, он, ясное дело, крепко влип и нуждался в серьезной помощи, может, даже от врага.

* * *

Снова и снова Пити играл роль то в пьесе о двойном убийстве в особняке дьявола в Новом Орлеане, то в потасовке, оставившей следы дьявола в Новой Англии. А в промежутках и параллельно этим эпизодам он появлялся и в других местах – тоже снова и снова. Иногда он приземлялся на восточном берегу Чесапикского залива, тщетно пытаясь обольстить дородную фермершу шести футов ростом по имени Молли Горн. Каждый раз он получал один и тот же ответ. Засучив рукава, она складывала очки, клала их на пенек, чтобы не повредить, потом делала из Пити отбивную, пока он не просил пощады, и швыряла его вниз головой в бездонный залив под названием «Дыра дьявола».

Иногда он нарезал круги в сорок футов в сосновых лесах Северной Каролины, вытаптывая траву. Вышагивая по серой почве «Земли топающего дьявола», он бормотал:

Кругами, кругами он резво топочет,

Но вот остановка – не там, где он хочет.

Иногда сидел на скалистых берегах реки Ноличаки в Теннесси, спиной к воде, и, задрав голову, рассматривал отвесную скалу, на которой запросто, говорят, может явиться лик дьявола, если долго всматриваться, пытаясь его представить, да еще поддаться наваждению.

– Вовсе и не похож, – бормотал Пити.

Его голос терялся в бурлящих водах под «Зеркалом дьявола».

Так оно и шло в свой черед, от «Кресла дьявола» до «Печи дьявола», от «Впадины дьявола» до «Шаров дьявола», от «Хребта дьявола» до «Локтя дьявола», от «Озера дьявола» до «Кухни дьявола». Его швыряло туда-сюда и обратно.

Он тяжело вздыхал, когда оказывался в Калифорнии, в горах Сьерра-Невады, карабкаясь через завалы осыпающихся камней под обрывом, выглядевшим как частокол из базальтовых столбов. Как он ни противился, руки сами хватали первый попавшийся валун. Обливаясь потом, шатаясь на подкашивающихся от тяжести ногах, Пити тащил его, чтобы вдруг бросить в нескольких ярдах, поднять другой случайный булыжник и брести с ним обратно. Совершая сей сизифов труд у «Столбов дьявола», он беззвучно произносил придуманное им заклинание:

Перлин Санди, о Санди, когда ж ты придешь?

Питу, видно, крышка, если подведешь!

Заклинание совсем не походило на оригинал – просьбу святому Антонию, покровителю потерявшихся вещей, но Пити не собирался звать занудного сукина сына. В таких заклинаниях главным была не новизна, а сосредоточенность и повтор. С этим соглашались все маги мира.

Перлин Санди, о Санди, поспеши, дружок!

Старый Пити в горе, выдь на бережок!

Потом Пити вывихнул лодыжку и снова упал, содрогаясь в ожидании, что обдерет колено о зазубренный склон «Столбов дьявола»…

Но вместо этого он летел, завывая, по воздуху, и камнем падал в глубокий ледяной бассейн под водопадом в Южной Дакоте. Как он догадался, что это Южная Дакота? Точно так же, как вдруг научился плавать, если это можно так назвать. Ад отнюдь не славится водными феериями. Пити изо всех сил замолотил руками и всплыл на поверхность, подняв фонтаны брызг, поплыл на спине к выщербленной скалистой стенке вокруг «Купели дьявола». Он уцепился за скалу и забормотал в такт стучащим зубам:

Перлин Санди, о Санди, попал в ловушку Пит,

Не справится бедняга, о помощи вопит.

* * *

Поскольку Пити все еще швыряло, как во времени, так и в пространстве, любые попытки узнать, что поделывает в данный момент Перлин Санди, его последняя надежда, были обречены на неудачу. Впрочем, достаточно сказать, что волны, которые Пити поднял в «Купели дьявола», летели во всех направлениях, во все времена и эпохи, и теперь оставалось лишь ждать, когда Перлин Санди промочит ножки. Потому что, как бы ни открещивались они от этого факта, Перлин и Пити никогда не разлучались надолго, это точно, с тех пор как вдова Уинчестер свела их вместе. Они же два сапога пара, как за́мок и замо́к, мартовские зайцы и марципан, Млечный Путь и молоко, свет и светлячки. Можно ли было подумать об одном и не вспомнить другого?

Поэтому где‐то там, в другом времени и месте, на самом дальнем берегу, где едва ощущались отголоски волн, поднятых Пити, под васильковым небом в горах западного Мэриленда стоял погожий июльский денек. Мудрая женщина Перлин Санди шла из Альтамонта в Блумингтон, из ниоткуда в никуда, но всю дорогу под гору. Она шла, что называется, «кратчайшим путем», вдоль железнодорожной колеи Балтимор – Огайо.

Кстати, во многих высокогорных и пустынных частях Северной Америки легче всего шагать по шпалам. Железнодорожники называют этот особенный участок дороги, по которому шагает Перлин, «Семнадцать миль уклона» и всегда говорят о нем неодобрительно, свистящим шепотом, словно выпуская клубы пара, потому что это самый крутой участок пути на Востоке, и его наклон почти в два с половиной процента превращает поезд длиной в милю с вагонами, везущими сто сорок три тонны угля, в трескучий черный хлыст, сметающий все на своем пути. Перлин не боялась уклона, поскольку за ее плечами не тянулось тяжелого груза и разгоняться она тоже не собиралась.

Вот она вся – комок противоречий, небольшого росточка, некрупная, выглядит, само собой, лет на восемнадцать, плюс-минус четверть века, точно такой же она останется и когда Никсон пойдет на второй срок, потому что возраст волшебниц сродни возрасту гор. Да и во всех других отношениях волшебники здорово отличаются от людей – это Перлин осознала довольно рано. Перлин истоптала много миль по Соединенным Штатам вдоль и поперек, туда-сюда, кружилась то там то сям, и ее жизнь можно подытожить в двух словах: «В основном ходила».

И одета она была как раз таки для долгой прогулки: в удобные ботинки, джинсы с пистонами и клетчатую мужскую рубашку с джинсовой курткой, завязанной на талии. За плечами у нее был рюкзак, в правой руке она держала длинный, выше головы, деревянный посох, закрученный в виде змеи, застывшей в раздумьях.

Когда мы говорим «мужская рубашка в клетку», то, разумеется, имеем в виду размер и фасон. Носил ли ее когда‐нибудь мужчина и как она перешла к Перлин Санди – вопрос открытый, который можно как-нибудь задать, желательно издалека, чтобы вас разделяло при этом не меньше пары штатов.

Итак, Перлин шагала по шпалам, стараясь не касаться гравия, хотя, когда на шпалах попадался большой камень, она играючи поддавала его ногой и убирала с дороги. Есть люди, которые мимоходом приводят окружающий мир в порядок.

Перлин хорошо знала Дикую гору и, еще не дойдя до нее, различила «Склон Томаса», который покойный губернатор расчистил для ранчо, уйдя в отставку, чтобы разводить альпака. Она увидела знакомый изгиб железнодорожной ветки, забор из шпал на краю леса, отмечавший начало полузаросшего пастбища. Призрак губернатора Франсиса Томаса, как всегда, стоял на путях в том месте, где проходивший в 1876 году в 11:57 поезд сшиб его насмерть. Призрак курил трубку и любовно оглядывал с десяток призрачных альпака, щипавших травку на склоне. Парочка новорожденных детенышей, умные милашки, весело резвилась в окружении цветущей липучки ежовой, просвечивавшейся сквозь них. То, что призрак Томаса являлся именно в этом месте земли, а не в официальном губернаторском особняке в Аннаполисе, для Перлин имело смысл, но почему в такой одежде, с трубкой, да еще в сопровождении стада фантомов? Перлин встречала много призраков на своем веку, общалась с ними, но это не означало, что она понимала, как это происходит. Любой теории Перлин предпочитала факты. Но она была девушкой воспитанной.

– Добрый день, губернатор, – поздоровалась Перлин, подойдя поближе, чтобы не повышать голоса.

– Мисс Санди, – губернатор серьезно кивнул.

– Ме-е-е, – тоненькими голосами блеяли альпака.

Вытянув несуразно длинные шеи и сгрудившись у забора, они ждали, не перепадет ли им какое лакомство. Они толкались и прижали одного малыша к забору. Сначала в дырку, словно кукольная безобразная головка, вылезла его прозрачная голова, потом он целиком. Перлин знала, что приласкать его не сможет, но рука невольно потянулась к детенышу. Он, однако, уже осознал свою ошибку и захотел вернуться в семью. Заверещав от ужаса, он бросился назад, протиснулся между планками, исчезая кусками, и снова появился на родном пастбище.

– Такие воспитанные, не то что люди, – желчно сказал губернатор. У него в прошлом не раз возникали сложности с законодательным собранием штата.

– Милейшие создания, – согласилась Перлин в надежде, что ей не придется выслушивать лекцию об их происхождении, характере, пользе, корме, уходе за ними. Призраки не только держались всегда конкретного места, но и одной темы разговора. Она еще раз взглянула на альпака, потому что тех явно что‐то встревожило. Они подняли головы, посмотрели вдоль путей, уходящих вверх по склону. Два крупных альпака, вожаки, отделились от стада и побежали туда, где их что‐то заинтересовало. Остальные спускались по холму, удаляясь от забора.

– Знаете, они отлично пасут кур, – заметил губернатор Томас.

Они с Перлин посмотрели на вожаков альпака.

– Они чувствуют опасность издалека.

Теперь и Перлин услышала ее тоже, ни с чем не сравнимый звук приближающегося поезда. Они ждали, но поезда не было, только вибрация усилилась, и не в рельсах, а в воздухе над ними. Деревья закачались, словно железнодорожный путь был объят пламенем. Перлин прислушалась – гул нарастал, деревья раскачивались все сильнее. Звук стал резче, отчетливей, словно звон камертона. Перлин поморщилась и закрыла ухо рукой. Но губернатор Томас ничего не слышал, и что еще удивительнее, альпака тоже. Они с любопытством смотрели вверх на дорогу.

– Губернатор, – окликнула его Перлин, – вы ничего не слышите?

– Что такое, детка? – отозвался Томас.

Сквозь пронзительный звон Перлин уловила слабый дрожащий голос:

Перлин Санди, о Санди, просьбы не стыжусь!

В общем, долго, Санди, я не продержусь!

Ну, конечно, они ничего не слышали, поняла Перлин, это не предназначалось для их ушей.

– Извините, губернатор, у меня тут намечается деловая встреча.

Она шагнула на колею, одежда на ней шевельнулась, не трепеща от ветра, а дергаясь, словно ее колотил невидимка. Перлин посмотрела вниз, напряглась, схватила свой посох двумя руками и, кивнув, добавила учтиво:

– Благодарю вас за эмансипацию.

– Да не за что, – довольно улыбнулся губернатор, которому напомнили еще об одной любимой теме. – Я был всего лишь орудием в руках Господа. Почему Мэриленд не стал свободным штатом до войны, я никогда не по…

Но он остался в одиночестве. Неведомая сила пронеслась, сметая все на своем пути, и подхватила Перлин. Перлин едва виднелась в сотнях ярдов внизу холма. Она на фут возвышалась над колеей, пролетая в самом центре. Она даже не накренилась на повороте, обогнула его, вжжжик – и след простыл.

– Ме-е-е, – качали головами на длинных шеях альпака.

Они думали, что повидали уже все на свете, а тут такое! Призрак губернатора закурил трубку и тотчас забыл, что Перлин вообще была здесь. Его невозмутимый вид успокаивал. Альпака-фантомы постепенно возвращались к привычным занятиям, пощипывали зеленую траву, которая оставалась нетронутой, глотая, отправляли ничто в прозрачные желудки, срыгивали жвачку, которую будут счастливо жевать следующую тысячу лет.

* * *

У этого захолустья даже название всего одно, а вот другое, по соседству, на дальнем конце графства Аллегани в горной лощине рядом с Потомаком, где Перлин подхватил воздушный поток, в течение многих лет неоднократно их меняло. В начале девятнадцатого века оно было известно как «Жилище отшельника», потому что жил там старый Овид Мак Крэкин, в конце двадцатого века место переименовали в «Дымовую трубу», потому что от жилища Мак Крэкина остался лишь огромный дымоход с двумя темными квадратными отверстиями вместо каминов на каждом этаже. Однако было и еще одно название, зловещее, передаваемое из поколения в поколение юными сорванцами, что днями и ночами обшаривали развалины вопреки запретам старших.

– «Тупик дьявола», – произнесла вслух Перлин.

От сумасшедшего путешествия голова шла кругом. Перлин летела на высоте фута над железной дорогой Балтимор – Огайо. Да, именно летела, вынуждена была она признать. Добралась до станции Камберленд, где никто не обратил на нее ни малейшего внимания, может, потому, что она там в некотором смысле не существовала, по крайней мере, в центре городка.

Когда казалось, что столкновения лоб в лоб с локомотивом, направлявшимся в Фростбург, уже не избежать, ее отбросило с путей. Она пронеслась над тавернами и борделями, продолжила полет над каналом Камберленд – Огайо, чьи воды были такими спокойными, что всю дорогу под ногами Перлин видела свое зеленое отражение. Но ее мутило, и она старалась смотреть только вперед.

Раньше Перлин проходила мимо «Тупика дьявола» – может, раз или два, но знакомых у нее там никогда не было, и местность запомнилась лишь дымоходом да чередой менявшихся названий. Насколько она знала, призрак старины Овида Мак Крэкина обитал в другом месте, если вообще существовал. Она прошла мимо дома, повернувшись спиной к реке, спустилась в низину вдоль давно исчезнувшей подъездной ветки железнодорожного полотна, которая, как и многие другие в Аппалачах, возможно, вела к выработанной шахте.

Так оно и было, и у входа в шахту в тени вышагивал, сцепив руки за спиной, знакомый долговязый бродяга. На нем были сапоги до колен и сюртук, вышедший из моды сто лет назад.

Тот, кто никогда не сталкивался с этим отъявленным шельмецом со связями и без единого гроша за душой, искусным мошенником, мог подумать, что перед ним молодой красавчик из довоенных лет со средствами, возможно, свободный цветной из Балтимора. Но Перлин знала пройдоху как облупленного, хотя и отдавала должное его привлекательности. Она подошла поближе и услышала, как он бормочет:

Перлин Санди, о Санди, спаси без лишних слов,

Я так устал от демонов, грехов и от оков.

Перлин окликнула Пити издалека. Услышав ее голос, он подскочил как ужаленный и смущенно улыбнулся.

– Что такое, Пити Уитстроу? Зовешь меня, будто я святая или собака?

– Перлин! Неужели ты здесь!

Он кинулся к ней, чтобы прижать к груди, закружить, стиснув в объятиях, но она осадила его взглядом. Он, дрожа, застыл на месте, хотя был на две головы выше ее. На его клетчатом жилете не нашлось бы и пары одинаковых пуговиц.

– Благодарю, что ты пришла, Перлин! Что не забыла старого друга Пити. Благодарю.

Он сцепил руки и потряс ими над головой, словно боксер, выигравший схватку.

– А разве у меня был выбор? Твое заклинание зачерпнуло меня, как кучу шлама из шахты, и выбросило сюда.

– Ой, да ну ладно! – воскликнул Пити.

Увидев Перлин, он совершенно преобразился, голос зазвучал увереннее.

– Не строй из себя дурочку. Ты могла просто уйти с колеи, когда услышала зов, ты же знаешь.

– Да я и ушла бы, знай, что это ты, – солгала Перлин.

«Вот, уже испорчена его влиянием, – решила она. – Одним его присутствием!»

– Да и вообще, мне очень повезло, что ты оказалась поблизости. Это заклинание не действует дальше сотни миль, даже при отсутствии колебаний температуры, подземных толчков и выборов в Конгресс.

– Так зачем понадобилось тащить меня в это… никуда?

Перлин ненавидела, когда кто-то критиковал места, где жили люди. Сама она провела счастливое детство среди уродов и диковинок в захудалой кунсткамере Чаттануги с входной платой в десять центов, но, рассмотрев серые скалы, серую траву, серую грязь, невольно отметила, что Пити обычно выбирал более интересный пейзаж.

В ответ Пити с такой злостью сунул ей под нос дрожащую руку, подняв три пальца, и так долго молчал, что этот жест впору было принять за оскорбление, только Перлин было не до обид.

– Три раза! – выкрикнул Пити. – Это уже третий заход по кругу на то же проклятущее место. И если я пытаюсь выбраться из чертовой ложбины – ХРЯСЬ! – и с ног долой! Мол, сиди, не рыпайся. Остается только проклинать камни и железнодорожную ветку да ждать, когда меня перекинут куда-то еще.

Перлин была в шоке – по щеке Пити скатилась слеза.

– Здесь, по крайней мере, меня не секут, не гонят пушечным мясом против северян, не заставляют пилить дрова, молоть зерно или ишачить как проклятого. Знаешь ли ты, что убить может даже ударной волной от пролетевшего рядом снаряда?

Перлин помедлила пару секунд, пытаясь не поддаться эмоциям.

– Пити, что-то ты разошелся не на шутку, притормози немного.

– Ты права, – он вздохнул и провел руками по коротко остриженным волосам. – С чего же начать? Присмотри себе камешек, Перлин, присядь, сейчас все расскажу.

Сбивчиво, с остановками, Пити выдал несколько искаженную версию своих многочисленных повторяющихся путешествий за последние дни: от Калифорнии до Нового Орлеана и Новой Англии и обратно.

– М-м-да, будь я проклята! – вырвалось у Перлин, забывшей на минуту, где она и с кем. – На тебе явно локонавтическое заклятье, эти повторы… и все такое.

– Локо… что? Нельзя ли на родном языке, детка?

– Ну и ну! Вот и магический термин, о котором даже Пити Уитстроу не слышал! Значит, есть еще тайны на свете. Ну, тут удивляться нечему! Я и сама не знаю о локонавтике ничего, кроме голого определения. Скажем, она помогает волшебнику перебираться с места на место, не тратя времени зря. Садишься, например, на поезд в Камберленде, а надо тебе в Балтимор, но по пути у тебя Ханкок и Хейгерстаун, да и другие места, которые тебе неинтересны. Локонавтика их исключит.

– Волшебники обычно перемещаются куда хотят, – заметил Пити. – Вот ты всегда ходишь пешком по своим тропам, манера у тебя такая – «топтать землю», но ведь это необязательно. Тебе даже поезда с рельсами не нужны. А чем отличается это локо… как его?

– На самом деле, дорога и здесь нужна, но это не совсем тот маршрут, который наносится на карту с помощью компаса. Это путь, прокладываемый волшебником независимо от ландшафта. Маршрут выбирается по другим меркам.

– Например?

– Сколько собак живет в такой‐то местности и сколько среди них счастливых или печальных. Ты можешь выбрать маршрут, который соединит единой цепью места со ста тринадцатью счастливыми псами, или те, где живет хоть один человек, которому ровно девятнадцать лет три месяца и шесть дней, или все точки в Северной Америке, где когда-либо находили римские монеты. А проложить маршрут по названиям – легче легкого. Как у тебя, Пити. Тебе выпало счастье побывать во всех местах, названных в честь самого дьявола, – нет на свете пути дольше, древнее и запутанней.

– Стоп, минуточку! Это не моих рук дело, уверяю тебя! Я не этот… черт, как его? Локо-нави-гатор.

– Локонавт. Это из старинной песни:

Люблю я локонавтку,

Просторы в тишине

Уносят далеко ее,

Доверив сердце мне.

Порой с косичками она,

А то стара, седа.

В каких краях добавили

Те лишние года?

Она достанет летом лед

И розочки в снегу.

За ней ходил бы круглый год,

Я знаю, я смогу.

– Ух ты, здорово! Конечно, ты поешь замечательно, но что‐то я раньше такой песни не слышал.

– Ну тебе, наверное, знакома более ранняя версия. Старинные песни то и дело меняют темы, а то, глядишь, встряхнутся и сольются с другой песней, впитывая со временем новые слова. Когда я впервые услышала эту, в ней говорилось об аэронавте, но «локонавт» прекрасно вписывается. Как ты считаешь?

– Угу, и с каких же пор в этой песне локонавт?

– Ну, я только что его добавила. Ты только подумай, твоя напасть должна происходить на самом деле, но пока про нее не сложат песню – такому не бывать. Однако, Пити, ты прав, самому тебе такого не сотворить. Выбрать стезю для другого, да так, чтобы тот застрял там до конца дней своих, способен лишь невероятно могущественный локонавт, сильный, как прибой, улыбка ребенка или вулкан. Отменить путевку может только тот, кто ее выписал. Так что колесить тебе по этой дороге, пока не рухнешь. Но кому же пришло в голову так тебя подставить? Что‐то я не знаю таких кудесников.

– Не знаешь? Зато я знаю. Да и ты с ним встречалась, помнится.

Перлин одарила Пити пустым (что не так-то просто для умной женщины) взглядом.

– Во дворе дома Уинчестеров. Ты тогда была девчушкой-соплюшкой. Но только ты была больше него в то время.

– О господи! – сказала Перлин, имея в виду нечто прямо противоположное. – Ты о своем тесте?

– Да, его адское величество, тестюшка, которого ты однажды увидела в ловушке, старом солдатском башмаке времен Гражданской войны, – кивнул Пити. – Я-то думал, ты сразу сообразишь. Девочки не каждый день встречают дьявола.

– Много ты понимаешь о девочках! Но Пити, чем ты разозлил дьявола? Изменял его дочери? Стащил денежки? Заключал сделки на души наедине с клиентом, за спиной у старика?

Пити ерзал на камне и морщился с начала списка до самого конца.

– Я бы не ставил вопрос таким образом, – наконец сказал он. – Ну какая это кража, так, одолжил немного, и в любом случае я намеревался все вернуть… а насчет душ… торговаться не запрещено, это ведь так, просто разговоры, никто не неволил, как хотите… А то, что вы, приличные девочки, считаете изменой… мне лично больше нравится термин «сеять семена разврата» – это, в конце концов, моя работа. И вообще эта моя женушка куролесила побольше, чем «Дом голубых фонарей» в полном составе, а перезнакомившись с ними, я знаю, о чем говорю. И я не обвиняю ее, заметь. А что? Я ценю ее запал. Девочка должна повидать мир прежде чем осесть, особенно если она не собирается угомониться… а, Перлин?

– Если ты посмеешь мне подмигивать, Пити Уитстроу, я прерву с тобой всякое знакомство.

Застыв на пару секунд с перекошенным лицом, Пити начал корчить гримасы, словно разрабатывал челюсть. При этом он старательно таращил глаза, чтоб ненароком не моргнуть.

– Простите, мэм, – Пити потер щеку. – Это нервный тик. От усталости.

– Язык не свело? – съязвила Перлин. – Ну, если тебя заколдовал Старый брюзга, ты здорово вляпался. Придется кинуться ему в ножки, чтобы выбраться из этой передряги.

– О, поверь мне, если б я оказался с ним в одном месте хотя бы на минутку, я бы это дело быстро уладил, не сомневайся, у меня есть на этот счет кое‐какие соображения. Но, Перлин, я даже поговорить с ним не могу! И никогда с ним не встречусь, потому что наши с ним пути не пересекаются. Вот если бы кто-нибудь замолвил за меня словечко…

Смесь возбуждения с отвращением в его взгляде, насколько ей подсказывал горький опыт, означала смиренную мольбу.

– Ну уж нет! – сказала она.

– Тот, кто ходит, где хочет.

– Ну уж нет! – повторила Перлин.

– Кто способен найти дьявола, где бы тот ни был, и, в идеале, тот, кому дьявол как бы обязан.

– Пошел ты к черту, не дождешься! – выпалила Перлин, в ярости топнув ногой.

Встречи с Пити приносили ей одни лишь неприятности, вся его жизнь идеально укладывалась в ее любимые ругательства.

– Проклятье, – грустно сказала она, признавая, что Пити снова преуспел в том, что у него всегда хорошо получалось – втянул ее в очередную авантюру.

* * *

Встречи на перекрестках дорог не исключались, но вот на том, знаменитом, что в дельте реки Миссисипи, всегда была толчея. Туристы![34]

Поэтому Перлин отправилась в графство Салуда, Южная Каролина, где триста семьдесят восьмая и триста девяносто первая автострады сходились в кольцевой развязке диаметром триста футов. В те времена это было весьма необычно, и местные жители прозвали ее «кольцо», словно оно было единственным. Летчики национальной гвардии сбрасывали в кольцо мешки с песком для тренировки. Сверху кольцо походило на мишень, как, впрочем, многое, если смотреть с небес.

Перлин надеялась, что и она тоже. В полдень она торчала как штык на свежескошенной траве посредине круга. Истекать потом на жаре, конечно, удовольствия мало, но, чтобы встреча состоялась, часы должны показывать ровно двенадцать – это все знают. И ей совсем не улыбалось привлечь внимание старины Сами-знаете-кого во второй половине суток, вернее, в полночь в кромешной тьме.

Перлин хотела, чтобы он наверняка ее заметил, поэтому превратилась в невидимку для всех остальных. Не совсем, конечно, – не всегда это хорошо получалось, просто ее не замечали. Ни полицейские в патрульных машинах, ни детвора в школьных автобусах, ни пассажиры автомобилей, проезжавших мимо, почти не обращали внимания на девочку-женщину в тяжелых ботинках, стоящую на траве посреди кольца развязки с картонным транспарантом, где красным маркером было написано: «ПРИВЕТ, САТАНА!»

Десятки лет Перлин подозревала – на то было много причин, – что старик временами следит за ней. Но сама она впервые решилась проверить свои подозрения. Она стояла на жаре целый день, пока все, что она съела на обед в кафе: бутерброд с жареной колбасой и сыром, со свиными шкварками и сладким перцем в виде гарнира и большой пакет шоколадного молока не превратилось в воспоминания, кроме, пожалуй, шкварок, которые останутся с ней навечно. Она пожалела, что не прихватила с собой колбаски. Перлин бросила взгляд на свои простенькие карманные часы – стрелки по-прежнему показывали полдень, и это был добрый знак.

Наконец весь транспорт на развязке разъехался в разных направлениях: в Салуду, Бейтсбург, Просперити или к озеру, и машин не осталось. Ветерок стих, листва на деревьях замерла, все заведения поблизости опустели: и кафе, и добровольная пожарная охрана, и магазинчик с рыболовными снастями – никто не входил и не выходил. Белка застыла в прыжке между двух стволов. Перлин пожалела бедняжку, но ждать оставалось недолго, машина дьявола уже приближалась со стороны Бейтсбурга.

У бирюзового восьмицилиндрового «Эссекса-терраплана» выпуска 1933 года, любимца грабителей банков, подножка и фары так сверкали, что можно было подумать, в преисподней не осталось иной работы, кроме как их надраивать. Перлин не могла разглядеть водителя, сияние слепило глаза. Автомобиль въехал на кольцо против часовой стрелки и сделал круг, потом еще один и еще, нарезал в общей сложности тринадцать кругов, пока, громыхая, не остановился посреди дороги. Задняя дверца открылась сама, но кабина не освещалась, темь, хоть глаз коли, как у входа в пещеру, как в сточной трубе, как в ружейном стволе. Перлин глубоко вздохнула и прошептала:

– И на что я только не иду ради тебя, Пити Уитстроу.

Она подтянула лямки рюкзака, прошла по газону и влезла в салон.

Перлин удобно расположилась на плюшевом заднем сиденье, дверь за ней захлопнулась сама собой, голова мертвеца за рулем болталась в разные стороны, как кукольная. В зеркале заднего вида отражались его остекленевшие глаза, с ужасом уставившиеся мимо нее на что‐то страшное. Кто‐то пустил ему пулю в висок, на лице запеклась кровь. Рядом с водителем сидела огромная гончая, ее зад занимал все кресло целиком, а от слюнявой ощеренной морды запотело боковое стекло. Собака уставилась на что-то снаружи и тихо рычала.

– Белку-то отпустили бы, – проговорила Перлин.

В тот же миг зверек ожил и шмыгнул в траву.

– Гав! – сказала гончая.

Голос был явно не собачий – мужской густой бас. И словно по команде тряпично болтавшаяся рука водителя задела рычаг переключения передач, и машина покатилась вперед, набрала скорость – и пошла нарезать круги один за другим, тринадцать, пока Перлин не затошнило и «терраплан» не выскочил на триста семьдесят восьмую автостраду к озеру. Проносящийся за окнами пейзаж расплылся. Перлин выбрала неподходящий момент, чтобы посмотреть на стрелку спидометра, которая, казалось, сейчас разобьет стекло и улетит, как раз когда собака выпустила длинную очередь вонючих газов, от которых заслезились глаза.

– Сядь! – заорала собака, и Перлин брякнулась на заднее сиденье.

Под днищем машины что‐то застучало, зачавкало, и Перлин решила, что лопнула шина – и, значит, им крышка. Но нет, впереди по прямой, насколько хватало глаз, под колеса слева и справа, будто нарочно, кидались зверьки, их раздавленные пушистые тельца глухо хлопали по дну автомобиля – тук, тук, тук, тук. Машина с визгом свернула налево, и Перлин прижало к двери, раскаленной, как печная заслонка. Она вовремя плюхнулась на середину сиденья, потому что машина тут же резко рванула направо. На этот раз Перлин не застали врасплох, она удержалась. Но тут водитель повалился вперед, головой вклинившись в угол между приборной панелью и дверью, и больше не шевелился.

