Марина Макущенко

И в печали, и в радости

© Макущенко М. А., 2015

© Shutterstock.com / Aleshyn_Andrei, Creative Travel Projects, обложка, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2015

Кризис жанра

Я: Нас познакомил его сын. Вернее, именно он нашел меня для себя. Подходя ко мне, он уже знал, что я ему нужна. Я, вырвавшая у самой себя полчаса времени, – чтобы посидеть на скамейке, оторваться от общества и почитать хоть что-нибудь, помимо новостной ленты Фейсбука и информационных агентств. Я, не нуждавшаяся в нем, как мне казалось. Я, уверенная, что гармония – в одиночестве, а жизнь – это этапы.

Этап семейных отношений я считала пройденным. Я хотела побыть с собой. Официально я выгуливала собаку, а неофициально пыталась осознать жизнь, которую построила с тех пор, как решила быть с собой честной. Честно сказать себе, что я не люблю и не хочу менять свою жизнь в лучшую сторону (если в той стороне меня ждет обуза в образе нелюбимого мужа).

Я вернулась к работе с одной целью – заработать денег – и честно признавалась себе в своих недостатках. И помнила об этом каждый раз, когда шла на компромисс с совестью и принципами.

К черту! К черту идеалы, и особенно – к черту иллюзии! Не хочу иллюзий, не хочу обманываться. Хочу жить своей жизнью. Одна. В разводе. С мужниной собакой. На съемной квартире. Без любовника. Красивая.

– Привет.

На другом конце скамейки сидел ребенок. Симпатичный малый. Я его видела раньше в этом парке, когда выгуливала Хорошо. Хорошо – это мой пес, джек-рассел-терьер. Его зовут Хорошо, потому что, когда муж привез его в дом, мне очень хотелось, чтобы мне стало хорошо. Где же папа? Папа стоял в нескольких метрах. Замер. Хорошо так делает, когда слышит – нет, даже чует – другую собаку, но еще не понимает, в какую сторону нестись.

– Привет, – сказала я мальчику. – Как тебя зовут?

– Миша.

Он замолчал. И что мне теперь делать? Как разговаривать с ребенком, который явно чего-то хочет (а чего – непонятно), а его папа готов броситься к нему, схватить в охапку и убежать, унести его от меня? Ну, по крайней мере, он так выглядел.

– А я Маричка. Что ты делаешь?

– Гуляю. Я нашел орех!

– Покажи! – Фух, есть повод для разговора.

Я не умею с детьми. У меня нет детей, а моя племянница любила моего мужа больше, чем меня. Когда нужно писать интервью с ребенком – это кошмар. Приходится притворяться, что дитё меня интересует, а оно это чувствует и открываться не хочет. Конечно, если оно еще не испорчено мамой, которая успела научить, что тете с телевидения надо улыбаться и тогда будет шанс появиться в телеке…

Мальчик, не отрывая от меня завороженного взгляда, проехался по скамейке. Показал орех. Сел рядом. Я ему нравлюсь, видимо. Интересно, что он обо мне думает? Что я хорошая? Дети же должны чувствовать настоящего человека. Может, не все еще потеряно?

Но папа странный. Он ведет себя так, как я – с Хорошо. Когда мы гуляем и он находит себе друга в парке, другую собаку – то я так же стою в стороне и наблюдаю за ними. А в другой стороне – хозяин другой собаки. Мы не вмешиваемся в собачью дружбу, и их отношения – не повод знакомиться людям. С детьми, видимо, так же? А я переживала, что если рожу ребенка, то придется поддерживать знакомство со всеми мамашами из дома. Буду, как этот папашка. Если рожу.

Миша уже расспрашивает меня, где я живу и есть ли у меня дети. Закрадываются подозрения, что ребенка научили и подослали. На самом деле я и раньше видела этих двоих, и они успели себя зарекомендовать. Не лучшим образом. Хотя… Если бы я больше разглядывала мальчика, была бы благосклоннее. Но я его слабо помнила. Случись вдруг какое происшествие и в деле я проходила бы свидетелем, на вопрос следователя: «Были ли в парке еще люди?» про Мишу я сказала бы: «Ребенок. Лет трех. Чуть выше колена». А вот того, кому принадлежит колено, описывать можно было бы на нескольких листах А4. Наверное, в отделении о таком лучше не заикаться…

Первое впечатление было прекрасным и длилось ровно мгновение. Минутка с богом из древнегреческой мифологии. Мне нравится такой тип мужчин, и редко выпадает возможность на такого посмотреть. Он взрослый. Но фигура еще не превратилась в выставку вредных привычек. Живот – подтянут, плечи – распрямлены, глаза – светлые, вокруг глаз – признаки усталости, но не вчерашнего праздника. Вместо этого – на лицо другие пороки. Он кажется жестким, пожалуй, даже жестоким. Холодный. Я поежилась. Может, это от цвета глаз или от взгляда… Излишне прямой взгляд. Люди, которые так бескомпромиссно смотрят, вызывают желание спрятаться. Но если он смотрит не на тебя, то… С эстетической точки зрения он все-таки красивый. Светлые волосы, опять-таки, жесткие, как и все остальное. Остальное? Хм… Понятия не имею, каким может быть такой мужчина в постели. Ему больше подошло бы позировать для скульпторов в мастерской. Сильные ноги, сильная шея – это мне нравится. Такого не хочется трогать и отвлекать. На него можно просто смотреть. Часами. Но у меня этих часов не было, и очень скоро я заметила, что не одна такая. Женские шеи выворачивались, а глаза прищуривались. Чего это? Ведь он не яркий, не модный типаж латиноамериканца! Наверное, высокий рост, и в целом уверенность в походке – привлекают. Может, это что-то подсознательное? Может, он какие-то феромоны выделяет, и женщины это чувствуют? И я это чувствую?

Яркий только взгляд, но многие подходят, даже не дожидаясь, пока он посмотрит. Я видела, как некоторые предлагали ему свою компанию. Мне уже было неинтересно, принимал ли он эти зазывные приглашения. Я вернулась в свои мысли. Бог вознесся на Олимп, а в скверике остался тридцатипятилетний отец ребенка. Такой сентиментальный, трогательный, ведь мужчины так многообещающе смотрятся с детьми. Ему – все внимание мамочек, нынешних и будущих. Отсюда вывод: пока жена делает карьеру или ждет его дома, он здесь, совмещает приятное с полезным. И сына выгуливает, и девочек цепляет. Нет ничего скучнее популярных мужчин… Стоит мужчине улыбнуться мне самоуверенной белоснежной улыбкой, посмотреть томными глазами в обрамлении длинных ресниц, как он тут же становиться сексуально непривлекательным. Такие мужчины не добиваются женщин, не работают над собой. Они просто ждут, когда бабочки прилетят и он с ними будет синхронно махать ресничками. Очень сомневаюсь в перспективах пережить бурную ночь в постели такого субъекта.

Короче, в этот раз я не хотела знакомиться с папой. Но он подходил ближе. Стоял уже у скамейки и продолжал удивленно смотреть на нас с Мишей. Мне становилось неудобно. Все хуже, чем я думала. Я ожидала хотя бы услышать голос мужчины, избалованного женским вниманием, заранее уверенного в том, что я ему симпатизирую, и разговаривающего с женщинами снисходительно-вежливо. Но этот, видимо, не собирался говорить. Ждал, когда я первая заговорю? Нельзя же быть таким ленивым! Фу! Сел рядом.

– Это мой папа.

Хороший мальчик! Спасибо тебе.

– А-а-а… Ты с папой гуляешь? А я с собакой. Ты любишь собак?

– Да.

– У тебя есть дома собачка? Или котик? Или попугай? – Он отрицательно качал головой. – Вы не против, если я их познакомлю? Терьер у меня дружелюбный, детей любит. У Миши нет аллергии на собак? – Все-таки я не выдержала и обратилась к нему первой. Но постаралась придать голосу деловитости. Чтоб не вздумал, что мне нужно что-то более одного короткого ответа.

Он медленно поднял глаза. В них читалась какая-то мысль. Он ее думал. Потом, не переставая меня рассматривать, тихо сказал: «Можно». Это мне и было надо, я взяла мальчика за руку и перевела через тротуар на поляну. Хорошо там рыл носом снег. У них с Мишей сразу определилась взаимная симпатия. Началась детско-собачья возня, уходить никто не собирался. А мне по-прежнему хотелось побыть одной. Помечтать, погреться под зимним солнышком. Малыш милый, но его папа меня раздражал. Хотя, может, он не такой уж и плохой. Судя по встревоженно-болезненному виду, с ним не все в порядке. А я надумала уже… Это все опыт.

Ничего хорошего большое количество романов женщине не дает! У меня уже есть набор стереотипов, и, встречая нового представителя противоположного пола, я подбираю ему костюмчик впору, то есть типаж. Может, женщины этого спального района знают его и так любезничают не только потому, что он красивый, а потому, что еще и жалость вызывает? Наверное, он слабоумный, сидит с ребенком на пенсии, а жена вкалывает на нескольких работах. Или… Так, я начинаю гнать. Пора прощаться с этой парочкой и возвращаться к своим делам.

Я попрощалась с Мишей. Он мне улыбнулся. И долго махал рукой вслед. Папа так ничего и не сказал.

Люди – идиоты. Я сержусь на глупость, которую не исправить. Мои герои, отшельники в лесу, которые решили бросить вызов миру, бросить обычную жизнь и уехать жить в лес, – кончили плохо. Сегодня мне позвонили и сказали, что Алена, жена отшельника, умерла от панкреатита. Это подрывает веру в сыроедение… И в жизнь вне социума. Я злая. Можно как угодно экспериментировать, пробовать, рисковать… Но зачем все это, если заканчивается смертью? Ведь не переиграешь уже, ничего не вернешь. Что десять лет назад стукнуло в голову паре художников-оформителей бросить театр, взять трехлетнего ребенка и уехать в лес? Какой бред… А я ими гордилась. Вот, был у меня пример смелых и успешных. Нет уже…

Возмущенная бессилием, я возвращалась домой с работы. Возвращалась я уже долго. Выйдя из метро, не повернула к дому, а перешла через дорогу, чтобы побродить по набережной залива. Здесь красиво, и тут много фонариков, а я очень люблю фонарики ночью. Они заставляют верить в сказку. Мысли о сказке опять вернули меня к семье отшельников. Как жалко…

Вдоль набережной – нетипичные для столицы дома. Четыре-пять этажей, дворики. Не экономно, богато, уютно. Люди, которые живут здесь, – тоже отшельники? От населения Украины – да. Но они наверняка в системе, кто в какой. Кто – в политике, кто – на госслужбе, кто – в шоу-бизнесе. Художники Олег и Алена бежали от системы. Все-таки нужно им отдать должное, десять лет они верили в себя…

– Маричка?

– О, привет. – «Еще одни отшельники», – пришло мне в голову. – Ты чего гуляешь так поздно?

– Я с папой.

«Кто бы сомневался?»

– Добрый вечер, – сказала я папе. Мне уже было все равно, думает он, что я на него запала, или нет. Больной он или гордый, ловелас или уставший от внимания – все равно. Я тоже устала. Я очень устала. Мне больно и горько.

– Добрый вечер, – сказал он.

– А где собачка? – спросил Миша.

– Дома. Я с работы иду, еще не успела с ней погулять.

– Птичка.

– Что?

Он трогал рисунок, выбитый на моих сапогах.

– Миша, не надо так делать. Они же грязные. – Я начала искать влажные салфетки в сумке. Весь день я провела в зоне отчуждения. Работаем на перспективу, через несколько месяцев будет апрель и все опять вспомнят Чернобыль и последствия. Меня носит в таких местах, что детям меня трогать строго запрещается.

– Давай ручки.

Салфетки радиацию, конечно, не вытрут. Но успокоить себя иллюзией действия – это все, на что я способна. Ну, еще можно надеяться на авось и на то, что земля в зоне – чистая от радионуклидов.

– Как твои дела, Миша? – Мне так захотелось, чтобы он что-то рассказал!

И он рассказал: что птицы ели хлеб, а он до этого ел печеньки, а мультик был про котов, а коль-коль делают всем деткам, а в окошке плавают кораблики. А папу в окошке не показывают, папа приходит с работы с другой стороны дома. А птицам нельзя давать хлеб из окошка. Нельзя, без причины. Он ее не знает. Игорь Борисович обжег руку. У него сегодня гости были. У Игоря Борисовича, у которого день рождения и который обжег руку на кухне.

Мне стало интересно, как же Игорь Борисович праздновал день рождения. И с чем были печеньки: с изюмом или с шоколадом. Я рассказала, что больше всего люблю булочки с маком, и я тоже обжигала руку, но она зажила, ожоги не навсегда. Так прошло много времени. Ну, так кажется, что много, на самом деле, наверное, минут двадцать. Но мне показалось, что не меньше часа. Потому что стало хорошо и всего много. Много всего хорошего в жизни. Все горькое стало неважным, а важными сделались вещи, на которые я не обращаю внимания уже давно.

Хорошо ведь, когда солнышко. И когда дождь – хорошо, тогда можно обуть сапожки резиновые. У меня четыре пары: красные – любимые. Миша тоже любит красный цвет. И ходить по лужам. Шлепать, чтоб брызги, а тебе все равно. Тебе – можно. Хорошо.

Он спросил, приду ли еще. А я спросила: «Куда?» Он ответил: «Ко мне». Я не знала, что ответить. Я же не к нему пришла. Здесь же опять скамейка и набережная, а там был сквер и скамейки. К нему – это куда? А потом я подумала, что к нему – это в детство, во что-то теплое и радостное. Он, конечно, так не думал, он спрашивал про конкретное «приду» в конкретное место, но для меня это было путешествие в какой-то новый уголок души, в котором я уже давно не была. Я пообещала еще прийти. Папа в этот раз попрощался.

* * *

Он: Евгений Макарович сыпал корм рыбкам в аквариум. Только здесь, в своем кабинете, он мог позволить себе помедитировать на жизнь за стеклом. Его родное нейрохирургическое часто напоминало ему психиатрическое – из-за постоянных стрессов, нехватки денег на оборудование, совещаний, делегаций, скандалов, смертности, борьбы за гранты, спонсоров и… за жизнь, конечно. Но именно здесь, в кабинете заведующего, в кресле, которое он не менял уже пятнадцать лет, за закрытой от всего отделения дверью он мог позволить себе расслабиться! И можно было разводить рыбок, потому что не было здесь ненавистных кошек, которых так любила его жена. И жены не было, и дочек. Хотя женщин и дома уже нет… Но они ушли, а табу на рыбок в доме осталось. От некоторых правил невозможно отвыкнуть.

Дверь распахнулась. Евгений Макарович закрыл глаза и слушал… Бах! Вот оно, он ждал этого. Ждал удара о стену и ждал прихода этого человека. Не потому, что что-то новое хотел услышать, и не потому, что было что обсудить. Просто как-то давно его тут не было. И давно никто так не открывал дверь, и давно не было плачущих медсестер, которые просятся перевести их к другому хирургу, и… вообще-то он по нему соскучился.

– Юра, я даже разворачиваться не буду. Дыру в обоях на стене я назову в твою честь, никто так больше сюда не заходит.

– Я предпочитаю, чтобы в мою честь называли стенты или методы операций.

Евгений Макарович раскрутился на кресле и обернулся к вошедшему. Мисценовский не заходил в кабинет. Так и стоял в дверях, в распахнутом халате, с расстегнутым воротом на рубашке и со вспотевшими висками.

– Юра, что?

– Три часа! Три часа вместо полутора я потратил на одного пациента! – закричал он.

– Почему?

– Догадайтесь!

– Юра, ты же знаешь…

– Я не знаю, я не хочу знать, почему мне опять привезли больного с инсультом по «скорой»! Я – нейрохирург, а не врач-диагност. Я не должен определять болезнь, мне должны все разложить, пока я надеваю перчатки…

– Но ты же можешь диагностировать!

– Я теряю время! Свое профессиональное и его – жизненное.

– Ну все же всегда хорошо…

– Не обходится! Евгений Макарович! – Он закрыл дверь. – Так нельзя работать! Я должен оперировать!

– Но так ты сможешь наблюдать… – Заведующий прикусил язык. Это молодым порослям можно рассказывать о преимуществах полифункционального подхода нейрохирурга к пациенту… Не ему. Этот уже все свое отнаблюдал, этого не проведешь…

– Юра, скоро… Обещают, что скоро у нас будет новый томограф.

– Евгений Макарович, мне не компьютерная диагностика нужна, мне нужны люди! Профессионалы, которые могут принимать решения, могут взять на себя часть ответственности, на которых можно положиться!

– Юра, здесь таких нет.

– Я же есть!

– Я не знаю почему! – искренне ответил Макарович.

Мисценовский вздохнул и оперся руками о стол. Он готов был выпустить пар.

– Юра, ты устал. Ты… – Макарович посмотрел в график и округлил глаза. – У тебя сегодня операция в семь была назначена!

– Я уже и не помню ее.

– Сейчас девять вечера! Ты что? Ты опять весь день стоял?

– А кого мне было ставить? Егора вашего? Никита тоже пашет. Я о чем вам и говорю! И не надо так удивляться, это повторяется изо дня в день. И вы правы, в этом только моя вина. Тут ничего не изменится, изменить что-то для себя могу только я сам. И я сам тут у вас торчу.

– Ты знаешь, у меня язык не повернется просить тебя остаться. И я благодарен, что ты…

– К черту вашу благодарность! – в сердцах бросил хирург.

Дверь захлопнулась со знакомым грохотом.

– Псих… – сказал Макарович, подсыпая корм рыбкам.

«Псих! – думал о себе Юра. – И зачем я к нему пошел?» Он винил во всем переутомление. Разбираться с руководством не имело смысла по определению, но пять операций за день, из которых ему интересна была только одна, вынудили его вспылить. Остальные четыре мог провести любой начинающий, но если бы не такой уровень диагностики! «Я здесь гибну, – думал Юра, умываясь в ординаторской. – «Из-за тебя люди гибнут!» – так мне говорил Шенклер, мой профессор? Чертов немец. Он всегда прав. Он так и предрекал, что мне в Украину можно только на пару месяцев, а потом здесь брать нечего. Я и не собирался ничего тут брать…»

Он сел за стол, включил компьютер, открыл почту. Пришло пять приглашений на конференции: Мюнхен, Гамбург, Амстердам, Турин, Владивосток… Куда бы полететь? Он чувствовал, что опять вскипает. Никуда, он привязан. Хватит оттягивать, пора звонить.

– Алло, Олег? Ну как вы?

– Отлично! Мишка спит, – весело ответил друг.

– Я уже выезжаю.

– Давай либо через десять минут, либо уже часика через два.

– Ты не один, что ли?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что у тебя мой сын, и я не думаю, что он совместим с твоими… девушками.

– Ну… он же спит!

– Буду через десять минут.

Он не мог сердиться на Олега. Не имел права. Олег – лучший друг, он просидел с Мишей весь день, он имеет право на личную жизнь. А он, Юра, из-за маленького Миши не может никуда лететь. На это он не имеет права. Когда он подъехал к дому Олега, тот уже вынес малого, одетого в комбинезон и завернутого в одеяло.

– Привет. – Юра принял сына в руки. – Что ты его, как капусту?

– Февраль на дворе!

– Спасибо тебе.

– Да перестань!

– Ну, хорошего вечера, – пожелал Юра.

Олег самодовольно фыркнул и скрылся в подъезде. Юра смотрел на спящего сына. Раздражение вытеснялось теплом. Он улыбнулся и умостил малыша в автокресле. Тот не проснулся.

«Мне бы так спать!» – позавидовал Юра и сел за руль. По дороге к дому застрял в пробке. Но ведь почти десять на часах! Он забыл, что сегодня пятница – «День освобождения Киева»: от приезжих, от офисных клерков, которые на выходные возвращаются домой после пятидневного рабочего марафона, от молодежи и семейных пар, которые уезжают, чтобы провести уик-енд в горах или в селе у камина. Он бы тоже не против освободить от себя Киев. Но он уже много месяцев не может ничего планировать дальше одного-двух дней наперед.

Дорога расчистилась только перед поворотом к дому. Он хотел добавить скорость, но тут его подрезал BMW. Как на немецкой машине можно так, по-украински, ездить? Дверь открылась, вышла девушка. Помахала водителю, отошла. Машина уехала, а она пошла во двор. Юра повернул налево и заехал в свой двор, благодаря Бога, что Мишка спит. Если бы он ее увидел, то пришлось бы, чего доброго, догонять. А ее догонять хлопотно, она производит впечатление тренированной бегуньи.

После первого шока, когда он увидел ее с Мишей возле поляны, Юра начал замечать за собой нетипичное занятие: он стал присматриваться к гуляющим в округе женщинам. Их оказалось много, и много красивых. Но ее за эти три недели он видел всего раз пять. Дважды ему удалось к ней подойти, и то лишь потому, что она входила в какое-то трансовое состояние. Остальные три раза она пробегала мимо: с телефоном, крича что-то в трубку, или молча, без телефона, но с таким видом, что любому, кто попытался бы ее остановить, стало понятно: «Уйди с пути – а то не поздоровится!»

«Слишком у нее длинные ноги и быстрый темп для тебя, сыночек. И угораздило же тебя ее выбрать…»

* * *

Я: – Мария, здравствуйте.

Ух ты, теперь он еще и поздоровался со мной! Первый! Я забегала за йогуртом в супермаркет. Мне нужно было ехать на встречу. В перспективах дня обед не предусматривался. Он выходил из магазина с пакетом продуктов и без Миши.

– О, доброе утро. Как дела?

– Хорошо, спасибо. А у вас?

– У меня…? – Я помахала руками, чтобы показать ему круговорот, в котором верчусь уже третьи сутки. Соседи? Дети? Красивые уставшие мужчины? Я вас умоляю, у меня сегодня увеличение груди, монтаж сюжета об этом, а вечером – эфир. Мне кажется, он не смотрит телевизор. Хорошо. О Боже, Хорошо! Это моя боль! Я не выгуляла его утром. Как же он? Это очень-очень плохо! Он страдает, у него же, кроме меня, нет никого и нет больше радостей, кроме прогулок. Больше никогда, вот никогда никого не заведу! Ни животное, ни мужа. Таким, как я, – запрещается.

– Что-то стряслось?

– Я забыла собаку выгулять… И только сейчас это поняла.

– Бедняга. А что, больше некому?

Так я тебе и расскажу о своем одиночестве! А что делать?

– Та да, надо наладить коммуникацию с соседями. Познакомиться с ними для начала. Вот для таких случаев.

– Да, соседи – это спасение. У меня для таких случаев есть Игорь Борисович.

Вот кто этот обожженный и дружелюбный дядька!

– А где ваш сын? Миша?

– Ну, у меня один ребенок. – Он улыбнулся. – Дома. Ждет завтрак. – Он показал на пакет.

– Понятно. Передавайте привет. Я уже должна бежать. Приятного аппетита!

– Спасибо. Передам. Хорошего дня.

Выходной. Это прекрасно. И хорошо. Хорошо очень любит, когда у меня выходной. Сейчас потеплело, и мы ездим в парк каждую неделю. Сегодня гуляли в лесу. Вместе с моей любимой подругой. Потом заехали к ней в гости, в село, где готовили овощи на гриле. Мы с Хорошо возвращаемся уставшие, но счастливые. Люблю свою жизнь! Люблю свободу. Люблю осознанность, с которой живу. И мне все равно, что в старости я буду одна. У меня есть друзья, и меня не смущает, что у друзей есть семьи. Они мне прощают мое одиночество. Не наказывают за то, что выбилась из схемы: университет-свадьба-первая работа-первый декрет-повышение-второй декрет. Я счастлива.

Второй выходной. Сегодня можно и поработать. Над диссертацией. Да, это уже смешно. Диссер я пишу, наверное, лет восемь… Между работами, курсами, замужеством, танцами и прочими делами – у меня есть розовая мечта. Хочу написать научный труд и гордо носить роговые очки.

Ненавижу, когда мне задают вопрос: «А зачем тебе это нужно?» Я не хочу работать в университете, и диссертация – это бессмысленный и дорогой каприз. Я просто этого хочу. Мне нравится этого хотеть и это делать. И я даже почти сделала. Дописала. Но пришлось сделать перерыв в два года, чтобы развестись, найти новую квартиру, новую работу, чтобы жить на что-то в столице. А еще было бы неплохо заработать денег на взятки научному совету… Без этого в научный круг меня не примут – будь я даже семи пядей во лбу, а у меня там столько пядей и нету. Писала работу я сама, конечно, но отдаю себе отчет, что амбиций и трудолюбия во мне больше, чем научного таланта.

План такой: выгуливаю Хорошо, пишу статью для научного сборника, принимаю ванну, делаю укладку и вечером иду на танго… От мыслей о танго-объятиях меня оторвал визг:

– Маричка, это я, Миша!

Боже, дите, наверное, уже давно о себе напоминает, а у меня мысли о сексе! Интересно, какое у меня было лицо? И почему, когда я его вижу, первые мысли – о том, что я грязная? Хорошо еще, что к концу наших встреч я очищаюсь.

– Привет. – Я присела на корточки. – Как дела?

– Хорошо. А как зовут твою собачку?

– Я же тебе говорила, его зовут Хорошо.

– Такое имя бывает? Папа говорит, что не бывает.

«Папа не оригинален», – подумала я.

– Скажи папе, что…

– Я беру свои слова обратно. Я не слышал, какая у него кличка. И думал, что Миша выдумал. Имя необычное, но вы к такой реакции должны были быть готовы.

Ого, сколько слов сразу!

– Да, я привыкла. Здравствуйте.

– Здравствуйте. Хорошо, тебе сегодня повезло, тебя выгуливают? – Он опустился на наш уровень.

– Спасибо, что напомнили. – Я уже успела стереть из памяти, как ровно неделю назад забыла о своем питомце.

– Вы себя до сих пор грызете? Перестаньте, уверен, это не самый большой ваш прокол.

То есть на мне написано, что я в своей жизни так напартачила, что забытое животное на карму не влияет?

– Ну, знаете, свои проколы по отношению к людям я переживаю легче, чем по отношению к животным. Они себя отстоять не могут и всецело зависят от хозяина.

– А детей у вас нет?

– А! Я знаю, что вы скажете, и будете иметь на это право, как всякий нормальный родитель: «Вот был бы у тебя, дорогуша, ребенок, ты бы по-настоящему знала, что такое прокол и угрызения совести».

– Я не скажу.

– Буду вам благодарна.

Мы поднялись и продолжили прогулку вместе.

– Конечно, нельзя сравнивать детей и щенков, но так как я не мама… Я не могу осознать всю важность зависящей от меня жизни другого человека. Понимаете?

– Понимаю.

– Не уверена. Не в обиду вам, но лагерь мамашек и лагерь собачниц – враждующие.

– Вы в лагере?

– Нет. Я не отстаиваю никакую позицию, но мамы мне ее часто навязывают. И приходится отгавкиваться вместе с собаками. С защитниками животных – еще хуже! Им я рассказываю, что у меня есть дети. Потому что, не дай Бог, они сочтут меня своей. Защитники, особенно активные, – это страшные люди, поверьте!

– Не знаю, что сказать, я с ними не сталкивался. И в лагерях не был. Я же папашка. А таких не очень много.

– Много! Я знаю объединение отцов-одиночек. Очень активные ребята, правда обиженные… Ой, извините, пожалуйста. – Я прикусила язык. С чего я взяла, что он одиночка? Может, потому что имя мамы не было ни разу упомянуто? – Я вас не обидела? Я просто их вспомнила, потому что мужчины – они тоже объединяются…

– Я ни с кем не объединяюсь и не очень хочу этого. Вернее, совсем не хочу. А почему я должен обидеться?

– Ну… Я как будто посчитала вас потенциальным участником этого союза. Просто я вас одного вижу всегда с Мишей, и он о маме не говорил. И, в общем, это был поспешный, необдуманный вывод. Неоправданный.

– Но правильный. Я потенциальный участник. Но мой потенциал – при мне.

– Вы отец-одиночка?

– Да. – Он улыбнулся. По-моему, это не очень глубокая рана. По крайней мере, он спокоен. Фух!

– А… Ну, если захотите объединиться или просто узнать что-то полезное, я вам дам контакты. В этом союзе есть юристы разные, ну и просто люди, которые могут советом помочь.

– А вы много разных обществ знаете?

– О, да. Много.

– Общественная работа?

– Я – журналист. Провожу расследования. Разные союзы, товарищества, объединения – это наше всё. Там мы ищем героев и проблемы.

– Вы ищете себе проблемы?

Я рассмеялась. Боже мой, я никогда об этом так не думала. Я же и вправду ищу проблемы! Постоянно, каждый день. Если проблемы нет – не беда, я ее найду!

– Да! Это моя работа.

– Ну, у меня похожая. Я – доктор.

– Тогда вы меня понимаете. Проблемы, болезни, ужасы человеческой жизни нас с вами кормят. Я думаю, это повод познакомиться. Как вас зовут?

– Юрий. Я не представился, извините. Просто я был немного удивлен Мишиной реакцией.

Не представился? Извините? Уже четвертая встреча, а он – все на «вы»? Он из какого века? Вообще я люблю «выкать». Это позволяет держать дистанцию. Но мне обычно быстро предлагают дистанцию сократить и перейти на «ты». Особенно мужчины, особенно его возраста.

– А что с Мишиной реакцией?

– Он редко подходит к людям. Сам. Тем более к женщинам. А к вам пошел.

– Ясно. Значит, с меня он начал знакомиться с девочками?

– Очень на это надеюсь.

– Мне приятно. Ну ладно. Нам уже пора. Миша, рада была тебя видеть. Пока. До свидания.

– До свидания, – сказали они хором.

И вправду отшельники, получается?

* * *

Он: Юра вышел на улицу и потянулся – вверх, потом в стороны. Попрыгал на месте, выпустил в зимний воздух пар и побежал вдоль набережной. Независимо от того, как он себя чувствовал и как спал, он выбегал на пробежку каждое утро, как только будильник сообщал: 05:30. Его график сильно изменился за последние два с половиной года, и он держался за какие-то старые привычки как за символы своей прошлой, спокойной и стабильной, жизни.

Он согревался, хотя в лицо дул пронизывающий ветер. Юра мысленно поблагодарил создателей умной спортивной одежды, но все же решил завернуть за дом и продолжить пробежку в сквере, где не было таких сквозняков. На улице было еще темно, но люди уже проснулись. Многие наверняка уже позавтракали и приняли душ, а некоторые даже шли на работу. Он пробегал под окнами своей квартиры, когда услышал впереди команду:

– Хорошо! Ко мне!

Назад! Он машинально развернулся, добежал до угла дома и повернул к пляжу. Мерзнуть так мерзнуть. «Опять!» – ругал он себя позже, поднимаясь в квартиру. Он принял душ, включил кофе-машину. «Почему я от нее убежал?» – сверлило в голове. Он не знал ответа, и это его тревожило, потому что это уже был не первый случай. Недавно он увидел ее в очереди на кассе в супермаркете и вдруг вспомнил, что еще не все купил, решил вернуться в ряды. Но он так не поступает! Он не бегает от женщин! Тем более от тех, которые сами за ним не гоняются. Он допил кофе, достал из холодильника йогурты, из хлебницы – печенье, из кроватки – сына. Сонного Мишу он ловко переодел и отвез к другу-коллеге, Саше. У того смена начиналась с двух, а жена с дочерьми утром уезжали из дому, так что Миша там никого не поставит в неловкое положение. К помощи друзей пришлось привыкнуть и принять. У Юры не было другого выхода, кроме как рассчитывать на их поддержку, и он перестал упрекать себя.

По дороге к Саше и потом в больнице – до того, как он взял в руки скальпель и после того, как сказал родным пациента: «Все прошло удачно. До завтра не приходите», – он думал о ней. Почему Миша решил с ней познакомиться? Почему он сам ее избегает? И почему все-таки надеется ее увидеть, когда возвращается домой пешком или ходит за продуктами? Она красивая, да… но неприятно красивая! Юру что-то тревожило в ней всегда, когда он ее видел. Ему хотелось одновременно и уйти, и рассматривать.

– Юрий Игоревич, здравствуйте. Я вас с утра жду.

– А, Леся. Добрый день. Проходите.

За ним в кабинет зашла студентка. Он подошел к рукомойнику, еще раз вымыл руки. Неужели дело в том, что Мария им не интересуется? Бред, многие женщины не обращают на него внимание. У нее типичная реакция самодостаточной женщины с несколько завышенной самооценкой. Такие ждут от него первого шага, а не дождавшись – не утомляют себя мыслями о нем. В Германии таких женщин было много, в Украине ему встречаются больше знойные и инициативные красотки. Он привык разговаривать с ними резко, игнорировать открыто, иногда прямо отказывать и отворачиваться. Но не убегать!

Юра сел за стол. Он попытался вспомнить свой путь к ординаторской: значит, там были медсестры, они вытирали ему лоб, и одна из них пыталась после операции угостить его… он не вникал чем. Он безапелляционно ответил, что ее угощения, как и она сама, его не интересуют. Потом спустился на этаж ниже, встретил невролога Алису… или Альбину – не улыбнулся ей. Дошел до ординаторской…

– Гм-гм.

– Леся? Вы давно тут сидите?

– Мы же вместе зашли. Уже десять минут прошло.

– Извините, я задумался. Что вы хотели? Зачем вам нужно было меня видеть?

– Юрий Игоревич, я летом хочу к вам, в интернатуру!

«Еще одна», – вздохнул Юра. Он посмотрел на Лесю. Она была очень красивой девушкой: правильные черты лица, чистая кожа, минимум макияжа, гладкие темные волосы. Худенькая брюнетка – это… как Олег говорит?.. в его вкусе. Пусть будет так. С такими он занимался сексом. Такие… могли его соблазнить. Но он не убегал – он выходил из них и желал удачи. Ни одна не интересовала его больше, чем сексуальный партнер, и ни один секс не длился больше двадцати минут. Прогнать ее?

– Леся, мне понравилась ваша работа. Вы наблюдательны, старательны, и, возможно, у вас все получится. Но вы уверены, что хотите ко мне?

– Конечно! Кто этого не хочет?

– Мои бывшие медсестры уже не хотят. Леся, я дал бы вам шанс – мне понадобится ассистентка, тем более смекалистая, но если вы сразу выбросите из головы попытки соблазнить меня.

Она растерялась:

– Э-э-э… неожиданно.

– Что, таких мыслей не было?

– Ну…

– Никаких «ну»! Томные взгляды, проявление заботы вне операционной, вечерний макияж, короткие юбки будут проигнорированы! Можете одеваться, как хотите, для меня главное – стерильность. Но если это будет настолько явным, что даже я замечу, то это начнет меня раздражать, и ваша интернатура накроется моментально.

– Я наслышана. Мне говорили, что вы не любите…

– Очень хорошо. Если мы сработаемся, то… может быть, у меня наконец-то будет хороший помощник. Я возьму вас.

– Спасибо большое. Я не подведу! И я не буду вас кадрить, честное слово!

– Я же не задел ваше самолюбие? Вы слишком красивы, чтобы обращать внимание на тех, кто не интересуется…

– Женщинами?

– Женщинами, которые пытаются занять какое-то место в моей жизни.

– Я пытаюсь… в операционной.

– Это не вся моя жизнь, – улыбнулся Юра. На самом деле это была почти вся его жизнь. Пока в ней не появился сын.

Леся вышла и закрыла за собой дверь. Юра проводил ее взглядом, оценил фигуру. Все-таки она шла сюда еще с «такими» мыслями: узкие джинсы, откровенный вырез блузки, аромат духов, заплетенные волосы, высокие каблуки… Он надеялся, что в следующий раз она не будет говорить с паузами, пахнуть косметикой, стараться попасть ему на глаза и зайдет в эту дверь в белом халате, тапочках и с другим настроением. Она была действительно умной студенткой, и он хотел дать ей шанс.

Он посмотрел на часы – пора идти за Мишей. Они с Сашей договорились встретиться в кафе.

А что эта Мария, или Маричка, как ей хочется, чтобы ее называли? Она совсем другая. Она не в его вкусе. Такие его отталкивали при первом же взгляде. Она чересчур яркая, подчеркнуто женственная, не одеждой, а природой. К тому же блондинка… и эти ее русалочьи глаза… Большие, глубокие, темно-синие озера. Юра чувствовал риск и не хотел в них тонуть, он предпочитал плавать на поверхности, и он вообще не такой уж любитель заходить в воду… Но как она смотрит на Мишу! Вот оно, воспоминание, которое не дает покоя. Эти глаза, когда они смотрят на его сына. Сколько в них надменного холода, когда она видела перед собой Юру, – столько же тепла, когда к ней приставал Мишка. «Поэтому я избегаю ее? Она – журналист, она – постоянно в движении, а ребенок ей надоедает, и я не хочу, чтобы она думала, что мы ей навязываемся». Но потом он решил, что эта версия слишком слаба. Она искренне радовалась Мише, и ни разу Юра не почувствовал, что она хочет избавиться от его компании.

– Кто такая Маричка?

Юра вздрогнул.

– Ты чего такой пугливый? – спросил Саша. Он передал мальчика папе, и подсел к Юре за столик.

– Наша соседка.

Саша изучающе всматривался в его лицо.

– А-а-а… это юмор? Ты после краниотомии не шути, а то странно получается. Это из телека кто-то? Миша все время называет это имя, я все каналы переклацал, а не нашел такого персонажа…

– Да, из телека. Не обращай внимания, у него новая фишка – называть все этим именем.

Они пообедали, Юра усадил Мишу на диване в ординаторской и начал прием. Время от времени, поглядывая на ребенка, он мысленно благодарил Бога за спокойный характер сына. Конечно, это спокойствие – далеко от нормы… ему, как отцу, наверное, в будущем, придется пожинать плоды такого молчаливого детства… Он подумает об этом на досуге.

Ребенок просидел в углу три консультации и заслужил поощрение. Вечером они пошли в магазин игрушек, который недавно открылся на втором этаже торгового центра. Мишка носился по коридору с новой машинкой, а Юра, облокотившись о перила, наблюдал за ним. Когда тест-драйв был окончен, Миша подбежал к папе, и он, поднимая его на руки, посмотрел вниз, на первый этаж. И увидел Марию. Она была в кафе, одна – хотя нет, она с ноутбуком, а значит, наверняка в Сети и потому не одна. Она что-то сосредоточенно печатала. Юра поспешно унес ребенка, решив выйти из здания в другой секции центра.

* * *

Я: Умерла Маргарет Тэтчер, и меня отправили в Лондон – снимать передачу о бывшем премьере. Коллеги с новостного отдела попросили меня рассказать о церемонии прощания с Железной Леди в прямом эфире. Сразу после прямого включения возле собора Святого Павла мне позвонил редактор и отправил в Швецию. Оттуда я привезла сюжеты о велодорожках и о детских пособиях. Потом, уже на родине, начались протесты против произвола милиции. Две недели Хорошо жил у Кати – моей подруги. Я рано выезжала, поздно возвращалась.

Режим нон-стоп раньше меня напрягал, но теперь, когда я нацелена на поиск информации как товара, не на идеал, а только на качественный стандарт, который сама же себе и вывела, – он мне нравится. Мне нравится чувствовать жизнь, нравится чувствовать время, ценить каждую минуту, потому что минута – это много. За минуту можно найти ценную информацию, записать важную фразу, рассказать топ-новость в деталях. Иногда приходится ночевать на канале, но косметичка всегда с собой, а спортзал есть во многих отелях и на первом этаже нашей телекомпании. Да, я успеваю прокачивать трицепсы и пресс! Не часто, но все же. Я не успеваю готовить, вышиваю икону для папы с прошлой осени, забросила медитации, редко пишу что-то помимо сюжетов и текстов для эфира, но в целом я довольна этим этапом своей жизни. Долго я так, наверное, не протяну, но сейчас каждый вечер благодарю Бога за то, что меня не подвели оптимизм и сила духа. За то, что желудок держится и спина не ломит.

Мне – тридцать. Всего тридцать, считаю я. Но для того ритма и образа жизни, которым я живу лет с пятнадцати, у меня мало ресурсов. Я создаю их сама, потому что от природы мое тело не приспособлено ни к долгим прогулкам, ни к длительному сидению за компьютером, ни к дрожжевому тесту, ни к жизни в состоянии постоянного стресса. Но я хочу жить ярко и по полной. Стороннему наблюдателю будет сложно поверить, но я редкая зануда по части диет, зарядок по утрам и, главное, сна. Я могу не вернуться домой, чтобы переночевать в своей постели, но между двумя днями должна быть пауза в восемь часов. Это железное правило. И спасибо Богу за то, что дает мне возможность двигаться и наслаждаться жизнью. Это я успеваю прошептать ему на ушко каждую ночь, перед тем как провалиться в сон.

Дождь, сквер, Миша, Хорошо. Юра говорит по телефону. На немецком. Я улавливаю только обрывки фраз, многое непонятно. Когда-то я учила немецкий. Жаль, не удастся подслушать. Мне вообще не стыдно подслушивать чужие разговоры, и я не премину почитать чужое письмо, попавшее мне в руки. Но не получается.

Утром я съездила записать комментарий эксперта о перспективах на валютном рынке, а остальное перенесла на завтра. Когда я не готовила ничего на эфир и темы для сюжета на сегодня не было, меня отпускали на ее поиски. Иногда я позволяла себе искать не то и не там.

«С меня на сегодня хватит работы!» – решила я и возвращалась домой в два часа дня, кутаясь в большой шарф. Улицы занесло снегом, было холодно и ветрено, но я вышла из метро на одну остановку раньше. Зашла за билетами в театр для себя и одного старого друга. Собралась заново перестроить планы на день и увидела своих новых знакомых. Здесь мы еще не встречались.

Юра раскачивал Мишу на качелях. Они меня не видели, детская площадка была далеко от тротуара. А на мне сегодня – удобная обувь! Правда, замша, но я все равно потопала по сугробам. Мне захотелось пообщаться с Мишей. Конечно, он мне обрадовался. Мне так нравится эта уверенность в его улыбке! Меня всегда пугало в детях то, что они быстро забывают меня. Тут играли, а тут – слезы и обиды. Я не понимаю. Наверное, нельзя думать, что Миша – другой. Но мы так редко видимся. Последний раз – на прошлой неделе. Или две недели назад? Давно. А он – рад. Лезет обниматься, в глазах – счастье. Какой же он классный!

Я научилась не замечать его отца. Юра по-прежнему привлекательный и загадочный. Но мне стало лень разбираться в его загадках. И, я стала подозревать, что он вообще ничего обо мне не думает. Просто наблюдает за нами, когда играем, но не заговаривает со мной. Мне эта ситуация напоминает выгул собак. Когда я вижу, что Хорошо встретил друга, например старую таксу из соседнего дома, то я терпеливо жду, когда они набегаются вдвоем. Очень редко я разрешаю Хорошо играть с дворовыми собаками, у которых нет хозяина. Вот так и Юра – отдает Мишу мне, и молча отходит в сторону. Как будто он – хозяин милого, дорогого йоркширского терьера, а я так, приблудилась. Но йорк любит со мной играть, и понимающий хозяин закрывает глаза на этот мезальянс. Интересно, если развивать эту мысль, то я же не совсем беспородная? Какой бы я была породы, если бы была собакой?

Мы пошли с Мишей на горку, потом – посмотреть на то, что осталось от снеговика. Вообще-то я бы не сказала, что снеговик там был. Но Миша его видел. И вот камушки! Это были глазки… И куча снега, наверное, неспроста.

– Игорь Борисович, извините, это опять я. Напомните: во сколько вы возвращаетесь? В шесть… Ладно, извините. Нет, Александр не может. У него дочь еще болеет. Да только прооперировали. Ладно, я буду что-то думать. Извините. До свидания.

Я обернулась. Юра озабоченно смотрел на Мишу.

Звонок.

– Олег! Наконец-то! Я тебе уже минут сорок звоню. Ты где? Где? Понятно… Увы… Не надо… Ну все, пока… Нет, они на семинаре. Давай, удачи.

Опять звонок. Он посмотрел на экран и нехотя поднес телефон к уху.

– Да, Валя.

Не Валик, не Валентин. Неужто женщина? Неужто первое женское имя?

– Да. И что? Ангиография? Какой результат?.. Везите в пятую операционную! Быстро. Скажи Сергееву, чтоб готовился. Я здесь, в парке возле больницы. Вводите наркоз.

Все, что было сказано после вопросов, было сказано очень резко и понятно. Не знаю, как тем, кто был по ту сторону телефонной трубки, а мне здесь стало ясно, что чья-то жизнь сейчас, в данную секунду – под угрозой. Он отчаянно посмотрел на меня.

– Вам нужно идти? – спросила я.

– Бежать. Кровоизлияние у пациента с ишемическим инсультом. Моего пациента. У него уже был микро… Микроинсульт, – поправился он. – Нужно срочно делать трепанацию черепа. Мне нужно…

– Вам не с кем Мишу оставить?

– Вообще не с кем! Операция будет длиться несколько часов. А потом еще одна. Но к тому времени Игорь Борисович вернется с дачи…

– Я могу погулять с ним…

– Мы живем на Набережной, дом пять, квартира восемь. Вот ключи. Вот номер моего телефона. Дома есть еда и игрушки. Миша вам покажет. Спасибо!

И все. Он посмотрел мне в глаза ровно секунду, чтобы понять, что до меня дошло все, что он сказал. Он сейчас рисковал. Оставлял самое дорогое непонятно с кем. Наконец решился. Умчался. Так я впервые осталась с Мишей.

Для начала мы зашли ко мне. Я переоделась в джинсы и куртку, захватила свои книги. Может, ребенок будет спать, тогда я поработаю. Взяли Хорошо, пошли к ним домой. И тут я удивилась. Я не была уверена, что Миша правильно меня ведет. (Кстати, как выяснилось, ему даже трех нет. Будет скоро, но вообще-то ему два!) Мы пришли именно к тем домикам, где живут политики, дипломаты, артисты… я не знаю, кто еще. Но доктор?

Ладно, он, допустим, хирург. Инсульт – значит, нейрохирург. Откуда деньги? Не может же он столько взяток брать! Он не похож на такого человека. Вообще-то я не знаю, на какого человека он похож. На сына разве что. Что сын – его, я уверена, а больше ни в чем. Меня вел по роскошному району, заводил в дом человечек, который очень похож на папу и глазами, и даже, кажется, походкой. Мальчик явно идет домой.

Ладно, может, у Юры любовница – владелица какой-то компании? Откуда-то же взялся Миша! Да, наверное, они любовники, но она – замужем. Как-то обманула мужа, родила ребенка, и он теперь живет с отцом. Такое возможно? Или у него обеспеченные родители. Но почему тогда он не смог оставить Мишу с ними? Так, но Мишу же все должны знать в этом доме. Сейчас нас увидят и решат, что я украла ребенка! Не надо было думать об отделении милиции, мысли материализуются самым неожиданным образом… Несколько человек прошли мимо и никак не отреагировали на меня. Может, они все-таки не здесь живут?

Адрес правильный. Квартира восемь. Внутри спокойнее. Нет этих завитушек, подсветок и лепнины, которыми украшен фасад дома. Все спокойно, сдержанно, функционально. Вот теперь я верю, что здесь живут мои новые знакомые. Спокойные, молчаливые, без позолоченных зеркал, без фотографий на стенах, по крайней мере в излишествах обвинить их сложно. Высокопрофессиональные, эргономичные и качественные мальчики в нейтральных тонах! Я улыбнулась и успокоилась.

«Там еда и игрушки», – сказал он. Значит, надо кормить и играть.

Чем кормить? Я открыла холодильник. Ну, такое… Не то чтобы пусто, но едой это назвать сложно. Магазинные йогурты, джемы, фрукты есть – и то хорошо. Что это? Еда из ресторана. Готовая. Но сколько она тут стоит? Мне нужна помощь.

– Миша, а что ты хочешь кушать?

– Хочу печенье и чаек.

– Угу. А что в обед ты кушаешь?

– Мяско ем.

Вот этого я и боялась. Мясное тут в таком судочке, как в самолетах подают. А вдруг я отравлю ребенка? Надо рискнуть. Я разогрела в микроволновке этот термосок. Там еще была картошка и помидоры. Все вроде удобоваримое. Ребенок покормлен. Печеньки я оставила на потом, когда рыдать начнет. Я этого ждала и боялась. Главное, не допускать в нем мысль, что папа далеко, а он с малознакомой тетей.

Я помню чувство брошенности с детства. Самое интересное, что я не помню, ни куда уходили родители, ни как надолго. Точно знаю, что меня нечасто оставляли с чужими людьми. Но этих редких случаев хватило, чтобы навсегда запомнить чувство боли: внутри все кололо, и отчаяние казалось моим вечным и совершенно непреодолимым состоянием. Тесно становилось всем… Печеньки бы меня тогда не спасли, но я их буду иметь в виду как оружие от тоски. Правда, Миша тосковать, к моему счастью, не собирался. Побежал в детскую. Я пошла за ним, и там мы оба пропали. Как раз на несколько часов. Видимо, он не спит после обеда или только сегодня не спал из-за новых впечатлений, но пока Юра не вернулся – мы играли.

Я услышала, как он вошел в квартиру, остановился. Видимо, прислушивался, где мы. А мы тихарились. Не специально, просто складывать конструктор надо сосредоточенно. Мы сосредотачивались.

Вообще мне понравился день. Конечно, складывать дома из «Лего» не входило в мои планы, но это весело. Я Юре так и сказала, поблагодарила за экскурс в детство, поинтересовалась пациентами. Нет, не страшно, что вы не звонили и не стали присылать Игоря Борисовича… операции, жизни, я все понимаю… где моя куртка? Книжки зря приносила… Нет, провожать не надо… Как – провожать?

– А Миша с кем будет?

– Сам. Он нормально на полчаса остается один.

В два года? Ну, почти в три, но все равно. Я вспомнила сюжеты о детях, которые вываливались из окон или поджигали дома. Я таких историй много сделала, и родители в них однозначно были не правы. Маленьких нельзя оставлять одних!

– Ничего, это проверено. Он не волнуется. Знает, что мне можно позвонить, у него телефон, и там в списке только один номер – мой. Ну, без этого нельзя. Я бы тогда ни в ванную не вышел, ни мусор выбросить. Все нормально. Пожалуйста, разрешите вас провести.

Он уже надевал куртку и прощался с Мишей. Вообще-то я была готова его отговорить. И не из-за ребенка, просто мне не очень хотелось с ним общаться. Я не хотела знать, с кем и когда он развелся, за кем замужем Мишина мама, почему при таких доходах он не может позволить себе штат нянек, которые всегда под рукой. Не хотела знать. Мне не нужны были их проблемы. Мне нравился Миша, он – светлый и радостный. Но я не хотела ничего лишнего.

Юра меня больше не спрашивал и бесцеремонно навязал свое общество. Мы вышли. Опять эти башенки…

Соседка пробежала вниз по лестнице. Они поздоровались. Красивая. За ней тянулся шлейф дорогого аромата.

Боже, о чем с ним говорить? Молчит. И я буду молчать. Мне это ничего не стоит. У меня нет потребности заполнять тишину. Можно даже представить, что и нет его рядом. Писать уже сегодня не буду. Буду вышивать. Первый выпуск новостей я уже пропустила, но впереди еще целый вечер об одних и тех же событиях. Вышью сегодня глаза! Может, зайти в супермаркет за сыром к вину, которое мне привезли из Франции? М-м-м-м… Тогда надо звать Иру. Нет, не хочу. Я ей, конечно, должна встречу, но не сегодня. Сама выпью. Я, икона, новости и бокал вина. Даже без сыра мне нравится это сочетание!

– Извините, что нарушил ваши планы на день.

Да ты нарушил молчание, чувак! За два шага до моего подъезда!

– Откуда вам знать, может, у меня их и не было?

– Вы всегда куда-то бежите и выглядите очень занятой. Если бы у меня была возможность подумать, то занимать ваше время мне пришло бы в голову в последнюю очередь. Хотя о вас я и вправду подумал уже после того, как всех обзвонил.

– Все, мы пришли. Я живу здесь. Спасибо, что провели.

– Вам спасибо. Большое спасибо. Вы очень помогли мне сегодня…

– Я не о вас думала, – перебила я. – А о том пациенте, с инсультом.

– Правильно. И еще об одном, после него.

– Две спасенные жизни – я прожила день не зря! Возвращайтесь к Мише. Я понимаю, что он привык и вы тоже… Но мне не по себе. А вдруг я переставила какой-то стул, который у вас годами закрывал оголенные провода?

Он улыбнулся.

– Вряд ли. Мария, а у вас бывает свободное время?

– Нет. Сегодня – очень редкий случай. Впервые в истории моей работы на этом канале. И мне завтра рано вставать.

– Тогда спокойной ночи.

– Взаимно.

Конечно, это не первый случай в истории и мне завтра не нужно было вставать настолько уж рано, но я не хотела никаких предложений совместного времяпрепровождения. Одно дело – наслаждаться его видом со стороны, другое – оказаться в его жизни. Я решила поберечь свою жизнь от ненужного, сулящего хлопоты сближения.

Утром мне не было стыдно. Потому что утром мне не бывает стыдно.

Я люблю утра. Впереди у меня многообещающий день, а все, что было, – уже было. На душе легко, и совесть не мучает. А вот вечером меня нельзя доводить до душевных разговоров. Вечерами я склонна драматизировать, усугублять, подозревать. Поэтому, когда я пришла вечером с работы, мне стало стыдно.

Нельзя было его так резко отшивать! С чего я решила, что он уже на свидание меня готов звать? У него наверняка кто-то есть, та же любовница, которая Мишина мама, ну, которую я сама себе придумала… Точно сама? Может у меня был повод ее придумать? Я покопалась в памяти… Нет, нет мне оправдания. Не было повода! Ни одной женщины в воспоминаниях: в квартире, в ванной, на стенах, в холодильнике. Не было приглушенного голоса, когда ему кто-то звонил, он не отходил в сторону, чтобы тайком улыбнуться той, с кем говорил по телефону. Чувствовалось, что все звонки – деловые. «А почему я об этом думаю?» – остановила я поток непрошеных мыслей вопросом. Налила себе еще вина. Ира, прости, но не пробовать тебе французского розового с непроизносимым названием… Значит ответ будет таким: я об этом думаю, потому что люди вообще – мне не безразличны. Это моя профессиональная обязанность – думать о людях. Я провожу расследования, провоцирую скандалы, подвергаю свою жизнь опасности, потому что стараюсь им помочь и борюсь за права героев своих материалов. И хотя я раздаю всем номер своего телефона, но я не хожу ни с кем в курилку, меня сложно поймать в кафе, чтобы обсудить дела, потому что я пресекаю любое сближение. Потому что иначе я об этих людях непростительно много думаю. Вот так и с этой историей…

Я вздохнула, понимая, что попытка прикрыться в своих глазах профессиональными привычками – слабая. Вот что мне этот Юра? Он – не мой герой. Он – вообще ничто и никто, а я думаю, что же он хотел сказать. Ведь хотел что-то. Я чувствовала, поэтому перебила, поэтому пресекла, поэтому убежала. Я вылила остатки в бокал, собралась задувать желание: «Господи, ну о чем я думаю? Надо пожелать себе меньше пить, у меня и так печень – не подарок». Задула, закупорила бутылку, взяла бокал и залезла вместе с ним в полную пены ванну.

Ура! Велосезон открыт! Я купила новую красную куртку и велоштаны и прокатила их в «Украинское село». В этнокомплекс под Киевом мы с утра отправились с Катей. Потом я заехала в этом прикиде на канал. Продемонстрировала коллегам вызывающе обтянутые спандексом бедра. О, мне есть что демонстрировать!

Как я люблю безопасный флирт! Обожаю флиртовать с женатыми и со старыми ловеласами. И те, и другие знают цену подмигиваниям и шуткам с подтекстом. Они знают, что это просто игра, и позволяют мне кокетничать без последствий.

Последние два дня я ударно работала, и сегодня, в субботу, мне разрешили доделать начатый сюжет и быть свободной. Я его написала за тридцать минут, за столько же смонтировала и еще до эфира уехала с канала на велосипеде. Припарковала вел на своем балконе и решила, что сегодня вечером не стану себя грызть, а пойду и найду их.

В прошлый раз они гуляли поздно вечером возле своего дома. Я буду доброй и увижу, что он на меня не обижается. Мы пошли с Хорошо на охоту на отшельников. Но мы их не нашли. Зато нашли их окна. Там горел свет. И что, зайти к ним? Нет, это слишком. Он может быть не один. То есть их может быть больше, чем два. И вообще я перегибаю палку и превышаю значимость того инцидента. Хорошо, пойдем домой! У нас все хорошо.

В воскресенье я дописала статью для немецкого научного сборника по психологии. Самой перевести? Нет, это будет неоправданно долго. Я отложила решение вопроса на потом.

В понедельник я съездила в Харьков – тамошние ученые изобрели новый вид городского транспорта, на который им, конечно, денег не дадут, но я о них все равно расскажу миру. Перекупят идею у нас китайцы, и будем мы потом втридорога покупать лицензию на производство этих машинок. Вечером в поезде я вышивала. Оператор, не отрываясь, смотрел на это колдовство и пытался состыковать нестыкуемое. На прошлой нашей совместной съемке я устроила такой скандал с замом мэра, что, видимо, игла в моих руках побуждала его пересмотреть стереотипы о деловых рукодельницах. Мы приехали в Киев ночью, на вокзале уже ждал наш водитель.

Я зашла в редакцию, когда на часах было полчетвертого утра. Никого нет! Так неестественно тихо! Обожаю такую атмосферу. Пока я принимала душ, мое видео переписывали в общую базу. Как только оно туда попадало, журналист мог с ним «работать». Это называлось «шифровать исходник», то есть прослушивать записанные интервью, отсматривать лучшие кадры. Я сделала себе кофе, расшифровала, написала. За это время улей наполнился жужжанием.

Приехали редакторы, журналисты, продюсеры, операторы и, наконец, режиссеры. С одним из самых ловких, я смонтировала свой сюжет за несколько часов, и, не удержавшись, захлопала в ладоши. На часах – двенадцать дня, а я уже свободна!

Я позанималась в спортзале и возвращалась домой опять через парк возле его работы. Подсознание охотилось. И я их встретила! Не возле больницы, а возле кинотеатра, как раз между нашими домами. И стоило лишнюю остановку проходить пешком?

– Привет!

– Привет!

Они синхронно мне улыбнулись – обрадовались. Ух ты, мне все рады, на меня никто не обижается.

– Давайте гулять вместе! А вы где были?

– Мы ходили смотреть мультик. Про дедушку-путешественника, – ответил Юра.

– Понравилось?

– Мне – да, а Мишка не понял. Слишком сложно еще для него.

– А я знаю, что для маленьких есть каналы специальные. И мультики для них особенные создают.

– Да, мы смотрим такой немецкий канал. И британский. В некоторых по полчаса какой-нибудь телепузик может махать ручкой и повторять одно и то же. Мишке такое нравится. А мы сейчас планируем есть сладкое. У нас возле дома хорошая кондитерская, хотите с нами?

О мой бог, ты – прекрасен! Ты совсем не понял, что я тебя отшила, да? Ты великодушен и зовешь меня еще с вами гулять?

– Хочу. Хотя я только что позанималась в спортзале…

– Ну так надо наесть потерянное! Пойдем.

В кондитерской мне понравилось, там было вкусно и уютно. И играла заезженная, но любимая мною «Les Champs-Elysees». Мальчики мне тоже нравились. Какое-то время они меня не замечали. Обсуждали пирожное и на что оно похоже. Веселые. И спокойные. Странно, наверное, Миша должен бы быть нервным, истеричным ребенком. Он же растет в неполной семье. У него нет мамы, а папа часто оставляет его в одиночестве. А он спокойный. Как и Юра.

До меня дошло, насколько они похожи! Очень сильно. Одинаковые серо-голубые глаза. Честный взгляд. Миша, конечно, намного более открыт. Но сейчас и Юра расслабился, что ему не свойственно. Надо будет тоже этот мультик про дедушку посмотреть. Нос? Сложно сказать, у Миши форма мягче, но время это наверняка исправит. Такой же рот. Смеются, улыбаются одинаково. Что-то мне рассказывают. Да, таким надо размножаться. Если они так клонируются и от красивых мужчин получаются красивые мужчины – это стоит делать! Да что вы от меня хотите?

– Мария, вы с нами? – Наверное, он уже какое-то время со мной разговаривает.

– Более чем…

– Более чем раньше близко?

– Э… Вы что-то до этого спрашивали? – Он что, только что флиртовал?! Я, правда, услышала игривость в голосе?

Нет, я – параноик. Они просто веселые, и им хорошо. Вот они и со мной делятся. А, вспомнила! Вот почему я начала о них думать. Все началось с мысли, что оба они – родственно уравновешенны. Это мне нравится и удивляет. Почему ребенок такой? А может, мама есть? Может, она – приходящая мама? Или живет в другой стране? Или, как я, не вылазит из командировок?

Юра засмеялся.

– В мультике был такой персонаж, как вы. Мальчик. Он все время в облаках витал.

– О, это мое любимое занятие. Извините, я приземляюсь. Ну что, вы сделали заказ?

– Мы пытаемся. Мы будем пирожное, которое не похоже на картошку, а больше на батон, и тирамису, которое похоже на желе. Выбор за вами.

– Я буду что-нибудь с вишнями. Похожее на что угодно, главное, чтобы с вишнями.

– Тут таких несколько. Рекомендую вот это, мне очень понравилось.

Откуда-то вынырнула официантка.

– Добрый вечер. Меня зовут Надя, я буду обслуживать ваш столик. Вы готовы сделать заказ?

– Да? – Юре она почему-то не понравилась. – Раньше нужно было подходить к витрине.

– У нас изменились правила. Все для удобства клиентов! – отрапортовала девушка заученную фразу.

Юра посмотрел на нее так, будто у него было особое мнение насчет того, что удобно клиентам. А я его понимаю! Мне бы тоже не нравилось, чтобы на меня так откровенно таращились и при этом, столь безвкусно заигрывали. Официантка меня в упор не замечала: пристально смотрела на Юру, прикусывала губу и уточняла, любит ли он клубнику.

И тут произошло что-то…

– Если вы привыкли сами выбирать, я отведу вас к полкам. Пойдем, мальчик, ты выберешь то, что тебе понравится, а папа за все заплатит потом.

Она попыталась взять Мишу за руку. Наверное, даже взяла, потому что он так дернулся, как будто из капкана вырывался. Со звоном опрокинулась фарфоровая вазочка. Мгновение – и я увидела, как рушится покой! Это была паника. Мальчик, с ужасом оглядываясь на девушку Надю, перевалился через край стула, убежал за спину Юры, и больше я его видеть не могла. Он испугался. Чего?

– Не трогайте ребенка! – «Юра ее сейчас порвет».

– Извините… Я просто взяла его за руку, хотела отвести. Это ж рядом… – промямлила та.

Шум привлек внимание ее коллег. Они наблюдали за нами. Надю, наверное, отчитают за конфликт, но она не виновата. Я видела, что так делают в детских магазинах. Берут детей за руку, подводят к полкам с игрушками и все показывают. Может, она его чем-то уколола? Я посмотрела на ее ногти: нарощенные и красные. Да ты не Надя, ты – Круэлла! Такие и меня пугают. Но все же не настолько сильно. И Миша же любит красный…

– А вот единственное, что мне здесь не нравилось, – это вазочка. По-моему, с ее исчезновением стало уютнее, – сказала я честно.

Юра вздохнул, встал и отодвинул стул, взял Мишу на руки. Тот обнял его, уткнулся ему в шею.

– Сейчас принесут твою картошку. Я сам принесу. Побудешь с Маричкой? Она очень хочет пирожное с вишнями и… какао? – спросил он у меня.

– Очень хочу какао!

– А я забыл попросить, чтобы его приготовили. Я пойду попрошу, а ты меня подождешь, хорошо?

Миша послушался. Он сел на Юрино место. И мне не улыбался, даже не посмотрел на меня. Ну вот, настал ужасный миг. Он меня уже не помнит? Приезжала снежная королева и оставила льдинку в сердце Кая? Я не согласна! Я хочу любви! Вернись ко мне! Юра отошел, но не уходил. Он смотрел на нас. Этого нельзя было объяснить, но я знала, что он готов сейчас и от меня оттащить ребенка и уйти. Меня проверяли? После всего, что между нами было? Смешно. И не по себе.

– Миша, ты со мной дружишь? – спросила я прямо.

Малыш поднял на меня глаза. Выжидающе.

– А ты со мной?

– А ты со мной? – передразнила я.

– А ты? – Он улыбнулся.

Мамочки! Вот все, все, что нажито непосильным трудом, все, что мучило, – в этот момент рухнуло с плеч. Он со мной дружит! Все ок, Юра пошел за сладким. К нам из персонала больше никто не подходил, и мы этот случай не обсуждали.

– Ты когда придешь ко мне играть? – допытывался Миша в субботу.

После кафе мы не виделись. Я выносила огромный мусорный пакет и ящик с испорченными продуктами, которые по запаху обнаружила в своем холодильнике. Вывернула в бак содержимое ящика, избавилась от мусора, развернулась… и наткнулась на эту пару, которая уже ждала меня за моей спиной. Они гуляли возле моего дома, и это было даже не подозрительно, а очевидно неестественно. У них там парки, площадки, кораблики, карусели на набережной, а они пришли во двор, окруженный панельными девятиэтажками. Зачем?

– Мы тебя искали, – сказал Миша.

Юра смотрел мне прямо в глаза. Спокойный такой, милый. Это нормально вообще? Если бы не восторженный взгляд мальчика, я высказала бы мужчине, что он выбрал неудачное, неуместное, бессмысленное место для прогулки. Да и время. Мне не нравилось то, что меня подкарауливали, даже наша последняя милая встреча – не повод заставать меня врасплох. Я не скрывала недовольства, и оно, предполагаю, должно было читаться в моих глазах. Но Юра не прятал взгляд, не спешил понимать, продолжал мирно на меня смотреть.

– Ты где была? – Миша давил и требовал моего внимания.

– Работала.

– Ты когда придешь ко мне играть? – Опять властный тон. Парень, до трех хотя бы дорасти!

– Миша, я не знаю, что тебе сказать.

– Почему?

– Я не привыкла к таким длительным отношениям и обязательствам.

– Я не понимаю.

– Не слушай меня. – Я чувствовала, что вот-вот сдамся.

– А зачем ты говоришь?

– Привыкла так говорить и говорю, не думая.

После таких намеков его папе неповадно будет искать меня по киевским дворам. Что это он ухмыляется? Только глазами. Слишком у него выразительные глаза, чтобы скрывать язвительную улыбку! Я возмутилась.

– Юра, а вы всегда выходной в выходной?

– Вообще да, – коротко ответил он.

– Интересно, но я часто вижу вас в будние дни, когда все честное население трудится.

– Я вас тоже.

– Я не в счет!

– Потому что вы не относите себя к честному населению, которое стремится к длительным отношениям и выходным?

Я притворно улыбнулась. То есть ты услышал все, что я тебе сказала, но это вызывает у тебя не более чем насмешку? Мне захотелось избавиться от его общества. Я надулась и решила не отвечать на колкости непрошеного гостя. Сегодня я капризничаю. У меня месячные. Я хочу новое платьице, под одеяло и сказку. Про муми-троллей. Я хочу плакать, нет, я хочу хныкать! Почему у меня нет ПМС, но так сложно в первый день цикла? Эти еще пришли… То, чего уже почти добился сын, одним самоуверенным взглядом уничтожил отец.

– Я вообще-то уже выбросила мусор и возвращаюсь домой.

– И что будете делать?

– Не знаю, – сказала я. – Но уже решила, что сегодня я ношу домашнее платье.

Ага, удивился! Что, нет логики? А куда она делась? Потерялась? Ой, лучше уходите, мальчики, а то я вам сейчас все нервы скушаю.

– А можно в домашнем платье погулять по вашему двору, до того… – он всмотрелся в глубину двора, – это что… Чебурашка?

Я посмотрела на облезлое двухметровое деревянное Нечто, вбитое в землю, в углу грязной песочницы. Кто знает, чем оно было лет двадцать назад…

– В общем, до этой фигуры, – продолжил Юра, – и назад? Вас никто не увидит в вашем платье…

Сначала показалось, что в его тоне было что-то просящее, но мои надежды развеяла последняя реплика. Платье-то было симпатичным, из сиреневого вязаного полотна, с рюшами… Я в нем, конечно, озябла, и к нему не шли короткая красная велокуртка и сапоги цвета хаки, а с грязным ящиком из холодильника это все вообще сплошная эклектика, но можно было бы и не акцентировать на этом свое мужское внимание! «Ящик в руки, и домой!» – скомандовала я себе и раздраженно присела, чтобы взять свой аксессуар, а там, внизу, меня поймали обаятельные, серые, как мартовское небо, глаза, которые без всяких слов умели просить и за которыми можно было пойти даже в таком прикиде, даже… Ну нет, за пределы двора они меня не вытянут!

– Хорошо, – сказала я, улыбаясь Мише. – Если вы так далеко зашли в поисках столь сомнительного счастья, то давайте пройдемся… Только по двору.

Если не двигаться, куртка не согревала, но пойти утеплиться – значит дать им надежду на долгий променад. Так я и пошла – с ящиком, в резиновых сапогах и спортивной куртке – вдоль своего дома.

Из третьего подъезда вышла Лена, моя давняя знакомая. Лене сорок восемь лет, она мама троих детей и дважды бабушка. У них большая и дружная семья, о которой я наслышана. Лена всю жизнь проработала уборщицей, так же как и ее мама, а Ленин муж – простым рабочим на киевском заводе. Но отсутствие взлетов по карьерной лестнице – не мешает им всегда им быть, пожалуй, самыми довольными жизнью людьми, которых мне приходилось встречать. Держаться на плаву, полагаю, помогает «семейный бизнес». Семейство – коренное, когда-то они получили в наследство от умерших родственников несколько квартир – вот теперь и сдают их в аренду. Одну из них Лена как-то предложила мне.

Раньше мы работали на одну компанию, и мне нравился ее жизнеутверждающий взгляд на все. И ее любили дети, хотя до этого дня такой аргумент не показался бы мне значимым. Но позже, анализируя, я поняла, почему не дернулась и не придумала, как отвлечь ее от Миши. Ведь все было так естественно: она – добрая, он – хорошенький. Вот кто умеет обращаться с детьми, не то что я.

– Маричка, привет. Выходной? Ой, а это кто? Что это за мальчик? Как тебя зовут?

Лена его не трогала, но это не помогло. Она наклонилась и ждала ответа, а Миша нахмурился и попятился. Дети так делают, правда? Стесняются. Я вот была в детстве стеснительной и помню… Но Миша злился. Он искал избавления, глаза забегали, щеки покраснели. Плакать будет? Или убежит? Нет, стесняются иначе. Стесняются и ждут, когда собеседник примет меры и растормошит. Тот, кто стесняется, все же надеется, что человек – хороший. Миша же хотел, чтобы его не трогали. Юра взял его на руки и всем видом продемонстрировал нежелание заводить знакомство. Я не могла так игнорировать приличия и добрую Лену.

– Это мои друзья: Юра и его сын Миша. Миша стесняется незнакомых людей.

– Бывает – и проходит. Ну, тогда я побежала дальше. У Витальки день рождения, надо успеть все. Гости придут. Забегай к нам.

– Не буду обещать, но вы передавайте поздравления.

Все-таки она хорошая. Юра смотрел на меня выжидающе и… немного испуганно, что ли.

– Маричка, вот так с нами всегда. Ты еще хочешь с нами гулять?

Вот тогда я поняла много вещей сразу: он перешел на «ты», он уже второй раз назвал меня моим именем, он боится, что я отвечу «нет», с его сыном что-то не так и мне срочно нужно сменить домашнее платье на прогулочные брюки. Гулять я намерена теперь долго, пока не пойму еще и того, что именно «не так» и что мне сулит дружба с такими странными соседями.

Потом Юра предложил поехать на остров, и я второй раз вернулась в квартиру. Раз такие дела, то и Хорошо надо взять с собой. Мальчики пошли домой и вернулись за нами на машине. Вообще Юра предложил поехать куда-то, где можно долго гулять, а остров выбрала я и подсказала, как туда заехать. Они здесь раньше не были, хотя это очень близко от их дома. И в большом парке вдоль реки, до которого рукой подать, – тоже не были. Люди, не выходящие из своей комфортной берлоги. Так, не об этом сейчас, наоборот, нужно сузить круг вопросов, чтобы получить как можно более точные ответы.

На острове школа верховой езды. Там проводят занятия для детей с ДЦП, так что наверняка имеются смирные лошадки для такого малыша, как Миша.

– Пойдем к лошадкам?

– Да!

На конюшне нас встретили радушно.

– Привет! – подошел дружелюбный инструктор Витя. Вот ни на секунду, ни на долю секунды Миша не засомневался в его дружественности.

– Привет, – ответил он.

Мы с Юрой остались за изгородью, а Витя посадил Мишу на пони и водил по кругу. Столько счастья в глазах!

– Спасибо, что придумала сюда приехать.

– Я заслужила поощрение?

– А оно тебе нужно? Намекнула бы, ты давно его заслужила.

– Кажется, мне нужно кое-что знать.

– Спрашивай.

Я молчала.

– Спрашивай прямо, я могу долго угадывать, что именно тебя интересует. Ты ведь вообще ничего обо мне не знаешь.

– Потому что еще не было такой цели – узнать. В качестве поощрения мне нужна информация не о тебе. Миша… он очень стеснительный?

– Я хочу туда, в лес! – скомандовал Миша.

В лес нельзя водить лошадку, но он уламывал Витю. Если инструктор поддастся, нам с Юрой придется пробираться через заросли, чтобы не упускать их из виду. По тропинкам ходить запрещено – они только для животных.

– Не очень. – Юра повернулся ко мне, теперь за Мишей следила только я. – Он не любит женщин.

– Не любит? Боится, что ли?

– Не знаю. Он не очень понимает свои чувства. Хотя это, наверное, фобия. Он их игнорирует, замыкается, истерит. Я, конечно, учу его не реагировать бурно, но он маленький еще… и если его трогают, это плохо заканчивается.

– Незнакомые женщины?

– До знакомства у него не доходит.

Мы немного помолчали. Как-то не верю я в это. Неужели правда? Неужели нелюбовь к противоположному полу – это врожденное? Я никогда не верила в то, что гомосексуалисты и гетеросексуалы разделяются на лагеря еще в утробе матери. Была уверена, что предпочтение созревает в процессе жизни и на него влияют какие-то внешние обстоятельства. Неужели я вижу такого ребенка? Наверное, эти мысли предсказуемы, потому что Юра сказал:

– Маричка, я не думаю, что, когда он вырастет, будет любить мужчин. У меня есть основания так думать.

– Какие?

– В какой-то мере он пошел в меня. Я не в восторге от женской компании. Я всегда сторонился девочек, девушек.

– Почему?

– Не чувствовал потребности в отношениях, которые реально не стоят затраченных усилий. Мне жаль своего времени и мыслей для кого-то, кто, скорее всего, войдет в мою жизнь для того, чтобы испортить ее. Но я традиционной ориентации.

– Точно? Я нормально к этому отношусь, если что.

– Точно. Я тоже не гомофоб. Я долго жил в Европе, где к этому относятся спокойнее, чем в Украине, и у меня есть хорошие знакомые и коллеги, которые живут в однополых браках. Нет, я просто не стремился и не хотел никому ничего доказывать.

А я еще козыряла своими свободными взглядами! Нашла перед кем.

– А ты не думаешь, что Мишу нужно психологу показать?

– Конечно, я показывал. Ты не представляешь, сколько неудобств из-за этой его особенности.

– Няни?

– Да. Мужчин в агентствах очень мало. И не с каждым я оставлю сына. Нашел одного и жил полтора года нормальной жизнью, ну, относительно нормальной. Даже уже начал готовиться к возвращению в Германию, из-за Мишки я тут застрял… Но у этого няня своя жизнь, свои проблемы. Дочь внезапно заболела, и в Германию поехал он. Он и сейчас с ней, на лечении. Скоро должны вернуться. Но я так понимаю, что рассчитывать на его ежедневную помощь я уже не смогу.

– А… мама?

– С ней как с официанткой и твоей соседкой. Она очень переживает, все-таки он ее единственный внук… – Он помолчал, потом опомнился. – Или ты о его маме? Я подумал о своей. Но и ее он тоже не любит. Вырывается из рук, кричит, прячется. Мне надоело экспериментировать и мучить его. Не хочет, и ладно.

– И давно это у него?

– Я бы сказал, всегда…

– Что, вот прямо с роддома?

– Нет, конечно. Ему было семь месяцев, когда в гости приехали мои родные. В том числе мама и сестры. Ну вот тогда и открылось это. Мама взяла его на руки, а у него истерика. Думали, болит что-то. Берет папа или брат – все хорошо. Не сразу поняли, в чем дело, но протестировать в последующем хватало возможностей.

– Так, а что психолог?

– Непонятно. Говорит, что, может, он это перерастет. Я жду.

– Ну так он же начал перерастать уже…

– Я очень и очень на это надеюсь.

Мне стало как-то не по себе. Уже расхотелось выяснять, куда подевалась родная мать, и кто смотрел за ребенком первые семь месяцев, и все остальное…

– Ты же не хочешь сказать, что он… ну что…

– Ты такая одна.

– Нет!

– Да.

– Почему?

– Не знаю. Я очень сильно удивился, когда он ни с того ни с сего подошел к тебе в сквере. Я был просто в ступоре, я не верил своим глазам! Это правда было в первый раз, сколько я его знаю, а я его знаю с первого дня. Или с третьего, если быть точным…

– Может, я не женственная?

Юра посмотрел на меня, как на сумасшедшую:

– Это риторический вопрос?

– Да. Не отвечай.

Я просто не знала, что и думать. В том, что я женщина, – сомнений нет. И маскулинности во мне… ну очень маленький процент. По крайней мере во внешности, а характер… не мужской – это точно. Работа, конечно, внесла свои коррективы и добавила зубов. Но все равно к решению проблем подход у меня женский. Короче, я женщина, и мальчик меня не боится. Хорошо. Нет, даже здорово! Я – особенная, и это приятно.

– Это приятно! Но мы уже столько знакомы…

– Два месяца.

– Два месяца… Как он с другими?

– По-прежнему.

– А с маленькими девочками?

– Нормально. Всегда было нормально. Но у девочек есть мамы, и когда подходят взрослые женщины – начинается страшное.

– Как же вы живете? Как ты работаешь?

Катание подошло к концу. Витя привел пони и передал нам Мишу. Мы пошли гулять по лесу, мальчик болтал про лошадок, а я чувствовала, что сильно замерзла. Мне вообще холодно в эти дни. И плохо. Тут еще такие новости. Пора пить обезболивающее. Чувствую, мне предстоит та еще ночка. Я попросила отвезти меня домой. По дороге Миша заснул в автокресле.

– Мы напугали тебя? – Юра смотрел на дорогу.

– Нет. Не знаю. Я не знаю, как к этому относиться. Я думаю, что он действительно начал перерастать свою проблему. Просто ему попалась я на глаза. Что-то ему привиделось. Интересно, когда он вырастет и влюбится – его девушка будет похожа на меня?

Юра даже от дороги оторвался.

– Извини, я глупости говорю. Но ведь правда в этом что-то есть… Я сейчас неважно себя чувствую, поэтому не слушай меня.

– У тебя что-то болит? Ты побледнела.

– Ты мне не поможешь.

– Ну я же доктор. И я не только в мозгах разбираюсь.

Мне не хотелось об этом говорить. Но мы попали в пробку, нужно было перенаправить его мысли.

– Мы не закончили разговор. Если твой нянь – ты так его называешь? – если он сейчас не может сидеть с Мишей, то кто это делает?

– Когда как. Иногда сосед. Он у нас такой один. Остальные заняты, или их неудобно просить. Иногда мои друзья. Несколько раз приезжал мой отец. Часто я оставляю Мишу в ординаторской, и он ждет, пока у меня не закончится операция. Но это не дело…

– А где живут родители?

– В Харькове.

– Ты не просил их переехать на время к тебе?

– Нет, я попросил их этого не делать. У мамы там балетная школа, у папы – кафедра. Маму Миша не переносит. Что она будет здесь делать? А разлучать родителей только из-за своей… из-за своего решения оставить себе ребенка – это неправильно. Это мои проблемы и моя жизнь. Надо как-то все утрясти самому.

– Получается?

– Пока не так, как хочу.

Больше до самого дома он ничего не сказал. Странно, и как меня не укачало? Я вообще не люблю ездить в машине по городу, потому что меня тошнит и начинает болеть голова. В моем теперешнем состоянии это было бы логичным продолжением дня. Но мне даже как-то лучше стало. Может, потому что уже потемнело. Вечером физически я чувствую себя лучше.

Миша спал. Юра припарковался и вышел из машины вместе со мной.

– Ты будешь еще гулять с Хорошо?

– Да, немного. Только здесь, во дворе. Он уже нагулялся сегодня.

– Я пройдусь с тобой?

– А Миша не испугается, если проснется?

– Я знаю, когда и чего он может испугаться. Я включил музыку, и у него телефон. Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, спасибо.

– Маричка, я хочу поговорить с тобой.

– Ты целый день этим занимаешься.

– Я хочу тебя кое о чем попросить. Я с тобой целый день разговариваю не для того, чтобы вызвать жалость к себе…

– А потому, что я тебя спросила…

– Нет, не поэтому. Я бы мог уйти от ответа. Не общаться. Я обычно так и делаю. Но я хотел тебе рассказать, чтобы ты понимала ситуацию… Я вижу, что ты – самодостаточная взрослая женщина.

Вот, спасибо на добром слове!

– Я понимаю, что у тебя насыщенный график. У тебя карьера, в конце концов. И хотя ты живешь одна, я далек от мысли, что ты не занята и в свое личное время. Я понимаю, что мне нечего тебе такого предложить, чтобы заинтересовать.

Мама! Он о чем?!

– Но так получилось, что ты мне нужна.

– А… а в чем просьба?

– Ты не могла бы иногда бывать с Мишей?

– Ф-фух! – Я выдохнула. – Юра, ты испугал меня… Да без проблем. Ну, то есть если у меня будет время.

– А когда у тебя есть время?

И тут я зависла. Все в моей жизни так сложено, чтобы подстроиться под съемки. Спортзал – на работе. Велопокатушки – в редкие выходные. Косметика и вышивка – всегда в сумке. Еда, опять-таки, как и где получится. Разве что перед Хорошо я еще в ответе. Меня никогда не ждут в гости так, чтоб наверняка. И на свидания я если и хожу, то с непростительным опозданием… Посидеть еще и с ребенком?

– А тебе когда нужно?

– Я тоже не могу дать точный ответ, потому что… всегда. Разве что в выходные я не оперирую. А так каждый день, с утра до… Ну, до Мишиного появления это было сутками напролет. А теперь я не могу даже быть уверенным, что прооперирую в определенный день.

Конечно же, мне стало его жалко.

Так, безвыходных ситуаций не бывает. Я вошла в их жизнь, хоть и не собиралась, и надо помочь. Но если я узнаю, что я не особенная и Мише все равно, кто какого пола, – я его папе устрою!

– У меня есть возможность брать выходные среди недели. Я буду просить так выстраивать мой график, чтобы, например, в среду и в пятницу быть свободной. Или в другие будние дни. Господи, что я планирую?! Юра, я же не умею обращаться с детьми! Вообще не умею! Что я буду делать с Мишей целый день? У меня никогда не было детей, я не знаю, что ему давать, и как укол делать, и чем кормить!

– Маричка, ты правда сможешь посвятить нам часть выходных?

– Да хоть все. Но ты меня слышишь?

– Теперь ты меня послушай. Мне все равно, что ты знаешь о воспитании детей. Миша в тебе души не чает. С тех пор как ты появилась, я слышу о тебе сутками! Все принцессы в мультфильмах – Марички. Все девочки в книжках…

– А как он, кстати, воспринимает женщин в сказках?

– Хм! Нормально. Вполне даже… Короче, у тебя все получится, я уверен.

– Меня могут отправить в командировку. Я не могу тебе пообещать.

– Ну хоть что-то. Ты – хотя бы шанс. Пока что у меня даже этого нет. Что я могу предложить тебе… что-то в компенсацию затрат твоего времени?

– Ты что, собрался меня материально заинтересовать?

– Это логично.

– Возможно, но не в данном случае. У меня есть свой интерес.

– Какой?

– А смогу ли я? Ну вот у меня никогда не было ребенка. А если бы был? А смогла бы я совместить уход за ним с работой? Я, возможно, буду помогать вам и в другие дни. Но опять-таки не обещаю.

Мы попрощались. Значит, в тот вечер, когда он спрашивал о свободном времени, он был заинтересован не во мне-женщине, а во мне-няньке? А я надумала себе… Я так устала, что даже не смогла понять, что чувствую после такого открытия. Разочарование, облегчение, обиду? Мне было все равно. Я хотела под одеяло и в сказку.

* * *

Он: Он не верил своим ушам. Она согласна! Он не верил своему голосу, когда озвучивал это, хотя такие мысли уже не раз посещали его, но она…?

Он попрощался, сел в машину, привез ребенка домой. Переложил его в кроватку, поднял игрушечного пони, который упал с одеяла. Держа в руках пони, Юра сел в кресло напротив спящего сына. «Сегодня ты впервые катался на лошадке. И мы были в лесу, представляешь?!» У Мишки много чего не было из того, что было у нормальных детей в два года и восемь месяцев.

У него не было мамы, бабушки, няни, тети, зато теперь появится подружка! Юра чувствовал, что она ему не только живого пони может подарить. У нее много всего, он чувствовал. В ней столько жизни и столько желаний! Она хочет потренироваться с Мишей? Может, у нее есть кто-то, или замуж собирается… Конечно, есть. Кто-то… Хотя кто ее выдержит?

Юра вышел из детской, пошел на кухню, открыл холодильник, достал оттуда пиццу. «У нее, уверен, так же пусто в холодильнике», – спорил он с собой. Он пытался объяснить себе, как пошел на это. Из-за Миши, конечно. Тот первый перешагнул барьер. А Юра? Он готов пустить в свой дом женщину? Она уже тут была. И он ее тогда почувствовал. Только зашел в квартиру и сразу учуял изменения: Мишка не выбежал навстречу; тихий разговор из детской; полумрак в той части квартиры; на кухне оставлен включенным свет; в прихожей – ее кроссовки, куртка, ее запах; на полу – рюкзак, из него вывалились книги. Что она читает? Он наклонился, чтобы поднять рюкзак, и тут услышал, как на него рычат. Он поднял глаза. Терьер охранял имущество хозяйки. «Это мой дом!» – мысленно ответил ему Юра. Пес заскулил, она вышла из детской и убежала из квартиры. Он понял тогда, что она убегает от него. А Мишка? Мишка счастлив! Почему она? Юра до сих пор не знал.

Он доел пиццу, принял душ. Проходя мимо детской, открыл дверь. Потом, оставив открытой и дверь своей спальни, лег в кровать. Сна сегодня не будет, он это понимал. Он согласен ее пустить. Он… он хочет этого? Почему? Потому что ему нужна помощь с Мишей! И если честно, то наивно верить, что она часто будет брать его на себя.

Юра начал осознавать, что этого всего не будет. Не может быть. Она, конечно, согласилась, но он же видел, как она живет. Она не придумывала, ее правда все время кто-то где-то ждал. Она постоянно была в тонусе, все время готова сорваться и выйти из кафе, взять телефон и убежать из леса, извиниться и, оставив их на улице, выскочить на дорогу, чтобы поймать машину. Ей надо было куда-то туда, в ее жизнь. Неужели она будет тратить на них свое время? Даже если она собирается замуж и рожать детей… Немыслимо, чтобы она проводила время с чужим, соседским ребенком. Немыслимо…

Но Юра уже очень этого хотел. Потому что если не она, то кто? У него были три друга, один сосед и все. Александр – в Германии, папа сейчас читает лекции в России. Юра уже готов был на отчаянный шаг – позвонить брату в Малайзию. Но нельзя так! Сергею не до его проблем, он недавно с женой развелся, ему нужно сейчас работать или не работать, а медитировать, отдыхать или что он там, на островах, уже почти год делает… Юра соскучился по брату, по миру, по жизни вне Киева.

Он встал с кровати, подошел к полке с дисками. Выбрал. В комнату вкрадчиво вошел Арво Пьярт. Юре нравился этот эстонский композитор. Под него можно было уснуть. Он набрал в легкие воздуха, задержал, выдохнул.

У него никогда не было женщины. В его доме. В его комнату никогда не заходил никто, кроме матери и сестер, где бы он ни жил. Те, с кем занимался сексом, приглашали его к себе, или в отель, или… Не важно, в его доме их не было. Она может зайти сюда? Нет! Он встал с кровати, прошелся по комнате, обхватил свой затылок и потянул его вперед-вниз. Спина заболела. «Надо подольше растягиваться перед пробежкой», – подумал он. Неплохо бы вернуться на плавание. Или хотя бы с Олегом в баскетбол поиграть… С тех пор как Александр уехал в Германию, у Юры не было ничего, кроме пациентов, мультфильмов, сквера, набережной, детской и бега по утрам. И пациентов ему было мало, потому что часто приходилось отменять консультации, что-то переносить, кому-то отказывать. Потому что Миша не всегда вел себя спокойно, и он болел, и он… Неужели она поможет?

«Мне все равно, как она это сделает, если сделает», – решил он. Он пообещал не упрекать себя еще и за нее. Если она сможет по каким-то своим причинам, то, значит, ее ему Бог послал. И он не будет пока что спрашивать, в чем Его тайный замысел. Послал, и спасибо.

* * *

Я: – Где он? – Валя испуганно захлопала глазками.

Я сегодня была в боевом прикиде: красный брючный костюм, подобранные волосы, очки, наступательное настроение. Валя пала.

– В 406-й ординаторской, на 11-м этаже, в старом корпусе.

Я тряхнула головой в знак благодарности.

– Туда, – показала она направление.

– …Если они примут эти поправки, то мы можем забыть о поиске сенсаций на несколько месяцев! – убеждала я своего редактора, Макса, в необходимости делать сюжет. – Как не понимаешь?! Потому что никого ничто другое интересовать не будет! Скандалов не оберешься: и на международном и на локальном уровнях! – Телефон уже жег ухо, но мне нужно было говорить, каждая секунда времени – на счету, эфир – через девять часов, и мне плевать, что в больничных коридорах я – яркий и громкий раздражитель.

– Извините? – Я закрыла микрофон ладошкой. – Мне в старый корпус. Я правильно иду?

– Треба піднятись на ліфті на восьмий, а там перейти по коридору і на два поверхи спуститися, там лєстніца, але не та, що праворуч, а зліва, зліва! Запомнітє? – как смогла, объяснила санитарка.

– Ты еще здесь, Макс?… Погуглил? Согласен? Слава Интернету! Да, да это именно тот закон, и они еще в 2007-м пытались это провести! «Регионы» тогда против были, надо не забыть им сегодня об этом напомнить и спросить, почему они изменили решение.

Я все говорила и говорила, а коридоры петляли. Мимо провезли каталку с пациентом без сознания. Я чуть не сбила медсестру, которая шла за каталкой и несла капельницу. Все – в белом, может, я тоже должна была надеть халат? Где же лестница слева? Мужичок!

– Извините, пожалуйста, я заблудилась. Мне в старый корпус надо… Макс, повиси на трубке! – остановила я редактора, который последние пять минут убеждал меня в моих же аргументах. Он теперь понял, что сюжет необходим, но ему нужно было дать время проговорить это вслух. – … Я тут лестницу ищу. – договорила я просьбу толстенькому низенькому мужчине средних лет. Он тоже соблюдал дресс-код, а еще у него были очки и не было волос. Перед собой он толкал какой-то аппарат на колесах, накрытый голубой медицинской клеенкой.

– А тебе что там надо, деточка?

– Одиннадцатый этаж.

– Не перепутала? Может, десятый?

– Нет. Точно, одиннадцатый этаж, четыреста шестая ординаторская.

– А-а-а. Знаю я таких… шастают туда. Посторонним нельзя.

– Мне очень надо к тем, кто туда шастает.

– Срочное что-то?

– Очень срочное. Очень-очень. Я быстренько, заберу кое-что, скажу и сразу уйду оттуда.

– Ладно, иди за мной.

– Макс, ты здесь? Короче, нужно делать на сегодня. Я поеду в парламент, а ты отправь кого-то на границу… Не успеваешь?.. А я? Ладно. – Сброс.

Опять лифт, опять коридор! Тоннель какой-то. Белых халатов стало совсем не видать. Я уже звонила координатору, которая отвечала за сеть наших корреспондентов в других регионах. Темно и пустынно. Мой поводырь с аппаратом катились впереди. Надеюсь, ему хоть по пути со мной было… Заброшенный этаж. Верхний этаж больницы. Четыреста шестая!

– Спасибо! – прошептала я мужичку. – …Элина? Привет. Сегодня в Раде хотят принять закон 1388. Ну, давай, вспоминай! Не важно, суть в том, что если примут поправки, то, скорее всего, фуры с товарами станут на границе. Нам нужны комментарии дальнобойщиков… Я думаю, что водилы разложат закон по пунктикам не хуже парламентариев! Даже лучше. Если бы из двухсот двадцати шести читала и вникала хотя бы половина, то… мы жили бы в другом месте.

В каком месте я была? Это не было похоже на ординаторскую. Большая захламленная комната, огромное окно, на подоконнике и столах сидели четверо в белых халатах. Панорама на Днепр… Где ребенок?

– Элина, отправь Колодяжного. А я вырву у коммунистов, регионов и политологов нужные мессиджи. Главное – побывать сегодня на границе… Я перезвоню.

– Где он? – спросила я у Юры.

– Привет. В ординаторской. Ждет тебя.

– В какой?!

– В моей.

Я открыла рот от изумления и в отчаянии развела руками.

– Как ты сюда попала? – Юра первым пришел в себя.

– Не знаю. Я же у Вали спросила… ну конечно, я спросила: «Где он?», и она, естественно, – все эмоции я вложила в это слово, – подумала, что я ищу тебя. А Миша, значит, был в тот момент за дверью? Класс! Извините за вторжение. Я пошла.

– Ты вернешься сама назад?

– Юра, нет такой двери, какую бы я не нашла, если я даже в этой дыре тебя отыскала!

Конечно, это было самоуверенно. Даже слишком. Но мне нужно было так себя чувствовать. Я все могу. Примут закон, не примут закон – нужно сделать сюжет. Вечером, после эфира, нужно еще съездить со скрытой камерой к проституткам… Но сначала нужно найти ребенка.

Как же быстро бежит время! Где дверь? Вот, но она ведет в коридор, который заканчивается дверью в кабинет. Написано «Кабінет головного лікаря». Нет, здесь я не была. Вот другая дверь, тут огнетушители. Вот еще дверь, тут лестница, которая ведет наверх! Куда наверх?! На чердак? Я чувствовала себя Алисой в стране чудес. Нужно что-то съесть, я стану маленькой и… тогда точно ничего не найду. Нужно оставаться Маричкой и признать поражение.

Я открыла четыреста шестую на фразе: «Ты не мог попроще няню выбрать!?» И мужской смех. Знаю я этот смех. И знаю, как быстро его прерывать. Вот, уже все молчат. Да, мальчики, я все слышала.

Такое впечатление, что Юра подобрал себе друзей, взращенных в «Hitler Jungent». Все здоровые, все альфа-самцы. Все проще, все наверняка хирурги. Молодые и пока не спитые.

– Я найду дверь, если вокруг будут люди. Там все вымерли, спросить не у кого, – сказала я с вызовом.

– Я проведу тебя.

Конечно, за Юрой пошли остальные. Опять звонок. Макс еще что-то узнал про этот закон?

– Да, Макс… Завтра? Но я не могу завтра лететь в Берлин!.. Не надо ничего на мое имя бронировать! У меня ведь совсем другие темы запланированы… – На самом деле я обещала Юре, что завтра побуду с Мишей весь день, потому что у него самого много операций в графике. Мы об этом договорились еще на прошлой неделе. – Да, это очень важное соглашение для нашей страны, но при всей моей самоотверженности – я не буду совершать этот глупый поступок. Во-первых, я не могу, во-вторых, они его не подпишут, в-третьих, встречу дипломатов может снять кто угодно… Давай подключим наш отдел новостей и… Так с этого бы и начинал, тебе не соглашение нужно, правда? Макс, конечно, он там будет, он же в составе делегации… Возможно, я бы его разговорила. Но не завтра. Завтра я буду в Украине.

Юра встал передо мной и схватил за плечи. Он давно пытается меня остановить?

– Можешь лететь, – прошептал он губами выразительно.

– Я поняла, – ответила я ему без звука.

– О’кей, я полечу. – сказала я уже своему редактору. – Да, передумала. Да, я женщина. И именно поэтому я завтра лечу, и поэтому тебе нужна там именно я. Вечером обсудим. У меня и так параллельно две темы развиваются. Пока.

Мы зашли в лифт. Он такой маленький? Нет, просто эти – здоровые все. Всем так неудобно, а мне все равно. Я в красном, и я решительная.

– А что у тебя завтра? – спросила я у Юры.

– Четыре операции.

– Ну да, вскрытие черепа – это ж любимый Мишин мультик.

– Олег с Никитой завтра по легкой программе. Он с ними будет. Познакомься, кстати, это мои друзья: Олег, Никита, Саша.

– Очень приятно. Юра, я сейчас возьму Мишу, но если вечером ты опять задержишься, то… нет, не подумай, для меня это не проблема, но он со мной поедет на Окружную.

Олег закашлялся, а Юра в лице вообще не изменился. Это может означать что угодно.

Вариант первый: ему все равно, что там стоят проститутки. Вариант второй: я сейчас назвала просто улицу, и он не знает, кто там стоит. Что-то мне подсказывало ответ: вариант номер два.

– Это нехорошее место для детей, – объяснила я. – Но он останется в машине! Сегодня я с Георгием Георгиевичем, Мишка обожает этого водителя.

– Это у него собачки в салоне?

– Да. И они отлично ладят. В последний раз они три часа вместе продружили и еще спасибо сказали.

Опять звонок.

– Алло… Да, я давала объявление… – О боги! Я совсем не готова говорить сейчас! Третья тема! Нет, четвертая, если учитывать еще и поездку в Берлин… Я не ждала этого звонка. Я в него не верила! Нужно сделать голос мягче. Или более хриплым? Нужно уединиться!

Мы вышли из лифта.

– Подождите секундочку, я перейду в место, где нашему разговору не смогут помешать… – Так надо говорить, если хочешь устроиться на работу в порностудию? Я еще месяц назад послала им выдуманное резюме. Я уже и забыла о них… Приложила трубку к сердцу, оно билось учащенно. Пусть слышат удары моей страстной натуры.

Я посмотрела на Юру и постаралась изобразить отчаяние. Прошептала:

– Мне нужно в ту комнату, где мы были.

– Мы уже далеко оттуда, – он меня передразнивал.

– Ну в другую такую же!

– Нет здесь такой же!

Но мне нужно куда-то… Он понял и усадил меня на подоконник окна в углу. И смысл? Четверо обступили меня и ждали, чем это все закончится.

– Да… Меня зовут Вика… Нет, я не брюнетка, не худая, и у меня классический славянский типаж. Да, тридцать. – Нельзя так говорить. Надо попроще, а я палюсь, потому что нервничаю. Толкаю Юру: уйди! Он улыбается. Ждет шоу, которое уже неоднократно наблюдал. Но ладно бы он был один, другое дело – четверо. Так близко от меня, и смотрят все сверху вниз. Я высокая, это я обычно смотрю сверху вниз! Но, может, сейчас это и хорошо. Сейчас мне нужно быть смирнее, заикаться. Нет, лучше говорить развязно, чтобы по ту сторону трубки не подумали, что я зажата. – Не присылала фотографию. Понимаете, мои родители… они подозревают и проверяют меня. А я с вашим агентством еще не сотрудничала и не могу доверять настолько, чтобы отправлять фото… Описать себя? Ну, я красивая… – Боже мой, хватит!.. – У меня длинные волосы. Блондинка. Глаза голубые. Длинные. Да, и ноги тоже… – Я вздохнула и чуть было не упустила шанс, потому что там это услышали… – Нет-нет, мне удобно. Я просто немного волнуюсь… Бедра широкие. Живота? – Это уже смешно. – Нет. И кубиков нет. Живот не закачан, не переживайте… Да, маленький есть, обычно всем нравится… – Мама!!! Я больше никогда не приду к Юре на работу!.. – Честно признаюсь, у меня нет опыта. Да, я видела это ваше требование, но я бы хотела встретиться. Мне кажется, я вам понравлюсь. Я уверена в этом. Но я хочу знать ваши предложения, на сайте все очень размыто… С двумя? Парнями или с девушками? Не знаю… Ни то, ни то – не знаю… Понимаете, у меня был свой канал и я опытна в соло… С венграми в основном. Мне это важно, у вас на сайте написано, что работать нужно будет на иностранный рынок… Завтра? Завтра я не могу… Давайте в пятницу? Хорошо… До свидания.

Я гордо подняла голову. Я не знала, что еще делать. И, в конце концов, меня сейчас больше волновали вопросы: как я это сниму? И куда спрячу камеру? И… как же это будет круто, если удастся попасть за кулисы порнобизнеса и сделать об этом сюжет!

– Пойдем, Мишка тебя ждет.

– Юра, ты идеален! – шепнула я ему вдогонку, на ухо. Он же привык ко мне такой, правда?

Догоняя, я пыталась рассмотреть эмоции на его лице. Никаких. Есть шанс, что он мне подарит и это. Если игнорировал все предыдущие расследования, то…

– Спасибо, что негромко. Мне и так этим троим придется многое объяснить, – ответил он.

– Я уверена, что ты блестяще справишься.

– Вот это тоже можно было бы тихонько сказать.

– Как ты думаешь, я не слишком умно говорила?

– Умно? Нет, я так не думаю.

Сомневаюсь, что он разбирается в этом. Вот Олег, его друг, наверняка понимает, как должна говорить такая девушка.

Я была правдоподобна? Игривый взгляд… Мой типаж. С этим можно и пофлиртовать. Безобидно и без последствий. Но не сегодня. Еще одно слово, и они отберут у меня Мишу. А это будет укол моей гордости. А я собой гордилась!

Мне удалось совместить ребенка и работу. За последний месяц я дважды слетала в Москву, была во Львове, сняла парочку эксклюзивов и, как и прежде, была на хорошем счету. И Мишка был со мной! О выходных среди недели, да и вообще о выходных пришлось сразу забыть. Меня отпускали, когда получалось. Но часть работы я могла делать дома, когда разрабатывала темы или договаривалась о встречах. Иногда Миша ждал меня в машине, часто я брала его в нашу редакцию.

То есть если бы мы тогда с Вадимом решились – я бы смогла! Не я виновата в том, что в нашей семье так и не появился ребенок. Нужно было ему рискнуть!

Признаюсь, я презирала мамашек в коллективе, которые приводили детей на работу. Думала, что они не могут правильно организовать свое время. Теперь же я сама стала такой и не была довольна собой. Но у меня не было выбора, и Миша… он такой хороший ребенок!

Он редко хнычет, умеет сам себя занимать. Его неоспоримое преимущество перед другими детьми – он умеет быть один. Надо ему дать книгу или конструктор, и можно на полчасика-часик забыть о ребенке. Единственный недостаток – неприятие женщин, а в журналистике барышень – пруд пруди. Конечно, многие пытались «потискать» ангелочка. Он превращался в чертенка, а я – в дьяволицу, как только видела на горизонте очередную слащавую реакцию. Со временем в ньюзруме смирились с нелюдимостью странного мальчика. Учитывая, что у нас там постоянно царила атмосфера цейтнота, никто особо не задумывался над природой его странностей, а Мише, в свою очередь, не составляло труда затеряться между компьютерами и монтажками.

Я говорила правду: «Это соседский мальчик, у него нет мамы. Пусть посидит? Руками только не трогайте…». Меня никто не спрашивал, а себе я так и не смогла ответить, что он нашел во мне. Я не была самой доброй, самой красивой и самой приветливой. Но он мне был всегда рад и неизменно ждал меня: в детской, в ординаторской, в машине, в редакции…

Наверное, это все-таки самообман… Потому что это не совсем воспитание, потому что я мало чего дала ребенку за этот месяц. Я больше получила, использовала его как душевный разряд. Своим светом, радостью, искренностью он избавил меня от потребности в медитациях, поиске Бога в храмах разных конфессий, чтения психологической литературы. На какое-то время все это перестало быть значимым и нужным. Мне хватало несколько часов в день с влюбленным в меня мальчиком – я релаксировала и с новыми силами и вдохновением жила своей жизнью.

Правда, нам пришлось пережить несколько жутких дней вместе, когда Юрин плотный график наложился на постоянные рвотные приступы у Миши. Меня тогда не на шутку испугал запах ацетона изо рта ребенка. Я вспомнила, что накануне брала его с собой в салон, и, пока мне ламинировали волосы, он вполне мог наглотаться какой-то химической гадости из разноцветных тюбиков. Я сама отвезла его в больницу и осталась с ним там на пару дней.

Мише ставили капельницы, промывали желудок, а мне объясняли, что он наглотался не окислителей из парикмахерской, а пищевых добавок в йогуртах, магазинных конфетах, колбасе… Я слушала, кивала головой и садилась за ноутбук, чтобы из палаты договориться о следующих съемках. Мы вернулись к тому же доктору, с тем же диагнозом, ацетонемическим синдромом, через пару недель, и я только опускала глаза… Потому что я не занялась Мишиным питанием, он все так же ел из ресторанных тормозков, и я к ним уже относилась с большим уважением. Печеньки спешили на помощь, если нужно было дошифровать исходник с отснятым видеоматериалом, хотя сама я такого в рот бы не взяла… Он много смотрел мультиков и непростительно часто играл с мобильным. Но тогда я не могла об этом думать. Я осуждала нас с Юрой, но понимала, что иначе мы не можем, иначе – мы не успеем.

Уже месяц мы с Мишей вместе почти каждый день, а я все еще принцесса из всех сказок! Нет, я не хотела бы, чтобы Миша был старше лет эдак на тридцать, мне нужны были именно такие отношения, именно такая любовь. И я наслаждалась ею, хотя понимала, что не все дети такие. И, наверное, мой собственный ребенок вел бы себя иначе. Миша чувствует шаткость нашей связи, конечно, ему никто не напоминает, что я тут ровно до тех пор, пока дочери Александра не станет легче и старый нянь не вернется. Но я думаю, что, будь я с ним от рождения, любя его, как мать свое драгоценнейшее дитя, – он бы сел мне на голову.

Я Мишу так не любила, да и вообще никак не любила, просто наслаждалась. И мне очень нравились его игры. Мне нравилось вместе с ним тянуть Время и жить Жизнь. Наверное, я зациклилась, как человек, который каждые тридцать лет проходит цикл и совершает одни и те же ритуалы. Вот и я заново слушаю звуки посуды и природы, собираю из частей целое, по полчаса разбиваю яйца для блинчиков, смотрю, как густеет картофельное пюре, облизываю шоколадные пальчики, долго зашнуровываю кроссовки и говорю с Мишей на секретном языке. Вообще-то я говорю с ним на украинском. Юра – русскоязычный, Миша, соответственно, тоже. Но, видимо, просмотр телевизора не мог не повлиять на детский мозг, а для меня украинский никогда не был языком конфликта и споров. Доказываю и ругаюсь я на русском. Украинский – это мой язык гармонии и любви. В моей жизни есть несколько светлых и любимых людей, с которыми я говорю по-украински. Среди них теперь и Миша. Ему это нравится, и он повторяет за мной слова и предложения.

Может, у меня мнимое материнство? Из жизни исчезли книги, милонги, кулинария, появилось оправдание перед самой собой не ходить на свидания. Самое удручающее и невосполнимое – диссертация, она вообще не писалась. Ни слова о науке, и это надо было как-то исправлять.

Зато Юра компенсировал отсутствие меня в науке. Здесь мне должно стать стыдно, потому что я науке никогда не дам того, что сделал для медицины и для человечества Мисценовский. Он, оказалось, очень хороший нейрохирург. Один из ведущих специалистов в мире. Опытный практик и ученый, который свои первые предложения по совершенствованию методик лечения центральной нервной системы опубликовал в «Journal für Neurologie», «Neurochirurgie und Psychiatrie» в восемнадцать лет. Ассистировать начал в двадцать два. Это в Европе, где так придирчивы и скрупулезны? Он автор многих специфических изобретений. Это неинтересно, знаем таких. Изобретателей у нас как грязи… Может, в том-то и дело, что у нас?

Гугл выдавал много ссылок на имя Yuriy Myszenovsky: в списках участников симпозиумов, экспериментов, авторов статей на английском, немецком, французском, польском языках. Несравненно меньше на русском и ничего на украинском. Есть свежие работы: «Morbus Parkinson: Therapie im Frühstadium der Erkrankung» за прошлый год, точнее, январь прошлого года. Он был здесь, но печатался там. Все правильно и не правильно.

Не могу сказать, что хорошо узнала Юру за это время. Да, мы здорово страховали друг друга. У меня были ключи от его квартиры, у него – от моей. Он часто выгуливал Хорошо по вечерам. Нередко после этого собака оставалась у них на ночь, а утром он его брал на пробежку. С животным проблема решилась замечательно. Я больше не неслась через весь город, чтобы перед отлетом из страны передать питомца Кате, которая жила за городом. Просто писала Юре СМС. Мы часто пересекались, но не проводили вместе время. Юра оказался еще сложнее, чем я думала.

Он был трудоголиком, даже фанатиком нейрохирургии. К нему в очередь записывались пациенты из разных стран, я видела этот список у Вали, его секретаря. Что он делает здесь? Многие его изобретения и методики связаны с технологиями, которых нет в наших больницах. Кто Мишина мама? Юра с ней поддерживает отношения? Может, Миша и ее не любит, и Юра вынужден держать ее на расстоянии? Как он вообще общается с простыми смертными? Я не знала ответов на эти вопросы и не спрашивала.

Раньше все казалось мне очень сложным, а теперь я позволила себе отпустить ситуацию и не думать о чужих проблемах. Он их не высыпал мне на голову, меня коснулся только его ребенок. Ни он как мужчина, ни его бывшие или нынешние женщины, ни его коллеги, ни его быт не стали частью моей жизни. Теперь мне все казалось простым: у него каким-то чудом появился сын, он его любит, ему нужна помощь. Мне с его ребенком кайфово, и это взаимно. Я не могу их оттолкнуть, но они и не сильно мешают моей жизни. Все. Единственное, о чем я стала чаще задумываться, – так это о своем успехе.

Я всегда все меняю. Достигаю, получаю несколько побед и теряю интерес. Мне нужно дальше, как будто я хочу прожить несколько жизней за одну. А могла бы я вот так, как он? Посвятить себя одному чему-то? Наверное, я достигла бы больших успехов, но принесло бы это мне удовольствие? Нет. Я знаю, что нет. Мне важнее процесс, чем результат.

Такие, как Юра, нацелены на результат. На какой-то свой, уникальный, а то, что о нем думают окружающие, – его мало интересует. Его непонимание людей и эмоциональная тупость поначалу шокируют, а потом отталкивают, и как раз это, кажется, входит в его планы: «Пусть меня никто не любит, и пусть мне никто не мешает». Он образован, умен, воспитан, но лишен человеческих радостей, как по мне. Он редко сходит с маршрута: операционная – рабочий кабинет – дом – сквер – набережная – домашний кабинет. Спасибо друзьям, что вытягивают его из больницы. Он очень замкнут, и это романтично только на первый взгляд. А каково было бы его близким? Может, он это понимает и потому не стал окружать себя людьми? Мишка вытягивает из него смех и улыбки, но нечасто. Вообще их отношения мне показались очень функциональными. Папа с сыном гуляет, кормит его, дает необходимое для жизни и уходит в свой кабинет. Мишка привык, но он хочет глупых игр, беготни, шума. Такой эгоист, как я, не может осуждать Юру, он ведь хотя бы помогает людям. По-настоящему, а не просто создает шоу, как это делаю я… Он делает настоящую науку, и, наверное, только так и можно быть гением. Быть одиноким. Но ведь Миша есть, и теперь его психологические проблемы уже не кажутся мне такими уж странными.

Юра не старается нравиться мне как мужчина, и мне это импонирует. Это его качество делает возможными наши отношения. Я почти уверена, что он не видит во мне женщину. Потому что он вообще не видит женщин. Он не оборачивается на улице или в больнице на ноги, которые даже я не могу пропустить. Он не пропускает никого в дверях, когда говорит по телефону или несется, на ходу читая заключения. Наверное, к этому его приучили немецкие феминистки. Хотя мне он открывает дверь, но только потому, что за руку меня держит Миша. Иногда я чувствую, как он старается быть предупредительным и как ему при этом неловко. Я не чувствую негатива в свой адрес, но, думаю, это только результат самоконтроля. Он меня терпит, потому что я ему нужна. Но я уже научилась видеть, как его лицо, и без того не выдающее эмоций, становится каменным, когда к нему подходит какая-то сердобольная мамочка в сквере, уверенная в себе пациентка в больнице, хорошенькая медсестричка или официантка в кафе. Они его раздражают, и он этого не скрывает. Он такого высокого о себе мнения или все же гомосексуалист? Я не замечала повышенного интереса к мужчинам. Я видела, как его глаза меняют выражение, только когда привозят какой-то полутруп или осложняется течение болезни.

Трудно было разобраться в чувствах и мотивах этого человека, и долго над этим думать я не могла. Даже если он извращенец и маньяк, меня это могло не волновать, потому что я не чувствовала угрозы для своей жизни и здоровья. И главное, я перестала бояться, что он посягнет на мое тело или душу, они не входили в поле его научного, а значит, единственного в жизни интереса.

Несколько раз я уже оставалась у них ночевать, на улице к нам обращались со словами: «Не хотите ли вы с женой…?», и меня это не задевало. Понятно, что мы производим такое впечатление, и не будем же мы бегать за каждым, доказывать всю сложность наших хитросплетенных отношений? Нет, конечно.

Немного труднее в больнице. Мне часто приходится туда заходить, это наш перевалочный пункт. После съемки я заезжаю, забираю Мишу, Юра идет на операцию, а я еду расшифровывать снятое на телеканал. Иногда Юру приходится ждать. Я могла привести ребенка и тихонько уйти, потому что прямо в коридоре у кого-то на части разваливался череп или кому-то в автомобильной аварии сломали позвоночник. Я даже совершала беспрецедентные для себя поступки и отменяла съемки. Потому что видела, как Юра работает, и мне становилось стыдно. «Дорогой, возьми ребенка. Оставь этого расчлененного и возьми ребенка, а меня ждут на открытии сезонов моды. И не надо так на меня смотреть. Это важно, это моя работа, а это не мой сын!» Нет, я не могу так сказать. Одно дело – запланированная операция, а другое – внезапное происшествие и секунды жизни, которые благодаря хирургу могут стать годами, а могут остановиться прямо сейчас.

Иногда я ехала на прямой эфир, на место страшного ДТП, а потом сразу к Мисценовским домой. Мне даже не надо было звонить и спрашивать. Я знала, что он будет поздно. Юра предупреждал всегда, и этого хватало, чтобы успокоить мое самолюбие.

Я понимаю, почему семьи хирургов часто распадаются. С таким рядом легко стать никем. Легко раствориться в человеке, даже если его не любишь. Я понимаю, почему пьют и трахают медсестер. Им нужно снимать стресс. И я понимаю, почему медсестры не против. Трудно противиться безусловным лидерам. Когда они несутся в операционную – это страшно и это… это так сексуально! Но они еще молоды, а что потом? Что же дома, в постели жены? Сомневаюсь, что их потенция будет радовать их долго. Очень сомневаюсь. Поэтому со временем они начинают пить еще больше.

Юра не пьет, по крайней мере я за ним такого не замечала, и я не знаю, может, у него и есть кто-то. Какая-то терпеливая и не требующая огласки связь? Но его личное отшельничество не дает моей фантазии никакой возможности представить эту женщину. По-моему, он несовместим с нормальной жизнью и… грустно, но правильно, что Юра не стал заводить полноценную семью. Такие, как он, тоже не имеют права кого-то заводить и делать заложниками своей эгоистичной, но нужной обществу профессии.

А в больнице мне тяжело, потому что медсестры и врачи женского пола, которые невесть на что надеялись, усмотрели во мне соперницу. Мне некогда им что-то объяснять, и, по большому счету, я жду, когда они опомнятся, потому что слишком очевидна бесперспективность Мисценовского в качестве ухажера. Со временем я научилась быть безразличной к местному персоналу, самый трудный случай был при моем первом визите в больницу.

Был уже вечер, у Мишки поднялась температура, а Юра не брал трубку, потому что оперировал. Мне нужно было что-то предпринять.

Я позвонила своей сестре, а та отправила меня в больницу. Я пошла в детское отделение. Назвала фамилию Миши, врачи засуетились, поставили капельницу. У малого был бронхит. Когда он заснул, я попросила нянечку посмотреть за ребенком, чтоб самой выйти на пятнадцать минут. Поднялась в нейрохирургическое. Вдруг он телефон дома оставил и я писала СМС в ящик стола в соседней комнате?

– Добрый вечер. Мне нужен Юрий Мисценовский.

Пухлая блондинка, примерно под сорок, смерила меня скептическим взглядом. На имя развернулись две бабочки в углу – хорошенькие юные медсестрички.

– Девушка, вас не смущает, что рабочий день закончился три часа назад?

– А по личным вопросам к Мисценовскому у Вали отдельный журнал, – подлетела одна. – Вы записаны?

– Нет.

Бабочки на глазах превращались в волосатых гусениц, а потом в шипящих змей.

– Мне он очень нужен. Я звонила вам на ресепшн.

– Вы Мари… Маричка?

– Да, это я!

– Я помню, вы звонили раз десять. Вы правда думаете, что такая настырность вам поможет?

– Вы что, издеваетесь надо мной?

Я, конечно, понимаю: они меня не знают, на часах – девять вечера, на мне – короткое платье. Сегодня я в который раз планировала пойти потанцевать танго, но милонгу пришлось опять перенести на следующую неделю. Я понимаю, что выгляжу не как няня, но так нагло со мной разговаривать тоже нельзя!

– Я же вам звонила и говорила, я по поводу его сына. Он заболел.

– Ну да, – прошипела змея. – Тут уже и от его сына приходили, и с сыном. Помнишь, Валя, ту, с животом? Так она носила его сына и в журнал не попала! И про маму нам говорили, и что умирают. Чего только не придумывали…

– Я не придумываю, и мне все равно, что было раньше.

– Такое тоже говорили. – Змеи зашипели.

Голова раскалывалась.

– Вы мне скажите одно: у него телефон с собой? Он на операции?

– Девушка, я не уполномочена называть местопребывание доктора Мисценовского. Его телефон всегда при нем. Если… вдруг… вы ему понадобитесь – он вас наберет.

С чувством безысходности я села на диван в приемной. Что делать? Вернусь в отделение, но там будут спрашивать: можно ли Мише колоть это, а можно ли вводить то, а нет ли у него аллергии? А я не знаю! Не знаю лекарств, не знаю Мишиной истории болезни.

Дверь открылась. Вышел Юра, за ним какие-то люди. Он подошел к Вале, той блондинке, дал какие-то указания бабочкам. Да, они опять стали милыми и пестрыми. Собрался уходить и увидел меня.

– Маричка? Что ты здесь делаешь? Где Миша? Он с Игорем Борисовичем?

– Игорь Борисович боится высоких температур, а у Миши тридцать девять и семь. Сейчас ему капают антибиотики.

– Что? Почему ты раньше не сказала? – Он посмотрел на телефон и выругался. – Прости, тяжелая операция была, я телефон не чувствовал.

По-моему, он и ноги плохо чувствовал. Под глазами – круги. Осунувшийся. Остальная команда – в таком же убитом состоянии.

– Сейчас я быстро переоденусь и спущусь. Он в детском? И на будущее: просто скажешь Вале, она зайдет ко мне в операционную и поможет тебе.

– Знаешь, Юра, – я уже не могла его жалеть, – на будущее: можно мне в том другом журнале, в котором у тебя список по личным вопросам, какой-то резерв? Потому что сегодня я в него не попала!

– Какой еще журнал?

– Спроси у своей Вали.

– Валя! – рявкнул он. Он именно рявкнул. Я оценила, насколько тихо и лояльно он говорил до этого.

Бабочки перестали махать крылышками, у бездыханной команды появился интерес к жизни. Валя засеменила к нам.

– Она тебе звонила?

