Властелина Богатова

УКРАДЕННОЕ СЕРДЦЕ

Пролог

Зимнее небо, набитое тяжёлыми облаками, сбрасывало скудную белую крупу на лес. Изредка попадали на лицо волхва снежные колючие хлопья, что жгли кожу, и всё его тело горело. Хотя кмети пока не спешили поджигать краду, он уже ощущал, как языки пламени лижут его стопы, как дымится одежда и кожа расползается от огня, а кровь в венах вскипает.

Женщина, что была привязана к столбу рядом с ним, держалась до последнего, но теперь, в предчувствии страшного, всё же заплакала, а ведь сильнее колдуньи он и не знал в своём крае. Волхв не нашёл никаких слов, чтобы сказать ей в утешение.

Сложив ветви и напихав между ними соломы, один из княжеских кметей подступил к краде. Молодой. Каштановые волосы выбились из-под меховой шапки, карие глаза его на бледном лице выделялись ярко, и волхв не мог не заметить его беспокойства. Старец сжал кулаки, подёргался, но куда там — крепкие путы не только пошевелиться не позволили, но дышать толком не давали.

Кметь снял с пояса бурдюк, подступил к женщине и, поднеся дурманной воды или, быть может, яда к устам, влил ей в рот. Колдунья попыталась вырваться — не вышло, только закашлялась.

Воин шагнул к волхву, но тот тут же отвернулся. Юноша не решился насильно вливать ему в горло питьё.

Управившись, княжеские кмети, одетые как простые люди, в кожухи да шерстяные штаны, столпились подле осуждённых. Колдунья позади столба затихла, видно, травы начали действовать.

— Не страшен ли вам гнев мой, что затеваете такую расправу? — спросил волхв.

Он знал, что Княгиня замышляла что-то против него, но не мог предположить, что ревность может довести до подобного безумства. Воины ворвались в его избу, без лишних слов скрутив его и колдунью, увезли глубоко в лес. Волхв предчувствовал беду, ведь Мара дышала ему чуть ли не в затылок, а он отмахивался, пренебрегая её присутствием. А теперь поквитался за свою небрежность. Он слишком был занят обучением мальчишки, и последние его достижения завладели всем разумом старца. Ослеплённый своим замыслом вырастить из чада сильного колдуна, он отвергал надвигающуюся опасность. Вот и мать мальчишки пострадала. Волхв готов был расшибить себе лоб в благодарности Богам, что ученик всё же успел сбежать.

Вспомнив об отроке, старец верно ощутил его присутствие. Он внимательно с высоты крады обвёл настороженным взором обледенелый серый лес. Только бы они его не поймали, а мальчишке хватило бы ума бежать от стен Волдара как можно дальше да найти себе другого наставника. И сейчас, глядя в глаза смерти, очень жалел, что не завещал раньше ему об этом.

Кмети молчали, и волхв чувствовал их страх. Он не стал тратить на них свою силу, копил её. И когда один из воинов с факелом в руках шагнул к костру, старец, вобрав в себя морозный воздух, закаменел.

Быстро занялось пламя, полился в небо дым. Кмети отступили, окружив краду. Некоторое время волхв слушал, как воет пламя, как жар поднимается из сердцевины костра, а огонь подбирается к стопам. Воины отшатнулись, когда старец глянул на них страшным и острым, как лезвие ножа, взглядом. Уста его разомкнулись, и волхв заговорил чужим, тяжёлым и мощным, как гром, голосом.

— Гнев Богов не минует того, кто затеял это бесчинство! Страшное проклятие падёт на тех, кто совершил суд над невиновными душами. Род их угаснет, как солнце на закате дня. Ни один родившийся ребёнок из чрева матери этого племени не останется живым. Месть будет настигать одного за другим, пока нить не оборвётся, а мои кости не сотрутся в прах. Такова моя воля от начала сотворения мира и до грядущих лет! Больше ни одна душа преступников не найдёт силы зародиться в яви вновь. Огненные ветра навечно развеют по миру прах ушедших из жизни предателей, кои посмели сотворить казнь над служителем Богини Мары и Чернобога. Власть моя велика, и я найду тропы, чтобы выйти из Нави и покарать убийц! — выплюнул волхв слова проклятия, как яд.

Больше невмочь было терпеть жар огня и разъедающий глаза и горло дым, седая голова его бессильно повисла на грудь, и сам он обмяк, испустив дух ещё до того, как пламя с остервенением поглотило тело.

Глава 1. Гостья

— Она травит его!! — вскрикнула княжна, стиснув в кулаке подол платья из богатой ткани.

Княжна Радмила из города Доловска, великого княжества на западе от реки Тавры — так представилась молоденькая девица, когда ступила на порог волхвы Ветрии Болиславовны.

Волхва покачала седой головой, внимательно выслушав Радмилу, спросила:

— Так травит или привораживает?

— Я не знаю, но Данияр умирает. Он чахнет с каждым днём, встаёт с постели всё реже. Вагнара поит его чем-то… зельем-отравой, но никто будто не видит этого, — княжна всхлипнула. — И ко мне холоден… Словно я не невеста ему. У нас же обручение назначено было в срок посева, а теперь… — Радмила замолкла, слёзы задушили её, но, совладав с нахлынувшими чувствами, она сорвала с запястья массивное обручье и вручила волхве, продолжила: — Вот, это его. Он дал мне в знак верности. А теперь и не узнаю Данияра… изменился, другим стал, не таким как когда мы… — Радмила запнулась, скосила заплаканные глаза в сторону очага.

Зарислава поспешно отвернулась. Дёрнула верёвку мешочка, который, заслушавшись, так и держала, запустила в него руку, взяла щепотку трав и бросила в бурлящий чугунок.

Сухие соцветия мяты и ромашки сразу окрасили воду в золотистый оттенок. Запахло терпким сбором, наполняя избу душистым ароматом.

Вести с северных земель в глушь озёрную не доходят. Да и путники наведываются редко в места заболоченные. И впервые за много лет в Ялынь княжеская знать забрела, вызвав среди деревенских переполох. Из Доловска… Зарислава пожала плечами. И не слышала о городе таком. Ходили лишь кривотолки о княжествах дальних — будто воюют северяне люто не только со степняками-варварами, а и друг с другом соперничают князья.

«Вот, наверное, и бегут с тех мест духи лесные и речные в топи да болота. Нынче им там не жизнь, а мука. В такую даль приехала Радмила. Разве в землях их нет целителей-ведунов?»

Зарислава взглянула в низкое прорубленное оконце.

Ослепительно сверкают шишаки на буйных головах воинов, переливаются кольчуги в лучах — томятся кмети в ожидании хозяйки на жаре полуденной. Поначалу напугали пришлые. Каждый при оружии, с мечом длиной в два локтя да с луком за плечом.

Деревенские вмиг кто топоры похватал, кто колья, а толку-то? Супротив воинов умелых да стрелы меткой — игрушки ребячьи. «А и правда, сколько же Радмила вёрст преодолела, чтобы в Ялынь попасть, представить сложно», — даже и жалко стало её.

Пока Ветрия разглядывала обручье княжны, сжимая его между ладонями, Зарислава продолжая хлопотать у очага, краем глаза наблюдала за Радмилой. И успела отметить, что глаза молодой девицы серые, что лужи на земле, густые гречишного цвета волосы, похожие на гриву у кобылы, стянуты в косу тугую, спадающую к бедру. Пригожа была Радмила — невеста видная, грудь пышная, талия узкая, бёдра широки — только и рожать богатырей-наследников. Впервые видела Зарислава столь богатое убранство: ткани красоты невиданной в стебельках да травинках, ну точно как живые, что на лугу нынче стелются. На висках подвески из латуни, на груди тяжёлая гривна из россыпи серебряных дисков.

Зарислава ненароком глянула на волхву. Ветрия рядом с княжной казалась ещё более статной. Волосы её, словно инеем тронутые, пышно спадали на спину. Прямая посадка головы, длинная шея, плечи узкие, пальцы тонкие. И взгляд оставался молодым — сиял лазурью. Только Зариславе было ведомо, что силу Ветрия с земли-матушки берёт.

— Кто же свадьбу играет весной, разве нельзя дождаться сбора урожая? Не ко времени ты собралась под венец, вот и тёмные силы потянулись, накликала ты их, теперь мешают, беду сулят, — забубнила волхва, задумчиво глядя на богатое украшение.

Радмила же от слов старухи стала бела, как снег.

— Я и так долго ждала.

— Кто она? Та, кто отраву княжичу подсыпает, — вдруг спросила матушка у княжны.

— Вагнара, внебрачная дочь Всеволода, князя сарьярьского острога.

Ветрия нахмурилась, вопросительно поглядела на пришлую, та поторопилась разъяснить:

— Cарьярьское княжество не так славится, нежели Волдарская твердыня, где правит ныне князь Горислав, отец Данияра. Но вес свой имеет, потому как на границе стоит острог, от степи оберегает, врагов в земли не пускает.

— А с чего бы ей княжича травить?

— Не ведаю, матушка, не спрашивай даже. Не знаю. Я пыталась гнать её, как увидала в хоромах Данияра, а она мне только в лицо посмеялась… Не справиться мне с ней одной.

— А что князь Горислав, отец Данияра, чем занят?

— Так князь раненный, — ответила Радмила и, видя недоумение в глазах Ветрии, продолжила: — Стрела отравленная подорвала здоровье его и дух. Умирает он. Целители больше не в силах помочь ему. Вот и венчание отложилось по этой самой беде… — Радмила затихла, сглотнула, продолжая умоляюще смотреть на волхву.

Ветрия вытянулась, переглянулась с Зариславой. Весть страшная. Жили они далеко, да наслышаны об угрозе лихой. Выходит, если Горислава не станет, то тяжко будет народам жить. А если и наследник недужит, так это беда грозит всем людям, кои живут под крылом его. Выходит, и ялыньским беда грозит?

— Об этом я не слыхивала, не ведаю… — промолвила волхва, обращаясь к гостье. — Чем же так князь перед Богами провинился, что они разгневались на него? Отец при смерти, сын недужит. Никак Лихо^1 в княжестве поселился? Али проклятие?

— Как появилась Вагнара, Данияр стал отказываться от меня… — с отчаянием заключила Радмила, твердя всё о своём, не понимая, о чём спрашивает её Ветрия. — А ведь наш союз только укрепил бы княжества…

На лице волхвы впервые за всю недолгую беседу появилось удивление, что для Зариславы было в диковину.

— Вот как… — выдохнула она, отдавая назад обручье. — Одно могу сказать, коли женщина-чужачка рядом с суженым твоим, стало быть, голуба, похоже на колдовство сие деяние. Оморочили любого твоего, и девка эта сильная, правда, о силе своей не знает.

Остерегаться тебе надобно не её, а того, кто за ней стоит.

— Конечно! Я о том и говорю! Она это всё! — воскликнула Радмила так, что Зарислава вздрогнула. — Путь проделала большой ради него, — вскинула она подбородок, но быстро опомнилась, успокоилась: поди да погонит хозяйка гостью спесивую за порог. — Матушка-волхва, помоги. Выручи. Богами прошу. Матерью Сва^2 заклинаю. Только на тебя надежда, в нашем-то княжестве и нет кудесниц умелых. Одарю златом и серебром, сколько пожелаешь, спаси только суженого моего.

Зарислава мельком глянула на Ветрию, помешала ложкой деревянной отвар.

«Как молит… видно и правда любит, коли в такую даль поехала, сдюжила, не побоялась степняков этих».

— Не нужно мне твоё злато, княжна, — решила волхва. — Коли совесть есть, то о плате более не помышляй.

Радмила вновь поглядела на притихшую помощницу. Зарислава же, подцепив рушником чугунок с огня, поставила на стол, ловко слила отвар в плошку, но тут пальцы соскользнули, и обжигающий вар пролился на руку. Травница вскрикнула, отдёрнула руку, прижала пальцы к губам, силясь унять жгучую боль.

— Дочка, да как же ты так? — всплеснула руками Ветрия. — А ну-ка, дай-ка, — волхва взяла руку её, погладила, зашептала слова.

Боль тут же утихла, а проступившая было краснота начала спадать.

Зарислава виновато поглядела на матушку, но та и не рассердилась нисколько, наоборот, растревожилась. Ветрия всегда заботилась о ней так, как будто та ей родная, и, хотя Зариславе уже двадцать четвёртая весна близилась, а до сих пор волхва нянчилась с ней, как с деткой малой. Своих детей у неё не было: не положено жрице, начертано Богами народу служить и земле славянской.

Мать свою настоящую Зарислава не ведала. Волхва забрала её трёхлетнюю из семьи земледельцев. Говорила, что отроков у них и так много было — восемь ртов своих и чужих без счёту. Волхва забрела к ним случайно, на ночлег. За кров она заговорила избу от злых людей и огня, извела хвори у малых детушек, а между делом заприметила златовласую девчушку. И так ей она приглянулась, что и забрала дитя к себе. На то время у будущей травницы и имени-то не было, волхва сразу, как увидела, нарекла её Зариславой.

Громкий кашель заставил повернуться к позабытой гостье.

— Матушка-волхва, так что? Поможешь? — растерянно хлопнула светлыми с рыжиной ресницами Доловская княжна.

Ветрия не спешила выдавать своего решения, задумчиво глядела на пришлую. И Зарислава чувствовала, что коробило что-то душу матушки.

— Тянуть нельзя никак. Прошу, помоги, не к кому мне более обращаться, да каких Богов молить, не знаю.

— Мать-Славунью моли за судьбу суженого своего, и за свою тоже, — отозвалась волхва. — Подсоблю. Но мне поразмыслить надобно. Ступай, на дворе обожди.

Радмила перечить не посмела, кивнула:

— Хорошо, как скажешь, матушка.

Опустив смиренно глаза, скрывая радость, Радмила поднялась с лавки и пошла неспешно к выходу, плавно и величаво так, что Зарислава зачаровалась походкой её. Не то, что девки местные, юркие, бойкие, хозяйственные. Те ходят так плавно лишь иногда, когда коромысло с водой носят с реки или же хороводы водят, там уж не поспешишь.

Как только она покинула порог, Ветрия повернулась к Зариславе.

— Ну, что делать будем, дочка? — лазоревые глаза полнились глубоким беспокойством. — Мне в такую даль тяжело отправляться. А он… как его там… княжича этого?

— Данияр… — помогла Зарислава.

— На него бы глянуть надо, да и понять, что подливает ему девка эта… как её…

— Вагнара…

Ветрия устало вздохнула, выпустила из-под своего взора Зариславу, присела на лавку, задумалась.

Подхватив плошку, Зарислава протянула целебного настоя матушке. Волхва приняла его, сдула пар, неторопливо выпила. Зарислава ласково обняла за плечи матушку.

«Верно говорит волхва, в такую даль тяжело ей будет».

— Не езжай, матушка, как я тут одна да без тебя… — осторожно сказала она. — Ты здесь нужна, людям нашим.

Ветрия подняла глаза.

— Коли просят помощи, а я отказываю — это суд на мою душу. Боги дали мне силу, благословили даром, и если не помогу, назначения земного своего мне не выполнить.

— Тогда я с тобой поеду, — решила Зарислава, а у самой душа тоской зашлась: не хотелось покидать деревню.

Ветрия на это промолчала, медленно сделала ещё один глоток, предаваясь думам глубоким.

— Радмила как княжича любит, приехала в такую даль за помощью… — прервала молчание Зарислава.

— Да, любит… — голос матушки глубокий наполнился грустью. — А ты? — поглядела на Зариславу волхва так, что травница растерялась. — Знаешь ли ты, что это такое, когда любовь в сердце?

Зарислава смутилась. Целительницы от дара своего могли отказаться ради любви к мужчине. Их ей было не понять. Как можно от своей силы отречься, от свободы?

Сейчас многие жизни и судьбы в руках Зариславы, а с замужеством только судьба её детей и мужа волновать станет, вынуждена будет подчиняться чужой воле. И как только Зарислава мыслила об этом, представляла, как обручье чужое наденет на запястье своё, то оковами то казалось, неволей. Сердце щемило, когда думала о том, что волосы свои платом подвяжет, да делами хозяйскими займётся. Нет, путь её был другой, и в душе давно зародилось что-то большее — сильное, волнующее, что ей так хотелось поскорее познать. Зариславе желалось летать, взмывать свободной птицей наравне с ветром Стрибогом и слышать шёпот духов, пение трав, чувствовать в себе силу Богов. Это то, чего требовала её душа, естество, сердце. Одно поняла она — обряд исполнит. Как и волхва Ветрия, даст клятву Богине и станет служить людям. Она сделала бы это ещё два лета назад, но матушка не позволила, заставила обдумать решение это ещё. Но она уже решила — дар свой не променяет на повой. Какой ей резон в том, что без согласия мужа не сможет и шага ступить, и глаз поднять? Что получит взамен?

Уже завтра Купальская ночь. Зарислава подсчитала — семь раз минула осень с того времени, как впервые надела она купальскую рубаху и вместе с подругами на игрища пошла к реке: хороводы водить, через костры прыгать. Тогда она впервые увидала, какое пламя горит между молодыми, как любовь полыхает во взглядах их, что от страсти этой дрожь пробивает тех, пробуждая что-то неведанное для неё, ещё никогда не познанное, заполняет целиком и пусть не окрыляет, но пробуждает такой поток силы, что порой немеет в животе и дыхание сбивается.

Это чувство полноты и стало камнем преткновения. Вынуждало иногда сомневаться в выборе своём, а потом ко всем стенаниям появился ещё и Дивий…

— Верно, стара я для дальнего пути, а посему вот что мыслю, — выдернула Ветрия из мыслей Зариславу. — Поезжай-ка ты, дочка, вместо меня.

Травница так и остолбенела, рот раскрыв, язык задеревенел, что даже слово вымолвить не смогла.

— Как? Нет, не могу, — залепетала она, слова волхвы небылицей казались.

Не шутит ли матушка? Но нет, смотрит твёрдо, испытывая молчанием.

— Можешь, — твёрдо заключила матушка. — Ты быстрее меня справишься и исцелишь княжича, в твоих золотых руках трава луговая живёт долго.

Зарислава смотрела на матушку и осмысливала сказанное. Никогда она не покидала места здешние дальше озера.

Ветрия, видя на лице девицы растерянность, попросила:

— Поезжай, пожалей меня, старую.

Внутри так и забурлили разные чувства: страшно сделалось, и вместе с тем не могла отказать волхве. С ней та была всегда добра и сердечна. Зарислава, выдержав долгий взгляд матушки, ответила поникшим голосом:

— Хорошо. Только, ради тебя.

Ветрия ласково погладила её по волосам, улыбнулась.

— Вот и славно. Завтра в ночь соберёшь травы. Видно Боги жалеют дурёху, раз послали её в самый срок сбора. А там, в княжестве, ты ни во что нос не суй. Пусть Радмила за всё чает, а ты только травы готовь.

— Хорошо, — Зарислава поёрзала на лавке, самое время сказать важное.

— Просьба у меня есть к тебе, — осторожно начала травница, робко посмотрев на волхву.

Та глядела снисходительно, уже знала, о чём собирается просить её.

— Как вернусь, проведёшь обряд для меня, чтобы жрицей мне стать скорее?

— Тебе бы терпению научиться, детка моя, — выдохнула устало Ветрия, верно сил спорить у неё не осталось. Она поглядела долгим взглядом на Зариславу, которая смиренно молчала. Наконец, поставила опустевшую плошку и ответила:

— Хорошо. Воля твоя. Если не передумаешь к тому времени принять новую жизнь отшельническую, проведу. Горюшко моё, чадушко. Ладно, пойду, упрежу княжну, чтобы возвращалась обратно восвояси и тебя ожидала в княжестве своём. Нечего ей тут людей пугать, — Ветрия поднялась и направилась к двери.

Зарислава, сопроводив её задумчивом взглядом, ответила самой себе:

— Чем быстрее пройду обряд, тем лучше. Тогда уже и терзаниям не будет места.

Глава 2. Выбор

На лес опускался туман вместе с дымом от костров, что жгут нынче ялыньские, мягко окутывал стволы деревьев, плотным покрывалом стелился по густой траве. Сквозь плотный занавес виднелась оранжевая полоска закатного солнца. В кронах тренькала птица, и её щебет разносился по всей округе, отдавался эхом. Запах древесной смолы вместе с дымом обволакивал и прояснял мысли.

Зариславе не хотелось нарушать единение с живой силой, но нужно поспешить, впервые за долгое время. Склонившись, положила на краду жертвенный кулич. Всполохи огня мягко окутали подношение. Воздев руки к деревянному изваянию Богини Славуньи, Зарислава проговорила с придыханием:

— Благослови, Матушка Слава, на ночь грядущую. Даждь мне силы и волю, помоги собрать травы целебные на дело правое. Во славу и на жизнь рода русов.