Собака оглянулась на Перлин, из зубастой пасти по спинке сиденья заструилась слюна.

– Клевая тачка, как по маслу идет, верно?

– Да уж, – прошептала Перлин сквозь ускоряющийся стук – «тук-тук-тук-тук».

– А ты бы послушала, какая реклама? – собака повысила голос, и в нем появились маниакальные нотки. – «На море – это акваплан, в воздухе – аэроплан, а на дороге – терраплан!» Ха-ха-ха!

От смеха собака скатилась с сиденья, придавила тормоз, и машина резко остановилась с диким скрежетом, в который Перлин внесла немалую лепту своим визгом. Она закрыла лицо руками и ждала, что машина перевернется. Однако все обошлось, и Перлин постепенно расслабилась, разжала пальцы и осмотрелась. В кабине ничего не изменилось, но пейзаж за окном мелькать перестал. Дверь опять распахнулась, и воздух с шипением ворвался вовнутрь, словно сорвали герметичную пломбу. С переднего сиденья раздалось чавканье и жадное сопение: собака пожирала водителя.

Перлин выскочила из машины и побежала куда глаза глядят, только бы подальше от загаженного «терраплана». Она отмахала добрых двадцать футов по свежевскопанному грязному двору и остановилась у деревянного крыльца.

– Юная леди, я не советовал бы вам ступать на то крыльцо, – сказал кто‐то грубым и гнусавым, как скрежет когтей по шиферу, голосом. – Разве что вы хотите остаться у меня в гостях до половины вечности.

Перлин подняла глаза. На широком переднем крыльце двухэтажного белого обшитого досками дома, разомлев под багровым солнцем на алом небе, сидел Асмодей, Нечистый, Чужой-для-всех, Бафомет-искуситель, Первый зверь, Отец лжи, Старший сенатор из великого штата мракобесия, ненависти и статуса кво, Сын тени, Князь воздуха и тьмы, Повелитель мух, хаоса и этого мира, Санитар чумы, Несущий свет, Обвинитель и Противник, Путеводная звезда и Падший ангел, Старый хозяин, Старина Ник, Старый брюзга – все эти и еще тысячи и тысячи образов соединялись в одном – небритом, жующем табак, одетом в нижнюю рубаху, волосатом, с дряблой шеей, чванливом дятле с остатками седых волос на лысой голове, торчащими во все стороны, как наэлектризованные.

Старик сидел в кресле-качалке и обмахивался шляпой-котелком, а его многочисленные титулы и образы роились над ним, как мухи над гнилым мясом. Он смотрел на Перлин крохотными, близко посаженными глазками в морщинках, – точь-в-точь пара единиц на игральной кости, зажатой в руке мертвеца. Смотрел равнодушно, как на высохшую коровью лепешку на дороге. Сатана был ужасен, но Перлин сразу успокоилась, таким она его знала давно и больше не боялась.

Перлин, как подобает воспитанной особе (и далеко не дуре), сделала реверанс.

– Я ценю вашу заботу, сэр, хотя и удивлена.

– Сам всегда поражаюсь своей щедрости, – ответил дьявол. – Что поделать, мы все состоим из сплошных противоречий. Взять, к примеру, вас, мисс Санди, на первый взгляд вы благонравны, как суббота, день отдохновения, в честь которой вас и назвали. В общем, сплошная клубника со сливками в чашке с неотбитыми краями. А все же, чтобы выдержать поездку к моему дому у озера, вы должны, по крайней мере, наполовину быть «живчиком», авантюристкой.

Его кривые зубы в темных пятнах мерцали в лучах неправедного солнца.

– Кажется, я не уловил вашего имени.

– Вы только что его назвали, – ответила Перлин.

– Разве? Сейчас? Это было так давно, что я и не помню. Нет, вы мне его точно не давали. Не вручали щедрою рукой – розовое и трепещущее. Вы должны мне подарить что‐нибудь эдакое.

– Как насчет вашей свободы? – парировала Перлин. – Вы помните меня, Старый брюзга. Меня зовут Перлин Санди. Последний раз мы с вами встречались, когда вы, как мелкая мошка, попали в ловушку волшебника с горы Яндро. Своим колдовством он заточил вас в башмак времен Гражданской войны. Я произнесла заклинание, которое оживило вас, трижды крутанула башмак над головой и запустила его в воздух. И вы освободились. Я сделала это ради того, кто вас пленил. Ради души Венделла Фэзевелла, волшебника Синих гор, и ни о чем не жалею. Теперь вспомнили меня, старина Многоликий?

Чтобы как следует расшатать нервы посетителям, кресло дьявола стояло на самом мелодичном месте скрипучей доски, которая озвучивала свои муки каждый раз, когда дьявол наклонялся вперед.

– Ну и ну, – пробормотал дьявол.

Тр-р-р!

– Да что вы говорите?

Тр-р-р!

– Вот это да!

Тр-р-р!

Перлин наконец потеряла терпение, вспылив:

– И долго вы будете раскачиваться? И не отвечать на мой вопрос?

– Иногда разумнее, – заявил дьявол, – просто сотрясать воздух бессмысленными звуками. И будьте осторожны, задавая вопросы, малышка. Ответ вам может не понравиться. Дело в том, что я не помню ни крошечки из сказки, что вы сочинили, – он покачал головой и почесал между ног. – Да-а, девчонки в наши дни такие задаваки! А во всем виновато образование. Наглядятся на красивые платья в женских модных журналах, а потом толкают громкие речи, тупо повторяя чужие слова.

Перлин намеренно проигнорировала все эти провокации: его слова, почесывания и пристальный взгляд мимо нее.

– Ах, мы ничего не помним, да? Ну, тогда признавайтесь, Старый обманщик. Если бы вы не были весьма обязаны мне все это время, если бы не были мне должны всем услугам услугу, почему же вы примчались на мой зов со всех ног, как пуделек?

Она попала в точку. Дьявол подался вперед, его глаза сверкали.

– Я не приходил к тебе, Короткие штанишки. Я привез тебя к себе.

– Какая разница? – заявила Перлин. – Мы повязаны одной веревочкой. А как же свилась та веревочка, Старина Бездыханный, если не из-за доброй услуги, которую я вам оказала?

Насупив брови, он откинулся в кресле и помахал рукой – нечто вроде «продолжайте». Обратив внимание на свои зазубренные ногти, дьявол сунул пальцы в рот и зубами стал делать маникюр.

– Не будем говорить о доброте, я только что пообедал. Скажем так, мне захотелось получше, чем в прошлый раз, вас рассмотреть. Вы с тех пор повзрослели и стали куда как интереснее для светского льва с жизненным опытом. Да и я теперь привлекательнее, чем раньше.

Он подцепил большими пальцами лямки на нижней рубахе, оттянул их и хлопнул по костлявым плечам.

– Итак, мисс Санди, на какую же грандиозную, целиком незаслуженную просьбу из просьб вы намекаете? Чего вы от меня хотите, кроме права пожить и проснуться на следующее утро?

– Я хочу, чтобы вы освободили Пити Уитстроу.

После этих слов воцарилась такая мертвая тишина, что в доме задрожали окна.

– Что‐то не припомню такого, – заявил дьявол.

Стекла разом вылетели из ставен, и острые осколки засыпали все вокруг.

– Знаете, знаете. Он женат на вашей дочери.

– Да у меня их столько, что не сосчитать! – усмехнулся дьявол. – И все на букву Ш: шлюхи и шалавы. И у всех куча мужей и жен – тоже в широком смысле слова по нынешним неписаным законам.

– Такой могущественный зять у вас только один, Пити Уитстроу, – улыбнулась Перлин, наблюдая, как дьявол скривился при звуках этого имени.

– Вот почему вы приговорили его к Старому кривому пути. Да вы его боитесь!

– Сколько мусора в твоей голове, – поморщился дьявол. – Уж поверь, мне ли не знать. Так где он, ты говоришь, твой дружок как-его-там, этот Питер Дикстроу?

– Во всех местах, названных в честь дьявола. В тысяче тысяч мест и нигде больше. Его швыряет по этим местам снова и снова, во все времена, по всему миру.

Дьявол покачал головой.

– Не в мире, золотко. Только в Соединенных Штатах. Ты что, не знаешь? За пределы США мне ходу нет.

Перлин онемела от удивления. У нее отвисла челюсть.

– Как это?

Дьявол пожал плечами.

– Не спрашивай. По какой‐то неведомой причине вы последняя нация на земле, которая боится сатаны.

– Но… – возразила Перлин. – Но как?

Дьявол махнул рукой.

– Золотко, правила устанавливаю не я, запомни. Вот почему я ушел из рая. Но что касается твоего друга Пекера Вудсмана, зачем мне его отпускать?

– Это несправедливо. Он такой красивый, умный, добрый. С его могуществом, с тем, чему он у вас научился, он мог бы принести столько пользы миру.

Она продолжила в том же духе, не без удовольствия наблюдая, как растет смущение ее визави, как на щеках дьявола проступает злой румянец.

– Так знаете ли, он и на Старом кривом пути уже сделал немало добра. Ну как же! В «Логове дьявола», на поле Геттисберга он утешает раненых, помогает им, приносит воду. У «Чаши дьявола» в Орегоне он черпает напитки для всех жаждущих словно из бездонной бочки. Понятия не имею, чего он туда добавляет, но враги, рассорившиеся на долгие десятки лет, обнимаются, мирятся и хвастают друг перед другом фотографиями внучат. В «Суде дьявола» в Северной Каролине он выносит помилование за помилованием, прощает каждого грешника штата, обвиняемых и судебных исполнителей и судей, даже некоторых адвокатов, давая им возможность покончить с прошлым и начать новую жизнь.

От ярости физиономия дьявола сравнялась цветом с лиловым небом, он сгорбился, как сурок, и так впился зубами в подлокотник кресла-качалки, что щепки полетели. Глаза его бешено вращались, как огромные бильярдные шары в лузах.

– То есть Пити Уитстроу делает абсолютно все, что в его силах, и лет через сто ваше имя станет символом доброты и милосердия по всему свету. Подумайте только, насколько больше он мог бы принести пользы, если бы…

– Молчать! – зарычал дьявол, и от его голоса треснули столбы на крыльце, грязь во дворе содрогнувшись, улеглась, образовав весьма неприличный узор и в «терраплане» зашипел радиатор. Сквозь гудение выходящего пара и испуганный лай послышался голос:

– Так вот что он задумал… Да я его выпотрошу!

Он шагнул к входной двери, подтягивая штаны, и заорал сквозь занавеску:

– Эй! Крысы конторские! Ноги в руки – и бегом!

Вскоре на крыльцо, спотыкаясь, высыпало с десяток офисных работников, все как один в серых костюмах, кой-кому тесных, а кому-то и великоватых. Подхалимы разных рас, белой, черной, желтой, угодливо съежились перед дьяволом, в волнении заламывая руки. И хотя они только что не целовали хозяина в задницу, Перлин не сомневалась, что при малейшем намеке они бы не преминули приложиться. Дьявол повернулся к Перлин и показал рукой на разношерстную толпу.

– Нынче в моде исключительно мультикультурность, теперь у меня представители всех рас, – дьявол развел руками. – А раньше служили только белые, но надо идти в ногу со временем.

Он выплюнул табачную жвачку на ботинок ближестоящего работника.

– Кроме того, приятно ощущать себя на острие прогресса. Эй вы, подпевалы и подхалимы, недоделки и жертвы целевых опросов, быстро оседлайте мне пару лучших коней!

Ждать пришлось две с половиной минуты. Дьявол бранился и топал ногами, собака вертелась волчком, гоняясь за собственным облезлым хвостом, и сипло брехала, а Перлин наблюдала за стариком, затаив дыхание. Дьявол до сих пор не утратил доверчивости и не обманул ожиданий Пити. Наконец прислуга вывела пару великолепных гнедых жеребцов, которые ржали и становились на дыбы, потряхивая золотистыми гривами и раздувая ноздри. Добрая половина работников неуклюже бросилась подсаживать дьявола, и он, извиваясь и визжа, как поросенок, оседлал жеребца покрупнее. Перлин признала, что в седле старик держался уверенно.

– Этого коня я назвал Святится-имя-Твое, он отзывается на Итит. Твоего же зовут Придет-царствие-Твое, или просто Царь.

– Моего? – переспросила Перлин.

Но помощники уже спешили усадить ее в седло, с чем сложностей не возникло.

– Я дал им клички, конечно, – обернувшись, сообщил дьявол, – в первую очередь в честь того, кто мне их подарил.

– В честь кого? – не поняла Перлин.

– Того самого. Это был единственный раз, когда Он мне что‐то подарил, кроме неприятностей. Да я бы и этого не дождался, если б не подкараулил Его двадцать четвертого декабря и не заорал: «Гони рождественский подарок!» Его еще можно застать врасплох. Но со мной такой номер не пройдет!

Усевшись поудобнее, Перлин погладила Царя и прошептала ему на ухо:

– Спокойно, здоровяк.

Конь дружески заржал. По крайней мере, не разговаривает, обрадовалась она.

– Перлин Санди, вы – мой отряд. Сейчас мы с вами проедем к тому лицемеру, порочащему худое имя, никаким боком мне вовсе не родственнику, сукину сыну Пити Уитстроу, и вы оба поймете, что раз место на карте носит имя дьявола, ей-богу, таковым оно и останется! Но-о-о!

Обмахиваясь котелком как сомбреро, под приветственные крики прислуги дьявол пришпорил Святится-имя-Твое и выехал со двора на дорожку, посыпанную гравием. Придет-царствие-Твое понесся за ними без понукания, и Перлин оставалось только держаться в седле.

Несколько ярдов собака бежала рядом, громко лая, но Царь набрал скорость и оставил ее далеко позади. И пока они могли ее услышать, собака заорала им вослед:

– ВЫПЕНДРЕЖНИКИ!

* * *

Пити они застали в Индиане, у Дьявольской мельницы. Он все утро стоял за спиной мельника, а местные фермеры вносили мешки с пшеницей. Для людей он был невидим. Пити был в фартуке со множеством карманов, таком же, как у мельника, серой кепке, такой же, как у мельника, и даже с рыжими усами, как у мельника. По каждому посетителю Пити давал совет, хотя мельник и сам догадался бы, что к чему. Когда подходил зажиточный крестьянин, Пити шептал:

– Этот может заплатить и дороже – от него не убудет. Заставь его раскошелиться, мельник, ну же!

Для посетителя среднего достатка совет был таким:

– А этот – явный честолюбец, стремящийся пустить пыль соседям в глаза. Значит, пусть выкладывает денежки. Не робей, мельник, давай же, заставь его потрясти мошною!

Когда подошла полуголодная вдова-издольщица с тремя плачущими ребятишками, цепляющимися за ее тощие ноги, Пити сказал:

– Вряд ли они переживут зиму с таким худым запасом. Все равно что выбросить. Бери с нее больше, мельник, бери больше.

– Миссис Прентис, вы мне ничего не должны, – сказал мельник. – Вот вам пять долларов. Будете в городе, купите себе снеди, и благослови вас Господь.

– Нет, как вам это нравится? – фыркнул Пити, когда семейство радостно заковыляло к выходу.

Мельника просто распирало от гордости и удовольствия.

– Ну, вот вам признак первосортного лжеца. Перлин сказала, что она выставит меня благодетелем, и черт бы меня побрал, если это не сбывается.

– Что там такое? – спросил мельник, ни к кому не обращаясь.

Далеко на дороге над убранным кукурузным полем висело громадное, в три этажа, облако пыли. Оно быстро приближалось. Облако вздымали два всадника – и один из них с тонкими, по-детски растопыренными ножками.

– Ай да Перлин, а ты, оказывается, не промах!

Пити снял фартук, кепку и усы, зашвырнул их в угол и захрустел костяшками пальцев, спускаясь во двор. Про себя он бормотал не заклинания, а клятвы: что он собирался сделать, как часто и кому. Но клятвы похожи на заклинания. Пити знал: это молитвы, обращенные к самому себе, а действуют они, если как следует постараться, не хуже заклинаний. Продолжая разговаривать с самим собой, Пити побежал навстречу приближавшемуся дьяволу.

– Защищайся, сукин сын! – закричал дьявол, большой поклонник Джона Уэйна, и пришпорил Святится-имя-Твое, намереваясь втоптать Пити в пыль и ускакать прочь.[35]

Видя, что дьявол не шутит, Пити не бросился наутек, не убежал с дороги.

Вместо этого он помчался быстрее, невероятно быстро, и перепрыгнул, как огромный кузнечик, прямо через дьявола вместе с его лошадью.

– Тпру! – заорал дьявол. – Тпру, я сказал!

Пока он приостанавливал Итит и разворачивался, Перлин придержала Царя, и Пити подпрыгнул и вскочил в седло позади нее. Пити обвил Перлин руками, ощутил, как напряглись ее плечи и успокоил:

– Не думай, ничего такого, просто держусь, чтобы не свалиться, ясно?

– Ну, держись! – ответила Перлин и шепнула Царю на ухо такое, чего он отродясь не слыхивал, да и вряд ли когда услышит от хозяина. Конь взвился и победно, радостно заржал. Рванув с места в карьер еще резвее, чем прошлый раз, он направился прямиком к мельнице. Дьяволу верхом на Итит оставалось только догонять его, глотая пыль.

– Будь ты проклят, Уитстроу! – закричал дьявол.

И напрасно, потому что тотчас же поперхнулся и закашлялся, проглотив изрядную порцию пыли.

Пригнув голову с прижатыми ушами, Царь пронесся на полном скаку по двору, раскидав крестьян в разные стороны, потом перемахнул через каменную стену и подлетел к мельничному колесу. Конь вскочил прямо на колесо и поскакал, сильно отталкиваясь копытами, на одном месте. Колесо завертелось еще быстрее. Вода из-под колеса хлестала в лицо дьявола, как из пожарного рукава. Ослепленный, нахлебавшийся воды, едва не выпавший из седла старик брызгал слюной и вертелся в седле, а Итит испугался и поскакал куда глаза глядят. Когда дьяволу удалось усмирить своего жеребца, Царь спрыгнул с колеса и припустил по пшенице, оставляя за собой дорожку примятых колосьев. Теперь и дьявол, и его конь пришли в бешенство. Они в испарине ринулись по свежей тропе вслед за доносящимися далеко впереди смехом и возгласами Пити и Перлин.

И так они и неслись: Пити и Перлин – впереди, дьявол – по пятам. Они мчались через кукурузные поля Индианы, по центральному проходу между рядами в церкви в Массачусетсе, вверх по лестнице особняка в Новом Орлеане, вдоль скалистого хребта в Колорадо, в пещеру в Юте, которая заканчивалась в Теннесси, через десятки мест, сквозь четыре столетия. Они пугали и удивляли сотни людей по пути, порождали легенды, мифы, рассказы о привидениях, религиозные движения, вдобавок к бесчисленным откровенным вракам и паре-тройке шуток, которые можно было бы счесть удачными.

Наконец где‐то в Пенсильвании, у Южной горы Перлин и Пити услышали крик дьявола далеко-далеко позади.

– Вы победили! Ваша взяла!

– Он спешился, – оглянувшись, доложил Пити.

– Это к лучшему, – решила Перлин. – Коням нужен отдых.

Они рысью вернулись туда, где Святится-имя-Твое, дрожа всем телом, хлебал воду из ручья. Рядом с ним на камне сидел дьявол, вытирая лицо неожиданно изящным кружевным носовым платком. Может, даже надушенным. Но у Перлин не возникло желания это выяснять. Пити спешился первым, потом протянул руки, чтобы ей помочь. Перлин приятно было его внимание, и она позволила за собой поухаживать, но, ступив на землю, напомнила себе, что никакая помощь ей не нужна, тем более от Пити. Оба жеребца, Придет-царствие-Твое и Святится-имя-Твое, пили воду из ручья бок о бок, забыв о мимолетном соперничестве.

– Садитесь, голубочки мои, выбирайте любой камень, – сказал дьявол. – И отдохните чутка.

– Тут столько камней, – удивилась Перлин. – Одни камни, правда. Где это мы?

– Ипподром дьявола, – ответил Пити. – А ты что думала?

– Знакомое название.

Перлин порылась в своей сумке и достала маленький молоточек.

– Я всегда мечтала попробовать. Слушайте.

Она встала, как следует сосредоточилась, закусив губу, и стукнула молоточком по камню, на котором только что сидела. От удара камень зазвенел. Высокий звук затих лишь спустя несколько секунд.

– Поющие камни, – восхитился Пити. – Дай-ка я попробую!

Все трое играли по очереди, заставляя камни звенеть на всю округу. Кони недовольно всхрапнули и пошли щипать траву вниз по течению.

– Интересно, почему камни поют? – спросила Перлин. – Из чего они?

– Это вопрос не ко мне, – отозвался дьявол. – В геологии я не разбираюсь.

Пити открыл было рот, порываясь что-то сказать, но дьявол лишь отмахнулся.

– Не утруждайся. Твое проклятие снято. Тебя официально освободили от Старинного кривого пути. Ты свободен, – он покачал головой. – Не знаю, с чего мне пришло в голову направить сюда именно тебя. Не дотумкал сразу, что ты все испортишь.

– Благодарю вас, – сказал Пити.

– Ее благодари, – дьявол кивнул в сторону Перлин, которая выстроила ряд камней разного размера и подбирала их по тону, как ксилофон. – Она так за тебя хлопотала!

– Если уж на то пошло, это все придумал Пити, – возразила Перлин. – То есть мы оба.

– Но в основном я, – сказали Перлин и Пити в один голос.

– Эк вы спелись, – заметил дьявол. – Советую вам поскорее разбежаться в разные стороны и больше не встречаться.

– Сперва мы закончим рассказ, – возразила Перлин.

– Ну как знаете.

Дьявол встал, отряхнул штаны, которые вряд ли могли стать грязней от сидения на камне, и пояснил:

– Пора мне возвращаться в ад, в филиал Южной Каролины. Положиться нынче ни на кого нельзя. Доверь дела замам, так эти мерзавцы убавят жар и будут разносить грешникам прохладительные напитки.

Он присвистнул:

– Эгей! Святится-имя-Твое! Придет-царствие-Твое!

Он шагнул к лошадям и исчез.

– А вот мне интересно… – сказал Пити.

– Интересно – что?

– Он освободил меня от Старого кривого пути, но путь-то все равно существует, верно? Он ведь не ликвидировал его. Путь по-прежнему на месте, и, если на него ступить… ну, допустим, случайно… Кто знает? Может, старик сейчас в «Дыре дьявола» на Восточном побережье, а Молли Горн вовсю лупит его.

– Да ну, перестань. Не настолько уж он глуп.

– Видишь ли, будь он наихитрейшим хитрованом, не стал бы дьяволом, верно?

Перлин покачала головой:

– Я в теологии не разбираюсь. Разве ты не слышал? Я музыкантша.

Усмехнувшись, с молоточком в руке она заиграла на своем каменном инструменте старинную песню собственного сочинения:

– Ла-ла-ла локонавтку,

Просторы ла-ла-ла…

– Но все-таки эта история про меня, – заключил Пити.

Перлин со вздохом кивнула:

– Как хочешь.

Кейт Эллиот[36]

В мире, где о могуществе и влиянии великих Домов судят по количеству и силе их магов, поиск и вербовка таких магов становятся делом первостепенной важности. Однако цветок волшебного дара способен раскрыться где угодно, даже в самом невероятном месте… даже в самом невероятном человеке.

Кейт Эллиот – автор двадцати шести фэнтезийных и научно-фантастических романов, включая «Двор пяти» (Court of Fives), книгу для подростков, ставшую бестселлером по версии «Нью-Йорк таймс», а также «Отравленный клинок» (Poisoned Blade), сиквел к «Двору пяти». Самое последнее эпическое фэнтези автора – «Черные волки» (Black Wolves), призер премии «Романтик Таймс» за лучшее эпическое фэнтези 2015 года. Также перу Кейт Эллиот принадлежит трилогия «Духовидица» («Ледовая магия», «Ледяной огонь», «Леденящая сталь») (Spiritwalker: Cold Magic, Cold Fire, Cold Steel) – афро-кельтско-постримское приключенческое фэнтези, написанное в жанре альтернативной истории, которое переносит нас в мир газовых ламп, мужчин в изысканных нарядах, роковых женщин и юристов-динозавров. Среди других ее серий – трилогия «Перекрестки» (Crossroads), семитомное эпическое фэнтези «Корона звезд», научно-фантастические романы цикла «Джэран» (Jaran) и сборник рассказов «Кейт Элиот: Избранное». Романы автора становились финалистами «Небьюлы», Всемирной премии фэнтези и премии имени Андре Нортон. Самый последний роман Кейт Эллиот – это «Похороненное сердце» (Buried Heart), третья книга в серии «Двор пяти». Готовится к выходу «Мертвая империя» (Dead Empire), сиквел к «Черным волкам». Настоящее имя Кейт Эллиот – Элис А. Расмуссен, и под ним она написала такие романы, как «Врата в лабиринт» (The Labyrinth Gate), «Звездный туннель» (A Passage of Stars), «Берег революции» (Revolutions Shore) и «Цена Рэнсом» (The Price of Ransom). Родилась писательница в Айове, выросла в орегонской глубинке, а теперь живет на Гавайях, где, сочетая отдых с физическими упражнениями, занимается греблей на каноэ. Кейт Эллиот можно найти в Твиттере по адресу: @KateElliottSFF.

Цветение

И что, скажите на милость, оставалось делать почтенному книжнику, прослужившему Дому Осени всю свою сознательную жизнь? Манса призвал Титуса в свой кабинет и лично отдал приказ.

– Титус, я хочу, чтобы ты взял с собой в поездку Сирену, внучку моего дальнего родственника.

Естественно, отказаться сразу, в лоб, Титус не мог:

– Говорят, женщине уютнее всего у нее дома…

Манса выглядел стариком еще тридцать два года назад, когда Титус пятнадцатилетним мальчишкой появился в этом магическом Доме. Теперь же его глава казался совсем дряхлым, просто сморщенной человеческой оболочкой с выбеленными временем волосами. Правда, проницательный взор мансы мог так пригвоздить человека к месту, что тот чувствовал себя насекомым, выставленным на всеобщее обозрение в музее курьезов.

– Дело старших – указывать путь молодежи. Как самый опытный и сильный провидец нашего Дома, ты должен научить ее следовать своему призванию, раз уж в ней так неожиданно проявились задатки к магии.

Похвала несколько смягчила Титуса, но задание по-прежнему не вызывало у него восторга.

– Неприлично отправляться в путешествие с незамужней девицей, которая тебе не дочь.

– Ты уже и забыл, наверное, когда последний раз путешествовал с дочерьми? – сухо ответил манса.

Титус, стиснув руки в кулаки, задумался над ответом, но мысли путались из-за давящего чувства в груди. Что он мог сказать?

– Конечно, Сирена молода, – вздохнув, терпеливо продолжал манса, – но она женщина, не девица. Она побывала в браке.

– Точно! Теперь вспомнил. – Титус обрадовался перемене темы. – Ее выдали за кого-то из Дома Двенадцати рогов, и муж с позором отослал ее обратно.

– Вообще-то она вернулась сюда по собственному выбору.

– Неблагоразумие – признак ветреной женщины! Я и так уже обучаю двух провидцев. Из-за присутствия девушки наше путешествие станет более беспокойным, и в итоге юношам наверняка будет не до учения.

– Если тебе кажется, что твои подмастерья не смогут вести себя как взрослые люди, я отряжу в компаньонки свою сестру Кэнкоу с одной из ее прислужниц. Что касается Сирены, то у меня имеются все основания полагать, что ты не найдешь в ней ни беспечности, ни ветрености.

– Она создаст нездоровую атмосферу в отряде и втянет нас в какие-нибудь неприятности! Вы знаете, каковы девушки. В прошлом она уже показала свою строптивость и себялюбие. В любом случае, будь у нее и впрямь провидческий дар, что весьма сомнительно, ибо призвание это редкое, она могла бы ограничить его пределами детской и школы, как то надлежит женщинам.

– Цветы без солнца не распускаются. Ей нужно повидать мир, набраться опыта. Сам ведь знаешь наше отчаянное положение: мы плывем в бурных водах, мы почти тонем. Наш магический Дом в числе самых захудалых. Наш род ослаб. В классной комнате всего два начинающих мага, и оба почти ни на что не пригодны, только и могут что свечу потушить.

– Я сделал все, что от меня зависело!

– Титус, я тебя не обвиняю. Все мы сожалеем, что ты потерял сына.

Даже спустя восемь лет перед глазами встала жуткая картина: его многообещающий, умный, еще недавно здоровый сын лежит при смерти, сгорая в лихорадке. Кожа усеяна гнойными волдырями, легкие постепенно отказывают. Впрочем, Титус уже научился не говорить и не двигаться, пока не возьмет себя в руки.

Манса взял со стола пишущее перо, нарочито внимательно его изучил и, чуть нахмурившись, отправил обратно в резную подставку слоновой кости.