Валя не сразу ответила:

– Да. Юрий Игоревич, ну вы же сами мне говорили никогда вас не беспокоить по таким вопросам…

– По каким «таким» вопросам? Значит, так. Эту девушку зовут Маричка. Запомнила? У меня операция, у меня встреча, я сплю, я у главврача – не имеет значения. Ты должна сделать все, чтобы она знала, где я, и могла со мной связаться. Ты поняла?

Валя смотрела на меня, как будто стала свидетелем чуда. Страшного и нежданного чуда.

– Поняла, Юрий Игоревич.

– Ты подождешь меня? – Вопрос, адресованный мне, звучал почти ласково на контрасте с раздраженными нотками в адрес персонала. – Я быстро.

Тогда я почувствовала сладость мести, но бабочки разнесли сплетню по всей больнице, и с тех пор меня преследовали колкие замечания, взгляды в спину, шушуканье за соседними столиками в больничном кафе. Хотя это все меркло по сравнению с приобретенным – я заполучила Валю! В качестве главного шпиона и доносчика. Валя была из тех людей, которые громко кричат, а объясняют это тем, что «я не кричу, у меня голос такой», не любят пререканий, но подобострастничают и преданы авторитетным и сильным. Не самый любимый тип людей, но хороший секретарь. Тем более что она не лелеяла мечту о Юрином сердце и быстро отгоняла от него выздоровевших пациенток и персонал, который приходил не по делу.

После того случая Валя почуяла: есть кто-то, кто может влиять на шефа! И мудро – и молниеносно! – поменяла тактику, манеру говорить и действовать в отношении меня. Да, это противно, но это полезно! Теперь я регулярно, несколько раз в день, получала от нее СМС с изменениями в Юрином расписании. Конечно, он знал об этом и потворствовал. Чем лучше я буду знать его график, тем лучше распланирую наше общее время.

* * *

Он: Юра поставил точку, сохранил, перечитал, еще раз сохранил, вбил в поле адреса имя Шенклера, и его электронка автоматически высветилась. «Send» – нажал Юра.

«Oh, ja». Он откинулся на спинку кресла и расслабился. Он это сделал! Наконец-то описал исследование, результаты которого получил еще полтора месяца назад. Какое облегчение! Он потянулся всем телом.

Шенклер удивится… «Может, даже подумает, что я специально из-за этого исследования остался в Украине». Но Юра не мог радоваться случаю. Не он нашел его, он сам пришел к нему. Ему абсолютно случайно попались в руки эти извилины. Этот больной даже не знал, к кому он попал, когда зашел к нему в кабинет… Надо будет ему позвонить и сказать, чтобы готовил шенгенскую визу. Скоро придется везти его голову, вместе с ним всем, в Берлин. Там захотят увидеть его работу. Юра опустил руки на глаза, протер их. «Угу, а я? Отсюда буду презентовать ее? По скайпу? Так, хватит. Не надо гневить Бога!» – остановил он упаднические мысли.

Он задумался и улыбнулся. Богу спасибо. Маричка оказалась настоящим подарком на все Рождества и дни рождения наперед. Юра теперь вообще просить ни о чем не будет. Все остальное он сделает сам: не нужно ему посылать случай и интересные экземпляры, не нужны ему новая аппаратура и люди, не нужно ему, чтобы Александр вернулся. Он все сделает сам: найдет, договорится, поможет, добьется, уговорит, переждет… только бы она никуда не уходила. Он смог совместить себя с ней.

Первая женщина, которая не просто попала в его дом, он пустил ее в жизнь, и она ее не испортила! Даже улучшила. Он смог окунуться в работу, он перестал чувствовать себя виноватым перед друзьями, и они снова были предоставлены своим профессиям, женам, любовницам, спорту… Миша теперь был только с ней.

И перед сыном у Юры тоже не было чувства вины. Ребенок, кажется, становился настоящим ребенком… Он не отсиживался в углу, он гонял по дому, он болтал, он стал много разговаривать, правда Юра не понимал половины того, что он говорил… Почему она с ним говорит по-украински?

Она спросила, не против ли он. Если бы он принимал решение, то не сделал бы такой выбор, потому что Мише в будущем понадобится немецкий, английский, русский… но точно не украинский. Но ей так хотелось, а Миша повторял за ней все, что угодно, и Юра чувствовал, что может ей разрешить все, что угодно.

Она спрашивала. Ему нравилось, что она при ребенке все время его спрашивала, что можно, а что нельзя. Как только Миша засыпал, выходил из комнаты, отвлекался, она тут же теряла интерес к Юре и убегала, но пока Миша видел, она с таким участливым выражением лица: «А что папа скажет?» Хитрая. Но умная, как ни странно. Откуда в ней эта мудрость, она же как юла? Юра не ожидал от нее такого, он не ожидал, что Мишка станет проводить с ней столько времени, что она так увлечется ребенком. Чужим ребенком! И она не стремилась общаться с Юрой. Он не мог понять ее мотивов.

Юра проверил почту. Шенклер еще не ответил. На часах – восемь вечера. Где его носит? Небось на каком-то приеме развлекается… Его руководитель был куда более жизнелюбивым, чем сам Юра. Он пошел на кухню, чтобы заварить чай. Проходя через общую комнату, он заглянул в приоткрытую дверь. Они сидели вдвоем на полу и рассматривали картинки в книжке. Вокруг – железная дорога, плюшевые игрушки, бардак, одним словом. Миша сидел между ее ног, опираясь на ее живот своей спинкой. Она гладила его по голове и мимоходом, рассказывая что-то о нарисованных персонажах, поцеловала в затылок. Мишка не обратил на это внимания, продолжал о чем-то спрашивать. А Юра обратил. Он отошел от двери, прошел в кухню, налил воду в чайник. Не поставил его на огонь, остановился.

Он хотел ее. Он это понимал, и уже перестал задаваться вопросом «почему?». Он не знал ответа, и он уже согласился со всеми своими доводами на тему «Почему я не могу ее хотеть». Но логические умозаключения разбивались о… Он чувствовал сильное желание иметь эту женщину, не выпускать ее, остановить, оставить себе! «Я – дикарь. Что со мной?» – он сжал виски и вышел на балкон. Коварный апрель обманывал теплым воздухом, он знал, что, стоя здесь в футболке, он простудится, но из двух зол он выбрал меньшее. Надо остыть.

Юра никогда не хотел женщину так сильно, так заочно, не находясь в ее присутствии, не прикоснувшись к ней толком ни разу, не дав ей себя поцеловать. Он как-то рассказал Олегу о своем сексуальном опыте. Тот долго не мог прийти в себя. Не мог поверить. Юра не стыдился своей неискушенности. Физически он был способен на большее, но не морально.

Юра удовлетворялся быстро и незатейливо, и все. Он не понимал, как можно получать удовольствие на протяжении даже хотя бы одного часа? Ради чего стараться и доводить женщину до оргазма? Это акт вежливости, да. Иногда он его совершал, иногда нет. Он не всегда был вежлив. И он никогда не хотел женщину вот так. Чтобы она была где-то в другой комнате или даже уезжала в командировку, и чтобы он следил на сайте аэропорта за статусами ее рейсов, удачно ли они приземлились. И чтобы слушать ее шаги по квартире, и чтобы ловить ее запах. Мишу хотелось прогнать. Но, незадача, она уйдет вместе с сыном! Нельзя рисковать, нельзя отпугнуть ее. Другой такой он для Миши не найдет. Фобия сына никуда не исчезла, он все так же прятался от жены Игоря Борисовича и уходил с детской площадки, как только туда набегали мамочки. Ему нужна была только Маричка.

Апрельский ветер не только пронизывал, он еще и приносил запахи. Юра вдохнул свежий аромат. Может, это все весна? Гормональный всплеск, и он готов спариваться, как все живое? «А тридцать четыре года до этого я мертвым был, что ли?» – вздохнул он и вернулся на кухню. Поставил чайник, включил телевизор и попал на ее телеканал. «Она, наверное, оставила», – объяснил он себе, потому что сам он украинские телеканалы никогда не смотрел. Шла ее программа. Он не следил за эфиром, пока не услышал ее голос. Повернулся. Это был сюжет о порнобизнесе: перечисление украинских порнозвезд, законное регулирование, какие-то политики, потом она пошла в эту фирму. Лица сотрудников закрыты. А кто это снимает? Скрытая камера, она говорила, он вспомнил, в виде пуговицы. «Вообще-то это запрещено», – он нахмурился.

Она постоянно ходила на грани закона, и ему это не нравилось. Как и то, что она делала. Она снимала себя полуголую. Конечно, все было размыто, но это для зрителей, а те люди в фирме ее такую видели! И кто-то из ее коллег, кто-то же зарисовывал ее грудь! Она ненормально раскованна. Чересчур! И что, все? Зачем нужен был этот сюжет? Показать, что она там была и что такие студии есть? А закрыть эту студию? Она что-то сказала о лазейке в законодательстве, которую обходят те, кто в этом замешан. Все равно Юра считал, что игра не стоила свеч. Мишка забежал на кухню и требовательно протянул руки. Юра поднял его.

Она зашла следом:

– Мои новости? А мой сюжет был?

– Только что.

– А… ну ладно. В Интернете посмотрю.

– Ты же его сама делала…

– В эфире все иначе выглядит. Ты не понимаешь, это момент тщеславия.

– Не понимаю.

Она проигнорировала его тон. Ей позвонили, и она уже обсуждала локацию для будущей съемки. Кажется, речь шла об аттракционах.

– Юра! – подошла она, прикрыв микрофон ладошкой. – Мне нужен на завтра ребенок, которого мы покатаем на каруселях. Для тестирования качелей. Можно это будет Миша? Это не по-настоящему, так, постановочные съемки. А?

– Тестировать? – переспросил он.

Кроме прочих открытий и новых чувств он понял, что доверяет ей в отношении Миши. Или старается доверять. Кивнул в знак согласия. Она вернулась в коридор.

Она о чем-то спорила, обсуждала «ходы», имена экспертов, потом упрашивала, чтобы ее поставили в пару с каким-то оператором. Юра прислушивался. Она его так хвалит! Просит, чтобы только с ним ее поставили. Юра вдруг подумал, что очень рад Мишиному участию в этих съемках. Глупо надеяться, что ребенок помешает ей в чем-то, но так спокойнее.

Он попрощался с ней и, укладывая Мишу, понял, что все же чувствует перед ним вину, только теперь другого рода. За то, что использует его как приманку. Он это тоже понимал, и он готов был жертвовать его безопасностью, только бы Миша не давал ей уединиться с тем оператором.

«Глупо!» – ругал себя Юра. И попросил Бога о том, чтобы аттракционы были исправными.

* * *

Я: В небе повисло майское солнышко. Прошел сезон дождей, пришел сезон надежд!

Я брала Мишку и Хорошо в село к Кате. Там у ее соседей такой же мальчик, а его мама очень кстати уехала в санаторий, оставив ребенка на дедушку. Мы познакомили детей, подружили и сбежали от них кататься. Недалеко, так, чтобы вернуться, если вдруг он упадет в колодец или на него нападет сельский пес. Но я надеялась, что Бог еще раз мне поможет! Я ведь хорошая? Мы съездили к карьеру, проехались вдоль реки, вернулись через два часа. Забрала ребенка с собакой и поехала в город.

Там я решила пересмотреть свои планы на жизнь. Все хорошо, но когда же защищать диссертацию? Отказываться от нее поздно, слишком многое я успела сделать. И я хочу перемен, я не хочу всю жизнь бегать за эксклюзивами и провоцировать людей на глупые поступки. Что мне мешает? Нет, не Миша. Миша – это бонус. Мне мешает работа и отсутствие денег. Так я буду зарабатывать еще года два на защиту, а с таким уровнем инфляции и того дольше. Плюс к этому на днях звонила научный руководитель и требовала назначить дату защиты диссертации на следующую весну. Надо хотя бы какой-то шаг навстречу сделать. Перевести статью на немецкий, например. Я так и не нашла, кому заказать перевод, и, пока Мишка увлекся раскраской, я вспомнила, что у Юры в кабинете много словарей. Может, там не только медицинские? Я открыла дверь и чуть было не закрыла ее опять.

– О, привет! Я думала, что вы с Олегом поехали к нему на дачу. – Юра что-то печатал.

– Привет. Я слышал, что вы зашли, но заработался. Тут идея в голову пришла, не до дачи.

– Ммм… Не буду мешать. Можно возьму у тебя кое-какие книги?

Все-таки я его отвлекла. Я не хотела.

– Ты расследуешь какой-то медицинский скандал? Может, подсказать что-то?

– Мне нужно на немецкий язык перевести статью. Хочу взять словари.

– Какую статью? Куда?

– В научный сборник.

– Куда?!

Вот же ж, надо было воспользоваться лексиконом своего любимого онлайн-переводчика. Лучшее враг хорошего! Мне было так стыдно ему признаваться, что я тоже занимаюсь «наукой».

– Ну… Ты свою кандидатскую когда защитил?

– Я ее не защищал. Просто получил степень. В двадцать четыре.

– А, ты же тогда в Германии жил, там нет таких правил. А я вот все только пытаюсь, и планирую, и отодвигаю. Но когда-нибудь хочу закончить начатое.

– Ты пишешь диссертацию? Ты?

Он даже из-за стола встал. Мне хотелось спрятаться между книгами. Я прижалась к полке в обнимку с огромным словарем.

– Да.

– Почему я об этом не знаю?

– Юра, вот этот вопрос странный. Ты многого не знаешь.

– Да, но… На какую тему?

– Я пытаюсь выяснить взаимосвязь между социальными настроениями и телевизионным контентом. Это психология восприятия.

– И давно?

– Давно. То времени нет, то денег. То есть денег на ее защиту никогда нет. Но даже написать ее было проблемой с моей работой.

– Я потому и удивляюсь.

– Мог бы и не удивляться. Ты тоже все время оперируешь, занят в больнице, но параллельно занимаешься наукой. Но это несравнимо, конечно… то, что я делаю – в нем нет и не будет наверное той пользы, как от того, что делаешь ты.

– Откуда ты знаешь, что делаю я?

– Ты думаешь, я пришла бы в дом к мужчине, не изучив всю доступную в Интернете информацию о нем?

Он улыбнулся.

– Ты знаешь немецкий?

– Плохо. Учила когда-то в университете, но без практики все забылось. Но если со словарем и с хорошей раскраской – за неделю-другую переведу. – Я явно преувеличивала свои знания.

– Хочешь, я сейчас тебе все переведу?

– Нет, я не могу тебя отвлекать. Этого в мыслях вообще не было.

– Мне это будет несложно.

– Нет, я сама хочу.

– Так, подожди. Меня кое-что беспокоит. Миша что сейчас делает?

– Рисует.

– Хорошо. Сядь. – Он усадил меня на диван, сел напротив. – На прошлой неделе, когда привезли девушку с опухолью, ты должна была его мне оставить, но ушла с ним вместе. Я тебе пытался позвонить потом, но ты не брала трубку.

– У меня была съемка. – Его участливость встревожила. Когда она появилась? Надо отмотать назад: он сидел в своей эмоционально-непроницаемой коробке, вон там, за столом, я зашла, поздоровалась…

– Но мы договаривались, что ты оставишь Мишу мне.

– Ты не мог.

– Ты уже не первый раз так делаешь, и я не думаю, что это правильно.

– А что я должна делать?

– Не знаю. Но ты не должна ставить под угрозу свою карьеру, свои цели из-за того, что у меня работа. Я понимаю, что когда я попросил тебя об этом, я сам поставил твою жизнь, увлечения, твою работу под угрозу, и не мне сейчас тебя тормозить. Но я тогда не подозревал, что ты такая совестливая. Я хочу, чтобы ты понимала – такие случаи, когда люди на грани со смертью, для меня норма. Ты не должна все бросать ради этого.

– Но я не могу тебя отвлекать, и мне не на кого малого оставить, пока ты спасаешь чью-то жизнь!

– Я знаю. Поэтому не говорил с тобой об этом раньше, потому что не знал, что тебе предложить. И сейчас не знаю. Но я очень хочу, чтобы ты понимала… Ты сейчас так говоришь со мной и иногда так делаешь, как будто мое дело важнее твоего.

– Да, это так, но не потому, что его делаешь ты, а потому, что то, что ты делаешь, – действительно важнее.

– Так нельзя. Ты как будто стесняешься или оправдываешься сейчас. Но ты даже не представляешь, как я иногда тебе завидую. Я выбрал такую жизнь, я от многого отказался и никогда не жалел раньше, что поставил все, что у меня есть, на медицину.

– Переехал в Украину и пожалел?

Он улыбнулся:

– Отчасти. Не перебивай. У тебя другое, ты живешь жизнью, которой у меня никогда не было и которая у меня вряд ли будет. И мне нравится то, что ты делаешь. Я не вижу смысла во многих сюжетах, которые ты снимаешь – это правда. Особенно вот в этом, с кастингом в порнофильм. Но в целом, если таких сюжетов много, они влияют на систему. И это нужно делать. В Украине работает много талантливых врачей, но их идеи, их порядочность, их личные качества не могут изменить систему. А вы, журналисты, можете. Каждый делает свое дело, и не нужно думать, что я не уважаю твою профессию. Но я вообще не верю, что в Украине можно реализовать себя в науке. Здесь – нельзя.

– Но я уже почти написала. И она соответствует тем требованиям, которые передо мной поставили здесь. Может быть, я продолжу изучение этого вопроса где-то за рубежом, если это будет кому-то нужно, но уже после защиты.

– Ты хочешь просто завершить этот этап?

– Да.

– И когда?

– Научный руководитель хочет следующей весной.

– У тебя готова работа?

– Почти. Я написала ее два года назад. За это время кое-что изменилось, нужно внести коррективы, написать еще один раздел, переписать выводы. Но главное, костяк, уже есть. И вот нужно выпустить монографию, и увеличился список иностранных журналов, где нужно опубликоваться, повысились требования к импакт-фактору этих журналов…

– Ну, это хорошо. Хоть какая-то надежда на то, что наука в Украине перерастет провинциальный уровень. Только не обижайся. А когда ты всем этим занимаешься? Я не вижу, чтобы ты что-то такое делала.

– Вопрос не в том, чтобы доработать. Вопрос в том, чтобы оплатить.

– Взятки научному совету, фуршеты оппонентам…

– Сжалься, пожалуйста!

– Я наслышан. Никита так защищался год назад. Это и бесит, что от содержания работы такса не зависит. Сколько стоит?

– Тысяч пятьдесят-сто. Я точно не знаю еще.

– Чего?

– Гривень.

– Никите это обошлось дороже.

– И это доказывает, что практическая медицина ценится выше, чем абстрактная психология.

– Это доказывает, что медики более ненасытны. Следующей весной?

– Ну, хотят так.

– Тогда я заплачу за твою защиту.

– Как?!

– Наличными, наверное. Тебе же там каждому в руки придется давать конверт.

– Юра, это нельзя… Я против!

– Я хочу, чтобы ты это сделала. Я хочу тебе помочь, и я могу тебе помочь. И мне нужна гарантия, что до следующей весны ты останешься с нами.

– Ты хочешь, чтобы я целый год была с вами?

– Да.

– Зачем?

– Потому что с тобой хорошо.

Я должна что-то сказать. Я сейчас найду что. Он имеет в виду не то, что подразумевают под этими словами нормальные люди.

– Юра, это долго. Я не рассчитывала. Ты хочешь, чтобы я весь год таскала твоего ребенка по съемкам?

– Мне показалось, что тебе это нравится.

– Да, но…

– Но пока это было только твоей инициативой, это тебя устраивало? А я хочу определенный период, я хочу гарантий, и тебя это ущемляет?

– Да! И что еще ужасно, ты все делал сам и без взяток. А за мою работу, которая… – да она не стоит, честно говоря, ни одного его изобретения… – ты еще и платить будешь… – выдохнула я, вконец растерявшись.

Он решил не комментировать мои слабые возражения.

– Подумай, чего ты хочешь. Ты можешь передумать. Но на кону сумма, которая наверняка вырастет. Ты не знаешь, во сколько реально может вылиться твоя защита.

– Юра! Это слишком много денег! Я не стою этого как няня!

Мы оба замолчали.

– Не стоишь, – сказал Юра тихо. – Ты стоишь большего, и не в денежном эквиваленте. Но если тебя это успокоит, то няни примерно столько и получают. Если суммировать за год. Ты же отказываешься сейчас от почасовой зарплаты? Ты играешь в сыночки-матери. А я предлагаю не переставать играть, но на протяжении года. Тогда я дам тебе все деньги сразу. Даже если сумма будет больше, а я думаю, что так и будет. Для меня это возможность отблагодарить тебя и помочь тебе.

– Где ты их возьмешь?

Он посмотрел на меня с недоумением.

– У меня они есть… Стоп! Ты думаешь… ты не хочешь этих денег, потому что не понимаешь, откуда они взялись? Да?

Надо было мне быстро ответить. Но я так была ошарашена всеми его предложениями, что помедлила, и он интерпретировал это по-своему.

– Ну конечно. – Он фыркнул и встал. – Ты же знаешь! Ты же столько сюжетов сделала о бедных украинских врачах.

– А что в этом такого? Ты принимаешь тот факт, что только за то, чтобы собрать ученых в одном месте – их нужно материально заинтересовать, ты принимаешь тот факт, что профессионалы не могут сломить систему, но не принимаешь того, что им еще за их профессионализм мало платят. Это общеизвестный факт.

– Но у тебя, при всей твоей наблюдательности, не возникло подозрение, что я не отношусь к таким докторам?!

– Я об этом не думала.

– Или не хотела думать? Чтобы не думать обо мне плохо?

– Да.

– Но я хочу, чтобы ты об этом подумала. Прямо сейчас, вслух.

– Я не хочу.

– Я хочу!

– Юра, не дави.

– Я зол.

– Я не понимаю, почему?

– Потому что у тебя предубеждения. Я хочу, чтобы ты мне это сказала в глаза. Откуда у меня, у нейрохирурга, который работает в Украине, в обычной киевской больнице, вот эта квартира?

– У меня было две версии.

– Ого! И? Начинай с первой.

– Я думала, что у тебя есть… я думала, что у тебя богатая любовница, которая родила тебе Мишу и подарила квартиру, а сама не может уйти от мужа…

Он подавил смех.

– А вторая?

– Вторая: я думала, что у тебя богатые родители, которые сделали тебе подарок.

– И все? – Он же только что был готов улыбнуться, но опять в глазах холод.

– Я никогда не разрешала себе думать, что ты можешь настолько не по-божески брать взятки с пациентов. Я себе не разрешала так думать изначально. Но, наверное, если бы я узнала, то нашла бы этому оправдание, учитывая, что у нас нет нормальной платной медицины, а ты доктор такого уровня…

– Этому нет оправдания. Ко мне часто привозят людей, которые не могут себе позволить услуги нейрохирурга любого уровня. Максимум – материал. И нет оправдания государству, которое не может закупить этот материал. И нет оправдания хирургам, которые спекулируют этим. Такого нет в цивилизованных странах.

– И что делать всем? Уезжать отсюда?

– Ты осуждаешь то, что я когда-то уехал?

– Ты это сделал слишком рано, чтобы тебя осуждать.

– Я родился в Москве. Мы переехали сюда, когда мне было девять. Мне было шестнадцать, когда я уехал в Германию. Я не чувствую себя гражданином какой-то страны. И с тех пор я все больше убеждаюсь, что не хочу тратить себя на борьбу с системой.

– А я, значит, распыляюсь… Извини, пожалуйста.

Он помолчал.

– Доктор, который будет бороться с системой, а не лечить людей, станет общественным деятелем. А я хочу остаться нейрохирургом. И я уеду опять. Потому что там я могу сделать больше. Там я могу помочь большему количеству людей. Там нет этой тупости. Там есть правила, которые делают жизнь лучше, а не усложняют. И да, когда я работаю там, мне за это платят.

– Я не понимаю, почему ты сейчас здесь.

– Это отдельный разговор. Миша родился, я не сразу сориентировался. И папа сюда может приезжать, хотя бы иногда.

– Но ты хочешь еще год здесь торчать? Почему?

– Ну как… Тебе же нужно защитить диссертацию.

– То есть?..

– Марич, пока у меня есть возможность давать Мише общение с тобой – я буду ждать, я буду платить, буду терпеть жадность и алчность руководства нашей больницы, терпеть все твои рейды по бомжатникам. Потому что за границей такой, как ты, – нет.

– Там есть школы для мальчиков. Там больше няней мужского пола!

– Но он хочет тебя. А я его люблю. Я многого ему не могу дать в силу своего характера и недостаточного жизненного опыта. У меня нет того света, той нежности, той мягкости, которые его притягивают в тебе. Если у тебя появится своя семья – ты уйдешь, и я буду рад за тебя. Но один год?

– Это правда не сильно ударит по твоему карману?

– Нет, особенно если я смогу снова ездить оперировать в Европу. На пару дней, несколько раз в месяц. Я там только и зарабатываю деньги. Не здесь.

– Я пока не могу тебя так отпускать.

– Я знаю. Поэтому пока не прошу.

– Но я поняла, что мой отпуск нужно согласовать с твоими европейскими пациентами.

– Угу. Ты согласна?

– Так какая моя версия была правильной?

– По поводу квартиры? Ее купил папа. Я его попросил подыскать какой-то вариант, где можно жить с ребенком. Я раньше жил возле больницы, в хрущевке и в однокомнатной. Там было холодно. Но я не учел папин максимализм. Я бы в жизни не стал жить в Киеве в таком доме. Это китчево и глупо. Я бы скорее купил что-то в тех домах, где ты сейчас снимаешь жилье. Но у меня оказался младенец, и эта квартира была не худшим из зол. Деньги я ему потом отдал. Ты серьезно думала, что я могу быть альфонсом?

– Ну ты же признаешь за мной богатый жизненный опыт. А он мне подсказывает, что верить человеку нельзя. Внешность и первое впечатление при знакомстве – очень обманчивы.

– Не оправдывай свою бурную фантазию.

– Ладно. Уложишь Мишу? Мне уже пора домой. И раз мы потратили время на выяснение отношений… может, переведешь мою статью?

– Ты останешься с нами?

– Да.

* * *

Он: – Доктор, она будет говорить?

– Вам этого так хочется? – переспросил Юра, рассматривая снимки МРТ. Он посмотрел на опешившего мужа пациентки. – Извините. Да, со временем. В скором времени.

– Я слышал, что говорила комиссия. Они говорили, что работа проделана чисто, вы, удаляя опухоль, не задели центров…

– Конечно, не задел!

– Тот… другой хирург говорил, что неизбежно заденет зоны, отвечающие за речь и за движение. И она будет парализована…

– Николай, вам повезло. И не только со мной. Вам повезло, что глиобластома проявилась так рано и как раз эти центры дали нам с вами сигнал о проблеме. И то, что опухоль находилась под корой головного мозга, а не глубже. Конечно, впереди лучевая терапия, но… Я думаю, ваша жена выздоровеет.

– Спасибо вам!

– Уберите! – зарычал Юра.

– От чистого сердца…

– Не надо. Если что-то пойдет не так, я вас второй раз не приму, если вы сейчас не уберете это!

Несчастный спрятал конверт. Юра был уверен, что с пациенткой все будет хорошо, но тот сам вынудил его прибегнуть к запугиванию.

– Рецидив будет?

– Надеюсь, нет. Наблюдайтесь и… забудьте об отцовстве. В этот раз мы прервали беременность, удалили опухоль, но в следующий раз опухоль может проявиться в позднем триместре, и вы можете не успеть.

– Но мы так хотели ребенка!

– Выбирайте, кто вам нужнее! Беременность активизирует эти процессы.

Юра подталкивал его к выходу. Уже у двери Николай спросил:

– Вы же сам отец? Неужели вы смогли бы сделать такой выбор?

– Если бы любил жену – смог бы. Встретить близкого человека сложнее, чем найти способ создать ребенка. А женщина сможет полюбить и чужого.

Юра закрыл за посетителем дверь. Это был последний прием сегодня. Он позвонил секретарю:

– Валя, перенеси консультацию с Киреевым завтра на один час. Мне пришли результаты анализов Семенюты, скорее всего, я буду ее оперировать дольше. И ее родственникам тоже позвони, предупреди!

– Насколько дольше?

Он вздохнул:

– На один час, Валя.

Он посмотрел на мобильный. СМС от нее: «Мы с Мишей будем у меня».

Он пошел пешком: погода и Маричка располагали не садиться за руль. Весеннее солнце все больше грело, а отвозить куда-то Мишу не было необходимости: утром он переходил дорогу, отдавал ей ребенка и шел в больницу. Теперь, по дороге к ней, он думал о словах, сказанных Николаю.

Юра очень рад Мише, сын теперь – самый дорогой человек на свете, но до его появления он так не думал. Он не хотел детей и не мечтал о том, чтобы оставить такой след в мире. Так получилось. А этот Николай даже не знает, что такое – держать на руках своего ребенка, и готов рисковать любимой? Юра не понимал.

Он позвонил в ее дверь. Она открыла и, крикнув «Заходи!», убежала в комнату. Юра последовал за ней. В квартире смешались запахи духов и чего-то едкого, наверное, для закрепления прически. Мишка сидел на полу, зарываясь в чемодан с косметикой.

– Ты его допустила к сокровищам?

– Нет! Миша, это все для девочек! – отобрала она сокровищницу.

– Нееет! – завопил тот.

– Хочешь, дам плойку?

У того загорелись глаза. Она дала ему какой-то огромный колючий предмет, который можно было разбирать, разоруживать, снимать шипы, надевать другие, менять модель. Трансформер какой-то. Маричка стояла возле зеркала, укладывая волосы.

На ней было синее платье ниже колен, без декольте, с длинными рукавами, но немилосердно обтягивающее бедра. У нее была очень женственная фигура. Юра старался не думать о ее округлостях, но теперь не мог оторвать от них взгляд. Платье подчеркивало форму ягодиц и крутые линии переходов от талии к бедрам, от бедер – к ногам. Как можно давать интервью девушке с такой тонкой талией и такими широкими бедрами? С ней можно только о потомстве разговаривать, а не о регулировании бизнеса. Может, этот Николай что-то такое же к жене чувствует. Юра отвернулся.

«Нет, интеллект сильнее», – убеждал он себя. Если бы не это платье, а деловой костюм или даже джинсы, ему бы было легче смотреть ей в глаза и говорить на абстрактные темы. Вообще говорить.

– Ты на свидание?

Она вздохнула:

– Угу, – это прозвучало ворчливо.

– Как-то без энтузиазма…

– Энтузиазм есть до тех пор, пока я не думаю, что это – свидание.

– Зачем же идешь?

– Он сделал мне предложение, от которого я не смогла отказаться.

– Интересно, и что тебя покорило?

– Меня покорил Щелкунчик.

– Он же деревянный.

– В данном случае, Юра, он совсем не деревянный, а очень гибкий, сильный и воздушный. – Она надевала серьги, и одна выпала из рук. Она наклонилась, поднимая сережку. – Это балет. Мариинский привез. А я обожаю «Щелкунчика», Чайковского и балет! – сказала она откуда-то из-под стола.

– Балет? – повторил он.

– Да. Очень люблю.

– Балет?

– Да… – Она поднялась. – Юра, что с тобой? Отомри, – попыталась улыбнуться она.

– Ничего… я просто вспомнил… кое-что. Нам пора!

– Все нормально? – спросила она, провожая их с Мишей.

Юра не ответил.

Уже стоя в дверях и глядя на то, как они спускаются по лестнице, она позвала:

– Юра!

Он поднял голову. В его глазах было замешательство.

– Завтра в восемь?

– А ты уверена, что утром будешь здесь? – холодно спросил он.

– Уверена, – так же холодно ответила она.

Он вернулся домой, усадил Мишу перед телевизором, стал готовить ужин.

Покормил ребенка. Тот что-то рассказывал, и Юра делал вид, что слушает.

«Этого не может быть!» – думал он. Они не похожи! Он пытался отрицать догадку еще пару часов, но, уложив Мишу и оказавшись один на один с бессонницей, он сдался и признал. Именно поэтому. Они похожи. И его к ней тянет… Извращенец! Нужно отказаться от нее! Нужно вычеркнуть ее из жизни! Он закрутился в постели. Сел.

Он не мог от нее отказаться. Не мог! «Так, спокойно» – сказал он себе. Это – разные люди, и у Марички… У Марички широкие бедра! Он пытался воссоздать в памяти эти формы. Это было легко. Да, она не худенькая, она не танцует. Она просто пойдет и посмотрит. Ей нравится, всем девочкам нравится.

Он вспомнил, как она смотрела на Олега, когда они встретились в его ординаторской. Его задела тогда ее игривость, с ним самим она не такая. С ним она – сдержанная, полная достоинства, с Мишей – тепла и нежности. И как она тогда изменилась! И как она меняется каждый раз в зависимости от того, есть Миша в комнате или нет. Двуличная! Лгунья! Лицемерка! Вот с кем она сейчас?

Он встал с постели, пошел на кухню, налил в стакан воды. Вернулся в спальню. Надо сохранять спокойствие: она – свободная женщина, она ему ничего не должна. А хочется, чтобы была должна. А если будет так, что же она, так же поступит? Да. Почему? Почему он раньше об этом не думал? Он никогда об этом так не думал? Он не искал замену раньше! «Я больной? – спросил Юра и ответил себе: – Да».

Но ведь ему раньше никогда такие не нравились? Он даже не смотрел в их сторону. Он выбирал других, всегда других. И ничего к тем другим не чувствовал. Он сел на кровать, обхватил руками колени и замычал. Он все понял. Потому и не чувствовал, потому их и выбирал, чтобы не чувствовать. Потому что то, что нравилось, – обещало боль. Он, не задумываясь, отвергал. А эта девушка пришла и не оставила выбора. Он уже не мог ее отпустить. Он очень хотел ее увидеть. Завтра же! Он подсветил экран телефона: шесть часов осталось до восьми.

Сейчас он больше всего хотел увидеть ее бедра. Казалось, только они могли отвлечь его от той боли, что всплыла в памяти.

* * *

Я: Только я дала согласие быть с Мишей весь год, только пообещала Юре встречу в восемь утра, как мне пришлось бросить игру в сыночки-матери и оставить их.

Еще в театре я получила СМС от редактора: «Откроешь брачное агентство в Николаеве. Тема: «Наши женщины готовы выскочить замуж за первого попавшегося фермера, лишь бы он был американец». Выезд в 6:00. Водитель: Максименко. Оператор: Трухов».

Хм. «Обожаю» такие редакционные задания. Громко, не ново, но Макс прав, это будут смотреть.

– Извини, но мне только что пришло сообщение, что я завтра на рассвете выезжаю из дому. Мне пора! Спасибо за вечер. Мариинский прекрасен! – пожала я плечами и оставила озадаченного спутника возле выхода из театра.

Я приехала домой в десять. Надо бы изучить обстановку в Николаеве, понять, чем этот город так привлек редактора и как я буду делать сюжет. Звонок Макса в половине девятого я пропустила, в этот момент как раз исполнял свою партию мышиный царь. Дома я усилием воли запретила себе включать компьютер. Высплюсь – сюжет получится, не высплюсь – плохо будет всем.

Я проснулась в пять утра, вызвала такси. Из города мы выехали в без двадцати семь. Я позвонила Юре и извинилась за то, что подвела его. Он сказал, что все понимает. Потом я подключилась к сети, изучила ситуацию с рынком невест… Да, Николаев, оказывается, знатный город. Я нашла николаевские полиграфические компании. В девять я сделала им заказ – напечатать к вечеру триста афиш. Объяснила, что хочу видеть на плакатах. Арендовала спортивный зал, переслала счета нашему продюсеру.

Вечером мы заехали в гостиницу уже после того, как расклеили по городу афиши. Последующие дни я изучала контингент, ситуацию с бракоразводными процессами, нашла фирму, которая «поставляет» иностранных женихов в город. Это называют туристическими турами. Мужчин автобусами везут из Европы в Николаев, чтобы посмотреть на главную достопримечательность Украины – красивых девушек.

Они рассчитывали, что экспонаты разрешат себя потрогать. Я выдавала себя за сотрудницу брачного агентства, принимала звонки, записывала девушек на кастинг, чтобы показать их таким «женихам». Мне не была приятной эта тема, но это была часть жизни украинского общества, и мне нужно было ее осветить.

Каждый раз, отвечая на звонок, я убеждала себя в том, что это моя работа. Хотя в этот раз она мне совершенно не нравилась. И если быть с собой откровенной, то это провокация, это шоу, а не настоящая журналистика. Мне было жаль этих девушек и их наивные надежды.

Я встала с кровати в номере и подошла к окну. Мне открылся вид на типичную площадь типичного украинского города. Вдалеке от столицы и от ньюзрума меня одолевали сомнения в гуманности того, что я делаю. Мне нравилась моя игра в честность перед собой, которую я начала полтора года назад, за пару месяцев до развода, и вот иногда нужно бы закрыть глаза на правду, а я уже не могу.

Есть то, что я люблю в журналистике, но есть нечто, что убивает мое Я. Я отдавала себе отчет, что, оставаясь в этой субкультуре, я была зависимой. Я сидела на наркотике, который должны были бы уже запретить. Тем не менее зависимость от него общество даже поощряет, родители этим гордятся, мужья понимают, и не прощают только дети. За что им спасибо. Но в нашем информационно-цифрово-фейсбучно-твитмире сложно осознать свою зависимость от ярких вспышек.

Живя в этой среде, ты перестаешь видеть мир без вспышек. Естественно, ты слепнешь, ты видишь все искаженно, но ты веришь своим глазам и постоянно пытаешься добавить яркость. Мы, журналисты, смеемся над тем, что видим действительность кадрами: вот пошел кадр, вот хороший фон, а вот это длинная панорама, ее надо обрезать. Мы не терпим сложноподчиненных предложений, длинных текстов и медленного темпа. Мы любим шок и клиповый монтаж. Я была среди себе подобных: мы выходили к людям (в поле, так мы говорим), делали слепок их жизней, проживали их и передавали дальше.

Я и сейчас в поле, судя по пейзажу – в заасфальтированном.

От мыслей меня отвлек звонок.

– Алло, это агентство «Новая жизнь»?

– Да.

– Можно записаться на кастинг?

– Да, как вас зовут, сколько вам лет?

– Маргарита, мне тридцать шесть… Вы меня возьмете?

– Мы – да. Женихи тоже разного возраста бывают.

– Я уже бывала раньше на таких встречах, но даже если мужчине шестьдесят, он хочет молоденькую. Вы мне поможете?

– Мы вас посмотрим, снимем на камеру и отправим нашим клиентам.

Вообще-то я собиралась сделать только первое и второе.

Спортзал, снятый нами для кастинга, мы начинили камерами и стали ждать девушек. К десяти выстроилась очередь, и она росла. Сначала пришло столько, сколько и записалось: восемьдесят три девушки. Утро, кастинг в жены, очередь невест, и… кто в чем. Многие надели короткие юбки и кофточки с люрексом. Почти у всех – декольте, у большинства – проституированный макияж. На некоторых – все украшения, которые оказались под рукой.

– Присаживайтесь, – пригласила я первую. Попросила улыбнуться на камеру, рассказать о себе.

Они заполняли анкету и подписывали добро на трансляцию их интервью. Там было указано «в разных средствах массовой информации». Хоть бы одна вчиталась…

Я чувствовала себя последней сукой. Я видела их мечты, и мне было за них стыдно. Они продавали себя, но были ли они продажными? Скорее, потерянными золушками. Я их слушала и думала: есть ли у меня право их осуждать? Я задавала наводящие вопросы, говорила, что некоторые мужчины желают познакомиться с перспективой жениться, и спрашивала, согласятся ли они прийти на встречу к такому жениху.

– Вы должны понимать, что мужчин немного, а вас, видите, какая очередь. Он будет выбирать. Как вы думаете, почему он должен выбрать вас?

Кто-то терялся от таких вопросов, веря в любовь. Кто-то настраивался бороться за самца. Но они не готовы были продавать себя на ночь, они продавали себя на всю жизнь. Некоторые из них были матерями-одиночками, а были и малолетки, некоторые были моими ровесницами и покрасивее меня. Намного красивее, и очень хотели семью. Не так вот, чтоб она им на голову упала, со всей своей готовой любовью и страстью, нет, они собирались складывать счастье из кирпичиков.

Я никогда такой не была. Могу ли я их осуждать?

Это был невероятно тяжелый день. Для иллюстрации боевой готовности наших женщин мне было достаточно десяти минут видео, чтобы потом смонтировать их и сократить до сорока секунд. Но я не могла встать и сказать: «Все, девочки! Я насмотрелась, посмеялась над вами и хватит. Расходимся, не толпимся! Мне еще это все стране показать надо». Они бы меня там порвали, как Жана-Батиста Гренуя. Я их слушала и пыталась представить себя на их месте. Ведь и меня обижали, бросали, разочаровывали… Как реагировала я?

Уж точно я не искала спасения в новых отношениях. Я позволяла им начаться, но я все меньше им верила. Все больше в них было секса, все меньше – планов на совместное будущее. Я верила только в себя и в свою профессию. Она не раз меня спасала! Это правда, в трудные минуты жизни, когда от меня отказывались, когда мне говорили: «Недостойна», когда я боялась, когда сомневалась, когда уходила, когда разводилась, когда рисковала, когда выживала – я сломя голову бежала в поле. Тут я быстро получала эффектный результат и чувствовала себя живой и сильной. Плевать, что часто за счет самооценки других. Сколько таких я переступлю? Вон, стоит очередь: в ней только по записи – еще тридцать восемь, а пришло вдвое больше. А сколько таких было раньше и еще будет? Ради чего? Ради дозы. Репортер ближе всего к яркой жизни: к событиям, к скандалам, к эксклюзивной информации, к эмоциям и мнениям. Он питается ими, заряжается, видит, узнает, и от него узнают все и всё.

Мне нравилось, что утром я могу не подозревать о дозе адреналина, которая мне предусмотрена и которая окончательно впрыскивается вечером. Вечером – эфир, и важно не столько твое лицо на экране, сколько то, что ты в него несешь, и то, что в данный момент ты абсолютно уверена, что ты есть и ты значишь что-то. Потому что у тебя информация, а это очень дорого и всем нужно. И много-много людей сейчас становятся свидетелями твоего существования в мире и твоей значимости. И одновременно кто-то тебя возненавидит, а кто-то прощает, кто-то понимает. Ты шокируешь других, ты в эйфории, проваливаешься в сон, а утром – пустота. Ты ищешь, ты вызваниваешь источники, сидишь на форумах, носишься по сайтам, ты просишь, ждешь, ты уже не веришь.

Я много раз переживала это сама и наблюдала со стороны журналистскую ломку, когда хочешь добавить яркости, а темы нет или она слаба (никого не обманули или обманули, но так же, как и в прошлый раз, или трупов мало, или нет конфликта, или проблема есть, а картинки нет). А потом ты получаешь, очень быстро проносишь сквозь себя и отдаешь, и опять эйфория, и опять сон… И так много лет.

– А вы сами, замужем? – спросила у меня претендентка.

Я посмотрела в ее анкету. Даша, тридцать лет, переводчик. Она хорошо выглядела, у нее была ухоженная кожа, аккуратная прическа, свежий маникюр.

– Нет.

– Почему же себе мужа не найдете? Там что, там нет нормальных?

Я не знала.

– Просто я не хочу.

Она недоверчиво подняла бровь. Думала, я обманываю ее.

– Мы же не молодеем, – сказала она мне.

«Это точно», – продолжала размышлять я. Каждый день – шпильки и профессиональный макияж. Под всем этим у большинства теледив – уставшая кожа, красные от недосыпа или освещения (сейчас я имею в виду техническое освещение) глаза, гастрит, варикозное расширение вен, межпозвоночная грыжа, халюс вальгус и уставшая, изношенная всеми этими жизнями душа. Конечно, это профессиональные болезни во многих сферах, и быть журналистом не хуже и не тяжелее, чем тем же доктором, бухгалтером, артистом, водителем. Срок годности человека заканчивается, и у каждого по своим причинам.

Наконец последняя девушка дала интервью. Я уже не могла их оценивать. Мы уже даже ничего не обсуждали с оператором. Распрощались в коридоре и разошлись по номерам. Я решила полежать в ванной, включила воду, а сама села в кресле. Я не включала свет и не хотела смотреть в зеркало. Я слушала воду и старалась сконцентрироваться на звуке. Но в голову лезли вопросы: «А я вообще есть? Бывают бывшие наркоманы?» Я вглядывалась в темноту.

Я начинала сомневаться, потому что три предыдущие попытки, когда я увольнялась, попытки бросить приводили к стремительному возвращению, когда поворачиваешься и видишь, что дверь, из которой ты вышел, – в ней свет, в ней радуга, а здесь – темно, и ты бежишь назад и кричишь: «Не закрывайте, я не останусь здесь одна, я боюсь темноты!» Я всегда успевала вскочить в щель. Я боюсь темноты, которая хватает за пятки и сжимает сердце. Я не могу заставить себя переждать момент, когда начнешь привыкать и видеть силуэты.

Отказавшийся от дозы наркоман страдает от того, что все ощущения, которые ему может подарить реальная жизнь, – слабые и тусклые по сравнению с жизнью под кайфом. Но жить в иллюзиях нельзя. Они разрушительны для тела и души, они убивают, и не только носителя. В марафоне трудно заметить и по-настоящему понять эти жизни, которые мы походя поднимаем, осматриваем, оцениваем, отбрасываем, украшаем, преподносим, популяризируем, носимся с ними – от силы три дня, – забываем и все равно выбрасываем. Это я тоже еще понимала. И поэтому цеплялась за слабую ниточку в виде науки.

Я погрузилась в горячую воду, а через полчаса – в глубокий сон.

Утром я встретилась с представителем настоящего брачного агентства и записала его комментарий – со спины. Он не захотел демонстрировать свое лицо всей стране. Вечером я провела автобус со шведами. Их «тур» завершился за день до моего приезда. Они задержались на пару дней, чтобы «посмотреть» город. Я успела их снять и записать несколько похабных отзывов об украинских красавицах. Никто не планировал жениться, они были просто секс-туристами.

Я сделала материал, но меня не возвращали в Киев. В дороге я получила СМС: «Девочки подождут, поворачивай на Винницу: там изверг-отец отбирает при разводе ребенка у несчастной матери». И телефон несчастной. Я встретилась с ней в кафе отеля уже поздно вечером.

– Маричка? Я Нина, спасибо, что приехали! – Она села за столик.

– Вы не против, если мы сразу начнем писать интервью? У нас мало времени.

– Закажем мартини?

– Как хотите.

Она сделала заказ, закурила. Над ней висела вывеска: «No smoking». Я поймала взгляд оператора, он понял и снял это. Я не была уверена, что использую кадр, но он так и просится. Я отметила, что разрешения закурить Нина не спрашивала у меня. На этот закон и в столице иногда закрывали глаза, а в регионах открыто выдыхали дым на запреты. А вот некоторые законы Нина знала и уважала. Про финансовую поддержку мужем детей и бывшей жены в случае развода и воспитания ею их общего несовершеннолетнего ребенка.

Она ушла от мужа сама, у нее были любовники, она не была верующей, на фоне чего с мужем были скандалы. Она хотела от него уйти, и я, как никто, уважаю это ее право. Просто не хотеть мужчину и уйти от него. Не верить в его Бога и отрицать существование божественного в природе – я сама иногда грешила подобным. Но она хотела не просто уйти, а получить от него приданое. Так как она никогда не работала, дети помогли бы ей жить дальше в их квартире. Алименты адвокаты обещали содрать хорошие, у нее были все шансы. Это она мне сказала, уже когда оператор пошел спать. А я попрощалась с ней, взяв копии документов и флешки с видео из семейного архива и записями их телефонных разговоров. Все! Баста! Я – спать.

Я не люблю будильники, я верю своему организму. Я открыла глаза ровно в шесть. Сделала растяжку, заказала кофе в номер, приняла душ.

Стук в дверь. Предупредительный юный портье принес кофе и красную розочку.

– Спасибо, – улыбнулась я.

– Я могу принести ваш завтрак в номер, – сказал… Никита, я прочла имя на бейдже.

– Разве у вас есть такое правило?

– Мне будет нетрудно.

– Буду благодарна.

До двенадцати я просидела в номере, изучая ее архивы и его досье. Она – домохозяйка, без образования, карьеры и мозгов. Он – политик. Правильный, православный, противный. Мне такие не нравились. Я нашла его армейское фото. Хм, а такие мне нравились: смелый взгляд, мужественное лицо, стройный. Что же она с ним сделала? Убила интерес к жизни и он ушел от нее к Богу? Обычно я солидарна с женщинами. Когда муж мне изменил, у меня не возник вопрос: «Кто она и почему она?» Все вопросы – только к нему. По правде говоря, только один: «Когда приедешь в загс на развод?». Развод получился не менее помпезным, чем свадьба. Я выдержала стиль и надела платье того же цвета, что и на свадьбу. Вадим оценил юмор.

Я вздохнула, теперь я жалела мужика. Я набрала номер Станислава, мужа Нины.

– Добрый день, я журналист телеканала… К нам обратилась ваша жена. Она утверждает, что вы незаконно отбираете у нее дочь. Я хотела бы встретиться с вами.

– Я не буду ничего комментировать. Это мое личное дело! Это моя семья!

– Но вы хотите отобрать…

– Нина сама меня бросила! Она разрушила семью! Я готов был простить ее измены, но она… Вы что, записываете меня?

– Я хочу с вами встретиться…

Он бросил трубку.

Конечно, я его писала и смотрела его фотографии в социальных сетях. Я сочувствовала ему, и мысли постепенно переключились на Мисценовского. Я до сих пор не знаю, как у него оказался Миша. У него есть деньги и твердый характер – все данные, чтобы отсудить ребенка. Это только по закону, на бумаге, первое право – за матерью. На деле все чаще украинские суды отдают это право отцам. А еще статистика говорит, что у этих отцов есть, чем заинтересовать судьей.

Знал бы Юра, чем я тут занимаюсь!

Ему известно про мои амбиции в науке, и теперь мне не хотелось ударить в грязь лицом. Вернусь и серьезно займусь диссертацией! Она никогда не даст мне такого быстрого результата, как журналистика, и это не будет так ярко. Нельзя пережить такие эмоции и ждать повторения. Но я надеялась, что будет что-то другое, что после усердной работы, ответственных слов, качественного дела – я сама стану качественнее.

После встречи с Мисценовскими в засохшем стручке надежд потекли соки. Он не поднялся, не вырос, но в него вернулась жизнь. Я восхищалась Юриной принципиальностью, которая так раздражала его коллег, главврача и даже Валю. Да вообще всех! О нем думали: жесткий, бескомпромиссный, замкнутый, негибкий, да такой вообще не выживет! А он жил и давал жизнь другим. И я видела в нем жизнь. Я уважала его и понимала. Меня вдохновляли такие люди, и их в моем окружении было очень мало. Люди, которые готовы терять и жертвовать, чтобы найти и стать сильнее. Люди, которые работают и не дают тщеславию и глупости ослепить себя. Неужели в этих светлых глазах стоят фильтры? Как ему это удается? Я хочу знать, я тоже так хочу! Я не хочу статуса и картинки. А я иногда впадала в отчаяние, и мне казалось, что я сама – только картинка, красивая и престижная. Я часто иду на компромиссы, меня все любят, я мягкая и гибкая. Я не всегда говорю правду, я часто обманываю, глядя в глаза. Я верю, что у меня есть миссия. Иногда я переспрашиваю редактора, в чем она состоит. Иногда он устает от споров со мной и говорит правду: в рейтингах. Я картинка. Но на самом деле во мне нет темы. Есть только картинка, и меня обязательно покажут по телевизору, обо мне напишут и будут говорить вечером, потому что я красочная и притягивающая. И никто не поймет, что во мне нет темы.

Я встретилась с местным управлением социальной защиты детей, уговорила на интервью директора садика, в который ходила девочка. Но я видела, что тема надумана! Я позвонила Максу, объяснила, он выслушал и сказал: «Я тебя понимаю. Чужая семья – потемки, и найти виноватого – нереально», – я выдохнула, и он продолжил: «Но ты тоже понимаешь, что получается интригующая драма! И с кем? Он же такой святоша! Будем делать».

Я не спешила вдыхать. Редактор положил трубку.

Меня уже не радовала обходительность Никиты. Я сидела на террасе отеля, он принес мне глинтвейн, я дала ему чаевые и залпом выпила горячее вино. Я все глубже погружалась в депрессивный колодец.

Эти черные настроения посещали меня очень часто еще в прошлый мой приход в репортерство, когда я мнила себя счастливо замужней, молодой, талантливой и очень успешной журналисткой. Меня тогда так обложили эти мысли, что я в отчаянии начала сбрасывать с себя балласт: резко отказалась от работы, а потом и от мужа. И первое было болезненнее! Это правда, и все это знают. И муж знал, что работа для меня важнее. И все коллеги знают, потому что сами все такие. И друзья с этим смирились. Я тогда все сбросила, написала часть диссертации, посидела в темноте и с криком бросилась назад.

Успела воткнуть носок в захлопывающуюся дверь, перевела дыхание, прежде чем войти и сказать себе: «Я это делаю не для эмоций, не ради статуса, а за деньги. Чтобы у меня была возможность из этого выйти и стать настоящей». И вошла.

И вот тут понеслось: эмоции, связи, эксклюзивы, истории, прямые включения. Это сладко, и это прекрасно вытесняет потребность во всем остальном: в семье, комфорте, доме, сексе (не могу не передать привет от Фрейда). И я успокаивала себя хотя бы тем, что понимаю: большинство катастроф, о которых мы говорим, – надуманы, подлые люди всего лишь не успели сориентироваться перед камерой (с другой стороны, всенародные любимцы, скорее всего, просто умеют пиариться, и вполне возможно, что их главная страсть – развращение провинциальных мальчиков). А о том, как же жить и как перестать бояться, скажут в программе, которая выйдет в два тридцать, когда вы все спите, и она будет скучной, потому что журналисты, режиссеры, операторы, которые умеют делать хорошо и красиво, работают там, где платят деньги за проблемы, за конфликты и, главное, за шоу. Я это понимаю, и я это делаю, потому что есть такая высокооплачиваемая профессия. И я продолжаю сидеть на дозе, надеясь, что когда-нибудь соскочу с нее навсегда.

Я опять была на подъезде к Киеву, но меня завернули в Черниговскую область, искать невесту маньяка. Продолжалась интимно-семейная тема, я третью неделю копаюсь в чувствах людей. Без спросу, без наркоза, с последствиями для их жизней. Я не смогла остаться на поверхности, просто снять их судьбы и беспристрастно отдать на монтаж. Я должна была понять их мотивы, хуже того – от меня требовали новых, щемящих душу подробностей. Последние несколько месяцев мне удавалось заниматься преимущественно событийными и политическими темами, в которых я могла позволить себе не жалеть героев сюжетов, но теперь от меня хотели другого. От меня хотели невесту, которая недавно никому, кроме невзрачного маньяка, не была нужна, а теперь за ней охотятся все журналисты всех каналов. Я должна быть первой!

Мы приехали в маленький городок, расположившийся вокруг пивзавода. В воздухе стоял противный запах. Я оставила оператора в машине, попросив его снимать мою разведку через стекло в автомобиле. На куртку я нацепила маленький черный микрофон, размером не больше кнопки. На шею надела шнурок, на конце которого болтался телефон. Он был включен на запись видео. Я подходила к прохожим:

– Извините, я журналист, я ищу одного человека. Может, вы мне поможете?

Остановилась женщина с велосипедом.

– Тут, говорят, маньяка задержали.

– Я ничего не знаю! Не видела, говорю! Не мешайте, дайте проехать! – Она, как могла поспешно, взгромоздилась на велосипед и уехала.

Я подошла к девушке, которая торговала семечками.

– Можно стаканчик? Скажите, вы про маньяка ничего не слышали?

– Маньяка?

– Да, изнасиловал двадцать две девушки…

– Неее. Я из села, семки тут продаю…

– Понятно. А не знаете, что это за запах?

– Пивзавод сливает отходы в озеро, вот и воняет. У меня папка там работает…

– Как же вы тут живете? Дышать невозможно…

– А вы что, не местная?

– Нет, я первый раз тут. Маньяка ищу.

– Зачем вам маньяк?

– Он тут, говорят, жениться на ком-то хотел… А кто может знать?

– Так в магазине! Там все знают!

В магазине ничего не знали, на почте – тоже. Я прошла пешком несколько кварталов, машина медленно ехала за мной.

Какие-то киоски с облезлой краской на стенах. Я подошла к ним:

– Здрасьте, пиво местное у вас продается?

– Конечно, – ответила женщина.

– А фонарики? А то уже темнеет, а у вас тут страшно ходить…

– Почему это у нас страшно?

Я задела ее.

– Ну, маньяк тут у вас живет, говорят…

– Уже не живет, забрали!

– Вы уверены? Дайте еще рыбу, сколько стоит?

– Двадцать гривень.

– Уверены, что забрали его? Откуда вам знать? – провоцировала я.

– Знаю. Он у моей соседки ошивался.

– Так это правда, что у него невеста тут была? – я протянула ей пятьдесят гривень за пиво и две сушеные рыбины.

– Да какая невеста? Сожительница!

– Молодая, наверное…

– Наташка? Да ей больше, чем мне!

– Ну так я и говорю… Вы же молодая еще. И не страшно вам было?

– А кто же знал? Нормальный такой с виду, тихий… Он мне как-то сумки помог нести, представляете? Я как подумаю теперь! У меня дочке шестнадцать лет.

– Ужас! Это же что могло быть! Представляю, какого вы страху натерпелись… А она что же, алкоголичка какая-то? Чего это к себе маньяка пустила?

– Я же вам говорю: не знал никто! Она – парикмахер! Возле почты работает… Гордая ходила, всю жизнь мужиков игнорировала… Получила теперь.

– Ясно. А вам не страшно возвращаться домой? Далеко живете?

Слово за слово, я узнала адрес. Пиво с рыбой отдала водителю, пообещала рано утром из отеля не выезжать. Только сегодня надо будет еще поработать.

Мы приехали к ее дому и поднялись с оператором к ее квартире, я нажала на звонок. Никто не открывал. Мы вышли. Уехали на поиски парикмахерской, сняли здание и табличку «Закрыто». Уже был вечер, рабочий день закончился. Мы вернулись, сняли ее балкон, поднялись, позвонили, нам опять никто не открыл. В восемь вечера мы увидели из окна машины, как в подъезд вошла женщина с девочкой-подростком. Я бы ей не дала и сорока: блондинка, модная стрижка, симпатичная, ухоженная. Мы и ее сняли, на всякий случай, а потом увидели, как загорелся свет на ее балконе. Понятно. Продавец в киоске – завистливая дура. Если Наташа и старше ее, то выглядит младше лет на десять.

Мы поднялись, стали перед дверью. У нас было несколько часов, чтобы проговорить возможные сценарии ее поведения. Меня устраивал только один, и я не могла им рисковать.

– Готов? – спросила я оператора.

Он махнул, я нажала на звонок.

Она открыла дверь, он нажал на кнопку, и луч от лампы над камерой ослепил ее. Я коленом не дала двери закрыться:

– Наташа, это телевидение. Мы приехали за информацией о Михаиле Сергеенко. Это правда, что он жил с вами в этой квартире?

Мы ворвались, не дав ей прийти в себя.

– Он только приходил в гости… – отступала она, завороженно глядя на микрофон.

– Вы собирались за него замуж, вы знали, что он насилует девушек? Он вам рассказывал?

– Нет! Я не знала… Он говорил, что ветеринар. Он искал работу! Я же все рассказала… – Она растерянно оглядывалась.

Из комнаты выбежали дети.

– Пожалуйста, не надо… Дети не знают…

– Давайте перейдем на кухню и вы нам там все расскажете.

– Я не хочу…

– Мы никуда не уйдем, мы будем сидеть под дверью, и вы можете опять вызвать милицию. Вы правда хотите, чтобы они сюда приехали еще раз?

Я первой прошла в комнату. Фотографий нигде не было. Здесь неинтересно, что там еще? Там детская, дети… Разбегитесь! Я пошла на кухню, она – за мной, оператор – за ней.

– Когда вы познакомились?

– Зимой…

– Неужели вы не чувствовали, что он ненормальный?

– Я чувствовала, что он не такой, как все…

– Вы его любили?

Она молчала.

– Наташа, вы любили Михаила?

– Да…

Потом я довела ее до слез и до откровенности.

На следующий день мы вернулись сюда, чтобы уже с камерой расспросить о маньяке соседей. Многие из них о таком Наташином женихе узнали от меня.

Мы въезжали в ночной Киев. Обычно я люблю возвращаться сюда: Киев окружен лесами, и, когда едешь из какой-то равнинной области, кажется, что возвращаешься в сказку. Я придумала, что все сказки рождаются в лесах, и лучше, если лес – на севере. Там, где темно и страшно, произрастает что-то, во что будешь верить, что-то с хорошим концом…

Но я не могу придумать себе хороший конец. И я была только что в лесах, в таких, что можно было снять фильм ужасов. Я и сняла пару эпизодов… Я закрываю глаза. Мне хочется плакать.

Что там? Что я себе говорила? Я ведь научилась себя уговаривать! Я себя успокаивала, когда вернулась на телевидение после развода. Я тогда была уверена, что знаю, кто я. Я уже знала, что не соответствую своему представлению об идеальной себе.

Чего стоит еще один обман, лишняя манипуляция после всей моей лжи? После молитв Богу о том, чтобы муж мне изменил? После того как я боялась, что после его измены я не смогу изобразить ярость и он не подпишет развод? После всех моих сексуальных приключений и в конце концов отвращения к сексу, который я пережила прошлым летом?

Я открыла глаза. Мимо проносились черные силуэты деревьев.

Я даже научилась по-настоящему помогать людям. Иногда… А иногда я договаривалась со своей совестью, сдавала себя в аренду, как говорит Катя. Но тут появились эти двое: один взрослый, выпавшей из идеальной, честной европейской жизни в наше коррупционное болото, другой маленький, в этом болоте родившийся и не успевший ни с кем договориться. И этот другой совсем обезоруживает меня своим незамутненным светом. Он не в моем доме, он светит там, в темноте, и я очень боюсь, что кто-то подует и затушит эту мою искорку. Я стала подпирать свою дверь камушком и совершать краткосрочные вылазки. И сижу там с ним в темноте, боюсь и греюсь. И оглядываюсь.

Мы везли семь часов видео, три сюжета, десятки жизней. Теперь они все были у меня, в кармане рюкзака. Ребята хорошо поработали, адски устали. Я тоже хорошо поработала, я очень устала, но хуже всего было знать, что утро настанет. Мое любимое, всегда такое желанное утро пугает, и я хочу от него скрыться в темноте. Опять темнота? На этот раз я бы тут отсиделась подольше. Я не хочу света, не хочу поздравлений, не хочу эфира и последующих приглашений на прямой эфир в другие программы: «Как вам удалось ее найти?», «Скажите честно, вы как женщина смогли ее понять?», «Сколько вы заплатили за интервью?», «Ее выгонят с работы?», «Вы будете следить за жизнью своей героини?»

Меня стошнило. Ребята успели затормозить, я выскочила на обочину. За эти недели мы так сроднились, что даже не было стыдно перед ними. И это должно было когда-то произойти, ведь меня всегда укачивало в машинах. Но обычно я держалась, а теперь не смогла сдержать в себе все…

– Маш, давай мы тебя домой завезем сначала?

– Надо отдать флешки, чтобы их залили в базу видео за ночь…

– Ничего, подождут.

Телеканал был рядом, но водитель сделал крюк и высадил меня напротив дома. Объезжать островок безопасности и завозить меня во двор все-таки было уже слишком затратно по времени. Они уехали, а я осталась с флешками, с тяжелым рюкзаком за спиной и с еще более тяжелым грузом на душе. Спать? Нет. Если я лягу, то усну и через мгновение настанет утро. Сон сокращает время, а я, хоть и устала, хотела его тянуть. Я оглянулась. Торговый центр теперь выглядел иначе, они поменяли цвет вывески и иллюминацию. Повесили огромные часы – стрелки показывали полдвенадцатого. Через полчаса наступит завтра. Но ведь не утро? Я пошла к центру. Там, наверное, сейчас мало людей и есть круглосуточные кафе с бесплатным вайфаем.

Правильно было бы не хотеть есть, ведь меня только что вырвало. Но я сегодня себе изменяла: я заказала зеленый чай и бульон, я наплевала на правило восьмичасового сна, на профессиональную ответственность, на Хорошо, который… я забыла, что он больше не ждет меня дома, он, наверное, в Мишиной спальне сейчас…

Я пыталась взбодрить себя предстоящей встречей с Мишей, но, наверное, я очерствела, потому что ничего не откликалось в душе. Хороший мальчик, который не имеет ничего общего с тетей, которая появляется в жизнях и с широкой улыбкой радостно сообщает: «Добрый день. Вас пришли расчленять на глазах всей страны».

– Это что, бульон? Уличить тебя с ним ночью, под домом, после твоего отсутствия – это похоже на измену. Лучше бы ты ушла в запой.

– Привет. – Я вяло улыбнулась и не удивилась. Все, эмоциональная батарейка кончилась. – Что ты делаешь здесь так поздно?

– Пришел за микроволновкой. Наша взорвалась. – Юра присел за мой столик, напротив меня.

– Как? А Миша?

– Все нормально, он был в другой комнате. Игорь Борисович принес гостинец от жены и сунул его в печку прямо в упаковке. Мне интереснее не то, что было внутри, а то, что снаружи. Из-за чего взрыв? Но этого уже никто не узнает… Только супермаркет бытовой техники, оказывается, не работает после двенадцати. Зато тебя увидел…

– Сочувствую.

– Я тоже себе сочувствую. – Это прозвучало двусмысленно.

– Из-за микроволновки или из-за меня?

– Что случилось?

– Не спрашивай.

– Вообще ничего? Мне уйти? Ты ждешь кого-то?

– Да, с бульоном, сумками, без макияжа… Я сейчас могу надеяться только на яркое, но последнее приключение в жизни с каким-нибудь закомплексованным извращенцем.

– Мне часто говорят, что я извращен и закомплексован.

– Будь снисходительнее к людям.

– Ты из этой поездки привезла багаж житейской мудрости?

Я? Да, я привезла багаж: чужих наивных надежд на перемены в жизни, которые при умелой манипуляции всплыли, и я их красочно похороню. Я привезла надежды отца, который хочет оставить себе хотя бы дочку, потому что его жена – «очевидная жертва» на самом деле – безответственная, алчная и похотливая дура, но это нельзя доказать, и если я попрошу время на то, чтобы найти доказательства ее вины в разводе, то темы не будет, а в этом нет заинтересованных. Тем более он – местный авторитет, тем более он – депутат от правящей партии, и, значит, он – подонок по определению. Ему не оставят ребенка, и я к этому приложу усилия.

Я привезла слезы женщины, которая в сорок три года впервые полюбила, впервые встретила человека, который ее понял, и этот человек оказался чудовищем. Она чудом спаслась и теперь хочет спрятаться от мира, чтобы уберечь своих детей и внуков от страшной правды, от того, что она посмела любить, и кого? Я не дам ей спрятаться. Я расскажу ее историю всем. Сейчас ее начальник и родственники спят и не знают, что уже завтра будут ее осуждать и скажут: «Наташа, ты так за всю жизнь и не научилась в мужиках разбираться?» А ее дочку в школе будут спрашивать, приставал ли к ней по ночам насильник – мамин любовник.

Я привезла багаж! Я смотрела в его глаза и вдруг поняла, что все, лимит исчерпан. Хорошо, что меня не вырвало. Меня прорвало слезами, громкими и обильными. Я давно так не плакала, так, чтобы не хватало воздуха, чтобы всхлипывать, чтобы ладошки, которыми я пыталась закрываться, сразу стали мокрыми. Потом стала мокрой его рубашка. Я вдыхала еще часто, по три-четыре раза, потом медленно выдыхала, потом опять. Слезы закончились.

– Прости, пожалуйста, – сказала я, как только голос вернулся.

– Все хорошо, – прошептал он.

Я не помнила, когда он пересел. Я подняла голову: в зале никого не было. А был ли тут вообще кто-то, кроме нас двоих? Я раньше не смотрела. Официантка была, но и ее теперь нет. Может, она увидела, что тут происходит, и в страхе убежала? Ну и хорошо.

– Прости, ты теперь мокрый. У тебя вечер катастроф какой-то. Сначала взрыв, потом наводнение.

– Чувство юмора на месте – это хороший признак.

Он отпустил мои плечи. Я отодвинулась в угол дивана. За спиной была обычная стена, а слева – прозрачное окно, от потолка до пола. Я сидела на четвертом этаже, внизу – фонарики и асфальт. Начался дождь.

– Это ты как доктор говоришь?

– Нет.

– Юра, мне плохо, мне не стало легче. Я больше не могу плакать, а проблемы никуда не ушли. Несколько минут назад у меня хотя бы слезы в запасе были.

Сначала при коллегах меня вырвало, теперь при измученном проблемами Юре я расплакалась, причем у него на плече. И мне по-прежнему не стыдно, и я могу смотреть всем в глаза.

– Я в этой поездке, наверное, потеряла совесть окончательно. Нет, не потеряла. Я сознательно с ней распрощалась. Я знала, что делаю. За совесть амигдала отвечает?

– Я даже спрашивать не буду, откуда ты знаешь. Но в какой-то мере да.

– Может, ее у меня нет? Есть люди, которые живут без миндалевидного тела в мозгу?

– Тогда у тебя вообще страха не было бы. И потом, я тебя знаю, у тебя с амигдалой все в порядке.

– Ты не видел мой мозг. А можешь посмотреть как-нибудь? Вне очереди, по дружбе? Может, я тебе буду интересна с научной точки зрения. Ты знаешь, мне всегда хотелось поучаствовать в настоящем научном эксперименте. Можешь мне что-то вживить или вырезать. Хочешь?

– Рассказывай.

Он не психолог, не священник, он мне не друг, он не понимает ничего в телевидении, он не понимает до конца жизнь в этой стране, он ничего не знает обо мне настоящей и, более того, знать не хотел и не спрашивал, и он устал, и его дома ждет маленький ребенок. Но совесть ушла, осталась только правда. И когда он оказался рядом, исчезли все оттенки и неоднозначности. Все было просто: люди что-то прятали, чтобы устроить свои жизни, а я пришла, нашла и всем покажу. Потому что плохо спрятали.

– А если ты скажешь, что не нашла ее? – спросил он, когда я закончила.

– Есть два свидетеля. И потом, другие все равно ее найдут. Уже нашли.

– Не факт. Ты была первой, застала ее врасплох, и она раскрылась. Потом она пожалела, и перед вторыми уже могла захлопнуть дверь, позвать кого-то на помощь. Уехала куда-то, в конце концов.

– А кастинг что? Сказать, что на него никто не пришел? А муж отказался комментировать свой поступок и у меня нет даже телефонной записи? Я не могу, Юра. Все будет, как должно быть.

– Ты сама решишь, как должно быть. Ты сама решаешь, как будет в твоей жизни. Даже если их найдут другие. Это твое решение и твоя жизнь.

– Тогда мне нужно уходить из профессии.

– А ты разве не на пороге?

– Смешно. Это моя ассоциация. Я на пороге, Юра. И очень давно. Только я ношусь то вниз по ступенькам, то вверх.

– И что тебе мешает принять решение?

– Страх.

– Надо будет просветить все-таки твою амигдалу.

Я выдохнула улыбку.

– Маричка, это правда то, чего ты хочешь от своей жизни? Ты хочешь создавать эти истории из живого материала? Сколько таких ты уже сделала?

– Много. Меня многие люди не любят.

– Но ты находила себе какое-то оправдание?

– Да, потому что всегда была другая сторона. И в этих случаях ее можно найти.

– Наверное. Дамочки – дуры, сами виноваты. Мужик мог тебя ввести в заблуждение, не зря ведь депутат. Невеста маньяка… Ну… А что она хотела? Дело-то резонансное.

– Перестань!

– А ты перестанешь себя грызть? Ты с кем-то делишься этим грузом: ходишь в церковь или к психологу?

– Я не верю священникам, а психологу… Я не могу просто жаловаться. Мне недостаточно выплакаться. Если я уже озвучиваю проблему, то мне нужно ее решить.

Юра выразительно посмотрел на меня.

– Что? Сдаться? Это легче всего – уйти, – сказала я.

– Легче всего – остаться, потому что ты всегда так поступаешь. Сложно изменить жизнь. Сложно поступать, как чувствуешь, а не как тебе говорят. А если не так, если сила в такой работе, то… зачем тебе такая сила? Что ты можешь сделать в этой ситуации, чтобы уважать себя?

– Ничего. В смысле ничего делать не нужно. Говорить о них не нужно, и все решат свои проблемы сами. Да они у них и не появятся.

Мы помолчали немного. Потом Юра сказал:

– Я не приму то, что молодые умные люди боятся, хотя впереди жизнь.

– Это у нас в стране…

– Это везде так. Но ты не такая.

– Ты меня…

– Я знаю тебя! – не дал он договорить. – И ты сама знаешь, что ты – смелая, решительная и перспективная. Но ты… ты правда боишься. Чего? Остаться без зарплаты?

– Это, по-твоему, недостойный повод?

– А это повод?

– Нет. Я боюсь… Я боюсь, что не сумею. Я боюсь, что если у меня не станет этого, то и меня самой не станет. И дело не в том, что я без семьи. Когда-то я уже отходила от этой деятельности, и у меня была семья. Так представляешь, я почувствовала, что я – не в семье, я – там, в работе. А меня самой – нет.

– Ты есть, и ты больше, чем все это. Ты как будто лежишь в красивой комфортной ванне с пеной и не хочешь замечать океана возможностей, которые есть в мире. Ведь ты умеешь плавать!

Мы замолчали. Хорошее сравнение. Особенно удачно – с пеной. Все, что я делаю, – это мыльный пузырь. Как он вообще со мной говорит? Может, у него за плечами история, как у этого отца, который пытается детей отсудить? Попалась бы ему в свое время такая, как я…

– Маричка, нужно верить в себя. А по поводу того, чтобы жить своим умом, – посмотри на меня.

Я посмотрела.

– Только не сравнивай сейчас. Мы во многом на разных позициях, и тебе кажется, что я стою выше. Но это не так… Ты никогда не спрашивала, как у меня появился Миша.

– Это не мое дело.

– Да. Но я хочу тебе рассказать. Можно?

– Юра, вот этим вопросом ты сейчас подчеркнул разницу наших позиций. Ты еще и благородный. А я, даже не спрашивая, начала тебе жаловаться и откровенничать.

– Я не буду жаловаться, и я рад, что оказался здесь. Я не благородный, потому что я просто отказался жениться.

Он говорил смело, глядя мне прямо в глаза. Он признавался в плохом поступке. Но, впервые за три недели мне не было тяжело вникать в чужую личную жизнь. Я заряжалась силой.

– Это не был роман. Я с трудом запомнил имя этой девушки. Я не помню, как она была одета, не знал, чем она занимается. Эта связь была непредвиденной и короткой. Порвался презерватив, и все. Так у меня получился сын. Банально. Но для меня это не стало поводом. Вообще. Я… в это трудно поверить, но я верю в семью.

– Это почему же трудно поверить?

– Почему? Ну… Наверное, потому что я такой… Если ты не заметила, то я один… Я сказал «трудно поверить», имея в виду тех, кто меня давно знает. Моих родных, например. Это парадокс, но я верю в брак. Хотя вряд ли когда-нибудь женюсь. У меня максималистский подход к этому. Я верю в семью, где любят и не предают. Где не притворяются… Но я таких семей мало видел, и, хотя я верю в себя, верю в то, что стоит поставить цель, и всего можно добиться, – я не верю, что можно добиться счастья в семье. Этого нельзя создать искусственно. Смешно, наверное, слышать такое от ученого, еще и хирурга, да? Скажу тебе больше, я верю в Бога. И многие из нас верят. Мало кто признается, но большинство циников в белых халатах верят и молятся. А еще у большинства есть семья, которой на самом деле нет… Есть измены, есть фальшь, есть видимость, есть скандалы. Это все можно терпеть, только если очень сильно любишь. А я никого не любил никогда в жизни. До Миши я вообще не чувствовал эмоциональной привязанности к кому-то… У меня не было романов, и я никогда не искал счастья. Честно, я не верю в смысл таких поисков. И я смирился с тем, что никогда не женюсь. Я не стану человеком, который строит свою жизнь по известной схеме и боится что-то упустить и отстать от других. Мне сложно выносить рядом другого человека… Я много говорю, чтобы как-то объяснить тебе, что для меня «жениться по залету» – это вообще немыслимо. Это была бы трагедия для всех. Я предложил помощь по уходу за ребенком, но Вера – это биологическая мама Миши – хотела замуж. Ну… я окунулся в работу и забыл о ней. Она куда-то уехала. Ну, куда – я знаю, она в Греции была, пока живот не был виден, развлекалась там. Потом, на позднем сроке, приехала в Киев. Пыталась еще на меня повлиять, и не она одна… Я не горжусь тем, что держал оборону. Но я считаю, что поступил правильно. Не может расти счастливым ребенок в семье, в которой мама и папа не знают друг о друге ничего и знать не хотят. Она прислала СМС, что родила. Я был тогда в Берлине. Прилетел, как и планировал, через два дня в Украину. Приехал в роддом и увидел Мишу. Это был мой ребенок, и я почувствовал, что он – мой. У меня вообще не было сомнений, вопросов к себе, я знал, что он – мой. И я больше не один. Меня двое в этом мире. Я из большой семьи, у меня есть брат и две сестры, одна из них мой близнец к тому же. Но я всю жизнь был один. А тут четко понял, меня – двое. Потом в палату вошла Вера и дала документ, в котором было написано, что она отказалась от ребенка. Хотела, чтобы я тоже подписал. Она хотела его оставить в детском доме! Я удивился, ведь она так упорствовала, а оказывается, до конца надеялась, что я передумаю. Родила, и настроилась уже на других мужчин, другие перспективы, и вот просто оставила его в роддоме. Я, конечно, обрадовался, что у нее не проснулись материнские чувства, а она не ожидала, конечно же, что я заберу ребенка. Но только представь, если бы я пошел на поводу у общественного мнения, если бы дал слабину и не послушал себя? Какая мама была бы у Миши? Что бы было со мной? Она получила бы, что хотела?

– А она не хотела потом вернуть ребенка? Может, у нее была послеродовая депрессия?

– Не было у нее депрессии. Она очень прагматично строила свою жизнь и продолжает строить. Замуж, кстати, таки вышла за кого-то. Вот как я строю научную карьеру, так она строит карьеру в браке. Только я не хочу быть фактическим работодателем в доме, которому врут и клянутся в верности и любви. Вернуть сына не хотела. Да она и Мишу не хотела. Она сказала моей сестре, что очень жалеет, что аборт не сделала на раннем сроке. А я не жалею. Скажи мне честно, ты думаешь, я должен был по-другому поступить?

– Ты до того… случая не знал ее, что ли?

– Нет. То есть я ее видел, наверное. Она с Янкой, сестрой моей, училась, но я не особо отличал ее от других подруг. А в тот вечер получилось так. Плохо получилось.

– Я не осуждаю тебя. Ты поступил, как поступил. Я не думаю, что ты безответственный и черствый.

– А какой я, по-твоему? Нет, не надо, не отвечай! – перебил он сам себя. – Я не о себе. Я хочу, чтобы ты шла своим путем и слушала себя.

– Спасибо. Но я все равно скажу, что ты хороший. Сидишь тут со мной…

– Не спеши с выводами, – отрезал он.

Я взглянула вопросительно.

– У меня свой интерес к тебе. Я в нем тебе признаюсь. Я не самаритянин, я просто хочу сделать свою жизнь лучше и больше отдавать себя тому, что люблю. Однако при этом я не знаю, поверишь ли ты мне, но я симпатизирую тебе. Я вижу, что ты ограничиваешь себя, и вижу, что эта работа, конечно интересная, но она тебе не подходит. Ты ее научилась делать, но переросла это. Конечно, то, чего я от тебя хочу, наверное, ограничит еще больше. И так подумают все твои друзья, но ведь можно посмотреть на это с другой стороны: ты больше времени будешь заниматься наукой…

– Ты еще чего-то от меня хочешь? Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Я прошу тебя хорошо подумать над тем, чего ты хочешь в жизни. Если ты захочешь отказаться от карьеры на телевидении, тебя многие не поймут. Но я тебя поддержу. Прежде всего я поддержу тебя финансово. И ты, возможно, будешь реализовывать себя в другом, в той же науке. Защитишься здесь, потом я познакомлю тебя с учеными из Европы, поборешься за какой-нибудь грант и уедешь. Может, ты попробуешь себя в журналистике на каком-нибудь европейском канале? Но для этого тебе нужно пожить в другой стране…

– Юра, стоп! Я не могу так сразу. Сейчас уже два часа ночи, а ночью я совсем плоха… Туго доходит. Скажи мне прямо: зачем тебе это нужно?

– А я еще не сказал? Я хочу, чтобы ты была с Мишей. Постоянно. Не круглые сутки, но так, чтобы я мог рассчитывать на тебя. Конечно, когда Александр вернется, мы будем его просить несколько дней в неделю быть с Мишей, и у тебя будут выходные…

– Мы? Ты хочешь, чтобы я всю жизнь с ним была?!

– Нет, всю жизнь не надо. Только год, но каждый день, и иногда ночью. Маричка, я привык уезжать, меня ждут в операционных в Германии, в США, во Франции. Тут нет технологий, тут моих рук и мозгов мало. Они сюда приезжают ко мне на операции, но я ограничен. И я уже давно не развиваюсь. Я никуда не езжу, а мне это необходимо.

– Ты хочешь, чтобы я уволилась с телеканала и стала няней Миши?

– Это, конечно же, смешно звучит. Но я тебе хорошо заплачу. Диссертация – само собой, но и все остальное я тоже буду оплачивать.

– Ты даже не представляешь, сколько я тебе буду стоить.

– Маричка, я понимаю, что ты видишь, насколько я далек от женщин, от семейной жизни, но я догадываюсь, что такая, как ты, дешево не обойдется.

– Ты забываешься!

– Нет в этом ничего оскорбительного…

– Есть! Мне не нравится, как ты говоришь.

– Но я не могу извиниться перед тобой, потому что я так думаю.

– Верю!

– Ты подумаешь?

– Это все… Я не знаю.

– Это все звучит как шаг назад, но это шаг в будущее. Я помогу тебе. Но ты должна принять решение сама, чтобы не жалеть потом, что ушла. Я понимаю, мы с Мишкой – та еще компания. Я – вообще не компания. И хотя ты так реагируешь, но деньги и связи – это, наверное, все, что я могу тебе предложить. Прости, но у меня больше ничего для тебя нет.

– Мне ничего другого от тебя и не надо.

– Я знаю. Я вижу, что ты не стремилась к нам и не стремишься. Я ужасно навязчив сейчас, но ты же знаешь ситуацию с Мишей. Ты уже много раз сама видела, как он реагирует на соседок, подружек твоих, медсестер.

– Видела. И научилась их отшивать. Люди так бестактны бывают!

– Не говори!

– Лезут к нему… И ему как-то лучше не становится. Ты ведь думал, что из-за меня ему станет лучше.

– Я надеюсь, но особо не рассчитываю, что ты ему поможешь вылечиться. Скорее я рассчитываю на то, что ты поможешь мне за ним присматривать.

Голова шла кругом. Предположить такое возможным казалось утопией. Я не могу даже решить сейчас, как поступить с конкретными тремя темами, а он предлагает обрубить все.

– Сейчас не принимай решение. И завтра не принимай. Хочешь, выпускай свои сюжеты, я не буду укорять тебя. Но знай, что это предложение остается в силе. И, возможно, когда-нибудь ты его примешь.

– Ты не будешь укорять меня, если я расскажу всем о Наташе, открою ее тайну?

– Я осуждаю это, но если бы ты видела, как я пилю череп, ты бы подумала, что я монстр. Иногда люди не выживают. Возможно, нужно приносить какие-то жертвы во имя чего-то высшего. Я не знаю, что может стоять за таким твоим заданием, и не хочу сейчас над этим думать.

– Я тебе скажу, что высшее стоит за этим заданием. Какая-нибудь Маня придет с работы, возьмет тарелку с котлетами, сядет на диван, включит мой канал и поймет: ее жизнь не так ничтожна. Она, конечно, ничего не добилась, ее никто не любит, она толстеет, но она хотя бы не невеста маньяка. И напишет нам благодарственное письмо на Фейсбуке.

Честно признаться, я очень надеялась на утро. Но в этот раз я проснулась, и драматизм никуда не ушел, и лучше не стало. Конечно, разговор с Юрой казался чем-то лихорадочным и неправдоподобным. Но сложившаяся ситуация с отснятыми историями сейчас волновала меня в первую очередь. Я решилась и пришла к редактору с не залитым в общую базу видео. Я надеялась не распространять его.

– Макс, у меня разговор: она не хочет, чтобы мы о ней рассказывали.

– Кого волнует, чего она хочет?

Был скандал. Я не хотела отдавать видео, мне угрожали. Я была не права с профессиональной точки зрения. Мне объяснили, что все снятое мною – собственность канала. Я хотела остаться чистенькой, но было уже поздно. Слишком поздно. Я сделала сюжет и выдала в эфир на пятнадцать минут раньше конкурентов. Эти пятнадцать минут решали все? Да, они стоили многого, они лежали в фундаменте имиджа организации.

Я сказала Юре, что не приеду, потому что хотела побыть одна. Я не знаю, кто был с ребенком, чем его кормили в условиях взорванной микроволновки, хочет ли и Юра побыть один, – меня это не волновало, все-таки это его ребенок. Свой выбор он однажды сделал, а я свой – еще нет.

Я пришла домой и села перед зеркалом. «Чего ты хочешь?» На работе мне простят скандал, а простит ли Юра мою нерешительность? А разве важно, чего хотят Макс и Юра? Чего хочешь ты? Ты уже уходила из работы в семью и обнаруживала там пустоту. Теперь тебе предлагают место в чужой семье. Можно сказать себе так, как и при возвращении в телевидение: «Ты это делаешь не за эмоции, а за деньги». Теперь надо честно сказать себе: а только ли за деньги? Нет, Мисценовские мне определенно нравятся. И чем это закончится? Они уедут и разобьют мне сердце? А может, пройдет много лет и я буду благодарить Бога за то, что в нужный момент он послал мне такого человека? Может, Юрина роль в том, чтобы помочь мне перейти на новый этап, и он поможет мне своим примером и своими деньгами, а потом исчезнет и мы друг друга забудем?

Я пошла на кухню, за новое решение надо выпить. Я его еще не приняла, но приготовила чай и вернулась к зеркалу, отпила глоток. По большому счету, есть только два вопроса.

Значит, первый: чего я хочу от телевидения? Я хочу эмоций и денег: там эмоции меня могут ждать другие, а денег дадут больше. Я много вкладываю в себя, и на уход за внешностью уходит почти вся зарплата. Я отчетливо понимаю, что не смогу насобирать большую сумму. Юра – это выход. Но что еще я хотела бы сделать в своей профессии? Задавая себе такой вопрос, я впала в ступор. Я поняла, что не знаю. У меня всегда было много идей, планов, но сейчас я чувствовала себя пустой внутри. Я устала. Я не хотела ничего придумывать, никого искать, у меня не было сил убеждать кого-то, доказывать прибыльность, смотрибельность… Я могу безболезненно уйти и проверить, кто я есть без ежедневной гонки за сенсацией.

Второй вопрос: что скажут люди? Так, это не то, что меня волнует. Конечно, все будут в шоке: «Успешный журналист ушла работать няней? Не иначе, как она заинтересована в папе». Вот в чем второй вопрос: нет ли опасности отношений с Юрой? Он мне нравится, но он холоден, а я не борец. У меня отсутствуют амбиции по поводу того, чтобы растопить его девственное сердце. И это слишком большая ответственность. С ним просто не будет, потому что он совершенно не умеет строить отношения: он не умеет расставаться, он не умеет обращаться с женщинами, он не флиртует, и он надменен. Короче, если он мной и заинтересуется, то только из практических соображений. Все его «ты мне нужна» имеют отношение только к Мишиной любви ко мне. А я не хочу, чтобы он терпел меня ради сына. Не для того я очищала себя от брака, в котором муж был другом, чтобы попасть в связь, где любовницей меня сделают только для удобства. Нет, исключено. А вот Миша…

Он-то ко мне искренне привязался, но чего мне это будет стоить? Каково мне будет расстаться с ним после года совместной жизни? Тут опасность посерьезнее страха оказаться в постели его отца. Я уже чувствую, как меня заносит в чувствах к малышу. Мне приятно, когда говорят: «ваш сынок», – никому не признаюсь в этом, но это очень приятно. Тем более что типаж у меня с ними один, и мальчик вполне может быть похож и на меня. Он не говорит мне, что любит меня, а я ему. Но мне так хочется зацеловать его и говорить ему это перед сном и утром, когда он просыпается. Он не мой ребенок! И если я сейчас себе об этом напоминаю, то что будет после еще большего сближения? Может, он меня все-таки достанет? Может, я ему надоем, как новая игрушка? Лучше не говорить друг другу о чувствах.

Я походила из угла в угол. Так ли все это невероятно? Я всегда была склонна к резким переменам, да что уж там, я их люблю. Мне интересно испытывать себя. Я не боюсь остаться без статуса, но я боюсь остаться без эмоций, хотя эти двое меня в тоску не вгоняют. Скорее, наоборот, я к ним вместо церкви теперь хожу. С недавних пор и вместо психолога. Юра умеет подбадривать, а Мишка вдохновлять. Я могу довести до ума диссер! Это уже реально, но бросить работу, от которой морально завишу… Я уже бросала, могу еще попробовать, а потом вернуться с новыми силами. Сколько девочек, моих коллег, уходило в декрет, и они возвращались вдохновленными и энергичными! Нужно сделать перезагрузку. А может, и не вернусь, а поеду дальше учиться, как предлагал Юра. А не слишком ли это? Нравственно ли все это, ведь я пользуюсь его положением? Он здорово влип, оказался один с ребенком, который не терпит женщин! Получается, Юра и девушку домой не может привести? Я как-то вообще не думала об этом раньше. Может, в этом причина его замкнутости? Он просто не верит, что его кто-то примет с таким ребенком! Так может, он все-таки гей… А может, он говорил правду и принципиален даже в любви? Почему-то я ему верю.

И этот человек должен мне платить кучу денег за то, что Миша хочет со мной играть? Дорого же ему обойдется такая аренда! Это низко с моей стороны. Но мне уже так хочется принять его предложение! Что же делать? Вообще-то, если я ему честно скажу, что я из-за денег (ну, наполовину честно, но ему не нужно знать о половине из сомнений), это избавит его от необходимости выстраивать со мной хорошие отношения. Так ведь он это и имел в виду, когда говорил, что ничего другого не может предложить мне… Это и для него объяснение наших отношений, а за спокойствие стоит платить. Пусть платит.

Я рано проснулась, сделала зарядку-растяжку. В душе сделала пилинг и нанесла маску на волосы. Поработала над макияжем так, как на выпускной работе в школе визажа. Мастер меня тогда особо хвалила именно за эту работу: деловой, дневной, но подчеркивающий глаза и корректирующий все, что нужно. Я чувствовала себя дорогой и уверенной в себе. Я почти такой и была. Я иду писать заявление не потому, что меня переманили, не потому, что выхожу замуж, не потому, что мне все надоело, а потому, что конкретные темы недостойны меня! Сегодня я буду думать так. Я почти так и думала.

На мне было строгое темное платье, прикрывающее колени, и оригинальный коричневый пояс в тон. Я в первый раз в свой последний день выгуливала сумку «Miu Miu». Бедняжка, ты слишком деловая, так что учти, это и твой последний день. Отныне – твое место в шкафу. Но не могу же я из-за тебя остаться! Поднявшись в офис, я оказалась на корпоративном собрании. Всем журналистам читали лекцию по журналистской этике. Нетрудно догадаться, что послужило поводом и почему меня не позвали. Я села на свое место, почистила почту, сложила в пакет блокноты и книги. Все. Ни фотографий, ни тапочек, ни сентиментальных фигурок у меня не было. Я поняла, как легко мне расставаться с этим местом. Я мало души сюда вложила.

Положила на стол Максу заявление. Опять был скандал. Он позвонил вышестоящему руководству, оно пришло с подкреплением. Они уговаривали, угрожали, они были уверены, что я ухожу к конкурентам, они ругались между собой, а я писала Юре СМС: «Мой шеф уверен, что я ухожу к конкуренту. Как ты думаешь, тебя можно таковым считать?» С позавчерашней ночи мы не говорили, а вчера я не пришла ему помочь с Мишей, и я не была уверена, что он мне ответит. Может, он передумал? Может в этом СМС много флирта? Только я хотела перечитать его, как увидела новое сообщение: «Однозначно да». Он меня ждал.

– Игорь Владимирович, Сергей, Володя, Инна Леопольдовна, Максим Георгиевич, я с большим уважением отношусь к вам и к этой компании. На мое решение отчасти повлияла последняя поездка, но она была настолько тяжелой, насколько должна была быть. Эти задания противоречат моим моральным устоям, и я вам об этом честно сказала. Я уверена, что, не будь такого цейтнота, вы бы прислушались ко мне. И я понимаю, что вчера заявлять об этом перед эфиром было с моей стороны как минимум не корпоративно. Но я все равно ухожу. Мне не нужны выплаты при уходе, мне не нужны компенсации, мне нужно время для личной жизни и для научной карьеры. Да, я ухожу в науку, а не на другой телеканал. И я обещаю вам, что ни в одном источнике вы не прочитаете, что я плохо отзываюсь о вашей компании. Мне это не нужно. Спасибо за сотрудничество. В свое время мне было приятно. До свидания.

Я вышла. Через некоторое время вышел Макс.

– Ты не передумаешь?

– Нет.

– Это к отцу того ребенка? Ты с ним очень странно смотрелась.

– С отцом или ребенком?

– Отца я не видел.

– Я не хочу больше смотреться странно с этим ребенком.

– Мне будет не хватать тебя.

– Знаю.

– Шефы в ярости. Они не хотят, чтобы ты отрабатывала, и хотят, чтобы ты сегодня же сдала все пропуски и подписала документы. Боятся, что ты уходишь все-таки к конкурентам, и можешь что-то эдакое за эти дни…

– Я все сдам.

Я ходила этажами между бухгалтерией, отделом кадров и службой безопасности медленнее, чем разошелся слух о моем увольнении. Многие подходили, и мало кто понимал причину. Говорили в основном: «Это же единичный случай», «Бывало и хуже», «Сколько тебе предложили?», «Ты погорячилась». Я знала, что терзающий мою совесть предмет был основой современной журналистики и в глазах сослуживцев я была чуть ли не предательницей. Мне не верили. Многие думали, что я выхожу замуж. Многие называли имя политика, роман с которым, им казалось, я скрывала. На самом деле этот роман придумал Макс. Мне хотелось уйти из этого клубка. Сумка нагулялась по всей компании, подразнила скучающих у окна юристок, вызвала зависть у практикантки, снисхождение у главы департамента по работе с персоналом (ну да, она не из последней коллекции). Все. С меня хватит. Хочу воздуха! Я вышла на крыльцо, но воздуха там не было. Там курили операторы, Макс, некоторые журналисты.

– Пока, ребята.

Я сбежала вниз по ступенькам. Хочу воздуха! Майского, с цветами, с обещаниями, с надеждами на солнце! Наконец-то глубокий вдох! Юра. Юра? Он стоял недалеко от выхода.

– Я надеялся тебя не пропустить.

Он открыл дверь машины. Боковым зрением я видела и понимала, что версия о замужестве укрепится как единственно понятная. Никто же его не знает! Я решила, что не отвечу ни на один СМС! Первым написал Макс: «Ну и кто он?» Я уже попрощалась.

– Это не слишком самонадеянно с моей стороны?

– Тебя это правда беспокоит?

– Да.

– Не слишком. Хотя я не ждала тебя.

– Я подумал, что тебе нужна будет поддержка.

– Правильно. Но…

– Ты хочешь, чтобы тебя поддержал кто-то другой?

– Нет, я хочу выпить.

Он улыбнулся.

– Давай где-то на набережной? Я поставлю машину и составлю тебе компанию.

Я была не против, на набережной много хороших ресторанчиков. Мы заказали ужин и шампанское.

– Сегодня я праздную Новый год!

Я вкратце рассказала о своем дне.

– Ты доволен мной?

– Да. Но я все-таки видел вчера твой сюжет. Правда, я видел похожие и на других каналах. У Наташи не было шанса.

– Да, не было. По контракту я не имела права отказаться. И мои переживания были, с точки зрения профессии, необоснованными.

– Ты жалеешь?

– Не так скоро! Нет, мне сейчас хорошо. Я поступила правильно, я это чувствую. Но я хочу поговорить о том, как мы теперь будем жить.

– Да-а-а?

– У меня есть условия.

– Интересно, – он улыбался.

– Я не шучу. То, что я ушла, не означает еще, что я пришла к тебе.

– Все-таки я самонадеян?

– Есть немного.

– А к кому ты можешь прийти?

– А ты думаешь, не к кому?

– Ну… я не могу сказать, что ты не пойдешь к другому мужчине, но я уверен, что у тебя нет другого мальчика.

Я рассмеялась:

– Да. Такой уверенностью во мне еще никто не мог похвастаться! Но вообще-то я могла бы уйти к другому работодателю – и работать по профессии.

– Тебе сейчас нужно перевести дыхание.

– Я его могу переводить где-нибудь на пляже под пальмами.

– Но там не будет такого хорошего мальчика!

– Не соблазняй меня Мишей! Это нечестно. И потом, из-за Миши и мои условия.

– Я слушаю.

– Мне не нужны полностью выходные, как ты говорил, но нужно много времени по нескольку часов. Ну, может, еще по два вечера в неделю.

– Для работы?

– Для работы, да. Но я думаю, что если правильно организовать Мишино время, то я смогу работать, пока он чем-то занят. Ты же хотел, чтобы он пошел на немецкий для маленьких?

– Надо еще найти куда.

– Я найду. Уже почти нашла развивающий центр для малышей. Там будут учить логике и работе с цифрами. Ему ведь летом будет три, туда с трех и берут. Он будет заниматься, и я тоже. И я теперь не могу ходить в спортзал на телеканале. Мне нужен спорт, но тут опять можно что-то придумать. Ты ходил с ним в грудничковый бассейн? Ты чего улыбаешься?

– Мне нравится твой деловой подход.

– Да, и это тебя тоже ждет. Я уже, не спрашивая, влезла в твое расписание, чтобы составить общее для нас всех. Не хочешь это обсудить?

– Я только за.

– Правда? Я не ограничиваю твою свободу?

– Ты думаешь, у меня бывают эротические вскрытия позвоночника?

– Ты не все знаешь… Валя пишет мне все. Даже если ты вечером идешь куда-то с ребятами…

– Не знал этого.

– Она мне не сообщает, куда ты еще ходишь и с кем, но…

– Очевидно, она об этом не сообщает, потому что я не ходил никуда и ни с кем.

– Ты, нормально себя чувствуешь, когда мне в таком признаешься?

– Да.

– Э… хо-ро-шо. Нет, не хорошо. Я несколько раскованнее тебя, будем это так называть. И я могу сказать что-то, что тебя заденет. Я прошу тебя, не обижайся и прямо мне говори, если я лезу не в свое дело. Я много лет лезла не в свои дела.

– Я готов к этому.

– Вале влетит?

– Я еще не решил.

– Но вообще-то она мне полезна.

– Поэтому и не решил.

– Ок. Так что, будет Миша ходить в бассейн?

– В бассейн?

– Да. У вас возле дома несколько клубов предлагают занятия для деток. Можно оставить его с тренером или в игровой комнате, если там будут аниматоры, пока я буду в душе и сушить волосы.

– Я тоже хочу в бассейн!

– Ну… Присоединяйся. Мы можем купить абонемент на всех. Слушай, это все звучит, как будто мы семья.

– У тебя с мужем были такие разговоры? Тебе неприятно?

– Мне странно. Но главное, чтобы ты к этому нормально относился. Я знаю цену всему этому. Ведь если мы организуем хорошо нашу бытовую жизнь, это ведь не означает, что мы перейдем какую-то черту?

– Ты боишься перейти со мной черту?

– Да. А ты разве нет?

– Нет. – Он ни на секунду не задумался. – У меня таких отношений не было никогда, и, наверное, поэтому у меня нет ненужных ассоциаций.

Ненужные ассоциации, вот как называются все мои душевные раны.

– А что скажут твои друзья?

– Они и так от тебя в шоке. Шоком больше, шоком меньше…

– Терять нечего, да?

Мы улыбнулись друг другу.

– Но это не все. Есть самое главное.

– Условие?

– Да. Я хочу, чтоб ты гарантированно проводил с Мишей несколько дней в неделю. Хорошо, буду реалистом – несколько вечеров. Пойми, очень велика опасность, что сейчас Мишка будет все время со мной, как предыдущие два месяца, потом я уйду, и будет стресс. Он должен знать, что ты – его семья. Пусть большую часть недели он проводит со мной и с собой, посвящает ее своему развитию…

– Я буду ходить с вами в бассейн.

– Это не то. Нужно, чтобы ты был с ним, и не для того, чтобы кормить его или лечить. А для того, чтобы играть с ним, складывать конструктор, смотреть вместе мультики и обсуждать их, читать книжки. И ты должен планировать это время. Чтобы это было свято, чтобы тебя не отвлекали друзья, идеи для статей, несчастные случаи. Всего не предусмотришь, конечно, но нужно хотя бы стремиться к этому.

– А ты имеешь в виду именно общение папы и сына? Мальчика и мужчины?

– Нет. На этом акцент рано делать, наверное. Я еще не читала об этом.

– Такое впечатление, что ты уже проштудировала десяток бейби-сайтов.

– Нет. Я просто делала много сюжетов, я общалась с людьми. И у многих моих подруг – дети. Я теорию неплохо знаю.

– А в эти «святые» дни ты можешь быть с нами? Ну, чтобы мы втроем?

– Ты же знаешь, как с ним играть. И, наверное, лучше, чем я.

– Мне стыдно признаваться, но не знаю. Прогулки еще ничего, а игры у меня не получается придумывать, как у тебя. Я, правда, и не пробовал. Но я хочу, чтобы ты тоже была.

– Я не против. Но кто будет с Мишей, когда я буду брать тайм-аут?

– Я Александра лишать гонораров не собираюсь. Несколько вечеров в неделю он будет с ним. А я не понимаю уже, зачем он, тайм-аут, тебе нужен? Спорт с Мишей, наука с Мишей…

– У меня вообще-то еще есть интересы. Не говоря уже о личной жизни.

– Извини.

– И еще у меня есть вопиющее предложение. Мне стыдно его озвучивать, и все мои бывшие мужья попадали бы в обморок.

– Их было больше, чем один?

– Если считать тех, с кем я официально не оформляла отношения, то…

– Не хочу знать! Говори предложение.

Я улыбнулась:

– Я намерена готовить еду. Только не говори друзьям! Особенно Олегу!

– Почему? А что Олег? Он тебе нравится?

– Нет. То есть нравится, но не так, как… Не важно, просто Олег насмешлив, и у него острый язык. Мне это нравится в людях, но в данном случае я бы предпочла…

– А почему ты этого хочешь?

– Потому что мне не понравилось лежать с Мишей в больнице, когда у него зашкаливал ацетон.

– Да, мне очень жаль.

– Надеюсь, ребенка? Ты передо мной извинялся, а его продолжаешь кормить выпечкой из магазина и всякой едой, которую я лично не ем. А я у вас буду проводить много времени, и мое тело мне дорого. Даже я этого в рот не беру, а ребенка кормлю, и он этим травится. Ты же медик!

– Мне стыдно. Но что я могу сделать?

– Я знаю, не оправдывайся. Но раз я сама предлагаю… Просто я хочу, чтобы у тебя было к этому правильное отношение. Друзья наверняка подумают, что я к тебе таким образом в жены набиваюсь.

– Вот именно про жену они не подумают.

– Ты сейчас что имеешь в виду?

– Маричка, только не говори, что не заметила, что они наперегонки несутся ко мне в ординаторскую, как только кто-то один увидит тебя на горизонте. Ты для них сейчас…

– Новенькая в классе?

– Вроде того.

– Хорошо, закроем тему. Я готовлю? Только мне для этого нужно много всего.

– И денег. По поводу твоих денег…

– Не надо, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты озвучивал какие-то суммы, потому что не представляю, сколько на самом деле мне будет нужно. Ведь я и за Мишу буду платить, и за продукты, и за себя.

– Не паникуй. Напишешь мне номер счета, и я сам буду контролировать, чтобы у тебя там были деньги.

– Договорились.

Так мы и договорились.

Чтобы у меня гарантированно было несколько часов для работы, я просыпалась в шесть утра и садилась за компьютер. Иногда меня будил Юра. Нет, я осталась жить по другую сторону улицы, но он взял на себя утреннюю прогулку Хорошо. Все равно он в это время бегал, так что делал крюк и забегал за собакой, а я с ними встречалась уже в полдевятого, у них дома. Там я завтракала с Мишей, делала с ним вместе зарядку. Мы вместе с ребенком готовили – и это было наше самое любимое занятие.

Во-первых, потому что мне накупили много игрушек в виде бытовой техники, на которую мне всегда было жалко денег. Во-вторых, с Мишей можно было занимательно кулинарничать, хотя и очень долго. Нам нравился сам процесс: наблюдать, как овощи становятся мягкими при варке, вырезать зверушек из фруктов, окрашивать кремы. И никуда не спешить! Это все размазывалось по полу, это часто портилось, это было неоправданно затратно по времени, но очень весело.

Я так увлеклась ребенком, что чуть не забыла про свои два свободных вечера. Я вернулась на танго и к подругам. Катя с Ирой были шокированы моими жизненными преобразованиями и жаждали увидеть Юру. Я боялась им его показывать, потому что знала: никто не поверит в беспристрастность и невинность наших отношений!

Юра был счастлив. Уже на второй неделе нашей новой жизни он уехал в Берлин. Оттуда позвонил с новостью, что его позвали на конференцию в Нью-Йорк. «Да лети, куда хочешь!» – сказала я. Все было замечательно. Мальчик был по-прежнему спокоен, и я понимала, что эти двое окончательно испортили мой вкус и у меня, наверное, никогда не будет детей. Потому что я не согласна иметь другого ребенка! Хочу только такого. При этом я же видела других детей на площадках, и они мне были по-прежнему отвратительны. Они не слушались, они манипулировали, они требовали и визжали. Хотя как-то Игорь Борисович сказал, что Миша капризничает, а я удивилась и решила понаблюдать за собой – может, я неадекватно его оцениваю? Может, он гаденыш, а я ослеплена любовью?

Только я прищурила глаз, чтобы придраться к мальчику, как у него опять подскочил ацетон. Мы легли в больницу, и я еле отговорила Юру не возвращаться. Это было уже не в первый раз, и терапевт сказал, что теперь уровень ниже, так что я держу правильный курс на диету. Нас выписали через три дня. Вечером, уложив Мишку, я уснула за книгой в общей комнате. Меня разбудил Юра. Он должен был прилететь утром, но было три часа ночи.

– Извини. Я разбудил тебя.

– Я не заметила, как уснула. Почему ты так рано?

– Так вышло. Как вы?

– Все уже хорошо. Мишка ждал тебя утром, чтобы сделать сюрприз, – мы напекли печенья в форме зверушек. Он хотел тебя ими встретить.

– Да он не поймет разницы, откуда я приду: с пробежки или из аэропорта.

– Как поездка?

– Очень!

Он выглядел таким счастливым и вдохновленным!

– Спасибо тебе.

– Я рада за тебя.

– Тебе тяжело было одной?

– Нет. Я даже успела написать кое-что, все нормально.

На самом деле все было отлично, я чувствовала себя на месте. Но почему раньше такого не было? Я же пыталась жить семейной жизнью с Вадимом! Не работала несколько месяцев, ходила сдавать анализы, чтобы проверить, насколько готова к беременности. И чувствовала себя нереализованной. Неужели все дело в том, что меня бесил сам Вадим, а Юра не бесит, потому что я с ним не сплю, я не жду от него внимания, я не воспринимаю его как мужчину? Сложно. Либо я уже окончательно наелась карьеризма, либо я ненормальная. Другого объяснения нет.

Я не сразу рассказала о своей жизни родителям и многим друзьям, знали только самые близкие. Никто не поймет, как я могла окунуться с головой в жизнь чужой семьи и быть счастливой от пюре в форме зайчиков, от детской рвоты, от ребенка, который ждет меня в парикмахерской? Я никогда мужчинам не позволяла меня ждать, потому что меня раздражало это ограничение. Если честно, я крайне редко готовила Вадиму, и я не занималась домашним хозяйством. Правда, и здесь я не убираю. Юра платит домработнику, и денежный вопрос мы с ним не обсуждали никогда. Я понятия не имею, сколько уже потратила его денег. А я очень быстро перестала стесняться… Появилась большая опасность, что я так могу жить долго. Но я отгоняла от себя эти мысли, подумаю их через пару месяцев. А пока я просыпаюсь каждое утро с улыбкой, когда дверь моей квартиры тихо закрывается за Юрой с Хорошо. Я потягиваюсь и понимаю, что мне вот так – очень хорошо.

Предварительные танцы

Он: Юра искал ее.

Только что он слышал стук пальцев по клавишам: она что-то писала, но теперь тишина. Он зашел на кухню, на столе были разбросаны книги и блокноты. Он заглянул в экран ноутбука: «Численні емпіричні дослідження також доводять: ЗМІ збуджують емоції і задовольняють тих, хто шукає «гострих відчуттів», і найчастіше ЗМІ викликають такі емоції: стрес, страх, тривогу». Это были последние слова. Надо будет попросить ее об ответной услуге, пусть переведет его статьи на украинский, его недавно попросили дать что-то в местный журнал. Тем более она так интересуется его операциями, и он заметил, что она ориентируется в нейрохирургических методах уже не хуже Вали. Это можно понять: ее мозг привык быть в тонусе и все время что-то изучать, куда-то вникать. Пусть лучше вникает в его работу, чем в жизнь других людей.

Может, она у Миши? Сын в детской складывал нехитрый конструктор, который она сама собирала ему уже много раз. Наверное, усадила его выполнять самостоятельную работу. В ванной – никого. Юра зашел в комнату для гостей и застыл в дверях.

Маричка стояла перед зеркалом, задрав футболку и завязав ее узлом под грудью. Самое большое зеркало в доме, вмонтированное в шкаф, – понятно, что оно ее манит. Она не видела Юру, она, словно загипнотизированная, вглядывалась в свое отражение. Ему казалось, что она не просто стоит, но не мог сразу определить, что его смущает… Она двигалась! Ее бедра и живот двигались или ему так казалось? Он пригляделся и различил мелкие, короткие, еле заметные колебания внизу, при этом плечи, грудь и руки как будто окаменели и не принадлежали ее телу. Она победно смотрела на себя в зеркало. Она себе нравилась. Он опустил взгляд на ее бедра, они притягивали дразнящим, едва уловимым покачиванием. Он не мог от них оторваться и уже поймал траекторию, повторял динамику, а она все увеличивала амплитуду, и он – вместе с ней. Он с усилием оторвал взгляд от ягодиц, поднялся вверх по извивающемуся позвоночнику. Она уже не стояла, как статуя, она змеей вилась вокруг своей оси. Она танцевала…

– Юра!

Он с удивлением обнаружил ее возле себя. Она с тревогой вглядывалась в его глаза.

– Э… я искал тебя. – Он быстро заморгал, пытаясь прийти в себя и вернуть голосу небрежность.

– Ты давно тут стоишь? – Она как-будто успокоилась, хотя в вопросе звучал упрек. Развязала узел, одернула футболку и прошла мимо него в кухню.

Но как можно делать такое и надеяться, что тебя никто не увидит?

– Что ты только что делала?

– Зарядку.

– Что?!

– Растягивалась. Я уже полтора часа работаю. Спина заболела, шея, руки…

– Я понимаю, о чем ты. Я тоже делаю растяжку и знаю, как это должно выглядеть!

– Просто у тебя ум незатейливый! Прости. У тебя ум… – Она показала в воздухе над собой что-то объемное. – Но согласись, Юра, к некоторым вопросам ты подходишь не творчески…

– Ты танцевала?

– Когда-то… – Она достала яблоки из холодильника и начала их мыть. Он знал! Нет, он ожидал этого. Она тоже танцевала… И что же?

– Восточные танцы. Знаешь, это очень полезно. Шоу прошло, а польза осталась…

– Ты выступала? – перебил он ее.

– Недолго и давно. Так вот, – она уже начала увлекаться, – девочек на востоке так готовили к раннему началу сексуальной жизни и к материнству в тринадцать лет, а то и раньше. Я, конечно, извращенно использую эти знания, учитывая, что у меня нет ни того, ни другого. Хотя не важно. Эти движения отлично разрабатывают суставы и внутренние мышцы. Если бы женщины в древности еще и работали над диссертациями, то появление восточных танцев объясняли бы еще и этим. Но, извини, я больше не буду здесь этого делать.

– Я не против.

– Перестань. – Она откусила яблоко. И, проглотив, сказала: – Мужчины не любят восточные танцы.

– Очень неожиданное предположение! Для кого же их танцевали? – Он взял дольку яблока из ее рук.

– Наши мужчины, – уточнила она. – Я имею в виду эту часть материка. Правда! Я знаю! Я танцевала для себя и для сцены. Понимаешь, они чересчур откровенны и примитивны, а европейцы этого не любят. Арабы, те – да, те обожают восточные танцы. А европейским мужчинам вот эти движения… – Она вскочила, крутанула бедром и поманила его пальчиком. – Чересчур, правда? Примитивное предложение себя, и оно закодировано во всех движениях: «Посмотри, какая у меня грудь, посмотри на бедра, а какие руки, только глянь!» – Все это она сопровождала, выражаясь ее языком, «ярким видеорядом». – Европейца эта слащавость и прямолинейность отталкивает, ему скучно! Я думаю, что есть антропологические исследования на эту тему!

Она опять откусила яблоко и с увлеченным видом что-то еще рассказывала о своих домыслах… Юра приходил в себя, застыв со своим яблоком в руках. Что она только что сделала? Она подняла футболку, сделала волну животом, комментируя это с неподходящим случаю умным лицом. Она его вообще не обращает на него внимания! Она не видит в нем мужчину и так легко позволяет себе демонстрировать свои соблазнительные формы. Она увлеклась и не смотрела на него. Он сжал яблоко. Дождался, пока она закончит. Она с победным видом смотрела на него. Глаза горели.

Юра видел только «как» и не понимал «что». Но не будет же он просить ее быть аккуратней! Еще можно попросить не быть такой привлекательной. Она и так перестала пользоваться декоративной косметикой, но от этого стала только ближе и роднее. Она расслабилась в его доме, и не надо ее отпугивать. Она ждала. Он что-то должен ответить? Он же не слушал ее!

– Наверное, ты права. Я вообще-то искал тебя, чтобы что-то спросить…

На ее лице проявилось явное разочарование, а потом, вздохнув, она вернулась к ноуту.

– Что ты хотел? – спросила она дружелюбно. Видимо, он уже не впервые перескакивал с темы на тему. Юра решил, что в будущем нужно понаблюдать за собой.

Ребята зовут завтра поиграть в футбол. Олег договорился о площадке.

– Иди. У меня нет никаких планов.

– Хорошо.

Он ушел к себе в кабинет.

Друзья ходили на пляж, открывать сезон. Юре это было неинтересно, он никак не мог насладиться одиночеством и целый день провел за новой книгой «Cancer of the Nervous System».

Маричка и Миша ушли с утра по магазинам, потом зашли за бутербродами, собакой, его игрушками и ее вышивкой и ушли в парк. Около пяти приехали ребята с коробками пиццы.

– Перед игрой? – крутил носом Юра, считая коробки. Их было шесть.

– Да ладно тебе, наше время – в восемь. И мы в пиццерии под акцию попали как постоянные клиенты, не отказываться же? Я в душ, можно?

Олег, не дожидаясь разрешения, на ходу снимал с себя одежду, направляясь в ванную. Пока все принимали душ, Юра варил кофе и думал, что надо им донести новые правила поведения в его квартире. Впрочем, вскоре все разрешилось без его усилий. Они только сели за стол, не переставая спорить о прогнозах на игру, как зашла Маричка. Ее появление традиционно сопровождалось молчанием.

– Всем привет! – весело сказала она.

– Привет! – вторил Мишка, который уже переходил из рук в руки, все по нему соскучились. Шутка ли, друзья делили Мишу между собой четыре месяца, и каждый как минимум раз в неделю проводил с его сыном целый день. Но последние два с половиной месяца мальчика почти и не видел никто.

– Вы такие все загорелые! На пляже были?

Юра пододвинул ей стул, она, не глядя, села и куда-то в воздух выпустила корзинку с вышиванием. Юра подхватил ее и отнес в комнату. Налил в стакан воды. Она молча взяла стакан и сделала глоток. Провоцировала мужчин на разговор, а те то и дело поглядывали на Юру. Он сел за стол.

– Будешь пиццу? – спросил у нее Саша.

– Нет, – ответил Юра. Все повернули к нему головы. – Она не ест такого. Вечером. Вообще никогда. Что?

– Ничего, – ответил Олег.

Маричка вышла из кухни, чтобы ответить на телефонный звонок. Остальные вопросительно смотрели на Юру. Но не успели и рта раскрыть, как она вернулась, все еще держа телефон возле уха. Повернулась к ним спиной, изучая календарь на стене. Юра обрадовался, что она была одета в длинный свободный сарафан. Хотя она будоражила бы его друзей даже в мешке.

– Юра, у тебя в среду по-прежнему две операции? – обернулась она к нему.

– Вообще-то три.

– Вообще-то две. Клипирование аневризмы переносится на неделю.

– Да?!

– Да, анализы показали плохую свертываемость крови, и дедушка признался, что аспирин принимал. Ты не знал?

– Почему ты об этом знаешь, а я нет? Я Валю убью!

– Не убьешь. На какой день ты его поставишь? – Она опять всматривалась в календарь.

– Может, ты мне еще скажешь, и когда он аспирин принимал?

– В пятницу.

– Прекрасно! – Юра точно устроит Вале взбучку. Как можно было сообщать об этом Маричке прежде, чем ему? Он уже высказывал секретарю, но не помогало. Он подозревал, что Маричка чем-то ее задабривает. – На пятницу тогда.

– Хорошо. Тогда в среду я еду на вечеринку? Но в пятницу я тоже хотела вечер. Ладно, придумаю что-то. Вечер среды – мой?

Он кивнул. Она пошла договариваться о вечеринке.

– Это что такое? – Олег еле дождался, пока она скрылась из виду.

Юра ждал уточнения вопроса.

– Юра, что это? – переспросил Никита. – Она тебе расписание составляет? И раз уж так, у тебя третья зубная щетка появилась!

– Что, правда? Это исключено! – изображал испуг Олег.

– Ты не видел?

– Не обратил внимания. Юра, она что, живет здесь? Почему мы не знаем об этом? И почему она… такая?

– Какая?

– Ну… медленная.

– То есть?

– Что «то есть»? Мне расшифровать? Я ее никогда рассмотреть толком не мог: она проносилась мимо, как ветер.

– Нечего тебе ее рассматривать.

– Это почему?

– Потому что она теперь с Мишей иногда целыми сутками, и меня это устраивает. Хотя живет она у себя. Я не хочу, чтобы вы испортили ее с Мишей отношения.

– Ее с Мишей? – уточнил Никита.

– Да. Она ушла с работы.

– Как? Почему? Когда? – забросали они его вопросами.

– У нее диссертация, и я ее попросил об этом. В конце мая.

– Ты не говорил… Она ушла с телека, потому что ты попросил? – изумленно спросил Саша. – Юра, если бы я не знал тебя, то я бы предположил невозможное.

– Не надо ничего такого думать. Она – Мишина няня. И все.

Няня вернулась.

– Юра, ты поговори с Валей. Потому что она уже начала привыкать к тому, что я тебя предупрежу, но я же могу и не знать о том, что ты чего-то не знаешь. Секретарь должен быть один, а то будет путаница, и однажды мы попадем в страшную ситуацию.

– Да… – Он достал аптечку и подал ей тюбик. Только потом он пожалел о такой откровенности, но было поздно. Она взяла у него «Пантенол» с непониманием.

– У тебя плечи подгорели, – объяснил он.

– Где? Нет такого…

– Есть. Совсем чуть-чуть.

