Роберт Блох

РАССКАЗЫ

Том 2. КОЛДОВСТВО (1939–1941)

INFINITAS

НЕОБХОДИМЫЕ ПОЯСНЕНИЯ

Американский писатель ужасов и фантастики Роберт Блох родился в городе Чикаго, штат Иллинойс 5 апреля 1917 года. К 1939 году писателю исполнилось всего 22 года. Блох только начинал свою карьеру и учился литературному мастерству.

Вдохновленный творчеством Г.Ф. Лавкрафта и его ближнего круга, Блох в период с 1934 по 1938 годы пишет массу историй, так или иначе связанных с мифологией Ктулху и значительно расширяет эту вселенную.

Но поиск новых тем, новых сюжетов и идей толкает Блоха дальше. Молодой автор начинает работать в другом направлении, хотя по-прежнему не изменяет темному и фантастическим жанрам. Продолжается его сотрудничество с культовым журналом «Weird Tales», где регулярно публикуются рассказы Блоха под собственным именем и под псевдонимами. Другие издания также охотно берут его короткие истории в печать — «Strange Sto-ries», «Fantastic Adventures», «Startling Stories» и даже флагман журнальной фантастики того времени «Amazing Stories».

Блох активно сотрудничает с другими авторами. После смерти Лавкрафта большое влияние на него оказывает Генри Каттнер — один из самых удивительных и ярких писателей Золотого века научной фантастики.

Какая же тема занимает Роберта Блоха в этот период творчества?

Колдовство.

Темная магия, магия вуду, языческие обряды, ритуалы, странные культы, удивительные мистические практики, открывающие человеческому разуму и сознанию неведомое.

Живые мертвецы, големы, вампиры, оборотни, шаманы, друиды, ведьмы и некроманты вершат странные дела почти в каждом рассказе, действие которого может происходить где и когда угодно. Для Блоха не существует временных и пространственных ограничений — его персонажи живут и в Древнем Риме, и в далеком будущем, путешествуют от Ост-Индии до западного побережья Америки.

Не обходит Блох стороной и тему психологических ужасов. Автор исследует сумасшествие, мании, навязчивые состояния, помутнение разума — темы, которые станут ключевыми во всем его творчестве и прославят его как автора триллера «Психоз».

В предлагаемом сборнике публикуются рассказы Роберта Блоха ранних лет с 1939 по 1941 годы, большинство из которых переведены на русский язык впервые. Рассказы выстроены в хронологической последовательности вне принадлежности к сборникам.

Второй том получил название «Колдовство».

К. Луковкин

ХРОНОЛОГИЯ:

01. Waxworks (Lady in Wax) \ Robert Bloch \ «Weird Tales», January, 1939, Vol.33, No.1.

02. Death Is an Elephant \ Nathan Hindin (Robert Bloch) \ «Weird Tales», February, 1939, Vol.33, No.2.

03. The Curse of the House \ Robert Bloch \ «Strange Stories», February, 1939.

04. The Sorcerer's Jewel \ Tarleton Fiske (Robert Bloch) \ «Strange Stories», February, 1939.

05. The Strange Flight of Richard Clayton \ Robert Bloch \ «Amazing Stories», March, 1939.

06. The Red Swimmer \ Robert Bloch \ «Weird Tales», April, 1939, Vol.33, No.4.

07. Death Has Five Guesses \ Robert Bloch \ «Strange Stories», April, 1939.

08. A Question of Identity \ Tarleton Fiske (Robert Bloch) \ «Strange Stories», April, 1939.

09. The Bottomless Pool \ Ralph Milne Farley (Robert Bloch & Ralph Milne Farley) \ «Strange Stories», April, 1939.

10. The Dark Isle \ Robert Bloch \ «Weird Tales», May, 1939, Vol.33, No.5.

11. The Cloak\ Robert Bloch \ «Unknown», May, 1939, Vol.1, No.3.

12. Unheavenly Twin \ Robert Bloch \ «Strange Stories», June, 1939 (отсутствует, первоисточник не найден).

13. The Seal of the Satyr \ Tarleton Fiske (Robert Bloch) \ «Strange Stories», June, 1939 (отсутствует, первоисточник не найден).

14. The Body and the Brain \ Keith Hammond (Robert Bloch & Henry Kuttner) \ «Strange Stories», June, 1939.

15. The Totem-Pole (Totem Pole) \ Robert Bloch \ «Weird Tales», August, 1939, Vol.34, № 2.

16. Pink Elephants \ Robert Bloch \ «Strange Stories», August, 1939.

17. Flowers from the Moon \ Tarleton Fiske (Robert Bloch) \ «Strange Stories», August, 1939.

18. The Man Who Walked Through Mirrors \ Robert Bloch \ «Amazing Stories», August, 1939.

19. He Waits Beneath the Sea \ Tarleton Fiske (Robert Bloch) \ «Strange Stories», October, 1939.

20. Mannikins of Horror \ Robert Bloch \ «Weird Tales», December, 1939, Vol.34, № 6.

21. The Grip of Death \ Robert Bloch (Robert Bloch & Henry Kuttner) \ «Strange Stories», December, 1939 (отсутствует, первоисточник не найден).

22. Queen of the Metal Men \ Robert Bloch \ «Fantastic Adventures», April, 1939, Vol.2, № 4.

23. The Ghost-Writer \ Robert Bloch \ «Weird Tales», May, 1940, Vol.35, № 3.

24. Power of the Druid \ Robert Bloch \ «Strange Stories», June, 1940.

25. The Fiddler's Fee \ Robert Bloch \ «Weird Tales», July, 1940, Vol.35, № 4.

26. Be Yourself \ Robert Bloch \ «Strange Stories», October, 1940.

27. Wine of the Sabbat \ Robert Bloch \ «Weird Tales», November, 1940, Vol.35, № 6.

28. House of the Hatchet (The House of the Hatchet) \ Robert Bloch \ «Weird Tales», January, 1941, Vol.35, № 7.

29. Beauty's Beast \ Robert Bloch \ «Weird Tales», May, 1941, Vol.35, № 9.

30. A Sorcerer Runs for Sheriff \ Robert Bloch \ «Weird Tales», September, 1941, Vol.36, № 1.

31. A Good Knight's Work \ Robert Bloch \ «Unknown Worlds», October, 1941, Vol.V, № 3.

32. Last Laugh \ Robert Bloch \ «Startling Stories», November, 1941, Vol.6, № 3.

ПРИМЕЧАНИЯ

— рассказ входит в межавторский цикл «Франкенштейн.

Свободные продолжения»;

[1, 2, 3…] — сноски переводчиков;

(1, 2, 3…) — сноски автора.

МУЗЕЙ ВОСКОВЫХ ФИГУР

(Waxworks, 1939)

Перевод К. Луковкина

1.

До открытия музея восковых фигур у Бертрана выдался скучный день — темный и туманный, и он провел его, бесцельно бродя по грязным улицам набережной района, который любил. Это был обычный день, но, тем не менее, такие дни нравились Бертрану больше всего. Он находил угрюмое удовольствие в жгучем ощущении мокрого снега на своем лице; ему нравилось также ощущение полуслепоты, вызванное туманом.

Из-за тумана грязные здания и узкие улочки, извивающиеся между ними, казались нереальными и гротескными; обычные каменные дома прижались в синеве к земле, словно огромные бездушные монстры, высеченные из циклопического камня.

По крайней мере, так думал Бертран в своей меланхоличной манере. Ибо Бертран был поэтом — очень плохим, с сентиментально-эзотерической натурой, свойственной подобным личностям. Он жил на чердаке в районе доков, питался хлебными корками и воображал, что мир ему очень дорог. В минуты жалости к себе, что случалось довольно часто, он мысленно сравнивал свое состояние с состоянием покойного Франсуа Вийона. Эти оценки не слишком льстили последнему, потому что, в конце концов, Вийон был сутенером и вором, а Бертран — личностью более нравственной.

Бертран был всего лишь очень честным молодым человеком, которого люди еще не научились ценить, и, если он сейчас умрет с голоду, потомки устроят прекрасный пир в его честь. Так что большую часть времени он размышлял о чем-то своем, и туманные дни, подобные этому, были идеальны для таких вот личных переживаний. На чердаке у Бертрана было достаточно тепло, и там можно было поесть; в конце концов, родители в Марселе регулярно присылали ему деньги, полагая, что он студент колледжа. Да, мансарда была прекрасным убежищем в такой унылый день, и Бертран мог бы усердно работать над одним из тех благородных сонетов, которые всегда стремился сочинить. Но нет, он должен бродить в тумане и размышлять. Это было так… романтично, неохотно признал он про себя, потому что ненавидел использовать «банальные» выражения.

Эта «романтическая» фаза начала надоедать молодому человеку после часовой прогулки по пристани; мокрый снег и моросящий дождь охладили его пыл. Кроме того, он только что обнаружил, что совершенно неэтично сопит.

В результате его более чем обрадовал вид тусклой лампы, светившей сквозь мрак из сумрачной подвальной двери между двумя домами на этой темной боковой улице. Фонарь освещал вывеску музея восковых фигур.

Прочитав ее, Бертран почувствовал легкое разочарование. Он надеялся, что табличка украшает дверь таверны, потому что в редкие минуты денежного достатка наш поэт предавался выпивке. Тем не менее, свет означал тепло и убежище, и, возможно, восковые фигуры ему понравятся.

Он спустился по ступенькам, открыл темную дверь и, слегка дрожа от внезапного перепада температур, вошел в теплый, тускло освещенный коридор. Из-за боковой двери, шаркая, вышел толстый человечек в засаленной фуражке и, пожав плечами, взял свои три франка, как бы безмолвно выражая удивление по поводу того, что ему удалось заполучить клиента в такое время.

Снимая мокрую куртку, Бертран бросил взгляд в коридор. Его брезгливый нос слегка сморщился от затхлого запаха, царившего вокруг; это в сочетании со специфической едкостью, свойственной только мокрой одежде, попавшей в теплую комнату, придавало воздуху настоящий «музейный запах».

Проходя по коридору к широкой двери, ведущей к экспозиции, он почувствовал, как меланхолия, которой так способствовал туман, усилилась еще больше. Здесь, в этой убогой темноте, молодой человек ощутил глубокую душевную депрессию. Сам того не сознавая, он перешел от самосострадания к реальности. Его разум жаждал болезненности, а мысли были погружены в коричневую тишину… в тишину цвета умбры… он должен это запомнить и записать.

В сущности, он находился в совершенно подходящем настроении для посещения музея восковых фигур, ведь его ждал настоящий карнавал жути и ужаса.

Однажды, будучи при деньгах, Бертран и его подруга посетили музей великой мадам Тюссо. Его воспоминания об этом событии были смутными и касались скорее прелестей юной леди, чем неодушевленной привлекательности скульптур. Но, насколько он помнил, восковые фигуры, изображавшие генералов, государственных деятелей и кинозвезд, были исторически достоверны и соответствовали газетным фотографиям. Это был единственный опыт Бертрана в созерцании подобных объектов, если не считать отвратительных представлений Панча и Джуди в бродячих карнавальных труппах, на которые он ходил в далеком детстве. (Сейчас ему было двадцать три.)

Беглый взгляд показал, что эти восковые фигуры имели совершенно иную природу. Перед ним простиралось длинное обширное помещение — удивительно большое для такого темного заведения, подумал он. Потолок был низким, а туман за узкими окнами создавал эффектный полумрак при без того скудном освещении, так что атмосфера была очень мрачной и соответствовала обстановке.

Армия еще белых фигур маршировала в застывшей процессии у грязных стен — армия замерших трупов — воинство мумифицированных, забальзамированных, окаменевших, окостеневших… у него кончились слова, чтобы описать это, и он виновато осознал, что даже названные слова довольно ошибочны для описания впечатлений от этих безмолвных восковых фигур. Те застыли в неподвижности, и это вызывало странное чувство зловещего ожидания. Казалось, прототипы только что умерли или, скорее, были заморожены в каком-то воздушном, невидимом льду, который вот-вот растает и выпустит их в любой момент из плена.

Потому что они были реалистичны. И световые эффекты в комнате скрывали существовавшие грубости и пятна. Бертран пошел вдоль левой стены, пристально вглядываясь в каждую отдельную фигуру или их группу. Сюжет этих экспонатов был мучителен до крайности. Причиной было преступление — извращенное и ужасное. Чудовище Лэндру подкрадывалось ночью к спящей жене; вот маньяк Толур с окровавленным ножом прячется за бочками, а его маленький сын спускается по лестнице в подвал. Три человека сидят в открытой лодке, один безрукий, безногий, безголовый, а остальные пируют… Жиль де Рец стоит перед алтарем, высоко подняв чашу, и его борода в красных пятнах, а у ног лежит растерзанная жертва… Женщина корчится на колесе, а крысы с острыми клыками бегают по полу подземелья. С того, кто висит на виселице, живьем сдирают кожу, и гигантский Дес-салин приближается с освинцованным хлыстом… Убийца Вардак предстал перед обвинением, а из его чемодана сочится красная жидкость, образовывая пятно… Толстый монах Омели роется в своем склепе среди бочек с костями. Здесь спящее зло поднималось из скрытых глубин человеческих душ и лукаво ухмылялось зрителю.

Бертран смотрел и содрогался. В этой упорядоченной экспозиции была пугающе искусная правдоподобность, от которой ему стало не по себе. Все было так хитро и изящно задумано! Детали фона и декораций казались подлинными, а сами фигуры — произведениями искусства мастера. Их имитация жизни поражала; формы придавали подлинность позам и положениям тел, так что каждое изображенное движение казалось настоящим. И головы с выражениями лиц тоже были удивительно реальны. Они смотрели и корчились от ярости, похоти, гнева; или наоборот, были искажены и побледнели от страха, шока, агонии. Взгляд глаз был остекленевшим, с бородатых щек достоверно свисали настоящие волосы, губы приоткрылись, словно от дыхания.

Так и стояли эти восковые фигуры, и каждая из них непрерывно переживала высший миг того ужаса, который оправдывал их существование в качестве наглядных картин и проклинал их души, словно у живых людей. Бертран видел их всех. Маленькие таблички сообщали, что персонажи в каждом сюжете изображены в подобающем высокопарном стиле, а карточки перечисляли кровавые истории знаменитых злодеяний.

Бертран в смущении читал их. Он знал, что увиденное было самой дешевой театральностью, сенсационным жёлтожурнальным материалом в худшем его проявлении; типом зловещего кровавого парада, которым наслаждаются разве что полоумные. Но ему казалось, что во всей этой безумной мелодрамати-ке есть что-то величественное; казалось, в ней есть какая-то напряженность, которую обыкновенная жизнь избегает выражать в повседневных поступках. Он удивился, глядя на экспозицию. Было ли это яркое чувство ожидаемым для обычных глупых охотников за ощущениями; независимо от того, чувствовали они это или нет, и смутно завидовали этому контрасту с их скучной, лишенной событий жизнью. И он чуть не рассмеялся, когда понял, что изображенные сцены были реальны; что их двойники действительно существовали — более того, все еще существовали сегодня, в сотне потаенных мест. Да, неизвестные убийцы, насильники и безумные дьяволы где-то притаились даже сейчас, готовые напасть.

Некоторые из них будут разоблачены, другие умрут в безвестности, но их деяния продолжатся — их кровавые, но и мелодраматические деяния.

Молодой поэт пошел дальше. Он был совсем один в этом зале, и вид голубого тумана, все еще цеплявшегося за оконные стекла, воодушевил его. Он потратил много времени, отмечая совершенство фигур. Постепенно Бертран приблизился к правой стене зала, которая, казалось, была отдана кровавым сценам реальной истории: поджогам, грабежам, пыткам и убийствам древних времен. Здесь он также был вынужден признать, что восхищен дизайном экспозиций; исторические костюмы были великолепны во всем. Должно быть, в этом ремесле с созданием восковых фигур много мелочей, подумал он, рассматривая в камере пыток особенно примечательную фигуру императора Тиберия.

И тут увидел ее. Она стояла неподвижно, как статуя, прямая, уравновешенная и прекрасная. Она была девушкой, женщиной, богиней, с царственной осанкой, с восхитительными изгибами тела, как у суккуба, порожденного сном.

Поэтический взгляд Бертрана все же приметил реальные физические детали, хотя его ошеломленный мозг должен был снова перевести их в сложные образы. Поэтому ее великолепные рыжие волосы казались алым облаком, улыбающееся, тонко очерченное лицо — волшебной маской, а голубые глаза — двумя озерами, в которых тонула душа. Ее полуоткрытые губы изогнулись, словно в сладострастном восторге, а язык высунулся из них, как маленький красный кинжальчик, чей укол дарил счастье. На ней было что-то вроде полупрозрачного, украшенного драгоценными камнями платья, которое только подчеркивало красивую белизну тела, наполовину скрытого под ним.

На самом деле это была очень хорошенькая рыжеволосая женщина, и она была выполнена из воска — самого обыкновенного воска, очень похожего на тот, что придавал форму Джеку Потрошителю. Она стояла на цыпочках, протянув руки с серебряным подносом перед царем Иродом на троне. Ибо она была Саломеей, распутницей, танцующей с семью покрывалами, белой ведьмой и поклонницей всего зла. Бертран уставился в ее зловещее овальное лицо, в глазах которого, казалось, мелькнуло веселье. И подумал, что она самое прекрасное создание, которое ему когда-либо приходилось видеть, и одновременно — самое страшное. Ее тонкие руки держали серебряное блюдо, на котором лежала отрубленная голова… окровавленная, обезглавленная голова Иоанна Крестителя, с каменными глазами, мертвенно-яркая в луже крови.

Бертран не шелохнулся. Он просто смотрел на женщину. Его охватило странное желание обратиться к ней. Та словно насмехалась над его выпученными глазами, считая это грубоватой пошлостью: «Говори же, человек!». Он хотел сказать, что любит ее. Бертран понял это с болью, граничащей с ужасом. Он действительно полюбил ее, полюбил так сильно, как и не снилось. Он хотел ее — эту женщину, которая была всего лишь воском. Смотреть на нее было пыткой, боль от ее красоты становилась невыносимой, когда он понимал, что она недостижима. Какая ирония судьбы — влюбиться в восковую фигуру! — он сошел с ума. Но как поэтично, подумал Бертран. И не так уж оригинально.

Он читал о подобных случаях, видел несколько нелепых драматизаций темы, столь же древней, как Пигмалион и его статуя. Разум ему не поможет, понял он с отчаянием. Он всегда любил ее красоту и угрозу. Он так поэтичен. Удивительно, наконец, поднять глаза и увидеть солнце, угрюмо светящее в окна, из которых улетучился туман. Как долго он стоял здесь, разинув рот? Бертран отвернулся, бросив последний душераздирающий взгляд на предмет своего обожания.

— Я вернусь, — прошептал он.

Затем виновато покраснел и побежал по коридору к двери.

2.

Он вернулся на следующий день. И на следующий. Он изучил пухлые серые черты маленького толстяка, который, казалось, был единственным слугой у двери; досконально исследовал пыльный музей и его содержимое. Он узнал, что в эти дни посетителей было мало, и обнаружил, что поздний вечер — идеальное время для сеансов поклонения.

Это и правда было поклонением. Он молча стоял перед загадочно улыбающейся статуей и восхищенно смотрел в ее безумно жестокие глаза. Иногда молодой поэт бормотал обрывки стихов, над которыми корпел по ночам, или мольбы безумного влюбленного, предназначенные для восковых ушей. Но рыжеволосая Саломея только смотрела на него в ответ с застывшей загадочной улыбкой.

Странно, что он никогда не спрашивал ни об этой статуе, ни о других фигурах у маленького толстого хранителя. Наконец поговорил с тем, после чего однажды в сумерках к нему подошел коренастый седовласый человек и вступил в беседу, закончившуюся очень неприятно для влюбленного Бертрана.

— Хорошенькая, да? — спросил седовласый человек грубым, вульгарным голосом, каким обычно говорят бесчувственные болваны. — Знаешь, я изготовил ее по образцу своей жены.

Его жена?! Какая-то жалкая старая дура? Бертран почувств овал, что сходит с ума, но следующие слова спутника развеяли его сомнения.

— Много лет назад, конечно.

Но она была жива — по-настоящему жива! Его сердце подпрыгнуло.

— Да. Конечно, она уже давно мертва.

Мертва! Исчезла, как и прежде, осталась только эта дразнящая восковая оболочка. Бертран должен поговорить с этим дурачком, выяснить у его все. Ему так много нужно было узнать. Но через мгновение он понял, что нет нужды «раскручивать» своего спутника; одиночество, очевидно, вызывало болтливость у коротышки. Он продолжал бормотать в своей грубой, неприветливой манере.

— Искусная работа, не правда ли?

Седовласый болван рассматривал восковую фигуру с выражением, которое показалось Бертрану особенно отталкивающим. В его глазах не было обожания, только бесчувственная оценка ремесленника, комментирующего свою работу. Он восхищался воском, а не женщиной.

— Лучшая вещь, — задумчиво произнес человечек.

И подумать только, когда-то он обладал ею!.. Бертрана тошнило от его бессердечия. Но человек не замечал это. Он то и дело переводил взгляд со статуи на Бертрана и обратно, не переставая обмениваться репликами и информацией.

Месье, должно быть, интересуется музеем? Похоже, он стал частым гостем. Хорошая работа, правда? Он, Пьер Жаклен, сделал все это. Да, за последние восемь лет он хорошо изучил дело создания восковых фигур. Нанять помощников стоило немалых денег, так что, за исключением редких групповых композиций, Жаклен сам делал все фигуры. Люди оказали ему честь, сравнив его работы с работами Тюссо. Без сомнения, он мог бы получить там место в штате, но предпочитал вести собственное небольшое дело. Кроме того, здесь было меньше публичности. Но фигуры… они были хороши, не так ли? Вот где ему пригодились его медицинские познания. Да, в прежние времена он был доктором Жакленом. Месье восхищается его женой, не так ли? Что ж, это странно — ведь были и другие. Они тоже приходили регулярно. Нет-нет, не надо обижаться. Было бы глупо ревновать к восковому изваянию. Но странным было то, что люди все еще приходили; некоторые из них даже не знали о преступлении.

Преступлении?

Что-то в сером лице маленького человека, когда он отметил это, заставило Бертрана навострить уши, чтобы задать вопросы. Старик ответил без колебаний:

— Неужели вы не знаете? — спросил он. — Ну, время идет, а газеты быстро забывают обо всём. Это было довольно неприятно — не удивительно, что я захотел побыть один, и дурная слава заставила меня отказаться от практики. Вот как я начал работу здесь, чтобы уйти от всего этого. Она сама виновата.

Он указал на статую.

— Дело Жаклин, так его называли — из-за моей жены. Я ничего не знал до суда. Она была молода, одна в Париже, когда я женился на ней. Ничего не знал о ее прошлом. У меня была практика, я был занят, большую часть времени отсутствовал. Я и не подозревал ни о чем. У нее оказалась патология, месье. По ее поведению я догадывался о некоторых вещах, но любил ее и никогда не предполагал ничего совсем плохого.

Однажды я привел в дом пациента-старика. Он был очень болен, и она преданно ухаживала за ним. Однажды ночью я пришел довольно поздно и нашел его мертвым. Она перерезала ему горло хирургическим ножом — как вы понимаете, я подошел к ней бесшумно — и пыталась продолжить дальше.

Ее забрала полиция. На суде все выяснилось: и о молодом человеке в Бресте, которого она прикончила, и о двух мужьях, от которых избавилась в Лионе и Льеже. И она призналась в других преступлениях, всего в пяти. В обезглавливаниях.

О, поверьте мне, я был очень расстроен! Это случилось много лет назад, тогда я был моложе. Я любил ее, и когда она призналась, что собирается прикончить меня следующим, я почувствовал… впрочем, неважно. Она была хорошей супругой, тихой, нежной и любящей. Вы сами видите, насколько она была красива. И обнаружить, что любимая сошла с ума! Такая убийца… это было ужасно.

Я сделал все, что мог. Я все еще хотел ее, после всего этого. Это трудно объяснить. Мы пытались сослаться на невменяемость. Но она была осуждена, и ее отправили на гильотину.

«Как нескладно он рассказывает эту историю!», — подумал Бертран. — «Материал для трагедии, а он превращает его в фарс! Когда жизнь будет соответствовать искусству?»

— Разумеется, моя медицинская практика была уничтожена. Газеты, реклама — все это фатально сказалось на работе. Я потерял все. Потом начал новое дело. Делал гипсовые бюсты, медицинские скульптуры, чтобы немного подзаработать за эти годы. Я взял свои сбережения и открыл музей. Должен сказать, все эти несчастья расстроили меня, и я был в плохом состоянии, когда начинал. А преступлениями заинтересовался по очевидным причинам. Вот почему я специализируюсь на таких вещах.

Коротышка снисходительно улыбнулся, словно вспоминая давно умершие и забытые чувства. Он похлопал Бертрана по груди с весёлым дружелюбием, которое тот счел отвратительным.

— То, что я сделал, было отличной шуткой, а? Я получил разрешение от властей спуститься в морг. Казнь уже состоялась, а я хорошо знал свое дело — даже выработал свою технологию. Отправившись в морг, я сделал модель своей жены. Прижизненную — вернее, посмертную. Да, я сделал модель, и это отличная шутка. Она обезглавливала жертв, а теперь была обезглавлена сама. Так почему бы не сделать ее Саломеей? Иоанн Креститель тоже был обезглавлен, не так ли? Вот такая шутка!

Лицо коротышки вытянулось, светло-серые глаза заблестели.

— Возможно, это была не совсем шутка, месье. По правде говоря, тогда я сделал это из мести. Я ненавидел ее за то, что она сломала мне жизнь, за то, что все еще любил ее, несмотря на все совершённые злодеяния. И в моих поступках было больше иронии, чем юмора. Я хотел, чтобы она была в воске, стояла здесь и напоминала мне о моей жизни, о моей любви и ее преступлении. Но это было много лет назад. Мир позабыл про это, и я тоже. Теперь она просто красивая фигура — моя лучшая скульптура.

— Почему-то я никогда больше не занимался этим искусством, и думаю, вы согласитесь со мной, что это искусство. Я никогда не достигал такого совершенства, хотя с годами научился большему мастерству. Знаете, мужчины приходят и пялятся на нее, как вы. Я не думаю, что многие из них знают эту историю, но, если бы они узнали, то все равно бы пришли. И вы придете снова, не так ли, хотя теперь всё знаете?

Бертран резко кивнул, повернулся и поспешил прочь. Убегая, он вёл себя как дурак, как ребёнок. Он знал это и молча проклинал себя, убегая от музея и ненавистного маленького старичка.

Молодой поэт обзывал себя дураком. В голове пульсировала боль. Почему он ненавидит этого человека — ее мужа? Почему ненавидит ее за то, что она когда-то жила и убивала? Если история правдива — так оно и было. Бертран вспомнил кое-что о деле Жаклен: смутные заголовки, потускневшие с годами. Вероятно, он устрашился версии из дешевой газетенки как мальчишка. Почему же теперь чувствует себя так, словно его мучают? Восковая статуя мертвой убийцы, сделанная ее глупым, бесчувственным мужем. Другие мужчины подходили и глазели — он тоже их ненавидел. Он сходил с ума. Это было хуже, чем глупость, это было безумие. Он никогда не должен возвращаться туда; должен забыть все о мертвых и потерянных, которые никогда не смогут принадлежать ему. Ведь ее муж тоже почти забыл, а из памяти людей всё стёрлось.

Да. Он принял решение. Больше никогда.

На следующий день, когда Бертран снова молился молчаливой рыжеволосой красавице Саломее, он был очень рад, что место опустело.

3.

Через несколько дней к нему домой заявился полковник Бер-тру. Это был невыносимый грубиян и близкий друг семьи — отставной офицер и прирожденный совратитель. Бертрану не потребовалось много времени, чтобы понять, что обеспокоенные родители послали полковника «урезонить» его.

Только так они и могли поступить, и такой напыщенный осел, как старый полковник, получил бы от этого удовольствие. Он был резок, высокомерен, педантичен. Он назвал Бертрана «мой дорогой мальчик» и, не теряя времени, перешел к делу. Старикан хотел, чтобы Бертран оставил свою «глупость» и вернулся домой, чтобы остепениться. Семейная мясная лавка — его место там, а не на чердаках Парижа.

Нет, полковника не интересовала эта «поэтическая писанина». Он пришел «образумить» Бертрана. Повторял об этом, пока Бертран не впал в отчаяние. Он не мог оскорбить старого болвана, как ни старался. Этот человек был слишком глуп, чтобы понять его сатирические намеки. Когда Бертран отправлялся поесть, полковник считал само собой разумеющимся, чтобы его пригласили и сопровождал его по улицам. Он «остановился» в ближайшей гостинице и провел первую ночь в беседах с Бертраном. Он был до смешного уверен, что «милый мальчик» прислушается к его мудрости.

После того вечера Бертран сдался. Полковник снова появился в полдень, когда Бертран уже собирался уходить в музей. Несмотря на резкие намеки, полковник Бертру был только рад сопровождать его в музей восковых фигур. Так и произошло. Оказавшись внутри, Бертран погрузился в странное состояние таинственного возбуждения, которого он теперь ожидал — нет, жаждал. Ослиные комментарии полковника по поводу криминальных случаев он смог пропустить мимо ушей. Его грезы заглушили разговорный фон. Они подошли к статуе Саломеи. Бертран ничего не сказал — стоял молча, хотя глаза его выкатились из орбит. Он смотрел, пожирал ее глазами. Она усмехалась. Оба застыли в молчаливом противостоянии, а минуты бежали по тропе вечности.

Внезапно Бертран пришел в себя, моргая, словно только что пробудился от захватывающего и экстатического сна. Полковник все еще стоял рядом с ним, изумленно уставившись на статую Саломеи. На его лице появилось выражение удивления, столь чуждое и в то же время юное, что Бертран был поражен. Мужчина был очарован — так же, как и он!

Полковник? Это было невозможно! Он не мог… не мог. Но он это сделал. Он попал под ее чары. Почувствовал это, тоже полюбил ее! Сначала Бертрану захотелось рассмеяться. Но когда он снова посмотрел в это полностью поглощенное созерцанием старое лицо, то почувствовал, что более уместны здесь были бы слезы. Он все понял. Было что-то в этой женщине, что вызывало мечты, похороненные в душе каждого мужчины, старого или молодого. Она была так великолепно холодна, так порочно распутна. Бертран снова ощутил ее зловещую нежность, отметил изящество, с которым Саломея держала на подносе ужасную голову.

Эта ужасная голова на подносе — сегодня все обстояло по-другому. На подносе лежала не та черноволосая, голубоглазая, остекленевшая голова, которую он видел во время предыдущих визитов. Что случилось? Кто-то тронул его за плечо. Маленький седой владелец восковых фигур, до ужаса угодливый.

— Заметили? — пробормотал он. — Прискорбная случайность: старую голову случайно сломали. Один из давних посетителей попытался ткнуть в нее зонтиком, и она упала. Я заменил это, ремонтируя оригинал. Но эта вполне сойдет.

Полковник Бертру оторвался от своих раздумий. Седовласый человечек заискивающе заговорил с ним.

— Хорошенькая, да? — начал он. — Знаете, я сделал ее по образцу своей жены.

И он принялся рассказывать всю эту мрачную историю так же, как ее услышал от него неделю назад Бертран. Изложение событий было все так же плохо и практически теми же словами. Бертран наблюдал за болезненным выражением лица полковника и с удивлением подумал, не выглядел ли он точно так же, когда слушал его в первый раз.

Как ни странно, но именно полковник повернулся на каблуках и ушел, когда закончился рассказ. Бертран последовал за ним, чувствуя на себе насмешливый взгляд маленького серого человечка.

Они вышли на улицу и двинулись дальше молча. На лице полковника все еще блуждало ошеломленное выражение. В дверях своего жилища полковник повернулся к Бертрану. Его голос звучал странно приглушенно.

— Я… мне кажется, я начинаю понимать, мой мальчик. Больше я вас не побеспокою. Я возвращаюсь.

Он зашагал по улице, странно расправив плечи, оставив Бертрана размышлять. Ни слова об инциденте с восковыми фигурами. Ничего! Но он тоже полюбил Саломею. Странно — все это было очень странно. Полковник уходил или убегал? Коротышка с такой занятной готовностью пересказал свою историю, словно отрепетировал ее заранее.

Неужели все это было какой-то мистификацией? Возможно, все это было выдумкой, хитрой уловкой со стороны хранителя музея. Да, вот в чем, должно быть кроется объяснение. Какой-то художник продал коротышке восковую фигуру; тот заметил, что ее реалистическая красота привлекает одиноких мужчин, и состряпал байку о печально известной убийце, чтобы она соответствовала истории статуи. История, может быть, и основывалась на реальных событиях, но маленький человек не выглядел так, будто когда-то был мужем убийцы. Не мог быть ее мужем! Эта история была просто приманкой, западней, чтобы мужчины продолжали приходить, чтобы их деньги продолжали поступать в кассу музея. Для начала Бертран подсчитал, сколько франков он потратил на посещение музея за последние недели. Сумма было значительной. Хитрый делец!

И все же самое интересное заключалось в самой статуе. Фигура была так прекрасна, так похожа на живую в своей прелести, сквозь которую проступала какая-то манящая злоба. Саломея была красной ведьмой, и Бертран чувствовал, что скоро проникнет в ее тайну. Он должен понять эту улыбку и ее очарование.

С этими мыслями молодой человек уединился. И следующие несколько дней писал. Он начал удивительно многообещающую эпическую поэму и трудился над ней без перерыва. Бертран был благодарен полковнику за то, что тот ушел, благодарен хоть за такую помощь. Может быть, Саломея все-таки понимала, может быть, она была настоящей; может быть, она слышала его дикое бормотание в ночи, его одинокие мольбы, обращенные к звездам. Может быть, она ждала поэтов в каком-н ибудь далеком Авалоне или в пылающем аду для стихотворцев. Он найдет ее.

Бертран сказал ей об этом на следующий день, поблагодарив за то, что она отпугнула полковника Бертру. Он собирался прочесть ей строфу из своего сонета, когда заметил, что смотритель музея смотрит на него издали. Молодой человек перестал бормотать, покраснев от стыда. Шпионить за ним? Как часто смотритель злорадствовал над страданиями несчастных, опутанных ее красотой? Сморщенный мелкий зверек!

Бертран попытался отвести взгляд. Он уставился на новую голову Иоанна Крестителя. Заменена? Интересно, при каких обстоятельствах оригинал был сломан? «Какой-то дурак с зонтиком», — сказал маленький человечек. Пытаться прикоснуться к ней — как будто такое желание дано простому смертному! Но эта подставная голова была хороша, так же реалистична, как и первая. Закрытые глаза светловолосого молодого человека придавали болезненную нотку, которой не хватало в бледном взгляде его предшественника. И все же это был не совсем Иоанн Креститель. Хм.

Маленький человек все еще смотрел на него. Бертран тихо выругался и отвернулся. Сегодня больше не будет покоя. Он поспешил по коридору, стараясь казаться рассеянным. Подойдя к двери, наклонил голову, стараясь не встречаться взглядом со смотрителем. При этом он чуть не налетел на приближающуюся фигуру посетителя. Торопливо пробормотал:

— Прошу прощения, — и вышел.

Обернувшись, молодой поэт с ужасом увидел удаляющуюся спину человека, которого толкнул. Он сошел с ума или узнал плечи полковника Бертру? Но ведь тот уехал — или нет? Может быть, его снова заманили для потаенного поклонения, как поклонялся Бертран, и как это делали другие? Будет ли старичок пялиться на него? Неужели Саломея заманила в ловушку другого мужчину?

Бертран удивился. Следующие несколько дней он приходил в неурочное время, надеясь встретиться с полковником. Хотел расспросить старика, узнать, не повлияла ли и на него эта загадочная страсть к восковой фигуре. Бертран мог бы расспросить маленького серого хранителя музея о своем знакомом, но почувствовал смутную неприязнь к этому человеку. Если история хранителя была мистификацией, он ненавидел обман; если правдой, он не мог простить хранителя за знание, за то, что тот обладал красавицей, за которую Бертран отдал бы жизнь. Поэт покинул музей в состоянии душевной тоски. Он возненавидел это место и его хранителя, возненавидел Саломею, потому что любовь сковала его. Неужели он навсегда останется в этой темной старой темнице, безмолвно отдавая свою жизнь за то, чтобы увидеть красоту, в которой ему навсегда отказано? Должен ли он пройти мимо насмешливых убийц, чтобы взглянуть в глаза своей восковой мучительницы? Как долго это будет продолжаться? Тайна выводила его из себя. Как долго это продлится?

4.

Он устало поднялся в свою комнату. Ключ повернулся в замке, дверь открылась, яркий свет резанул глаза, и он удивленно шагнул вперед, чтобы встретить полковника Бертру.

Старик сидел в кресле, облокотившись на стол и глядя на поэта.

— Извини за вторжение, мальчик, — сказал полковник. — Я воспользовался отмычкой, чтобы войти. Я мог бы подождать тебя снаружи, но предпочитаю оставаться там, где меня заперли.

Его голос и лицо были так серьезны, когда он произносил эти последние слова, что Бертран принял их без вопросов. Ему хотелось узнать, почему Бертру не уехал из города, он ведь действительно видел, как тот выходил из музея несколько часов назад. Но старик устало поднял руку и жестом пригласил Бертрана сесть на диван. Его тусклые голубые глаза смотрели с изможденного лица.

— Позволь мне объяснить свой визит, — начал он. — Но сначала несколько вопросов. Прошу тебя, мой мальчик, ответь мне честно. Знаешь ли, многое зависит от твоей откровенности.

Бертран кивнул, пораженный серьезностью посетителя.

— Во-первых, — сказал полковник, — я хочу знать, как долго ты посещаешь музей восковых фигур.

— Около месяца. На самом деле, месяц назад я сделал свой первый визит.

— И как же ты оказался именно там?

Бертран рассказал о тумане, о случайном блеске таблички музея, означавшей убежище от непогоды. Полковник внимательно слушал.

— Хранитель говорил с тобой во время первого визита? — спросил он.

— Нет.

Старик вздрогнул и озадаченно заморгал. Он что-то пробормотал себе под нос.

— Странно… уничтожение гипнозом… в статуе скрытая сила… никогда не принимал всерьез эту чушь о демонологии.

Он поспешно одернул себя и снова встретился взглядом с Бертраном. Очень медленно снова заговорил:

— Значит, это она — та, что заставила тебя возвращаться?

В его голосе было что-то такое, что заставило Бертрана подтвердить правду; заставило его излить свою историю в непрерывном потоке слов, не тронутых никакими попытками скрыть или приукрасить эту странную историю. Когда рассказ закончился, старик тяжело вздохнул. Он долго смотрел в пол.

— Я так и думал, мой мальчик, — сказал полковник Бертру. — Твоя семья послала меня сюда, подозревая, что что-то — или, скорее, кто-то — удерживает тебя здесь. Я догадался, что это женщина, но мне и в голову не приходило, что она восковая. Но когда ты привел меня в музей, и я увидел, как ты смотрел на статую, я понял. Посмотрев на нее, я узнал и понял гораздо больше. А потом я услышал историю хранителя музея. Это заставило меня задуматься о том, как прекрасна эта проклятая фигура.

Сначала, когда я прощался с тобой, то собирался уйти. Не столько ради тебя, сколько ради себя. Да, признаюсь честно, я боялся за себя. Бертран, ты понимаешь, какую власть имеет над тобой и над другими людьми этот странный образ, если верить хранителю? Под этой властью оказался и я. Меня пугало чувство, которое я, старик, давно покинутый мыслями о любви, испытал, увидев эту красную ведьму.

Бертран уставился на полковника, который продолжал, не обращая на него внимания:

— Но я не вернулся сразу. Я пришел в музей утром на следующий день, чтобы посмотреть на статую, как смотрел ты, в одиночестве. И после часа, проведенного перед этим странным симулякром, ушел в изумлении, смешанном с тревогой. Какой бы силой ни обладала эта статуя, она не была ни хорошей, ни правильной, ни порожденной здравым смыслом. Я действовал импульсивно. Вспомнил историю хранителя музея, этого Жаклена, и отправился в редакцию газеты на поиски информации. Наконец я нашел кое-что. Жаклен сказал, что это произошло много лет назад, но не уточнил, сколько именно. Мой дорогой мальчик, это дело было закрыто более тридцати лет назад!

У Бертрана перехватило дыхание, когда он бросился вперед.

— Это правда, чистая правда, — продолжал полковник. — Произошло убийство, и жена доктора Жаклена была осуждена за него. Выяснилось, что она совершила пять подобных преступлений под разными именами, и газеты того времени сделали капитал, опубликовав некоторые свидетельства, официально не признанные. Эти показания говорили о колдовстве и намекали на то, что госпожа Жаклен была ведьмой, чьи безумные убийства вызваны своего рода жертвенным безумием. Был упомянут культ древней богини Гекаты, и обвинение намекнуло, что рыжеволосая женщина служила жрицей, чьи деяния представляли собой форму чудовищного поклонения. Это приношение мужской крови в честь полузабытого языческого божества было, естественно, отвергнуто как объяснение, но имелось достаточно доказательств, чтобы обвинить женщину в реальных убийствах.

Не забывай, это были факты. И я обнаружил в старых газетах то, о чем Жаклен не говорил. Теория колдовства формально не была признана, но из-за нее самого доктора отстранили от медицинской практики. Это более чем доказывало, что он, поощряемый женой, начал заниматься кое-какими практиками: похищать кровь и плоть, а иногда и жизненно важные органы у трупов в моргах. Похоже, именно по этой причине он отказался от своей практики после суда и казни. Рассказ о том, как тело его жены было извлечено из морга для скульптурных целей, не упоминается, но есть пункт об украденном теле. А Жаклен уехал из Парижа после казни, тридцать семь лет назад!

Голос полковника сделался резким.

— Можешь себе представить, что это открытие сделало со мной. Я рылся в архивах, перебирая их год за годом, пытаясь проследить путь этого человека. Но так и не нашел имени Жаклен. Тем не менее, время от времени всплывали тревожные подробности о передвижных экспонатах восковых фигур. В 1916 году по баскским провинциям прокатилась выставка фургонов под названием «Паллиди», а после того, как она покинула один из городов, под тем местом, где был разбит выставочный шатер, обнаружили тела двух молодых людей. Они были обезглавлены.

Некий Джордж Балто какое-то время работал в Антверпене примерно при тех же обстоятельствах, что и в 1924 году. Его вызвали для дачи показаний по делу об изуродованном теле, найденном однажды утром на улице возле его музея, но оправдали. Есть и другие случаи исчезновений, связанные с восковыми фигурами, но имена и даты различаются. Однако в двух более поздних сообщениях в прессе отчетливо описывается «невысокий седовласый владелец».

— Что все это значит? — удивился я.

Первым побуждением было связаться с Управлением национальной безопасности, но долгая пауза в преступлениях убедила меня, что эти дикие теории не заинтересуют полицию. Нужно было многое изучить. Настоящая загадка заключалась в том, почему люди продолжают смотреть на эту статую. Какова ее сила? Я размышлял в поисках объяснения; какое-то время мне казалось, что хозяин может загипнотизировать своих одиноких посетителей мужского пола, используя статую в качестве медиума. Но почему? С какой целью? И ни ты, ни я не были настолько загипнотизированы. Нет, что-то есть только в этом образе; какая-то тайная сила, связанная с ним, от которой веет, должен признать, колдовством. Она похожа на одну из тех древних ламий, о которых читаешь в сказках. От такой не убежишь.

Я не смог. В тот же день, выйдя из редакции, вернулся в музей. Я сказал себе, что собираюсь взять интервью у маленького серого человечка, чтобы разгадать тайну. Но в глубине души знал, что это не так. Я оттолкнул его в сторону, когда вошел в помещение и стал искать статую. Снова взглянул ей в лицо, и меня охватило ужасное очарование зловещей красоты. Я пытался разгадать ее тайну, но она разгадала мою. Я чувствовал, что она знает о моих чувствах к ней, что она радуется и использует свою холодную силу, чтобы управлять моим разумом.

Я ушел в оцепенении. В тот вечер в отеле, пока я пытался все обдумать, наметить план действий, меня охватило странное желание вернуться. Оно прервало мои размышления, и прежде чем я осознал это, уже был на улице, направляясь к музею. Было темно, и я вернулся домой. Желание не проходило. Прежде чем заснуть, я был вынужден запереть дверь.

Полковник повернул к Бертрану серьезное лицо и прошептал:

— Ты, мой друг, ходил к ней охотно каждый день. Твое страдание от ее отчужденности было ничтожно по сравнению с моим, боровшимся с ее чарами. Потому что я бы не пошел добровольно, а по принуждению статуи. Мучительные воспоминания о ней преследовали меня. Сегодня утром, когда я пришел к тебе, она заставила меня пойти в музей. Вот почему люди идут туда — как и ты, они поклоняются. Если она желает, то приказывает, и они приходят. Я и сегодня ходил туда. Когда ты пришел, мне было стыдно, и пришлось уйти. Потом я пришел сюда, чтобы подождать, и открыл твою дверь, чтобы запереть ее изнутри и бороться с желанием вернуться в музей, пока не увижу тебя. Я должен был сказать тебе это, чтобы мы могли действовать вместе.

— Что вы предлагаете? — нетерпеливо спросил Бертран. Странно, как искренне он поверил рассказу собеседника; он слишком легко мог понять, что его возлюбленная — зло, не переставая обожать. Молодой человек знал, что должен бороться с этой магией сирены, даже когда его сердце стремилось к ней. Полковник, как он понял, разделял его чувства.

— Завтра вместе пойдем в музей, — сказал полковник. — Вместе мы будем достаточно сильны, чтобы бороться с этой силой, внушением, чем бы оно ни было. Мы сможем откровенно поговорить с Жакленом, выслушать его. Если он откажется говорить, пойдем в полицию. Я убежден, что во всем этом есть что-то неестественное: убийство, гипноз, магия или просто воображение, мы должны быстро разобраться в этом. Я боюсь за тебя, и за себя. Эта проклятая статуя приковывает меня к месту и всегда пытается вернуть назад. Давай проясним это дело завтра, пока не поздно.

— Да, — тупо согласился Бертран.

— Хорошо. Я зайду за тобой около часа дня. Будешь готов? Бертран кивнул в знак согласия, и полковник удалился.

5.

Поэт трудился весь вечер над своим стихотворением, во-первых, чтобы забыть странную историю полковника Бертру, а во-вторых, потому, что чувствовал, что не может успокоиться, пока не закончит свою эпопею. Где-то в глубине души у него шевельнулось странное подозрение, что он должен действовать быстро, что дело принимает серьезный оборот, и требует спешки.

К рассвету он был измучен и радовался, что заснет усталым сном без сновидений. Молодой человек хотел освободиться от этого огненноволосого образа, преследовавшего его по ночам, забыть свою ужасную связь с восковой женщиной. Он крепко заснул, а солнце переползало от окна к окну его мансарды. Когда же поднялся, было ощущение, что полдень уже миновал, хотя к этому времени солнечный свет постепенно растворился в желтом тумане, который становился все гуще за оконными стеклами.

Взглянув на часы, он с удивлением заметил, что уже далеко за три. Где полковник? Бертран был уверен, что консьерж разбудил бы его с помощью стука, приди к нему дневной посетитель. Нет, полковник не появлялся. И это означало только одно. Его призвали, заманили. Бертран вскочил и бросился к двери. Он поспешно запихнул оконченную рукопись своего стихотворения в пальто, выбранное из-за надвигающегося тумана, спустился по лестнице и побежал по мрачным, затянутым сумраком улицам.

Это было как в первый день, месяц назад. И все же он бежал в музей, чтобы продолжить неизбежное, мучительное свидание. Само движение, казалось, заставило его забыть о неотложном деле — о том, чтобы найти полковника. Вместо этого он мог думать только о ней, мчась сквозь серый туман в серую комнату, о сером человеке и алом великолепии ее волос…

Впереди из тумана проступило здание. Молодой человек поспешил вниз по лестнице и вошел. Музей был пуст, маленький хранитель исчез. Странное предчувствие шевельнулось в сердце Бертрана, но тут же отступило перед непреодолимым желанием снова увидеться с Саломеей. Воздух был напряжен от чувства надвигающейся ярости, как будто кристаллизировался какой-то космический страх. Восковые убийцы злобно смотрели на него, пока он шагал по коридору. Бертру здесь не было.

Молодой поэт стоял перед изваянием в пустой темноте. Никогда еще Саломея не казалась такой сияющей, как сегодня. В полумраке она заколебалась, прищуренные глаза сияли диким огнем, приглашающим к запретному. Ее губы изголодались. Бертран наклонился вперед, вглядываясь в непроницаемое, нестареющее злое лицо. Что-то в ее понимающей улыбке умиротворения заставило его опустить взгляд — на серебряный поднос с головой Иоанна Крестителя. Неподвижно уставившись широко раскрытыми глазами, он разинул рот.

На подносе лежала голова полковника Бертру!

6.

Затем он все понял, взглянув на насмешливую гримасу страдания, на кровь, хлынувшую из рассеченной шеи полковника. Реалистичное искусство! Первая голова месяц назад, вторая на прошлой неделе, а теперь полковник, которого захлестнуло желание вернуться. Молодые люди вечно приходят поклониться ее красоте — вот откуда газетные заметки о случаях обезглавливания. Красота убийцы, обнаженной в заброшенном музее восковых фигур — той, что обезглавила своих любовников за колдовство. Как часто меняли голову?

Маленький серый человечек скорчился за его спиной, его глаза наполнились свинцовым огнем. В руке он держал хирургический нож. Он улыбнулся Саломее и пробормотал.

— А почему бы и нет? Ты любишь ее. Я тоже люблю ее. Она не была похожа на смертную женщину — она была ведьмой. Да, она убивала при жизни, ей нравилась кровь мужчин и вид глаз, навеки застывших в поклонении ее красоте. Мы вместе поклонялись ее госпоже Гекате. Потом ее обезглавили. И вот — я украл тело, чтобы воссоздать этот образ. Стал ее служителем. Мужчины приходят и желают ее, и я делаю им подарок, который сделаю и тебе. Поскольку они любят ее, я даю им то, что могу — возможность положить их измученные головы в ее руки, пусть и восковые, но ее дух рядом. Они все чувствуют ее дух, и поэтому приходят, и поклоняются. Ее дух говорит со мной по ночам и просит привести новых любовников. Мы много лет путешествовали вместе, она и я, а теперь вернулись в Париж за новыми поклонниками. Они должны лежать в ее руках, окровавленные и яркие, и вечно смотреть ей в лицо своим любящим взглядом. Когда она желает, я даю ей нового поклонника.

Полковник приходил сегодня утром, и когда я сказал ему то, что говорю вам, он согласился. Как и все они. И ты согласишься, мой друг, я знаю, что согласишься. Подумай об этом: лежать в ее бледных руках и смотреть в вечность; умереть с благословением ее красоты в своих глазах! Ты принесешь себя в жертву, не так ли? Никто не узнает, никто ничего не заподозрит. Ты будешь играть Иоанна Крестителя? Хочешь, чтобы я помог тебе, прямо сейчас, не так ли? Ты хочешь, чтобы я…

Гипноз. Вот и гипноз. Бертран попытался пошевелиться, но голос монотонно гудел, а глаза смотрели на него с мольбой. И холодное лезвие ножа коснулось его горла. Лезвие начало резать. Он слышал слова сквозь серый и алый туман, когда смотрел ей в лицо. Она была ведьмой, Медузой — лежать в ее объятиях и поклоняться ей, как поклонялись другие! Романтическая смерть?

Через мгновение его голова будет лежать на подносе, и он сможет видеть ее, погружаясь в темноту. Он никогда не сможет обладать ею — зачем жить дальше? Почему бы не умереть и не познать ее сияние навечно? Хранитель знал, что это наслаждение, и был добр к Бертрану. Добр. Нож резанул по шее. Бертран вскинул руку. Внезапный ужас промелькнул в его душе. Он схватился с вопящим маленьким безумцем, и клинок со звоном упал на пол. Они бросились друг на друга, и Бертран вцепился в пухлое серое лицо, глубоко погрузив пальцы в горящие глаза маньяка.

Убийца! Колдун! Безумец!

Что-то глубоко внутри у него воскресло. Молодость, рассудок, воля к жизни. Его пальцы сжались, когда он прижал голову серого человечка к полу. Он сжимал, душил, пока время не растворилось в хаосе красного гнева. Когда руки наконец разжались, маленький маньяк лежал неподвижным и мертвым. Бертран встал и повернулся к своей бесстрастной богине. Ее улыбка не изменилась. Он снова взглянул на эту адскую красоту, и душа снова дрогнула. Затем его руки нащупали на груди пальто, и он преисполнился храбрости.

Молодой человек вытащил из кармана смятую рукопись-свое стихотворение Саломее.

Нашел спички.

Зажег рукопись. Она вспыхнула, когда он поднес к пылающим волосам изваяния. Огонь смешивался с огнем, а она продолжала смотреть на него так, как Бертран еще не мог понять; ужасным образом, очаровывавшим его и всех людей, манившим их к гибели. Порыв овладел им даже в самом конце. Он обнял Саломею — обнял ее, когда она горела, извиваясь и двигаясь в огне. Он на мгновение прижал ее к себе, когда пламя разгорелось, затем снова усадил на скамью. Она горела ужасно быстро.

Ведьма должна сгореть.

И, как у ведьмы, ее умирающее лицо изменилось. Они смялось в отвратительную массу, превратившись в ужасное рыло горгульи, в тающий бесформенный желтый комок, из которого, словно голубые слезы, выпали два стеклянных глаза. Ее тело извивалось в агонии, а восковые конечности опадали. Вот теперь она стала настоящей — и кара настигла её. Пламя истязало это адское порождение точно так же, как Бертрана мучили ее восковые чары. Страдающая от огня, но очищаемая им.

Потом все закончилось. Бертран уставился на лежащего на полу человека; тот лежал без движения, мертвый, а пламя костра медленно ползло в тумане. Скоро огонь навсегда уничтожит музей, и тот ужас, что влечет людей к трагическому повторению древнего преступления. Огонь очистит все. Бертран снова уставился на маленькую кучку расплавленной желтой жидкости, которая пузырилась и кипела, словно в каком-то стремительном процессе разложения. Уставился на нее, и взмолился, чтобы огонь разгорелся быстро. Ибо теперь, задохнувшись от ужаса, он понял, осознал тайну ее очарования, которая ускользала от него.

Маньяк-убийца на полу создал статую из тела своей жены, найденного в морге. Об этом он сказал Бертрану. Но теперь Бертран увидел больше, понял и разгадал тайну зловещей силы статуи. Мертвое тело ведьмы источало миазмы зла…

Бертран повернулся и, всхлипывая, выбежал из красной опустошенной комнаты, выбежал, всхлипывая, подальше от желтой пузырящейся кучи расплавленного воска, из которой торчал обугленный костлявый скелет женщины, служивший когда-то каркасом статуи.

СМЕРТЬ ЭТО СЛОН

(Death Is an Elephant, 1939)

Перевод Р. Дремичева

«Смерть — это слон. С пылающими глазами и внушающий ужас, Взмыленный и громадный»

Вашел Линдсей: «Конго».

1.

Это не самая легкая работа в мире, быть пресс-агентом для цирка. Обычная тяжелая рутина, как в общении с темпераментными звездами, так и с одинаково темпераментными газетами, с которыми приходится иметь дело. Есть тысячи точек зрения для каждой истории и тысячи уловок, чтобы напечатать эту историю.

Но самое ужасное во всем этом — лучшие истории, которые никогда не будут напечатаны: увлекательные, таинственные, невероятные истории, произошедшие по ту сторону циркового очарования — истории, которые я никогда не смогу написать, — это худшая сторона этого дела.

Конечно, есть выход, и я воспользуюсь им. Странное дело о дрессировщике — капитане Зарове, уже опубликовано; с радикальными изменениями имен вовлеченных в это дело участников.

Я очень хочу увидеть полный рассказ в печати; в моей крови есть чернила, как говорят парни. В частности, когда рассказы правда, то наступает момент, когда я больше не могу подавить в себе желание показать их миру.

Такая история и такое время снова есть. Вот этот документ с именами, датами и небольшими измененными деталями — но со странной историей, об истине которой могут свидетельствовать мои глаза, потому что я был там и видел все это. Я увидел ужас, когда он впервые выбрался из своего логова в холмах, покрытых джунглями; я видел, как он крадется и шагает. Иногда я хотел бы забыть это нападение, но вижу его в своих снах. Я мечтаю о слонах с пылающими глазами и кроваво-красными ногами. Кровавокрасными… Но это лишь сказка.

Осенью 36-го цирк «Звездных Братьев» отправился на зимние квартиры, чтобы строить планы на следующий год и заняться подготовкой нового шоу. Старик и я знали, чего мы хотим, и то, чего всегда хочет публика — новинки. Но где найти эту новинку? Это постоянный вопрос, который управляет безумным миром развлечений. Клоуны, животные, акробаты — это вечная основа привлекательности цирка, но новинка является визитной карточкой. Две недели планирования, размышлений и споров не привели ни к чему. Вопрос о новой звезде остался нерешенным. Так же добавилось к этому то, что старик был в плохом физическом состоянии. В результате он оставил всю ситуацию на балансе, забросил работу и отплыл на шестинедельную поездку за границу.

Естественно, я сопровождал его. Я прекрасно понимал, что все это ведет в нужном направлении; босс путешествовал, чтобы обеспечить таинственную привлекательность для шоу в следующем году — эта привлекательность была настолько важна, что он лично занимался этим делом.

Это звучало довольно хорошо, но пока так и не сдвинулось с места. Мы должны были вернуться с чем-то, что оправдает ожидания, и я клянусь, что ни у кого из нас не было ни малейшего представления о том, что это может быть. Все зависело от удачи. Переплыв Тихий океан, мы прибыли в Гонолулу, оттуда отправились на Филиппины. Постепенно настроение старика улучшилось, как и мое собственное. В конце концов, мы направились на Восток, а там было много циркового материала. Лучшие жонглеры, акробаты, ловкачи и уроды находятся на востоке, а что касается животных, то леса там просто кишат ими. Действуя по наитию, я связался с Джорджем Джервисом в Сингапуре. Джервис — человек, хорошо знающий животных; он охотник и коллекционер цирковых зверей, который знает все тропики в лесах как книгу. Я был уверен, что у него будет что-то новое для нас, и договорился встретиться с ним.

И вот так мы получили Священного Белого Слона из Джадхора.

Джервис подробно объяснил ситуацию в первый же день, когда мы сидели в его гостиничном номере. Я знаю Джорджа уже нескольких лет и никогда не видел его настолько взволнованным. Он изо всех сил старался небрежно говорить о деле и подчеркивал тот факт, что у нас был лишь небольшой шанс, но энтузиазм довольно скоро иссяк в нем.

Вкратце ситуация, как он изложил нам, состояла вот в чем. Джадхор — одно из небольших княжеств малайских штатов под британским протекторатом. Туземцами там управляют их собственные наследственные раджи; в отличие от большинства небольших поселений, жители здесь больше индусы, чем мусульмане. У них есть собственное жречество, собственное правительство — под британской юрисдикцией. В течение многих лет был обычай английскому правительству платить радже ренту; это, в свою очередь, поддерживало достоинство и великолепие его двора.

Однако в это время рента по какой — то причине была отменена, и нынешний раджа очень нуждался в деньгах. Если бы его великолепие как властелина уменьшилось, он потерял бы лицо перед глазами своего народа и соседних королевств. И этот раджа, в соответствии с принципами своей веры, имел Священного Белого Слона. Теперь нам нужно было поднять этот вопрос таким образом, чтобы не оскорбить религиозные взгляды раджи или его жрецов; что ж — это была наша приманка!

Это прозвучало так естественно для меня. Очевидно, старик почувствовал то же самое, потому что тотчас же предоставил Джервису карт-бланш в этом деле и отправил его в Джадхор, чтобы обсудить сделку.

Где-то через неделю тот вернулся — очень тревожная и раздражительная была эта неделя для старика и меня, потому что мы изо всех сил боролись со временем.

Джервис не привел с собой Священного Слона, но он пришел к соглашению. И сразу же изложил все нам.

Раджа определенно отказался продать животное. Его религиозные принципы абсолютно запрещали подобное святотатство. Однако после консультации со жрецами он предложил арендовать зверя для шоу в течение одного сезона, при условии, что будут выполнены определенные условия.

Животное нельзя тренировать и подвергать насилию. Его нельзя украшать и помещать среди обычных животных. Его, однако, можно было вывести на всеобщее обозрение и принять участие в любых парадах или процессиях, которые были частью представления. Само собой разумеется, что специальная еда и помещения должны быть предоставлены слону. Кроме того, сам раджа должен быть допущен к путешествию вместе с шоу, как гарант безопасности Священного Слона. Местные прислужники также будут предоставлены жрецами, и они будут проводить некоторые религиозные обряды, в которые не должно вмешиваться.

Таковы были условия, на которые согласился Джервис. Он осмотрел животное и объявил его великолепным образцом своего рода — необычно большим для индийского слона и довольно красивым.

По завершении этого отчета старик взорвался.

— Проклятое животное! — крикнул он. — Я не могу его купить, я не могу его обучать, не могу использовать его в регулярной программе. Даже не могу справиться с этим — и должен позволить никудышному радже и банде чернокожих жрецов кормить его и зажигать фимиам перед его хоботом! Что еще? Особые квартиры тоже — и золотой грузовой автомобиль, я полагаю. Сколько ты сказал? — Семнадцать сотен в неделю и расходы? Из всех…

Здесь босс продемонстрировал свое восстановленное здоровье, выдав одну из нечестивых тирад, за которые был так справедливо знаменит. Я подождал, пока он немного остынет, прежде чем вставить свое слово.

Затем я спокойно отметил некоторые очевидные факты. Эти условия — они казались сложными, но на самом деле были именно тем, что мы хотели. Новинка — мы сами можем обыграть эти ограничения.

«Священный белый слон Джадхора — в сопровождении жрецов, уважаемых миллионами! Смотрите Священные обряды храмов джунглей! Лично в сопровождении Прославленного Чар Дзанга, раджи Джадхора!» И так далее.

Я напомнил об успехе одного старого белого слона, что привело к знаменитой вражде Барнума-Форепо. Белый слон Барнума имел большой успех, и Адам Форепо, его конкурент и хозяин цирка, после этого взял обычного зверя и побелил его шкуру. Последующее разоблачение этого обмана и связанная с этим огласка принесли удачу обоим мужчинам. Я показал старику все с точки зрения религии. Мы разыграем святость, ограничения, жрецов и слуг. И представьте себе цирк с настоящим раджей! Так как это был аттракцион, который продавал сам себя, — не нужно было ничего другого.

Когда я закончил, я понял по лицу старика, что выиграл.

— Как скоро вы сможете доставить сюда животное?

— В течение двух дней, — немедленно ответил Джервис.

— Отправляйся, — сказал старик, достав новую сигару. Затем мне:

— Пойдем. Мы направляемся в офис судоходной компании.

2.

Как и было обещано, Джервис вернулся на третье утро. Мы уже были на причале, ожидая, когда лодка отплывет в полдень. Переезд был устроен, клетка для зверя приготовлена; телеграммы были отправлены вперед на зимние квартиры. И я только что выпустил историю, которая имела мгновенный успех. Поэтому мы с радостью встретили прибытие нашего приза и королевских гостей.

И мы не были разочарованы. Сегодня, учитывая зловещее последствие всего дела, кажется невероятным, что мы так беспечно приняли наше приобретение; что мы тогда не понимали любопытных и тревожных особенностей маршрута. Но в то утро, когда процессия спустилась на пристань, я был очень доволен своей работой. Два смуглых индуса шли впереди — маленькие, украшенные тюрбанами, бородатые мужчины, одетые в фиолетовые и золотые халаты. В руках они сжимали посеребр енные цепи, на которых вели Священного Слона.

Когда я увидел этого мощного зверя — я вздрогнул, я признаюсь в этом. Никогда еще мне не приходилось видеть такого слона! Высотой в десять футов был Белый Слон Джадхора; настоящий гигант среди восточно-индийских слонов. У него были длинные блестящие белые бивни, которые выходили наружу из его массивных челюстей, как две сабли. Его туловище и ноги были украшены золотом, а на спине располагался хаудах из чеканной меди. Но цвет! Я ожидал, — на основе того, что когда-то прочитал, — что белый слон был своего рода болезненным серокожим существом. Этот же зверь был почти серебристым; прокаженное серебро. Его покрытое маслом тело блестело в лучах солнца. Это выглядело нереально, таинственно, но великолепно.

Последовала команда зверю остановиться, и он взглянул на нас своими тлеющими маленькими глазками, которые искрились, как красные рубины в серебряном черепе.

Обитатели хаудаха спешились и шагнули вперед, и снова я был поражен. Раджа Джадхора носил обычный деловой костюм, а лицо его было чисто выбрито, в отличие от густых бород его слуг. На нем был зеленый тюрбан, который казался совершенно несоответствующим его современному наряду. Все это показалось еще более неуместным, когда он приветствовал нас на прекрасном английском.

— Мы готовы, джентльмены? — спросил он. — Были ли приняты меры для того, чтобы доставить — его — на священной шлюпке на борт корабля? Мои люди справятся с этим, конечно же; есть определенные религиозные ограничения для переправы через воду, вы понимаете.

Я уставился на него и увидел, как брови старика поднялись, когда раджа закурил сигарету и спокойно бросил спичку под позолоченные ноги Священного Слона. Он попытался овладеть ситуацией.

— В соглашении было сказано, джентльмены, что зверь должен иметь постоянного религиозного слугу. Позвольте мне представить ее — Верховная жрица Храма Ганеши.

Он поманил фигуру из-за своей спины выйти вперед. Из тени, отбрасываемой телом слона, выступила девушка. И в третий раз за это утро я вздрогнул от удивления.

Теперь я понял смысл той красоты, о которой поют восточные поэты. Ибо эта женщина была прекрасна вне всякого понимания и описания. Она была одета в халат белого цвета, но плавные изгибы ее идеально сформованного тела просвечивали сквозь ее одежды и заставляли забыть обо всем. Ее волосы были черны, как ночь в джунглях, но были свернуты как корона над лицом такого завораживающего совершенства, что оно могло лишить даже пресс-агента способности описать его.

Разве эти яркого красного цвета губы, похожие на драгоценные камни высокие бронзовые щечки, кремовый мрамор ее широкого лба, соединяясь, не порождают пламя неописуемой красоты? Или это были ее глаза — эти большие зеленые драгоценности с рыжеватыми пятнышками, сверкающими в змеином взгляде? Здесь была ледяная мудрость, а также красота; она походила на Лилит. Женщина, девушка, жрица; она была всеми тремя, когда взглянула на нас, подтверждая все слова о ней в спокойной тишине.

— Лила не говорит по-английски, — сказал раджа.

Лила! Лилит! Зеленые глаза — мистическая жрица. Впервые я осознал внутреннее беспокойство. Теперь я почувствовал реальность того, что мы делаем; мы погружались в таинственные сферы. И я знал, что мы не нравимся этой женщине, что она презирает и ненавидит эту корыстную продажу своей религии. Мы нашли опасного противника, подумал я. Истина моей догадки очень скоро была ужасно раскрыта.

Некоторое время спустя слон был поднят на борт корабля и размещен в специальных помещениях в трюме. Слуги и Лила сопровождали животное; раджа присоединился к нам. В полдень мы покинули Сингапур.

Старик и я нашли раджу приятным человеком. Он, как я и подозревал, получил образование в Англии; его нынешняя жизнь была откровенно скучна. Мы свободно поведали ему о наших планах в цирке и рассказали, как собирались использовать слона в процессии и обустроить его место в палатке зверинца. Я даже предложил, чтобы Верховная Жрица стала участницей Великого Выхода, сидя в хаудахе на спине зверя.

Здесь раджа стал серьезным. Нет, заявил он, об этом не может быть и речи. Лила — священна; она никогда не согласится. Кроме того, она выступала против всего этого предприятия, и жрецы поддержали ее. Лучше было не пересекаться с ней, потому что у нее были некие мистические способности.

— Что ж, — сказал я. — Конечно же, вы не верите в весь этот восточный вздор.

Впервые раджа Джадхора потерял свой тщательно приобретенный британский апломб.

— Да, — сказал он медленно. — Так как вы ничего не знаете о моих людях и их путях, то и не можете знать, что в моей религии есть много вещей, которые невозможно объяснить Западу. Позвольте мне рассказать вам, друг мой, что означает Верховная Жрица для нашей веры.

На протяжении тысячелетий в нашей стране существовал храм Ганеши, Бога-Слона нашей земли. Священный Белый Слон содержит в себе Его Божественный Дух, взращенный поколениями животных. Белый Слон — не такой как другие, мои друзья. Вы это заметили.

Бог моего народа более древний, чем ваш христианский, и властелин более темных сил, которые знают и могут использовать только народы джунглей. Природные демоны и люди-звери сегодня признаны вашими учеными, но жрецы моих людей контролировали такие странные силы, еще до того, как Христос или Будда вторглись на землю. Ганеша не является добрым богом, мой друг. Ему всегда поклонялись под многими именами — как Чаугнар Фаугну в старых местах Тибета, и как владыке Тсатоггуа в древности. И он — это зло, поэтому мы относимся к Его воплощению в Белом Слоне как к священному. Вот почему в его храме всегда были Верховные Жрицы, они — святые невесты и супруги Слона. И они мудры, с самого детства воспитаны в черных искусствах поклонения, они общаются со зверями в лесу и служат для того, чтобы отвратить зло от своего народа.

— Ты в это веришь? — засмеялся старик.

— Да, — сказал раджа, и он больше не улыбался. — Я верю. И я должен предупредить вас. Эта поездка, как вы, должно быть, слышали, противоречит пожеланиям моего жречества. Никогда Священный Слон не пересекал великие воды в другую землю, чтобы неверующие глазели на него. Жрецы считают, что это оскорбление для Владыки Ганеши. Лила была отправлена со слоном жрецами с одной целью — она должна охранять его. И она ненавидит вас за то, что вы делаете, и меня ненавидит тоже. Я… я не люблю говорить о том, что она может сделать. В наших храмах до сих пор приносят человеческие жертвы, о которых правительство ничего не знает. И человеческие жертвы приносятся с определенной целью — старые темные силы, о которых я говорил, могут быть вызваны лишь кровью. Лила руководила такими обрядами, и она многому научилась. Я не хочу вас пугать — это действительно моя вина, что я дал согласие на все это, — но вы должны быть предупреждены. Что-то может случиться.

Старик поспешил успокоить раджу. Он был самодовольно уверен, что этот человек был всего лишь дикарем под его поверхностным культурным образом, и он говорил соответственно.

Что касается меня, я задумался. Я снова подумал о жутких глазах Лилы и представил себе достаточно легко, что они могли смотреть на кровавые жертвы, даже не дрогнув. Лила могла знать что такое зло, и она могла ненавидеть. Я вспомнил последние слова раджи: «Что-то может случиться».

Я вышел на палубу, спустился в трюм. Слон стоял в своем загоне, спокойно поедая сено. Лила стояла рядом с ним, когда я проверял цепи животных. Но я почувствовал, как ее глаза впились мне в спину, когда я отвернулся, и заметил, что слуги-индусы осторожно избегали меня.

Другие пассажиры пронюхали о нашем призе и стали беспрепятственно наведываться в трюм. Когда я собрался уходить, вошел парень по имени Канробер. Мы болтали несколько минут, и когда я поднялся на палубу, он все еще стоял перед зверем. Я обещал встретиться с ним в баре в тот же вечер, чтобы поболтать.

За обедом стюард шепотом рассказал мне эту историю. Кан-робер вышел из трюма после полудня, подошел к поручням, как видели несколько пассажиров, и прыгнул за борт. Его тело не было найдено.

Я принял участие в последующем расследовании. В ходе этого мы отважились спуститься в трюм. Слон все еще стоял там, и Лила все еще находилась на страже перед ним. Но теперь она улыбалась.

3.

Я не мог не узнать о смерти человека по имени Фелпс на третий день. Это было по-настоящему несчастное путешествие, и я был рад, когда мы наконец высадились и направились к зимним квартирам.

Я практичный человек, но иногда меня охватывают странные «предчувствия». Вот почему я избегал раджу во время нашей поездки домой. Я уходил, когда он появлялся на горизонте, потому что я чувствовал, что у него найдется объяснение смерти двух мужчин — объяснение, которое я не хотел бы услышать. Я так же не подходил больше к Лиле или к слону, и большую часть времени проводил, выпивая со стариком.

Было здорово снова увидеть зимние квартиры. Для Священного Слона был построен красивый загон, и Ганеша (так мы окрестили зверя) был размещен в нем.

Никакие лучшие комплименты не могли быть большей рекламой, чем внимание, проявленное к зверю нашим закаленным цирковым народом. Звезды и статисты одинаково толпились вокруг стойла, смотрели на могучее животное, глазели на молчаливых бородатых слуг и пялились в безмолвном восхищении на Лилу. Раджа мгновенно познакомился с капитаном Денсом, нашим обычным смотрителем за слонами.

Я сразу же погрузился в работу со стариком, потому что шоу вскоре предстояло открытие.

Поэтому только через несколько недель до меня начали доходить тревожные слухи, которые крутились вокруг звезды нашего аттракциона.

Беспокойство других слонов, например, — как-то на репетиции Великого Выхода, они отшатнулись в стороны от Священного Ганеши и трубили по ночам в своих стойлах. Странная история о том, как чужая женщина жила в загоне с животным, ела и спала там в тихом молчании. То, как один из клоунов испугался, когда однажды вечером проходил мимо сарая для животных; он видел двух индусов и девушку, стоявших на коленях перед серебряным зверем, который стоял посреди круга благовонных огней.

Однажды старик упомянул о визите раджи и капитана Денса, в ходе которого оба человека умоляли разорвать контракт и разрешить животному и его сопровождающим вернуться в Джадхор до открытия шоу. Они говорили о немыслимых «неприятностях». Предложение было, конечно, отвергнуто, поскольку об этом не могло быть и речи; наша реклама уже выпущена, и оба мужчины, очевидно, находились под влиянием выпитого ликера в то время.

Через два дня капитан Денс был найден висящим на балке за загонами слонов. Это был случай самоубийства, который не подлежит сомнению, и расследование не проводилось. У нас были показательные похороны, и какое-то время мрачная тень лежала на всей нашей группе. Все обратили внимание на выражение ужаса на искаженном в смерти лице Денса.

Примерно в это же время я начал приходить в себя. И решил узнать кое-что лично. Раджа почти всегда был пьян, и он, казалось, избегал меня нарочно — пребывал в городе и редко посещал нас. Я знаю, что он больше не переступал порога зверинца.

Но я узнал, что это делали другие. Возможно, это было болезненное любопытство, но народ шоу, даже после первых приездов инспекции, казалось, проводил большую часть своего времени вокруг загонов для слонов. Шоу, наш новый смотритель, сказал мне, что они всегда находились перед стойлом Священного Слона. По его собственному мнению, многие из мужчин зациклились на этой «симпатичной иностранной даме». Они смотрели на нее и на слона часами; приходили даже большие звезды.

Корбот-гимнаст был частым гостем. Как и Джим Долан-акробат и Риццио, постановщик конных номеров.

Другим был капитан Блейд, наш метатель ножей в добавочном шоу. Что они нашли в этой женщине, я не могу сказать, она никогда не говорила, и они молчали.

Я ничего не понял из слов Шоу. Но решил понаблюдать за красивой Верховной Жрицей.

Я стал прогуливаться через зверинец в разное время и смотреть на Священного Слона. Какое бы ни было время суток, Лила была там, ее изумрудные глаза смотрели мне в спину. Один или два раза я видел, как некоторые из исполнителей смотрели в стойло. Я заметил, что они приходили поодиночке. Также я увидел то, что доказывало, что теория смотрителя ошибочна.

Их не интересовала женщина, потому что они смотрели только на слона! Гигантский зверь стоял как серебряная статуя — бесстрастный, непостижимый. Только его сверкающий покрытый маслом хобот перемещался туда-сюда, он и огненные глаза слона. Казалось, он смотрел с насмешкой в ответ, как будто презрительно относился к вниманию мелких существ перед ним.

Однажды, когда место перед стойлом было пусто, я увидел, что Лила ласкает его великое тело. Она шептала ему что-то на каком-то тихом и диковинном языке, но ее голос был невыразимо сладким, а руки бесконечно нежны. Меня поразила любопытная и несколько странная мысль — эта женщина действовала по отношению к зверю, как влюбленная к своему любовнику. И я вспомнил, как раджа говорил о ней как о невесте Ганеши и поморщился. Когда извивающийся хобот животного обнял прекрасную девушку, она замурлыкала в блаженной истоме, и в первый раз я услышал, как зверь породил гул в своем массивном горле. Я быстро ушел, чтобы меня не заметили.

Впереди замаячил день открытия, и я снова был вынужден переключиться на другие вещи. Машины были загружены как для Саванны; была проведена генеральная репетиция. Я выплатил людям аванс в ночь перед открытием, и началась обычная рутина.

Старик был доволен шоу, и я должен признать, что это было лучшее, что мы когда-либо делали. Корбот-гимнаст был прекрасной визитной карточкой; мы получили его из большого шоу благодаря чистой удаче. Джим Долан, главный клоун, всегда привлекал внимание. У нас были прекрасно поставленные номера с животными, а также множество новинок. А Священный Слон Джад-хора, чтобы быть справедливым, стал известен еще до того, как публика его увидела.

У нас была частная машина для животного и трех его сопровождающих; два индуса радостно заулыбались, увидев его, и даже Лила была слегка ошеломлена его великолепием. По прибытии под холст зверь был установлен на превосходной новой платформе в центре, и с его шкурой, недавно намазанной маслом, он выглядел просто превосходно.

Толпа, посетившая зверинец в день открытия, была поражена. Они смотрели бесстрастно на индусов и положительно на Лилу в ее белом праздничном платье. Раджа, которого они не видели, трясся в своей комнате за закрытыми дверями.

У меня не было времени даже вспомнить о суеверном трусе. Я становлюсь как ребенок, когда новое шоу открывается каждый год, и старик ничем не отличался от меня. Мы сидели в нашей ложе и просто сияли от радостного волнения, когда грохот труб объявил о Великом Выходе.

Наша процессия была восточной — арабские всадники, египетские провидцы на верблюдах, красотки из гарема на слонах, калифы и султаны на украшенных драгоценностями носилках. В конце появился Священный Белый Слон Джадхора; самый могущественный из всех. Великое серебряное животное двигалось с какой-то чудовищной красотой; королевское достоинство Ганеши дополнялось ритмом громовых барабанов. Оба индуса вели его, но Лилы не было. Огромный прожектор следовал за каждым их шагом, как и взгляды толпы. Я не могу этого объяснить, но было что-то в этом животном, что «отличалось слаженностью». У него была красота — и это неземное величие, которое я заметил. Это был на самом деле Священный Слон.

Процессия исчезла. Шоу продолжалось. Гладкие черные пони выскочили на арену, и хлысты затрещали в веселых ритмах с их копытами. Музыка изменила свой темп; клоуны появились в свой первый выход. Аплодисменты, смех и ритмичный грохот оркестра. Волнение, когда жонглеры соперничали с труппой тюленей в ловком соревновании.

Звездные акты приближались, и я слегка толкнул старика локтем, привлекая его особое внимание.

С грохотом барабанов большое пятно в центре арены вспыхнуло, когда другие огни были притушены. Алонзо Корбот, звезда трапеции, выскочил из-за занавеса. Его белое тело промелькнуло по краю арены и переместилось к канатам у основного шеста, где его уже ждал партнер.

Малые барабаны загрохотали, когда два исполнителя начали подниматься вверх — вверх — вверх — на шестьдесят футов над помостом и ареной.

Теперь они качались, серебряные тела на серебряных кольцах, в холодном чистом свете, который наполнял пустоту под куполом. Толчок — полет — парение; ритмично поднимаются, стремительно падают. Темп в каждом движении хватающих рук, даже в ногах, которые танцуют в пустом воздухе.

Корбот был чудом; я видел, как много он работал на репетиции, и никогда не уставал наблюдать за совершенством его движений. Он хорошо тренировался, я это знал; и он никогда не соскальзывал. Он ловил своего партнера за руку, запястье, локоть, плечо, шею, лодыжку. Ногами, которыми цеплялся за кольца, он стрелял туда-сюда, как человеческий маятник, а его партнер кувыркался через пространство в его ожидающие руки. В точно выверенную долю секунды они встречались в воздухе; ошибка во времени означала неминуемую смерть. Здесь не было сетей — это было хвастовство Корбота.

Я смотрел, старик смотрел, зрители смотрели, как двое мужчин порхали, словно крошечные птицы в вышине. Птицы? Это были демоны с невидимыми крыльями в красном свете, который вспыхнул в кульминации этого действия. Настало время, когда Корбот и его партнер оба отпустят кольца, выпрыгнут в это головокружительное пространство и совершат полное сальто в воздухе, а затем схватятся за кольца на противоположной стороне от их нынешнего положения.

Барабаны словно сошли с ума. Красный свет освещал этот маленький ад в большом пространстве, где двое мужчин ждали; их нервы и мышцы были напряжены.

Я почти чувствовал это сам — этот момент страшного ожидания. Мои глаза напряглись в малиновой дымке, ища его лицо в вышине. Теперь он улыбался; он готовился прыгнуть…

Барабаны, тарелки гремели. Все замерли в ожидании. Руки Корбота были готовы схватить своего партнера в вихревом пространстве — или не так? Боже мой, — нет, они болтались вдоль его тела! Промелькнуло размытое пятно, пересекло пустое алое пространство света, а затем исчезло. Что-то ударилось в центр арены с глухим звуком. Кто-то закричал, оркестр разразился отчаянным маршем, и вспыхнули огни. Я увидел, что партнер Корбота Виктуар спасся, схватив кольцо как раз вовремя, но мои глаза не задержались на нем. Они сосредоточились на земле, в центре арены, где что-то лежало в малиновой блестящей луже.

Затем старик и я покинули свою кабину и бросились через палатку с помощниками с нашей стороны. И мы смотрели несколько тошнотворных секунд на эту смятую красную вещь, которая когда-то была звездой трапеции Алонсо Корботом. Его унесли; свежие опилки скрыли то место, куда он упал, и группа, огни, музыка отвлекли внимание подвергшейся панике публики, пока все их страхи не были забыты. Клоуны снова вышли, когда старик и я ушли, и толпа смеялась — может быть, немного слабее, но все равно смеялась. Приветствие и прощание для Корбота были типичными; шоу продолжалось.

Виктуар, партнер Корбота, дрожал, когда мы собрались у тела в раздевалке. Бледный, трясущийся, сильно потрясенный, он судорожно плакал, когда увидел — его — лежащим там.

— Я знал это! — выдохнул он. — Когда он стоял на другой платформе перед тем, как прыгнуть, я видел его глаза, они были мертвы и пусты… Мертвы… Нет, я не знаю, как это произошло. Конечно, он был в полном порядке перед выступлением. Я не видел его в последнее время, между репетициями он много времени проводил в каком-то месте… Его глаза были мертвы…

Мы больше ничего не смогли узнать от Виктуара. Босс и я поспешили через зверинец в главный офис. Когда мы прошли мимо большой платформы, на которой стоял Священный Слон, я с шоком заметил, что рядом с ним нет слуг. Что-то коснулось меня в темноте, когда я торопился. Это была Лила, Верховная Жрица, и она улыбалась. Я никогда раньше не видел ее улыбки.

В ту ночь мне снилась улыбка Лилы, и покрытое кровью лицо Корбота…

4.

Осталось совсем немного рассказать. За это я благодарен, потому что остальное — это кошмар, который я бы предпочел забыть. Нам никто не смог объяснить смерть Корбота. Конечно, это создало суматоху, и нервы исполнителей были расшатаны. В конце концов, такая трагедия в день открытия вызывает определенное беспокойство.

Старик бушевал, но делать было нечего. Шоу продолжалось; больная общественность роилась у павильона на второй день, потому что, несмотря на мои усилия, дело получило огласку.

Растревоженная публика не была разочарована. На вторую ночь в четвертом выходе — умер Джим Долан.

Джим был нашим акробатическим клоуном и звездой в своем деле. Он был с нами двенадцать сезонов, всегда исполняя обычную рутину жонглирования и пантомимы.

Мы все знали Джима и любили его как друга. Он был великим шутником; ничего от паяца не было в Долане. Но в этот второй вечер он остановился на мгновение во время номера перед центральным кольцом, положил свои жонглерские палочки, вытащил бритву и спокойно перерезал себе горло.

Как мы пережили ту ночь, все еще остается загадкой для меня. «Дурной глаз» и «колдовство» были единственными фразами, которые я слышал. Шоу продолжалось, босс бушевал еще яростней, а полиция спокойно расследовала.

На следующий день Риццио, постановщик конных номеров, свалился с неоседланной лошади, и она копытом сломала ему позвоночник.

Я никогда не забуду совещание в сумраке после шоу в палатке старика. Никто из нас не спал два дня; мы хотели выбраться из этого, а наши души были полны страха и мрачного предчувствия. Я никогда не верил в «проклятия», но тогда это было в первый раз. И поэтому я посмотрел на официальные сообщения и заголовки в газетах, взглянул на серое лицо старика и утопил свое в ладонях. На шоу было проклятие.

Смерть! Я шел с ней рядом уже несколько недель. Те два парня на корабле, затем капитан Денс, смотритель слонов, затем Корбот, Долан, Риццио. Смерть — с тех пор, как мы взяли Священного Белого…

Слова раджи! Его рассказ о проклятиях и странных обрядах; месть Бога и его жрецов! Верховная жрица Лила, которая теперь улыбалась! Разве я не слышал рассказов о том, что исполнители посещают стойло слона? — почему все трое из тех, кто умер здесь, на шоу, делали это! Раджа знал — а я думал, что он пьяный трус.

Я отправил человека, чтобы найти его. Старик совсем сдал, он спал. Я провел тревожный час.

Раджа вошел. Один взгляд на мое лицо все поведал ему.

— Знаешь теперь? — сказал он. — Я думал, что ты никогда не опомнишься. Я не могу ничего сделать без твоей веры, потому что она знает, что я все понимаю, и поэтому она меня ненавидит. Я очень хочу забыть это, но теперь люди умирают, и эта тварь должна быть остановлена. Ганеша может отправить меня в тысячу бездн за это, но так будет лучше. Это колдовство, друг мой.

— Откуда вы знаете? — прошептал.

— Я знаю. — Он устало улыбнулся, но черное отчаяние появилось в его глазах. — Я наблюдал с самого начала. Она хитра, эта Лила, очень хитра. И она знает искусства.

— Какие искусства?

— На Западе вы это называете гипнотизмом. Но это немного больше. Это перенос воли. Лила — это адепт, она легко справляется со слоном как медиум.

Я тщетно пытался понять. Был ли раджа сумасшедшим? Нет, его глаза горели не безумием, а горькой ненавистью.

— Постгипнотическое внушение, — выдохнул он. — Когда глупцы приходили посмотреть на Священного Слона, она всегда была там. Ее глаза делали это; и когда они смотрели на сверкающий хобот зверя, он действовал как точка фокусировки. Они возвращались снова и снова, не зная почему. Все это время она подготавливалась к действию, не тогда, но позже. Так погибли двое мужчин на корабле. Она экспериментировала там, велела им утонуть. Один пошел сразу, другой ждал несколько дней. Все, что было необходимо для этого, чтобы они увидели ее в то время, когда она пожелала, чтобы они умерли. Так было. И здесь, в зверинце, было так же. Они смотрели на Серебряного Слона. Она заставила их умереть во время выступления. В нужное время она стояла у входа, я видел ее там. И люди умерли — вы это видели.

Она ненавидит шоу и разрушит его. Для нее поклонение Ганеше священно, и она мстит. Старые жрецы, которые ее отправили, должны были дать ей определенные инструкции, и этому необходимо положить конец. Вот почему я не смею смотреть на нее.

— Что же делать? — спросил я. — Если ваша история верна, мы не можем ее тронуть. И мы не можем отказаться от шоу.

— Я остановлю ее, — медленно сказал раджа. — Я должен.

Внезапно он повернулся и убежал. И я понял, что шоу было почти готово начаться. Быстро разбудил старика. Затем выскочил прочь. Схватив за ворот подсобного рабочего, я приказал ему немедленно разыскать раджу. Сегодня вечером произойдет столкновение, должно произойти.

Я позвал двух охранников с ружьями и тайно поставил их у бокового входа в палатку, из которой выходили исполнители. У них был приказ остановить любого, кто там будет ошиваться во время шоу. Не должно произойти так, чтобы Лила смотрела и командовала этой ночью.

Я не осмелился задержать ее сразу, опасаясь ненужного шума, пока шоу не закончилось. Женщина, очевидно, была способна на что угодно, и она не должна ничего подозревать. Тем не менее, я хотел увидеть ее. За полчаса до того, как открылся зверинец, я поспешил внутрь. Стойло слона было пустым!

Я бросился к боковому входу. Там никого не было. Выскочив наружу, я побежал, смешавшись с толпой. Тогда я заметил, насколько возбужденной была толпа рядом с палаткой. Пробираясь через нее, я наткнулся на двух мужчин и зазывалу, которые вышли из палатки, с трудом неся обмякшее тело в своих руках.

Это была девушка — помощница капитана Блейда, метателя ножей. Он промахнулся.

Лила промелькнула мимо меня в толпе, улыбаясь. Ее лицо было прекрасным, как Смерть. Когда я бросился обратно в палатку босса, я нашел там рабочего и раджу. Последнего сотрясала дикая дрожь. Я поспешно схватил этого монарха и потащил его через толпу к главной палатке.

— Я верю тебе сейчас, — прошептал я. — Но ты не должен делать все столь опрометчиво. Дай мне нож.

Я правильно догадался. Он вытащил кинжал из рукава и передал его мне незаметно.

— Никакого кровопролития, — пробормотал я. — У меня есть двое мужчин у бокового входа, она не увидит это шоу и не произнесет никаких заклинаний. Когда действие закончится, я отправлю ее за решетку на основании твоих слов. Но никакого нарушения порядка перед толпой.

Я вошел в ложу, и он последовал за мной.

Большая палатка была переполнена. В воздухе казалось разлилось мрачное ожидание, словно зрители чего-то ждали. Я знал, чего они ожидали; разве газеты не были переполнены «Колдовским цирком» в течение последних трех дней? Вокруг разливался бурлящий шум перешептывающихся голосов. Я подумал о римском амфитеатре и вздрогнул.

Большие барабаны зазвучали. Парад начался, и я бросил тревожный взгляд на боковой вход, когда он очистился. Там были мои два охранника, вооруженные эффектно выглядевшими ружьями. Сегодня не должно быть проблем! И раджа был в безопасности, со мной.

Появился Священный Слон; безмятежный, величественный, возвышающийся на своих ногах цвета слоновой кости. Но только один индус вел его сегодня вечером, и — хаудах был на его спине! В нем сидела — Лила, Верховная жрица Ганеши.

— Она знает, — выдохнул раджа, его коричневое лицо внезапно исказилось от животного судорожного страха.

Лила улыбалась…

Затем пришел ужас.

Огни замерцали, стали тускнеть и моргать. Огромная палатка погрузилась в ночную темноту, и оркестр смолк. Раздался громкий голос, и я вскочил со своего места с громким криком. Там в темноте сиял серебряный слон — Священный Белый Слон Джадхора. Как у прокаженного монстра, его тело сверкало фосфоресцирующим огнем. И в темноте я увидел глаза Лилы.

Слон повернулся и вышел из парада. Когда тысячи глоток исторгли пронзительные вопли, он шагнул вперед — направившись прямо к нашему балкону.

Раджа вырвался из моей хватки и прыгнул через перила на землю. Моя рука дернулась к моему карману, и я выругался в страхе. Нож, который он мне дал, исчез. Затем мои глаза вернулись к отвратительной картине передо мной.

Слон атаковал, подняв свой хобот, его бивни угрожающе сверкали. Из его серебряного горла вырвался резкий трубный рев, когда он бросился на слабую фигуру человека, который мчался к нему. Он бежал к смерти, но его голова была высоко поднята. Он стремился добраться до черной фигуры в хаудахе на спине зверя. Через мгновение все кончилось. По сверкающей дуге нечто длинное, тонкое и серебристое метнулось к спине слона. Пронзительный крик женщин и булькающие рыдания. Могучий рев жестокого, яростного гнева. Глухой стук, когда серебряный гигант топнул ногой. Хруст… крики, выстрелы и огромный шок, когда великое тело повернулось и упало.

И тогда публика поднялась и бросилась прочь. Когда свет снова зажегся, в палатке не было никого, кроме исполнителей и рабочих.

В центре прохода лежала гигантская туша Ганеши, серебряные бока его исчертили алые полосы смерти. Смятый хаудах скрыл все, что осталось от Лилы Верховной Жрицы. Нож раджи вонзился в цель, и ее разорванное горло было не очень приятным зрелищем.

Что касается самого раджи, на острие страшных бивней болтался лишь истерзанный красный ужас; существо, превращенное в кровоточащую массу.

Так закончилось дело Священного Белого Слона. Полиция приняла нашу историю о том, как животное начало метаться вне себя от ярости во время шоу, когда огни погасли.

Они никогда не узнали об индусе, который так ужасно породил короткое замыкание, закоротив соединения своим собственным телом, и мы зарыли его останки в тайне. Шоу закрылось на две недели, и мы перенаправили маршрут на оставшуюся часть года. Постепенно бумаги позволили этой истории умереть, и мы продолжили.

Я так и не открыл правду старику. В любом случае все они мертвы, и я хотел бы все это забыть. Но с тех пор я никогда не любил новинки и больше не посещал Восток; потому что я знаю, что история раджи была правдой, и Лила убила всех этих исполнителей так, как он говорил. Я убежден, что у этих жрецов и жриц есть тайные силы.

Я все понял — Лила узнала, что раджа раскрыл мне факты; знала, что она будет разоблачена и поэтому начала действовать соответственно.

Она послала индуса, чтобы испортить свет, а затем устроила так, что слон Ганеша атаковал наш балкон и должен был убить раджу, как она планировала.

Я все это выяснил, но я никогда не рассказывал об этом старику. Есть еще один факт, который я знаю, и который не должен раскрывать.

Нож раджи не убивал Лилу, когда она ехала на спине слона. Он не мог, потому что она уже была мертва — до того, как появилась на арене.

Один из двух охранников, которых я поставил у бокового выхода, застрелил ее за две минуты до входа, когда она проехала мимо, сидя в хаудахе на спине Ганеши, Священного Белого Слона.

Кажется, она загипнотизировала зверя — или нет? Раджа сказал, что Душа Ганеши обитает в теле Священного Слона. И Ганеша дал волю своей собственной мести.

ПРОКЛЯТИЕ ДОМА

(The Curse of the House, 1939)

Перевод К. Луковкина

— Вы когда-нибудь слышали о домах с привидениями?

Я медленно кивнул.

— Ну, это другое. Я не боюсь домов с привидениями. Моя проблема в том, что дом сам преследует меня, словно призрак.

Я долго сидел в молчании, тупо глядя на Уилла Бэнкса. Он спокойно повернулся ко мне, его удлиненное худое лицо оставалось бесстрастным, а серые глаза блестели вполне рассудительным огоньком, когда он наугад фокусировал взгляд на разных предметах в моем кабинете. Однако незначительные, почти незаметные подергивания губ явно указывали на неврастенические изменения, скрывавшиеся за его спокойным внешним видом.

Тем не менее, думал я, у этого человека есть мужество. Жертвы галлюцинаций и навязчивых идей обычно совершенно расслаблены, и их шизоидные наклонности как правило проявляются бесконтрольно. Но у Уилла Бэнкса хватало смелости. Эта мысль пришла мне в голову прежде всего, но затем ее сменило любопытство, ведь он сказал: «Меня преследует дом».

Бэнкс произнес эти слова буднично и спокойно. Даже слишком спокойно. Если бы он впал в истерику или слезливый припадок, это означало бы, что он осознал свое положение жертвы навязчивой идеи и пытается бороться с ней. Но такое признание подразумевало безоговорочную веру в свое заблуждение. Дурной знак.

— Возможно, вам лучше рассказать мне все с самого начала, — предложил я, сам немного волнуясь. — Полагаю, за всем этим скрывается какая-то история?

На лице Бэнкса отразилось неподдельное волнение. Одна рука бессознательно поднялась, чтобы откинуть светлые прямые волосы со вспотевшего лба. Его губы дрогнули еще сильнее, когда он сказал:

— Да, доктор, такая история есть. Мне будет нелегко рассказывать ее, и вам будет трудно поверить во все. Но это правда. Боже мой! — воскликнул он, — неужели вы не понимаете? Вот почему это так ужасно. Это произошло в самом деле.

Я профессионально принял учтивый вид, проигнорировав его эмоции и предложив пациенту сигарету. Он принялся вертеть ее в нервных пальцах, не зажигая, и умоляюще посмотрел мне в глаза.

— Вы ведь не посмеетесь надо мной, доктор? В вашей работе… (он не мог заставить себя сказать «психиатрия») приходится выслушивать множество вещей, которые звучат своеобразно. Понимаете, о чем я, не так ли?

Я кивнул, предлагая ему прикурить.

Первая затяжка придала пациенту сил.

— И еще, доктор. У вашей братии есть какая-то медицинская клятва, верно? О нарушении конфиденциальности и тому подобном? Потому что есть определенные.

— Рассказывайте, мистер Бэнкс, — сказал я отрывисто. — Обещаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, но, чтобы достичь успеха, мне нужна ваша абсолютная искренность.

Бэнкс начал рассказ.

— Я уже сказал, что меня преследует дом. Что ж, это правда, как бы странно ни звучало. Но обстоятельства дела еще более странные. Для начала я попрошу вас поверить в колдовство. Поняли, доктор? Я хочу попросить вас поверить. Я не собираюсь спорить с вами, чтобы убедить в этом, хотя думаю, что можно. Просто прошу. Это само по себе должно убедить вас в моей искренности и здравомыслии. Если не ошибаюсь, верный признак психотической личности — это когда заблуждающийся выдвигает длинный, фантастический аргумент, чтобы убедить своего слушателя. Я прав?

Я кивнул. Это была правда.

— Что ж, я просто прошу вас поверить в колдовство на время моего рассказа. Так же, как верил я много лет назад, когда ездил в Эдинбург. Я изучал забытые науки, которые называют тёмными искусствами. Меня интересовало, как древние маги использовали математические символы в своих церемониях, я подозревал, что, возможно, они бессознательно использовали геометрические узоры, содержащие ключи к миру извне, даже к четвертому измерению, существование которого признается современными учеными.

Я провел годы в увлекательной погоне за древним культом поклонения дьяволу, путешествуя в Неаполь, Прагу, Будапешт, Кельн. Не буду говорить, во что я поверил, и не сделаю ничего, кроме намека на то, что в современном мире верования в демонов сохранились. Достаточно того, что через некоторое время я связался с обширным подпольем, контролирующим скрытые культы. Я изучал коды, сигналы, тайны. Меня приняли. Накапливался материал для будущей монографии.

Потом я отправился в Эдинбург — город, где когда-то все верили в колдовство. Кстати, о новоанглийских охотниках на ведьм! Это ребячество по сравнению с шотландским городом, где когда-то жили и скрывались не двадцать или тридцать старых ведьм, а тридцать тысяч ведьм и колдунов. Только вдумайтесь: триста лет назад их было тридцать тысяч, они собирались в старых домах, крались по подземным туннелям, в которых были сокрыты черные тайны их кровавых культов. Макбет и Тэм О'Шантер намекают на это, но смутно.

Здесь, в старом Эдинбурге, я надеялся найти окончательное подтверждение своим теориям. Здесь, в истинном средоточии колдовства, я приступил к исследованиям. Мои связи с подпольем сослужили хорошую службу, и через некоторое время меня стали принимать в некоторых домах. Там я встречал людей, до сих пор живущих своей тайной жизнью под самой поверхностью тихого современного шотландского города. Некоторым из этих жилищ много сотен лет — они все еще используются — некоторые используются оттуда. Нет, не буду объяснять.

Потом я встретил Брайана Друма. Его называли Черным Брайаном Друмом, и на шабашах он носил другое имя. Это был гигант, бородатый и смуглый. Когда мы встретились, мне вспомнились описания, касающиеся Жиля де Рэ, — он во многих отношениях напоминал его. В нем действительно текла французская кровь, хотя предки поселились в Эдинбурге сотни лет назад. Они построили Дом Брайана, и именно этот Дом я особенно хотел увидеть.

Потому что предки Брайана Друма были колдунами. Я знал это. В печально известной тайной истории европейских культов клан Друма занимал особенно отвратительное положение. Во время великой охоты на ведьм триста лет назад, когда солдаты короля искали убежища, где прятались колдуны, Дом Друмов был одним из первых, кто подвергся гонениям.

Друмы возглавляли поистине ужасный культ, и в их огромных подвалах тридцать членов семьи погибли от мушкетов разъяренного ополчения. И все же сам дом уцелел. В то время как тысячи разграбленных жилищ сгорели в те ужасные ночи, Дом Друмов остался мрачным и заброшенным, но нетронутым. Некоторые из Друмов сбежали. И, выжившие, вернулись. Поклонение продолжалось, но теперь втайне; Друмы были родом фанатиков, и их нелегко было заставить отказаться от своих религиозных догматов. Дом стоял, и стояла их вера. До сего дня.

Теперь из всей семьи остался только Брайан Друм. Он жил один в старом доме, известный знаток магии, который редко посещал собрания на холмах, где выжившие верующие все еще призывали Черного отца. Мои связи обеспечили мне знакомство с ним, так как мне очень хотелось увидеть древнее жилище и посмотреть на некоторые надписи и рисунки, которые, согласно легенде, были выгравированы на каменных стенах подвалов.

Брайан Друм. Смуглый, бородатый, с горящими глазами! Его личность была столь же притягательна, как взгляд змеи — и столь же зловеща. Поколения превратили его в воплощенного колдуна, волшебника, искателя запретного. Наследие четырехсот лет сделало Друма настоящим магом.

В детстве он читал черные книги в своем старом доме; в зрелом возрасте бродил по теням его залов в осязаемой атмосфере колдовства. И все же он не был молчаливым человеком, он умел говорить без умолку и был на удивление хорошо эрудирован и образован — словом, приобщен к культуре. Но он не был цивилизованным. Брайан Друм был язычником, и когда он говорил о своих убеждениях, то вел себя как бесстрашное дитя.

Я встречался с ним несколько раз на собраниях. Затем попросил разрешения навестить его у себя дома. Признаюсь, мне пришлось уговаривать его, потому что он чертовски сопротивлялся. Под предлогом того, что покажу ему кое-какие свои записи, я, наконец, получил его неохотное согласие. Другие выразили искреннее изумление, когда я рассказал им об этом; похоже, Друм никогда не позволял чужакам находиться в большом доме в одиночестве, в том смысле, что он не принимал человеческого общества.

Поэтому я позвонил Брайану Друму. Когда я отправлялся на встречу, я, как уже говорил, верил в колдовство, верил, что это искусство практиковалось и имело научную основу, хотя и не признавал, что его достижения каким-либо образом связаны со сверхъестественным.

Но когда я увидел Дом Друмов, мое мнение изменилось. Только позже я осознал всю глубину перемены, но даже в тот момент первый взгляд на жилище Брайана Друма наполнил меня ужасом!

Последние слова, казалось, вырвались из Уилла Бэнкса. Он продолжал еще тише, чем прежде.

— Теперь вы должны запомнить следующее. Дом стоял на склоне холма на фоне кровоточащего закатного неба. Это был двухэтажный особняк с двумя фронтонами по обе стороны остроконечной крыши. Дом поднимался из холма, как гигантская голова из могилы. Фронтоны казались рогами на фоне неба. Два выступающих карниза смахивали на уши. Дверь была широка, как ухмыляющийся рот. По обе стороны двери виднелось по окну. Не скажу, что окна были похожи на глаза. Это и были глаза. Сквозь узкие щели они смотрели на меня, наблюдали за тем, как я приближаюсь. Я чувствовал это так, как никогда прежде ничего не ощущал, — что этот дом, это вековое жилище живет своей собственной жизнью, что оно знает обо мне, видит меня, слышит мои шаги. И все же я шел по тропинке, потому что не знал, что меня ждет. Я подошел, открылся рот — я имею в виду, открылась дверь — и Брайан впустил меня. Говорю вам, дверь открылась сама. Брайан ее не открывал. Это было ужасно.

Я словно вошел в голову чудовища, причем разумного. Я почти чувствовал, как вокруг меня гудит его мозг, пульсируя мыслями, такими же черными, как тени в длинном, узком, похожем на горло коридоре, по которому мы шли. Потерпите, я расскажу кое-какие подробности. Длинный коридор с лестницей в дальнем конце разветвлялся на боковые комнаты. Первая из них, левая боковая, была кабинетом, куда меня отвел Брайан. Как хорошо я знаю теперь структуру этого дома! Почему бы и не знать? Ведь это снится мне каждую ночь.

Мы разговаривали с Брайаном. Конечно, важно помнить, о чем шла беседа, но я и правда не могу вспомнить. Брайан, при всей его необычайной силе, побледнел под тяжестью этого ужасного дома. Если Брайан Друм был продуктом двенадцати поколений, то этот дом был воплощением этих поколений.

Это было нечто, что простояло триста восемьдесят лет, все эти годы наполненное жизнью. Зловещей жизнью, сопровождаемой странными экспериментами, безумными криками, хриплыми молитвами и еще более хриплыми ответами. Сотни футов прошагали по его полу, сотни посетителей приходили и уходили. Некоторые, а их было много, не ушли. И легенда гласит, что некоторые из них не были людьми. Кровь текла в недрах этого дома медленным пульсирующим потоком.

И дом — не Брайан Друм, а именно Дом — был старым существом, которое видело рождение, жизнь, смерть и то, что простиралось за их пределами. Вот кто был настоящим колдуном, истинным хранителем всех тайн. Этот Дом видел все. Он жил и наблюдал с холма за миром.

Пока Брайан говорил, я автоматически отвечал, но продолжал думать о доме. Этот огромный кабинет, чудовищная комната, заставленная массивными книжными шкафами и длинными столами, отягощенными множеством томов, этот громадный кабинет со старинной дубовой мебелью вдруг показался мне лишенным всех посторонних предметов. Он снова превратился в пустую комнату — просто огромное обшитое деревом пространство с массивными балками, которые образовывали стропила над головой. Я представлял себе его таким — пыльным и пустым, лишенным всяких признаков жизни. И все же эта проклятая печать жизни осталась. Пустая комната никогда не бывает полностью пустой.

Эта мысль взволновала меня, да так, что мне пришлось поделиться ею с Брайаном Друмом. Он медленно улыбнулся, когда я описал свои ощущения.

— Это дом гораздо старше, чем вы можете себе представить, — сказал он низким, хриплым голосом. — Я, проживший здесь всю свою жизнь, до сих пор не знаю, какими еще тайнами он может обладать. Первоначально он был возведен Корнаком Друмом в 1561 году. Возможно, вам будет интересно узнать, что в это время холм, на котором он стоял, поддерживали несколько камней друидов, первоначально составлявших часть круга.

Некоторые из них легли в основу фундамента. Другие все еще стоят в верхнем подвале. И еще одно, мой дорогой Бэнкс — этот дом не строился, он рос. Да, он был выстроен с двумя этажами. Фронтоны, карнизы и крыша выглядели так же, как сейчас, да и второй этаж остался прежним. Но когда-то в доме имелся только один подвал. И только после того, как стал процветать ведьмовской культ, мы возобновили стройку. Мы строили внизу.

Подобно тому, как церковный шпиль возносится к небу, мы, верующие, должным образом углубляли свое собственное царство. Сначала второй подвал, потом третий; наконец, проходы под холмом для тайных вылазок, когда бывают облавы.

Когда власти ворвались в Дом Друмов, они так и не обнаружили нижних подвалов, и это было хорошо, потому что им не понравилось бы то, что они увидели, поскольку все были неверующими и святотатцами. С тех пор мы с опаской относимся к посетителям, и шабаши больше не устраиваем; нижние подвалы заброшены. Тем не менее, мы провели много частных церемоний, потому что у Друмов были свои тайные соглашения, требующие определенных регулярных ритуалов. Но за последние триста лет мы с Домом Друмов жили в полном одиночестве.

Уилл Бэнкс замолчал и перевел дыхание. Его губы дрогнули, и он продолжил:

— Я с нетерпением выслушал его признания относительно подвалов, которые мне так хотелось осмотреть. Но что-то в его речи озадачило меня — он попеременно употреблял слово «мы», так что иногда оно означало семью, иногда его самого, а иногда, казалось, подразумевало сам дом!

Друм встал и подошел к стене, и я заметил, как его пальцы нежно поглаживают древнее дерево. Это была не ласка знатока, держащего в руках редкий гобелен, и не ласка хозяина, поглаживающего собаку. Это была нежность любовника — мягкое поглаживающее движение понимания и скрытого желания.

— Этот старый дом и я понимаем друг друга, — буркнул Друм, и в его улыбке не было веселья. — Мы заботимся друг о друге, хотя сегодня мы одни. Дом защищает меня, пока я храню его секреты.

Он нежно погладил деревянную панель.

Бэнкс снова помолчал, тяжело сглотнул и продолжил:

— К этому времени во мне проснулось отвращение. Либо я сошел с ума, либо Брайан Друм. Мне была необходима информация, а потом нужно было выбраться оттуда. Я понял это, потому что не хочу больше видеть этот дом. Я не хотел даже думать об этом снова. И это не являлось хорошо известной боязнью замкнутых мест — это не была клаустрофобия, доктор. Я просто не мог выносить это место, вернее, неестественные мысли, которые оно вызывало. Но упрямство еще жило внутри меня. Я не хотел уходить без информации, за которой явился.

Я все испортил из-за беспричинной паники, охватившей меня, поднявшейся в сердце, когда Друм зажег свечи в сумеречной комнате и наполнил дом живыми тенями. Я спросил его почти напрямую, могу ли я посетить подвалы. Объяснил ему почему, рассказал о том, как изучал некоторые символы на стенах. Он стоял у канделябра на стене и зажигал восковую свечу. Когда та вспыхнула, в его глазах отразилась такая же вспышка.

— Нет, Уилл Бэнкс, — сказал он. — Вы не можете видеть подвалы Дома Друмов.

— Только это мне нужно и ничего больше.

Все, что я получил — быстрый взгляд и категорический отказ. Он не давал никаких объяснений, не намекал на тайны, которые я не имел права знать, не угрожал мне, если я буду настаивать. Нет, Брайан Друм ничего этого не делал. Но дом… дом! Дом намекал. Дом угрожал. Тени, казалось, сгустились на стенах, и на меня навалилась давящая тяжесть, охватила неосязаемыми щупальцами, давящими душу. Я не могу выразить это иначе, как в столь мелодраматической манере — дом ненавидел меня.

Я молчал и больше ни о чем не спрашивал. Брайан Друм подергал себя за черную бороду. Его улыбка означала, что инцидент исчерпан.

— Вам пора уходить, — сказал он. — А перед этим выпейте со мной.

Он вышел из комнаты, чтобы приготовить напитки. В этот момент меня охватил безумный порыв. И все же у этого импульса были причины. В конце концов, я приехал в Эдинбург только ради этого. Много лет я учился, и вот ключ, в котором я отчаянно нуждался. Это был единственный шанс получить нужную мне информацию, и, если надписи были именно такими, как мне хотелось, я мог записать их в блокнот в одно мгновение. Такова была первая причина.

Со второй оказалось сложнее. Дом угрожал мне. Как мышь в лапах у кошки, я знал, что меня ждет, но не мог усидеть на месте. Мне пришлось выворачиваться, извиваться. Лишившись общества Друма, даже на мгновение, я ощутил панику, как беспомощная мышь, на которую набросилась кошка. Я чувствовал, будто чьи-то глаза смотрели на меня, словно пронзали невидимыми когтями, торчащими со всех сторон. Я не мог оставаться в этой комнате, я должен был двигаться. Конечно, я мог бы последовать за Брайаном Друмом, но меня влекло совсем другое.

Я решил спуститься в подвал. Тихо поднялся на цыпочки и пошел по коридору. Было темно. Не поймите меня неправильно. Там не было привидений. Это был не такой особняк, какие описывают в бульварном чтиве с паутиной, летучими мышами и зловещим скрипом. Было просто темно, и эта темнота была древней. Уже триста лет это место не видело света, и его тишину не нарушал смех. Это была тьма, которая должна была быть мертвой, но она жила. И это угнетало и пугало в тысячу раз больше, чем вид призрака.

Я обнаружил, что дрожу, когда нашел дверь подвала с лестницей внизу. Свеча, которую я сунул в карман перед уходом из кабинета, оказалась у меня в руках, мокрая от пота. Я зажег ее и спустился по лестнице. Итак, я покинул голову дома и вошел в его сердце.

Буду краток. Подвал был огромен, там имелось много комнат, но без следов пыли. Не буду дальше описывать подробности. Просто там находилось святилище с длинными стенами, покрытыми символами, которые я искал, и алтарь, который, несомненно, был одним из камней друидов, о которых говорил Брайан.

Но я этого не заметил. Я никогда не увидел того, ради чего пришел. Потому что все время смотрел на стропила во второй комнате. Длинные коричневые балки над головой на фоне крыши подвала, увешанные большими крюками. Огромные стальные крюки, на которых висели какие-то штуки! Белые болтающиеся штуки! Человеческие скелеты!

Скелеты, слегка колеблемые сквозняком, тянувшим из открытой двери. Человеческие скелеты, настолько свежие, что висели целиком на сухожилиях. Свежие скелеты, подвешенные на крюках к длинным коричневым стропилам. На полу виднелась кровь и лоскуты плоти, а на алтаре все еще лежало что-то эдакое. Крюк был свободен, но существо лежало на алтаре перед черной статуей дьявола.

Я вспомнил, как Брайан Друм упомянул о тайных обрядах, все еще проводимых его семьей. Я подумал о его не гостеприимности по отношению к посетителям и о том, что он не позволил мне войти в подвал. Подумал о дальних подвалах, расположенных внизу; если это сердце дома, то что может скрываться в его душе?

Потом я оглянулся на танцующие скелеты, которые топтались по воздуху костлявыми ногами и размахивали блестящими руками, насмешливо улыбаясь мне. Они висели на стропилах Дома Друмов, и он охранял их, как хранят тайну.

Дом Друмов пребывал со мной в подвале, наблюдал за мной, ожидая моей реакции. Я не осмеливался показать этого. Просто стоял, чувствуя, как вокруг меня колеблется сила, исходящая от окровавленных стен, сила, вырывающаяся из диковинных узоров, вырезанных на камнях. Сила, поднимающаяся из-под пола, из потаенных глубин. Потом я ощутил на себе чей-то взгляд. В дверях стоял Брайан Друм.

Бэнкс вскочил на ноги. Его глаза были широко раскрыты. Он заново переживал эту сцену.

— Я бросил свечу и попал её горящим концом прямо ему в лицо. Затем схватил с алтаря таз и швырнул в голову Друма. Он упал. Я бросился на него, отчаянно вцепившись в горло. Я должен был атаковать первым, потому что, когда он стоял в дверях, я заметил в его руке нож для резки и разделывания мяса. И я вспомнил, о той окровавленной штуке, все еще лежавшей на алтаре. Вот почему я первым бросился на хозяина дома и теперь боролся с ним на каменном полу, пытаясь вырвать нож.

Но мне трудно было тягаться с Друмом. Он был великаном, легко поднял меня и потащил к центру комнаты, к свободному крюку, который блестел в ряду скелетов. Стальной наконечник торчал наружу, и я знал, что он собирается повесить меня на нем. Я цеплялся руками за руку с ножом, когда Друм заставил меня пройти вдоль ухмыляющейся шеренги безглазых наблюдателей. Он поднял меня так высоко, что моя голова оказалась на одном уровне с его безумно искаженным лицом.

Потом мои руки нашли его запястье. Отчаяние придало мне сил. Я отвел его вывернутую руку назад и вверх. Нож вошел Дру-му в живот одним мощным ударом. Инерция развернула его, и он упал. Его собственная шея зацепилась за стальной крюк, свисавший со стропил. Когда огромные руки отпустили меня, я снова и снова вонзал нож — кровь хлынула из его жилистого горла.

Умирая там, на крюке, он пробормотал: «Проклятие моего дома легло на тебя». Я слышал проклятие сквозь красный туман безумия. Тогда это не произвело на меня особого впечатления. Вместо этого меня терзал ужас нашей борьбы и его смерти; страх, который заставил меня взбежать по ступеням, не оборачиваясь, пробраться сквозь темноту в кабинет и поджечь дом.

Да, я сжег Дом Друмов, как в старину сжигали ведьм или колдунов. Я сжег Дом Друмов, чтобы огонь мог очистить и поглотить зло, набросившееся на меня, когда я выбежал из пылающего дома. Клянусь, пламя чуть не поглотило меня на бегу, хотя оно едва только разгорелось. Клянусь, дверь чуть не расплющила меня, словно превратившись в живое существо, пытающееся схватить жертву.

Только когда я стоял у подножия холма и смотрел на красное зарево, мне вспомнились слова Брайана. «Проклятие моего дома на тебе». Я думал о них, когда дверь исчезла в алом пламени, а когда зеваки отошли на более безопасное расстояние, я все еще оставался на том же месте, не обращая внимания на опасность, пока не увидел, как стены этого проклятого особняка рассыпались в пылающий пепел, и зловещее место было разрушено навсегда. Потом я на какое-то время обрел покой.

Но теперь… доктор… меня преследует нечто.

Уилл Бэнкс перешел на шепот:

— Я сразу же уехал из Эдинбурга, бросив исследования. Конечно, мне пришлось это сделать. К счастью, меня не привлекли к ответственности, но нервы были сильно расшатаны. Я был на грани настоящего психоза. Мне посоветовали путешествовать, чтобы восстановить здоровье, силы и укрепить свой разум. Поэтому я стал путешествовать.

Впервые я увидел его в Англии. Неделю проводил с друзьями в Манчестере; у них был загородный дом недалеко от промышленного города. Как-то днем мы катались по поместью верхом, и я отстал, чтобы дать отдых лошади. Солнце уже клонилось к закату, когда я завернул за угол и увидел холм. Небо над ним было красным.

Сначала я увидел холм. А потом на нем что-то выросло. Вы читали о привидениях, доктор? О том, как они проявляют себя с эктоплазмой? Говорят, что это похоже на то, как картинка проступает при проявке фотографии. Оно проявляется, постепенно обретая форму и наполняясь цветом.

Именно это и проделал дом! Дом Друмов! По мере того как я узнавал отвратительную крышу, выглядывавшую из-за склона холма, от его очертаний медленно расплывались волнистые линии. Глаза-окна покраснели от косых солнечных лучей и смотрели прямо на меня. «Входи, Уилл Бэнкс», словно приглашали они. Я смотрел целую минуту, моргая и всем сердцем надеясь, что видение исчезнет. Но этого не произошло.

Тогда я пришпорил коня и, не оглядываясь, поскакал по дороге до конца.

— Кто жил на холме? — спросил я.

Бэнкс остановился, посмотрел на меня. Еще до того, как он заговорил, я понял.

— Никто, — ответил он.

— Пытаетесь меня разыграть?

— Я не стал дергаться. Но на следующий день уехал. Отправился в Альпы. Нет, я не видел Дом Друмов на Маттерхорне. Мне выпало шесть спокойных месяцев. Но в поезде, возвращавшемся в Марсель, я выглянул в окно на закатное небо и… «Входи, Уилл Бэнкс», приглашали глаза-окна. Я отвернулся. В тот же вечер я отправился в Неаполь. После этого началось преследование. Полгода, восемь месяцев я чувствовал себя в безопасности. Но если закат застигал меня на склоне холма, будь то в Норвегии или в Бирме, проклятое видение возвращалось. Я все зафиксировал. Это произошло двадцать один раз за последние десять лет.

Я достаточно разобрался во всем этом. После третьего или четвертого проявления понял, что это сочетание заката и склона холма было необходимо для создания образа — я не смог бы сказать «для призрака». С наступлением сумерек я старался не выходить на улицу. Но в последний год или около того, я потерял надежду. Путешествия не приносили плодов. Я не могу избежать этого. Естественно, все оставалось только во мне. Я не осмеливался никому говорить об этом и несколько раз убеждался, что никто, кроме меня, не видел призрака. Что меня напугало, так это дальнейшее развитие событий.

Разве вы не понимаете, что это значит? Рано или поздно я окажусь перед домом, у самой двери! И однажды на закате я могу оказаться внутри! Внутри, под длинными коричневыми стропилами с крюками, и снова возникнет Брайан весь в крови, и этот Дом все ждет меня. Он все ближе и ближе. И все же, видит Бог, я всегда стараюсь скрыться, когда вижу его там, на холме. Но каждый раз я оказываюсь чуточку ближе, и если я войду в это проклятое место, то что-то ожидает меня там; дух того Дома…

Уилл Бэнкс остановился не по своей воле — я остановил его.

— Хватит! — резко оборвал я.

— Что?

— Замолчите! — повторил я. — Послушайте меня, Уилл Бэнкс. Я выслушал вас и ни разу не прервал; теперь ожидаю такой же взаимности в ответ.

Он сразу успокоился, так как я знал, что так и произойдет — не зря же был психиатром, мы всегда знаем, когда дать пациентам высказаться, а когда заставить их замолчать.

— Я выслушал вас, — сказал я, — без всяких насмешек над колдовством или фантазиями. Теперь предположим, что вы выслушаете мои теории с тем же уважением. Начнем с того, что вы страдаете от общей одержимости. Ничего серьезного, просто обычная, будничная навязчивая идея — двоюродная сестра той, что заставляет пьяницу видеть розовых слонов, даже когда на самом деле он не страдает белой горячкой.

Я уставился на него.

— Это, несомненно, симптом комплекса вины, — сказал я небрежно. — Вы убили человека по имени Брайан Друм. Не трудитесь отрицать! Это факт. Мы не будем вдаваться в мотивы, и даже не будем задумываться над оправданиями. Вы убили Брайана Друма при очень странных обстоятельствах. Что-то в доме, где произошло убийство, произвело сильное впечатление на ваше восприимчивое подсознание. В состоянии стресса после убийства вы подожгли дом. В вашем подсознании разрушение дома представлялось большим преступлением, чем уничтожение человека. Правильно?

— Оно сделало это, доктор, оно! — взвыл Бэнкс. — Дом жил своей собственной жизнью, особой жизнью, которая была больше, чем жизнь одного человека. Этим домом был Брайан Друм и все его предки-колдуны. Это было зло, и я уничтожил его. Теперь он жаждет мести.

— Минутку, — протянул я. — Подождите-ка минутку. Не вы сейчас говорите, я говорю. В результате вашего чувства вины возник этот комплекс. Эта галлюцинация — ментальная проекция вашей собственной вины; симптом давления, которое вы чувствовали, сохраняя историю в секрете. Понятно? В психоанализе мы привыкли говорить о исповеди как о методе катарсиса, с помощью которого пациент часто избавляется от душевных затруднений, просто откровенно рассказывая о своих проблемах. Исповедь полезна для души.

Может быть, все ваши проблемы можно решить тем, что вы просто откроете передо мной душу. Если нет, я попытаюсь проникнуть глубже. Я хочу кое-что узнать о вашей связи с культами колдовства; мне нужно будет выяснить некоторые детали вашего отношения к суевериям и тому подобному.

— Разве вы не понимаете? — пробормотал Бэнкс. — Нет, не понимаете. Это реально. Вы должны поверить в сверхъестественное, как и я.

— Нет ничего сверхъестественного, — заявил я. — Существует только естественное. Если говорить о сверхъестественном, то с таким же успехом можно говорить и о естественном как о явной нелепости. Я допускаю расширение физических законов, но подобные вашему случаю вещи берут свое начало в неупорядоченном разуме.

— Мне все равно, во что вы верите, — сказал Бэнкс. — Помогите мне, доктор, только помогите. Я больше не могу этого выносить. Верить этому. Иначе я бы никогда не пришел к вам. Даже наркотики не спасут меня от сна. Куда бы я ни пошел, я вижу этот проклятый дом, вырастающий из холмов, улыбающийся мне и манящий. Он становится все ближе и ближе. На прошлой неделе я видел его здесь — в Америке. Четыреста лет назад он вырос в Эдинбурге, я сжег его десять лет назад. На прошлой неделе я его видел. Очень близко. Я был всего в пятнадцати футах от двери, и дверь была открыта. Помогите мне. Доктор, вы должны!

— Обязательно. Собирайте вещи, Бэнкс. Мы идем на рыбалку.

— Что?

— Вы меня слышали. Будьте готовы завтра в полдень. Я подгоню машину. У меня есть небольшой домик в Беркшире, и мы можем провести там неделю или около того. А я тем временем попробую вам помочь. Вам, конечно, придется сотрудничать, но эти детали мы обсудим позже. А теперь делайте, что я говорю. И думаю, что, если вы примете ложку этого средства с бренди сегодня вечером перед сном, у вас больше не будет никаких домов-призраков во сне. Итак, завтра в полдень. До свидания.

И вот наступил полдень следующего дня. Бэнкс заявился в сером костюме и нервно хмурился. Ему явно не хотелось разговаривать. Я весело болтал, много смеялся над собственными историями и весь день вел машину через холмы.

Разумеется, я все спланировал заранее. У меня уже были первые намётки по этому случаю. Первые несколько дней я легко справлюсь с ним, понаблюдаю, не выдаст ли он себя, а потом займусь анализом. Сегодня я мог позволить себе успокоить его. Мы поехали дальше, Бэнкс сидел молча, пока не появились тени.

— Остановите машину.

— Что?

— Остановите ее — оно появляется на закате.

Я ехал, не обращая внимания. Он крикнул и стал угрожать. Я напевал под нос. На западе небо покраснело еще сильнее. Затем он начал умолять меня.

— Пожалуйста, прекратите. Я не хочу этого видеть. Вернитесь. Возвращайтесь — мы только что проехали город. Давайте останемся там. Пожалуйста. Я не могу видеть это снова. Он близко! Доктор, ради Бога.

— Мы приедем через полчаса, — сказал я. — Не будьте ребенком. Я же с вами.

Я вел машину между зелеными подножиями окружающих холмов. Мы направились на запад, навстречу заходящему солнцу. Оно ярко освещало наши лица, но Бэнкс, съежившийся на сиденье рядом со мной, был белым, как простыня. Он бормотал себе под нос. Внезапно его тело напряглось, а пальцы с маниакальной силой впились в мое плечо.

— Остановите машину! — закричал он.

Я нажал на тормоза, те заскрежетали.

— Вот оно! — закричал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на торжество. Что-то мазохистское, как будто он радовался предстоящему испытанию. — Вон там, на холме, дом. Вы видите это? Вот!

Конечно, это был просто голый склон холма, примерно в пятидесяти футах от дороги.

— Оно ухмыляется! — плакал он. — Друм наблюдает за мной. Посмотрите на окна. Они ждут меня.

Я внимательно наблюдал, как он выходит из машины. Должен ли я остановить его? Нет, конечно, нет. Возможно, если на этот раз он сделает это, то избавится от своей навязчивой идеи. Во всяком случае, если бы я мог понаблюдать за этим инцидентом, то, возможно, получил бы ключ к разгадке его извращенной личности. И отпустить его.

Признаюсь, смотреть на это было тяжело. Поднимаясь по склону холма, он кричал о «Доме Друмов» и «проклятии». Потом я заметил, что он бродит как сомнамбула, словно загипнотизирован.

Другими словами, Бэнкс не знал, что он двигается. Он думал, что все еще находится в машине. Это объясняло его историю о том, что каждый раз воображаемый дом казался ближе. Он бессознательно приблизился к фокусу своей галлюцинации, вот и все. Как автомат, он напряженно смотрел на зеленый склон.