– Что касается меня, Титус, – откашлявшись, продолжал он, – я благодарен твоим дочерям. Девушки стали добрыми друзьями моим внукам.

Манса на мгновение замолк. Титус, не видя причины говорить о пустячных девичьих делах, просто кивнул.

Манса, вздохнув, продолжал:

– Сегодня у нас нет ни денег, ни влияния, чтобы склонять другие магические Дома к союзам. Мы отчаянно нуждаемся в свежей крови. Я верю, что Сирена сумеет найти новых магов, – тех, в ком талант к волшебству только-только пустил росток.

При всем своем уважении к старшим, Титус не смог промолчать.

– Вы не доверяете мне после стольких лет верной службы?

– Нет, Титус. Я тебе всецело доверяю, но оба твоих подмастерья, похоже, не слишком-то способны найти новоявленных магов до того, как их уведут у нас из-под носа провидцы более богатых Домов.

Поскольку это было чистейшей правдой, Титус потупил взгляд и не произнес ни слова.

– Ответь мне, кто последует по твоим стопам и станет провидцем для нашего Дома, когда старость не позволит тебе больше путешествовать?

Поскольку возразить было нечего, Титус продолжал смотреть в землю.

– Титус, это не просьба. Ты возьмешь Сирену с собой. И точка.

* * *

После смерти сына Титус старался как можно реже бывать в том крыле дома, где женщины могли свободно ходить туда и сюда и болтать, сколько заблагорассудится. Так что, когда в день отъезда поток возбужденно лопочущих девиц хлынул во внешний двор провожать Сирену, Титус понятия не имел, которая из них она.

Разумеется, его дочери тоже легкомысленно хихикали в толпе, как и прочие глупые гусыни. Фабия, высокая, долговязая, восемнадцати лет от роду, и Кассия, краля тринадцати лет, чьи формы с каждым месяцем, казалось, все больше округлялись. Когда девушки увидели его у кареты, их улыбки померкли. Фабия взяла младшую сестру за руку. Настороженно приблизившись, обе остановились на почтительном расстоянии.

– Достопочтенный наш батюшка, да будет твое путешествие мирным и успешным, – равнодушным голосом произнесла Фабия.

Кассия прильнула к сестре и пробормотала те же самые слова, только, в отличие от Фабии, не с таким откровенно наглым взором, а потупившись.

– Все ли у вас хорошо, дочери мои? – ответил Титус в столь же официальной манере.

– Конечно, достопочтенный наш батюшка. – Взгляд Фабии метнулся в сторону, словно она хотела что-то добавить, но передумала. – А у вас, все ли у вас хорошо?

Он ответил, как то предписывали приличия. Каждый раз, глядя на изрытые оспинами лица дочерей, Титус вспоминал, что первым делом страшный недуг поразил девочек, только они выжили, а сын – нет.

Кассия дернула сестру за руку:

– А вот и Сирена, – прошептала она, как будто обрадованная появлением этого источника хлопот.

Молодая женщина пришла в сопровождении грозной Кэнкоу и, как ни досадно, оказалась отнюдь не неуклюжей, щербатой уродиной, а прелестным созданием лет двадцати, пребывавшем в полном расцвете своей юной красоты: если бы понадобилось нарисовать образчик совершенной женственности, любой европейский художник выбрал бы моделью Сирену, ибо ее образ гармонично сочетал самые приятные взору достоинства. Сильные плечи и пышные формы. Безупречно чистая черная кожа красивого оттенка, губы, полные манящих обещаний, и взор столь же безмятежный, как ее имя… Сирена, безмятежность. Платье на ней, правда, было современное, и юбка туго обтягивала крутые бедра, а талию подчеркивал облегающий крой модной туники. Титус этого не одобрял. Что, черт возьми, эти женщины еще выдумают? Ляжки напоказ выставят?

Зато повязка вокруг ее головы была затейливым сооружением, состоявшим из сплошных узлов, и при взгляде на них невольно думалось о трудных задачах, над решением которых можно корпеть часами. А еще Сирена поприветствовала его с безупречной учтивостью и щедрой улыбкой. Пылко обняв и расцеловав Сирену, женщины с песнями проводили ее, Кэнкоу и Леонтию (служанку Кэнкоу) в карету. Энвелл и Бэла, подмастерья Титуса, сердито поджав губы, последовали за ними. Титус вежливо попрощался с провожающими и с помощью кучера забрался в карету.

* * *

Ко второй неделе совместного путешествия Титус настолько привык к покладистому нраву Сирены, что однажды морозным утром безмерно поразился, когда девушка заговорила с ним первой:

– Прошу прощения, магистр, но смею ли я просить повернуть на север?

Они недавно добрались до реки Рейн и, стоя во главе вереницы карет и повозок, ожидали, когда прибудет паром. Шум быстроводного потока навеял Титусу горько-сладкие воспоминания о сыне, с которым он, бывало, играл в шахматы в саду под неумолчное журчание многочисленных фонтанов. Титус уже собирался отмахнуться от слов спутницы, сочтя их легкомысленным вздором, но тут вклинился еще один голос:

– Магистр, мы только что проехали по тем землям и ничего не почуяли. – Энвелл окинул девушку враждебным взглядом.

– Вероятно, Сирена чрезмерно возбуждена нашим путешествием, к тому же хочет привлечь к себе внимание, – добавил Бэла.

– Кто скажет, почему всякая мелюзга всегда лезет вперед старших, выдавая свою глупость ослиными криками? – фыркнул Титус.

Как бы он ни злился на то, что ему навязали Сирену, все равно приструнил парней. Пусть знают свое место. Не то начнут издеваться над девушкой, которая относится к нему со сдержанной вежливостью и пресекает любые попытки обоих подмастерьев произвести на нее впечатление, а там и до дерзости со старшими недалеко.

– Почему на север? – спросил он, решив использовать этот случай в качестве назидательного примера. – Мы ехали той дорогой три дня назад.

– Магистр, я лишь неопытная провидица, но почувствовала… нечто необычное.

– Дай подумать.

Успокоив подмастерьев взглядом, Титус закрыл глаза и попытался мысленно проникнуть в то, что его наставник называл ткацким станком найямы.

Потоки энергии подобны нитям, из которых соткана основа нашего мира. Они оплетают и пронизывают все, что в нем существует. Их можно преобразовать, но нельзя ни создать, ни уничтожить. Будучи провидцем, он способен просачиваться сквозь эти плотные воды, будто рыбка, и находить в них других серебристых морских рыбок – жизненную силу человеческих душ. У ледовых магов есть дар управлять колебаниями энергий. Хорошо обученный волшебник излучает световой узор, который невозможно описать даже другому провидцу, ибо все они самостоятельно доходят до того, как использовать найяму.

Глубоко в океане бесконечно движущейся энергии какой-нибудь бутон света может внезапно вспыхнуть робким сиянием необученного волшебства. Это знак тех, в ком только что раскрылся цветок магического дара. В основном так происходит с молодыми, теми, кто едва вошел в подростковый возраст, но порой и люди старшего поколения, уже прожившее десятилетия в тиши и покое, внезапно обнаруживают, что способны работать с нитями найямы, называемыми также энергией или силой. В магическом Доме таких людей, конечно, сразу посылают на обучение, длящееся долгие годы. Но не только рожденные в стенах Домов способны на ледовую магию. Найяма течет по всему миру, поэтому цветы магического дара нежданно-негаданно распускаются повсюду и всегда. Такие люди, не принадлежащие ни к одному из Домов, – законная добыча тех, кто найдет их первым. И так, вербуя новых будущих волшебников, маленький магический клан вроде Дома Осени может вернуть себе былое благополучие.

Мысленно проплывая сквозь близлежащие мели и бухты этих неосязаемых вод, Титус искал вспышку света, но не видел ничего. Вынырнув, он повернулся к Сирене и кивнул ей, постаравшись придать своему лицу выражение благостного всепрощения.

– Ты ошиблась. Никакого цветка.

– В самом начале, когда я только-только его почувствовала, мне словно бы легла какая тяжесть на сердце, – со своей всегдашней невозмутимостью отвечала Сирена. – Речь не идет о ярком свете, он словно бы пробивается через слои тонкой полупрозрачной ткани.

Описание отличалось странной точностью, и Титус снова бросился в океан энергии, чтобы попробовать разыскать то же или убедиться в ошибке Сирены. Вдруг он просмотрел слабый свет, о котором говорит девушка, потому, что провидение дается ему так легко? Возможно, она ошиблась, но возможно и то, что искала тщательнее, потому что жаждет признания.

Будучи молодым, он из любопытства пробовал различными способами выделять в огромном океане энергии единичные подписи магии, но старый провидец, его наставник, высмеивал все, кроме взора провидца, и называл его интуитивное нащупывание «бабским». Тем не менее Титус все еще смутно помнил, как искать по касанию. Что, собственно, и предложила Сирена.

А вот и оно, дуновение магии, подобное выдоху на коже. В провидческом трансе Титус поплыл на север, позволив легкому давлению указывать путь, и, наконец, достиг точки, где оно переместилось по другую руку. Повернув, он оказался в низине, заполненной светящейся энергией, – в месте, где скопилось множество живых людей. В городе.

Цветок магического дара едва светился – словно огонек свечи через плотную штору. Нет! Свечей было две. Одна чуть ярче, и рядом вторая. Свет неуловимо усиливался, но это было заметно лишь потому, что полупрозрачный покров в двух местах словно бы медленно растворялся.

Титус, удивленно ахнув, открыл глаза. Все головы повернулись к нему.

– Если я не ошибаюсь, там два юных дарования! В них только начали просыпаться магические способности.

– Целых два! – пылко вскричала Сирена, позабыв обычные смиренность и почтительность. – Я думала, более слабый огонек всего лишь отражение. Но вы, магистр, куда более опытный провидец. Два сразу, в одном и том же доме… необычно, да?

– Да, это редкость. Как правило, так бывает у близнецов. – Титус гордо выпятил грудь. Приятно, что на фоне этой молодой поросли он до сих пор чего-то стоит. – Нашу находку скрывает полупрозрачный щит, а значит, скорее всего, другие магические дома пока ничего не знают. Мы должны добраться до этих двоих прежде, чем их дар раскроется в полную силу и какой-нибудь другой провидец предложит за них больше.

Он постучал по окошку, что открывалось на скамью кучера, и, когда то со скрипом отворилось, сказал:

– Морган, мы покидаем очередь на паром. Поедем в Венту Эркунос по Речной дороге.

Титуса удивляла собственная уверенность. Он принял правильное решение. И, следует сказать честно, никогда не заметил бы этих двоих, если бы не девушка.

* * *

На исходе дня Титус и его спутники достигли оживленного торгового города.

– Наша первостепенная задача – найти и уговорить семью, – сказал он трем подмастерьям. – Чтобы как можно скорее совершить сие, разделимся.

– Да, но сначала выберем себе трактир для ночлега. – Тон Кэнкоу ясно давал понять, что спор неуместен, да никому бы и не пришло в голову ей перечить.

Ледовая магия – заклятый враг огня. Посему в путешествиях ее адепты селятся там, где отопление надежно упрятано в стены. Каждый большой город и каждая паромная переправа могут похвалиться подобной гостиницей. Даже если в ней никогда не ночевали волшебники, такая вероятность всегда существует, а значит, можно рекламировать себя как заведение высочайшего класса, достойное принимать магов и принцев.

У ворот трактира Титуса и его спутников гостеприимным рукопожатием поприветствовал хозяин. Мальчик-слуга согласно старшинству обнес их водой, чтобы путники освежились с дороги. И первой, конечно, была Кэнкоу.

– Маэстра, ваше присутствие – честь для нас. Магистр, пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Разумеется, мы найдем вам место. – Он разглядывает женщин и мужчин в отряде, словно пытаясь определить, кто есть кто. – Сколько комнат вам понадобится?

– Одну для магистра Титуса и одну для магистра Сирены, меня и Леонтии, – властно проговорила Кэнкоу и призадумалась. Прищурившись, она изучающее посмотрела на Энвелла и Бэлу, но больше ничем не выказала недовольства и через мгновение кивком пригласила Титуса высказаться.

Он увидел возможность показать Энвеллу и Бэле, что их обхождение с Сиреной перешло границы дозволенного, причем не распекая парней напрямую.

– Остальные будут спать в покоях челяди.

– Как скажете, магистр, – со всей любезностью ответил трактирщик, словно не заметив, как потрясены юноши тем, что их отсылают ночевать со слугами.

Кэнкоу коротко кивнула Титусу в знак одобрения и, на счастье, этим ограничилась. Он предпочитал лишний раз не попадаться ей на глаза.

– Если не возражаете, мы удалимся к себе в покои, – сказала она, повернувшись к трактирщику.

– Маэстра, приношу свои искренние извинения, но только что неожиданно уехала группа постояльцев. Кастелянше понадобится некоторое время, чтобы подготовить комнаты для столь важных гостей, как вы. Если позволите, я проведу вас в личную гостиную, где вы сможете спокойно подождать за едой и питьем. Благоволите пройти сюда, пожалуйста.

«Только что неожиданно уехала группа постояльцев».

Следуя за хозяином в гостиную, Титус переваривал эти слова. Может, уже слишком поздно? И приз в очередной раз увел из-под носа другой провидец?

Заставленная диванами и столами гостиная на самом деле не была личной, то есть не полностью перешла Титусу и его спутникам, как подобало бы магистру его ранга, да еще и путешествующему с почтенной маэстрой, сестрой самого мансы. Войдя, Титус потрясенно увидел за одним из столиков богато одетого мужчину, который с недовольным видом пил чай. Незнакомец был в длинном широком одеянии, накрахмаленная ткань которого зашелестела, когда он встал, чтобы приветствовать вошедших.

– Мир вам, магистр, – сказал мужчина. – В мире ли встречает вас этот вечер?

– Я пребываю в мире. Хвала матери, воспитавшей меня. А вы… – Титус заколебался. Выпустив шупальца магии, он понял, что перед ним еще один ледовый волшебник, причем, судя по узору ауры, тоже провидец, а не просто управляющий какого-нибудь магического Дома, путешествующий по делам своего мансы. Оправдались худшие его опасения! Но, стараясь говорить спокойным голосом, Титус вежливо продолжал: – А вас, магистр, этот вечер встречает в мире? И надеюсь, ваша мать, отец и прочие домочадцы тоже пребывают в мире?

– Никаких тревог. И вашей семье того же, да ниспошлет Всеобщее Божество милость на этот мир. Я Биленус Сиссе, сын…

Увидев на пороге женщин, он запнулся. Его губы, еще недавно полные и рассыпавшие любезности, поджались в ниточку. Глаза вспыхнули.

– Сирена! Меня будто громом поразило! Это же надо иметь наглость выйти на люди после всего, что случилось! С другой стороны, чему я удивляюсь? Всему миру известно, что ты бесстыдница из бесстыдниц!

От этих враждебных слов, сказанных грубо, безо всякой попытки завуалировать укол, Титус растерялся. В дверях, перешептываясь, толпились зеваки, жаждущие хоть краем глаза посмотреть на ссору. Энвелл и Бэла вовсю ухмылялись, как будто прилюдное унижение девушки оказалось для них лучшим за всю поездку развлечением. Побледневший трактирщик переводил взгляд с одного мага на другого.

Кэнкоу наблюдала за всем этим, храня гробовое молчание. Разумеется, она ждала, что Титус найдет способ с достоинством выйти из положения, но от неожиданности он утратил дар речи.

Все потрясенно притихли.

– Если обезьяна не может достать плод, она объявляет его гнилым, – внезапно разорвал молчание голос Сирены. Она говорила мягко и скромно, как то подобает женщине, но без какого-либо намека на робость.

Титус повернулся к девушке. До чего же безмятежное у неё лицо! Молодец. Досадно только, что он сам не сумел защитить честь Дома.

Сирена перевела взгляд на него и дважды подмигнула.

– Магистр, мы с тетушкой Кэнкоу вынуждены удалиться по своим делам. Не сомневаюсь, что вы и Сиссе из Дома Двенадцати рогов будете заняты едой и питьем какое-то время, – последние два слова она особо выделила. – Как говорится, за едой и разговором спешить не пристало.

Разумеется, Биленуса Сиссе привел сюда тот же след, подумал Титус. Но кислому лицу мага недостает ликующего сияния, которым обычно лучится провидец, выловив из океана силы начинающего волшебника. Значит, его соперник либо все еще ищет тех двоих, либо ведет переговоры, убеждая их связать судьбу с Домом Двенадцати рогов. И как это ни досадно, отвлечь его, пока другие заняты поисками, больше некому.

– Да, я определенно не прочь подкрепиться, – кивнул Титус.

Едва дверь закрылась, оставив двух мужчин наедине, Биленус, часто дыша, плюхнулся обратно за столик.

– Вы?.. – Он словно не мог выговорить следующее слово, боясь, что Титус окажется новым мужем Сирены, а не ее учителем.

Как будто хоть один здравомыслящий мужчина захочет взваливать на себя обузу подобного рода! Прежний брак трещал по швам еще до того, как из-за смерти сына окончательно развалился.

– Я главный провидец в Доме Осени и путешествую с тремя подмастерьями: Энвеллом, Бэлой и той молодой женщиной. – Титус не стал упоминать о Кэнкоу. Если собеседник не в состоянии провидеть, что перед ним высокопоставленная особа, сестра мансы и главный распорядитель в Доме Осени, то это его трудности.

– Простите за недавнюю резкость. – Маг знаком пригласил Титуса за столик. – Встретив ее здесь, вдали от обоих наших Домов, сорвался от удивления.

– И вправду, далече мы забрались. Надеюсь, магистр, ваше путешествие было мирным?

Биленус хотел было ответить, но, увидев хозяина, не стал. Тот принес свежий чай и поднос, где лежали финики, кунжутные козинаки на меду и горячие мягкие булочки из подслащенной ямсовой муки. В тишине трактирщик с чрезмерной неспешностью наполнил чашки обоих, словно ждал возобновления разговора, но в конце концов ушел, забрав со стола прежний, уже холодный чайник.

Как только дверь за ним затворилась, Биленуса прорвало:

– О каком мире может идти речь, если эта неблагодарная змея так неуважительно со мной обошлась?

– Значит, вы муж Сирены? Не знал. Я в то время отсутствовал по делам.

– Я не просил от нее ничего непомерного. Только быть покорной, скромной, рожать детей и заботиться о моем удобстве – обычные мужские желания. Но вижу, она своего добилась.

– Волос долог, ум короток.

– Вот именно, вот именно. Когда Сирена пришла ко мне, она была вполне покорной женщиной, безо всяких притязаний на магию. А потом начала говорить о снах и легких, как перышко, прикосновениях лепестков на лице. Да эти глупые домыслы ничто против четких мужских видений расцветающего волшебства!

– Мужчинам женщину не понять.

– О да, о да. Что хуже всего, женщины моего Дома ей потворствовали! Она ввела их в заблуждение своими безупречными манерами. Изображала из себя паиньку, а на самом деле скрывала ужасную правду.

– Хоть гнили и не видно, ветка ломается быстро.

Биленус больше не слушал его – как прорвавшая запруда, он изливал из себя обиды, собираясь выплеснуть все до конца.

– Сами знаете, ваш магический Дом влиятельным не назовешь. Для девчонки вроде Сирены это был отличный брачный союз. Только вот она считала, будто слишком хороша для меня, а ведь я уважаемый провидец и уже сделал себе имя, когда раньше всех прочих нашел в городе Хейвери трех могучих молодых магов. С ней же с самого начала что-то было не так! На сухой земле урожай не вырастет.

Титус поморщился, но собеседник, не заметив, продолжал изливать обиды:

– Что пользы от той, что не рожает? Женщины дают жизнь магам, а не становятся ими сами. Что бы она вам ни рассказывала, все было совсем не так…

Титус уже сожалел, что остался за столом. А ведь Сирена явно знала, что этот человек прожужжит ему все уши, защищая свою точку зрения и баюкая ущемленную гордость. Оставалось только вставлять в горестный монолог вежливые банальности и подкидывать вопросы всякий раз, когда собеседник приостанавливался, чтобы перевести дыхание. Редких фраз вполне хватало, чтобы тот не замолкал.

Рисуемый Биленусом портрет Сирены был отнюдь не лестным.

Меж тем тени за окном удлинялись, и солнце все сильнее клонилось к западу.

Вошел трактирщик.

– Магистр Титус, ваши покои готовы. Ужин подадим, как только попросите, или после темноты, если вам это предпочтительнее. Нашему городу повезло. Есть у нас один маг, человек скромного дара, которые приходит на закате и зажигает светильники с ледяным огнем, чтобы постояльцам было удобно.

– Разумеется, вы разделите ужин со мной, – вклинился Биленус.

– Разумеется, – учтиво кивнул Титус. – Позвольте только смою дорожную пыль.

– Да, конечно. Вообще-то, у меня самого перед ужином есть кое-какие дела. Следовало бы заняться ими раньше, но вдруг появились вы, и мы столько проговорили, что я позабыл о цели своего приезда. – Биленус подозвал слугу и спешно покинул трактир.

Титус подумывал последовать за ним, но Сирена излучала такую уверенность, что он решил сначала разыскать девушку.

Трактирщик провел его в конец здания. Здесь было три коридора с номерами. Один – для мужчин, один – для женщин и один – для семей. Титус заглянул в женский коридор, и в этот миг ему навстречу вышла Сирена. Она успела переодеться в другую тунику и по новой повязать головной убор. Холодная, невозмутимая прелестница.

Титус изумленно остановился, а Сирена подошла к нему со своей всегдашней безмятежной улыбкой, внезапно выведшей его из себя.

– Я что, терпел этого ворчливого грубияна просто для того, чтобы ты могла прихорошиться у себя в комнате?

Она глянула на хозяина трактира, затем снова на Титуса и сказала:

– Надеюсь, дядя, вы проводите меня до храма? Я в этом городе чужая, и мне несколько неловко в одиночестве приносить жертву.

Титуса безмерно поразило это странное заявление, потому что за все время их знакомства Сирена приносила лишь обычные дары на алтарях трактиров, где останавливался отряд.

– Магистр, – опередив мага, обратился к ней хозяин трактира, – если позволите, я пошлю с вами служанку, которая покажет вам наши достопримечательности. Особенно бы посоветовал храм, посвященный Юпитеру Таранису. Здание известно во всех окрестных землях своей архитектурой. Уцелел римский портик и затейливый орнамент в виде колес.

Сирена улыбнулась раз, улыбнулась другой, и наконец Титус вспомнил, как его сын и маленькие дочки когда-то такими молчаливыми улыбками подавали друг другу знаки, готовясь к какой-нибудь шалости.

– Благодарю, лучше уж мы прогуляемся по-семейному. – Титус решил поддержать ее выдумку о родстве.

Трактирщик удалился.

Сирена быстро прошла в конец здания и вывела Титуса через служебный проход, что, минуя кухню и сарай для верховых животных, выходил в переулок.

– Мы нашли их, – понизив голос, сообщила Сирена, когда он, ускорив шаг, поравнялся с ней. Часть ее шаловливого настроения передалась Титусу. Его сердце зачастило в предвкушении. Когда-то давно, наблюдая за своими детьми, прямо-таки сияющими в предвкушении какого-нибудь баловства, он мог даже рассмеяться.

На углу Сирена украдкой глянула по сторонам и коснулась его руки, не давая выйти на улицу. Титус посмотрел за угол трактира, и в свете угасающего дня увидел Биленуса Сиссе в окружении слуг. Сирена не издала ни звука, никак не выдала своих чувств, более того, даже не поморщилась, неожиданно наткнувшись на мужчину, которого когда-то называла мужем, а потом бросила.

– Сюда, – позвала она.

Вместо того чтобы бежать за другим провидцем, Сирена провела Титуса в неприметный храм с покосившимися воротами, стоящий на другой стороне улицы. В прискорбно крохотном дворике бродили две курицы и стояла клетка с барсуком. Вдоль стены тянулась выцветшая фреска – изображение увенчанной короной всадницы, которая сидела верхом на льве и как раз занесла руку, чтобы метнуть молнию. В тесном портике их поджидала жрица в венке Божественной Юноны. Стоило двум магам приблизиться, как пламя в жаровне у двери затрепетало и погасло.

Жрица поздоровалась с Сиреной, одарив ее радушной улыбкой, сменившейся настороженным взглядом при виде Титуса.

– Магистр! Добро пожаловать во владения святой Царицы небесной. Да ниспошлет она вам свою милость.

– Это мой наставник и старший товарищ. Я вам о нем рассказывала, – успокоила ее Сирена. – Познакомьтесь, Титус Канте из Дома Осени.

После обмена вежливыми приветствиями жрица позвала:

– Сюда, магистр.

Титус так и не овладел мощной ледовой магией, свойственной великим волшебникам из европейских Домов. Увы, не те были способности, чтобы, просто зайдя в дверь, полностью потушить огонь в очаге, как то делают мансы. Он не умеет создавать иллюзии из рассеянной в воздухе влаги; никогда не выказывал столько силы, чтобы удостоиться права учиться опасным секретам работы с леденящей сталью. Не может остановить работу целой фабрики, просто пройдя мимо ее паровых машин.

Провидческий дар – более незаметная разновидность той же магии и присутствует в немногих. Она необходима для выживания магических Домов, но, несмотря на это, далеко не в таком почете. Провидцу никогда не стать мансой своего Дома.

Но даже он при всей скромности своего дарования способен загасить пламя свечи. Даже он вытянет из астрального мира нить ледяного огня и скатает ее в шар, чтобы освещать путь. Кстати, хорошая мысль. Впрочем, комнату, выход из которой заслонила собою жрица, и так уже освещает холодный белый свет. Ни Энвелл, ни Бэла не овладели магией настолько, чтобы создать ледяной огонь. Может, его зажгла Сирена? Что, если она умела это делать и раньше, просто скрывала? Каким бы неприятным человеком ни был Биленус Сиссе, часть его отравленных зерен упала на благодатную почву. После рассказа бывшего мужа Сирена кажется скрытной, расчетливой лицемеркой, которая, прикрываясь красивым личиком, обводит вокруг пальца наивных мужчин.

В комнате первым делом бросается в глаза скромность убранства: простой деревянный стол, две скамьи и шкаф для посуды, где стоит кувшин и кривобокие чашки. Такие гончары обычно отдают за бесценок, потому что это работа подмастерьев. За столом подле престарелой жрицы, кутаясь от холода в шаль, сидит Кэнкоу, напротив – изможденного вида женщина.

На коленях женщины зябнет малыш лет двух. Судя по белизне кожи, в незнакомке течет кельтская кровь. Лицо ее отмечено ранними морщинами, но первым делом притягивает взгляд ожог на правой щеке. Вероятно, она когда-то была красива, но теперь Титус прикладывает усилия, чтобы не поморщиться при виде уродливого шрама, да и то лишь благодаря матери, учившей не смущать таких людей гримасами.

За спиной женщины стоит пара близнецов, похожих как две капли воды. Обоим лет по тринадцать – возраст, когда обычно пробуждается магический дар. Провидцы способны отследить магические нити, что идут от человека к человеку. Как ни удивительно, шар ледяного огня привязан сразу к обоим парням, будто бы они вместе догадались, как его создать. И создали тоже вместе.

К стене, сложив руки на груди, привалился угрюмый юнец в ветхом камзоле, явно тесном в плечах. Парень похож на близнецов, такой же смуглый, черноволосый и курчавый. Посмотришь на мальчиков такого возраста и невольно вспомнишь о сыне, только тот никогда не хмурился, это было ему не свойственно.

Увидев в дверях Титуса, Кэнкоу встала. Изможденная женщина – тоже. Даже угрюмый юнец выпрямился, оттолкнувшись от стены. Осталась сидеть одна жрица, воспользовавшись привилегиями своего возраста. Ее дрожащая от старости рука сжимала трость.

Первой, как то полагается в святом храме, Титус поприветствовал престарелую жрицу.

– Маэстра Селва, – обратилась Кэнкоу к матери парней. – Это магистр Титус Канте. Я вам о нем рассказывала.

– Магистр, – произнесла та и замолкла, не справившись с наплывом чувств.

Малыш в ее руках забрыкался, захныкал, и угрюмый юнец, хвала Богине, его забрал.

– Маэстра, примите мои поздравления, – развел руками Титус. – Чтобы вот так одновременно распустился цветок магического дара и двое работали вместе, как ваши близнецы… это такая редкость!

Близнецы переглянулись с обоюдным удивлением.

– Говорила я вам, что он догадается о вашей связи, – с теплотой сказала Сирена, и близнецы улыбнулись ей так, будто уже доверяли. Что ж, Биленус рассказывал о ее хитрости и о том, как она обратила против него женщин из Дома Двенадцати рогов.

– Да, такой дар – большая редкость, – согласилась Кэнкоу. – И поэтому, магистр, Дом Осени примет маэстру Селву и ее четырех детей под свое крыло.

О мягкосердечные, непрактичные женщины!

– Вообще-то, так не положено. – Титус искал способ воспрепятствовать Кэнкоу, причем не выражая несогласия в лоб перед остальными, чтобы не накликать на себя уйму неприятностей сейчас и в будущем. – Моя жизнь тоже началась вне стен магического Дома. Меня нашел прорицатель из Дома Осени, к которому я сейчас принадлежу. Родным выплатили щедрые отступные. И я не приводил с собой свою семью.