– Но это не подгорели, а подрумянились. Посмотри на своих друзей!

– Обработай, – настаивал он. – И Мишкин нос тоже…

– У нас тут строгий контроль, – улыбнулась она ребятам. Ушла.

Он ждал нового шквала вопросов, но все молчали, пока она не вернулась.

Она пыталась их разговорить, и у нее получилось. Они не привыкли, чтобы она с ними общалась. Раньше все ограничивалось приветствием и они получали только холодные, надменные взгляды. Теперь она потеплела к ним. Юра наблюдал за ней и сделал вывод: она не заигрывает, она стала проще. Еще одна сторона того, что она расслабилась, – в том, что перестала спешить и контролировать. Его график не в счет, ей же нужно планировать свое время. Она не работает уже три или четыре недели, и это уже третья вечеринка за это время. Ему не нравились эти вечеринки. Он видел, что она на них надевает. Синее платье по сравнению с этими юбками – просто форма унисекс.

Саша спросил ее о диссертации, она отвечала. Юра встал, приготовил для нее чай с лимоном, нарезал сыр, поставил на стол. Она поблагодарила и сказала еще пару слов о своей работе. В подробности не вдавалась, к счастью. Юре нравилось, когда она что-то рассказывала, но эти ее возбужденные глаза лучше было бы никому не показывать. Он напомнил себе, что еще недавно эти ее глаза каждый день видели десятки людей, с которыми она работала и с которыми встречалась на съемках. Юра начал помогать Мише, разрезая пиццу на кусочки. Он заметил ее взгляд.

– Что-то не так?

Она молчала. Он смотрел на нее, понимая ошибку: малому ж нельзя салями, и каперсы, и тем более майонез. Он резко отставил тарелку, и Мишка поднял вой.

Она вздохнула и укоризненно посмотрела на Юру. Ничего не сказала.

– Міша, а давай ми самі зробимо піцу сьогодні?

– Хочу цю!

– А ми зробимо смачнішу. Зараз ти будеш хлібчик із сиром, як я. А потім ми зробимо піцу з оченятками і з посмішкою. Хочеш піцу-клоуна?

– Да…

– А ще в нас є супчик.

– Смачний. – Миша подхватывал ее убаюкивающий темп.

– Да. Ходімо, повечеряємо на балконі? А потім, коли тато піде з друзями на футбол, ми прийдемо сюди і все зробимо, хочеш так?

– Хочу.

Они забрали еду и ушли.

– Энергично дожевывайте, и сматываемся. Остальное после игры съедим, – сказал Юра, закрывая коробки и складывая их в столбик.

– Ты чего? – возмутился Олег.

– Мишка к пицце последнее время неравнодушен, а ему нельзя. Ее баек хватит на пять минут, он сейчас вернется.

Все оперативно покинули квартиру.

– Не могу поверить, что с тобой это наконец произошло, – задумчиво сказал Никита уже на улице.

– Ничего не произошло. Мы не… не пара! – Юра сел за руль. Дождался, пока все усядутся.

– Не пара? – уточнил Олег. – Кому ты втираешь? Дружище, та палишься! Ты бы себя видел!

Юра не ответил. Пусть он выдает себя. Прятаться от себя он не хотел, обсуждать это с другими он не будет, а она…

– Слишком заметно?

– Да.

Юра подумал, что может не опасаться красноречивых взглядов. Когда он на нее смотрит, она обычно спрашивает, какую гипотезу он разрабатывает. Если спрашивает… Она редко замечала его интерес. Да что уж там, она его вообще не замечала. Даже не считала нужным надевать бюстгальтер под футболку.

Юра притормозил на светофоре. В зеркале увидел две пары любопытных глаз на заднем сиденье.

– Что? – спросил он у Олега, который сидел рядом и не успел отвернуться.

– Ничего, – фальшиво-равнодушно ответил тот. – Просто… – Он обернулся, ища поддержки у друзей, но те резко заинтересовались ситуацией на дороге. – Юрка… ты же понимаешь, что мы, мягко говоря, удивлены, хотя… очень за тебя рады… наверное…

– Наверное? – переспросил Юра, трогаясь с места.

– Она сложная… и опытная… ну, в смысле, она…чувствуется, как она… – Олег совсем запутался, и Юра его перебил.

– Олег, меня не очень интересует твое мнение.

– Ладно, – с облегчением сказал тот и тоже уставился на дорогу.

* * *

Я: Его друзья, наверное, удивились моему решению, но я этого не почувствовала. Иногда они приходили к Юре – в основном в дни важных футбольных матчей. Они привыкли ко мне и перестали неметь в моем присутствии.

С Олегом, как и ожидалось, установились определенные отношения. Мы флиртовали и оба понимали, что это ничего не значит. Мы были из тех людей, которые так развлекаются. Саша и Никита были женаты, Олег и Юра – холостяки.

Олег и Юра, несмотря на разный уровень открытости людям, были самыми близкими друг другу, хотя познакомились только четыре года назад, когда Юра приехал в Киев. А с Никитой Юра учился в школе, и они вместе решили быть нейрохирургами, но Юра попал по программе обмена в Германию еще на первом курсе, а Никита остался в Харькове и потом переехал в Киев.

Теперь все в одной больнице. Саша работает анестезиологом, Олег – хирургом-травматологом. Они все помогли Юре, когда он решил оставить себе сына. Мне они нравились, и, хотя Никита явно не доверял мне и оставался настороже, Саша был романтично влюблен (некоторым людям нужно иметь музу, и он ее нашел в моем лице), а Олег похотливо откровенен – я знала, что они не перейдут черту из-за Миши.

Мне хотелось сохранить в их глазах имидж Мэри Поппинс. Я, конечно, обновила гардероб, приобрела много домашней одежды, сделала заказ портнихе на свободные туники и платья в цветочек, но все равно оставалась строгой и неприкосновенной. Во-первых, у меня такое выражение лица, наработанное за годы в журналистике. Во-вторых, я так веду себя с незнакомыми мужчинами, особенно последние годы, когда поняла, что умею ими манипулировать и мне они нужны только в качестве информаторов, героев и еще в каких-то ролях, но не как любовники. Почему-то некоторых это заводит.

Выздоровевшие пациенты, врачи, больные пациенты, медбратья, конечно, пытались со мной познакомиться. Я отшивала их быстро и вежливо. Вообще-то в этом мы с Юрой были похожи, только он не улыбался, и он имел на это право. Я же за напускным равнодушием прятала горячее экспериментальное прошлое. То не совсем приличное, что Юра знал обо мне, – я имею в виду мои замужества, оброненные фразы о мужчинах, мои компромиссы на работе – оставалось между нами. Но очень скоро я поняла, что придется открывать большую часть правды о себе. Надо вспомнить тот момент, когда я решила стать честной. Как-то перед разводом, кажется. Я тогда думала, что будет настолько тяжело? И это повлечет за собой такие перемены?

В начале июня я встретила Лану. Мы не виделись девять месяцев, наш разрыв был болезненным, и я не провоцировала новые встречи. Она не хотела оставаться друзьями, а я не хотела продолжать эту связь, так что я получила от нее все, что могла, и пошла дальше. Как всегда и со всеми. После Ланы мне нужно было восстановиться, обрести гармонию, я даже думать не могла о традиционных отношениях с мужчинами. Поймать баланс, вернуть радость от мужского лидерства, почувствовать себя ведомой, довериться и слушаться – тогда мне помогло танго и милонги.

Милонга – это дискотека, на которой играет только танго-музыка, горят свечи, дамы обмахиваются веерами, а молодой мужчина с ирокезом органично выглядит в костюме. На милонге тоже существуют правила, как и у Ланы. Мне приходилось подстраиваться в любом случае, но я могла выбирать, куда идти, и выбрала, опять-таки как всегда, не куда, а как. Прошлой осенью я решила шагать вперед в ритме танго.

Я не хотела больше видеть Лану, мы встретились случайно в ночном клубе. Мы с Ирой и ее подругой пришли в ночной клуб, на вечеринку, там встретили Олега с Юрой. Тот явно что-то проспорил, иначе Олег не затащил бы его сюда. Мы сели за один столик и весело общались. Вел разговор Олег, у него это здорово получалось. Пока я ждала возле бара свою Пина Коладу, я почувствовала на бедре руку. И, еще не обернувшись, угадала, кому она принадлежит. Лана выглядела все такой же драматично красивой и уверенной в себе. Она на меня не обижалась, хотя я сильно задела ее самолюбие прошлым летом. Все нормально, но вот только кто эти двое?

– Не трогай их, – предупредила я шутливо. Но внутри все сжалось.

– Что у тебя с блондином, с тем, что слева?

– Ничего. Просто он мне дорог.

– А-а-а. Не боишься мне в таком признаваться? Я же могу нацелиться.

– Ты не будешь, ты не такая.

– Ты всегда думала обо мне лучше, чем я есть на самом деле. С тобой я и не была такой, но ты ушла, свет ушел, я в темноте. – Она язвила.

– Ты сама эту темень себе выбрала.

– Это правда. А тот, что справа?

– Его друг.

– Симпатичный. С норовом, кажется?

– Оставь его норов при нем.

– Не в моих правилах.

Лана придвигалась ближе, накручивала себе на палец прядь моих волос. Юра то и дело смотрел в нашу сторону. Еще секунда, и я не смогу ее контролировать, и если девочки и так все знают, а Юра может сделать вид, что ничего не заметил, то Олег будет меня подкалывать как раз до следующей весны.

– Чем он привлекательнее меня? – спросила Лана.

– Лана, я прошу тебя! Хочешь знать? Тем, что не давит. – Это было вранье, но она меня начинала раздражать.

– Дурак. Давай я научу его, как с тобой обращаться? А то ждать от тебя инициативы чревато.

– Лана, я была рада тебя видеть. Рада, что ты так же прекрасна и тот огонь, который я в тебе люблю, горит все так же ярко, но… не сжигай мою жизнь.

– Они там что-то танцевать будут, как я понял. И она не одна будет. Но мне бы ее одной хватило. Вы бы ее видели! Копна темных волос, глаза черные, огонь…

– Не люблю женщин с темными глазами, – встрял Саша.

– А я всяких люблю, – продолжал Олег. – И надеюсь увести ее с этой вечеринки в первые полчаса. Еще у нее тату на шее – скорпион. Это же опасное место для наколки?

Она не послушалась! Она никогда не слушалась. Что сегодня, пятница? Знаю я, о какой вечеринке он говорит.

Александр простудился, и Юра оставался сегодня вечером с Мишей. Ребята пришли его поддержать, принесли какую-то игрушку на четверых. Лучше бы они весь вечер просидели с джойстиками! Сегодня я даже не против гаджетомании. Конечно, она плохо влияет на потенцию и межличностные отношения, но там, куда собирается Олег, – лишат его потенции надолго.

Миша сегодня капризничал, и Юра позвонил мне, попросил уложить его спать. Я собиралась на пляжную вечеринку с Катей, надела фиолетовое, вязанное крючком, платье. Оно просвечивало, а под ним был купальник. Волосы собрала в пучок. На пляже, в дискотечном освещении, это будет уместно, но к Мисценовским? Я не стала переодеваться, потому что думала заскочить на полчасика и оттуда вызвать такси на пляж. Но теперь я знала, что у Олега его полчаса не будет и Лана за ним не пойдет.

Он сейчас уйдет отсюда, он останется там с ней и… И в этом будет моя вина. Я подогревала молоко на кухне, когда услышала, что Олег уже прощается. Вечеринка у Ланы начинается в десять, это я хорошо помнила. Куда он торопится? Презервативы купить, за цветами? Идиот, ей ничего этого не нужно!

– Міша, пий молочко, а я дещо скажу Олегу і повернусь. Бери печиво. Олег!

Он уже был на выходе.

– Привет. Не видел тебя. Шикарно выглядишь!

Чертово платье! Я так гордилась им, когда мама мне его связала. Теперь мне было стыдно, и стыдно было все ему рассказывать.

– Не ходи туда!

Он улыбнулся.

– Ты что, подслушивала?

– Да. Поверь мне, тебе не нужны эти впечатления.

– Детка, ты ревнуешь?

– Считай, как хочешь. Но, пожалуйста, останься или иди в другое место. Напиши Лане, что ты передумал, что у тебя вызов на работу, что угодно…

– Я не говорил, как ее зовут.

– Я знаю. Я знаю о ней больше, чем ты. Ты можешь мне просто поверить? Тебе не будет хорошо, это все плохо закончится.

– Что вы здесь в полумраке прячетесь? – из комнаты вышел Юра.

– Это Маричка, она бросается на меня, хватает за руки, говорит: люблю, не отдам никому. Я тебя предупреждал, что этим закончится!

Он сейчас посмеется надо мной и побежит к Лане…

– Олег, это не свидание, там будет оргия!

– И вот после этих слов я должен, по-твоему, вернуться к пацанам? Ты странным способом остужаешь мое любопытство и отговариваешь. Мне только еще больше хочется туда пойти. Я понял, что ты знаешь Лану, но оргией меня пугать? От тебя не ожидал, подруга.

– Тебе не понадобятся ни средства контрацепции, ни вино! Тебя… Олег, останься, пожалуйста!

Он скептически ухмыльнулся. Взглянул на Юру, опять на меня.

– Юра, ты видишь, я делаю все возможное, но она неугомонна!

– Может, ты ее послушаешь? – в голосе Юры прозвучало сомнение.

– Нет, я уже взрослый мальчик. И мне пора.

Он развернулся и вышел. Если бы в дверях не толпились уже все трое, если бы я не чувствовала спиной взгляд Юры, я бы действительно бросилась на него, я бы не выпустила его из квартиры. Я бы, не стесняясь, рассказала ему, что его ждет. Но при всех мне было стыдно.

Не прошло и десяти минут, как я уже ругала себя за нерешительность. Я все отчетливее понимала: Олег не знает, куда идет. В какой-то момент его улыбка, его скепсис сбили меня, я подумала: «Может, она поставила его в известность?», – но теперь понимала, что нет. Не мог такой, как он, – уверенный в себе, адекватный, привлекательный мужчина – сознательно туда пойти, и даже если бы так – я должна была его остановить! Я, не вдумываясь, читала Мише сказку, а в голове было одно: я должна туда поехать, и пусть все-все узнают, ведь Олег расскажет им, что я там была…

Да все и так все поймут, когда потом узнают, что с ним произошло! Ведь они слышали, как я его отговаривала, нетрудно будет установить причинно-следственную связь… И Юра мне не простит, что я ничего не сделала. Я сама себе не прощу!

Я поцеловала Мишку, когда он уснул, и прошептала на ушко: «Ти найкращий хлопчик у світі. Ти – моє сонечко. Я тебе дуже люблю». Я не говорю ему таких слов днем, хотя они так и пытаются вырваться. Но через какие-нибудь шесть-девять месяцев он уедет от меня, или я от него, и я не хочу, чтоб мы настолько привязались друг к другу, чтобы это осталось в его душе. Я просто его подружка, как старшая сестричка, но когда его папа узнает об одном темном инциденте, возможно, мне больше не придется укладывать Мишу спать. Признаюсь ему хотя бы во сне.

Я написала Кате СМС, что задерживаюсь и не знаю, на сколько. На часах было без двадцати десять. Через двадцать минут все начнется. Я сетовала на платье? Оно сегодня как раз к месту будет. Я собралась ехать на вечеринку к Лане. Вышла из детской, хотела вызвать такси, но на экране высветился входящий. Катерина.

– Алло, Кать, я, наверное, вообще не приду.

– Как? – на другом конце трубки слышно было еще одно разочарование. Я разочарую столько хороших людей сегодня. Желание нравиться наказуемо.

– Лана затащила к себе на вечеринку Олега. Я поеду туда, еще есть время. Я позвоню завтра?

– Как? Как она на него вышла?

– Догадайся как! Катя, времени почти не осталось. Завтра, ладно?

Я положила трубку, развернулась и наткнулась на Юру. Он слышал. Не сказав ни слова, я пошла обуваться.

– Объясни мне, что это значит. Зачем ты за ним туда едешь?

Я застегивала босоножку.

– Юра, все будет хорошо, если я успею. Он как раз поймет, что дело неладно, но если успею…

Он схватил меня за локоть и затащил в кухню.

– Говори!

– Его изнасилуют.

– Кто?

– Женщины. Юра, очень мало времени осталось для объяснений. Пятнадцать минут.

– Где это?

– На Лукьяновке.

– Я с тобой.

– Нет!

– Да!

– Нет, тебе туда нельзя. Я против, категорически!

– Не смей сбегать! Я за ключами.

Саша и Никита остались дома. Он ничего им не объяснял, просто попросил подождать нас дома. Я сомневалась, что мы вернемся сюда вдвоем. После увиденного он меня будет обходить десятой дорогой.

Мы припарковали машину. Уже было начало одиннадцатого, из дверей ночного клуба вышла Илона – эффектная девушка с длинными рыжими волосами. Она была из приближенных к Лане и знала нашу с ней историю. Но улыбнулась мне так, будто только вчера видела и не удивилась моему появлению здесь. Хотя… Илона баловалась какими-то допингами, и я редко видела ее абсолютно трезвой.

– Привет! – Она поцеловала меня. Я забыла, что нужно было бы подставить щеку.

Я почувствовала вкус элитного коньяка на губах. Юра, конечно, это видел. Это могло бы быть к лучшему, шокировать надо постепенно… Но у меня не было времени на прелюдии.

Илона нагло рассматривала Юру.

– Ух ты, какой! – проворковала она. – Но ты опоздала, они уже ввели их.

– Танцы…?

– Закончились.

Не прощаясь, я оттолкнула ее и вбежала в клуб. Охранник хотел остановить нас. Я посмотрела на него. Платить деньги за вход и брать билет – это лишние минуты, он узнал меня, пропустил.

Мы вошли в задымленное помещение, в котором было полно людей и громко играла музыка. Я схватила Юру за руку и повела сквозь толпу. Перед тем как открыть дверь в конце зала, я крикнула ему на ухо:

– Подожди нас здесь!

Он отрицательно помахал головой и сильнее сжал мою кисть.

Я толкнула дверь, за ней были ступеньки, которые вели вниз. По ним бегали бармены – в цокольном этаже была кухня. Перед входом в кухню была еще одна дверь, за ней – длинный коридор, в конце его и слева – ступеньки вверх, еще темный коридор, мы шли на ощупь. Этот вход был только для девочек, и раньше здесь горела лампочка. Теперь, видимо, лампочку им вкручивать было лень, ведь все знали дорогу и так. Мужчин заводили в комнату с другой улицы, из ресторана, там сейчас уже могло быть закрыто. Как хорошо, что я не стала проверять и сразу приехала сюда.

Я нащупала дверь, толкнула – она не поддавалась. Значит, я опять ошиблась, нам – в следующую. Я открыла дверь. Мы на месте.

Комната была задымлена, кругом стоял красный туман. Я сразу почувствовала сладковатый запах. Это еще не люди его источают, это пока только трава. Я постаралась оценить Юрино состояние. Он, нахмурившись, смотрел на эту вакханалию, но, кажется, себя контролировал. Нельзя, чтобы он долго здесь находился, от дурмана ему может стать плохо. А другим мужчинам он сопротивляемость уже помог отключить…

Вообще-то, учитывая, что я была здесь с Юрой, я выдохнула с облегчением, поняв, что мы пришли вовремя. Танцы закончились, мужчины уже были под гипнозом, в кресле, справа от нас, девушка уже ввела в себя член какого-то парня, молоденького совсем. Его глаза были закрыты. «Слабый», – оценила я. Но многие еще были одеты. В комнате было около десяти мужчин и, я знала, втрое больше девушек. По кругу комнаты, на разбросанных подушках, уже лежали пары, между ними ходили женщины, некоторые пили, в углу кто-то курил кальян. Дамочки тихо общались.

Я помнила строгое правило: нельзя было повышать голос, нельзя было перекрикивать звук варгана. Я увидела девушку, которая играла на нем. Сегодня это была не Лана. Жаль… Она бы не бросила варган ради меня. Инструмент менял тембр, гортанные звуки, которые она из него извлекала, нарастали и учащались. Сейчас начнется.

Некоторых мужчин участницы оргии оставили на лежаках, кого-то пересаживали, кого-то заставили подняться. Многих начали раздевать. Среди стоящих я увидела Олега, без рубашки. Он послушно принимал ласки какой-то брюнетки. Не Ланы. На этот раз я почувствовала облегчение.

– Юра, смотри на меня! Слышишь? – зашептала я ему.

Он тоже видел Олега. Он не знал, что делать: не мешать другу развлекаться или увести его отсюда? Я схватила Юру за голову и заставила посмотреть на себя.

– Только на меня! Не своди с меня глаз. И стой здесь. Тебе нельзя идти в круг. Я заберу Олега, и мы выйдем. Только на меня, слышишь? А если к тебе кто-то начнет приставать – громко меня позовешь. Но лучше так не делать. Ты понял меня?

Он слушал меня. Кивнул.

Я стала пробираться к своему другу. Я знала, что за мной следит как минимум одна пара глаз, но я ее не видела. Большинству же было не до меня. Я подошла к ним и схватила ее за руку. Она с непониманием уставилась на меня. Новенькая, я ее раньше не видела. Ее грудь прикрывала темная шелковая повязка, больше на ней ничего не было. По плечам, животу и ногам текли струйки пота. Волосы были мокрые. Куколка моя, я знаю, ты старалась. Ты только закончила свой ритуальный танец, ты его заслужила, но…

– Он мой!

– Почему? – прошептала она.

– Он – мой! Отдай, иначе я заору. Хочешь?

Мой крик испортил бы удовольствие всем. Мужчины не вышли бы из транса, но та часть сознания, которая нужна была всем женщинам в этой комнате, могла закрыться, и они бы уже ничего не подняли. Здесь в этом не было трезвых заинтересованных.

Она нехотя отпустила его. Подняла руки вверх, обиженно посмотрела на меня и, повернувшись, прилегла к подружке. Значит, будет третьей. Я посмотрела на Олега. Его глаза были открыты, но смотрели в одну точку. Он меня не видел. Надо уходить отсюда.

Я повела его за собой, он послушался. Юру, к счастью, никто не трогал. Я указала ему на дверь, мы вышли из комнаты.

Впереди был темный коридор, я провела бы по нему Олега, но не знала, что будет, когда я введу его в клуб в таком состоянии. Охрана может что-то заподозрить. Я дошла до конца коридора, но вместо того, чтобы пройти по ступенькам вниз, повела Олега вверх. Я помнила, что там была комната, которую девочки использовали как гримерную. Сейчас там вряд ли кто-то был.

– Ты куда? – спросил Юра, который до этого шел за нами молча.

– Нужно привести его в чувство.

– Олег! – Юра еще не понял, что тот не с нами, и пытался его остановить.

– Успокойся. Я все сделаю. Я помогу ему выйти.

– Что с ним? – Он встряхнул его, вглядываясь в глаза.

Тот не реагировал.

– Он под гипнозом.

Юра посмотрел на меня, как на чудовище. Я видела, какой была в его глазах, и я знала, что так будет. Я развернулась и продолжила подниматься по ступенькам.

– Веди его сам.

Мы зашли в комнату. Там никого не было. Я указала на диван, Юра посадил Олега, пощупал пульс, позвал.

– Бесполезно, – сказала я.

Юра опустил глаза на джинсы друга.

– Ему дали «виагру»?

– Нет.

– Что тогда?

– Ничего.

– Говори, что ему давали! – закричал он на меня.

– Ни-че-го. – Я вздохнула. – Это естественно. Почти. И это скоро пройдет. Из постороннего – только дурь в воздухе, но это же трава. Ты, кстати, как?

– А ты как думаешь?

– Думаю, что тебя должно тошнить.

– Меня тошнит от того, что я увидел!

Он замолчал и обернулся на открывшуюся дверь. Медленно вошла Лана.

– Добрый вечер, – мягкими кошачьими шагами она подошла ко мне. – Я ждала тебя.

– Ты за этим его позвала?

– Нет. Но я надеялась, что ты за ним придешь. – Она взглянула на Юру. – А тебе не много двоих?

– Нет.

– Я знаю, что есть еще двое. Такие же крепенькие.

– Они – тоже мои.

– Все четверо?! – Она округлила глаза. – И мальчик?

– Лана, закрой рот!

– Какая ты стала! Ты грубишь, и ты взяла на себя стольких мужчин! Хотя ты – да, ты выдержишь. – Она засмеялась и не по-женски крепкими руками притянула меня к себе. – Не сердись, он просто мне понравился.

– Почему? – Я оттолкнула ее. – Почему ты не сказала ему, что его здесь ждет? Это же твое правило! Ты всегда предупреждаешь мужчин!

– Это мое правило! И я могу его менять. И, признаюсь, я хотела тебе насолить. Но ты отобрала у нас игрушку! Теперь придется расплачиваться.

– Я за все с тобой расплатилась. Ты спрашивала тогда, чего я хочу? Вот этого!

– Ты тогда мне ничего не дала!

– Дала! Я дала тебе шанс. Я не виновата, что у тебя не получилось.

Я ударила в больное место. В ее глазах зажглась бессильная злоба, погорела с секунду, выжигая на мне клеймо, и потухла.

– Я устала, – сказала она. – Я больше не могу на тебя сердиться. И потом, ты стольких нам подарила, что этих я дарю тебе.

– Они и были мои. И те двое – тоже. Не подсылай к ним больше никого.

Она, не сказав ни слова, развернулась и собралась уходить.

– Лана! – позвала я. – Ты выведешь его?

– Этому правилу я не изменяю: сначала гипноз, потом мой оргазм, и только потом я могу его вывести, – невинно улыбнулась она. – Сама, девочка, сама! Ты – моя лучшая ученица.

– Я не лучшая! – Она уже закрыла дверь и этого не слышала. Я адресовала свои слова скорее Юре.

– Они с ними занимаются сексом? Все те мужики, которых я там видел?

– В таком состоянии, как Олег… – продолжила я. – Юра, ты должен выйти или отвернуться.

– Что? – Недоумение на его лице сменилось отвращением. – Ты тоже не будешь нарушать ее последовательность?

– Нет! Я… Значит, так. Не выходи! Просто отвернись. Сначала посмотри, я буду стоять здесь. – Я встала возле стены, в другом конце комнаты. – А он – остается там! Я к нему не подойду. Я не трону твоего друга, но мне нужно кое-что сделать. И, учитывая, что ты нанюхался этого… Я, честно, не знаю, что там в составе травяной смеси, но она выветрится, не переживай. Трава – самое безопасное во всей этой истории. Просто ты увидишь, и ты можешь стать таким же. Я не уверена, ведь здесь нет музыки, но я не хочу рисковать тобой.

– Опять гипноз?

– Да. Выводить нужно так же, как и заводить в него. И из трех инструментов здесь есть два: действие дурмана и я. Нет только варгана. – Я вздохнула. – Отвернись, Юра.

Он нехотя, но послушался. Я сняла через голову платье, оставшись в купальнике. Стала перед глазами Олега. Мне было важно, чтобы он видел мои бедра. Для этого пришлось нарушить слово, данное Юре, и поменять позицию. Я подошла ближе. Теперь он вынужденно смотрел на мой лобок. Хорошо.

Я стала раскачивать бедрами влево-вправо, сначала медленно и широко, потом убыстряя темп и меняя амплитуду. Когда я, замедляя движения, вплотную подошла к Олегу, я заметила, что он начал за ними следить. Я еле сдержала вздох облегчения, ведь уже начала бояться, что придется вести его назад, туда, где издает истошные звуки варган. Но он заметил меня и в какой-то момент начал быстро-быстро моргать, а потом щелк! – и произошло то, что я уже много раз видела. Он вернулся. Застонал.

– Юра! – позвала я, надевая платье.

Тот, конечно, заметил мои движения. Присел к Олегу.

– Эй! Олег, ты слышишь меня?

– Да… – Он тер виски руками. – Голова раскалывается.

– Это из-за запаха. Его сейчас может вырвать, – предупредила я.

– Пойдем на улицу. Можешь идти? – спросил Юра и помог другу подняться.

Я вывела их тем же путем. Свежий воздух спровоцировал очищение организма, Олега таки вырвало. Я отошла к машине. Через некоторое время ко мне подошел Юра. Он оставил Олега на лавочке возле клуба.

– Меня тоже тошнит.

– Тебя?

– Не настолько, но подташнивает.

– Это пройдет скоро. Он там дольше был, и гипноз тоже…

– Нам точно не нужно сдавать кровь, чтобы проверить состав смеси?

Он спрашивает, значит, верит, что я, по крайней мере, могу говорить правду?

– Не нужно, Юр. Единственное, что, наверное, нужно, – так это позвонить Никите и попросить приехать за вами. Если тебя остановят инспекторы ГАИ, то они даже кровь не будут проверять. У тебя зрачки расширенны и глаза красные.

– Не надо посвящать в эту историю еще и Сашу с Никитой! Остановят – откупимся. У меня есть деньги, а ты же умеешь с ними договариваться, правда? – к презрению в голосе он добавил еще и такой же взгляд. Позвал Олега. Тот пришел, сел на заднее сиденье. Юра пошел к водительскому месту.

– Садись, отвезем его домой, – бросил он через плечо.

– Я могу и сама уехать.

– Ты хочешь здесь остаться?

– Нет! Я вижу, что находиться со мной тебе неприятно, и не хочу раздражать.

– А в таком платье ты никого в ночном городе раздражать не будешь? А, я забыл! Это мужчинам нужно остерегаться тебя, а не наоборот. – Он замолчал. Потом перешел на мою сторону, открыл дверь и кивнул. – Садись. Поедешь с нами.

* * *

Он: Он отказывался в это верить. Все оказалось намного хуже, чем он мог себе представить.

Все, что он не любил в женщинах, что не уважал, что презирал, чего боялся, – поместилось в этой, которая сидела рядом с ним. Он боялся, что она изменит ему с другим мужчиной? Да она спала с десятками за ночь! Хотя сложно было назвать их мужчинами. То, что он видел, было отвратительно. Неужели она была среди них? Но как? Как можно соединять в себе такую ласку, нежность, искренность и…

В груди заболело: не было искренности и нежности, все было притворством. Он старался следить за дорогой. Олег молчал.

– Ты как? – спросил он, заглядывая в зеркало заднего вида.

– Не пойму, – отрешенно ответил Олег. – Нормально уже. Я не могу понять, что произошло.

– А что ты помнишь?

– Я пришел на свидание, – помолчав, начал он вспоминать. – Мы сначала посидели в ресторане, пообщались. Она, правда, о тебе, Юрка, расспрашивала. Я думаю: «Ну опять, блин… Вышли на меня, чтобы с тобой познакомиться». Выясняла, кто ты, кто такая Маричка. Стандартный набор вопросов, короче. Потом она предложила пойти на вечеринку, а я предложил поехать ко мне. Она поцеловала меня. Обалденно поцеловала! И предложила остаться у нее, но сначала зайти на эту вечеринку. Из ресторана мы спустились в темный зал, со свечами. Там еще мужики были и куча девушек. Тьма народу. Лана села со мной, а потом ушла. Помню, я че-то расслабился. Думаю, а чего это я спешу? Можно и у нее, можно и завтра. Девушки вокруг красивые, они начали танцевать. А, вспомнил, музыка еще играла. Неприятная, но не громкая. Противная такая, с завыванием…. – он замолчал. – И все. Мне кажется, что меня кто-то раздел, или это я сам… По-моему, была девушка, и, мне кажется, я спал: потому что только урывками помню и какие-то несвязные образы. Помню сильное желание. Очень сильное. Помню чьи-то бедра и не только бедра, обнаженные женщины, и их много. Но я ничего не мог делать. Как ватный. Потом провал, потом опять бедра, потом…. Но рубашки на мне же нет! Значит, я раздевался? А потом вы, и меня вывернуло? Это же было? Откуда вы там взялись? Что это было?

Она хотела что-то сказать, но Юра опередил ее:

– Успокойся. Мы все объясним. Ты был под гипнозом, Маричка делала сюжет об этом…

– Сестринстве, – закончила она.

– Сестринство? Что это за кино? – спросил Олег.

– Не кино. Эта Лана, она основатель тантрической школы. Практикует вместе со своими послушницами сексуальные телесные практики. Все девушки, которых ты видел, – ученицы Ланы. Сестры. Сложно сказать, сколько их. Это типа тайного общества. Лана не совсем здорова. Она талантливая танцовщица, она умна, она хороший манипулятор, у нее очень оригинальный взгляд на мир, но у нее мания. Она смешала много религий и философских учений, и теперь все у нее сводится к тому, что матриархат – наше все. И женщина – это истинный лидер, и единственное, что реально нужно этому миру, – счастливые бабы. А мужчин использовать не грешно. Она этому учит, она в это верит и даже книги пишет, можете зайти в любой магазин и поискать на полках с женской психологической литературой. Там будут заголовки типа: «Как заставить его ползать у твоих ног?», «Как сделать, чтобы он просил пощады?», «Секс и путь к богу» и в таком же духе… – Она перевела дыхание. – Олег, это, конечно, новые переживания, но этот эксперимент не нужен был тебе.

– Я понял. Я сам себя почувствовал кроликом.

– Я должна была остановить тебя, но не нашла нужных слов…

– Она мне рассказала, когда ты ушел, – нашел слова Юра. – И мы поехали и вытащили тебя.

– Ты видела меня там?

– Нет, она не видела, – первым ответил Юра. – Она ждала меня.

Он представлял, каким унижением будет для друга то, что он был такой безвольной тряпкой в глазах Марички. И он не хотел, чтобы Олег знал, что она сама сломала много стержней.

– Но она видела других, да?

Юра взглянул на нее.

– Они насилуют мужчин, Олег. – Она поняла, что он хотел услышать. Поняла, что Олегу нужно рассказать о последствиях, чтобы он не пошел выяснять, что там и к чему.

Почему она так понимает его? Почему они всегда на одной волне? Он ненавидел эту женщину. Она что-то уже рассказывала Олегу. Юра запрещал своим эмоциям брать верх. Он должен следить за дорогой и за разговором.

– …им предлагают раздеться, и мужчины слушаются. Девушки сначала танцуют ритуальный танец, который и вводит в транс, а потом выбирают партнера. После того как мужчина достигает пика, она все равно – на нем. Это может быть очень долго, но она может и пересесть, а на этого мужчину садится другая. Им больно, но они не предпринимают ничего. – Юре было больно это слышать. Он представлял ее в этом зале, видел, как она… Что он предпримет? Он не хотел ее больше видеть. Надо было бросить ее там…

– А на чем же они сидят, извини, пожалуйста? – спросил Юра.

– Они знают, как так сделать. Очень важно правильно ввести в гипноз и оставить на определенном уровне сознания. Все остальное – дело техники. Танцовщицам хорошо. Мужчине плохо уже после выхода из транса. И главное, он не четко понимает, что произошло. Секс был, эрекция была, девушек было много, но как это было – он не помнит. Самое ужасное, что это вызывает зависимость и что он приходит еще.

– Я не приду! – зарекся Олег.

– Потому что с тобой ничего не сделали.

– Точно? – спросил он у Юры.

– Точно, – ответила Маричка. – Но те, кого изнасиловали, – придут. И будут ходить, но не за удовольствием. Начинаются жуткие проблемы: со здоровьем, с сексом, с женщинами, с собой. Панические атаки, бессонница, депрессия, импотенция. Не знаю, насколько разрушительно это все. Я видела мужчин, которые присажены на ритуал. То есть они участвуют в этом несколько месяцев. Это очень печально. И во время этого секса мужчина как овощ, он не реагирует ни на что… В нем ничего не остается от альфа-самца, и все мужское вообще куда-то исчезает со временем.

– Зачем все это? Только ради оргазмов? Зачем этому учат в этой школе? Кто они и сколько их? – спросил Юра.

– Их – несколько десятков. Таким образом Лана практикует свою методику. Она уникальна, но от нее хорошо только женщине. И какое действительно влияние оказывает она на психику – сложно сказать. Просто в момент возбуждения и транса, этих танцев, – уточнила она, – какой-то уровень подсознания отключается, а какой-то – нет.

– И это выходило в эфир? – спросил Олег.

– Да.

Юра отметил, что она и глазом не моргнула. Он надеялся, что вдруг он не придумал, вдруг это был очередной ее экстремальный эксперимент. Но нет, хватит обманываться! Он видел, как Лана смотрела на нее. Маричка там была не как журналистка.

– А как она меня нашла? И почему? – спросил Олег.

– Она увидела тебя с Маричкой. Когда мы были все вместе в ночном клубе, – ответил Юра.

Она удивленно посмотрела на него. «Да, дорогая, я вспомнил Лану. Я видел, как она трогала тебя возле барной стойки».

Мысленно он говорил с Маричкой, но вслух отвечал Олегу:

– Она увидела в тебе легкую добычу, и ты оправдал ее ожидания.

Юра притормозил возле его подъезда.

– Маричка же пыталась остановить тебя! Но ты гонишься за впечатлениями, ты же не можешь пропустить ни одной юбки. Я надеюсь, хотя бы эта история научит тебя быть более избирательным!

– Я избирателен! Мне, кроме секса, ничего не нужно…

– После них тебе бы и секс не был нужен. Ты бы остался инвалидом!

– Да уж, сходил на свидание. Друзья, я даже не знаю, как вас благодарить! Спасибо большое!

– Я предлагаю никому не рассказывать об этом твоем приключении.

– Пацаны не знают?

– Нет. Ты хочешь, чтобы я им рассказал, каким овощем ты был?

– Нет…

– Давай, приходи в себя. Мне к малому пора.

Олег еще раз поблагодарил и вышел из машины. Салон заполнила тишина.

* * *

Я: Тишина давила. Я должна начать говорить? Но как сделать так, чтобы не оправдываться? Как легко и весело мы обсуждали школу с Катей и Ирой, и как сложно – с ним. Мне не было раньше стыдно… Ну что я такого сделала? Надо донести до него, что все не так ужасно…

– Не ври мне только. Ты же не делала сюжет? – спросил он, не глядя на меня.

– Это нельзя давать в эфир.

– У них покровители? Ведь их должны были прикрыть давно!

– Да, у них покровители. Некоторые девушки из сестер – содержанки очень влиятельных мужчин.

– Я понял. – Он опять замолчал.

– Что ты понял? Ты не то понял!

– Мне неинтересно.

– Неправда! Ты просишь не врать, а сам обманываешь меня! Тебе важно знать это…

– Я уже все узнал. Я достаточно увидел. Мне неинтересны твои мотивы и имя того, у кого ты содержанка.

– Я сказала «некоторые».

– Но ты же «лучшая ученица»! Неужели тебе не достался самый богатый и влиятельный? С твоими-то связями?

Это были первые слова, которые он мне сказал в глаза. И это был тот момент, когда выдержать его взгляд не могла уже даже я. Мне всегда удавалось, и я думала, что я единственная могу. Я всегда могла, но не сейчас. Я боялась расплакаться.

Голос задавил комок. Он не то думает, это несправедливо! Я заслужила – и не заслужила! Надо собраться. Надо уйти! Я нажала на кнопку, ремень безопасности выскочил, но в этот же момент он тоже нажал на кнопку и заблокировал дверь.

– Куда ты собралась?

– От тебя!

– Я избавлю тебя от своего общества. Потерпи десять минут.

Он повернул ключ, и мы выехали со двора.

Мне было достаточно пяти минут, чтобы успокоиться и понять, что я не хочу от него избавляться. Мне уже казалось не таким и страшным то, что придется оправдываться! Мы остановились возле моего дома. Замок клацнул. Выход открыт. Он ждал, что я уйду.

– Юра, я все понимаю. Ты, конечно, имеешь право запретить мне общаться с Мишей, но, пожалуйста, дай объяснить. Конечно, это только мое личное дело, но я хочу, чтобы ты все знал, потому что неправильно сейчас все понял, а мне важно, что ты обо мне думаешь. Я очень уважаю тебя, и мне неприятно, что ты где-то есть и думаешь не то, что является правдой…

Он молчал и продолжал смотреть на дорогу перед собой.

– Ладно. Я пошла. Но единственное, что я сейчас скажу: нет у меня никого, и я не была, как те девушки. Я к Лане попала после развода, а мой муж – последний мужчина, с которым я занималась сексом. И если меня кто-то в жизни и содержал, так это ты.

Я открыла дверь и выскочила, быстро подошла к подъезду. На ступеньках я уже бежала, в лифт, в квартиру. Закрыла за собой дверь. Все. Все закончилось.

Я сказала то, что не должна была. Нужно было гордо выйти, и все. Зачем признавалась? Кто он мне? Я знала кто. Это человек, на которого я равняюсь, и сегодня мне был послан случай, чтобы ткнуть меня носом в разницу между нами. С рыданиями я сползла по двери. Хорошо, скуля, бросился облизывать мои щеки. Он напомнил о Мише. Тот так же относится ко мне, он не ждет объяснений, он целует меня, не задаваясь вопросом: «А достойна ли?» Больше не будет, мне больше не видеть Мишу. И это было самым болезненным в этот разрыве.

Звонок в дверь над ухом. Я вздрогнула и затаила дыхание. Это он? Я включила свет, посмотрела в зеркало. Лицо в слезах. Я схватила полотенце, вытерла лицо, потом, оставив освещение только в ванной и открыв дверь в нее, я выключила свет в коридоре. В полумраке он не заметит раскрасневшихся глаз. Я открыла.

Он зашел и сразу же нажал на включатель. Я машинально опустила заплаканные глаза. «Мне нечего стыдиться!» – напомнила я себе и подняла взгляд. Он рассматривал меня.

– Переоденься во что-нибудь нормальное, и поехали к нам.

– Зачем?

– Затем, что я только что отпустил ребят, но не могу позволить себе выслушивать твою историю, когда ребенок без присмотра.

– Я о ребенке всегда помню…

– Поэтому я здесь.

Я переоделась, забрала Хорошо и спустилась с ним в машину. Я пришла к ним, села на диван в комнате и расслабилась. Я чувствовала, что меня пустили назад, не важно, на каких условиях. Я чувствовала силы, и ко мне вернулось равновесие. Юра принес воды.

– Спасибо. Я бы от чая не отказалась.

– Пойдем, сделаем.

Мы перешли на кухню. Он поставил воду.

– Ты будешь задавать вопросы или мне начать с самого детства? Ведь где-то там мотивы моих поступков.

Он повернулся ко мне:

– Ты сказала, что мужчин у тебя не было. А женщин?

– А это имеет значение?

– Не понимаю вопрос.

– Ну, мужчины часто думают, что лесбийский секс – это и не секс вовсе, и…

– Я так не думаю, – перебил он меня.

– А… Нет, не было.

– Я не верю тебе.

– Юра, я тебя никогда не обманывала. И если бы ты мне сказал, что не запретишь мне видеться с Мишей, то я тогда скажу тебе, что мне нет никакого смысла тебя обманывать. Я не отказываюсь от своих слов: мне действительно важно твое мнение, но я не хочу быть лучше, чем есть. Но и хуже тоже не хочу.

– Я не собираюсь отлучать тебя от Миши, – сказал он.

Я не сдержала вздох облегчения. Он спросил:

– В нашем разговоре есть еще смысл? Или тебе уже не важно мое мнение?

– Я отвечу на все твои вопросы. Мне стесняться нечего.

– Да? – переспросил он с иронией.

– Да. Я была одной из сестер, но я не спала там ни с кем.

– Как это? Разве этот ритуал – не обязанность?

– Лана мне разрешала этого не делать. – Я встала, достала чай, залила его кипятком.

Он сел на диван в кухне.

– Это все из восточных танцев пошло?

– Неожиданный поворот. То есть да, но не ожидала, что ты об этом спросишь. – Я поставила на стол две чашки и села напротив Юры. – Те танцы, которые практикуются у Ланы и вводят мужчин в транс, – они пошли из танца живота, из шаманских танцев, трайбла. Из-за трайбла я у нее в школе и оказалась.

– Что это?

– Это такой танец… живота. Только агрессивный и без улыбок. И в черных юбках. Короче, это американский вид восточного танца. Он представлен на открытых фестивалях, есть соревнования. Это номинация на конкурсах восточных танцев, хотя он имеет очень отдаленное отношение к востоку. Мне это было нужно. Весной прошлого года я развелась с мужем. В июне пошла к Лане учиться танцевать трайбл. – Я сделала глоток. – Вообще я до сегодняшнего дня воспринимала это как веселое приключение, – сказала я, не поднимая глаз. Зачем? Я знала его оценку таким «приключениям». – Я только развелась, и мне хотелось чего-то сексуального, но не в отношениях, мне хотелось танцевать, но искренне. – Я улыбнулась. – Знаешь, такие признания можно делать только так: с чаем, на кухне и после полуночи. – Он не ответил на мою улыбку. – Короче, танцы меня не удовлетворяли. Во мне после развода не было восточных послушания и покорности. В восточных танцах, как и в жизни восточной женщины, много интриг и притворства. Мне нужно было что-то резкое, правдивое, настоящее. Пожалуй даже стервозное. Трайбл мне идеально подходил. И так как навыки танца животом и бедрами и… всем, чем надо, – были, я быстро развивалась и заинтересовала Лану. Мы стали с ней встречаться помимо тренировок, она звала к себе домой. Мы много говорили о Боге, о женском вопросе, как это принято было говорить в прошлом веке, о роли женщины и мужчины. Конечно, я сразу отметила ее категоричность, но, ты же знаешь, у меня очень большой опыт работы с информацией. Я умею отсеивать ненужное, и меня не пугает одна глупая мысль, я из текста вычленю то, что нужно мне. В Ланиных идеях были и ересь, и очень полезные и близкие мне идеи. И мне были интересны практики. Разные. Тот же массаж. Еще когда я была замужем, я прошла курс массажиста. А тут была возможность научиться эротическому массажу.

– Я не понимаю, чем думал твой муж, когда такое жаждущее действий дарование оставил без присмотра, – вздохнул Юра и взял чашку.

– Ну и другие практики… – решила я не комментировать этот выпад. – Те же танцы. Лана открыла мне секрет, что танцевать можно и по-другому. Несколько отлично от того, что дают непосвященным на открытых уроках. Мне это было интересно: почему они так действуют, если их замедлять или ускорять, как войти в трансовое состояние?

– Как вы танцами вводите в гипноз?

– Определенный ритм, последовательность движений. В какой-то момент мужчины начинают смотреть только в одну точку, и эта точка в районе бедер.

– А трава? Я не заметил, чтобы тебя тошнило.

– Она действует только на мужчин.

– Ты танцевала на этих вечеринках?

– Да.

Он внимательно посмотрел на меня:

– Ты соблазняла? В этом была твоя роль?

– Я бы не так сказала… Это не было обязанностью. Это мне разрешали делать, чтобы практиковаться. Это уже потом… – добавила я.

Я чувствовала, как он напрягся. Я начала путаться в рассказе, и он сейчас опять начнет искать подтекст. Надо по порядку.

– Я изначально только танцевала на открытых уроках, потом подружилась с Ланой, и однажды она пригласила меня на вечеринку, где я танцевала с другими девушками. Мне понятно было, что это какой-то ритуал, но я тогда не знала, к чему это. Я не видела, когда вошли мужчины, и была сосредоточена только на своих ощущениях. Мне было хорошо, даже очень. И когда я увидела то, к чему меня подвели, я была очень разочарована.

– Размером?

– Юра, ты правда это сказал? – не удержалась я, чтобы подколоть его. Он не так уж и зажат, как я думала.

Он только пожал плечами.

– Дело не в размере, а в том, что они там были и, оказывается, были целью танца. Это был первый раз, когда я оказалась на пятничной вечеринке. Я скажу тебе, что не сделала этого не потому, что это выходило за рамки моих моральных принципов – ведь на то мое состояние надеть какие-то рамки было сложно. Я не думала о гигиене или о том, что не знаю этого человека. Да, я хотела секса, но не с таким вот… Они никакие! Ты видел… Я поняла, что не хочу, и ушла. На мое место, на мое предполагаемое место, села девушка, которая стояла за мной. А я села на диван и наблюдала за всем, что происходит. Наверное, из-за того, что я тоже была в каком-то полугипнотическом состоянии, или в целом из-за моего периода в жизни, или из-за опыта работы в экстремальных ситуациях, я же не первый раз в секте… мне не было страшно и дико. Хотя, конечно, это была дикость. Лана подсела ко мне и сказала, что очень удивлена моей реакцией, и я оказалась ей еще более интересной, и она разрешила мне остаться в школе.

– Для чего?

– Мне это было интересно…

Я тут же пожалела, что не сформулировала причину иначе. Он поставил чашку на стол и встал.

– Я не сомневался, что ты это, именно это и скажешь! – Он начал повышать голос. – Скажи, у твоего любопытства есть граница? До чего ты можешь дойти в поисках новых ощущений?

Он отчитывал меня как провинившуюся. Но я такой не была… Или была? Почему я сразу не ушла? Почему не начала открытую кампанию против школы? Надо говорить правду, а она именно в том, что мне было интересно. И в чем-то я их оправдывала… Я почувствовала себя увереннее и развернулась к нему. Он стоял у окна.

– Юра, но это же не только гипноз, который ломает психику и очень вреден. Если его контролировать и давать в малой концентрации, то Ланину методику можно использовать иначе, и тогда получаются профессиональные любовницы очень высокого уровня. Я бы не стала называть их проститутками, потому что им не оставляют деньги на тумбочке. Им открывают счета, покупают квартиры. От них зависят. Такие женщины нужны, если есть проблемы. Гипноз можно сделать более легким. Можно и без него. В этой школе учат многому полезному. И их не прикроют, хотя ты прав, это незаконно. Кстати, та девушка, Илона, которую мы встретили при входе в клуб, – она из таких. Нетрудно догадаться, куда она ехала. Только для одного сестра может покинуть пятничную вечеринку.

– Для чего?

– Для кого, – уточнила я. – Мы же смотрели с тобой вчера новости. Наша делегация из МИДа вернулась из Австрии раньше времени и ни с чем. Он – один из делегатов. Поехала снимать стресс.

– И тебя готовили к тому же? Это было целью?

– Нет. Не моей – точно. Не было у меня цели как таковой. Это была моя психологическая реабилитация. Всю неделю у нас шли занятия по тантре, мы читали литературу, медитировали, изучали разные практики: вумбилдинг, эротический массаж… – Не надо было об этом говорить. Лучше поменять тему. – Вот то, о чем я говорила: пятничные сестринские вечеринки, вот на них они отрываются. На них приглашают мужчин, которые жаждут новых ощущений, пресытились обычным сексом и сами летят, как бабочки на огонь. Этим сестры себя и оправдывают: мол, мы не виноваты, они сами хотели.

– А что ты у них практиковала?

Я вздохнула. Он ничего не упускает.

– То, о чем и говорила, – танцы, массажи. Иногда я приходила на эти вечеринки, танцевала и уходила.

– То есть обрабатывала их для других?

– Да.

Он замолчал. Сел на подоконник.

– Юра, они знали, на что шли. Ситуация с Олегом – исключение.

– Ты умеешь находить себе оправдание. У тебя в руках, извини, в бедрах – оружие, которое сильнее, чем они могли себе представить. Вы каждому описывали последствия?

– Нет.

– Итак, – он спрыгнул с подоконника и вернулся на диван, – закрытое общество, тайное и незаконное. В нем все должны быть повязаны, а тебе разрешили быть наблюдателем? Это неправдоподобно.

Я подбирала слова.

– Я видел, как она смотрела на тебя тогда и сегодня, – продолжал Юра. – Это не женский взгляд. И она более серьезный соперник, чем все те несчастные, вместе взятые.

– Для кого соперник?

– Что у тебя с ней было? – ответил он вопросом на вопрос.

– Она поняла, что мне неинтересно, если партнер не активен, и не стала настаивать на том, чтобы я была, как все. Лана сама была и есть альфа-самка, если можно так говорить. Короче, я там занималась, а потом мне надоело, и я ушла. В начале сентября. И до этого июня я ее не видела, до той встречи в клубе.

Он ждал.

– Юра, тебе не кажется, что я достаточно тебе рассказала? Может, хватит? Оставь что-то для моей личной жизни.

– Может, ты вспомнишь, что это был мой первый вопрос, когда мы сюда пришли?

– Это тебя так волнует? Хорошо. Кажется, я впервые в жизни на исповеди. Никогда не исповедовалась, кстати.

– У священника бы волосы дыбом встали.

– И не только волосы. Извини. Лана была заинтересована во мне как в женщине. Она может спать и с мужчинами, и делает это, но нравятся ей больше женщины. Она хотела, чтобы мы были парой. Когда я это поняла, то сказала ей, что не надо надеяться. Но она очень уверена в себе и пыталась меня переубедить, а я согласилась хотя бы попробовать. И знаешь, для меня было откровением, что, оказывается, я не умею испытывать сексуальное влечение к женщинам. Просто я всегда ценила женскую красоту и обращала внимание на красивых женщин, поэтому думала: а может, да? Но оказалось, что это было удовольствие музейного характера. Я могу смотреть, но трогать не хочу. У нас не получилось, и мы расстались. Все. Все сказала, больше нечего говорить.

Мы замолчали, он смотрел на меня. Мне было тяжело, но я хвалила себя за то, что могу выдержать этот взгляд. Теперь – могу.

– Юра, ты мне веришь? Не потому, что считаешь это не своим делом, и не потому, что боишься навредить Мише, испортив со мной отношения, – ты правда веришь мне?

Он не сразу ответил:

– Да. Верю. Хотя и осуждаю то, что у тебя нет тормозов. Но ты не из того теста. Ты любишь играть в другие роли, тебе нравится экстрим, только чтобы попробовать и выплюнуть. Ты не стала бы брать на себя мужскую роль. Именно потому, что она тебе неинтересна. И Лана ничего не понимает в женской сущности. У нее психологические проблемы, и эта ее школа – ее способ с ними бороться. На самом деле очень хорошо, что ты пришла сегодня уложить Мишу.

– И спасла Олега?

– Да, кстати, я не говорил тебе… Спасибо. Давай спать?

Засыпая, я думала, как хорошо, что он поднялся. А до этого, в машине, хорошо, что я не выдержала и сказала ему то, что мне казалось главной правдой о себе. И то, что Лана вышла на Олега и спровоцировала этот разговор. Мне стало легче, потому что теперь он знал это обо мне. С девчонками мы смеялись, но я понимала, что для мужчины, тем более такого принципиального, мое прошлое слишком экстравагантно. Даже если я просто няня, я же мальчика воспитываю, как-никак. Мало ли что мне взбредет в голову? И мне было удивительно и приятно, что он понял меня.

Лана тоже говорила, что я не смогла тогда заняться сексом с «мужчинами» во время ритуала из-за того, что не хочу сама их брать. Мне нужно, чтобы меня взяли, и я многое отдам за это. Ей очень хотелось, чтобы я отдала свою силу, и свет, и сердце ей. А я больше не хотела ни с кем делиться. Вот только теперь могу и хочу. И есть с кем. И меня от него не забирают.

– Ты связываешь потребность в развлекательном ТВ с социальным грумингом, но об этом нет ни слова выше! – Юра зашел в комнату, когда мы с Мишей разрабатывали тазобедренные. Сегодня суббота, мы еще обещали друг другу доделать робота, которого складываем из кубиков уже вторую неделю. Юра переводил для немцев очередную мою статью.

– Как ни слова? Я же пишу о термине. – Я поднялась с пола и заглянула в его ноутбук. – Пропала страничка! Но я об этом писала! Хорошо, что ты не переводишь вслепую.

– Я так никогда не делаю.

– Понятно, у меня точно есть правильный дубликат, но дома.

– Тогда закончу завтра. Но я не понимаю, в чем связь.

– Приматы общаются с помощью социального груминга, чешут друг дружку. Мы облегчаем себе задачу с помощью языка и так осуществляем потребность в социальных коммуникациях. Хотя шерсти у нас нет, мы все равно нуждаемся в социальном груминге.

– То есть прикосновения, поцелуи, поглаживания – это рудимент груминга?

– Да, мы подсознательно ищем паразитов, – обрадовалась я его пониманию.

– Спорная теория, но какое это имеет отношение к психологии восприятия телепрограмм?

– Это имеет отношение к медиакоммуникациям. С помощью этой теории я объясняю потребность в эмоциональной составляющей. Мішо, перегортайся на спинку і тримайся за стільчик, а я потягну тебе за ніжки. Ось так. Человеку нужна информация, но потребность в прикосновениях сейчас частично компенсируется стимуляцией мозга. Поэтому так быстро развиваются гаджеты, которые создают виртуальную реальность. Не забывай, что я пишу о мозге массового зрителя. Его нужно подпитывать, и не фаст-фудом с заменителями. – Я посмотрела на задумавшегося Юру. – Знаешь, ты в своей операционной, как мой знакомый часовщик Блюмкин.

– Я – Блюмкин?

– Ты – Блюмкин. Классный дедуля, ему уже за девяносто, а он до сих пор ремонтирует наручные часы. Так вот, он еще работает, и у него есть клиенты, но он ремонтирует только модели, которые изучил в молодости. Сейчас по такой схеме делают только очень дорогие часы. Вот и клиентура у него редкая.

– Я обновляю свои знания.

– Ну и модель у нас в голове вряд ли когда-то изменится. Я вас сравниваю, потому что ты тоже ремонтируешь роскошную и очень дорогую вещь. Не каждый может позволить себе ее содержать. Хотя всем перепало. Мішо, вставай і йди готувати іграшки, ми з татом зараз прийдемо. – Ребенок вышел, а я продолжила качать пресс. – Сколько мозг занимает места?

– От массы тела? Два процента.

– А ему нужно потреблять двадцать процентов нашей энергии. И не все двадцать процентов уходят на нужные вещи. Многие распыляют их не на самые достойные удовольствия. Но иначе не могут.

– Это ты о Мане с котлетами?

– Да, запомнил ее?

– Ага. А ты, кстати, не права. Мозг тоже эволюционирует, и через каких-то десятки тысяч лет модель может поменяться. Я недавно читал результаты антрополога Генриха Пьерта. У него очень внятно описаны исследования срезов мозга человека на протяжении четырехсот лет. Это только гипотеза, но автор доказывает, что потребность в эмоциях меняется, и это видно на структуре мозга.

– Дашь мне? – Я зависла в воздухе.

– Они на немецком, и там много специализированных терминов.

– Все равно дай!

– Я тебе переведу. Мне он самому нравится.

Вот примерно так все и началось. Я имею в виду, начались наши словесные баталии, чтения, переводы, одним словом – споры ботаников.

Мы изучали разные сферы, но у них был общий круг вопросов: Юра ремонтировал мозг отдельно взятого индивида, а я изучала, что с помощью мозга много индивидов создают и как меняется восприятие мира. Мне льстил его интерес и то, что он задавал мне вопросы, не соглашался, считал нужным переубедить, звонил с работы между консультациями, чтобы сказать: «Я подумал, что ты права. Но это очень экстравагантно! Если ты найдешь мне ссылки на источники, то, так и быть, подразню этой твоей версией парочку законсервированных берлинцев».

Почему он носился за мной с этими книгами, мыслями, вопросами? Наверное, так выражалась его потребность в эмоциях. Мы стали проводить больше времени вместе, я опять пропускала милонги, мы засиживались до позднего часа за книгами и словарями. Юра находил для меня редкие материалы и книги, привозил из поездок журналы с опубликованными мною работами. Кроме этого, он натыкался на художественные книги, которые я читала, и это редко оставалось без комментариев. А я – на разбросанные по дому его музыкальные сборники. Я их не комментировала, просто слушала.

У нас было много схожих интересов, но мы по-разному оценивали героев, поступки, значения и смыслы. Я обрадовалась тому, что у меня появился такой друг. Я даже понадеялась, что у меня первый раз в жизни может быть настоящий друг-мужчина, потому что раньше мне никогда не удавалось удержать вот такие интеллектуальные дискуссии в рамках приличия. Обычно это заканчивалось сексом. Я думала, что это меня возбуждает мужской мозг, но теперь передо мной был очень интересный собеседник с ярким, образным языком, с прекрасным чувством юмора и умеющий спорить не до конца, а до того момента, пока нам обоим этого хочется, и… ничего. Он даже не отвлекал меня своей внешностью. Я вовсе не хотела менять то, что получила, на интимные отношения. Иногда я целый день ходила с мыслью, которую он мне, уходя утром, подбросил, и не могла дождаться, когда же он вернется, чтобы высказать ему свою теорию. Мы много смеялись, и мне стало совершенно ясно – он вовсе не так ограничен, как мне показалось поначалу, он умен, тактичен и тонко чувствует мир. Эта находка мне очень нравилась, и я не хотела переходить с ним черту дружбы. Что это: я постарела или мужчины были виноваты в том, что никто из них не задержался в моих друзьях? А со мной вообще можно дружить? Я задала этот вопрос Юре.

– Конечно, можно.

– А я раньше не верила в дружбу между мужчиной и женщиной. Прецедентов не было. Я так рада нашему общению.

– У тебя, наверное, было много служебных романов?

– Неожиданное предположение. Да. А откуда вывод?

– Ну ведь подобные разговоры у тебя, наверное, и на работе были или во время учебы. Когда у тебя появляется идея, и ты ею хочешь поделиться и веришь в нее, и пытаешься доказать…

– И… что?

– То, что ты невероятно привлекательна в такие моменты. Я это заметил, еще когда ты журналистом работала и носилась с какой-то постановочной съемкой. Первый раз подумал, что ты кокетка, но потом понял, что все еще хуже. Ты просто так вдохновляешься: вышагиваешь по комнате, прикусываешь нижнюю губу, глаза у тебя горят. Ты очень азартна. Это я к тому, что нет ничего удивительного, что долго с тобой говорить никто не мог.

И тут я поняла, что это он – мой первый друг! Потому что то, что он сказал, было вообще не комплиментом. Он даже глаза от планшета не поднял. Он как будто походя расчленил меня и разложил на кушетке. Юра со мной мог говорить долго, и я поняла, что можно не бояться отношений, и расслабиться, и просто получать удовольствие.

Пока, бдительность! Привет, новые интересы и новые горизонты! Как же мне не хватало такого человека в своей, казалось бы, богатой на личности жизни! Такого – в ней и близко не было.

– Привет. Ты к Мисценовскому?

– Нет. Мы ходили к стоматологу с Мишей. Как дела?

Олег встретил нас в больничном коридоре и пригласил выпить кофе. Мы уже виделись с ним после пятничной вечеринки. Олег все легко перенес и, казалось, уже забыл. Он даже немного гордился собой: вот ведь насколько хотят его женщины! Он не знал, как это выглядело со стороны…

Саше с Никитой они так и не рассказали об этом инциденте, а наши с Олегом отношения только улучшились. Мы все больше понимали, что у нас много общего. И мне нравилось кокетничать с ним. Справедливости ради стоит сказать, что в моем окружении остался один мужчина, с которым я могла себе позволить так общаться. Раньше их было несравненно больше.

– А тебя не смущает, что я с ребенком?

– Так я же знаю, что он – не твой.

– Марічка, а можна і мені каву?

– Ні, сонечко, тобі чай з молоком. Будеш… Що ж ти будеш? Тістечко з родзинками?

– Родзинки – це що?

– Изюм.

– Как тебе живется в новом статусе? – спросил Олег.

– А ты как думаешь?

– Сказать тебе, что я думаю? Думаю, что ненадолго это все. Ты быстро наиграешься.

– Ну тогда хорошо, что ребенок – не мой. Представляешь, я родным бы наигралась?

– Одна им уже наигралась…

– Не знаю, зачем ты это сказал, но, на всякий случай, я знаю, что она даже и не пробовала им играться.

Олег сменил тему:

– Я видел тебя в ночном клубе «27» в прошлую пятницу.

– Почему не подошел?

– Ты была не одна.

– Маруся, вот это встреча! – Откуда-то появился Леша, высокий стройный блондин в цветной рубашке и с творческой прической. Откуда он выпал? Я не любила, когда меня так называли, но он всегда производил на меня плохое первое впечатление и оставлял незабываемо хорошее… потом. Сейчас я держала на руках ребенка с булкой и сидела за столиком с неприятно удивленным Олегом.

– Привет. Откуда ты?

– Сестра родила!

– Так родильное ж черт знает… А, какая разница! Поздравляю! Все хорошо? – надо же сначала поздравить, а потом уточнить.

– Племянник у меня теперь! Все хорошо. Спасибо. Слушай, я так соскучился по тебе! Я так давно не держал тебя в руках! А это кто, это твой? – Наверное, он хотел компенсировать давность недержания меня в объятиях, и только заметил мальчика. Мальчик уставился на него недобро.

– Да, мой.

Леша округлил глаза, повспоминал и улыбнулся.

– Так я тебе и поверил! Здравствуйте. – Он и Олега увидел. Но не особо стал его учитывать. – Я сейчас понял, как хочу… Давай в воскресенье в «Нео»? На Печерске.

– Я знаю где это. – Вообще-то можно было бы и договаривать фразы. Я, конечно, понимаю, что племянник, заблудился, тут я и воспоминания, но все же? Но все же я тоже хотела.

– Я… может быть. Я не обещаю, у меня теперь, видишь… Но я попробую.

– Я буду ждать тебя.

Он поцеловал меня в щеку, я объяснила, где искать сестру, и обернулась к Олегу. Я не успела их познакомить.

– Мой… знакомый.

– Значит, есть у тебя ребенок или нет, это его мало волнует?

– Знаешь, на наши с ним отношения это мало влияет…

– Наверное, ты просто не так дорога его лучшему другу.

– Его лучшему другу я дорога так же, как и ему самому. И не надо ничего такого обо мне думать.

Я попросила, подмигнула и ушла. Ну и зачем я это сделала? Зачем это кокетство и двусмысленные фразы? После того случая мне бы вести себя скромно.

Вот так всегда со мной. Я умею создать себе имидж бурной сексуально-приключенческой жизни, хотя соблюдаю целибат уже почти два года. Не знаю, что подумал Олег, но в воскресенье Юра не захотел обсуждать со мной возможности электронной кожи.

– Но ты только представь себе! – Меня это волновало. – В нее можно встроить датчик температуры, мониторить состояние пациента, его пульс, классно, да?

– Миша уже спит.

Он что, намекает, что мне пора?

– Юра, извини, если я тебя отвлекаю от чего-то. Я уже иду.

– Я тебя не прогоняю.

– А что ты делаешь?

– Просто я… Уже девять! У тебя же сегодня выходной.

– Да? Я как-то не заметила. Значит, с утра мы ходили в парк, и там, спасибо вам, я что-то почитала. Потом мы полдня делали желе, массажик, гимнастику, смотрели мультик. И что-то никто до вечера не напоминал, что у меня выходной.

– Я старался взять на себя Мишу, но ты не уходила.

– Не надо так стараться! Вы сами за мной зашли утром, и вообще, если ты хочешь побыть один или с сыном, я уважаю твое право, не нужно мне намекать! Скажи прямо, и все.

– Я не хотел быть один, и я тоже уважаю твое право на личную жизнь. Ты же должна была идти на свидание!

Вот оно что. Сорока на хвосте принес!

Я знала, что Юре все равно, куда и с кем я хожу, и ему не нужны подробности этого свидания, но я представляю, как Олег красочно описал Лешу. И еще в клубе он меня видел, с кем? Но если даже я засомневалась, был ли со мной кто-то, то Юра и сомневаться не будет. Я могла вырисовывать свой имидж для всех, но не для него. Конечно, он занят, и он не согласится, и Миша дома… но…

– Хочешь со мной?

Он ведь должен был удивиться, и он удивился, и сказал:

– Хочу!

Тут удивилась и я.

– А Миша?

– Сегодня футбол, Игорь Борисович у нас может посмотреть.

– А тебя вообще не интересует, куда мы пойдем?

– Я надеюсь, что я тебе важен не меньше, чем Олег, и на тантра-вечеринку ты меня не позовешь.

Это был еще один повод взять его с собой. Я хотела, чтобы он видел, что у меня есть и нормальные, традиционные интересы.

– Но тебе нужно переодеться. Во что-то более классическое. Брюки и рубашку.

– Галстук?

– Не настолько. Тогда я пойду переоденусь и встретимся возле моего дома. Я вызову такси.

– А машина?

– Нет, ты, наверное, будешь пить алкоголь, пока я… Ну, там увидишь.

– Хорошо.

«То есть вот так?» – думала я, спотыкаясь и торопясь домой. Вообще-то после той встречи в больнице я заметно поостыла к идее провести вечер на танцполе, и к воскресенью образ Леши, воздушного и прекрасного, вполне готов был уступить беседе о нано-технологиях. Но нет же… Что надеть? Черную юбку-годе, чуть ниже колен, обтягивающую бедра, – или с разрезом? Леша будет так меня крутить, что моей ноге понадобится разрез, но Юру шокировать так сразу не надо… Черный топ, закрывающий и обтягивающий все спереди, но открывающий полспины, веер, танго-туфли. Мои любимые, черные! Но нет же, думала я, укладывая волосы, Юра уверен в себе, он не хочет лишних разговоров, он не удивляется, он думает, что я иду на свидание с кем-то, и даже не задается вопросом, будет ли он там лишним. Он даже не оценил интригу с алкоголем, просто ответил: «Хорошо». Он прислал СМС.

* * *

Он: «Выходи. Я под подъездом». Отправить. Через несколько секунд он получил ответ: «Я уже вызвала такси. Спускаюсь».

Он был в брюках, туфлях и рубашке, с которой провозился дольше всего. Белую или голубую, однотонную или с рисунком, на выпуск или заправить? Пиджак? Потом он вспомнил совет не надевать галстук и расслабился. Надел серую, приталенную, расстегнул ворот, закатил рукава. Теперь ждал ее.

Он старался не думать о том, на что напросился. Сразу после того, как узнал о ее тантра-прошлом, – он растерялся. Он ей поверил, но понял, о чем предупреждал Олег. Она ему не по зубам. И он не мог с этим смириться. Так же как и с тем неловким молчанием, которое поселилось между ними после ее откровений. Она не стремилась заполнять паузы, он не знал, о чем с ней говорить. Сближение между ними произошло случайно, когда она уцепилась за его интеллект. У него появился маршрут, по которому он был способен вести ее за собой. Она велась. Ему было интересно.

Конечно, ее знания оставляли желать лучшего, но в том хаосе, в котором она жила и который удивлял прагматичного Юру, иногда рождались стоящие мысли. Ее проблески не были логичным заключением или плодом стараний – она их мимоходом, шутя выбрасывала в воздух и дарила миру, тут же забывала и шла дальше. Юра не мог себе такого позволить, он не мог творить и придумывать, не изучив все риски и последствия. Его исследования – всегда результат долгосрочной работы, ее идеи – это вспышки.

Она была другой, но она ему такая очень нравилась. И она умела над собой смеяться, без этого они бы быстро разлетелись по разным углам. Он мог с ней спорить, мог высмеивать ее мысли, а она, заливаясь смехом, признавала поражение и, не зацикливаясь, без страха бралась за другую теорию. Он не был уверен в ее научном будущем после защиты ее работы, но он с ней расслаблялся и готов был подливать масла в этот огонь.

Юра с каждым днем все больше влипал в эти отношения, и он не мог так просто проигнорировать ее свидание. Хотя, наверное, должен бы был. По крайней мере вчера он сказал Олегу, что не будет вмешиваться, но сегодня утром они вышли с Мишей из дому и по инерции пошли в ее сторону.

Она не ждала, но подстроилась под их планы. Она весь день была рядом, а он следил: за ее мыслями, за звонками, за планами и не видел там никакого предвкушения встречи с мужчиной. Хотя у такой женщины предвкушение и мандраж могут отсутствовать напрочь. Он чувствовал, что опять попадет на территорию, где не был силен, но уже не мог отступить. У него предвкушения вечера уже были, и они были не радостными. Хлопнула дверь, он обернулся и оторопел. Такой он ее еще не видел. Она наслаждалась произведенным эффектом.

– А что ты ожидал увидеть? Я должна была заставить тебя поменять футболку на рубашку и спуститься в кожаных шортах?

Он не ответил. Подъехала машина, он открыл дверцу, она села. «Так, – рассуждал он, – она подчеркнуто элегантна. Мы едем в театр? Но с таким декольте?!» Он сел рядом. Она назвала адрес, город он по-прежнему знал плохо. Он посмотрел на нее. Ведь сейчас можно на нее смотреть? Это не слишком нагло? Она же для этого надела такую юбку, и эти плечи… Он не будет думать о том, другом мужчине, пока его не увидит. Он запретил себе. Он должен выстоять до конца. Что может быть хуже оргии? И для секс-приключения слишком много на ней ткани.

Они остановились. Вышли.

– Ресторан? Так банально? – спросил он.

– У тебя есть меньше минуты, чтобы сказать мне, чего же ты все-таки ждешь. Что ты собирался увидеть?

– Очередной подпольный клуб? – предположил он.

– Ну… почти. Пойдем.

Они вошли в ресторан. Мягкий свет свечей, черный кружевной веер, две пары на танцполе, бабочка-галстук, бокал красного вина, чулки на женских ножках, шпильки, патефон, удар носком по танцполу… Образы, которые выхватывал его взгляд, скользя по залу, перекрыла музыка. Она была… нет, это не ретро, она искусственно состарена: хрипы от иглы патефона, старый стиль… Хотя, может, это и оригинал? Где Маричка? Он заслушался, пока она платила за вход.

– Нужно платить за вход? Почему ты мне не сказала? Здесь будет представление?

– Здесь все будет настолько традиционно, что такую современную вещь, как «женщина платит», мы можем себе позволить, – улыбнулась она и взглядом предложила идти за ней. Это вызвало ассоциацию с тем вечером, в том клубе. Он опять шел за ней, не знал, что его ждет впереди, но уйти и оставить ее было выше его сил.

Она указала на столик возле танцпола, он подставил ей стул, она, смеясь, села. Он с удивлением посмотрел на нее.

– Ужас! – объяснила она. – Я только что подумала о тебе, как о Мише! Думаю, надо сесть сюда, ближе к танцполу, чтобы ты был у меня на виду, чтобы ты не потерялся.

– Я уже начинаю. Где мы? Где твой друг?

– Не знаю. – Она осмотрелась и помахала. Рукой и улыбкой ей ответил парень в конце зала, который обнимал другую девушку. И он не спешил подходить.

– Друг там. А мы на танго-вечеринке. Называется милонга, – спокойно сказала она.

– Он с девушкой!

– А я с тобой.

– Но ты ведь не знала, что я пойду?

– Поверь, мне даже не снилось! – Она приложила руку к сердцу и улыбнулась. – Я могла бы быть одна. Я сюда прихожу танцевать, просто танцевать. И я буду оставлять тебя одного время от времени.

– Поэтому я буду пить, я понял. А если меня пригласят? Что я буду делать?

– Ты опять, как Миша, – захихикала она.

– Перестань, ну хватит, не смейся. Я не умею танцевать, и я никогда не соглашаюсь, и могу нагрубить, и тебе будет за меня стыдно.

– Не будет. Тебя не пригласят.

– Хотел бы я твою уверенность… – пробормотал он, изучая винную карту.

– Что, привык к инициативным девушкам? Здесь такого не будет. В танго ведущую роль от приглашения до конца танца играет мужчина. Женщина может только соглашаться или нет, украшать себя или нет. Но она сама и шагу не сделает. Так что выбирай на свой вкус, а меня уже пригласили, и я согласна.

– Как? Кто?

– Я потом тебе объясню.

Она не отводила от кого-то глаз, и его этот взгляд встревожил. Она смотрела на кого-то одного, кого-то, кого ждала и видела. Ее глаза улыбались и прищуривались. Юра наконец заметил, как к ним подходит мужчина, ему было сильно за сорок. Подтянутый, галантный, с седой головой, но с крепкими руками. Плечи и торс подчеркивал приталенный фасон одежды. Юра понял, что с дресс-кодом он угадал, но его это не особо обрадовало. Мужчина уверенно подошел и забрал ее. Она уже поднялась и первая шагнула к нему.

Не было вопроса и протянутой в ожидании руки, не было даже кивка головой, ведь Юра наблюдал за ней, она никому не подавала знак. Они знакомы? Они уже договорились раньше о первом танце? А как же тот парень-блондин? Тот сейчас шептал что-то на ушко своей спутнице. Неужели с помощью танго Маричка тоже прикрывает какую-то свободную любовь? Юра следил за танцующими и прислушивался к себе.

Маричка слегка улыбнулась, перекинула длинные волосы на левое плечо и, обняв партнера, зашагала назад. Это танго не было пафосным и страстным, которое он привык видеть на театральной сцене или в кино, не было широких шагов и метания партнершей из стороны в сторону. Все было интимно, но чувствовалось, что они на грани. Это было сексуально и волнующе. Иногда они чему-то в себе улыбались. Пара была на виду у всех, но между ними двумя явно что-то происходило. За слегка растрепавшимися волосами и головой партнера Юре было трудно рассмотреть ее лицо. Юре видны были ее губы и редко – глаза. Они были закрыты. Пара крепко обнималась, их ноги переплетались, ногой она обнимала партнера, а иногда капризно выбрасывала ногу назад, иногда плавно отводила в сторону, иногда – сексуально обводила контур его ног. Как грациозно!

Перестав следить за их лицами, Юра не мог оторвать взгляда от ее ступней. Они постоянно двигались, даже если пара стояла. Она их вытягивала, демонстрировала, поглаживала пол, поглаживала его ногу… Только одной ступней она, казалось, могла сделать с этим и с любым другим мужчиной все, что угодно. Юре захотелось прикоснуться к этим пальчикам, обнять свод стопы, погладить икры.

Он понял, что ему уже не так важно, что она с другим. И почувствовал, что она ему там очень нравится. Это была совсем другая танцевальная вечеринка. Здесь не было такой однозначности в желаниях. Она играла и кокетничала, ее ноги дразнили и убегали, но ее голова, ее грудь, ее руки принадлежали мужчине, и Юра ни разу не заметил, чтобы она хоть как-то напряглась, куда-то посмотрела, чтобы она вообще думала о чем-то. Думал тот, седой: посматривал на другие пары, на пол, на нее. Кто-то на них чуть было не налетел, он глазами извинился перед ними, а Маричка даже не обратила внимания. Она была вся в своем партнере.

Она вообще ничего не замечала, хотя людей стало несравненно больше. Кроме них, Юра посчитал, танцевало одиннадцать пар. Они могли столкнуться, но она позволяла себе лежать на партнере и выбрасывать в воздух острый каблук. Она не боится задеть кого-то? Юра пригляделся и понял, о чем думает мужчина. Он обеспечивает ей пространство, а она ему доверяет. Всецело. Юре очень захотелось себе ее, вот такую. Чтобы она с ним могла так же расслабиться и открыться.

* * *

Я: Я давно ждала, когда он меня пригласит.

Я видела его и раньше и мечтала почувствовать его ведение. Он был взрослым и выглядел самодостаточным. Я не танцевала с мужчинами этой возрастной категории, и меня задевало то, что он не смотрел в мою сторону до сегодняшнего вечера. Я поймала на себе его приглашение в ту минуту, когда поняла, что звучит «Уличное танго» Пьяцоллы. Я ждала его и понимала, как ему подходит эта песня. Она – его, и я тоже.

Он был опытным танцором, не стремился поразить размашистыми фигурами, он уверенно шагал и давал мне возможность показать себя. После того как он впервые отпустил меня на шаг назад, вернул уже в близкое объятие, прижал к груди и больше не отпускал. «Старый кот», – улыбнулась я. Что бы ни творилось вверху между нами, мои ноги были свободны, и я могла рисовать ими какие угодно рисунки. Я поняла, что ему можно довериться. Он хорош, он уверен, крепок, опытен, и он такой, как я и ожидала. У меня не бежали мурашки по коже, он не удивил меня ни своим телом, ни своим запахом, ни одним поворотом, ни единым движением. Он просто давал мне себя показать, он боготворил во мне Женщину и преклонялся перед красотой. Так же, как и с другими до меня и как будет после.

Он был таким официантом, который умеет выгодно и изящно преподносить блюдо. Но мы с ним никогда не будем в одной тарелке. Я поняла, что не хочу оставаться с ним на вторую танду, так называется сет из нескольких мелодий. Мне уже все понятно, спасибо. За эту необязательность продолжения общения я и любила милонги.

Сегодня мне хотелось резвости и большей игривости. Эта музыка и этот партнер были полны драматизма и очень подходили друг другу. Но не моему настроению в этот вечер. Сегодня во мне плясали чертики, и я остро почувствовала, как соскучилась по Леше. Я присела за свой столик.

– Красиво. Очень даже. Ты давно танцуешь? Белое?

– Буду, – согласилась я. Становилось жарко. – Четыре года.

– А он не будет с тобой дальше общаться? Не захочет взять номер телефона? Пойти с тобой к бару?

– Неа. Расслабься, прошу тебя. – Я взяла бокал. – Ты вообще мне сегодня не мешаешь. Конечно, некоторые люди сюда приходят за отношениями и знакомятся здесь. Но тут это не так просто, как в клубе или на любой другой вечеринке. Многие и из-за этого тоже сюда приходят…

– То есть ты ушла из одной школы, куда приходили пресыщенные современными отношениями мужчины, в другую?

– Ну, наверное. – Я рассмеялась. Леша еще не настроился, но Юра, как мог, тормошил моих бесиков. Не сознательно, конечно.

– Но как, все просто танцуют? Я не вижу, чтобы кто-то общался во время танца. На самом деле людей много, но все как-то интимно.

– Да. Продолжай, уже горячо, – поддразнивала его я.

– Что? Я не понимаю! – Он и капризничает, как Миша!

– Это действительно несколько интимный процесс. Но в то же время и просто танец. Когда-то его придумали, чтобы оправдать объятия: чтобы на людях и чтобы никто не осудил. Танец вышел из желания людей приблизиться друг к другу тогда, когда нельзя в этом признаться ни себе, ни обществу. И когда страсть еще не прорвалась наружу, но уже кипит. И в данную минуту, если ты обратишь внимание, многие люди уже во время танца общаются. Движениями. Есть язык танго… – Я поискала на танцполе подходящий пример. Страстный, но еле заметный диалог двух тел двигался по кругу и приближался к нам. – Посмотри на эту пару! Видишь, девушка ногу забрасывает себе на коленку, а ведь могла между его ног, и скажу тебе: он хотел этого, он поставил ее в неудобное положение, так, чтобы она вынуждена была поставить свою ногу между его ступней, и если бы она поддалась, то это значило бы, что она согласна – как правило, на то, чтобы выпить кофе и продолжить общение после танца. Но на самом деле у нее всегда есть выбор, она может вывести ногу на свою коленку и сказать таким образом: «нет».

– А может она не попасть в это положение?

– Нет. Мужчина ведет, это незыблемо. Партнер начинает рисунок, она дорисовывает, но никогда первая. Я опять пойду, хорошо?

– Опять? К нам никто не подходит!

Меня пригласил Леша, и я не ушла от него после первой танды. Мы протанцевали шесть, и я уже была рада этому вечеру, потому что он выпустил всю мою чертовщину, которая через бедра вырвалась на ноги и по коленке, по голени, по пяточке добралась до большого пальца и задробила по паркету. Леша отвел меня к столику. Вежливо улыбнулся Юре, ушел.

– Это было… Резво. Это с ним тебя видел Олег?

– Да. – Я выпила залпом бокал прохладного вина. Жизнь прекрасна!

– И он не против того, что я пришел?

– Нет.

Я вертела головой. Нет, не вижу ничего желаемого. Я сыта. Хотя, может, меня и спровоцируют вот те карие глаза возле бара… А может, и нет.

Юра испытующе смотрел на меня.

– Он просто хотел потанцевать?!

– А тебе очень хотелось провести вечер с моим ухажером? – Еще чуть-чуть, и я начну с ним либо кокетничать, либо фамильярничать. И то, и то – нежелательно. Я чувствовала, как черти опять начинают расцарапывать мою изнанку. Надо идти от беды подальше, на танцпол например. Я посмотрела в сторону бара.

– Нет. Нет, я просто… Как они тебя приглашают? – вернул меня назад Юра.

– Взглядом.

– Взглядом? Но как ты понимаешь, что сейчас приглашение, а он не просто тебя рассматривает?

– А здесь никто ни на кого почем зря не пялится. Здесь мужчина пристально смотрит на женщину, и, если она согласна, она смотрит на него до того момента, пока он не подойдет. Это называется кабесео. Если я близорука и, пока он шел, – я рассмотрела его и передумала, то могу отвести взгляд у него перед носом, и все. Он должен уйти и не выяснять отношения. Иногда приглашают традиционно, с предложением руки. Но никогда никто не настаивает.

– Ты должна была предупредить. Может, я на кого-то смотрел?

– Таких опасений у меня не было. Я не представляю, как ты на кого-то смотришь. – Поколоть бы мне язык! – Извини, конечно, я должна была предупредить тебя. Но ничего, теперь немного больше девушек в этом городе будут считать тебя невоспитанным хамом.

Сейчас уйдет!

– Ты очень своеобразно пытаешься выйти из положения. Только еще больше запутываешься. Мне все равно, кто и что обо мне думает.

– Я с тобой согласна, – поддакнула я. – Я знаю, да… – Надо было менять тему. – Так вот, танго – это история мужчины и женщины, именно этих двоих и именно сегодня. За один танец можно успеть и согласиться и отказать, стать ближе и отдалиться друг от друга. Но искусство в том, чтобы все это пройти и до конца остаться женщиной и мужчиной, на своих позициях. Можно успеть все за несколько минут. Иногда хочется узнать человека поближе, после танца, но потом думаешь: а зачем? Мы уже с ним все пережили.

– Тебе подходят такие отношения?

– Да.

Юра посмотрел на меня.

– Что ты хочешь увидеть? Что ты изучаешь? – спросила я.

– Может, я пристально смотрю?

– И бестолково, ты же не знаешь, что со мной потом делать! – улыбнулась я.

– Может, я пристально смотрю, хотя не знаю, что с тобой потом делать, потому что ты мне нравишься?

– Юра, к нам подходила вон та официантка или вот эта?

– Не помню…

– А ничего, что одна из них – вообще парень? А какая девушка была за столиком с Лешей, тем партнером, с которым меня видел Олег?

– К чему это все?

– Ты можешь мне ее сейчас показать?

– Нет.

– А она очень красивая. Безумно.

– И что?

– То, что ты не смотришь на девушку только потому, что она… вернее, вообще потому, что она тебе нравится. Ты просто что-то думаешь обо мне, анализируешь какую-то мысль, и я попалась тебе на глаза. Вот я и хочу понять, о чем ты думаешь.

– Ты это серьезно?

– Если бы я так не думала, я бы уже забила тревогу. Потому что дома ты так постоянно делаешь. Я тебе нравлюсь?

Он не сразу ответил.

– Конечно.

– Я имею в виду: как женщина я тебя привлекаю?

– Почему ты говоришь так, будто это невероятно? Ты же не думаешь, что я гей?

– Ты говорил, что нет. Но ты очень невнимателен. И я тебе могу привести много примеров того, насколько ты не интересуешься девушками. Но! Я не делаю в связи с этим каких-то выводов!

– Привет! – К нам подошла Лиля, мы поцеловались в щечки. – Я так давно не видела тебя! Ты куда пропала?

– Новые заботы, времени не было на милонги приходить. Как твои дела?

– Хорошо. – Она заглянула за мою спину. Я поспешила, убеждая Юру, что инициативных здесь нет. – Ты не одна?

– Да, познакомьтесь: Юра – Лиля.

– Маричка, ты танцевала с Лешей? А не видела, куда он ушел?

– Нет.

– Не берет трубку, наверное, курит. Я на балконе его поищу. До свидания!

Я посидела, подождала.

– Ты торопишься с выводами по поводу моего отношения…

– Она была брюнеткой или блондинкой? – перебила его я.

Он замолчал.

– Юра, это самая красивая девушка в зале!

– Я не согласен.

– Извини, пожалуйста. – Я вдруг осознала свою нетактичность и решила повернуть в другую сторону. – Я не хотела портить тебе вечер своими замечаниями. Мне все равно.

– Да?

– Ну, по большому счету да. Мы друзья? Ты не думаешь, что я заносчивая и вообще плохая? Я просто сегодня разыгралась и не успеваю тормозить на поворотах.

– Я не обижаюсь, но хочу понимать, к какому выводу ты приходишь в итоге таких размышлений обо мне. Еще вина?

– Ты осознанно это делаешь? – Я смотрела, как он наливает вино в мой бокал. – Ты рискуешь…

– Пусть так.

– Я тебя предупреждала.

Вино было вкусным. Брюнет уже поглядывал в мою сторону, но это еще не было кабесео. Или я уже не хотела кабесеиться. Разговор с Юрой меня увлек, я отвернулась от зала.

– К какому выводу? Ты же знаешь, у меня всегда несколько вариантов.

– Не сомневался.

– Либо ты все-таки поймешь, что тебе нравятся парни, либо оставишь Мишу без мамы на всю жизнь, потому что ты редкий баловень. Тобой же активно интересуются!

– А тобой?

– Мужчины мной? Может, немногим больше, чем тобой – девушки.

– И тебе с этим нормально, да?

– Не всегда.

– А мне с этим паршиво всегда. Я не к тому, что девушка должна сидеть и ждать меня. Нет. Но почти всегда я против вторжения в мою жизнь. Я не хочу, чтобы меня трогали. Я не хочу чужого мира и общества, и приходится быть равнодушным или грубить. Я не баловень, я не даю себя баловать. Но долго терпеть настойчивые знаки внимания я не вижу смысла. Меня это все просто раздражает, и, чтобы не злиться, мне легче замкнуться. Понимаешь?

– Да. Но… Ты же кому-то открываешься?

– Нет.

– Но почему бы тебе не попробовать?

– Я не пробую, я делаю – когда знаю, что я этого хочу. И я всегда уверен в том, чего хочу. Это ты все пробуешь.

– Я – да. Я редко знаю, чего хочу. Но как ты можешь знать, если не пробовал? Даже в работе своей ты же рискуешь, экспериментируешь? Нельзя все заранее знать.

– Да, но я хочу хотя бы чувствовать, что хочу рискнуть. Почувствовать это желание, узнать кого-то – а не просто испытать физическое возбуждение. Я не слишком откровенен?

– Ты у меня спрашиваешь?

– Да. Мне кажется, ты не так открыта, как хочешь казаться.

– Но если я так хочу, значит, у меня есть на то причины, так что не доставай меня из моей скорлупы, ладно?

– Почему? Я же из своей вылажу?

– Это твой выбор. Я тебе не обещала ответной прогулки без панциря. Но эрекция – это не так уж и мало.

– Этого слишком мало, потому что это быстро удовлетворяется. И все равно я не баловень, ведь я бы мог вести активную сексуальную жизнь без обязательств, но я же не делаю этого.

– Ты не любишь флиртовать?

– Нет. Вообще не люблю. Эти игры не для меня.

– Ну играть-то ты любишь, я же вижу твой азарт и в работе, и когда ты споришь. Ты еще тот игрок! Просто ты не хочешь игры в любви.

– Я не играю в любовь, если так тебе понятней будет. Но как ни странно, здесь мне нравится.

– Хотя здесь все играют. – Я показала на зал. Одежда на грани театральности, манерность, выдержанный стиль в музыке, украшениях, прическах, поведении и разговорах. Однако во всем этом был свой шарм. Правда, я и в Ланиных игрищах находила шарм, но здесь его подчеркивали и мужчины. У Ланы мужчины были аксессуарами, а здесь – полноценными участниками. Неоспоримо ведущими участниками.

– Мне здесь комфортно, – сказал Юра. – Тут красиво и так необычно, как будто я шагнул на полвека назад. Даже больше.

Я потанцевала еще несколько танд, и мы пошли домой. Сначала пешком, немного поговорили о вечере и танцах. Потом вызвали такси. На прощанье он пообещал, что не будет рассказывать Олегу, где именно мы были, но сообщит, что ходил со мной на мое свидание. Если Юра меня поддерживает, то пускать пыль в глаза и интриговать – не так уж и аморально. Тем более что мне это нравится.

В парке мне вручили приглашение на встречу с какой-то Гвен. Исповедуя слово Божье, она расскажет, как успевать быть женщиной, матерью, начальницей, общественным деятелем, – так было написано на листовке. Я всегда беру у распространителей бумажки, чтобы как-то помочь им. На такую работу, мне кажется, люди идут случайно, чтобы переждать какой-то сложный период в жизни. Возле дома я выбросила приглашение Гвен в урну.

Двадцать дней июня! А уволилась я в двадцатых числах мая. За месяц я опубликовала четыре статьи, прочла «Великого Гетсби» и две книги Александра Иванова, приучила тело к регулярному плаванию и хорошему питанию, я наладила пищеварение у ребенка в конце концов, подружилась с четырьмя интересными мужчинами, побывала на двух классных вечеринках и одной милонге, прочла с Мишей с десяток украинских сказок и собрала (не сама, конечно) какого-то чудовищного робота, а еще прослушала все программы доктора Комаровского, гуру всех мам, и моя косметолог мне не нарадуется…

Протестантка Гвен, прости, но чему ты меня можешь научить?

– Я тебе люблю!

Этого не было даже в самых смелых планах на июнь. Я замерла с вымытой чашкой в руках и посмотрела вниз. Мишка вцепился ручками в мои брюки и ждал. Он не просто сказал и ушел, он ждал.

Я опустилась к нему:

– І я тебе люблю, мій солоденький.

– А ти моя? – спросил он.

– Ну… Люди не належать одне одному.

– Ти сказала: «Мій солодкий!»

Я помолчала:

– Так, твоя.

Он обнял меня и уткнулся носом в шею. Он так делал раньше только с Юрой, и мне сразу стало не важно, о чем я мечтала во время мытья посуды, и что думала вчера, и почему не поехала в Китай вслед за мужем, и почему поступила в университет… Все не важно, я просто растеклась по углам этой кухни, влилась в эти маленькие ручки, которые окружили меня со всех сторон света, и я больше не хотела вертеться, искать, откуда дует ветер и куда пойти дальше. Я была в кольце этих рук и думала, какой же он маленький, но уже мужчина. Вот что значит «забыться в мужских объятиях»? Я забылась впервые в жизни, и мне было сладко.

А потом мы пошли спать. И когда он уснул, а я вышла из комнаты, кольцо тепла вокруг шеи стало холодным и мокрым. По спине, вдоль позвоночника, продвигалось леденящее нечто. Это полз липкий страх, он пробирался вверх, по лопаткам, к шее, в голову.

Я сползла по стенке и уже не могла ему противиться. Я вдруг четко поняла, как обманываюсь, как самозабвенно ем яд и облизываю ложку. Это закончится плохо! Если бы я с кем-то советовалась, прежде чем прийти к ним, если бы я сказала маме, если бы я позвонила Вадиму, если бы не выпала из одной зависимости в другую… Там, в работе, я хотя бы понимала, что со мной происходит, а здесь?

Недавно мы были в игрушечном магазине и встретили бывшего Юриного пациента. Юра похвалил его за здоровый вид, а тот объяснил, что тогда, когда он к нему попал, все было плохо, потому что жена умерла, а двое сыновей-школьников с ума сводили. И инсульт не заставил себя долго ждать. А тут вот женился, ну не Джоли, гы-гы, зато с детьми ладит. А вообще она у них няней работала, так что он долго и не искал.

Мне тогда так дурно стало. Это хорошо? Для кого? Не для меня. Юра так не сделает никогда, он же говорил… А что, если нет? Раньше у него были одни убеждения, а потом он понял, как же это сложно – одному воспитывать ребенка, к тому же такого неконтактного, и раз уж так все у нас мирно, то почему бы и нет? Я вся скукожилась от картинки, которую себе представила.

Меня это сейчас все испугало, мне так плохо, потому что не в Юре дело, а во мне. Это мне тут хорошо! Это я могу спровоцировать такой результат! Я ведь могу! Мне сейчас так свободно и хорошо с ними. Мне с ними так ладно, как ни с кем до них. Мне не нужна любовь? Это все, что мне нужно? Не заботиться о деньгах, составлять расписание, организовывать досуг для членов моей семьи, а я… Честно говори себе! Я их так и воспринимаю, как семью. Я нахожу время для себя, своих подруг, хобби, развития. Главное: у меня есть ребенок.

Я запретила себе мечтать о нем тогда, с Вадимом. Я хотела, я натыкалась на статьи о воспитании, я завидовала женщинам с колясками, редактор мне то и дело давал темы, связанные с детьми… У моих близких подруг не было детей, но у меня тогда, три года назад, впервые зазвонил будильник. Я хотела ребенка, но мне его не дали. Теперь я понимаю, что все, что случилось потом, было защитной реакцией: очередное погружение в карьеру, развод, Лана, одиночество. Я запрещала себе думать о детях, я довела это чувство до отвращения. Как только я видела малыша, во мне что-то шевелилось и я, предвкушая боль, отворачивалась. С тех пор я не хотела детей. Я их ненавидела, я высмеивала примитивное желание реализовать себя в материнстве, и вот – мне дали ребенка. Без времени на обдумывания, без ожидания, без взвешивания всех «за» и «против» – он ввалился в мою жизнь и изменил ее.

И я наслаждалась этим мнимым материнством. Я отказалась думать о последствиях и анализировать причины. Я просто окунулась с головой в то, что по-настоящему уже давно хотела делать. Но теперь мне стало страшно. Неужели это все, что мне нужно? А как же мужчина? Как же секс, страсть, романтика? Это все у меня уже было…

Стоп! Это самый коварный путь размышлений. Потому что всегда для меня играл роль аргумент «Это я уже пробовала или еще нет?». Я не буду пробовать такую бесплодную жизнь! Это для слабых, это не для меня! Я не дам себе расслабиться и забыться!

– Ты чего тут сидишь? – Юра присел и встревоженно рассматривал меня. – Что с тобой? Ты дрожишь… Где Миша?

– Спит.

– Тебе плохо?

– Нет. Все нормально. Я просто решила посидеть.

– Шла по коридору и придумала: а не посидеть ли мне в углу?

Он выпросил у меня улыбку.

– А ты раньше не замечал, что я не совсем в своем уме?

– Можно с тобой посидеть? Я тоже не против в чужом уме побыть.

– У тебя все хорошо?

– Да… пациента не удалось вытащить. Перенес инсульт на ногах еще утром, на работе. Вечером домой пришел, и только тогда решились вызвать «скорую». Я даже не успел скальпель взять. У него остались жена и трое детей. Я тебе достаточно красочно описал, что сейчас кому-то хуже, чем тебе, и твое состояние, с чего бы оно ни вышло, – не так уж плачевно?

– Я должна осознать, что мужчина в доме, живой и теплый, – это намного лучше, чем его отсутствие, независимо от того, какие отношения с этим мужчиной?

– Ну не так конкретно… Да что с тобой? Ты мне расскажешь?

– Миша признался мне в любви.

– А… Ну, это у него, конечно, первый раз… Но ты провоцировала!

– Ты так думаешь?

– Да перестань! Я шучу! Чего ты испугалась?

– Ничего, я просто… не знаю, что со мной. Не обращай внимания… – Я попыталась подняться.

– Маричка, сиди.

– Не командуй!

– А ты не увиливай.

– Тебе не кажется, что это не твое дело, что у меня происходит?

– Мне ничего не кажется.

Мы замолчали. И продолжали сидеть на полу. В коридоре не было окон, но сюда проникал свет – от уличного освещения, из кухни. Мы могли разглядеть друг друга.

– Ты думаешь, он завтра не вспомнит?

– Кто?

– Миша.

– Ты что, серьезно переживаешь из-за признания трехлетнего мальчика?

– Зря?

– Да, зря. Что в этом плохого?

– Это несерьезно? Он не будет мне каждый день это говорить?

– Думаю, будет.

– А мои чувства? Я же ему ответила! Это нормально? С детьми так можно? Можно сказать «люблю» просто потому, что чувствуешь, хотя знаешь, что уйдешь, знаешь, что ты ненадолго с ним, можно?

Юра помолчал, а потом глухо ответил:

– Нет. Нельзя.

– Ты успокаиваешь меня или нет? – раздраженно уточнила я.

– Я не понял сначала.

– Он у меня все время спрашивает: «Ты моя?» Он думает, что ты меня ему подарил?

– Нет.

– Очень хорошо, теперь ты сердишься. Это, знаешь ли, очень мотивирует в будущем рассказывать тебе, что же я думаю!

– Маричка, сиди! Пожалуйста, не уходи. – Он взял меня за запястье и сел передо мной.

– Отлично! Грубая сила – это как раз то, что нужно, чтобы принять решение!

– Пожалуйста. Я… извини. – Он отпустил мою руку. – Я не хочу, чтобы ты насиловала себя, чтобы обманывала кого-то только потому, что…

– В том-то и дело, что эти слова – не обман. Я правда люблю Мишу! Но к чему это приведет? Я не думала, что может быть такое сближение. И эти слова – не просто так, это не как между мужчиной и женщиной. Это значит больше!

– Для меня и между мужчиной и женщиной эти слова много значат!

– А почему тогда ты не отреагировал? Ты подумал, что это пустая детская болтовня?

– Наверное… Маричка, ты свободна, – поспешно добавил он.

– Это только слова! Вот это сейчас были пустые слова! Ты же понимаешь, что я себя такой уже не чувствую.

– Я понимаю, что ты хочешь быть честной, и понимаю, что это не просто.

– Не мучайся. Забудь. Просто вечер, а по вечерам я склонна преувеличивать. Завтра я успокоюсь. Просто ты пришел в неудачный момент.

– И часто у тебя такие моменты?

– Нет, не часто. Очень редко. Мы ничего с тобой не сделаем, и я не буду закрываться от Миши. Он не заслужил моих тараканов. Ты его увезешь, и мы сначала будем общаться по скайпу, телефону, а потом вы будете слать мне открытки, а потом он меня забудет. Правда?

Юра молчал.

– Юра, я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал. Я сейчас скажу странную вещь и очень смелую, но мне нужно от тебя это услышать. Просто смирись с тем, что мне это нужно. Я же знаю, что ты пообещаешь и сделаешь, правда?

– Что?

– Пообещай мне, что ты никогда на мне не женишься.

Он взглянул на меня, опустил глаза, встал и протянул руку.

– Вставай.

– Спасибо.

Я поднялась и ждала. А он ушел от меня. Как это? Сидел тут со мной, носился несколько месяцев, а в самый ответственный момент?!

– Юра! – Я пошла за ним в прихожую. – Почему у меня чувство, что я предложила тебе руку и сердце, а не…?

– Я понял, что ты говоришь. – Он доставал бумаги из портфеля. Пошел в кабинет.

Я осталась возле тумбочки для обуви. Что делать? Уйти и оставить его без ответа? Он вернулся.

– Я не могу тебе этого пообещать.

– Приехали! Почему же?

– Потому что если я… если у нас будет… если я буду любить, я захочу жениться. И буду прилагать усилия, чтобы это сделать.

– Но ты же не будешь меня любить! Никогда!

Он молчал.

– Юра, дело не в том, что ты никого не любишь вообще, кроме Миши… Дело в том, что между нами ничего не может быть.

– Почему? Ведь гипотетически может?

– Чисто гипотетически? Может…

– Этого достаточно, чтобы я не мог тебе такого пообещать.

– Юра, что бы ни случилось, я никогда не поверю тебе!

Иронический взгляд сменился удивленным.

– Не поверишь?

– Нет, конечно. У нас с тобой, куда ни посмотри, сплошная манипуляция! Мы с тобой хоть завтра можем жениться и всю жизнь жить как все нормальные люди. Даже лучше, чем нормальные, потому что ничего не ждем друг от друга. Много женщин здесь раньше было?

– Не очень.

– Со многими ты мог нормально пить по утрам кофе на кухне и обсуждать план недели?

– Ни с кем.

– А тут я. Со мной – можно! Но это просто совпадение. Мы подходим друг другу по темпераменту, нам хорошо вместе. Но этого мало. Для многих – достаточно, а мне – мало. К тому же Миша, он любит меня…

– Я бы не стал из-за Миши!

– Да неужели? Юра, давай смотреть правде в глаза. Твоя жизнь стала лучше после моего появления в ней. Тебе со мной удобно, и в этом весь подвох. Потому что мне с тобой – тоже, но я не хочу быть как те двое из магазина. Ну, твой пациент…

– Я понял, о ком ты.

– Я не хочу такой жизни. Мы не заслужили.

– Я согласен.

– Да? Я просто… Когда Миша это сказал и уснул, мне было так хорошо, а потом стало страшно… Я ведь могу не прекращать это все. А ты? Ведь для тебя главное, чтобы ты мог работать и чтобы у Миши все было хорошо. Я буду поощрять, и в итоге это все само собой случится, и мы поймем, что нам легче поставить штампы в паспорте, чтобы выезжать в горы на выходные было удобнее.

– Так не будет.

– Обещаешь? Я весной от вас уеду, и все?

– Я могу пообещать, что никогда не женюсь на тебе из-за Миши. Я не сделаю этого для того, чтобы облегчить себе жизнь.

– Мы не будем такими?

– Не будем.

Он провел меня домой. А утром Мишка сказал:

– Доброго ранку, я тебе люблю.

И ничего, мир не рухнул, кофе не сбежал, Хорошо выгулян. Я счастлива. Мне можно любить, за этим не последует замужество, мне не нужно никого обманывать.

– І я тебе.

Коктейльное платье, рука поглаживает ножку коктейльного бокала, справа коктейльный знакомый. Как же его зовут-то?

– А почему бы и нет? Назови хоть одну причину.

– Я не хочу.

– Но ты же даже не знаешь, что я могу тебе предложить.

– Понятно, значит, мое желание – не аргумент?

– Не аргумент твое нежелание. Вот если бы ты сказала, что ты не одна… И если бы я бы тебе поверил…

– Я сюда пришла не одна. Просто в тот момент, когда вы подошли, я была одна.

– Напрасно держишь дистанцию.

Господи ж ты боже мой! Это становится совсем неинтересно. Я приехала на окраину города в аргентинский ресторан, чтобы наконец-то показать своей лучшей подруге, что такое милонга. Пример с Юрой меня вдохновил, но Катю вызвали на презентацию ее бренда, на другую вечеринку. И лучше бы я уехала отсюда с ней, потому как только что стало известно: милонгу отменили.

– Малыш, тебя нельзя оставить и на полчасика! – за талию кто-то обнял.

Кто-то сильный и уверенный. Кто-то очень приятный. Олег?

Я подыграла:

– А это… Это мой новый знакомый, извините, я не расслышала имя…

– Аллехандро. Я прошу прощения, просто девушка скучала.

– Больше не будет.

Мачо скрылся от травматолога на раз-два.

– Господи, спасибо тебе, что послал мне этого милого ангела! – сложила я руки в молитве. – Но откуда ты взялся в лесу?

– Ангелы всегда появляются в самых неожиданных местах.

– Вот видишь, как хорошо, что ты ко мне подошел. А то было бы, как в прошлый раз: «Ну, ты была не одна…» – передразнила я его. – Иногда мне нужно помочь быть одной! Спасибо!

– Ну, я что… Ты же сама сказала, меня послали.

Я проследила за его взглядом. За столом сидела компания из семи человек. Все парами, кроме одной девушки. Трое из них – мои друзья. Я забыла, они же сегодня празднуют день рождения Саши! И, какое неприятное совпадение, с женами. Ну, кто с кем…

– Понятно, меня все уже видели?

– Тебя видели главные действующие лица.

– Тогда нужно подойти поздравить Сашу, а ты мне поможешь еще раз: я вызову такси, и ты меня проведешь на парковку. Потому что всюду аргентинцы, и потому что я не хочу, чтобы Саша чувствовал себя обязанным. Я собиралась уже уходить.

– Марич, ангелы не так бескорыстны.

– Только не говори, что они попросили привести меня к вам. Я не хочу.

Олег уже вел меня к столику.

– Я не хочу мешать. Ты поможешь мне смыться? – упиралась я.

– Я что, враг себе? Света, Сашина жена, привела с собой двух подруг. Одна молчит весь вечер, и этот джек-пот выпал мне, потому что другая окучивает Юрку. И он уже начинает огрызаться. Ты должна спасти вечер.

– Я не хочу быть свидетелем этого. И ничего я не должна.

– Но ты же умеешь успокаивать собак, мальчиков и грубых мужчин.

– Давай поговорим о том, как я умею это делать, наедине?

Олег остановился:

– Ты бесстыжая и жестокая. Ты пользуешься своей привлекательностью и неприкосновенностью.

– Ты боишься рискнуть?

Он обезоруживающе улыбнулся:

– Я знаю тебя, как самого себя. План такой: ты пудришь мне мозги, садишься в такси, уезжаешь, а завтра Мисценовский ломает мне нос. Нет, уже сегодня.

– Сломанного носа в моих планах нет.

– Но он будет. Смотрите, кого я вам привел!

«Снегурочку….» – мысленно ответила я. По крайней мере так смотрели на меня три пары глаз. Еще четыре пары глаз смотрели на меня, как на Снегурочку с тонкой талией и дорогим воротником из норки.

– С днем рождения, Саш!

– Спасибо! Признавайся, подарок ты выбирала?

– Мы вместе, – первым ответил Юра.

– Дайте, я угадаю? – пресекла разговор о подарке женщина, которая сидела с Сашей во главе стола. – Вы Мария, няня Юриного сына?

Я тряхнула головой. Так меня обычно и называют: Марией и няней.

– Присоединяйтесь к нам.

– Да, Марич, садись.

– Нет! Я не могу, я бы с удовольствием, но… – Я посмотрела на девушку, которую предназначили на сегодня Олегу. Да… Ничего не поделаешь, она заранее и по жизни – жертва. Интересно, это Светина идея – предложить ее в компанию Олегу? Саша не мог бы быть так жесток к девушке. А я могу.

– Нам уже пора! – схватила я Олега за руку. И сразу же почувствовала взгляд Юры на ладонях.

– Олег обещал меня отвести к машине. Здесь далеко останавливаются такси, и я попросила меня провести. Он скоро вернется. – Я пыталась спасти себя в глазах девушки. Но она тоже смотрела на наши руки. Олег… Олег меня разочаровал, как никто и никогда! Он-то взял меня за руку, но поднял ее и провел за столик. Посадил с другой стороны от себя, напротив Юры и его спутницы. Класс! Эта хоть симпатичная и уверенная в себе. Правда, дыру во мне просверлит, но это естественно.

– Такси подождет. Посиди немного с нами.

– Где Катя? – спросил Юра.

– Уехала, ее вызвали в другое место. По работе.

– И бросила тебя одну?

– Это очень громко сказано. Я ждала милонгу, но ее отменили.

– Может, вы дома поговорите? – спросил Олег.

– Я с тобой поговорю еще до дома, – посмотрел на него Юра.

Он же не ревнует к нему? Да такого друга любому можно пожелать! Он готов Юрины интересы отстаивать прежде своих. Хотя ему и вправду нечем было рисковать. Олегу очевидно, что ничего бы ему от меня не перепало…

– Значит, вы няня? А из какого агентства? – спросила Ира, Юрина сегодняшняя спутница. Нас всех друг другу представили. Ира, Даша (та, что для Олега), Света (жена Саши) вместе работают в какой-то компании. То ли адвокатской, то ли нотариальной. Ира, я так поняла, их руководитель. Еще была Лена, жена Никиты. Я впервые видела их жен и поняла, что они обо мне знают. Я о них – ничего, и тут не нужно обладать особым чутьем, чтобы понять: мне за этим столиком наполовину не рады.

– Я няня-самоучка.

– Да? – Она переглянулась с другими женщинами. – У меня тоже дочь, ей восемь лет. Мне было очень сложно найти гувернантку. Но я нашла хорошее агентство. Там готовят прекрасных специалистов. Хочешь, я познакомлю тебя с их директором? – обернулась она к Юре. – Мы с ней ходим в один спортклуб.

Юра молчал. Я чувствовала, как он нагревается. Потерпи еще, пожалуйста! Я все еще надеялась как-то сбежать отсюда, и мне хотелось, чтобы мое появление и исчезновение прошли как можно более незаметно.

– А сколько твоему сыну, Юра?

– Через пару дней будет три. – Он выпил глоток воды из стакана, глядя на Олега. Между ними что-то происходило. Они уже некоторое время смотрели друг другу в глаза. Может, все таки? Боже, это будет так несправедливо. Все больше красивых и сильных мужчин становятся геями. Хотя чего удивляться, когда рядом такие, как Ира и Света. Они были из популярной породы женщин, которые делают себя сами: свою карьеру, свое тело, своих детей и мужей. Такие выживут в эволюционном процессе и будут править миром. Им бы еще Лану сюда. Уверенные, деловые, хваткие, красивые, но не женственные. Женственность в них была оружием дальнего поражения. При близком рассмотрении ее не оказывалось.

– Три года? – Она пыталась привлечь Юрино внимание. – Я помню Яринку в этом возрасте. Кажется, она тогда уже учила английский и французский. С ней занималась гувернантка. А вы над чем работаете? – спросила она у меня.

– В смысле?

– В смысле занятий с ребенком?

– Ну, мы с ним раскрашиваем картинки, конструктор собираем…

– А! – коротко и ясно произнесла она. Наверное, она не будет меня никому рекомендовать.

– Потанцуем? – спросил Олег.

– Да.

Играла медленная музыка, Lana del Rey лениво тосковала в летний полдень и просила поцеловать ее перед тем, как покинуть.

– Я очень сомневаюсь, что ты именно этого хотел, когда настаивал на том, чтобы остаться, – высказала я ему уже на танцполе.

Я думала, что будь Олег на месте того парня у барной стойки, у него был бы шанс. Если бы не было Миши и Юры, и моего развода, и моего целибата, и вообще я была бы не я. Конечно, утром мы бы не завтракали и вряд ли бы еще встретились. Но он был из тех, с кем достаточно одного раза, чтобы вспоминать потом это приключение всю жизнь. Он был мастером коротких романов. Я это чувствовала. И чувствовала, что он не гей.

– Что у вас с Юрой? Почему вы сверлите друг друга глазами? – опять я заговорила первой.

– Ты еще спрашиваешь?

– Да, – я отвела голову и посмотрела в его смешливые и одновременно грустные глаза. Ему очень подходил играющий саундтрек. Лето, которое тоскует.

– Он сердится. Ему навязали этого монстра, его… – он запнулся, пытаясь подобрать подходящее слово, и, наверное, так и не нашел его, – …тебя пытался соблазнить какой-то латиноамериканский жигало, а потом еще лучший друг целый вечер перешептывается с тобой. И ты еще… Кто тебя потянул за язык?

– Ты. Не почувствовал?

Он не ответил, улыбнулся хитрой улыбкой и посмотрел мне в глаза:

– С ним ты так не можешь, да?

– Нет, не могу.

– Ты знаешь, я рад, что его лучший друг все-таки я. И что ты так себя ведешь именно со мной. Тот же Сашка уже бы не оценил. Принял бы это как инициативу с твоей стороны, как сигнал к действию. А тебе просто нужно сбросить легкий разряд. Но он этого не понимает, – Он уточнил: – Юра не понимает бесперспективности таких игр.

– Я знаю. С ним это опасно.

– Ты знаешь? Ты ведь даже боишься?

– Боюсь. Слишком многое на кону.

– Нет. С ним ты потерять боишься не репутацию, не самого Юру, не Мишу. Ты боишься сама себя потерять. Со мной бы ты осталась себе верна!

– Удивительно, правда? Верность в неверности! – меня это развеселило.

– Ты знаешь, я даже не могу жалеть о том, что не встретил тебя в каком-то клубе раньше.

– Почему?

– Потому что я люблю своего друга.

– Вот сказал бы ты это десять минут назад, и я бы это восприняла совсем в другом контексте.

– Иногда ты все воспринимаешь правильно, а иногда тебе нельзя позволять думать и открывать рот. Ну, с этим, я надеюсь, он справится.

– Олег, ты о чем? На что ты намекаешь?

Он сделал большие глаза и отрицательно покачал головой. Песня закончилась.

Мы вернулись за столик. Там что-то обсуждали. Принесли торт.

А я не могла выйти из задумчивости. Олег думает, что между нами что-то есть? Ерунда! Как хорошо, что мы с Юрой все выяснили до этого вечера.

– Саш, с днем рождения тебя еще раз. Но мне пора. – Юра встал.

– Юра, а ты не подвезешь Иру? – спросила Света. – Она тоже в вашем районе живет.

– Я не домой. Ты едешь? – ни с того ни с сего спросил он у меня.

– Я? А…

А какая разница куда? Главное – отсюда!

– Да, еду.

Мы ушли под гробовое молчание. Потом Олег завел какой-то разговор. Я не слышала о чем, слышала только его голос.

– Не очень элегантно получилось.

Юра не прокомментировал. Открыл дверцу машины. Я дождалась, пока он сядет рядом.

– Но мы же домой?

– Нет.

– А куда?

– А какая тебе разница?

– А ты думаешь, что я поеду с тобой на край света?

– Я думаю, что ты поедешь на край света, и не важно, с кем.

– Ты меня хочешь обидеть?

– Нет.

– Но ты обижаешь.

– А я не прав?

– Не имеет значения! Ты не был со мной таким агрессивным. Откуда перемена? Две недели назад мы в такое время разбирали с тобой Гетсби на части, а теперь ты молчишь, и то, что говоришь… Ты же меня даже не слышишь сейчас! Ты хотел остаться? Я не хотела портить тебе вечер. Спроси у Олега, я хотела уйти.

– Я видел, чего ты хотела.

– Юра, я пыталась уйти. И еще не поздно. Я могу добраться домой и взять Мишу к себе… И ты не будешь никем стеснен.

– Ты подумала, прежде чем озвучивать такое?

– А должна была? Олег вообще сказал, что думать мне не под стать! Или что-то в этом роде…

Он притормозил.

– Ты о нем слишком много говоришь. Давай расставим точки над «і» раз и навсегда. Ты хочешь провести вечер с ним?

– Нет.

– Он тебе нравится?

– Да.

Он перевел дыхание, глядя на дорогу, повернулся и посмотрел мне в глаза:

– И я вам мешаю?

Как я могу обманывать эти глаза?

– Если и да, то, чему ты мешаешь, не так ценно для нас двоих. Ни для меня, ни для Олега.

– То есть если бы ты не была в моем доме и у вас не было перспективы встречаться друг с другом в дальнейшем, то короткая, ни к чему не обязывающая связь вас бы просто позабавила?

Это становилось совсем тяжело. Я отвернулась:

– Возможно. Я знаю, что далека от твоих идеалов, и я на них не претендую. Вряд ли я дам хорошее воспитание мальчику. Но обещаю тебе пока что не посвящать твоего сына во все тонкости своего мироощущения.

Он продолжал смотреть на меня. Он сидел на расстоянии меньше метра и рассматривал меня. Он молчал. Я пыталась закрыться. Прикрыть свою душу, свою жизнь, но мне нечего было натянуть. Я была голая. И он меня видел всю, со всеми недостатками и излишествами, со всеми страхами и пороками. Я вжималась в кресло.

– Не надо так, Юра.

– Можно я кое-что сделаю?

Я помолчала. А что он еще может сделать?

– Да.

Он протянул руку, и взял прядь волос, которая закрывала мое лицо от него, и отвел ее назад. Потом осторожно взял меня за пальцы и потянул к себе.

– Этого бы не было. И ты это знаешь. И я знаю, но забываю о твоем бахвальстве и псевдоигривости.

– Ты ошибаешься…

– Да? – сказал он, сжимая всю ладошку. Он пытается найти контакт со мной. – Маричка, ты редко такой бываешь, и это вводит меня в заблуждение. Мне начинает казаться, что ты неравнодушна к Олегу или к Лане. Хотя ты просто чувствуешь с ними себя в безопасности и позволяешь себе свободу. Это ни к чему не приведет. Тебе достаточно танца, ты в нем проживаешь какую-то часть отношений и успокаиваешься…

– У меня было предостаточно реальных романов. Я не такая, как ты. Ты прав еще и в том, что я… я пробую.

– Ты смелее меня.

– Я меньше верила себе всего лишь. Не надо искать в этом позитив. Хотя он был, и я не жалею, что совершала эти поступки. Это моя жизнь. Просто сейчас не хочу. После развода – не хочу. Мне достаточно иметь вот такого Олега для легкого, непринужденного флирта. И, наверное, еще танцы мне помогают. И то, что тебе это неприятно, – это можно объяснить.

– Не нужно искать объяснение. Я знаю, что ты найдешь, но не нужно.

Я отняла свою руку.

– Так мы поедем куда-нибудь?

Мы приехали на милонгу.

– Откуда ты знал, что здесь сегодня милонга?

– Погуглил, пока ты с Олегом танцевала.

Я потанцевала немного, но оставлять Юру надолго не хотела. Он сегодня не пил, и мы уже поужинали. Бросать его одного было жалко.