— Я у двери! — крикнул он. — Оно близко… Боже, доктор — близко. Проклятая тварь ползет ко мне, и дверь открыта. Что мне делать?

— Идите в дом, — крикнул я. Я не был уверен, что он слышит меня в таком состоянии, но он услышал. Я рассчитывал, что это разорвет порочный круг его навязчивой идеи, и внимательно следил за его реакцией.

Когда он шел, его высокая фигура вырисовывалась на фоне заката. Протянув руку, он поднял ноги, словно переступая порог. Смотреть на это было, признаюсь, ужасно. Это была гротескная пантомима под алым небом, поведение сумасшедшего.

— Я уже внутри. Внутри! — в голосе Бэнкса послышался страх. — Я чувствую дом вокруг себя. Он живой. Я могу… видеть это!

Сам того не сознавая, я тоже вышел из машины, охваченный страхом, названия которому не знал. Я направился к холму.

— Не отвлекайтесь, Бэнкс, — крикнул я. — Я иду к вам.

— В холле пыльно, — пробормотал Бэнкс. — Пыльно — прошло десять лет запустения. Десять лет назад он сгорел. В холле пыльно. Я должен увидеть кабинет.

Я с отвращением наблюдал, как Бэнкс прошел точно по вершине холма, повернулся, словно в дверном проеме, и вошел — да, я сказал, вошел — во что-то, чего там не было.

— Я здесь, — пробормотал он. — То же самое. Но сейчас темно. Слишком темно. И я чувствую дом. Я хочу выбраться отсюда.

Он снова повернулся и направился к выходу.

— Он меня не отпустит!

Этот крик заставил меня вскарабкаться на холм.

— Я не могу найти дверь. Я не могу ее найти, говорю вам! Он запер меня! Я не могу выйти — Дом не позволяет. Он говорит, я должен сначала увидеть подвал. Говорит, я должен его увидеть.

Он повернулся и пошел до боли размеренным шагом. Повернул. Рука открыла воображаемую дверь. А потом… вы когда-нибудь видели человека, спускающегося по несуществующей лестнице? Я видел. Он остановил меня на склоне холма. Уилл Бэнкс стоял на холме на закате, спускаясь по лестнице в подвал, которой там не было. А потом он начал кричать.

— Я здесь, в подвале, и длинные коричневые балки все еще над головой. Скелеты тоже здесь. Они висят, ухмыляются. Но почему это ты, Брайан? На крючке. На крючке, где ты умер! Ты все еще истекаешь кровью, Брайан Друм, после всех этих лет! Кровь все еще на полу. Нельзя наступать на кровь. Кровь. Почему ты улыбаешься мне, Брайан? Ты улыбаешься, не так ли? Но тогда ты должен быть жив. Не может быть. Я убил тебя. Я сжег этот дом. Ты не можешь быть живым, и дом не может быть живым. Что ты собираешься делать?

Мне нужно было подняться на холм, я больше не мог слышать, как он выкрикивает подобные вещи в пустоту. Я должен был остановить его, немедленно!

— Брайан! — кричал он. — Ты слезаешь с крюка! Нет, это падает сама балка. Дом… я должен бежать… где лестница в подвал? Где она? Не трогай меня, Брайан, балка упала, и ты свободен, но держись от меня подальше. Я должен найти ступеньки. Где они? Дом движется. Нет, он рассыпается!

Задыхаясь, я добрался до вершины холма. Бэнкс продолжал кричать, а потом его руки опустились.

— Боже мой! Дом падает — он падает на меня. Помогите! Выпустите меня! Твари на коричневых балках держат меня — выпустите! Балки падают… помогите… выпустите меня!

Внезапно, как раз перед тем, как я мог дотянуться до него, Бэнкс вскинул руки, словно защищаясь от удара, и рухнул на траву.

Я опустился на колени рядом с ним. Конечно, я не вошел в дом для этого. Под заходящим солнцем я заглянул в его искаженное болью лицо и увидел, что он мертв. Под умирающим солнцем я поднял тело Уилла Бэнкса и увидел, что его грудь раздавлена, словно от тяжести упавшей балки.

КАМЕНЬ КОЛДУНА

(The Sorcerer's Jewel, 1939)

Перевод Д. Даммера

По праву, не мне следует рассказывать эту историю. Дэвид единственный, кто мог бы это сделать, но ведь он мертв. Или нет?

Эта мысль неотступно преследует меня — пугающая вероятность, что Дэвид Найлз все еще жив — неестественным, невообразимым способом. Именно поэтому я рассказываю эту историю; чтобы сбросить с себя тягостный груз, медленно лишающий меня рассудка.

Но Дэвид, в отличие от меня, сделал бы все как подобает. Он был фотографом; он смог бы подобрать термины и связно объяснить то, на понимание чего я даже не претендую. Я могу лишь гадать или намекать.

Найлз и я несколько лет вместе делили студию. У нас были настоящие партнерские отношения — мы были одновременно и друзьями и партнерами по бизнесу. И это само по себе странно, потому что трудно было найти двух людей, столь непохожих друг на друга. Мы отличались почти во всем.

Я был высоким, худым и темноволосым. Найлз коренастым, полным и светлым. Я по натуре ленив, склонен к унынию и самоанализу. Найлз всегда излучал энергию и бодрость. Мои главные интересы, особенно в последние годы, лежали в области метафизики и оккультных штудий. Найлз был скептиком, материалистом и прежде всего ученым. Но, несмотря на различия, вместе мы образовывали цельную личность — я мечтатель, он делатель.

Наш общий бизнес, как я уже упомянул, был связан с фотографией.

Дэвид Найлз был одним из самых выдающихся мастеров современной портретной фотографии. Несколько лет, до нашего объединения, он занимался салонной работой и выставлялся по всему миру, завоевав репутацию, позволившую ему получать солидное вознаграждение за частные фотосессии.

К моменту, когда мы встретились, в коммерческих заказах Найлз разочаровался. Фотография, по его мнению, была искусством; искусством, которое требует тщательного изучения в одиночестве, не прерываемого суетливым обслуживанием клиентов. Поэтому на год он отошел от дел и посвятил себя экспериментам.

Я был партнером, которого он выбрал для работы, и тогда же Дэвид стал преданным сторонником школы фотографии Уильяма Мортенсена. Мортенсен был ведущим представителем фантастики в фотографии; его исследования гротеска и монструозности были широко известны. Найлз верил, что в фантастике фотография ближе всего подходит к чистому искусству. Его захватила идея запечатлеть абстрактные образы; мысль, что современной камере под силу заснять сновидческие миры и смешать вымысел с реальностью, сильно его заинтриговала. И здесь Найлз вспомнил обо мне.

Он знал о моих оккультных интересах, знал, что я недавно написал работу, посвященную мифологии. В этом деле я служил своего рода техническим консультантом, и такое соглашение устраивало нас обоих.

Сначала Найлз ограничился изучением физиогномии. Со своей обычной дотошностью он усовершенствовал технику макияжа для фотосессий и нанял моделей, чьи черты лица позволяли им изображать горгулий. Мне он поручил просмотреть соответствующие старинные книги, отыскивая в них иллюстрации для создания подходящего грима.

Поработав с образами Пана, Сатира и Медузы, Найлз заинтересовался демонами, и мы потратили немало времени на его Галерею Демонов, отсняв Азазеля, Асмодея, Самаэля и Вельзевула. Они оказались на удивление хороши.

Однако по той или иной причине Найлз был недоволен. Качество фотографий было изумительным, позирование эффектным, вживание в образ идеальным. И все-таки Найлз считал, что пока не достиг своей цели.

— Да это же человеческие фигуры! — бушевал он. — Человеческое лицо, хоть покрой ты его тремя слоями краски, все равно останется человеческим лицом и только! То, чего я хочу, это сама душа Фантазии, а не жалкие кривляния!

Он прошелся туда-сюда по студии, яростно жестикулируя в своей обычной манере. — Чего мы добились? Кучи персонажей из дешевых ужастиков, подражаний Карлоффу. Детский сад. Нет, нам нужно что-то другое.

Так следующим шагом была выбрана моделирующая глина. Я и тут оказался полезен, имея базовые навыки скульптора. Мы потратили много часов, сочиняя сцены из воображаемой Преисподней; создавая существ с крыльями летучих мышей, парящих на фоне причудливых, неземных, огненных пейзажей, и огромных зловещих демонов, сидящих на острых горных пиках, обозревая Огненную Яму.

Но и здесь Найлз тоже не нашел того, что искал.

Как-то ночью, закончив сессию, он опять взорвался и ударом сбил всю композицию из папье-маше и глиняных фигур на пол. — Дешевка, — бурчал он себе под нос. — Пип-шоу, низкопробная дрянь.

Я вздохнул, ожидая продолжения тирады.

— Я не хочу быть Густавом Доре от фотографии или даже Арцыбашевым, — заявил Найлз. — Я не хочу копировать чей-то стиль. То, чего я жажду, это абсолютно уникальное и индивидуальное искусство.

Я пожал плечами. Мудрее всего было не возражать и дать Найлзу выговориться.

— Я шел по ложному пути, — продолжал он. — Ведь, если мы фотографируем вещь как она есть, то и получаем, как она есть. Строю глиняную композицию — и получаю ее, плоскую, двухмерную. Снимаю человека в гриме и получаю человека в гриме. Я не могу снять то, чего здесь нет. И единственное решение — изменить саму камеру.

Пришлось признать, что он прав.

На следующие несколько недель Найлза обуяла жажда деятельности. Начал он с монтажных снимков. Затем перешел на необычную фотографическую бумагу и экспозицию. Он даже вернулся к принципам Мортенсена, взяв на вооружение технику искажения — сгибая и скручивая негатив так, что проявляющиеся на печати фигуры были сплюснутыми или удлиненными, как в ночных кошмарах.

Лоб обычного человека после этих манипуляций могли безошибочно приписать гидроцефалу; выпученные словно у лягушки глаза светились безумным светом. Искажение позволяло добиваться всего — перспективы кошмара, тончайших нюансов онейродинии, галлюцинаторных образов сумасшедших. Картины тонули в тенях и полумраке, отдельные части просто исчезали или создавали странный, тревожный фон.

Но однажды ночью Найлз опять нервно мерял шагами студию между стопками рваных снимков. «Снова не то», — бормотал он. — Я могу взять предмет и деформировать, но изменить его природу я не в силах. Чтобы сфотографировать нереальное, я должен увидеть нереальное. Увидеть нереальное — Господи, почему я раньше до этого не додумался?

Он стоял передо мной, руки его дрожали. «Я как-то изучал живопись, ты знаешь. У моего учителя — старого Джиффорда, портретиста, — висела в студии любопытная картина, шедевр одного из бывших учеников. На ней маслом была изображена зимняя сценка на ферме.

Штука вот в чем. У Джиффорда было две пары специальных очков: одни чувствительные к инфракрасному спектру, другие к ультрафиолету. Показывая гостям эту картину, он давал им сначала одну пару очков. В них зимний пейзаж превращался в летний. Затем давал вторую пару и в них гость видел уже осень. На картине было три слоя и соответствующие линзы позволяли видеть все три».

— И что? — осмелился спросить я.

Найлз заговорил быстрее, его возбуждение росло.

— А то. Помнишь последнюю войну? Чтобы скрыть пулеметные гнезда и полевую артиллерию, немцы закрашивали их камуфляжной краской. Они, как водится, с умом подошли к делу: красили стволы в оттенки листвы, а вокруг набрасывали искусственные кусты и ветки. Чтобы отделить камуфляж от ландшафта, американские наблюдательные посты пользовались ультрафиолетовыми линзами.

Через эти линзы настоящие листья выглядели совсем по-другому, нежели искусственные, которым не хватало ультрафиолетового пигмента.

— Я все равно не пойму, к чему ты клонишь.

— Берем ультрафиолетовые и инфракрасные линзы и получаем тот же эффект, тупица.

— И что с того? На пару фильтров станет больше.

— Может быть. Но мы соединим их с линзами другого типа — такими, которые искажают перспективу. Так мы изменим форму объектов. Деформировав цвет и форму, мы добъемся того типа фотографии, которого я и хочу — чистой фантазии. Мы сфокусируемся на фантазии и воспроизведем ее, не прибегая к посторонним объектам. Ты можешь представить, как будет выглядеть эта комната в обратных цветах, а частью вообще без них? С новой обстановкой, иными, искаженными стенами?

Я не мог, но позже мне представилась такая возможность. Найлз тем временем начал новый цикл: он бесконечно экспериментировал с линзами, которые получал каждый день. Он посылал заказы на специальную шлифовку, изучал физические свойства света, погрузившись в терминологию, которую я даже не пытался понять. И результаты были поразительными.

То, что Найлз предсказывал, наконец материализовалось. После последнего тяжелого дня, проведенного перед камерой и в проявочной, мы смотрели на чудесный новый мир, созданный прямо в студии. Я был восхищен.

— Великолепно, — злорадно произнес Найлз. — Но то, чем мы занимаемся, связано с общеизвестными научными теориями. Понимаешь, о чем я? Идеи Эйнштейна о пространственновременном континууме.

— Четвертое измерение? — эхом отозвался я.

— Оно самое. Новые миры вокруг нас — и внутри нас. Миры, о существовании которых мы и не мечтали, параллельные нашему, прямо здесь. Другая обстановка, может, даже другие люди, иные физические законы, новые формы и цвета.

— Больше похоже на метафизику, чем науку, — заметил я. — Ты сейчас говоришь об Астральном Плане — непрерывной цепи бытия.

Мы опять вернулись к тому, из-за чего всегда ссорились — наука против оккультизма, физическая реальность против психической.

— Четвертое измерение это попытки науки объяснить метафизические истины бытия, — настаивал я.

— Метафизические истины бытия это психологическая ложь жертв слабоумия, — парировал Найлз.

— Но не могут же лгать твои картины!

— Мои картины получены реальными научными методами.

— Твои картины получены с помощью средств, которые гораздо древнее науки, — не унимался я. — Ты слышал о литомантии, гадании с помощью драгоценных камней? А о скраинге? Веками человек всматривался в глубины этих камней, сквозь особым образом ограненные линзы и видел иные миры.

— Любой окулист тебе скажет, что это абсурд.

— Любой окулист тебе скажет, что мы видим мир вверх ногами. И только наш разум переворачивает изображение на сетчатке. Любой окулист скажет, что наши глазные мышцы действуют так, что приближенный к нам объект на самом деле удален, а удаленный на самом деле приближен.

Я разгорячился. «Любой окулист тебе скажет, что рука быстрее глаза; что миражи и галлюцинации на самом деле „видит“ мозг, а не сетчатка. В конце концов любой окулист тебе скажет, что феномен зрения имеет очень мало общего с восприятием или законами света. Возьмем, к примеру, кошку — она, в отличие от многих, может видеть ночью. Человеку тоже под силу так себя натренировать. Чтение — привилегия разума, а не органов восприятия. Все это я к тому, что не будь так уверен в своих законах оптики и теориях света. Мы видим много такого, что никакими физическими законами не объяснишь. Подойти к четвертому измерению можно только через углы — наука обязана согласиться с этим хотя бы в теории. Твои линзы сделаны точно таким же образом и все это в конечном счете снова возвращает нас к оккультизму, а не к „окулизму“ или офтальмологии».

Речь оказалась для меня слишком длинной, и она, должно быть, удивила Найлза, который молча и негодующе уставился на меня.

— Я докажу тебе, — продолжил я. — И вырежу специальные линзы.

— Как это?

— Я схожу к одному моему другу и займу у него пару камней. Это египетские кристаллы, которыми пользовались для прорицаний. Пророки говорили, что сквозь грани этих камней они способны видеть иные миры. И я готов поспорить, что ты получишь с их помощью такое, что забудешь про исландский шпат, кварц и все остальное; нечто, что ты и твои научные теории объяснить не смогут.

— Ок, убедил, — сдался наконец Найлз. — Принеси мне камни.

Итак, на следующий день я отправился к Айзеку Вурдену. В пути меня одолевали дурные предчувствия. Правда состояла в том, что я слегка преувеличил свойства линз и камней, о которых говорил. Я знал, что ими действительно пользовались для пророчеств, но в том, получился ли достать один из таких камней, и тем более сделать из него линзы, я уверен был уже меньше.

Но с Айзеком Вурденом я все равно решил поговорить. Он был самым подходящим человеком. Его антикварный магазин вниз по Южной Кинникинник, наполненный мистической аурой, был маленькой крепостью прошлого. Айзек Вурден сделал хобби своей профессией и профессию своим хобби; он жил метафизикой и баловался старинными вещицами. Кучу времени он проводил в сумрачных задних покоях своего заведения, предоставляя нанятому клерку присматривать за магазином.

Здесь он хранил редкости былых времен, по сравнению с которыми его витринный антиквариат выглядел новеньким словно только что из коробки. Древние символы магии, алхимии и тайных наук очаровывали Вурдена; он собственноручно собрал солидную коллекцию статуэток, талисманов, фетишей и прочей магической утвари совсем уж непонятного назначения.

Помочь мне с поисками мог только Айзек и он не подвел. Сначала я рассказал ему о проблемах Найлза с фотографиями. Желтолицый, с тонкими губами, антиквар слушал меня, и его брови ползли на лоб все выше как напуганные черные жуки.

— Очень интересно, — сказал он, когда я закончил. Его надтреснутый голос и постоянная озабоченность выдавали интроверта и педанта — Айзек, казалось, постоянно читал сам себе какую-то лекцию.

— Очень, очень интересно, — повторил он. — У твоего Дэвида были славные предшественники. Жрецы Иштар считали, что во время Мистерий они могут заглядывать за завесу бытия, для чего пользовались специальными кристаллами. Первые простейшие египетские телескопы были созданы, чтобы смотреть за пределы звезд и открывать врата Вечности. Друиды созерцали особые бассейны с водой, а безумные китайские императоры, желая взойти по Небесной Лестнице, одурманивали себя наркотиками и всматривались во вращающиеся рубины. Желание твоего друга Найлза старо как мир, и исполнить его он хочет столь же испытанными способами. Именно оно вдохновляло Аполлония, Парацельса, сумасбродного Калиостро. Человек всегда хотел увидеть Бесконечное; пройти между мирами — и иногда его усилия вознаграждались.

Я решил вмешаться. Вурден мог болтать хоть весь день, но я хотел узнать то, за чем пришел.

— Говорят, у вас есть камни, вызывающие загадочные видения, — пробормотал я, бессознательно переняв его помпезную манеру выражаться. Вурден медленно улыбнулся.

— Да, у меня есть кое-что.

— Найлз в это вряд ли поверит, — возразил я.

— Многие не верят. Но здесь есть камень, которым пользовался сам Бэкон, набор кристаллов легендарного Теофраста, гадательные камни, в которые вглядывались ацтеки перед жертвоприношением. Драгоценные камни — своего рода математические фигуры из света, отражающие его своими гранями. И кто знает, может быть через эти углы действительно можно проникать в иные миры? Может быть, их углы изменяются так, что, вглядываясь в глубины камней, мы способны видеть их в трехмерной перспективе? Древние пользовались углами в магии, а современный человек делает то же самое, называя это математикой. Де Ситтер говорит…

— Камень для линз, — перебил я его.

— Да, конечно, прошу прощения, друг мой. Думаю, что есть у меня один в высшей степени подходящий. Звезда Сехмет. Очень древний, но вам вполне по карману. Украден из короны львиноголовой Богини, когда Египет завоевали римляне. Его отправили в Рим, где он оказался в поясе девственницы, верховной жрицы Дианы. Позднее варвары вытащили его оттуда и огранили, и далее след его теряется в темных веках. Известно только, что Аксе-нос Великий омыл его в красном, желтом и синем пламени, желая использовать как Философский Камень. С ним он, как считалось, мог смотреть за Завесу и повелевать гномами, сильфами, саламандрами и ундинами. Камень стал частью коллекции Жиля де Рэ, и он говорил, что именно в его глубинах узрел идею Гомункулуса. Потом камень снова исчезает, но одна из монографий упоминает его как часть тайного собрания Графа Сен-Жермена, когда он оказывал услуги королевскому двору в Париже. Я сам купил его в Амстердаме у русского священника, чьи глаза выжег серый брат Распутин. Он заявлял, что с его помощью умел прорицать.

Тут я снова вмешался. «Ограни камень в виде линзы, чтобы его можно было вставить в фотоаппарат. И когда примерно он будет готов?»

— Вы, молодые люди, так не терпите спокойной беседы, — упрекнул он меня. — Завтра, если угодно. Видите ли, камень для меня много значит и я лично никогда с ним не экспериментировал. Все, чего я прошу, — рассказать о результатах работы. И еще я советую вам, если камень откроет нечто, что, как мне кажется, должен открыть, обращаться с этим крайне осторожно. Есть места, куда вторгаться опасно.

Я уже спускался по лестнице, а он все болтал. Поразительный человек этот Айзек.

На следующий полдень я забрал небольшую посылку и тем же вечером принес камень Найлзу.

Вместе мы развернули дымчатые линзы. Я описал Вурдену характеристики нашей большой камеры, которой пользовались последнее время — с отражающим зеркалом внутри, через который мы легко могли поймать фокус. Вурден блестяще справился с работой. Найлз даже выдохнул от удивления: «Великолепно».

Он не стал тратить время на смену линз и сразу вставил Звезду Сехмет. Найлз склонился над камерой — я никогда не забуду это зрелище — и его плотная фигура почти слилась с затененными стенами студии. Мне пришло в голову сравнение с согнувшимся над кристаллом древним алхимиком, что вслушивается в шепот танцующих внутри демонов.

Вдруг Найлз резко выпрямился. «Черт!», пробормотал он. — Все в тумане, не могу отрегулировать. Похоже, друг твой всучил нам подделку.

— Давай я попробую.

Я занял его место и уставился в серую массу. Да, видимо, линзы были просто мутными. Так, а это что?

Серая пелена слегка шевельнулась.

Легкий вихрь. Отблеск танцующего света. Дымка рассеивалась и будто бы раскрывалась в пейзаж, который таял на расстоянии. Стена, на которой он был сфокусирован, выглядела маленькой, словно на нее смотрели другим концом бинокля. Затем стена начала растворяться, напомнив снимки с медиумами и линиями эктоплазмы. Окончательно исчезнув, она уступила место какой-то огромной тени, замаячившей перед камерой. Нечто выросло из пустоты. И вдруг резко — фокус!

Думаю, что я закричал. Крик, несомненно, пронзил молнией мой мозг.

Ибо я увидел Ад.

Сначала бесконечные углы, ничего, кроме углов, кружащихся в бесцветном фосфоресцирующем свете. За ними плоская черная равнина, расстилавшаяся вверх без начала и конца, без намека на горизонт. Она двигалась и углы тоже двигались, но резким, дерганым, головокружительным образом, словно на палубе в сильую качку. Я видел кубы, треугольники, неизвестные математические фигуры невиданной сложности и огромных размеров. Их были тысячи, этих линий света в форме многогранников. И пока я смотрел на них, они изменились.

Изменились в нечто иное.

Эти формы — они могут привидеться только в бреду, в самых жутких ночных кошмарах. Там были ухмыляющиеся демоны, крадущиеся на длинных острых когтях по движущейся равнине; бесформенные грибы с щупальцами, заканчивающимися в циклопического размера глазах; клыкастые головы катились мне навстречу, злобно хохоча; гигантские руки, ползущие словно безумные пауки. Вампиры, монстры, демоны — разум был бессилен перечислить их все. Но ведь мгновение назад они были просто математическими фигурами!

— Вот, — задыхаясь, произнес я. — Посмотри еще раз.

Найлз уставился в объектив, недоумевая, почему я так возбужден. «По-прежнему ничего», проворчал он. Но чем дольше он смотрел, тем бледнее становилось его лицо.

— Ага, — услышал я. — Туман рассеивается. Да! Комната уменьшается, начинает таять. А сейчас — то ли я к ним двигаюсь, то ли они ко мне — появляются какие-то светящиеся углы.

— Подожди, — почти прошептал я с ощущением триумфа. — Ты еще ничего не видел.

— Я вижу геометрические формы. Кубы. Светящиеся многогранники. Они покрыли всю равнину и — Боже правый!

Найлз задрожал.

— Я вижу их! — вскричал он. — Вижу! Высоких существ без глаз с волосатыми головами. Волосы скручиваются и извиваются, под ними морщинистые розовые рты словно извилины человеческого мозга. А дальше — козла с человеческими руками!

Он испустил неописуемый крик, дрожа, отступил от фотоаппарата и повернул регулятор. Глаза у Найлза были красными, он словно только что проснулся от лихорадочного сна.

Нам обоим нужно было выпить. Не озаботившись стаканами, мы пили прямо из бутылки.

— Ну? — спросил я, более-менее успокоившись.

— Галлюцинация, — без особой уверенности рискнул предположить он.

— Не хочешь взглянуть еще раз?

Найлз криво усмехнулся.

— Иллюзией это быть не может, — продолжал я. — Никакого козла я не встретил, зато мы оба видели туманные вихри, одну и ту же плоскую равнину, одни и те же геометрические формы из живого света.

— Согласен. Но последнее — эти жуткие твари — у каждого из нас были свои. Вот что мне непонятно.

— Здесь как раз все просто. Если Вурден прав, то камень — некий ключ, грани которого открывают Астральный План. Астральный План — и не качай так головой, пожалуйста, — отчасти совпадает с научной концепцией Четвертого Измерения, хотя метафизики верят, что он представляет собой продолжение трехмерной жизни. То есть, когда люди умирают, их души входят в Астральный План и пройдя сквозь него, попадают в высшую форму бытия. Астральный План в каком-то смысле ничейная земля, Лимб, существующий вокруг нас, где обитают потерянные души и низшие сущности, которые никогда не воплотятся.

— Чушь.

— Сейчас принято считать все это глупыми суевериями, но это очень древняя идея, отголоски которой есть во всех религиях. И подожди, я не сказал главного. Ты слышал когда-нибудь об эле-менталах?

— Вскользь, разве что. Они что-то вроде призраков?

— Не совсем — это силы. По природе нечеловеческие, но с человечеством связанные. Те самые гении и фамильяры, инкубы и демоны разных религий и мифологий; невидимые существа, живущие вокруг нас и ищущие контакта с человеком. Организмы вне трехмерного измерения, выражаясь более научно. Они живут в ином времени и пространстве, которое синхронизировано и параллельно нашему. Увидеть их можно только с помощью углов. Грани этого камня позволяют нам видеть сквозь него, наводить фокус на бесконечность, так сказать. То, что мы видели, и есть элементалы.

— Ок, свами, но почему мы видим их разными? — настаивал Найлз.

— Потому что, мой дорогой друг, мозги у нас тоже разные. Сначала мы видим геометрические формы, их базовую, чистейшую форму жизни. Но затем наш мозг переводит эти формы в знакомые образы. Я вижу одних монстров потому, что знаком с мифологией. У тебя другое впечатление — и из твоих восклицаний я понял (это сейчас ты такой высокомерный, а тогда вопил от ужаса на всю студию), что твой мозг брал образы из сновидений и кошмаров. Рискну предположить, что венгерский крестьянин, посмотри он сквозь эти линзы, разглядел бы вампиров и оборотней.

Это вопрос психологии. Каким-то образом камень помогает настроить фокус более чем визуальным образом. Также он позволяет тем существам узнавать о нас — и они хотят, чтобы мы видели их в соответствии с нашими ментальными представлениями о них. На самом деле суеверия вырастают именно отсюда, потому что временами эти сущности контактируют с человеком.

Найлз нетерпеливо махнул рукой. «Оставим пока твои теории об углах, с ними и до психушки недалеко», — сказал он, — но я точно обязан твоему другу Вурдену. Неважно, подделка камень или нет, неважно, принимаю я эти наивные объяснения или нет, важно другое: мы столкнулись с чем-то крайне занятным. Я серьезно. Фотографии, которые мы можем получить с помощью этой линзы, уникальны и никто никогда даже близко не подходил к таким результатам. Они идут куда дальше самых безумных идей дадаистов и сюрреалистов. Мы получим настоящие снимки — но будь я проклят, если знаю, чего именно, ведь твои так называемые ментальные образы отличаются от моих.

Я покачал головой, вспомнив, что говорил Вурден.

— Слушай, Найлз. Я знаю, что ты мне не веришь, но ты точно веришь в то, что видел своими глазами. Я видел, как ты дрожал; нам придется признать, что эти существа ужасны — без разницы, откуда они, родом из нашего ли воображения или Астрального Плана, они угрожают рассудку нормального человека. Если слишком долго смотреть на то, что видели мы, то легко свихнуться, и я не шучу. Я бы не советовал смотреть в эти линзы слишком долго и слишком пристально вглядываться в неведомых тварей.

— Не неси чушь, — скривился он.

— Элементалы, — настаивал я. — И ты должен в это поверить — очень жаждут жизни. Они своего рода космические вампиры, которые питаются мертвыми душами, но заманить живого человека сквозь мириады планет на свой план им удается редко. Вспомни легенды — все они говорят именно об этом. Истории о людях, которые пропадали, продавали свои души дьяволу, отправлялись в иные миры; все они про элементалов, которые охотятся на человека и хотят затащить его на свой план.

— Заканчивай, ты же знаешь, меня бесят подобные байки.

Несмотря на тон, глаза Найлза выражали слабое доверие, и оно росло по мере того, как я игнорировал его скепсис.

— Ты говоришь, что это глупые суеверия, — продолжал я. — А я говорю, что это наука. Ведьмы, колдуны, мудрецы, чьи тайны помогли возвести пирамиды — все они прибегали к заклинаниям и пользовались чем? Правильно, геометрическими фигурами. Они рисовали круги, пентакли и каббалистические печати. Через эти линии они призывали силы с Астрального Плана или других измерений. Эти силы вознаграждали их в ответ, но в конце концов они всегда уходили через углы в Астральный План, платя за дары своей жизнью. Колдовство и геометрия — странные партнеры, но их взаимосвязь — исторический факт. Поэтому я предупреждаю тебя. Не только ты видел этих существ — они тоже видели, чувствовали и каким-то образом знали о твоем присутствии. Они будут жаждать твоей души, и пока ты вглядываешься в них через эти линзы, они понемногу высасывают ее из тебя. Это своего рода гипноз, который наука пока не может объяснить, как не может объяснить магнетизм и телепатию. Но древние называли это магией. Я прошу тебя еще раз: не смотри слишком долго в эти линзы.

Найлз расхохотался.

— Завтра у меня будут фотографии, — заявил он. — И мы посмотрим, на что похожи твои элементалы. А если ты нервничаешь, лучше держись подальше.

— Честно, я так и сделаю.

На следующий день я покинул студию. Найлз был невероятно возбужден. Он без умолку говорил о новых фокусных регулировках, чтобы расширить поле видимости; о том, как быстрее получить снимки, какую бумагу взять для печати. Его интересовало, проявятся ли на финальных негативах увиденные им создания или только удивительные фигуры из света. Я ушел, не желая, чтобы он видел мою раст тревогу.

Я пошел к Вурдену.

Магазин его был открыт, но клерка на месте не было, хотя извещавший о появлении покупателей колокольчик над дверью прозвонил как обычно. Я прошел через полумрак в дальнюю комнату, где Айзек предавался своим исследованиям.

Он сидел там, в легкой дымке, странной для неосвещенной комнаты, и всматривался с восхищенным вниманием в какую-то старинную книгу.

— Айзек, — сказал я. — В этом камне и правда было нечто. Найлз и я воспользовались им прошлой ночью и думаю, что мы открыли врата в другое измерение. Древние были не дураки, они знали, что делали.

Айзек даже не шевельнулся. Неподвижный, он вглядывался в безмолвную тишину. На его желтоватом лице играла легкая улыбка.

— Ты обещал рассказать еще кое-что об истории камня, — продолжил я. — Ты нашел что-нибудь? Знаешь, это невероятно, просто невероятно.

Айзек по-прежнему сидел, молча смотрел вдаль и улыбался. Я нагнулся к нему.

Недвижимый, прямой как стрела в своем кресле, сжимая в руках авторучку, Айзек Вурден напоминал современного некроманта. И как любой некромант, переступивший роковую черту, Айзек Вурден был мертв.

Мертв как камень.

— Айзек! — вскричал я. Забавно, не правда ли, слышать, как выкрикивает человек имя ушедшего в момент смерти. Это крик отчаяния, отказа поверить в неизбежное; своего рода заклинание, как если бы эхо человеческого голоса могло вернуть обратно душу, уже перешедшую последнюю грань. И ушедшую куда — в Астральный План?

Я быстро склонился к холодному телу, уставившись в испещрявшие лист неразборчивые записи. Я читал то, над чем работал Вурден, пока не пришел его последний гость.

Буквы расплывались у меня перед глазами.

«Звезда Сехмет. Эпоха Птолемеев. Август Лулла, так звали римлянина, который украл ее. См. Историю Вено. Лулла умер от проклятия за то, что вытащил камень. Раз.

Жрица Дианы, которая носила камень в поясе, тоже поплатилась смертью. За святотатство. Вновь см. Вено. Два.

Жиль де Рэ — его судьба известна. Он неправильно пользовался камнем. Неизбежная расплата за нарушение правил.

Смотри главу о дивинации Тайн Червя Принна. Могут быть упоминания о камне во время его исчезновения.

Снова русский. Утверждает, что украл камень у Распутина, тот пользовался им для пророчеств. В результате Распутин мертв, священник ослеп. Пока он не сошел с ума, нужно было обратить внимание на предостережения, касающиеся священной природы камня. Три, четыре и пять. Кто или что бы ни обитало в мирах, которые открывает камень, оно не потерпит, чтобы врата изменяли или пользовались ими неправильно. Кража камня, перенос его с места на место, неверное применение — все кончалось смертью.

И — я повинен во всем. Да поможет Бог этому человеку Найлзу в том, что он должен вынести. Они доберутся до него через камень.

Да поможет мне Бог. Я тоже должен заплатить свою цену. Но позже.

Почему я не подумал, прежде чем дать ему камень? Сейчас я…»

На этом месте записи обрываются. Никакого судорожного прерывистого царапанья ручкой, ни застывшего выражения ужаса, никакого растущего напряжения и предчувствия гибели. Вурден писал и через минуту уже был мертв.

Конечно, причиной мог быть банальный сердечный приступ, инсульт, тромбоз или просто возраст. К этому могли привести шок, возбуждение, тревога, что угодно.

Но я не обманывал себя. Я знал. Вскочив на ноги, я выбежал из магазина так быстро, словно за мной гнались демоны. И пока я бежал, кровь пульсировала в висках в ритме с единственной фразой, бившейся в моем мозгу: «Да поможет Бог Найлзу».

Было уже темно, когда я отпер дверь студии. Она была пуста, в проявочной не горел свет. Может быть, Найлз ушел?

Я молился, чтобы это было так. Но куда? Он не мог бросить работу. Я подошел к камере: на пленке была выставлена экспозиция. Должно быть, Найлзу позвонили и он вышел.

Я едва сдержался, чтобы не посмотреть через линзу еще раз, как только включил свет. Но нет — мне не хотелось снова видеть равнину и этих невообразимых чудовищ, обитающих за пределами времени и пространства, и при этом — как забавно — одновременно вокруг меня, в этой самой комнате. Миры внутри миров ужаса. Но где же Найлз?

Я не мог просто сидеть и ждать. Почему бы не проявить пленку? Хоть займусь чем-то. Я отнес камеру в проявочную. Десять минут в темноте, потом все как обычно. Повесив темный квадрат сушиться, я включил вентиляторы.

Голова гудела от предположений. Пленка окажется пустой? На ней проявятся угловатые световые фигуры? Или — это было бы потрясающе — я увижу существ, вызванных нашим воображением? Поможет ли наш мозг получить снимки благодаря древнему магическому камню в современном фотоаппарате? Эта мысль меня не покидала.

Минута текла за за минутой, тихо шумели вентиляторы.

Но где же Найлз? Что бы ни вызвало его поспешный уход, он точно должен уже вернуться. Даже записки не оставил.

Дверь была заперта изнутри, а ключ был только у меня.

Сквозь волну накатившего ужаса эта мысль, ухмыляясь словно злобный призрак, смотрела на меня в упор.

Найлз никак не мог выйти отсюда.

У него был только один выход.

Я быстро сунул высохший негатив в принтер вместе с листом бумаги.

Надавив, положил в проявитель, подождал.

Наконец снимок был готов, и я помчался в другую комнату, где поднес его, еще влажный, к свету.

В следующее мгновение, закричав, я разбил камеру и принялся топтать ногами камень до тех пор, пока не пришел в себя настолько, чтобы собрать все осколки и швырнуть их через открытое окно на дальние крыши. Снимок и негатив я порвал в клочья, не переставая кричать, потому что не мог и никогда не смогу стереть из своей памяти то, что увидел на фотографии.

Должно быть, снял он это очень быстро. Камера по неизвестной причине навела фокус мгновенно, что и послужило причиной произошедшего. Мгновенный фокус позволил этим существам — силам, элементалам, чему угодно — достичь своей долгожданной цели.

Я увидел на снимке то, что ожидал увидеть Найлз. Бесконечную черную пустошь. Только теперь на ней не было ни фигур, ни огней, только черные тени, сгрудившиеся вокруг центральной точки. И они не были частью снимка.

Но они собрались вокруг одной точки — центральной точки, и камера каким-то чудом поймала их быстрее скорости света. Они прошли через камень и унесли Найлза с собой, как я и опасался. Быстрее скорости света, как я и сказал. Даже еще быстрее, иначе бы я не увидел того, что открылось моим глазам. Центральная точка.

Центральная точка этого проклятого снимка; единственная среди зловещих теней… была мертвым, истерзанным телом Дэвида Найлза!

СТРАННЫЙ ПОЛЕТ РИЧАРДА КЛЕЙТОНА

(The Strange Flight of Richard Clayton, 1939)

Перевод А. Вий, Л. Козловой

Ричард Клейтон приготовился к прыжку, словно ныряльщик на трамплине. По правде говоря, он и был ныряльщиком, а трамплином ему служила серебристая ракета. Только прыгнуть он намеревался не вниз, в синие воды, а вверх, в голубизну небес, и пролететь ему предстояло не двадцать-тридцать футов, а миллионы миль.

Набрав побольше воздуха, этот пухлый коротышка с козлиной бородкой обхватил руками холодный стальной рычаг и, закрыв глаза, дернул его вниз.

Никаких перемен.

И вдруг Клейтон от толчка полетел на пол. Космический корабль пришел в движение!

Словно шум птичьей стаи, поднявшейся в небеса, словно гул, поднятый крыльями мотылька в полете, словно дрожь изготовившихся к прыжку мышц.

«Будущность» неистово вибрировал. Его качало из стороны в сторону, стальные стены дрожали от гула. Внутри возник противный высокочастотный звон. Ричард Клейтон вначале оцепенел, но встал на ноги, потер ссадину на лбу и, пошатываясь, побрел к своей крошечной койке. Корабль двигался, но мерзкая вибрация не ослабевала.

— Черт возьми! Пульт разбился! — тихо выругался он, глянув на приборы.

Все верно. Приборная доска вышла из строя при ударе. Пол усеивали осколки стекла, бесполезные индикаторы болтались на проводах.

Клейтон в отчаянии уселся на койку. Катастрофа! В голове пронеслись события тридцатилетней давности, когда он, десятилетний мальчишка, вдохновился полетом Линдберга. Он вспомнил свои исследования и отцовские миллионы, пущенные на усовершенствование летательного аппарата, которому предстояло пересечь сам космос.

Долгие годы ушли на работу, мечты, планы. Он перенял опыт русских ракетостроителей, основал «Фонд Клейтона» и нанял себе в помощь механиков, математиков, инженеров и астрономов.

Затем был изобретен атомный двигатель и построен космический корабль «Будущность» — высокопрочная скорлупка без окон, сваренная из стали и дюралюминия. Крошечная кабина вмещала баллоны с кислородом, запас пищевых таблеток, стимуляторы, оборудование для кондиционирования воздуха и… пятачок жилого пространства размером в шесть шагов.

По сути, тесная тюремная клетка, но Ричард Клейтон собрался реализовать в ней свои честолюбивые планы. Он намеревался выйти с помощью ракет за пределы гравитационного поля Земли, а затем на атомной тяге долететь до Марса и вернуться.

Путь к Марсу займет десять лет, а потом еще столько же — возвращение, для посадки врубятся дополнительные ракетные двигатели. По тысяче миль в час — не воображаемое путешествие со скоростью света, а долгий, муторный полет, основанный на тщательных научных расчетах. Тумблеры на пульте были выставлены в нужное положение, Клейтону не требовалось вести корабль. Всем занималась автоматика.

— Ну и что теперь? — уставился он на разбитое стекло.

Связь с внешним миром оборвалась. Больше не проследишь на табло за ходом полета, не узнаешь время, направление и расстояние. Здесь, в крошечной кабине, ему предстоит просидеть десять-двадцать лет, причем в полном одиночестве. Развлечься и то нечем: книгам, газетам и играм не нашлось места. Он пленник черной пустоты космоса.

Земля далеко внизу наверняка уже почти не видна. Скоро она превратится в шарик раскаленного зеленого огня, меньший, чем красный огненный шар впереди — Марс.

Понаблюдать за взлетом на поле стянулись толпы. Их держал в узде Джерри Чейз, ассистент Клейтона. Воображение нарисовало, как зрители смотрят на яркий стальной цилиндр, который появляется из облака ракетных газов и пулей выстреливает в небо. Еще немного — и крошечная точка корабля истает в синеве. Люди разойдутся по домам и вскоре его позабудут.

А ему здесь жить лет десять, а то и двадцать.

Да, он уцелел, но когда же прекратится эта вибрация? Стены и пол трясутся, невозможно терпеть. Такое осложнение он с проектировщиками не предусмотрел. Толчки отдаются в измученной голове болью. Что если они не прекратятся, если это на весь рейс? Так и с ума сойти недолго.

Но думать Клейтон мог. Он лежал на койке, вспоминая… оживляя в уме каждую мелкую деталь своей жизни от рождения до настоящего времени. Воспоминания закончились прискорбно быстро. Все вокруг сильно завибрировало.

— Можно размяться, — произнес он вслух и принялся мерить шагами пол: шесть в одну сторону — шесть в другую. Вскоре его это утомило. Вздохнув, Клейтон прошел к шкафчику с провизией и проглотил несколько капсул. — Даже на еду время тратить не надо, — криво усмехнулся он. — Глоток, и конец.

Усмешка тут же поблекла. Это биение сводило с ума. Он снова лег на трясущуюся койку и включил подачу кислорода, чтобы освежить воздух. Ладно, тогда он поспит. Поспит, если сможет при этом чертовом гуле. Пытаясь не обращать внимания на ужасный лязг, стонами разрывавший тишину, он выключил свет. Мысли вновь обратились на собственное странное положение: пленник космоса. Снаружи вращались пылающие планеты и звезды неслись в чернильной черноте пространственного ничто. Так он и лежал в теплоте и уюте вибрирующей каюты, которая защищала его от леденящего холода. Если бы только еще прекратилась эта ужасная тряска!

И все же его положение имело светлую сторону. Никаких тебе газет, чтобы мучить свидетельствами человеческой жестокости к себе подобным, никакого радио и телевидения с их выводящими из себя глупыми передачами. Только эта вездесущая вибрация, будь она проклята…

Во сне Клейтон мчался сквозь космос.

Проснулся он не днем. Дней и ночей больше не было, только он сам и корабль в космосе. И вибрация, неизменная, сводящая с ума не стихающей ломотой в висках. На нетвердых ногах Крейтон добрался до шкафчика с едой и закинул в себя несколько таблеток.

Потом он сел и попытался как-то смириться с положением. Нахлынуло жуткое одиночество. Он здесь так отрезан от всего и вся. Заняться нечем. Это хуже, чем заключение в камере-одиночке. Они хотя бы больше, с видом на солнце, глотком свежего воздуха и редкими визитами других людей.

Клейтон всегда считал себя мизантропом, отшельником, а теперь жаждал увидеть хоть чье-то лицо. Время шло, и у него начали возникать странные идеи. Он хотел увидеть жизнь, не важно в какой форме — отдал бы состояние даже за компанию насекомого, если бы оно присоединилось к нему в этой летучей темнице. Звук человеческого голоса казался благословением небес. Клейтону было так одиноко!

Никакого занятия, только терпи рывки корабля, расхаживай по полу, глотай таблетки и пытайся поспать. Никакой пищи для ума. Клейтон начал мечтать о времени, когда придется стричь ногти. Он бы растянул это занятие до бесконечности.

Он скрупулезно пересмотрел одежду, убил часы, глазея в зеркальце на свое бородатое лицо. Запомнил собственное тело, тщательно изучил каждый предмет в кабине «Будущности».

И все же сон не шел.

В голове, не переставая, будто стучал молоток. В конце конов Клейтон как-то закрыл глаза и снова погрузился в дрему, прерываемую толчками корабля.

В конце концов он проснулся и, включив свет, а заодно и подачу кислорода, сделал ужасное открытие.

Он совершенно потерял ход времени!

«Время относительно», слышал он всегда и вот осознал жуткую правду: ему нечем измерять время. Ни часов, ни намека на солнце, луну либо звезды, никакого распорядка дня. Сколько он вообще в этом путешествии? Как он ни бился, вспомнить не мог.

Ест ли он каждые шесть часов? Или десять? Или двадцать? А спит раз в день? Раз в три-четыре дня? Как часто прогуливается по полу?

Без приборов, чтобы сориентироваться, он совершенно пропал. Беспорядочно поедает свои таблетки, пытается думать вопреки вибрации, затмевающей все прочие ощущения.

Это ужасно. Потерял ход времени — скоро может потерять и себя самого. Он спятит на этом корабле, пока тот летит к планетам по ту сторону космической бездны. Один, мучаясь в крошечной клетке, он должен иметь какой-то якорь. Что есть Время?

Клейтон больше не хотел об этом думать. Как и думать о чем-либо вообще. Придется забыть покинутый мир, иначе воспоминания сведут с ума.

— Я боюсь, — прошептал он. — Боюсь остаться один во тьме. Возможно, я уже пролетел Луну, возможно, сейчас я в миллионе миль от земли… а то и в десяти миллионах.

Тут Клейтон понял, что разговаривает сам с собой, а это дорога в сумасшедший дом. Но остановиться он не мог точно так же, как не мог прекратить ужасную изматывающую вибрацию.

— Мне страшно, — шептал он голосом, который замогильно звучал среди гула крошечной кабины. — Мне страшно. Сколько сейчас времени?

Так шепча, он уснул, а время понеслось своим чередом.

Отдохнув, Клейтон воспрянул духом. Ситуация просто вышла из-под контроля, решил он. Давление в кабине, сколь бы стабильным оно ни было, сказалось на нервной системе. Кислород мог повлиять на четкость мышления, а диету из таблеток здоровой не назовешь. Но теперь слабость отпустила. Он с улыбкой прошелся по полу.

Но тут прежние мысли нахлынули снова. Какой сегодня день? Сколько недель прошло с отлета? Может, уже миновали месяцы, а то и годы? Все земное казалось далеким, чуть ли не частью сна. Сейчас он ощущал себя ближе к Марсу, чем к покинутому дому, и начал предвкушать, а не оглядываться назад.

Некоторое время он все делал механически: включал и выключал свет по необходимости, привычно глотал таблетки, бездумно «гулял» по полу, на автомате заботился о воздушной системе, спал, не зная, когда и зачем.

Ричард Клейтон постепенно забывал о своем теле и окружающем мире. Назойливый гул в голове стал неотъемлемым от него самого — измученной частью сознания, которая говорила, что он мчится сквозь космос в серебряной пуле, вот и все. Клейтон прекратил разговаривать сам с собой. Позабыв себя, он мечтал только о Марсе впереди. Каждой вибрацией своего корпуса корабль словно напевал: «Марс… Марс… Марс…»

И чудо случилось. Клейтон шел на посадку. Корабль дернулся, клюнул носом и плавно нырнул в газовый кокон Красной планеты. Уже давно ощутив объятия чужой гравитации, Клейтон знал, что автоматика корабля сейчас гасит атомное пламя, позволяя планете самой тянуть гостя к себе.

Но вот корабль сел, и Клейтон, дождавшись разгерметизации, легко спрыгнул из люка на пурпурную траву. Тело казалось легким, невесомым. Здесь был свежий воздух, а солнце светило сильнее, жарче, несмотря на то, что его пылающий диск затягивали облака.

Вдалеке вставали леса — зеленые, густые леса с багровыми наростами на деревьях. Клейтон покинул корабль и пошел к манившей прохладой роще. Ветви первого дерева свисали до земли будто две руки.

Руки… да они и были двумя зелеными руками! Когтистые ветви протянулись к нему, схватили и подняли. Холодные, по-змеиному скользкие витки крепко обхватили его, прижимая к темно-зеленому стволу. Перед глазами оказался багровый нарост средь листвы.

Багровые наросты были… головами!

Злые багровые лица уставились на него гниющими глазами — будто грибы на мертвых деревьях. Каждое лицо покрывали морщины, делая его похожим на пурпурную цветную капусту, но под мясистым кочаном зиял огромный рот. У каждого багрового лица был багровый рот, и когда багровые рты открывались, из каждого сочилась кровь. И вот руки дерева теснее прижали Клейтона к извивающемуся стволу и одно из багровых лиц — женское — приблизилось для поцелуя.

Для поцелуя вампирши! На его рот опускались чувственные губы, блестевшие от алой крови. Клейтон вырывался, но ветви-конечности держали крепко, и он не смог избежать холодного, как смерть, поцелуя. Все его существо обожгло ледяное пламя, и он лишился чувств.

Проснувшись, Клейтон понял, что просто видел сон. Кожа была липкой от пота, и, вспомнив, что у него есть тело, он проковылял к зеркалу.

Хватило одного взгляда, и он отпрянул в ужасе. Это что, тоже сон?

Из зеркала на Клейтона смотрел пожилой человек. Сильно заросшее бородой лицо покрылось морщинами, некогда пухлые щеки ввалились. Но хуже всего выглядели глаза — он их больше не узнавал. Красные, глубоко запавшие, они пылали диким ужасом. Клейтон коснулся лица, и отражение, подняв руку в голубых венах, пробежалось ей по седеющим волосам.

Ощущение времени частично вернулось. Он здесь уже годы. Годы! Наступает старость.

Конечно, от нездорового образа жизни стареют быстрее, и все же, получается, миновал большой отрезок времени. Скоро путешествие подойдет к концу. Клейтон хотел достичь его быстрее, чем увидит очередной сон. Отныне здравомыслию и резервам организма предстояло бороться с невидимым врагом, самим временем. Он, пошатываясь, вернулся к койке, а «Будущность», дрожа как металлическое летающее чудовище, все мчалось в черноте межзвездного пространства.

Теперь в корабль стучали снаружи, железные руки выламывали люк. Черные металлические чудовища ввалились внутрь грохочущей железной поступью. С бездушным выражением на стальных, невыразительных лицах они подхватили Клейтона под руки и, вытащив из корабля, поволокли по платформе, лязгая стальными ногами. Со всех сторон серебристыми шпилями вздымались в небо высокие стальные башни. В одну из таких стальных башен и повели Клейтона. «Бум», «бум», «бум» грохотали вверх по лестнице их огромные железные ноги.

Спиральная стальная лестница казалась нескончаемой, и все же чудовища тащились наверх. На стальных лицах не дернулся ни один мускул, да их и не было, а еще железо не потеет. Они не знали усталости, зато Клейтон, к тому времени, как добрался до купола, где его бросили к ногам Самого, задыхался и был едва живой.

Металлический голос монотонно жужжал, будто запись старого фонографа.

— Мы — нашли — его — в — птице — о — Владыка.

— Он — сделан — из — мягкого.

— Он — странным — образом — живет.

— Жи — вот — ное.

И тут из середины комнаты прогрохотал голос.

— Я хочу есть.

На железном троне, вознесшись высоко над полом, возлежал Владыка — обычный железный капкан со стальными челюстями, похожими на ковш экскаватора. Челюсти, щелкнув, раскрылись, заблестели ужасные зубы. Из глубин раздался голос:

— Накормите же меня.

Клейтона бросили в стальные руки, он упал в капканную пасть чудища. Челюсти сомкнулись, с упоением хрупая человеческой плотью.

Клейтон с криком проснулся и дрожащими руками нащупал выключатель. Зеркальце блеснуло на свету, отразив лицо старика с почти белыми волосами. Клейтон все больше старел. Интересно, как скоро начнет отказывать мозг, подумал он.

Ешь таблетки, гуляй по кабине, слушай биение, поддавай воздух, лежи на койке — вот и вся его нынешняя жизнь. Остальное — ожидание. Ожидание в полной гула пыточной камере часами, днями, годами, столетиями, бессчетными эрами.

Каждую эру — сон. Он сел на Марсе, и призраки появились из завитков серого тумана. Очертания в тумане, похожие на эктоплазму, сквозь которые видно все. Но они надвигались, и их голоса слабым шепотом звучали в его душе.

— А вот и жизнь. Мы, чьи души перешли через бездну в смерть, так ждали возможности попировать жизнью. Давайте же начнем.

И они душили Клейтона под серыми одеялами, сосали его кровь серыми, колючими ртами…

Снова посадка на эту планету и снова ничего. Совершенно ничего. Голая земля тянется за горизонт, в небытие. Ни неба, ни солнца, только земля без конца и края.

Клейтон осторожно ступил на нее и провалился в ничто. Ничто пульсировало — такое же биение, как на корабле, и оно засасывало. Клейтон падал в глубокую пропасть без стен, погружаясь в небытие…

В этот раз Клейтон увидел сон, стоя. Он открыл глаза перед зеркалом. Ноги казались ватными от слабости, пришлось упереться в стену дрожащими руками. Лицо в зеркале было лицом семидесятилетнего мужчины.

— Господи!

Его собственный голос… первый звук за сколько? Сколько лет прошло? Как давно он не слышал ничего, кроме адской вибрации корабля? Как далеко улетел «Будущность»? Вот и старость настала.

В мозгу мелькнула ужасная мысль. Вдруг что-то пошло не так? Что если в расчеты вкралась ошибка, и он движется с черепашьей скоростью? Так можно никогда не долететь до Марса. И еще — ужасно, если так — вдруг он уже миновал Марс, пропустил выверенную орбиту планеты и теперь мчит в космическую пустоту за ней?

Крейтон, проглотив таблетки, лег на койку. Теперь он немного успокоился — пришлось. Впервые за очень долгое время его посетили воспоминания о Земле.

А что если она уничтожена? Если ее заполонили враги, опустошил мор и эпидемии? Или в нее врезались метеоры… какая-нибудь умирающая звезда, обрушившая огненную смерть с обезумевших небес? Клейтона осаждали страшные мысли. А что если Землю завоевали захватчики, прилетевшие с другого конца вселенной точно так же, как он сам сейчас летит к Марсу?

Но толку беспокоиться. Его задача — достичь собственной цели. Приходится беспомощно ждать, стараясь сохранить жизнь и рассудок до самого победного конца. Несмотря на слабеющие силы, в вибрирующем аду своей клетки он твердо решил, что обязательно выживет и повидает Марс. Не важно, умрет ли он в долгом путешествии домой, но до посадки дотянет. Отныне он станет сражаться со снами. Никаких средств определить время… только долгое оцепенение и гул этого проклятого корабля. Но он выживет.

Снаружи донеслись голоса. В темных глубинах космоса завыли призраки. Нахлынули видения, полные чудовищ, и мучительные сны, но Клейтон всем им дал отпор. Каждый час или день, или год — Клейтон больше не знал — он как-то добредал до зеркала и всегда видел, что стремительно стареет. Белоснежные волосы и изборожденное морщинами лицо принадлежали невероятно дряхлому человеку. Но Клейтон жил. Слишком старый, чтобы думать и слишком усталый, он просто жил в своем гудящем корабле.

Сначала Клейтон не понял, что произошло. Он лежал на койке в ступоре, слезившиеся глаза были закрыты. Внезапно качка прекратилась. Очередной сон? Поднявшись мучительным усилием, он потер глаза. Нет… «Будущность» не двигался. Он сел на Марс!

Клейтон безудержно задрожал. Сказались годы среди вибрации. Годы отрезанности от всего и вся, когда лишь собственные безумные мысли составляли ему компанию. Он едва стоял на ногах.

И все же долгожданный момент наступил. Вот чего он ждал десять долгих лет. Нет, наверное, много дольше. Не важно, он увидит Марс. Получилось! Он совершил немыслимое!

Это мысль вдохновляла, но Ричард Клейтон почему-то был готов отдать все на свете, лишь бы узнать который сейчас час и услышать это человеческим голосом.

Он, пошатываясь, подошел к двери… давно запечатанной двери. Здесь был рычаг.

Он потянул его вверх. Старческое сердце грохотало от волнения. Дверь отворилась — внутрь проник свет, ворвался воздух. Глаза подслеповато моргали, грудь вздымалась с хрипом. Ноги несли вперед…

Клейтон упал прямо на руки Джерри Чейзу.

Клейтон не понял, что это Джерри Чейз. Он больше ничего не понимал. Для него это было слишком сложно.

Чейз вглядывался в слабое тело, повисшее на руках.

— Где мистер Клейтон? — пробормотал он. — Кто вы такой? — Он не сводил глаз с немолодого морщинистого лица. — Боже! Это Клейтон! — ахнул он. — Мистер Клейтон, сэр, что с вами? Атомный двигатель отказал во время старта, но так вышло, что реакции продолжались. Корабль не покидал Землю, но из-за сильных взрывов в двигателе мы добрались до вас только теперь. Корабль закончило трясти совсем недавно, но мы следили за ним сутками напролет. Что с вами случилось, сэр?

Ричард Клейтон открыл выцветшие голубые глаза. Угол его рта дергался.

— Я п-потерял х-ход времени, — еле слышно прошептал он. — К-как долго я пробыл в «Будущности»?

Джерри Чейз, помрачнев, посмотрел на старика и мягко ответил:

— Всего неделю.

Глаза Ричарда Клейтона остекленели. Его долгое путешествие завершилось.

КРАСНЫЙ ПЛОВЕЦ

(The Red Swimmer, 1939)

Перевод К. Луковкина

1.

Капитан Люк Трич поклонился и ухмыльнулся в лучах испанского солнца, когда его высокопоставленные пассажиры поднялись по трапу. Вьющиеся надушенные волосы капитана изящно развевались на карибском ветру, теребившем изящные оборки на запястьях и у горловины его дорогого бархатного камзола.

У него была прекрасная фигура, делавшая англичанина Люка Трича в то веселое утро испанским джентльменом, когда он стоял, поглаживая окладистую бороду, чтобы скрыть злорадную улыбку, которую ему удалось стереть с худого загорелого лица, но все еще не сходившую с его жестоких тонких губ.

Люк Трич поклонился, когда старый вельможа и его дочь поднялись наверх, и сделал еще один поклон, когда седобородый джентльмен обратился к нему «капитан Обиспо». Трич украдкой взглянул на пожилое аристократическое лицо своего пассажира, затем перевел взгляд на женскую фигуру. Внезапно он вздрогнул и резко выпрямился.

Да, капитан Трич знавал прекрасных дам старой Англии, а также пухленьких розовощеких официанток; он повидал смуглых женщин на Карибах, любящих завлекательно танцевать на пляже; на Кубе, Барбадосе и Антильских островах встречались темноглазые испанские девушки, с соблазнительным лукавым смехом; он знал также мулаток и метисок, очаровательных в своей дикой простоте. Капитан Трич знавал многих женщин, но ни одна из них не могла сравниться с той, что стояла сейчас перед ним.

Ее волосы цвета эбенового дерева обрамляли лоб цвета слоновой кости, глаза сверкали как темные бриллианты, а губы отливали рубиново-красным огнем. Эти сравнения были естественны для капитана, так как его властная натура всегда была алчной. Но никогда еще она не проявлялась так, как в эту минуту; он хотел эту девушку, с ее девичьей красотой лица и стройным, молодым, необученным телом, сладостно изящным и гибким. Молода, смугла, мила — тело Христово! Капитан мысленно выругался, тогда как его губы сложились в вежливую приветственную улыбку.

Он почтительно поприветствовал сеньора Монтелупе и его дочь. Да, их каюты были готовы, и он надеялся, что им будет удобно. Но, конечно, они немедленно отчалят, и пусть наш благословенный спаситель ускорит их благополучное, безмятежное путешествие в родную Испанию. Есть ли на борту оружие и люди? Да, потому что пираты — проклятые негодяи, и если они нападут, лучше быть наготове — хотя упаси милостивый боже!

Капитан Трич проводил сеньора Монтелупе и его дочь в каюты, а затем вернулся, чтобы проследить, как его головорезы поднимают сундуки и сумки, привезенные пассажирами; шелковые, атласные, украшенные золотом, очень дорогие сундуки и сумки. Это заставило Трича улыбнуться. Он снова улыбнулся, подумав о пиратах, и эта вторая улыбка придала его волчьему лицу почти благодушное выражение, ибо была умиротворяющей улыбкой человека, очень довольного собой. А капитан Люк Трич, ныне именуемый как капитан Обиспо, но известный более как «Англичанин Люк», имел все основания уважать свой ум.

Сначала он взял галеон. Потери были минимальны, зато добычи оказалось много. Успешно расправившись с командой и капитаном, он натолкнулся на блестящую идею. Вместо того чтобы свернуть в какую-нибудь бухту и ждать, пока к нему явятся посредники, чтобы перепродать добычу, он направится в обычный порт. И галеон «Золотой гребень» направлялся в Веракрус. Именно так: он поплывет в Веракрус, переоденется капитаном и оденет своих людей по-испански. Он и его товарищи хорошо говорили на этом языке — если быть осторожными, они могли сойти за испанцев. Добравшись до порта, можно избавиться от груза, обналичить добычу и быстро уплыть, и никто ничего не узнает. Более того, появление корабля предотвратит любой шум, который может возникнуть из-за его исчезновения; не будет ни проклятий, ни прочесывания морей испанскими флотами в поисках пирата Англичанина Люка.

Шикарная идея, подумал тогда Люк Трич. И это сработало. Вместе с простыми моряками, которых держали на борту, чтобы не возбудить каких-нибудь подозрений, он и его лейтенанты вошли в порт. Чиновникам даже разрешили подняться на корабль и осмотреть его. Торговля шла без подозрений, и Люк был готов к отплытию.

Потом комендант порта попросил его взять пассажиров. Сначала Люк возражал, но потом узнал, что сеньор Монтелупе и его дочь возвращаются в Испанию со всем своим богатством. Они хотели отплыть немедленно; Монтелупе был чиновником, и поучаствовал в скандальной истории.

Богатство? Скандал означал деньги — их доставят на корабль. Люк Трич согласился, и дело было улажено. Теперь они приготовились к отплытию, и удача улыбнулась хитроумному капитану, ведь дочь Монтелупе оказалась новым сокровищем, еще одним призом. Поэтому Трич снисходительно улыбнулся, подумав о своём лукавстве и о том, как ловко он все обставил. Но, как у всех деловых людей, его размышления внезапно прекратились, и мысли вернулись к более насущным проблемам. Громким голосом, которым был по праву знаменит, он отдал приказ поднять якорь.

Мгновение спустя он доказал свою английскую эрудицию, обрушив град изощренных ругательств на полуголых матросов, натягивавших канаты на палубе.

Затем капитан Трич неторопливо, по-джентльменски спустился вниз, задержавшись лишь для того, чтобы отшвырнуть в сторону матроса, случайно попавшегося на пути с рангоутом. Он осторожно постучал в дверь каюты Монтелупе, украдкой выплюнул табак и вошел внутрь.

Старик поздоровался с ним, но внимание капитана Трича привлекло только одно: груды парчи и драгоценных предметов, вынутых из сундуков и сложенных у стены; шкатулки с бриллиантами и золотые слитки в грубых морских мешках. А потом с той же жадностью пират уставился на Инес Монтелупе. Все это время он довольно любезно разговаривал со старым дураком, но его взгляд обжег щеки девушки румянцем, и он подумал о ночи — не сегодняшней, а следующей, когда не будет ни ненастья, ни погони.

Они проболтали, наверное, целый час. Да, он отлично провел время.

Нет, его маршрут был свободен от штормов и от пиратов, хотя этот проклятый мерзавец Черная борода, по слухам, плавал в этих водах. Он сочинил новости из Испании, бойко объяснив гибель в море корабельного падре. Люк был вынужден говорить в основном сам, потому что глуповатый старик просто смотрел на него своими влажными, удивительно молодыми карими глазами. Три-чу не понравился этот взгляд, в нем был легкий оттенок презрения или веселья, но, с другой стороны, ему не придется долго с этим мириться. С этой мыслью он удалился, любезно пригласив пассажиров к обеду в свою каюту.

Наверху джентльменское настроение покинуло его, и он потребовал рома и своего лейтенанта Роджера Грота. Грот ввалился в каюту, бормоча ругательства и проклятия, потому что пока он пил, кружевная мишура на его запястьях побывала в кружке. Рыжебородый лейтенант дал понять, что ему осточертело носить эти трижды проклятые испанские блестки, и люди тоже устали от маскарада. Они ворчали, потому что их высадили на берег не для того, чтобы весело проматывать добычу.

Капитан Трич выслушал эти жалобы, время от времени хмурясь. Затем он сказал Гроту, что они отплывут только через день, избавятся от старого дурака и направятся к ближайшему острову, находящемуся в нескольких часах пути от их нынешнего места пребывания.

— Они богаты, не так ли? — пробормотал Грот. — Блэки и Том клялись, что у них в мешках были слитки.

Он хмыкнул, потом захохотал и опустил волосатую лапу на стол, за которым они сидели.

— А девчонка — красавица. Ей-Богу, красотка, и начнется редкостное состязание за нее.

Капитан Трич поднял руку. Легкий жест, но хмурого взгляда было достаточно, чтобы заставить великана замолчать.

— Девушка моя, — отрезал он. — Только моя. Добычу мы поделим по чести, но девушка моя. Ты и остальные получите свое, когда мы войдем, но она моя.

Грот не смог сдержать хриплого смешка.

— К тому же я ей не завидую. Вспомни Люси, которую захватили на том английском корабле? Когда ты закончил с ней и Сальваторе попытался взять ее, ты содрал с девушки кожу. И я ручаюсь, что она предпочла бы состязание экипажа такому концу.

Капитан Трич улыбнулся.

— Скажи Сальваторе, что я хочу вина на ужин. Амонтильядо. Я хочу, чтобы мои гости ели, пили и веселились сегодня вечером.

Оба рассмеялись.

2.

Оба рассмеялись. Этот капитан Обиспо, несомненно, был остроумен. А сейчас он был занят чем-то другим. Сеньорита Инес обнаружила, что ее первая инстинктивная неприязнь исчезает, хотя она все еще чувствовала странный приступ паники всякий раз, когда его глаза-бусинки слишком назойливо останавливались на ее лице или груди. Что касается сеньора Монтелупе, то его молчание исчезло под воздействием бренди и мягкого амонтильядо. Позабыв про сдержанность, он позволил хозяину перевести разговор в личное русло.

Капитан Трич расспросил его о работе в Веракрусе, узнал, что старик много лет проработал помощником коменданта и владеет несколькими прибыльными шахтами. Произошел какой-то скандал…

Деньги, предположил капитан. Нет, не совсем деньги. Сдержанность старика на мгновение заставила его замолчать, но вино, вежливость, настроение подтолкнули его. Пока он говорил, его светлые глаза мрачно сверкнули. Был… был ли капитан верующим?

Что-то во мрачном взгляде заставило Трича оставить привычную ложь и говорить правду. Нет, он не был примерным сыном матери-церкви.

Это хорошо, сказал сеньор Монтелупе. Против него было выдвинуто обвинение, обвинение в колдовстве. Да, тёмные искусства, как называли их невежественные дураки, — мантические искусства. В юности он учился у мавританских мастеров в Испании: не волшебству и колдовству, а истинной магии природы; аэромантии — управлению ветрами; гидромантии — гаданию и управлению водой; пиромантии — власти над огнем. Он стремился к научному знанию, а не к колдовству, и древние мавры хранили секреты природной мудрости, известные провидцам еще до Соломона. Здесь, в этом новом мире, он воспользовался своим правительственным положением, чтобы изучить некоторые вещи; было бы мудро для такого старого человека обратить внимание на Elixir Vitae — Эликсир жизни.

А туземная кровь была дешевой; рабы и пеоны умирали дюжинами в шахтах каждый день, погибая от порки и пыток. Он не хотел никого убивать, просто хотел изучить кровь нескольких рабов, поэкспериментировать с оживлением мертвых-это не повредило бы никому, и он открыл бы удивительные тайны, почерпнутые из мудрости египтян, Востока, арабских мудрецов. В своих руках он будет использовать знания во благо, а не во зло.

Но туземцы жаловались, люди перешептывались, и алькальд [1]рассказал об этом падре, который, в свою очередь, принес весть комманданте. Итак, сеньор Монтелупе оставил свой пост, взял дочь — увы, его жена умерла много лет назад! — и отправился домой.

Люк слушал с вежливым интересом. Не надо ссориться со старым болваном. Он и его разговоры о магии — но чего можно ожидать от проклятого испанца? — все эти дураки были одинаковы со своей инквизицией, сожжением ведьм и алхимией.

Алхимия! Эта мысль пришла ему в голову, когда он вежливо кивнул в знак согласия со словами гранда. «Алхимия» — превращение неблагородных металлов в золото, не так ли? Возможно, этот глупый южный пес знал что-то дельное. Лучше всего разговорить его.

Люк так и поступил, с помощью новых порций вина. Он вежливо намекнул, что человек с мудростью сеньора Монтелупе, должно быть, раскрыл многие тайны в своем стремлении к зловещему знанию. Сеньор Монтелупе погладил седую бороду и ответил, что раскрыл такую тайну. Его глаза горели фанатизмом, когда он перегнулся через большой стол в каюте.

Он, Монтелупе, преуспел в своих экспериментах. Люди веками искали Эликсир жизни в древних землях, но безуспешно. Обаяние, заклинания, призывы — все методы потерпели неудачу. Но он попал в новый мир, и тут его усилия увенчались триумфом. Это было великое открытие; в него было вложено много труда и знаний, и немало крови. Об этом не стало известно, но его жена умерла от инъекции неправильного эликсира, который он приготовил в предыдущих исследованиях. С тех пор трагическая неудача подстегнула его к новым изысканиям, и многие рабы были принесены в жертву ради достижения совершенства препарата. Но он сделал это — там был пузырек, наполненный золотой жидкостью; не мифической водой из источника молодости бедняги Понсе де Леона, а настоящим Эликсиром жизни. Это стоило сеньору Мон-телупе многих лет жизни, но теперь, по возвращении в Испанию со своим богатством, он и его дочь будут застрахованы на вечность — вечную жизнь, которую можно потратить на достижение мудрости и поиски истины.

Люк Трич нахмурился и выругался про себя. Проклятый идиот сошел с ума! Ни алхимических секретов, ни Философского камня, ничего реального — только эта несусветная тарабарщина о каком-то безумном плане вечной жизни. Испанский пес наскучил ему; за это он заплатит завтра. И она тоже заплатит — Инес слушала беседу с загадочной улыбкой, которая подразумевала веру в слова отца, и скрытым блеском в глазах, который говорил, что она считает капитана невежественным дураком, неспособным понять величие секретов ее отца.

Да, он заплатит, и она заплатит — хотя и более сладкой валютой.

С этой мыслью, скрытой в вежливом прощании, Люк Трич поднялся на палубу подышать свежим воздухом, не испорченным этой дурацкой болтовней о тайнах и колдовстве. Он проверил курс, проследил за сменой вахты у штурвала и улегся спать, готовясь к завтрашнему действу.

Перед рассветом по небу пронеслись тёмно-серые облака, и, прежде чем он проснулся, в лазурных южных небесах уже воцарилось солнце. Окно каюты открывало красоту моря и неба, но до его ушей доносились самые неприятные звуки.

Был уже день, и матросы были пьяны. Грот, очевидно, раскупорил ром.

Выругавшись, Трич выбежал на палубу и обнаружил там бардак. «Золотой гребень» дрейфовал без управления. Смеющиеся, ликующие люди заполонили корабль, самовольно бродя вокруг или толпясь перед бочками, стоявшими на кормовой палубе. Английские морские псы отказались от своих испанских костюмов в пользу пиратских регалий или полной наготы. Трич увидел, как его стюард Сальваторе расплескивает ром на бордовый сюртук с белой окантовкой и вытирает побагровевший рот кружевным рукавом, некогда украшавшим руку португальского военного адмирала. Он увидел, как Роджер Грот, приплясывая, хлопает себя по голым татуированным бедрам плоской стороной сабли.

«Одноглазый» Сэмюэл Слу, чья черная повязка на глазу была единственной неуместной нотой в его наряде — гротескном шёлковом облачении какой-то дамы, чье обнаженное тело давно уже отдали на милость акул. Остальные ревели и выкрикивали грубые насмешки или поднимали тосты с кружками.

Трич помолчал. Солдаты нарушили дисциплину, но были в хорошем настроении, и порядок можно было восстановить. Но какое это имеет значение? Их пьянство могло бы подождать до ночи, как и планировалось, но несколько часов сейчас не имели значения.

Пусть развлекаются. А он… теперь он может спуститься вниз и найти Инес. Пират ушел, улыбаясь. Инес и ее отец смотрели в окно каюты, их глаза были затуманены недоумением.

— Что это значит, капитан? — спросил старик, когда вошел Трич.

Затем по его лицу стало ясно, что он знает ответ. Потому что Трич вошел без стука, и не как капитан Обиспо, а как Англичанин Люк — с самодовольной ухмылкой.

— Что это значит? — повторила Инес слабым голосом, который затих под пристальным взглядом Трича.

Трич рассмеялся.

— Что значит? Думаю, многое. Во-первых, вы совершили ошибку, став нашими пассажирами. Видите ли, мы сменили флаг — ибо являемся английской командой, а не испанской, и сегодня, как мне кажется, вывесим третий флаг. Вы слышали о «веселом Роджере»?

Он усмехнулся. Его поклон был насмешкой над прежней учтивостью.

— Итак, друзья мои, сегодня к вашим услугам Англичанин Люк Трич.

— Пират!

Старый испанец нахмурился и привлек Инес к себе. Она дрожала в объятиях отца, но ужас придавал ей странную красоту — прелесть испуганного олененка. Люк смотрел на нежность ее черных глаз, видел дрожь ее напряженного от страха тела. Он смотрел так пристально, что не заметил внезапного жеста старика — того, как его рука вынула из кармана крошечный золотой пузырек и поднесла к корсажу дочери.

Он посмотрел на девушку и рассмеялся. Смех сказал все. Сеньор Монтелупе понял, что не стоит тратить слова на угрозы и мольбы. Он сказал Инес Монтелупе то, что заставило ее покраснеть от стыда.

Смеясь, пират двинулся вперед. На этот раз он увидел второй жест старика — как серебряный кинжал выскользнул из рукава и высоко поднялся. Но его смех не прекратился, когда корсар выхватил саблю из ножен. Клинок полоснул испанца по запястью. Когда он ударил, казалось, что сталь рассыпала искры, но это была всего лишь кровь, брызнувшая крошечными струйками, когда рука упала на пол каюты.

Старик вскрикнул; Люк бросился на него, поднял седобородого испанца и вытащил из каюты. Выйдя на палубу, он схватил Роджера Грота за шиворот и пнул ногой обмякшего гранда, показывая, что это его добыча.

— Развлекайся, — сказал он лейтенанту. — Я снова спускаюсь вниз.

— Повеселимся, — плотоядно повторил Грот.

Трич добродушно ударил его плашмя по лицу мокрым клинком и снова спустился по лестнице. Он вошел в каюту и увидел, что Инес все еще стоит там. Теперь она смотрела ему в лицо без дрожи. На ее лице не было страха, потому что оно застыло в смертельной неподвижности. Только глаза были живыми — настолько ужасно, напряженно живыми, что Люк Трич в ужасе уставился в их черные глубины. Его собственное лицо исказилось, словно его обожгло черное пламя, вырвавшееся из ее горящих глаз. Затем он овладел собой и двинулся вперед.

— Тебе лучше не шутить со мной, девочка, — пробормотал он.

Ее мертвое лицо озарилось мертвой улыбкой — безрадостной улыбкой трупа, который крадется ради того, чтобы сожрать жертву. И заговорила она приглушенным голосом, словно из-под земли.

— Я тебя не боюсь, — ответила Инес. — Я не боюсь никого и ничего. Это тебе лучше бояться меня.

В её голосе проявилось железо, и слова тяжело отдавались в ушах Люка Трича. Он поморщился и повел плечами в браваде, которой не чувствовал.

— Хватит об этом! — зарычал он. — Иди сюда, девочка.

— Подожди.

Люк остановился.

— Ты будешь иметь надо мной власть, если захочешь. Но хоть ты и собака, предупреждаю тебя. Мой отец дал мне это.

Она подняла маленький золотой пузырек. Тот был пуст.

— Ты слышал, что в нем содержалось — драгоценный дистиллят, который дает вечную жизнь. Я выпила его, и предупреждаю тебя: я не могу умереть, и ненависть во мне тоже. Используй меня, как хочешь; да, если хочешь, брось меня в море, — ее глаза вспыхнули, — но я вернусь, Люк Трич. Вернусь и наступит расплата.

На мгновение пират задрожал от ужаса. Затем вино ударило ему в голову, и когда свет в глазах девушки погас, он с хриплым смехом пересек каюту. Инес швырнула пустой пузырек ему в лицо, но он только усмехнулся.

3.

Люк Трич, выругавшись, вывалился из каюты — с телом лежащей в обмороке девушки на плече. Шатающиеся фигуры двигались в сумерках, рыча и смеясь в пьяном возбуждении. Трич яростно выругался, обозревая палубу и направляясь к группе людей, сгрудившихся вокруг мачты.

Он был несколько удивлен, увидев, что старый сеньор Монте-лупе все еще жив, учитывая то, что с ним сделали. Старый вельможа был пригвожден к мачте за самую болезненной часть оставшейся руки.

Пираты повернулись к Тричу и уставились на него мутными глазами.

— Что будем делать, капитан? — спросил Грот, подходя к главарю. — Этот стервятник — крепкая старая птица. Он все не умирает и никак не успокоится. Он висит там, ругается и молится по-испански.

Трич хищно улыбнулся.

— Возможно, я смогу придумать новое развлечение, — сказал он.

Послышалось хихиканье, потому что пираты знали своего капитана. Они смотрели, как тот швырнул упавшую в обморок Инес на палубу, и искалеченная голова Монтелупе повернулась, чтобы проследить за действиями Трича.

Сверкнул нож, и старик громко застонал, когда за борт сбросили чудовищно изувеченное тело. Затем Трич повернулся к отцу. Посеревший испанец смотрел на него измученными глазами, пока лицо Люка не исказилось от стыда.

— Дурак! — голос звучал слабо, но дрожал от ненависти. — Дурак!

Люк хотел отвернуться, но эти глаза и этот голос жертвы удерживали его.

— Есть возмездие для дураков, — прошипел старик. — Я молился стихиям, пока твои собаки мучили меня, молился силам ветра и воды. Ты и твоя банда подонков обречены. Клянусь — твои мучения только начинаются.

Неужели этот истерзанный смертью ужас действительно улыбался?

Люк вздрогнул. Он шагнул вперед, побледнев на глазах у безумца. Старик что-то бормотал.

Матросам показалось, что Монтелупе шепчет что-то на ухо Тричу, потому что капитан наклонил голову к изуродованному лицу, и губы испанца зашевелились. Трудно было расслышать, что он говорит.

— Месть… моя дочь… эликсир… ничто не может остановить жизнь, которая будет вечно течь по венам… ничто не может остановить ненависть… отомстить за себя… возвращение.

В сгущающихся сумерках трудно было разглядеть выражение лица капитана. Может быть, это страх от шепота умирающего? Но мгновение спустя все стали свидетелями ярости капитана. Внезапно ужасная голова дернулась, когда старый испанец плюнул прямо в лицо Тричу.

Затем сверкнула сабля, и по палубе покатилась покрытая красными пятнами голова. В этот момент небо окрасилось кровью, и на фоне заката забурлили алые воды. Когда искалеченное тело свалилось за борт, вода вспенилась с новой силой, и с пылающего западного неба поднялся ветер. Трич вздрогнул и выругался, заметив молчание своих спутников, их взгляды и жесты. Этот идиот внушил им благоговейный трепет своими проклятиями, но, к счастью, они не слышали, что старый дьявол произнес последним.

С усилием Люк успокоился и овладел собой. Он крикнул, чтобы принесли свежего рома, отвесил пощечины ближайшим членам команды и с важным видом двинулся вперед.

Через некоторое время его товарищи последовали за ним, и теплые укусы спиртного скоро прогнали болезненную меланхолию. Они пили, пока закат тлел в сумерках, пили, пока уносились ночные тучи, прежде чем поднялись завывающие порывы ветра; пили, даже когда вода хлестала корабль по бортам и палубе. А пока белые волны набегали и вздымались, и море начинало кипеть и пузыриться, словно раскаленное в каком-то дьявольском котле.

Около полуночи разразилась буря, и дождь хлестал пьяных гуляк на палубе. Тогда-то несколько человек и очнулись от своего замешательства, но было уже слишком поздно.

«Золотой гребень» кружился в бушующем море под порывами ветра, рвавшего паруса и рангоут. Трич проревел бесполезные приказы дюжине своих людей, но они не помогли. Никто не осмеливался подняться наверх или бросить вызов шторму над палубой. Даже когда мачта упала, обезумевшие от паники люди были бессильны предотвратить дальнейшее бедствие. Черная ночь завыла вокруг них, и море хлынуло на палубу, когда корабль накренился от шторма.

Барахтающиеся фигуры с криками улетали за борт, когда вода отступала; ругающиеся матросы спотыкались в темноте, когда реи с грохотом разбивали палубу и каюты в щепки.

Были те, кто смог перепрыгнуть на лодки. Пятеро или шестеро спустили одну с правого борта и забрались внутрь, как раз, когда ударила новая волна. Они разбились насмерть о борт судна, когда лодка разломилась на куски под напором воды. Корабль бешено накренился. Он дал течь, и тонул — без сомнений. Трич схватил за шиворот Роджера Грота, Сальваторе, Сэмюэля Слу и еще некоторых, кого смог привести в сознание. Его приказы были краткими и взвешенными. Пираты бросились вниз, возвращаясь с пайками и кувшинами с водой. Огромный гребень волны обрушился на палубу, затем опал, и люди тут же бросились к другой лодке.

Они добрались до нее, спустили канаты и, барахтаясь в воде, отплыли как раз вовремя, чтобы спастись от ярости, хлынувшей на борт судна. Грести в этих бурлящих водах было безумием, но они вовремя оттолкнулись.

Огромный корабль уже встал на дыбы и погружался в агонию окончательного разрушения. Он поднимался и опускался, и над бурей раздавались слабые крики, когда те, кто остался позади, осознали неизбежность своей гибели. Затем, взорвавшись гейзером, вода вскипела над кораблем, ударившись о обломки мачт, прежде чем обрушиться вниз и разбить судно в щепки.

Море с грохотом обрушилось на корабль, неумолимое в своей власти. Судно поднялось, накренилось на нос и упало в гигантскую впадину, когда волна накрыла его. Корабль соскользнул в море с громким торжествующим ревом, затем вокруг него сомкнулась пенистая вода, и на том месте, где он исчез, образовалась ужасная воронка.

Трич и его люди испытали шок, хотя две последние вопящие фигуры исчезли под потоком воды и были поглощены голодными глубинами.

Потом они в полном молчании ринулись в черную бурю под оглушительный смех, и гулкий ветер насмехался над ними всю ночь.

4.

На следующее утро было тихо, как в могиле, и волны с мурлыканьем бились о борт лодки, словно утолили свой голод. Усталые люди заснули с восходом солнца; Трич склонился над провизией, Роджер Грот сидел на веслах, Сальваторе растянулся на сиденье, Сэм Слу и Горлак лежали навзничь на сыром дне лодки.

Первым проснулся Горлак, либериец-гигант. Его грубое негритянское лицо сморщилось, когда он оглядел своих спящих товарищей и пустое море, в котором они дрейфовали. Затем его взгляд упал на два бочонка с водой и промасленный мешок с провизией, стоявший рядом с капитаном. Он вытянул вперед черные обезьяньи руки, шумно поел и выпил.

Трич выбрал именно этот момент, чтобы проснуться, и секунду смотрел на гиганта-негра, который сидел, рассеянно жуя кусок говядины. Затем он выругался и вытащил нож. В мгновение ока капитан бросился вперед на испуганного негра и вонзил клинок в блестящую черную колонну его жилистой шеи.

Горлак застонал от боли и сжал тело капитана в страшных объятиях. Его руки напряглись, когда Трич вырвал нож из раны на шее и снова и снова вонзал его в темную спину. Негр, гримасничая от безумной боли, сомкнул свои огромные руки на шее пирата и сомкнул их — сжал с ужасными рыданиями, пытаясь задушить врага. Затем Трич провел ножом по ребрам, сделал им серебристый взмах по дуге и выпотрошил противника. Обезьяньи лапы ослабили хватку, и капитан спихнул дергающееся тело за борт.

Оно с плеском упало и исчезло. Капитан пополз на свое место, ощупывая горло, чтобы убедиться, что все в порядке, затем тщательно вытер нож о штаны. Он поднял голову и встретился взглядом с проснувшимися товарищами. Драка произошла так быстро, что мужчины все еще терли глаза и ворчали от изумления.

— Горлаку конец, — объявил Трич резким голосом. — И черт бы побрал мои глаза и печень, но вы, псы, кончите также, если я поймаю вас на том, что вы копаетесь в провизии.

Он вынул из-за пазухи маленький камешек и принялся точить нож, многозначительно глядя на собравшихся. Они сидели неподвижно, каждый смотрел в пустое море и думал о своем.

Люк задумался вместе со всеми. В голове у него царил хаос. Первыми его мыслями были муки сожаления, когда он вспомнил о прекрасном корабле и отличной команде, которую потерял, и, что еще более трагично, о груде слитков золота и серебра, о сундуках с драгоценностями, собранными в обмен на золотые дублоны и песо. Кроме того, два пассажира оставили ему небольшое состояние в шелках, драгоценностях и деньгах. Все было потеряно.

Он еще раз поразмыслил над своей участью: плыть по течению в бескрайнем море с тремя людьми, в открытой лодке, с водой и провизией дня на два. От этих размышлений его мысли перешли к более мрачным размышлениям. Люк Трич был практичным человеком и в придачу прожжёным материалистом, но не мог не вспомнить странные предсмертные слова испанца — того, кто претендовал на мантическое искусство. Может, этот негодяй и бредил, но он говорил об аэромантии, о власти над ветром и водой и о том, как вызвать бурю. И буря разразилась. А ведь испанец послал ему и другие проклятия.

Но довольно! Немного еды, немного воды, несколько попыток составить план — вот что ему нужно, чтобы выбросить из головы все эти глупости. Он выделил мизерные пайки говядины с жестким расчетом на трех оставшихся в живых из его экипажа, определил смены для гребли на веслах и дежурство в ночные часы.

Мрачно ухмыляющийся Сальваторе, большой Грот и тощий зловещий «Одноглазый» Слу флегматично выслушали его команды и принялись за работу. Но скитания тягостны, а палящее солнце срединного Карибского моря не слишком-то ласково светит. Море — пустынное место, и прошлой ночью эти люди видели распахнутые челюсти смерти. Теперь они боялись, что эти челюсти сомкнутся вокруг них снова, но не для того, чтобы поглотить, а чтобы медленно загрызть острыми зубами жажды и голода.

День прошел в угрюмом, тревожном молчании; Грот и Слу, потом Трич и Сальваторе взялись за весла, а вторая пара отдыхала и пыталась прикрыть глаза от палящего света.

Но куда грести? Компаса не было, и пока звезды не засияли, ориентироваться не на что. Трич надеялся отправиться на юг, к островам, и обманчивое мерцание солнца не слишком хорошо указывало ему путь.

Тем не менее работа не давала людям слишком много думать, не давала им вспоминать о тех вещах, которые теперь стали терзать Трича. Там был маленький золотой пузырек, и колдун поклялся отомстить. Что он болтал насчет вечной жизни? Его нельзя убить пыткой? Что это значит?

Снова наступил закат — пылающий, похожий на тот, при котором погиб Монтелупе. Он умер, а мертвые никому не навредят. Теперь и его дочь тоже никому не могла причинить вреда. Наступила ночь. Капитан Трич распределил в темноте еду, наблюдая за своими спутниками, чтобы убедиться, что они те не слишком налегают на воду.

Трич отдавал команды, прокладывая курс по звездам. Люди молча взялись за весла, и лодка заскользила по черной воде. Грот и Слу налегали на весла. Сальваторе заснул, спрятав смуглое лицо в ладонях и съежившись на переднем сиденье. Трич бодрствовал, волей-неволей проклиная гребцов, чтобы звук его голоса заглушил более сильный звук тишины — пустое молчание бурлящих вод. Даже шорох и плеск волн, казалось, стали частью сводящей с ума тишины, которая иссушала разум. Ночное море казалось сущностью, простиравшейся вокруг них. Трич почувствовал это, хотя и смутно. Но инстинкт пробудил в нем страх, который теперь олицетворяло безмолвное море.

Здесь, дрейфуя в пустоте, в черной бесконечности, силы, о которых говорил мертвый колдун, обрели новую реальность. Усталому воображению легко было представить себе огромные пульсирующие формы, воплощения ночи, ветра и воды. Трич пощупал пылающий лоб, провел тыльной стороной ладони по потрескавшимся от лихорадки губам.

Он заснул, а вода все журчала. Она шептала в его снах. Откуда-то издалека, за бортом лодки, донесся шепот. Шепот становился все громче. Теперь он слышался прямо за лодкой. Люк почти различал слова, всплывающие из воды. Шепот пытался сказать ему что-то о мести и проклятии — прямо за бортами лодки.

Раздался крик ужасной агонии. Трич выдернул себя из сна и резко сел, когда в темноте крик перешел в булькающий звук.

— Что это? — крикнул он своим товарищам.

Мгновение ответа не было. Лицо Грота закрывали дрожащие руки. Сальваторе услышал капитана, но, когда открыл рот, то так и застыл, не произнося ни слова. Слу исчез.

— Где Сэм? — крикнул Трич.

Сальваторе удалось частично вернуть контроль над ртом.

— Он… ушел, — пробормотал смуглый. — Оно перелезло через борт и схватило его… оно целовало его, а потом потянуло в воду-схватило его… Санто Диос…

Затем Трич набросился на Сальваторе, тряся его за плечи и крича прямо в лицо.

— Что его забрало, черт возьми? Говори громче, ради всего святого!

— Не знаю, — захныкал тот. — Я не знаю. Мы гребли, а потом Слу перестал грести. Я приналёг на весло. Он просто сел на корму лодки, и вдруг говорит: «Послушай». Я прислушался, но ничего не услышал. «Послушай, — повторяет он. — Я слышу шепот». Я сказал ему, что он спятил. Но он просто сидел, смотрел на воду и говорил: «Шепот стал громче». Только он наклонился, как — Сакраменто! — две руки вырвались из воды и обняли его за шею. Он только один раз вскрикнул, а потом свалился за борт. Ни всплеска, ни пузырей. Он исчез, а я увидел руки — красные руки. Целиком!

Когда великан рухнул на дно лодки, Трич дико уставился в черные воды океана. Они были спокойны и невозмутимы. Ни тела, ни ряби.

— Ты сумасшедший, парень, — прошептал он, но в его голосе не было убедительности.

— Эти красные руки, — пробормотал Грот сзади. — Я никогда не верил в русалок и морских чудовищ, но…

— Заткнитесь, вы оба, вы с ума сошли! Безумец упал за борт, вот и все. Тебя лихорадит. В воде нет ничего, кроме акул. И у них нет рук.

— Ты бросил кое-что с руками в воду, — пробормотал Сальваторе.

Трич ударил его по губам.

— Заткнись! — закричал он. — Оставь меня в покое.

Он сидел молча, пока не забрезжил рассвет, и, увидев, как покраснело небо, содрогнулся.

Они все сошли с ума, еда и вода закончились. Исчез Слу. И солнце, опаляя, выжигало в их мозгах безумие, пока мысли не начинали корчиться и извиваться как языки пламени. Сальваторе перестал грести. Он продолжал смотреть на воду позади лодки, пока Трич и Грот работали веслами. Трич наблюдал за ним. Ближе к полудню Сальваторе обернулся.

— Вот, — прошептал он. — Я понял. Знаю, что оно придет. Я вижу это. Там в воде. Оно преследует нас, оно плывет в воде. О, капитан, посмотрите туда.

— Заткнись!

Но Трич посмотрел. Только солнечный свет отражался в волнах позади.

— Смотрите. Оно снова двигается!

Что-то двигалось в отдалении.

— Это акулы, дурак!

— Акулы не бывают красными.

— Заткнись!

Они взялись за весла, но Сальваторе смотрел, как закат кропит кровью волны. Он дрожал, и лицо его было мокрым не только от жары, но и от пота.

— Давайте сегодня не будем спать, — прошептал он. — Может быть, мы помолимся, и все пройдет. Иначе.

— Тише! — Трич отдал приказ с прежней властностью, которая теперь звучала только в его голосе. Люк Трич был глубоко напуган. Когда солнце село, он сразу услышал шепот. Звуки поднимались из черной воды, и он молился, чтобы луна взошла немедленно. Слышать этот шепот в темноте было невыносимо. Он повернулся к корме. Он поговорит с Сальваторе, о чем угодно, только бы заглушить этот нарастающий шепот. Он обернулся — и увидел.

Здоровяк стоял на коленях, перегнувшись через планшир. Его руки были вытянуты, и он смотрел в черную воду, а лицо побелело от ужаса. Из воды поднимались две руки — две длинные красные руки. Они розово фосфоресцировали в темноте. Они светились, как… как обнаженная плоть. Руки вытянулись, словно две змеи, обнимающие друг друга. Трич попытался крикнуть, сделать движение, позвать Грота. Но он застыл, замер, когда руки сомкнулись, обнимая Сальваторе. И великан бесшумно свалился за борт. Всплеск разрушил чары.

— Быстрее! — закричал Трич. Грот ползал за ним на четвереньках, пока они били веслами по темным волнам. Ничто не двигалось.

— Акулы очень изворотливы, — хрипло пробормотал Грот. — Акулы и осьминоги. Но это — вы видели это?

— Я ничего не видел, — солгал Трич. — Сальваторе сошел с ума. Бросился вниз.

— Утопленники движутся, — прохрипел Грот.

Трич овладел собой.

— Греби, — приказал он. — Ради Бога, греби, парень! Мы должны достичь суши до завтрашней ночи.

Они гребли так, словно за ними гналась смерть. В глубине души они боялись именно этого. Они гребли после полуночи, усталые, лихорадочные, сгорая от жажды и голода. Но страх заставлял грести, и страх гнал лодку через чернильно-черные, шепчущие воды. Теперь Трич почти сошел с ума. Там что-то было! Он не мог больше не думать о проклятии — о том, что Инес сказала о невозможности умереть. Но он убил ее, то, что он сделал, убьет любого. Она, должно быть, умерла.

— Что это? — Грот перестал грести.

— Где?

— Там, в воде, видите, лунный свет падает на волну?

— Я не понимаю… — Трич остановился, широко раскрыв глаза от ужаса.

— Нет, понимаете. Вы видите это. Эта голова, она плывет сюда.

Они сидели, пока приближалась покачивающаяся тварь. И с новой силой вокруг них поднялся шепот, как ветер, поднимающийся из океанских глубин, и на этот раз шепот был настолько четким, что они услышали.

— Где ты, Люк Трич? Я пришла за тобой. Ты забрал мои глаза, Люк Трич, и я ничего не вижу. Но ты здесь, и я пришла за тобой.

Грот начал смеяться. Низкий смешок вырвался из его горла и заглушил шепот. Грош поднял голову к луне и расхохотался. Он сидел, содрогаясь от смеха. А Трич наблюдал за ним, потом за покачивающейся головой, кружащей над лодкой. Она покачнулась один раз, второй. На мгновение остановилась, и он увидел темный, похожий на тюленя силуэт, который мог быть или не быть человеком. Силуэт заколебался в воде, и Трич вытащил нож. Затем пловец снова обогнул лодку и остановился у того борта, где смеялся Грот. Две руки поднялись из воды в лунном свете — две красные руки, блестящие и мокрые. И Грот, все еще смеясь, потянулся к ним. Он расхохотался, но тут же захлеб нулся, когда руки потащили его вниз. От вида этого зрелища начал смеяться сам Трич. Он сидел в лодке совсем один и смеялся, глядя на луну. Он смеялся, потому что знал, что сошел с ума, — то, что он видел, не могло быть правдой. Он сошел с ума, и все же он сбежит. Люк Трич схватил весло и начал грести с безумной яростью. Солнце стояло высоко, когда он замер.

Безумие прошло, и события ночи стали казаться сном. Трич откинулся назад, протер глаза и в изумлении огляделся.

— Грот? Сальваторе? Слу? Где вы?

Они пропали — но они не могли исчезнуть, иначе это было бы правдой.

— Грот? Сальваторе? Слу?

А потом волны вокруг лодки расступились, и в воде появились три головы. Одноглазое лицо Сэма Слу было синим и опухшим. Глаза Сальваторе были закрыты, рот залеплен водорослями. Мертвое лицо Грота, улыбающееся сквозь куски водорослей, жутко покачивалось на волнах. Все три головы склонились к борту лодки. Они мерцали в дымке солнечного жара. Трич долго кричал высоким пронзительным голосом, когда они исчезли.

— Лихорадка, — пробормотал он. — Еще один день.

Он вцепился в весла.

Но теперь он не мог оторвать глаз от воды. С приближением полудня капитан начал различать пловца — далеко позади, скользящего по волнам. Оно держалось на расстоянии, но несколько движений — и настигнет его.

Обезумевший пират удвоил усилия, собрав их остатки в последнем рывке. И все же расстояние между лодкой и пловцом сокращалось. Теперь Трич мог видеть длинные красные руки в воде. Он не мог разглядеть ни лица, ни головы, но видел руки. Вспомнив, что он сделал, он содрогнулся. Красные руки! Но ветер менялся. Шельф? Он смотрел на закат. Черная громада вырисовывалась из воды к западу от него. Доминикана, догадался он. Если он успеет до наступления ночи, то будет в безопасности.

Он греб быстрее. Пловец тоже двигался быстро. Расстояние между ними сократилось, как сузилась красная полоса заката.

— Как она может следовать за мной? — пробормотал Трич. — Она же слепая. Я это знаю. Она взяла остальных, ища меня. Как она может следовать? Волшебные фокусы — все из-за пузырька! Почему я не верил, что это сохранит ей жизнь, даже после смерти! Я должен грести быстрее.

Тяжело дыша, Люк Трич налег на весла. Его налитые кровью глаза уставились на покачивающуюся голову прямо за лодкой. В ушах у него звенело, но он слышал шепот.

— Я поклялась, Люк Трич. Теперь я пришла за тобой.

Грести бесполезно, но Трич греб; кричать бесполезно, но Трич кричал; кричал и греб, пока красная тварь проплывала возле лодки. Затем она перегнулась через борт, и Люк Трич уклонился от розовато-красных рук. Смеясь, он вытащил нож. Но потом тварь заползла в лодку, и Трич увидел ее, утонувшую, но багровокрасную. Он выставил перед собой нож, но безглазая тварь двинулась вперед наощупь. Одной рукой она схватила нож, а другой обхватила Люка Трича, так что тот упал на спину. Рука, сжимавшая нож, опустилась, и голос, который не был голосом, прошептал:

— Я прошла долгий путь — от самой смерти. А теперь я сделаю с тобой то, что ты сделал со мной, прежде чем сбросить меня за борт. Ты будешь такой же красный, как я.

И нож запел так же, как пел нож Люка Трича, когда он убил Инес перед ее отцом и бросил тело в море. Он запел, а когда смолк, красный пловец перелетел через борт дрейфующей лодки и исчез. Наступила ночь, а лодка все плыла. На рассвете она ударилась о берег. Два человека нашли лодку несколько часов спустя.

Они заглянули внутрь и вздрогнули при виде фигуры, лежащей на дне лодки.

— Мертв? — прошептал один.

— Конечно, мертв.

— Несомненно, разбился в открытой лодке.

— Да. — Голос человека дрожал от ужаса. — Но что могло произойти с ним?

— Что именно произошло? Пока не могу понять.

Первый человек снова уставился на красное существо в лодке.

— Дурак, — сказал он, — разве ты не видишь, что с этого человека содрали кожу заживо?

ПЯТЬ ОБРАЗОВ СМЕРТИ

(Death Has Five Guesses, 1939)

Перевод К. Луковкина

Истинный ужас заключался в том, что Гарри Клинтон был обычный студент.

Он носил поношенный замшевый пиджак с сильно протертой от таскания учебников левой подмышкой. Он любил насв исты-вать популярные хиты, и скупал все последние пластинки в стиле «свинг». Он водил невзрачную машину и беспокоился о ценах на бензин. Также он играл в баскетбол в команде второго эшелона, любил гамбургеры с кетчупом… в общем, он был обычным студентом, одним из тысяч. И все же он знал, что такое страх.

Гарри Клинтон два года проработал в «Вестерн тек», когда профессор Бейм начал свои эксперименты. Как и другие студенты на четвертом курсе по психологии, Клинтон участвовал в начальных испытаниях. Это была обычная практика, ничего больше.

Профессор Бейм интересовался экспериментами Райна — Университет Дьюка исследовал экстрасенсорное восприятие. Для начала он кратко изложил свои намерения в области психологии четвертому курсу. Рейнские эксперименты были попыткой определить законы случайности и их связь с человеческими догадками.

— Вы слышали о предчувствиях, интуиции и телепатии, — сказал Бейм своему курсу в первый день. — Ну, вот и настал ваш шанс узнать, в чем тут дело. У меня есть колода из двадцати пяти игральных карт. Это специальные карты — пять мастей по пять штук каждая. Есть пять звезд, пять кругов, пять квадратов, пять наборов волнистых линий и пять крестов. Это одиночные черные линии на белом фоне, и они были выбраны за их относительную простоту и символическую ассоциацию с обычными сознательными и подсознательными образами.

— Всем достаточно ясно? Пять мастей карт; квадрат, круг, крест, звезда, волнистые линии. Я передам вам эти наборы и позволю осмотреть их.

Он так и сделал, и Гарри Клинтон посмотрел на маленькие карточки вместе с остальными. Профессор Бейм продолжал:

— Основная идея в использовании этих карт проста. Оператор подносит одну из них к субъекту, видна только рубашка карты.

Субъект закрывает глаза, позволяя своему разуму очиститься. Затем он называет имя первого из пяти символов, появляющихся в его сознании. Ему может показаться, что он видит квадрат, или круг, или звезду. Возможно, оператор и субъект будут сидеть спина к спине, так что исключается возможность угадать карту по выражению лица или движениям глаз со стороны оператора, информирующего субъекта или дающего ему подсказку.

Класс проявил умеренный интерес, включая Клинтона.

— Согласно экспериментам, оценка правильных догадок в большинстве случаев составляет пять. Это кажется вполне естественным, потому что, если вы пройдете через всю колоду из двадцати пяти карт и каждый раз будете называть «звезду», вы окажетесь правы пять раз, так как в каждой из пяти мастей есть пять таких карт.

— Но — и это очень большое «но» — в ходе экспериментов было обнаружено, что некоторые студенты могли угадать правильно, возможно, десять или двенадцать карт. После повторения тестов в течение нескольких дней многие достигли результата пятнадцати или даже двадцати баллов. Некоторые субъекты казались особенно способными к догадкам. В то время как оценки других варьировались от высоких до низких, были и такие, кто упорно сдавал один и тот же или почти такой же высокий балл.

Это привело к созданию теории экстрасенсорного восприятия — неизвестной величины, которая может объяснять, а может и не объяснять, почему некоторые люди обладают способностью предвидеть будущее или даже получать телепатические сообщения.

Тем временем Гарри Клинтон думал о ставках на футбольные матчи.

— Некоторые студенты прошли многомесячное тестирование, — продолжал профессор. — Затем было обнаружено, что странное воздействие на их способность к подсчету очков может быть вызвано тем, что они напиваются или испытывают усталость, волнение или возбуждение. Некоторые из них набрали больше очков, когда им сказали, что они добиваются прогресса; другие наоборот сдали. Было установлено, что способность угадывать не имеет, по-видимому, ничего общего с реальным интеллектом человека.

Профессор отметил:

— Но — и это важно — различия в реакциях при различных формах раздражения подразумевали наличие определенной силы воздействия — Райн предпочел назвать эту силу силой экстрасенсорного восприятия. Я считаю, что профессор Райн указал путь к открытию новых границ человеческого разума. И с вашего позволения, я хотел бы пригласить сегодня нескольких добровольцев.

Клинтон попал в пятерку избранных. Он наблюдал, как трое других с завязанными глазами сидят на стуле, а профессор Бейм вынимает карты одну за другой и ждет, когда они назовут символ. Он разложил карты на стопки, соответствующие правильным и неправильным догадкам. Клинтон заметил, что первый субъект, девушка, догадалась очень быстро. Второй доброволец часто колебался. Третий некоторое время шел довольно быстро, потом замедлился и снова набрал скорость. Клинтон сел в кресло, завязал глаза теплой повязкой и начал угадывать.

— Квадрат-круг-круг-звезда-квадрат-волнистые линии-звезда-крест-накрест-волнистые линии-крест-нет, это квадрат-теперь крест-круг-…

Он странно себя чувствовал. Едва ли это был его собственный монотонный голос. Едва ли его разум видел в темноте быстрые мерцающие образы кругов, квадратов, звезд, волнистых линий и крестов. Что-то направило его, заставило заговорить. Он завершил тест за сорок две секунды.

Бейм ничего не сказал. Он рассуждал об индивидуальных особенностях, говорил о том, что одни испытуемые быстры, другие медлительны, третьи непредсказуемы. Он также намекнул, что память, то есть знание о том, что человек уже пять раз называл «звезду» и, следовательно, не будет называть ее снова во время того же испытания, может подсознательно влиять на догадку.

— Настоящий конечный результат, — сказал он, — может быть получен только после семи последовательных тестов. Мистер Клинтон, не могли бы вы еще раз шесть раз пройтись по пачке для общей пользы класса?

Клинтон согласился и снова сел в кресло.

Образы возникали быстро.

Когда тесты были закончены, прозвенел звонок с урока, и студенты вышли.

Клинтон встал, снял повязку, и грузная фигура Бейма наклонилась к нему.

— Мистер Клинтон, я хотел бы поговорить с вами.

— Да, профессор.

— Я был бы очень признателен, мистер Клинтон, если бы вы поработали со мной в этом семестре над данными тестами. Ваши первоначальные оценки, я бы сказал, очень высоки. Это может быть везением, случайностью, но любые экстраординарные способности следует развивать. Конечно, это будет учитываться в вашей успеваемости.

— Ну конечно, почему бы и нет? Скажите, а какой у меня средний балл?

— Двадцать три, Мистер Клинтон. Удивительные двадцать три.

Клинтон работал с профессором Беймом в течение нескольких месяцев. Техника проведения экспериментов продвинулась. Применялись новые методы. Однажды вечером Бейм позвонил Клинтону и попросил угадать карты по телефону. Несколько дней они работали в разных комнатах; работали с экранами, помещенными между собой; работали в полной темноте; проводили тесты телеграфными ключами, называли догадки по-французски и по-немецки. Это не имело значения; Клинтон неизменно демонстрировал свои замечательные способности.

Сначала Клинтону это казалось забавой. Потом стало проблемой. Через некоторое время он достиг состояния противодействия, битвы разума против неизвестного. И, наконец, за третий месяц эксперименты превратились в каторгу. По результатам работы с Клинтоном Бейм писал монографию. Хотя профессор старался скрывать свой энтузиазм, Клинтон знал, что он очень доволен этими исследованиями.

Внеклассный характер занятий отнимал у Клинтона все время. Требования Бейма к его времени и настойчивость в проведении тестов в необычные часы и при более странных обстоятельствах начали раздражать его.

Бывали дни, когда Клинтон проходил через тест тридцать раз подряд. Его тошнило от символов, он чувствовал раздражение. Даже удивительно высокий процент абсолютно правильных результатов больше не казался ему достойной целью. Несмотря на всю работу, он понимал свою необычную силу и способности не больше, чем в начале. Он просто закрывал глаза, и приходили картинки; пять символов возникли почти автоматически.

Он попробовал угадать обычные игральные карты и с треском провалился.

Он проиграл два доллара на футбольном матче домашней команды. Не удалось ему угадать и экзаменационные вопросы. Несомненно, это своеобразное шестое чувство не поддавалось контролю.

К концу третьего месяца все стало еще хуже. Гарри завершал ежедневные тесты с головной болью. Он начал испытывать периоды угрюмой раздражительности. Кроме того, появилось свойство забывать мелочи и детали. Временами его охватывала легкая амнезия, так что невозможно было отвечать за свои действия по полчаса.

Обычно после тестирования Гарри было трудно сосредоточиться на чем-то другом. Символы словно прилипали к нему, и, закрыв глаза, он невольно вызывал в воображении кресты, звезды, волнистые линии, квадраты и круги. Они плавали в голове, а когда он снова открывал глаза, проходил уже час.

Ситуация ухудшилась еще больше. Клинтон никому не говорил об этом, потому что сам толком не знал, в чем дело. Но в середине мая у него внезапно случился приступ амнезии, продолжавшийся три дня.

Было так трудно думать.

Гарри Клинтон — так его звали — вошел в комнату, и теперь его руки сжимали что-то мягкое. За последние три дня он много чего натворил и почему-то не мог понять, что именно. Вернее, какая-то часть его не хотела вспоминать, что произошло. Это были плохие знаки.

Был ли он дома, в своей постели? Может, то был кошмар?

Нет, все происходило по-настоящему. Он стоял, обхватив руками что-то мягкое, и прошло целых три дня.

Три дня в школе, на учебе, на работе. Почему он их не помнит?

Их даже трудно было заметить. Он чувствовал себя так, словно проходил тесты с закрытыми глазами — угадывал яркие мысленные картины крестов, звезд, волнистых линий, квадратов и кругов.

Вот почему он не мог вспомнить. Это было как-то связано с тестами и тем, как они повлияли на него в последнее время.

Теперь он должен подумать. В течение недели или около того он делал по сорок заходов в день. Профессор Бейм попросил его об этом в качестве последнего эксперимента, который должен был быть написан для его почти законченной монографии. После ежедневных тестов у него ужасно болела голова.

Более того, в последнее время он не мог избавиться от повторяющихся видений пяти символов. Он покидал колледж, и один или несколько символов оставались в мозгу. Он засыпал, думая о кресте, и просыпался с той же статичной мыслью в голове. Это вызвало провал в памяти.

Но где он сейчас?

Он снова посмотрел на свои руки и ахнул, когда туман рассеялся.

Он — Гарри Клинтон — вспомнил. Вспомнил тот первый вечер, когда ему показалось, что его сейчас стошнит, и вышел в переулок. Он склонился над мусорным ящиком, когда сознание растворилось в клубящемся тумане. Но теперь он мог вспомнить, что произошло.

Он наклонился над мусорным ящиком, заглянул в него и увидел, что лежит на дне. Там лежали две сломанные палки, вероятно, вырванные из какого-нибудь ящика. Они лежали друг на друге так, что образовали крест.

Крест. Клинтон поднял палки, то есть это проделали его руки. Самого Клинтона не существовало. Были только руки, и что-то руководило ими, то, что не было Клинтоном или разумом Клинтона — какая-то чуждая сила, которая чувствовала притяжение к символу креста. Руки подняли палки, порылись в мусорном ящике в поисках куска проволоки, связали палки в распятие. Затем тело Клинтона двинулось по узкому переулку, а глаза Клинтона продолжали смотреть на основание креста, где палка была сломана и заканчивалась зазубренным концом. Глаза Клинтона торжествовали.

Но сам Клинтон ненавидел то, что делал, потому что не понимал это, и ненавидел другую часть своего сознания, заставлявшую его создать символ, который он хотел забыть; поэтому, когда он шел, он очень сердился. Каждый раз, когда он закрывал глаза, крест пылал у него на лбу.

Символ пылал там, наверху, точно так же, как если бы Клинтон угадывал карты в университете. Только на этот раз карт не было, а крест остался. Это воспоминание преследовало его, заставляя совершать абсурдные поступки, вроде изготовления деревянного распятия с заостренным концом. Если бы только Клинтон мог забыть о кресте! Он крепко зажмурился и, пошатываясь, побрел по переулку, желая, чтобы два скрещенных железных прута, вонзившиеся в его разум, исчезли. Ему не нужно видеть крест…

Клинтон открыл глаза и увидел человека, идущего по переулку с противоположной стороны. Было темно, но Луна уже взошла, и он увидел, что на мужчине черные одежды. На мгновение он испугался, что бредит, но потом понял правду. Это был священник. Подойдя ближе, он разглядел в лунном свете блестящий узор на груди священника. Сверкающий узор — крест.

Золотой крест покачивался из стороны в сторону, пока священник шел. Луна светила так ярко, что ее лучи высветили распятие. Клинтон смотрел и не мог отвести глаз. Но он хотел бы отвести глаза, хотел всей душой. Он не хотел делать то, что…

А потом Клинтон подошел к священнику, когда они поравнялись, и вытащил из-за спины деревянное распятие с острым концом, и вонзил острие прямо в грудь священника.

Он пошел прочь, сжимая пустые руки с необъяснимой радостью, рожденной тем, что они были пусты; в них больше не было креста. Разум тоже наполняла радость, потому что в нем не было символа, который, будучи в нормальном состоянии, Гарри так глубоко чтил, но который преследовал его в этом сомнамбулическом состоянии ненормальности. Теперь никакого креста, только покалывающая пустота — весь его разум был пуст и свободен.

Гарри Клинтон вернулся домой и заснул; заснул с благодарностью, без сновидений. Ибо он был пуст, а когда проснулся, то забыл прошлую ночь с крестом и священником.

На следующий день в классе, когда карты были названы, Клинтон набрал только семь очков. В сознании появились два квадрата, два круга, одна волнистая линия и две звезды. Но никакого креста. За все время испытания он ни разу не увидел крест и не подумал о нем.

Временами, закрыв глаза, он почти сознательно пытался вызвать в памяти образ креста. Но потерпел неудачу. Он знал, что в пачке из двадцати пяти карт было пять крестиков, и все же, честно говоря, не мог вызвать образ, которого не видел.

Вот что сейчас вспомнил Клинтон.

Он вспомнил следующий день — день, когда правильно угадал пять звезд. Это был день лекции по астрономии. Повлияло ли это на него? Он задумался.

Он правильно назвал пять звезд. А после урока у него разболелась голова.

Гарри шел по прохладным сумеречным улицам, ноги автоматически двигались по незнакомым дорогам. Мысли не желали возникать в голове. Он зашел в аптеку, купил аспирин и двинулся дальше. Домой идти не хотелось. Он поймал себя на том, что напрягает слух, пытаясь расслышать шум проезжающих машин, разговоры других людей на улице. По какой-то причине ему особенно хотелось оказаться посреди шума, света и людей — всего, что могло бы привлечь внимание и облегчить боль в висках; боль, которая была всего лишь тусклой пустотой, с сияющей в ней яркой звездой.

Беспорядочные шаги преследовали его, пока он не двинулся в центр города. Приветственный лязг трамваев начал стихать, и только постоянное моргание позволяло держать глаза открытыми. Лихорадочное мигание глазами казалась Гарри единственным спасением в тот момент, когда даже звуки не могли привлечь его внимания.

Он с облегчением вошел в театр-водев иль, опустился в кресло и заставил себя смотреть последние кадры фильма, мелькавшие на экране. В конце он испытал неприятный шок, когда на экране появилась торговая марка компании-производителя с гербом из пяти звезд. В час ужина театр пустовал, и в темноте Гарри Клинтон проиграл битву с пятиконечным символом, который снова и снова появлялся между его внутренним взором и картинкой экрана снаружи.

Оркестр возвестил о начале представления, и на несколько минут Клинтон снова обрел покой.

Но главным актом — Клинтон поморщился, когда ведущий объявил об этом — стало личное появление кинозвезды.

Это было безумием. Кинозвезда вышла на сцену на фоне сверкающей звезды из серебряной фольги. Ярко освещенные пять серебряных точек болезненно поблескивали, и Клинтон не мог отвести глаз. Изображение насмехалось над ним, а блондинка, извиваясь на сцене в блестках, казалась частью самой звезды.

Клинтон укусил себя за руку, чтобы не закричать.

Его разум искал мысль — любую мысль, чтобы удержать его внимание, отвлечь его от мысли, которая поглотила его. И он проиграл в темноте.

Прежде чем представление закончилось, он поднялся и пошел по проходу. Он больше не был в сознании, не осознавал ни своих мыслей, ни действий. Он миновал ложи и вошел в коридор, ведущий за кулисы. Какая-то его часть двигалась медленно и осторожно. Все, что он видел, была большая сверкающая звезда — та, что засела в сознании и вставала между любым другим образом и реальностью. Он должен избавиться от звезды.

Он осторожно двинулся по пустующему коридору за кулисами. Представление закончилось, и в коридоре никого не было. Он медленно подошел к двери, освещенной лампой, и остановился перед ней.

На двери гардеробной висела золотая звезда. Ее пять острых, как клыки, концов впивались в мозг. Он уставился на нее, затем толкнул дверь.

Блондинка сидела за туалетным столиком и ела. Клинтон ее не видел. Он видел звезду.

На столе стояло тяжелое зеркало с тупым концом. В углу примостилась большая крепкая трость. Клинтон не видел их. Зато заметил искусственный жезл в настенной подставке. Наконечник жезла усеивали пять шипов. Звезда. Клинтона не интересовали другие виды оружия. Когда дверь за ним закрылась, он медленно подошел и взял жезл.

Девушка обернулась. Клинтон увидел, как звезда загорелась ярче. Она встала, что-то сказала. Клинтон видел, как звезда приближается. Теперь достаточно близко. Какая-то его часть держала жезл. А потом, когда он опустил жезл, сон слился с реальностью. Один, два, три, четыре, пять раз — каждый раз какая-то часть отделялась от мучительной массы в его разуме. Потом осталось только пятно, которое стало красным — как лужа на полу, где что-то лежало.

Клинтон повернулся, открыл дверь, вышел в коридор и снова занял свое место в театре. Должно быть, он заснул, потому что, когда проснулся, последний спектакль уже закончился и в зале горел свет.

Он не помнил, как попал сюда и что здесь делал. И он не думал о звездах.

На следующий день в классе Гарри отказался сдавать тест, сказав профессору Бейму, что ему нездоровится. В то время он не знал для этого никакой причины, кроме того, что чувствовал себя усталым и неспособным к работе.

Он попросил отпустить его пораньше и отправился домой. Он даже не читал газет, а если бы и читал, то мог бы видеть сообщения о таинственной смерти отца Порнельски, убитого неизвестным религиозным фанатиком два дня назад. Он мог прочесть о втором убийстве, которое уже попало в заголовки газет — о странной смерти известной киноактрисы.

Гарри Клинтон ничего не замечал; он знал только, что устал, и совершенно не хотел продолжать эксперимент с экстрасенсорным восприятием. Он был уверен, что именно по этой причине у него недавно начались головные боли и провалы в памяти. Сегодня он был рад, что его разум свободен. Очутившись в своей комнате, серой, без окон, он прилег и почти наслаждался пустотой в голове.

Забавно — с тех пор как он занялся этими психологическими экспериментами, он много думал о своем собственном разуме. До этого он даже не знал, что тот у него есть. Ну ладно. Здесь было приятно и успокаивающе. Закрыв глаза, он наблюдал за двумя танцующими линиями параллельных завитушек — двумя серыми завитушками, извивающимися перед его обнаженным мозгом. Две вьющиеся линии. Что они ему напоминают?

Салли.

Конечно, ее. Кудрявые волосы Салли. В последнее время он стал забывчивым — ведь он не видел Салли больше недели. Три дня назад миссис Джонсон, хозяйка дома, оставила ему под дверью записку, в которой говорилось, что Салли звонила в тот вечер, когда он куда-то уходил из-за головной боли. Бедный ребенок, она беспокоится о нем! Почему он так пренебрегал ею?

Теперь, когда он думал об этом — думал о серых линиях, — он не мог остановиться. Эта психологическая штука определенно развивает его концентрацию. Казалось, ему просто необходимо повидаться с Салли. Она должна быть дома в четверг днем. По четвергам занятия в биологической лаборатории заканчивались в одиннадцать. Он должен зайти и удивить ее. Он должен удивить Салли. Салли с вьющимися желтыми волосами. Два завитка сзади. Длинные золотистые локоны. Старомодная девушка. Кудри.

Он уже шел по улице, поворачивая. Сеял мелкий туманный дождь, и, взглянув на улицу, Клинтон заметил следы от шин проезжающей машины. Они оставили две волнистые линии. Он собирался встретиться с Салли.

Еще один квартал. Волнистые линии. Они смешались с его мыслями о Салли. Две золотые гусеницы на шее. На ее белой шее. Две волнистые линии.

Позвонить в колокольчик. Никого нет дома? Открой дверь, ее комната впереди.

Кудрявая бахрома на ковре под ногами. Кудрявые пальцы стучат в дверь. Вьющиеся линии двух красных губ, готовых к поцелую.

— О, Гарри, где ты был? Я так волновалась…

Кудри. На шее. Думай о Салли, а не о локонах.

— На что ты уставился? Ты выглядишь… забавно.

Надо потрогать завитки. Не хочу, но должен. Не могу думать, пока не почувствую.

Совсем не могу думать…

Только коснувшись локонов, Гарри Клинтон снова смог думать. Именно тогда он вспомнил все — и смерть священника, и звезду, и навязчивое смешение образа Салли с вьющимися линиями. Клинтон думал обо всем этом, потому что был потрясен, увидев свои собственные руки, вцепившиеся в локоны Салли! Локоны Салли, которые его руки обвили вокруг ее шеи и крепко сжали, чтобы задушить!

Клинтон понял. Даже когда он бежал по улицам, он знал. Теперь он мог думать слишком ясно. Он был во власти какой-то одержимости пятью символами на экстрасенсорных картах восприятия. Напряжение от угадывания этих символов с закрытыми глазами, день за днем в течение нескольких месяцев, в различных экспериментах; его способность вызывать правильные ментальные образы — все это вызвало какое-то ненормальное состояние, когда один или несколько символов возникали в голове без сознательных усилий вспомнить что-либо.

Это была привычка — думать о звезде, кресте, кривой линии, квадрате или круге.

Телепатия — что же это такое? Какая особая сила в мозгу помогала ему угадывать? Была ли это психическая сила или чужой разум подсказывал ему?

Какова бы ни была причина, дело перешло все границы. Он был беспомощен перед силой символов, он сам стал символами.

Когда его преследовал повторяющийся образ креста, он встретил священника, и какая-то часть его мозга отождествила святого человека с причиной его мучений. Он убил священника, чтобы стереть из памяти символ креста. И разве не инстинкт подсказал ему выбрать символическое оружие?

В водевильном театре он видел звезду. Из нескольких видов оружия, хранившихся в ее гардеробной, его побудил символизм булавы.

Действительно ли он виновен в подобных преступлениях? Или он был двойной личностью? Какой-то подсознательный инстинкт убийцы очень хитро руководил им при совершении убийств. Он сошел с ума?

Должно быть, так оно и было, раз он убил Салли. Боже правый, он убил ее! Вот почему он бежал. Никто его не видел. Ее вьющиеся волосы, две волнистые линии на шее, извивающиеся в его мозгу — он был вынужден стереть эти ползущие волнистые линии из памяти. Символично, он сделал это после ее смерти.

Была и другая проблема. Он не прошел тест. Одна только мысль о Салли в этот последний раз вызвала у него тождество с символом. А ведь еще оставались круг и квадрат. Совершит ли он новые убийства из-за этих образов?

Он задыхался от усталости, лежа на кровати в своей комнате. Убьет ли он еще двоих? Что он мог сделать, чтобы предотвратить это?

Нужно бросать опыты. Без сомнения. И держаться подальше от всего, что может быть хоть отдаленно связано с последними двумя символами. Кажется, ему больше нельзя играть в покер с тремя парнями в холле. Они сидели за квадратным столом, и их было четверо. Это может означать площадь. Или фишки могут указать на круг. Толстяк мог вызвать образ круга. Или даже фраза «классный парень»[2], обращенная к какому-нибудь человеку, могла вывести его из себя.

Еще ему и правда нужен надежный человек. Он должен был кому-то об этом рассказать. Так ведь это делают в психиатрии, не так ли? Старая идея исповеди. Кому можно доверять? Кому он мог сказать? Конечно, он изложит дело гипотетически и все прояснит. Но кому?

Профессор Бейм. Да, Бейм был логичным человеком. Он знал обо всем этом. Клинтону все равно придется встретиться с ним, чтобы бросить занятия. И, возможно, Бейм знал выход.

Должен быть выход, и немедленно. Убийства не могли продолжаться. Он сходил с ума. Все это было безумием, и в любую минуту мучительные образы могли вернуться, чтобы стереть все мысли и рассудок.

Почему бы не пойти сейчас?

Клинтон встал и быстро вышел из комнаты, из дома и направился по улице к кампусу университета.

Было четыре часа.

Он убил Салли в половине третьего.

Это была абсурдная мысль. Полтора часа назад он убил женщину. Теперь он собирался — что он собирался делать?

О да, увидеть Бейма. Старый добрый Бейм. Он знает, как помочь.

Занятия закончились, профессор будет работать в своем кабинете.

Впереди маячила широкая дверь кабинета. Она была очень широкой.

Почти квадратный.

Клинтон вошел. Бейм сидел за столом, ссутулив квадратные плечи. О нет. Не надо думать о квадратах.

— Здравствуйте, профессор.

Не думай о квадратной челюсти.

— Я хотел поговорить с тобой.

Придумай что-нибудь другое, быстро. Что он делает? О да, он разложил карты на столе. Почему карты квадратные!

— Ваши карты квадратные, профессор.

Что он сказал? Карты квадратные. Профессор Бейм научил меня думать о квадратах. Профессор Бейм будет играть со мной в открытую. Профессор Бейм — квадрат.

— В чем дело? Не бойтесь, профессор.

Профессор Квадрат… нет, Бейм… он боится. Отступает.

Как я выгляжу? Что я делаю? Он пятится к окну. Окно, думай о чем угодно, только не о профессоре Бейме. Думай об окне.

Окно — квадратное.

Бейм пятится к открытому квадратному окну.

Квадрат напротив квадрата.

Сведение счетов.

— Профессор, я…

Профессор упал. Перевернулся. Сложился — почему он больше не квадратный. Теперь он обмяк.

Что ж. Это было легко. Он исчез. Просто. Теперь, надо избавиться от этого проклятого круга.

Клинтон был почти счастлив, когда выскользнул через боковой вход. Он медленно возвращался домой и даже слышал, как мальчишка-газетчик на углу Хейла и Джефферсона кричит: Эстра! Убивство Ридалла Бута! Студентка-найденамегтвой! Экстрааа!

Он не купил газету. Он знал все об убийстве. Обо всех убийствах. Но его беспокоило то, что он не знал о следующем.

Так должно быть. Просто должно быть. Он должен избавиться от круга. Тогда он снова будет в порядке. Каким-то образом он понимал, что все это неправильно, но так было необходимо. Человек не может жить, когда его разум охвачен огнем непонятных образов. Эта его особая сила — психическая способность угадывать — была чем-то чуждым и злым.