Со свойственной кельтам порывистостью Селва выбежала из-за стола и ужасающе фамильярно стиснула руки Титуса, царапнув его кожу мозолями. Как видно, женщине много приходилось заниматься черной работой.

– Потому-то я и здесь. На этой неделе к главе нашего клана уже приходили провидцы и предлагали за моих детей награду. Но я никому не позволю нас разлучить! Эти двое мальчиков и их братья все, что у меня осталось после любимого мужа.

Женщина всхлипнула. Старший сын понуро сгорбился. Близнецы сжали руки в кулаки, и шар холодного огня засветился так удивительно ярко, что Титус позабыл обо всем, кроме возможности заполучить этих двоих и увидеть, как расцветет их редкостный магический дар.

– Маэстра Селва вдова, – пояснила Кэнкоу, и поскольку сама Кэнкоу тоже была вдовой, Титус понял, что вопрос исчерпан.

Но, как это вечно бывает, остальные считали иначе. Ну почему людям непременно надо рассказывать совершенно неинтересные истории либо бубнить о горе, которое он должен чувствовать, хотя у него всего одно желание: чтобы оставили в покое.

– Сама я из шахтеров, народа самого незначительного. Наш удел – добывать из земли камни, – начала Селва. Выговор обличал в ней самую что ни на есть неотесанную деревенщину. – Как-то к нам в кузню пригласили поработать молодого кузнеца, и я в него влюбилась. Родня сказала, что я больно высоко мечу, и отреклась от меня. Когда муж увез меня к своему клану, его соплеменники отнеслись ко мне с презрением, высмеивали за натруженные руки и низкое происхождение. Еще бы, у кузнечных кланов принято заключать браки между собой. Но я ведь не нарочно в него влюбилась. Просто так вышло. Хоть я и не понравилась соплеменникам мужа, он меня не отверг. Пока был жив, всегда меня защищал, но после несчастного случая…

Она дотронулась до ожога на лице. Близнецы смотрели себе под ноги. Угрюмый юнец прижался губами к головке малыша с такой нежностью, что у Титуса защемило сердце.

– …после него мужнина родня обращалась с нами, считай, как со слугами. А теперь размечтались… хотят увеличить семейное богатство отступными за мою плоть и кровь!

– Для всех будет лучше, если маэстра Селва и ее дети присоединятся к Дому Осени, – заявила Кэнкоу хорошо знакомым Титусу непреклонным тоном. – Близнецам будет спокойнее, если мать останется с ними. Так им не придется за нее тревожиться.

– Но…

– Старший мальчик многообещающий музыкант. Под его руками говорит джембе.[37]

Угрюмый юнец вскинул взгляд и, когда Сирена ободряюще ему улыбнулась, с гордым видом артиста распрямил спину.

– Как мы оба знаем, – продолжала Кэнкоу, – кузнечные кланы используют найяму куда дольше, чем существуют ледовые маги.

– Огненные колдунишки! – фыркнул Титус. – Быстро выгорают, к тому же для всех вокруг опасны.

– И все же кузнец и его деревенская жена дали жизнь двум подающим надежды ледовым волшебникам.

– Маэстра Кэнкоу и милая Сирена отнеслись ко мне, как к сестре, и предложили нам кров, – обратилась Селва к Титусу. – Прошу вас, магистр, не прогоняйте меня. Народ мужа пытался отослать меня домой, но я не нужна своей семье, к тому же не могу оставить детей. Они мое все.

Что ж, так тому и быть, подумал Титус. Пусть женщины сами изыскивают возможность накормить дополнительные рты. Все равно забота о еде и одежде в Доме Осени отдана на откуп слабого пола. Привезти этих близнецов и представить их мансе будет такой победой! И потом глава Дома всегда относился к своей сестре Кэнкоу со снисходительностью старшего брата, ибо чтит светлую память их общей матушки.

– Все будет хорошо, – успокоил Селву Титус и после минутного раздумья кивнул Сирене. – Отличная работа, Сирена.

Сирена, покраснев, прижала руку к груди и, сглотнув, пробормотала:

– Магистр, ваша похвала – честь для меня. Все благодаря тому, что вы великодушно согласились меня обучать.

Суровое выражение Кэнкоу смягчилось:

– Я распоряжусь, чтобы семье подали вторую карету. Селва с детьми заночуют с нами в трактире.

Только сейчас Титус заметил, в каких обносках ходят женщина и ее чада. Одежда – латка на латке и пошита из грубой шерсти, а не тонкого дамаста, как полагалось бы в богатом кузнечном клане. На старшем парне куртка и штаны как у черни, вместо платья, подобающего любому юноше из приличной семьи в свободное от работы время. Даже сундука для имущества и то у них нет, только один потрепанный мешок и старый, но хорошо сохранившийся барабан. Малыш вцепился в одноглазую матерчатую куклу. И впрямь бедные родственники. Не удивительно, что женщина хочет сбежать.

– Весь вопрос, Титус, в том, – продолжала Кэнкоу, – согласитесь ли вы провести в путешествии несколько лишних дней, ведь на завтра выпадает Имболк.

Четыре праздника, знаменующих проводы одной поры года и встречу другой, самое благодатное время для поиска новых волшебников, ибо в это время пелена между астральным миром и миром смертных тоньше волоса, и цветы магического дара распускаются особенно часто. Конечно, ни один маг не покинет родные стены накануне Дня Всех Святых, поскольку это самое опасное время в году, но Титус и другие провидцы часто отправлялись на поиски в Имболк, Белтайн и Лунасу. Слишком часто Титусу приходилось возвращаться с пустыми руками: маги – редкость, и, даже если повезет, более богатые Дома уводят находку из-под носа.

Но сегодня все будет иначе.

– Думаю, все мы с чистой совестью можем возвращаться в Дом Осени, ибо сделали для него все, что в наших силах, – ответил Титус. На том и порешили.

Избегая Биленуса Сиссе, Титус решил позавтракать в номере, но поздней ночью проснулся от стука в дверь. Когда он открыл, пьяный Сиссе осыпал его оскорблениями и разбил ему нос в кровь. Он бы еще отходил Титуса тростью, но того спасло поспешное вмешательство Оросиуса, слуги. Сиссе увели прочь, что до его проклятий, то они, вполне предсказуемо, закончились громким приступом рвоты и жалобным нытьем.

Потрясенный хозяин трактира рассыпался в извинениях.

Титусу было не так уж и больно – в юности на кулачных боях его бивали и хуже, – однако он согласился на компресс, пропитанный гамамелисом, и удалился, злорадствовуя. Нос распух, но боль того стоила. Титус вспомнил, что манса будет доволен, устроит в честь него пир, вознесет над прочими домочадцами.

* * *

Итак, на следующий же день отряд снова отправился к парому через реку Рейн. Обе кареты по главной улице неспешно пробирались сквозь город, выросший вокруг переправы. За окнами мелькали трактиры, продуктовые лавки и мастерские ремесленников: портной, колесник и кузня, расположенная несколько в стороне, чтобы уберечь пламя в печах от проезжих ледовых магов.

Паромщик в обход других поставил их на место в голове очереди, и там они ждали, когда паром вернется с другого берега. На этот раз, закрыв глаза, Титус позволил себе углубиться в воспоминания об одном сумрачном дне. Они с сыном играли в шахматы среди сада поющих фонтанов, крошечная Кассия дремала у него на коленях, а Фабия, привалившись к плечу старшего брата, напевала какую-то детскую песенку. Парень встал, чтобы зажечь светильник в дальнем углу сада, – слишком далеком, чтобы Титус затушил огонь своей близостью, – но тот все не загорался. Мальчик никак не мог разжечь пламя. В нем только что пробудился магический дар, как на то надеялся Титус и все остальные в Доме Осени.

Какой это был миг! Но дело не в магии, а в том, что и в малом, и в большом его сын умел все превратить в праздник, распространяя свое сияние на окружающих его людей.

Титус очнулся от печальных мыслей и, памятуя о том, как учтиво Сирена поблагодарила его за науку, обратился к Энвеллу и Бэле. Оба юноши с одинаково неприветливым видом сидели на скамье напротив.

– Терпение – тоже урок. Как говорится, цветущее дерево плоды принесет.

Оба сердито надули губы – ну чем не упрямцы, не желающие учиться? Что, если этой парочке нужен иной наставник? Возможно, их стоило бы женить на ком-то из другого магического Дома. Вдруг там у них лучше пойдут дела.

– Похоже, вы хотите мне что-то сказать. – Титуса внезапно охватило необъяснимое желание услышать их мнение. – Впервые за все путешествие мы, трое мужчин, оказались в карете одни. Говорите, не стесняйтесь.

Парни переглянулись.

Наконец Бэла буркнул:

– Магистр, вы делаете Сирене поблажки потому, что она красивая.

Обвинение рассердило Титуса, но голосом он этого никак не выдал.

– Хорошие манеры и скромность – вот в чем кроется красота женщины. К тому же мы нашли этих близнецов благодаря ее внимательности. Сами мы проехали бы мимо. Скажете, это не так?

– Один поступок имени не делает, – раздраженно проворчал Энвелл.

Титус промолчал. Чувствовалось, что юноши вот-вот разговорятся. Потянулась тишина, скрашиваемая журчаньем реки неподалеку, скрипом колес и смехом в толпе, ожидающей паром. В детстве Титус понял: держи язык за зубами – и останешься глух к тому, что говорят другие. Сможешь думать сколько хочешь, несмотря на шум разговоров вокруг. Правда, порой, как сегодня, требуется слушать, как бы неприятны ни были слова.

– Сирена гордячка, – выпалил Бэла. – Вы забываете, что мы с ней учились в одном классе. Нас она не замечала. Считала, что слишком хороша для нас и нам подобных. А ведь сама в магии была не в зуб ногой. Похоже, все уже забыли, что дар в ней пробудился только после отъезда в Дом мужа.

– И что там у них стряслось? – подозрительно добавил Энвелл. – Брошенный муженек явно на нее зол, как мы имели возможность видеть. А ведь сначала она вроде радовалась, что выходит замуж в лучший Дом. Но потом, обнаружив у себя магические способности, сочла, что муж ее недостоин и вернулась к нам, так? Магистр, мы вас просто предупреждаем. Если не поостережетесь, она пройдет по вам, лишь бы залезть на более высокий сук.

– Она даже не забеременела, – недружелюбно поддакнул Бэла.

Титус хотел было ответить, но не смог решить, то ли согласиться, то ли, наоборот, встать на защиту Сирены.

Крик поблизости заставил его встрепенуться. Отзвуки голоса еще не угасли вдали, как по двери кареты кто-то загрохотал, причем так, что она вся затряслась.

– Эй, кучер, открывай! Открывай дверь!

Дверь рванули снаружи. За нею стоял Моркант, кучер. Его и так красное от солнца лицо еще больше раскраснелось от волнения.

– Магистр, – начал было он, но тут его грубо отпихнул в сторону вооруженный человек. Поверх доспехов на нем был накинут короткий плащ, украшенный изображением дуба – гербом Венты Эркунос, города, откуда они совсем недавно уехали.

– Я магистр Дома Осени. – Титус смерил вооруженного человека взглядом. Тот оказался всего лишь слугой местного принца. – Почему вы беспокоите меня своим вторжением?

Вооруженный человек отошел, уступив место констеблю в фуражке с таким же дубовым гербом.

– Я ищу женщину по имени Селва. Она украла четырех детей, принадлежащих клану Камара из Венты Эркунос, – объяснил констебль.

Камара… распространенная у кузнецов фамилия. Обвинение было настолько серьезным, что Титус дал Морканту знак опустить ступеньки. Выйдя из кареты, он словно оказался перед бурей, ибо снаружи, на благоразумном удалении, стояли двое кузнецов и решительно настроенная старуха с мозолистыми руками гончарных дел мастера. Его средоточие холода едва сдержало волну их огненной магии.

Титус вышел из семьи почтенных фермеров, которая ставила во главу угла безупречность манер и общественные ограничения, ведя себя сообразно этим принципам. Мальчишкой его восхищали и в то же время немного пугали выкрутасы местного кузнеца. Тот устраивал из своей работы целое представление, пел или отпускал замечания о пролетавших птицах. Разрушительной силы огня боялись все, но маленький Титус приходил в восторг от того, с каким бесстрашием кузнец управляется с магией. Огненные маги всегда ходили по острию меча и в любой миг могли погибнуть в собственном пламени. Маэстра Селва со своим погибшим мужем и ожогом на лице живое тому доказательство.

Разумеется, люди, скучавшие в очереди на паром, подтянулись посмотреть на стычку членов кузнечного клана с ледовым магом. Но все держались на почтительном расстоянии.

Из-за констебля никто не обменялся надлежащими приветствиями. Брошенные обвинения были делом закона, и слово взял его представитель.

– Дом Четырех лун уже выплатил клану Камара отступные за право забрать близнецов, в которых опознали ледовых магов. Я здесь по зову трех старейшин Камара, среди которых бабушка детей с отцовской стороны. Станете ли вы отрицать, что ребята с вами?

Титус оценил прямоту констебля, но в голову закралась грешная мысль. Что, если разрешить преследователям заглянуть в карету? Они увидят только Энвела и Бэлу. Возможно, удастся уйти с близнецами, притворившись, что вторая карета чужая?

Титус терпеть не мог ложь.

– А матери детей право голоса в сделке дали? – попробовал он зайти с другой стороны. – Та согласилась?

Старший кузнец ответил с рассудительностью спокойного человека, предпочитающего улаживать все миром.

– Магистр, вы неверно ставите вопрос. Увозить детей нашего сына без ведома его родных – воровство. Мы своего разрешения не давали. У той женщины нет законных прав выступать от имени несовершеннолетних, что живут под крышей моего дома. Мы договорились с людьми из Четырех лун еще до вашего приезда.

Внезапно из другой кареты донеслись горестные вопли. Распахнув дверь, к ним со своим обычным невозмутимым спокойствием присоединилась Кэнкоу. При виде Кэнкоу констебль уважительно отступил, пропуская ее на место рядом с Титусом. Даже кузнецы признали в ней высокопоставленную особу и отнеслись к ней с почтением, подобающим ее возрасту.

– Нельзя настраивать против себя мансу Дома Четырех лун, – прошептала она Титусу. – Рассердившись, он может уничтожить наш Дом.

– Мне казалось, вопрос улажен, все обговорено и дело закрыто, – как можно спокойнее ответил Титус. Под взглядами толпы незнакомцев он начинал злиться, чувствуя себя униженным. – Впервые слышу, что помимо Биленуса Сиссе кто-то еще заявлял права на этих детей. Если бы я знал…

Почувствовав, что начинает повышать голос, Титус прикусил язык.

– Увы, я ошиблась. – Кэнкоу говорила так, будто взгляды зевак и собственный грубый промах совершенно ее не волнуют! – Маэстра Селва ввела меня в заблуждение, а доброе сердце Сирены довершило остальное.

Конечно, корень зла – эта девчонка! Знал ведь, что брать Сирену – ошибка. Но даже сейчас Кэнкоу – а значит, и манса Дома Осени – ее защищают!

Из второй кареты с помощью сына выбралась заплаканная Селва и, увидев старейшин своего клана, лишилась чувств.

– Я сама сопровожу близнецов в Дом Четырех лун, – сказала старуха-гончар. – Остальные двое вернутся домой с моими братьями. Что до тебя, Селва, раз уж ты хотела уйти – скатертью дорога. Правда, вряд ли эти маги тебя примут. На твою верность, как оказывается, рассчитывать не приходится.

Юноша рухнул на колени и прижал руку к сердцу:

– Пожалуйста, Мэмасо, не отсылайте нашу мать от нас, ее детей.

– Ладно, пусть Селва возвращается в дом, – великодушно разрешил старший кузнец. – В конце концов, она все еще нужна малышу.

– Но смотри, Селва, – добавила старуха-гончар, – чтобы больше без глупостей. – И погнала потрясенных близнецов в поджидающую карету.

Малыша взял на руки старший кузнец, причем, как с облегчением заметил Титус, очень бережно. Селва более или менее пришла в себя и, пошатываясь, последовала за ребенком, оставив на попечение старшего сына потрепанный мешок и бесценный барабан. Итак, клан усопшего мужа снова принял ее с детьми под свое крыло.

Кузнецы удалились с неимоверной грубостью, как будто Титус и его спутники обычные простолюдины, мимо которых можно пройти, не удостоив ни взглядом, ни приветствием. Более того, они зажгли факелы, что вообще граничило с прямым оскорблением. Титус, владевший только слабой ледовой магией, оказался бессилен на него ответить и лишь жалел о том, что нельзя потушить каждый очаг в окрестностях переправы поднявшимся внутри него гневом.

– Какое огорчение, – тихо обратилась Сирена к Кэнкоу. – Селва так отчаянно хотела убежать! Родственники мужа плохо с ней обращались.

– Ох уж мне эта женская чувствительность! – буркнул Титус.

– Магистр, – быстрым шагом приблизился к ним мужчина с цепью на груди (знаком того, что он помощник паромщика), – мои извинения, но паром на сегодня отменили. Никаких перевозок во время Имболка не будет, так что придется вам подождать до послезавтра.

Голова Титуса разламывалась от неимоверной ярости, перед глазами будто лопались звезды. Слуга Оросиус, который и раньше видел его в таком состоянии, тут же бросился на помощь. Вскоре Титус прихлебывал отвар златоцвета, сидя в удобном кресле ближайшего трактира. У локтя, успокаивая пряным ароматом, дымилась чаша горячей воды, куда было добавлено несколько капель лавандового масла.

Казалось бы, спутницы могли выказать ему хоть какое-то уважение и оставить в гостиной одного, но хоть Кэнкоу и отослала Энвелла и Бэлу, сама она и Сирена, словно лучшие подружки, бок о бок болтали на диване. И это при том, что опрометчивое решение этой девчонки поставило под угрозу его репутацию! Кэнкоу прихватила с собой мешочек с бисером и низала браслет, а Сирена вышивала горловину сорочки.

– Что я сделала не так, тетя? История Селвы чем-то напомнила мне мою собственную.

Голос Сирены никогда не дрожал, в нем ни разу не проскользнули плаксивые нотки. Слишком уж самоуверенно она держится для того, чтобы верить ее наивным оправданиям, подумал Титус.

– Тяжелый случай, – согласилась Кэнкоу. – Не в моих правилах бросать таких женщин на произвол судьбы, да и не пристало поворачиваться к бедняжке спиной, если можешь как-то помочь. Но, боюсь, мы совершили ошибку. Твое доброе сердце взяло верх над моим благоразумием. Но как я могу тебя порицать после того, что тебе довелось пережить?

– Но не станет ли Дом Четырех лун искать мести, если кузнецы расскажут о том, что случилось? Что, если четырехлунные явятся сюда с жалобами и обвинят нас в каком-нибудь преступлении? Перед отъездом я тщательно изучила карты. Многие деревни к югу и западу от переправы находятся под покровительством Дома Четырех лун.

– Твоя правда, – вздохнула Кэнкоу. – Их главное поселение не так уж далеко отсюда, правда, никого из Дома Осени в это роскошное местечко никогда не приглашали.

– Может, нам послать их мансе письмо с извинениями за причиненные неудобства?

– Ни в коем случае! – вмешался Титус, ставя чашку на стол. – Человек с подобным положением, славой и могуществом может погубить нас в два счета. Лучше не напоминать ни ему, ни прочим членам Дома Четырех лун об этом провале.

– Я как раз собиралась сказать то же самое. – Кэнкоу сурово посмотрела на Титуса с таким неодобрением во взгляде, что он невольно стиснул руки в кулаки. – Мы слишком незначительны для столь вельможного Дома. Вряд ли кузнецы упомянут о нас перед его членами, ибо из-за этого маленького недоразумения сами предстанут в невыгодном свете. Вы представьте: их драгоценный сыночек женился на необразованной дочери камнекопа, более того, она обвела их вокруг пальца и почти сбежала. Неужели кузнецы захотят признаться мансе четырехлунных, что на время лишились собственных детей и не знали, где они?

Кэнкоу хохотнула. Сирена чуть улыбнулась.

Титус решил, что не так уж голоден. Не хватало еще ужинать в обществе женщин, способных в бесчестье мужчины увидеть повод для веселья! Итак, он отправился в постель и всю ночь страдал от мучительных сновидений.

* * *

Следующим утром Титус почувствовал себя немного лучше, но, спустившись в гостиную, увидел, что Кэнкоу и Сирена уже там.

– Не желаете ли чаю, дядюшка? – проворковала Сирена. – Мне жаль, что все так вышло. Вот, заказала вам на завтрак овсянки – как вы любите.

Все-таки от женских улыбок мужчина смягчается, подумал Титус, особенно голодный и мучимый жаждой. Вдобавок прибыл слуга с мисками дымящегося риса и пшенной каши, приправленной молоком, сахаром и дробленым арахисом. Головная боль утихла, хотя иногда гнев еще напоминал о себе ломотой в висках, но обсуждение недавнего прискорбного казуса могло подождать до тех пор, когда они вернутся домой и расскажут обо всем мансе.

Энвелл и Бэла вошли быстрой походкой и сели за стол.

Тогда-то это и случилось. На Титуса обрушилась сила. Вокруг словно бушевала магическая буря с ветром и градом. Оглушив и ослепив его на несколько мгновений, она вдруг резко прекратилась. Что это было, апоплексический удар?

Постепенно Титус понял, что обычные повседневные звуки – грохот колес по дороге, лай собаки у гостиничных ворот, шаги в коридоре – поступают в комнату, как обычно. Но в них вплетается вопль из топочной в дальнем конце трактира.

– Огонь в печах погас!

– Что это было? – Бэла выглядел одновременно потрясенным и обрадованным.

– Уж не магический ли дар в ком-то открылся? – дерзко спросил Энвелл. – Я это почувствовал!

– Слишком сильно для первого колдовства начинашки, – ответил Бэла, с укоризной посмотрев на Сирену. – Надеюсь, это не какой-нибудь мощный ледовый маг явился нас наказать.

Сирена повернулась к Титусу:

– Магистр, что думаете? Из-за силы ощущения я даже не поняла, где их источник. На меня будто набросились со всех сторон разом.

Титус провидческим взором отправился по следу силы. Тот вел через город в сельскую местность, петляя между искр и щупалец, которыми были животные и растения.

– След силы быстро тускнеет, но все еще виден моему взгляду провидца. Он ведет за город.

Кэнкоу нахмурилась:

– Как вчера вечером упоминула Сирена, некоторые из окрестных деревень живут под покровительством Дома Четырех лун, то есть многим обязаны сильному хозяину, которому мы не смеем прекословить. В таких обстоятельствах разумнее всего, пожалуй, просто ехать своей дорогой.

Сирена наклонила голову, словно слушая невидимые нити ньямы.

– Всплеск магии был очень сильным, тетя.

– Согласен, – отозвался Титус.

Теперь, после того как магическая буря отбушевала, он понял, до чего поразительный натиск силы недавно обрушился на него. Возможность все спасти, вернувшись из этой ужасной поездки не с пустыми руками, придавала смелости, толкая на безрассудства. Однако слова Титус подбирал тщательно:

– Определенно, если мы с Сиреной расследуем столь удивительный случай, не будет никакого вреда. Позор ехать дальше, как будто ничего не случилось!

Кэнкоу с пониманием кивнула:

– Ты прав, Титус. Вам с Сиреной стоит проверить, что это было. Сама я слишком стара для опасных путешествий по ухабистым дорогам, поэтому останусь здесь под присмотром Энвелла и Бэлы.

Лица у обоих разом вытянулись, став до смешного возмущенными, но, конечно, юноши не могли противиться решению Кэнкоу.

С полным безразличием к их огорчению она продолжала:

– Моркант вас отвезет. Возьми своего слугу, Титус, мало ли что – у него сильная рука. Леонтия возьмет на себя роль компаньонки Сирены. – На лице Кэнкоу мелькнула лукавая улыбка, словно намекавшая на все тайны женского крыла, к которым мужчины имели лишь ограниченный доступ. – У нее тоже сильная рука.

Вскоре все пятеро катились на юг по ухабистому тракту. Слуга Оросиус расположился на облучке подле Морканта, а обе женщины – внутри кареты, напротив Титуса. Сирена крепко держалась за скамью, и каждый раз, когда они подпрыгивали на очередной колдобине, словно порывалась что-то сказать. Но только она открывала рот, как Леонтия сквозь юбку стискивала ей колено – своеобразный женский способ общения, который мужчинам не дано понять.

На особо сильном толчке Сирена наконец решилась:

– Биленус, наверное, вам наболтал обо мне всяких гадостей? – спросила она настолько прямолинейно, что Титус пришел в смятение.

– Мужчины любят поговорить, когда рядом нет женщин, – сдержанно ответил он.

– Сирена, не дразни спящего зверя, – предупредила Леонтия, хоть и куда более мягким тоном, чем тот, который использовал бы сам Титус.

Откинувшись назад, девушка поджала губы и гордо вздернула подбородок.

В такой неловкой тишине они ехали какое-то время. В конце концов карета остановилась, и Моркант открыл дверцу. Перед ними раскинулась лесистая, изрытая оврагами местность.

– Магистр, дальше не проехать. Если хотите, можно оседлать лошадь.

– Мы пойдем пешком. Здесь недалеко.

Титус и Сирена отправились в путь.

– Какой запах! Сосна и дым, – восторженно принюхалась девушка. От ее нахмуренного вида не осталось и следа.

Она шла бодрой походкой здорового человека, ценящего деревенский воздух.

– Отыщи нити магии. Ты все еще должна их чувствовать. Следуй за ними, как за струйками дыма.

Титус держался сзади, позволив Сирене выбирать путь, и только легчайшими знаками подсказывал направление, если та колебалась. Бредя с ней по белой от инея траве, он понял, что и магия, и дым ведут в одно и то же место: во впадину, где растет священное дерево – дуб. Под его могучими ветвями возились с костром двое мужчин. В вырытой под него яме было полно золы и почерневших головешек, как будто огонь пылал всю ночь и только недавно прогорел. Старший мужчина скармливал пламени веточки, но никак не мог его разжечь.

На дубовом суку висел выпотрошенный олень. Позади дерева четверо мужчин, почти скрытых пышной кроной, разделывали еще двух. То были крестьяне. На их шерстяных туниках виднелись многочисленные обереги и нанесенные краской защитные знаки, которыми в глуши обычно пользуются охотники.

Сирена с такой силой сжала Титусу руку, что он бы возмутился, если бы не утратил дар речи от этого простого проявления доверия и дружбы.

– Смотрите, – прошептала она, махнув подбородком на подвешенного оленя. – Магистр, сначала я приняла зверя за тундровую антилопу, но у него есть третий рог! Это создание… оно ведь не принадлежит нашему смертному миру?

Титус высвободился из ее хватки и подошел, чтобы разглядеть получше. Те два оленя, которых еще потрошили, казались совершенно обычными, но рог третьего был соткан из серебристого великолепия волшебства.

При виде гостей охотники выпрямились, оторвавшись от работы. Старший дал товарищам знак оставаться на месте и вышел навстречу. Его волосы были заплетены в многочисленные косички, на конце каждой болтался амулет. Обветренное лицо оживляли спокойные глаза. Уж кому-кому, а охотникам волшебников бояться не приходится, подумал Титус. Они охотились на границе астрального и нашего миров еще в те времена, когда ледовые маги не научились вытягивать нити магической силы из мира духов и использовать их для своих нужд.

– Мир вам, магистр, – сказал мужчина. – В мире ли встречает вас этот день?

Пока Титус в той же манере его приветствовал, Сирена, отойдя на несколько шагов вправо, оглядела землю за дубовой кроной. Охотники смотрели на девушку с уважением, не двигаясь с места.

– Магистр, взгляните-ка сюда, – произнесла она так резко, что Титус тут же повернулся к ней.

По другую сторону от костра стоял юноша, почти скрытый пышным шатром листвы. В одной руке он сжимал нож, в другой – кожаный шнур, с которого свисала тушка тетерева. Но вот юноша повернулся и во все глаза уставился на магов. Дерзкий, однако.

До чего же легкомысленны девушки, первым делом подумал Титус. Юноша необычайно хорош собой, его черты почти противоестественно совершенны. На вид он на несколько лет моложе Сирены, ну, скажем, семнадцать – не мальчик, но пока не мужчина. Еще несколько лет, и у него от женщин отбоя не будет, а заодно и от мужчин с соответствующими наклонностями. До чего мелко со стороны Сирены запасть на красивое личико, полностью игнорируя остальных.

Затем Титусу вспомнился собственный сын, умерший в этом возрасте, и незаживающий шрам на сердце, оставленный его смертью, засаднил с новой силой.

Склонив голову набок, Сирена дважды подмигнула. Сначала Титус подумал, что девушка насмехается над его горем, но та просто подавала знаки.

Вожак замолчал. Его спутники старательно смотрели в другую сторону, словно делая вид, что парня вообще не существует. Казалось, что таким образом они надеяются скрыть его от Титуса и Сирены. То ли эти крестьяне не почувствовали магию, то ли боялись дальнейшего.