К нам подошел Ринат. Я давно его не видела. Ринат и Оксана были тренерами танго для нас с Вадимом. Мне было бы сложно встретить их на милонге сразу после развода, но сейчас уже ничего не смущало. Они все понимали, ведь они видели много пар и много развязок отношений. Ринат познакомился с Юрой.

– Вы танцуете?

– Нет, я не умею, – ответил Юра.

– А вам нравится?

– Танго? Да. Мне нравится музыка и Маричка в танго.

– Маричка, так приводи его к нам! Мы в июле открываем группу для начинающих в новой школе.

– А с нашей что?

– И наша действует, и новую хотим запустить.

«Юре только танго не хватало», – подумала я.

– Ему нужно найти для этого три важные вещи: желание…

– Мне кажется, это у него уже есть, – сказал Ринат, оценивая Юру взглядом.

– …второе – время…

– Ну, было бы желание, а с этим мы уже разобрались.

– …и третье – партнершу.

– А ты? – спросили они в один голос.

– Какой ему от меня прок? Я же опытна!

– Ну и что? В танго опыт одного не влияет на другого. Тебе, конечно, будет скучновато, может быть, но ты ведь все равно не сойдешь с места, если он не научится, как давать тебе импульс.

– Я хочу давать импульс, но я не хочу, чтобы ей было скучно! – вставил свое слово Юра.

– Вот поэтому приходите к нам, и мы вас научим. Ну, мне пора.

– Оксане привет. – Я поцеловала Рината в щеку и попрощалась. – Юра, ты что, хочешь танцевать?

– Да.

– Зачем тебе это?

– Хочу!

– Зачем?! – я настаивала.

– Я буду знакомиться с девушками!

– Не выдумывай!

– Я буду, я хочу!

– Ты будешь знакомиться с девушками? Что тебе мешает это делать сейчас?

– Я не могу, я хочу с ними танцевать. Мне подходит танго-этика. Мне нравятся местные обычаи. Все, я решил! Будешь со мной?

– Тебе там придется танцевать и с другими тоже.

– Это еще зачем?

– Это правило. Танго – полигамный танец. Здесь никто не останавливается на одном партнере.

– Во все правила можно вносить коррективы.

– В эти – нельзя. На уроки ты приходишь с партнершей, но там тебя иногда будут ставить с другими, чтобы ты научился ими управлять. Я могу сослужить плохую службу в некоторых моментах.

– Хорошо, если тренер скажет, я буду.

«Может, оно и к лучшему? – подумала я. – Может, он социализируется и встретит кого-то?» Главное, чтобы он вообще захотел кого-то встретить.

На следующий день я встала очень рано, чтобы успеть встретить пригородную электричку. Я решила возобновить отношения со своими старыми знакомыми, заводчиками коз из-под Киева. Они держали небольшую семейную ферму, кроме того, глава семьи работал в Киеве на заводе. Нужно было успеть встретить Николая Яковлевича с молоком, сыром и творогом между станцией электрички и проходной завода. Я обожала их сыр, его сладкий, нежный вкус не сравнится с козьим сыром из супермаркета.

В восемь утра я появилась в квартире Мисценовских с полным сюрпризами рюкзаком и с озадаченным лицом.

– Доброго ранку! – Миша повис на мне.

– Доброго ранку. Вгадай, де я була?

– У країні снів?

– Я ее там не нашел. Знаешь, очень странно не находить тебя утром в постели, когда я отвел тебя туда в час ночи, – сказал Юра.

– И тебе привет. За пять часов можно успеть многое, – ответила я. – И ты меня спать не укладывал.

Я сунула ему в руки стакан молока.

– Сонечко, це тобі моя знайома кізонька передала, – наклонилась я к мальчику и угостила его молоком.

– Я теж хочу з нею познайомитися.

– Хорошая идея, давай как-то съездим к ним на ферму? – спросила я Юру. – Если вам понравится, конечно, их продукция.

– Ты за молоком ездила? В такую рань? Вкусно конечно, но… Лучше б я.

– Ты бы лучше помог мне с решением другого вопроса. У тебя есть минут пятнадцать?

– Даже двадцать.

– Я только что встретила возле метро Лену, хозяйку квартиры, которую я арендую. Ее вторая дочь вышла замуж, и пара хочет свое, отдельное от родителей жилье. В соседнем подъезде.

– Их можно понять.

– Да, и я понимаю. Я рада за Лену и за ее дочь, но теперь мне нужно съезжать. А так как ты платишь за аренду уже целый месяц… то… нужно связаться с риелторами, но когда я назову подходящий мне район, вряд ли они найдут что-то похожее по цене. Давай решим, какой еще район нам подойдет.

– Никакой.

– Я, конечно, попрошу здесь поискать что-то. Но ты же понимаешь, мне по дружбе предложили ту квартиру, и тут таких построек восьмидесятых годов немного.

– Знаешь, даже несмотря на невысокую аренду той квартиры, где ты еще живешь, она дорого мне обходится в своем качестве.

– В смысле?

– В том смысле, что за шкаф столько не платят. У тебя там хранятся твои священные вещи. В то же время у меня половина ванной комнаты заставлена твоей косметикой…

– Меня здесь много? Ты сам говорил…

– Не перебивай! Говорил и буду говорить. Потому что ты здесь все время. Ты ночуешь здесь часто, ты здесь работаешь. У тебя дома даже кофе нет!

– Ты к чему это? – Я прищурилась и приготовилась набрасываться.

– К тому, чтобы ты переехала сюда.

– Исключено!

– Марічка, будеш жити з нами?

– Ні, Мішо, не буду. Юра, я не знаю, как за шкаф, но за свободу, за мою свободу, ты будешь платить! Ты мне обещал!

– Хорошо, ищи квартиру. Я не буду спорить с любой, которая будет в достаточной близости от меня и Миши. Чтобы ты могла за пятнадцать, максимум за двадцать минут дойти к нам. И чтобы я мог Хорошо выгулять утром. Или он переедет ко мне без тебя?

– Это моя собака. – Я понимала, что не смогу просить его оплачивать дорогие апартаменты, которые мне, скорее всего, предложат. Тем более что он прав.

– Он будет жить со мной, а считаться твоим. Мы же умеем притворяться, что ты здесь не живешь, что Хорошо живет с тобой… – Юра утрировал.

– Юра, мы с тобой вообще плохо притворяемся. Ты понимаешь, что предлагаешь мне? Меня тут много и без переезда.

– Так, может, откроем глаза, признаемся себе в этом и наконец повесим еще один шкаф в ванной? Тебе это не подходит, да? Ведь это будет означать, что он для тебя, а так нельзя! Лучше загромождать все, лучше пусть ты распространяешься по дому так, что всем от этого неудобно, но мы не признаем, никогда не признаем, что это происходит!

– Мне удобно с Маричкой! – закричал Миша. Он ждал, когда папа победит. Уже предвкушал и улыбался.

– Юра, но ты же не можешь ни с кем жить!

– Мне повторить то, что я уже говорил?

– Ну а где я буду спать?

– У нас свободная комната для гостей. Она будет твоей.

– Я не помещусь в одной комнате.

– Я куплю большой шкаф-гардеробную. Марич, это большая квартира. Ты здесь поместишься.

– А если… Если ты захочешь кого-то пригласить в гости, ну… – Я посмотрела на Мишу. Тот как раз отвлекся на Хорошо, и они носились между балконом и столом. Я прикрутила громкость. – Какую-нибудь женщину… Как она отнесется к тому, что здесь живу я?

– Думаю, она сделает однозначный вывод. Тебя что больше волнует: то, что я не смогу чувствовать себя свободно или ты?

– Если бы я кого-то приглашала к себе домой, я бы не давала тебе ключи, хотя я уже давно не приглашаю мужчин к себе домой.

– Почему?

– Это моя территория, и мне важно, чтобы она оставалась нетронутой.

– У тебя будет здесь своя территория.

– Я твоего вторжения и не боюсь.

Он нахмурился. Потом сказал:

– В чем тогда проблема?

У меня закончились аргументы. С сыном он все равно не будет чувствовать себя свободно, даже если захочет.

Так что мы с Мишей пошли в бассейн без Юры, а остаток дня и всю последующую пятницу мы складывали в коробки мои вещи. Вечером в пятницу приехала группа поддержки из девочек, которые больше мешали, чем помогали.

– Значит, ты к нему переезжаешь?

– К Мише, Ира, к Мише.

– Марич, он, конечно, странный…

– Мягко говоря! – добавила Катя, откупоривая бутылку вина.

– …но он так палится! – продолжала Ира, доставая бокалы. – Не кокетничай с нами, неужели ты не замечаешь, как он смотрит на тебя?

– Катя, отлей мне немного вина для торта. У Миши день рождения завтра, так что… М-м-м, вкусное, я сейчас последний раз воспользуюсь этой духовкой, а вы пока сложите книги в те две коробки. Ир, я вижу! Конечно, вижу его взгляды и все могу объяснить. Это все естественный процесс, который закончится, когда раздражитель в виде меня исчезнет из его жизни. Не нужно Юру оценивать, как других известных нам мужчин.

– То есть он для тебя уже особенный? – подхватила Катя.

– Он однозначно особенный, и таким всегда был. Вы видите это сами. Возможно, он как-то реагирует на меня, но это, повторюсь, нормально, и если я не буду акцентировать на этом внимание, то все сойдет на нет. Мы разъедемся, и он забудет меня.

– И Миша тебя забудет, и Юра… Ты не думаешь, что сама не совсем адекватно оцениваешь свою роль в их жизни?

– Это просто физическое влечение. У него никого нет. Я не самая красивая девушка в его окружении, но я рядом. И он, возможно, немного реагирует. Но он знает цену всему этому и держит себя в руках. Ира, не надо так хихикать! На самом деле я удивлена, что не особенно страшусь этого переезда. Потому что действительно я почти и так живу у них. И за несколько месяцев ничего не произошло. Не было комплиментов, цветов, ухаживаний. Мы выходили два раза в свет как пара, но это было… Это было в рамках приличия.

– Ты хорошо себя уговариваешь! Даже чувствуется, как ты себе веришь! – добавила Вика, моя самая здравомыслящая подруга. – Я его не видела, но, судя по тому, что вы описываете, он либо очень нерешительный и тебе нечего опасаться, либо у него сильная воля и… ты должна понимать, что он не выдержит и взорвется. Ты его еще и к нам на танго приводишь.

– Что!? – одновременно удивились Ира с Катей. – Ты с ума сошла?

– Или у тебя с ним игры такие? – продолжила Вика. – У меня кошка, прежде чем съесть еду, с ней играет.

– Я не собираюсь его есть. Давайте прекратим этот разговор, потому что я не знаю, что еще вам сказать. – Я оставила тесто, вымыла руки, взяла бокал и плюхнулась на кучу чего-то мягкого, к девочкам. – Вы мои подруги, самые близкие, пожалуйста, поддержите меня. Мне с этими двумя хорошо, и я чувствую, что они – то, что мне сейчас в жизни нужно. По большому счету моя позиция очень эгоистична, но… Я обещаю себе, что не перейду черту и не оставлю их с разбитыми сердцами. Да, Юра мне нравится, это правда. Но я не чувствую к нему какого-то особого влечения. И у него ко мне тоже ничего такого нет. Он смотрит на меня, он уделяет мне больше внимания, чем другим женщинам, это и слепому видно. Но я думаю, что это все может закончиться безболезненно. Он не перейдет границу, потому что очень дорожит своей свободой. Ему тридцать четыре года! Если до меня он держался, то вряд ли падет сейчас. Я не настолько высокого о себе мнения. То, что он понял, что быт можно разделить с кем-то еще, говорит только о том, что он нормальный человек. Но его сердце – при нем.

– А когда тебе от мужчины нужно было сердце? – спросила Катя.

– Знаешь, вот с ним я так не поступлю! Несмотря ни на что, я понимаю, что его сердце мне дорого. Он очень хороший человек, и я его не обижу. Он говорит, что никогда не влюблялся, но женщины у него были. Значит, он разделяет физическое влечение и эмоциональное, но при этом, мне кажется, велика опасность, что, если ему кто-то понравится по-настоящему, секс может его сильнее привязать.

– Я тоже думаю, что человек без эмоционального опыта может нырнуть в чувства с головой. Чем позже это происходит, тем хуже. Но ты-то отделяешь секс от чувств!

– Плохо отделяю, Катя. Это заблуждение. Все равно в сексе мы отдаем часть себя, и я больше не хочу отрывать от себя целостной какую-то часть. Я не всегда получала взамен что-то большее, чем оргазм.

– Это не так и мало.

– Этого слишком мало по сравнению с тем, чтобы открыться кому-то. Потерять контроль над собой, над своей жизнью, над своим дыханием в глазах другого человека! Сделать другого свидетелем себя уязвимой. Знаете, доверять стало больно и страшно. Это слишком большой риск и неоправданный.

– Это правда, – поддержала Катя. – И ты себе можешь это позволить в твоем-то возрасте.

Все захихикали.

– Правда, ты уже многое попробовала в любовной сфере! Последний раз, когда мы считали твоих любовников, мы дошли до цифры…

– А лесбиянку мы считали? – поддразнила Ира.

– Я с ней не спала!

– Дорогая, у меня сейчас новый роман, и мы с ним уже два раза так «не спали». И я бы еще продолжила, – сказала Ира.

Мы переключились на обсуждение ее нового увлечения, торт и сортировку одежды по временам года.

Утром в дверь ввалилась другая группа поддержки. Приехали четверо.

– Привет. Я все ждал, когда ты пригласишь меня сюда на чашечку кофе, а Юра оказался удивительно для всех нас быстрым. Раз – и ты уже к нему переезжаешь.

– Ты же знаешь, я его давно взяла на прицел, – улыбнулась я Олегу. – Вот все мое богатство! – Я показала на комнату, заваленную коробками.

– Ого! Что здесь? – спросил Никита.

– Одежда в основном, и книги.

– Ну и шмоточница ты! – сказал Никита.

– Ага. И все мне очень дорого, поэтому несите аккуратно. А вот это зеркало – оно очень ценное, его понесет Юра.

– Я надеялся, что ты ему после этого сердце доверишь… – начал было Олег.

– Я доверяю зеркало, сделанное по заказу для меня. Его разбить легче, чем мое сердце. И это говорит о моем высоком доверии этому человеку.

– Хватит упражняться в остроумии, – перебил нас Юра. – Что будем делать с Мишей? Мы будем праздновать?

– Конечно, прямо сейчас. Я несу торт и подарю ему, когда зайду. И мы все вместе его съедим, и подарки сразу будем дарить.

– А раскладывать вещи будем завтра?

– Завтра. Послезавтра. У нас еще много времени впереди. Хотя мой подарок можно опробовать сразу, и Миша сам захочет вешать полочки, распаковывать чемоданы…

Миша был в восторге от торта в форме Миши, в смысле медведя, от детского ремонтного набора и от моего переезда. Конечно, он решил, что папа меня ему подарил на день рождения, но мне было приятно. Особенно когда я увидела упаковку, в которую такой подарок завернули: ребята накануне преобразили комнату, и в ней появились кровать, письменный стол и полки для книг, диван переставили под окно с широким подоконником, который обили чем-то мягким, и он стал вторым этажом дивана, там теперь можно было сидеть на подушках, смотреть на Днепр и фантазировать. И главное новшество – огромный шкаф с огромными зеркалами! И, конечно, еще один шкаф в ванной. Я эгоистка, сегодня не мой день рождения, но я так счастлива! Спасибо, спасибо, спасибо!

– Не трогай ее руками, не толкай ее. Ногами тоже нельзя!

– Но как же она поймет, что я хочу идти вперед, а не в сторону?! – Юра обиженно посмотрел на Рината.

– А ты вообще ходить никуда не будешь несколько занятий. Сначала ты должен научиться давать импульс партнерше.

– Чем?

– Со временем до тебя дойдет чем… А пока просто раскачивайся из стороны в сторону, но меняй амплитуду, чтобы она не привыкала и не теряла бдительность. Помни, она всегда должна быть у тебя на груди. В самом центре! – Он положил руку на Юрину грудь, туда, где было сердце. – Вот этим ты даешь импульс. И она этим же чувствует. Маричка, подойди.

– В близком или дальнем объятии?

– Вообще-то надо в дальнем, но надо и с более подходящей ему партнершей. Раз мы нарушаем правила, то пусть он для начала поймет, как это должно быть в идеальном варианте. А тренироваться он будет на других.

– То есть аппетит вы будете возбуждать конфетой, чтобы накормить кашей? Я даже с Мишей никогда так не делал!

– Хочешь, я вообще ее заберу?

– Она моя партнерша!

– Нет, дорогой. Она еще не твоя. И долго не будет твоей. Сейчас она здесь для того, чтобы уравнять количество девушек и парней, но потом ты будешь учиться на других. Заслужишь ее, тогда я разрешу. И сделай лицо попроще. Маричка – в близкое. Юра, правой рукой поддерживаешь ее под лопаткой, левой держи за ладошку. Но это не рычаг управления, запомни!

Ринат пошел строить других партнеров. Я быстро зашептала:

– А теперь слушай меня. Он должен с тобой так говорить, потому что партнер очень важен в паре. Все зависит от тебя. Не обижайся на него и для начала выдохни.

– Я… я чувствую всю твою грудь! Ты легла на меня…

– Привыкай.

– Ты ко всем так прижимаешься? Нет, я видел, что нет!

– Не все танцы нужно исполнять в близком объятии, но так мы больше будем чувствовать друг друга, и так правильно, и я так танцевала, ты просто не обратил внимания. Иногда в танце партнеры приближаются друг к другу, иногда отдаляются. Запоминай: я сейчас стою в правильной постуре. Тебя тоже потом поставят, но это не для первого урока. Все, Юра, выдохни. Тебе еще танцевать с вот этой, в розовом, с ней даже я затаила бы дыхание, с таким-то размером!

– Не преуменьшай свои… – Он перевел дыхание и постарался расслабиться.

– Хорошо. Давай, пока Ринат не видит, я тебя попробую выставить. Все-таки лучше начинать с правильной постуры. Ты должен всегда как будто нависать грудью, – я взяла его за бедра и отодвинула от себя. – А таз отведи назад. Так, вверху мы близки, а внизу свободны в шагах. Но сейчас не шагай. Качайся.

Он перенес вес тела на правую ногу, и я тоже. Влево – я за ним. Собрался вправо и резко вернулся на левую сторону. Я так же.

– Я тебя рукой тяну, и ты знаешь куда…

– Хорошо. Убери руки. Не трогай меня вообще.

Мы опустили руки и так ограничили свои прикосновения только грудью. Юра начал двигаться. Он увеличил амплитуду, ускорил темп, на полпути замер, помедлил, долго стоял на одной ноге, а потом, нарушив правила, поднялся на носке и сделал шаг в сторону. Я не отрывалась, не опаздывала, поднималась, опускалась – я была продолжением его тела. Юра резко развернулся, но я осталась перед ним.

– Как? – он засмеялся. – Создается впечатление, что ты знаешь заранее, куда я пойду!

– Так и есть. – Я улыбнулась. – Ты только задумал, а я уже готова идти. Но ты можешь передумать, и я успею.

Он шагнул на меня, я отступила. Вернулся назад, сделал два шага, и я шла на него. Он был так удивлен, что я не могла не улыбаться во весь рот. Было так забавно видеть его реакцию, ведь когда мы с Вадимом осваивали импульс, то учились вместе и я была больше погружена в свои ощущения. А потом я танцевала только с опытными партнерами, которых нужно было удивлять мастерскими украшениями и фигурами. А Юра удивлялся всего лишь такой мелочи, как понимание. И не догадывался, как это происходит!

Это трудно объяснить, особенно прагматичному человеку, который знает все части такого конструктора, как тело. Он не двигает мышцами, он не нашептывает, он не дает никакого сигнала, но я чувствую, что именно он хочет сделать. Конечно, я не всегда угадываю. Иногда ошибаюсь, и тогда мы с партнером сбиваемся с рисунка танца. Но с Юрой мне было легко. Интересно, я думала, что новичок в танго, наоборот, будет резким и непредсказуемым и оттопчет мне ноги. Юра был резким, но не бездумно, он специально путал меня, и эта игра нас увлекла.

Мы закрутились и слишком увеличили амплитуду для того, чтобы оставаться незамеченными. Ринат пришел нас отчитывать за то, что мы перескочили на новый уровень без спроса, и поставил Юру с другой партнершей. Я ушла к бару и заказала себе капуччино. Школа арендовала время в ресторане, он был оформлен в ретро-стиле, в углу стоял патефон. И хотя музыка звучала с мобильного, все было очень органично и атмосферно. Я смотрела на Юру, танцующего с другой девушкой. Она была такой же начинающей, как и он. Она не понимала, чего он хочет. Он вздыхал и терпел. «Умничка мой», – мысленно похвалила я его за то, что он не сердится на нее. По крайней мере, не подает виду.

Мой? Я себе сказала: «мой»? Это все танго… Они качались-качались, и она в какой-то момент его поняла. Молодец, у нее быстро пойдет. Многие не улавливают импульс на протяжении месяца занятий! Я видела, как Юра меняет ритм и направление движений, и она чувствовала его. Потом была другая, третья.

Занятие закончилось.

– Мне понравилось, – сказал Юра.

В следующее воскресенье меня опять отправили к барной стойке. Они учились шагать, давать импульс и вести партнершу в задуманном направлении.

– Они много думают, – резюмировал Юра, когда мы возвращались домой. В паре мы сегодня даже не стояли.

– Ты о партнершах? – уточнила я.

– Да.

– Но все так делают вначале. Боятся показаться неуклюжими, нечувствительными, берут на себя роль партнера, стараются запомнить фигуры и заучить их. Это проходит. Потом они расслабятся, прислушаются, послушаются и не будут тебе мешать.

– У всех проходит?

– Нет, некоторым танго не подходит. Они уйдут, чтобы, возможно, найти подходящие для себя танцы. Но пока не попробуешь, не поймешь.

– А не мешать мне – в чем?

– Самому сделать все красиво и приятно для обоих.

– А почему ты уверена, что я знаю, как сделать хорошо обоим?

– Потому что если не сможешь, ты уйдешь. А если ты остался и продолжаешь танцевать, берешь на себя смелость приглашать к танцу – значит, ты из тех, кто не уронит. Это значит, что ты умеешь и с тобой будет хорошо.

– И тебе хорошо с каждым на милонге?

– Мне не плохо. Но там я могу отмечать лучшего из хороших.

– А есть самый лучший?

– Нет. Это место пока разделяют шестеро.

– Целая толпа.

– Я жду вопроса. – Я веселилась.

– Меня не волнует, чем эти шестеро отличаются от других. Шестеро – это никто.

– Я жду, когда ты спросишь, в чем роль женщины.

– Я знаю.

– И в чем, по-твоему?

– Слушаться. И быть красивой в той фигуре, в которую ее поставил я.

– Но в этой фигуре у нее тоже много активных действий.

– Они все направлены на то, чтобы сделать себя привлекательней, а не на то, чтобы повести меня.

– Тебе еще интересно танго? Тебя устраивает такое распределение?

– Более чем. А что, тебя это удивляет?

– Ну… Я думала, что тебе это покажется неинтересным. Танго – танец устаревших отношений. А ты очень современный человек. У тебя не патриархальные взгляды. Я думала, что такая пассивность женщины тебя разочарует.

– Слушать другого очень сложно. И не у всех получается.

– Это только вопрос опыта.

– Возможно. Но я вижу в этом скорее разные роли. Ведь женщина может не украшать себя, а просто менять вместе со мной положение тела, и все. Красивый танец зависит не только от меня. Я просто выбираю направление и предлагаю масштаб, в котором она будет двигаться, а как она будет это делать – зависит от нее. Я не чувствую, что женщина пассивна. И во мне больше патриархального, чем ты думаешь.

– Для новичка ты много понимаешь.

– Я просто наблюдал за тобой и слушал.

В третье воскресенье им давали базовую фигуру танго – очо. Это когда партнерша шагает по диагонали назад или вперед, не синхронно с партнером, но по его желанию. Я уже сделала заказ, когда меня забрали от бара.

– Маричка, становись. Он не хочет с другими.

– Что значит – не хочет? – посмотрела я на Юру, который стоял с таким видом, как будто наш с тренером разговор его не касался.

– Он даже со мной деревянный, хотя в прошлые разы шел быстрее других по программе, – пожаловалась Оксана, партнерша Рината.

– Ты что, ты же даже на индивидуальные занятия ходил? – пожурила я Юру, когда мы остались одни. – Только я отвлеклась от танцпола, и ты уже напартачил!

– Не надо было отвлекаться.

– А раньше ты видел, что я за тобой наблюдаю?

Он не ответил:

– Она меня не чувствовала.

– Кто она? Все девушки в зале?

– Девушки угадывают, как всегда, но стала Оксана, а она же тренер! Я ждал большего, а она не слышала меня.

Он пошел вперед, я его чувствовала и удивилась: все нормально, он хорошо ведет в рамках своего уровня. Ничего не понимаю.

– Юра, все о’кей?

– Да. Ты меня слышишь.

– Может, это ты слишком высокого о себе мнения? Может, нужно дать шанс девочкам?

– Не хочу.

– А чего ты хочешь?

– Я хочу танцевать с тобой.

– А учиться кто будет?

– Я уже научился.

– Этого мало.

– Не мало, – подошел Ринат. – Это я разрешил Оксане. Я обещал Юре, что если он заслужит, тебя ему вернут. Мне показалось, он продвинулся вперед. Что скажешь?

– Не знаю, я еще не распробовала.

– Ну так пробуй. Подойдете ко мне потом.

Юра сиял. Он получил свое вознаграждение, он его заработал и был доволен жизнью. И он отлично вел! Он не знал фигур, но он правильно держал тело, он двигался в музыку, он двигался плавно и уверенно. У него все получится, но эта система бонусов мне все равно не нравилась.

– Ну как? – спросил Ринат после занятия. Они с Оксаной предложили нам выпить по чашечке кофе.

– Неплохо.

– Неплохо? – переспросил Юра.

– Юра, мне очень понравилось, – сказала я ему. А потом опять повернулась к Ринату: – Неплохо.

Они засмеялись:

– Ребята, да у вас танго-отношения. У меня предложение… – сказал Ринат.

– Какое? – спросила я.

– Что значит «танго-отношения»? – спросил Юра.

– В октябре мы презентуем новую школу партнерам из Москвы. Будет праздник, и на открытии я хочу дать постановочный танец новичков. И предлагаю вам его станцевать, – сказал Ринат.

– Мне? – спросила я.

– Вам, – уточнила Оксана.

– Но это же не совсем правильно.

– Маричка, если мы научим его, это будет правильно. Партнер все-таки главный.

– Поставьте его с кем-то из новеньких.

– Я не буду, – сказал Юра.

– А вообще выступать ты будешь? – удивилась я.

– Марич, давай вы потом разберетесь между собой, а я донесу до тебя, чего же мы хотим. Это амбициозно – танец за три месяца для новичков. Ты же знаешь мою высокую планку, и я ее опускать не собираюсь. С другой партнершей он танцевать не будет – это ясно. А мне нужна не просто пара, а харизматичная пара. От этого многое зависит. Мне тебе объяснять, что такое выучить все правила и не уметь танцевать танго?

– Не надо…

– Не буду. У вас двоих получится. Юра чувствует музыку, он быстро схватывает, он физически готов к поддержкам, да и морально тоже… Он – уверенный, и он хочет с тобой танцевать. Юра, прости, но сейчас не до секретов, это очевидно. А ты, Маричка, ты – это ты. Если вы согласитесь, это будет красиво. Ты же хотела постановку, помнишь?

– Хотела, но…

«Но у нас нет на это времени», – хотела сказать я. «Но я не хочу такого сближения», – думала я. Да что там думала, по дороге домой я прямо спросила Юру:

– Ты не думаешь, что это для нас уже слишком?

– Нет.

– Нужно будет каждое воскресенье вставать рано и заниматься по нескольку часов, а потом выступать, и на тебя будет смотреть много людей. Ты готов?

– Да.

– Юра, но так ты отдаляешься от своей цели. Потому что если мы будем работать над танцем, то не успеем ходить на занятия в школу, и ты не научишься танцевать со всеми и не скоро начнешь знакомиться на милонгах!

Он ничего не сказал.

– Это что, не было твоей целью?

– Нет.

– Юра, ты просто со мной хочешь танцевать?

– Да.

– Зачем?

– Хочу.

– Это неправильно.

Он ничего не сказал.

– А если я откажусь?

Он ничего не сказал. Он знал, что желание участвовать в постановке во мне сильнее. Я очень любила постановки, а Ринат с Оксаной – талантливые и творческие хореографы. Я всегда этого хотела, но у них не было времени, не было повода. Это будет очень здоровское и красивое приключение. Но с Юрой – опасное!

– Ты знаешь, что желание попасть на край света во мне победит?

– Да.

– Мы все равно будем ходить на милонги все это время, и ты будешь там танцевать и практиковаться!

– Хорошо.

Так и поговорили. Через некоторое время он добавил:

– Знаешь, сегодня я понял, что мы ошибались: способность чувствовать другого зависит не от опыта и не от желания слушаться. Ты просто меня слышишь.

– То есть ты просто его слышишь, а другие нет? Очень двусмысленно, – хитро улыбнулась Вика.

– Может быть. А может, очень однозначно.

Через два дня после занятия мы пошли в бассейн. Я ждала мальчиков в кафе со своей книгой, подчеркивала заинтересовавшие меня фразы. Мне позвонила Вика с предложением встретиться, так как случайно оказалась рядом. Я позвала ее за свой столик и через пару минут общения не выдержала и нарушила данный себе обет молчания. За последние дни столько всего произошло, что я чувствовала, как теряю способность трезво оценивать и себя, и других. Мне был необходим Викин прагматизм.

– Ринат предложил нам поставить танец, и ты знаешь, как я этого хочу, но теперь я боюсь. Мне кажется, что я обманываюсь, что потом, если все рухнет, я скажу себе: ты все знала! Как тогда, когда шла подавать документы на развод и в деталях вспоминала подготовку к свадьбе. Я еще выходя замуж знала, что разведусь. Выбирала платье с мыслью: «Не идеальное, но и не последнее в жизни». Писала сценарий праздника и думала: «Попробую в этот раз вот так». Какой «этот раз»? Так нельзя выходить замуж…

– Это просто танец.

– Да, и я просто переехала к нему жить и просто воспитываю его сына.

– Это стереотипы, не надо становиться заложницей общественного мнения.

– Это становится все сложнее! Все, кто нас видит, – на улице, в ресторане, в спортклубе, в магазинах, во дворе, в больнице – называют нас семьей. Поначалу меня это забавляло, но сейчас…

– Тяготит?

– Хуже! Сейчас я начинаю в это сама верить! Подсознательно и запретно, но ты знаешь, каков он на вкус, этот запретный плод.

– По крайней мере, знаю, как сложно ему противиться. Думаешь, он влюблен в тебя?

– Я не знаю, что он чувствует. И, что еще хуже, я не знаю, что чувствую сама! У меня столько всего в голове!

– Я знаю тебя уже… двенадцать лет? Ну, около того. Я была свидетельницей многих твоих романов, и я никогда не видела тебя такой. Ты же в них, как с вышки, прыгаешь! Ты никогда не сомневаешься!

– А с мужем?

– С мужем ты сомневалась на первых порах. Думаешь, этот такой же?

– Нет. Этот не будет брать меня на прицел и добиваться против моей воли. Не знаю как, но я это чувствую.

– Я поняла, что в твоей голове сейчас бардак. Это как с переездом. Вещей много, все разного цвета и назначения и все любимые. Что мы сделали?

– Сгруппировали, описали и разложили по коробкам.

– Правильно! Сейчас так и сделаем. И когда разложим, поймем: останется что-то, что не влазит ни в одну коробку, или нет.

– Это и будет оно? Я все время думаю об этом. В отношениях между мужчиной и женщиной столько манипуляций, на которые я постоянно клюю! Одному я сказала «да», потому что с ним могла много путешествовать; другому – потому что у него были деньги; с третьим решила быть раз и навсегда, потому что страшно было в новом городе остаться одной; с четвертым – потому что он меня, как за уши, доставал из любой депрессии; с пятым – потому что он король в сексе, и так далее. Но через какое-то время я понимала, что не нужно было это «да», можно было просто ездить, заниматься сексом, позволять за себя платить. На самом деле никто не просил мое сердце, а я думала, что должна его отдавать. И как же противно и горько, когда понимаешь, что насиловала душу, что ничего не было, а я заставляла себя думать, что люблю! Что же такое любовь, как ее объяснить?

– Никак. Ее не объяснить. Она не влезет ни в одну коробку. Ты захочешь быть с человеком без «потому что», ты просто не сможешь с ним не быть.

– Мне кажется, что я уже не способна на это. После всех попыток сдать в аренду не только тело, но и душу я утратила способность любить.

– Ты никогда и никого не любила. Только хотела это чувствовать и притворялась. Хватит бичевать себя!

– Какое-то время я была спокойна, потому что, как мне казалось, у меня сработал будильник. Будильник звонил и напоминал: дорогуша, тебе тридцать! Пора завести ребенка, надо о ком-то заботиться. И тут мне подают ребенка: на, заботься! Мне было легче, когда я это понимала, мне казалось, что я себя контролирую. Но оказывается, на самом деле мне не нужны семья, дом, дети.

– Почему ты так решила?

– Потому! В пятницу приезжал Вадим…

– Что?

– Да, и… Тихо. Он идет!

– Вадим? – Вика завертелась.

– Нет, Юра.

– О боги!

– Нет, это Юра с Мишей.

– Добрый вечер, – подошел Юра.

Миша, увидев Вику, попятился.

– Юра, познакомься, это моя хорошая подруга, Вика. Она тренер по танцам, в том числе и по танго, но последние два года танцует и преподает сальсу, бачату и реггетон.

– Здравствуйте. Это что-то латиноамериканское?

– Да. Вика, это мои друзья, Юра и Миша. Юра – нейрохирург, Миша – его сын.

– Привет, – улыбнулась она Мише.

– Вика… – начала было я.

– Ой, я забыла, извините.

– Вы, наверное, хотите пообщаться наедине? Миша, поужинаем дома? – сориентировался Юра.

– Я хочу с Маричкой!

– К ней приехала подружка. А мы с тобой закажем пиццу, хочешь? Тебя встретить? – Он посмотрел на меня.

– Нет, тут же рядом. Попроси, чтоб без майонеза, – напомнила я.

– До свидания, – сказал он Вике, и они ушли.

– Ого… – откинулась она на спинку кресла. – Ого!

– Давай что-то закажем? Как насчет пасты?

– Давай… Знаешь, а я тебя понимаю. Давай еще вина к пасте. Это надо запить.

– Да прекрати. Ты же не Ира.

– Я не запала, нет. Я, дай сформулирую… Наоборот, я теперь понимаю твои сомнения. Как с таким жить? Он же, как консервный нож, вскрывает банку со всеми комплексами.

– С этим я уже справилась. Внешность перестала отвлекать.

– Да? Перестала? Тогда точно нечего беспокоиться о твоей сохранности.

– Все не так просто. Он далеко не столь идеален, как выглядит…

– Я всегда говорила, что идеалов не бывает.

– Да, у него недостатки, и некоторые из них для меня существенные. Если я оцениваю партнера для секса, совместной поездки или глобально для жизни и если их просто мне перечислить в тесте на совместимость, то я везде поставлю галочку в столбике: нет. Но… парадоксально, но мне хорошо сейчас, как никогда раньше. Я себе нравлюсь, понимаешь? Поначалу я рядом с ними чувствовала, что их недостойна. Но это прошло. Сейчас я знаю, что я хорошая, я сильная, полноценная, красивая и еще новое – я нужна. Я чувствую себя в правильном месте и в правильной компании. Я умудрялась радоваться и той, прежней жизни, до встречи с ними, но старалась забить время и голову, чтобы не встречаться с собой настоящей. А потом сделала себе больно, встретилась и… живу с собой! Знаешь, это второй шаг навстречу себе за последние несколько лет: сначала развод, потом увольнение. Терять – очень прогрессивно! Но я боюсь признаваться в своем состоянии кому-то, и тебе, наверное, в первую очередь, ведь такая жизнь не современна?

– Какая жизнь – домохозяйки? Что там с твоей поездкой в Минск, на научную конференцию?

– Летала на прошлой неделе. Утром вылетела, вечером прилетела. Выступила, купила много книг, а вечером мы еще успели поиграть с Мишей. Хорошо я устроилась – жить на чужие деньги.

– Но домохозяйки на конференции не летают! Ты достаточно много сделала для своей карьеры, для того чтобы удовлетворить свое эго и доказать себе и всем, на что ты способна. Почему ты боялась мне сказать о своем образе жизни? Я не осуждаю.

– Но это потребительское отношение к человеку.

– Он сам этого хотел и создавал условия, чтобы ты тоже этого захотела. Все честно. Но опасность в том, что это больше похоже на нормальную семью, чем кажется. Потому что многие пары ведут домашнее хозяйство, проводят вместе отпуск, растят детей – и не спят вместе. Ну, может, пару раз в год и случается, и когда-то было чаще, но у многих молодых пар секса нет.

– И мы как такие пары?

– Похоже на то.

– Я не хочу такой жизни. Я хочу любви. Это единственное, чего не было в моих романах. А у нас с ним все подвязано на крючках, под которыми подписи: «Ребенок», «Долг», «Деньги», «Комфорт», «Дружба», «Танго», «Принципы».

– Поэтому ты должна от него уйти весной, как и обещала. И приготовиться к тому, что он не будет отпускать.

– Я уже отказывалась от сладкой жизни без любви, надеюсь, Бог пошлет мне силы и в этот раз.

– Ты отказывалась от близкого человека, готового ради тебя на все, если сейчас говоришь о Вадиме. Ты отказалась позволять себя любить. Ты отказалась от партнера, с которым могла бы многого добиться. Но ты не отказывалась от ребенка, а это очень сильный магнит. Даже не твой. Я вижу, что у тебя с этим мальчиком крепкая связь. Он тебя выбрал. Не Юра, а он. С Вадимом у тебя не было детей, не было дома. Ты не была с ним реализована как женщина, хотя и сейчас ты реализуешься скорее как мать. Может, как организатор, если на тебе дом, быт и ваше общее время. Но женщина в тебе до сих пор спит. Если Юра ее не разбудит, если ты не дашь ему ее разбудить, она и будет спать, – уточнила Вика. – Но даже если между вами ничего не произойдет и ты будешь умничкой еще полгода – все равно будь готова, что будет очень тяжело рвать с ними. Ты влипла, и ты это понимаешь, и поэтому ты боишься. Но уже поздно.

– Не нужно было переезжать к ним?

– Не нужно было соглашаться присматривать за Мишей! Хотя если так рассуждать, то не нужно было гулять с Хорошо в том парке. Вот теперь я буду всех предупреждать: остерегайтесь дружелюбных незнакомых детей!

Мы засмеялись. Она попробовала пасту под соусом карбонара, похвалила местного повара и продолжила:

– Я понимаю, что рисковать ребенком ради слабого утешения в объятиях Юры ты не намерена, и правильно делаешь.

– Ну я бы не стала настолько преуменьшать его способности.

– Ты что-то эдакое в нем подозреваешь? Он не производит впечатления страстной натуры.

– Я с ним танцевала.

– М-м-м. Приведешь на милонгу, дашь попробовать?

– Да я что? Он не пойдет. Он дикий.

– Он дикий, жесткий, надменный, и он может оказаться тоталитарным лидером в постели.

– Не искушай меня.

– А я искушаю, да? У тебя глаза горят, если уж хочешь откровенности. И если хочешь скрывать это от других, то поменьше вспоминай его при девочках.

– А ты думаешь, почему я так и делаю? Вика, я не хочу пробовать именно из-за Миши, но не только. Как правильно сказал его друг Олег…

– Кто такой?

– Такой… Он его лучший друг, и на этом можно заканчивать его обсуждать. Но он правильно заметил, что я боюсь себя потерять. Мне кажется, что с Юрой и благодаря ему я стала к себе ближе. Но я боюсь, что если сильно приближусь к нему, я себя потеряю. Я сейчас чувствую в себе силу и уверенность, пропали истерики, сомнения в будущем, самокопание, страхи. Но я боюсь, что все это вернется в тройном размере, если я совершу какую-то ошибку. Если я буду неблагодарной и вместо того, чтобы сказать спасибо Богу за то, что он мне его послал как друга, как помощника, как проводника, – я захочу большего. Это как схитрить и, получив золотую рыбку, пожелать, чтобы она осталась у тебя в рабстве на всю жизнь.

– Так он твоя золотая рыбка? – улыбнулась Вика.

– Он как духовный учитель. Вот! Я поняла сейчас. Именно это мое восприятие его сильнее, чем все другие. Помнишь, мы с тобой как-то увлеклись йогой? И нам говорили, что у каждого должен быть свой гуру. И я вот подумала сейчас: может, не обязательно этот гуру должен быть просветленным и исповедовать какую-то религию? Юра во многом для меня – моя лучшая репродукция. В том смысле, что я хочу быть такой, как он. Не во всем… Есть вещи, в которых я сильнее. Но что касается моральных принципов, силы духа, верности себе, ясности мысли… я восхищаюсь им. Я такой хочу быть!

– Мне кажется, ты такая и есть.

– Нет, я слабее. Я часто оказываюсь в плену своих заблуждений, не верю себе, боюсь сделать себе больно. А он не боится. Благодаря ему я смогла совершить недавно поступок, которым горжусь.

– Уволилась?

– И это тоже. Но не все.

– Вадим?

– Да.

– Подожди, давай еще вина закажем. Я о нем на трезвую голову слушать не могу.

Нам принесли еще вина, и я начала рассказывать:

– Он прилетал в Киев на двое суток. Здесь снимали эпизод для его новой программы. Он позвонил в десять вечера и сказал: «Я здесь. Давай встретимся». Мы после развода не виделись, но часто общались. Я знаю, как продвигается его карьера, знаю, чем он занимается, с кем общается. Он знает, что я ушла с работы и живу с каким-то доктором. Конечно, он не осведомлен, что этот доктор молод и финансово независим. Доктор в Украине – это стереотип, и я не стала его разрушать. Вадим ничего не спрашивает, если ты помнишь, его никогда не интересовали другие мужчины вокруг меня. Да, он все так же уверен в себе и в победной силе своих желаний. Я только недавно перестала благодарить каждый день судьбу за этот шанс. За то, что Вадим уехал и допустил ошибку, а я смогла уцепиться за его измену как за повод и подать на развод. Ты знаешь, я не ушла бы от него здесь. От таких не уходят. Он – хороший, он идеальный мой партнер. Но это был такой груз…

– Сколько ты килограммов сбросила после развода?

– Около семи. Без диет и упражнений.

– Они так и не вернулись.

– И не вернутся. Я поняла, насколько сильно не хочу возвращения килограммов, сытой, спокойной жизни под крылышком, которое греет, но не дает летать. Это чужое крылышко. Так вот, он пригласил меня в ресторан, чтобы сказать, что любит меня и понимает, что его измена была ошибкой, но не верит, что ее нельзя исправить. Мол, ты хотела реванша в виде развода – ты его получила.

– Он дал тебе развод, чтобы ты почувствовала, что что-то сделала?

– Хитро, да?

– Он тебя очень хорошо знает.

– И помнит, чего я раньше хотела, но он не мог мне дать. Теперь может. Он подписал контракт с чехами, будет продюсировать для них несколько проектов. Это то, чего он хотел, и ему за это заплатят больше, чем он просил. Он может позволить себе купить дом в Праге и содержать жену.

– И детей?

– Угу. Теперь он может себе это позволить, он подсчитал.

– И предложил тебе?

– Да. Опять выйти за него замуж. Родить детей. Как я там хотела? Погодков? Пусть будут погодки. Теперь он может мне это позволить. Я ему сразу сказала «нет», а он велел подумать и дать ответ в воскресенье.

– Встречались в пятницу?

– Да, почти ночью. Он подвез меня к этому торговому центру. Я не хотела, чтобы он видел, где Юра живет. Я шла домой и думала. И у меня… у меня опять случился приступ паники. Это уже не первый раз за последнее время. У тебя было когда-нибудь такое?

– Нет.

– Это когда бросает то в холод, то в жар. Когда хочется вырвать еду из желудка и волосы на голове. Я сначала шла-шла, а потом как побежала… Я же не бегаю, а тут понеслась. Когда я была маленькой и жила в селе с родителями, у нас был летний душ в огороде. Почему-то там не было освещения, и вечером, искупавшись, мы возвращались в дом на свет, который горел на крыльце. Я выходила из душа, шла на ощупь по тропинке и не упускала из виду тот фонарь, но всегда наступал момент, когда я теряла над собой контроль и начинала бежать. Потому что казалось, что со всех сторон меня окружают тьма и монстры. Я даже чувствовала, как кто-то дышит мне в затылок. И я бежала, я прыгала через несколько ступенек на крыльце, боялась, что меня схватят за ноги, я забегала в дом, захлопывала дверь, и стояла под ней, приходя в себя, и слушала, как громко бьется сердце. И в этот раз было так же. Я чувствовала чужие липкие пальцы, темноту, чувствовала, как убегаю от чего-то, еле попала на цифры кода входной двери, упала на ступеньках, разбила коленку: вот посмотри.

Я отвернула край брюк-капри.

– О боже! Как ты плавала?

– Да я сегодня не плавала. Привела ребенка, отдала Юре и села тут, читать книгу. Но тогда я даже не почувствовала боли. Я влетела к Мисценовским, захлопнула дверь и слушала стук сердца. Я спаслась! Потом прошло. Я не стала включать свет, прошла в комнату. А моя спальня, в нее можно попасть из общей. Я даже не дошла до нее. Села на диван, чтобы отдышаться, и тут зашел Юра.

– Разбудила хлопнувшей дверью?

– Он не спал.

– А он знал, к кому ты пошла?

– Конечно. Мне позвонили в десять вечера. Я могла бы и не говорить, но он… Так странно получается. Юра, очевидно, не демократичен, и в то же время с ним я чувствую свободу. Я чувствую, что он не будет задавливать мои желания. Он всегда их словно достает из меня. Я когда себе это представляю, то вижу его за работой: как он разрезает тело, засовывает руку, нащупывает и достает, что нужно.

– Ужас! Я думала, ты стала циничной, работая в журналистике…

– Но медики еще циничнее. Я развиваюсь. – Мы посмеялись, и я продолжила: – Напротив же, мой муж кажется мягким человеком, правда? Мой бывший муж. Он дружелюбный. Но когда речь шла о том, чего хочу я, он не слышал. Потому что то, что я хотела, не совпадало с его желаниями. Он убеждал меня в опасности моих намерений, в их безрассудности, бесперспективности и банальности. Иногда тиран не там, где громко и где сведены брови.

– Да. И что Юра?

– Я ему все рассказала. И спросила, не дура ли я. Но ведь это правильно – принять предложение Вадима? Если подумать: сколько мне лет и чего я хочу? Мне так хорошо с ребенком, может, мне нужны дети и в этом все счастье? Может, я зря отказываюсь? Может, нужно опять перетерпеть? Вика, ты думаешь, я слабая?

– Маричка, многие бы засомневались на твоем месте.

– И я на своем тоже. А он спросил: «Ты его любишь?», и я сказала: «Я никогда его не любила». Ты не представляешь, как мне было тяжело Юре признаться в этом! Он не женился, даже несмотря на ребенка, а я вышла замуж просто по дружбе. Просто так. Но я сказала ему то, что мужу не могу озвучить, чтобы не сделать ему больно. Я никогда не любила Вадима, я только знала, почему я с ним. И я знала, что это подарок судьбы, что этот человек мне очень подходит. Вадим понимает меня, он мой лучший любовник, он заботлив и может взять на себя решение многих вопросов. Он – хороший. Его мало в чем можно упрекнуть. Есть одно но – я его не люблю, и это необъяснимо. Я стала счастливее, когда он уехал. И я больше так не хочу. Я смирилась с тем, что вряд ли выйду замуж, потому что любовь – это сказка, это всплеск гормонов, после которого должно оставаться то, что у меня было с Вадимом. А у меня было все: взаимопонимание, уважение, общие интересы, общие стремления. Мы с ним смотрели в одну сторону… Но Экзюпери ошибался. Этого мало для счастья. Юра выслушал и сказал, что я не должна никуда ехать. И что он верит, что я справлюсь и буду счастливой. И что я ни перед кем не буду отчитываться, кроме как перед собой. А себе врать больше нельзя.

– Ты виделась еще с Вадимом?

– Да. Утром в воскресенье Юра подвез меня к гостинице и подождал. Потом мы поехали на тренировку. Вадим удивился, но мне кажется, что он так просто не успокоится.

– Если вспомнить, сколько времени он безуспешно пытался ухаживать за тобой… Но ты решила?

– Да, но, несмотря на все свои нерадужные перспективы стать матерью, я такого больше не хочу. Мне не нужны дом и дети под крылышком у нелюбимого.

– Лучше чужой дом и ребенок под крылышком у…

– Замолчи! Вика, не надо. Он не для себя меня оставил, а для меня.

– Знаешь, ангелы не так бескорыстны.

– Недавно эту фразу я слышала от Олега. Это что, из какого-то популярного сингла?

– Может, ты все-таки расскажешь мне об этом Олеге?

– Может…

– Подожди, один еще вопрос. Как же вы в быту уживаетесь до сих пор? Это же сложно – вы такие молодые и сексуальные.

– И обремененные тяжелой работой и заботой о ребенке. Не забывай об этом. Конечно, пришлось спрятать подальше мои любимые кружевные сорочки и пеньюары. Теперь я сплю в длинных штанишках и футболках с глухим вырезом.

– Кошмар! – неискренне посочувствовала Вика.

– Для меня – да. Но мне должны на днях привезти льняное ночное белье. Сорочку. Она, конечно, тоже закрыта вверху и прикрывает попу. Почти до колен доходит! Но зато она легкая и воздушная. Буду спасаться из этого душного рабства!

Фальстарт

Он: Юра перенес бег по утрам на полчаса раньше и старался раньше уходить из дому, захватив несколько чистых рубашек. В восемь утра солнце уже пекло немилосердно. К общему горю добавился еще и сломанный кондиционер в операционной – команда варилась. Хорошо хоть то, что холодный душ можно было принимать после каждой операции. Сегодня он даже не стал дожидаться пробуждения Марички, ушел из дому, не позавтракав. От ее присутствия сейчас становилось совсем жарко.

Он зашел в больницу, поднялся в отделение, посмотрел на часы: до операции было еще полтора часа, до прихода Вали – час. Нужно хотя бы кофе выпить. Искать его в Валиных закромах не хотелось. Он опять спустился на первый этаж и подошел к кофейному автомату. Там уже стоял Олег. Было заметно, что тот не спал.

– Привет. Ты с ночи?

– Угу. Привет, – ответил тот на рукопожатие. – Под утро привезли семью. Двоих удалось собрать. А жена не выжила.

– Опять авария?

– Опять. Никогда за руль не сяду! – сказал он и, выбрав напиток, нажал на кнопку.

– Маричка тоже так говорит.

– Потому что тоже насмотрелась на укокошенных на дороге. До сих пор помню ее прямой эфир на фоне раздавленного мотоцикла, и как раз в этот момент мне того пацана завозят в дверь, мотоциклиста… Там же и собирать нечего было! А она с экрана говорит: «Рідні сподіваються на хірургів та моляться Богу». Ладно… Хватит. Хорошо, что она на это уже не смотрит. – Он отошел от автомата, уступив Юре место. – Расскажи что-нибудь веселое. Что-нибудь из твоей «семейной» жизни. Ты почему не поехал со мной на фестиваль в субботу? С ней был? Что вы делали? – подзадоривал Олег, отпивая из пластикового стаканчика.

Юра вздохнул.

Что рассказать? О ее муже, о страхе, который он пережил, пока не знал, какое решение она примет, о танго, которое стало теперь его идеей фикс и возможностью хоть как-то компенсировать нереализованные желания? Нет, это все сложно. Он расскажет о тесте.

– Олег, у меня беда. Я схожу с ума. – Они отошли от автомата и сели на диван возле аквариума. Хоть в вестибюле работал кондиционер. Людей рядом не было.

– Тоже мне новость!

– Я никогда не думал, что тесто может быть таким сексуальным.

– Что? – Олег чуть не поперхнулся.

– Тесто. В ее руках. В субботу она готовила пирожки и замешивала тесто. Я пришел посмотреть, какой фильм она параллельно с пирожками смотрела. И не спрашивай меня теперь, что это был за фильм.

– Потому что ты не его смотрел?

– Она его замешивала и раскачивалась, в этом своем платье… Запускала в него пальцы, оттягивала, наваливалась всем телом на руки… Я думал, что лопну.

– Мисценовский! – засмеялся Олег. – Ты больной!

– Я знаю.

– Но так же нельзя! Ты скоро будешь боготворить каждую ручку двери, за которую она бралась.

– Нет, не говори. Замешивание теста женщиной – это очень возбуждающее зрелище.

– Никогда не думал, что услышу от тебя такое. Это надо записывать. Когда у тебя был секс последний раз?

– Тогда.

– С Верой? Может, ты где-то сбросишь пар? Леся твоя, медсестра новенькая – просто звезда с обложки! Ладно, я молчу, не смотри так на меня! Но это же вредно! Ты не хуже моего знаешь. Тебе пора что-то делать, иначе ты кого-то изнасилуешь. Надо делать первый шаг, Юра!

– Я не чувствую в ней ответного желания.

– Живешь с ней, она спит за стенкой – и не чувствуешь?

– Нет.

– Беда… Я даже не знаю, чем тебя обрадовать, друг. Она иногда откровенничает со мной, но как только речь о тебе заходит – шасть и в норку. Не знаю… Одно могу сказать, она тебя очень уважает.

– Спасибо за поддержку.

– Да, извини, это я ляпнул… от усталости.

Они помолчали.

– Знаешь, я и про первый шаг погорячился советовать.

– Ты же всегда меня к этому подталкиваешь.

– И я, и пацаны. Но чем дальше, тем больше я вижу, что она так трясется за свою независимость… Или боится чего-то… Я иногда думаю, как удивительно вы встретились. Ну кому, кроме тебя, она бы доверилась? Вот то, что ты такой недотрога, ее и усыпляет. Она верит тебе и…

– И потерять это доверие очень легко.

– Да. Я думаю, что это ее разбудит и испугает.

– Иногда я чувствую, что вот-вот сорвусь и наброшусь на эту спящую красавицу… Сложно ходить вокруг нее, чувствовать близость и постоянно контролировать себя.

– Я вообще не представляю, как ты живешь. Но спасибо, ты отвлек меня… Тесто! – Он фыркнул. – Пойдем, там кафе открылось – купишь себе что-нибудь на завтрак.

Они купили по бургеру, и уже в лифте, перед тем как выйти на своем этаже, Олег спросил:

– А ты не думал, что она… ну, бывшего своего еще любит? Очень похоже…

– Думал.

– И…?

– Она мне сказала, что нет.

Двери разъехались, Олег стал посреди прохода, не давая им закрыться, удивленно ждал объяснений.

– Олег, так стоять в наших старых лифтах – опасно!

– Она с тобой об этом говорила?! Я сколько о муже ни спрашивал…

– А ты думал, она только с тобой откровенничает?

– Ну ла-а-адно, – растягивая слова, нехотя уступил Олег. – Мне пора идти. Расскажешь мне потом! – крикнул он в задвигающиеся двери.

Ничего он рассказывать не будет. Хотя Олег был прав. Она боялась, и Юре уже было известно, чего именно. Он недавно видел, как она боится и чего. Он стал свидетелем ее паники и нечаянно выпущенных наружу страхов. Уже прошло несколько дней после приезда мужа, и он только сейчас начал успокаиваться и верить в то, что она осталась. Он начал позволять себе вспоминать выходные и тешиться плюсами, которые он поставил себе после этой истории. До этого его страх потерять ее не позволял ему насладиться «победой». Он вышел в нейрохирургии, попросил Валю приготовить еще чашку кофе. Сел в кабинете, проверил почту, жуя бутерброд, ответил на письма. Но мыслями постоянно возвращался к тем трем дням.

Он в выигрыше сейчас? Она выбрала его, Юру? Нет. Она просто отказалась от бывшего. Окончательно, и это тоже повод радоваться. Это повод расслабиться и отвлечься на работу. Она сейчас не уйдет.

Открылась дверь, Валя занесла кофе. Пока она выходила – из фойе, через открытую дверь – прорвались звуки радио. Песня та самая, с которой все началось в пятницу. Эта песня была у нее рингтоном на звонки Вадима. И она раздражала Юру. Почему Маричка до сих пор не сменила рингтон? Там пелось о любви. И он ей часто звонил. Они обсуждали по телефону рабочие вопросы. Он рассказывал ей о своих проектах, она давала ему советы. Она мало рассказывала о себе, хотя, может, это только в Юрином присутствии… Юра волновался. И тогда, в пятницу, она сидела в кресле и вышивала, когда Юра зашел в комнату, уложив сына спать. Хотел пожелать ей спокойной ночи, но завязался тихий разговор, она рассказывала о первом Мишином уроке немецкого, о детях в группе, о диване в холле детского центра, который стоит у большого окна…

– …и из него – потрясающий вид на реку и остров. Я придумала, что буду отводить туда Мишу и вышивать, пока он занимается. Или писать…

Или еще что-нибудь. Юра опять перестал слушать. Он сидел на пуфе, рядом с ее креслом. Смотрел на ее губы, белую кожу на шее, грудь. Она не загорала, как многие блондинки. Он это знал, в его детстве таких три было… Она не носила дома белье под футболкой и он видел ее формы и вызывающие соски. У нее все-таки нет ни стыда, ни совести. Он очень хотел до нее дотронуться. И одновременно боялся нарушить тихий, спокойный ритм, в котором, казалось, они раскачивались, разговаривая. Как в танце, в котором он может вести.

Он подумал, что, может, стоит попробовать… С ней можно быть лидером. Ему она позволяет. Ему стало очень хорошо. Уже не в первый раз он заметил, что наряду с физическим возбуждением в нем появляется душевное спокойствие, не свойственное ему с другими людьми. Тем более с женщиной. Но он чувствует в себе уверенность, и она не скрывает, что он ей нужен. Не как мужчина, а как помощник по хозяйству, когда она просит что-то ей открыть или достать или когда спрашивает совет, как у отца Миши, и всячески подчеркивает его роль для сына, и ему это нравилось. Ей нужны его деньги, этого она тоже не скрывала, но он был ей интересен и как собеседник – она об этом прямо говорила. Вот только посыла, как от женщины – мужчине, он не чувствовал от нее.

Но как же хотелось притронуться к ее щеке, которой касался мягкий свет от настольной лампы… Как хотелось закрыть ее веки и прижаться к ним губами… Он чувствовал, как напряглись его пальцы, и он сдавил ими диванную подушку, которую поднял с пола. И в тот момент – опять та песня.

Несколько коротких фраз. Она резко встала, изменила тон, выражение лица, разогнала все очарование и прогнала его уверенность во всем. Он уже не чувствовал, что нужен ей хоть как-то – хотя бы как друг. Нет, она молча, не объясняя, одевалась и собиралась уходить. Сказала только, что Вадим приехал, и от этого стало больно. Юра был бы рад, если бы она осталась с ним – по какой угодно причине. Даже если только из-за денег, только из-за ребенка, но пусть она не уходит туда, в ночь, к бывшему мужу.

Дверь за ней закрылась. Он поднял с пола шитье, к которому уже подбирался Хорошо, и положил в корзинку. На секунду задержал его в руках, рассматривая икону. Что для нее этот святой? Есть для нее что-то святое? Она так быстро выскочила из дому и убежала к нему… Может, ее муж и не бывший вовсе? Может, его слово до сих пор для нее – закон? Юре было больно. Он выключил везде свет и пошел в спальню. Ждал.

«Она не придет», – понял он. Она останется этой ночью с ним. Юра старался не думать, не представлять их, чужих рук на ее груди, которую только что видел. Почти видел, почти приблизился, она была почти его. А вот тот, другой, знал, что она точно – его, и ему не нужно быть к ней так близко, чтобы приехать, поманить и знать, что она стремглав побежит к нему. Вот что значит уверенность! А не то, что он, казалось ему, чувствовал…

Что это? Ему послышалось или дверь?.. Он поднялся, вышел из спальни, прошел длинный коридор, мимо Мишиной спальни, повернул из него, дошел до прихожей. Темно. Ее выдал Хорошо. Он скулил в комнате. Юра включил свет, увидел ее, сидящую скукожившись на диване.

– Пожалуйста, выключи, – попросила она незнакомым голосом. Сдавленным, тихим.

Он послушался. Сел рядом. В окно светил месяц, он скоро смог ее хорошо разглядеть. И как она дрожит, и как боится. Ей нужно было вколоть успокоительное, но он боялся нарушить то, что сейчас происходило. Он уже видел ее подавленной тогда, ночью в кафе, когда предложил ей уйти с работы. Теперь опять он чувствовал момент. Сейчас он что-то о ней узнает. В нем спорили доктор и мужчина. Доктор должен был ей помочь, а мужчина хотел услышать, что произошло, он не хотел, чтобы она успокаивалась, он хотел ухватиться за момент и добраться до ее сердца.

Он не успел принять решение, она сама заговорила. Легла на диван, обняла себя за плечи, и из нее полился поток слов. И он услышал, он прочувствовал ту боль, которая ее мучила, тот страх, который ее гнал. Она упала? Она это сказала только что, и он посмотрел на коленку. В темноте он увидел темное пятно на джинсах, а она его не замечала, говорила дальше. Теперь медик в Юре заговорил настойчивее.

– Подожди, я должен посмотреть.

– Не надо, я ничего не чувствую.

– У тебя шок.

Он включил свет.

– Я некрасивая… У меня глаза заплаканы. – Она закрыла лицо.

– У тебя разорваны джинсы и идет кровь! Иди, сними их и возвращайся сюда.

Она вернулась в коротком халате. Он обработал рану антисептиком, заклеил медицинским клеем. Выключил свет. Она молчала, все это время она ни слова не проронила. Не показала, что ей больно, хотя она здорово расшибла колено. Она была не здесь. Он сел напротив нее, ждал. Через какое-то время она заговорила.

Она мужа никогда не любила, и это тяготило ее. Она долго притворялась и наконец выговаривалась. Чувствовалось, что она никогда не ходила на исповедь. В ней было столько задавленной боли! Теперь, когда прошло какое-то время, Юра радовался, что ему она открылась, что у него она спросила совета, в конце концов, что в его дом она прибежала и успокоилась. Ведь она могла к подруге пойти, но нет, ее дом – здесь. Возле Юры она нашла убежище! Или возле Миши… Или просто возле своей комнаты. Не важно. Он теперь знал, что она мужа не любит и что у него нет над ней прежней власти. Она смогла уйти.

Он еще пробоялся всю субботу и то утро в машине, когда ждал ее возвращения из гостиницы, – он боялся, что она передумает, что Вадим уговорит ее. Он сомневался в себе: «Может, я должен был сказать ей, что она должна остаться, потому что нужна мне, что у меня к ней есть чувства?» Но потом он понял, что это было бы ошибкой. Это испугало бы ее. Ее доверие было самым драгоценным, что между ними было, и его нельзя было так глупо терять. Он должен держаться – подытожил и снова повторил себе Юра.

Сделал последний глоток кофе и пошел в операционную.

* * *

Я: Сорочке было далеко до колен, и по бокам оказались высокие разрезы. Но она приятно касалась кожи, и я чувствовала, что вооружена против жары. Я сидела в спальне перед зеркалом, расчесывала волосы. И рассматривала себя. Что-то изменилось.

Я поправилась? Не то. Похудела? Нет. Я была в короткой льняной рубашке, без косметики, не готовая к бою и к тому, чтобы производить впечатление. И я себе понравилась. Всю жизнь мое лицо было детским. Я поняла, что не щеки, нос или губы, а его выражение таким было: когда я не контролировала себя, на лице поселялось первозданное удивление всем, что происходит вокруг. Я видела себя на видео, на съемках, когда не знала, что меня снимают, – и меня смешила эта наивная девушка. «Воздушная барышня» – так меня называли. И меня это раздражало. Я чувствовала, что это только ярлык. Т его нет. Я повзрослела и приземлилась. Я все так же готова к переменам, но сейчас не хочу никуда спешить. Теперь я получаю удовольствие от того, что торможу время и растягиваю его. И это странным образом отражается на внешности.

Я стала спокойнее и мягче. Может, дело в возрасте? Сколько мне еще быть красивой? Уже есть мимические морщины вокруг рта и возле глаз. Когда смеюсь – их видно; их стало видно, потому что я смеюсь. Я прислушалась к себе: что я чувствую, признавая в себе это? Ничего, все тихо. Я продолжала рассматривать себя.

Сверху я тонкая, даже худощавая. Я никогда не была худой, но у меня небольшая грудь, и костлявые плечи, и тонкая талия, а вот книзу я утяжеляюсь. В танцах это красиво, особенно выигрышно я выглядела у Ланы. Этими бедрами можно гипнотизировать. У меня заметные бедра и сильные ноги. Снизу я сильная, сверху – слабая. Так и есть, в сексуальной сфере я увереннее, чем в душевной. Никогда любовнику не удавалось заставить меня сомневаться в себе, я легко расставалась и заводила новые отношения, но у меня всегда была блокада на сердце. Я больше не хочу даже пытаться его открывать, и поэтому уже давно не занимаюсь сексом. Я пресекла любое проникновение в меня, и я собой довольна.

Я откинулась на спинку стула и развела ноги. Жесткая ткань упала между ними и прикрыла меня от себя же – вот чем здесь хороши разрезы. Я всегда боялась повзрослеть и хваталась за свою активную, безрассудную, независимую жизнь. А теперь я готова к зависимости? Готова признать себя состоявшейся? Еще нет, но я на пороге. Может, пройдет несколько месяцев и я соглашусь на предложение Вадима?

Я резко свела коленки и выпрямилась. Нет. Я не готова. Я не хочу. Я посмотрела в глаза себе: только что я была такой расслабленной и гармоничной. Только что позволила бедрам и ногам податься вперед и стать главными, а сейчас в зеркале опять сидела испуганная девочка. Вперед корпус, вперед грудь, руками держусь за края стула, ноги сведены и сжаты. Чем я иду вперед, своим самым слабым местом? Умом и сердцем? Но пойти ногами, понести то, что задумано моей природой, – страшно. Потому что к сердцу все равно подберутся. И сотрут меня. Лучше делать вид, что во мне главное – это интеллект, моя отвага, мои смелые взгляды, моя карьера. Я умею вводить противника в заблуждение, я умею бравировать и создавать впечатление. Пусть не знает, что мое сокровенное и сильное – ниже. Пусть не думает, что я в это верю. Как только я это признаю – мне конец. Как только я это признаю, меня сделают рабыней и домохозяйкой. И я не буду счастлива, потому что нет такого хозяина, которому я могла бы довериться. У меня есть право выбирать себе хозяина. И я все такая же бесхозная.

Я выдохнула и поднялась. Задвинула стул, спряталась в вафельный халат. Прошло два часа времени, которые Юра дал мне на уединение с наукой. На экране компа – открытый раздел. Я нажала на крестик, и гаджет спросил: «Сохранить изменения?» – «Нет», – я ничего не изменяла. Я два часа просидела перед зеркалом. Пора в душ, уложить Мишу и самой спать. Нельзя создавать кабинет в спальне, особенно когда в ней так много зеркал.

Миша с Юрой были на кухне. Миша клеил магнитики на холодильник в известном только ему одному порядке, снимал их и опять клеил. Юра бродил среди мозговых извилин, вернее, описывал работу мозга за ноутбуком. Он работал над новой статьей.

– Я в душ.

– Давай.

На меня никто не обратил внимания. Заходя в ванную комнату, я вспомнила, что забыла новый крем в сумке, в комнате. Не стала закрывать дверь, решила умыться, нанести маску на лицо, чтобы потом окольными путями сходить за кремом. Все равно я сейчас не в зоне их интереса. Сняла халат, посмотрела в зеркало, запретила себе зацикливаться на выражении глаз. Оно тоже изменилось? Нельзя! Я разозлилась на себя и надавила на кнопку пуска воды.

Я сильно надавила на кран, он отвалился вместе с кнопкой. Меня обдало ледяной водой. Я запищала: сильная струя била в лицо, в грудь, волосы стали мокрыми.

Я попыталась заткнуть руками отверстие, в котором только что был кран. «Надо его прикрутить», – наконец пришло мне в голову. Я наклонилась за упавшей железякой, и холодная вода опять ударила меня в щеку. «Будет синяк!» – испугалась я и схватилась за лицо.

Юра отодвинул меня и наклонился над раковиной. Меня трусило. Только что ведь было жарко. Они что, охлаждают воду до ледяной в этих домах? Очень холодно.

– Я случайно, извини, – пробубнила я, все еще держась рукой за щеку. – Миша с ним играет, наверное, открутил, а я нажала сверху. Нечаянно. Как ты вошел?

«Я же дверь не закрыла!» – вспомнила я. Юра стоял полуотвернувшись. Быстро поставил кран на место. Молчал. Смотрел в зеркало, потом не спеша развернулся. «Он почти не намок», – подумала я. Он смотрел. Мне опять стало жарко. Я не видела этих глаз раньше. Они горели. Так бывает? Лед горит? Он должен плавиться… Можно потрогать? Очень хочется. Я перекатилась на носочки, он медленно моргнул. Еще раз. Я ощущала этот жар. Лето на дворе. Но мне холодно, я вспомнила, мне должно быть холодно. Почему он так смотрит? Сейчас развернется и откроет аптечку, у меня, наверное, страшный синяк.

Я повернула голову вправо и увидела в зеркале себя в оборках. Полоска тоненького белого кружева возле ключицы и еще одна внизу, между разрезами. В этой рамке из двух белых полосок ничего больше не было. То есть ткани не было, лен намок и перенял цвет моего тела. Я видела грудь, соски, пупок, живот…

Я резко вдохнула и обернулась к Юре. Языки голубого костра опять заворожили меня, но Юра их спрятал. Куда? Он не смотрел больше мне в глаза, он рассматривал меня. Лед расплавился и потек. С одной груди на другую, медленно поднялся по шее к лицу. Он поднял руку и дотронулся до моих губ. Медленно провел пальцами вдоль нижней губы и оттянул вниз. Задержался на мгновение, глядя на мой рот, и после этого все произошло очень быстро.

Он целовал меня и нагло трогал. Его поцелуй не был нежным и знакомящимся. В первый раз люди целуются осторожно, как бы извиняясь, узнавая друг друга: а тебе так нравится? А так? А если глубже, а если быстрее? Юра целовал по-другому. Он ворвался и не спрашивал. Ему не нужно было спрашивать. Потому что его тут ждали.

Мое тело не вспомнило о своей индивидуальности и особенной чувственности, о том, что мои эрогенные зоны не там, где у остальных любовниц, о том, что ко мне нужно прислушаться и понять… Да не нужно было ничего понимать! Все было просто и откровенно до боли. Я не сопротивлялась и стала продолжением его языка и пальцев. У меня было пространство, было куда отступать, я могла уйти, я помнила, где висел халат. Я могла отвернуться, предотвратить… Я влипла в него и чувствовала горячие руки сквозь мокрую ткань.

– Вода! – мы услышали Мишин голос.

Юра остановился и, отодвинув свои губы от моих на пару миллиметров, замер. Дышал. Огонь стихал.

Я сидела на стиральной машинке. Между моих ног стоял Юра и держал руками за раздвинутые бедра. Наверное, он меня только что сюда усадил. Когда? Секунду назад или пять минут назад? Я не помнила, как это произошло.

– Миша, не становись в воду, она холодная. – Он отвернул лицо.

– Можно к вам?

– Не надо, здесь вода.

Миша был за дверью. Оказывается, я успела набрать целую комнату воды, и она протекла в коридор. Я не заметила, что недавно стояла в воде. Я думала о растаявшем льде.

Юра убрал руки с бедер, вышел за пределы моих коленок, положил на них руки. Свел вместе. Взял мой халат, набросил на меня. Я, не моргая, следила за его движениями. Я не хотела осознавать того, что произошло. Он взял меня за талию, прижал к себе и вынес из ванной. Это было другое тело. Я его уже не слышала. Он был твердым и холодным. Он поставил меня возле Миши. Взял его на руки и понес в ванную.

– Смотри, сколько здесь воды. Маричка заигралась с краном, и он сломался. Видишь, как бывает, если им играть.

– Я не играл.

– Правильно, его нельзя крутить.

Он вернул сына в коридор.

– Переоденься, и укладывайтесь спать. Я вытру воду, – сказал он мне. Четко, сухо.

Я послушалась. Переоделась и пошла с Мишей в детскую. Я позволила себе забыться, я заигралась с краном. Его нельзя крутить. Миша уснул.

Я сидела в сухой пижаме в кресле, спиной к двери. Я знала, что он придет.

Он зашел, закрыл за собой дверь и остался у входа. Значит, он не такой смелый, как я только что чувствовала. Это прибавило смелости мне. Мы не переступили черту. До нее оставалось несколько сантиметров, все еще можно спасти. Я развернулась.

– Извини меня за кран. Я буду осторожнее.

Он молча смотрел на меня. О чем он думает? Что-то очень серьезное, судя по виду.

– Юра, это могло произойти, хотя мы и были в силах это предотвратить. Но не предотвратили. Уже все произошло, мы ведь можем с тобой все это объяснить?

– Да? – недоверчиво уточнил он. Лицо не меняло выражения.

– Конечно. Мы взрослые люди, разного пола. У нас нет постоянного секса. И мы не сдержались, что было предсказуемо. Не подумай, что я считаю это нормальным, но это естественно. Я не хочу, чтобы мы с тобой теперь боялись смотреть друг другу в глаза. Давай сейчас расставим все точки над «і» и не будем вспоминать об этом случае.

– Не будем вспоминать? – переспросил он с иронией.

Я еще надеялась, что он поймает мою волну и мы переплывем этот инцидент.

– То есть это только страсть, физическое влечение? Так ты себе все объяснила?

– Конечно, а как еще?

Он смотрел на меня. Я поняла, что он злится.

– И мы будем жить, как раньше? Делать вид, что ничего не произошло?

– Я поэтому и предлагаю проговорить это сейчас, чтобы не отрицать очевидного и не прятаться.

– А очевидное, по-твоему, в том, что мы самец и самка? И я не сдержался… – Он шел ко мне через комнату.

– …потому что я тебя спровоцировала. Не специально, – договорила я за него.

Я встала с кресла, потому что не хотела, чтобы он подошел близко и навис надо мной. Он все равно был выше, но мы стояли. Мы были почти равными. Я не могла смотреть ему в глаза.

– Юра, я могу уехать, чтобы не раздражать тебя. Но это не выход, и глупо нам из-за такой мелочи ссориться…

Я замолчала и посмотрела на него. Он ждал. Я вдруг поняла, что сама боюсь этих встреч с ним в коридоре, за завтраком, в моей спальне. Я поняла, как все изменилось. Он хотел меня, и это не родилось в тот момент, когда он увидел меня почти голой. Это началось раньше. Его прорвало, он не выдержал сейчас, потому что терпел до этого. Вот почему он так набросился. Сколько это длится? Я отвернулась от него. Что такое? Мы умные люди, мы даже можем все объяснить с научной точки зрения. И он это знает лучше, чем я, но не хочет мне помогать. Он не хочет нас оправдывать.

– Если бы не Миша, – начала я.

– Если бы не Миша, то что? – Он подошел ближе, и я чувствовала на затылке его дыхание. Он повышал голос. – Говори!

– Если бы не Миша, мы бы не остановились.

– Тебя это удивляет?

– Я не ожидала, что так будет.

– Я не хотел, чтобы так.

Он извиняется? Господи, все же просто. Не хватало еще, чтобы я попала в эту ловушку. Это действительно просто желание другого тела, которое целыми днями мелькает перед глазами. Мне стало его жаль, ведь у него совсем нет опыта выпутываться из таких ситуаций. Вот оно, наказание за сдержанность.

– Я не отказываюсь от своих слов. – Я повернулась к нему. Моя жалость ушла. – Пожалуйста, отойди от меня.

– Почему?

Я не могла сразу ответить.

– Почему?

– Мне сложно сохранять ясность ума, когда ты так близко стоишь. – Мне больше нечего было сказать.

– Наоборот, мне кажется, что когда я так близко, ты поступаешь очень ясно и правильно. Я отойду, и у тебя появится пространство для твоих версий о том, что все вокруг – это манипуляции. Мне надоело с ними бороться! В них нет логики, но ты в них так веришь, что я просто прихожу в бешенство от бессилия.

– И давно ты с ними борешься?

Он внимательно посмотрел на меня. Он не доверял мне.

– Некоторое время.

Я отошла от него сама. Села на диван. Он развернулся и смотрел на меня. Пусть он будет выше, главное, чтобы не так близко. Как только я признала, что он выше и имеет надо мной какую-то новую, непонятную еще мне власть, я почувствовала себя увереннее. Да, он на меня влияет. Пусть будет так, но ведь это не означает, что мы можем совершить непоправимую ошибку? Я должна сейчас исправить ситуацию. В конце концов, я все это уже проходила. У него такого, может, и не было, а у меня – сколько раз? Я остановила свои же мысли. За стеной был ребенок, мне жить в этом доме, Юра мне не пара. Они не игрушки. Почему я не остановила его? Я могу все объяснять животной страстью, но себе же я так не объясню? Почему я так боюсь сейчас? «Потому что так у меня не было», – отчетливо прозвучало в голове.

– Юра, я позволила себе верить в то, что мы с тобой выше этого. Что нам с тобой это не нужно.

– Я разочаровал тебя?

Я посмотрела ему в глаза. Он не мог забыть, как час назад я отвечала ему на поцелуй, как двигалась с ним в такт, как прижимала его голову к себе, а животом тянулась к его животу.

– Я не была тобой так очарована. Я не думала о тебе так!

– Я знаю…

– …но я бы тебя не остановила.

Он сел рядом. Это была правда. Я не хотела думать о последствиях сказанного, я просто говорила правду. Я не могла его убеждать теми словами, которые сказала бы другому.

– Потому что я не оставил тебе выбора?

– Не поэтому.

– Скажи!

– Нет.

– Почему ты так сопротивляешься?

– Потому что это слабость! Потому что все произошло бы, если бы не Миша. А утром я бы ушла. Я уже не стала бы тебе ничего предлагать. Я бы просто уехала. И мне жаль, но Миша уже не остановил бы меня.

– Почему? – спросил он тихо.

– Мы с тобой уже говорили об этом.

– Мы говорили об удобном соседстве. Я помню, что обещал тебе.

– А поддаваться физическому влечению – это, по-твоему, не слабость? Мы удовлетворимся и окажемся наедине с пустотой. Ты уйдешь в свою жизнь, я – в свою, и мы будем делить ребенка и жилплощадь.

– Я ненавижу твой опыт! – сказал он с нажимом.

– У меня не было такого опыта.

– Но из-за того, что было, у тебя появились страхи, которые мешают нам.

– Нам? Нас нет, Юра!

Он молчал. Все правильно, он просто не сталкивался раньше с такими эмоциями, ему трудно, у него нет опыта, и поэтому так сложно. Я должна помочь ему пережить это и идти дальше. Он выдохнул, заморгал.

– Я не хочу, чтобы ты уходила.

– Я не уйду из-за того, что было. Это первый и единственный раз, правда?

– Но ты не даешь мне шанса.

– Он тебе не нужен. Мы просто много времени стали проводить вместе. У тебя когда-нибудь такое было?

– Нет.

– Вот видишь… – воодушевилась я.

– Перестань. Я знаю все, что ты скажешь, и не хочу это слушать. Я устал. – Он направился к выходу.

– Юра, я думаю, что нам не стоит соглашаться на предложение Рината.

Он остановился.

– Завтра ты поедешь со мной на репетицию. Ты же хочешь верить в то, что это был случайный поцелуй, который ни на что не влияет? Или мы будем менять из-за него нашу жизнь?

– Я просто не хочу…

– Ты не слышишь, чего хочу я. И мне все равно, чего хочешь ты. Я завтра иду с тобой танцевать. Спокойной ночи.

– Я хочу, чтобы вы из сакады перешли на медиахиро, и подними ее!

Все понятно, но не получается. Юра не вел меня, и уже пятый раз мы начинаем с одного момента. Опять музыка. Я смотрела на часы – только двадцать минут прошло! Когда это закончится? Ринат резко оборвал мелодию.

– Так, в чем дело?

– Ты у меня спрашиваешь? – возмутилась я.

– У тебя. Ты плохо себя чувствуешь?

Может, соврать? Да, какого черта?!

– Со мной все хорошо. Почему ты ко мне обращаешься?

– Потому что проблема в тебе.

– Во мне? Юра не ведет!

– Дорогая, он делает все правильно. Ты не поворачиваешься, не слушаешься его. Скоро час занятия пройдет, а ты все не настроишься. Такое впечатление, что это ты месяц назад пришла в танго, а не он. Ты будешь танцевать?

– Буду! – мое самолюбие было задето.

– Тогда потанцуйте что-нибудь. Но не эту постановку, а я пока посмотрю на вас.

Зазвучала «Poema» Франциска Канары. Я слушала. Дело действительно не в партнере. Юра очень продвинулся за последнее время. Он стал брать индивидуальные уроки у Рината и танцевал вместо плавания в бассейне. Он старался. Дело в том, что после вчерашнего я не могла ему довериться. В танце я должна была отдать ему тело, а перед глазами был вчерашний вечер, его холодное «спокойной ночи» и мой страх за будущее. Утро, конечно же, не было таким, как обычно, легким и приятным. Мы не разговаривали, пока ехали сюда. Я не могу! Но нужно взять себя в руки – нет, в ноги. Представить, что это не Юра, а незнакомый мужчина, который пригласил меня на милонге. Я закрыла глаза. Слушала музыку. Пару раз споткнулась. Одна мелодия, другая. Завалила ось, поднялась. Когда Ринат нас остановит? Вокруг тишина. Я слушала.

Музыка резко подняла нас вверх. Оборвалась. Тихим звуком возвращалась, росла, кто-то рвал струны контрабаса. Беспощадно. Сейчас все закончится, потому что слишком больно струнам. Они не выдержат! Но к нему присоединился бандонеон. Он начал рассказывать историю. Скрипка добавила нежности. Мы неслись. Я слышала! Чья-то рука надавила на одну клавишу и не отпускала нажима, пока не протянула ее по всем нотам, до самой высокой, я ступней зацепилась за его ногу, весь нажим ушел в пальцы, я поднялась вдоль его ноги, он отпустил меня, я отошла, но он опять пошел на меня, обвел за спиной. Опять контрабас, и теперь клавишник вторил ему. Музыка медленно нарастала. Между ударами и рывками сначала были промежутки в полсекунды, потом пауза начала сокращаться. С каждым ударом Юра отступал, все инструменты соединились, и он повел меня вперед. Я уходила? Нет, я была на нем. Мои глаза были закрыты. Я только слушала – и услышала его ногу. Она там? Да. Я притронулась пальцами правой ноги к его ступне, провела ногу между его ног, он дал мне присесть, поднял, отвел, развернул. Поставил ногу между моих ступней.

Мелодия исчезла. Струна оборвалась? Нет, вернулась с подкреплением и с новыми силами. Я оказалась на его бедре. Опустилась ниже по ноге. Сжала его бедрами и с каждый новым ударом ждала, что сейчас он выведет меня отсюда. Он не выпускал, я не выпускала из своих бедер ритм. Я чувствовала его дыхание, его щеку. Древесный аромат, запах пота. Как же приятно… Мы вспотели, и это, наверное, длилось уже долго… Меня никто не останавливал. Мне разрешили. Я могу делать, что хочу. Я опять влилась в его тело и отдалась танцу и наслаждению. Музыка стала очень медленной, мы успокаивались. Он не отпускал меня. Я не уходила. Я отходила, когда он шел на меня, я не отпускала его, когда он шагал назад. Тишина. Он тяжело дышал.

«Все», – выдохнул он и выпустил меня. Я потеряла равновесие, открыла глаза. В зале стало сумрачно. Я устояла. Юра смотрел на меня, потом оставил одну. Я стояла на том же месте в попытках восстановить дыхание.

Прошло два с половиной часа с тех пор, как мы приехали сюда. Рината не было. Он оставил нас здесь наедине. Музыка еще играла, но я уже не слышала. Мне никто ничего не говорил. Домой мы ехали тоже молча. В этот день мы почти не обменивались словами. «Спокойной ночи» – впервые обратился он ко мне за день. Я поняла, что на сегодня он удовлетворен.

* * *

Он: Лед тронулся. Он зашел в комнату, оставив щель в двери, и сел на кровать. Все как обычно, и все изменилось.

Внутри все ликовало. Лед тронулся! Он устроился в изголовье, сложил ноги по-турецки и постарался успокоить сердце. Он провел ревизию своих действий: перебрал в памяти, как они возвращались, как он пожелал ей спокойной ночи, как поцеловал Мишу. Дверь не закрыл, чтобы слышать ребенка – он приоткрыл глаза и проверил. Закрыл глаза опять, головой оперся о стену. Внешне все обычно, все важное – внутри. Никто этого не видит, и она не видит. А даже если увидит? Он улыбнулся. Все изменилось. Конечно, он узнал, что страх оказаться в его постели в ней силен и она бездумно может сбежать. Она может, с нее станется, и этого нельзя не учитывать. Но он потом будет переживать по этому поводу. Вчера, поняв это, поняв, что она глупо упирается и идет против себя, он разозлился и сегодня не скрывал это. И она видела его чувства, и что? Она покорилась. Он ликовал.

Он понял, что она не холодна к нему. Он почувствовал это вчера. Она ответила. Она готова была отдать себя. Как же хорошо, что Миша его остановил. Юра сам бы не смог. Предварительные ласки не были его коньком. Он вообще таким никогда не занимался. Вчера действительно могло произойти все. И она бы ушла. Нет, нельзя об этом думать! Потом. Он хотел еще насладиться.

Вчера у него был первый поцелуй. Он никогда так не целовался. Исторически это, конечно, было в восемнадцать лет, с… он напрягся. Кто же она была? Француженка или все-таки немка? Анна. Ее звали Анна, и это он помнил. Она была француженкой и училась на курс младше – вспомнил он. Тогда он впервые поцеловал женщину и тогда же лишился девственности. Были каникулы, в Берлин приехал Сергей и подначивал его. Поспорил с Юрой, что тот не сделает этого. А он сделал. Поцелуй был безвкусным и быстрым. Секс тоже. И все последующие пятнадцать лет было так же.

Он боялся, что и в этот раз он ничего не почувствует, что будет отсчитывать секунды и ждать, когда они закончатся. А вчера он не чувствовал времени. Он не понимал, что делает, он не хотел, чтобы это заканчивалось, он хотел только раскрывать ее и находить в ней наслаждение. И она двигалась ему навстречу, она хотела того же, она была в нем, как в танце. Ему так понравилось танго, потому что он впервые в нем почувствовал, как женщина может слышать его желание. Но в любви с ней может быть еще лучше, предполагал он. «Конечно!» – сказали бы Олег и Сергей. Но Юра им не скажет. Никому не скажет, он хочет сам узнать.

Он опустился ниже и лег головой на подушку. Он узнает, пусть не завтра, но теперь у него есть силы ждать. Он знает чего – и у него есть надежда. Может, она и не влюблена в него, но она вчера потеряла над собой контроль… А сегодня она отдалась ему в танце. Она расслабилась окончательно, и это было восхитительно! Это было… это были его, Юрины, предварительные ласки. Или постласки… Нет, пусть лучше предварительные. Все впереди. Она его слышит. Она его наконец-то видит!

Он опять улыбнулся, вспомнив, как утром она зашла на кухню в футболке и шортах. Что-то изменилось… Он еле сдержал готовое вырваться замечание: «Наконец!» – она надела бюстгальтер. Смешно… Он уже ее видел, он ее вчера чувствовал в ладони, а она после всего решила спрятаться… Она заметила, что он – другого пола, что он ее хочет, и она его – тоже. Она сказала… Он еще долго перебирал в памяти все ее слова и их общие действия – пока не уснул.

* * *

Я: – Доброго ранку, котику!

– Я тигр!

– А хіба тигри бодаються?

Я поймала Мишу в коридоре. Он был еще в пижаме и ползал по полу. Я опустилась к нему и схватила за воображаемые рога.

– Все! Піймала! Я знаю, хто ти, – ти козенятко.

– Я тигр! А ми поїдемо до кізоньок?

– У тата спитаємо.

– А там тигри будуть?

– Боюся, що ні.

– Я хочу до тигрів!

– Ходімо годувати тигра вівсянкою.

Юра вышел из душа. В одних брюках.

– Привет!

Застегивая на ходу рубашку, он зашел к нам на кухню. Он и раньше так ходил, без одежды? Вряд ли. Я бы обратила внимание на мускулистые плечи, сильную грудь, пресс. Я сейчас очень хотела смотреть на него, но, опомнившись, отвернулась. Может, и ходил, но я могла и не замечать раньше.

– Проспала? – спросил он, улыбаясь.

– Откуда ты знаешь?

– Не было запаха кофе, когда я вернулся с пробежки. Сварить тебе?

– Да, пожалуйста.

Почему у меня чувство, что мы переспали? Он улыбается и раскован, шутит, доволен собой, как будто я пережила в его объятиях десять оргазмов накануне ночью. Он ходит по дому полуголый и готовит мне кофе. Я одна всю ночь мучилась, вспоминая танго и запрещая себе думать о случае в ванной? А утром… я не проспала, я проснулась в шесть, но я не успела взять себя под контроль и все, что было в ванной, память детально реконструировала. Я два часа пролежала в постели, вспоминая его прикосновения к груди, трогая себя за шею – там, где были его руки. Что он чувствовал, когда дотронулся до бедер? Я гладила себя по бедрам, чтобы представить его ощущения. Мне одной так крышу сносит? Я одна соблюдаю целибат в этом доме? Ему ведь должно быть хуже?

– У тебя такое хорошее настроение, – не выдержала я и позавидовала ему вслух.

– Да, – он протянул мне чашку кофе.

– Папа – тигр! – сказал Миша.

– Я тебя съем! – Он, рыча, набросился на малого, подбросил его и стал кусать за шею.

Миша пищал. Я сходила с ума, потому что поймала себя на том, что завидую даже ребенку. Надо что-то с собой делать. Была не была!

– А Александр мог бы забирать Мишу из бассейна?

Юра опустил Мишу на стул:

– А у тебя на это время какие-то другие планы?

– Возможно. Если ты не будешь против. Мне вчера были неприятны замечания Рината. Мне кажется, нам нужно станцеваться, поэтому я присоединилась бы к тебе и в будние дни. Если хочешь…

– Я не буду возражать. Думаю, Александр согласится.

Мне не станцеваться, мне сбросить сексуальное напряжение нужно! И даже если Юра догадывается, мне все равно.

Александр согласился проводить с Мишей больше вечеров. В клуб пускали только членов, поэтому мы с Мишей перенесли время посещения бассейна. Юра теперь приезжал на плавание в удобное для себя время и отдельно от нас. Но зато мы начали танцевать трижды в неделю. Сексологи советуют заниматься сексом три раза в неделю? Что же, я почти вела регулярную сексуальную жизнь. Конечно, это заменитель сахара, но раз уж я решила не есть сладкого – надо терпеть. И это помогало. Ринат и Оксана были счастливы, потому что мы шли вперед чувственными, смелыми и быстрыми танго-шагами, а мы были счастливы, потому что по графику получали доступ к телам друг друга. Я ложилась на него грудью, и теперь я ею его чувствовала. Это раньше и с другими называлось постурой, а с ним было возможностью обняться и уткнуться носом в шею, прикоснуться к щеке, потереться бедром о его бедра.

Как же я была довольна своим положением! В танго мужчина отвечает за мои шаги, но за наши объятия отвечала я. Я была очень послушной ученицей! И мы успокоились. Мы не говорили больше ни о нас, ни о том случае, ни о танго. Мы завтракали, ужинали, воспитывали ребенка, к нам вернулись книги, музыка и разговоры о жизни и науке.

Миша переживал период знакомства с миром фауны, и мы съездили и в зоопарк, и на козью ферму. Нигде не было тигров, но Юра пообещал отвезти нас куда-то дальше, на юг, где тигры в зоопарках водятся. Мечта о юге обострилась, когда синоптики пообещали, что еще две недели в Киеве будут дожди. Надо сказать, что в куртках и резиновых сапогах мы ходили уже неделю, и я не верила, что еще совсем недавно было так жарко. Может, мы еще и поэтому остыли? Либидо падает вместе с градусом?

Нам надоело слушать дождь, и вечером в понедельник мы слушали Дебюсси. Мальчики разложили на полу бумагу и карандаши. Юра рисовал Мише тигров на бумаге. Я на диване вышивала картинку с тигрятами. Мы молчали, и нам было хорошо.

Миша иногда просил рассказать историю нарисованного тигра и требовал встречи с ним. Юра говорил, что все может быть. Потом они рисовали нового и тоже придумывали, где они его встретят.

– Это невозможно! – вдруг возмущенно сказал он мне.

– Что? – я замерла с иглой.

– Это самое ужасное исполнение «К Элизе», которое мне приходилось слышать! Как это попало к тебе в плейлист?

Я и не заметила, что Дебюсси давно отыграл и теперь звучала моя индивидуальная подборка классики.

– Ты смотри, какой эстет!

– Я не могу это слушать!

– Иди и уничтожь!

Ему не нужно было повторять. Он уже убивал музыку в моем ноутбуке.

– Может, тебе еще что-то не нравится?

Он только и ждал этого вопроса:

– Мне не нравится пятая симфония Шопена. Я слышал ее как-то у тебя.

– Красивая композиция…

– Она очень красивая, но тот вариант, который ты себе закачала, играли какие-то бездари.

– Ты так разбираешься в музыке?

– Меня готовили к консерватории, пока я не разбил маме сердце окончательно и не пошел в медицинский.

– Ничего себе! А на чем играл?

– На фортепьяно.

– Почему у нас… то есть у вас дома нет инструмента?

– Я перевозил его из Германии, когда переезжал сюда, и его на таможне повредили. Тогда и начались неприятности в моей жизни. С Мишей как-то не до фортепьяно было… Можно я наведу у тебя порядок?

– Конечно, у меня же там много классической музыки. Бедняга, как же ты страдал!

– Если честно, то да! Как хорошо, что мы теперь можем об этом говорить…

– Но ты мне закачаешь достойные твоего слуха варианты?

– Нет. Достойные – у меня на дисках. Но кое-что получше того, что было, – уже закачал.

– Почему ты раньше не говорил мне об этом? Я же часто слушаю свою музыку, и у меня там такие разные стили.

– Ты невероятно противоречивый меломан! Вообще мне твой вкус нравится, но, Маричка… «Король и Шут»?!

– Да, – я засмеялась, – оставь их!

– А это что?

– Это музыка из кинофильмов. Ты их не смотрел. Она ценна не сама по себе, а воспоминаниями о сюжете.

– Кошмар. Но зато благодаря тебе я познакомился с творчеством Арбениной и «Океана Ельзи». Ой… Извини, я прочитал твое сообщение.

Он показал мне ноутбук. Мне написал Вадим: «Я с Отто Веладзе на вечеринке. Это тот грузин, который тебе так понравился. Напоминаю: «чувственный голос и грустные глаза». Передать привет?» И смайлик-чертик.

«Завидую тебе. Передай ему привет и попробуй изобразить мой томный взгляд», – ответила я.

«Я ему лучше твое фото покажу. Он в марте будет в Украине на гастролях».

Я отвечала одной рукой, другой придерживала шитье. Ноутбук по-прежнему держал Юра и видел наш диалог. Мы закончили, и я вернулась к вышивке. Юра молча посидел с ноутом несколько секунд, а потом не выдержал:

– Он же недавно хотел тебя обратно в жены!

– Да. И сейчас хочет.

– И он покажет твое фото какому-то грузину? Это шутка такая?

– Не. Он покажет. Ну это, скорее всего, будет так: «Посмотри, какая красотка. Ей очень понравилось, как ты поешь, вообще-то это моя бывшая. У нее очень хороший вкус. Давай к нам в команду, я сниму тебе клип для новой песни».

Юра смотрел на меня. Он не понимал.

– Ты говорила, что он любит тебя.

– Да, – я улыбнулась.

– Я бы так не смог.

– Смог бы. Подай мне нитки.

Он послушно взял корзинку, но смотрел насупившись.

– Это нормально для тебя?

– А ты бы, чисто гипотетически, не гордился мной, если бы я была твоей женой?

– Ты не новая машина, чтобы хвастаться. И я бы не хотел, чтобы ты замечала чувственность других.

– У Вадима и правда чересчур свободные взгляды были. Но насчет чувственности других… Я бы тебя, если бы мы были парой, переубедила.

– Меня?

Я опустила руки и задумалась, глядя на него:

– Да, – уверенно сказала я.

И воткнула иглу в глаз тигру.

– Ты меня с кем-то путаешь.

Я улыбалась и забавлялась. Я забыла про оголенные нервы и страх сказать лишнее слово. Уже много произошло между нами, и мне некуда бежать, и я не хочу убегать. Я хочу быть собой. Музыка больше не играла. Дождь лупил по стеклам. Мишка увлекся рисованием. Мне казалось, что мы можем говорить вечно, и я хотела говорить. Я отложила рукоделие и прервала молчание.

– Сказать тебе, что я думаю? Нельзя не признавать интерес к противоположному полу. Можно сказать, его даже нужно испытывать, чтобы не терять тонус и ощущение вкуса.

– Тренироваться, как в спортзале? – он язвил.

– Нет. Я не о том, чтобы изменять или даже мечтать о сексе с другим, а о том, что… Вот я попробую тебе объяснить на таком примере: можно есть что попало для того, чтобы набить брюхо и завалиться спать. А можно отнестись внимательно к тому, что ты ешь и как эта еда подана. Но чтобы оценить и описать вкус сыра, нужно в сырах разбираться. Тот, кто не гурман, – никогда не оценит изысканный и редкий сорт. Он просто насытится и не заметит. Я не люблю, когда мужчины при своих женщинах дурно отзываются о других дамах, особенно когда те другие – безусловные красотки.

– Они врут…

– Врут, во-первых. Во-вторых, это делает отношения более плоскими. Мне нравится, если мой мужчина ценит красоту, и мне приятно знать, что я у него в приоритете. Так же как и он – у меня. Я не знаю, поверишь ли ты, но я верная. И не из-за штампа в паспорте. От начала отношений и до конца. Обычно после их окончания я легко переключаюсь на следующие, но это уже другая история. Но даже во время отношений с одним видеть других, признавать их привлекательность, ум, талант – я могу всегда и буду это делать. Видеть других и знать, что мой выбор – лучший. Тебе должно быть это понятно, потому что такой подход – честнее. А честность придает отношениям остроты. Она делает больнее, но не позволяет притупиться чувственности.

– По-твоему – я тот, кто, набив брюхо, завалится спать?

– Вот месяц назад я бы ответила «да».

Он посмотрел на меня. Я продолжала:

– Если бы ты знал, что твоя женщина признает тебя лучшим, ты бы спокойнее к этому относился. Ты бы позволил ей быть честной и открывал бы ей свои мысли и желания.

– Я редко желаю…

– Не верю. Юра, не танцевал бы ты со мной, я бы не спорила. Я, признаюсь, не ожидала узнать тебя такого, потому что ты не производишь впечатления… ты красивый, и ты это знаешь. Но я бы на тебя смотрела как на картину, и все.

– Грузин сексуальнее?

– С первого взгляда? Да! Однозначно. Ты прячешь эмоции и саму вероятность того, что ты можешь чувствовать. Грузин более многообещающий, если хочешь. Но теперь я думаю, что ты – редкий тип гурманов. Ты очень избирателен и лишнего в рот не возьмешь. Люди часто цитируют Хайяма, и я никогда еще не слышала этого от человека, который бы этой цитате по-настоящему соответствовал. О том, что лучше голодать, чем что попало есть. Так вот, ты – голодающий.

– Мне кажется, есть что-то манипулирующее в том, что, допустим, я как мужчина – главный, а все остальные – так…

– Я бы сказала, что это игра. Я помню, что ты не любишь играть, но от манипуляций не уйти. Я не верю в отношения без манипуляций. И лучше это признавать, чтобы манипулировать с любовью и целью сделать жизнь любимого насыщеннее и ярче. А не манипулировать из чувства мести или для удовлетворения каких-то комплексов. Поэтому и сложно становится заводить с кем-то отношения. Я понимаю, что даю кому-то право на меня влиять, и после тридцати осознанно дать кому-то такую власть очень сложно! Нужно верить человеку, и сильно верить, чтобы так рисковать. И нужно понимать, ради чего этот риск.

Мы опять замолчали. Я ждала, что он скажет.

– Я не знаю, что такое – верить, что тебя не предадут. И поэтому тебе пришлось бы долго переубеждать меня в моем праве первого. Чисто гипотетически, – поспешно добавил он. – Первого – не в хронологическом порядке, а в конкретный момент в твоем сердце и в твоей жизни. Может, я и смог бы поверить, но сомневаюсь. Я не так уверен в себе, как твой бывший муж. И даже его пример доказывает мне, что я прав. Ведь ты оставила его.

– Вот уж чего не сказала бы о тебе…

– Я уверен в своих руках, в своих словах, в своих поступках. Я не уверен в прочности чувств других людей и в их искренности.

– Юра, все, что я сказала… Я ведь так оправдываю свое отношение к жизни. Может, ты встретишь такую же, как и ты, осознанно голодающую и неискушенную, и вы откроете друг другу чистый, новый, прекрасный мир. Будете вместе его узнавать.

– А ты узнала мир с Вадимом? – резко спросил он.

Я не знала, как ответить.

– Я никогда не рисовал себе, какой должна быть моя женщина. Если ты думаешь, что я ждал девственницу, то ошибаешься.

Он встал и пошел к Мише. Они еще порисовали, а потом стали укладываться спать.

Что мы сейчас, говорили о нас? Об отношениях вообще или он прощупывал конкретное наше будущее? Не буду думать об этом. Мне сейчас не стыдно перед ним. Я признаю за собой свое прошлое, и он его знает. Надо будет как-то назвать ему количество любовников, которым я была верна в их период времени. Ну, чтобы он наверняка знал, с кем имеет дело. Он скоро вернулся.

– Дождь усыпляет? – спросила я.

Он кивнул. Сел напротив.

– Ты распустила.

– Да. Мне не понравился узор, попробую по-другому. Это же мой рисунок. Могу перевышить заново, как хочу.

Он сосредоточенно собирал в ладонь выдернутые, ненужные нитки.

– Я хочу задать тебе один очень личный вопрос.

– Не знаю даже. Я только убедила себя в том, что наш разговор – обычное дело. Статус «очень личного» может меня разубедить и вернуть назад.

– Маричка, как ты думаешь, мне легко задавать откровенные вопросы?

– Не знаю. Ты – доктор.

– Я много знаю о мозге и мало – о чувствах. Мне нелегко. Тебе – легче.

– Ладно, спрашивай.

– Ты когда-нибудь делала аборт?

– Неожиданно. Даже не знаю, смогла бы я тебе ответить, если бы делала. Но нет, не делала. Я даже не буду спрашивать, почему ты мне задал такой вопрос. Но уверена, что ты осуждал бы меня, если бы я совершила такой поступок.

– Он часто оправданный. Я не осуждаю. Просто не понимаю, как вы четыре года прожили в браке и у вас нет детей?

– Предохранялись.

– В соседней комнате спит подтверждение того, что у меня с этим не все ладно, но я вообще в курсе, что такое предохранение. Но… неужели всегда?

– Всегда. Я никогда не беременела. Я здоровая и молодая. Он – тоже. Но…

– Ты не хотела?

– Почему все спрашивают меня?

– Он не хотел?

– Да. Знаешь… – я задумалась, – знаешь, я бы не сделала аборт. Я не верующая, в смысле библейских канонов, и не очень сильно хотела ребенка. Ведь бывают женщины, которые очень хотят стать мамой. Я не такая. Мне легче думать, что я не такая… Но я бы очень благодарила Бога за такое чудо. Может, из-за того, что со мной такого не случалось, я и верю в это, как в чудо. А сейчас… сейчас не верю в то, что со мной это возможно. Нет оснований так думать, но нет веры в то, что я могу быть матерью.

– Ты ему говорила?

– К сожалению. Как только я сказала, я поняла, что женщина не должна так говорить. В моем идеальном мире – не должна. Но я сказала, а он ответил, что еще не готов. А я не хочу состояния готовности! Понимаешь? – Мне вдруг стало очень важно, чтобы Юра понял. – Я хочу, чтобы это был плод любви, страсти, счастливой случайности. Я не хотела дождаться вечера, когда он скажет: «Дорогая. Я заработал денег, и презерватив сегодня останется в кармане. Давай, я буду тебе делать ребенка». Фу! Нет. Это не для меня. Вот мы говорили о манипуляциях. Я бы хотела, чтобы мной так банально манипулировали. Чтобы любимый мужчина хотел оставить меня с помощью ребенка. Это так естественно! Чтобы он хотел меня привязать, чтобы хотел это сделать со мной не расчетливо, но с желанием! Тупым, приземленным желанием обременить меня потомством и не дать уйти! Боже, это ничего, что я тебе такое говорю? Я забылась…

– Ничего. Я не собираюсь пользоваться этим знанием прямо сейчас.

Я улыбнулась:

– Я не поэтому. Просто у тебя же не так было. Я не хочу, чтобы ты обиделся.

– Все нормально.

– Да? Так вот. Как только я сказала мужу об этом, я поняла, что потеряна вся прелесть этого внезапного чуда. Нельзя женщине признаваться в таких вещах.

– Я уже сейчас все забуду!

– Не смеши меня.

– И что, когда ты сказала – расхотела?

– Да. Я поняла, что его вариант меня не устраивает, и сосредоточилась на том, что у нас хорошо получалось. У нас был плодотворный творческий союз. Мы вместе придумывали и воплощали в жизнь программы, эксперименты, сюжеты, фильмы. По большей части он это делал как продюсер. Но мы были парой.

– Рабочей парой?

– Да. Такая вот у нас была семья. Работа, творчество и секс.

– Извини, но… я, может, чего-то не понимаю, но, мне кажется, это не семья.

– Не семья, тебе правильно кажется. Но это было лучшее, что у нас получалось.

– Ты бы не стала ничего менять, если бы он не уехал?

– Не стала бы. Наверное, я сейчас вела бы какой-то свой проект. Но я рада, что у меня появился шанс изменить жизнь. Тогда, замужем, я чувствовала предопределенность судьбы, и мне это не нравилось. Но это не было достойным поводом уйти от него. Понимаешь, у нас ведь многое было: мы дружили, работали, творили, путешествовали, тусовались, занимались сексом. У нас многое было. Кроме любви. Но все то, что я назвала, тоже редко встретишь.

Он смотрел на меня. Я опять чувствовала своего друга. Таким далеким казалось чувство, когда я боялась посмотреть ему в глаза и спровоцировать всплеск страсти. Он смотрел на меня и старался понять.

– Я понимаю тебя.

Я знала это.

– Я понимаю, почему ты была против наших отношений. Ты боишься опять попасть в ловушку? Только теперь есть и дом, и ребенок, и… Тебе этого мало?

– Да. И не потому, что в этом наборе нет карьеры и экспериментов.

– Я понимаю тебя, – повторил он. А через некоторое время спросил: – А ты знаешь, что для тебя значит любить?

– Нет. Потому что я не чувствовала этого. Я не могу этого описать, и, наверное, пока не появится во мне это что-то необъяснимое, я и сама буду голодающей, Юра. Я пресытилась и села на диету. Я достаточно попробовала, чтобы подождать то, чего я еще не знаю.

Конец лета и половина сентября прошли в движении. Меня пригласили прочесть курс лекций в одну из школ журналистики в Симферополе, а Юре нужно было уезжать в Германию. Я взяла с собой Мишу в Крым. Мы остановились в хорошей гостинице, в которой были ответственные аниматоры. Здесь было дорого, но персонал, неожиданно для Крыма, оправдывал цену. Я до конца не была уверена в своей затее, но Мишка отпустил меня, и, хотя мне нужно было каждый день около часа добираться на такси от гостиницы к городу и обратно, мне удалось получить первый преподавательский опыт.

Мой курс был рассчитан на две недели. К выходным Юра вернулся, и мы съездили в ялтинский зоопарк, к тиграм. Ему нужно было опять улетать в Германию, но через пять дней он снова вернулся, и я уговорила его посетить своих знакомых в Евпатории. Там был замечательный детский лечебный центр, в котором практиковали дельфинотерапию. Так я хотела порадовать их обоих.

Мишку – вполне предсказуемо – пленили обученные работе с детками дельфины. Я, конечно, не надеялась, что они приблизят его к женщинам, но в том, что ребенок будет счастлив, не сомневалась и получила подтверждение этому, как только опустила мальчика в воду. Юру могли заинтересовать результаты работы местных ученых. Они с готовностью поделились с ним многолетними результатами работы над реабилитацией детей с поражениями центральной нервной системы. У них были победы и научно обоснованные заключения, которые заинтересовали Мисценовского как ученого. На два дня выходных Юра исчез с директором и ведущим неврологом клиники в лабораториях.

В тихой Евпатории, которая даже в бархатный сезон не похожа на типичный курортный город с его суетой и оголтелыми туристами, я смогла подготовиться к новому испытанию – выступлению на первой европейской конференции. Мы вернулись в Киев, и оттуда я улетела в Варшаву. Все прошло удачно.

Потом куда-то уезжал Юра. В сентябре он много раз ездил за границу для операций, консультаций и встреч. Я дописывала свою работу, хотя правильнее сказать: я дописывала то, что запланировала. Чем больше я углублялась, тем больше понимала: предела изучению моего вопроса нет. Это вдохновляло и раздражало одновременно. Хорошо, что мой пыл контролировала и остужала научный руководитель. Мне нужно было с ней встретиться, и я опять уехала из Киева. Миша, конечно, поехал со мной. А потом за нами снова приехал Юра. Мишка продолжал требовать встречи с животными, и мы запланировали поездку в маленький зоопарк, который находился по пути в столицу. Зоопарк был в моем родном городе. Так мы на один день заехали к моим родителям, и они познакомились с Юрой и Мишей. Последнему они, конечно, удивились, но приняли. Юре не удивились, таких они много уже видали и не спешили сразу принимать. Им тоже надоело открывать свои сердца каждому мужчине в моей жизни. Правда, после вечера общения они прониклись к нему хотя бы уважением. Я была благодарна за то, что они ничего не стали комментировать и провели нас без намеков и лишних расспросов.

Мы вернулись в Киев.

* * *

Он: – Миша, я внизу, ты понял? Если что – спустишься по лестнице и найдешь меня в кафе?

– А Маричка?

– Она со мной. Так что, ты тут будешь играть? Или пойдем домой?

– Играть, – ответил он и, уже не слыша отца, прыгнул в бассейн с шарами.

Юра еще постоял в нерешительности и вышел из игровой комнаты. Сегодня был важный день: Мишу впервые пригласили на светское мероприятие – детский день рождения. Конечно, если бы формат предполагал взрослых, они бы его сюда не привели, но в детском центре были профессиональные аниматоры, наличие которых исключало потребность в родителях. Они с Маричкой боялись аниматоров-девушек, поэтому привезли Мишу, а сами сели в кафе на первом этаже центра. Юра иногда ходил на проверку. Девушки были, но они нарядились в костюмы животных. Мишка был доволен.

В кафе по-прежнему было пусто. Одна пара сидела за столиком у окна, шепталась. Еще был мужчина, работающий за ноутбуком, кажется, он тоже отец кого-то из приглашенных. Маричка сидела в углу, читала книгу. Пока он шел, отметил, что она очень подходит атмосфере. От нее исходило такое же спокойствие и внутреннее достоинство. Она была в гармонии с собой и с миром. И тихая, и мягкая. И с ней хотелось быть, даже просто сидеть молча, пить кофе и читать. Чем они и занимались последние два часа. Играл тихий французский джаз, над каждым столом висел абажур, свет от них был единственным освещением в кафе. Окна были наглухо зашторены.

– Тебе не темно?

– Нет, – ответила она, подняв голову. – Какие новости с фронта?

– Относительно хорошие. Аниматорши не разоблачились, зато Миша показал свое «я». Или мое… Он именинницу побил.

Она прыснула:

– И его не выгнали?

– Нет. Я ему сказал, что девочек нельзя бить, ее мама удовлетворилась и разрешила остаться.

– Еще бы! Ее дочка лупит всех, кто ниже ее ростом, а таких много! Если бы она выгоняла всех, кто осмелится дать сдачи, праздник бы не удался.

Юра включил планшет и нашел место, на котором прервал чтение. Через некоторое время Маричка нарушила молчание:

– Зря ты ему это сказал.

– Что именно? – он не отрывал взгляда от текста.

– По поводу девочек. Если они дерутся, надо давать сдачи.

– Ты серьезно? Я не буду такому учить сына!

– А сам ты так не делаешь?

Юра молча посмотрел на нее. Он же не бьет женщин!

– В его возрасте ты закладываешь его отношение к женщинам в целом. Что значит: девочек нельзя обижать? А всех остальных – можно? Девочек, которые не бьются, – бить первому нельзя. Но если убеждать, что девочка – это что-то неприкосновенное: ей всегда надо уступать, она же слабая, ее нельзя трогать, ей надо помогать, – вырастет тюфяк. Мне лично, как женщине, такие мужчины выгодны, если они – работники таможни, начальники, или продавцы в дорогих бутиках, или соперники в конкурсе на лучший бизнес-проект. Ими же легко манипулировать! Надула губки, и он у меня здесь. – Она показала кулачок. – За такого даже можно выйти замуж, если параллельно есть любовник. Сильный и умеющий отстаивать свое мнение.

– А почему ты сказала, что я так делаю?

– Потому что если Валя тупит, ты не боишься вызвать ее слезы, а прямо ей об этом говоришь. Потому что, если Леся «забывает», что кружевное черное белье под прозрачным халатом отвлекает прежде всего пациента, а не вожделенного хирурга, то ты ей при всех об этом напоминаешь. Боялся бы ты показаться не джентльменом, ты бы и рта не раскрыл. «Она же женщина!» – передразнила Маричка с придыханием.

– Ты не думаешь, что я хам?

– Нет, Юра, ты не хам. Я ни разу не видела у тебя неадекватной реакции. Да, ты можешь унизить, и жестоко, может, иногда чересчур, но они этого заслуживают. Многие из твоих пациентов – мужчины, и многие боятся операций. И они знают, что сейчас у них не будет полбашки, а эта красотка с откровенным декольте будет видеть их в таком неприглядном виде.

– Им правда неловко из-за этого. В Берлине, кстати, вид медсестер волнует начальство больницы прежде всего из-за пациентов, а не из-за хирургов.

– Может, когда они идут на выздоровление, к ним можно таких подпускать, для стимуляции. Но не перед операцией же.

– Я так сказал Мише, потому что… слушай, я говорил и представлял тебя рядом. Ну, мол, что ты скажешь… Иначе я бы так не сказал, потому что та девочка и вправду была сама виновата. Но я думал, что ты решишь, что я и ребенка воспитываю таким же чурбаном, как я сам.

Она вздохнула.

– Юра, ты не срываешь свое раздражение на первой попавшейся женщине. Они все постоянно выпрашивают, потому что с детства привыкли к тому, что мальчики им во всем уступают. Только нельзя воспитывать джентльмена в мире, где уже нет леди. Я видела, как эта девочка буцает младшего брата. Она – леди? Твоя Валя – леди? Большинство женщин в современном мире пользуются мужскими приемами, они строят карьеру, они агрессивны, беспринципны, и они жестко, осознанно манипулируют. И я с ужасом представляю, что вырастет из ее братика.

– Никогда не думал об этом так. Такая избитая фраза: «девочкам надо уступать».

– И произносится автоматически. А варианта развития событий два: либо он будет бояться огорчить женщину и по любому поводу станет пасовать, либо – что с Мишей вероятнее – он догадается, что взрослые не правы, говоря такое. Но зачем же подставлять себя? Чтобы он через пару лет сказал: «Эй, девочки меня достали! Я дал сдачи, и я прав. А вы ничего не понимаете, и я вам не буду верить, потому что вы говорите, что им надо во всем уступать»? Он будет фильтровать родительские советы и думать, что половина произнесенного взрослыми – оторванный от реальности бред. Прощайте, уважение и доверие.

Она вернулась к чтению. Надо будет поговорить вечером с Мишкой. Какая она умничка, как же ему хотелось прижать ее к себе, поцеловать в висок, погладить волосы. Как же он рад, что она отказала бывшему мужу, хотя – и Юра с каждым днем только больше убеждался в этом – она заслуживает быть матерью, как мало кто. Она удивительно чуткая и мудрая. Юра вздохнул и опять подавил порыв нежности и откровенности.

Уже почти два месяца прошло с того поцелуя, а они не приблизились друг к другу ни на шаг. Разве что на паркете. В танго все было прекрасно. Танго спасало и держало их. Но они выходили из танцкласса и погружались в жизнь, в которой были родителями, друзьями, партнерами, но не любовниками. Юра опять начал бояться сорваться, его часто терроризировало желание взять ее без мысли о последствиях, не заботясь ни о Мише, ни о ее желаниях, ни о ее счастье. Но сейчас в кафе рядом с ним сидела леди. И с ней он не мог вести себя, как животное. Она как раз никогда ничего не выпрашивала. Она была идеальной женщиной, именно той, какую обижать нельзя. Даже сейчас она не поучала его, она скорее оправдывала его и делала ближе к сыну. С ней надо терпеть.

– Все! Приехали. Автобус дальше не поедет! – Водитель выбросил фразу в салон так, как будто ждал этого момента всю жизнь. Мечта сбылась, и ненавистные пассажиры покинули его рухлядь посреди трассы.

Справа и слева – поле. Сзади автобуса – тоже поле. Вдалеке горели огни; возможно, там дома. Темнота.

Начинался дождь.

– Вы вызовете кого-то из автобусного парка, чтобы за нами приехали? – спросил у него Юра.

Водитель, грузный мужик в растянутом свитере и кожаной кепке, затянулся сигаретой. Прищуриваясь, смотрел на Юру.

– Я-то вызвал, но только они приедут утром, и то на мопеде, чтобы привезти мне движок.

– А нам что делать?

– Что хотите. У нас парка нет, молодой человек! Это моя машина, и я на ней уже пятнадцать лет по одной дороге туда-сюда. Не выдержала…

– А когда будет следующий автобус?

– Следующий рейс выезжает из Белой Церкви в шесть утра. И дальше каждые тридцать минут.

– Только утром!?

– Да.

Водитель выглядел обреченным. Юра понял, что этому развалине было уже самому не важно, впечатают его в асфальт или нет. Очень хотелось встряхнуть его и заставить что-то сделать, чтобы колымага сдвинулась с места, но и Юрино утро началось с внезапной поломки собственной машины. Бить другого вечером за это же? Да, на нем – пассажиры. Но у Юры тоже два дорогих пассажира, за которых он в ответе. А вот как все случилось.

Хотя мужик-то догадывался о том, что это может произойти. Нет, он не мечтал о поломке. Он просто предрекал ее себе и выезжал каждый раз на «авось», и наконец все произошло, в самый неудобный момент, далеко от населенных пунктов.

Его рейс был последний после последнего. Он не бросит автобус, будет здесь ночевать. Но толпа из тринадцати человек не могла оставаться внутри. Хотя он, к его чести, и предлагал.

Кто-то пошел пешком назад. До Белой Церкви часа полтора ходьбы. Кто-то позвонил местным, и за ними приехали, но для остальных мест в машине не оставалось. Юра попытался вызвать такси из Киева. Почти все операторы отказывались сразу. Он начал звонить знакомым, тем, кто мог бы выехать под ливень, без двадцати одиннадцать, за сотни километров от Киева. У Марички, как и у него, таких друзей не было. Самые преданные – либо без колес, либо не в городе.

– Алло, Володя? Это Мисценовский. Удобно? Мне Олег только что сказал, что ты родом с Киевщины. У тебя нет знакомых где-то возле Белой Церкви? Чтобы могли нас отсюда вывезти? Ты из этого района! Что, вообще нет? Давно выехали… Да я с ребенком застрял на трассе! Тут ливень, за последние полчаса мимо проехала аж одна машина и не остановилась… У нас автобус сломался… Некоторые собираются в нем и ночевать, но у водилы проблемы с бензобаком. Рискованно… Рядом? Эй! Какое село там, впереди? – спросил он водителя.