Зарислава прислушалась. Внутри невольно разлилось предвкушение чего-то волнующего, предвещая скорые перемены. Оно и понятно, сегодня покинет деревню. Она отступила к воротам, покинула небольшое капище, расположенное прямо на задворках избы волхвы, там, где начинался лес.

Ещё вчера у избы томились от жары княжеские кмети. Вчера и покинула княжна Радмила Ялынь, оставив двоих воинов, что нынче ночевали у старосты Прозора. Этой ночью Зарислава покинет деревню, отправится с ними в путь до Доловского княжества. Никогда она не бывала в твердынях, да так далеко. Пришлые сказывали, что тын крепости может доходить в высоту молодой осины, терема и дворы обширные, и легко в них заблудиться даже белым днём, коли не знаешь дроги. Волнение охватывало Зариславу всё больше.

Оказавшись внутри избы, она обвела взглядом тонущую в желтоватом свете крупной лучины горницу. У входа печка невысокая, белёная мелом. Полати меж брусьями и глиняной стенкой очага завешены шкурами. Лавки вдоль стен, стол. Веретено волхвы в углу под полкой-божницей с малыми чурами. Зимними вечерами и сама Зарислава любила садиться за него да нить свивать. Сундук рядом, свежие травы, связанные пучками, висели на стене. Ветрии Болиславовны не оказалось в избе. Знать отправилась в деревню гадать.

Жили они с волхвой-матушкой скромно. Ветрия принимала за богатство только веданье, а всё остальное само богиней Славуньей давалось: и еда, и кров, и тепло. Волхва говорила, что самое главное для неё — земля-матушка: дыхание деревьев, трав и цветов.

Вспомнив, что скоро погаснет окоём, Зарислава заспешила. Выбрав из связки на поясе яблоневый гребень с редкими зубцами, она быстро сняла его с кожаного ремешка и принялась расчёсывать волосы, которые при свете светоча стали как мёд, тёмно-золотистые. Зарислава редко заплетала их в косы, волосы её длинные, всегда просты, до бёдер спадали. Многих женихов она зачаровала ими.

Бывает, иной раз пытаются сговориться с матушкой из соседних деревень, чтобы отдала девку под венец. Всем же хочется иметь в жёны не просто девицу пригожую, верную да хозяйственную, но и травницу-умелицу, коя может с духами наравне беседы вести. От того и задаток предлагали немалый за невесту. Всех гнала волхва от своего порога. А вскоре надоедало свататься оным, отступали, других, более покладистых душек находили.

Правда, один всё ещё бился за сердце Зариславы, упрямый Дивий, сын пахаря, что так и бередил душу девице.

Зарислава вобрала в себя воздух, пропитанный запахом Дивия — терпким, отдающим дубовой корой. Уже столько времени прошло, как покинул он избу, а аромат его по сей миг стоит.

«Безумец, умудрился в избу зайти», — хмыкнула Зарислава, но, случайно дёрнув волосы, скривилась.

Волхва метлой его спровадила восвояси. Так и ушёл обруганный и побитый. А Ветрия растревожилась да знай только ругать Зариславу, что приходится ей отваживать жениха. Дивий приглянулся матушке, этого она не скрывала и уж как ни уговаривала девицу подумать да приглядеться к жениху, а всё об стенку горох.

«Всё уже решено», — отвечала Зарислава.

Была бы у неё иная жизнь, пошла бы, не раздумывая, за Дивия.

«Вот же горе-судьба, Боги подослали молодца…» — вновь посетовала девица.

Из-за него до сих пор жили сомнения в душе. Хоть и выбор свой сделала, да как виделась с Дивием, так сама не своя становилась, а сердце тяжелело, как та самая гривна, что переливалась серебром на груди княжны Радмилы.

«Сегодня же порву с ним, пусть не ждёт и не надеется на любовь ответную. Тогда отправлюсь к Радмиле с чистым сердцем, с лёгкой душой».

Вернув гребень на ремешок, Зарислава подошла к сундуку, откинула крышку и вытянула купальскую сорочку зелено-серого цвета, похожую на высушенную солнцем крапиву. Скинула платье из рогожи, надела мягкую рубаху. Подпоясываться в эту ночь не следовало, осталась так же босой, чтобы впитывать в себя целебную силу трав. Зарислава только туесок приготовила для трав и нож с острым лезвием. Нож, а то и булат нынче каждый держал при себе. Пусть места и спокойные — степняки не добирались, но всё одно боязно бродить в одиночку. А вот стебли резать лезвием нельзя, иначе травы силу свою потеряют. Рвать Зарислава будет только руками.

Собравшись, травница подошла к низкой полке, где стояли чуры, осенила себя перуницей^3, прикоснувшись вместе соединёнными указательным и средним пальцами ко лбу, плечам и груди, зашептала тихонько:

— Благослови, Славунья, на деяния справные во славу рода земного и небесного, во благо всего сущего, пусть твоя длань ныне укрывает меня. Прародительница народа нашего, уповаю на помощь твою и защиту от злых чар и духов. Пусть глаза мои видят путь верный, сердце слышит голос Прави^4, что ведёт к чистым истокам твоим. Помоги сделать выбор… — Зарислава запнулась, сознавая, что молит не о том, о чём нужно, однако Дивий волновал её, из головы не уходил. Продолжила: — Желаю всей душой обряд справить и от сердца благодарствую за дар, что вложила ты в душу мою… Это дороже мне всего на свете. И теперь испытываешь меня, укрепляешь дух мой и волю… — Зарислава перевела дыхание, замолкла, к себе прислушиваясь. И тут же поняла — вот он, ответ, в последних словах её кроется. Снова продолжила говорить: — Коли княжича я поставлю на ноги, смерть смогу запутать и прогнать, значит быть мне жрицей, а коли не смогу… пойду за Дивия.

Она ещё раз осенила себя перуницей и прошептала:

— Пусть всё решится. И будет так…

Из окна неожиданно шорох поднялся, а потом донёсся многоголосый шёпот. Зарислава вздрогнула, попятилась было назад, страхом охваченная, но тут же успокоилась. Внутрь избы скользнул белый туман, сполз быстро по стене на пол, будто прозрачная кисея, опутал ноги Зариславы холодом и тут же рассеялся. Замолкли и голоса. Вместо них до слуха стал докатываться гул озёрных лягушек, стрекотание сверчков, всё стало как и прежде. Зарислава принюхалась — горницу наполнял сладкий запах цветущего малинника, росшего у стены избы, где вчера днём томились волдаровские кмети.

«Значит, дух Славуньи забрал обещание», — поняла Зарислава.

Травница заторопилась, подхватила туесок и, задув лучину, вышла за порог, под сень еловых деревьев. Постояла, привыкнув к темноте, вбирая в себя свежий воздух, пропитанный целебным запахом хвойной смолы.

Изба волхвы стояла на возвышенности, и Зариславе вся деревня была видна как на ладони. В срубах горели огни, поднимался от печных труб дым, заволакивая вечернее небо смогом. Облака нависали над горизонтом низко, затмевали багряно-золотистым полотном дали, и только ослепительный Ярило тонул в сизой мгле. Нынче он отдаст свои последние силы и погибнет, а вместо него народится новое солнце — Купало летний.

«Вот и приблизился последний день зелёной седмицы^5».

Над деревней поднимался весёлый шум, и до слуха Зариславы начало докатываться девичье пение. А в тумане вдоль берега над зеркальной гладью реки вспыхивало всё больше костров. Знать обряд женитьбы Ярилы с землёй-матушкой произошёл. Вот покатилось по мосточку в реку просмолённое, пылающее огнём колесо, сорвалось в воду, потухло. Теперь так же покатится солнышко к холодной зиме. А впереди время перемен.

Зарислава пронаблюдала, как от кромки берега медленно отошли венки с огоньками, брошенные девицами. Нынче они встретят своих суженых. И она должна была пустить свой венок в эту ночь, и тогда уж наверняка стала бы невестой Дивия.

Притворив за собой скрипучую калитку, травница пошла по тёплой стёжке, спускаясь с возвышенности. От земли парило, но воздух был прохладен и свеж, обдувал разгорячённое лицо. Зарислава вдруг вспомнила о княжиче и о его недуге.

«Интересно, для чего нужно Вагнаре изводить Данияра Гориславовича?»

Может быть, княжич просто разлюбил невесту свою Радмилу, вот и отверг? А Радмила сделала виноватой Вагнару, мол, она его опаивает. Но если это всё же ворожба, то травы нужно сильные собрать. Зарислава нахмурилась. Что бы это ни было, жаль поруганную невесту. И со стороны княжича не по совести поступать так с ней.

«Назвался, будь честен — держи данное слово».

За раздумьями Зарислава не заметила, как спустилась к высокому частоколу избы старейшины Прозора. Не сразу увидела притаившихся под берёзой голубков.

Девица, завидев приближающуюся Зариславу, уткнулась в грудь рослого юноши, но травница сразу угадала в ней Чарушу, дочку Прозора. Уж и не было тайной, что наведывается к порогу старейшины Истома, сын мельника.

«Чего теперь прячется Чаруша, коли обнимается с возлюбленным прямо у дома?» — улыбнулась про себя травница.

Сжимая пустой туесок, она поспешила поскорее минуть их. Если бы увидел Прозор, плетью бы огрел и Истому, и дочь. Без сговора родичей нельзя прятаться по углам тёмным да миловаться. Таков обычай, кой строго соблюдается.

«Как любит Чаруша суженого своего Истому, что не страшен гнев отцов».

Что и говорить, Истома молодец видный, к тому же сын мельника. Разговоры о нём ходили сумасбродные: и что у него невеста болотница, и что с водяным в дружбе. Одних девиц это отпугивало, других, напротив, притягивало. Но Чаруша была красивой девкой: коса толстая, глаза зелены, точно мох на деревьях. И других Истоме невест не нужно, выбрал он её.

Выйдя за деревню, Зарислава пошла по тропке, что вилась меж берёз и спускалась прямо к реке. Тут-то травница и оказалась в окружении празднующих. Не остановилась и взгляда своего ни на ком не задержала, хотя и успела осмотреться лучше.

Здесь, в низине, темнело быстро, а костры горели ярче: летели в небо снопы искр, кружили девицы хороводы у воды, смеялись и веселились ялыньские. Нынче Зариславе не до игр. О девичьих забавах настало время забыть, коли скоро жрицей станет. Впрочем, её всегда волновали иные деяния, и больше любила одна проводить время…

Зарислава вышла к берегу. У самой кромки высились деревянные чуры. Под ними собралось много красавиц, которые уже спускались с обрыва, с визгом прыгали в рубахах в воду, плыли к середине. Юноши же ловили их, пытались утащить как можно дальше да сорвать с губ поцелуи, от чего стал слышен весёлый смех и всплески воды повсюду. В такой кутерьме никто не обращал внимания на травницу, никто не окликнул. И хорошо…

Зарислава поймала себя на том, что выискивает взглядом среди них Дивия. Но нет, не было его.

«Может, нашёл себе суженую?»

Холодом кольнула ревность, но Зарислава быстро одёрнула себя. Пускай любуется, так он её скорее забудет, а ей легче обряд пройти.

Припустившись бегом, травница ринулась от реки вверх по дорожке на холм. Позади остался шум, который становился всё глуше. Всё дальше она уходила от кострищ, устремляясь к бескрайним луговым просторам, туда, где она бывала всё своё время в летние месяцы.

Зарислава вбежала в зелёное море трав, коих на лугу было неведомо много. В эту Купальскую ночь цветение буйное, ярое. Остановившись, она перевела дыхание и продолжила свой путь, но уже ступая медленно, не торопясь, собираясь с мыслями и духом. Травы щекотали и гладили голые лодыжки. Цветы так и просились сорвать их, сами клонились к Зариславе, тянулись к рукам. Голова травницы закружилась от запахов и силы огромной, мощной, сбивающей с ног. Ласково провела ладонями по верхушкам гладкого ковыля, привечая травки, соединяясь с их потоками жизни.

Здесь ещё тлел закат, и над лесом растянулась малиново-оранжевая полоска неба, Зарислава выхватывала взглядом опалённые багряным светом кучерявые кустарники жимолости и лещины. Чем глубже девица уходила в сердцевину луга, тем выше рос бурьян, разнотравье доставало теперь до самой груди. Разная росла здесь трава: зверобой, медуница, полынь, подмаренник, горицвет — все Зарислава и перечислить не мыслила. И как только закат погас, взору её открылся волнующий душу вид: в тумане все соцветия замерцали тысячами и тысячами огоньков, будто перед ней распростёрлось небо, только из разноцветных звёзд: белых, жёлтых, лиловых. Зарислава знала — чем ярче сияние, тем сильнее трава эта считается. Волхва их огневицами нарекла.

Сделав ещё один шаг, Зарислава остановилась, огляделась, вслушалась в окутывающую тишину, чувствуя прохладу воздуха на лице, а в ногах наоборот — пышущее тепло. Даже не верилось, что там, на берегу, было шумно, тут же царило благодатное молчание. Зарислава прикрыла глаза, сделала глубокий вдох, ощутив, как через ступни от земли поднялась по ногам к низу живота тугая волна силы. Мурашки побежали по рукам и плечам к самой макушке, травница едва удержала себя, чтобы не пуститься в пляс. Хотелось закружиться и засмеяться, но силу эту нужно было сберечь для другого деяния. Она открыла глаза, оглядывая сияющие водопады покачивающихся на ветру былинок.

«Боги, как же красиво нынче нарядилась матушка-земля, как щедра она и приветлива, и ничего ей не нужно взамен».

Так бы и опустилась Зарислава, и целовала землю. Она легла на мягкую перину трав, прикрыв ресницы, позволяя вливаться потокам невиданной силы в тело, сердце, наполняющим душу нектаром, напитывающим соками, жизненной могучей волей. Подумала о том, что если излечит княжича, вернётся — где станет жить? Так же с волхвой в деревне? Или, быть может, в лес уйдёт, подальше к духам. Людей-то они боятся, а в чаще ей самой спокойней будет — там она как дома. А люди, коли нужна будет её помощь, будут приходить сами. Зарислава сжала губы. Нет, Ветрию-матушку одну она не оставит.

Много ещё о чём думала она, лёжа на траве, но покоя в сердце не нашла. Всё же что-то было не так, что-то бередило душу, волновало. Вспомнила о холодном тумане и шёпоте. Правильно ли она истолковала ответ Богини? Нужно бы у матушки спросить. А ещё Зариславу тревожило то, что Радмила не очень обрадовалась тому, что Зарислава поедет вместо волхвы. Пускай она на это дала согласие, но глаза княжны не обманывали, не по душе пришлось решение такое. А ведь с ней предстоит разговор вести, жить какое-то время поблизости.

Травница вздохнула. Всё это не очень ей нравилось. И успокаивала себя тем, что потом станет свободной. Но это если исцелит княжича…

Зарислава лежала до тех пор, пока небо окончательно не поглотила темень, а народившийся месяц и звёзды не стали ярче. Тогда она поднялась, огладив волосы и платье, неспешно пошла по своим зелёным угодьям. Здесь она хозяйка. Теперь медлить нельзя, и нужно сорвать травы, пока роса садится. Травница быстро принялась рвать стебли и соцветия в туесок. Пальцы её жгли огневицы, но Зарислава терпела, ловко складывая их на дно. И, когда набился полный короб, поклонилась в землю.

— Благодарю, матушка, за богатство, за силу. Ты уж прости, что потревожила, для благого деяния нужна мне сила твоя…

Постояв немного, Зарислава поспешила обратно. Снова пришлось идти через берег, который полнился народом — гулянье продлится до самой зари.

В низине у реки купалец уже прогорал, и через него парами прыгали молодые. Рядом выстроились другие пары: собираются для ручейка. Отовсюду лились чудные звуки свирели, от которых внутри Зариславы рождалась благодать. Впрочем, она не стала задерживаться, побежала, минуя избу Прозора. Возле берёзы Чаруши с Истомой уже не было, и Зарислава спокойно прошла мимо частокола, поднялась на взгорок.

Завиднелся в окошке огонёк. Знать Ветрия уже тоже управилась, пришла. Сердце травницы застучало часто, а от чего — и сама не ведала. Быть может, от того, что вскоре покинет родное становище и отправится в неведомые места? За тревогой Зарислава не заметила высокую тень возле калитки. Поздно схватилась за нож, но куда там, и сообразить толком не успела, как вдруг тень двинулась вперёд, и девичий стан обхватили сильные горячие руки. Сердце так и прыгнуло к горлу. Хотела уж было закричать, но услышала знакомый глубокий голос над ухом.

— Попалась, люба моя.

— Дивий, — выдохнула Зарислава, чувствуя, как ноги отнялись от испуга. — Зачем пугаешь так? — сказала чуть с раздражением, выпуска из ладони рукоять ножа.

Дивий поцеловал её в висок, обдавая жаром дыхания, Зарислава сжалась только сильнее от того, что ласки его были слишком приятны. Норовила поскорее высвободиться, поняла, что не выйдет. Молодец двадцати зим был силён, а руки, что держали плуг, твёрже камня.

— Пусти же, матушка увидит.

— Всё, что пожелаешь, моя драгоценная.

Как только разомкнул он кольцо рук, Зарислава отошла от него на два шага.

В свете тусклого света, что исходил из оконца, она различила каштановые кудри, что спадали ему на лоб, переливались бурыми оттенками. Глаза тёмные, бездонные, смотрят неподвижно, затягивают в чёрную глубину. Дивий, как и все юноши нынче, облачён был в нарядную домотканую рубаху, подвязанную нитяным поясом, в портах и босой.

Юноша был трудолюбив, так же почитал землю, предков, приносил дары на капище Матери Сва. Вместе с отцом они пахали землю, сеяли хлеб для всей деревни. Нрав у него был спокойный, а ещё Дивий был очень терпелив, чем и подкупал. Любая на деревне желала стать его невестой… И девицы тихо завидовали Зариславе.

— И чего ты приходишь сюда? Мало тебе досталось от волхвы?

Улыбка сошла с лица молодца, глаза потускнели.

— Это не я пришёл, а душа моя. Все тропки ведут меня к тебе, Зарислава. Вижу тебя везде… и, когда закрываю глаза, ты встаёшь передо мной…

«Никак одурел совсем от любви своей?»

Зариславу пробрала дрожь. Когда Дивий говорил так, это её немыслимо сковывало, и в тоже время хотелось слышать слова из его уст ещё и ещё — так они грели, волновали, кружили голову. А может ночь Купалова влияет так?

Травница прикусила губу. Сейчас самое время сказать ему, что отправляется в Доловск, но это значит, дать надежду…

— А не боишься, что заведу тебя на тропы Навьи? Так же и ум потерять можно.

— Я, люба моя, уже ничего не боюсь.

Зарислава улыбнулась и отвела взгляд. Задумчиво погладила ромашку, росшую у калитки.

«И что с ним делать?»

— Правду ли ты говоришь, что любишь меня? — спросила она, а сама так и не решилась взглянуть на Дивия.

— Видно нарочно ты спрашиваешь, Зарислава, чтобы ранить глубже? — ответил серьёзно сын пахаря.

Она быстро глянула на жениха. Глаза его тёмные обожгли досадой глубокой — верно и правда обиделся.

— Дивий, — облизала сухие губы Зарислава, — ты же знаешь, что травнице не положено за мужа идти, — сказала она, придавая своему голосу строгости.

А сама от волнения сильного стала крошить ромашку пальцами. Юноша поначалу молчал, а потом ступил вперёд.

— Что мне нужно сделать, чтобы ты изменила своё решение? Проси, чего хочешь — всё исполню. Хочешь соболей, золота белого или, быть может, терем сродни княжескому? Я поставлю, только пожелай…

— Ничего мне не нужно, — замотала головой травница, робея. — Ты хороший, очень, но тропка у меня иная… пойми же.

— Говоришь ты складно, но веришь ли своим словам?

Зарислава опустила ресницы. Поймал он её, как лисицу в сети.

— Люблю только землю-матушку и Славунью. Эта любовь духом живёт во мне, от земной отличается.

На Дивия будто туча нашла, взгляд его потемнел, и глаза стали что дно озёрное, мутные.

— Скажи мне, люба, а зачем приезжала княжна в наши земли?

— За снадобьями.

Дивий скользнул взглядом к берестяному туеску.

— Значит, для неё ходила травы рвать?

Зарислава кивнула, не стала утаивать, всё равно узнает рано или поздно.

Дивий хмыкнул, опустил взгляд в землю, задумался. Но будто нутром чуял, что замалчивает о чём-то возлюбленная его. Что же будет с ним, когда узнает о том, что ушла она?

«Забудет», — отрезала про себя травница.