Бедняга Бейм, неужели он и в самом деле осознал всю мощь тех сил, которыми манипулировал? Конечно, он многого не подозревал. Должно быть, у него возникли подозрения, когда он вышел в окно. Возможно, теперь он знал.

Все это было из-за некой грани. Клинтон не знал и не мог контролировать ее. Забавная идея. Предположим, это действительно было его «экстрасенсорное восприятие», эта его способность угадывать. Предположим, что так оно и есть и что оно не предназначено для людей. Кто-то или что-то может его оберегать. Или, может быть, эта способность просто открыла новую часть разума таким образом, что старая оказалась неспособна управлять или контролировать действия своего аугментированного «я»?

Здесь крылось что-то темное, и Клинтон не хотел влезать в это. Соверши убийство, избавься от последнего образа, забудь обо всем — сотри круг и освободись.

Кто станет жертвой?

Лунолицый муж миссис Джонсон, хозяйки?

Роджерс, парень с бритой головой и круглым черепом?

Круг — символ бесконечности, вечности. Вся жизнь — это круг.

Искривленное пространство. Искривленное существование. Круглый. Круглые и черные.

Вверх по лестнице, вокруг комнаты.

Подумай о круге, чтобы он мог дать ключ к выходу. Освободи разум.

Это будет спланированное, преднамеренное убийство. Почему бы и нет? В ящике лежал пистолет. Пушка.

Клинтон достал пистолет, зарядил его патронами и заглянул в круглое отверстие в стволе.

Он изо всех сил старался думать о человеке, которого собирался убить, и, как ни странно, ни одна мысль не приходила ему в голову, хотя к этому времени он уже ясно видел круг в своем сознании и впервые по-настоящему обрадовался боли. Пылающий круг сверкал, кружился, кружился и кружился, пока он смотрел в темное круглое дуло пистолета.

Именно тогда он услышал звуки внизу и топот ног на лестнице.

Он медленно осознал правду. За ним пришли. В конце концов, четыре убийства — пребывая в оцепенении, он, должно быть, оставил много улик. Теперь за ним пришли.

Но они не могли. Они не могли арестовать его сейчас. Не сейчас, когда круг плотно сжимался вокруг его разума. Сначала он должен избавиться от круга, обрести покой. Потому что они запрут его на всю оставшуюся жизнь в сумасшедшем доме, а он не мог вынести там ничего, кроме мысли о круге. Они уже поднимались по лестнице.

Кто? Что? Клинтон вскочил и метнулся вперед с пистолетом в руке. По кругу комнаты.

Его внимание привлекло что-то яркое. Нечто яркое и круглое, как и кружок в его голове. Он попытался разглядеть это. Да. Да. Он увидел. Это было зеркало — серебряный круг зеркала над бюро. Он уставился в него.

В серебряном круге он увидел себя — собственную круглую голову.

В дверь постучали.

Но Клинтон смотрел в серебряный круг на свою круглую голову. Он уставился в темный круг дула. Приложил круглое дуло к круглой голове и посмотрел в круглое зеркало, как бы ища подтверждения.

Да, так было правильно.

— Откройте во имя закона!

Он нашел пятый символ. Это был круг жизни — возвращение к самому себе. Он сам был последним символом. Теперь он сотрет это, и обретет покой.

Гарри Клинтон послал круглую пулю в свой округленный разум.

Каким бы ни был источник его экстрасенсорного восприятия, догадка пришла к нему в самом конце.

ВОПРОС ИДЕНТИЧНОСТИ

(A Question of Identity, 1939)

Перевод К. Луковкина

Мои конечности были налиты свинцом. Сердце напоминало большие часы с заводом, которые скорее пульсировали, чем тикали, и очень медленно. Мои легкие превратились в металлические губки, а голова — в бронзовую чашу, наполненную расплавленной лавой, текущей, словно медленная ртуть, огненными волнами, назад и вперед. Назад и вперед — сознание и бессознательность, сплетенные на фоне медленной, темной боли.

Я чувствовал только, что у меня есть сердце, легкие, тело, голова — но я не ощущал ничего снаружи, то есть мое тело ни с чем не соприкасалось. Я не сидел, не стоял, не ходил, не лежал и не делал ничего, что мог бы почувствовать. Я был просто сердцем, легкими, телом, головой в темноте, наполненными пульсацией приглушенной агонии. Вот чем я был.

Но кто я?

Пришла первая реальная мысль, потому что до этого было только осознание. Теперь я задумался о природе своего существа. Кто я такой?

Я был человеком.

Слово «человек» вызывало определенные ассоциации, которые боролись с болью, с колотящимся сердцем и удушьем. Если бы я был мужчиной, что бы я делал? Где бы находился?

Как будто в ответ на эту мысль сознание прояснилось. У меня было тело, и поэтому у меня были руки, уши, глаза. Я должен попытаться почувствовать, услышать, увидеть.

Но я не мог. Руки стали словно куски неподъемного железа. Мои уши слышали только звук тишины и пульсацию, исходящую из глубин измученного тела. Глаза закрывала свинцовая тяжесть огромных век. Я знал это, и чувствовал панику.

Что случилось? Что со мной не так? Почему я не могу чувствовать, слышать и видеть?

Я попал в аварию и лежал на больничной койке под эфиром. Вот одно из объяснений. Возможно, я был искалечен, ослеплен, оглушен. Лишь моя душа слабо колебалась, шелестела, как шепот, шуршащий в развалинах старого-старого дома.

Но какой несчастный случай? Где я был до этого? Я, наверное, был жив. Как же меня зовут?

Пытаясь справиться с этими проблемами, я смирился с темнотой, и она стала иной. Мое тело и темнота казались одинаково отстраненными, и поэтому смешались. Это была безмятежность — чересчур спокойное состояние для мыслей, которые пульсировали в моем мозгу. Мысли боролись, шумели и, наконец, закричали, пока я не почувствовал, что проснулся.

Я смутно припоминал, что это было ощущение, будто «затекла» чья-то нога. Чувство распространилась по моему телу, и приятное покалывание заставило меня осознать, что у меня есть настоящие руки и кисти, настоящая грудь и таз, настоящие ноги и ступни. Их очертания вырисовывались и определялись этим покалыванием. В позвоночнике засвербело, словно сверло дантиста вонзилось в него. Одновременно я осознал, что мое сердце в груди застучало словно барабан Конго, а легкие стали огромными тыквами, вздувающимися и опускающимися в неистовом ритме. Я ликовал от боли, потому что сквозь нее чувствовал себя самим собой. Ощущение отрешенности исчезло, и я понял, что лежу — целый и невредимый — на мягкой подстилке.

Но где?

Это был следующий вопрос, и внезапный всплеск энергии, казалось, мог бы решить его. Мои глаза открылись. Они не обнаружили ничего, кроме продолжающейся черноты, которая скрывалась за занавесями закрытых век. Если уж на то пошло, чернота стала глубже, богаче. Я ничего не видел, но глаза мои были открыты. Неужели я ослеп?

По-прежнему уши не слышали ни звука, кроме таинственного дыхания.

Мои руки медленно двигались по бокам, шурша по ткани, которая говорила мне, что мои конечности одеты, но не покрыты. Они двигались вверх, наружу. Дюйм, два дюйма, три — и они столкнулись с твердыми, неподатливыми преградами с обеих сторон. Они поднялись вверх, подгоняемые страхом. Шесть дюймов и еще одна твердая деревянная поверхность. Вытянув ноги, я потянулся, и кончики моих пальцев, обтянутых кожей, снова наткнулись на дерево. Рот открылся, и из него вырвался звук. Это был всего лишь хрип, хотя я хотел закричать.

Мысли крутились вокруг одного имени — имени, которое каким-то образом пробивалось сквозь туман и вырисовывалось как символ моего беспричинного страха. Я знал имя и хотел закричать.

Эдгар Аллан По.

И тогда мой хрипящий голос спонтанно прошептал то, чего я так боялся в связи с этим именем.

— «Преждевременное погребение», — прошептал я. — Это написал По. Я — тому воплощение!

Я лежал в гробу, в деревянном гробу, и горячий затхлый воздух моей собственной разлагающейся плоти бил в ноздри, обжигая легкие. Я был в гробу, погребенный в земле, и все же живой.

Потом я набрался сил. Мои руки отчаянно скребли и царапали поверхность над головой. Теперь они вцепились в стены моей тюрьмы и изо всех сил толкнули их наружу, а ноги уперлись в дно ящика. Затем они ударили. Новая сила, сила сумасшедшего, ошпарила мою кипящую кровь. В полнейшем исступлении, в агонии, рожденной тем, что я не мог закричать и выразить это, я ударил обеими ногами по крышке гроба, и почувствовал, как та раскололась и поддалась.

Затем треснули стенки, мои окровавленные пальцы вцепились в землю, и я перевернулся, зарываясь и царапая влажную, мягкую землю. Я копал вверх, хрипя в каком-то бессмысленном отчаянии, пока работал. Только инстинкт боролся с безумным ужасом, охватившим мое существо и превратившим его в чистое действие, которое одно и могло меня спасти.

Должно быть, меня похоронили в спешке. Земли над моей могилой было немного. Задыхаясь, я карабкался наверх в полном бреду целую бесконечность, за которую могильная пыль покрыла меня, и я извивался, как червь в темной земле. Мои руки поднялись, чтобы пробить каверну, затем я рванулся вверх со всей силой и вырвался на поверхность.

Я выполз наружу, под лучи серебристого лунного света, заливавшего скопище мраморных поганок, пышно разросшихся вокруг в зарослях травы. Некоторые из фантастических каменных наростов имели крестообразную форму, на других были головы или большие урноподобные рты. Естественно, это были надгробия могил, но я видел в них только поганки — жирные, раздутые поганки мертвенно-белой бледности, тянущиеся немыслимыми корнями в землю, чтобы получать оттуда пищу.

Я лежал и смотрел на них, на яму позади, через которую выбрался из лап смерти снова к жизни. Я не думал, не мог думать. Слова «Эдгар Аллан По» и «преждевременные похороны» непроизвольно пришли в голову, и теперь я почему-то шептал хриплым, страшным голосом, а потом стал напевать громче: «Лазарь. Лазарь. Лазарь».

Постепенно дыхание успокоилось, и я почерпнул новую силу из воздуха, который пел в моих легких. Я снова уставился на могилу — свою могилу. У нее не было надгробья. Это была бедная могила в бедной части кладбища, вероятно, на гончарном участке. Он находился почти на окраине некрополя, и над бедными могилами вились сорняки. Надгробия не было, и я вспомнил свой вопрос.

Кто я? Это затруднение, можно сказать, уникально. Я был кем-то перед смертью, но кем? Конечно, здесь новый случай амнезии — вернуться к новой жизни в прямом смысле этого слова. Кто я такой?

Забавно, что я мог думать о таких словах, как «амнезия», и все же никак не мог связать их с чем-то личным в моем прошлом. Мой разум был совершенно пуст. Смерть сделала это со мной?

Навсегда ли это, или мой разум проснется через несколько часов, как проснулось тело? Если нет, то я был в затруднительном положении. Я не знал ни своего имени, ни статуса. Если уж на то пошло, я даже не знал, где нахожусь. Названия городов по-дурацки переполняли мой разум. Чикаго, Милуоки, Лос-Анджелес, Вашингтон, Бомбей, Шанхай, Кливленд, Чичен-Ица, Пернамбуку, Ангкор-Ват, Рим, Омск, Карфаген. Я не мог связать ни одного из них с собой или, если уж на то пошло, объяснить, откуда я знаю эти имена.

Я думал об улицах, о бульваре Марипоса, Мичиган-Авеню, Бродвее, Сентер-стрит, Парк-Лейн и Елисейских полях. Они ничего для меня не значили.

Я подумал об именах. Феликс Кеннастон, Бен Блу, Ральф Уолдо Эмерсон, Стадс Лониган, Артур Гордон Пим, Джеймс Гордон Беннет, Сэмюэл Батлер, Игорь Стравинский — и они не представляли моей личности.

Я мог видеть все эти улицы, представлять себе всех этих людей, представлять все эти города, но сам я не мог связать себя ни с одним из них.

Комедия, трагедия, драма; безумная сцена, разыгрываемая на кладбище в сумерках. Я выполз из могилы без надгробия и знал только, что я мужчина. И все же кто я?

Я стал обшаривать взглядом свое тело, лежащее на траве. Под слоем грязи я увидел темный костюм, местами порванный и выцветший. Ткань покрывала тело высокого мужчины, худое, с плохо развитой мускулатурой и плоской грудью. Мои руки, шуршащие по телу, были длинными и жилистыми; это были не руки рабочего. Я ничего не знал о своем лице, хотя ощупал рукой каждую деталь. В одном я был уверен: какова бы ни была причина моей «смерти», я не был физически искалечен.

Я силой заставил себя подняться. Воздвигся на ноги и споткнулся о траву. В течение нескольких минут меня одолевало пьянящее ощущение невесомости, но постепенно земля под ногами стала твердой. Я чувствовал на лбу прохладный ночной ветер, с неописуемой радостью слышал стрекотание сверчков с болота. Я обошел надгробия, посмотрел на затянутое тучами небо, почувствовал сырость.

Но мой разум пребывал в отстранении, отчуждении, борясь с невидимыми демонами сомнения. Кто я такой? Что мне было делать? Я не мог бродить по чужим улицам в таком растрепанном виде. Если я попадусь властям, меня примут за сумасшедшего. Кроме того, я никого не хотел видеть. Этот факт я осознал совершенно неожиданно.

Я не желал видеть ни огней, ни людей. Я был… другим.

Это было ощущение смерти. Может, я все еще?..

Не в силах вынести эту мысль, я лихорадочно искал ключи к разгадке. Я перепробовал все способы пробудить дремлющие воспоминания. Бесконечно шагая сквозь ночь, борясь с хаосом и смятением, борясь с серыми облаками, которые цеплялись за мой мозг, я бродил взад и вперед по пустынному закутку кладбища.

Измученный, я уставился на светлеющее небо. А потом мои мысли даже самые запутанные, улетучились. Я знал только одно — потребность в покое, покое и забвении. Было ли это желание смерти? Я поднялся из могилы только чтобы вернуться обратно?

Я не знал и не хотел знать. Повинуясь необъяснимому, но всепоглощающему порыву, я, спотыкаясь, добрался до развалин своей могилы и прокрался внутрь, зарывшись, как крот, в благодатную тьму, в то время как земля обрушилась на меня. «Здесь достаточно воздуха, — пришла мысль, — чтобы я мог дышать, лежа в разбитом гробу».

Моя голова откинулась назад, и я устроился в гробу, чтобы уснуть.

Бормотание и грохот стихли вдали, под действием снов, которые я не мог вспомнить. Эти грезы постепенно умирали и вырастали в реальность, пока я не сел, толкая мокрую землю так, что она попадала вокруг меня. Я был в могиле!

Опять этот ужас. Почему-то я надеялся, что это сон, и пробуждение могло привести меня к благодарной реальности. Но я был в могиле, и над головой завывала буря. Я пополз вверх.

Все еще была ночь — вернее, инстинкт подсказывал мне, что ночь наступила снова. Должно быть, я проспал сутки напролет. Эта буря не пускала людей на кладбище, не давала им обнаружить развороченную землю и ее обитателей. Я вылез на поверхность, и дождь хлестал на меня с небес, обезумев от гнева. И все же я был счастлив, счастлив за ту жизнь, которую знал. Я пил дождь; гром восхищал меня, словно был симфонией; я восторгался изумрудной красотой молнии. Я был жив!

Вокруг гнили и рассыпались трупы, и вся ярость высвобожденных стихий не могла наполнить их ни искрой бытия, ни воспоминанием. Мои собственные скудные мысли, моя убогая жизнь были бесконечно драгоценны по сравнению с теми телами, что лежали внизу. Я обманул червей, пусть же воет буря! Я бы завыл вместе с ней, разделил с ней эту космическую шутку.

Оживший в самом прямом смысле этого слова, я пошел. Дождь смыл пятна земли с моей одежды и тела. Странно, но я не почувствовал ни холода, ни особой сырости. Я знал об этих вещах, но они, казалось, не трогали меня. Впервые я осознал еще одну странность: я не был голоден и не хотел пить. По крайней мере, мне так казалось. Неужели аппетит умер вместе с памятью? Я удивился.

Память! Проблема идентичности все еще существовала. Я шел, подгоняемый бурей. Все еще размышляя, я двигался, и ноги вынесли меня за пределы кладбища. Ветер, который вел меня, казалось, направлял мои шаги на каменный тротуар пустынной улицы. Я шел, почти не слушая.

Кто я такой? Как я умер? Как возродился?

Я шел под дождем по темной улице, один в мокром бархате ночи.

Кто я такой? Как я умер? Как возродился?

Я пересек квартал и вышел на более узкую улицу, все еще спотыкаясь на ветру и под раскаты грома, доносившиеся из облаков, который словно насмехался над моим замешательством.

Кто…

Вдруг я узнал. Мое имя подсказала мне улица. Улица Саммита. Кто жил на Саммит-стрит? Артур Дервин, то есть я. Я был Артуром Дервином, с улицы Саммит. Я был… кем-то, я не мог вспомнить. Я жил, и прожил долго, и все же все, что я мог вспомнить, было мое имя.

Как я умер?

Я был на сеансе, свет был погашен, и миссис Прайс к кому-то взывала. Она кричала что-то о действии зла, а потом зажегся свет.

Они не продвинулись дальше.

Но должны были.

Да, но меня там не было.

Я умер. Умер в темноте на сеансе. Что убило меня? Может быть, шок? И что случилось потом? Миссис Прайс замолчала. Я жил один в городе, меня поспешно похоронили в нищенской могиле. Коронер, вероятно, назвал это «сердечной недостаточностью». Меня позабыли. Вот и все. И все же я был Артуром Дерви-ном, и наверняка кто-то заботился обо мне.

Брамин-стрит явила знак во вспышке молнии.

На Брамин-стрит — была та, что заботилась — Виола.

Виола была моей невестой. Она любила Артура Дервина. Как ее фамилия? Где я ее встретил? Как она выглядит?

Брамин-стрит.

Снова знак. Мне показалось, что ноги сами привели меня сюда. Я бездумно шел во время грозы по улице Брамин-стрит.

Очень хорошо. Я позволю своим ногам вести меня. Не буду думать. Ноги по привычке вывели меня к дому Виолы. Там я все и выясню. Ни о чем не думай. Просто пройди сквозь бурю.

Я шел, закрыв глаза от черноты, сквозь которую бил гром. Я убежал из лап смерти и теперь был голоден. Я был голоден и жаждал ее губ. Я вернулся с того света ради нее — или это слишком поэтично?

Я поднялся из могилы, снова заснул в ней, снова поднялся и стал без памяти проводить поиски. Это было ужасно, мрачно и жутко. Я умер на сеансе.

Ноги тяжело ступали под дождем. Я не чувствовал ни холода, ни сырости. Внутри было тепло, тепло от воспоминаний о Виоле, ее губах, ее волосах. Мне вспомнилось, что она блондинка. Ее волосы вились колечками солнечного света, глаза были голубыми и глубокими, как море, а кожа молочно-белая, словно бока единорога. Я сказал ей об этом, когда держал ее в объятиях. Я познал ее губы, эти алые врата экстаза. Она будила во мне голод, она была горящим маяком желания, который вел меня сквозь туман воспоминаний к ее двери.

Я задыхался и не знал этого. Внутри вращалось колесо, некогда бывшее моим разумом, а теперь стало скрежещущим круглым экраном, мигающим калейдоскопическими образами Виолы, могилы, спиритического сеанса, злых духов и необъяснимой смерти. Виола интересовалась мистикой, я — оккультизмом. Мы пошли на спиритический сеанс. Миссис Прайс была известным медиумом. Я умер на сеансе и очнулся в могиле. Затем вернулся к Виоле, вернулся, чтобы узнать о себе. Теперь я знал, кто я и как умер. Но как я возродился?

Брамин-стрит. Ноги принесли меня.

А потом инстинкт направил мои ноги по тропинке к крыльцу. Инстинкт заставил мою руку без стука нащупать знакомую дверную ручку, он же перевел меня через порог.

Я стоял в пустынном коридоре. Там было зеркало, и впервые я увидел себя. Возможно, это шокировало бы меня до такой степени, что вернулась память и знание. Я посмотрел туда, но зеркало исчезло перед моим затуманенным взглядом, превратившись в размытое пятно. Я чувствовал себя слабым, ошеломленным. Но это было из-за голода внутри; жгучего голода. Было уже поздно. Виолы внизу не будет. В этот час она обычно находится у себя в спальне.

Я поднялся по лестнице, капая водой при каждом шаге, двигаясь совершенно бесшумно и не обращая внимания на журчание ручейков, сбегающих вниз по лестнице.

Внезапно головокружение снова отступило, и я почувствовал силу. У меня было ощущение, будто я поднимаюсь по лестнице к самой судьбе, как будто, достигнув вершины, я узнаю правду о своей участи.

Что-то вытащило меня из могилы. Что-то скрывалось за этим таинственным воскрешением. Ответ был наверху.

Поднявшись туда, я свернул в темный знакомый коридор. Дверь спальни открылась под моей рукой. У кровати горела одинокая свеча.

И я увидел Виолу, лежащую там. Она спала, воплощенная красота. В ту минуту она была очень молода и красива, и мне стало жаль, когда она проснулась. Я тихо позвал:

— Виола.

Пока я это делал, мой разум снова и снова повторял последний из трех вопросов. «Как возродился?», звучал этот вопрос.

— Виола! — звал я.

Она открыла глаза, наполненные жизнью. Увидела меня.

— Артур… — выдохнула она. — Ты мертв! — Это был ее последний крик.

— Да, — тихо сказал я.

Почему же я так сказал? Это озадачило меня. А разум шептал: «Как возродился?»

Она встала, содрогаясь.

— Ты должно быть призрак. Мы похоронили тебя. Миссис Прайс испугалась. Ты умер на сеансе. Уходи, Артур — ты же мертв!

Снова и снова она восклицала таким образом. Я любовался ее красотой и чувствовал голод. Тысячи воспоминаний о том последнем вечере нахлынули на меня. Спиритический сеанс, миссис Прайс, предупреждающая о злых духах, холод, охвативший меня в темноте, и внезапное погружение в забытье. Потом это пробуждение и поиски Виолы, чтобы утолить голод.

Не ради того, чтобы набить живот. Не для выпивки. Не из-за любви. Новый голод. Новый голод, порожденный только ночью. Новый голод, который заставил меня избегать людей и позабыть себя прежнего. Новый голод, что ненавидел зеркала.

Жажда Виолы. Я очень медленно двинулся к ней, и моя мокрая одежда зашуршала, когда я успокаивающе протянул руки и обнял ее. На мгновение мне стало жаль ее, но голод усилился, и я опустил голову.

Последний вопрос снова зазвенел в голове. «И как я возродился?» Спиритический сеанс, угроза от злых духов, вот ответы на этот вопрос. Я сам ответил себе.

Взяв Виолу на руки, я понял, почему восстал из могилы, кто я и что я такое. Я обнял Виолу, и мои зубы сомкнулись на ее горле. Вот и ответ на вопрос.

Я был вампиром.

БЕЗДОННЫЙ ПРУД

(совместно с Ральфом Милном Фарли) (The Bottomless Pool, 1939)

Перевод К. Луковкина

С моей стороны было бы глупо писать это ради спасения жизни. Конечно, мне предъявят обвинение в убийстве, но они не смогут найти тело. А значит, меня, в конце концов, освободят.

Но есть шанс, что меня могут задержать, чтобы внимательно выслушать. Вот причина, по которой я должен написать этот отчет и приложить его к другим бумагам. Он может помочь убедить должностных лиц в ходе расследования. И этих чиновников надо убедить.

Надо, потому что есть дело, которое они обязаны выполнить. Необходимо, чтобы они прислушались к моим просьбам и заколотили досками бездонный пруд у болота за лесом Причарда. Они должны заколотить пруд, осушить болото и отгородить его, если не получится уничтожить. Иначе, клянусь, это правда, произойдут новые трагедии. И пока эту черную лужу не затопят, я никогда не найду утешения в крепком сне, но буду мучиться от видений той твари с болота — порождения тьмы, которое забрало жизнь у моего друга Мартина Эйлеторпа.

Было время, когда я жил в мире. Похоже на насмешку. У моего друга Мартина был «период спада» — он зарабатывал на жизнь писательством, — и я пригласил его на восток, поскольку думал, что в моем доме мы найдем умиротворяющее спокойствие.

Мой коттедж расположен рядом с Милл Брук, недалеко от Конкорда. Мартину, рассуждал я, понравится бродить по лесам Причарда, а осенью сельская местность Новой Англии обретает мягкую красоту, способствующую успокоению расшатанных нервов.

Когда вспоминаю, как готовился к его приезду, это кажется мрачной шуткой. Я так старательно оборудовал его комнату, стремясь к тишине, что даже послал в город за бесшумным переносным устройством, заменяющим обычную пишущую машинку. Когда Мартин приехал в конце августа, он был не здоров. Его высокая, обычно худощавая фигура выглядела изможденной, глаза за стеклами очков ввалились, а привычная улыбка, казалось, утонула в печали. Он слишком много курил, и когда держал сигарету, серые спирали поднимались от ее кончика неровно — из-за дрожащей руки.

Я изо всех сил старался скрыть свое беспокойство по поводу его изменившейся внешности. Он работал над романом и днем пытался выполнять обязанности библиотекаря. Я понял, что он совершенно выбился из сил и в последнее время не в состоянии продолжать писать. Удивительно, что творчество может сделать с человеком такого своеобразного темперамента, как Мартин. Он был иссушен — лишен жизненных сил, как будто посвящал ночи визитам вампира или суккуба, а не писательству.

Неплохое сравнение, ведь Мартин Эйлеторп писал фантастические романы. Он работал интенсивно, и это была его, а не моя теория, утверждавшая, будто писательская фантазия отнимает у автора больше, чем работа в любой другой области. Его собственная персона, несомненно, хорошо подтверждала эту теорию. Я сделал для него все, что мог: старательно избегал любых тем, которые могли иметь отношение к его работе; не показал ему ничего из моих последних литературных опытов. Запер все свои справочники и журналы, и не позволял ему говорить о своей книге. Я уговаривал его отдохнуть, спорил и внушал мысль о том, что упражнения на свежем воздухе следует чередовать со сном. Через неделю или около того я постепенно разнообразил наше меню и уговаривал его больше есть. Это сработало. К концу сентября к нему вернулось его обычное состояние, и он снова был здоров. Между прочим, я и сам набрал шесть фунтов.

Вскоре я предложил ему совершать ежедневные прогулки по окрестным лесам. Мартин ухватился за эту идею, и я впервые узнал, что мальчиком он часто проводил лето у родственников в Конкорде. Казалось, по мере того как здоровье моего друга улучшалось, ему не терпелось вернуться к знакомым местам. Хоть я и провел в своем коттедже больше года, меня поразили неожиданные тайны сельской местности, которые он раскрыл. Вскоре он стал моим проводником, а я — кротким посетителем местных святынь.

По мере того, как улучшалось физическое состояние, просыпались и его творческие силы. Через несколько недель он снова рассказывал мне истории и замыслы, а к концу месяца буквально закусил удила, горя желанием снова взяться за дело и написать несколько рассказов. Хотя я держался, сколько мог, он настоял, чтобы ему было разрешено пользоваться моей пишущей машинкой, и наши ежедневные прогулки теперь были заполнены разговорами о предполагаемой работе и планах рассказов. А потом наши походы и его интересы совпали — роковым образом. Однажды утром после завтрака Мартин вошел в мою комнату и рывком поднял меня со стула.

— Пошли, — поторопил он. — Солнце высоко, и мы отправляемся на небольшую прогулку.

— Куда? — спросил я. — Разве мы еще не обошли все местные достопримечательности?

— Это не экскурсия, — ответил он, улыбаясь. — Это секрет. Держу пари, что есть место, которое ты никогда не видел, и всего в миле отсюда.

— Сомневаюсь, — сказал я. — Что за место?

Мартин изобразил на лице мелодраматическую мрачность.

— Оно называется бездонным прудом, — прошептал он.

— Что за шутка?

— Я серьезно. Это на болоте к югу от леса Причарда. Я помню, как наша банда исследовала ее во время каких-то летних каникул, когда я был здесь ребенком. Это странное место — Джордж Грейвс остерегал нас держаться от него подальше, когда мы сказали ему, что побывали там. Он был единственным взрослым, с кем мы говорили об этом, и именно он назвал то место «бездонным прудом».

Он упомянул об Уолден-Понде — местечке в Конкорде, где Торо проводил свои исследования природы, — и тот тоже утверждал, что обнаружил бездонный пруд. Он расположен в ложбине среди холмов, не имеет ни устья, ни истока, но вода в нем всегда свежая. Тому причиной, без сомнения, родники и подземная река; ледник создал здесь несколько странных аномалий. Но Грейвс сказал, что государственные инженеры однажды приезжали в Уолден, чтобы провести замеры, и глубина пруда оказалась больше, чем их самые длинные зонды. Вот что он понимал под «бездонностью» пруда, и сказал тогда, что пруд, находящийся в лесу Причарда, был похож этот.

Видишь ли, предостережение Джорджа Грейвса только подогрело наш интерес к этому месту. Наверно, таковы дети вообще. Мы собрали все лески, какие только могли достать, связали их и снабдили свинцовым грузом на одном конце. Затем мы опустили его в ту стоячую черную лужу на болоте. Но дна так и не достали! Ну, нас это напугало — местечко-то жутковатое — и мы восприняли предупреждение более серьезно. Я никогда не возвращался туда.

То было мое последнее лето в Конкорде — и я постепенно потерял друзей-мальчишек из виду. Однажды прочел в письме, что на следующий год Сэм Дьюи исчез в болоте. Сэм был тем парнем, кто предложил нам провести зондирование. Конечно, я не думаю, что его исчезновение имело какую-то связь с интересом к бездонному пруду, хотя, возможно, и имело. Он был безрассуден, и Джордж Грейвс, предупреждая нас, намекнул что-то о людях, которые упали туда.

Я слушал всю эту историю с умеренным интересом. Но Мартин казался искренне заинтригованным.

— Пойдем посмотрим на это место, — предложил он. — Оно и впрямь странное, у меня есть предчувствие, что с ним связана какая-то история.

Я встал и послушно надел сапоги. В своих одиноких скитаниях я избегал грязных, поросших лесом глубин старого болота, и только для того, чтобы развлечь моего гостя, согласился исполнить его просьбу. Мы двинулись на юг и вскоре достигли края болота.

Место было жутким. Ветви мертвых деревьев закрывали солнечный свет, и только бледные призраки его лучей бродили по темным болотным лощинам. Гнилые бревна и скользкие ползучие растения покрывали топь и зыбучие пески, по которым я брел за Мартином. Детская память вела его правильно, так что он избегал серых, пузырящихся пятен более глубокого ила. Эйлер-топ отметил этот факт, удивившись тому, что после стольких лет ничего, казалось, не изменилось.

Сначала меня поразили физические преграды, с которыми мы столкнулись. Постепенно, однако, по мере того, как мы углублялись в темное болото, я стал больше осознавать другие, менее осязаемые вещи. Место выглядело гиблым и пахло гнилью и разложением. Мох и грибовидные наросты цеплялись за серые стволы деревьев; раздутые поганки вздымали мясистые мертвые головы на толстых стебельчатых шеях, торчащих из ила. Бульканье болотных газов под нашими сапогами сопровождалось тихим звуком, или, скорее, шумом, который, казалось, усиливал тишину и в то же время был ее частью. В ветвях не было ветра, и мы не заметили в этих краях ни птиц, ни животных.

И все же когда-то здесь была жизнь, потому что вскоре мы наткнулись на ветхую старую изгородь, которая беспорядочно петляла по нижнему болоту. Мартин, подозвав меня, повернулся и пошел вдоль извилистых деревянных очертаний, пока не достиг ивы, склонившейся над землей. И там, в глубокой, темной тени древних ветвей, лежал бездонный пруд.

Он оказался маленьким — всего шесть футов в поперечнике — и черным. Черная как смоль вода, неподвижная. Пруд походил на большой немигающий глаз, зрачок которого покрывала отвратительная зеленая пена.

Подобное сравнение довольно фантастично — но что-то во внешнем виде бассейна вдохновило меня на такие мысли. Это было странно, и как-то неестественно. Нехорошо, что этот маленький пруд оказался здесь, на болоте, и, конечно, он выглядел таким же зловещим, как любое другое природное образование, которое я когда-либо видел.

Несколько мгновений Мартин стоял, вглядываясь вглубь.

— Вода тоже черная, — пробормотал он — странно, что в тишине человеческий голос всегда звучит приглушенно.

— Черная, как чернила, — добавил он и опустил руку в бассейн, стряхивая пену и собирая тёмные капли, чтобы я увидел. Вода и правда была черной, и разложившееся в ней вещество придавало ей вид испещренной темно-зелеными прожилками воды.

— Место достаточно жуткое для тебя? — спросил Мартин.

Я кивнул.

— Оно и нас напугало, когда мы были детьми, — заметил он. — И я бы сейчас не был так уверен в своей реакции. Однако какая обстановка для рассказа!

— Возможно.

Теперь я смотрел в безмолвную воду и гадал, что вызвало во мне желание развернуться и убежать. Собственные нервы оказались слабыми? Я поспешно отвел взгляд.

— Смотри! — крикнул Мартин. На самом деле он произнес слова нормальным голосом, но в отличие от нашего прежнего приглушенного бормотания, то был крик.

— Глянь-ка на ящерицу! — воскликнул он. И действительно, поверхность черной воды расступилась с расширяющейся рябью, и появилась какая-то маленькая темная ящерица. Она лежала на спине, словно мертвая. Я протянул руку, взял ее и вытащил.

— Да ведь к ней прикреплена нить! — ахнул я.

Нитка уходила в воду. В этот момент кто-то потянул за нить из пруда. Он вырвал маленькую мертвую рептилию прямо из моих рук, но что-то прикрепленное к ней зацепилось за мой плащ, прорезало его и больно впилось в бок. Крюк!

— Я попался! — воскликнул я, шагнув к бассейну, чтобы облегчить боль от укола в бок. Но теперь нить натянулась и короткими рывками тянула меня к краю черного бассейна. Я схватил ее обеими руками, уперся ногами в самый край, и откинулся назад. Но дерн, на котором я стоял, осыпался, и я скользнул ногами вперед, словно в стигийские воды.

— Помоги! — воскликнул я.

Мартин прыгнул вперед и схватил меня. Мощным рывком он вытащил меня обратно на берег. Вода стекала по моему телу, и теплая кровь обжигала глубокую рану в боку. Я чувствовал слабость. Мартин тихо ругался, намазывая йодом порез под моей рубашкой, а я громко бранился от боли. Никто из нас пока не был готов говорить, но внезапно Мартин повернул голову и снова бросился к краю бассейна. Он молча указал рукой. Еще одна ящерица, крупнее первой, поднялась на поверхность пруда. Она покачивалась и, казалось, манила. Мартин нахмурился, указал на мой израненный крюком бок и прорычал одно-единственное слово:

— Наживка!

Наживка? Какая еще наживка? Ящерица? Я презрительно фыркнул. Но всю дорогу домой мы дивились случившемуся. Мы спорили, пока я переодевался в сухую одежду; спорили, пока я перевязывал бок; размышляли во время ленча, и лихорадочно спорили весь долгий день.

У Мартина, человека с богатым воображением, возникло с дюжину фантастических теорий. Кто ловил рыбу в глубине бездонного бассейна? Да еще и с крючками? Что-то жило в бассейне. Может, их было несколько. Что-то ловило людей. Разве в детстве Джордж Грейвс не намекал на исчезновения? И разве Сэм Дьюи не исчез возле болота? Что-то в бассейне расставляло ловушки на людей — нанизывало ящериц на крючки и использовало нить. Бездонный пруд вел в подземелья, и там таилась жизнь. Так, полушутя, высказался Мартин… На что я дал очевидные ответы. Крючком и леской пользовался какой-то рыбак. Она упала в воду. Возможно, ящерица была случайно насажена на крючок, поднялась на поверхность и вытащила леску. Я ухватился за нее, зацепился, и коряга, запутав конец лески под водой, потянула меня в бассейн.

— А как насчет второй ящерицы, которую мы видели? — мягко намекнул Мартин.

Я молчал. Мартин на мгновение помрачнел, прежде чем продолжить.

— Помню, как мальчишкой ловил щуку. Лодка качнулась. Мне тогда было всего девять лет, но я был ловким рыбаком. В тот день я поймал на крючок большую щуку — но и она поймала меня.

Я непонимающе посмотрел на него.

— Как это? — спросил я.

— Леска обвилась вокруг моей ноги, и рыба вытащила меня из лодки, — засмеялся он. Затем, посерьезнев, продолжал: — Если бы я был рыбой, и хотел поймать рыбака, я бы запутал его нитью. Возьмем, к примеру, бездонный пруд. Если бы я хотел поймать того, кто или что ловит меня снизу, я бы схватил эту приманку в виде ящерицы и позволил ей затащить меня в бассейн. Потом натянул нить еще и привязал бы ее к лебедке. А потом отпустил бы крючок. Внезапное освобождение может вывести рыбака из равновесия и запутать его. Затем, быстро намотав брашпиль, я вытащил бы его на поверхность.

— Но это же абсурд, — начал я. — В этом бездонном пруду нет рыбака — это исключено, и, кроме того, он просто не может быть рыбаком…

— А что насчет твоего оцарапанного бока, не болит? — саркастически вставил Мартин.

— О, давай забудем об этом, — проворчал я.

Но я не забыл. В ту ночь мне приснился сон. И Мартин тоже не забыл. Он провел полночи за пишущей машинкой, делая заметки для рассказа. Однако никто из нас больше не заговаривал о бездонном пруде. На следующий день я проснулся с небольшой температурой. Рана в боку немного воспалилась, и я лежал в постели, смачивая ее горячей тканью, чтобы уменьшить отек. Мартин, убедившись, что я не совсем беспомощен, объявил о намерении прогуляться.

— Хочу побеседовать с несколькими старожилами об этом месте, — сказал он.

— Приготовься к байкам. — Я забыл, что именно сказал, но знаю, что пытался рассмешить его из любопытства. Втайне я был очень встревожен. Мои сны были не из приятных, и бездонный пруд играл в них слишком заметную роль. На мгновение мне показалось, что Мартин собирается опробовать свою теорию рыбной ловли. Он казался почти фанатично заинтересованным; человек его темперамента может быть сильно подвержен влиянию воображаемых теорий.

Он отправился для проведения своего предполагаемого расследования, а я провел долгий день в дремоте и сновидениях.

Было уже далеко за полдень, когда он вернулся, коротко поздоровался со мной и ушел в другую комнату. Через несколько мгновений я услышал вибрацию от бесшумной пишущей машинки. Поднявшись, я приготовил ужин. Мы ели очень мало; лихорадка лишила меня аппетита, а Мартин, казалось, был так взволнован, что еда его не интересовала.

Он почти сразу же пустился излагать длинный поток сплетен, которых нахватался за день. Старина Берт Пикенс, живший неподалеку от дамбы, водил знакомство с родителями Мартина; он рассказывал моему другу старые колониальные сказки и даже кое-что из индейских преданий, которые слышал мальчишкой в семидесятых. Ходили слухи о болотах к югу от леса, о конкретных случаях исчезновений, уходящих корнями в глубь народной памяти.

Навестив бабушку Мерсер, Мартин уговорил вечно болтливую старуху рассказать историю своей семьи. Старуха гордилась тем, что ее чистая кровь когда-то породила мученицу времен колдовской истерии в Салеме, и самым серьезным образом предупредила Мартина о старом пруде. Именно от нее он услышал об индейских ритуалах на болоте, где воины иногда приносили жертвы Богу ямы, который, как они верили, обитал в пруду, и бросали тела в воду.

Я видел, что Мартина впечатлили эти сведения даже больше, чем он признавался; он был очень активен в сочинении своей истории, так что она обрела почти узнаваемые очертания. Он процитировал по памяти слова Коттона Мэзера, о «вратах в ад и отверстиях в земле, ведущих в долины проклятых». В самом деле, Эйлертоп сочинил прекрасный рассказ о пруде и сделал это так ловко, что я был вынужден заключить, что он наполовину поверил в некоторые из услышанных историй.

— Я напишу все сегодня вечером, — сказал он мне. — Но придется еще раз осмотреть это место. Знаешь, во всем этом есть что-то завораживающее — это настоящая тайна. Разве не было бы замечательно, если бы в моих теориях о рыбалке имелась доля правды? В конце концов, не могут же эти ящерицы сами делать крючки и нити. И некоторые из этих бабушкиных сказок вполне достоверны.

Я промолчал и рано лег спать, оставив Мартина печатать в соседней комнате, как он и планировал. Мой сон был неспокоен, должно быть, около полуночи я проснулся в холодном поту и, спотыкаясь, пошел на кухню за водой. В доме было темно и тихо.

Я прошел в комнату Мартина и, вздрогнув, увидел, что его кровать пуста.

Лихорадка исчезла. С необъяснимым ужасом я понял, что Мартин ушел. И я знал, куда он отправился. Первой мыслью было, что я переоценил его исцеление. Возможно, он все еще был психически болен; болотная заводь произвела на моего друга болезненное впечатление. Заблуждение могло бы побудить его к тому, чтобы увидеть это место при лунном свете, ради ощущения атмосферы истории.

Я вернулся в постель, но не заснул. Все ждал, когда он вернется. Ночь выдалась долгой. Я дрожал от лихорадки и затаённого страха. Нехорошо бродить ночью по болоту в одиночестве. Зыбучие пески и туман, не говоря уже о возможности наткнуться на какого-нибудь бродягу, делали эту затею опасной. Но по прошествии часа я обнаружил, что меня беспокоит вовсе даже не реальные, очевидные угрозы. Я стал думать только о самой заводи и о приманке на ее черной поверхности. И тут меня охватила беспричинная паника. Я встал, закутался, натянул сапоги, закрепил на поясе фонарик и выбежал.

Клянусь, я не ощущал течения времени в ночном путешествии по лесу. Мне показалось, что прошло всего одно лихорадочное мгновение, прежде чем я углубился в черные дебри, окаймлявшие болото; лишь одно туманное мгновение, прежде чем я метался от кочки к кочке в поднимающемся тумане, выкрикивая имя Мартина. Только лягушки квакали в ответ.

Затем я пошел вдоль изгороди и, наконец, ухватился за ствол ивы, глядя вниз на берег пруда — мокрую грязь, где виднелись свежие отпечатки человеческих ног. Они смотрели только в одну сторону — по направлению к пруду. И по мере приближения к краю они становились расплывчатыми, как будто кто-то тащил человека за собой. Затем затянул в черную, безмолвную воду, из которой теперь медленно, медленно поднимались крошечные пузырьки.

Я закричал и убежал в ночь.

На следующий день меня охватила лихорадка. Но я был рад, потому что жар не давал слишком много думать — размышлять о том, что случилось, и о том, что я планировал сделать.

Я не рассматривал возможность самоубийства своего друга — не тогда, когда читал отпечатанные на машинке заметки Мартина, написанные накануне вечером. В них содержалась вся история его умозаключений, и имелись удивительные намеки на то, что он ожидал извлечь из глубин пруда. Наконец в записках он повел речь о своем желании снова посетить таинственное место и поймать ящерицу для осмотра — проверить, не принадлежит ли она к известному виду, а также определить, как именно она была умерщвлена. Еще ему нужна была нить и один из крючков. А потом он попробует осуществить свой план. Потому что мой друг определенно намеревался использовать трюк с брашпилем. Я узнал, что еще до того, как утро закончилось, грузовик доставил заказ из города.

Мне стало плохо, когда я подписывался именем Мартина за заказ. Я вдруг представил себе, как прошлой ночью он стоял у пруда, ожидая появления приманки, потом нагнулся, чтобы вытащить рептилию, и его поймали и потащили… Нет, это не самоубийство. Это было убийство. Но каким образом? Сквозь жгучий бред пришел ответ — картины, вызванные индейскими легендами и колдовским шепотом. Подводный обитатель, отлавливающий любопытных людей. Трещина в земной коре, ведущая в какую-то адскую подземную пещеру.

И Мартин спускается, спускается в чернильную воду на конце крючка, чтобы быть схваченным — чем? Я выясню. Брашпиль и план Мартина — он будет отомщен по своему же плану, собственным орудием. Должно быть, я слегка тронулся умом. День шел своим чередом, и я много разговаривал и смеялся про себя. В сумерках собрал снаряжение и отправился к болоту. Когда я вышел из леса Причарда, уже поднимался нездоровый ночной туман, но, несмотря на лихорадку, я продолжал идти. Я продвигался сквозь кошмар. Когда же, спотыкаясь, брел по болоту, невидимые лягушки квакали мрачную литанию. Со всех сторон тускло поднимались тонкие струйки тумана, и дымчатый морок висел над головой. Я барахтался в серой темноте, волоча за собой брашпиль. Часто приходилось погружаться по щиколотку в лужи пузырящейся слизи. Все вокруг меня в ночи дышало гнилью, разложением и смертью, и я помню, как думал, что это гнилое болото было лишь рамкой, фоном, оправой для черного камня бездонной ямы. Но туман и жар в висках объясняли подобные дикие фантазии.

Туман и лихорадка вызвали во мне невыразимое отвращение, когда я впервые узрел черные воды чернильной пропасти в центре болота. Туман и лихорадка так одурманили меня, что я монотонно ругался, привязывая брашпиль к большому бревну, стоявшему на берегу. Короткая веревка от барабана брашпиля тянулась к краю бассейна и заканчивалась зажимом. Какая-то отстраненная часть моего сознания выполняла эти операции с методической точностью, а другая часть побуждала посылать проклятия, когда я сидел на корточках в лесной темноте вздымающегося, дышащего болота.

Зыбучие пески под ногами гудели и стонали, и я вспоминаю, как в голове возникла дикая картина. Передо мной возник фантастический образ: будто я скорчился на коже какого-то гигантского чудовища, словно само болото было шкурой огромного зверя, а бездонная черная яма — крошечной ранкой в плоти, как от укола булавкой. Но и это тоже породил туман и жар.

Приготовления были завершены. Я даже не взглянул на покрытую пеной поверхность пруда — настолько был уверен в том, что должен увидеть. Теперь, когда барабан был готов к работе, а брашпиль надежно закреплен, я вгляделся в темные глубины и включил фонарик, висевший у меня на поясе. Его лучи осветили плавающее голубое тело крошечной ящерицы, монотонно покачивающееся на поверхности загадочных вод. Оно плавало, поднимаясь и опускаясь в неподвижной воде. И этот факт внушил мне ужасный страх оттого, что история бедного Мартина подтвердится.

Я уставился на мёртвое существо, борясь с мороком и лихорадкой, которые создавали серый туман в моем мозгу, пока единственной мыслью не стало паническое желание убежать. Я раскачивался на каблуках, желая с криком бежать через болото туда, где природа здорова и дружелюбна. А потом полез в карман за кусачками, найденными на столе Мартина. По какой-то абсурдной причине холод обычного металла успокоил меня. Свободной рукой я схватил голубую ящерицу. Я вытащил тело из воды в луче фонарика на берегу — и ясный желтый луч рассекла черная линия. Ящерица была привязана! Схватив зажим, лежавший неподалеку, я быстро прикрепил нить к лебедке. Потом обеими руками дернул за нить и потянул. Дрожь пробежала по телу, потому что я почувствовал ужасный, безошибочный ответ с другого конца нити! Она напряглась, дернулась в воде. Кто-то внизу тянул за нее. Кто-то рыбачил! Но кто? И как глубоко внизу? Тяга была сильной. Во внезапном отчаянии я почувствовал, как мои каблуки заскользили по берегу.

Мощные толчки приближали меня к черному краю этого темного, неподвижного пруда. Со вздохом я отпустил нить, и та нырнула обратно в воду. Перед моим мысленным взором возникла глупое, бессмысленное видение рыбака, стоящего на пристани, а затем падающего навзничь, когда улов отпускает леску. Это была идиотская картина, потому что на дне бездонного пруда не могло быть рыбака. Или он мог быть? Скоро я выясню это. Нить упала, затем достигла места, где я привязал ее к лебедке. Там она щелкнула от натяжения.

Рыбак потерял равновесие. Он попался на крючок. Я невесело рассмеялся при этой безумной мысли. Потом взялся за ручку лебедки, повернул барабан и почувствовал, как чудовищное давление натягивает нить, пока она снова не вытянулась в линию прямо в луче фонарика.

Натянутая нить в черной воде бассейна начала раскачиваться взад-вперед. Я вертел и вертел ручку лебедки; сотни, тысячи оборотов совершались в нарастающем безумии — ибо теперь я отчаянно осознавал, что каждый поворот приближал меня все ближе и ближе к тайне бездонного пруда. Внезапно лебедку заклинило. Я в ужасе уставился на нее, потом увидел, что барабан полон. Затем я прыгнул вперед и схватил остатки нити руками. Это заняло секунду, но я словно прожил год. Сквозь лихорадку и туман я увидел то, что ожидал обнаружить на конце нити.

Раздутое тело Мартина, синее и распухшее, с линией, зажатой между стиснутыми зубами… бесформенное тело ребенка, давно увязшего в слизи ямы… морское чудовище. Но нет, этого не может быть. Там, внизу, был рыбак, который ловко наживлял этот крючок и посылал прочнейшую нить вверх, чтобы ловить детей, бродяг и любопытных мужчин. Рыбак поймал Мартина и теперь запутался в своей нити. Рыбак в черном бездонном пруду; и я вытаскивал его оттуда. Лучи фонарика на берегу теперь отражались от поверхности пенистых вод, но вот они исчезли. Блики от лучей пузырились и кружились в водоворотах, и черная слизь поднималась вверх, когда я наматывал на руки режущую нить. Мне сопротивлялась неимоверная сила, и только страх заставлял меня усиливать хватку. В этот момент я с радостью отпустил бы нить, но от ужаса мои мышцы напряглись. Медленно, неумолимо я в жёлтом свете фонарика вытянул из воды последнюю часть нити.

Рыбак явился. Не помню, кричал ли я вслух, но этот звук был вызван абсолютным страхом, который звенел и разбивался в моем мозгу. Ибо я увидел существо из пруда — увидел перетянутую шею, вокруг которой была намотана нить, что и позволило вытащить Рыбака наверх. Я увидел, что заполнило шестифутовую поверхность пруда, когда оно появилось. Это была голова, которую могли породить только ночные кошмары. Не человек, не рептилия, не лягушка — тем не менее, у Рыбака были большие выпученные желтые глаза, и морда, как у ящера, покрытая зеленоватой кожей, блестевшей на фоне желтого света.

Чудовищные выпученные глаза дико закатились и расширились в агонии, когда существо открыло свою огромную пасть в беззвучном, задыхающемся вздохе. Я уставился в красную пасть с клыками, не принадлежавшими ни одному зверю, известному науке, и в этот момент меня охватило тошнотворное осознание: это и был Рыбак! Лишь на мгновение эта гигантская блестящая голова поднялась над водами пруда — потом мои руки заскользили, нить с пронзительным звоном лопнула, и рыбак с громовым всплеском слизи погрузился в бурлящие черные волны. Я тупо уставился в пруд, где успокаивалась вода. Больше я ничего не видел, и не желал видеть.

Я не хотел знать, что за ужасная жизнь процветала на дне этого пруда — где бы оно ни находилось. Мне не хотелось размышлять о хитроумии первобытного существа, которое вплоть до сего дня вылавливало людей из своего логова в черной глубине. Я не думал, что смогу вынести предположения, которые теперь требовали осмысления. Было ли это единственное существо в своем роде, или их там было больше? Какое извращение законов природы допускало их существование в темных глубинах, и что за жуткий разум побуждал этих древних тварей ставить приманки на людей? Имелись ли еще отверстия в земной коре, подобные этому, через которые подземное безумие могло добраться до людей? Но больше всего я старался не думать о развороченных берегах пруда и о причинах этого явления. Голова всплывшего чудовища заполнила пруд. Берега же были разворочены плечами — шестифутовый пруд оказался недостаточно широк, чтобы пропустить все тело монстра. Туман и лихорадка милосердно избавили меня от этого. Знаю, что бросил брашпиль в пруд, он резко пошел ко дну, и я смутно помню, как побежал назад через болото.

Следующие несколько дней я болел, а потом приехала полиция, и я рассказал им все, на что осмелился. Они видели пруд, но не поделились со мной мнением насчет него. Сегодня я рассказал им больше и скоро расскажу все, что знаю, — не для того, чтобы сохранить свою свободу, а потому, что теперь я хочу, чтобы это место было заколочено. Так и должно быть, иначе другие увидят приманку. Оно должно быть заколочено, потому что его невозможно засыпать.

Скоро я расскажу им, или пусть читают эти записи. Они могут считать меня сумасшедшим, если хотят, но я верю, что им хватит ума действовать, и действовать быстро. Может быть, если они и тогда не поверят, я покажу им крюк, который у меня есть, — крюк из нити в пруду, который я отрезал. Мне ненавистно открывать им последнюю часть правды, потому что я ненавижу саму память об этом.

Крюк сделан из какого-то золотого металла, тверже чистого золота. Он вырезан и грубо скроен — и мне неприятно думать о существах, которые намеренно создали его для столь ужасной цели и сделали нить, к которой он был прикреплен. Мне невыносимо думать о цивилизации, стоящей за подобными приспособлениями. И хуже всего вспоминать о тех узорах на металле.

Каким первобытным художником созданы эти рисунки? Их три, вырезанных на золотой поверхности. Они рассказывают все, так что я слишком хорошо знаю, почему рыбаки из своих бездонных ям ищут людей с наживкой. Первый рисунок крошечный, как и остальные, но на нем безошибочно изображено существо, подобное тому, чью голову я видел. Я не осмеливаюсь описать тело, которое здесь показано. Но существо наживляет крючок.

Второй маленький рисунок — грубое изображение человека, падающего в воду на конце нити, как, должно быть, упал Мартин. И третий рисунок — но я не должен говорить об этом — рассказывает о судьбе Мартина, о том, почему рыбаки ловят рыбу. Третий адский рисунок на крючке!

На нем изображен пир.

Бездонный пруд должен быть заколочен.

ТЁМНЫЙ ОСТРОВ

(The Dark Isle, 1939)

Перевод Н. Зайцева, Д. Квашнина

Кельтам он был известен как Мона; бритты называли его Англси; но уроженцы Уэльса произносили его имя с опаской, как будто всерьёз опасались запятнать себя чем-то. «Анис Диваир» — Тёмный остров.

Но что объединяло всех жителей Британии, так это страх перед островом и его обитателями. Здесь, средь священных дубовых рощ друидов, меж пещер и глубоких логовищ лесных людей стояли странные жертвенники, возведённые в честь грозных божеств. В те времена правил клан Мабона, и его власть тяжким бременем довлела над островами. Эрин[3] знала, что бородатые жрецы украдкой, с тайными намерениями бродили в лесах, а их голоса стенали в ночи. Бритты платили дань, обрекая осуждённых на неописуемые жертвы пред менгирами друидов в дубовых рощах. Валлийцы боялись этих молчаливых колдунов и чудодеев, являвшихся на собрания кланов, чтобы вершить закон и порядок по всему королевству. Они страшились того, что знали об этих людях, но ещё больше боялись своих предрассудков.

Предания гласили, что первые друиды прибыли из Греции, а до того из затерянной Атлантиды; как они правили в Галлии и пересекали моря на каменных судах. Перешептывались, будто они наделены необыкновенными чарами способными контролировать ветры, волны и стихийные пожары. Очевидно, это была секта жрецов и магов, обладавших силами, перед которыми пасовали дикие синие бритты, — чёрной мудростью, способной подавить свирепые ирландские кланы. Они утвердили законы страны и пророчествовали перед вождями племён. И каждый раз взимали дань: забирали в плен полнокровных юношей и дев для своих жертвенных обрядов.

В священных рощах посреди уединённых лесов, куда не отваживались заходить даже самые смелые охотники, стояли огромные куполообразные холмы с необычайными камнями и дольменами, откуда по ночам доносились вопли, которые заставляли добропорядочных людей затыкать уши. На полянах среди дубов обитали жрецы, и о том, что они там творили, лучше было не поминать вслух.

Ибо эта эпоха демонов и монстров, когда драконы дремали в морях и извивающиеся существа скользили по норам сквозь холмы; время маленького народца и болотных келпи[4], сирен и чародеев. Всё это было подвластно друидам, и не к добру разжигать их гнев. Они оберегали свой мир, а их островная крепость Англси была неприкосновенной для всех прочих людей.

Но Рим не признавал чужого владычества. Вторгся Цезарь, и его грозные легионы сошлись в кровопролитной борьбе с отважными королями Британии. Император Клавдий присоединился позже, и орлиные штандарты двинулись глубже вдаль этих земель. Вскоре, когда хитроумный Нерон занял трон, он послал Светония Паулина на разорение Уэльса. И вот, однажды, в одну из глухих ночей Винций Жнец вглядывался в Англси — тёмный остров друидов.

Он пристально взирал на остров немигающим взглядом своих чёрных глаз, которые выдавали в нём недюжинный ум и отвагу человека, повидавшего на своём веку много прекрасного, таинственного и пугающего. Им доводилось лицезреть величественный Рим и созерцать Сфинкса, обозревать дремучие рейнские чащи и храмовые колонны Древней Греции.

Эти глаза видели кровавые сечи, жестокие поединки, сцены боли, страданий и варварских пыток.

Теперь же они глядели иначе. В чёрные зрачки вкрались неведомые ранее оттенки страха. Громадный тёмный остров, возвышавшийся над морем, считался гиблым местом. В течение долгого плавания в Британию флот будоражили дикие россказни о друидах, байки про их зловещее колдовство и омерзительную кровожадность по отношению к недругам.

Среди друзей Винция — седеющих боевых ветеранов — были те, кому доводилось противостоять друидам в Галлии. Некоторые из них, когда вернулись, поведали ужасные истории, что им довелось узнать. Верилось во всё это с трудом: дикий вой раздавался в ночи, а потом, наутро, часовых находили с разорванными глотками. Поговаривали между собой, о том, что бок о бок с варварами сражались лесные звери, как шаманы игрой на свирели призывали стаи волков и вепрей. По прибытии товарищи Винция выглядели подавленными, стихал их смех, как будто тягостные воспоминания поглощали всё былое веселье. А ведь многие его сослуживцы и вовсе сгинули там. От рассказов об их смерти мороз продирал по коже — друиды совершали человеческие жертвоприношения, сопровождаемые изуверскими пытками и гнусными колдовскими ритуалами.

В течение всего похода слухи и сплетни расползались от одного судна к другому. В этот раз несокрушимая мощь римских знамён была под вопросом; обычное оружие не всемогуще против колдовства. И каждый знал, что флотилия отправляется к Англси — огромному угрюмому острову, главной твердыне клана друидов. Странствия их по мрачным зелёным зыбям севера были полны тревог.

Теперь же, стоя на якоре у берега, флот ждал утра, чтобы идти на приступ.

Винций настороженно мерил шагами палубу, его пристальный взгляд был обращён через водную гладь к чёрной громаде острова.

Худое, с впалыми щеками коричневое лицо, опалённое лучами сирийского солнца в ходе последней кампании, хмурилось, словно его хозяин в замешательстве пытался решить какую-то загадку. Винций был закалённым бойцом, и слишком многое этой ночью подсказывало ему о необходимости быть особенно осторожным.

Во-первых, огромный остров был слишком тёмным и безмолвным. По своему обыкновению, накануне битвы варвары устраивали боевые пляски возле огромных костров, сопровождая их пронзительными криками и прыжками под грохот барабанов, неистово принося жертвы своим богам ради победы. Но здесь царила абсолютная тьма в полном оцепенении, что уже намекало на наличие у врага тайных замыслов.

И вот опять: тренированное чутьё подсказывало Винцию, что за ними следят. Несмотря на то, что флот прочно стоял на якоре под покровом туманных сумерек, он ощущал, что за каждым их движением наблюдали, а значит следовало чего-то ждать. Снова его взгляд уставился на неподвижные воды.

Бывалый солдат, ещё раз нахмурился и погладил старый шрам, белой полосой прорезавший загорелый лоб. Ему не давало уснуть, какое-то смутное беспокойство, внутренний голос подсказывал — что-то подстерегает их в этом ночном безмолвии.

Тишина… слишком здесь тихо! Глухие всплески волн о борт судна, казалось бы, прекратились. Инстинктивно Жнец обернулся в сторону штурвала, где до этого неподвижно стоял вахтённый. В неясном свете факелов Винцию удалось разглядеть, что его глаза были открыты, но они будто остекленели. Он стоял, повернувшись спиной к поручням.

Теперь, в полнейшей тишине, Винций в изумлении уставился на перила, наблюдая за тем, как синие когти, медленно поднимаясь, нависли над ними, ища точку опоры.

Два синих когтя!

И две синие руки — длинные, тощие, поражённые проказой, тускло фосфоресцируя в темноте, они оплетали поручни. Окружённая копной взъерошенных, спутанных белых волос здоровенная лохматая голова устрашающего вида показал ась над бортом корабля. Космы обрамляли дьявольское лицо: худое, вытянутое, с трупными щеками и ввалившимися глазницами. Глухо рычащий рот щерился, обнажая звериные клыки. Пара жёлтых глаз сверкала из-под мертвенно-бледных век.

Лицо было синее.

Остолбеневший воин в изумлении наблюдал, как худощавое тело свесилось через перила, затем бесшумно сползло на палубу и поднялось. Фигура была облачена в звериные шкуры, вода стекала с влажной кожи — казалось, та пылала изнутри сверхъестественной синевой, которую не смог бы придать ни один краситель.

Сморщенный старик медленно пополз в сторону ничего не подозревающего стража. Руки, вооружённые заострёнными когтями, уже тянулись к его горлу. Винций сдвинулся с места.

Первой догадкой, вспыхнувшей в мозгу, стало издать инстинктивно подкативший к губам громкий окрик. Как гнусно: полуголый дикарь проникает на корабль и убивает часового — всё это может стать шокирующе позорным фактом для легионов накануне грядущей битвы. Лучше будет промолчать и одним взмахом меча в прыжке через всю палубу вонзить лезвие в глотку первобытного кошмара.

Сказано — сделано. Старик, тем временем, уже беззвучно укладывал тело караульного. Когда его изогнутые когти ослабили хватку, в горле умирающего солдата раздался сдавленный булькающий звук. Затем странное синюшное существо повернулось к Винцию.

Он схватил его одной рукой — другая сжимала рукоять клинка. Склизкая плоть на ощупь оказалась неестественно холодной и тошнотворно рыхлой.

Не ослабляя хватку, Винций приставил обнажённое лезвие меча к горлу первобытного кошмара; тот взирал на него бесстрастным немигающим взглядом. Посмотрев в пустые желтые глаза, Жнец содрогнулся. На морщинистом лбу еле заметно проглядывалась татуировка змеи. Свернувшись кольцами, та скалила пасть с иссиня-мертвенной плоти.

— Жрец друидов! — вырвался шепотом невольный возглас. При этих словах пленник Винция оскалился.

— Да, — с трудом прохрипел он сдавленным голосом, как будто латынь причиняла ему боль. — Да, — повторил синий человек. — Я есть друид. А ты — римлянин… Я пришёл убивать, но ты помешал мне; иначе множество часовых уже были бы мертвы, а все ваши корабли оказались в распоряжении моего народа.

Я здесь, чтобы сеять смерть, но я хочу предупредить. Скажи своему командиру, осквернитель! Вы явились, чтобы утром напасть на наши святыни, нам об этом известно. И мы уже готовы. Воистину! Это будет жаркий приём — от Изначального Ноден-са[5]. Знай же, что мы, друиды, способны сотворить магию, что навлечёт на вас проклятье. Передай своему командиру, чтобы он и его окаянные орды поворачивали назад, если не хотят погибнуть ужасной смертью от рук детей Мабона. Передай ему, глупец.

Старик хрипел, медленно выговаривая слова, его глухой гортанный голос заставлял Винция терять присутствие духа, даже больше того, чем он сам себе смел в этом признаться. Его так и подмывало использовать свой меч по назначению, чтобы уничтожить это существо с неестественной, странной синей кожей.

Однако всё ещё была причина повременить с этим. Этот старый жрец, по всей видимости, был посвящён в планы неприятеля. Угрозы, на худой конец пытка, заставят его заговорить.

Жнец зашипел:

— Отвечай, что вы задумали, пёс, иначе мой меч развяжет тебе язык. — Лезвие клинка впилось в шею друида.

Старик поднял своё искажённое уродливой гримасой лицо. Из сдавленного горла вырвался рвотный смешок.

— Хе-е-е-е! Дурень — невежественный дурак будет угрожать мне смертью! А ты шутник! Xe-e-e-e!

Несмотря на всю ярость римлянина, безумный смех сотрясал иссохшее тело. Наконец пугающий взгляд дикаря прояснился, и он снова заговорил:

— Взгляни на меня, — просипел дряхлый друид. — Разве ты, римлянин, не заметил, как бледна моя кожа? Думаешь, что друиды столь глупы, чтобы давать самоубийственные поручения кому попало? Отнюдь!

Последующие слова заставили Винция ужаснуться:

— Посмотри на меня, — клокотал хриплый голос. — На мне нет никакой краски. Думаешь, что сможешь испугать меня смертью! Знай же, глупец, что я утопленник и уже года три как мёртв!

Словно обезумев, Винций вонзил своё лезвие в ухмыляющийся труп, рассекая дряблую синюю кожу вместе с черепом и жёлтыми глазами. Меч разрубил оскаленную морду, и хохот смолк. Обмякшее тело рухнуло, как подрубленное. Крови не было, оно словно бы ужалось, теряя форму. Плоть разлагалась буквально на глазах, оставляя после себя студенистую гнойную массу, которая быстро впитывалась в палубу. Там, где упало дважды мёртвое тело, теперь осталась только зеленовато-чёрная пузырящаяся лужа слизи, стекающая за борт.

Изрыгнув проклятие, римлянин бросился прочь.

Трубные звуки возвещали приход рассвета. Шлюпки оказались забиты под завязку грузом из живой стали. Закованные в сверкающую броню воины поплыли сквозь лёгкую дымку по направлению к берегу. Меч, копьё, лук, шит, шлем, нагрудник — всё это тысячекратно сверкало в лучах восходящего солнца, точно блеск драгоценных камней. Тысячи инструментов своим лязгом сливались в звуки боевой симфонии. Являя собой тысячекратное олицетворение мощи Римской Империи. Лодки скользили в сторону берега.

Винций снова всмотрелся в Англси, когда очертания острова стали вырисовываться рядом. Жнец не стал никому рассказывать о ночном происшествии. Следы уже успели исчезнуть с палубы, когда он вернулся со сменщиком.

Здравый рассудок удержал его от того, чтобы докладывать командующему Павлину фантастическую историю про мёртвого друида, заявившегося с того света с предупреждением. Дело было не столько в том, что во всю эту историю верилось с трудом — напротив, такой зловещий знак мог бы надломить боевой дух командования. Как бы там ни было, Винций не заметил этим утром сообщений о чём-либо подозрительном; ни слова не было и о благоприятных знамениях перед битвой. Дурной признак, когда боги не пророчили победу римского оружия. Мрачной улыбке солдата вторили его товарищи.

Тем временем, лодки уже пристали к берегу. Фаланги выстроились вдоль песчаного побережья, а их командиры встали под орлиные знамёна. Бритты и разведчики, выделенные оккупационной армией, неустанно сновали в тёмных прибрежных лесах, прочёсывая местность в поисках варварских орд.

Боевой строй стоял в полном безмолвии, лишь отблески солнца вспыхивали на клинках. Грянул горн, за ним раздался резкий лязг боевых литавр. Раскаты отдались эхом на большой дистанции. Если друиды решили не выдавать себя и спрятаться в лесу, так их можно было выманить из укрытий.

Закованная в броню лавина, прокатившись через каменистый пляж, устремилась к зелёным лесным чащам. Бряцанье оружия раздавалось в полной тишине, царившей вокруг.

И так же беззвучно тысячи змей затмили собой солнце. Тысячи зазубренных, оперённых змей плотной стеной обрушились на сомкнутый строй.

Стрелы!

Из, казалось бы, совершенно безлюдных лесов они сыпали ливнем, находя свои цели. Падали люди.

За одной тучей очень быстро последовала другая. Тут и там раздавались крики и проклятия, строй дрогнул. Стрелы летели навстречу наступлению, кося людей сотнями. Каждая выпущенная волна причиняла ужасающий ущерб. Раненые, издав громкий вопль, уже через мгновение, корчась, валились на землю, на губах несчастных жертв выступала пена. Люди умирали очень быстро и, погибая, разлагались буквально на глазах!

Похоже, друиды и в самом деле владели какой-то таинственной магией. Будучи невидимы, они засыпали отравленными стрелами лучших воинов Рима.

Тем временем, головные отряды, смешавшись, вступили на опушку леса. Стрелы продолжали с жужжанием носиться вокруг, пока они искали укрытия за стволами деревьев и вросшими в землю валунами. Но находили они только смерть — скорую, мучительную смерть.

Офицеры, подкрепляя команды бранью, пытались навести порядок в строю, зрелище внезапной агонии вселило в солдат смятение и ужас. Отважные легионы, рассчитывавшие пройти варварский остров нерушимым маршем насквозь, растворились в тёмных зарослях.

А врага по-прежнему не было.

Люди погибали от яда в зелёном сумраке, в то время как стрелы роем били снова и снова — однако лицо неприятеля оставалось скрытым.

Винций был в авангарде. Едва ли какой-то сотне воинов удалось проникнуть в лес, как позади них уже раздавался смутный ропот, доносящий позорные вести о бегстве. Легион был вынужден отступить назад к берегу!

Товарищи Винция повернули вспять, спасаясь от стрел. Вслед им раздались пронзительный свист и улюлюканье, из-за очертаний дальних деревьев показались вопящие фигуры синелицых бородатых воинов — с диким ликованием они погнались за отходящим отрядом. Теперь мимо шлемов, со свистом рассекая воздух, летели каменные палицы. По знаку дудочников небольшие группки, шныряя вокруг, окружали отступающих. В спины бегущим солдатам швыряли тяжёлые камни. Выпущенные стрелы настигали вскрикивающие мишени.

Винций с двумя товарищами едва успел укрыться в зарослях. Жнец, шагнув вперёд, знаком поманил за собой остальных. Он понимал: промедление подобно смерти, лесные воители уже отрезали практически все пути к спасению.

Войдя в подлесок, он сразу столкнулся с пятью дикарями, одетыми в шкуры. Римские мечи и каменные палицы сталкивались, били, кололи. Один из легионеров рухнул, лицо его превратилось в кровавое месиво. Вот взмах короткого кинжала распорол бородатую глотку. Меч Жнеца качался смертоносным маятником. Синекожие воины прорвали оборону, и второй римлянин пал, пригвождённый к земле дрожащим копьём. Жнец продолжал сражение в одиночку, обрубая руки противников, машущие дубинками. Стычка продолжалась до тех пор, пока к нему не подобрались сзади; припадая к земле, он едва успел обернуться вполоборота, чтоб встретить вражеский удар, как тут все его чувства заволокло собой красное марево.

Спустя какое-то время Винций открыл глаза. Он лежал там же, где потерял сознание, в тени у массивного камня.

Неуверенно шевелясь, он сел; голова раскалывалась, там, где вскользь пришёлся удар каменной палицы, остался болезненный кровоподтёк. В конце концов, всё могло бы закончиться гораздо хуже. Удовлетворённый своим состоянием, римлянин огляделся вокруг.

На опушке царило безмолвие, никакого шума не доносилось с берега. Вдалеке, покачиваясь на волнах, всё так же стояли на якорях галеры. Не было ни боевого лязга, ни триумфальных труб. Среди взметнувшихся парусов не развевались победные вымпелы. Жнец был озадачен — значило ли это, что их наступление провалилось?

Мгновение спустя он отыскал глазами ответ на свой немой вопрос: на поляне были грудами свалены пронзённые стрелами тела. Легионеры лежали, застигнутые смертью, являя собой жуткое зрелище. Те немногие, кто пал от удара дубинки или топора, покоились относительно мирно в сравнении с огромным числом их товарищей, убитых стрелами друидов. Последние лежали как попало, скорченные в предсмертной агонии. Их руки судорожно вцепились в дёрн, а лица хранили следы помешательства. Мучительно искривлённые тела посинели! Отёкшие, в волдырях, с раздувшимися от гибельного яда ранами, они умерли в одно мгновение — мгновение, сведшее их с ума. Это шокирующее зрелище заставило бы содрогнуться даже самого бывалого солдата. Впервые римлян постигла такая участь. Всё это наводило на мысли о колдовстве, чёрной магии — то, что и предсказывал жрец-друид.

Жнец медленно встал на ноги, мысли шли перед ним путаной чередой — от скорби по соратникам, смешанной с горечью поражения, до благоговейного страха перед их гибелью. Но в какой-то момент к этому добавились нотки личного беспокойства.

Стоило ему подняться, как тут же чья-то рука легла на его плечо. Крутанувшись с кошачьей гибкостью, он оказался лицом к лицу с воином друидов!

Напротив него стоял коренастый, плотный друид с пугающей мертвенно-синей раскраской на круглом лице. Винций вскинул меч.

Друид, торопливо подняв руку, заговорил на латыни, его сбивчивая речь отличалась от хрипения старого жреца, как будто это был его родной язык.

— Постой, солдат, — пропыхтел коротышка. — Я римлянин, а не дикарь.

Винций было засомневался, но, когда убедился, что этот тип безоружен, опустил клинок.

— Кто ты такой? — рявкнул он. — И если ты римлянин, то что то гда значит этот языческий наряд?

— Сейчас объясню, — поспешно залопотал человечек. — Моё прозвище — Люпус. Я батрачил на триремах[6]. Угодил в рабство за долги, сам знаешь, как бывает… Корабль наш затонул у этого чертова берега три месяца тому назад, так я и очутился здесь. Они взяли меня в плен и предложили на выбор: служба или смерть. Что ж, помирать я как-то пока не собирался; вот поэтому теперь и живу с этими треклятыми варварами.

— Чего теперь тебе надо? — подозрительно спросил Жнец.

Бледное лицо человечка стало покрываться пятнами. Он умоляюще посмотрел на солдата снизу вверх.

— Ну поверь же мне, — лепетал он. — Узнав о наступлении, я примчался к берегу в надежде спастись; пусть лучше галеры, чем жизнь среди этих нечестивых свиней. Но ещё больше я надеялся найти кого-то, кого я смог бы предупредить. Атака захлебнулась, а мне не удалось пробраться сквозь стычку вовремя и привлечь к себе внимание. Тогда, спрятавшись в кустах, я уповал на то, что смогу найти хоть кого-нибудь, кто бы выжил, и передать ему моё послание.

— Ну так и говори толком, — пробурчал Жнец.

Многозначительно кивнув, Люпус продолжил:

— Вот моё послание: мне удалось подслушать на их тайной сходке прошлой ночью, что эти дикари завтра собираются пустить на дно ваш флот.

— Пустить на дно? — недоверчивым эхом отозвался римлянин. — Как же так, это невероятно! Лодок у них нет, да ещё сражаются, попрятавшись за деревья, как трусы.

— Неужто? — вставил Люпус. Голос его звучал насмешливо, но всем своим видом он держался крайне серьёзно. — Разве это нападение не провалилось? Погляди вокруг и скажи мне, что ты видишь. — Взмахом руки он указал на посиневшие, вспухшие тела мертвецов. — Говорю тебе, они полны решимости. Если они поклялись отправить вас на дно, значит, так и сделают. Не с лодками или воинами, так со своей проклятой магией. Колдовство, что поразило вас сегодня, оно же принесёт гибель завтра. Мне ли не знать. Уж я-то насмотрелся на их дьявольские штучки. Им подвластны земля, воздух, огонь, вода и твари, что обитают в них. Не могу сказать, что за демонов они собираются вызвать, но вам надо быть начеку. А теперь мы должны доставить эти новости на корабль.

Жнец помрачнел.

— И как нам, по-твоему, это сделать? — спросил он. — Мы здесь застряли, мы практически в плену. Лодки нет, а берег наверняка хорошо охраняется.

— У меня есть план, — медленно проговорил Люпус. — До берега незамеченными нам не добраться. А если двинемся вглубь острова, то нас тут же схватят. Но с наступлением темноты будет большая церемония и жертвоприношение в огромной храмовой роще.

— Понял, — кивнул Жнец. — Мы можем пока затаиться здесь, а потом проберёмся к берегу.

— Погоди, не так быстро, приятель, — отозвался Люпус с кислой улыбкой. — Это труднее, чем кажется. Друиды бдительны. Они день и ночь караулят везде вдоль побережья. Только на утесе нет дозорных. А это тысяча футов отвесных скал.

— И что же ты предлагаешь? — спросил Жнец.

— Слушай. — Люпус понизил свой голос до таинственного шёпота. — Будучи здесь, я мог наблюдать много вещей, и мне удалось смекнуть кое-что. Один из алтарей на большой поляне имеет полое основание. Под ним находится туннель, который проходит через весь остров и заканчивается у подножия утёса. Об этом говорили жрецы, и я своими глазами видел, как некоторые из них уходили и возвращались этим путём. Мне кажется, что я мог бы найти этот алтарь и привести в действие его тайный механизм.

— Но какое назначение у этого хода? — В вопросе воина сквозило недоверие. Люпус поник лицом.

— Если б знать, — ответил он. — Мне неведомо, чем жрецы заняты там, внизу. Быть может, советуются со своими тёмными языческими божествами. Они непостижимы. Хоть мы и можем столкнуться с опасностью, но, как по мне, это лучше, чем неминуемая гибель здесь.

— Так каков же твой план? — не унимался римлянин.

— Всё просто. Я знаю, что вечером они соберутся на поляне среди дубов для свершения одного из своих проклятых обрядов. Значит, лес между ними и часовыми на побережье будет чист, и мы сможем добраться до места. После этой церемонии они справляют какой-то праздник с пиршеством. Как бы там ни было, в роще будет безлюдно всю оставшуюся ночь. Итак, мы проникнем туда, найдём каменный алтарь, ход под ним и попробуем до утра пробраться к берегу. Оттуда, если на то будет воля богов, вплавь мы доберёмся до корабля.

— Хмм, — протянул римлянин. Затем положил руку на плечо коротышки. — На этом и остановимся, приятель.

До наступления сумерек они просидели, укрываясь в тени больших валунов. Люпус без остановки нашёптывал свою историю пребывания в плену у лесных людей. Он рассказывал солдату об обычаях друидов и их странной вере в духов природы, перед которыми они склонялись. Поведал о могущественных тёмных силах, что сегодня днём смогли обратить вспять даже римскую мощь.

Спустилась ночь, и, когда украдкой на небе показалась луна, они наконец-то решили покинуть своё убежище. Римлянина терзал голод. На их пути лежало тело огромного наёмника-германца в полном обмундировании. Жнец, обнаружив на поясе мертвеца мешочек с провизией, нагнулся и стянул его. Его глаза расширились от отвращения при виде синего, искажённого лица и почерневших, опухших конечностей, являющих собой немое свидетельство неведомой силы яда друидов. Выругавшись, он откинул припасы в сторону и последовал за своим спутником по тропинке, ведущей к лесу.

Они медленно ступали в настороженной тишине. Кругом негромко шелестели деревья, так что Люпуса временами стали посещать приступы тревоги.

Трудно было судить, как далеко они забрались, но луна уже плыла высоко в небе, когда где-то впереди послышались первые голоса.

Вскоре сквозь извилистые деревья стал просачиваться слабо мерцающий свет. Люпус шёл впереди, они осторожно обогнули тропинку и подобрались вплотную через труднопроходимые заросли. В скором времени они приблизились к широкой лесной прогалине, откуда исходили звуки и свет.

Увиденное заставило Жнеца нахмуриться: толпа торжествующих друидов двигалась по роще, группируясь перед каменными алтарями, на которые были возложены обмякшие туши овец и крупного скота. Алая кровь, запятнав собою одежды и конечности празднующих, пузырилась на плитах в свете факелов, пылающих по краям поляны.

Слышалось лязганье гонгов, рёв рогов, мужчины и женщины двигались и жестикулировали, но всё сборище, казалось, ждало чего-то.

Люпус жестом указал Жнецу, чтобы тот ступил вперёд, и они заняли место в густом подлеске.

Винций видел жрецов перед центральным алтарём, слышалась ровная пульсация барабанов, тихий ритм, постепенно усиливался, неистово нарастая. Что-то должно было произойти!

Бой барабанов и тени на деревьях… Впервые двое мужчин заметили окаймлённый лесом фон и разглядели, что напротив него что-то стояло.

Казалось, будто бы большие, тенистые фигуры, раскачиваясь, нависли над головами толпы, огромные силуэты двигались в пульсирующем ритме барабанов — кошмарные темники, вышиной с верхушки деревьев. Барабаны бешено загрохотали. Потом, когда зажгли ещё больше факелов, Люпус вскрикнул:

— Смотри! — Его пальцы впились в запястье римлянина, а свободной рукой он взволнованно указывал на поляну впереди.

Жнец глянул, и даже при всей своей выдержке не смог сдержать непроизвольного содрогания. При свете факелов он различил очертания исполинских, тёмных фигур; было видно, что они зелёные и шевелятся; гигантские деревья с людскими очертаниями. В целых сорок футов!

Скрючась в кустах, ошеломлённый Винций уставился на маячившие перед ним циклопические фигуры. Человекоподобные деревья великаны? Это казалось немыслимым. Как так?..

Люпус, припав губами к уху Жнеца, объяснил шёпотом:

— Это жертва, — бормотал он. — Таким способом друиды избавляются от пленников. Я слыхал подобные истории: люди Цезаря упоминали об этом в Риме. Эти дьяволы строят большие плетёные рамы и размещают ветви вокруг них, таким образом что они образуют ряд клетей. И так до тех пор, пока не соорудят из всего этого фигуру человека. Затем заполняют их ими вместе с осуждёнными и сжигают «плетёного идола» в честь своих языческих божеств.

Жнец всмотрелся ещё раз и узрел, что его товарищ говорил правду. За окольцованным полукругом стояли шесть гигантских зелёных фигур, как уродливая насмешка над человеческим обликом. Их нижние конечности состояли из деревьев, вместо рук — обрезанные ветви, они же образовывали собой туловище, ободранные так, что создавали жуткое подобие плоти.

Злобные раскрашенные лица были покрыты лиственными волосами, так что каждый великан стоял, как зелёный огр в лесу — огр, чьё чудовищное плетёное брюхо набито живыми людьми!

На лбу Жнеца бисером выступил пот, когда он смотрел на огромные животы, выпирающие в плетёных рамах из этих здоровенных и ужасных симулякров. Сквозь решётку и покрытые листьями щели, через верёвочные узлы и плетёную лозу он разглядел, что тело каждого идола на самом деле было огромной клетью, плотно забитой телами римских солдат и наёмников. Сдавленные, задыхающиеся от тесноты, одни тщетно царапали решётки своей тюрьмы, другие с побелевшими от ужаса лицами смотрели на скачущую внизу толпу.

Винций уловил отблеск брони промеж зелёных решёток, слышал стонущие вопли напуганных людей. Сжавшись в комок, каждый из них ожидал своей неведомой участи.

И рок не заставил себя долго ждать. Вскоре из толпы вышли бородатые жрецы с факелами в руках и приблизились к выбеленным колоннам гигантских ног. Вспыхнув, факелы быстро разожгли сухую древесину. Конечности движущегося гигантского чучела охватило яростное пламя.

Жнец заметил, как остальные залезли на соседние деревья. Теперь, взгромоздясь на ветви, они метали свои факелы в густые зелёные волосы гигантских изваяний, так что каждый раскрашенный лоб оказался увенчан пылающей короной.

Вопль животного экстаза вырвался у толпы внизу. Ему вторили пронзительные крики ужаса заключённых; жертвы бились в крепком нутре монстров, ставших им тюрьмой.

Винция душили проклятия, рука инстинктивно метнулась к ножнам. Но Люпус тут же оттащил его обратно в укрытие.

— Не глупи, парень! — пропыхтел он. — В одиночку тебе не справиться. Тут целой армии не хватит.

Это было похоже на правду. Пламя, пожирая дубовые руки, подымалось, опоясывая собой деревянные перемычки. Неожиданно шесть раскрашенных лиц горящих монстров будто бы исказила пугающая гримаса нечеловеческой боли. Огромные глаза выкатились из разорванных глазниц, и красные губы скорчились, обнажая сжатые белые зубы. Глубоко из горящих деревянных глоток показались гудящие мехи.

Жнец содрогнулся. Вопль агонизирующих божеств! Потом здравый смысл подсказал ему, что маски были устроены так, чтобы ими могли манипулировать снизу жрецы. Рога и воздушные мешки в полых глотках порождали пугающие звуки. Но реальность внушала ужас, так как огненные образы двигали пылающими руками, точно в муках, а растрескавшиеся ноги кривились, будто в агонии. Завывая и пригибаясь, идолопоклонники скакали в благоговении, пока пламя не подобралось к переплетённым животам с обоих концов горящих тел древесных монстров, теперь все их лица были обращены кверху. Пламя уже лизало плетёные узилища, где хрипели жертвы, задыхаясь в клубящемся дыму.

Между пропитанными маслом прутьями проникли огненные языки. Страшный человеческий вопль перекрыл огненный рёв и потонул в проклятиях. Некоторые узники тщетно колотили по своим вспыхнувшим волосам. Огонь распространялся дальше, пока все шесть колоссальных фигур не превратились в большие пылающие столпы пламени, оно, светясь всё ярче, высасывало свежую пищу из горящих животов.

Затем один за другим гигантские чучела, сгорая, стали резко крениться вперёд. Искры осыпали тела убегающей толпы; идолы, обрушиваясь с громоподобным треском, распадались на пепельные угли и дымившую пыль. Огонь теперь доедал остовы животов, и несколько жутких останков всё ещё корчились внутри красных печей.

Но жрецы со своими последователями уже ушли, скрывшись в лесных чащах. Издалека доносился глухой барабанный рокот.

— Теперь всё кончено, — прошептал Люпус. — Никто уже не будет беспокоить это место до самого утра. Как видишь, весь этот обряд символичен и связан с их верованиями. Деревянные идолы олицетворяют Мабон и прочих дьявольских божеств. Узников помещают в животы, чтобы показать, как боги пожирают своих врагов. Огонь очищает их от вражеской скверны. Теперь, когда обряд свершился, они уснули спокойно, а друиды — будь проклято их чёрное нутро! — могут безмятежно праздновать свой триумф. Они уже не вернутся сюда, чтобы ненароком не потревожить их.

Винций глухо заворчал. Напыщенная речь собеседника раздражала его. Будучи человеком действия, сейчас он помышлял лишь о бегстве. Поэтому первым направился к поляне. Люпус осторожно следовал за ним, ступая так, чтобы избежать розового пепла от всё ещё дымившихся углей, устилавших им путь.

Вскоре они достигли места, нетронутого пламенем — голая твёрдая земля не дала огню распространиться здесь. Затем Люпус, вернувшись на место проводника, повёл солдата в тенистый угол грота. Там где на фоне полумрака виднелся серый алтарь.

— Вот тут, — прошептал коротышка. — Дай-ка мне меч.

Винций повиновался, мрачно наблюдая за тем, как его проводник вонзил закалённое лезвие между небольших камней у основания алтаря.

— Я нашёл шарнир, — откинувшись, прокряхтел Люпус. — Как же чертовски умны эти варвары.

Звякнул металл. Люпус потянул за рукоять оружия и провернул его в какой-то невидимой нише. С лёгким щелчком камень сместился в сторону.

— Ярость Юпитера! — выругался Жнец. Наклонившись вперёд, он уставился в чёрную расщелину, уходящую глубоко в землю под основание алтаря. В угрюмой темноте едва была различима череда каменных ступенек.

— Всё верно, ровно так, как я тебе и сказал, — спокойно произнёс Люпус, возвращая меч своему спутнику. Удовлетворенно вздохнув, воин затолкал его обратно в ножны. Но, взглянув на загадочно зияющую пасть таинственной ямы, снова нахмурил чёрные брови.

— Не нравится мне всё это, — заявил он. — Как-то не по душе ползать во мраке. И если ещё там, внизу — те вещи, на которые ты намекал…

Второй отчаянным жестом руки заставил римлянина смолкнуть.

— Это наш единственный шанс, — прошептал он. — Мы не можем прятаться в этих кишащих варварами лесах, а когда наступит утро, то нас обязательно схватят. Мне тоже не по нутру все эти туннели, но ещё меньше хочется кончить так, как те, в плетёных клетках. — Скривившись, Люпус указал на размазанные останки огненных гигантов. — Даже не смею предположить, что может встретиться нам внизу, но я скорее рискну собственной шкурой, чтобы добраться до берега и сбежать, чем останусь здесь. Тебя то они убьют, ну а меня, сразу начнут пытать. — Люпус притих ожидая ответа.

Жнец сурово осклабился.

— Ну же, — сказал он, толкая перед собой своего спутника. — В пещерах у нас есть шанс. Но я не привык блуждать в темноте.

С этими словами, нагнувшись, он поднял горящую ветку с одного из деревянных идолов. Получился превосходный факел.

Лестница уходила вниз. Свет факела мерцал на ступенях и низких стенах узкого каменного прохода. Жнец повернулся и опустил основание алтаря над их головами. Мышцы его при этом вздулись от натуги, а лицо искривилось.

Физиономию Люпуса тоже перекосило, но больше от страха.

— Пути назад больше нет, — пробормотал он, глядя на неподвижный каменный барьер над их головами. — Сегодня нам придётся рискнуть, вне зависимости от того, что ждёт нас там, и меня всего уже тошнит от этой друидской магии на ночь глядя.

Жнец угрюмо усмехнулся.

— Это твоё решение, — отрезал он, — и мы должны следовать ему. Давай спускаться.

С факелом в руке, он мягко ступал вниз по ступеням; Люпус с явной неохотой, уставившись на вытесанные стены туннеля, последовал за ним. Лестница поворачивая, следом резко уступала место извилистому каменному участку, он шел под наклоном исчезая в глубоком мраке. Это была жаркая, пагубная темень, а пока они двигались, скалистый пол стал влажным. Влага капала со стен и низкого потолка. Сырой коридор спиралями по бокам покрывал мокрый мох вместе с лишайником, усеянные алмазной росой в отблесках огня. Двое шагали в безмолвии вглубь чернеющих впереди бездн.

Ступать стало рискованней, и теперь им с трудом приходилось пробираться через скалистое подземелье. Порой, поодиночке или попарно, стены изрывали боковые проходы, словно глазницы неведомых каменных монстров. Тишина и духота со временем угнетали всё больше и больше. Жнец невозмутимо шагал вперёд, Люпус же озирался кругом со всё нарастающей нервозностью.

Тут коротышка, схватив Винция за руку с мечом, приостановил его твёрдую поступь.

— У меня такое чувство, будто за нами следят, — еле слышно пискнул он на ухо воина. — Быстро, дай факел.

Схватив светоч, он резко осветил им ближайший проём в стене впереди. Это игра воображения, или же свет действительно отразился на паре глаз из тьмы? Ни один из них не смог бы сказать наверняка. Через мгновение внезапное отражение, вспыхнув, исчезло. Пламя обнажило только безмолвную черноту отверстия.

— Скорее, — пробормотал Люпус.

Шаги их всё убыстрялись, они уже почти бежали по скалистому полу норы. Жнец чуть было не налетел на стену, когда с внезапным резким поворотом туннель стал ещё глубже ввинчиваться в землю.

Сырое безмолвие источало ощутимую угрозу. Взглянув вперёд вдоль спускавшегося длинного коридора, они практически остановились. Теперь оба уставились в мрачную шахту, по сторонам которой зловещими ухмылками скользили пещерные зевы.

А потом откуда-то издали едва различимым сладостнозловещим каскадом послышались странные звуки. Источник их был очевиден, только сочетание тростника и губ могло породить это пронизывающее свирестенье, нёсшее в себе чарующую красоту с призывными повелевающими тёмными нотками.

Доносилось оно от одной из боковых нор впереди, отдаваясь эхом сквозь безмолвие подземелий. Невидимый дудочник наигрывал, а Люпус уже наполовину обернулся, словно хотел сбежать куда-то.

— Мы не можем вернуться, болван, — буркнул Жнец. — Алтарный камень снова на месте.

— Магия друидов, — скулил коротышка. — Мы…

— Живее, ну! — Винций почти тащил своего сжавшегося спутника через проход. — Кто-то дудит там в свою дудку, и у меня есть кое-что, чем подправить мелодию этого негодяя.

При этом его меч сверкнул серебром, когда он сунул факел в дрожащие руки Люпуса.

Они двигались вниз по коридору, где, постоянно усиливаясь, разливалась и манила за собой пронзительная музыка.

Внезапно равномерно нарастающее глухое шуршание с гулким шелестом перекрыли посвист. Эти звуки исходили из пасти ямы и скользили дальше, как будто откликаясь на призыв мелодии.

Жнец обшаривал глазами по очереди каждую щель, ища источник визгливого звука. Потом странный шорох пополз, и Жнец, глянув вниз, увидел свернувшийся кольцами ужас.

Путь перед ним наводняли змеи. Сплетаясь, извиваясь, шипя в ужасающем ритме под звуки далёкой флейты, они, покачиваясь, волнами выползали изо всех щелей, пока пол шахты впереди весь не превратился в кишащую массу шевелящейся изумрудной угрозы. Змеи всевозможных размеров и форм скользили по ледяным камням.

На мгновение Винций отшатнулся. У Люпуса в ужасе подкосились ноги. Он бормотал молитвы, но это казалось слабым утешением на фоне жуткого воя, шороха и шипения. Нахлынула огромная живая волна.

Сжавшись, как стальная пружина, Жнец приготовился к атаке. Его меч взметнулся и тут же опустился, срезая головы дюжинам извивающихся врагов. Тем не менее, змеиное море всё надвигалось, загромождая собой узкий проход и живым, изгибающимся ужасом поднимаясь по колени людям. Римлянин рубил снова и снова. Шипя от боли, множество змей раскрылось разрезанными лоскутами, но те, что были позади, стремились вперёд, ведомые диким свистом невидимых свирелей.

Огромная масса обрушилась на них двоих сплошным потоком, усыпанным опаловыми глазами, злобно пылающими в полутьме. Жнец, оглядев проход перед собой, поспешно обернулся к своему сжавшемуся спутнику.

— Будь готов следовать за мной, — шепнул он. Люпус кивнул, его губы едва шевелились на белом лице.

Винций шагнул вперёд, сжимая обеими руками рукоять своего оружия, и опустил его по широкой дуге. Снова и снова оно вздымалось и падало, рубило, резало, рассекало массу, прижатую теперь к его ногам. Чувствовалась склизкая влага холодной плоти, пахнуло грязным смрадом. Он прорубил путь лишь ради того, чтобы увидеть, как изничтоженные полчища сменяются свежими силами из дальних ям. А издали издевательски звучала свирель.

Извивающийся серпентарий оттеснял его назад. Зелёные пряди локонов Медузы обвились вокруг пояса и бёдер, утаскивая вниз к клыкастым поцелуям и душащим ласкам.

— За мной, — вскрикнул он, глядя на Люпуса через плечо.

Обернувшись, он рванулся назад на несколько шагов по коридору, за ним поспешил Люпус. Затем Винцию пришлось снова лицом к лицу столкнулся с армией рептилий. Он побежал вперёд, размахивая клинком. Поражённым глазам Люпуса чудилось, что он несётся прямо на массу, ползущую перед ним.

Но почти на месте римлянин вспрыгнул. Пронёсшись над головами передних гадов, Люпус, закрыв глаза, последовал его примеру. Ноги его оторвались от земли и взвились в воздух. Он приземлился прямо на коварный свившийся клубок. Заметил Жнеца впереди и прыгнул снова. Римлянин попеременно то прыгал, то оказывался на земле. Его движения были настолько неожиданны, что у рептилий не было времени среагировать на удар, и каждый раз, когда он приземлялся, меч атаковал.

Через несколько минут, еле переводя дыхание, они уже стояли по другую сторону заблокированного коридора.

Винций выдавил из себя кривую усмешку.

— Ещё нечто подобное, — заметил он, — и мы вряд ли дотянем до рассвета, чтобы доставить наше маленькое послание.

По испуганному лицу коротышки явно было видно, что он был полностью с этим согласен. Когда солдат снова двинулся вперёд, Люпус встал у него на пути.

— Не ходи, — умолял он. — Они знают, что мы здесь. Жрецы-первосвященники будут тут сегодня ночью. И у меня такое чувство, что они воззовут ко всему своему могуществу завтра.

— Как это понимать? — спросил римлянин.

— Должно быть, это место, о котором они упоминали — оно предназначено для мистерий, — ответил Люпус. — Место, где архидруиды вместе с приближёнными прибегают к колдовству при помощи своих богов. Грядущая ночь станет прелюдией к крушению флота. Будет лучше, если мы вернёмся. Эти дьяволы никогда не выпустят нас отсюда живьем, а если ещё придется столкнуться с тем, что они, быть может, призовут на подмогу…

— Нам надо идти, — отрезал Жнец. — Сам знаешь, пути назад уже нет. Поторопись.

— Это верная смерть.

— Флот погибнет, если не прорвёмся, — напомнил Винций. — Мы хотя бы должны попытаться.

Развернувшись, он поспешил вниз по мрачному спуску. Люпус следовал за ним по пятам, быстро вертя на ходу головой из стороны в сторону: он присматривался к каждой норе, как будто готовясь к самому худшему.

Петляя, поворачивая, пересекая темноту, всё глубже и глубже они погружались в недра лабиринта. Сотни поворотов, каждый с тысячами туннельных ответвлений, были пройдены почти на бегу. Признаков опасности, казалось, не было, но оба испытывали странное ощущение чьего-то присутствия, пристального внимания, затаённого чуждого взгляда мудрых и злых глаз.

Последний поворот привел их в циклопическую камеру, где красные факелы бесконечно вспыхивали из скалистых ниш в сводчатых стенах. Там их поджидал дудочник — высокий архидруид облаченный в белые одежды и с выбритой головой. Его бородатое лицо буквально излучало злорадство. В одной худощавой руке у него была тонкая тростниковая дудочка, другую обвила собою гадюка, которая с шипением ластилась к нему. Тем временем из-за каменных стен камеры выступили остальные друиды, вооружённые и готовые к бою.

Они хранили молчание, и Жнец, не проронив ни слова, опять потянулся за мечом. Но он утратил дар речи даже не при виде них, а при виде того, что было сзади. Ибо он заметил то, что они стерегли.

В центре пещеры находилась полость, а в ней — большое мутное озеро с ледяной водой, наполняемое из под земли от какого-то скрытого источника. Поверхность водоема была недвижимо чёрной. На плоском камне прямо у его круглой кромки лежало огромное нечто, красное и опухшее — оно ужасно кровоточило, но при этом колеблось, так будто в нем все еще пульсировала жизнь. Это был чудовищный, гигантский, но, вне сомнений — распухший отрубленный язык.

Винций не мог оторвать глаз от огромного рубинового органа, трепещущего на камнях. Одна мысль о чудовище, столь огромном, чтобы обладать языком такого невероятного размера, внушала его воображению страх. Люпус съёжился у него за спиной.

Затем долговязый бритоголовый дудочник поднял голову, призывая внимание своим властным взглядом. Другие друиды, сгрудились позади него, стоя в красном свете факелов на краю чёрной пропасти, маячившей за их спинами.

Насмешливо улыбаясь, прорицатель сделал шаг вперёд.

— Кто нарушает Совет Полумесяца? — проурчал он. — Как смеете вы, неразумные римские чужаки, прерывать нашу дискуссию?

Винций бросил хмурый взгляд в ответ, но по-прежнему стоял молча. Своей мрачностью он маскировал страх, что так явственно читался в трясущемся рядом Люпусе. Зачем этот жрец заговорил? Почему не атакуют? Его едкое презрение скрывало за собой даже больший страх чем тот который Жнец мог бы себе вообразить. И римлянин уже почти был готов ринуться вперёд на мечи врагов, чтоб сгинуть в алом пламени, и оно бы разом поглотило весь этот благоговейный угнетающий ужас.

Тем не менее, жрец продолжал свистящим шёпотом:

— Вы дерзнули проникнуть в тайный храм нашего народа, и за это умрёте. Ну а спустя несколько часов и всех ваших сородичей ждет гибель. Мы, друиды, никогда не склонимся перед римским отродьем. Так же, как сегодня твоих товарищей поверг яд драконьего жала, завтра дракон сокрушит проклятые корабли, на которых вы пришли.

Язык дракона? Винций вновь взглянул на чудовищную красную штуку — лёжа на камне, та сочилась зеленоватой жидкостью, каплющей на пол — и понял загадку дневного сражения. Этот орган пропитан отравой — ядом рептилии. Им же были вымазаны стрелы друидов, несущие быструю и лютую смерть.

Язык дракона? Драконы, страшные существа из древней британской легенды; великие морские змеи, рептилии-монстры, населяющие тайные морские глубины. Но это всего лишь легенды, вроде Тритонов, Дагона и греческих монстров.

Либо же драконы существуют? Этот здоровенный красный язык был реален, а друиды способны призвать и контролировать всех зверей и созданий бездны. Завтра они хотят уничтожить флот, а дракону будет под силу отправить корабли на дно. Разве это возможно?

Винций колебался лишь долю секунды. Внезапно он понял, что хитрый жрец сказал ему это только с тем, чтобы застать их врасплох.

Теперь же, другие служители подкрадывались к ним сзади, Люпус вскрикнул. Жнец обернулся и увидел, как трое жрецов целят прямо в беззащитное горло коротышки. Взревев, Винций нанёс удар. Голова скатилась на пол; подобно медузе, она глядела из лужицы, расходящейся кровавыми серпантинными ручейками.

Меч снова сделал выпад, парируя удар ножом и опускаясь на руку второго жреца. Тот рухнул, завывая, зажав дёргающийся обрубок плеча.

За его спиной стояло ещё с полдюжины противников. Винций подскакивал, уворачивался, разил. Они наступали, в то время как коварный бородатый главарь подстёгивал их.

— К озеру! — вопил прорицатель. — Корм первобытному! Взять его — тридцатью и тремя испытаниями повелеваю вам!

Угрюмое сражение продолжалось, хотя двое из друидов уже были мертвы. Рука Жнеца, держащая меч, наливалась тяжестью. Он чуть было не поскользнулся в липкой красной луже, снова его теснили назад. Теперь он оказался вынужден повернуться спиной к краю страшной чёрной пропасти, где плескалась чернильная вода. Клинки друидов были всюду. Винций сделал попытку обогнуть камень, на котором покоился гигантский язык. Они прижали Жнеца к нему спиной, а один из клинков ударил римлянину прямо под дых. Молниеносным нырком сблизившись с одним из друидов, Жнец вынудил того сойтись с ним в рукопашной. Сцепившись в смертельной схватке, они кружили вокруг камня.

Винцию удалось улучить мгновение. Рывок, и рука с мечом оказалась на свободе. Он погрузил своё оружие по самую рукоять в огромную губчатую красную массу на алтарном камне. Та дрогнула, что-то зелёное и влажное покрыло лезвие. Высвобожденный меч Винция тут же нашёл врага. Друид рухнул, окоченев с первого же удара.

Винций замахнулся опять. Один за другим воины, ощущая, как страшный отравленный наконечник впивается в них, падали, корчась в агонии. Провидец неистово дудел.

Снеся голову последнему противнику, Винций снова погрузил оружие в отравленный орган. Римлянин бросился за ускользающим прорицателем, рьяно бегущим ко входу в туннель. Жнец был быстр. А его клинок — ещё быстрее. С криком отчаяния последний друид пал в предсмертной агонии.

Винций обернулся. Поодаль виднелся чёрный бассейн. За ним была тёмная щель в скале; бледный, как смерть, Люпус сообщил, что она выводит к морю.

Дракон или не дракон, но долг всё равно велел Жнецу предупредить флот. Теперь — в леденящие воды.

Мутные, липкие, вязкие глубины окутали его, когда он нырнул, сунув за пояс меч. Тёмные волны оказались склизкими и тёплыми, будто были загажены чем-то. Винций быстро плыл, направляясь к выходу из пещеры, где, как ему казалось, он уже мог различить слабое мерцание звёзд. И вот, когда ему оставалось всего несколько взмахов…

Настал ужас. Впереди всколебалась вода, вздыбившись фонтаном чернильных струй. Хлынула кипящая пена, и огромные пузыри выплыли из глубин.

Внезапно материализовалась голова — гигантское рыло, порождённое разве что только в кошмарном бреду и царстве безумного мифа. Огромная зелёная чешуйчатая морда с красными свирепыми глазами; следом за чудовищными челюстями показалось бьющееся тело, покрытое сетчатым нефритом, жаберные щели и огромный хлещущий плавниками хвост.

Бешено взметнувшись и изгибаясь, голова поднялась над волнами на длинной бочкообразной шее; затем массивные алые челюсти разошлись, обнажая ятаганы клыков и здоровенную багровую безъязыкую пещеру!

Явился дракон из друидских преданий.

Винций видел, как нечто, подобное башне, возвышалось над ним в склизкой чёрной воде; слышал медный рёв и ощущал дыхание мертвечины.

Хвост изогнулся в его сторону, расправив когтистые отростки, а шея спикировала вниз. Огромная жестокая пасть могла бы одним зевком заглотить его.

Так это было правдой! Мифическое древнее существо, призванное злобными жрецами уничтожить флот на рассвете. С помощью какой-то магии они заманили его сюда, заточили в бассейн и вырвали язык, чтобы лучники могли воспользоваться ядом.

Винций осознал это, но ему всё равно стало страшно. Огромное чудовище заметило его. Оно бросилось на крошечный барахтающийся силуэт, разрастаясь больше любого корабля. Чудовище восстало из глубин страха, чтобы на следующий день утащить римское войско в своё наводящее ужас подводное царство.

Теперь пасть помчалась вперёд, вспенивая и рассекая волнами пузырящуюся воду в стремлении поглотить бултыхавшегося человечка. Борьба бессмысленна. Или?..

Тут Винция осенило: меч — на нём ведь яд! Он нащупал, подтянул и вскинул клинок.

Гигантские зубы заскрежетали у него перед лицом, а затем приподнялись. Ещё один бросок, и римлянин окажется между этих клыков. Он привстал над водой, а затем бросился вперёд.

В миг, когда глотка разверзлась, клинок вонзился прямо в полую кровоточащую пасть монстра. Пронзительный вопль разорвал барабанные перепонки, чудище подалось назад, меч болтался в распахнутых челюстях, как серебряная щепка. Титанические удары вздымали волны, бушующие в бассейне. Дракон ревел от боли; исполинское зеленое туловище дыбом поднялось из чёрных вод, а потом рухнуло, извиваясь в безумных, ужасающих конвульсиях.

Издав последний стон судорожной агонии, безобразная голова погрузилась в волны, красные глаза погасли и остекленели. Ночной кошмар повергла его же собственная отрава.

Винций проверял воду до тех пор, пока пузыри не спали, затем подгрёб к расщелине, не оборачиваясь более на обитель страха. Протиснулся в узкое каменное отверстие и поплыл дальше.

Впереди уже виднелось звёздное мерцание, меркнущее с приходом рассвета. Несколько мгновений спустя он выбрался на открытую воду. Медленно гребя к ближайшему судну, он даже не оглянулся посмотреть на тёмную стену утеса, что защищала эту сторону Англси.

Его миссия выполнена. Теперь, с наступлением утра, римляне смогут высадиться без помех; обезглавленные друиды будут вынуждены уступить дорогу легионам. Они с их проклятым варварским колдовством окажутся стёрты навеки.

Винций улыбнулся, сближаясь с бортом корабля. Затем снова нахмурился, вспомнив, как умирающий дракон пал вместе с его клинком, вклиненным в глотку.

— К утру надо будет раздобыть новый меч, — пробурчал он.

ПЛАЩ

(The Cloak, 1939)

Перевод Р. Шидфара

Солнце умирало; медленно опускаясь в гробницу за холмами на горизонте, оно в своей агонии залило кровавыми закатными лучами небо. Ветер, завывая, гнал на запад шуршащую процессию сухих листьев, торопя на похороны павшего светила.

«Чушь», — произнес Хендерсон и отогнал неуместные мысли.

Солнце заходило на фоне ржавого красного неба, отвратительный промозглый ветер кружил полусгнившие листья, сбрасывая их в канаву. И зачем только лезет в голову эта выспренная чепуха?

«Чушь», — снова сказал он. Наверное, во всем виноват праздник. Как-никак, сегодня Хеллоуин, День всех святых, и закат знаменует приход роковой ночи. В эту страшную ночь по миру бродят духи, а из-под земли, из могил, доносятся голоса мертвецов.

Но на самом деле, сегодня обычная холодная и сырая осенняя ночь. Хендерсон тяжело вздохнул. В былые времена, размышлял он мрачно, приход её особо отмечался всеми. Средневековая Европа, замирая от суеверного ужаса, посвятила эту ночь оскаблившемуся ужасу НЕВЕДОМОГО. Когда-то миллионы дверей наглухо запирались, чтобы в дом не проникли зловещие гости, миллионы голосов бормотали молитвы, к небу поднимался дым от миллионов коптящих свечей. В этом есть даже нечто величественное, отметил Хендерсон. Жизнь тогда была полна необъяснимых тайн, и люди замирали в ужасе, не зная, что откроется их взору там, за следующим поворотом полуночной дороги. Их окружали демоны и чудовища, призраки, жаждущие получить душу неосторожного, и видит Бог, тогда к слову «душа» относились без нынешнего легкомыслия, Новомодный скептицизм отнял сокровенный смысл у существования. Человек больше не боится потерять свою душу.

«Чушь», — Хендерсон повторял слово механически. Короткое жесткое слово, которым он всегда прерывал ненужные мысли, воплощало что-то от самой сути двадцатого века, грубой реальности современной жизни.

Та часть мозга, которая незамедлительно реагировала на романтическое настроение, заменяла Хендерсону голос общественного мнения, — миллионов здравомыслящих людей, которые хором воскликнули бы: «чушь!», узнав о столь несовременных мыслях. Поэтому Хендерсон, вынеся сам себе приговор, постарался сразу же забыть о своем странном порыве, кровавых полосах, перечертивших небо и прочей ерунде.

Он направлялся вниз по улице, освещенной закатными лучами солнца, чтобы купить наряд для костюмированной вечеринки; чем тратить время на пустые рассуждения об истоках нынешнего праздника, лучше побыстрее найти нужную лавочку, пока хозяин не закрыл её на ночь.

Он окинул взглядом ряд окутанных тенями мрачных зданий, между которыми вилась узкая улочка. Снова вытащил бумажку и прищурясь, проверил адрес, выписанный из телефонного справочника.

Что они, не могут как-то освещать фасады своих жалких лачуг? Никак не разглядеть номера домов. Конечно, это заброшенное место, бедняцкий квартал, но все-таки…

Наконец он увидел нужный дом на другой стороне улицы и поспешил туда. Заглянул в витрину. Последние лучи солнца, словно сверкающее лезвие, прорезали себе путь сквозь узкое пространство между зданиями и падали прямо на стекло, ярко осветив то, что выставлено за ним. Хендерсон невольно охнул и отшатнулся.

Это ведь обычная витрина, а не окно в преисподнюю. Откуда взялись раскаленно-красные языки пламени, среди которых ухмылялись, гримасничали страшные морды чудовищ?

«Закат», — пробормотал Хендерсон. Ну конечно, а «чудовища» — просто умело сработанные маски; такие товары выставляют на обозрение в подобных лавках. Но впечатлительных все это определенно может ошарашить… Он открыл дверь и вошел.

Темнота, полная тишина. Везде чувствовалась затхлая атмосфера абсолютного одиночества, — дух, окутывающий места, где очень давно не появлялись люди: гробницы, могилы, укрытые в чаще густого леса, пещеры глубоко под землей, и.

«Чушь».

Да что с ним сегодня происходит?

Хендерсон виновато улыбнулся. Обычный запах магазина, торгующего театральными костюмами и прочим реквизитом. На мгновение он словно перенесся во времена учебы в колледже, любительских спектаклей. Знакомый запах нафталина, старого меха, красок и грима. Он играл Гамлета, в сцене на кладбище он держал оскалившийся череп, в пустых глазницах которого таилась вся земная мудрость… Череп, добытый в таком же магазине.

И вот он снова окунулся в эту атмосферу. Кстати, о черепе… Ведь сегодня Хеллоуин и, раз уж он в таком настроении, глупо одеваться каким-нибудь раджой, турком или пиратом, — вообще, это пошло. А почему бы не явиться на вечеринку в облике чудовища, колдуна или, к примеру, оборотня? Хендерсон представил себе выражение лица Линдстрома, когда тот увидит гостя, заявившегося в его элегантную квартиру в каких-нибудь жутких лохмотьях! Парня придется откачивать; он и все так называемое «избранное общество», толпа самодовольных ничтожеств, облаченных в роскошные наряды, просто с ума сойдут! Хендерсона мало заботила реакция высококультурных знакомых Линдстрома, банды самозванных великих литераторов и ценителей прекрасного, дам с лошадиными физиономиями, нацепивших на себя целые тонны бриллиантов. Действительно, почему бы не поддержать дух праздника, не стать сегодня монстром?

Хендерсон молча стоял, окруженный темнотой, ожидая, когда кто-нибудь наконец включит свет, выйдет сюда и обслужит покупателя. Минуту спустя ему надоело ждать и он громко постучал по прилавку.

«Эй, вы! Есть тут кто живой?»

Тишина. Потом из глубины помещения донесся шелест. Довольно неприятный звук, особенно в такой темноте. Стук, где-то внизу, гулкое эхо шагов. Хендерсон содрогнулся и охнул. От пола оторвалась непроницаемо-черная тень и медленно выросла прямо перед ним!

Господи, просто кто-то поднялся из подвала, вот и все. За прилавком, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял человек с зажженной лампой. Глаза его щурились и беспрерывно моргали в этом неярком свете.

Желтоватое лицо сморщилось в улыбке.

«Прошу простить меня, сэр, я спал», — негромким шелестящим голосом произнес человек. — «Чем могу служить?»

«Я подыскиваю себе маскарадный костюм для вечеринки».

«Вот как. Что желаете выбрать?»

В голосе сквозила бесконечная усталость и терпение. Сморщенная желтая кожа; глаза неустанно моргают.

«Мне хотелось бы чего-нибудь необычного. Понимаете, я тут подумал, не нарядиться ли на Хеллоуин чудовищем; у вас, наверное, таких костюмов нет?»

«Могу показать вам маски».

«Нет, я имею в виду не это. Какие-нибудь лохмотья оборотня, что-то в таком роде. Нечто натуральное».

«Ах, так. Понимаю, натуральное».

«Да, именно». — Почему старая развалина так подчеркнула это слово?

«Возможно, да, вполне возможно. Думаю, что смогу предложить вам именно такое облачение, сэр». — Глаза моргнули, узкий рот растянулся в улыбке. «Вещь как раз для Хэллоуина».

«Что же это такое?»

«У вас никогда не возникало желания стать вампиром?»

«Вроде Дракулы?»

«Гм… Да, именно, вроде Дракулы.»

«Что ж, неплохая идея. Думаете, такое мне подойдет?»

Странный человек внимательно оглядел его, не переставая улыбаться.

«Такое подходит самым разным людям. Вампиром, как мне кажется, может стать любой. Вы будете прекрасным вампиром».

«Да, ну и комплимент», — Хендерсон хмыкнул. — «Хорошо, давайте попробуем. А что за костюм?»

«Костюм? Обычный вечерний костюм, подойдет любая одежда. Я дам вам натуральный плащ».

«И все? Только плащ?»

«Только плащ. Но в него надо заворачиваться, как в саван. Знаете, это ведь погребальное одеяние. Подождите, сейчас я его достану».

Шаркающей походкой хозяин магазина снова отправился в глубину комнаты и растворился в темноте. Он спустился в подвал; Хендерсон терпеливо ожидал. Опять какой-то стук, и наконец старик появился снова с плащом в руках. Он стряхивал с него пыль.

«Вот, извольте: подлинный плащ».

«Подлинный?»

«Разрешите помочь вам примерить его. Вот увидите, плащ сразу преобразит вас, сэр!»

Тяжелая, пронизанная холодом одежда давила на плечи. Хендерсон отступил немного, чтобы хорошенько рассмотреть себя в зеркале, и уловил странный удушливый запах. Даже при тусклом свете лампы было видно, что, надев плащ, он стал выглядеть совсем по-иному. Его от природы продолговатое лицо ещё больше вытянулось, щеки ввалились. Глаза горели, и кожа казалась особенно бледной по контрасту с непроницаемой темнотой плаща.

Это было широкое одеяние черного цвета.

«Подлинный, сэр, подлинный», — бормотал старик. Каким-то непостижимым образом он очутился рядом: Хендерсон не заметил в зеркале его приближения.

«Я беру его», — произнес Хендерсон. — «Сколько?»

«Убежден, вы получите незабываемое впечатление».

«Сколько он стоит?»

«Ах, да. Ну, скажем, пять долларов. Устраивает?»

«Держите».

Старик взял деньги, беспрерывно моргая, и снял плащ с покупателя. Как только ткань соскользнула с плеч, неожиданно исчезло ощущение холода. Наверное, подвал здесь не отапливается, — плащ был как ледышка.

Старик упаковал покупку и, улыбаясь, протянул сверток Хендерсону.

«Принесу его завтра», — обещал Хендерсон.

«Зачем же? Вы его купили. Он теперь ваш».

«Но…»

«Я собираюсь вскорости оставить это дело. Уверен, вам он принесет больше пользы».

«Но ведь…»

«Желаю вам приятно провести вечер. Всего доброго».

Хендерсон растерянно направился к выходу. У двери обернулся, чтобы кивнуть на прощание этому странному человечку, беспрерывно моргавшему даже при неярком свете.

Из темноты за ним, не отрываясь, следила пара светящихся глаз. Эти глаза больше не моргали.

«Всего доброго», — произнес Хендерсон и быстро закрыл за собой дверь. Да, он сегодня немного не в себе.

Когда настало восемь часов, Хендерсон едва удержался от того, чтобы позвонить Линдстрому и предупредить, что не сможет прийти. С той минуты, как он надел этот проклятый плащ, его стало знобить, как от лихорадки, а когда подходил к зеркалу, все расплывалось перед глазами, трудно было даже различить свое отражение.

Но после нескольких порций виски ему стало намного лучше. Он ведь не обедал, а спиртное согрело и взбодрило, так что теперь он чувствовал себя вполне готовым к вечеринке. Хендерсон несколько раз прошелся по комнате, чтобы привыкнуть к новой одежде: оборачивал плащ вокруг себя, кривя рот в приличествующей вампиру кровожадной усмешке. Черт возьми, из него получится первоклассный Дракула! Он вызвал такси и спустился в вестибюль. Вошел шофер; Хендерсон поджидал его, завернутый в непроницаемо-черную ткань.

«Я хочу, чтобы вы отвезли меня», — произнес он низким голосом.

Шофер бросил быстрый взгляд на его длинную фигуру и моментально побледнел.

«Это что же такое?»

«Я вызвал вас», — угрожающе-торжественно объявил Хендерсон, едва удерживаясь от смеха. Давно уже он так не веселился! Он уставился на водителя, придав лицу кровожадное «вампирское» выражение.

«Да, да, все в порядке, босс. О'кей».

Водитель почти бегом направился к своей машине. Хендерсон неторопливо шествовал за ним.

«Куда поедем, босс, — ой, то есть, сэр?»

Он даже не повернул к Хендерсону искаженного страхом лица, когда тот называл адрес.

Такси рванулось с места, и Хендерсон не удержался от присущего всем настоящим вампирам глухого, наводящего ужас, смеха. При этих звуках водителя, очевидно, охватила паника, и он едва не превысил установленный в городе предел скорости. Хендерсон захохотал; впечатлительный водитель задрожал как в лихорадке. Запоминающаяся поездка! Однако финал превзошел все ожидания: когда они прибыли на место, и Хендерсон вышел из машины, дверца за ним моментально захлопнулась и водитель рванул с места, забыв о плате за проезд.

Должно быть, я вошел в роль, подумал он самодовольно, заходя в лифт.

С ним в кабине до самого верхнего этажа, где располагались роскошные апартаменты Линдстрома, поднимались ещё несколько человек. Всех их Хендерсон встречал на прошедших вечеринках, но ни один почему-то не узнал его. Это было даже приятно — сознавать, что с помощью нового плаща и устрашающей гримасы он способен полностью изменить свою внешность. Те, кто сейчас стояли рядом, были облачены в замысловатые костюмы: одна из дам загримирована под пастушку с картины Ватто, другая одета как испанская танцовщица, высокий мужчина изображал паяца, его спутник тореадора. Но Хендерсон легко узнал их всех, потому что эти дорогостоящие изыски — просто павлиньи перья, долженствующие подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки внешности, а не преобразить её по-настоящему. Большинство участников маскарадных увеселений, выбирая костюм, отдают дань своим подавленным желаниям. Женщины всячески подчеркивают свои прелести, мужчины демонстрируют мускулатуру, как этот бравый тореадор, или же пародируют упоение мужественностью. Их всех просто жалко: ничтожные глупцы, радостно стягивающие свои привычные респектабельные костюмы и вприпрыжку бегущие на заседание очередного тайного ордена, на любительский спектакль, или, как сейчас, на костюмированный вечер, чтобы дать хоть какую-то пищу воображению, задыхающемуся от серости обыденной жизни. Хендерсон часто думал, почему они никогда не разгуливают в таких вот павлиньих нарядах по улицам?

Разумеется, его спутники из высшего общества прекрасно выглядели в своих маскарадных облачениях, — пышущие здоровьем, холеные самцы и самки, розовощекие, полные сил. Такие полнокровные, сочные! Вот, например, какая прекрасная, крепкая шея, нежное горло! Он перевел взгляд на гладкие полные руки женщины рядом с ним, и долго не отрывал глаз. Потом наконец заметил, что все отодвинулись от него. Они сбились в углу, словно боялись его взгляда, гримасы, перечертившей лицо, его черного плаща. Все разговоры прекратились. Женщина подняла голову, словно хотела что-то сказать Хендерсону, но в это мгновение лифт остановился.

Что происходит? Сначала водитель, теперь эта женщина. Может быть он слишком много выпил?

Но на размышления времени уже не оставалось. Вот стоит Маркус Линдстром собственной персоной, и пытается втиснуть ему в руку бокал.

«А тут что у нас? А, инфернальный злодей!» — с первого взгляда видно, что Линдстром, как всегда на таких вечеринках, уже хорошенько нализался. Вокруг упитанного хозяина сегодняшнего маскарада словно клубилась завеса алкогольных паров.

«Ну-ка выпей, Хендерсон, дружище! А я — прямо из горлышка. Я сначала просто опешил при виде тебя. Как ты смог так загримироваться?»

«Загримироваться? На мне нет никакого грима!»

«Ох. Да, наверное. Как глупо с моей стороны. Да… глупо».

Хендерсон не мог поверить своим глазам. Неужели Линдстром и вправду сейчас отшатнулся от него? А в глазах толстяка действительно появилось что-то похожее на панику? Да ему просто спиртное ударило в голову, вот и все.

«Я… я. Ладно, ещё увидимся», — невнятно бормотал Линдстром, пятясь задом; он отвернулся от Хендерсона и поспешил к другим гостям. Хендерсон смотрел на затылок Линдстрома, на его мясистый загривок. Толстая белая шея, тесный ворот стягивал её, складки кожи выпирали наружу. И ещё там проходит вена. Вена призывно пульсирует на жирной шее Линдстрома. До смерти напуганного Линдстрома.

Хендерсон стоял в прихожей в полном одиночестве. Из комнаты доносились смех, звуки музыки. Знакомый шум вечеринки. Стоя у распахнутой двери, он никак не мог решиться войти. Отпил из бокала. Ром, и довольно крепкий. После всего, что он уже выпил, спиртное может ударить в голову. Но Хендерсон все равно опустошил бокал, не переставая размышлять о случившемся. В чем дело? В нем самом, его одежде? Почему все отшатываются от него? Может быть, он так вошел в роль, что бессознательно ведет себя как вампир? А слова Линдстрома о гриме.

Повинуясь внезапному импульсу, Хендерсон подошел к большому зеркалу, стоявшему в прихожей. Он качнулся, выпрямился. Прихожая ярко освещена, он стоит прямо перед стеклом, но ничего не видит.

Он не отражается в зеркале!

Из глотки вырвался тихий, зловещий смех. Он стоял, уставясь перед собой, и смеялся все громче и громче.

«Я пьян», — произнес он негромко. — «Конечно, пьян. Дома с трудом различал себя в зеркале. А сейчас допился до того, что вовсе ничего не вижу. Ясное дело, нализался. Вел себя, как дурак, пугал людей. Уже начались галлюцинации, вернее, я не вижу то, что должен видеть. А вот теперь появились призраки. Ангелы!»

Он понизил голос, прищурился. — «Точно, ангел. Уже стоит позади меня. Привет, ангел!»

«Привет».

Хендерсон резко повернулся, едва не упав. Девушка. На ней темный плащ; золотистые волосы, словно сияние, обрамляют прекрасное бледное лицо. Глаза небесной голубизны, губы цвета адского пламени.

«Неужели это не видение?» — мягко произнес Хендерсон. — «Или я, глупец, напрасно поверил в такое чудо?»

«Ваше чудо зовут Шейла Дарли; она как раз собиралась, с вашего разрешения, напудрить нос».

«Стивен Хендерсон любезно оставляет сие зеркало в вашем полном распоряжении».

Хендерсон немного отступил, не отрывая от неё глаз.

Девушка одарила его полукокетливой-полузадумчивой улыбкой. — «Никогда не видели, как женщины пудрятся?»

«Не думал, что ангелы тоже пользуются косметикой», — отозвался Хендерсон. — «Что ж, я ещё многого не знаю о жизни ангелов. С этой минуты я решил посвятить себя исследованию данной проблемы. Мне так много предстоит выяснить! Так что не удивляйтесь, если весь вечер я буду ходить за вами следом и заносить свои наблюдения в записную книжку».

«Записная книжка? У вампира?»

«О, я весьма интеллигентный вампир. Не имею никакого отношения к неотесанной банде неумытых уроженцев Трансильвании, которые только и умеют, что бегать по лесам. Когда мы познакомимся поближе, вы убедитесь, что я могу быть очень милым вампиром».

«Ну конечно, это видно с первого взгляда», — насмешливо произнесла девушка. — «Но подумайте: ангел и вампир! Странное сочетание, правда?»

«Мы можем делиться опытом», — объявил Хендерсон. — «Кстати, я подозреваю, что в вас таится что-то дьявольское. Скажем, этот темный плащ поверх белоснежного одеяния. Черный ангел! Что, если вы вовсе не спустились с небес? Возможно, у нас есть что-то общее».

Хендерсон произносил обычные салонные любезности, но в душе его бушевал ураган. Он вспомнил, что утверждал когда-то в спорах с друзьями; циничные выводы, в справедливости которых, казалось, убеждала сама жизнь.

В свое время он объявил, что любовь с первого взгляда — выдумка, существующая лишь в книгах и спектаклях, где такой драматический ход нужен для того, чтобы подстегнуть развитие сюжета. Он полагал, что люди именно оттуда узнают о подобной романтической ерунде, и сами себя убеждают в том, что так происходит и в жизни, хотя ощущают лишь обычную животную страсть.

Но вот появилась Шейла, белокурый ангел, и мрачные мысли, глупая возня с зеркалом, пьяная одурь — все стало неважным, исчезло, словно по мановению волшебной палочки. Теперь он мог думать лишь о ней, мечтать о губах, красных и сочных, как вишни, небесно-голубых глазах, о тонких как у фарфоровой статуэтки, белоснежных руках.

