Мэгги О’Фаррелл

Исчезновение Эсме Леннокс

Maggie O’Farrell

THE VANISHING ACT OF ESME LENNOX

Copyright © 2006 Maggie O’Farrell

Фото автора @ Ben Gold

Перевод с английского В. Гордиенко

Художественное оформление П. Петрова

© Гордиенко В., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается Саулу Шеймусу

От всей души благодарю

Уильяма Сатклифа,

Викторию Хоббс,

Мэри-Энн Харрингтон,

Рут Мецштейн,

Каролину Гольдблатт,

Кэтрин Тоуль,

Альму Нерадин,

Дейзи Донован,

Сюзан О’Фаррелл,

Кэтрин О’Фаррелл,

Бриджет О’Фаррелл,

Фен Боммер

и Маргарет Бриндл Ридьярд.

Работая над книгой, я многое почерпнула из работ «The Female Malady: Women, Madness and English Culture, 1830–1980» Элейн Шоуолтер (издательство Virago, London, 1985) и «Sanity, Madness and the Family» Р. Д. Леинга (издательство Penguin, London, 1964).

Вглядись в Безумца — иногда

Он чуть ли не пророк —

А Слишком Умных глас толпы

Безумцами нарек.

Нормальным признан тот,

Кто ладит с Большинством —

Бунтарь же — под замком сидит

И на Цепи притом[1].

Эмили Дикинсон

Я не смогла бы наслаждаться счастьем,

основанным на лжи и несправедливости…

Разве это настоящая жизнь?

Эдит Уортон

Начнем, пожалуй, с бала. У дальней стены две девушки. Одна сидит на стуле, открывая и захлопывая бальную книжку руками в перчатках. Другая стоит рядом и смотрит на танцоров: пары кружатся, каблуки отстукивают ритм, как барабаны, юбки закручиваются водоворотами, пол подпрыгивает. Последний час уходящего года, за окнами — ночная тьма. Та, что сидит, в светлом, другая — в алом платье, будто с чужого плеча. Перчатки она потеряла. Так все начинается.

Или нет. Возможно, все начинается раньше, до бала, прежде, чем надеты лучшие наряды, пока свечи не зажжены, а пол не посыпан песком, прежде, чем настал год, чей уход они празднуют. Кто знает? Все равно все кончится зарешеченным окном с маленькими, в два пальца шириной квадратиками между металлическими перекладинами.

И если Эсме глядит, не мигая, вдаль, с ее зрением что-то творится: решетка размывается, а то и вовсе исчезает. Тогда Эсме всматривается в истинное состояние вещей, остаются только она, деревья и дорога. И ничего между ними.

В самом низу краска с металлических перекладин облетела, и заметны старые разноцветные слои, как кольца срубленного дерева.

У нее за спиной женщина готовит чай для покойного мужа. Он умер? Или сбежал? Эсме не помнит. Другая женщина ищет воду, чтобы полить цветы, которые давным-давно завяли в приморском городишке неподалеку. Самые простые привычки держатся дольше всего: постирать, помыть, почистить, приготовить еду. Все великое и значительное уходит, остается лишь простое — нити, сшивающие лоскуты человеческой жизни. Девушка громко требует сигарет. Ее уже дважды предупреждали, и скоро, судя по всему, не миновать ей третьего предупреждения. А Эсме раздумывает: когда же все началось? Там, на балу, или еще раньше, в Индии?

Она ни с кем не разговаривает. Надо сосредоточиться, не пачкать мысли произнесенными вслух словами. В голове вращается калейдоскоп, и она не хочет, чтобы кто-то заметил, когда картинка сложится как надо.

Фшш, фшш. Стоп.

Значит, в Индии. В саду. Ей года четыре, она стоит на верхней ступеньке лестницы, на заднем крыльце.

Покачиваются ветки мимозы, кивая головами, осыпая лужайку желтой пылью. Если пройти по поляне, на траве останется след. Она чего-то хочет. Но не знает чего. Как будто чешется, а почесать — не дотянешься. Пить? Позвать няню? Ломтик манго? Потирая комариный укус на руке, она касается голой ступней желтой пыли. Где-то рядом сестра прыгает через скакалку, слышно, как шлепают по земле ее ноги и посвистывает в воздухе веревка. Хлоп — вжик — хлоп — вжик — хлоп — вжик.

Эсме склоняет голову набок и прислушивается: щебечет птица — фрр-чив-чив-фрр, мотыга с глухим стуком врезается в грядку — бум, бум. И звучит мамин голос. Слов не разобрать, но голос точно мамин.

Эсме спрыгивает со ступеньки и бегом огибает бунгало. У пруда с цветущими лилиями мама склонилась над столом и разливает чай. Отец покачивается в гамаке. Края их белых одежд слабо колышутся в душном мареве. Эсме прищуривается и смотрит сквозь ресницы, пока родители не превращаются в неясные формы: мать кажется треугольником, а отец — прямой линией.

Считая про себя, девочка идет по лужайке и на каждом десятом шагу подпрыгивает.

— Ох, — поворачивается к ней мать. — Ты не спишь?

— Я проснулась.

Эсме стоит на одной ножке, как птицы, которые слетаются к пруду поздно вечером.

— Где твоя няня? Где Джамила?

— Не знаю. Можно мне чаю?

Мать медлит с ответом, расправляя на коленях салфетку.

— Милая, лучше…

— Дай ей, раз просит, — говорит отец, не открывая глаз.

Мать наливает чай в блюдце и протягивает Эсме. Поднырнув под руку матери, девочка забирается к ней на колени. Кружева царапают детскую кожу, из-под белого хлопка пышет жаром тело.

— Ты треугольник, а папа — черта.

Мать вздрагивает:

— Прости, что ты сказала?

— Ты треугольник, а…

— Мм. — Мать крепко сжимает локти Эсме и опускает дочь на траву. — Сегодня слишком жарко, чтобы обниматься. Ступай поищи Китти. Что она делает?

— Прыгает через скакалку.

— Попрыгай с ней.

— Нет. — Эсме окунает палец в сладкую глазурь на булочке. — Она такая…

— Эсме! — Мать отводит детскую руку от стола. — Леди ничего не берет, пока ей не предложат.

— Я просто хотела попробовать.

Мать откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.

Неужели уснула? На шее у матери бьется тонкая жилка, а глаза под закрытыми веками двигаются. На верхней губе выступают крошечные, не больше булавочных головок, капельки пота. На ногах матери, там, где заканчиваются ремешки сандалий и начинается кожа, алеют узкие полосы. Живот ее вспучился, раздулся — в нем живет еще один ребенок. Эсме клала руку на круглый живот матери и чувствовала, как малыш шевелится. Бьется, будто попавшая в сети рыбка. Джамила говорит, что этот — везунчик, он выживет.

Эсме смотрит в небо, на мошек, кружащихся над лилиями в пруду, на одежду отца, пробивающуюся сквозь ячейки гамака. Неподалеку все еще слышится свист скакалки, уханье мотыги — интересно, это та же самая или уже другая? Тоненько пищит подлетающий комар. Эсме поворачивает голову, но его уже нет, он слева, за спиной, пищит все громче, тоненькие ножки запутываются в ее волосах.

Эсме подпрыгивает, изо всех сил мотая головой, однако писк становится еще громче, и вот уже комариные крылышки щекочут ей ухо. Она взвизгивает, ерошит волосы, комариный писк оглушает, перекрывая остальные звуки. Тонкие ножки пробираются внутрь ее уха… Что же будет? Неужели он прогрызет барабанную перепонку и заберется ей прямо в мозг, и она оглохнет, как та девочка в книжке, которую читала Китти? Или умрет? Или комар так и будет жить у нее в голове, и писк будет преследовать ее вечно?

Испустив еще один отчаянный вопль, она трясет головой и прыгает по лужайке. Визг уступает место всхлипываниям, комар задом выбирается из ее уха, и отец спрашивает: «Что с ней такое?» — а мать, не вставая с кресла, зовет няню.

Возможно, это и есть самое раннее из воспоминаний? Быть может. Такое начало — другого она не помнит.

Или когда Джамила разрисовала ей ладошку тонкими линиями хны? Перечеркнула новым рисунком ее линию жизни и линию судьбы. Или когда Китти упала в пруд, ее выловили, будто рыбу, и отнесли в дом, завернув в полотенце? Или когда она играла в камешки за забором с детьми поварихи? Рассматривала кишащую муравьями землю у массивного ствола баньяна? Может быть.

Или вот, обед. Ее привязали к стулу, накрепко, поперек туловища. А все для того, как объявила во всеуслышание мать, чтобы Эсме научилась себя вести. Хорошо себя вести — значит не вставать со стула, пока обед или ужин не окончен, это Эсме помнила. Она любила сидеть под столом, в запретном, удивительно притягательном мирке под скатертью. Ноги под столом невероятно загадочны, их можно рассматривать до бесконечности: туфли, стоптанные в неожиданных местах, странно завязанные шнурки — у всех по-разному! — мозоли, натоптыши. Кто скрещивает лодыжки, кто колени, у кого дырявые чулки, а у кого разные носки, кто всегда держит руку на коленях — Эсме знала все. Она соскальзывала со стула, гибкая, как кошка. Обратно не выудишь!

Ее привязали маминым шелковым шарфом. Эсме нравится узор на ткани: повторяющиеся вытянутые завитки — лиловые, красные и синие. Мать говорит, что это узор Пейсли, названный так в честь городка в Шотландии.

Все стулья за столом заняты. Здесь и Китти, и мать, и отец, и гости — несколько супружеских пар, девушка со скандально короткой стрижкой, которую мать усадила напротив молодого инженера, пожилая женщина с сыном и одинокий мужчина — ему досталось место рядом с отцом Эсме. Кажется, тогда подали суп. Металл постукивал о фарфор, ложки двигались вверх и вниз, гости деликатно прихлебывали и глотали.

Они разговаривают. Без остановки. О чем можно говорить так долго? Похоже, о многом. Эсме водит ложкой в тарелке, поднимая крошечные волны. Она не прислушивается к разговору, по крайней мере, не слышит слов, настроив слух на общий неразборчивый гул. Похоже на гомон попугаев в кронах деревьев или на кваканье лягушек на закате. Такой же дребезжащий звук.

Внезапно все без предупреждения поднимаются, кладут ложки и поспешно выходят из комнаты. Эсме, поглощенная мечтами и мыслями о волнах в супе и лягушках на пруду, что-то упустила. Гости взволнованно переговариваются, а Китти даже протискивается в дверь, опережая отца. Мать в стремлении угодить гостям позабыла о привязанной к стулу Эсме.

Сжимая в руке ложку, она с открытым ртом смотрит им вслед. Дверной проем заглатывает всех — молодой инженер исчезает последним, доносятся лишь отзвуки шагов по дорожке. Эсме в изумлении оглядывает пустую комнату. В стеклянной вазе, гордые и безмятежные, стоят лилии; часы отбивают секунды, салфетка соскальзывает на стул. Может, закричать? Сделать глубокий вдох и закричать изо всех сил? Однако она молчит. Смотрит на трепещущие у распахнутого окна шторы, на муху, усевшуюся на тарелку. Эсме вытягивает руку в сторону и разжимает пальцы — интересно, что будет? Ложка падает, подпрыгивает, переворачивается в воздухе и, скользнув по ковру, замирает под сервантом.

Айрис идет по улице, сжимая в одной руке ключи, а в другой — стаканчик кофе. За ней по пятам бежит собака, постукивая когтями по бетону. Длинные солнечные лучи пробиваются между высотными зданиями, и оставленные ночным дождем лужицы постепенно исчезают с тротуара.

Она переходит дорогу — собака не отстает. Айрис пинает банку из-под пива, забытую на ступеньках, но, вместо того чтобы покатиться по тротуару, банка заливает остатками пива вход в магазинчик.

— Черт, — вздыхает Айрис. — Вот черт, черт, черт.

Она снова яростно пинает банку — и та, пустая, со звоном катится в канаву. Айрис оглядывается. За ее спиной вздымаются безразличные каменные многоквартирные дома, поблескивая рядами немигающих окон. Она смотрит вниз, на виляющую хвостом собаку, и неуверенно улыбается.

— Хорошо тебе, — говорит Айрис.

Она дергает рычажок над дверью, и металлические ставни с недовольным скрипом поднимаются. Переступив лужу пива, Айрис балансирует на пороге, вытаскивает кипу писем из щели почтового ящика и проходит в магазин. Внутри она просматривает почту: счета, счета, банковская выписка, открытка, снова счета и коричневый конверт.

Адрес на конверте написан очень необычным шрифтом, Айрис даже останавливается на полпути к прилавку, чтобы рассмотреть маленькие чернильно-черные буквы. Она подносит конверт к лицу и вглядывается в надпись, проводит по ней пальцами — буквы неровные, адрес явно напечатали на пишущей машинке.

Струя холодного воздуха скользит по полу, змеей обвивая лодыжки. Айрис поднимает голову и оглядывает магазин. На нее смотрят лишь пустые, безликие головы манекенов; свисающее с потолка пальто из тонкой ткани слегка покачивается на сквозняке. Айрис тянет за треугольный кончик клапана; конверт легко открывается, выпадает единственный белый лист бумаги. Развернув его, Айрис пробегает взглядом текст. Ее мысли все еще заняты пролитым на ступеньках пивом, ведь лужицу надо обязательно вытереть и впредь не пинать вроде бы пустые банки, однако глаза цепляются за слова «случай» и «встреча» и еще за имя «Юфимия Леннокс». В самом низу темнеет завиток неразборчивой подписи.

Надо бы перечитать письмо, однако она вдруг вспоминает, что в кладовке осталась полупустая бутылка моющего средства. Запихнув письмо вместе со счетами в ящик стола, Айрис исчезает за тяжелой бархатной шторой.

Айрис выходит на крыльцо со шваброй и ведром мыльной воды и отмывает ступеньки, начиная от порога. По дороге проезжает небольшой автофургон, и локоны Айрис взлетают от налетевшего вихря. Где-то далеко плачет ребенок. Собака застыла у двери, разглядывая крошечные фигурки людей на мосту в вышине над дорогой. Иногда кажется, что улица очень глубоко врезана в тело города, и Айрис живет в подземелье. Она опирается на швабру и разглядывает вымытые ступеньки. В памяти всплывает имя: Юфимия Леннокс. «Наверное, бланк заказа», — думает она. И еще: «Хорошо, что я не выкинула ведро. Похоже, собирается дождь».

Айрис сидит напротив Алекса в баре Нового города; покачивая серебристой туфелькой, впивается зубами в оливку. Алекс поигрывает с браслетом на ее запястье: перебирает пальцами звенья. Потом опускает взгляд на часы.

— Что-то она задерживается…

Его глаза прячутся за темными стеклами очков, в которых Айрис видит собственное искривленное отражение и комнату у себя за спиной. Она роняет на тарелку начисто обгрызенную косточку. Фран, жена Алекса, собиралась прийти, надо же… совсем вылетело из головы.

— Неужели? — Айрис тянется за другой оливкой и крепко сжимает ее зубами.

Алекс молча вытряхивает из пачки сигарету и подносит ее ко рту. Айрис облизывает пальцы и помешивает коктейль в бокале игрушечным зонтиком.

— Представляешь… — произносит она, глядя, как Алекс шарит по карманам в поисках спичек. — Я сегодня получила по почте один счет, и там рядом с моим именем кто-то приписал: «Ведьма». Карандашом.

— Правда?

— Угу. «Ведьма». Скажут тоже. Сейчас и не вспомню, от кого был счет.

Он молча бьет спичкой о коробок и подносит пламя ко рту. Глубоко затянувшись, отвечает:

— Наверняка от того, кто хорошо тебя знает.

Айрис внимательно рассматривает брата: вот он сидит перед ней, пускает изо рта колечки дыма. Не говоря ни слова, она бросает оливку ему за расстегнутый воротник рубашки.

Фран торопливо входит в бар. Она опоздала — засиделась у парикмахера. Каждые полтора месяца она подкрашивает локоны, осветляет пряди. Это больно. На голову надевают тесную шапочку и через специальные отверстия вытягивают тонкие пряди, а потом обмазывают их едким составом. Ужасно болит голова, как будто все еще сдавленная шапочкой.

Фран оглядывает бар. Она надела шелковую блузку, которая нравится Алексу. Однажды он сказал, что в этой блузке ее груди похожи на персики. И еще узкую льняную юбку. Одежда шуршит, а свежеокрашенные волосы плотным блестящим занавесом падают Фран на плечи.

Вот они, полускрытые колонной, на них падает свет. Склонились друг к другу, пьют одинаковый коктейль — что-то алое, прозрачное, с кусочками льда, — и их головы почти соприкасаются. На Айрис брюки с низкой талией. Она по-прежнему худая, над поясом выпирают кости. С ее блузки как будто срезали воротник и манжеты.

— Привет! — машет им Фран, но ее не замечают.

Они держатся за руки. Или нет. Рука Алекса лежит на запястье Айрис.

Прижимая сумочку к боку, Фран протискивается к столику. Когда она подходит, Алекс и Айрис прыскают от смеха, а Алекс трясет рубашку, как будто у него за пазухой что-то застряло.

— Над чем смеемся? — с улыбкой глядя на них, спрашивает Фран. — Что случилось?

— Ничего, — давясь от смеха, отвечает Алекс.

— Ой, ну пожалуйста, — просит она, — расскажи.

— Да неважно. Потом объясню. Хочешь коктейль?

На другом конце города Эсме стоит у окна. Слева от нее лестничный пролет уходит вверх, а справа ступеньки сбегают вниз. Туман от ее дыхания скапливается на холодном стекле. Ледяные иголки дождя бьют в окно снаружи, сгущаются сумерки. Она смотрит на дорогу, на две полосы, разбегающиеся в противоположные стороны, на озеро вдали и на уток, выписывающих круги по стеклянной воде.

Внизу весь день снуют автомобили. Пассажиры садятся на заднее сиденье, мотор фыркает, и машина уезжает, шурша шинами по гравию. «Прощайте!» — размахивая руками, кричат им вслед стоящие на пороге. Прощайте-прощайте-прощайте!

— Эй! — доносится окрик.

Эсме оборачивается. На верхней ступеньке лестницы мужчина. Они знакомы? Может, и встречались, хотя вряд ли.

— Что вы здесь делаете?!

Странно. Мужчина слишком взволнован. Она не знает, что ответить, и просто молчит.

— Нечего здесь болтаться. Уходите!

Бросив последний взгляд в окно, Эсме видит на улице, возле коричневой машины, женщину, которая когда-то спала на соседней кровати. Пожилой мужчина укладывает чемодан в багажник. По щекам женщины катятся слезы, она стаскивает с рук перчатки. Мужчина на нее не смотрит.

Эсме отворачивается и поднимается по лестнице.

Забравшись в стеклянную витрину, Айрис аккуратно снимает бархатный брючный костюм с манекена, встряхивает пиджак и брюки и переносит их на вешалку. Потом возвращается к прилавку и снимает один за другим слои тончайшей муслиновой ткани, под которыми скрывается алое платье. Осторожно приподнимает наряд за плечики и встряхивает его, раскрывая, будто цветок.

Держа платье на вытянутых руках, она подходит с ним к окну, выносит на дневной свет. Редчайшая вещь. Такое достается раз в жизни. От-кутюр, натуральный шелк, произведение известного модельера. Когда какая-то женщина сказала ей по телефону, что обнаружила в старом сундуке матери «симпатичные платьица», Айрис ничего особенного не ожидала. Женщина открыла сундук, и среди смятых шляпок и выцветших юбок вспыхнуло что-то алое, скроенная по косой юбка, сужающийся рукав.

Айрис набрасывает платье на плечики манекена и осторожно расправляет: одергивает юбку, ставит на место рукав, собирает на спинке и закалывает парой булавок. Собака наблюдает за ней с подстилки янтарными глазами.

Закончив, Айрис выходит на улицу и рассматривает витрину. Собака идет следом и останавливается на пороге, часто дыша и пытаясь угадать, поведут ли ее на прогулку. Платье сшито идеально. Ему не меньше полусотни лет, а на ткани — ни пятнышка. Возможно, его ни разу не надевали. Когда Айрис спросила женщину, где ее мать приобрела это платье, та лишь пожала плечами — где-то далеко, по всей видимости.

— Ну, как тебе? — спрашивает Айрис собаку и отступает, любуясь витриной.

Собака зевает, показывая розовое ребристое небо и язык.

Вернувшись в магазин, Айрис разворачивает манекен на сорок пять градусов. Теперь кажется, что фигурка в красном платье вот-вот шагнет из витрины прямо на тротуар. Айрис приносит из кладовки за торговым залом сумку-футляр с резкими прямоугольными краями и кладет ее у ног манекена. Выходит на улицу и снова окидывает взглядом витрину. Чего-то не хватает. Может, переставить манекен? Или добавить туфли из змеиной кожи?

Айрис со вздохом поворачивается к витрине спиной. Платье никак не идет у нее из головы. Слишком уж красивое, слишком идеальное. Она не привыкла к таким вещам. На самом деле ей хочется оставить платье себе. Однако она тут же гонит эту мысль прочь. Нельзя. Она даже не решилась примерить это платье, испугалась, что не заставит себя его снять. Слишком дорогой наряд. Кто бы ни купил это платье, обязательно в него влюбится. Особенно если учесть, сколько оно стоит. У платья будет хорошая хозяйка.

Чтобы не стоять без дела, Айрис вынимает из кармана мобильный телефон и звонит брату. Бросает еще один тоскливый взгляд на витрину и глубоко вздыхает, готовясь говорить. Однако после короткого щелчка в трубке звучит голос Фран:

— Здравствуйте, это телефон Алекса.

Айрис резко опускает руку с мобильником и захлопывает крышку, обрывая связь.

Днем, ближе к вечеру, приходит покупатель. Он долго вытирает ботинки о коврик у двери, то и дело оглядывая магазин. Айрис улыбается ему и склоняется над книгой. Она никому ничего не навязывает. Айрис молча следит за мужчиной из-под ресниц. Шагая среди вешалок, мужчина натыкается на женские шелковые халаты и ночные рубашки и отшатывается, будто испуганный конь.

Айрис опускает книгу на колени.

— Вам чем-нибудь помочь? — спрашивает она.

Покупатель подходит к прилавку и грузно опирается на него.

— Я ищу подарок жене. — Судя по выражению лица, жену он любит и хочет ей угодить. — Ее подруга сказала, что ей нравится этот магазин.

Айрис показывает ему кашемировый кардиган цвета вереска, пару китайских шлепанцев, расшитых оранжевыми рыбками, замшевую сумочку с золотой застежкой, ремешок из поскрипывающей крокодиловой кожи, абиссинский шарф с серебряными нитями, корсаж из искусственных цветов, жакет с воротником из страусовых перьев и кольцо с застывшим в янтаре жуком.

— Вы не хотите ответить? — спрашивает мужчина, поднимая голову.

— Что, простите?

Расслышав звонок телефона под прилавком, она приседает и снимает трубку.

— Алло?

Тишина.

— Алло? — громче повторяет она, прижимая ладонь к другому уху.

— Добрый день, — произносит вежливый мужской голос. — Вы можете уделить мне несколько минут?

— Возможно, — тут же настораживается Айрис.

— Я звоню относительно… — Голос заглушают статические помехи, но через несколько секунд он пробивается вновь: — …и встретиться с нами.

— Простите, вы не могли бы повторить?

— Я звоню по поводу Юфимии Леннокс.

Теперь голос звучит немного обиженно.

Айрис хмурится. Вроде она где-то слышала это имя.

— Простите, не знаю, о ком вы говорите.

— Относительно Юфимии Леннокс, — повторяет мужчина.

Айрис в замешательстве качает головой.

— Я не знаю…

— Леннокс, — снова звучит в трубке. — Юфимия Леннокс. Вам знакомо это имя?

— Нет.

— По-видимому, я неверно набрал номер. Прошу прощения.

— Подождите-ка… — начинает Айрис, но связь прерывается.

Мгновение она удивленно смотрит на телефон, а потом опускает трубку на место.

— Неправильно набрали номер, — объясняет она покупателю.

Его рука тянется то к китайским шлепанцам, то к вышитой бисером сумочке с черепаховой застежкой. Наконец он кладет руку на сумочку.

— Вот это.

Айрис заворачивает покупку в тонкую золотистую бумагу.

— Как вы думаете, ей понравится? — спрашивает мужчина, принимая сверток.

Интересно, какая она, его жена? Каково это — быть мужем и женой, так тесно связанными друг с другом?

— Обязательно понравится. А если нет, пусть придет и выберет что-нибудь сама.

Закрыв на ночь магазин, Айрис едет на север, оставляя позади Старый город. Она едет по долине, где когда-то было озеро, пересекает улицы Нового города и стремится дальше, к докам. Айрис оставляет машину на стоянке для жителей здания и нажимает на кнопку звонка на двери крупной юридической фирмы. Раньше она здесь не бывала. Дом выглядит пустынным, над дверью мигает лампочка охранной сигнализации, в окнах темно. Но она точно знает: Люк там, внутри. Айрис склоняет голову к интеркому, ожидая в любую секунду услышать голос. Тишина. Она снова нажимает на кнопку и ждет. Где-то внутри щелкает замок, и дверь перед ней распахивается.

— Мисс Локхарт, — произносит мужчина. — Полагаю, у вас назначена встреча?

Айрис оглядывает его с ног до головы. Он в рубашке, галстук повязан свободно, рукава закатаны до локтей.

— А разве это обязательно?

— Нет.

Он хватает ее чуть выше кисти, потом за локоть, плечо, тянет через порог и наконец привлекает к себе. Осыпая поцелуями ее шею, одной рукой захлопывает дверь, пока другая пробирается ей под пальто, под блузку, гладит талию, грудь, пробегает по ямочкам позвоночника. Он полунесет-полутащит ее вверх по лестнице, и она едва не падает, спотыкаясь на высоких каблуках. Люк подхватывает ее за локоть, и они вваливаются в стеклянную дверь.

— Интересно, — говорит Айрис, отбрасывая в сторону сорванный с его шеи галстук, — здесь есть камеры видеонаблюдения?

Не прерывая поцелуя, он качает головой. «Молния» на юбке не поддается, и он бормочет ругательства. Айрис накрывает его руки своими, и «молния» расстегивается, юбка падает, снова взлетает, подброшенная ее ногой, отчего Люк заходится смехом.

Айрис и Люк встретились два месяца назад на свадьбе. Айрис свадьбы не выносит. Страстно ненавидит. Все разгуливают смешно разодетые, выставляют напоказ очень личные взаимоотношения. А бесконечные речи, которые мужчины произносят от имени женщин?! Однако та свадьба ей даже понравилась. Ее лучшая подруга выходила замуж, и на этот раз Айрис одобрила жениха. Да и невеста выбрала очень красивое платье — такое нечасто встретишь. Гостей не рассаживали, речей не произносили и не сгоняли позировать для отвратительных снимков.

Во всем было виновато платье Айрис — зеленое крепдешиновое с открытой спиной. Болтая с подругой, она остро ощущала присутствие мужчины, стоящего неподалеку. Он спокойно и уверенно оглядывал шатер, попивая шампанское, приветствуя знакомых взмахом руки, проводя пятерней по волосам. Когда подруга сказала: «Симпатичное на тебе платьице, Айрис», — мужчина откликнулся, даже не глядя в их сторону и не склонив к ним головы: «Роскошное платье, хотели вы сказать?» Тогда-то Айрис и обратила на него внимание.

Как Айрис и предполагала, он оказался хорош в постели. Внимательный, но без назойливости, страстный, но не прилипчивый. Вот только сегодня Айрис показалось, что он слишком торопится. Она посмотрела на него сквозь ресницы. Его глаза закрыты, на лице выражение восхищения и сосредоточенности. Он снимает ее с письменного стола, опускает на пол и — да, ошибки быть не может — бросает украдкой взгляд на часы над монитором.

— Боже мой, — произносит он, когда все кончено.

Слишком быстро он это сказал, они даже не успели отдышаться.

— Ты не могла бы заходить ко мне каждый вечер?

Айрис переворачивается на живот, чувствуя, как колючие ворсинки коврового покрытия впиваются в кожу. Люк целует ее в поясницу, проводит рукой вверх и вниз вдоль позвоночника. Потом вскакивает, подходит к столу и одевается. Он все делает уверенно, не теряя времени: быстро набрасывает рубашку, натягивает брюки.

— Что, дома ждут? — четко выговаривая каждый звук, спрашивает Айрис с пола.

Он смотрит на часы, застегивая их на руке, и морщится:

— Я предупредил ее, что задержусь на работе.

Айрис поднимает с ковра скрепку и, разгибая тонкую проволоку, ни с того ни с сего вспоминает, что по-французски эти штучки называются trombones.

— Позвоню-ка я ей… — бормочет Люк.

Присев на стол, он тянется к телефонной трубке. Стучит пальцами, ожидая ответа, растягивает губы в широкой мимолетной улыбке, которая тут же исчезает, когда он произносит:

— Джина? Это я. Нет. Пока нет.

Айрис отбрасывает бесформенную скрепку и тянется за трусами. Жена Люка ее ничуть не беспокоит, но и слушать их разговор ей что-то не хочется. Собирая разбросанные вещи, она одевается. Когда Люк вешает трубку, Айрис как раз застегивает «молнию» на сапогах. От его шагов пол тихонько вздрагивает.

— Ты ведь не уходишь? — спрашивает он.

— Ухожу.

— Не надо. — Он встает на колени и обнимает ее за талию. — Не сейчас. Я сказал Джине, что задержусь. Мы можем заказать сюда ужин. Ты проголодалась?

Она расправляет воротник его рубашки.

— Мне пора.

— Айрис, я хочу с ней развестись.

Айрис на мгновение застывает. Пытается встать со стула, но он не пускает.

— Люк…

— Я хочу развестись с ней и быть с тобой.

Она теряет дар речи. А потом один за другим отдирает его пальцы от своей талии.

— Люк, бога ради… Не надо об этом. Мне пора.

— Нет. Останься. Нам надо поговорить. Я так больше не могу. Я схожу с ума, притворяясь, что у нас с Джиной все хорошо, когда каждую минуту отчаянно мечтаю…

— Люк! — повышает она голос, стряхивая свой волос с его рубашки. — Я ухожу. Мы с Алексом собирались в кино…

Люк недовольно опускает руки.

— Ты сегодня встречаешься с Алексом?

Люк с Алексом виделись всего однажды. Айрис встречалась с Люком примерно с неделю, когда в ее квартиру неожиданно заявился Алекс. Стоило Айрис завести нового ухажера — и Алекс тут как тут. Она была готова поклясться, что у брата развилось особое шестое чувство на ее любовников.

— Это Алекс, — раздраженно процедила она, возвращаясь тогда с ним на кухню, — мой брат. Алекс, это Люк.

— Привет.

Алекс перегнулся через кухонный стол и протянул гостю руку.

Люк встал и пожал ее. Его пальцы с широкими суставами полностью скрыли ладонь Алекса. Айрис поразилась, какие они разные, полные противоположности: Люк — темноволосый, массивный мезоморф, и Алекс, долговязый светлокожий эктоморф.

— Здравствуйте, Александр, — сказал он, — рад с вами познакомиться.

— Просто Алекс, — поправил Алекс.

— Лучше — Александр.

Айрис взглянула на Люка. Он что, специально? Рядом с двумя высокими мужчинами она вдруг почувствовала себя совсем маленькой.

— Его зовут Алекс, — резко вмешалась она. — А теперь садитесь, и давайте выпьем.

Люк сел. Айрис достала из буфета бокал для Алекса и налила всем вина. Люк смотрел то на нее, то на Алекса. А потом улыбнулся.

— Что такое? — вскинула брови Айрис, ставя бутылку на стол.

— Вы совсем не похожи.

— А с чего бы нам быть похожими? — спросил Алекс. — Мы же не кровные родственники.

— Я думал… — замялся Люк.

— Мы сводные, — объяснил Алекс, глядя Люку в глаза. — Мой отец женился на ее матери.

— А, — протянул Люк. — Понятно.

— Разве Айрис не сказала? — Алекс потянулся за бутылкой.

Когда Люк вышел в туалет, Алекс откинулся на спинку стула, закурил сигарету, оглядел кухню и стряхнул со стола пепел. Айрис молча смотрела на него. Да как он смеет сидеть тут, поправлять воротник и рассматривать светильники на стенах? Она свернула в жгут тканевую салфетку и сильно стукнула Алекса по руке.

Он стряхнул пепел с рубашки.

— Больно, — заметил он.

— Хорошо.

— Ну и… — Алекс затянулся.

— И что?

— Симпатичная рубашка, — ответил он, глядя в сторону.

— У меня или у него?

— У тебя. — Он взглянул ей в лицо. — Конечно, у тебя.

— Спасибо.

— Он слишком высокий, — сказал Алекс.

— Слишком высокий? — повторила она. — О чем ты?

Алекс пожал плечами.

— Не знаю… Я вряд ли смог бы договориться с кем-то настолько выше меня ростом.

— Глупости.

Алекс затушил сигарету в пепельнице.

— Позволено ли мне спросить, как… — он неопределенно помахал рукой, — …обстоят дела?

— Нет, — быстро ответила она и прикусила губу. — Нет никаких дел.

Алекс приподнял брови. Айрис потуже свернула салфетку.

— Отлично. Не хочешь, не говори. — Он кивнул в сторону двери, за которой слышались звуки шагов по дощатому полу. — Твой красавчик возвращается.

Эсме ссутулилась за письменным столом в учебной комнате, опустив голову на руку. Напротив Китти спрягает в тетради французские глаголы. Эсме не смотрит на приготовленные для нее задачи по арифметике. Она наблюдает за пылинками, танцующими в солнечных лучах, рассматривает белый ровный пробор на голове Китти, завитки и волнистые линии, текучие, будто вода, на деревянных досках стола, ветви олеандра в саду за окном, едва заметные полукружия у основания своих ногтей.

Китти скребет пером по странице, время от времени сосредоточенно хмурится и вздыхает. Эсме бьет каблуком по ножке стула. Китти не обращает внимания. Эсме бьет снова, сильнее, и Китти поднимает голову. Ее губы раздвигаются в улыбке, и между ними на мгновение показывается язык — как раз чтобы заметила Эсме, но не заметила гувернантка, мисс Эванс. Эсме широко улыбается.

Она сводит глаза к переносице и втягивает щеки. Китти прикусывает губу и отводит глаза.

Однако, стоя спиной к письменному столу и глядя в сад, мисс Эванс певуче произносит:

— Надеюсь, упражнения по арифметике почти закончены.

Эсме смотрит на цепочки цифр, знаки плюс и минус. Рядом с двумя полосками, которые означают знак равенства, ничего нет — темная пустота. Внезапно на нее нисходит вдохновение. Отодвинув грифельную доску, она соскальзывает со стула.

— Можно мне выйти? Пожалуйста, мисс Эванс, можно мне выйти?

— По какой причине?

— Мне… кхм…

Эсме пытается вспомнить, что же она собиралась сказать.

— По естественной надобности, — не отрываясь от глаголов, произносит Китти.

— Кэтлин, разве я к вам обращаюсь?

— Нет, мисс Эванс.

— Тогда будьте добры, придержите язык.

Эсме делает глубокий вдох через нос и, очень медленно выдыхая ртом, произносит:

— По естественной надобности, мисс Эванс.

По-прежнему стоя к ним спиной, мисс Эванс кивает.

— Можете выйти. Только на пять минут.

Эсме скачет по саду, касаясь пальцами распустившихся цветов, которые растут в горшках у стены. Лепестки водопадом осыпаются ей вслед. Жара близится к высшей точке. Скоро придет время дневного сна, мисс Эванс исчезнет до завтра, а им с Китти позволят растянуться в дымке москитных сеток и смотреть на медленно кружащиеся под потолком лопасти вентилятора.

У двери столовой она останавливается. Куда теперь? Из темной кухни веет густым ароматом чая. С веранды едва слышно доносится голос матери:

— …он выбрал дорогу вдоль озера, хотя я недвусмысленно объяснила, что мы едем сразу в клуб. Ты же знаешь…

Эсме отворачивается и бредет через сад к детской, толкает сухую и горячую дверь и входит в дом. Джамила что-то помешивает, склонившись над низкой плитой, Хьюго стоит, вцепившись в ножку стула и прижимая ко рту деревянный кубик. При виде Эсме он вскрикивает, падает на пол и ползет к ней, ритмично перебирая руками и ногами.

— Привет, малыш, привет, Хьюго, — воркует Эсме.

Она любит Хьюго. Обожает его крепкие жемчужно-белые ручки с ямочками, его молочный запах. Она опускается перед ним на колени, и Хьюго хватает ее за пальцы и тянется к заплетенным в косы волосам.

— Можно мне подержать его, Джамила? — просит Эсме. — Ну, пожалуйста!

— Не надо бы. Он очень тяжелый. Тебе его не поднять.

Эсме прижимается носом к носу Хьюго, и он в восторге хохочет, запуская пальцы в ее волосы. Сари Джамилы шуршит и шепчет что-то в такт шагам, когда няня идет к детям. На плечо Эсме ложится мягкая прохладная ладонь.

— Что ты здесь делаешь? — тихо спрашивает Джамила, потирая лоб. — Сейчас время уроков.

Эсме пожимает плечами:

— Просто зашла проведать брата.

— Твой брат здоров. — Джамила берет Хьюго на руки. — Конечно, он скучает по тебе. Знаешь, что он сегодня сделал?

— Нет. Что?

— Я отошла к той стене, а он…

Джамила умолкает на полуслове. Ее большие черные глаза впиваются в Эсме. Вдалеке слышится отрывистый голос мисс Эванс и громкий, взволнованный голос Китти, перебивающий гувернантку. Потом слова доносятся отчетливо. Мисс Эванс говорит матери Эсме, что девочка опять сбежала с урока, что она непослушная, лгунья, ее невозможно ничему научить…

И Эсме вдруг понимает, что на самом деле она сидит в столовой, в одной руке вилка, в другой — нож, а перед ней на столе тарелка овощного рагу. В подливе золотятся кружочки жира, и если она пытается их разбить, каждый превращается в несколько маленьких клонов самого себя. Под густым соусом угадываются кусочки тушеной моркови.

Она не станет это есть. Не станет. Она поест хлеба, но без маргарина. Его можно просто соскоблить. И выпьет воды с металлическим привкусом. Запылившийся десерт — апельсиновое желе — подают на бумажной тарелке. Его она тоже не будет.

— Кто за тобой приедет?

Эсме поворачивается. К ней склонилась соседка по столу. Широкий шарф, которым женщина повязала голову, съехал на один глаз, придавая ей пиратский вид. У нее нависшие веки и гнилые зубы.

— Простите, что вы сказали? — уточняет Эсме.

— За мной приедет дочь, — говорит женщина-пират и хватает Эсме за локоть. — На машине. А кто забирает тебя?

Эсме оглядывает стоящий перед ней поднос с едой. Рагу. Кружочки жира. Хлеб. Надо подумать. Быстро.

— Родители, — брякает она наугад.

Повариха, наливающая чай из огромного термоса, заливается смехом — так каркают вороны в кронах деревьев.

— Глупости, — говорит женщина, придвигаясь еще ближе к Эсме. — Твои родители давно умерли.

Эсме на мгновение задумывается.

— Я знаю, — отвечает она.

— Ну да, как же, — бормочет женщина и со стуком опускает чашку на стол.

— Знаю! — возмущенно доказывает Эсме, но женщина уже уходит.

Эсме закрывает глаза. Надо сосредоточиться. Найти дорогу обратно. Она пытается исчезнуть, забыть о столовой. Эсме представляет себя на кровати. Это кровать Китти. Спинка из красного дерева, кружевное покрывало, москитная сетка. Но что-то не так.

Она была вверх ногами. Да, верно. Эсме переворачивает картинку у себя в голове. Она лежала на спине, а не на животе, и свесила голову с кровати — и вся комната повернулась вверх тормашками. Китти то появлялась, то исчезала из виду, она ходила от шкафа к сундуку, выбирая и откладывая одежду. Эсме зажимала пальцем одну ноздрю и делала глубокий вдох, а потом зажимала другую — и выдыхала. Садовник уверял, что такое дыхание — путь к миру и покою.

— Думаешь, тебе понравится? — спросила Эсме.

Китти подняла нижнюю сорочку и поднесла ее к окну.

— Не знаю. Наверное. Жаль, что ты не едешь.