Вместе с пассажирами он все-таки зашел опять в автобус. Там действительно воняло гарью и бензином, и, хотя небо прорвало дождем, он был готов схватить Маричку с Мишей и в любую секунду выскочить из такого «укрытия». – Ксаверовка… – продолжал Юра говорить по телефону. – Да? Ну, может, так… Спроси у него. Давай.

Он сбросил вызов и подошел к Маричке. Миша дремал у нее на коленях.

– У Сашиного напарника, тоже анестезиолога, в Ксаверовке, которая впереди, видишь дома…?

– Уже не вижу…

– Они там были… – сосредоточенно смотрел он в темноту, – … у него есть брат, у которого там дача. Он спросит у брата, и, если что, пойдем к ним на ночь?

– Как пойдем? Хотя… знаешь, мне все равно, я пойду! Мне здесь совсем не нравится. Но Мишка…

– Я видел клеенку у водителя. Заберем и накроем.

– А он даст?

– А я буду спрашивать?

– Эй, все выходим, выходим! – в голосе водителя появились истерические нотки.

Запах гари усилился, он вытолкал оставшихся пассажиров под ливень. В салоне что-то плавилось. Выходя, Юра захватил скомканный клеенчатый жмут, который хозяин запихнул за задние сиденья.

Он надел на плечи Мишкин рюкзак, с ребенком внутри. Рюкзак для транспортировки подарили Мише на день рождения два года назад. А сегодня он впервые понадобился. Еще и как! Маричка накрыла ребенка (и частично – Юру) большим лоскутом клеенки, заправив концы под ремни рюкзака.

– Все нормально. На него не капает. А на тебя – да, – сказала она.

Второй лоскут он отдал ей, третий – остальным потерпевшим. Больше не было, но неизвестно, сколько эти люди будут стоять на трассе и ждать удачи. За ними обещали приехать какие-то знакомые.

– Пошли, – сказал Юра.

– Не будем ждать звонка? – переспросила она.

– Нет смысла. Это ближайший населенный пункт. Попросимся там к кому-то.

Они двинулись в том направлении, где еще час назад он видел крыши. Дождь бил в лицо, ветер срывал клеенку. Хорошо, что Миша за спиной. Но он все равно наверняка намокнет. Юра надеялся, что хоть не полностью.

– Что хлюпает?

– Вода в моих кроссовках, – проворчала Маричка.

Он посмотрел на нее. Клеенка ее мало прикрывала. Мокрые волосы беспощадно рвал ветер. Надо срочно в укрытие! Он заставит пустить их к себе даже самых негостеприимных хозяев! Юра прибавил шагу. Звонок. Он поговорил и решил не подходить к первому же дому. Они уже зашли в село. Он обернулся, Маричка отстала шагов на десять.

– Почему мы не подошли к тому дому? – прокричала она, догнав его.

– Мы идем к нашему.

– Нас ждут?

– Ты не слышала? Мне звонили.

– Нет…

– Володин брат дал добро. Там никого нет, ключи лежат в тайнике во дворе. Ищем Ленина, дом восемнадцать.

– Это… Червоная, – прочитала она. – Имя Ленина давали улицам ближе к центру.

Они пошли искать центр. У кого спросить? Все попрятались, в окнах – темно. Сколько они будут искать этот дом? Юра понял, что замерз, и это заставило его представить, как давно мерзнет она. Все паршиво. Он обернулся к ней. Маричка безвольно топала по грязи, опустив голову. Кажется, ее способность чувствовать боль от ветра и брезгливость от грязи притупилась. Идет, как сомнамбула.

«Что за день?» – сетовал он. С утра у него полетели тормоза. То есть в машине. Но дети уже настроились ехать в Белую Церковь, в дендропарк «Александрия». Он еще раз обернулся на Маричку, вывел ее из лужи, поставил за собой. Она послушно пошла за ним.

Нет, в этот раз он не оговорился в мыслях – она сейчас не взрослый. «Дети» закапризничали, и ему пришлось согласиться на электричку. За машиной приехала бригада, Юра печальным взглядом провел дорогую одну-одинешеньку на СТО и повез их на вокзал. К счастью, удалось уговорить их оставить собаку дома. В электричке, конечно, Мише понравилось, в парке понравилось всем!

Юра впервые был в этих краях и еще раз отметил, как много в Украине по-настоящему красивых мест. Он начал думать об этом после их поездок в конце лета. Маричка очень хорошо знала страну и показывала ему места, которые были отдалены от туристических маршрутов. Или водила исхоженными путями, на которых он все равно никогда не был, но сама рассказывала ему легенды, описывала историю и современное положение парков, домов, улиц, дворцов. Для него она была лучшим гидом на свете, влюбленным в архитектуру, в людей, которые жили и создавали, в искусство и природу, и она умела заставить трезво посмотреть на перспективы культурного наследия.

«Этого дома через пару лет не будет – его сейчас уничтожают, видишь эту сетку?»

«Его же реставрируют!» – отвечал Юра.

«Нет, его убивают. Делаю вид, что реставрируют, а на самом деле тянут и ждут, пока он сам по себе упадет. Или подожгут… А у этого парка есть шансы – им заинтересовались немцы. Денег дали… А эти дома – бутафория. Хотя красивая, да? Но их не жалко… А вот эта улица может попасть в выгодный проект. Французский. Проспонсируют и оживят историю».

Она видела спасение истории в жизни. Недостаточно просто хранить, нужно заставлять интересоваться, нужно, чтобы сюда приходили люди, и не только искусствоведы! Много объектов было испорчено и заброшено, и было видно, как она переживает, как ей больно от человеческой глупости и недалекости, но она верит в то, что этот период пройдет, и надеется, что будущих, более осознанных поколений все же дождутся эти исторические дома, аутентичная брусчатка и нетронутая композиция. Он тоже надеялся, что дождется…

Он смотрел на нее, слушал, но думал о своем: она тонко чувствовала, она умела любить, и он это видел невооруженным глазом. Конечно, Юра, может, и не представляет такой ценности, как эти камни, но ведь она даже не хочет его рассмотреть!

Нужно просто, чтобы она опять его увидела, его признала. Не может же она вообще не видеть его чувств! Он не будет говорить, она должна почувствовать! Нельзя так хорошо разбираться в чужих чувствах и не видеть искренности его отношения к ней. Она должна сама понять, что он не из-за Миши с ней. Дело не в ребенке, а в нем и в ней.

В лицо подул ветер. Он зажмурился. А когда открыл глаза, увидел, что он – неизвестно где, по колени в грязи, ребенок молчит, Маричка уже давно ни о чем не мечтает. И его перспективы не так уж радужны. Ни локально, ни глобально.

Он вернулся мыслями в начало дня и посмотрел на все с другой стороны. Да, сегодня они были далеки от понимания чувств друг друга. Сегодня Маричка только смеялась над его неприспособленностью к местной жизни: «Мы же не в Индии, успокойся!» Он ей не верил, и на каждом шагу видел угрозу для жизни. Миша в свои три года знал больше злачных мест, чем Юра в тридцать четыре. Все из-за Марички…

С тех пор как она появилась, ему пришлось раздвигать границы, и вот – он в электричке… Одно дело – знать, что сын где-то с Маричкой, а другое – своими глазами видеть, как ребенок пристает в электричке к рыбакам, и трогает их грязные ведра, и щупает все сиденья с микробами! Хотя в парке Юра успокоился. «Александрия» была не особо ухоженной, но милой. Возможно, его впечатлила природа, потому что деревьев в парке много, и они слепили красками осени. «Прежелтый-презеленый, прекрасный!» – кричала Маричка, танцуя на поляне. Старые мраморные статуи, руины дворцовых построек, озера на ярком осеннем фоне выглядели роскошно и несовременно.

Они гуляли по дорожкам, обедали на поляне, собирали желуди, забыли букеты из листьев на какой-то старинной скамейке, декламировали стихи. Маричка и Миша признавались другу другу в любви из разных углов длинной колоннады, в которой эхо соединяло расстояния и превращало шепот в громкий звук. Они и вправду любят друг друга… Юра стоял в стороне. Они уже собрались уходить, когда обнаружили зоопарк в конце аллеи. Было поздно, но эти двое опять начали клянчить, и, естественно, он поддался. Они зависли еще на пару часов, разглядывая кроликов, попугаев и лошадок.

На этом белая полоса дня закончилась, потому что они должны были уходить, и Миша расплакался, а потом в городе к ним пристали местные парни, Юра дал одному по голове. Маричка потом назвала их титушками и сказала, что они на их исторической родине, а потом вдруг надулась и сказала, что Юра не должен был поддаваться на провокации. Пока они выясняли отношения, уехал последний автобус. Электрички уже не ходили. В диспетчерской пообещали какой-то из резервов. Резерв приехал через сорок минут, когда Мишка уже спал на руках у Юры, и еще через сорок минут езды от Белой Церкви – сломался…

Он вспоминал этот длинный день и слушал, как она безвольно шагала за его спиной. И тут боковым зрением он увидел конец черной полосы, потому что они проходили мимо забора с надписью: «Ленина 1/2».

– Ленина – это туда!

Они пошлепали по месиву, в которое ливень превратил сельскую улицу. Хорошо хоть кое-где фонари освещали путь.

– Как же мне понадобились бы сейчас мои резиновые сапожки! Вот по таким «дорогам» в них нужно ходить! – захныкала она.

Дом номер четырнадцать, номер шестнадцать…

– Наверное, нам сюда, – неуверенно сказал Юра. На калитке не было надписей. По логике, здесь – Ленина, восемнадцать.

От калитки в глубь двора вела длинная грязная полоса, в прошлом – тропинка. Они потопали по ней. Впереди показалось низкое темное строение.

– Юра, что мы ищем?

– Качели. Я их вижу! Иди сюда!

Они подошли к длинной доске, цепями подвешенной к дереву. Ему было неудобно наклоняться – с Мишей за спиной, – и он попросил ее поднять все кирпичи под качелями. Подсветил ей мобильным, и под одним из камней она нашла ключ, радостно подняв его вверх. Что бы ни было в этом строении, но оно – под крышей.

Она подошла к дому, он заметил, что клеенка уже даже не прикрывает ей голову. Маричка, казалось, не обращала на это внимания. Но то, что игнорировал мозг, показывали руки – они не хотели слушаться и проворачивать ключ. Она пыхтела и дышала на пальцы. Он отодвинул ее, нажал на ключ, тот провернулся, и в замке щелкнуло.

Они стояли посреди темной комнаты очень старого дома. Он подсветил телефоном: комнату разделяло глиняное сооружение, видимо печь. Что за ней – он не видел. Там был совершенно черный угол. Кажется, в комнате всего два окна, и очень маленькие. Оба – возле входа. Но они слабо помогали, свет месяца с трудом пробивался сквозь облака.

– Похоже на мазанку, – сказала она, притрагиваясь к глиняной стене. – Когда-то давно это был настоящий дом. Сколько ему?

– Мне все равно, главное – здесь крыша не дырявая. Я поищу дрова, а ты возьми ребенка.

Он снял с себя Мишу. Как ни странно, тот не спал, хотя и бодрствующим его тоже назвать было нельзя. Он был в полудреме. Юра пошел в сени, нашел там сухие дрова и одеяло. Вернулся и застал их в таком же состоянии – Маричка ощупывала стены, ребенок завороженно смотрел то ли на нее, то ли в себя.

– Это в сенях лежало, – ткнул он ей одеяла.

Он начал разводить огонь в глиняной печи. Она, подсвечивая мобильным, пошла в черный угол, за печь, и нашла там кровать.

– Юра, здорово, это же груба! – крикнула она оттуда.

– Что?

– Это стена-печь, она, видишь, какая толстая, – ты с другой стороны в ней огонь разводишь. Она сейчас нагреется, и можно будет Мишу положить рядом, а она будет всю ночь тепло хранить. Если ты, конечно, разведешь…

– Разведу.

Сонный и мокрый, Миша молча стоял, опираясь на табурет, и ждал тепла от печи. Юра в который раз поблагодарил Бога за такого ребенка и попросил, чтобы это путешествие не обернулось для него ничем, кроме насморка. Он слышал, как Маричка копошится за печкой с одеялами.

– Оно одно!

– Что?

Она вернулась к ним. Сняла ветровку.

– В сухом остатке у нас одно большое и толстое одеяло. Там кровать, под грубой. Я нашла две подушки, под ними – шерстяные покрывала и одна простыня. Покрывала надо постелить под простыню, чтобы мягко было. Но с меня капает! И я не могу стянуть с себя этот противный свитер! – захныкала она.

Он посмотрел на нее и на лужу под ней. Она насквозь промокла и, как оказалось, была совершенно не готова к таким погодным условиям. Шерстяной свитер, джинсы, тряпичные кроссовки. Все намокло, набрало вес и прилипло к телу. Юра боялся, что если она в этом вернется к постели, то намокнет последняя надежда на сухую ночь.

– Все, что во мне замерзло, теперь оттаяло и стало таким противным, – причитала она.

Юра встал и осмотрелся. Свет огня наполнил половину комнаты, и он увидел мебель. Собрал имевшиеся в доме стулья, выставил их перед разведенным огнем. Туда же придвинул стол.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– На этом будем сушить вещи. Давай Мишку сначала разденем.

Они вместе раздели его, у малого были сухие носки, колготки и футболка. Юра посадил его на стул, снял с себя толстовку и футболку. Все было мокрым. Поежился. В доме было холодно.

– Держи его поближе к огню, – сказал он и пошел стелить постель, держа в зубах мобильный. Тут было очень темно, и он надеялся, что крысы уже разбежались. Они наверняка тут были.

Он дотронулся до стены, которую она назвала грубой. Действительно, она нагревалась. Он положил под нее Мишу. Малыш уже совсем не сопротивлялся, и Юра немного успокоился. Подошел к Маричке, взял ее за края свитера, и с того сразу потекла вода.

– Упирайся! – скомандовал он.

С трудом, но он освободил ее из шерстяного капкана. Нужно будет пересмотреть ее гардероб и запретить выезжать в такие поездки без походной одежды. Он повесил ее свитер. Снял с себя кроссовки. Да уж, непромокаемые… Он повесил мокрые носки, снял пояс с брюк.

– Ты вообще раздеваешься? – спросила она.

– Ищу на себе что-то сухое. Трусы! – радостно объявил он. – Сейчас я тебе помогу, подожди секунду.

Юра вывесил свои вещи, вернулся к ней. Наклонился и стал расшнуровывать кроссовки.

– Не предлагаю тебе сесть, потому что ты все намочишь. Держись за меня, иначе я не стяну с тебя кроссовок.

Она уперлась в его плечи. Обувь разбухла и снималась так же тяжело, как и свитер.

* * *

Я: Я стояла босой ногой на холодном полу и думала, в какой момент Юру останавливать.

– Все равно холодно в доме, – сказала я.

– Да, комната, наверное, не скоро нагреется. И на всю ночь дров не хватит.

Юра отвлекся от меня и подошел к кровати. Стал ощупывать стену возле Миши. Вернулся с победной улыбкой.

– Я не ошибся! Она нагревается. – Он перешел на шепот, чтобы не разбудить Мишу. – Хотя бы здесь будет тепло. И мы будем греть его.

Он подошел ко мне, не видя меня. А я отчетливо видела, что перед ним – незаконченное дело, и он знал, что с меня еще нужно стащить джинсы, футболку и… Но мыслями он был где-то в другом месте. Конечно, его ребенок сейчас может подхватить воспаление легких, но могу ли я надеяться, что отцовские чувства позволят ему не реагировать на меня голую? Может, если не акцентировать на этом внимание, как, например, на нудистском пляже, то я вовсе и не голая буду, а так, человек другого пола? Юра же врач, он сможет так меня воспринимать? Несколько месяцев назад я бы в это верила.

– Я подсохну так, в одежде, возле печи, а потом лягу спать. А ты будешь греть Мишу…

Я прикусила язык, потому что это выглядело, как будто Вию подняли веки. Он меня увидел, посмотрел, как на умалишенную, и такой же назвал.

– Я не уверен, что твои джинсы до утра высохнут даже на стуле, не то что на тебе! – сказал он, опустившись и с силой дернув штанины вниз.

Джинсы с болью слезли с бедер. Если под свитером у меня была футболка, то джинсы, казалось, влипли прямо в кожу.

– Сядь! – шепотом скомандовал он. – И держись руками за стул.

Стягивать мокрое ему было несложно, но мне – больно. Трусы сухие, с нижней части тела клеенка, видимо, не слетала.

– Футболку снимешь?

– Нет.

– Я не спрашиваю, останется ли она на тебе, – сказал он, вывешивая джинсы и подбрасывая дрова в печь. – Ты сама сможешь?

– Юра, но она же тонкая. Она высохнет. Я бюстгальтер сниму, а футболку оставлю.

– Он мокрый?

– Совсем.

Не снимая футболку, я извлекла оттуда белье. С него тоже капало. Первая вещь, которую я сама повесила перед огнем. Села на табурет. Юра стоял за спиной.

– Иди к Мише, – сказала я.

– Я жду.

– Чего?

– Когда в тебе инстинкт самосохранения победит глупость и ты разденешься и пойдешь под одеяло.

– Мне нельзя под одеяло, я мокрая!

– Потому что сидишь в мокрой одежде! Уже дрожишь. По моим подсчетам, осталось секунд десять от силы.

Он замолчал. Он что, отсчитывает? Как же холодно! Комната не нагрелась, я поднесла ладошки к огню, но это не помогло. К черту стыд!

– Отвернись! Нет, лучше иди, а я потом приду.

– Куда мне идти? Здесь до кровати два шага, а тебе нужно лечь между мной и Мишей!

– Может, Миша будет между нами?

– Маричка, ты холоднее этой, как ее…

– Грубы, – проворчала я, повесив футболку возле джинсов. Они до утра высохнут? Не хватало еще при белом свете оказаться голой, когда и Миша проснется.

– Может, здесь есть какая-то одежда? – спросила я, чтобы что-то сказать. В комнате ничего не было. Дождь барабанил в окна, и найти что-то за пределами дома было очевидно невозможно. – Может, чердак?

– Я ног своих не чувствую! – рычал он на меня.

– Не кричи! Ребенка разбудишь! – сказала я, подныривая мимо него под одеяло.

Юра ничего не сказал. Лег рядом, обнял меня сзади. Наши тела были ледяными. Я поняла, как глупила, когда тянула время. Мы очень замерзли, и тут стоял вопрос если не выживания, то здоровья. Юра это понимал, об этом он думал, в то время как я думала, что ему может быть дело до моей груди.

– Ты не согреваешься, – сказал он, протянув руку куда-то вниз и приподнявшись.

– Я вот сейчас понимаю, что ты трогаешь мою ногу, но я этого не чувствую. А вот то, что ты пустил холод, – чувствую! Вернись туда, где лежал!

– Извини. Значит, здесь мы начали нагревать территорию.

Он тер своими ногами мои ступни. Я чувствовала, как Юра теплеет. Я лежала на одной его руке, другая накрывала меня сверху. Мои руки были сложены передо мной. Он взял мои ладони в свои, закрыл их, начал сжимать и разжимать. Запускал кровь.

– Ты совсем холодная…

– А ты уже горячий. Потрогай Мишу.

Юра протянул к Мише руку.

– Все нормально, ножки теплые, и стена уже хорошенько теплая.

– Лучше бы ты лег ближе к нему, чтобы и с другой стороны греть.

– Ты сейчас согреешься. Подожди.

Я подтянула коленки и спрятала свои ступни между его ног, чуть выше коленей. Там было тепло. Мы молча лежали. Через некоторое время я поняла, что мое тело снова начинает чувствовать. Уже второй раз за вечер я меняла температуру. Только в прошлый раз мои ощущения после онемения обострились, и я почувствовала отвращение к тому мокрому и шерстяному, что ко мне прикасалось. Теперь же я каждой клеточкой чувствовала теплое, большое и сильное мужское тело. Юра прижимался ко мне, ягодицами я чувствовала ткань на нем и его кожу, лопатками – грудь, затылком – дыхание. Наверное, его лицо в моих волосах. Нужно было попросить его отодвинуться немного, хотя я не знала, есть ли ему, куда двигаться.

Нужно было попросить его перестать трогать меня, растирать, но я боялась показать свои чувства. Как же хорошо, что я не мужчина и могу прятать свое желание. Юра сейчас меня просто согревает. Он обо мне заботится. Он иначе обо мне и не думает. Надо потерпеть. И в конце концов, можно тихо лежать и наслаждаться. А потом я усну. И как хорошо, что я не мужчина, могу сколько угодно смотреть эротические сны и об этом никто не узнает.

– Согрелась?

– Это вопрос?

Я ждала, когда придет Дрема. Я старалась его ждать. Как я Мише говорю: «Закривай оченята, дихай рівно, слухай вітер»? В окно монотонно барабанил дождь. «Усыпи меня, пожалуйста. Хватит с нас ссор на сегодня, будь другом. Помоги быстрее уснуть и ему, и мне», – мысленно обращалась я к Дождю.

– Ты согрелась. Я пойду подброшу дров.

Он ушел, и это сразу почувствовалось. Вернулся не сразу.

– Что там? – спросила я, когда он лег рядом.

– Все нормально.

– А почему ты так долго?

– Замерзла?

– Нет, я…

Я не знала, что ответить. Какая мне разница, что у него в голове? Он уже не обнимал меня. Лег на спину. Я тоже захотела перевернуться.

– Не получится, – предупредил он.

– Почему? Я не могу долго лежать в одном положении!

– Я в курсе!

Было очень темно, огонь из печи освещал ту часть комнаты, которую от нас скрывала груба. Я его, наверное, не увидела бы, даже если бы повернулась, но чувствовала, что он улыбается.

– Ты улыбаешься?

– Да.

– Ты меня видишь?

– Нет.

– Ты подвинешься?

Я почувствовала, как появилось пространство. Легла на спину. Правой рукой, которую тянула к лицу, я почувствовала его грудь. Он лежал на боку.

– Либо ты, либо я?

– Очень узкая кровать, – ответил он.

– Так темно… Я сейчас полежу и перевернусь опять, хорошо?

– А потом еще раз сорок так сделаешь.

– Я так сплю?

– Даже удивительно. С одной стороны, ты спишь беспокойно и вертишься, с другой – очень крепко, и тебя не разбудишь. Не понимаю, как ты соединяешь такие несовместимые стили сна?

– Стили сна? – я тихо засмеялась. – Не знала, что такие существуют. Ты что, приходишь ко мне ночью и наблюдаешь за мной?

– Ты же раньше засыпала в общей комнате.

– А у тебя какой стиль?

– Я думаю, что если бы мы всю жизнь проспали вместе, ты бы все равно не заметила… У меня поверхностный сон, я постоянно просыпаюсь, прислушиваюсь к Мише, к шорохам в доме.

– Так нельзя! Как ты сегодня уснешь?

– Шансы сводятся к нулю.

– Я постараюсь вести себя тихонько.

– Лучше бы ты болтала что-то. Но нет, конечно, спи.

– Почему мне лучше болтать?

– Тишина мешает мне отвлекаться.

– От чего?

– От мыслей.

– О чем? Ты переживаешь, что одежда не высохнет?

– Надеюсь, высохнет.

– А что тогда? Не знаешь, как мы выберемся отсюда?

– Спи.

– Ты сердишься на меня? Из-за меня мы сегодня оказались в такой ситуации…

– Не сегодня, а всегда. Не сержусь. Спи.

Я закрыла глаза. Открыла. Повернула голову к Мише. Я его не видела, но слышала его дыхание. Протянула руку, между мной и мальчиком было сантиметров двадцать, мы с Юрой лежали теснее друг к другу. Но Мишка точно проснется, если я подвинусь к нему. Дождь прекратился. Тоже мне, друг называется… Хотя он ничего мне не обещал. Стало совсем тихо. Было слышно, как горит огонь. Одна шумная стихия уступила место другой – тихой, но очень сильной.

– Почему так темно? Здесь же есть окно. Правда, оно в другой части комнаты, но…

– Во-первых, оно далеко. И потом – тучи заволокли небо. Нет никаких светил. И возле дома нет фонаря, помнишь?

– Да.

Я слышала, как дышит ребенок слева от меня. Я слышала, как дышит мужчина справа и вверху. Я так не могу спать.

– Ложись, Юр.

Я резко развернулась на правую сторону. Автоматически, ведь я так еще не лежала. До меня сразу дошло, что моя грудь в опасной близости от него, а положить между нами одеяло было невыполнимой затеей. Оно было грубое и толстое. В такую щель, какая была между мной и Юрой, оно не пролезет, и я не прикроюсь.

Я вернулась в первоначальное положение, на левый бок. Я не умела лежать спокойно во сне, сказал Юра? Я не умею спокойно засыпать! Я не предупреждала о своих маневрах, и он не успел поменять положение, лежал на боку. Я почувствовала его возбуждение. Он уперся в меня. Вернее, я уперлась в него, когда перевернулась. Недавно на этом месте лежала я, а Юра обнимал меня ногами. Теперь я не могла к нему прижаться. Я и не собиралась. Я замерла.

– Теперь подвинься вперед, пожалуйста, – прошипел Юра.

Вот глупая, обругала я себя. Ведь я поменяла положение, чтобы уступить ему место, и при этом осталась у него под боком. Я осторожно продвинулась вперед. Он не шелохнулся. Я не могу делать вид, что ничего не заметила. Или могу? Между нами теперь расстояние, я к нему не прикасаюсь, я его не вижу, я от него отвернулась. Опять тишина. Я понимала, что так не усну, слишком напряжена. А я не расслаблюсь, пока напряжен он. Уму непостижимо, как мы вообще могли голышом обниматься только что? Как его отвлечь? Он об этих мыслях говорил, когда сетовал на тишину? Он просил не молчать. Я хороша!

– Я… я думаю, что надо проснуться раньше Миши. Ты ставил будильник?

– Я не буду спать. Разбужу.

– Я все же надеюсь, что будешь.

– Правда?

– Да, сейчас устанешь и будешь.

– Знаешь, я думал, что привык к твоему телу, которое за стеной, в соседней комнате, или даже в одной комнате, под пижамой. Я даже, казалось, привык к тому, что ты не носишь бюстгальтер. Я надеялся, что смогу, но… Как ты думаешь, удастся нам вытянуть из-под Мишки один плед?

– Зачем?

– Я в него укутаюсь и пойду стеречь огонь. Все равно я спать не могу.

– Юра, очень холодно! Тебе пледа не хватит! Он тонкий!

– Мне подойдет!

– Ты говорил, что дров до утра не хватит! И вообще, что ты выдумал? Надо спать.

– Я не могу, не понимаешь? – Он сердился.

– Никуда ты не пойдешь! Ты останешься здесь, а не то заболеешь!

Я тоже умею сердиться.

– Я заболею, если останусь здесь!

– Юра, ты… – Я развернулась к нему. Я не должна его выпускать! – Ты взрослый человек! Ты сам заставил меня раздеться и лечь сюда. И был прав! Нам надо греть друг друга и не заболеть после того, что мы пережили. На дворе плюс восемь, дождь и такой ветер. Мы логично должны заболеть, мы логично сейчас голые и греемся. И логично должны заснуть. Включай свою железную логику и справься с собой. Ты же обнимал меня только что!

– Но я согрелся, и все изменилось.

– Перевернись на другой бок!

– Это не поможет.

– Ты не уйдешь из этой постели, – сказала я твердо. – Я уйду тоже, следом за тобой.

– Класс! А кто с Мишей останется?

– Ты его отец, ты и оставайся. Ты заботишься о Мише? Ты понимаешь, что если сделаешь, что хочешь, то Миша, во-первых, проснется, а во-вторых – испугается?

– Я ничего такого не собираюсь делать! Я просто хочу уйти.

– Не собираешься? Тогда в чем дело? – Я завелась и повысила голос. – В чем дело? В моем обнаженном теле? Да потрогай меня всюду, убедись, что я особь женского пола, которая не отличается от всех остальных, успокойся и спи! Или не спи, но лежи здесь.

Миша заворочался.

– Тише, – шикнул на меня Юра.

Миша опять ровно и глубоко засопел.

Я совсем забылась. Перевела дыхание.

Что я только что предложила? Он молчал. Значит, я предложила что-то сумасбродное. Но в какой-то момент я увидела в этом выход. Я столько пережила за этот день, я радовалась, боялась, раздражалась, почти засыпала в автобусе, опять боялась, мерзла, шла, раздевалась, пережила сексуальное желание и была готова уснуть, но уже за полночь, а сна ни в одном глазу.

Хотя голова и была тяжелой от необходимости постоянно, целый день искать выход из ситуации, которая складывается не так, как планировала, – но я уже пережила стыд, я преступила какую-то грань, когда легла с ним в постель в одних маленьких трусиках, и я уже не чувствовала, где граница. Он был моим спасителем, он был, как папа, – не только для Миши, но и для меня.

Я почувствовала себя маленькой девочкой, о которой заботятся; потом, правда, вспомнила, что я женщина. Теперь и он вспомнил, что он мужчина. Но вместе с тем и он – мальчик. Я тоже хочу о нем заботиться. И в детстве, в детском саду, я тоже разрешала мальчикам себя потрогать… Обычно я со стыдом вспоминаю этот инцидент из прошлого, но в такую ночь даже эта мысль подтверждала мою идею: он хочет меня из-за запретности того, что близко. Он дотронется, успокоится и потеряет интерес. Господи, разве можно быть такой наивной? Наверное, у меня все-таки повысилась температура.

– Ты можешь не выдержать, и все будет еще хуже…

– Может быть, – наконец сказал он. Он не шептал. Он тихо говорил. – Я хочу тебя потрогать.

– Ты уверен, что…

– Нет.

Мы замолчали. Я же сама предложила, но мне бы хотелось, чтобы он меня как-то заверил. Юра молчал. Значит, сама… В конце концов, он уже видел меня голой. Его руки уже были на моей груди. Нет, не вспоминай, не вспоминай! Мне хотелось ударить себя по лбу. Я осторожно легла на спину и перевела дыхание.

Я не чувствовала его, но знала, что он очень близко. Что-то изменится между нами? Ничего, если только он не переступит черту. Все будет, как и прежде. Мы уже привыкли жить, зная, какими сладкими могут быть запретные губы, зная, что под одеждой друг у друга притягивающее тело. Это мучительно для обоих.

– Может, если я перестану быть для тебя запретным плодом, у нас станут лучше отношения?

Он подавил смех:

– Какими, например?

– Ну, мы станем прохладнее друг к другу. Ведь лишняя… лишнее сексуальное притяжение, оно ведь мешает отношениям, правда? Вот нам все говорят: «Вы – идеальная семья». Если бы мы вообще стали друзьями, как раньше, – тогда бы стали действительно идеальными. Знаешь, у меня есть теория, она в том, что нужно заключать браки с геями. Усыновлять детей и воспитывать их. Или, может, искусственно оплодотворять женщин гейскими сперматозоидами! И это будут идеальные семьи! Юра, я в это искренне верю! А что? Геи – идеальные мужчины. Как только я вижу привлекательного мужеподобного самца старше тридцати, в большинстве случаев – он будет нетрадиционной ориентации. Геи, в отличие от «нормальных» мужчин, всегда ухаживают за собой. И я не имею в виду декоративную косметику, я о душе, спортзале, питании, образе жизни и образе мыслей. С ними всегда можно поговорить, они занимаются саморазвитием…

– Я хочу, чтобы ты замолчала. Не произносила звуков, не называла моего имени, – перебил он, как будто и не слушал вовсе. – И главное – не трогай меня и не двигайся. Просто полежи, хорошо?

– Да, – ответила я. «Ничего, что ты прикрыл фонтан моих мыслей, ничего, что просишь меня быть бревнышком. Мне тоже надо успокаиваться. Завтра подумаю о геях и браках».

– И мы будем…? – начала я.

– Тшшшшш, – зашипел он на меня.

Он встал, подкинул дров. Я чувствовала, как кровать опять прогнулась под ним, где-то внизу. Видимо, он сел у моих ног. Рукой пролез под одеяло, коснулся ступни. Я попробовала ее поставить, но он второй рукой прижал голень к постели. Не двигаться, да.

Он вернулся к ступням. Убрал одеяло. Пальцами обеих рук обхватил одну ступню, провел вверх к пальцам ног. Опустился к пятке. Обнял ее. Положил в свою ладонь, остановился. Он ее не грел, он ее слушал. Это я так понимаю: он, наверное, сейчас оценивает ее форму и фактуру. Интересно, с чем он сравнивает? Жаль, что нельзя говорить, я бы это обсудила. Продолжая одной рукой поддерживать, он пальцами второй провел от пятки к подушечкам и к пальцам. Внимательно ощупал каждый палец. Потом проделал то же с другой ступней.

Потом, едва касаясь кожи пальцами, провел по голени к коленям. Ощупал их, одной ладонью осторожно пролез под икроножную мышцу и сжал ее. Я напряглась. Он этого и хотел, гладил теперь напряженную мышцу. Потом надавил, заставил расслабиться. Мне было весело. На части меня еще не разбирали! Разложить любовницу на: филе, бедрышко, суставчики, сухожилия… Мне было очень весело!

Он не массировал меня. Он узнавал. А узнавал, как мог. Только я приготовилась представить себя его пациенткой, как он резко сменил тактику, скользнув рукой вверх по внешней стороне бедер. По коже побежали мурашки. Он лег рядом, под одеяло, и на секунду я почувствовала его холодный торс, плечи, живот. «Мурашки от холода», – быстро объяснила я себе. И он замерз, я машинально попыталась прижаться к нему, опомнилась, но он отодвинулся от меня быстрее. Ладно, не трогаю…

Судя по всему, он не собирается меня целовать. В прошлый раз он был так несдержан, что все это может говорить об одном: он под контролем и он просто меня трогает. Как и договаривались… Я могла догадываться, где его лицо, но не чувствовала дыхания. А если все-таки поцелует? Я его остановлю? Да. Хотя… Его горячая ладонь оказалась между моих ног, выше колен, он двигался вверх, немного разведя мои ноги, гладил их по внутренней стороне. И я с трудом могла сказать себе, что же он делает: ощупывает или ласкает? Но я не могла уже себя обманывать: мурашки были не от озноба. Я начинала гореть, и он это сейчас поймет.

Он дотянулся почти до колен, а потом, пальцами, едва прикасаясь, двигался вверх. Останавливался, возвращался и опять, сжимая пальцами бедра, двигался к границе. Дальше меня прикрывала ткань. Он провел пальцем вдоль шва трусиков вниз, к ягодицам. Я почувствовала справа и сверху его горячее дыхание. Он не прикасался к ткани трусиков, только к коже возле них. Не убирал руки. Я уже не чувствовала, что могу что-то контролировать. Хотя надо было бы ему указать, что это слишком…

Как бы я это сделала? Я не хотела ни на что ему указывать. Я не смогла бы, даже если бы очень строго себе приказала. Когда он положил всю ладонь между моих ног, я не выдержала и, раздвинув их шире, подняла таз вверх. Юра убрал руку и силой заставил меня свести ноги, придавив их сверху своей ногой. Я отметила, какой он горячий, и уже понимала, как он лежит. Стоит мне только совсем отключить сознание… А я уже была на грани…

Он хотел, чтобы я слушалась разума, помнила его просьбу, помнила о своих внутренних установках, но я уже слышала только его тело. Я видела только свет фонарика от его рук, его дыхания, его центра. Я знала только, как двигаться с ним в такт, и на следующее его прикосновение отреагировала тем, что попробовала повернуться на правый бок, к нему. Но он держал меня ногой и прижал мои плечи к кровати. Оказался надо мной. Подождал, повисел и, к моему разочарованию, вернулся туда, где был.

Я выдохнула. Оказывается, я могу не дышать. Сколько это длилось? Теперь я дышала глубоко и часто.

Юра положил ладонь ниже пупка. Не двигался. Что мне делать? Он контролировал мои ноги, хотя пальцы на них уже напряглись и носочки вытягивались, ступни, как могли, потирали друг друга, живот начал дрожать. Я так не могу. Я же чувствую его. Он начал гладить меня по животу, он гладил пальцами вокруг пупка, провел вниз, вбок, обхватил талию, провел вверх. По ребрам спустился вниз. Так он вряд ли делал с пациентами! Он двигался медленно, концентрируя силу в кончиках пальцев, и, постепенно убирая их, он оставил только два пальца, которыми опять опускался к белью на мне.

Я лежала, повернув к нему голову, и тут поняла, что все, я больше не могу ждать и не хочу думать. Я нашла его в темноте, схватила за шею и потянула на себя. Он перехватил запястья, но я все-таки повернулась на бок и лежала перед ним и под ним там, внизу. Он дал моим ногам развернуться и опять придавил меня. Я хотела дотронуться руками до его колена, потереться о его бедра. Я так часто делала это сквозь ткань его брюк! Я тоже хочу поиграть в эту игру. Но ведь если тихонько…? И не очень двигаться, чтобы без скрипа, без…

Я поняла, как обманываюсь. Я хотела секса с ним, прямо сейчас. Я смогу не кричать? Вряд ли. Надо тормозить. Я сжала губы и шумно дышала через нос. Теперь он удерживал меня ногами и руками. Отлично, как же дальше пойдет обследование? Может, наконец губами? Он не двигался. Я начинала приходить в себя. Пора останавливаться. Я еще могу? Я должна. Это было безумие – позволять ему так делать… Я еще могу сказать «нет». Я могу сказать… Хотя он же сам просил меня молчать. Может, мой рот сегодня не для протестов… Зря я об этом подумала, потому что возвращающаяся рассудительность – с ее «ты должна!», что прорывалась сквозь овладевшее моим телом «хочу!», – после этой мысли была отправлена куда-то за пределы сознания, помещения, Вселенной.

– Пожалуйста, не двигайся. Дай мне закончить, – услышала я совсем рядом.

Он был так близко!

Я не кивала ему в ответ. Я и не могла ему пообещать, он меня не видел. А сказать – значит открыть рот, а я держала в себе все звуки. Он просто решил поверить в мое согласие. И притронулся своими губами к пальцам. Сухими, закрытыми, он еле-еле проводил ими по кончикам моих пальцев. Пауза. Я почувствовала его губы на внутренней стороне и на подушечках другой ладони. Снова сухие, сжатые. Он как будто гладил меня губами. Потом колючей щекой. Он поцеловал меня в запястье, нюхал кожу, кончиком носа двигался по руке вверх, гладил руки пальцами и наконец поцеловал в сгиб локтя. Поцеловал, открыв рот и засасывая кожу, поцеловал так, что обе мои ладошки жадно раскрылись и, схватив только воздух, сжались в кулак. Я его уже не чувствовала. Юра опять отдалился и лег где-то там, далеко.

Расстояние между нами представлялось мне громадным, ведь он был так близко, ведь было уже понятно, что я ему открылась, чего же он ждет? Я хочу еще ласок, еще поцелуев. Я буду лежать смирно, возвращайся. Делай со мной так всю ночь! Как только я так подумала, я почувствовала его руку на своей щеке. Он подержал мое лицо в своей большой ладони, потом пальцами провел вверх к виску, по лбу, носу, к губам. Он гладил мои губы, и я ждала, что после этого он поцелует меня. Я помню прошлый раз, помню, что с этого все началось, но он спустился к шее, обхватил ее ладонью, потом отпустил, перешел на плечи. Замер под ключицами.

Он нежно коснулся груди, обвел пальцами. Я услышала скрип под нами. Под его натиском я развернулась и легла на лопатки. Он оказался надо мной и рядом. Я не сдержала стон. Он замер, но на этот раз не убрал рук. Просто перестал двигаться. Миша ровно дышал, Юриного дыхания я не слышала. Мое прерывалось. Я не могу так больше! Но Юра продолжил играть с грудью. Я сдерживалась. Открывала рот, чтобы выпустить беззвучный стон или хотя бы воздух. Он начал трогать соски, и на этом терпение кончилось.

– Юра! – умоляюще прошептала я, поискав его в темноте.

Я успела прикоснуться к его бедрам и почувствовала все тело. Горячий… сильная грудь… мускулистые плечи… большой… я провела рукой по его груди вверх к шее. Но оказалось, он был надо мной и рядом не для того, чтобы облегчить, а чтобы остановить.

Он опять держал меня за запястья и что-то шептал на ухо. Я слышала только горячее дыхание. Значит, здесь – губы; я повернулась и попыталась найти их, но поймала губами только воздух. Он схватил меня сзади за волосы и оттянул вниз. Наверное, это должно быть больно, но в данный момент я чувствовала только, что отдаляюсь. Что он мне шепчет? Это раздражало.

– Не называй моего имени! – Он уже не шептал.

– Ты разбудишь Мишу, – слабо сказала я.

Я вспомнила о Мише, и он выдохнул с облегчением. Мы лежали некоторое время. Наши ноги сплелись, но так, что своими он удерживал мои. Мне становилось больно под давлением его коленей, я попыталась вытянуть из-под него хотя бы одну ногу, но он не пускал. Одной рукой он перехватил мои запястья и локтем придавил мои руки к кровати; другой – держал меня за голову.

Мы восстанавливали дыхание, и я еще не понимала, что произошло. Отдавала себе отчет только в том, что чувствую боль в ногах и в запястьях. Он сильно держал меня. А потом медленно и сдержанно развернул на другой бок так, что я оказалась спиной к нему. С облегчением я подтянула к себе свободные ноги. Так мы сегодня лежали вместе, когда только оказались в кровати. Только теперь все было иначе.

Я открыла глаза и подумала о ребенке. Для этого ты меня повернул? Чтобы напомнить, почему мы не можем? А зачем ты тогда так делал? Зачем раздразнил меня? Юра прижимался к моей спине, но теперь он сложил передо мной мои руки, вместе и некрепко придерживал их своей рукой. Он не прижимался ко мне нижней частью тела. Но я знала теперь – почему, и иногда это чувствовала. И я опять услышала его пальцы. Что он делает? Ведь тут Миша! Хотя он и раньше тут был. Все время был рядом…

Я закрыла глаза. Он убрал со спины волосы, сквозь них пальцами подобрался к затылку. У меня еще хватало чувства юмора, чтобы улыбнуться. Голова – его любимый орган. Как же хочется услышать его оценку моему черепу. Но Юра молчал. Теперь я слышала и дыхание. Тяжелое, глубокое, срывающиеся. С нажимом он провел по шейным позвонкам вниз, к грудному отделу. Отвлекся на лопатки, вернулся к позвоночнику. Он считает, ощупывает? Юмора хватило до поясницы. Дальше мозг опять отказался анализировать происходящее. Ниже была опасная зона: ягодицы и задняя сторона бедер. Он сделал так, как я боялась и хотела.

Я повернула к нему голову. Я чувствовала его дыхание, его губы. Он не мог контролировать меня, на все рук не хватало. Я пыталась заставить себя успокоиться, возвращала себя силой сама и прижималась щекой к подушке, но он гладил ягодицы, сжимал их, менял темп. Он уже ласкал меня, а не исследовал. Он резко скользнул вверх, по животу, к груди. Взял обе в руку. Сжал. Я застонала. Он оставил грудь и закрыл мне рот ладонью. Через четыре прерывистых вдоха-выдоха он убрал руку и вернулся к животу. Я чувствовала жар внизу. И чувствовала ритмичное движение его бедер. Горячими пальцами он скользнул вниз, к полоске ткани. Стал водить ими вдоль границы, выше лобка, опустился, просунул руку между сжатых бедер. Он был так близко!

Я опять подняла голову и повернула ее к нему. Он не отодвигался. Я застыла, слушая его пальцы и вдыхая его запах. Он гладил меня по бедрам. Переходил на ягодицы. Я хотела, чтобы он вернулся вверх и внутрь. Я больше не могла ждать и сомневаться, я его хотела и не могла думать. Я хотела найти его губы, я раскрыла бедра, я схватила ладошкой его за руку, которая держала меня, и он помог мне развернуться к себе.

Я прижалась к нему всем телом. Я почувствовала сосками его грудь, а животом – его живот. Но он не дал обнять себя ногами. Он накрыл мои ноги сверху своими. Настойчиво и медленно свел мои руки и положил себе на грудь. Я ладошками уперлась в него, отказываясь понимать, что происходит. Он медленно и нежно гладил меня по голове и спине и шептал на ухо: «Тшшшшшш…»

Я его ненавидела. Меня начала бить дрожь. Оказывается, я была мокрая с головы до ног. Я вспотела ото лба и до кончиков пальцев, но этого мне было мало. Соленая вода брызнула из глаз. Я заплакала. А он гладил меня, прижимал к себе и раскачивал, как ребенка. Он опять был папой. Он все время был папой? Женщина плакала. Или это плакал ребенок, у которого отняли конфету под самым носом? Зачем так жестоко?

Неужели он мне мстит? За все свои нереализованные желания? За всю свою страсть, которая не находила выхода все это время? Он решил показать мне, как ему было плохо? Чего я реву? Сейчас я встану и прогоню его. О Боже, куда? О Господи, где мы? Тут под боком Миша! Постепенно и неумолимо ко мне возвращалось понимание того, что произошло, и это казалось мне страшным событием. Я не хотела его осознавать, я хотела спрятаться от правды. Хотя бы на груди у Юры и в его объятиях. В голове крутилась карусель. Она тяжелела… Я так устала от всего… Всхлипывая, я провалилась в сон.

Я открыла глаза и увидела комнату. Серые стены, давно не беленные. Или это кажется так, потому что я без контактных линз или потому что плохое освещение? Я видела в другом конце комнаты окно, из него исходил слабый свет. Света возле меня было мало, но достаточно, чтобы увидеть в углу икону. Разглядеть того, кто на ней, – зрения не хватало. Больше ничего.

Где я? Мне же только что снилась редакция. Как я перескочила во сне из современного офиса в стиле хай-тек в народную избу? Это не сон? Я поняла, что не сон и что я не одна. Моя рука, голова, нога, грудь, почти половина меня лежала на мужчине. Я видела его грудь.

Я боялась поднять голову. Я не сразу вспомнила события прошлого вечера и этой ночи. Первое, что я поняла, – так это то, что мы голые. Я, конечно, боялась, что такое утро наступит, но чтобы мы проснулись в сарае и я ничего не помнила! Я резко поднялась на правом локте. Не открывая глаз, Юра так же резко прижал меня к себе. Я была в железном кольце объятий. Черт возьми, что происходит? Я решила освободиться медленнее и полезла другой рукой по нему вниз. По пути нащупала ткань. Он в трусах! А я? Я потрогала себя. Белье на месте. Юра открыл глаза и приподнял голову. Он не спал. Он отпустил меня, не отрывая встревоженного взгляда.

– Ты знаешь, где мы? – спросила я.

– В селе Ксаверовка.

– Да… – я вспомнила: автобус, Ленина ½, мокрый свитер… И наши ласки.

Опять закружилась карусель в голове. Я развернулась: Миша спал. Прикрывавшее меня одеяло соскользнуло с груди. Я обернулась, посмотрела сначала на нее, потом на Юрин живот. Она только что к нему прижималась. Взглянула на Юрино лицо. Он лег и отвернулся. Он от меня отворачивается! Ему стыдно? Господи, да это мне стыдно!

Я же плакала перед сном! Я стонала и мечтала, чтобы он занялся со мной сексом! Я ему, наверное, даже говорила об этом. Я не помнила такого, и я много чего еще не помнила в деталях, но с каждой секундой эти эпизоды прорисовывались в мутном утре – контрастно, четко и неприятно.

Я спряталась под одеяло и отодвинулась от Юры. Он повернулся и опять приподнялся, теперь уже на локтях. Я заставила себя посмотреть на него. Он, нахмурившись, вглядывался в меня. Это было мучительно. Я не знала, что думать, что сказать, что делать после всего этого. Мы же не переспали, нет? Почему тогда я прижималась к нему всем телом? Почему он держал меня, как свою женщину?

– Доброе утро, – тихо сказал он.

– Сколько времени?

– Не знаю.

– Юра…

– Что?

– Я не помню всего.

– У тебя это на лице написано.

Мне стало совсем за себя стыдно. Если что-то произошло, надо что-то решать, а не прятаться под одеялом. Я вылезла, чтобы быть с ним наравне, но придерживала на груди одеяло. Я попыталась посмотреть ему в глаза, но попытка оказалась жалкой. Он видел меня всю. Он знал меня всю после этой ночи, это я понимала. И я помнила, что ничего не знаю о нем. По крайней мере несравненно меньше знаю его тело.

– Мы… – Я не решалась. – Юра, что мы сделали?

– Я ничего не дал тебе сделать.

– Не дал мне сделать? – Это слово упало на меня, как ведро холодной воды. – А я, что я пыталась сделать?

– Ничего, прости.

– Ничего? Простить? Юра, ты… ты…

Я была так обижена, что не осталось слов. Я проснулась, обнимая мужчину, с которым давно пытаюсь выстроить платонические отношения, но о котором мечтаю в эротических снах. Которого превозношу и которому обещаю никогда не выказывать свое восхищение, чтобы не упасть и не унизиться. Я просыпаюсь и понимаю, что все мои изгороди сожжены, заборы сломаны, гордость ушла навсегда и уважать себя я больше не смогу никогда. А он? Он говорит «ничего»?

– Тихо, тихо!

Он заставил меня лечь, а сам навис сверху. Я не сопротивлялась. Больше не было смысла ему сопротивляться. Что строить из себя сильную и неприступную после такого падения? Я чувствовала себя слабой и незащищенной.

– Тихо, маленькая…

Он гладил меня по голове, по щекам. Говорил что-то ласковое. Я восстанавливала дыхание.

– Все. Я больше не буду плакать. Не бойся.

– Я не боюсь, – прошептал он.

– Юра, что между нами произошло? Я домогалась тебя?

– Только в ответ на то, что я делал.

– Я помню… помню обиду и слезы.

– Прости.

– Не нужно просить прощения! Скажи лучше, что было дальше? После слез…?

– Ничего. Ты уснула.

– А почему мы так обнимались, когда проснулись?

– Ну… ты так делала.

– Я?!

– Ты. Ты не контролируешь себя, когда спишь. Я пытался справиться с тобой, но это нереально. Смирился и даже уснул.

– Смирился и уснул?! – Я приподнялась на локте. Я была очень зла на него. – Значит, я все-таки домогалась тебя? Ты это хочешь сказать?

– Нет. Я хочу сказать, что тебе на мне было удобнее спать. Успокойся.

– Перестань меня гладить!

Я еще пыталась злиться, но гнев куда-то исчез. Мне было сложно с ним спорить. Почему? Разве он сломал меня? Я стала его этой ночью? Но ведь не было ничего! Почему такое чувство, что было все? Я перевернулась на левый бок. Вспомнила, как лежала так в последний раз, посмотрела на свои запястья, резко повернулась к Юре, взглянула на него и глупо спрятала руки. Глупо, потому что он заметил и достал их из-под одеяла.

Рассмотрел их, сглотнул, еще больше нахмурился. Потом виновато посмотрел на меня.

– Я подозреваю, что следы остались еще и по телу. Но… я не могу сейчас осмотреть тебя.

– Это ничего… Я имею в виду, синяк – это ничего.

– Синяк? Да их тут три! А что на ногах, я боюсь себе даже представить! – Он начинал соскакивать с шепота.

– Юра, еще рано, и я хочу одеться, прежде чем проснется Миша. Не разбуди его.

– Я… мне очень жаль. – Он запнулся. – Я пойду посмотрю, в каком состоянии одежда.

Он ушел и вернулся одетым. Мои вещи положил возле кровати.

– Все высохло. Даже обувь, – глухо сказал он.

– Который час?

– Пять утра. Начало шестого. Надень что-нибудь и поспи еще.

Юра вышел из дома.

Я лежала, глядя в потолок. Мишка мирно сопел. Он может проспать еще два или два с половиной часа. Я больше спать не хотела.

Встала, убедилась, что одежда суха. Суетливо начала одеваться. Огонь, видимо, затух давно, и в доме было холодно, хотя под одеялом Мишу можно было оставлять без опасений. Мы и так его не особо грели ночью. Я прикоснулась к грубе, его спасительнице, – еще теплая. Вышла в сени. Там был умывальник, рядом – кувшин с холодной водой. Наверное, Юра принес. У меня не было запасных линз, и я вышла на улицу, понимая, что рискую убиться прямо на пороге. Но мне не нужно было видеть детали, чтобы прочувствовать общую картинку. А она была завораживающей.

Холодный воздух, от которого изо рта шел пар, ярко контрастировал с богатым теплым золотом, которое укрывало все вокруг меня. Золото было и внизу, но оно едва просвечивалось сквозь поволоку белого тумана, который доходил до колен и прятал от меня землю. Я не видела пределов двора и не видела других домов. Только деревья, деревья, деревья. Я осторожно спустилась с крыльца и прошла вперед. Недалеко от дома росло очень высокое, старое-престарое дерево. Оно было раз в десять выше дома. Я задрала голову и искала верхушку. Что это, клен? Не знаю, но это определенно дух этого места. Он здесь очень давно, и он защищает этот дом и эту землю. Он все знает, он мудр и щедр на сказки.

– Расскажи мне! – Я кинулась к дереву и обняла его. Мне хватило длины рук, чтобы сомкнуть пальцы. Щекой я прижалась к коре. Она была влажная от дождя, извилистая и неудобная, но теплая. Я вдыхала аромат: терпкий, знакомый, родной. Я уже слышала этот теплый древесный запах. Мне стало так хорошо и спокойно. Чего я паникую?

«Все хорошо, все будет хорошо», – шептал мне старый мудрец. Он много всего видел, он все знает. Я услышала шаги. Быстро поцеловала дерево и отошла, хотя мне хотелось дольше прижиматься к нему губами. Ко мне подошел Юра.

– Что это у тебя?

– Чай! – весело ответил он.

– Дай мне.

Я взяла чашку из его рук, погрела свои и сделала глоток. Тепло разлилось по телу.

– Здесь так красиво, правда? Если все ужасно, то не говори мне, пожалуйста. Я не вижу сейчас заброшенных построек, любопытных лиц соседей, разбросанных по двору предметов быта и старых, не нужных никому кукол. Я вижу красоту, и ее много!

– Тут правда красиво, и всех тех ужасов, которых ты боишься, здесь нет. Из построек – только что-то наподобие летней кухни, но ее отсюда не видно. И вот там качели.

– Да, мы там были. А что еще есть на летней кухне?

– Ничего съестного. Только растворимый кофе, и очень мало.

– Неизвестно, сколько он здесь уже пролежал, и он не стоит того, чтобы злоупотреблять гостеприимством. – Я отдала Юре чай.

– Сделать тебе? Там есть еще несколько пакетиков.

– Пока не надо, спасибо. Я согрелась. А какое это дерево? – показала я на моего мудреца.

– Дуб. Я видел, как вы обнимались.

– Да, мы полюбили друг друга.

– Так быстро?! – Он не скрывал сарказма. – И оно тебя тоже полюбило?

– Он тоже.

– Откуда ты знаешь, что это «он»?

– Чувствую…

Я ушла от Юры и мудреца вглубь сада. Вот качели, под которыми мы искали ключ.

– Яблоко! – Красные яблоки пробивались сквозь белый туман. Их тут было много! Я начала собирать. – Подумать только! Я всегда думала, что когда останусь без линз и очков, окажусь неспособной к выживанию и умру. А я еще и первая нашла наш завтрак!

– Я нашел чай! – напомнил он.

– Это не пища, это тепло. Ты его и вчера раздобыл. А я нашла еду! – Гордая собой, я надкусила яблоко. На предплечье я удерживала еще штук восемь. Куда мне столько? Жадина. Бах! Больно! Что это? Юра рассмеялся, поставил чашку с чаем на какой-то пень и, хохоча тщетно пытался изобразить жалость.

– Меня яблоня ударила? Яблоком по макушке? Она жадничает?

– Это ты жадничаешь. Покажи. – Он обхватил ладонями мою голову и потер место удара.

– Больно?

– Немного.

– А ты так надула губы, как будто тебе полголовы снесло маленьким яблочком!

Я рассмеялась вместе с ним.

– Может, я как Ньютон? Теперь меня должно осенить! Чем-то физическим!

– Я очень надеюсь, что осенит…

Я посмотрела ему в глаза. Он стоял очень близко ко мне, не убирая руки. В моих руках были яблоки: много целых и одно надкусанное.

– Хочешь яблоко?

– Не угадала.

Я смотрела в его глаза, а потом прикрыла веки. Опять нахлынули воспоминания о ночи. Но теперь все иначе, ведь я могу открыть глаза и увидеть его. Я так и сделала, но мне было мало. Я не понимала его. Он смотрел в ожидании и спокойствии. Чего он ждал? Что я вырвусь или что обниму его? Что он знал теперь обо мне? Он отпустил меня.

– Моих рук нет на тебе, – тихо указал он.

Он стоял там же.

– Нет? – Мне стало смешно. – Нет рук? Я их чувствую по всему телу.

Он сглотнул и выдохнул.

– И как тебе это?

Я начинала волноваться. Что же это такое: когда он так смотрит на меня, я не могу быть неискренней, но, когда темно хоть глаз выколи и я его не вижу, я тоже не могу сдержаться?

– Обжигает. Мне стыдно. И я чувствую несправедливость.

– Несправедливость?

– Это было… Я ничего не знаю о тебе.

– А ты вчера и не хотела знать.

– Ты не давал!

– Если бы я дал, ты не смогла бы узнать меня. Мне бы просто сорвало крышу…

– Тебе тоже было жалко?

Он улыбнулся.

– В отличие от яблони, я не стал бы тебя за это так наказывать.

– Ты наказал меня сильнее!

Я больше не смотрела ему в глаза. От нахлынувших чувств и откровенности я боялась расплакаться. В горле стоял ком. Я смотрела ему куда-то в шею. Туда, куда смотрю, когда мы танцуем. Этого достаточно, чтобы чувствовать его движения. И чтобы вести диалог.

– Я обману тебя, если скажу, что вообще не чувствовал, как взял реванш, – признался он.

– Я знала это.

– Но я не стремился к этому. Я хотел понять себя с тобой.

– И что понял?

– Я себя недооценивал. Я могу себя контролировать.

– Прекрасно. Ты продолжаешь брать реванши? – я горько улыбнулась.

– Пойми, руками я трогал многое. И это единственное, чему я могу в себе доверять. Теперь я в этом уверен. То, к чему они вчера прикасались, было самым приятным в их биографии. Если бы у меня была возможность тебя увидеть, я бы так не рискнул. Но пока ты не проявляла инициативу, не говорила и не двигалась, я мог просто пытаться понять тебя и себя. Мне важно было узнать, что я не сорвусь.

Я старалась понять его, но мне было сложно. Я его хотела ночью, как безумная. Эти руки были нежными и чувственными. А он просто меня обследовал? Он только знакомился, а я уже готова была пустить его туда, куда уже давно никого не пускала. В самое тайное, в саму себя.

– А я переоценила себя.

– Я этому рад.

Я фыркнула:

– Не быть мне Ньютоном, потому что я никогда не смогу понять ваш ученый ум!

– Ты сожалеешь, что разрешила мне? Ты хочешь уйти? Скажи мне! – Его спокойствие исчезало.

Я прислушалась к себе. Нет, я не хочу реванша. Я не хочу, чтобы ему передалось мое смятение. И не хочу сейчас вводить его в заблуждение. Не понимаю, во что он верит, но пусть верит. Я посмотрела ему в глаза:

– Нет, не сожалею. Но мне сложно. Ты ночью заставил меня открыться. Ты проверял свой контроль, но наповал убил мой. Его больше нет! И я не могу его вернуть. Ты теперь знаешь мое тело. Не все, но намного больше, чем я знаю твое. Ты вчера давил мое желание, и я не могу с этим смириться. Танго мне уже не поможет! Я не понимаю тебя, я не знаю тебя. Ты не открылся мне, и это больно!

– Я жду, когда ты увидишь, что я давно открыт. Подойди и возьми, чего хочешь. Но ночью я не мог тебе этого позволить. Ты сама понимаешь почему. Плевал бы я на Мишу и на твое желание. Я бы закрыл тебе рот и сделал то, за что никогда не простил бы себя!

Я пыталась выпустить пар. Он стоял так же близко. Чем больше я думала об этой ночи и ее значении, тем больше запутывалась. Я не могла больше думать. Я опять искала фонарик. Он случайно поменял ногу, а я безотчетно повторила за ним. Он заметил и вернулся назад. Я тоже. И я почувствовала его движение прежде, чем он его сделал. Хотя, может, я нарушила правила и все-таки опередила его.

Иногда в танго мужчина позволяет женщине допустить ошибку, и тогда ему приходится менять рисунок танца. Он выведет, куда нужно, он уже опытный партнер. Я потянулась к нему и поцеловала.

Да, я опередила его, и да, он перехватил инициативу и продолжил вести меня. Яблоки посыпались под ноги. Я наконец обняла его за шею. Я запустила пальцы в волосы, я прижимала к себе его голову. Я брала свой реванш. И я не пыталась себя контролировать. Ноги подкосились, он подхватил меня и поднял за бедра. Я обхватила его ногами за талию. Не прекращая целовать меня, он куда-то двигался. Я чувствовала, что он несет меня, и мы вместе опустились вниз. Быстрый, жадный поцелуй уступил нежному и знакомящемуся. Прошло много времени, прежде чем мы остановились.

Я смотрела ему в глаза сверху вниз. Он приоткрылся, он готов был сложить оружие. Он был моим, я это чувствовала. Внезапно я поняла, что чувствую уверенность в себе и в нем. Я знала, что сейчас и здесь должно быть так и мы все делаем правильно. Он – мой. Он положил голову мне на грудь, его укрыли мои волосы. Мы раскачивались. Оказывается, мы были на качелях. Он сидел верхом на лавочке, я – на нем, и я держалась за цепи за его спиной, чтобы удержать равновесие. Мы просидели там, пока туман окончательно не рассеялся и солнце не добралось до золотых листьев.

– Нужно найти яблоко, которое я начала есть, – сказала я, глядя в сад.

Юра взглянул на меня.

– Ты хочешь его доесть, потому что оно вкусное или потому что тебе жалко бросать начатое?

Я улыбнулась сравнению.

– Я хочу его доесть, потому что это мое яблоко. И оно вкусное, – добавила я.

Юра смотрел на меня, улыбаясь.

– Помоги мне вернуться назад, – попросила я, пытаясь привстать на нем и сесть на доску. Ногами я не дотягивалась до земли.

– Зачем?

– Миша проснется в чужом доме. Представь, что будет.

– Да… Но не проси меня вернуть тебя назад.

– Ты сегодня будешь говорить метафорами?

– Я даже стану теперь суеверным. Сегодня мне помогали целых два дерева. Одно тебя успокоило. Ну хорошо, один. А другая стукнула тебе по голове и таким образом дала нам толчок.

Он поднял меня в том же положении и опустил перед собой, за пределами качелей. Главное – не назад.

– Я пойду за нашим завтраком, – сказал он.

– Я пойду к Мише.

Потом он принес нам яблоки.

Мне отдал мое, надкусанное и вымытое.

Нам не пришлось ждать автобус. Он остановился сразу же, как только мы вышли на трассу. Через двадцать минут езды Миша начал капризничать. Он хотел кушать, а нужно было терпеть. Он хотел пить, а мы уговаривали его подождать. Он не хотел ни слушать сказку, ни смотреть в окошко. У него был горячий лоб. Он заболевал. Подъезжая к киевскому автовокзалу, мы вызвали такси. Выйдя из автобуса, я спросила у водителя о судьбе его коллеги, который не смог нас вчера привезти в Киев.

– Какой еще сломанный автобус?

– Ну вчера был внерейсовый. Почти в восемь вечера мы выехали из Белой церкви.

– Девушка, последний рейс в 19.10. Никогда на него не опаздывайте.

– Но это из резервов парка. Старый автобус, бывалый водитель. Я имени его не помню…

– Да нет у нашего парка никакого резерва! Вам что-то приснилось.

Озадаченная, я села в такси. Дома мы померили температуру у ребенка. Ртуть доползла до отметки тридцать восемь. С утра он не прекращал кашлять. Вечером кашель стал ужасным. Мишка вконец раскапризничался и не хотел идти в детскую. Пришлось разложить игрушки в общей комнате. Юра вколол ему что-то жаропонижающее, и ребенок наконец уснул на диване. Я слышала, как он хрипит, и меня это тревожило. И не только это. Неужели утром мы с Юрой целовались? А ночь вообще казалась чем-то далеким и сказочным.

Нам нужно было накормить утром Мишу, одеть его, убрать в доме, выбраться из нелюдимого поселка, где мы так никого и не встретили. Два с половиной ужасных часа в автобусе и больше часа такой же чудовищной езды по городу. Несмотря на воскресенье, город стоял в пробках. Готовка обеда, выворачивание Мишей содержимого кастрюли на пол, крики и вопли, кашель, несбиваемая температура… День прошел так напряженно и в таких заботах, что трудно было поверить в легкость утренних поцелуев и в важность ночных прикосновений. Тогда это казалось самым первым и важным на свете. Но потом первоочередным стало успокоить Мишу и всунуть ему в рот лекарство.

Разве так начинаются романы? У меня так не начинаются романы! За первым поцелуем – секс, цветы, ночные прогулки, опять секс, вечеринки, путешествия, подарки, и чтобы ни на секунду не выпускать друг друга из своего поля. Ну и так несколько дней подряд. А у нас с Юрой разве что-то началось? Может, и не было ничего? Может, и вправду приснилось?

– Знаешь, я у женщин, которые сидели напротив нас, тоже спрашивала про водителя автобуса. Они ехали из самой Белой Церкви, но никаких следов поломанной машины не видели и ничего не слышали о таком происшествии.

– И что? – спросил Юра.

Я слышала, как в соседней комнате шумно спал Миша. В бронхах ходила мокрота. Вдох-выдох, вдох-выдох… Мы готовили себе ужин.

– Да ничего, просто… Если бы не Мишкина болезнь, спровоцированная ливнем, то, знаешь, как будто и не было ничего. Никто не помнит этого водителя, нас никто не видел в этом селе. Этот дуб, туман, яблоки… Вообще весь этот дом…

Юра оставил салат на столе и подошел ко мне.

– Маричка, посмотри на меня. По адресу Ленина, восемнадцать – дача брата Володи, анестезиолога, он реальный человек, он работает с Сашей. Просто люди, которых ты сегодня спрашивала, не знают о происшествии, это совпадение. Не надейся, что я позволю тебе считать эту ночь выдумкой!

– Но согласись, все так иллюзорно. Ты можешь себе сейчас представить, что утром мы целовались?

– Могу. Тебе напомнить, как это было?

Я отвернулась. Он ждал. Заговорил первым.

– Послушай, мы устали. Это правда. Ребенок заболел, нам тяжело. Но это не отменяет того, что произошло.

– А что произошло? – спросила я, недоверчиво подняв бровь и не глядя на него. Я не хотела ответа.

– Посмотри на меня.

Я не поворачивалась.

– Маричка, повернись ко мне. Не вынуждай меня опять применять силу. Хотя…

Он взял меня за запястья и поднес их к моему лицу. Получилось, что он меня обнял сзади. И это ощущение не было для меня естественным, я не привыкла к его объятиям. Они для меня чужеродны. Он по-прежнему для меня Юрий Игоревич Мисценовский, известный нейрохирург, женоненавистник, случайный человек в моей жизни, мужчина из мечты, который не может стать моим.

Юра завернул манжеты рубашки и показал синие следы от своих пальцев.

– Не думал, что буду рад их опять видеть, но тебе не кажется, что это неопровержимые улики?

Я вздохнула. Я слушала хрип в комнате. Юра отпустил мои руки и отошел от меня.

– Неужели ты не чувствуешь, что мы не близки? – спросила я.

– Не близки? Я чувствую усталость после таких тяжелых выходных, я чувствую тревогу за сына, чувствую голод, чувствую страх потерять тебя, но не отсутствие близости. Я хочу закрыть эту тему на сегодня, потому что знаю: с тобой на ночь, когда ты уставшая, говорить запрещено. Ты начинаешь выдумывать и преувеличивать факты. Ты как будто ищешь монстров и, конечно, их находишь! Я уже давно убедился, что все серьезные и важные разговоры с тобой нужно вести утром.

Я взяла из микроволновки горячее молоко и села на диван. Миша хрипел.

– Забавно. Я разве тебе рассказывала о таком наблюдении за собой? Я вправду на ночь паникую. Я это о себе знаю.

– А знаешь, когда я забавлялся? Когда утром ты говорила, что вот теперь-то я знаю о тебе все. Это такой маленький шаг на пути, по которому я иду уже давно, а для тебя, я это сегодня видел, для тебя он первый. Или, по крайней мере, самый важный. Ты так не реагировала и не сетовала на несправедливость, когда действительно происходило самое важное. Я знаю, в какое время дня к тебе лучше подходить, с какими разговорами, в какой день месяца у тебя начало цикла, знаю, что в твоей чашке всегда остается четверть чая или кофе, которую ты не допиваешь, знаю, какой десерт заказывать тебе в кондитерской и как ставить стулья в кухне, чтобы ты не ударялась о них коленкой. Я везде слышу твой запах и сортирую твое белье по цвету, выбираю шампунь, читая состав, ведь, не дай Бог, будет с сульфатами, по всему миру ищу для тебя научные сборники, конференции и очищенные обезболивающие. И ты мне говоришь, что сегодня ночью я тебя узнал? Да, я только начал открывать для себя новую тебя и хочу знать больше…

– Юра, помолчи!

– Нет, теперь не проси молчать.

– Тихо… – Я остановила его движением руки. – Миша! – Я выскочила из кухни в комнату. Упала на пол, возле дивана. – Юра! – закричала я.

Он, ошарашенный, влетел за мной, не понимая, что происходит.

– Да что ты на меня смотришь?! Он не дышит! Хватай его за ноги! Переворачивай!

Он перевернул маленькое Мишино тельце вниз головой, а я начала бить по грудной клетке.

– Я не знаю, правильно ли делаю…

– Да, продолжай! Сильнее!

Я била и била его в грудь, по моим щекам текли слезы, я била-била и выбила. Он захрипел, закашлялся и начал орать. Юрка перевернул его и взял на руки. Мишка плакал:

– Папа, ты зачем меня душишь?

– Я – нет, сыночек, это не я. Я тебя обнимаю. Все уже хорошо. – Он крепко сжимал Мишку в объятиях. Всеобщий испуг проходил.

– Нужно ехать в стационар. Нужно на рентгене просмотреть бронхи и легкие. Он такой же горячий, как и днем. И весь мокрый.

Ночью нас госпитализировали. У Миши была тяжелая форма бронхита, организм стремительно терял влагу. Ему поставили капельницу. Ближе к полуночи он наконец уснул. Терапевт и медсестра ушли, мы сидели в палате.

– Юра, возвращайся домой. Я останусь с ним.

– Как ты поняла?

– Что?

– Как ты поняла, что он не дышит?

– Я слушала… Он все хрипел и хрипел…. А потом тишина… Знаешь, со мной так было, и тоже в три года. Меня тогда мама спасла. Ночью мокрота закрыла дыхательные пути, и я могла задохнуться. Но она не спала и все слушала меня и слушала. Она все время рассказывала мне эту историю, а я только сейчас, наверное, по-настоящему оценила. Я понимала, что она мне жизнь спасла, но не понимала, как трудно ей было. Представляешь, она тогда была одна в доме. А я бы одна с ним сегодня не справилась!

– Я бы этого даже не понял. Я – врач и отец! Ты ему даже не родная мать и слышала его дыхание из другой комнаты, а я пропустил. Я тогда о нем вообще не думал…

– Юра, ты по ночам зато слышишь, спит он или нет. Оставляешь открытой дверь и встаешь к нему ночью. Я и к родному вряд ли встану. Ты же знаешь, какой у меня крепкий сон. А сегодня… тебе же мама такого не рассказывала? Тебя к этому случаю Боженька не готовил. И потом, тебя можно понять.

– Меня нельзя пытаться понять.

– Это значит, что ты больше никогда мне не скажешь тех слов?

Он посмотрел на меня.

– Знаешь, я бы очень хотела их еще раз услышать, потому что, честно говоря, сегодня я очень устала и, мало того, одним ухом слушала тебя, другим – Мишу. И я очень боюсь, что, пока я бежала спасать Мишу, чему-то другому важному я дала задохнуться на кухне.

– Не могу поверить, что ты это говоришь.

– Поверь, потому что уже завтра или в другой раз, когда у меня будет больше сил, я, скорее всего, буду парировать, спорить, опровергать и убеждать тебя в обратном. Но сегодня у меня на это сил нет. Иди домой, Юра.

– С ним должен остаться я.

– Сегодня я доказала, что с ним должна быть я. Я не уйду отсюда никуда. И потом, ты предлагаешь мне возвращаться сейчас домой по темным улицам, в темную квартиру?

– Не манипулируй, ты просто знаешь, что у меня завтра операции.

– И это я тоже знаю. Спокойной ночи, Юра.

Мы не целовались на прощанье и расстались как обычно. Мы опять не начали наш роман. Мы опять отпустили тормоза, полетали, остановились, осмотрелись и поехали на обычной скорости.

Я проснулась под утро. Мишка плакал, тихонько так, с перерывами…

Я подошла, прикоснулась ко лбу и сразу выскочила к медсестре, та принесла новый раствор для капельницы. Сбитая ночью температура начала расти, ребенок был мокрым от пота, из глаз слезки не капали, но он все время ныл. Я переодела его в сухую пижамку, посмотрела на часы – 03:20. Я уснула после часа, когда мы сбили показатель до 37,4. Нельзя было! И как я вообще проснулась? Он так тихо подавал знаки, а меня же не добудишься…

Надо было, чтобы Юра оставался, он-то спит чутко, он бы сразу к нему встал. Температура зашла за тридцать девять, а ведь если бы я проснулась раньше, мы бы и сбивать начали раньше. Я ругала себя.

«Я тут, я поруч, Мішутка. Все буде добре».

Мой голос или раствор – скорее всего – его успокаивал. Уже четыре на часах, я посмотрела на термометр – тридцать восемь и три.

«Вже краще, солоденький мій. Вже краще, мій хлопчик. Ти – молодець! Ти борешся».

Я встала и подошла к окну.

– Мааа… – сказал он.

«…річка» – добавила я по привычке себе под нос.

– Мам! Мама! – слабеньким голосом требовал он.

Я медленно развернулась, понимая, что уже это слышала. Я от этого проснулась! «Он меня назвал мамой. Нет, он не меня… Ему плохо, и он звал маму! Образ матери. Он к нему обращается. Стоп, какой образ матери? Как какой? Из мультика».

– Ма-а-а-ам… – срывающимся на плач голосом Миша прервал мой внутренний монолог.

Я подошла.

Он не видел меня, он был в своих снах, в своих кошмариках. Ему плохо, и ему нужна мама. И деткам легче произносить эти звуки… Хотя раньше я их от него не слышала. Я поцеловала его в лобик и начала гладить по головке, целовать ручки:

– Я тут, мій солодкий.

Я тут, я не мама, но я рядом. И я не должна спать, потому что нельзя, чтобы меня заменил Юра и услышал это. Он подумает, что ребенок так меня называет. Отношения усложнятся. Нет, не надо. Я лучше спать не буду.

Мишка глубоко и размеренно дышал. Он спал. Я засунула ему под мышку градусник. Подождала, достала – тридцать семь и два. Я не буду спать. Буду ждать!

Я открыла глаза от того, что зашел терапевт. На часах было семь. Сон затащил меня к себе прямо в кресле, у Мишкиной кроватки.

Я проснулась с болью в горле, но ничего не сказала об этом Юре, когда он позже зашел к нам с завтраком и моими вещами:

– Вот ноутбук, планшет и книга, с которой ты последнюю неделю работаешь. В этом пакете – одежда и белье. Тут косметика. Проверь, я все правильно взял?

Я проверила. Средство для умывания, тоник увлажняющий, кремы, зубная щетка, расческа, вышивка, домашнее платье, колготки, даже несколько пар трусиков. Если бы не было вчерашнего откровения, я бы не обратила внимания на этот жест. Я уже воспринимаю такое его отношение ко мне как само собой разумеющиеся.

– Спасибо.

С Мишиной болезнью мы боролись несколько дней. Темы наших разговоров сузились до антибиотиков, пробиотиков, капельниц и показателей ртутного столбика. Каждый день Юра делал попытку сменить меня. Я отправляла его домой и просила приходить только в обеденный перерыв, мотивируя это тем, что утром и вечером он тратит на нас время, которое должно принадлежать сну. На этой неделе график его операций и консультаций сильно выходил за пределы нормированного рабочего дня.

Но Юра все равно заносил для меня утром кофе из кофейни по пути на работу и заходил поцеловать Мишу перед сном. Это было не в моих интересах, потому что именно утром и вечером у меня случались приступы кашля.

Я заболела, и, хотя терапевт не услышал в моих бронхах ничего, кроме жесткого дыхания, я знала: Юра отправит меня домой, как только услышит первый чих. Я боялась оставлять их вдвоем на ночь сейчас, когда Мишка болеет. У меня появилась на то серьезная причина: Мишка часто звал маму. Иногда мне казалось, что это он меня зовет. Это происходило только ночью, но при этом у него не всегда была высокая температура… Однажды мне показалось, что он сказал это утром, играя со мной. Я пытливо посмотрела на него, но он уже отвлекся, и я решила не переспрашивать. Но в те секунды, пока я ждала повторения, мое сердце не билось.

Я хотела понять, что это значит. Он думает, что я мама? Или помнит, что я Маричка, его подружка, его няня, хотя так меня никто не называет, кроме совсем чужих? Я – мама? Нет, я же так… Сердце вернулось в свой ритм. Со мной происходило что-то странное: я боялась этого слова, и больше всего я боялась, что его услышит Юра. И… я хотела это услышать сама. Мне оно нравилось, и я чувствовала, что делаю что-то нехорошее, ожидая по ночам, как он это скажет. Это что-то порочное, так нельзя! В чем грех? Не знаю, но нельзя! Нельзя меня так называть, я же скоро уеду от тебя. А как я уеду, если я мама? И что, нам придется объяснять ему, что я тут так, ненадолго? А вдруг он не захочет понимать? А в чем разница между мной и мамой?

«Ну в чем?» – спрашивала я себя, глядя в потолок, который на котором лежали блики света из коридора.

«Я тебя, Миша, в животике не носила, – объясняла я мысленно. – Я… Я не кормила тебя… Но и мама не кормила… Я тебя…» Я не знаю, в чем еще разница! Я сердилась и ждала, когда он опять это скажет.

Однажды случилось то, что в бытность работы тележурналисткой происходило со мной регулярно, раз в сезон, голосовые связки были постоянно напряжены, и о щадящем молчащем режиме не могло даже речи идти. У меня раньше часто пропадал голос.

– Доброе утро! – сказал Юра, протягивая мне латте.

Горячее молоко мне сейчас было противопоказано.

– Привет, – прошептала я.

– Чего шепчешь? Мишка же уже не спит? – спросил он, вынимая сына из постели. Мальчик выглядел бледным, но жизнерадостным. Значит, идем на поправку.

– Температура была? – спросил Юра, имея в виду Мишу.

Я отрицательно помотала головой. Он посмотрел на меня. Подошел и потрогал лоб.

– И сколько?

– Вечером было тридцать семь и семь.

– Скажи теперь без шепота.

– Я не оставлю Мишу тут одного, – прохрипела я. Получилось чуть громче, чем шепот.

– Лучше молчи. Давно это?

Я закашлялась.

– Судя по кашлю, уже не первый день. – Он начал сердиться. – Почему молчала?

Я ничего не ответила.

– Отлично! Мишу выписываем, а ты останешься здесь.

– Здесь детское отделение.

– Я сказал: молчать!

– Папа, не кричи на Маричку!

– Сыночек, Маричка ведет себя, как ребенок, поэтому ей надо оставаться в детском отделении.

– Я хочу домой, пожалуйста.

– Такое хорошее утро, а вы ругаетесь! – В палату вошел Макарыч, заведующий отделения нейрохирургии. Увидеть его в детском было неожиданно.

– Доброе утро, – ответил Юра. – Что-то случилось?

– Да я к твоей Маричке, собственно.

Я проигнорировала «твоей». Евгений Макарович никогда особо мной не интересовался. Я была заинтригована.

– В следующее воскресенье у нас праздник. Будет прием в честь десятилетия нашего отделения. Я хочу, чтобы ты пришла вместе с Юрой, – вкрадчиво сказал он, присев на мою кровать.

– А меня об этом не надо ставить в известность? – Юре не нравилась интимность атмосферы, которую привнес его шеф.

– Тебя здесь не предполагалось! Ты должен быть уже в отделении, а не здесь! Как Миша, кстати?

– Спасибо, хорошо. Но она никуда не пойдет!

– У нее свой голос есть?

– Нет!

Юра был, как никогда, прав. И я сначала вовсе не расстроилась, потому что этот праздник был для меня совсем не приятной перспективой. Там будут его коллеги, большая половина которых мной интересуется, меня недолюбливает, с удовольствием меня обсудит и будет думать обо мне всякую чушь. Но почему Макарыч хочет меня там видеть?

Я отвлеклась на свои мысли, а тем временем мужчины спорили. Юра не хотел идти на прием, но Макарыч приглашал меня, а его он даже приглашать не собирался. Мисценовский должен был быть там, как звезда, на которую придут смотреть спонсоры новых покупок для отделения и послы европейских стран.

– Вот из-за послов я и хочу пригласить Маричку. Я был на встрече с голландским послом Ларсом Атсеном, знаешь такого?

Я улыбнулась в ответ.

– Он принял меня в своей резиденции, и у него на стене я увидел фотографию с тобой.

– Мы познакомились прошлым летом, – прошептала я.

– Да, и ты произвела очень хорошее впечатление, потому что он заметно оживился, когда я сказал, что знаю тебя и что ты тоже будешь на приеме. И хотя он что-то до этого мямлил про поездку в Нидерланды, все молниеносно переигралось и он обещал быть. Мисценовский, уймись, я прошу тебя! – раздраженно бросил он Юре. – Они все тебя ценят, но ты им нужен, только когда речь идет об операциях и конкретных действиях. Говорить с тобой невозможно! А Ларс позвонил на следующий день, – опять залебезил он в мою сторону, – и пообещал поддержку двух спонсоров. Такую же штуку я проделал с консулом Германии Мартой Германн. Она тебя, Маричка, тоже знает и с удовольствием увидится. И с поляком Мартином Вроцлавски – та же история. Ты мне нужна… но ты нужна говорящая!

– А она молчит! Она уже несколько дней болеет, я только сегодня узнал! – попытался пожаловаться Юра.

– Да весь персонал больницы, видя тебя в коридоре, старается замолчать и спрятаться. Ты же невыносим и груб с людьми! Как такой цветочек не завял от жизни с тобой?

Меня забавляло это зрелище: Мисценовского отчитывают! Его шеф. Из-за меня! Здорово! Но Макарыч прав. Ему нужна я говорящая. Красивых и улыбчивых девочек у него предостаточно в кадрах. Ему нужны мои связи и здоровые связки.

– Я постараюсь вылечиться. Я буду.

– Зачем тебе это? – набросился на меня Юра, когда начальник ушел из палаты.

– Я хочу их видеть, – прошептала я. – Юра, этих людей я не увижу в ночных клубах, на украинских курортах, в кино. Я соскучилась по Марте и разговорам с Ларсом. Они вращаются в узких кругах, доступ к которым у меня был как у журналиста, но сейчас нет. И у меня не будет возможности пообщаться с ними при других обстоятельствах.

– А они тебе так интересны?

– Представь себе, да! Юра, я хочу с кем-то поговорить о внешней политике, о курсе и движении Украины в Европу, о настроениях их лидеров по отношению к последним изменениям в нашем правительстве. Я хочу поговорить с теми, кто меня поймет и кто меня воспримет адекватно. Я уже не помню, когда была сама собой и говорила на привычные для меня темы.

– Извини, я не знал, что так ущемляю твой интеллект.

– Нет, с тобой он только растет, но окружение, в котором я нахожусь сейчас, – другое. Мне не хватает ощущения значимости. Ты знаешь, что только в твоем отделении меня воспринимают как няню Миши? И реагируют на меня соответственно… А в остальных отделениях больницы, куда мне приходится ходить, меня называют «Мисценовская». И знаешь, я отзываюсь! Потому что так быстрее получить лекарства, попасть в кабинет, привлечь внимание. Мне так легче, но это же бред! Я не твоя жена, но все меня так воспринимают!

– Тебе не нравится быть в моей тени?

– Ну что ты, твоя тень меня возвышает!

– Не очень искренне!

– Извини, мне возможности голоса не позволяют передать тональность. – Я сглотнула и дала связкам передохнуть. – Юра, быть твоей женой здесь почетно. Но даже если бы я этого и хотела, это не то, что может меня удовлетворить. Это для меня не статус. Мне хочется к людям, которые видят во мне личность: независимую, думающую, значимую. Мне не хватает этого. Сейчас я это поняла, когда Макарыч говорил. Я хочу на прием.

– Но ты не подумала, когда он их зазывал, как он объяснил твое присутствие на приеме? Он наверняка связал твое имя с моим. Он же так и спросил: «Будешь с Юрой?».

– И пусть. В данном случае мне это будет приятно. Потому что на этой публике мне не будет стыдно быть твоей парой. Я буду знать, что и без тебя стою чего-то в их глазах, а с тобой… ну это, конечно, будет еще больше льстить моему самолюбию.

– А в нынешнем статусе ты этого не можешь почувствовать по полной?

– Нет, в нынешнем – я только при тебе и при Мише. И значу что-то только из-за твоей фамилии. Которой прикрываюсь незаконно к тому же…

Юра ничего не ответил, а вечером отвез нас домой.

Через пару дней лечения ко мне вернулся голос, спала температура, и я попрощалась с кашлем. Юра оставлял лекарства и инструкции, но я мало видела его в эти дни. Я старалась не думать о его отношении ко мне и о моих чувствах к нему, потому что хороших мыслей в голову все равно не приходило. Все, что происходило в эту неделю после ночи в мазанке, говорило о том, что мы с ним опять родители, друзья, коллеги, сожители, товарищи… кто угодно, но не любовники. Хотя и с родительской функцией он не справлялся. Возвращался поздно, в выходные отсутствовал. Я уже начала ждать момента, когда мы можем пересечься.

В четверг мы должны были танцевать, но Юра отменил танго, объяснив тем, что я еще недостаточно здорова, а ему нужно пойти с друзьями на тренировку по баскетболу. Вечером я слонялась с Мишей по дому и переживала ломку. Я привыкла к дозе сексуальных ощущений от танго, но Юра все обломал. Как же быстро мы стали похожими на обычную семью. Как будто у мужчины и женщины прошла страсть после секса (а наш с Юрой опыт можно к нему приравнять) и теперь я с ребенком дома, мужчина пропадает на работе, а в редкие выходные под тупым лозунгом: «Мне же нужно расслабиться!» сбегает с друзьями. Он так не говорил, но я не буду дожидаться, когда он так скажет!

Он мне не муж! Я ему не любовница! И уже не буду ею, если он позволяет себе такое поведение. Я дала ему себя поцеловать. Да я сама его поцеловала! А он, вместо того чтобы провести выходные со мной, – когда я уже очевидно почти здорова, – пропадает с друзьями?

Я была оскорблена. Моя гордость пострадала, и я занялась тем, что всегда делаю в дни ее падений: я начала строить планы на новую жизнь. Новую жизнь нужно начинать красивой – в это я беспрекословно верила. Идти куда-то из дому не было возможности. Игорь Борисович на даче, Александр уехал в Турцию до следующей недели, так что Миша на мне, а этот мальчик других мужчин не потерпит… Зато я потерплю до встречи с новым мужчиной. Юра раздразнил меня. Он разбудил во мне огонь и, дурак, прошляпил его. Ну, еще не совсем прошляпил, но я уже была настроена на поиск сексуального партнера. Я усадила Мишу смотреть «Смешариков» и провела прекрасных полтора часа перед зеркалом: сначала в душе, потом в спальне. Потом я затеяла генеральную уборку в шкафу. Достала из дальних углов сексуальные наряды, перемеряла и поняла, что выгляжу в них сногсшибательно.

– Ти кудись ідеш? – в дверях моей комнаты появился Миша.

– Ні, сонечко. Я з тобою. А що, мультики скінчилися?

– Набридло…

– А я прибираю. Подобається сукня?

– Ти дуже гарна.

– Дякую. Я так тебе люблю. Ти мій єдиний хлопчик. – Это я говорила искренне и без сомнений.

Мишка взялся помогать мне с уборкой. Я нашла коробку со спрятанными от греха подальше соблазнительными ночными сорочками. Грех пришел и прошел – горько подытожила я. Почему тогда себе отказывать в удовольствии спать с собой, шикарной и соблазнительной? Я ушла в ванную и надела короткую черную атласную комбинацию с кружевным бюстом. Я себе нравилась. Сверху запахнулась черным шелковым кимоно. Рано или поздно Юра придет и ничего не увидит – злорадствовала я.

Хлопнула дверь. Уже пришел. Выходя, я бросила взгляд на себя в зеркале. Даже в длинном закрытом халате я выглядела шикарно. Не слишком ли? А! Все равно, даже если он и подумает, что я его соблазняю. Главное, что я теперь знаю: у нас ничего не будет.

– Добрый вечер.

Он осмотрел меня с головы до ног. Надо было смыть макияж. Так, я делаю, что хочу! Это для себя, не для него.

– Я тут убраться решила…

– А-а-а-а! – протянул он. – Теперь мне все ясно. Уборка у тебя обычно так и заканчивается: макияжем и новым нарядом. Я уж думал, ты куда-то ходила. Дай угадаю, уборка, наверное, еще в самом разгаре?

В моей комнате все действительно было разбросано и вывернуто из недр шкафа. Но меня задела не его догадливость, а его тон. Он шутил, но ему было невесело.

– Да, Миша там мне помогает. Ты ужинать будешь?

– Нет, я не голоден. Я пойду в кабинет. Мне нужно поработать.

– Мы не будем тебя отвлекать, – с вызовом сказала я.

Он проходил мимо. Остановился. Посмотрел на меня.

– Буду благодарен.

Ушел. Он был явно не в духе. Он сердился, и таким я его дома не видела. Могу я быть причиной? Вряд ли. Я, конечно, скрывала от него болезнь, я захотела идти на прием, но мы вернулись домой, и я старательно пила лекарства. Да что я нахожу себе оправдания? Разве я должна оправдываться? Я знала, что правильнее – не трогать его, но не выдержала. Открыла дверь. Он стоял у окна, спиной ко мне.

– Работаешь? – спросила я.

– Ты же хотела не отвлекать.

И тут я поняла, как это все не для нас. Это другим я могу и буду мотать нервы, демонстрировать характер и гордость. Не с ним. Он – временный. И он – настоящий. Он – Юра.

– Юра, скажи мне, что с тобой?

Он обернулся на теплый голос.

– Плохое настроение.

– Поэтому ты не хочешь есть? После тренировки?

– Я не был на тренировке. Мы с ребятами были в пабе. Там поужинали.

– Слушай, я не буду больше тебя расспрашивать. Вижу, что ты не склонен беседовать. Извини, если там я…

– Показывала норов?

– Да, – я улыбнулась. – Это было лишнее.

– Слушай, не надо, хорошо? – его как будто укусило что-то.

– Что я такого сейчас сказала? Ты в лице переменился!

– Да потому что лучше бы ты норов показывала, устроила мне истерику, допрос, но не то, что ты сейчас делаешь!

Он высказывал мне так, как будто я сделала ему очень больно. Я не понимала.

– Думаешь, я не знаю, что у тебя в голове? Ну чего я? – Он передразнивал меня. – Зачем с ним ссориться? Я же тут ненадолго. Я же только до весны и уйду. Пойду, помирюсь с ним.

И тут его перебил крик:

– Маааамаааааа!

Крик был не громким, но отчетливым. И это меня, я знала! Я побежала в свою комнату, Юра за мной. Я открыла дверь шкафа. Под моими пальто, шубой, какими-то костюмами сидел рыдающий Миша. Я разбросала одежду и обняла его. Он бросился мне на шею с рыданиями.

– Мама, мамочка, мааааааааааааааааааа!

Вот оно! И странно, что мне не было страшно. Все ведь ожидаемо…

Он долго причитал и горько плакал. О, горе мое! Он, видимо, случайно закрылся в шкафу и что-то дернул. На него обрушился ворох вещей. Темнота, на тебя что-то тяжелое валится, тебя никто не слышит! Кого же звать? Он меня звал, я знала…

– Сонечко моє, все добре! Ти злякався? Це просто шафа. Ти ж тут любиш ховатися. А це моя куртка. Пам’ятаєш, я була в ній, коли ми познайомилися? Дивись, і Хорошо прибіг. І тато тут. Усі прибігли тебе рятувати, все добре, мій солодкий, все добре…

Миша не отлипал от меня. Я подняла его. Юра хотел забрать, но я отрицательно помахала ему, имея в виду: «Не трожь, не сейчас». Отнесла ребенка в детскую.

– …І після того, як хлопчик їм допоміг, шкарпетки більше ніколи не губилися у шафі. Вони завжди лежали на одній поличці, там у них був будиночок, і вони любили одне одного.

– І в них були дітки?

– Так, дуже гарні. В них народилися панчошки з жирафиками.

– Такі, як у мене?

– Так. Закривай оченята.

Миша уснул, я вернулась в комнату. Юра сидел на моей кровати и держал в руках платья.

– Они и тебя парализовали?

Наверное, я зашла тихо, потому что он вздрогнул, посмотрел на меня и быстро встал. Собирался выйти. Я схватила его за руку и остановила.

– Юра, ты… ты что? У тебя слезы были…

Он наклонил голову, рассматривая меня. Его ресницы были влажными, но взгляд опять становился вызывающим. Он не был таким еще пару секунд назад.

– Да.

– Почему?

– Я хочу уйти к себе.

– Я не пущу тебя. Объясни мне, что с тобой происходит! У тебя закончился период доброты и открытости? Ты полгода со мной откровенничал, а теперь попробовал меня на вкус и я перестала тебя интересовать? Да пожалуйста! Я переживу! Только почему слезы?

– Не сомневаюсь, что переживешь. И не полгода, а девять месяцев.

– Дружить со мной ты начал летом. Если будем считаться, то вообще пять!

– Дружить? А что это для тебя? – он фыркнул и сел на мой диван под окном.

Мы выдержали паузу.

– Он первый раз так тебя назвал? – спросил он, не глядя на меня.

– Миша? Нет.

– В больнице…

– Да.

– Поэтому ты так не хотела меня оставлять с ним наедине?

– Да.

Он облокотился на спинку дивана и внимательно посмотрел на меня. Я вообще не понимала, что у него в голове и в душе. Села напротив, на край кровати.

– Юра…

– Слушаю, – перебил он меня.

– Почему ты со мной так говоришь?

– Ну если это уже не первый день, то, значит, у тебя уже есть план? Ты уже определилась с отношением ко всему этому? А у тебя уже есть версия, почему Миша так делает? Что его толкает на это? Какие психологические комплексы или естественные детские потребности?

– Естественная потребность в маме! Он любит меня и так воспринимает. – Я начинала злиться.

– И ты его любовь так просто приняла?

– Она простая и искренняя.

– Угу… Ну да, у нас, взрослых мальчиков, все сложно и лживо, – кривлялся он.

– У нас, у взрослых, все сложно. У нас с тобой – особенно. – Я встала и прошлась по комнате, подняла несколько вещей, сложила, заставила себя успокоиться, вернулась к нему. – Значит, так, я не учила его так ко мне обращаться! Но когда ему плохо, он сам меня зовет. И зовет так, чтобы появилась быстро. Юра, я не понимаю, почему ты сердишься, но я понимаю, что теперь так просто не могу исчезнуть из вашей жизни. Мамы не пропадают! Мамы не уходят! Как бы то ни было, к нам это не должно иметь отношения! Мы – это мы, давай не забывать об этом. Между нами нет ничего, кроме родительства и вспышек животной страсти. Мы не пара, Юра. Мы – мама и папа.

– Мне надоело это слушать!

Я вздрогнула от крика и испуганно посмотрела на него.

– Я знаю все, что ты скажешь! О долге, о давящих обязательствах, о манипуляциях, о том, что такое любовь, и о том, что испытываю я. Да что ты знаешь о моих чувствах?! Думаешь, я люблю в тебе мать? Хочешь правду? Да! Да, когда я вижу, как ты ласково на него смотришь, когда защищаешь его, когда отстаиваешь его интересы, знаешь, что я хочу сделать? Я хочу загнать его в комнату и сделать тебя своей. Я не умиляюсь, Маричка. И слезы у меня только что были не от умиления. Просто я никогда не звал маму, когда падал с деревьев, закрывался в машине, болел и просыпался от кошмаров. Звал папу, брата, сам выпутывался. Но не маму! Я завидую ему. Я завидую его любви и вере в тебя…

Он резко замолчал и отвел глаза. Казалось, прислушивался к вырвавшимся словам. Потом резко посмотрел на меня. Я должна бы почувствовать его испуг, но не могла. Я видела его выпытывающий взгляд и ничего не ощущала. Я застыла. Мне было больно это все слышать, но он, хотя я не хотела верить, похоже, говорил правду.

– Завидуешь его любви? Хочешь меня, когда я с ребенком? Ты хочешь быть на его месте?

– Да.

Он встал. Мне было мало такого простого ответа. Я опустилась на кровать. Юра сел напротив меня на пол, под стену.

– Так странно, что я с этим мирюсь, – сказал он отрешенно. – Я ведь борец: за свободу, за право выбора, за право жить. А со своей ненормальностью я смирился. – Он взглянул на меня. – Даже когда ты появилась, у меня почему-то не возникла мысль спрятать от тебя свои желания. Хотя это было бы разумно. Но я не хочу. Я понимаю сейчас, что уже нельзя молчать, нужно говорить, нужно сказать тебе, все, что собирался, для чего искал моменты, поводы, что проговаривал наедине с собой, и все равно… Самое сильное чувство сейчас – страх, что, узнав все, ты сбежишь.

Он замолчал, снова глядя на меня. А я смотрела на него. Я не понимала значения его слов. Он что-то скрывал? Сердце сжалось.

«У него есть кто-то», – догадалась я. Он хотел мне сказать, но не решался. А теперь я напросилась на этот прием, и все люди – не соседи, не больничный персонал, а люди, которые знают его благодаря той жизни, до меня, – увидят нас вместе, а он не хочет этого. И Миша назвал меня мамой. Все зашло слишком далеко, и он сейчас мне все скажет. Он боится, что я перестану быть няней. Я не хочу этого слышать! Он смотрит на меня так странно. Ну что? Говори же!

– Я не могу от тебя отвернуться, – сказал он. – Я не хочу бороться с собой. Иногда бывают мысли, что, может, я и не настолько ненормальный? Может, это не я, может, любовь – она вот такая? Может, любовь не бывает нормальной? Может, мое больное желание тебя? – Он выдохнул и схватил себя за голову. – Я больше не могу молчать и бояться, что ты сама все узнаешь.

– Я не понимаю тебя, – тихо сказала я.

– Ну ты же знаешь о моем выборе жить в одиночестве? Рассказать тебе, что я думаю на самом деле? Я всегда боялся боли, которую может причинить женщина. Я боялся быть брошенным. Я – трус. Был им. Мне страшно и сейчас стать зависимым от этого существа, которое не понимает смысла слов «долг», «обязательство», «верность»… – Он замолчал. Какая пауза… это ты обо мне, да? – Я не уважал женщин, – продолжил он. Что он во мне увидел? – И когда Машка, моя младшая сестра, поспорила с Яной, что я гей, – я не мог сказать, кто в итоге выиграет. Я, конечно, не зашел так далеко, как ты, но пытался прислушаться к своим ощущениям по отношению к мужчинам. Нет. Они не привлекают. А знаешь, с какими женщинами я занимался сексом? С теми, с кем познакомился в тот же вечер. С кем не общался и к которым не было не то что чувств, даже хоть какого-то отношения. Я не специально, но меня другие варианты не возбуждали, – он постоянно всматривался в меня. Взял паузу в две секунды, продолжил: – Когда я говорил тебе, что не любил, это означает и секс тоже. Я никогда никого не ласкал, и у меня не кружилась голова от поцелуев. Я даже не могу сказать, что я с кем-то спал. Потому что заснуть с «этим» – немыслимо. Но я думал, что победил страх, потому что я же не скрывался от них. Я даже гордился собой. Мол, вот, я есть, а ну-ка, кто-то из вас сможет меня задеть? Ну хоть какие-то чувства? Только возбуждение, физическое удовлетворение и отвращение.

– Отвращение после оргазма? Я… ты боишься, что и со мной так будет?

– Нет.

– Нет? А почему нет?

– С тобой все с самого начала не так. Нет, я не отвращения боюсь. Я боюсь тебя задавить ревностью, боюсь сделать тебе больно, боюсь отпугнуть. Боялся сказать о своих чувствах. Но я устал бояться, потому что я уже… я не могу повернуть назад. Я не могу больше без тебя. И я не знаю, какими словами говорить тебе о своей любви. Как заставить верить… Я больше ничего, кроме правды, не могу… Неужели тебе не ясно, что я хочу тебя?

– Ясно, – с готовностью ответила я. Это был первый четкий вопрос, на который я знала четкий ответ. Не важно почему, но он хочет меня – я знаю.

– Да, но ты находишь этому глупые оправдания! Я люблю Мишу и дорожу им, но не настолько, чтобы из-за него пустить в свою жизнь ту, которая так далека от моих представлений об идеале. Мне любить тебя неудобно! Ты – не лучший объект для любви. Я бы сознательно не выбрал тебя. Если бы Миша не привел и не поставил меня перед тобой… – Он остановил себя.

Поздно, он уже выбросил мне слова, которые, казалось, давно хотели сорваться с его языка. Я чуть не задохнулась от этого удара под дых. Мне не хватало воздуха. Я недостойна его? Я это знаю!

– Я и не стремлюсь быть твоим идеалом, если ты не заметил!

– Заметил, успокой свое самолюбие… Но я ничего не могу с собой поделать.

– Ничего! Это пройдет.

Успокоить самолюбие? После всего, что он мне наговорил? Я еще не понимала всего сказанного, но мне было достаточно последних фраз.

– И это точно пройдет после секса. Удовлетворишь свое желание и почувствуешь отвращение ко всем моим недостаткам. Еще неделю назад я бы тебе предложила сделать это прямо сейчас, чтобы не мучился. Только… Я больше так не могу! Я не могу просто переспать с тобой. Потому что я не приду в себя. Говорим сегодня правду? – Мне стало все равно, что он подумает. Я неделю прятала от него наш с Мишей секрет. Мне надоело. – Я скажу: для меня ты идеален. Я всегда начинала отношения с мужчиной, предвидя наш разрыв. Зная его недостатки и зная, что однажды из-за них я уйду. И останусь сильной. Потому что со мной, в моем сердце, есть тот, кого я себе представляю. А после тебя у меня этой поддержки не будет. У меня больше ничего не будет. Нет, Юра, я хочу оставить свой стержень в себе. Поэтому прости, но со своей странной страстью будешь мириться и дальше сам.

– Я мирился с отсутствием страсти до тебя. И я мирился с тем, что приближаюсь к тебе помимо своей воли. Я тебе сказал правду, и спасибо за ответную откровенность. Я совсем не хочу, чтобы ты отдавалась мне, представляя, как уходишь от меня, – устало сказал он.

Я злилась, хотела выгнать его, хотела сказать что-то колючее, чтобы отомстить, но что-то в его словах сегодня было важнее… Что-то, что спряталось за обидой.

– В чем мои недостатки? – спросила я спокойно, прислушиваясь к себе. Нет, это не то, что я ищу.

– Ты не можешь хранить верность. С тобой каждое утро как последнее. Для тебя любовь мужчины немногого стоит. Для тебя важнее эксперименты и новые ощущения. Сколько раз ты говорила: «люблю», сколько раз стонала в одних руках, а мечтала о других?

– Этих других не существовало! Я не была одновременно с двумя. Через день – может быть…

– Какая разница? Ты знала, что этот – не твой. Что есть другой, который ждет тебя.

– Да неужели? И в чем это ожидание проявлялось?

– Хотя бы в сердечной девственности.

– Юра, прекрати. Я зря спросила тебя об этом. Я знаю, как неприятна тебе. Я сама себе неприятна. Я чувствую себя запятнанной, и с этим уже ничего не сделаешь. Зачем говорить мне это? Это моя жизнь, и я такой останусь. Я никогда никому не смогу поклясться в верности. – Я опять упустила ниточку. Внутри все сжалось от горечи и боли.

– Прости. – Его тон стал мягче. – Я не думаю, что ты запятнана. Обычно я об этом не думаю. Сейчас мне больно, и я хочу наказать тебя.

– И всегда будешь так делать. Потому что со мной боль обеспечена.

– Я это знаю. Но, кажется, желание обладать тобой сильнее опасений стать ревнивым неврастеником. Страх потерять тебя – сильнее всех остальных страхов. Ужас от мысли, что моя прежняя пустая жизнь вернется, – сильнее. Жизнь без улыбки утром, без желания вернуться домой, чтобы увидеть тебя, без разговоров о чувствах, без счастья сидеть и рассматривать твое лицо и тело, жизнь без твоих глаз и голоса, без собаки и счастливого сына… Я не хочу назад! И я согласен платить такую цену.

– Что значит – жизнь без ласки? Он такого не сказал. – Вот оно! – Почему ты не знал ласки? Почему ты не звал маму? Ты говорил мне что-то, пока не вспомнил о моих недостатках и не перевел разговор.

Он замолчал. Замялся. Встал, вернулся на диван.

– У меня не было матери, – выдавил он.

– Что это значит?

– Это значит, что когда Лена была нами беременна, у нее начался роман с гинекологом. Мы с Янкой были у нее внутри, а она изменяла отцу. – Юра не смотрел на меня. Я видела, как ему нелегко. Он потирал шею, лоб. Он не был уже тем самоуверенным и озлобленным мужчиной, который зашел в квартиру несколько часов назад. Да я, по правде говоря, не видела его таким потерянным никогда в жизни. – Она родила нас. Он принял роды. Через пару часов она сказала отцу, что забирает Яну и уходит к любовнику. Сергей, старший брат, пусть, мол, пока поживет с отцом и я – тоже. Экстравагантно, правда?

– Ты ждешь ответа, Юра? Я шокирована.

– Это пройдет, и ты оценишь ее поступок. Даже, наверное, назовешь смелой и легендарной женщиной, идущей навстречу чувствам и сердцу.

– Юра, я не могу поверить, мне очень жаль… Но я не собираюсь искать оправдания такому поступку.

– Найдешь, уверен. Короче, меня воспитывал отец. Я ни разу не был у нее на руках, она меня не кормила грудью, не пела колыбельных. Мы с Мишей воспитывались по одной системе. Когда нам с Янкой было по два года, родители опять сошлись. Он ее простил. Я не знаю, как он смог, но… У них начался новый этап отношений, воспылала страсть, и они родили еще и Машу. Все хорошо. Я подружился с Яной, но не смог принять назад мать. Я не помню этого. Мне рассказывали папа и Сергей. Я не подходил к ней, не разговаривал с ней, сторонился. Ну что может понимать ребенок? Что было у меня в голове? Почему Сергей смог легко пережить это? Ведь его она тоже бросила, только ему было четыре года… Может, он решил, что это из-за родов, его же к ним готовили, объясняли, что мамы не будет… а он и до них не был избалован ее вниманием, из-за ее гастролей… Я не знаю! Мои первые воспоминания о ней связаны с Машкой на ее руках, с ее смехом, с тортами, с играми. Она – красивая и умная женщина, но я никогда не был привязан к ней. Я не любил ее так, как отца и брата, и даже как сестер. Она для меня всегда была приятельницей семьи. Меня научили слову «мама» в школе. Заставили так говорить, а до этого я называл ее Леной. Я не помню ненависти к ней. Я не оправдываю ее поступок, но и не злюсь на нее за это. Я бы и не думал о ней, если бы не Миша, ты и вся эта наша история.

– Миша…

– Миша теперь относится так ко всем женщинам. Но это не может передаваться по наследству. Такое было только у меня, и ни у кого в роду не было таких заскоков.

– Да при чем тут генетика? Он же чувствует твое недоверие к женщинам! Он чувствует твой страх быть брошенным!

– Я знаю.

– Знаешь? Ты говорил об этом психологу?

– Нет. Я никогда и никому об этом не рассказываю.

– Но это же очевидно! Его проблемы…

– Это его проблемы.

– Что? Да какое у тебя право?!

– У меня не было права заводить детей с такой поломанной психикой. Я и не собирался. Но я не мог из-за Миши пустить в свою жизнь кого-то. И Миша не мог быть другим, потому что его вынашивала женщина, которая хотела его сделать инструментом управления его отцом. Я не буду даже пытаться понять эти поступки. Я не знаю, почему мама решила поделить детей! Может, это отец настаивал, но почему она меня не отстояла? Почему Янка, моя родная сестра, с такими же глазами, родинками и с таким же характером, как у меня, на пятом месяце беременности сделала себе аборт? Только потому, что решила разойтись со своим парнем, она отрезала себе половину матки и теперь у нее не может быть детей. Почему Света, родив Сашке двоих детей, признаваясь ему в любви, прожив с ним пятнадцать лет в браке, бросила его?

– От Саши ушла Света?

– Да. Мы вчера помогали ему переезжать.

– Почему?

– Ты меня спрашиваешь? Потому что нашла другого! Сказала, что ей надоела бедность.

– Они не так и бедны.

– Ей, видимо, мало…

– Бедняга…

– Бедняга? Это все, что ты можешь сказать? «Ах, какая жалость – не сложилось»! Да он размазан! Мы его уже вторую неделю пытаемся привести в чувство. У него вся жизнь сломана! Он ее любит, он обожает девочек! У него теперь ничего и никого нет. Это предательство!

– Вы сегодня все вместе были? Ты из-за этого такой вернулся?

– Если бы ты его видела…

– И ты подумал обо мне? Что я тоже так поступлю?

– Не так. Уйти к тому, кто богаче, – это для тебя слишком банально, – к возмущению добавился сарказм. – Такие, как ты, любят оригинальные поступки. Чтобы было что вспомнить.

– Ты меня сейчас с кем сравниваешь?

Он посмотрел на меня. Решился:

– Тебе никогда не казалось, что мы с тобой похожи?

– При чем тут это? Ну хорошо, у нас один типаж.

– Похожи. Потому что я похож на свою мать. Угадай, на кого похожа ты?

– Ты проецируешь на меня ее образ, – закончила я.

– Да. Я теперь не могу без того, от чего всю жизнь убегал.

– Она похожа на меня и внешне, и по характеру?

Он вздохнул.

– Да, Марич. У меня скрытый в глубинах подсознания Эдипов комплекс. Давай называть все, как есть. – Он тяжело смотрел на меня. Мне становилось тревожно. – В свою защиту я мог бы сказать только то, что никогда не испытывал к ней осознанного сексуального влечения. Но… Это тоже ненормально. На первых двух курсах нам преподавали психиатрию, и мы проходили тесты. У многих парней их объекты влечений совпадали с образами матерей. Это нормально, когда мужчина хочет женщину, похожую на мать. У меня все было наоборот. Мне посоветовали заводить отношения со студентками мехмата. Надо сказать, что я только с такими и имел дело. А еще с брюнетками. Меня не привлекали вот такие, как вы, эффектные блондинки с мечтательными глазами и женственными формами. Это сейчас я с ума по тебе схожу. Это сейчас я понимаю, насколько задавленными были мои истинные желания и почему я не хотел продолжать отношения с теми, кто мне и не нравился.

– И когда ты видишь меня с Мишей, ты хочешь меня?

– Да, – глухо сказал он.

– Твои родители ни разу не навестили тебя за это время…

– Потому что я не пускал их, боясь, что ты догадаешься.

– Давно ты это все понимаешь?

– Давно.

Я замолчала. Как же я ошибалась в нем! Думала, что он зовет на свидание, а он попросил быть няней. Думала, что он хочет меня, а он хочет свою мать. Вот откуда вся его эмоциональная тупость и зажатость.

– Ну? – выдавил он из себя.

Юра поднялся с дивана, подошел ко мне.

– Теперь ты понимаешь, какими поверхностными и однобокими были твои страхи, что я хочу тебя, чтобы оставить при себе няню?

– Ты хочешь оставить маму. И не Мише, а себе.

Он улыбнулся только губами. Глаза его были настороженны и возбужденно блестели.

– Я испугал тебя? Давай, беги. Уходи от меня. Хотя можешь подождать до утра, если тебе не противно оставаться с таким, как я, в одном доме. Ты же говорила: «Уйду утром».

Он неровно и громко дышал. Это была бравада, я видела. Он боялся, я чувствовала. И если бы я задумалась, я бы сбежала, не дожидаясь утра. Потому что мне было страшно. Потому что на такого ребенка я не соглашалась. Потому что он был ненормальным! Но я не думала. Я как будто опять услышала и крик и, зов, и потянулась к выключателю. Нажала, стало темно. Через пару секунд глаза привыкли, и я увидела его. Свет фонарей с улиц освещал его лицо, я видела его глаза: встревоженные и непонимающие. Я молча смотрела на него. Я поднесла руку к его щеке, дотронулась. Он вздрогнул, и я не дала ему отвернуться другой рукой. Я гладила его лицо, он пытался уклониться, отойти.

– Тшшшшш, – успокаивала я, удерживая.

Я начала гладить его по голове и тянула на себя. Он не понимал, что я делаю, не ждал этого, и потому сдавался. Я заставила его сесть на пол, сама села перед ним, облокотилась спиной о диван. Положила его голову себе на плечо, сжала его тело ногами и тихо-тихо шептала: «Я не уйду. Все хорошо. Все хорошо, мой сладкий». И качала, качала, его напряженное тело становился тяжелее и мягче…

Он не выдержал, и я добилась своего. Мой халат стал мокрым от его слез. Мне было тяжело дышать от его объятий, потому что он сжимал меня сильнее и сильнее. Он вдавливал свое лицо мне в плечи, в шею, и я не давала ему передумать. Только так, только здесь, ты все делаешь правильно. Плачь, мой хороший. Мы раскачивались, как на качелях.

Я понимала, кто я для него сейчас, и не хотела думать о последствиях для себя. Мне было важнее его успокоить, чем себя спасти. Куда подевался инстинкт самосохранения? Я ведь никогда не смогу быть с мужчиной, который видит во мне другую? Этого не позволит мне моя гордость. Она куда-то вышла. И захватила с собой иллюзии. Теперь я верила в его влечение ко мне.

– Я не уйду, – обещала я.

И как же я буду с этим жить? Буду ему мамой? Интересно, и как это? Собирать ему бутерброды, следить за здоровьем и не позволять гулять ночами в темных переулках? Да, большая половина жен так поступают со своими мужьями! А вдруг он меня назовет ее именем? Он будет обвинять меня в ее грехах? Скорее всего, да. Он видит меня настоящую за всей этой страстью? Я буду руководить им и управлять? Вот я его успокоила! А вот я теряю над ним контроль…

Его руки, которые сжимали меня под лопатками и прижимали к себе, теперь стали двигаться по спине. Шелк под тяжестью слез и от его движений – упал с плеч. Пояса там, наверное, уже не было, потому что халат лежал на полу. Юрино лицо было на уровне груди. Одна его рука гладила плечо. Он нащупал тоненькую бретельку, и теперь вокруг этой полоски кружева сконцентрировалось все внимание его пальцев. Он дергал ее, как будто хотел снять, возвращал назад и вдавливал в кожу. Его дыхание из неровного стало глубоким и тяжелым. Свет фонарей освещал меня. Он не сводил глаз с груди, которую покрывало черное кружево. Сейчас он набросится на меня. Ему не нужно было двигаться, чтобы я знала, куда он пойдет. Я нащупала шелк кимоно на полу и лихорадочно попыталась прикрыться. Сначала он сделал движение, как будто хотел остановить, потом поднял голову. На его глазах и щеках еще были следы от слез. Но глаза горели огнем. Опять плавится лед. Я поспешно опустила взгляд. Юра полулежал на мне. Сел на колени и посмотрел на меня сверху вниз.

– Я неприятен тебе, я знаю…

– Не в этом дело. Просто…

– Скажи как есть. После моего признания и слез хуже уже не будет.

– Только, пожалуйста, не ругай себя за слезы. Это не то, что может оттолкнуть меня. Даже наоборот.

– Ты спрятала себя от меня.

– Юра, тему слез давай закроем сразу. Я не сомневаюсь в твоей силе и устойчивости. И я очень хотела, чтобы ты расслабился сейчас. Я старалась добиться этого. Слезы мужчины для меня не признак слабости. В данном случае – так точно. Просто я… Я боюсь…

– Боишься, что я тебя изнасилую?

– Не так буквально!

– А зря. Я этого все время боялся.

– А теперь уже нет?

– Я говорил тебе, что для меня очень важно было понять, насколько я могу себя контролировать. Та ночь была для меня показателем.

Теперь я осознала всю важность той ночи для него.

– Юра, я понимаю, что очень плохо тебя знаю.

– Ты презираешь меня?

– Нет.

– А что ты думаешь?

– Я думаю, что ты мне не ребенок, – сказала я, гладя на него снизу вверх. – Ты никогда так не вел себя по отношению ко мне. Ты обо мне заботился и учил меня. Ты меня ведешь, и я за тобой иду. И я нравлюсь себе тогда, когда подчиняюсь тебе. Я не сомневаюсь в твоей мужественности, но не знаю, как быть с тем, что я для тебя не я, а она? Я не знаю, что это будет для меня значить.

– Ты для меня – ты. Но я не могу отрицать, что вы похожи. И если бы ты увидела ее, то ты бы выстроила сама эту теорию и принялась бы меня в ней убеждать. И я бы не смог повернуть твои мысли обратно! Но у вас и много отличий. И главное, я не могу поверить, что говорю это, но главное – в твоем опыте. Он меня возмущает и успокаивает одновременно. На тот момент в маминой жизни были балет, муж, ребенок, которого она почти не видела, опять беременность… и все. Ей было двадцать четыре, но считай, что еще меньше. Она мало жизни видела. Я могу объяснить ее поступок, хотя не могу принять. Машку она ждала по-другому, она вернулась к отцу и ушла из театра, она воспитывать всех четверых детей начала, только когда Маша родилась. Я к тому веду, что, учитывая, с каким багажом романов и впечатлений ты попала ко мне… Я дурак?

– Потому что веришь в то, что я нагулялась? Нет, это очень здравая мысль.

– Я обидел тебя?

– Нет, я же сама это признаю. Я не стыжусь своего прошлого, хотя понимаю, что была слабой. Если бы я больше верила в себя и в реальность тебя, я бы раньше меньше кривила душой.

– Но количество сексуальных партнеров ты бы не преуменьшала?

– Нет, зачем?

– Ты что, играешь сейчас со мной?

Я смеялась и выпустила кимоно из рук.

– Тебе напомнить, что ты на полу? – продолжал он. – На тебе, считай, нет одежды, а я пылаю к тебе больной страстью. И, кстати, в стенах звукоизоляция.

– Напомни.

Я не просто играла. Я опять хотела добиться своего.

– Маричка, я буду тебе плохим любовником.

– Неожиданный анонс, – улыбнулась я.

– Я… Дело не только в отсутствии опыта. Дело в том, что я боюсь сорваться и забыть о тебе. Я – чудовище. Эгоистичное и жадное.

– Анонс просто в стиле моих научных интересов.

– Ты смеешься?

– Да. Не надо быть мне хорошим любовником, будь собой. Я хочу тебя. Больше всего хочу узнать и понять тебя.

В его глазах промелькнула мысль. Он прищурился:

– Я даже не знаю, как мне реагировать: радоваться или рвать на себе волосы? Такого неуверенного в себе, закомплексованного мужчины тридцяти четірех, почти тридцяти пяти лет с детскими психологическими травмами и с таким же ребенком у тебя еще не было в твоей биографии?

– Не было.

– И я – твой очередной эксперимент, – нерадостно подытожил он.

– У тебя свои проблемы с психикой, у меня – свои. Можем сидеть в разных углах и коситься друг на друга, можем пойти на поводу у желаний и посмотреть, что же будет?

– Это твоя линия поведения. Ты всегда так поступаешь. Но не я. Я не могу тобой рисковать.

– У тебя есть выбор?

Он встал, прошелся по комнате, перешагнул через диван – на мой подоконник. Сел на мое место. Отвернулся в окно. У него не было выбора. Он прислушивался к себе. Хорошо, значит, у меня есть время поговорить с собой.