Очевидно, его взгляд выразил чувства, которые он испытывал, и девушка все поняла.

«Ну что», — тихонько произнесла она, — «надеюсь, осмотр вас удовлетворил?»

«О, это ещё мягко сказано, как и подобает настоящему ангелу. Но один нюанс в повадках небесных созданий мне особенно любопытен. Скажите, ангелы танцуют?»

«Какой тактичный вампир! Что ж, пройдем в комнату?»

Он взял её под руку, и они вошли в гостиную. Веселье было в полном разгаре. Напитки уже подняли праздничное настроение собравшихся до нужной высоты, но танцевальная фаза вечеринки кажется, завершилась. Небольшие группы, разбившись на парочки, разбрелись по комнате. Облюбовав себе укромные уголки, они, разгоряченные раскованной атмосферой, царящей здесь и спиртным, хихикали, хохотали, томно шептались. Неизменные «заводилы» развлекали желающих своими выходками. Везде чувствовался ненавистный Хендерсону дух бездумного, пустого, пьяного веселья.

Словно бросая им вызов, он выпрямился во весь рост, плотнее закутался в плащ; на бледном лице появилась зловещая «вампирская» усмешка. Он шествовал по комнате в мрачном молчании. Шейла, кажется, решила, что все это ужасно забавно.

«Покажи им настоящего вампира!» — хихикнула она, прижавшись к его руке, и Хендерсон повиновался. Он пронизывал проходящие мимо парочки пристальным гипнотическим взглядом, растягивал губы, демонстрируя жуткую вампирскую ухмылку женщинам. Там где он проходил, немедленно стихал веселый гул, разговоры прекращались, все поворачивались в его сторону. Он шествовал по огромной комнате, словно сама Красная Смерть. За ним тянулся шлейф шепотков, приглушенных вопросов.

«Кто этот человек?»

«Он поднимался на лифте с нами, и…»

«Эти глаза…»

«Вампир!»

«Хэлло, Дракула!» — перед ним возник Маркус Линдстром в компании довольно мрачной брюнетки в костюме Клеопатры: парочка выскочила навстречу Хэндерсону. Толстяк с трудом удерживался в вертикальном положении, его спутница и собутыльница была не в лучшем состоянии. В клубе Хендерсону нравилось общаться с трезвым Маркусом, но его всегда раздражало поведение Линдстрома на вечеринках. В таком состоянии его приятель становился особенно невыносимым, — он начинал хамить.

«Детка, хочу тебе представить моего очень-очень хорошего знакомого. Да, друзья и подруги, сегодня, в День всех святых, я пригласил на наш праздник графа Дракулу вместе с дочерью. Бабушку я тоже пригласил, но как назло она улетела на шабаш, вместе с тетушкой Джемаймой. Ха! Граф, познакомьтесь с моей маленькой подружкой».

Брюнетка, кривя рот, уставилась на Хендерсона.

«Оооо, Дракула, какие у тебя большие глаза! Оооо, какие у тебя большие зубы! Оооо.»

«Ну полно, Маркус», — попытался прекратить эту сцену Хендерсон. Но хозяин уже повернулся к собравшимся гостям и начал вещать на всю комнату.

«Друзья, рад вам представить единственного и неповторимого, подлинного вампира в неволе, — остерегайтесь подделок! Дракула Хендерсон, редчайший экземпляр кровососа обыкновенного, со вставными клыками».

При любых других обстоятельствах Хендерсон оборвал бы монолог Линдстрома хорошим ударом в челюсть. Но рядом стояла Шейла, а вокруг толпятся гости.

Лучше попытаться обратить все в шутку, высмеять эти неловкие потуги на остроумие. Он ведь вампир; почему бы не поступить как настоящий вампир?

Хендерсон улыбнулся девушке, потом повернулся к любопытным, нахмурился и провел руками по плащу. Только сейчас он заметил, что ткань по краям немного грязная или пыльная. Холодный шелк легко скользил между пальцев, длинная тонкая рука Хендерсона прикрыла черным одеянием грудь. Он словно закутался в ледяную тень. Это мгновенно придало уверенности в себе. Он широко раскрыл глаза и почувствовал, как все застыли, завороженные его горящим взглядом, Медленно разжал губы. Его охватило пьянящее ощущение собственной силы, власти над ними. И тогда взгляд притянула мягкая, толстая шея Линдстрома, синеватая вена, резко выделяющаяся на фоне бледной кожи. Он смотрел на шею Маркуса, сознавал, что внимание собравшихся приковано к нему, и непреодолимое желание закружило голову.

Хендерсон резко повернулся. Глаза его не отрывались от обильной плоти, от собравшейся в толстые складки кожи, от жировых валиков, подрагивавший на шее.

Руки сами собой протянулись вперед. Линдстром взвизгнул, словно пойманная крыса. Да он и есть жирная, вертлявая, гладкая белая крыса, полная свежей горячей крови. Вампиры жаждут крови. Крови, которая сейчас брызнет из шеи крысы, из голубоватой вены на шее визжащей от смертельного ужаса крысы.

«Свежая кровь».

Этот низкий глубокий голос принадлежал ему, Хендерсону.

Его руки крепко держали добычу.

Руки сами схватили шею жертвы в то мгновение, когда он произнес эти слова, руки чувствовали живое тепло, нащупывали вену. Хендерсон медленно опускал голову, все ближе и ближе к шее добычи; Линдстром начал дергаться в безнадежной попытке спастись, и руки теснее сомкнулись на его шее. Лицо добычи заливала багровая краска. Кровь приливает к лицу, — это хорошо. Свежая кровь!

Хендерсон открыл рот. Он почувствовал, как обнажились его зубы. Клыки почти касались жирной шеи, и наконец.

«Стоп! Хватит с него!»

Голос Шейлы — словно прохладное дуновение ветерка; кровавый туман рассеялся. Ее пальца сжимают руку. Хендерсон, словно выйдя из транса, резко поднял голову. Он отпустил Линдстрома, и тот, как мешок, повалился на пол с раскрытым ртом.

Все, как завороженные, смотрели на него: челюсти отвисли, лица искажены гримасой боязливого любопытства.

«Браво!» — шепнула Шейла. — «Он заслужил это, но ты напугал беднягу до смерти!»

Хендерсон с трудом взял себя в руки. Заставил губы растянуться в приятной улыбке, повернулся к толпе.

«Леди и джентльмены», — объявил он. — «Небольшая демонстрация, чтобы вы могли воочию убедиться в абсолютной справедливости утверждений нашего дорогого Маркуса. Я действительно вампир. Теперь, я убежден, больше никому из вас не угрожает опасность. Если среди собравшихся есть доктор, мы можем организовать переливание крови для пострадавшего».

С лиц понемногу исчезала гримаса страха, кое-где раздался смех. Обычная нервная реакция. Постепенно истерическое хихиканье перешло в здоровый хохот. Хендерсону удалось превратить инцидент в застольную шутку. И только глаза Маркуса по-прежнему выражали панический ужас. Он знал правду.

Но тут в комнату влетел один из «заводил» и привлек на себя всеобщее внимание. Он спустился на улицу, позаимствовал фартук и кепку у мальчишки продавца газет, напялил их на себя, и теперь бегал по комнате, размахивая стопкой газет.

«Экстра! Экстра! Свежие новости! Страх и ужас в День всех святых! Экстра!»

Смеющиеся гости расхватывали газеты. Какая-то женщина подошла к Шейле, девушка пошла за ней, ступая неуверенно, как во сне.

«Увидимся позже», — бросила она Хендерсону. Ее взгляд словно воспламенял. Но ужасное ощущение, охватившее его, когда в руках беспомощно трепыхался Линдстром, до сих пор не давало покоя. Как он мог сделать это?

Вопящий шутник подбежал, сунул ему газету, и Хендерсон машинально развернул её. «Страх и ужас в День всех святых», — так кричал псевдо-газетчик. Что там?

Он вгляделся. Читать было трудно, все расплывалось перед глазами.

Заголовок! Хендерсон едва не выронил листок. Это действительно экстренный выпуск. Он лихорадочно проглядывал заметку, и сердца все больше сжимал безнадежный страх.

«Пожар в магазине маскарадных костюмов… около восьми часов вечера вызвали пожарных… потушить не удалось… помещение полностью сгорело… ущерб достигает… Странное обстоятельство: владелец магазина неизвестен… обнаружен скелет под…»

«Нет! Не может быть!» — вырвался у него громкий возглас.

Он перечитал это место. В ящике с землей в подвале обнаружен скелет. Нет, не в ящике, — это был гроб. Еще два рядом оказались пусты. Скелет завернут в плащ, огонь не тронул его.

В конце приводились рассказы очевидцев, страшные заголовки к которым напечатали для пущего эффекта жирным шрифтом. Соседи боялись появляться рядом с домом. Там жили в основном выходцы из Венгрии; слухи о странных незнакомцах, посещавших магазин, случаях вампиризма. Один из местных жителей уверял, что там проходили тайные сборища какого-то ужасного культа. Суеверные сплетни о том, чем торговал владелец лавки: любовные зелья, амулеты из неведомых краев, необычные одеяния, обладавшие сверхъестественными свойствами.

Странная одежда, вампиры, плащи… глаза, его глаза!

«Это подлинный плащ».

«Я собираюсь вскорости оставить это дело. Вам он принесет больше пользы».

Обрывки воспоминаний вихрем пронеслись в голове. Хендерсон бросился в прихожую, к большому зеркалу.

На мгновение он замер там, затем вскинул руку, чтобы заслонить глаза и не видеть того, что бесстрастно показало ему стекло. Там не было его отражения.

Вампиры не отражаются в зеркале.

Вот почему он так пугал окружающих. Вот откуда странные желания при виде человеческой шеи. Он почти уступил им, когда схватил Линдстрома. Господи, что же делать?

Всему виной плащ, непроницаемо-черный плащ, немного испачканный по краям. Это земля, следы могильной земли. Когда холодный как лед плащ окутывал его, он внушал ощущения подлинного вампира. Проклятый кусок ткани, некогда обвивавший тело живого мертвеца, носферату. Рыжеватое пятнышко на рукаве — засохшая кровь.

Кровь. Хорошо бы снова увидеть кровь. Ощутить, как струится теплый жизнетворный красный ручеек.

Нет! Это безумие. Он пьян, он просто спятил.

«Ага. Мой бледнолицый друг, вампир».

Рядом снова стояла Шейла, и частые удары сердца заглушили панический ужас. При виде её сияющих глаз, жарких алых губ, приоткрытых в манящем ожидании, словно горячая волна затопила душу. Хендерсон посмотрел на хрупкую белую шею, окаймленную переливающейся чернотой плаща, и другое, страшное желание опалило все его существо. Любовь, страсть, и жажда.

Наверняка это отразилось в его глазах, но девушка не дрогнула. Она ответила ему взглядом, в котором горело то же пламя.

Шейла тоже любит его!

Не раздумывая, Хендерсон стащил с себя плащ. Ледяная тяжесть, сдавившая плечи, сразу исчезла. Вот и все! Какая-то часть его естества сопротивлялась, не желала, чтобы он освободился от сладкого плена. Но другого выхода нет. Это зловещая, проклятая ткань; он сейчас обнимет девушку, захочет поцеловать, и тогда.

Но он не смел даже думать, что могло произойти.

«Устал от перевоплощений?» — тихо спросила она и так же как он, одним движением сбросила свой плащ, представ во всем великолепии сияющей белизны своего одеяния ангела. Окаймленное золотым ореолом лицо, стройная фигуры были полны такой величественной в своем совершенстве красоты, что у Хендерсона невольно вырвался вздох.

«Ангел», — шепнул он.

«Дьявол», — смеялась она.

Словно какая-то неодолимая сила притянула их; они тесно прижались друг к другу. Хендерсон держал оба плаща. Их губы слились, и время остановилось. Так они стояли, пока группа гостей во главе с Линдстромом не ввалилась в прихожую.

При виде Хендерсона толстяк побледнел и съежился.

«Ты…», — прошептал он. — «Ты хочешь…»

«Просто уйти», — Хендерсон улыбнулся. — «Мы просто уходим».

Сжав руку девушки, он увлек её к лифту, и захлопнул дверь перед самым носом у бледного, оцепеневшего от страха Линдстрома.

«Ты действительно хочешь покинуть их?» — шепнула Линда, тесно прижавшись к его руке.

«Да. Но мы не спустимся вниз. Нет, мы не спустимся в мои владения, мы вознесемся к тебе, на небеса!»

«Садик на крыше?»

«Именно, мой бесценный ангел. Я хочу внимать тебе среди райских кущ, целовать, окруженный облаками, и…»

Лифт начал подниматься, его губы снова нашли её.

«Ангел и дьявол. Какой фантастический союз!»

«Я подумала то же самое», — призналась девушка. — «Интересно, что будет у наших детей, нимб или рожки?»

«Наверняка и то, и другое».

Они достигли пустынной крыши дома. Здесь безраздельно царил сегодняшний праздник.

Хендерсон сразу ощутил это. Там, в ярко освещенной огромной комнате, был Линдстром со своими друзьями из высшего света, бушевал маскарад. Здесь — ночь, мрачное величественное безмолвие. Слепящий свет, музыка, звон бокалов, гул разговоров, — все, что обезличивало праздники, делало их похожими один на другой, растворилось в первозданной темноте. Сегодняшняя ночь — особенная, и это чувствовалось здесь.

Небо было темно-голубым, а не черным, Как серые бороды нависших над землей гигантов, изумленно разглядывавших круглый оранжевый шар луны, собрались густые облака. Пронизывающий ледяной ветер, дующий с моря, наполнял воздух едва различимыми шепотками, которые принес с собой из далеких краев.

Небо, по которому летели ведьмы на шабаш. Колдовская луна, зловещая тишь, в которой едва слышалось бормотание нечистых молитв и заклинаний. Облака скрывали чудовищные лики тех, кто явился на зов из крайних пределов тьмы. Сегодня царство Хеллоуина. Сегодня День всех святых.

К тому же здесь чертовски холодно!

«Дай мне мой плащ», — шепнула Шейла. Он машинально протянул его, и великолепная черная ткань окутала девушку. Ее глаза манили, он был бессилен против их завораживающей силы. Дрожа, он поцеловал её.

«Ты замерз», — произнесла она. — «Надень свой плащ».

Да, Хендерсон. Надень его сейчас, когда ты не можешь оторвать взгляда от её шеи. А когда снова поцелуешь её, захочется прильнуть к нежному горлу. Она покорится, потому что жаждет любви, а ты примешь её дар, потому что жаждешь… ощутить вкус свежей крови. Ее крови.

«Надень его, милый, надень сейчас же», — настойчиво шептала девушка. Ее голос дрожал от лихорадочного нетерпения; глаза горели желанием, таким же сильным, как и его страсть.

Хендерсона била дрожь.

Закутаться в этот зловещий символ зла? Черный могильный плащ, плащ смерти, плащ вампира? Дьявольский плащ, наполненный собственной холодной, призрачной жизнью, которая обволакивает хозяина, чудовищно искажает лицо, рассудок, заставляет все существо содрогаться от неутолимой жажды?

«Вот так».

Тонкие нежные руки обвились вокруг него, набрасывая тяжелую ткань на плечи. Она застегнула плащ на шее, лаская, провела по горлу.

Хендерсона била дрожь.

Он ощутил, как все тело пронзил ледяной холод; потом он превратился в страшный жар. Он словно стал исполином. Лицо, помимо воли, исказила жуткая усмешка. Власть, абсолютная власть над смертными!

Рядом стояла девушка, её глаза звали, манили. Точеная белая шея, полная горячей жизненной силы, мускулы напряглись в ожидании. Она жаждала его, жаждала прикосновения его губ.

И зубов.

Нет. Этого не будет. Он любит её. Любовь должна победить безумие. Да, так и надо поступить. Не снимать плащ, одолеть его власть, чтобы обнять любимую, а не схватить как добычу. Он должен так поступить. Он должен проверить себя.

«Шейла», — смешно, каким низким стал его голос.

«Да, милый?»

«Шейла, я должен рассказать тебе все».

В её глазах светится ожидание, покорность. Она не станет сопротивляться, это будет так легко!

«Шейла, пожалуйста, выслушай меня. Ты читала газету».

«Да».

«Я… Я получил этот плащ там. В магазине, который сгорел. Мне трудно все объяснить внятно. Ты видела, что я сделал с Линдстромом. Тогда я чуть было не довел дело до конца, понимаешь? Я хотел… укусить его. Когда я ношу чертов плащ, то чувствую себя так, будто я — одно из этих созданий».

Почему её взгляд не изменился? Почему она не отшатнулась от него, охваченная ужасом? Боже, какая ангельская невинность! Какая доверчивость! Почему она не бежит отсюда? Ведь он в любой момент может не совладать с собой и схватить её.

«Я люблю тебя, Шейла. Верь мне. Я люблю тебя».

«Знаю». — Ее глаза мерцают в лунном свете.

«Я хочу проверить себя. Хочу твердо знать, что моя любовь сильнее, чем эта… эта вещь. Сейчас я поцелую тебя, не снимая плаща. Если не выдержу, обещай мне, что вырвешься и убежишь, — быстро, как только сможешь. Надо, чтобы ты поняла, почему я так поступаю. Я должен встать лицом к лицу с этой страшной силой, бороться с ней, и доказать, что моя любовь к тебе настолько чиста, непобедима. Ты боишься?»

«Нет». — В её глазах светилось прежнее желание. Если бы она только знала, что сейчас делается с ним!

«Ты ведь не думаешь, что я сошел с ума? Я разыскал тот магазин, хозяин казался таким страшным маленьким старичком, — и он дал мне плащ. Даже сказал, что это подлинный плащ вампира. Я думал, что он шутит, но сегодня увидел, что не отражаюсь в зеркале, а потом чуть не прокусил вену на шее Линдстрома. Теперь я хочу тебя. Но я должен проверить свою выдержку».

«Ты не сошел с ума. Я все понимаю. Я не боюсь».

«Тогда…»

Губы девушки приоткрылись в призывной, вызывающей улыбке. Хендерсон собрал все силы, наклонился к шее любимой, борясь с собой. На мгновение он застыл так, освещенный призрачным светом оранжевой луны, его лицо исказилось.

А девушка манила его дразнящим взглядом.

Ее странные, неестественно красные губы раздвинулись, тишину нарушил насмешливый серебристый смех, белоснежные руки оторвались от черного как ночь плаща и ласково обвили шею Хендерсона.

«Я все знаю… я сразу все поняла, когда посмотрела в зеркало. Поняла, что ты носишь такой же плащ, достал его там же, где я достала свой…»

Странно, она притянула его к себе, но губы её ускользнули от поцелуя, Он застыл, ошеломленный её словами. Горло обожгло ледяное прикосновение маленьких острых зубов, он почувствовал странно умиротворяющий, ласковый укус; потом вокруг опустилась вечная тьма.

ТЕЛО И РАЗУМ

(совместно с Генри Каттнером)

(The Body and the Brain, 1939)

Перевод К. Луковкина

Доктор Отхо улыбнулся своему отражению, когда перерезал себе горло перед зеркалом.

Ему было трудновато обращаться с хирургическим ножом. От-хо обнаружил, что его рука нервно дрожит, но несмотря на это, он осторожно примерил клинок к сонной артерии. Откинулся на спинку стула. Почувствовал, как стальное лезвие впивается в натянутую кожу. Закрыл глаза. Теперь он должен был обратиться к инстинкту. Отхо напряг мышцы предплечья, глубоко вздохнул и быстрым движением отделил голову от тела.

После первого надреза он не почувствовал никакой боли. Когда доктор открыл глаза, он — по крайней мере, его голова — уже лежала в контейнере, стоящем на подушке с одеялами, готовая к съемке. Он, или, вернее сказать, глаза его головы, посмотрели в зеркало, помещенное на тумбочке. Голова свободно плавала в контейнере, наполненном серой, пузырящейся жидкостью, в которой свободно колыхались концы артерий.

Отхо торжествующе, с облегчением вздохнул, когда понял, что все идет по плану. Было невероятно ощущать, как сознание вернулось к нему в полном объеме. Он боялся визуальных расстройств, вызванных шоком или проблемами со слухом. Но его ощущения по-прежнему были похожи на те, которые он имел раньше. Он не испытывал ни раздражения, ни боли, хотя и чувствовал окончания артерий.

Доктор Отхо дышал, и пузырьки в серой жидкости увеличивались в количестве. В зеркале он увидел, что его губы побледнели. Пот выступил на лбу. Его запоздало охватил холодный ужас при виде этого жуткого зрелища: голова без тела, плавающая в контейнере, стоящем на подушке, а кромка его шеи пропитана сероватым веществом.

Отхо словно сам напоминал себе о проявленной смелости и отваге. Было ли это зрелище более фантастичным или ужасающим, чем куриное сердце, бьющееся в физиологическом растворе? Он огляделся и ощутил полную меру своего триумфа. Торжество, да, но и ужас, который охватил него, несмотря на научную обоснованность происходящего.

Потому что здесь, в этом люксе отеля в Праге, что-то похрапывало на полу, что-то, что не имело головы! Тело доктора Отхо, стоявщее на четвереньках, вытирало багровую лужу крови, отражающую свет. Доктор вздохнул.

Что-то словно щелкнуло. Кровь брызнула из обнаженных артерий тела. Раствор X-2 должен был быть применен немедленно, прежде чем подтирать следы крови! В противном случае тело могло истечь кровью до смерти. Тело встало, словно согласившись с этой мыслью и, вытянув руки, направилось к шкафу, где лежал лоток серой субстанции.

Одна рука обмакнула ватный тампон в сыворотку и приложила его к шее. Кровотечение остановилось почти мгновенно. X-2 обладал почти магическими целебными свойствами.

В течение нескольких недель Отхо вводил сыворотку, полученную из X-2, в спинной мозг. Эта субстанция сохраняла жизнь в теле после обезглавливания. Хоть X-2 не мог создать жизнь, но был способен укрепить и сохранить ее, по крайней мере, в течение нескольких часов.

Сыворотка X-2 в теле Отхо продлила бы ему жизнь до тех пор, пока его задача не будет выполнена. Теперь тело на автомате заканчивало вытирать кровь, а потом снова уложило ковер на место, тем самым скрывая оставшиеся следы.

Затем, когда оно повернулось, чтобы приблизиться к кровати, Отхо вздрогнул. Его бледные руки вернули подушки на место под одеялами и уложили покрывало вокруг шеи доктора. С контейнера-подноса, полностью скрытого простынями, Отхо снова посмотрел в зеркало. Выглядело так, словно он спокойно лежал в постели, а его голова уютно покоилась на подушке. Хорошо!

Тело на секунду остановилось перед ним, и у доктора возникло чувство страха. Оно не должно так колебаться или забывать детали! Иначе.

Но доктор не допускал подобной мысли. Снова он вздохнул с облегчением, когда тело направилось к стопке женской одежды. Оно облачилось, надело шляпу на затылок. Края вуали изящно нависали над металлической маской, подумал доктор. Тело имитировало соблазнительную женщину, выглядевшую вдовой. Отхо хихикнул при мысли о том, к чему может привести с ней флирт на улице. Какой приятный сюрприз будет для человека, который раскрыл бы объект своей игривости! Такая вероятность может серьезно поставить под угрозу все его планы. Этого не должно произойти. Доктор Отхо тщательно продумал все детали. Теперь он не мог потерпеть неудачу!

На его лице мелькнула решительность, когда псевдо-женская фигура направилась к двери. Руки нащупали рукоятку, и безголовое тело доктора Отхо покинуло комнату. Дверь закрылась, и в вестибюль с точностью машины вошел человеческий автомат. И это была действительно машина… для убийства, подумал Отхо. Сейчас ему не хватало времени. Доктор Отхо философски смирился со своей судьбой. Теперь все находилось в руках судьбы, точнее, ее рук. Потому что в сознании доктора Отхо тело воплощало судьбу.

О, как он трудился, разрабатывал свои планы и страдал! В те ранние дни в Вене и в годы обучения в Сорбонне все страдания его профессиональной карьеры промелькнули перед глазами. Затем ему улыбнулась удача — его назначили в качестве помощника Саволи, крупнейшего в мире специалиста по мозгу!

В течение трех лет они сблизились с Саволи, делились своими разработками и стали друзьями. Вместе они усовершенствовали формулы X-1 и Х-2, а доктор Отхо плотнее занимался изучением русских методик, разработанных Павловом и Каррелем. Он исследовал принцип сохранения живых организмов в жидкостях.

Ученые сумели поддерживать жизнь в головах собак, купающихся в солевых растворах, причем на неопределенный срок. Благодаря различным нервным стимулам головы собак ели, дышали и даже лаяли. Ощущения животных оставались неизменными. Вот что понял Отхо. Ему даже удалось сохранить живыми тела! В признанных учёным сообществом работах, опубликованных до сего момента, новаторы описывали лишь предание телам подобия жизни. Но Отхо сделал невозможное: у него тела собак выживали! Плававшие в ваннах и обработанные инфракрасными лучами, они реагировали на внешние раздражители.

Затем доктор Саволи усовершенствовал солевые растворы, добавив эти формулы X, способные поддерживать жизнь на неопределенный срок.

Серая масса булькающей жидкости содержала компоненты, способные сохранить вечную жизнь. X-l оказался идеальной жидкостью для поддержания жизнеспособности и головы, и мозга, в то время как X-2 больше подходил для тела.

При эксперименте на птицах голова помещалась в сосуд X-l с артериями, погруженными в жидкость. Кровотечение прекращалось, и жизнь продолжалась. Различные искусственные процессы позволяли живому существу питаться, глотать и кричать.

X-2 наносился на шею, останавливая кровотечение. Тело помещали в стеклянную клетку, где его искусственно кормили, чтобы поддерживать нормальное состояние.

Доктор Саволи сделал важное открытие. После долгих экспериментов на шимпанзе он готовился опубликовать результаты своей работы.

А доктор Отхо, который усовершенствовал первоначальную технику сохранения тела, останется в стороне от лавров, приписываемых Саволи. Возможно, его ждала лишь мимолетная слава. Но это было ничто по сравнению с деньгами и влиянием, которых Отхо желал прежде всего, и которые принадлежали ему по праву.

Если бы секрет формул сохранился, они могли бы принести целое состояние. Но Саволи настаивал на публикации формулы целиком, ничего не скрывая.

Когда Отхо упомянул о том, какое богатство их ждет, Саволи рассердился, оскорбив его и заявив об их «долге перед наукой и человечеством». К черту человечество! Отхо хотел пожинать плоды своего труда, и Саволи, если он откажется, следует безжалостно убрать с дороги.

Да, Саволи должен умереть. И Отхо снова займет свое место по праву. Он долго размышлял над этим. Его почти поэтическая натура радовалась разработанному им плану. Саволи погиб бы от рук обезглавленного тела, управляемого препаратом X-2. Отхо думал о других, более простых способах, но отбросил их всех. Он предпочитал поэтическую справедливость. Кроме того, этот способ позволил бы ему получить совершенно бесспорное алиби.

Отхо задумался. Он знал, что должен сделать, оценил риски, но был уверен в собственной силе.

Злоумышленник тайно проводил эксперименты на крысах и собаках. Он обнаружил, что X-2 быстро исцеляет раны; на самом деле, через неделю все следы шрамов исчезают на шее обезглавленного животного. Ткань обычно отслаивалась без опасности заражения. Таким образом, если бы снова подключить артерии, наверняка реально в любой момент вернуть отрезанную голову телу. Отхо так и поступил. Сначала он проделал эксперимент с крысой. Зверек выжил. Операция на собаке оказалась более сложной, но эффективность метода Отхо также возросла. Затем он был вынужден совершить в глазах науки постыдный поступок. Привез домой бродягу и использовал топор.

Через несколько часов он начал операцию, но, к сожалению, потерпел неудачу. Второй образец, однако, выжил. Рана закрылась, тело было восстановлено, и все работало нормально. Неделя прошла без малейших проблем, и всё благодаря свойствам препарата.

Затем Отхо прикончил подопытного, чтобы избавиться от него. Он не должен был рисковать из-за появления слухов. Саволи ни о чем не подозревал.

Итак, Отхо преуспел! Хирургическая процедура скоро будет революционизирована его открытием. Саволи умрет, а Отхо объявит миру вторую часть своей теории. Затем он сможет свободно экспериментировать с осужденными преступниками. Слава? Он был бы признан научным гением. Если бы раствор использовали как антисептик, он бы принес Отхо миллионы.

Негодяй легко спланировал все остальное. Он вряд ли мог позволить себе промах. Все зависит от него. Но он верил в свою теорию. Она оказалась относительно простой. Он использовал бы свое тело для убийства, а его мозг остался бы далеко от места преступления.

Весь процесс убийства должен быть основан на инстинкте. От этого зависит девяносто процентов успеха любого обычного человека. Мы одеваемся по утрам, бреемся, едим, прикуриваем, все это делается в основном без каких-либо конкретных мыслей.

Шаги или жесты известны организму, который их помнит. Моторика тела привыкла реагировать на определенные раздражители. Спинной мозг контролирует большинство ручных реакций, поскольку головной мозг бесконечно занят мыслями.

Если лунатики движутся по привычке, если слепые действуют синхронно, почему бы не научить тело рутине, которой оно будет следовать после этого по памяти? Это можно было сделать, подумал Отхо.

Несколько месяцев назад он начал обучение. С закрытыми глазами, умом в другом месте, он научился передвигаться по привычке в своей комнате в полусознательном состоянии. Около полуночи, когда улицы были пустынны, он тренировался, чтобы пересечь три квартала, которые отделяли его от лаборатории Са-воли. Пока Саволи спал, усыпленный мощным снотворным, Отхо разрабатывал свои планы. У него был ключ, и тело Отхо постепенно усвоило процедуру автоматического проникновения в лабораторию. Оно выучило, как проникнуть в спальню Саволи на втором этаже и найти кровать доктора. Затем Отхо натренировал свое тело для убийства. Его руки выучили все детали операции: как установить голову на кровать, поместить ее в контейнер с раствором, натянуть одеяла, очистить окровавленный пол и одеться как женщина. Следуя плану Отхо, тело отправилось бы в обитель Саволи, чтобы выполнить свою миссию.

Преступление само по себе оказалось бы трудновыполнимым, так как обезглавленное тело обязательно действовало бы неуклюже. Оно не смогло бы прицельно стрелять или колоть. Но Са-воли принимал сильные снотворные препараты и спал у открытого окна. Может быть, что-то схватит и выбросит его на улицу. Грубый, но простой прием.

Затем тело вернется и зафиксирует концы артерий головы От-хо на собственной шее. После этого мозг Отхо снова будет контролировать свое тело. Решение, ответственное за все остальное. Через неделю доктор Отхо снова появится в мире, анемичный и усталый, хотя и совершенно здоровый. Его шея будет обмотана черным шарфом, чтобы показать степень его горя от смерти его друга и брата, который погиб в ту же ночь, когда Отхо заболел.

Его алиби было бы идеально: видна голова, в то время как подушки были уложены по форме его тела под одеялами.

В этот момент он повернул бы голову и, стиснув зубы, дернул бы шнур, чтобы позвать своего слугу, Кляйна. Отхо, изменив свой голос так, как будто он утробный, объявил бы ему о своей болезни и просьбе не беспокоить в течение нескольких дней. Таким образом, показания Кляйна подтвердят его алиби.

План казался рискованным, но гениальным. Отхо тщательно выбирал время. Он принес женскую одежду, и приступил к реализации плана. На данный момент все шло хорошо. Его теория оказалась точной. Тело следовало его указаниям.

Доктор Отхо бросил взгляд на будильник на тумбочке. Он должен был полностью координировать всю оставшуюся операцию. Все должно было закончиться за двадцать минут. В 0:14 он позвонит своему слуге, а в 0:15 тело Саволи должно оказаться разбитым на улице в нескольких сотнях метров от него.

На часах было 0:13. Тело должно было стучать в дверь дома Саволи.

У Отхо сжалось горло в ожидании прихода Кляйна.

Тело поднималось по ступенькам в темноте. Глаза были не нужны. 0:14. Отхо зажал телефонный шнур между челюстями и потянул его.

Тело проникло в комнату Саволи и подошло к кровати, в которой лежал доктор. Его вытянутые руки схватились за волосы..

— Вы звонили, майн херр? — спросил глупый Кляйн, встав в дверях.

Какой дурак! Его голубые глаза смотрели на кровать, ничего не видя.

— Да, звонил.

Несмотря на это, Отхо был удивлен тонкими модуляциями своего голоса. Конечно, он стал глубже и слабее; но длительные упражнения сделали его почти слышным. Разница вполне соответствовала болезни в качестве его алиби.

— Я звонил, потому что не очень хорошо себя чувствую. Думаю, заболел гриппом. Наверно я пролежу в постели несколько дней, поэтому ваши услуги мне не понадобятся, пока не стану на ноги.

— Очень жаль, — сказал Кляйн. (Ему было очень жаль, старому идиоту!) Могу я что-нибудь сделать, доктор? Нужно ли мне позвонить доктору Саволи, чтобы предупредить его?

Внезапная вспышка ужаса схватила Отхо, когда он ответил, слишком поспешно:

— Не стоит, Кляйн. Я уже сказал ему сегодня днем. Теперь уходите.

Слуга недоумевающе пожал плечами и вышел из комнаты. От-хо с облегчением услышал шум его шагов в холле.

0:15. Никто не слышал криков доктора Саволи, когда тело волокло его за волосы к окну. Оно подняло хрупкого доктора и бросило его в темную пустоту ночи.

Отхо облегченно вздохнул. Теперь все должно быть кончено. Его жирное лицо злорадно гримасничало. Саволи заслужил свою судьбу. Отхо усмехнулся. Как иронично было видеть, что то, чье существование Саволи отказался признать, оказалось ответственным за его смерть!

0:22. Теперь тело должно вернуться.

Так, что это было?

В фойе внизу прозвучал звонок телефона. Лоб Отхо сморщился от досады. Повинуясь привычке, он почувствовал потребность почесаться, столь характерный ему жест в момент нервозности. Это заставило его улыбнуться.

Но его беспокоил телефон. Что-то пошло не так? На ступеньках раздались шаги. Затем в дверь застучали… его охватила паника, но нужно сохранять спокойствие. С большим усилием воли он спросил:

— Входите.

Кляйн, слуга, вошел в комнату. Казалось, он задыхается.

— Кажется, я сказал тебе уходить домой! — огрызнулся Отхо.

— Майн герр, когда я уходил, зазвонил телефон, — пробормотал слуга. — Я уйду, как только передам вам сообщение.

Едва осмеливаясь произнести эти слова, Отхо прошептал:

— Кто это был?

— Доктор Саволи, сэр.

0:22. Доктор Саволи? Но тело уже убило доктора Саволи. Это было невозможно. Саволи погиб.

— Да, доктор Саволи. Он казался расстроенным и хотел, чтобы вы немедленно пришли к нему в гости. Поработав допоздна, он удалился, приняв таблетки. Он не думал, что сможет вообразить то, что сказал.

— То, что сказал?

— Это трудно объяснить, герр доктор, потому что он был несколько непоследователен. Кажется, он думает, что большая дама, одетая в черное, вошла в его дом, чтобы сорвать с него парик. Когда он встал, она убежала. Расстроенный этим инцидентом, он хотел знать, есть ли у вас ключ от его дома.

— Его… парик!

Отхо издал истерическую смесь смеха и воплей, которые не мог контролировать. Каждый раз в районе шеи вспыхивали маленькие очаги боли.

Саволи носил шиньон. После всех этих лет он никогда не замечал этого! Тело должно было схватить Саволи за волосы, а у него был парик! Гротеск… крах… парик.

— Уходи! — крикнул он слуге, потрясенному отношением хозяина к себе. Кляйн не стал больше ничего спрашивать.

Долгое время, Отхо лежал без движения. Голова сильно болела. После всех этих усилий! Все было потеряно.

Как он может начать все сначала? Тело вернется, и он будет следовать остальной части плана, как и ожидалось. Через неделю он вернется на свое место. В дверь снова постучали.

0:26. Входная дверь щелкнула. Кляйн ушел. Дурак выглядел очень обеспокоенным, и хотелось надеяться, что он больше не вернется.

0:27. Теперь тело должно вернуться.

Отхо снова охватил страх. Тысячи ужасных предположений, словно раскаленные угли, обожгли его. Возможно, за телом следили или узнали его? Оно упустило порядок действий из-за неудачной попытки? Кляйн встретит его на улице? Тело оставило следы, или Саволи обо всем догадался? Что же произошло?

Возможно, оно упустило последовательность операций. Почему все пошло не так, как планировалось? Доктор Отхо был озадачен. Он всё думал и думал почесывающейся головой. Его маленькое круглое лицо окрасилось румянцем, когда он смотрел на дверь в ожидании.

Привычка… это не сработало. Он вспомнил, что тело начало чистить пол от крови, прежде чем применило раствор X-2. Привычка — это недостаток. Тело может приобретать память, но по заданному порядку. А это требует логики мозга. Сначала тело принялось за уборку, а затем использовало сыворотку. Оно не забыло, но изменило порядок.

Чудовищная мысль… неудача с париком. Обратная последовательность действий. Не вернется ли оно и.

0:30. Снова раздался приглушённый шум, тяжелые и механические шаги. Лестница скрипела, так же как и ступеньки дома Са-воли. Дверь открылась.

Привычка… а ведь эта комната была похожа лабораторию Са-воли! Отхо лежал в постели, как и Саволи! У тела не было разума, чтобы контролировать порядок действий, но сам акт должен быть совершен!

Когда дверь открылась, доктор Отхо заорал фальцетом. В комнату вошло его собственное безголовое тело! Маска и вуаль склонились над ним, и доктор заметил, что тело двигается очень медленно, словно озадаченно. Из-за провала в механической памяти?

Безымянный ужас сбил доктора Отто с толку, когда тело дошло до его постели. Он услышал свой крик, когда тело склонилось над подушкой. Его собственные руки шарили в воздухе, вытянувшись вперед. Нащупали его волосы. С ужасающим сосущим звуком концы артерий вырвались из раствора. Крики превратились в шипение из перерезанного горла Отхо, когда он увидел, что комната вращается вокруг него. Распахнулись темные зияющие окна, и навстречу ему устремилась пустота.

Все смешалось.

Кляйн, все еще очень обеспокоенный, в сопровождении доктора Саволи, прибыл во двор дома с началом криков.

На крыльце они увидели что-то лежащее посреди серой лужи на полу. Только позже им удалось определить его происхождение.

Не обращая внимания на этот предмет, они поднялись по ступеням лестницы, чтобы засвидетельствовать впоследствии окончательную картину произошедшего.

Черное безголовое существо стояло перед открытым окном, с поднятыми руками, будто только что бросило что-то в пустоту. Когда оба мужчины вошли в комнату, тело медленно рухнуло на пол.

И при падении оно опустило руку в неожиданном жесте, а пальцы лихорадочно хватали воздух над перерезанной шеей… как будто тело тщетно пыталась почесать голову, которой не было.

ТОТЕМНЫЙ СТОЛБ

(The Totem-Pole, 1939)

Перевод К. Луковкина

Артур Шурм принадлежал к огромной армии неизвестных — к этому могучей громаде незаметных людей, в которую входят кондукторы трамваев, ресторанные бармены, лифтеры, посыльные, театральные билетеры и другие государственные служащие в униформах своих профессий, лица которых, кажется, никогда не замечаешь; их одежда — признак служебного положения, а внешность никак не запоминается.

Артур Шурм был одним из таких людей. Если быть точнее, он работал в музее, и, конечно, не существует такой работы, которая делала бы человека менее заметным. Можно было бы обратить внимание на голос бармена, когда он ревет «Две глазуньи и чашку кофе!»; можно наблюдать за поведением посыльного, когда он задерживается за чаевыми; можно, пожалуй, отметить особенно откровенное подхалимство отдельного швейцара, когда он ведет своего клиента по коридору. Но смотритель музея, кажется, вообще никогда не разговаривает. В его поведении и манерах нет ничего, что могло бы произвести впечатление на посетителя.

Кроме того, его личность полностью затенена фоном, в котором он движется — огромным дворцом смерти и разложения, каким является музей. Из всей этой неопознанной армии смотритель музея, без сомнения, самый скромный образец. И все же факт остается фактом: я никогда не забуду Артура Шурма. Хотя мог бы.

1.

Я стоял в таверне у стойки бара. Неважно, что я там делал — скажем, искал местный колорит. По правде говоря, я ждал девушку, а она меня бросила. Это случается со всеми. Во всяком случае, я стоял там, когда в комнату ворвался Артур Шурм. Я уставился на него, что вполне естественно. В конце концов, смотрителя музея ни с кем не спутаешь. Это маленький человечек в синем мун-дире-совершенно неописуемом, лишенном кричащей пестроты полицейского мундира или величавых пуговиц, украшающих пожарного. Смотритель музея в своем неприметном одеянии неподвижно стоит в тени перед мумиями или геологическими образцами. Он может быть старым или молодым, его просто никогда не замечают. Он всегда двигается медленно, тихо, с видом абстрактной задумчивости и полного пренебрежения времени, которое кажется неотъемлемой частью музейного фона.

Поэтому, когда Артур Шурм вбежал в таверну, я, естественно, обернулся и уставился на него. Я никогда раньше не видел такого. Однако были и другие поразительные детали, которые подчеркивали его появление. Например, то, как дергалось его бледное лицо, как закатывались налитые кровью глаза, — все это невозможно было не заметить. И его хриплый голос, жадно хватающий ртом воздух, наэлектризовал меня.

Бармен, учтивый, как все слуги Бахуса, и бровью не повел, наливая виски. Артур Шурм залпом осушил свой бокал, и по выражению его глаз сразу стало понятно, что нужен второй. Его налили и так же быстро выпили. Тогда Артур Шурм положил голову на стойку и заплакал. Бармен вежливо отвернулся. Ничто не может удивить трактирщика. Но я был единственным посетителем, и спустившись по перилам, решил подставить ему жилетку.

— Налейте еще, — сказал я, жестом приказав прислужнику Силена наполнить наши бокалы. — В чем дело, приятель?

Артур Шурм смотрел на меня сквозь слезы, но не с печалью, а с мучительным воспоминанием. Я чувствовал этот взгляд, устремленный из налитых кровью глаз, которые повидали слишком много. Знал, что этот человек не может сдерживать подобные воспоминания в себе. Сейчас он поведает свою историю. И когда Шурм выпил третью порцию, так и случилось.

— Благодарю. Спасибо, мне это было нужно. Наверное, я очень расстроен. Извините.

Я ободряюще улыбнулся его бессвязному лепету. Он взял себя в руки.

— Смотрите сюда, мистер. Давайте поговорим. Мне надо с кем-то поговорить. Потом я пойду и найду полицейского.

— У вас какие-нибудь неприятности?

— Да. Нет. Это не то, что вы думаете. Не та проблема. Понимаете, о чем я? Сначала мне нужно кое с кем поговорить. Потом я вызову полицию.

Я снова наполнил бокалы и отвел Шурма в кабинку, где бармен не мог подслушать. Шурм сидел и дрожал, пока я не потерял терпение.

— Итак, — сказал я отрывисто. Твердость моего голоса была именно тем, в чем он нуждался. Ему нужна была ярко выражен ная уверенность в своих силах, так как не терпелось выговориться.

— Я скажу вам прямо. Ровно так, как все и произошло. Тогда вы можете судить о том, что из всего этого выходит. Расскажу вам все с самого начала, мистер.

Господи, как он испугался!

— Меня зовут Артур Шурм. Я смотритель общественного музея на этой улице, вы наверняка знаете это место. Я работаю там уже шесть лет, и у меня никогда не было проблем. Спросите любого, бывали ли из-за меня проблемы. Я не сумасшедший, мистер. Они думали, что я спятил, но это не так. После сегодняшнего вечера я смогу доказать, что со мной все в порядке, но есть еще кое-что, сводящее с ума. Вот что меня беспокоит. Это и способно свести с ума.

Я ждал продолжения, и Шурм зачастил:

— Как я уже сказал, оно находилось здесь с самого начала. Я шесть лет работаю на втором этаже в отделе этнологии американских индейцев. Зал номер 12. Все было хорошо до прошлой недели. Тогда-то и принесли тотемный столб. Да, столб!

У него не было причин кричать, и я сказал ему об этом.

— Простите. Но я должен рассказать тебе о нем. Это шошунак-ский индийский тотемный столб с Аляски. Доктор Бейли привез его на прошлой неделе. Он был в экспедиции где-то в горах, где живут индейцы шошунаки. Это вновь открытое племя или что-то в этом роде; я мало что о них знаю. Итак, доктор Бейли отправился туда с доктором Фиском, чтобы приобрести кое-что для музея. А на прошлой неделе доктор Бейли вернулся домой с тотемным столбом. Доктор Фиске умер в экспедиции. Умер, понимаете?

Я не понял, но заказал еще выпивки.

— Этот тотемный столб, который привез, он сразу же установил в зале американских индейцев. Столб был новый, вырезанный специально для него шаманами племени. Высотой около десяти футов, с лицами по всей поверхности — вы знаете, как выглядят такие столбы. Ужасная вещь.

Но Бейли гордился этой штукой. Гордился тем, чем занимался в стране шошунаков, вернувшись с грудой керамики, рисунков и прочих редкостей, новых для исследователей и крупных профессоров. Он собрал всех специалистов, чтобы они посмотрели на это, и, я думаю, он написал статью о обычаях шошунаков для какого-то официального отчета. Бейли такой человек, очень гордый, и я всегда его ненавидел за эту черту характера. Жирный, заплывший салом мужик, вечно ругал меня за то, что я не вытирал пыль. Правда, он был без ума от своей работы.

Как бы то ни было, Бейли страшно озаботился своими открытиями и, похоже, даже не сожалел о смерти доктора Фиске на Аляске. Кажется, через несколько дней у Фиске началась какая-то лихорадка. Бейли никогда не говорил об этом, но я точно знаю, что Фиске выполнил большую часть работы. Видите ли, он был первым, кто узнал об индейцах шошунаках, и отчего-то попытался сбежать из экспедиции. Бейли прибыл недавно и пользуясь случаем, стал трезвонить, заявляя, что якобы все достижения экспедиции — целиком его заслуга. Он приводил посетителей, чтобы показать этот уродливый тотемный столб и рассказать, как его сделали специально для него благодарные индейцы и подарили ему перед отъездом домой. О, он был очень самоуверен!

Я никогда не забуду тот день, когда мы впервые установили тотемный столб и я хорошо его рассмотрел. Я достаточно привык к диковинным вещам в силу специфики своей работы. Но, мистер, одного взгляда на этот тотемный столб было достаточно. Меня от него коробило.

Вы вообще видели эти столбы? Ну, по крайней мере ничего подобного этому. Вы знаете, что значит столб — это символ племени, что-то вроде герба, состоящего из изображений медвежьих богов, бобров и совиных духов, одно поверх другого. Этот тотемный столб был другим. Это были просто лица; шесть человеческих лиц, одно поверх другого, с руками, торчащими по бокам.

И эти лица были ужасны. Большие красные глаза, оскаленные желтые зубы, похожие на клыки; все лица оскаленные и коричневые, глядящие так, что казалось, будто они смотрят прямо на тебя. Когда около полудня тени падали на столб, все еще можно было видеть глаза, светящиеся в темноте. Говорю вам, в первый раз я так испугался.

После установки вошел доктор Бейли, толстый и щеголеватый, в новом костюме, и привел с собой кучу профессоров и разных шишек, и они стояли вокруг столба, а Бейли тараторил, как обезьяна, только что нашедшая новый кокос. Он вытащил увеличительное стекло и стал возиться с ним, пытаясь определить дерево и вид используемой краски, и хвастался, что шаман, Шоуги, сделал это в качестве особого прощального подарка и заставил людей племени работать день и ночь, чтобы вырезать столб.

Я слонялся вокруг и слушал его болтовню. Все равно в музее было безлюдно. Бейли рассказывал, как индейцы вырезали эту штуку в большой хижине шамана, работая только по ночам, с семью кострами вокруг, чтобы никто не мог войти. Они жгли травы в огне, чтобы призвать духов, и все время, пока они работали, люди в хижине молились вслух длинными песнопениями. Бейли утверждал, что тотемные столбы — самое священное, что есть у шошунаков; они думали, что души их умерших вождей уходят в столбы, и каждый раз, когда вождь умирал, перед хижиной его семьи ставили такой столб. Шаман Шоуги должен был вызвать дух мертвого вождя, чтобы тот поселился на столбе, и для этого требовалось много песнопений и молитв.

О, это было интересно. Бейли выложил многое из того, что знал, и все были впечатлены. Но никто из них не мог понять, как был сделан столб, был ли это единый кусок дерева или цепь из кусков. Они также не выяснили, что это было за дерево, и какой краской, использованной для украшения этих уродливых голов, оно покрыто. Один из профессоров спросил Бейли, что означают лица на этом шесте, и Бейли признался, что не знает — это была просто особая работа, выполненная шаманом, чтобы сделать ему прощальный подарок перед отъездом. Но все это заставило меня задуматься, и после того, как толпа ушла, я еще раз взглянул на столб. Я тоже хорошенько осмотрел его, потому что кое-что заметил.

Он помолчал.

— Дальнейшее может показаться вам долгим и глупым, мистер, но у меня есть веская причина рассказать все. Я хочу объяснить, что я заметил на этих лицах. Они не выглядели искусственными, понимаете, о чем я? Как правило, техника индийской резьбы довольно угловатая и жесткая. Но эти лица были вырезаны очень тщательно, и все были разными, как скульптуры человеческих голов. Идеально были вырезаны и руки, с ладонями на концах. Это просто невообразимо. Мне не понравилось, когда я узнал об этом, тем более что уже темнело, а глаза смотрели на меня так, словно это были настоящие, живые головы, которые могли меня заметить. Странно было об этом думать, но именно так я себя и чувствовал.

А на следующий день я задумался еще больше. Весь день бродил по залу и не мог удержаться, чтобы не взглянуть на столб каждый раз, когда проходил мимо. Мне показалось, что лица стали яснее — теперь я мог узнать каждое из четырех нижних лиц, точно таких же, как лица людей, которых знал. Верхние были чуть выше, для лучшего обзора, и я не беспокоился об этих двоих.

Но нижние четыре выглядели как человеческие лица, причем злые, жуткие лица. Они так ухмылялись, оскаливая зубы, а когда уходил, мне казалось, что их красные глаза следят за мной так же, как люди смотрят тебе в спину.

Дня через два я к этому привык, но в прошлую пятницу, как и сегодня, допоздна убирал зал. И в прошлую пятницу вечером я услышал кое-что. Было около девяти часов, и я остался в здании один, если не считать Бейли. Он вообще остается в своем кабинете и работает допоздна. Но я был там один, и, конечно, только на втором этаже. Я убирался в 11-м зале, как раз перед комнатой американских индейцев, когда услышала голоса.

Нет, я не был озадачен, подобно персонажу из какой-нибудь книги. Я не мог думать ни о чем другом. Мне сразу показалось, что разговаривают индейцы на тотемном столбе — низкими, бормочущими голосами. Говорили они почти шепотом или словно издалека. Говорили на тарабарщине, которую я не понимал, — на индейском языке. Я тихонько подошёл к двери и, клянусь, не знаю, хотел ли я подкрасться поближе или убежать. Но я слышал только шепот в темной комнате — не один, не два, не три голоса, а все сразу. Индейская речь. А потом высокий голос — совершенно другой. Это произошло так быстро, что я не успел разобрать слов, но услышал их. «Бейли», сказал голос в конце.

Потом я подумал, что сошел с ума, и вдобавок до смерти перепугался. Пробежал по коридору, спустился в кабинет и потащил Бейли за собой. Заставил его молчать, ничего не говорить. Мы добрались до зала 11, и я просто удерживал Бейли, пока продолжался монотонный разговор.

Бейли побледнел как полотно. Я включил свет, и мы вошли в зал. Бейли не сводил глаз с тотемного столба. Конечно, все было в порядке, и теперь оттуда не доносилось никаких звуков. Но, как ни крути, все это было неправильно. Теперь мне было слишком легко узнать эти индейские лица. Они смотрели то на меня, то на Бейли и с каждой секундой рычали все громче и громче. Я не мог больше смотреть на них, поэтому смотрел на Бейли.

Видели когда-нибудь испуганного толстяка? Бейли едва не потерял сознание. Он все пялился на столб, а потом глаза его почернели в зрачках, и он начал что-то бормотать себе под нос. Он сделал забавную вещь — посмотрел на подножие столба, а затем очень медленно поднял голову, от одного лица к другому. Я знал, что он смотрит на каждое лицо по очереди. И он пробормотал: «Коуи, Умса, Випи, Сигач, Молкви». Он повторил это три раза, вот почему я вспомнил все точно. Он произнес это, пять отдельных слов, как будто называл имена. Потом он начал дрожать и стонать. «Это они, — сказал он. — Это точно они. Все пятеро. Но кто наверху? Все пять из них, что шли над обрывом. Но откуда Шоуги мог это знать? И что он собирался сделать, дав мне этот столб? Это безумие — но они здесь. Коуи, Умса, Випи, Сигач, Молкви и… боже мой!»

Бейли выбежал из комнаты, словно за ним гнался сам дьявол. Я быстро выключил свет и последовал за ним. Не стал дожидаться, когда снова начнется шепот, и мне надоело смотреть на эти лица. Могу вам сказать, что в тот вечер я здорово надрался. О, спасибо, мистер, большое спасибо. Я могу воспользоваться вашим угощением, потому как должен еще кое-что сказать. Я буду краток. Мы должны найти полицейского.

Итак, в понедельник Бейли забрал меня перед дежурством. Он выглядел очень бледным, и я видел, что спал он не лучше меня. «Думаю, будет лучше, если мы забудем о прошлой пятнице, Шурм, — сказал он. — Мы оба были немного расстроены». «Все не так просто. Что по-вашему, произошло, доктор?» — спросил я его.

Он знал достаточно, чтобы не тянуть время. «Не знаю, — сказал он. — Все, что я могу сказать, это то, что лица на тотемном столбе принадлежат индейцам, которых я знал в Шошунаке, индейцам, которые погибли в результате несчастного случая, упав со скалы в собачьих упряжках». Он выглядел больным, когда говорил это. «Только никому ничего не говори, Шурм. Даю тебе слово, — продолжал он, — я все это тщательно расследую и, когда выясню факты, дам тебе знать».

С этими словами он сунул мне пять долларов.

— Я работал дальше, но без прежнего удовольствия. Заходил в этот зал со столбом не чаще, чем в понедельник или вторник, и все равно не мог выкинуть из головы ни одной мысли. Меня посещали странные мысли. Например, о том, как шаман, Шоуги призывал души, чтобы заключить их в тотемный столб, который сделал. Мысли о том, что доктор Бейли мог солгать насчет несчастного случая, в котором, по его словам, погибли индейцы. Мысли о том, как Шоуги отдал тотемный столб Бейли, зная, что тот будет преследовать его. Вот такие мысли, а еще эти ужасные ухмыляющиеся лица и тихий шепот в темноте.

В среду я увидел, как Бейли вошел в комнату. На улице лил дождь, в помещении было почти пусто. Он не знал, что я наблюдаю за ним, а мне стало достаточно любопытно, настолько, что я спрятался за ящик и увидел, как он стоит на коленях перед тотемным столбом и молится.

«Спаси меня, — бормотал он. — Пощади меня. Я не знал. Я не хотел этого делать. Я убил тебя — перерезал ремни на упряжи, и когда сани обогнули поворот, они перевернулись. Вот что я сделал. Но вы ведь присутствовали, когда я… другой… я не мог оставить вас в качестве свидетелей. Я не мог». Он казался сумасшедшим, но я догадался, что он имел в виду. Как я и подозревал, он убил индейцев, чтобы замять какое-то дело. И вот Шоуги соорудил тотемный столб, чтобы преследовать его.

Потом Бейли заговорил очень тихо, и я услышал, как он сказал что-то о докторе Фиске и о том, как он умер; как Шоуги был другом Фиске и как Фиске с Бейли поссорились. И тут до меня дошла правда. Я понял, что Фиске не умер от лихорадки, как предполагалось, а Бейли убил его. Вероятно, они отправились с индейцами на охоту за артефактами. Бейли убил Фиске, чтобы украсть его трофеи и присвоить себе открытия экспедиции. Индейцы узнали об этом. Значит, Бейли испортил сани и на обратном пути скинул индейцев с утеса. Шоуги изобразил их лица на тотеме и отдал его Бейли, чтобы тот сошел с ума.

Ну, выглядело так, как будто он почти достиг помешательства. Бейли скулил, как собака, ползая по полу перед этими шестью ухмыляющимися лицами во мраке, и было очень больно видеть это. Я тоже мучился, слыша голоса и глядя на улыбки на деревянных лицах. Я вышел, не возвращаясь в тот зал.

К счастью, в четверг у меня был выходной. Сегодня я вернулся. Первым, кого я увидел, был Бэйли. Он выглядел так, словно умирал. «Что с вами, доктор?» — спросил я.

Он только покачал на это головой. Потом прошептал: «Прошлой ночью опять звучали голоса, Шурм. И я мог понять, о чем они говорили». Я посмотрел, не шутит ли он, но нет. Он наклонился ближе. «Голоса доносились до меня ночью, но меня не было в музее. Я был дома. Они явились. Они могут явиться куда угодно. Теперь я их слышу. Они звали меня в музей, очень хотели, чтобы я пришел вчера вечером. Они все знали-и остальные тоже. Я чуть не пошел в музей. Скажи, Шурм, ради Бога, ты тоже слышал голоса?»

Я покачал головой.

«Я собираюсь убрать тотемный столб, как только смогу, — продолжал он. — Хочу унести его и сжечь. Сегодня я получу разрешение от вождя, он должен мне позволить. Если нет, то нам с тобой придется рассказать ему все, что мы знаем. Я полагаюсь на тебя. Мы должны победить этого дьявола Шоуги — он ненавидел меня, я знаю, вот почему он это сделал; по его приказу били в барабаны и вызывали демонов своим колдовством, в то время как он вырезал лица, чтобы скрыть души, которые ждут».

Потом кто-то пришел, и Бейли скрылся.

В тот день я ничего не мог с собой поделать — вошел в зал и еще раз посмотрел на тотемный столб. Забавно, проходя мимо двери, я тоже дрожал. Теперь, когда я догадался об убитых индейцах, то мог убедиться, что лица были взяты из реальной жизни. Я посмотрел на них всех — даже на верхнее. Шестого я все еще не мог узнать — это могло быть лицо шамана, самого Шоуги. Но хуже всего были улыбающиеся злые лица с белыми зубами, сквозь которые они шептались по ночам.

Ночами!

Сегодня мне придется остаться и осмотреть музей, чтобы прибраться. Я не хотел. Мне нужно было о многом подумать. Придется ли мне снова слышать голоса? А внизу работает доктор Бейли — человек, которого я подозреваю в шести убийствах. Но я ничего не мог поделать. Никто бы мне не поверил, и у меня не было доказательств ни существования голосов, ни вины Бейли. Я волновался, а с течением времени становилось все темнее и темнее, и музей закрывался, и я начал осматривать зал за залом на втором этаже. Бейли был внизу, в офисе, работал. Полтора часа назад я был в десятом зале и услышал голоса через две комнаты. Сегодня они были громкими, будто звали. Я слышал хрюканье индейцев. А затем высокий голос. «Бейли! Бейли! Иди сюда, Бейли! Я жду, Бейли — я жду!»

Когда через минуту пришел Бейли, я сильно перепугался. Он шел медленно, как будто не видел меня, и его глаза потемнели. В руке он держал спичечный коробок, а под мышкой — фляжку с керосином. Я знал, что он собирается сделать.

Голоса бормотали все громче, но мне пришлось последовать за Бейли. Я не посмел включить свет. Бейли вошел первым, и тут я услышал смех. Это был смех, который заставил меня остановиться. Я не могу передать вам всего, кроме того, что это было ужасающе — тот смех пронзил меня насквозь. И кто-то или то-то сказал: «Привет, Бейли». Тогда я понял, что сошел с ума, потому что узнал голос. На минуту я остолбенел. Потом вбежал в комнату.

Как только я миновал дверь, раздались крики. Бейли кричал, и вопли смешивались с ужасным смехом, и я услышал скребущий звук и грохот, когда фляжка с керосином упала. Я вытащил фонарик и увидел его. Господи!

Я больше не стал ждать. Выбежал оттуда и пришел сюда. Мне нужен полицейский. Я не вернусь туда один и хочу, чтобы вы нашли полицейского, и все вместе мы бы пошли туда. Я хочу, чтобы вы поверили мне и увидели то, что видел я. Ох…

2.

Мы нашли полицейского и проследовали в музей вместе с Шурмом. Хотел бы я пропустить эту часть истории.

Мы поднялись на лифте на второй этаж, и Шурм чуть не потерял сознание, прежде чем мы вытащили его оттуда. Мы взяли у него ключи и заставили зажечь свет — мы настояли на этом. Затем прошли по коридору в зал 11. В дверях у Шурма опять началась истерика, но мы втащили его внутрь.

Сначала ни я, ни полицейский ничего не заметили. Шурм схватил нас за руки и закричал.

— Прежде чем вы увидите, я хочу кое-что сказать. Помните, я сказал, что узнал голос, который звал Бейли? Голос принадлежал шестой голове-той, которую я не так хорошо видел, той, которую Бейли испугался больше всего. Вы ведь понимаете, чья это была голова?

Тут я догадался.

— Это была голова доктора Фиске, — простонал Шурм. — Шоуги был его другом, и когда Бейли обманул и убил Фиске, шаман включил его в число индейцев. Шоуги вырезал лицо Фиске на тотемном столбе, перенеся туда душу доктора точно так же, как он сделал это с пятью мертвыми индейцами. Фиске призывал Бейли сегодня вечером!

Мы потянули Шурма вперед, обходя ящики. И вскоре очутились перед тотемным столбом. Деревянную колонну было не так-то легко разглядеть, потому что возле нее стоял человек, совсем близко, словно его руки обнимали столб. Приглядевшись, мы наконец увидели, как все было на самом деле. Руки тотема обнимали Бейли!

Деревянные руки тотемного столба сжимали тело Бэйли в крепких объятиях. Они схватили его, когда он наклонился, чтобы поджечь столб, и теперь прижимали к пяти извивающимся головам, к острым деревянным зубам пяти ртов. И каждый рот вцепился в какую-то часть тела: один в ноги, другой в бедра, третий в живот, четвертый в грудь, пятый — в горло. Пять ртов глубоко вцепились в туловище Бейли, и на деревянных губах виднелась кровь.

Бейли смотрел вверх тем, что осталось от его лица, вместо которого теперь было просто растерзанное красное месиво, обращенное к другой маске — шестой, самой верхней на тотемном столбе. Шестое лицо, как и сказал Шурм, несомненно, принадлежало белому человеку и было лицом доктора Фиске. И на его окровавленных губах застыла не улыбка, а сардоническая ухмылка.

РОЗОВЫЕ СЛОНЫ

(Pink Elephants, 1939)

Перевод К. Луковкина

Психи не подпрыгивают. В противном случае Грегори Митре взлетал бы к потолку на каждом шагу. А так он метался по комнате, как обезумевший от хлороформа павиан.

Это действительно не представлялось смешным — было просто жалко иметь дело с подобным случаем всерьез. Грег Митре когда-то был отличным парнем, до того, как начал путешествовать. А теперь он стал профессиональным виноградарем.

Конечно, он пригласил нас всех на вечеринку по случаю возвращения домой; в тот вечер в его квартире собралось не меньше дюжины человек, и мы твердо намеревались воспользоваться гостеприимством, на которое рассчитывали. Тем не менее, все были немного выбиты из колеи, когда вошли и обнаружили хозяина берлоги, заранее нагруженного по самые жабры. Хуже всего было то, что Грег Митре оказался не просто пьяницей. Он напился до плаксивого, почти беспомощного состояния.

Фостер и я прибыли первыми, примерно в одно и то же время. Нам пришлось подождать несколько минут, прежде чем Митре открыл дверь и чуть не свалился на нас. Оказавшись внутри, хорошенько разглядев красное, потное лицо с неестественно закатившимися глазами, мы оба были немного шокированы.

Конечно, никто из нас этого не показал, хотя бессвязное бормотание Митре еще больше расстроило нас. Он указал нам на стулья и на напитки, подойдя к столу и вытащив из внушительного ряда на нем бутылку. Он отхлебнул из горлышка и предложил нам выпить. Мы молча повиновались. Я знаю, что мысли Фостера совпадали с моими.

Что, черт возьми, случилось с Митре? До поездки он никогда не был пьяницей. Два года — хороший срок, но, если допустить, что за это время он подхватил дипсоманию[7], факт остается фактом: за два года мужчина тоже должен повзрослеть на столько же. А Митре, судя по всему, прожил с тех пор, как мы видели его в последний раз, дюжину лет. Он похудел, его волосы поседели. Он загорел, но вокруг глаз и рта залегли неприятные морщинки. И его улыбка стала вымученной, трагической. Мы быстро взглянули на него, и я поймал взгляд Фостера.

Митре, казалось, ничего не замечал. Он просто лакал выписку, один шот за другим. Через десять минут мы увидели, как он сделал большой глоток ржаного виски, два хайбола, неразбавленный скотч и бренди. За это время он не проронил ни слова. Я начал подбирать первый вопрос.

В дверь позвонили. С тех пор непрерывно звонили весь вечер. Квартира заполнилась. Я наблюдал за другими гостями. Все они, казалось, были искренне озадачены явным опьянением Митре; очевидно, никто не знал больше, чем мы сами.

Митре ничего не объяснил. Он продолжал пить. Несколько смущенные, остальные присоединились к нему, хотя, естественно, гораздо медленнее, что делало выходки Митре менее заметными. Но я не спускал с него глаз, удивляясь тому, как непрерывно человек может пить, не потеряв сознания.

Еще меня беспокоило эта недоговорённость. Митре много смеялся, болтал с парнями, но ни разу не упомянул о своей поездке. Естественно, ему задали несколько дружеских вопросов, но он проигнорировал их. Это было не похоже на Грега Митре. Я немного расстроился из-за его отношения к окружающим. В конце концов, мы были друзьями. Теперь он превратил свои интересы в игрушечный кораблик и засунул его в бутылку.

Я не спускал с Митре глаз и наблюдал за ним, когда около одиннадцати в дверь позвонили. Митре, спотыкаясь, пробрался сквозь смеющуюся и болтающую толпу к двери, и я увидел, как он открыл ее. В коридоре стоял щеголеватый черноволосый мужчина с лицом латиноамериканца; увидев Митре, он поклонился и улыбнулся, показав ровные белые зубы, резко контрастировавшие со смуглостью его лица. Я наблюдал за Митре, и показалось, что я заметил в его глазах узнавание. Сквозь гул разговоров вокруг я уловил несколько слов из быстрого обмена репликами.

— Простите за беспокойство, но я подумал, что, возможно, вы захотите расстаться с предметом сейчас.

Незнакомец говорил со странным акцентом, раздражающим шипящим голосом. Внезапный гневный ответ Митре встревожил меня.

— Нет, нет, говорю вам! Я дал вам свой окончательный ответ на корабле, и он остается в силе. Вы не можете меня запугать, не можете этого сделать! Звонить больше не имело смысла.

Мужчина невозмутимо улыбнулся, хотя в его темных глазах вспыхнул огонек.

— Но я подумал, что, возможно, мое последнее сообщение заставило вас передумать.

— Вы имеете в виду вчерашний звонок?

— Нет. — В шипящем голосе слышалась насмешка. — Я имею в виду вчерашнее сообщение. Вчера вечером, после того, как вы легли спать. Прошлой ночью, когда вы хотели спать, Митре. Вы, конечно, помните сообщение, которое слышали, — игру и то, что за ней последовало?

— Нет! — крик Митре заставил зал замолчать. — Нет! Ничего не было. Ты не можешь меня так шантажировать!

— Мое сообщение будет приходить каждую ночь, Митре. Оно будет все сильнее и сильнее. Не хочу быть резким, но, если послания не сработают, мне вскоре придется отправить нечто более сильное. Я попрошу ЕГО передать последнее послание, Митре.

Митре будто бы хватил апоплексический удар.

— Убирайся! — закричал он. — Убирайся!

Улыбающийся незнакомец сделал один-единственный жест. Мне показалось, что в его рукаве блеснуло серебро, как будто он вытащил кинжал — нет, это был какой-то стальной стержень. При виде этого Митре дико замахал руками, и незнакомец пригнулся, затем повернулся и поспешил вниз по коридору.

Мы все замерли, глядя на открытую дверь и удаляющуюся фигуру человека. Побагровевший Митре дрожал в дверях; он, казалось, совершенно не замечал нашего присутствия и отчаянно хватал ртом воздух.

А потом, в тишине, мы услышали из коридора звук. Ошибки быть не могло, мы все это слышали. В воздухе раздался тонкий, воющий свист — издалека, словно играли жуткие флейты. Митре тоже услышал.

— Танец! — потрясенно пробормотал он.

Вой усилился, и внезапно внутренним взором я заново увидел, как незнакомец вытаскивает из рукава что-то длинное и серебристое. Может, это была какая-то флейта? И не об этом ли «послании» так таинственно говорили те двое?

Музыка достигла ужасающей высоты, нечеловеческой пронзительности, она заставила озадаченных гостей вскочить на ноги. Мы стояли, уставившись друг на друга, как дураки, а потом музыка, казалось, отозвалась в каждом из нас — аккордом абсолютного страха. Как будто холодный воздух из какой-то космической бездны пронесся через комнату. Музыка вгрызалась в мой мозг, удаляясь по коридору, все возвышаясь и возвышаясь.

Вздохи Митры привели нас в чувство. Он повернулся и дико уставился на гостей. И тут к нему вернулась речь.

— Вам лучше уйти, — пробормотал он. — Быстро. Не могу объяснить, почему. Просто разберусь с этим позже. Убирайтесь все — ради Бога, убирайтесь!

Фостер направился к обезумевшей фигуре нашего хозяина.

— В чем дело, старик? — начал он.

— Не трогай меня! Иди, иди, прошу, уходи! Я должен вернуться, вернуться и посмотреть, не разбудила ли его музыка. Его нельзя оставлять одного, когда играет музыка. За ним нужно следить, потому что, если он когда-либо.

Митра поспешно остановился, пребывая на грани истерики. С огромным усилием, которое не обмануло меня, хотя остальные, возможно, ничего и не поняли, он выпрямился.

— Мне очень жаль, — предельно четко сказал он. — Я не в порядке — наверно, нервы на пределе. Не о чем беспокоиться. И я слишком много выпил. Вы не примете мои извинения? И забудете о том, что только что произошло? Я все объясню — кстати, я загляну к тебе завтра, Боб. — Он кивнул мне. — Но, если вы будете так любезны уйти сейчас, я буду очень обязан.

Так было лучше. По крайней мере, теперь он был в здравом уме. Гости надели верхнюю одежду и удалились. Приглушенно говоря, с любопытством поглядывали на Митре, но в целом все улеглось. Я задержался. Митре стоял в дверях, нервно прощаясь.

— Зайдешь ко мне в офис, Грег? — пробормотал я.

— Да, я имел в виду ровно то, что сказал при объяснении. Увидимся завтра.

— Хочешь, составлю тебе компанию? — рискнул спросить я, стараясь сделать это небрежно.

В конце концов, я был не только его другом, но и доктором, а значит, нес двойную ответственность. На его лице вспыхнул страх.

— Нет-нет, только не сегодня!

Я резко сменил тактику.

— Может тогда выписать успокоительное?

— Нет. Это не поможет — Боже, я знаю! Увидимся завтра — тогда объясню.

Он вытолкнул меня и закрыл дверь. Выйдя, я быстро огляделся, но не увидел ни незнакомца, ни его трубки…

Наступило следующее утро.

— Есть выпить, док?

Так все и обстояло, и я дал ему то, что он хотел, несмотря на угрызения совести. У Митры был такой вид, словно ему чертовски хотелось выпить. Он приложился к бутылке и перестал трястись. Потом посмотрел на меня и, видимо, хотел улыбнуться, но передумал.

— Послушай, док. Помоги мне! Они у меня плохие.

— Кто они? — я подумал, не удивиться ли мне.

— Галлюцинации. Что-то, не знаю, что. Но я вижу вещи.

— Какие вещи, Митре?

— А ты как думаешь? В основном розовых слонов.

Именно тогда я должен был заподозрить подвох. У меня и раньше бывали случаи белой горячки, но за всю мою жизнь только в смешных газетах подобные пациенты видели розовых слонов. Суть в том, что Митре явно говорил серьезно.

— Продолжайте, — поторопил я, но в этом не было никакой необходимости, потому что Митре уже начал. Его челюсть отвисла, глаза были полузакрыты, когда он забормотал монотонно, с характерными истерическими нотками.

— Я вижу их по ночам. Каждую ночь они маршируют в мою комнату — они выходят из Ганеши и маршируют вокруг кровати. Когда горит свет, они уходят, но потом становится еще хуже, потому что я их слышу. Никто их не видит и не слышит, кроме меня. Вот почему я знаю, что они не настоящие, эти маленькие розовые слоны.

Но даже если я знаю, что это сон, почему я их так боюсь? Я не могу видеть, как они ходят вокруг, уставившись на меня своими крошечными красными глазками и подняв сверкающие желтые бивни, а потом трубят на меня и подходят все ближе и ближе, и я не могу спать, иначе они набросились бы на меня!

Они являются из Ганеши, говорю вам, каждую ночь, и мне приходиться пить, пока потеряю сознание. Потом я больше не слышу их пронзительных трубных звуков в темноте, как в тот первый раз в храме. Нет, я знаю, что вы скажете, но это неправда. Это не алкогольный бред! Я не пил, когда вошел в храм в тот день, и когда услышал их. Я услышал их, когда украл идола — идола Ганеши.

Митре вздрогнул.

— Я был один в большой темной комнате с ужасными каменными фресками на стенах. Глупый монах вышел позвонить в колокола, а я оказался один, и в нише стояла маленькая статуэтка. Я не посчитал ее ценной, потому что она не казалась таковой. Это не было похоже на кражу драгоценного камня из глаза идола и последующего проклятия — ничего из этих популярных сюжетов. Мне нужна была грязная статуэтка на память, вот и все.

— Положив ее в свой тропический шлем, я просто понес его в руке. Но когда я взял статуэтку, то услышал трубу, и с тех пор слышу ее регулярно. Я видел, как они маршировали по моей комнате ночами. Они выходят из Ганеши и маршируют, и их красные глаза смотрят, и.

Он снова задрожал, и я налил ему еще.

— Пойдем посмотрим на твою статую, — предложил я.

Мне хотелось осмотреть его комнату и статуэтку, о которой шла речь. Индусы — великие гипнотизеры, и я видел некоторые их отвратительные трюки: статуи с полированными поверхностями, которые отражают свет, так что, когда на них смотрят, они вызывают состояние самогипноза. Митре мог стать жертвой подобной уловки, отсюда и мое предположение.

По дороге я расспросил друга и получил более подробные сведения. Митре украл статую Ганеши, индийского божества в виде слона, из маленького храма в Серингапатаме. Затем начались фантазии, Митре быстро пьянел. Ни один священник не выкрикивал истерических проклятий, ни один смуглый человек с ножами не преследовал его по пятам. Просто от вида храма его бросило в дрожь, а статуя казалась настолько зловещей и такой злобной, что он решил, будто кража навлекла на него проклятие.

Маленькие розовые слоны, бегающие вокруг, — я попытался понять происхождение этого образа. В храме было несколько живых, священных белых слонов. Они на самом деле розового цвета, а не белого. Я понял, что галлюцинации могли возникнуть именно на этой почве. И на основании того факта, что Ганеша является богом-покровителем слонов. Более того, Митре сказал, что после того, как это начались эти «видения», он изучил индуистскую мифологию. Очевидно, здесь были задействованы мощные силы воображения. О, у бедного Митре и вправду были галлюцинации. Я хотел сейчас же посмотреть его комнату.

И сделал это. Конечно, я ничего не увидел. Я осмотрел статую, она была тускло-черной. У нее не было ни отражающей поверхности, ни драгоценного камня. Фигурка была не более восьми дюймов в высоту, вырезанная из базальта, и, хотя была выполнена грубо, но эффектно. Я не осознавал, насколько эффектно, пока не понял, что смотрю на нее в течение нескольких минут. Потом статуя воздействовала на меня в полную силу.

Это был сидящий человек со слишком большим количеством рук. Фигура человека, но голова слона. Гротескно? Да, и к тому же страшно. У существа были глаза, которые словно смотрели из камня, и его хобот не казался застывшим — словно был наготове! Как бы просто это ни было, эффект производил не мертвый образ, а замершее существо, чьи руки и ноги могли двинуться в любую секунду. Наблюдая за статуей, я стал ждать, когда же она начнет двигаться.

Тогда я понял, что случилось с Митре. Он тоже наблюдал за статуей, со множеством бутылок возле себя и ждал этого движения, так дьявольски запечатленного в камне. И фантазии стали преследовать его; возник комплекс вины. Теперь слоны действительно двинулись в путь. Розовые слоны, по правде говоря.

— Но почему вы не избавились от статуи? — спросил я, наконец.

Это был вполне логичный вопрос.

— Я испугался, — просто ответил Митра.

Это был вполне логичный ответ. Чем больше я смотрел на эту штуку, тем более разумным становился ответ. Я бы тоже испугался — признаюсь честно. Я не бросил бы статуэтку в море, не разбил бы ее, не запер, если бы не мог полностью уничтожить зло, заключённое в ней. Митре пронес свой крест через полмира, и, увидев это, я все понял. Но должно быть что-то одно, логично это или нет.

Мы стояли в его спальне, глядя на этого ужасного маленького черного идола с человеческим телом, множеством рук настолько дьявольски изящной работы, что крошечные пальчики казались настоящими; стояли, глядя на ужасный слоновий хобот и острые бивни; смотрели на маленькие хитиновые наросты на ступнях из слоновой кости. Маленькие темные глазки, казалось, смотрели на нас в ответ, словно сардонически сверкая. В сумерках тускло поблескивающая статуэтка лишила меня присутствия духа, и я стал ждать, когда она сдвинется с места…

А потом из окна донесся звук. Он ворвался, как будто со двора, и я узнал его, почувствовав холодок в спине.

Это была музыка — жуткие звуки флейты, которая играла в коридоре прошлой ночью после того, как Митре прогнал незнакомца. Это была высокая, пронзительная, истерическая музыка, которая, казалось, исходила из неведомых, чуждых миров, принося весть о каком-то нечеловеческом безумии. Я узнал ее со страхом, который не мог ни назвать, ни скрыть. Митра тоже узнал ее. Он побледнел и дико уставился на меня.

— Музыка, — прошептал он. — Снова! Это танец Ганеши!

Эти слова разрушили чары. Во время того таинственного разговора прошлой ночью он сказал что-то о «танце». Так вот значит, это он имел ввиду?

Я схватил друга за дрожащие плечи и посмотрел прямо в глаза.

— Скажи мне правду, парень, — сказал я. — Выкладывай. Кто был тот незнакомец, и что именно он хочет от тебя?

Митре затрясся всем телом.

— Я скажу тебе, но заставь его прекратить играть, заставь его остановиться, пока не поздно!

Я распахнул окно и выглянул во двор. Как только я это сделал, музыка резко оборвалась! Мои глаза скользнули вниз за окно. Мне показалось, что я вижу фигуру, быстро удаляющуюся в тени рядом со зданием, но я не был уверен. Мерцает ли умирающее солнце на серебряном тростнике?

Нет, там ничего не было! Ничего, кроме последнего навязчив ого эха этой странно оборвавшейся музыки. Я снова повернулся к Митре. Он с облегчением вздохнул.

— Он исчез. И не сделал того, чем угрожал. Слава Богу!

Мое терпение лопнуло.

— Кто этот парень и что все это значит? Говори правду, Митре, если тебе действительно нужна моя помощь!

Митре отвернулся и быстро заговорил.

— Я не все тебе рассказал, док. Но тебе следует знать это сейчас. С тех пор за мной следили из храма. Поначалу я этого не заметил: мужчина был одет как европеец и выражался по-европейски. Он не носил театрального наряда в виде бороды и тюрбана, и не приходил ко мне с угрозами или проклятиями.

Однажды на судне он подошел ко мне и спросил, не нашел ли я на востоке каких-нибудь диковинок. Мы разговорились, и я повел его в каюту и показал ему несколько ваз, другие безделушки, которые купил. Когда мы закончили, он ничего не сказал, но улыбнулся. А потом попросил меня показать ему статуэтку Ганеши. Я разволновался, спросил, откуда он про нее знает. Он ничего не сказал — просто намекнул, что слышал. И он очень хотел бы ее купить. Предложил мне тысячу, там на корабле, незаметно, наличными. Я коротко отказался и проводил его до двери. Он снова улыбнулся и сказал, что свяжется со мной.

Митре вытер лицо.

— В Париже, на обратном пути, он явился ко мне в отель. Как нашел меня, не знаю. На этот раз предложил десять тысяч. Я снова отказался. И уже начал беспокоиться. Как он узнал о краже? Если знал он, то кто еще мог знать? Кто мог послать за мной агентов в отместку?

На следующем корабле все началось сначала. Он появился; я почти ожидал этого. Я расспросил о нем стюарда и интенданта — те ничего не могли мне сказать. Они не назвали его имени, но сказали, что он из Индии. И тут до меня дошло — это агент, посланный храмом!

Глаза Митре смотрели затравленно.

Он не размахивал ножом и не посылал ко мне через фрамугу кобр, и даже не угрожал, как полагается таким людям. Он просто улыбался, появляясь в самых неожиданных местах и предлагал мне деньги. Иногда он просто возникал на пути — и одно это действовало мне на нервы, скажу я вам! Куда бы я ни пошел, он стоял в стороне, улыбаясь и наблюдая за мной. Я тогда я начал пить. На вторую ночь в Нью-Йорке он пришел ко мне и зашептал, потому что я его не впустил его; тогда он произнес свою единственную угрозу. Он сказал, что если я не верну статую, он заставит статую прийти к нему!

Теперь я видел пот на лице Митре.

— Это было чистое безумие. Я спросил его, священник ли он. И он сказал «Да», он был в храме, когда я украл идола, и он был священником, который знал много тайн и имел власть над богом-слоном. Ему хватит могущества приказать, чтобы статуя пришла, когда он позовет, если понадобится.

Митра помолчал, глядя на меня измученными глазами.

— Док, это безумие и дикость, но это правда! Он сказал, что может сыграть танец Ганеши на своих свирелях — сыграть священную музыку, используемую в тайных храмовых обрядах, и оживить идола. Он сказал, что они делали это в храме, что камень содержит дух воплощенного бога — и что дух может быть освобожден при игре священной музыки. Или я сошел с ума?

— Нет, Грег, — тихо сказал я. — Продолжай.

— Ну, я усмехнулся. Так он и играл. Играл тихо, пронзительно. В моей комнате зазвучала музыка. И тогда я впервые увидел этих тварей — проклятых розовых слонов, которые, как… как маленькие бледные призраки, выходили из статуи! Они были розовыми, туманными, но они маршировали по комнате у моих ног и пронзительно трубили в ответ на эту воющую музыку. Мне почти показалось, что идол шевельнулся, злобные маленькие глазки уставились на меня, и я начал кричать и кричать.

Я видел, как Митре вздрогнул:

— И он тихо ушел, пока никого не разбудили. Я выпил, лег в постель и увидел сны. Сны о Ганеше. На следующее утро какое-то дурацкое упрямство помешало мне пойти к нему. Я не могла признаться, что боялся… не мог признаться, что у него были эти видения, разве ты не понимаешь? Если бы это было правдой, тогда этот мир — чудовищное, немыслимое место, в котором мы живем, не замечая невообразимые ужасы. Я не мог поверить в это и остаться в здравом уме!

Митре беспомощно пожал плечами.

— Поэтому я охранял статую, думая, что он может украсть ее. Но он никогда не опустится до такой мелкой проделки. Но в тот же вечер он снова заиграл. И я пил, снова и снова, и слоны маршировали вокруг меня, и статуя почти двигалась. Я думаю, что да, я имею в виду. Потом мы высадились на берег. Я прятался в отеле три дня и думал, что сбил его со следа. Поэтому я вернулся домой. Я должен был это сделать; дело шло к тому, что я сидел перед этим проклятым идолом весь день, смотрел на него и пил, когда в голове прояснялось. Вчера вечером я устроил вечеринку, чтобы собрать здесь людей, чтобы отвлечься от этого ужасного слона.

Глаза моего друга были полны горечи.

— Ты видел, что произошло, док. Он появился и угрожал мне. Сказал, что сыграет еще раз — это последний шанс, которым я могу воспользоваться! Он хочет забрать эту штуку в храм для совершения обрядов. Сказал, что теперь зверь злится, и если он оживет, то, прежде чем идти к нему, причинит мне вред. И статуя оживет, если он снова сыграет — я знаю это! Это могло бы случиться сегодня, если бы тебя здесь не было.

Тогда я повернулся к нему.

— Грег, не двигайся.

— Что.

— Я сказал, помолчи. Послушай меня, сейчас. Сначала я подумал, что статуя тебя гипнотизирует. Твое пьянство и устоявшиеся взгляды могли вызвать у тебя галлюцинации.

— Это неправда! — Митре вспыхнул.

Гнев — обнадеживающий признак!

— Я знаю это. Тебя загипнотизировала не статуя, а неземная музыка.

Митре уставился на меня.

— Музыка?

— Да, эти дудочки. Я слышал их — они коварны, Грег. Они обладают определенными тонами, которые взывают к первобытным инстинктам; парализуют определенные нервные центры, а в некоторых случаях притупляют мозг, как это делает опиум. И ты представляешь себе розовых слонов, марширующих из статуи, воображаешь, что эта штука вот-вот сдвинется с места. В статуе абсолютно ничего нет. Ты меня понимаешь, Грег? Он не полый — он твердый. Конечно, я мог бы его разбить. Но я не буду. Ты будешь бороться с этим как мужчина, и я буду бороться вместе с тобой. Вот мой план, Грег. Этого человека нужно остановить, и прямо сейчас.

Митре начало трясти.

— Нет, не трогай его! Он священник, у него есть силы.

Я покачал головой.

— Никаких сил, Грег, он просто опасный фанатик. А теперь я собираюсь устроить засаду на улице. В аптеке. Я подожду. Когда ты услышишь музыку, я вернусь. И на этот раз мистер флейтист никуда не денется. Поверь мне, Грег — это единственный способ остановить твою болезнь. Разрушение статуи не поможет твоему психическому состоянию. Нам нужен этот человек. Он источник всех твоих проблем.

Митре все еще сомневался.

— Да, но опасность… если он снова сыграет, статуя сдвинется.

— Ерунда! Ты должен держать себя в руках. Делай, как я говорю. Оставайся здесь, индус вернется, я знаю. Тогда позвони мне немедленно. И не волнуйся. Мы еще победим этого парня!

Я пожал его плечо, повернулся и ушел. Митре все еще трясло, но он сумел взять себя в руки и слабо улыбнулся на прощание. Я спустился по лестнице и вошел в аптеку, договорившись с продавцом, что, когда я завершу разговор по телефону, он немедленно позвонит в полицию и отправит их прямо к Митре.

Потом я сел обедать в кабинку. В углу магазина было темно, и, пока я вглядывался в темноту, в моем мозгу возник непрошеный образ.

Черная слоновья морда Ганеши расплылась в ухмылке, хобот начал раскачиваться, бивни двинулись вперед, жуткие ноги злобно гарцевали.

Подавляя страх, я продолжал есть. Этот проклятый идол, эта хитрая музыка меня тоже достала.

Наступила ночь, и, хотя по аптечному радио передавали пронзительный джаз, мой мозг слушал другую музыку — странную, жуткую м далекую музыку, которая проникала в мои чувства и терзала рассудок. Я услышал ужасную музыку, словно в тумане, а затем…

Раздался резкий звонок телефона!

В кабине было темно, когда я дрожащей рукой снял трубку. И по проводам до меня донесся пронзительный крик Митре:

— Док! Он здесь, во дворе! Я закрыл окно, а музыка все звучит, все громче и громче. В спальне темно, но я вижу статую! Она смотрит на меня, и ее глаза двигаются — останови музыку, док!

— Грег, держи себя в руках! — рявкнул я.

— Док, скорее, — она начинает махать хоботом, — в такт музыке! Послушай, док, ты слышишь музыку — они выходят из статуи! Я вижу, как они блестят на свету — док, давай же — музыка громче, ближе.

— Грег, ради Бога!

— Док — он спускается с пьедестала… он идет за мной… я вижу бивни… он движется… док!

Раздался неописуемый крик, эхо чистого безумия. А потом по гудящему телефону я услышал эту проклятую, эту леденящую душу музыку флейты, поднимающуюся и поднимающуюся пузырящимися волнами ужаса.

Я бросил трубку и выскочил из аптеки. Мои ноги загрохотали по улице, по вестибюлю, вверх по лестнице. В руке у меня был ключ Грега, и я рывком распахнул дверь в кромешную тьму. Промчался через гостиную, а музыка обрушивалась на меня со всех сторон — торжествующие, кудахтающие ноты, которые, казалось, издевались и вопили.

Потом я оказался в спальне. Митре лежал на полу, а я зажег лампу. Музыка все еще звенела в воздухе вокруг меня, и я дико смотрел на пьедестал. Он был… пуст!

Мои глаза обратились к двери со страхом, который я не осмеливаюсь назвать, и музыка завизжала в ужасном ликовании. Я не видел марширующих розовых слонов. Их не было. Не было никаких зверей с крошечными лапами и блестящими бивнями. Но в окне.

Что-то черное двигалось в тени. Что-то темное, каменное, около восьми дюймов высотой. Что-то блеснуло в свете лампы, неуклюже проковыляло по полу, взобралось на подоконник и замерло там, словно направляемое неземной музыкой.

С улицы завизжала полицейская машина, но я едва расслышал ее из-за адской музыки, звеневшей у меня в ушах. Я едва слышал его, потому что мог только смотреть и наблюдать.

Смотреть, как это невероятное, гротескное маленькое чудовище карабкается на подоконник и одной каменной рукой поднимает окно, чтобы выбраться наружу. Видеть в свете лампы миниатюрную слоновью голову с покачивающимся каменным хоботом, маленькие красные глазки, глядящие вниз, крошечные руки, цепляющиеся за что-то, ноги, неуклюже переступающие с места на место, готовясь выпрыгнуть из окна к ожидающему внизу флейтисту.

А потом со двора донесся револьверный выстрел, и музыка резко оборвалась.

Но тут из комнаты донесся другой звук. Не от меня и не от Митры. Не знаю откуда, но это был тоненький, пронзительный звук дудочки!

Внезапно существо прыгнуло. Как только выстрел затих, оно выпрыгнуло из окна. Секунду спустя оно с грохотом упало на каменные плиты.

Я бросился к окну и непонимающим взглядом уставился на крошечную статуэтку, разбитую на сотни мелких осколков — кусочков простого камня.

Рядом лежало темное тело странного человека, чьи мертвые руки все еще сжимали серебряную дудочку. И полицейские склонились над ним и над маленькой разбитой статуэткой, которая, слава Богу, оказалась всего лишь камнем.

Я обернулась, всхлипнув от облегчения. Это была музыка — ужасные звуки, которые загипнотизировали Митре и в конце концов загипнотизировали меня. Статуэтка, должно быть, все это время стояла на подоконнике, и просто вывалилась. Галлюцин а-ции, вызванные музыкой, заставили меня увидеть то, чего не могло быть.

Но как каменная фигурка добралась до окна?

Может быть, Митре положил ее туда, а потом она упала?

Митре лежал на полу. Что этот жестокий гипноз сделал с ним, с его безумной одержимостью живыми статуями, розовыми слонами и индуистской местью?

Я склонился над телом Грега Митре — его мертвым раскинувшимся телом.

А потом я встал и стал кричать, вопить без остановки, глядя на тело Грега Митре — на это отвратительное, изуродованное тело, покрытое синяками от каменных ног и красными отметинами от бивней маленького слона!

ЛУННЫЕ ЦВЕТЫ

(Flowers from the Moon, 1939)

Перевод К. Луковкина

Еще минуту назад ясную синеву неба ничего не тревожило. В следующий миг на горизонте, словно серебряная комета, появился огромный корабль, опускающийся на землю.

Я встревоженно наблюдал за тем, как он падает, а рев усиливается. Затем я облегченно услышал, как этот звук стихает, и затухает скорость падающего космического корабля. Они успешно заглушили двигатель. Последняя опасность миновала!

Теперь казалось, что корабль дрейфовал к поверхности земли. Я побежал к своей машине, завел мотор и помчался по дороге на запад. Корабль приземлится на равнине примерно в трех милях отсюда, прикинул я. Пока я мчался к этому месту, попутно осматривал серебристый корпус, и вздохнул с облегчением, заметив, что он казался неповрежденным.

Машины позади меня гудели, потому что репортеры тоже были здесь. Я изо всех сил надавил ногой на педаль газа и увеличил скорость до восьмидесяти, потом до девяноста километров в час. Корабль передо мной с урчанием мягко опускался на гладкую траву лужайки. Он приземлился. Я нажал на тормоз, и машина с визгом остановилась, а потом, с колотящимся сердцем, я побежал по траве к кораблю — к серебряной двери.

— Эдна, — шептал я. — Эдна!

Конечно, мой голос не был слышен сквозь дюралюминиевые стены космического корабля — но было почти волшебством видеть, как дверь медленно открывается в ответ на мой зов, и это волшебство длилось, когда она вышла из двери, прекраснее, чем образы из моих снов за последние два месяца. Она помедлила, щурясь от солнца, которое пылало в ее каштановых волосах, и посмотрела на землю в шести футах от основания дверного проема.

Потом я протянул к ней руки, она прыгнула, и мы оказались в объятиях, которые освободили меня от всех тревог и беспокойства последних восьми недель.

— Эдна, ты жива и невредима, — нежно прошептал я.

— О, Терри, я знала, что ты найдешь нас.

— Твой отец, капитан, Чарльз, с ними все в порядке?

Ее голубые глаза на мгновение затуманились.

— Да, — прошептала она. — Но…

Предложение так и не было закончено. Буквально со всех сторон на нас набросились репортеры. Подъехали машины. Защелкали камеры.

— Историю, мисс Джексон?.. Картинку… Подождите, пожалуйста… Ваш отец в безопасности?.. Снова на Луну, мисс Джексон?.. Выйдете замуж за этого молодого человека?

Белые руки Эдны потянули меня за плечо.

— Терри, сделай что-нибудь. Избавь от этих людей отца и остальных. Они слишком устали, чтобы разговаривать. И, кроме того, Чарльз нездоров.

Вместо ответа я пробился сквозь толпу репортеров и забрался в машину. Я неторопливо развернулся и поехал прямо на беснующуюся орду. Репортеры бросились врассыпную, а я затормозил прямо под дверью корабля. К этому времени с корабля спустили веревочную лестницу, и появился профессор Джексон.

Его усталые глаза нервно моргали, и одна рука потянулась к седой голове, когда он увидел эту сцену. Он спустился по лестнице и сел в машину. Затем появился капитан; не тот толстый капитан Зуррит, которого я помнил, а худой, изможденный человек. В руке он держал большую сумку. Он остановился в дверях, чтобы крикнуть в глубину корабля. Потом нахмурился и медленно спустился. На полпути он снова остановился и потянулся, чтобы закрыть дверь. Но дверь открылась. В проеме появилась фигура. Это был Чарльз Дево, мой соперник; учтивый Чарльз, смеющийся Чарльз, веселый, черноволосый, холеный, красивый ученый. Поэтому я вспомнил о Чарльзе.

Но этот человек был другим — ужасающе другим.

Его лицо было мертвенно-бледным, а черные волосы торчали почти у бровей. Черты его лица как-то странно изменились — солнечные тени удлинили нос и подбородок. Он закрыл лицо руками, тонкими, как когти, а когда убрал их, я увидел его красные глаза. Они сверкали. А рот оскалился.

Этот рот! Он был открыт, раззявлен, словно у слабоумного, пускающего слюни. Чарльз Дево сошел с ума!

Капитан поднял голову.

— Назад! — крикнул он. — Вернись, Чарльз!

Чарльз открыл рот и зарычал. Я никогда не слышал, чтобы человеческое горло издавало подобный звук. Крики репортеров вокруг машины стихли, а потом Чарльз спустился.

Вернее, не спустился. Прыгнул.

— Что с ним? — крикнул взволнованный человечек, вскарабкавшийся на подножку, когда капитан занял свое место. — Эй, приятель, в чем дело?

Чарльз прыгнул и приземлился — но не на подножку, а на плечи маленького человечка.

Со звуком, который можно описать только как рычание, Чарльз повалил маленького репортера на землю. Его руки вцепились в горло коротышки, рот распахнулся, сам он зарычал, и укусил репортера в горло.

Эдна дрожала рядом со мной, а профессор что-то кричал высоким истерическим голосом.

Репортеры потянули Чарльза за собой. Я попытался освободиться, но Эдна, всхлипывая, прижалась ко мне. Капитан действовал. Одним движением он выхватил револьвер и выстрелил. Раздался стон, и Чарльз упал навзничь, хватаясь руками за воздух; отвалившись от кровоточащего ужаса в виде разорванной шеи коротышки.

Затем капитан втащил смятое тело Чарльза в машину и рявкнул:

— Езжай, Терри, езжай, как проклятый!

Я так и сделал.

Наконец мы укрылись в лаборатории, подальше от кричащих заголовков:

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЖЕКСОНА С ЛУНЫ

ДОЧЬ ДЖЕКСОНА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ ЛУННОГО ПУТЕШЕСТВИЯ, ЧТОБЫ ВЫЙТИ ЗАМУЖ

БЕЗУМЕЦ ИЗ ЛУННОГО ЭКИПАЖА ДЖЕКСОНА АТАКОВАЛ РЕПОРТЕРА

В лаборатории мы были в безопасности, и капитан Зуррит вернулся, чтобы забрать вещи с корабля. Профессор и Эдна сидели рядом со мной в комнате, а наверху Чарльз Дево метался и стонал от пули в плече.

— Скажите, — начал профессор Джексон, — вы сохранили карты?

Должен признаться, с некоторым сожалением я кивнул. Это было моим больным местом — карты и записи путешествия, которые я записал астрономическими приборами, пока их не было. Пять лет назад, когда я учился в колледже, я работал с профессором в его лаборатории, и стал его близким другом, а затем ассистентом.

За эти годы я познакомился и полюбил его дочь Эдну, и моя жизнь, как и его собственная, была сосредоточена на его планах путешествия на Луну. Мы вместе занимались строительством корабля.

Затем ассистентом стал доктор Чарльз Дево. Он проектировал настоящий космический корабль, а я прокладывал астрономический курс. Эдна помогла мне, и все мы трудились с единственной целью в течение многих лет — ради путешествия на Луну и возвращения.

Когда посланные нами пробные корабли взрывались или исчезали навсегда, мы страдали от боли разочарования. Затем капитан Зуррит приехал из Москвы, чтобы улучшить наши планы и профинансировать предприятие. Путешествие началось.

Но когда дело дошло до выбора пассажиров, профессор исключил меня. Полетели капитан, Чарльз Дево, Эдна и он. Я был вынужден остаться и вести записи — словно астрономический бухгалтер, как с горечью подумал я. Там, в солнечной синеве, моя будущая невеста летела с моим ближайшим соперником, а я не мог разделить ее опасностей.

Для меня это была горькая пилюля! Ждать, смотреть каждую ночь в агонии на холодную Луну, гадать, где она, буду ли я когда-нибудь снова сжимать ее в своих объятиях. Эти восемь беспокойных недель стали сущим адом.

Газеты насмехались над нами, называли сумасшедшими из-за нашей затеи, несмотря на то, что мы обосновали им наши планы. Это добавило мне беспокойства. В конце концов, был ли этот проект невозможным? Я удивлялся, удивлялся бессонными ночами.

Но теперь они вернулись. Мне нужно было задать тысячу вопросов. Что они нашли? Есть ли жизнь на Луне, как всегда упорно утверждал профессор? Какова была температура, природа почвы, влияние гравитации?

И что превратило Чарльза Дево в слюнявого безумца?

Теперь я задавал эти вопросы. И профессор отвечал, в то время как Эдна сидела рядом со мной, ее глаза горели странным, неизъяснимым страхом.

Путешествие прошло спокойно, как и планировалось. Капитан Зуррит пилотировал корабль прекрасно, двигатели работали слаженно, изоляция и звук кондиционирования воздуха были идеальными. Запасов пищевых капсул хватило. Скорость была рассчитана правильно, автоматическое рулевое управление оказалось исправным.

На самом деле путешествие заняло чуть больше трех недель. Они провели четыре дня на поверхности Луны. Имелись цифры, точные подробные отчеты. Приборы должны были быть разблокированы, а их результаты проверены и записаны. Путешествие увенчалось блестящим успехом.

Но почему профессор Джексон был так измучен? Почему у него так дрожали руки, когда он говорил о возвращении домой? Почему он с прежним энтузиазмом не начал рассказывать историю своих дней на Луне? Почему Эдна придвинулась ко мне, словно в страхе?

Все эти вопросы проносились у меня в голове.

— А как же ваши эксперименты на Луне, профессор? — спросил я. — Что вы привезли с собой?

— Терри, не стоит пока вдаваться в подробности. Я устал, мой мальчик.

Слова профессора прозвучали слишком поспешно.

— Не спрашивай об этом, дорогой. Это… то, чего тебе лучше не знать, — прошептала Эдна.

— Но я имею право знать, — сердито огрызнулся я. — Ты заставила меня сидеть здесь и пожирать собственное сердце, мое сердце, которое принадлежало тебе и проекту в течение многих лет. Теперь я имею право знать, что произошло во время этого путешествия, что сделало Чарльза Дево сумасшедшим!

— Лунатизм! — выдохнул профессор. — Безумие, вызванное Луной. Старое определение было правильным. Да — и это определение звучит по-другому.

— Отец, пожалуйста, — взмолилась Эдна.

Профессор взглянул на меня.

— Нет, Эдна. Как и сказал, он имеет право знать. Он должен знать о том, что мы нашли — и о Чарльзе. Потому что мы должны что-то сделать прямо сейчас.

Он поднялся на ноги и подошел к столу, на котором лежала большая сумка, принесенная капитаном.

Не говоря ни слова, он открыл ее и жестом подозвал меня. Я подошел к нему и посмотрел на то, что он вытащил. Его руки были полны цветов-белых, похожих на орхидеи, восковых, как лик смерти, и прекрасных, как жемчуг. За лепестками цвета слоновой кости открывались алые глубины, и когда профессор поглажи вал толстые белые чашечки, они, казалось, дрожали, поднимаясь и опадая, как плоть на женском горле при дыхании. И они были прекрасны, так прекрасны, что и представить невозможно.

— Мы доставили их на землю, — сказал профессор. — Мы нашли их на второй день, когда спустились в кратер. Мы не обнаружили никакой жизни в бесплодной почве, но спустились в этот глубокий кратер и увидели, что они растут на дне, у входа в пещеры.

Я прислушивался, но почти ничего не слышал, так внимательно изучал белые с алым цветы.

— Мы их сорвали. Чарльз принес их с собой и спрятал, — голос профессора звучал откуда-то издалека. — Тогда мы еще ничего не знали. Но в ту ночь, когда они лежали на полке корабля, нам снились сны. И мы услышали вой. Проснувшись, я впервые понял, что эти цветы пахнут.

Запах! Внезапно я очнулся. Вот почему я не мог ни слышать, ни видеть. Цветы пахли!

Этот аромат был так тонок, так нежен, что я даже не подозревал, что вдыхаю его. И это был такой сильный запах, что я едва мог стоять. Этот запах был настолько силен, что мое обоняние заслонило другие чувства; я мог только обонять, не мог больше ни слышать, ни видеть, ни чувствовать.

Это был неописуемый аромат — но ужасно сладкий; такой сладкий, что у меня болели глаза и горло, а в голове пылал чудесный белый огонь.

Я пытался очнуться, стоя там, шатаясь перед странными белыми лунными цветами, а потом заметил кое-что еще — как мое дыхание попадает в ритм пульсирующих цветов.

— Терри! — откуда-то издалека донесся голос Эдны. — Проснись, Терри!

Но я не хотел просыпаться. Мне хотелось утонуть в этой сладости, позволить этому запаху наполнить мои вены и вспыхнуть белым огнем. Мои закрытые глаза видели колышущиеся цветы, и я внезапно оказалась в глубокой черной яме на поверхности Луны, где цветы кивали в темноте и склонялись ко мне, их голодные красные рты были похожи на алчные рубиновые губы вампиров. Я наклонился к ним…

— Терри!

Руки Эдны и ее голос привели меня в чувство.

— Что за треклятые создания? — ахнул я.

Профессор мрачно покачал головой.

— Я не знаю. Поначалу запах сильно действует на человека. Думаю, я уже привык. Но в ту первую ночь нам всем снились странные сны, и я помню, как проснулся и уставился на стеклянную дверь корабля — временную стеклянную дверь, которую мы установили после посадки. Я увидел сквозь двери глаза — большие красные глаза, как у волка. А потом мы все проснулись и услышали вой, ужасный, волчий вой. Боже, я никогда не забуду, как…

— Что это? — прерывисто крикнул я.

Жуткий звук вознесся на крыльях кошмарного ужаса, вырвавшись из комнат наверху. От этого звука волосы у меня на затылке встали дыбом, а в горле пересохло от внезапного, невыразимого страха. Это был звук, которого все люди инстинктивно боятся, — ужасный, утробный волчий лай.

И он доносился из дома!

— Чарльз! — крикнул профессор. — Ну же!

Он выбежал из комнаты и бросился вверх по лестнице, по которой и я застучал каблуками. Эдна попыталась удержать меня, но я оттолкнул ее руку.

Профессор с обезумевшим от страха лицом выбежал в коридор и распахнул дверь спальни, куда поместили Чарльза. Я быстро последовал за ним и вошел следом. Слишком поздно.

Как только дверь открылась, ужас охватил нас.

Профессор рухнул на пол, а потом тварь вцепилась ему в горло, разрывая и раздирая, кусаясь и щелкая зубами с чудовищным рычанием, вырвавшимся из клыкастой пасти.

Я отшатнулся, мои глаза затуманились от ужаса.

Вот что я увидел. На профессора напал не Чарльз Дево. Дево исчез; его не было в комнате. Чарльза Дево больше не существовало. Там был волк.

Лицо, которое, как мне показалось, вытянулось в солнечных тенях, теперь полностью исчезло. Это была морда, покрытая мехом, блестящая морда со злыми красными челюстями, из которых торчали длинные желтые клыки. Когтистые руки стали когтями, а обнаженное тело было мохнатым и лохматым, как у гигантского волка.

Произошла кошмарная метаморфоза — и теперь эта тварь вцепилась в беспомощное горло профессора, а потом посмотрела на меня, зарычала и прыгнула. Я вскинул руки, чтобы защититься от когтей. Одна рука ударила зверя по жесткой шерсти на плече, и тварь взвизгнула от боли.

Моя рука коснулась волчьего плеча, где из пулевого ранения, полученного Чарльзом Дево, сочилась кровь. Заскулив от боли, зверь отскочил в сторону и выскочил за дверь.

Он скатился вниз по лестнице, и я побежал следом. Эдна находилась в лаборатории.

Я с облегчением вздохнул, когда существо направилось к открытой двери. Оцепенев, я не догадался, что ужас ускользает, растворяется в мире. Я думал только о безопасности Эдны.

Я вновь поднялся по лестнице, но было уже поздно. Одного взгляда на упавшего профессора было достаточно, чтобы понять, что все кончено. К счастью, я прикрыл лицо и поспешил вниз по лестнице. Эдна, всхлипывая, упала в мои объятия. Я попытался заговорить.

— О, Терри — я знаю, знаю, — пробормотала она. — Отец… умер. И это сотворил Чарльз. Он сбежал?

Я кивнул. А потом Эдна показала, из чего она сделана. Ее глаза прояснились, а голос стал твердым.

— Мы должны действовать немедленно, — сказала она. — Терри, ты единственный, кто может спасти нас от него.

Я прижал ее к себе.

— Это моя вина, — продолжала она. — Мне следовало сначала заставить отца рассказать тебе все. Я скажу тебе сейчас.

И она быстро заговорила.

— Эти цветы… у меня есть теория на этот счет, Терри. Ты когда-нибудь читал те старые книги в библиотеке отца? Те, что он собирал по колдовству и демонологии?

Я поднял глаза.

— Да.

— Он серьезно изучал оккультизм, помнишь? Вы часто спорили с ним о том, нет ли искаженных научных истин в старых суевериях и легендах, которые странным образом сохранились во все времена и во всех странах. Он сказал, что, возможно, эти легенды основаны на истине и научном знании, которые люди еще не научились истолковывать. И я думаю, он был прав. Вот почему.

Она остановилась, чтобы перевести дух, и продолжала:

— В этих книгах говорится об оборотнях. Помнишь? Легенды о том, что люди иногда принимают облик животных? Под влиянием некоторых препаратов, говорится в книгах, разум человека меняется. Это правда — это признанные факты. Опиум, различные наркотики делают это с твоим разумом. Не забывай, они сделаны из цветов.

А в старых книгах говорится, что есть и другие лекарства, более редкие, которые изменяют не разум, а тело. Говорят, что в некоторых долинах Востока, где всегда светит луна, растет любопытный белый цветок, который расцветает в полнолуние. В книгах говорится, что те, кто вдыхает аромат этого цветка, меняют свое тело и становятся волками. Оборотнями.

Только серебряная пуля убивает их, когда они вдыхают запах этих странных, редких цветов, которые, как утверждают легенды, растут из семян, дрейфующих в космосе — семян, что попадают с Луны.

Когда она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, я нерешительно заговорил:

— Ты имеешь в виду, что…

— Да, Терри. Разве ты не понимаешь? Вспомни медицинские теории о сумасшедших, которые сходят с ума в полнолуние. Древние ученые верили, что Луна влияет на их разум. Луна — странная штука, Терри. Это странный мир, который многое контролирует на земле. Она влияет на наши приливы и отливы, на времена года — почему бы и нет? Древние религии, поклонявшиеся Луне, содержали давно забытые истины. Эти белые цветы, которые растут на Луне; ты их понюхал и сам испытал все на собственным разуме. Это правда.

— Но Чарльз Дево? Что он сделал?

— Мы спали в первую ночь после того, как сорвали цветы. Их запах заполнил корабль, хотя тогда мы этого не знали. И вой разбудил отца. Он увидел волка снаружи. Тот завыл. И Чарльз завыл в ответ!

Это было ужасно. Отец и капитан Зуррит сразу поняли, что он свихнулся. Мы привязали его к кровати, но он бредил о цветах, о том, как просидел над ними весь вечер. Мы не слушали его, думая, что он бормочет в бреду, вызванном какой-то странностью лунного воздуха или тяготами путешествия. Но снаружи выл волк, и Чарльз бредил белыми цветами, и переменой в его крови, и тем, как он чувствовал, что с его телом творится неладное. Это было хуже всего, Терри — Чарльз догадался, в чем дело. А мы — нет.

Волк исчез. Отец снова вернулся к кратерам, хотя я умоляла его немедленно уйти. Но он был так взволнован возможностью жизни на этой мертвой планете — особенно такой высокоорганизованной формы, как волки. Он теоретизировал о том, как эта конкретная форма смогла здесь выжить.

Он провел в поисках несколько часов. А когда вернулся, был бледен, потрясен и постарел. Чарльзу стало хуже, он рвал на себе путы и беспрерывно выл. Мы убрали цветы, все еще не веря в их силу. И отправились назад.

Возвращение было ужасным. Чарльз начал заметно меняться. Отец и капитан спорили, пока не поняли правды. Волки Луны, должно быть, когда-то были людьми, но ликантропические цветы превратили их в волков, воющих в ямах, точно так же, как бедный Чарльз выл, требуя крови. Мы приземлились, надеясь удержать Чарльза взаперти, пока не сможем тайно перевезти его. Отец хотел изучить его ликантропию как болезнь — вылечить его, если возможно. Но Чарльз знал. Хотя он больше не мог говорить, он знал. И он прогрыз свои путы и попытался убежать. Когда он укусил репортера, капитан Зуррит пристрелил его. Но обычные пули не убьют оборотня. А теперь он убил отца…

Эдна уронила голову мне на плечо и задрожала.

— Мы должны найти его, Терри! Теперь он вырвался на свободу и будет искать крови, куда бы ни пошел. Эти существа бессмертны, а цветы изменят и других людей. Мы должны уничтожить эти цветы в первую очередь. Все цветы должны быть сожжены, пока этот поганый запах не исчезнет навсегда.

— Нет, нельзя! — в комнате раздался низкий голос. Мы оба обернулись и увидели застывшее лицо капитана Зуррита. Я посмотрел в это лицо, а потом — в дуло револьвера.

— Хорошо, что я прибыл вовремя, — сказал капитан. — Просто слушайте, что я говорю, и держите руки на виду. Я не хочу проблем.

Эдна вопросительно посмотрела на капитана.

— Но профессор мертв, — пробормотала она. — А Чарльз сбежал.

— Меня это не касается, — отрезал капитан. — Меня интересуют цветы, а не спасение нескольких никчемных жизней. Эта партия цветов прибыла с Луны. Не будьте дураками. Она имеет огромную научную ценность. Это форма лунной жизни, и ее необходимо изучать. Наука может многому у нее научиться. Вы не должны уничтожать ее из-за детского суеверного страха.

— Но Дево убежал, и будет убивать, — возразил я.

Револьвер дернулся, призывая меня к молчанию.

— Перестань рассуждать, как школьник. Даже, если так? В свое время его схватят, и живым. Его тоже надо изучить.

— Ты помешался! — закричал я. — Сумасшедший, фанатик! Наука или не наука, но в этих цветах таится ужас, который должен быть уничтожен, чтобы спасти человечество. Его укус убьет многих, но он просто заразит других людей — как вирус собачьего бешенства, он будет действовать в их крови, пока они тоже не станут полуживыми зверьми, жаждущими смерти. Мир наполнят рычащие ужасы, оборотни. Они уничтожат всех людей. Ты же видел, что произошло на Луне, это может произойти и здесь. Целые города лающих волков, воющих на Луну. Ты не можешь желать подобного!

— Мне плевать. Я заберу эти цветы, сейчас же.

Я посмотрел в окна. На улице было темно, и уже поднималась Луна. Наступала ночь, и где-то во тьме эта тварь готовилась убивать, высунув красный язык и разинув сверкающую пасть.

— А как же документы с корабля, приборы? — спросил я, пытаясь выиграть время для размышлений.

— Я принес их сюда, — сказал капитан Зуррит. — Они в безопасности в доме, все твои драгоценные секреты. Судно тоже проверено — вы найдете его готовым к обратному полету, если хотите. Меня это не интересует. Я задержал репортеров и полицию по поводу стрельбы сегодня днем. Их не будет до утра. Я не хочу, чтобы что-то помешало моим планам. Эти растения сегодня вечером отправляются со мной в Москву. Я буду изучать их на досуге, со своим персоналом.

Эдна сделала движение, но капитан заметил это.

— Не глупи, девочка. Я буду стрелять без колебаний, уверяю. А теперь я возьму цветы и уйду.

Он сгреб цветы со стола, и на мгновение его огромная рука сжала их белую массу. Его ноздри раздувались, когда он вдыхал приторный запах. Глаза сузились.

— Восхитительно, — пробормотал он себе под нос. — Они приносят видения. На обратном пути они снились мне. Теперь они мои, я буду дышать их ароматом. Я вдохну всю красоту и всю странность…

— Он сумасшедший! — прошептала мне Эдна. — Он спятил! Его история безумна; он хочет цветов не по научным причинам, а из-за того, что они начали очаровывать его, их запах начинает изменять его, как произошло с бедным Чарльзом. Он станет…

— Уже стал, — прошептал я.

Так оно и было. В бледных сумерках я видел это. Зловещие пальцы лунного света вцепились в окна, затем проникли внутрь длинными, костлявыми нитями света. Казалось, они хлестнули по цветам в руке капитана, и вспыхнуло белое пламя. Под воздействием лунных лучей запах, этот нечестивый миазм, казалось, усиливался. Я не мог закрыть ноздри от усиливающегося, магического запаха, который внедрялся через дыхательные пути и проникал в мозг.

Капитан держал цветы, и я видел, как он меняется. Нос его стал рылом, а глаза покраснели. Бледные волосы ощетинились на его лице, загрубели в бороде и на затененной шее. Руки удлинились.

Он глубоко вздохнул, держа пистолет достаточно ровно. Да, это правда! Должно быть, он сдался позже Чарльза, его более сильная воля сопротивлялась дольше, но теперь цветы побеждали; волчья зараза оказалась в его крови, в легких, во плоти.

Его плечи поникли, когда он отвернулся.

— Я ухожу, — пробормотал он, и было ужасно слышать этот низкий, рычащий, невнятный голос. — Ты можешь выйти и поймать своего оборотня, когда захочешь. Мне все равно. Мой самолет вылетает немедленно.

Он вышел из комнаты, чудовищно сгорбившись. Интересно, сколько времени уйдет на то, чтобы завершилось превращение, как скоро он начнет выть, словно порождение тьмы в ночи. И как скоро мир взвоет вместе с ним, кошмарный мир косматых волков, которые разорвут глотки всему человечеству и погрузят землю в бесплодный ужас, подобный сияющей над головой Луне.

— Эдна, мы должны остановить его!

Она кивнула. Мы вместе выбежали в холл, к открытой двери. И там, в сумерках сада, мы увидели, как он бежит по лужайке. Ночь стояла тихая, но дул легкий ветерок, и вместе с ним разносился сильный, всепоглощающий запах лунных цветов-ликантропов. Вьюны цеплялись к рукам безумного капитана, когда он мчался прочь. Запах наполнял сад, так же, как наполнял его лунный свет; под полной луной глубокий аромат разносился в мире белого свечения, белого аромата, белого ужаса.

Даже когда он пересекал лужайку, тело капитана, казалось, менялось. Его плащ слетел с плеч, фигура пригнулась к земле. Его руки, державшие цветы, стали темными и волосатыми. Лунный свет ужасно ускорял его превращение. Запах был настолько силен, что Эдна едва держалась на ногах. Я чувствовал этот проклятый миазм повсюду.

Его почуял и другой.

Из кустов рядом с дорожкой донесся протяжный вой.

Это был Чарльз. Он ждал здесь, привлеченный запахом сводящих с ума дурманящих лунных цветов.

Капитан обернулся. Выбравшись из кустов и припав к земле лохматым телом, Чарльз заметил его. Капитан поднял руку, словно защищаясь, и цветы болезненно заблестели в бледном лунном свете.

Затем Чарльз прыгнул вперед. Волчья голова наклонилась, когтистые лапы швырнули капитана на землю. С победным лаем волк схватил его за горло.

И… капитан залаял в ответ!

— Терри, — застонала Эдна, прижимаясь ко мне.

На наших глазах два волка дрались и рычали в лунном свете, сражаясь клыками и когтями, прыгая и размахивая окровавленными мордами. Они помчались обратно через лужайку, капитан все еще сжимал в лапах порванные цветы — в лапах, которые не должны, не могли быть настоящими, но все же была такими.

До наших ушей донесся лай. Клацающие челюсти скрежетали по кости.

Два волка дрались насмерть, и сквозь рычание донесся отвратительный гортанный голос:

— Мне нужны… цветы… Чарльз.

А потом случилось это. Цветы выскользнули из волчьих лап, и две твари покатились в объятиях друг друга по земле. Я бесшумно пересек лужайку, подхватил ароматные лунные цветы и помчался обратно к Эдне.

— Пошли, — прошептал я. — Давай выбираться отсюда.

Она повернулась и побежала за мной по пятам, когда я направился к машине, сжимая в руке пучок демонических цветов. Позади нас лай возносился к холодной Луне.

— Что дальше? — выдохнула девушка.

— На корабль, — пропыхтел я. — Вернем их на борт. Зуррит сказал, корабль готов. Отправим их на корабле, запустим их обратно в космос, обратно на Луну, или куда угодно. Надо выкинуть их с Земли.

Наверное, я немного бредил. Но эта мысль не покидала меня.

Это был единственный способ очистить мир от ужаса, а точнее от запаха ужаса. Я завел машину, и мы поехали.

— Терри, смотри!

По серебристо-белой дороге, сверкавшей в лунном свете позади нас, бежали две фигуры. Два полностью оформившихся волка! Чарльз и капитан обнаружили кражу цветов и теперь преследовали нас.

Это была сумасшедшая гонка сквозь полночь с двумя мифическими порождениями, с воем следующими за нами по пятам, запах рока наполнил наши ноздри, когда я увеличил скорость. Мы обернулись. Бегущие фигуры исчезли позади нас. Но они бежали, бежали следом.

Вдруг я попал в сад, прохладный, сладкий сад, и воздух стал белым вином, которым я дышал, опьяняя себя глубоким огнем странной новой жизни. Я был в саду, и Эдна была рядом со мной, глаза закрыты, губы приоткрыты, чтобы вдохнуть волшебный аромат восторга…

Нет. Я не был в саду. Я ехал в машине, делая семьдесят миль в час по залитой лунным светом дороге, в то время как между моим лицом и лицом Эдны покоился проклятый букет вампирских цветов, их запах высасывал наши души с каждым вздохом. Проклятые твари добирались до нас!

Я не посмел их выбросить. Оборотни догонят, найдут их. Я не посмел. Я должен был бороться, сражаться, чтобы не заснуть, чтобы продолжать мчаться по дороге к кораблю.

И все же я не хотел драться. Мне хотелось спать, отдыхать, забыть обо всем, кроме красоты благоуханных снов. Теперь я понял, что такое зависимость опиумных и гашишных наркоманов, которые ищут странные грезы за счет расширения возможностей своих тел. Эдна не должна больше подвергаться воздействию этого запаха! Я увеличил скорость до ста километров и с криком помчал машину по дороге к равнине, где стоял корабль. Эдна лежала белая и неподвижная, ее грудь поднималась и опускалась, поднималась и опускалась в такт цветам, которые, извиваясь, касались ее молочно-белой кожи. Эдна!

Мы резко затормозили перед огромной сверкающей громадой корабля.

Мне хотелось отдохнуть. Я ощущал запах и желал отдохнуть. Лунный свет резал глаза. Так легко закрыть их, забыть.

Болезненно моргая, я распахнул дверь и вскочил на ноги. Я разбудил Эдну. Она застонала.

— Давай, ну же, — выдохнул я. — Скорее!

Трап все еще висел, хотя дверь была закрыта. Я заставил Эдну сесть передо мной и вложил цветы ей в руки. Было ужасно видеть, как ее пальцы любовно сжимают поганые стебли, ужасно видеть каталептический блеск в ее глазах, то, как эти глаза скосились в лунном свете. Но мне нужно было высвободить руки, чтобы поддержать ее, подтолкнуть вверх. Мы вскарабкались по лестнице, и я молился, чтобы дверь была не заперта. Так и было. Капитан покинул корабль в спешке. Мы забрались в темную каюту корабля. Я нащупал выключатель света.

Эдна присела на корточки, прижимая цветы к лицу. Мне пришлось оторвать их от нее. В маленькой каюте их запах сделался сильным, завораживающим. Мы должны были выбраться отсюда. Я стал возиться с панелью управления. Невозможно, конечно, наметить курс, спланировать его сейчас.

Надо просто установить таймер выключателя на полминуты, схватить Эдну и поспешить покинуть корабль, уносящий с собой эти проклятые цветы. Это был единственный выход. Надо выкинуть эти штуки с земли, пока не стало слишком поздно!

Мгновение я изучал панель. Не должно быть никаких колебаний.

Мы находились в опасности и-за запаха, но была ли это опасность? Этот запах был таким приятным, таким умиротворяющим. Почему бы не сдаться?

А потом из-за двери, с земли донесся долгий ужасный вой. Они нашли нас и ждали!

Все кончено. Мы не могли сбежать. Я знал это тогда, знал, что нас разорвут в клочья, если мы выйдем наружу. И здесь, в кабине, цветы все еще шелестели, словно наполненные чуждой, лунной жизнью. Запах усилился. Эдна неподвижно лежала рядом с цветами, дыша, дыша.

Снаружи раздался вой.

Затем я нашел ручку и бумагу. Пришлось сделать это, чтобы не сойти с ума. Нужно было сосредоточиться на чем-то, на чем угодно. Все, что угодно, лишь бы не вой снаружи и тихий ужас запаха внутри.

Поэтому я нацарапал это. Не знаю, как долго я здесь сижу. Вой прекратился, но тихие скулящие звуки говорят о том, что ждущие терпеливы. Моя задача выполнена, но я не могу выйти наружу, чтобы встретить эти хищные клыки, которые вонзятся в то, что когда-то было человеческим горлом.

Я не могу оставаться внутри. Воздух на исходе. Нет, воздуха больше нет. Есть только запах. Какое-то время он мешал мне писать, но теперь, кажется, стало легче дышать. Я слышу свое дыхание, довольно хриплое, но достаточно легкое. Я чувствую себя чуть лучше, чуть сильнее. Возможно, у меня иммунитет. Эдна еще спит, но уже просыпается. Может, у нее тоже иммунитет. Я молюсь, чтобы это было так. Теперь она проснулась окончательно. Цветы все еще шевелятся, ее дыхание выровнялось — и мое тоже. Возможно, беспокоиться не о чем. Но что же нам предпринять?

Эти последние слова почему-то трудно написать. Мне с трудом приходится смотреть на свои руки. В них я нашел причину затруднения.

Мои руки темнеют. На них растут волосы. Пальцы скручиваются. Растущие волосы темны как шерсть.

Теперь я знаю, что мне делать.

Я думал, мы щелкнем выключателем, выпрыгнем и отправим цветы обратно на Луну или в космос. Но мы не можем уйти.

Это была проблема, и она будет решена, ужасным образом.

Теперь нам придется отправиться с цветами в космос. Мои руки стали мохнатыми.

Здесь, в тесной каюте, со мной произошло это. Я слишком сильно надышался. Неудивительно, что я больше не пытаюсь сопротивляться этому проклятому запаху. Я… меняюсь.

Интересно, как скоро это кончится? Лучше запустить корабль, сейчас же.

Эдна не знает. Молю Бога, чтобы она не знала. Это знание убьет ее. Просто заведи корабль и молись, чтобы она ничего не заподозрила. Лучшая идея. Если она не знает, то доверится мне. Теперь она храбро улыбается мне. Ее голубые глаза, так искренни, так доверчивы! И все же она дышит в такт с белыми цветами.

Я не скажу ей. Потому что, когда я достаточно голоден — почему я голоден, когда смотрю на нее сейчас? — я смогу подойти к ней. Она доверяет мне. Она не знает, что сделали со мной цветы. Жилка на ее белой шее бьется ровно, и я чувствую голод. Когда мы погрузимся в тьму пространства, и окажемся в полном одиночестве, будет слишком поздно думать о волосатых руках, когда я скажу ей. Когда я скажу ей и возьму ее.

Сейчас я щелкну выключателем и выброшу рукопись с корабля. Я голоден. Этот аромат белых цветов пробуждает во мне голод. Ну ничего, скоро будет пир.

Да, очень скоро. И все же мне интересно. Эдна стоит рядом со мной и пытается прочесть то, что я пишу. Она все еще не боится и только что положила свою руку на мою. И я вижу кое-что еще.

Скоро в космосе будет пир, но, возможно, пировать буду не я.

Рука Эдны тоже покрывается волосами.

ЧЕЛОВЕК, ПРОШЕДШИЙ СКВОЗЬ ЗЕРКАЛА

(The Man Who Walked Through Mirrors, 1939)

Перевод К. Луковкина

Редактор Стенхоуп посмотрел в зеркало на свое круглое лицо.