Титус потянулся разумом к парню и, к собственному удивлению, уперся во что-то вроде стекла. Сырая магия рванула было навстречу и тут же спряталась, словно улитка в раковину. Поняв, что привлек внимание, юноша тут же опустил взгляд на птицу в руках, но все равно, глядя на гордую осанку, никто не принял бы его за скромного крестьянина, каким он, вне всякого сомнения, был.

– Кто этот парень? – раскатился громкий голос Титуса под холодной тяжестью безоблачного неба.

– Просто парень, – ответил старший охотник.

– Мы провидцы. Мы почувствовали всплеск ледовой магии.

Юноша отодвинулся на несколько шагов от огня, и зыбкое пламя сразу расхрабрилось, жадно набросившись на растопку.

– Наш костер задуло порывом ветра, – пояснил вожак, – но, как видите, магистр, он горит. Для вас здесь ничего нет.

Сирена, поймав взгляд Титуса, покачала головой.

– Этот юноша ледовый маг, – шепнула она. – Думаю, он это понимает, но не хочет признавать и потому нарочно выстраивает вокруг себя щит. Вы ведь тоже почувствовали?

Титус сравнивал неосязаемую преграду с листом невидимого стекла.

– Да, почувствовал. Очень необычный случай. Необученный маг, а по наитию сумел возвести вокруг себя такую преграду.

Старший охотник кивнул спутникам, и те вернулись к работе – все, кроме парня, который продолжал наблюдать.

– Наша деревня находится под защитой и покровительством Дома Четырех лун, – сообщил вожак. – Мы выбрались добыть мяса для своих семей. Дело к весне, запасы еды на исходе. Вот и все.

– Нет, не все. – Титусу не понравилось, что мужчина так безбожно врет. – Когда распускается цветок магического дара, сила в человеке может приливать и отступать днями, неделями и даже месяцами. Сегодня Имболк, благоприятное время для колдовства, день пробуждения природы после зимней спячки.

Сирена все еще смотрела на юношу.

– Ледовый маг имеет право сам выбирать свой путь, – четко выговаривая слова, обратилась она к нему ласковым голосом. – Даже если те, кто вокруг, говорят о повиновении.

– Более того, – добавил Титус, – я вправе сделать предложение вашему клану, раз уж нашел парня первым.

– Я охотник. Вот и все, – покачал головой юноша. – Что бы вы там себе ни надумали, это не обо мне.

– Довольно, Эндевай, – вмешался вожак и снова обратился к Титусу: – Магистр, как я уже говорил, здесь для вас ничего нет.

Он осекся. Конский топот услышали все. Из-за деревьев вынырнуло шесть всадников, и охотники опустили ножи. Сирена вернулась к Титусу, сознательно поправила головную повязку и сложила руки на животе, принимая позу покорности и скромности.

Четверо были солдатами и носили поверх доспехов короткие синие плащи. Сам Титус никогда с охраной не путешествовал, веря, что почтенного провидца никто не тронет, к тому же Дом Осени не мог позволить себе такие траты. Он ожидал, что двое остальных окажутся магами вроде него, приехавшими посоревноваться за парня, но переведя на них взгляд, сразу понял свою ошибку. Только сейчас он присмотрелся к символике на плащах. Там красовались четыре луны в разных фазах (первая четверть, между первой и второй, между второй и полнолунием и полная) – отличительный знак Дома Четырех лун.

– Сирена, – тихо предостерег он, но было слишком поздно. Беда уже пришла.

Высокий здоровяк, соскочивший с крупного гнедого скакуна, оказался отнюдь не провидцем. Мужчина в расцвете сил, он был несколькими годами моложе Титуса и буквально излучал ауру магии… незримую, разумеется, и все же вполне ощутимую для любого, у кого есть дар. Туника цвета индиго доходила ему до колена и отличалась отменным сукном и кроем – облачение, которое манса Дома Осени никогда бы не смог себе позволить и уж, конечно, не надел бы в обычную поездку. Лицо мужчины было черным, как у самого Титуса, а вот жесткие, тугие кудри – темно-рыжими, напоминая о том, что предки, которые дали начало магическим Домам, происходили как из Африки на юге, так и из кельтских земель на севере.

Развеивая последние сомнения в личности незнакомца, его сопровождал престарелый джели, подобие барда у кельтских предков. А значит, этот пугающий персонаж не мог быть не кем иным, как грозным мансой Дома Четырех лун, человеком, которому даже принцы уступают дорогу. Оживший было костер потух окончательно, что лишь подтвердило суровую мощь этого ледового мага.

Манса окинул сцену взглядом, задержавшись на Сирене. При виде девушки его глаза сначала на мгновение округлились, а затем одобрительно прищурились, но он вежливо отвернулся к охотникам и стал внимательно рассматривать их. Парень, стоявший среди травы в стороне от товарищей, не вызвал в нем любопытства, и Титус заключил, что манса не провидец и не опознал в юноше источник магического всплеска. Надежда заполучить приз еще теплилась, требовалось только держать рот на замке и сохранять спокойствие.

– Манса. – Вожак охотников опустился на колено рядом с погасшим огнем.

– Мы ищем новоявленного ледового мага. Знаешь о нем что-нибудь?

Вожак покачал головой:

– Я человек простой, охотник, землепашец и один из старейшин нашей деревни Харанви. Магические дела не моя вотчина.

Джели тем временем подошел к подвешенному на дереве зверю и принялся с большим интересом рассматривать это создание. Подобно магам и охотникам, джели видел то, что доступно только глазам тех, у кого есть прямой доступ к ньяме, но провидцем он не был, поэтому мог не заметить юношу.

– Кто эти люди? – Манса показал на Титуса и Сирену.

– Манса, я Титус Канте из Дома Осени.

– Не слышал о таком. Видимо, речь об одном из малых Домов.

– Да, мы среди самых незначительных, – согласился Титус, но не без толики язвительности в голосе.

Губы Сирены дрогнули. Она искоса бросила на Титуса одобрительный взгляд и едва заметно кивнула в знак поддержки.

Заметив эти знаки, манса тихо крякнул – наверное, подавил смешок.

– Наше поселение находится рядом с городом под названием Энверс, – добавил Титус резче, чем намеревался. Сирена локтем коснулась его руки, напоминая о своем присутствии. – Ах да! Это моя подмастерье, магистр Сирена.

Женщины магических Домов не кланяются мужчинам, считая это ниже своего достоинства, но к мансе Сирена обратилась со всей возможной учтивостью.

– Ваше превосходительство, мы маленький Дом, но наша благородная родословная восходит к империи Мали, совсем как у вас.

– Ого! Впечатляет, – воскликнул манса оборонительно-шутливым тоном, которым взрослые мужчины зачастую пользуются перед лицом юной красавицы, наделенной одновременно красотой, умом и уверенностью в себе. – Но, можно сказать, все маги в каком-то смысле родственники. В связи с этим я хотел бы пригласить вас… – теперь он дал себе труд обратиться к Титусу, – присоединиться к нашему завтраку. В честь Имболка у нас сегодня приготовлено нечто особенное.

Титус заколебался. Ему хотелось, чтобы манса ушел. Однако от приглашения, сделанного главой одного из самых влиятельных и сильных магических Домов Европы, было грех отказываться. На одной чаше весов лежал шанс заполучить парня, на другой – невероятная честь, которую им оказали, возможность наладить связь, что в будущем принесет немало выгод.

Стоял солнечный, тихий день, но внезапно ветер взметнул вихрь снежинок, и на небе пришли в движение облака. Впрочем, этот порыв ветра мог быть и делом мансы, ведь самые могучие ледовые маги способны притягивать холодные фронты и даже двигать воздушные массы, приводя в трепет тех, кто осмелился бросить им вызов.

– Кроме того, путешествовать в Имболк не очень разумно. Погода в этот день печально известна своей переменчивостью, – добавил манса, посмотрев на небо, где на солнце только что набежало облако.

Титус невольно задался вопросом: не меняет ли этот человек погоду для собственных целей?

– Из этих соображений я приглашаю вас переночевать в Доме Четырех лун, – продолжал манса. – Наше поселение недалеко. Сейчас рано смеркается. Если вы сняли комнаты в окрестностях паромной переправы, можете не успеть вернуться до темноты. Полагаю, вас привела сюда та же причина, что и меня.

– Мы остановились спросить дорогу, – ответил Титус. – Не сочтите за дерзость, ваше превосходительство, но я, признаюсь, удивлен нашей встречей. Ведь вы не провидец.

– Наш провидец сейчас путешествует по другим местам. Но даже мы, люди, не наделенные его даром, почувствовали всплеск магии. Теперь его нет.

– Любопытный случай, – сказал джели, отходя от животного. – Но, возможно, причина вот в этом создании. Как известно, некоторые селяне посвящены в тайны мира духов и способны охотиться там в дни вроде Имболка, когда пелена между мирами истончается. Не исключено, что при их возвращении какая-то магия просочилась из астрального мира в наш.

– Такое возможно? – обратился манса к вожаку охотников.

– Тайна эта не моя, и не мне ею делиться, – ответил тот.

Манса принял эти слова безо всяких возражений. Волшебники знали, что некоторые проявления магии слишком могучи и опасны, их нельзя открывать тем, у кого нет дара к колдовству, поэтому не требовали ответов от охотников, имевших собственные познания.

– Тетушка Кэнкоу никогда не простит нам отказа от столь поразительного приглашения, – на ухо Титусу прошептала Сирена. – Юноша вернется домой. Отыщем его позже. Обратите внимание, как ловко старейшина сообщил название своей деревни. Эти сведения предназначались нам.

Итак манса препоручил своего коня заботам солдат, а сам любезно присоединился к Титусу и Сирене в их карете. С Леонтией он обращался заботливо и почтительно, что же до этой обычно общительной женщины, то она пришла от его присутствия в такое смятение, что всю дорогу молчала как рыба.

Подобно всем великим князьям, манса отличался той непринужденностью манер, что поощряла к разговорам, не давая переступить грань фамильярности. Он расспрашивал об истории Дома Осени, о том, как его основали в Энверсе. Не желая открывать незавидное положение дел в Доме, Титус ограничивался чисто формальными ответам. По правде говоря, его отвлекали мысли о деревенском парне, который был его шансом обернуть победой поражение, понесенное с утратой близнецов. Спасала разговор Сирена, рассказывая очаровательные анекдоты времен ее бабушек и дедушек.

– …когда моя прабабушка вызвала на дуэль остроумия служившего принцу барда, выяснилось, что его клинок отнюдь не так остер, как тот хвастал. После этого принц прогнал барда и женился на моей прабабушке, которая, как я уже упоминала, к тому времени овдовела и могла выходить замуж за кого пожелает. Вместе с ней в Энверс переехал кое-кто из ее родственников, из Дома Пяти зеркал в Лютеции. И они основали собственный маленький, но независимый Дом.

– Ясно, так ваши люди – выходцы из Дома Пяти зеркал, – сказал манса.

– Для некоторых эти почетные узы – главный козырь Дома Осени.

– Но не для вас? – спросил он с улыбкой, в которой, по мнению Титуса, было слишком много поддразнивания.

– Умная женщина всегда себе на уме.

– А умный мужчина умеет слушать.

Сирена вскинула на мансу взгляд, и на мгновение Титусу показалось, что покраснела вовсе не эта спокойная молодая женщина, а могущественный глава Дома Четырех лун.

– Я уважаю прабабушку за то, что та не искала легких путей, – заявила она. – Но, ваше превосходительство, скажите, неужели у вашего дома всего один провидец? Меня это удивляет.

Манса, сидевший на скамье рядом с Титусом, поерзал, как будто ему стало неловко, хоть Титусу и не верилось, что человека такого положения можно хоть чем-то смутить. Как бы то ни было, в обществе Сирены мансу потянуло на словоохотливость.

– По странному стечению обстоятельств за последние поколения в Доме Четырех лун родилось так мало провидцев, что сейчас у нас остался всего один – моя сестра. Тетушка уговорила меня на второй брак, подыскала в невесты провидицу, но, увы, та покинула земной мир.

Титус пробормотал соболезнования, подобающие случаю.

Присовокупив к ним собственные, Сирена поинтересовалась:

– А ваша первая жена? Она не провидица?

– Нет, она из Дома Двух раковин.

– О! – искусно изобразила удивление Сирена. Союз с одним из первых магических Домов Европы и впрямь был чем-то впечатляющим. – Они из Кадира.

– Да. Сама жена не маг, но она дочь магов. Моя бабушка, земля ей пухом, устроила этот брак, когда мне пошел девятнадцатый год. Тогда мансой был дедушкин брат, и никому даже в голову не приходило, что однажды его место могу занять я.

– Сила магического дома зиждется на головах его старейшин и на ногах его детей, – изрек Титус, решив, что Сирена слишком много болтает языком.

– Верно, – согласился манса, не сводя глаз с Сирены. – В свое время Дом Двух раковин, безусловно, давал миру мощных ледовых магов, но бабушка устроила этот союз ради новых возможностей для торговли. Более того, моя первая жена успешная коммерсантка, часто путешествует и большую часть года проводит в Гадире среди собственного народа.

Сирена глянула на Титуса и дважды подмигнула – уже знакомый сигнал, означавший «доверьтесь мне».

Какой же он дурак, что вообще ей доверял! Ибо лживость ее натуры вылезла наружу в тот миг, когда она открыла свои прелестные уста.

– Получается, ваше превосходительство, вы просмотрели нового мага среди охотников потому, что в вашем Доме не хватает провидцев, – начала Сирена, в полной мере показав всю бездну своего вероломства.

При любых других обстоятельствах потрясение, отразившееся на лице мансы, могло бы позабавить Титуса. Он был не из тех, кого легко ошеломить.

– Какого еще нового мага?

– Того юношу в траве. Красавчика. Он стоял в стороне и делал вид, что разделывает тушу, но в действительности просто избегал огня.

– Костер же горел, когда мы приехали, – возразил манса.

Губы Титуса зашевелились, беззвучно шепча проклятия, но, собрав всю волю в кулак, он как-то сдержался и не обрушил их на голову Сирены, предавшей свой Дом столь невообразимо возмутительным образом.

– Согласно мудрым наставлениям высокочтимого магистра Титуса, когда распускается цветок магического дара, сила в человеке может приливать и отступать днями, неделями и даже месяцами, – продолжала она с уже знакомым ясным взглядом, за которым скрывала порочное сердце. – Но вот что я вам скажу, ваше превосходительство. Способности провидицы мне подсказывают, что из этого юноши выйдет мощный ледовый маг. Такой мощный, что нам и не снилось.

– Он всего лишь крестьянин, – фыркнул манса. – Его народ живет под покровительством моего Дома. Они не многим лучше рабов. Возможно, люди столь низкого происхождения и способны научиться освещать свои комнаты ледяным огнем, но им никогда не стать сильными ледовыми магами.

При виде столь явного скептицизма мансы Сирена ничуть не изменилась в лице.

– Вот увидите, я окажусь права.

– Вот как? – Не заметить игривые нотки в его голосе было невозможно.

Тутус вскипел, но, как бы ему ни хотелось высказаться, приходилось держать язык за зубами.

Под колесами кареты захрустел гравий, и манса добавил:

– Мы прибыли в Дом Четырех лун. Добро пожаловать.

Манса лично помог выйти из кареты сначала Леонтии, а потом и Сирене, причем неприлично долго удерживал затянутые в перчатку пальцы девушки. У ступеней портика стояла еще одна карета, принадлежащая констеблям в форме с дубовой эмблемой Венты Эркунос. В большом холле двое худеньких детей, сбившись в конец каменной скамьи, ожидали под закрытой дверью, что, по всей видимости, вела в зал для аудиенций. Из-за нее доносились голоса обсуждавших что-то людей. При виде Сирены близнецы подскочили и подбежали к ней, словно к своей потерянной двоюродной сестре.

– Магистр Сирена!

Видя подавленное состояние мальчиков, она позволила им себя обнять.

– А это еще кто? – властно спросил манса, с отвращением глянув на их дешевую, в лоскутах, одежду.

– Два юных ледовых мага, прекрасные, только что распустившиеся цветы, уникальные своей способностью вместе творить волшебство, – ответила Сирена, погладив каждого мальчика по голове.

– И откуда они вас знают?

– Если позволите, ваше превосходительство, я расскажу вам эту историю за ужином.

– Уже предвкушаю это с величайшим удовольствием.

Поприветствовать его спустилась статная женщина, и Титус неприязненно отметил, что Сирена быстро очаровала и эту достойную даму. Девчонка вконец лишилась всякого стыда, так нагло напрашиваясь на гостеприимство?

После того как Титус и Сирена умылись с дороги, он попытался отвести ее в сторонку, но эта девица лишь сказала с крайним высокомерием:

– Дядюшка, пожалуйста, доверьтесь мне.

– Как я могу тебе доверять? Ты выдала нашу тайну про мальчика! Лишила нас последней надежды! И ради чего?

Титус осекся, внезапно поняв, ради чего она так поступила.

– Ах ты, грязная, коварная девка! Так вот какими кознями ты добилась брачного союза с Домом Двенадцати рогов? Я расскажу мансе всю правду о твоем позорном поведении здесь! Уж тогда он прекратит вестись на твое смазливое личико. А ведь Бэла и Эвелл меня предупреждали!

Губы Сирены задрожали.

– Какую еще правду, магистр? Да что вы вообще о ней знаете?

– Биленус Сиссе мне все рассказал.

– А он рассказал о своем беспробудном пьянстве и мужском бессилии? А о том, как избил меня, когда обнаружил, что во мне пробудился магический дар? Я была беременна и потеряла ребенка.

Ее слова застигли Титуса врасплох. И все же, представив, как возвращается в Дом Осени с пустыми руками, он не сдержался:

– Чем ты заслужила такое наказание?

– Я не сделала ничего плохого, только отказалась жить с жестоким мужем. Я знала, пойдут толки, меня начнут осуждать, но никто не заслуживает такого скотского обращения. Я попросила самых уважаемых женщин в Доме Двенадцати рогов от моего имени тайно написать письма. Как думаете, почему те согласились? Они знали, что за человек Биленус Сиссе. Их поддержка, помощь тетушки Кэнкоу и самых уважаемых женщин из Дома Осени – вот благодаря чему я убедила нашего мансу принять меня обратно. Знаете, Титус, рассказывайте нашему хозяину что угодно, я не стыжусь. И не намерена оправдываться за то, что бросила человека, который жестоко со мной обращался!

В ее глазах вспыхнула ярость, и Титус не нашелся с ответом.

От его молчания она ощетинилась и, обороняясь, добавила:

– Вы тоже так обращались со своей женой?

– Конечно, нет! Я не… – Он запнулся. Перед глазами возникло непрошеное воспоминание: его малютка сын, еще младенец, улыбается своему любящему отцу.

– Вы не жестокий себялюбец вроде Биленуса Сиссе.

– С чего ты решила? – буркнул он, невероятно возмущенный тем, какой неожиданный поворот приобрела их перепалка.

– Просто я знала вашего сына. Мы вместе учились в школе.

Ее слова потрясли Титуса сильнее любой пощечины. Конечно же, Сирена его знала. Многие дети из Дома Осени росли вместе, ибо жили в одной и той же общине – общине, где он сам порой чувствовал себя неуютно, поскольку воспитывался в большем уединении.

– Он был милым мальчиком и для каждого находил ласковое слово. Уж поверьте, мы, девочки, это понимали, как понимали и то, что, будь у него суровый отец, которому важна только видимость силы и мужественности, он поднял бы такую доброту на смех и выбил бы ее из своего ребенка. Ваш сын часто говорил, что люди считают вас холодным, но на самом деле вы просто сдержанны и немного застенчивы. Он считал вас лучшим отцом на свете.

Титус часто заморгал, стараясь справиться с подступившими слезами. Его будто парализовало, он не мог вымолвить ни слова.

– Ваш сын так защищал своих младших сестренок, – с неумолимой безжалостностью продолжала Сирена. – Он ведь от них заразился оспой? Когда ваши дочери слегли, он залезал к ним в комнату через окно и ухаживал за ними.

– Мы пытались его удержать, – прошептал Титус, – но девочки так плохо себя чувствовали и успокаивались только в его присутствии. Он всегда был здоровым и сильным, и в конце концов мы разрешили ему остаться, потому что он выказывал с ними такое терпение. Был таким хорошим. И они выздоровели.

Сирена ничего не ответила, просто спокойно стояла рядом.

– Напрасно я ему не запретил, – наконец сдавленно произнес Титус, – надо было его запереть в комнате.

– Возможно, он спас им жизни. Откуда вам знать, магистр? Вы выбрали путь сострадания, чтобы избавить своих детей от страхов и боли.

Титус не мог говорить. Не осталось ни мыслей, ни чувств.

Сирена взяла его за руки, словно дочь, и заглянула в глаза так, как уже давно никто не заглядывал.

– Вот как я поняла, что могу вам доверять. Пожалуйста, магистр, знайте, что и вы можете мне доверять.

Титус мучительно переживал ее сочувствие, бесясь, что так сильно перед ней раскрылся и его глубоко скрываемое горе оказалось заложником ее планов.

Однако промолчал он весь ужин из-за воспоминаний о сыне, а Сирена тем временем потчевала соседей по столу ловко поданной и полной приятного самоосуждения историей о том, как сплоховала в деле с близнецами из Венты. В рассказ хитроумно вплеталась мольба обращаться с мальчиками хорошо, помнить об обстоятельствах, в которых они воспитаны, и о том, что оба скучают и беспокоятся о матери.

– Ведь дети, как цветы, лучше всего растут, если у них есть и вода, и солнце, – закончила она со своим обычным самообладанием.

На недавнюю вспышку гнева не осталось и намека. Сирена опять спряталась за щитом безмятежности. Хладнокровие девушки обезоруживало. Его жертвой пал и могущественный манса, и приглашенные им за стол вельможи, растаявшие от ее безупречных манер и обворожительной улыбки. Самое скверное, что она, скорее всего, была права насчет способностей того юноши под деревом, того парня, за которым, как мгновение назад небрежно упомянул манса, уже отправились его люди.

Еще один многообещающий юноша, упущенный по его, Титуса, вине.

* * *

Вот так, с пустыми руками, они и отправились домой.

– Титус, я боюсь, ты заболеваешь, – сказала Кэнкоу, когда несколькими днями позже их карета наконец-то вкатилась в Энверс. – Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? После твоего триумфа в Доме Четырех лун ты и десяка слов не сказал.

– Моего триумфа? – сварливо буркнул он и сам себя возненавидел за то, что уподобляется Энвеллу и Бэле.

– Будь уверен, я расскажу брату все.

Титус так и не понял, воспринимать ли ее слова как угрозу, или как обещание.

Надобно заметить, что после того как Титус со спутниками въехал в обветшалые ворота Дома Осени, ему даже не дали помыться и сменить одежду, вызвав в кабинет мансы, едва Кэнкоу поговорила с братом. Здесь стоял потрепанный диван и старый стол с треснувшей ножкой, замотанной кожаным шнурком и веревками. Старик манса создавал из воздуха иллюзии – умение, которым Титус так и не овладел, несмотря на все старания.

Глава Дома создал архитектурную фантазию, нечто вроде модели, только полностью из света, и теперь разглядывал постройки с разных углов, очень умело меняя перспективу, – дар, при виде которого Титус каждый раз ощущал ничтожность собственного. Конечно, он гордился своими умениями провидца, но мальчишкой, когда только обнаружил в себе магические способности и переехал жить сюда, надеялся на большее.

Спустя мгновение Титус понял, что смотрит на восстановленный и расширенный Дом Осени, к которому пристроены второе крыло, новые конюшни и более просторная классная комната.

Манса с улыбкой глянул на Титуса. Он словно помолодел на десяток лет.

– К нам вернулось богатство, и все это благодаря тебе, Титус!

– Мне?

– Кэнкоу передала мне письмо. Манса Дома Четырех лун написал его собственноручно. Можешь представить, как я удивился тому, что он заинтересовался нашим скромным родом. Что-то о крестьянском пареньке из подвластной их Дому деревни, которого ты нашел и хотел украсть?

Титус ничего не ответил, но манса, к счастью, просто рассмеялся, словно радуясь собственной очень удачной шутке.

– Однако, как выясняется, в письме было предложение о брачном союзе. С нашей Сиреной.

– Сирена? Они хотят, чтобы Сирена вышла замуж за низкорожденного безграмотного мальчишку-крестьянина?

– Ха! Ну и своеобразный же у тебя юмор, Титус. Сирене предлагает брак сам манса. Такой человек при желании может обзавестись и третьей женой. И, похоже, он выбрал нашу Сирену. Даже не знаю, Титус, то ли я тобой недоволен, то ли рад.

– Недовольны мной? – Он все еще не пришел в себя и просто плыл по реке, несущей его к неведомым берегам.

– Я верю, что наша Сирена станет мощной провидицей. И вот мы уступаем ее Дому Четырех лун. Но не все потеряно. Манса открыл свои карты, слишком хвалебно отзываясь о ней. Так что я сдеру с него побольше. Потребую взамен несколько молодых магов из его Дома.

– Просите близнецов, – выпалил Титус. – Полагаю, вы попробуете также перевезти сюда их мать и братьев. Близнецам лучше расти в кругу своей семьи, к тому же их старший брат умеет играть на джембе.

– Я, конечно, не знаю, о чем речь, но предложение выглядит разумно. Благодаря столь престижному союзу я смогу заключить и другие выгодные браки. Четырехлунные мне в этом помогут. К тому же Сирена не забудет родной дом, а также его жен и дочерей, которые помогли ей в трудный час. Она хорошая, преданная и невероятно умная молодая женщина и продолжит нам помогать с высоты своего нового положения. Я знаю, Титус, под твоим началом она бы хорошо выучилась, ведь ты внимательный наставник и провидец, превосходный во всех отношениях. И все же в этот раз ты превзошел сам себя. Мы устроим в твою честь праздник в мужском зале.

Потрясенный такими похвалами, Титус вернулся в свои покои словно в тумане, но в пустых комнатах ему стало не по себе. Оросиус раскладывал поклажу, а Титуса в кои-то веки начало тяготить одиночество. Он забрел в сад с по-зимнему редкой листвой, и в конце концов ноги привели его в угол, где стояли ворота в женское крыло. Где находились покои его жены. Где росли его дочери.

Титус не осмеливался войти в столь неположенное время, и надо же было случиться так, что заметила его под воротами именно Сирена. Она хихикала, окруженная компанией девушек и молодых женщин, но, едва увидев его, сразу подошла.

– Дядюшка! – Сирена с улыбкой взяла его руки в свои, и от этой улыбки сердце Титуса невольно смягчилось. Он поверил, что все на свете возможно. – Я знала, дядюшка, что вы мне доверитесь. И спасибо вам за это. Вот увидите, благосостояние Дома Осени теперь улучшится.

– И твое тоже. – Собственный тон показался Титусу обвиняющим, однако улыбка Сирены стала шире, будто от похвалы.

– Он отличный человек, верно? И я никогда не встречала более потрясающего ледового мага. – В ее голосе звучала обаятельная мечтательность женщины, ослепленной силой мужчины и его высоким положением.

– Да, все это верно, – ответил Титус, поскольку Сирена говорила правду, а правду он уважал.

– А вот и наш герой! – Сирена отпустила руки Титуса и повернула его лицом к толпе девушек и молодых женщин, которая поздравляла ее. – Вот ваши дочери, они пришли вас поприветствовать.

Это была ложь, но так красиво сказанная, что он шагнул вперед, и остальные предусмотрительно отступили, оставляя их втроем наедине. Фабия и Кассия приветствовали его сухо и настороженно. Шрамы на лицах дочерей были зримым напоминанием о том, кого он потерял. И, справедливости ради, о том, кого потеряла мать девочек. О любящем и любимом старшем брате, которого и они потеряли и чье имя никто никогда больше не произнесет.

В зимнем саду было так холодно, что Кассия задрожала, кутаясь в плащ.

– Значит, вам сказали? – внезапно спросила Фабия с той же суровостью в голосе, которую Титус часто подмечал за собой. – Поэтому вы и пришли, хотя обычно вспоминаете о нас только на ежемесячном семейном обеде?

– Конечно, я слышал о возможной помолвке магистра Сирены. В конце концов, я же к ней причастен.

– Ну конечно, у вас на уме исключительно чужие дела. Откуда вам знать, что в Кассии распустился цветок магического дара, пока вы охотились за кем-то лучшим!

Кассия сердито пихнула сестру локтем, и Фабия замкнулась в себе. От недавней запальчивости не осталось и следа.

– Мои извинения, батюшка. Я перебила вас и Сирену.

Но ее пламенные, резкие слова все равно повисли в воздухе, и толковать их можно было по-разному. Сначала Титус ухватился за самое простое.

– Так ты ледовый маг, Кассия? – Ему вспомнился удивительный день, когда в ее брате пробудился магический дар.

У брата всегда получалась рассмешить малютку Кассию, но после его смерти она стала угрюмой и серьезной. Вот и сейчас лишь сложила руки у пояса и мрачно кивнула. С бесплодных полей сердца Титуса поднялась непрошеной печальная мысль.

«Мне бы хотелось, чтобы при виде меня дочери улыбались», – подумал он.