Эсме убрала пальцы от носа и перекатилась на живот.

— Мне тоже жаль. — Она ударила большим пальцем ноги по спинке кровати. — Не понимаю, почему меня не берут.

Ее родители и сестра отправлялись «в поездку», на праздник в загородном доме у знакомых. Хьюго оставался, потому что он совсем малыш, а Эсме не брали, потому что она была наказана — прошлась по дороге, там, где ездят автомобили, босиком. Это случилось два дня назад. Было так жарко, что ее ноги никак не помещались в туфли. Она и не знала, что ходить босиком запрещено, пока мать не постучала в окно гостиной и не поманила ее в дом. Мелкий гравий на подъездной дорожке колол ей ступни — и приятно, и не очень.

Китти на секунду задержала на Эсме взгляд:

— Может, мама сжалится и передумает.

Эсме еще раз крепко стукнула ногой по спинке кровати.

— Вряд ли. — И тут ее осенило: — Оставайся! Скажи, что тебе нехорошо, и…

Китти принялась вытягивать ленточку из ворота рубашки.

— Я не могу.

Ее голос звучит так напряженно, с удивительной напускной покорностью, что Эсме бросает на нее вспыхнувший любопытством взгляд:

— Почему? Зачем тебе к ним?

Китти пожала плечами:

— Я должна выходить на люди.

— Зачем?

— Встречаться с парнями.

Эсме с трудом села на кровати:

— С парнями?

Китти накручивала ленту на пальцы виток за витком.

— Я именно это сказала.

— Зачем?

Китти опустила голову и улыбнулась:

— Нам с тобой придется найти себе мужей.

Эсме ошеломленно смотрела на сестру.

— Правда?

— Конечно. Нельзя провести всю жизнь здесь.

Эсме уставилась на Китти. Иногда они были словно ровесницы, но бывало, что шесть лет разницы между ними вдруг растягивались, и сестры оказывались на разных берегах широченной реки.

— Я не собираюсь выходить замуж, — объявила Эсме, падая на кровать.

Из дальнего угла комнаты донесся смех Китти:

— Неужели? — только и спросила она.

Айрис опаздывает. Она проспала, слишком долго завтракала и решала, что надеть. И теперь опаздывает. Скоро собеседование с женщиной, которую Айрис хотела бы нанять в магазин, чтобы та помогала ей по субботам. Собаку придется взять с собой. Она не помешает.

Пальто в руках, сумка на плече, собака тянет за поводок — и вдруг звонит телефон. Поколебавшись всего мгновение, Айрис захлопывает входную дверь и мчится на кухню. Собака воображает, что это новая игра, и скачет, обвивая поводком ноги хозяйки. Айрис падает на кухонную дверь.

Бормоча ругательства и потирая ушибленное плечо, она тянется к телефону.

— Да, здравствуйте, — выдыхает она, держа одной рукой поводок и телефонную трубку, а другой — пальто и сумочку.

— Мисс Локхарт?

— Да.

— Говорит Питер Ласдун. Я звоню из…

Название звучит едва слышно, зато отчетливо доносится слово «больница». Айрис стискивает трубку, мысли скачут, как бешеные. Кто? Брат, мама, Люк…

— Кто-то… Что-то случилось?

— Нет-нет, — раздраженно посмеивается мужчина на том конце провода, — причин для беспокойства никаких, мисс Локхарт. Нам пришлось попотеть, чтобы вас отыскать. Я звоню по поводу Юфимии Леннокс.

На Айрис волной накатывает облегчение, смешанное с гневом.

— Послушайте, — резко отвечает она, — я понятия не имею, кто вы такой и что вам нужно, но я никогда ничего не слышала о Юфимии Леннокс. Я очень занята и…

— Ваше имя указано в графе «родственники», — тихо произносит мужчина.

— Что? — Айрис так злится, что роняет на пол и сумку, и пальто, и даже поводок. — О чем вы?

— Является ли миссис Кэтлин Элизабет Локхарт, в девичестве Леннокс, некогда проживавшая в Эдинбурге по адресу Лаудер-роуд, вашей родственницей?

— Да, — Айрис опускает взгляд на собаку. — Это моя бабушка.

— И на ваше имя составлена доверенность по ее опеке… — Слышно, как шуршат страницы. — …с того времени, как миссис Локхарт поместили в стационар с постоянным медицинским уходом. — Снова шуршит бумага. — Передо мной копия документа, полученного от поверенного миссис Локхарт, где она называет вас членом семьи, с которым необходимо связываться по всем вопросам относительно Юфимии Эсме Леннокс. Ее родной сестры.

Теперь Айрис действительно разозлилась:

— У нее нет никакой сестры.

В наступившей тишине Айрис слышит, как мужчина сжимает и разжимает губы.

— Позвольте с вами не согласиться, — наконец произносит он.

— У нее нет сестер. Она единственный ребенок, как я. Или вы сомневаетесь, что я знаю всех членов своей семьи?

— Попечители «Колдстоуна» пытались проследить…

— «Колдстоун»? Это ведь тот… та… — Айрис судорожно вспоминает слово, которым можно заменить «дурдом», — …психиатрическая лечебница?

Мужчина откашливается.

— Это медицинское учреждение, где осуществляется лечение лиц с психическими расстройствами. То есть раньше осуществлялось.

— Как вас понимать?

— Больница закрывается. И по этой причине мы связываемся с вами.

Когда Айрис едет по Каугейт-стрит, раздается звонок мобильного. Изловчившись, она достает телефон из кармана пальто.

— Алло!

— Айрис, — прямо в ухо говорит ей Алекс, — ты знала, что каждый год две с половиной тысячи левшей гибнут, пользуясь приборами, сделанными для правшей?

— Нет, не знала.

— А это правда. Так и написано. Прямо у меня под носом. Я сегодня делаю веб-сайт на тему безопасности в быту, такова жизнь. Подумал, позвоню, предупрежу тебя заодно. Я и не знал, что тебя поджидает столько опасностей.

Айрис бросает взгляд на свою левую руку, сжимающую руль.

— И я не знала.

— Больше всего неприятностей причиняют открывалки для консервных банок. Хотя тут не сказано, как можно убить себя этой штуковиной. Где ты была все утро? Я не мог до тебя дозвониться, чтобы рассказать эту новость. Уж думал, ты сбежала из страны, а обо мне позабыла.

— К сожалению, я все еще здесь. — Светофор подмигивает желтым, и Айрис жмет на газ. — Ничего особенного. Обычный день. Позавтракала, устроила собеседование новой помощнице и выяснила, что меня назначили опекуншей одной сумасшедшей старухи, о чьем существовании я даже не подозревала.

В офисе Алекса, где-то за его спиной, шуршит принтер.

— Что? — переспрашивает Алекс.

— У моей бабушки есть сестра. Она в «Колдстоуне».

— В дурдоме?

— Мне позвонили утром и… — Ее подрезает микроавтобус. Айрис бьет кулаком по кнопке сигнала и кричит: — Сволочь!

— Ты что, за рулем? — спрашивает Алекс.

— Нет.

— Скажешь, синдром Туретта вдруг настиг? Ты ведешь машину. Я же слышу.

— Ой, прекрати, — фыркает Айрис, — все нормально.

— Ты ведь знаешь, как я это ненавижу. Мне постоянно кажется, что однажды посреди разговора ты попадешь в аварию и погибнешь, а мне придется все это слушать. Я вешаю трубку. Пока.

— Подожди, Алекс…

— Все. И не смей отвечать на звонки, когда ведешь машину. Я тебе перезвоню. Где ты будешь?

— В «Колдстоуне».

— Ты к ним сегодня поедешь? — с неожиданной серьезностью уточняет он.

— Уже в пути.

Слышно, как Алекс постукивает карандашом по столу и ерзает на стуле.

— Ничего не подписывай, — наконец говорит он.

— И все же я не понимаю, — прерывает собеседника Айрис. — Если это родная сестра моей бабушки, почему никто в нашей семье никогда о ней не упоминал?

Питер Ласдун вздыхает. Вздыхает и социальный работник. Кажется, что они просидели в этой комнате, за этим столом по меньшей мере несколько часов. Все это время Питер Ласдун скрупулезно объяснял Айрис «Порядок оформления документов». Говорил о плане ухода, программе реабилитации, последовательности выписки. Каждое произнесенное им слово звучало, будто написанное с большой буквы. Айрис случайно обидела представительницу социальной службы, то есть куратора, как называет ее Ласдун, спутав ее с медицинской сестрой. С трудом оправившись от потрясения, дама долго перечисляла свои дипломы и заслуги. Айрис мечтает о стакане воды, мечтает открыть окно и оказаться подальше отсюда. Где угодно.

Питер Ласдун долго и тщательно укладывает папку с документами строго параллельно краю письменного стола.

— Вы поговорили о Юфимии с родственниками? — с бесконечным терпением спрашивает он.

— Мне не с кем о ней говорить. Бабушка пропала в тумане Альцгеймера. Мать давно живет в Австралии, и она никогда не слышала о Юфимии. Возможно, отец что-то знал, но он мертв. — Айрис растерянно передвигает с места на место пустую кофейную чашку. — Все это очень странно. Почему я должна вам верить?

— Наши пациенты часто… скажем так: пропадают из поля зрения родственников. Юфимия провела здесь немало времени.

— Сколько именно?

Ласдун ищет ответ на странице, скользя пальцем по строчкам.

Социальный работник, покашливая, склоняется к Айрис.

— Полагаю, шестьдесят лет, Питер, или около того…

— Шестьдесят лет? — Айрис почти кричит. — Здесь? Да что с ней такое?

На этот раз оба ее собеседника погружаются в лежащие перед ними документы. Айрис вытягивает шею. Она довольно хорошо читает перевернутые вверх ногами тексты.

«Расстройство личности, — расшифровывает она, — биполярное, электросудорожное…» Заметив ее взгляд, Ласдун захлопывает папку.

— В «Колдстоуне» Юфимию осматривали и диагностировали несколько… профессиональных медиков. Достаточно отметить, мисс Локхарт, что мы с коллегой работали с Юфимией в рамках нашей недавней программы реабилитации. Мы утверждаем, что это очень спокойная пациентка, у нее не возникнет проблем с общественной реабилитацией и успешной интеграцией в общество.

Он улыбается, по его мнению, весьма сочувственно.

— А я полагаю, — отвечает Айрис, — что ваше решение, конечно же, ни в коей мере не зависит от того, что это учреждение закрывают, чтобы продать землю, на которой стоит здание?

Ласдун перебирает шариковые ручки в стакане, вытаскивает две, кладет их на стол, потом ставит обратно.

— Это, конечно же, отдельная проблема. У нас к вам один вопрос… — Он снова по-волчьи ей улыбается. — Вы готовы ее забрать?

— Как это — забрать? — Айрис хмурится.

— Забрать. Обеспечить ей жилье.

— Вы хотите сказать… поселить ее в моем доме? — в ужасе спрашивает Айрис.

Он поводит плечами.

— Там, где вы сочтете возможным…

— Я не могу, — отвечает Айрис. — Не могу. Мы с ней никогда не встречались. Я ее не знаю. Я не могу.

Он устало кивает:

— Понимаю.

На противоположной стороне стола куратор собирает бумаги в стопку. Питер Ласдун стряхивает с папки пылинку.

— Что ж, благодарю, что уделили нам время, мисс Локхарт.

Он пропадает из виду, поднимая что-то с пола. Когда он выпрямляется, Айрис видит у него в руках другую папку, с другим именем.

— Если в будущем нам потребуется ваше мнение по каким-либо вопросам, мы с вами свяжемся. Вас проводят. — И он указывает на стол регистратора поодаль.

Айрис подается вперед, не вставая со стула.

— И что? Это все?

Ласдун разводит руками:

— Обсуждать больше нечего. Моя работа, как представителя больницы, состоит в том, чтобы задать вам вопрос, на который вы только что ответили.

Айрис поднимается, теребя застежку сумки. Отворачивается и шагает к двери. И останавливается.

— Можно мне с ней встретиться?

Куратор хмурится. Ласдун отвечает Айрис непонимающим взглядом:

— С кем?

Он уже сосредоточился на следующем деле, готовится к встрече с другими не желающими взваливать на себя обузу родственниками.

— С Юфимией.

Он сжимает переносицу и подносит к глазам часы на запястье. Смотрит в глаза куратору. Она молча пожимает плечами.

— Почему бы и нет? — со вздохом отвечает Ласдун. — Я попрошу кого-нибудь вас проводить.

Эсме одолевают тяжелые мысли. Думать трудно. Думает она вообще редко. Но сегодня мысли пришли, сегодня она видит Хьюго. Замечает краем глаза, как малыш ползет в тени за дверью, прячется под кроватью. Она слышит его тоненький голос, когда ножка стула скребет по полу.

За столом на другом конце комнаты женщины играют в снап. Перекрывая шелест и пощелкивание карт, шуршит вентилятор с лопастями из мореной древесины, который крутился под потолком детской. Толку от него, конечно, не было. Болтался в тяжелом воздухе, как чайная ложка в чашке горячего чая, прямо над ее головой, размешивая жар в комнате, а Эсме покачивала над колыбелькой бумажную птицу.

— Смотри, Хьюго!

Птица спикировала к малышу и вернулась на верхнюю перекладину кроватки. Он даже не попытался схватить игрушку. Эсме поднесла птичку еще ближе, к самому его лицу.

— Хьюго, смотри — птичка!

Хьюго проследил за игрушкой глазами, а потом всхлипнул, отвернулся и засунул в рот большой палец.

— Он хочет спать, — сказала Джамила с другого конца комнаты, развешивая выстиранные подгузники. — И его лихорадит. Наверное, зубки режутся. Поиграй в саду.

Эсме пробежала мимо пруда, рядом с которым покачивался пустой гамак, мимо поля оранжевых цветов, мягким покрывалом раскинувшихся под баньяном. Пробежала, перепрыгивая через кольца, по лужайке для крокета, потом по тропинке сквозь кусты. Она перескочила через забор и остановилась. Закрыла глаза, затаила дыхание и прислушалась.

Вот оно. Плач, тихий плач каучуковых деревьев, отдающих по капле сок. Как будто далекий шелест листьев или потрескивание насекомых. Она уверяла Китти, что слышит, как сок выступает на коре деревьев, но сестра только недоверчиво приподнимала брови. Эсме покрутила головой, не открывая глаз, и прислушалась к плачу деревьев.

Она открыла глаза. Взглянула на солнечный свет, расщепленный ветвями и листьями и заново собирающийся в пятна на земле. Посмотрела на глубокие витые щели в коре деревьев и помчалась обратно, через забор, через лужайку для крокета, вокруг пруда. Эсме переполняла радость — родители уехали, можно бежать всю дорогу до самого дома.

В маленькой гостиной она завела граммофон, погладила бархатные шторы, переставила на подоконнике фигурки слоников. Потом открыла мамину шкатулку для рукоделия и внимательно рассмотрела разноцветные шелковые нитки. Эсме скатала ковер и долго скользила по деревянному полу в одних чулках. Оказалось, что можно прокатиться от самого сундука до шкафчика с напитками. Она отперла стеклянную дверцу и достала книги в кожаных переплетах, вдохнула их аромат, погладила позолоченные страницы. Открыла пианино и сыграла великолепные глиссандо вверх и вниз по клавиатуре. В родительской спальне покопалась в материнских драгоценностях, сняла крышку с пудреницы и слегка коснулась пуховкой щек. Из овального зеркала на нее смотрело по-прежнему веснушчатое лицо, и все так же торчали во все стороны непокорные пряди.

Эсме отвернулась, забралась на полированную спинку родительской кровати, вытянула руки и упала. Матрас устремился ей навстречу — бух! Одежда раздулась, локоны разлетелись. Еще немного полежала там, растрепанная, в измятом платье. Потом прикусила ноготь и нахмурилась. Она что-то почувствовала.

Эсме села, перебралась на спинку кровати, встала, раскинув руки и закрыв глаза, и снова упала на матрас. Вот оно. Опять. Едва заметная боль, чувствительные точки на груди, странная, острая боль. Эсме перекатилась на спину и взглянула на свое тело. Под белой тканью свободного платья все было по-прежнему. Эсме подняла руку и прижала ее к груди. Боль разошлась кругами, как волны на пруду. Она села, встретилась с собой взглядом в зеркале и увидела свое раскрасневшееся, удивленное лицо.

Эсме прошлась по веранде, пиная клубки пыли, которые собирались там каждый день. Надо спросить Китти, откуда они прилетают. В детской было холодно и сумрачно. Почему не зажгли лампы? В темноте ей почудилось какое-то движение, шорох или вздох. Эсме никак не могла различить тускло-белую кроватку и горбатую спинку дивана. Спотыкаясь, она побрела во тьму и наткнулась на кушетку гораздо быстрее, чем предполагала.

— Джамила, — позвала она и протянула вперед руку.

Кожа няни была влажной и липкой от пота.

— Джамила, — повторила Эсме.

Джамила тихо охнула, вздохнула и пробормотала несколько слов — одно из них точно «Эсме». Только Джамила произносила ее имя «Изми».

— Что? Я не слышу.

Эсме склонилась еще ниже.

Джамила выдохнула какие-то звуки, складывавшиеся в непонятные слова на ее родном языке. И что-то в этой речи испугало Эсме. Она выпрямилась.

— Я позову Прана. Я быстро.

Эсме выбежала из комнаты и помчалась через веранду.

— Пран! — закричала она. — Пран! Джамила заболела и…

На пороге кухни она замерла. На низенькой плите что-то дымилось и потрескивало, сквозь щель полуоткрытой задней двери полукругом падал свет.

— Есть кто-нибудь? — спросила она, держась рукой о стену.

Эсме вошла в кухню. На полу стояли горшки, в миске горкой возвышалась мука, нож почти пропал в пучке кориандра. На разделочной доске лежала рыба. Здесь явно готовили ужин и будто бы вышли на минуту или исчезли, испарились, впитались в пол, словно капли масла.

Она развернулась и побрела через дворик. И вдруг ее осенило: стояла тишина. Слуги не переговаривались, не топали ногами, не хлопали двери. Тишина. Только ветви поскрипывали, и ставни постукивали о стену дома. Никого не осталось. Все ушли.

Эсме поспешила к дороге, ее легкие горели. Быстро сгущались сумерки, и силуэты деревьев чернели над головой. Деревянные ворота были закрыты на засов. За ними чернели заросли, в которых там и тут мелькали крошечные, двигавшиеся в темноте огоньки.

— Послушайте! — закричала она. — Помогите мне, пожалуйста!

Вдалеке у дороги стояли мужчины, их лица желтели в свете фонаря.

— Вы слышите? — снова крикнула Эсме и подергала ворота. — Помогите! Моя няня заболела, и…

Мужчины ушли, тихо переговариваясь и оглядываясь на Эсме. Один из них — Эсме его узнала, она не могла ошибиться — был сын садовника, он когда-то катал ее на плечах.

В детской она долго чиркала спичками, пытаясь зажечь фонарь. Наконец свет дошел до пола, до потолка, залил стены, выхватил из тьмы картины со сценами из библейских преданий, стул с высокой спинкой, кровать, на которой лежала Джамила, плиту, стол, книжную полку. Когда тьма отступила, Эсме подошла к детской кроватке. Каждый шаг давался с трудом, ноги болели, как будто она долго сидела. Она вдруг заметила, что все еще сжимает в руке спички. Надо было вытащить Хьюго из кроватки, а сначала освободить руки. Эсме согнулась и осторожно положила спички на пол. Взять Хьюго на руки получилось не сразу. Маленькое застывшее тельце, закутанное в пеленки и одеяла, казалось тяжелее, чем всегда. Малыш был такой холодный и неподвижный, он застыл, как всегда спал — на спине, руки вытянуты, будто он ждет, что его сейчас обнимут, или падает в пропасть.

Позже Эсме рассказывала, что просидела с ребенком в детской всю ночь. Никто не верил. «Не может быть, — отвечали ей. — Ты наверняка уснула. Просто не помнишь». Но она все помнила. Утром, когда свет пробился сквозь ставни, спички по-прежнему лежали на полу, а пеленки сушились у огня. Она так и не узнала, когда именно той ночью умерла Джамила.

Ее нашли в библиотеке. Она заперлась изнутри.

Эсме помнит долгие часы тишины. Тишины необыкновенно абсолютной и всеобъемлющей. Свет таял и снова разгорался. Птицы пролетали сквозь кроны деревьев, как иглы проникают сквозь ткань. Кожа Хьюго стала нежного, сероватого оттенка, будто олово. Для Эсме все остановилось, замедлилось; она чувствовала себя заводной игрушкой, у которой ослабла пружина. Внезапно рядом оказалась мать — вопила и визжала, а отец, склонившись над Эсме, выкрикивал какие-то слова, требовал объяснить, где все, куда исчезли. Ей сказали, что она провела одна в доме пару дней; у нее сложилось впечатление, что дольше, много дольше, десятилетия, века, несколько ледниковых периодов.

Она не отдавала Хьюго. Его вырвали силой. Пока отец и другой мужчина, невесть откуда взявшийся, разжимали ей руки, мать стояла к ним спиной и смотрела в окно. А потом все кончилось.

Айрис, медсестра и куратор спускаются на лифте. Лифт едет долго. Можно подумать, они зарываются в землю, до горной породы, на которой стоит город. Айрис искоса бросает взгляд на куратора, однако дама неотрывно следит за загорающимися по очереди номерами этажей. Из кармана медсестры выглядывает небольшая коробочка — электронный прибор. Айрис как раз раздумывает, что это может быть, когда кабина, мягко подпрыгнув, останавливается. Двери открываются. Перед ними — тяжелая, от пола до потолка, решетка. Медсестра набирает код и предупреждает Айрис:

— Держитесь рядом. И никого не разглядывайте.

И вот решетка позади, стальные стержни снова закрывают проход, а они идут по коридору с длинными люминесцентными лампами, выстеленному красно-коричневым линолеумом. Неприятно пахнет хлоркой. Процессия минует несколько вращающихся дверей, ряд запертых комнат, стол дежурной медсестры, на котором горит желтая лампа… На потолке мигают и поворачиваются им вслед камеры наблюдения.

Айрис не сразу понимает, что здесь не так. Чего она ожидала? Бормочущих всякую чушь безумцев? Воющих сумасшедших? Глубокой тишины она точно не ожидала. Почти все больницы, в которых ей довелось побывать, были переполнены, по коридорам сновали люди, выстраивались в очереди у стен. А «Колдстоун» — пустыня, больница-привидение. Зеленая краска на стенах сияет, будто натертая фосфором, полы надраены до блеска. Пусто. Однако медсестра набирает ключ-код на другой двери, и новый запах неумолимо обрушивается на Айрис.

Зловоние. Духота. Пахнет давно не снимаемой одеждой. Едой, которую много раз подогревали. Комнатами, где никогда не распахивают окна. Айрис видит поставленный на попа матрас и накрытый газетами диван. С другой стороны, за армированным стеклом, сад. Ветер гоняет по бетонным дорожкам бумагу, пластиковые стаканчики и мелкий мусор. Отвернувшись, Айрис на мгновение встречается взглядом с куратором и первой отводит глаза. Они проходят в другую дверь, и медсестра останавливается.

Перед ними большая комната, вдоль стен выстроились стулья. Три женщины за столом играют в карты. Слабые солнечные лучи проникают сквозь узкие высокие окна, из-под потолка бормочет телевизор. Айрис останавливается прямо под телевизионным экраном, пока медсестра что-то уточняет у своей коллеги. Подходит женщина в длинном, растянутом сером кардигане, останавливается слишком близко и переминается с ноги на ногу.

— Сигаретки не найдется? — спрашивает она.

Айрис бросает на нее острый взгляд. Молодая, пожалуй, моложе Айрис, волосы очень темные у корней, но соломенно-желтые на концах.

— К сожалению, нет, — отвечает Айрис.

— Дайте сигарету, — настойчиво просит женщина. — Пожалуйста.

— У меня нет. Простите.

Женщина не реагирует на ответ и не двигается с места, обдавая шею Айрис зловонным дыханием. У противоположной стены пожилая женщина в мятом платье ходит от стула к стулу, повторяя высоким чистым голосом:

— Он всегда приходит усталый. Очень, очень усталый. Надо вскипятить чайник.

Еще кто-то свернулся калачиком, сцепив руки над головой.

— Юфимия! — доносится до Айрис.

Медсестра стоит у двери, упершись руками в бока. Проследив за ее взглядом, Айрис отыскивает в дальнем углу высокую женщину, которая, стоя к ним спиной, поднялась на цыпочки у окна.

— Юфимия! — снова кричит медсестра и, раздраженно хмурясь, обращается к Айрис: — Она меня слышит, я знаю. Юфимия, к тебе пришли!

Женщина поворачивается: сначала голова, потом шея, потом все тело. Она движется медленно, будто пробуждающееся от спячки животное. Юфимия смотрит на Айрис и оценивает ее взглядом, не двигаясь с места. Потом смотрит на медсестру. Снова на Айрис. Одной рукой женщина держится за решетку на окне. Она размыкает губы, но с них не срывается ни звука. Наконец, откашливается.

— Кто ты? — спрашивает Юфимия.

Медсестра говорит громко, как часто обращаются к глухим:

— К ней редко приходят… Правда, Юфимия?

Айрис направляется к женщине.

— Меня зовут Айрис. — Девушка, которая просила сигарету, шипит у нее за спиной: «Айрис, Айрис…» — Вы меня не знаете. Я… я внучка вашей сестры.

Юфимия сдвигает брови. Женщины смотрят друг на друга. Айрис вдруг понимает, что ожидала увидеть дряхлую, едва стоящую на ногах старуху, жалкое подобие человека, ведьму из сказки. А перед ней высокая женщина с резкими чертами лица и внимательными глазами. В том, как она поднимает изогнутые брови, сквозит надменность. Ей наверняка не меньше семидесяти, однако от нее веет чем-то необъяснимо детским. Волосы зачесаны набок и скреплены заколкой, она одета в платье с цветами и широкой юбкой — не самое подходящее для пожилой женщины.

— Кэтлин Локхарт — моя бабушка, — объясняет Айрис, подойдя ближе. — Ваша сестра. Кэтлин Леннокс.

Рука на зарешеченном окне вздрагивает.

— Китти?

— Да. Наверное.

— Ты внучка Китти?

— Да.

Юфимия выбрасывает вперед руку и хватает Айрис за запястье. Айрис невольно отшатывается. Юфимия тотчас же разжимает пальцы.

— Не бойся, — с непонятной улыбкой говорит она. — Я не кусаюсь. Садись, внучка Китти. — Женщина опускается на стул и указывает на другой, рядом. — Я не хотела тебя напугать.

— Я не испугалась.

Женщина снова улыбается:

— Испугалась, я знаю.

— Юфимия, я…

— Эсме, — поправляет она.

— Что, простите?

Женщина закрывает глаза.

— Меня зовут Эсме, — медленно и отчетливо произносит она.

Айрис оглядывается на медсестер. Неужели они ошиблись?

— Если ты еще раз на них посмотришь, — спокойно произносит Юфимия, — хоть раз, меня сразу уведут. Запрут в пустой комнате на целый день или дольше. Мне бы этого не хотелось. Надеюсь, ты понимаешь. Повторяю: я не сделаю тебе ничего плохого, поэтому, пожалуйста, не оборачивайся.

Айрис опускает взгляд на пол, на руки пожилой женщины, которая разглаживает на коленях платье, смотрит на свои зашнурованные ботинки.

— Хорошо. Простите.

— Меня всегда звали Эсме, — тем же тоном продолжает женщина. — К сожалению, здесь в ходу только мое первое имя — Юфимия, поскольку именно оно указано на официальных документах. Меня назвали Юфимия Эсме. Но я всегда была просто Эсме. Моя сестра, — женщина бросает на Айрис мимолетный взгляд, — уверяла, что «Юфимия» звучит, как будто овца чихнула.

— Вы им говорили? — спрашивает Айрис. — О том, что вас зовут Эсме.

Эсме улыбается, пристально глядя Айрис в глаза:

— Думаешь, меня кто-то слушает?

Айрис пытается задержать взгляд на лице пожилой женщины, но ее глаза блуждают.

— Прошу меня простить. Я отвыкла говорить подолгу, а теперь, кажется, не могу остановиться. Итак, — продолжает Эсме, — расскажи мне о Китти. У нее были дети?

— Да, — удивленно отвечает Айрис. — Один ребенок. Мой отец. Вы… вы не знали?

— Я? Нет. — Она обводит унылую комнату мерцающим взглядом. — Видишь ли, я давно ни с кем не общаюсь.

— Он умер, — выдыхает Айрис.

— Кто?

— Мой отец. Он умер, когда я была совсем маленькая.

— А Китти?

Девушка, выпрашивавшая сигарету, все еще повторяет имя Айрис свистящим шепотом, а другая женщина бормочет монолог об уставшем муже и чайнике.

— Китти? — рассеянно переспрашивает Айрис.

— Она… — Эсме склоняется еще ближе и проводит языком по губам, — …жива?

Айрис задумчиво смотрит на собеседницу.

— Вроде того, — осторожно отвечает она.

— То есть как?

— У нее болезнь Альцгеймера.

Эсме смотрит на нее не моргая.

— Болезнь Альцгеймера?

— Это форма потери па…

— Я знаю, что такое болезнь Альцгеймера.

— Конечно. Простите.

Эсме на минуту отворачивается и смотрит в окно.

— Больницу закрывают, да? — резко спрашивает она.

Айрис неуверенно ерзает на стуле, едва не поворачивается взглянуть на медсестер, но в последний момент сдерживается.

— Они не признаются, — продолжает Эсме. — Тем не менее это правда, так?

Айрис молча кивает.

Эсме берет в ладони руку Айрис.

— Ты приехала, чтобы забрать меня, — нетерпеливо произносит она. — Вот почему ты здесь.

Айрис изучает лицо пожилой женщины. Эсме совсем не похожа на ее бабушку. Неужели перед ней действительно родственница, член семьи?

— Эсме, до вчерашнего дня я даже не знала о вашем существовании. Никогда не слышала вашего имени. Я бы очень хотела вам помочь…

— Потому ты и приехала? Скажи: да или нет?

— Я сделаю все, что смогу…

— Да или нет, — повторяет Эсме.

Айрис с трудом сглатывает ком в горле.

— Нет, — говорит она. — Я не могу. Я… Я даже не…

Эсме, не дослушав, убирает руки и отворачивается. Что-то неуловимо меняется в ее лице, и у Айрис вдруг перехватывает дыхание — по лицу пожилой женщины скользнула какая-то тень, будто облако пролетело над гладью пруда. Айрис еще долго сидит неподвижно, глядя прямо перед собой, даже когда Эсме поднимается, пересекает комнату и выходит в одну из дверей. Айрис не верит своим глазам. В лице Эсме она на мгновение увидела черты своего отца.

— Не понимаю, — говорит Алекс, стоя перед прилавком. Сегодня суббота, полдень, они с Фран заглянули в магазин, принесли Айрис несъедобный сэндвич из невероятно дорогой кулинарии. — Я ничего не понимаю.

— Алекс, я четыре раза тебе объясняла, — отвечает Айрис.

Она оперлась о прилавок и крутит в руках детскую кожаную перчатку. Материал слишком мягкий, вещица сделана безвкусно, и Айрис пробирает озноб.

— Сколько еще раз мне нужно повторить те же слова, чтобы они пробили твой слишком крепкий череп и…

— По-моему, Алекс хочет сказать, что ему сложно понять мотив твоего поступка, — мягко прерывает ее Фран. — Ты берешь на себя огромную ответственность.

Айрис внимательно оглядывает невестку. Какая-то она вся однотонная, светло-бежевая — и волосы, и кожа, и одежда. Фран, скрестив ноги, сидит на стуле возле примерочной, и — не может быть! почудилось? — на вешалке висит ее плащ. Она не любит подержанные вещи, одежду с чужого плеча. Так и сказала однажды Айрис. «Что, если в этих вещах кто-то умер?» — спросила она. «Ну и что?» — ответила ей тогда Айрис.

Алекс все выспрашивает о Юфимии Леннокс.

— Ты хочешь сказать, что никто о ней даже не слышал? Ни ты, ни твоя мать — вообще никто?

Айрис вздыхает:

— Именно так. Мама говорит, что папина мать была единственным ребенком. Она и сама об этом часто упоминала. Говорила, что у нее не было ни братьев, ни сестер.

Алекс откусывает от сэндвича и спрашивает с набитым ртом:

— И откуда мы знаем, что все это не чья-то ошибка?

Айрис вертит перчатку в руках. На запястье мерцают три перламутровые пуговицы.

— Ошибки нет. Я ее видела, Алекс. Она… — Айрис прерывает себя, бросив взгляд на Фран. — У них есть документы. Официальные, заверенные нотариусами документы. Неопровержимые доказательства. Это бабушкина сестра, живая и здоровая, в сумасшедшем доме.

— Поразительно… — Фран никак не может подобрать слова, даже глаза закрывает от усилий. — Такое происшествие в семье… Очень… очень…

— Неожиданно? — подсказывает Айрис.

Именно это слово Айрис терпеть не может всей душой.

— Да. — Их взгляды встречаются. Фран моргает. — Айрис, я не говорю, что у тебя странная семья, я просто…

— Ты ничего не знаешь о моей семье.

Фран смеется:

— Я знаю Алекса.

Она протягивает руку, чтобы коснуться его рукава, но он стоит слишком далеко, и ее рука виснет в воздухе.

Айрис молчит. Хотя ей хочется сказать: «Что ты знаешь о моей семье?» И еще: «Я притащилась на твою свадьбу аж в чертов Коннектикут, а никто из твоих родственников не соблаговолил сказать мне хоть слово. Это, по-твоему, не странно?» И добавить: «Я подарила тебе самое прекрасное на свете скандинавское платье-пальто, а ты его ни разу не надела».

— Вопрос только один, — произносит Айрис. — Как я управлюсь. Мне или…

— Подожди-ка. — Алекс ставит на стол бутылку с водой, и Айрис внутренне ощетинивается от его командного тона. — К тебе это не имеет ни малейшего отношения.

— Имеет, Алекс, она…

— Нет. Эта женщина твоя очень далекая родственница, и…

— Она сестра моей бабушки, — отвечает Айрис. — Не такое уж и далекое родство.

— Неважно. Эту кашу заварил кто-то другой, скорее всего твоя бабушка. Не ввязывайся. Ты меня слышишь, Айрис? Пообещай, что не ввяжешься.

Бабушка Айрис сидит в кожаном кресле, ее ноги покоятся на низкой скамеечке, плечи укутаны кардиганом. За окном пожилой мужчина прогуливается по террасе, заложив руки за спину.

Айрис стоит у двери. Она нечасто сюда приезжает. Раньше, в детстве, мать возила ее на встречи с бабушкой раз в неделю. Ей нравился угрюмый старый дом, заросший сад. Она любила бегать по мшистым тропинкам, заглядывать в беседку. И бабушке нравились эти визиты. Она встречала ее в красивом платье и хвасталась подругам: «Вот моя Айрис, мой цветочек». Однако позже, когда Айрис подросла, бабушка растеряла свое восхищение внучкой.

— Выглядишь отвратительно, — заявила она однажды, когда Айрис пришла к ней в собственноручно сшитой юбке. — Ни один здравомыслящий мужчина тебя не захочет, если ты будешь выставлять себя на посмешище.

— Она только что поужинала, — сообщила медсестра. — Правда, Кэтлин?

Услышав свое имя, бабушка подняла голову, однако, не заметив знакомых лиц, опустила взгляд.

— Привет! — поздоровалась Айрис. — Это я, Айрис!

— Айрис… — повторила бабушка.

— Да.

— У моего сына есть дочка, ее зовут Айрис.

— Правильно, — отвечает Айрис, — и это…

— Конечно, правильно, — нетерпеливо перебивает пожилая женщина. — Думаешь, я дура?

Айрис придвигает стул и усаживается, пристраивая сумку на коленях.

— Нет, я так не думаю. Просто хотела сказать, что это я и есть. Я дочь твоего сына.

Бабушка долго пристально рассматривает Айрис. На ее лице мелькает недоверие, почти страх.

— Не говори глупостей, — требует она и закрывает глаза.

Айрис оглядывается. Пол в комнате застелен толстым ковром, старинная мебель не дает свободно вздохнуть, из окна открывается вид в сад. Вдали изгибается фонтан, и, если приглядеться, темнеют крыши Старого города и строительный кран, возвышающийся на фоне неба. На тумбочке у кровати лежат две книги; Айрис поворачивает голову, чтобы прочесть их названия, и тут бабушка открывает глаза.

— Я жду, когда мне застегнут кардиган, — произносит она.

— Я застегну, — отвечает Айрис.

— Холодно.

Айрис встает и склоняется над пожилой женщиной.

— Что ты делаешь? — вскрикивает та, сжимаясь в кресле и сбрасывая руки Айрис. — Что ты делаешь?

— Помогаю тебе застегнуть пуговицы.

— Зачем?

— Тебе же холодно.

— Мне?

— Да.

— Все потому, что кардиган не застегнут. Надо застегнуть.

Айрис опускается на стул и переводит дыхание.

— Бабуля, — говорит она, — я пришла спросить тебя об Эсме.

Бабушка поворачивается к ней, но отводит взгляд, заинтересовавшись носовым платком за манжетой своего рукава.

— Ты помнишь Эсме? — настаивает Айрис. — Свою сестру?

Бабушка дергает за кончик носового платка, и он падает ей на колени. Айрис почти готова увидеть целую вереницу платков, связанных уголками.

— Я обедала? — спрашивает бабушка.

— Да. И ужинала.

— Что я ела?

— Мясное рагу, — фантазирует Айрис.

От этих слов бабушка свирепеет.

— Мясо? Почему мясо? — Она стремительно оборачивается, отыскивая взглядом дверь. — Кто ты? Я тебя не знаю.

Подавив вздох, Айрис смотрит в окно на фонтан.

— Я твоя внучка. Мой отец был…

— Она не хотела отдавать ребенка, — вдруг произносит бабушка.

— Кто? — подпрыгивает Айрис. — Эсме?

Бабушка рассматривает что-то далеко-далеко.

— Ей дали снотворное. Она не хотела его отдавать.

Айрис старается держаться спокойно.

— Какого ребенка? Твоего?

— Ребенка! — сердито произносит бабушка. Она отчаянно взмахивает рукой, стараясь объяснить. — Ребенка. Того самого. Ты знаешь.

— Когда это произошло?

Бабушка хмурится, и Айрис отгоняет нарастающее беспокойство. У нее очень мало времени.

— Ты там была, когда это случилось с ребенком? — заходит Айрис с другой стороны.

— Я ждала в комнате. Мне рассказали после.

— Кто? — спрашивает Айрис. — Кто тебе рассказал?

— Люди.

— Какие люди?

— Женщина. — Бабушка поднимает руку и водит ею над головой, обрисовывая странный головной убор. — Две женщины.

— Две? Кто они?

Пожилая женщина отвечает ей усталым взглядом. Айрис чувствует, что бабушку опять затягивает в пески безумия.

— Кто рассказал тебе об Эсме и ребенке? — быстро спрашивает Айрис в надежде поймать последние искорки гаснущего сознания. — Чей это был ребенок? Ее? Из-за него ее и…

— Я поужинала? — спрашивает бабушка.

Дежурная медсестра показывает ей дорогу, и Айрис сворачивает в плохо освещенный длинными лампами коридор. Над дверью табличка — «Архив», за толстым аквариумным стеклом видна большая комната со стеллажами и полками. Мужчина на высоком стуле изучает документы в толстой папке, лежащей перед ним на столешнице. Айрис в замешательстве останавливается перед мужчиной. Что, если Алекс прав? Быть может, лучше оставить все как есть? Однако мужчина уже оторвал взгляд от документов и выжидательно смотрит на нее.

— Мне бы хотелось… Я ищу записи о поступлении пациентки. Питер Ласдун посоветовал мне обратиться сюда.

Мужчина поправляет очки и морщится будто от боли.

— Эти данные конфиденциальны, — сообщает он.

Айрис нервно роется в сумочке.

— У меня где-то письмо… подтверждение, что я родственница.

Она запускает руку еще глубже, отодвигает в сторону кошелек, губную помаду, ключи, чеки. Где же письмо, которое пришло утром в магазин по факсу? Нащупав сложенный листок бумаги, она победно достает его из сумки и протягивает мужчине.