— Не верю я тебе, — поднял он на неё хмурый взгляд. — Обманываешь, верёвки вьёшь из меня, как тебе пожелается, совсем не жалеешь, Зарислава.

Травница молчала. Чего пытает её? Чего добивается?

— Ну да Боги с ней, с княжной этой, — выдохнул он. — Сегодня такая ночь! Река песни поёт, костры бурлят, а кровь играет. Зарислава, — позвал Дивий и сделал шаг навстречу.

Девица растерянно огляделась, где-то за бурьяном внизу плясали огни от костров, небо всё гуще чернело, приближая самый разгар ночи.

Она опомнилась только тогда, когда Дивий оказался совсем рядом.

— Я стану жрицей и… свою силу… должна отдавать Богам и земле.

Вблизи Дивий был очень хорош, так бы и глядела на него, любуясь, но она отвела глаза, потому что жених смотрел на неё сейчас так, как смотрел Истома на Чарушу.

— Я всё думаю о тебе… — повторил он как заклинание. — Ты очень красива. Когда смотрю на зарю, вижу тебя в ней, волосы твои что лучи солнца, золотистые, — он погладил по волне прядей. — А глаза напоминают озёра наши… Стан твой тонок и гибок, как ива. А голос… слаще сурьи.

Зарислава глянула на него и вздрогнула, Дивий склонился так близко, что травницу окатило жаром, исходящим от его тела, будто от костра.

— Неужели я тебе ничуточки не нравлюсь? — глаза Дивия затянулись туманом, и в них горело только желание.

Юноша был полностью её, целиком, без остатка… Только пожелай, всё исполнит.

— Всего лишь один раз… — промолвил он, склоняясь всё ближе.

В животе Зариславы сжалось что-то тугое и твёрдое, потянуло, а потом мгновенно растаяло, разливаясь по ногам и рукам дрожью. И это ощущение её удивило: познать бы его больше. Это было похоже на то, как будто идёшь по незнакомой тропинке, желая узнать, что там за поворотом. Волхва никогда не заговаривала с Зариславой, как совершается любовь между мужем и женой. Лишь по случайности она однажды застала в овине двоих голубков, которые, не заметив появления Зариславы, с пылом отдавались друг другу. Перед глазами сей же миг возник образ девицы, а в ушах отдались её стоны, вспомнилось напряжённое лицо молодца, который стискивал в руках девицу, что глину. И Зарислава подумала бы, что извивалась она от боли, которую он ей причинял, но это было не так…

Разволновавшись, она прикрыла ресницы и почувствовала на своих губах тёплые губы Дивия. Он касался осторожно, будто боялся спугнуть возлюбленную, и та передумает и отпрянет, если он будет слишком настаивать. И Зарислава взмолилась, чтобы он так и сделал, тогда она сможет ускользнуть. Но Дивий целовал её не торопясь и нежно… Язык его коснулся её языка, Зарислава задрожала, отвечая на поцелуй неумело. Но тут ощутила, как руки Дивия, доселе сжимавшие её плечи, скользнули вниз по спине к бёдрам. Зариславу будто ледяной водой окатило. Дивий почувствовав её напряжение, отстранился.

— Прости, — дышал неровно и глубоко.

И Зарислава тут же залилась жаром. Оправившись, отступила к частоколу. На миг представила, что откажется от дара и станет его женой. А если любовь пройдёт, что тогда? Станет сожалеть о том, что променяла свой дар, поддавшись слабоволию? А душу потом не вылечить. Нет, пропадёт она… Любит ли она Дивия? Если бы любила, не мучилась бы сомнениями.

Зарислава оправила верёвку туеска на плече и шагнула в сторону калитки, но остановилась, обернулась. Теперь лицо Дивия оказалось в тени деревьев, и Зарислава не видела его. Тем лучше…

— Ступай, Дивий, не выйду я более…

Зарислава отвернулась, толкнула дверку и, больше не оборачиваясь, уверенной поступью направилась к порогу. Дивий не пытался её окликнуть — знал упорство возлюбленной. Зарислава понадеялась, что к тому времени, как она вернётся, сын пахаря найдёт себе суженую. А вернётся она к осеннему равноденствию, если Боги поспособствуют и позволят травнице поставить на ноги княжича раньше срока.

«Дай-то Боги!» — обратила она душой к небу.

Почувствовала, как губы горят, всё ещё помня прикосновение тёплых губ Дивия.

«И как могла позволить ему целовать себя?» — грёзы прошли, и теперь Зарислава корила себя за своё слабоволие.

Сама не своя, она вбежала в горницу, пряча глаза от матушки.

— Быстро же ты справилась, — отозвалась волхва, хлопоча над чугунками у печи.

По избе разносился вкусный запах снеди. Ветрия повернулась, встретив Зариславу встревоженным взглядом.

— А чего это ты такая распалённая? — перекинув рушник через плечо, волхва подошла к Зариславе ближе, оглядела внимательно. — Никак поймал тебя кто? Или венок надел? Через костёр с кем прыгала? За руки держались?

Зарислава сняла туесок и всё избегала взгляда матушкиного. Всегда Ветрия предупреждала, коли с молодцем каким через костёр прыгнуть за руки соединившись, то сам огонь союз освещает, и связь эту Боги видят. Потом уже не отговориться. Это Зарислава уяснила себе хорошо. Пусть и уговаривала матушка приглядеться к Дивию, но целоваться до сговора родственников, и через костёр с ним прыгать — на то согласия не давала.

Зарислава собрала волосы и откинула их за плечи, с виной поглядела на Ветрию. Та стояла подле неё, уперев руки в бока, ждала ответа.

Губы так не вовремя укололо, вынуждая заново ощутить касание губ Дивия, и показалось, что в этот самый миг Ветрия видит, что творится в голове её. Краска мгновенно проступила на лице Зариславы. И от стыда не знала куда себя и деть. Хорошо, что света от лучины не хватало, и матушка не смогла толком разглядеть нерадивую дочь. Вот же, ничего не скроешь от неё, всё зрит насквозь.

— Ну что ты, матушка. Нет, венок никто не надевал. И через костёр ни с кем не прыгала, — Зарислава выдохнула и призналась. — Дивий, опять ждал у калитки…

Ветрия только всплеснула руками, закатив глаза, но ничего не сказала, не стала допытывать да вызнавать. И Зарислава за то была благодарна ей.

Встряхнув волосами, она откупорила крышку туеска. Пустую горницу, тут же озарило свечение огневиц, затлели они будто угли в очаге, заиграли переливы по стенам и бревенчатому потолку.

— Вот же самоцветы дивные, — восхитилась Зрислава.

Ветрия склонилась над травами, глаза волхвы сразу оживились огнём. Матушка одобрительно покачала головой.

— Сильная нынче земля… Ну что ж, теперь спокойна я, с лёгким сердцем отпускаю. Не сомневаюсь, поможешь ты Радмиле вернуть жениха, — улыбнулась Ветрия, погладив Зариславу по плечу. — Теперь пора в путь-дорожку собираться, кмети княжны у перелеска тебя ждут, спрятались подальше от глаз людей, чтоб не пугать.

— Если бы Дивий их видел, точно бы не отпустил меня, — сорвалось с губ Зариславы.

Ветрия долгим взглядом поглядела на дочь.

— Ты так не хочешь замуж? Видно и правда, не дождусь от тебя внуков. Помру и не увижу.

Зарислава содрогнулась, но промолчала, прикрыла крышку и прошла к сундуку. Разговор на том был окончен. Пока доставала платья, одни простые, другие понаряднее, с вышивкой — всё же на людях будет, и пояса с очельями выбирала разные, Ветрия завернула свежевыпеченный хлеб в рушник, насыпала в мешочек соли, сложила в суму. Выставила на стол горшок с кашей ячменной, разлила в плошки ароматного ягодного отвара.

Зарислава тем временем, свернув выбранную одежду в мешок заплечный, всё думала о предстоящем пути. Духи помогут в дороге, опасность всякую отведут, лес травницу не пугал, а вот что её может поджидать за стенами крепости, девица боялась думать. Быть может, там опаснее, нежели в самой глухой чащобе?

Собрав необходимые в пути вещи, Зарислава переоделась в шерстяное платье, подвязав пояс козьей шкурой. К утру будет прохладно, а ехать придётся без остановки всю ночь. Волосы она по обыкновению не заплела в косу, но очелье с витиеватыми обережными подвесками формы солнца с лучами подвязала. Потом прошла к столу, присела на лавку, взяв в руку деревянную ложку, запустила её в кашу, щедро сдобренную маслом.

Ветрия, наблюдавшая за ней со стороны, вдруг призналась, беспокойно оглядев девицу:

— Боязно мне тебя одну отправлять.

Зарислава, прожевав кашу, легонько коснулась сухой руки Ветрии.

— Не волнуйся, матушка, всё будет со мной хорошо. Право, я же многое от тебя переняла, обижать себя не позволю, не пропаду. Буду осторожной.

Волхва притихла, но к еде не притрагивалась, всё смотрела на Зариславу, и тревога гуляла в её ясных глазах.

— Ты у меня настоящая умница, Боги мне послали сокровище, — волхва замолкла, нахмурилась. — Не хотела тебе говорить, да нужно.

Зарислава опустила ложку в кашу, насторожилась, внимательно оглядела матушку. Никогда она раньше не слышала от старухи такого признания.

— Я вечерком-то, после того, как уехала княжна, резы^6 разбросила.

— И что же показали они?

— Силу тёмную показали, судьба Вагнары связана с колдуном, не простым, а что есть не человеком, начало его звериное.

Зарислва долго посмотрела на волхву, обдумывая сказанное.

— Ты уж будь с девкой этой осторожнее, на глаза не попадайся, пускай Радмила всё и решает, а ты не влезай, в стороне будь, тихо дела свои совершай, и пусть о том, что ты травница, что помогаешь княжне, никто не знает.

— Не оборотень ли? — спросила Зарислава, а у самой холодок побежал по спине.

Слыхивала она, что жил в лесах народ племени древнего, умели они в животных разных перекидываться, кто волком, кто медведем.

— Не знаю, дочка. Не могу ответ точный дать. Защита на том человеке. Так что гляди внимательней. Коли колдун почует силу, попытается отнять её.

Зарислава опустила взгляд и зачерпнула каши, впрочем, есть ей уже и перехотелось.

Волхва поднялась со своего места, пошарила по верхней полке, сняла короб деревянный, открыла, извлекла небольшую резную деревянную фигурку, вложила в руки дочери, заглянула в глаза, проговорила вкрадчиво:

— Пусть оберегает тебя от чёрного глаза и беды. Носи его всюду.

На ладонях Зариславы лежал деревянный потёртый временем Бог Чур. Тот самый, который передавался из рода в род по женской стороне. Травница сжала его, к груди поднесла.

— Всё сделаю, как говоришь.

— А я буду молить Богиню беречь тебя.

Зарислава, дабы не тянуть время — всё меньше нравилось ей согласие помочь княжне, поднялась, подхватила вещи. Вместе с волхвой вышли на порог. Здесь травница повернулась к матушке.

— Не провожай меня дальше, — попросила она.

Ветрия обхватила её лицо тонкими пальцами, поцеловала в лоб, осенила перуницей.

— Ступай, Боги в помощь тебе.

Зарислава кивнула, долго вглядываясь в лазоревые глаза матушки. Никогда она не расставалась с ней так надолго. Отступила, развернулась и зашагала к калитке, но, оказавшись за частоколом, ощутила, как дрожь пробрала её. Как хотела она стать жрицей, а теперь, когда предстоит ей дальний путь в одиночестве, так и засаднило в груди. Тоска нашла, девице захотелось вернуться в избу, лечь на лежанку и накрыться одеялом да слушать, как тихо поёт матушка у веретена под лучиной. А с первым петухом проснуться и заняться делами обыденными.

Покинув порог, Зарислава пошла вниз к чёрной гряде леса. Всё, что происходило с ней, сном казалось.

"Теперь поскорей бы вернуться…"

Глава 3. Вагнара

— Отойди, я хочу видеть отца, — прошипел Данияр, когда перед мутным взором расступилась челядь и откуда ни возьмись возник дядька.

На бледном лице Марибора проявилась твёрдая суровость. Он смерил княжича ледяным взглядом, к которому Данияр, наверное, никогда не привыкнет, вынудил невольно ощетиниться. Марибор своей внушительной фигурой закрыл весь дверной проём, но для Данияра это не стало каким-либо препятствием, именно сейчас, когда он едва стоял на ногах, и от усилия пот катился с висков по скулам, он чуял беду, что взяла его за душу ещё утром.

— Тебе не нужно сейчас к нему, ты слишком слаб, — промолвил бастард.

— Уйди с дороги, — потребовал Данияр, сузив гневно глаза.

Сколько помнил Данияр, отец не жаловал Марибора. Потому княжич никогда не интересовался им. Дядька стал показываться в теремных хоромах с недавних пор, как начались набеги степняков. Толку от его присутствия было мало, только и мозолил глаза. Когда Горислава ранили душегубы, так и вовсе переселился в княжеские чертоги, под бок отцу. С чего вдруг начал заявлять о себе своим присутствием и за столом в трапезной появляться, на сбор старейших приходить? Раньше носа не казал, считал выше своего достоинства разделять братину с другими, а теперь только его и видно. А быть может, потому, что Марибор всё время держался подле Вагнары, он стал так раздражать племянника?

Марибор устало выдохнул и снисходительно посмотрел на княжича, будто на непоседливого отрока. Данияр мгновенно вспыхнул, но не успел и рта раскрыть, и слова сказать, дядька опередил.

— Он умер.

Данияра будто копьём прошибли. Стены покачнулись, гнев схлынул, толкнув его к пропасти. Внутри надсадно защемило.

— Как, умер? — выдохнул княжич, и неверие застыло на его лице.

Ещё вчера он справлялся о здоровье Горислава, Марибор уверял его, что тот шёл на поправку.

— Прочь, — выдавил Данияр, более уже не ручаясь за себя.

Дядька сжал зубы, поиграл желваками, но всё же от двери отступил.

Толкнув створку, Данияр шагнул через порог в темень чертога.

В лицо пахнул тяжёлый дух воска и масел. Когда глаза привыкли к полумраку, Данияр различил в тусклом дневном свете лежащего Горислава, застывшего и бледного…

Наволод, который сидел подле князя, поднял голову. Ничего хорошего княжич в его взгляде не увидел.

Данияра пробила дрожь, он качнулся и, не дожидаясь разъяснений волхва, спешно прошёл к отцу. Глаза Горислава были прикрыты, волосы с проседью рассыпаны по подушке. Отец был в самом рассвете сил, однако за последнюю седмицу, что боролся он со смертью и отравой в своей крови, голова его побелела. Сильный и могучий князь Горислав лежал, что изваяние божества, строго и неподвижно. Теперь острые черты лица его разгладились, ушло то напряжение, которое было присуще ему в жизни: расслаблена твёрдая челюсть, уста смягчились, расправилась глубокая морщина меж густых бровей. Весь его вид выказывал спокойствие и умиротворение. Данияр не узнавал отца, будто не он лежал перед ним.

— Князь ждал тебя, — отозвался старец.

— Когда же он…? — Данияр сглотнул подступивший ком.

— На заре… — отозвался Наволод.

«На заре…» — княжич опустил глаза, нахмурился. А он спал всё это время. Досада сжала в тиски его душу, обожгла.

Оправившись от первого потрясения, Данияр поднял глаза на волхва. Наволод выглядел уставшим, косматые волосы спадали по плечам его, одет старик был как отшельник — рубаха длинная висела на нём мешком, подвязанная верёвкой, на шее горсть оберегов из дерева и железа. Верно собственный вид давно перестал занимать волхва, всё боролся он с духами злыми за жизнь князя, да не вытянул его из мрака.

— Ты же знал, почему не пробудил? Намёка не дал загодя, что отец…

Данияр осёкся, упрямо мотнул головой. Он же сам помышлял, что отец не выкарабкается, что заберёт его Навь.

Серые с поволокой глаза мудреца стали ещё пасмурней.

— Будил я тебя, княже… но вижу, ты запамятовал.

Данияра будто плетью огрели. Смешалось в нём смятение и удивление.

— Был я нынче у тебя… Ты было поднялся. Разговаривал со мной… — разъяснил неторопливо волхв, уводя от юноши мутный взор.

Княжич, не веря словам волхва, смотрел на него в упор. Сколько бы ни силился, а не мог этого вспомнить. Только то, что тяжёлый камень, который давил на него долгое время, спал с груди.

— Что со мной, Наволод? — обречённо спросил он.

— Ничего, княжич, — сощурил старик глаза. — Вагнару домой отправь, и тогда оправишься.

Жар всплеснул внутри — и чего они все привязались к Вагнаре, будто дорогу всем перешла? Глянув на отца, Данияр охладел.

— Краду^7 уже собрали у реки. Жрецы ждут, чтобы начать читать напутствие. Пусть рано его душа поднялась к Богам в Пречистый Ирий, но, видно, так распорядилась Карна^8. А потому не время горевать, честь по чести князя Горислава проводить нужно в последний путь по земле, — волхв обеспокоенно оглядел его. — Готовься, княжич, через три дня на курган взойдём. Набирайся сил. Сможешь прийти?

Данияр посмотрел на него исподлобья. Сможет ли он? Ещё вчера был прикован к постели, не мог поднять и чашу с питьём. Ныне же он пришёл в опочивальню Горислава.

— Смогу, — отозвался Данияр и отступил, отрывая взгляд от отца.

* * *

Застёгивая петли длинной рубахи на груди, Данияр тяжело дышал. Хотя все ставни с окон были сняты, воздух совсем не попадал. Три дня минули с тех пор, как дух покинул тело Горислава. Всю крепость будто охватило забвение. Стаяла такая тишина, что казалось, налетела орда степняков и покосила народ. Вымер детинец и посад.

— Дышать нечем. После Купальской ночи жара невыносимая.

Данияр обернулся, посмотрев на говоруна давящим взглядом. Молодой, с проклюнувшимися рыжеватыми усами и спутанными волосами, паренёк семнадцати зим подал княжичу пояс, отводя виновато глаза. Видно сам понял, что болтает много, потому Данияр не стал его упрекать и бранить.

Забрав пояс, он подвязал им тёмную рубаху, сверху накинул такой же неприглядный кафтан цвета ночного сумрака.

Разговаривать не хотелось, поэтому, спровадив мальчишку, княжич опустился на лавку, поставил локти на стол, сцепил подрагивающие пальцы в замок, уткнулся в них лбом, закрыл глаза. Отдышавшись, он хотел было окликнуть назад отрока, чтобы тот позвал Вагнару, но передумал. Все эти три дня она и так провела подле него.

Данияр и не заметил, как привык, что сарьярьская княженка всегда рядом.

«Добралась до самого сердца», — признал с горечью он.

Вроде обычная девка, и нет в ней хитрости да прелести сродни той, что имели бабы, чтобы одурманивать собой мужей, а как же в душу забралась! Как поглядит, так и тепло становится в груди. А как начинает речи вести, век бы слушал её…

Отец… Данияр зажмурился. Предчувствовал, что беда случится. Ведь Гориславу с каждым днём становилось всё хуже. По злому року князь оказался не в том месте, став пленником степняков. И как проглядели дружинники и воевода Вятшеслав? Одно Данияр понимал — если стрела ядом была смазана, значит, умышленно убили отца.

«Но кто? Кто предатель?»

Этот вопрос мучил Данияра уж много дней. И не было ему ответа ни от волхва Наволода, ни от побратимов. А когда отец оказался на смертном ложе, Данияру стало худо — недуг, что терзал его, настигал всё чаще. Не могли разгадать лекари, какая лихая болезнь поселилась в теле и пустила корни смерти. А Наволод всё твердит, что виновна в том Вагнара, которая появилась в его жизни всего две седмицы назад. Ни в чём не повинная девица теперь расплачивается за то, что Данияр отослал Доловскую княжну Радмилу назад в родной стан. Струхнули старейшины. Они ведь думают, что от этого союза будет им защита, и сам Доловский Князь Вячеслав станет тыном для Волдара. Может оно и так…

Радмила, дочь его, понравилась когда-то… Сейчас же Данияр смотрел на неё, и с души воротило… И как теперь поступить с ней? Княжна-то обиделась, уже как седмицу не показывается в крепости. А обручьями обменялись. Вон оно, лежит в сундуке на тёмном дне, и доставать на свет его не хочется.

Из размышлений княжича вывело призывное пение рога. Впрочем, оно уже давно созывало народ к воротам, это Данияр расслышал его только сейчас. Поднявшись, медленно направился к выходу. Миновав пустые теремные переходы, вышел на крыльцо, под навес двускатной крыши. Тут же столкнулся с Марибором. Данияр скривился и отвернулся, раздражённый спокойствием дядьки. У него брат умер, а на лице ни доли скорби, взгляд властный, будто наследство ему вверится. Ублюдок. Данияр отвлёкся, когда на княжеский двор в распахнутые ворота потоком пошёл народ. Все хотели проводить князя в последний путь. У крыльца уже давно ждала дружина. Верные князю воины ныне остались без своего предводителя. Старейшины в белых рубахах зажигали факелы. Рядом столпились бабы-сказительницы.