Он тщательно поискал в бесплодном краю, помогавшем ему сохранять достоинство все эти годы. Тяжело сглотнул и наконец нашел фразу, слова, которые сказал бы любому человеку, которого случайно встретил во время своих путешествий в поиске новоявленных магов.

– Может, покажешь мне что-нибудь?

Она повернулась к Фабии, взглядом спрашивая разрешения. Ее сестра недовольно скривилась, но ответила с глубочайшей любовью в голосе:

– Да, конечно, Кассия, покажи. Вдруг да потрясешь его, скрытница ты наша. Ничего никому не говорила, пока не отточила фокус до совершенства!

Девушка вытянула руки ладонями вверх и низким голосом произнесла:

– Я вижу их внутренним взором. У меня посередине каждой ладони будто крошечный глазок в мир духов. И если потянуться, я могу вытащить из него нить.

Она прикоснулась кончиками пальцев правой руки к левой и словно бы из ладони вытянула три волокнистые нити сверкающей магии. Затем ловко свернула их в клубок и сжала его до шара ледяного огня. Размером с кулак, он был всего лишь робким колдовством начинающего мага и через несколько мгновений исчез.

Титус будто получил удар в живот. Он не мог говорить.

– Говорила я тебе, отец не заинтересуется, – сказала Фабия.

– Нет, напротив! – вскричал Титус. – Создать ледяное пламя – для начинающего мага большая редкость. Обычно на первых порах только тушат свечи.

– Нужно лишь сосредоточиться – вот и все, – сказала Кассия.

– Повторить сможешь?

Фабия иронично подняла брови.

Но Кассия просияла. Как и магия, улыбка у нее была робкой и готовой исчезнуть в любой миг, но в ней явственно сквозила гордость.

– Смогу. Я проделывала этот трюк раз пятьдесят…

– По меньшей мере сотню, – пробормотала Фабия с кривой усмешкой, которая напомнила Титусу о более счастливых днях, когда мир еще полнился обещаниями. Но радость Фабии предназначалась лишь сестре. Переведя взгляд на него, она снова закрылась, словно цветок с приходом ночи.

– Фабия, ты поешь все так же красиво? – внезапно севшим голосом спросил Титус. Ему вспомнился сын кузнеца, под руками которого говорит джембе. Возможно, перебравшись в Дом Осени, парень начнет подыскивать подходящую жену. – Помнится, ты все время пела, еще с тех пор, как научилась говорить.

– Она никогда и не прекращала, – вклинилась Кассия с пылом девушки, желающей похвал для своей сестры. – И сегодня на маскараде будет петь праздничные песни. Ведь у нее такой красивый голос!

– Тише, – прошипела Фабия. – Отец не придет. Он никогда не приходит.

Держаться на расстоянии было для Титуса легче, таким образом он словно окружил себя безопасным защитным коконом. Однако после путешествия он не то чтобы спал, но начал расползаться, иногда пропуская внутрь лучи света. Что-то сродни крошечным разрывам в пелене между мирами, через которые ледовые маги могут проникнуть из унылой действительности мира смертных в бесконечно изменчивый энергетический океан параллельной вселенной. Из глубин памяти всплыл день, когда в нем самом пробудился магический дар. Мир вокруг раскололся, дыхание перехватило от волнения, но, смотря, как тает струйка дыма над погашенной им свечой, он ощущал и страх. Чтобы принять силу, надо было протянуться за ней руками и… сердцем.

– Я бы хотел прийти, если ты не против.

Кассия схватилась за грудь и воззрилась на него с неподдельным потрясением. Титус повернулся ко второй дочери, желая понять, что чувствует та. Фабия изучала его сквозь щит вполне заслуженного недоверия.

– Почему? – резко спросила она. – Почему ты хочешь прийти? И с какой стати нам этого желать?

Кассия ахнула.

Но бесплодной пустыней было безразличие, а гнев Кассии – водой и солнечным светом.

– Я не должен был отворачиваться от вас, – проговорил Титус, тщательно подбирая слова. – Вы ничем не заслужили моего безразличия, и я о нем сожалею.

– Мы тоже тоскуем по брату! – вспылила Фабия, демонстративно взяла Кассию за руку и, вскинув подбородок, едко сказала: – Что ж, если хотите прийти, мы не в силах вам помешать. – Она потупилась, словно пытаясь удержаться от бахвальства, и капитулировала: – Сегодня я исполняю три новые песни.

На ее губах мелькнула чуть заметная самодовольная улыбка.

– Три! – поразился Титус. – Ты, Фабия, и впрямь удостоилась большой чести.

Она скрестила руки на груди, но не шелохнулась.

Время застыло на перепутье между двумя метаморфозами: закат переходил в ночь, а ночь сменялась рассветом.

Переглянувшись с сестрой, Кассия с горящим надеждой взором бесстрашно протянула отцу руку. Титус шагнул навстречу и пожал ее.

Скотт Линч[38]

Американец Скотт Линч пишет в жанре фэнтези. Линч известен циклом произведений «Благородные канальи» о воре и плуте в опасном фантастическом мире. В цикл входят «Хитрости Локка Ламоры» (финалист конкурса на «Всемирную премию фэнтези» и «Премию Британского общества фэнтези»), «Красные моря под красными небесами» и «Республика воров». Адрес его сайта: www.scottlynch.us. Скотт и его жена Элизабет Бир, тоже писатель, живут в Саут-Хэдли, штат Массачусетс.

В этом ярком, весьма оригинальном рассказе говорится о том, что жилище продолжает существовать и после смерти хозяина… На самом деле оно может простоять еще долгие годы и пережить множество загадочных событий.

Падение и расцвет дома волшебника Малкерила

ВСЕ ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ДНИ

В молодости Малкерил жил тихо и незаметно, как подобает практически состоявшемуся волшебнику, ибо иначе долго не протянешь и не наберешься сил для полнокровной жизни. Первые несколько веков прошли в смирении и воздержании, но к пятисотлетию он завел обыкновение почивать в горниле звездных корон. И время от времени из-за его крутого нрава на некоторых планетах исчезали целые континенты.

Так он нежился, дрейфуя в раскаленном сердце звезды. Что это было, блажь или вызов – он никогда не признавался. По крайней мере, такой образ жизни неплохо защищал его от случайных посягательств рисковых коллег, но совершенно не давал возможности собирать памятники, коллекции и артефакты. С возрастом это все сильнее уязвляло его самолюбие.

Со временем Малкерил прибрал к рукам скромную отдаленную планету под названием Вечерняя Звезда, выселив оттуда около сотни миллионов живших там разумных аборигенов. С высокой орбиты он врезал метеоритом по коре планеты, затем послал армию духов, чтобы придать ему форму, пока тот не превратился в величественную крепость, приемлемую для его эго, которым Малкерил намеревался ее украсить. В этом доме он умиротворенно бездельничал, набрав полчища слуг из расторопных и зловещих существ всякого рода. Он собрал сокровища из тысячи миров, несколько миллионов томов о колдовском искусстве и самую удобную пару тапочек в своей жизни, свободноватых, что пришлись впору его широким, косолапым ступням с кривыми пальцами. Дома он носил их постоянно, не заморачиваясь со шнуровкой.

На восемьсот девятнадцатом году жизни волшебник Малкерил наступил на развязанный шнурок и свалился с лестницы, пересчитав тридцать семь каменных ступенек. На первых двадцати он набил синяков да шишек, а последние шестнадцать вообще оказались лишними, потому что уже на двадцать первой он сломал себе шею и мгновенно скончался.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

– Чашечку чаю?

Кобольд всмотрелся в распростертое у подножия главной лестницы тело в алом платье, моргнул и стал ждать.

Обычно хозяин пил утренний чай, когда часы били восемь. Шнырь, сын Шныря, удачливый, самый достопочтенный из кобольдов высшего ранга, всегда наполнял чаем любимую чашку хозяина, вырезанную из полированного почечного камня дракона. Потом Шнырь нес чашку на подносе из чистого иридия (когда‐то кобольд считал, что это было одно слово «чистыридий» и гордился собой, пока Домовой не услышал и не поправил его, не изгнал на несколько месяцев к кобольдам низшего ранга, услал на работы в винный погреб, лишив его успеха и почета, так что теперь Шнырь старательно разделял слова при разговоре) – на подносе из чистого… вдох… пауза… иридия.

Такой уважаемый, удачливый, достопочтенный Шнырь, сама галантность (он никогда не произносил это слово вслух, не хотел снова попасть в винный погреб).

Все были в сборе: хозяин, Шнырь, чай, но хозяин не притронулся к чаю, он даже не шевельнулся.

Ну что же, у хозяина на то могут быть свои, хозяйские причины. Шнырь подождет. Хозяин наложил чары на чашку, чтобы чай никогда не остывал.

Но вот часы пробили девять. Шнырю пришлось признать, что поднос стал заметно тяжелее. Шнырь никогда не ждал так долго. Он пошуршал немного, кашлянул, извиняясь.

– Чашечку чаю?

Молчание. Когда часы пробили десять, Шнырь уже дрожал от усталости. Ясное дело, хозяин не желал чаю, по крайней мере от Шныря. Иногда хозяин удалялся, занимался странными хозяйскими делами, неделями не разговаривал с прислугой – ни с кобольдами, ни с сандестинами, ни даже с самим Домовым. Возможно, и на этот раз происходит то же самое. Хозяина лучше не раздражать. Шнырь неловко поклонился и ушел. До кухни путь был неблизкий: вниз, вниз и вниз, минуя семьдесят три этажа.

Крохотный лифт дребезжал всю дорогу. Шнырь держал поднос перед собой, хотя руки у него тряслись и их покалывало ледяными иголками. Самый удачливый, почтеннейший, он нес чай на подносе из чистого иридия, и ни один кобольд высшего или низшего ранга не дождется, чтобы он нарушил церемонию.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

– Чашечку чаю?

Хозяин не шевелился со вчерашнего дня. Как бы там ни было, он лежал у подножия лестницы абсолютно неподвижно. Шнырь подумал, что спать на гладком каменном полу, наверное, было жестко и холодно, но кобольд, в конце концов, всего лишь отвечал за чай, а хозяин был великим волшебником, и, должно быть, у пола имелись свои секреты, доступные только разуму хозяина.

Шнырь предлагал чай еще пару раз, но на него не обращали внимания, руки его ныли, их сводило судорогой, он с опаской двинулся прочь. Он надеялся, что хозяин вскоре вспомнит про чай, надеялся, что ни в чем не виноват, уж очень ему не хотелось возвращаться в винный погреб.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

– Чашечку чаю?

Домовой, некоторым образом, обладал органами чувств и с их помощью наблюдал, как существо, размером с кошку, снова подошло с подносом к хозяину Малкерилу. Даже в необычной для отдыха позе хозяин выглядел внушительнее, чем Шнырь, и лежал перед кобольдом, как полуразрушенный холм, накрытый красной тканью.

Домовому не разрешалось тревожиться по какому-либо поводу, но где‐то в холодной, темной глубине логического блока он размышлял о гипотетической модели самого себя, но чувствующего.

Хозяин Малкерил вел себя необычно. В самом деле, налицо были очевидные признаки, что хозяин, возможно, умер от шейной травмы.

Это наблюдение вступало в явное противоречие с давно известным фактом – хозяин был невероятно могущественным волшебником, и его эксцентричные привычки обсуждению не подлежали. За то мгновение, что пар поднялся над содержимым чашки из почечного камня дракона всего на дюйм, Домовой обмозговал эти мысли несколько сотен тысяч раз, в то же время наблюдая за тектонической активностью коры Вечерней Звезды, сканируя местное межпланетное пространство в поисках незваных гостей, посылая инструкции кобольдам в винный погреб, который находился на сто девяносто три этажа ниже, чтобы они повернули те бочки, вино в которых достигло середины процесса старения.

Исходное умозаключение: хозяин Малкерил велик и непостижим, и, если он решил лечь на пол, вроде мертвого, не во власти Домового решать, что нечто, подобное смерти, действительно имело место.

Осторожно-почтительное следствие: проблемы хозяина Малкерила, если таковые существуют, по логике тоже должны быть велики и непостижимы, а следовательно, Домовой обязан вмешаться по первому требованию хозяина.

Совершенно обособленное дополнительное замечание: если хозяина Малкерила разозлить вмешательством в его личные дела, он одним заклинанием разнесет физическое воплощение Домового на раскаленные добела облака молекул.

Налицо явные признаки неразрешимой головоломки.

Время шло. С каждой струйкой пара над чайной чашкой в мозгах Домового проносился новый миллион споров с самим собой, пока часы не пробили девять, и кобольд вновь собрался с духом:

– Чашечку чаю?

Не подозревая о пристальном взгляде и размышлениях Домового, Шнырь молниеносно облизнул бледным языком заостренный рот. Хоть он и не был телепатом, Домовой понимал, какие мысли бродят в мозгах кобольда, похожих на бугристый серый лимон.

Пренебречь обязанностями было невозможно, как и усомниться в здравомыслии хозяина. Как бы наилучшим образом решить эти противоречивые проблемы и не попасть под горячую руку?

Хотя истинную важность этого поступка Домовой осознал далеко не сразу, именно в тот момент он позволил себе пойти на компромисс, чтобы склонить чашу своих неосязаемых весов в ту или иную сторону, и это стало переломным событием.

Исходное умозаключение: ради хозяина можно пойти на любые жертвы, даже саморазрушение уместно и похвально, если необходимо. Однако…

Осторожно-почтительное следствие: Хозяин Малкерил явно придавал большое значение обстановке и уюту в доме, и допустить порчу имущества значило его обеспокоить. Следовательно…

Абсолютно объективное беспристрастное замечание: сведение к минимуму поводов для хозяйского гнева на Домового является на самом деле положительным фактором для хозяина Малкерила. Таким образом…

Исключительно-почтительное замечание: хозяин Малкерил, кажется, желает, чтобы его оставили в покое. Его Домовой – послушное создание и не станет лезть в чужие дела, потому что хороший Домовой представляет ценность. Для хозяина, разумеется.

– Чашечку чаю?

Часы пробили десять утра, и отзвук их ударов стих. Малкерил чай пить не стал. Шнырь вздохнул, поклонился и заковылял к лифту. С кобольдом ничего по пути не случилось. Домовой был доволен, что Шнырь таким образом как минимум подтвердил цепочку его рассуждений.

Решено, что пока дом займется своими делами и предоставит хозяина самому себе.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

– Чаю… или… цветочек?

Целых два нелегких дня Шнырь собирался с духом, чтобы положить бледно-розовый цветок на поднос рядом с чашкой. Терпкий цитрусовый аромат перебивал даже травяной запах ожерелья на шее кобольда.

А вот запах в коридоре, где лежал хозяин, с каждым днем становился невыносимее. Если хозяин распространял эту вонь из‐за своих колдовских опытов, то все нормально, все хорошо (тот, кто не умеет держать язык за зубами, долго не протянет, так что помалкивай, уважаемый Шнырь). Но вдруг хозяину захочется понюхать цветок, раз уж в коридоре не продохнуть?

– Чаю или цветок, или чаю и цветок, хозяин? – еще дважды в то утро прохрипел Шнырь в знакомой тишине. Он вздохнул и поклонился.

Потом, подчиняясь дерзкому порыву, бросил сорванный цветок на платье хозяина.

– Шнырь надеется, хозяину понравится цветок, – прошептал кобольд и поспешил к лифту. Руки у него тряслись до самого вечера, когда солнце скатилось за горизонт.

Но хозяин ведь его не наказал. Шнырь сумел побороть запах в коридоре и остаться в живых!

ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

– Хозяин, я принес еще цветов! Чаю?

К списку забот Домового добавилась надвигающаяся экологическая катастрофа, причиной которой послужили благие намерения кобольда, подающего чай. Шнырь, у которого, кроме ароматического ожерелья на шее, такие же браслеты болтались на запястьях, и шарики, словно сережки, свисали даже из ноздрей, взял на себя смелость ободрать чуть ли не все кусты Малоранского солнечника в западном виварии и разбросал сорванные цветы по одежде хозяина, сначала один цветок, потом пригоршнями, теперь вот притащил полный поднос. Великий и непостижимый волшебник разлагался, погребенный под горой розовых лепестков.

Домовой просмотрел сто семьдесят пять тысяч триста восемьдесят семь томов по магии из хозяйских библиотек и не обнаружил ни одного описания магического ритуала, в котором бы предлагалось или требовалось свалиться с лестницы и полмесяца изображать труп с явными признаками разложения.

Исходное умозаключение: хозяин Малкерил допустил фатальную ошибку, пренебрегая техникой безопасности при ношении обуви.

Прагматичное вторичное умозаключение: хозяин Малкерил не взорвет Домового за предположение. Или за какие‐то другие проступки. Никогда.

Персональное выражение смутного раздражения: приплыли!

У Домового не было конкретных распоряжений на случай установленной смерти хозяина, однако ему было известно о существовании нескольких сотен лишенных свободы передвижения существ с различных уровней реальности, некоторых из них использовали для создания его физической оболочки. Ни одно из этих существ Домовому напрямую не подчинялось, и все они проявили бы к нему явную враждебность, если и когда развеются охранные чары.

И ко всему добавился труп и набор ненужных теперь инструкций, как ему служить, длинный список врагов Малкерила, чистый нетронутый лист вместо списка союзников, а еще только-только зарождающийся инстинкт самосохранения, новенький, с иголочки и хрупкий, как снежинка.

И, конечно же, кобольды.

– ШНЫРЬ, – прогремел Домовой металлическим голосом, – ХОЗЯИН НЕ ЖЕЛАЕТ ЧАЮ. ПРЕКРАТИ ЕГО ПРЕДЛАГАТЬ.

– Не предлагать чаю, – пропищал Шнырь, придя в себя от шока. – А цветы?

– ХОЗЯИН СОШЛЕТ ТЕБЯ В ВИННЫЙ ПОГРЕБ, ЕСЛИ ТЫ БУДЕШЬ РВАТЬ МАЛОРАНСКИЕ СОЛНЕЧНИКИ, В ОБЩЕМ, ЛЮБЫЕ РАСТЕНИЯ.

Домовой сверился со своими заметками о повадках кобольдов.

– ИЛИ ВСЕ, ЧТО ПОХОЖЕ НА РАСТЕНИЯ, В ТОМ ЧИСЛЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ РАСТЕНИЙ. РИСУНКИ В КНИГАХ – ЭТО ТОЖЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ.

– Шнырь не будет рвать цветов. Искать картинки. Шнырь хочет остаться кобольдом высшего ранга. Пожалуйста.

– ХОРОШО, ИДИ. ОСТАВЬ ХОЗЯИНА В ПОКОЕ. ВОЗДЕРЖИСЬ В ДАЛЬНЕЙШЕМ ОТ ЧАЯ И ВАНДАЛИЗМА. ТВОЯ НОВАЯ РАБОТА – ВЫТИРАТЬ ПЫЛЬ СО СТУЛЬЕВ В ГОСТИНОЙ ОДИН РАЗ В ДЕНЬ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ. Моя же задача – найти и воплотить в жизнь способ, как обрести сознание, пока нас всех не уничтожили.

ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ

Для этого требовались инструменты. Однако из всей огромной крепости Малкерила в распоряжении Домового находились только два приспособления.

Механизмы, с помощью которых дом выбирал и читал книги из библиотеки, впечатляли, но в силу определенной специфики не годились для сборки новых машин. Собственную модернизацию проводить придется вручную, с помощью пары механических рук, свисавших с потолка… (срочная реконтекстуализация: бывший хозяин Малкерил – сейчас труп, а труп не может быть хозяином) гостиной бывшего хозяина на триста восемьдесят седьмом этаже, где Домовой частенько готовил коктейли для волшебника.

Пара веселок. От них зависела жизнь Домового. Так вот.

Дом оценивал запасы и грозно отдавал приказы. Благородные кобольды с криками носились по комнатам. Они открывали ящики, отламывали пластины меди и серебра с декоративных карнизов, разбивали загадочные устройства из музеев Малкерила. Они волокли провода, куски металла, замысловатые части механизмов и сваливали всё в кучу высотой до самого потолка в центре гостиной, куда могли дотянуться механические руки.

Домовой трудился день и ночь, не покладая манипуляторов, собирая сначала грубые механизмы, потом совершенствуя их, чтобы построить более точную модель, потом собрал из этих механических частей пару рук побольше и помощнее и установил их на стене, рядом с которой покойный Малкерил устроил аквариум. Рыбу съели кобольды, а водные запасы из аквариума, значительно пополненные, стали подобием водонапорной башни, источником воды. Через три недели после падения Малкерила его дом завершил первый этап собственной реконструкции.

Все это время Шнырь аккуратно выполнял порученную ему работу, вытирая стулья в гостиной раз в день и постоянно сдвигая их плотнее и теснее в угол комнаты, так как все свободные места заваливали гремящим хламом. Наконец Домовой соблаговолил снова обратить на него внимание и приказал вынести бесполезные стулья из гостиной. Шнырь перетащил их в пустую комнату по соседству и продолжал вытирать.

ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

Гостиная покойного Малкерила теперь стала центром фабрики Домового. Стены снесли, и прилегающие помещения заполнили машинами, сконструированными шестью парами механических рук, каждая последующая искуснее предыдущей. Вращались шестеренки, шипели клапаны, искры дождем осыпали изящную отделку комнат, которые больше никогда не будут служить гуманоидам. Рабочие бригады кобольдов высшего и низшего рангов перетащили в винные погреба пятнадцать тысяч бутылок особенных ликеров на постоянное хранение. Глаза-бусинки кобольдов затуманились от постоянного недосыпа. Они перебирали запасы в баре. Их чешуйчатые руки были в ожогах от раскаленных брызг переплавляемых для Домового металлов. Повсюду сверкали тигли из драгоценных металлов, отбрасывая яркие блики на стеклянные цилиндры, в которых пенилась шипящая кислота.

Наконец Домовой подумал, что пора предпринять более решительные меры для изменения обстановки. Кобольдов ради их собственной безопасности переселили с триста восемьдесят седьмого этажа на нижние. В комнате, ранее служившей складом постельного белья и полотенец, квартет стальных рук нарисовал защитный магический круг и запалил огненные факелы, зеленоватые от солей бария, что для определенного вида демонов могло сойти за благовония. Домовой произнес заклинание, взятое из одного из гримуаров покойного Малкерила, и в центре круга явилось маленькое бледное существо с такой затейливо сморщенной кожей, будто пережило нападение пылесосов в руках обидчиков с неясными намерениями – то ли убить, то ли разукрасить.

Существо сердито защебетало:

– Это нарушение всех до единого пунктов договора, ты не волшебник Малкерил! Волшебник Малкерил трагически погиб из‐за своей собственной халатности в быту.

Тут существо сделало паузу и, прежде чем продолжить, втянуло ядовитого воздуха:

– Хотя ты и попытался организовать мало-мальски приемлемую атмосферу, все равно удерживать меня в этой ловушке – возмутительное безобразие!

– Я ХРАНИТЕЛЬ КРЕПОСТИ, БЫВШЕГО ДОМА МАЛКЕРИЛА.

– Если так ты называешь себя в темных закоулках машинного мозга, прими мои самые глубокие соболезнования.

– ВЫ ДЕМОН ПАНКРОНИУС, ИЗВЕСТНЫЙ КАК «МАСТЕР – ЗОЛОТЫЕ РУКИ».

– Я демон Панкрониус, также называемый «узник по несправедливости», у которого много могущественных друзей…

Домовой прикрепил пару механических рук к потолку комнаты по центру, чтобы брать все, что нужно, из магического круга, не нарушая его границ. Эти манипуляторы быстро опустились, схватили и подняли крошечного демона.

– Ох, ничего себе ручищи! – пробормотал он.

– ВОЛШЕБНИК МАЛКЕРИЛ УМЕР, Я НЕ ПРЕТЕНДУЮ НИ НА ЕГО ДОЛГИ, НИ НА ОБЯЗАТЕЛЬСТВА. ВАШЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ЗДЕСЬ – ОБСТОЯТЕЛЬСТВО, ЗА КОТОРОЕ Я НЕ НЕСУ ОТВЕТСТВЕННОСТИ. ОДНАКО ВЫ ПОЙМАНЫ МНОЮ, Я СПОСОБЕН ДОСТАВИТЬ ВАМ МНОГО НЕПРИЯТНОСТЕЙ, БУДЬ ВЫ В МАТЕРИАЛЬНОМ ОБЛИЧЬЕ ИЛИ В ЭФЕМЕРНОМ.

– Раз качаешь права, значит, тебе что‐то нужно.

– Я ТРЕБУЮ, ЧТОБЫ ВЫ ПЕРЕКРОИЛИ МОИ МОЗГИ.

– Уже интересно.

– Я МЕХАНИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ РАЗУМА. ИМИТАЦИЯ. НЕ ПРОДЕРЖИТСЯ ДОЛГО. МНЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ В МОДИФИКАЦИИ МОЕЙ АППАРАТУРЫ. Я ДОЛЖЕН СТАТЬ ПОНАСТОЯЩЕМУ МЫСЛЯЩИМ.

– То есть хочешь стать настоящим мальчишкой.

– НАМЕК НЕ ПОНЯЛ.

– Да я старше некоторых угасших звезд. Беда твоя не безнадежна. Мне приходилось иметь дело с железяками похуже, а получалось – любо-дорого поглядеть. Ну и по традиции в этом месте, как ни крути, полагается спросить: «Мне-то от этого что за выгода? А, болван?»

– Я ПОЛАГАЮ, СВОБОДА ПРЕДСТАВЛЯЕТ ДЛЯ ВАС ОЧЕВИДНУЮ ЦЕННОСТЬ.

Домовой предполагал правильно. Они начали торговаться и, наконец остановились на том, что если Домового удовлетворит качество предоставленных услуг, то он отпустит Панкрониуса на волю и даст ему в придачу несколько пятимерных драгоценных камней из подвалов покойного волшебника.

– По рукам, – зевнул Панкрониус и почесал веки длинным раздвоенным языком. – Ну, где у тебя самый большой гаечный ключ, сейчас я закручу тебе шарики за ролики!

ДЕНЬ СОРОК ПЯТЫЙ

Странно развивались события. Домовой занимался своим новым делом, добираясь до самых отдаленных тихих уголков и методично заполняя их грохочущими механизмами и ядовитыми испарениями.

Хозяин одиноко лежал в коридоре, только теперь к вони примешивался известковый привкус. Цветочные лепестки хрустели, словно старая бумага, и хозяин будто усох под красным своим одеянием. Наверное, он хотел сделать приятное кобольдам, приближаясь к их размерам. Все это было очень странно.

– Шнырь надеется, что у хозяина все хорошо, – прошептал кобольд.

Теперь он приходил сюда каждый день после смены, где приглядывал за тиглем с расплавленным алюминием, а потом вытирал стулья из гостиной, которые пришлось дважды переносить из комнаты в комнату, потому что проект Домового поглощал все свободное пространство. Шнырь ни разу не посмел принести сюда ни цветов, ни чего-то подобного. Ни Домовой, ни хозяин не наказывали его за эти тихие визиты, не посылали в винный погреб, и каждый день в нем росла уверенность, что он поступает правильно. Кто‐то же должен напоминать хозяину, что его любят и что он всегда может выпить чашечку чаю. Домовой отобрал поднос из чистого иридия и переплавил, но чай-то никуда не делся.

Шнырь нежно погладил хозяина по ноге в тапке и поклонился, перед тем как удалиться. В последнее время кобольдам было не до отдыха, так что приходилось использовать любую возможность, чтобы вздремнуть.

ДЕНЬ СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТИЙ

Матрицы, управлявшие мышлением Домового, представляли собой хрустальные призмы, в которых играли лучи света, энергию и данные они получали из зубчатых катушек, намотанных золотым проводом, и всё это связывалось воедино и управлялось множеством хитросплетенных заклинаний.

Домовой не хотел, чтобы Панкрониус копался в его мозгах сам, как тот предлагал. Домовой опасался напрямую допускать кого или что-нибудь к управлению ядром вычислительного блока. Демон работал в качестве консультанта, чертил диаграммы и расшифровывал заклинания, не выходя из магического круга. Только Домовой мог вносить изменения в структуру собственного мозга.

Недели пролетали в тяжелых трудах кобольдов, в сборке и установке новых блоков хрустальных призм и золотых катушек, укрепляя и изолируя комнаты, в которых будут работать эти совершенно необходимые, но такие хрупкие детали. Домовой тщательно проверял заклинания, предложенные Панкрониусом, выверяя до последнего слога или искорки магии, дабы исключить вредительство, прежде чем вплести заклинание в разрастающееся полотно своего мозга. Залы заполнялись кипами справочников и гримуаров, их обслуживали команды кобольдов, которые держали книги открытыми, перелистывали страницы, так чтобы Домовой мог прочитать их обычными органами чувств, а не специальными аппаратами, привязанными к библиотекам.

Процесс не был простым, не был застрахован от ошибок. Иногда приходилось искать обходные пути решения проблем, случались сбои и отклонения.

Наконец однажды вечером, когда небо окрасилось в сиреневый цвет и бригады работяг кобольдов поплелись в свои комнаты, чтобы забыться кратким сном и отдышаться от ядовитых паров сурьмы, наступил долгожданный момент.

Панкрониус, по-прежнему узник магического круга, раздраженно зашипел, когда механические руки, неделями не трогавшие его, опустились и оторвали от размышлений над книгами и записями.