Он заметил, что глаза у него покраснели, вокруг обычно спокойного рта залегли морщинки, а аккуратные светлые волосы растрепались. Он был похож на дьявола.

Обычно редактор с удовольствием принимал посетителей. Некоторые из авторов журнала были его старыми друзьями; некоторые из поклонников были желанными гостями в офисе. Но сегодняшний день преподнес ему чудаков.

Стенхоуп вздохнул. Работа в научно-фантастическом журнале имела свои недостатки. В этой области встречались эксцентричные люди, и временами у них возникали странные идеи. Однажды в контору пришел человек с вечным двигателем, сделанным из резинок.

Еще один визит привел к появлению маленького человечка с дикими глазами и миксером для яиц, прикрепленным к электродвигателю. Он установил эту штуковину в редакции и настоял, чтобы Стенхоуп посмотрел на вращающиеся лопасти взбивалки и увидел четвертое измерение. Это раздражало. Сегодня к нему заявилось не меньше трех таких болванов, вооруженных страницами формул и искаженными цитатами из Чарльза Форта или «Терциум Органум». Редактор Стенхоуп был весьма дипломатичен, но это давалось ему нелегко. И рассказы! «Каждая история научно достоверна» — гласила надпись на обложке журнала. Это был единственный стандарт Стэнхоупа. А рукописи, которые пришли сегодня, читать было невозможно.

Среди них была старая история о человеке, который отправился в прошлое, написанная кем-то, кто, вероятно, думал, что машина времени — это что-то вроде будильника. Была повесть, в которой город Нью-Йорк разрушили марсиане, и снова рухнул Эмпайр Стейт Билдинг. Редактор Стенхоуп твердо решил никогда больше не покупать рассказы, в которых рушится Эмпайр Стейт Билдинг. Почему бы для разнообразия не выбрать какое-нибудь другое здание? Даже Чикаго Трибьюн Тауэр оказался бы чем-то посвежее, но нет, всегда должен был взорваться именно Эмпайр Стейт Билдинг. Интересно, что подумал Эл Смит, прочитав все это?

Еще попалась история об атомном луче-дезинтеграторе; теоретически это звучало правдоподобно, но с персонажами-людьми, такими деревянными и чопорными, что редактору захотелось, чтобы они направили луч на себя. Это обескураживало. Но рассказы надо покупать, только — хорошие рассказы. «Каждая история научно достоверна». Редактор Стенхоуп хмуро посмотрел в зеркало, затем мрачно продолжил чтение. Он уже дочитал до половины абсурдную фантазию о космическом корабле с крыльями, думая о том, как, должно быть, переворачивается в гробу Стэнли Вейнбаум, когда открылась дверь.

Стенхоуп поднял голову и тихо вздохнул.

Вероятно, незнакомец, стояший в дверях, проделал все, что угодно, только забыл нацепить на груди десятифутовую табличку с надписью «псих». Выглядел он соответствующе. Спутанные черные вьющиеся волосы, падающие на высокий лоб. Глубоко посаженные сверкающие глаза. Циничная полуулыбка. Неопрятная одежда. Возбужденные движения рук, учащенное дыхание, нервное моргание век. Хуже всего было то, что незнакомец нес под мышкой машину.

Стенхоуп знал этот тип людей. Он не страдал предубеждениями, а был разумным человеком, но долгий опыт научил его, что в некоторых случаях не стоит быть слишком мягким. Чудаки и эксцентрики бывают во всех сферах жизни, но научные чудики, как ни крути, хуже всех. Судя по всему, предстоит тяжелый день. Редактор решил проявить твердость.

— Добрый день, сэр. Чем могу быть полезен?

— Быть полезны? Не смешите меня! Это я сделаю кое-что для вас.

Незнакомец с улыбкой вошел в комнату.

— Вы Стенхоуп, редактор этого журнальчика, не так ли?

— Да, я мистер Стенхоуп. Но давайте посмотрим.

— Не стоит!

Незнакомец отмахнулся от этих слов легким движением левой руки, сел в кресло напротив стола и положил на него сверкающий механизм.

— Мистер Стенхоуп, меня зовут Волмар Кларк. Вы, конечно, знаете меня?

— Не сказал бы.

— Что? — Брови незнакомца превратились в два клинка-обличителя. — Вы никогда не слышали о Кларке, человеке, который ушел из института после того, как отчитал всех за их глупость, человеке, которого вызвали, чтобы получить совет по строительству линзы Пасаденской обсерватории, несмотря ни на что? Никогда не слышали о Кларке? Вы такой же болван, как и все остальные: болтаете о Герберте Уэллсе, сэре Джеймсе Джинсе и еще о каких-то борзописцах, не обращая внимания на тихую работу великих ученых прямо у вас под носом.

— Подождите минутку, мистер Кларк. Я очень занят…

— В присутствии гения никто не бывает занят. Но вы говорите, что никогда не слышали о Кларке? Вы ведь знаете Эйнштейна? Ладно, забудьте о нем. В грядущие годы Кларк затмит Эйнштейна, как солнце затмевает подброшенную монету!

Стенхоуп поморщился. Он был так же терпелив, как и все остальные, но больше не мог позволить себе терять время. Этот шизофреник, который говорил о себе в третьем лице, был невозможен.

— Прошу меня извинить, — сказал Стенхоуп, вставая.

— О, все в порядке. Я ни в чем вас не виню, — заявил человек по имени Кларк. — Я просто подумал, что вы меня помните. Около года назад, когда я был еще достаточно наивен, чтобы желать общего признания, то совершил глупость. Я воплотил свою научную диссертацию, отвергнутую академическими невеждами института, в рассказ и отправил вам. Подумал, что вы, может быть, помните его; конечно, это была лучшая вещь в своем роде, когда-либо написанная, и я никогда бы не мог допустить, чтобы она могла быть отвергнута.

Стэнхоуп потерял терпение.

— Как называлась эта история?

— Вы даже не помните названия самого поразительного литературного произведения из когда-либо написанных? Мистер Стенхоуп, мне искренне жаль вас. Рассказ назывался «Зеркало четвертого измерения».

Внезапно Стэнхоуп вспомнил. Как он мог забыть? «Зеркало четвертого измерения»! Худшее название. Но сама история была гораздо хуже, чем подразумевал заголовок. Стэнхоуп действительно пытался забыть об этом. Чистое безумие бреда — бессвязная, невнятная история, которая содержала теорию о том, что якобы зеркала являются вратами четвертого измерения. Рассказ был переполнен дикими трактовками законов оптики и того, как глаз связан электрическим импульсом с мозгом, так что световые волны и мысль смешивались, чтобы произвести осознание четвертого измерения. Имелось что-то в силовом поле, созданном на таинственной отражающей поверхности зеркала, в которое могло физически войти человеческое тело. Субъект, проходящий сквозь зеркало в четвертое измерение, был, по всей вероятности, самым абсурдным образом, с которым когда-либо сталкивался Стенхоуп, читая научную фантастику. Он решительно отверг эту историю на своих обычных основаниях: «Каждая история научно достоверна».

— Теперь я вспомнил, — сказал он. — Помню, что отказался от этой истории.

— Почему? — вопрос уподобился струе пламени.

— Почему? Почему?! Потому что это неправдоподобно, мистер Кларк. — Редактор Стенхоуп взял со стола номер журнала. — Вы знаете нашу политику, наш бренд и закон: «Каждая история научно достоверна». Мне жаль, но ваша история под это правило не подходит.

Глаза-бусинки Кларка сверкнули, когда он внезапно схватил журнал и судорожно смял его пальцами.

— Каждая история научно достоверна! — его голос переполнял яд. — Что вы называете наукой? Роботы, марсиане, грибковые существа и видения курильщика опиума? Что, если так называемые теории математически правильны? Это делает фантазии достоверными? Это вымысел, а не факт, а наука — это факты. Как вы можете провести черту между ними?

— У меня сейчас нет времени вдаваться в подробности, мистер Кларк.

— Конечно, нет. Как и у людей в институте, когда я показал им свои теории. Они заставили меня уйти в отставку. И все же эти сволочи достаточно уважали мой выдающийся авторитет в области оптики, чтобы привлечь меня к работе с телескопическими линзами, но отказывались верить правде. Я написал правду в форме вымысла, и даже вы не смогли бы проглотить ее как простую фантазию. И все же это истина — более правдивая, чем всякая марсианская чушь о космических полетах, на которой вы настаиваете. Но я покажу вам! Я им всем покажу! Я расскажу, на что намекали Эйнштейн и де Ситтер. Каждая история научно достоверна, да?

Стэнхоуп смутно подумал, не сбегать ли за помощью. Этот человек сошел с ума. Он мог прибегнуть к насилию в своей мании величия; эта неестественная суета из-за отказного материала год назад была очевидным доказательством явной неуравновешенности гостя.

— Что делает истории научно обоснованными? — кричал Кларк. — Я вас спрашиваю?

— Доказательство, — пробормотал Стенхоуп, стараясь не встречаться взглядом с безумным посетителем.

— Доказательства? Точно! И я принес доказательства.

Кларк указал на машину.

— Вы спросите, почему я не пошел с этой машиной в институт или в высшие инстанции. Элементарно. Я целый год работал над ней, целый год! До этого же потратил двадцать лет на совершенствование своей теории, и надо мной смеялись. Поэтому я потратил еще один год на создание своего доказательства, своей машины. Теперь, вместо того чтобы обратиться к тем, кто смеялся, я решил начать с самого низа, с вас, самого незначительного из моих критиков. Вы и ваши «научно точные» истории не смогли проглотить мою теорию. Поэтому вы первым получите мое доказательство. Вы будете моей морской свинкой, редактор Стэнхоуп. Как бы вам понравилось увидеть четвертое измерение, о котором все время болтают ваши невежественные авторы?

Теперь Стэнхоуп по-настоящему испугался. Этот безумец был крупнее и сильнее худощавого редактора и явно возбужден. Стэнхоуп должен соглашаться с ним, поддерживать разговор до тех пор, пока не появится корректор или стенографист и не поймет суть происходящего. Поэтому редактор попытался улыбнуться. Он увидел в зеркале свое изможденное лицо и содрогнулся.

— Собираетесь отправить меня в четвертое измерение? — спросил он. — Каким образом?

— Вы читали рассказ. Сквозь зеркало, разумеется.

Стэнхоуп хотел проявить дипломатичность, но его природная честность воспротивилась этому. Прежде всего он был честным человеком, честным редактором. И его кредо, гласившее, что «каждая история научно достоверна» было запечатлено в сердце так же твердо, как и на обложке журнала. Он не мог смириться с подобным утверждением.

— Кларк, будьте благоразумны. Отправить меня сквозь зеркало? Это звучит как детская сказка. Как «Алиса в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

— Именно, — ответил Кларк с улыбкой на бледном лице. — Вот тут-то мне и пришла в голову идея. О, не надо так хмуриться. Льюис Кэрролл — что вы знаете об этом человеке? Он был математиком, писал детские книжки под псевдонимом. Никто никогда не замечал спокойного маленького человечка в реальной жизни, но «Алиса в Стране Чудес» и «Зазеркалье» — пожалуй, самая уникальная литература, когда-либо написанная сама по себе. Не только дети, но и взрослые находили на страницах этих книг острые сатирические выражения; более того, обе книги до сих пор считаются самыми точными описаниями сновидений, когда-либо записанными. Вы понимаете, что я имею в виду? Льюис Кэрролл, застенчивый, скрытный преподаватель, был одним из величайших психологов в мире. И заметьте, он тоже был математиком. Он не был дураком — и когда послал Алису сквозь зеркало в мир снов, то основывал фантазию на самой продвинутой и запутанной математической логике, когда-либо придуманной человеком. Даже сегодня есть те, кто связывает сны с четвертым измерением; математические символы каждого из них взаимозаменяемы. Где, как не во сне, или четвертом измерении, изменяются тело и сознание? Где жизнь принимает новые и разнообразные формы выражения? На вашем месте я бы не был таким дураком.

Стэнхоуп на мгновение потерял самообладание.

— Переходите к фактам, — потребовал он. — Где эта машина и из чего она состоит? Хватит говорить о снах и сказках.

— Совершенно верно. Редактору нужны его научно точные доказательства, не так ли? — голос Кларка звучал насмешливо. — Очень хорошо. Вот машина на столе перед вами.

Стенхоуп повернулся и внимательно посмотрел на устройство. Это была длинная блестящая серебряная трубка, установленная на пьедестале, из которого торчали рычаги и кнопки. Внешне устройство напоминало обычный микроскоп. Кларк взял трубку, сел на стол и положил ее на колени. Его руки бессознательно поглаживали ее, и Стенхоуп наблюдал за игрой длинных тонких пальцев безумца.

— И как работает эта машина? — спросил редактор.

— Так же, как и машина из моего рассказа. Вы смотрите сквозь линзу, настраиваете фокус так, чтобы он соответствовал вашему собственному зрению, то есть скорости, с которой световые лучи попадают на сетчатку и преобразуются вашим мозгом в электрический импульс. Это создает электрический ритм, на который, в свою очередь, действует система угловых линз в трубке. Затем вы смотрите сквозь трубку на свое отражение в зеркале и попадаете в четвертое измерение посредством электрического контакта от сдвоения фокуса. Другими словами, когда вы прикладываете глаз к этой трубке, он становится просто продолжением самой трубки; необходимой частью машины, связывающей ваш мозг непосредственно с вашим образом. Силовое поле притягивает мозг к образу, и вот вы здесь.

«В психушке», — хотел добавить Стенхоуп, но передумал, глядя в фанатичные глаза Волмара Кларка.

— Но как вы ее собрали, каковы принципы ее работы? — спросил редактор, пытаясь выиграть время. Почему никто до сих пор не пришел и не спас его?

— Давайте будем последовательными, — промурлыкал Кларк. — Возможно, я смогу объяснить это, расспросив вас. Начнем с того, что вы верите в научную точность, не так ли?

Редактор Стенхоуп кивнул.

— И тем не менее вы утверждаете, что мой принцип, согласно которому зеркальные отражения являются проекциями трехмерных объектов в четвертом измерении, не основан на научных фактах и, следовательно, абсурден?

Стенхоуп снова кивнул.

— Очень хорошо. Давайте посмотрим, можете ли вы научно обосновать свой скептицизм. Я утверждаю, что вы смотрите через эту трубу в зеркало и становитесь втянутыми сквозь него.

— Солидный человек не может войти в собственное отражение, — парировал Стенхоуп. — Зеркало на стене — не что иное, как зеркальная пластина, покрытая тонким слоем ртути. Он просто отражает свет от гладкой, полированной поверхности стекла.

— Очень хорошо, мой скептический редактор. Отлично. А теперь не могли бы вы рассказать мне кое-что о стекле?

— Ну конечно.

— Что такое стекло с научной точки зрения? Это металл?

— Ну.

— Разве не правда, что стекло не имеет кристаллической структуры? Все металлы имеют.

— Подождите минутку.

— Стекло — это жидкость или твердое тело? Какова его температура плавления?

— Этого я не знаю.

— Верно. Никто не знает[8]. Ни один ученый не знает, как, например, не знает точной природы электричества. И ни вы, ни Эйнштейн не можете открыть состав его молекулярной структуры.

— Да, боюсь, вы правы, — признался редактор.

— Конечно, прав. Стекло — это загадка. Подобно электричеству, человек может производить его, управлять им в определенных пределах и даже использовать в нескольких простых задачах, которые даже не начинают затрагивать его возможности. Мы можем предположить, что мысль — это электричество, а жизнь, возможно, имеет электрическое проявление. Никто никогда не потрудился теоретизировать о тайне простого, повседневного стекла, величайшего ключа к тайне света. Странная субстанция, через которую мы видим звезды, является связующим звеном между светом и электричеством, между видимым и существующим.

И если правильно обращаться с ним в соответствии с математическими формулами, я скажу, что человек может попасть в особый молекулярный хаос стекла и войти сквозь его плоскости в четвертое измерение. Человек существует двояко, представая перед самим собой в зеркале. Единственная причина, по которой зеркальное отражение нереально, это то, что разум человека в нем отсутствует. Его трехмерное сознание не может проникнуть в четвертое измерение, но моя линза это делает. Соединяя линзой свой глаз с образом своего отражения и таким образом непосредственно соединяя мозг с образом, электрическая структура мысли воздействует на таинственные материи стекла, и проходит сквозь них.

Глаза Кларка сверкнули.

— Вот вам и научная достоверность, — вызывающе бросил он. — Опровергните меня, если сможете. Наука не способна ответить на все мои вопросы о природе стекла и его отражения. Говорю вам, я прав.

— Негативизм не доказательство, — ответил Стенхоуп. — Вот это зеркало, может, и такое, как вы говорите, но ваша машина невозможна. Вы когда-нибудь испытывали ее?

— Я только что закончил ее сборку, испытывая сильный стресс. И я еще не пробовал, спасибо. Я не хочу входить в зеркало. Кроме моего отражения и отражения этой комнаты, я не могу мечтать о странном мире, который составляет своеобразную структуру сверхмерного света. Но именно поэтому я пришел к вам, редактор. Как я уже сказал, вы моя морская свинка. Вы заглянете в трубку своим скептическим глазом и узнаете правду.

— Что?

Маньяк оказался убедителен. Редактор Стенхоуп почувствовал дрожь, которую тщетно пытался подавить. На мгновение дикий бред безумца почти убедил его, что все мы живём в космосе, управляемом странными законами. Но это была чепуха. Так и должно быть. Каждая история научно достоверна — теории недопустимы.

Кларк прочел скептицизм на лице редактора.

— Ну, — с вызовом произнес он. — Вы мне не верите, так что не бойтесь. Загляните в мою безобидную трубочку. Отрегулируйте рычаги до тех пор, пока не увидите свое отражение в зеркале. Затем наблюдайте, как вращаются линзы, как ваш мозг вращается в трубке, как ваше сознание проскальзывает через нее в зеркало. Давайте.

Стэнхоуп начал потеть. Кларк возвышался над ним, его руки подергивались. Казалось, он вот-вот вцепится ему в горло. Белое лицо исказилось.

— Что станет с моим настоящим телом, если меня… — спросил он, стараясь говорить спокойно и оттянуть время.

— Естественно, оно исчезнет. Тогда вы попали бы в реальность зеркала, в странную молекулярную структуру стекла, которое является четвертым измерением. Вы знаете, что мы сосуществуем в третьем и четвертом измерениях; даже Эйнштейн признает это. Но в третьем мы чувствуем себя живыми, потому что наше сознание трехмерно. Как только это сознание посредством светового воздействия на электрический импульс, который мы называем мыслью, преобразуется в наш образ, мы оживем там. Вы исчезнете в комнате, отраженный в зеркале. Мы не можем сказать, что лежит за его пределами. Но вы узнаете.

Голос Кларка сорвался на крик.

— Смотрите! — Он схватил редактора за плечо и наклонил его к блестящему инструменту. Стенхоуп молча сопротивлялся. Этот человек был силен. Его пальцы давили.

А потом поднялся шум: началось настоящее столпотворение. Двое мужчин вошли очень тихо, несмотря на всю свою дородность. Они действовали эффективно. Не говоря ни слова, они подкрались к Волмару Кларку сзади и скрутили его, бесшумно стащив со стола и заведя руки за спину. Кларк судорожно вздохнул, но он не мог противостоять решительным и умелым действиям противников. Те крепко держали его.

Редактор Стенхоуп поднял голову. Один из мужчин дотронулся до края шляпы.

— Простите, что побеспокоили вас, сэр. Мы получили приказ вернуть его.

— Что?

— Это Волмар Кларк. Он был под нашим присмотром в санатории с прошлого года, с тех пор, как закончил работу с линзами обсерватории. После этого у него случился нервный срыв, и родственники позаботились о том, чтобы его отдали на наше попечение.

— Не слушайте дураков, — прошипел Кларк.

Он сделал выпад, но резкий рывок остановил его.

— Обычно он очень тихий. Мы позволили ему построить лабораторию в его комнате в санатории, и он был вполне счастлив, собирая какую-то машину. Но сегодня он исчез. К счастью, мы сразу же проследили его путь до этого места; пора отправить его на попечение к медсестрам. Извините, что доставили вам беспокойство — но мы были бы признательны, если бы вы ничего не сообщали властям. Он находится в частном учреждении, и, учитывая его прошлое положение, семья была бы благодарна за секретность.

Стенхоуп кивнул. Мужчина обернулся.

— Пойдемте, мистер Кларк, — сказал он. — Вернемся в лабораторию.

Это послужило сигналом для странной сцены. В этот момент Кларк должен был проявить своё безумство и упасть, чтобы его с криками выволокли из комнаты. По традициям драматургии, это должно было произойти. Вместо этого Волмар Кларк, математический гений и специалист по оптике, выпрямился во весь рост и улыбнулся редактору Стенхоупу.

— Хорошо, — сказал он. — Извините за наше маленькое собеседование, Стенхоуп. Еще минута, и я… ладно, не важно. Жаль, что вы не поняли, о чём я говорил. Я работаю над этим уже год.

С этими словами он повернулся, и двое энергичных мужчин вывели его из комнаты. Стенхоуп опустился в кресло за столом и вытер лоб. Что за денек! Слава богу, теперь все позади. Он еще раз взглянул на свое отражение в зеркале. Он был изможден. Нет смысла возобновлять чтение рукописи, пора идти домой и отдыхать. Бесполезно подвергать свой ошеломленный мозг проверке на соответствие стандартам «научной достоверности каждой истории». Не сейчас.

Внезапно его взгляд упал на серебристый предмет, все еще лежавший на столе. Линза Кларка. Он оставил ее здесь! Охранники этого не заметили. Кларк тоже. Или заметил? Оставил здесь прибор нарочно? Редактор Стенхоуп вспомнил загадочные прощальные слова. Он снова взял журнал и невидящим взглядом уставился на обложку.

«Каждая история научно достоверна».

Он устало улыбнулся. Ну, история Кларка не была научно достоверной. Тайна это или не тайна, но человек не проходит сквозь стеклянные зеркала в новые миры. Теории не оправдались. Никакой научной точности. Он отверг эту идею, как отверг бы рассказ. Но подождите минутку. Когда-то этот безумец был гением. Он все еще был искренен. Как редактор, Стенхоуп восхищался искренностью. Он не откажется от рассказа, не прочитав его сперва. Мог ли он полностью отвергнуть теорию Кларка, не проверив ее?

Испытание заключалось лишь в том, чтобы посмотреть сквозь линзу. Когда Кларк принуждал его, Стенхоуп боялся, захваченный словами безумца. Теперь страх прошел. Он мог спокойно посмотреть сквозь линзу, выяснив, какие принципы приводят в действие механизм. Почему бы и нет? Прибор-то здесь.

Стенхоуп лениво склонился над трубкой, все еще сжимая в руке журнал. Он приподнялся и, прищурившись, осмотрел длинную камеру, затем поднял цилиндр и направил его на свое отражение в зеркале. Он посмотрел вниз. Не увидел ничего, кроме серого тумана. Потом вспомнил о системе рычагов. Свободной рукой он небрежно покрутил сначала один рычаг, потом другой. Покрутил обратно, примериваясь. Ах. Вот оно. Его лицо, его тело в зеркале. Комната в отражении.

Да ведь это устройство совсем не изменило изображение! Кларк был вне себя. Он отрегулировал фокус, как если бы смотрел в микроскоп. Каким ясным было его отражение в зеркале!

Нет. Теперь уже не так ясно. Все расплывалось. Снова туман. И… у него разболелись глаза. Серия мерцающих, ярких огней, казалось, пробежала от зеркала вверх по трубке к его глазам, а от них в мозг. Его глаза и мозг словно прилипли к линзе. Как будто у него больше не было глаз, а мозг стал частью линзы.

«Глаза, мозг и трубка — все это часть механизма», — сказал Кларк. Но Кларк злился. Тогда он, должно быть, сошел с ума, вообразив, что эти яркие лучи ярче ультрафиолетовых. Они двигались по кругу, и Стенхоуп видел круги. Это было невозможно, но он знал, что это такое. Трубка была заполнена вращающимися линзами, которые двигались под странными углами, искажая изображение, на которое он смотрел, посылая ослепительный свет, который был не светом, а электричеством, в его мозг. Он не мог отвести взгляд, не мог думать. Он чувствовал себя единым целым с тем, что находилось за ним, чувствовал, как погружается в него.

На одно кульминационное, ужасное мгновение у него возникло странное ощущение, что он смотрит не внутрь, а наружу; световые волны, казалось, были обращены вспять, текли от сетчатки глаза, а не к ней. Ему казалось, что он находится на дне трубы и смотрит вверх, а не вниз. А потом изображение в зеркале делалось все ярче и ярче, все больше и больше, и Стенхоуп почувствовал, как его тело плавает в кругах света. Ахнув, он рухнул на пол в серой комнате. Через мгновение открыл глаза и быстро заморгал. На один ужасный миг ему показалось, что он ослеп. Затем сверкающий туман рассеялся, и он смог видеть.

Стенхоуп поднялся с пола, все еще сжимая журнал. Глубоко вздохнул. Что за чертова машина! В конце концов, Кларк что-то с ней сделал, сотворил из нее гипнотизирующее устройство. Яркая отражающая поверхность зеркала, видимая через вращающиеся линзы в трубке, действовала как уловка для гипнотического процесса. Вот что произошло. Он загипнотизировал себя. Да, стекло и зеркала обладали странными свойствами, и свет стал электрической мыслью в мозгу. Но, в конце концов, эта теория четвертого измерения не была научно достоверной. Стэнхоуп рассмеялся. Он посмотрел в трубу, но не вошел в зеркало и отражение комнаты в четвертом измерении. Перед ним все еще было зеркало. В нем, как всегда, отражалась комната его кабинета.

Редактор Стенхоуп лениво взглянул на журнал, который все еще держал в руке. С поднявшейся в груди дикой паникой он прочитал слова на обложке. Странные слова, слова, которые не могли сохраниться в отражении, слова, которые врезались в его мозг.

ТОТ, КТО ЖДЕТ В ГЛУБИНАХ ВОД

(He Waits Beneath the Sea, 1939)

Перевод Г. Шокина

Дэвид Эймс обнял Джину и поцеловал ее. Поцеловал очень в своем духе — точно, эффектно, тщательно. Поцелуй посему вышел немного сухим, академичным (каким был и сам Дэвид), но Джине он, похоже, понравился. Она закрыла глаза. И он — тоже.

Оба они попытались представить себе необъятный простор вод Южной Атлантики, окружавший их, с мягким сиянием тропической луны, серебрящимся в волнах. Сделать это было просто — просто вознестись в уме на три тысячи футов вверх. Вода окружала их со всех сторон, и пребывали они как раз-таки в южноатлантических широтах, вот только свет луны не доставал до их глубины. Дэвид Эймс и Джина Бэннинг целовались, будучи в чреве подводной лодки, затерянной в океанической бездне.

В одном из лобных отсеков дядюшка Джины, Рональд Бэннинг, работал вместе со всей остальной командой. Мужчины сверялись с графиками, вычисляя что-то, уточняя какие-то данные и выказывая какие-то предположения, до которых ни Дэвиду, ни Джине не было сейчас дела. Все мысли об экспедиции, о возможных грядущих открытиях в области морской биологии, и даже о щекотливости пребывания под многометровым слоем воды, не значили ничего в те моменты, когда они обнимались и целовались.

Но романтика момента вдруг была потревожена — борта субмарины завибрировали. Не до конца еще осознав, что происходит, Джина и Дэвид отступили друг от друга на шаг.

— Что там стряслось? — пробормотал Эймс.

Подлодка тащилась вперед, задевая дно, и весь ее корпус сотрясался. Голубые глаза Эймса расширились от внезапного осознания. Широко переступая своими длинными ногами, он зашагал к двери.

— Подожди здесь, милая, — попросил он Джину. — Я посмотрю, как там дела.

Но не успел он дойти, как очередная волна стального тремора сотрясла субмарину. Отовсюду из отсеков стали раздаваться удивленные крики, а также звуки бьющегося стекла и валящегося незакрепленного инструментария. Дэвид отпрыгнул от двери как раз вовремя — тяжелая стальная стойка над проходом опрокинулась с грохотом, перегородив выход из отсека.

— Дэйв! — Джина прижалась к нему.

Внезапно скрежет камней под брюхом подлодки стих — и та резко подалась вниз. Судно куда-то тянули под аккомпанемент доносящегося снаружи зловещего рева. Если даже вода и обшивка подлодки не могли отгородить их от этого звука, значит, сила его была поистине устрашающей.

Лодку тянули вниз… но куда? Они были у самого дна — в трех тысячах футов от поверхности. Куда же проваливалась лодка — в некий подводный грот? Более того, что могло ее тянуть?

Времени на раздумья не было. Джина дрожала в объятиях Дэвида, тот отчаянно пытался сохранить равновесие на уходящем из-под ног полу. Рев усилился. Субмарину тащили — вниз, вниз и вниз, сквозь темные хладные воды.

— Что это? — прошептала Джина.

На лицо Дэвида легла тень — угроза была неведома, и он не знал, как ответить на ее вопрос. Все, что он мог — прижать любимую к себе в надежде на то, что сможет защитить от той опасности, с которой, возможно, им предстояло столкнуться.

— Дядюшка Рональд и остальные, — пробормотала Джина. — Они снаружи, а все кислородные танки — здесь…

Дэвид бросился к перегородившей проход стойке — сил поднять ее у него не хватало, да и сама дверь не поддавалась, словно некая страшная сила мешала ее открытию. Быть может, та же самая сила, что сейчас волокла субмарину в неизведанную глубь.

Задыхаясь, Дэвид отполз назад к Джине. Они лежали на ребристой палубе, вжавшись друг в друга, и все вокруг них ходило ходуном.

— Воздуха… не хватает, — прошептала она.

Сжав зубы, Дэвид кое-как добрался до кислородных вентилей и рванул их на себя. Дарующий жизнь воздух заполнил тесный отсек. Они вскрикнули, когда субмарина снова соприкоснулась с дном.

— Это конец, — сокрушенно пробормотала Джина. Она взглянула на Дэвида своими темными глазами — в них не было и тени страха. — Я рада, что мы сейчас вместе.

Стальные бока субмарины промялись внутрь, как стенки кораблика из бумаги. В висках Дэвида стучало — давление пришпилило его к полу. Но в ответ на взгляд Джины он улыбнулся. Они поцеловались снова, и ощущения на их губах медленно растворились в темноте и грохоте… которых вдруг не стало. Подлодка внезапно выпрямилась, тряска прекратилась, освещение перестало мигать. Рев стих. Воцарился покой — мертвецкий покой кругом. Стены, пусть и покоробленные неким воздействием извне, сдержали напор. Кашляя, Дэвид поднялся на ноги и побрел, спотыкаясь, по палубе.

Отшвырнув опрокинутую стойку, он положил руку на рычаги двери… и помедлил. Возможно, дверь заклинило. Тогда — они заперты в тесной комнатушке, где очень скоро будет нечем дышать, на страшной глубине в неизвестной впадине на дне океана. Или же — дверь может открыться в разгерметизированное, разорванное страшным давлением глубин нутро лодки, и поток ледяной воды сметет их с Джиной, как планктон.

Дэвид стиснул рычаг. И тут его рука ощутила дуновение. Воздух просачивался из маленькой трещины на одной из сторон двери. Значит, шанс есть. В любом случае, они не смогут долго торчать в этом помещении. Он сделал свой выбор — надавил на рычаг и зажмурился, молясь, чтобы снаружи не было воды.

Дверь открылась. Вода не обрушилась на них смертоносной ледяной стеной — но и Дэвид, и Джина испустили практически одновременный вздох изумления.

Субмарина была разрушена. Пол был усыпан обломками и осколками, переборки вдавились, броня корпуса была пробита в дюжине мест. Нигде не было тел… но не это было самым странным. Куда страннее было то, что из пробоин не хлестала под напором вода — оттуда шел свет. Свет — на дне океана! Дэвид помог встать Джине на ноги, и они, все еще не веря, что живы, двинулись навстречу неизвестности.

Самое странное, как вскоре открылось, было впереди.

Сквозь пробоины в бортах Дэвид увидел, что подлодка покоилась в гигантской пещере, полностью свободной от воды. Снаружи завывал ветер — пахнущий солью и водорослями. Ошибки быть не могло — снаружи была атмосфера, пригодная для жизни.

Пещера была освещена — достаточно тускло, и источник света определить ему не удалось. Свет был зеленоватый, вычерчивающий странные тени на каменных стенах. Что-то в нем было мертвенное, неестественное, настораживающее, но был ли у них с Джиной выбор? Взяв девушку за руку, Дэвид провел ее по погибшему кораблю, и вместе они выбрались наружу.

— Где же мы? — прошептала Джина.

— В сундуке Дэйви Джонса, — ответил с улыбкой Дэвид. — Возможно. А может, и нет. Нам не будет лишним осмотреться тут.

Они зашагали по каменистой тверди, держась за руки. Стены пещеры образовывали высокий купол, в котором, на первый взгляд, не было ни отверстий, ни разломов. Но везде, куда бы ни упал взгляд Дэвида, обнаруживались узкие проходы, протянувшиеся куда-то в зеленоватый туман. Похоже, то были естественные образования — но что-то в самом их строении наталкивало на мысль, что к их созданию был причастен чей-то разум.

Когда Дэвид и Джина подступили ко входу в один из таких проходов, девушка отшатнулась, в ужасе вцепившись в хвостик темных волос, ниспадавший на плечо.

— Я боюсь, — прошептала она. — Давай не пойдем туда.

— Но мы не можем остаться здесь, — ответил Дэвид. — У нас даже нет еды! Нам нужно понять, где мы находимся. Попытаться найти выход. Хотя бы понять, как нам прожить здесь, если придется тут задержаться.

Джина попыталась улыбнуться. Вцепившись в плечо Дэвида своей маленькой ладонью, она пошла вслед за ним в длинный фосфоресцирующий тоннель, уходивший куда-то вглубь скалы.

Они шли вперед в полнейшей тишине — тишине глубин, тишине мертвецов, что встретили свою погибель в море. Воздух здесь был холодным и затхлым. Одно лишь зеленое свечение сулило жизнь — оно дразнило и манило, ведя их вперед, и они удалялись все сильнее, стараясь не обращать внимания на пугающее безмолвие.

— Что это было? — Карие глаза Джины расширились от страха. — Я что-то слышала.

Эймс помедлил. Да, тишину что-то нарушало. Откуда-то из-за спины шел звук — мягкий, шуршащий шум, как если бы что-то волокли по каменистому полу пещеры.

— Сюда! — прошептал Дэвид. Он затащил девушку в нишу в каменистой стене и осторожно выглянул наружу. Внезапно ему на глаза попался источник звука — и если он и ожидал увидеть что-то ужасающее, то всяко не это.

— Господи, — пробормотал он.

— Дэвид, что там?

Он не отвечал — просто во все глаза смотрел в проход.

— Дэйв, не молчи! Что там идет?

— Я не знаю, — пробормотал он, продолжая таращиться наружу. — Не знаю.

Трое вышагивали по проходу — один, высокий и худой, был обряжен в униформу морской пехоты Соединенных Штатов и не имел лица, другой, весь в рванине, умудрился сохранить капитанскую фуражку на копне мертвых седых волос, третий и вовсе носил стальные доспехи — древнюю броню испанских первопроходцев поверх белесого ничто. Не более чем скелет — но каким-то чудом сохранявший целостность и идущий вперед.

Троица мертвецов ступала нетвердо, мелко дергаясь и пошатываясь, уставившись прямо перед собой — один мертвыми глазами, не могущими ничего видеть, другой алыми провалами, зияющими из-под ошметков плоти, третий черными дырами в оскаленном черепе. Вскоре они растворились вдалеке, в зеленом свечении. Дэвид вытащил дрожащую Джину обратно в тоннель.

— Дэвид, как же… — всхлипывала она.

— Я не знаю, милая. — Перед глазами Дэйва все еще стоял ужасный образ — трио покойников, вышагивающих, как на параде. Это будет рядовая исследовательская экспедиция, обещал ему ста-рый-добрый Рональд Бэннинг. Будем изучать океаническую фауну. Да уж, ничего себе — изучили… Юному ученому, влюбленному в девушку, чей дядя брал ее с собой в плавание, подобная перспектива казалась едва ли не райской — и во что это все теперь вылилось? Бэннинг и вся его команда, скорее всего, погибли, субмарина находилась в какой-то странной пещере, а теперь еще и они с Джиной застряли в каком-то странном месте, по которому, словно живые, разгуливают очевидно мертвые люди!

Все, что им оставалось — идти вперед. Идти вперед и…

Дэвид едва не споткнулся о что-то, простершееся на каменном ложе тоннеля. Джина отшатнулась и задрожала от страха. На полу покоились два тела — одно в мешком сидящей робе с кожаной упряжью, другое, мумифицированное, со шлемом на голове — шлемом эпохи Древнего Рима, ошибки тут быть не могло. Поперек провалившейся грудной клетки лежал, поблескивая все еще острыми гранями, легионерский меч.

Склонившись над первым, получше сохранившимся телом, Дэвид пригляделся повнимательнее. Лицо покойника раздулось и посинело, но черты все еще можно было разобрать.

— Стив Веском, — пробормотал он. — Какими судьбами…

— Ты что, знаешь его? — осторожно спросила Джина.

— Знал когда-то. Он погиб не так давно, его судно потопил правительственный патруль. Он был контрабандистом — возил ром из Гаваны во Флориду. Да, это совершенно точно Стив Веском… но что он здесь делает?

На секунду Дэвид застыл, а затем решительным жестом подхватил меч, лежавший поперек груди римского легионера.

— Не понимаю, что происходит, — признался он, — но что-то подсказывает мне, что наши шансы выжить здесь будут чуть повыше, если я возьму этот меч с собой.

Они пошли дальше, и странный шуршащий звук неотступно следовал за ними. Остановившись в одном месте, Дэвид обернулся, дабы бросить последний взгляд на тела и отмерить пройденное расстояние… вот только тел там уже не было. Они исчезли.

Звук приближался, нарастал…

Внезапно, безо всякого предупреждения, до его ушей донесся крик — до жути знакомый девичий голос надрывался где-то рядом с ним.

— Джина! — крикнул Эймс.

С мечом наперевес он рванулся на звук. Джина вжалась в стену, отбиваясь от трех новых персонажей, словно сошедших в решительность из дурного сна. Первым был ужасного вида негр, передвигавшийся на обезьяноподобных ручищах — ног у него не было, культи от отнятых выше колен конечностей нависали в нескольких дюймах над полом. Второй носил костюм яхтсмена, позеленевший от ряски, все его лицо было укрыто переплетением налипших водорослей. От третьего в самом прямом смысле слов остались лишь кожа да кости. Мертвецы окружили Джину, и Дэвид рванулся вперед, на выручку, замахиваясь на бегу мечом.

Тяжелое лезвие пало на скелетоподобного мертвеца, и тот рухнул наземь. Сухая кожа треснула, и кости с сухим звуком покатились по камням. Труп в костюме яхтсмена обернулся к Дэвиду — и тот утопил острие в подгнившем комке, что заменил утопленнику голову. Меч прошел сквозь шею, и лезвие вышло под мышкой, снося всю верхнюю треть тела. Безногий чернокожий оказался, несмотря на свое увечье, проворнее — спрятавшись за Джину, он обхватил ее своими ручищами и по-звериному оскалился.

Дэвид попытался достать его мечом сбоку, но он, выпустив к Джину, откатился в сторону и избежал удара. Переваливаясь с одной мускулистой лапы на другую и волоча за собой безногий торс, чернокожий дьявол прыгнул вперед и повис у Дэйва на шее. В бельмах его мертвых глаз молодому ученому привиделось нечто, напоминающее осмысленное выражение — нечто, похожее на настоящую живую злобу.

Холодные пальцы мертвеца вдавились в гортань. Скользкий вес лег Дэвиду на грудь, опрокидывая его на спину. Меч выпал из его руки и со звоном ударился о камни. Мир вокруг начал стремительно темнеть.

Но хватка вскоре ослабла. Джина, не растерявшись, подхватила оружие и пронзила негра в спину. Когда тот попытался развернуться к ней на своих руках-ногах, она одним точным движением снесла ему голову. Та черным яблоком, сверзившимся с толстой ветви, покатилась по полу. Крови не было — та давным-давно высохла в венах утопленника.

Джина помогла Дэвиду подняться и обняла его. Эймс с опаской огляделся. Кости скелета выплясывали на камнях какой-то дьявольский танец, будто в стремлении снова образовать единое целое. Мертвый яхтсмен скрюченными пальцами скреб половинчатые останки своей гниющей головы. Обезглавленный черный торс вяло шарил вокруг себя руками, видимо, в стремлении нащупать недостающую часть.

Дэвид взглянул в лицо отрубленной голове. Пустые склеры глаз закатились, красные мясистые губы растянулись в мерзкой ухмылке. Рот мертвеца открылся — и из обрубка глотки, который никак не мог породить звук такой мощности, раскатился глубокий, хриплый голос:

— Идите же, глупцы. Тот-Кто-Ждет хочет с вами повидаться.

Как вскоре понял Дэвид, голос все-таки шел не изо рта мертвеца, а откуда-то еще, извне — но облегчения осознание не принесло. Ведомые слепым страхом, Дэвид и Джина побежали вперед по тоннелю.

— Что же здесь происходит, Дэйв? — Джина запыхалась, слова давались ей с трудом.

— Я не уверен, — Эймс стиснул зубы, стараясь не выпустить из рук тяжелый меч. — Я не знаю, каким образом мы попали в это место и почему эти мертвые ожили. Но, похоже, все они — моряки разных эпох. Помнишь труп того легионера? Он здесь пролежал, получается, больше тысячи лет. И их сюда что-то или кто-то доставляет по сей день — тело Стива тому подтверждение. Что-то или кто-то оживляет эти тела — и, похоже, они его командам беспрекословно подчиняются. Как там сказала голова? Тот, кто ждет… В любом случае, большего мы не знаем.

— Это уж слишком. Давай вернемся к субмарине! Мне все это не нравится!

— Что проку от негодной подлодки, милая? Мы должны выяснить, кто тут всем заправляет — это наша единственная надежда на спасение. Надеюсь, мы сможем как-нибудь обратиться к мистеру Тому-Кто-Ждет, и если окажется, что договориться с ним трудно, что ж, по меньшей мере, я смогу уколоть его ответным аргументом.

— Дэвид улыбнулся, приподняв меч, но, несмотря на всю браваду, голос его был нетверд.

Тоннель внезапно расширился. Зеленое сияние вдруг приобрело дополнительную интенсивность. И вот впереди показался выход.

Они очутились в новой пещере — огромной каменной капсуле яйцевидной формы, чьи стены перемежались разверстыми жерлами. Похоже, все коридоры из той пещеры, в которую они попали первым делом, вели сюда, в некую центральную камеру подводной системы. Своды этого нового помещения были необычайно высоки, и зеленоватый свет, похоже, сам собой источался откуда-то сверху от незримого источника; похоже, роль освещения здесь играл некий наэлектризованный инертный газ — вот только откуда бралась энергия для возможных электродов? На мгновение исследователь в душе Дэвида всполошился, возжелав ответы сразу на все вопросы, вызываемые изобилием здешних феноменов, но необходимость решения проблем поважнее увела его мысли в сторону.

Пещера не была пуста. Ее пол был столь обильно устлан телами, что она чем-то напоминала бойню. Викинги в доспехах, дикари в головных уборах из перьев, моряки в брюках из парусины — настоящее моряцкое кладбище предстало глазам Дэвида и Джины. Галерные рабы времен Римской империи обрели здесь покой бок о бок с неудачливыми корсарами, казненными хождением по доске, морскими офицерами в униформе времен адмирала Нельсона, бородатыми капитанами китобойных судов и гладко выбритыми моряками современной эпохи. Короли, погибшие в море и юнги, адмиралы и боцманы, исследователи и путешественники, головорезы и миссионеры — всех их здесь уравняли меж собой, ибо смерть не признавала рангов. Кого-то время обглодало до костей, кому-то вода выбелила кожу до синевы, у кого-то еще можно было различить смертельные раны, нанесенные при жизни, многих обглодали рыбы. Сваленные как попало, будто сломанные куклы на фабрике игрушек, они лежали недвижимо, упокоившись вместе со своим оружием. Эймсу вспомнились легенды Саргассова моря. Здесь, перед ним, была настоящая Пристань погибших кораблей, чистилище для Летучего Голландца. Сколь много историй могли бы поведать эти люди, будь они живыми!

Позади трупных нагромождений высился черный кубический «контейнер». Он стоял в самом центре пещеры, будто китайский саркофаг, закрытый и запечатанный. Но Дэвид нутром чуял — в кубе обитало нечто живое.

Джина прижалась к нему, когда куб развернулся к ним одной из черных сторон, и ее хватка только усилилась, когда под сводами заплясал звук раскатистого Голоса:

— Вы все-таки пришли! После стольких лет — совсем как в моих мечтаниях. Здесь прозябал я в одиночестве вот вы все-таки пришли. — Голос был преисполнен триумфа, наводящего едва ли не страх. — Подойдите поближе, чтобы я мог рассмотреть вас. Ничего не бойтесь — я расчищу вам путь.

Пока Дэвид и Джина колебались, в рядах лежащих вповалку мертвецов наметилась прореха — утопленники перекатывались набок, издавая странные стоны. Дрожащий звук этого гласа мертвых заполнил пещеру; звучало так, будто чуткий сон миллиона спящих был внезапно потревожен.

— Пойдем, — прошептал Дэвид Джине. — Мы должны.

Он повел девушку за собой, держа наготове меч. Глаза Джины непрестанно метались от одного мертвого тела к другому — благо, таковых имелось в изобилии по обе стороны от нее. И вот они подступили вплотную к черному кубу.

— Не бойтесь, — сказал Голос, в этот раз чуть помягче. — Они не причинят вам вреда, если я не прикажу им.

— Кто ты? — спросил Эймс, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Впрочем, судить строго его вряд ли было можно — не каждый день выпадает очутиться в подводной пещере, забитой до отказа утопленниками, и общаться с какой-то невидимой могущественной сущностью. — У тебя есть имя?

— Я — Тот, кто ждет, — мягко и велеречиво сообщил Голос. — Я не принадлежу вашему миру — маленькому мирку над водой. Я происхожу из мирового океана, из тех глубин, где в урочный час зародилась вся жизнь. Вы, животный мир, поднялись и освоили сушу, но предки ваши обитали здесь, в воде. Я видел, как они развивались, я как бесконечные опыты эволюции вытолкнули их на берега, вознесли на твердь мира наверху… — Голос умолк ненадолго, будто его обладатель задумался, потом продолжил: — Мне сложно уложить свою суть в слова, которые были бы понятны вам. Но могу сказать; со временем мы, те, кто внизу, сделали огромнейший эволюционный скачок — и избавились от собственных тел. Остался лишь Разум — Разум столь великий, что вам и не понять. Но, пройдя полный круг эволюции, и Разум начал вырождаться и умирать. Я — последний выживший, Тот, кто ждет. Я был самым умным. Я предвидел конец и многие годы посвятил подготовке. Несколько тысяч лет, что пролетели как несколько ваших человеческих дней, я отдал на то, чтобы измыслить и спланировать путь, что помог бы мне избежать гибели. Давным-давно, когда Атлантида все еще знала свет солнца, мы выработали знание и технологии, что многажды превосходят все то, что вам известно. Но как только мы отринули плоть, знания эти утратили пользу. Все наши амбиции угасли. Все открытое было позабыто — но остался я. И я все помнил. С помощью мудрости я защитил себя от последствий гибели Атлантиды, спасся от губительного землетрясения в этой укромной пещере. Дно в ту пору было буквально укрыто телами атлантов, и я, пользуясь наукой, которую сами атланты опрометчиво признали бесперспективной, оживил некоторые из них. В буквальном смысле я разделил свой ум на части и наделил им трупы. Одарив жизнью эти существа, я заставил их работать на себя, и они обустроили мою пещеру. С их же помощью я построил магнит. Вы не видели его, но ощутили его силу. Он размещен над пещерой, прямо над донным разломом, и вовлекает сюда всякий корабль, проходящий мимо.

Так вот почему мы оказались здесь, подумалось Дэвиду.

— Разумеется, — ответил голос, будто прочитав его мысли. — Со всех этих кораблей я забираю тела людей на протяжении нескольких столетий. Зачем, спросите? Потому что я намерен исправить ту ошибку, что совершил по глупости моей расы. Я помещу свой разум в новое тело — человеческое, а потом возвращусь на поверхность. Там я буду жить снова — жить и править! Вы видели собранную мной армию — все они идеальные солдаты. Не имеющие жизни, они не знают и смерти. Все эти увечные, полу-разложившиеся — они пригодны как воины, но не как оболочка для меня, великого ума — и в этом-то долгое время и крылась для меня проблема, ведь ко мне попадали лишь такие тела. А теперь ко мне попали вы!

Дэвид инстинктивно ухватил меч поплотнее. Из гулкой тишины пещеры родился смех — и вновь обернулся тишиной.

— Как странно! — удивился Голос. — Я никогда раньше не смеялся. Концепция эмоций столь чужда мне. Надо полагать, это предвестник моего грядущего становления человеком. Да, можете не полагаться на это железо у вас в руке — сопротивление мне бесполезно. Вы не способны мне сейчас хоть как-то навредить, коль скоро я не имею физического воплощения. Мне нужно одно тело, и я его возьму. Все приготовления уже пройдены. Моя армия собирается в одной из пещер по соседству и занимает корабли, схожие с тем, на котором вы прибыли — как же их? Субмарины! Видите, мне известен и этот аспект вашего мира. Каждая субмарина в моем распоряжении способна вместить немалый экипаж. Как только я приму свой человеческий облик и распоряжусь остальными, мы поднимемся на поверхность. Эта пещера будет затоплена и уничтожена — но такова часть плана, ибо возвращаться сюда я не намерен. Я ждал здесь долго, и больше ждать не намерен. Теперь я выбираю облик!

Повисла зловещая тишина.

Затем тела вокруг Дэвида и Джины зашевелились. Холодные пальцы трупов стали сжиматься и разжиматься, руки выпростались вперед. Их взяли в кольцо, но Дэвид, не растерявшись, уже размахивал легионерским мечом — отлетали в стороны костяные ноги, иссохшие клешни, лопались раздутые водой животы. В пылу битвы он совсем не обращал внимания на девушку, замершую позади.

И вот они навалились на него всем весом — беря не мастерством, но числом. Ему стоило немалых сил отразить первую волну натиска — но за ней сразу же последовала вторая. Теперь они были везде — он буквально утопал в мертвецком море, его ноздри щекотала их ужасная совокупная вонь, и хватка на нем была все крепче…

И вдруг все кончилось. Мертвецы повалились наземь — безжизненные. Несколько ошарашенный, Дэвид поднялся на ноги, пытаясь понять, что произошло. Джина! Девушка исчезла. Куб-носитель Того-Кто-Ждет исчез. Мертвые вповалку устлали пол пещеры.

Значит, он утащил ее в еще какую-то залу, где ожидали команды мертвые орды на субмаринах. Как только подводный монстр завладеет физической оболочкой Джины, будет дан старт нашествию на сушу. На мгновение паника всецело завладела молодым ученым — выхода из ситуации, казалось, не было.

От безрадостных мыслей его отвлек звук. Мертвые вставали снова. Не все, лишь троица. Вытянув из-под завала тел свой трофейный меч, Дэвид приготовился дать отпор — но мертвецы, похоже, не были заинтересованы в нем. Равнодушно прошествовав мимо него, они направились к одному из проходов. Видимо, здешний хозяин призвал их в залу с субмаринами для некой цели — где бы зала та ни была. Стараясь не производить особого шума, Дэвид последовал за ними. Он не знал, почему хозяин пещеры не пытался ему помешать — пределы его мощи были неведомы. Возможно, любые попытки одержать над этим древним монстром верх и впрямь смехотворны. Но бросить Джину в беде Дэвид не мог при любом раскладе.

Он крался по коридору за ходячими мертвецами. Один из них был низок и, судя по всему, при жизни был галерным рабом. На другом все еще держался потрепанный временем французский мундир, а третий выглядел более-менее современно. Его голова свисала свободно — шея была сломана. Что-то было в облике этого третьего до боли знакомое. Что-то… Дэвид схватился за голову, когда понял. Черты некогда мягкого морщинистого лица исказила гримаса смертной агонии, сломанная челюсть превратила рот в чудовищный провал, но дядю Джины, океанолога Рональда Бэннинга, все еще можно было узнать.

На скорбь и раздумья о несправедливой судьбе времени не было — тоннель, по которому Дэвид следовал за ходячими трупами, вдруг резко забрал в сторону. Сильное зеленое сияние заползло в него. Окунувшись в этот нездоровый цвет, Дэвид на какое-то время утратил всякий ориентир — но вот очертания новой пещеры, в которую они попали, стали проступать по сторонам. На отдалении ряд за рядом, застыли субмарины — или же некие аппараты, по всем внешним признакам почти идентичные субмаринам. Однако их носы были обращены вверх, к каменному своду пещеры. Дэвид обратил внимание на то, что их тылы были снабжены рамами, в которых крепились торпедоподобные снаряды — видимо, то были реактивные ускорители, призванные доставить аппараты на поверхность. Посадочный люк одной из субмарин был распахнут — и внутри, вне всяких сомнений, горел настоящий электрический свет.

Когда трио мертвецов скрылось внутри, Дэвид замер на леерном трапе и осторожно глянул внутрь. Черный куб-носитель был перемещен в центральный отсек и установлен на специальном постаменте. Перед ним застыла Джина — испуганная, с растрепанными темными волосами, закрывшими от взора черты ее милого округлого лица. За плечи ее держал безголовый труп, чья кожа была испещрена доброй сотней колотых ран, а из груди торчал обломок гарпуна.

— Что ж, приступим, — объявил Голос из черного куба. — Носитель готов к старту. В следующие несколько минут я призову сюда все свое войско и заполню остальные носители. Мы стартуем одновременно, согласно плану. Осталось лишь решить вопрос с моим новым телом.

Джина всхлипнула. Дэвид стиснул зубы, еле сдерживаясь от того, чтобы не вбежать внутрь и не выхватить ее из цепких лап обезглавленного утопленника. Действовать пока что было рано.

— Не бойся. — В Голосе прорезалась неожиданная мурлыкающая утешительная нотка. — Я знаю, как сильно вредят эмоции человеческой расе. Смею заверить тебя — истинная цена им невелика. Ты сейчас участвуешь в потрясающем эксперименте — готов спорить, ничего подобного ты в жизни не испытывала. Свое тело ты даруешь самому совершенному на этой планете разуму. Поверь мне, твоя смерть будет достойной. Впрочем, довольно слов — перейдем к делу.

Безголовый стражник подтолкнул Джину к черному кубу, и лицо ее вдруг стало белым, как простыня. Ее взгляд остекленел, остановившись на поверхности контейнера, в котором был заключен Тот-Кто-Ждет. Освещение отсека замигало — некая огромная сила, незримая и потаенная, протянула свои щупальца наружу, сквозь раздвижные грани куба. Никак себя не проявляя иначе — лишь подрагивал воздух, лишь слабо гудели стальные борта субмарины-торпеды, — монстр завладевал Джиной, сгоняя краску с ее лица. Черты её лица, знакомые и родные Дэвиду Эймсу, исказились, являя миру нечто новое — нечто, что никогда не было человеком.

Но вдруг что-то пошло не так — и жизнь вновь наполнила лицо Джины.

— Значит, я недостаточно силен, — протянул Голос. Я ни разу не позволял себе роскошь внедриться всецело в одно тело. Сопротивляемость живого человека высока — этого-то я и боялся. Нужно потренироваться. Для этого я и призвал сюда этих троих. Они мертвы, у них нет своей воли, я могу занять их оболочку без труда — не частично, целиком, в качестве эксперимента. Выберу вот этого, со сломанной шеей. Он прибыл сюда вместе с тобой — достаточно свеж и непривычен к моей доминанте; следовательно, он сильнее и устойчивее моих старых слуг. С ним эксперимент будет чище.

Голос смолк. Джина, кажется, признала в мертвеце, которого избрал Тот-Кто-Ждет, своего дядю Бэннинга и вздрогнула.

Потоки энергии от куба-носителя устремились вперед. На мгновение нутро аппарата заполнилось пульсацией, сотрясшей отсек до основания, а затем…

— Получилось!

Голос исходил теперь не из куба, но из мертвых губ Рональда Бэннинга. Не от трупа, холодного и невидящего, но от ожившего мертвеца. Голова на сломанной шее втягивала воздух с ужасающим сипением, ноги делали шаг за шагом, волоча мертвое тело по каюте.

Девушка содрогнулась. Дэвид замер в нерешительности — его ноги дрожали, он чувствовал, как пот катится крупными каплями к по лбу.

Мужчина со сломанной шеей, мужчина с лицом Рональда Бэн-нинга, мужчина, что уже не был мужчиной, став Тем-Кто-Ждет, расхаживал по отсеку — и говорил.

— Человеческое тело. Как интересно! Я снова чувствую, каково это — быть живым! Что ж, если даже это сломанное тело дарует столь яркие ощущения, представляю, каково это — быть тобой. Ты молода, сильна, здорова. Пришла пора мне стать тобой.

Ужасный нечеловеческий смешок сорвался с безвольных багровых губ.

Монстр подался вперед. И Дэвид рванулся из своего укрытия вперед, запрыгнув на борт субмарины и вытянув меч перед собой. Фигура со сломанной шеей мгновенно развернулась к нему.

— Вы должны были убить его! — закричал монстр, отпрыгнув в сторону. — Вперед!

Трое мертвецов пошли ему наперерез. Галерный раб прыгнул на него, раскинув руки — но Дэвид ловко увернулся и разрубил ветхий торс атакующего. Джин оттолкнула обезглавленного стража с гарпуном в груди, бросилась к посадочному люку, налегла на него всем телом и захлопнула. Тварь в теле Рональда Бэн-нинга отчаянно вцепилась в вентиль. Дэвид подступил к ней — и поскользнулся: мертвый французский офицер подставил ему подножку. Перекатившись на бок, молодой ученый в один точный взмах снес офицера с ног и, ухватившись за обломок, торчащий из груди безголового, подтянул себя к нему — и пронзил мечом от плеча до живота. Останки, лишенные возможности четко двигаться и атаковать, корчились на полу — теперь защитить монстра в теле Бэннинга было некому.

— Значит, ты неуязвим, — произнес молодой ученый. — Разум без тела, так? Но теперь-то ты в человеческом теле и не самом пригодном. Тот-Кто-Ждет, говоришь? Теперь твое ожидание закончено.

Зажав меч в обеих руках, Дэвид обрушил его вниз. Раздался режущий звук — лезвие рассекло надвое голову и шею. Что-то красное и кровоточащее упало на стальную палубу, дернулось пару раз и застыло неподвижно. На человеческий мозг это ни капельки не походило.

Заполнившие отсек пульсирующие вибрации прекратились. Монстр был мертв.

Дэвид обернулся к девушке.

— Джина! Что ты делаешь?

Она что-то увлеченно настраивала на настенной панели аппарата:

— Как все, оказывается, просто! Мы уходим отсюда, Дэвид. Чем скорее, тем лучше.

Положив миниатюрную ладонь на рычаг, она потянула его на себя. Внезапно, зарокотав, аппарат рванулся вперед. Весь отсек сотрясся, когда торпеда, подброшенная реактивной струей, пробила каменный свод, а потом все улеглось — остался лишь гул аппаратуры да ровный шум, доносившийся откуда-то снизу.

— Пещеру затапливает, — сказала Джина. — Ее герметичность нарушена. Мы же поднимаемся наверх.

Дэвид, решив, что слова излишни, взял ее за руки. Их поцелуй был долгим. Его прервала лишь очередная судорога, прошедшая по аппарату. Они вместе подошли к незамеченной доселе трубе перископа и вместе — к счастью, вместе! прильнули к обзорному экрану.

— Посмотри-ка, как красиво! — восхитился Дэвид. — Как же я раньше не замечал!

Они смотрели на голубое утреннее небо над южной Атлантикой.

ГЛИНЯНЫЕ ЧЕЛОВЕЧКИ

(Mannikins of Horror, 1939)

Перевод Е. Королёвой

1.

Коулин уже давно лепил из глины маленьких человечков, но далеко не сразу заметил, что они двигаются. Он годами лепил их у себя в палате, израсходовав мало-помалу не одну сотню фунтов глины.

Врачи считали его сумасшедшим, и в особенности доктор Старр, но доктор Старр был дурак и шарлатан. Он никак не мог понять, отчего Коулин не ходит вместе с другими в мастерскую, где все плетут корзины и делают пальмовые стулья. Вот это нормальная «трудовая терапия», это не то что годами сидеть в палате и лепить из глины каких-то человечков. Доктор Старр постоянно высказывался в этом духе, и иногда Коулину даже хотелось заехать ему по самодовольной жирной роже. Тоже называется, доктор!

Коулин знал, что делает. Он сам когда-то был врачом — доктор Эдгар Коулин, хирург — и делал операции на мозге. Он был известным, авторитетным специалистом уже тогда, когда Старр был всего лишь бестолковым, суетливым интерном. Какая ирония! Теперь Коулин заперт в сумасшедшем доме, а доктор Старр его лечащий врач. Какая мрачная шутка. Ведь Коулин даже безумный знает о психопатологии больше, чем когда-либо узнает Старр.

Коулин подорвался в Ипре вместе с базой Красного Креста, телесно он чудесным образом не пострадал, однако нервы у него расшатались. Еще много месяцев после того финального ослепительного взрыва Коулин пролежал в госпитале в коме, а когда очнулся, ему поставили диагноз dementia praecox[10]. После чего отправили его сюда, к Старру.

Как только Коулин немного пришел в себя, он попросил глину для лепки. Ему хотелось работать. Длинные тонкие пальцы, делавшие ювелирные операции на мозге, не потеряли былой ловкости — они жаждали теперь даже более сложной работы. Коулин знал, что никогда больше не будет оперировать, он ведь уже не доктор Коулин, а пациент-психопат. Но ему была необходима работа. Он знал немало о ментальных болезнях: его разум так и будет терзаться самоанализом, если не удастся отвлечься каким-нибудь делом. Лепка была спасением.

Будучи хирургом, он часто делал гипсовые слепки и анатомические зарисовки с натуры, чтобы облегчить себе работу. Привычка превратилась в настоящее хобби, и он досконально знал строение органов, включая сложную структуру нервной системы. И вот теперь работал с глиной. Начал он с того, что принялся лепить у себя в палате обычные фигурки людей. Маленькие человечки, примерно пять-шесть дюймов ростом, тщательно вылепленные по памяти. Коулин сразу же открыл в себе тягу к скульптуре, врожденный талант, которому как нельзя лучше соответствовали гибкие пальцы.

Старр поначалу поощрял его. Из комы он вышел, период апатии закончился, и новое пристрастие вернуло его к жизни. Его первые глиняные скульптурки удостоились всяческого внимания и похвал. Родные прислали денег — он купил все необходимое для лепки. На столе в палате у него скоро лежал уже целый набор инструментов скульптора. Было приятно снова держать в руках инструменты, пусть не ножи и скальпели, но не менее чудесные предметы — предметы, которыми можно вырезать, изменять, совершенствовать тела. Тела из глины, тела из плоти — какая разница?

Сначала это не имело значения, но затем все изменилось. Ко-улин, после долгих месяцев неустанных стараний, все больше разочаровывался. Он работал в поте лица по восемь, десять, двенадцать часов в день, но все-таки был недоволен. Он отпихивал законченные фигурки, скатывал их в шары и с отвращением швырял об пол. Его работа была недостаточно хороша.

Мужчины и женщины выглядели как мужчины и женщины в миниатюре. У них имелись мышцы, сухожилия, черты лица, даже слой эпидермиса и едва заметные волоски, которыми Коулин снабжал малюсенькие тела. Но что в том толку? Это же обман, фальшивка. Внутри них всего лишь глина и ничего больше — это-то и неправильно. Коулин желал создать настоящих смертных в миниатюре, а для этого требовалось учиться.

Вот тогда-то он первый раз и повздорил с доктором Старром, попросив принести ему книги по анатомии. Старр посмеялся над ним, однако разрешение все-таки дал.

И вот Коулин научился в точности воспроизводить скелет человека, органы, запутанную систему вен и артерий. И апофеозом стало воссоздание желез, структуры нервов и нервных окончаний. На это ушли годы, за которые Коулин слепил и уничтожил тысячи фигурок. Он делал глиняные скелеты, помещал в крошечные тела крошечные органы. Деликатная, требующая хирургической точности работа. Безумная работа, зато она отвлекала его от мыслей. Он дошел до того, что мог создавать фигурки с закрытыми глазами. Коулин суммировал все обретенные знания: он лепил скелеты, размещал внутри органы, добавлял нервную систему, кровеносную систему, железы, дерму, мышечные ткани — всё.

И под конец он начал лепить мозг. Он изучил все извилины до последней, все нервные окончания, каждую складочку на коре головного мозга. Учиться, учиться — несмотря на насмешки, несмотря на мысли, несмотря на монотонность многолетнего заточения. Учиться, учиться создавать совершенные тела, сделаться величайшим скульптором на свете, стать величайшим хирургом в мире, творцом.

Доктор Старр заходил каждую свободную минуту, предпринимая слабые попытки укротить его фанатичный жар. Коулину хотелось расхохотаться ему в лицо. Старр опасался, что работа доведет Коулина до полного безумия. Коулин же знал, что только работа помогает ему сохранить остатки разума.

Потому что в последнее время стоило ненадолго остановиться, как он начинал замечать, что с ним что-то происходит. Качалось, снаряды снова рвутся в голове, и извилины мозга разматываются, словно моток бечевки. Он разваливался на части. Временами ему казалось, что в нем не одна личность, а тысячи, не одно тело, а тысячи отдельных, отличных друг от друга организмов, вроде его глиняных человечков. Он не цельное человеческое существо, а сердце, легкие, печень, кровь, рука, нога, голова — все по отдельности; и чем дальше, тем все самостоятельнее становятся эти фрагменты. Его мозг и тело больше не были одним целым. Все внутри его распадалось, начиная вести самостоятельную жизнь. Нервная система больше никак не зависела от кровеносной. Рука не всегда следовала за ногой. Он вспоминал то, о чем им рассказывали на медицинском факультете, — разного рода намеки, будто каждый орган способен жить автономно.

Каждая клетка, что очень важно, тоже самостоятельная единица. И когда человек умирает, то смерть не наступает сразу во всем теле. Некоторые органы умирают раньше других, некоторые клетки отключаются первыми. Правда, такого не должно происходить при жизни. Однако же происходит. Шок, испытанный им при взрыве снарядов, в чем бы он ни проявился, привел в итоге к медленному распаду. И по ночам Коулин лежал и гадал, когда же тело развалится окончательно, по-настоящему распадется на дрожащие руки, трепещущее сердце и свистящие легкие, рассыплется на фрагменты, словно разбитая глиняная кукла.

Ему приходилось работать, чтобы сохранить рассудок. Пару раз он пытался объяснить доктору Старру, что происходит, попросить о дополнительном обследовании — не ради себя, ради той пользы, какую может извлечь из его случая наука. Старр, как обычно, посмеялся. Пока Коулин внешне здоров, пока не в ыказы-вает патологических или опасных наклонностей, он не станет вмешиваться. Какой дурак!

Коулин работал. Он создавал тела, настоящие тела. На каждое тело уходило много дней, чтобы доделать до конца тщательно проработанные губы, придать правильную форму миниатюрным ушным раковинам и глазницам, приладить изящнейшие пальчики и ногти на руках и ногах. Но работа помогала ему жить дальше. Как чудесно, когда весь стол заставлен миниатюрными мужчинами и женщинами!

Доктор Старр придерживался иного мнения. Как-то он вошел и застал Коулина склонившимся над открытой книгой, с тремя небольшими шариками глины и с самым маленьким ножиком в руке.

— Что это вы делаете? — поинтересовался он.

— Делаю своим человечкам мозги, — ответил Коулин.

— Мозги? Господи!

Старр наклонился ниже. Точно, самые настоящие мозги! Крошечные, безупречно воспроизведенные человеческие мозги, совершенные в каждой детали, вырезанные слой за слоем, с выведенными наружу нервными окончаниями, с сосудами, соединяющими их с глиняными черепами.

— Какого… — начал Старр.

— Не мешайте. Я вкладываю в них мысли, — перебил Коулин. Мысли? Да это чистое безумие, крайняя степень безумия.

Старр стоял в ошеломлении. Мысли, вложенные в мозг глиняных человечков?

Старр попытался что-то сказать. Но тут Коулин поднял голову, лицо его залил свет предвечернего солнца, и в этом свете Старр увидел глаза своего пациента. Под его взглядом он тут же сник — то был взгляд почти что Бога.

На следующий день Коулин заметил, что глиняные человечки двигаются.

2.

— Франкенштейн, — пробормотал Коулин. — Я Франкенштейн. — Голос его понизился до шепота. — Нет, я даже не Франкенштейн. Я прямо Господь Бог. Точно, я Бог!

Он опустился перед столом на колени. Двое маленьких мужчин и две женщины серьезно кивнули ему. Он видел на их телах отпечатки пальцев, своих собственных пальцев, в тех местах, где разглаживал глину, поставив на место мозг. Однако же они все равно живые!

— А почему нет? Разве кто-нибудь понимает хоть что-то в творении, в жизни? С философской точки зрения, человеческое тело всего лишь механизм, способный реагировать на раздражитель. Если воспроизвести этот механизм без изъяна, то почему бы ему не заработать? Жизнь, вероятно, это электричество. Во всяком случае, так считается. Вложи мысль в совершенное подобие человека, и оно оживет.

Коулин шептал себе под нос, а глиняные человечки смотрели на него снизу вверх, согласно кивая.

— Кроме того, я распадаюсь. Я теряю свою индивидуальность. Возможно, какие-то частицы моей живой субстанции перешли, влились в эти новые тела. Вероятно, тому виной моя… моя болезнь. Но мне никогда не узнать этого наверняка.

Хотя он может узнать. Если фигурки ожили благодаря жизненной силе Коулина, в таком случае он сможет управлять их действиями, как управлял действиями собственного тела. Он создал их, отдал им большую часть своей жизни. Они — это он сам.

Он, съежившись, сидел в зарешеченной палате и сосредоточенно размышлял. А фигурки двигались. Двое мужчин подошли к двум женщинам, взяли их за руки и исполнили задумчивый менуэт под мысленно напеваемую Коулином мелодию: гротескный танец крошечных глиняных куколок, жуткая пародия на жизнь.

Коулин закрыл глаза и откинулся назад, дрожа всем телом. Все так и есть!

От усилия, которое потребовалось, чтобы сосредоточиться, он весь взмок. И тяжело дышал, измученный. Собственное тело ослабело, опустошенное. И что тут удивительного? Он же управлял одновременно четырьмя разумами, исполнял движения четырех тел. Это уж чересчур. Зато по-настоящему.

— Я Бог, — пробормотал он. — Бог!

Но какая в том польза? Он же псих, запертый в дурдоме. Как ему использовать свою силу?

— Сначала надо поэкспериментировать, — произнес он вслух.

— Что?

Доктор Старр вошел незаметно. Коулин поспешно покосился на стол, но, к его радости, человечки стояли без движения.

— Я всего лишь заметил, что надо поэкспериментировать с глиняными фигурками, — быстро пояснил Коулин.

Доктор изумленно поднял брови:

— В самом деле? Знаете, Коулин, я тут подумал. Мне кажется, это занятие не приносит вам пользы. Вы выглядите перевозбужденным, усталым. Я даже склоняюсь к мысли, что этим занятием вы только делаете себе хуже. Боюсь, в этой связи я вынужден запретить вам лепку.

— Запретить?!

Доктор Старр кивнул.

— Но вы не можете, если я только что. То есть не можете, и все! Это последнее, что у меня осталось, только это и помогает мне жить. Без этого занятия я.

— Прошу прощения.

— Вы не можете!

— Я врач, Коулин. Завтра глину унесут. Я же хотел дать вам шанс обрести себя, снова начать жить.

До сих пор Коулин никогда не буянил. Доктор изумился, когда пальцы безумного хирурга вцепились ему в горло, со знанием дела нащупав сонную артерию. Старр с грохотом повалился на спину и отбивался от пациента, пока не вбежали санитары и не оттащили Коулина. Его швырнули на койку, и доктор ушел.

Было уже темно, когда Коулин вынырнул из океана ненависти. Он лежал в палате один. Все ушли, день закончился. Завтра они вернутся, будет новый день, и они заберут его человечков, его возлюбленных человечков. Его живые фигурки! А вдруг они скомкают их, уничтожат — уничтожат настоящую жизнь? Это же убийство!

Коулин горько зарыдал, вспомнив о своих мечтах. Чего бы он мог добиться с такой силой? Да чего угодно! Он ведь мог бы слепить дюжины, сотни человечков, научился бы сосредоточиваться, чтобы по своему желанию управлять целыми толпами. Он создал бы свой собственный маленький мир — мир, полный человечков, которые служили бы ему. Они стали бы его компаньонами, его рабами. Можно было бы создать разные виды тел, да-да, и разные виды мозга. Он мог бы управлять своей личной маленькой цивилизацией.

Более того, он мог бы создать целую расу. Новую расу. Расу, способную к размножению. Расу, которая развивалась бы, чтобы помогать ему. Сотни крохотных фигурок с мускулистыми руками и остро заточенными зубами могли бы перегрызть решетку. Сотни крохотных фигурок могли бы напасть на санитаров, освободить его. И тогда он вышел бы в большой мир с глиняной армией, армией хотя и крошечных, но зато способных зарываться глубоко под землю, передвигаться тайком, незаметно проникать повсюду воинов. Возможно, в один прекрасный день весь мир оказался бы населен глиняными людьми, которых создал он. Людьми, которые не стали бы вести глупые войны, доводя до безумия подобных себе. Людьми, лишенными грубых эмоций дикарей, охотников, сластолюбцев. Долой плоть! Даешь божественную глину!

Но теперь все кончено. Наверное, он сошел с ума, что позволил себе так размечтаться. Все кончено. И одно он знает наверняка: без глины он будет заходить в своем безумии все дальше и дальше. Коулин почувствовал это сегодня, ощутил, как тело перестает его слушаться. Его глаза, глядящие на луну, кажется, больше ему не принадлежат. Они глядят откуда-то с пола или из угла. Губы шевелятся, однако он не чувствует движения мышц на лице. Голос звучит, но кажется, будто он идет с потолка, а не из горла. Он скомкал себя, словно неудавшуюся глиняную фигуру.

Причиной тому — сегодняшние переживания. Великое открытие, а затем нелепое решение Старра. Старр! Это он во всем виноват. Это он все придумал. Довел его до безумия, до кошмарного, не имеющего названия состояния разума, которое он сам не в силах увидеть по причине своей слепоты. Старр вынес ему смертный приговор. Если бы только Коулин сам мог приговорить Старра!

«Вероятно, мог бы».

Что такое? Мысль как будто пришла со стороны — изнутри головы или снаружи? Он больше не мог понять, откуда приходят мысли, — тело ведь рассыпается. На что оно теперь похоже?

«Вероятно, ты можешь убить Старра».

Как?

«Выяснить, в чем план Старра, что он собирается делать».

Как?

«Отправить на разведку глиняного человечка».

Что?

«Отправить на разведку глиняного человечка. Сегодня днем ты сосредоточился, чтобы оживить их. Они живые. Отправь одного из них. Он проберется под дверью, спустится вниз, подслушает Старра. Если ты оживишь глиняное тело, то услышишь Старра».

Как же громко жужжат мысли.

Но как я это сделаю? Глина есть глина. Глиняные ноги сотрутся раньше, чем дойдут до цели и вернутся обратно. Глиняные уши — пусть и самые совершенные — рассыплются в прах от настоящих звуков.

«Думай. Пусть мысли перестанут жужжать. Есть способ.»

Точно, способ есть! Коулин ахнул. Его безумие, его обреченность — вот в чем кроется решение! Если его органы чувств больше не работают согласованно, если ему хватило силы спроецир о-вать себя в глину, почему бы не наделить своих подопечных определенными способностями? Почему бы не даровать глиняным ушам способность слышать, как следует сосредоточившись? Почему бы не переделать глиняные ноги, чтобы они стали точной копией его собственных ног, а затем сконцентрироваться на ощущении ходьбы? Его тело, его чувства разлагаются. Вложить их в глину!

Он засмеялся, зажигая лампу, схватил маленькую фигурку и принялся по-новому вылепливать ноги. Сбросил с себя тапочки, внимательно присмотрелся, снова засмеялся, принялся за дело — и вот все готово. Затем он лег в темноте на кровать и сосредоточился.

Глиняная фигурка спускалась со стола. Она соскользнула по ножке, приземлилась на пол. Коулин почувствовал в пятках боль от удара, когда ноги человечка соприкоснулись с полом. Есть! Это его ноги!

Пол дрожал, сотрясался. Ну конечно. Едва ощутимые вибрации, которых не замечают люди, улавливают глиняные уши. Его уши.

Еще одна часть его тела — глаза Коулина — видела, как маленькая крадущаяся фигурка преодолела пространство, протиснулась под дверью. Затем наступила темнота, и Коулина прошиб пот.

Глиняный Коулин ничего не видит. У него нет глаз. Но его поведет интуиция, воспоминания.

Коулин шагал по громадному миру. Приближались чьи-то ноги — ноги колосса. Коулин вжался в плинтус, когда мимо протопало чудовище, сотрясая пол чудовищными же волнами.

Затем Коулин двинулся дальше. Он нашел нужную дверь благодаря интуиции — четвертая дверь на нижнем этаже. Протиснулся под нею, шагнул на ковер. Длинный ворс показался ему высотой в хороший фут. Ноги заныли, ворсины впивались в пятки, острые как ножи. Откуда-то сверху раскатисто гремели голоса. Какие-то титаны ревели и грохотали в поднебесье.

Доктор Старр и профессор Джеррис. Джеррис — нормальный человек, он не слепой. А вот Старр.

Коулин спрятался за могучей цитаделью кресла, начал карабкаться на горный пик костлявого Старрова колена. Он напрягал слух, пытаясь разобрать слова в оглушительном реве.

— Я совершенно уверен, что Коулин неизлечим. Сегодня у него был припадок. Пытался напасть на меня, когда я сказал, что заберу его глиняных кукол. Можно подумать, это живые существа. Наверное, он так и думает.

Коулин вцепился в ткань брюк под коленом Старра. Лишенный зрения, он не мог определить, заметят его или нет, но надо держаться крепче, залезть повыше, чтобы уловить смысл грохочущих слов.

Заговорил Джеррис:

— Возможно, он так думает. Возможно, так оно и есть. В любом случае что эта кукла делает у тебя на ноге?

Кукла на ноге? Коулин!

Коулин, лежа на постели в палате, отчаянно пытался вернуть себе жизнь, пытался извлечь слух и осязание из конечностей своего глиняного подобия, но было поздно. Раздался невыносимый рев, что-то приблизилось и схватило его, а затем болезненно сжало.

Коулин обмяк на кровати, возвращаясь в мир алого расплывающегося света.

3.

Солнце светило Коулину в лицо. Он сел. Все это ему приснилось?

— Приснилось? — шепотом спросил он. И снова повторил шепотом: — Приснилось?

Он ничего не слышал. Он оглох.

Его уши, его способность слышать, были вложены в глиняного человечка, а тот погиб прошлой ночью, когда Старр смял его. И вот теперь Коулин оглох!

Какая безумная мысль. Коулин в панике подскочил на постели, спрыгнул на пол.

Ходить он тоже не может!

Ноги он по собственной воле отдал глиняному человечку, а теперь тот уничтожен. Он не может ходить!

Все его органы чувств работают вразнобой. Значит, все случилось на самом деле! Его уши, его ноги каким-то непостижимым образом вселили жизнь в глиняного человечка. И вот теперь он их лишился. Какое счастье, что он не отдал своему лазутчику зрение!

Но какой ужас смотреть на обрубки, оставшиеся от ног. Какой ужас ощущать, что ушей больше нет до самой кости. Ужас, вселяющий ненависть. Это Старр во всем виноват. Убить паразита, покалечить его!

И Коулин составил план. У него еще остались силы. Он сможет оживить глиняных человечков, а затем придать их жизни определенную цель. Как следует сосредоточившись, используя свое необычное физическое состояние, он сумеет отдать глине часть себя. Что ж, и отлично. Старр за все заплатит.

Коулин остался лежать в постели. Когда Старр зашел к нему после обеда, Коулин не поднялся. Нельзя, чтобы Старр увидел его ноги, нельзя, чтобы догадался о его глухоте. Старр говорил, наверное, о глиняной фигурке, которую обнаружил накануне вечером у себя на ноге, глиняной фигурке, которую он уничтожил. Наверное, говорил о том, что уничтожит и остальных глиняных человечков заодно с остатками глины. Вероятно, он спрашивал Коулина о самочувствии, почему он лежит в постели.

Коулин изображал приступ апатии, погруженности в себя. Старр забрал глину и вышел.

Коулин улыбнулся. Вытащил из простыней маленькую фигурку, единственную, которую оставил себе. Это был человек идеальных пропорций, но с необычайно сильными руками и очень длинными ногтями. Зубы у него были просто отличные. Однако фигурка недоработана: у нее не было лица.

Коулин принялся за дело поспешно, потому что сгущались сумерки. Он пододвинул зеркало и, работая над человечком, время от времени улыбался своему отражению, словно обмениваясь тайным знаком с единомышленником. Стемнело, и Коулин продолжал работать по памяти, он действовал изящно, умело, словно художник, словно творец, вдыхающий в глину жизнь. Жизнь в глину.

4.

— Говорю же, та проклятая кукла была живая! — выкрикнул Джеррис, он потерял всякое терпение. — Я видел!

Старр улыбнулся.

— Это просто глина, и я ее смял, — ответил он. — Не будем больше спорить об этом.

Джеррис пожал плечами. Два часа догадок и предположений. Завтра он сам осмотрит Коулина, выяснит, чем занимается пациент. Он гений, пусть и безумный. Старр же просто дурак. Он довел Коулина до соматических симптомов, отняв у него глину.

Джеррис пожал плечами. Глина. Он прекрасно помнил, как маленькая, идеально вылепленная фигурка висела на штанине у Старра, она точно никак не могла прилипнуть случайно. Кукла держалась сама. Когда же Старр скомкал ее, кожу проткнули глиняные кости, вывалились глиняные внутренности, которые извивались, — во всяком случае, так показалось при свете.

— Хватит пожимать плечами, идите спать, — фыркнул Старр. Он говорил так, словно решение принято, и Джеррис обратил на это внимание. — Хватит переживать об этом ненормальном. Коулин сумасшедший, и с этого момента я буду относиться к нему как к сумасшедшему. Я долго терпел. Настала пора применить силу. И на вашем месте я больше не вспоминал бы о глиняных человечках.

Это был уже приказ. Джеррис в последний раз пожал плечами, подчиняясь, и вышел из кабинета.

Старр выключил свет и приготовился вздремнуть прямо за столиком дежурного врача. Джеррис прекрасно знал его привычки.

Джеррис прошел по коридору. Удивительно, как расстроила его эта история! Увидев сегодня глиняных человечков, он едва не пришел в отчаяние. Работа была совершенна, просто поразительные миниатюры! Но все-таки это была глина, всего лишь глина. Человечки не убегали, когда Старр крушил их. Глиняные ребра ломались, глиняные глаза выскакивали из настоящих орбит и раскатывались по столу — ужас! А тонюсенькие глиняные волоски, а обрывки кожи, выполненной с таким тщанием! Он словно побывал на вскрытии. Коулин, нормальный или сумасшедший, настоящий гений.

Джеррис пожал плечами, на этот раз сам с собой. Что за дьявол? Он часто заморгал.

А потом увидел нечто.

Похожее на крысу. Небольшую крысу. Небольшая крыса неслась по коридору на двух передних лапах вместо четырех. Небольшая крыса без шерсти, без хвоста. Небольшая крыса, от которой падала небольшая отчетливая тень… человека!

Когда крыса подняла голову, оказалось, что у нее имеется лицо. Джеррису даже показалось, что она зыркнула на него. Это была маленькая коричневая крыса из глины… да нет же, это маленький глиняный человечек из тех, что делал Коулин! Маленький глиняный человечек проворно добежал до двери Старра, подлез под нее. Идеально вылепленный глиняный человечек, но живой!

Джеррис ахнул. Он спятил, как и все остальные здесь, как Ко-улин. И все-таки он видел, как существо проскользнуло в кабинет Старра, оно двигалось, у него были глаза и лицо, и оно было из глины.

Джеррис начал действовать. Он побежал, но не в кабинет Старра, а дальше по коридору, к палате Коулина. Отыскал ключи — они были при нем. Ему не сразу удалось справиться с замком и открыть дверь, еще несколько секунд ушли на поиски выключателя.

Затем последовал чудовищно долгий миг, когда он во все глаза смотрел на существо на кровати: существо с обрубками вместо ног, которое лежало, распростершись на спине, среди разбросанных инструментов, с зеркалом на груди, задрав к потолку слепое лицо, которое не было лицом.

Пауза была действительно долгая. Крики с полминуты неслись из кабинета Старра, прежде чем Джеррис услышал их. Крики переросли в стоны, а Джеррис стоял и смотрел на лицо, которое не было лицом: это лицо изменялось у него на глазах, таяло, исчезало, изодранное до мяса чьими-то невидимыми руками.

Вот как это было. Какая-то неведомая сила содрала лицо человека на кровати, оторвала голову от шеи. А стоны неслись из коридора.

Джеррис побежал. Он ворвался в кабинет, опередив остальных. И увидел то, что ожидал увидеть.

Старр свисал со стула, горло сбоку было разорвано. Маленький глиняный человечек исполнил свое задание, и доктор Старр был уже мертв. Крошечная коричневая фигурка вонзила отлично заостренные когти в горло спящего, когти, выполненные со знанием дела, и, возможно, еще и зубы, с хирургической точностью попав на сонную артерию. Старр умер раньше, чем успел стряхнуть с себя дьявольски точную копию человека, однако последним неистовым взмахом стесал ему лицо и оторвал голову.

Джеррис снял со Старра жуткого человечка и смял, скатал пальцами в коричневый ком раньше, чем остальные ворвались в кабинет.

А он сделал шаг и поднял с пола оторванную голову с изуродованным лицом, миниатюрным, старательно проработанным лицом, которое торжествующе улыбалось — улыбалось даже после смерти.

Джеррис пожал плечами, а в следующий миг его пробила дрожь, когда он растер в прах маленькое глиняное лицо Коулина, создателя.

КОРОЛЕВА РОБОТОВ

(Queen of the Metal Men, 1940)

Перевод К. Луковкина

— Ты должен пообещать, — сказал маленький морщинистый человечек, известный как Мудрец. — Воинам запрещено читать слова древних. Теперь, когда вы прочитали запрещенные книги, то должны забыть их. Обещай.

Дарро отвернулся. В сумерках маленький костер, горевший перед двумя мужчинами, Мудрецом Табором и молодым воином Дарро, казался мерцающей точкой света. Раскаленные угли красными глазами смотрели с темной земли, и Дарро снова посмотрел на старика.

— Скажи мне, о Табор, — медленно проговорил он, — почему от нас скрыто знание великих городов, погребенных под землей? — пока он говорил, его глаза блуждали. — Почему наши сильные люди, потомки великого и древнего города Балтимора, боятся мира, которого мы никогда не видели, мира, умершего за эти два столетия?

Некоторое время Мудрец молчал. Наконец он сказал:

— Ты молод, Дарро. Во времена моего деда был воин, сильный и порывистый, как ты, с любопытной натурой. Он тоже читал книги и решил найти потайной вход в мертвый город. Однажды он нашел его. Половина мужчин нашего клана была убита раньше… до…

И старик остановился.

— До чего, о Табор? — закричал Дарро. — Ты говоришь о моем предке Дагоне. Что он нашел? В чем смысл проклятия Дагона?

— Не спрашивай меня, — сказал Мудрец. — Мертвые города погребены под землей по всей нашей стране. Но только под нами, под гордым Мэрилендским кланом, лежит ключ к окончательной гибели каждого живого существа на земле. Дни оледенения скрыли его. Вы не должны его беспокоить.

— Но скажи мне, что это за ключ, и я буду доволен.

— Не спрашивай меня, — повторил Табор. — Если когда-нибудь узнаешь, огонь, горящий в тебе, не успокоится, пока ты не найдешь вход. Когда-то там погибли тысячи людей. Теперь уходи, только обещай мне забыть.

— Нет! — яростно закричал Дарро, вскакивая. — Нет! Я не робкая девушка! И не дурак! Если есть вещи, которые нужно знать, я узнаю их — и расскажу об этом всему миру!

Он помнил глаза старика, когда тот уходил, глаза, в которых были печаль и древний страх. Но Дарро был невнимателен. Он открыто пришел к Мудрецу и честно спросил его, что означают запретные книги, над которыми постоянно корпела его старшая сестра и которые он тайно читал. Кое-что еще он не сказал старому Табору. Ибо Дарро нашел вход в древний город!

Несколько дней назад, возвращаясь один с охоты, он наткнулся на заросшую трещину, скрывавшую вход. Иначе почему он, воин Дарро, читает книги, словно ребенок или девушка? Он ждал достаточно долго, и Табор только испытывал его терпение. Теперь он стоял на холме, обратив лицо к небу, с нетерпением ожидая ночи. Когда наступит рассвет, Дарро уйдет!

Затем, когда день превратился в светло-серую полосу на небе, Дарро отправился в путь. Он быстро бежал по холмистой местности, мимо полей, обнаженных наступающей осенью, через густой лес, пока не остановился перед первым гребнем того, что образовывало расселину. Маленькая пещера отмечала начало входа. Потом была огромная железная дверь — дверь, которую он нашел приоткрытой, массивной и ржавой от времени. Дальше он не заходил, только теперь решился на это.

Дарро осторожно вытащил охотничий нож, крепче сжал копье и шагнул во мрак пещеры. Обеими руками он уперся в огромную железную дверь. Скрипя, она поддавалась, пока Дарро не протиснулся мимо нее — и внезапно он почувствовал страх.

Он стоял в полутьме и смотрел на то, что лежало впереди — на железное тело человека, неподвижное, спокойное, как смерть. Тот не дышал, ибо железо не может жить, и все же в глубине металлического лица сверкали два живых глаза. Глаза были желтыми и пылали в сумраке пещеры. Сделав над собой усилие, Дарро перестал дрожать.

Его лицо расслабилось, и длинная челюсть выпятилась в вызывающей усмешке. Он прислонил копье к каменной стене и медленно двинулся вперед, глядя на металлическое чудовище и крепко сжимая кинжал. Существо не двигалось. Дарро медленно протянул руку и коснулся холодной металлической груди существа. Ничего не произошло. Рука Дарро скользнула по железному телу, и он усмехнулся. Не нужно бояться этого существа!

А потом глаза вспыхнули, и тело рванулось вперед. Но не глаза и не тело металлического человека. По пещере несся на большой скорости косматый монстр со слоновьим туловищем и когтистыми лапами. У существа была голова размером с лошадиное туловище, а на огромном раскосом черепе сверкали зеленые глаза. Рычащая морда напоминала кошачью, но ни у одной кошки или обычного плотоядного не было таких клыков, как у этого монстра. Раззявленные красные челюсти наполняли зубы, похожие на клинки из слоновой кости.

Дарро повернулся к нему лицом. Саблезуб! Самое смертоносное существо, способное уничтожить новый первобытный мир, надвигалось на него. Это объясняло, почему дверь была полуоткрытой — здесь обитал саблезуб!

Чудовище прыгнуло, и Дарро молниеносным движением нырнул за каменный трон, на котором сидел металлический человек. Но саблезуб не свернул. Застыв на секунду в воздухе, он приземлился прямо на грудь железного человека, когти царапнули металл в бессильной злобе. Тяжелое тело покачнулось. Железный человек опрокинулся назад, чуть не раздавив Дарро, когда зверь яростно бросился на него.

Человек напрягся, стараясь держать железную фигуру прямо, как щит. Задняя часть искусственного существа была усеяна ручками и рычагами; Дарро ощутил, как один из них ударил его в висок, когда он толкнул его. Существо падало на него; мгновение — и саблезуб отбросит его, беспомощно пригвоздит к земле под гигантской железной фигурой, а затем прыгнет и сомкнет тигриные зубы на горле воина.

Дарро почувствовал, как у него подогнулись колени. Он в отчаянии соскользнул на пол, в отчаянии вцепившись руками в железные ручки на металлической спинке. Они закрутились под его пальцами и ускользнули, когда он, задыхаясь, приземлился. Саблезуб снова сделал выпад. Сейчас истукан упадет назад, раздавит его, а потом…

Но нет. Железный человек не упал. Он шевелился! С благоговейным трепетом пойманный в ловушку воин посмотрел наверх. Металлический человек поднялся на тяжелые ноги. Огромные руки поднялись и обхватили мохнатое тело чудовища, прижимая его к груди, как игривую собаку. Руки медленно согнулись. Ревущий саблезуб бессильно вцепился в металл когтями, яростно кусая железную морду. Но руки давили, сжимали, ломали.

Внезапно рев перешел в яростный крик, и тело металлического человека покрылось красными брызгами. Когти рванулись в последнем конвульсивном спазме, и железное существо бросило обмякшую тушу на пол. Саблезуб был мертв. Мгновение металлический человек стоял, покачиваясь, с распростертыми объятиями. Дарро увидел, что удары тигра возымели некоторый эффект, так как одна из рук болталась на перекрученных проволоках, а грудь была частью вмята. Дарро вскочил на ноги и бросился к железному существу. Он посмотрел в желтые глаза, которые странно тускнели. С оглушительным грохотом железное тело рухнуло на пол поверх саблезубого, голова раскололась о камни, превратившись в спутанную массу колец и зазубренных стальных осколков.

Позже, с грубым сосновым факелом в руке, Дарро осторожно спустился по каменному полу коридора. В свете факела он разглядел гладко высеченные стены. Воин был на верном пути; легенды и предания должны быть правдой! Люди проложили этот коридор подо льдом для какой-то странной цели, но для какой, он сказать не мог. Люди, или что-то иное.

Дарро чуть не споткнулся о первого из них. На тропинке лежал железный человек. Огромная металлическая рука все еще сжимала странное орудие. Вокруг распростертой фигуры валялись инструменты. Еще один железный человек! Дарро нажал на рычаги. Возможно, и этот тоже двинется. Но нет, как он ни двигал рычаги, упавшая фигура лежала неподвижно. Дарро озадаченно поднялся. Что уничтожило искру жизни в этом металлическом гиганте? И вернуло ее другому? Он пожал плечами, проходя мимо. А потом нашел еще одного железного человека. И еще одного. С этого момента пол был усеян упавшими металлическими людьми. Каждый из них держал в руках какой-то инструмент или приспособление диковинной конструкции, назначение которого Дарро не мог понять.

Дарро задумался. Его факел догорел. Зажигая второй, он вздрогнул. Здесь, в темном проходе подо льдом, было чертовски холодно. Гораздо холоднее, чем в пещере наверху.

Дрожа от холода, Дарро поспешил дальше по бесконечному лабиринту коридора. Через каждые несколько футов он встречал очередного металлического человека, еще одного гиганта, беспомощно распростершегося на камнях. Их, должно быть, были тысячи, и Дарро почувствовал странный трепет. Почему они лежали здесь? Каково было их назначение? Какая цивилизация создала их? И Погребенный город, о котором говорилось в легенде, лежал внизу; действительно ли он найдет город мертвым, когда достигнет его пределов?

Холод усилился; путешествие превратилось в кошмар: освещенные факелами тени на искривленных стенах под ледяной землей, отчаянные поиски в холодной тьме под ледником, слепые спотыкания о холодные железные тела человекообразных гигантов. Дарро упрямо рванулся вперед, как горящая искра жизни в мире смерти.

А потом коридор вильнул вниз и закончился у двери. Металлические люди лежали грудами, покрытые инеем, который превращал их тела в ужасных, покрытых мехом чудовищ.

Но Дарро даже не взглянул на них.

Он уставился на новую дверь — огромную металлическую штуковину, врезанную в каменные стены. Она была плоской, твердой, ничем не украшенной, но это была дверь — и что же находилось за ней?..

Дарро сбежал вниз. Он схватил оставшиеся факелы, поднял их и забарабанил в дверь. Медный лязг эхом разнесся по безмолвному коридору под ледяным сердцем. Он стоял там — гротескная, полуобнаженная фигурка, тщетно колотя во врата застывшей тайны.

Снова и снова он стучал в дверь. Она не поддавалась, не открывалась. Дарро тихо выругался. Неужели в конце поисков его ждет поражение? Он забарабанил с удвоенной яростью. И тут произошло чудо. Медленно, со скрежетом и металлическим стоном дверь начала мучительно открываться сбоку.

Дарро разинул рот. Он думал о городе за его пределами, о силе, о машинах, о миллионах металлических людей, напрягающихся и борющихся с этими массивными воротами. Он жадно вглядывался, ожидая, когда откроется вид мощи города, которая явится перед ним за огромной дверью. Дверь с грохотом отъехала в сторону, и Дарро в изумлении открыл рот, потому что в тени стояла маленькая золотоволосая девушка!

— Входи, — сказала она, улыбаясь.

Слух Дарро поколебал звук южного наречия, на котором говорили здесь, подо льдом! Дарро видел в лагерях своего отца в Древнем Балтиморе пленниц из дюжины стран; он путешествовал по миру и любовался красотами каждого племени. Но эта девушка, эта золотая женщина была вне всякого сравнения. Ее волосы казались туманным облаком, зажженным солнцем, глаза — глубокими озерами, сочнее алмазного блеска льда, ее стройное тело — изящной красотой, которая затмевала гладь снегов. Ее фигуру скрывало ниспадающее зеленое одеяние, резко контрастировавшее с яркими губами, теперь приоткрытыми в приветственной улыбке, от которой у Дарро закружилась голова.

— Входи же, — повторила девушка. Дарро прошел мимо двери, больше не собираясь искать армию железных людей. Он смотрел только на прелести золотой девушки. Прошла целая секунда, прежде чем он понял, что дверь бесшумно скользнула на место; еще секунда, прежде чем он понял, что операция была выполнена ее тонкой рукой, нажимающей на рычаг сбоку. В следующее мгновение он ощутил приятную теплоту окружающего воздуха; это была тропическая атмосфера, восхитительно контрастирующая с морозной температурой туннеля.

Но все это ничего не значило для Дарро, когда он смотрел в лицо воплощенной красоты.

— Ты опять явился, — сказала она. — Ты вернулся.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — медленно произнес Дарро.

Девушка посмотрела на него.

— Вы так похожи, — прошептала она. — Но этого не может быть. Это было так давно. Я почти забыла о времени.

Словно очнувшись от задумчивости, она спросила:

— Кто ты?

— Мужчины зовут меня Дарро. Я с юга.

— Из… из мира?

— Да, из него.

— Но как ты попал сюда?

Дарро коротко объяснил. Голубые глаза девушки затуманились.

— Значит, роботы все-таки добрались до поверхности, — прошептала она. — Я — то есть мы — не знаю. 18366-й должен был вернуться и доложить, но холод, должно быть, добрался до его нутра прежде, чем он смог вернуться.

— Разве вы не послали кого-нибудь на разведку? — спросил Дар-ро.

— Кого мы могли бы… послать? — спросила девушка. — Это произошло много лет назад, и потребовалось много лет, чтобы высечь проход, так что к тому времени, когда он был закончен, я — мы — почти забыли о нем. И делать было нечего. Если роботам удастся прорыть туннель во внешний мир, они вернутся; если нет, я не могу рисковать и идти одна.

Дарро сдвинул брови.

— Не понимаю, — пробормотал он. — Не знаю, о чем ты.

Девушка улыбнулась.

— Конечно, не знаешь, Дарро. Все просто. Когда я говорю «я», то, естественно, имею в виду себя. Я — единственное живое существо, оставшееся в подземелье Субтерры после ухода роботов. Я не могу оставить его одного, чтобы посмотреть, как строится туннель. Когда я говорю «мы», я имею в виду другое живое существо, которое не может двигаться. Но, может быть, я лучше объясню, когда покажу тебе.

Блондинка схватила Дарро за руку. Ее пальцы были холодными, но они крепко держали его, когда она вела Дарро прочь от двери. Глаза Дарро расширились при виде открывшейся перед ним панорамы подземелья.

Это был великий город подо льдом, гигантское царство мудрости, чудо из легенд. Крошечная череда маленьких комнат! Дарро впервые рассмотрел обстановку. Он стоял в железной камере с высоким, покрытым пластинами потолком, врезанным в скалу. Перед ним открылся ряд маленьких комнатушек; их стены поднимались всего на несколько футов выше его головы, так что он мог видеть комнаты с высоты дверного проема, где стоял.

— Идем, — сказала девушка. Дарро последовал за ней, но разочарование грызло его сердце. Однако, здесь была тайна, и Дарро слушал, как девушка говорила.

— Я буду краткой, — сказала она. — Подробности записаны на говорящие цилиндры, и ты можешь услышать их позже: данные, статистика, научная информация, все знания. Субтерра когда-то была великой нацией под другим именем, правящей на поверхности. Это ты знаешь из легенд. Годы войны загнали всю жизнь в подземелье, и даже когда войны закончились, люди остались жить там. А потом наступило оледенение.

Ученые, конечно, знали об этом и строили определенные планы. Но настоящему леднику предшествовали вулканические извержения, которые разрушили город; уничтожили туннели и подземелья, уже вырытые в процессе подготовки к выходу наружу. Только небольшая группа аристократов и ученых сбежала в одну из пещер. Это была пещера Ранна Сиво, создателя.

Ранн сконструировал роботов, металлических людей. Они были результатом его экспериментов с электричеством и обладали электрическими мозгами, настроенными на голосовые команды. Ранн Сиво был великим и мудрым ученым; одним из лидеров в подготовке планов по перемещению под землю и спасению ото льда. Он построил эту пещеру, более низкую, чем остальные, и укрепил стены железом. На самом деле, в ночь землетрясения, он и некоторые из ведущих аристократов проводили здесь осмотр. Таким образом, они избежали участи остальных. Ранн Сиво с горсткой людей оказался в ловушке здесь, под землей.

Лед покрыл все вокруг, но Ранн Сиво и его немногочисленные спутники еще держались на запасах пищевых таблеток. Проект огромного нового подземного города Ранна Сиво превратился в жалкое его подобие, здесь, в крошечной пещерке. Но создатель не отчаивался. Он работал. Он собрал роботов, зная, что когда-нибудь они откопают выход из погребенного в подземелье мира. Он принялся за работу, собрав всю мудрость и знания, которые сам и остальные могли вспомнить; всю историю, всю науку, записанную на говорящие диски. Теперь они хранятся здесь, в этих комнатах.

Золотоволосая девушка провела Дарро в первую крохотную комнату, указывая на металлические цилиндры в стеллажах вдоль стен.

— Есть специальная машина, чтобы воспроизвести их, — сказала она. — Возможно, позже ты захочешь услышать все это.

Она последовала дальше, и Дарро пошел за ней.

— Видишь ли, Ранн Сиво, как и ты, мечтал когда-нибудь вернуть мудрость в разрушенный мир. Но он был мужчиной. А мужчины — обычные люди. Они умирают.

Голос девушки был резок. Дарро вздрогнул, услышав в нем горечь.

— Итак, Ранн Сиво снова все спланировал. Он был мудр. Зная, что стареет, как и другие люди, а человеческая раса не выживет, он создал одно из своих величайших творений — мозговую трубку.

Девушка провела Дарро во вторую комнатку.

— Роботов он никогда не оживлял, держал их в залах до тех пор, пока не начинались раскопки. Затем он сосредоточился на мозговых трубках.

Девушка указала на столы во второй маленькой комнате, и Дарро увидел, что их поверхность покрыта блестящими серебряными куполами. От усеянных дисками стенок этих серебряных контейнеров тянулись провода.

— В эти трубы Ранн планировал поместить мозг умирающих. Простая хирургическая операция, после которой живая мозговая ткань, сохраненная в физиологическом растворе, благоприятном для поддержания жизни, будет подключена с помощью электрических аппаратов к говорящим устройствам. Наука Ранна Сиво, открывшая электрическую основу жизни в создании роботов, также распространилась на сохранение мысли как электричества в человеческом мозге.

Так оно и было. Когда люди умирали, их мозг помещался в эти цилиндры, чтобы обрести вечную жизнь, и записывал электрические импульсы их мыслей в виде речи, когда подключались соответствующие провода. Теперь Ранн Сиво и его последователи, можно сказать, будут жить вечно. Когда придет время, они смогут приказать роботам откопать проходы в пещеру, вернуться и унести их живые мозги во внешний мир; там их снова подключат и по голосовой команде они прикажут роботам восстановить разрушенные города. Грандиозный план, но этот простой рассказ вряд ли удовлетворит тебя. Позже ты можешь послушать цилиндры.

— Ты хочешь сказать, что Ранн Сиво и его последователи все еще живы? — ахнул Дарро.

— Конечно. Их мозги находятся в этих цилиндрах. Я сама регулярно меняю физиологический раствор и делаю все необходимое, чтобы они жили.

— Но тогда почему бы не включить их, не дать мне услышать слова самого Ранна Сиво?

Должно быть, ему показалось, но Дарро заметил, как на лице девушки промелькнул испуг.

— Нет, я никогда их не включаю. Это запрещено, — прошептала она. — Может быть, позже — а теперь позволь мне закончить.

Она провела его в другие комнаты.

— Здесь они жили много веков назад.

— Столетия?

— Конечно. Ранн Сиво умер последним, и его мозг был помещен в цилиндр длиной в восемь футов…

Девушка резко остановилась и подалась вперед.

— Но это не важно. Ранн сделал то, что намеревался, но этого оказалось недостаточно. Он мечтал о новом триумфе. Хотел усовершенствовать своих роботов, чтобы увековечить человеческую расу, которая, как он знал, была уничтожена. Он начал экспериментировать с препаратами синтетической плоти. Знание элек-тробиологических основ химической жизни сослужило ему хорошую службу. Он построил машины, инструменты, которые хранятся сейчас в других комнатах. Он многого достиг, прежде чем умер, последний из них.

— Но как же ты? — спросил Дарро. — Кто ты и как смогла выжить после стольких лет?

Девушка молчала.

— Скоро ты все узнаешь, — тихо сказала она и продолжала. — Планы Ранна Сиво простирались дальше. Он намеревался продолжать свою работу после смерти, заряжая роботов энергией и заставляя их выполнять голосовые команды, которые отдавал из цилиндра. Затем роботы создадут под его руководством синтетическую расу и, наконец, проложат туннель, ведущий из подземелья. Он закончил свой первый эксперимент, когда его настигла смерть, и, хотя роботы поместили его мозг в цилиндр, они не смогли работать. Потому что Ранн Сиво не открыл им секрет огня.

Девушка села на стул, и Дарро последовал ее примеру.

— Ты наверно заметил, что здесь нет огня. Тепло поступает в эту герметичную камеру естественным образом, через вентиляционные отверстия из газовых карманов залегающей под ней земной коры; секрет вентиляционной системы умер с Ранном Сиво. Но огня нигде нет. Сиво использовал огонь, чтобы создать роботов, и ему нужен был огонь, чтобы создать синтетическую расу, но он отказывается открывать секрет огня даже из мозговой трубки. Поэтому после его единственного эксперимента синтетические люди больше не создавались.

Роботы начали рыть туннель, и их органы управления сковал холод, так что они не вернулись. Поэтому некому поднять на поверхность мозговые трубки или цилиндры со знаниями. Зная секрет огня я могла бы сама создать синтетических людей и основать новую расу; тогда мы могли бы пойти дальше и с нашим потаенным знанием восстановить мир; наполнить его не жалкими умирающими людьми, а механическими существами, гораздо более умными и прекрасными, чем просто бренная плоть.

Это была моя мечта. Но я не могла выйти отсюда после того, как роботы не вернулись; я должна сохранять мозги живыми, а цилиндры функциональными. Теперь все изменилось. Ты пришел, и с твоим появлением тайна огня раскрыта. Машины снова заработают, и скоро мы сможем выйти наружу вместе. Тепло заставит роботов у прохода подняться; они станут нашей армией, когда мы вернем в мир мудрость. Тогда мы будем править, и я уничтожу ненавистный мозг Ранна Сиво и его друзей, и только мы двое будем обладать знанием и властью.

— Мы вдвоем?.. — У Дарро закружилась голова.

Кто эта женщина? Кем она была со своей странной историей и странными мечтами? Здесь было что-то не так, что-то опасное. Он повернулся, чтобы задать ей вопрос, но зловещая красота ее голубых глаз удержала его в пламенном рабстве своей улыбки.

— Но почему ты их ненавидишь?

— Я слишком долго говорила, — прошептала она. — Ты устал. Отдохни здесь. Завтра — странно, я не употребляла этого слова уже много лет — мы все спланируем.

Дарро хотелось встать и возразить. Но ее глаза, ее губы приказывали подчиниться. Золотое сияние красоты девушки, смешиваясь с блаженным теплом этой комнаты, толкало его к бессильной летаргии, к освобождению от грез. Дарро откинул голову назад. Все было так запутано. Завтра, отдохнув, он сможет подумать, как следует. Теперь ему хотелось спать. Он закрыл глаза и почувствовал, как прохладные женские руки успокаивающе гладят его лоб.

Дарро проснулся. Он не знал, сколько прошло часов. Здесь, в пещере, созданной Ранном Сиво, время не ощущалось. Но Дарро отдохнул, хотя почему-то чувствовал странную нервозность и напряжение. Что-то было не так. Он чувствовал это в тишине.

Где же девушка?

Эта женщина оказалось более странной, чем все остальное. Ее фантастическая история, ее скрытность и неестественная красота, ее дикие планы. Что за странные воззрения двигали ею? Почему она не позволила ему поговорить с Ранном Сиво? Было ли все это обманом?

Дарро встал и поискал ее глазами. Ее не было ни в одной из комнат, не было и во внешней комнате. Железные ворота были закрыты. По какой-то причине в сердце Дарро поднялась инстинктивная паника. Он прошел по коридору между комнатками. Импульсивно остановился перед второй, в которой находились мозговые трубки, как назвала их девушка. Здесь покоился мозг Ранна Сиво — в самом большом из серебряных цилиндров. Глаза Дарро внимательно осмотрели провода и циферблаты. Возможно, если он немного повозится с ними.

Он осторожно повернул рычажок. Мгновение ничего не происходило. Затем Дарро подпрыгнул. Из резонатора в стене над его головой раздался странный металлический голос:

— Приветствую.

— Ранн Сиво?

— Я вас почти не слышу. Увеличьте громкость.

Дарро нашел диск и повернул его. Потом он заговорил, задавая вопросы, и голос из трубки отвечал ему. Десять минут Дарро пребывал в объятиях ужаса. Потом он услышал грохот, доносившийся сверху, издалека. Это был грохот, гром, космические удары; звук движущихся гор, сдвигающихся континентов.

— Земля дрожит, — раздался бесстрастный голос из цилиндра, тот самый, который только что произнес такие бесстрастные слова ужаса. — Бегите. Но делайте, как я сказал.

— Проклятие Дагона! — закричал Дарро.

Он быстро обернулся, когда грохот усилился.

— Выключите меня, — приказал голос из цилиндра, и Дарро подчинился.

Он выбежал из комнаты, и схватился за ремень на поясе. Кремень для розжига огня исчез. Она украла его, пока он спал, на что намекал мозг Ранна Сиво. Причем ученый сказал, что она сделает с огнем. Его откровения наполнили Дарро каким-то болезненным ужасом, который теперь усилился от зловещего сотрясения земли вокруг. Подобное землетрясение давным-давно замуровало маленькую группу ученых и аристократов в этой подземной пещере. Теперь он окажется в ловушке, если не поторопится. И где-то в этом коридоре она работала с одной из машин, о которых говорил Ранн Сиво, согревая роботов, возвращая их к жизни, чтобы они могли выйти.

Прошептав молитву, Дарро потянул за рычаг железной двери. Она со стоном открылась, и, пошатываясь, воин попал в зловонный воздух длинного коридора. Теплый воздух!

Здесь, где раньше царил ужасный холод, теперь было душно, как в аду. Дарро бросился по длинному коридору, отчаянно убегая прочь. Грохот потряс каменный потолок над его головой. Он может рухнуть в любой момент!

Мчась сквозь ночной мрак без факела, Дарро не останавливался. Ужас сковал его разум, когда он заметил, что ноги не спотыкаются о железные тела.

Они исчезли. Она их пробудила!

Молодой воин бежал, а его дыхание вырывалось в такт грохоту сверху. Грохот, похожий на голос судьбы, эхом отозвался в его ушах. Он знал, что часть скалы упала под давлением ледника, чтобы навсегда похоронить секреты Субтерры. Дарро всхлипывал от боли в легких, когда обогнул поворот и ринулся вперед, не жалея себя. Грохот усилился. Скоро вся пещера рухнет. Он должен добраться до нее вовремя. Стало еще теплее. Он был рядом. Да, он почти достиг ее.

Впереди шагала железная армия роботов, звонкой поступью продвигаясь по скалистому проходу. Сотни, ряд за рядом, металлические личины, с застывшими ужасными гримасами. А перед ними — золотое тело девушки, склонившейся над каждым роботом, когда она проходила мимо, омывая их тела в пылающем свете, исходящем из длинной трубки, которую она несла в руках; машина, зажженная украденным ею кремнем, согревала нутро роботов и возвращала их к жизни. Чувствительные, свернутые спиралями внутренние пружины реагировали на тепло, и постоянно увеличивающаяся армия роботов маршировала в мир, во главе с девушкой, и это должно было заставить Дарро вспомнить слова Ранна Сиво, грохотавшие в его мозгу, как теперь грохотали сами стены вокруг.

Он пробирался сквозь ряды роботов, не обращая внимания на опасность, на топот ног и раскачивающиеся железные руки. Он с трудом прорывался вперед, но девушка не подозревала о его приближении. Она склонялась над фигурами, омывая их пламенем своего орудия, и они поднимались, как воскресшие трупы. На ее лице застыла улыбка, которую не смог бы передать ни один человек, и ее глаза горели неземным торжеством.

Она смотрела прямо перед собой, за ней маршировала ее железная армия, и тут Дарро увидел, что они почти вышли из прохода.

— Слишком поздно! — ахнул он. — Я опоздаю!

Перед ними маячили врата в мир. Еще мгновение, и — Дарро добрался до нее, когда земля тошнотворно задрожала под его ногами.

— Стой! — хрипло закричал он.

Она повернулась к нему, и роботы остановились. На ее лице застыло выражение ужаса. Оно быстро исчезло, сменившись хитрой улыбкой.

— Вперед, — скомандовала она. — Взять его.

Металлический топот железных ног, движущихся по камням, накатил тяжелым прибоем. Они приближались, железные руки были готовы раздавить и разорвать плоть, а затем над грохотом их поступи поднялся другой гром — колоссальный рокот стихии, сотрясавший землю в муках предельной агонии.

Стены с грохотом обрушились. Золотая королева роботов прыгнула к Дарро, увлекая его назад. Они минули врата и снова оказались в пещере, в безопасности верхнего мира. Но за их спинами все еще слышался шум металлических волн, и горы камней обрушивались вниз, разбивая движущиеся железные фигуры под тоннами ледяных глыб.

Дарро взглянул на нее, задыхаясь от усталости. Она прильнула к нему, золотая девушка его мечты. Ее глаза расширились от страха, губы маняще приоткрылись. Теперь она была настоящей женщиной.

— Дарро, — прошептала она. — Я была честолюбивой дурой. Хотела обмануть тебя, вывести роботов в мир и править единолично. Но ты оказался сильнее и мудрее. Теперь я это знаю. Поэтому прошу, возьми меня с собой. Ты будешь хозяином, а я — твоей рабыней. Я могу научить тебя многим вещам, Дарро; я знаю мудрость и секреты Ранна Сиво. Вместе мы далеко пойдем.

— Ты думала, что знаешь меня, — выдохнул Дарро. — Ты вспомнила Дагона, человека, чье жгучее любопытство оказалось проклятием для его народа. Ты очаровала его своей красотой — и потребовалась тысяча жизней, чтобы исправить эту ошибку. Это почти стоило человечеству его существования.

Дарро нежно посмотрел на самое красивое лицо, которое он когда-либо знал. Дрожащими руками погладил холодное горло, потом вдруг напрягся. Она вскрикнула, всего один раз, когда Дар-ро безжалостно отбросил ее неземное и прекрасное тело назад. Раздался резкий щелчок, его руки оторвали полоски синтетической ткани. Он рванул еще раз, и из-под маски плоти показалась масса порванных проводов и крошечных шестеренок.

Дарро опустил сломанную куклу на пол пещеры, и сверкающие детали выкатились наружу.

— Робот, — проскрежетал он сквозь стиснутые зубы, — как и говорил мне Ранн Сиво!

Несколько часов спустя воин Дарро, правнук Дагона, вернулся в мирную страну своего клана. Его глаза сияли, когда он думал о том, что расскажет. Появится новая история, переданная поколениям, детям его детей — и всему миру людей, потому что человечество снова просыпалось.

ПИСАТЕЛЬ-ПРИЗРАК

(The Ghost-Writer, 1940)

Перевод К. Луковкина

Старая китайская пословица гласит, что когда два чокнутых собираются вместе, они быстро находят общий язык. Это объясняет странную дружбу Лютера Хокинса и Стивена Айреса.

Возможно, вы не знаете Лютера Хокинса, и не захотите встретиться с ним сейчас, потому что он мертв, а Стивен Айрес в данный момент также персона недосягаемая. Но я уверен, что все любители фэнтези знают и Хокинса, и Айреса под их псевдонимами, поскольку оба написали достойные фантастические романы. Хокинс создал бестселлер, и многие из его рассказов были перепечатаны (под его псевдонимом, естественно) в антологиях ужасных историй. Стивен Айрес, молодой человек, также много трудился в этом направлении и недавно написал удивительную серию рассказов в стиле своего покойного друга. Как писатели, оба заслуживают признания в своей области.

Но они были сумасшедшими. Хокинс — и какое жалкое, скучное имя для писателя-фантаста! — думал что он Эдгар Уоллес, персонаж Э. Филлипса Оппенгейма, саксофонист Ромер. Он относился к себе очень серьезно, Лютер Хокинс, деревенщина из Южной Дакоты с кривыми зубами и дурацкой копной соломенных волос. Какая странная сила рождала в нем необычные истории и диковатые стихи, сделавшие его знаменитым? У этого человека, с его происхождением и внешностью фермера, было что-то, что заставляло его стремиться к образованию, эрудиции; что-то, что привело в Нью-Йорк, заставило сесть за пишущую машинку, ради создания уникального мира литературной фантазии. Гений и деревенщина в одном лице, он был чужд своему окружению и своей внешности; словно Свенгали в теле крестьянского болвана; словно дьявол, глядящий глазами дяди Эзры.

Конечно, я преувеличиваю. Но Лютер Хокинс тоже преувеличивал. Он был, как я уже сказал, персонажем Эдгара Уоллеса. Сознательно, я имею в виду. Когда он добился успеха, когда его рассказы принесли ему определенный гарантированный доход и признание, Хокинс начал оправдывать свою репутацию. Он, должно быть, придал голосу басовые нотки, а потом посмотрел в зеркало. Там был Лютер Хокинс, писатель ужасов. И он был похож на свинопаса Лютера Хокинса. Его веснушчатые руки, державшие экземпляр «De Masticatione Mortuorum in Tumulis» Ранфта[11], выглядели более подходящими для того, чтобы схватить экземпляр каталога Сирса-Робака. Поэтому Хокинс решил кое-что предпринять.

Хокинс, деревенский увалень, купил костюм и переехал в «холостяцкую квартиру», обставив ее в стиле до Бердсли: черные бархатные шторы, потайные светильники, бронзовые статуэтки с рогами, Сетом и Тифоном, японские курильницы — словом, все нужные атрибуты, похожие на декорации к одной из сцен соблазнения Лью Коди. Но для Хокинса это были признаки гламура и тайны.

Понимаете ли, сам я никогда не встречал этого человека, но слышал, что он носил длинный черный фрак, хмурился, как Борис Карлофф от несварения желудка, и расхаживал по комнате, словно налитый свинцовой меланхолией. Один наш общий друг уверяет меня, что Хокинс в последнее время начал шепелявить а-ля Питер Лорре, но я думаю, что он шутит. Как бы то ни было, Лютер Хокинс стал позером, персонажем мелодрамы с амплуа «писатель ужасов».

Во всяком случае, он не был дураком. Разжившись деньгами, покупал книги — редкие старые трактаты по демонологии, за которые я бы отдал все свои зубы. Он учился также у настоящих мастеров-оккультистов и прорицателей с международной репутацией в кругах поклонников культов. Ведь кое-кто из них жив до сих пор: это прямые потомки Апполония, не коммерческие шарлатаны, но серьезные знатоки черной магии.

Поговаривают, что под конец Хокинс увлекся сатанизмом и ритуалами Черной мессы. Говорят, что в некоторых тайных местах в сердце современных городов все еще поклоняются Люциферу. Правда это или нет, и действительно ли Хокинс участвовал в богохульных церемониях, я не могу сказать. Но я знаю одно — он искренне познавал все это и верил в колдовство, а значит вполне мог наткнуться на некоторые странные вещи. Под маской фермера и позера скрывался неизвестный; темная личность, которая ничего не говорила, но создавала ужасные, неотразимые истории о чудовищных мирах и жутких существах; некто, изъяснявшийся языком пламени, чьи слова сползали со страниц в вашу душу с отвратительной, пугающей искренностью.

Вот вам и загадка Лютера Хокинса. Прочтите его рассказы, и, возможно, вы поймете то, что я не в состоянии объяснить.

Личность Стивена Айреса — еще один важный вопрос. Я могу охарактеризовать Стивена одним словом — пиявка.

Айрес был паразитом в мире литературы. Он представлял из себя лентяя, мечтателя, фантазера. Он писал мне длинные бессвязные письма, описывая ещё более длинные и бессвязные истории, которые хотел, чтобы я «покритиковал». В его понимании под «критикой» подразумевалось восхваление собственной отвратительной халтуры в комплекте с полным ее переписыванием за него и для него. Как писатель, по переписке я знакомился только с интересными людьми, но Стивен Айрес стал в этом списке досадным исключением. Некоторое время я терпел его абсурдные требования, но однажды толерантность покинула меня. Как-то раз я проснулся с головной болью и четырьмя редакторскими отказами в адрес собственных произведений, а потому ответил на его последнее письмо, приложив к нему самые ничтожные правки и посоветовав переделать рукопись в фантастическом ключе. И это было очевидно.

Но Лютер Хокинс так не думал. Должно быть, Айресу надоело докучать мелкой сошке вроде меня, и он решил попробовать сыграть по-крупному. Он написал Лютеру Хокинсу почти то же, что и мне. Он «восхищался» работой Хокинса. Он был «поклонником» Хокинса. Между прочим, он и сам был «писателем», но никогда еще «ничего не продал». И так далее, до тошноты.

Хокинс клюнул на это. Стивен Айрес был умен — он быстро узнавал увлечения и интересы своих жертв, копировал их манеру письма и проявлял большой энтузиазм к предметам, которые они почитали. Айрес, должно быть, излил из себя целый поток слов, проявив «глубокий интерес к оккультизму», и побежал в Публичную библиотеку, нахватался «верхушек» по демонологии и колдовству, чтобы цитировать отрывки в своих письмах. Во всяком случае, он поладил с Хокинсом. Они стали постоянными корреспондентами друг друга. Хокинс читал прогорклые рукописи Айреса — он был добрым и щедрым человеком — и критиковал их. Хокинс правил для Айреса его тексты. Он давал советы, помогал и, что еще важнее, хорошо ладил с редакторами. Должно быть, Айреса раздражало откровенное препарирование текстов его знаменитым другом, но через некоторое время он сдался. В течение года Стивен Айрес стал известен в печати под кричащим псевдонимом. Он регулярно продавал свои рукописи и стал писателем.

Ну, вы же знаете, как бывает с блефующими людьми. Назовите игру такого человека блефом, и в девяти случаях из десяти он будет работать головой, чтобы сделать это лучше, а не признать поражение. Так было и с Айресом. Он начал продавать ужасные истории; поэтому действительно начал интересоваться сверхъестественными знаниями. Он изучал драматургию и литературу. Причём зашел так далеко, что даже попытался научиться писать. Сначала, я думаю, ему было трудно на этой колее, но он продвигался вперед. Еще один год, и Стивен Айрес действительно стал публиковать довольно неплохие истории. Их хорошо читали, сюжет был цельным, а фактическая основа из настоящего оккультизма была подлинной.

Но вы же знаете, как бывает с блефующими, когда они хорошо блефуют. Как сказал великий поэт Джордж С. Кауфман: «по секрету, он воняет». Боюсь, это было ровно про Стивена Айреса. Там, где Хокинс в результате успеха превратился в настоящего мистика, Айрес стал большой шишкой. Его голова распухла от успеха. Теперь он раздавал «советы» молодым писателям. Он был «знатоком колдовства», ведь в своих собственных глазах писал так же хорошо, как и его учитель, Лютер Хокинс.

Не забывайте, я все это наблюдал. Новости быстро разлетаются в маленьком сообществе фантастов. Я все еще переписывался с Хокинсом и кое-что выяснил. Через некоторое время Айрес начал нагнетать давление. Теперь он был не только равен Хокинсу, но и превосходил его! В последние месяцы позволял себе критиковать работы Хокинса, указывая с иллюстрациями из своих собственных материалов, где именно ученик превосходит учителя. Он сказал, что Хокинс — «старая шляпа», и зашел так далеко, что высмеял эксцентричные привычки старика.

«Вы претенциозная подделка… ваша так называемая студия — не что иное, как цирковая арена для клоунов Гринвич-Виллидж… сбросьте свой черный фрак, ваши руки заплетаются в нем, когда вы пытаетесь писать. Черная месса — это не что иное, как название темного облака над вашим мозгом… продажа души дьяволу вышла из моды вместе с покойным доктором Фаустом».

Стивен Айрес был достаточно прозорлив в своих обвинениях. Я не мог не восхищаться, когда читал их, — восхищаться и мечтать о том, чтобы выбить ему зубы. Хокинс тоже не выдержал. Думаю, он не возражал, чтобы его собственную работу критиковал даже такой дурак, но не мог допустить, чтобы его серьезный интерес к магии подвергался сомнению. Нося фрак и хмурясь, он был искренен. Я знаю это слишком хорошо. Лютер Хокинс, изучая и исследуя, пришел к вере в некоторые вещи, о которых я предпочел бы умолчать, но он знал достаточно, чтобы разозлиться на этих жалких невежд, насмехавшихся над силами, о которых они не могли даже помыслить, не говоря уже о том, чтобы понять их.

Итак, Хокинс отчитал Айреса, спокойно и деловито. Нет, он не наложил на него проклятие. Не угрожал Айресу местью сверхъестественных существ. Не перерезал себе горло, а потом не выползал из-за двери Айреса с кровью, капающей на ковер. Он не посылал маленьких зеленых человечков в трубу юного Стивена. Он просто прекратил общение. Хватит писать, хватит критиковать и помогать. Он даже не послал Айреса к черту — потому что Хокинс питал к рогатому определенное уважение.

Однако то, что он сделал, было очень тонко. Хокинс сел и написал статью для журнала. Это была короткая, не очень глубокая статья, в которой он рассказывал о своем опыте общения с «поклонником». Понятное дело, «поклонником» являлся Стивен Айрес, и вся история была рассказана довольно просто, с убийственным, ироничным юмором. Он был саркастичным, едким и безошибочно узнаваемым. Все причастные сразу узнали «поклонника», и редакторы сразу же сделали правильные выводы. Стивен Айрес больше не продаст рассказов. Он больше не получал «писем от поклонников» и похвал. Он вылетел из игры из-за своей ослиной натуры.