Сошедшего со ступеней княжича встретили взволнованно — уж ни для кого не было тайной, что хворал он неизлечимым недугом. Вот и сейчас смотрят во все глаза, шепчутся меж собой, верно, думали, что сын уйдёт за Раскалённый мост, на другой берег вместе с отцом.

Князя Горислава вынесли пятеро крепких воинов. Первыми они и вышли за ворота, следом — Данияр в сопровождении Наволода и других старейшин. За ними потянулись дружинники. Бабы начали петь неторопливое и затяжное сказание. Завершал вереницу простой люд и челядь.

Вышли к высокому берегу, от которого во все стороны, куда ни глянь, простирались зелёно-голубые дали. И на этом лоне природы высились курганы с дубовыми изваяниями и доминами погибших предков Данияра.

На холме, как и говорил Наволод, уж всё было подготовлено: горели по кругу на четыре стороны костры. Дым от них поднимался в чистое синее небо, затмевал Купало-солнце^9, и густые тени ложились на травы. Будто громадные змеи, они медленно скользили по берегу, тёмным платом накрывали толпу.

Князя подняли на краду, уложив на собранный для погребения помост. Первым зашёл прощаться Данияр. Во рту его пересохло, он внимательно оглядел отца, на глазах которого лежали тяжёлые золотые монеты. Лицо Горислава по-прежнему оставалось умиротворённым, бронзовая кожа теперь стала белой. И только дорогой наряд, в который облачили князя, пестрил. Данияр склонился, поцеловал холодное чело отца. Многое хотел бы он сказать, но горло сдавливало, слова застряли.

— Я найду того, кому нужна была твоя смерть, и убью, — только и сказал он, затем отступил, сошёл на землю.

Следом поднялся Марибор. Данияр отвернулся и не глядел до тех пор, пока за ним один за другим не стали подходить приближенные и воины, так же они целовали чело, что-то говорили, спускались наземь. И когда поток иссяк, волдаровский народ неспешно зашагал с пением вокруг крады, забили тревожно бубны. Замкнув кольцо, люди медленно вели хоровод, останавливались, поднимали руки, взывая к предкам, и снова, берясь за руки, шли.

Волхвы, обращаясь к Богам, окропили водой тело Горислава, отошли в сторону. А затем полыхнул огонь. Пламя занялось мгновенно, с жадностью поглощая поленья и солому — ныне Семаргл^10 насытится.

— С дымом уйдёт душа правителя Волдара. Теперь Горислава ждёт новое воплощение, но его дух будет рядом с нами, помогать во всём, оберегать, — произнёс Наволод речь и, повернувшись к Данияру, сказал тихо: — Не горюй, княжич, время оправит всё.

На душе у Данияра и верно было муторно, он даже не смог глянуть на волхва. Так и стоял в безмолвии. Даже тогда, когда от костра остался только пепел и чёрный дым, что струйками поднимался и развеивался по округе, Данияр не чувствовал утраты. Он вообще ничего не чувствовал, будто это и не с ним происходило. Отец всегда был рядом, и казалось, что вернётся в терем и встретится с ним в хоромах, а вечером будут вместе трапезничать. Но этого не случится. Данияр взойдёт в пустую горницу, и его никто не встретит, никто не будет ждать. Если только… Вагнара.

Оправившись, он поднял глаза, выискивая сарьярьскую девку. И нашёл, выхватив взглядом из толпы русую косу с бронзовым отливом. Рядом с ней возвышался Марибор.

«И что ему надо от неё? Сукин сын», — Данияр сжал кулаки, похрустел челюстью.

— Данияр Гориславович, — старейшина Ведозар в тёмной рубахе до колен приблизился к княжичу, держа в руке свёрток.

— Что прикажешь с этим делать? — спросил он, протянув вещь Данияру.

Княжич принял из рук старца свёрток, развернул. Внимательно рассмотрел длинную стрелу с тонким древком из ясеня и железным двухлопастным наконечником — такие делают только степняки.

— Стрела, которая пробила грудь князя Горислава, — разъяснил Ведозар.

Данияр быстро завернул стрелу обратно в полотно и отдал старейшине.

— Оставлю. Пусть храниться как напоминание. Отец погиб от рук врага.

Данияр поглядел за плечо старейшины. Жрецы уже собрали с крады останки в домовину, принялись опускать столб с прахом и оружием в землю. Другие же жрецы торжественно развеяли по ветру оставшийся пепел. Уже на заре у храма воздвигнут в память Горислава деревянное изваяние, что будет охранять род. Хотя охранять больше некого — Данияр остался один, совершенно. А здесь, на берегу, в память о князе вроют в землю столб с его ликом.

Данияр приблизился к прогоревшей краде, зачерпывая персти, стал засыпать домовину. Следом подтянулись и остальные. Сыпали безустанно, пока не образовался курган. Только после этого княжич расправил плечи и пошатнулся.

— Худо? Отдохнуть тебе нужно, — позаботился кто-то о нём.

Когда зрение прояснилось, Данияр увидел рядом с собой Наволода и остальных отцовых старейшин. Нутром чуял, что они желают говорить с ним о главном, что волнует их более всего.

— Тебе нужно послать за Радмилой, — начал Ведозар. — Негоже отмалчиваться. Она поди ждёт, переживает. А узы ваши всем на пользу будут. Доловск сильное княжество, поддержка Вячеслава ныне необходима твердыне нашей. Не ровен час, степняки набегут, как отстаивать будем? Откажешься от дочери его, тогда никто в помощь к нам более не придёт. А вместе супротив недругов справимся. Пора бы в поход снаряжаться.

— Люди с дальних весей жалятся, мол, дань платим, а защиты никакой, — подхватил другой. — Так и казна опустеет, развалится твердыня-то. Пошатнулась их уверенность. Теперь, после смерти Горислава, начнут давить.

— Я сам поеду к ней, — рявкнул Данияр. — Но только для того, чтобы отказать Радмиле.

И без того бледный, Ведозар посерел, переглянулся с остальными.

— Ты, княже, не горячись, — Наволод бросил острый взгляд на старейшину, обратился к Данияру, — подумай хорошенько. Негоже с плеча так рубить, ссору разводить с князем Вячеславом. Он за дочку свою Радмилу вон как печётся. Обиды не простит.

Данияр свирепо глянул на Наволода, потом перевёл взгляд на Ведозара, на остальных старейшин. Вгляделся в суровые и сухие глаза. Ветер трепал их седые волосы и просторные рубахи, что надувались пузырями на жилистых, но крепких телах старцев. Все они умудрённые жизнью, опытом, все они надеются на него. Данияр перевёл взгляд обратно на Наволода. Супротив горячности и молодости княжича сильна была воля их, и ради предков и рода нужно было следовать решению старейшин. Иначе… Данияр выдохнул. Иначе всё развалится к лешей матери, рухнет вся его власть и твердыня — правы они. Задавив гнев, он ответил:

— Хорошо, волхв, коли надо, шли гонцов. Пусть приезжает невеста.

Старейшины одобрительно закивали, отступили, отстав, наконец, от Данияра.

Были накрыты платы на травах и разложены на них яства, когда вечерний сумрак на кургане начал сгущаться. Воины сгрудились на ристалище: звенели секирами, яростно схватываясь в поединке, и не расходились до победы одного из соперников, когда другой, сражённый, оказывался лежащим на земле. Вспоминали они, как Горислав вёл их в бой, заново бились, показывая народу поединки. А потом рассаживались возле костров за собранными скатертями, испивали братину за князя Горислава, поминали его добрыми словами. И с каждой поднятой чарой народ гудел всё громче, а рассказы о подвигах витязя становились всё веселее.

Данияр блуждал взглядом по лицам воинов. Вятшеслав, сильный и могучий, старший в своей рати — побратим князя. Заруба — тысячник и верный помощник отца. Марибор.

Заиграли кудесы на гуслях, затянули жалейки, разливался и смех волдаровцев. И Данияру казалось, что Горислав здесь, на кургане, среди собравшихся. Вот он встанет сейчас и поднимет братину, выпьет за могучий дух дружинников и за здоровье сына. Но этого не случится. Умом Данияр понимал, а сердцем принять утрату так и не смог за эти дни. Он смотрел в чару с сурьёй и видел суровое лицо отца, а потом видение растворялось, когда Данияра выдёргивали из задумчивости радостные возгласы и смех. Дружинники призывали испить за князя. Данияр пил, и голова его становилась всё тяжелей, а мысли — всё более вялыми.

— Мне нужно идти, — оповестил он воевод и отставил чару.

Хотелось побыть одному.

Данияр поднялся, обождал, когда отступит дурнота, направился к стенам крепости, прочь от кургана. И его никто не смел остановить…

Ступив за ворота, он поднял глаза и столкнулся с пронзительным взглядом русоволосой девицы. Смотря на княжича мягко и понимающе, Вагнара приблизилась.

Он же был прикован взглядом к её устам, которых ещё никогда не касался. Ему так давно хотелось прижаться к ним. К тому же хмель вскружил голову.

Шум с берега докатывался до детинца, но и он исчез из сознания княжича, оставив ему только Вагнару — пленительную и желанную. Она протянула ему что-то в руке.

Данияр опустил глаза, Вагнара держала чару с золотистым питьём.

— Испей моей сурьи. Для тебя старалась, — сказала она напевным голосом.

Не отрывая от неё взгляда, Данияр принял угощение. Вагнара откинула косу с плеча за спину, охватила свой тонкий стан руками, ожидала.

— Оставь его, блудница сарьярьская.

Голос, что гром, прорезал сознание Данияра, и тот обернулся. Удивился, когда схлестнулся с взглядом Наволода. Знать, проследил всё же за ним. Сознание Данияра мгновенно поглотила ярость.

— Чего тебе надо, волхв?

— Чтобы она возвратилась обратно к своему отцу, в Сарьярь, — спокойно отозвался Наволод.

Вагнара моргнула ресницами, стыдливо краснея, развернулась и припустилась к крыльцу, пробежала по порогу, скрылась за дверью, как и не стояла тут перед Данияром и не улыбалась ему только что.

Стиснув до скрежета зубы, Данияр повернулся к волхву.

— Напрасно ты обижаешь её. Вагнара невинна и чиста.

— Одумайся, а как же Радмила? Ты же дал обещание, — прошептал Наволод, настаивая на своём.

— Не сквернословь, Наволод, знай своё дело. А Радмила — моя забота, я разберусь, — сказал он и поднёс к губам чару, что вручила ему Вагнара. Опрокинул, осушив до дна сладкую сурью. Вытерев рукавом уста, Данияр зло бросил посудину наземь и, поглядев на волхва с высоты своего роста, развернулся, зашагал к порогу вслед за княженкой.

Он одним махом миновал длинную лестницу, погрузился во тьму коридоров, заглядывая в закутки и клети, пока не услышал тихие всхлипы в своей опочивальне. Когда Данияр шагнул в полумрак своего чертога, освещённого только тусклой искрой лучины, то увидел девицу. Вагнара сидела на тесовой кровати, пряча лицо в ладонях. Данияр медленно подошёл, опустился рядом. Вагнара перестала всхлипывать, отняла ладони от лица, выпрямилась и, избегая взгляда княжича, посмотрела в низкое окно.

— Он больше не посмеет говорить так с тобой.

Вагнара промолчала.

— Прости его.

Она резко обернулась.

— Простить? Я же стараюсь как лучше. Но тебе я только для забавы. Попользуешься мной и бросишь. Уж и народ смеётся надо мной, шепчутся, смотрят косо. Вот и Наволод высказал… Коли венчаешься с Радмилой, я покину твой порог, — всхлипнула Вагнара, вытирая со щеки слезу.

Данияр выдохнул.

— Нет, не позволю… — сказал он, обращая на Вагнару тягучий взгляд, всматриваясь в её сверкающие глаза, напоминавшие ему драгоценные каменья.

Княжич опустил глаза, осторожно коснулся её длинных пальцев. Разрываясь на части, думал, как теперь поступить. Он пообещал волхвам взять Радмилу, но и позволить уйти Вагнаре не мог, не мыслил жизни без неё. Он хотел её, желал, и в паху ломило от боли.

— Ты останешься здесь. Даже если бы ты сама захотела уйти, я бы тебя не отпустил.

Вагнара застыла. Тогда Данияр, сжав горячие её пальцы, поднёс их к губам и, развернув руку, поцеловал в середину ладони. Сразу не выпустил, вдохнул одурманивающий запах её кожи, подался вперёд, ведомый сумасшедшей силой, одурманенный желанием взять её прямо тут, немедля.

Вагнара не отняла руки и не отстранилась, тогда он склонился, приблизившись к лицу её. Губы Вагнары были цвета спелой земляники и пахли так же сладко. Княженка быстро облизала их языком, опустила ресницы и отвернулась.

— Нет, княжич. Больно ты торопишься, я пока не невеста тебе.

Она отстранилась. Позволить, чтобы Вагнара ушла, он просто не мыслил. Без неё пропадёт. Вагнара — единственная девица, которая могла ныне утешить его душу, заживить раны, успокоить. Только в ней он видел жизнь и радость.

«Нет, не отпущу. Ни за что!»

В глазах неожиданно потемнело, а свет лучины померк. Пол же покачнулся, силясь опрокинуть княжича наземь. Он зажмурился.

Вагнара, заметив неладное, спешно поднялась, отряхнула платье, разгладила складки, откинула косу за спину и, поглядев свысока остро, сказала:

— Отдыхай, Данияр, сегодня у тебя был тяжёлый день.

И как только сказала она это, он почувствовал, что его знобит и уже давно, а лоб, шея и спина взмокли. Мутный осадок отвращения к самому себе поднялся из глубины его естества.

Вагнара ушла, Данияр даже не заметил, как. Стены поплыли, а сознание стало проваливаться, как рыхлый снег. Более княжич уже не мог держать себя и, завалившись набок, распластался на постели, закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли смутные, неясные образы, сменяясь один за другим. Вот он слышит смех отца, видит помрачневшего Марибора. Целует жаркие губы Вагнары, а суровый взгляд волхва пронизывает его, толкая в пучину опаляющей ярости. Данияр перестал понимать, где он и что с ним происходит. Больше не в силах различать Явь, он провалился в тягучую темноту небытия.

Глава 4. Доловск

Кмети обходились с Зариславой осторожно, будто сопровождают особу знатную. На привалы и ночёвки останавливались, костры разводили, даже палатку ставили для неё. Шуточками не дразнили и лишними разговорами да болтовнёй не занимали попусту, не докучали. Видно, строго приказала Радмила довести ялыньскую травницу, чтобы ни одна жалоба не выскользнула из её уст. И всё равно неловко было одной в дороге да с двумя крепкими мужами. Но деваться Зариславе было некуда, она простая травница, у которой нет своих людей да служанок.

Два светлых дня небольшой отряд из троих всадников тянулся через пролески да лужки, часто перемежавшиеся с махровыми ельниками и молодыми березняками. Дорога всё дальше уводила от Ялыньской глуши, и всё крепче сжимала сердце тоска по дому. Впрочем, Зарислава утешала себя тем, что скоро вернётся.

За всё время путникам так и не встретилась ни одна деревенька: глухомань кругом да дремучесть. Нынче Купало парил сильно, и воинов с каменной волей изнуряла жара. Истекавшие потом, они утомлённо покачивались в сёдлах, отмахиваясь от надоедливой мошки да стрекоз. Интересно и в диковину было наблюдать травнице за ними. Ялыньские же молодцы только на игрищах силу свою проявляли да на земле за плугом, меч никто из них и не держал толком. Да и кузнец из оружия ковал подковы да серпы с ножами, более ничего. Сильные и крепкие кмети, верно служащие своему князю, внушали доверие и, что удивило травницу больше всего, уважение.

Зарислава привыкла к жаре и пеклу, вот и волосы от того ещё белее стали, выгорели. Когда же всадники ныряли в прохладу леса, здесь поджидала иная напасть — комары кусачие да крупные овода. Почему-то насекомые травницу не трогали, а всё норовили сесть на спины воинов. А Зариславу духи принимали, вот и оберегали.

Травница спокойно вглядывалась в буйную зелень, вслушиваясь, как отовсюду трещат лесные птахи, гудят кукушки. Запахи древесных смол разных пород сливались воедино, создавая тягучий аромат, от которого так и дурела голова. Но стоило снова выйти из чащобы на прогалину, как тут же окутывали иные запахи, цветочные, липовые.

К вечеру же третьего дня вышли на пойму голубой излучины, заросшую виклиной^11 да купинами вереса. После купальской ночи теперь только твердеть стебли будут, да сок — уходить.

Купало-солнце уже давно закатился за лес, и потухший в сумраке небосвод окрасился в зелёный цвет, который плавно переходил в синие глубины. По земле завеяло вечерним холодком.

У самой кромки берега лес расступился, и Зариславе отрылись бревенчатые стены обширного городища. О травах и наступающей на пятки ночи она и мыслить забыла.

Доловск был огромен. С высоченным тыном, башенками, да теремными купавками, хоромными застройками. Имелся и небольшой посад с десяток дворов, и многочисленные мосты у берега. Днём посад наверняка на муравейник походил, а сейчас, с наступлением ночи, он был тих и безлюден.

Только у ворот Зарислава спешилась, размяв затёкшую спину, запрокинула голову, рассматривая надвратную башню, сложенную из цельных брёвен и с тесовой крышей. Балки толщины неохватной нависали над ней тяжело, придавливали к земле, и Зарислава казалась себе крохотной мышкой по сравнению с величием построек.

Прибывших пыльных и уставших путников встретил матёрый мужчина в росте под косую сажень, с русой бородой и тёмными бровями. Являлся будто продолжением этого громоздкого детинца, такой же здоровенный и необъятный в плечах. Впрочем, все дружинники, что были на дворе, не уступали могучему воину в силе. От чего Зариславе стало тесно внутри.

«А этот? Никак сам воевода вышел встречать?»

Он хмуро оглядел с головы до ног Зариславу, хмыкнул, меняясь в лице.

— Вот так чудо. Неужели в деревнях такое диво водится? — спросил он у Бойко, который принялся разнуздывать лошадь.

Бойко только хмыкнул.

— Как видишь, водится, — ответил он, стягивая с луки дощатый щит.

Суета на дворе, которая образовалась вокруг Зариславы, привлекла внимание остальных. Завидев пришлую молоденькую девицу, подоспели ещё кмети, которые до этого мига тренировались на дворе. Они были супротив воеводы в разы моложе, однако, как успела заметить Зарислава, в росте своему командиру не уступали. Все они улыбались и оглядывали гостью пристально и нахально.

Травнице это не понравилось. Поскорей бы в схрон попасть. Не обращая внимания на их блуждающие по ней взгляды, Зарислава торопливо начала снимать с седла мешок да туесок, который тут же перекинула через плечо. Травы — самое ценное, их нужно беречь. Кожей ощущала, как на неё таращится с десяток кметей, и их ощупывающие взгляды чувствовала на своём теле, будто они и в самом деле касались её. От волнения Зарислава сжала подрагивающие руки в кулаки.

— Помочь тебе, красавица? — спросил кто-то за её спиной, видно, самый наглый из них.

Зарислава обернулась на голос. Вперёд выступил один из гридней. Молодой, распалённый. В рубахе, ворот которой был взмокшим от недавно состоявшейся на ристалище схватки. Глаза ясные пронизывали и кололи решительностью, а густую повитель соловых волос развевал ветерок.

— Не надо, сама управлюсь, — ответила Зарислава, отвернулась и подхватила с земли остальные вещи.

Не для того она приехала, чтобы шашни крутить с парнями. Зарислава ожидала, когда велят идти, показывая всем своим видом, что ей глубоко безразлично их внимание.

— Проводи гостью, Пребран, — хлопнул юношу увесисто по плечу воевода, но тот удара даже не почувствовал. — Небось, на ногах еле стоит с дороги-то, умаялась да голодная поди. Вот и злая такая. Поторопись. Отдохнёт, может, посговорчивее и поласковее станет.

Зариславу жаром обдало с головы до ног и больше от стыда, чем от смущения.

Воевода напряжённо оглядел княжеский двор, с усмешкой добавил:

— А то тут скоро все скворцы соберутся на птаху гордую поглядеть.

Травница, казалась, покраснела ещё гуще, до кончиков ушей, отвела взор и, столкнувшись взглядом со смеющимся Пребраном, ещё пуще разрумянилась, как спелая клюква.