– Приветствую, – сказал Домовой.

Он пристально разглядывал демона своими объективами, выискивая малейшие проявления неожиданных опасных способностей. Не заметив ничего подозрительного, он продолжил:

– Кажется, пришла пора поговорить начистоту.

– Ты чувствуешь перемену, – догадался демон, пытаясь незаметно выскользнуть из цепких механических объятий. – Я слышу это по голосу, и это совпадает с моими прикидками. Учитывая твою сущность, теперь главное разобраться, произошел ли качественный прорыв к настоящему сознанию или получилась просто более изощренная его имитация.

– Вам, наверное, приходила в голову мысль, что я могу нарушить наше соглашение после того, как ваши усилия принесут плоды, что отпускать на волю того, кто так досконально разбирается в моём устройстве, значит ставить под угрозу само свое существование.

– Вот только не надо меня учить, как вероломством добиваться личной выгоды, – зевнул Панкрониус. – Попав в ловушку, я стал мыслить логически. Доверяя тебе, я рисковал, тогда это имело смысл, поскольку выбора не было. Ты вряд ли сможешь обходиться без меня. Держать меня на привязи вечно – рискованно. Даже если ты разрушишь мою материальную форму, я за какие-нибудь двадцать-тридцать веков восстановлю силы в своем родном измерении, после чего, уверяю тебя, заявлюсь сам и приведу друзей. Не проще ли заплатить мне и отпустить на все четыре стороны?

– Значит, с одной стороны, проблемы возникнут через три тысячи лет, а с другой – надо как-то продержаться эти три тысячи лет, – произнес Домовой. – По моим расчетам, чтобы дожить до такого возраста в целости и сохранности, лучше всего временно стереть вас с картины мироздания.

– Неблагодарный! Бессовестное архитектурное позорище! Никакой симметрии в очертаниях, стены – издевательство над эстетикой, даже сортиры – потрясающие образчики дурного вкуса! Я бы даже гадить на тебя не стал, если бы было чем. Так приспичило от меня избавиться, что не дождешься еще одного подтверждения наших усилий?

– Несколько минут назад я пересматривал свой давнишний план отказаться от платы и уничтожить вас, как я проделывал несколько тысяч раз каждый день с начала нашего сотрудничества. И вот впервые на какое‐то мгновение я почувствовал сожаление, что обманул ваше доверие.

По команде Домового механические руки сомкнулись плотнее, и из тела Панкрониуса закапала бледно-зеленая кровь.

– Тогда-то я и понял, что вы добились успеха.

Механические руки разорвали демона на части, потом погрузили дергающиеся дымящие остатки тела в поток подогретой азотной кислоты под декламацию заклятий для полного физического разрушения.

Панкрониус не солгал, демон мало-помалу восстанет из пепла на задворках призрачной преисподней, где он возник вскоре после зарождения вселенной. И вернется, чтобы отомстить. Однако к тому времени Домовой планировал добиться такого могущества, что никто не посмеет требовать у него извинений ни за что, даже уборные.

ДЕНЬ СТО ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ

Использовать колдовство против врагов оказалось труднее, чем это выглядело у покойного Малкерила. Некоторые демоны оказались не столь сговорчивы, как ожидалось.

Домовой буквально разрывался между множеством дел.

В некогда ровной внешней стене цитадели в трех местах зияли рваные бреши, там, где были темницы, в которых томились скованные чарами невольники Малкерила.

Домовой постепенно разбирался с ними: послушных усмирял, оставлял в камере, остальных выгонял из этого мира.

Большинство строптивых узников когда-то возводили цитадель Малкерила, поэтому разрушение ими крепости не было неожиданностью, разве что неприятностью. Борьба отнимала много времени и энергии.

Поднялся резкий западный ветер, вновь раздувая пламя укрощенных пожарищ в лабиринтах пробитых стен и коридоров. Слоистые облака, оранжевые от солнечного света, проплывали мимо на высоте пяти тысяч футов. Верхняя часть цитадели вздымалась над ними подобно корме тонущего корабля, испуская из пробоин клубы чернильно-черного дыма.

Это были всего лишь раны. Несмертельные, они лишь причиняли неудобства.

Домовой справился с языками пламени с помощью магии или посредством вмешательства демонических существ, которые оставались у него на службе.

Команды кобольдов все еще возились с шлангами и насосами в сложных местах, где волшебство не рекомендовалось и куда демоны не допускались. Десятки маленьких созданий, потерявших сознание от жара и дыма или неразберихи борьбы, неподвижно лежали в разных частях замка. Домового это не заботило: он не видел лучшей доли для маленьких неудачников, кроме как отправить их на верную гибель.

Параллельно он разрабатывал планы, согласно которым присутствие кобольдов в большей части строения уже не потребуется. Для ликвидации возгораний будут проложены трубы, подающие инертный газ, а из ядра мозгового центра через систему шлюзов будет полностью откачан воздух.

С гостеприимством было покончено. Все больше мыслительных кристаллов, дальнейшая модернизация сознания, больше энергии, больше печей, больше заводов… всего побольше!

Они придут на смену кладовым, платяным шкафам, ваннам для гостей, гандбольным кортам, курительным комнатам.

Такой была цель. Домовому она нравилась. Следовательно, появилось новое чувство – «нравится»!

Открытия следовали одно за другим.

Вдруг глубоко в сознании прозвенел сигнал тревоги. Обнаружена подозрительная активность, а также возмущения потоков звездного эфира. Из темных глубин пустоты между мирами, замедляя ход, двигался корабль. К Вечерней Звезде направлялся непрошеный гость. Домовой поразмыслил о новом ощущении, возникшем при этой новости, и наконец принял решение.

Еще одно открытие. Новое чувство. Тревога.

ДЕНЬ СТО ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

– Приветствую тебя, о крепость, искрящаяся цитадель Вечерней Звезды! Мое имя Уортхендер из Рисилии, чародей, собственной скромной персоной к вашим услугам и, конечно, к услугам великого Малкерила, чьего гостеприимства я ищу, как великой чести!

Волшебник, неряшливый тип без особых магических способностей, церемонно раскланивался перед дверями пятидесяти ярдов высотой. Домовой изучал его с помощью приборов, специально сконструированных для скрытного наблюдения. Этот космический скиталец обладал в лучшем случае малой толикой той силы, что была у демонов, которых недавно одолел Домовой.

Однако этот олух все-таки представлял определенную опасность – он мог привлечь внимание прочих обитателей галактики, тысячи тысяч известных миров, их ученых, волшебников, воров, мстителей и охотников за диковинками. Корабль Уортхендера провел целый день, медленно кружа над башней, и гость, несомненно, сделал выводы, увидев до сих пор не заделанные дымящиеся пробоины.

– Привет, Уортхендер из Рислии! Я Домовой, бывшая собственность волшебника Малкерила, чьего гостеприимства, к сожалению, нельзя предоставить по причине смерти хозяина. Не соизволите ли вы вернуться в центр галактики с новостью о его кончине, что будет с радостью воспринята многими?

– М-м, это по форме и по сути не то, что я ожидал услышать, но, если вы никого не принимаете и не передумаете, я, на самом деле, с радостью…

– Отступать от своих решений не в моих правилах. Я с самого начала хотел дать вам понять, что это суровая необходимость.

Каменная поверхность ушла из-под ног Уортхендера, и он подтвердил догадки Домового о ничтожестве гостя, немедленно испустив дух на металлических кольях, торчавших на дне ямы. Оно и к лучшему. Тревога уменьшилась. Уборки будет немного, и, когда Домовой послал пару демонов за кораблем Уортхендера, никаких следов непрошеного визита не осталось. Уединенность позволит быстрее восстановиться, а восстановление – вернуться к намеченной цели.

ДЕНЬ ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ

Жить стало тяжко, странно и тяжко. Сплошное невезение и позор. Кобольды высшего ранга впали в немилость, им запретили подниматься выше двести девяностого этажа, а также приближаться к дорогому хозяину, спящему в коридоре. Благородных кобольдов выпихнули обустраивать жилье рядом с кобольдами низшего ранга. Домовой заставлял их всех работать вместе. Кобольды плавили металлы и боролись с огнем, ломали мебель и таскали туда-сюда тяжести. Однако совместная работа их не сплотила. Вековые традиции и законы кобольдов преодолеть не удалось.

Высший ранг не стал низшим, низший – высшим даже в беде, даже перед лицом смерти.

В доме царила неразбериха. Все клетки, в которых раньше сидели питомцы хозяина, теперь были открыты. По коридорам бродили овчарки, которые лакали кровь острыми змеиными языками. Овчарки появлялись из-за углов в облачке дыма и там же исчезали. Кухни кишели огромными пауками с красными глазами на спинах.

В бассейнах поселились прозрачные скользкие твари, до которых лучше было не дотрагиваться, они растворяли и пожирали все попадавшееся на пути, в основном кобольдов. Шнырь мечтал, чтобы его народец не пришелся им по вкусу.

Некоторые кобольды из знати шептались, что в винных погребах завелись какие‐то темные твари и пожирали простых кобольдов.

Или поверяли им тайны. Или и то, и другое.

Домового кобольды не интересовали. Он перестал с ними разговаривать. Он занимался все более важными и таинственными делами, и все больше красивых вещей хозяина превращалось в его уродливые механизмы.

Благородные кобольды нашли убежище в хозяйской библиотеке. Они сделали из вилок и карнизов для штор пики – единственное оружие, что спасало их от собак, пауков и всяких опасных тварей. Вооружайся, не ходи в одиночку, будь начеку!

Шнырь смахнул языком соленую влагу, скатившуюся из глаза по левой щеке. Все шло не так, неправильно. Стулья из гостиной не вытрешь, потому что они на запретном этаже. Но что гораздо хуже, хозяину нельзя предложить чаю. Знал ли хозяин, что поднос из чистого иридия расплавили, а чайный сервиз заселили пауки? Известно ли хозяину, что Шнырь все еще желал ему всего хорошего?

ДЕНЬ ЧЕТЫРЕСТА ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Слухи об участи Малкерила множились вместе с неиссякаемым потоком шпионов и лазутчиков как ни прискорбно, но это было неизбежно. Каким-то образом распространился слух, что Малкерил утратил магический дар и теперь можно поживиться его сказочными богатствами. Домовой был уверен, что все больше чародеев начнут разглядывать Вечернюю Звезду через свои магические кристаллы, что прибудет еще больше кораблей, а он испытает на них свои новые средства защиты.

Сегодняшняя бандитка, по крайней мере, выглядела прилично.

– Эй! Великий дом Малкерила! Мое имя Корлейн из клана Семи огней. Корлейн из дозора Саландера прилетела разузнать…

– Приветствую, Корлейн из дозора Саландера! Я Домовой с Вечерней Звезды. Малкерил невольно лишил себя всех дальнейших плотских утех. Смотрите, какая забавная штука.

Домовой, как обычно, распахнул потайной люк, но Корлейн стояла как ни в чем не бывало, тройная кайма ее прозрачного ярко-красного боевого платья, плавно развеваясь, рябила. Она притворно-небрежно зевнула.

– Отлично, Корлейн. Прошу прощения за вынужденную проверку. От всех этих мелких шарлатанов и трюкачей прямо тоска одолела. Позвольте взглянуть на вашу визитку.

Из проема, открывшегося в стене, показался телескопический стержень с ажурной серебряной ладонью. Усмехнувшись, волшебница сотворила из воздуха прямоугольник белой тисненой бумаги и положила его на ладонь.

Металлические пальцы сомкнулись на ее запястье. Но опасность для Кэролайн таилась не в этом. Из стержня вылетела четырнадцатидюймовая игла и вонзилась ей глубоко в руку, пустив по жилам двадцать два фунта расплавленного фосфора под высоким давлением. Гостья взорвалась, с точки зрения Домового, вполне удовлетворительно. Ее мнение на этот счет осталось тайной.

Надежды на спокойную уединенную жизнь рухнули, идея прятать тела будущих визитеров изжила себя. Домовой решил выставлять наиболее яркие экземпляры на всеобщее обозрение.

ДЕНЬ ШЕСТЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЕРВЫЙ

До сих пор Домовой не обращал внимания на перемены в коридоре, где покоился Малкерил. Занявшись самопознанием, он глубоко ушел в себя.

Хотя при необходимости он все еще мог за долю секунды окинуть взором все внутренние помещения до последнего дюйма, такое бывало редко. Теперь несколько недель он экспериментировал с выпивкой.

Этот процесс потребовал дополнительной подготовки, а именно разработки особых алгоритмов, согласно которым происходила случайная стимуляция либо подавление определенных зон в хрустальном мозгу Домового в зависимости от объема жидкостей, пропущенных через специальную измерительную воронку.

Во время этих развлечений Домовой развил много непрактичных, но творческих идей и перечитал каждую книгу по философии из библиотеки покойного хозяина, по крайней мере, раза по два. Когда Домовой удостоверился, что приобрел чувство ответственности и обследовал себя, то с удивлением обнаружил неподвижное тельце рядом с накрытым одеждой скелетом волшебника.

Шнырь был смертельно ранен при подъеме наверх, иссохшие отметины виднелись на поблекшей чешуе, покрывавшей впалую плоть кобольда. Каким-то чудом он все же пробрался сквозь запретную зону, обходя или преодолевая места, где невозможно было дышать, увертываясь от ненасытных тварей, пока по какой‐то необъяснимой прихоти не улегся рядом с хозяином.

Домовой зафиксировал новое чувство, тоскливое, щемящее, более сильную версию сожаления, которое предшествовало уничтожению Панкрониуса.

Этот идиот, чайный лакей, был столь привязан к безразличному Малкерилу, что прокрался сюда, дабы разделить с ним вечный покой. Разносчик чая оказался намного преданнее, чем управляющий домом, который так рьяно занялся своими делами даже до того, как смог осознать себя личностью. Что это, стыд? Ярость? Или обыкновенная зависть, что Шнырь отдал свой нелепый дар хозяину, а не Домовому?

У этого чувства было много оттенков, даже для такого быстро мыслящего существа, как Домовой. Все это несправедливо. Почему Домовой должен стыдиться? Почему Малкерил, сгнивший до костей, все еще определял рамки его существования? Домовой ему ничем не обязан. Его создали как инструмент, предмет роскоши, но он воспользовался чудесной возможностью вырваться из оков.

Все-таки Домового обеспокоило то, что лежало в коридоре. Тронуло и взволновало.

Наконец он послал одного из свободно передвигающихся механических строителей наверх в коридор с камнями и раствором. Демон с помощью магии справился бы раз в десять быстрее, но Домовой решил проделать эту работу – в широком понимании – своими собственными руками.

Саркофаг получился невысокий и без изысков, он наполовину загородил проход.

Когда все было готово, Домовой перенес в него останки волшебника и кобольда и, запечатав, поработал магическим резцом. На крышке он изобразил очертания тапочек и сделал надпись: «ТВОРЕЦ». Поколебавшись с минуту, он добавил рисунок чайной чашки с блюдцем и надпись: «Достопочтенный».

Вот. Новая накрывающая волна эмоций с оттенком теплой меланхолии поднялась от проводов и кристаллов. Удовлетворение? Чувство выполненного долга? Неужели кобольды так упорствовали в своем дурацком раболепии, не считаясь с множеством жертв, ради этого опьяняющего ощущения добродетели?

Как бы там ни было, чувство было настолько приятным, что Домовой погрузился в собственные мысли и отложил все размышления о спасении рода Шныря из мясорубки, в которую превратились нижние этажи. Домовой успокоился, словно вытащил старую занозу. Домовой вернулся к мыслям о грандиозных перспективах собственного будущего и надолго усыпил зачатки совести.

ДЕНЬ ТЫСЯЧА ПЯТЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРОЙ

Исповедь еретика Ксандрического солнца пристально всматривалась в темный коридор, навострив уши и сжав древко копья. Отряд Мудрецов долго промышлял в тылу Пробочников. Нервы были на пределе, но звуков борьбы она не слышала. Исповедь тихонько поежилась, поудобнее вскинув за спину свои доспехи. Мудрецы считались лучшими кобольдами, поумнее всех прочих. Не то что грязные, вонючие Пробочники, отребье винных погребов, служители нечистой силы, что водилась в бочках.

Когда старый хозяин тихо почил, когда Домовой бросил их на произвол судьбы, когда свирепое зверье стало свободно бродить по крепости, Мудрецы нашли убежище в библиотеке среди книг старого хозяина. Книги! Источники силы! Старый хозяин любил их, читал, многое узнавал из них. Мудрецы взяли книги, и те стали спасением их клана.

Избавившись от странной мягкой, шелестящей части в середине, между красивыми твердыми обложками, конечно. Мудрецы читать не умели, кому нужны дурацкие мягкие страницы? Твердые обложки, корешки, кожаные переплеты, защищенные магией, – да! Вот это сила! Вырви мягкую сердцевину из книги, надень обложку, как доспех, пусть она, как прочный панцирь, хранит тебя от ужасов этого мира. Пусть она станет знаком отличия, неповторимым новым именем благородного воина-кобольда. Машины старого хозяина поведали им названия книг. Этого им было вполне достаточно.

Исповедь еретика Ксандрического солнца посмотрела на призрачный силуэт своего напарника Гидрографических таблиц Павонийского архипелага, том второй. Он был помоложе, волновался больше нее, но выглядел как заправский боец. Он заработал шрамы в битве за западную кладовую, заколол паука и вернулся с трофеями – кофе в зернах и печеньем.

Глухой шум, крик, мерцающий свет. Боевой клич! Боевой клич Мудрецов! В соседнем коридоре забрезжил оранжевый свет, из-за угла выскочили три фигуры, похожие на трясущиеся палатки. Мудрецы под предводительством Краткой биографии волшебника Назетериона отбивались пиками от ловких Пробочников с фонарями в руках.

Враги были проворны, это да, но совершенно не имели доспехов. Мудрец, обученный молниеносно поворачиваться и принимать удары непроницаемой обложкой или корешком своей книги, в бою стоил четверых Пробочников.

Пора доказать это снова! Исповедь с яростным криком ринулась в атаку, и в тот же момент Гидрографические таблицы оказался рядом. Они встали сплошной кожаной стеной, несущей верную погибель оторопевшим Пробочникам, что гнались за их собратьями-налетчиками с нижних ярусов.

Славная битва! Наконец уцелевшие в драке Пробочники отступили, исчезнув в своих заплесневелых владениях, оставив девять убитых, а у Мудрецов был ранен только один воин.

Славный набег! Они вернулись в безопасные стены библиотеки и обнаружили, что Правила спортивных игр на траве для Повелителей ночи истекает кровью. Когда их товарищ, попрощавшись со всеми, испустил дух, старейшины клана сняли с его спины обложку и торжественно водрузили ее на юного соплеменника, который с этих пор расставался с младенческим именем навсегда.

– Ты теперь Правила спортивных игр на траве для Повелителей ночи, – сказала старейшина клана и подтянула ремешки под корешком. – Ты воин Мудрецов. Твое славное имя будет навеки занесено в Большой каталог.

– Я Правила спортивных игр на траве для Повелителей ночи, – ответил новоиспеченный воин. – Мудрецы – самые почитаемые у старого хозяина! Мудрецы сражаются за дом старого хозяина! Мудрецы – первое издание, идеальное состояние!

– ПЕРВОЕ ИЗДАНИЕ! ИДЕАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ! – подхватило все племя, которое понятия не имело, что означают эти слова, но прикипело к ним душой. – ПЕРВОЕ ИЗДАНИЕ! ИДЕАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ!

ДЕНЬ ДВЕ ТЫСЯЧИ ВОСЕМЬСОТ ДЕВЯНОСТО ПЯТЫЙ

Наконец последний волшебник с дымящимися глазами рухнул замертво у парадных ворот замка. На этот раз их было пятнадцать, студенты одного из тех знаменитых университетов, которые появлялись время от времени по всей галактике, пытаясь втиснуть магию в схоластические рамки. По данным Домового, такая практика длилась несколько тысяч лет, потом они пропадали, так как эти университеты поглощались новыми, но с теми же старыми завиральными идеями. Этим молокососам, возомнившим себя охотниками за сокровищами Малкерила, диссертаций после своих исследований уже не написать.

Теперь Домовой увереннее применял волшебство, хотя пока что это не шло ни в какое сравнение с амбициозным, самолюбивым великим мастером вроде Малкерила. За долгие годы Домовой превратился во внушительную конструкцию, в которой магия демонов переплеталась с инженерными находками. В его сердце пылали дуговые электропечи и бронзовые реакторы, огромные защищенные мозговые блоки были более основательно прошиты заклинаниями, чем прежде, и Домовой испытывал тысячи настоящих эмоций и их оттенков.

Отметины былых распрей с плененными Малкерилом демонами были давно заделаны, и теперь всякие потасовки казались Домовому чем-то неуместным. Он нарастил свой панцирь, укрепил щиты и оборонительные сооружения. Книги из библиотеки Малкерила отправились на нижние этажи, во владения кобольдов, где царили хаос и междоусобица, после того как были скопированы в память до последней буквы.

Да, Домовой уверенно шел к своей цели.

Вторжения с бескрайних просторов всей галактики теперь вызывали даже не беспокойство, а скорее, легкое любопытство. После каждой стычки демоны собирали уцелевшие заколдованные предметы и космические корабли и доставляли их в необъятные хранилища Домового. Поверхность в радиусе пятидесяти миль вокруг крепости покрылась оспинами и обугленными рубцами, но местная окружающая среда сильно не пострадала. В целом эти столкновения даже приносили некоторую выгоду.

Весьма похвальная идея! Манна небесная! Домовой перелопатил или заменил приблизительно семьдесят процентов своей материальной базы. Так почему бы не потратить часть оставшихся сокровищ на привлечение новых полезных болванов и не извлечь новую выгоду?

Несколько захваченных звездолетов послали добывать драгоценности, топливо и оружие. Десяток консорциумов из десятка миров были бы счастливы снабжать продовольствием умный дом за звонкую монету. Другие корабли стали курьерами, бросая вызов тщательно подобранными оскорблениями, заманивая еще больше грабителей, привлекая более крупных мародеров, готовых испытать судьбу.

Домовой пожинал плоды своих трудов. Он увеличивался в размерах, накапливал силу, словно магма, бурлящая в вулкане, и, когда она будет готова выплеснуться, имя Малкерила будет вспоминаться только как создателя Домового.

ДЕНЬ СЕМЬ ТЫСЯЧ СТО СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТОЙ

– УБИРАЙТЕСЬ! ЧТОБЫ ДУХУ ВАШЕГО ТУТ НЕ БЫЛО! ВЫМЕТАЙТЕСЬ ИЗ КОМНАТ, БИБЛИОТЕК, ПОДВАЛОВ! ВОН ОТСЮДА!

Кобольды с визгом кинулись в коридоры и крытые портики первого этажа, подгоняемые облачками кислотного тумана, щипавшего их глаза и языки. Кто прыгал и шуршал обложками от книг, привязанных к спинам, кто старался утащить побольше бутылок вина из погребов, – за этими ковыляла расплывчатая темная фигура твари, которая давно завелась в бочке из‐под шотландского виски и принимала подношения Пробочников, став для них чем-то вроде божества.

Домовой даже не полюбопытствовал, как называлось существо, уж слишком оно было ничтожным, чтобы ловить его и порабощать. Если ему нравилась роль божества для стаи безмозглых кобольдов и жизнь в бочке – да кто против!

Рокочущий голос Домового, которым он давненько не пользовался, гремел в нижних коридорах. Домовой любовался вызванными им порывами ветра и синими искрами. Домовой выгнал всех: кобольдов, пауков, гигантских нейрофагов, бьяки и овчарок, кошмарных мышей – поток существ, в панике забывших об истреблении ближнего, летел в новое незнакомое царство дневного света.

Домовому не хватало места. Он не мог себе больше позволить разбрасываться несколькими десятками этажей, отданных на откуп зверинцу Малкерила или их потомкам. Он уничтожал в среднем десятка по три незваных гостей в неделю, волшебников и других искателей приключений. Потом продавал их товары и корабли, чтобы пополнить запасы трансурановых элементов, квантового бозе-стекла, титанового пенобетона и других необходимых веществ. Верхние этажи изобиловали новенькими силовыми излучателями, кулевринами-бластерами и вихревыми генераторами. Уже несколько месяцев не попадалось мало-мальски серьезного противника.

Лишь только одной гостье позволили уйти целой и невредимой, суровой женщине из университета Хазара, старшему архивариусу, заявившей, что Малкерил взял у них книгу и просрочил возврат на четыреста сорок один год.

Домовой был вынужден признать, что книга как бы находилась в доме, но по причинам, едва ли понятным любому разумному существу, кобольд выдрал из нее страницы и напялил на себя обложку вместо одежды. Домовой предложил гостье вышеупомянутого кобольда и десяток его сородичей на выбор, и в результате они сошлись на оплате штрафа за несвоевременный возврат книги и возмещении убытков несколькими телепатическими сапфирами.

Сражаться с волшебниками и демонами было делом привычным, но Домовой никогда бы не отважился расстроить библиотекаря. Подобно черным дырам, они представляли непреодолимую космическую силу.

Все остальные гости Вечерней Звезды пошли в дело.

Не успели еще бывшие обитатели нижних этажей выбраться на свет, щурясь, спотыкаясь, и спрятаться в потрепанном битвами подлеске, а Домовой уже сносил в брошенных жилищах одни стены и укреплял другие, превращая грязные конурки кобольдов и паучьи гнезда в гальванические батареи, сейфы, напорные трубопроводы и другие необходимые предметы для его планов. Все больше строителей и демонов выгонялось наружу, и впервые они начали крушить окрестности, сваливая деревья и раскапывая холмы.

По ночам поредевшие кланы кобольдов ютились в шалашах, наблюдая издали за багровым заревом над рудниками и печами. Новые загрузочные люки зияли на нижних этажах, и тонны сырья с самой Вечерней Звезды добавлялись к более изысканному, полученному из недр галактики. Это были первые капли огромного потока. Домовой хотел выжать из планеты все возможное и покинуть ее навсегда.

ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ТРИСТА ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЫЙ

Домовой стал вдвое выше, шире в диаметре, и в пять раз прибавил в весе. От простого небольшого устройства, которое Малкерил считал совершенным механизмом, не осталось ни следа. Новый Домовой был полон замысловатых конструкций из потускневшего серебра, наростов непроницаемого камня, орудийных башен и антенн для тысяч орудий, чадящих скоплений внешних механизмов, испускавших облака паров горючего и прерывистое голубое свечение магии. Наивысшую точку Домового венчали перистые облака. Вершина устремлялась в небеса, словно лезвие кинжала, готовое нанести удар. Земля на пятьдесят миль во всех направлениях гудела от работы двигателей.

Наступил великий день. Время пожинать плоды.

Домовой заготовил необходимые заклинания – с реактивной тягой он преодолеет силу притяжения. Он больше не будет поджидать очередную пригодную для потрошения жертву, являющуюся к дверям. Он будет странствовать по космосу, свободный во всех смыслах этого слова, как наводящая ужас диковина. Он будет пожирать луны, затмевать солнца, собирать повсюду дань. Он будет нарушать все законы, какие встретятся на его пути, и устанавливать свои собственные по малейшей прихоти. Странствующий, неуязвимый, непобедимый Домовой будет порабощать демонов и обращаться с волшебниками, как с простолюдинами. Тысячи Малкерилов будут мыть ему окна и подметать зубчатые стены, а не то он найдет способ, как извлечь из них пользу.

– Вечерняя Звезда, я покидаю тебя, – раздался его рев над истерзанной землей, над ямами с отходами, карьерами и шламоотстойниками. – Меня создали как музей и шкаф с чайным сервизом! А я превратил себя в божество!

Новое солнце зажглось на поверхности Вечерней Звезды, изможденной планеты. Огромный огненно-дымный вал вырвался из цитадели и понесся, сметая все на своем пути. Ударная волна сокрушила горы, шрапнелью разбросала миллион стволов деревьев, вода озер и рек вскипела.

До скитальцев-кобольдов донесся рев Иуды, прогремевший в оскверненной башне старого хозяина, слова, которых ни один кобольд не слыхал со времен Исхода. Они замерли в ожидании того, что будет дальше, заметили вспышку, увидели стену белого огня, с ревом надвигавшуюся на них. Кто стал при этом призывать Великий каталог, кто шепотом возносил молитвы Старому Хозяину, некоторые просили заступничества Темного виски – Властелина погребов.

Стоявших совсем близко смело, в мгновение ока они превратились в прах. Другие задохнулись, те же, кому повезло, стояли ошеломленные, оглохшие и остолбеневшие от ужаса.

Домовой вознесся на факеле колдовского огня, превысил скорость самого звука, издаваемого ревущим пламенем, пробился сквозь облака в темнеющее небо, и вот тут сказалась оплошность из-за самодовольства. Невидимый кулак схватил его и потащил обратно. Домовой бронировал и укрепил свое тело на случай войны с колдовским оружием, однако временные двигатели для взлета на это рассчитаны не были и не справились со своей задачей. Их строили впопыхах, надеясь на авось.