— Вот. Пожалуйста.

Мужчина долго изучает письмо и наконец переводит взгляд на Айрис.

— Какой период вас интересует? Вы знаете точную дату?

— Дело в том, что никто точно не помнит, — объясняет она. — Тридцатые или сороковые годы двадцатого века.

С долгим вздохом он слезает с высокого стула.

Подшивки документов большие и очень тяжелые. Корешки папок и верхний край страниц покрыты толстым слоем пыли. Айрис выбирает папку наугад, и жесткие желтоватые страницы раскрываются: май тысяча девятьсот сорок первого года. Женщину по имени Эми принимает в больницу доктор Уоллис. Муж Эми погиб на фронте. У нее подозревают послеродовую горячку. Эми привез родной брат. Он говорит, что Эми постоянно убирается в доме, без конца моет посуду и полы. О ребенке ничего не сказано. Что же с ним стало? Выжил ли он? Заботился ли о нем брат Эми? Или его жена? Была ли у брата жена? Вышла ли Эми на свободу?

Айрис листает страницы. Какая-то женщина думала, что телеграфные сообщения несут смерть. Девушка ушла ночью из дома. Леди Икс постоянно нападала на слугу. Жена рыбака из Кокензи вела себя непристойно. Младшая дочь сбежала в Ирландию с помощником юриста. Дочитав историю Джейн, которая подолгу гуляла в одиночестве и отказывалась выходить замуж, Айрис чихает — раз, другой, третий.

Она шмыгает носом и шарит в карманах в поисках бумажных салфеток. В архиве царит странная тишина, особенно заметная после громких звуков. Кроме нее здесь только мужчина за конторкой регистрации и еще один, напряженно вглядывающийся в экран с микрофильмом. Как странно… все эти женщины, о которых она читает, когда-то входили в это здание, провели под этой крышей дни, недели или месяцы. Айрис выворачивает карманы и вдруг понимает, что, возможно, некоторые из пациенток здесь до сих пор, как Эсме. Быть может, Джейн, так любившая долгие прогулки, томится неподалеку? Или младшая дочь, сбежавшая с любовником?

Салфеток, конечно, нет. Она окидывает взглядом стопку записей о приеме пациенток. Наверное, пора возвращаться в магазин. На поиски истории Эсме могут потребоваться часы. Недели. Питер Ласдун сказал ей по телефону, что «установить точную дату поступления пациентки не удалось». Пожалуй, стоит поговорить с ним еще раз. Должны же они что-то выяснить. Надо узнать дату и возобновить поиски.

И все же Айрис возвращается к истории Джейн и ее долгим прогулкам. Проглядывает записи за тысяча девятьсот сорок первый, тысяча девятьсот сороковой, тысяча девятьсот тридцать девятый, тысяча девятьсот тридцать восьмой. Вторая мировая война начинается и постепенно превращается лишь в вероятность, о которой размышляют люди. Мужчины еще дома, Гитлер — лишь имя в газетах, бомбежек, наступлений и концентрационных лагерей нет и в помине, за зимой следует осень, потом лето, потом весна. Апрель сменяется мартом, наступает февраль, а Айрис читает о ссорах, о невыглаженной одежде, о спорах с соседями, об истериках, о грязной посуде, об отказе от супружеских обязанностей или о слишком страстном их желании, о недостаточном или неправильном исполнении супружеского долга, о поиске удовольствий на стороне. О мужьях, доведенных до ручки, о родителях, не способных понять женщин, в которых превращаются их дочери, об отцах, которые снова и снова настаивают, что «она была такой милой крошкой». О дочерях, которые не желают слушать. О женах, которые однажды собирают чемодан и уходят из дома, а их выслеживают и возвращают.

И когда Айрис видит имя «Юфимия Леннокс», она чуть было не переворачивает страницу, потому что за долгие часы, проведенные за чтением, она совершенно забыла, ради чего все это затеяла. Она осторожно, подушечками пальцев, разглаживает старый листок с отчетом о приеме пациентки.

«Шестнадцати лет» — бросается ей в глаза. Затем: «Не желает стричь длинные волосы». Айрис читает документ от первого до последнего слова, затем возвращается к началу и перечитывает. В самом конце написано: «Родители сообщают: в платье матери танцевала перед зеркалом».

Айрис возвращается в магазин. Собака так прыгает от радости, словно они расстались не пару часов назад, а по меньшей мере неделю. Айрис включает компьютер. Проверяет электронную почту, открывает письмо от матери.

«Айрис, я все думаю о твоей бабушке, уже голову сломала, но никак не могу вспомнить, чтобы она когда-нибудь упоминала о сестре, — пишет Сейди. — Ты уверена, что здесь нет ошибки?»

«Это она, я точно знаю», — пишет Айрис и спрашивает мать о погоде в Брисбене.

Затем отвечает на несколько писем, некоторые удаляет, другие даже не смотрит, помечает в календаре даты аукционов и распродаж. Открывает файл бухгалтерского учета; вписывая в нужные клеточки слова «счет на оплату», «первый взнос» и «задолженность», она не может сосредоточиться, потому что уголком глаза как будто следит за происходящим в воображаемой комнате. Уже почти вечер, и девушка распускает длинные волосы. На ней платье не по размеру, явно велико, но это наряд изумительной красоты, шелковое платье, на которое она так долго смотрела с замиранием сердца и вот теперь надела. Юбка льнет к ногам, закручивается в такт шагам. Она поет и кружится по комнате. Трепещет, будто ветвь на ветру, ножки в одних чулках легко ступают по ковру. Она так поглощена музыкой и легким шелестом шелка, что не слышит шагов на лестнице, вообще ничего не слышит. И не знает, что скоро дверь распахнется, и они остановятся на пороге, глядя на нее. Она слышит музыку и наслаждается прикосновением шелка. Вот и все. Ее руки порхают в танце, будто птички.

С трудом натягивая плащ, Питер Ласдун пересекает парковку возле «Колдстоуна». С Ферт-оф-Форт резкими порывами налетает ветер. Одну руку доктор просовывает в рукав, однако второй ускользает, плащ выворачивается на ветру, и алая клетчатая подкладка развевается в солоноватом воздухе, будто флаг.

Едва ему удается подавить сопротивление плаща, как до ушей доносится чей-то голос — кто-то выкрикивает его имя. Доктор оборачивается лицом к ветру и видит женщину, торопливо к нему шагающую. Он не сразу вспоминает, где видел ее прежде. Это родственница Леннокс или Локхарт, или как там ее зовут, и с ней рядом огромная собака. Питер невольно отшатывается. Собак он не любит.

— Скажите, — произносит женщина, приблизившись, — что с ней теперь будет?

Питер вздыхает. Рабочий день окончен. Жена, наверное, сейчас открывает духовку, чтобы проверить, как там ужин. Аромат тушеного мяса и овощей наполняет кухню. Дети делают уроки — по крайней мере, он очень на это надеется. Ему бы ехать в своей машине по шоссе, а не стоять на ветру с этой женщиной.

— Вы не могли бы назначить встречу…

— У меня всего один вопрос, — улыбается женщина, приоткрывая прекрасно сохранившиеся зубы. — Я вас не задержу. Просто провожу до машины.

— Хорошо.

Питер оставляет попытки надеть плащ и позволяет ему свисать едва не до самой земли.

— Что теперь будет с Эсме?

— Кто такая Эсме?

— То есть с Юфимией. Понимаете… — Женщина замолкает и снова улыбается. — Не обращайте внимания. Я хотела сказать — с Юфимией.

Питер открывает багажник машины и опускает в него портфель.

— Пациенты, родственники которых не заявили о желании взять их на свое обеспечение, — произносит он, будто читая текст официальной инструкции, — поступают под ответственность государства и будут переведены в другие жилые комплексы.

Она хмурится, и ее нижняя губа немного оттопыривается.

— Что это значит?

— Ее переселят. — Питер захлопывает багажник и идет к водительской двери.

Девушка не отстает.

— Куда?

— В государственное учреждение.

— В другую больницу?

— Нет. — Питер снова вздыхает. Так и есть. Это не один вопрос, а гораздо больше. — Юфимию признали годной к выписке. Она успешно выполнила программу по возвращению в общество и реабилитации. Ее поставили в очередь на получение комнаты в доме престарелых. Туда ее и перевезут, как только освободится место.

Питер усаживается за руль и вставляет ключ в замок зажигания. Ну теперь-то она отстанет.

Ничего подобного. Женщина придерживает рукой открытую дверь, а пес, принюхиваясь, тянется встрепанной мордой к Питеру.

— И когда же? — спрашивает она.

Он смотрит ей в лицо, и что-то в ней — наверное, настойчивость, непреклонность — напоминает ему, как сильно он устал.

— Вам сию минуту нужно это выяснить? Может, через неделю-другую. А то и через несколько месяцев. Вы не представляете, в каких условиях мы работаем. Финансирования недостаточно, работников не хватает, расселять некуда. «Колдстоун» закрывается через пять недель, и если я сообщу вам, мисс Локхарт, что…

— Скажите, а можно переселить ее куда-нибудь временно? Ей нельзя здесь оставаться. Должно же быть какое-то другое место. Я бы… Я просто хочу вытащить ее отсюда.

Он поправляет зеркало заднего вида, поворачивая его так и эдак, чтобы лучше видеть дорогу позади машины.

— Случалось, что пациентов вроде Юфимии переводили на временное проживание в другие учреждения.

— На временное проживание? А куда?

— Как правило, в небольшой пансион гостиничного типа.

— И как быстро это можно устроить?

Питер тянет за ручку двери. Хватит. Разговор затянулся. Оставят его в покое?

— Как только мы сможем обеспечить перевозку, — резко произносит он.

— Я обеспечу, — без колебаний отвечает женщина. — Я сама ее отвезу.

Айрис лежит на боку с книгой в руке. Люк обнимает ее за талию. Его дыхание согревает ей шею. Жена Люка гостит у сестры, и он впервые остался с ней на ночь. Как правило, Айрис не разрешает мужчинам спать в своей кровати до утра, однако Люк позвонил, когда она была занята с покупателями и не могла объяснить свои правила.

Она переворачивает страницу. Люк гладит ее по плечу и целует в плечо. Айрис не отвечает. Он вздыхает и придвигается ближе.

— Люк! — Айрис недовольно высвобождается из объятий.

Он водит носом по ее шее.

— Люк, я читаю.

— Я вижу, — бормочет он.

Щелчком пальцев она переворачивает страницу. Он крепче прижимает ее к себе.

— Знаешь, о чем здесь говорится? — спрашивает она. — Мужчине было позволено отправить жену или дочь в сумасшедший дом на основании записки от семейного врача.

— Айрис…

— Представь себе! Надоела жена — можешь от нее избавиться. И от дочери, если она тебе перечит.

Люк тянется за книгой:

— Бросай читать эту мрачную нудятину. Давай поговорим.

Она поворачивается и смотрит на него:

— Поговорим?

Он улыбается:

— Да. О чем угодно.

Она захлопывает книгу, ложится на спину и смотрит в потолок. Люк гладит ее по голове, утыкается лбом ей в плечо, его руки ласкают ее тело.

— Когда это было у тебя в первый раз? — вдруг спрашивает она. — Сколько тебе было лет?

— Что — в первый раз?

— Не прикидывайся. Твой первый раз.

Он целует ее в щеку, в висок, в лоб.

— Надо обязательно об этом?

— Да.

Люк вздыхает:

— Хорошо. Ее звали Дженни. Мне было семнадцать лет. На новогодней вечеринке в доме ее родителей. Вот так. Довольна?

— Где? — настаивает Айрис. — Где именно в доме ее родителей?

— На их кровати, — ухмыляется Люк.

— Фу, — морщится Айрис. — Надеюсь, вы хотя бы простыни сменили? — Она садится и складывает руки на груди. — Знаешь, никак не забуду это место…

— Какое место?

— «Колдстоун». Представь, что тебя заперли там почти на всю жизнь. Во что может превратиться человек, если вырвать его из жизни, когда…

Люк без предупреждения хватает ее в охапку и роняет на бок.

— Я знаю, как заставить тебя замолчать, — объявляет он и исчезает под одеялом, спускаясь вдоль ее тела. — Кто был у тебя первым?

Она поправляет неудачно запутавшиеся пряди и взбивает подушку.

— Прости. Это конфиденциальная информация.

Он выглядывает из-под одеяла.

— Ты что? — возмущенно восклицает Люк. — Давай по-честному. Я тебе рассказал.

Она бесстрастно пожимает плечами.

Он хватает ее поперек туловища.

— Нет, скажи! Я его знаю?

— Нет.

— Ты была неприлично юна?

Она трясет головой.

— Смехотворно стара?

— Нет.

Айрис вытягивает руку и приглушает свет лампы на ночном столике, потом кладет руку на вздувшийся бицепс Люка. Его кожа белеет рядом с более смуглой кожей ее предплечья. «Мой брат, — думает она. — Алекс». Желание рассказать вспыхивает, разгорается и гаснет. Мало ли как отреагирует Люк.

Его руки крепче сжимают ее плечи, и он настаивает:

— Расскажи!

Айрис отстраняется и падает навзничь на подушку.

— Не скажу, — шепчет она.

Корабль стонал и вибрировал, отчалив от пристани Бомбея, а собравшиеся на набережной размахивали флажками. Эсме сжала носовой платок двумя пальцами и смотрела, как он бьется на ветру.

— Кому ты машешь? — спросила Китти.

— Никому.

Эсме повернулась к матери, стоявшей рядом у поручня. Одной рукой мать придерживала шляпку. Ее кожа натянулась, глаза ввалились. Из кружевного рукава выглядывало запястье, на котором болтался браслет золотых часов. Эсме захотелось коснуться этого запястья, провести кончиком пальца по коже матери под браслетом.

Мать повернулась, будто чтобы проверить, кто стоит с ней рядом, потом отвела взгляд. Она дернулась, как марионетка на веревочках, похлопала по пальцам Эсме и сняла их со своей руки.

Китти посмотрела ей вслед. Эсме не сводила глаз с толпы на набережной, с флагов, с огромных баулов, которые грузили на корабль. Китти взяла Эсме под руку, и Эсме обрадовалась теплу и опустила голову сестре на плечо.

Спустя два дня началась качка. Сначала едва заметно, а потом вовсю. Стаканы съезжали по столам, суп переливался через край. Линия горизонта в иллюминаторах закачалась вверх-вниз, волны ударили в борт корабля. Пассажиры помчались в каюты, спотыкаясь и падая на уходящей из-под ног палубе.

В игровой комнате Эсме рассматривала географическую карту — курс корабля был прочерчен на ней ярко-красным. Корабль добрался, как она выяснила, до середины Аравийского моря. Возвращаясь к каюте, Эсме крепко держалась за поручень в коридоре, чтобы не потерять равновесие, и повторяла слова «Аравийский», «море» и «шквал». Особенно хорошо звучало «шквал». Как будто соединили «шкаф» и «вал».

Матросы суетились на мокрой палубе и что-то кричали. Пассажиры исчезли. Эсме задержалась, разглядывая совершенно пустой бальный зал, когда пробегавший мимо стюард спросил:

— Ты что, ничего не чувствуешь?

— Чего не чувствую?

— Тошноты. Морской болезни.

Она поразмыслила, поискала в себе признаки болезни, но ничего не обнаружила. Она была постыдно, восхитительно здорова.

— Нет.

— Повезло тебе, — сказал стюард, убегая. — Это настоящий подарок судьбы.

Дверь в каюту родителей была заперта. Эсме приложила ухо к деревянной панели и услышала, как кто-то кашляет и плачет. В их с Китти комнатке сестра съежилась на кровати; ее лицо белело, как у мертвеца.

— Кит, — позвала Эсме, склонившись над сестрой.

Внезапно ее пронзил страх, что Китти заболела, Китти может умереть. Она подергала сестру за руку.

— Кит, это я. Ты меня слышишь?

Китти открыла глаза, посмотрела на Эсме пустым взглядом и отвернулась к стене.

— Видеть этого моря не могу, — пробормотала она.

Эсме принесла Китти воды, почитала ей вслух, ополоснула миску у кровати. Потом соорудила над иллюминатором занавеску из нижней юбки, чтобы сестра не видела диких, вздыбленных волн. А когда Китти уснула, вышла на палубу. Там было пусто. В столовых и в гостиных — ни души. Эсме научилась угадывать, как накренится палуба, и клониться вместе с ней, держа равновесие, будто берущая препятствие лошадь. Она играла в кольца, набрасывая свернутую веревку на столбики у борта. Опершись локтями о бортик, разглядывала пенистый след корабля на волнах, наблюдала за серыми гребнями волн, вздымавшимися за кормой. Иногда приходил стюард и укутывал ей плечи теплым одеялом.

Прошла неделя, и на палубе стали появляться люди. Эсме познакомилась с четой миссионеров, которые возвращались в городок под названием Уэллс-у-Моря.

— Он стоит у самого моря, — сказала дама.

Эсме улыбнулась в ответ и решила рассказать об этом Китти.

Она заметила, как миссионеры посмотрели на черную повязку у нее повыше локтя и отвели взгляд. Они говорили о широком пляже, тянущемся вдоль полосы прибоя, и Норфолке, где дома строили из морской гальки. Они не бывали в Шотландии, но слышали, что там очень красиво. Новые знакомые купили ей лимонад и посидели с ней на палубе.

— Мой младший брат, — услышала Эсме свой голос, встряхивая льдинки на дне бокала, — умер от тифа.

Дама приложила ладонь к горлу и, сжав руку Эсме, сказала, что ей очень жаль. Эсме не упомянула о смерти няни, или о том, как грустно ей было оставлять Хьюго в Индии и возвращаться в Шотландию, или о том, что мать с тех пор не сказала ей ни слова и ни разу на нее не взглянула.

— А я не умерла, — сказала Эсме, потому что эта мысль до сих пор занимала ее, не давала спать по ночам на узкой койке. — Хотя я тоже там была.

Мужчина откашлялся. Он обвел взглядом зеленоватую линию кочек на горизонте — берег Африки, как он успел сообщить Эсме.

— Ты осталась в этом мире не просто так, а с какой-то целью, — сказал он. — С особенной целью.

Эсме удивленно посмотрела ему в лицо. Цель. Впереди ее ожидало что-то необыкновенное — особая цель. Белый воротничок священника туго врезался в загорелую шею, уголки рта были сурово опущены. Мужчина сказал, что будет за нее молиться.

Эсме впервые увидела место, которое ее родители называли «Дом», ранним октябрьским утром, когда вдали показались равнины Тилбери. Они с Китти стояли рядом на палубе, изо всех сил вглядываясь в густой туман. Сестры ожидали увидеть горы, озера и рощи, как на страницах энциклопедии под заголовком «Шотландия», а обнаружили, к своему разочарованию, лишь низины и болота.

Холод приводил их в ужас. Он словно снимал кожу с их лиц, выстуживал плоть до костей. Когда отец сказал, что станет еще холоднее, они не поверили. На поезде по пути в Шотландию — оказалось, что корабль приплыл не в Шотландию, а на окраину Англии, — они с Китти, толкаясь в тесной кабинке туалета, натягивали на себя всю одежду, какую могли. Мать всю дорогу держала у лица носовой платок. Когда они подъехали к перрону в Эдинбурге, на Эсме было пять платьев и два кардигана.

Как доехали от Уэверли — на машине или на трамвае, — Эсме не помнит. В памяти всплывают высокие, темные здания, косые струи дождя, свет газовых фонарей, отражавшийся от мокрой мостовой, но все это, возможно, она увидела позже. У двери большого каменного дома их встретила женщина в переднике.

— Охт, — сказала она, — охт.

И еще что-то о том, как далеко они уехали. Потом коснулась лиц Эсме и Китти, погладила их локоны, говоря что-то о дитятках, малышках и красотках.

Эсме подумала было, что это бабушка, однако мать, здороваясь, протянула женщине лишь кончики пальцев.

Бабушка ждала в маленькой гостиной. Она была в длинном черном платье до пола, а двигалась так плавно, будто катилась на колесах. Эсме не помнит, чтобы из-под бабушкиной юбки хоть раз выглянули носки туфель. Подставив сыну щеку для поцелуя, она оглядела Эсме и Китти сквозь пенсне.

— Ишбел, — обратилась она к их матери, которая неожиданно выпрямилась и застыла на коврике у камина, — девочек нужно прилично одеть.

Ночью Эсме и Китти, стуча зубами от холода, съежились под одеялом на широкой кровати. Эсме готова была поклясться, что даже волосы у нее замерзли. Они лежали, дожидаясь, пока грелка, к которой они прижимались ногами в толстых носках, прогонит холод, прислушивались к звукам ночного дома, к дыханию друг друга, к цоканью лошадиных подков за окном.

Эсме полежала молча и выдохнула в темноту только одно слово:

— Охт!

Китти неудержимо захихикала и ткнулась головой в плечо Эсме, крепко сжав ее руку.

— Охт, — снова и снова повторяла Эсме между спазмами хохота. — Охт, охт, охт.

Дверь открылась, и на пороге показался отец.

— Тише, хохотушки, — сказал он. — Вы не даете матери спать.

…собрали тогда остролист, срезали кухонным ножом. Только не я — не хотела исцарапаться. (Не за тем я подолгу держала руки в теплой воде с лимоном.) А она отобрала у меня листья и сказала: «Не трусь, я все сделаю». — «Ты порвешь платье, — ответила я, — и мама рассердится». А она лишь плечами пожала. Эсме никогда ничего не боялась. Так и произошло: она разорвала платье, и мама рассердилась на нас обеих. «Ты виновата, даже если Эсме ни при чем, ты виновата, потому что Эсме ни при чем». И в следующий раз мы отвезли порванное платье к миссис Макферсон. Она просила называть ее миссис Мак. Она и сшила платье, в котором я была в тот вечер. Прекрасное вечернее платье. Изумительное. Мы ездили на примерки три раза. Мама сказала: «Так надо, чтобы платье хорошо сидело». Белое органди с отделкой из флердоранжа. Я так боялась, что остролист порвет ткань, и Эсме несла листья сама, пока мы шли, стараясь не поскользнуться на заледеневших дорожках. На ней было странное платье. Она не хотела органди, хотела красное или алое — да, алое, так она его называла. Бархатное. «Я хочу платье из алого бархата», — сказала она миссис Мак, стоящей у камина. «Ни за что, — ответила мама, — ты внучка адвоката, а не салонная девка». Платила портнихе мама, и Эсме пришлось удовольствоваться платьем из бордовой тафты. «Бургундское красное», — сказала миссис Мак. Наверное, ей стало…

…вино держат в хрустальных графинах на столе за диваном. Это свадебный подарок от дяди. Сначала они мне нравились, но потом выяснилось, что это просто черт знает что, простите за несдержанность, когда дело доходит до уборки. Стряхивать с них пыль надо особой маленькой кисточкой, старой, размякшей зубной щеткой или чем-то вроде того. Иначе не добраться до всех тонюсеньких выемок и бороздок. Хорошо бы от них избавиться, подарить какой-нибудь юной родственнице, скажем, на свадьбу, отличный вышел бы подарок; так нет, хочет видеть их здесь, на этом месте. Он выпивает бокал вина за ужином, только один, два — по субботам, и наполнять графин нужно до половины, потому что вино должно дышать, так он говорит, а я никогда не слышала, чтобы вино дышало, и прямо заявила ему об этом, и добавила, что он тупица, но последнее слово сказала про себя, конечно, потому что не стоит…

…и мама сказала, что она должна остричь волосы, совсем коротко, до самого подбородка. Но Эсме не согласилась. Мама вынула из серванта пиалу для пудинга, а Эсме вырвала ее у мамы из рук и грохнула об пол, та и разлетелась на мелкие осколки. Кричала, что это ее волосы, и она будет делать с ними, что пожелает. Ну и… Мама от злости даже слова вымолвить не могла. «Вот погоди, вернется отец, — ледяным голосом сказала мама, — а пока убирайся с глаз моих, отправляйся в школу». Осколки пиалы сверкали на каменных плитах. Мама…

…мне не полагалось ходить в школу. Девушки моих лет в школу не ходят, сказала мама. Я училась вести хозяйство и ездила вместе с мамой с визитами. Она говорила, что скоро я выйду замуж, у меня будет собственный дом, ведь я красивая. Она брала меня с собой к знакомым, на чаепития, гольф, церковные собрания и приглашала к нам домой молодых людей. Я хотела пойти на курсы, стать секретаршей. Думаю, я смогла бы печатать на машинке и отвечать на телефонные звонки, у меня был приятный голос, но отец сказал, что правильно будет…

…когда я ушла, то думала только о кровати, о нашей кровати, пустой по ночам. Поймите, я была счастлива, что вышла замуж. Более чем. И у меня был прекрасный дом. Но иногда так хотелось вернуться, полежать в нашей постели, лечь на ее половину и посмотреть в потолок, хотя, конечно…

…и что такого смешного она увидела в миссис Мак? Забыла. Было что-то смешное, и Эсме всегда находила способ ввернуть это в разговор, когда мы были у портнихи. Мне ужасно хотелось рассмеяться, до боли! Мама очень сердилась и у двери предупреждала Эсме: «Веди себя прилично, слышишь?» У миссис Мак всегда был полный рот булавок, а для примерки мы взбирались на низенькую табуретку. Я обожала примерки. Эсме, конечно же, ненавидела. Она не умела стоять спокойно. А когда ее платье винного цвета было готово, она сказала, что наряды никогда не бывают такими красивыми, как воображаешь. Это я хорошо помню. Она сидела на кровати. Перед ней стояла коробка с платьем. Она взяла его и подержала на вытянутых руках. Сказала, что швы неровные. Я посмотрела — и правда, неровные, но я сказала, что все прекрасно, ровно, и она так на меня взглянула, видели бы вы ее глаза…

…мне очень холодно. Ужасно. Должна признаться, что я не знаю, где нахожусь. Не буду никому об этом говорить. Подожду, может, кто-нибудь и…

…называю пуговицей. Она обожала эти слова и всегда произносила их нарочито смешно, брала в руки что-нибудь привычное и говорила: «Вот это я называю ложкой», потому что миссис Мак смотрела на нас снизу, когда мы стояли на табуретке для примерки, и говорила: «А вот сюда я пришью то, что я называю пуговицей». Мы покатывались со смеху, а мама страшно сердилась. «Не смейте хохотать над теми, кому в жизни повезло меньше, чем вам», — говорила она, поджав губы. Но Эсме обожала эти ее словечки, и я знала, что она жаждет их услышать каждый раз, когда мы шли к портнихе, и от этого мне было очень…

…кто-то в комнате. Здесь кто-то есть. Женщина в белой блузке. Она задергивает шторы. Я спрашиваю ее: «Кто вы?» — «Я медсестра, — отвечает она, поворачиваясь. — Закройте глаза и спите». Я смотрю на окно. «То, что я называю окном», — произношу я вслух и смеюсь и…

В вестибюле «Колдстоуна» Айрис уже дожидается социальный работник, или куратор, или как ее там. Санитарка ведет их по коридору и проводит в комнату, где у столешницы, опираясь на нее сжатым кулаком, ждет Эсме. Стремительно оглянувшись, пожилая женщина смотрит на Айрис, охватывает ее взглядом с головы до ног.

— Сейчас принесут мои вещи, — говорит она.

Даже не поздоровалась. Ни тебе «как поживаешь?», ни «спасибо, что приехала». Ничего. Интересно, она вообще понимает, кто перед ней? Знает ли Эсме, с кем разговаривает? Неизвестно.

— Ваши вещи? — переспрашивает Айрис.

— То, что было у пациента при себе в день поступления к нам, — поясняет санитарка. — Мы все храним, сколько бы лет ни прошло. Как давно вы здесь, Юфимия?

— Шестьдесят один год, пять месяцев и четыре дня, — проговаривает Эсме высоким чистым голосом.

Санитарка довольно посмеивается, будто хозяйка умного пса, который выполнил сложный трюк.

— Она все помнит, считает дни, да, Юфимия? — Покачав головой, санитарка шепотом добавляет: — Между нами, даже не знаю, что они там отыщут. Она все утро только о них и говорит. Удивительно… у нее в памяти что-то застряло, а ведь ей столько…

Санитарка умолкает. В комнату входит мужчина в комбинезоне с поцарапанной жестяной коробкой в руках.

— Чудеса, да и только! — смеется санитарка и пихает Айрис локтем в бок.

Айрис подходит к Эсме. Пожилая женщина безуспешно пытается открыть коробку. Айрис придерживает изогнутую защелку, и Эсме откидывает крышку. Из коробки веет чем-то затхлым, так пахнут старинные книги. Эсме вынимает на свет потертый коричневый ботинок на шнуровке, нечто полинявшее из ткани в синюю клетку, носовой платок с криво вышитой в уголке буквой «Э», черепаховый гребень, часы.

Подержав все по очереди в руках, она безразлично разжимает пальцы. Эсме действует быстро, не обращая внимания на Айрис и санитарку, у нее явно есть какая-то цель. Айрис поднимает с пола упавшие часы — стрелки на них замерли, показывают десять минут первого. Интересно, утра или ночи? Эсме вглядывается в пустую коробку и обводит взглядом выброшенные вещи.

— Что-то не так? — спрашивает Айрис.

Эсме опускается на пол и заново рассматривает каждую вещь.

— Что вы ищете? — спрашивает Айрис и протягивает ей часы. — Вот это?

Эсме смотрит на часы и качает головой. Она берет в руки синий материал в клетку и встряхивает его. Это платье, шерстяное платье, помятое, двух пуговиц недостает — вырваны с корнем. Эсме трясет платье, как будто ожидая отыскать что-то в его складках, потом откладывает в сторону.

— Его здесь нет, — произносит она.

Эсме смотрит сначала на Айрис, потом на санитарку, социального работника и на мужчину, принесшего коробку.

— Его здесь нет…

— Чего — нет? — уточняет Айрис.

— Должна быть еще одна коробка, — обращается Эсме к мужчине. — Поищите, пожалуйста.

— Была только одна, — отвечает он.

— Вы уверены? Поищите…

Мужчина качает головой.

— Была только одна коробка, — повторяет он свои слова.

Эсме готова расплакаться. Айрис касается ее руки.

— Что именно пропало?

— Длинный… шарф, кусок ткани. — Она разводит руки, будто разворачивая воображаемую ткань во всю длину. — Зеленый… может, шерстяной.

Минуту все молча смотрят на нее. Санитарка тихо недовольно фыркает, мужчина поворачивается, чтобы уйти.

— Вы уверены, что его здесь нет? — спрашивает Айрис.

Она подходит к коробке и заглядывает внутрь. Поднимает одну за другой разбросанные вещи. Эсме следит за ней с такой надеждой, что у Айрис екает сердце, когда она понимает, что ничего зеленого в коробке нет.

Эсме, сгорбившись, садится на стул и смотрит прямо перед собой, пока Айрис подписывает какие-то бумаги, берет у санитарки адрес пансиона, куда нужно отвезти Эсме, а социальный работник обещает Эсме навестить ее через денек-другой, удостовериться, что с ней все в порядке, а Айрис забирает синее в клетку платье и заворачивает в него ботинок, носовой платок и часы.

Выйдя на залитый солнцем двор, Айрис поворачивается к Эсме. Пожилая женщина прижимает ладонь к щеке. Взгляд у нее грустный, опустошенный. Она не смотрит ни на солнце, ни на деревья, ни на дорогу, просто сжимает в руке черепаховый гребень. Наконец поворачивается к Айрис и задумчиво произносит:

— Они обещали, что положат его туда. Обещали, что оставят его мне.

— Мне очень жаль, — отвечает Айрис.

Да и что тут еще сказать?

— Я очень хотела его сохранить, — говорит Эсме. — Очень. И они обещали.

Эсме касается кончиками пальцев приборной панели автомобиля — нагретой солнечными лучами и слегка подрагивающей. Машина подпрыгивает на неровной дороге, и Эсме подскакивает на сиденье. Вдруг она оборачивается. «Колдстоун» исчезает вдали, будто его тянут за веревочку. Желтые стены кажутся издали грязными, а в окнах отражается одно только небо. В тени здания мелькают крошечные фигурки.

Эсме смотрит вперед. Потом бросает взгляд на девушку за рулем: волосы короткие, на большом пальце серебряное кольцо, одета в короткую юбку и красные туфли с застежками на щиколотках. Девушка хмурится и кусает себя изнутри за щеку.

— Ты Айрис, — говорит Эсме.

Она знает, кто перед ней, но хочет удостовериться. Девушка на удивление похожа на ее собственную мать.

Айрис смотрит на Эсме — как? Сердито? Нет. Скорее обеспокоенно. Что же ее беспокоит? Надо бы спросить.

— Да, — кивает девушка. — Верно.

Айрис, Айрис, мысленно произносит Эсме. Звучит нежно, таинственно, легко, даже языком можно не шевелить. Она вспоминает синевато-лиловые лепестки, яркий кружочек в сердцевине.

— Я внучка Китти, я приходила к вам…

— Да, да, помню.

Эсме закрывает глаза, трижды постукивает тремя пальцами по левой ладони, ищет в памяти какую-нибудь зацепку, чтобы удержаться на плаву. Тщетно. Она открывает глаза и видит свет, озеро, уток и лебедей так близко, что выгляни из машины, и дотянешься до мягких крыльев, до холодной озерной воды.

— Вы выходили на улицу? — спрашивает девушка. — С тех пор как вас привезли…

— Нет, — говорит Эсме, вертя в пальцах черепаховый гребень. На его обратной стороне видно, как камни вставляли в ямочки в черепаховом панцире. А она и забыла, что камни там были.

— Никогда? Ни разу за все эти годы?

Эсме переворачивает гребень лицевой стороной к себе.

— Нашему отделению прогулок не полагалось. Куда мы едем?

Девушка ерзает в кресле. Айрис. Поправляет зеркальце, прикрепленное к потолку. Ногти у нее на руках окрашены зеленым, как крылышки майского жука.

— Я везу вас в пансион. Ненадолго. Пока для вас не найдется место в доме престарелых.

— Я не вернусь в «Колдстоун»?

— Нет.

Эсме знала, что так будет. Знала уже давно. Только не предполагала, что это действительно случится.

— Что такое пансион?

— Вроде… Там есть спальня. Можно… жить. Там будет много других женщин.

— Похоже на «Колдстоун»?

— Нет, ничуть. Вовсе нет!

Эсме откидывается на спинку кресла, поправляет сумку на коленях, смотрит в окно на дерево с такими ярко-красными листьями, как будто они пылают огнем. Она быстро выхватывает из памяти разноцветные кусочки. Сад, Китти, лодка, миссионер, бабушка, носовой платок. «Подумаю о бабушке, — решает она, — и о магазине».

Однажды бабушка сказала, что отвезет их в город. Собирались они все утро. Эсме готова была ехать хоть после завтрака, однако бабушке, видимо, надо было написать письма, затем пояснить горничной, что подать к чаю, потом ей показалось, что вот-вот заболит голова, и поездку едва не отменили. Пришлось готовить микстуру, дать ей настояться, выпить и ждать, пока лекарство подействует. Ишбел «отдыхает», как сказала бабушка, и девочки должны сидеть «тихо, как мышки». Эсме и Китти исходили все дорожки в саду и так замерзли, что не чувствовали ног. Они убрали в комнате, расчесали друг дружке волосы, провели по локонам щеткой сто раз, как учила бабушка, сделали все, что пришло им в голову. Эсме предложила тайком сбегать на верхние этажи — она видела лестницу, которая вела куда-то вверх, и слышала, как горничная упомянула однажды «чердак». Однако Китти, поразмыслив, отказалась. И теперь Эсме скособочилась у пианино, наигрывает одной рукой гаммы в миноре. Китти уселась в кресло с ней рядом и умоляет прекратить.

— Сыграй что-нибудь красивое, Эс. Хоть бы ту мелодию — та-да-дааам!

Эсме улыбается, выпрямляет спину, поднимает руки и обрушивает их на клавиатуру пылким аккордом, с которого начинается скерцо Шопена в си бемоль миноре.

— Вряд ли мы куда-нибудь поедем, — говорит она, отсчитывая паузу резким кивком.

— Ой, нет! — стонет Китти. — Поедем. Я слышала, как бабушка говорила, что не вынесет позора, если увидят, что мы одеты, как нищенки.

— Вот уж стыд так стыд, — фыркает Эсме и переходит к громоподобным аккордам. — Не знаю, понравится ли мне Эдинбург, раз здесь стыдно не иметь пальто. Может, нам сбежать на континент? В Париж, к примеру…

— Возможно, мы навсегда застряли в этом доме, — отвечает Китти, — уж не говоря о…

Дверь распахивается настежь. На пороге стоит бабушка в великолепном пальто с меховым воротником и сумкой в руке.

— Что за несносный грохот? — требовательно спрашивает она.

— Это Шопен, бабушка, — отвечает Эсме.

— А похоже, что дьявол собственной персоной спускается по дымоходу. Я не потерплю в доме такого шума, вам ясно? Ваша несчастная мать прилегла вздремнуть. Одевайтесь, девочки. Выходим через пять минут.

Бабушка ступает широкими резкими шагами; Китти и Эсме сбиваются на бег, чтобы не отстать. Всю дорогу она полушепотом рассказывает о соседях, с которыми они раскланиваются по пути, о дожде, который вот-вот хлынет, жалеет, что Ишбел осталась дома, говорит, что потерять сына — «трагично», а платья, в которые их одела мать, «впору лишь нищенкам».

На остановке трамвая бабушка оборачивается к девочкам и вдруг охает, сжав себе горло. Она смотрит на Эсме с таким ужасом, как будто та стоит перед ней нагая.

— Дитя мое, где твоя шляпка?

Руки Эсме взлетают к голове, ощупывают копну упругих волос.

— Я… Я не…

Она оборачивается к сестре и видит у той на голове серый берет. Где она его раздобыла и как догадалась надеть?

Бабушка тяжело вздыхает, возводит глаза к небу и бормочет что-то о крестах, которые кто-то куда-то несет.

Они приезжают в универмаг «Дженнерс» на Принцесс-стрит. Мужчина в цилиндре придерживает для них дверь и учтиво кланяется.

— Какой отдел, мадам?

Манекенщицы пританцовывают и кружатся в проходах между полками с одеждой, продавщица ведет посетителей на другой конец универмага. Эсме поднимает голову и видит галерею над галереей, одну над другой, будто кольца веревок на столбике у борта корабля. В лифте Китти нащупывает руку Эсме и сжимает ее, когда дверь открывается.

От разнообразия одежды перехватывает дыхание. Всю жизнь они видели только простые хлопчатобумажные платья, а здесь перед ними развернуты корсажи, жилеты, чулки, носки, юбки верхние и нижние, килты, свитера, блузки, шляпки, шарфы, пальто, габардиновые плащи, и все это, можно подумать, носят одновременно. Эсме указывает на шерстяные трико и спрашивает, как это носят, под платьем или вместо. Продавщица удивленно смотрит на бабушку, а та лишь качает головой:

— Они недавно из колоний.

— Распишитесь здесь.

Мужчина за зеленым стеклом стойки регистрации пансиона протягивает ей регистрационный журнал и ручку.

Айрис колеблется, застыв над открытой страницей.

— А разве не она должна расписаться?

— Что?

— Я спрашиваю, разве не она должна расписаться? — Айрис показывает на Эсме, сидящую на пластиковом стуле у двери. Руками она сжимает колени. — Разве не ее подпись вам нужна?

Мужчина зевает и встряхивает газету:

— Какая разница?

Глядя на каракули в книге, на ручку, болтающуюся на цепочке, Айрис краем глаза замечает девочку-подростка, ссутулившуюся на стуле. Она чем-то сосредоточенно занята, за длинными волосами не разглядеть лица. Айрис присматривается — в одной руке у девочки ручка, и она методично обводит чернилами каждую родинку, каждый синяк и точку на коже. Айрис отворачивается. Мысли разбегаются. Надо бы спросить у кого-нибудь совета, понять, что делать, только с чего начать… Очень хочется позвонить Алексу. Просто услышать его голос, сказать: «Я здесь, в пансионе, и что теперь?»

— Мм… Я… — начинает Айрис и опускает ручку. — Можно нам посмотреть комнату?

— Какую комнату?

— Комнату, — с большей уверенностью повторяет Айрис, — в которой она будет спать.

Мужчина роняет газету на колени.