— Смотри, одну он уже так увёл, по сей миг дорогу не забыл, — хохотнул кто-то из кметей.

Воевода нахмурился, смерив болтуна суровым взглядом. Скрестив руки на груди, посмотрел на Зариславу, кривя тонкие губы в ухмылке.

— Ступай. Не тронет он тебя.

Девица перевела взгляд на сопровождавшего её от Ялыни Бойко, будто пыталась найти спасение. Но глаза того тоже смеялись.

"Да издеваются, поди!"

Что ж, она для них забава. Ну и пускай, главное, выполнит обещанное и вернётся восвояси. А о гостье потом и не вспомнят. Зарислава поправила верёвку туеска и шагнула к Пребрану.

— Нам туда, — поманил он, кивнув в сторону хоромин, зашагал весело, расталкивая собравшихся кметей.

Те любопытно скользили взглядами по травнице, улыбались, выпуская откровенные шуточки в сторону Пребрана, от которых Зариславе должно было сделаться стыдно. Но как ни странно, они вовсе не цепляли, не задевали и не обижали её. Быть может, потому, что Зарислава знала за себя, что она должна сделать и кем станет после обряда. А всё остальное её не волновало. Видать и правда решила испытать Славунья…

В свете факелов Зарислава толком не разглядела ничего, шла ровно и доверчиво по следам Пребрана, смотря в его мускулистую с широкими лопатками спину. Кметь же ступал легко и гибко, но нарочито медленно. Он часто оборачивался и смотрел на Зариславу с интересом.

— Как звать тебя?

Зарислава сжала губы. На кой ему понадобилось имя её?

— Да ты не бойся, пташка, не обижу, — парень поспешил утешить травницу, улыбнулся краешком весьма пухлых губ.

— Я не пуглива, да только имя моё тебе без надобности. Не задержусь я тут надолго, а потому, быть может, видимся в последний раз.

Пребран, и без того шедший медленно, почти остановился.

— Вот как, — наглая улыбка сползла с его лица. — Только приехала и уже назад торопишься. Откуда же ты прибыла?

Зарислава замешкалась. Вот же допытывает. Засомневалась, говорить или не нужно.

— Издалека. Три дня отсюда пути, через лес да топи.

— Из Ялыни что ли? — сразу догадался он.

Зарислава прикусила губы. Ну как не догадаешься, коли ехали они по глуши, поблизости никакой деревеньки. И первая из них и была Ялынь.

Пребран усмехнулся, видя, как побледнела Зарислава, и оставил её в покое.

Миновав дружинный двор, они прошли сквозь низкие, но широкие ворота, прорубленные прямо в стене, и оказались на другом дворе, в разы меньше первого. Дойдя до крыльца высокого, кметь остановился.

— Пришли, — сказал он, медля от чего-то, и всё осматривал Зариславу изучающе и бесстыдно. — Всё равно уходить станешь из тех же ворот, что и пришла. А значит, ещё свидимся, — улыбнулся Пребран, и Зарислава, ненароком залюбовалась им. — Обожди, я сейчас, — сказал он, отрывая от Зариславы долгий взгляд, развернулся и взбежал вверх по длинной лестнице, ведущей прямо на второй жилой ярус терема.

— Благиня! — окликнул он кого-то. — Выходи, тут по твою душу!

Вскоре послышался женский голос:

— Чего шумишь, окаянный! Щас выйду, щас я тебе… — забранила она. — Чего суёшься, куды тебя не просят?!

Зарислава хмыкнула — так и огреет крикунья молодца скалкой по хребту. Недаром у Благини голос крепкий, шумливый, ухабистый. Видать старшей среди прислуживающих была в тереме. Слышала Зарислава о помощницах таких.

Пребран же проворно сбежал обратно, а следом выглянула круглолицая женщина. Она открыла было рот, чтобы охаять негодника, что посмел к спящим девкам заглянуть, но, приметив Зариславу, сжала челюсти и торопливо спустилась к гостье, о молодце позабыв.

— Увидимся ещё, пташка, — шепнул Пребран, склонившись над Зариславой так близко, что лица коснулось его дыхание.

Внутри Зариславы всё застыло — слишком откровенным ей показался этот жест. Юноша улыбнулся, сверкнули в темноте серые, но ясные глаза. Пребран отступил и зашагал обратно, на этот раз спешно ступая по вымощенной брёвнами дороге, ведущей к воротам, и вскоре скрылся в тенях построек.

— А я ждала тебя.

Очнувшись, Зарислава повернулась к Благине. Та оказалась высокой полной женщиной с натруженными руками и в чистом переднике. Волосы её были собраны под повоем. Вблизи она выглядела моложе волхвы Ветрии. Голубые глаза, светлые брови, полноватые губы и нарумяненные, видно, ягодами, щёки делали её улыбку мягкой и приветливой. Да и пахло от неё черешней дикой и в тоже время молоком и хлебом — совсем по-домашнему. Располагала к себе.

Оглядела травницу беглым взглядом, поспешила принять под кров гостью.

— Княжна Радмила упредила, что ты явишься. Пойдём же, щас баньку тебе стоплю, накормлю. Устала поди, лебёдка? Ничего, сейчас отдохнёшь, я тебе перинку мягкую подобью, выспишься, как следует. Ступай за мной, — затараторила женщина, увлекая пришлую за собой.

Зарислава шла и всё осматривала хоромы просторные. Места много, и нигде пусто не было: клети полнились то мешками, набитыми крупой и зерном, то станками и сундуками. Всё гостья не разглядела, не успела. Благиня завела её в светлицу, где на лежанках вдоль стен уже спали девки-челядинки. Заслышав шум, они заворочались, кто-то из них поднялся, но старшая быстро их усмирила, шикнув:

— Спите, неча тут болтовню разводить, завтра день тяжёлый, дел много. Завтра и наговоритесь, а сейчас носами к стенке! — велела строго, но всё одно вышло у неё беззлобно. Однако девки стихли.

— Вот твоя постелька, здесь будет. Клади вещи вот сюда, — Благиня указала рядом с лавкой, где стоял небольшой деревянный сундук. — А я пойду дров подложу в топку, только вот парились недавно.

Зарислава оглядела ещё раз свою лавку. Прошла к сундуку, откинула крышку, стараясь не шуметь, поставила на пустое дно туесок с травами. Вещи же выпотрошила на перину, выбрала только рубаху ночную, в которой спать собралась, остальные платья сложила рядом с туеском, заперла крышку. Сверху сундука выгрузила суму поясную. Расстегнув стягивающий талию пояс, вздохнула легко. Шкуру козью бросила рядом. Развязав на затылке тесьму очелья, повесила украшение на спинку. Пока продирала волосы гребнем, вернулась Благиня и, проводив Зариславу через пустой двор в истопку, отлучилась.

В то время, когда травница мылась, старшая прямо в предбаннике накрыла стол. Наломала пирога с грибами, налила в кружку деревянную ржаного душистого кваса.

Зарислава только и уплетала за обе щёки. Прав был воевода — проголодалась: лесными ягодами не насытишься. Съела почти всё, что принесла ей добродушная женщина, а как набила нутро, в сон так и потянуло. Слипались ресницы, обомлело распаренное тело, облачённое в чистую одежду, и казалось, что и назад до постели не дойти.

Однако стоило покинуть истопку и выйти на воздух свежий под небо, силы то и прихлынули. Уже глубокая ночь настала, звёзды сияли ясно, подмигивали. Выбеленный лик месяца прорезал тьму над крышами теремов. Здесь, на задворках, было особенно тихо, только стрекотали кузнечики, да ухали совы и филины, пролетающие над княжеским двором. Напомнили родной дом. Так и казалось, что за частоколом лес простирается, но Зарислава знала, что за стенами разливается река, по которой и днём, и ночью глухой ходят ладьи торговые.

«Вот бы на Торгу побывать», — подумала мечтательно она.

Не стала себе лгать, хотелось примерить платки красные да ткани богатые, сродни как у княжны Радмилы, но быстро опомнилась. Монет-то у неё да кунов и в помине не было, а на лотках, поди, товар задаром не раздают. Зарислава одёрнула себя — к чему ей наряжаться? Для кого? Это всё баловство да капризы бабские. Хорошиться она ни перед кем не собирается.

Благиня вышла на порог предбанника скоро, плотно затворив за собой дверцу — теперь там будут париться духи. Вместе женщины спустились во двор, и Зарислава поднялась по лестнице, вернувшись в светёлку, в которой дотлевала лучина. Почти впотьмах травница прошла к постели своей, опустилась на взбитую перину и утонула в облаке пуховом. После ночей под открытым небом да на твёрдой земле постель такая блажью показалась.

Благиня задула тлеющий огонёк, прошептала тихо:

— Доброй ночи, — и тихонько пошла обратно к выходу, скрипя половицами. Как только дверь за ней затворилась, Зарислава осталась в гудящей тишине — после шумного дня, голова не сразу успокоилась, и всё слышались голоса посадских, воеводы да Пребрана. Вон он какой — наглый да неспокойный, а смотрит как? Того и гляди дыру протрёт, а всё же приятно и тепло отчего-то. Зарислава заулыбалась в темноте и тут же себя укорила, обвинив в простоте душевной и глупости несусветной. Эдак каждый будет улыбаться ей, а она — млеть при каждом случае. Поди не пятнадцать годков, чтобы краснеть, как малина, двадцать четвёртая зима прошла. В её годы девки уже по шестому чаду рожают.

Зарислава некоторое время лежала в кромешной темноте недвижимая, прислушиваясь к сопению и ровному дыханию. Челядинки так и не проснулись, не услышали возвращения, видно и впрямь устали за день от суеты дворовой, спали без задних ног.

Вынырнув из-под одеяла, Зарислава протянула руку, нащупывая суму поясную. Нашарила пальцами прохладное дерево, стараясь не шуршать излишне, выудила из мешка чура, что дала ей матушка в дорогу. Прижала его к груди и сомкнула ресницы — сразу согрелась.

"Как там матушка?"

Но не успела Зарислава погрузиться в думы тоскливые о доме, как в углу одна из челядинок зашевелилась. Травница быстро отвернулась к стенке, прикрыла глаза, притворившись, что спит. Снова раздался шорох, а потом всё стихло.

Зарислава некоторое время лежала, напрягая слух, но потом расслабилась, и мысли начали плавать, как мухи в скисшемся молоке. Она подумала о Гориславе. Яд его утягивает в Навь, выстоит ли дух воина, коли встал на тропу мира нижнего? На сердце сделалось пасмурно и туго. Начала рассуждать про себя — пусть ялыньские и вольным народом слывут, но если падёт волдаровское княжество, степняки поползут с юга, и тогда бежать им придётся с обжитых мест. И что могло ужасного случиться, так это необходимость примкнуть к какому-нибудь княжеству под защиту и стать людьми подневольными, с трудов своих отдающими дань воеводам да князьям. Однако от таких мыслей сделалось Зариславе куда сквернее. У княжича Данияра горе — отец при смерти, сам душой недужит, а она выгоду ищет.

Так и лежала, думая всё об этом, пока мысли не стали расползаться и ускользать, погружая её в тревожный, неспокойный сон.

— Поднимайся, — услышала Зарислава над ухом чей-то голос.

Она скривилась, с трудом вытягивая себя из масляного липкого сна.

— Да пусть поспит, Верна. Чего тебе неймётся. Рань какая. Солнце только встаёт, а она поди с дороги, — прошептал кто-то. — Пусть спит, не буди.

Чужие голоса окончательно выдернули травницу из сна. Зарислава мгновенно вспомнила, где находится, разлепила ресницы. Перед глазами склонялась девица с тёмными, как колодцы, глазами и струившимися по плечам к животу волосами. Света было достаточно, чтобы разглядеть резкие черты девицы. Они придавали её молодости строгость: острый нос, маленький подбородок, тёмные брови и бледные губы. Однако, не смотря на холодную красоту, девица жглась и кололась, словно к Зариславе подкатился горячий уголёк.

Травница моргнула и поднялась, сев в постели, откинув спутавшиеся за ночь длинные волосы. Тусклый утренний свет бил в низкое квадратное окно, озаряя обширную светёлку, в которой на своих уже застеленных опрятно лавках сидели девицы. Было и впрямь ещё рано, потому как горели лучины на столах, освещая лицо молоденькой девицы, круглощёкой и большеглазой. Она сидела с полотном на коленях и иглой в руках — с зари трудится девка. А другая, тощая, как осина, но весьма приятная на вид, тревожно смотрела на гостью.

— Доброго утречка тебе, — сказала эта самая девица ласковым голосом.

Спросонья Зарислава забыла пожелать ей того же, пошарила руками под одеялом, ища оберег, который потеряла во сне. Нашла. Сжала и быстро вернула его в суму, так, чтобы никто не заметил, что именно она прячет.

— Знать это ты травница Зарислава, за которой отправлялась наша княжна? — спросила черноглазая Верна голосом глубоким, но приятным на слух.

Гостья помолчала, не зная, можно ли говорить о том с другими, но коли догадываются, то отнекиваться уже и не резон ей.

— Я, — ответила, оглядываясь на других.

— Опоздала ты, травница.

Зариславу будто холодной водой обдали. Она вытянулась, напрягая каждый мускул.

— А что случилось?

— Вчера Тризну^12 справили по князю. Горислав ныне в Ирий поднялся.

Внутри так и обмерло всё, приросла к лавке, задеревенев.

— Как? Не ошиблась ли ты?

Девица фыркнула.

— Весть эта уже по всем острогам гуляет. Радмила весь день тебя всё ждала, так разволновалась. Едва уснула, пришлось трав сонных заварить.

Холодок пробежался меж лопаток — весть о Гориславе потрясала. Как же теперь людям Волдара без князя? Кто ныне правит там, если княжич Данияр не в себе?

— Какое горе — отца потерять, — сказала круглощёкая девица, ловко работая над полотном иглой.

— Да, княжича жаль, — согласилась Верна, задумавшись. — Поэтому Радмила и ждёт тебя не дождётся, как можно скорее хочет в Волдар попасть.

Зарислава заёрзала, хотелось больше узнать о княжиче, и про Вагнару, ту, что так крепко смогла присушить к себе Данияра. Но одёрнула себя от любопытства. Зачем спрашивать, коли скоро сама всё узнает и увидит своими глазами. Однако слишком Верна разговорчива, для простой служанки больно много тужится за Радмилу.

— Терем княжеский большой, — перевела взор травница на челядинку, начиная расспрос свой издали.

— Да огромен, много слуг у нас. В этой светлице только помощницы её живут. За нами Благиня присматривает. Есть ещё девки, но те самой княгине Ведогоре, матушке Радмилы служат, — Верна кивнула на лавку, где сидела долговязая челядинка. — Это Селяна — стряпуха. Рогнеда — рукодельница. Я помощница Радмиле, мне доверяет она во всём, — ответила без запинки и твёрдо Верна и вдруг подсела ближе, коснулась легонько руки Зариславы, заглянула в глаза.

— А ты правда сможешь княжича исцелить? — спросила она, будто только об этом и помышляла.

Глаза челядинки в темноте были непонятного цвета, но явно тёмные, даже жутковатые. Травница опустила ресницы, сжимая под одеялом кулаки. Ну вот, уже прознали, кто она. А ведь Ветрия предупреждала помалкивать, но как тут смолчишь…

— Я постараюсь, — ответила она.

Ещё нужно понять, что за заклятие напускает Вагнара на душу княжича. А на это много сил, времени и терпения нужно иметь.

— Ты уж постарайся. Только на тебя надежда, — Верна отвела взгляд свой ведьмовской, помолчала, задумавшись о чём-то. А затем встала.

— Поднимайся, — велела она так, будто Зарислава находится в её подчинении, и пошла к своей постели.

Гостье это крайне не понравилось. Однако спорить и пререкаться с челядинкой было бы не разумно с её стороны. В первый день своего пребывания в Доловске ни с кем не хотелось ссориться.

— Ты пока переодевайся, трапезничай, а я пойду, извещу Радмилу о твоём приходе, — сказала Верна, копаясь в своём сундуке.

Зарислава засмотрелась, как челядинка ловко справляется с платьем и волосами, свивая их в косу. Верна преображалась на глазах, а в светлице становилось всё ярче. И теперь травница смогла рассмотреть её хорошенько. Волосы её были не то, что темны, а черны, как вороново крыло, и заплетённая коса напоминала Зариславе ужа. Глаза карие, тёплые, и на узком белом лице брови соболиные чернели, приковывали внимание. Больше всего удивило убранство служанки, в которое она так ловко облачилась — просторное платье, повязанное тонким пояском под небольшой девичей грудью, подол, ворот и рукава искусно вышиты серебряной нитью.

Для челядинки Верна выглядела весьма недурно. Видно и правда жалует её княжна, раз так наряжает. А может, полюбовник есть знатный да богатый, дарит ей подарки дорогие. О втором хотелось думать меньше всего, и, мазнув её взглядом, Зарислава отвела глаза, сдёрнула с себя одеяло и опустила ступни на прохладный с ночи пол.

Верна пошла к двери точно так же, как и Радмила, неспешно, поводя бёдрами.

И как только она исчезла за створкой, Рогнеда спрыгнула с лавки.

— Ну и зануда. Слава Богам, ушла!

Зарислава, пряча улыбку, встала с постели и прошла к сундуку, по обычаю откинув крышку. Вытянула льняное платье золотистого цвета. Сквозняк, что залетал в окошко с улицы, смахнул с лица остатки сна.

Значит, Верну сожительницы недолюбливают, и Зарислава не ошиблась в том, что не нужно болтать с ней лишнего. Ведь и сама княжна Радмила не пришлась ей по душе, да и Ветрии поди тоже. А потому стоит вести себя весьма осмотрительно и разумно, как и наставляла её волхва. Быть в стороне, наблюдать и делать своё дело, ни во что не впутываясь.

С этими мыслями она облачилась в платье, подвязалась пояском, прошла к лохани, которая стояла у двери, отёрла прохладной водицей лицо, промокнула его висевшим на крючке белоснежным рушником. Зарислава чувствовала, как затылок жгли любопытные взгляды челядинок. Не выдержав, она обернулась.

— Пойду воздухом подышу, — только и сказала, шагнув в приоткрытую дверь.

Дорогу к выходу она нашла только по крикам раздирающего горло петуха, они и вывели к уличной двери. Ступила на крыльцо, и ей открылся погружённый в утренний сумрак двор. Но не тот, на котором она была минувшим вечером.

«А, какая разница».

Вдыхая прохладный чистый воздух, вслушалась в пение птиц — под утро они немыслимо шумны и певучи. Помимо их заливистого щебетания слышались иные звуки: отовсюду кричали петухи, лаяли цепные псы, мычали волы в стойлах, что раскинулись на хозяйском дворе в длинный ряд. Жилая башня, в которой оказалась Зарислава, примыкала к самой теремной княжеской хоромине, от которой отделялась, что скалой, толстым обтёсанным частоколом. Зарислава догадалась, что прямо за ним иной ход и двор, чище и наверняка просторнее — по нему только знать ступает.

Однако не врут люди — высок и могуч острог с его мощным тыном, по которому снуют стражники, вглядываясь в лесные и речные с восточной стороны дали. С обилием хлевов и ремесленных пристроек, которых тут бесчисленное множество. С сотнями клетей, в коих, право, можно и заблудиться белым днём.

Постояв в раздумьях, Зарислава полюбовалась, как тусклое золото солнца становится ослепительно белым. Теперь свет обливал бревенчатые крепостные стены, утоптанный копытами хозяйский двор, макушки островерхих башен и изб дружинников. Острог пробуждался, и на двор лениво один за другим стали выползать дружинники, оголённые по пояс и с мечами в руках. Зарислава отступила в тень, прячась за косяк дверного проёма. Никак прямо на дружинный двор попала? Девке молодой здесь не место. Дёрнулась было, чтобы вернуться обратно в светёлку, но от чего-то задержалась, словно сжали её невидимые руки и не пускали. Травница смотрела, как юноши, разминая спины и руки, начали тренироваться. Позабыв обо всём, она невольно зачаровалась игрой их мышц на руках и плечах. А как гибко и умело молодые воины отражали удары, двигаясь плавно и бесшумно, словно лесные звери, напряжённые, готовые в любой миг кинуться на противника. И Зарислава поймала себя на мысли, что просто стоит и любуется ими, их телами и красотой. Она сжала до боли руки в кулаки, отвела взор. Прислонилась к стене спиной и затылком, прикрыв глаза.

Нет, какое ей дело до них. Уже решила и знает, чего хочет.

Но, постояв, девица снова подалась вперёд, выглянула, поймав в отблеске света среди кметей светлую макушку. Её мгновенно обдала жаром, мелькнуло в сознании узнавание. По гибкости лоснящегося загорелого тела Зарислава угадала Пребрана. Она смущённо увела взор, вглядываясь в прозрачное, не замаранное облаками небо.