Этого хватило. Произошел простой инцидент, возможно, бессмысленный. Ссора между писателями, не представляющая интереса ни для кого, кроме других писателей. Небольшая «производственная» история, без особого смысла или эффекта. Но на этом история не заканчивается, а только начинается.

Потому что Лютер Хокинс умер. Просто так. Он звонил мне во вторник. В четверг утром он уже был мертв. Сердечный приступ. Тело нашли в его экзотической комнате, на полу. Ни дьявольских следов копыт на лице, ни синих отпечатков лап какой-то чудовищной обезьяны на шее, ни даже кинжала в спине. Сердечный приступ. Простой, сердечный приступ пожилого человека. Лютер Хокинс, писатель-фантаст и исследователь тайн, был мертв.

И Стивен Айрес приехал в город. Да, в мой город, на жительство. Не прошло и двух недель, как он переехал приехал и сразу же позвонил мне. Я все еще очень хотел ударить его — причем сильно. Но был очень расстроен смертью Хокинса, умиротворён жалкими стонами Айреса, его мучительными и, по-видимому, искренними воплями и обвинениями в свой адрес. Я смягчился, пригласил его к себе, поговорил с ним.

Стивен Айрес выглядел просто развалиной. Что-то проникло под его крысиную шкуру и коснулось сердца, каким бы оно ни было. Запоздалая совесть жгла его яростно. Он был сломлен смертью своего бывшего благодетеля, раскаиваясь в собственной подлости. Вполне, казалось бы, искренне: он целый час просидел на моем диване и рыдал.

— Я думал, Лютер меня ненавидит, — наконец выдавил Айрес. — Я не хотел, чтобы он умер. Но он прислал мне кое-что. Свою пишущую машинку.

— Что?

— Да, его личная пишущая машинка и записка.

— Хочешь сказать, что он знал, что умрет? — начал я.

Но Стивен Айрес порылся в кармане пиджака и протянул мне смятый листок. Я стал читать.

«Дорогой Стивен!

Теперь я понимаю. То, над чем ты всегда смеялся, приказало мне. Прежде чем я подчинюсь этому приказу, позвольте мне сыграть роль пишущей машинки, которую я посылаю тебе как наиболее подходящий символ нашей прошлой дружбы. Если моя работа не всегда нравилась тебе, возможно, твоя работа при помощи этого же инструмента окажется более подходящей. Как бы то ни было, мне нравится этот жест, и пусть он всегда будет напоминанием о том, что произошло между нами.

Мы прошли через многое вместе — этот простой старый ящик и я. Именно с этим чувством я и предлагаю ее тебе. Используй машинку так же хорошо, как ты использовал меня.

Прощай.

Лютер Хокинс».

Стыдно признаться, но я улыбнулся. Это был стиль Лютера — мрачная мелодрама. «То, над чем ты всегда смеялся, сказало мне. Прежде чем я подчинюсь тому, что должно произойти» и так далее. Мелодрама, так тщательно выписанная в его рассказах, перешла в его личную переписку. Это письмо было типичным. Последний подарок. Прощение, с оттенком насмешливого злорадства — «используй ее также, как вы пользовался мной». Действительно, стиль Лютера.

Однако это ужасно расстроило Айреса. Его неблагодарность была так велика, и все же Хокинс подставил другую щеку. Попросил его «продолжить», выбрал его в качестве получателя самого заветного имущества. Айрес не мог вымолвить ни слова. Он просто выл.

— Заткнись, — мягко сказал я.

Нужно быть мягким, когда обращаешься к начинающему истерику. Я рывком поднял Стивена Айреса на ноги и взял его за плечи, встав с ним «лицом к лицу», словно в фильме.

— А теперь послушай меня. Я знаю, что ты чувствуешь, но мой совет — возьми себя в руки. Лютер мертв. Ты жив. Вместо того чтобы ныть о том, как тебе жаль, лучшее, что ты можешь сделать, это начать работу над ошибками.

— Как?

— У тебя его пишущая машинка. Как насчет того, чтобы использовать ее по назначению, писать хорошие истории, которые будут прославлять творчество Хокинса, чтить его память? Используй ее, чтобы писать достойные истории, а не дешевые критические замечания о тех, кто лучше тебя, или сентиментальные детские триллеры. Займись работой.

Смуглое лицо Айреса расплылось в странной улыбке, когда он стряхнул с себя скорбную гримасу. Он повернулся ко мне, его худое тело все еще было вялым, но в серых глазах светилась жизнь.

— Да, — тихо сказал он. — Да, именно так. Спасибо, что сказал это. Я ценю это. Так я и сделаю.

— Дай мне знать, как идут дела, — сказал я, подталкивая Айреса к двери.

Он кивнул. Я посмотрел ему вслед, а потом вздохнул с облегчением. «Сцены» всегда смущают меня, и эта роль вроде «ступай и больше не греши», которую я только что сыграл, не моя сильная сторона. Я сел и закурил сигарету, но она не помогла.

Какого черта Хокинс отдал Айресу свою пишущую машинку? И откуда он знал, что умрет? Неужели этот деревенщина с душой колдуна действительно предвидел конец? Действительно ли он обладал ключом к неким тайным силам, о которых постоянно упоминал в своих рассказах? Возможно. Лютер Хокинс был удивительным человеком, сложной личностью. Мне показалось, что в его подарке Айресу был насмешливый намек. Вместо того чтобы сломать свое орудие, он презрительно швырнул его в безрукого. Пишущая машинка в его руках была инструментом странной магии — ведь, в конце концов, это и есть магия, описывание образов, особенно таких образов из снов, которые вызывал Хокинс.

Это Кейбл сравнивал писательство с волшебством? Хокинс, обладал ли он оккультными способностями или нет, был истинным волшебником со своей пишущей машинкой. Он сардонически предпочел сдать ее внаем — иронический жест, точно такой же, как ведьма вуду могла бы подарить одну из своих восковых кукол смерти ребенку, который невинно играл бы с ней и никогда не понял бы ее ужасной силы.

Так я размышлял, покуривая. В тот день я много размышлял — почти как философ-любитель, вроде Спинозы. Три месяца спустя мне пришлось подавиться своими словами, и они были действительно горькими. Стивен Айрес сделал невозможное. Он снова начал писать и продавать. Он не мог не продать то, что написал. Когда появилась первая история, я прочитал ее. Я боялся признаться себе в догадке. Но следующий месяц принес другую историю, и еще одну. Я больше не мог этого отрицать. Стивен Айрес превратился в мастера.

Он пришел ко мне вскоре после публикации третьего рассказа. Я приветствовал Айреса с искренним удовольствием, хотя, признаюсь, был несколько шокирован его изможденностью. Он больше не был худым, он выглядел аскетом. Его длинные руки висели не вяло, а словно налитые свинцом. Его яркие глаза стали слишком яркими. Три вещи могут сделать это — наркотики, страх или интенсивные творческие усилия. Я заподозрил последнее.

— Отличная работа, Стивен, — прокомментировал я. — Особенно последний рассказ.

Айрес улыбнулся.

— Сейчас у меня на столе еще шесть, и они гораздо лучше.

— Это все тот же старый Айрес, вечно съеживающаяся фиалка в саду фантазии. — Я предпочел вставить шпильку. Вернее, целый стилет; я не очень-то хитро-мудрён.

— У тебя такой вид, словно ты много работал, — сказал я. — Должно быть, трудно копировать стиль Хокинса.

— Что?

— Не рычи на меня.

— Что ты имеешь в виду. Я копирую стиль Хокинса?

— Ну а разве нет? Используя его мифологию, его теории — да, и его выбор слов, его структуру предложений и ритмику слога. Я читал книги по искусству письма, мой друг, и произведения Хокинса тоже. Сейчас ты пишешь рассказы как Хокинс, хотя, должен признать, делаешь это превосходно. Эти истории звучат… признаю это — даже лучше, чем его обычные тексты.

Сказано было справедливо. Никакой лишней горечи. Немного фактов, но никаких угроз, никакого запугивания. И я не хмурился, когда говорил это; не скалил зубы, словно обезьяна. Но видимо что-то напугало его. Стивен Айрес задрожал всем телом. Никогда я такого не видел. Его тонкие руки дрожали, лицо передернулось, и он быстро проглотил ком.

— Как ты смеешь так говорить?

— А почему бы и нет? Ведь это правда, не так ли?

Стивен Айрес вдруг снова разревелся. Мне становилось скучно на этом празднике слез. Я так ему и сказал.

— Ты не понимаешь. Я получаю письма — от редакторов, фанатов. И ты, так хорошо знавший Хокинса, говоришь то же самое. Что это его истории. Его!

— Я говорю, что ты копируешь его стиль, вот и все.

— Все? Я сажусь за его пишущую машинку и пишу свои рассказы. Неужели ты не понимаешь? Выходит неправильно. Я думаю о том, что собираюсь сказать, и оно пишет себя по-другому. Пишет само.

В этот раз я не попросил его заткнуться. Вместо этого замолчал сам. Его выпученные глаза уставились на меня.

— Клянусь тебе, я не виноват. Это не я пишу — это машинка. Машинка Хокинса! Она пишет рассказы, говорю тебе. Я пытался скрыть это от себя, даже когда начали приходить письма. А теперь и ты говоришь… о, какой же я был дурак! Почему я вообще принял эту чертову штуку? Лютер, должно быть, знал, когда посылал ее; он так и не простил меня. В его записке этого не было, помнишь? Он передал мне эту машинку из чистой мести. Он хотел, чтобы она была у меня, чтобы меня преследовал его призрак. И это сводит меня с ума.

— Сводит с ума, — передразнил я. — Полагаю, ты как марионетка в истории ужасов. Теперь прислушайся к голосу разума, Айрес. Во-первых, Хокинс не призрак. Его пишущая машинка тоже не призрак. Мне кажется, ты страдаешь симптомами обычного комплекса вины. Ты обидел Хокинса, и твоя нечистая совесть была глубоко удручена его неожиданным подарком. Глупая болтовня о том, что он ждет смерти, расстроила тебя. Теперь, подсознательно, всякий раз, когда ты садишься за эту пишущую машинку, все это возвращается тебе в голову. Твое подсознание направляет тебя на путь искупления вины. Поэтому ты бессознательно стремишься воспроизвести его почерк и стиль. Возможно, Хокинс невзлюбил тебя. Я бы не стал винить его за это. Возможно, он был достаточно проницательным психологом, чтобы понять твои реакции именно таким образом. Возможно, он хотел, чтобы это произошло. Но все же не стоит расстраиваться.

Ты делаешь хорошую, отличную работу. И пока будешь продолжать в том же духе, твои истории будут продаваться. Ты заработаешь большие деньги. Будь благодарен Лютеру Хокинсу, Айрес, благодарен за его дар или за его месть. Это будет твоим творением.

— Но я боюсь. Я каждый день сижу рядом с призраком, который направляет мои пальцы. Говорю тебе, я почти чувствую, как его руки двигаются по клавишам! Когда я пишу, это похоже на сон. Потом я читаю и не помню, как записал эти слова. Я знаю, что материал хорош, поэтому предоставляю его, и он продается. Но это не я, это Хокинс выполняет работу.

Я начал фыркать, но Айрес продолжал:

— Это сводит меня с ума, особенно когда начинаю размышлять об этом. Хокинс был странным человеком — ты это знаешь. Он родился в маленьком городке — но Салем тоже был маленьким городком, и там рождались ведьмы. Он был обыкновенным фермером — но дьявол рядится в странные одежды. Он был довольно вульгарным позером, но под этой оболочкой скрывался человек, или существо, или нечто, писавшее эти его чертовски пугающие истории. Да, я называю это тем, что подтолкнуло его к изучению демонологии. В конце концов, он изучал странные культы и мог узнать какие-то тайны. Твой психоанализ может сработать, если применить его к Хокинсу. Он был двойственной личностью; с одной стороны, деревенский парень, пытающийся жить в образе успешного странного писателя. Как таковой он был гротеском, клоуном. Но другая сторона, та, что внутри него! Другая, которая писала его рассказы, выражалась в погружении в темные тайны — это была часть Лютера Хокинса, которую мы никогда не узнаем. Именно эта часть управляла им, когда он прислал мне свою пишущую машинку. Его пишущая машинка! Когда он писал, то превращался в кого-то другого. Руки другого «я» нажимали клавиши. Мысли этого другого «я» лились потоком из диких бездн воображения. Пишущая машинка имеет ауру, она пронизана чуждой личностью. У нее есть душа.

— У тебя… разболелся живот, — грубо отрезал я. — В это невозможно поверить!

— Я знаю. — Айрес уже был на ногах. — И я знаю больше. О, гораздо больше! Хокинс был колдуном, по крайней мере, он знал секреты, которые мы бы назвали темной магией. Он знал, что умрет, и послал мне пишущую машинку из ненависти. Должно быть, он что-то с ней сделал. Знаешь, как его нашли мертвым? Не на полу — над машинкой. Его последний вздох, уходящий в клавиши — и записка на валике, которую он прислал мне, последнее, что он написал! Разве ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать? Неужели ты не понимаешь? Лютер Хокинс мертв, но его душа заключена в пишущей машинке!

Это показалось мне настолько смешным, что захотелось расхохотаться. Гротескность этой фразы была убийственной. Я подумал: «Тело Джона Брауна гниет в могиле, но его душа продолжает идти вперед». Это было очень, очень смешно. Только Стивен Айрес смешным не казался. Когда он выкрикнул последние слова, то упал в обморок, и мне потребовалось пять минут, чтобы привести его в чувство, — пять минут и остатки моего драгоценного бренди. В течение этих пяти минут у меня было немного времени на размышления, и мысли мои были не из приятных.

На этот раз я сыграл роль Фрейда-любителя и оказался не прав. Предположим, Айрес изрекает истину. В конце концов, в этом мире существуют странные вещи, необъяснимые тайны. Каталепсия, телепатия и странные трансы, навязчивые идеи, ли-кантропия и безымянные страхи признанной психопатологии. В 1600 году все это сошло бы за колдовство, но сегодня было научными фактами. Гипноз и все остальное, ведущее в царство скрытых, неведомых, ментальных сил. Предположим, Хокинс вложил свою личность в пишущую машинку, которая представляла собой столь значительную его часть, как раз перед смертью, последним желанием он влился в то, что было такой же частью его самого, когда он писал, как и его руки. Конечно, Айрес верил и боялся. Но чего? Почему он так уверен, что Хокинс ненавидит его достаточно сильно, чтобы сделать это? Почему он так беспокоится? Здесь скрывалось больше, чем казалось на первый взгляд.

Я много думал и волновался, пока не привел Айреса в чувство. Когда он сел, мы оба притихли.

— Послушай, Стивен. Ты немного дрожишь. Давай я отвезу тебя домой.

— Да… Нет. Нет! Не приходи! Я в порядке, пожалуйста…

Но я вытащил его за дверь и посадил в машину. Он что-то пробормотал, слабо протестуя, но я настаивал. Мы приехали, я помог ему выйти и вошел с ним в холл его дома. А потом началось. Я услышал это. Стивен жил на втором этаже. Но я услышал это, доносящееся сверху сквозь стену. Щелк-щелк-щелк — от пишущей машинки. Щелк-щелк-щелк. На клавиши нажимали. Тинг! Звякнул колокольчик. Заскользил рычаг каретки. Щелк-щелк-щелк. Стивен тоже услышал. Он начал стонать.

— Да, да, да! Я предупреждал тебя, пытался держать подальше. Теперь ты знаешь, почему я боюсь, почему не понимаю, как я это делаю. Это моя пишущая машинка, ты слышишь? Это пишущая машинка Лютера Хокинса. И теперь ты знаешь, что я не столько боюсь, а скорее злюсь, понимая, что нахожусь в здравом уме! Я полностью сохранил рассудок, и все же слышу это.

Я был уже на середине лестницы, и Стивен нашел в себе силы бежать за мной по пятам, все еще бормоча.

— Видишь? Понял? Я сказал, что Лютер пишет мои рассказы. Но я не хотел рассказывать все. Я вообще не пишу. Даже не сажусь за стол. Я заправляю бумагу — ты знаешь, что я использую рулоны облигаций вместо отдельных листов — и машинка запускается. Она начинает работать! А я сижу и смотрю, как опускаются литеры, как возвращается каретка, как нажимается клавиша пробела, а человеческие руки к ней не прикасаются. И теперь, когда все это закончится, появится новая история. Рассказ Лютера на пишущей машинке, напечатанный его мертвыми руками!

Он снова чуть не потерял сознание. Я взял ключи и открыл дверь. Признаюсь, был ошеломлен, но не настолько, чтобы не пойти в гостиную; не настолько, чтобы не ошибиться в направлении звуков, которых не должно было быть. Я ворвался в комнату, Айрес был рядом. Так все и обстояло. На столе стояла пишущая машинка Лютера Хокинса и бешено стучала, стучала, стучала у меня в голове. Маленькие щелчки с ужасом отдавались в моей голове; маленькие колокольчики звенели, когда строчки заканчивались.

— Это длится уже несколько месяцев, — прошептал Айрес. — Я боюсь выбросить ее или разбить, ведь Хокинс может сотворить что-нибудь похуже. Я знаю, что это не все, что он планировал — он, должно быть, знал с самого начала и разработал какой-то дьявольский план, частью которого является это. Но я не смею вмешиваться. Я испробовал все, все.

Его голос перекрыл стук машинки в одинокой комнате. Почему-то, понаблюдав за ней некоторое время, он не показался мне таким уж страшным. Механическое устройство, автоматически нажимающее на клавиши, вот и все. Мои глаза искали электропровод связи, его не было, и было глупо даже допускать подобное. Айрес испугался, и на мгновение я почувствовал то же самое. Но сейчас настало время для здравомыслия.

— Что ты испробовал?

— О, многое. Я заправил первый рулон бумаги; ты в курсе, что они бывают тридцатифутовой длины. Машинка завелась еще до того, как я сел за нее, в тот первый раз. Я не поверил, пока не увидел, как история выплеснулась наружу. Его рассказ. С обратным интервалом по ошибкам. Линии перечеркнуты, как в рукописях. Машинка остановилась примерно в футе от конца рулона, потому что история была закончена. Я вынул бумагу, вырезал, прочитал. Заправил еще одну пачку, наверное, чтобы не сойти с ума, потом сел печатать. Литеры не сработали. Слышишь меня? Когда я печатаю, клавиши не работают! Я никогда не напечатал ни строчки на этой машинке, клянусь!

Щелк-щелк-щелк, стучала призрачная пишущая машинка, там, в этой комнате, щелкая над словами Айреса в ужасной насмешке.

— Я решил поэкспериментировать. Заправил еще рулон бумаги. Появилась другая история, покороче. Машинка не печатала, когда в ней не было бумаги — я хотел оставить так навсегда, но не осмеливался, как не смел уничтожить машинку. Потому что если бы Хокинс мог так поступить со мной, то сделал бы еще хуже, если бы я вмешался. Понимаешь?

Щелк-щелк-щелк. Да, я понял. И содрогнулся.

— Однажды я попытался перекрыть каретку. Это не сработало. Я попытался запутать литеры. И не смог сдвинуть их с места. Несколько раз я вставлял обычные листы бумаги. Машинка щелкала, но останавливалась в нижней части страницы. Машинка разумна. В других случаях я заправлял новые рулоны, и ничего не происходило; сначала ничего. Машинка не была готова писать. Это было… размышление! А потом, нередко, посреди ночи я просыпался и слышал ее щелканье. Слышал, как машинка работает в темноте, призрачные руки клацали по клавишам в непроглядной тьме. Из каких непостижимых глубин рождалось это творчество? В какие черные бездны попадает разум, сочиняющий эти истории? Истории, написанные из могилы, мысли из мозга, уже гниющего и разъеденного червями!

Щелк-щелк-щелк. Я не мог этого вынести и подошел к столу.

Машинка печатала на середине рулона, и я прочитал три предложения, как раз, когда они появились. Предложения Лютера Хокинса. Его стиль, его набор слов. Я провел рукой по клавишам. Они не двигались. Я не чувствовал, что ими что-то руководит. Печать литер работала, и я ошарашенно посмотрел на метку стандартной модели машинки Л. С. Смита. Это был не призрачный инструмент из человеческих костей, а старая пишущая машинка Лютера Хокинса. Сбоку я прочел дату, печать и серийный номер устройства.

Она щелкала, понимаете, о чем я? Солнечная комната, обычная пишущая машинка на обычном столе, печатающая рассказ-ужастик без человеческих рук. Каждый щелчок отдавался болью в моем мозгу. Айрес уставился на меня остекленевшими глазами.

Я начал шептать, сам того не зная.

— Но почему? Почему? Почему Хокинс так ненавидит тебя и мучает? С какой целью, если бы он каким-то странным образом догадался, что умирает, он проклял тебя? Что он может надеяться получить, оживляя пишущую машинку своим духом и делая это? Почему, Айрес?

«На то есть причина! — это был почти крик. — Я не осмеливался рассказать, но я был ему как сын. Он знал, что умрет и как. Я не рассказал тебе, как жутко мы поссорились перед его кончиной. У него были причины ненавидеть меня, а потом он узнал о своей смерти. У него была причина, поверь мне, и я не знаю, что он собирается делать, но ты должен остановить его, ради бога, останови его».

Я не сводил с машинки глаз. В конце последней строки прописными буквами было написано:

КОНЕЦ

Как всегда писал Хокинс. В машинке оставалось футов шесть бумаги. Я машинально выдернул ее — и саму историю. Не знаю почему. Наверное, я был немного не в себе, когда на меня кричал Айрес, а мой разум отвечал ему тем же. Знаю только, что без всякой причины заправил в пишущую машинку чистый лист обычной белой бумаги. Просто чтобы посмотреть, что произойдет, полагаю. Затем я повернулся к Айресу, думая о его последних словах.

— В чем дело, Айрес? Почему он так тебя ненавидел? Что ты такого сделал с Лютером Хокинсом, что так боишься?

Айрес побелел, как лист бумаги, который я только что вставил в пишущую машинку. Глаза у него были черные, как уголь. Его зубы блестели, как ключи.

— Я тебе скажу! Я украл два его рассказа — первые экземпляры, которые он прислал мне, когда мы были друзьями. Украл их, а он угрожал разоблачить меня. И он грозил мне еще, в безумном порыве своей силы. Он рассказал мне часть того, что узнал о демонологии, и я испугался. Так что я… я. о, нет!

О да. Пишущая машинка щелкнула снова. Поршень ходил вверх-вниз, щелкали клавиши. Это оборвало Айреса на полуслове и заставило меня опустить глаза. И я прочитал… это…

«Дорогой Блох!»

Да, мое имя! Мое имя, напечатанное на пишущей машинке, которая двигалась без помощи человеческих пальцев. Двигалась вперед.

«Дорогой Блох!

То, что пытается сказать вам Айрес, очень просто. Он убил меня. Это все объясняет. Молодой дурак испугался меня и прибегнул к очень простому трюку, который я должен был заподозрить, зная его талант к дешевой мелодраме. Он прислал мне отравленное письмо. Очень просто, как я уже сказал; я открыл его, уколол палец и умер. Детская хитрость, которая сработала с Борджиа — только такой дурак, как Айрес, был настолько безумен, чтобы придумать подобный план. Его нездоровая ненависть ко мне, должно быть, исказила его суждения; забавно, однако, что абсурдный план удался. Но не полностью.

У меня есть сила. Скорее, я обладал силой, поскольку меня больше не существует. С помощью прорицания я смог предсказать свою приближающуюся смерть и имя того, кто ее вызвал, хотя по законам чародейства не мог определить точный способ смерти и таким образом предотвратить ее. Все, что я знал, — это то, что я должен умереть, и Айрес каким-то образом убьет меня.

Поэтому я все спланировал. Отправил свою пишущую машинку, после того как сделал все необходимое, к Айресу. Он не посмеет уничтожить ее после того, что я ему сказал. Я хотел, чтобы он хранил ее, пока не сойдет с ума. Но теперь ты здесь, и я знаю лучший способ.

Эта записка, которую я сейчас пишу, разоблачит его как убийцу. Спроси его о письме от 19 ноября, которое все еще заперто в моем столе. Телеграфируй в нью-йоркскую полицию, чтобы его доставили — крошечный кусочек отравленного дерева, застрявший в конверте, все еще виден. Задержи Айреса для полиции; не разглашай источник информации.

Итак, мой друг, задача выполнена. Не сомневайся в моих силах, но помни, что за пределами жизни существуют темные тайны, и тот, кто осмелится заплатить за них, может направить перст судьбы — и даже нажимать клавиши пишущей машинки.

Твой, Лютер Хокинс.»

Я пишу по памяти, в которой эти слова горят. Жгучий ужас последнего щелчка, которым была окончена подпись мертвеца, почти парализовал мои чувства. Я и не заметил, что Айрес стоит передо мной, глядя безумными глазами на обвиняющие слова, которые прозвучали в призрачном ритме мести. Тут он закричал во весь голос, опустил руки и выдернул бумагу из машинки.

— Да, да, это правда… я сделал это… но вы не можете обмануть меня, Хокинс… вы не можете… — Он разорвал бумагу, его безумные руки сжимали пишущую машинку, когда он поднял ее, чтобы швырнуть проклятую вещь на пол.

Потом Стивен Айрес упал. Нет, буду честен. Он не упал. Его толкнула пишущая машинка. Он держал ее в руках, и она рухнула прямо на него. Он упал на пол под ее напором; пишущая машинка врезалась ему в грудь, Стивен Айрес перестал кричать, и ее поверхность окрасилась кровью. В аппарате остался крошечный клочок бумаги. Теперь, на застывшем навеки теле, щелчки возобновились. Слабо, но верно, была напечатана последняя строчка. А потом — последний удар. Машина подпрыгнула и раскололась от взрыва. Литеры, клавиши, внутренние детали разлетелись по всей комнате в беспорядочных обломках того, что когда-то было пишущей машинкой Лютера Хокинса.

Прежде чем выбежать, я подобрал клочок бумаги, поднял его и прочел последнюю эпитафию:

«Здесь покоится тело Стивена Айреса и душа Лютера Хокинса».

Я пишу все свои рассказы авторучкой.

МОЩЬ ДРУИДА

(Power of the Druid, 1940)

Перевод К. Луковкина

Тиберий Юлий Цезарь Август скучал. Его священное величество, август, защитник народа, император Тиберий угрюмо смотрел на голубые воды Капри и глубоко вздыхал. Он смертельно устал от жизни. Десять лет как он удалился от Рима и забот империи. Тогда цезарь отошел от активного правления и отправился на Капри. Он построил двенадцать вилл, в которых попеременно жил. Император населил их своими германскими телохранителями, учеными греками, поселил туда своего друга Нерву и астролога Трасилла — и все это лишь бы спастись от скуки.

Но он быстро устал от изгнания на острове, и тогда к нему явились гнусные спинтрийцы[12], практикующие отвратительные искусства, упомянутые в книге Элефантиды. Тиберий построил на виллах камеры пыток, чтобы развлекаться еще более извращёнными способами. Но сейчас даже эти экспрессивные развлечения больше не будоражили его стареющие чувства. Тиберий больше не мог убежать от самого себя, от своего стареющего тела и остывших влечений. Он состарился, стал высоким костлявым мужчиной с худым, изрытым оспинами лицом и лысой головой. Рядом всегда находились врачи, предостерегавшие его от пристрастия к алкоголю и экстракту мирры.

Он восседал на утесе, нависавшем над пляжем Капри, напряженно глядя то на волны, то на пятый том Элефантиды, лежавший на коленях. Император сидел в одиночестве и вполголоса, до бесконечности бормотал разные проклятия.

— Цезарь!

Резкий голос эхом отразился от скалы внизу. Тиберий встал, его костлявые ноги напряглись от дурного предчувствия. Никто не приезжал на его остров. Император боялся убийц.

— Цезарь!

Заглянув за край утеса, Тиберий увидел лодку, пришвартованную к скале, торчавшей из воды. Голос принадлежал какому-то человеку, карабкавшемуся по крутому утесу сквозь кусты. Внезапно кусты раздвинулись, и появилась странная фигура. Это был взъерошенный человек, оборванный и мокрый от морской воды, которая блестела на его загорелой коже. У него было дикое бородатое лицо, с кровоточащими царапинами от колючих кустов, через которые пришлось продраться при подъеме. Желтые зубы обнажились в гримасе усталости.

Но Тиберий едва заметил все эти детали. Его взгляд был прикован к длинному ножу, который незнакомец держал в руке. Это был острый, блестящий нож. Такой клинок легко вонзить в шею, даже императорскую. Тиберий дико озирался по сторонам в поисках своих германских охранников, всегда карауливших поблизости. Но мужчина, ухмыляясь, приблизился. И тут Тиберий заметил, что он несет большой мешок.

— Это дар вашему величеству, — пропыхтел оборванец. — Я только что поймал его, увидел, что вы сидите на утесе, и хочу подарить вам свою добычу.

Он улыбнулся сквозь спутанную бороду, и исцарапанное, окровавленное лицо. Открыв мешок, человек вытащил огромного усача, все еще извивающегося и живого. Незнакомец взмахнул ножом.

— Это дар, о Цезарь.

Тиберий даже не взглянул на улов. Его худые руки нащупали золотой свисток, висевший на шнурке на тощей шее. Он неистово дунул в свисток.

— Стража! Быстро сюда!

С обеих сторон появились охранники. Огромные, светловолосые, мускулистые воины-варвары в доспехах, с шипами, торчащими из железных шлемов. Они двинулись вперед, держа копья наготове.

— Значит, собрался убить меня под предлогом, что якобы даришь эту вещь? — усмехнулся Тиберий.

— Но, цезарь, я говорю правду. Я поймал рыбу всего несколько минут назад и принес тебе в подарок, о божественный.

— Для чего ж тебе нож? — рявкнул Тиберий, холодно нахмурившись.

— Чтобы пробраться сквозь колючие кусты, — простонал рыбак.

— Ну-ка суньте ему рыбу в лицо, — приказал император. В мгновение ока один из германцев схватил беспомощного простолюдина. Другой отрезал кусок от рыбы и мазнул чешуйчатым боком по лицу дергавшегося человека.

— Помилуй, цезарь! — прохрипел он.

— Посмотрите, что еще лежит в мешке, — приказал Тиберий.

Третий германец порылся в мешке и вытащил огромного омара, живого, на что указывало шевеление больших острых клешней.

— Помилуй, Тиберий.

— Хотел напугать меня, невежда? — прошептал император. — Стража, суньте ему в лицо вот это, да хорошенько. Германец подошел к рыбаку и провел гигантским омаром по искаженному лицу. Он долго со скрипом елозил омаром по лицу бедняги.

Тиберий стоял и смотрел.

— Вот так, — он улыбнулся. — Еще.

Громадные клешни содрали кожу с обеих щек несчастного.

— Цезарь! Пожалуйста, смилуйся.

— Стража! — Тиберий хихикнул, и его старческий смех стал громче. — Суньте ему в лицо его невиновность. Еще разок!

Рыбак закричал, но германец крепко прижал омара к лицу жертвы. Клешни впились во впалые глаза рыбака. Раздался безумный крик боли, и омара оторвали. Но клешни уже не были пусты. Пустыми были глазницы рыбака. Даже германцы в ужасе отшатнулись от багровой, струящейся кровью пустоты. Но Тиберий все еще смеялся блеющим смехом, который заглушал даже крики ослепленного.

— Отпустите его, — приказал император. — Можешь идти, верный и преданный человек.

Слепой с криком бросился к краю обрыва. Цепляясь когтистыми руками за воздух, он покачнулся на краю, затем упал вперед со скалы и рухнул на камни в сотне футов внизу. Его тело разбилось, оборвав дикий, безумный предсмертный крик. Тиберий прищурился над краем утеса и, пожав плечами, отвернулся.

— Итак, — сказал он. — Стража, можете идти. — Его глаза остановились на разделанной рыбе у его ног. — Может, кто-нибудь из вас отнесет это на виллу? Скажите повару, пусть приготовит рыбу к вечернему пиршеству. Я люблю свежего усача, очень люблю, а этот — просто красавец. Кроме того, было бы неучтиво не насладиться даром этого человека. Он так старался.

Император усмехнулся, когда германцы поклонились и ушли. Тогда Тиберий вновь занял свое место на краю обрыва и раскрыл труд Элефантиды. Через мгновение он глубоко вздохнул. Цезаря мучила скука. Солнце садилось в центре облака, нависшего над западным морем. Оно выглядывало из круглой черноты тучи, как красный глаз циклопа, плывущего по воде. И взгляд красного глаза пал на Тиберия, когда он переворачивал страницы своей книги, пал на него и омыл его лицо кровавым светом. Ночной ветерок шелестел в кустах, шепча ледяным голосом, что день умер. Тиберий почувствовал, как холод пробежал по его худым конечностям, и быстро подошел к краю утеса, чтобы в последний раз взглянуть на воду.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул император.

Лодка мертвого рыбака все еще стояла на якоре. Но не это смутило его августейшее величество, а вид того, что находилось рядом в сумерках. Другая лодка. Там на якоре стояло длинное странное судно. И весел у него не было, хотя это явно была какая-то варварская посудина. Шорохи в кустах обрели новые, угрожающие тона.

Тиберий схватился за свисток. Шорох стал громче. Был ли это призрак мертвого рыбака, вернувшийся отомстить?

Император неистово засвистел. А потом кусты раздвинулись. Человек в лохмотьях, со спутанной бородой, с окровавленным на закате лицом. Это был рыбак! Но нет, только пурпурный свет обрисовал лицо так, как будто на нем кровь. И борода у этого человека была белая. Его лохмотья тоже белели, как и кожа. Кроме того, у него были глаза. Тиберий не мог оторваться от этих глаз. Они горели ярче солнца, и более глубоким, притягательным огнем. Они в сумерках тлели на этом лице, когда человек медленно приближался. Тиберий закричал:

— Стража! Быстро!

Он бормотал команды на германском наречии, а фигура все приближалась. Из-за деревьев показались стражники. Мужчина, казалось, не замечал их. Он приблизился к Тиберию с медленной улыбкой на лице.

— Стража! Со скалы его, быстро! — закричал император. Германцы набросились на незнакомца и понесли его назад. Он не сопротивлялся. Один из германцев поднял огромного омара, все еще лежавшего на песке, и ткнул им пленнику в лицо. Омар прижал клешни к покрасневшим глазам, но жертва не издала ни звука.

А потом они сбросили его со скалы, швырнули вниз прямо на камни, и Тиберий закричал от страха и ярости. С пляжа донесся слабый плеск, затем наступила тишина. Его императорское величество молча отослал стражников, затем медленно повернулся и последовал за ними. Появление этого второго, пугающего незнакомца было уже слишком. Отныне он не будет принимать посетителей. Все, кто заявятся, будут сброшены со скалы, как и надоевшие ему фавориты. Тиберий не мог допустить своего убийства. Он и так скоро умрет, и никто не должен торопить этот ужасный конец. Но кто этот человек со зловещими глазами? Впрочем, неважно. Он мертв, и эти красные глаза были выжжены навсегда. Ветер сильно зашумел за спиной Тиберия.

Слишком сильно. Император внезапно понял, что за ним следят. В панике он снова схватился за свисток, висевший на шее. Но первыми до него добрались чужие руки — тонкие и белые, они лежали на шнуре, на золотом свистке. Потом легли ему на плечи. Тиберий, онемевший от страха, повернул голову. Он смотрел в красные горящие глаза безглазого мертвого незнакомца, которого сбросил со скалы!

— Здравствуй, цезарь! — глубокий голос словно проникал в душу, хотя и был тихим, как шепот.

— Прочь! Ты мертв. Я убил тебя, — выдохнул Тиберий. Он чувствовал, что сходит с ума.

— Я хочу поговорить с тобой, цезарь.

— Прекрати пялиться на меня! У тебя нет глаз. Я убил тебя.

— Да, Цезарь. Ты убил меня, вырвал мне глаза и сбросил со скалы, как сбросил того бедного рыбака. Но я не рыбак, цезарь. Меня нельзя ослепить или убить.

— Ты его призрак, — простонал император.

— Нет, это не так. Но я владею силами более могущественными, чем у потусторонних существ. Ты видел, как я умираю, а теперь видишь, как я ожил. Подобные вещи должны интересовать тебя, цезарь. И я пришел, чтобы рассказать о них.

— Да.

— Я позволил исполнить твою волю, хотя мог бы уничтожить твоих германцев одним взглядом — и тебя тоже, мой друг Тиберий, — красные глаза источали мощь.

— Да, ты прав. Пойдем, будь моим гостем за ужином сегодня вечером на вилле. Затем мы поговорим.

Ложе императора было мягким, а стол полон яств. Рабы, слуги, музыканты и гости императора были внимательны и заботливы. Но император не обращал внимания на комфорт, еду, напитки и развлечения. Он сидел, уставившись на седобородого, и слушал только его шепот. Незнакомец неподвижно сидел за большим столом. Он не расслаблялся под опахалами рабов и не вкушал яств, которые стояли перед ним. Вместо этого он пил вино из специального кувшина, стоявшего рядом, глоток за глотком из большого кубка, который постоянно наполнял. И все же его ровный голос оставался неизменным — вино не пьянило гостя!

Тиберий долго слушал. Наконец он рискнул ответить шепотом, перекрыв болтовню остальных за столом.

— Значит, ты утверждаешь, что ты друид и прибыл сюда на каменной лодке из Британии.

— Да. Я был оватом и бардом в Великом круге друидов, который вы называете Стоунхендж. Я также был верховным друидом всей Британии.

— Я слышал о вашем культе. Он известен по всей Британии, кельтским островам и даже Галлии. Вы, друиды, волшебники, не так ли?

— Не волшебники, а исследователи природы. Мы поклоняемся Танарусу, богу первозданной жизни, обитающему в священном дубе. И мы воздаем должное Мабону, белому быку солнца, и изначальному Ноденсу, змею вод. Истинные тайны друидизма охраняются посвященными. Лишь немногие из тех, кто провел двадцать лет в учебе и испытаниях на выносливость, смогли попасть в наш тайный жреческий круг. Чтобы удостоиться этой чести, нужно изучать необычную магию и открывать тайны природы. Я один из немногих истинных посвященных. Я правлю тринадцатью кланами друидов и знаю истину о жизни и смерти.

— Ты хвастаешься такими способностями? — усмехнулся Тиберий.

— Разве я не прибыл из Британии в каменной лодке без весел? — друид повернулся к нему с улыбкой. — Изначальный Ноденс привел меня сюда. Разве ты не убил меня и не вырвал мне глаза? Разве я не властен над природой, жизнью и смертью?

Тиберий кивнул.

— Но тогда чего же ты хочешь от меня? Почему покинул свой могущественный оплот в Британии, чтобы разыскать меня?

— О цезарь, я объясню. Я устал от своей власти из-за ее ограничений. Я человек! Я никогда не знал любви женщины, и все простые люди боялись меня за мою силу, даже жрецы-подчинённые.

Ну, теперь мне отказано и в плотском влечении, и в истинной дружбе. Но я все еще достаточно человечен, чтобы стремиться к богатству, богатству и признанию. Мне ведома магия, приносящая золото и драгоценности, но я не смею использовать ее в своем священном служении. Если бы я возжелал каких-то наслаждений, мои жрецы принесли бы меня в жертву как нарушителя обета. Поэтому я решил покинуть свой пост, пока не стало слишком поздно. И я подумал о величайшем человеке в мире — о тебе, императоре Рима. Я бы примкнул к твоим друзьям. Несомненно, есть способ послужить цезарю и получить свою награду. И вот я явился.

Август Тиберий улыбнулся и под общий шум наклонился вперед, чтобы ответить.

— Есть способ служить мне.

Друид улыбнулся:

— Весной цветут деревья и распускаются цветы. Они умирают осенью, но на следующий год возрождаются. Их жизнь вечна, но формы меняются. И в этом секрет человеческого существования. Жизнь заключена в душе, а душа непрестанно движется от одного тела к другому.

— Но какое это имеет отношение ко мне?

— Очень большое, о цезарь. Мы, истинные друиды, научились управлять душой и жизнью. Мы можем взять жизненную силу до того, как она умрет, и перенести ее. А ты, я знаю, хочешь избежать смерти. Итак, Тиберий, я могу помочь. Я помещу твою душу в другое тело, а в твое умирающее тело перенесу душу другого. Так ты обретешь новую жизнь.

Тиберий вздрогнул. Друид сделал большой глоток из кубка.

— Видишь ли, ты не можешь напоить меня, — улыбнулся он. Его красные глаза сузились в точки. — Это кое о чем говорит. — Он снова улыбнулся, глядя прямо на Тиберия. — Ты даже убить меня не можешь. — Потом снова неторопливо отпил вина.

— Что ты имеешь в виду? — Тиберий затрепетал.

— Я же сказал, что все знаю, — друид снова медленно отпил из кубка. — И конечно, мне известно, что вино, которое мне подали, отравлено сильным ядом. Один кубок убьет человека за полчаса. И все же я пью это вино всю ночь.

Улыбка друида сделалась ужасной.

— Но, кудесник, я не знал, не мог подозревать! Если ты выполнишь то, что обещал, если подаришь мне новую жизнь в новом, молодом теле, я вознагражу тебя так щедро, как ты пожелаешь.

Глаза друида сверкнули.

— Ты злой человек, Тиберий. Я никогда не видел никого хуже. Как друиду, мне не следует злоупотреблять своей властью, чтобы служить тебе, дабы не навлечь на себя гнев моих богов. Ты должен хорошо вознаградить меня.

— Конечно, обещаю! Клянусь своей жизнью.

— Эта клятва достаточно убедительна. Теперь, тебе надо найти тело.

Тиберий вытянул тонкий палец и указал на племянника.

— Вот! — пробормотал он. — Всели меня в его тело. Этот юноша станет моим наследником, следующим императором Рима. Он молод, здоров. Люди любят его так же сильно, как ненавидят меня. Вот тело, в котором я хочу жить.

Друид кивнул, глядя через стол на худое серьезное лицо внучатого племянника императора, Гая Калигулы.

Так и было сделано! Цезарь Тиберий вернулся на материк. В Мизене он заболел и позвал Калигулу. Старик, хрипя и задыхаясь в постели, подарил Калигуле императорское кольцо. Калигула с серьезным видом надел его в темноте спальни. Он был наедине со своим дедом-императором и рыдал от глубокого волнения при мысли о том, что этот ужасный старик, несмотря на всю свою власть, умрет в одиночестве и без друзей после последнего акта разврата. Где же пребывал друид? Калигула рыдал недолго и не стал гадать, где друид, потому что седобородый старик поднялся из темноты за кроватью и подошел к нему с горящими глазами. В одной руке он держал тисовый посох со змеиной головой. Калигула поднялся с постели и обернулся.

Деревянная змеиная голова вырвалась из руки друида и зашипела, шевелясь. Огромная змея обвилась вокруг горла Калигулы, заглушая его крики. Юноша упал на кровать, где лежал император, и змея крепко прижалась к его шее. Затем хвост змеи медленно поднялся и обвился вокруг шеи Тиберия, который лежал, не сопротивляясь. Теперь оба лежали на кровати бок о бок, и огромная зеленая змея обвила горло каждого. Их лица почернели. И друид пел в темноте над телами двух умирающих.

— О Великий Тифон, Великий Сет, Великий Ноденс! — пропел друид.

Его голос невнятно перешел на кельтский, затем — на древний финикийский. Кудесник долго пел и шептал, и от его слов пламя свечей в комнате зачахло и погасло. Двое мужчин умерли. Живы были только друид и змея — и ужасный голос, произносивший странные слова, от которых дрожал воздух. Теперь, казалось, сквозь извивающиеся кольца змеи быстро пробивалось пламя. Оно вырывалось с обоих концов. От хвоста на шее Тиберия исходило тусклое голубое пламя. Другое, из головы, окружавшей горло Калигулы, было ярко-красным.

Оба пламени встречались и сливались в теле змея, казалось, проходили насквозь и искали противоположные концы. Внезапно свечи вспыхнули, змея снова зашипела, а затем отползла от молодого упругого и сморщенной старой шеи. Оба, юноша и старик, снова начали дышать. Молодое горло двигалось ровно, в то время как старое хрипело и дрожало. Змея выскользнула из постели и отползла к тонким рукам друида, в полной невредимости. Затем, когда волшебник поймал ее, она снова превратилась в простой деревянный посох. Друид улыбнулся и повернулся к кровати.

— Готово, — объявил он.

— Да. Дело сделано! — торжествующий голос Тиберия сорвался с губ Калигулы.

— Что ты наделал? — слабый голос Калигулы исходил от тела Тиберия в постели. — Что случилось? Где я?

С новой силой, рожденной ужасом, тело старого Тиберия выпрямилось, и ошеломленные глаза Калигулы уставились на своё прежнее тело. Тело Калигулы подхватило подушку. Тиберий осторожно прижал ее к своему бывшему рту, увидел, как его собственное тело откинулось на матрас и слабо сопротивляется, медленно задыхаясь.

— Все кончено.

Новый цезарь выпрямился. Друид усмехнулся, и они оба вышли из комнаты. Почерневшее лицо старого Тиберия злобно смотрело на них из темноты, его распухший язык высунулся, словно в насмешке.

Новый император был объявлен народу.

— Калигула! Да здравствует молодой император! Слава маленькому сапожку!

Толпы с охотой приветствовали его. Калигула вошел в свои личные покои, а крики народа все еще доносились с дворцового крыльца. Он подошел к окнам и закрыл их от шума, затем повернулся к улыбающемуся друиду. Теперь тот был одет в бархат, его борода завита и надушена. Кольца украшали его пальцы, и морщины, вызванные постом и лишениями, исчезли с лица. Но на нем появились новые, еще более неприятные — морщины зла вокруг глаз, морщины лукавства на губах. Его улыбка утратила тень мудрости, став атрибутом человеческой алчности.

— Ну, цезарь? — произнес чародей. — Доволен ли ты?

— Нет. — Император нахмурился. — Это ужасное положение вещей, друид. Кажется, будто я перешел от плохого к худшему. Как Тиберий, я мог делать все, что хотел, поскольку от меня этого ждали. Они ненавидели и боялись каждого моего поступка. Поэтому я не был вынужден противоречить своей природе. Но как Калигула, я должен играть другую роль. Теперь я герой, и должен быть добрым, добрым и милосердным. Тяжесть условностей велика, друид. Я не могу избежать того, что от меня ожидают.

— Почему бы не побыть хорошим, — предложил друид, — если столь примитивные понятия, как добро и зло, составляют твою философию? Я даю тебе новый шанс, новую жизнь, так сказать. Почему бы не искупить вину?

Цезарь рассмеялся.

— Что, друид? Значит, ты струсил?

— Не я. Поступай, как хочешь, — поспешно поправился кудесник.

— Но я не могу. Мне снова нужны мои спинтрийцы. Клянусь трезубцем Нептуна, у меня снова молодое тело, пригодное для удовольствий и наслаждений. Вот почему я желал молодости. Но как Калигула я не могу использовать его просто так.

— Выход есть, — согласился друид.

— Какой? Скажи мне? Я схожу с ума от скуки.

— Ты мог бы… заболеть.

— Да.

— А когда ты выздоровеешь, будешь причислен к сонму богов. Так поступали твои предки. Августу поклоняются как богу. Ты тоже можешь им быть, только живым. Простые люди знают, что у богов другие моральные принципы, подобные Юпитеру в мифах. И твои близкие здесь, во дворце, воспримут перемену в тебе как безумие, вызванное болезнью.

— Друид, ты прав! Ах, как мне повезло с твоим советом!

Друид улыбнулся.

— Заболей на месяц, — посоветовал он.

И Калигула болел целый месяц. Когда он оправился, заболел весь Рим. Ибо обожествленный, Калигула царствовал на земле как в аду. Рим стал его преисподней, и все души чувствовали муки его величества. В качестве божества, его выходки сначала не вызывали сомнений — а потом стало уже слишком поздно. Он убил своего усыновлённого кузена и старого капитана своей гвардии, заменив его человеком, которым мог легко манипулировать. Как только армия оказалась полностью в его власти, он стал тираном. Новый цезарь брал себе невест одну за другой и убивал их. Переодетый, он и его спутники бродили по городу, устраивая драки и сжигая все подряд. В потайных комнатах спинтрийцы наслаждались жизнью. Волшебники и чудотворцы использовали свои заклинания для его удовольствия. Это была новоприобретённая юность за счет Рима — самых красивых женщин Рима, лучших мужчин Рима, денег Рима, чести Рима. Друид всегда поддерживал его.

— Ты становишься гладким и толстым, — заметил однажды император. — Эта жизнь тебе тоже подходит, друг мой.

Друид мрачно улыбнулся.

— Ты тоже гладкий и толстый, цезарь. И так же глуп.

— Что? — в своей новообретенной, опьяняющей силе император возмутился этими едкими замечаниями своего слуги. Друид был слишком фамильярен в эти дни, раздраженный напоминанием о своем превосходстве. Но у него имелся один совет. Лучше было его выслушать.

— О чем ты? — повторил император, и его лицо исказилось.

— Я говорю, что ты глуп, цезарь. Ты должен быть сумасшедшим, помни. Здесь, во дворце, уже ходят странные слухи, сравнивающие твои выходки с выходками старого Тиберия. Избавься от этих слухов, говорю я. Уничтожь их, отвлекая внимание на другое — на твое безумие. Будь сумасшедшим!

Затем друид принялся нашептывать что-то, и цезарь мерзко усмехнулся. На следующий день он сошел с ума. Его любимую коня, Порцелла, забрали из конюшни. Облачив животное в священное одеяние, Калигула сделал его гражданином и сенатором.

Он омыл коня благовониями и заново окрестил именем «Ин-цитат» — «быстроногий». Когда по этому странному капризу собралась толпа, Калигула быстро продолжил церемонию. И Инци-тат стал консулом Рима, одним из трех правителей. Теперь Калигула был достаточно безумен для Рима. Денег не хватало, поэтому он продавал государственные должности и убивал преступников в тюрьмах, чтобы сэкономить на их содержании. Цезарь использовал их тела на арене для кормления диких животных, используемых в представлениях. Он собирал большие суммы денег для своих выходок с актерами, возничими и командой избранных близких друзей, которые сопровождали его во всех оргиях. Рим уже открыто роптал против таких порядков.

— Еще безумнее, — увещевал друид.

Калигула построил из лодок мост через Байский залив, для чего у торговцев были реквизированы четыре тысячи судов. Во главе своей стражи он проехал по мосту, бросая монеты людям, появившимся на празднике. Затем бросился назад, разбрасывая толпу и убивая направо и налево, расталкивая плебс, чтобы люди тонули в воде, когда он бросал вызов Нептуну и изображал борьбу с водной стихией.

— Еще безумнее, — твердил друид.

Поговаривали о восстании. Теперь Калигула сам стал богом. Он носил одежды Юпитера и появлялся как первосвященник во всех храмовых церемониях. Он снял головы со всех статуй других богов и заменил их своими.

— Еще безумнее, — настаивал друид.

На границах империи вспыхивали мятежи. На этот раз цезарь нахмурился.

— Я и так достаточно безумен, — заявил он. — В конце концов, друид, есть предел человеческой выносливости.

— Возможно, — кивнул бывший жрец. — Но если они когда-нибудь позволят своим помыслам коснуться твоей личной жизни…

Юное лицо императора потемнело и стало ужасно похоже на лицо мертвого Тиберия. Глаза Тиберия сверкали, когда он взревел:

— Вечное проклятие народу! Да и моим злодеяниям тоже! Друид, тебя не касается, чем я занимаюсь. Я выполнил свое обещание, дал тебе деньги, комфорт и власть даже надо мной. Но моя жизнь принадлежит мне. Я всегда ненавидел людей, как они ненавидят меня. Теперь они будут страдать. Я нахожу много удовольствия в их страданиях. Знай же, на Капри у меня были пыточные камеры, и на старости лет я обнаружил, что причинять боль — особое удовольствие. Теперь я пользуюсь этим знанием и причиняю боль, будучи молодым. Дай мне поиграть с моими подданными, друид, и не спрашивай меня как. Ах, если бы у Рима была только одна шея, которую я мог бы свернуть!

Раздавшееся лицо друида вытянулось в тревоге.

— Цезарь, такие речи искушают моих богов, чей дар ты получил! Прошу тебя, прекрати богохульствовать!

— Ах! — император сплюнул. — Думаешь, мне есть дело до твоих богов? Все, чего мне нужно бояться, это людей — глупых, тупых людей. Пока я дарую им много праздников, много представлений в амфитеатре, они не будут бунтовать. Пока я привожу диких зверей для сражений, они останутся довольны. И мне нравятся представления. Мне нравится кровь. Мне нравится ожесточенность боя. Приходи завтра на наше следующее представление, друид. Это будет очень интересно.

Цезарь загадочно улыбнулся друиду, заглянув в пухлое, ничего не подозревающее лицо волшебника. Колдун тоже таинственно улыбнулся императору, посмотрев на пухлое, ничего не подозревающее лицо Калигулы. Друид знал о заговоре. Завтра, когда цезарь покинет арену, его зарежут заговорщики из гвардии. Люди устали от его тирании. Его улыбка была действительно всезнающей. Что ж, пусть Калигула-Тиберий умрет. Друида уже тошнило от жестокого хозяина, которого он некогда подчинил. То, как он использовал свою новую жизнь, оскорбляло друидских богов.

Об этом друид втайне узнал от оракула и прорицателя. Он жаждал вернуться в Британию и покаяться в своем грехе. В противном случае, как было предначертано звездами, друида ждала кара богов, причем близкая. Друид улыбнулся, потому что завтра Калигула умрет. Калигула улыбнулся, потому что завтра умрет друид. Его тошнило от тирании этого хитрого бородача. Кроме того, он был единственным, кто знал его секрет, а посему кудесник должен быть уничтожен ради безопасности. Изнеженная придворная жизнь расслабила его, притупила чувства и силы. Друид больше не боялся предательства и, вероятно, не защищался от него. Было бы легко избавиться от этой пиявки и править, как заблагорассудится. В тот вечер Калигула улыбнулся, насыпая порошок в вино друида за столом. На этот раз, он знал: друид был не готов. Против такого яда не подействует никакая мистическая сила, не будет никакого сопротивления. И это была правда. Через несколько минут бородатый британец внезапно рухнул на скамью. Его глаза остекленели от паралича.

Стражники быстро вынесли тело. Калигула все устроил. На следующий день император занял свое место в ложе на арене. Устроили государственный праздник. В гигантском амфитеатре толпились жаждущие зрелищ римляне, трубили трубы для гладиаторских боев. Это было великолепное зрелище, и толпа приветствовала его, но Калигула-Тиберий в задумчивости ждал момента своего триумфа. Затем арену очистили от тел, пол посыпали песком, и клетки в дальнем конце открылись.

Львы! Женщины-весталки, осквернившие свой храм, съежились в центре, когда рыжевато-коричневые твари бросились вперед с выпущенными когтями и ощеренными клыками. Ноздри императора раздулись от запаха крови. Затрубили горны. Он наклонился вперед. Вот это было зрелище! Вошли быки. Дикие быки, рогатые, огромные самцы, которые убивали львов и тигров в настоящих битвах. Быки, которые убивали не от голода, а из чистой жестокости. Гигантские животные с острыми рогами, превращавшими своих жертв в кровавые лохмотья. Быки! Толпа взревела от восторга, быки зарычали и захрапели, рассерженные шумом. Улыбающийся император поднялся и уронил жезл. Из-под ложи на арену вышла одинокая фигура — безоружный белобородый человек, подталкиваемый стражниками. Это был друид. Все еще слабый от парализующего зелья, он вышел в центр арены. Цезарь рассмеялся. Какая шутка! Он скормит своего врага быкам, избавится от него и будет наслаждаться представлениями без оглядки. Друид был слишком ошеломлен, чтобы сопротивляться. Безоружный старик стоял лицом к быкам на дальней стороне арены — прямо напротив огромного белого самца, который увидел его и намеренно поскакал к нему, когда толпа закричала.

И заглушая шум толпы, друид пронзительно закричал:

— Мабон! Это великий Мабон явился отомстить мне!

Цезарь услышал эти слова с холодком воспоминания. Мабон? Да, бычий бог друидов. Один из тех, кого друид боялся оскорбить своими злодеяниями. Цезарь снова рассмеялся. Какая подходящая смерть!

— Ты жаждешь мести, Мабон? — закричал друид. — Ах, я заслуживаю смерти. Но не такой, Мабон. Я возьму другого, подожду его. Пусть тот, кто осквернил свою новую жизнь, примет эту смерть вместо меня. Пусть она заберет его!

Сквозь рев толпы император услышал эти слова. А потом увидел, как друид намеренно повернулся спиной к скачущему быку — лицом к цезарю в царской ложе. Его глаза устремились на Тиберия-Калигулу, и на мгновение, несмотря на слабость, они засверкали, красные и сильные, как в старые времена. Они стали еще краснее и сильнее. Император почувствовал на себе его взгляд и крепко сжал в руке жезл, придающий силы сопротивляться ужасному давлению этого взгляда. Затем друид быстро зашептал: цезарь увидел, как шевелятся его губы.

Его карие глаза опустились под силой этого взгляда, и он сжал скипетр. Но это уже был не жезл. Это было что-то холодное, живое и движущееся, ползущее вокруг его плеча, как палка, которую держал друид в тот день, когда Тиберий обменялся душами с Калигулой. Красные глаза вспыхнули, и какое-то существо подползло к горлу императора. Сидевшие в ложах рядом с цезарем видели, как он схватился за шею. Они посмотрели на арену и увидели, как красные глаза друида вспыхнули и погасли. Раздался одинокий крик старика, заглушенный воем толпы. Но это был голос императора, вырвавшийся из его горла. А затем фигура друида, казалось, на мгновение сжалась и снова возвысилась.

На этот раз друид не остался на месте. Он побежал, безумно крича, когда огромный белый бык бросился на него. Бывший жрец побежал к императорской ложе, взывая о пощаде. И бык поддел его и подбросил высоко в воздух, так что он изогнулся, чтобы упасть прямо на острые изогнутые рога. Те били снова и снова, затем бык ударил копытами, фыркнул и наступил на то, что осталось. Все это время фигура императора стояла, как бы шепча молитву. Он больше не сжимал горло, но, казалось, улыбался. Вдруг цезарь встал и вышел из ложи. Он знал, где поджидают убийцы, но не искал другого пути. Вместо этого он медленно двинулся по проходу, бормоча что-то себе под нос. Зрители позже вспоминали, что он говорил на странном шипящем языке, незнакомом диалекте. Другие шептали, что он бормотал снова и снова: «Спасибо, великий Мабон. Спасибо, я искуплю свою вину». В этих сведениях есть некоторая путаница.

Однако все очевидцы подтверждали одну странность. Когда император покинул амфитеатр, они увидели, что его глаза из обычных темно-карих превратились в ярко-красные.

НАГРАДА СКРИПАЧА

(The Fiddler's Fee, 1940)

Перевод К. Луковкина

1.

Дверь гостиницы распахнулась, и вошел Дьявол. Он был тощ, как покойник, и белее савана, в котором тот обычно лежит. Глаза его были глубокими и темными, как могила. Рот багровел сильнее, чем врата ада, а волосы казались чернее, чем пропасть. Хоть он выглядел как денди и выбрался из прекрасной кареты, это был, несомненно, он: Сатана, Отец Лжи.

Трактирщик съежился. У него не было ни малейшего желания принимать у себя эмиссара Тьмы. Трактирщик задрожал от улыбки дьявола, в то время как его глаза обшаривали тело нечистого в поисках хвоста или раздвоенных копыт. Тут он заметил, что дьявол несет скрипичный футляр.

Значит, это не он! Трактирщик прошептал про себя молитву. Это длилось лишь мгновение. Через минуту он уже дрожал от страха. Если этот человек, похожий на дьявола и несущий футляр для скрипки, не Сатана, тогда он, должно быть…

— Синьор Паганини! — прошептал хозяин.

Незнакомец склонил темноволосую голову и медленно улыбнулся.

— Добро пожаловать, — дрожащим голосом продолжал трактирщик, но на его лице не нашлось места улыбке, как будто он предпочитал этому человеку воплощение своего первого страха. Ведь с дьяволом, вероятно, и можно иметь дела, но чего ждать от его отпрыска?

Все знали, что Паганини — сын самого дьявола. Он был похож на него, и о его нечестивой жизни ходило множество зловещих легенд. Говорили, что скрипач-виртуоз пьет, играет и любит, как Князь Тьмы, и питает одинаковую ненависть ко всем людям. Конечно, он играл как Люцифер — в такие моменты под мышкой у него был инструмент адской силы, скрипка, чье возвышенное звучание сводило с ума всю Европу. Да, даже здесь, в этой крошечной деревушке, люди знали и боялись странной и ужасной легенды о судьбе самого знаменитого скрипача в мире. Из Милана, Флоренции, Рима — да из половины столиц континента — непрерывно приходили всё новые фантастические истории. «Паганини убил свою жену и продал ее тело дьяволу». «Паганини создал Общество против всех богобоязненных людей». «Любовниц Паганини предлагают на Черной мессе». «Музыка Паганини написана самими демонами из ада». «Паганини — сын дьявола».

Возможно, то и были легенды, но жестокое поведение, приписываемое маэстро, оказалось правдой. Его скандальные любовные похождения, презрительное отношение к знати подтверждались снова и снова. Сплетни, клевета, злоба — всему этому было подтверждение. Но оставалась одна сияющая истина.

Никто никогда не играл на скрипке Никколо Паганини. Поэтому трактирщик поклонился, несмотря на страх. Он послал конюха сменить лошадей и обслужить кучера, проводил синьора в лучшую комнату и ожидал его в гостиной с тщательно накрытым столом. Его ждал еще один человек — сын трактирщика, которого тоже звали Никколо.

Юный Никколо знал о великом человеке даже больше своего отца. Парень знал о скрипке больше, чем кто-либо в деревне, за исключением Карло, сына виноторговца. Оба мальчика с раннего детства учились в местной консерватории, и между ними существовало острое соперничество; равно и между их семьями, каждая из которых воспитывала подающий надежды гений своих наследников.

Теперь Никколо ожидал увидеть великого человека. Какой триумф над Карло! Есть о чем говорить в ближайшие недели! Может быть, он, Никколо, даже поговорит со знаменитым музыкантом — если святые будут добры, — и получит ответное слово. Но надеяться на это было почти невозможно. Паганини не интересовался мальчиками. И все же Никколо был полон решимости увидеть его; он не боялся легенд. Мальчик ждал, готовя еду на кухне, прислушиваясь к звуку шагов на лестнице наверху.

Они раздались.

Паганини сидел в одиночестве за большим обеденным столом. Никто из посетителей не смотрел на великого человека, и тот, казалось, был доволен одиночеством — он, любивший аплодисменты, лесть, почтение. Его худое, ястребиное лицо, удивительно зловещее в свете лампы, отбрасывало черную размытую тень на стену. Тщательно завитые волосы торчали двумя роговыми прядями на фоне этой тени, и когда входивший трактирщик заметил это, то чуть не пролил вино.

Паганини ел и пил мало, как и подобает злодеям. Он не произнес ни слова, не улыбнулся и не нахмурился.

Закончив, маэстро откинулся на спинку стула и уставился на пламя свечи. Казалось, его глаза рассматривали ад. Трактирщик вышел из комнаты, крестясь. Этот молчаливый гость действительно был сыном дьявола! В коридоре он наткнулся на Никколо, подглядывающего за бледным скрипачом.

— Нет, уходи! — прошептал отец. — Ты не должен это делать.

Но Никколо, двигаясь как зачарованный, вошел в гостиную. Голос, не похожий ни на один из тех, что слышал его отец, почти машинально вырвался из его горла.

— Добрый вечер, синьор Паганини.

Глаза отвлеклись от пламени, вобрав в себя частичку огня. Долгий, пристальный взгляд пронзил лицо Никколо, словно темное копье.

— Щенок знает мое имя. Ну и ну!

— Я много слышал о вас, синьор. Кто в Италии не знает имени Паганини?

— И бойся его, — серьезно сказал скрипач.

— Я не боюсь вас, — медленно ответил мальчик.

Его глаза не опустились, когда маэстро ответил на это волчьей улыбкой.

— Да? — замурлыкал скрипач. — Да, это так. Ты не боишься меня. Я чувствую это. И-почему?

— Потому что я люблю музыку.

— Потому что он любит музыку, — повторил Паганини, жестоко подражая интонациям, пока фраза не стала дразнящей. Затем, медленно, когда его взгляд снова вернулся к мальчишке, добавил: — Но музыка любит и тебя, мальчик. Я чувствую, и это странно.

Протянулась рука — бледным призраком с выступающими жилами, указывавшими на нежную силу, какой бы удивительной она ни казалась. Рука указала Никколо на стул. Она же налила вина в бокал. И она же медленно забарабанила по столу.

— Ты играешь?

— Д-да, маэстро.

— Тогда сыграй для меня.

Никколо бросился в свою комнату. Любимая скрипка прижималась к его сердцу, когда он бежал назад.

— Это такая беда, маэстро. Скрипка не поет.

— Играй.

Никколо заиграл. Он никогда не помнил, что именно играл в ту ночь; только знал, что это само пришло к нему, и играл так, как никогда прежде. И лицо дьявола улыбалось музыке. Никколо остановился. Паганини спросил, как его зовут. Он ответил. Паганини расспрашивал мальчика о его учителе, его практике, его планах. Никколо ответил на все вопросы. И тут Паганини рассмеялся. В свою очередь трактирщик, подслушивавший в коридоре, вздрогнул, услышав этот смех. Этот смех словно прорвался из-под земли прямиком из ада. Это был смех рыдающей скрипки, которую играл падший ангел в пропасти.

— Дураки! — крикнул маэстро. Потом посмотрел на Никколо. Что-то внутри мальчика умоляло его отвернуться. Но, как и прежде, мальчик не сводил с него глаз, пока мастер-музыкант не заговорил.

— Что я могу сказать? Должен ли я посоветовать тебе пойти к хорошему учителю и купить лучшую скрипку? Должен ли я вообще давать тебе деньги на эти цели? Да, но зачем? У тебя есть дар, но ты никогда им не воспользуешься.

Паганини усмехнулся.

— Возможно, ты талантлив, и сможешь даже добиться некоторой славы, определенного успеха. Но истинного величия с помощью учителя, инструмента или тренировки ты не достигнешь. У тебя должно быть вдохновение — как у меня.

Никколо стоял, дрожа, сам не зная почему. В словах, которые он услышал, была роковая убедительность. Этот намек на некую власть, на окончательное знание пугал его.

— Человек должен сочинять свою собственную музыку, и играть ее, — продолжал голос. — И ни один смертный учитель не сможет дать тебе это.

Внезапно Паганини встал.

— Прошу прощения. Я забыл. Я пришел сюда, потому что у меня назначена встреча неподалеку. Я не могу заставлять ждать моего… того, кого я должен увидеть. А теперь я пойду. Но спасибо за твою игру.

Лицо Никколо вытянулось. Он был уверен, что через минуту-другую маэстро откроет то, что ему очень хотелось узнать. Никколо чувствовал то же, что и Паганини. Он знал, что в нем заложен великий талант; знал, что любое обычное обучение направит этот талант по стезе чисто механического совершенства. Существует связь между его скромными попытками и величием этого человека. И если бы Паганини заговорил! Теперь уже слишком поздно! Черный плащ взметнулся, когда скрипач направился к двери. Затем в темном порыве Паганини сорвал с себя одежду и повернулся.

— Жди.

Он смотрел, и Никколо чувствовал, как глаза Паганини словно раскаленные щипцы открывают, изучают, разрывают и исследуют его душу.

— Пойдем со мной. Будем вместе на нашей встрече.

Из коридора в конце комнаты донесся едва слышный вздох. Никколо знал, что это голос отца, но ему было все равно. Когда дверь в темноте распахнулась, он подошел к музыканту. Они ушли вместе.

— Этой ночью я отдам тебя в ученики к истинному мастеру, — прошептал Паганини.

2.

Это была долгая прогулка вверх по склону к Пещере дураков. В полночь дорога была пустынна, но она всегда была пустынна, потому что здешние боялись пещеры. Говорили, что дьявол обитает в ее туманных окрестностях, а в саму пещеру никогда не заходили — считалось, что ее глубины ведут в сам Тартар. Это была долгая и одинокая прогулка, странная среди извилистых тропинок и извилистых каменных проходов, но Паганини не останавливался. Он уже проходил этим путем.

Теперь костлявая рука сжала смуглые пальцы Никколо ледяной хваткой, наполненной такой холодной нечеловеческой силой, что мальчик вздрогнул. Но он последовал за ней сквозь морок, мглу и туман, скрывавшие чистый свет звезд; последовал ко входу в пещеру, словно побуждаемый магией голоса Паганини. Потому что маэстро говорил все это, и говорил без стеснения. Почувствовав родственную душу, он открылся мальчику.

— Они говорят, что я отродье дьявола, но это ложь. Всю жизнь мне так твердили, даже отец, проклятый дурак! В академии мои однокурсники делали мне знаки рогами, а девочки с криками убегали от меня. Они кричали на меня, живущего ради музыки и гармонии! Но сначала мне было все равно. Я жил ради своего призвания и много трудился. Я всегда чувствовал в себе эту искру, пылающую пламенем. А потом, с первыми выступлениями, я снова пришел в мир людей. Мою музыку приветствовали, но меня ненавидели, называли «дитя дьявола», потому что я был уродлив и с дурным характером. Я снова попытался погрузиться в работу, но на этот раз этого оказалось недостаточно, потому что я знал, что моя игра несовершенна. У меня был талант, но я не мог его выразить. Через некоторое время я начал размышлять на эту тему. Мое творчество было несовершенно, и мир ненавидел меня. Дитя дьявола? Почему бы и нет? Я узнал нужный способ и учился. Я читал старые запрещенные книги, которые нашел в больших библиотеках Флоренции. И явился сюда. Ты ведь знаешь, что существует легенда о Фаусте. Есть способы встретиться с силами, которые способны наделить людей чем-то в обмен на что-то.

Они вошли в пещеру, и когда руки Никколо задрожали при этих словах, хватка музыканта усилилась.

— Не бойся, парень. Оно того стоит. В такой же вечер, тринадцать лет назад, я был мальчиком вроде тебя, может, чуть старше. Я шел сюда один и с теми же страхами. И это было хорошо. Когда я вышел из пещеры, у меня был дар, которого я жаждал. С тех пор, меня знает весь мир. Слава, богатство, красивые женщины — весь земной успех был в моих руках. Но еще больше и важнее — это моя музыка. Я научился сочинять и играть. Говорили, «его песни» доносятся до ангелов и звезд. У меня есть этот дар. И ты, тот кто знает об этом, любишь то, что родилось внутри тебя. Музыка — этой ночью ты примешь тот же дар.

Никколо хотелось бежать, выбраться из этой глубокой пещеры, где пар клубился фантастическими узорами. Он хотел перекреститься, когда услышал бульканье и гул из глубины впереди. И тут ему в голову пришла любопытная картина-Карло Зуттио, сын виноторговца. Карло тоже ходил в консерваторию, и он был дураком. Но у него была лучшая скрипка и частные уроки, так что он играл лучше, чем Никколо. И его родители были богаты, и они хвастались перед отцом Никколо своим сыном и его музыкой. Весь город знал, что Карло пойдет в большую школу в Милане. Он, Никколо, не сможет учиться дальше — останется работать в гостинице, а когда-нибудь, когда станет старым и толстым, будет играть на деревенских свадьбах за выпивку.

Карло будет богат и знаменит, когда вернется, весь в шелках. Значит, Никколо больше ему не ровня, простой трактирщик. Именно это видение, а не любовь к музыке посетило Никколо в недрах земли. Именно это видение заставило его улыбнуться и последовать за Паганини, когда они вошли в самое сердце горячего тумана и опустились в темноте на колени на камни. Затем Паганини произнес тайное имя, и земля загремела. Он сотворил не крестное знамение и стал молиться голосом черным и ползучим. Затем туман стал красным, грохот усилился, и Никколо был официально представлен учителю.

3.

Паганини проявил хитрость. Это была сделка. Для него полагалось три года, не больше, но Паганини выиграл тринадцать. Остальные десять лет достались маэстро в качестве платы за руководство. Это было честное, деловое соглашение. Именно это потрясло Никколо больше всего, когда он вернулся домой. Все обстояло так по-деловому. За этим скрывался ужасный намек на цель; сила знала, что делает — не было ни тщеты, ни слепого зла. Все было устроено именно так.

Три года. Но в сердце Никколо звучало пение, которое заглушало дрожащие молитвы отца, пение, которое достигло триумфальных высот, когда на следующий день он играл в консерватории.

— Паганини научил меня, — вот все, что сказал Никколо, когда от удивления воскликнули преподаватели. — Меня научил Паганини, — улыбнулся Никколо.

С каждой неделей его игра становилась все искуснее. Никколо, который плохо читал ноты, просто сочинял. Он импровизировал. Преподаватели купили ему новую скрипку, и в день фестиваля именно Никколо выступил в качестве солиста с венецианским оркестром, хотя Карло был вторым в конкурсе на эту должность. Никколо получил стипендию и уехал в Милан. Отец молился, но ничего не говорил. Паганини не писал, но о его триумфах во Франции стало известно.

В Милане Никколо произвел в школе сенсацию. Карло тоже приехал сюда, родители платили за его обучение, и Карло добился успеха. Он усердно учился и работал, умело играл. Но возвышенный голос Никколо был рожден внутренним вдохновением. Он овладевал техникой, с которой простая практика не могла соперничать. В течение года длилось постоянное противостояние между двумя деревенскими мальчиками — Никколо и Карло. Вся школа знала, что у Никколо есть талант. У Карло были амбиции. Битва за совершенство была смертельной.

Никколо взрослел. Его лицо уже оформилось в четкие линии, и яркий свет делал их жесткими и резкими. Ходили слухи, что ночи он проводил в учебе, опустошавшей его. Правда заключалась в том, что ночи Никколо проводил в страхе. Он вспоминал свидание в Пещере дураков и предвкушал грядущие дни. Всего два года — и столько дел!

Он был глупцом. Но личность Паганини затмевала его собственную, доминировала над ней, это он был лидером. Теперь юноша это знал. Паганини хотел, чтобы его одурачили, чтобы он мог заключить такую сделку и продлить свою жизнь за счет другой. Вот почему он забрал Никколо. Никколо часто задавался вопросом, что могло бы случиться, если бы Паганини пошел один к своему деловому партнеру. Он задумался, потому что через два года предстояло уехать — и его не одурачат.

Два года! Никколо ворочался на подушке и содрогался от этой мысли. Он не мог надеяться повторить то, что сделал Паганини в тринадцать лет. Он не мог добиться многого, кроме первоначального признания; ни слава, ни богатство не будут принадлежать ему в столь короткое время. Но одно он мог сделать — победить соперника. Карло. Теперь Никколо ненавидел Карло. Раньше такого не было. Мальчики соперничали, но по-дружески. С той самой ночи в Пещере дураков Никколо играл и на виолончели. Карло не отставал. Никколо обнаружил, что работа дается ему почти без усилий. Его руки бездумно двигали смычком, а пальцы, казалось, не слушались. В его музыке не было ни торжествующего трепета, ни ощущения мастерства от легкой игры.

У Карло это было, потому что он работал и старался, чтобы добиться мастерства, и когда он делал это, то чувствовал удовлетворение. Более того, без помощи сверхъестественного дара Карло слишком рьяно боролся за признание. И школа любила Карло. Учителя признавали его работу и хвалили за нее. Они не хвалили Никколо, потому что не понимали его методов. Он озадачивал их. Другие ученики любили Карло. У него были деньги, и он был щедр. Он покупал сладости своим друзьям, смеялся вместе с ними на совместных вечеринках. У Никколо не было ни денег на сладости, ни хорошей одежды для вечеринок. Ученики благоговели перед ним и пугались его лица. Карло тоже был красив. Девочки любили Карло. Даже Элиссе он нравился. И это делало ночи Никколо еще мучительнее.

4.

Волосы Элиссы горели на подушке желтым пламенем. Глаза Элиссы страстно сверкали драгоценными камнями. Губы Элиссы напоминали красные врата наслаждения. Руки Элиссы были.

Бесполезно. Никколо не мог придумать ничего поэтичнее. Все, что он знал, — это то, что Элисса всегда горела в нем. Ее красота хлестала его по обнаженному сердцу.

На самом деле Элисса Роббиа была очень хорошенькой блондинкой, но Никколо был влюблен, а юность знает только обожествление. Элисса гуляла с Карло, ходила с ним на вечеринки, и они вместе танцевали на фестивале. Весь второй год они пробыли вместе. Никколо всегда наблюдал за ними из-за угла. Раз или два он заговаривал с объектом своего обожания, но она, казалось, не замечала его, несмотря на все его попытки заинтересовать ее. Она предпочитала красивого Карло. Итак, Никколо работал. Он переигрывал Карло, хотя теперь это было нелегко. Несмотря на тайную силу Никколо, Карло, казалось, был вдохновлен любовью. Карло играл свои самые трудные пассажи, овладевая каждым элементом почти безупречной техники, которой уже владел Никколо.

И все же в конечном счете Никколо всегда побеждал. Лучшие учителя были теперь смущены представлением, устроенным двумя своими выдающимися учениками. Часто зрителями выступали посторонние люди. Опера посылала дирижеров послушать учеников, и знатные люди со всего юга посещали салоны в местных аристократических домах, когда играли знаменитые ученики. Официально ничего обсуждалось, но предполагалось, что в течение года кого-то из мальчиков ждет концертный дебют.

Оба знали это, хотя больше не разговаривали друг с другом. Оба неистово работали. Они подозревали, что решающим будет финальный концерт сезона. Обоим было предложено исполнить какую-нибудь сольную композицию. Никколо окончил свою работу на месяц раньше. То, что произошло в его темной комнате, останется в тайне, но он вышел оттуда с тем, что считал настоящим шедевром. Он работал, как никогда раньше. Он победит, он опозорит Карло перед всеми, опозорит его перед Элиссой.

Юноша не мог дождаться вечера. Сцена школы была освещена, и дом был заполнен теми, чьи драгоценности отражали этот свет. Об учениках прошел слух, и в зале собрались музыкальные знаменитости со всей Италии. И мастер тоже был там — да, это был сам Паганини! Они сказали, что пришли посмотреть на Никколо, его бывшего ученика. Какой триумф! Никколо дрожал от восторга, поглаживая свою скрипку и дожидаясь конца соло за кулисами. Сегодня он предстанет перед самим Паганини, когда одержит победу над соперником.

Ничто не могло сделать его счастье более полным! Кстати, где Карло? Он еще не появился за кулисами. Он сидел там — в аудитории! С Элиссой. Что все это значит? Номер закончился. Директор объявлял его имя.

— К сожалению, солист, который должен был состязаться с синьором Никколо сегодня вечером, Карло Зуттио…

Что это было?

— Уволился из школы…

Да?

— …из-за женитьбы.

Женитьбы на Элиссе!

Он сделал это, зная, что проиграет сегодня, бросил музыку, занялся ремеслом отца и женился на Элиссе. А теперь он устроил так, чтобы об этом объявили, чтобы лишить Никколо победы! В сердце Никколо поднялось горькое отчаяние и черный гнев. Но когда прозвучало его имя, он выступил вперед и заиграл. Он сыграл свой номер, но не тот, который планировал. Сейчас он импровизировал, вернее, импровизировала ненависть, полыхавшая в нем. Он сорвал свой гнев на инструменте, неистово терзая и обдирая ее. И по залу поползли волны ужаса.

Сквозь красный туман блеснули черные глаза Паганини, улыбка сползла с лица Карло, губы Элиссы побледнели. Никколо увидел, как ее глаза стали пустыми, и вложил в них свою музыку. Раньше она его не замечала, да? Что ж, теперь она его не забудет — не это, а вот это. Проваливаясь в ад, возносясь по спирали к небесам, крича и шепча о проклятии и славе, скрипка аккомпанировала темным голосам, которые звенели в мозгу Никколо.

У Никколо не было ни рук, ни пальцев. Он весь состоял из скрипки. Его тело было частью инструмента, а разум — частью композиции. В обоих играл некто другой.

Он закончил.

Тишина.

Потом гром аплодисментов.

И пока он кланялся и улыбался, а звук разрывал барабанные перепонки, его глаза сквозь толпу вонзились в пустое лицо Элис-сы. Никколо сегодня выиграл и проиграл. Но он снова победит.

5.

Они пришли к нему после концерта. Они предлагали ему деньги за частное обучение. Через год, сказали они, он вернется и выступит в школе с сольным концертом.

Никколо с серьезным видом принял деньги. Предполагалось, что он потратит их на то, чтобы провести год в Риме, работая под началом великих мастеров в качестве эксклюзивного ученика. Но у Никколо были другие планы. Он знал, что Карло и Элисса вернутся в деревню, и собирался последовать за ними. Он поблагодарил директоров школы и собрался уходить. В коридоре стояла фигура в плаще. Это был Паганини.

Не говоря ни слова, бледный гений взял Никколо за руку, как и в ту ночь два года назад. Они вместе пошли по темным улицам.

— Ты хорошо играл сегодня, сын мой. Они сказали, что твоя музыка похожа на музыку Паганини — он улыбнулся. — Может быть, и так, ведь мы учимся у одного учителя.

Никколо вздрогнул.

— Не бойся. Через год ты обретешь всю славу, какую только пожелаешь. Мир склонится перед твоей силой. Ты ведь этого хотел, не так ли?

— Нет. — Никколо покачал головой. — Я не буду учиться и не поеду в Рим. Мои желания лежат в другой области.

Он рассказал Паганини о Карло и Элиссе. Маэстро выслушал.

— Значит, ты возвращаешься в деревню? Ну, если это то, что ты ищешь, я уверен, тебе помогут в поисках. Не отчаивайся.

Никколо вздохнул.

— Я боюсь этой помощи. Эта музыка — эта игра — это не часть меня. Она исходит из других источников, и я не испытываю удовлетворения, возбуждая своих слушателей. Сегодня вечером Карло и Элисса были взволнованы, но не мной, а музыкой. Неужели вы не понимаете?

Холодный шепот прорезал темноту, когда Паганини заговорил.

— Да, прекрасно понимаю, но ты — нет. Сегодня ты играл с ненавистью, и ненависть была в зале. Но когда ты пойдешь к Элиссе, ты будешь играть с любовью. Она будет взволнована. Ибо наш учитель в высшей степени преуспевает в любовных делах. Пусть твоя скрипка заговорит, и девушка станет твоей.

— А как же Карло?

— И снова пусть говорит скрипка. Ее голос сводит людей с ума. Пусть же Карло услышит этот голос.

Медленный смешок сорвался с губ Паганини.

— Я знаю, как это будет. Ах, я знаю! Много лет назад я открыл эту тайну и хорошо ею воспользовался. Сведи с ума рогоносца и ухаживай за возлюбленной, радуясь подарку учителя! Я завидую твоим годам, мой друг. Это будет великим триумфом для тебя.

Сердце Никколо бешено колотилось.

— Вы действительно верите, что я могу это сделать? — спросил он.

— Конечно. Тебе дана сила, пусть она ведет тебя к вожделенной цели. — Голос Паганини стал серьезным. — Но я не об этом собирался говорить, когда ждал тебя сегодня вечером. Нужно сказать еще кое-что. Я хочу напомнить тебе, что через год у тебя назначена встреча в Пещере дураков.

— Я боюсь.

— Это условия сделки, и ты должен явиться.

— А если я не пойду?

— Об этом я не могу говорить. Он придет за тобой, я знаю. И жестоко отомстит.

— Я бы хотел, — голос Никколо был полон ненависти, — чтобы мы никогда не встречались. Вы довели меня до этого — втянули в эту дьявольскую сделку! Я был дураком и должен бы убить вас за это.

Паганини остановился и посмотрел на юношу. В его глазах блеснул лед.

— Возможно. Но подумай про грядущий год. Ты завоюешь Элис-су и сведешь Карло с ума. Добейся Элиссы и сведи Карло с ума. Добейся Элиссы и сведи Карло с ума.

Его голос был похож на скрипку, играющую и проигрывающую одну и ту же проклятую льстивую трель, пока она не пронзила мозг Никколо.

— Не думай о мести. Отправляйся в Пещеру дураков через год, но сначала завоюй Элиссу и сведи Карло с ума.

Все еще шепча эти слова, Паганини повернулся и исчез в темноте. И Никколо шел по улицам, бормоча себе под нос:

— Я завоюю Элиссу и сведу Карло с ума.

6.

Вернувшись домой, Никколо не остановился в гостинице отца. Теперь у него были деньги, и он снял комнаты в городе, под квартирой молодоженов, за которыми следил. Он не видел их целый месяц, пребывая в своей темной комнате со скрипкой. Теперь он играл в темноте, так как не нуждался в нотах. Он разрабатывал только две темы. Одна была мягкой, сладкой и нежной, волнующей и страстной красотой.

Когда Никколо играл, его лицо пылало в экстазе, и тепло наполняло все его существо. Вторая тема выскользнула из темноты. Потом становилась мягче. Потом начинала бегать, прыгать и танцевать. Сначала она пищала, как крыса, потом лаяла, как собака, и, наконец, завывала, как черный волк. Это был дьявольский вой чудовищной силы, и когда Никколо сыграл его, руки его задрожали, и он закрыл глаза. В течение месяца Никколо снова и снова проигрывал эти две темы в своей крошечной комнате — в одиночку. Вернее, не совсем один, потому что в его мозгу звучал шепот, подсказывающий каждый звук, и невидимая рука вела смычок по струнам. Никколо играл без остановки, он похудел и осунулся. Через месяц музыка стала частью его самого, и он был готов.

Потребовалась неделя, чтобы снова подружиться с соседями. Ещё через неделю он уже изучил их привычки, узнал, когда Карло работал в винном погребе и оставлял Элиссу одну. Затем, однажды днем, Никколо посетил Элиссу. Пока они разговаривали, она величественно восседала в облачении своей белокурой красоты, и через некоторое время Никколо предложил ей что-нибудь сыграть. Он достал скрипку и провел смычком по струнам, не сводя глаз с ее лица. Пока он играл, его глаза не отрывались от ее лица. Его глаза наслаждались ее лицом, как музыкой наслаждалась ее душа. Мелодия звучала снова и снова; в бесконечных вариациях она поднималась в парящей рапсодии. И Элисса тоже поднялась и подошла к нему, ее глаза были пусты, если не считать наполняющего душу величия музыки. Потом Никколо отложил скрипку и обнял ее.

Он пришел на следующий день и на следующий. Он всегда приносил скрипку и играл, и она всегда отдавалась музыке. Несколько месяцев Никколо был счастлив. В течение многих месяцев он играл каждый день, и его ночи наконец, обрели покой. Карло ничего не подозревал.

Никколо начал строить планы. Скоро он вернется в Милан на сольный концерт. После этого прославится — и отбудет в турне. Под влиянием своей любви он написал достаточно, чтобы обеспечить себе успех в дебюте. Он возьмет Элиссу с собой, и вместе они достигнут невиданных высот. И тут он вспомнил. Он не мог поехать ни в Милан, ни на концерт. В тот вечер у него была назначена встреча в Пещере дураков.

Никколо не хотел умирать. Он не хотел отдавать свою душу.

Проклятая сделка! Но выхода не было. Каждый день, видя Элиссу, он с еще большим рвением мечтал о жизни. Зная, что конец близок, он приходил все чаще, рисковал все больше и больше. Он считал часы, минуты. За три дня до назначенного времени он пришел туда вечером. Карло опаздывал, поэтому Никколо играл. Элисса сидела, ее лицо было пустым, как всегда, когда он играл. Иногда Никколо ловил себя на том, что жалеет, что у него нет обольстительной музыки, что сам по себе он не вызывает такого обожания у любимой женщины. Но это было слишком много, чтобы надеяться; Элисса любила Карло, и только музыка отдавала ее Никколо. Этого было достаточно. Чары оказались сильны. Никколо играл сегодня так, как никогда не играл раньше, и, когда музыка стала громче, она заглушила звук шагов на лестнице.

Карло был здесь.

Никколо перестал играть. Элисса открыла глаза, словно очнувшись от глубокого сна. И Карло повернулся к ним обоим. Он стал крупным мужчиной, его сильные руки судорожно сжимались и разжимались. Тяжелое тело Карло метнулось через комнату, и руки потянулись к горлу Никколо, но так и не добрались до него. Тонкие руки Никколо лежали на скрипке, и он начал играть. На этот раз он играл не любовную мелодию. Эта музыка была другой — песня безумия. При звуке крысиного писка Карло остановился. Никколо наблюдал за тем, как вопли скрипки нарастают. Глаза Карло расширились. Визг перешел в стон. Широко раскрытые глаза Карло покраснели. Стон превратился в нарастающий лай, в вопль агонии. Карло схватился за голову. Он отступил назад и опустился на колени.

Никколо продолжал играть. Скрипка взвизгнула, смычок задвигался вверх и вниз, как раскаленная докрасна кочерга, опускающаяся на человеческую плоть. Никколо играл до тех пор, пока Карло не покатился по полу, лая в такт, с пеной на губах. Никколо играл до тех пор, пока комната не наполнилась ужасными звуками, пока стекло не задрожало от вибрации, а пламя свечи не заколебалось в агонии. Никколо доиграл и остановился.

Карло лежал и стонал, потом поднялся на колени и посмотрел на Никколо. Потом взглянул на Элиссу. Никколо проследил за его взглядом. Элисса… он забыл Элиссу! Он заиграл музыку безумия и забыл, что она по-прежнему в комнате. Элисса лежала там, где упала, и лицо ее было белым, как у мертвеца. Карло посмотрел на нее и рассмеялся. Никколо всхлипнул. Слезы катились по его щекам.

Муж и любовник смеялись и рыдали вместе. Все было кончено. Она умерла, а он сошел с ума. А через две ночи Никколо должен отправиться на свидание в Пещеру дураков. Так вот каков был дар Сатаны! Эта ужасная насмешка и привела его сюда. Мертвая женщина лежала на полу, а безумец ползал подле нее, хихикая. Никколо поднялся, чтобы уйти. Смычок случайно задел струны. Безумный Карло со смехом поднялся и схватил скрипку. Он разбил ее об угол и выбросил из окна. Все еще смеясь, он обернулся, но в его глазах не было ненависти. И тут Никколо осенило.

— Карло, — прошептал он. — Карло.

Свихнувшийся муж рассмеялся.

— Карло, твоя жена умерла. Но я не убивал ее, клянусь. Это был дьявол, Карло. Дьявол, обитающий в Пещере дураков. Ты хочешь отомстить за смерть жены, не так ли? Карло? Тогда найди дьявола через две ночи в Пещере дураков. Запомни, Карло, через две ночи в Пещере дураков. Я останусь с тобой до тех пор и скажу, куда идти.

Безумец рассмеялся. Никколо тихо повторил свое предложение. Он шептал это всю ночь, пока безумный Карло спал. Он шептал и на следующий день, когда они сидели рядом с телом мертвой женщины. Наконец, когда Никколо поднялся, чтобы ехать в Милан, он почувствовал, что Карло все понял и пойдет куда нужно. Скрипач с улыбкой удалился, оставив хихикающего сумасшедшего и его мертвую жену в темной комнате.

7.

В ночь путешествия Никколо горько, но часто улыбался. В конце концов, все получилось! Он обманет дьявола, отправив вместо него Карло. Теперь он может играть на концерте и прославиться. Бедная Элисса, конечно, умерла, но были и другие женщины, которые услышат песню любви. Это было хорошо.

Было приятно слышать похвалы в Милане. Его старые учителя обсуждали, а однокашники собирались вокруг него и шептались о знаменитостях, которые придут на концерт сегодня вечером.

Никколо был так занят в тот день, что забыл одну очень важную вещь. В самом деле, он только что поужинал в своей гардеробной, когда вспомнил про это. Карло сломал скрипку! Сбитый с толку трагедией, недосыпанием и грандиозными планами, Никколо упустил из виду этот факт. Его скрипка не имела для него особенной ценности, так как Никколо знал, что может сыграть на любом инструменте. И все же инструмент был необходим. Он поднялся, чтобы позвать директора, когда дверь открылась. Вошел Карло. Карло был вне себя. Глаза его блестели, зубы были оскалены, но он держался прямо. Похоже, безумец сумел взять себя в руки и остаться незамеченным.

Никколо, увидев его, замер на месте. Волна страха подступила к горлу.

— Карло, почему ты здесь? Ты забыл про Пещеру дураков?

Карло усмехнулся.

— Я ходил туда вчера вечером, Никколо, — прошептал он. — И сегодня я здесь, чтобы посмотреть, как ты играешь. Ты скоро будешь играть, Никколо.

Николло дико заикался.

— Но… но что ты нашел в пещере? Я имею в виду, был ли там Тот, кто ждет и что он хотел от тебя?

Карло улыбнулся еще шире.

— Не беспокойся. Я дал ему то, что он хотел. Все было улажено вчера вечером.

— Ты серьезно? — прошептал Никколо. — Ты заложил свою душу?

— Так и было. Мы заключили сделку.

Карло усмехнулся.

— Тогда почему ты здесь?

— Чтобы принести тебе это. Я сломал твою скрипку, а сегодня ты должен играть.

Карло сунул сверток в руки Никколо. В этот момент вошел суфлер.

— Маэстро! Концерт начинается. Вас ждут на сцене. О, какая толпа собралась на ваш дебют! Ах, никогда не было такого ажиотажа — вы играли всего один раз, год назад, но они вспомнили и вернулись. Это замечательно! Но скорее же, скорее!

Никколо ушел, и ухмыляющийся Карло последовал за ним, стоя за кулисами, пока скрипач выходил на сцену. В замешательстве Никколо развернул сверток, бросил бумагу за кулисы, взял скрипку и смычок и повернулся лицом к аплодирующей публике.

Глаза Никколо блестели. Это был триумф! На сердце у него было легко. Вот она слава, и бедный Карло уладил дела с повелителем тьмы. Он заключил сделку, и это не касалось Никколо. Его заботила лишь личная свобода, и это был величайший вечер в его жизни, и он будет играть так, как никогда раньше.

Он машинально схватил скрипку и поднес к подбородку. Та казалась тяжелой, не как обычный инструмент. Но этого будет достаточно. Бедный Карло сошел с ума, принес скрипку человеку, убившему его жену! Теперь надо играть. Да, играть с дьявольским даром, играть дьявольскую песню любви, которая покорила Элиссу. Пусть эта музыка покорит аудиторию сегодня вечером. Какая разница, скрипка или Карло, хихикающий за кулисами?

Играй!

Никколо заиграл. Его смычок выдал начальные аккорды мелодии. Но тут раздался гул. Что случилось? Никколо попытался исправить это, но пальцы двигались автоматически. Он попытался остановиться, однако его пальцы, запястье, рука двигались дальше. Он не мог остановиться. Сила внутри него не дрогнула. И гудение усилилось.

Это была песня безумия! Пальцы Никколо порхали, рука взмахивала. Он боролся, пытаясь сдержаться. Но звуки усиливались. Крысы суетились и пищали, а потом залаяли гончие ада. Демоны завопили в его мозгу. Он смутно понимал, что зрители ухают и глумятся. Музыка не сводила их с ума.

Это прошло!

Николо закрыл глаза, стиснул зубы, чтобы скрипка не заскрипела. Он хотел думать о чем-нибудь другом, о чем угодно, только не о музыке, которая теперь звенела у него в голове. Видение сатанинского лица Паганини, мертвого лица Элиссы, безумных красных глаз Карло, черной Пещеры дураков, где он должен быть сегодня вечером — все это пронеслось в его мозгу на крыльях ужаса. А потом музыка прорвалась, и Никколо заиграл как сумасшедший. Глаза распахнулись и уставились на скрипку-на грубое дерево, странные струны, жуткий мостик, сверкающий жемчужным блеском.

И тогда голос музыки выкрикнул ему правду. Безумный Карло отправился в Пещеру дураков прошлой ночью, чтобы заключить сделку. Он сказал это, и Никколо поверил, что это значит, будто он свободен. Но о чем была та сделка?

Карло продал душу ради мести. Что за месть? Та самая, что повелела ему сделать эту скрипку! И теперь Никколо смотрел на скрипку, на которой он беспомощно играл, но которая сводила его с ума. Никколо уставился на грубое дерево. Он уже видел такое дерево. Где? Почему это напомнило ему Элиссу? Дерево было в жутких красных пятнах. Почему красные пятна напомнили ему Элиссу? Музыка гремела в ушах Никколо, а он все играл и смотрел. Сверкающий мостик скрипки был жемчужным. Почему этот мостик напоминает ему Элиссу? Мостик ухмыльнулся Никколо, так безумно, как ухмылялась Элисса, когда ее сводила с ума музыка. Звуки скрипки достигли оглушительного крещендо, и Никколо пошатнулся. Его затуманенные глаза смотрели на золотые струны скрипки, поющей его судьбу. В приступе ужасного страха он, казалось, узнал их.

Почему эти струны напоминают ему об Элиссе? И тут он понял. Музыка, которую он играл, довела ее до безумия, до смерти. Каким-то образом эта скрипка удерживала теперь ее душу, он не играл на скрипке, он играл на ее душе, и ее безумие изливалось наружу, сводя его с ума!

Он снова посмотрел вниз, когда в ушах зазвучала пронзительная музыка, и увидел. В руках он держал не скрипку, а мертвое тело женщины — тело Элиссы. Он играл на ее теле, играл на сером призраке ее тела, проводя смычком по длинным золотым прядям, которые узнал в последнем приступе страха, разорвавшем его мозг в клочья. Никколо играл на ее теле, как на скрипке, вбирая безумие в себя, а потом узнал дерево, пятно, мостик и ужасно знакомые струны.

Вот почему душа Элиссы была в скрипке!

Никколо вдруг расхохотался, и музыка заглушила его смех, когда он держал в руках эту ужасную вещь. Никколо упал, лицо его почернело от боли. Занавес опустился, истеричный управляющий подбежал к мертвому телу скрипача.

И тогда сумасшедший Карло выполз из-за кулис и склонился над телом, пронзительно хихикая. Он взял скрипку с груди мертвого Никколо и рассмеялся.

Его пальцы любовно ласкали дерево, вырезанное им из гроба Элиссы, пятно крови, которое он вытянул из тела Элиссы, жемчужные зубы на мостике, которые он вынул изо рта Элиссы. Наконец пальцы Карло коснулись длинных гладких золотых струн, на которых играла музыка безумия, — длинных золотых прядей волос мертвой Элиссы.

БЫТЬ СОБОЙ

(Be Yourself, 1940)

Перевод К. Луковкина

Глава I. Обмен

Ф. Тэтчер Ван Арчер сидел за пишущей машинкой, все больше и больше ощущая себя Эдди Томпсоном. На самом деле Ф. Тэтчер Ван Арчер и был Эдди Томпсоном, но об этом Ф. Тэтчер Ван Арчер думать не хотел. Потребовались годы, чтобы в великолепном пурпурном халате материализовался Ф. Тэтчер Ван Арчер. Годы трудов над бульварными историями, скользкими сюжетами, рассказами о привидениях, кровавыми боевиками, газетными материалами; годы работы над сценариями, книгами и просто рабского труда за письменным столом.

Каждый раз, когда появлялась публикация под псевдонимом «Ф. Тэтчер Ван Арчер», имя Эдди Томпсона все больше бледнело. Волшебный псевдоним действовал как заклинание, вызывая фигуру, рядом с которой реальность постепенно исчезала. И вот теперь, на самой вершине литературного Эвереста, одетый в свой лучший пурпурный халат, Ф. Тэтчер Ван Арчер сидел в кабинете и снова чувствовал себя Эдди Томпсоном. Это было трудно, и к тому же необычно. К тому времени Эдди Томпсон почти забыл о себе. Десять лет писательства, постоянная работа после окончания колледжа заставили его полностью отождествить себя со своим псевдонимом.

По окончании университета Эдди Томпсон был безбородым юношей с приятным, заурядным лицом и совершенно скромными манерами. Но в амплуа писателя он представал как Тэтчер Ван Арчер, светский лев, космополит, рассказчик. Авантюрист, сорвиголова, утонченный, видный малый. По крайней мере, такое впечатление производили его рассказы. И как ни странно, по мере того как его успех рос, Эдди Томпсон постепенно перенимал внешние черты своего литературного псевдонима. Эдди Томпсон отрастил короткую бородку. Он причесывал бакенбарды и с нетерпением ждал, когда они обретут аристократическую седину. Эдди Томпсон купил одежду, которую мог бы носить Ф. Тэтчер Ван Арчер — английский твидовый костюм, модель с двубортным кроем. Он пользовался мундштуком и курил отвратительную трубку. Начав зарабатывать деньги, переехал в берлогу, в которой, естественно, должен обитать Ван Арчер в миру. К этому времени он уже был так богат, что мог ходить с тростью по улице, и это сходило ему с рук.

Эдии Томпсон научился разговаривать так же как Ф. Тэтчер Ван Арчер. В конце концов, он писал от его имени десять лет. Знал, что скажет и сделает Ван Арчер. Он не будет вести себя, как робкий мальчик. Томпсону это тоже сошло с рук. Его жена Мэйзи влюбилась в светского бородатого писателя. Она, вероятно, не знала, что существует настоящий Эдди Томпсон. Ф. Тэтчер Ван Арчер был изыскан в искусстве любви, и, если он списывал себя из рассказов Эдди Томпсона, никто не чувствовал разницы. Ф. Тэтчер Ван Арчер оказался очень полезен в общественной жизни Эдди Томпсона. Он заводил друзей гораздо легче, чем застенчивый бывший студент колледжа. Конечно, когда он врывался в кабинет издателя, ощетинив бороду, то добивался лучших результатов, чем мог надеяться сам автор.

Да, Ф. Тэтчер Ван Арчер имел большой успех, и к этому времени Эдди Томпсон почти забыл о самом себе, или ему так казалось. Но время от времени Эдди возвращался. Когда Ф. Тэтчер Ван Арчер сел за пишущую машинку и застрял в середине рассказа, Эдди Томпсон вернулся — помочь. Это произошло сегодня вечером. Эдди сидел и думал, как, черт возьми, закончить эту проклятую историю. Журнал должен был выйти через два месяца, а он уже потратил аванс от публикации.

Сюжет оказался запутанным, и как автор Ван Арчер не мог принять нужное решение. Итак, Эдди Томпсон постепенно обретал форму и потел над трудностями сюжета. Эдди Томпсон снял галстук, который носил Ф. Тэтчер Ван Арчер, и ослабил ремень Ф. Тэтчера Ван Арчера, и даже снял элегантно начищенные ботинки писателя. В мгновение ока Эдди Томпсон, обливаясь потом самым недостойным образом, сумел разобраться с проблемой в своем грубом, неуклюжем стиле.

Затем настал час вернуться Тэтчеру Ван Арчеру, чтобы получить записи, которые нацарапал Эдди Томпсон, и напечатать их в рассказе, используя свой собственный знакомый, неподражаемый шарм. Пришло время Ф. Тэтчеру Ван Арчеру снова появиться на свет.

Но он этого не сделал. Эдди Томпсон просто сидел, чувствуя себя Эдди Томпсоном. Довольно глупое чувство.

— Что, черт возьми, со мной происходит? — пробормотал он. — Нервишки шалят, я полагаю.

Его рука потянулась к графину с виски, но остановилась. Когда Ф. Тэтчер Ван Арчер нервничал, он пил. Но Эдди Томпсон не употреблял спиртное. Он взъерошил волосы.

— Возможно, это переутомление, — сказал он. — Может быть, мне нужен отдых, отпуск.

Он осмотрел тускло освещенное пространство своего прекрасно обставленного кабинета и покачал головой.

— Да, именно так. Мне нужен отпуск.

— Почему бы тебе не взять его, Эдди? — спросил голос.

Эдди Томпсон резко повернулся на стуле, как будто за его спиной взорвалась бомба. И тут он понял, что не слышал взрыва. Он только что услышал тиканье. И именно в этот момент бомба взорвалась, причем оказавшись его собственным отражением, но не зеркальным. В кресле напротив сидел он сам, с бородой, мундштуком, в пурпурном халате и сверкающих дорогих туфлях.

— Я вижу его! — хрипло пробормотал Эдди Томпсон. — Вот и нервное переутомление!

— Почему ты так грубо выражаешься? — спросил призрак, слегка нахмурившись от отвращения. — Твои словесные обороты меня поражают.

Эдди Томпсон и сам немало удивился. Он уставился на галлюцинацию и потянулся за графином виски. Он не стал утруждать себя стаканом.

Призрак уставился на него. Эдди Томпсон сделал большой глоток, который заставил его моргнуть, но, когда открыл глаза, видение не исчезло.

— Я свихнулся, — вновь промямлил пораженный мужчина.

— Нет, не «свихнулся», как ты так неэлегантно выразился, — сказал голос. — Ты знаешь, я вполне реален.

— Не знаю, — ответил Эдди Томпсон.

— Как насчет того, чтобы предложить и мне выпить? — продолжал призрак в пурпурном халате.

— Конечно, угощайтесь, — сказал автор. — Я… я бы налил вам, но руки дрожат.

И так оно и было. Видение налило себе выпить. Эдди Томпсон внимательно наблюдал. Он видел, как виски стекает в стакан, видел, как стакан подносится к губам призрака, видел, как виски исчезает с изящным глотком, от которого шевелится кадык. Затем он посмотрел на графин с виски и увидел, что его содержимое действительно уменьшилось.

— Я реален, — повторила галлюцинация.

Зубы Эдди Томпсона отбивали чечетку. Он видел, как призрак выпил виски. Теперь он встал. Эта… это существо курило сигарету в мундштуке, точная копия мундштука Эдди Томпсона. Сигареты реальны, а сигаретный дым осязаем. Эдди Томпсон встал и просунул дрожащий палец в кольцо дыма. Кольцо деформировалось. Как и нервы Эдди Томпсона.

— Кто вы? — ахнул он.

Призрак поднял брови.

— В смысле? — послышался голос. — Твой вопрос означает, что ты веришь в мою реальность, что я действительно кто-то, а не плод твоего воображения.

Томпсон кивнул.

— Да, — дрожащим голосом ответил он. — Но кто вы?

— Я? — спросил человек в пурпурном халате. — Я Ф. Тэтчер Ван Арчер.

Природная гордость Эдди Томпсона дала о себе знать. Он взъерошил волосы.

— Черта с два! — он скрежетнул зубами. — Это я — Ф. Тэтчер Ван Арчер.

Призрак улыбнулся.

— Ты пытаешься сказать, что ты был Ф. Тэтчером Ван Арчером, — поправил голос. — Но отныне он — это я. Ты просто Эдди Томпсон.

— Но… но…

— Посмотри на себя и увидишь, — предложил мягкий голос.

Эдди Томпсон встал и, пошатываясь, подошел к зеркалу. Тут рванула вторая бомба. Эдди Томпсона, бородача в пурпурном халате, больше не существовало. Вместо него он словно уставился на фотографию десятилетней давности — Эдди Томпсона, гладко выбритого выпускника колледжа. Черты лица, не украшенные растительностью на подбородке, были почти такими же, но выглядели более свежими и молодыми.

— Этого не может быть.

Эдди Томпсон уставился на свою одежду — облачение студента образца примерно 1930 года.

— Моя одежда, где моя одежда? — пробормотал он.

— На мне, — ответил голос. — Почему бы и нет? Это одежда Ф. Тэтчера Ван Арчера!

— Как бы я ни был расстроен, я не смог бы поменяться с вами одеждой, не зная об этом, — сказал Эдди Томпсон. — И я не мог сбрить бороду.

— Вот теперь ты рассуждаешь здраво, — сказала фигура в пурпурном. Эдди Томпсон повернулся и внимательно посмотрел на говорившего. — Да, да, ты — это я, — вздохнул он. — Я Ф. Тэтчер Ван Арчер, — поправил его собеседник. — В чем дело?

Эдди Томпсон, взъерошив волосы в соломенную копну, что-то бессвязно бормотал.

— Я развязал галстук, — пробормотал он, — и расшнуровал ботинки пять минут назад. А теперь они снова завязаны и зашнурованы.

— Конечно, — сказал Ф. Тэтчер Ван Арчер. — Ты развязал их. Но автор Ван Арчер не носит вещи в столь небрежной манере. Следовательно, они меняются.

— Это не может быть Тэтчер Ван Арчер, — в отчаянии настаивал Томпсон. — Вы — это я, и я говорю сам с собой.

— Я был тобой пять минут назад, — сказал незнакомец. — Но я больше не ты, мой друг. За эти пять минут я был создан, точно так же, как там, — он величественно указал на звезды за окном, — за последние пять минут родились новые миры, а старые умерли пылающей смертью.

Томпсон снова моргнул. В этих словах он узнал свой собственный высокопарный литературный стиль. Или скорее стиль Ван Арчера.

— Но как? — слабым голосом произнес он.

— Как? Кто знает? Как были созданы эти звезды в то время? В чем секрет вашего собственного творения? Кто понимает жизненную силу, творческий порыв?

— Но я не могу быть двумя людьми, — возразил Эдди Томпсон.

— Мой дорогой мальчик, конечно, не можешь. Именно поэтому я здесь. Ты пытался быть двумя людьми в течение десяти лет, но это не сработало. Рано или поздно нам пришлось бы раздвоиться. Это случилось пять минут назад. Теперь ты тот, кем был всегда — Эдди Томпсон. Я — то, что ты создал — Ф. Тэтчер Ван Арчер, — бородач улыбнулся. — О, признаю, это звучит странно, но не принимай всё так близко к сердцу. В конце концов, ты создал меня. Я полагаю, ты мог бы сказать, что я порождение твоих психических усилий. Десять лет ты всеми способами пытался стать другим человеком. Ты жил, дышал, думал в терминах этого человека. Ф. Тэтчер Ван Арчер не выходит у тебя из головы ни днем, ни ночью. Ты даже изменил свою внешность, чтобы выглядеть как он, изменил свои привычки и личность в соответствии с его вкусами. Для мира ты был этим человеком, а не собой. Кто написал все твои рассказы? Ф. Тэтчер Ван Арчер. Кто заработал твои деньги? Ван Арчер. Который завоевал тебе друзей? Ван Арчер. За кого вышла замуж твоя жена? За писателя Ван Арчера. Кто напряженно работал по четырнадцать часов в день, кто, можно сказать, в течение десяти лет обеспечивал твое существование? Ф. Тэтчер Ван Арчер! Думаешь, удивительно, что есть такой человек? Настоящее чудо в том, что Эдди Томпсон все еще существует.

— О, выходит теперь я не настоящий? — рявкнул озадаченный мужчина. — Не довольствуясь похищением моего тела и моей души, вы лишаете меня даже права на собственное существование!

— Нет, — медленно ответил Ван Арчер. — Никто не может быть лишен этого права. Наверное, поэтому это и случилось. Ты отрицал себя, притворяясь мной. Мы должны были стать отдельными личностями, прежде чем твое истинное «Я» будет потеряно. Выпьешь еще?

Эдди Томпсон налил себе виски и выпил сам. Тэтчер Ван Арчер пил медленно, с умиротворяющей улыбкой.

— Творческий порыв — странная штука, — задумчиво произнес он. — Кто может точно описать, что происходит в голове, когда он творит? Какие силы в действительности пробуждаются, когда человек создает картину из холста и масляных красок, когда он играет музыку или пишет роман?

— Это просто сборка вещей, — вынужден был сказать Эдди Томпсон. — На самом деле вы не создаете ничего, кроме картины в сознании тех, на кого влияет ваша работа.

— Что такое реальность? — рявкнул Ван Арчер. — Ты сам — всего лишь картинка, образ в сознании твоих друзей, и читающей публики. Ты не более реален, чем персонаж из книги. И за десять лет ты сделал Ф. Тэтчера Ван Арчера более реальным, чем ты сам. Он сильнее тебя. Смотри.

Арчер бросил на стол банковскую книжку. У Тэтчера Ван Арчера был банковский счет на его имя.

— Взгляни, — он указал на ряд книг выдающегося писателя Ф. Тэтчера Ван Арчера. Затем постучал по почтовой бумаге с монограммой на столе, по визитным карточкам. Он вытащил носовой платок и деликатно высморкался, указывая на кружевные инициалы «Ф. Т. Ван А.».

— Да, — сказал Эдди Томпсон. — Да, наверное.

Внезапная мысль посетила его.

— Но послушайте, все это, должно быть, кажется вам более странным, чем мне. Почему вы не радуетесь?

Ван Арчер улыбнулся.

— Разве ты не забыл, что я публичная персона? — напомнил он. — Я искушенный человек. Меня ничто не пугает — благодаря тебе. Нет, это ты, мой мальчик. Ты неопытный, неискушенный выпускник колледжа. И теперь это моя проблема.

— Какая проблема?

— Что с тобой делать, конечно. Очевидно, ты не можешь продолжать жить здесь.

— Что?

— Послушай, Томпсон. Отныне я — это ты. У меня есть твоя борода, твоя одежда, твое имя. Я писатель, не так ли? Я тот, кого читает твоя публика, с кем консультируется твой издатель, спит твоя жена, с кем знакомы твои друзья. А теперь ты обычный студент. Да ведь тебя никто не знает! Это мой дом, разве ты не видишь? Я купил его и заплатил за него, и я не могу позволить тебе торчать здесь.

— Тэтчер!

— Боже мой, моя жена! — вскрикнул Эдди Томпсон, и ни один театральный возглас не был бы исполнен с большим энтузиазмом.

— Твоя жена? — спросил Ван Арчер.

— Да!

Больше он ничего не успел сказать, потому что в комнату вошла Мэйзи.

Глава II. Без грабежа

Мэйзи Ван Арчер была блондинкой с темными глазами и темпераментом рыжей бестии. Она была из тех, на которых Эдди Томпсон хотел бы жениться, но не мог. Из тех женщин, которых привлекают такие искушенные мужчины, как Ф. Тэтчер Ван Арчер. Эдди Томпсон всегда был для нее Ван Арчером. Втайне он боялся Мэйзи. Но теперь, конечно, она поддержит его, когда он все объяснит… Конечно, после десяти лет супружеской жизни она узнает своего мужа, несмотря на его маскировку. С умоляющим выражением в глазах Эдди Томпсон наблюдал за красивой женщиной, когда та вошла в комнату.

— О, Тэтчер, я так волновалась за тебя, — проворковала она, направляясь прямо в объятия человека в пурпурном халате! — Ты придумал свою историю? — спросила она, застенчиво поглаживая бороду Арчера.

— Ну, не совсем, — сказал Ф. Тэтчер Ван Арчер. — Видишь ли, дорогая, у меня гости.

— О! — Мэйзи обернулась и уставилась на Эдди Томпсона.

Томпсон собрался с духом. Конечно, она узнает его. Она должна! Но в ее глазах не было узнавания. Она холодно смотрела на Эдди. Неужели Ван Арчер действительно собирается это сделать? Был ли он в состоянии вышвырнуть Эдди Томпсона из собственного дома? Вот в чем вопрос. Эдди Томпсон улыбнулся про себя. Что ж, вот так. Этому самозванцу было бы неловко объяснять, кто он такой и как сюда попал. Ван Арчер снова заговорил:

— Да, у меня компания, дорогая, — повторил он. — Он прокрался через черный ход, чтобы сделать мне сюрприз. Дорогая, познакомься с моим братом Стивом из Калифорнии.

— Твой брат? — голубые глаза Мэйзи распахнулись.

— Конечно. Мой младший брат. Разве ты не замечаешь фамильного сходства?

Эдди Томпсон поморщился. Что за мозги у этого парня! Подумал обо всем, даже о возможном сходстве. Сам он не смог бы до этого догадаться, состряпав лишь невнятную историю о «друге». Но Ван Арчер был умен. Конечно, был. Не Эдди Томпсон сделал ли его таким?

— Значит, вы младший брат Тэтчера, не так ли? — Мэйзи подошла к нему с очаровательной улыбкой. — Приехали, чтобы повидаться с ним? Разумеется, вы пробудете в городе какое-то время?

— Вообще-то Тэтчер пригласил меня остаться здесь, — сказал Эдди Томпсон. — Конечно, если это удобно.

Он сверкнул торжествующей улыбкой в сторону Ван Арчера, который нахмурился и отвернулся.

Хорошо! Во всяком случае, в этот раз он сыграл правильно.

— Конечно, мы можем вас приютить, — быстро ответила Мэйзи. — У нас много комнат для гостей, правда, дорогой? Где ваш багаж?

— У меня нет багажа, — в отчаянии сказал Эдди Томпсон. — Видите ли — я путешествую по стране налегке. — Это было неубедительно, но необходимо.

— О, как Джим Талли! Полагаю, вы тоже пишете? У Тэтчера такие интересные друзья, я думаю — и я просто знала, что его семья будет такой же! — Мэйзи казалась довольной, хотя Ван Арчер нахмурился.

— Я надену одежду Тэтчера, — сказал Эдди Томпсон. — Она всегда была мне впору. А, Тэтчер?

— Если только я не перерос тебя, — едко заметил писатель. — А я мог бы, знаешь ли. — В его голосе звучала ирония.

— Посмотрим, — сказал Томпсон.

— Вы, должно быть, устали, — пробормотала Мэйзи. — Я сейчас же вас устрою. Ты тоже устал, Тэтчер. Нам лучше лечь пораньше. Знаешь, завтра тебе надо увидеться с издателем.

Она провела мужчин по коридору в гостевую спальню, указав на удобства «брату Стиву», который ненавидел эту проклятую гостевую комнату, ненавидел пользоваться гостевыми полотенцами и был чуть более чем немного расстроен Ф. Тэтчером Ван Арчером и его женой. Если бы только он мог увести Мэйзи куда-нибудь одну и все объяснить! Конечно, он мог заставить ее понять. Но Ван Арчер был слишком умен для этого. Он швырнул в «брата» пижаму и выпроводил Мэйзи из комнаты.

— Спокойной ночи, — крикнула женщина с порога. — Надеюсь, вы хорошо спите.

— Если я могу что-нибудь для тебя сделать, — сказал Ван Арчер, — дай мне знать.

— Умереть не встать! — пробормотал себе под нос Эдди Томпсон, но они уже закрыли дверь.

Он слышал удаляющиеся по коридору шаги, и они отдавались в его сознании всю ночь, даже сквозь тревожные сны. Эдди Томпсон плохо спал в ту ночь, но, как он позже заметил, в тот момент он чувствовал себя не в своей тарелке. Томпсон стоял у зеркала в тот момент, когда солнце заглянуло в его комнату. Все это было кошмаром, какой-то дичью вроде лобстера с мороженым. Конечно, было. Но когда отражение встретилось с его глазами, надежда покинула их. Потому что там был Эдди Томпсон, молодой выпускник колледжа, с бритым лицом, таращившийся на себя с видом ошеломленного смирения.

— Значит, это правда, — пробормотал он, отвернувшись от загадочного отражения и взъерошив волосы.

Пока он мылся и одевался, голова работала быстро. Конечно, он мог что-то сделать с этим, какой бы странной ни была ситуация. Он должен что-то придумать — избавиться от Ван Арчера, пока Ван Арчер не избавился от него. Потому что это было то, что он создал. Писатель заявил почти напрямик, что собирается остаться, а это означало, что Эдди Томпсон очень скоро попадет на улицу, если только не сможет что-то придумать. Должен быть способ разоблачить Ван Арчера в том, кем он был. Томпсон нахмурился. Он воссоздал свою официальную личность с такой тщательностью и так умно, с таким маленьким количеством изъянов — но где-то же должна быть слабость. Ван Арчер умен и не станет терять времени. Так что Эдди Томпсону следовало поторопиться, чтобы не насторожить его. С этими мыслями он решительно спустился к завтраку и, войдя в столовую, увидел улыбающуюся Мэйзи, которая уже сидела за столом и готовила тосты. Она подняла голову и поздоровалась с ним, и Томпсон наклонился, чтобы поцеловать ее, прежде чем вспомнил.

— Привет, Стив, — поздоровалась она.

— Что? Кто? А? — сказал озадаченный Томпсон. — О, конечно. Привет, милая… то есть, привет, Мэйзи. Голубые глаза Мэйзи затуманились внезапной тревогой.

— Вы хорошо себя чувствуете? — заботливо спросила она. — У вас ведь нет одного из ваших приступов?

— Моих что? — пробормотал озадаченный человек.

Мэйзи покраснела.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Но Тэтчер сказал мне вчера вечером. Вам не нужно беспокоиться об этом, я всё знаю.

— Знаете? — Томпсон уронил ложку.

— Да, конечно. Он все объяснил. О том, как вас уронила головой вниз эта ужасная медсестра, когда вы были ребёнком, и как с тех пор, как вы ушиблись…

Мэйзи остановилась, чтобы похлопать Эдди по спине, потому что он поперхнулся яйцом.

— Он сказал вам, что я ушибся головой, не так ли? — пробормотал Томпсон.

— Конечно, — пробормотала женщина. — Это все семейное, не так ли? — Мэйзи была не из тактичных. — Он сказал, что именно поэтому вы так много путешествуете по стране, когда на вас действует эта старая травма, и иногда подписываете чеки.

— Я подписываю чеки? — мрачно повторил Эдди Томпсон.

— О, я не виню вас за это, — утешила ее Мэйзи. — Я уверена, что если бы меня уронили на голову, я бы и сама иногда думала, что я адмирал Берд. Или майор Боуз, или Тайрон Пауэр. Знаете, — она одарила его ослепительной улыбкой. — Вы действительно похожи на Тайрона Пауэра. Интересно, как бы выглядел Тэтчер со сбритой бородой?

Эдди Томпсон разорвал тост на сорок шесть неправильных кусочков.

— Хотя я не могу себе представить, как вы могли вообразить, что вы святой отец, — продолжала простодушная Мэйзи. — Возможно, в то время ваша личность была совсем расстроенной. Вы должны рассказать мне об этом, когда у нас появится больше времени.

— Я уверен, что мой дорогой… э-э… брат будет более чем рад сообщить вам подробности, — свирепо сказал Томпсон. — О чем еще он говорил?

— Да ни о чем особенном. Он просто объяснял мне все это на случай, если у вас случится один из ваших припадков. Он сказал, что нет ничего невозможного — что вы можете даже начать думать, будто вы — это он, например.

— Я могу начать думать, что я — это он, — пробормотал Эдди. — Понимаю.

— Конечно, теперь, когда все улажено, вам не о чем беспокоиться. Я бы, конечно, не приняла вас всерьез.

— Не сомневаюсь, — сказал Эдди Томпсон, проливая кофе.

— Вы сегодня нервный, — заметила Мэйзи. — Почти не завтракаете.

— Ладно, — вздохнул брат Стив, — согласен. И весь завтрак у меня на коленях.

Мэйзи рассмеялась и одарила его очаровательным взглядом, от которого Томпсон покраснел и отвернулся. Так вот оно что! Тэтчер не терял времени. Зная, что Томсон может попытаться убедить жену, он быстро и ловко состряпал версию его, Эдди, безумия. Очень аккуратно. Черт побери, почему он сделал Ф. Тэтчера Ван Арчера таким умным?

— Теперь я понимаю, что чувствовал Франкенштейн, — прошептал он.

— Ох! — взвизгнула Мэйзи. — Вы говорите, что чувствуете себя Франкенштейном? Как волнующе!

Томпсон посмотрел на жену с чем-то вроде благоговения. Что за женщина! Почему она должна быть такой доверчивой, такой заинтересованной во всем? Все-таки это была одна из причин, почему он женился на ней. Или, скорее, одна из причин, по которой Ф. Тэтчер Ван Арчер женился на ней.

— Где сегодня мой дорогой брат? — спросил Томпсон.

— О, он, наверное, у себя в кабинете, готовится к отъезду в город. Сегодня он должен встретиться со своим издателем.

— Да, контракт на новый роман, — рассеянно ответил Томпсон.

— Что? — Мэйзи широко раскрыла глаза. — Но это же секрет! Откуда вы это знаете?

Томпсон решил рискнуть. Он пристально посмотрел на жену.

Тэтчер Ван Арчер счел бы это ниже своего достоинства, но более простой Эдди Томпсон мог сделать это с некоторой безрассудной самоуверенностью.

— Потому что я сумасшедший, — ухмыльнулся Томпсон. — Видите ли, когда меня уронили на голову, я стал экстрасенсом.

— Вы хотите сказать, что умеете читать чужие мысли?

— Да, именно так. — Томпсон позволил себе обжигающий взгляд.

— Например, глядя на вас, я могу сказать, что вы любите носить розовое белье, только мой брат-болван считает, что это слишком банально, и заставляет вас покупать черное. Я знаю, что вам нравится Бенни Гудман, но мой брат настаивает, чтобы вы слушали Прокофьева и Стравинского. Я знаю, что последние три года вы хотели поехать на пляж и покататься на американских горках, но мой брат заставляет вас оставаться в городе и ездить в пентхаус на дурацкие вечеринки. — Томпсон улыбнулся. — Это правда, не так ли?

Мэйзи зачарованно смотрела на него.

— Да, — прошептала она. — Да, это правда, но вам не следует так говорить о Тэтчере. Он — гений.

— Он — лошадиная задница, — сказал Эдди Томпсон, используя свое преимущество. — И вы это знаете.

Лицо женщины исказилось от внезапной боли.

— Не знаю, — сказала она, внезапно посерьезнев. — Понятия не имею. Когда я вышла замуж за Тэтчера, он был немного другим. Как-то моложе — больше похож на вас. Конечно, он никогда этого не показывал, со своей бородой, достоинством и всем прочим, но я надеялась — думала, — что, когда мы поженимся, он расслабится и станет человеком. Он человек под всем этим фасадом, я знаю! Только его натура так и не вышла наружу, вот и все. Он становился все чопорнее, носил эту дурацкую трость и скакал взад и вперед в пурпурном халате, и все это время я от всего сердца хотела, чтобы он сбрил эту дурацкую бороду и был самим собой. — Мэйзи наклонилась к Эдди Томпсону. — Знаю, я простая глупая женщина, — сказала она. — Я не понимаю ни гениев, ни сочинителей, ни писателей. Но чего я хочу, так это мужа, а не того, кого можно назвать сумасшедшим!

Глава III. Общая потребность

Эдди Томпсон сидел ошеломленный. То, как эта женщина говорила о нем, было ужасно. Но с другой стороны, это было именно то, чего он хотел. Ему и в голову не приходило, что Мэйзи чувствует то же самое, но если она…

— Мэйзи, — нежно позвал он. — Мэйзи, еще не поздно. Вы молоды, красивы. У вас впереди еще много лет счастья. Я хотел бы поделиться ими с вами, Мэйзи. Думаю, нам будет весело вместе.

Отбросив всякое чувство собственного достоинства, Эдди Томпсон вскарабкался на обеденный стол, лег, обнял испуганную женщину за шею и страстно ее поцеловал, не стесняясь отсутствием бороды. Он без бороды не целовал женщину уже десять лет, и за это время ни один безбородый мужчина не целовал Мэйзи. Им обоим это определенно понравилось. Но Ф. Тэтчер Ван Арчер этого не оценил.

— Что здесь происходит? — рявкнул знаменитый писатель, входя в комнату. Эдди Томпсон соскочил со стола так быстро, что разбил три тарелки. Он с достоинством встал и вытер кусок тоста со штанины.

— Мэйзи что-то попало в глаз, — поспешно объяснил он. — Я просто пытался разобраться с этим.

— Полагаю, с помощью рта, — заметил Ван Арчер. — Мэйзи, не могла бы ты стереть масло со своего локтя и принести мой портфель? Я опаздываю.

— Да, дорогой.