— Комнату? Вы хотите посмотреть на комнату? Эй! — Он зовет кого-то, откинувшись в кресле. — Эй, там! Тут девица хочет посмотреть комнату, прежде чем заселяться.

Доносится взрыв смеха, и из двери выглядывает женщина.

— Думаешь, здесь отель «Ритц»? — спрашивает мужчина.

Снова раздается смех, однако почти сразу же мужчина умолкает, наклоняется над стойкой регистрации и рявкает:

— Ты!

Айрис подпрыгивает от испуга.

— Эй, ты! — Он поднимается и стучит изнутри по стеклу. — Тебя выгнали. Убирайся.

Айрис оборачивается и видит женщину с осветленными волосами в грязной кожаной куртке-бомбере. Женщина пытается проскользнуть мимо стойки регистрации, засунув руки в карманы.

— Ты знаешь правила! — кричит мужчина. — Никаких наркотиков. На двери написано. Убирайся!

Женщина таращится на мужчину за стойкой целую минуту, а потом взрывается, как петарда: кричит, размахивает руками, ругается, как сапожник. Мужчина и бровью не ведет. Садится на стул и разворачивает газету. Женщина в поисках ответа, пытаясь излить хоть на кого-нибудь гнев, обращается к девочке с ручкой:

— А ты над чем смеешься, черт тебя возьми?

Девочка смахивает с лица длинную челку и оглядывает женщину с головы до ног.

— Ни над чем, — певуче отвечает она.

Женщина шагает к ней:

— Я тебя спрашиваю, какого дьявола ты хохочешь?

Девочка упрямо выпячивает подбородок:

— Я ответила: никакого. Или ты не только под кайфом, но и глухая?

Айрис оглядывается на Эсме. Пожилая женщина отвернулась к стене и зажала уши руками. Перешагнув через рюкзак девочки, Айрис направляется к Эсме, берет ее за руку, подхватывает сумку и выводит на улицу.

Снаружи, стоя на тротуаре, Айрис раздумывает, что она натворила и что теперь делать. Эсме выдергивает у нее руку.

— Все хорошо, — уверяет ее Айрис. — Все будет хорошо, вам не нужно…

Лицо Эсме принимает странное выражение. Она смотрит на небо, на дома на другой стороне улицы. Черты ее лица заостряются, глаза горят. Она смотрит налево, направо…

— Я знаю, где мы! — восклицает она и вдруг показывает куда-то пальцем: — Там… Грассмаркет.

— Правильно, — кивает Айрис.

— А там — Королевская Миля, — восхищенно продолжает Эсме, — и Принцесс-стрит. А там, — Эсме снова поворачивается, — Трон Артура.

— Верно.

— Я помню, — тихо говорит она без улыбки, теребя пальцами край пальто. — Все по-старому. Но другое.

Айрис и Эсме сидят в машине, припаркованной у тротуара. Эсме застегивает и расстегивает ремень безопасности, каждый раз поднося к лицу металлическую скобку, чтобы понять, как работает механизм.

— Больница, — говорит Айрис по телефону невероятно бесполезной сотруднице «Справочной». — Больница «Колдстоун», кажется. Или «Психиатрическая больница»? Поищите «психиатрическую»… Нет? А просто «Колдстоун»?.. Да. К-О-Л… потом Д… Да, я подожду.

Эсме забросила ремень безопасности и нажимает кнопку аварийного сигнала на панели. Машина наполняется щелканьем. Похоже, Эсме от этих звуков в восторге. Она нажимает на кнопку, выключает сигнал, а спустя мгновение включает снова.

— Неужели? — спрашивает Айрис. — А просто «Больницу» поискать вы можете?.. Нет, мне нужна не любая больница. А именно эта. Да.

«Жарко. И свитер под пальто надевать не стоило», — думает Айрис и накрывает кнопку аварийного сигнала ладонью.

— Пожалуйста, не надо больше, — говорит она Эсме и тут же добавляет, обращаясь к кому-то на линии: — Нет, это я не вам.

Сотрудница «Справочного бюро» наконец отыскала больницу «Колдстоун» и теперь выясняет у Айрис, с каким отделением ее соединить: «Регистратура», «Приемный покой», «Амбулатория» или «Детский сад».

— Давайте «Регистратуру».

Этот кошмар скоро закончится. Она спросит, куда отвезти Эсме, а если другого пансиона в их списке нет, значит, она вернет ее в «Колдстоун». Вот просто.

В трубке щелкает, механический голос перечисляет варианты ответа. Айрис нажимает на кнопку, слушает, снова нажимает — и вдруг сознает, что Эсме открыла дверь и выбирается из машины.

— Стойте! Куда вы?

Айрис распахивает свою дверь и спешит следом, прижимая телефон к уху, а механический голос тем временем вещает о часах работы, с девяти утра до пяти часов пополудни, и о том, что сейчас никого нет, и можно оставить сообщение после сигнала.

Эсме быстро идет по тротуару, запрокинув голову к небу. Останавливается у пешеходного перехода рядом со светофором, из которого доносится писк, а зеленый человечек на другой стороне улицы то появляется, то исчезает, и удивленно таращит глаза.

— Я нахожусь в районе Грассмаркета с пациенткой Юфимией Леннокс, — произносит Айрис, силясь говорить как можно спокойнее и увереннее. — Пансион, в который нас направили, совершенно неприемлем. Юфимии там оставаться нельзя. Наверное, я сама виновата, попросив выписать Юфимию… — продолжает она, догоняя Эсме и хватая ее за полу пальто. — Перезвоните мне, пожалуйста, потому что я везу ее обратно. Прямо сейчас. Спасибо. До свидания.

Айрис нажимает на телефоне кнопку отбоя и поворачивается к Эсме.

— Эсме, — запыхавшись, произносит она, — возвращайся в машину.

Они едут от Грассмаркета на юг, от центра, пробираются сквозь запруженный машинами город. Эсме сидит молча, провожая взглядом проносящиеся мимо строения, церковь, мужчину с собакой, продуктовый магазин, женщину с коляской, кинотеатр и выстроившуюся перед ним очередь.

Когда Айрис заруливает во двор больницы, Эсме поворачивается к ней.

— Но это… — Она умолкает. — Это же «Колдстоун».

Айрис с трудом переводит дыхание.

— Да, знаю… Вам нельзя там оставаться, понимаете, поэтому мы…

— Я думала, что больше сюда не вернусь, — говорит Эсме. — Ты сказала, что я сюда не вернусь.

Айрис останавливает машину и дергает ручной тормоз. Очень хочется обессиленно прижаться лбом к рулю, но она сдерживается. А ведь кожаное колесо, наверное, прохладное и гладкое…

— Да, я так сказала. И вы не вернетесь. Хотя обстоятельства…

— Ты сказала. — Эсме закрывает глаза, крепко сжимает веки и опускает голову. — Ты обещала, — едва слышно шепчет она.

Руки пожилой женщины собирают в пригоршни материал платья на коленях.

Она не выйдет. Просто не выйдет из машины. Так и будет здесь сидеть, и пусть ее тащат, как в тот раз. Она делает вдох, выдох, прислушивается к шелесту дыхания. Но девушка обходит машину спереди, открывает дверь, достает сумку и кладет руку на локоть Эсме, касаясь очень легко, деликатно.

Эсме выпускает скомканную юбку и задумчиво смотрит на измятую ткань, которая не расправляется, а так и торчит комками, хотя пальцы уже разжались. Айрис все еще касается ее локтя, ласково, мягко, и, несмотря ни на что, Эсме знает — эта девушка, появившаяся из ниоткуда и спустя столько лет, сделала все, что в ее силах. Эсме все понимает и даже раздумывает, как объяснить это девушке. Наверное, никак.

Тогда она ставит ноги на землю, и под подошвами обуви хрустит гравий, а Эсме хочется плакать. Странно. Она толкает дверь и закрывает ее — от щелчка слезы вдруг отступают. Она больше не думает, ни о чем не думает, не думает, пока они идут по ступенькам вверх и по вестибюлю, по мраморному полу с черными и белыми, белыми и черными плитами. Просто удивительно, что пол не изменился, и вот фонтанчик с питьевой водой, прямо в стене, она и забыла, какой он, но как же она могла забыть, ведь помнит, как ее отец наклонился, чтобы…

Девушка разговаривает с ночным дежурным, и он отвечает ей: «Нет». Губы сложены буквой «О», голова раскачивается вперед-назад. Он говорит нет. Говорит, что это не в его власти. А девушка размахивает руками — напряженная, плечи сгорбились, брови нахмурены. И Эсме чувствует, что может произойти. Она закрывает рот, перестает глотать, складывает руки одну над другой и делает то, что умеет лучше всего. Свой коронный трюк. Исчезновение. Дамы и господа, смотрите и восхищайтесь! Самое главное — стоять совершенно неподвижно. Даже мимолетное дыхание вас выдаст, потому дышите редко, лишь бы не умереть. И все. Потом представьте, что вы длинная и тонкая. Это сложнее. Представьте — вытянутая, тончайшая, почти прозрачная. Сосредоточьтесь. По-настоящему сосредоточьтесь. Пусть ваша сущность, то, что держит вас на земле в трехмерной форме, воспарит, дамы и господа, до тех самых пор, пока не…

Они уходят. Девушка поворачивает обратно. Айрис. Внучка. Она подхватывает сумку и резко говорит что-то ночному дежурному. Что-то грубое. Что-то окончательное. Эсме хочется похвалить девушку, потому что дежурный ей никогда не нравился. Он слишком рано выключал свет в общей комнате и рассылал всех спать; она сказала бы ему что-нибудь грубое и сама, но пока не будет. На всякий случай. Кто знает.

Сейчас, когда они идут по засыпанному гравием двору к машине, Эсме внимательно слушает. Идет медленно. Хочет ощутить каждый камешек, каждую грань острых камней под подошвами. Хочет почувствовать и запомнить этот прощальный путь.

…конечно, мы больше никогда об этом не говорили. О сыне, о мальчике, который умер. Трагедия, да. Нам велели не вспоминать. А Эсме говорила о нем, спрашивала, помним ли мы, как Хьюго делал то и это. Однажды, когда она вдруг начала вспоминать, как он научился ползать, бабушка стукнула ладонью по столу и крикнула: «Хватит!» Отец увел тогда Эсме в кабинет. Не знаю, что он ей сказал, но, когда она вышла, лицо у нее было очень белое, губы дрожали, а руки были крепко сжаты. И больше никогда ни слова не сказала о нем, даже мне, потому что я попросила ее со мной о нем не говорить. Такая у нее была привычка, вспоминать Хьюго, когда мы с ней укладывались спать. Она восприняла его смерть, как и все остальное в жизни, — очень тяжело. А ведь, сказать по правде, сочувствия заслуживала наша мама. Я не понимаю, совершенно не понимаю, как мама все это вынесла, особенно после тех, других…

…и я взяла его. Да. И никто никогда не догадался, так я думаю…

…на Эсме стало временами «находить». «На Эсме «нашло», — говорила мама, — не обращай внимания». Случалось такое везде: и за пианино, и за столом, когда все пили чай, и у окна — она очень любила сидеть у окна. Вдруг превращалась в механическую игрушку, у которой завод кончился. Сидела совершенно неподвижно. Едва дышала. Смотрела куда-то в пространство, и хоть я говорю «смотрела», взгляд ее был устремлен в никуда. Вряд ли она что-то видела. С ней заговаривали, звали по имени — она не слышала. Неприятное ощущение, когда она такая рядом… «Противоестественно, — говорила бабушка, — как одержимая». И я, наверное, понемногу с ней соглашалась. Она была старше, опытнее. «Китти, ради всего святого, — говорила мама, — разбуди ее, пожалуйста». Приходилось ее толкать, иногда трясти, даже сильно, чтобы привести в чувство. Мама просила меня выяснить, отчего с ней такое бывает, и я спросила, но, конечно, рассказать потом не могла, потому что…

…и Эсме настаивала, что жакет не ее. Я встретила ее у остановки трамвая, да, так и было, потому что она сказала, что утром, за завтраком, плохо себя чувствовала, голова болела или что-то еще, не знаю. Очень бледная, волосы распущены — и куда только делись все заколки и шпильки из прически? Вряд ли ей нравилось в школе. Она сказала, что это не ее. Я вывернула воротник и сказала: «Смотри, здесь твое имя, это твой…»

…потому что она ответила: «Я думаю о нем». Я сначала не догадалась, о ком, и переспросила. А она посмотрела на меня, как на чужую. «О Хьюго», — ответила, словно это было совершенно очевидно, словно я должна была все понять и так. Она сказала, что порой возвращается мыслями туда, в библиотеку, когда все уехали, а она осталась с… Пришлось ее прервать. «Не надо, — попросила я. — Молчи». Потому что не могла больше этого слышать. Не могла об этом думать. Даже зажала уши руками. Зачем ворошить тот ужас? Она провела там три дня, одна, с… Неважно. Забудь. А она отвернулась к окну и сказала, что ничего не может поделать. И я ничего не ответила. А что было говорить?..

…и Роберт просто пожал плечами. У него на закорках сидела Айрис; малышка смеялась и тянулась к люстре. Я, конечно, думала и о люстре, которую совсем недавно почистили, а это такая морока: разбирать пол в комнате этажом выше, опускать люстру к полу… Все эти лестницы, щетки, парни в комбинезонах болтаются по дому. Но он сказал, чтобы я не волновалась, малышка не стеклянная. А я ответила, глядя на нее, ведь она такая прелесть, и всегда была, и всегда любила приходить ко мне в гости, бежала по дорожке и кричала: «Бабуля, бабуля!» И я сказала, что она, конечно, не стеклянная, кому бы такое в голову пришло…

…и она взяла со стола бокал и швырнула его об пол. Я сидела тихо-тихо. Она топнула, как Румпельштильцхен, и крикнула: «Я не пойду, нет, не заставишь, я его ненавижу, я его презираю». Я не смела и взглянуть на осколки, блестевшие на ковре. Мама никогда не теряла самообладания. Она повернулась к горничной, которая стояла у стены, и попросила: «Подайте, пожалуйста, мисс Эсме другой бокал». А потом обернулась к отцу и…

Айрис ставит сумку Эсме возле кровати в комнатке без окон. Она до сих пор не может поверить, что так поступила. На виски давит, наверное, надвигается мигрень; хочется уйти в гостиную и растянуться на полу.

— Здесь вам будет удобно, — говорит она, скорее убеждая саму себя. — Тесновато, конечно, но всего на несколько дней. В понедельник мы вам что-нибудь подыщем. Я позвоню социальному работнику и…

Она умолкает, потому что Эсме вдруг произносит:

— …комната горничной.

Айрис раздраженно хмурится:

— Ну да, другой нет.

Квартира небольшая, но ей нравится, и хочется напомнить пожилой женщине, что выбор у нее невелик: или комнатушка без окон, или адский пансион.

— Она была зеленая.

Айрис отодвигает стул к стене, расправляет одеяло на кровати.

— Что было зеленым?

— Комната.

Айрис выпускает из рук одеяло и смотрит на Эсме. Пожилая женщина поглаживает ручку двери.

— Вы жили здесь? — ошеломленно спрашивает Айрис. — В этом доме?

— Да, — кивает Эсме, касаясь стены. — Жила.

— Я… я не знала. — Айрис захлестывает необъяснимое раздражение. — Почему вы ничего не сказали?

— Когда?

— Когда… — О чем она? Как же ее понять? — Когда мы приехали!

— Меня никто не спрашивал.

Айрис глубоко вздыхает. В ее квартире всеми забытая женщина весьма преклонного возраста. Как так вышло? И что с ней делать? Как убить время до понедельника, когда «Колдстоун» или социальные службы ответят на ее вопросы? А вдруг случится непоправимое?

— Здесь был чердак, — говорит Эсме.

— Да. Верно.

Айрис с отвращением прислушивается к своему голосу — ее ответ звучит так снисходительно, покровительственно, мол, да, был когда-то чердак в доме, где выросла эта женщина и откуда ее насильно увезли. Айрис судорожно прокручивает в памяти разговоры с бабушкой, ее воспоминания о том времени. Почему она никогда, ни разу не упомянула о родной сестре?

— Вы жили здесь, когда вернулись из Индии?

— Мы не возвращались. Мы с Китти родились там, далеко.

— Понятно.

— А наши родители — да, вернулись.

Эсме обводит взглядом комнату, поглаживает дверь.

— Китти переделала дом в квартиры, — объясняет Айрис. Надо ведь рассказать этой женщине, что произошло. — Кроме моей — еще две, побольше. Даже не помню когда. Сама она долгие годы жила на первом этаже. Все продали, чтобы оплатить ей уход в доме престарелых. Только эта квартира и осталась, бабушка подарила ее мне. В детстве меня часто к ней привозили, и дом тогда целиком принадлежал бабушке. Огромный дом. И большой сад. Очень красивый.

Чем дальше, тем бессвязнее получается, и Айрис умолкает.

— Да, красивый. Моя мать любила цветы.

Айрис дергает себя за прядь волос надо лбом. Как в такое поверишь? Перед ней новообретенная родственница. Которая знает ее дом лучше самой Айрис.

— В какой комнате вы жили?

Эсме разворачивается и показывает взмахом руки:

— Этажом ниже. В той, что выходит на улицу. Мы жили в ней вместе с Китти.

Айрис звонит брату:

— Алекс, это я. — Она переносит телефон на кухню и пинком закрывает дверь. — Послушай, она здесь.

— Кто и где? — спрашивает он громко, будто стоит рядом. — И почему ты шепчешь?

— Эсме Леннокс.

— Кто?

Айрис раздраженно выдыхает:

— Ты вообще меня слышишь? Эсме…

— Та чокнутая? — прерывает ее Алекс.

— Да. Она здесь. В моей квартире.

— С чего бы?

— Потому что… — Хороший вопрос. Найти бы на него ответ. — Потому что я не могла бросить ее в притоне для наркоманов.

— Где?

— В пансионе.

— В каком пансионе?

— Неважно. Послушай… — Айрис прижимает пальцы ко лбу и несколько раз обходит кухонный стол. — Что мне делать?

Молчание. В офисе у Алекса звенят телефоны, кто-то кричит, требует отправить письмо.

— Айрис, я все же не понимаю, — отвечает Алекс. — Что она делает в твоей квартире?

— А куда ее деть?! Ей идти некуда. Что было делать?

— Глупости. Ты не обязана с ней цацкаться. Позвони в социальные службы или кто этим занимается.

— Алекс, я…

— Она что, опасна?

Айрис готова ответить «нет», хотя… Как забыть слова, подсмотренные в папке врача? Биполярна. Электроконвульсивна. Айрис оглядывается: на стене кухонные ножи, рядом плита с газовыми горелками, спички на столешнице.

— Я… думаю, нет, не опасна.

— Думаешь? Ты что, не уточнила?

— Вообще-то нет. Я… как-то в голову не пришло.

— Господи Иисусе, Айрис! Ты притащила домой сумасшедшую и ничего о ней не знаешь?

Айрис вздыхает:

— Она не сумасшедшая.

— Сколько она провела в том заведении?

— Не знаю… Вроде лет шестьдесят.

— Айрис, людей не запирают в дурдом на шестьдесят лет просто так!

Слышно, как кто-то в офисе зовет Алекса.

— Вот что, — говорит он. — Мне надо бежать. Я тебе перезвоню, договорились?

— Договорились.

Она вешает трубку и упирается ладонями в столешницу. За дверью потрескивает деревянный пол, слышатся легкие шаги, покашливание. Айрис оглядывается на ряд ножей.

Иногда она думает, как оправдать свои чувства к Алексу, если придется, конечно. Ну, вместе выросли. Не родные по крови. Она до сих пор носит в сумочке камешек, который он подарил ей больше двадцати лет назад. И он об этом не знает.

Когда они встретились, ему было шесть лет, а ей — пять. Однажды он просто вошел в ее жизнь и больше не уходил. И она помнит тот день, когда впервые услышала его имя. Она купалась в ванной. Вместе с мамой. Они весело болтали об одноклассницах Айрис, а потом мама вдруг спросила: «Помнишь Джорджа?» Они гуляли с ним втроем на прошлой неделе, и он научил Айрис запускать змея. Да, Айрис помнила Джорджа и так и ответила матери. А мама сказала, что Джордж скоро к ним переедет, и она надеется, что они с Айрис поладят. Мама стала поливать ее водой из кувшина и сказала:

— Зови его дядя Джордж.

Айрис смотрела на ручейки воды, стекавшие по ее рукам, и крепко, до боли сжимала мягкую мочалку, превратив ее в маленький твердый шарик в ладонях.

— Он мне не дядя, — ответила она и уронила мочалку в горячую воду.

— Ты права.

Мама присела на корточки и потянулась за полотенцем. У Айрис всегда было красное полотенце, а у мамы — лиловое. Интересно, какого цвета полотенце выберет Джордж?

— У Джорджа есть сын. Александр. Вы с ним почти ровесники. Он тоже переедет к нам. Поможешь мне подготовить для него комнату? Пусть он почувствует себя как дома.

Когда Джордж с сыном приехали, Айрис следила за каждым их шагом из-под кухонного стола. Она стянула скатерть пониже и уселась, скрестив ноги. В складках юбки она припрятала имбирное печенье и приготовилась ждать, на случай если Джордж приедет поздно.

Выходить она не собиралась. Она так и сказала матери, и та ответила:

— Конечно, дорогая.

И спокойно продолжила чистить морковь.

Когда в дверь позвонили, Айрис запихнула в рот сразу два имбирных печенья. По одному за щеку. Осталось всего одно печенье — на всякий случай. Мать открыла дверь, весело поздоровалась, сказала, что очень рада снова видеть Александра и еще: «Входите поскорее!»

Айрис легла на живот. Так из-под скатерти открывался прекрасный вид на кухонный пол, диван и дверь в коридор. И у той самой двери стоял мужчина: светлые волнистые волосы, на плечах зеленый пиджак с кожаными заплатами на локтях, в руках букет цветов — нерине, паучьи лилии. Айрис много всего знала о цветах.

Ей рассказывал о них отец. Она думала о лилиях, о прогулках с отцом в саду, когда вдруг появился мальчик. Она его сразу узнала. Его лицо она видела. И не раз. Стены итальянской церкви, куда прошлым летом водила ее мама, были расписаны ликами ангелов. Куда ни взгляни, повсюду были ангелы. С крыльями, лютнями, прикрытые невесомой тканью. У Александра были точно такие же синие глаза, золотистые кудри, тонкие пальцы. В одной из таких церквей мама рассказала ей об отце. «Айрис, — сказала она, — твой папа умер. Он тебя очень любил. Просто так вышло».

Они сидели на черной скамье в самом последнем ряду в церкви с очень странными окнами — не стеклянными, а из тончайших каменных пластинок. Мама сказала, что пластинки выточили так тонко, чтобы сквозь них проникал свет. «Алебастровые», вот как она их назвала. Это слово встретилось им в книге, которую мать достала из сумочки. Потом мама крепко взяла Айрис за руку, и она посмотрела на окна, на солнечный свет, окрашивавший камень в янтарь, и на ангелов на стенах, с раскрытыми крыльями и устремленными к небу лицами. «Они смотрят в рай», — сказала мама.

Айрис лежала на полу, с трудом глотая липкое имбирное печенье и не сводя глаз с мальчика, похожего на ангела. Тот уселся на диван, как обычный смертный. Мама с Джорджем скрылись в коридоре, и Айрис слышала, как они ходили туда-сюда, носили сумки и коробки и смеялись.

Айрис сдвинула скатерть чуть выше, чтобы рассмотреть мальчика. Он сидел неподвижно, скрестив ноги и обхватив рюкзачок на коленях. Айрис попыталась вспомнить, что говорила о нем мама. Стеснительный. Его мать ушла. Он ее очень давно не видел и скорее всего скучает. Недавно переболел ветрянкой.

Он разглядывал картинку, которую нарисовала Айрис, а мама прикрепила к стене. Потом вдруг отвернулся. Посмотрел в окно и опять отвернулся.

Повинуясь порыву, Айрис стремительно выкатилась из-под стола. Ангел на диване застыл в испуге, его глаза наполнились слезами. Айрис нахмурилась. Она постояла на одной ноге, потом на другой, и медленно пошла к мальчику. Он моргал и смахивал слезы, и Айрис задумалась: что же ему сказать? О чем разговаривают с ангелами?

Она прожевала последнее имбирное печенье и засунула в рот большой палец. Потом рассмотрела рюкзак мальчика, сандалии, шорты и золотистые кудри. Вынула палец изо рта и спросила:

— Показать тебе головастиков?

Когда Айрис исполнилось одиннадцать, а Алексу двенадцать, мама и Джордж расстались. Он встретил другую. Ушел и забрал с собой Алекса. Сейди, мама Айрис, плакала в спальне, думая, что дочь не слышит. Однажды Айрис отнесла матери чашку чая — а как еще ее утешить? — и Сейди подскочила на кровати, торопливо вытирая слезы и бормоча что-то о замучившей ее аллергии на пыльцу. Айрис не стала напоминать матери, что на дворе январь, никакой пыльцы нет и в помине.

Айрис не плакала, просто стояла иногда в комнате Алекса, закрыв глаза и сжав кулаки. Там витал его запах. И если не открывать глаза, можно притвориться, что ничего не произошло, и он по-прежнему с ними.

Алекс вернулся недели через две. Сказал, что эта новая просто «адская стерва», и Сейди не упрекнула его за ругательство. Он спросил, можно ли ему остаться, и Айрис захлопала в ладоши и завопила: «Да!» Однако Сейди ответила не сразу. Ей надо было спросить Джорджа. Но они с Джорджем не разговаривали. Вот такие сложности.

Алекс сам позвонил отцу, и они долго спорили. Втиснувшись в кресло рядом с Алексом, Айрис слушала, как он кричит на отца. Алекс остался. Через неделю приехал Джордж и забрал его. Алекс вернулся. Джордж приехал снова, на этот раз на машине, и забрал сына. Алекс вернулся. Джордж отправил Алекса в школу-интернат где-то на севере. Алекс сбежал оттуда и на попутках добрался к ним. Его снова отвезли в школу. Он опять сбежал. Сейди разрешила ему остаться, но попросила позвонить отцу. Он не стал. Айрис проснулась среди ночи и увидела Алекса возле своей кровати. Он стоял одетый, с рюкзаком за спиной. Сказал, что едет во Францию, к матери, и будет жить у нее. Спросил Айрис, не хочет ли она отправиться с ним.

Полиция задержала их у Ньюкасла и привезли в Эдинбург на полицейской машине — Айрис всю дорогу радовалась такому приключению. Алекс сказал, что в дом к отцу он не пойдет, пусть тащат силой, а полицейский ответил, что ему неприятностей хватило. Тогда Алекс опустил голову на плечо Айрис и уснул.

Сейди и Джордж провели официальную встречу в кафе городского музея изящных искусств. На повестке дня только один вопрос: что делать с Алексом? Все вели себя вежливо до умопомрачения. Мачеха-стерва молча таращилась на Сейди. Сейди вымыла голову и надела синее платье с красной отделкой. Джордж с трудом отводил глаза от низкого выреза с алым кантом. Айрис с Алексом устроились напротив. Посреди разговора Алекс выругался и заявил, что отправляется посмотреть на пластинки в магазине на Кокберн-стрит. Айрис сказала, что надо досидеть до конца. «Иначе все подумают, что ты опять сбежал», — добавила она.

Решено, что Алекса переведут в школу-интернат в Эдинбурге с условием, что он будет успешно учиться и не сбежит. А каникулы ему разрешат проводить с Айрис и Сейди. Однако раз в неделю он должен ужинать с отцом и мачехой и вести себя — Джордж пригвоздил сына стальным взглядом — вежливо и как подобает. Алекс шепотом произносит: «Да пошел ты…» — и Айрис кусает себя за щеки, чтобы не расхохотаться. Вроде бы больше никто этого пожелания не расслышал.

С тех пор все рождественские, летние и пасхальные каникулы Алекс проводит с ними, в их квартире, в комнате без окон. Когда Алексу исполняется шестнадцать, а Айрис пятнадцать, Сейди заявляет, что они уже достаточно взрослые, чтобы пожить самостоятельно, и уезжает в Грецию заниматься йогой. Они машут ей вслед и, когда такси сворачивает за угол, ликующе хохочут.

Все произошло очень быстро. Как только Сейди уехала, они заперли двери, закрыли ставни, включили музыку, разморозили пачки готовой еды, разложили диван в гостиной, притащили на него подушки и одеяла и включили какой-то старый фильм.

— Давай так и лежать тут, — предложил Алекс, — всю неделю.

— Давай.

Айрис поглубже зарылась в подушки, задев ноги Алекса под одеялом. Он был в пижамных штанах. Айрис — в майке того же цвета.

Люди на экране бегут в гору среди невероятно и неприятно зеленых деревьев, когда Алекс берет руку Айрис. Поднимает. И медленно, очень медленно опускает ее себе на грудь. Прямо над сердцем. Оно стучит и подпрыгивает, как будто хочет вырваться на волю. Айрис не сводит глаз с экрана. Люди добрались до вершины и взволнованно указывают на озеро.

— Это мое сердце, — говорит Алекс, глядя на экран и крепко прижимая руку Айрис к своей груди. Голос его звучит спокойно, беззаботно. — Но на самом деле оно — твое.

Они еще несколько минут наблюдают, как люди на экране ровными рядами шагают по лугу, а потом Алекс движется к ней сквозь мерцающую тьму, и она смотрит на него, чувствует его замешательство и не видит для них иного пути, а потому прижимает его к себе все крепче.

За стеной Эсме медленно ходит от двери к книжным полкам и обратно. Она касается дверной ручки — круглая, латунная, с небольшими вмятинами и чуть меньше, чем была. Или, быть может, дверные ручки на нижних этажах всегда были больше? Неважно. Просто касаться знакомой латуни с цветочным рисунком приятно. Она пересчитывает лепестки: цветок из металла — что за невероятное противоречие, оксюморон — и все же их девять. Хорошее число. Три раза по три.

Она вспоминает имена горничных, некогда живших в этой комнате, под самой крышей. Столько лет не вспоминала. Честно говоря, никогда о них не вспоминала. Как ни странно, в памяти всплывают имена: Мейси, Джин… Или, быть может, в другом порядке? Марта. Имена возникают одно за другим.

Она как будто настраивается на верную волну. Дженет. Если стоишь в правильном месте, можно поймать сигнал.

Эсме отходит от двери и останавливается в углу, рядом с торшером. Поворачивает голову сначала в одну сторону, потом в другую. Интересно, на какую еще волну можно здесь настроиться?

Проснувшись, Айрис долго не мигая смотрит на тяжелую штору, скрывающую окно в спальне. Она кутается в одеяло, наматывает прядь волос на палец. И думает: почему так тоскливо сжимается сердце? В комнате все как обычно. Одежда разбросана по полу и стульям, книги сложены ровными стопками на полках, часы поблескивают на стене. Айрис хмурится. На комоде рядом с косметикой и украшениями лежат кухонные ножи.

Айрис вскакивает и прижимает одеяло к груди. Забыла! Сну такое под силу — стереть из памяти самое важное.

Надо прислушаться. Тихо. Шипят трубы, в квартире этажом ниже бормочет телевизор, по улице проезжают автомобили. Потом доносится странный скрежет, где-то рядом с ухом. Стихает и появляется снова.

Она опускает на пол одну ногу, потом другую. Натягивает халат и на цыпочках идет к комнате без окон. Звук доносится громче. Айрис поднимает руку и, поколебавшись, стучит в дверь. Скрежет обрывается. Айрис стучит снова, на этот раз громче. Тишина. Шаги. И снова тишина.

— Эсме, вы там? — зовет Айрис.

— Да.

Ответ приходит очень быстро и звучит очень ясно — Эсме стоит у самой двери.

— Можно мне войти? — неуверенно спрашивает Айрис.

Слышится звук торопливых шаркающих шагов.

— Да.

Айрис ждет, когда Эсме откроет дверь, но тщетно. Тогда она сама медленно поворачивает дверную ручку.

— Доброе утро, — произносит Айрис, надеясь, что голос у нее радостнее, чем одолевающие ее мысли.

Неизвестно, что ждет ее за дверью.

Эсме стоит посреди комнаты. Она одета, волосы аккуратно зачесаны на косой пробор. Почему-то на ней пальто, застегнутое на все пуговицы. Рядом кресло, которое она, по-видимому, тащила волоком по полу. На лице Эсме, к изумлению Айрис, застыло выражение бесконечного ужаса. Пожилая женщина будто ждет, что ее сейчас ударят. Айрис растерянно моргает, не зная, что сказать, и перебирая пальцами пояс халата.

— Как спалось? — наконец выдавливает она.

— Хорошо, спасибо, — отвечает Эсме.

На ее лице сменяют друг друга выражения страха и неуверенности. Одной рукой она теребит пуговицу на пальто. «Интересно, она знает, где находится? — думает Айрис. — Помнит меня?»

— Вы… вы уехали из «Колдстоуна», — поясняет Айрис. — Вы у меня. В квартире. На Лаудер-роуд.

Эсме хмурится:

— Я знаю. На чердаке. В комнате для прислуги.

— Да, — облегченно вздыхает Айрис. — Верно. Мы подыщем вам жилье получше, но… сегодня суббота, поэтому до понедельника…

Забыв, что хотела сказать, она умолкает. На прикроватном столике выстроились в ряд фарфоровые слоны, которые обычно стоят в гостиной. Получается, Эсме разгуливала ночью по дому и переставляла вещи?

— А в понедельник… — подсказывает Эсме.

— Я кое-кому позвоню, — в смятении заканчивает речь Айрис.

Она оглядывает комнату, пытаясь понять, что еще изменилось, но видит только щетку для волос, носовой платок, три заколки для волос, зубную щетку и черепаховый гребень. Все разложено очень аккуратно, даже горделиво. Наверное, это и есть богатство Эсме.

Айрис отводит взгляд:

— Я приготовлю завтрак.

На кухне Айрис ставит чайник, достает из холодильника масло и включает тостер — то есть делает все как обычно, как будто ничего не случилось. Просто на выходные у нее остановилась сумасшедшая старуха. Эсме, всеми забытая тетушка, сестра бабушки, сидит за кухонным столом и гладит собаку.

— Ты живешь одна? — спрашивает Эсме.

И все же… Как она дала втянуть себя во все это?

— Да, — отвечает Айрис.

— Совсем одна?

Айрис садится за стол и подает Эсме тарелку с тостами.

— Ну, с собакой. Но вообще-то одна. Да.

Эсме быстро берет тост, придвигает тарелку, кладет на колени салфетку. Она оглядывает стол — джем, масло, чашки с чаем, словно видит все это впервые в жизни. Берет нож и разглядывает рукоятку.

— Я помню этот набор, — говорит она. — Его прислали из «Дженнерс» в коробке с лиловой подкладкой.

— Неужели?

Старый столовый нож с давно выцветшей костяной рукояткой. Айрис не помнит, откуда он взялся.

— Ты работаешь? — спрашивает Эсме, намазывая тост маслом.

Каждое ее движение исполнено непривычной грации. «Неужели она действительно сумасшедшая? — думает Айрис. — А как определить — насколько?»

— Да, конечно. У меня свое дело.

Эсме отрывается от изучения этикетки на баночке с джемом.

— Великолепно! — выдыхает она.

Айрис удивленно смеется:

— Великолепно?.. Мне так не кажется.

— Не кажется?

— Ну… временами. Я работала переводчицей в крупной компании в Глазго, но мне быстро надоело. Путешествовала, посмотрела мир, подрабатывала официанткой. И в конце концов открыла магазинчик.

Эсме режет тост на маленькие ровные треугольники.

— Ты не замужем?

Айрис качает головой.

— Нет, — отвечает она с набитым ртом.

— И никогда не была?

— Нет.

— И люди тебя не осуждают?

— Какие люди?

— Родственники.

Айрис задумывается.

— Честно говоря, я не знаю, какого мнения об этом моя мать. Я ее не спрашивала.

— У тебя есть любовники?

Айрис кашляет и тянется к чашке с чаем.

— Наверное, это не очень приличный вопрос? — сконфуженно отводит глаза Эсме.

— Как сказать… Ничего, спрашивайте, но другим может не понравиться. — Айрис отхлебывает чай. — У меня — да… были… есть… да.

— И ты их любишь? Своих любовников?

— Мм.

Айрис хмурится и бросает на пол корку от тоста. Собака кидается на угощение, шурша когтями по линолеуму.

— Не знаю. — Айрис наливает себе еще чаю и напряженно размышляет. — Правда, не знаю. Одних любила, других — нет.

Она смотрит на Эсме и пытается представить себе пожилую женщину молодой, своей ровесницей. Наверное, она была красивой — у нее до сих пор высокие скулы и притягательные глаза, — но к тому времени она уже провела половину жизни в сумасшедшем доме.

— Сейчас у меня есть один… — вдруг слышит Айрис собственный голос.

Невероятно! Никому, кроме Алекса, она не рассказывала о Люке, потому что вообще предпочитает держать это при себе.

— …но это… очень сложно.

— Ох, — вздыхает Эсме.

Айрис отворачивается, чтобы не видеть ее тяжелого, пронзительного взгляда, встает, стряхивает с халата крошки и ставит грязные тарелки на подставку для сушки. Часы на плите показывают всего девять утра. Значит, надо как-то заполнить двенадцать или даже тринадцать часов до того, как Эсме отправится спать. Впереди целых два выходных дня! Что же ей делать?!

— Не знаю, что вам хотелось бы сегодня сделать, — говорит Айрис, оборачиваясь к Эсме. — Может, что-нибудь посмотреть или…

Эсме снова вертит в руках нож с костяной ручкой. Айрис терпеливо ждет ответа. Но Эсме, конечно, молчит.

— Мы можем… — лихорадочно перебирает мысли Айрис, — …куда-нибудь поехать! Хотите? Прокатимся по городу. Или… погуляем. Может, вы хотите увидеть места, где… — Тут уверенность ее покидает, но возникает интересная мысль: — Можно съездить в гости к вашей сестре. У них часы посещений…

— Море… — говорит Эсме, откладывая нож. — Я хочу съездить к морю.

Эсме бежит по воде, прерывисто дыша и встречая волны грудью, затем оборачивается к берегу. Вот изгиб береговой линии Канти-Бей, желтовато-коричневый песок пляжа, родители на коврике, бабушка в шезлонге, как всегда, сидит очень прямо, и Китти смотрит вдаль, прикрыв глаза рукой от солнца. Отец машет ей, призывая вернуться к берегу, но она делает вид, что не замечает.

Накатывает волна, постепенно набирая силу, вбирая в себя все больше воды, и движется прямо на нее, безмолвная, бесстрастная мощь океана. Эсме внутренне сжимается и чувствует, как волна подхватывает ее, подбрасывает к небу и катит дальше, нежно опустив на песок. У берега волна разбивается и белой пеной выплескивается на песок. Китти машет кому-то рукой, из ее купальной шапочки выбились непослушные пряди.

Они сняли на лето дом в Норт-Берике. Бабушка сказала, что так принято. И добавила, что под ее присмотром Эсме и Китти будут «вращаться в хороших кругах». Их учат играть в гольф — Эсме ненавидит это занятие больше всего на свете. Водят на танцы в «Павильон», куда Эсме всегда приходит с книгой. И каждый вечер по приказу бабушки они надевают лучшие платья и прогуливаются вдоль моря, здороваясь со встречными, особенно вежливо улыбаясь неженатым мужчинам. Эсме в этих безумных прогулках не участвует. Она не желает выставлять себя напоказ, как лошадь на ярмарке.

Как ни странно, Китти прогулки обожает. Она часами наряжается, расчесывает локоны, втирает в лицо крем, украшает перчатки лентами. «Зачем тебе это?» — спросила Эсме, когда Китти сидела перед зеркалом, пощипывая щеки. А Китти просто встала и молча вышла из комнаты. Бабушка твердит, что Эсме никогда не найдет мужа, если не переменит привычек. Вчера, когда она еще раз заявила это за завтраком, Эсме ответила: «Вот и хорошо!» — и ее отослали доедать завтрак на кухню.

Набегает новая волна, за ней еще одна. Бабушка достала вязанье, отец читает газету, а Китти с кем-то разговаривает. С двумя молодыми людьми и их матерью, судя по всему. Эсме хмурится. Что происходит с сестрой? Юноши пухлые, с большими руками, расспросы Китти их явно пугают. О чем только Китти с ними разговаривает? Эсме собирается позвать сестру поплавать вместе, но ее что-то отвлекает. Вода в глубине становится холоднее, сильнее охватывает ее ноги, тянет куда-то. Эсме затягивает вглубь, вода рядом с ней стремится не к берегу, а в море. Эсме пытается плыть, гребет к берегу, но к ее ногам будто привязали чугунные гири. Море глухо рокочет, как перед штормом. Она оборачивается.