Вчера кто-то проговорился, что у него есть возлюбленная. Интересно было бы взглянуть на неё. И тут-то травница подумала о Верне. О её нарядах и сияющих явно от любви глазах.

Дрожь прокатилась меж лопаток, Зарислава обняла плечи, сознавая, что ступни её босые застыли. Жара днём, но под утро, как опускалась обильная роса, становилось прохладно.

«Нужно уходить, пока не заметили, а то ещё подумают невесть что. И будут правы».

— Что ты тут делаешь?

Зарислава даже вздрогнула от неожиданности, обернулась.

Верна, удивлённо осмотрела её, потом перевела взгляд на разминающегося внизу лестницы Пребрана, нахмурилась, сверкая на травницу колющим ревнивым взглядом.

И по лицу служанки Зарислава всё поняла. Она и есть его возлюбленная.

— Одну тебя никак нельзя оставлять. Пойдём со мной, — велела Верна, и в раздражённом голосе её травница уловила толику презрения.

«Какое право она имеет обращаться с гостьей, как со своей собственностью?»

Но подавив злость и поскрежетав зубами, Зарислава переступила через свою гордость, последовала за челядинкой. Однако поведение девки нравилось гостье всё меньше — та, не удостоив вниманием, вела её через длинные переходы. Ну, ничего, она потерпит. В конце концов, Зарислава приехала не для того, чтобы дружбу заводить со служанками, и, чего лихо, наоборот, соперничать, а для того, чтобы заработать право быть достойной перед Богами и стать жрицей. И она ей станет.

Зарислава шла за челядинкой через клети и двери с низкой притолокой, ступила на лестничную площадку. И вдруг вспомнила, да поздно, что волос-то так и не успела расчесать. И гребень свой оставила в светёлке. Она не нашла иного выхода, как наскоро, пока не смотрит на неё Верна, свить их в жгут, который был толщиной с кулак, да откинуть за спину.

Глава 5. Марибор

Челядинка уводила вглубь хоромин. Зарислава так и потерялась, не разумея, в какой части терема они сейчас находятся, и где остался чертог, в котором ночевала.

Остановились подле двери с низкой притолокой, Верна постучала, а потом заглянула внутрь и захлопнула створку обратно. Знать княжны не оказалось там, о чём Верна тоже не сказала травнице. Они снова спустились вниз, пройдя по ещё одному сумрачному пустому переходу, оказались возле других дверей, куда более широких и тяжёлых, обитых кованным узорно железом. Верна с усилием толкнула одну створку и вошла внутрь. Зарислава нырнула за ней и оказалась в темноте, но сразу приметила резные столбы, что подпирали сводчатые потолки. Посередине возвышался длинный дубовый стол, за которым могли разместиться все деревенские из Ялыни. Травница в мутном утреннем свете разглядела поблёскивающие чаши и кубки из бронзы и серебра, что были уже расставлены на столе для утренней трапезы. Такую посуду довелось повидать Зариславе однажды, когда к Ветрии за помощью приехал купец. За то, что волхва вернула здоровье его жене, он отблагодарил матушку вот такой диковинной посудиной с узорной чеканкой. Ветрия подарок приняла, но потом всё равно обменяла у кузнеца на нужные по хозяйству вещи — топор и серп.

Стол был заставлен такими же тяжёлыми с толстыми ножками дубовыми резными креслами с высокими спинками. Здесь, поняла Зарислава, должна была трапезничать княжна Радмила, но и тут, кроме челядинок, что накрывали на стол, её не оказалось.

Верна расспросила служанок, и уже они благо указали, где была нынче княжна. Покинув кров, они поднялись на крепостную стену по бесконечным ступеням, уходящим вверх, на смотровую вежу. После тёплых хором в башне ощущалась зыбкая прохлада, ко всему было сумрачно и пахло влажной древесиной. Мрак разгоняли только полосы света, лившиеся в редкие прорубленные в стенах оконца. Когда Зарислава шагала через них, то прищуривала глаза от ослепительной зари, бившей в прорубы. Вскоре они ступили на площадку под тесовой крышей, в поток рассветных лучей, пошли по открытому переходу тына, встречая на своём пути стражников. Те, завидев двух молоденьких девиц, улыбались, но не говорили ни слова, уступали дорогу, позволяя им идти дальше.

Зарислава смотрела по сторонам, любуясь на раскинувшиеся у подножия стен избы, высокие частоколы и многочисленные постройки с широкими и не очень дворами. А дальше тянулись бесконечные изумрудные лесные дали с поймами голубых рек и озёр, тонувшие в утреннем тумане.

В Ялыни деревня тоже простиралась в низине, но здесь дух захватывало от красоты, величия и высоты, даже голова закружилась, и Зарислава, отведя взор, посмотрела вперёд, на спину Верны, вдоль которой лежала чёрная, как смоль, коса. Не заметила, как приблизились к очередной башне, где и стояла, положив ладони на брусья, княжна Радмила. Задумчивый взгляд её был устремлён вдаль, но, завидев краем глаза спешно приближающиеся к ней силуэты девиц, она повернула голову.

Помнится, когда Радмила сидела подле матушки-Ветрии, моля волхву о помощи, она была куда живее, нежели теперь: лицо бледно, а глаза бесцветно серы. В серебристом опашне, рукава которого спадали до земли, княжна выглядела стройнее. Волосы по-простому сплетены в косу.

Она равнодушно скользнула взглядом по Зариславе и обратилась к Верне.

— Ступай, оставь нас.

Челядинка расправила плечи, будто её пихнули в спину. Видно не ожидала, что Радмила отправит её так скоро назад. Впрочем, она не смела пререкаться с хозяйкой, опустила глаза, преклонила чернявую голову, развернулась и, пронзив Зариславу колким взглядом чёрных, как уголь, глаз, пошла прочь.

«Не успела прибыть, а уже нажила себе неприятельницу», — подумалось с грустью Зариславе.

Радмила приблизилась и посмотрела её в глаза.

— Как добралась?

— Хорошо, — ответила травница просто.

Радмила сжала губы, дрогнули в улыбке краешки рта и снова разгладились.

— Меня уже оповестила Благиня, что ты вчера ещё явилась. Вот, ждала тебя. Готовы травы твои?

Зарислава кивнула.

— Славно, — снова дрогнули губы в будто робкой, несмелой улыбке.

Княжна была встревожена, но чем? Зарислава не разумела, и холодная зябь от нехорошего предчувствия скользнула снежной крупой по незащищённой шее и спине. Наверняка ещё сомневается в силах её.

— Князь Горислав…

— Я знаю, — отозвалась Зарислава. — Мне Верна сказала.

— Да, — Радмила приблизилась и посмотрела в упор, и только тут гостья поняла, как волнуется молодая невеста. — Теперь ты понимаешь, насколько это всё важно для меня стало? Отныне Данияр князь Волдара…

Ветер, подхватив сказанные слова, скользнул под крышу, всколыхнув волнистые песочные пряди, выбившиеся из косы Радмилы, заиграл с ними озорно. Княжна подняла глаза к небу на миг и тут же вернула удушливый взгляд серых, как кварц, глаз на Зариславу.

— После смерти князя Горислава я боюсь, что его сын откажется от меня, боюсь, что разлюбил… — не стала таить и прятать свои помыслы княжна. — А мне нужно его сердце и любовь. Нужно, чтобы вспыхнуло желание обручиться со мной. Если он откажется от меня, то мой отец ратью пойдёт на Волдар, которому перед такой силой не выстоять. Я же хочу всё миром решить. Не желаю ни чьей смерти…

Радмила жгла взглядом, но где-то в глубине его таились отчуждение и холодок. Она на всё пойдёт ради возлюбленного.

Зарислава на краю сознания почувствовала неладное, но это быстро испарилось из досягаемости.

— И я хочу, чтобы ты мне в этом помогла. Не просто вывести яд колдовства Вагнары, а приворожить.

Зарислава напряглась.

«Верно спутала Радмила что-то».

— Я травница, а не колдунья. И не иду против чужой воли.

Радмила в свою очередь, вытянулась, и глаза стали ещё холоднее, она усмехнулась.

— А какая в том разница? Всё одно, так же шепчете на воду, жертвы и подношения приносите. Это у вас в крови.

Зарислава сглотнула, слова Радмилы задели. Ни разу её никто не упрекал в том, и следует она честности и правде.

— Жертвы можно разные приносить — хлеб и зерно, к примеру. А крови я не проливаю. Князю верну дух, от морока избавлю и силы восполню, но… Колдовать не стану. Я травница, — повторила отчётливо Зарислава, чувствуя, как мутным осадком оседают слова Радмилы на душу.

— Даже если одарю? — не отступала княжна, оглядывая Зариславу с ног до головы, задерживая взгляд на босых ступнях, но глядела не с презрением, как Верна, а с чувством и заинтересованностью. — Коли сможешь, за это что хочешь проси. А мне такие люди, как ты, нужны. Поблизости и нет ведьм путных, ныне все разбежались они по лесам. Что толку от их помощи, коли прячутся они? Если не хочешь золота, то могу похлопотать о будущем твоём. Сестрой своей назову, за князя какого из соседних острогов замуж пойдёшь. Что тебе там делать, в глуши озёрной? А ты ведь не дурна собой. Пропадёт зазря красота.

Зарислава рода не знатного, а посему судьбой начертано, коли уж идти замуж, то за такого же простого молодца. И окажется им Дивий, если она не вернёт к былой силе князя, если не пройдёт испытание, что послала ей Славунья.

Как бы поступила Ветрия? Помнится, волхва говорила, что при просьбе о помощи никогда она не давала отказа. Но Радмила просит не о помощи, а о принуждении, о том, за что потом будет расплачиваться не княжна, а Зарислава. И никакое золото не поможет смыть жертвенной крови с души.

— Я не хочу причинять вреда князю. Только травами волшбу сотворю, помогу возродить и пробудить дух, — сказала Зарислава как можно доходчивее, в упор глядя на Радмилу.

Княжна посерела. Видно не по душе пришёлся ей ответ такой. Ей, наверное, никто никогда отказа не давал, но чёрных деяний Зарислава в жизни не сотворит, пусть её хоть сам князь молит.

— Я боюсь, что Вагнара получит своё, — подумав, ответила Радмила. — А сейчас особенно мне боязно, после смерти князя Горислава.

Облизав ставшие внезапно сухими губы, травница посмотрела вверх, на звенящее чистотой небо, не замаранное ни единым облачком. Всё же, как учила матушка, в любом деле спешка ни к чему путному не приведёт.

— Сперва узнаю, чем Вагнара поит князя Данияра. Если это тёмное колдовство, то выведу из крови. И тогда пелена сама спадёт с глаз, пробудятся его чувства. Поэтому не нужно торопиться. А если станешь ещё колдовать, то князь долго не протянет, вслед за правителем Гориславом уйдёт…

Радмила занемела, внимательно выслушала, и видно, дошли слова до её встревоженного разума, кивнула, соглашаясь.

— Хорошо, — сказала она, успокаиваясь, высвобождая Зариславу из-под своего душащего взгляда. — Я даже рада, что ты поехала. С тобой сговориться легче, чем со стар… — Радмила оборвала себя на полуслове и договорила уже мягче, — волхвой. Только гляди, об этом разговоре никому ни слова. Я вижу, что ты благоразумна. Коли князь Данияр вернётся ко мне, знай, можешь на меня полагаться. После обручения возьму тебя с собой в Волдар, станешь людям помогать под моей защитой и опекой, — сказав всё это, княжна свободно выдохнула. — Надеюсь, венчание моё будет в скором времени.

Не обмануло предчувствие Зариславу, разговор и впрямь тяжёлый вышел. Но всё же выдохнула с облегчением — удалось вразумить Радмилу не совершать чёрного деяния.

Травница посмотрела вниз, обдумывая то, что сейчас предлагала ей княжна. Ничего из этого ей не нужно.

«Уже всё решено…»

Стояли каждая погружённая в свои мысли. Зарислава блуждала взглядом по двору, рассматривая широкие ворота, через которые вчера она въехала вместе с Бойко и Вершатой.

— Значит, Вагнара — дочь Всеволода, князя сарьярьского острога? — спросила Зарислава, обращаясь к притихшей Радмиле. — Как она смогла попасть в детинец Волдара?

Радмила глянула на неё, сверкнув колючим взглядом.

— Хитростью. Слухи ходят, что якобы её отец погнал из острога, будто она провинилась перед ним в чём-то. Она с горяча и ушла, попала в плен к степнякам. А те как раз шли через лес да наткнулись на дружину князя Горислава, произошла стычка. Горислава стрелой ранили, но волдаровцы отбились, заодно и вызволили из плена сарьярьскую девку. Вагнара напросилась остаться в княжестве на время, пока её отец не смилостивится, назад не позовёт. До сих пор вот и живёт. Прицепилась к Данияру что репей, — процедила сквозь зубы Радмила, сдерживая раздражение. — Позарилась на целую крепость, надеется, что князь под венец её возьмёт.

Зарислава отвела глаза. Вмешиваться в их дела она не желала, да и не интересны ей такие подробности.

— Завтра отправляемся в Волдар. Управишься за седмицу?

Гостья кивнула. Если Боги поспособствуют, то и трёх дней хватит.

— Только Вагнару сослать из крепости нужно, чтобы она за старое не взялась, — предупредила Зарислава. — Иначе не будет в том помощи, если Вагнара за старое примется, вред чинить станет.

Радмила сжала губы.

— С этой ведьмой я разберусь, — процедила она сквозь зубы, сузив глаза, и, поглядев вниз, застыла.

— Кто это там?

Травница, проследив за взглядом Радмилы, удивилась, когда увидела у ворот скопище всадников.

Ни много ни мало с полдюжины, в броне и вооружённые. К ним со всех концов двора спешили кмети. Один из прибывших выдвинулся вперёд. Отличался он ото всех тем, что на плечи его был накинут бурый плащ с волчьим мехом, а волосы его были черны, как грива вороной масти мерина под ним. Зарислава, прикованная к гостю взглядом, не заметила, как княжны не оказалось рядом. А когда огляделась, та уже бежала во всю прыть по переходу. Травница, не мешкая, последовала за ней. Нагнав Радмилу, поравнялась. Княжна, казалось, совсем потеряла цвет, обледенела, перешла на шаг. Глянула на Зариславу.

— Это волдаровские кмети, а с ними Марибор. Оставайся подле меня.

Зарислава сразу смекнула, что Марибор это тот, черноволосый.

— А кто он?

— Марибор — брат Горислава. Разве ты не слыхивала о нём?

«Конечно, нет», — хмыкнула про себя Зарислава. Она и о Доловске ничего не знала до недавнего времени.

Спустившись по той же длинной лестнице, какой недавно вела Зариславу Верна, вместе они прошли хозяйский двор и очутились на дружинном.

Марибор вблизи был куда более могуч, нежели издали. Чёрные смоляные волосы сбивал ветер, лишь собранные у висков непослушные пряди завиты в косицы и связаны на затылке. Усы и проступившая щетина бороды обрамляли сухие жёсткие губы. Длинный нос с узкими крыльями ничуть не портил вида молодого воина, а даже наоборот подчёркивал резкость его черт. Он спешился, осмотрел холодно и колюче Радмилу синими, как иней, глазами. Передав конюшенному своего породистого коня, Марибор переговорил о чём-то с кметями и воеводой и заспешил к задеревеневшей в ожидании Радмиле.

Зарислава приметила, как подрагивают пальцы княжны от волнения.

Гость остановился в двух шагах. Пристально посмотрел с вершины своего роста на Радмилу, и та, хотя вовсе не была стройной, рядом с ним показалась молодой ланью.

— Доброго здравия тебе, княжна Радмила, — проговорил он спокойным глубоким голосом.

Зарислава, стоя чуть поодаль, ощутила, как к ней прихлынула стылая волна воздуха, а тело пронизали тугие удары, будто её окропили ледяным дождём. Она замерла и постаралась не выдавать своего присутствия.

— И тебе по добру, — отозвалась Радмила, плотно сжимая губы, видно, тоже волновалась.

Перед таким и невозможно не заволноваться, один взгляд чего стоит — глянет, и забываешь, как дышать.

— Я прибыл к вам по поручению своего нерадивого племянника. Ныне кроме меня некого более послать с делом важным.

Радмила сжала челюсти, силясь выказать свою твёрдость и хладнокровие, но у неё мало выходило. Она стояла, как только что слепленная из глины баба — мягкая и податливая, только тронь, и растает в руках.

— И что же за поручение?

— Передать низкий поклон и извинения, — с этими словами он согнулся в поясе, касаясь ладони своей сильной груди в знак добродушия и почтения.

На лице Радмилы напряжённо дёрнулись желваки, но глаза её просияли, а на щеках пятнами стал проступать румянец. Зарислава отчётливо разглядела, как княжна разомлела. Много ли надо, коли сердце рвётся к любимому?

— Что же князь сам не явился?

— Данияр не в силах прибыть, по здоровью. Да и пока не может оставить народ, после того, как мой брат… — Марибор замолк и скользнул взглядом на землю, а затем неожиданно на стоявшую поодаль заледеневшую девицу.

Зарислава вздрогнула, столкнувшись с синими льдинками глаз, будто её пронзили ножом, и по спине вниз скользнула стужа. Под взглядом Марибора она вытянулась. Но гость быстро отвёл от неё глаза, будто увидел не живого человека, а столб, выросший не к месту посередине двора. Внутри Зариславы всё всколыхнулось от обиды. Хотя в том виде, в каком она сейчас пребывала, на неё не поглядел бы даже Дивий, не то, что княжеская знать. Да и с чего это вдруг стало для неё это так важно?

— Радмила!

Они повернулись, все трое, в сторону крыльца. Из широкой двери навстречу гостям вышел правитель Доловска. Зарислава догадалась, что это князь Вячеслав, узнала по богатой одежде.

— Так что передать ему из твоих уст? Приедешь в Волдар? — спросил Марибор, и вся твёрдость и суровость схлынула с его лица. Он улыбнулся краешком губ, синие глаза лукаво сощурились.

Радмила вздёрнула подбородок.

— Я принимаю его извинения, — тихо и торопливо сказала она, зардевшись. Явно Марибор застал её врасплох. — Но о приезде обсуждай с моим отцом.

Княжна, умолкнув, развернулась и пошла к порогу.

Зарислава поспешила вслед за ней, ни на миг, не желая оставаться наедине с Марибором. Ступая по нагретому солнцем пыльному двору, она ощущала всей кожей блуждающий по её телу стылый взгляд гостя, и что-то дёрнуло её обернуться. Глянула через плечо и столкнулась с такими же слегка прищуренными синими глазами, но ухмылка исчезла. Марибор смотрел на неё тягуче и внимательно. Зарислава, вспыхнув, мгновенно отвернулась, отчаянно захотелось ей во что бы то ни стало спрятаться от этого пронизывающего, как стылый ветер, взгляда.

Князь Вячеслав оказался рослым и статным мужем с чёрной бородой и усами, что обрамляли его тонкие губы. Он осмотрел дочь суровым взглядом, кивнул в сторону двери. Радмила прошла вглубь терема, повинуясь воле отца. Зарислава поспешила было за ней, надеясь остаться незамеченной, да видно, зря. Встретившись с удивлённым взглядом доловского князя, остановилась и быстро преклонила голову, приветствуя его. Тот принял на себя прежний суровый вид, тоже кивнул, и травница заспешила за Радмилой, кинулась в сумрак хоромин, успокаиваясь, унимая дёргавшееся сердце в груди. Конечно, князь Вячеслав не ведает, какие мысли роятся в голове его дочери. И Зарислава в какой-то степени почувствовала себя неправильно от того, что стала невольной носительницей тайн и душевных терзаний Радмилы.

Княжна, поманив Зариславу, повела её через переходы наверх. И когда они оказались в залитой солнцем светлице, Радмила смогла перевести дух, схватила Зариславу за руку так, как будто она была ей близка и, только в ней было спасение, потянула на лавку, принуждая присесть рядом с ней. Но только она намеревалась заговорить, как дверь отворилась, и в чертог ступила женщина, одетая так же нарядно, в расшитый опашень, но только на голове был повой. Княжна привстала.

— Радмила, я всё жду тебя в трапезной, где ты ходишь?

— Матушка, Марибор приехал. Князь Данияр просит меня назад в Волдар, желает поговорить… — обрушила княжна на Ведогору весть.

Княгиня только упрямо сжала губы. Зарислава отметила, как были похожи они меж собой. Такая же богатая грудь, узкая талия, широкие бёдра.

— А это кто тут у тебя? — спросила она, обращая взгляд на девицу, видно опасаясь, что дочь откровенничает в присутствии чужачки.