Мэйзи виновато встала и, бросив на Томпсона тайный, но пылкий взгляд, исчезла из комнаты. Эдди Томпсон смотрел на своего врага с противоречивыми чувствами. Он ощущал себя победителем и в то же время побежденным. Он не получал такого удовольствия от поцелуев жены уже десять лет, но ему не нравилась ее готовность обманывать его за его спиной, даже если она обманывала его самого. Это было странное чувство, но, наблюдая за плохо скрываемым гневом Ван Арчера, он почувствовал себя вознагражденным.

— Я на шаг впереди тебя, — сказал он, отбросив условности.

— Вижу. — Сигарета в руке автора бестселлеров слегка задрожала, и на мгновение показалось, что он с трудом сдерживает эмоции. Затем на бородатом лице появилось выражение опаски. — Послушай, Эдди, я хочу тебя кое о чем спросить.

— Ну?

— Насчет контракта, который я подписываю сегодня утром. Знаешь, мне нужен твой совет.

— Нужен мой совет? — сказал Томпсон с нарочитым удивлением.

— Но тебе вряд ли интересно мнение твоего младшего брата Стиви, не так ли?

— Хватит паясничать, — сказал Ван Арчер. — Ты же знаешь, я не силен в таких делах — в бизнесе и так далее. Мне нужен твой ум, так же как тебе нужна моя внешность и утонченность. Мы должны держаться вместе в этих вопросах.

— Неужели?

— Ты ведь пойдешь со мной, если мне понадобится помощь? — умолял Ван Арчер.

— Ну, этого я не знаю. В конце концов, я слегка не в своем уме, и, если мне вдруг взбредет в голову, что я Шекспир или что-то в этом роде, тебе может не поздоровиться. Например, я мог бы даже сказать, что я был Ф. Тэтчером Ван Арчер и настаивать на подписании договора сам. Конечно ты не можешь винить меня. Меня уронили на голову, когда я был… младенцем.

— О, это я могу объяснить, — поспешно сказал Ван Арчер.

— Неважно, — сказал Эдди Томпсон. — Я пойду с тобой. В конце концов, контракт интересует меня не меньше, чем тебя.

— Спасибо.

Двое мужчин вместе вышли из комнаты. Ван Арчер получил портфель и короткий поцелуй от Мэйзи. Эдди Томпсон подмигнул ей за спиной писателя. Было ужасно неприятно действовать против самого себя, но ее ответная улыбка наполнила его необъяснимым теплом. Черт побери, это несправедливо — заставлять его влюбляться в собственную жену! Томпсон думал об этом в машине по дороге в город. Ван Арчер что-то самодовольно бормотал рядом с ним.

— Знаешь, Томпсон, я передумал насчет тебя. Давай дружить и работать вместе. В конце концов, это практически то, что мы делали, когда я был тобой, — он понизил голос, когда шофер моргнул.

— Сегодня мы должны получить контракт на роман от «старины Гровела». Гровел — довольно жесткий тип, и мы оба должны обращаться с ним должным образом. Теперь всегда полагайся на себя — вернее, на меня, — чтобы создать видимость утонченности, которая впечатляет его. Я все сделаю правильно — трость, поглаживание бороды, эрудированный разговор. Не волнуйся, я сделаю все, что в моих силах. Но когда он заведет речь о цифрах и гонорарах, тут вмешиваешься ты. Помнишь? Ты и я — мы тогда сидели и думали. У Эдди Томпсона для таких дел имеются мозги, и Ван Арчер полагается на это. Мы нужны друг другу. Давай держаться вместе.

Томпсон кивнул. Но на его лице отразилась таинственная улыбка. У него возникло предчувствие. Возможно, нашелся выход из этой ситуации, в конце концов. Возможно.

Петрониус Гровел был солидным человеком. У него было плотное тело, жесткое лицо, незыблемое мнение о себе и внушительная сумма в банке. Кроме того, между ушами у него имелось что-то существенное, но это не слишком занимало Петрониуса. Он был издателем, и его делом было покупать мозги, а не использовать их. Он занимался мозгами, рекламировал мозги, эксплуатировал мозги. Для него мозг автора был тем же, чем почки для мясника. Вы продавали их другим людям и никогда не задумывались о своих собственных. Таким образом, кабинет Петрониуса был чем-то вроде скотного двора. Местом, куда ловкий мистер Гровел загонял мозги, упаковывал их и перевязывал верёвочками, а потом отправлял, заклейменными печатью своего издательства. Это было место, где мозг покупается по цене квадратного дюйма коры, где серое вещество разбрызгивается по бумаге по цене унции. Сегодня главный мясник Гровел замер наготове с топором в руках. Тэтчер Ван Арчер был довольно крупным быком в загоне для любого издателя, призовым бычком, который мог принести много жирных бифштексов в виде прибыли. Петрониус Гровел был готов отрезать свой ломоть, как только свяжет Ван Арчера контрактом. Поэтому он открыл дверь роскошной скотобойни своего кабинета, и его зубы блеснули в ослепительной улыбке, когда автор вошел в сопровождении молодого человека.

— Доброе утро, дорогой сэр, — сказал Ф. Тэтчер Ван Арчер, учтиво наклонив свою изысканную голову. — Как поживает фараон всех писателей?

— Неплохо, — ответил Гровел, быстро моргая.

— Это мой брат Стивен, — сказал писатель, кивнув в сторону Эдди Томпсона. — Наследник литературного трона.

— Да-да, приятно познакомиться. — Казалось, ему не по себе. — Не хотите ли войти?

— Конечно, конечно. Стивен, подождешь здесь?

Арчер исчез в святилище кабинета вместе с издателем, а Эдди Томпсон сел на диван в приемной. Впервые он начал думать решительно. Он был на месте. У него было предчувствие, когда он спускался к машине, предчувствие, что есть выход из этой запутанной ситуации, но теперь оно отказывалось прийти к нему. Его псевдо-личность была там, подписывая контракт от его имени. Затем его псевдо-личность вернётся к их жене, где живет как у себя дома, и похоже на этом все кончалось. Эдди Томпсон проклинал судьбу, которая заставила его полностью уничтожить свое истинное «Я». Во всем мире не было никого, к кому он мог бы обратиться за помощью. Его собственная жена приняла этого позера за его настоящую личность; издатель, конечно, был слишком глуп, чтобы заметить какие-либо несоответствия. Что за ситуация! Размышления Томпсона прервало появление в приемной какой-то фигуры. Это был Артур Кил, лучший друг Томпсона. Кил, как и Ван Арчер, был выдающимся писателем, и у них было много общего. Они часто встречались — по крайней мере пару раз в неделю, — и Томпсон питал к нему искреннюю привязанность.

— Эй, Арт! — позвал Эдди Томпсон. Очкарик вздрогнул и обернулся. Сделав это, Томпсон понял, как он сам выглядит, и быстро спрятал лицо.

— Меня кто-то звал? — спросил Кил у стенографистки.

— Я ничего не слышала, — ответила девушка.

— О, извините. Должно быть, у меня разыгралось воображение. Скажите, каковы шансы повидать мистера Гровела?

— Не сейчас, мистер Кил. Он ведет переговоры с безумным гением.

Эдди Томпсон навострил уши.

— Не старый ли это Ван Арчер, бородатый король?

Девушка рассмеялась.

— О, мистер Кил!

— Полагаю, он подписывает с издателем другой контракт. Ладно, я подожду. Нельзя вторгаться к издателю в присутствии гения.

Кил сел рядом с Томпсоном.

— Я думала, мистер Ван Арчер ваш друг, — сказала девушка.

— Да, да, — поспешно ответил Кил. — Мне очень нравится Тэтчер. Он хороший парень, когда узнаешь его. Но в том-то и беда — трудно познакомиться с ним. Он прячется под этим шпинатом бороды и за своей нелепой одеждой, и всякий раз, когда вы подходите к нему, то опасаетесь, что он может уколоть вас своей тростью. Я бы хотел, чтобы он перестал притворяться, для его же блага.

— Знаете, по правде говоря, я думаю, что вы правы, — призналась девушка. — Мистер ван Арчер пугает людей. Он всегда такой серьезный, и говорит так высокомерно. Я вижу, что сюда приходит много авторов, и есть довольно занятные личности, прошу прощения, но мистер ван Арчер уделывает их всех.

Уши Эдди Томпсона горели огнем. Потом навострились. Внутренняя дверь открылась, и в щель просунулась борода Ван Арчера.

— Стив, зайди на минутку, — позвал он. — Я бы хотел, чтобы ты тоже поговорил с мистером Гровелом. — Он заметил Артура Кила. — О, приветствую вас, собрат филолог! На пару слов, сэр Оракул. — Он выскочил навстречу другу и, проходя мимо Томпсона, прошептал: — Ради бога, поговори с Гровелом. Он меня беспокоит.

Эдди Томпсон вошел в кабинет и закрыл за собой дверь, затем повернулся лицом к Петрониусу. Издатель скорчился за столом, обливаясь потом.

— Садитесь, молодой человек, — прогремел он. — Ван Арчер сказал мне, что вы только что стали его менеджером.

— О да, — ответил Томпсон. — Так и есть.

— Ну, ему-то он точно нужен, — возразил Гровел. — Он, безусловно, нуждается в нем. Мне тоже нужен переводчик, простите за откровенность.

— Давайте к делу.

— Теперь я буду откровенен, мой мальчик. Я уже много лет веду дела с Ван Арчером, и позвольте сказать вам, что этот человек не сахар. Он хороший писатель, и умный, но с ним просто невозможно разговаривать. Я, кажется, не понимаю его реплики, вот и все. Заходит сюда, дергает себя за бороду и выплевывает много фальшивых фраз, пока я окончательно не запутываюсь.

Эдди Томпсон снова моргнул. Затем его решимость окрепла.

— Конечно, вы не понимаете Ван Арчера, невежественный вы бабуин! — сказал он. — Чтобы это произошло, ему пришлось бы прийти сюда и общаться как с ребенком.

— Что… что это? — пробормотал Петрониус Гровел.

— Вы слышали меня, Пит! — заявил Томпсон. — Почему вы должны понимать Ван Арчера? Вы ничего не знаете об этом человеке. Вы даже не читали его книг.

— У меня они есть, конечно, — возмущенно заявил издатель.

— Вы лжете сквозь зубы, а они фальшивые! — прогремел Эдди Томпсон. — Вы не читали ничего, кроме отчетов о продажах его книг. Продажи хорошие, так что Ван Арчер хорош. Почему бы вам не прочитать, что он пишет, и не разузнать что-нибудь о нем? Он гений! Неудивительно, что вы не понимаете, о чем он говорит. Неужели вы думаете, что он станет тратить свой драгоценный ум на разговоры с таким жадным до денег, невежественным идиотом, как вы, который не способен читать комиксы, не шевеля губами?

Лицо Петрониуса Гровела приобрело оттенок, который художник обозначил бы эпитетом «глубоко фиолетовый». Он издавал дикие звуки.

— Не обращайте внимания, Гровел. Мне все равно, что вы думаете о Ван Арчере, и обо мне тоже. Меня волнует только то, что вы думаете о том, как он продаются его книги, и я знаю, что вам это нравится. Так вы подпишете контракт или нет? Вот и все. Да или нет? Для вас это простой, понятный разговор. Это то, что вы хотите, не так ли?

Издатель Гровел встал и сделал глубокий вдох. На мгновение показалось, что он вот-вот задохнется и лопнет. Затем его толстое лицо расплылось в широкой улыбке. Он протянул пухлую руку.

— Знаешь, Стив, — сказал он, — ты мне нравишься. У тебя есть мужество. Да, сэр, я бы хотел, чтобы старый Ван Арчер слез с лошади и поговорил со мной как мужчина с мужчиной. Наверное, вы правы — я довольно тупой и не имею дела с гениями. Но я могу распознать характер, когда вижу его, и, клянусь Богом, он у тебя есть! Конечно, я подпишу контракт. Позови его!

Эдди Томпсон шагнул к двери, подмигнул и Ф. Тэтчер Ван Арчер вошел в комнату, постукивая тростью по полу.

— Распишись здесь, — добродушно сказал Петрониус. — Я передумал. Знаешь, я никогда не понимал тебя, Тэтчер, и не скрываю этого. Но твой брат, вот он меня образумил. Если ты хоть чем-то похож на него, несмотря на всю свою гениальность, то я дурак. Кстати, я хотел бы прочитать рукопись твоей новой книги, прежде чем мы приступим к печати первого издания. Читатели говорят мне, что это довольно хорошо, и я думаю, что возьму на себя риск.

Ф. Тэтчер Ван Арчер изящно изогнул брови. Эдди Томпсон подтолкнул его локтем и вывел из комнаты.

Глава IV. Исчезнуть в ловушке

Снаружи, в машине, Ван Арчер разговорился.

— Не знаю, как тебе это удалось, — признался он. — Я говорил и говорил, пока не посинел, но старый людоед только смотрел на меня и бормотал, что не уверен насчет контракта.

— Я разберусь со своими делами, а ты со своими, — мудро сказал Эдди Томпсон. — Сейчас мне не терпится вернуться домой к жене.

Ван Арчер улыбнулся.

— Наша жена — очаровательная женщина, не так ли? — заметил он.

— Конечно, — ответил Томпсон.

— Знаешь, — Ван Арчер деликатно кашлянул, — я как раз собирался поговорить с тобой об этом. Теперь, когда контракт подписан и улажен, я подумал, что, возможно, будет лучше, если ты… уйдешь.

— Уйти? — пробормотал Эдди Томпсон.

— Да, конечно. Видишь ли, ты мне больше не нужен, и, возможно, будет неловко, если мы оба окажемся в одном доме с Мэйзи и все такое.

Машина обогнула подъездную аллею дома Ван Арчеров, но Эдди Томпсона подбросило, и не из-за рывка от поворота.

— Послушай, негодяй, ты не можешь отнять у меня жену! — закричал он. — Твоя жена!? Мой дорогой мальчик, у тебя нет жены. Она моя жена.

Ван Арчер оставался невозмутим, но, когда они вышли из машины, в его глазах появился злой блеск.

— И если подумать, то, что я сказал вчера вечером, было правдой. Это мой дом, мой, а не твой. Они мои друзья, и мои читатели, а не твои. А контракт, который ты только что помог получить, — это мой контакт, я его подписал. Конечно, это я все пишу. Так что, я думаю, на самом деле, для тебя будет лучше убраться отсюда. Я не люблю тунеядцев.

— Ты собираешься выгнать меня из моего собственного дома? — спросил Томпсон.

В сердце возникло внезапное щемящее чувство. Он знал, что рано или поздно до этого дойдет. Он мог заподозрить Ван Арчера в дружеских намерениях. Ван Арчер нуждался в нем, чтобы получить контракт. Теперь все улажено, и Ван Арчер может вышвырнуть его на улицу. Когда они вошли в дом и поднялись по лестнице в спальню, он с трудом волочил за собой ноги. — Но послушай, приятель, — начал он дрожащим голосом. — Что мне делать, куда идти?

— Меня это не касается, — отрезал Ван Арчер. Он почувствовал свое преимущество и воспользовался им. — Ты мой младший брат Стиви, и ты просто уходишь, понимаешь?

Ван Арчер переоделся в знакомый пурпурный халат, закурил сигарету и вставил ее в изящный мундштук.

— А если я не пойду? — в отчаянии прошептал Томпсон.

— Тогда тебя увезут, — ответил бородач.

— Увезут?

— Конечно. В психушку. Знаешь, ты немного сумасшедший. Ты даже сам признался в этом Мэйзи.

— Ты не посмеешь!

— Я осмелюсь на что угодно. Ты сам это сделал, знаешь ли. Ты создал Ф. Тэтчера Ван Арчера, и теперь он реален. Он владеет твоим домом, твоим телом, твоим ремеслом, твоей карьерой и женой.

— Только не Мэйзи! — завопил Томпсон. — Меня не волнуют ни писательство, ни деньги. Все может пойти к черту, слышишь? Ты можешь получить это. В каком-то смысле это был хороший опыт для меня. Это научило меня, как мало на самом деле значит вся эта глупая элегантность, каким глупым я был, что превратил себя осла, чтобы получить это. Возьми этот псевдоним и забирай себе мою карьеру, если хочешь. Но я хочу Мэйзи!

— Я тоже, — сказал Ф. Тэтчер Ван Арчер. — И я собираюсь оставить ее себе.

Эдди Томпсон угрожающе рванулся вперед.

— Еще раз тронешь мою жену, и я убью тебя. Она моя жена, а не твоя.

— Ну, она вышла за меня замуж! — возразил Ван Арчер.

— Хорошо, но она любит меня. Я узнал это сегодня.

— Это больше не повторится, уверяю тебя, — сказал Ван Арчер. — Мне все равно, выйдет она за нас обоих или нет.

— Ты не смеешь обвинять мою жену в двоеженстве, — прорычал Томпсон. — Не смей называть Мейзи так, ты псевдо-пустота!

— Что это? — ахнул Ван Арчер.

— Предчувствие! — Томпсон пробормотал про себя. — Да, именно так! Предчувствие!

— Какое предчувствие?

— Послушай, Ван Арчер. — Эдди Томпсон толкнул писателя. — Слушай внимательно. Ты очень уверен в себе, не так ли?

— Почему бы и нет? — с вызовом сказал бородач. — Я знаю, что из себя представляю.

— Ты стоишь одной ногой в могиле, — свирепо сказал Томпсон. — И ничего ты не знаешь. Ты думаешь, что у тебя есть деньги, карьера, друзья, любящая жена, не так ли? А вот и нет. Они мои — все мои.

— Что ты имеешь в виду?

— Твоя жена тебя не любит. Она любит меня. Я узнал об этом сегодня утром. Она ненавидит твою дурацкую бороду, и твою дурацкую, диковинную одежду, и твои кривляния по всякому поводу. Она любит меня — ту малую часть, которую я когда-либо ей показывал. Я думал, что завоюю ее этим бессмысленным маскарадом, но я ошибался. Мэйзи ненавидит тебя и все, что ты отстаиваешь. И твоих друзей. Знаешь, что твои друзья думают о тебе за твоей спиной? Тебя называют «безумным гением». Почему-то даже офисные девушки смеются над твоим нелепым позёрством. Где-то глубоко внутри, под этой мишурой и многосложными словами, они могут чувствовать меня, и именно поэтому им удается терпеть тебя. Но в глубине души они презирают все мелодраматические профессиональные авторские фокусы, которые ты отпускаешь.

— Я…

— Заткнись и слушай. Ты думаешь, что сможешь обойтись без меня? Да ты и десяти минут не протянешь. Ты не можешь писать без меня. Всякий раз, когда ты попадаешь в трудное положение, я должен помочь тебе выбраться из этой передряги. И если бы не мой мозг, ты бы даже не смог получить контракт на сочинение глупых историй.

Эдди Томпсон выпрямился во весь рост.

— Я кое-что выяснил, — заявил он. — Вы не можете обойтись без меня, Ф. Тэтчер Ван Арчер, но я могу обойтись без вас! Я был дураком, что не осознавал этого — обманывал себя и мир все эти годы, пытаясь быть тем, кем я не являюсь. Я могу быть собой и прекрасно жить. Теперь я это знаю. Потому что ты беспомощен — ты порождение моего разума, и в тебе нет ни индивидуальности, ни инициативы, ничего. Просто большой картонный фасад, подделка. Много одежды, борода и болтовня. У тебя кишка тонка! Вышвырнуть меня? Бедный глупец, я собираюсь вышвырнуть тебя!

Это была фантазия, или Томпсон видел, как Ван Арчер побледнел? Бородатый автор казался тоньше, почти прозрачным.

— Ты просто плод моего воображения, — сказал Эдди. — Когда я забываю о тебе, ты перестаешь существовать. Ты признаешь, что я создал тебя-очень хорошо, я же могу и уничтожить тебя. Порву, как плохую рукопись!

— Да? — голос был тонким, но в нем чувствовалась страшная напряженность. — Может и так. Но у тебя никогда не будет шанса. Я убью тебя первым!

Бледная фигура совершила быстрый рывок. Худые руки сомкнулись на шее Эдди Томпсона, и оба упали на пол. Томпсон вцепился в пурпурный халат, дернул за бороду. Он боролся за свою жизнь, за свой рассудок, за Мэйзи. Эта мысль придала ему мужества. Всепоглощающая ненависть к этому существу охватила его. Он ненавидел это жеманное лицо, остроконечную бородку, экзотический костюм; ненавидел с чистым, здоровым отвращением. Впервые он ясно увидел, каким инкубом стало это искусственное создание — и вложил всю свою силу воли в удар, который врезался в тонкую челюсть призрака.

— Я порву тебя, как испорченную рукопись, — проворчал он. — Получите это, мистер Ф. Тэтчер Ван Арчер, и…

— Тэтчер!

Голос прорезал его сознание и пронзил чувства. Тяжело дыша, он поднял голову. В дверях стояла Мэйзи, ее голубые глаза были полны удивления. — Тэтчер, что ты делаешь, валяясь на полу?

Томпсон моргнул. Она обращалась не к писателю, а к нему самому! Он посмотрел на фигуру в пурпурном халате. Фигуры не было. Пурпурный халат лежал на полу и был совершенно пуст. Не было никакого мужчины с бородой, ничего, кроме помятого платья, с которым он все еще боролся.

— Тэтчер, что на тебя нашло? — Мэйзи вошла в комнату. — Что ты делаешь со своей одеждой?

Эдди Томпсон поднялся на ноги и медленно улыбнулся.

— Я просто выбрасывал эту чертову штуку, милая, — сказал он. — Хочу избавиться от этой старой одежды…

— Тэтчер, ты сбрил бороду!

Томпсон повернулся к зеркалу. Да, он все еще был безбород, все еще выглядел молодым. Он улыбнулся, вспомнив утреннее замечание Мэйзи о том, что он похож на Тайрона Пауэра. Что ж, он довольно симпатичный! Он повернулся к женщине.

— Просто решил отметить этот день, — сказал он и улыбнулся. — Я начинаю новую жизнь, дорогая. Потому что я только что подписал новый контракт.

— Ты его получил? — радостно воскликнула Мэйзи.

— Конечно, — сказал Эдди Томпсон, притягивая ее к себе. — А как насчет поцелуя?

— Почему… — Эдди Томпсон прервал поцелуем зарождающийся вопрос. Прошло много времени, прежде чем она заговорила снова. — Ты напоминаешь мне Стива, — хихикнула она. — Знаешь, Тэтчер, ты на него похож. Скажи, где он?

— О, он просто снова куда-то уехал, — сказал Эдди и добавил ободряюще. — С ним все будет в порядке. Не думаю, что он вернется, но с ним все будет в порядке.

— Он был очень мил, — вздохнула Мэйзи. — Но ведь ты тоже хороший. — Она улыбнулась. — Я так рада, что ты избавился от этой ужасной одежды, дорогой. Я всегда этого хотела. А теперь я могу купить тебе электробритву и все такое.

— Конечно. Ну, пойдем. Будем праздновать сегодня вечером. Надень свою пляжную пижаму.

— Пляжная пижама?

— Конечно. Мы поедем кататься на американских горках.

— Тэтчер! Ты серьезно?

— Конечно, дорогая.

— Ты мне нравишься таким, — радостно призналась Мэйзи. — Я… я хочу, чтобы ты всегда был такой.

— Буду, — сказал Эдди Томпсон с отсутствующим взглядом. — Да, милая, отныне я всегда буду самим собой!

РИТУАЛЬНОЕ ВИНО

(Wine of the Sabbat, 1940)

Перевод К. Луковкина

Очень жаль, что у этой истории нет подходящих декораций. Думаю, подошли бы Прага или Будапешт — те иностранные города, о которых никто ничего не знает, но смутно ассоциирует с Белой Лугоши или Питером Лорре. Вот что нужно этой истории: обстановка и атмосфера, то, что в книгах называется «нарастание», а критиками фантастики — «страсть к эпитетам». Но мне просто не повезло, что это оказалось правдой, и я не могу представить себе ничего иного, кроме того, как это произошло. Вот в таком ключе и пойдет мой рассказ.

Может, оно и к лучшему. Я заметил, что в том, что мы с юмором называем «реальной жизнью» значительные события происходят внезапно. Когда делаешь предложение девушке, на заднем плане оркестр студии Парамаунт не играет «Liebestraum». Не бывает трех страниц описания дурных предчувствий, предшествующих настоящей железнодорожной катастрофе, в которой вам перерезает горло. В реальной жизни подобные редкие моменты ледяного ужаса наступают внезапно, без предупреждения. Иногда они происходят при ярком солнечном свете утра, среди рутины дней. И вот тогда образуется контраст, необычность жутких вещей при обычных обстоятельствах, порождающая истинный ужас.

Так оно и произошло — ни замков с привидениями, ни безумных гипнотизеров, ни воронов, кружащих и каркающих над головой, ни проклятой, окровавленной Луны. Но каким бы простым и внезапным это ни было, я все равно просыпаюсь посреди ночи в холодном поту при воспоминании о вечеринке Мейбл Фиске. Я жил в Лос-Анджелесе, когда встретил Мейбл. Это было до того, как я стал коммерсантом. У меня имелась комнатка в ночлежке, где я питался крекерами с молоком и писал Великий американский роман.

Уж извините за эту автобиографию, но необходимо объяснить мои отношения с Мейбл Фиске. Она владела домом недалеко от Лагуна-Бич, чувством юмора и широким кругом знакомых. Вот почему она мне нравилась. У нее был дом, и раз в неделю я мог заскочить к ней на ужин. Голод не знает совести. К тому же у нее было всё в порядке с чувством юмора, а мне такие люди нравятся.

Само по себе одиночество — вид голода. Широкий круг знакомых Мейбл позволял мне встречать у нее интересных людей. Для такого болтуна, как я, это божья милость. Признаюсь, я боготворил Мейбл Фиске. Не в романтическом смысле, а в социальном. Мейбл была маленькой брюнеткой мышиного типа лет тридцати пяти. После смерти мужа, весьма состоятельного сценариста, она жила в каком-то тумане — мороке, в котором вращались ее старые друзья из светского общества, являвшиеся в дом в любое время дня и ночи. Ее дом, бар и усадьба были постоянно открыты.

В этой толпе, таскавшей салаты из холодильника, обжигавшей сигаретами клавиши пианино до коричневого цвета и умножавшей кучу пустых бутылок в ванне, попадалось немало интересных людей. Преобладали киношники, но бывали и приезжие бизнесмены, профессора колледжей, ковбои с ранчо, авиаторы, таксисты, отшельники, художники-кубисты, комики с радио, мессии, свами[13] и адмиралы Тихоокеанского флота. Но иногда попадалась оккультная публика. Мейбл и ее покойный муж, казалось, были в близких отношениях со всеми йогами, прорицателями, метафизиками и сумасбродами на побережье. Обычно те приезжали сюда на выходные, размахивая кристаллами, гороскопами и талисманами, бормоча о Парацельсе, Сведенборге, Гермесе и божественном отце. В развевающихся одеждах, с бородами как у царя Давида, в вечерних нарядах и париках, в хламидах и босиком — все они гарцевали под добродушным воздействием джина.

Честно говоря, это казалось мне увлекательным. Я был достаточно впечатлителен, чтобы с удовольствием обращаться к киношной шишке по имени; достаточно жаден, чтобы мечтать о встрече с каким-нибудь одурманенным издателем, способным подарить мою книгу миру; достаточно человечен, чтобы наслаждаться этими фантастическими вечеринками. Вот как это было. Вот каким был я.

Я был там в субботу вечером 30 апреля 1940 года. В тот день я добрался автостопом до дома около пяти. Время близилось к обеду, а у меня появился очень хороший аппетит. Я вошел — по субботам к Мейбл не стучали — и оглядел гостиную. Комната вполне заслуживала такого названия. Погостили в ней изрядно. Никогда еще я не видел комнаты, которая выглядела бы настолько замусоренной. Стены почернели от дыма, на каминной полке красовались фрески с губной помадой, на полу лежало то, что когда-то было восточным ковром, а теперь превратилось в нечто вроде тегеранской пепельной урны. Мебель стояла (покореженная и расшатанная) парадом изуродованных войной стульев — без подлокотников и ножек, кое-что даже без сидений. Диваны превратились в груды выпотрошенной набивки. Стрелки дедушкиных часов на каминной полке были опущены вниз, образуя рот, а циферблат перекрашен в карикатуру на Граучо Маркса. В камине стоял переносной холодильник для тех, кто был слишком слаб, чтобы искать пищу на кухне.

Оглядевшись, я заметил лица нескольких старых друзей. Любой, с кем ты когда-либо выпивал у Мейбл, становился «старым другом». Там был Сирил Брюс, киноактер, кумир утренних шоу, чей пик карьеры почти закончился. Высокий светловолосый мужчина лет сорока; его глаза были опустошены светом прожекторов и солнца в равных долях.

Брюс увлеченно беседовал с Энсенадой Эдди, смуглым маленьким филиппинцем, чьи ноги никогда не сковывала обувь. Энсенада был таинственным бродягой, который все свое время проводил за сочинением бесплатных стихов — он не мог их продать. Брюс и Эдди заметили меня одновременно и подошли. Брюс пожал мне руку, и Эдди предложил бокал, что для него было равнозначно приветствию.

— Добро пожаловать в Либерти-Холл, — усмехнулся Брюс.

— Я бы назвала его «зал распутников», — раздался голос у меня за спиной. Заговорила Лавиния Хирн, статная блондинка, утверждавшая, что она художница, но не предъявлявшая никаких своих работ, кроме густо нарумяненного лица.

— Не обращайте внимания на Лавинию, у нее кружится голова, — сказал Арчи Блейн, агент писателя, появившийся рядом с ней.

Мне нравился Блейн, он обычно спасал меня от внимания шизоидных гостей.

— Наслаждаешься? — спросил он меня.

За меня ответила Лавиния.

— Он всегда получает удовольствие! Но редко наслаждается кем-то еще.

— Ну и толпа, — заметил я Блейну, когда Лавиния, Брюс и Энсенада Эдди удалились. Это была настоящая шайка. В дополнение к тем, кого уже встретил, я узнал нескольких человек, бродивших из гостиной на кухню и обратно. Там были ковбой, плейбой и помощник официанта, композитор, домохозяйка, пожилая женщина-психиатр и бурлескная хористка. Все они (а) шли на кухню выпить, (б) выходили из кухни с напитком или (в) оставались на кухне и пили. Разговор бурлил, как фальшивое шампанское.

— Послушай, Занук, если ты хочешь, чтобы я добавил, в картину генерала Гранта, тебе придется вырезать братьев Ритц…

— …а у этого Жиля де Рэ был обычай доставать маленьких детей.

— …а он, видишь ли, заигрывает со мной, так что я спрашиваю, что ты хочешь за два пива, представление?

— …ладно, я радикалка. Но я беспристрастна — ненавижу всех одинаково.

— …он так наивен в своей утонченности.

— …я смешаю их сразу.

— …иногда любопытно, как же люди возвышаются и падают.

— …хотите знать, когда в этом зоопарке настанет время кормежки?

Последняя фраза задела чувствительную струну в моей груди и ниже, в животе. Я повернулся к Арчи Блейну.

— Когда мы будем есть? — спросил я.

— Когда вернется Мейбл, — ответил он.

Лавиния, войдя, услышала его.

— Когда Мейбл что? — она хихикнула. — Блейн, ты преступник, ты же не хочешь сказать, что наша Мейбл ушла?

Блейн кивнул.

— Но Мейбл никогда не выходит из дому, — простонала Лавиния. — Это конец света.

— Она поехала в Лос-Анджелес за важными гостями, — предположил Блейн. Лавиния выглядела ошеломленной.

— Она не прошла бы и десяти кварталов, чтобы встретиться с Рузвельтом. Или Чарли Маккарти.

— Должно быть, намечается большой вечер, — заметил я. — Интересно, что случилось, каких гостей она привезет?

— Иди на кухню, — посоветовал Блейн. — Тамошняя публика тебе подскажет. Они никогда не появляются здесь просто так.

Я пошел. Кухня стала темным святилищем Вакха, но сегодня в ней находились странные поклонники. Там были смуглые люди в тюрбанах, бледные мужчины в тогах, изможденные женщины в развевающихся платьях. Бороды яростно тряслись, тонкие пальцы жестикулировали, губы казались красными пятнами. Такая странно одетая болтливая толпа означала только одно — оккультисты. Это было собрание «измов» и «ософий», сборище «ологий» и «абристов». Лица в целом были мне незнакомы, но интересны. Мешанина звуков: низкие мужские голоса, пронзительные женские и диковинные иностранные интонации сливались в гам, из которого я постепенно извлекал информацию. Сегодня было 30 апреля. Завтра настанет первый майский день, украсят майские деревья, пройдут коммунистические парады и все такое. Но дело было не в этом. Сегодня настает Вальпургиева ночь. Вальпургиева ночь, вечная ночь шабаша — сходки ведьм. Канун Черной Мессы.

В канун Вальпургиевой ночи демонические звезды образовывали темную комбинацию. В Вальпургиеву ночь существа, которые должны ползать, ходили; существа, которые должны были лежать и гнить, начинали ползать. В Вальпургиеву ночь собирались шабаши и пили в честь Мастера всех тайн. В Вальпургиеву ночь оживало все древнее зло. Христиане соблюдали свои святые дни, а дьяволопоклонники — свои нечестивые ночи.

Но где была Мэйбл Фиске в Вальпургиеву ночь? Мейбл узнала, что на побережье ожидается доктор Войдин, сатанист. Она собиралась обработать его, отсюда и ее поездка. Этот доктор Войдин, кто он? Сказочная фигура, богатый европейский манихей. Некоторые говорили, что он любитель некромантии. Что он делал на побережье? О, это был секрет. Конечно, ходили слухи о подпольном поклонении дьяволу, о довольно крупном культе, приверженцами которого были многие богатые чудаки, горстка киношников и несколько серьезных студентов. Ходили слухи, что доктор должен был отслужить мессу — черную мессу шабаша, всегда проводимую на ведьминой горе.

Шабаш. Где и когда? Кто знает? Естественно, это был секрет. Сатанисты не раскрывали свою веру и ее тайны. Но на самом деле никто не шутил, и ходили удивительные толки о дьяволопоклон-стве, о том, как проводились обряды, и почему, и кто на них присутствовал. И где, черт возьми, еще одна бутылка джина? Я стоял в дверях и слушал, как толпа дилетантов бормочет о тайнах, более древних, чем Сфинкс, и вдруг меня в полной мере поразило это несоответствие публики и темы разговора. Я начал смеяться. Потом вошел и выпил.

Ко мне присоединились Арчи Блейн, Лавиния и Сирил Брюс. Мы говорили о «Золотой ветви», двойном скотче, Квонгфу-Цзе, Торне Смите, Тиле Уленшпигеле, новой картине Брюса, трезвости Блейна и пьянстве Лавинии, и я как раз ловко перевел разговор на книгу и начал допивать пятый бокал, когда появилась Мэйбл Фиске. Она вошла, и это произошло необычно. Мэйбл была из тех женщин, которые не просто появляются, а вплывают. Но сегодня, несмотря на легкое замешательство, я увидел, что она вошла. Ее хрупкая фигурка на мгновение замерла в дверях. Я так и не смог переварить фразу «на мгновение застыла», когда читал эти строчки, но именно это и сделала Мейбл. Она оглядела толпу, а затем решительно двинулась вперед. Мейбл была трезва.

Ее карие глаза сверкнули.

— Привет, Боб, — поздоровалась она. — Брюс, Блейн — займитесь выпивкой, Лавиния, помогите мне вытащить отсюда этих тупоголовых.

Мы ходили, толкали, вели, убеждали уйти большинство пьющих эстетов в другую комнату. Затем Мейбл поманила к себе людей, ожидавших в дверях.

— Входите, доктор, — пригласила она.

Теперь я подумал, что это шутка. Я пил с Блейном, подтрунивал над ним по поводу шабаша и представлял себе длинноволосого старикашку, каким окажется доктор Войдин. Лавиния назвала его «французским пуделем с примесью Зигмунда Фрейда в части бороды». Но высокая, тощая, как труп, фигура в черном пальто оказалась настоящей. У него было бледное лицо аскета, глаза — древние, черные, как забытые ночи. Нет, во мне не говорил ни скотч, ни второй Бен Хект. Взгляд доктора Войдина стал серьезным и предостерегающим. Он убрал выбившуюся серебряную прядь к своим черным вьющимся волосам и протянул коготь — клянусь небом, на мгновение мне показалось, что это коготь! — поздороваться за руку.

Его голос походил на мурлыканье черной, мудрой, зловещей кошки.

— Очень приятно. Вы писали о колдовстве, не так ли? Нам надо поговорить. А это мой коллега Дюбуа.

Я бы не удивился, услышав «Хассим». Но это был «Дюбуа», как когда-то «Кристоф». Огромный негр, несомненно гаитянин, словно черное дерево в вечернем костюме.

— И преподобный мистер Орсак.

В том, как доктор Войдин произнес это имя, угадывалась насмешка, и насмешка была в глазах маленького лысого Орсака, который сжал мою руку холодной, пухлой хваткой, как труп в морге. Мне не нравился этот маленький иностранец с рыбьими глазками и не нравился столь же насмешливый негр-великан. Это касалось и высокого худощавого человека, словно появившегося из рассказов По.

— Мы еще встретимся за обедом, — промурлыкал доктор Войдин. Он повернулся и вместе с негром и священником вышел из комнаты в сопровождении Мейбл. Лавиния изумленно ухмыльнулась.

— Какое трио, — заметила она про себя. — Дракула, Дядя Том и епископ Шапиро.

— Этот человек… беспокоит меня, — прокомментировал Блейн. Он посмотрел мне в глаза, и я медленно кивнул, угадав его мысли.

— Интересно, знает ли Мейбл, что происходит, — продолжал Блейн.

— Он не из любителей-оккультистов. Я довольно скептически отношусь к этому, но если когда-либо и видел, как ходит живое, воплощенное в человеке зло, то оно заключено именно в этом субъекте. Я беспокоюсь о сегодняшнем вечере.

— Смерть, — хихикнула Лавиния, — взяла отпуск.

И сколько времени она проведет на этой вечеринке! Ни Блейн, ни я не могли смеяться над этой шуткой, потому что в ней угадывалась зловещая доля правды. Даже в звонке к ужину слышалось что-то зловещее. Мейбл открыла малую столовую, и мы повернулись, чтобы войти. За столом сидело всего двадцать человек. Может быть, человек десять или около того ушли по настоянию Мейбл. У нее появился дух целеустремленности, который удивил меня; она решительно выпроваживала гостей. Мэйбл сидела во главе стола вместе с доктором Войдином… черный Дюбуа и преподобный Орсак восседали рядом. Лавиния, Сирил Брюс, Блейн и команда эзотериков составляли остальную часть компании.

Для дома Мейбл обед получился очень хорош. На этот раз длинный стол оказался безупречно чист. Еду, очевидно, доставили из ресторана и прилично подали. Но никто не произнес ни слова. В воздухе повисло напряжение. Изменившиеся манеры Мейбл, казалось, удивили ее друзей. Оккультисты нервно смотрели на мрачную фигуру доктора Войдина. Им показалось, что он играет роль скелета на пиру. Во время обеда мы с Блейном наблюдали за невозмутимой маской смерти на месте его лица. Никто не ел много. Мэйбл шептала что-то Войдину, тот шептал что-то Орсаку и Дюбуа. Я вспомнил те мерзкие слухи, которые недавно ходили по кухне, и задумался. Сами распростран ител и слухов тоже удивлялись. Я понял это, потому что они начали пить.

Лавиния, конечно, задавала темп.

— Бррр, — хихикнула она, встала и пошла на кухню за бутылкой. Остальные последовали за ней. С этого момента за столом стали пить постоянно и серьезно. Не слышалось ни смеха, ни разговоров — только трепещущие взгляды на мертвое лицо доктора и торопливые глотки из бокалов. Настроение компании упало — одно из тех стадных импульсивных явлений, которые временами, кажется, загоняют общество в тупик.

— Приговоренный к смерти плотно позавтракал, — прошептала Лавиния. Она налила нам с Блейном. Эта сцена все больше напоминала мне По — его историю о короле Чума и о пьяницах-матросах, забравшихся в лавку гробовщика. Пьянка обреченных, так сказать. Мы выпили. Блейн уставился на меня. Мейбл что-то пробормотала, обращаясь к Войдину. Оккультисты снова наполнили бокалы. И все же, не происходило ничего по-настоящему неправильного или неуместного. При этом в зале царила паника. Я чувствовал, как она растет с каждым учащенным вдохом. То, как Войдин смотрел на стол, злорадство в глазах Орсака, насмешка на лице Дюбуа. Выражение решимости на лице Мейбл изменилось. Что-то было не так. Неужели это действительно дом Мейбл, ее беззаботные друзья? Что-то чужое прокралось внутрь и притаилось в ожидании. Ожидании чего? Мейбл поднялась со стула.

— Послушайте, друзья. У меня для вас сюрприз.

Я сразу уловил напряженные нотки в ее голосе, который утратил естественность. Что-то случилось.

Она продолжала:

— Доктор Войдин только что вернулся из поездки по Европе и утверждает, что ему удалось раздобыть настоящего вина. Он привез с собой полдюжины бутылок на моей машине. Давайте попробуем?

— Да. Почему бы и нет?

И так продолжалось дальше, с разными оттенками и интонациями. Гости были просто подготовлены к этому психологическому внушению. Я как-то странно посмотрел на Блейна, и он подмигнул. Да, за всем этим стояла некая цель. Дюбуа вышел из комнаты. Вскоре негр вернулся, помогая слуге расставлять бокалы на столе. Затем он достал несколько высоких зеленых бутылок без этикеток.

— Послушайте, что это за штука? — спросил Брюс. Доктор Вой-дин улыбнулся.

— Это специальный урожай с моих виноградников, — ответил он. — Священное вино.

Дюбуа разлил напиток.

Слова доктора должны были щелкнуть в голове, но я чувствовал себя ошеломленным. Ранее выпитое заставило мои мысли блуждать по темным тропам болезненных фантазий. Минут десять я сидел в каком-то рассеянном трансе. Думаю, я понял, что происходит, только когда начался разговор. Потому что внезапно — казалось, внезапно — все заговорили. Я поднял голову. На лицах отразилось странное оживление. Я посмотрел вниз. Мои пальцы вцепились в бокал, наполненный темно-красной жидкостью. Я огляделся. Двадцать рук повторили мой жест; сжимая в руке бокалы с рубиновой жидкостью, они подняли их, чтобы осушить до дна.

Словно черная тень, гигантский молчаливый истукан, Дюбуа ходил по кругу, наливая вино из длинных зеленых бутылок и наполняя бокалы. Я поднес бокал к губам и вдохнул аромат. Он был горьким, но соблазнительным, и будоражил не физические чувства, а воображение. Это напоминало поцелуй холодной женщины по имени Тайна, это была прохладная ласка змеи, это были объятия каменного Сфинкса. Я стряхнул с себя эти мысли. Откуда, черт возьми, они взялись? Подняв глаза, я увидел Войдина. Он тоже держал бокал, но, пока я смотрел, осторожно сунул его под стол и поднял пустым. Войдин не пил. Я толкнул локтем Блейна, который проследил за моим взглядом. Вместе мы очень осторожно последовали примеру доктора. Дюбуа не заметил этого. Он снова наполнил бокалы Блейна, мой и Войдина. Сильный аромат вина разнесся снова, и мне пришлось бороться со странным одуряющим запахом.

Я быстро огляделся. Шум разговоров звучал неправильно. Слева я наткнулся на стеклянные глаза Сирила Брюса. Он посмотрел сквозь меня и сказал:

— Много лун плывет в ночи, когда павлин взмывает в тень Ке-мета и Темный владыка восходит на трон своего восторга.

Он так и сказал. Брюс, актер, произнес это так, что не слышалось ни интонации, ни ударений, ни ритма в монотонности его холодного, мертвого голоса. Я восторженно смотрел в его мертвое лицо, пока он пил второй бокал.

— И над могилами сплетаются мандрагоры, ибо это ночь их желания, когда вся страсть выползает из темных мест, чтобы править людьми, которые разделяют шабаш.

Я повернулся к Лавинии и посмотрел в ее фиолетовые зрачки, когда коралловые губы девицы приоткрылись.

— Да здравствует Черный козел лесов! Гарцуй по звездам, о Принц, и твои копыта будут омыты красным сиянием! Черный козел идет.

Я тихонько сунул бокал под стол и вылил его содержимое на ковер. Сделав это, я снова почувствовал отвратительный запах вина, исходящий из бокала. Это был запах гашиша, мускуса, афродизиака, аромат теплой крови на алтаре непристойности. Вино Войдина из его личных виноградников походило на дьявольское варево! Это было вино для шабаша. Догадка вспыхнула в моем мозгу. Зловещее вино — напиток, преображающее человеческую природу, как дьявольская мазь преображает тела колдунов и ведьм. Вот с какой целью его использовали.

Вино Цирцеи. Я смотрел на лица — когда-то знакомые лица — окружавшие меня. Да, вино Цирцеи. Ибо я наблюдал не людей, а животных. Свиные рыла, собачьи морды, кошачьи глаза, волчьи зубы, уши нетопыря и красные слюнявые рты прорывались сквозь искаженную плоть. Свет ловил каждое затененное выражение лиц и заставлял их имитировать чью-нибудь звериную морду. А из глоток доносилось рычание зверей. Еда была обильна, и красное вино лилось рекой. Когтистые лапы хватали бокалы, наполняемые молчаливым Дюбуа. Лапы дрожали, поднося бокалы к оскаленным ртам, чтобы длинные красные языки могли коснуться их. Бокалы были выпиты до дна, а потом хлынула потоками неописуемая путаница слов.

Во главе стола сидел преподобный Орсак с нетронутым бокалом и закрытыми рыбьими глазками. Мэйбл Фиске посмеивалась. Доктор Войдин огляделся и тоже улыбнулся. Его улыбка казалась отчего-то хуже, чем любая из звериных гримас на окружавших меня лицах. Это была улыбка, которой не могло, не должно было быть — оскал трупа, ухмылка мертвеца. Он все знал. И знала Мейбл. Я впервые слышал подобный смех у Мэйбл Фиске. В ее безумном поведении угадывалась какая-то логика, определенная цель. Происходящее было кульминацией и завершением чего-то. Все было заранее спланировано и подготовлено. Пир продолжался, и какой! Мяукающие и вопящие, хихикающие и стонущие как звери люди, которых я когда-то знал, пили красное вино, превращаясь в бестий. А потом, когда вопли достигли крещендо, бестии превратились в демонов. Войдин поднялся на ноги и сказал:

— Час настал!

Они последовали за ним в другую комнату, ползая на четвереньках, прыгая, разрывая на себе одежду. Сирил Брюс, словно пес из преисподней, повернулся в дверях и яростно укусил Лави-нию за ногу. Преподобный Орсак, Дюбуа, Мейбл и доктор Войдин остановились у порога, о чем-то шепчась. И, словно в мелодраме, я в нелепом положении съежился под столом, куда меня затащил Блейн. Мы слушали торжествующее мурлыканье Войдина.

— Вы хорошо поработали, миссис Фиске. Лучше, чем я ожидал. С вином у этих подхалимов не было никаких проблем.

— Три года, — пробормотала Мэйбл тихим голосом, который я едва различил. — Три года ушло на то, чтобы пройти этот путь, терпя всяких дураков, чтобы заслужить репутацию эксцентричного человека, снять дом и прикинуться одной из них, дабы претворить план в жизнь. Когда произойдет Изменение?

Это слово прозвучало в ее устах с особым ударением. Какое еще Изменение? Я в отчаянии подумал, что в ее словах скрывается намек. Неужели она специально все это спланировала? В сговоре с Войдином она заманила нас сюда, чтобы мы попали под влияние этого проклятого вина. Но почему?

Раздался голос Войдина.

— Оно произойдет немедленно. Ты поставила алтарь? Очень хорошо. Я готов к службе. У меня есть жертва и хозяин.

Алтарь. Служитель. Жертва. Хозяин. Вальпургиева Ночь. Черная месса. А теперь из соседней комнаты донеслись звуки органа. Дюбуа играл на нем, мучил инструмент, обдирая клавиши массивными, похожими на когти пальцами, и заставляя орган издавать вопли, рыдания и стоны, словно возносившиеся из ада. Это был «Судный день проклятых», который он играл при желтом свете свечи в комнате, явно преображенной безмолвными слугами за время нашей трапезы. Из жаровен за недавно задернутыми черными бархатными портьерами струился фимиам. В центре комнаты возвышался алтарь. Я видел это со своего наблюдательного пункта под столом, через щель в портьерах. Теперь вид был скрыт движущимися ногами Войдина, Мейбл и преподобного Ор-сака. Блейн толкнул меня локтем и прошептал:

— Никогда бы не поверил. Скрытная сатанистка, заманивающая возбужденных гостей, чтобы опоить их вином.

Гости? Эта мысль пронеслась у меня в голове. Где в другой комнате были гости?

— А что будет на шабаше?

— Ведьмы и колдуны, которые летают по воздуху. Люди в разных и причудливых формах странных зверей.

Почему-то эти слова, воскресшие в памяти из какой-то старой монографии по демонологии, теперь шепотом звучали в голове. Часть моего разума боролась с признаками ужаса. Отравленное вино, вино Цирцеи, превращающее людей в зверей. Я знал, что существует субботнее вино, которое пьют из винограда, сорванного под полной луной, винограда, питающегося кровью. Я читал о таких вещах. И я процитировал фразу, которая сейчас звучала в моей голове — «Люди в разных и чудных обличьях странных зверей».

Теперь эти две мысли встретились и соединились, породив чудовищную догадку. Дьяволу поклоняются с помощью насмешек и издевательств, человеческое же жилище свято, потому что в нем есть душа. Если человеческое тело может быть осквернено, то что может быть лучшей шуткой? Отравленное вино. Звери посетили шабаш…

Я заглянул в другую комнату и увидел, что кошмар стал явью. Ибо они хлынули с противоположной стороны зала, как непристойная орда. Прежде, чем я их увидел, гигантские тени поползли вдоль стены — тени, которых не должно было быть, не могло существовать. А потом — трупы, гнусные, ползающие трупы! Черная собака с высунутым языком сидела на корточках и мучительно ухмылялась. Черный пес с измученными глазами Сирила Брюса! Вошла огромная серая кошка, семеня от ужаса, но величественная даже в страхе. У меня в голове промелькнул образ Лавинии. Вошли крысы и свинья с человеческими глазами; впрыгнула маленькая зеленая жаба, квакая от страха и стыда. Войдин поддерживал огонь в жаровне, установленной сбоку от алтаря. Теперь на нем была черная сутана, а на Орсаке — красный капюшон, из-под которого выглядывало его бледное лицо. Он ухмыльнулся зверям, и его смех стал громче.

Конечно, я этого не вынес. Мэйбл была просто эксцентричной алкоголичкой, Лавиния — пьяницей-позёркой, Брюс — довольно заурядным человеком, и все происходило в обычном доме в Калифорнии. Мы живем в двадцатом веке; меньше чем в пяти милях от нас в кинотеатре играла Ширли Темпл, а в припаркованной неподалеку машине кто-то слушал квинтет Раймонда Скотта.

Мой разум боролся с тем, что видели глаза. Наверно, странные гости Мейбл привели стаю животных для своих сумасшедших церемоний, а мои друзья просто уехали. Этот любительский спектакль в гостиной был устроен именно так.

Так я рассуждал в отчаянии. Но при этом перебирал в уме план Мейбл: как она планировала провести эту ночь и угостить своих гостей вином шабаша, чтобы они могли превратиться в зверей и поклоняться силе дьявола. Я снова услышал ужасные крики из человеческих глоток, снова увидел ужасную перемену в лицах, когда-то знакомых. Я увидел черную собаку с глазами Сирила Брюса и серую кошку, с походкой, как у Лавинии. Я боролся, но не мог забыть это зрелище. А из соседней комнаты гремел орган, я слышал скулеж зверей и вдыхал резкий животный запах, смешанный с запахом ладана. Я боролся и проиграл.

— Боже, дай мне выпить! — выдохнул я. Блейн, присевший под столом рядом со мной, протянул руку и нащупал бутылку. Я схватил ее и жадно выпил в темноте. Спиртное согрело мои чувства. — Сейчас же! Мы должны что-то сделать. — В моем голосе звучала команда.

Блейн схватил меня за плечо.

— У меня в машине револьвер, — прошептал он. — Если смогу, достану его.

Я вцепился в его руку.

— Скорее!

Он убежал, пробрался сквозь портьеры, сквозь толпу. Я напряг зрение, чтобы увидеть его пригнувшуюся фигуру, когда он достиг холла и исчез. Потом откинулся на спинку стула и сделал еще глоток. И, заглядывая в гостиную в ожидании, я увидел входящую Мейбл.

Она была одета в белое и несла пастуший посох, форму которого трудно описать. Она была Цирцеей, лицо ее горело белым огнем, исходящим словно из тьмы. Музыка смолкла, мяукающие звери поклонились, а перед алтарем стоял Войдин с жертвенным ножом в руках. Послышалось пение, и животные застонали, подгоняемые посохом Мейбл. Приближался шабаш! Я присел на корточки, наблюдая, и внезапно оцепенев. Мне стало холодно. Когда нога немеет, возникает покалывание, и теперь это ощущение охватило все мое тело. Эти мысли пришли мне в голову каким-то странным путем. Казалось, по моему мозгу струились тени, отгоняя все мысли. Я почувствовал это и попытался сопротивляться. Мне казалось, что я могу очистить свой разум, но онемение тела продолжалось. А потом я резко выпрямился. Снова появился Блейн. Он стоял в дверном проеме, когда раздалось пение, и его лицо излучало мрачную мстительность. В одной руке он держал револьвер, и я видел, как он поднял его и направил в грудь Войдину. Я видел его. И они увидели его.

— Убейте его! — голос с хрипом вырвался из горла Войдина. И орда зверей быстро обернулась. Блейн этого не ожидал. Стая была уже рядом, когда он выстрелил. Выстрел прозвучал громоподобно, а потом они обхватили его тело и рванулись к горлу. Дюжина мохнатых тварей вцепилась в плоть Блейна, и он упал, рухнул со стоном и в борьбе. Он закричал.

Я тоже закричал. Я вцепился в портьеры, чтобы не упасть в дверном проеме, потому что меня охватило оцепенение. Мои колени подогнулись. Я отчаянно пытался выпрямиться, но тело горело, и бутылка, которую я держал в руке, начала выскальзывать из пальцев. Я отчаянно пытался действовать, и сделал это. Пробежав вперед, пошатываясь, я обрушил бутылку вниз, колотя по мохнатым спинам зверей. На меня защелкали клыки, только что окрасившиеся кровью на ужасном пиру. Мои ободранные пальцы щупали пол. Я схватил револьвер и поднял его с места, куда тот упал. Меня словно охватило пламя, звери лаяли у ног, но я не смел расслабиться. Я развернулся и выстрелил, но не в эту кошмарную орду, а сквозь портьеры. Вспышка пламени оказалась кстати, вызвав возгорание ткани у дверного проема. Толпа обернулась и завыла. Войдин спрыгнул с алтаря, Мейбл и Дюбуа последовали за ним. Но револьвер удержал их. Пламя быстро распространялось — я молился, чтобы так все и продолжалось.

Пламя очищает. Я держал их на прицеле, в клубах дыма и нарастающем жаре. Они поняли моё намерение — уничтожить их в огне. Затем сквозь стену света я увидел, что они смотрят на меня как-то странно. И я ощутил дрожь ужаса от стрелы пламени, пронзившей мое тело, но пылающей не обычным огнем. Я почувствовал, как у меня ломаются кости, а потом, казалось, упал на колени. Я стал меньше ростом, покачиваясь на укороченных ногах и руках. Должен признаться, я стоял на четвереньках. Они рассмеялись, как будто что-то случилось приятное, и попытались перепрыгнуть через растущий барьер пламени. Но милостивая судьба была со мной, потому что внезапно огонь вспыхнул, когда дерево загорелось, и закружился по комнате, питаясь маслом, пролитым из жаровни.

Когда я повернулся, вопли ужаса потонули в трескучем море огня. Я развернулся на четвереньках и уставился на бутылку, все еще лежавшую у меня в ладони, бутылку, которую Блейн искал под столом, бутылку, из которой я пил. Бутылка с вином для шабаша! И ее сжимала не моя ладонь, а звериная лапа. Оккультисты смеялись, а я в онемении стоял на четвереньках. Я выпил ритуальное вино! Потом на четвереньках я пополз в зал, где увидел большое зеркало в холле, ярко освещенное пламенем позади меня, и посмотрел на свое отражение. Именно тогда я закричал — хотя то, что вырвалось из моего горла, не походило на крик. Ужасный звук был подтверждением того, что показало мне в отражении зеркало. Я выпрыгнул из горящего дома и отдался кошмару.

После Вальпургиевой ночи я не возвращался в дом Мейбл. Не знаю, как добрался до дома. От лагуны до Лос-Анджелеса далеко, но я смог это сделать. Человек не способен так далеко ни убежать, ни проползти на четвереньках. Я мог быть пьян или одурманен этим вином, но я сделал это. Потому что на следующее утро проснулся в своей каморке. Я оказался голым, усталым и потрясенно прочитал в газетах о доме, сгоревшем прошлой ночью в Лагуна-Бич. Но я был в человеческом обличье, и за это цеплялся мой рассудок. Хотел бы я убедить себя, что то вино было обычным.

Я бы смог забыть все, если бы не был таким грязнулей. В последние дни я не делал уборку и не подметал чердак. И жестокий солнечный свет этого утра слишком ясно высветил открытый участок пола, протянувшийся от открытой двери и до моей кровати. Пол без ковра был покрыт пылью, которую недавно потревожили.

От двери к кровати в пыли тянулась цепочка огромных следов; следы вели только внутрь — безошибочно узнаваемые, проклятые, сводящие с ума следы лап гигантского волка!

Я лег на кровать и натянул одеяло на голову.

ДОМ РЕЗНИ

(House of the Hatchet, 1940)

Переводчик неизвестен

Мы с Дейзи развлекались одной из наших обычных ссор. В этот раз сыр-бор разгорелся из-за страхового полиса, но очень быстро все скатилось к уже привычным темам. Каждый из нас знал свои реплики на зубок.

— Что мешает тебе пойти и найти нормальную работу, как у всех прочих, а не торчать целыми днями дома и долбить на этой чертовой машинке?

— Ты знала, чем я зарабатываю на хлеб, когда выходила за меня. А если считаешь, что могла подцепить кого-то получше, то отчего же отказала этому злосчастному интерну, который увивался за тобой? Знаешь, чем он занимается целыми днями? Вместо того, чтобы практиковаться в хирургии, кромсает гамбургеры в забегаловке неподалеку!

— Ох, неужели нужно всегда быть таким саркастичным?! В конце концов, уверена, Джордж был бы гораздо лучшим добытчиком!

— Не сомневаюсь. С его интеллектом только и остается охотиться с дубиной на мамонтов!

— Да что с тобой такое? Откуда у тебя это чувство собственного величия? Считаешь, ты лучше других? Мы практически голодаем, а ты берешь в кредит новую машину, и все лишь затем, чтобы пустить пыль в глаза своим дружкам-киношникам! А в довершение всего — еще и оформляешь на меня дорогущий страховой полис, чтобы похвастаться тем, как заботишься о своей семье! Лучше бы я действительно вышла за Джорджа — он хотя бы приносил домой немного тех гамбургеров, которыми ты его попрекаешь. Или чем я по-твоему должна питаться, копировальной бумагой и старыми печатными лентами?

— Черт возьми, женщина! Что я могу сделать, если эта вещь не продается?! Я рассчитывал получить на нее контракт, но сделка сорвалась. Ты все время твердишь о деньгах, но кто я по-твоему — гусыня, несущая золотые яйца?

— За то время, что валялся дома, симулируя творческие муки, ты и вправду мог бы что-нибудь снести.

— Смешно. Просто обхохотаться. Но знаешь, Дейзи, я несколько устал от твоих второразрядных реплик.

— Это я уже давно заметила. Похоже, ты был бы не прочь сменить партнера, не так ли? Должно быть, тебе больше по нраву блистать остроумием перед Джинн Кори? Или ты думаешь, я не обратила внимания, как ты вился вокруг нее тем вечером, когда мы собирались у Эда? Для того, чтобы прижаться еще ближе, тебе оставалось ее только раздеть!

— А теперь послушай меня — не смей приплетать сюда Джинн!

— Отчего же? Или твоей жене запрещается всуе упоминать имя твоей подружки? Я всегда знала, что ты легкомыслен, но не думала, что зайдешь настолько далеко. Ты уже пел ей о том, как она тебя вдохновляет?

— Проклятье, Дейзи, ты умудряешься извратить любое мое слово…

— Почему ты не застраховал ее тоже? Или у них закончились полисы для двоеженцев?

— Хватит, это уже слишком. Тебе не кажется, что все это не лучший способ начать праздновать годовщину?

— Годовщину?

— Сегодня 18 мая, разве не так?

— Да, 18-е.

— То-то. И хоть ты и сущая мегера, но у меня для тебя кое-что есть.

— Что-то?.. Ох, милый, это ожерелье?!

— Верно. Небольшая компенсация за брак.

— Дорогой. Ты купил его для меня… несмотря на все наши счета и долги.

— Не бери в голову. И прекрати пыхтеть мне в ухо.

— Дорогой. Оно такое красивое. Посмотри.

— Ох, Дейзи. Ну вот что ты наделала? Я совсем позабыл, на чем мы прекратили нашу ссору?

— Наша годовщина. Как это могло вылететь у меня из головы?

— У меня не вылетело. Дейзи.

— Да?

— Я тут подумал. Наверное в душе я все тот же сентиментальный болван, но было бы здорово прыгнуть сейчас в машину и прокатиться по Прентисс Роад.

— Ты имеешь в виду, как в наш медовый месяц?

— Угу.

— Конечно, милый. Отличная идея! Скажи, где ты купил это ожерелье?

Именно так это всегда и происходит. Ничего особенного. Наш с Дейзи ежедневный спарринг. Обычно подобные перепалки помогали нам держать друг друга в тонусе. Но сегодня я чувствовал, что мы несколько перестарались. С небольшими перерывами, ссоры продолжались уже месяц. И я не понимал, в чем причина. Но не удивился бы формулировке «несовместимость характеров», если бы увидел ее в наших документах на развод. Я был сломлен, а Дейзи была стервой. Так что все к тому и шло.

Но у меня имелся четкий план, когда в этот раз я решил исполнить ей подзабытую мелодию любви. Годовщина, ожерелье, путешествие по местам прежних романтических воспоминаний — все это. Мне казалось, я нашел способ хотя бы ненадолго заткнуть Дейзи, не используя для этого кляп.

Она была до слез счастлива, а я мог с полным правом поздравить себя, когда мы забирались в машину, чтобы выехать из Уилшира прямиком по Прентисс Роад. Нам все еще оставалось, что предъявить друг другу, но от каждодневного повторения одних и тех же претензий меня уже попросту мутило. Когда Дейзи бывала в хорошем настроении, она принималась сюсюкать — и это меня всегда поражало, потому что выглядело так, как если бы Борис Карлофф взялся исполнить роль в духе Каспера Милкветоста.

Но пока мы оба были счастливы. И я даже попытался убедить себя, что все вновь, как в старые времена; и на самом деле мы лишь двое юнцов, скрывшихся ото всех в своем безумном побеге. Дейзи «свалила» из салона красоты, а я продал литературному агентству свой первый сценарий, и мы катим в Валос, чтобы пожениться. Тогда стояла такая же весенняя погода, дорога так же легко стелилась под колеса, и Дейзи точно так же прижималась ко мне.

Но на самом деле все изменилось. Дейзи больше не была той девчонкой. И пусть на ее лице еще не появилось морщин, зато в голосе все чаще прорезалась вполне женская сварливость. Она не набрала лишнего веса, но в достатке набралась поводов для новых и новых ссор. Я тоже стал другим. Первые несколько сценариев, проданных для радио, дали мне неплохой разгон; я свел знакомства с большими шишками, и чтобы оставаться в их кругу, мне требовалось идти на определенные расходы. Проблемы с деньгами начались лишь недавно, счета неумолимо накапливались, но каждый раз, когда я пытался раздобыть какую-нибудь работу, Дейзи напускалась на меня с очередными претензиями. Зачем ты купил новую машину? Почему мы так много платим за жилье? Кто просил тебя оплачивать такую дорогую страховку?

Для чего тебе три выходных костюма?

Так что я купил ей ожерелье, и теперь она хотя бы ненадолго замолкнет. Вот вам пример женской логики.

Я же решил, что пусть только на сегодня, но позабуду обо всех неоплаченных счетах, вечных придирках Дейзи, и даже о Джинн — впрочем, как раз последнее будет ой как не просто. Спокойная, имевшая неплохой собственный доход, Джинн, как и я, считала сюсюканье глупым.

Мы катили по Прентисс Роад знакомым маршрутом. Прервав поток мыслей, я пытался поймать настроение. Что до Дейзи, то она уже была счастлива, и в этом не оставалось никаких сомнений. Собрав вещей на одну ночь, мы оба, не сговариваясь, знали, что проведем ее в гостинице в Валосе, так же, как сделали это в наш медовый месяц три года назад.

Три года скуки, ссор и уныния.

Но я не хотел забивать этим голову. Лучше уж думать о светлых кудряшках Дейзи, прелестно светящихся в лучах полуденного солнца, или зеленных холмах, делающих то же самое в тех же самых лучах. Снова была весна, как три года назад, и казалось, вся жизнь вновь лежала перед нами — прямо на этой бетонной дороге, петляющей между холмов, и влекущей к неизвестным, скрытым за горизонтом высотам.

Так мы и ехали, погрузившись в безмятежность. Дейзи то и дело тыкала пальчиком в мелькавшие по сторонам вывески, а я кивал, хмыкал или отвечал «Угу». Мы провели в дороге уже четыре часа, так что мне давно хотелось остановиться и размять ноги, и вскоре для этого нашелся отличный повод. Огромную вывеску трудно было не заметить. Я не смог бы сделать этого, даже если захотел, потому что Дейзи заверещала мне прямо в ухо:

— Ой, милый, смотри!

РИСКНЕТЕ УВИДЕТЬ? ДОМ УЖАСА

Торопитесь посетить подлинный дом с привидениями

И чуть ниже, более мелкими буквами.

Посетите особняк Клувы. Загляните в Проклятую комнату — узрите настоящее орудие Безумного Убийства!

СПОСОБНО ЛИ ЗЛО ВЕРНУТЬСЯ СНОВА?

Станьте гостем ДОМА УЖАСА, единственного подлинного места из всех существующих.

Цена билета — 25 центов.

Само собой, я не мог прочитать это, когда проносился мимо на скорости в 60 миль в час. После того, как Дейзи стиснула мне плечо, я остановился неподалеку, и тем временем пока она изучала плакат, принялся разглядывать большое, каркасное здание. Оно ничем не отличалось от дюжины прочих, виденных нами за время пути, и относилось к классическому типу домов, населенных всяческими «мудрецами», «медиумами» и прочими «парапсихологами». Шарлатанами того сорта, которые кормятся за счет туристов. Но хозяин этого дома, по крайней мере, проявил выдумку, предлагая кое-что новенькое. Примерно так я размышлял.

Тем временем Дейзи, вполне очевидно, успела подумать куда как о большем.

— Ох, дорогой, давай туда заглянем.

— Что?!

— От этой езды у меня все затекло. И я очень проголодалась, а у них могут быть хот-доги.

Собственно, в этом вся Дейзи. Дейзи-садистка. Дейзи — любительница ужасов. Ей ни на минуту не удалось меня одурачить. Я слишком хорошо знал вкусы своей благоверной. Страх для нее — как наркотик. О чем говорить, если за завтраком на следующее утро после нашей свадьбы она принялась вслух зачитывать детали какого-то очередного хладнокровного убийства? Она постоянно раскидывала по дому журналы со страшилками. И вскоре начала пытаться втянуть в это меня. Но у ее увлечения имелась еще одна раздражающая сторона — стоило мне закрыть глаза, как я тут же слышал в голове ее бормочущий, наполненный возбуждением голос, вещающий об очередных похождениях Кливлендского расчленителя или обстоятельствах кровожадного убийства.

По всей видимости, вкус моей жены не могла смутить никакая, пусть самая очевидная пошлость. Даже эта полуразвалившаяся хибара, в свои лучшие годы мало отличимая от хлева, — обычная, украшенная крикливой вывеской дыра — манила ее. И причиной тому были два слова: «Дом с привидениями». Возможно, именно это ждет наш брак. И я буду радовать Дэйзи, гоняясь за ней в черной маске вокруг дома, мурлыча под нос, как простуженный Бела Лугоши, и то и дело поглаживая ее лезвием топора.

Пытаясь хотя бы отчасти передать пафос своих размышлений, я произнес:

— Что за блажь?

Но это была заранее проигранная битва. Дейзи уже открывала дверь машины. На ее лице, причудливо искривив губы, расцвела улыбка. Похожую улыбку я видел на лице жены всякий раз, когда она читала очередную сводку свежих убийств. И в том, как изгибался ее рот, было что-то неприятное, напоминающее голодное и хищное выражение морды кошки за мгновение до того, как та кинется на малиновку.

Но что с того? В конце концов, у нас был второй медовый месяц, и сейчас не время портить то, что я едва успел исправить. Потратим полчаса здесь, а после отправимся в Валос.

— Ну же!

Вынырнув из размышлений, я обнаружил, что Дейзи одолела уже половину пути до крыльца. Заперев машину, я бросил ключи в карман и успел нагнать жену прежде, чем она дошла до двери. Во второй половине дня стало пасмурно, и на солнце набежали облака. Дейзи нетерпеливо постучала. В лучших традициях «до-мов-с-привидениями», последовала драматическая пауза, и лишь затем дверь медленно открылась. Можно было ожидать, что вслед за этим наружу выглянет зловещее, украшенное гадкой усмешкой лицо. Без сомнения, Дейзи предвкушала что-то в этом роде.

Но вместо ожидаемого получила В. К. Филдса.

Ну, или почти. Нос человека был немного короче и не такой красный. Щеки тоже худее, однако и костюм, и прищур, и двойной подбородок соответствовали традиции. А более же всего соответствовал ей голос «истинного джентльмена».

— Ох. Заходите, заходите. Рад приветствовать вас в особняке Клувы. — Движением сигары он пригласил нас войти. — Двадцать пять центов, прошу вас. Большое спасибо.

В холле было темно. Действительно темно, да к тому же повсюду витал противный затхлый запах, однако я готов был биться об заклад, что на самом деле дом не одержим никем, кроме тараканов. Наш комичный друг мог бы попытаться переубедить меня, но, в конце концов, это было представление для Дейзи.

— Слегка поздновато, но думаю, нам хватит времени провести экскурсию. Вы не успели совсем немного — буквально пятнадцать минут назад я отпустил большую группу из Сан-Диего. Они приехали специально, чтобы осмотреть особняк Клувы, так что заверяю вас, вы не зря потратите свои деньги.

Отлично, приятель, давай-ка поменьше заверений и побольше дела. Выпускай своих зомби, встряхни хорошенько мою женушку, и мы двинем дальше.

— Но чей призрак живет в этом доме и откуда он здесь появился? — спросила Дейзи.

Как обычно, мастер оригинальных вопросов. Подобное остроумие вполне в ее духе. Просто-таки полна сюрпризов.

— Видите ли, леди. Мне часто задают этот вопрос, и я всегда с охотой берусь на него ответить. Этот дом построил Иван Клува — не знаю, помните ли вы его? — русский режиссер, который перебрался сюда в 20-х, в славные дни немого кино, вскоре после того, как Демилль добился первого успеха со своими постановочными картинами. Клува был «эпической» личностью. Получить контракт здесь ему позволила хорошая репутация в Европе. Он выстроил этот дом и обосновался в нем вместе с женой. В голливудской колонии было не так много тех, кто помнил его имя. По большому счету, за душой у него не было ни одного фильма.

Поэтому первое, что он сделал по приезде — спутался с множеством иностранных культов. Таким способом он хотел напомнить о себе. В Голливуде в ту пору водилось вдоволь странных личностей. Дикие вечеринки, наркотики, скандалы всех сортов и кое-что из того, о чем не принято говорить при посторонних. Он связался с сектой дьяволопоклонников — не тех, что обретаются в нескольких кварталах отсюда, а настоящих.

Мне думается, на этой почве он слегка повредился рассудком. Потому что в одну ночь, после некоторых приготовлений, убил свою жену. Он расположил ее в верхней комнате, на некоем подобии алтаря. Взял топор и отрубил голову. И с тех пор его никто не видел. Полиция нагрянула в дом лишь двумя днями позже. Они, само собой, обнаружили тело, но так и не смогли установить, куда скрылся Клува.

Может быть, он выбросился из окна в расположенное позади дома ущелье. Может быть — мне доводилось слышать и такие истории — он убил жену в качестве своего рода жертвоприношения, чтобы суметь перенестись. Некоторые из членов секты подверглись допросу, и они рассказали множество диких историй о свершаемых ими обрядах, а так же о сущностях, которые обещали своим последователям награды за человеческие жертвоприношения. Одной из таких наград была возможность перенестись с Земли. Понимаю, это звучит достаточно безумно, однако при обыске полицейские обнаружили пугающую статую, укрытую втайне от чужих глаз в расположенной за алтарем нише. Кроме того, они сожгли множество отвратительных вещей и книг, обнаруженных в особняке. После чего дьявольская секта была изгнана из Калифорнии.

Когда вся эта нездоровая чепуха скатилась в невозможную банальщину, я поморщился. Несмотря на то, что сейчас я лишь второразрядный сочинитель гэгов, даже мне хватило бы фантазии с ходу придумать гораздо лучшую историю, чем этот выдаваемый за чистую монету бред, и обыграть ее с большим мастерством, нежели, несмотря на ежедневную практику, это вышло у нашего сказителя. Слишком вяло, слишком скучно, слишком неправдоподобно. Все это звучало, как худшая «страшная история» в мире.

Если только.

Вдруг меня осенило. А что, если эта история действительно была правдивой? Может быть, в этом все дело? В конце концов, если подумать, в рассказе не было ничего сверхъестественного. Всего лишь помешавшийся русский, который зарубил свою жену. Такое случалось не однажды, психиатрическая практика полна подобных записей. И почему бы нет? После чего наш комический друг честно приобрел дом, состряпал историю о призраках и теперь зарабатывает на этом денежки.

Похоже, моя догадка оказалась верна, потому что тут старый зануда опять забубнил:

— С тех пор, мои друзья, особняк Клува долгое время стоял заброшенным и необитаемым. Хотя, один обитатель у него все же был. В нем поселился призрак. Да-да, призрак миссис Клува — Женщина в белом.

Ха! И всегда это Женщина в Белом. Почему бы, например, не в Розовом, или Зеленом? Звучало как название дешевой пьески. Отчего выглядело вдвойне забавнее, когда толстяк попытался для пущего эффекта понизить голос.

— Каждую ночь по верхнему коридору она приходит в комнату убийства. Ее рассеченное горло сияет в лунном свете, когда она вновь опускает голову на испятнанный кровью жертвенный камень, делает последний вздох и с криком страдания растворяется в холодном воздухе.

Ты хотел сказать, в горячем воздухе, приятель.

— Ох, — произнесла Дейзи. — Неужели это правда?

— Как я говорил, дом долгие годы был заброшен. Но случалось, что внутрь вламывались бродяги. Они рассчитывали провести здесь ночь, но оставались несколько дольше. Потому как наутро их всегда находили в одном и том же месте — обезглавленными на алтарном камне.

Я хотел было воскликнуть: «Да неужели?!» — но моя лучшая часть все же взяла вверх. Дейзи же, едва ли не высунув язык от восторга, искренне наслаждалась происходящим.

— Вскоре уже никто не забредал сюда. Даже бездомные перестали привечать это место. Владельцы отчаялись его продать. Но затем дом арендовал я. Мне показалось, что его история должна привлечь посетителей — откровенно говоря, это был чистой коммерческий расчет, ведь я деловой человек.

Да что ты говоришь, дружище. Лично мне кажется, что ты редкое трепло.

— А теперь, вам, наверное, не терпится увидеть место убийства? Следуйте за мной, пожалуйста. Вверх по лестнице, прямо вот сюда. Я сохранил все в точности, как было, и уверен, вам будет любопытно взглянуть.

Пока мы поднимались по темной лестнице, Дейзи меня ущипнула.

— Сладенький, ты взволнован?

Мне совсем не нравится, когда меня называют «сладеньким». А мысль о том, что Дейзи находит нечто «волнительное» в разыгрываемом перед нами нелепом фарсе казалась мне почти тошнотворной. В тот момент мне хотелось прикончить ее собственными руками — возможно, в свое время Клува испытывал нечто подобное.

Под скрип лестницы, при мрачном, с трудом пробивающемся сквозь пыльное окно свете, мы двигались по темному коридору за нашим ковыляющим вожатым. Раскачивая стены дома, снаружи завывал ветер.

Дейзи нервно захихикала. Во время фильмов ужасов, наблюдая за тем, как чудовище входит в комнату к спящей девушке, она всегда крутила мою запонку. Что-то похожее происходило с ней и сейчас — нечто вроде легкой истерики.

Что же до меня, то я был взволнован не больше, чем чучело рыбы на стене ломбарда.

Псевдо-Филдс открыл дверь в конце коридора и принялся возиться внутри. Мгновением позже он зажег свечу и пригласил нас войти. Стоит признать, эта комната выглядела немного лучше. Тут явно приложили фантазию. Свеча эффектно рассеивала окружающий мрак, рождая тени и заставляя их расползаться по углам.

— Ну вот, мы и на месте, — прошептал он.

И мы действительно были на месте.

Я не медиум, и даже не обладаю бурным воображением. Но когда я зашел в комнату, я вдруг понял, в ней все по-настоящему. Это не обман. В воздухе разило убийством. Тени властвовали в этом царстве смерти. Здесь было холодно, словно в склепе. Свеча высветила большую кровать в углу, затем свет сдвинулся к центру и открыл взгляду чудовищный предмет. Жертвенный камень.

Он представлял собой нечто вроде алтаря. За ним в стене располагалась ниша, и я почти вообразил статую, что некогда ее занимала. Как именно она выглядела? Перевернутая и распятая летучая мышь? Кажется, сатанисты использует что-то похожее. Или какой-то другой, гораздо более пугающий идол? Полиция уничтожила ее, но камень все еще был здесь, и в свете свечи я различил на нем пятна. Они потеками спускались по внешней стороне.

Дейзи придвинулась ко мне ближе, и я почувствовал, что она дрожит.

Комната Клувы. Мужчина с топором, удерживающий на камне дико испуганную женщину; в его глазах пылает безумие, а рука все крепче сжимает топор.

— Это произошло здесь. В ночь двенадцатого января тысяча девятьсот двадцать четвертого года Иван Клува убил свою жену этим.

Стоя в дверях, толстяк бубнил наизусть заученные слова. Но по какой-то неведомой причине, я ловил каждый его звук. Здесь, в этой комнате, все, что он говорил, обретало плоть. Мужчина, его жена и убийство. Смерть это лишь слово, которое ты каждый день читаешь в газете, но приходит день, и оно становится явью, пугающей явью. Его нашептывают черви, прокладывая путь внутри твоих ушей. Убийство это тоже только слово. Оно обладает могуществом смерти, и тот, кто овладеет этим могуществом, становится подобен богу. Убийцы равны богам. Они способны забирать жизни. Есть что-то вселенски отвратительное в этой мысли. Краткая вспышка пьяной ярости; порыв гнева; безумие рукопашной схватки; несчастный случай; автокатастрофа — все это части жизни. Но человек, любой человек, который живет с мыслью о смерти; кто продумывает и тщательно планирует хладнокровное убийство.

Сидит здесь за ужином, смотрит на жену и говорит:

— Полночь. Тебе осталось жить пять часов, моя дорогая. Всего пять часов. Никто этого не знает. Не знают твои друзья. Не знаешь ты сама. Только я — я один знаю. Я и Смерть. Я и есть Смерть. Да. Для тебя. Я обездвижу твое тело и разум. Стану твоим хозяином и повелителем. Ты родилась и прожила свою жизнь лишь для этого короткого мгновения моего превосходства. Я управляю твоей судьбой. Ты существуешь лишь затем, чтобы я мог тебя убить.

Да, это отвратительно. Этот камень, и этот топор.

— Поднимись наверх, дорогая.

И за этими словами в его мыслях прячется насмешка. По темной лестнице в темную комнату, где ожидают топор и алтарь.

Я удивился бы, если он ее ненавидел. Нет, мне кажется, нисколько. Если история правдива, он принес ее в жертву ради своей выгода. Она просто оказалось для этого наиболее удобной и подходящей. Должно быть, его кровь была холодна, как вода под шапками вечной мерзлоты.

И вот комната, где все произошло. Я мог почувствовать здесь его, и точно так же я чувствовал ее.

Да, это даже забавно. Сейчас я чувствовал ее. Не как нечто материальное и осязаемое, но как некую силу. Что-то, что прожигает взглядом спину, но исчезает, едва обернешься. Что-то прячущееся в глубине теней, сокрытое внутри жертвенного камня. Плененный дух.

— Здесь я умерла. Здесь окончилась моя жизнь. Одна минута. Вот я жива и ни о чем не подозреваю. А вот я уже низвергнута в предельный ужас Смерти. Клинок топора прошел сквозь мое наполненное жизнью горло и отсек ее от меня. Теперь я лишь жду. Жду кого угодно, потому что у меня не осталось других желаний, кроме мести. Я не личность и не дух. Я просто сила — та сила, что была создана, когда жизнь покинула мое перерубленное горло. И лишь одно чувство наполняет меня с момента смерти, чувство всеобъемлющей, космической ненависти. Ненависти к внезапной несправедливости того, что со мной произошло. И когда я умерла, родилась эта сила. Она — это все, что после меня осталось. Ненависть. Сейчас я жду, но придет время, когда я смогу дать ненависти выход. Убивая, я чувствую, как ненависть растет во мне, обретает плоть и крепнет. И на короткое мгновение вместе с ней расту, обретаю плоть и крепну я. Могу вновь ощутить себя настоящей, хотя бы ненадолго примерить одежды жизни. Лишь окружая себя ненавистью, я могу выживать в смерти. И вот я крадусь, крадусь здесь в комнате. Останьтесь подольше, и я вернусь. Найду ваше горло, ударю по нему клинком и вновь ощущу экстаз реальности.

Старый зануда продолжал раскручивать историю, но, погруженный в собственные мысли, я не слушал его. Неожиданно что-то сверкнуло в его руках, застыв неподвижной тенью в свете свечи.

Топор.

Я почувствовал еще прежде, чем услышал, как Дейзи выдохнула:

— Оооох!

Опустив взгляд, я увидел два голубых зеркала ужаса, в которые превратились ее глаза. Если даже я вдоволь заморочил себе голову, то можно было представить, что успела навыдумывать она. Старикан продолжал вещать, при этом поигрывая в руках топором, чья отточенная до остроты лезвия кромка полностью приковала к себе мой взгляд и мысли. Все вокруг перестало существовать, когда я смотрел на этот символ Смерти. Вот она, единственная причина всего произошедшего — не безумный мужчина, и не несчастная женщина, но топор. Орудие, несущее забвение. В тот момент мне казалось, что ничто в мире не сравнится с ним по величию: ни разум, ни власть, ни любовь, ни даже ненависть.

Мужчина опустил топор на пол, и я перевел взгляд, ища глазами Дейзи, вернее что угодно, лишь бы прогнать из сознания этот притягивающий образ и рождаемые им черные мысли. И тут я увидел лицо своей жены — по выражению застывшего ужаса оно напоминало маску Горгоны.

Она начала оседать на пол, но я успел ее подхватить. Толстяк наблюдал эту сцену с искренним изумлением.

— Моей жене дурно, — сказал я.

В ответ он принялся моргать. И проделал это не один десяток раз. При этом выглядел даже отчасти польщенным, по всей видимости, записав случившееся на счет мастерски рассказанной истории.

Что ж, очевидно планы менялись. Теперь мы вряд ли успеем добраться до Валоса даже к вечеру.

— В доме есть место, куда ее можно положить? — спросил я. — Только не в этой комнате.

— В спальне моей жены. Она дальше по коридору.

Жены? Да неужели? Как там говорил этот мошенник — никто не остается здесь после темноты?

Но сейчас было не время цепляться к мелочам. Я вынес Дейзи из комнаты и, растирая ладони, перенес, куда указал хозяин.

— Может, мне стоит позвать жену, чтобы она позаботилось о ней? — проявив внезапную чуткость, спросил он.

— Не нужно. Я управлюсь сам. Обычное дело — истерика, не в первой. Ей просто необходимо немного отдохнуть.

Он убрел прочь по коридору, а я, чертыхаясь, опустился на стул. Проклятая баба, это вполне в ее духе! Но делать нечего. В конце концов, Дейзи хотя бы молчала. И я решил дать ей поспать.

Двигаясь наощупь, я начал спускаться по лестнице. Но одолел лишь половину пути, когда по крыше забарабанила тяжелая дробь. Это могло обозначать лишь одно — погода Западного побережья решила в очередной раз проявить свой дурной характер. Весьма мило, подумал я, когда тьма снаружи поглотила последние остатки света.

Классический набор дешевой мелодрамы. Сколько раз я сам видел такое в кино. Молодая пара, запертая грозой в доме с привидениями. Загадочный хозяин. (Наш, пока что, с трудом претендовал на это звание, но кто знает, как повернется дело?) Проклятая комната. Лишившаяся чувств девушка, беззащитная и оставленная в спальне одна. И тут, в тройном слое грима, входит Борис Карлофф. «Гррррр», — говорит Борис. «Аааааааааа», — отзывается девушка. «Что такое?» — вскрикивает снизу инспектор Простофиля. Начинается погоня. «Бах! Бах!» Борис Карлофф вываливается в чердачный лаз. Девушка близка к ужасу. Герой близок к девушке. Золотой стандарт жанра.

Мне казалось, я ловко переиначил всю ситуацию на бурлескный лад. Однако, спустившись вниз, понял, что этим лишь попытался укрыться от одолевавших меня мыслей. Что-то темное и холодное пыталось проникнуть в мой разум, а я стремился уберечься от этого. Что-то связанное с Иваном Клувой, его женой и топором. Предположим, здесь действительно были привидения, а Дейзи лежала сейчас там одна и…

— Яйца с ветчиной?

Что за…

Я развернулся на месте. Передо мной стоял толстяк-хозяин.

— Я говорю, не желаете ли вы яичницы с ветчиной? Кажется, погода испортилась надолго, и коль уж ваша супруга отдыхает, нет ли у вас желания присоединиться ко мне и моей жене за ужином?

Я готов был его расцеловать.

Мы прошли в заднюю часть дома. Жена владельца, как можно было ожидать, оказалось уже не молодой, скромно одетой женщиной. Место, где мы расположились, выглядело уютным; несколько смежных комнат были объединены в нечто, наподобие отдельной квартиры. Осматриваясь вокруг, я начал даже понемногу проникаться уважением к хозяину, потому как, при недостатке финансов, ему удалось вполне неплохо устроиться. К тому же, его жена великолепно готовила.

На улице грохотал ливень. И я был счастлив, что нахожусь внутри, в тепле и при свете, а не посреди окружившего дом буйства стихии. Миссис Кинан — а толстяк отрекомендовался как Гомер Кинан — предложила мне отнести немного бренди Дейзи наверх. Я запротестовал, но мистер Кинан, навострив уши, поддержал идею, выразив мысль, что мы и сами могли бы выпить понемногу. «Немного» оказалось полугаллонным кувшином отличнейшего персикового бренди, и мы наполнили наши стаканы. Дожидаясь, пока ужин будет готов, мы наполнили их снова. А потом еще раз. Выпивке удалось прогнать мучившие меня темные мысли, или почти удалось. И все же, пытаясь развеять их окончательно, я втянул Кинана в разговор, решив, что лучше унылая беседа, чем унылые, проедающие рассудок размышления.

— После того, как карнавал свернулся, я вышел из игры. Провернул последнее дельце в Тиа и смылся, потому что моей миссис надоело скитаться и захотелось где-нибудь осесть. В любом случае, палаточный бизнес в этой стране доживает последние деньки. В общем, как уже говорил, по старым временам я знал одного малого — Фейнгербер ему имя — он-то и показал мне этот дом. Конечно, Иван Клува действительно жил тут и действительно зарубил свою жену. Алтарь и топор тоже настоящие, я получил разрешение их сохранить. Так что здесь вроде музея. Но вся эта история с призраком — чистой воды выдумка. Замануха, если хотите. Хотя и неплохо сыгранная. Случалось, в некоторые выходные мы работали по десять часов без передыху. Да, были денечки! Как насчет еще тяпнуть этой бормотухи? Хорошая штука. Я покупаю ее у мексикашек, которые живут чуть выше по дороге.

Пламя. Пламя бушевало в моей крови. Что значит, история про призрака — выдумка? Стоило мне лишь зайти в ту комнату, как я ощутил запах убийства. Я чувствовал ЕГО мысли. А после почувствовал и ЕЁ. Ненависть просто-таки наполняла помещение, и если это был не призрак, то что же? Что породило захватившие мою голову черные мысли? Мысли о топоре, ненависти и лежащей наверху беззащитной Дейзи. Пламя опьянения горело в моей голове. Но пока было еще недостаточно сильным. И я все равно продолжал думать о Дейзи; испуганный, охваченный странной дрожью, я не мог больше ждать. Представляя ее одну, там наверху, окруженную бурей, рядом с комнатой, где произошло убийство — я знал, мне нужно подняться к ней.

Как полоумный, пробормотав что-то о том, что мне нужно приглядеть за женой, я встал и направился в темноте к лестнице. Дрожь не покидала меня до тех пор, пока я не вошел в комнату, где она спала, и не увидел, как спокойна и безмятежна она в своем сне. Дейзи даже улыбалась. Ничто не беспокоило ее. Ни призраки, ни страшные орудия убийства. Наблюдая за ней, я вдруг почувствовал всю нелепость ситуации, но мне потребовалось еще некоторое время, прежде чем я вновь полностью овладел собой.

На обратном пути выпивка внезапно ударила мне в голову, и я моментально опьянел. Дурные мысли разом покинули сознание, после чего пришло облегчение.

Тем временем Кинан не давал моему стакану высохнуть, и когда я проглотил уже налитое, быстро среагировал и наполнил его вновь. Удобно расположившись, мы устроили настоящий праздник трепа.

Словно раскрученный ветром флюгер, я никак не мог остановиться на определенной теме. Все перемешалось в моем рассказе. Я излагал историю своей жизни. Говорил о неудачных писательских делах; о нашем с Дейзи романе.

Я излился в самой настоящей исповеди, выдав все подчистую. Про неудавшийся брак, наши ежедневные ссоры, бесконечные придирки от Дейзи. О том, как она цеплялась ко всему, чего не коснись: машине, страховке, Джинн Кори. О ее раздражающих привычках. После чего, наконец, добрался до нашего путешествия. Я хотел объяснить про второй медовый месяц, но тут какое-то чутье заставило меня заткнуться.

Между тем Кинан слушал меня с видом умудренного жизнью человека, но в итоге сам не удержался вставить несколько замечаний по поводу странностей уже его супруги. Мой рассказ о нездоровой любви Дейзи ко всему пугающему напомнил ему, как он, в противоположность, уличил собственную жену в чрезмерной робости. Это открылось после того, как он рассказал ей, что история с привидением — всего лишь выдумка, но даже несмотря на это она опасалась в одиночестве после полуночи подниматься на второй этаж и проходить мимо проклятой комнаты.

В ответ на его замечание миссис Кинан возмутилась и принялась все отрицать. Она уверяла, что может подняться вверх в любое время. В совершенно любое время.

— Как насчет сейчас? Отчего бы тебе не взять и не отнести лежащей наверху бедняжке кружку кофе? — голос Кинана прозвучал так, будто бы он отправлял Красную Шапочку навестить больную бабушку.

— Не стоит труда, — заверил его я. — Дождь стихает. Скоро Дейзи проснется. И мы продолжим наше путешествие в Валос.

— Думаете, я струсила? — спросила миссис Кинан, уже взявшись за кофейник. Руки ее дрожали, но она все же справилась.

— Вовсе нет…

— Вы, мужчины, вечно толкуете глупости о своих женах. Я докажу вам!

Она взяла кружку, красноречиво оттопырила свой зад, минуя Кинана, и скрылась в темноте прихожей.

Тут меня хорошенько встряхнуло, и я вмиг протрезвел.

— Кинан, — прошептал я.

— Штотакое?

— Кинан, мы должны ее остановить!

— Чего ради?

— Вы когда-нибудь сами поднимались наверх ночью?

— Кнешно нет. Накйчерт мне это. Ни разу.

— Так откуда вы знаете, что история про призрака — выдумка? — я говорил быстро. Очень быстро.

— Што?

— Я говорю, возможно, он действительно существует.

— Да ну, бросьте!

— Кинан, послушайте же. Я почувствовал что-то, когда мы были наверху. Вы живете здесь и не обращаете внимания, но я отчетливо ощутил это. Женская ненависть, Кинан! — я уже почти кричал.

Сграбастав из кресла, я силой вытолкал старика в прихожую. Я хотел остановить ее, потому что был чертовски напуган.

— Та комната наполнена предчувствием зла, — пытался объяснить я то, что ощутил в мыслях мертвой женщины, для которой смерть стала сюрпризом и которая оставила после себя лишь силу ненависти. Ненависти бестелесной, но пылающей единственным желанием — овладеть орудием собственного убийства и принести месть.

— Остановите свою жену, Кинан! — закричал я. — Остановите ее!

— А как насчет вашей жены? — хихикнул старик. — Кроме того, — произнес он, косясь на меня с усмешкой, — я скажу вам кое-что, в чем не признавался никому. Все это ложь.

Он хрипло откашлялся, после чего продолжил.

— Не только история про привидение. Но и прочее. Не было никакого Ивана Клувы и его жены. Не было убийства. А алтарь — всего лишь камень с бойни. Топор купил я. Ни убийства, ни призраков — нечего бояться. Просто хорошая шутка, которая приносит немного денег. Все выдумка!

— Не может быть! — закричал я, и черные мысли вновь вцепились в мой разум. Я пытался затащить старика на лестницу, понимая, что уже поздно, но еще надеясь что-то сделать, когда.

Раздался крик.

Я слышал, он доносился из комнаты в конце коридора. Чуть позже крик прозвучал вновь, уже на вершине лестницы, и в этот раз перешел в бульканье. Тьма наверху качнулась, от нее отделился силуэт. И следом что-то скатилось по лестнице: бам, бам, бам. Звук был похож на удары резинового мяча. Но это был не мяч — перед нами лежала женщина. Мертвая женщина, в разрубленной шее которой все еще торчало орудие ее убийства.

Увидев это, мне захотелось немедленно развернуться и броситься прочь, но нечто, засевшее в моем мозгу, не позволило. Вместо этого я лишь замер, наблюдая за тем, как Кинан в ужасе смотрит на мертвое тело своей жены. Из моего рта сам собой посыпался лепет:

— Я ненавидел ее… вы просто не понимаете, все эти бессчетные маленькие придирки… к тому же, Джинн ждала… она была застрахована… если бы это случилось в Валосе, никто бы не узнал… как несчастный случай, только лучше.

— В этом доме нет призраков, — пробормотал Кинан. Он даже не слушал меня. — Нет тут никаких призраков!

Я уставился на перерубленное горло.

— Когда я увидел топор, а Дейзи стало плохо, мне и пришла эта мысль. Сперва напоить вас, а потом вынести ее наружу, так что вы бы ничего не узнали.

— Что ее убило? — прошептал он. — Здесь нет привидений!

Я вновь подумал о своей теории про женскую ненависть и жажду мести, что сильнее смерти. О той силе, что взяла топор и расправилась с миссис Кинан, хладнокровно наблюдая, как та падает вниз. Чувствуя, как насмешливая песенка в моем мозгу становиться все громче, принуждая меня говорить, я поднял глаза в темноту.

— Теперь здесь есть призрак, — прошептал я. — Видите ли, когда я поднимался к Дейзи второй раз, то зарубил ее этим самым топором.

ЧУДОВИЩЕ У КРАСАВИЦЫ

(Beauty's Beast, 1941)

Перевод К. Луковкина

Мы с Пег напоминали братьев Смит — только были лучше, потому что ни у кого из нас не было бороды. Мы настолько расходились во мнениях, что стали неотразимой парой. Конечно, Пег всегда позволяла мне доминировать, если я делал то, что она мне говорила. И когда она пригласила меня на обед к Леонарду Меррилу, которого терпеть не могу, я, естественно, поспорил и согласился.

Итак, мы шли по улице, потому что Пег была девушкой спортивной, а я предпочитал такси. Я шел быстро, а Пег медлила, поэтому она первая заметила это место.

— Смотри, какой милый щенок! — воскликнула она. Мой взгляд быстро скользнул по окружающим фонарным столбам.

— Нет, вон там, в окне.

Пег подвела меня к оконному стеклу заведения, которое я принял за зоомагазин Марду. Конечно, в окне был обычный черно-белый щенок, сидящий на корточках в опилках, и Пег начала издавать те отвратительные звуки, которые женщины всегда издают, сталкиваясь со щенками, детьми или Тайроном Пауэром.

Не люблю собак, и это еще мягко сказано. Если бы я погиб в альпийском снегу, а какой-нибудь сенбернар подбежал бы ко мне с бутылкой бренди под шеей, я мог бы обнять его в знак благодарности, но уверен, что пес укусил бы меня за ногу.

Почему-то мне никогда не верилось, что собака — лучший друг человека; знаю по крайней мере троих людей, которые стоят выше любой собаки. После того, как Пег перестала сюсюкать над этой собачонкой, я сказал ей об этом, добавив, что если мы застрянем здесь, то опоздаем на вечеринку.

— О, давай зайдем внутрь и осмотримся, — возразила она.

Пег всегда была покладистой.

— Я не люблю животных, — мягко сказал я. — На самом деле я бы не сунулся в это вонючее заведение, даже чтобы поглядеть на Кинг-Конга в купальнике. Терпеть не могу муравьедов, динго, эму, панд, яков, антилоп, оцелотов, стенбоков, дюгоней и лосей.

— Мой дядюшка лось, — сказала Пег.

— А ты, моя дорогая, лошадиная шея, — пробормотал я, следуя за Пегги в зоомагазин в ответ на очаровательный рывок за лацкан, сорвавший пуговицу.

— Мне просто необходим этот щенок, — лепетала она. — Он такой милый, и я могла бы купить ему маленькое красное одеяло с его именем, а ты мог бы гулять с ним по кварталу каждую ночь.

Да, сестричка, но я также могу и упасть замертво, только это вредно для моего здоровья. Как и зоомагазин. Откровенно говоря, там воняло.

— Пойдем, Пег, у нас мало времени, — сказал я, оглядывая грязные, заставленные клетками стены в внезапном приступе клаустрофобии и боязни животных.

— Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?

— Да, вы можете открыть окно и проветрить это заведение. Только у вас такой вид, будто вы сами родом из дыры вроде Калькутты, мистер.

Он и был оттуда. Высокий худощавый мужчина, стоявший за прилавком, явно не был белым. Смуглое заостренное лицо уроженца Ост-Индии, а в голосе слышался гнусавый выговор. Откровенно говоря, тогда он не произвел на меня впечатления. Только потом, подумав, я понял, что он двигался, как пантера; что в своем зоомагазине он напоминал зверя в джунглях. Спокойный, быстрый, гибкий, с тлеющими глазами, он стоял передо мной.

— Этот щенок в окне… — начала Пег.

Высокий смуглый мужчина бросил на нее быстрый взгляд. Не знаю точно, что это означало, но Пег заткнулась. Я решил как-нибудь поболтать с ним наедине и выяснить, как он это проделал. Затем худощавый повернулся ко мне.

— Возможно, сначала вы захотите немного осмотреться. У меня здесь много домашних животных, и я думаю, что молодая леди могла бы найти что-то более интересное. Не так ли?

Я могу сказать, как он на меня посмотрел. Это был взгляд, который не терпел возражений. Не могу этого объяснить. Может, Дейл Карнеги и смог бы, но у меня такое чувство, что этот индус владел такими знаниями, о каких Карнеги и не мечтал. Его выделяла не индивидуальность продавца, а властная аура.

— Вы нам покажете? — услышал я свой голос.

— Но как же щенок, — запричитала Пег.

— Сюда.

Я подтолкнул Пег, чтобы она следовала за темноволосым хозяином магазина. С моей стороны это была маленькая уловка. Я не хотел, чтобы Пегги завела этого щенка, не хотел надевать на него красное одеяло и каждый вечер гулять с ним по кварталу. Черт возьми, нет! Если бы ее можно было уговорить купить попугая, золотую рыбку или даже гориллу, я бы не возражал. Но не собирался проводить вечера, глядя на уличные деревья. Да, насчет того, что этот парень тут командовал? Мы шли между длинными рядами клеток, и я с любопытством рассматривал обитателей. Там были собаки, много собак. Китайские чау-чау, комнатные собачки, пекинесы; экзотические маленькие существа с удивительно яркими глазами. Это было забавно. Не было распространенных западных пород.

— Импортные? — спросил я.

— Да, сэр. Все импортные. Я привез их с Востока. Прекрасная кровь. Одни из лучших, сэр.

Еще там были клетки с птицами; позолоченные, декоративные клетки с причудливыми решетками, насесты из тикового дерева с восточными узорами. В них сидели канарейки с золотыми крапинками на теле; зяблики и соловьи, алые колибри с павлиньими пурпурными коронами. А в больших клетках на решетках сидели кроваво-красные ара, белые какаду, попугаи с тяжелыми гребнями и моргающими глазами.

— Целая коллекция, — заметил я.

— Со всего света, — тихо ответил индус. — Их привозят со всего мира.

Но он не остановился, чтобы продолжить, не предложил нам ничего показать. Мы прошли мимо хрустального прилавка с аквариумами, мимо безумных глаз миллионов извивающихся экзотов. А потом в полумраке Пег схватила меня, и я почувствовал, как ее тело дрожит рядом с моим.

— Змеи! — она вздрогнула, и в голосе ее прозвучало отвращение.

Из своих ям выползали гадюки и кобры, извиваясь в зловещем великолепии своей ядовитой красоты. Словно глаза Люцифера сверкнули в темноте, и воздух наполнился тихим шелестом, прозвучавшим у меня в позвоночнике холодными нотками ужаса.

— Красивые, не правда ли? — пробормотал наш проводник. — В моей стране им поклоняются. Мне было очень трудно достать их.

— Вы сами их покупаете? — спросил я, просто чтобы услышать звук собственного голоса.

— Я лично забочусь обо всем в магазине, — ответил индус.

— Хотите сказать, что лично вылавливаете все это? Вроде Фрэнка Бака, не так ли?

— Я сохраняю животных живыми.

Пег слабо хихикнула, когда я сжал ее руку, и мы продолжили осмотр. Мгновение спустя уже она с тихим возгласом схватила меня.

— Ну-ну, полегче с ласками, — предостерег я. — Здесь не место для.

— Оооо! Крысы, уберите их!

— Просто белые мыши, — послышался тихий голос рядом со мной. — Из Бирмы. Священные храмовые мыши, как вы понимаете, — продолжал наш наставник. — Как вон тот павлин. — Он махнул рукой в темноту. — На самом деле, я мог бы сказать, что все животные в этом магазине священны для восточных верований. В Китае, конечно же змеи и чау-чау; рыбам поклоняются на Яве и Целебесе, а различным птицам на Борнео и в малайских Штатах. Но я хотел показать вам обезьян.

— Зачем?

— Я уверен, что юной леди больше понравится обезьянка. Например, вот эта.

И он остановился перед рядом клеток в задней части магазина. Наклонившись, он ткнул в прутья ящика, защищенного тенью.

— Хануман, — прошептал он. — Хануман.

— Что?

— Я зову его Хануман. В честь священного обезьяньего бога Индии, — раздался голос. — Храмовая обезьяна, ручная, умная и очень увертливая.

Я начал задаваться вопросом, не был ли этот Марду, как гласила его вывеска, каким-то психом. Священные животные! Я заметил черепаху и сиамского кота. И уже готов был увидеть крокодила и белого слона.

— Хануман, — позвал индус. — Покажись.

Я стоял в тени, Пег рядом со мной, и вдруг что-то щелкнуло. Я знал, что в воздухе витает какое-то странное ощущение, и теперь сосредоточился на нем. Было слишком тихо. Все замерло. Когда вы заходите в зоомагазин, обычно лают собаки, кричат попугаи и другие птицы, лопочут обезьяны. А здесь было тихо. Животные смотрели нам вслед, но не двигались. Мы шли в темноте вдоль ряда сверкающих глаз, и не было слышно ни звука. Что-то было не так.

— В чем дело? — спросил я. — В этом зверинце наступил тихий час?

— Нет. — Индус улыбнулся. — Но мои питомцы очень хорошо обучены. Позвольте заверить вас в этом, сэр. Это хорошо обученные животные. Храмовые звери разумны; у них в крови сообразительность, ведь они с рождения обитают рядом с людьми. И я лично проинструктировал каждого. Я знаю, вы будете довольны… Ах, Хануман. Покажись вот этой леди. Она может захотеть купить тебя, дружок.

Обезьяна появилась внезапно, прижавшись головой к решетке. Пег наклонилась и заглянула обезьяне в глаза. Та сидела очень тихо, и ее маленькие блестящие глазки робко остановились на лице Пег в безмолвной мольбе. Животный магнетизм или что-то в этом роде — но как бы глупо это ни звучало, но у маленького существа был тот доверчивый, заискивающий взгляд, который вызывал у меня тошноту и ошеломил Пег.

— Вот так, — прошептал индус. — Покажи, что ты любишь леди, что доверяешь ей. Она хочет купить тебя. Она хочет тебя. Не так ли, леди?

Его голос в темноте звучал почти гипнотически, и Пег заглянула в маленькие глазки-бусинки. Сработало самовнушение.

— Я хочу его! — Пег встала. Это не было из серии «разве он не милый?» или «какой прелестный малыш!» Это было четкое «я хочу его!»

— Я подумал, что он подойдет вам, — сказал индус. — Да, подойдет идеально. Вы полностью соответствуете друг другу.

— Сколько? — рявкнул я.

— Для леди? Десять долларов. Небольшая сумма, но они так идеально подходят друг другу, так красиво смотрятся, что.

— Она не замуж за обезьяну пойдет, — перебил я. — Вот твоя десятка. Отдай нам мартышку и пойдем.

— Дело сделано.

Индус наклонился и открыл дверцу клетки. Обезьяна просто сидела на корточках. А потом Марду наклонился, поднял ее тонкими руками цвета миндаля и на мгновение прижал к лицу. Его длинные пальцы гипнотически успокаивающе гладили шерсть зверя. И индус что-то тихо, неразборчиво прошептал на незнакомом языке. Обезьяна кивнула, и это показалось мне таким смешным, что я расхохотался, а Пег пнула меня в голень.

— Ах. Вот, пожалуйста. Обращайтесь с Хануманом хорошо, я много рассказал ему о вас. И не забудь Марду.

Пег взяла обезьянку на плечо, и мы пошли по проходу, а улыбающийся индус следовал за нами.

— Не забывай.

Пег улыбнулась, и обезьяна сделала этот нелепый жест. Я стоял на тротуаре и смеялся.

— Хорошо, Пегги.

— Он замечательный. Я собираюсь взять его на вечеринку.

— К Леонарду Меррилу?

— А почему бы и нет?

— Ну, я признаю, что он лучше обычных гостей Леонарда, но не думаешь ли ты, что оно того не стоит?

Мы пошли по улице. Обезьяна молча вцепилась в Пег, не сводя глаз с ее лица.

— Разве этот магазин не странное место?

— Я тоже так думаю, — ответил я. — Очень странное.

— А этот Марду… у него такой вид.

— Как и это место. Фу!

— О, не говори так. Честное слово, держу пари, он замечательный человек. Как он обращался с этими животными. Как какой-нибудь старый жрец-брамин или что-то в этом роде. Разве индусы не верят, что у животных человеческие души? Реинкарнация, не так ли?

— Не знаю, я не люблю цветы. Поторопимся и возьмем на ужин твоего замечательного бабуина.

То, что сказала Пег, заставило меня задуматься. Это было странное место, и индус был необычным человеком. Я решил вернуться туда и задать несколько вопросов. Иногда за такими вещами стоит какая-то история; не помешало бы узнать ее. Если Марду был отступником, святотатцем, который собирал священных животных и продавал их тем, кто, как он думал, ментально совпадал с духом зверя. О, черт с ним. Но он отвел Пег от щенка и почти загипнотизировал ее, заставив купить обезьянку. Интересно, что бы он выбрал для меня? Я надеялся, что это будет жареная курица. Я был голоден.

— Вот мы и пришли. Пег, быстро наверх, или я засуну Ханумана между двумя ломтями ржаного хлеба и слопаю прямо на ступеньках.

— Гадость! — Пег повернулась ко мне. — Спасибо, что купил мне обезьяну, поросенок.

Она обняла меня и приблизила лицо так близко, что я замер на краю вечности, когда мы целовались. Иногда Пег бывала очень милой, такой милой и славной, что я забывал, как она красит ногти красным лаком. Прямо сейчас она превратила мое сердце в желе, а потом я отстранился и увидел обезьянку, которая смотрела на меня блестящими маленькими глазками, вцепившись в Пег, и поворачивая ее лицо к себе.

— Смотри-ка, кто ревнует, — хихикнула Пег. — У тебя появился новый соперник.

— Ему надо побриться, — проворчал я.

Но при этом заметил, что Пег больше не смотрит на меня, а рассматривает обезьяну, пока мы поднимаемся по лестнице и стучим в дверь Леонарда Меррила. Внутри все тоже уставились на обезьяну. За обедом они не сводили с меня глаз, Пег рассказывала свою историю, а я просто ел. Обезьянка спокойно сидела у Пег на коленях и поднимала на нее глаза всякий раз, когда та уделяла слишком много внимания кому-нибудь из гостей. Она потянула ее за плечо в характерном человеческом жесте маленького ребенка, и вскоре все заметили это и начали отпускать шуточки о ревности, и несколько бесцветных реплик, которые могли бы заставить меня сгореть от стыда, если бы не были так чертовски смешными и уместными.

— Как вы собираетесь назвать его? — спросил Леонард Меррил, когда мы вошли в гостиную.

— Не знаю, — задумчиво произнесла Пег.

— Просто господин Икс, — прорычал я.

— Это лучшее имя для третьего члена романтического треугольника.

— Значит, мистер Икс.

— Красавица и Чудовище, — сказала Меррил.

— Где, говоришь, ты его взяла, Пег?

— В заведении под названием «Марду» на Флинн-стрит. Я рассказывала тебе об одном забавном индусе, который управляет им.

— Марду? — встряла миссис Мэррил. — Так вот откуда Лилиан взяла Тоби.

— Какой еще Тоби?

— Это… это змея. — Миссис Меррил вздрогнула. — У меня младшая сестра. Я не могу этого понять; она всегда ненавидела рептилий, и все же всего неделю назад вернулась домой с мерзкой маленькой коброй, которую держит в проволочной клетке и кормит живыми мышами…

— Неужели?

— Это правда. И теперь, когда ты упомянул об этом, оказалось, она купила его у Марду. Она сказала мне, что проходила мимо и случайно заметила щенка в витрине, но парень, который управляет магазином, заговорил с ней, и она…

Я перестал слушать. Остальное я знал. Она зашла купить щенка, а вышла со змеей. Например, рассказ Лу Хольца о том, как Лапидус пошел на скачки, послушался дурного совета и поставил не на ту лошадь, снова послушал того же парня и снова поставил не на ту лошадь, пока не проиграл все свои деньги; решив потратить последние десять центов на пакетик арахиса только для того, чтобы купить попкорн по совету того же незнакомца. Так что щенок в витрине был приманкой, и Марду продавал своим клиентам то, что считал лучшим. Хорошо — но почему?

— Ты знаешь, что Лилиан абсолютно предана этому ужасному гаду? — Миссис Меррил была в полном восторге. — Детишки начинают жаловаться, что она пренебрегает ими, чтобы проводить все свое время с этим мерзким чудовищем. И она ходит к Марду каждый день, чтобы научиться индийской философии. Можно было подумать, что этот человек загипнотизировал ее. Клянусь, если бы я не знала свою сестру лучше, то была бы шоке!

Внезапно взглянув на Пег, я заметил, что она смотрит на обезьяну. И тут у меня возникло предчувствие, от которого похолодела шея.

— Пошли, — прошептал я. — Давай заберем мистера Икс и уберемся отсюда.

Пег пожала плечами и встала, когда я извинился. Мы ушли. Я не хотел, чтобы Пег узнала еще что-нибудь о Лилиан и ее питомце. Это было бы слишком просто — первое, что я знал, что Пегги зайдет к индусу и наслушается какой-нибудь «философии», и у меня было только одно сильное чувство: я не хочу, чтобы это произошло. Домой мы шли очень тихо. Я молчал, обеспокоенный чем-то, что никак не мог осознать. Что касается Пег, то она что-то напевала обезьянке. Та цеплялась за нее; интересно, оставит ли она хозяйку, когда Пег ляжет спать? Лапы впились ей в плечо, обезьяна вцепилась в нее, как маленькая черная пиявка, словно какой-то инкуб. Ее глаза блестели в лунном свете. Что же прошептал индус, когда вынимал ее из клетки?

Да нет, это чепуха! Но абсолютно не было чепухой, когда Пег пренебрегла мною в пользу обезьяны, и уж вовсе не казалось чепухой, когда я поцеловал ее на ночь, чтобы почувствовать, как крошечные лапы цепляются за мои волосы, отрывая мою голову от ее. Нет, это не чепуха. Я лег спать с мрачной решимостью снова увидеть Марду на следующий день. Мне нужно было кое-что выяснить. Не нужно было давать волю воображению, но я все же намеревался поговорить со своим другом-индусом и прояснить ситуацию.

На следующее утро я проснулся от телефонного звонка. Это была не Пег, а Салливан, мой агент, и он повелительным голосом выкрикивал приказы. Через час я уже сидел в поезде и целую неделю был слишком погружен в работу, чтобы серьёзно задумываться об индусах, дрессировщиках животных или ручных обезьянах с инстинктами ребенка.

Но я вернулся, и не успел снять ботинки, как зазвонил телефон, и голос Пег продолжил его трели. Нет, на этот раз он не звенел. Ее голос звучал серьезно.

— Алло, зайдешь?

— Нет, дорогой. Как ты? Когда я смогу тебя увидеть. — И голос у нее был расстроенный.

— Что случилось, Пег?

— Лилиан умерла.

— Кто?

— Лилиан. Сестра миссис Меррил. Помнишь, та, что купила змею у Марду? О, это просто ужас.

— Сейчас буду.

Я повесил трубку, в волнении порвал шнурок, переобулся и бросился бежать. Не знаю, что я ожидал найти у Пег и что ожидал услышать. Вероятно, Пег растянулась на земле, задушенная обезьяной, с диким криком, сообщающей, что Лилиан укусила змея и что Марду — индусский мастер убийств, который продает своим жертвам зверей-асассинов. Что-то в этом роде заставило мое сердце гулко забиться, когда я взбежал наверх и постучала в дверь Пег.

Но Пег стояла в дверях, живая, холодная и стройная. Значит, с ней все в порядке. Однако обезьяна сидела у нее на плече, ее маленькие глазки-бусинки впивались в меня, хотя я видел только фигуру девушки.

— Давай, — сказал я. — Давай начистоту.

— Со мной все в порядке, — ответила Пег. — Это Лилиан. И даже это не так уж плохо. Наверное, я была немного в истерике, когда позвонила тебе. Я только сегодня узнала.

Мы вместе опустились на диван, а эта проклятая обезьяна ухмылялась у нее на плече, словно подслушивала. Казалось, Пег не возражала и даже не замечала присутствия зверька, но время от времени бессознательно поднимала руку, чтобы погладить его. Она ласкала его так же, как Марду, и глаза обезьянки сияли.

— Это звучало так смешно, дорогой. Меррил позвонила мне. Все случилось прошлой ночью, сердечный приступ или что-то в этом роде. Она была в студии, играла с Тоби.

— Тоби?

— Та змея, которую она купила. Марду дал ей маленький серебряный флажолет, какой используют заклинатели. Она играла перед тем, как упала. — Пег замолчала. — Вот и все. Леонард видел, как это произошло; пришел доктор и удостоверил смерть.

— Продолжай.

— Ну, это все.

— О нет, не все. Не пытайся обмануть меня, Пег. Выкладывай.

Пегги закусила губу и зачастила:

— О, все остальное не имеет значения, за исключением того, что случилось сегодня. Марду пришел в дом Меррил и забрал змею.

— Что?

— Утром он подошел к двери и спросил змею. Сказал, что, если дама мертва, змея ей больше не понадобится, и он хотел бы выкупить ее обратно.

— Он получил ее?

— Меррил чуть не швырнул змею в него. Индус ушел. — Пег сидела и смотрела, поглаживая обезьянку на плече. — Но именно это и расстроило меня поначалу. Видишь ли, Марду не спрашивал, умерла ли миссис Меррил, он знал, что она умерла еще до своего прихода.

— Пег.

— Да.

— Ты была у Марду с той ночи? Посмотри на меня — это правда?

— Я…

— Так я и думал! Что все это значит? Почему ты пошла туда?

— Мне пришлось.

— Пришлось?

— Чтобы узнать о снах. Я тебе не говорила, не так ли? Что мне снился Хануман?

— Я думал, обезьяну зовут Мистер Икс.

— Нет, его зовут Хануман. Так говорит Марду. Я должна называть его Хануманом.

Отсутствующий взгляд ее глаз, не принадлежавший Пег, нервировал меня. Я без особой нежности потряс ее за плечи.

— Да ладно тебе, эти просто сны! Я в порядке. Они начались в ту первую ночь. Я отнесла Ханумана на кухню и легла спать. Почувствовала, что засыпаю, и первое, что я увидела, был Хануман, в комнате, рядом с моей кроватью. Он запрыгнул на мою подушку, прижался ко мне и начал говорить. Не бессвязно лопотать, а говорить. Сначала это была белиберда, затем я смогла разобрать слова, а потом узнала и голос. Он напоминал голос Марду — такой же мягкий, шепчущий. Он говорил мне вещи, которые я скорее чувствовала, чем понимала. Говорил долго, но я не испугалась. Потом я, кажется, проснулась. Все это было настолько реально, что я почти ожидала увидеть обезьяну, лежащую рядом, но, конечно, ее там не было. Я поняла, что это был сон. Забавно, но я не могла вспомнить о тех вещах, которые Хануман говорил мне. Я вошла на кухню и увидела его. Может быть, это звучит глупо, но я была взволнована и ошеломлена, и начала разговаривать с этим животным. Конечно, обезьяна только моргала. Поэтому я вернулась в постель. На следующий день ты ушел, а я пошла к Марду.

— Продолжай.

— Я рассказала ему об этом. Он только улыбнулся и спросил, помню ли я, что сказал Хануман, а когда я ответила «нет», рассмеялся и предложил мне сесть. Он объяснил, что я, должно быть, была бессознательно загипнотизирован. Это самое смешное, потому что я и сама так подумала. Да, в ту ночь, когда мы купили Ханумана, голос Марду повлиял на меня. По ассоциации — Марду и обезьяна — голос проник в мое подсознание во сне. Странно, не правда ли?

— Очень, — коротко ответил я.

— Ну, этот Марду — действительно интересная личность. Он узнал, что я интересуюсь психологией, и начал рассказывать мне, что индусы знали об этой науке; как святые брамины могут контролировать ум и влиять на других. Он сам когда-то учился в каком-то храме; я думаю, это был храм Ямы; сказал он, и то, что он узнал о животных, в частности, очень помогло ему в его работе. Он рассказывал мне, как охотники гипнотизируют животных, и как заколдовывают змей, и как иногда в храмах жрецы учат некоторых животных гипнотизировать людей!

— Зачем это?

— О, это всего лишь восточная легенда; они думают, что змеи гипнотизируют птиц, и что иногда животные могут научиться этой силе. Все это вперемешку со многими другими вещами, которым он меня учил, о теории реинкарнации. Знаешь, я говорила что-то подобное, когда мы впервые встретились, что его может интересовать реинкарнация. Забавно, что он такой. Он абсолютно убежден, что люди проходят через всевозможные инкарнации на Земле, начиная с низших насекомых и постепенно, жизнь за жизнью, эволюционируя в человеческую форму. Если жизнь хороша, душа вознаграждается восхождением к высшей форме в следующем существовании; если жизнь плоха, душа опускается в низшее животное состояние. Это один из основополагающих принципов их религии.

Марду говорил о том, что все религии утверждают, что боги когда-то ходили по земле в облике зверей; египтяне, греки и индусы, конечно. Он рассказал мне о ликантропии как о всеобщем суеверии — о, тысячи вещей! Он довольно образованный человек. В конце концов он успокоил меня, посоветовал больше не беспокоиться о снах и дал мне вот это.

Пег вытащила ее из-за пазухи крошечную серебряную дудочку с потертым узором в виде свитка.

— Он сказал, что я должна играть на свирели Хануману каждую ночь перед сном, что это покажет мою власть над зверем и таким образом успокоит мое подсознание и не даст мне видеть сны. Так и есть. А потом я услышала о Лилиан.

Я посмотрел на нее долгим взглядом и увиденное мне не понравилось.

— Достаточно, — прошептал я. — С тебя достаточно. Ты опять ходила к Марду, да? И твои сны не прекратились, не так ли? Перед смертью Лилиан ты видел ее, и она рассказала тебе.

— Что этот Марду колдун, и что маленькая серебряная трубка является символом его силы, и что змея приходила к ней во сне и шептала, и она боялась…

Пег выпалила это так, словно не могла остановиться. Но ее остановило другое: крошечные обезьяньи лапки царапали ей губы, тянулись ко рту. И Пег упала в обморок. Я схватил мохнатое маленькое чудовище, но оно увернулось и спрыгнуло на пол. Потом я растирал запястья Пег и шептал ее имя, смахивая поцелуями яркую струйку крови с ее губ. Она села и прижалась ко мне на долгое, волнительное мгновение, а затем взяла себя в руки.

— Не вижу зла, не слышу зла, не говорю зла, — сказала она с оттенком веселья в голосе. — Три обезьяны. Ну, конечно.

— Где эта проклятая дудка? — спросил я. — Ее надо сломать. А потом я пойду и отделаю Марду. Факир, святой человек, знахарь, волшебник — кем бы он ни был!

— Дождь идет, — сказала Пег. Она смотрела в окно. Капли с грохотом падали вниз. — Дудочка? Да ведь она у Ханумана.

Обезьяна, сидевшая на каминной полке, прижимала к груди серебряную трубку. Я пошел за обезьяной. Гонялся за ней в течение получаса, в разгар самого проливного ливня, который когда-либо видел. Свет погас, и я, спотыкаясь, бегал за неуловимым зверем в темноте. Тогда Пег испугалась и заплакала, и я стал ее утешать. Погоня за нечеловеческим разумом в кромешной тьме — штука не из приятных, и я не хочу об этом говорить. Но то, как эта дьявольская обезьянка ускользнула от меня, было жутко. По истечении получаса я впал в такую же истерику, как и Пегги, и охотно поверил ее рассказу.

Марду не загипнотизировал меня, но я знал. Понял это, когда обнял Пег в промозглой темноте и слушал ее бормотание.

— Ты знаешь, чего боялась Лилиан? И почему Марду знал, что она умерла, и хотел, чтобы змея вернулась? Ты знаешь, почему он держит этих животных, и почему они такие тихие, и почему он дает их только определенным людям? Понимаешь, что он имеет в виду под реинкарнацией и животными, которые могут гипнотизировать людей, словно музыка. Маленькие серебряные дудочки. Ты знаешь, что означают сны, и почему каждую ночь они становятся все сильнее и сильнее, и Марду зовет меня и словно вынимает меня из моего тела…

— Не говори глупостей, — сказал я, но сам в это едва ли поверил. И где-то в темной комнате все еще затаилась обезьяна. Я почти чувствовал, как она ухмыляется.

— Но почему? — спросил я вслух. — Видишь ли, дорогая, это неразумно. Если ты намекаешь на ловушку, то у Марду должна быть какая-то цель. У него такой нет, так что твое предположение абсурдно.

Только в моей голове это не казалось абсурдом. Я все понял. Пегги сказала, что он жрец Ямы. Яма — божество Смерти и Ада. Марду был индуистским эквивалентом поклонника дьявола. Ныне у таких людей есть одна цель: унизить Бога и его дела, притянуть души людей к Сатане. Индус, преданный Яме и служащий дьяволу, должен принизить других людей. Если он верил в реинкарнацию и использовал гипноз, то попытался бы принизить других людей, возвращая их назад, в прошлые круги перерождений, помещая их человеческие души в… Но нет. Мы живем в двадцатом веке. Змеи и обезьяны, даже храмовые, не могут загипнотизировать человека, не способны шептать во сне, не в силах вытащить человеческую душу из тела и… О, это же двадцатый век!

Или это просто безумный мир грома, молний и проливного дождя. Я подошел к окну. Улицы заливало потоками, поднимавшимися из реки, угрожая устроить потоп.

Пег тихо прошептала у меня за спиной:

— Я была там сегодня и видела змею, которую Марду дала Лилиан. Он попытался спрятать ее, но она лежала в коробке. Когда змея увидела меня, она раскрыла глаза, и я все поняла, а потом закричала и выбежала из магазина, прежде чем индус смог остановить меня. Но я знала.

— Чепуха, — сказал я, но гром заглушил мои слова.

— Его нужно остановить, прежде чем он сделает то, что я подозреваю. В следующий раз, когда я засну, эта обезьяна снова зашепчет и вытащит мою душу из тела, и я больше не смогу бороться с ней, не смогу!

— Я иду к Марду, — сказал я.

— В такую бурю? Река.

— Я рискну. Попробую добраться. Оставайся здесь. Найди обезьяну — она прячется где-то здесь. И вышиби ей мозги. Да, убей ее! Жди меня, я вернусь.

Пег прижалась ко мне в темноте, и я слышал дождь, биение ее сердца, а над ним слабый, злобный шорох, с каким невидимая обезьяна, ухмыляясь, бегала по комнате.

— Будь осторожен, — прошептала Пег.

Я захлопнул дверь и помчался по залитым водой улицам. Лужи поднимались выше лодыжек, но я все-таки добрался до своей квартиры. Вбежал, открыл ящик стола и вытащил револьвер. Потом зазвонил телефон. Я сразу понял, кто это. Пег. Она решила отговорить меня. Ну и пусть.

— Слушаю.

Телефон зазвонил только что. Я держал трубку возле уха. Брррррр. А потом раздалась болтовня. Обезьянья болтовня. Я бросил трубку на рычаг, и через мгновение уже мчался по бурлящим улицам с револьвером в руке. Я постучал в дверь квартиры Пег и толкнул ее плечом. Внутри было темно, но у меня имелись при себе спички. Пег лежала на полу с маленьким серебряным флажолетом в руке. Она не упала в обморок. Должно быть, это пришло к ней внезапно, в темноте; она задремала, а затем напор обезьяньего голоса, голоса Марду, заставил ее заиграть. И в этой игре имела место гипнотическая связь. Но это же безумие. У нее просто был шок, или всё-таки случился сердечный приступ. Это сделал дьявольский звереныш. Где эта тварь?

Она дернула меня за лодыжку. Я посмотрел вниз и зажег вторую спичку. Обезьяна была рядом. Зверь, который всегда меня ненавидел. Обезьяна дергала меня за ногу, скулила и смотрела вверх таким поразительно знакомым взглядом, что мое сердце пропустило удар.

— Дьявол, — пробормотал я и ударил.