Перед ней вздымается зеленая стена воды. Вершина изгибается, кренится, готовясь упасть. Эсме хочет закричать, однако сверху на нее обрушивается невероятная тяжесть, тянет вниз, все глубже, все дальше. Перед глазами зеленоватый туман, рот и грудь залиты горькой водой. Она бросается туда и сюда, не понимая, где верх, где низ, куда стремиться. Что-то бьет ее по голове, твердое и колючее, зубы клацают, и она понимает — вот оно, дно, ее перевернуло вниз головой, как святую Екатерину на колесе. Потом она снова теряется в пространстве, ее вертит, тянет, тащит сильной волной. Песок и галька царапают ей живот. Она отталкивается руками и — о, чудо! — выныривает на поверхность.

Яркий свет режет глаза. Горестно вскрикивают чайки, а мать обсуждает с кем-то стейк из свиного окорока. Стоя на четвереньках на мелководье, Эсме судорожно хватает ртом воздух. Ее купальную шапочку унесло волнами, длинные мокрые волосы липнут к спине. Крошечные волны катятся к берегу. Лоб пронзает острая боль. Эсме касается лба рукой и видит на пальцах капельки крови.

Пошатываясь, она встает, и острые камешки впиваются в ступни. Она едва не падает, поднимает голову и оглядывает пляж. Интересно, они рассердятся? Скажут, что не зря просили ее держаться поближе к берегу?

Ее семья сидит на пледе, все закусывают сэндвичами и ветчиной. Бабушкины спицы мелькают, вытягивая из клубка шерстяную нить. У отца на голове носовой платок. Там, с ними, сидит и она. Вот Китти в полосатом купальнике и купальной шапочке, и вот она. Эсме. Рядом с Китти, в таком же купальнике, берет у матери ножку цыпленка.

Эсме широко распахивает глаза. Картинка дрожит и постепенно распадается. Эсме будто бы тянет туда, на берег, несет волной, однако она понимает, что стоит неподвижно на мелководье. Протерев глаза, она снова смотрит на берег.

У похожей на нее девушки такие же ноги, и она так же скрещивает их, сидя на пледе. У ее купальника на плече такая же затяжка. Эсме чувствует, как колет голую кожу жесткая шерсть покрывала, как царапается песчаный тростник, проникая через одежду. Но как это возможно, если она стоит по колено в воде?

Она оглядывает себя, чтобы убедиться, что она — все еще она, и ее не подменили. Набегает волна, ласково щекоча под коленками. И когда Эсме поднимает голову, видение исчезает.

Но если она стоит в море, то что же она делала на ковре? Или она утонула в той волне? А если все же утонула, то кто та, другая девушка?

Она хочет крикнуть: я здесь!

И в настоящей своей жизни она снова здесь. В Канти-Бей. Небо синеет над головой, песок желтеет под ногами, пляж тянется вдоль моря. Все очень просто. Все явно, несомненно, недвусмысленно.

На море полный штиль. Вокруг едва заметно подпрыгивают маленькие зеленые волны. «Еще минуту, — думает Эсме, — и я повернусь и взгляну на берег». Она колеблется, не зная, что увидит. Вдруг там — ее семья на клетчатом пледе? Или та девушка, Айрис? Или она сама? И если она сама, то какая именно «сама»? Кто знает…

Эсме оборачивается. Ветер подхватывает ее волосы и бросает в лицо. Вот она, девушка, сидит, как Эсме и думала, на песке, скрестив ноги, и смотрит на Эсме с некоторым беспокойством. Впрочем, нет, девушка смотрит не на Эсме, ее взгляд устремлен вдаль, к горизонту. Наверное, думает о своем возлюбленном.

Она просто чудо. Подарок судьбы.

Из всей семьи — Китти, Хьюго, других младенцев и ее родителей — осталась только эта девушка. Единственная. Их семья сосредоточена в ней, в этой темноволосой девушке на песке, которая и не предполагает, что ее руки, глаза, манера поворачивать голову, даже то, как волосы падают на лицо, все унаследовано от матери Эсме. «Мы все, — думает Эсме, — лишь сосуды, по которым путешествуют сущности, давая нам на время черты лица, жесты, привычки, а мы передаем их дальше. Мы лишь анаграммы предыдущих поколений».

Эсме отворачивается к морю, ищет взглядом чаек и вздымающуюся в волнах громаду скалы Басс — вечное, неизменное. Она шаркает ногами по песку, оставляя за собой крошечные долины и горные хребты. Как хочется поплавать! Говорят, разучиться невозможно. Вот бы проверить! Погрузиться в холодные, извечные воды, ощутить подводные течения… Но не хочется пугать девушку. Эсме пугать умеет — уж этому-то жизнь ее научила. Наверное, лучше просто снять туфли.

Айрис наблюдает за Эсме, стоящей у кромки воды, и вздрагивает, когда звонит ее мобильный. На экране высвечивается: ЛЮК.

— Привет.

— Айрис?

— Да. Ты в порядке? Что-то голос у тебя странный.

— Я… Состояние тоже.

— То есть?

Она хмурится.

— Да вот… — Люк вздыхает, и Айрис слышит автомобильные гудки. По-видимому, он вышел на улицу, чтобы позвонить ей. — Слушай, хочу все рассказать Джине. Сегодня.

— Люк! — Айрис в панике сжимается в клубок. — Не надо. Пожалуйста, не говори ей.

— Надо. Я должен все рассказать.

— Люк, не надо. Не сегодня. Обещай, что сегодня не расскажешь!

Он молчит. Айрис с трудом останавливает себя, унимает рвущийся крик: нет, не надо, не сегодня…

— Но я… думал, что ты… — Он говорит напряженно, размеренно. — Разве ты не хочешь, чтобы мы были вместе?

Айрис запускает пальцы в волосы.

— Не то чтобы не хочу… — Если Люк бросит жену, разразится настоящая катастрофа. Этого она точно не хочет. — Просто я… — Что же сказать? — …не хочу, чтобы ты из-за меня разрушал семью.

Айрис скрежещет зубами. Рисует безумные завитки на песке. Слушает тишину в трубке. Пропал даже шелест его дыхания, остался лишь рев автомобилей.

— Люк? Ты меня слышишь?

— Ага.

Он откашливается.

— Знаешь, это не телефонный разговор. Давай все обсудим как полагается, прежде чем ты…

— Я уже давно пытаюсь обсудить все с тобой как полагается.

— Да, конечно. Я…

— Можно мне приехать?

— Хм. Нет.

— Айрис, пожалуйста, — снова вздыхает он, — давай я приеду прямо сейчас, и…

— Я не дома. Я на море с тетушкой, с сестрой моей бабушки.

— С твоей… с той женщиной из «Колдстоуна»? — очень вежливо уточняет он.

— Да.

— Айрис! Что ты вытворяешь?! — рявкает он каким-то незнакомым, властным голосом, и Айрис хочется рассмеяться. На секунду она словно видит его в зале суда. — И что ты делаешь на море? Ты с ней одна?

— Люк, не беспокойся. Все хорошо.

Он делает глубокий вдох, по-видимому, стараясь обуздать нарастающий гнев.

— Почему она с тобой? Я полагал, что ее переселят в дом престарелых.

Айрис не отвечает. Воцаряется тишина, которую прерывает лишь тарахтящий вдали мотоцикл. Она обводит взглядом Канти-Бей. Собака неподалеку обнюхивает водоросли. Эсме наклонилась, рассматривает что-то в песке.

— Ты поступаешь крайне неосмотрительно, — говорит Люк. — Крайне. Айрис, ты меня слышишь? Ты постоянно потакаешь чужим капризам. Так жить нельзя. Ты даже не представляешь, как это глупо. Будь ты дипломированной медсестрой, тогда, возможно, я подчеркиваю, возможно, ты и могла бы…

Айрис моргает. Все происходит одновременно. Слишком много всего. Она сидит на песке в Канти-Бей. Люк говорит ей что-то по телефону. Собака таращится на чайку. Ее престарелая родственница входит в море, полностью одетая.

— Эсме! — кричит Айрис, вскакивая. — Эсме, постойте! — И произносит в трубку: — Мне пора.

Дав отбой, она бросается бегом к воде, крича на бегу:

— Эсме!

Неизвестно, слышит ли ее женщина. Решила поплавать? А если она собирается…

Айрис подбегает к линии прибоя и видит: Эсме осторожно идет босиком по мокрому песку, смотрит, как крошечные волны разбиваются о ее щиколотки. В одной руке она держит туфли, а другой сжимает подол длинной юбки.

— Очень интересно, — обращается женщина к Айрис, — почему именно девятая волна — самая высокая, самая сильная. Никогда не понимала принципа действия. Или нет никакого принципа? Наверное, дело в другом…

Айрис наклоняется вперед, упираясь руками в колени, и пытается отдышаться.

— Что с тобой? Тебе нехорошо? — спрашивает Эсме.

Девушка ведет ее обедать в кафе на дальней оконечности Норт-Берика. Они сидят за столиком на террасе, Айрис разминает кусочек масла в печеной картошке для Эсме. Забавно, она сама решила помочь, никто ее не просил. Чайки наполняют горько-соленый воздух резкими криками.

— В детстве меня привозили сюда в бассейн, — говорит Айрис, подавая Эсме вилку.

И снова Эсме прячет улыбку. А потом замечает взгляд Айрис, устремленный на крестообразные линии на ее руках, берет вилку и поворачивает руки так, чтобы полоски, крошечные белые ротики, не были видны. Она запускает мысленный калейдоскоп: Китти на качелях, еще в Индии, мама на кровати в доме на Лаудер-роуд… потом вспоминает, что надо вести беседу, и вытягивает себя на поверхность:

— Неужели? Я всегда хотела поплавать в бассейне, но так и не удалось. Мама не одобряла общественных купален.

Эсме смотрит на белую полоску бетона, которая окружает бассейн, и переводит взгляд на другие столики. Суббота. Люди обедают. Светит солнце. Неужели бывает такая простая, беззаботная жизнь?

Айрис склоняется к ней через стол и спрашивает:

— Как вам там жилось, в «Колдстоуне»? Что с вами делали?

Она говорит вежливо, мягко. Ей интересно, и Эсме ее не винит. И все же морщится, как от боли. «Колдстоун» и это место, терраса у моря, — два разных мира. Разве можно говорить здесь о лечебнице? Даже думать о ней? Она не представляет себе этих слов. Не сможет ничего объяснить.

Эсме кладет в рот кусочек картофеля и, начав, не может остановиться: запихивает в себя еду кусок за куском, пока щеки не раздуваются, а язык не может двигаться.

— Когда умер папа, мы жили здесь, неподалеку, — произносит Айрис.

Эсме глотает раз, другой, и к ней возвращается дар речи:

— Как он умер?

— По глупой случайности. Его положили в больницу на какую-то несложную операцию и дали лекарство, на которое у него оказалась аллергия. Ему был всего тридцать один год. Совсем молодой.

Вроде бы Эсме такое видела. Были конвульсии, тело дрожало, язык запал, а потом — ужасающая неподвижность… Чтобы прогнать картинку, она сосредотачивается на еде.

— Сочувствую.

Разговор отвлекает, можно подумать о том, как правильно составить из слогов слово.

— К тому времени мои родители уже разошлись, и мы с ним встречались нечасто, но все же мне его не хватает. Он умер за неделю до своего дня рождения.

Айрис наливает в бокалы воду из бутылки, и Эсме с удивлением рассматривает маленькие пузырьки, сотни, тысячи пузырьков, стремящихся к поверхности. Она поднимает бокал и подносит к уху. Пузырьки лопаются с едва слышным треском.

— Когда? — спрашивает Эсме.

— Что — когда?

— Когда у твоего отца был день рождения?

— Двадцать восьмого.

Эсме снова тянется к бокалу с водой — и замирает. Она будто видит эти цифры. Лебединую шею двойки и два полукружия восьмерки. Если переставить местами, получится восемьдесят два. А добавь ноль, и будет двести восемьдесят, восемьсот двадцать, двести восемь и восемьсот два. Числа перемножаются и удваиваются в ее воображении, наполняют ее до краев, бесконечные двойки и восьмерки.

Она встает и подходит к краю террасы, чтобы стряхнуть наваждение, и видит оттуда — внизу, под залитой солнцем террасой возвышаются острые черные камни.

…поняла, что не знаю, когда, в какой день и год, поженились мои родители. Надо было спросить маму. Они никогда не отмечали годовщину, или мы просто об этом не знали. Свадьба, конечно, состоялась в Индии — мама с детства жила в колонии, а отец приехал позже. Наверное, устроили прием в клубе. Пришли все. Все, кто хоть что-то собой представлял. Я видела фотографии. Мама была в изумительном атласном…

…и я взяла ее, вот так просто, но отец сказал, что я никогда не должна упоминать…

…мне купил муж, или кто-то выбрал для него, так или иначе заплатил он и наверняка сам все задумал. Крошечные, идеально ограненные камни собраны в круг. Они так красиво отражали свет! Кольца вечности обычно дарят в день рождения первенца — так сказал мне муж, как раз когда я была ужасно тронута и очень радовалась. Конечно, он все испортил своим официальным тоном. Он всегда делал все по правилам. Список подобных вещей держал на письменной столе. И сверялся, когда дарить бумажные деньги, а когда золотые монеты и так далее, и все равно…

…в фотосалон в Новом городе. Нам пытались сделать одинаковые прически — неблагодарное занятие, ведь у нее волосы завивались, а у меня нет. Мы долго позировали, стояли совершенно неподвижно. Наверное, сестер и братьев всегда снимают одинаково: старший сидит, а младший стоит у него за спиной. Но она была гораздо выше меня, и ее посадили в кресло, а меня поставили у нее за спиной и велели положить руку ей на плечо, и я всегда об этом жалела, потому что все утро крахмалила складки на платье, а их не было видно, ведь…

…то атласное свадебное платье привезли обратно в Шотландию. Однажды мама разрешила нам его померить. Эсме попробовала первая, потому что, когда мама спросила, кто хочет примерить платье, я от восхищения не смогла издать ни звука. А Эсме стояла в нем перед зеркалом и хохотала, запрокинув голову. Платье было ей коротко! У нее были длинные ноги, как у жирафа, платье сидело очень смешно. Но я не смеялась, потому что я видела, как мама печально смотрит на нее, видела, что ей больно слышать смех. Мне платье подошло идеально. Мама так и сказала. Мы с ней были одного роста. «Ты можешь надеть его на свадьбу, милая», — сказала мама. Эсме стояла у нас за спиной, я видела ее в зеркале, и она спросила: «А я не могу?» Конечно, она притворялась, ведь невозможно и представить ее в этом платье, и мама рассердилась, потому что Эсме часто ее раздражала…

…услышала крик, бросила скакалку и побежала. Она лежала на траве, сжавшись в комок, а мама и папа стояли и беспомощно смотрели на нее. Ну я-то знала, что делать, — привыкла. Обняла ее и спросила: «Что такое? Скажи, что случилось?» Что тогда случилось? Не помню. Всегда была какая-то причина, пусть даже очень странная, но угадать, что ее тревожит, было невозможно. Мы никогда не знали, чего ждать. Наверное, потому и…

…а когда прислали фото, мама отправила Эсме в комнату и велела сидеть там весь день. На портрете у Эсме было такое злое лицо, как будто ее разрывало от ярости. Мама, конечно, была права. Только представьте, сколько ей стоило отвести нас туда, причесать и все остальное. Я тоже злилась. Все утро крахмалила платье, причесывалась, приглаживала волосы водой и розовым маслом. Мама сказала, что никто в здравом уме не выставит такой портрет на всеобщее обозрение. А Эсме ничуть не раскаялась: мол, стул был неудобный, и ей в ногу впились целые две пружины. Смешная она была, вечно преувеличивала. Как принцесса в сказке о горошине и перине. «Что, горошина спать мешает?» — спрашивала я Эсме, когда она крутилась и вертелась в постели, а она отвечала, что не одна, а целый стручок…

…кольцо, которое подарил мне Дункан, я носила на безымянном пальце, как принято. Но сейчас его нет. Я его не вижу. Вытягиваю перед собой обе руки, чтобы убедиться. Его нет. «Его нет», — говорю я девушке. Рядом всегда есть девушка. Никогда не отходит далеко, присматривает за мной. «Прошу прощения», — говорит она, и я знаю, что она меня слышит, у меня прекрасный голос, просто она не слушает. Пишет что-то на листе бумаги, прикрепленном к стене. «Мое кольцо», — громко произношу я, чтобы она знала: я этого так не оставлю, ведь эти девушки такие легкомысленные. «Ах, кольцо, — отвечает она. — Не стоит волноваться». Я страшно сержусь и поворачиваюсь к ней…

…целые стручки горошин. Она вертелась, кружилась, устраивалась поудобнее, смешила меня. И когда видела, что я смеюсь, снова принималась за свои фокусы. Она всегда умела рассмешить. До того, как…

Эсме неотрывно смотрит на острые скалы. Она не отводит взгляда, пока камни не сплющиваются, не превращаются во что-то незнакомое, невесомое. Как слова. Если произносить их снова и снова, смысл исчезает, остается только звук. Надо об этом подумать. Если сказать «слово» много раз, то прозвучит только «лов-лов-лов». Двойки и восьмерки никуда не делись. Пытаются проникнуть в ее мысли, кружатся неподалеку, но она их отталкивает, гонит. Цифры явно замышляют нападение. Не выйдет.

Она не сводит глаз с камней, с острых вершин черных скал под террасой и перебирает воспоминания, ищет, за что зацепиться, потому что скалы и «слово» не принесут облегчения. И вдруг она радостно вздыхает. Из глубины воспоминаний сам собой возникает жакет. Можно о нем подумать? Да, можно.

Жакет. Жакет. Ткань мягкая, воротник покалывает шею, на нагрудном кармане — кошмарный вышитый крест. Она никогда не любила школу. Ей нравилось учиться, ходить на уроки, слушать учителей. Однако остальное… Толпы девчонок, которые только и делали, что причесывались и хихикали, прикрывшись ладошкой. Невыносимо.

Эсме отводит взгляд от камней. Она в безопасности. И все же держится одной рукой за деревянные перила — на всякий случай. За дорогой выстроились невысокие домишки. А вот Айрис, сидит за столом, скрестив ноги. Неужели Эсме сидела с ней рядом совсем недавно? Да, вот стул, с которого она поднялась, вот ее тарелка с недоеденной печеной картофелиной. Как просто: встать со стула, отойти, оставить еду на тарелке — и никто тебя не остановит, даже не подумает остановить.

Эсме улыбается. Школа навечно осталась с ней, спрятанная в дальнем уголке памяти. Хихиканья, насмешливые взгляды и смех всегда раздавались у нее за спиной и не стихали, когда она оборачивалась. Пусть себе. Пустоголовые девчонки с их вечным перешептыванием о первых балах, записочках от мальчишек из соседней школы. Эсме нравилось слушать учителей, она радовалась хорошим оценкам — самым лучшим в классе… почти. Хотя бывали дни, когда одноклассницы едва не сводили ее с ума. «Эсме, расскажи нам об Индии», — просили они нараспев, с придыханием выговаривая «Ин-ди-а». Однажды она решила, что им интересно, и рассказала о желтых лепестках мимозы, о прозрачных крыльях стрекоз, о черноголовых быках с изогнутыми рогами. Она не сразу поняла, что над ней смеются, пряча улыбки и фыркая в рукава.

Смех. За ее спиной смеялись всегда: и во время уроков, и когда она шла по коридору. Эсме так и не поняла — почему? Что было в ней такого смешного? «У тебя волосы вьются от природы?» — спрашивали девчонки и хихикали. «Твоя мама ходит дома в сари? У вас подают на ужин карри? Кто шьет тебе платья? А после школы ты останешься старой девой, как твоя сестра?»

Последний вопрос и решил дело. Эсме не выдержала. Она схватила линейку Катрионы Макфарлейн, предводительницы насмешниц, и направила на обидчицу, будто магический жезл. «Знаешь, кто ты, Катриона Макфарлейн? — спросила Эсме и ответила: — Жалкое существо. Ты злая и бездушная. И умрешь в полном одиночестве. Ясно?»

Катриона в ужасе приоткрыла рот, а Эсме развернулась и ушла.

На деревянной террасе Айрис в замешательстве хмурится. Что-то не так? Почему Эсме не сводит с нее глаз? Непонятно.

Над чашками поднимается пар. Айрис пьет чай, сжав чашку ладонями. Эсме улыбается. Мать никогда не позволила бы себе такого, а Айрис невероятно на нее похожа. Эсме словно показали, какой довольной и спокойной стала ее мать в будущей жизни — нежится на солнышке, волосы по-новому острижены, и держит чашку всеми десятью пальцами. Эсме улыбается и хлопает ладонью по деревянному поручню.

Жакет подменила Катриона. Больше некому. А рассказать об этом могла только…

Девушка Айрис склоняется над столом, говорит что-то, и образ матери тает. Остаются только Айрис и она, Эсме, в кафе у моря, а все остальное случилось давным-давно и осталось в прошлом.

И все же она уверена — это проделки Катрионы. Когда Эсме в тот вечер зашла в гардероб, там было не протолкнуться. Девочки расхватывали жакеты и шляпки. Эсме вышла в коридор и попыталась натянуть жакет, но не смогла. Одна рука пролезла в рукав, однако вторая никак не попадала, куда следует. Она поставила сумку на пол и попробовала еще раз, скользя пальцами по гладкой подкладке. Кажется, где-то вдалеке мелькнула Катриона. Эсме сдернула жакет с плеч — жуткая вещица, кто только ее выдумал? — и рассмотрела его. Может, случайно взяла чужой? Вроде бы тот же самый…

Под воротником ее имя — Э. Леннокс. Эсме вставила в рукава обе руки одновременно и набросила жакет на плечи.

Ее будто сдавило со всех сторон. Ни шевельнуться, ни вздохнуть. Ткань натянулась на плечах, под мышками резало, руки торчали в стороны. Слишком короткие рукава задрались почти до локтей. Казалось, это ее жакет, и на воротнике — ее имя, но это чужая одежда. Пуговицы не сходились на груди. Проходившие мимо младшеклассницы с удивлением вытаращились на Эсме.

Эсме возвращается к столу, и Айрис произносит, показывая на чашку:

— Я заказала кофе. Но если вам больше по вкусу чай…

Чашка переполнена белой пеной. На блюдечке лежит крошечная серебряная ложечка. И маленькое золотистое печенье. Эсме не пьет ни чая, ни кофе, но сегодня ей хочется сделать исключение. Она касается обжигающе горячей чашки кончиками пальцев с одной стороны, потом с другой.

— Я выпью кофе. Спасибо.

Китти ждала ее у трамвайной остановки, привалившись к стене в углу.

— Что случилось? — спросила она, когда Эсме вышла из трамвая.

— Это не мой чертов жакет, — на ходу пробормотала Эсме.

— Не чертыхайся, — пожурила ее сестра, пристраиваясь следом. — Ты уверена? Похож на твой.

— Говорю тебе, чужой. Его подменила одна чокнутая, и я не знаю…

Китти дотянулась до воротника и приподняла его.

— Здесь твое имя.

— Да посмотри на меня!

Эсме остановилась посреди тротуара и раскинула руки. Рукава жакета едва прикрывали ей локти.

— Это не мой!

— Ты выросла, вот и все. В последнее время ты быстро растешь.

— Сегодня утром он был мне как раз.

Они свернули на Лаудер-роуд. Фонари уже горели, как обычно в это время дня, и фонарщик шел по другой стороне улицы, придерживая на плече длинный шест. Эсме смотрела прямо перед собой, едва держась на ногах.

— Ох, — тяжело выдохнула она. — Ненавижу. Как я все это ненавижу.

— Что?

— Я будто жду чего-то, а оно все не приходит и, наверное, никогда не придет.

Остановившись, Китти ошеломленно уставилась на сестру:

— О чем ты говоришь?

Эсме привалилась к садовой ограде, опустила сумку на землю и взглянула на желтый язычок пламени в фонаре:

— Не знаю.

Китти поводила носком ботинка по дороге.

— Я хотела тебе кое-что рассказать. Приходил мистер Макфарлейн. Мама на тебя ужасно сердится. Он сказал… что ты прокляла его дочь.

Эсме перевела взгляд на сестру и расхохоталась.

— Ничего смешного, Эсме. Он так ругался… Мама говорит, что когда мы вернемся, то должны пойти к отцу в кабинет и дожидаться его. По словам мистера Макфарлейна, ты предсказала Катрионе, как она умрет. Ты набросилась на нее, как дикая кошка, и прошипела свое заклятие.

— Заклятие? Прокляла? — Эсме вытерла слезы и снова рассмеялась. — Если бы я могла…

После обеда Айрис и Эсме выходят из кафе и медленно идут по узкой дорожке в город. Со всех сторон налетает ветер, Айрис дрожит и застегивает жакет на все пуговицы. Эсме встречает ветер прямо, не склоняя головы. Сразу и не скажешь, что пожилая женщина провела взаперти всю жизнь, но есть в ней что-то — быть может, бесстрашие, чистосердечное удивление, — сразу выделяющее ее из толпы.

— Ха! — весело восклицает она. — Давно меня так не обдувало.

Они проходят мимо поросших травой развалин. Камни торчат, будто гнилые зубы. Эсме останавливается, чтобы рассмотреть их получше.

— Здесь было аббатство, — поясняет Айрис, касаясь ближайшего камня носком ботинка. — Говорят, здесь дьявол явился ведьмам и поведал им, как утопить короля.

— Неужели? — оборачивается Эсме.

Вопрос звучит так серьезно, что Айрис теряется.

— Ну… — неуверенно бормочет она, — так заявила одна из тех ведьм.

— Зачем бы ей лгать?

— По-моему, — тщательно подбирая слова, начинает Айрис, — если вам зажмут руки в тисках, вы и не такое придумаете.

— Понятно, — кивает Эсме. — Она призналась под пытками?

Айрис откашливается. К чему этот разговор? Кто тянул ее за язык?

— Скорее всего.

Эсме идет вдоль стены, аккуратно переставляя ноги, как марионетка. Дойдя до угла, она останавливается.

— Что с ними стало?

— Мм… Не знаю. Смотрите! Лодки! — восклицает Айрис, пытаясь отвлечь собеседницу.

— Их казнили? — не отстает Эсме.

— Ну… наверное. Давайте посмотрим на лодки! Вы любите мороженое? Хотите мороженого?

Эсме расправляет плечи и взвешивает на ладони камешек.

— Нет, не хочу, — отвечает она. — Их сожгли или задушили? В некоторых областях Шотландии ведьм душили. Или хоронили заживо.

Айрис едва сдерживается, чтобы не закрыть лицо ладонями. Она берет Эсме за руку и ведет прочь от аббатства.

— А не пора ли нам домой?

— Пора, — кивает Эсме.

Айрис тщательно выбирает дорогу к машине, обходя стороной исторические достопримечательности.

…слово. Я ведь знаю, что это за слово. Помню же. Вчера еще знала. Такая странная штука, свисает с потолка. Изогнутые проволочки обтянуты лиловой тканью. Внутри свет. Лампочка. На стене — выключатель. Повернешь — и ночью темно. Как это называется? Знаю же, помню, начинается с…

…лин, Кэтлин. Надо мной склонилась женщина, слишком близко. Держит в руках деревянную ложку. Ложка одета в юбку и фартук, к рукоятке прилеплены шерстяные нитки вместо волос, лицо нарисовано чернилами, красные губы растянуты в улыбке. Непонятная, страшная вещица. Зачем она кладет ее мне на колени? Всем дали такие ложки, но зачем? Я сталкиваю ее на пол, и ложка падает, юбка задирается, выглядывает белая нога, а я…

…мама остановилась на углу и заставила ее вернуться домой за перчатками. Так положено. Нельзя ходить с голыми руками, особенно девушкам из приличных семей. Перчатки кожаные, сшитые по мерке, и каждый знал свой размер. У нее были очень длинные пальцы. Так нам сказал продавец в универмаге. «Я беру октаву и еще две клавиши», — ответила она. Продавец ничего не понял. Она прекрасно играла на фортепиано, но была неусидчива, как говорила бабушка. Однако мама отправила ее домой за перчатками и попросила подтянуть чулки, потому что они сползли, а так ходить неприлично.

Я пошла с ней — заметила, как грозно она хмурится. Всю дорогу она шипела: «Ненавижу, как я все это ненавижу». И шла очень быстро, я едва не бежала за ней. «Правила, дурацкие, идиотские правила, как их можно запомнить?» — бормотала она. Я говорила, что это всего лишь перчатки, без них нельзя. Но она была в ярости. И перчатки куда-то запропастились. Мы нашли только одну. Кажется. Забыла. Помню, что мы обшарили весь дом. Мне всегда приходилось следить и за своими перчатками, и за ее, и я начала…

…ТА-ДАМ, та-да-да-дам, ти-ти-ти, ди-ди-ди, ТА-ДАМ, та-да-да-да-дам. Она часто играла Шопена. Даже чучело суриката над роялем вздрагивало. Мама ненавидела эту пьесу. Всегда просила Эсме сыграть что-нибудь красивое, а не грохотать…

…слово. Кто-то заходил и включил свет. Все встают, переключают телеканалы, а мне хочется вернуться в комнату, но приходится сидеть, ждать и вспоминать, как называется эта штука, которая свисает с потолка. Проволока, потом ткань, внутри лампочка, светится…

…и когда я впервые его увидела, чуть не растаяла, как сахар в чае. Мы выходили из трамвая в Толлкросс, что-то сломалось, разошлись провода, а я помогала маме с покупками. Мы вышли на тротуар со свертками и коробками, и я увидела его. Вместе с его матерью. С коробками и свертками. Как в зеркале. Мама и миссис Дэлзил обсудили погоду, сломанный трамвай, здоровье мужей — именно в таком порядке, — и миссис Дэлзил представила нам своего сына. «А это мой Джеймс», — сказала она. Но я и так знала, кто передо мной. Имя Джеймса Дэлзила было знакомо каждой девушке в Эдинбурге. Я поздоровалась и протянула ему руку, и он ответил, что рад познакомиться, и пожал мне руку. Он так красиво произнес мое имя и так весело подмигнул мне, когда мама отвернулась! А как он нес коробки! Будто пушинки. Ночью я положила под подушку перчатку, которая была на мне днем. Когда мы прощались, миссис Дэлзил пригласила меня на Хогманай — праздник последнего дня в году. Она сказала: «Приходите с сестрой». И окликнула Джейми: «Не растеряй коробки». В следующий раз я встретила его всего через неделю. Он был с другом, Дунканом Локхартом, но я смотрела только на Джейми. «Куда это вы собрались?» — спросил он и загородил мне дорогу, а я ответила, что жду младшую сестру. «У меня тоже есть младшая сестра», — ответил Джейми. И я рассказала, что моя младшая сестра уже выше меня ростом и скоро окончит школу. И увидела ее.

Она подошла к нам и, едва взглянув на него, сказала мне: «Привет». Я представила ее Джеймсу, а он улыбнулся, как только он один умел, взял ее руку и ответил: «Счастлив познакомиться». Так и сказал: счастлив. А она засмеялась. Представляете? И вырвала у него руку. «Да неужели? — сказала она и тихо — но он все-таки услышал — добавила: — Идиот». Я взглянула на него и поняла, что он сейчас растает, как сахар в чае. Вот как он на нее смотрел. И тогда я…

…и где бы мы ни появлялись, а нас приглашали часто, хоть она и отказывалась дружить с девочками в школе. Называла их гарпиями, так и говорила. Куда бы мы ни отправились — на танцы, играть в теннис, на чаепитие, — она всегда выкидывала какой-нибудь номер. Совершенно неожиданный. То играла на рояле, то весь вечер болтала с собакой, однажды влезла на дерево и сидела там на ветке, таращилась на звезды и крутила и без того вьющиеся локоны. Некоторые перестали нас приглашать. Из-за нее. Я очень расстраивалась. Мама сказала, что я совершенно права и не должна страдать из-за тех, кто не умеет себя вести. Однажды я подслушала…

…из белого органди с флердоранжем, и я боялась его порвать остролистом, поэтому венок несла она. Ей-то было наплевать на платье. Она хотела наряд из красного бархата. Алого. Но получила платье из бордовой тафты. И сказала, что оно плохо на ней сидит, и швы неровные. Даже я понимала, как много значат для нее мелочи и…

…девушка опускается рядом со мной на корточки, расшнуровывает мне туфли и снимает их, и я говорю ей: «Я забрала его, я, и никому никогда ни слова не сказала». Девушка смотрит на меня и тихо смеется. «Вы рассказываете нам об этом каждый день», — отвечает она. Лжет, конечно, и я поясняю: не мой, сестры. Она обращается к кому-то за спиной, и…

…подслушала, как кто-то сплетничал о ней и смеялся. Девочка в светлой полосатой блузке, очень миленькой, в складочку. Она показывала на Эсме и смеялась, подначивала юношей с ней рядом. «Посмотрите на наше Чучело». Вот как они ее прозвали — Чучело. И я посмотрела. И не поверила своим глазам. Она сидела в кресле, широко расставив ноги, и читала книгу. Мы же на танцы пришли! На бал! Как я радовалась, что нас пригласили, ведь мы из достойной семьи, а теперь нас точно никто никуда не позовет. Я пошла к ней, и все смотрели на меня, когда я, вся красная, два раза позвала ее по имени, но она не слышала, так зачиталась, и мне пришлось дернуть ее за руку. Она взглянула на меня и как будто проснулась. «Привет, Кит!» А потом заметила, что я чуть не плачу, и спросила, что не так, и я ответила, что из-за нее все плохо. Что она разбивает мои надежды. И она спросила: «Какие надежды?» Представляете? Так и спросила. Тогда я и поняла, что если мне и…

…как он смотрел на нее…

…сурикат дрожал в стеклянном ящике. Бабушке он очень нравился. Она говорила, что у него подавленное выражение лица. Так и говорила — подавленное. И ничего удивительного, кто бы не был подавлен взаперти за стеклом. Она всегда смотрела на него, когда играла…

…ТАА-ДАМ, та-да-да-да-да-дам. Помню, как…

Они идут по дороге, Эсме и Айрис. Опустив голову, Эсме идет следом за этой девушкой, глядя на подошвы красных туфель, которые то появляются, то исчезают, то снова появляются в сантиметрах от тротуара в Норт-Берике. Айрис сказала, что они идут к машине, и Эсме уже мечтает удобно устроиться на мягком сиденье и пристегнуть ремень. Быть может, девушка снова включит радио, и они поедут под музыку. По дороге она размышляет о том споре с отцом, когда огонь почти погас, а Китти, мама и бабушка сидели над «работой» — так они это называли, — и мать спросила, куда подевалась ее лоскутная вышивка. Эсме не решилась ответить, что спрятала ее, засунула за подушку кресла в спальне.

— Отложи книгу, Эсме, — сказала мать. — Ты сегодня достаточно читала.

Отложить книгу? Герои притягивали ее, держали в своем мире, держали очень крепко, однако подошел отец и вырвал книгу, захлопнул, не заложив страницу, и остался только один мир — гостиная, посреди которой она стояла.

— Ради всего святого, Эсме, — рявкнул отец, — слушайся мать!

Она выпрямилась и почувствовала, как разгорается в груди ярость, и вместо того чтобы сказать: «Пожалуйста, верни мне книгу», она сказала: — «Я хочу учиться дальше».

Знала ведь, что не время поднимать эту тему, что разговор ни к чему не приведет, но затаившееся в душе желание приносило боль, и она не удержалась. Книги были нужны ей, чтобы дышать, и решение не бросать школу вырвалось из сердца и превратилось в слова.

В комнате повисла тишина. Бабушка взглянула на сына. Китти посмотрела на мать и снова опустила глаза к пяльцам. Что она там вышивала? Или плела? Какой-то дурацкий кусочек кружев для приданого — «trousseau», она выговаривала по-французски так отвратительно, что Эсме каждый раз хотелось взвыть по-волчьи. Недавно горничная сказала Китти: «Милая, найди для начала мужа», и Китти так обиделась, что выбежала из комнаты. Эсме все понимала и не насмехалась над растущей в комоде кипой шелка и кружев.

— Нет, — сказал отец.

— Пожалуйста! — Встав, Эсме сжала руки, чтобы они не дрожали. — Мисс Мюррей говорит, что мне могли бы дать стипендию, а потом, возможно, примут в университет…

— Ни к чему, — ответил отец, опускаясь в кресло. — Мои дочери не будут зарабатывать себе на жизнь.

Она топнула ногой — бам! — и ей стало легче. Хотя знала, что грохотом делу не поможешь, будет только хуже.

— Но почему?! — крикнула она.

В последнее время Эсме ловила себя на мысли, что день ото дня ей становится все труднее дышать. Сама мысль о том, что спустя всего несколько месяцев она будет прикована к этому дому под присмотром матери и бабушки, приводила ее в ужас. Китти скоро уйдет вместе со своими ленточками и кружевами. И для нее не останется ни малейшей отдушины, только эти стены, комнаты, родственники, и так будет до тех пор, пока она не выйдет замуж. А о замужестве она и думать не могла.

Вот и автомобиль. Айрис нажимает на кнопку, и машина подмигивает оранжевыми фарами.

Эсме открывает дверь и опускается на сиденье.

Спустя всего день или два они с Китти сидели в спальне. Китти что-то шила — ночную рубашку? Эсме стояла у окна и смотрела, как стекло затуманивается от ее дыхания, а потом проводила по белым кружочкам пальцами, прислушиваясь к едва слышному скрипу.

В комнату вошла бабушка с непривычной улыбкой на лице.

— Китти, — сказала она, — приведи себя в порядок. К тебе гость.

Китти опустила руку с иголкой.

— Кто?

Следом за бабушкой вошла мама.

— Китти, — сказала она, — скорее. Он пришел, он внизу…

— Кто пришел?

— Тот юноша. Дэлзил. Джеймс Дэлзил. Читает газету. Но все равно поторопись!

Со скамейки у окна Эсме смотрела, как мать поправляет Китти прическу, убирает ей волосы за уши и снова расправляет.

— Я сказала, что приведу тебя, — говорила Ишбел, и ее голос дрожал от восторга. — Он ответил: «Великолепно». Слышишь? «Великолепно». Так что беги. Ты чудесно выглядишь, мы спустимся вместе с тобой, и тебе не придется… — Ишбел обернулась к Эсме и добавила: — Ты идешь с нами.

Эсме медленно спускалась по ступенькам. У нее не было ни малейшего желания встречаться с женихами Китти. Они все казались ей одинаковыми: нервные юноши с прилизанными волосами, чисто отмытыми руками и в выглаженных рубашках. Они приходили и пили чай, а им с Китти приходилось развлекать гостей беседой. Мать же в это время сидела в кресле, выпрямившись, как судья. Иногда Эсме хотелось отбросить дурацкие церемонии и спросить очередного ухажера: «Послушайте, хватит ходить вокруг да около, берете вы ее в жены или нет?»

Она помедлила на лестничной площадке, разглядывая акварель на стене — унылый серый пейзаж. Однако внизу показалась бабушка и прошипела:

— Эсме!

И Эсме потопала вниз.

В гостиной она села в углу на стул с подлокотниками, завела лодыжки за ножки стула и уставилась на гостя. Такой же, как все. Может, чуть более симпатичный. Светлые волосы, надменный взгляд, белейшие накрахмаленные манжеты. Он что-то спрашивал у Ишбел о розах в вазе. Эсме изо всех сил старалась не морщиться от отвращения. Китти сидела прямая, как натянутая струна, и разливала чай. Ее шея медленно розовела.

Эсме погрузилась в игру, которую придумала специально для таких случаев. Она оглядывала комнату и воображала, как можно ее пересечь, не касаясь пола. Взобраться на диван, оттуда на столик, потом на скамеечку у камина, оттуда…

Она вдруг заметила, что мать смотрит на нее и, кажется, что-то ей говорит.

— Что ты сказала? — спросила Эсме.

— Джеймс обращался к тебе, — произнесла мать, раздувая ноздри.

Надо вести себя прилично, иначе бури не миновать.