Зарислава привстала, слегка преклонила голову, как она делала это перед князем.

— Это травница из Ялыни. Моя помощница. Я тебе уже говорила о ней.

Княгиня снова глянула на гостью, на этот раз с ещё большим любопытством и недоверием.

— Я думала, она будет намного старше… — бросила она небрежные слова в сторону девицы и, больше не удостоив вниманием Зариславу, повернула голову к Радмиле. — Ну что ж, коли ты уверена…

— Уверена, — перебила её дочь.

— Хорошо. Раз так всё срослось, поедим, проведаем князя. Я во всём тебя поддержу. Надеюсь, как только всё разъяснится, отгремим свадебный пир. Поскорее бы благословление дать, а то уже по округе слухи невесть какие ходят. И так затянулось уже венчание, не к добру, — сказала Ведогора и отступила, снова напряжённо поглядев на Зариславу такими же серыми, как у Радмилы, глазами.

— Что ж, пойду гостей встречать. И ты выходи к ним, долго не сиди в чертоге, — матушка Радмилы вышла, тихо притворив за собой дверь.

Когда она ушла, с души будто камень свалился. Зарислава даже плечи расправила. Но тут перед внутренним взором её предстал взгляд Марибора, и она ненароком дёрнула плечом.

— Значит, у князя Горислава есть брат? По летам и не скажешь, за сына бы сошёл.

Радмила не сразу поняла, о ком говорит Зарислава.

— Да, они очень похожи с Данияром, их даже иногда путают. В Славера пошли оба. Но матери у Марибора и Горислава разные…

Зарислава невольно отвела взор, неловко стало, уже и пожалела, что спросила, но Радмила продолжила:

— Славер на исходе своего века влюбился в молодую девицу… Она родила ему дитя и бросила, ушла к своему народу. Марибору тогда восемь зим было. Он тоже сбежал, последовал за матушкой. Это случилось зимой, думали, что сгинул в лесу, замёрз, но через семь лет Марибор вернулся к отцу. Князь Славер признал его, хоть на тот момент родился наследник от старшего сына Горислава, Данияр.

Закончив короткий рассказ, Радмила взглянула на притихшую собеседницу.

— Но лучше не попадайся княжичу на глаза, — княжна смерила Зариславу строгим и в то же время смеющимся взором. — Он ведь вон какой… оглянуться не успеешь, как окажешься в его… — Радмила нарочито кашлянула в кулак и спросила хитро: — А ты ведь не такая?

Зарислава, казалось, покраснела до кончиков ушей. У неё и в мыслях не было подобного, да и спрашивала она не потому, что он приглянулся, но Радмила, видно, подумала именно об этом. Сбросив неуместное смущение, травница не стала более расспрашивать о Мариборе, решив не вспоминать об этом разговоре.

В светёлку явилась Верна, и Радмила отправила Зариславу назад к Благине, наказав собираться в путь и ожидать её.

Дорогу в башню Зарислава запомнила хорошо, потому шла быстро, спешно минуя теперь уже распахнутые двери трапезной, где и начали собираться прибывшие гости, рассаживаясь вдоль длинного стола. Значит, будут делить братину и вести разговоры.

«Стало быть, князь Данияр опомнился и решил помириться с Радмилой. Вот и хорошо, теперь будет легче…»

В светёлке Зарислава обнаружила только Рогнеду, которая по-прежнему трудилась над рубахой. Верно, так и сидела с зари, глаз не поднимая. Когда Зарислава притворила дверь за собой, челядинка вскинула голову, встретив травницу удивлённым взглядом.

Пройдя к своей лавке, подхватив гребень и присев на краешек расправленной кем-то из девок постели, гостья принялась неспешно расчёсывать волосы, сетуя, как небрежно выглядит и как, наверное, посмеялся водаровский княжич, узрев её в таком виде. Однако его холодный взгляд не оставлял Зариславу, и ей мерещилось, что он до сих пор за ней пристально следит. Её щёки вспыхивали, когда она вспоминала слова Радмилы.

«Он ведь вон какой, оглянуться не успеешь, как окажешься в его…»

За кого княжна её принимает? Зарислава гадала, уж и впрямь ли позаботилась Радмила, или же сомневается в её честности, да так и не могла понять. Но успокоилась быстро — им-то неведомо, какая судьба уготована ей.

Рогнеда, понаблюдав за травницей со своего места, вдруг отложила рукоделие, заговорила:

— Верна дуется на тебя.

Зарислава, опомнившись от своих дум, бросила на челядинку короткий взгляд. Она ни в чём не виновата перед Верной, а кривотолки и до Рогнеды дошли.

— Теперь переживает за любимого своего, Пребрана, — разъяснила та.

— А чего ей переживать за него? Я надолго тут не останусь, — сказала травница, продолжив скользить по волосам гребнем.

Послышался шорох, и когда Зарислава повернулась, челядинка стояла уже рядом. Она слегка склонилась и прошептала:

— Княжич Пребран ведь поедет сопровождать Радмилу.

Зарислава так и замерла с гребнем в руках. Не поверила своим ушам.

— Кто Пребран? Княжич? — выдохнула она.

— Ты разве не знала о том? Он старший сын князя Вячеслава, а младшему девять только зим будет.

От лица так и отхлынула кровь, а руки безвольно опустились в подол платья. Конечно, откуда она могла слышать, что у доловского правителя есть сыновья. И не подумала бы о том. А Пребран вёл себя… Именно так и вёл — свободно и смело, как и подобает княжескому сыну. Так что же получается, княжич с холопкой любится?

Рогнеда спохватилась:

— Давай, помогу.

Она попыталась взять гребень из ослабевших пальцев Зариславы, но та отдёрнула руку, не привыкла, чтобы ей кто-то плёл косу.

— Не нужно.

— Как знаешь, — не стала возражать челядинка, вернулась к своему полотну.

Зарислава, отложив гребень, подхватила широкое очелье и, стянув им голову, завязала на затылке тесёмки, рассыпав по плечам густые волосы, что платом укрыли её спину. Теперь нужно бы заняться вещами, но за дверью послышался шум, и в чертог вошла Благиня вместе с Селяной, в руках которой был широкий поднос с крынкой кваса и противнем с крупными, размером с ладонь, запечёнными окунями.

— Радмила велела накормить тебя досыта, — оповестила Благиня, выдвигая из-под стола длинную скамью. — Садись, уже полдень близится, а у тебя и крошки во рту не было.

Есть не очень хотелось, но Зарислава не стала оказываться и присела за стол. Рядом примостились Рогнеда с Селяной. Благиня присела напротив.

Рыбица оказалась такая вкусная, что Зарислава уплела две, запила хлебным квасом с покрошенным в него зелёным луком, душок которого так и ударил в нос. Челядинки, насытившись, отвалилась от стола. Благиня собрала остатки еды, вышла наружу. Селяна убежала сразу по хозяйским делам. Рогнеда же снова уселась за полотно.

Зарислава вернулась к лавке, собрала свои скромные пожитки и, прислонившись спиной к стене, прикрыла ресницы, вслушиваясь в воцарившуюся тишину, стала ждать, когда объявится Радмила. Как осталась наедине с собой, внутри заплелось волнение, то ли от того, что ей снова предстоит дорога, то ли от того, что их будут сопровождать Пребран и Марибор, ощупывающий и вожделеющий взгляд которого Зарислава поныне чувствовала на своём теле. Надо же было княжне говорить такое о нём, теперь из головы не выходили её слова. А ещё этот Пребран… наверняка Радмила возьмёт с собой Верну, что расстраивало ещё пуще. Вскоре Зарислава поняла, что излишне вперёд времени накручивает себя дурными мыслями, выдохнула устало и постаралась больше не переживать ни о чём, даже задремала немного. Так она просидела до самого полудня, пока полоса света, падающая на пол, не переместилась на стену, осветив подол платья Рогнеды. Наверное, посиделки затянулись.

Зарислава оглядела челядинку, уткнувшуюся носом в свою работу. Недолго думая, травница поднялась, поведя затёкшими от сидения плечами, бесшумно подошла к притихшей Рогнеде. Рука её ловко порхала над льняным полотном мужской рубахи, зажатым между двумя деревянными ободками. Зарислава рассмотрела вышитые красными и золотыми нитями чудные символы, сплетающиеся между собой витиеватым узором. Каждая девица вышивает обережную рубаху для своего суженого загодя до венчания. Зарислава так и не вышила до сих пор…

— Для кого это? — спросила она, присаживаясь рядом.

— Для князя Данияра, — ответила челядинка, не поднимая глаз, но мягкие щёки окрасил багрянец.

Зарислава нахмурилась. Что же, княжна даже не удосужилась сама постараться? Какой Радмиле прок от такой рубахи будет, коли руками чужими сотворена, без тепла и любви? Но вслух травница ничего не сказала, да и какое ей дело до этого.

За дверью снова послышался топот. На этот раз на пороге появилась Верна. Придавив Зариславу тяжёлым взглядом к лавке, челядинка прошла к своему сундуку, стала переодеваться, собираясь в дорогу. Значит, не ошиблась травница — поедет Верна с Радмилой.

Как только челядинка собралась, Зарислава поднялась, повесила туесок на плечо, прихватив свои вещи в другую руку.

Подскочила и Рогнеда, напрашиваясь проводить их во двор. Подоспели Селяна с Благиней, и всеми вместе они вышли на открытый, залитый солнцем двор, на котором толпились кмети и нетерпеливо встряхивали гривами кони.

Радмила ждала их рядом с княгиней, находясь немного в стороне от мужского скопища. Пребран уже поднялся в седло и разговаривал о чём-то с Марибором. В сравнении с ним княжич выглядел совсем юным. Хотя и не раз побывавший в походах, повидавший смерть, он ещё не потерял своей беспечности и веселья. Заметив Зариславу, княжич посерьёзнел, а потом улыбнулся и долго не выпускал травницу из-под своего пристального взора. Марибор повернул голову, тоже решив взглянуть, кому было предназначено такое внимание. Сердце Зариславы бешено подскочило в груди, она быстро отвернулась.

Радмила поманила травницу к себе. Ощущая на себе почти осязаемые взгляды княжичей, та вскочила в седло подведённой к ней конюшим лошади и понаблюдала украдкой, как воины один за другим начали вскакивать в сёдла, поднимая расшитые стяги.

Глава 6. Подарок

В Волдар отряд въехал на рассвете следующего дня.

Зарислава, вскинув голову, всматривалась, как прозрачные, почти невидимые глазу лучи света пронизывают чистый воздух, тонут во множестве башен, переходов и уголков твердыни. Длинные холодные тени тянулись по двору, терялись в других тенях, ещё более глубоких и студёных. Бревенчатые стены огромного терема с множеством ярусов возвышались перед травницей горой. Широки были его палаты, и в тоже время пустынным казался он со стороны — нет, стало быть, тут хозяйки, и тепла никакого не ощущается. И всё здесь грубое и массивное, гнетущее. Это не детинец в Доловске, что был для народа домом. И Зарислава поняла, что тут жизнь протекает по-иному…

Воздух дрожал от молчания: не слышны были ни пение птиц, что обычно в раннее время шумны и говорливы как никогда, ни лай собак, ни тревожные стуки молотов кузни, а ведь кузнецы встают чуть ли не до зари. Тишина. Видно, не только крепость скорбит по ушедшей душе Горислава, но и сама матушка-природа.

Только когда Зарислава соскочила с лошади, увидела седовласые головы. Старцы ступили на крыльцо, неспешно сошли по длинной лестнице во двор. Марибор и Пребран почтенно преклонили головы, вслед им и княгиня Ведогора с дочерью.

— Здравы будьте, гости добрые, — отозвался один из старцев, самый высокий, с палкой в руке.

Он и как-то выделялся среди других: плечи его покрывало полотно, сшитое из волчьих шкур, полы спадали до самой земли. Лоб стягивала широкая тесьма, на груди поблёскивали обереги. Ко всему, взгляд старца был глубоким и проникновенным. И скользил он неспешно от одного к другому, пытаясь прощупать души каждого воина, но вдруг остановился и замер на Зариславе. Воздух будто застыл и стал накаляться вокруг травницы, сдавило молчание, слышно стало только, как шуршат от ветерка стяги и плащи воинов.

— Прошу в палаты, — наконец, сказал он. — Ныне утром князю Данияру нездоровится, посему не обессудьте, что не сможет встретить гостей и свою невесту, — и взгляд его потеплел на Радмиле.

Всей свитой вошли в просторную горницу, где их и встретила челядь, намереваясь проводить гостей по палатам, отдохнуть с дороги. И верно, все утомлённые.

Зариславе и Верне отвели полупустой, но тёплый чертог с одним оконцем. Из утвари были лавки вдоль стен, по верху — полати да крючки, вбитые в брёвна, на коих висели рушники. В углу — бадьи и ковши для умывания.

Верна прошла вглубь, повернулась, обратилась впервые за долгое время их пути к Зариславе:

— Где будет твоё место?

Травница осмотрелась ещё раз. И приметила, что сундук, который стоял у окна, был высоким, почти до пояса, на нём удобно будет готовить снадобья. Зарислава кивнула в ту сторону.

— Вон на той лавке.

Верна прошла к другой постели, что у противоположной стены. Видимо, Радмила наказала челядинке, во всём считаться с травницей.

Чернавка тяжело плюхнулась на лавку и вытянула ноги, бросив рядом с собой мешок, закрыла глаза. Видать вымоталась. Оно и понятно, весь путь в напряжении пробыть да за Пребраном следить — это не кур ловить.

Зарислава прошла к лавке и первым же делом стала раскладывать вещи. Сняла туесок и, встав спиной к Верне, откупорила крышку. Огневицы пахнули смесью терпких запахов. Травы оставались зелены и свежи. Больше не беспокоясь, Зарислава закупорила крышку, опустила туесок на дно сундука. Если обычным травам нужны тень и воздух, то купальские огневицы остаются живыми и свежими, будто бы до сих пор растут на лугу. Они питают силу от травницы.

В то время, когда Зарислава сложила одежду, Верна уже переоделась в нарядное платье и теперь спешно переплетала косу. Закончив, она прошла к двери. Зариславе так и хотелось её остановить и сказать, что на Пребрана она не имеет видов, что он не интересует её, но подумала, что выставится глупой, вовремя одёрнула себя, позволив челядинке покинуть клетушку, не услужив ей ни взглядом, ни словом.

Скользнув взором по только что хлопнувшей за Верной двери, травница выглянула в окно. Из него видны были только кровли и голубое бескрайнее небо. Ещё так рано, не представлялось, чем ей ныне заняться до того, как понадобится она Радмиле. Одной бродить по терему не желалось, хотя кого опасаться? Тех почтенных волхвов, или же Данияра, что ныне за дверью? Пустынно кругом. А вот с Марибором искренне не хотелось сталкиваться…

Зарислава в дороге много размышляла о нём. Должно быть, тяжело жить среди своих, зная, что в тебе кровь рода знатного и простая. Вроде бы и княжич, и имеет своё слово, но для других он, что кость в горле, камень посередине двора, с которым и не знаешь, как поступить — то ли обойти, то ли выкорчевать. Или же молить. Но для последнего слишком велика честь. А потому, наверное, много приходилось ему выслушивать о себе всякого скверного, да быть поруганным народом. Марибор весь путь держался впереди с дружинниками и, слава матери Славунье, более не приходилось Зариславе сталкиваться с ним, как, впрочем, и с Пребраном. Единственный раз княжич подъезжал на своём буром скакуне к матери и только для того, чтобы справиться о её самочувствии, умудрившись подмигнуть Зариславе и улыбнуться Верне. От чего лицо последней, и без того бывшее бледным, стало совершенно бескровным и синеватым. После этого травница остро ощущала веющий от челядинки холодок в свою сторону.

Вдохнув прохладу, плывущую из окна, Зарислава присела на краешек сундука, устало стянула очелье с головы. Ночь выдалась долгой, а всё потому, что провели её в сёдлах. Чтобы успеть добраться к утру, на ночлег не останавливались. Только помыслила об этом, как навалилась дрёма. Положив головной убор на сундук, Зарислава соскочила на пол и, пройдя к лавке, прилегла на застеленную войлоком и шкурами постель, закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон.

Из забытья её вытянули странные звуки. Зарислава с спросонья не сразу вспомнила, что находиться в Волдаре — могучей твердыни, и не сразу различила чьи-то всхлипы. Подле неё кто-то тихонько плакал. Травница оторвала голову от подушки и увидела сидевшую на лавке Верну. Волосы её тёмные облепили взмокшее от слёз лицо, губы дрожали. Заметив, что её соседка проснулась, челядинка затихла резко, отвернулась. Зарислава даже растерялась, увидев горделивую Верну в таком расстроенном виде. Травница поднялась и спросила:

— Тебя кто обидел?

Не надеясь, что Верна ответит ей правду, собрала мокрые от пота волосы, принялась плести косу. Выглянула в окно. Был уже полдень — самая духота.

Вопреки ожиданиям, челядинка повернулась и сказала:

— Княжна Радмила зовёт тебя к столу нынче вечером, на пир.

Зариславу будто холодной водой окатили, сон слетел окончательно. Она поднялась, прошла к бадье, смочив руки в потеплевшей за день воде, отёрла шею и лицо. Вспомнила давний разговор с Радмилой, случившийся на крепостной стене, тогда княжна пообещала назвать её сестрой. Неужели решила сдержать своё слово?

«Но я ещё ничего не сделала для такого почёта».

Очередной всхлип Верны вывел Зариславу из задумчивости.

— Ну, а ты ревёшь потому, что думаешь, будто я позарюсь на княжича Пребрана? — повернулась она к чернавке.

Та вмиг смолкла, резко повернулась к травнице, глядя на неё замутнённым взором. Зарислава приблизилась, присела рядом. Верна, отползла от травницы, будто от гадюки.

— Ошибаешься. Есть у меня любый, звать его — Дивий.

Взгляд Верны оттаял, она спешно вытерла ладонью щёку. И куда делись надменность и величие? Теперь перед Зариславой сидела обычная девка, рыдающая по своему молодцу. Она напомнила травнице Чарушу, такую же наивную и влюблённую.

— Правда? — спросила надрывно Верна.

— Правда, — ответила коротко Зарислава.

И горько стало, ведь эта юная девица и не думает о том, что всё одно — недолго будут вместе они. Тот тоже хорош — морочит девке голову попусту. Поиграет да бросит.

— А что же, князю Данияру лучше стало? — спросила Зарислава, отвлекая челядинку от своего горя.

Верна кивнула.

— Лучше, — отозвалась она, стирая с лица мокрые дорожки. — Он уже с Радмилой виделся, подарок ей подарил. Извинения просил…

"Вот как…" — отвернулась Зарислава, не зная, радоваться тому или нет.

— Прости меня, коли что, — вдруг заговорила Верна, коснувшись запястья травницы, сжала. — Я думала, что ты… Ну, когда встретила тебя на крыльце… А потом как смотрел на тебя Пребран, подумала, что вы уже встречались…

Зарислава сжала губы и улыбнулась.

— Разве только когда до порога меня проводил, к Благине.

Верна тоже улыбнулась.

Вечер настал быстро, настолько же быстро Зарислава переоделась, на этот раз в самое нарядное своё платье, украшенное вышивкой у ворота и подола. Вот и пригодилось оно. Уж не знала, что затеяла Радмила, но Зариславе пришлось не по нраву решение позвать её за общий праздничный стол. А от того, что рядом будет находиться княгиня Ведогора, так и вовсе немело под сердцем. Что говорить о Мариборе, теперь она точно прикуёт своим нездешним видом его внимание, что совсем не на руку травнице, нисколько не забывавшей о том, о чём упреждала её матушка-волхва и сама Радмила.

Сжав Чура в руках, Зарислава освятила себя молнией. Положила оберег под подушку, и вместе с Верной они вышли из клети на полутёмную лестничную площадку. Спустились вниз, постепенно погружаясь в свет и гул, что доносились из открытых дверей горницы. Но свернули в другую клеть, ведущую к покоям Радмилы. По мере того, как приближались, ноги Зариславы немели, а сердце то сжималось в груди, то бешено прыгало. Никогда травнице не доводилось бывать на княжеских пирах. Непременно отказалась бы от приглашения Радмилы, но не могла отвергнуть её почтения. Как-никак Зарислава хоть и всего лишь гостья из дальних земель, но не дикарка из глухой деревни. Этим она себя и успокоила.

Остановились у двери. С новой силой взыграло беспокойство.

— Чего ты? — осмотрела её Верна. — Пойдём, Радмила уже заждалась поди, — сказала, взявшись за ручку двери.

— Постой, — остановила её травница. — Скажи, а как зовут того волхва, что приветствовал Ведогору?

— Наволод. Его Горислав жаловал более всех, да и сам волхв помогал ему во многих делах и держал князя у самого своего сердца. Другой — Ведозар, он старейшина.