Обезьяна уклонилась от удара, но не сделала попытки убежать. Она просто терпеливо смотрела вверх, а потом заскулила и показала пальцем. Сначала на тело, потом на собственную грудь. И потянула меня за ногу. Потом подвела меня к телефону и указала на микрофон. Конечно. Пег перенесла сердечный приступ, а потом позвонила мне и болтала, словно обезьяна. Но так не должно было быть. Иное просто не укладывалось в голове. Обезьяна продолжала скулить, и когда я поднял ее, она потянула меня за плечи и указала на дверь.

Ладно. Кажется, я свихнулся. Меня должна была вести обезьяна. Я должен пойти по темным, затопленным улицам, вниз к реке, откуда поднималась вода; и все это по указанию ручной обезьянки. Потом я посмотрел на белое тело Пег на полу, на обезьяну и принял решение.

— Пошли, — сказал я.

Я тут же перестал думать. Воды на улице было по колено. Сквозь раскаты грома и вспышки молний я пробирался вброд с мокрой обезьяной на плече. Прорываясь сквозь затопленную темноту, вниз к реке, вниз к темной лавке на Флинн-стрит, чтобы отомстить за то, во что мой рассудок не позволял мне поверить. Магазин казался темным пятном в чернильном море. Обезьяна пронзительно заверещала, подгоняя меня вперед через кружащиеся воды. Я загремел дверью, словно гремел гром, затем достал свой револьвер. Обезьяна взвизгнула и соскользнула с моих плеч. Он взобрался на притолоку. А потом мокрая коричневая фигурка пролезла через фрамугу и проникла в магазин. Мгновение спустя дверь открылась, и поток воды залил пол, когда я влетел внутрь.

Было тихо. Даже в бурю животные не кричали, но тысячи глаз горели в темноте. Обезьяна бежала передо мной, ведя за собой. Тысячи глаз следили за нашим продвижением. Тысяча — и сколько из них настоящих животных? Марду говорил, что объездил весь мир. В скольких городах он открыл зоомагазин, продал своих животных и вернул их? Сколько из этих странно молчаливых животных вернулось? Я должен отомстить за Лилиан, Пег и за многих других.

Мы почти дошли до конца магазина, когда обезьяна остановилась передо мной. Она присела рядом с низкой, похожей на коробку клеткой с сеткой спереди и затрещала. И в ответ из темноты послышалось шипение. Обезьяны ненавидят змей. Но у Лилиан была змея.

Зверь возился с сеткой. А потом что-то шевельнулось, и поползло по полу передо мной. Послышалось шипение и лопотание. Я на цыпочках двинулся вперед, и мы подошли к двери. Потом обезьяна потянула меня за ногу и посмотрела своими яркими глазами, которые я слишком хорошо знал. Я толкнул дверь, чуть приоткрыв ее.

В комнате горела единственная свеча. Марду лежал на койке в маленькой задней комнате. Спал ли он, или находился в позе йога, я не мог сказать. Он был неподвижен, как в трансе. Я поднял револьвер, но обезьяна тихонько взвизгнула. Я стоял в дверном проеме, пока бурлящая вода раскачивала стены магазина; стоял, пока обезьяна и змея проскользнули в маленькое отверстие и двинулись вперед. Я не мог пошевелиться, мог только смотреть. Волна ударила в стену, и я почувствовал, как меня качнуло. Я знал, что пора выбираться отсюда, река окончательно вышла из берегов. Но не мог пошевелиться. Я мог только наблюдать, как гротескная коричневая фигура движется по полу к койке Марду. Спящее лицо, смуглое, бесстрастное лицо Марду внезапно ожило. Индус открыл глаза, и в их сияющих глубинах словно разверзся ад.

— Ты здесь? — прошептал он, глядя на крадущуюся к нему обезьяну. — Но этого не должно быть. Сегодня была та самая ночь — да, я ее установил. Но я собирался позвонить завтра. Ты явилась бы сюда не по своей воле — или нет?

Обезьяна уставилась на него. И тут я понял. Она тянула время. Потому что, никем не замеченная, змея ползла вверх по кровати. Прогремел гром, вода ударилась о стены, а я все смотрел сквозь щель в двери, как индус с недоумением глядит на обезьяну. Внезапно его тон и набор слов изменились.

— Ах! Неужели я потерпел неудачу? Или ты оплошал, Хануман? Разве я не направлял тебя, не оживлял твою цель в снах? Разве ты не взял душу женщины и не воплотился в ее?

Я наблюдал за змеей, незаметно извивающейся рядом с индусом. Она метнулась вверх. Снова прогремел гром, но крик ужаса Марду заглушил голос самой природы. Индус резко выпрямился, когда зеленая лента ужаса сжала его горло. Его руки рвали колышущиеся кольца, глаза вылезали из орбит. А потом обезьяна бросилась вперед, торжествующе щебеча. Его крошечные когти царапали грудь Марду, зубы снова и снова впивались в сердце. Змея сжала свои объятия, обвив коричневое горло Марду нефритовым ожерельем смерти. Грохот, звон стекла и внезапный крик животного ужаса донеслись из магазина снаружи. Сюда хлынула вода. И все же я мог только смотреть на удушаемого индуса, наблюдая сцену отмщения. Обезьяна спрыгнула с коричневого тела мне на талию, дико стрекоча. Его лапа указывала на дверь. Она потянула меня за плечо. Я кивнул, указал на нее, но она покачала головой. На какое-то ужасное мгновение наши глаза снова встретились, и я отшатнулся. Позади себя я услышал булькающий стон, но не оглянулся.

Я пробирался через магазин, когда поднялась вода. Умирающие животные в клетках визжали под надвигающимся потоком, который вскоре должен был подняться; плавучие ящики преграждали мне путь, и вода угрожающе вздымалась волнами, но я пробивался вперед. Вода доходила мне до пояса, и, когда я в темноте переступил порог, сотрясающийся магазин начал обваливаться. Ругаясь и задыхаясь, я пробирался сквозь ухмыляющийся хаос. Промокший до нитки, оглушенный громом и ослепленный молнией, я пошел восвояси. Мысли кончились, эмоции иссякли. Только порыв гнал меня вперед. Магазин исчез, исчез Марду, а Пег… да ведь я вернулся домой и шел к ней по лестнице. Как долго я боролся? Какой безрассудный инстинкт привел меня сюда? Взломанная дверь распахнулась в темноту. Я ввалился внутрь.

— Пег!

Она безвольно лежала на диване, но горела единственная свеча, и когда я бросился вперед, она села, слабо улыбаясь.

— Дорогой, я, должно быть, упала в обморок, когда ты ушел, но обезьянка исчезла, и я чувствую себя… хорошо. Что случилось?

— Ты не… знаешь?

— Конечно, нет. Как я могу? Я была под заклинанием или что-то вроде того.

— Но я думал… Скажи мне, — потребовал я у нее, шепча в кольце ее рук.

Она улыбнулась и кивнула, и было приятно видеть это. Но я продолжал гадать. Значит, этого не было? Была ли обезьяна всего лишь обезьяной? Неужели зверь привел меня в магазин и отомстил? Должно быть, так оно и произошло, потому что Пег была здесь. Или же — когда Марду умер, Пег освободилась. Возможно, изменение оказалось недостаточно долгим, чтобы установилась астральная связь. Возможно, было еще одно заклинание, которое Марду произнес, когда животное вернулось. Или мне все это просто мне померещилось. Но револьвер в моей руке опровергал эти мысли. И отсутствие обезьяны подтверждало их. Я рассказал Пег всю историю, а потом добавил свои сомнения.

— Ты уверена? — спросил я. — Ты ничего не знала, не чувствовала?

Пег улыбнулась.

— Тебе, должно быть, померещилось, — сказала она. — В том-то и беда, дорогой, что у тебя такое глупое воображение. Конечно, твоя идея, что я была обезьяной и привела тебя к Марду, ошибочна.

— Пег, — сказал я. — Или ты очень храбрая девушка, что пытаешься избавить меня от этих ужасных воспоминаний, или ты просто упрямая, милая, проклятая дурочка. Так как же?

— А тебе не хотелось бы знать это точно? — спросила Пег.

И посмотрела на меня. Она по-обезьяньи улыбнулась, и я вспомнил еще один взгляд, который бросила на меня обезьянка, отчего у меня возникли ужасные сомнения. Потом Пег поцеловала меня, и я перестал беспокоиться. Времени для споров будет предостаточно. Мы с Пег всегда спорили. Но с этого момента, решил я, у нас с Пегги будет только один спор — мальчик это или девочка. И даже тогда я надеялся, что со временем мы придем к соглашению.

КОЛДУН ИЗБИРАЕТСЯ В ШЕРИФЫ

(A Sorcerer Runs for Sheriff, 1941)

Перевод К. Луковкина

1.

Аллан Вандо был одним из самых популярных людей в городе. Он входил во все клубы, братства и гражданские движения. Он посещал больше общественных собраний, чем остальные четыре сотни жителей вместе взятые. Знал всех по именам и устраивал самые необычные вечеринки в местном обществе.

Я ненавидел его до глубины души. Возможно, это следует объяснить. Может быть, большинству мужчин нравится, когда их хлопают по спине в общественных местах, пока у бедняг не треснет хребет. Возможно также, большинству мужчин нравится, когда у них от смеха лопаются барабанные перепонки. А вот мне нет, и все. И когда Аллан Вандо встал в банкетном зале и затрубил о «государственной службе и помощи ближним», я вспомнил только, что этот мистер Вандо платил своим фабричным рабочим самую низкую зарплату в городе и был известен политическими махинациями в бизнесе.

Отсюда моя неприязнь к внутреннему миру Аллана Вандо. С таким же успехом я мог признать, что моя ненависть касалась его внешности. Он был слишком толст, и улыбка, растянувшаяся на его трех подбородках, казалась слишком маслянистой.

Когда я увидел это жирное тело и маслянистую улыбку, маячившие передо мной в коридорах офисного здания, мне захотелось ускользнуть от него, но было слишком поздно. Вандо увидел меня и шагнул вперед, выставив вперед руку, словно штык, готовый вонзиться мне в живот. Это означало, что он хочет поздороваться. Поэтому я протянул ему пальцы, и через тридцать секунд они оказались не в лучшем месте.

— Так-так-так… рад вас видеть… заходите.

Я пробормотал, что у меня назначена встреча, что я просто оказался в офисном здании по делам, и что у меня нет времени-и не успел закончить, как он втолкнул меня в свой кабинет. Интересное дело. Вандо, очевидно, знал, как я к нему отношусь, и сердечно ответил мне взаимностью. Зачем ему понадобилась такая муха, как я, в его паучьем логове?

Но вот он я, стою в его обшитой панелями красного дерева комнате с большим застекленным столом и флуоресцентными лампами, отражающимися в надписях «Служба», украшающих стены. Как только за мной закрылась дверь, Вандо перешел к делу.

— Я подумываю заняться политикой, — торжественно объявил он.

«Ты слишком плох для политики», подумал я, но промолчал.

— Да, друзья в городе убеждали меня исполнить свой гражданский долг и баллотироваться на государственную должность.

Для такого парня, как Вандо, было бы довольно трудно провернуть и то, и другое. Я еще мог вообразить, как он баллотируется на должность, но, чтобы выполнить свой гражданский долг, ему придется умереть. Я не упомянул об этом, но ждал новых откровений.

— Итак, — ухмыльнулся Аллан Вандо, — я почти решил выдвинуть свою кандидатуру на выборах шерифа.

— Шерифа? — эхом отозвался я. — Это сюрприз.

Так оно и было. Но при этом он мог бы стать хорошим стрелком — если бы умел стрелять пистолетом так же хорошо, как собственным ртом.

— Я подумал, что вы захотите знать. Естественно, я ожидаю, что мои друзья поддержат меня в гонке.

Возможно, он имел в виду, что слишком пьян, чтобы находиться в одиночестве.

— И когда я увидел вас, — заключил кандидат, — я сказал себе: вот человек, который мне нужен. Не желаете написать для меня несколько речей? Вы писатель, не так ли?

— Ну… — начал я.

— Знаете, нужно просто собрать несколько досок для моего помоста.

Я бы предпочел сколотить несколько досок для его виселицы.

— Надо подшутить над публикой, не так ли? Просто выбейте из меня несколько патриотических фраз, немного помашите флагом, и я сделаю все остальное. Я обеспечил себе финансовую поддержку, и помощники будут раздавать пиво — обычная кампания. Так что скажете?

Для того, что мне хотелось бы сказать, я был достаточно вежлив, чтобы произнести это себе под нос. И все же нужен был предлог, чтобы сменить тему.

— Дайте мне время подумать, — сказал я ему.

Мои глаза блуждали по комнате в поисках возможности сменить тему разговора. Я нашел кое-что. На столе рядом со столом Аллана Вандо лежали самые нелепые предметы, какие только можно встретить в офисе делового человека. Предмет номер один — обложка журнала ужасов. На ней были изображены руки ведьмы, втыкающей булавки в крошечную восковую куклу. Вторым номером шла газетная вырезка о колдовстве. И предмет номер три, самый поразительный, — дюжина грубых, крошечных восковых фигурок, стоящих в ряд.

— Послушайте, — выпалил я, — на кого вы пытаетесь навести порчу?

— Порчу?

— Ну да. Кого вы собираетесь убить этими колдовскими куклами? — спросил я.

Аллан Вандо расплылся в тройной улыбке.

— Приходите сегодня ко мне на вечеринку и узнаете. Это будет очень необычное дело, обещаю вам.

Я так и сделал. А он не обманул.

2.

— Что у нас здесь? — пробормотал Вандо торжественным голосом, держа обложку журнала в тусклом свете.

Дюжина гостей, сидевших вокруг большого камина в его квартире, вытянули шеи и уставились на изображение рук ведьмы, вонзающих булавки в воскового человечка. Мрачная, намеренно напускная таинственность Вандо и несколько крепких коктейлей настроили их на нужный лад.

— Я вам скажу, — сказал хозяин, устроивший необычный прием, с торжествующим видом хозяина, прекрасно знающего, чем он занимается. — Это фотография куколки.

— Как Пиноккио? — спросила Мирна Вебер, хихикая со всей девичьей наивностью своих сорока лет.

— Вовсе нет. Это не кукла, а куколка из воска, выплавленного из церковных свечей. В прежние времена колдуны и ведьмы крали священные свечи, плавили их и лепили изображения своих врагов. Затем, с соответствующими церемониями, они вонзали иглы в восковые тела — и реальные люди, изображенные в восковых фигурах, заболевали и умирали. Это было колдовство.

— Как интересно, — улыбнулась Мирна Вебер, нервно проводя рукой по своим светлым локонам.

— Я слышал об этом суеверии, — сказал Джо Адамс. — Разве Уильям Сибрук не упоминал об этом в своей последней книге?

— Я рад, что вы упомянули о нем, — сказал Вандо. — Потому что мы как раз подходим к этому моменту. Да, он говорил о куклах в своей книге, и есть сотни трактатов по магии и демонологии, которые вторят ему. Дикари практикуют эти обряды сегодня, и они работают. Психиатры говорят нам, что сила внушения может убить — если человек знает, что на нем лежит проклятие, он заболеет и умрет. Но волшебники называли это симпатической магией, и сегодня она известна нам как черная магия.

— А что насчет Сибрука? — настаивал Джо Адамс.

— У меня есть вырезка, где говорится о нем.

Вандо показал нам полоску бумаги, которую я видел у него на столе днем.

— Вот газетная статья, появившаяся несколько месяцев назад. Несколько человек, читавших книгу Сибрука о колдовстве, писали ему письма, спрашивая, нельзя ли «пожелать» смерти жертве. Он написал в своей книге о силе мысли — о том, как круги магов, поющих вместе и концентрирующих свою ненависть на враге, могут на самом деле убить его. И эти люди, вступая в контакт с Сибруком, просили формулу, чтобы пожелать врагу смерти. И он дал им это.

— Он это сделал? — хихикнула Мирна Вебер. — Но если бы он был серьезен — если бы он верил в это… он бы помог совершить убийство!

— Совершенно верно, — Аллан Вандо загадочно улыбнулся. — Но он дал им формулу заклинания, они собрались на вечеринку, и сидели, сосредоточившись.

— Что произошло? — спросила Мирна.

— Пока ничего. Но возможно всякое, если они все сделают правильно.

— Кто же был этот Сибрук и эти люди, которым так не терпелось умереть? — спросил Джо Адамс. Вандо снова улыбнулся.

— Гитлер, — сказал он.

— О! Звучит странно.

— Вот газетная вырезка в доказательство.

— Чертовски интересно, — рискнул вставить я. — Но это не сработало.

— У меня есть теория на этот счет, — сказал Вандо. — Сибрук изобрел что-то вроде заклинания для этих людей, но в нем не было ничего настоящего. Просто шутка. Теперь я предлагаю попробовать свои силы в сегодняшней игре, но с настоящим колдовским оружием.

— Что?

— Вот этим.

Вандо отступил в сторону. На столе позади него стояла дюжина восковых фигур, грубо вырезанных из свечей. Там была также куча разной ткани, несколько креповых волос и большая коробка с булавками и иголками. Мы все встали и столпились вокруг.

— Вот ваши куколки, — сказал хозяин. — Все сделано из настоящего церковного свечного воска. Теперь суть затеи состоит в том, чтобы взять фигуру, обработать воск пальцами, пока не получится лицо Гитлера, положить креп на куклу, одеть ее в соответствии с вашей фантазией, а затем вставить булавки. Кто знает, может, получится! По крайней мере, это лучше, чем идея Сибрука, и мы все можем стать колдунами на этот вечер.

Так вот что Вандо прятал в рукаве! Я сразу же увидел статью в завтрашней газете — хорошая шутливая статья, прекрасная реклама для потенциального кандидата!

Но остальные ухватились за эту идею всерьез. Женщины, возглавляемые Мирной Вебер, кудахтали о том, как это было замечательно.

— Слишком мило! Представьте, что вы снова делаете кукол!

И мужчины, даже практичный Джо Адамс, взяли фигурки и застенчиво улыбнулись, когда заговорили о прогрессе в европейских делах.

— Стойте! — Вандо поднял руку. — Это серьезное дело, друзья мои. Давайте сохранять достоинство. Возможно, мы на пороге чего-то важного — нельзя сказать наверняка. Мы собираемся убить человека. Это серьезный эксперимент. Он может иметь научную основу — по крайней мере, это настоящая магия. И если бы мы совершали это деяние в средневековой Европе три столетия назад, нас бы сожгли на костре!

Он говорил полусерьезно, но слова подействовали. Как и тусклый свет, и гротескное зрелище дюжины мужчин и женщин, держащих в руках крошечных восковых кукол.

— За работу!

Вандо велел очистить стол в гостиной. Мы расселись вокруг него на стульях, каждый со своей куклой, волосами, заколками. Был открыт иллюстрированный журнал с портретом Гитлера, и он лежал лицом вверх, чтобы служить моделью. Мы заняли свои места в почти зловещем молчании. Держа в руках восковую куклу, я был почти уверен, что мы приступаем к серьезному плану убийства. Руки начали лепить и размягчать воск. Пальцы начали формировать черты лица. Лица сосредоточенно хмурились, и тусклый свет скрывал комнату, где рождалось заклинание. Мирна Вебер, беспрестанно проводившая рукой по волосам, была потрясена еще сильнее, чем я. Она сидела справа, рядом с Вандо, и почти дрожала, когда шептала мне:

— Ты писатель, Боб. Ты в этом разбираешься. Это действительно работает?

— Кто знает? — ответил я. — На протяжении сотен лет миллионы людей верили в это. За тем, что мы называем колдовством, скрывается очень странное и смертоносное первобытное знание; тайное знание, которое уходит корнями в первобытные эпохи. Бог создал Адама из глины и вдохнул в него дыхание жизни. И с тех пор люди сами лепили глину, чтобы отнять жизнь у врагов. Лепка куколок известна во все времена и во всех странах; тайное волшебство так же старо, как и человечество. И когда люди верят в факты, не опровергнутые известной наукой, возможно, эти факты истинны.

— Ты хочешь сказать, что булавки в этих куклах могут убить? — прошептала Мирна.

— Говорю тебе, я не знаю, — сказал я и вернулся к своему человечку.

Через несколько мгновений практически у всех нас были готовы куклы. Мы принялись их одевать, разрезая ножницами тонкие полоски ткани, приклеивая клеем креповые чубчики и усы. Над некоторыми результатами смеялись; многие из восковых фигур не имели никакого сходства ни с Гитлером, ни с чем-либо человеческим, если уж на то пошло. Но смех был натянутым. Заставьте человека что-нибудь сделать, и через некоторое время он отнесется к этому серьезно. Когда Вандо снова потребовал тишины, смех немедленно прекратился. Лица вновь помрачнели. На стене мелькали тени рук, держащих крошечных кукол.

Как часто подобные тени мелькали в хижинах ведьм и в логовищах колдунов? Как часто смертоносные куклы танцевали, зловеще насмехаясь, на стенах тайных и запретных мест? Я был не одинок в своих мыслях. Губы Мирны Вебер задрожали. Даже Джо Адамс хмурился, глядя на восковое лицо куклы диктатора. И Ван-до заговорил.

— Теперь самый важный шаг, — объявил он. — Я собираюсь раздать иглы. Будьте осторожны — они очень острые. Достаточно, чтобы достать до сердца, если у Гитлера оно есть.

Он улыбнулся.

— Думаю, будет лучше всего, если мы уколем наших кукол одновременно и в одно и то же место. Я бы предложил голову.

Тишина. Никто не уронил иглу, и никто не смог бы услышать этот звук падения, потому что все мы максимально сконцентрировались на происходящем.

— Берите оружие.

Появились иглы. Острые и блестящие, крошечные кинжалы, смертельные для кукол.

— Давайте на минуту сосредоточимся на нашем враге, — голос Вандо звучал тихо. — Давайте соберем нашу ненависть, нашу волю. А потом, когда моя рука опустится, пусть сверкнет и ваша — и вонзит оружие в мозг тирана.

Поэзия — и в исполнении Вандо! Но в разгар колдовства это казалось естественным. Двенадцать волшебников в круге. Двенадцать кукол, одетых на погибель. Двенадцать острых игл, чтобы протыкать. Мирна Вебер вздрогнула. Я тоже. И мы смотрели на наших кукол в тишине, смотрели и ненавидели, и тени комнаты были наполнены ненавистью. Ненависть пролилась из наших душ, побежала по рукам, в пальцы, держащие иглы, в острия иголок.

— Сейчас!

Игла Аллана Вандо опустилась. Свистнул воздух, когда двенадцать орудий вонзились в двенадцать восковых лбов — пронзили, рассекли, разорвали. Было ли это игрой воображения, или сама моя душа спустилась, чтобы разорвать крошечные черты куклы? Было ли это фантазией, или комната пульсировала в одном ритме нашей общей ненависти? Мне показалось или я услышал вздох? Нет, это была не фантазия. Когда острия вонзились в куклу, я ахнул. Тело Мирны Вебер упало на стол.

— Стойте! — я поднялся на ноги и склонился над ней. Увидев меня, Вандо включил дополнительный свет. Колдовское настроение испарилось в возбужденном бормотании. Я поднял белокурую голову Мирны. Ее глаза смотрели в пустоту.

— Она в обмороке, — сказал я.

— Слишком много волнений, слабое сердце, — рядом со мной был Джо Адамс. Он взял ее за запястья и подержал. Потом повернулся. Он не смотрел ни на меня, ни на Вандо. Он разговаривал со стеной.

— Она мертва, — объявил он.

— Мертва?

— Кровоизлияние в мозг, — он указал на ярко-красную каплю на столе, упавшую, как кровавая слеза из ее глаза.

— Но это не обязательно кровоизлияние… — начал я и осекся.

Так и должно было произойти. Слишком много волнений. Джо Адамс был врачом Мирны Вебер. Он знал. И все обстояло именно таким образом.

— Убирайтесь все отсюда, — сказал Адамс. — Я подтверждаю это.

Конечно, он сказал гораздо больше, и все остальные тоже. Глупой болтовни, домыслов и вздохов ужаса хватило бы, чтобы заполнить небольшую книгу, но Джо Адамс прогнал их всех как можно быстрее. Он, Вандо и я остались одни. Мы посмотрели друг на друга. Это было лучше, чем смотреть на мертвую Мирну. Лицо Вандо побелело от страха.

— Я знал, о чем она думает. Мой мозг заполнила черная мысль. Как вы думаете, мы… то, что мы делали, имеет к этому какое-то отношение? — ему наконец удалось озвучить свои опасения.

Я ответил за него.

— Конечно, нет. И поскольку все кончено, и вы больше не станете выкидывать такие глупые и сенсационные трюки, я могу сказать вам, что вы не смогли бы убить Гитлера таким способом.

— Нет?

— Нет. Потому что вы пренебрегли самой важной частью магии. Когда вы хотите убить кого-то с помощью кукол, нужно позаботиться о том, чтобы ваша свеча из церковного воска включала часть человека, которого она представляет. Вы должны смешать с воском кусочек ногтя, или слюну, или, возможно, прядь волос жертвы. Это важно. И у вас не было ни волоска гитлеровских усов в куклах, поэтому, естественно, не имело значения, представляли ли они Гитлера или Чарли Маккарти. Эти куклы не способны убить.

— Но эта ненависть… я чувствовал ее. И Мирна умерла.

— Забудьте об этом, — эхом отозвался Адамс. — Клянусь, произошло кровоизлияние в мозг. И вы только что услышали, что куклы не могут убивать, если в них нет чего-то от человеческого тела.

— Я хочу выпить. — Вандо тоже не шутил. Он пошел к бару.

— Иди домой, — посоветовал мне Джо Адамс, когда мы остались одни. — Забудь обо всем этом. Я уверен, что никто из остальных никогда не упомянет об этом инциденте, они все поклялись не делать этого. Случится скандал, а все это просто смешно. Я составлю отчет и все улажу.

— Хорошо, — сказал я.

Мои руки скользнули к столу и подняли одну из кукол. Это был та, над которой работал Вандо, сидев слева от Мирны Вебер. Я тупо посмотрел на восковое лицо. Вандо не очень-то походил на художника. Даже усов у Гитлера нет. И что-то застряло в воске головы! Я вытащил это. В литой воск был воткнут длинный золотой волос. Такой же, как и с головы Мирны Вебер!

3.

«ПОБЕДИТЕ С ВАНДО!», кричали рекламные щиты.

«ГОЛОСУЙТЕ ЗА ЧЕСТНОГО ЭЛА!», вторили плакаты на окнах.

Почему бы и нет? Кампания «Вандо в шерифы» шла полным ходом. Я бы не остановил это. После несчастного случая на вечеринке у Вандо прошло несколько недель. Джо Адамс сдержал слово и замял дело. Конечно, никто из присутствующих не стал говорить о случившемся — слишком неприятная тема. Что касается меня, то я тоже молчал. Что толку говорить об этом Вандо? Мне не нравился этот человек, но все равно было бы несправедливо расстраивать его. Он ничего не мог с собой поделать. Наверно, пока он лепил свою куклу, один из волос Мирны Вебер упал, расчесанный ее руками, и застрял в воске. Мирна Вебер умерла по случайности. Но, конечно, Вандо ее не убивал. Мы все одинаково испытали ненависть. Более того, сама идея была глупой. Ненависть и восковые куклы не убивают женщин. Нервное возбуждение, вызывающее кровоизлияние в мозг — это можно понять. Это разумно и просто. Такое способно убить. Но дикое колдовство — никогда! По крайней мере, я на это надеялся. И я поклялся, что не буду проверять эту версию на достоверность.

Итак, мистер Вандо начал свою кампанию без моего вмешательства — но и без моей помощи. На самом деле я работал по другую сторону баррикад. Хотите верьте, хотите нет, но у Джо Адамса тоже имелись свои амбиции. После того странного вечера молчаливый маленький медик доверился мне. Я никогда не подозревал, что он хочет баллотироваться на государственную должность, но док рассказал мне о своих планах, и в них было много здравого смысла. Моя работа заключалась в том, чтобы добавить штрихов и красок к его идеям. Джо Адамс подумал о том же, что и Вандо: попросить меня написать речи для кампании. Так что, по воле судьбы, я взялся за эту работу, и мы автоматически стали противниками нашего бывшего хозяина. Адамс не был дураком.

Честный, способный, проницательный наблюдатель, он полагался на меня в подготовке своих публичных выступлений. Я порылся в газетных файлах, чтобы найти факты о нынешнем шерифе, а затем воспроизвел их в форме речи для предвыборных митингов и радиопередач.

Не прошло и трех недель, как Джо Адамс стал кандидатом в шерифы. Его растущая популярность была удивительной. Еще более удивительной, на мой взгляд, оказалась кампания самого Вандо. Я ожидал, что Вандо как политикан будет тратить деньги, словно воду, бегать, размахивая членскими карточками, и убеждать своих товарищей поддержать его. Я предвкушал его бесплатную пивную кампанию, щедро оплаченные рекламные щиты и плакаты. Щиты и плакаты в кампании действительно использовали, но в ней не было самого Аллана Вандо.

Он не проводил публичных собраний, не распространял никакой агитационной литературы. Не выступал по радио. Он даже не удосужился пожать руку всем желающим на церковном ужине. Подобная сдержанность совершенно была непохожа на него. Я начал думать, не потряс ли его до глубины души несчастный случай на вечеринке. До меня постоянно доходили слухи, что Вандо всюду ходит с группой подозрительных незнакомцев — иностранцев или безграмотных малых. Это озадачило больше всего.

Потом я увидел это собственными глазами. Однажды утром стало известно, что нынешний шериф вступил в предвыборную гонку против Вандо и моего кандидата Джо Адамса. Я помчался в избирательную комиссию за подробностями — и наткнулся там на Вандо. Он стоял у стола, окруженный высокими смуглыми незнакомцами — тремя горбоносыми мужчинами, чьи гнусавые голоса звенели иностранным выговором.

Мое появление заставило его обернуться, и мужчины повернулись вместе с ним. Аллан Вандо бросил на меня взгляд, и я понял, что слухи верны, как и моя теория. Этот человек сошел с ума. На меня смотрело толстое заурядное лицо бизнесмена с тремя подбородками, но глаза его горели. Полыхали сами по себе, неуместные на этом самодовольном лице. Они были похожи на глаза змеи, выглядывающие из деревянных глазниц детской куклы.

Вандо уставился на меня, но не без узнавания, а только со смертельной ненавистью, исходящей из его неестественных глаз. Затем пухлая рука подтолкнула мужчин в мою сторону. Его губы мягко двигались.

— Это один из них — запомни его, — сказал он. Или, казалось, что сказал. И темные люди посмотрели на меня с ухмылкой, затем ухмыльнулся и Вандо, а это оказалось даже хуже, чем его ненависть.

Признаюсь, я там не задерживался. Ушел, не выполнив своего задания, не сделав ни шагу дальше дверного проема. Конечно, это глупость с примесью мелодраматизма. И конечно, я струсил. Но лучше быть живым трусом, чем мертвым храбрецом. Не могу объяснить лучше. Вандо и темные люди посмотрели на меня, и я понял, что должен убраться от них подальше. Это легко объяснить. Не прошло и пяти минут, как я уже проклинал себя за глупость.

— Значит, он смотрит на тебя, — сказал я. — Значит, ты сразу решил, что он сошел с ума. Этот блеск в его глазах мог означать несварение желудка.

Я мысленно пнул себя, но сильно.

— Значит, с ним три мулата в качестве телохранителей. Что это значит? Пусть он хоть гуляет по улице с оркестром Кэба Кэллоуэя, и все равно это не должно было так расстраивать тебя.

О, это были отличные доводы, чтобы успокоить себя, когда я снова вышел на улицу. Но я не вернулся назад, а пошел постричься. Откинувшись на спинку стула в парикмахерской Тони, я вспомнил, что должен сочетать приятное с полезным. В конце концов, сегодня в гонке участвовал сам шериф, и я должен прощупать пульс публики — посмотреть, как это повлияет на выборы. Поэтому после нескольких замечаний о погоде, Европе и нынешнем положении в бейсболе я направил мысли парикмахера Тони в политику.

— Что вы думаете о выборах? — начал я.

— Довольно жаркие, а? — рискнул спросить Тони.

— Верно. Особенно насчет поста шерифа. Как ребята отнесутся к тому, что шериф выйдет сегодня и скажет, что снова будет баллотироваться?

— Почему бы нет, — сказал Тони. — Шериф, с ним будет проще. Он хороший человек, шериф.

— Вы правда так думаете? — я хотел спросить о шансах Джо Адамса, но глаза Тони заблестели.

— Знаете, есть одна забавная штука. Каждый день я брею шерифа прямо здесь, в этом кресле.

— Вот как?

— Ага. А сегодня я брил двух шерифов.

— Двух?

— Точно. Сначала настоящего шерифа, он пришел побриться. Потом, сразу после этого, я побрил этого парня Вандо, который выступит против него.

— Вандо? — я прикинулся дурачком. — Как вы думаете, Тони, у него есть шансы победить?

Тони рассмеялся.

— Нет — он из тех, кого называют сумасшедшими. Еще бы, — усмехнулся он. — Чокнутый парень. Вы же в курсе, что он делает?

— Что?

— Он спросил меня… спросил прямо здесь, клянусь богом, был ли здесь сегодня шериф? Я отвечаю: конечно. Потом он сказал, что хочет купить кружку для бритья шерифа.

— Продолжайте, — сказал я запененным ртом.

— Я говорю ему, что она еще грязная — не вычищенная. Но он говорит: молодец, это как раз то, что нужно. Потом дал мне пятьдесят центов за кружку шерифа и ушел. Сумасшедший парень!

— Грязная кружка для бритья с волосами и все такое? — уточнил я.

— Еще бы! Сумасшедший парень, Вандо, он не годится на эту должность.

— Вы мне это говорите?

— Зачем ему погоны шерифа? Что он. Эй, Бобби!

Но я не вернулся. Я выскочил оттуда с порезанным лицом, перебежал улицу и нырнул в телефонную будку аптеки. Я позвонил Джо Адамсу.

— Джо, — выдохнул я. — Может, я и сумасшедший, но я только что наткнулся на что-то большое. Наш друг Вандо.

Я должен был заметить, что все трое смуглых незнакомцев следуют за мной с тех пор, как я направился в парикмахерскую. Мне следовало видеть, как они приближаются к телефонной будке, пока я говорил. Но я этого не сделал. В результате, когда произнес первые слова моего предложения Джо Адамсу, связь оборвалась. Никто не перерезал провода. Но кто-то — перерезал мне горло!

4.

Вот на что это было похоже. Последнее, что я помню, — это руки, сжимающие мою шею в телефонной будке, холодная сталь, скользнувшая по лицу. Очнувшись в больнице скорой помощи рядом с Джо Адамсом, я обнаружил, что голова у меня забинтована.

— Чуть не попали в яремную вену, — заверил меня Адамс. — Кто-то их заметил, и они, наверное, испугались. Порезали лицо в нескольких местах, но ничего серьезного. Через несколько недель все будет в порядке.

— Кто они такие? — прошептал я, может быть, потому, что не хотел слышать ответ.

— Трое смуглых незнакомцев. Парень за прилавком не заметил их, когда они вошли. Все вместе стояли вокруг телефонной будки, пока ты звонил, а когда продавец поднял голову и начал что-то говорить, они убежали. Он нашел тебя, вызвал полицию. А те парни сбежали.

— Конечно, — прошептал я, так как не мог громко говорить через бинты. Джо Адамс склонился надо мной.

— Что это было? — спросил он. — Что ты хотел мне сказать? Ты знаешь, кто они?

— Они не сторонники Адамса в качестве шерифа, — сказал я ему. — Потом объясню. А теперь нам пора идти.

— Хочешь встать? Тебе придется полежать в постели несколько дней.

— Не могу. — Я сел прямо, отбиваясь от шаров, стучавших в голове. — Поэтому я и позвонил тебе. Сегодня вечером мы должны пойти на политический митинг. Шериф проводит свою первую встречу.

— Но…

— Ты не можешь видеть выражение мрачной решимости на моем лице под этими бинтами, Джо, — сказал я. — Но оно там, и мы уходим. Мы должны, говорю тебе.

И мы пошли. Зал в западной части города был переполнен. Шериф пользовался популярностью у избирателей. Мы с Джо опоздали. Он все еще пытался заставить меня говорить, а я не хотел. Он спорил со мной, пока мы занимали свои места в дальнем конце зала, а другие оборачивались и ворчали.

— Тссс! Заткнитесь, ладно? Мы хотим послушать!

Мы притихли и уставились на освещенную сцену. Шериф уже говорил. Его высокая, властная фигура, увенчанная гривой серебристых волос, склонилась в оживлении, когда он произносил свою речь. Опершись на стол и для пущей убедительности опустив кулак, он разразился потоком ораторских речей, рассчитанных на то, чтобы утопить слушателей в политических банальностях. Поначалу я делал вид, что слушаю. Затем до моих ушей донеслось бормотание из толпы впереди. Да, прямо здесь. Вытянув шею, я увидел то, чего боялся. Впереди, лицом к сцене, сидел Аллан Вандо. А рядом с ним три темные фигуры, со склоненными головами. Бормотание шло из их глоток. Пока я смотрел, кто-то из зрителей похлопал Вандо по плечу. Он пожал плечами, отвернулся и продолжал бормотать неразборчивые звуки. Как будто он и его спутники были в церкви и пели.

Пение! Они пели!

Шериф продолжал. Он, должно быть, услышал это, потому что повысил голос, чтобы заглушить крики толпы. Он наклонился к аудитории.

Пение тоже усилилось. И я это почувствовал. Среди пятисот чумазых граждан, втиснутых, как извивающиеся сардины, в дымную, потную атмосферу политического митинга, я почувствовал дыхание древнего зла. Мое забинтованное лицо стало мокрым от пота. Я привстал. Нужно остановить это, чем бы оно ни было. Я двинулся по проходу, а пение и голос шерифа достигли крещендо. Я смотрел на его искаженное, багровое лицо. Он кричал в бессознательном апоплексическом ударе, подняв руки. А потом — голос и пение заглушил вздох пятисот глоток. Шериф остановился на полуслове. Высокое тело покачнулось, наклонилось вперед и внезапно рухнуло на пол. Раздался крик из зала. Все разом поднялись. Менеджеры выбежали на платформу и столпились вокруг скрюченного тела шерифа.

Я пробирался по проходу, Джо Адамс следовал за мной. Толпа оборотилась к выходам. Это была почти паника. Человек на сцене пытался успокоить толпу, крича в микрофон о «внезапном сердечном приступе». Но это не возымело действия; люди толпами побежали прочь. Приехали полиция и «скорая помощь», но от них не было толку. Что действительно имело значение, так это то, что Вандо и трое его спутников исчезли вместе с толпой, затерявшись в водовороте борьбы за выход. Что действительно имело значение, так это то, что шериф был мертв до того, как его вынесли со сцены. Я склонился над сиденьями, которые занимали Вандо и его приспешники и ощупывал пол пальцами. Что-то пронзило мой большой палец. Я поднял этот предмет. Это была длинная игла, вроде тех, что Вандо использовал на своей роковой вечеринке. Потом я снова наклонился и взял другой предмет. Джо Адамс стоял рядом со мной, когда я поднял его к свету. Мы увидели крошечный черный сюртук, полосатые брюки и галстук были покрыты пылью с пола. Но дьявольская кукла плотоядно смотрела на свет, и ее лицо было лицом мертвого шерифа. В сердце торчала длинная серебряная игла. Под ним в воске лежал пучок седых волос — волос из человеческой бороды. После того, как мужчину побреют в парикмахерской, в кружке всегда остаются волосы от бороды. Джо ахнул. А я — нет. Я схватил его за руку.

— Пошли, — рявкнул я.

— Куда?

— Увидеть парикмахера, в первую очередь. А потом мы нанесем визит мистеру Аллану Вандо.

5.

Патрульная машина подобрала троих темнокожих иностранцев возле здания ИМКА[14]. Мы с Джо не вдавались в подробности, только намекнули, что этих людей следует задержать по подозрению, поскольку они присутствовали на собрании. Потом мы оставили полицейских и поспешили к Вандо домой.

— Почему бы нам не взять их с собой? — спросил Джо. — А еще лучше, почему бы не послать их за ним?

Я покачал забинтованной головой.

— Завтра его не будет, — сказал я. — Сложно обвинять человека в колдовстве.

— Колдовстве? — голос Джо звучал напряженно. — Все это так странно — и то, что ты мне рассказал, и то, что сказал цирюльник, и то, что он собирается сделать.

— Он сделает это, если мы не поторопимся. Надо действовать.

Я нажал кнопку звонка. Вандо открыл дверь. Джо протиснулся внутрь. У Вандо отвисла челюсть. Я взглянул на стол и увидел две фигурки. Вандо шагнул мне за спину. Джо выругался. Вандо вытащил пистолет. И вот мы здесь. О, это было просто. Как в кино. Но не так приятно. Я вспомнил, как думал о том, чтобы пойти в кабинет Вандо — это рандеву паука и мухи. Что ж, теперь это правда. Мы были двумя мухами, попавшими в паутину Вандо.

Восковая паутина и безумный паук. Прясть — и обрывать нить жизни. Мы с Джо Адамсом стояли в его квартире. Его пистолет был нацелен нам в грудь, а глаза горели.

— Я ожидал этого визита, — усмехнулся он. — У вас очень умный менеджер кампании, мистер Адамс. Но к сожалению, ваша избирательная кампания закончилась.

Мы с Джо уставились на стол позади него — на стол, над которым я только что склонился, глядя на двух восковых кукол, стоящих на нем. Мы с Джо уставились на свои миниатюрные «я» — крошечную толстенькую фигурку Джо Адамса в нелепых очках и высокую фигуру с забинтованным лицом, изображавшую меня. Вандо поймал наш взгляд и улыбнулся. Пистолет не дрогнул.

— Полагаю, вы знаете, что я собираюсь сделать, — сказал он. — Должно быть, так, иначе вы не пришли сюда.

— Верно, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, так же как дуло пистолета, нацеленное мне в грудь. — Я все понял. Вы убили Мирну Вебер намеренно, не так ли?

— Верно, — согласился Аллан Вандо. — Это был эксперимент. И все сработало.

— Тогда вы, наверное, немного сошли с ума.

— Сошел с ума? Кто, я? Колдовство — это наука, а не плод больного воображения. Колдовство может убивать, и, убивая, человек обретает силу.

Крик Вандо был пронзительным.

— Да, но только безумец способен на такую дерзость, как вы, — сказал я. — Вы где-то раздобыли этих иностранцев, чтобы они помогали вам в работе. Они помогали вам в пении, в концентрации вашей ненависти. Сегодня вечером, сделав куклу из шерифа и смешав с воском часть его бороды, вы пошли в зал и убили его.

— Кто в это поверит? — рассмеялся Вандо. — Если ты расскажешь эту историю полиции, то психом посчитают тебя, а не меня! Но, конечно, вы никогда не расскажете эту историю, потому что следующие на очереди.

Он подошел ближе.

— С твоим образом покончено, — сказал он мне. — С твоей стороны было так любезно сделать то, что сделал шериф, — пойти в парикмахерскую и побриться. После того, как мои люди не смогли прикончить тебя сегодня, я вернулся за твоими волосами.

— Парикмахер сказал мне об этом сегодня вечером.

Вандо улыбнулся в ответ.

— Очень умно! Но, боюсь, это не даст вам чего-то хорошего. Я также должен поблагодарить тебя за то, что ты привел ко мне мистера Адамса. Я еще не закончил его куклу. Мне нужна прядь его волос.

Рука Вандо потянулась к столу и сжала ножницы. Подойдя к Адамсу, он щелкнул у его лба, держа пистолет наготове другой рукой. Отхватив прядь волос, он повернулся к столу. Свободной рукой безумец стал мять восковую фигуру Адамса. Вандо лепил ее формы, держа нас под прицелом. Мы стояли и ждали. Все пошло наперекосяк. Как писатель, я это чувствовал. Даже перед лицом смерти я чувствовал это. Колдун не лепит кукол одной рукой, а другой держит пистолет. Колдун не получает волос из бритвенных кружек в современных парикмахерских.

Колдун не работает под флуоресцентными лампами в современной квартире, и, прежде всего, колдун не баллотируется в шерифы. Потом Вандо повернулся ко мне, и я забыл обо всем. Зло есть зло во все века, каково бы ни было его внешнее обличье. Толстого лица бизнесмена, политика, своего парня больше не было. Глаза некроманта метнулись вверх, и бледная рука, лепившая куклу смерти, нащупала иглу. Глаза, кукла и игла — вот все, что имело значение. Двадцатый век, бизнес, политика; что такое эти понятия, как не пустые слова, скрывающие древний ужас? Смертельные куклы убивали в прошлом, и они могли убивать снова. Волосы, кожа или обрезки ногтей человека, смешанные с воском церковной свечи, сформированной по его образу. Игла, воткнутая в воск и смерть человека — если колдун ненавидел и верил в свою ненависть. Это была реальность, черная реальность, поднимающаяся волнами, бьющимися в моем мозгу.

Эти глаза, и рука с иглой, и куколка с забинтованной головой, которая была мной. Вандо уставился на меня.

— Теперь ты знаешь, — прошептал он. — Называй это безумием или черной магией, если хочешь. Эпитеты не имеют значения. А дела имеют. И я буду делать дела. Мирна Вебер, шериф, потом ты и Адамс. Я буду новым шерифом.

Он снова смущенно рассмеялся.

— Глупая мысль, не правда ли? Такая сила и для такой цели? Но человек должен встать на четвереньки, прежде чем научиться ходить, а я пока только экспериментирую. Ты знал это, не так ли?

Его взгляд ужасал своей пронзительностью.

— Ты знал, что я не остановлюсь на этом. Цель и средства, мой друг. Я буду шерифом, но ненадолго. Следующими будут настоящие, серьезные соперники. Я могу стать губернатором, президентом, даже больше! Ты думаешь, я сумасшедший, но я использую здравый смысл. Я возвышусь, медленно, но верно, и всеми доступными средствами. Я буду переходить из кабинета в кабинет, пока люди умирают от несчастных случаев, но все это будет политика, только политика. Старый добрый Американский путь.

Некромант сжимал толстыми руками восковую фигурку рока.

— У меня будет власть, великая власть. И никто ничего не узнает, никто не заподозрит. Потому что тебя не будет здесь, чтобы сказать им об этом, не так ли?

— Тебе это с рук не сойдет, — сказал я. — Они найдут нас здесь, а потом.

— Вас найдут дома, в ваших постелях, — поправил меня Вандо. — Я отведу вас туда через несколько минут. Всего несколько мгновений. Сначала тебя, потом Адамса. Нет, стойте спокойно — я выстрелю, если придется. Но я предпочитаю кукол, моих маленьких кукол и иголки, которые.

— Это не сработает, — возразил я. — Некому петь, и я… я не верю!

Вандо поднялся, держа куклу в одной руке, пистолет и иглу — в другой.

— Ты веришь в это, — медленно произнес он. — Потому что это правда. Через минуту я воткну иглу в восковое сердце, и ты умрешь. И Адамс умрет следующим. И другие умрут, многие другие. Так все и закончится.

Я не слышал. Смотрел на руку, держащую куклу с забинтованной головой, смотрел на иглу, опускающуюся к крошечному тельцу, смотрел на восковую грудь, смотрел в полные ненависти глаза Вандо.

— Вандо! — завопил Джо.

Но было уже поздно. Игла вонзилась в восковую куколку. Долгое время ничего не происходило. Мы стояли втроем. Рука Вандо держала крошечную фигурку, а длинная серебряная игла проткнула ей грудь. А потом на его лице медленно появилось выражение ужаса, страха, жгучей агонии. Рука уронила куклу. Другая рука выронила пистолет. Аллан Вандо схватился за сердце, глядя на меня с ужасающей болью. Затем, словно пугало, снятое с шеста, Вандо осел на пол. Джо подошел к телу.

— Позвони в полицию, — сказал я. — Он мертв. Шок.

Джо позвонил. Я развел огонь в камине и, когда пламя разгорелось, бросил туда оставшиеся несколько восковых свечей, иголки и куклу Джо Адамса. Сначала я очень осторожно вынул из нее волосы друга. Потом приготовился бросить в огонь куклу с иглой — куклу с забинтованным лицом, которую Вандо заколол, когда умер. Джо Адамс наблюдал за мной.

— Жаль, что Вандо сошел с ума, — заметил я. — Он так верил, что убьет меня, воткнув булавки в восковую фигуру, что пришел в возбуждение. Что за вздор!

Внезапно Джо Адамс протянул руку.

— Давай посмотрим куклу, — сказал он.

Я быстро бросил ее в огонь.

— Будь ты проклят! — сказал Джо Адамс. — Ты.

Огонь принялся за куклу. Мы обернулись. Огонь разъел повязки на голове куклы, и мы увидели, как пламя вспыхнуло над открытым лицом. На кукле было не мое лицо. Это был Аллан Вандо.

— Так вот что ты сделал, — прошептал Адамс. — Сегодня ты опять ходил к парикмахеру, постригся, сделал новую куклу и поменялся куклами, когда мы пришли сюда. Так что, когда он думал, что протыкает твою куклу, на самом деле закалывал себя.

Я достал из кармана вторую куклу, вытащил волосы и бросил и всё в огонь, когда Адамс отвернулся. Потом рассмеялся.

— Ты не сможешь в это поверить, — усмехнулся я. — Вандо покончил с собой.

Мы оба синхронно уставились на восковую фигурку куклы. Лицо таяло, оплывало, сочилось жидким воском. Черты Аллана Вандо исчезли, как и формы куколки. Скоро от нее осталось только бесформенное пятно.

— Игра света, — уверенно заверил я Джо. — Тебе показалось, что ты видел его лицо. Но это была не его кукла, и в ней не было части тела Аллана Вандо. Кроме того, то, что происходит с восковым изображением, не влияет на реального человека.

— Хорошо, если ты так считаешь, — пожал плечами Джо Адамс. — Может, так даже лучше.

И мы отвернулись от расплавленной восковой фигуры в огне. Жаль, что мы это сделали. Я знаю, что было бы лучше, если бы Джо Адамс поверил мне. Но он не мог.

Отвернувшись от костра, мы увидели на полу тело Аллана Вандо. С ним что-то происходило. Лицо медленно исчезло. Таяло. И тело превратилось в бесформенный комок. К тому времени, как мы распахнули дверь, от Аллана Вандо не осталось ничего, кроме расплавленной лужи, блестевшей в свете камина. Он был похож на жидкие липкие останки гигантской восковой куклы. И огонь продолжал гореть.

РАБОТА ХОРОШЕГО РЫЦАРЯ

(A Good Knight's Work, 1941)

Перевод К. Луковкина

Давлю на газ, воздух врывается в грузовик вместе с проклятиями, потому что я чувствую, что встал этим утром не с той ноги.

В прежние времена я всегда всем говорил, что собираюсь отойти от дел, купить маленькую ферму в деревне и разводить цыплят. Так что теперь развожу цыплят и хочу вернуться в старые адские деньки.

Сегодня как раз такой день. Возможно, вам повезло, и вы не живете в Кукурузном поясе, поэтому упомяну несколько вещей, чтобы показать, что парень, называющий их, знает, о чем говорит.

Сегодня утром я проснулся в четыре утра, потому что пятьдесят тысяч демонстрантов проводили под окнами коммунистический митинг. Когда одеваюсь, мне приходится играть в пятнашки с пятьюдесятью цыплятами, которых я везу на рынок, и к моменту завершения процедуры я уже покрыт перьями больше, чем сенатор, которого в новостях приняли к себе индейцы. После чего все, что я делаю, это загружаю цыплят в грузовик, еду за пятьдесят миль в город, продаю их старухам в убыток и тащусь обратно — так и не позавтракав. Завтрак перехватываю в таверне, где должен десять баксов Тощему Томми Мэллуну за покровительство.

Вот моя позиция и объяснения, почему я точно не пузырюсь от хорошего настроения. С этим ничего не поделаешь, только и приходится держать верхнюю губу плотно прижатой — в основном к горлышку бутылки, прихваченной на обратном пути.

Что ж, мне полегчало после нескольких быстрых глотков, и я почти перестаю вздыхать и стонать, когда замечаю на дороге этот знак.

Не знаю, как у вас, но вот как это происходит со мной. Я не люблю дорожные знаки, и из всех знаков, которые мне не нравятся, плакаты парикмахерских ненавижу больше всего.

Они стоят вдоль шоссе рядами, и на каждом из них есть стихи, так что, когда проезжаешь мимо, читаешь стишок о бритье. Они похожи на старушечьи гусиные стишки, которыми кормят птенцов, а я не люблю Маму Гусыню и ее поэзию.

Во всяком случае, когда вижу этот первый знак, я выпускаю пар и делаю еще один глоток. Но я не могу удержаться, чтобы не прочитать надпись, потому что я всегда это делаю. Она звучит так:

ДЛИННУЮ БОРОДУ НЕ НОСИ

А чуть дальше второй:

КАК КОЗЕЛ

Довольно скоро я подъезжаю к третьему и читаю:

ПРОСТО БРИТВУ ВОЗЬМИ

И вдруг я счастлив, надеясь, что, может быть, кто-то ошибся, ведь четвертый знак говорит:

И ПЕРЕРЕЖЬ СЕБЕ ГОРЛО!

Так что мне не терпится увидеть последний знак, и я смотрю вперед на дорогу, прищурившись. Затем я резко нажимаю на тормоза.

Нет, я не вижу знака. Вместо этого дорогу преграждает какая-то штука. Две штуки.

Одна из них — лошадь. По крайней мере, это больше похоже на лошадь, чем что-либо еще, что я могу увидеть на четырех ногах. Это лошадь, покрытая чем-то вроде навеса, или шатра, который свисает ей на ноги и шею. На самом деле, я заметил, что эта животина носит маску с прорезями для глаз, как будто принадлежит Ку-клукс-клану.

Другое существо — всадник на лошади. Он весь посеребрённый, с головы до ног, и из его макушки растет длинный плюмаж. Он похож на человека, в одной руке у него длинный острый шест, а в другой — крышка от мусорного бака.

Теперь, когда я смотрю на эту компашку, то уверен лишь в одном. Это не Одинокий рейнджер.

Когда подъезжаю поближе, мои младенчески-голубые глаза подсказывают, что я смотрю на человека, одетого в доспехи, а длинный острый шест похож на двенадцатифутовое копье с острием на конце.

Кто он и почему так одет, может быть очень интересно некоторым организациям, таким как полиция штата, но уж точно не мне. Кроме того, я должен доехать до Тощего Томми Маллуна, который ждет моих десяти долларов.

Поэтому, когда я вижу, что дорогу преграждает эта пародия на Железного дровосека, то высовываю голову из окна и прошу громким, но вежливым голосом:

— Убирайся с дороги, приятель!

Что оказывается ошибкой, ведь я пошел без козырей.

Человек в жестяном смокинге смотрит на приближающийся грузовик и поднимает железную голову, заметив, что из радиатора идет пар. Выхлопные газы начинают издавать звуки тромбона, потому что я сильно давлю на газ, и кажется, словно грохочет тяжелый комод.

— Вот так диво! — воет его голос из-под шлема. — Дракон!

И вдруг он поднимает свое копье, стучит шпорами по ребрам лошади и направляется к грузовику.

— За Пендрагона и Англию! — кричит он, перекрывая лязг железа.

И мчится вперед, как танк. Его двенадцатифутовая пика нацелена прямо на мой радиатор, и я не хочу, чтобы он заглушил мой мотор, поэтому, естественно, выворачиваю старый грузовик с дороги.

Давление поднимет крышку радиатора выше, чем государственный долг, и вырывается достаточно пара, что хватило бы и на дюжину конгрессменов.

Лошадь встает на дыбы, и этот тип крякает, выпуская копье. Вместо того чтобы ударить по радиатору, он разбивает ветровое стекло.

У меня лопается терпение. Я останавливаю грузовик и быстро выхожу.

— Послушай, приятель… — начинаю я.

— Ага! — слышится голос из-под шлема. — Волшебник! — Тут он прибегает к двусмысленности, которую я не скоро забуду. — Остановитесь, ибо говорит Паллагин.

Я не в настроении болтать, поэтому подхожу к нему, размахивая разводным ключом.

— Ты разбил мне окно, приятель! Что еще за хулиганство на общественном шоссе! Я собираюсь… Йау!

Я личность, которая редко кричит «Йау» даже в запале, но когда этот бронированный жокей соскальзывает с лошади и идет ко мне, он жонглирует острым шестифутовым мечом. И шесть футов меча, направленных к твоей шее, стоят того, чтобы так завопить — думаю, при любом раскладе.

Я также считаю, что мне лучше пригнуться, если я не собираюсь бриться и стричься, и мне повезло, что железному дылде приходится двигаться медленно, когда он обрушивает на меня свой меч.

Я подхожу к нему и стучу гаечным ключом ему по кумполу.

Безрезультатно.

Стальной король роняет меч и издает еще один крик, и я снова охаживаю его по шлему гаечным ключом. По-прежнему безрезультатно. Только с третьей попытки получаю какой-то результат. Ключ ломается.

А потом его железные руки хватают меня в тиски.

Все вокруг темнеет, а мой спарринг-партнер тянется за кинжалом на поясе. Я быстро ставлю подножку.

Все, что могу сделать, это двигаться вперед, но это работает. Около ста пятидесяти фунтов брони теряют равновесие, и парню внутри ничего не остается, как рухнуть вместе с ней. Что он и делает, опрокинувшись на спину. Потом я оказываюсь у него на груди и поднимаю забрало на шлеме.

— Постой, хватит! — оттуда доносится тарабарщина. — Пожалуйста, подожди!

— Ладно, приятель. Открывай свой почтовый ящик. Я хочу увидеть лицо придурка, который пытается втянуть меня в дорожную аварию с кучей железа.

Он снимает шлем, и я вижу пурпурное лицо с рыжими бакенбардами. Голубые глаза пристыженно опущены.

— Ты первый, о волшебник, кто увидел поверженное лицо сэра Паллагина из Черной башни, — бормочет он.

Я слезаю с его груди, как с горячего сиденья. Потому что, хотя и люблю орехи, но предпочитаю их только во фруктовых пирожных.

— Мне пора, — говорю я. — Я не знаю, кто вы и почему бегаете вокруг да около, и, может быть, мне следовало бы пригласить вас в гости, но у меня дела, понимаете? Пока!

Я начинаю уходить и поворачиваюсь.

— Кроме того, меня зовут не О Волшебник.

— Воистину, — говорит этот парень, называющий себя сэром Паллагином, медленно и с грохотом поднимаясь на ноги. — Ты — волшебник, потому что ездишь на драконе, дышащем огнем и паром.

Я думаю об огне и парах, которыми сейчас дышит Томми Мэл-лун, поэтому не обращаю на это внимания, а сажусь в грузовик. Затем этот Паллагин подбегает и кричит:

— Подожди!

— Зачем?

— Мой конь и оружие по праву принадлежат тебе.

Что-то щелкает у меня в голове, и даже если это восьмой шар угодил в лузу[15], мне становится интересно.

— Погодите минутку, — говорю. — Кто вы такой и чем занимаетесь?

— Как я и говорил, о волшебник, я — сэр Паллагин из Черного замка, посланный сюда Мерлином из Камелота, двора Артура. Я дерусь на поединках в своих доспехах, — добавляет он, заправляя какую-то ткань, торчащую из щелей и суставов его тяжелого костюма.

— А? — это лучшее, что я могу сказать.

— И, победив меня в честном бою, ты получишь моего коня и оружие по обычаю рыцарского поединка. — Он качает головой, издавая звук, похожий на звук автомата. — Мерлин очень рассердится, когда узнает об этом.

— Мерлин?

— Мерлин, серый волшебник, который послал меня на поиски, — объясняет он. — Это он отправил меня вперед во времени, к поискам Каппадокийского табурета.

Не такой уж я и болван, как вы можете заметить по тому, как я просматриваю некоторые надписи на этих предметах, и когда что-то щелкает в моей голове, это означает, что я думаю, хоть и с трудом. Догадываюсь, что имею дело с наихудшим типом сумасбродства — с тем, что брыкается — но все же в его словах есть какой-то смысл. Я как-то видел на картине короля Артура и Мерлина, а также некоторых людей в доспехах, которые называются рыцарями, что означает, что они — люди короля Артура. Они околачиваются вокруг большого стола в каменном замке, всегда напрашиваются на неприятности и отправляются на задания — что означает заставить жуликов вернуть вещи, которые им не принадлежат, или отбивать дам у других рыцарей.

Но я думаю, что все это произошло, может быть, лет сто назад, или около того, в Европе, прежде чем они выбросили свои доспехи и переоделись в цветные рубашки, чтобы организовать платные теннисные турниры.

И эта фраза о том, что нужно отправиться вперед во времени, чтобы что-то найти, практически невозможна, если только вы не придерживаетесь теории Эйнштейна, чего я не делаю, предпочитая Джейн Фонду.

Тем не менее, все это прозвучало необычно, и я ответил:

— Ты хочешь сказать, что явился сюда со двора короля Артура и какой-то волшебник послал тебя, чтобы что-то найти?

— Истинно так, о волшебник. Мерлин посоветовал мне не верить, — печально говорит Паллагин, прожевывая свои же усы, только без масла. Он выглядит так, будто рекламирует мелодрамы.

— Я верю тебе, приятель, — говорю я, желая подбодрить его и наконец убраться отсюда.

— Тогда возьми мою лошадь и оружие — этого требует закон турнира, — настаивает он.

Я решил, что лучше выпить. Так я и делаю. Становится легче. Я выхожу и иду к лошади.

— Не знаю, что делать с этой четырехногой бочкой клея, — говорю я ему, — и с твоим маникюрным набором тоже. Но если это сделает тебя счастливым, я возьму их с собой.

Так что я беру клячу, обхожу грузовик сзади, спускаю рампу и завожу лошадь внутрь. Когда я возвращаюсь, сэр Паллагин укладывает на переднее сиденье свое железное облачение.

— Я положу это на дракона для тебя, — говорит он.

— Это не дракон, — объясняю я. — Это «Форд».

— Форд? Мерлин не говорил об этом существе.

Рыцарь забирается на сиденье вслед за своими столовыми приборами, боясь, что руль его укусит.

— Эй, ты куда?

— С тобой, о волшебник. Конь и оружие твои, но я должен следовать за ними, даже в плен. Таков закон.

— Твоя беда в том, что ты слишком чтишь законы. Послушай, я не люблю автостопщиков.

Потом я смотрю на часы и вижу, что уже почти десять, и вспоминаю, что в восемь встречаюсь с Тощим Томми. Так что я думаю, почему бы и нет? Я ненадолго подброшу этого парня по шоссе, высажу в тихом местечке, и забуду о нем. Может быть, мне удастся выяснить, не пропал ли кто-нибудь из Бейкреста, местного дурдома, и сдать его полиции. В любом случае, у меня назначена встреча, так что я завожу грузовик.

Этот Паллагин издает сквозь свои бакенбарды что-то вроде свиста, когда я опрокидываю фляжку, поэтому я говорю:

— В чем дело, приятель, хочешь пить?

— Нет, — выдыхает он. — Но мы взлетим!

— Только до пятидесяти, — говорю я ему. — Посмотри на спидометр.

— Пятидесяти чего? Спидометр?

Моя голова щелкает, как игровой автомат на церковном базаре. Этот великовозрастный ребенок не притворяется! Я бросаю еще один взгляд на его доспехи и вижу, что они прочные-не как маскарадные костюмы, а очень тяжелые, с узорами из золота и серебра. И он не знает, что такое машина или спидометр!

— Тебе надо выпить, — говорю я, принимая у него стакан и передавая бутылку.

— Это мед? — спрашивает он.

— Нет, скотч «Хэйг». Попробуй глоток.

Он наклоняет бутылку и делает потрясающий тройной глоток. Он рычит и краснеет еще больше, чем его усы.

— Я околдован! — кричит он. — Ты черный колдун!

— Остынь. Через минуту пройдет. Кроме того, я не волшебник. Я фермер-дальнобойщик, хочешь верь, хочешь нет. Я завязал с ракетками.

Через минуту он успокаивается и начинает задавать мне вопросы. Не успеваю я опомниться, как уже объясняю, кто я такой и что делаю, и после очередного глотка это уже не кажется мне таким уж странным.

Даже когда он рассказывает мне о том, как этот Мерлин наложил на него заклятие и отправил в путешествие во времени, я проглатываю это, как последний глоток. Однако, не выдерживаю и прошу его наконец называть меня Бутч. Через несколько минут мы практически приятели.

— Можешь звать меня Паллагин, — говорит он.

— Ладно, приятель. Как насчет еще одного глотка?

На этот раз он более осторожен, и, должно быть, чувствует себя лучше, потому что причмокивает губами и даже не краснеет.

— Могу я узнать, куда ты направляешься, о Бутч? — говорит он через минуту или около того.

— Возможно, — отвечаю я. — Вот сюда, почти приехали.

Я указываю на здание, к которому мы только что подошли. Это придорожная харчевня под названием «Бландер Инн», и именно в этой крысиной норе Томми Мэллун вешает свою шляпу и кобуру. Это я объясняю приятелю.

— Не похоже на крысиную нору, — замечает он.

— Любое место, куда попадает тощий Томми, становится крысиной норой, — говорю я ему, — потому что тощий Томми — крыса. Он кривой, но сильный. Тем не менее я должен заплатить ему десять долларов за защиту, иначе он обрызгает щелоком мою люцерну.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Паллагин.

— Именно так, дружище. У меня есть небольшая ферма, и я должен платить тощему Томми десятку в неделю, иначе у меня будут проблемы, например, я могу найти толченое стекло в курином корме или ананас в силосе.

— Ты платишь за то, чтобы вандалы не грабили посевы? — спрашивает рыцарь. — Не лучше ли найти негодяев и наказать их?

— Я знаю, кто разрушит ферму, если я не заплачу, — отвечаю я. — Тощий Томми.

— А, теперь, кажется, я понимаю твое положение. Ты крепостной, а этот Тощий Томас — твой повелитель.

Почему-то это замечание и то, как его произнес Паллагин, заставили меня почувствовать себя полным идиотом. И во мне оказалось достаточно выпивки, чтобы рассердиться.

— Я не раб, — кричу я. — На самом деле я долго ждал, чтобы свести счеты с этим Тощим Томми. Поэтому сегодня я не заплачу ему десять долларов и собираюсь сказать об этом ему в лицо.

Паллагин слушает меня очень внимательно, потому что, похоже, не разбирается в английском и грамматике, но он все понимает и улыбается.

— Слова истинного рыцаря, — говорит он. — Я буду сопровождать тебя в этой миссии, ибо в сердце своем я нахожу симпатию к твоей непоколебимой цели и ненависть к Тощему Томасу.

— Сиди, где сидишь, — быстро говорю я. — Я сам с этим разберусь. Потому что Тощий Томми не любит, когда посторонние заходят в его заведение днем без приглашения, а ты одет слишком громоздко и вызывающе. Так что оставайся здесь, — говорю я ему, — и пока выпей.

Я останавливаюсь, вылезаю из машины и быстро вхожу в таверну. Мое сердце бьется так же быстро, потому что того, что я собираюсь сделать, достаточно, чтобы заставить любое сердце биться быстрее, на случай, если Тощему Томми придет в голову остановить его. Что он иногда делает, когда раздражен, особенно из-за денег. Тем не менее я подхожу к бару и действительно вижу Тощего Томми, который протирает бокалы боксерскими перчатками. Только когда я смотрю снова, я понимаю, что это вовсе не боксерские перчатки, а просто тощие руки Томми.

Тощий Томми на самом деле не то чтобы тощий, но его так называют, потому что он весит около трехсот пятидесяти фунтов-без одежды, например, раз в месяц, когда принимает ванну.

— Так, а вот и ты! — говорит он повелительным голосом.

— Привет, Тощий Томми, — приветствую я его. — Как делишки?

— Я покажу тебе делишки, если ты сейчас же не выкашляешь десять баксов, — ворчит Тощий Томми. Все остальные были здесь два или три часа назад, и я жду, чтобы пойти в банк.

— Валяй, — говорю я ему. — Я бы не стал тебя останавливать.

Тощий Томми роняет стакан, который протирает, и наклоняется над стойкой.

— Гони деньги, — говорит он сквозь зубы — большие желтые зубы, сложенные в не очень приятную улыбку.

Я улыбаюсь ему в ответ, потому что он не видит, как у меня дрожат колени.

— У меня для тебя ничего нет, Томми. На самом деле, именно поэтому я здесь, чтобы сказать тебе, что с этого момента больше не нуждаюсь в защите.

— Ха! — кричит Тощий Томми, ударив по стойке и выпрыгивая из-за нее с огромной скоростью для человека его веса. — Бертрам! — зовет он. — Роско!

Бертрам и Роско — это два официанта Томми, но я знаю, что Томми зовет их не для того, чтобы обслужить меня. Они выбегают из задней комнаты, и я вижу, что у них уже есть опыт в таких делах, потому что Бертрам держит дубинку, а у Роско в руке маленький нож. Нож беспокоит меня больше всего, потому что я практически уверен, что Роско никогда не был примерным мальчиком.

К тому времени, как я все это вижу, Тощий Томми уже почти сидит на мне, и сжимает мою челюсть. Я наклоняю голову как раз вовремя, но другая рука Тощего Томми хватает меня сбоку и швыряет через всю комнату. Я падаю на стул, и к этому времени Бертрам и Роско уже готовы меня отделать. Один из них вытаскивает стул, на который я упал, и пытается ударить меня им по голове.

Я вскрикиваю и хватаю со стола солонку. Я запихиваю её Бертраму в рот и уже готов бросить немного перца в глаза Роско, когда Тощий Томми выхватывает нож из руки Роско и загоняет меня в угол.

Вдруг за дверью раздается грохот, и кто-то кричит:

— Пендрагон и Паллагин!

В комнату галопом вбегает сэр Паллагин. В одной руке у него меч, в другой — пустая бутылка, и он полон храбрости.

Он кидает бутылку, и она попадает Бертраму в висок как раз в тот момент, когда он вынимает изо рта солонку. Бертрам со стоном сползает вниз, Роско и Томми оборачиваются.

— Это один из тех инопланетян, какие бывают в научной фантастике! — замечает Тощий Томми.

— Да, — говорит Роско, у которого прибавляется дел, когда Пал-лагин идет к нему с мечом. На самом деле Роско так занят, что падает со стула лицом вниз, угодив прямо в плевательницу. Палла-гин уже готов ударить его, когда Тощий Томми бросается вперёд и всхрюкивает.

Он схватил дубинку и нож в одну руку и бросил их. Конечно, те отскакивают от шлема Паллагина, так что Тощий Томми пытается швырнуть стул. Это тоже не работает, поэтому он берет стол. Паллагин просто немного удивляется от этих попыток и начинает подходить к нему. И Тощий Томми отступает.

— Нет… нет, — говорит он. Вдруг он лезет в задний карман брюк и достает старый револьвер, «свинцовый отравитель».

— Берегись! — кричу я, пытаясь добраться до Томми прежде, чем он выстрелит. — Пригнись, приятель, пригнись!

Паллагин пригибается, но все еще бежит вперед, а его доспехи так тяжелы, что он не может остановиться, если захочет удержаться от падения.

Пистолет выстреливает над его головой, но тут сэр Паллагин налетает прямо на Тощего Томми, ударяя его головой в живот. Тощий Томми просто издает протяжное «Уууууф!» и валится на спину, держась за живот там, куда ударил шлем, и зеленеет.

Паллагин хочет пронзить его мечом, но я говорю:

— Хватит с него. Это должно послужить ему уроком.

Мы уходим, а Тощий Томми едва успевает прошептать мне:

— Кто этот парень?

— Это, — говорю я ему, — мой новый работник. Так что на твоем месте я бы не сажал ананасы на моей ферме, потому что у него аллергия на фрукты.

Потом мы уходим и забираемся обратно в грузовик.

— Спасибо, приятель, — говорю я. — Ты не только напугал эту обезьяну, но и спас мне жизнь. Я у тебя в долгу, кто бы ты ни был, и если бы Тощий Томми не подавал всякую дрянь в своем заведении, я бы отвел тебя обратно и угостил выпивкой.

— Это пустяк, — говорит Паллагин.

— Когда-нибудь и я сделаю то же самое для тебя, приятель, — говорю я ему. — Ты мой друг.

— Думаю, теперь ты мог бы мне помочь.

— Как?

— Ну, в моих поисках. Ведь Мерлин послал меня сюда искать Каппадокийский табурет.

— Я ничего не знаю о новых ночных клубах, — говорю я ему. — Я больше не мальчик пригорода.

— Каппадокийский табурет, — говорит Паллагин, не обращая на меня внимания, — это стол, на котором будет покоиться Святой Грааль, когда мы его найдем.

— Святой Грааль?

И тут Паллагин начинает рассказывать мне длинную историю о том, как он живет в замке с этим королем Артуром и сотней других вельмож, таких же рыцарей, как и он. Насколько я понимаю, все, что они делают, это бражничают и дерутся друг с другом, и создается впечатление, что король Артур не очень хорошо контролирует своих поданных.

Мозговой центр в этой компании — парень по имени Мерлин, который является очень известным старым чудаком в Союзе магов. Он всегда посылает рыцарей для спасения похищенных дам, или для поединков с другими рыцарями, но то, в чем он по-настоящему заинтересован — это Святой Грааль.

Я не могу точно понять, что такое Святой Грааль, за исключением того, что это своего рода Кубок любви или трофей, который исчез из какой-то лавки в Средние века. Но все горят желанием найти его, в том числе и такие большие шишки, как сэр Галахад и сэр Ланселот.

Когда Паллагин упоминает об этих двоих, я знаю, что где-то слышал о них, поэтому, естественно, задаю вопросы и узнаю довольно много о древних временах и рыцарях, и как они живут, и о турнирах — почти таких же, как игры в Роуз Боул, — и о многих других предметах, которые представляют большой интерес для ученого-любителя вроде меня.

Но, чтобы сократить эту длинную историю, скажу, что Мерлин пока не может найти этот Святой Грааль, хотя он каждый день посылает людей на его поиски. Во многих других отношениях он умный малый, и один из его маленьких трюков — накуриться, а затем заглянуть в будущее. Например, он говорит королю Артуру, что у него будут неприятности в ближайшее время, и Паллагин говорит, что он, возможно, прав, потому что он лично замечает, что этот сэр Ланселот воркует с птичками Артура. Но если оставить в стороне сплетни, Мерлин видит в будущем Каппадокийский табурет, священную реликвию, на которой должен стоять Святой Грааль.

И вот старый болван зовет сэра Паллагина и говорит, что посылает его на поиски славы Британии, чтобы добыть этот табурет для Святого Грааля и вернуть его. Все, что Мерлин может сделать, чтобы помочь ему, — это наложить на него заклятие и отправить в будущее, туда, где он найдёт табурет.

И он рассказывает ему немного об этих временах и об этой стране, посыпает его волшебным порошком, и вдруг Паллагин сидит на лошади посреди окружной магистрали АА, где я его и нахожу.

— Не так-то легко поверить в эту историю, — замечаю я, когда Паллагин заканчивает.

— Я здесь, — говорит рыцарь, и это почти такой же хороший ответ, как и любой другой.

На мгновение мне кажется, что я понимаю, как он должен себя чувствовать, будучи отправленным сквозь время в новые земли, даже без дорожной карты. И так как он хороший парень и спас мне жизнь, думаю, самое меньшее, что я могу сделать, это попытаться помочь.

— Разве этот старый наркоман не намекнул тебе, где может быть Грааль? — спрашиваю я.

— Мерлин? Он говорил, что видел его в Доме прошлого.

— Что за дом?

— Кажется, он назвал его «Дом прошлого».

— Никогда о таком не слышал, — говорю я, — если только он не имеет в виду похоронное бюро. И ты меня туда не заманишь.

Я говорю это, когда мы въезжаем в мой двор, и останавливаю грузовик.

— Давай перекусим, — предлагаю я. — Может быть, мы что-нибудь придумаем.

— Ленч?

— Смеешься? Только хлеб.

— Здесь?

— Да. Вот мой коврик для дома.

Я вытаскиваю Паллагина из машины и веду внутрь. Потом, пока я готовлю еду, он сидит на кухне и задает мне тысячу дурацких вопросов. Он очень невежествен во всем.

Оказывается, в его времена не хватало знаний, чтобы понять какие-то вещи. Он не знает, что такое плита или газ, и я понимаю, почему его время называют темными веками, когда он говорит, что никогда не видел электрического света.

Поэтому я рассказываю ему обо всем — об автомобилях, поездах, самолетах, тракторах и пароходах, а потом не выдерживаю и даю несколько советов о том, как живут граждане.

Я рассказываю ему о мафии, рэкете, легавых, политике и выборах. Затем я даю ему несколько справок о науке — про пулеметы, бронемашины, слезоточивый газ, отпечатки пальцев — все самое последнее.

Это очень трудно объяснить такому невежественному парню, как Паллагин, но он так благодарен, что я говорю, как есть.

Я даже показываю ему, как надо есть ножом и вилкой, потому что за обедом выясняется, что двор короля Артура не любит изысканных манер за столом.

Но я не школьный учитель, и, в конце концов, мы не приближаемся к проблеме сэра Паллагина, которая заключается в поисках табурета и его похищении. Поэтому я снова и снова спрашиваю его, что это такое, как оно выглядит и где этот шпик Мерлин сказал его найти. Но все, что удается выяснить, это то, что это в Доме прошлого, и что Мерлин увидел это в кувшине воды.

— Большое место, — говорит Паллагин. — А табурет охраняют люди в синем.

— Полицейский участок?

Любопытно.

— В прозрачном гробу, — говорит он.

Я никогда не видел ничего такого, хотя слышал, что вонючка Раффелано сидит в одном из них после того, как в прошлом году поймал пулю.

— Ты можешь видеть, но не можешь прикоснуться к нему, — вспоминает он Паллагин слова Мерлина.

И вдруг я понимаю.

— Это под стеклом, — говорю ему. — В музее.

— Стекло?

— Неважно, что это, — говорю я. — Конечно, оно охраняется. Дом прошлого. Это городской музей.

Я объясняю ему, что такое музей, и начинаю размышлять.

— Первое, что нужно сделать, это выяснить, где он находится. Тогда мы сможем понять, как его похитить.

— Украсть?

— Да, приятель. Скажи, ты знаешь, как выглядит Грааль?

— Истинно. Мерлин описал его в мельчайших подробностях, чтобы я не ошибся и не раздобыл фальшивого табурета.

— Хорошо. Расскажешь?

— Это всего лишь деревянный поднос из грубых досок с четырьмя короткими ножками по углам. Он коричневого цвета и едва достигает четырех ладоней в высоту. Он прост, без украшений и резьбы, ибо был грубо сколочен добрыми каппадокийскими отцами.

— Итак, — говорю я. — Кажется, у меня есть идея. Жди здесь, и повышай свой уровень образования.

И я протягиваю ему мужской журнал. Потом спускаюсь в подвал, а когда через некоторое время поднимаюсь, сэр Паллагин с лязгом подходит ко мне.

— Скажи пожалуйста, кто эта прекрасная дева? — спрашивает он, указывая на снимок девушки в бикини. — Она действительно похожа на Владычицу озера, — замечает он. — Хотя и с больши-ми… большими…

— Ты сам сказал это, приятель, — соглашаюсь я. — Гораздо больше, в больших количествах. Но вот этот стол похож на тот, который тебе нужен?

— Кровь Господня, это как раз то, что нужно! Откуда ты его взял?

— Да это просто старая мебель, которую я нашел в подвале. Скамеечка для ног, но я выбью из нее набивку и соскребу немного лака. Все, что тебе нужно сделать, это заставить этого Мерлина взмахнуть палочкой и вернуть тебя, а ты отдашь ему товар. Он никогда не догадается, — говорю, — и это избавит нас от многих хлопот.

Ресницы Паллагина немного опускаются, и он снова начинает жевать свои рыжие усы.

— Боюсь, сэр Бутч, твоя этика не из самых высоких. Я в поисках, и не могу представить поддельный табурет перед лицом собственной совести.

Да я и сам это заметил. Конечно, мне будет легко сказать этой жестянке, чтобы она отправилась на поиски, но почему-то я чувствую, что должен оказать ему услугу.

— Я мигом все улажу, приятель. Ты просто выйди и поставь свою клячу в конюшню, а когда вернешься, я все устрою.

— Клянешься честью? — говорит он, неожиданно улыбаясь.

— Конечно. Ну-ка подвигайся.

Он трясется так, что его доспехи трещат.

— Неважно, — говорю я. — Позаботься о кляче и предоставь это мне.

Он с грохотом выходит, и я сажусь за телефон. Когда он возвращается, я готов.

— Выходи и садись в машину, — приглашаю я. Мы отправимся кое-куда, чтобы взять то, что тебе нужно.

— Неужели? Значит, мы и правда найдем это вместе, сэр Бутч?

— Не задавай вопросов, — замечаю я. — Поехали.

Я вижу, что он с минуту возится с журналом, а когда замечает, что я смотрю на него, краснеет.

— Я хотел бы носить с собой изображение этой прекрасной леди, как это принято в походе, — признается он, засовывая фотографию в шлем так, чтобы только ее ноги торчали над его лбом.

— Согласен, приятель. Ну давай, пора ехать.

Я хватаю фляжку, поддельный табурет и стеклорез, направляюсь к грузовику, и мы уезжаем. Это долгая поездка, и у меня достаточно времени, чтобы объяснить сэру Паллагину положение дел. Я рассказываю ему, как позвонил в музей и узнал, есть ли у них этот столик в ломбарде. Затем повесил трубку и перезвонил, говоря другим голосом и сообщив, что я курьер с готовыми доспехами, которые привезу им.

— Здорово придумано, а, приятель? — спрашиваю я.

— Но я не понимаю. Как ты разговаривал с музеем, если он в городе и.

— Я же волшебник, — сказал я.

— И все же я не понимаю плана. Какое место занимает броня в Доме прошлого?

— Да ведь это реликвия. Разве ты не знаешь, что никто больше не носит доспехи? Теперь есть пуленепробиваемые жилеты.

— И все же, как нам удастся… утащить табурет?

— Ты что, не понимаешь? Я отнесу тебя в музей, как пустые доспехи. Тогда мы найдем этот табурет. Я посажу тебя в угол, и когда заведение закроется, ты очень быстро сможешь схватить его.

Ты должен использовать этот стеклорез, чтобы вытащить табурет, заменить на эту поддельную мебель в футляре, и никто ничего не заметит до следующего утра. Все просто!

— Клянусь леди, это чудо хитрости!

Я признаю, что это звучит клево. Но замечаю, что мы въезжаем на людную магистраль, поэтому останавливаю грузовик и говорю:

— Отныне ты — просто доспехи, внутри которых ничего нет. Забирайся в кузов грузовика, чтобы горожане не глазели на тебя, и лежи тихо. Когда мы доберемся до музея, я вытащу тебя, а ты просто стой смирно. Понял?

— Воистину.

Паллагин запрыгивает в кузов, ложится, а я еду в город. Прежде чем зайти слишком далеко, делаю пару глотков, потому что я немного нервничаю, так давно столько не работал.

Я не совсем плыву, но мои ноги не касаются дна, когда мы добираемся до центра города. Вот почему я случайно задеваю крыло автомобиля впереди меня, когда мы останавливаемся в пробке. На самом деле я прикасаюсь к нему так, чтобы он отвалился. Это большой черный «Роллс-Ройс», и седой старик со злобной физиономией открывает дверцу, высовывается и говорит:

— Ах ты, хулиган!

— Кого ты называешь хулиганом, ты, старый бабуин с крючковатым носом? — отвечаю я, надеясь, что мне это сойдет с рук.

— Аааааргх! — говорит старик, вылезая из авто. — Пойдем, Джефферсон, поможешь мне разобраться с этим бандитом.

Забавно, что он называет меня так, когда я уверен, что он никогда в жизни не подглядывал за мной. И шофер, который тащится за ним, слишком велик, чтобы бегать в обычной жизни. Он не только большой, но и злой на вид, и надвигается прямо на меня вместе со стариком.

— Почему бы тебе не пойти и не вымочить ноги? — предлагаю я, все еще желая быть дипломатичным и избежать неприятностей. Но старик не последовал моему доброму совету.

— Дай мне свои права, — рычит он. — Я собираюсь сделать кое-что с безрассудными водителями, которые врезаются в машины.

— Ага, — говорит здоровяк-шофер, заглядывая в окно. — Может быть, этот парень немного притормозил бы, если бы ехал с синяками под глазами.

— Подожди минутку, — возражаю я. — Мне очень жаль, если я столкнусь с вами и выйду из себя, но я спешу в музей с срочным заказом. Если вы заглянете в кузов грузовика, то увидите там доспехи, которые мне надо доставить.

Как оказалось, это не такое уж впечатляющее предложение. Потому что, когда я вижу старика и шофера, марширующих на меня, у меня хватает присутствия духа бросить бутылку виски в кузов грузовика. А теперь сэр Паллагин на нее смотрит, так что, когда старик сует нос в кузов, там стоит Паллатин и делает глоток.

Увидев старика, он замирает, все еще с рукой в воздухе, зажав забралом шлема бутылку, поднесенную ко рту.

— Эй, что это? — рявкает старик.

— А?

— Что эта бутылка делает в забрале шлема? И что заставляет руку держаться за нее?

— Не знаю, мистер. Вот так я нашел его, когда распаковал сегодня утром.

— Что-то не так, — настаивает старик. — В те времена виски не пили.

— Это довольно старое виски, — говорю я ему.

— Я ручаюсь за это, — говорит он очень злобно, — если судить по твоему дыханию. Я думаю, тебя надо посадить за вождение в нетрезвом виде.

— Эй, — вмешивается Джефферсон, большой шофер. — Может быть, у этого парня даже прав нет на грузовик, как он говорит. Он мог украсть эти доспехи.

Старик улыбается, как дежурный сержант.

— Я об этом не подумал. А теперь, сэр, — и он быстро поворачивается ко мне, — если вы так много знаете об этом доспехе, может быть, вы скажете мне имя его первоначального владельца.

— Почему… почему… сэр Паллагин из круглого стола, — заикаюсь я.

— Паллагин? Паллагин?! Никогда о нем не слышал, — огрызается Уайти. Он никогда не сидел за круглым столом.

— Он всегда был под ним, — говорю я. — Будучи довольно пьяным.

— Абсурд! Это какой-то обман.

— Смотрите! — кричит Джефферсон. — Виски!

Мы все оглядываемся, и, конечно же, виски исчезает из бутылки, потому что Паллагин очень тихо его высасывает.

— Мошенничество! — снова говорит старик и стучит тростью по шлему.

— Да ладно, откуда ты это взял? — рычит Джефферсон, хватая меня за воротник. А старик продолжает бить по шлему.

— Прекратите, клянусь Святым Георгием! — ревет Паллагин, садясь. — Прекрати, пока я не вышиб из тебя дух, старый плут!

Старик стоит с тростью в руке, рот у него открыт так широко, что в него может впорхнуть канарейка. Паллагин видит трость и хватает меч.

— Это рыцарский турнир? — кричит он.

А вокруг нас горожане сигналят и глазеют, но когда они видят, что Паллагин встал и размахивает мечом, очень быстро уезжают.

— Робот! — бормочет старик.

— Я грызун? — и Паллагин начинает размахивать мечом у носа старика.

— Эй! — кричит шофер, роняя меня. — Прекратите!

Он бросается к рыцарю, но видит, как тот соскакивает с грузовика, и бьет его бутылкой виски. Здоровяк падает и сидит неподвижно. Старик с минуту приплясывает, а затем бежит к своей машине.

— Я попечитель музея, — кричит он. — И что бы это ни было, оно не выставляется напоказ. Колдовство — вот что это такое!

Сейчас самое время появиться легавым, но, когда они это делают, я быстро приказываю приятелю не двигаться и хватаю полицейского за грудки.

— Этот парень и его шофер врезались в меня, — говорю я. — А если вы принюхаетесь к шоферу, то увидите, что он пьян. Этот старый гриф тоже пьяница, но я, — и я давлю на газ, — я спешу доставить эти доспехи в музей и не хочу выдвигать обвинения.

— Эй, — говорит полицейский, но я быстро делаю ноги. Я оказываюсь за углом прежде, чем он успевает крикнуть: «Волк!», а я уже петляю по нескольким переулкам, и ору на Паллагина.

— С этого момента, — говорю я ему, — не двигайся, что бы ни случилось. Понял?

— Ик, — говорит Паллагин.

— Единственный способ доставить тебя в музей — это лежать тихо и неподвижно, — говорю я.

— Ик.

— Вот мы и приехали, — говорю я ему, останавливаясь позади большого серого здания, в зоне погрузки.

— Ик.

— Заткнись, — рявкаю я.

Паллагин опускает забрало шлема.

— Нет, подожди, — он все еще икает, поэтому я сдергиваю с него перо и запихиваю ему в рот. — А теперь, помолчи и предоставь дело мне, — говорю я.

Я беру стол под мышку и засовываю стеклорез в карман. Затем открываю кузов грузовика и спускаю Паллагина по пандусу на землю.

— Фу! Ооо! — он стонет под шлемом.

— Шш! Идем!

Не так-то легко тащить Паллагина за руки, но мне удается поднять его на платформу и протащить мимо двери. Там стоит охранник.

— Новые доспехи, — говорю я. — Где ваш отдел скобяных изделий?

— Смешно, — хмыкает охранник. — Никто не говорил мне ждать доставки. Ладно, я позволю тебе все устроить. Доктор Пибоди, вероятно, решит это завтра.

Он смотрит на меня, весь красный, и пытается тащить Палла-гина за собой.

— Странно, что он такой тяжелый. Я думал, доспехи легкие.

— На малышке тяжелое нижнее белье, — говорю я. — Как насчет того, чтобы помочь мне?

Он помогает поднять Паллагина, и мы несем его через множество коридоров в большую комнату. Возле стен стоят доспехи, некоторые свисают с потолка подвешенные на веревках, но я вижу что-то еще и фыркаю. В самом деле, в центре комнаты стоит стеклянный шкаф, а внутри — такой же столик, как у меня под мышкой. Я кладу его на пол, и охранник впервые замечает его.

— Что это у тебя? — спрашивает он.

— Броня должна стоять на нем, — объясняю я. — Он прилагается к доспехам.

— О. Тогда просто поставь его к стене. Мне нужно вернуться на пост.

И он уходит. Я быстро оглядываюсь по сторонам и вижу, что музей пуст. Уже темнеет, и я думаю, что пора завершать со всем этим.

— Вот мы и пришли, — шепчу я.

— Ик, — говорит Паллагин.

Он открывает забрало и смотрит на табурет.

— Воистину, это то, чего я ищу, — шепчет он. — Тысячу раз благодарю.

— Забудь. Теперь все, что тебе нужно сделать, это подождать, пока станет немного темнее, а затем взять свое.

Я подхожу к витрине и стучу по ней.

— Да ведь это, — говорю, — настоящая удача. Витрина открывается сзади, и тебе даже не нужно резать стекло.

Но Паллагин не обращает внимания. Он оглядывает доспехи на стенах.

— Гавейн! — фыркает он.

— Что?

— Это настоящие доспехи сэра Гавейна! — говорит он. — Одно из членов Круглого стола.

— Не может быть!

— Да, а вон там стоит кольчуга сэра Саграмора! Вот как! Я признаю также доспех главного из Эльдевордов, он — кузен сэра Кэя. И Малигэнта.

Он выкрикивает имена старых друзей, гремит и стучит по жестянке, но все это выглядит как куча запасных частей в автомастерской.

— Я среди друзей, — хихикает он.

— Вот как? Не будь так уверен. Если эти ребята из музея когда-нибудь узнают, что ты задумал, это будет прощальное приключение. А теперь за работу, быстро. Мне нужно возвращаться. — Я толкаю его к чемодану. — Я присмотрю за дверью на случай, если кто-нибудь придет, — шепчу я. — Ты меняешь табуреты. Пошевеливайся.

Я стою, а Паллагин идет к стенду, стараясь не лязгать железом слишком громко. Там темно, тихо и жутко. Паллагин вскрывает футляр в мгновение ока, но с трудом вытаскивает табурет, потому что тот крепится на гвоздях. Он кряхтит и дергает его, а меня трясет, потому что он, возможно, собирается разбудить охранника.

— Не могу сказать ничего хорошего об этом Мерлине, — замечаю я. — Он должен помогать вам, рыцарям, преодолевать трудности, но я что-то не заметил, чтобы он оказал какую-нибудь добрую услугу.

— Нет, я должен благодарить тебя за мой успех, — говорит Пал-лагин. — Ибо мои поиски окончены!

И он срывает табурет и вставляет другой. Потом снова закрывает витрину и идет через зал. Только на середине зала он издает пронзительный крик и падает на каменный пол, когда его нога соскальзывает.

Раздается громкий треск, как будто весь ад вырвался на свободу.

Так и есть.

В коридоре кричат сотрудники музея, и я слышу топот ног. Я подхожу к Паллагину и помогаю ему подняться, но как раз в тот момент, когда я ставлю его на ноги, в комнату врывается отряд охранников.

— Стой, вор! — кричит парень впереди, и вся банда набрасывается на нас. Паллагин снова пытается стоять неподвижно, а я распахиваю окно, но, когда он видит, что они приближаются, Палладин испускает вопль и роняет табурет, размахивая мечом.

— Отойдите, пока я не проткнул вам печень! — воет он, а затем поворачивается ко мне. — Поторопись, сэр Бутч, и спасайся бегством, пока я задерживаю этих негодяев.

— Дай сюда, — говорю я, хватаясь за меч. — Я их задержу, а ты убирайся отсюда и скачи к своему Мерлину с добычей.

— Вот он, ребята! — кричит новый голос. В дверь входит не кто иной, как сам старик с дороги, а за ним восемь полицейских. Копы опережают его, бросаясь к нам. Толстый сержант держит пистолет наготове.

— Пендрагон и Англия! — кричит Паллагин, шлепнув первого копа плоской стороной меча по лысине.

— Ад и проклятие! — орет сержант.

Он выпускает пулю, которая отскакивает от шлема Паллагина.

— Супермен! — кричит другой полицейский.

— Хватайте его, ребята! — кричит старикашка.

Это пикник без муравьев. Я бью сержанта по шее, и Паллагин скачет со своим мечом. Но остальные шестеро копов оттесняют нас в угол, и охранники подступают сзади. Как только мы сбиваем их с ног, остальные приближаются. Они роятся над нами, как шайка бродячих псов у мусорной кучи.

— Уходим отсюда, — задыхаюсь я, пробиваясь наружу.

— Будьте добры… э… сердце! — ревет Паллагин. Он размахивает мечом. Вдруг поскальзывается, и меч падает. И два копа набрасываются на него прежде, чем он успевает подняться. Сержант достает пистолет и направляет его на меня.

— Попались, — говорит он. Ребята хватают нас и толкают вперед. Внезапно Паллагин закрывает глаза.

— Мерлин! — бормочет он. — На помощь!

Происходит что-то очень необычное. Первое, что я замечаю, — это лязг и скрежет, доносящиеся из темных углов комнаты. А потом еще больше шума, как от доспехов Паллагина, только громче.

— За Артура и Англию! — кричит Паллагин. — Гавейн, Саграмор, Эльдеворд, Малигэнт!

— Да, мы идем!

Из темноты вылетает полдюжины доспехов, но теперь в них люди. Это доспехи со стен, и я вижу, что здесь соратники Палла-тина.

— Мерлин послал помощь! — хрюкает он. А потом хватает свой меч и бросается в атаку.

Остальные уже избивают копов, и раздается звон оловянной посуды. Некоторые из легавых бегут, и охранники устремляются к двери. Как только они добираются туда, доспехи, висящие на стенах, падают на их шеи и опрокидывают их наземь.

Через минуту все кончено.

Паллагин стоит в центре комнаты, держа табурет, и все парни в доспехах сгрудились вокруг него.

— Поиски закончены, — говорит он. — Спасибо Мерлину и сэру Бутчу.

Но меня здесь больше нет. Я быстро вылезаю из окна, потому что у меня уже достаточно неприятностей и я не люблю быть замешанным в фокусы или магические козни. Поэтому я не остаюсь, а спрыгиваю с карниза.

Перед этим мне кажется, что вижу вспышку молнии или что-то в этом роде, но я не уверен. Как бы то ни было, я еще раз оглядываюсь и вижу, что музейный зал пуст. На полу валяется много полицейских, вокруг стоят пустые доспехи, но в них ничего нет. Я ищу костюм Паллагина, но его нет. Так что я моргаю и направляюсь к грузовику, который увожу к чертовой матери.

Так оно и есть, и я много думаю по дороге домой. К тому же воздух помогает протрезветь, и я помню, что пьян практически с самого утра.

На самом деле, я был пьян еще до того, как встретил этого Паллагина, если конечно, вообще кого-то встречал, и это не мое воображение.

Потому что, когда я оглядываюсь на музей, я его больше не вижу, и мне кажется, что все это я высосал из воздуха и паров алкоголя. Это беспокоит меня, и я знаю, что все, что произошло в музее, не просочится в печать, потому что копы щепетильны в таких вопросах и, насколько они знают, ничего не пропало.

Потом я подумал, что, может быть, Тощий Томми Мэллун скажет мне что-то дельное, если я заскочу, поэтому по дороге домой я припарковал грузовик у его таверны и зашел внутрь. За стойкой никого нет, кроме Бертрама, и когда он меня видит, то очень вежлив.

— Я бы хотел поговорить с Тощим Томми, — говорю я.

Бертрам сглатывает.

— Он лежит наверху, — говорит он. — На самом деле он не очень хорошо себя чувствует с тех пор, как ты ударил его в живот сегодня утром.

— Ты хочешь сказать, что я ему врезал? — спрашиваю я. — Это сделал мой приятель.

— Вы пришли один, — говорит Бертрам. Он смотрит на меня долгим взглядом, но в заведении полно посетителей, поэтому я просто пожимаю плечами и ухожу.

Так что остаток пути домой я на взводе, потому что либо Бертрам мне врет, либо я спятил. И прямо сейчас я скорее объявлю себя чокнутым, чем признаю, что может случиться что-то настолько странное.

Так обстоит дело и со мной. Я трезв, и мне надоело гоняться за собственным хвостом весь день. Если я перестану пить, то больше не увижу рыцарей в доспехах с дурацкими историями о волшебниках и поисках. Я оставлю прошлое в прошлом и буду хорошим мальчиком.

Это меня устраивает, поэтому я ставлю грузовик в гараж.

А потом выхожу и снова начинаю ругаться.

Вдруг я точно понимаю, как это все произошло на самом деле.

Потому что в гараже стоит эта головокружительная кляча в маске, которую я приказал сэру Паллагину поставить в конюшню.

Вы не знаете кого-нибудь, кто хочет задешево купить лошадь? Ей всего тысяча двести лет.

ПОСЛЕДНИЙ СМЕХ

(Last Laugh, 1941)

Перевод Б. Савицкого

Ангус Брин, начальник Отдела Космических Исследований в Межпланетной Колониальной Корпорации, задорно рассмеялся, расчёсывая волосы перед зеркалом. Почему бы ему не рассмеяться? Ведь он готовился вкусить на завтрак самые изысканные блюда. И это ещё не всё. Сегодняшний день являл собой самый крайний срок возможного возвращения Мартина Вейла с планеты Гистеро, и только данное отнюдь не реальное событие могло сорвать коварный план Брина по приобретению законных прав на имущество, страховку и изобретения своего коллеги.

Брин быстро прибрал к рукам собственность учёного-исследователя, отправившегося в свой последний полёт. Всё, что принадлежало Вейлу, теперь перешло под контроль Брина. И сегодня его легально объявят преемником безвременно почившего коллеги. Поэтому Ангус вполне мог позволить себе смеяться, глядя в зеркало на своё толстощёкое отражение.

Внезапно смех застрял в горле Брина, а злорадная ухмылка застыла на лице, будто приклеившись к губам. Ушей Ангуса достиг неожиданно раздавшийся раскатистый удар, сотрясший каждую балку его роскошного жилища. Без сомнения, это корабль грохнулся на посадочную площадку, устроенную на заднем дворике.

Возможно, кому-то сочетание посадочной площадки и заднего дворика покажется смешным. Но только не Ангусу Брину. Задний дворик этого пухленького человечка занимал площадь равную квадратной миле[16], гранича с территорией гигантского Космического Экспериментального Завода, и частные корабли, выполняя полётные задания, иногда пользовались домашним космодромом Брина. Но они не сваливались нежданно-негаданно с небес, совершая незапланированные посадки!

Брин сердито нахмурил брови и отложил в сторону расчёску. Если какой-то пьяный недоумок по ошибке приземлился в его личной космической гавани, то Ангус обязательно позаботится о том, чтобы нарушителя лишили лицензии пилота, и дело с концом. Досадливо морща лоб, Брин подошёл к стеклянной стене, заменяющей ему окна. Отсюда открывался живописнейший вид на изрядно потрёпанную тушку корабля, распластавшуюся на плитах посадочной площадки.

— Ну, я… будь я вечно проклят! — воскликнул побледневший Брин.

Точно подмечено. Именно Брин являлся образцовым кандидатом на обретение вечного проклятия, хотя знал об этом только он сам. Но сейчас Ангус был наилучшим соискателем на присвоение титула «Мистер Изумление». Он впился взглядом в то, что никогда не ожидал увидеть вновь.

Корабль Мартина Вейла! Корабль учёного-исследователя, которого он послал на верную смерть, поручив совершить самоубийственную посадку на поверхность Гистеро!

Гистеро[17] — вполне подходящее название для шальной планеты-странницы, явившейся из неведомых глубин мироздания, чтобы посетить Плеяды[18].

Ангус Брин отправил Мартина Вейла на Гистеро с разведывательной миссией, прекрасно сознавая, что вручает своему коллеге билет в один конец. До недавнего времени земные учёные даже не подозревали о существовании вышеупомянутой планеты, поэтому сведения о ней были чрезвычайно скупы. Доподлинно известно лишь то, что это некое блуждающее небесное тело, окружённое газовым облаком, пролагающее себе путь по какой-то хаотичной траектории движения в бесконечности космоса, минуя сияющие звёзды, подобно океанскому лайнеру, оставляющему позади острова, затерянные в безбрежных солёных водах.

Брин послал Вейла на смерть «ради Науки». А сам тем временем присвоил всю его собственность. Он точно знал, что Мартин никогда не вернётся.

И всё же Вейл вернулся.

Длинный серебристый корабль своим внешним видом походил на огромный кинжал, упавший из поднебесья. На слегка деформированных защитных пластинах корпуса явно были видны следы воздействия температурных перепадов и силы трения, а также вмятины, оставленные микрометеоритами.

Брин не медлил ни секунды. Связавшись с диспетчерской башней, он сообщил, что знает о прибытии корабля, и распорядился:

— Аварийную команду не высылать. Всю ответственность беру на себя.

Свидетели встречи с Вейлом ему не нужны. Ведь в полёте у Мартина имелось достаточно времени, чтобы осмыслить всю злокозненность замысла Ангуса…

Вооружившись пистолетом, Брин проверил обойму с инъекционными опиумными дротиками. Это на тот случай, если Мартин придёт в бешенство при виде Ангуса.

— Ну, пора с этим покончить, — пробормотал толстячок и направился прямиком к кораблю.

Неугомонный ветерок трепал его белоснежную куртку, пока он шагал по плитам посадочной площадки. Всю дорогу его пристальный взгляд был прикован к закрытому корабельному люку. Ниже имелся аварийный рычаг, но Брин не торопился им воспользоваться. Пышущий жаром корпус корабля ещё не остыл, и Ангусу пришлось немного подождать. Затем он натянул защитные перчатки и потянул рычаг на себя, высвобождая металлический трап, ведущий к прямоугольной бронированной крышке. Открыть снаружи корабельный люк, запертый изнутри и обеспечивающий безопасность пилота, чрезвычайно трудно. Однако у Брина наличествовал специальный мастер-ключ, вскрывающий любые корабельные замкй.

Только большие начальники, такие как Брин, обладали ключами, открывающими все двери. Только большие негодяи, такие как Брин, обогащались, сознательно отправляя других людей на неотвратимую смерть.

Но Ангуса никогда не смущали подобные деяния. Он со спокойной душой похоронил Вейла и… ошибся. Иногда даже самые продуманные планы рушатся по стечению непредвиденных обстоятельств.

— Пора с этим покончить, — повторил Брин, крепко сжав рукоятку пистолета. Он шагнул в тёмный провал открывшегося люка.

Холодный поток искусственного воздуха, ударивший в лицо, заставил его зажмуриться и остановиться.

В сумеречном свете ламп аварийного освещения он окинул беглым взглядом длинную и узкую кабину. Видимых повреждений внутренней обшивки нет, как и признаков жизни. Только в дальнем конце кабины, за пустующим креслом пилота, безучастно мигали огоньки различных датчиков и индикаторов, разбросанных по панели управления. Но где же Вейл?

И койка пуста. Мог ли вообще корабль вернуться один? Почему Вейл не вышел к Брину? По окончании длительного полёта пилот, как правило, немедленно покидал кабину, напоминающую тюремную камеру. Когда-то давно Ангус слышал рассказ одного пилота о состоянии, близком к экстазу, в которое тот впадал всякий раз, как только ступал на твёрдую землю родной планеты.

Однако Вейла нигде не видно. Только пустая кабина с панелью управления, креслом и койкой.

Глаза Брина постепенно начали привыкать к полутьме, царящей вокруг, и он вдруг заметил макушку Вейла, чуть возвышающуюся над спинкой кресла, повёрнутого к панели управления.

— Вейл, — тихо окликнул Ангус.

Голова в кресле даже не шелохнулась.

Может Мартин потерял сознание? А может Брину улыбнулась удача, и Вейл умер?

Необходимо проверить.

— Вейл! — громче позвал Ангус.

Неожиданно что-то зашуршало в непроглядной глубине одной из открытых настенных полок. В испуге толстячок едва не выпрыгнул из собственной кожи — это стало бы величайшим подвигом, учитывая немалый вес Брина.

Он немного расслабился лишь тогда, когда вспомнил, что сентиментальный Вейл взял в путешествие свою кошку Комету. Она грациозно спрыгнула на палубу, и Брин не поверил собстве н-ным глазам.

У серой кошки, направляющейся к нему, не было головы!

Безголовая кошка выгнула дугой спину и потёрлась о ноги Брина.

Затаив дыхание, Ангус заставил себя внимательно рассмотреть жуткое животное. Он увидел, что шею кошки венчает маленькая блестящая круглая пластина, похожая на крышку от консервной банки, из-под которой торчат какие-то проводки. Без сомнения, у кошки нет головы и в помине. Безголовая, но живая!

На подгибающихся ногах Брин медленно двинулся к креслу пилота. Он бессознательно протянул руку, чтобы потормошить Вейла за плечо.

Его рука ощутила лишь пустоту.

Не в силах оторвать взгляд от безголового порождения ночного кошмара, Брин больно ущипнул себя, надеясь проснуться в своей постели. Однако ничего не изменилось — кошка по-прежнему тёрла бока о его ноги, а голова Вейла оставалась такой же неподвижной.

Во второй раз Ангус попытался дотянуться до плеча Мартина, и опять его рука встретилась с абсолютной пустотой. Тогда Брин, трясясь от страха, заглянул за спинку кресла пилота.

И оказался лицом к лицу с бестелесной головой Вейла!

Закреплённая на верхней половине кресла несколькими узкими полосками стальной ленты, с исходящим из шеи переплетением проводов, резиновых шлангов и трубок, голова Вейла воззрилась на Брина.

Отступив на шаг назад, Ангус уставился на мёртвое лицо, на застывший в леденящей улыбке рот, на широко открытые глаза. Смотрел, смотрел, смотрел.

— Как жизнь, Брин?

Нет. Это немыслимо. Мёртвые губы шевелились, и с языка срывались слова, произносимые неестественным металлическим голосом, который не мог принадлежать Мартину Вейлу.

— Что с тобой, Брин? Удивлён?

— Д-да, — чуть слышно пролепетал Ангус.

— Не думал увидеть вновь моё лицо, да? Ну, это практически всё, что ты видишь перед собой.

— Вейл, не шути так.

— Шутка? Так вот оказывается в чём дело, не так ли? Шутка. — Синевато-бледные губы растянулись в широкой улыбке.

Брин вгляделся в улыбающееся лицо, и ужас ещё глубже вонзил свои острые когти в его сердце. За время путешествия лик Мартина неизгладимо изменился. Нет, его волосы не поседели, и морщины не избороздили кожу. Стали иными только глаза — нечеловеческие, налитые кровью, полыхающие адским огнём. Ангуса передёргивало всякий раз, когда он встречался взглядом с головой своего бывшего коллеги.

Толстячок видел, как многочисленные провода и шланги исходят из шеи, подобно нитям вен и артерий; видел, что они тянутся вниз к сиденью, которое кто-то снял, а затем по-новому установил, пропустив их под него.

За каждым вздохом и взглядом Брина зорко следили горящие глаза Вейла.

— Хорошая работа, не правда ли? Выглядит чуточку грубовато, как в том русском эксперименте, о котором мы читали в школе. Они использовали физиологический раствор для поддержания жизни в собачьей голове, помнишь? В моём случае, однако, всё несколько иначе.

Брин по-прежнему таращился на говорящую голову, дивясь фальшивому голосу, лишённому естественности.

Может, дело тут в отсутствии лёгких, а может, в серебристой трубке, торчащей из горла?

Ноздри не трепетали. Дыхание отсутствовало. Химическая жизнь. Кровь циркулировала по сложной системе шлангов и трубок. Замкнутая система жизнеобеспечения.

Брин попытался восстановить в памяти хоть что-то из своего химико-биологического багажа знаний. Но только бессвязные фрагменты информации всплывали в мозгу, парализованном чистейшим ужасом.

— Вейл, что случилось? Как такое возможно?

Голова рассмеялась. Стиснутая стальной лентой, она содрогалась от хохота.

— Извини, но мне больно смеяться. Иногда я об этом забываю. Ты понял?

Брин боязливо кивнул. Разве мог он что-нибудь понять в случившемся? Ему хотелось бежать, но ноги отказывались повиноваться, будто превратившись в каменные столбы. Исключительно по его вине Вейл стал таким, и теперь живая голова, лишённая тела, взирала на него с бездушным весельем в глазах. Хотя сама по себе говорящая голова не могла навредить, Брин дрожал как в лихорадке.

— Продолжай, — глухо прошептал он. — Продолжай.

— Я следовал твоим указаниям и звёздным картам, — загудел металлический голос. — Сам путь к Гистеро не имеет значения. О, я знаю, что смог тебя заинтересовать. В начале пути мне тоже было очень интересно. Во время полёта я подробно всё записывал. Загляни в блокнот, если тебе нужны детали. Все измерения и наблюдения зафиксированы. Однако теперь они не представляют для меня какой-либо ценности. А когда дослушаешь мою историю до самого конца, для тебя тоже эти записи потеряют свою значимость. Кому захочется читать дорожную карту, ведущую в Ад?

Из горла Вейла вновь вырвался смех, похожий на противный механический скрежет ржавых железных шестерней, от которого желудок Брина чуть не вывернуло наизнанку.

— Я хочу рассказать тебе кое-что о Гистеро. Знаешь, я совершил посадку. Проведя предварительные замеры и проанализировав их результаты, я пришёл к выводу, что шлем и кислородная маска не понадобятся. Так случилось, что Комета покинула корабль, увязавшись за мной.

Вейл воспалёнными глазами указал на кошку. Брин, которого не покидало ощущение кошмарного сна, тоже метнул взгляд на безголовое животное с блестящей пластиной вместо головы.

Голос Вейла вновь загудел:

— Я пропущу подробности. Больно говорить, и ничего важного, кроме того, что я сейчас тебе сообщу. Планета Гистеро обитаема. Она населена людьми, если угодно их так называть.

В волнении Брин выпалил:

— Люди?! Земное человечество ещё никогда не вступало в контакт с иными разумными существами! Вейл, ты понимаешь, что означает такое открытие?!

— Да, — ответила говорящая голова. — Но ты не понимаешь. Пока не понимаешь. Эти люди ни в чём не нуждаются. Им даже незачем учиться. Поначалу я обрадовался. Я думал, что встретился с высшей расой. Ведь они живут в огромных городах, облачаются в удивительные одежды, разговаривают, общаются между собой. У них в достаточной степени развиты телепатические способности. Мы контактировали, обмениваясь мысленными образами, так как их речь слишком трудна для изучения. Их привычки тоже сложны для понимания, хотя это совсем не важно, я даже не стану говорить о них.

— Что значит «совсем не важно»?! — возмутился Ангус. — Любые сведения о планете и её обитателях очень важны!

Безмерная жадность взяла верх над страхом. Ведь обнародование такого величайшего открытия гарантировало бы Брину всемирную славу и сулило несметные богатства!

— Нет, — произнёс Вейл. — Важно лишь то, что они со мной сотворили.

Его голос дрогнул, и злая насмешка исчезла из взгляда. Бывшие коллеги смотрели друг на друга в упор, глаза в глаза.

— Видишь, что они сделали со мной? — удручённо спросил Вейл. — Знаешь почему?

— Нет.

— Ради шутки.

— Шутки?

— Да. Теперь-то ты понимаешь? Эти люди действительно обладают высокоразвитым интеллектом. Мы всегда утверждали, что разум превыше всего. Однако мы с ними не являемся братьями по разуму. Например, на Гистеро нет музыки, нет живописи. Отсутствуют даже книги. Помыслы обитателей планеты находятся за пределами творческих сфер; их не прельщает что-либо искусственное. Их не заботит то, что мы именуем «цивилизацией». Они не строят высотные здания и огромные фабрики, они не стремятся зарабатывать «большие деньги». Их мировосприятие гораздо выше того, что мы называем «патриотизмом», «идеализмом», «любовью», хотя они прекрасно понимают значения данных слов.

— Чем же они интересуются? — спросил Брин.

— Шутками.

— Шутками? — эхом прозвучал вопрос Ануса.

— Да. А поскольку в юморе всегда имеет место жестокость, то они жестоки. Они уподобились древнеримским императорам, у которых было всё, что только можно желать, и это сделало их жестокосердными в своих увеселительных забавах. Как Калигула[19]. Им не откажешь в чувстве юмора. Я это выяснил на собственной шкуре. Вот к ним прибыл я, чужак из другого мира. Испугались ли они меня? Нет, они слишком умны, чтобы поддаваться страху. Поклонялись ли они мне, будто первобытные дикари? Опять же, нет. Их реакция не была нашей человеческой. Они не изучали меня. С их стороны отсутствовало даже любопытство. Сложная наука их цивилизации не является средством изучения. Они используют её только для шуток.

Вейл умолк на мгновение, будто хотел перевести дух и восстановить сбившееся дыхание, которого у него теперь нет.

— Это они сделали со мной, Брин. Они развлекались с моим телом, будто шкодливые дети, получившие в руки новую игрушку. Но начали они с Кометы. На Гистеро нет животных, и поэтому они предпочли сначала ставить свои зловещие опыты на кошке. Ты видишь ужасные результаты их экспериментов, не так ли? Они пожелали, чтобы забавное маленькое существо осталось жить после операции по удалению мозга. Для них это была своего рода игра, головоломка. Они получали огромное удовольствие, как наши предки, которые несколько столетий тому назад возились с автомобилями и радиоприёмниками, разбирая и собирая их заново. Они это сотворили с Кометой. Они это проделали со мной!

Глаза Мартина увлажнились, и одинокая слеза сползла по щеке. Он тихо спросил:

— Ты добился желаемого, Брин, да?

— Что… что ты имеешь в виду?

— Ты отправил меня туда умирать, не правда ли?

— Нет. Нет.

— О, зачем ты врёшь? Я же не могу тебе навредить, верно?

Губы Брина невольно растянулись в улыбке. Да, это являлось чистейшей правдой. Ангус опустил пистолет. Голова Вейла не опасна, но очень полезна. Брин подумал, что следует созвать своих начальников, коллег и прочих учёных. Выставить перед ними говорящую голову Мартина. Рассказать невероятную историю. Провести исследования таинственных процессов, поддерживающих жизнь в мёртвой голове. Возможно, сам Брин сумеет овладеть хитрой инопланетной технологией сохранения жизни после смерти. Ничего сверхъестественного, никакой мистики — всего лишь разумное сочетание химии, биологии и хирургии.

Почему бы и нет? При этом все права на имущество Мартина останутся у Ангуса.

Однако у Брина имелся один вопрос, который его очень беспокоил, и ответ он должен узнать первым.

— Думаю, что ты действительно умён, Вейл, — начал Ангус. — Я не был уверен в твоём возвращении. Это правда. Но клянусь, моё поручение не подразумевало ничего закулисного. Ты самый подготовленный, самый смелый, самый выносливый. И я искренне рад, что ты с честью выполнил опасную миссию, невзирая на приключившийся с тобой несчастный случай.

— Ты называешь случившееся со мной «несчастным случаем»? — Мёртвые губы искривились в безрадостной улыбке. — Скорее «несчастным случаем» стало моё возвращение.

— Да, я как раз хотел спросить об этом. Почему они отпустили тебя? Почему они отправили тебя обратно?

— Из-за чувства юмора, — ответил Вейл. — Они отправили меня, чтобы убить тебя.

— Убить меня? Зачем? — Брин содрогнулся всем своим круглобоким тельцем.

— Я рассказал им свою историю. Сказал, что ты послал меня. Они обхохотались, проведя психоаналитический анализ твоей личности на основе моих воспоминаний. Они вывернули наизнанку всю твою сущность. Они доказали мне, что ты вовсе не ждёшь моего возвращения, а твоим мотивом была кража моих изобретений и собственности. Ты будешь это отр ицать?

Дурак! Он знал! Пухлые пальчики Брина ещё крепче обхватили рукоятку пистолета, будто спасительную соломинку. Он улыбнулся через силу, пытаясь убедить себя в том, что ему нечего опасаться говорящей головы, прикованной к креслу.

— Значит, они тебя отпустили, — пробурчал он. — Что-то вроде того.

— Да. Когда я оправился от шока, то подкинул им прекрасную идею для одной славной шутки. Моя задумка взывала к их чувству юмора. Вот почему они позволили мне вернуться и убить тебя.

Теперь Брин окончательно уверовал в то, что Вейл лишился не только тела, но и здравого рассудка. Он предполагал это с первой минуты их разговора; он распознал это по нездоровому блеску жутких глаз, в которых отражалось торжество безумия.

— Чувство юмора, знаешь ли? Ты не ожидаешь моего возвращения. Поначалу ты испугаешься, увидев моё состояние, а затем успокоишься, удостоверившись в моей беспомощности. Мы поговорим. Я расскажу о необычных людях, обладающих поистине величайшими познаниями в области хирургии и химии. Как они контролируют жизнь и смерть. Как они в шутку даруют жизнь безголовой кошке и бестелесной человеческой голове. Как они заставляют биться мёртвое сердце посредством проводов и шлангов, а руки и ноги двигаться, подчиняясь мысленным приказам. И ты внимательно выслушаешь меня, поверишь каждому сказанному слову, даже не догадываясь, что я тебя убью. Именно об этом я мечтал долгими месяцами обратного полёта, разглядывая великую космическую бездну на экране внешнего обзора и вспоминая свою агонию. Лишь мысль о твоей скорой смерти утешала и радовала меня. Видишь ли, я перенял их чувство юмора. Пришло время смеяться.

— Ты… — возмутился Брин. — Ты не в состоянии меня убить! Ты не можешь двигаться!

— А кто, по-твоему, вывел корабль в космос? — захихикал Вейл. — Моя голова только руководила. Да, я стал прилежным кукловодом. Ведь мой мозг, несмотря на все инопланетные хирургические ухищрения, не в состоянии воздействовать на рычаги и кнопки управления одной лишь силой мысли.

— Кто вёл корабль? — хриплым шёпотом спросил Брин.

Ответ внезапно оказался позади него; зловещий ответ, сжавший горло Брина ледяными мёртвыми руками, выдавливая из него жизнь. Пока он объяснялся с говорящей головой, тело Вейла бесшумно появилось из тёмного, неосвещённого угла за спиной, чтобы начать смертельную потеху. Ангус выронил пистолет, в ужасе уставившись на безголовое чудовище с блестящей пластиной, прикрывающей обрубок шеи; на омерзительный шедевр, сотворённый дьявольской хирургией странной кочующей планеты; на неуклюжий кошмар, душивший его.

Проваливаясь в небытие, Брин сквозь нарастающий шум в ушах слышал смех Вейла. В тот же миг пятерня новоявленного существа отпустила горло Ангуса, скользнула вдоль тела, вцепилась в кисть его правой руки и начала дёргать её вверх-вниз.

— Да, — ликовала голова Вейла, — изумительное чувство юмора. Оно есть у всех нас. Ты послал меня на смерть. Они отрезали мне голову. И я заявил им, что вернусь на Землю только при одном условии — они должны устроить всё так, чтобы я ещё разок смог пожать твою руку.

Жизнь Брина угасла, а смех беспрерывно звучал в сумраке кабины космического корабля, эхом отражаясь от металла внутренней обшивки. И обезглавленное тело продолжало сжимать руку Брина в жесте приветствия.

Примечания

1

Алькальд — комендант крепости в период Реконкисты в средневековой Испании.

2

«square-shooter» — образное выражение, означает буквально «квадрат и стрелок», а герой боится квадратов.

3

Эрин — древнее кельтское название Ирландии.

4

Келпи (шотл.; миф.) — злой дух, подстерегающий путешественников у рек и озёр в обличии коня.

5

Ноденс — кельтский бог.

6

Трирема — боевое гребное судно в Древнем Риме с тремя рядами вёсел, расположенных один над другим в шахматном порядке.

7

Дипсомания — психический алкоголизм, поиск в алкоголе решения всех проблем.

8

Стекло не жидкое, не твердое; не металл, не кристалл; нет точной химической формулы стекла; его удельный вес варьируется от 2,4 до 5,6. (Прим. авт.)

10

Раннее слабоумие (лат.) — устаревший психиатрический термин, примерно соответствующий современной шизофрении.

11

«De Masticatione Mortuorum in Tumulis» — сочинение, написанное философом Майклом Ранфтом в 1725–1728 гг., посвященное научному обоснованию феномена вампиризма.

12

У Гая Светония Транквилла в сочинении «Жизнь двенадцати цезарей» в главе «Тиберий» читаем: «Но на Капри, оказавшись в уединении, он дошел до того, что завел особые постельные комнаты, гнезда потаенного разврата. Собранные толпами отовсюду девки и мальчишки — среди них были те изобретатели чудовищных сладострастий, которых он называл „спинтриями“ — наперебой совокуплялись перед ним по трое, возбуждая этим зрелищем его угасающую похоть».

13

Свами — почётный титул в индуизме. Обращение используется как к мужчинам, так и к женщинам.

14

ИМКА — Юношеская христианская организация.

15

Восьмой шар в бильярде — тот, каким заканчивается партия; символ удачи и риска.

16

1 миля^2 = 2,5 км^2. (Здесь и далее примеч. переводчика)

17

Истерия (англ. hystero, от греч. hystera — матка). Значения: 1. Функциональное нервно-психическое заболевание, характеризующееся неиссякаемой потребностью в получении внимания, наигранным поведением и др., проявляющееся в припадках, повышенной раздражительности и др. Чаще диагностируется в молодом возрасте, преимущественно у женщин, хотя заболевают и мужчины. Древнегреческие врачи полагали, что данная болезнь встречается только у женщин и связана с нарушением функции матки («бешенство матки»). 2. В переносном смысле означает лихорадочную, судорожную деятельность в каком-либо направлении.

18

Плеяды — рассеянное звёздное скопление в созвездии Тельца; одно из самых ближайших к Земле и одно из наиболее заметных для невооружённого глаза звёздных скоплений.

19

Калигула — агномен (прозвище) Гая Юлия Цезаря Августа Германика (12–41), римского императора (с 37 по 41), известного своими жестокими расправами и распутным поведением.

Content

Роберт Блох
РАССКАЗЫ
Том 2. КОЛДОВСТВО (1939–1941)

НЕОБХОДИМЫЕ ПОЯСНЕНИЯ

МУЗЕЙ ВОСКОВЫХ ФИГУР (Waxworks, 1939) Перевод К. Луковкина

СМЕРТЬ ЭТО СЛОН (Death Is an Elephant, 1939) Перевод Р. Дремичева

ПРОКЛЯТИЕ ДОМА (The Curse of the House, 1939) Перевод К. Луковкина

КАМЕНЬ КОЛДУНА (The Sorcerer's Jewel, 1939) Перевод Д. Даммера

СТРАННЫЙ ПОЛЕТ РИЧАРДА КЛЕЙТОНА (The Strange Flight of Richard Clayton, 1939) Перевод А. Вий, Л. Козловой

КРАСНЫЙ ПЛОВЕЦ (The Red Swimmer, 1939) Перевод К. Луковкина

ПЯТЬ ОБРАЗОВ СМЕРТИ (Death Has Five Guesses, 1939) Перевод К. Луковкина

ВОПРОС ИДЕНТИЧНОСТИ (A Question of Identity, 1939) Перевод К. Луковкина

БЕЗДОННЫЙ ПРУД (совместно с Ральфом Милном Фарли) (The Bottomless Pool, 1939) Перевод К. Луковкина

ТЁМНЫЙ ОСТРОВ (The Dark Isle, 1939) Перевод Н. Зайцева, Д. Квашнина

ПЛАЩ (The Cloak, 1939) Перевод Р. Шидфара

ТЕЛО И РАЗУМ (совместно с Генри Каттнером) (The Body and the Brain, 1939) Перевод К. Луковкина

ТОТЕМНЫЙ СТОЛБ (The Totem-Pole, 1939) Перевод К. Луковкина

РОЗОВЫЕ СЛОНЫ (Pink Elephants, 1939) Перевод К. Луковкина

ЛУННЫЕ ЦВЕТЫ (Flowers from the Moon, 1939) Перевод К. Луковкина

ЧЕЛОВЕК, ПРОШЕДШИЙ СКВОЗЬ ЗЕРКАЛА (The Man Who Walked Through Mirrors, 1939) Перевод К. Луковкина

ТОТ, КТО ЖДЕТ В ГЛУБИНАХ ВОД (He Waits Beneath the Sea, 1939) Перевод Г. Шокина

ГЛИНЯНЫЕ ЧЕЛОВЕЧКИ (Mannikins of Horror, 1939) Перевод Е. Королёвой

КОРОЛЕВА РОБОТОВ (Queen of the Metal Men, 1940) Перевод К. Луковкина

ПИСАТЕЛЬ-ПРИЗРАК (The Ghost-Writer, 1940) Перевод К. Луковкина

МОЩЬ ДРУИДА (Power of the Druid, 1940) Перевод К. Луковкина

НАГРАДА СКРИПАЧА (The Fiddler's Fee, 1940) Перевод К. Луковкина

БЫТЬ СОБОЙ (Be Yourself, 1940) Перевод К. Луковкина

Глава I. Обмен

Глава II. Без грабежа

Глава III. Общая потребность

Глава IV. Исчезнуть в ловушке

РИТУАЛЬНОЕ ВИНО (Wine of the Sabbat, 1940) Перевод К. Луковкина

ДОМ РЕЗНИ (House of the Hatchet, 1940) Переводчик неизвестен

ЧУДОВИЩЕ У КРАСАВИЦЫ (Beauty's Beast, 1941) Перевод К. Луковкина

КОЛДУН ИЗБИРАЕТСЯ В ШЕРИФЫ (A Sorcerer Runs for Sheriff, 1941) Перевод К. Луковкина

РАБОТА ХОРОШЕГО РЫЦАРЯ (A Good Knight's Work, 1941) Перевод К. Луковкина

ПОСЛЕДНИЙ СМЕХ (Last Laugh, 1941) Перевод Б. Савицкого

Примечания