— Я просто сказал, — проговорил этот Джеймс, сидевший на краешке стула, упершись локтями в колени, какой-то знакомый… разве они уже встречались? — что сад вашей матушки очень красив.

Наступила тишина, и Эсме поняла, что теперь ее очередь говорить.

— Ах, сад…

Больше ничего в голову не приходило.

— Быть может, вы прогуляетесь со мной по саду?

Эсме часто-часто заморгала.

— Я? — выдохнула она.

Все смотрели на нее: мама, бабушка, Китти, Джеймс. И в мамином взгляде было столько удивления, разочарования, грусти, что Эсме едва не рассмеялась. Бабушка смотрела то на Джеймса, то на Эсме, потом повернулась к Китти, снова взглянула на Джеймса — и начала что-то понимать. Она сглотнула и потянулась за чашкой чая.

— Я не могу, — ответила Эсме.

Джеймс улыбнулся:

— Почему?

— Я… ударилась… ногой.

— Неужели? — Джеймс откинулся на спинку стула и оглядел Эсме с ног до головы, задержавшись на ее лодыжках и коленях. — Очень жаль. Каким же образом?

— Я упала, — пробормотала Эсме и запихнула в рот кусок фруктового пирога, показывая, что разговор окончен.

К счастью, мать и бабушка кинулись к ней на помощь, наперебой предлагая юноше пройтись по саду с другой сестрой.

— Китти с радостью…

— Может быть, Китти покажет вам…

— …самые красивые цветы растут в дальнем уголке…

— …Китти знает о растениях все-все, она часто помогает…

Джеймс поднялся и подал Китти руку.

— Прекрасно. Идем?

Когда они вышли из гостиной, Эсме отцепила лодыжки от ножек стула и закатила глаза, всего один раз. Однако Джеймс, по-видимому, заметил, потому что у самой двери он обернулся и посмотрел на нее.

Спустя несколько дней — Эсме не помнила, сколько именно — она задержалась в школе и шла домой в сумерках. Туман медленно затапливал город, прилипая к домам, улицам, фонарям, черным ветвям деревьев над головой. Все выглядело зыбким и ненастоящим. Волосы промокли под беретом, ноги будто превратились в ледышки.

Перевешивая сумку на другое плечо, Эсме заметила скользнувшую среди деревьев темную фигуру и поспешила вперед. Влажный серый туман все сгущался.

Она согревала дыханием застывшие пальцы, когда кто-то схватил ее за плечо. Эсме закричала и, замахнувшись сумкой с книгами, изо всех сил ударила напавшего по голове. Призрак застонал, выругался и попятился. Эсме отбежала на несколько шагов и вдруг услышала, что он зовет ее по имени.

Она остановилась и прислушалась, вглядываясь в серую пелену. Призрак появился вновь, потирая голову рукой.

— За что вы меня так? — простонал он.

Эсме ошеломленно вытаращилась. Где же ужасный призрак? У стоявшего перед ней юноши были светлые волосы, гладкая кожа и правильный выговор, как у всех хорошо воспитанных молодых людей.

— Мы знакомы? — спросила она.

Он вытащил из кармана носовой платок и прижал его ко лбу:

— Смотрите! Кровь! Ваша работа.

Эсме разглядела на белой ткани три красных пятнышка. Потом юноша вдруг решил ответить на ее вопрос.

— Знакомы ли мы? Вы что, меня не узнали?

Она снова взглянула на него и подумала, что от него веет чопорностью и скукой. Тот самый. Джеймс. Жених, которому понравился сад.

— Я приходил к вам домой. Мы сидели в гостиной: вы, ваша сестра Кейти, и…

— Китти.

— Да. Верно, Китти. Совсем недавно. И вы меня не узнали?

— Это все туман, — рассеянно ответила Эсме, удивляясь про себя, что ему нужно и когда она сможет откланяться и уйти. Ноги у нее совсем замерзли.

— А впервые мы встретились вон там. — Он махнул куда-то себе за спину. — Помните?

Она кивнула, стараясь не улыбнуться:

— Угу. Вы мистер «Счастлив познакомиться».

Он насмешливо поклонился и взял ее за руку, будто собираясь поцеловать.

— Угадали.

Она отняла руку:

— Чудесно. Мне пора. До свиданья.

Однако Джеймс взял ее под руку и пошел рядом с ней.

— Все это совершенно неважно, — сказал он, как будто она не попрощалась с ним только что. — Важно только одно: когда вы пойдете со мной в кино?

— Никогда.

— Уверяю вас, — улыбнулся он, — это непременно произойдет.

Эсме нахмурилась и попыталась вырвать руку, но Джеймс держал ее крепко.

— А я говорю: нет. Уж я-то лучше знаю.

— Почему?

— Потому что мне решать.

— Неужели?

— Конечно.

— А если, — сказал он, крепче прижимая к себе ее руку, — я спрошу разрешения у ваших родителей? Что тогда?

Эсме резко выдернула руку:

— Вы не посмеете…

— Почему?

— Потому что. И даже если они разрешат, я все равно не пойду. Уж лучше… — она попыталась придумать что-то особенно отвратительное, чтобы заставить его уйти, — …я себе глаза булавками выколю.

Хорошо. Это подействует.

Однако Джеймс усмехнулся, как будто она сделала ему комплимент, поправил перчатку, поддернул манжеты и оглядел Эсме, будто собираясь ее съесть.

— Булавками, говорите? Плоховато учат манерам в вашей школе. Но я люблю строптивых. Хорошо, попробуем еще раз. Вы пойдете со мной в кино?

— Не пойду!

К ее удивлению, он улыбнулся. Странно. Она еще никому так не грубила.

Джеймс шагнул к ней, и Эсме призвала на помощь все силы, чтобы не отступить.

— Вы не такая, как другие девушки, — тихо произнес он.

Это заявление ее заинтересовало:

— Разве?

— Да. Вы не скромная фиалка. И мне это нравится. В вас чувствуется характер. Без страсти жизнь скучна, не так ли? — Он сверкнул белозубой улыбкой, и Эсме ощутила на щеке тепло его дыхания. — А теперь перейдем к делу, — произнес Джеймс властно и строго.

Эсме подумала, что так он, наверное, разговаривает с лошадьми. И едва не рассмеялась.

— Не будем тратить времени на красивые слова. Вам они ни к чему. Я хочу пригласить вас на свидание. Когда вы свободны?

— Я уже ответила, — сказала она, не отводя глаз. — Никогда.

Джеймс схватил ее за руку, и она удивилась его настойчивости и тому, как сильно он сжал ее запястье.

— Отпустите меня!

Он будто не слышал. Она попыталась вырваться:

— Отпустите! Или мне вас снова ударить?

Он разжал пальцы.

Когда Эсме прошла уже несколько шагов, он произнес:

— Я приглашу вас на чай.

— Я не приду, — не оборачиваясь бросила она.

— Придете, черт возьми. Я попрошу мою мать пригласить вашу. И вам ничего не останется…

— Я не приду!

— У нас есть отличный рояль. «Стейнвей».

Эсме остановилась и обернулась:

— «Стейнвей»? Настоящий?

— Да.

— Откуда вы знаете, что я играю на рояле?

Его смех эхом отозвался в тумане:

— Выяснил. Причем без труда. Вы заметная личность в нашем городке. Я узнал много интересного. О деталях, впрочем, пока умолчу. Ну что, придете к нам на чай?

— Сомневаюсь.

Она развернулась и зашагала домой.

Айрис поворачивает к Эдинбургу. Эсме сидит с ней рядом. Быть может, стоит позвонить Люку? Убедиться, что он не натворил бед.

Держа руль одной рукой, она вынимает из кармана мобильный телефон. У них с Люком правило: не звонить друг другу по выходным. Но вдруг он все рассказал жене?.. Нет, он не стал бы. Ни за что.

Айрис со вздохом опускает телефон на приборную панель. Похоже, пришло время вычеркнуть Люка из своей жизни.

Эсме чуть сдвинулась в кресле. Оно было обито плотной коричневой тканью, однако подлокотники уже слегка истерлись, а снизу что-то неприятно покалывало даже сквозь платье. Эсме снова заерзала, и мать строго взглянула на нее. Эсме хотела было показать ей язык, но вовремя передумала. И зачем ее сюда привели?

Разговор в гостиной шел о намеченном празднике, о том, как трудно собрать в Эдинбурге достойных гостей, о молочной лавке, где продают самые свежие сливки. Эсме честно пыталась слушать. До сих пор она молчала; наверное, пора и ей принять участие в беседе. Китти сидела на диване рядом с матерью и уже умудрилась не раз открыть рот, хотя бог знает, что умного она могла ввернуть о покупке сливок. Миссис Дэлзил упомянула о том, как Джеймс поранил лоб — наткнулся в тумане на ветку. Эсме замерла, позабыв все, что собиралась сказать.

— Тебе было очень больно, Джеймс? — спросила мать Эсме.

— Ничего страшного, — ответил он. — Уверяю вас, бывало и хуже.

— Надеюсь, до праздника заживет. Ты помнишь, что это было за дерево? Возможно, стоит сообщить властям?

Джейми откашлялся.

— О да, это очень опасное дерево. Я непременно сообщу о нем властям. Благодарю вас — прекрасная мысль.

Эсме огляделась, раздумывая, куда бы поставить чашку. Ни столика, ни тумбочки рядом не было. Может, на пол? Щеки у нее горели. Она бросила взгляд на паркет, измеряя расстояние от подлокотника кресла до пола. Далеко. И неизвестно еще, сможет ли она удержать чашку на блюдце и не уронить. Не хватало только разбить любимую чашку миссис Дэлзил. Китти и мать поставили свои чашки на столик перед диваном, а ей куда? Эсме понемногу приходила в отчаяние. Она еще раз огляделась, в надежде обнаружить стол по другую сторону от кресла, и вдруг рядом возник Джеймс.

— Позвольте взять вашу чашку? — спросил он и протянул руку.

Эсме опустила чашку ему на ладонь.

— Ох, спасибо.

Он подмигнул ей, и Эсме заметила, что миссис Дэлзил бросила на них острый, как нож, взгляд.

— Скажите, миссис Леннокс, — обратилась миссис Дэлзил к матери Эсме чуть громче, чем обычно, — чем займется Эсме, когда окончит школу?

Эсме вспыхнула от унижения. Почему ее не спросили прямо? Она что, немая?

Эсме открыла рот, не представляя, что скажет, и вдруг услышала свой голос:

— Я отправлюсь в путешествие. Хочу посмотреть мир.

Эти слова ей очень понравились.

Джейми зафыркал от смеха и сделал вид, что кашляет. Китти ошеломленно воззрилась на нее, а миссис Дэлзил даже взглянула на Эсме сквозь очки, смерила ее взглядом от кончиков туфель до точки где-то надо лбом.

— Неужели? — протянула миссис Дэлзил. — Что ж, скучать вам не придется.

Мать Эсме со звоном опустила ложечку на блюдце.

— Эсме… — запинаясь, начала она, — слишком молода… У нее несколько… необычные взгляды на…

— Понимаю. — Миссис Дэлзил взглянула на сына, который смотрел на Эсме.

В ту же секунду Эсме увидела Китти. Сестра посмотрела на Джейми и тут же опустила глаза. Шея Китти медленно краснела, губы сжались в тонкую линию. Эсме застыла, потом подвинулась к краю кресла и встала.

Все взгляды тотчас обратились к ней. Миссис Дэлзил нахмурилась и снова потянулась за очками. Эсме вышла на середину комнаты.

— Можно мне поиграть на вашем рояле?

Миссис Дэлзил склонила голову набок и прижала два пальца к губам.

— Конечно, — разрешила она, бросив напоследок взгляд на сына.

Джеймс вскочил на ноги.

— Я покажу, где у нас рояль, — сказал он.

Когда дверь за ними закрылась, он прошептал:

— Ты ей понравилась!

— Ничуть не бывало. Я для нее сам дьявол во плоти.

— Глупости. Это моя мать. Уж я-то знаю… Нам сюда.

Они вошли в комнату, окна которой снаружи были облеплены листьями, отчего стены казались зеленоватыми. Эсме села на табурет и пробежала пальцами по черной деревянной крышке и золотым буквам, которые сложились в слово «Стейнвей».

— Вряд ли это что-то значит, — сказала она и открыла крышку.

— Совершенно ничего не значит, — ответил Джейми, опираясь о рояль. — Ты права. Я выберу, кого захочу.

Он смотрел на нее, приподняв уголки губ в улыбке; светлые волосы падали ему на глаза, и она вдруг подумала: каково это — выйти за него замуж? Она попыталась вообразить себя в этом большом доме с его темными стенами, с комнатными цветами, с винтовой лестницей; подумала о комнатах наверху: одна будет ее, другая, рядом, — его, и поняла, что действительно может получить все это. И стать Эсме Дэлзил.

— Это неважно, — сказала она, не поднимая глаз, — потому что я никогда не выйду замуж. Ни за кого.

Джеймс рассмеялся:

— Неужели?

И сел рядом с ней на табурет, близко-близко.

— Вот что я тебе скажу, — прошептал он ей на ухо, и Эсме замерла, не сводя глаз с заклепок на подставке для нот, с последней буквы «й» в «Стейнвей», с острой складки на мужских брюках. Она никогда не сидела рядом с мужчиной. От него исходил резкий аромат какого-то одеколона и чистой кожи. Не так уж и неприятно.

— Из всех девушек на свете, — произнес Джеймс, — ты лучше всех подходишь для семейной жизни.

Такого Эсме не ожидала. Едва переводя дыхание, она взглянула ему в глаза:

— Правда?

Его лицо оказалось совсем рядом, слишком близко, и, опасаясь, как бы он не попытался ее поцеловать, Эсме отвернулась.

— Да, — прошептал он ей на ухо, — в тебе есть огонь. Ты встанешь с мужем рядом, не спрячешься в угол.

— После свадьбы?

— Большинство женщин теряют себя. Забывают, какими были. Прелестные невесты, едва надев кольцо на палец, превращаются в скучных матрон. Ты другая. Тебя ничто не изменит. Даже свадьба. Вот почему я выбрал тебя.

Он притянул Эсме к себе и прижался губами к ее шее над кружевным воротником. Эсме будто пронзило молнией. Так нежно никто к ней не прикасался. Она в смятении обернулась к нему и увидела, что он смеется, прижавшись грудью к ее плечу, и захотела спросить: неужели так и будет, так и бывает, вот так просто?

Дверь в гостиную открылась, и мать Джеймса произнесла:

— Китти, милая, наверное, ты тоже хочешь пойти в музыкальную комнату?

Эсме отвела глаза от Джейми за секунду до того, как Китти показалась у двери. Эсме оперлась о крышку рояля и встала. Она подошла к сестре и взяла ее под руку, но Китти не обернулась, не шевельнула безжизненно опущенной рукой.

В настоящем Эсме сидела в машине, ее увозили от моря обратно в Эдинбург. Она закрыла глаза и притворилась, что спит. Не потому, что устала. Просто решила подумать. Спустя всего несколько секунд Айрис выключила радио. Музыка, которая так нравится Эсме, стихла.

Давно никто не относился к Эсме с таким участием. Она была готова расплакаться, хотя почти забыла как. Может, открыть глаза и взять девушку за руку? Нет, лучше не надо. Айрис не уверена, что поступает правильно, она не хочет, чтобы Эсме осталась с ней навсегда — в этом сомнений нет. И все же… Айрис выключила музыку, чтобы не мешать Эсме. Подумать только.

Чтобы не расплакаться, Эсме уходит в воспоминания.

В последний день года мать и Китти отправляются к портнихе, невысокой женщине с пучком волос на затылке, чтобы забрать платья. Эсме забредает в комнату матери. Рассматривает драгоценности в шкатулке, перебирает пузырьки и коробочки на туалетном столике, примеряет шляпку. Эсме шестнадцать лет.

Она выглядывает в окно. На улице пусто. Склоняет голову к плечу и прислушивается. В доме тишина. Никого. Она закалывает локоны в высокую прическу. Открывает гардероб с мамиными платьями. Твид, шерсть, мех, кашемир. Она ищет нечто особенное, решила отыскать, как только за матерью и Китти захлопнулась дверь. Эсме видела этот наряд лишь несколько раз, ночью, когда мать шла по коридору из своей спальни в комнату отца. Неглиже из аквамаринового шелка. Она хочет почувствовать, как тонкая ткань льнет к ногам и кружится у щиколоток. Как узкие полоски лежат на плечах. Хочет увидеть себя в облаке кружев цвета морской волны. Эсме шестнадцать лет.

Она касается прохладного шелка прежде, чем видит наряд. Вот он, рядом с лучшим маминым платьем. Эсме снимает неглиже с вешалки и подхватывает скользкую ткань, не давая ей коснуться пола. Она расправляет неглиже на кровати и стягивает через голову свитер, не сводя глаз с блестящего шелка, готовая погрузиться в шелковое море…

В машине Эсме поворачивает голову и смотрит в окно. Ей не хочется вспоминать. Зачем? Светит солнце. Рядом сидит девушка, которой не все равно, мешает ли Эсме музыка. Ее везут по дороге, которой она не видела прежде. Она помнит город, здания, линии крыш и больше ничего. Дороги, оранжевые фонари и магазинчики на обочинах она никогда не видела. Зачем вспоминать?

…и это не просто стыдно, скажу я вам. В нашей семье такого не бывало. Никогда. И чтобы мой сын… Сказал, что времена изменились, а я ответила, что семья — это работа. Господу известно, как мы с отцом старались, чтобы сохранить семью… Знал бы он. И все же. Если развестись совершенно необходимо, быть может… Он прервал меня. Заявил, что по-настоящему они не женаты, и это не развод. Что ж. Конечно, я хранила молчание. Ради ребенка. Его жена, или кто она там, никогда мне не нравилась. Вечно в бесформенных платьях и с нерасчесанными волосами. А с ребенком он видится, и часто. Прелестная малышка, лицом очень похожа на мою мать, только характер у нее почти как…

…не знаю, нравится ли мне йогурт. Она спрашивает. Что сказать? Отвечу «нет» — унесет его, и думать мне об этом больше не придется. Однако она, не дожидаясь ответа, ставит чашку рядом с моей тарелкой. Я беру чашку в руку и еще эту блестящую штуку с округлой выемкой, как же она называется…

…он всегда пересчитывал их после приемов. Заворачивал в салфетки, полировал ручки и пересчитывал, укладывая в выстеленную лиловым бархатом коробку. Я не могла на это смотреть и выходила из комнаты. Он сводил меня с ума. Пересчитывал их шепотом, складывал по десять штук на столе. Разве что-то еще может свести…

…камешки. Я научила ее считать в Индии, играя с мелкими камешками в саду. Я нашла десяток красивых, гладких, блестящих камешков и выложила перед ней. «Смотри, вот один, два, три… понимаешь?» Она стояла босиком, ее кудри были завязаны лентой на затылке. «Оди-да-тли», — по-детски глотая звуки, ответила она и улыбнулась. «Нет. Один, два, три», — четко повторила я. Она подхватила камешки, зажала четыре в одной руке и шесть в другой. И тут же подкинула в воздух. Я не успела ее остановить. Камни посыпались на нас, и я пригнулась. Чудо, что она не поранилась, понимаете…

…мать приводит девочку ко мне в дом. Нам с малышкой не всегда есть о чем поговорить, однако, должна признать, во мне просыпается любовь к ней. Она называет меня «бабушка». Однажды нарисовала в воздухе круги и уверяла меня, что когда она что-то делает, то все кости ее слушаются. И я ответила, что она совершенно права. Возможно, у моего сына будут еще дети, он так молод. Встретит какую-нибудь прелестную девушку, которая ему подойдет. Хорошо бы. Айрис нужен брат или сестра, уж я-то знаю, ведь…

…вошла в комнату, а они сидят рядом на табурете у рояля, и он смотрит на нее, как на драгоценный камень редкой красоты. Мне захотелось топнуть погромче и закричать: «Ты знаешь, как все ее называют?! Чучело! Смеются у нее за спиной!» Я понимала, что ничего у них не выйдет, не должно, я просто…

…йогурт мне не нравится. Холодный, слишком сладкий, и в нем прячутся скользкие кусочки фруктов. Нет. Я роняю ложку на пол, и йогурт веером разлетается по ковру, а…

Раздается громкий треск, грохот, как гром, прямо над головой, и ее отбрасывает в сторону. Голой рукой она упирается в холодное зеркало. Лицо горит от боли и жара — отец дал ей пощечину!

— Снимай! — кричит он. — Снимай сию же секунду!

Эсме едва владеет руками от ужаса. Она перебирает непослушными пальцами пуговицы у горловины, но они такие маленькие, гладкие, не расстегиваются. Отец нависает над ней и пытается стянуть с нее неглиже через голову. Эсме тонет в океане шелка, задыхается. Волосы и ткань набились ей в рот, душат ее, она едва не падает на острый угол комода, а отец кричит, называет ее ужасными словами, которых она не слышала прежде.

Внезапно звенит голос матери.

— Довольно!

Стучат каблуки. Шелковая удавка падает, и Эсме видит мать. Не глядя на дочь, она расстегивает неглиже и срывает его одним движением — так охотник снимает шкуру с зайца.

Растерянно моргая, Эсме оглядывает комнату. Совсем недавно она стояла перед зеркалом и, придерживая шелковый подол, поворачивалась, чтобы взглянуть на себя сзади. А теперь, в одном белье, с распущенными волосами, обнимает себя за плечи. Китти, еще в пальто, стоит у двери и крутит в руках перчатки. Отец отвернулся к окну. Все молчат.

Мать встряхивает неглиже и медленно сворачивает его, расправляя складки. Потом опускает шелковое чудо на кровать.

— Китти, — глядя прямо перед собой, произносит мать, — принеси, пожалуйста, своей сестре платье.

Шаги Китти стихают в коридоре.

— Ишбел, она не пойдет на праздник, — тихо произносит отец. — Мне будет…

Однако мать прерывает его, не дослушав:

— Пойдет. Обязательно.

— Но зачем?! — взрывается отец и вытягивает из кармана носовой платок. — Ради чего?

— У нас есть очень веская причина, — спокойно и решительно отвечает мать. Она берет Эсме за руку и подводит ее к туалетному столику. — Садись, — командует она и толкает дочь на табурет. — Надо привести тебя в порядок, — говорит она, беря в руки щетку для волос. — Мы ее приоденем, причешем, отвезем на бал, а потом… — мать с яростью проводит щеткой по спутанным волосам Эсме, — …выдадим замуж за Джейми Дэлзила.

— Мама, — дрожащим голосом выговаривает Эсме, — я не хочу…

Мать склоняется к ней и пристально смотрит в глаза.

— Твои желания никого не интересуют, — почти ласково шепчет она. — Юноша выбрал тебя. Бог знает, что на него нашло. Терпеть твои выходки в этом доме мы больше не намерены. Посмотрим, не укротит ли тебя замужество. А теперь вставай и одевайся. Китти принесла твое платье.

Жизнь порой складывается очень странно. Эсме ненавидит выражение «счастливая случайность». Однако иногда кажется, что миром что-то управляет, какие-то силы сталкиваются, время закручивается спиралью.

Айрис ведет машину мимо того самого дома. Неужели совпадение? Или что-то еще?

Каменный фасад потускнел, на садовой ограде болтаются обрывки рекламы. Большие коричневые пластиковые ящики перегородили вход. С оконных рам облезает краска.

Они шли сюда в бальных туфельках. Китти так боялась испортить любимое платье, что отказалась нести венок из остролиста и отдала его Эсме. Китти несла украшенную блестками сумочку Эсме. Когда они снимали накидки в вестибюле, Эсме потянулась за сумочкой, и Китти разжала пальцы, не поворачивая головы. Быть может, уже тогда Эсме следовало ощутить надвигающийся туман и оплетающие ее путы? Кто знает, как изменилась бы ее жизнь? Эти мысли терзали ее много лет. Знай она раньше, сумей заглянуть в будущее, что тогда? Осталась бы она на балу? Ушла бы домой?

Она ни о чем не догадалась и никуда не ушла. Сняла накидку, взяла сумочку, постояла у зеркала рядом с Китти, дожидаясь, пока та поправит прическу и поздоровается со знакомыми, а потом они пошли вверх по лестнице, навстречу музыке и огням.

Две девушки на балу. Одна сидит, другая стоит. Уже поздно, скоро полночь. Младшей девушке платье мало в груди. Швы натягиваются, едва не расходятся, и она старается дышать не слишком глубоко. Склонилась вперед, сутулится… Тщетно. Тугое в груди платье у выреза топорщится, прилегает неровно. Платье не слушается, будто чужое.

Она встала, чтобы смотреть на танцующих. Сложный танец — сложные фигуры: женщины меняют партнеров, возвращаются к прежним.

— Скоро ли полночь? — обратилась она к сестре.

Китти сидела, разложив на коленях танцевальную книжку.

— Через час, наверное, — рассеянно ответила она, перечитывая имена партнеров по танцам. — Не знаю. Я видела в холле часы. Сходи и посмотри сама.

Однако Эсме не ушла. Она неподвижно стояла у стены, глядя на танцующих, пока не смолкла музыка и пока пары не разошлись по залу. Заметив, что к ней направляется симпатичный молодой человек со светлыми волосами, Эсме отвернулась. Слишком поздно.

— Позвольте пригласить вас на танец? — спросил он и сжал ее пальцы.

Она отдернула руку.

— Пригласите лучше мою сестру, — прошептала Эсме.

Он нахмурился и громко, чтобы слышала Китти, произнес:

— Я не хочу танцевать с вашей сестрой. Я приглашаю на танец вас.

Она встала напротив Джейми и приготовилась танцевать под старинную шотландскую мелодию. Они вышли первыми. Джейми шагнул к ней, взял за руки и закружил. Ее юбка раздулась. Музыка звучала громче, барабан бил быстрее, и Джейми за руку провел ее в танце вдоль ряда партнеров; она кружилась с ними и возвращалась к Джейми. А потом они пробежали по залу, и все им хлопали, а Джейми закружил ее так быстро, что они выбежали в дверь и оказались у лестницы. Эсме засмеялась, а он все кружил ее, сначала быстро, потом медленнее, как в вальсе, обнял за талию, притянул к себе, а она подняла голову и все смотрела, кружась, на люстру, на мерцающие в вышине огоньки.

Где ладонь переходит в запястье? Где плечо превращается в шею? Как поймать мгновение, которое меняет все? Эсме часто думала, что тот вечер, когда они кружились под люстрой под Новый год, и стал для них самым важным мгновением.

Она прижалась спиной к стене, и та вдруг растаяла, пропустив их в глубь дома, и они очутились в темноте, в маленькой комнате, а музыка осталась далеко. Эсме разглядела неясные очертания мебели, кипы пальто, накидок и шляп. Джейми обнимал ее и шептал ее имя. Ей показалось, что он хочет ее поцеловать. Одной рукой он гладил ее по голове, другой прижимал к себе, и Эсме решила, что от одного поцелуя вреда не будет, надо попробовать, что это такое — поцелуй, и, когда Джейми склонился к ее губам, замерла.

Странное ощущение, иначе не скажешь. Его губы коснулись ее губ, прижались к ним, рука крепче обвила ее талию. Его губы были скользкими и слегка горькими на вкус. Эсме подумала, что все это невероятно смешно. Два человека, в гардеробе, прижимаются друг к другу ртами. Эсме хихикнула и отвернулась. Он что-то прошептал ей на ухо. «Не слышу», — ответила она. А он надавил ей на плечи и осторожно, медленно опустил на спину. Пол куда-то пропал, они легли на что-то мягкое и упругое, наверное, на чью-то одежду. Она пыталась встать, а он прижимал ее обратно и говорил: «Ты же любишь меня, правда?» Тогда они еще улыбались; потом что-то изменилось, и она захотела встать, по-настоящему встать, но он не пустил ее. Она вырывалась, просила, умоляла вернуться в зал, где играет музыка. Он гладил ее шею, потом ноги под взлетевшими юбками. Она оттолкнула его, на этот раз изо всех сил. Сказала: «Нет!» И еще: «Перестань!» А когда он потянулся к вырезу ее платья и сжал ей грудь, она принялась брыкаться, едва не ослепнув от ярости и страха, и ударила его довольно сильно. Он зажал ей рот ладонью и прошипел: «Уймись, стерва». И ее пронзила такая боль, невообразимая, она представить не могла, что так бывает, ее словно прожигало насквозь, разрывало на части. Его ладонь закрыла ей рот, его голова прижалась к ее подбородку. Эсме лежала и думала, что, наверное, надо остричь волосы, вспоминала, как шумят каучуковые деревья и что у них с Китти под кроватью спрятана коробка с программками, перечисляла в уме бемоли в тональности фа минор.

А потом — Эсме показалось, что прошло очень много времени — они снова вышли к лестнице. Джейми держал ее за руку. Он вел ее в зал, где звучала музыка. Как ни странно, пары все еще отплясывали под ту же старинную шотландскую мелодию. Он что, думал вернуться в танец? Эсме взглянула на него. Потом на свечи, утопающие в расплавленном воске, на подпрыгивающих и кружащихся в танце гостей, таких сосредоточенных и довольных.

Она вырвала руку. Было больно, но она высвободилась. Разжала пальцы. Шагнула к двери — и остановилась. В глазах затуманилось, заклубился туман. Кто-то подошел к ней, о чем-то спросил… Музыка заглушала все звуки. Эсме взяли за руку, встряхнули, одернули на ней платье. Миссис Дэлзил. Эсме разлепила губы, чтобы позвать сестру, но из горла вырвался только крик, тонкий, нескончаемый, безнадежный.

Миссис Дэлзил отвезла Эсме домой на машине, сама села за руль и рассказала матери Эсме, что ее дочь слишком много выпила, выставила себя на посмешище и, возможно, утром придет в себя.

Однако утром стало хуже. Когда мать вошла в спальню и спросила, что произошло на балу, Эсме села на кровати, и в ее ушах зазвучал вчерашний тоскливый стон. И она закричала.

Айрис пропускает Эсме вперед и ждет, пока та медленно поднимается по ступенькам, то и дело отдыхая и тяжело опираясь о перила. Похоже, прогулка ее утомила.

У двери в квартиру Айрис замирает. В щель у самого пола пробивается тонкая полоска света. Там кто-то есть.

Она протискивается мимо Эсме и, поколебавшись секунду, поворачивает дверную ручку.

— Кто здесь? — громко спрашивает она. — Есть кто живой?

Собака утыкается ей в колени. Айрис берет ее за ошейник.

— Кто здесь? — снова произносит Айрис.

Из кухни выходит человек. Мужчина.

— У тебя тут еды ни крошки, — недовольно сообщает Алекс.

Она выпускает собачий ошейник и подходит к брату.

— Ты меня напугал.

— Извини. — Он усмехается. — Подумал, зайти, что ли, ведь ты…

Он смотрит куда-то у нее за спиной.

Айрис возвращается к Эсме и показывает на Алекса:

— Это мой брат.

Эсме хмурится:

— У тебя есть брат?

— Сводный, — поясняет Алекс. — Она всегда забывает прибавить это слово. А вы, наверное, Юфимия.

— Эсме, — одновременно отвечают ему Айрис и Эсме.

…и она не перестала, и тогда…

…сложно, когда в семье единственный ребенок. У меня не было даже кузин. Мужчина, за которого я выходила замуж, тоже был один у родителей, а значит, невесткам взяться было неоткуда. Но кому-то надлежало держать мой букет, поправлять шлейф платья, хоть и не очень длинный, побыть со мной до начала свадебной церемонии. Невесте нужна подружка. Мама сказала, что я сама должна кого-нибудь пригласить. У меня были подруги, но звать их не хотелось, особенно после…

…она все кричала, и мама отослала меня из комнаты, и…

…лишь спустя две недели к нам зашел Дункан Локхарт. От нас все шарахались. Ни гостей, ни звонков по телефону. Никого и ничего. Без нее в доме было очень тихо. Мы почему-то перестали быть семьей — просто жили в соседних комнатах. Дункан пришел будто бы к моему отцу, хотя мы виделись с ним на празднике, танцевали. Я даже помню, под какую мелодию мы кружились на балу. У него были очень сухие руки. И он сказал, что помнит, как мы познакомились на трамвайной остановке. Я и забыла. Утром того дня, когда он пришел, на окнах моей спальни намерз лед. И я закрыла глаза, потому что все вокруг напоминало о ней: одежда, книги, безделушки. Мама еще не успела…

…помню, как ночами носила ребенка на руках. Я ничего не знала о маленьких детях. С первым всегда так — полагаешься на инстинкты. Внутренний голос подсказывал: ходи, укачивай, не останавливайся. Малыш не хотел есть. Размахивал красными кулачками. Я мочила муслиновую салфетку в молоке и клала кончик ему в рот. На четвертый день он научился сосать, начал втягивать молоко по капле, сначала осторожно, потом жадно. На плите всегда кипела вода, ополаскивали бутылки, у огня сушились пеленки, к потолку поднимались клубы пара…

…и когда она не замолчала, мама позвала врача. Мне приказали выйти, но я подслушивала, прижавшись ухом к холодной латунной замочной скважине. Слышался только голос врача. Когда он обращался к Эсме, то говорил громко, как будто она оглохла или отупела. Они с мамой долго шептались, а потом врач заявил Эсме: «Мы отвезем тебя на отдых, ненадолго, согласна?» И она, конечно, по-своему, дала им понять, что вовсе не согласна, а врач ответил, что у нее нет выбора и…

…в конце концов я позвала двоюродную кузину Дункана, хоть мы с ней встречались всего раза два. Она была гораздо моложе меня и очень обрадовалась. Бабушка тогда сказала, что такая подружка невесту не затмит. Я отвела ее к миссис Мак на примерку. Сама не осталась, не могла…

…я рассказывала о жакете? Да. Кажется. Но меня же спросили. А я всегда говорю правду. И о том, что произошло в Канти-Бей. Какая разница? Я всегда говорю только правду. Я просто устала. Я не хотела, чтобы ее забрали навсегда, только чтобы я…

…меня попросили выйти, и я ушла, но осталась за дверью и все слышала. Хотя боялась, что придет бабушка и меня застукает. Подслушивать неприлично, я знаю. Мама жаловалась, что устала от криков, непослушания и споров. Доктор бормотал что-то о девушках, подверженных истерии, и я обиделась, ведь я-то никогда не доставляла маме хлопот. Он произнес слова «лечение», «больница» и «научится себя вести». И тогда мне показалось, что это правильный выход, так и нужно поступить, потому что она всегда была такая…

…удивительнее всего, что возникает такая любовь. Ты вроде знаешь, что так будет, а потом видишь маленькое тельце, и чувство, что нахлынуло, раздувается, как воздушный шар. Мать Дункана настояла, чтобы мы наняли няню — ужасное создание с расписаниями кормления в одной руке и накрахмаленным передником в другой. Мне и делать стало нечего. Я скучала по Роберту. Заходила к нему в детскую, а няня бросалась к кроватке и не давала мне подойти. «Мы спим», — говорила она. Кто мы? Мы все? Но я ни разу ее не поправила. Свекровь говорила, что няня у нас просто чудо, и ее нельзя сердить. Не знаю, чем же я должна была тогда заниматься. Повариха готовила, домработница следила за порядком, Дункан целыми днями пропадал в конторе с моим отцом, а у Роберта была няня. Иногда я думала, а не…

…преждевременная деменция, сказали врачи. Я спросила отца, и он ответил — преждевременная деменция, dementia praecox. Я попросила его написать это на бумаге. Красивые слова. Конечно, теперь говорят иначе. Я читала об этом в журнале. «Устаревшее понятие» — вот что там было написано. В наши дни говорят — шизофрения. Страшное слово, отвратительное, но и величественное, ведь, в конце концов…

…платье, которое она сшила для подружки невесты, было даже лучше, чем все, что она шила мне. Конечно, я выходила замуж в мамином платье, немного переделанном, чтобы лучше сидело. Мною восхищались. А подружка невесты была в шифоновом платье с блестками, такими…

…не хотела, чтобы ее увезли навсегда. Только чтобы…

…она вырывалась и брыкалась, отец с доктором вдвоем стащили ее с лестницы, однако в самом низу она вцепилась в перила и закричала. Звала меня. Я зажала уши руками, и бабушка положила свои ладони поверх моих, но я все равно слышала ее голос: «КИТТИ! КИТТИ! КИТТИ! КИТТИ!» До сих пор слышу этот крик. Потом я нашла ее ботинок. Наверное, слетел, когда она вырывалась, и застрял под вешалкой для шляп. Я взяла его и села у лестницы, прислонившись к перилам, и…

…смотрела с лестницы, как отец пожал ему руку. Отец показал дорогу, и Дункан пошел за ним, а когда отец отвернулся, Дункан сделал кое-что странное — потом я узнала, что он всегда так делал, когда волновался. Он завел руку за голову и пригладил волосы на другой стороне. Смешно. Я улыбнулась. Он огляделся, увидел только закрытые двери и длинный коридор, и я подумала: «Может, он ищет меня?» Но я бы никогда…

В машине отец молчит. Она зовет его, касается его плеча, вытирает щеки, пытается выговорить «пожалуйста». Врач сидит с ними рядом. Машина останавливается, отец молча выходит и вместе с врачом тащит ее по усыпанной гравием дорожке, по ступенькам, в огромное здание на холме.

За дверью их встречает гнетущая тишина. Пол выложен мраморными плитами — черная, белая, черная, белая, черная, белая. Отец с врачом шуршат бумагами. Шляп они не снимают. Женщина в одежде медсестры берет ее за руку.

— Отец! — кричит она. — Пожалуйста!

Медсестра недовольно цокает языком. Эсме видит, как отец на мгновение склоняется у питьевого фонтанчика, вытирает рот и шагает по мраморным плитам — черная, белая, черная, белая — к выходу.

— Не оставляй меня здесь! — кричит она. — Пожалуйста! Я буду тебя слушаться. Обещаю!

Прежде чем пальцы медсестры смыкаются на ее запястье, прежде чем появляется санитарка, чтобы схватить ее за другую руку, прежде чем ее поднимают и уносят, Эсме видит отца сквозь стеклянные двери. Он спускается по ступенькам, застегивает пальто, поправляет шляпу, смотрит на небо, проверяя, не пойдет ли дождь, и исчезает.

Ее тащат спиной вперед вниз по ступенькам, по коридору, крепко держат под локти, ноги волочатся по полу. Так стиснули, что и не шевельнуться. Она видит больницу задом наперед. Сначала потолок, лампы, потом ряды кроватей, тела под одеялами. Кто-то кашляет, стонет, бормочет себе под нос. Швырнув ее на кровать, медсестры отступают и тяжело переводят дыхание. Эсме поворачивается к окну и видит решетку, от подоконника и до потолка.

«Господи, — выдыхает она в спертом воздухе. Проводит рукой по волосам. — Этого не может быть, не может быть!» От ужаса наворачиваются слезы. Она сдергивает с окна штору, пинает тумбочку, кричит: «Это ошибка! Ужасная ошибка! Послушайте меня!» Прибегают медсестры, привязывают ее к кровати широкими кожаными ремнями и уходят, отдуваясь и поправляя белые шапочки.

Она лежит, привязанная, день и две ночи. Огромными металлическими ножницами ей стригут волосы. Сначала Эсме отчаянно рыдает, а потом тихо плачет, и слезы скатываются на подушку.

Пахнет дезинфицирующим раствором, лаком для полов, а кто-то в дальнем углу разговаривает сам с собой ночь напролет. Лампочка под потолком мигает и жужжит. Эсме извивается и корчится, стараясь высвободиться, но ремни пристегнуты крепко, и тогда она кричит, рыдает, зовет на помощь, пока есть силы и голос. Когда медсестра приносит воды, Эсме кусает ее за руку.

В полумраке она думает о бабушке, которая спускается по широким ступенькам на кухню, проверяет, как готовят ужин; представляет, как мать пьет чай в маленькой гостиной, накладывая в чашку щипцами кусочки сахара, как девчонки в школе разъезжаются по домам на трамваях. Невероятно — все это без нее.

На следующее утро, в голубоватой предрассветной мгле, у ее кровати кто-то останавливается. Кто-то в белом, больше ничего не разглядеть сквозь упавшие на глаза короткие пряди.

— Не сопротивляйся, детка, и не кричи, — шепчет кто-то, чьего лица Эсме не видит. — Не то тебя отправят в Четвертое отделение.