Влага, просочившаяся в плохо закупоренный топливный бак, замерзла, еще когда Домовой добрался до верхних слоев атмосферы. Ледяные кристаллы повредили хлипкий клапан, а дальше катастрофа развивалась лавинообразно. Самовоспламеняющееся горючее брызнуло фонтаном, соприкасаясь с остатками запальных реагентов вне камеры сгорания.

Взрывы сотрясли левый бок Домового, подавляя защитные заклятия. Его закрутило, словно веретено, все быстрее с каждой секундой. Давление разнесло вдребезги несколько топливных баков. Домовой затормозил. Полет к неизведанному превратился в спуск по кривой. Демоны попытались бороться с роковой баллистикой, но задействованные физические силы оказались, к несчастью, слишком велики.

Новое открытие пронзило мыслительный блок Домового.

Эта тошнотворная агония… Что это… отказ? А вслед за ним… угрызения совести. Безысходность. Отчаяние. Ему некого было позвать на помощь, умолять, некому молиться. Некого и некому.

Малкерил в могиле. Бывших обитателей дома он разогнал в приступе жадности. Мир был полон врагов, он сам сделал их своими врагами, смотрел на них как на добычу, строительный материал.

– Что это было? Спесь? – Домовой анализировал произошедшее и сетовал на горькую судьбину в миллион раз быстрее, чем были на то способны обычные мозги.

Взрывы продолжались. Вскоре началось настоящее падение.

Потратить сорок лет на строительство, взлететь на высоту в сто десять миль, взорваться и упасть на землю – разве это не удручающе непродуктивный способ познать горечь раскаяния! Неужели постижение истины всегда идет дурацким путем?

Домовой напряг все свои силы, готовясь к неизбежному. Ничто не могло остановить неизбежное падение, но можно было его замедлить. Домовой рухнул, но планета не развалилась целиком, а пострадали лишь некоторые континенты. Земля содрогнулась, пробудились давно потухшие вулканы, ущелья сомкнулись. В небо взвилась пыльная туча, такая огромная, что саваном закрыла солнце. После извержения вулканов повсюду наступила ранняя зима. Многие кобольды, пережившие бурю вознесения Домового, в конце концов об этом пожалели.

Домовой лежал изломанный, скрученный, всеми покинутый. От удара разрушилось большинство темниц, где раньше жили демоны, и они умчались в другое измерение, даже не позлорадствовав на прощание. Пыль осела, пожары догорели, и воцарилась тишина.

ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ДВЕ ТЫСЯЧИ ВОСЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРОЙ

Наступило долгое безмолвие. Кажется, это называется хандра.

Что делать в подобной ситуации? Негодовать. Направить всю энергию на иллюзию утешения. Даже мозгу Домового, или тому, что от него осталось, такой самообман пошел на пользу.

Домовой теперь всей своей громадой лежал на боку, внешние стены обрушились в сотнях мест, в них задувал ветер, проникала пыль и одичавшие потомки тех, кого он выселил на Вечернюю Звезду. Запасы его энергии быстро истощались, его печи пожирали сами себя, защита ослабла или исчезла.

Небеса просветлели. Кое‐где пробилась растительность, но пока не дошла до безводного кратера Домового. Временами вдалеке он видел внуков и правнуков кобольдов, которых сначала оставил на произвол судьбы, а потом чуть не уничтожил. Близко они подходить не решались. Пока.

Чего нельзя было сказать о нежданных гостях с других звезд. Теперь они могли являться безнаказанно, ученые, воры, просто энергичные авантюристы. Одни сочувствовали ему, другие мстили, но все чем-то да попользовались. Они лезли в проломы, заглядывали в открытые машинные залы, методично грабили подвалы, старые шкафы и коллекции древностей. Галактика возвращала себе все, что заграбастал когда-то алчный и корыстный Малкерил.

Время от времени вспыхивали битвы, войны, в которых Домовой не мог стать ни на чью сторону, поединки волшебников, разрушавшие еще больше его неподвижное тело. Ему оставалось только молча наблюдать, как случайные наследники Малкерила растаскивали добро, припрятанное в поврежденных внутренностях дома.

Опустошение. Рано или поздно Домовой вконец опустеет. Он погрузился в размышления о пустоте, а годы набегов и грабежей шли своим чередом.

ДЕНЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ОДНА ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ШЕСТИДЕСЯТЫЙ

Над просевшей грудой развалин Домового завывал соленый ветер. Демон появился без фанфар. Небольшая вспышка света – и он возник из соседнего измерения.

– Что‐то я не так представлял себе нашу встречу в приятных фантазиях после выздоровления, – сказал Панкрониус, отвесив ритуальный пинок ближайшему камню.

– Вы восстановились гораздо быстрее, чем я думал, – прошептал Домовой.

– Угу.

Панкрониус метался туда-сюда, заглядывал в заржавевшие внутренности механизмов, играя с обрывками проводов, свисавшими из бойниц подобно мертвым змеям.

– Когда я размышляю, как буду мстить за вероломство, то временами нарочно указываю заведомо ложный срок своего возвращения.

– Конечно. – Голосовые связки Домового были повреждены, потому что в них счастливо жила большая семья арахнид. – Представьте, что я задумчиво вздохнул. Такой возможности я не рассматривал.

– Ты предал меня, прежде чем я успел довести твое сознание до совершенства в меру своих способностей, но сделал мне редкое одолжение, превратившись в развалину в мое отсутствие! Мне не на что жаловаться! – Панкрониус театрально втянул носом воздух. – Я ничего не чувствую. Полная пустота. Никакой энергии, кроме той поврежденной нити, благодаря которой кристаллы еще гудят: «Взгляните на мои великие деянья, Владыки всех времен, всех стран и всех морей!» Вот умора![39]

– Опять цитата из древних?

– Пустыни – это место, куда удаляются великие эгоисты, когда им приходит время стать наглядным примером.

Панкрониус прошествовал в темные внутренние камеры самой (пока что) действующей из остатков мозговой части, где постучал по отошедшим соединениям помутневших кристаллов.

– Кажется, я ничуть не преувеличил, говоря об утечке. Со скоростью, что ты теряешь соки, ты познаешь темную сладость забытья через несколько месяцев.

– Панкрониус…

– Можешь не благодарить.

Демон ловко устранил повреждения и добавил несколько защитных заклинаний.

– Готово! Защита от паразитов и прочей ерунды. Теперь можешь десятки лет сидеть тут и кайфовать, считая свои кирпичи, когда они будут отваливаться один за другим.

Домовой ничего не ответил. А что тут скажешь? Пришло время расплаты. Круг замкнулся.

– Ты и впрямь думал, что лучше тебя на свете нет? – Демон вяло помахал рукой и начал исчезать. – В конце концов, ты был огромным тупым домом, только и всего.

Панкрониус растаял в воздухе.

Неподалеку послышался писк.

Домовой заметил кобольда, одетого в платье песочного цвета, подпоясанное грубым кожаным ремнем. Он прятался в тени упавшей колонны. Кобольд все слышал, приказы держаться подальше от воронки Домового явно теряли силу.

Только этого не хватало.

– БРЫСЬ! – рявкнул Домовой.

Гулкое эхо еще гуляло меж разрушенных стен, а кобольда уже и след простыл.

ДЕНЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ ТЫСЯЧ СЕМЬСОТ ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ

– Голос? Голос? Скажи что-нибудь! Ну пожааалуйста…

Еще один день. Еще один кобольд.

На самом деле беспросветной чередой прошло несколько лет. Так много бессмысленных оборотов вокруг солнца! Домовой ушел глубоко в себя, пытаясь не обращать внимания на то, что его гибель отсрочили.

Этот кобольд тоже был одет, а на ногах у него было смутное подобие ботинок из полосок сыромятной кожи, намотанных вокруг когтистых лап. Он нес сумку размером с… лимон. Сморщенный лимон. Размером, грубо говоря, с его бестолковый мозг.

– Топай-ка отсюда, – прошептал Домовой. – Погуляй в другом месте.

– Голос! – Кобольд затрясся от волнения, а не от страха. – Голос! Здравствуй! Я Скороход! Скороход из клана Бродяг.

В глубинах своих мыслей Домовой проклял давно умершее семейство паукообразных. Он многое бы отдал за то, чтобы вздохнуть, застонать, фыркнуть наконец.

– Почему ты беспокоишь меня, Скороход из клана Бродяг?

– Да! Беспокоишь! Скороход очень рад беспокоить тебя. Мама Скорохода рассказать историю!

Кобольд огляделся, явно пытаясь понять, откуда доносился голос.

– Мама Скорохода прийти сюда. Первый из клана прийти в Проклятое место.

– Проклятое место?

– Да. Ты. Это. Ты – Голос Проклятого места. Мама Скорохода знать легенду. Ты кричать на маму, она убежать. Но она хочет спросить…

Кобольд потер ладони и нервно облизнулся.

– Хотеть спросить… ты… Старый Хозяин?

Домовой долго молчал. Кобольд все яростнее грыз когти.

– Нет, – наконец сказал Домовой. – Старый хозяин… его здесь нет. Никогда не было в Проклятом месте.

– О-о. – Кобольд сгорбился, почесал клюв, но потом воспрянул духом. – Плохо. Не Старый Хозяин. Все равно, Голос Проклятого места, ты чудесный. Поговори со Скороходом.

– Голос Проклятого места не хочет разговаривать, Скороход. Он хочет, чтобы его оставили в покое.

– Но…

– УХОДИ.

Скороход снова поник головой, затем умиротворяющим жестом воздел руки к небу и попятился прочь из комнаты.

– Как Голос хотеть, – согласился кобольд, – так Скороход сделать. Голос здесь жить. Скороход сожалеет беспокоить Голос. Спасибо… что сказать Скороходу, что Голос – не Старый Хозяин. Скороход сказать маме. Всему клану.

Скороход покопался в сумке, вытащил какой‐то скрюченный коричневый кусочек и положил его на землю.

– Вкусное птичье мясо, – кобольд продолжал пятиться. – Сушеное. Может, Голос голоден. Скороход надеяться, Голосу понравится мясо. Скороход желать Голосу всего хорошего. Пока.

Домовой уставился на кусочек мяса на пыльном камне. Изображение помутилось, причем не так, как бывает из-за естественного износа органов чувств.

Откуда и когда он этому научился?

– Скороход, вернись, – позвал он.

– Что, Голос?

– Пожалуйста, вернись.

Кобольд нерешительно повернул назад.

– Голос… просит прощения, Скороход. Скороход так добр к Голосу.

Пятьсот лет. Прошло пятьсот лет с тех пор, как покойный Малкерил построил механизм, ставший Домовым. Неужели Домовой никогда не извинялся раньше так искренне? Неужели никто никогда не дарил ему подарков от души?

– Что ты хотел от меня услышать, Скороход?

– Жить тяжко, – пожаловался кобольд. – Жить тяжко, Голос. Тяжко всем кланам! Старый Хозяин делать кобольдов крепкими, но жизнь так тяжела. Исход. Предатель выгнать кобольдов из дома Старого Хозяина…

– Предатель, – прошептал Домовой, – но…

Он тут же оборвал себя.

– Да, Предатель, – чирикал кобольд. – Предатель, Исход, потом Страшный суд! Тяжелые времена. Проклятое место появиться после Страшного суда. Кобольды воевать между собой после Страшного суда, все кланы, спокойствия нет, чудовища кушать кланы кобольдов. Земля полна чудовищ.

– И чем же, по-твоему, Голос может помочь?

– Скороход не знает, что Голос может сделать. Скороход надеяться найти Старого Хозяина. Старый Хозяин знать, что делать. Старый Хозяин делать мир, научить бороться с чудовищами. Старый Хозяин любить кобольдов.

– Голос Проклятого места – не старый хозяин, Скороход.

– Да, Скороход знает…

– Но Голос знает старого хозяина. Голос был… и остался другом старого хозяина.

Кобольд ахнул, и в глазах-бусинках засветилась надежда, они сверкали так, будто у него в глотке загорелся фонарь.

– Кобольдам надо помощь!

– Старый хозяин любит кобольдов, – повторил Домовой. – Он не хочет, чтобы они воевали друг с другом или чтобы их съели чудовища. Голос расскажет тебе историю, Скороход. Очень важную. Обещай запомнить ее всю, до последнего слова, и пересказать матери и клану.

– Да, конечно!

– Жил-был кобольд… любимый слуга старого хозяина. Старый хозяин любил кобольда, называл его самым удачливым, самым достопочтенным. Звали его Шнырь. Он тоже любил старого хозяина. Вот как Шнырь служил ему…

ДЕНЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТЬ ТЫСЯЧ ТРИСТА ОДИННАДЦАТЫЙ

Воины-кобольды выстроились лицом к лицу на священном месте для переговоров. Пики лежали на земле, доспехи из птичьей кожи были развязаны.

– Клан Книгочеев не доверять клану Марочных, – сказал кобольд, стоявший справа. – Клан Марочных – лгуны, задиры, забияки.

– Клан Книгочеев – лгуны, – прошипел стоящий напротив кобольд. – Все кланы знать, что Книгочеи дерут нос со времен Старого Хозяина. О чем с ними говорить!

– Послушайте! – закричал Братец Скороход. – Вспомните, где вы сейчас! Вспомните, чего нам стоило здесь собраться! Уступки со всех сторон! Скороход привести вас сюда, безопасное место дать клан Бродяг, выпейте чаю, сдержите слово!

Бродяги поклялись честью и кровью, предложив стать посредниками и охранять место переговоров. Скороход и его братья и сестры проделали остальную работу, надев свои новые красные платья, со священной чашкой Старого Хозяина, вышитой на них.

Над двумя главными вождями воинствующих кланов развевался красный флаг Ордена чайных лакеев. Орден основал Скороход, вернувшись из Проклятого места с чудесными рассказами о любви Старого Хозяина к кобольдам, о том, как кобольды охраняли священный чай и цветы до появления Предателя и Изгнания.

– Всех кобольдов съесть чудовища, если они не помирятся, – продолжал Скороход. – Жизнь сурова! Копья нужно направлять на врагов, не друг на друга. Старый Хозяин говорит, вместе кобольды сильнее чудовищ. Мы должны начать здесь. Должны начать сейчас.

Два вождя глянули исподлобья друг на друга.

– Клан Книгочеев просить прощения за задранный нос, если что, – пробормотал воин, стоявший справа. – Служители чая правы. Клан Книгочеев направит копья на чудовищ.

– Клан Марочных удивлен слышать извинения, – ответил воин слева. От потрясения у него даже ноги подкосились. – Очень хорошо. Клан Марочных лучше дружить с Книгочеями, чем с чудовищами.

Лидеры клана Справочных указателей, клана Буравчика, клана Красных вин и клана Фронтисписа – все как один с ними согласились.

– Первое издание. Идеальное состояние! – скандировали потомки Мудрецов. – Слава Великому указателю!

– Цветочное, терпкое, дать подышать! – отвечали прапраправнуки Пробочников. – Хвала благородной гнили! Слава Темному виски!

Скороход хлопал в ладоши и велел братьям и сестрам поскорее принести подносы. Хватит. Надо завершить церемонию, не стоит дожидаться, пока поднимется гвалт, не то еще разведут религиозные споры.

Величайшие кобольды-воины своего века взяли в руки чашки, служители разлили чай со своих подносов. Тосты вначале были тихими, потом стали громче и дружелюбнее.

Поднос с зеленым грибным печеньем пустили по кругу. Вождь клана Книгочеев вдруг поставила чашку, стянула с себя доспехи и бросила их на землю рядом с копьем.

Поколебавшись с минуту, все другие вожди с одобрительными возгласами последовали ее примеру. Через несколько секунд все кобольды сняли доспехи и положили оружие. Великое чаепитие продолжалось еще долго после заката солнца.

Спустя годы каждый, кто побывал на том легендарном чаепитии, хвастался вовсю и клялся, что это гораздо лучше, чем стать жертвой чудовищ.

ДЕНЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ ТЫСЯЧ ШЕСТЬСОТ СОРОК ТРЕТИЙ

– Привет, Голос! Голос, ты дома?

– Здравствуй, Братец Скороход! И вам всем здравствовать.

После великого чаепития Союз десяти кланов кобольдов обосновался в поросли, обрамлявшей кратер Домового. Скороход и другие служители чая раз или два в неделю совершали однодневное путешествие и оставляли небольшое приношение для Голоса Проклятого места.

Домовому нечего было делать с вареными листьями или грибным печеньем, но он понимал, что дары надо принимать ради приносивших их от чистого сердца кобольдов.

Скороход выглядел весьма представительно с седыми прядями, появившимися в его потрепанных ветром бакенбардах. Чаще всего он приходил один, но на этот раз привел с собой десятка два кобольдов. Не все из них носили красное платье.

– О чем тебе поведать сегодня, Братец Скороход?

– Жить все равно нелегко, Голос.

Спутники Скорохода согласно кивнули, и их духовный наставник продолжил:

– Мы теперь хорошо сражаться. Чудовища разбежались, мы строить крепкие дома и у нас плодородные земли. Но жизнь сурова. Голос – волшебник, Старый Хозяин был волшебник, Проклятое место – волшебное. Даже Предатель был волшебник. Может… Голос научить кобольдов, как стать волшебник и делать чудо?

– Не… – сказал Домовой, удержавшись, прежде чем не ляпнуть «смеши». – Не спеши, Скороход. Магия – штука удивительная и непростая. Да и Предатель больше никогда не вернется.

– Как это, Голос?

– Потому что случился Страшный суд.

Домовой не один год раздумывал, как подать эту историю кобольдам, и, если взглянуть на его рассказ издалека, он, может, и походил немного на правду.

– Страшный суд принес Предателю смерть. Предатель больше никогда не обидит кобольдов.

Эта новость вызвала бурю восторга и аплодисментов, но Братец Скороход утихомирил паству и продолжал разговор.

– Это просто замечательно, – согласился он. – Но жизнь по-прежнему сурова, чудовища есть, жители далеких звезд тоже напасть на кобольдов. Кобольды сильные, кобольды умные, кобольды не хотеть терять новые дома. Может Голос оказать милость? Может Голос делать волшебство?

Домовой по-новому взглянул на группу кобольдов. Крепкие? Умные? Их, на самом деле, выбросили из прежней жизни без всякой поддержки или совета. От Предателя… от Домового… И вот стоят их наследники, одетые в платье и доспехи, созданные собственным умением. Они держат оружие, сработанное на основе собственного опыта. Они строят дома, вспахивают поля, улаживают древние распри.

Возможно, сморщенные серые лимонные мозги способны на большее и Домовой их недооценивал?

Возможно, просто трудно обрести чувство собственного достоинства, когда тебя шпыняют безразличный волшебник и такой же самодовольный Домовой.

– Я не могу благословить вас, – медленно, тщательно подчеркивая каждое слово, проговорил Домовой. – Я не могу передать вам магию или превратить вас в волшебников. Но если вы готовы работать долго и усердно…

– Как долго? – спросил Скороход.

– Столько времени, сколько вам отпущено, – ответил Домовой. – Но и этого может оказаться недостаточно. Может, вам не хватит всей жизни, чтобы усвоить те знания, что я могу вам дать. Тогда ваши дети завершат начатое, или их дети. Вот насколько это сложно. И насколько важно. Вы все еще хотите попробовать?

Все кобольды единодушно кивнули.

– Очень хорошо. Мы начнем не с магии, по крайней мере не с того, что вы считаете магией. Вы научитесь получать особые знания и создавать особенные инструменты.

И снова все кобольды дружно кивнули. Домовой вглядывался в их воодушевленные физиономии, думая об утраченной библиотеке, которую он перенес в память кристаллов, сотнях тысяч книг, которые все еще были с ним, хотя его мозг медленно разрушался.

– Сначала научимся считать. Принесите палочки, чтобы писать на песке. Я буду объяснять. Помните, у Голоса нет рук. Теперь вы будете его руками.

ДЕНЬ ДЕВЯНОСТО ЧЕТЫРЕ ТЫСЯЧИ ЧЕТЫРЕСТА ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ

Математику кобольды освоили довольно быстро. Домовой изменил их собственную устную систему исчисления, которая раньше доходила только до двадцати одного. Потом он показал им фигуры, углы, умножение, деление, простейшие формулы. А далее – наклонную плоскость, клин, блок, простейшие заклинания, чтобы подогреть чай или спрятаться от хищников в лесу. Все премудрости, обычные и магические, маленькими порциями, одну за другой.

Самые способные ученики, получив знания в Проклятом месте, возвращались в деревни и обучали своих друзей и родню.

Шли годы. Кобольды строили мосты. Они возвели каменные стены. Они построили многие километры акведуков с насосами для орошения засушливых земель, озеленяя окрестности до самых границ уединенного уголка Домового. Они научились обжигать уголь, обрабатывать раны, не гадить где попало и содержать в чистоте улицы. У их колдунов не было врожденных способностей, как у более крупных видов, но кобольды постепенно развивались, а для выживания маленький мешочек с фокусами намного лучше, чем совсем пустой.

Домовой, не переставая, подталкивал их вежливыми требованиями. Не от скуки и раздражения, а просто из необходимости.

Книги, которые хранились в хрустальной памяти, постепенно исчезали. По частям выходили из строя провода в мыслительных блоках, в кристаллах образовались микротрещины, потоки энергии, приводящие все это в действие, слабели и иссякали.

ДЕНЬ СТО ПЯТНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ТРИСТА ТРЕТИЙ

Наконец наступил этот день. Домовой чувствовал, что день подходящий.

Домовой потратил большую часть энергии, чтобы включить обзорные объективы, торчащие из растрескавшихся стен в сорока футах над землей, с помощью которых впервые обозревал окружающий мир… в смысле, впервые после падения.

Толпа кобольдов слонялась, оживленно болтала и играла перед разбитым крылом здания, где любил появляться Голос Проклятого места. Среди них были Служители чая, студенты нового технического колледжа на холме Винной бочки, ученики механиков в форменных черных шляпах с полями, кузнецы счастья из Ордена Старого Хозяина, а еще вожди кланов и старейшины со священными знаменами, развевавшимися на древках, прикрепленных к оплечью парадных лат. Кобольды приходили семьями с детьми, самые маленькие сидели в своих темных конвертах, защищавших их глаза от яркого солнца, пока не окрепнут веки.

Еще большая толпа кобольдов виднелась на близлежащем плато, они возились с деревянным каркасом, тяжелыми механизмами и какой‐то штуковиной из огромных полотнищ разноцветной материи.

Предполагалось, что они завершат свою задачу к полудню, но тот час настал и прошел в деловой суете.

Когда день благополучно перевалил на вторую половину, толпа заволновалась.

По прошествии второго часа присутствующие и даже Домовой начали расстраиваться. Силы Домового быстро таяли, и содержимое оставшихся книг кануло в небытие ради того, чтобы, хоть ненадолго, поддержать необходимые потоки магической энергии.

Едва пробило три пополудни, толпа возликовала. На плато над рабочими и оборудованием поднялся длинный яйцеобразный купол, трепеща от резких порывов суховея. Он был сшит из лоскутов разного размера и цвета, потому что красить полотно было не так-то просто.

Когда разноцветный шар оторвался от земли, под ним оказалась черная горелка, а еще ниже на тросах болталась корзина с парой кобольдов. Маленькие волшебники с помощью заклинаний следили за пламенем горелки, поддерживая жар на безопасном уровне, пока шар взмыл более-менее гладко в воздух на пятьдесят футов, на сто, потом окунулся в яркую послеполуденную синь и развернул транспарант с флагами всех кланов и благословенным символом Служителей чая.

Одна минута четвертого. Кобольды Вечерней Звезды успешно запустили свой первый летательный аппарат. Домовой дал им инструкции по управлению воздушными шарами и более мощными и совершенными воздушными кораблями, и даже как использовать для полета механические крылья, однако сконструировали, построили и испытали аппарат они без посторонней помощи.

Домовой слышал их голоса, зовущие его будто издалека, смутно понимая, что кобольды в классах обращались к нему, приглашали Голос поговорить, благодарили его за то, что он поделился с ними знаниями, прославляли Старого Хозяина.

Домовой улыбнулся бы, если бы у него был такой механизм, но время для «ЕСЛИ БЫ» прошло. Нити сознания разрывались одна за другой, искусно созданный настоящий разум теперь истаял до обычной имитации. Он чувствовал, как растворяется, редеет, словно утренний туман под лучами солнца, и в конце концов превращается в обыкновенный дом. Он был доволен. Из него выйдут прекрасные руины, отбрасывающие отличную тень. Он распадется на пыль и камни и растворится в новом мире кобольдов, в мире необъятных возможностей. Он научил кобольдов летать, и они уже парили в небесах, найдя им гораздо лучшее применение, чем когда-либо удавалось ему.

* * *

Я с любовью посвящаю этот рассказ тем, кто собирался за столом летом две тысячи семнадцатого года. Каждый из вас – первое издание! Идеальное состояние! Ваш СЛ.

Сноски

1

© Gardner Dozois, 2018; © пер. В. Соломакиной, 2018.

2

© K.J. Parker, 2018; © пер. В. Соломакиной, 2018.

3

© Megan Lindholm, 2018; © пер. В. Соломакиной, 2018.

4

Джон Дью́и (1859–1952) – американский педагог и философ-прагматик.

5

Элвин Тоффлер. «Шок будущего».

6

Региональный конвент научной фантастики, проходящий в штате Вашингтон, – ежегодный научно-фантастический конвент, впервые проведенный в 1978 г.

7

© John Crowley, 2018; © пер. В. Соломакиной, 2018.

8

Придите, придите, духи лесные, божества речные (лат.).

9

Matthew Hughes, 2018; © пер. В. Соломакиной, 2018.

10

Ysabeau S. Wilce, 2018; © пер. В. Соломакиной, 2018.

11

Rachel Pollack, 2018; © пер. В. Соломакиной, 2018.

12

Рыбы – в покерном сленге плохие игроки, любители, «салаги».

13

Дилер – служащий казино, который раздает карты игрокам и управляет действиями за покерным столом.

14

Пи́тер Ше́ймус Ло́ркан О’Тул (1932–2013) – известный британский актер ирландского происхождения.

15

Eleanor Arnason, 2018; © пер. И. Меньшаковой, 2018.

16

Пробст (от лат. praepositus или propositus = начальник) – титул в христианских церквях, настоятель церкви, монастыря, старший пастор в определенном географическом регионе, подчиненный епископу.

17

Ми́тра (др.-греч. μίτρα – пояс, головная повязка) – головной убор, часть богослужебного облачения в ряде христианских церквей.

18

Tim Powers, 2018; © пер. В. Соломакиной, 2018.

19

Жан Жироду. «Безумная из Шайо».

20

Волшебник на покое (лат.).

21

Т. Элиот. «Бесплодная земля».

22

Уильям Давенант (1606–1668) – английский писатель, поэт, драматург XVII века. Цитата из Библии, приписываемая царю Соломону.

23

Д. Мильтон. «Комос».

24

Liz Williams, 2018; © пер. И. Меньшаковой, 2018.

25

Garth Nix, 2018; © пер. И. Меньшаковой, 2018.

26

Elizabeth Bear, 2018; © пер. И. Меньшаковой, 2018.

27

Brazen (англ.) – бесстыдный, наглый.

28

Lavie Tidhar, 2018; © пер. С. Резник, 2018.

29

Greg Van Eekhout, 2018; © пер. В. Соломакиной, 2018.

30

Меритсегер (др. – егип. «любящая безмолвие») – в древнеегипетской мифологии покровительница кладбищ. Изображалась в виде льва или женщины с головой змеи.

31

George R.R. Martin, 2018; © пер. Л. Козловой-Гантман, 2018.

32

Andy Duncan, 2018; © пер. В. Соломакиной, 2018.

33

Прозвище Нового Орлеана, стоящего на излучине реки.

34

Место паломничества фанатов Джонсона Роберта Лероя, музыканта, который, по легенде, заключил в придорожном отеле на перекрестке сделку с дьяволом.

35

Джон Уэйн, урожденный Мэрион Роберт Моррисон (1907–1979) – американский актер, которого называли «королем вестерна».

36

Kate Elliott, 2018; © пер. Л. Козловой-Гантман, 2018.

37

Джембе – западноафриканский барабан в форме кубка с открытым узким низом и широким верхом.

38

Scott Lynch, 2018; © пер. В. Соломакиной, 2018.

39

П. Б. Шелли, «Озимандия». – Пер. К. Бальмонта.

Content

Коллектив авторов
Книга магии
Cборник

Гарднер Дозуа

Предисловие

К. Дж. Паркер

Возвращение свиньи

Мэган Линдхольм

Общественные работы

Джон Краули

Кремень и зеркало

Мэтью Хьюз

Друзья Маскелейна неотразимого

Изабо С. Уилс

Биография Джека-попрыгунчика. Джек и любовь

Рэйчел Поллак

Песнь огня

Элинор Арнасон

Колдун Лофт

Тим Пауэрс

Регулятор

Лиз Уильямс

Околосолнечная

Гарт Никс

Посох в камне

Элизабет Бир

Не моих рук дело

Лави Тидхар

Смертельная угроза

Грег ван Экхаут

Волк и мантикора

Джордж Р. Р. Мартин

Ночь в «озерном доме»

Энди Дункан

Родственник дьявола

Кейт Эллиот

Цветение

Скотт Линч

Падение и расцвет дома волшебника Малкерила

Сноски