Он прав? Это просто очередной эксперимент? И да, и нет. У меня опять выброс адреналина, и я готова рискнуть, хотя не уверена, что это закончится хорошо. В то же время, он по-прежнему мой идеал. Что я узнала сегодня? Что этот уверенный в себе человек, полный чувства личного и профессионального достоинства, умный, красивый, сильный – оказался сексуально неуверенным в себе. Кто бы мог подумать? Никто. Он высокомерен, он баловень, он пресыщен сексуальными похождениями – вот что я думала о нем вначале, и что сейчас думают все. Но я теперь знаю, что это не так. Что однажды, очень давно, еще не родившись, этот мальчик обиделся. Очень сильно обиделся и отказался играть в эту игру. Прежде всего потому, что в этой игре нет правил и логики. И он не может в ней выиграть только потому, что он крут. Он не понимает, как выигрывать в этой игре. Он умничка, он старается в других играх, он побеждает, а эту обходит стороной. Все потому, что когда-то ему не сказали, что его любят просто так, ему не сказали, что его любят не за что-то, а просто потому, что он родился и он есть в этом мире. Сколько же всего произошло из-за ее импульсивного решения!

Юра правильно предположил, я не буду осуждать ее. Не знаю, что значит рожать, но, мне кажется, оставить ребенка после родов очень тяжело. Она это сделала, значит, и вправду очень любила того, другого, или думала, что любила… Теперь этот мальчик вырос и отказался чувствовать. Он ей даже не высказывал свои обиды, он на нее и не сердится. Он решил, что ему все равно. Но почему он так резко свернул с пути, который, я так понимаю, она поощряла и понимала? Музыкой он, наверное, увлекался с ее подачи. У него получалось, но он пошел в медицинский. Потому что соперник был медиком или…? Сложно сказать. Юра почти добился успехов, о которых мечтает каждый амбициозный нейрохирург в мире. И, нет сомнений, он любит свою профессию.

Все сложно, и все интересно. Мне очень хочется еще глубже проникнуть в его сознание. Оказалось, что мне есть в нем место. Это опасно, но это увлекательно. Я уже настроилась, что первый секс будет ужасным. Наверняка его предыдущие любовницы о нем невысокого мнения. Зашел, кончил, вышел: «Пока». Юра, ты попал в точку, полагаясь на мой опыт! Десять лет назад я бы сбежала от такого любовника. После всех моих романов, после Ланы, после попробованного и переосмысленного, я уже сейчас знаю: это то, что мне надо. Я это чувствовала и перестала переживать по поводу того, что я его недостойна. Он – мой. Юра умеет стараться. Ему нравится быть ведущим, он чувствует мое тело, он хочет знать, как сделать мне приятное. В танго он ждет, пока я украшусь и закончу фигуру, у него чувственные пальцы и есть вкус.

Танго, ночь в старой мазанке, случай в ванной – все это вселяет в меня уверенность: со временем он будет хорошим любовником. Почему я хочу заняться его воспитанием: будильник звенит и сработал материнский инстинкт? Чушь, для этого есть Миша. Я просто знаю, что получу больше. Я чувствую, что он отдаст сторицей. Я села напротив него на подоконник. Я ждала.

– Ты уже готовишься к нашему разрыву?

– Нет.

– Скажи правду. – Он требовательно посмотрел на меня.

– Юра, я всегда говорю тебе правду. Думаешь, мне легко было признаться в том, что я о тебе думаю, после того как ты так низко меня оценил?

Он проигнорировал сказанное:

– Маричка, я не готов просто попробовать.

– Какие гарантии ты надеешься получить?

Он невесело улыбнулся:

– Я понимаю, что не может быть гарантий… Ты их не признаешь, а я не могу жить, как ты, и отдаваться чувствам, прыгать в воду и не видеть, куда я выплыву. Но и терять шанс я тоже не буду. Я долго ждал, пока ты решишься. Честно тебе скажу, я надеюсь, что ты изменишь свое поведение.

– Как?

– Я хочу верить в то, что смогу занять в твоей жизни и в твоем сердце больше места, чем это удавалось остальным. Я знаю, что это самонадеянно, и у меня пока нет оснований так думать, и я не знаю, как я это сделаю, но я хочу, чтобы ты остановилась на мне.

– Это звучит угрожающе.

Он не оценил шутку.

– Мне все советовали торопиться, чтобы не упустить тебя. Но я, наоборот, тормозил. Мне важно чувствовать тебя, я не хочу форсировать события, когда не понимаю, что происходит.

– Друзья советовали?

– Да.

– Не слушай их.

– Я понял, к чему ты вела только что. Но я хочу, чтобы у этого вечера был другой финал.

Он не хочет секса? Это еще интереснее, чем я думала!

– Ты можешь переодеться?

– Во что? – я была заинтригована.

– Ну, во что-то привычное мне. В какую-нибудь пижаму в клеточку. С длинными рукавами и с пуговичками.

– Во что-то асексуальное?

– Да, во что-нибудь не такое… – он показал на мой наряд. – Мне очень нравится, и, наверное, я когда-нибудь оценю прелесть таких вещей, но пока что, когда я вижу тебя в таком, я хочу, чтобы его на тебе не было. Я не могу его разглядывать и тем более обнимать тебя, когда под руками тонкая скользящая ткань и все падает и просвечивает. – Он с трудом закончил фразу и оторвал от меня взгляд. Глядя в окно, он сказал: – Я хочу спать с тобой. Можно? – спросил он, уже глядя мне в глаза.

– Я в замешательстве.

– Ты разочарована?

– Я не знаю, что надеть к такому событию.

Мы улыбнулись.

– Но правда, Юра, это же какие должны быть фасон и толщина ткани, чтобы ты лежал со мной, обнимал и спал!

– Просто что-то закрытое. И без кружева.

Мы легли у него. Он обнимал меня и не давал двигаться. Я была послушной, пока не начала дремать. Засыпая, я боролась за зону свободного передвижения. Я отвоевала дальние объятия. Перед тем как уснуть окончательно, я вспомнила, что еще упустила в этом вечере. Сегодня он сказал, что любит меня. И он, первый раз в жизни, сознательно лег спать с «этим», с женщиной.

* * *

Он: Юра чувствовал себя странно. Он мало спал ночью. Постоянно просыпался и проверял, на месте ли? Она ворочалась, сбрасывала одеяло, натягивала опять, но она была рядом. Не уходила. И ему это нравилось. Эта ночь была не такой, как в селе, тогда все было больно и безумно. Он тогда чудом сдержался, и она не знает, что самое ужасное началось после того, как она уснула, потому что она стала немилосердно прижиматься к нему и тереться о его тело ногами, грудью. Спать с ней – невозможно! Он чувствовал ее твердые соски, мягкий живот, сильные бедра, тепло между ног. Он старался прижимать ее крепче, чтобы сдерживать ее движения, а сегодня он прижимал ее, чтобы чувствовать ее близость. Ему это нравилось.

Он встал раньше, пробежался по набережной, принял душ, зашел на кухню, поздоровался с ней, как всегда, они выпили кофе, обычно поговорили. Он внимательно слушал ее и не слышал ни пренебрежения к себе, ни страха, ни агрессии. А вдруг она обманывает? Вдруг он сейчас уйдет, а она соберет вещи и вечером он вернется уже в пустую квартиру?

Он уехал в аэропорт – улетал в Краков, оперировать. Ему предлагали остаться, но он хотел в Киев. Там она. А она там? Он не звонил весь день, не писал. Они так не делают, это будет выглядеть подозрительно. Он с нетерпением ждал такси, нервничал в дороге, бежал по ступенькам и застыл перед дверью. Открыл ее.

Тишина. Темно. Где собака? Он прошел вглубь и услышал частое цоканье когтей по паркету. Хорошо дома! Юра нашел их в детской. Она уснула в кресле, напротив Миши. Сын держал ее за палец. Юра пробрался к нему через какие-то строения, поцеловал, забрал его ручку от Марички, спрятал под одеяло. Она не проснулась. В комнате был беспорядок, они строили шалаш и, судя по всему, занятие это было хлопотным. Он поднял ее на руки и не удивился тому, что она продолжила мирно сопеть. Даже обрадовался. После возвращения из больницы она все никак не могла выспаться. Куда нести? К себе? Нет, она не давала на это своего согласия. Он положил ее в ее же кровати. Она закашлялась, но не проснулась, он нахмурился, но решил не придавать значения. Прием – послезавтра, еще есть время для ее бронхов.

Он зашел к себе и решил посмаковать новые ощущения, но… уснул.

Он расслабился. И удивился себе утром. Он начал успокаиваться? Они вместе готовили завтрак. Она улыбалась, была приветливой, шутила. Он отвечал тем же. Он чувствовал себя странно. Он же с ума сходил, хотел секса с ней, и теперь, когда, он чувствовал, она согласна – ему хотелось оттянуть этот момент. Ему хотелось почувствовать вот это новое… Отсутствие страха. Она знает о его проблеме, о том, что так мучило, и что, может быть, будет мешать – и она не ушла.

Мишка носится счастливый и здоровый, она здесь, она с Юрой, и они есть. Она не отвернулась от него. Он не такое уж чудовище, она его может полюбить. Она его простит? Он все сделает для этого! Он докажет, что ему нужна она, именно она – Маричка. И он будет таким, каким ни с кем не был. Он будет ласковым, заботливым. Он хочет таким быть, и он был почти уверен, что он сможет. Но завтра, послезавтра. У них теперь есть время. Все будет, но сейчас, сегодня ему хотелось вот этого – просто быть с ней и не бояться смотреть на нее, не скрывать чувства, улыбаться без причины, находить ее руку и сжимать в своей ладони.

После завтрака они читали сказки по ролям. Иногда он притрагивался к ней, проводил рукой по волосам, и она не вздрагивала, как раньше, при любом случайном прикосновении. Не убегала, оставалась с ним, иногда он ловил ее взгляд. В ее глазах было тепло. Он хотел бы смотреть на нее постоянно, но она двигалась по квартире, и он, не стесняясь своей назойливости, не отступал ни на шаг. Завтра он вспомнит о такте, об уважении к чужому личному пространству. Сегодня он ходил за ней по пятам: в книжный магазин, за косметикой, в кафе, в котором он общался только с Мишей и смотрел на нее, а она смотрела в окно и молчала. Она думала о своем, но разрешала ему присутствовать. Потом они гуляли в парке, и ему пришлось расстаться с ролью наблюдателя и настоять на возвращении в дом. Ему не нравилась погода, и он боялся за их здоровье.

Подул ветер, Юра уловил ее запах. Она поежилась. Обнять ее, согреть? Это романтично, но бесполезно. В дом! Вечером она попросила время для своей работы, Юра взял Мишку на себя. Полтора часа без нее, в другой комнате, за стеной – это слишком. Они пришли пожелать спокойной ночи, Мишка просил, чтобы она его уложила. Юра не хотел его приучать к этому. После больницы сын часто ее не просто просил, а требовал. Юре это не нравилось. Ему не нравилось, что Миша мог сказать: «моя», и она не спорила с ним. «Она не его, она должна быть моей», – думал Юра.

Мишка поддался на уговоры и оставил ее одну. Через полчаса уснул. Юра открыл дверь в ее спальню. Она сидела там же, печатала.

– Можно к тебе?

– Да, – ответила она, не отрываясь от экрана. – Мне нужно еще…

– Не отвлекайся. Я с планшетом. Можно я тут посижу?

– Да.

Юра читал, смотрел на ее затылок, на плечи, она иногда оборачивалась на секунду, видела его взгляд и уходила опять в свою работу. Кажется, он ее не раздражал. Он приготовил чай. Они не разговаривали. Так прошло еще два часа.

– Я в душ, – сказала она, разворачиваясь.

– Да, я… – он не думал о том, что будет ночью. – Я у тебя задержался.

Он ушел в свой кабинет. Слышал, как она вышла из душа, ушла в спальню. Через несколько минут вернулась, заглянула в дверь его кабинета.

– Спокойной ночи, – улыбнулась она.

Он подошел к ней. Вот теперь ему захотелось ее поцеловать, прижать к себе, опять услышать ее срывающиеся дыхание, и он не будет уворачиваться от ее губ, хватать за руки. Он очень хотел услышать ее стон, и чтобы она больше не сдерживалась. Но он не осмелился. Пожелал ей спокойной ночи.

Она ушла. Он опять плохо спал и всю ночь думал: «А может она ждет? А что она там делает?». Вот Мишу он слышит, а ее нет… Ее дверь закрыта. Он хотел видеть ее сон, слышать дыхание, прислушиваться к хрипам. Ему начало казаться, что вчера ночью он и хрипы слышал в ее груди. Может, пойти к ней? А если проснется? Ну, мало ли? Тогда скажет, что она кашляла… Нет, он не будет накликать беду. Все хорошо. Все теперь будет хорошо. Она с ним, и он ее убережет. Не надо форсировать события, надо учиться – нежности, терпению. Он так много сделал, чтобы воспитать в себе эти качества. Он потерпит до завтра. Скорее бы начался новый день, прошел этот прием и они приехали вместе домой. Представляя их возвращение, он наконец уснул.

* * *

Я: В воскресенье мы опять переключились на Мишу и бытовые дела. Меня это уже не тревожило по двум причинам: во-первых, мы уже это прошли и я перестала паниковать и предрекать нам скучную жизнь. Я поняла, что мы умеем отвлекаться, и меня это устраивало. Вторая причина, по которой я не думала о нас с Юрой, была в том, что я действительно отвлеклась. Вечером был прием, поэтому весь день я готовилась: задобрила Мишу, посетила парикмахера, сделала макияж, встретила Александра и перепоручила ему ребенка. Юра весь день не выходил из своего кабинета.

Прием проходил в загородном ресторане. Я не очень хорошо знала направление к югу от Киева. Здесь было меньше сосен, зато больше пушистых лиственных деревьев. И они завораживали! Я просидела молча у окна всю долгую дорогу: желто-зеленая муфта отражалась в реке, которую мы проезжали. Я прямо кожей чувствовала холод и чистоту воды. Что в ней живет? Что под этим зеркалом, за всей красотой, которую оно отображает? Там мир, который похож на наш цветом и формой, но его так легко изменить. Вот кто-то плывет по реке и смешивает веслом все краски. На воде, как на мольберте, если смешать зеленый с желтым, получится коричневый. У мальчика с веслом не получалось. Не ты художник, мальчик, а время. Со временем листья на деревьях станут коричневыми и сухими, они упадут и в речном зеркале будет больше пространства. Там будет больше неба…

От мыслей о жителях водно-небесного мира меня отвлек Юра. Открыл дверь, помог выйти из машины. Его рука, которая поддерживает мой локоть, стала на долгое время самым ярким воспоминанием о нем и эпизодом в тревожных снах. Потому что, выйдя из машины, я потеряла Юру из виду. Хотя он был рядом со мной половину вечера, меня представили как его спутницу, но я знала, что его имя, репутация, его внимание и его внешность – это всего лишь часть моего собственного образа. Так же как и мое черное платье, и элегантный браслет, и дорогие туфли, и прическа, и макияж. Я была королевой с того момента, как открылась дверь и засияли глаза Макарыча, которые увидели меня, здоровую и громко его приветствующую, и потом я продолжала чувствовать себя по-королевски, когда Марта пожала мне руку, и когда Ларс попросил рассказать ему о своем исследовании, и когда меня знакомили с другими гостями и потенциальными спонсорами, и… до того момента, пока главные действующие лица не стали разъезжаться и прием не начал перерастать в корпоративную вечеринку. И до того момента, как, застав меня одну, ко мне не подошла Зоя, шеф над кадрами.

Я бы ее и не знала, если бы не ее активная и инициативная жизненная позиция. Она первая познакомилась со мной, еще когда я забегала за Мишей в больницу и уезжала с ребенком на съемки. Ее очень интересовала моя «интересная, полная событий и знаменитостей» жизнь. Когда я исчезла с экрана и стала больше появляться в больничных коридорах, ее интерес заметно, к моему облегчению, уменьшился. Теперь я стояла с бокалом шампанского и смотрела в зал, хотя не видела там ни танцующих, ни едящих, ни смеющихся. Я видела там свои перспективы и сотрудничество с австрийским центром медиаисследований, о котором говорила Марта. Я думала о том, что нужно подтянуть немецкий и отправить статью в университет в Амстердаме, который возглавлял брат Ларса. Я улыбалась, а меня внимательно изучала Зоя. Вправо улетела аудитория голландских слушателей, влево – горячие дискуссии с молодыми амбициозными учеными. В центре стояла невысокая, грудастая, хваткая и целеустремленная она.

Она была всего на несколько лет старше меня, но чувствовала себя мудрее на несколько поколений. Это выдавала ее манера говорить и смотреть на людей. Если задуматься, наверное, она могла бы быть красивой, для этого у нее были все данные. Но их испортила необходимость выживать в сложном мире интриг, подковерных игр, амбициозности и страха однажды оказаться где-то не первой. У нее были красивые волосы и фигура, но настороженные глаза и жадный маленький рот. «Она была бы хорошим репортером», – ни с того ни сего подумала я. Мне было жаль Зою, но не настолько, чтобы позволять ей врываться в мои фантазии.

– Я недооценила тебя, – огорошила она меня, прежде чем я придумала способ избавиться от ее общества.

– Это комплимент?

– Да. Я в восторге, хотя изначально думала, что ты просто нацелилась на Мисценовского как на спонсора и размечталась лениво прожигать жизнь.

– А я, кажется, нашла несколько спонсоров и вам…

– Я восхищаюсь не тем, как ты сегодня блистала тут целый вечер. С твоим коммуникативным опытом это несложно. Я не думала, что у тебя получится с ним.

Она указала бокалом на Юру. Он стоял спиной к нам и достаточно далеко, в кругу коллег. Он нас не слышал, и я бы тоже не хотела слышать того, что мне собираются сказать.

– Я столько раз наблюдала, как его пытаются соблазнить молодые красивые женщины – красивее тебя, не обижайся, у тебя хватит ума это признать. Умные, успешные, нежные, трогательные… А они не с той стороны заходили! Ему не нужны были их прелести, его просто надо было взять в оборот и сделать его жизнь подходящей ему! Я слышала сплетни о вас, но не верила, пока своими глазами не увидела, как ты в кафе читала ему его график операций, поездок и встреч. Ты стала ему секретаршей, ты стала матерью его ребенку, ты взяла на себя его дом…

У меня округлялись глаза. Я не верила, что слышу это. Только что такого тут не ходило! По какому праву кто-то там пищит и мешает мне мечтать? А Зоя продолжала:

– Знаешь, таким образом ты станешь его женой, и очень скоро. Ему не нужны были романтика, красота, ухаживания. Ему нужна была заботливая, уверенная в себе женщина. Ты очень ему подходишь! Он сделает еще много открытий, а ты будешь их обоих нянчить. И готовься, что к нему записываться на прием и налаживать с ним отношения будут через тебя. Уже в следующем году он заменит Макарыча, и ты должна быть к этому готова.

– Я?

Я не знала, что вычленить из всего оскорбительного, что она сказала, чтобы на это ответить. Я-то думала, что я красивая и все тут оценили мой вклад в будущее больницы. Я-то думала, что Юра собирается уезжать отсюда, и странно, что она – начальник отдела кадров – не готовится к этому. Я-то думала, что Евгений Макарович – специалист, которого высоко ценят за его опыт и знания и Юра никогда не будет его «подсиживать».

– Не думаю, что Юру интересует такая перспектива!

– А что ты думаешь, он уедет к этим, в Европу? А зачем он приехал? Он, конечно, талантлив, но там он – один из сотен таких же. А в нашем болоте он всегда будет первым.

– У него хорошие отношения с начальником…

– У Макарыча скверный, неуравновешенный характер, и ему давно ищут замену.

– У Мисценовского характер еще хуже! Кому вообще могла прийти в голову мысль, что он может занимать здесь административную должность? Он же в первый день вырвет колесо у этой машины взяточничества и алчности, и уже к вечеру его выпихнут!

– Вот ты и должна предотвратить это! – вкрадчиво советовала она. – Я не знаю, как так вышло, но ты на него оказываешь влияние. Уже не важно, кем ты была раньше. Сейчас тебя воспринимают, как Мисценовскую. И знаешь, это самый высокий пик твоей карьеры.

Я фыркнула. Поставила бокал на подоконник. Мне захотелось уйти от нее, без извинений и предупреждений. И еще совсем недавно я бы так и сделала. Но меня останавливали завышенные мною же требования к себе: я так дипломатична была весь вечер, и мне так жаль было терять марку из-за такой вот Зои… Она продолжала:

– Он никого не слушает, его ненавидят многие за его высокомерие. Но его ценят наверху. И нам с ним придется мириться. И здесь все видят, как он на тебя смотрит. Он тебе единственной никогда не перечит.

«Видела бы она нас дома!» – улыбнулась я про себя.

– Ты поможешь ему на этой должности. Я хорошо знаю, в чем состояла твоя работа в журналистике. Сегодня вы обслуживаете одних, завтра других. Ты умеешь договариваться с совестью. Убеждать и себя, и других.

– Вы заговариваетесь! И ошибаетесь! У меня нет на него такого влияния.

– Значит, добейся его! У тебя все есть для того, чтобы стать ему настоящей женой!

– Вы так говорите, как будто я могу карьеру построить на том, чтобы быть женой Мисценовского!

– Тут все этого хотят! И не у всех получается. Мало уметь вилять бедрами и красить ресницы. Видимо, для мужчины нужно быть чем-то большим. Нужно быть ему не просто любовницей, а матерью. У тебя получится!

Она была дурой, я это понимала. Я понимала ограниченность ее мировоззрения и природу умозаключений. Ей все время приходилось в жизни бороться, и она мечтала бы стать кому-то любимой, но не вышло, и уже не выйдет. Она не знает, что значит быть женщиной, она это видела только со стороны и примерила на себя: быть женой значит работать женой! Небось еще нашла подкрепление своим мыслям в каких-то биографиях российских цариц и похабных книжках жен олигархов. Она говорила глупости, и этот разговор меня унижал. Но, не отдавая себе в этом отчет, она случайно надавила на больную точку. Она назвала меня его мамой и нянькой! И видела в этом мое предназначение! Если бы я пошла по предложенному ею пути и Юре, правда, были бы интересны карьерные перспективы здесь, то неужели я такой бы и стала? Нет! Нет, не хочу, не буду! Хочу уйти. Хочу побыть одна. Долго одна.

Я все же нашла в себе силы извиниться и ушла от нее, хотя и без повода. Боковым зрением я видела Юру. Он шел ко мне, а я понимала, что видеть его сейчас хочу меньше, чем кого-либо. Кто угодно, только не он. Я не готова сейчас улыбаться ему и вести себя, как обещала: «Я буду всегда с тобой». Это было вчера, позавчера, не сегодня. Я его не стою, я не умею держать обещаний, меня тяготит чувство долга, я лживая, и она права, мне легче договориться с совестью, потому что смотреть правде в глаза больно. Мне больно и страшно смириться с реальностью и с моим новым альтер-эго, его матерью. Я еще не привыкла к этому и не сформировала своего отношения.

Навстречу мне шел и улыбался кто-то знакомый, я пыталась вспомнить его. Это Юрин коллега, его зовут Егор. Он, кажется, нейрохирург. Да, я с ним общалась несколько раз. Приятный молодой человек. Вот именно такой мне и нужен. Я улыбнулась ему в ответ и согласилась на предложение потанцевать. А потом на еще одно. И на бокал шампанского. Я честно пыталась понять, о чем он говорит, потому что мне нужно было вытеснить из себя собственные мысли. Он меня клеит, ага, это я понимаю. Что еще? Был в Египте на прошлой неделе, рассказывает об отпуске. Хорошо, я молодец, я слушаю. Говорю, что никогда не была там. Он рассказывает о пирамидах и отеле. Советует. Уже приглашает на новогодние праздники? Ну нет, дорогой, не так тебе повезло сегодня вечером! А у вас так много дней отпуска? Я удивилась, ведь Юра все время работает. Вспомнила своего личного дракона и схватила с проносящегося мимо подноса еще один бокал шампанского. Хорошо, что был поздний вечер, и большая половина присутствующих была выпившей и уже не пялилась на меня. А то как-то совсем не по-королевски пить столько шампанского и позволять какому-то не-королю вести такой скучный разговор.

Он предложил уехать отсюда. И тут я опять удивилась! В Юрином окружении я привыкла быть центром внимания и сплетен, я привыкла, что некоторые подобострастничают, а некоторые не упускают возможность мне «не помочь», «не подсказать», одним словом, продемонстрировать игнорирование меня и Мисценовского в моем лице. Но еще я привыкла к безопасности! Юру не любили, но его уважали и если не боялись, то понимали его влияние в профессиональной среде. Конечно, многие знали, что я няня, а не жена, но никто, кроме его близких друзей, не верил, что мы с ним спим раздельно. И этот клеит его женщину? А он смелый! Но это не умаляет его скучность. Хотя, честно признаться, я хотела домой. И мне была неприятна перспектива оказаться сейчас с Юрой в салоне авто и долго-долго ехать к дому. После его раскрепощения и после выпитого мною сегодня мы с ним можем и не доехать, или не дойти до спальни, или дойти и до спальни, и до кровати, и… Короче, это неизбежно произойдет сегодня, а я чувствовала, что еще рано и что еще не поздно остановиться и вообще передумать влезать в его сознание и жизнь. Я должна понимать его чувства ко мне. Три дня я была готова к сексу, но он остановил меня и потом не проявлял инициативы. Возможно, это знак. И знаком может оказался этот парень с его предложением. Вызывать такси в эту глушь значит вызвать вопрос «зачем?». Скажу, что мне дурно, так Юра увяжется за мной, а долго изображать из себя больную я не смогу. Избавиться от Мисценовского я могла только одним способом.

– Ребята! – подошла я к четверым, – мне пора, всем спасибо за вечер. Юра, ты оставайся, меня отвезет в город Егор.

– Кто? – хор мужских голосов звучал неподдельно изумленно.

– Егор, – холодно ответил за меня Юра.

Я старалась избегать его взгляда.

– Мы хотим пообщаться и выпить где-то в городе кофе. Он и отвезет меня домой. А Юре уезжать еще рано, не все спонсоры ушли.

Я не понимала в тот момент всей абсурдности ситуации. Я не хотела знать, что делаю ему больно и ставлю в дурацкое положение. Я уцепилась за соломинку в лице Егора, как за символ своей свободы. Я привыкла сама решать, с кем провожу время, и могу открыто об этом сказать! Это была моя позиция последние несколько лет, и она меня не раз спасала.

В машине Егора я думала о Юре и его матери. Деревья стали темной массой, которая то подкрадывалась ближе к трассе, то убегала от людей за воду или за степь. Я не следила за дорогой и ждала, когда покажутся огни города. Мне уже было тошно от мысли, что придется тусить с этим человеком в каком-то клубе, и только я захотела предложить кафе возле моего дома, которое как раз через полтора часа закрывается (достаточно, чтобы мы успели выпить по чашечке и…), как поняла, что мы не на трассе. Мимо проносятся дома, машина едет не ровно. Мы в селе? Он притормозил.

– Мы приехали!

– Куда?

– Ко мне.

Он вышел из машины и открыл дверь. Я отказалась выходить.

– Мы договаривались о том, что поедем в город.

– Но мы можем выпить кофе у меня. Я только недавно построил дом и хочу его тебе показать.

– Тебе не кажется, что поздно для таких экскурсий? Давай в другой раз.

– В другой раз у меня такого шанса не будет, – он улыбнулся.

Упираться сейчас, значит вступить в конфликт, а зайти в дом, значит застрять там надолго. Мне не нравилась эта ситуация, но он начал уговаривать и обещать, что это только на полчасика. Там всего два этажа. Пока будет вариться кофе, все успеем.

Я вышла из машины. Вокруг было тихо. Это было какое-то новое поселение, наверное, еще не до конца узаконенное. В темноте я насчитала около десяти домов. Там, откуда мы приехали, был лес.

Дом Егора был полупустым, он не обманул, когда сказал, что только въехал. Чувствовался запах нового и необжитого. Люблю этот запах. В этом доме еще ничего не было, у него нет еще истории, и она может быть какой угодно. Я люблю новые дома и меня всегда интересовала архитектура. На несколько минут я забыла о досаде и о неловкости. Спрашивала о сроках строительства, планировке, похвалила камин.

– Далеко же тебе сюда ездить!

– Он того стоит!

– Да, дом хороший! Но зачем он тебе?

– Хочу семью, детей. Детям лучше жить в доме, ты так не думаешь?

– Согласна. Ты собираешься жениться?

– Да.

– Здорово. Когда?

– Не знаю, когда невесту подберу.

– В смысле? У тебя нет невесты?

– Пока нет.

– А-а-а… То есть ты решил жениться и найти кого-то с похожими желаниями?

– Да.

– Я думаю, у тебя получится!

– Правда?

– Да. Многие девушки хотят того же.

– А я думал, что ты видишь во мне перспективного мужа.

– Ну, для кого-то…

– Но не для тебя?

– Нет, – я попыталась улыбнуться, но мне совсем перестал нравиться его тон. Я начинала чувствовать, что с ним нельзя было быть откровенной, как с тем же Олегом или даже с Никитой.

– Нормальная семья – это не твоя мечта? – спросил он.

Я думала, как лучше ответить и не пора ли нам пить кофе. Он его вообще ставил?

– Нет. Ты не из таких, – продолжал он, и его тон потерял остатки дружественности. – Тебе нравится быть подстилкой у Мисценовского, а когда ему надоедает, то тебя имеют его друзья, да?

– Ничего себе, как грубо!

– Только не говори, что он с тобой нежный. Или он на работе на всех срывается, а дома – цыпленочек?

– Мне не нравится, как и что ты говоришь! И я уже не хочу кофе.

– А мне уже все равно, чего ты хочешь. Ты столько раз отказывалась пить со мной кофе в больнице, холодно улыбалась и забывала мое имя, что мне как-то теперь уже и неинтересно, чего хочешь ты.

Он говорил еще какие-то неприятные вещи, но меня нельзя было этим обидеть. Мне важно было уйти отсюда, и я чувствовала, что начинаю паниковать. Что будет, если он меня изнасилует? Убивать не будет, а секса он, очевидно, хочет. Хочет отомстить мне за невнимательность и Мисценовскому за профессиональное первенство. Второе, пожалуй, даже сильнее. Он идиот, но говорить ему этого не надо… Это была последняя здравая мысль, потому что потом я представила себе Юрин взгляд и как он на меня посмотрит после этого! Он знать меня не захочет и будет прав! Это же надо было, отказываться от секса с ним, чтобы меня взял вот этот! Я не смогу оправиться после этого позора, я не могу допустить этого!

Егор что-то говорил и подходил ко мне, я чувствовала угрозу и беззащитность. Мне были непонятны мои чувства, я к ним не привыкла. Я не знала, что делать. Он схватил меня за руку, и я ожидала чего-то такого. Со всей силой, на которую я была способна, я выдернула руку, он еще раз попытался схватить меня, я отскочила, повернулась, чтобы выбежать из дома, зацепилась за что-то и чуть не упала. То есть я не упала на пол, но все-таки оступилась и ударилась виском о каминную полку. Стало очень больно, и горячая кровь потекла по щеке. Я успела подняться с колен и побежала к выходу.

– Ты куда? Я даже не бегу за тобой! Ты сама вернешься и будешь умолять меня раздеть тебя. Там автобусы не ходят! И тут дачи, тут никто осенью не живет!

Он еще что-то кричал, но я уже была на улице. Вокруг – ни одного горящего окна. Проверять, сказал ли он правду про дачи, значит терять время. Сейчас он ждет, что я, набегавшись, пойму, что он – моя надежда на возвращение и… Да что за глупая самоуверенность? Я могу уехать на его машине! Я, правда, не умею водить, но… Ему даже не нужно знать это, он забрал ключи… Я помню, как он клал их на камин… Я могу позвонить кому-то! Сейчас так и сделаю, надо только уйти подальше от его дома. Я решила пойти в том направлении, откуда мы приехали.

В лес вела дорога, наверное, он свернул на нее с трассы. А там… Я поняла, что бегу по песчаной дороге, и мне стало очень страшно. Все ужасы, которые я с детства рисовала себе, воплотились в реальность. Я одна, вокруг темнота, сзади – монстр. А впереди нет даже фонарика! Я потеряла свой фонарик. Как же мне было стыдно! Дура! Дура! Дура! Ну что мне стрельнуло в голову? Зачем я уехала с этим маньяком?

Я вознеслась в своих глазах, а потом пришла Зоя, за ноги дернула меня вниз и прагматично описала мне совсем другую жизнь. И я психанула. Дура! Кому теперь я позвоню? Юре? Ни за что! Его друзья сейчас выпившие, никто за мной не поедет. У меня самой много друзей, но где я? Я же не помню ни названия ресторана, ни села, возле которого мы были, ни тем более того места, где я нахожусь. «Ээээ… Доброй ночи. Я в лесу. Приезжайте за мной».

Хорошо, что я шла по дороге, это значит, что она куда-то меня выведет. Очень хотелось сесть на обочину и расплакаться. Я плакала, но шла, потому что боялась услышать звук приближающейся машины. Но Егор не гнался за мной. Почему? Кажется, я заметила, что он был выпившим, когда садился за руль… Может, он пьян и поэтому так поступил? Сейчас догоняется коньяком и ждет моего возвращения? Как же я влипла…

И когда я стала такой «блондинкой»? Раньше я гордилась своей светлой головой и обманчивой внешностью. У меня все было схвачено, я все помнила, а теперь я часто ловлю себя на мыслях, которые не имеют отношения к реальности. О каких-то подводных жителях, о головокружительных романах, о дубах-мудрецах. Я ругаю себя за то, что могу зависнуть, воображая то, в чем даже стыдно признаться. И самое ужасное, что эти мысли и идеи очень навязчивы. Если у меня нет конкретной задачи написать страничку в диссертации, нарисовать Мише тигра, накрасить ногти, я начинаю улетать. Может, надо таблетки пить от рассеянности? И от глупости…

На мне было платье с голой спиной, легкое вечернее манто и туфли. Я еще сильнее расплакалась, представляя, как я их убила! И мне было холодно, и ноги болели, а еще остро болела голова и ныла рука, которую я выдернула из лап Егора, но я шла-шла. И спотыкаясь, вышла на трассу или что-то, на нее похожее. Фонарик! Один фонарик впереди. До него было далеко, но он был! Я пошла в его направлении, вглядываясь в темноту. Вдруг я увижу где-то указатель с названием села?

Ничего такого не было. Я пришла на остановку, ее освещала лампочка на столбе. Никакого плафона и никакой таблички. Я понятия не имела, где я. Я села на лавочку. Фух! Уже две победы! Я нашла дорогу, похожую на трассу, и я наконец сижу. Я разулась. Ноги очень болели от каблуков, но быстро замерзли без обуви. Пришлось опять надеть туфли. Мне было уже наплевать на степень их исцарапанности, я их ненавидела. Было очень холодно. Зубы начали стучать друг об друга. Я уже долго сидела, но ничего не проезжало мимо. Что не удивительно, ведь уже почти полночь. Я посмотрела на часы: без двадцати час. Очень хорошо.

А даже если кто-то будет ехать? Где гарантия, что это будет не Егор? Я же не увижу машину, только фары. А если и не он, то водитель наверняка примет меня за проститутку. Хотя если выбирать, то лучше пусть меня изнасилует кто-то, кто не расскажет об этом Юре, чем его коллега, который, сдается мне, очень хочет бросить ему это в лицо…

Я тут же поняла, что это не сработает. Я не смогу смотреть в Юрины глаза и врать. Раньше могла. Другим могла. Раньше я бы не попала в такую глупую ситуацию. На какое-то мгновение мне стало плевать на гордость, и я захотела позвонить Юре. Взяла телефон в руки. И что я скажу: «Прости, дорогой. Я все-таки решила, что ты меня отвезешь домой»? Только откуда он должен меня забрать? Если еще захочет, он может и бросить трубку. Или высказать мне все и потом бросить. Нет, не буду звонить. Если бы время быстрее бежало и если бы не было так холодно! Я бы дождалась утра и села на первый автобус. Если здесь есть остановка, значит, тут что-то ходит? Сзади, от леса, меня закрывал железный лист. Но я видела темную гущу впереди…

Нет, не сейчас! Нельзя давать разгуляться фантазии! Нельзя себя пугать! А если там что-то доброе? Там, может, есть фонарики в листве. Их не видно, потому что для того, чтобы их разглядеть, нужно не побояться и зайти туда, где страшнее всего, поднять листву и увидеть свет. Там живут маленькие… кто? Гномы живут в Германии, эльфы тоже не местные, тролли тоже северные жители. Там живуть маленькі лісовички! Да, это будет из украинской демонологии. Они, значит, там живут и… Меня закрутил сюжет.

Я не знаю, что это было: начался ли бред уже тогда, или я осознанно это выдумывала. Я помню историю встречи лісовиків с троллями, помню, что они делили территорию, помню, что тролли боялись трассы и людей… Но это нужно было сложить вместе, я жила историей, но жила эпизодами, а их нужно было сложить вместе, записать. Помню это навязчивое желание и не понимаю, что это было. Наверное, я начинала засыпать, потому что телефонный звонок я осознала не сразу.

Телефон звонил где-то в тумане, а не в кармане манто. Он был по ту сторону трассы, там… Да нет же, он здесь! Я очнулась и лихорадочно начала доставать мобильный. Пальцы окоченели и не слушались. Я достала и упустила трубку. Помню свет на экране и последние нотки рингтона. Бах! Он упал. Только не разбивайся, Боже, я прошу тебя, пусть он будет целым! Я наклонилась и стала водить рукой под скамейкой. Я нашла его! Включила. Он цел! Звонил Юра! И что? И что?..

Перезвонить, надо перезвонить. А может, не надо? Может, я дотерплю до утра, а потом скажу, что была у подруги? А если он уже позвонил и Кате, и Ире, и Вике, и всем? Я посмотрела на экран и широко раскрыла глаза. Ого! Два часа ночи. Я провалилась в забытье на полтора часа! Как это может быть? Да я усну здесь, замерзну окончательно, усну и умру! Не надо думать, надо звонить! Я набрала его. Гудок, другой, третий. Возьми же трубку!

– Алло.

Сердце замерло. Как же я рада слышать этот голос!

– Привет.

Я не знала, что сказать. Сразу извиняться? Он опередил меня.

– Извини, что помешал тебе.

– Помешал?

– Да, я так понял, тебе неудобно было говорить. Я надеюсь, что хоть не разбудил никого.

Он думает, что я с Егором… Естественно.

– Юра, ты никого не разбудил.

– Избавь меня от подробностей. Я просто сначала подумал, что, может, случилось что-то, но… Не важно. Ты утром приедешь или мне Александра вызывать, чтобы он посидел с Мишей?

– Я очень надеюсь, что приеду. – Я начинала раскисать.

– Хорошо, если до семи ты не перезвонишь и не определишься, я его наберу. Пока.

Он замолчал. Но не сбрасывал звонок. Мне было очень холодно, но, оказывается, есть чувства сильнее холода. Среди прочего – стыд. Мне стало очень стыдно, и я не могла сказать ни слова. Он молчал, и я решила, что его уже нет на связи. И связи между нами больше нет. И я тут умру, и это будет лучшее, что со мной может произойти, потому что если я и приеду утром, то мне никогда не убедить его в том, что я не спала с Егором. Я поняла, что всхлипываю. Я убрала от лица трубку и услышала оттуда голос.

– Маричка! Маричка, ты слышишь меня? Ответь!

– Да.

– Ты плачешь?

– Да.

Он вздохнул. Я чувствовала, как ему тяжело. Надо решиться и заставить голос слушаться.

– Юра, я не знаю, где я.

– Как это?

– Я на остановке. Тут лес и трасса.

– На какой остановке? Где Егор?

– Дома. У себя дома.

– Ты была у него дома?

– Да. Он живет недалеко от того ресторана. Хотя, может, и далеко… Но где-то в этих селах. Я задумалась и не заметила, как он повернул с дороги и привез меня домой… Я убежала! Но теперь не знаю, где я!

– Ты одна?

– Совсем одна.

– Что ты видишь вокруг?

– Лампочку на столбе, лес, асфальт. Здесь нет никаких названий. Я бы могла пойти по трассе, чтобы найти какой-то указатель, но я уже не могу идти! Я шагу не могу ступить в этих туфлях, и тут холодно… – Все. На этом лимит сдержанности был исчерпан, и жалость к себе захлестнула меня. Я стала плакать.

– Не уходи никуда. Я не найду тебя без ориентира. Ты помнишь какие-то названия перед тем, как вы свернули? Может, гостиницы, вывески?

– Ничего. Я даже не помню того, где мы были сегодня вечером. То есть вчера.

– Хорошо. Я приеду за тобой.

– Куда?

– Пока не знаю. Твой телефон заряжен?

– Да.

– Я перезвоню.

Он положил трубку. Я ждала. Казалось, градус опускался. Я встала, прошлась. Нет, ноги болят. Села, решила обнять себя руками за коленки, подтянув их к себе, и взвыла от боли. Я только сейчас поняла, что все это время очень болела рука. Я забыла о ней, хотя чувствовала боль. Я просто не поняла, откуда она исходит.

Звонок.

– Маричка, ты сейчас возле села Рокитне. Не рядом, но это единственный населенный пункт возле тебя. Там, где ты сидишь, вообще глухой лес.

– Егор говорил, что там дачи. Откуда я пришла… Откуда ты знаешь?

– Я с Олегом. Его друг работает в… короче, мы по спутнику нашли твой телефон и уже едем. Только не выключай его. И не уходи никуда!

– Я не уйду.

Связь прервалась. Несколько вечеров назад я ему тоже говорила: «Не уйду» – и ушла. Сегодня я точно не уйду. Главное, чтобы он не проводил параллели, а то переломает мне ноги, потому что это, видимо, единственный способ выбить из меня дурь… Если захочет. Сейчас они мне помогают, но… Я коснулась лба. Там тоже болело, я посветила телефоном на пальцы. Они были в крови. Лучше не трогать рану.

А что я все время себя ругаю? Если бы не он, я бы не оказалась в этой ситуации. До него я общалась с реальными маньяками и с душевнобольными, я соблазняла разных мужчин и всегда выходила сухонькой из воды. Из-за него я… как же холодно!

Прошло еще много времени, прежде чем подъехала машина. Я не знаю сколько, я уже не следила за временем и не думала о Юре, о Егоре, о лісовичках и о фонарике. Опять его рука. Он садит меня на место возле водителя. Олег сел сзади, Юра – за руль. Зажег свет. Я машинально отвернулась.

– Посмотри на меня.

Он осторожно повернул мое лицо к себе. Я не видела себя. Я не могла смотреть ему в глаза.

– Где еще?

– Рука.

Он снял с меня свое пальто, в которое укутал, усаживая в машину, потом мое, добрался до платья. Рука распухла и посинела.

– Еще? – чувствовалось, как он сдерживается.

– Все. Это я сама. Я упала.

– Где он… Где дорога, по которой ты пришла?

– Юра, это правда – я сама выдернула руку и упала на угол! Ничего больше не было. Я убежала от него. Давай уедем отсюда? Не ищи Егора!

– Юра, надо везти ее на рентген! – вмешался Олег. – Я сам хочу повырывать ему руки, но не сейчас. Пересади ее сюда. Я осмотрю ее и буду греть. Она же дрожит.

Меня пересадили на заднее сиденье. Их голоса опять звучали с той стороны трассы. Мы уже уехали или оставались на месте? Вот фонарик, значит мы здесь. Но фонариков уже больше… Ай! Мне обрабатывали рану. Потом я помню руку Юры на переключателе скоростей. Мы ехали. Олег обнимал меня, а я смотрела на руку. Фонарики исчезли.

– Это все из-за тебя! – сказала я сначала тихо. – Это все ты виноват!

Я повышала голос, мне захотелось крикнуть, хотелось, чтобы он развернулся, я хотела посмотреть в эти глаза, которые заставляли меня всегда говорить правду. Когда я развелась и решила быть с собой честной – я не имела в виду такие изменения. Мне нужно было видеть его глаза. Я пыталась найти их в зеркале заднего вида, но с того места, где я сидела, в отражении видна была только дорога. Я пыталась подвинуться, но меня крепко держал Олег. Всю злость, которая на меня нахлынула, я вложила в слова.

– Этого бы не произошло раньше. Я бы вышла из ситуации. Я бы смогла с ним пошутить, переключить внимание, заставить поговорить о наболевшем. Что мне раньше стоило манипулировать мужчиной, тем более если он хочет меня? Да ничего! Я так делала много раз! Я даже могла предложить ему станцевать для него и попробовать ввести в гипноз. Я часто была на грани, и всегда все заканчивалось хорошо. В конце концов, я могла бы переспать с ним, но не убегать, не падать, не ломать себе руки. Да я бы предпочла расслабиться и получить удовольствие, чем поцарапать себе туфли! Все ты со своей честностью! Ты поднял мне планку, и что мне с ней делать? Я этой планкой не умею отбиваться от разных Зой и Егоров! Я не знала, что делать! Я все забыла, я потеряла себя, потеряла контроль над своей жизнью! В мыслях было: только бы Юра не услышал, что она говорит, только бы он не увидел на моем лице, что я думаю, только бы меня не трахнул этот пацан, а то ведь Юра!

У меня началась истерика, я рыдала, и Олег больно прижимал меня к себе.

Я не помню, что было дальше. Были крики: «Смотри на дорогу!», «Где аптечка?!», «Она горит!». Помню, как меня несли. Помню боль в руке. Она тянула и тянула. Это лісовички тянули меня за руку: «Иди к нам, уже поздно бояться. Ты почти пришла. Ты же подняла листву и нас увидела. И назад мы тебя не отпустим. Нельзя нас увидеть и уйти. Пойдем к нам!» Я хотела к ним и боялась, что они меня обманут. Я стала маленькой, такой же, как они, и увидела, каким большим из травы кажется мир. И каким красивым, красочным и ярким! И в нем было жарко! Мне было все время очень жарко. Рука начала жечь, в голове пылало пламя. У меня пожар. Внутри меня пожар. Надо вынести Мишу. Юра!

– Я здесь, моя маленькая, я здесь.

Его лицо, глаза. Они горят. Они горят, как тогда в ванной и на полу в моей комнате. Он горит, и я сгораю. Мне больно! Теперь мне холодно. Почему меня не греют? Где Олег? Юра, его руки трогают меня, и они очень горячие. Он снимает с меня одежду, он одевает меня. Он что-то шепчет. Можно дотронуться? Нельзя, он не разрешает… Холодно, как же холодно. Я – лісовичок, и я живу в маленькой норке. Но здесь мало воздуха, и мне опять жарко! На воздух!

Глаза болели, и голова тоже. Я с трудом их открыла.

– Пить хочу.

Рука со стаканом. Вода теплая и сладкая на вкус. Невкусная, хватит. Это была Юрина рука. Я уснула.

– Мы и в прошлом году в ночь на Хеллоуин туда ездили, купили холодильник и сыну костюм. И теперь поедем на ночь скидок.

– Не верю я в скидки. Они себя не обманут!

– Вера Анатольевна, они себя не обманут. Но и меня не обманут! Я не знаю, как они считают, но в итоге всем выгодно!

– Не бывает так, чтобы всем хорошо, – ворчал старческий женский голос.

Молодой – ответил смехом.

Я повернула голову. Больничные стены. Возле меня стояла капельница. Игла торчала в вене на одной руке. Я повернула голову и посмотрела на другую руку. Она была перебинтована, я попыталась ее поднять, но казалась, что она чужая и принадлежит какому-то великану, раз такая тяжелая. Я вздохнула. Кто-то подошел.

– Ой, кто это у нас открыл глазки?

Старческий голос, который только что не верил в скидки, верил в то, что у меня «глазки». Мои веки мне казались тоже великанскими, потому что поднимать и опускать их было сложно.

– Я в больнице? Что со мной?

– Ты болеешь, поэтому нужно слушаться и не дергаться. Я уже и не знаю, куда тебя колоть. Все вены исколоты на этой руке и на ладошке, – говорила она сама с собой. – Ничего, ты уже пойдешь на поправку, и тебя не надо будет капать.

Я рада была, что ей будет меньше работы и хлопот с моими венами.

– Очень чешется нос.

– Давай почешу? – Фух, вот она – первая радость!

– Вера Анатольевна, позвоните в нейрохирургию. Пусть Мисценовскому передадут, что она пришла в себя. Здравствуй, Маша.

– Здрасьте.

Ее голоса я раньше не слышала. Я ее откуда-то знаю… Она наклонилась надо мной, и я услышала приятный запах духов. Волосы собраны в хвост, полные губы, полная грудь. Жаль, что я не мужчина. Это была бы вторая радость.

– Вы мой доктор?

– Да… Ты не узнаешь меня?

Я молчала.

– Как тебя зовут?

– Маричка.

– Правильно, хотя я и сказала: Маша. Сколько тебе лет?

– Тридцать.

– Какой сегодня день?

– Не знаю…

– Ты помнишь, как ты сюда попала?

– Я упала и замерзла. За мной приехали ваши коллеги Юрий Мисценовский и Олег Ермоленко. Они, наверное, меня сюда и привезли. Что со мной? Зачем капельница?

– Маричка, сегодня двенадцатое октября. Ты четыре дня не приходила в сознание, держалась очень высокая температура. У тебя тяжелая форма пневмонии обоих легких. Была. Общими усилиями мы приведем тебя в порядок. Самое страшное ты проспала.

– Когда был прием – было пятое октября. Вы сказали, что четыре дня я была без сознания, а еще три дня?

– Ты спала. Просыпалась, пила воду. Мы ставили тебе капельницы. Но ты восстанавливалась. Ты пережила сильный стресс еще до обострения болезни, а потом организм сильно боролся и устал. Вот и три дня сна. Но это был спокойный, хороший сон.

– Я не помню.

– Это нормально. Ты еще будешь спать. Ты еще не выздоровела. Сейчас день, я приду вечером и осмотрю тебя. Отдыхай.

– Вас зовут Анна, да? И вы заведующий пульмонологией?

– Да, – она улыбнулась.

Вера Анатольевна принесла воды.

– Ему передадут. Но сейчас он на операции, что-то там важное.

Конечно, важное. Колупается в чьей-то спине или голове, пока я тут вылеживаюсь. С кем же Миша? Я не додумала мысль и уснула. Когда я проснулась, Юра с Анной о чем-то говорили.

– Привет.

Он наклонился:

– Привет.

Он старался улыбаться и внимательно смотрел на меня.

– Я ужасно выгляжу.

– Ты уже требовала зеркало?

– Нет, только сейчас об этом вспомнила. Все равно руки болят держать зеркало или что-то еще.

– Сейчас Аня тебя послушает. А потом я поменяю повязку и дам тебе зеркало.

– Хрипы есть, и сильные. Болит здесь? – Она убрала стетоскоп и надавила на грудную клетку.

– Да! – сказала я поспешно и закашлялась. – У меня нет места, где не болит. Грудь, голова, руки, все тело.

– После всего перенесенного это ожидаемо, – сказала Аня.

– А я перенесла это уже?

– Ты переносишь, все будет хорошо. – Она посмотрела на Юру. – Завтра утром сделаем рентгенографию. Менять схему лечения пока не будем.

– Завтра нужно добавить… я утром зайду к тебе, – сказал он.

– Хорошо. Спокойной ночи, – сказала доктор и ушла.

Юра снял с моей головы бинты, промокнул рану.

– Больно!

– Потерпи, еще чуть-чуть.

Замотал назад. Потом то же самое проделал с рукой. Под бинтами была сине-зеленая кожа.

– Ужас какой! Ты мне зеркало дашь?

– Давай завтра?

– О, мамочки, я так ужасна? Уходи отсюда.

Он закончил с рукой.

– Маричка, ты очень сильно заболела. Твоя жизнь была в опасности.

– Воспаление легких сейчас лечат не так, как в начале прошлого века…

– У тебя была острая форма. Перед этим происшествием ты простудилась и не долечилась до конца, а потом столько времени провела на диком холоде, можно сказать, в летней одежде. И ты даже не представляешь, как меня радует то, что ты просишь зеркало. Только не расстраивайся так, что я тебе его не даю пока. Давай лучше попьем кефир?

– Пусть меня кормит и за мной ухаживает Вера Анатольевна.

Он ничего не сказал. Протянул чайную ложку с кефиром. Есть не хотелось, но меня заставили выпить несколько ложек.

– Мне нужно идти к Мише.

– Иди.

Юра ушел. Меня волновал вопрос: он на меня сердится? Но я не чувствовала сейчас в себе сил выяснять отношения. Такие вопросы нельзя даже без выверенного мейк-апа задавать, не то что в моем состоянии.

Количество уколов и таблеток к концу следующего дня только выросло, внутривенно постоянно что-то вливали, приходили гастроэнтеролог и гепатолог. Несколько раз меня вывозили на обследование.

– Юра, сегодня ко мне целая комиссия приходила! – сказала я вечером. – Почему, ведь на рентгене были видны улучшения?

– Ты вчера только пришла в себя, – говорил он. – Открывай рот!

– Что это?

– Печеное яблоко.

Я послушалась.

– Но почему такие узкие специалисты? Травматолог ни разу не пришел, а гепатолог был!

– Вот так и скажи, что ты Олега хочешь видеть!

– Он уже приходил…

– Да? Я ничего не знаю об этом.

Я проглотила еще одну ложку.

– А ты тут все знаешь, да? Вера Анатольевна звонит твоей Вале каждый раз, как я пописаю!

Он всунул мне еще одну ложку в рот.

– Где ты взял печеное яблоко?

– Испек.

– Сам?

– Да. Нравится?

– Угу. Юра, зачем приходили эти доктора? И таблеток так много…

– Марич, у тебя осложнения. Печень не выдерживает такой атаки химии, которую нам пришлось применить. Биохимия плохая.

Прошло еще три одинаковых дня. Показатели крови улучшились. Юра ненадолго заходил утром и вечером. Капельницу переставили на вены правой руки, которую я вывихнула. Она еще не зажила, но на сгибе локтя и на кисти левой уже не было живого места. Меня кормили чуть ли не каждые два часа. После пневмонии есть не хотелось, но печень требовала. Мне становилось легче, даже в зеркало дали посмотреться. Вернулись силы, уменьшился кашель, спадала желтушность.

Конец недели, утро воскресенья. Я увидела через стекло Юру, он смотрел вниз и осторожно толкал дверь одной рукой. Когда она открылась, я увидела внизу Мишу. У него были огромные перепуганные глаза, а маленькими пальчиками обеих рук он судорожно сжимал букетик.

– Міша!

Он еще секунду постоял в дверях, а потом бросился к кровати. Я помогла ему забраться к себе. Букетик потерялся где-то по дороге. Он крепко обнял меня и уткнулся носом в шею.

– Я так скучив!

Он плакал, я его успокаивала. Юра разрешил ему быть со мной только часик. В следующие четыре дня мальчика приводил ко мне после обеда Александр, и он оставался со мной до вечера, пока его не забирал Юра. В среду меня выписывали.

– Девочки, спасибо вам большое за то, что ухаживали за мной, – вручала я конфеты Вере Анатольевне и Наде, медсестрам отделения. Они смущались.

– Нам не за что, мы ничего такого…

– Возьмите, пожалуйста, это же просто сладость. Вы тут выхаживали меня, когда я лежала без сознания. Представляю, как вам тяжело было. Я, конечно, не смогу отблагодарить за всю вашу работу…

– Не их благодарить надо! – Резкий голос испортил всю умилительную сцену. Уже второй раз Макарыч приходит ко мне в другое отделение больницы.

– Мне надо с тобой поговорить. – Его тон был недовольным и сильно отличался от того, как он со мной разговаривал до болезни. Хотя теперь он выглядел более естественным, ведь со своими коллегами он не любезничает. Но я все же надеялась, что со мной он держит дистанцию. Теперь он говорил фамильярно и назидательно. Может, я что-то лишнее сказала послам, или он узнал о нашем разговоре с Зоей, и думает, что я последую ее советам?

Я села на кровать, сестры незаметно исчезли.

– Валя мне только что сказала, как ты ей пожаловалась, что Юра постоянно в операционной.

– Я не жаловалась… просто мысли вслух. Это я говорила еще на прошлой неделе, чтобы она ему покапала на мозги, и он разрешил привести ко мне Мишу. Он же не пускал его, и я хотела, чтобы она донесла до него, что мне скучно…

– Вызвав чувство вины? – Он крикнул на меня.

– Евгений Макарович, я вас не понимаю!

– А я так понял, что ты не знаешь, что тут происходило, пока они боролись за твою жизнь?!

– Что происходило? Я болела… Ничего такого другого мне не рассказывали.

– А зря! Капать на мозги она ему собралась! Да он от твоей постели сутками не отходил! Если бы я его силой, угрозами и просьбами не загнал бы в операционную, он бы и сейчас тут сидел!

– Вы загоняли Юру на операции? – Это звучало невероятно, Юру всегда надо было выгонять оттуда. – Евгений Макарович, я не понимаю, почему вы сердитесь. Я никогда не была против его фанатизма по отношению к работе. Я не забираю у вас рабочие руки…

– Ты забрала две пары хороших рук!

– Я? Как это?

– Так, я понял: он, конечно, ничего тебе не расскажет и своим так называемым друзьям тоже не разрешит открывать тебе глаза. Ты сейчас вернешься домой и будешь продолжать изматывать его душу!

– Я ничего такого не делаю!

– Дорогая моя! Я тебе не пацан, чтобы мне свой характер показывать и глазками хлопать! Я тебе сейчас все расскажу, потому что мне он нужен в нормальном рабочем состоянии. Я отдаю себе отчет, что он уже на выходе и тут не задержится, но такой головы и рук в мире – единицы, и ты их должна беречь, а не капать на мозги, как ты сказала!

– Кто-то мне недавно что-то подобное уже говорил… – насупилась я.

– Мария, я тебя очень уважаю. И ты мне лично симпатична. Если бы я не видел тех отчаянных глаз, если бы не видел, как он ломается… он плакал здесь! Мисценовский! Я много всего в жизни видел, но в нем я был уверен: этого ничто не сломает! Он же тупой в этом плане! Я к нему родственников больных боялся подпускать, потому что он вообще не знает, что такое сочувствие, боль потери… Маша, я не знаю, что там у вас происходит. – изменил он тон. – Я глубоко убежден, что семья – это личное дело и в нее нельзя вмешиваться. Но до тех пор, пока это не отражается на работе.

– Расскажите мне все.

– С тех пор как тебя привезли – становилось только хуже. Ты сгорала. Он сидел в этой палате днем и ночью. Он отказался работать, но это же его пациенты. Он обычно сам со всеми договаривается, и его нельзя заменить. Там были люди, которым срочно нужна была помощь, и некоторых я уговорил на замену хирурга, кто-то остался ждать. Он не отходил от тебя. Никого не подпускал, из тебя вода выходила, и каждые полчаса он тебя сам переодевал и менял тебе постель. Стандартное лечение не брало болезнь. Он связался с пульмонологами и фтизиатрами из Германии и Франции. Устроили здесь веб-конференцию. Тебе нужны были лекарства, которые только во Франции зарегистрированы. Привезти их сюда было проблемой, но он через кого-то как-то решил этот вопрос. Но еще до того, как ампулы доставили, произошло… – Его грустный рассказ прервался вспыльчивым взрывом: – Эти его друзья! Они же ничего мне не сказали! Я не знал про всю эту историю с Егором. Идиоты! Я бы отправил его куда-то на время… Зачем ты с ним уехала?

– Не спрашивайте…

– Это было верхом глупости! Егор – хороший, работящий парень. Но с Юрой ему не тягаться. И за тебя тоже… Амбиции у него… Амбиции должны быть подкреплены какими-то данными… Но мне все равно его жаль потерять…

– Что значит «потерять»? С ним что-то случилось?

– Что-то ты не сильно разволновалась, значит, он тебе не так и дорог. Жив он… Лежит в травматологии, весь в гипсе.

Значит, он все-таки ехал за мной! Он, наверное, попал в аварию…

– О, Господи… Евгений Макарович, он мне вообще дорог не был. Я его имя еле вспомнила, когда в тот вечер увидела. Просто он показался таким безобидным, и я хотела уехать сама, без Юры. Я не знала, что он такое учудит и… Но у нас с ним ничего не было.

– Ты знаешь, я так и понял, что он, кроме этих травм, ничего не сделал с тобой. Потому что Юра бы его живым не оставил. – Он вздохнул.

– Юра? А он при чем… а почему Егор в травматологии?

– Потому что он идиот! Он пришел сюда проведать тебя через несколько дней после всего, что произошло. Еще и Мисценовскому сказал что-то наглое, думал похвастаться… тебе это знать не надо, но у того тормоза слетели. Он его здесь в коридоре и сделал.

– Что это значит?

– Сломанная челюсть, ребра, вывихнутое плечо…

– Юра? И все это теперь знают?

– Да, все. И мне тоже это не нравится. Если бы я знал, я бы отправил Егора куда-то на стажировку. Если бы они ночью подрались, то я бы просто уволил Егора, но теперь все знают, что они из-за тебя это сделали. Это было днем, и их половина местного персонала видела.

– И никто их не остановил?

– Да кто бы их остановил? Они оба сильные мужики. Мисценовский хоть и не спал двое суток, но я лично под его тяжелую руку не стал бы соваться. Хотя… остановили же все-таки. Нашлись там… Я заставил Олега с Сашкой привести его ко мне. Сначала вызверился на него, а потом смотрю: а он меня и не слышит. Смотрит в одну точку. Я ему говорю: из-за тебя пациенты страдают. А он: мне все равно. Я ему: ты чуть человека не убил, и сел бы. А он: ей все хуже и хуже. Я ему говорю: опомнись, у тебя сын, нельзя так из-за женщины, ты когда Мишу последний раз видел? И вот тут он сказал самую страшную вещь. Он сказал, что ему не нужен ни сын, ни отец, ни работа, ни его жизнь, если ты умрешь. Он сказал, что ничего не хочет! Я думал – тресну его, а потом… Мария, мне жаль его стало. Я думал, что все, он сломался. И пацаны это чувствовали. Потому что никто из троих, а потом и Никита пришел, никто и слова поперек не сказал. Сидели у меня там, склонив головы, и никто из его друзей не пытался его образумить. Они понимали, что бесполезно. Короче, замял я этот инцидент, и кадровичке рот закрыл, когда она подначивала начать служебное расследование… Я без двух хороших нейрохирургов остался! Но через пару дней пришел препарат. Ты перестала бредить и уснула нормальным сном. И он вернулся. Работает, как раньше, как будто и не было ничего. Только я теперь знаю, что за черти в этом омуте. Я знаю, что он может сорваться и с какими последствиями. Ему плевать, как на него люди смотрят, и что будет дальше. Он знает, что от его рук никто не откажется. Только профессиональное признание одно, а ваше женское признание… это совсем другое. Сердцу не прикажешь, но… притворись хоть на какое-то время? Пусть он остынет. Ты должна отдавать себе отчет, что может стоять за твоими необдуманными поступками, что он может натворить и с другими, и с собой! Пусть Миша не твой сын, но я же вижу, как ты к мальчику относишься. Если он тебе дорог, а Юру ты не ценишь, то… Я не могу тебя заставить любить Мисценовского. Хоть тут медсестры по нем и вздыхают, но… Это они не знают, с кем хотят иметь дело. Он тяжелый человек. Они все у меня тяжелые. Я – сам в разводе. Но Юра… он совсем не подарок. Но ради Миши! У него же, кроме отца, – никого!

Я уже давно закрывала лицо руками. Слезы просились, но я их еще сдерживала. Горло схватил мертвой хваткой комок горечи. Я не умею ценить добро, я не заслужила такого отношения. И хотя Макарыч тоже ошибался, но, в отличие от Зои, он говорил правильные вещи.

– Я не… – Я взяла платок. – Спасибо, что рассказали. Они бы ничего не сказали мне… Мишка что же, один был?

– Ну дней пять, как минимум.

Комок вырос.

– Я вас поняла. С ними все будет хорошо. У вас будет нейрохирург, по крайней мере один.

– Да он не мне лично, он людям нужен.

– Я знаю.

– Просто пожалей его. И не болей.

Он ушел. Я чувствовала себя придавленной к кровати, на которой сидела. Не сойти мне с места. Я не могла анализировать сказанное и пытаться понять значение всего.

– Привет! – вывел меня из ступора Юра.

Я молча посмотрела на него. Он зашел в палату как обычно, сел напротив. Он всегда так спокойно и уверенно ходит, всегда следит за мной взглядом. Я к этому привыкла. Я привыкла к его вниманию и никак не оценивала это. Я его не ценю? Макарыч прав, я не могу его ценить. Он же бесценный. Ну он же Юра! А я никогда не падала перед Богом на колени. Я принимаю его величие как данность и при этом не умаляю своей значимости, живу своей жизнью. А вот любить его? Мне это и в голову не приходило. Как его можно любить, он же Бог! Я привыкла любить снисходительно, спускаясь вниз к желающему. Это мне понятно, хотя и опротивело.

Когда я узнала о его проблемах, он стал мне ближе, потому что я поняла, что нужна ему. Но это все равно не то снисхождение, которое было к Вадиму, и не то, о котором просил его шеф. Я могу попытаться приблизиться к нему и дать ему что-то новое, поделиться собой, но потом я вернусь на свои позиции. Я никогда не смогу контролировать этого человека, как хотела Зоя, и не смогу его жалеть, как просит Макарыч. Он выше этого. Я всегда уважала Юру и стремилась к его обществу, но я не помышляла о том, чтобы быть с ним нежной, ласковой и умышленно заботливой. Я ему помогала, но это была не забота о нем, это было решение моих собственных задач.

Я так живу, я иду по своему пути, и я не могу все время оглядываться на того, кто сильнее меня. Бог подарил мне жизнь, и я не верю, что он искренне хочет, чтобы я ее потратила на восхваление его. Он хочет, чтобы я ею жила. Все, что дал мне Юра… для меня же! Мне нужна была новая жизнь, мне нужен был Миша и новые возможности, это мне нужен был комфорт и новые туфли. Во мне была истинная причина всех моих поступков. Я сама хотела быть с ними рядом. А вот так, дать что-то ему, не рассчитывая на взаимность? Я так могу? А что я могу?

– Ты со мной не разговариваешь?

– Разговариваю.

– Почему тогда не отвечаешь на мои вопросы? Почему так смотришь? Как твоя рука?

– Ноет, но без бинтов лучше.

– Висок?

– Тоналкой не закрасить…

– Осталась царапина только, может, будет маленький шрам. Если хочешь, тебе его потом затянут.

– Не надо, пусть будет напоминание о моей глупости.

– Мне не нужно это напоминание.

Ему? Как долго он хочет быть со мной? Он потрогал лоб, посветил на лицо.

– Все хорошо, Юра. Болезни как не было.

– Расскажи мне. Ты очень слаба еще.

– Я имею в виду: не осталось ни насморка, ни боли в горле, ни кашля. Как будто и не было всего того…

– Хорошо, но то, что мы едем домой, не означает, что ты полностью вернешься к прежней жизни.

Я согласна была сесть под домашний арест! Я согласна была выполнять все его инструкции! Стало очень сложно замолчать и не броситься благодарить его за все, что он сделал, и не ругать за Егора и не возмущаться: он что, видел меня голую? Переодевал меня? Одно дело презентовать мужчине красивое сильное тело, а другое – больное и измученное. Какая там презентация… Мне было неприятно думать об этом.

– Поехали?

– Поехали.

Миша сидел тихонько на кухне, пока я не вошла. Там стояли цветы, торт и свечи. Он меня ждал. Они меня ждали.

– Кто это все сделал? – Мишка был в доме один.

– Я освободился раньше сегодня.

– Ты из дому за мной приехал? – Я хотела улыбнуться, поблагодарить, похвалить Мишу за терпение, с которым он тут прятался, но не смогла. Я не смогла оценить их поступок достойно. Я просто села за стол и заплакала.

– Ты что? – Юрка сел рядом и пытался заглянуть в лицо. С другой стороны подлетел Миша.

– Тобі не подобається?

– По… до… подобається, Міша. Дуже. Я просто… Я не заслужила этого всего.

Юра обнял меня. Это вызвало только новый всплеск рыданий.

– Юра, я… извини меня, пожалуйста. Извини за все. Мне так жаль.

– Мне тоже жаль.

– Я…

Я собралась с силами, он дал мне салфетку. Я вытерла нос и глаза. Поднять их и посмотреть на него сил не хватило.

– Я все знаю. Ко мне Евгений Макарович приходил и все рассказал.

– Что рассказал?

– Про то, что ты лекарство для меня доставал, и что не хотел работать, и что Миша тут один остался, и про Егора…

Юра вздохнул и встал. Взял чайник, налил в него воды. Включил.

– Ты будешь зеленый чай. Я знаю, ты его не очень любишь, но…

– А тортик она будет? – спросил Миша у папы. – Будеш?

– Не знаю, Мішутка. Як тато скаже.

– Немножко. Несколько ложечек.

Нужно было успокоиться, я знала. Нельзя было выяснять отношения при Мише. Хватит того, что я его обрекла на одиночество, вернулась и испугала слезами. Они так готовились!

– Какие красивые розы. Белые, мои любимые. Міша, ти обирав?

– Так! Ну взагалі тато… Але я йому радив.

– Дуже гарні. Дякую.

На самом деле Юра выделил мне аж одну ложку, хотя торт был фруктовым и я могла себе позволить больше, но… я и не хотела. Мы выпили чаю, потом вместе пошли в детскую. Юра читал нам сказку. Миша уснул.

– Пойдем. – Он подал мне руку и, не выпуская ее, довел меня до ванной. Посадил на пуф в коридоре.

– Там уже готова твоя пижама. Иди, собирайся ко сну. Ты слишком много ходишь и бодрствуешь. Тебе сейчас нужно спать больше, чем Мише.

– Юра, я…

– Давай так, – он присел напротив меня на корточки. – Я скажу: я не хотел, чтобы ты это знала. Учитывая, как ты общаешься со всеми в больнице, это было бы возможным. Я предупредил Валю и ребят, чтобы они держали язык за зубами. Конечно, еще Егор, но вряд ли ты искала бы встреч с ним…

– Не искала бы! Я… я не хотела к нему ехать!

Он держал паузу.

– Я не планировала с ним уезжать, я просто… Ко мне подошла Зоя из отдела кадров, и сказала несколько неприятных вещей. О нас с тобой. Я хотела исчезнуть оттуда, а он… Я замечталась и не заметила, как он свернул с дороги. Это было очень глупо с моей стороны! Очень! Прости, пожалуйста.

– Люди могут еще что-то сказать… Люди могут разное говорить и делать. И что, ты будешь прыгать на шею каждому, кто покажется тебе способом от меня избавиться?

– Нет. Не знаю… Я не хочу уже ничего обещать. Я только могу сказать, что сейчас…

– Я тебе сам скажу: сейчас ты не должна испытывать никакого чувства вины передо мной, и я не хочу, чтобы ты… Блин, вот какого черта он вмешался?! Старый дурак! Теперь ты будешь думать, что должна мне! Так вот: нет! Ничего ты мне не должна. Я это делал для себя. Для Миши.

Он сел на пол и обнял голову руками.

– Я так боялся, что потеряю тебя. Мне сейчас уже не до самообороны. Я виноват перед тобой. Ты права была, когда высказывала это.

– Нет!

– Да, и не говори, что бредила. Ты много бредила и говорила…

– Что я тебе такого наговорила? Это были сны! Что я тебе сказала?

– Не только ты. Я и сам понимаю, и Сашка как-то… не выдержал и высказал. И другие с ним согласны. Я взял на себя больше, чем осознавал. Я начал открывать тебя, я заставлял тебя сбрасывать с себя щиты, которыми ты обложилась. Я добирался до сердца, но это чревато тем, что ты… ты стала ранимее. Как бы я ни злился, я не должен был допустить, чтобы ты уехала с другим. Лучше бы ты с ним переспала, чем ходила по лесу, и все это закончилось вот так. Все могло закончиться совсем не так…

– Я бы с ним переспала, и ты?

– И я бы тебя не простил. Я знаю. И знаю, что ты знаешь. Я должен был предупредить эту ситуацию.

– Ты не хочешь, чтобы мое отношение к тебе было продиктовано чувством долга, тогда и не обижай меня таким же отношением.

– Я мужчина, не путай.

– И что?

– Меня это не тяготит. Чувство долга тяготит того, кто кроме него – ничего другого не чувствует… Ты не понимаешь, но меня это делает сильнее. Если бы еще знать, что ты мне разрешаешь это взять на себя. Потому что наша жизнь может стать кошмаром, если я буду следить за тобой, а ты будешь противиться.

– Я не смогу с этим смириться.

Я сказала это и вспомнила слова его шефа. Это был тот случай, когда нужно было выждать. Притвориться или сдаться. Он должен доверять мне, но он не станет делать этого осознанно. Доверие нужно заслужить. А я ничего для этого не сделала.

– Давай потом поговорим об этом. Я, оказывается, и вправду устала.

* * *

Он: Она изменит, умрет, бросит его, оставит одного, обманет. Он знал это. Он теперь с этими мыслями зашел в свою спальню.

Она дома. Нужно быть счастливым, ведь он так просил у Бога этого дня, чтобы она вернулась и чтобы выжила, и он, спохватившись, поблагодарил. Но не искренне, потому что больше понимал, чем чувствовал. Он так много прочувствовал за последнее время, что шевелить сердце опять не было сил. Что она там делает?

Юра, без пререканий с собой, встал с кровати, вышел в коридор, перешел его, открыл дверь в ее спальню, вошел. Она уже спала. Здесь ему стало спокойнее, он привык слышать ее и трогать, он услышал чистое дыхание, дотронулся до теплого лба. Он сел на пол, отвернулся от ее постели, увидел себя в зеркале ее шкафа. Не обрадовался. Он давно себя не видел, даже когда брился сегодня утром, он не смотрел ни на себя, ни в себя. Все последние дни – только на нее.

Он узнавал себя, свой тяжелый взгляд, он всю жизнь так на мир смотрел. Как давно были те дни, когда ему казалось, что он может быть другим. Не может, он именно такой: твердый, резкий, раздражительный, напряженный, подозрительный, сжатый. Он выдохнул и посмотрел в пол. Все это вернулось, когда он приехал домой с приема. До этого он еще думал, что это все – ее момент воспитания.

Когда она уехала с Егором, он не сразу почувствовал удар. Ему стало больно, и он рассердился на нее, отмахнулся от расспросов друзей и вспомнил их разговор: «Тебе было бы приятно, ты бы гордился мной, если бы я была твоей?» В тот вечер она впервые была с ним официально, и он почувствовал, как это. Да, он ею гордился, он не сводил с нее глаз весь вечер, он знал, что впереди у них есть будущее. А потом она уехала.

И он вспомнил о ее уверенности в том, что она убедит его в необходимости делиться. Делиться ею с другими мужчинами! Не ревновать. Он не мог поверить в ее интерес к Егору, он ехал домой, зная, что она там, ждет его с какими-то своими глупыми псевдопсихологическими выводами, и он сердился на нее, он хотел высказать ей все, он был зол, но он не ожидал, что зайдет в пустую квартиру. Даже Хорошо не было, они с Мишей спали у Игоря Борисовича. Он был один. Она на самом деле уехала с другим… Вот тогда стало больно. От бессилия и безысходности, от того, что он не понимал: почему? За что она так… Что он сделал? Или не сделал? Он не должен был медлить эти дни? Она обиделась? Неужели настолько, что уехала с другим и сейчас с ним?

Юра поднял голову и посмотрел в зеркало. Он опирался плечами на ее кровать, он видел профиль ее лица и силуэт ее тела в зеркале, видел ее травмированную руку. А тогда он сидел на полу, лежал, прятал голову, не видя ее, не желая видеть себя, терпя боль. Внутри все сжималось от боли. Он представлял, как она попробует это оправдать, а он в ответ не найдет аргументов. Он не хотел ее слышать… Она считает это нормальным, а он не чувствовал в себе сил объяснять ей свои чувства. Как объяснить эту боль? Как объяснить, что он не может и не будет делиться? Он собственник, и ему нужна она вся, он не может иначе! Он, наверное, не прав и все в мире иначе устроено. Нужно уметь смотреть на это сверху, со стороны, нужно давать партнеру быть счастливым, нельзя надеяться на то, что тебя будут так же любить. Нельзя ждать верности. Ему не хватало воздуха. Он не сможет объяснить. Он лучше не покажет ей боль. Он расстанется с ней. Он не хочет с этим мириться, и лучше уйти, чем искать в себе силы жить, как все, как отец… Только бы она прямо сейчас не вернулась. Пусть пройдет время, и он придет в себя. Только бы не вернулась… а она вернется? Он посмотрел на часы, скоро два часа. Даже если они поехали в клуб, она бы уже должна вернуться, ведь она не любитель долгих вечеринок. Они не в клубе. Она с ним. Юра ей открыл свои слабости, и она по ним бьет. Такого он даже предположить не мог, чтобы она вот так – намеренно и прицелясь – тонко ввела иглу. Это же не была страсть, не была влюбленность, он видел! Ей было хорошо в этот вечер с Юрой, а потом она развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла в другую сторону. Это могло быть только специально. Хочет показать ему, что она свободная, что она жила и будет жить вот так…

«Это как-то все глупо», – пришло ему в голову. Впервые за тот вечер он подумал о том, что: а вдруг?… Нет, ну что с ней случится? Она сама с ним уехала… Не нужно давать себе надежду, нельзя быть настолько наивным. Он опять посмотрел на часы. И что, она не вернется? Они с Мишей с утра должны были ехать на выставку рептилий. Сын так ждал этого, они об этом всю субботу говорили. Она и его разочарует? И тут Юра почуял неладное. Его она могла бросить, но Мишу? Если она решила остаться у Егора, неужели она не перезвонила бы? Может, Игорю Борисовичу звонила? Юра, не думая, нажал на вызов. Он завороженно смотрел на экран, не поднося его к уху. Связь есть. Гудок, другой… седьмой… он с яростью бросил телефон на ее кровать. Она с ним! Она на связи, и ей просто неудобно сейчас брать трубку! Идиот! Зачем звонил? Зачем унизил себя? Звонок. Он смотрел на ее номер и не хотел брать трубку. Вышла в ванную, в другую комнату? Не захотела говорить с ним при Егоре? Он взял телефон в руки…

Юра прерывисто вдохнул. С тех пор у него не было времени на воспоминания и анализ всего, что произошло. С того звонка все завертелось в мельнице, в которой его душу, казалось, уже много раз перемололи, из нее испекли нечто, что выбросили птицам, а они разнесли все части по миру и все, ничего не осталось, его не осталось. Сейчас, вспоминая тот вечер после приема, он снисходительно смотрел на свои страхи. Как быстро он тогда сдался и поверил, как упивался здесь своей болью, не зная, что настоящий ужас он переживет через сутки, когда Аня посмотрит на него глазами, которыми его коллеги смотрят на обреченных родственников. Он видел этот взгляд со стороны, а теперь направленным на себя – и он возненавидел беспомощных медиков. Он выгнал всех, он никого не впускал, не хотел видеть Мишу, друзей, пациентов. Зачем ему это? Он ничего не хотел. Он наказан! За глупость, ревность, за то, что посмел надеяться, выпрашивал ее, а потом почти получил и отпустил с другим, и теперь – теряет. Ее забирают, потому что он не должен был так жить… Наступило ничто. Он ничего не чувствовал, он посмотрел на руку, и удивленно отметил, что она мокрая. У него слезы? Он не чувствовал. Он начал думать. Собрался. Позвонил одним, другим. Собрал всех. Нашел надежду, нашел людей, которые провезли в страну лекарство. Это было как в тумане, первые ощущения реальности появились с видом крови. Он посмотрел на руку и удивленно отметил, что она в крови. Егор стонал. Юра пришел в себя.

Она заворочалась, и одеяло сползло. Она не послушалась и не надела ту пижаму, которую он приготовил. На ней была сорочка. Сиреневый шелк почти ничего не открыл, только самое начало ягодиц, там, где холмик увеличивается. Он видел ее голую, когда она болела, но он не рассматривал ее. Он трогал ее до болезни, но он не распробовал ее. И он чувствовал, что так уже не распробует. Все исчезло. Ушла нежность, желание прикоснуться к воздушному, страх спугнуть, трепет от легких прикосновений. Он уже не был на это способен. Он чувствовал, как в нем растет желание и чувствовал то, что может сейчас сделать. Он уже стоял, сложив руки на груди. Обернулся в зеркало. Он – чудовище. Он должен уйти. В нем не осталось нежности и терпения для этого сиреневого шелка. Здесь все слишком хрупкое и легко рвется, для такого, как он. Он может попасть в сосуд и виртуозно провести тонкие хирургические манипуляции, но он не сможет больше сдерживаться с ней. В нем кипела злость и отчаянное желание оставить ее себе навсегда. Он заставил себя выйти.

* * *

Я: Я, оказывается, и вправду устала. Я никогда в жизни не спала так много. С меня были сняты все обязанности: Александр каждый день приходил, чтобы сидеть с Мишей, вечерами мы вместе с мальчиками иногда читали книжки, иногда смотрели мультики, иногда мы с Юрой, уложив Мишу, смотрели фильмы. Я, часто не досматривая, засыпала. Просыпалась поздним утром, приходила на кухню, где меня уже ждал завтрак. В одиночестве завтракала, потому что Миша в это время был в парке, на уроках по немецкому, в бассейне, на лепке. Вечером Юра приносил еду из внешнего мира.

Я не готовила, не планировала, не писала диссертацию, не заходила в социальные сети. Я мечтала о чем-то неопределенном и бессвязном и спала. Сама вероятность возможного контакта с обществом вызывала отвращение. Я не хотела знать, что происходит за пределами квартиры. Меня интересовало только то, что происходит внутри установленного нами микромира. Мы не говорили с Юрой о нас. Мы спали каждый в своей кровати. Он часто трогал мой лоб и осматривал руку, и иногда я ловила на себе его взгляд. Он осторожничал и быстро отводил глаза. Я не успевала прочесть, что в них. Я сама думала, что в следующий раз – не отведу. Буду смотреть, пока он… не знаю, не спросит что-то, не подойдет, не обнимет. Но я отводила свой взгляд от него, когда мы встречались. В пятницу я почувствовала силы. Я проснулась утром и успела сварить кофе перед тем, как Юра вернулся с пробежки. Он удивился, я угостила его и собралась к себе:

– Можно Александр еще сегодня побудет с Мишей? Я хочу посвятить день одной книге.

Почти весь день я не отрывалась от ноута. Исследования психологов, которые описывались в этой книге, оказались очень полезны для моей диссертации. Я вносила правки в разделы, гуглила, написала письмо автору. Написала Юре СМС: «Пойду с девчонками в кафе». Получила ответ: «Нет». Хм…: «Я уже почти здорова», «Нет», «Юра??????!!!!», через полчаса: «Пусть к нам приходят. Я все равно задерживаюсь», еще через пару минут: «Алкоголь уже можно».

Ира с Катей принесли вино, мы приготовили глинтвейн и опять смотрели «Полночь в Париже». Добрый, хороший фильм. И подруги хорошие, потому что не выпытывали подробностей моих злоключений. Когда-нибудь я им расскажу, но сейчас я боялась, что они на меня повлияют: «Он тебя спас! Он тебя простил! Он такой заботливый…», – и мечтательный вздох в конце реплик. Нет, я не готова была делиться с ними сокровенным и пускать в душу. Я думала так же, но я не вздыхала, и я не грезила о нас. Нельзя грезить о том, что на расстоянии вытянутой руки. Это почти есть, это почти правда. Но мне было важно к себе прислушаться и почувствовать, что я этого хочу. Не должна, не ожидаемо пойду на поводу, не логично, не по правилам, а именно потому, что хочу и потому, что готова. Я слушала свое тело и, впервые в жизни, сердце. Сигналы тела с каждым днем становились отчетливее. Сердце молчало. Эй, ты существуешь?

Утром я подошла к окну и увидела солнце. Я знала, что не почувствую сегодня его тепло, и завтра тоже, как и послезавтра. Оно обманчиво, и его можно только видеть, не чувствовать, но, тем не менее, на Днепре не было ни ряби, ни легких волн. Было ярко, сухо и обнадеживающе. Пора выходить! Не глобально, из своей скорлупы, но хотя бы локально, из квартиры.

– День будет хорошим! – объявила я Юре, который жарил на кухне блинчики. – Поехали на страусиную ферму!

– Вот я уже не могу согласиться с тем, что он будет хорошим…

– Почему?

– Ну потому что мы еще не сказали друг другу: «Доброе утро», а уже сейчас начнем ругаться. Какая ферма, Маричка? Тебе нельзя!

– Потрогай лоб! Посмотри в окно! Сведи вместе эти два факта и прими решение!

– Да, ты почти здорова, но недельку еще надо посидеть в тепле. Это не летнее солнышко, это хорошо, только если из окна смотреть.

– Я тебе сейчас все расскажу, – агитировала я, сев за стол. – Мы поедем на машине, это под Киевом.

– Последние два раза, когда мы ездили под Киев, это заканчивалось плохо…

– Плохо? Оба раза?

– Да. В Белой церкви вы оба заболели.

– Но мы поедем на твоей машине. Там небольшая ферма. Мы возьмем экскурсию, нам покажут страусов, мы походим между вольерами, а перед этим в ресторане закажем обед. И после короткой экскурсии – сразу в тепло. Там такие вкусные пирожки со страусиным мясом!

Юра фыркнул.

– Ну да… – поправилась я. – Такие циничные блюда, наверное, не будем заказывать. Но там еще есть другие эко-блюда в меню, из других животных… Ну, Юра, пожалуйста! Если хочешь, я даже не пойду на экскурсию. Привезешь меня, я сделаю несколько шагов до ресторана и буду там в тепле работать с ноутом возле камина, ждать обед и вас с экскурсии.

– В чем тогда смысл поездки?

– Показать Мише страусов! Ты что, «Страусенка Оливию» не видел? Новый сериал?

– Я не успеваю за вашими премьерами, – проворчал он, ставя передо мной тарелку с овсянкой.

– А блинчики?

– Тебе нельзя.

Я надулась.

– Ладно, – примирительно сказал он. – Блинчиков не дам, но к страусам поедем.

День выдался хорошим. Если стоять на солнышке, то его даже можно было почувствовать. Ветра, как я и ожидала, не было. Мне разрешили пойти со всеми на экскурсию. По туристической зоне фермы все равно много не походишь: страусиные вольеры, в лабиринте которых гулять долго скучно, маленькая поляна с детской площадкой, несколько беседок, ручеек с деревянным мостиком через него и ресторан. Мы послушали про невероятную страусиную многофункциональность: их можно использовать и для охраны территории, и как поставщиков диетического мяса и яиц, и как сырье для косметологической и fashion индустрий.

Мише это было не очень интересно, но ему достаточно было видеть птиц вблизи, а вот потрогать их нам никто не разрешил. Мозги у страусов маленькие, действуют они быстро и непредсказуемо, того и гляди клюнут или украдут что-то у рассеянного зеваки. Потом мы покатались на качелях и пообедали. В ресторане к нам подошла подросткового вида девушка, обвешанная сумками, со штативом за плечами и фотокамерой с огромным объективом на животе. Все это вместе создавало какой-то баланс и помогало ей не терять равновесие.

– Извините, пожалуйста, у меня к вам просьба. Дело в том, что я фотографирую, ну, то есть, еще нет, но учусь. И у нас на курсах будет дипломная выставка. Вы не против, если я вас напечатаю?

– Вы нас снимали? – спросил Юра.

– Да, когда вы на поляне были. Если фото получаться хорошие, их… вряд ли, но, может быть, их опубликуют где-то, в каком-то специализированном журнале. Но это вряд ли…

Юра посмотрел на меня. Я пожала плечами.

– Ну, мы не против, – сказал он. – А вы можете прислать их нам, прежде чем выставлять?

– Да, конечно!

Она улыбалась до ушей. Я была такой же счастливой, когда участвовать в моих сюжетах соглашались мои первые герои. Так трудно преодолеть стеснение, когда еще не уверен в том, что результат твоей работы будет хорошим, а еще нужно убедить кого-то в этом сомнительном проекте принять участие и, желательно, показать свое истинное «я». Я бы согласилась ей помочь в любом случае. Юра вряд ли пошел бы на это, если бы она заранее просила его, а так мы даже не заметили, когда она нас фотографировала. Он дал ей визитку со своим e-mail-ом.

Мы приехали домой перед ужином. После сытного обеда мы сошлись на том, чтобы приготовить салат с морепродуктами. Юра чистил креветки, когда мы услышали звук СМС.

– Посмотри, пожалуйста, – попросил он меня.

– Это уведомление, что тебе на почту пришло письмо от какой-то Денисовой Ольги.

– Не знаю такой…

– «Фото с фермы», – прочитала я название темы. – Оперативная девочка, – сказала я, и какую-то секунду мы молча смотрели друг на друга, а потом, толкаясь и обгоняя друг друга, побежали в его кабинет.

– Это нечестно! – возмутился Юра, когда я первая уселась в его кресло и открыла ноут. – Это моя почта!

– А я знаю пароль! В чем дело? У тебя руки грязные, а на фото есть я.

– Да тебе сейчас не понравится что-то, и ты убьешь письмо!

– Что за дикость? Я разве так делала?

– Я чувствую в тебе потенциал…

– Ок. Я открываю, и смотрим вместе?

Фотографий, как для выставки, было слишком много. Она не предлагала нам выбрать, она просто прислала их для нас. Там были мы на качелях, на террасе ресторана, на поляне. Были фото и с Мишей, но больше снимков меня с Юрой. И у меня не было слов. Девочка если и не талантливая, то смелая. Ракурс нестандартный, много экспериментов с фокусом и со светом. Фотографии красивые, и…

– Как будто и не мы… – сказала я.

– Почему же? Ты что, позировала? Ты видела, как она нас снимает?

– Нет…

– Это мы.

Мы были влюбленными. Мои глаза сияли, я смотрела на него, когда он, что-то рассказывая, раскачивал Мишу. Он смеялся над тем, что говорила я. Его глаза, мои губы, его руки, наши позы… на каждом снимке – мы рядом, даже там, где явно было место для того, чтобы сесть, встать, пойти, в каждом чувствовался нерв. Я пыталась понять, когда этих двоих так запечатлели и как так произошло, что они стали нами? Я вспомнила день и вспомнила, что чувствовала себя хорошо, свободно, уютно, я чувствовала себя, как всегда! Мы давно такие, это очевидно! Этого уже вообще не скрыть, а я одна, получается, прячусь от правды? В своих попытках сбежать от иллюзий я запуталась в таком лабиринте выстроенных собою версий, что…

– Я боюсь того, что ты думаешь… – тихий Юрин голос вывел меня из оцепенения.

Я вопросительно посмотрела на него. Он не стоял надо мной и столом и не рассматривал фото на экране, он сидел рядом и с тревогой смотрел на меня.

– Маричка, у тебя на лице написан такой ужас…

– Это… нет, это не ужас! Просто… Юра, тебя не шокируют эти фото? Они, конечно, красивые, и мы красивые… но…

– Но они откровенны, да? Тебе это не нравится?

– Я не думала, что со стороны это настолько откровенно выглядит.

Юра не выглядел удивленным. Он знает о нас и ждет, когда я пойму.

– Произошло что-то важное, а я этого не знаю. Со мной произошло, а я…

– А ты этого не чувствуешь? – закончил он за меня.

– Не знаю… я не понимаю, что чувствую, но… мы с тобой были никем друг другу, так далеки, так одиноки и так самодостаточны… – Мне не хватало воздуха. – Мы были друзьями, мы были родителями, мы были партнерами на танцполе, у нас было много статусов, но я сейчас вижу этот, и я не уверена, что я так себя чувствую.

– Кажется, у тебя опять начинается приступ паники, – сказал он упавшим голосом.

Я прислушалась к себе. Мне было тяжело дышать, но я не чувствовала себя в темноте. Я чувствовала, мой фонарик рядом. Я заставила себя успокоиться.

– Не обращай внимания, – выдохнула я и улыбнулась. – Все хорошо. Я… скажу честно, я немного испугалась, потому что на своих свадебных фото я тоже очень счастливая, и меня это всегда ставило в тупик. Потому что я такой себя там не чувствовала…

– И когда ты увидела наши фото, то решила, что опять угодила в капкан?

– Может, но разница в том, что я именно такой сегодня и была. Такой, как на снимках. Это, наверное, в моей жизни первые правдивые фотографии. Я улыбаюсь на всех утренниках и школьных фото, хотя я помню, как до и после них рыдала от шуток мальчиков или неудобного платья, или… И так всегда было. Я с удовольствием позирую и за широкой улыбкой прячу то, что внутри. Про мои многочисленные стенд-апы и появления в кадре я вообще молчу. Меня там и близко не было… Я вот только сейчас поняла, что после развода не фотографировалась и меньше всего после увольнения я скучаю по своему лицу на экране и в промосессиях компании. Ты понимаешь?

– Да. Я… я немного на нервах. Извини, что набросился на тебя сейчас, просто если бы ты опять завела песню о манипуляциях, я уже не знаю, чтобы я сделал… Минуту назад я ненавидел эту девочку с ее выставкой, которая, как чертик, выскочила и чуть не испортила все. Хватит об этом. Пойдем ужинать, а то Миша что-то орудует на кухне один.

– Печенье ворует, – предположила я.

Мы ужинали, мыли посуду, смотрели новую серию мультика про страусов, показали Мише несколько фото с ним, но выйти из состояния и переключиться, как уже делали раньше, не получалось. Я спиной чувствовала его взгляд на себе, я кожей чувствовала, как он ходит по комнате, я играла с собой в игру: «Тепло – холодно». Вот он подходит: «Теплее-теплее, сейчас найдешь, сейчас будет горячо», он уходил: «Холодно». Я смотрела на него и сканировала себя, свои чувства, свои желания сквозь этого человека. У меня не все получалось. Становилось тревожно, когда я начинала думать. Сердце, отзывайся… Отзывалось не сердце, но что-то тоже из сферы чувств, вернее чувственности, пусть так, главное, заткнуть волны тревоги, посылаемые мозгом. Я садилась на диван, вытягивала ноги, клала их на пуф и чувствовала раскованность. Я пробовала свое новое чувство – оказывается, что и она мне тоже стала привычной с ним: раскованность внизу, в ногах, в бедрах…

Это из-за танго? Из-за совместной жизни? Я подалась вперед, и для меня здесь, в этом доме, естественным было быть женщиной. Я, конечно, играю в интеллектуальные игры, но это не главное… этого от меня тут вообще никто не ждет, это мне скорее дарят. Я расслабилась и отпустила себя настоящую. Меня кто-то об этом просил? Я посмотрела на Юру. Он просил. Он давно просит и ждет. Он повернул голову и посмотрел на меня с другого конца дивана. Я не отвела взгляд. И я поняла, что мне не страшно, и я не отведу. Также я поняла, что не жду от него сейчас никаких действий: не нужно говорить, подходить, трогать. Хорошо, что где-то мультяшные голоса, а между нами – Миша. Господи, как же хорошо, что все это время между нами был Миша, и это помогло мне дойти до этого состояния. Они вдвоем меня расслабили и не позволили играть по известному мне сценарию. Не позволили все испортить…

Сиди там, в другом конце дивана, и дай побыть в твоих глазах. Дай… Я опустила взгляд. Обмякшее Мишкино тело уперлось мне в бок. Он сопел и уже видел сны. Юра подошел, поднял ребенка на руки, унес. Я выключила телевизор. Ушла в свою комнату, села на стул. Сегодня нельзя. У меня цикл начался четыре дня назад. Я не готова, это исключено… Я ему скажу, если придет.

Он уже здесь, я почувствовала. Я обернулась, он как раз заходил в комнату. Закрыл дверь, не включая свет, подошел ко мне, подал руку. Я взяла ее. Он потянул меня вверх и вывел на середину комнаты, куда падал свет от уличных фонарей. Он стал перед окном, так, чтобы я его видела. Я молчала и смотрела в его глаза. Этого он от меня не прятал, так он на меня не смотрел ни сегодня, ни на неделе. Так он смотрел в моем бреду, и еще раньше – в ванной. Он менялся прямо сейчас. Что-то в нем менялось, и это что-то было стихийным. Я чувствовала силу, которой не могу ничего сказать, я не могу ей противиться, и я не буду. Я подалась грудью вперед, он взял меня за руки, поднял их, а потом снял через голову футболку. Расстегнул бюстгальтер, снял, отбросил. Не отводя взгляда от моих глаз, он потянул меня к себе за шнурки в поясе брюк. Он не целовал меня, не гладил, не притрагивался к груди. Помедлил, присел, продолжая смотреть на меня. Стянул брюки и трусики и, положив руки на щиколотки, поднявшись, протянул свои ладони вверх по телу, до моей груди, потом до сосков.

Он трогал меня смело и откровенно, и не ласково… Я думала, что надо перехватить инициативу, и я сейчас так и сделаю, но это новое ощущение заставляло к себе прислушиваться. Мне было интересно и становилось сладко: быть чем-то податливым. Я чувствовала слабость в ногах и знала, что они сейчас подведут, не удержат. Я открыла глаза, чтобы посмотреть в его – перед тем как… Он держал меня за голову и, наверное, поцеловал бы, но тут я решилась.

Он был одет в домашние брюки, я быстро села, стянув их. Он был совсем близко, и он хотел меня. Я успела только взять его в руки, и… Больше Юра не дал мне ничего сделать. Он с каким-то агрессивным звуком, похожим на рык – я такого никогда не слышала – подбросил меня вверх, развернул к себе спиной и положил на мой рабочий стол. Он вошел в меня с криком, с моим криком, который я услышала как будто со стороны. Мне стало очень больно. Я вообще не была готова, не ждала его, этого было мало, чтобы так… так резко и сильно, и жестко! Я бы оттолкнула его, если бы могла, я бы вырвалась, если бы было куда, но он придавил меня сверху. Он был большим, больше меня. Я морально готовила себя, что будет как-то так… но не так же зверски, не со слезами, не с такой болью! И это росло, все, что я чувствовала, росло: боль, скорость, удары. Он входил все глубже, он сжимал мои кисти, даже ту, что недавно так лелеял, он держал меня всю на себе и под собой, я не принадлежала себе, и в какой-то момент я поняла, что не выдержу его, если не… если не отпущу себя совсем.

Я отказалась от себя, я выпустила себя из себя же и расслабилась. В голове было одно: меня нет. Нет, нет, нет… Да! Я стала его продолжением и уже не теряла ритма, я поймала баланс и его желание. Мы танцевали. Это был дикий ритм, он был его, а не мой, но меня и не было, был он и я на нем, как его часть. Боль ушла, крик перешел в стон, я чувствовала, как мы горим, он наращивал темп, он прорывался и вырвался криком, болью, сладостью. Я почувствовала его оргазм. Впервые в жизни это произошло во мне вот так, без защиты и вопросов, без сомнений и прелюдий. Зашел и достиг пика – так же я себе и думала? Но не так…

Я сползла со стола вниз, к нему на руки. Я чувствовала, как сперма течет по ногам, или это все же моя кровь? Он же понял, что у меня месячные, и поэтому так? Я отмахнулась от мыслей, он уже нес меня к себе в комнату.

Положил на кровать и впервые поцеловал. И впервые я почувствовала нежность. Поцелуй был знакомым, он раскрывал губы и доставал язык, он покусывал и играл, он возбуждал, хотя и поздно. Он снова вошел в меня, теперь сверху, глядя в глаза. Мне опять пришлось силой заставить себя забыться, потому что с каждым движением он все больше терял над собой контроль. Я смирилась и ждала, что он опять кончит, я даже хотела этого, но не для того, чтобы все закончилось, а чтобы почувствовать это в себе еще. Мне было хорошо и сладко быть чем-то для него, не для себя, не для других, не для воспоминаний и рассказов, а здесь и сейчас, не думая о последствиях, давать себя мужчине. Тут из глубины меня стало появляться что-то слабое и сладкое, что-то еле ощутимое, но очень нужное. Нужное мне, значит, я все-таки есть, я здесь, и я не упущу фонарик. Я иду на свет, бегу, быстро бегу, сжимаю бедрами, несусь, кричу. Волна света накрыла меня и унесла, я поднялась высоко, еще выше, и еще выше, могу и еще! Я так умею?! Я опускалась и готова была насладиться послевкусием, но Юра не дал мне этого, замедленный темп менялся, он был другим, он опять ускорялся. Юра смотрел мне в глаза, я его видела еще несколько секунд, пока пелена не закрыла лица. Опять сладость, я еще выше! Да… все! Все, мой сладкий. Отпусти. Он не слышал, он продолжал, и мне это уже не нравилось. Я не привыкла к двум оргазмам подряд, не говоря уже о том, что я отвыкла от секса вообще. И я не занималась им никогда таким образом. Мне всегда удавалось контролировать ситуацию.

Мужчины на самом деле очень податливы в умелых руках. Мои любовники, с которыми, я считала, мне везло, умели меня чувствовать. А я не стеснялась им об этом говорить. Мне нужно было отдохнуть после полета. Нужно было полежать, понежиться, прийти в себя. Я очень редко получала два оргазма за ночь. Это всегда было ярко и долго, но один раз. Вадим вообще гордо носил статус лучшего любовника, потому что он был невероятно нежен. В постели с мужем все было для меня. Он свое получал, но для меня его удовлетворение было вторичным, и он с этим мирился. Мне было с ним очень хорошо, но мне и не жалко было его терять. Я никогда ему не принадлежала, я никогда не была его. Лана, которая научила меня понимать мужское тело, делать массаж, возбуждать и чувствовать свое тело, по сути только усовершенствовала то, что у меня и раньше было. Я с ней еще больше утвердилась в своем самоконтроле.

А теперь его не было. Теперь была боль, Юра не дал себя возбудить, он не давал себя целовать. Он подавлял меня, и я не верила тому, что сейчас будет: либо третий оргазм, либо нечеловеческая боль. И он пришел через боль и стал самым сладким, и за ним наступил Юрин. Он давно что-то шептал мне в ухо, и когда я опускалась, я расслышала:

– Моя, моя, моя…

– Твоя, – подтвердила я и приняла его в себя.

Он наконец успокоился. Ненадолго. Вскоре все повторилось. Этой ночью я еще много раз отдавала ему тело без права возврата, получала от него энергию, удовольствие, обессиленная падала, и он опять поднимал меня. Я доверилась, хотя совсем не ожидала такого. Он перечеркнул все варианты развития сценария. Юра был агрессивен, и он фактически насиловал меня, но так было вначале, а потом он откуда-то доставал мой оргазм. Я слабо понимала, что со мной происходит, потому что не управляла собой. Вначале я еще пыталась применить какие-то свои знания и навыки, но весь мой опыт оказался непригодным.

Юра блокировал любую мою инициативу. Я трогала только его спину и голову руками, а его бедра – своими ногами, ртом – ловила его губы, язык, скулы, шею, плечи, пальцы, но это было непроизвольно и хаотично. Я не ожидала вообще получить удовольствие в первый раз с ним, но за ночь я пережила столько оргазмов, сколько не бывало раньше ни с одним мужчиной за одну ночь. Я думала, что потом буду учить его чувствовать свое тело, но, засыпая в его крепких и даже удушливых объятиях, я не чувствовала сил бороться за свободу и слабо представляла наши сексуальные уроки. Он знал мое тело, он заставлял меня кричать и сомневаться в прочности звукоизоляционной перегородки между комнатами, он знал, как сделать мне хорошо, но я не знала ничего о его эрогенных точках. Я сама была его эрогенной зоной, его частью, его телом сегодня. И я больше не боролась за дальние объятия.

– Я люблю тебя, – шептал он мне.

У меня не было сил ни на что, но хватило духу, чтобы не ответить. Мы уснули.

Я открыла глаза и обнаружила себя одну в сбитой постели. Подушка лежала подо мной, голова – на голом матрасе, простыня обернулась вокруг ноги. Юры не было. Я не чувствовала в себе сил наводить порядок в кровати. Может, попробовать в голове?

Открылась дверь. Юра, уже одетый в джинсы и свитер, зашел, притворил за собой дверь и постоял в нерешительности у входа. Я молча смотрела на него. Я не знала, как относиться к нему, но в моем беспорядке определилась одна мысль: я не хочу его терять.

Я боялась, что так случится, если я сама вконец потеряюсь. Ночью, в его постели, – еще можно, но не днем. Днем он должен быть подо мной. При этом я не нуждалась в том, чтобы он стал слабым, но мне нужны были силы для себя. Почему-то вспомнилась медитация, я дышала и хотела верить, что с каждым ровным вдохом и выдохом ко мне возвращается мое «Я». Он лег рядом. «Я» исчезло, но перед этим успело натянуть одеяло на грудь. И на том спасибо.

– Привет, – сказал он.

– Привет. Где ты был?

– Гулял с Хорошо и с Мишей.

– Миша проснулся уже?

– Уже одиннадцать, – он улыбнулся.

– Как? Я разоспалась с тобой.

– Я сам проспал. Мишка в девять разбудил.

– Как разбудил?

– Подошел и подергал за руку: «Папа, вставай, я есть хочу».

– Сюда зашел? Он меня видел? Что он сказал?

– Ничего. Мы же спали рядом раньше. Я успел тебя прикрыть перед сном. Ну, попытался…

Он потянулся ко мне рукой. Я машинально отодвинулась и мысленно чуть не убила себя за это. Но я… я испугалась. Я не хотела, чтобы он меня трогал! Так я с любовником еще не просыпалась…

– Ты прячешься от меня…

– Я не… – я не знала, что сказать. – Я не хотела.

Он опустил глаза, а когда поднял, в них читалось то же виноватое выражение, которое было в мазанке утром.

– Прости. Это все, что я могу сказать.

– Юра, за что ты просишь прощения? – я хотела потянуться к нему и обнять, но руку пронзила боль, и ниже, в теле – тоже. Я легла назад.

– Вот за это, – сказал он.

Он был зол на себя.

– Ты же не девственности меня лишал.

– Я делал тебе больно. Я не смог сдержаться. Я тебя изнасиловал! – последнюю фразу он подчеркнул и отчаянно посмотрел на меня.

– Юра, перестань. Мне… давай начистоту, мне было больно. Ты поспешил. Пару раз… Но ты же не мог не заметить, что мне было и хорошо?

– Это не компенсация.

– Это было очень хорошо.

– Перестань, пожалуйста. Не надо меня успокаивать.

– Я тобі кажу та, як воно є.

Он пытался понять услышанное.

– Я шучу. – Я улыбнулась. – Никакой трагедии не произошло.

– Ты не уйдешь от меня?

– Ну нет! Пока жива…

– Я не знаю, как так случилось. Я думал, что выдержу. Ведь тогда, в селе, я смог! – быстро заговорил он.

– У тебя и раньше так крышу срывало?

– Раньше? Никогда! Я так не делал. Не думай, что я всегда такой, пожалуйста. Раньше я… Да я не занимался сексом раньше вообще. Я говорил тебе, больше чем на один раз меня не хватало. Морально. А сегодня… я не мог остановиться. Я так хотел тебя, снова и снова. Я боялся, что если выпущу тебя, ты исчезнешь. Я так давно ждал этого и старался себя контролировать, но… я, я не знаю, откуда эта жадность. Я не такой!

– Успокойся, – я преодолела боль и обняла его за голову. – Все хорошо.

– Я не уверен, что смогу себя обуздать, – он вывернулся из-под моих рук и заглядывал в глаза. – Если ты вообще подпустишь к себе еще.

– Юра, не сейчас, точно. Слушай, тело болит не только из-за тебя. Просто у меня же месячные. Ты же знаешь, я тяжело переношу это…

– Как – месячные? Они же еще в начале недели…

– Ну и что? У меня это до семи дней… А ты что, не знал этого? Не заметил? Ты…

Он ждал, когда я закончу фразу.

– Юра, я не пью таблеток и у меня не стоит спираль… я же не ввела какой-то фразой тебя в заблуждение, ты в курсе, что я не предохраняюсь?

– Конечно, в курсе. Еще бы ты пила таблетки, а я бы не знал? Ты как себе это представляешь?

Да уж, с его дотошностью и фанатичным контролем этого бы не удалось утаить. Но как же он? Не смог себя проконтролировать? Все три раза не смог?

– Я думала, что ты знаешь, и поэтому…

– Не защищаюсь? Нет, не поэтому, и за это я извиняться не буду.

Меня удивила такая наглость и такой вызывающий тон. Он смягчился.

– Я не готовился к этому, и у меня не было мысли сделать ребенка. Просто в контексте того, что я, как животное, на тебя набросился, такой цивилизованный поступок, как возврат в мою спальню и надевание презерватива, был бы странным.

– Но потом?

– Потом уже все равно было. Хорошо, я признаю, я не хотел предохраняться. Я знаю, что это эгоистично и так нельзя. Но я хотел – в тебя, я помню это. Я понимал, что делаю.

– Ладно, не хочу разбираться еще и в этом. Все равно, скорее всего, это все мимо.

– Наверное, да.

Мы помолчали.

– Я хочу осмотреть тебя.

– Не уверена.

– Я сейчас уже держу себя в руках.

– Ты ко мне остыл?

Он улыбнулся. А я поймала себя на мысли, что была бы не против, если бы остыл, хотя бы немного.

– Покажи, – он потянул одеяло, я не препятствовала. Он пытался притронуться к соскам, я закусила губу.

– Больно? Они распухли.

– Больно.

– А тут?

– Нет! – я сжала ноги и схватила его за руку.

– Ну, выпусти же… Я не буду, я не трогаю, просто посмотрю. Расслабься.

– Не могу больше.

– Тихо, тихо… – он гладил меня по бедрам, по животу. Поцеловал под пупком, и я сразу определила боль.

– Клитор… Он болит. Юра, это пройдет. Я отвыкла от всего этого. Я не хочу тебе показывать. Все ужасно…

– Ты очень красивая. И желанная. Спокойно! – он улыбнулся.

Мне было не до смеха.

– Крови нет, но воспаление есть. Я сделаю тебе ванну с ромашкой и схожу в аптеку за мазью для сосков и для губ.

– Губы тоже? – поднесла я руку к лицу.

– Нет, тут я был аккуратным, – он оставил в покое мои ноги и лег рядом.

Поцеловал меня. Это было опять нежно и сладко, и я почувствовала, как снова нарастает возбуждение. Нет, меня рано целовать.

– Где ребенок?

– У Тимура. У него мама вроде адекватная.

– Новые соседи? Да, она на него внимания не обращает. Ты уверен, что его можно у них оставлять?

– Ничего с ним не случится. Лежи, не вставай.

Потом он отнес меня в ванную. Я могла идти сама, но вряд ли бы это вышло грациозно, а ему очень хотелось загладить свою вину. Он принес мне какую-то мазь, накормил, одел в чистенькую пижаму и усадил в моей спальне.

– Хочешь, поработай или почитай. Или поспи, только не шастай, ладно? Я свожу Мишку в аквапарк. Побудешь одна?

– Да, – я еле сдержалась, чтобы не сказать «с удовольствием!».

Я очень хотела побыть с собой и осознать все произошедшее. Как только за ним закрылась входная дверь, я выключила ноут и попыталась встать. Ай, нет! Лучше посижу. Это же надо так! Я смотрела на свой стол. Разделы моей диссертации и распечатки опять лежали на месте, только были сложены в разброс. Юра, наверное, утром пытался воссоздать порядок и пособирал их с пола. А мои трусики с прокладкой? Он же не мог не заметить? Хотя она маленькая была… Он, наверное, торопился, ведь Мишка уже был в гулятельном настроении и бил копытом, на пару с не выгулянной по графику собакой.

И что теперь? Он меня любит? Да, он любит. Своей, странной, может, даже больной любовью, но любит. Он говорил, и это было искренне. А я? А я отдала тело, но не душу. Еще нет. Я это понимаю, уже хорошо. Главное – не врать себе. Не позволять себе оказаться в положении обязанной. Хотя, разве с ним можно иначе? Это не Вадим. Юре я нужна, он очень боится без меня остаться.

Я рассмеялась. Парадокс: я так бегала от обязанностей и давящей любви и прибежала: к мужчине, который давит физически. А морально… Я не чувствовала пока, что меня это тяготит. Я ждала, когда начнется, но пока этого не было. Я увидела себя в зеркале. Летом я смотрелась в него и спрашивала: «Кто я?» Теперь я видела себя: в красивой шелковой пижаме, с розовыми щеками, со счастливыми глазами. Они сияли.

Я провела рукой по лицу, по волосам, по шее. Я вспоминала его поцелуи, и мне это нравилось. Это, конечно, была жесть. Но что-то мне в ней понравилось. Мне понравилось это ощущение доверия, этой ночью я готова была отдать ему жизнь, и это очень сильное, не испробованное, новое и сладчайшее из всех чувств. Я могла простить ему что угодно, я могла подарить ему все, что бы он ни попросил. Даже если бы он и назвал меня ее именем. Интересно, он думал о ней? Я опять посмотрела на стол. Не сказала бы я, что он ночью вообще думал. Да, после того, как он сломал мой стержень здесь и вынес меня из моего укрытия – я была готова позволить ему все. Но теперь день, и жизнь продолжается, и как мне ее жить? Я его люблю? Я не готова сказать и не уверена, что готова быть у него в подчинении и дальше. Я бы хотела попробовать и понять его. Он страстный, сильный, жадный, но чего хочет он, кроме того, чтобы брать меня? Я думаю, он и сам не знает. Мне нужно до него добраться. Но не сейчас. Мне стало легче, но на еще одну такую ночь я не была готова дать согласие.

Мальчики вернулись к вечеру. Я уже восстановилась, утренняя боль прошла. На вывихнутой, но зажившей руке был синяк, но это, кажется, еще от того случая напоминание. Весь день я пролежала в спальне, читая о детской психологии. Автор книги писала о том, как предупредить неадекватное восприятие родителей у детей, но ничего о том, что делать с уже выросшим ребенком. Как исправлять то, что уже залегло на дно и покрылось слоями комплексов, убеждений, выводов, поступков? Я решила, что буду действовать интуитивно и по мере поступления проблем. Я встретила их в коридоре и отобрала у Юры Мишку. Мы с ребенком засели на кухне, где он рассказывал мне о своих впечатлениях, а, поужинав, мы стали печь печенье на завтрак: вырезали из теста фигурки животных. Многих из них он видел сегодня в виде надувных скульптур в аквапарке.

– Можно зараз одне?

– Кого ти хочеш?

– Пінгвінчика.

– Давай винесемо на балкон, нехай охолоне, і з молочком з’їси. А потім будемо баюнькати.

Я укладывала Мишу и строила планы на завтра. Закрывая дверь, я не была готова, что мне придется еще сегодня делать выбор.

– И куда ты пойдешь? – спросил Юра.

– В постель… – ответила я, одновременно, осознавая смысл вопроса. К нему или к себе? – К себе. Мы же спать собрались сегодня. Завтра понедельник, тебе нельзя просыпать… – я попыталась найти объяснение.

– Я и не собирался сегодня… Мы же уже обсудили это.

– Юра, ты не привык спать с кем-то… – начала было я.

– А ты привыкла?

– Больше, чем ты. Мне вообще все равно, где спать. Ты меня знаешь, я и стоя могу.

Он молчал. Надеюсь, что фразу о «все равно где» он не воспринял как «все равно с кем».

– Юра, мы не должны что-то менять в наших жизнях из-за этого.

– Ты так говоришь, как будто произошло что-то очень обычное. Я не знаю, как ты все это оцениваешь, но, подозреваю, что кардинально отлично от меня, – он нахмурился.

– Не думай, что для меня произошедшее ночью – дело житейское…

Он перебил:

– А разве нет? Разве не об этом вы с Олегом постоянно шутите?

– Шутим, ты прав.

Кажется, придется говорить о чувствах. Я надеялась перенести это на будущее. Но Юра, видимо, действительно пережил намного более сильные ощущения прошлой ночью, чем я. Я доверилась? Я за целый день ни разу не подумала, насколько сложно довериться было ему. Он говорил мне о любви, он рисковал Мишиной любовью ко мне, он открыл свое сердце. Если бы он еще и допустил меня к телу, так, как я хотела, у него, наверное, психика вообще бы не выдержала.

– Юра, ночью ты говорил…

– А ты отвечала. Или это была не ты?

– Я отвечала?!

Он молчал. Мне казалось, я слышу, как падает его сердце. Он предвкушал, что я сейчас скажу: «Это был только секс, не преувеличивай, парень». Ведь обычно так мы с Олегом и шутим. Языки бы нам повырывать. Еще бы при детях такое говорить начали.

– Я говорила, что твоя.

– Я понял. Это было там и тогда, – его голос упал.

– Это не только во время оргазмов, это и здесь и сейчас!

– Нет. Ты уже не чувствуешь этого.

– Юра, я не отказываюсь от своих слов, но и значение этого слова в разных случаях – разное. То, что я могу позволить тебе в постели, нельзя делать со мной за пределами спальни.

– Я не понимаю.

– Я имею в виду подчинение и все то, что означают слова «я твоя».

– Ты боишься, что я буду насиловать тебя и морально? Ты боялась меня?

– Нет… И это не было насилием! – поспешно добавила я.

Но было уже поздно. Он опустил голову.

– Я постараюсь себя контролировать.

– Опять? Ты все время под контролем? А если ты себя отпустишь, что будет?

– Честно? Будешь сидеть дома. К нам перестанут ходить мои друзья, на милонгах ты не будешь иметь право соглашаться на танду с другим, я буду ревновать тебя к Мише и запрещу его целовать. Я превращу нашу жизнь в кошмар. Не думай, что я не понимаю абсурда, до которого могу дойти, если буду идти на поводу у своей зависимости.

– Зависимость? Ты так меня называешь?

– Ты не давала разрешения называть тебя иначе…

– Я для тебя просто страсть, с которой ты ничего не можешь сделать? – я не могла успокоиться.

– Как же не могу? Я же только что сказал, что бы сделал, если бы «не мог».

– А еще ты сказал: «Не давала разрешения». Очень странно слышать это от человека, который без предупреждения вошел в меня, который признавался мне ночью в любви!

– Я должен был получить и на это санкцию?

Я прошла мимо него к себе в спальню. Он остановился в дверном проеме.

– Ты об этих словах начала говорить? Я помню, что ты мне не ответила. И я не жду ответа.

– Не ври.

– Я не жду его сейчас. Наверное, лучше бы я промолчал, но я хотел сказать, я хотел войти, я хотел кончить. Я не жалею ни о чем, и не отказываюсь. Я люблю тебя. И ты это знаешь. Ты знала это, когда уезжала с Егором. Я подумал, что если эти слова не остановили тебя тогда, то они не сыграют никакой роли для тебя и сейчас, и я могу говорить это только потому, что сам хочу. Потому что не могу это уже в себе держать! Я не рассчитывал на ответ.

В груди что-то сжалось. Стало больно. Не так, как в горле, когда плакать хочется. Слезы не просились, просто закололо и захотелось согнуть себя поперек. Лечь на пол и скрутиться в узел. Что-то заболело внутри. Вот оно, сердце. Здравствуй. Я надеялась, мы опять встретимся при каких-то счастливых обстоятельствах, а не тогда, когда я чувствую себя последней паскудой. Этот человек, лучше которого я и не знаю в жизни – ну разве что его сына – признается в любви к существу, которое, он знает, все равно не способно понять этого, поэтому он это делает для себя, для Вселенной, для Бога. Он признает, что любит то, что само любить не способно. А может, он прав? Может, не Вадим виноват… Это я не умею, мне не дано?

– Юра…

– Это тебя ни к чему не обязывает, слышишь? И эта ночь…

– Только не говори, что и она меня ни к чему не обязывает!

– Тогда мне больше нечего сказать кроме «спокойной ночи».

Он ушел к себе. Вот она, проблема: поступила! Давай, решай ее! Это не его комплексы. Не его страхи нам мешают. Это со мной что-то не так! Я не знаю, как развязать узел, в который заворачивало меня щемящее сердце. Я постучала в его дверь. Открыла.

– Можно?

Он сидел на кровати и смотрел на меня. Я вошла, прикрыла за собой дверь. Остановилась.

– Юра, мне трудно. Я боюсь, что потеряю тебя и испорчу все. Я не против спать здесь, но я не чувствую потребности в этом. Я все иначе воспринимаю, чем ты и, я бы очень хотела, чтобы мне было дано чувствовать так же, но я… я не хочу притворяться.

– Я не хочу, чтобы ты притворялась.

– Ночью я говорила искренне. Так и было.

– И прошло?

– Нет. Но, боюсь, я не буду соответствовать твоим ожиданиям. Я не твоя, в смысле…

– Я и не ожидаю от тебя собачьей привязанности.

– Я уже слишком взрослая для таких чувств.

– А я?

– Может, я растеряла все по дороге, пока шла сюда…

– Я рад, что ты пришла. С тем, что есть. Ты останешься?