— Это ошибка, — хрипит Эсме. — Меня привезли сюда случайно…

— Будь осторожнее, — предупреждает женщина. — Не то угодишь куда похуже. А пока ты…

Раздаются шаги, и появляется медсестра, которая остригла Эсме волосы.

— Эй, ты! — кричит она. — В кровать!

Таинственная гостья торопливо убегает и прячется.

Айрис разбивает яйцо о край миски и смотрит, как падает желток. Привалившись к холодильнику, Алекс одну за другой бросает в рот виноградины.

— Что у тебя с этим парнем? Встречаетесь?

— С каким парнем? — глядя в потолок, отвечает она вопросом на вопрос.

— Сама знаешь, — подмигивает ей Алекс. — С тем юристом.

Айрис вставляет одну часть скорлупки в другую. Хорошо, что не сказал «с тем женатиком»!

— Да! — в приливе честности отвечает она и вытирает руки.

— Ну и зря, — бормочет Алекс.

— А ты как поживаешь?

— В каком смысле?

— Женат, хоть никогда не собирался вести ее к алтарю?

Он пожимает плечами.

— Вроде да.

— Ну и зря, — парирует она.

В тишине Айрис взбивает вилкой яйца в миске, пока желтки не превращаются в пену. Алекс усаживается на стул.

— Не будем спорить. У тебя своя жизнь, у меня — своя.

Айрис посыпает взбитые яйца перцем.

— Отлично.

— Так что там у вас с юристом?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Угу. И говорить не хочу.

Отбросив с лица челку, она смотрит на брата. Он отвечает ей долгим взглядом, и они улыбаются друг другу.

— Ты так и не объяснил, зачем пришел, — напоминает Айрис. — Ужинать будешь? Или торопишься куда?

— Ты не знаешь, зачем я пришел? — удивленно повторяет он. — Чокнулась? Или память потеряла? Сама позвонила мне вчера, сказала, что угодила в лапы к сумасшедшей и не знаешь, что делать. Как тут усидеть дома? А вы отправились шататься по пляжу!

— Ты серьезно? — тихо спрашивает Айрис. — Ты правда приехал меня спасать?

Алекс кладет ногу на ногу.

— Ну да, так и есть, — смущенно подтверждает он. — С чего бы еще я сюда приперся?

Айрис опускается на колени рядом с братом и обнимает его, прижимаясь щекой к мягкой футболке. Они медленно покачиваются и думают — Айрис знает наверняка — о прошлом, в которое им обоим не хочется возвращаться. Она на мгновение стискивает его в объятиях и улыбается, уткнувшись ему в грудь.

— Ты подстриглась, — говорит он, дергая ее за волосы.

— Да. Нравится?

— Нет.

Они смеются. Айрис отстраняется, и Алекс кивает в сторону комнаты без окон.

— Вроде у нее с головой все в порядке.

— Вроде да.

— Почему же ее столько лет держали в дурдоме? Кстати, сколько она там просидела?

— Это вовсе не значит, что она сумасшедшая.

— Вообще-то значит.

— С чего ты взял?

— Подожди-ка. — Алекс примирительно поднимает руки. — Давай с самого начала. Мы говорим…

— …о семнадцатилетней девушке, которую отправили в сумасшедший дом только за то, что она померила перед зеркалом платье, — внезапно рассвирепев, цедит Айрис. — Эта женщина провела в тюрьме всю жизнь, а теперь ее выпустили, и… и я должна хотя бы… не знаю.

Алекс изучает ее задумчивым взглядом, скрестив руки на груди.

— Ох ты, господи, — бормочет он.

— Что тебе не нравится?

— Опять вбила себе в голову…

— Что вбила?

— Она тебе никто!

— Какая разница?! — восклицает Айрис. — Это просто нечестно…

— Ты носишься с ней, как с очередным бесценным платьем!

Едва переводя дыхание от возмущения, Айрис возвращается к столу.

— Иди-ка ты к черту! — резко отвечает она, подхватывая миску с яйцами.

— Подожди, — миролюбиво останавливает ее Алекс. — Просто скажи… — Он грустно вздыхает. — Скажи, что не наделаешь глупостей.

— Каких еще глупостей?

— Ну… ты же переселишь ее куда-нибудь? Найдешь ей комнату в пансионе?

Она с грохотом опускает на плиту сковородку и вытряхивает на нее несколько капель масла.

— Айрис, пожалуйста. — Алекс подходит и останавливается у нее за спиной. — Пообещай, что не оставишь ее здесь.

Она поворачивается со сковородкой в руке.

— Вообще-то, если по-честному, это ее квартира.

Алекс опускает голову и прячет лицо в ладонях.

— Ох ты, господи, — вздыхает он.

Из-за стены доносятся голоса. Или, вернее, гул, как будто пчелы жужжат в банке с вареньем. Голос девушки то взлетает, то опускается, молодой человек бубнит монотонно. Похоже, они спорят, если судить по голосу девушки.

Она сказала, что это ее брат. Когда Эсме увидела его возле кухонной двери, то подумала, что это тот самый любовник. Но взглянула на Айрис и поняла — нет, ошиблась. Брат, только не родной. Наполовину.

Эсме сгибает ноги, и ее колени пробиваются сквозь воду в ванной, как островки в тихом заливе. Она набрала целую ванну горячей воды, кожа раскраснелась чуть не до боли. Сидите, сколько пожелаете, сказала ей Айрис, вот она и не выходит. Пар затуманил стены, зеркало, оконное стекло, бутылочки на полках. Этой комнаты Эсме не помнит. А была ли она тогда? Другие комнаты она узнала без труда, будто достала из глубин памяти старые фотографии. В ее комнате раньше спали горничные, в гостиной стояли сундуки из кедровых досок, в них хранили летнюю одежду. Там, где сейчас спальня Айрис, были полки с засахаренными фруктами и компотами. А что было на месте ванной? Чердак остался в памяти сумрачным и пыльным, странно, как из него умудрились сделать такие просторные и светлые комнаты.

Эсме берет мыло и трет его ладонью, как Аладдин лампу. От кусочка мыла исходит нежный цветочный аромат. Интересно, что скажут эти двое за стеной, узнав, что она впервые за шестьдесят лет принимает ванну без надзора? Заметив на бортике ванной бритву, Эсме улыбается. Девушка и не подумала убрать острые предметы. Эсме уже забыла, что такое жить рядом с ничего не подозревающими людьми. Она берет бритву и касается пальцем холодного острого лезвия. А потом вдруг вспоминает, что хранили в этом углу чердака.

Детские вещи. Здесь стояла деревянная кроватка с решетчатыми стенами, напоминающая скелет доисторического животного. Высокий стульчик с привязанными к маленькому столу игрушками. И коробки с детскими платьицами и чепчиками, пропитавшиеся запахом нафталина.

Для какого же малыша вязали свитера, шили штанишки? Кто играл за обедом шариками, привязанными к высокому стульчику? Наверное, ее отец? А шила и вязала ему бабушка? Эсме тихо смеется и вдруг, втянув побольше воздуха, с головой погружается в воду. На поверхности, словно водоросли, покачиваются седые короткие волосы.

Ее привязали к кровати. Она смотрела, как ползет муха по отвратительно зеленой стене. Прислушивалась: едет машина, щебечут скворцы, поскрипывает на ветру открытое окно, разговаривают женщины, в коридоре поскрипывают колеса, в спальне шуршат простынями, вздыхают и тихо бормочут что-то соседки. Медсестра вложила ей в рот несколько ложек теплой липкой каши, и Эсме покорно их проглотила, хоть желудок и взбунтовался, отказываясь принимать такую пищу.

Около полудня две женщины затеяли спор:

— Это мое.

— Нет, мое.

— Отдай!

— Мое!

Эсме подняла голову, пытаясь разглядеть, из-за чего ссора. Та, что повыше, с седеющими, стянутыми в неопрятный пучок волосами, отвесила другой пощечину. Раздался крик; получившая пощечину отпустила то, что тянула к себе, и бросилась на обидчицу, как дикий зверь. Женщины сцепились, покатились по полу, превратившись в многорукое и многоногое чудовище. Они хрипели, рычали, перевернули стол и корзину с постельным бельем. Подоспевшие санитарки растащили дерущихся, наполнив палату криками и свистом.

— Прекратить! — громовым голосом завопила дежурная медсестра. — Сию минуту прекратить!

Женщина с седеющими волосами обмякла на кровати. Другая сопротивлялась, брыкалась и расцарапала санитарке лицо. Платье на непокорной спорщице задралось, обнажив бледные и круглые, как шляпки грибов, ягодицы, и складки на животе. Дежурная ухватила ее за руку и выворачивала, пока женщина не завопила от боли.

— Я на тебя смирительную рубашку надену! — пригрозила санитарка. — Вот увидишь.

На мгновение Эсме показалось, что женщина успокоилась, но та дернула ногой, ударила медсестру в колено и осыпала ее непристойными ругательствами. Санитарки и медсестра навалились на нарушительницу все вместе, связали ее и вытащили в коридор. Крики и шум понемногу стихли.

— В Четвертое понесли, — прошептал кто-то. — Больше некуда.

Когда ремни расстегнули, Эсме даже не шевельнулась. Потом медленно села на кровати, подумала о животных, которые часами неподвижно сидят в засаде. Вспомнила игру в шарады, где надо притвориться мертвым львом.

Санитарка прошла по палате и бросила на каждую кровать по куску ткани и коробке с желтой мастикой. Эсме растерянно встала. Женщины, как по команде, опустились на колени, будто в час молитвы, и принялись втирать желтые вонючие катышки в пол, от кроватей к двери. Ноги у Эсме едва сгибались, она медленно потянулась к тряпке и услышала крик санитарки:

— А тебе особое приглашение нужно?!

— Юфимия! — загрохотала сестра Стюарт. — На колени!

Эсме от неожиданности подпрыгнула и ошеломленно оглянулась: все смотрели только на нее. Выходит, обращались к ней?

— Вообще-то меня зовут…

— На колени и за работу! — рявкнула сестра Стюарт. — Здесь все равны!

Дрожа с головы до ног, Эсме опустилась на колени и принялась втирать мастику в пол.

Вечером к ней потянулись знакомиться соседки по палате. Моди поведала, что вышла замуж за Дональда, потом за Арчибальда, но не развелась с Гектором, хотя на самом деле любила Фрэнка, который погиб во Фландрии. В хорошем настроении Моди подробно рассказывала подругам о свадебных церемониях и нарядах, а в плохом скакала между кроватями, задрав юбку до ушей, пока сестра Стюарт не приказывала ей вести себя прилично, пока чего не вышло. Еще была Элизабет — она видела, как ее ребенка насмерть задавило телегой, и Дороти, которая время от времени стаскивала с себя одежду и разгуливала нагишом. Пожилую женщину санитарки называли Агнес, а она всякий раз их поправляла: «Меня зовут миссис Даглиш». Моди рассказала Эсме, что Агнес бесплодна, и иногда они с Элизабет из-за этого ссорятся.

На обед подали странный суп серого цвета, а потом появился доктор Нейсмит. Он прошел между рядами кроватей в сопровождении сестры Стюарт, время от времени кивая и спрашивая пациенток: «Ну, как вы себя чувствуете?» Некоторые, в том числе Элизабет, расплакались и что-то забормотали. Двоим прописали холодные ванны.

Доктор Нейсмит остановился у кровати Эсме и взглянул на прикрепленный к стене листок с ее именем. Эсме выпрямилась и облизнула губы. Сейчас она все объяснит, и ее отпустят. Однако сестра Стюарт встала на цыпочки и что-то прошептала доктору на ухо.

— Хорошо, — кивнул он и пошел дальше.

…и когда он сделал мне предложение, то есть на самом деле просто сказал, что мы могли бы и пожениться. Он произнес эти слова на Лотиан-роуд, когда мы стояли на тротуаре. Мы ходили в кино, и я все ждала, когда он возьмет меня за руку. Сняла перчатки, положила руку на подлокотник кресла, но он ничего не заметил. Наверное, следовало понять, что…

…песочные часы с красным песком стояли на…

…время от времени я вожу девочку в кино. Она очень серьезно смотрит на экран, сложив руки на коленях, и хмуро наблюдает за гномами, которые спускаются в шахту с кирками на плечах. «Рисунки показывают быстро-быстро, и получается фильм?» И я ответила: «Да, ты права». А она спросила: «Кто это сделал?» И я сказала: «Один очень умный человек». А она спросила: «Откуда ты знаешь, что умный?» И я засмеялась. Конечно, откуда мне знать…

…и захлопнула сумочку с отчетливым щелчком…

…смотрела, как песчинка за песчинкой падает красный песок, и спросила: «Неужели отверстие шириной всего с одну песчинку?» Я не знала, что ответить. Никогда об этом не думала. Мама сказала…

…и с ними мальчик, откуда-то взялся. Подменыш. Так я называю его только про себя и при горничной. Женщина сказала, что он тоже мог бы стать мне внуком. Ну уж нет. Ни за какие сокровища я не признаю этого вечно надутого, угрюмого мальчишку с лживыми глазами. Он чужой. Ему пришлось трудно, понимаю, и он нравится девочке. Мать его бросила, подкинула отцу — не представляю, какая женщина откажется от собственного ребенка. Это против природы. Девочка всегда держит его за руку, и он от нее не отходит, хотя сам на год или на два старше. Мне хочется вырвать из ее ладони его безвольные пальцы, но надо быть мудрее…

…на Лотиан-роуд. Фонари светили слишком ярко. Он молчал, и я посмотрела ему в глаза. На шарфе спустились петли, и я подумала, кто же связал ему этот шарф, кто так любил его? Наверное, мать. И все равно хотелось спросить. Узнать, кто его любил. И я ответила: «Да, конечно». Выдохнула восхищенно, как полагается, и застенчиво улыбнулась, как будто он сделал мне настоящее предложение: встал на одно колено, подарил букет роз и кольцо с бриллиантом. Я просто не могла больше жить одна в комнате без…

…уехал, так говорили. Одни уверяли, что в Париж, другие — в Южную Америку. Ходили слухи, что миссис Дэлзил отправила его к дяде в Англию. И хотя мы почти не встречались, город без него опустел, улицы…

…и я нашла стопку писем, спрятанных на дне шляпной коробки. Я вышла замуж. Прошло несколько месяцев, и я искала шляпу, чтобы надеть на крестины. Родители запретили упоминать ее имя, и я послушалась, но думала о ней очень часто. Я вытащила письма и…

…не хотела, чтобы ее забрали навсегда. Поймите. Ненадолго — пожалуй. Мама позвала меня в гостиную. Рядом с ней сидел доктор. Эсме была наверху, все кричала, кричала без умолку. Мама с доктором разговаривали шепотом, и я услышала только слово «закрыть». Мама сказала: «Китти знает ее лучше всех». И доктор спросил: «Что вы можете рассказать о вашей сестре? Быть может, она открыла вам какие-то секреты, которыми вы хотели бы с нами поделиться?» И я все думала, думала и ответила с печальным вздохом: «Ей кажется, что однажды на пляже она видела себя на песке, рядом с родителями, хотя сама в это время стояла в воде». Доктор довольно кивнул, как будто похвалил меня за правильный ответ, и я…

…сумка захлопнулась с громким отчетливым щелчком. Я всегда носила ее…

Айрис ставит на стол салат между Эсме и Алексом. Салатные ложки она поворачивает к Эсме и потихоньку улыбается, сравнивая Эсме и Алекса, — таких разных гостей за одним столом встретишь нечасто.

— Где ты живешь? — спрашивает Эсме.

— В Стокбридже, — отвечает Алекс. — А раньше я жил в Нью-Йорке.

— В Соединенных Штатах Америки? — подавшись вперед, уточняет Эсме.

— Совершенно верно, — улыбается Алекс.

— Как ты туда попал?

— На самолете.

— На самолете, — повторяет она, словно пробуя слово на вкус. — Я видела самолеты.

Алекс и Эсме поднимают бокалы и чокаются.

— Вы совершенно не похожи на свою сестру, — сообщает Алекс.

Эсме отодвигает миску с салатом, которую крутила так и эдак, рассматривая содержимое, и спрашивает:

— Вы знакомы с моей сестрой?

— Не то чтобы очень близко, — отвечает Алекс, неопределенно помахивая рукой. — Мы с ней встречались. Много раз. Я ей не понравился.

— Неправда, — возражает Айрис. — Просто она никогда…

Алекс заговорщически склоняется к Эсме.

— Я знаю, что говорю. Когда мой отец и Сейди, мать Айрис, жили вместе, Сейди водила меня к ней в гости вместе с Айрис. В гости к бабушке. Не знаю, кому это пришло в голову. Ее бабушка считала меня подкидышем, кукушонком, который не достоин ее драгоценной внучки. Честно сказать, она и с Сейди-то не очень ладила.

Эсме окидывает Алекса взглядом.

— Мне ты нравишься, — наконец выносит она вердикт. — С тобой не скучно.

— Когда вы виделись с ней в последний раз?

— С кем?

— С вашей сестрой.

Алекс возит по тарелке хлебным мякишем, собирая соус, и не видит выражения лица Эсме.

— С тех пор прошел ровно шестьдесят один год, пять месяцев и шесть дней.

Алекс застывает, так и не положив хлеб в рот.

— Она что, ни разу не приезжала к вам? — спрашивает Айрис.

Эсме качает головой.

— Я видела ее… однажды… спустя несколько месяцев, но…

— Но что? — не отстает Алекс.

Хотя Айрис готова шикнуть на него, ей тоже любопытно услышать ответ.

— Мы не разговаривали… — спокойно произносит Эсме, как актриса, повторяющая давно знакомые строки. — Я была в другой комнате. Она не вошла.

Алекс и Айрис в замешательстве переглядываются.

— Что я говорил? — бормочет он. — Стерва…

— Алекс, не надо, — просит Айрис и поднимается, чтобы убрать со стола.

Эсме сидит за столом в общей комнате. Плакать нельзя. Никто не должен видеть ее слез. Иначе посыплются угрозы, а потом дадут лекарство, от которого засыпаешь, а просыпаешься разбитым. Она стискивает руки, чтобы не дать пролиться слезам, и смотрит на лист бумаги, на котором ее рукой написано: «Дорогая Китти». Позади Агнес и Элизабет, как обычно, ссорятся.

— По крайней мере, у меня был ребенок. У некоторых и того не бывает…

— Зато я не бросила родное дитя на погибель. Телега раздавила его у тебя на глазах. Твою плоть и кровь…

Чтобы заглушить их спор, Эсме берет карандаш и пишет: «Пожалуйста, приходи меня навестить. Посетителей пускают по средам. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Она опускает голову и подпирает лоб рукой. Почему Китти не приходит? Наверное, санитарки не отправляют ее писем. Иначе она бы пришла. Разве есть другое объяснение? Все говорят, что Эсме больна — и врачи, и медсестры. Неужели они правы? Эсме пробирает дрожь.

Ей часто хочется плакать. Слезы подступают по пустякам — то Моди ущипнет, то Дороти стащит с ее тарелки печенье. Иногда она смотрит в окно и воображает, что летит, парит в прохладном воздухе. У нее ломит все тело, перед глазами густой туман. И еще эти запахи… От них кружится голова. Пахнет типографской краской: неподалеку листают новый журнал. Принюхавшись, Эсме догадывается, что будет на обед. Знает, кто из женщин мылся на этой неделе, а кто нет.

Она встает и отходит к окну, подальше ото всех. Светло. Сумерки еще не сгустились. Очень тихо. Листья на деревьях не дрожат, даже цветы на клумбах стоят ровно, не шелохнувшись. На лужайке пациенты из Четвертого отделения делают гимнастику. Эсме смотрит на них, прислонившись лбом к деревянной раме. Все пациенты в длинных просторных халатах, издали похожи на облака. Все — и мужчины, и женщины — одинаково одеты и коротко подстрижены. Некоторые стоят неподвижно, бессмысленно таращась вдаль. Женщина уткнулась в ладони и всхлипывает. Другая то и дело пронзительно вскрикивает и что-то бормочет.

Эсме оглядывает комнату. Ее соседкам хотя бы разрешено носить собственные платья и причесываться по утрам. Она не больна. Она точно знает. Вот бы распахнуть дверь, пробежать по коридору и никогда сюда не возвращаться! Или закричать: выпустите меня, я здорова! Разбить бы окно или вырвать из рамки дурацкую картину с коровами на снегу, сделать хоть что-нибудь! Однако Эсме садится за стол, на прежнее место. Как будто она совершенно здорова. У нее дрожат руки и ноги. Надо выбраться отсюда. Она все объяснит, и ее выпустят. Эсме делает вид, что перечитывает недописанное письмо.

Дождавшись встречи с доктором, Эсме говорит, что ей лучше. Да, это правильные слова. Эсме все поняла: она болела, но теперь выздоравливает. Она не будет ни с кем спорить. Эсме почти поверила, что скоро поправится, что болезнь отступает. И голоса, вопящие «Я не больна! Я здорова!», только мешают.

— Вам лучше? — переспрашивает доктор Нейсмит, держа наготове ручку. — Поясните, пожалуйста.

Его письменный стол залит солнечными лучами, и Эсме нестерпимо хочется зарыться головой в его бумаги и погреться на солнце.

— Просто — лучше, — растерянно отвечает она. — Я… я больше не плачу. Хорошо сплю. — Что же еще? Надо что-то придумать. — У меня хороший аппетит. Я… я хочу вернуться в школу.

Доктор хмурится.

— Или… или лучше… — Эсме лихорадочно выбирает правильный ответ, — …я побуду дома, помогу маме. По хозяйству.

— Вы думаете о мужчинах?

Эсме с трудом переводит дыхание.

— Нет.

— А бывают у вас случаи дезориентации?

— Что вы имеете в виду?

Доктор Нейсмит просматривает записи.

— Вы настаивали, что ваши вещи принадлежат не вам, в особенности ваш школьный жакет, — монотонно зачитывает он. — Также вы говорили, что видели себя на берегу с родителями, хотя стояли в море, по колено в воде, довольно далеко от того места.

Эсме смотрит на губы доктора. Они больше не двигаются и совершенно закрыли зубы. Она опускает взгляд на бумаги, лежащие на столе. В комнате вдруг становится очень душно, Эсме задыхается. Голову буквально сжимает тисками, руки и ноги дрожат. Врач будто содрал с нее кожу и заглянул в сердце. Откуда он знает то, что она рассказывала только одному человеку…

— Откуда вам это известно? — Ее голос дрожит, и она одергивает себя, напоминая об осторожности. — Кто вам рассказал?

— Неважно. Скажите, у вас бывают подобные галлюцинации?

Она впивается ногтями в колени и несколько раз моргает, чтобы успокоиться.

— Нет, доктор.

Доктор Нейсмит что-то торопливо пишет. Наверное, он доволен, потому что, прощаясь, вдруг откидывается на спинку кресла и складывает пальцы домиком.

— Очень хорошо. Полагаю, вы мечтаете вернуться домой?

— Да, — подавив всхлип, отвечает Эсме, стараясь говорить спокойно, — я очень хочу домой.

Она бежит по коридору к окну, сквозь которое льется нежный весенний свет. Неподалеку от двери в палату Эсме переходит на шаг, обычный шаг. «Обычный, обычный», — повторяет она про себя, чинно усаживаясь на кровать, как поступают хорошие, послушные девочки.

…ужасно желать…

…украсила сумочку блестками. Честно говоря, просто не любила шить. В тот раз она уколола палец, перепутала нитки и выронила коробку с блестками. Отшвырнула сумочку и сказала, что сидеть с иголкой скучно. Кто-то должен был закончить работу, и я села у камина с блестками и нитками, а она разгуливала по комнате и бурчала, как скучно шить, невыносимо скучно. Я сказала: «Ты испачкаешь ковер кровью». И она засунула палец в рот, чтобы зализать ранку. Я пришивала блестки весь вечер и предложила сказать маме, что Эсме все сделала сама, но мама взглянула на сумочку лишь раз и…

…уронила букет, когда шла к алтарю. Уронила — и все. Я не волновалась. Я все видела и ясно понимала, но платье было очень легкое, летнее, мамино платье, и я замерзла. Когда я уронила цветы, все охнули, а подружка невесты подобрала их и подала мне; я услышала, как гости шепчутся, мол, это не к добру. Я хотела ответить, что не верю в приметы, я выхожу замуж, замуж, и…

…ужасно желать…

…прекрасно помню, как увидела ее впервые. Наша айя, няня-индианка, не помню, как ее звали, вошла в мою комнату, погладила меня по голове и сказала: «У тебя родилась младшая сестра». Она отвела меня через сад в мамину спальню — там мама лежала на кровати, а папа сказал: «Тише, она спит». Он поднял меня, и я увидела колыбель. Малышка дергала ручками. Кожа у нее была очень белая, мягкая, странная, не как у обычных людей. Она смотрела поверх наших голов темными, как кофейные зерна, глазами. «Нравится?» — спросил отец, и я ответила: «Она очень красивая, самая красивая на свете». И она была самая, самая…

…розовый шелковый пеньюар и вообразила, как он скажет, что я самая красивая на свете. А когда он вышел из ванной, а я легла на кровать в розовом шелковом пеньюаре, то ничуть не испугалась. Просто хотела, чтобы все поскорее кончилось, и началась совсем новая жизнь, а прошлое осталось позади. В поезде я несколько раз написала свою новую фамилию: миссис Дункан Локхарт, миссис К. Е. Локхарт, миссис Д. А. Локхарт. Показала ему, просто так, и он сказал, что имя «Китти» ему никогда не нравилось, оно больше подходит кошке, и стоило бы звать меня Кэтлин, так правильнее, ведь я…

…ужасно, ужасно…

…и я лежала так долго-долго. Из ванной не доносилось ни звука. Я решила проверить, не сбежал ли он через окно, но потом дверь открылась, и в желтом свете я увидела фигуру в пижаме, бредущую к кровати. Пружины скрипнули. Он сказал: «Ты, наверное, очень устала». И повернулся ко мне спиной. Я ответила, что не устала. Хотела добавить «дорогой», но не смогла. А потом случилось нечто ужасное. Я вспомнила о Джейми, как он улыбался, как волосы сходились у него надо лбом, и отвернулась. Наверное, он заметил, потому что уже смотрел на меня, и я повернулась к нему, а он поцеловал меня в щеку и положил руку мне на плечо. Я подумала, что теперь-то все и случится, и затаила дыхание, а он сказал: «Спокойной ночи». Я не понимала, что…

…стояла в маминой комнате, сжимая в руке письма, на которых было написано мое имя, а конверты не были запечатаны, тогда я открыла верхний и развернула листок, и увидела слова: «пожалуйста, приходи поскорее, пожалуйста», и я поняла…

…поняла, что говорю вслух. Я сказала: «Как ужасно, когда женщина хочет иметь детей, но не может». Медсестра недоуменно оглянулась. Совсем юная. «Вам не понять», — сказала я и…

Айрис стоит на пороге гостиной. Алекс устроился в углу дивана и берет пульт. Оживает телевизор, на экране появляется хмурый диктор и карта с серыми кругами. Диктор показывает на карту и объясняет, куда идут грозовые облака.

Она садится рядом, поджав ноги, и опускает голову ему на плечо. Они вместе смотрят на карту.

Алекс устраивается поудобнее, почесывая руку.

— Я предупредил Фран, что, наверное, останусь здесь.

— Останешься?

— На ночь.

— Да? — Айрис скрывает удивление. — Хорошо. Как хочешь.

Он качает головой:

— Как ты хочешь.

— Что?

— Я останусь на ночь, если ты хочешь.

Айрис выпрямляется:

— Алекс, к чему ты ведешь? Я тебе всегда рада, но…

Он прерывает ее ровным, бесстрастным голосом:

— Ты что, не понимаешь, когда тебе делают одолжение? Я останусь у тебя, чтобы тебе было спокойнее. Ты тут одна, с Эсме…

— Не выдумывай! Эсме совершенно…

Алекс сжимает ее лицо ладонями и притягивает к своему. От удивления Айрис на мгновение замирает, а потом принимается яростно вырываться.

— Послушай, — произносит он, глядя ей в глаза. — Я предлагаю тебе помощь. В таких случаях говорят «да» и «спасибо». Так что, остаться мне на ночь? — Он заставляет Айрис кивнуть. — Хорошо. Договорились. А теперь скажи: «Большое спасибо, Алекс».

— Большое спасибо, Алекс.

— Большое пожалуйста. Я лягу на диване, — поясняет он, разжимая руки.

Айрис отодвигается и приглаживает волосы.

— Конечно.

Показывают полуразрушенное здание, вышедшую из берегов реку, вырванные с корнем деревья и разбитые машины.

— А помнишь, — вдруг произносит Алекс, — когда мы в последний раз спали под одной крышей?

Айрис качает головой, не сводя глаз с экрана.

— Одиннадцать лет назад. В ночь перед моей свадьбой.

Айрис молча смотрит на изношенный край его рукава, на темное пятнышко — что это, чернила? — на истончившуюся ткань рубашки.

— Только в тот раз на диване спала ты. А не я.

Айрис вспоминает, как гудела неисправная лампочка в коридоре у двери его крошечной квартирки в Манхэттене, как ей не спалось после долгого перелета на жестком, будто набитом камнями диване. Она вспоминает, как грохотал за окнами город. И как Алекс пришел к ней посреди ночи. И она сказала: «Нет. Ни в коем случае. Нет». И вырвалась из его объятий. А он удивился и спросил: «Но почему?» Они не виделись почти девять месяцев, так надолго они прежде не разлучались. Айрис проходила практику в Москве, объясняла угрюмым русским подросткам тонкости английской грамматики.

Она крикнула тогда: «Алекс! У тебя завтра свадьба! Забыл?» А он ответил, что ему все равно и он не хочет жениться. «Так не женись!» — сказала Айрис. Но он сказал, что ничего отменить нельзя. «Все можно отменить, — отрезала она, — если нужно». И тогда он стал кричать на нее: «Зачем ты уехала в Россию? Почему ты меня бросила?» И она закричала в ответ: «Я не могла отказаться! А тебе незачем было ехать в Нью-Йорк, незачем жить здесь, незачем жениться на Фран!» — «Так надо», — ответил он.

Не произнося ни слова, Айрис выпрямляется и опускает ноги на пол.

— Так что у тебя с этим Лукасом? — спрашивает Алекс, вертя в руках пульт от телевизора.

После короткой паузы Айрис отвечает:

— Его зовут Люк.

— Люк, Лукас… какая разница? — пожимает плечами Алекс. — Что вы собираетесь делать?

— В каком смысле?

Алекс вздыхает:

— Не прикидывайся дурой. Попробуй ответить честно.

— Ничего не собираемся, — отвечает она, по-прежнему глядя на экран. Говорить о Люке ей хочется не больше, чем о ночи перед свадьбой Алекса, однако рассуждать о настоящем все-таки легче, и она продолжает: — Почему он вообще тебя интересует? У меня нет никаких особых планов.

— Так и останешься его содержанкой? Господи, Айрис, — Алекс бросает пульт на диван, — тебе не кажется, что ты продаешься задешево?

Она уязвленно вскидывает брови:

— Я себя не продаю. И я ему не содержанка. Что за отвратительное слово! Если ты думаешь…

— Айрис, я тебя не критикую. Просто интересно…

— Что интересно?

— Не знаю. — Алекс пожимает плечами. — Он… ты… Не знаю. Он тебе действительно нравится?

Айрис вздыхает, падает на подушки, откидывает голову и зажмуривает глаза, нажав на них пальцами, а когда открывает, комната переливается всеми оттенками лилового.

— Он хочет бросить жену, — говорит она, глядя на тень от торшера на потолке.

— Угу, так и бросил, — цедит Алекс и тянется за пультом. — А если все же решится, что ты сделаешь?

В комнату входит Эсме и медленно движется к ним. Откинувшись на подушки, Айрис наблюдает за гостьей. Эсме никого не замечает, девушка и юноша на диване перед телевизором для нее словно не существуют.

— Что я сделаю? — переспрашивает Айрис. — Сойду с ума. От ужаса. Сам знаешь.

Эсме на мгновение замирает посреди комнаты и направляется к письменному столу у стены. Что ее там заинтересовало? Стол? Нет. Эсме внимательно рассматривает фотографии и открытки, которые Айрис прикрепила к стене. На экране по-прежнему бушуют ураганы и льют дожди.

Услышав удивленный голос Эсме, Айрис оборачивается.

— Что вы сказали? — переспрашивает она.

Эсме показывает на фотографии.

— Это я, — говорит она.

— Вы?

— Да. На этой фотографии — я.

Айрис срывается с дивана. Она рада любому предлогу, чтобы сбежать от Алекса.

— Вы уверены?

Неужели у нее над столом фотография Эсме? Откуда?

Эсме показывает на коричневую карточку с загнутыми уголками, которую Айрис когда-то нашла в бабушкином столе и прикрепила над своим, на память. Две девочки и женщина стоят возле большого белого автомобиля. На женщине белое платье, шляпа надвинута на глаза, на плечах лисья горжетка. У старшей девочки волосы завязаны лентой, на ногах аккуратно подтянутые гольфы. Она держит за руку младшую сестру, которая смотрит вдаль. Силуэт второй девочки вышел немного расплывчато, наверное, она дернулась, когда фотограф щелкнул затвором объектива. Девочка похожа на призрак, она как будто исчезает с фотографии. На детях одинаковые платья, только у младшей развязалась лента. В руке девочка-призрак держит игрушку — погремушку или рогатку.

— Нас фотографировали в Индии, возле дома, — поясняет Эсме. — Мы собирались на пикник. Китти в тот день напекло голову.

— Неужели это вы? — Айрис ошеломленно разглядывает ставшую вдруг незнакомой старую фотографию. — Невероятно. Фотографии столько лет, а я и не думала поинтересоваться, кто эта маленькая девочка. Как глупо. У вас же одинаковые платья. — Айрис хмурится. — Не догадалась, что рядом с бабушкой — младшая сестра.

— Почему ты решила, что эти девочки — сестры?

— Вы, конечно, не похожи, но все остальное! Я даже не спросила, кого она держит за руку. Правда, я нашла эту фотографию, когда бабушка стала совсем плоха, к тому времени ее перевезли в дом престарелых.

Эсме, не отрываясь, смотрит на Айрис:

— Она очень больна?

Айрис прикусывает заусенец и морщится:

— Трудно сказать. Врачи говорят, что сердце у нее здоровое. С памятью гораздо хуже. Никто точно не знает, что у нее в голове. Некоторые события она помнит, о других давно забыла. Мне кажется, она вернулась на тридцать лет назад. Меня она не узнает. Для нее Айрис — маленькая девочка в прелестном платьице.

— А то, что было еще раньше, она помнит? Лет сорок или пятьдесят назад?

— И да, и нет. По-разному. Как повезет. — Айрис вздыхает и неожиданно признается: — Я спрашивала ее о вас. Специально к ней ездила. Сначала она молчала, а потом сказала кое-что очень странное.

Эсме молча смотрит на нее, как будто не слышит, и Айрис повторяет:

— Я ездила к Китти. И спросила ее о вас.

— Да, — кивает Эсме. — Я поняла.

— Хотите узнать, что она сказала? Или нет? Я могу не рассказывать, если вы…

— Что же она сказала?

— «Эсме не хотела отдавать ребенка».

Эсме мгновенно отворачивается и указывает на другую фотографию:

— Твоя мать?

Айрис отвечает не сразу. Она все еще думает о ребенке. Чей это ребенок? Похоже, от Эсме правды не добиться.

— Да, — наконец кивает она и показывает Эсме фотографии, объясняет, кто на них изображен:

— Это моя кузина с ребенком. Это Алекс с моей мамой в Нью-Йорке, на Эмпайр-стейт-билдинг. Это мои друзья, мы отдыхали в Таиланде. Вот моя крестница в костюме ангела на Рождество. Это мы с Алексом, совсем маленькие — нас сфотографировали здесь, в саду. А это свадьба моей подруги.

Эсме внимательно слушает, как будто стараясь запомнить, кто есть кто.

— Как много у тебя друзей, — тихо произносит она. — А где твой отец?

— Отец?

— У тебя есть его фотография?

— Да. Вот он. — Айрис показывает на фото.

Эсме осторожно снимает кусочек картона со стены и подносит к лицу.

— Сфотографирован незадолго до смерти, — поясняет Айрис.

…сбежала от мамы и Дункана и уехала на такси. Сказала, что пройдусь по магазинам. Пока мы ехали, я воображала, как войду в уютный домик и увижу ее в спальне, у окна, в кресле. И она улыбнется, а я накрою ей ноги пледом, почитаю вслух. Она возьмет меня за руку и поблагодарит. Мы доехали очень быстро. Не прошло и десяти минут. Я-то воображала, что ее увезли за город, а все так близко. Я огляделась, но никого не увидела, никаких пациентов на прогулке, никаких гостей. У двери меня встретила медсестра и проводила в кабинет к доктору, который вертел в руках чернильную ручку. Он сказал: «Рад вас видеть, мисс…», а я его перебила: «Миссис. Миссис Локхарт». Он извинился, кивнул и сказал, что хотел связаться с моими родителями. Он сказал…

…и на шестнадцатую ночь после свадьбы, когда он лег в кровать, я взяла его за руку. Крепко. И спросила: «Дункан, что происходит?» Странно, как властно прозвучал мой голос. Я весь день готовилась, выбирала правильные слова. Я спросила его: «Что я делаю не так? Что неправильно? Скажи!»

Он высвободился и погладил меня по руке. «Дорогая, ты просто устала». На девятнадцатую ночь он вдруг навис надо мной. Я даже испугалась, у меня перехватило горло, а он схватил меня за плечо и сжал, как теннисный мячик. Его рука потянула вверх подол моей ночной рубашки, он отпустил мое плечо и потянулся к груди, и я решила, что вот, сейчас, а он вдруг застыл. Как мертвый. Откатился на свою половину и сказал: «Я думал…» И такой леденящий ужас звучал в его голосе, что я спросила: «О чем ты думал?» Но он никогда…

…доктор назвал меня «миссис Локхарт» и спросил: «Что намерена предпринять ваша семья? Кто будет заботиться о девушке и ребенке?»

Ранним утром сестра Стюарт останавливается у кровати Эсме и говорит:

— Собирайся.

Эсме сбрасывает одеяло.

— Я еду домой. Правда? — спрашивает она.

— Не скажу тебе ни да, ни нет. Собирайся. И поскорее.

Эсме натягивает платье и распихивает по карманам всякие мелочи.

— Я уезжаю домой! — весело сообщает она Моди, шагая к двери за сестрой Стюарт.

— Вот и умница, детка! — отвечает Моди. — Не забывай нас. Навещай иногда!

Сестра Стюарт спускается по лестнице, идет по длинному коридору, и Эсме видит в окнах кусочки неба, деревьев, людей у дороги. Ее выпустят. Ее ждет целый мир. Она изо всех сил сдерживается, чтобы не оттолкнуть сестру Стюарт и не броситься вперед. Кто же приехал? Китти? Или родители? Конечно, Китти. Китти не могла не прийти. Ждет сейчас в вестибюле на черных и белых плитах. Сидит, наверное, на стуле, положив сумочку на колени, руки в перчатках, Эсме спустится к ней по лестнице, и Китти повернет голову и улыбнется.

Лестница, которая ведет на первый этаж, к Китти, за поворотом, но сестра Стюарт уже открыла какую-то дверь и приглашает Эсме войти. Эсме переступает порог и слышит, как сестра Стюарт говорит кому-то: «К вам Юфимия», а ей отвечают: «Сюда, пожалуйста, вот и кровать».

Округлившимися от ужаса глазами Эсме смотрит на кровать. Стальные ножки, жесткие хлопчатобумажные простыни, аккуратно сложенное одеяло. В комнате только одна кровать. Есть и окно, высоко, у самого потолка, видны лишь серые облака.

— Я ведь еду домой, — говорит Эсме медсестре.

— Нет.

Медсестра тянет из рук у Эсме сверток с вещами, но Эсме на отдает. Ей хочется плакать. И на этот раз слез не остановить. Она топает ногой.

— Да! Я еду домой! Доктор Нейсмит сказал…

— Ты останешься здесь, пока не родится ребенок.

Сестра Стюарт смотрит на Эсме и загадочно улыбается.

— Какой ребенок? — спрашивает Эсме.