– А ты не будешь молча от меня чего-то ждать? Потому что рискуешь, что мое тупое сердце ничего не заметит, и ты будешь страдать!

– Я рискну.

– Я останусь.

Он не ласкал меня ночью, не целовал утром. Ушел. Вернулся. Мы легли спать. Спали. Позавтракали, обсудили его вчерашние операции. Встретились в бассейне. Поплавали, вернулись домой, легли спать. Я уже давно была готова к сексу. Попробовала его поцеловать. Он увернулся, перевернул меня набок, обнял со спины. Заснули.

– Доброе утро! – поприветствовала его я возле ванной. – Кофе?

– Пожалуйста.

Я сварила кофе, приготовила бутерброды. Он вышел из душа. Было так странно: спать в его объятиях, знать его поцелуи и вот так ходить мимо друг друга. Ни прихлопывания по попке, ни чмокания в щечку, ни флиртующих улыбок. Все, как раньше. Но я уже хотела сближения. Странно, но мне хотелось опять испытать ту ночь. Вот такую же: с силой, с болью, со страстью.

– Юра, я вот подумала, что редко вижу тебя спящим. Ты вообще спишь?

– Это ты спишь! И Миша. Больше я такого ни у кого не видел. Завидую тебе, – сказал он, откусывая бутерброд.

– Да, у меня крепкий сон… А у тебя нет?

– Я плохо сплю. Особенно в ночь с понедельника на вторник.

– Послеоперационный день сказывается?

– Просто в понедельник их всегда больше, чем обычно. И самые сложные. Да. Трудно расслабиться.

– Я думала – наоборот. Устал – уснул.

– Нет. У хирургов с этим проблемы, и я – не исключение. И не только у хирургов. У всех, у кого сбитый график и напряженная работа.

– Ты принимаешь снотворные?

– Держусь пока. Я видел, что происходит с зависимыми от снотворного. Со временем сна они не творят, а вред приносят. Я просто не сплю. Лежу, читаю, слушаю музыку… теперь на тебя смотрю.

– Это плохо. Плохо, что не спишь. Очень плохо. Это так же важно, как еда, вода и все остальное. Отсутствие сна чревато проблемами с сердцем, с весом, с потенцией. Сейчас у тебя, конечно, все ок, но у тебя организм сильный. И это вопрос времени. Я бы на твоем месте уже не выдержала.

– Радует, что тебя это беспокоит. Если бы не знал о твоем профессиональном интересе к мужской потенции – даже сделал бы для себя утешительные выводы.

– Поэтому ты не разрешал мне ничего сделать? Во время секса? Боялся, что я буду действовать, как профессионалка? И тебе это было бы неприятно?

– Нет, не поэтому, – он доел, допил. Я ждала, что он договорит, но он сменил тему.

– Олег зовет сегодня в гости. У него именины.

– Чего?

– У него новая девушка, и он хочет праздника. Вычитал что-то про день Олега. Короче, делает у себя вечеринку. Зовет нас с тобой.

– Странно, что он меня еще куда-то зовет. Я думала, что после того случая в лесу твои друзья не захотят меня знать вообще.

– Они каждый день о тебе спрашивают и много раз просились в гости.

– Почему же не пришли?

– Я не пускал. Доброе утро, малыш! – к нему из-за спины подкрался Мишка в пижаме.

Юра поцеловал его, махнул мне рукой и ушел.

На вечеринке было с десяток незнакомых людей. К счастью, не из больницы. Олег, несмотря на девушку, бросился ко мне с радостными воплями и закружил в объятиях.

– Как же я рад видеть тебя в добром здравии! Хотя я уже начал было находить очарование в твоих экзотически желтых глазах.

– Перестань!

– Знакомьтесь, это Маричка. Девушка свободная, но, предупреждаю, оригинальных и независимых взглядов. Короче, зубы пообломаете, а еще и без рук останетесь, если будете их распускать!

– А она еще и боевыми искусствами владеет?

– Владеет, еще и какими. Но руки оторву тебе я – не нужно, надеюсь, убеждать, что я знаю, как твои кости устроены?

В устах травматолога такие шутки звучали двусмысленно. Олег отвечал симпатичному брюнету, которого звали Даниилом, и который был его двоюродным братом. Весь вечер Даниил пытался угостить меня коктейлем, заговорить об искусствах, которыми я владею – одним словом, привлечь внимание. Иногда это было на грани. Я поймала себя на открытии: мне сложно с ним говорить. Это была не беспочвенная истерика, когда я высказывала Юре, что стала уязвимее. И это усугубилось: Юра не просто сломал мой стержень, я чувствовала теперь силу других самцов. Меня это тревожило. Мне нужно было начинать активную сексуальную жизнь, в которой я тоже буду играть роль, иначе я вообще растаю.

И это не единственное, что меня тревожило. Юра не пускает к нам своих друзей, хотя раньше они часто приходили, по крайней мере Олег. И вот теперь мои подозрения оправдались: ребята о нас не знают. Я – не его девушка. Я свободна и одинока по-прежнему. Ну хорошо, тогда нечего так пристально следить за руками Даниила и моими действиями! Юра перемещался по комнате, но я все время чувствовала на себе его недобрый взгляд. У Олега что-то не вышло с новой подругой, она ушла, но он не расстроился, не в его правилах. Он начал играть в борьбу за меня с Даниилом. Братики сейчас подерутся!

Это было бы весело, если бы Олег не попытался усадить меня к себе на колени и не делал всего того, что обычно мы делаем, когда видимся на вечеринках. Мы дурачимся, обнимаемся, похабно шутим. Но сегодня мне этого не хотелось. Я чувствовала, как Юра оценивает, и сердилась: на себя за то, что не могу справиться с ситуацией и на него. Он не сказал никому о нас, значит он меня стесняется? Спать с няней сына – это ведь пошло, да? Это слишком ожидаемо? И вообще, это не для него. Он не такой! У него же репутация холостяка с холодным сердцем.

Когда-то я подозревала, что у него есть запретная связь с барышней, которая все терпит. Я сама стала такой барышней. Терплю и молчу. Вот и ты теперь смотри и терпи то, что меня трогает твой друг и каждый мужчина воспринимает меня как вызов и шанс провести бурную ночь. В их глазах я свободна и доступна.

– Олег, я тебя не узнаю, – сказал Даниил. – Ты говоришь, вы давно знакомы, и что – до сих пор только друзья? Признавайтесь, сколько раз ты оставалась у него на чашечку кофе?

Родственничек Олега уже изрядно выпил. Хотелось куда-то спрятаться.

– Держи язык за зубами, – предупредил Олег. – У Марички есть священное прикрытие, ему три года. И этот парень – очень силен!

– Но боюсь, не настолько, чтобы такая женщина жила полноценной, счастливой жизнью.

– Олег, я… мне нужно позвонить. – под таким глупым предлогом я выбралась из кресла, которое они обсадили.

– Эй, детка! – Олег пришел на кухню, где я попыталась скрыться. – Ты как? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Такое… Коктейлей мне хватит. Я сварю кофе, ты не против?

– Ну, если ты не боишься обнаружить знание моей кухни и нарваться тем самым на новые скабрезные шуточки моего братца… Он запал на тебя. Слушай, ты обиделась? Я бы заткнул ему рот, но ты обычно сама это делаешь, и с удовольствием. Я хотел оставить тебе эту жертву.

– Я не в форме.

– Вижу. Ты сама не своя. И своим поведением ты еще больше вызываешь желание тебя задеть. Я весь вечер недоумеваю, что ты такая тихая. Думал, это уловка для Даньки, чтобы он клюнул, и чтобы потом выдать ему, как ты обычно…

– Я еще не пришла в себя, после того случая.

– Слушай, я не говорил тебе, но ты должна знать, что мы с ребятами не осуждаем тебя. Ты, конечно, выпендрилась с Егором, но… Мы же знаем, что, на самом деле, ты никому ничего не должна… Он подонок и не имел на тебя никакого права. И Юрка правильно сделал, что въехал ему.

– Спасибо, Олег. Мне важно это слышать, – я обняла его.

– Я еду домой!

– Не мешай, Юра. В кои-то веки я добился взаимности! – ответил вошедшему Юре Олег. Я отошла от него, но он еще удерживал меня за плечи. – Ты нам помешал! – дразнился Олег, и я хотела стукнуть его туркой по голове. Он не знает, что творит! Да что я, собственно? Мы же друзья…

Юра был мрачнее тучи.

– Я вижу. Ты едешь?

– Да.

– А кофе? – спросил Олег.

– Олег, я тебя от всей души поздравляю, жаль, что эта Таня, или как ее там… не оценила твоих творческих ухаживаний, но… мне и вправду рано еще тусить до позднего часа. Ты видишь, какая я. Я лучше поеду.

Юра намеревался открыть боковую дверь машины для меня, но остановился.

– Может, ты хочешь остаться?

– Вовремя спросил…

– Еще не поздно вернуться.

– Одной? Ты сознательно мне это предлагаешь?

– Нет… Я просто хочу знать, чего ты хочешь.

– А я хочу знать, чего хочешь ты.

Он открыл дверь.

– Тогда садись. Скоро узнаешь.

Когда мы поднимались в квартиру, я остановилась у двери Игоря Борисовича.

– Только десять вечера. Заберем Мишу?

– Утром заберу.

Я пошла вверх по ступенькам. Очень хорошо, он меня отворачивал все эти ночи, чтобы сделать это со мной из-за ревности? У нас могут быть здоровые поводы?

Когда за ним закрылась дверь, мне стало все равно, что послужило поводом. Он поцеловал меня еще одетую. Не давая разуться, повел в спальню. Там раздел, снял сапожки, колготки, развел ноги, поцеловал. Так я достигла первого пика. Ночь была почти такой же. Я так же отдавалась, но делала это уже с готовностью, было так же хорошо, он был таким же ненасытным, он так же не дал простора моим бедрам и рукам… Он был сверху, сзади, сбоку, но он не выпускал меня. Все же мне было сладко. Он был чуть-чуть осторожнее и иногда медленнее, что я особенно оценила утром, когда поняла, что болевых ощущений нет. Но еще перед сном я отметила, что сегодня он не шептал мне «моя» и не признавался в любви. И он защищался.

Мы занимались сексом следующей ночью, и следующей. Только Мишка засыпал, Юра брал меня за руку, отводил в спальню, и там я засыпала в его руках после нескольких часов наслаждения.

Утром в субботу я проснулась, как всегда, одна в комнате, но с какой-то назойливой мыслью. Что-то меня не отпускало. Я рассматривала пальцы, подумала о том, что хочу походить некоторое время без лака, вспомнила, как он их облизывал, как целовал между пальцами и выше, и… вспомнила! Я, голая, вскочила с кровати. По пути схватила халат и, завязывая на ходу, отправилась искать Юру. Из ванной выбежал Хорошо с мокрыми лапами. Дверь осталась открытой, значит, они только вернулись с пробежки. Я распахнула дверь, Юра мыл руки.

– Ты – манипулятор!

Он удивленно застыл. Потом спокойно взял полотенце и, вытирая руки, не глядя на меня, ответил:

– Что-то слишком долго я этого не слышал…

– Ты не ответил вчера!

– Не ответил на что?

– Я говорила тебе, я шептала тебе… не помнишь?

– Скажи, – он понимал, о чем я.

Я рассердилась еще больше.

– И скажу! Я шептала тебе: «твоя»! Много раз. А ты, а ты ни разу не подтвердил. Как это называется? Все? Ты сломал мою волю, ты заставил меня себя такой признать, и все? Доволен? Ты понимаешь, как я себя чувствую?

– Я? Я-то понимаю. Но для тебя? Я думал, это только секс…

– Не думал ты так!

– …для тебя, – закончил он фразу.

Мы замолчали. Я громко и сердито дышала. Он смотрел на меня.

– Закрой дверь, – спокойно сказал он.

Меня долго не надо было просить, я отвернулась.

– Нет, ты останься здесь! – развернул он меня к себе одной рукой, другой закрыв дверь и защелкнув замок.

– Что ты… Я не за этим сюда пришла! – возразила я ему, когда он развязал халат и усадил меня на стиральную машину. Здесь мы уже были… И тогда нам помешал Миша.

– Миша через полчаса проснется… – попыталась возразить я, но его руки уже было не остановить. Он понял, что после этой ночи нам не нужны прелюдии.

После этой ночи Юра проник в меня легко и глубоко.

– Ты за этим пришла.

Он снял с себя футболку, стянул брюки. От него пахло потом, руки были холодными, волосы пахли улицей. Но я уже была готова к нему.

– Теперь объясни мне, что для тебя значит, быть моей? – спросил он. Что я могла сказать, открытая перед ним, видя его, совершенно готового, так близко к себе?

– Я твоя… потому что сделаю все, что ты скажешь. Я твоя, потому что мне нравится тебя слушаться, я хочу раствориться в тебе. Хочу, чтобы ты вошел в меня и потерялся во мне. Я пойду, куда поведешь, не отстану, не отойду, не уйду, я… ах!

Он уже был во мне. Сначала медленно, потом быстрее. Достигнув пика, я поняла, что он во мне, но он не двигается. Я открыла глаза. Его лицо было очень близко, он смотрел на меня.

– Моя?

– Да.

Не прекращая смотреть на меня, он начал толчки. Я видела, как его зрачки покрывает туман, он выныривал и заглядывал мне в глаза, опять падал в себя. Я упиралась руками сзади. Я должна его выдержать! Я боялась, что мы сейчас упадем с этой машинки или что-то сломаем… И я не хотела, чтобы это заканчивалось.

– Моя! – закричал он.

Все. Он навалился на руки, которыми уперся в машинку, и на меня. Он был тяжелый и горячий.

– Как бы я хотела, чтобы тебе было хорошо так же долго, как и мне, – прошептала я.

– Я обречен быть твоей слабой копией и только завидовать. Сну, оргазму…

Моей слабой копией? Это я себя такой считала, правда я завидовала его интеллекту, а он – моей способности получать земные удовольствия.

– Я хочу его поцеловать.

Юра посмотрел на меня.

– Нет.

Он оставил меня, задвинув за собой дверь душевой кабинки. Я видела очертания его тела сквозь матовое стекло. Ягодицы, плечи, ноги. Я хотела их гладить, хотела целовать, трогать. Мне было мало! Но я чувствовала, что если буду настаивать, он может закрыть то, что начал приоткрывать. Нужно выждать. Не знаю чего, не представляю, как я это сделаю, но я до него доберусь. Мне это было нужно.

Мы ходили на выставку рептилий в ботанический сад, потом я была у мастера по маникюру. Потом села с книгой о рекламе в кафе и просидела в нем до темноты. Сделала на полях много пометок, запланировала обработать завтра новые данные. Вернулась, приняла душ. Вместе легли спать.

Я проснулась от крика. Не моего. Я его не помню, но, наверное, звук был достаточно громким, если даже меня разбудил среди ночи. Юра сидел на кровати, опустив голову и тяжело дыша. Он прятал лицо. Я посмотрела на мобильный: три часа ночи.

– Ты что? – спросила я его, обнимая за плечи. Он машинально отодвинулся.

– Извини, что разбудил. Мне сон приснился. Плохой.

– А что тебе приснилось?

– Не хочу об этом говорить.

Он замолчал. Поднял голову. Обернулся и заставил меня лечь.

– Спи.

– Ты испугался чего-то?

Он посмотрел на меня.

– Я не хочу, чтобы ты от меня беременела.

– Почему?

– Ты изменишь мне.

– Глупости… это просто… это сон!

– Это моя реальность.

– Юра… ты умеешь вовремя… После первого раза еще была кровь пару дней, и я думаю… но сегодня… А знаешь что? Не переживай. Я никогда не беременела. Я слабо верю в вероятность такого чуда. Так что расслабься.

Я опять хотела спать. Наверное, днем я бы запаниковала, услышав от него такое заявление, но ночь… Она была святым временем. Я путешествовала в своих снах. Там было столько всего яркого и красивого, там были герои и сюжеты. Я возвращалась.

– В тебя кто-то кончал раньше?

– Нет… Это не важно. Давай, поспим еще? – я попыталась еще продержаться с ним в одном измерении. – И даже если это и произойдет – это хорошо. Сбудется мой коварный план…

– Какой план? – он выковыривал меня из сна.

– Ну ты весной уедешь, и… Юра, я утром расскажу.

– Нет, сейчас. Какой план?

– Я придумала как-то, что ты уедешь, а я тебя перед этим соблазню, и ты оставишь во мне ребенка. Только для меня. Ну просто от тебя такие дети клевые получаются…

– Ты серьезно?

– Нет, конечно. Это так, сюжет такой.

– Плохой сюжет.

Я открыла глаза.

– Почему плохой? Каждому – по ребенку! Это интересно. И это – искусство! Нельзя так критиковать…

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, но ты что же, одна собиралась остаться с ребенком? Ты думала, что я тебя оставлю? Потому что я уже один раз так поступил? Как ты можешь сравнивать?

– Нет… Юра, это не план, это мои фантазии. Их у меня много, и лучше тебе не знать, что у меня в голове.

– Я не понимаю тебя.

– А тебе и не надо. Не понимай, люби меня…

Я не помню, говорили ли мы еще или это уже было во сне. Потому что мне снились много маленьких Миш, и сюжет мне нравился. Юра ничего не понимает в литературе и в драмах.

– Доброе утро! Какие на сегодня планы? – весело спросила я, заходя на кухню.

– Поговорить с тобой.

– О чем?

– О нас.

– Ой, может, не будем с утра?

– Что это был за бред ночью?

– Ночной бред! – весело резюмировала я, отпивая кофе из чашки.

– Нет, ты это давно выдумала!

– Хорошо, давай серьезно. По поводу забеременеть от тебя – это идея была… Но она была шуточной.

– Ты думаешь, я могу оставить тебя с ребенком?

– Нет. Я так не думаю. Но то, что ты вчера сказал… Если это произойдет, то это не означает, что я тебя послушаюсь.

– Ты – лгунья!

Я оторопела!

– Сначала ты говоришь: «Я – твоя, и я тебя буду слушаться», – а потом отказываешься. Ты говоришь: «Не уйду», – и все равно продолжаешь думать, что весной мы, как изначально и планировали, разъедемся.

– Знаешь ли… Да мне все равно, как ты меня оцениваешь! Я никогда не откажусь от ребенка, как бы это тебя не огорчало!

– Извини, я преувеличил. Не подумай, что я буду просить тебя сделать аборт, но если в этот раз не получилось, то я больше так делать не буду…

– Очень хорошо, а ты думаешь, что после таких твоих слов я захочу тебе признаться в том, что жду от тебя ребенка?

Он с ужасом посмотрел на меня.

– Юра, не надо так на меня смотреть!

– То есть это был не бред? Ты, правда, можешь так поступить? Скрыть от меня?

– Слушай, давай остановимся? Мы сходим с ума. Оба. Ты подозреваешь меня в поступках, которых я не совершала, а я обижаюсь на то, что ты выдумал или тебе приснилось. Если честно, то я вообще сомневаюсь, что ты спал…

– После – конечно, уже нет. После таких твоих слов и этого кошмара… Конечно, спал, о чем ты?

– Я хочу это увидеть когда-нибудь.

– Ты думаешь, что я – лунатик? – он улыбнулся. – Нет, это просто сны и бессонница.

– И часто бывают кошмары?

– Бывают. Иногда часто.

– И что снится?

– Разное. Последнее время, с твоим участием.

– Тебе нужно восстановить нормальный сон. Как ты можешь на операции идти в таком состоянии?

– У тебя есть претензии к моему состоянию?

– Нет, но будут! Еще пару лет – и обязательно будут! Ты же сгоришь! Разве ты не понимаешь?

– Понимаю. Но я не хочу заставлять себя искусственно.

Я знала, как помочь ему без химии. Но если бы только он согласился. Нужно втереться в доверие, нужно его расслабить и успокоить.

– Давай так, мы не будем говорить о том, что тебе приснилось, и что я себе навыдумывала? Я забуду это, а ты… Ты знай, я не вынашиваю план, как и когда уйти от тебя. Я не думаю об этом. Также как и о том, что вчера на самом деле произошло в ванной. Честно, я за весь вчерашний день – ни разу об этом не подумала. Не знаю, почему. Наверное, сейчас какие-то другие эмоции и страхи сильнее.

– Ты мне скажешь, если…?

– Обещаю, что скажу.

Ближе к вечеру я на кухне готовила ужин. Мишка «помогал» мне. Дверь в кабинет его папы была открытой, он там что-то читал. Я услышала звонок его мобильного. Через секунду он заглянул в кухню, на ходу зашнуровывая туфли.

– Я уезжаю. У моего пациента осложнения. Очень серьезные. Я, наверное, не вернусь сегодня.

Исчез. Я не писала, не звонила. Сегодня воскресенье, моего доносчика Вали – там не было. Я позвонила ей в девять утра понедельника.

– Да, Маричка, он на операции. С ночи длится, я пришла, а они все тут.

– Сообщи, когда закончится.

Она позвонила в одиннадцать:

– Вышли. Мисценовский весь мокрый. Следующая операция в 14.30. Но ему сейчас привезли еще одного сложного пациента. Он взял. Там мелкое вмешательство для него, но сейчас больше некому.

– Ничего, что он ночь простоял?

– Ой, не говори, три бригады сменилось, но он же никогда не уходит. Ему уже и не предлагает никто.

– Кофе ему отнеси.

– Я уже.

– И еды какой-то…

– Ой, нет! Он так накричал на меня когда-то, когда я ему котлетку в операционную хотела пронести…

– Ладно. Держи меня в курсе.

Третья операция закончилась в семь вечера. Он пришел в половине восьмого.

– Привет. Я тебе ванную приготовила. Будешь?

Он бы выказал удивление, если бы мог выражать эмоции. Дома, обычно, он это делал, но не сегодня. Глаза уставшие, молчаливый, на лице ничего не прочесть. Он пожал плечами.

Когда он вернулся из ванной, я предложила ужин.

– Не хочу. Я пойду к себе.

– А что будешь делать?

– Почитаю что-нибудь.

Он часто так делал, я помнила. Особенно по понедельникам. Но и без того тяжелый день растянулся почти на сутки. Я не стала возражать. Я боялась вызвать его упрямство, которое он будет проявлять потом бездумно, по любому поводу. Мне еще нужно было его кое на что уболтать. Мишка, сам того не желая, подыграл мне. Сегодня днем на занятии лепкой они с мальчишками устроили бег с препятствиями. Ничего не слепили, зато ребенок уже в восемь вечера отключился. «Отлично, значит, я пойду и слеплю твоего папу!».

– Тебе сделать чай? – заглянула я к нему. Он сидел за столом.

– Ты знаешь, я столько кофеина выпил сегодня…

– Это чай на травах.

– Что-то новенькое, – проворчал он.

– Я сама делала.

– Какие травы?

– Сбор. Там очень много всего, но все в рамках закона. Будешь?

– Давай, – нехотя, он дал согласие.

Пришел на кухню. Взял чашку с успокаивающим сбором, выпил один глоток, скорчил гримасу, но продолжил пить дальше. Я не надеялась на эффект, но это был только второй этап.

– Что читаешь?

– Не имеет значение что, когда – так. Смотрю в экран и понимаю, что уже пятнадцать минут читаю одну и ту же страницу. Голова не варит.

– Пойдем, полежим? – предложила я.

– Еще рано.

– Миша спит уже.

Он поставил пустую чашку на стол.

– Маричка, я боюсь, я не в форме сегодня.

– Полежать ты в форме? Ну, пойдем?

– Ты что-то задумала?

– Нет… – я вела его за собой, за руку.

– Ты меня обманываешь, я чувствую.

– Чуть-чуть.

В спальне были зажжены свечи и горела ароматическая лампа, играла легкая музыка. Он с порога оглядел все это со скепсисом, но все-таки зашел. Сел на кровать.

– Ничего, что я немножко изменила твою холостяцкую берлогу?

– Я не против всего этого, но я же сказал…

– Я слышала.

– Если ты собираешься «все сделать сама», то… мне нужно тебе объяснять, что я очень против этого?

Я села у его ног. На его лице наконец-то что-то прочиталось. Он явно не доверял мне и был готов высказаться.

– Не дергайся так, – улыбнулась я. – Давай я тебя сразу успокою: я не хочу сегодня заниматься сексом. И не собираюсь тебя соблазнять. Честное слово!

– Я тебе не верю.

– Я даже не буду спрашивать, почему ты так этому противишься. Мне это вообще сегодня не интересно.

Он вздохнул.

– Но что-то ты ведь замыслила? – он показал на комнату.

– Да. Ты ответь мне, какие у тебя планы на вечер? Сегодняшний?

– У меня нет планов. Но скорее всего, я буду читать. Хотя у меня это не получается.

– Был тяжелый день, – подсказывала ему я.

– Ммда. Вот музыка эта мне нравится, я ее, пожалуй, послушаю.

– Может, поспишь?

– Я бы не против, – он криво улыбнулся.

– Так давай?

– Я не могу! Я глаз не сомкну!

– Я хочу сделать тебе массаж, – сказала наконец я, делая паузы между словами.

Он фыркнул.

– Я не засыпаю во время массажа.

– Я могу попробовать?

– Не уверен.

– Давай договоримся: ты разденешься догола, но оставишь зоны табу. Там я тебя трогать не буду. О’кей?

Он засомневался.

– Только массаж! – обещала я. – Ты не должен засыпать, ты не должен ничего. Просто пусти меня к телу? – наверное, зря я добавила последнюю фразу, потому что он опять напрягся.

– Давай не будем? – сказал он.

Но он же почти согласен был!

– Ты думаешь, что я это делала другим, и поэтому не хочешь?

– Нет.

– Как же нет, если да? – я встала и пошла тушить пальцами свечи. – Ты не разрешаешь мне ничего, потому что знаешь, и ты прав, через мои губы и руки проходили другие мужчины. Я не понимаю только одного: как ты с таким чувством вообще пускаешь меня в постель?

– Не обижайся, пожалуйста. Я не поэтому против твоих ласок. Я сейчас не смогу быть красноречивым, поэтому просто поверь мне: я не думаю, когда занимаюсь с тобой любовью, о других твоих любовниках. Это правда! Меня не беспокоит прошлое. Будущее – да, но не твое прошлое. Более того, я хорошо понимаю, что нас во многом спасает твой опыт. Не было бы их всех, не было бы и тебя здесь. И ты не была бы такой.

– Почему же тогда?

– Я устал. Я не готов сейчас об этом говорить.

Мы замолчали. Я опять терпела фиаско.

– Мне так хотелось помочь тебе.

– Ты зря потратила бы время.

– Моя мечта того стоит.

– И о чем ты мечтаешь?

– Посмотреть на тебя, спящего.

Он устало улыбнулся:

– Это маловероятно. Я не могу расслабиться, пока ты бодрствуешь. Я не представляю себе, чтобы я закрыл глаза, пока ты еще здесь. Пока ты не ушла в свои сны, – он вздохнул. – Ладно, раз ты так загорелась этой идеей, а мне все равно делать нечего, давай!

О, боги! Спасибо! Я улыбнулась. Он разделся и лег на живот. Я сняла халат и осталась в трикотажном комплекте для сна. Мне придется много передвигаться: вдоль него, через него, над ним – и мой комфорт был мне профессионально важен.

Сначала я погладила его по голове, потом спустилась к шее, лопаткам, вернулась к плечам, вышла на руки. Я знакомилась и кружилась на постели вокруг его тела. Мои ладошки узнавали его поясницу, ягодицы. Он напрягся.

– Тшшшшш, – сказала я. – Тут мышцы и нервы, мне важно знать.

Он расслабился. Я осмелела и раздвинула его ноги. Села между ними и так начала знакомиться с ногами, со ступнями. Понятно. Я перешла к разминанию, понимая, насколько тяжелым будет этот этап. Это было сложно! Юра был твердым, несмотря на танцы, растяжку и бассейн. Эта зажатость в спине и ногах была наполовину профессиональной, наполовину психологической. Он замычал.

– Будет немного больно.

– Даже я такого не говорю людям.

– Потому что когда ты их режешь, они в отключке. А мне приходится работать с бодрствующим, подозрительным и напряженным пациентом. Знаешь, как тяжело?

– Ты устала? Хватит уже. Мы давно…

– Я только начала.

Он стонал то от удовольствия, то от боли. Сначала я сделала классический массаж и уже почувствовала, как тело стало податливее, но моя цель была другой. Я начала его раскачивать, с маленькой амплитудой, из стороны в сторону. Он уже почти был моим, его мышцы, пусть деревянные, пусть с множеством блоков, но уже настроились подружиться со мной. Подружатся через пару дней моих настойчивых ухаживаний, но сейчас мне не они нужны. Сейчас мне нужен твой мозг, мой дорогой нейрохирург.

Это длилось долго, я была уже мокрой от предыдущего сеанса и сама была готова уснуть от этих монотонных, пульсирующих движений. Но я не сдамся. Мне не нужно было смотреть в его лицо, я чувствовала сквозь ладони: уже близко, но еще нет. Я сползла по телу, не нарушая ритма. В холистическом массаже важно еще говорить, но это теория. В моей сегодняшней практике важно было запутать и обезвредить. Я развела руки и повела их по его ногам, к ступням. Сейчас либо да, либо нет. Если остановлю кач, то уже не вернусь. Кажется, готов. Рискну!

Я замерла и, сев в его ногах, прислонила обе ладони к его ступням. Правую – к правой, левую – к левой. Пальчиками к пяткам, своими подушечками я доставала до его пальцев. Я отдавала все свое тепло, все свои лучики, все тебе, мой сладкий, все… Я просидела так около десяти минут. И я услышала. Глубокий вдох, глубокий выдох. Еще раз, еще. Темп ровный. Он спит. Я осторожно убрала руки, накрыла его покрывалом. Я так боялась нарушить то хрупкое, созданное мною, что даже одеяло мне казалось сейчас тяжелым и способным его разбудить. Он так чуток, он… Я даже сама затаила дыхание, слушая его. «Нет, – подумала я, улыбаясь. – Не проснешься». Он очень устал, и он упал в сон. Ему туда давно было нужно, просто его нужно было отвести. Взять за руку и… Я посмотрела на него. Да, за стеной у меня спит такой же мальчик. Который час? Пол одиннадцатого. Он был сложным, но он стоил моих усилий.

Я хотела уйти и лечь в другой комнате, чтобы только не разбудить его. Но потом передумала. Это Мишу можно оставить без опаски: он проснется, сам встанет, сам поиграет, сам найдет меня или даже позвонит. А этого мальчика нельзя было оставлять. Я не знаю его ночного поведения: вдруг он проснется через час, не увидит тут меня и закатит потом истерику? Устроит молчаливый бойкот? Припишет мне коварные злодеяния? Нет, я лучше аккуратно прилягу с краю. Буду всю ночь стеречь его сон. Я фея! Я их ночная фея! Стоило мне вспомнить сказочных персонажей, как мой план стеречь Юрин сон провалился. Я ушла в свои сны.

Я впервые проснулась не одна. Юра спал на том же месте, даже в такой же позе. Очень хотелось, чтобы он проснулся и увидел, что я первая! Я полежала с полчасика и не выдержала: такие долгие паузы бездействия не для меня. Ладно, в другой раз. Я бесшумно вышла из комнаты, пошла готовить завтрак.

* * *

Он: Он впервые за неделю проснулся один. Где она? Ушла? Который час?!

Он, не отрывая взгляда от экрана телефона, сел на кровати. Выключил его, включил. Надел брюки, рубашку, но все еще не верил, что ему нужны они, а не спортивный костюм. В коридоре он посмотрел на настенные часы. Это правда, они показывали семь тридцать.

Юра зашел на кухню молча. Он вопросительно на нее смотрел. Объяснение может быть только одно, но зачем она это сделала? Она же знала, что он против медикаментов. Да, он выспался, и один раз не вызовет привыкания, но зачем подсыпать?

– Это был чай? – его голос нельзя было назвать дружественным.

– И тебе, доброе утро! – улыбнулась она, наливая кофе.

– Маричка, скажи мне правду, что это было?

– Это, Юра, был сон. Нормальный, здоровый, сейчас посчитаю: девятичасовой сон. Один час лишний, но, учитывая две тяжелые операции и еще одну с малыми вмешательствами – этот час можно простить.

– Я никогда в жизни не спал больше шести часов! И то в юности.

– Ты думаешь, это плохо скажется на твоей работоспособности? Ты себя сейчас плохо чувствуешь?

– Не ерничай! Я чувствую себя обманутым!

– Почему же? Я не виновата в том, что ты мне не веришь!

– Что было в чае?

– Ромашка, лаванда, валериана, донник, боярышник… Тебе все перечислить? Могу даже пропорции назвать и время сбора. Это был просто травяной чай. Юра, я не стала бы добавлять туда химию! Как ты можешь меня в таком подозревать?

– Я не хочу, но я не понимаю…

– Вчера я практиковала пять техник массажа. Из них три – расслабляющие.

– Мне делали массаж! – такого ему никогда не делали… Хотя в Берлине хирургов обязывали отмечаться у массажиста, но Юра часто отлынивал от этого.

– Двадцать минут, массажист в поликлинике?

– У меня нет времени посещать сеансы массажа!

– А не мешало бы!

– Что ты имеешь в виду?

– У тебя блоки по всей спине, особенно в шейном отделе!

– У меня теперь тут крепатура… – он потянул шею.

Там появилась тянущая боль. Кажется, она говорила правду. Ему стало совестно, что он подозревал ее на пустом месте.

– Конечно, я размяла мышцы, заставила лимфу двигаться. У тебя застойные процессы здесь, а я их расшевелила… – она дотронулась до верхнего грудного отдела. – Не дергайся ты!

– Извини, – но не такая уж она простая, это он тоже помнил. Возможно, был гипноз… Хотя, это мог быть и просто массаж. Очень хороший и в хорошем исполнении…

– Здесь, – дотронулась она до поясницы. – И здесь, – она наклонилась к сухожилиям на щиколотках. – Юра, я не претендую, но пойди сам к специалисту. Этим нужно заняться, потому что кровь нормально не поступает. Ты оперируешь и стоишь на ногах, ты наклоняешь голову, ты много работаешь сидя. И спортом этого не исправить! Это внутренние группы мышц, они спрятаны…

– Откуда ты все это знаешь?

– С миру по нитке. В том числе здесь и Ланины знания, но вчера больше не ее, а… я изучала разные техники. Мы с Викой увлекались этим как-то, помнишь мою подругу?

– Увлекались? Да ты меня вырубила!

– И надеялась услышать слова благодарности, а не упреки!

– Это же тяжело… – пытался он найти оправдание своей неблагодарности.

– Но я же не принимаю пациентов. Я так, для себя. В твоем случае тоже. Мне надоели твои недосыпы и нервы от этого!

Он замолчал.

– Мне такой массаж никто не сделает.

– Еще бы!

– Ты будешь мне это делать?

– Нужно меня слушаться!

– Чего? – он скептически переспросил.

– Да! Для начала, каждый день – сеанс. Нужно десять.

– Ты мой доктор?

– Да, – она игриво улыбнулась.

Он отметил, что его не отталкивает игривость.

– Это для начала? – он сохранял скептический тон.

– Нужно соблюдать режим. Нужно спать. Я помогу тебе, но ты должен быть готовым пожертвовать ночным бодрствованием. Я понимаю, зачем оно было тебе нужно, когда ты был с Мишей один, но сейчас… Давай ты будешь работать днем? А ночью – спать.

Он улыбался во весь рот. Это все было совсем неожиданным и очень приятным.

– Спасибо тебе. Ты даже не представляешь, что это все для меня значит.

– Я представляю. Я тебе о пользе сна могу рассказывать часами.

Надо было заглаживать вину, он зря набросился. Но такого с ним никто не делал раньше. Впрочем, теперь что ни день, так открытия. Он может истратить все дни на извинения и расшаркивания.

– Я не ожидал этого, и я не помню, как уснул. Для меня это шок в своем роде.

– Так сегодня продолжим?

– Да. Но зоны табу остаются? – уточнил он.

– Да не посягаю я на тебя!

Он пошел обуваться, когда ему пришла в голову мысль, что, может, он сейчас уступил ей слишком много? Если она так легко им управляет, то он оказывается в ее руках! Уже обутым, он вернулся в кухню.

– Я хочу уточнить: что это значит? Что ты будешь меня ближайшие десять дней выключать? Я не согласен!

Она проглотила кофе, которое успела отпить до его появления, набрала в легкие воздух, медленно выпустила и улыбнулась:

– Нет, только перед и после сложных дней на работе. Не все же дни такие?

– Ладно. Посмотрим. Я уже даже в душ не успеваю. И позавтракаю на работе. До вечера.

Он чуть было не поцеловал ее на прощание. Он остановил в себе это желание. Ушел.

Все-таки она очень хитрая – это он понимал. Но он никогда еще так хорошо не спал, и это он тоже понимал. Он зарекся ей верить, но вчера ему пришлось довериться. Он боялся давать ей волю, боялся ее силы и, как следствие, своего бессилия. Сначала, когда он понял, что, несмотря на его проступок, несмотря на его агрессию – она останется, он решил, что это закрепит в нем контролера. И хорошо, значит он ничего не упустит с ней. Но выходило наоборот – выходило, что она со всем соглашалась, она все ему разрешала, и он начал терять бдительность. И ему уже очень хотелось опять расслабиться, дать ей возможность делать, что хочет, отвлечься и… хотя бы уснуть.

У него всегда были проблемы со сном, а в последнее время так отдыха почти и не было. С той самой первой ночи, когда он говорил: «Люблю», когда приходил в себя после удовольствия, когда прижимал ее и слушал ее спящее дыхание. Она уснула, а он удивлялся себе. Он не знал, что это бывает вот так. Он искренне считал, что это сценаристы фильмов поддерживают миф о многочасовом сексе. Он понимал, что хочет близости с ней, но готовился, что будет осознанно, специально все делать только для нее. Он перетерпит, он постарается. Вышло так, что он о ней вообще забыл… Она уже спала, а он все крепче прижимал ее к себе. Целовал ее веки, кончик носа, плечо. Он опять ее хотел. Но она устала, он понимал. Он смотрел на нее, смотрел. И постепенно до него начало доходить то, что же он понял: он о ней забыл! Он слишком увлекся процессом. Она что-то просила… Она просила медленнее, отталкивала… Она кричала, но всегда ли от удовольствия? Боже, что она подумает о нем, когда выспится? Главное, что сделает? Она только пережила попытку изнасилования, выжила, выздоровела, попала домой, и тут он… Юра ругал себя до первых лучей солнца, а потом на пару часов уснул. Она простила, но он боялся повторения и не трогал ее, и не спал. А потом опять секс, и ее слабые попытки что-то сделать, о которых он вспоминал уже потом, когда она засыпала. Что-то она хотела? Но он не просто не замечал ее желаний, он понимал, что не хочет их замечать. Он стал следить за собой, он хотел сделать ей хорошо, и ей было хорошо. Но он не хотел давать ей свободу. Ему ничего больше не нужно, ему вот так хорошо, а если он пойдет ей навстречу, то может оказаться, что новая она совсем свяжет его. Он боялся, что за всем этим могут быть еще более острые, более приятные ощущения, и ему придется делиться с ней властью. Он боялся. Он продолжал бояться до сегодняшнего дня. Но с каждым часом он отмечал, как к нему возвращаются силы, которых он уже несколько лет в себе не чувствовал, с тех пор как родился Миша, а еще – намеки на спокойствие и уверенность, которых, возможно, в нем никогда и не было. Уверенность не в руках, не в ногах, не в уме, а в душе. Душа у него была, и она, может даже оказаться, нужна кому-то. Он отказался от предложенного кофе, и после второй операции – тоже. Ему не нужны были стимуляторы. Ему было хорошо. И это было приятно. И он уже пообещал… Он разрешит ей себя трогать. Но он не снимет табу.

* * *

Я: На самом деле почти всю неделю мы не занимались сексом. Только массаж и разговоры. Во время холестики, во время расслабления, поглаживания. Мои движения были силовыми и ритмичными, слабыми и нежными. Наши разговоры были бурными, когда мы перебивали друг друга, и редкими, по слову в минуту. Он меня подпустил к себе. Мы говорили, и я его гладила, трогала. Везде, кроме интимных зон. Он не снимал табу. Утром, когда он выходил за дверь, и вечером, когда открывал ее – я ловила его новые взгляды. Он стал иначе смотреть: теплее и с интересом. Не с подозрением, тревогой и разочарованием, а иначе. Мне нравилось. Я рассказывала ему о техниках массажа, о телесной психотерапии, об эффектах, об учителях, о семинарах, на которых бывала, и о йогах, с которыми на них знакомилась.

– К Лане ты попала уже с навыками?

– Да.

– Я все больше понимаю, почему она позволила тебе остаться. Танцевать ты уже была обучена, массажировать тоже. Только ее спецзнаний у тебя не было. А так – отличный материал для того, чтобы вылепить женщину ее мечты.

– Да, ты прав, – согласилась я, поглаживая его вдоль позвоночника. Многие зажимы ушли или поддались мне. Еще чуть-чуть надо… – Но и мне много пользы от нее было. Много новых знаний и, главное, практика. Мне в руки достались тела, на которых можно было много упражняться без ограничений.

Я экспериментировала: разоткровенничалась и сразу почувствовала блок в грудном отделе. Глазу незаметно, но ладошка все услышала.

– Не ревнуй, – попросила я.

– Я не ревную, – ответил он.

Я промолчала. Он зашевелился, и я остановилась. Юра перевернулся на спину, и мне пришлось привстать. Я посмотрела под себя. Хм… я сидела на его ягодицах, а теперь… Неужели можно сверху? Я посмотрела на него. Чертово доверие! Я сползла и села на ноги.

– С тобой стало сложно общаться, – сказал он.

– Не понимаю, – я дотронулась до его живота. Посмотрела на него. Он разрешал, я это чувствовала, никакого напряжения. Значит, мне можно. Я продолжала говорить и гладить: – Наоборот, у нас уже давно не было столько разговоров. Последнее время либо секс, либо с надрывом. Разве нет?

– Я не об этом. Я ревновал тебя только что.

Я не сразу ответила.

– Я знаю.

– Я понял. Ты читаешь меня. По телу?

– Да. Это не колдовство, это все…

– …объяснимо, я помню, ты рассказывала.

– Тебе не нравится это? Не нравится открываться мне?

Он смотрел на меня снизу вверх. Молчал. Я продолжила:

– Ты сейчас внизу, а смотришь, как будто сверху. Я это чувствую, а ты?

– Может быть… – он перехватил мое запястье, которое гуляло по его груди. Поцеловал его. Он давно меня не целовал. Я почувствовала тепло внизу живота. Он улыбнулся.

– Я тоже могу читать по телу. Я почувствовал, как ты вжалась мне в ноги.

– Очень тонкое наблюдение, – поддела я его. – Почти такое же, как, увидев это, я бы сделала открытие: «Юрий, да вы меня хотите! И это факт!»

Он посмотрел на себя вниз.

– Факт! Тебя это не смущает?

– Даже не отвлекает, – я перешла руками на его плечи и пересела на его живот.

– Я не привык к этому.

Я привстала и села сбоку от него.

– Нет! Какая ты шустрая, я не об этом, – он приподнялся на локте и посмотрел на меня. – Я глобально, о наших отношениях. Я не привык, что обо мне кто-то заботился, и засыпать в чьих-то объятиях мне сложно.

– По-моему, ты к этому начинаешь привыкать.

– Да, я уже неделю сплю! И это круто! Я очень благодарен тебе, потому что я и на работе себя чувствую лучше, и вообще, ты права, наверное, многие вещи я надумывал от недосыпа.

– У тебя было слишком много времени, чтобы подумать.

– Да, много времени. Я всю жизнь об этом думал, и не представлял женщину, которой я бы доверился. Я с весны представляю нас с тобой, и не мог себе сначала вообразить, что ты… что ты можешь мне еще что-то давать, кроме своего общества, а потом и тела. А теперь… Такое впечатление, что ты не заканчиваешься… Постоянно что-то новое, и я все больше хочу.

Он замолчал. А потом, через силу, сначала не глядя в глаза, тихо сказал:

– Я знаю, что ты во многом выше и сильнее меня, и можешь мне многое дать, и я хочу это взять. Очень. Но для этого мне нужно позволить тебе взять надо мной верх, нужно позволить себе забыться, нужно отдаться тебе, нужно поверить, что ты не сделаешь больно. А мне страшно. Я уже держусь за какие-то призрачные остатки своей воли.

– Что-то очень похожее на мои ощущения…

– Ты себе это можешь позволить, а я – нет.

– Потому что я женщина, и мне суждено быть слабой?

– Потому что ты – сильнее.

Я не ожидала этого услышать.

– Я знаю, что ты не отдашь мне себя всю. Этого не будет. Ты намного более одинока и независима, чем кажешься. И больше, чем я.

– Ты серьезно?

– Да. Я давно об этом думаю. Ты всегда была в окружении мужчин, но они только укрепили твой характер. И если ты остановишься на мне, то точно не потому, что у тебя нет выбора, а из-за осознанности выбора. Из-за своего желания. Ты будешь себя ругать, обзывать, но ты не пойдешь против себя. А я эту осознанность теряю. Я всегда держался один, и вот. Не обижайся, но ты – моя зависимость. Я чувствую это, особенно, когда вхожу в тебя, как пропадаю в тебе. Я исчезаю, и я хочу этого. Когда у нас все хорошо, у меня такой подъем! Всего! Мне жить хочется! И наоборот. Я с каждым днем все острее чувствую расстояние между нами, часы без тебя, минуты, пока ты в ванной, необходимость тебя всегда и везде. Я держусь, но мне страшно. Страшно дать тебе свободу, потому что я вообще пропаду, как без воды… Я не нужен тебе такой буду.

– Юра, ты… Послушай меня: ты не видишь себя со стороны! Ты говоришь, что исчезаешь во мне. Но ты так силен и так желанен мне при этом, что исчезай еще, я только хочу этого!

– Я же зверею!

– Мне это нравится! Ты не понял еще?

– Я стараюсь быть нежнее.

– Молодец, старайся. Я это чувствую, и я рада, что ты это делаешь специально, а твое естество, ты настоящий – вот такой. Вот такой зверь! Такой искренний, такой первобытный, такой… Я хочу отдаваться тебе такому! И с каждым разом все больше, все глубже. Мне не нужен тут твой интеллект и такт. Мне нужен мужчина! Но дай мне быть женщиной! Я почувствовала благодаря тебе новую себя, я нашла ее, спасибо. Но задавливая мое прежнее Я, ты заставляешь меня сомневаться во всей своей жизни. Неужели все, что я узнала и пережила, мне некому будет подарить? На этом всем тень, это все зло?

– Нет.

– Тогда верь в меня, пожалуйста. Мне это очень-очень нужно. Не бойся слабости, потому что в ней сила. Ты сам это поймешь.

– Я сам попрошу тебя, когда буду готов.

Он продержался еще несколько дней. Вечером во вторник мы столкнулись в подъезде. На мне было деловое бежевое пальто, в руках кейс, на голове – туго затянутые в хвост волосы.

– Э… Привет, – сказал он. – Отвык от тебя такой.

– Привет, – улыбнулась я. – Мишка у Игоря Борисовича, пойдем?

Он поднимался за мной по ступенькам.

– У нас ничего нет из еды. Может, поужинаем в итальянском ресторанчике, через три дома? – спросила я, нажимая на звонок в дверь соседа.

Юра согласился.

Мы сделали заказ, нам принесли вино.

– Я была на встрече. Мне позвонили сегодня в двенадцать и пригласили.

– Надеюсь ты там не ела, – сказал он, глядя на большую тарелку спагетти, которую мне принесла официантка.

– Нет, только кофе. Не едят в двух случаях: либо свидание было хорошим, либо встреча была деловая, – я посмотрела на Юру.

За весь вечер он не задал ни одного поспешного вопроса, слушает внимательно, смотрит спокойно, но знаю я цену этому его взгляду. Его бы сейчас потрогать. На будущее все важные разговоры буду начинать, сидя у него на коленях, и обнимая за плечи. Чтобы прощупывать ситуацию. На будущее? Сколько бы будущего я с ним хотела?

– Мне предложили работу.

– То есть это не свидание было?

– Нет. Я была в одной компании. Ты ее не знаешь, но у нее очень хорошие позиции на рынке медиа и в сфере культуры. У них много интересных проектов, и на какой-то профессиональной выставке в Гамбурге их директору по развитию попался в руки номер научного журнала с моей статьей. Их заинтересовал эксперимент, который я проводила, и его результаты. И они мне позвонили, предложили встретиться. Но я даже не знала, о чем пойдет речь! Хорошо, что Игорь Борисович дома был и согласился Мишу взять. Когда я пришла и они увидели меня, познакомились с моим резюме – они просто сходу сказали, что хотят, чтобы я у них работала. Что с моим практическим опытом и нынешними знаниями мне место в их департаменте исследований рынка и выведения на рынок новых позиций.

– Тебе это интересно?

– Как тебе сказать… Это работа в офисе… Ты видишь замешательство на моем лице, да? Я так не пробовала…

– Они и сами не ведают, что в их руках – главный козырь в борьбе за тебя.

– Нет-нет. Хотя да, мне интересно, потому что я такого еще не делала. И у них много проектов, предполагаются интересные поездки, встречи. Многие из идей нужно будет воплощать в жизнь, и мои организаторские способности – а они у меня есть – могут найти себе применение. Но меня сейчас больше забавляет сам факт этого предложения! Я вообще не ожидала такого поворота. Что я выйду из игры, а меня найдет такая престижная компания, благодаря вот этой работе, которую я сейчас пишу. Мне лестно, конечно!

– А я ожидал.

– Правда?

– Да. Нас, медиков, по этим журналам и знают. У вас, видишь, тоже, оказывается, есть структуры, которые работают на перспективу и ищут ценные кадры.

– Там очень хорошая зарплата. И соцпакет. И корпоративная политика. И вообще все то, что я особо не ценила раньше. Наверное, потому что это не было на высоком уровне на моих предыдущих работах, и я просто решила закрыть на это глаза. Творчество, творчество и только творчество. Ну разве что в последнем случае были хорошие деньги.

– По-моему, даже раньше зарплата у тебя была выше, чем у обычного хирурга в Украине.

– Ну это да…

– Так что ты им ответила?

– Я сказала, что сейчас не могу, что у меня последние месяцы перед защитой, и я должна уделить этому внимание. И, по-моему, этой позицией я только еще больше заинтересовала их в себе.

– Ты знаешь себе цену и умеешь качественно работать. Они не выпустят тебя из поля зрения. Но ты, действительно, не хочешь это сделать до защиты? Ты успела бы.

– Юра, я могу успеть все на свете. Я не из-за этого с работы ушла. Вопрос в том, что я при этом буду чувствовать и успею ли прочувствовать вообще? Я только начала нащупывать сердце и слышать, чего на самом деле хочу. И не только свое сердце. И что, опять в марафон? Нет…

Юра напрягся. Я, кажется, что-то не то сказала. Надо объяснять. Срочно. Я надула губы и, не отводя от Юры взгляда, начала:

– Міішааа…

– Що?

– Я не знаю, що мені робити… – наигранно обреченно сказала я.

– А що?

– Я хочу чогось солоденького чи не хочу?

Мишка заерзал на стуле. Он любил эту игру. Меню на столе не было. Он убежал и вернулся с книжечкой в кожаном переплете.

– Може, це? – показал на мороженое.

Я отрицательно помотала головой.

– Це? Це? Це?

– Все, я вирішив! Ти будеш це! – и он показал мой любимый вишневый десерт.

– Тато не дозволить! – захныкала я.

– Чуть-чуть, па! – затребовал он Юре.

– И кто тут еще манипулятор? – проворчал Юра.

Я проигнорировала его выпад.

– Ти замовиш, Міш?

К нам подошла официантка, и Миша, поглядев на Юру – которого он, как ему казалось, победил – а потом на девушку, назвал ей три десерта. Она ушла. Юра провел ее взглядом, потом посмотрел на Мишу, опять ей вслед. Я взяла бокал с вином, выпила и сквозь зубы процедила:

– Не реагируй так. Не заостряй.

Он посмотрел на меня.

– Еще так было с моей Катей, и с Ирой. Это я к тому, что да, манипулятор. И я знаю, что я делаю. И я не могу бросить это все сейчас, в этот период, когда пошел сдвиг. Если я исчезну, буду приходить только вечером, я не уверена, что не пойдет откат в обратную сторону.

Я чувствовала себя на коне. Я сама управляю своей жизнью, сама выбираю маршрут! Я знаю, кто я, и что я делаю, и знаю, что могу делать. И я сама принимаю сейчас решение, что будет. Я сильная! Мне нравилось это ощущение силы. Оно было моим. Оно было во мне, в моей внешности, в моем сердце, в моей голове, в моих ногах, в моих мыслях. Когда мы возвращались домой, мы держались с Юрой за руки, и я все время прислушивалась к ощущениям в ладонях. Я с ним так общалась.

Выходя из ресторана, он ослабил хватку и почти выпустил мою ладошку, чтобы пропустить вперед, в дверь. Но не выпустил, дошел до пальцев, а потом вернулся. Сжал крепко. Я пошевелила пальцами, он немного расслабил руку. Я сама сжала свои пальцы, переплетя с его. Потом вынула и взяла его снизу за ладонь. Так было естественно и удобно. Мы редко ходили, держась за руки. Но таким образом держаться, однозначно, было удобнее. И не потому, что он выше. Катя выше меня, но когда мы с ней держимся за руки, то мое запястье всегда сверху ее и впереди. Обычно мы держимся за руки в толпе: на дискотеках, в торговых центрах, на ярмарках, на концертах. Она теряется, когда людей много. Я же, наоборот, хорошо чувствую толпу. Я знаю, где нужно нажать, а где переждать. Я чувствую, где очаги событий в толпе, и куда надо пройти. Я веду ее. Юра вел меня, и мне было удобно. Я сжимала его руку.

Я вдруг поняла, что очень люблю ее. Ее силу и нежность, ее чувственность и помощь. Я люблю его руку, и вторую тоже. И его глаза. И губы. И…

Мы пришли домой. Юра взял собаку и вернулся на улицу. Я отвела Мишку в ванную, а потом в детскую. Сегодня мы читали украинские народные сказки. Мы их вообще-то уже третью неделю читали. Одни и те же. Я не жалуюсь, я очень хорошо помню с детства счастье от повторения любимых сказок. Эту потрепанную книгу с обрисованными картинками я привезла из родительского дома, и теперь Мишка с ней в обнимку чуть ли не спит. В этот раз заснул на конфликте Івасика-Телесика со Зміючкой Оленкой.

Юра сидел на полу в комнате.

– Взять! Молодец, молодец, хороший пес!

– Он начал слушать твои команды? – Юра не слышал, как я вошла.

Я села на подлокотник кресла.

– Да. Во дворе кошку увидели, а он даже не дернулся, когда я ему приказал.

– Не обольщайся только, Юра. Это очень хорошо, но Хорошо все равно не признает в тебе хозяина.

– По-моему, он мои команды выполняет быстрее твоих.

– А я не о себе. Я ему никогда не была хозяйкой. Другом, товарищем – да. Он уважает тебя, теперь я это вижу. А я и Миша для него – почти такие же, как он, только ростом больше. Мы – одни из стаи. В ней есть вожак – это ты.

– Это он так воспринимает нас?

– Только так.

– Но если он признал во мне вожака…

– Он признал его в этом доме, в этих условиях. Но если Вадим приедет, и если они встретятся, он выберет его. Всегда – его. Будь готов к этому. Сколько бы не прошло времени. Хотя я не даю им встречаться. Прошлой осенью Вадим приезжал, а потом Хорошо две недели от еды отказывался. С меня довольно!

– На Хорошо я и не претендую. Хотя жалко его.

– Тяжело быть собакой.

Он ничего не сказал, повозился еще с Хорошо, встал, подошел к окну. Не разворачиваясь ко мне, спросил:

– Ты же не думаешь, что и я откажусь от еды?

– Ты же не собака? – улыбнулась я.

– А ты хоть и не вожак, но хозяйка. Лучше признать это, – он обернулся ко мне. Его лицо было спокойным, глаза смотрели без страха. Он говорил такие странные вещи и при этом был уверен в себе. Я улыбнулась.

– Я не хочу держать тебя.

– Хочешь, – не согласилась я.

Он собирался что-то возразить, но вместо этого улыбнулся.

– Да. Но я чувствую, что смогу пересилить себя и дать тебе свободу.

– А не ты меня и держишь.

– Он – мой сын.

– Но он – не ты.

– Он – я.

– Это мое желание. И мое решение.

– Ты его приняла?

– Да.

Я встала и подошла к нему. Взяла за руку, поднесла к своему лицу, легла щекой в его ладонь. Он подержал ее с секунду, а потом отобрал.

– Я трогал собаку.

Он ушел. Да, я не собака. Но я и не хозяйка. Мне в этой стае хорошо, но мне нравится возможность самой выбирать себе угол и игры. Я здесь столько, сколько сама хочу. И нет смысла придумывать себе породу. И сетовать на то, что я бесхозная. Я сама по себе. И я всегда была кошкой. Но что-то теперь не сходится.

Когда Юра любит меня, я чувствую его беспрекословную власть над собой. И мне это тоже нравится. Мне это безумно нравится, я хочу еще испытать это острое и сладкое чувство подчинения сильному. Правда, ровно до тех пор, пока мы выходим из спальни. Кто я после этого? Что я за животное? Хамелеон какой-то.

Он просто обхватил мою голову ладонями. Этого было достаточно, чтобы почувствовать слабость под коленками. Я – его. В его больших руках моя голова была маленькой, и она была… просто еще одной головой, которую он держал вот так, очередная за сегодняшний день. Интересно, чтобы с ним было, если бы он проник в мое сознание и увидел все фантазии? Его мозг бы сломался.

Он как будто передумал, убрал руки и повел меня за собой. Мне бы переодеться, я все еще была в брючном костюме и рубашке. В спальне он снял с меня пиджак и посадил на кровать. Сам сел сзади. Опять взял мою голову в руки, так же, как и держал. Стянул резинку с хвоста, волосы рассыпались с болью. Я давно не делала таких высоких причесок, и кожа теперь болела. Он развел пальцы и запустил их в волосы. Он массировал голову, опускался к основанию черепа, к бугорочкам над шеей, опять к вискам. Я уплыла и растеклась.

Я не помню, как он оказался передо мной. Только почувствовала его губы на своих. Я впустила его. Он начал расстегивать пуговицы на моей рубашке, я – на его. Я выдернула его рубашку из брюк, сняла с плеч, расстегнула запонки, расстегнула ремень, молнию на его брюках. Тут я остановилась, поняв, что делаю это впервые. Я посмотрела на него. Он быстро дышал и ждал. Потом сглотнул, перевел дыхание. Мои пальцы сжались. Он застонал, запрокинул голову. Его пальцы судорожно сжимали мои волосы. Он не выдержал и, оттолкнув меня, положил на лопатки. На нем уже ничего не было, а у меня только несколько пуговиц были расстегнуты и приоткрывали белье на груди. Он начал целовать шею, ключицы, руки, постепенно снимая одежду. Ему пришлось отодвинуться, когда он стягивал с меня брюки, и я воспользовалась моментом. Стала с ним рядом на коленки и поцеловала в губы. Руками толкала на кровать. Ложись, давай же! Он послушался. Только его голова поравнялась с моей грудью, как я буквально впихнула ему ее в рот. И пока он целовал ее, я добралась руками туда, где была уже. Все. Я как будто повернула выключатель. Его цепкие руки, которые препятствовали мне, упирались в переднюю сторону моих бедер, пытаясь остановить, теперь изменили направление – он стал тянуть их на себя. Я получила все, и я отдала все.

Я не знала, что я такая. Я не подозревала, какая я на самом деле. Все мои предыдущие мужчины не могли этого открыть, потому что удовлетворялись лишь третью меня, какой-то частью меня, до которой добирались, а открыть полностью, достать то, что глубже – не были способны, не могли, не умели, не хотели. Мне нужен был он! Именно этот мужчина заставил меня отказаться от жалости к себе, лени, самолюбования, которое тормозило. Он открыл шлюзы, и я разлилась. Я так много лет стояла в одном месте, переполняя себя, я застаивалась. Я никогда и никому ничего не отдавала. От меня ничего и не ждали, кроме того, что было на поверхности. Я училась, узнавала, пробовала и складывала, складывала. Теперь все понадобилось, возродилось, и я любила.

Я впервые в жизни занималась любовью с мужчиной! Не сексом, а любовью! Я находила его, я ломала его, я создавала его, я награждала его и падала, потом он подымал меня, и я отдавалась ему, не мешая, не запрещая, не ожидая. Вся полностью его, я принимала его в себя, и он почувствовал мой ритм. Он ждал, он наслаждался невесомостью и обездвиженностью вместе со мной, а потом отпускал меня и отдавал последнее, все, что прятал, все, что берег – все было моим. Мокрая, без сил, с дрожью в ногах я упала ему на грудь:

– Я люблю тебя.

Потом я пальцами сомкнула его губы и не позволила говорить. Не хочу ничего слышать. Это мое чувство. Это мое сердце сейчас вылетело, и оно летит, независимо от того, что ты скажешь.

Как жаль, что я не первая призналась ему в любви. Я бы хотела этого. Я бы хотела, чтобы он знал, что я люблю безоговорочно, люблю безотчетно, люблю независимо. Когда-то мне было важно, что мужчина обо мне подумает, я запоминала какие-то глупые советы: «Никогда не проси у него прощения», «Не показывай ему, что умеешь что-то сама», «Пусть знает, что он не один такой, ибо мужчина – охотник». Плевать! Даже если это правда – мне все равно. Мне нравится унижаться, мне нравится ползать у его ног, мне нравится заставлять его просить, и мне нравится чувствовать, как я ему нужна, как я ему жизненно необходима. Я его люблю здесь и сейчас, и мне все равно, если утром он проснется с чувством выполненного долга и будет смотреть на меня, как на завоеванный трофей, который уже можно забросить на полку. Как же мне все это безразлично! Я люблю! Господи, Боже мой, спасибо! Спасибо, что дал узнать, что это такое! Мне не нужно продолжения и вторых серий. Временами Юрка пропадал, я чувствовала, как он улетает из комнаты. Лети, я держу тебя.

– Я здесь, – шептала я.

Меня саму уносило, но, возвращаясь, я старалась запомнить его глаза, его руки на груди, движения его бедер, боль, когда он тянул меня за волосы, его вкус, запах его пота, грудь надо мной. Все, что я могла увидеть, я запоминала. Это то, что я буду хранить. Это мое! Спасибо.

Я опять проснулась одна. Опять голая на голом матрасе. Подушки на полу, одеяло в голове. Простыни скомканы. В его спальне не было моих вещей, а халат я вчера не успела занести. Что же, возьму его вчерашнюю рубашку. Вот, я ее сама сюда забросила. Она пахла им. Люблю этот запах. Нюхая манжеты, я зашла на кухню. Он стоял ко мне спиной, нарезал фрукты.

– Я тебя слышу, – сказал он, не оборачиваясь.

Мне захотелось обнять его сзади, прижаться к нему, но ночной смелости и уверенности уже не было. Я не хотела опошлить и приземлить все, что он мне разрешил. Мне не нужна уверенность в его чувствах на всю оставшуюся жизнь. Я хочу слышать каждую секунду с ним, хочу чувствовать каждое дыхание, хочу вдыхать его мысли здесь и сейчас. Это мое, эту ночь я сложу в свое хранилище, независимо от того, как дальше будут разворачиваться события. Он обернулся. Я стояла посреди кухни.

– Ааа… – я пыталась найти себя. Обычно я что делаю? – Кофе? – спросила я.

Он рассмеялся.

– Ты обворожительна!

Я улыбнулась, опустила голову. Еще одно воспоминание – в хранилище. Я смаковала.

– Ты такая потерянная, потому что потерялась в моей рубашке? Ты, как будто, первый раз на этой кухне.

Счастливо улыбаясь, он подошел ко мне. Ловил мой взгляд. Я задержалась на нем, потом попробовала переключиться.

– В какой-то мере… Мне просто нечего было надеть. Можно мандаринку?

– Конечно, я тебе и готовлю.

– Я украла одну, – сказала я, очищая мандарин и усаживаясь на стул. – Ты меня мог и укрыть.

– Мог, но не захотел. Ты так красиво лежала.

– Сфотографировал?

– Памятью.

Я посмотрела на него. Он тоже запоминает?

– Мне пора идти, – сказал он.

– Только семь.

– Нужно подготовиться. У меня встреча…

– …в девять часов, с собственником клиники в Австрии, – закончила я за него.

– Да.

– Когда ты туда поедешь?

– Он еще не позвал.

– Позовет. Он же поэтому и встречается с тобой. Хочет, чтобы ты к ним приехал, провел с десяток показательных выступлений.

Он сел передо мной на корточки.

– Вечером расскажу. Я хочу почитать об этой клинике и об их базе перед встречей.

Он обнял меня за колени. Поцеловал их.

– Пока, – резко встал, вышел из кухни.

Я не провожаю его обычно. Нужно пересилить себя. Нужно вести себя естественно, как всегда. Нельзя нарушать обычный наш уклад жизни. А, к черту! Босиком, с дольками мандаринки в руках, я выскочила в коридор.

– Я просто…

Он стоял уже обутый, застегивал пальто. Ждал.

– Хорошего дня! – договорила я.

Он опустил взгляд, застегнул последнюю пуговицу. Сделал шаг навстречу. Поднял глаза, когда уже стоял впритык со мной.

– Обычно ты болтливая утром, а теперь так мало слов? Ты все выговорила ночью?

– Я много говорила?

– Не помнишь?

– Я не помню, чтобы я тебе что-то рассказывала… – его губы были рядом. Мне хотелось поцеловать их, и все. И пусть идет. Хотя бы беглый, быстрый поцелуй. Незаметный и привычный? Ну, люди же все время так делают! Ну, можно ведь?

– Рассказом это нельзя назвать. Так, обрывки фраз, слова…

– Ты меня как журналиста сейчас позоришь.

– Я надеюсь, что с такими словами ты не выходила в прямой эфир! – он рассмеялся. На секунду и я улыбнулась.

– Поцелуй меня, пожалуйста. И уходи, – сказала я. Губы перестали смеяться.

– А ты сейчас можешь мне сказать то, что говорила ночью?

– Войди в меня?

– Нет, – губы опять растянулись в улыбке.

– Кусай?

– Нет.

– Тихо-тихо, не спеши… – я не отрывала взгляда от его губ.

– Не это!

Я заставила себя посмотреть ему в глаза. Ими он тоже улыбался.

– Я люблю тебя.

Глаза изменили выражение. Он пристально посмотрел на меня.

– Ничего, что я заставил тебя сказать это и днем?

– Я люблю тебя, Юра, – повторила я.

Он вглядывался в меня.

– Люблю, – я опять улыбнулась.

– Если я сейчас начну тебя целовать, я не уйду.

– То есть ты дал мне надежду, заставил говорить пошлости и… все? Жди, дорогая, вечера?

Он наклонился к виску, вдохнул щеку, отодвинул ворот рубашки и поцеловал в шею. И на ушко тихое:

– Жди.

И я ждала целыми днями.

Мы стали просить Александра забирать Мишу – из детского центра, от друзей, без повода из дому – и уводить куда-то. Я не знаю, как Юра ему это объяснил, мне было не важно. Номинально я проводила дни с ребенком и за компьютером, а вечером открывалась дверь, и мы не всегда даже вспоминали об ужине. Мы занимались любовью, мы признавались друг другу в этом, мы кормили друг друга собою, мы забыли о существовании одежды для сна и о правиле желать спокойной ночи. Мы не засыпали, мы падали в сон откуда-то сверху. Утром я завтракала у него на коленях и не всегда едой, и часто ему приходилось переодеваться после таких моих завтраков. Утром он уходил, и я опять ждала.

Мишка выдержал неделю таких отношений, а потом забастовал и заболел бронхитом. Я почувствовала вину, Юра только фыркнул на озвученное мною подозрение. Это был случай, когда мне пришлось быть выше него, а впредь и всегда придется. Он и Миша – одинаково эгоисты, им обоим бескомпромиссно нужна я. И моя вина, если каждый из них меня недополучит. Нужно было возвращать в семью правила, вечера вместе с ребенком, табу на секс перед тяжелыми операционными днями, нужно навести порядок. Юре пришлось подчиниться, хотя он и был недоволен, но я чувствовала: он мой и сделает, как я скажу. Важно было, как я скажу, и что при этом сделаю. Скоро все успокоились: Юра не обижался на Мишу, Миша не обижался на нас, я не сердилась на себя. И, переступая порог спальни, я возвращалась в свое новоприобретенное первобытное состояние.

Нужно было отвести Мишу на рентген и к терапевту. Болезнь отпустила, но нужен был контрольный снимок. Юра был занят, пришлось идти в больницу мне. Я не была там с тех пор, как выписалась из пульмонологии, и не видела его друзей после вечеринки в честь всех Олегов.

С ребенком, как и ожидалось, все было хорошо, бронхи очистились, дыхание нормализовалось. Я не хотела заходить в нейрохирургию, уже одевалась в гардеробе, как встретила Олега. Он затянул нас в кафе. Там, ожидаемо, пришлось поздороваться с энным количеством недоброжелателей. Я чувствовала, как подарила новую тему для курилок. В кафе к нам подсела Валя.

– Валентина, тебя выпустили из рабства? – смеялся над ней Олег.

– Я уже не в рабстве. Юрий Игоревич мне сам сказал, чтобы я пошла на обед, прогулялась.

– Ты шутишь, Валь? Что это на него нашло?

– А он вообще теперь другой стал, – не нашла более точных слов Валя.

– Да, что с ним происходит? Может, это климатические изменения влияют? Ты не в курсе? – спросил он у меня.

– О чем ты?

– Да я на неделе его застукал, как он с нашей заведующей флиртовал! Ты представляешь себе это?

– Не очень.

К нам подсели Никита с Сашей.

– Привет. Как дела? Что обсуждаете?

– Я ей стучу на Юрку, – сказал Олег. – А она не может себе представит, как он флиртует.

– Если честно, то и я не могу, – сказал Саша. – То, что его как будто подменили – это точно. У него новый грант какой-то? Че это он такой довольный ходит все время?

– Маричка, не слушай их! – перебила Валя. – Он не флиртовал, он просто сделал ей комплимент, а ты, Олег, раздуваешь все!

Они начали спорить и вспоминать, кто еще что видел. А они насмотрелись! Судя по их рассказам, я выпустила наружу зверя. Значит, теперь все поняли, что он умеет улыбаться, он клеит то ли кого-то из травматологии, то ли медсестру из терапии – тут Олег с Никитой расходятся во мнении. У него вышли новые статьи и ему предложили новый грант – так думал Саша. Он теперь говорит «доброе утро» и не орет по пустякам – в этом уверена Валя.

– Ты не знаешь, у него появился кто-то? – спросил Никита.

Я пожала плечами. И сказала, что нам с Мишей пора. Олег предложил провести меня до гардероба.

– Я тебе говорил? Смотри!

Мы перегнулись через перила второго этажа. Внизу стоял Юра с Лесей.

– Это же его медсестра! Очень красивая девушка, кстати. И он еще говорил, что она очень умная, – сказала я.

– Это уже третья!

Если честно, то я ничего не видела. Он разговаривал с ней, улыбнулся.

– Олег, ты вот это называл флиртом?

– Для нас с тобой – нет. Но он же вообще ни с кем не разговаривал раньше! Если он улыбнулся девушке, вот так, глянь же, прямо ей в глаза, то это все: он ее, считай, замуж позвал!

– Ты преувеличиваешь!

– Я не преувеличиваю! Я его уже четыре года знаю. Я бы мог поклясться, что он запал на Нонну, мою заведующую. Но я его вижу уже с третьей, и я не понимаю ничего. У него мартовский период?

Я улыбнулась. Возможно, он прав. Я еще раз присмотрелась. Они что-то обсуждали, он ее слушал, показывал выписки. Она улыбнулась. Возможно, даже кокетливо. Он ответил. Нет, в его улыбке не было ничего, кроме дружелюбия. Он просто улыбнулся. Но для Юры это и правда уже много.

Я поняла: он перестал шарахаться от женщин. Он уже их не боится. Его ведь раздражали раньше девушки – с их ужимками, претензиями на него, с их вертлявостью. Особенно – активные, а эта была именно такой. Я помню, как она в июне пришла в отделение. Очень хорошенькая и амбициозная девочка. И она прорывалась, чтобы попасть к нему в ассистентки. Пыталась ли подобраться к нему ближе? Конечно. Тогда Олег мне на протяжении двух недель, каждый раз при встрече, о ней рассказывал: и что она на него не реагирует, и что она Юру кадрит. Юра отмахивался, но то, что мне рассказывал Олег, было явными попытками разбудить в шефе мужчину. Тогда было мимо. А сейчас? Кто знает, может, я расшевелила его, и ему станет интересно попробовать себя с другими?

Вот награда за то, что лишаешь мужчину девственности… Главное, вовремя это увидеть и ретироваться с поля боя. Бороться за него я не буду. Я его слишком люблю, чтобы омрачать свое чувство ревностью. Он поднял голову и увидел меня. Я видела, как его глаза теплеют и наливаются счастьем. Пока рано ретироваться. Он мой! Он просто стал спокойнее и счастливее. Он что-то сказал собеседнице и стал подниматься к нам. В это время нас догнали и Никита с Сашей.

– Слушай, может, вас телами поменяли? – вдруг спросил Олег.

Я с непониманием уставилась на него.

– Точно! – поддакнул Сашка.

– Вы чего?

– Ты изменилась, стала тихая, задумчивая, лишний раз слова не скажешь. А ему теперь рот не закроешь! – сказал Олег. – Раньше все наоборот было. Это ты флиртовала со всеми напропалую, а в последний момент виляла хвостом и убегала, а он даже не замечал, какого кто пола. Теперь он барышням говорит комплименты, а ты? Ты даже не обратила внимания на мою новую прическу!

– Олег, прости! Прости, родной! – я искренне сожалела.

– За что ты уже перед ним извиняешься? – подошел Юра.

– За невнимание, – я хотела еще рассказать о том, что я тут делаю и как себя чувствует Миша, но не смогла сориентироваться.

Юра секунду постоял рядом, потом обошел меня и, подняв волосы, притянул к себе и понюхал в шею.

– Ты сегодня была в парфюмерном отделе, что ли?

Все оторопело уставились на нас.

– Да. Хочу новый запах, – машинально ответила я.

Стоя сзади, он взял мою руку, понюхал запястье, потом наклонился и также поступил со сгибом локтя. Поднялся к шее и поцеловал.

– Вот этот.

– Ааа… Я еще выбираю. Мне еще этот понравился.

Я показала на сгиб локтя.

– Мне тоже, но он более летний. Сейчас тебе больше подойдет этот. А этот, – он поднял запястье и поцеловал его тоже, – вообще не твой. В нем слишком много крепких нот. Он больше мне подойдет.

– Это уже для меня слишком, – выдавил из себя Саша. – Я это правда вижу, или зря вчера пил тот виски? – спросил он у Никиты.

– Мишка, ты здоров? – не дал развиться их разговору Юра.

– Как бык! – ответил он папе.

– Я же тебе говорил! – Юра забрал у Олега мою куртку, не отрывая от меня взгляда. – Тебя провести?

«Очень прозрачно намекнул», – отметила я про себя. Ладно, ухожу. Я попрощалась. Юра, к счастью, не целовал меня при всех в губы, а то на это вся больница прибежала бы смотреть.

Вечером я у него спросила:

– Зачем ты так сегодня?

– Что?

– Ну, показал им… нас.

Он завел Мишкину машинку и пустил ее в другой конец коридора. Мишка с Хорошо со смехом и гавканьем побежали вслед.

– Я не имел на это права? – спросил он, глядя на них.

– Но раньше же ты не хотел этим правом пользоваться? Мы с тобой вместе относительно давно. Но ты скрывал это.

– Я не скрывал. Мне просто нечем было хвастаться.

Мне стало неприятно. Я подождала, пока он опять запустит машинку, и Мишка отойдет от нас.

– А то, что ты меня добился, не было предметом гордости?

– Я добился секса с тобой, но ты не могла определиться, моя ты или не моя. Чем мне хвастать? Я вообще бы им и сейчас не говорил, но… Миша, сиди в том углу, я буду тебе запускать, а ты мне, ладно?

Через некоторое время он посмотрел на меня:

– Ты же не думаешь, что я стеснялся нас?

– Ты сам это только что сказал, значит…

– Мне бы это и в голову не пришло! Но Никита мне сегодня сказал, что ты можешь так подумать. Они на меня, кстати, сегодня обиделись.

– Почему?

– Из-за этого. Сказали, что полгода меня поддерживают, болеют за меня, а я им не признавался.

– Ну, по-своему, они правы. Но ты говоришь, что и сейчас не открыл бы им этого?

– Нет. Хотя сейчас я могу сказать, что ты меня любишь, и для меня это повод говорить о нас другим, – он посмотрел на меня. – Но я бы хотел представлять тебя всем иначе. С другой стороны, скрывать дальше – значит давать другим право думать, что у них есть шанс. Ты сейчас уже не такая, как раньше, ты стала более женственной, и мужчин это провоцирует сильнее, чем твоя прежняя стервозность. Они должны знать обо мне. И знать, что, позволив себе лишнее, будут иметь дело со мной.

– А как – иначе? Тебе мало того, что я тебя люблю? Для меня это не просто много, для меня это все!

– А для меня – нет…

– Я не понимаю. Объясни мне.

– Сейчас не время, – он встал и пошел к Мише.

Рецидив

Я: В доме было тихо. Я налила кипяток в заварочный чайник, накрыла ладошкой крышку, подождала пока вспотеет. В голове закруглялась мысль. Кажется, я знаю, как сформулировать определение образовательно-развлекательного метода в… Звонок.

Я в пижаме, на кухне, на часах – десять вечера, в детской спит ребенок. Юра еще не вернулся домой. После бассейна он поехал болеть за Олега и его баскетбольную команду. Это он? Нет… Чей это номер?

– Привет. Ты едешь?

Непосредственно, как будто вчера виделись. Очень знакомо, очень по-журналистски. Спрашивала Юля, моя коллега с последнего телеканала.

– Куда?

– На Майдан!

– Зачем?

– Ты что? Ты совсем уже выпала из реальности?

– Юль, наверное, да.

– Фейсбук открой! – и положила трубку.

Вообще-то я вчера написала в своем ежедневнике план маленьких целей. Среди прочего: не тратить время на социальные сети! Там столько сплетен, котиков, чужих детишек, которых я так и не научилась любить, однотипных статусов, типа «Как все достало!», или «Табачник опять жжет», или «Сегодня я девочка, я хочу платье». Когда в твою жизнь приходит любовь, чужие жизни легко вычеркиваются. И я их вычеркнула, и в первый день социальной «диеты» не чувствовала потребности ее нарушать. Но зачем мне ехать на Майдан Незалежности в десять вечера?

Может, Юля с кем-то меня спутала? Я оставила чайник и пошла в свою (теперь уже бывшую) спальню. Зашла на страничку. «Сьогодні, о 22.00, усі журналісти, усі, кому набридло бути рабами, усі, хто не може більше миритися…», таких статусов было много. Зачем? Что стряслось? Мама дорогая! Как? Президент и правительство заявили о смене курса страны! Мы больше не движемся в Евросоюз, мы останавливаем все евроинтеграционные процессы… Так просто? Как я Юре полторы недели назад сказала ночью «я тебя люблю», и все у нас стало просто – так и у них? Но так не может быть! Где драма? Где переговоры? Где дебаты и споры, где душераздирающие выступления и набившие оскомину ток-шоу? Мы шли-шли в Европу, парафировали соглашение, должны были подписать его через неделю, и все? Вся страна следила за выполнением условий, мы неделями разжевывали, что они значат и зачем, надеялись, что европейские перспективы – это наш рычаг влияния на наших политиков… Европа была мечтой и единственным местом, куда можно было пожаловаться. А теперь, оказывается, они решили, что Украине там не место. Во всем мире такие решения принимаются долго, со скрипом, открыто, да какого черта?! Вот так, в баньке сели и за партией в преферанс решили?

В ФБ вся лента – о протесте. Все мои идут на Майдан, вся журналистская братия. Ну, понятно, первые паникеры – это журналисты. Паниковать мы умеем профессионально. После работы, после выпусков, после сданных в печать номеров, без камер, без политиков, без программы действий. Но проигнорировать и проглотить – нельзя. Это понятно. Я звоню:

– Ира, ты едешь?

– Я даже не знаю. Я в шоке! Давай в воскресенье?

– Почему в воскресенье? – я глазами бежала по странице вниз. – А! Вижу. В воскресенье массовый общенациональный марш и митинг. Да я тоже в пижаме. Ну, пока, – сброс, вызов:

– Макс, ты на Майдане?

– Нет. Еще.

– Еще? Поедешь?

– Надо. Но дочка заболела.

– Ладно, постарайся в воскресенье прийти.

– Пока.

Пишу в чате Инге, Стасу, Марине. Многие наши уже зачекинились там. Я не знаю, зачем; я не представляю, как. Я ведь не готова, но я должна быть там! Я не могу отлеживаться, когда страна в опасности. Пафосно? Бессмысленно? Мне плевать, как это выглядит. Это не было шоу, это было настоящим и важным. Это было то, что я любила в профессии. Не оставаться равнодушным, контролировать шаги власти, объяснять всем, что происходит на самом деле! Я начинала загораться. Я чувствовала, как что-то пульсирует внутри меня. Сердце? Вены? Желудок? Звоню Юле.

– Ты где сейчас?

– Выхожу из супермаркета. Я ночь собираюсь стоять, взяла еду.

– Заедешь?

– Через десять минут.

Чай остался нетронутым. Я лихорадочно переодевалась. Нужно что-то теплое. Может, чай в термос? Ай, некогда. Макияж? Да кому он нужен? Определение? Кому нужна моя наука, мое танго, мои европейские мечты в этой идиотской стране? Нет, страна не идиотская, но правители… Где теплые колготки? Успеть бы. Многие уже там, а вдруг они куда-то пойдут, ведь уже больше десяти? Надо рискнуть. Я их догоню. Да что же за незадача! Пятый раз пытаюсь надеть линзу. Белок раскраснелся, потому что в спешке я как-то зацепила правый глаз. Больно. Потерплю. Надела, сняла, надела, сняла. Промыла, опять надела. Стою перед зеркалом, плачу, одна нога в кроссовке, один глаз в линзе. Надо успокоиться, Юля подождет.

Промыла глаз водой, промыла линзу. Надела. Если там и была соринка, я ее удалила. А болит, потому что растерла. Я заставила себя перетерпеть. Юля не звонит мне, не поторапливает. «Хорошо, мы не идем гулять! Уймись!» Хорошо передалась моя истерия, и он, возбужденный, носился за мной по квартире. Я закрыла дверь, спустилась, выскочила. Вижу Юлину машину, бегу.

– Извини, ты давно здесь?

– Закрывай дверь! Только подъехала. Малого завозила к маме.

Стоп! Миша!

– Подожди, мне позвонить надо…

Юлия выжидающе смотрела на меня, ее рука замерла на ключе.

– Юра? Ты где?

– Мы уже вышли из зала. Что случилось? Что с голосом?

– Юра, ты сейчас домой?

– Да, конечно. Я буду через двадцать минут.

– Хорошо. Миша спит, ведь не страшно, если он поспит один в квартире, правда? Я сейчас еду на Майдан.

– Зачем? Ты же мне писала полчаса назад…

– Юль, поехали! – я дала отмашку. – Юра, я потом объясню. Я еду протестовать! Мне надо.

– Подожди меня!

– Я не могу. Я уже еду с коллегой на ее машине. Я должна быть там.

– Кому должна?

– Стране. Целую.

Я положила трубку. Я знала, что это звучало как пафосный бред. Да он вообще ничего не понял.

Мы ничего не пропустили, на Майдане стояла толпа. Человек двести? Больше. Много наших, никаких политиков. Ира и Макс были там, как и остальные, кто еще десять минут назад сомневался – теперь приехал, потому что оставаться дома не мог. Журналисты кричали в мегафон, возмущались решением власти. Все целовались, улыбались, многие приехали с собаками, видимо, завернули сюда прямо с вечерней прогулки, многие держали на руках маленьких детей. Вот что значит настоящие родители. Не то что я – выбежала и только тогда уже вспомнила. Мы обменивались информацией: кто был сегодня в кабмине – рассказывали, как услышали об этом депутаты, и какова была их реакция. Подъехала Лена, она утром была в Австрии, где наш президент заверял европейских политиков в своей преданности, а в это время здесь уже было известно, что нам Европа больше не друг.

«Что будем делать?», «Мы так просто не оставим», «Надо верить», «Это фейк», «Это бред», «Это элемент торга», «Ну это ведь не может быть правдой?» – примерно такие фразы висели в воздухе. Я начинала разговор с одними, заканчивала с другими. Люди менялись, я передвигалась по кругу. Искать знакомых не нужно было, потому что я знала почти всех. И мало кто спрашивал: «А где ты была все это время?», потому что некоторые были коллегами с предыдущих работ и не знали о перипетиях в моей жизни, некоторые думали, что я ушла с последнего места на какой-то проект, правду я все равно мало кому озвучивала, а в этот вечер лично я никому и не была интересна. Вчера, завтра, но не сегодня. Исчезла граница между конкурентами, здесь никто не искал эксклюзива, здесь были журналисты с телевидения, из газет, из Интернет-изданий, фрилансеры, собкоры иностранных СМИ. Ближе к полуночи подтянулись общественные деятели, политики, оппозиция нашлась и нашла микрофон. Но большинство было медийным. Большинство боялось лишиться голоса, а именно это нам грозило.

Звонок. Юра.

– Да.

– Ты где?

– На Майдане.

– Где именно?

– Возле Гали… Ну, это статуя на стеле. Возле нее.

– Когда вернешься?

– Не знаю.

Я перестала его слышать, меня заглушили скандирующие лозунги: «Банду геть!». Толпа подхватила меня и мы пошли на Банковую, к администрации президента. Потом ему перезвоню.

Ближе к зданию, где «работал» президент, дорогу перекрыли вооруженные отряды. Мы высказали им свое мнение и вернулись на Майдан. Через час мой пыл спал, я вызвала такси и вернулась домой. Юра сидел в кабинете за ноутом.

– Прости.

Он ждал объяснений. Я объяснила. Он должен понять! Он слушал.

– Чего ты хотела добиться, поехав ночью на протест? Там были столкновения?

– Нет. Конечно, администрацию защищал «Беркут».

– Ты пыталась штурмовать администрацию президента?!

– Не штурмовать, но подойти поближе и высказать несогласие. Нельзя молчать.

Юра сначала молчал.

– И что будет дальше? – спросил он.

– Народ остался стоять. Я не знаю. Но считаю, что надо стоять и завтра, и послезавтра. А в воскресенье должна выйти вся страна! Ты сердишься на меня?

– Нет. Я не сержусь. Я пытаюсь понять, и, если честно, у меня плохо получается.

– Потому что ты Европу сюда не хочешь. Ты сам поедешь в Европу, и тебя это не будет касаться!

Он опешил.

– Прости, Юра. Я не могу успокоиться.

– Ты уже второй раз просишь у меня прощения. Не много для одного вечера?

– Прошу, потому что я не права… Ты думаешь, что я не права, но мне нужно быть там. Когда есть гнев, его нужно выплескивать, и не дома, на диване, а…

– На протестах? Я не подозревал, что ты такая революционерка. Хотя…

– Что «хотя»?

– Я забыл уже, как ты носилась по съемкам. У тебя тогда был такой же бешеный взгляд. А как же наше выступление в субботу и Сашина свадьба?

– Я помню. Мы пойдем. Ничего не меняется.

Он больше ничего не добавил. Я ожидала дома взбучку, но, видимо, она еще будет в будущем. Пока Юра пытался понять. И на том спасибо.

Все мирно простояли ночь с четверга на пятницу. Днем толпа увеличилась киевлянами разных профессий, но почти все – одного возраста. Собирательный образ человека, вышедшего в первые дни на Евромайдан, так его стали называть, я видела таким: молодой образованный парень или девушка, владеющие, как минимум, английским, знающие, что значат слова «достоинство», «мораль» и «уважение». Они планируют свое будущее и делают все для достойной жизни в этой стране. Но в какой-то момент их развитые головы упираются в стену режима, и они понимают, как мало, по сути, от них зависит. Когда этот момент происходил в жизни их отцов, дядей, даже их старших братьев, то у них опускались плечи и наступало то, что называют отрезвлением. Они смирялись с предложенными условиями и начинали бояться потерять нажитое. Начинали дорожить тем, что недавно было для них только этапом на пути к цели. Но не теперь.

Теперь эти молодые люди не желают признавать поражение. Они не хотят крови, мести за отцов, истерик. Они дорожат своим временем и своими знаниями, они хотят будущего для своих детей и для себя. Они хотят шанса, и они вышли, чтобы вежливо, с улыбкой, но настойчиво напомнить о своем праве на этот шанс. Они понимают, что не могут оправдывать свою наивность, живя с мыслью: «Разве я что-то могу?», «Я в политике не разбираюсь», «Они все воруют, и я ничего не сделаю», «Ваши мечты – это зомбирование», или еще хуже «Я им не верю, я верю в себя».

Так говорит обычно тот, кто не попробовал сам что-то существенное сделать, он не пытался завести свое дело, и не сталкивался с бюрократией и коррупцией. Он не был гениальным оперным певцом, за которого борются Австрия, Япония, Италия, весь мир, но не родина. А певец не прочь остаться здесь, петь и жить рядом с любимыми, близкими людьми. Но он здесь не нужен. Человек, который так говорит – не снимал фильмов, которые самобытны и оригинальны, но коммерчески пока не выгодны. Их оценят, их покажут, их коммерциализируют, но, опять-таки, не здесь. Человек, который «верит только в себя», может уйти в лес, как мои друзья. Но, когда их ребенок захочет прийти в ближайшую сельскую библиотеку, или когда ему самому понадобиться доктор, система им не поможет. Система будет мстить за инакомыслие, она будет брать реванш. Ты можешь верить в силу и выносливость своих ног, но если захочешь попасть куда-то дальше, чем то место, куда они тебя приведут, то тебе придется прийти на вокзал. В кассе не будет билетов, зато их можно будет купить у проводника по завышенной цене. Можно верить в себя, ничего не планируя и не высовываясь за установленные границы. Кто-то так и сделал: остался дома и легко бросался красивыми фразами – в потолок, жене, на страничку в соцсети. Я не могла, многие не смогли.

Утром в пятницу я смотрела фото в интернете – улыбающиеся друзья, коллеги, незнакомцы с детьми и флагами ЕС. Я написала СМС Юре: «Можно с Мишей поехать на Майдан? Там мирно. Мы вернемся до вечера. Обещаю его не фотографировать». Ответ пришел минут через пятнадцать: «Можешь и фотографировать. Я не против».

Меня это порадовало и озадачивало. Юра не сторонник необдуманных, импульсивных действий, он плевать хотел на чувство патриотизма и на политику, но он не останавливает меня. Почему? Он мне верит! Да, в этом все дело. За девять месяцев знакомства я доказала ему, что мне можно доверить ребенка, и один случай, когда я забыла его в его же постели, не повлиял на его отношение ко мне. Как же это все отличается от наших с Вадимом манипуляций, угроз, ссор.

Вадим не пускал меня на такие события никогда. Он старался повлиять на моих шефов, чтобы они отправили на подобное задание кого-то другого, и лучше – мужчину. Он, к несчастью, имел доступ к моему руководству, его желание было важнее моего авторства и потому он добивался своего. Вадим помогал мне с поиском тем, он занимал мой мозг другими головоломками, но когда мне просто хотелось идти вслед за сердцем – мне перекрывали путь. Да, он очень меня любил, но чтобы любить меня, он обрезал мне крылья. Он не позволял мне даже задуматься о том, чего я хочу на самом деле, кто я такая? Он нервничал и ерзал, как только я замыкалась и молчала. Он начинал спрашивать: «О чем ты думаешь? Что замышляешь?». Он панически боялся, что я строю план побега, и не давал мне остаться наедине с собой. Как же хорошо, что он уехал.

На Майдане было радостно и дружелюбно. Знакомых было меньше, но мне не нужно было знать людей лично, чтобы им улыбаться и чувствовать сонастроенность. Мише нравились синие ленточки со звездами, которые раздавали всем желающим, и желтые воздушные шары. Мы погрелись в кафе и опять вышли на Майдан. Встретили несколько съемочных групп. Наступили сумерки, я написала Юре, что мы направляемся домой. Обычно я редко переписываюсь с ним днем. Он всегда занят, к тому же я боюсь распорошить чувства по мелким СМС и звонкам. Ведь говорить-то особо нечего. В любую минуту я хочу его рук, поцелуев, объятий. А говорить мы будем, когда насытимся друг другом и сможем обсудить планы на выходные, Шопенгауера или политическую обстановку в стране. Думаю, теперь круг наших тем пополнит и эта… Но сегодня я ему несколько раз отчитывалась, потому что чувствовала: он хочет знать, что с нами происходит, но боится продемонстрировать контроль. Я готова работать на предупреждение. Он написал, что встретит нас. Предложил подождать его в кафе на Майдане. Я размышляла, где сейчас меньше народу, как вдруг…

– Ты с ума сошла? Ты еще и ребенка сюда привела?! Его отец в курсе?

Я обернулась. Вадим! Как?

– Конечно, он знает. Привет.

– Привет, – он поцеловал меня в левую щеку.

На правой руке я держала Мишу.

– Что ты здесь делаешь? Приехал протестовать?

– Не смеши меня. Я прилетел к тебе. А тут такое… Решил заехать на Майдан, чтобы рассказать тебе, как очевидец с места события, но я почти не удивлен, что встретил тебя здесь.

– Вообще-то сегодня вечером у меня были планы.

– Ты бы их изменила, как только бы узнала, что я тебе привез.

Слово за слово, Вадим увел нас с Мишей в переход, вывел на другую сторону Майдана, повел в переулок, в кафе. Мое любимое, мы с Вадимом тут часто были до развода. Миша пошел рассматривать знакомые фигурки на камине. Официанты его не трогали, они его тоже узнали. С Юрой я тут, значит, тоже была уже.

– Вадим, остановись. То, что ты мне предлагаешь, у меня в голове не укладывается вообще!

– Успокойся, выпей кофе. Ребенок что-то будет?

– Да. Чай с лимоном и кекс. Я – только кофе.

Я смотрела в окно. Там ходили люди, говорили по телефону, жили своими жизнями. Я любила это место за уют и тишину. Сюда я приходила за пониманием того, что даже в суетливом мире можно найти уголок Счастья, уголок единения с собой. Сейчас этого ощущения не было. Вадим приехал и привез суету даже сюда. Мы говорили-говорили, я расспрашивала, он ждал. Я молчала и отвечала, что это нереально. Он ждал. Я опять задавала уточняющие вопросы. Он отвечал и ждал. Я чувствовала, как он предвкушает победу. Нет.

– Подумай, малыш.

– Нет, я не хочу.

– Ты сейчас говоришь неправду.

– Возможно.

– Зачем ты себя обманываешь?

Зазвенели колокольчики над входной дверью. Юра!

– Папа! – Миша побежал к нему, он подхватил его на руки, не сводя глаз с нашего столика. Он видел раньше Вадима? Хотя сейчас главный вопрос: как он нас нашел?

– Привет. Как ты знал, что мы здесь?

– Ну я сказал: «Ждите в кафе», а это…

– …единственное ее любимое кафе поблизости. Я знал, куда тебя вести, – договорил за него Вадим.

– Я знал где вас искать, – закончил свою мысль Юра. Они смотрели друг на друга. Юра стоял с ребенком на руках, Вадим сидел возле меня и смотрел снизу вверх. Глазами улыбался. Я же ему только что сказала: «Нет!», хотя моим последним словом было «Возможно».

– Юра, присаживайся. Миша не допил еще чай.

Мой кофе стоял нетронутым. У мальчика не было оснований терять аппетит, Юра усадил его и сел напротив нас.

– Я так понимаю, вы – Юра, отец Миши. Доктор?

– Вадим, дай мне вас познакомить!

– А вы – Маричкин бывший муж? – Юре тоже не нужны были представления.

– Ну… Не сказал бы, что это мой статус. Но, формально, – он значительно посмотрел на меня: – Формально – да, – в такой момент он должен был бы приобнять меня или, лучше, взять мою руку в свою. Вадим – прекрасный постановщик. Сцена выстроена правильно. Без закадрового текста зритель понимает, что этот взгляд и улыбка, и вообще вся эта встреча – имеют скрытый, пока неизвестный смысл.

– Вадим сегодня прилетел, – объясняла я Юре. – И мы случайно встретились на Майдане.

– Ты же верила раньше в судьбу?

Вадим продолжал играть. Я начинала злиться. Он не знает, что мы с Юрой пара. Он вообще мало о нем знает. Как всегда, Вадима не интересуют соперники. Он умнее и хитрее многих мужчин, и я боялась давать ему лишнюю информацию.

– Здорово, что вы пришли, на самом деле, – его тон стал деловым. – Нужно его предупредить, Маш.

– О чем? – я начинала съеживаться.

– О наших планах. Малыш, я понимаю, что это в твоем стиле. Но иногда нужно думать и о других людях. Ты мне говорила, что мальчик к тебе привязался, значит, найти тебе замену будет сложно. Пусть уже сейчас ищет.

– Вадим! Остановись! Я не сказала тебе «да»!

– Это вопрос времени.

Я выдохнула. Это невероятная самоуверенность! Как с ним можно было жить! Я не должна была показывать, что сомневаюсь. Юра уже не смотрел на него. Он смотрел на меня. Я подняла на него глаза. Я не должна верить в то, что ты обо мне сейчас думаешь! Если я поверю, это станет правдой. Я не такая, я выдержу, а потом все тебе объясню. Ты должен подождать, пожалуйста. Только не верь ему, не уходи, не забирай Мишу, не оставляй меня с ним одну! Я отвернулась к окну. Я поняла, что боюсь того, что Вадим прав. Неужели я такая слабая? Еще несколько дней назад я летала и верила, что я умею это делать! Еще несколько часов назад я стояла за страну, а теперь рассматриваю возможность бросить ее, его, и ради чего?

– Вадим предложил мне работу. Он хочет, чтобы я уехала, – я повернулась к Вадиму. – Но это невозможно, у меня весной защита.

– Я знаю. Сейчас идет подготовительная работа, мы выбираем локации, делаем визы. Съемки начнутся летом, но нужно твое согласие, и чтобы ты со мной поехала в Чехию на пару дней. Встретилась с заказчиками, подписала контракт. Потом вернешься, защитишься, и уедем.

– А можете меня посвятить в детали вашего предложения? – Юра говорил рассудительно. Как будто его не трогает перспектива расстаться со мной. Если так пойдет, то я смогу безболезненно развести их. И уже из дома отбиваться от Вадима.

– Я создаю шоу. Классический путеводитель, но с некоторыми изюминками, очень подвижный. Я его автор, продюсер, а Маша будет ведущей.

– Я не согласилась.

– Спонсоры согласились. В него планируются серьезные финансовые инвестиции, это опытные на телевизионном рынке люди, и их «да» тут значит многое. Я показывал им ее работы. Они будут сотрудничать только с ней. Да и ты, Маш, всегда мечтала о таком проекте.

– Это правда? Ты хотела в таком принимать участие? – Юра спросил у меня.

– Да. У нас такие программы не делают. Они не очень выгодны. И спонсорами обычно выступают только туристические фирмы. Рамки формата ограничены. То, что придумал Вадим, принесет деньги и, наверное, станет популярным. Это хорошая идея.

– Спасибо, – сказал Вадим.

– Это факт, – подчеркнула я.

– Вы этот проект придумали специально для нее? – Юра спрашивал у Вадима, но смотрел на меня.

– Хм… Да. А что скрывать? Мне статус бывшего не особо мешает.

Юра криво улыбнулся. Помолчал.

– Тебе нужно ехать в Чехию? Не самая худшая страна для жизни. Особенно если занимаешься там любимым делом.

О чем он? Он готов меня отпустить? Он думает, что может поехать со мной. Чешская медицина будет рада такому сюрпризу.

– Нет, Юра. В Праге только офис. Нужно будет ездить по разным странам. Жить два месяца на одном конце света, потом полгода – на другом. Решение о вылете может появиться за два часа до него. Съемки рассчитаны на два года. Многие точки – в необжитых местах, – говорила я вслух и надеялась, что он услышит: некоторые локации съемок вызовут у него восхищение уровнем медицинской и технической подготовки в Украине.

– Это опасно?

– Для нее? Нет, – вставил автор.

– Вадим, я не поеду.

– Да ты послушай, как ты об этом говоришь! Ты же всегда этого хотела и продолжаешь об этом мечтать! Я знаю тебя, как никто другой. Сколько времени ты просидишь за кадром? Год-два? Тебя прорвет, рано или поздно. Ты не выдержишь. Мы всегда с тобой знали, что для тебя значит наука: пауза, место, где ты можешь перевести дыхание. Ты уже готова к новому прыжку.

– Нет.

– Что значит твое «нет»? – он повышал голос.

– Не давите на нее, – Юра не повысил голос, но выстрелил.

Вадим внимательно посмотрел на него.

– Что тебя останавливает? – спросил он меня, глядя на Юру.

– Я не хочу сейчас это обсуждать.

– Кто ты сейчас? Няня? – он обернулся и посмотрел мне в глаза. – И тебя это удовлетворяет?

– При чем тут это?

– Но объясни мне. Ты же умеешь пользоваться языком. Объясни, почему ты отказываешься. Ты останешься преподавать в университете?

– Нет.

– Я знаю, что нет. Ты вернешься на проект?

– Не знаю.

– Нет! Тебе давно надоело ходить по кругу. И я знаю все проекты в этой стране. И ты знаешь, как их делают. Я предлагаю тебе возможность поработать с суперпрофессионалами, проявить себя. Я даю тебе то, что ты хочешь. Из-за чего ты отказываешься?

Юра молчал и ждал.

– Хорошо, я скажу за тебя, – продолжал Вадим. – Семья, любовь, для тебя никогда не были уважаемыми зависимостями, и у тебя не хватает духу сейчас признаться, что ты на это подсела. Вы спите вместе? – он смотрел он Юру. Господи, зачем я молчала?

– Это не твое дело, – опередила я Юру.

– Тебе стыдно в этом мне признаться? – с фальшивым удивлением спросил Вадим у меня.

– Нет! Это просто тебя не касается.

– Меня касается твое будущее. Когда ты наиграешься и поймешь, что это все тебя тяготит – вытягивать тебя из этой семейной истории буду я!

– Вы много на себя берете! – сказал Юра.

– Я беру на себя ее! Это много? Да. Но мне по силам.

– Она больше не ваша.

– А вы, – Вадим засмеялся, – вы думаете, ваша? Вы не похожи на наивного человека. Мне так показалось. Юра, посмотрите правде в глаза. К вам каким-то чудом залетела яркая, красивая птичка…

– Замолчи!

Вадим положил свою руку на мою. Не глядя. Как раньше, успокоил меня жестом, движением, абсолютной верой в свою правоту. Я выдернула руку.

– Сейчас она играет в семью, она привязалась к вашему сыну. Возможно, и к вам. Но поверьте мне как человеку, который много раз это наблюдал. Через некоторое время ей станет скучно, и она сбежит.

– Может, ей становилось скучно с вами?

– Нет, с другими. Ко мне она обычно прибегает.

– Это неправда! – у меня стоял ком в горле. Миша опять пошел к камину. Мне хотелось обнять его и убежать отсюда. Вадим преграждал путь к выходу из-за столика.

– Правда, малыш, в том, что ты не создана для семьи и для материнства.

– Вы делаете такой вывод, потому что она отказалась строить семью с вами? – спросил Юра.

– А вы знаете, да? Тем лучше. Я хотел дать ей поиграть в это. Но, в отличии от вас, я даже тогда знал, что это ненадолго. Я предлагал ей, зная, что она должна попробовать, что это такое, и успокоиться.

– Родить детей и отказаться? Как вы себе это представляли?

– Я не собираюсь открывать вам планы, которые не реализовались. Вы сыграли эту неприятную роль за меня. Да, сейчас, я так понимаю, тебе кажется, что ты счастлива. Но это закончится. И вам, Юра, наверное сложно понять, поэтому давайте посмотрим на это с другой стороны. Сейчас вы – врач в Украине. Что вы можете предложить такой женщине? Вы, правда, думаете, что ей и с милым рай в шалаше? Она выглядит очень идейной и одухотворенной личностью, но это до поры, пока у нее не закончатся запасы кремов! Сколько процентов вашей зарплаты сейчас уходит к косметологам? Можете не отвечать, я вам скажу: она сдерживается. Потому что вашего оклада все равно не хватит на все ее запросы.

Юра не стал разубеждать его и объяснять свое реальное положение. Его сила и сдержанность добавили силы мне.

– Вадим, ты нелеп и смешон. Я прошу тебя, оставим этот разговор. Я не приму твое предложение. И это только мое дело, почему. Да, я с Юрой. И ты не понимаешь, какие у нас отношения. Я его люблю.

– Меня ты тоже любила, – он сказал так, как будто я назвала самый нелепый из доводов.

Сказать ему правду? Сказать «нет»? Я посмотрела на Юру. Я не буду этого делать. Я не хочу этой грязи. Я хочу уйти.

– Пропустите ее. Мне кажется, она хочет выйти, – сказал Юра.

– Я не держу, – Вадим поднялся. Я схватила рюкзак и начала одевать Мишу.

– Я буду ждать ответ до февраля, – сказал Вадим.

– До свидания, Вадим. И это просто вежливая форма прощания. Я не думаю, что мы встретимся в ближайшем будущем. Разве что вот так, случайно.

Мы ушли.

Миша сегодня не хотел укладываться спать. Ему нужны были и все игрушки, и шалаш, и чаек, и опять игрушки, и конструктор, и книжечка. Мы уже третий час толклись в детской. Юра мне не помогал. Я не знала, в какой части квартиры он сейчас, и о чем думает. Может, он делает чай, может, пишет в своем кабинете, может, сидит в спальне, в темноте, и думает о сегодняшней встрече? Я и хотела быть с ним, чтобы зацеловать, пустить в себя, обнять ногами и не выпускать, пока он не поверит, что я его, и что моя любовь – это очень сильный аргумент. И в то же время я рада была отсрочке разговора. А вдруг я ошибаюсь, и Юра не хочет, чтобы я шла ради него на такие жертвы? Может, это для него слишком большой груз? Что, если он не хочет бороться за меня? А он должен? Мне это нужно? А чего я хочу? Нельзя задумываться! Я приняла такое решение, и оно только мое – я должна сказать ему об этом. Миша наконец уснул.

* * *

Он: Юра ждал ее в спальне. Как хорошо, что Мишка бесится. Ему нужно было время. Он должен был разобраться с собой. Он хотел ей верить, он не потеряет это чувство веры в нее, он его только приобрел, они были так счастливы и, он знал: она его любит. Но Вадима это не интересует. Ему нужна она, и не важно, в каком качестве. В том, что, получив ее как профессионала, он заполучит ее всю – Юра не сомневался. Он видел, как бывший муж влияет на нее. Он еще имеет над ней власть, пусть она с ней борется. Кто победит?

Что он, Юра может? Со дня на день он поймет, беременна ли она. Можно, конечно, заставить ее сделать тест, но он не хотел подымать этот болезненный вопрос. Она закрывает на это глаза, вбила себе в голову, что не сможет иметь ребенка, и пусть. Если точно нет, и они заострят на этом внимание – это может подтолкнуть ее сделать выбор в пользу карьеры. Или нет? Или ей хватит Миши? Или ей важнее Юра? Он любил ее, но он отдавал себе отчет: этого может оказаться мало. Этим он ее не удержит. Хотя отец и детьми маму не удержал.

Не думать, не сравнивать! Что для нее любовь? Да, она любит, но насколько это важно для нее? Она из тех, кто может любить и бросить, и потом черпать вдохновение в своем несчастье. Такие, как она – любят пострадать, чтобы был материал для творчества. «Жена-художник – горе в семье». Она сегодня ни разу не сказала бывшему мужу, что отказывается из-за Юры. Она смогла найти только один аргумент – свою научную работу. Слабый аргумент. А Юру она сильным тоже не посчитала.

Но нет, все должно быть честно, он не напомнит ей о ребенке, не будет давить на чувство долга, не будет ничего обещать. Он должен знать, что остаться или уехать – это ее выбор. Для этого придется заставить себя открыть ей пути. Показать, что может идти, если хочет. Она должна знать, что свободна, тогда ее сердце сможет сделать выбор.

– Ты уже был в душе? – он не заметил, как она вошла.

– Да.

– Подождешь меня?

– Куда же я от тебя денусь?

– Если ты захочешь, то всегда можешь куда-то деться. Как минимум, попробовать уснуть без меня, – она присела рядом с ним, на кровать.

– Я тебе должен сказать то же самое?

Это, оказалось, невыносимо сложно. Хотелось сейчас напомнить ей о ее словах, которые она шепчет ему ночью, о ее обещаниях быть его, о том, что она ему признавалась, как – наконец, впервые в жизни – счастлива. Пусть вспомнит, и он ее не отпустит. Юра стиснул зубы. Она молчала.

– Маричка, я не смогу. Не только уснуть, а вообще… Я очень хочу сказать тебе, что могу дать тебе свободу, что я не такой, как он, и я не буду на тебя давить. Но это все иллюзия.

– Как ты будешь на меня давить? – игриво спросила она и потянулась к его уху, чтобы поцеловать. Он остановил ее.

– Перестань. Пожалуйста!

Она вернулась на край кровати.

– Что ты хочешь мне сказать? – спросила она.

– Я хотел бы, чтобы ты получила это место. Чтобы ты занималась любимой работой и не чувствовала, как жизнь идет мимо, но… Я не смогу без тебя так долго! Я эгоист. Ты нужна мне. И я не могу оставить свою работу и поехать за тобой в тайгу. И отпустить тебя в надежде на короткие встречи раз в несколько месяцев – тоже не могу. Если бы не знать, что с тобой рядом каждый день, каждую ночь будет мужчина, который любит тебя!

– Не говори так! Он не любит меня! Он не любит меня так, как ты… И он не будет со мной ночью.

– Он будет добиваться этого. А этот человек умеет достигать цели. Он для этого все и придумал. Он предлагает тебе то, чего не могу предложить я!

– Юра, нельзя так недооценивать силу нашей любви.

– Маричка, если бы речь шла о любви, и наша с ним борьба за тебя проходила на этом поле, то я уверен, что выиграл бы.

– Ты знаешь, что я люблю тебя? Как никого и никогда?

– Знаю, – он знал.

– Спасибо тебе, – она опять потянулась к нему и обняла за шею. Он не нашел в себе сил оттолкнуть ее. Она – его, он хотел этого. – Я так боялась, что ты ему поверишь.

– Он знает тебя однобоко, но он знает тебя. Он стал бороться на поле, где я слабее. Мне нечего предложить тебе в карьерном росте. Я могу дать тебе время, могу профинансировать, но тебе нужно большее. Тебе нужен продюсер. А я не могу заниматься тобой так.

– Ничего мне не нужно!

– Не обманывай! Посмотри мне в глаза и ответь: ты не хочешь этого?

Он держал ее голову, смотрел ей в глаза, она была так близка, и он почувствовал, как она замялась. «Только не обманывай», – в мыслях повторял он.

– Я хочу поехать. Это моя мечта. И у меня, наверное, больше не будет такой возможности.

Он опустил глаза. И заметил, что неосознанно опять не может разжать объятья. Они же уже привыкли спать свободно, а теперь опять! Вот этого он всегда боялся. Он знал, что она сбежит. Будет клясться в любви, верить себе, извиняться перед ним и пробираться к выходу.

– Юра, но то, что он говорил о семье, это неправда. Я не просто играю в семью! Вы дороги мне, и я не оставлю тебя и Мишу. Я говорила это тебе.

– У меня нет права тебя держать, – он отодвинул ее.

– А отказываться от меня против своего и моего желания у тебя есть право? Ты знаешь, как правильно поступить в этой ситуации?

– Нет.

– Тогда не поступай никак. Пожалуйста, давай возьмем паузу и подумаем об этом потом! Давай любить друг друга. Давай танцевать завтра! Давай поживем, как животные, и будем делать только то, что нужно здесь и сейчас, не думая о будущем и перспективах?

Он посмотрел на нее. Его рука по-прежнему поддерживала ее затылок. Будь что будет, но она его любит. И сегодня не уйдет. Он устал, он хотел забыться, потянул ее на себя, прижался губами к губам. Перевернул ее на спину расстегнул молнию на джинсах. Он целовал ее самозабвенно и бесконтрольно. В душ она попала только утром.

* * *

Я: Мы хорошо выступили, судя по отзывам. «Прекрасная техника», «Красивая пара», «Эмоциональная подача», я запоминала обрывки комплиментов из толпы, сквозь которую мы пробирались в гримерку, а потом к выходу. Мы танцевали для других, не для себя. Я не прочувствовала того танго, которое возбуждало меня в танцклассе, особенно когда Ринат оставлял нас наедине. Но Ринат с Оксаной были довольны нами, так что с чувством выполненного долга мы сели в машину и поехали на свадьбу Саши.

– Я отвезу тебя и оставлю, мне нужно будет отлучиться ненадолго, – сказал он на полпути, после долгого молчания.

– Что? Ты же сам торопил меня.

– Непредвиденная встреча.

– С кем?

– Можно я не буду отчитываться?

Это прозвучало настолько грубо и неестественно, что расспрашивать его мне уже не хотелось.

– Привет!

Олег и Никита встретили нас возле ресторана. Другие гости толпились и выглядывали молодых. Люди мало общались друг с другом. Чувствовалось, что решение Саши и Тани стало для многих неожиданностью: большая разница в возрасте, разные социальные положения семей, всего два месяца знакомства, перед которыми он развелся с предыдущей женой, и не по своей инициативе… Но все смирились, сделали прически, купили букеты и ждут.

– Вы чуть было не пропустили их! Мы решили, что речь от нас будешь толкать ты, Мисценовский, как самый взрослый и успешный, – весело объявил Олег.

– Саша старше меня, – ответил Юра.

– Из тех, кто сегодня не женится. Будешь говорить тост?

– Я все ему скажу лично. Я не говорю на публику. Пусть Маричка скажет.

– Конечно, Маричка и тост, Маричка и за двоих встретит новобрачных, – ворчала я.

– Как это? – спросил Никита.

– Мне нужно уехать. Присмотрите за ней, я скоро буду.

Он не дал высказать друзьям свое возмущение. Сел за руль и уехал.

– Куда он?

– Он сказал, что не обязан передо мной отчитываться.

– Юра тебе так сказал? – удивился Никита. Они с Олегом переглянулись. – Вы что, поссорились?

– Вроде нет. Может, я теряю в его глазах очарование, и он скоро будет со мной разговаривать, как с Валей?

– Не думаю, – сказал Олег. – Наверное, у него что-то стряслось. Главное, не давать тамаде сегодня к нему приближаться, а то будет скандал.

Было бы сказано. Тамада был неугомонен в жажде веселить гостей и не давал никому уединиться. Юра вернулся, когда все уже сидели за столами и не ускользнул от ищущего жертву ведущего.

– Молодой человек, разве можно так опаздывать на свадьбу! Представьтесь, пожалуйста, вы со стороны Саши или Тани? – он вывел недовольного Юру в центр зала.

– Меня зовут Юрий. Я – со стороны жениха. Я уже вижу моих друзей.

Он с надеждой смотрел на наши места и с раздражением – на тамаду, который уже обещал держать его, пока тот не поучаствует во всех конкурсах от новобрачных.

– Он нарывается, – пророчил Олег.

– Ну, на каждой свадьбе должен быть недовольный гость и скандал. Тебе не казалось, что тут было слишком сладко? – сказала я. – Он что, пьет коньяк? Нет, ребят, отдайте Юре должное, он еще хорошо держится.

– Вообще-то он ведь не пьет, – завороженно сказал Олег, смотря на количество рюмок, которые Юра, по мнению тамады, пропустил и теперь проглатывал залпом и за здоровье, и за страстную ночь, и за сына, и за дочь. – Он за рулем?

– Был, – подтвердила я.

– Я думаю, что ему помогает мысль о том, что на вашей свадьбе у вас тамады не будет, – подключился к разговору Никита.

Я ему хотела что-то возразить по поводу вероятности «нашей с Юрой свадьбы», но мне стало очень жаль Юру, который рассказывал «самый смешной случай» из холостяцкой жизни Саши. Он врал и выдумывал на ходу. Никому не было смешно, кроме нашего столика, потому что в его истории сплелись эпизоды из жизни Олега, Никиты и самого Юры, но только не Саши. Неудивительно, он же почти и не знал его холостяком. Несчастный! Когда же его отпустят?

– Может, прийти ему на помощь? – спросила я.

– А теперь, – сказал ведущий, – последнее желание от пары новобрачных. Он подал Юре блюдо с записками. – Что вытяните, то и подарите.

Юра развернул записку, прочитал. Посмотрел на меня, потом сказал что-то на ухо тамаде.

– Внимание! Для исполнения третьего желания молодых, Сашин друг просит подкрепление. Разрешим ему вызвать помощь из зала?

– Да! – хором прокричали гости.

– Сама напросилась, – успел сказать Олег, прежде чем тамада вывел меня из-за столика.

Меня подвели к Юре. Он молча показал записку. «Танго» – было написано на помятом клочке бумаги. Мы улыбнулись друг другу.

– Они же имеют в виду что-то совсем клоунское, – прошептала я ему.

– Я больше не могу клоуничать. Музыканты могут сыграть «Zum».

Нашу музыку? Он готов танцевать перед друзьями, перед всеми этими людьми? Здесь добрая половина – его коллеги! Не было времени спорить.

– Можно я переоденусь?

– Давай, я повеселю пока публику, – он дал мне ключи от машины.

Это звучало угрожающе. Нужно торопиться, пока он окончательно не испортил праздник. На свадебный банкет я надела длинное красное платье, слишком узкое для танго. Сумка с черным бархатным платьем и танцевальными туфлями была на заденем сиденье.

Я уже бежала назад. Перед входом в банкетный зал выдохнула, открыла дверь. В зале приглушили свет, у Юры в руках был микрофон. Он говорил.

– …поэтому я не буду ничего тебе советовать или желать. Я думаю, ты сама прекрасно знаешь, как любить этого человека. Саша, я хочу сказать тебе, что теперь, когда ты будешь напрашиваться на выезд, помогать бригаде «скорой» усмирять буйных, без перчаток осматривать больного, стесняться спросить про результаты анализов на гепатит, оставаться еще на одну операцию только потому, что попросил друг, и делать остальные благородные, но безответственные поступки – ты должен помнить, что больше не можешь себе этого позволить. Потому что ты больше не один. И за твоей спиной кто-то очень дорогой и хрупкий. Ты можешь не просто оставить дорогое без поддержки, но, уставший и обессиленный, ты можешь вовремя не поймать и упустить. И разбить все, что дорого. Не позволяй себе этого.

Я прижалась к его спине и обняла его сзади. Он отдал микрофон. Зазвучала музыка. Я провела из-за спины своей рукой к его груди, он взял меня за ладошку и вывел перед собой. Мы начали двигаться. Он смотрел на меня так, как будто я ему изменила, предала, он прямо сейчас меня разденет, нет, прогонит, он больше не хочет меня видеть, он не отпустит меня. Он ненавидит, он любит. Он подбросил меня вверх, поймал. Нам аплодировали? Я их не видела. Я не видела ничего, кроме фонарика, за которым шла. Это постановочный танец? Казалось, что мы танцуем его впервые. Я поняла, что каждый жест и каждый шаг в этом танце были нашими. Утром мы репетировали, сейчас мы танцуем наши чувства. И с нами вместе танцуют наши страхи, страсть, подозрения, нежность, раздражение, сдержанность, ревность, о, как кружила ревность! Боль, падение, опять нежность, опять идем, опять он ведет меня и злится. Он меня любит! Это было больно и прекрасно. Он помог мне подняться.

– Браво! – кричал тамада.

Гости аплодировали. Удивленные лица. Мне хотелось остаться наедине с Юрой. Что это было, коньяк? Почему он пошел на это? Где он был? С кем встречался? Он отправил меня переодеваться. Когда я вернулась, гостей выпустили погулять. Ребята стояли группой.

– Когда я говорил, чтобы ты толкал речь, я не имел в виду такое. Все твой перфекционизм! – смеялся Олег.

Я подошла.

– Вы крутые! – сказал Никита.

– Ребята, спасибо, спасибо, спасибо! – подбежала невеста и повисла на шее Мисценовского, потом обняла меня и расцеловала. – Спасибо огромное! Это было так красиво! Саша, ты знал, что они готовят нам такой подарок?

– Нет, – он говорил правду. – Это было просто офигенно! Столько страсти! Вы давно танцуете?

– С тех пор, как познакомились, – сказал Юра.

– Да? – удивился Саша. – Кто-то что-то об этом знал?

– Ну, я подозревал, что они увлекаются телесными практиками, но, честно признаться, не надеялся это увидеть, – сказал Олег.

Юра натянуто улыбнулся. И попросил спрятать его от внимания других гостей.

– А нет уж, теперь терпи бремя славы! – издевался Олег.

– Не надо, я прикрою тебя, – отвела я его за столик, обнимая за талию. Больничные мегеры в жизни не подойдут к нему, пока он в моих объятиях. Подумать только, еще два месяца назад меня волновало, что скажут эти люди о наших отношениях! Сейчас меня волновало только его мнение о нас. Почему мы танцуем танго с момента знакомства? Где он был? А…

– Можно я ничего не буду тебе говорить сегодня? – предупредил он мои расспросы.

– Потому что скоро алкоголь ударит в голову и ты не сможешь связать двух слов?

– Да, неожиданно получилось. Придется вызывать такси и завтра ехать сюда за машиной. Сколько мы должны здесь быть?

– Ну… может, ты хотя бы съешь что-то?

– Не хочу.

– Юра, съешь. Ты выпил почти пол литра! – вернулся за столик Олег.

Юра проигнорировал.

– Мы должны ждать торт?

– Что с тобой? Это же свадьба твоего друга!

– Я ему не нужен. Я не планировал запомниться ему на этом событии и уже переплюнул все свои амбиции.

– Но тут будет фейерверк!

– Ты хочешь остаться?

– А ты опять оставишь меня одну?

– Нет. Я больше не оставлю тебя. Пока сама не попросишь.

– Ты забыл, это ведь мое условие?!

– Стараюсь не забыть.

Общими с Олегом усилиями мы запихнули в него пару бутербродов. Но это было лишним. Юра не охмелел. Что было так же странно, как и его поведение и недомолвки. Мы вызвали такси и уехали сразу после фейерверка. В постели у нас все было не менее громко и ярко. Я решила расспросить его на следующий день.

Но, проснувшись в воскресенье утром, и просмотрев ленту фейсбука, я поняла, что не могу сегодня выяснять личные отношения, заниматься наукой, идти в зоопарк. К черту планы! Сборы назначены были на двенадцать в парке Шевченко, оттуда демонстрация маршем двинется на Майдан. Я пошла готовить чай в термосе. Юра и Хорошо вернулись с пробежки.

– Привет, ты как? – спросила я.

– Ужасно. Одышка, пот, в желудке воротит. Как можно сознательно пить эту мерзость?

– А мне ты вчера понравился. Ты был, как мои любимые конфеты с коньяком. Вкусненько, – я поцеловала его.

– Не обещаю тебя угощать таким в будущем. Что это на тебе, термобелье?

– Да. Я иду на Майдан.

– Когда?

– Через час выезжаю. Успеем вместе позавтракать.

– Ты собиралась меня ставить в известность? Или митинги всегда должны сопровождаться внезапностью принятого решения?

– Юра, мне надо, – я приготовилась отбивать нападение.

– Приготовь мне, пожалуйста, кофе. Я приму душ, одену нас с Мишей, и поедем.

Он вышел из кухни. Он что, со мной собирается? Не могу поверить. Он же аполитичен и верит только своим рукам и знаниям? Он не верит в силу толпы! Мишка прибежал и повис на моей шее.

– Привіт, сонечко.

Юра зашел вслед за ним с комбинезоном в руках. На самом Юре были светлые брюки спортивного кроя и флисовая толстовка.

– Ты едешь на Майдан? Юра, ты?

Он посмотрел на меня и коротко ответил:

– Да.

– Но мне показалось, что ты против?

– Против чего? Против Евросоюза? Против адекватной, открытой власти?

– Нет. Против митингов. Ты из-за меня идешь?

– В некоторой степени. Но, как видишь, я беру и Мишу. То, что я видел, производит впечатление мирных демонстраций. И хотя ты думаешь, что мне плевать на эту страну, я хочу доказать тебе, что ты ошибаешься. Здесь живут мои родители, мои друзья, много хороших людей. И они будут здесь жить всегда. Я хочу, чтобы в Украине не было коррупции, ценились образованные люди и профессионалы. Хочу, чтобы уровень жизни здесь позволял людям следить за здоровьем, за афишами в театре, за скидками на авиабилеты в экзотические страны. Я хочу пойти и показать свою позицию.

Я была шокирована и молча слушала его:

– Юра, спасибо! – и бросилась ему на шею. – Для меня это так важно! Спасибо, что ты такой!

– Ты бы спрашивала иногда…

– Извини, но я была уверена, что ты будешь держать меня дома.

Он молча посмотрел на меня.

– Но по поводу Миши… Не исключено, что могут быть столкновения, – добавила я.

– Но мы же не планируем лезть на баррикады?

– Нет, мы просто будем стоять, честное слово!

Конечно, на месте никто не стоял. В парке мы присоединились к толпе моих коллег. Я была с семьей, но я была и со своими. И «своими» в тот день я больше чувствовала коллег. Такое впечатление, что я знакомила Юру с родителями. И родители без реверансов показали всю свою сущность.

Мы кричали, перебивали друг друга, возмущались, высказывали свое мнение по поводу событий недели и мимо проходящих демонстрантов, фотографировали себя, флаги и людей и, дойдя на конечной точки назначения, отказались признать ее конечной. Мы хотели посмотреть на событие с другого ракурса.

– Зачем мы идем на другую сторону площади, если отсюда хорошо видно и слышно все, что говорят со сцены? – спросил Юра.

– Но мы же там не были! – для меня это был неоспоримый аргумент.

Мы пробирались сквозь толпу, слушая лидеров оппозиции, достигали нужной точки, стояли на ней десять минут, решали, что нужно взобраться выше и посмотреть на площадь с холмов и карабкались, хватаясь за кусты. Останавливались на самом скользком месте склона, для того, чтобы, прижав правую руку к сердцу, спеть гимн Украины, потом поднимались наверх и смотрели на мир оттуда.

По пути мы постоянно встречали друзей и знакомых, и все вместе останавливались, чтобы обменяться парой слов и мыслей. Возмущались недальновидностью оппозиции и их старыми лозунгами. Эй, политики, мы пришли сюда не для того, чтобы свергнуть власть! Мы просим ее к нам прислушаться и подписать документ! Мы просим! Дураки, они думают, что народ пойдет под их флагами? Мы, беспокойные, беспартийные и романтически возвышенные, опять куда-то шли.

Юра смирился с нашим мигрирующим состоянием и шумностью. Он ни с кем не общался и не кричал речевок. Он просто нес ребенка на плечах и был рядом. Он не хныкал и не ворчал. Он дождался, пока мы все замерзнем и вывел заблудшую группу холодных и голодных журналистов к кофе-машине. С сумерками мы все пошли в ресторан, после которого многие вернулись на Майдан. Я хотела идти с ними, но понимала, что ребенка пора везти домой. Мы уехали. Я ничего у Юры не спрашивала о вчерашнем и была послушной девочкой весь остаток вечера. Он заслужил.

Больше мы не подымали запретных и болезненных тем, и в молчаливом напряжении прошло пять дней. Они были спокойными и однотипными, если не считать того, что мы с Мишей отравились несвежим кефиром. Переболели мы дома, нас не госпитализировали только потому, что я пообещала Юре не ходить несколько дней на протесты. Зато я не отходила от соцсетей и от А до Я просматривала новости на всех каналах. Он читал мне сообщения мировых агентств Франции, Германии, Великобритании, США. Весь мир говорил о Евромайдане.

Юра не комментировал, пересказывал и наблюдал. Ничего у меня не спрашивал. Мы не говорили о Вадиме, он не вспоминал о тренировках по танго, на которые нас все еще ждал Ринат. Он выгуливал мою собаку, смотрел со мной работы моих коллег о событиях в моей стране, ложился со мной в постель и каждую ночь обещал уснуть сразу же после меня. Помочь ему расслабиться у меня тогда не хватало сил.

В субботу утром я, открыв глаза, потянулась к планшету, зашла в сеть. И увидела то, что произошло ночью. Когда Юра зашел в спальню, по моим щекам текли слезы.

– Сволочи, как они могли…

Он сел рядом и вместе со мной стал просматривать видео, которое обновлялось в ленте каждые пять-десять минут. Ночью, уже почти под утро, группу мирных протестующих избили вооруженные силовики. Роботы в шлемах, бронежилетах, в непробиваемой экипировке – били спящих, догоняли убегающих, беззащитных женщин и студентов… Ломали ноги детям, нападали на иностранных журналистов, расчищали центр Киева. Это было неоправданное, ненужное, бессмысленное зверство. Было больно, и я была зла.

– Маленькая группка прячется в монастыре, – сказал Юра.

Он был шокирован. Никто не ожидал, что все так обернется. Протест изначально был мирным. Студенты стояли и пели гимн, они просили бойцов:

– Не бейте! Мы – мирные.

Их били за инакомыслие, за саму возможность мыслить, которой у этих машин с руками и ногами, казалось, не было. Нас били за то, что мы позволили себе думать и сказать о том, что думаем!

– Юра, я… – горло душил комок.

– Должна ехать, я знаю. Но Мишу мы оставим дома.

Игорь Борисович что-то лепетал про то, что он поддерживает протестующих и, хотя на Майдан он, конечно, не пойдет, но… но с Мишей посидит, конечно, да.

Мы заехали в супермаркет и в аптеку, купили продукты, воду и лекарства. Привезли пакеты со всем этим в монастырь. Михайловский Златоверхий был уже открыт, хотя утром ворота забаррикадировали, ведь милиция пыталась прорваться и на святую территорию. Не смогли, народ выстоял, и кучку уцелевших, испуганных, но не сломленных духом прятали монахи и священнослужители. Мы простояли ночь на площади перед монастырем.

Днем мы вернулись на Майдан. Всюду, куда только хватало зрения – стояли люди. Они стекались в центр со всего Киева, со всей страны. Происшедшее накануне ошарашило многих. Мы прошли мимо киевской городской администрации и увидели разбитые окна.

– Ее взяли штурмом, – сказал Юра.

– Я должна пойти посмотреть!

– Нет! Зачем?

– Я… Не знаю, – действительно, зачем мне туда? Я успокоилась, Юра отвел меня в кафе. Мы собирались уже было ехать домой, как в Интернете я нашла сообщение о столкновениях.

– Давай сходим на Банковую?

– Зачем?

– Мне надо посмотреть, пожалуйста!

– Там столкновения, дымовые шашки, драка!

– Они не имеют права нас бить! Нельзя стоять в стороне.

То ли ночь в компании возвышенных и оскорбленных, то ли усталость, то ли еще что-то на него повлияло, но он согласился.

Мы не сразу сориентировались, когда подошли. Стояла тесная толпа, впереди кто-то кричал, а потом все побежали. Юра оттащил меня в сторону, я видела, как мимо пробегали люди, а их догоняли милиционеры и сбивали с ног дубинками.

Вдруг рядом с нами оказался наш оператор:

– Антон! Ты с кем?

– С Женей. Я не могу его найти.

– Снимай же!

Юра склонился над лежащим человеком. Все лицо у него было в крови, он корчился на асфальте от боли. Я мельком глянула на любимого и, развернув Антона, показала ему новый кадр. Там двое бойцов остановили человека, который пытался им что-то сказать: он не нападал на них, он хотел достать документы, но они повалили его наземь и стали бить ногами.

Я схватила микрофон из куртки оператора и позвала его за собой. Он все видит в объектив, но я нужна ему, чтобы в него самого не полетела дубинка, чтобы быть его глазами на затылке, чтобы отсчитать 4 секунды минимум, а лучше 15, и остановить его, и повести за собой в толпу, на возвышенность, за угол… Чтобы в те 4 секунды, пока он снимает свой кадр – подумать, куда мы пойдем дальше, и отвести его туда. Быть его страховкой, запасными глазами и ногами, поддерживать его сзади и просчитывать наперед, когда он живет одним кадром. Он мог бы работать один, но я уже видела, как на моих глазах с ног сбивают тех, на ком горит ультрафиолетом надпись «Press», и носками берцов разбиваются дорогие объективы.

Все орут, все бегут, я чувствую запах дыма, но скоро эфир, а я слышу крики боли, я вижу и я показываю. На земле, втоптанный, разорванный и забрызганный кровью, лежал флаг Евросоюза. Я подняла лоскут, а потом увидела Женю. Мой коллега, молодой репортер, сидел на обочине и держался за голову.

– Снимай его! – скомандовала я Антону.

Я подскочила к Жене и, отсчитав секунды, оттащила его за дерево. Он стонал, ему, видимо, сильно разбили голову. Нужна помощь! Где Юра? Юра!? Я забыла о нем, и спокойствие теперь уступило панике. Я потеряла его! Я забыла о нем начисто! Где он? Спины, ноги, руки в перчатках, руки с дубинками, кого-то тащат, кого-то бьют по почкам, многие лежат. Я увидела, как он бежит к нам. Кричит что-то. Я обернулась и увидела что-то большое и черное. Оно наступало. Я шагнула назад и упала, через меня переступило несколько человек… Если это вообще были люди. Антон побежал, и они – за ним. Их удаляющиеся ноги – в моем кадре сменились крупным планом Юриных глаз.

– Все хорошо. Со мной все в порядке. Ты как?

– Уходим! – кричал он.

Мы пробирались дворами и вели за собой Женю. Я позвонила в редакцию и передала информацию журналистке, которая должна была выходить в прямой эфир через несколько минут. Она сообщит, что пострадал их журналист и неизвестно, что сейчас происходит с оператором и со многими другими. Остановилось такси.

– Ребята, куда везти? Эти нелюди… Я сегодня за деньги не работаю, – мужик опять выругался. А потом отвез нас в больницу.

Мы зашли в подъезд своего дома в четыре утра. Мне до сих пор было страшно, но теперь уже я боялась этого молчания. Он молча прошел мимо квартиры Игоря Борисовича, молча открыл мне дверь, впустил. Подождал, пока я разденусь. А потом его прорвало. Он кричал на меня, кричал и спрашивал:

– Ради чего?

– Нужно было снять!

– Нужно было бежать!

– Мне нужен был кадр!

– Какой ценой?

– Это моя профессия. Это нормально – рисковать жизнью ради кадра.

– Чушь! Это полный бред! Они вооружены, а вы – нет. Тот, за шлемом, не чувствует боли, его натренировали не испытывать сочувствия, он видит перед собой не людей, а мишени, а вы бросаетесь к нему и щелкаете его крупным планом? Это идиотизм!

– Это моя работа.

– Мне плевать на твою работу, поняла? Это глупый, неоправданный риск!

Он еще долго кричал, и я ему уже не отвечала. Через некоторое время он замолчал.

Опустился на пол в коридоре. Я уже там сидела. Хорошо боялся подходить к нам, со страхом сверкал глазами из угла.

– Он меня предупреждал.

– Кто? О чем?

– Вадим. Он позвонил неделю назад, после нашего выступления, и предложил встретиться. Я думал, что речь пойдет о том, что я должен тебя отпустить. Он, конечно, сказал пару слов об этом, но он не за этим меня позвал. Он видел ситуацию в стране и знал, что у тебя полетят тормоза. Это и раньше у вас было, да? – Юра не ждал ответа. Перевел дыхание и продолжил: – Он очень любит тебя. Он попросил меня присмотреть за тобой. Он меня предупреждал. – Юра спрятал лицо в ладонях.

– Так вот почему ты со мной ходил на протесты?

– И да, и нет, – сказал он, выждав с полминуты. Выпрямился, вытянул ноги. – В какой-то момент я поверил в необходимость этого всего, но когда ты с загипнотизированным взглядом схватила микрофон и убежала от меня… Я звал тебя, но ты не слышала.

– Прости.

– Нет. Я не смогу тебе этого простить, я не смогу забыть этого ужаса. Они неслись на тебя с дубинками и если бы не подмяли под себя, себе под ноги – то разбили бы тебе голову! Я не люблю тебя так, как он. Я не могу тебе позволить эти игры и регулировать поводок, чтобы ты отбегала то дальше от меня, то шла рядом, на коротком. Он знал о твоем безрассудстве и поэтому подсовывал тебе каждый раз новую работу, да?

– Да.

Мы замолчали.

– Юра, я буду осмотрительнее.

– Не обманывай себя. Ты бросила меня. Ты ушла и уйдешь опять, как только увидишь что-то новое, невиданное раньше, не снятое, не прощупанное. А мне нужна ты осознанная! Я не смогу всегда быть рядом. Я рискую опять вернуться домой и получить сообщение: «Дорогой, я забыла о тебе и ребенке. У меня – общественная жизнь. Я уехала». Маричка, мне весь этот безответственный патриотизм не понятен! Я против насилия и бездумной жестокости, но я не готов платить за мир такой ценой!

– Мне уйти?

– Да.

Вот оно. Я услышала. Я уже давно опустилась на пол, а теперь я опустилась и сердцем ниже плинтуса, ниже земли. Куда-то в темноту. Меня опять выпихнули из двери, точнее, я сама из нее выскочила, но здесь, за пределами дома – не было даже призрачного света. Глушь.

– Мне очень больно, но… – продолжал он, – ты должна решить и выбрать себе путь: такая жизнь или жизнь со мной, он или я.

– Мне не нужен Вадим!

– Но он знает, как с тобой справляться! Ты у него в синяках не ходила! А я не могу быть тебе нянькой! Ты нужна мне в помощь, а не…

– …не в обузу, – выдохнула я.

– Нет. Не это. Просто я не смогу так. Я не хочу жить в страхе за тебя и думать, что ты мечешься и рискуешь жизнью из-за того, что неудовлетворена своим положением. Из-за того, что я ничего, кроме любви, не могу тебе предложить!

– Чего ты хочешь?

– Ты должна уехать. На одну, может, даже на две недели. Из Киева, подальше отсюда.

– В ссылку?

– Как хочешь…

– Куда?

– Не к родителям. И не к подругам. Они будут убеждать тебя остаться со мной или с Вадимом. А я хочу, чтобы ты успокоилась: взяла свою работу, дописала выводы, взяла вышивание, собаку, погуляла по лесу и сама себе честно призналась в том, с кем ты хочешь быть. Ты знаешь, что я не смогу тебя надолго отпускать, и скорее всего обременю тебя детьми, и ты знаешь, что Вадим ждет твоего ответа до февраля. Реши сейчас: куда, с кем и как.

– Куда же мне ехать?

– У Олега есть дача под Киевом. Там уютно и тихо. И туда не ходит общественный транспорт. Прости, но я буду честным – я не верю тебе. Я отвезу тебя туда утром. Не нужно прощаться с Мишей. Он не отпустит тебя, а я не хочу, чтобы ты уезжала под его плач.

Мы с Хорошо стояли посреди комнаты. Дверь за Юрой закрылась несколько минут назад. Я слабо помню и дорогу, и вид дома снаружи, и окрестности села, в которое он меня привез. Изможденная, не спавшая двое суток, я растерянно пыталась осознать, что произошло уже, и что делать дальше? Не получалось даже заставить себя новое жилище осмотреть. Меня что, на самом деле отправили в ссылку? Бред какой-то… Или сон. Я села на диван напротив камина. «Тут дрова для камина, здесь еда, вот так переключать обогрев дома на подогрев воды, ты запомнила?» Я едва слышала его инструкции. Я легла на диван и уснула.

Сон для меня, однозначно – все. Бессонница, тем более вынужденная – пытка, выключающая способность мыслить и чувствовать.

Когда я проснулась, было темно. Сначала я испугалась, не понимая, где я. На мое встревоженное состояние отреагировал Хорошо. Подскочил к дивану. Видимо, он давно ждал моего пробуждения. Я посмотрела на часы: четыре.

– Гулять хочешь, малыш?

Я оделась, обулась и вышла с ним во двор. Было очень тихо и холодно.

Тут люди есть вообще? В темноте были плохо видны очертания соседних домов. Пес обследовал территорию, а я осталась на веранде, пытаясь изучить вопрос: «Как могло произойти так, что я на это согласилась?»

Значит, я проснулась, увидела в интернете побоище на Майдане, уехала поддерживать протестующих к монастырю, где и примкнула к ним больше, чем на сутки. Это я четко теперь понимаю, что я поехала поддерживать их, а Юра – меня. Я помню, как говорила: «Нужно заехать за едой для них», «Я остаюсь здесь на ночь», «Давай побудем до обеда?», «Ну надо еще и до вечера походить, чтобы провокаций не было, понимаешь?», «Давай, сходим на Банковую?» Он не понимал ничего, он просто делал то, что мне взбрело в голову. Мы пробыли там ночь, позавтракали в булочной, проходили по центру утро и день, встречая большое количество моих друзей, и нескольких Юриных пациентов, пообедали с моими подругами в ресторане, опять походили… А после кофе с чизкейком я прочла сообщения о провокациях на Банковой. И понеслась. Без камеры на тот момент, без удостоверения о том, что я «Пресса», без тормозов… Это правильно было сказано. Но ведь он мог быть моим тормозом? Он, видимо, смотрел и ждал, на что еще я могу быть способна в своем азарте. Увидел.

На Банковой у меня сработали рефлексы. Я увидела события и отреагировала на них естественным для себя образом. У меня никогда никого не было вот так, за спиной. Это я за спиной оператора – прячусь и руковожу одновременно. Складываю пазлы в одно целое: вот завязка сюжета, вот кульминация, вот это я дам без комментария, а это, это я прокомментирую, мало не покажется!

Я забыла о нем, он правду сказал. Вспомнила потом, но после этого он на меня уже не смотрел. Он вытащил меня оттуда, потом приводил в чувства моего коллегу, помог хирургам справиться с другими пациентами, которые нахлынули в больницу после всей этой вакханалии, потом попросил уехать. Я собралась за пару часов, и вот я здесь. А там, в Киеве! Боже, у меня даже сейчас мысли, что там Майдан… Там же еще и Миша. И Юра.

Только я собралась представить, где он может находиться, как поняла, что очень слабо себе представляла, где нахожусь сама. В том числе и во временном измерении. Просто на улице стало светать! Я думала, сейчас четыре часа вечера, а оказывается – утра! Вот это я поспала… Бедняга Хорошо.

Я осмотрелась: деревянный домик, в котором теперь жила я, и похожие – по ту сторону улицы. Много елей между домами. Я вышла на дорогу и пошла вдоль улицы. Очень похоже, что здесь живут только дачники. Дома маленькие, аккуратные, во дворах не разбросана хозяйственная утварь. Люди прибрались, прежде чем уехать отсюда надолго, хотя скоро приедут. Должны приехать в такую красоту на новогодние и рождественские праздники! В конце улицы мне открылся вид: извилистая замерзшая река, а за ней лес. Лес начинался уже, если свернуть вправо.

Я пошла, побежала, помчалась по тропинке. Дух захватывало, как же здесь было здорово! Только начался декабрь, все пустое и бесцветное, а здесь хвоя, она зеленая, она пахучая, она приветливая, она многообещающая! Я еле заставила себя вернуться в дом, разложить вещи, осмотреть свое новое жилье. Зайти в фейсбук? Позвонить Юре? Маме? Кате? Я прислушалась к себе и поняла, что не хочу ни первого, ни четвертого. Я приготовила завтрак себе и собаке, приняла ванную. Выпила кофе на веранде, а в голове вертелось одно: «Хочу обратно. Хочу обратно в лес!» И я вернулась, по дороге встретив несколько местных дачников. Кто-то тут все-таки жил, но я с ними не знакомилась, я шла за воздухом, за мыслями, за… сказками! В лесу, между деревьями, на узкой тропинке, под хвойным небом меня накрыла хвойная волна идей.

Значит, лісовички не хотели вторжения троллей, но им нужна была девушка, а Повитруля была влюблена в дачника, который собирался жениться на… И вот там все это взросло. Засеяно это было намного раньше, когда обрывки мыслей, недоработанные идеи, неразвитые сюжеты нападали на меня внезапно, посреди города и посреди моей странной жизни: бизнесвумен, которая родила от любовника, но решила не уходить от мужа, поэтому откупилась квартирой; ребенок, рожденный от гениального, но сумасшедшего отца; смешанные лодочником краски озера, а вместе с ними – и жизни русалок; дуб-мудрец, который появлялся в загадочных местах, куда забрасывало заблудших путников; лісовички; фонарики; семья носочков. Они все что-то искали, они влюблялись, они пакостили, помогали и жили. Они жили у меня в голове и теперь пришли огромной толпой, и отказались уходить.

Сначала мне показалось, что я схожу с ума. Я открывала ноутбук, чтобы написать абзац в диссертации, а из-под пальцев выходило: «Вона змушувала людей сумніватися у своїй силі і користувалася своїм даром проти талановитих та чарівних, проти відважних та особливих. Герої зневірювалися в собі, щойно переїжджали жити у це село. І ніхто не розумів, що поруч, у старому млині, мешкає стара, зла на світ і на себе колишня Навка».

Я оторопело смотрела на текст, вставала, шла на кухню, собиралась с мыслями и думала: а какого черта она старая? Она же Навка! Она некрасивая и старая, потому что заблудилась дважды в жизни: первый раз, когда стала Навкой, а второй раз… Стоп! Пойду на улицу. И это было иллюзорное бегство, потому что снаружи меня обступали деревья и шептали, шептали. И я поняла, что больше не могу: не могу лежать до позднего часа в постели, плача слезами несчастной Повитрули, варить кофе и думать о том, что пьют лесные жители, выгуливать Хорошо и подозревать его в заговоре с кустом Малины. Она тоже существо одухотворенное, если что… Я не выдержала и создала новый документ.

Прощай, наука! Прощайте, новости! Прощайте, страна, друзья, родители! Прощай, мой странный, непонятый и сложный любимый! Я тебя люблю, но мне опять некогда! Я пишу.

Я писала взахлеб и до боли: в спине, в глазах и в желудке. Я силой заставляла себя встать, потянуться, взять яблоки и пойти с ними в лес. Оттуда в дом я уже бежала, снимая на ходу ботинки и, забывая о шарфе на шее, судорожно открывала ноут, и из меня вырывался новый поворот сюжета, придуманный в лесу. Я сочиняла до одурения, я забыла о сне и питании. Хорошо спасала моя страсть к лесу, а меня моя страсть губила и делала счастливой одновременно. Я наконец чувствовала себя на месте, делая то, в чем и признаться-то стыдно взрослой женщине, состоявшейся журналистке, которая решила стать ученым. Я писала сказки!

Одна за другой – они рождались, я уже давно ходила беременной, они были во мне все это время, но теперь вырвались. Я не могла не писать, я давно не переживала такой страсти, я чувствовала себя глубоко несчастной, когда силой запрещала себе это. Ну ведь надо написать еще и выводы? Надо заняться вышиванками, сделать зарядку. Подумать о нас с Юрой, в конце концов!

Он звонил по вечерам. Иногда. Не каждый день. Еще реже я видела Мишу в скайпе. Сложно сказать, скучала ли я по ним тогда. Вспоминая то одержимое состояние, я не помню холода, обиды, грусти, тоски, отвращения или еще каких-то чувств по отношению к мальчикам. Они были чем-то светлым и далеким. Мне казалось, что время в моей жизни остановилось, и я попала в другое измерение. Мне кто-то сверху подарил время, время для творчества, и я творила. Я жила этими историями, а не выдумывала их. Я смеялась вместе с героями и рыдала от неразрешенной любовной ситуации, в которую сама же завела несчастных Николая и Лизу, моих любовников с ребенком. Как же они несчастны… Ах, ничего не поделаешь… Зато у Повитрули жизнь наладилась! И носочки переехали на новую квартиру, в новый шкаф, и папу заштопали, хотя должны были бессердечно выбросить и оторвать от носочкового братства. Иногда я подозревала себя в сумасшествии, а потом отпускала эти сомнения и позволяла мозгу пребывать в состоянии эйфории. Потом меня начала тревожить одна мысль…

Юра сказал, что на выходных за мной приедет. А у меня еще сюжетные линии шести сказок параллельно развиваются в голове и на письме! Я не готова еще возвращаться! Я набралась смелости и позвонила:

– Можно еще недельку я тут побуду? Мне нужно закончить работу, и в городе я не смогу…

Он не сразу ответил.

– Ладно, – только и сказал он немного погодя.

Ладно! Я опять окунулась в сказочный мир.

Однажды утром я поставила точку. Кажется, все. Выплеснула. Я улыбалась сама себе. Своему компьютеру, снегу за окном, верхушкам деревьев вдалеке. Мысленно я посылала поцелуи всем иголочкам и лучик добра. Спасибо, мои волшебные! За три недели я написала шестнадцать сказок для взрослых. И я их любила, и я чувствовала, что могу еще, но я готова была сделать паузу. Я закончила этот этап, я отдала то, что нажила, наносила, надумала. Это уже не мое. Это – всем!

Я лежала в ванной и думала о том, понравятся ли они Юре. Я поймала себя на мысли, что думаю о нем. Впервые за последнее время я думаю о нем по своей собственной воле, а не потому, что он звонит или ждет моего звонка, о котором мне напоминает органайзер в мобильном. Я думаю о нем, и я чувствую любовь. Я его люблю – подумала я и улыбнулась. Я готова к нему вернуться, и я хочу поцеловать Мишку, и я хочу услышать голос мамы. Я позвонила домой – мы, как всегда, мало поговорили, но я почувствовала, что я не одна в этом мире, опять не одна. Я опять сама в себе, и во мне есть люди, которых я люблю, и которых готова встретить.

Юре я решила не звонить. Он должен был приехать за мной через два дня. Есть два дня, чтобы придумать ему ответ. Он же его ждет? А еще наука… Я скорчила гримасу. Да, я тот еще ученый… Два последних дня ушло на корректировку списка литературы. Ну хоть что-то сделала. Перед сном и по утрам, открыв глаза, я думала о нас с Юрой. О нас настоящих и о нас будущих. Не о нас, вымышленных. Все, время сказок прошло, хотя, надеюсь, еще вернется. Моему мозгу понравилось переживать трехнедельный оргазм. Странно, но полное погружение в мир фантазий помогло мне вынырнуть и протереть глаза.

Я вдруг поняла, что перестала бояться, и до меня дошло то, что много лет я опасалась отношений с мужчиной и боли, которую могут причинить любовь и разбитое сердце. Я так берегла себя и свое сердце, что никому его не открывала. Я искала себя в журналистике, науке, косметологии, танцах, сексе, и, не найдя, придумывала себе все новые и новые свои «Я». А мое «Я» уже давно было готово дарить и отдавать. Перестать бояться себя саму, трястись над своей независимостью и дарить наконец любовь и творчество. Отдать другим неподдельное и настоящее, чтобы самой стать еще настоящее и ближе к себе. Я все металась по жизни и бросалась из крайности в крайность, от мужчины к мужчине, от мужчины к женщине, от мужчины к одиночеству. Я готова остановиться?

Да, я готова посмотреть на себя саму и на того, кто помогает мне ею быть. Это не было внезапным решением. Это не было решением вообще. Я спокойно посмотрела в себя, без зеркала, без отражения меня в чем-то, а в самое свое сердце, и увидела там то, чего по-настоящему и искренне хочу. И я хотела увидеть его. И я проснулась рано утром, собрала вещи, приготовила обед, одела красное короткое платье и села ждать. И я увидела в окне, как подъехала его машина. Он вышел из нее, открыл калитку. Засунув руки в карманы, не подымая головы и не видя меня в окне мансарды, он прошел по снегу к дому.

Я побежала вниз по ступенькам. Я увидела его! Мне хотелось броситься на шею, расцеловать, сказать одно слово: «Люблю» – и так, чтобы ему все стало понятно и просто, как и для меня сейчас! Но его взгляд остановил меня. Он не ждал моего «Люблю» и моих объятий. Он мельком посмотрел на меня и спросил:

– Ты все собрала?

– Да.

Он отказался от предложения пообедать после дороги или выпить кофе. Он попросил сразу же ехать, потому что дорога плохая и мы можем застрять на трассе. Я молча согласилась. Мы сложили чемодан, сели в машину. Валил снег.

Снега на самом деле было много, но здесь он меня радовал. Он радовал, Мой Лес. Я улыбнулась ему, когда мы проезжали мимо, и еще раз мысленно поблагодарила за его подарок. «Я люблю тебя», – мысленно сказала я лесу. Он был готов это услышать. Всегда готов к моему открытому сердцу. «И я люблю тебя», – ответил он мне. Но для кого-то снег не был таким уж сказочным явлением. Мы только подъехали к выезду на трассу, как осознали нерадостную перспективу: несчетное количество машин стояло в пробке, и это за сотни километров от столицы!

– Юра, включи радио.

Мы дождались новостей, стоя на обочине: «Стихия парализовала не только улицы столицы. Снег заблокировал подъезды к Киеву со всех сторон. В километровых пробках стоят фуры, рейсовые автобусы, «скорые» помощи. Только что нам поступило сообщение, что в тянучке на трассе «Киев – Одесса» у роженицы начались схватки…»

– Юра, нам не стоит туда влезать, – сказал я, глядя на очередь. – Мы не вырвемся потом и будем ночевать на трассе. Придется греться и тратить бензин, а в таких условиях мы его ни на какой заправке, ни за какие деньги не найдем!

Он понимал это, но молчал.

– Давай вернемся в дом и переждем.

– Нет.

Он не хотел со мной возвращаться в это тихое, забытое людьми место. Там нет кафе и ресторанов с вайфаем. Там некуда от меня спрятаться.

– А что мы будем делать? – опять первой заговорила я.

Он не сразу ответил.

– Черт! – в сердцах сказал он и развернул машину.

Мы возвращались. Привет, Лес! Я почему-то была несказанно рада такому повороту. Хотя мне было больно от его холода и равнодушия. Я чувствовала, что он совсем не рад возвращению, и, кажется, даже не рад меня видеть. Юра был таким же каменным, каким я впервые увидела его прошлой зимой. Но только теперь он еще и хмурился. Мне кажется или… Нет, не кажется, он похудел, и еще он как будто погас. Он не хотел моего общества и тяготился им. Это было больно. Но меня поддерживал лес. Я чувствовала его за спиной, чувствовала его мудрость и силу, его выдержку и веру в жизнь.

Я еще раз предложила кофе. Юра нехотя согласился на чай. Я ушла на кухню, слышала, как он звонил Александру, предупреждал о том, что не вернется, ничего мне не передал от Миши и уткнулся в телефон.

Я принесла чай.

– У меня есть пирог.

– Нет, спасибо. Я не хочу есть.

– Ты в Интернете?

– Да. Ситуация еще хуже, чем нам показалось. Машин все больше, а снег никто не чистит.

– Он падает и падает, – сказала я, глядя в окно. Было уже темно.

Мы замолчали. Я пыталась почувствовать его.

Он не хочет моего присутствия, это ясно. Я могу уйти на кухню или в спальню, но этого я не хочу. Я хочу понять, что же произошло? Он меня больше не любит? Это может быть. Он пожил без меня три недели, пришел в себя, понял, что они с Мишей могут жить, как раньше, с помощью Александра, и остыл. Он просто вернулся в свой мир, в тот, в котором нет женщин, забот, ревности, ненужных проблем. «Я не чувствую потребности в отношениях, которые сложнее, чем они того реально стоят. Мне жаль тратить свое время и мысли на то, чтобы впускать в свою жизнь кого-то, кто ее испортит», – так он мне говорил, когда-то? Он успокоился и вернулся к себе. Имею ли я право его оттуда доставать? Я залезла на подоконник и оттуда посмотрела на моего любимого. Он сидел в профиль ко мне, смотрел в экран. Ни эмоций, ни взглядов искоса, ни малейших признаков волнения. И этот человек, месяц назад следил за каждым моим движением? Стонал, когда был со мной? Улыбался моему пробуждению? Как горько…

Я отвернулась к окну. Вдали чернели верхушки елей. Нет, я не откажусь от него. Я не откажусь от своего чувства! Это мое, и навсегда моим останется! Та ночь, то утро, те слова… Все, что было, я пронесу в себе и…

– Я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя, – сказала я ему.

Он успел поднять голову и опять опустить ее к своему гаджету. Я успела уловить насмешку в глазах. Меня это должно было бы уколоть, но уже не могло. Я продолжала:

– Я понимаю, что ты… Ты уже успокоился, и… Это хорошо…

– Хорошо? Нам не избежать разговора, да?

– Нет, не так. Не нужно обременять себя выяснением отношений. Я не хочу ничего с тобой выяснять, но я хочу, чтобы ты это знал.

– Ты говорила, что у тебя есть какая-то еда?

Я была готова услышать ужасное: «Я тоже люблю тебя, но мне без тебя легче», «Ты достойна лучшего, чем я», «А я – не люблю», но к этому вопросу я не была готова.

– А… Да. Принести?

– Да, и еще чай, пожалуйста.

Он протянул мне пустую чашку.

Я взяла. Ушла на кухню. Только не анализируй это. Не думай! Я запрещаю тебе! И плакать запрещаю! Предательские глаза! Не плачьте!

Слезы катились по щекам. Я села на стул в кухне. Я не боялась, что он увидит. Я могла тут всю ночь просидеть в одиночестве и рыдать себе, сколько влезет. Он просто выпроводил меня из комнаты, это я понимала. Ладно, хватит! Все хорошо. Надо взять себя в руки. Я подошла к зеркалу на двери, посмотрела на себя, вздохнула. «Красивое платье, прическа», нет, нельзя вспоминать о том, с какими мыслями я его ждала, с какими мыслями подбирала белье, укладывала волосы, красила губы. Нужно подправить макияж. Я взяла сумочку, которую бросила на кухне, когда мы вернулись. Доставала косметичку и нащупала мобильный. Машинально проверила его. Двенадцать пропущенных?! Все – от Олега. Я набрала его номер.

– Привет. Значит, я у тебя дома уже три недели, а ты только сегодня решил позвонить. С чего так настойчиво?

– Привет, – его голос звучал странно тревожно. – Ты что, на даче еще?

– Да. А почему у тебя такой голос? Что-то случилось?

Он замялся.

– А где Юра?

– В комнате сидит. Дать ему трубку?

– Не надо. Почему ты не брала телефон? Ни мобильный, ни обычный? И он тоже не отвечает!

Какой бестактный вопрос. Он что-же не думает, что мы могли… И тут я поняла, что не думает. Юра, наверное, делился с ним своими сомнениями насчет меня. Он знает, что Юре это уже неинтересно. Мне так захотелось расспросить обо всем Олега, он-то понимал меня, он всегда понимал меня, и ему можно выплакаться в жилетку, он не потребует быть сильной. Я чувствовала, что он волнуется обо мне…

– Олег, если ты из-за снега, то, мы, конечно, в снежной ловушке, но это не самое неприятное. Сейчас мы в тепле, дома. Не волнуйся.

– Не самое неприятное? Что-то произошло?

– А должно было?

– Ну… А соседи там сейчас есть или все уехали?

– Ты предлагаешь мне попроситься к ним переночевать?

– Я не вызвонил никого. Маричка, вы как?

Он-то не потребует, но я сама от себя этого жду. Я должна выйти из этого сильной. Должна навсегда признать за мужчиной право на меня и уйти от него. Должна признать, что где-то есть некто дорогой мне, самый дорогой и самый важный, но не стремиться иметь его. Уйти, желая. Я не могу позволить убить мое чувство.

– Олег, я боюсь, что начну говорить и не смогу… Давай уже в городе?

– Я должен предупредить тебя. Ты заметила, что Юра странный?

– В смысле?

– Он несколько не в себе последнее время.

Я молчала и ждала объяснений. Олег вздохнул.

– Вчера мы договорились, вернее, я предложил ему забрать тебя, и он не возразил. А сегодня он прислал сообщение, что сам поехал. Я хотел ему вслед отправиться, но не решился.

– Зачем, Олег? Почему ты так хотел сделать? Что значит «не в себе»?

– А ты ничего не заметила?

– Он молчит, он не говорит со мной. Но я бы это назвала скорее «не во мне», чем «не в себе». Он себе верен.

– Молчит? Вот и я об этом!

– Олег, он всегда такой.

– Таким он не был!

– Ага, скажи еще, что он всегда флиртует налево и направо…

– Уже не флиртует! – перебил он меня. – Марич, я боюсь сказать лишнее, но будь начеку, ладно? У малого был нервный срыв. И у Юры, мне кажется, тоже, только скрытый…

В дверях появился Юра.

– Я перезвоню тебе, – быстро перебила я Олега.

– Марич!

Я положила трубку. Первой мыслью было: «Где же пудра?» Потом я осадила себя. Очень хорошо, я опять на безлюдной даче вместе с одержимым. Дежавю. Хотя нет, это другая история. Я не буду от него убегать. Что он сделает? Изнасилует меня? Первый раз, что ли. Я сама готова с ним это сделать. В голову закралась безумная мысль спровоцировать его.

– Ты пришел за чаем? Я не поставила еще.

– Я уже передумал. Я не хочу.

– Звонил Олег. Сказал, чтобы я тебя опасалась.

Он приподнял левую бровь. Сложил на груди руки, оперся о стол.

– А ты?

– А я хочу спросить у тебя о нервном срыве? У кого он был, и почему?

– А Олег тебе не успел доложить?

– Нет.

Юра помолчал. Отвернулся от меня. Потом развернулся и прошел к окну. Постоял там молча.

– Он же все равно тебе расскажет.

– А тебе не кажется, что это ты должен!

– Нет, я ничего не должен тебе, – он развернулся ко мне.

Я поняла, что просьбой, угрозой, резким выпадом я не спровоцирую его инициативу. Он замкнется еще больше. Я молчала и ждала.

– У Мишки были проблемы. Вообще-то они еще в больнице с Александром.

– Какие проблемы?

– Припадок. И не один. Слезы сутками напролет, крики. Уже неделю он молчит и не реагирует на окружающих: ни на женщин, ни на мужчин. На меня с Александром хотя бы спокойно смотреть стал, и то хорошо.

Я молчала. Почему я этого не почувствовала? Почему мне было так хорошо в то время, как ему там было так плохо? А я вообще была? Я жила эти три недели? Я позволила себе уйти и забыть. Позволила себе верить в то, что все у всех хорошо. Я же не вижу их, значит, все в порядке. Я подошла к другому окну. Отсюда не было видно леса, но я видела ель во дворе. Ты одурманила меня! Стоп! Нет, я не должна ее винить. И себя тоже не должна. Я не могу винить себя в том, что я такая. Я всегда такая была, и теперь еще больше это поняла. И я больше не хочу предавать свою любовь: к себе, к Юре, к Лесу.

– Юра, ты просил уйти, и я ушла. Мне больно из-за того, что произошло с Мишей. Очень больно! Все, что я для него сделала – насмарку! Я забыла вас…

– Я в этом больше виноват, чем ты. Я знал, что ему будет трудно без тебя, но на что-то надеялся. Не обошлось.

– Господи, еще этот снег! Нужно ехать к нему! – я остановила себя. – Ты меня к нему больше не пустишь, да?

Он молча смотрел на меня. Потом заговорил:

– Это будет новая боль. Маричка, он… Нам сложно, но я думаю, что мы справимся и выйдем из этого состояния. Не без потерь, но… Я не знаю, как мы это сделаем, если он опять увидит тебя и должен будет попрощаться, – он посмотрел в окно. – Хотя я думал, что увижу тебя, и у меня сердце разорвется. А нет! Я жив, дышу, готов сесть за руль. Но он слабее пока что.

– Юра, я не хотела, чтобы так…

Он резко посмотрел на меня.

– Не жалей только! Мы ведь знали, что так будет, – повторил он.

– Неужели?

– Всегда знали. Ты должна была уехать весной. Ты согласилась побыть нашей некоторое время. Я не должен был потакать себе. Если бы я сдерживался, ты бы… Ты бы сама не проявила инициативу. Ты не виновата в том, что мы так залипли на тебе.

Он помолчал.

– Прохладно. Здесь все время так было? – его голос стал тихим, он прятал взгляд. Я видела, что он изменился, но еще не понимала, как. Он не в себе, это точно. Что в его глазах? Неуверенность, переживания? В них – боль. Я вдруг ее почувствовала. Как же поверхностно и быстро я дала ему оценку! Ему плохо.

– Юра, а ты? Что было с тобой все это время?

Он в замешательстве посмотрел на меня.

– Давай вернемся в комнату? Дрова еще есть?

Он растопил камин.

– Я должен тебе сказать, что… Ты ведь будешь потом думать об этом и вспоминать нас. Придумывать какие-то причины, – он сидел по-турецки перед камином и смотрел на огонь. Я пыталась почувствовать его, понять, где он сломался, и насколько это непоправимо? Он продолжал говорить. – Знаешь, мне сейчас не важно, что ты подумаешь обо мне и о моем чувстве собственного достоинства. Я не хочу, чтобы ты потом придумывала себе вину…

– За что вину? Ты что собираешься сделать?

Он посмотрел на меня.

– Нет. Я ничего такого не собираюсь. Не забудь, кстати, позвонить Олегу, минут через десять-пятнадцать. Он паникует. Скажи ему, что жива-здорова.

– Зря паникует?

– Я не собираюсь вредить тебе или себе, – горько улыбнулся Юра.

– А почему он так думает?

Он сглотнул и поднял глаза на меня. Я увидела Мишу. Не в том смысле, что я увидела ребенка, но я увидела взгляд, не свойственный Юре: искренний и открытый, а еще – безоружный. Вот каким он был сейчас! Исчезла броня, за которой он прятал свое дорогое, и он мне его не дарил, как тогда, когда мы любили друг друга. Он смотрел так, как будто отдал самое дорогое его сердцу врагу на растерзание.

– Мне было… плохо. Ты уехала, и я…

– Ты сам отвез меня!

– Я пожалел об этом очень скоро.

– Ты мог забрать меня!

– Нет. Я хотел, чтобы ты приняла решение без моего давления. И я переоценил себя. – он замолчал. – Я каждый вечер хотел сесть в машину и приехать за тобой. Наплевать на себя, на свои требования, разрешить тебе сходить с ума и рисковать жизнью. – Он говорил, выдавливая из себя фразы. – Мне было очень плохо! – опять пауза. – Но я держался. Сложно было быть дома и находиться с Мишей. Он вынуждал чувствовать, а еще говорил о тебе постоянно. Я избегал его и своих мыслей. Я перестал описывать исследования. Брал себе в график дополнительно простые какие-то операции. Мне нужно было занять себя чем-то механическим. Потом мне стало этого мало. Когда я уже перестал слышат твой запах на постели, я понял, что схожу с ума, перекладывая твою одежду, перелистывая книги, которые ты трогала. Не бойся только, пожалуйста! Я признаю, что моя любовь к тебе – она чересчур… Я знаю, что это зависимость, и это надо лечить. Я разучился чувствовать радость. Мы оба… – он помолчал несколько секунд. Перевел дыхание и начал заново: – Я хотел иметь отношение к чему-то, что тебе дорого. И пошел на Майдан. Там нужны были волонтеры в медслужбу. Даже не зря, было несколько инсультов…

– А что там, на Майдане, кстати?

Он округлил глаза.

– Ты не следишь за этим?

– Ну, захожу в сети на пять минут в день…

– Ты так горела этим!

– Да, Юра, я такая. Я загораюсь, отдаю себя в тот момент, что требуется, и остываю. Но я не остыла к вам с Мишей.

Он обхватил голову руками.

– Пожалуйста! – сказал он в пол. – Я сейчас с тобой предельно откровенен. Мне сложно говорить. Мне очень больно! – он начинал злиться. И я почувствовала надежду. Он способен выражать чувства, пусть плохие, но все же! – Если скажешь, я заткнусь!

– Не надо, пожалуйста!

– Тогда не ври мне! Не говори, что любишь. Не говори, что не остыла!

Но это правда! Я промолчала. Я схватила ниточку и распутывала клубок, в который он завернулся. Я промолчу, я потерплю, мне ничего не стоит. Я всю жизнь ругала себя, критиковала, стыдила, заставляла, а теперь, после Юры, Миши и Леса, я чувствовала в себе силы смотреть на себя трезво и не бояться боли. Я к ней привыкла, и я ее не столько чувствовала, сколько понимала, что болит, но я потерплю, потому что мне надо размотать, я крепко держу нитку и не упущу. Я теперь умею ждать.

Он заговорил:

– Короче, Мише стало плохо и я начал приходить в себя. Понемногу. Марич, до тебя мы как-то жили. Сложно, но, по-своему, нам было хорошо. А ты появилась, и мы узнали, как это, по-настоящему, хорошо. Мы оба! Мне стало понятно, какой бедной была моя жизнь, и как мне не хватало тебя. Я не знаю, как жить без тебя, но я должен. Ради него, должен! И я буду! – он смотрел на меня в отчаянии. – Олег переживает, что я молчу, я замкнулся. Больше, чем обычно.

– Ты спишь?

Он не ответил.

– Юра, ты спишь?

– Иногда.

Я громко вздохнула. Встала. Отошла от него. Не разворачиваясь, я сказала:

– Юра, я знаю, что ты не хочешь, чтобы я чувствовала вину, но ты же понимаешь…

– Ты справишься, – глухо ответил он.

– Да, я достаточно поверхностный человек и во мне хватает здорового эгоизма.

– Нет, ты просто сильнее нас. И у тебя здоровая психика. Не совсем, но относительно нас.

– Скажи мне, ты любишь меня или ты думаешь что я только твоя болезнь? Что это?

Он молчал.

– Юра, ты мне можешь ответить?

– Зачем ты спрашиваешь? Я… – он встал. – Я тебя не понимаю! Я не понимаю откуда такая черствость? Ты хочешь потешить свое эго? Рассказывать австралийским аборигенам о влюбленном в тебя гение, который не был способен охватить всю широту твоей богатой натуры? Тогда тешься, я люблю тебя! И когда ты была, я был сильнее, я был лучше, чем все 35 лет до тебя. А теперь назад? Научиться жить без тебя? Найти другую? Не нужен мне этот опыт, не жди, что я скажу «Спасибо» за то, что я узнал счастье. Лучше не знать, чтобы не хотеть. Я не могу светло грустить об ушедшем и упиваться ностальгией! – он подходил ближе, всматриваясь в меня. – Ты же понимаешь, что после этого признания любое твое слово жалости вызовет во мне агрессию. Пожалуйста, не надо оправдывать ожидания Олега! По крайней мере, эти его ожидания, – он повышал голос и был зол. – Не жалей меня! Не смей! Хотя бы ради… – он запнулся. – Ведь что-то было?

– И есть! – закричала я.

Его глаза стали влажными, и он отвернулся:

– Господи, за что мне это? Почему я обречен на эту боль? Я не понимаю!

– Юра, я люблю тебя! И это не жалость! Это единственное, в чем я уверена в жизни! Ты привез меня сюда, чтобы я решила, чего хочу, чем буду заниматься дальше. А я не знаю, что ответить тебе! Я не придумала! Я одно знаю – я люблю тебя! – эти слова заставили его посмотреть на меня.

– Ты же без наркоза режешь! Ты понимаешь, что…? – он ушел и опять сел перед камином. Дышал.

– Я не понимаю. Почему ты не веришь? Ты сердишься из-за того, что случилось с Мишей? На меня? Если бы ты сказал, я бы нашла способ приехать, – сказала я.

– Ты бросила меня. И ты. Ты тоже меня бросила, – сказал он, уставшим голосом.

– Юра, это уже паранойя!

– А я знаю! И что теперь?

– Надо с этим как-то бороться…

– Зачем?

– Чтобы жить. То есть это все от того что… Да, я забыла о вас с Мишей, и это правда…

– Правда? И о ком же ты думала? – так же устало и без надежды спросил он.

– О Николае, Малине и гномах…

Он нахмурился и поднял на меня непонимающий взгляд.

– Юра, на меня опять нашло. У меня так бывает. Я не умею тормозить. Я не умею себя контролировать в полете. И на меня нашло!

– Что нашло? Что ты делала здесь? С кем? Почему молчала? Я же чувствовал, что ты не думаешь обо мне. Ты рада была избавиться от меня! От моей ревности, от моей паранойи, от Мишки, который требовал тебя постоянно. Я ждал твоего звонка каждую минуту. Я ненавижу свой телефон! Я разбил ноутбук, потому что ты не выходила на связь! А потом ты еще и позвонила и попросила отсрочку! Я думал, что больнее уже не может быть. Приехал, а ты говоришь: «Люблю тебя». Да как же ты любишь!? Неужели ты думаешь, что я могу принять твою любовь, согласиться с неизбежностью и отпустить тебя с бывшим мужем? Может, еще предложишь мне быть твоим другом? Хочешь, чтобы я, как Вадим, звонил тебе и рассказывал о том, как прошел мой день? Ты ведь так придумала? Ты – хорошая, ни с кем не ссоришься. Все твои бывшие прекрасно себя чувствуют. Скажи, что же ты не осмеливаешься?

– Нет.

– Как, нет? Ты замолчала! – он опять подчеркнул это слово.

– Да, но я боюсь тебе признаться в том, что делала здесь…

Он вздохнул.

– Так, я уже не знаю что и думать. Не Вадим? Не к нему? Кто здесь был?

– Никого! Я одна! И Хорошо. И мои… сказки.

Я думала, что он меня сейчас убьет. Он замер и приглядывался ко мне, пытался понять. У него не получилось.

– Объясни мне, почему ты молчала? Ты позвонила мне за три недели два раза! На мои звонки отвечала коротко и безжизненно. Почему?

– Я писала.

– Я это тебя и просил делать.

– Не диссертацию…

– Ты не написала диссертацию? За все это время?

– Я доделала список литературы!

– Что? – он не верил своим ушам.

– Список… Юра, я писала сказки! Мне было так хорошо, я… я… – я закрыла лицо руками и заплакала. – Я эгоистка, я знаю, вам было плохо, но я… – я старалась собраться с силами. Он сидел напротив и просто смотрел. Не пытался успокоить меня, ничего не говорил, а просто ждал, когда я закончу. Я вытерла нос. Шмыгнула. – Я не могу отказаться от того, что пережила здесь удивительные, прекрасные, счастливые три недели. Так было.

– Ты придумывала сказки?

– Да. На всякий случай я тебе напоминаю, что ты не можешь от меня сейчас уехать. Я понимаю, что тебе хочется, но не надо лезть в пробку, пожалуйста! Это все был недостойный повод игнорировать тебя и Мишу, но это правда.

Он обвел глазами комнату, дотронулся до лба, до своего лица, посмотрел на меня:

– И ты их написала?

– Да… Шестнадцать сказок.

– О чем?

– О любви, о приключениях, о семейным ценностях… – на этом слове я опять расплакалась. – Наверное… – я собралась с духом: – Наверное, не правильно писать о том, в чем я сама не разбираюсь, но вышло, по-моему, очень правдиво!

– Да?

– Д-да…

– Ну, в приключениях ты знаешь толк…

– В приключениях знаю…

Мы замолчали.

– Я все себе представлял, но не это… – он встал. – И ты из-за этого забыла все? Майдан, меня, родителей? Они мне звонили!

– Да.

Он сел на корточки.

– Ты…

– Я так буду еще делать!

– Ты уже знаешь?

– И ты знаешь.

– То есть ты не уезжаешь с Вадимом? Ты не собираешься возвращаться на телевидение? Ты остаешься со мной?

– Да, я это и пытаюсь тебе сказать. Если ты хочешь, конечно. Если не хочешь меня, то я… Я не знаю, что я буду делать. Плана «Б» я не приготовила…

Он удивленно молчал.

– Тебя занесло из-за сказок?! Тебя все время заносило, я это видел. Но чтобы так!

– Именно так! Мне так очень понравилось. В одиночестве, на отшибе…

– Ты никогда не говорила, что что-то пишешь!

– А я и не писала, хотя хотела…

– А Вадим? А программа путешествий? А репортерство?

– Не нужны мне.

– Надолго это? Можешь не отвечать. Это вопрос риторический. У тебя завтра же опять поменяются жизненные ориентиры!

– Нет.

– Да! – он сел на диван. – Уму непостижимо! Мне так нужна была верная женщина, а более изменчивого существа, чем ты, мне не приходилось еще встречать.

– Тебе никакая не была нужна…

– Но у меня же был какой-то идеал… Ну это логично. Мне, с моими проблемами, нужны верные, преданные, стабильные отношения. А ты кем только не была за этот год: журналистка, сектантка, революционерка, массажистка, аспирантка. Теперь ты писатель!

– Нет, мне не нужны эти названия и статусы.

– Я знаю, это я понимаю. Ты просто дегустатор. Тебе нужно попробовать, и, не наедаясь, ты пробуешь новое.

– Но я же довожу до конца!

– Смотря что считать концом.

– По сравнению с тобой у меня нет ни одного оконченного проекта, но мне хватает…

Мы замолчали. Он назвал меня дегустатором. Это заставило меня задуматься, я обняла колени руками и уставилась на огонь в камине. Юре тоже нужна была пауза. Через некоторое время я сказала:

– Ты прав. Я – дегустирую. Мне мало одной жизни для всех желаний, и все хочется попробовать. Мне нравится так жить, Юра. Мне нравится узнавать что-то, пробовать, отдавать часть себя, получать взамен новый опыт и оставлять это. И идти дальше. Я так живу. Меня, на самом деле, страшит мысль проработать всю жизнь на одном месте, в одной компании, в одной области. Я – все понемногу и никто. И знаешь, мне не обидно. Ты – нейрохирург. А я… Меня не все помнят, как журналиста. Не все знакомые вспоминают, чем я занимаюсь, когда встречают на вечеринке или в спортклубе. А я и не хочу этот ярлык. Я – это я. Меня всегда носило и будет носить, Юра. Пока смогу, я буду двигаться таким образом. Но разве ты можешь меня обвинить в том, что меня так же носит от мужчины к мужчине? – я посмотрела на него.

Он молчал.

– Я скажу тебе: я и их меняла. Но при этом я стабильно держала свои чувства при себе. Если не считать слов. Слова любви я говорила. Другим. И ты вправе не верить мне. Откуда тебе знать, что я теперь и тебе говорю правду? Но если бы ты поверил. Я очень хочу, чтобы ты поверил. Может, поверишь потом, когда вспомнишь мои слова: те, что я сейчас скажу тебе. Я наконец нашла ориентир. Один. На один я согласна. Я многое могу поменять, практически все, кроме своих родителей, своего прошлого и того, кого люблю. Я нашла ось, вокруг которой я согласна вертеть свой мир. И ты – моя ось. И это, Юра, нелогично. Мне ведь подходит Вадим, правда? Ты видел его, ты общался с ним, и ты сам знаешь, что он мне подходит по темпераменту, по отношению к жизни, по статусу, по психотипу, по всему. А я его не люблю! Я тебя люблю! Очень сильно люблю, Юра. Из всех мужчин я согласна быть только твоей. Но не проси выбирать между тобой и моими идеями. Я не говорю между тобой и карьерой. Карьера меня не интересует. Но если опять я загорюсь каким-то фильмом, книгой, общественной работой, то я этому отдамся. А в том, что загорюсь – нет сомнений, потому что ты меня вдохновляешь. Я верю в себя, и в свои силы с тобой. И поэтому я к тебе вернусь. После всего – вернусь. Если ты этого захочешь.

– Не понял, ты поедешь в Прагу, подписывать контракт?

– Нет. Хотя я бы это сделала, и ты бы меня дождался, или поехал со мной… Но ты прав, Вадим играет роль. Я не хочу, чтобы он был рядом. Он гасит мою любовь к жизни. С ним я могу быть позером, я расту в глазах других, но не в своих. Я ничего не чувствую с ним. Он дает мне сырье, дает идеи, дает работу, дает возможности, но он не дает мне веру в себя. С ним я гасну. Поэтому я отказываюсь. Он задавит меня и всю эту идею на корню… – я сделала паузу… – Юра, я, конечно, могу тебе обещать, что: «Нет, не буду! Никогда не уйду! Никогда не буду рисковать!», – и я сейчас искренне верю в свои обещания. Но уже были прецеденты. Я их нарушу.

– Ты знаешь, скольких журналистов избили тогда? И девушек тоже! И этот беспредел продолжается!

– Я… Да, я видела этот список. Тогда я еще внимательно следила за событиями…

– Я не смогу с этим мириться!

– Если бы ты меня опять пустил в вашу жизнь, то, по крайней мере сейчас, я не буду выходить на протесты и пытаться вернуться в репортерство. Может, потом… Но не сейчас.

– Позволить тебе изменять мне и сыну с твоими идеями? Так ты это называешь? – он сам себя остановил, задумался о чем-то. Горько улыбнулся чем-то в себе. Тон его голоса изменился. – Удивительно. Я ничего о себе не знаю, оказывается. Вчера я за одно твое приветливое «Здравствуй» отдал бы руку. А сейчас ты говоришь «Люблю», а я с тобой веду переговоры. Не заключаю в объятия, не благодарю Бога. Надеюсь, и не прогневаю тем, что не ценю то, что идет мне само в руки. Почему, когда ты рядом, я становлюсь нормальным и верю в лучшее, верю, что ты меня любишь? А сейчас ты выйдешь за дверь, а я останусь один на один с черными мыслями.

Он замолчал. Потом продолжил:

– Маричка, мы стали еще хуже, чем были. Миша стал совсем нелюдимым. Я не уверен, что он примет тебя назад. Возможно, это все с ним плохо закончится. Сейчас сложно говорить о последствиях. А я, ты же меня знаешь: я не смогу поверить тебе вот так просто. Я буду изводить тебя подозрениями, буду ревновать. Я не хочу, но мне нужны какие-то гарантии. Что эти твои «измены» с творчеством не обернуться однажды изменой с кем-то творческим. Я не могу больше рисковать Мишей!

Я смотрела на него. Что с ним было? Что так испугало Олега? Ведь что-то заставило его позвонить мне. Он бы не стал из-за пустяка, за спиной Юры, делать такие предупреждения. Мне важно? А что, я не знала, что он не нормальный? Он всегда был… странным. А я? А в чем норма? И кто ее определяет? Я ему простила изнасилование и грубость, я ему подарила нездоровую страсть к себе, я ему подарила себя. И с этим собственником, болезненно ревнивым, проблемным, измученным душевными терзаниями, я готова прожить все, что мне даст еще прожить Бог. Он делает меня счастливой и полной в передышках между моими проектами. Я люблю его.

– Юра, ты любишь меня?

Он смотрел на меня. И не отводя глаз, ответил:

– Я понимаю, что ты сомневаешься, но не спрашивай, что было бы, если бы не моя мать, и если бы не мой сын. Я не смогу честно ответить тебе на этот вопрос. Я только твердо знаю, что ты – моя любовница, ты – моя мать, и мой ребенок, и друг, ты – мой мир. Я люблю тебя? Наверное, так, но мне мало говорить эти слова и слышать их. Ты говорила, что для тебя эти слова – все? Но не для меня. Я, правда, не совсем им верю. Не подумай, они важны для меня! Я знаю, как сложно тебе было озвучить мне это, но мне понадобится от тебя большее. Я хочу, чтобы ты себя сломала еще в одном. Для меня. Ты должна сама признать свой мир частью моего мира.

– Я очень хочу быть твоей частью!

– И пойдешь туда, куда я поведу. И будешь пускать меня в себя, когда я захочу, и я не буду защищаться. Ты будешь рожать мне детей и возьмешь мою фамилию. Официально, в паспорте, ты, наконец, откажешься от своей девичьей фамилии и возьмешь мою?

– Хочешь, чтобы я изменила фамилию? И мы уедем куда-то? Вместе?

– И не раз будем уезжать. И это я буду решать – куда и когда.

Он говорил это спокойно и твердо. Сначала я хотела перевести все в шутку, но теперь я видела: Юра начал возвращаться в себя. Я подползла к нему на коленках и села у его ног. Он смотрел на меня сверху выжидательно и спокойно.

– Я сделаю, как ты хочешь.

Он опустился на пол и сел рядом со мной.

– Маричка, последнюю неделю я не оперировал. Я не мог себя заставить жить нормальной жизнью. Я не отвечал на приветствия друзей, я не мог найти контакт с сыном. Мне самому нужна была помощь, потому что внутри у меня все горело. Это не жизнь, это ад. Но я не позвонил тебе, не приехал сюда умолять вернуться ко мне, хотя… Такое желание было очень сильным! Я потерял способность нормально спать и сосредотачиваться. Но я не потерял еще себя. Если тебя все это не пугает, то возьми меня такого всего. Потому что мне нужна ты вся, пусть с твоими тараканами в приданное. И у меня есть еще силы за это потерпеть и побороться.

– Зачем терпеть? Я – твоя.

– Нет, ты это говорила, и я знаю, что для тебя замужество не ценно. И я понимаю, что сейчас это больше нужно мне, чем…

– Замужество? – до меня ни сразу дошло.

– Хорошо, давай так… – он взял меня за руки. – Ты ведь уже упираешься! – упрекнул он меня.

– Я просто отвыкла от твоих прикосновений, – медленно ответила я и попыталась расслабить руки. Брак не входил в мои планы. Хотя у меня и планов не было. Но я там уже была и это никакая не гарантия!

– Юра, ты веришь, что именно это меня удержит? Ты серьезно?

– Я очень серьезен. Мне это нужно. И я хочу, чтобы мы венчались. И не сейчас, но со временем, ты поймешь, что такое семья, и почему это все важно. Не сравнивай с тем, что у тебя было. Я не знаю, зачем вам это нужно было, потому что вы прекрасно могли бы и так жить.

– Нам хотелось вечеринку. Приехало столько телекамер, фотографов.

– Не сомневался.

– Было весело, – я не могла собраться с мыслями.

– Хватит! Я не играться в семью тебе предлагаю, я хочу стать по-настоящему твоей осью, тем, вокруг которого будет твоя жизнь, кому ты не изменишь, тем на кого ты будешь ориентироваться и за кем пойдешь. Я хочу, чтобы ты согласилась быть мне женой и мамой Мише. Не исподтишка, не случайно, не от того, что уже невозможно держать в себе страсть и эмоции. Я устал от танго. Я хочу других танцев и хочу, чтобы ты сознательно на это пошла.

Я смотрела в его глаза. Он не просил стать его женой, он требовал. Лед в глазах не плавился, в глазах был айсберг: огромный, сверкающий, твердый, я на него вот-вот налечу. Я отвернулась и посмотрела на огонь в камине. Страшно? Да. Хотела я этого? Нет. А чего хочу?

– Может, так же как ты уверен в том, что сможешь убедить меня в ценности оформленного по закону брака, я уверена, что смогу успокоить тебя и ты не будешь против моих тараканов, и не будешь так сильно ревновать.

– Вряд ли я смогу достойно оценить чужой сальный комплимент в адрес твоих бедер или похвастаться мужикам тем, какова ты в постели. Это к Вадиму. И еще, несмотря на то, что я стал больше его уважать – я вряд ли буду поддерживать вашу тесную связь.

– Будешь, он мне нужен как друг. Но не об этом. Мне гарантии этого не нужны от тебя, Юра. Ты мне все сам подаришь, и я этот подарок заслужу. Просто я должна признаться: я не хочу замуж. Нет у меня такого желания! Я хочу всего того, что ты сказал: я хочу служить тебе, вдохновлять тебя, идти за тобой, потому что верю тебе, пускать тебя в себя. – Я запнулась. И на меня налетел айсберг. Я вспоминала его речь и то, что он еще говорил. Про детей и защиту. Я не видела огня, но мне стало очень жарко, я смотрела на Юру.

– Что такое? Ты побледнела! Тебе плохо?

– Я… Нет. Не знаю. Я не помню, когда… Я же не могла забыть такое?

– Я не понимаю тебя!

– Я не помню, когда у меня были месячные.

Он выдохнул.

– А… Как будто ты когда-то помнила эту дату. Что бы ты без меня делала? 25 ноября. Но ты не это хотела сказать, что-то другое, важное.

– Это важное! Почему ты так решил? Я не помню такого!

– Потому что я, в отличии от некоторых, слежу за твоим циклом! И уже полгода почти! Это мое хобби!

– Но я не помню…

– Маричка, ты нас с Мишей напрочь забыла, когда я тебя здесь одну оставил, а такую мелочь ты вообще вспоминаешь только в первый день цикла, иногда, когда нужно обезболивающее! Ты говорила только что, о том, чего хочешь.

Я хотела и пыталась вспомнить. Я, правда, не очень внимательно относилась к этому вопросу. Цикл у меня всегда был стабильным и шел аккурат день в день. Зачем его помнить? Гинеколога я не меняла много лет подряд. Она говорила, чтобы я пришла к ней на шестой день цикла, на УЗИ груди. Так, для профилактики. Она это говорила в октябре, потом я заболела, вернулась домой и не пошла к ней на УЗИ из-за того, что в тот раз меня Юра не выпускал из дому. Потом у нас был первый секс, а потом…

– Это, наверное, очень глупо звучит, но я не помню. И не понимаю, почему. Хотя. Столько событий… А почему ты решил, что двадцать пятого ноября?

Он тяжело вздохнул. Ему было невтерпеж и раздражали эти вопросы:

– Потому что так! У тебя все четко: каждый двадцать восьмой день, ну плюс-минус. Начало должно было быть двадцать пятого! Я это очень хорошо помню, потому что ждал этого дня, и я не удивлен нисколько, что ты не ждала и забыла об этом. Это очень похоже на тебя. Но ты мне тогда сказала, что они, месячные, начались.

– Так и сказала?

– Нет… – он начал сомневаться, – не так. Тогда начались протесты, и ты мало со мной разговаривала. Или это из-за Вадима. Короче, мы не говорили много тогда. В этот день ты, традиционно, лежала бледная под телевизором, традиционно бледная, а не традиционно под телевизором, – уточнил он, – с грелкой, и я помню, что спросил: «Как ты?», а ты ответила: «А ты как думаешь?» а я: «Болит живот?», ты: «Да». И все. Обычно мне этой информации хватает.

– И сексом мы не занимались тогда…

– Соответственно.

– Ничего не соответственно, Юра. О, Господи! – я закрыла лицо руками. – Ты все перепутал.

– Что значит…?

– Живот болел не от этого, мы с Мишей тогда… Кефир был просроченным… Ты услышал то, что хотел, а лишнего разговора со мной избегал в те дни ты, а не я. Не было ничего!

– Кефир? Диарея? Вздутие? Не менструация?

– Нет.

Он выдержал небольшую паузу:

– Ты беременна?

– Я не знаю. А когда должны быть, по твоим подсчетам, следующие?

– Завтра. Или сегодня.

– Мм… О, боже! Я – чудовище. Мне – нельзя! Никого и никогда. Я тебя, Мишу, даже своего ребенка забыла! Я ни разу за все это время не подумала об этом! Ни разу!

Я вскочила.

– Как же так! Я же должна что-то чувствовать!

– Не обязательно.

– Это не может быть правдой! Со мной такого не было! Я бы поняла, я бы не забыла! – я смотрела на Юру в отчаянии. Он встал и заставил меня сесть на диван.

– Успокойся, не дрожи так. Все хорошо!

– Нет! Юра, я должна была беречься, не ходить под дождем, на протесты, хорошо питаться, не заниматься сексом…

– Не паникуй! – он повысил голос.

– Юра, кем нужно быть, чтобы пропустить начало такого долгожданного события? Может, у меня внематочная?

Он крепко обнял меня и начал гладить по голове:

– Ты скорее всего заметила бы, если бы была внематочная… Хотя не факт!

– Ты смеешься?

– Да. Прости, маленькая, но это, правда, смешно. Кем нужно быть? Нужно быть тобой! Вот такой – погруженной в свои идеи о спасении меня от бессонницы, о спасении страны, о судьбе этих своих… ты сказала, Малине? Надо почитать, – он улыбался.

– Юра, ты не возьмешь меня замуж такую рассеянную.

– Я тебе Мишу доверил, и не пожалел ни разу об этом. Просто иногда тебя нужно страховать. Ты сказала – долгожданное?

– Да. Но давай не говорить об этом, пока тест не купим, а лучше, пока к доктору я не схожу. Еще не известно ничего. Может, это ничего и не значит. Может, я заболела?

– Как ты себя чувствуешь?

– Отвратительной, забывчивой растяпой!

– Я люблю тебя.

– И я тебя. Ты же не хотел ребенка. Еще одного…

Он сел на пол у моих ног. Ладонями он сжимал мои ладошки.

– Я хотел, иначе бы не говорили об этом, но я сомневался и, наверное, буду сомневаться. Пока не родишь. Маричка, я боюсь твоего поведения во время беременности, и это лучше сразу оговорить. Мне это снилось в кошмарах. Я боюсь, что ты изменишься.

– Я изменюсь, и лучше это сразу оговорить: я поправлюсь, стану капризничать и, учитывая мои наклонности, я забуду вообще все на свете.

– Главное, чтобы не забыла кто твой…

– Муж? – договорила я за него. – Теперь хоть есть смысл выходить за тебя замуж. Ты же только так успокоишься. Ненамного, но я всегда смогу тебе ответить на твои приступы ревности: «Мисценовский, я мало того, что беременна, я еще и замуж за тебя вышла!»

Его губы опять растянулись в улыбке:

– Ты согласна?

Я улыбнулась и кивнула в ответ.

– А в церкви ты скажешь это вслух?

– Кто меня в церковь, беременную, пустит?

– Бог простит, а священнику знать не обязательно.

– Ты хочешь скоро?

– А ты хочешь большую свадьбу, с длительной подготовкой?

– Нет! Юра, прости, но это для меня и вправду совсем не важно. Всего, чего я сейчас хочу, это три желания: я хочу сделать тест, я хочу увидеть Мишу, и я хочу, чтобы ты наконец-то, с опозданием в семь часов, но все же меня поцеловал.

Тогда он смог исполнить только третье.

Он смотрел на меня с огромной больничной кровати своими огромными глазами. Маленький и худенький в большой белой комнате. Он молчал. Глаза становилось больше с каждым моим шагом, а бровки подымались в домик.

Я хотела упасть на колени и выпросить прощение за все, что сделала. Какие же мы оба с Юрой эгоисты! Оба! Мы думали о себе, о наших чувствах, о наших целях. А он был один в мире. Чем я лучше ее? Чем лучше Юриной мамы? Я такая же. Меня удерживали на ногах остатки здравого смысла. Я не потеряла рассудок, говоря с Юрой, и именно это, а не мои признания в любви и обиды на холодную реакцию – помогли мне вернуть его веру в нас. Если я, как мне хочется, упаду перед Мишей и буду просить прощения – он только испугается. Сейчас тоже нужно сохранить рассудок. Я подходила ближе и ближе.

– Привіт, – села я рядом. Он молчал и не шелохнулся. Только следил за мной. – Я повернулася.

Его лицо скривила гримаса плача. Он отвернулся, скатился с кровати, забился в угол и оттуда разрыдался. Я видела такое много раз, когда он убегал от других женщин. Правда, он редко плакал, больше сердился, а теперь… Теперь и я ему чужая? Я заслужила, но я не приму это! Нет! Он называл меня мамой! Так было, и так будет. Я бросилась к нему:

– Синочок мій, солодкий мій, я тебе дуже люблю! Ти – моє Сонечко, пам’ятаєш?

– Мааааааааа!

– Я більше ніколи нікуди від тебе не піду! Я обіцяю! Ми завжди будемо разом! – эти слова я всегда держала за зубами, когда говорила с Мишей. Это его отцу я ночью опрометчиво обещала, а на утро думала: «А всегда – это сколько?» Мише – никогда. Мише – впервые.

– Мамочка! – он бросился мне на шею и накрыл меня потоками слез.

Это было долго и больно. Мы сидели в углу и причитали, пока нас не успокоил Юра. Он забрал нас из больницы, и это было только началом. Миша не хотел больше видеть Игоря Борисовича, Олега, своего терапевта и прочих людей – не членов семьи. Юра впервые в жизни взял отпуск, и наша семья несколько недель пробыла вместе, не выходя из квартиры. Весь этот посттравматический период удачно пришелся на новогодние праздники.

Как только мы вернулись в город из села, мы сразу же поехали к Мише, и в последующие дни он выпускал меня из объятий или хотя бы из поля зрения только на ночь. Я не успела купить тест, но задержка уже была – очевиднее некуда. А Юра уже не раз возвращался из аптеки без теста. Утром двадцать девятого декабря я решила позвонить гинекологу и спросила у Юры, как лучше поступить, чтобы выйти из дому незаметно для Миши. Юра сказал, что оставлять его еще рано.

– В чем дело? Ты не хочешь знать, беременна я или нет?

– Прости. Это глупо, я знаю, но… А вдруг нет? И ты передумаешь выходить за меня!

Я могла только вздохнуть и развести руками. За эти дни я запаслась таким терпением для этих двоих, что меня, казалось, уже никакая глупость не выведет из равновесия.

Первого января я в кои-то веки проснулась раньше него. Я побежала заглядывать не под елку, а в туалет, меня вырвало. А когда я вышла из ванной, Юры уже не было. Он вернулся с пробежки с Хорошо и с тестом. На результаты мы пошли смотреть вдвоем, под елку. Я не сомневалась, что там будет подарок, и хотя это чудо было не новогодним, а две полосочки означали, как мы выяснили потом, на УЗИ – два месяца, это все же было именно тем, чего я давно ждала – это было Чудом.

Подавать заявление мы пошли через два дня, Юра «уговорил» сотрудников загса поставить дату на четырнадцатое января, видимо, это был первый рабочий свадебный день после праздников.

– Спасибо, что оставил нам с девочками Маланки! – возмутилась я, когда мы вышли на улицу. Дату мы не обсуждали, и я думала, что это будет хотя бы в феврале.

– Что?

– Мой девичник! Традиционный, ежегодный, с гаданиями, с киданием сапог.

– Дорогая, ты вообще-то замуж выходишь?

– Одно другому не мешает!

– Какому другому я не помешаю, хотел бы я знать?!

Он еще что-то собрался высказать мне, но его прервал звонок:

– Да, пап. Привет. – Я поймала себя на мысли, что, кроме отца, он никогда ни с кем не разговаривал при мне. Хотя и отец тоже обо мне не знает.

– Случилось страшное, – сообщил он, положив трубку.

– Что такое?

– Они все едут. Они будут здесь послезавтра!

– Кто?

– Все! Я пытался возразить, но отец не дал. Он сказал, что и так делает мне услугу, раскрыв секрет, чтобы я выходной взял.

О том, что Юра взял целый отпуск, и о том, что женится, – родные не знали, это мне было известно. Мне хватало для начала одного и второго, и третьего под сердцем, а разбираться в его взаимоотношениях со всеми родственниками для меня было ранним и не очень желанным шагом. Своим я сказала о помолвке, но мы с Юрой решили, что пойдем в церковь только вдвоем.

– Почему они так резко решили?

– Резко? Ничего, что ты живешь у меня с лета и никогда их не видела? Они меня терроризируют уже давно. Тот факт, что я сам никого не зову, редко звоню, и ничего не рассказываю о себе – никого не удивляет в принципе. И я такой, и Миша не способствует. Но они раньше приезжали на Новый год. Я их тогда тоже не звал! И каждый раз это сопровождалось Мишиными истериками. Меня не очень радует, что они вот так, толпой навалят: мама-папа из Харькова и Сергей с Бали приедут шестого утром. Янка с мужем прилетят из США вечером, и, наверное, Машка тоже к вечеру подтянется.

– Маша из Берлина?

– Да. Они сердятся, что я вообще перестал звонить, и вот, сюрприз делают. И уже никого не остановишь! Это будет светопреставление!

– Они шумные?

– По сравнению с нами? Очень.

Я боялась Мишиной реакции. Больше, чем знакомства с его семьей и их реакции на меня, и на новость о женитьбе, больше, чем знакомства с его мамой, я боялась, что Мишку опять придется везти к психиатру. Он перестал кричать во сне, и мы стали рисовать утром хорошие сны. А тут – люди. «Так, – сказала я себе, – я успокоюсь, и успокоится он. Так надо!»

Надо действовать по плану. У нас прошла замечательная терапевтическая встреча Нового года: со сказками, с украшением дома, с подарками. Они приедут на Сочельник, но у меня же планы! Наши с Мишкой планы! И я не буду от них отступать. Будет праздник, будет кутья, будут вышиванки, которые я мальчикам вышила за этот год и которые собираюсь подарить. И мне все равно, что будет думать обо мне это русско-американско-индонезийско-немецкое племя.

Шестое января. Мы заканчивали завтракать, когда я сказала:

– У меня для вас двоих есть подарки.

– Подарунки завтра під ялинкою слід шукати! – сказал Миша.

– Ну да, – подтвердил его папа. – Почему сейчас?

– Потому что это особенные подарки от меня. Когда я это задумала, то это должны были быть мои прощальные подарки вам, как напоминание обо мне и Украине. Я начала вышивать их примерно тогда же, когда ушла с работы и вернулась к диссертации. Но вот она еще не готова, а это я, на удивление, успела. Ведь мне приходилось прятаться от вас – а от вас двоих, мягко говоря, не спрячешься. – Я улыбнулась и показала им льняные рубашки. На Юриной по вороту и краям рукава, белым по белому, с вкраплениями голубого, были вышиты геометрические узоры: там переплетались ромбы, кресты и зигзаги. Такая же техника, но в яркой цветовой палитре – Мишкина. – Тут зашиты сакральные символы, они будут защищать и помогать вам. А у тебя, Юра, есть и орнаменты, означающие плодородие. Я не смогла удержаться, извини.

Мишка поблагодарил и отвлекся на Хорошо. Одежка для него была сомнительным подарком. Юра рассматривал узоры:

– Ты сама это вышила?

– Да.

– У меня нет слов. Только… Это очень красиво и важно, но меня смущает, что это должен был быть прощальный подарок.

– Ну вот увидит меня сегодня твоя семья, и будет понятно, прощальный или нет.

– Ты – моя семья. Ты и Миша. Ты так спокойна была эти два дня, а теперь что же, боишься встречи с ними? Ты?

Я промолчала. Он, кажется, понял, встречи с кем я боюсь.

– Я хотела, чтобы вы надели это сегодня вечером. Еще до того, как мы узнали о приезде твоих родных. А теперь сами решайте. Я буду в вышиванке, для меня это сегодня важно, но от тебя я этого не буду требовать.

– Марич, мы наденем, потому что это для тебя важно. И для меня очень важен этот подарок, хотя его значение я, может, и не до конца понимаю. И надену еще и потому, что должен тебе сказать: если ты захочешь – все эти обычаи и традиции поедут с нами. И очень скоро.

– Что ты имеешь в виду?

– Я должен буду уехать после свадьбы.

– Куда?

– В три страны: у меня встречи и переговоры в Австрии, Норвегии и России.

– Об операциях?

– Нет, о долгосрочном сотрудничестве. Я не буду больше ездить по чужим операционным. У меня будет своя.

– Не в Берлине?

– Нет. Там интереснее предложения. Более амбициозные проекты, и я должен на все сам посмотреть. Я потом тебе расскажу, ладно? Меня, может, не будет около месяца.

– Ты все это время с ними договаривался? Вот почему так легко взял отпуск?

– Я его взял, потому что нужен был сыну. Ты обижаешься, что я не сказал тебе?

– А ты думаешь, я не догадывалась? Юра, у тебя постоянно что-то зреет в голове. Поезжай, конечно.

– Ты не расстроилась, что у нас не будет медового месяца?

Я выразительно посмотрела на него.

– Я понял. Не объясняй. Но до твоей защиты я тебя не увезу, не переживай.

– А рожать я где буду?

– Неизвестно. Я знаю только, что со мной.

– Я вообще-то не рассматривала вариант совместных родов.

– Я тоже не рассматриваю. Я буду сам принимать у тебя моего ребенка, и обсуждать это я не собираюсь, – это прозвучало очень жестко.

Так, тихо. Спокойно. Потом я его…

– Не уговоришь! Я вижу, что ты думаешь. Не надейся. И этот вопрос закрыт!

Я не обратила на него внимания и продолжала диалог с собой: так, тихо, не хватало с ним поссориться накануне Рождества, накануне встречи с семьей.

– Когда они должны приехать? – спросила я.

– Они договорились собраться и прийти все вместе. Родители остановятся в гостинице. Серега хочет к другу заехать, тот улетает сегодня из Украины. А вечером сестры приедут, и около пяти придут все сюда.

– У меня маникюр был на четыре. Я забыла отменить.

– Не отменяй. Иди.

– Мы, конечно, готовили Мишу, но мне кажется, я должна быть здесь, когда они приедут.

– Ты будешь здесь – рано или поздно.

– Я бы его взяла с собой в салон, но он еще не готов к встрече с таким количеством предпраздничных женщин.

– Это то еще зрелище! Побережем его для главного испытания. Иди.

Я ждала, когда высохнут звездочки и смотрела на часы. Полшестого, значит они уже там. Уже, наверное, побывали в ванной и увидели, что в доме есть женщина. Кухня не так предательски красноречива. Хотя, эти даже елку раньше не наряжали, и кутья на столе… Все сразу поймут все и уже готовы будут меня увидеть, когда я вернусь. Можно уже? Надо было ждать. Звездочки на ногтях требовали терпения и времени.

Мне было страшно. Я топталась у двери. Позвонить? Глупо, я тут живу. У меня ключи есть. А может, они не приехали? Я не могла избавиться от ощущения какой-то мифичности их приезда. Неужели они существуют? Уже полседьмого. Я впопыхах испортила одну звезду, пришлось перерисовывать и ждать, когда снова подсохнет. Мне никто не звонил, не было смс: «Ну где ты?» Хотя таких вопросов Юра обычно не задавал. В вестибюле было зеркало. Схожу туда!

Я поздоровалась еще раз с консьержкой. Она удивилась, ответила и улыбнулась. Поздравила меня с наступающим праздником. Я расстегнула пальто, поправила пояс на платье, сняла резинку с волос, переплела косу. Посмотрела на себя, набрала воздуха в грудь, задержала и медленно начала выпускать из себя. На мне была черная вышиванка до колен, опоясанная синим домотканым поясом. По горловине плелись синие барвинки и текло серебро. Я сама ее вышивала несколько лет назад, сама вписывала коды в узор, сама себя заговаривала и закрывала все входы. Защитный орнамент закрывал ткань у горла, на рукавах, по подолу. Последняя капля воздуха вышла.

– Все будет хорошо! – прошептала я вслух и заметила, что ладошки держат живот.

Улыбнулась. Да, мои мальчики сильные, они меня поддерживают. Будет мальчик! Я поняла это вдруг. Не захотела, не пожелала, не огорчилась, а услышала. Еще один мальчик. Я поднялась и открыла дверь.

Куда-то полетел один сапог, потом второй. На бегу я снимала пальто, в дверях комнаты бросила его кому-то на руки. Я не видела, кто это был, я не видела и не слышала ничего, кроме крика. Мишка истошно вопил в комнате. Чертова звукоизоляция! Я не слышала этого, когда топталась там у двери и прислушивалась ко Вселенной, так же как и не чувствовала его одиночества, когда в тандеме с Лесом сочиняла волшебные сказки. Интересно, а родного ребенка я тоже не смогу чувствовать на расстоянии? Надеюсь, а то Мише будет обидно.

– Що це за хлопчик тут так плаче? Що сталося з моїм Янголятком? – несмотря на тревогу, я широко улыбалась и быстро ласково заговаривала. Этот прием уже много раз безотказно срабатывал. Только моя уверенность в его счастье могла заставить его тоже поверить: «Все хорошо, все уже хорошо, все дома, меня любят, я – маленький, но меня защитят. Меня любят». Сработало и в этот раз. Я опустилась на колени посреди комнаты. Миша замолчал, смотря на меня, продолжал судорожно вдыхать воздух, я вторила ему:

– Ще раз, давай, ніякої Гикалки, ми її сьогодні не запрошували. Нічого такого не буде, – я улыбалась.

Мишка глубоко вздохнул в последний раз и бросился мне на шею. Я подняла глаза на Юру. Он сел рядом с виноватым выражением лица. На нем была вышиванка, хотя Миша до сих пор ходил в кофте со Смешариками.

– Долго так? – я смотрела на Юру и качала Мишу.

– Больше часа.

– Почему не позвонил?

– Потому что он должен был сам! Ты – не его игрушка! – Юра не сдержался, и Мишка резко повернулся. Я поняла, что он не просто плакал, они тут воевали.

– Моя!

Юра грозно посмотрел на него.

– Тихо! – сказала я обоим.

– Наша… – покорно сказал Миша, глядя на папу. Тот уже не раз поправлял его претензии на меня. – Зірочки, – сказал Миша, разглядывая мои ногти. – Зірка з’явилася?

– Так, котику. Перша зірочка вже з’явилася. Вже можна замовляти бажання, зараз будемо вечеряти. Треба перевдягтися.

– Я пытался, но он уперся и ждал тебя, – начал было Юра. Он встревоженно смотрел на меня, так, как будто никого вокруг больше не было. При других он не оправдывается, не шепчет, лишний раз со мной даже не разговаривает. Либо все, кто тут есть – знают его мягкую сторону, либо они с Мишей здорово помотали друг другу нервы, либо, может, тут никого нет?

Я подняла глаза и всех увидела. Они все показались мне огромными. Я поднялась. Так лучше – нет, они не огромны, они просто рослые. Они такие же, как я. Впервые в жизни я чувствовала себя среди своего народа. Обычно меня окружали низкие, хрупкие люди. Эти – были моей породы. Все – светловолосые, светлоглазые, все похожи друг на друга. Не знаю, с кем и сколько раз гуляла его мать, но рожала она явно от одного. Где она? Я начала искать ее глазами, как услышала девичий голос:

– Ты это тоже видишь?

– Нет, – ответил другой. – Я не верю.

– Он ее обнял?

– Он оправдывается!

Это сестры. Они переговаривались, не отрывая от меня глаз. Одна рыжеватая, это, наверное, младшая – Маша. Другая с такими же – серыми – глазами, лбом, губами. Очень похожа на Юру и странно красивая. Мне казалось, в разнополой двойне выигрывает один: красота может быть либо мужская, либо женская. А они оба были красивы.

– Юра, кто эта фея? – спросил мужчина в дверях. В руках он держал мое пальто.

– У меня просто в руках артефакт, свидетельствующий о ее реальности! – обратился он к семье, показывая им пальто. А потом – ко мне: – Это я извиняюсь за то, что первый потребовал объяснений, – он улыбнулся мне открыто и приветливо. Первая улыбка. И первое тепло в этой компании замороженных и застывших. «Сергей, старший брат», – догадалась я. Они с Юрой меньше похожи.

– Э… Маричка, ты иди, переодень Мишу, а потом будем знакомиться, – сказал Юра.

Он вывел меня из комнаты. Выходя, я обменялась взглядом с отцом. Высокий, крепкий мужчина, назвать которого «пожилым» язык не поворачивался. Цепкий, умный взгляд, распрямленные плечи, проседь в волосах на голове и лице. Трехдневная небритость? Он мне, однозначно, нравится. Хочу с ним говорить! Интересно, а к своему отцу Юра может ревновать? Ну, если к сыну… Надо быть осторожной.

Мы с Мишей вернулись красивые и вышитые. В комнате было тихо. Я ожидала зайти под гул вопросов, но все молчали и смотрели на меня. Удивление не прошло, и Юра ничего не сказал. Похоже, что весь этот час никто меня не анонсировал. Они же не могли не заметить! Хотя это, наверное, настолько невероятно, что они нашли какое-то другое оправдание третьей зубной щетке и свечам на окнах.

– Міша, ти мене познайомеш зі своїми гостями? – присела я на корточки. Мишкины нервы, конечно, покачнулись за последний час, но он уже успокоился, и я же с ним репетировала эту сцену целые сутки. Ну, давай! Он молча смотрел в пол. Я встала и потянула его за собой по направлению к семье. Он пошел. Сделав несколько шагов, я опять опустилась к нему.

– Міша, ти знаєш, хто цей чоловік?

Мальчик смотрел на дедушку несколько секунд, а потом широко улыбнулся.

– Дедушка!

Тот улыбнулся в ответ. Промолчал.

– А це, мабуть, твоя тітка, Маша? Вона акторка, пам’ятаєш?

Это был сложный шаг. Месяц назад мы бы его сделали, без сомнений. Но потом все вернулось и осложнилось. Я рисковала, но мне важно было не позволить ему опять залезть в раковину. Тут же интересно, тут все тебя любят, давай, вылезай полностью! Миша возразил почти сразу.

– Ні! Маша – руденька!

– Невже? А це тоді хто?

– Яна, – сказал он и посмотрел на нее.

Кто-то ахнул. Яна выпучила глаза и открыла рот. Она хотела сказать что-то типа: «Он говорит! Со мной?! Он меня видит!» Я выразительно посмотрела на нее и отрицательно покачала головой, она поняла. Мы улыбнулись друг другу.

– А Маша приїхала?

Миша отвлекся на мою косу, стал ее рассматривать и крутить. Я переспросила. Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Закивал.

– І де Маша, сонечко?

Он мельком глянул в ее сторону, а потом опять на меня.

– Там.

Хватит, остановимся на этом. К нам подсел Сергей.

– А я кто?

– Дядя. І Вадим теж, – улыбнулся Мишка и показал на мужа Яны.

– А «дядя» на украинском как будет? – спросил Сергей.

– Почти так же, – ответила я.

– В этом весь секрет? Мы с ним не на том языке говорили? – он шутил.

– Проверьте сами.

– Но он лучше меня говорит.

– Тогда вам придется подучиться до его уровня.

– Если бы Юра научился предупреждать нас, то мы бы все приехали подученными.

Очень двусмысленная фраза. Думаю, он не о разговорниках. Он встал и отошел. За ним, в кресле, сидела она. Я машинально обняла Мишу и тут же мысленно уколола себя за это. Не надо бояться и передавать страх ему. Я смотрела на нее, и… Я опять смотрела в зеркало. Между нами – около тридцати лет и несколько глубоких морщин. В светлых волосах не было проседи, хорошее колорирование, кстати. Макияж. Тоже коса, смешно. Мы обе были в черном, и странно, что этот цвет ее не старил. Прямая осанка, гордо поднятая голова, она чувствовала себя по-королевски в жизни, но не здесь. Здесь ей не были рады те, кого она любила. А любила? Не было заметно, что ей нужна их любовь. Не падать на колени даже перед сыном. Нужна, я знала! Она единственная не смотрела на меня с удивлением и восхищением. Она была озадачена, и она меня внимательно изучала. Что, узнаешь? В отличие от нее, я была готова к этой встрече.

Мне стало неловко. Хотя, если бы Юра не предупредил, я бы сразу обратила внимание на нашу похожесть? Нет. Но неизвестно, что у нее в голове.

– Міша, ти не з усіма мене познайомив. Хто це?

Миша помолчал. Я почувствовала, как подошел Юра, и увидела перед собой его руку. Что, вот так встать и отступить? Смириться? Опять назад, чтобы пройти вперед? Чтобы потом, когда-нибудь, он ее увидел и признал. Наверное, это выход. Не все ведь сразу.

– Бабуся? – спросил ребенок.

Я видела ее глаза, и как они меняют выражение. Вот оно, удивление, неверие, потом внимательный взгляд на меня, опять на Мишу, боль. Ей нужно было спрятаться, я чувствовала. Я резко встала, поблагодарив свои сильные, хоть и затекшие от длительного сидения ноги, потому что Юрина рука не была твердой. Он смотрел на мать. Я вздохнула, он услышал и очнулся. Вернулся. В руку, которая поддерживала меня – вернулась сила.

– Миша, а кто это? Ты нам представишь эту девушку? – я впервые услышал глубокий, сильный голос Юриного отца.

– Мама, – Миша ответил удивленно и с вызовом. Вы не знали? Странный вопрос.

– Я понимаю, что вы сейчас удивлены… – начал Юра.

– Это не то слово, Юр, – возразила близнец.

– Я вижу. Но у меня были веские причины не ставить вас в известность.

– Такие же, как тогда, когда вместо Москвы ты уехал в Берлин? – спросил отец. – Или когда придумал вернуться в Киев? Или когда Мишу оставил себе? Ты не думаешь, что мы не молодеем, и нам все труднее даются твои сюрпризы!

– Это приятный сюрприз, папа.

Все молчали.

– Вы будете сердиться. Я знаю. Но, вы не можете ждать от меня, что я буду советоваться с вами. Вы могли уже и привыкнуть за всю нашу жизнь.

– Юра, я бы не удивилась, если бы ты завел динозавра. Но не девушку. На рептилии ты хоть опыты можешь ставить.

– Маша! Остынь. Для тебя этот сюрприз, кстати, не самый приятный, поэтому я так бы не улыбался на твоем месте. Ты должна Янке 500 долларов!

– Что? – удивились обе вслух.

– Ты же поспорила с ней, что я – гей. Ты проиграла! Это Маричка, моя невеста.

– Кто?! – я не успела подсчитать сколько голосов переспросило одновременно.

– Женщина. Единственная в моей жизни женщина, которую я люблю. Очень люблю, и она будет моей женой. Через неделю.

– Когда? – опять хором.

– Четырнадцатого января.

Молчание. Надо что-то делать.

– Может, сядем за стол? – предложила я.

– Подождите, Маричка. Простите меня за то, что я перебиваю вас, я, как и все тут, не верю, что вы из плоти и крови, и чувствую, что своей просьбой, почти святотатствую, но подождите секунду? – к нам подошел отец. Он пилил Юру взглядом. Тот был как будто из металлического сплава. Не поддавался.

– Ты женишься? Ты?

– Я надеялся, что вы будете рады.

– Рады? Юра, это редкий случай, когда Маша права.

– Пап, одолжишь пятьсот баксов? – вскочила та.

– Нет! – обернулся он к ней. – Мне никогда не нравилось, что ты называла его геем, плати теперь за это! – он осекся, посмотрел на меня и прокашлялся. – Извините! – потом опять к сыну: – Юра… – он смотрел на него, потом на меня. – Простите, но это правда? Миша к вам расположен и он вас любит? – во второй части вопроса он имел в виду сына и обращался ко мне.

– Ты же у меня хотел это спросить! – возразил Юра.

– Юра, да ты же…

– …не способен любить? – закончил тот. – Папа, я… – он замолчал, перевел дыхание. – Папа, я не буду обижаться на вас. Я понимаю, почему вы так реагируете, но это правда. Со временем вы поймете.

– Не будешь обижаться? Как давно вы знакомы?

– Пап, мне тридцать пять лет через три месяца будет! Что за вопрос?

– Как давно вы…?

– С февраля или с конца января, – ответила я.

– Год! И ты нас не пускал сюда, ни слова не сказал, мы не знали, что с тобой, что с Мишей! А ты, оказывается…

– Более счастлив, чем вы все думали! Мне извиниться за это?

– Хватит! – она встала. – Одному через три месяца исполниться тридцать пять, а другому шестьдесят. А разницы между ними немного, скажу вам. Упрямые бараны! – она говорила со мной. – Простите нам наше замешательство. Вы, наверное, были готовы к этому?

– Да.

– Я вижу. И не только к этому… Мы привезли продукты и даже кутью из супермаркета, но я вижу, у вас своя.

– Мы вчера все вместе приготовили.

– Вместе? – она посмотрела на Юру. – Разрешите вам помочь накрыть на стол? Девочки!

С «девочками» она говорила властно, с «мальчиками» говорила редко. Двигалась плавно и грациозно. Сколько лет она в балете? Наверное, ей тогда еще и пяти не было, когда она впервые исполнила свое первое па. Она демонстрировала уважение к моим правилам. Верить ей? Не терять бдительности? Ждать подвоха? Хватит! Она мне помогла только что. Как и всем. Несколько ее шагов, и атмосфера разрядилась. Все засуетились, стали выставлять тарелки, распаковывать привезенные подарки. Юра был рядом. Не отступал ни на шаг. Мне этот хвост мешал, но прогнать его при всех я не осмеливалась. Ему нужна была моя поддержка, не меньше чем мне – его. Все расслабились, но продолжали наблюдать за нами. Застыли и прервали разговор, когда Мишка влетел в кухню с криком:

– Мама, я на небі знайшов найбільшу Зірку!

– Мы просто не привыкли к тому, что он такой резвый, – оправдал всех Сергей.

– А обычно? – спросила я.

– Обычно? – он хмыкнул. – Обычно он сидит в углу или на руках Юры и ждет, когда все свалят. И он обычно мамой никого не называет.

Ни разу за вечер я не услышала слово «мама» от Юры. Я видела ее взгляды, видела, как она оценивает его, рассматривает, любит. Она его любит. И он ведь ее тоже! Но только не напрямую. И он ее по-прежнему не особо видел. Отвечал на прямые вопросы, вежливо улыбался, не шарахался, если она проходила мимо, но она его не гладила по голове, как Сергея, не шутила с ним и не подзадоривала. Забегая наперед: его родные еще долго смотрели на меня, как на что-то потустороннее. Хотя в общем, они были дружной семьей, несмотря на редкость встреч, разрозненность интересов и географическую отдаленность. Если не брать во внимание внешнее сходство, то Юра был как будто не их. Сергей знал, в какой роли играет Маша в новом сезоне, а Яна знала, что на Бали у него осталась кошка Cherry, теща спрашивала у зятя по поводу коллажа, который они вместе сделали в ее последний приезд в Нью-Йорк: «Ты его повесил в спальне или все-таки в кабинете?», отец знал, что Яна пошла на курсы итальянского. Все всё друг о друге знали. Они не были рассеянны по свету и потеряны. Они любили друг друга и заботились друг о друге. Исключением был Юра. Он был дальше от родителей здесь, в Киеве, чем Сергей на Бали. О нем не знали ничего, хотя он, кажется, был в курсе семейной жизни: вот он поддерживает разговор по поводу коллажа, он его видел в скайпе, и смеется над Сережиной привязанностью к кошке, и он единственный знает, какой она породы. Но о нем никто ничего не знал. Ни о том, что он танцует танго, ни о его новых статьях, ни о том, что он ходил на Майдан, ни о его планах уехать отсюда, ни о том, что Миша учит немецкий, ни обо мне. Он как будто оторван от семьи.

Как много значит мама. Вот, кто держит семью. Вот она – в центре. Она сидела сбоку на диване, но чувствовалось, что это она вдыхает жизнь в семью. Юра не принимал ее дыхания. Он отворачивался.

– Лена, а можно я задам вопрос, который всех нас интересует?

– Ты у меня спрашиваешь? – ответила она вопросом на вопрос мужа.

– Но ты же меня остановила, – проворчал тот.

– Спрашивай у своего сына!

– Вот я у него и хочу спросить! – он покосился на Юру. – Значит, будет свадьба?

– Нет. Мы только вдвоем пойдем в церковь.

– Но почему так? Ты не хочешь свадьбу? – с разочарованием спросила у меня Маша.

– Я… Я уже была замужем и у меня была большая свадьба. Я больше не верю в силу показательных поступков.

Все замолчали.

– Но ты же веришь в ритуалы? – Лена показала на стол: пшеничное сочиво, двенадцать блюд, Дидух…

– Да. Верю. В то, что создается для себя, а не для других. Что создается с душой и в интимной, тихой атмосфере.

– То есть это ты не для нас так готовилась? – спросил Вадим.

– Ну, скажу так: если бы вы не приехали, то все было бы точно так же, но в меньшем объеме. Так что к встрече с вами я готовилась тоже.

– Дипломатично, – отозвалась Яна. – Где это будет?

– В церкви, возле Белой Церкви. Это городок под Киевом. Недалеко там деревянный сельский храм, – сказал Юра.

– Почему там?

– Там одно знаковое для нас место.

– Юрка, у тебя есть знаковые места?!

– Ян, смирись!

– Не могу! Я всю жизнь, с детства слушала твои язвительные насмешки и натыкалась на стену безразличия. Маричка, прости!

– Надо отомстить, я понимаю, – улыбнулась я.

– И у тебя не будет платья? – спросила она опять у меня.

– Будет, конечно. Я вам должна признаться, что будет много «нормальных» признаков свадьбы. Мне портниха шьет длинное белое платье. У меня будет фата, так священник попросил. Я возьму его, то есть вашу общую фамилию.

– А в первом браке у тебя такого не было? – уточнил Сергей. – Юра, ты сейчас что сделал, ты фыркнул? – перебил он сам себя. – Это так занимательно, наблюдать твои эмоции! – дразнил он младшего брата.

– Ты мои эмоции видел чаще, чем другие! – ответил ему Юра.

– Не дразни его, пожалуйста, Сергей. Вы пойдете спать, а мне с этими эмоциями придется иметь дело. А насчет твоего вопроса, то у меня было синее платье, не было фаты, и я не меняла девичью фамилию.

– Зато были гости, – проворчал папа. – А что же твои родители? Они у тебя есть?

– Да. У меня тоже большая семья. Но они знакомы с Юрой, поэтому спокойно приняли наше решение.

– То есть, они знакомы, и они о помолвке знают? – Игорь Семенович получил новый повод для обиды.

– Папа, ну хватит! – попросил Юра. – Я не говорил вам не потому, что вас игнорирую…

– Неужели? – переспросила Яна.

– Не в этом дело! У нас даже свидетелей не будет, потому что мы хотим как можно быстрее пожениться, а готовиться и приглашать гостей – нет времени. Разве я смог бы вас собрать?

– На твою свадьбу? Юра, я бы приехала, даже если бы у меня была премьера в этот день! – в сердцах сказала Маша.

– А я бы забросил все медитации и первым бы рейсом! – добавил Сергей.

– Это же событие века! – вставил свое слово Вадим. – Я хоть всего-то пять лет в этой семье, но нельзя было не заметить Юриной уникальности.

– Спасибо, Вадим, – сказал Юра.

– Это не совсем комплимент.

– А это не совсем благодарность.

– О, наконец узнаю брата! – поддела Яна. – Но почему вы так спешите?

– У нас три причины, – сказала я. – Первая – Юра так хочет.

– И она же вторая и третья? – все засмеялись.

– Нет. Вторая – он уезжает после свадьбы на месяц из Украины.

– Без тебя? – уточнила Лена.

– Без. Мне нужно остаться.

– И третья… – я посмотрела на Юру.

– Мы ждем еще одного ребенка, – сказал он.

Я уже привыкла к их реакции, поэтому терпеливо ждала, пока все оттают.

– Ну, вообще-то вы правы. Все три причины связаны с его желанием, – попыталась пошутить я.

– Да? – недоверчиво спросила Яна. – Просто это многое объясняет. И то, что ты согласилась.

– Я? Может, он? – спросила я.

– Не смеши. Это мы уже проходили. Для него это слабый повод.

Я улыбнулась:

– Ты что же, не считаешь, что за твоего брата можно сознательно выйти замуж?

– Для моих многочисленных подруг он, конечно, был всегда желанным объектом, но до тех пор, пока они не приближались к нему. Ты же не можешь не согласиться с тем, что он сложный человек, так сказать. Вера была самой настойчивой и расчетливой…

– Добиваясь его силой? Не очень предусмотрительно. – заметила я. Все удивленно смотрели на нас. Видимо, о Вере тут не принято говорить. Юра приучил их к другому уровню откровенности по отношению к себе, и они не знали, что можно говорить, а что – под запретом. Яна была самой острой на язык, такой же, как и он. Не удивлюсь, если в детстве они дрались. За столом улыбалась только Лена, глядя на меня.

– Лена, я в этот раз опережу тебя и первый выведу нас из оцепенения, – пришел в себя Игорь Семенович и налил всем вина. – Маричка, я искренне поздравляю вас. Юра, если бы мне кто-то такое сказал, то никогда в жизни, я не поверил бы, что именно ты окажешься тем ребенком, который подарит мне первых внуков! – мы подняли бокалы, выпили и расслабились. И еще не раз тот или другой член семьи возвращался к вопросу о свадьбе. Юра все-таки сдался и, встав, торжественно попросил у них прощения и предложил остаться на неделю в Киеве. Наверное, он надеялся, что кто-то не сможет. Смогли все. Впоследствии пришлось приглашать и мою семью, и наших близких друзей.

* * *

Он: Ее бессвязный лепет перешел в стон, а потом в крик. Он был долгим, и он рос, она вцепилась в его волосы одной рукой, сжала голову бедрами. На высоте звук резко оборвался, ноги распались, она выпустила его. Юра схватил ртом воздух, не отрывая от нее взгляда. Она опускалась с закрытыми глазами, пальцы разомкнулись и скомканный жмут простыни выпал из ее хватки. Живот судорожно вздрагивал. Юра поцеловал ее ниже пупка. Положил голову на живот. Они лежали. Казалось, прошло много времени, прежде чем она шумно набрала воздух в легкие, выдохнула и стала нормально дышать. Юра обожал, как она достигала наслаждения, и то, как потом успокаивалась. Как же он ошибался раньше, пропуская этот этап и не давая ей побыть в невесомости… Она погладила его по голове.

– Когда ты вернешься, он уже вырастет. Чуть-чуть.

Юра поднял голову, задумчиво прикоснулся к нему носом, вдохнул запах ее кожи, еще раз поцеловал и встал.

– Я не хочу тебя оставлять на месяц.

– Юююююр! Не надо! – натянув на себя одеяло, умоляющим голосом попросила она. Он знал, что достал ее этой темой, поэтому решил промолчать.

– Ты одеваешься? – спросила она. – Ты же только что вернулся с пробежки? А завтрак?

– Я хочу сходит в церковь.

– Куда?! – воскликнула она. – Ты же на Рождество там был, и завтра мы туда вдвоем пойдем.

– Я хочу.

– Юра, я, конечно, не так в этом разбираюсь, но даже мне было бы неловко идти в церковь после кунилингуса.

– Не притворяйся, пошла бы, как миленькая. Марич, – он подошел и поцеловал ее в лоб. – Такой заповеди нет, поэтому можно. И потом, ты еще мало знаешь о моих взаимоотношениях с Богом.

– Я уже предвкушаю новое увлекательное путешествие по лабиринтам твоего подсознания, – замурлыкала она.

– Это предстоит. Только после свадьбы, – сказал он и вышел из комнаты. В квартире было тихо. Сейчас должен проснуться Мишка, но в доме уже полно родителей. Кто-то им займется. «Надо будет в список определяющих факторов при выборе нового места жительства внести эти перегородки со звукоизоляцией», – подумал он. Он не сможет жить и спать с ней в доме с тонкими стенами. Это так же важно, как и перечень оборудования для операционных.

Он вышел на набережную, посмотрел на Днепр. Река заледенела. Ему захотелось спуститься и пройтись по берегу, но надо было торопиться. Еще раннее утро, в часовне возле их дома еще может быть мало людей. Ему хотелось одиночества, и он его нашел. В маленьком помещении с круглым сводом кто-то был, но этот кто-то был тихим. Юра поставил свечу. Сел на лавочку, закрыл глаза. Он наконец смог говорить с Ним и благодарить искренне. Он наконец смог увидеть и принять, смириться и полюбить, простить и поверить. Спасибо.

На выходе он столкнулся с Леной. Она тоже уходила.

– Доброе утро. Не видел тебя, – ему стало неловко.

– И я тебя только сейчас заметила. Красивая церковь. Мне нравится то, что она белая внутри. Радостная.

– Маричка тоже так говорит, – сказал он и замолчал. Они вышли за пределы кованной ограды часовни и направились к набережной.

– Когда я выходила из дому, то видела тебя там, – она показала на дорогу, по которой он обычно бегал. – Ты был в спортивной куртке.

– Я бегал. Потом зашел домой и переоделся. Ты так давно на улице? Замерзла?

– Нет. Я долго была в этом храме.

– Это часовня. Не важно, просто это разные вещи.

– Да…? Ты домой? Я бы еще хотела к берегу спуститься. Ветра нет, а Днепр сейчас такой красивый. Хочу погулять там.

– Я тоже об этом думал. Можно с тобой?

Она пожала плечами. Они молча спустились. Молча прошли вдоль берега. Гуляли.

– Ты уже знаешь, какую страну выберешь? – спросила она.

– Скорее всего Норвегию. Мне там все нравится.

– Но?

– Передовой исследовательский центр расположен в клинике санаторного типа. Он международный, продвинутый, состоит из нескольких корпусов и расположен черт знает где. Вокруг – несколько хуторов немецких эмигрантов и пустота.

– Тебе там будет хорошо.

– Мне – да. Но отец сказал, что это будет негуманно по отношению к ней, тащить ее в такую глушь.

– А ты что думаешь?

– А я думаю, что, наверное, потащу. Она найдет, чем заняться, и я не о двух маленьких детях говорю.

– Ты прав, – улыбнулась она. – В этом тебе с ней повезло. И в этом тоже.

Он не ответил. И правда, надо научиться смотреть на это так. Она не реализовывает себя за счет его, Юры. Она не отвлекает его от работы. Она живет своей жизнью, и это хорошо. Ему с ней не будет скучно. Просто ему хотелось, чтобы было уже не так весело. Хотелось покоя. Он чувствовал, что там, в вечной мерзлоте, у нее может сработать обратная реакция. Ей захочется шума, и она его там создаст. Ей свойственно менять состояние, и лучше, наверное, отвезти ее в мегаполис. Но этот центр очень щекотал Юрины амбиции. Рискнуть?

– Лена, я хочу тебя кое о чем попросить… – Они остановились. Он собрался. – Ты могла бы побыть здесь, пока меня не будет?

– Я?! – обычно сдержанная, она не смогла скрыть удивления.

– Да, и ты тоже.

– Папа остается. Он уже начал читать ее работу, делать правки. Он ей поможет. Ты хочешь, чтобы и я осталась с ней? На месяц? Почему?

– Ты сможешь? Что твоя школа?

– Без меня разберутся. Один месяц. Я с удовольствием с ней останусь, я очень хотела бы. Мы с папой и не предлагали, потому что я думала, тебе эта идея не понравится.

Он молчал.

– Юра, я же вижу, как ты смотришь на нас, когда мы с ней общаемся. Извини, но ты как коршун налетаешь и забираешь ее. Это так, я не обижаюсь. Я понимаю.

– Я знал, что вы подружитесь. Извини за мое поведение. Но я боюсь ее оставлять здесь одну.

– Она будет с твоим отцом. Он поможет ей с Мишей и с ее диссертацией.

– Это меня и тревожит. Он ею чересчур увлекся.

– Юра, ты что, и к нему ревнуешь? – в ее голосе появились стальные нотки.

– Нет, это не ревность. Не переживай. Мне Миша каждый день показывает, как это все выглядит со стороны. И это отвратительно, я знаю и стараюсь сдерживаться. Нет, я не ревную. Я просто слышу их политические диспуты и покрываюсь холодным потом. Они же спелись! Папа в восторге от украинского духа и воли. Мне тебе рассказывать? Мы из-за этого переехали в Харьков, из-за его исследований и взглядов, из-за его научной страсти к их истории. А теперь они вдвоем, и я чувствую, что она его потащит на протесты.

– Он же понимает, что она…

– Она ему задурит голову! Я знаю, что говорю, Лена. Я уже слышу, как он мне звонит и рассказывает, что его внук должен дышать духом борьбы за свободу еще в утробе матери.

– Знаешь, а ты не так уж и не прав…

– Ты – самая здравомыслящая из них. Теперь. Ты ей интересна, поведи ее на спектакли, расскажи о балете, познакомь со своими подругами-балеринами. Она увлечется и… – Юра сам увлекся и теперь понял, что ведет себя, как Вадим. Он должен переживать? Некогда. Ее бывший муж не был глупым человеком, так что не страшно, если он воспользуется его приемами. – И еще, впереди Крещение. Я боюсь, что она пойдет купаться.

– Куда?

– В прорубь! Я серьезно.

– Она же беременна!

– Кого это когда останавливало перед глупостями?!

Они замолчали, смотря друг на друга.

– Извини, – сказал он. – Ты останешься?

– Да. Я присмотрю за ней.

– Спасибо.

Они еще прошлись по снегу, покрывшему песок. Идти было сложно, но Юре стало легче. Впервые он почувствовал, что она ему родная, и что она понимает его опасения, и она ему поможет. И она не обиделась.

* * *

Я: На празднование «Маланок» в село я пригласила и своих новых «подруг» – Яну, Машу и Лену. Получился девичник перед свадьбой, но с ведьмовскими, народными гаданиями. Впервые за долгие годы я была и не была на этом празднике. Мне не хотелось больше ничего знать о своем суженном, и я чувствовала, что мужчина во мне против женской бесовщины. Терпи, мой сладкий. Все будет хорошо, мой сладкий. С этим тебе придется смириться. Девчонки, вооружившись гадальными сапогами, вышли на улицу. Я знала, за кого завтра я выхожу замуж и хотела этого. Я осталась одна в доме и смотрела на пляски теней на стенах от огня десятков свечей. Я не питала иллюзий по поводу того, что мне удалось окончательно его расплавить, но я уже достаточно подогрела лед, чтобы он изменил консистенцию, и из него можно было вырезать фигуру.

– К тебе можно? – Лена вернулась с улицы.

– А где девочки?

– Гадают. Я их сфотографировала, и на этом моя миссия может считаться выполненной.

– Вы не гадаете?

– Я уже все, что хотела – знаю, – она замолчала. – Ты тоже знаешь, да?

– Да. – «О чем бы она ни спрашивала».

Мы надолго замолчали, глядя на огонь. Мне казалось, что и она смотрит. Через некоторое время я посмотрела на нее и успела заметить, как она смахнула с ресниц слезу. В этом году столько камней расплакалось! Я чувствовала себя горной рекой, которая сдвинула с мертвой точки закаменевшую половину этого семейства.

– Ты простишь меня? – спросила она.

– Я?

– Ты. Теперь тебе это все досталось. Все мои ошибки, все, что я натворила, – расхлебывать будешь ты. Я же вижу, как он смотрит на тебя, как он следит за каждым движением. И я вижу, какая ты. Ты не покорная девочка. Совсем нет. И тебе это не нравится. И тебе будет больно, и, хотя ты думаешь, что знаешь, на что идешь, я все равно, я прошу у тебя прощения за всю ту боль, которую он тебе причинит. За ревность, за недоверие, за несвободу!

– Не надо, Лена. Я понимаю, что будет тяжело, и за собой надо теперь постоянно следить, но мне важнее обратная сторона медали. Если бы не вы, у меня бы всего этого не было! И я бы никогда не узнала, что такое большая, сильная, настоящая любовь мужчины. И что такое – любить мужчину. Если бы не ваша ошибка, то он не был бы таким, и ему, наверное, было бы лучше. Но здоровый эгоизм помогает мне найти в этом во всем плюс для себя.

Она вздохнула:

– Я не говорила с тобой достаточно все эти дни, потому что…

– …не верила мне?

– Я присматривалась, да. Но даже в первый вечер, в первые часы знакомства, я могла сказать тебе: спасибо. За то, что подарила мне внука. Я о Мише сейчас. И за то, что показала мне, как мой самый талантливый, самый лучший, и в тоже время, самый обделенный и далекий ребенок умеет быть счастливым. Я таких его глаз никогда не видела. И за то, что он повзрослел, наконец-то. Тогда я подумала: «Даже если она тут ненадолго, если все это обман и она сбежит через пару дней, то как же хорошо, что хотя бы сегодня она есть. И что он хотя бы узнает, что такое женская любовь».

– Вы думаете так же, как и я. Но он предпочитает думать по-другому. Он предпочитает не знать, если не может получить.

– Ты не боишься? Такой его любви?

Я задумалась:

– Знаете, чего я боюсь? Что не смогу, не успею, не получится родить ему дочь. Если я вдруг исчезну, то они, мальчики, не совладают с собой. Они разлетятся по разным углам. Их нужно склеивать, и это может сделать только женщина. И она мне нужна в помощь. Я их троих удержу, но если что-то случится, если что вдруг, то единственная женщина, которая сможет ему помочь, – это вы.

Она недоуменно вскинула брови:

– Ты же видишь, как он далек от меня. Яна, даже Машка, и та роднее.

– Не они… Он ближе, чем вы думаете. Я не уверена, что он вам когда-то это скажет, но он вас очень любит. И ваше влияние на него невероятно сильное. Но оно подсознательное, и я надеюсь, что вам никогда не придется умышленно его проявлять. Надеюсь, Бог даст мне здоровье и подарит еще одно чудо, женщину, которой я смогу объяснить, что значит быть Матерью. Для своего мужчины, сына, брата, отца. Что значит иметь в себе эту силу и как ею пользоваться. Вынашивать в себе мир, рождать его и растить. Я сегодня не гадаю. Я уже загадала и жду. Я буду ждать появления еще одного Чуда. И я о нем прошу.

Content

Марина Макущенко
И в печали, и в радости

Кризис жанра

Предварительные танцы

Фальстарт

Рецидив