Ее лицо так близко к спинке кровати, что она без труда различает все трещины и царапины на металле. Она извивается, рвется, выгибает спину дугой, запрокидывает голову и стискивает побелевшими пальцами спинку кровати. Ее время пришло. Боль рождается глубоко внутри, наполняет ее, захлестывает волной, не давая вздохнуть. Невыносимая боль. Бесконечная. Неутихающая. Беспощадная. Разве можно пережить такую боль?

Эсме крепче сжимает спинку кровати и слышит крик, громкий отчаянный крик, и вдруг понимает, что отметины на кровати — от чьих-то зубов. На этой самой кровати кто-то вгрызался в стальной столбик изголовья. И она кричит: «Зубы, зубы, зубы!»

С ней в комнате две медсестры, одна пожилая, другая гораздо моложе. Молодая добрее. Она тоже прижимает Эсме к кровати, как пожилая, но не так сильно, а в самом начале она даже промокнула Эсме лицо, когда пожилая отвернулась.

Ей давят на плечи, на ноги, приговаривая: лежи тихо. Однако лежать тихо не получается. Она изгибается от боли, приподнимается, падает снова. Ее прижимают к матрасу, не давая шевелиться.

«Тужься! — кричат они. — Тужься! Дыши. Тужься. Дыши. Давай, детка».

Эсме не чувствует рук и ног. Она слышит, как кто-то всхлипывает и хрипит, будто раненый зверь, и медсестра говорит: «Ну вот, вот, еще чуть-чуть!» — и Эсме кажется, что она уже слышала такие звуки, давным-давно, наверное, когда ее мать рожала детей — Хьюго и других. Она вспоминает, как на цыпочках подбиралась к комнате родителей в их доме, в Индии, и слышала и тяжелое дыхание, и стоны, и подбадривание медсестер. И запах. Горячий, влажный, соленый запах — она помнит и его. Вот она, как в тумане, приоткрывает дверь и видит удивительную, будто нарисованную на стене картину. В комнате полумрак, белеют простыни, алеют пятна крови, женская голова с влажными от испарины волосами клонится к плечу, от таза с горячей водой поднимаются клубы пара. Эсме приподнимается, склоняет голову вперед, коротко выдыхает три раза, и даже это крошечное, скользкое существо она, кажется, тоже когда-то видела.

Эсме переворачивается на бок и подтягивает колени к груди. Ее словно вынесло на берег после кораблекрушения. Она рассматривает ладони, удивляясь, почему они не изменились. Медсестра режет что-то перекрученное, похожее на веревку, обливает водой крошечное синее тельце, переворачивает его и шлепает.

С огромным усилием Эсме приподнимается на локте. Глаза малыша зажмурены, кулачки сжаты, крошечное личико недовольно сморщено. «Взгляни, у тебя мальчик», — говорит медсестра, и Эсме кивает. «Можно мне взять его на руки?» — спрашивает она у молодой медсестры, и та, оглянувшись на дверь, кладет малыша Эсме на руки. Он открывает глаза и смотрит на Эсме серьезно и уверенно, как будто давно ожидал ее увидеть. Она касается его щеки, лба, руки, а он хватает ее за палец.

Возвращается пожилая медсестра и говорит что-то о бумагах, но Эсме ее не слушает. Медсестра склоняется над Эсме и протягивает руки к ребенку.

— Можно еще пять минут? — просит молодая медсестра.

— Нет, нельзя, — жестко прерывает ее пожилая и тянет малыша из рук Эсме.

Будто очнувшись, Эсме выхватывает у медсестры ребенка и прижимает его к груди. «Нет, — шепчет она, — нет». Эсме соскальзывает на пол, пытается встать, падает и ползет к стене, прижимая к себе ребенка. «Ну же, Юфимия, — говорит у нее за спиной медсестра, — не шали, отдай мне мальчика».

Эсме отвечает, что не отдаст, ни за что, никогда. Медсестра хватает ее за руку. Эсме изворачивается и бьет ее кулаком прямо в глаз. «Ах ты мерзкая…» — шипит медсестра, а Эсме, собравшись с силами, вскакивает на ноги и, покачиваясь от невероятной, непривычной легкости, бросается к двери.

Вот она уже в коридоре и бежит к лестнице, прижимая к груди теплого малыша, и думает, что теперь-то она выберется отсюда, пойдет с малышом домой, ее не прогонят, ее примут, она может бежать так вечно, однако сзади слышатся тяжелые шаги, и кто-то хватает ее за талию.

«Юфимия! — кричат вокруг. — Стой! Стой!» Вот и медсестра, старая стерва, так и пышет гневом. Она бросается к малышу, Эсме уворачивается. Воет сирена. Младшая медсестра тянется к ребенку, к сыну Эсме, хватает его, и он плачет. Тихо плачет — «а-уа, а-уа» — у самого уха Эсме. Это ее ребенок, и она держит его изо всех сил, никому не отдаст, но другая медсестра уже навалилась сзади и вывернула ей руку. Ничего, боль она вытерпит, никто не отберет у нее малыша. Ее хватают за шею, душат, и руки слабеют, разжимаются, малыш выскальзывает… «Нет, нет, пожалуйста», — сипит она, но медсестра подхватывает ребенка и уходит. Его нет. Его больше нет.

Мелькает завиток волос на крошечном затылке, сжатые в кулачок пальцы, и медсестра уходит под тихий плач — «а-уа, а-уа». Эсме толкают на пол, лицом вниз, она падает, как сломанная марионетка, в руках зеленое одеяло, в которое был завернут малыш, только одеяло, и она бьется, кричит, поднимает голову и видит вдали медсестру. Она хочет приподняться, чтобы посмотреть на малыша в последний раз, но кто-то прижимает ее голову к полу, и ей остается лишь слушать шаги — они быстро удаляются и наконец стихают.

…не знала. Никто не знал. Пребывали в счастливой уверенности, что мужчина все знает и умеет. Я и не думала спрашивать об этом маму, она сама тоже не заводила подобных разговоров. Я, конечно, заранее пыталась это представить и беспокоилась — но о другом. Даже не представляла, что он не сможет…

…бывало, я смотрела на нее и думала, что в ней особенного? Волосы торчат во все стороны, нос в веснушках — она никогда не носила шляпку, руки неухоженные, платья мятые, надетые кое-как. Конечно, мне бывало стыдно, ведь это моя сестра, а я думаю о ней так плохо. Но почему она? Не я? Я была красивее, все так говорили, и во многих отношениях искуснее нее. До сих пор думаю, что если бы он не уехал, мы бы, наверное…

…я слышала. Я все слышала, от начала до конца. Стояла в соседней комнате и ждала. Вошла медсестра, за ней другая, и они захлопнули дверь — бум! Обе красные, потные, тяжело дышали. «Вот ведь…» — начала было одна из них, но увидела меня и замолчала. Мы стояли там втроем и слушали, как она кричит. И я сказала…

…доктор попросил меня раздеться, снять одежду «с нижней части тела», как он выразился. Меня чуть не стошнило от страха. Он что-то раскрывал, тянул, а я смотрела в потолок и чуть не закричала, когда он наконец закончил. Он обеспокоенно взглянул на меня и сказал: «Дорогая моя, вы еще не тронуты. Понимаете, о чем я?» И я солгала, что понимаю. Он стал мыть руки, повернулся ко мне спиной и спросил: разве я «не вступала в интимные отношения с мужем»? Я сказала, что вступала, то есть думала, что вступала. А разве не так? Доктор что-то записал и ответил: «Нет. Не так». В ту ночь я села на край кровати и, сдерживая слезы, повторила Дункану все, что сказал мне доктор, выговорила все те слова, и я…

…пора подавать печенье, вот и подают. Хоть бы она ушла. Хоть бы они все ушли. Разве побудешь в покое, когда вокруг такая толпа? Как можно жить, если…

…пыталась что-то подслушать, догадаться; в те дни только так девушки и узнавали. В постели что-то происходит, и это больно, но больше никто ничего не рассказывал. Надо было спросить бабушку…

…нет, я не хочу печенье с заварным кремом. Совсем. Неужели меня никогда не оставят…

…крик внезапно оборвался. Стало очень тихо, и я спросила: «Что произошло?» Мне ответили: «Ничего. Ей дали успокоительного. Не волнуйтесь, она уснет и обо всем забудет». А потом я увидела малыша. Только тогда и заметила. Мне положили его на руки, я обняла его и посмотрела ему в лицо. Он был так близко. Я чуть не передумала, едва не сказала: «Заберите его, я не хочу». Запах. Ее запах. От ребенка.

Я так и не привыкла.

Но потом…

…решила, что эти слова он поймет. Я так и сказала: «проникновение». И еще: «впрыскивание жидкости». Я затвердила их, как французские глаголы. Надеялась, что так будет понятнее. И все исправится. Надела розовый пеньюар. А он взял подушку и вышел из комнаты. Пока он шел, я не верила, что он уйдет, я думала, что просто решил дойти от стены до окна и обратно, или хочет что-то принести. Ничего подобного. Он открыл дверь и вышел. Захлопнул ее за спиной. Тогда и во мне что-то захлопнулось. А на следующий день я поехала в больницу, где встретила доктора, и он сказал…

…от запаха печенья меня тошнит. Спрячу его под подушку, станет легче дышать…

…смотрела на ребенка и думала, что не могу, надо его вернуть, а потом я поняла, на кого он похож. Увидела, разглядела черты. Наверное, до тех пор я и не задумывалась всерьез над тем, как это случилось. У них было. И я разозлилась. Откуда она знала как? Я старше, красивее, лучше, а она даже не вышла замуж и все-таки смогла…

…поехала туда, потому что, честно говоря, не знала, куда пойти. Маме я ничего не рассказала, да она бы мне ничем и не помогла, мы с ней о таком никогда не говорили, доктор тоже ничем не помог, стало только хуже. А я так хотела ребенка. Не могла спать, есть, гулять. Ужасно, когда хочешь чего-то — и не можешь получить. Постоянно думаешь об одном и том же. Больше мне поговорить было не с кем… Мысли путаются. Прошло столько времени… Я очень соскучилась и однажды поехала к ней на такси. Волнуясь и радуясь. И почему раньше не поехала? А когда доктор сказал, что у нее будет ребенок, я просто…

…больше не вернулся в спальню. А когда мама умерла и я унаследовала дом, мы переехали сюда, и он выбрал себе комнату, в которой раньше жила моя бабушка, а я поселилась в той, где мы…

Она держит в руках фотографию. Очень осторожно. Вглядывается в лицо. Вспоминает числа: двойки и восьмерки, восемьдесят два и двадцать восемь. Думает о том, что произошло с ней однажды в двадцать восьмой день летнего месяца. Или не думает. Ей не нужно возвращаться к тем воспоминаниям — они всегда с ней.

Она знает, кто этот мужчина. Знает, кем он был. Она оглядывает комнату, в которой давным-давно хранили летние вещи, складывали в сундуки из кедровых досок и запирали на всю зиму. Летом муслиновые платья в Эдинбурге носили редко — климат не тот. Если в августе случались солнечные дни, платья проветривали, пересчитывали пуговицы и укладывали обратно.

Однако теперь на месте высокого комода со множеством ящиков, который так нравился ее матери — она держала в нем летние шали и тонкие блузки, — стоит телевизор, заливающий комнату голубоватым сиянием.

У мужчины на фотографии на плечах сидит ребенок. Они на улице — в верхнем углу видны ветви деревьев. Мужчина что-то говорит ребенку, девочке. Она крепко держится за его волосы, а он обхватил сильными пальцами ее ножки, чтобы она не упорхнула, как облачко.

Эсме смотрит на это лицо и видит в его чертах, в повороте головы ответ на самый главный вопрос. Это ее ребенок. Только ее.

Эсме смотрит на стоящую рядом с ней девушку, так похожую на мать Эсме, только в странной одежде, с косой челкой — мать никогда бы не позволила себе такого, — и улыбается своим мыслям. Девушка тоже ее крови. Что за мысль. Что за поворот. Ей хочется взять девушку за руку, коснуться ее ладони и держать крепко-крепко, чтобы она не улетела под облака, будто воздушный шарик.

Эсме садится в кресло и опускает фотографию на колени.

Когда снотворное начинает действовать, реальность сливается с воображаемым, подсознательным миром, и можно увидеть сразу две реальности, два мира, оказаться между ними. Знают ли об этом врачи?

Когда ее подняли с пола в коридоре и потащили, как огромную куклу, она не сопротивлялась. Тысячи муравьев уже кружились под потолком, а вдоль стены, низко опустив морду, бежала огромная серая собака.

Ее несли двое мужчин, каждый держал ее за руку и за ногу; голова болталась, капала кровь, остатки слипшихся прядей касались пола. Она знала, куда ее несут. Она слишком долго пробыла в «Колдстоуне» и знала порядки. Серая собака сперва бежала рядом, а потом выскочила в окно. Неужели там было открытое окно? Вряд ли. Но ей почудился ветер, теплый ветер, пробежавший по ее телу, и она увидела, как в коридор вышел человек. Шутки подсознания, потому что перед ней стояла ее сестра, вверх ногами, шла по потолку. И на ней был жакет Эсме. То есть жакет, который Эсме когда-то носила.

Красный. Шерстяной. Он всегда Китти нравился. Сестра отвернулась и пошла прочь. Эсме с тоской смотрела ей вслед. Ее сестра. Здесь. Невероятно. Вот бы закричать, позвать ее, но губы не слушались, язык застыл, да и не было там Китти. Она не приходила. Сейчас она вылетит в окно, как серая собака, как муравьи, которые уже отрастили крылья…

…повезло. Вот и все. Я так хотела ребенка, сильнее всего на свете. И вот — подарок небес. И я пошла к отцу, потому что без него ничего бы не получилось. Я вошла к нему в кабинет. Он сидел за столом и, пока я говорила, смотрел только на бювар. Я стояла там перед ним в своем выходном костюме, почему-то подумала, что надо приодеться, так он не сможет мне отказать. У меня просто не было выхода, понимаете? Помню, что так и сказала ему, и мой голос дрогнул. Он недовольно взглянул на меня — больше всего отец ненавидел, когда женщины плакали. Это я прекрасно знала. И вздохнул. «Поступай, как знаешь, дорогая», — сказал он и махнул рукой, чтобы я уходила. Я вышла в коридор и поняла, что все получится. Все будет, как я захочу. Однако повторю, что никогда не желала…

…так просто, удивительно просто. Я всем сказала, что уезжаю на юг подышать свежим воздухом. Доктора посоветовали. В моем состоянии теплый воздух очень полезен. Да, будет малыш. Конечно, просто чудесно. Нет, Дункан не поедет. Занят в конторе, понимаете ли. Так просто. Когда лжешь, главное — помнить, кому и о чем. Всем надо говорить одно и то же. Получилось великолепно. Превосходно. Неподражаемо. Никто бы не сделал лучше. Дункану я сказала: «У меня будет ребенок. Я уезжаю». Даже не взглянула на него. Возможно, мама догадалась. Не знаю. Быть может, отец сказал ей что-то, хотя мы договорились, что ей лучше ни о чем не знать. Если она и поняла, то никогда…

…Джейми иногда возвращался в Эдинбург. Однажды приехал с женой-француженкой, потом с англичанкой, потом — много лет спустя — с девчонкой, годившейся ему в дочери. Однажды он подержал ребенка на руках. Пришел к нам без предупреждения и увидел Роберта — тот недавно научился ползать, это я помню. Пришел, один, без жены, Дункана не было дома, а малыш ползал по ковру. Джейми сказал: «Ага! Сын и наследник!» Я не могла выдавить ни звука. Он подхватил малыша и поднял его над головой и сказал: «Красавчик! Какой красавчик!» Роберт посмотрел на него — серьезно, как умеют только совсем маленькие дети. Скривил губы, открыл рот и завопил. Он кричал и кричал, вырывался и брыкался, и я взяла его на руки и унесла поскорее наверх, но по дороге все-таки шепнула ему… Сказала правду. В первый и единственный раз. Я сказала…

…порой бывало очень трудно. Хранить тайны вообще нелегко. Иногда невыносимо. Тянет выговориться, освободиться. Однажды я поехала к ней. Меня отвели в это ужасное место, похожее на тюрьму, и велели посмотреть в глазок на тяжелой железной двери. И я увидела там существо. Незнакомое. Спеленутое, будто мумия. С разбитым, кровоточащим лицом. Я сказала: «Нет, это не она», но мне ответили: «Она, никакой ошибки». И я посмотрела еще раз. Мумия уткнулась головой в мягкую стену и что-то бессвязно бормотала, и наверное…

…тогда я сказала доктору, что усыновление — лучший выход. Ребенка заберу я. И он ответил: «В высшей степени благородно, миссис Локхарт. Мы подержим Юфимию здесь после… Понаблюдаем за ней, а потом, возможно…» И я согласилась. Вот так. Однако я никогда не хотела, чтобы она…

Проснувшись, Айрис лежит неподвижно и смотрит в потолок. Что ее разбудило? Шум? Еще рано. За окном серые предрассветные сумерки, в комнате темно.

Она переворачивается на бок, взбивает подушку, кутается в одеяло. Думает об Эсме в соседней комнате и об Алексе на диване в гостиной. Похоже, с каждым днем у нее все больше гостей. Почему же она проснулась?

Ей что-то приснилось. Или привиделось. Во сне Айрис шла по первому этажу старого дома, как будто очутилась в детстве, в гостях у бабушки. Она вышла из гостиной, пересекла вестибюль, миновала тяжелую входную дверь с разноцветными стеклами — сквозь красные треугольники и синие квадраты проникал дневной свет, — поднялась по лестнице и остановилась на площадке. В стене была ниша, где…

Айрис переворачивается на другой бок и встряхивает подушку. Надо почитать. Так легче уснуть. Или сходить в туалет. Или на кухню — выпить воды. Только не хочется выходить из комнаты, брести по коридору среди ночи, вдруг…

И вот еще что!.. Айрис даже садится на кровати. Во сне она в том платье, в коротком платье, которое было на ней в тот раз, когда… Айрис падает на спину, чешет в затылке, пинает одеяло. Жарко, почему так жарко, невозможно спать! Она зажмуривается и отгоняет непрошеные слезы. Она не хочет, не будет, ни за что не станет об этом думать.

Во сне она идет по дому в платье, которое было на ней, когда их застала бабушка. Айрис прижимает ладони к лицу. Она так старательно похоронила эти воспоминания, так давно не возвращалась мыслями в те дни, как будто стерла их из памяти. Переписала прошлое. Вычеркнула день, когда Китти их застукала.

Айрис бросает недовольный взгляд на дверь в гостиную. Плюнуть бы в нее, бросить что-нибудь или закричать: «Как ты смеешь?» Конечно, все из-за Алекса. И сон ей приснился из-за него.

Айрис поступила в университет и уехала из Эдинбурга, но в тот день вернулась на летние каникулы. Сейди встретила ее на вокзале вместе с Алексом и сказала, что они все вместе заедут к бабушке на чай. Айрис не видела Алекса целую вечность. Они сидели в роскошной гостиной на диване, перед горой сэндвичей и сконов и пили чай из фарфоровых чашек. Бабушка рассказывала о соседях, делилась новостями, расспрашивала Айрис об учебе и журила внучку за неопрятный вид.

Айрис пыталась слушать. И проглотить что-нибудь кроме половинки скона, но ничего не получалось. Алекс, сидящий рядом с ней на диване, вежливо кивал, но в то же время то касался пальцами бедра Айрис, то рукавом ее голого плеча, то ногой ее ноги под столом. Айрис извинилась и вышла. Поднялась на второй этаж, чтобы успокоиться, выпить воды. А когда она вышла из ванной, выключила за собой свет и уже шла по лестничной площадке, чтобы спуститься обратно в гостиную, кто-то схватил ее за юбку и затянул в нишу за старинными часами с маятником. Алекс лихорадочно обнимал ее, прижимал к себе, и она отвечала ему, стараясь обнять его крепче, сжать сильнее, ощутить его совсем рядом.

Он хрипло дышал ей в ухо, она впилась зубами ему в плечо, и кто-то из них произнес: «Так нельзя, надо вернуться». Скорее всего это она сказала. Алекс с тихим стоном прижал ее к стене и потянул вверх ее платье. Айрис услышала, как рвется ткань, расходится шов, и еще кое-что. Звук шагов. Кто-то поднимался по лестнице. Она оттолкнула Алекса за секунду до того, как бабушка вошла на площадку лестницы. Она их увидела. Внимательно посмотрела на них, прижала руку к губам и закрыла глаза. Все замерли. Потом Китти открыла глаза и взмахнула руками, будто крыльями. Айрис прикусила губу, чтобы не расплакаться и не застонать: «Пожалуйста, бабушка, не рассказывай маме!»

Китти отвернулась, пошла вниз по лестнице, открыла и закрыла дверь в гостиную. Алекс и Айрис еще долго стояли в полутьме, ожидая, что вот-вот послышатся крики и прибежит Сейди. Они ждали молча, не прикасаясь друг к другу, глядя в разные стороны. Однако ничего не произошло. Они думали, что спустя несколько дней раздастся телефонный звонок, и Сейди скажет: «Мне нужно с вами поговорить». И опять ничего. Не сказав никому ни слова, Айрис договорилась в университете и уехала на год в Москву. Там она узнала, что Алекс нашел работу в Нью-Йорке и сделал предложение девушке по имени Фран. Так или иначе, с того дня Айрис ни разу не прикоснулась к Алексу, как раньше.

Стиснув зубы, Айрис смотрит на замысловатые трещины в потолке. Она сбрасывает одеяло, подкидывает его вверх, снова натягивает до подбородка и прожигает стену гневным взглядом, стараясь не завопить во все горло: «Гад! Убирайся из моего дома!» Неужели ей больше никогда не уснуть?

Наверное, она все-таки заснула. Похоже, ей снова снится сон, она видит себя в застывшем кадре немого кино о потерянной собаке. Вокзал. Толпа людей. Мгновение — и все исчезает. Айрис со стоном поднимает голову и видит неподалеку застегнутый на три пуговицы кардиган.

Эсме стоит возле ее кровати, сложив руки на груди. Комната залита ярким, желтым светом. Айрис отбрасывает с лица волосы и быстро оглядывает комнату — ножей на комоде нет. Хорошо, что она догадалась убрать их вчера вечером.

— Эсме, — хрипит она, — что вы…

— Можем мы навестить сегодня Китти? — перебивает ее Эсме.

Айрис с трудом садится на кровати. Который час? Интересно, она в пижаме? Айрис быстро оглядывает себя. Верхняя половина одета во что-то зеленое.

— Конечно, — отвечает она и шарит под подушкой. Где же часы? — Если… если хотите.

Эсме кивает и выходит из комнаты. Айрис падает на подушку и накрывается одеялом до самой шеи. Солнечный свет бьет ей прямо в глаза. Воскресенье. Как рано!

На кухне Алекс и Эсме болтают, склонившись над картой Соединенных Штатов. Алекс показывает пожилой женщине дорогу, по которой они путешествовали с Айрис пятнадцать лет назад.

— Как ты? — спрашивает Алекс, не глядя на Айрис, когда она проходит к раковине.

Она неопределенно фыркает и ставит на плиту чайник. Алекс показывает Эсме национальный парк, в котором растут удивительные кактусы.

— Ты сегодня рано, — говорит Айрис.

— Не мог уснуть. У тебя очень неудобный диван.

Алекс потягивается, его футболка задирается, открывая пупок, волосы на животе и джинсы. Айрис отворачивается и бросает взгляд на Эсме — не шокирована ли она? — но пожилая женщина, не отрываясь, рассматривает карту.

— Такое ощущение, будто перелетел в другой часовой пояс, — продолжает Алекс. — Хотя никуда не уезжал. Вот такой у тебя диван. Бессонный.

Айрис хмурится. Что за разговор он затеял с утра?

Посетителей в доме престарелых так рано не ждут; чтобы убить время, Айрис везет Алекса и Эсме в старый форт на Блэкфорд-Хилл. Они шагают в гору, и Айрис смотрит на серо-синее море вдали, на город у подножия поросшего можжевельником холма, на Эсме, которая идет следом в развевающемся на ветру просторном платье, на Алекса, который весело бросает собаке палку, на воздушного змея в вышине, на машины, женщину с коляской. Она видит мужчину, выходящего из машины, и отмечает, что он довольно симпатичный, и есть в нем что-то знакомое, прическа, и он так потирает шею и подает руку женщине…

Айрис спотыкается. Еще можно убежать. Он ее не заметит. Они ее не заметят. Она ускользнет и спрячется в машине, и они не встретятся. Но он поворачивается к жене, обнимает ее за плечи и видит Айрис. Она застывает соляным столбом. Он тут же отступает от жены. В замешательстве оглядывается. Чего он хочет? Уехать? Сесть в машину, закрыть двери и уехать?

Однако его жена уже заметила Айрис. Женщина что-то говорит ему, задает вопрос. Они идут к Айрис, не захлопнув двери в машине. У него нет выбора, но она еще успеет, убежит. Вот сейчас сорвется с места, и ничего не случится. Только как же Эсме и Алекс? Разве их бросишь?

— Айрис, — произносит Люк.

Она неубедительно разыгрывает случайную встречу:

— О! Привет!

Люк и его жена останавливаются перед Айрис. Он больше не обнимает жену за плечи. Теперь она держит его за руку. Очень разумно. Все молчат. Что он скажет? Как разыграет эту сцену? Какой путь выберет? Рядом с Айрис появляется Алекс.

— Привет, Люк! — весело здоровается он и бросает собаке палку. — Давно не виделись. Как жизнь?

— Здравствуй, Александр, — едва заметно поморщившись, отвечает Люк.

— Просто Алекс.

— Рад тебя видеть, — с трудом кивает Люк.

Алекс задумчиво склоняет голову, безмолвно сообщая: «Я тебя помню, и ты мне не нравишься».

— Взаимно! — говорит он.

Люк поднимается на цыпочки и кивает. Айрис тоже кивает. Все молча кивают целую минуту. Люк покраснел и не смотрит на Айрис, чего прежде с ним не бывало. Айрис пытается рассмотреть его жену — тщетно, как будто женщину скрывает силовое поле, отражающее взгляды. Тишина сгущается. Айрис подыскивает благовидный предлог, чтобы распрощаться, и вдруг слышит голос Алекса.

— Люк, — безмятежно говорит он, — ты не представишь нас своей жене?

Люк поворачивается к женщине, о которой он, кажется, совсем забыл, и откашливается.

— Джина, — говорит он, уставившись в землю, — это… Айрис… Она… Мы с ней… мм… — и умолкает.

«Что же он скажет? — думает Айрис. — Мы с ней трахаемся, когда выпадает минутка? Мы познакомились на свадьбе, когда ты болела? Она не дала мне свой номер телефона, я выследил ее и приходил к ней на работу каждый день, умоляя о свидании? Я собираюсь бросить тебя и уйти к ней?»

— Она… хозяйка бутика, — наконец выдавливает Люк.

Алекс хрипло булькает, скрывая смех, и Айрис обещает отомстить ему за это, жестоко, но позже.

А Джина улыбается и протягивает Айрис руку. В ее взгляде нет ни зависти, ни ревности. Пожимая протянутую руку, Айрис думает: «А ведь я едва не разрушила твою жизнь».

— Рада познакомиться, — улыбается Айрис.

Как сложно сосредоточиться и рассмотреть женщину, которую предали. Увидеть ту, с кем Люк делит дом, постель, жизнь. Невероятно сложно.

Собравшись с силами, Айрис поднимает глаза. Перед ней невысокая женщина со светлыми, стянутыми на затылке волосами. В руках у нее бинокль. И еще… Уставившись на бинокль, Айрис вдруг видит, что Джина беременна. Под черным шерстяным свитером проступает круглый живот.

Айрис видит переплетение шерстяных нитей, серебристую отделку на линзах бинокля, замечает, что жена Люка недавно сделала маникюр — ее ногти покрашены во французском стиле. В глазах темнеет, в ушах стучит кровь, мысли путаются. Вот бы исчезнуть, растаять в воздухе, оказаться подальше отсюда, где угодно! Люк и Джина говорят что-то о холодном ветре, о том, стоит ли подниматься до самой вершины, и посреди разговора Эсме поворачивается к Айрис. Хмурится. И берет ее за руку.

— Нам пора, — объявляет она. — Всего хорошего.

Эсме тянет Айрис за собой, и они уходят вниз по дороге.

Когда автомобиль останавливается возле дома престарелых, руки Айрис еще дрожат, а сердце бьется гораздо быстрее, чем обычно. Пока Алекс помогает Эсме выйти из машины, Айрис достает зеркальце, поправляет прическу и только потом открывает дверь.

Шагая по стоянке, Айрис отворачивается, чтобы не встретиться взглядом с Алексом, идущим рядом. Айрис и Эсме подходят к дежурному и расписываются в журнале посетителей.

— Пойдешь с нами? — спрашивает Айрис, глядя в Алексу в плечо. — Хочешь, подожди здесь.

— Я пойду с вами, — отвечает он.

У двери комнаты, где живет Китти, Айрис говорит:

— Пришли.

Эсме останавливается у порога и поднимает голову. Она смотрит наверх, туда, где стена смыкается с потолком, как будто заметила пролетевшую птицу или ощутила дуновение ветра. Потом опускает голову, складывает руки перед собой, подумав, прижимает их к бокам.

— Она живет здесь? — переспрашивает Эсме.

Китти сидит в кресле, спиной к огромному, от пола до потолка, окну. Ее комната залита ярким солнечным светом. На Китти твидовый пиджак, юбка, лакированные туфли без каблуков — словно она готова отправиться на прогулку. Седые волосы лежат красивой волной.

— Бабушка, — произносит Айрис, подходя к Китти, — это я, Айрис.

Китти поворачивает к ней голову и отвечает:

— Только по вечерам. Днем — очень редко.

— Я твоя внучка, Айрис, а это…

— Да, да, я знаю, — сердито фыркает Китти. — Чего тебе?

Айрис опускается на табурет рядом с Китти.

— Я привела к тебе новых знакомых. То есть одну новую… Алекса, может быть, ты помнишь… — Глубоко вздохнув, Айрис сообщает: — Это Эсме.

Эсме неподвижно стоит у двери, склонив голову набок.

— Что ты сотворила со своими волосами? — взвизгивает Китти, и Айрис подпрыгивает от неожиданности.

Этот вопрос Китти задала ей.

— Ничего особенного, — оправдывается Айрис. — Немного подстриглась… Бабуля, смотри, это Эсме. Твоя сестра — Эсме. Ты ее помнишь? Она пришла тебя навестить.

Китти не поднимает головы, смотрит только на цепочку для часов, поглаживает ее, сжимает пальцами, и все же Айрис уверена, что она понимает гораздо больше, чем говорит. По комнате скользят тени. Китти перебирает звенья цепочки. Где-то далеко играют на рояле, и нежный голос плывет в вышине.

— Привет, Кит, — произносит Эсме.

Китти дергает головой, и слова сыплются из ее рта без перерыва, как будто она давно отрепетировала эту бессвязную речь:

— …сидела там, закинув ноги на подлокотник кресла? Читала? И что мне было делать? Меня бы никто не взял. Ты совсем не изменилась, все такая же. И это не я, знаешь ли. Не я. Я не брала. Зачем мне? Что за глупость. Да и к лучшему. Все к лучшему. Признайся! И отец так сказал, и доктор. Не знаю, зачем ты пришла и откуда взялась. Что ты на меня смотришь? Он был мой, мой, только мой. Спроси, кого хочешь. Я не брала, — отчетливо повторяет Китти. — Не брала.

— Что ты не брала? — с любопытством спрашивает Айрис, склоняясь к ней.

Эсме разжимает ладони и упирается руками в бока.

— Я все знаю, — произносит она.

Китти опускает голову, щиплет тонкими пальцами ткань на коленях, будто вычищая застрявшую соринку. Айрис переводит взгляд с одной сестры на другую, потом смотрит на Алекса, и он недоуменно поднимает брови.

Эсме обходит комнату. Касается кровати, лоскутного покрывала, выглядывает в окно на цветущий сад, на крыши домов вдалеке и подходит к сестре. Мгновение она молча смотрит на Китти, а потом касается пряди волос у нее надо лбом, будто приглаживая растрепавшуюся челку. Странный жест, мимолетный.

— Я бы хотела остаться с сестрой наедине, — произносит Эсме, глядя прямо перед собой. — Пожалуйста.

Алекс и Айрис идут по коридору. Очень быстро. Один из них берет другого за руку — не определить, кто решился первым. Выходят на залитую солнцем дорогу. У машины останавливаются.

— Ну и ну, — выдыхает Алекс. — Что это было? Ты не в курсе?

Айрис поворачивается к нему. Солнце бьет в глаза, и Алекс кажется ей темным, расплывчатым силуэтом в золотистой дымке. Она отдергивает руку и упирается ладонями в крышу машины.

— Не знаю. Но мне кажется…

— Что тебе кажется? — Алекс облокачивается об автомобиль рядом с Айрис.

Она отталкивается от машины. Руки болят, как будто она долго не шевелилась, и мышцы застыли. Надо подумать. Китти и Эсме. Эсме и Китти. Меня бы никто не взял. Не выпускала ребенка. Мой, только мой.

— Не знаю, — качает головой Айрис.

— Правда?

Она отпирает машину и садится за руль. Алекс опускается на пассажирское сиденье. Они смотрят, как мужчина подстригает траву на лужайках, как пожилые люди гуляют по тропинкам. Айрис думает об Эсме и Китти. И еще одна мысль не дает ей покоя.

— Я понятия не имела, — отрешенно произносит она. — Понятия не имела, что его жена… беременна. Я бы никогда…

Алекс откидывается на спинку сиденья и долго молча смотрит на Айрис.

— Бедная моя, — вздыхает он. — Не бойся, я тебе верю.

Они сидят в машине. Алекс берет ее за руку, и Айрис не сопротивляется.

— Тебе никогда не приходило в голову, что мы попусту тратим время? — тихо спрашивает он, по очереди гладя ее пальцы.

Айрис рассеянно смотрит на него, мысленно повторяя недавно услышанные слова. Я не брала. Я все знаю.

— Что ты сказал? — переспрашивает она.

— Я сказал, — почти шепотом говорит Алекс, заставляя Айрис ловить каждое слово, — что мы с тобой попусту тратим время. Ты и я. Тебе так не кажется?

У Айрис перехватывает дыхание. Она расправляет плечи и касается свободной рукой руля. Пожилой мужчина остановился в тени высокого дерева и запрокинул голову. Увидел птицу?.. Айрис пытается высвободить руку, но Алекс не дает.

— Для меня на всем свете всегда была только ты. Сама знаешь.

Айрис вырывает руку, выходит из машины и застывает, повернувшись к ней спиной и зажав ладонями уши.

Дверь у пассажирского сиденья со скрипом открывается, по гравию шуршат шаги. Алекс опирается одной рукой о крышу автомобиля, а другой вынимает из пачки сигарету.

— Чего ты испугалась, Айрис? — с улыбкой спрашивает он и щелкает зажигалкой.

Эсме держит подушку обеими руками. Наволочка из плотной ткани цвета бургундского вина туго набита поролоном. По краю подушка обшита золотистыми кисточками. Эсме переворачивает подушку раз, другой и опускает ее на диван, ставит аккуратно, туда же, откуда недавно взяла.

В комнате две женщины. Одна сидит, другая стоит.

Эсме медлит у окна.

Деревья покачиваются на ветру. Из-за облаков выходит солнце, и повсюду ложатся тени: под деревьями, под солнечными часами, под камнями у фонтана. Появляются тени и у Айрис с Алексом. Они стоят у машины и ссорятся; девушка сердито размахивает руками, и тень размахивает руками вместе с ней.

Эсме пятится, не сводя глаз с девушки и юноши. На женщину в комнате она не смотрит. Если вести себя правильно, то и думать о ней пока не придется. Если смотреть в другую сторону, то можно вообразить, что в комнате никого нет, и ничего не случилось. Как хорошо, что все стихло. Никто не шумит. Одна сидит, другая стоит. Только руки деть некуда. Эсме садится, изо всех сил сцепив пальцы: костяшки белеют, ногти розовеют, под кожей вздуваются жилы. Она смотрит в сторону.

За ее спиной, у кровати, с потолка свисает длинный красный шнур. Эсме увидела его, как только вошла в комнату. Она знает, что это. Если потянуть, где-то зазвенит звонок. Скоро она встанет. Сделает несколько шагов по ковру, глядя прямо перед собой, потому что больше не хочет ничего видеть, не хочет запоминать, и дернет за красный шнур. Вот только дождется, пока солнце скроется за облаками, на солнечных часах исчезнут стрелки, а на сад опустится тень.

— Ничего я не испугалась! — кричит Айрис. — Уж тебя я точно не боюсь!

— Я ничего такого и не говорил. — Он пожимает плечами. — Да, я вмешиваюсь в твою жизнь, потому что это касается и меня.

Айрис в ярости оглядывается. Что лучше: сесть в машину и уехать или швырнуть в Алекса пригоршню гравия из-под ног?

— Прекрати, — задыхаясь, просит она. — Перестань. Все кончилось… очень давно… мы были детьми, и…

— Нет.

— Да.

— Мы не были детьми. Но спорить я с тобой не буду. Мы выросли, правда? — Он усмехается и выпускает струйку дыма. — Есть только ты и я. И никто нам не нужен.

Айрис не знает, что ответить. В голове ни одной мысли. Пустота. Кто-то бежит по гравию, и Айрис встревоженно оглядывается. Санитарки в белых халатах с пейджерами в руках спешат к зданию. Айрис поднимает глаза на окна. От одного из них кто-то отступает в глубь комнаты.

— Видишь ли, — продолжает Алекс, — все потому…

— Тише, — прерывает она. — Эсме…

— Что?

— Эсме, — повторяет она и показывает на окно.

— Что с ней?

— Мне надо…

— Что?

— Надо… — начинает было она, и вдруг какая-то мысль, спрятанная в дальнем уголке, выбивается вперед, как лодка, отвязанная от причала.

Мой, только мой. Не выпускала. Фотография отца. Айрис подносит руку к губам.

— Ох, — вздыхает она. — Ох, господи.

Айрис идет к зданию, сначала медленно, но с каждым шагом все быстрее. Алекс догоняет ее, зовет. Она не останавливается, распахивает дверь и бежит по коридору. Сворачивает за угол так быстро, что задевает плечом за стену. Она должна добраться туда первой, найти Эсме, сказать ей, спросить. Она спросит: «Ведь это правда?»

Но у комнаты Китти уже собралась толпа, и Айрис проталкивается сквозь тесные ряды пожилых людей с очень бледными лицами, уворачивается от санитаров.

— Пропустите меня, — просит Айрис, — пожалуйста.

Внутри тоже суетятся люди, звенят тревожные голоса.

Кого-то просят отодвинуться. Кто-то в белом неразборчиво кричит в телефонную трубку. Двое склонились над стулом у окна. Видны только ноги в плотных чулках и лакированные туфли. Айрис отворачивается, закрывает глаза, а когда открывает их снова, видит Эсме. Она сидит у окна, сцепив руки на коленях. Ее взгляд устремлен на Айрис.

Айрис садится рядом. С трудом расцепив холодные пальцы, берет Эсме за руку. Что же она хотела сказать? О чем спросить? Алекс стоит с ней рядом, она чувствует на плече его руку, слышит его голос. «Нет, поговорить с ней нельзя», — говорит он кому-то и просит отойти. Айрис хочется коснуться его, ощутить знакомую твердость тела, убедиться, что он действительно здесь, рядом. Но она не может выпустить руку Эсме.

— Солнце не зашло за облака, — говорит Эсме.

— Что вы сказали? — Айрис склоняется к ней, чтобы расслышать каждое слово.

— Солнце. Не зашло. А я все равно дернула шнур.

— Да, конечно. — Айрис сжимает ладонь Эсме обеими руками и шепчет: — Эсме, послушай…

Люди в белом уже рядом, что-то говорят, вскрикивают, окутывают их белым облаком. Кругом белая накрахмаленная ткань. Белое облако давит Айрис на грудь, на плечи, забивается в рот. Люди в белом подходят к Эсме, поднимают ее с дивана, отрывают от Айрис, но Айрис не разжимает пальцы. Она крепко держит Эсме за руку. Она пойдет с ней, в белом облаке, рядом, сквозь толпу, из комнаты, в коридор и дальше.

Примечания

1

Пер. А. Кудрявицкого.

Content

Мэгги О’Фаррелл
Исчезновение Эсме Леннокс

Примечания