Зарислава выпустила её, и та толкнула тяжёлую дверь, вместе они ступили за порог.

Радмила подскочила с лавки, лицо её не то чтобы сияло, а играло как заря поутру. Серые глаза лучились радостью. Опомнившись, Зарислава повернулась к княгине, что сидела за столом, пронизывая вошедших девиц вязким взглядом. Травница поприветствовала её, склонив голову. Та не сразу, но ответила тем же.

— Считаю, что ты мне послана Богами на удачу, Зарислава, — окликнула её Радмила, расправляя цветастый опашень. — Сговорились свадьбу сыграть на следующей седмице, здесь, в Волдаре.

Сдержано улыбнувшись, Зарислава ответила:

— Рада за тебя, княжна.

— Это ещё не всё. Есть у меня весть одна для тебя.

Зарислава закаменела. Чувствуя, как потяжелели все мышцы её тела, она мельком глянула на Верну, которая мгновенно помрачнела. Травница не осмелилась посмотреть на Ведогору, представляя, что прочтёт на её лице.

— Да, княжна, слушаю тебя, — разговор становился воистину неловким.

— Запала ты в душу воину одному. Уж так ты ему понравилась за время пути…

Пол так и ушёл из-под ног. Краем глаза она держала во внимании побелевшую Верну.

— Ты Марибору Славеровичу приглянулась сильно.

Зарислава так и открыла рот, хотелось возразить, да язык будто отнялся. Челядинка, стоявшая поодаль, казалось, упадёт без чувств от облегчения, что этот воин не оказался её Пребраном.

— Нет, тебе, верно, показалось, княжна, — мотнула головой Зарислава.

— Как это, показалось? — возмутилась Радмила. — Про тебя всё вызнать пытался, всё спрашивал откуда ты и кто. Сказал, что такую девицу, как ты, взял бы в жёны. По-моему, для тебя достойный жених. Видишь, как боги сплели дорожки наши? Говорила же я, что ты сестрой мне назовёшься, вот и случилось всё так, теперь породнимся. Я даже рада такому исходу, — лепетала Радмила, и слова её казались нелепостью, ведь упреждала опасаться его, а теперь что говорит?

— Я травница, — оборвала её Зарислава.

— И что с того? — резко отозвалась Радмила и тут же смягчилась. — Это же хорошо. Невеста, да ещё и ведающая, — она приблизилась и сказала тихо: — Он сватается к тебе, понимаешь? Ты ему очень приглянулась, невестой видит тебя, не девкой распутной, — глаза Радмилы оживлённо заблестели, и она покосилась на Верну, та в свою очередь понурила голову.

Зариславе хотелось закричать, достучаться до княжны, рассказать, что она станет жрицей, напомнить, что тут она только для того, чтобы исцелить князя Данияра. Но вовремя опомнилась, не для чужих ушей откровенность эта, особенно не для княгини Ведогоры, которая стояла рядом и слушала всё. Да и выспрашивал Марибор только, ведь не значит — посватался, а разговоры можно разные вести. Вот Радмила на радостях и придумала себе всякого. Зарислава успокоилась.

— А ты что же думаешь, просто так я позвала тебя за стол со всеми пировать? Это он пожелал, Марибор. Хочет лучше тебя узнать. А ты коли не глупая, идём со мной, покажешься. Гляди, какую вещь подарил мне Данияр, — Радмила вздёрнула руку, обнажая запястье, открывая взгляду Зариславы широкое бронзовое обручье самой тонкой чеканки. — И тебе такие подарки Марибор будет дарить, коли ответишь ему.

Одно у неё такое было обручье, Ветрии-матушке его показывала, да видно новое подарил.

— Ну, довольно болтать, — вмешалась княгиня. — Пусть сама думает головой.

Ведогора прошла к двери, поманив за собой Радмилу, а та в свою очередь — Зариславу.

— Идём, и ничего не бойся, — утешила она.

Они вошли в душную, пропитанную терпкими мужскими запахами горницу. Сердце Зариславы так и заколотилось, в ушах зазвенело, и она не слышала гудящего шума, разливающегося от голосов мужчин. Травница только и старалась не думать ни о том, что сказала Радмила, решив забыть этот неприятный разговор, ни о Мариборе, который уже сидел за длинным столом в окружении побратимов, толковал о чём-то.

Стоило появиться женщинам, гул стих, оседая на пол и стол, и все как один повернули головы в сторону дверей, приветствуя вошедших. Пройдя к другому концу стола, княгиня и Радмила расселись на отведённые им места. Травницу окатило знакомой холодной волной, она явственно почувствовала пристальный взгляд Марибора на себе, но даже не глянула в его сторону — побоялась, что увидит холод или же желание в его глазах, и потому, ровно не замечая воина, опустилась на шкуры по левую сторону от княжны.

Пряча подрагивающие руки под столом, Зарислава в пол-уха слушала переговоры мужчин, что позволило девице облегчённо выдохнуть и перевести дух. Света факелов, что горели в держателях на стенах, было достаточно много, чтобы отчётливо разглядеть лица. Теперь мужчины, увлечённые беседой о походах, не замечали тихую травницу, что примостилась подле Радмилы, наверное, подумали, что она одна из помощниц княжны.

— Вон, видишь по правую сторону от Марибора воина? Это воевода Вятшеслав, — шепнула Радмила.

Зарислава подняла глаза на широкогрудого зрелого мужа, который занимал собой сразу два места. Цепкий взгляд и мужественные черты воина обещали для окружающих защиту, а для врага, наверняка, лютую опасность.

— На его счету сотни походов в степь, совершённых при жизни Горислава. А ещё дальние плаванья на север. Вятшеслав заключил мирную с правителем тех земель, от чего и заслужил благосклонность этого народа, ныне они в дружбе. А рядом с Марибором…

Зарислава, избегая взгляда княжича, перевела взор на указанного Радмилой воина.

— Заруба — тысяцкий князя Горислава.

Заруба по слаженности не отличался от Вятшеслава. Так же силён и внушителен, русые кудри спадают на лоб и скулы, а руки, что два пудовых молота, напряжённо сжаты в кулаки. Зарислава не сразу приметила возле брови глубокий шрам, который только придавал жёсткости воину.

— Они из самых верных мужей князя Горислава. Были. Ныне, пока Данияр не может ходить в походы, дружинники выполняют приказы брата Горислава Марибора.

Раздался возглас. Мужчины захохотали и снова стихли. Об остальных воинах Радмила не успела поведать, да видно и не нужно было, о главных мужах княжества Зарислава узнала.

"Но где же князь Данияр и волхв Наволод, старейшина Ведозар?"

Только подумала она об этом, как створка двери отворилась, и в горницу ступили седовласые старцы. Радмила заметно напряглась, расправила плечи, вытянула шею. Княгиня Ведогора не изменилась в лице, так же была холодна к окружению, заботило её лишь одно — судьба дочери.

Князь Данияр возвышался над стариками едва ли не на полголовы. Несмотря на недуг, выглядел он весьма бодро. Тело Данияра был стройным и гибким, как у молодого волка, и ещё больше давало ощущение неудержимой силы. Как и говорила Радмила, Данияр оказался весьма схож с Марибором. Такие же тёмные волосы спадали на лоб, скулы и сильную шею, только имели не холодный отлив, как у Марибора, а напротив — золотистый, тёплый. Тёмные брови, глаза сложного цвета, издали не разобрать, казались то серыми, как сталь, то зелёными, как листы мяты.

Трёхаршинный воин, облачённый в тёмно-зелёный, под цвет глаз, кафтан, обвёл чарующим взглядом гостей, коснулся ладонью широкой груди, преклонил в приветствии тёмную в кудрях голову.

Кровь так и прихлынула к лицу Зариславы. Она заставила себя оторвать от князя взгляд, но снова и снова возвращала его, осознавая, что Данияр всё больше завладевает её вниманием и мыслями. В конце концов, травница сдалась и уж более не отводила взора от волдаровского правителя, рассматривала его во все глаза.

"Не удивительно, что такого красавца не поделили Радмила и Вагнара".

Врала Радмила, что по холодному расчёту хотела она замуж за него — просто влюблена была в князя.

Вместе с волхвами Данияр расслабленной и волевой походкой прошёл к столу, вынуждая Зариславу залюбоваться тем, как плавно он двигается, в то же время, ступая твёрдо и уверенно. Столь изящно он опустился в кресло, которое когда-то принадлежало князю Гориславу.

Старцы опустились по обе стороны от него.

Взгляд Данияра почти ни на ком не задерживался и уходил вглубь, туда, где и пребывали сейчас все его мысли. Вестимо о смерти отца думал он.

Зарислава почувствовала, как неприятно сжалось горло. Она сглотнула и внезапно поперхнулась. Попыталась сдавить кашель и острый порыв прочистить саднящее горло, но закашлялась в кулак, привлекая внимания Марибора и остальных воинов. Травница тут же отвела взор, казалось, раскраснелась, как малина, но кашель продолжал душить её, что на глаза выступили слёзы. Отчаянно подумала, сколь нелепо она выглядит в этот самый миг.

Но тут подоспели слуги, спасая столь глупое её положение. Суета закрутилась вокруг, заставляя позабыть о казусе. Одно за другим челядь выносила в горницу яства: запечённых гусей в яблоках, жареных лещей и щуку, копчёное мясо, ендовы^13 с сурьей и мёдом, крынки с квасом, нарезанные овощи. Воздух наполнился разными запахами от пряных до кисло-солёных. Пришли и кудесы, рассевшись поодаль на лавке, заиграли на струнах гуслей, полилась чудная музыка.

Обхватив покрытую холодной испариной чару с питьём, поставленную перед ней челядью, Зарислава успокоилась. Поднеся чару к губам, отпила сладко-кислую сурью. Когда отпивала, робко глядела поверх чары на собравшихся. Пребран о чём-то заговорил с Данияром, и взгляд князя ожил было, а лицо перестало быть каменным, и теперь красивые губы его трогала едва заметная улыбка, но, как только Пребран умолк, взор Данияра вновь увяз в чёрной топи отчуждённости. От этого Зариславе сделалось не по себе.

«Крепко же Вагнара пустила в нём ядовитые корни колдовства, так бесчестно завладев им».

Разговор неожиданно повернул в другое русло, о самом главном — предстоящем венчании. Радмила тут же потупила взгляд, опустила смущённо ресницы. Право, Зарислава ещё не знала её такой. Хотя теперь, когда она воочию увидела Данияра, поняла княжну. Он же бросал на свою невесту короткие, отрешённые и равнодушные взгляды, не нёсшие в себе и толики тепла.

Музыка полилась громче, а голоса стали выше и грубее, наполняя горницу весёлым шумом и смехом, воины всё сильнее раскрепощалась от выпитых братин, а разговор о свадьбе становился всё откровеннее — стёрлись грани отчуждения. И только Наволод и старейшины оставались спокойными к всеобщему праздному пиру. Неспешно трапезничали, изредка обводя сосредоточенными взорами гостей, и часто Зарислава ловила на себе исследующий взгляд волхва.

Так всё и продолжалось, пока внезапно за спиной Данияра не возник рыжеусый отрок, лицо его чем-то взволнованно было, он протиснулся к князю, склонился и что-то шепнул ему на ухо. Глаза Данияра не то, что оживились, а заискрились. Он повернул голову в сторону двери в то время, когда на порог ступила девичья фигура. Шум в мужской стороне стола разом стих.

Зарислава вся вытянулась, холодный лёд скользнул меж лопаток к пояснице. На пороге стояла не кто иная как Вагнара, дочка Сарьярьского князя. И только Пребран, сидевший спиной к двери, воспрянул с лавки, ровно не замечая присутствия Вагнары, громыхнул:

— Выпьем братину за союз двух твердынь, что вскоре объединятся!

Грохнулся медный усыпанный драгоценными камнями кубок об пол, разлилось у ног девицы питьё, обдав подол её платья брызгами, которые тот же миг расползлись тёмными пятнами.

Вагнара сжала губы, пронизывающе сверкнули её глаза, что розгой хлестнули. Она резко развернулась, от чего взметнулись нижние юбки, а русая коса тяжело откинулась за плечо, и побежала обратно за дверь.

Сколько прошло времени с того мига, как Вагнара покинула горницу, Зарислава не смогла осознать, но казалось, целая вечность. И не сразу поняла, что погружена в гудящую тишину, и что гусли давно смолкли, как и исчезла вся челядь, наблюдая из углов за происходящим.

Данияр обернулся на притихших гостей, бросив на Радмилу такой яростный взгляд, что даже Зарислава онемела. Настолько он оказался разительным, насколько грохот грома в летний день. Князь воспрянул с кресла и, не сказав ни слова, вышел из-за стола, покинул горницу, оставляя гостей в глубоком недоумении.

— Данияр! — окликнул его запоздало Марибор.

Дверь горницы грянула с такой силой, что дрогнули стены и пол.

Зарислава поставила чару на стол, поглядела на Радмилу, та сидела неподвижно, и только мелко подрагивающие пальцы на руках сжались в кулаки.

Глава 7. Обещание

Внутри бушевала ярость, да такая, что разум мутнел. Когда подобное случалось, Данияр боялся самого себя, боялся, что причинит кому-нибудь вред. В такое время ему нужно было быть одному. Вот и сейчас думал, что поступает скверно, покинув горницу, опозорив невесту, который раз… Всё это отчётливо осознавал, но ничего не мог с собой поделать. Гнев, что рождался в нём, вынуждал делать то, чего он не хотел, и будь у него холодный рассудок, никогда бы не сделал. Презрение к самому себе вывернуло наизнанку, заставило почувствовать себя ничтожеством. Должно быть, теперь так же возненавидела его Радмила, оставшаяся одна там, за дверью…

— Где же твоя честь и совесть?! — слова Марибора догнали Данияра, хлестнули по спине, вызывая новый всплеск ярости.

Князь остановился. Будь у него меч, то непременно пустил бы его в ход, отсёк бы голову тому, кто посмел его задержать. Он обернулся. Марибор шёл не один, а вместе с Наволодом.

— Ступай, Млад. Проследи за Вагнарой, — сказал Данияр отроку, что выскочил из-за дверей, наверное, для того, что бы сказать, где сейчас Сарьярьская девка. Ему он давно приказал смотреть за ней.

Юнец испуганно глянул на сурового Марибора и волхва, кивнул и тут же исчез за дверью.

— Чего тебе нужно? — повернулся князь, обращаясь к брату отца.

— Что бы ты вернулся и извинился, — ответил тот слишком спокойно, и это ещё больше взбесило.

— Я не о том спрашиваю. Что тебе вообще нужно от меня? — Данияр дышал тяжело и шумно, он сжал подрагивающие пальцы в кулаки, пытаясь сдержать бушевавший внутри него гнев.

Марибор приблизился, пристально и цепко заглянул прямо в глаза князя.

— Знают Боги, мне от тебя ничего не нужно. Нужно твоему народу, землям. Зачем ты разжигаешь ссору сейчас, когда мы и так слабы? Коли назвался и позвал Радмилу в жёны, будь добр, исполни свой долг.

Данияр сжал челюсти, заскрежетал зубами. Но Марибор не позволил сказать, придвинулся ещё ближе и прошипел:

— Если бы князь Горислав был жив, то он выгородил бы тебя, но теперь его нет, и ты ответственен за судьбу Волдаровского княжества. А если не можешь держать слово, то правителем ты не достоин быть.

— И кто же достоин? Ты?

Народ не потерпит, чтобы на правление взошёл вымесок чужеземки. Как бы ни хотелось это высказать, об этом Данияр умолчал. Но Марибор понял его мысль правильно.

Глаза его быстро забегали.

— Я бы отрезал тебе язык, скормил бы псам, — прошипел он.

— Довольно! — вмешался Наволод, вставая между ними. — Сцепились, как мальчишки.

Марибор отступил первым. Это в его нраве — отступать, прятаться. Выходить сухим из воды, быть в стороне.

— Марибор, дай мне переговорить с ним, — велел волхв.

Лицо того исказило отвращение.

— Нянчитесь, что бабы с малюткой, — фыркнул он. — Я в такую даль ездил за невестой, чтобы этот щенок плевал в мою сторону?! Видят Боги, я бы с ним по-другому поговорил…

Наволод повернул к нему голову, и тот, увидев взгляд волхва, сжал челюсти, выругался и пошёл прочь. Волхв снова обратил взор на князя. Серые глаза старца потемнели, блеснули синим, стали хмурыми, как пасмурное небо во время ливня.

— Пошли со мной, здесь нас могут услышать.

Данияр желал поскорее отыскать Вагнару и успокоить, утешить, обнять, лишь бы только не расстраивалась она. Лишь бы не разочаровалась в нём, не ушла. Но Наволод настойчиво увлёк за собой.

Прошли через множество переходов, нырнули под козырёк лестницы, которая вела на крепостную стену. Неспешно зашагали вдоль тына. Вечернее марево опускалось на окружающий со всех сторон лес, который темнел и становился сизым. Ветерок, настигнув путников, заворошил морозные космы старика, откинул со лба Данияра тёмные волнистые пряди.

— Гляди, — кивнул Наволод в сторону темнеющих лесных далей, отвлекая от тяжёлых мыслей. — Какой простор, как богата земля наша. Она говорит с нами, а через неё и наши предки. Они оставили нам великую честь жить на этой земле, в своём Роде. У нас огромная сила, и мы строим жизнь своим детям и потомкам, чтобы те жили с честью и достоинством на этой самой земле. Мы дети Даждьбоговы^14, и в нас течёт кровь Богов. И должны мы видеть мудрость в том великую.

Шагая рядом с Наволодом, Данияр чувствовал, как утихает гнев. Слова волхва, будто потоки воды, хлынули и погасили неуёмное пекло, что день ото дня жгло его душу.

— Вагнара бесчестно поступает. Она должна уйти. Верно, лишает тебя разума, — сказала старец, будто узрел то, о чём помышляет Данияр.

— В чём же её бесчестие? — спросил тот, приостанавливаясь.

— В том, что она, зная, что ты позвал в жёны Радмилу, пытается тебя отговорить. Она разлучила тебя с твоей невестой, которую ты выбрал по зову сердца и собственному желанию, да видно забыл о том. Отошли сярьярьскую княженку от города. Вот увидишь, как прояснится всё.

— Перестань так говорить, Наволод. Она ни в чём не виновата. Ни в чём! Это я виноват, — Данияр глядел на волхва, пытаясь понять, за что тот терзает его и так покалеченную душу, без того ему есть о чём переживать.

Наволод только сощурил глаза, ветер откинул лёгкую прядь ему на лицо, и тут же всё стихло, воздух застыл. Старец долго смотрел на юношу, испытывая терпение, а затем сказал:

— Когда Вагнара окажется далеко от тебя, ты поймёшь всё. А покуда она рядом, то тебе мои слова ни о чём не скажут, а только разозлят.

Прошло уже два дня, как душа отца поднялась в Ирий^15, но Данияру казалось, что он всё ещё рядом, где-то в крепости. Отчаянно хотелось поговорить с ним. Горислав непременно поддержал бы его решение взять Вагнару в жёны. Помог бы распутать этот клубок недоли, что смотала для него одна из дочерей Богини Судеб. Волхву не понять его чувства, и делиться с ним Данияр не собирался. Ныне никто не мог понять его. Ещё этот Марибор… встревает.

— Отец доверял тебе и просил твоего совета в трудном решении, — начал Данияр, намереваясь сказать главное, выдержал молчание, а потом произнёс: — Хочу взять в жёны Вагнару. Сегодня я это понял окончательно. Хоть вы все не жалуете её, но люблю я Сарьярьскую княженку, как ты её называешь. И это окончательное моё решение. Если тебе не по сердцу оно, я не стану тебя держать, Наволод. Ты можешь идти.

Данияр отвернулся, зашагал к краю стены, скрестив руки на груди так, как это делал Горислав. Некоторое время князь слушал тишину, и можно было подумать, что волхв оставил его, но тот стоял позади, не двинувшись с места.

— Нет, оставить я тебя не могу, — отозвался волхв. — Я обещал князю Гориславу быть с тобой, помогать во всём.

Повисло молчание. Данияр не собирался заговаривать первым, и волхв продолжил:

— Хорошо. Воля твоя, — смирился Наволод. — Если ты жаждешь этого, пусть будет так. Да только знай, какие беды придут за этим решением. Это всё одно грести против ветра, коли вот-вот достигнешь берега. Сейчас все они ждут тебя там. Несмотря на то, что ты оскорбил своим поведением Радмилу, она ждёт тебя.

— Разве моя в том вина? — резко повернул голову Данияр, глядя через плечо, пронзая волхва жёстким взглядом. — Вы уговорили меня позвать Радмилу, чтобы просить прощения, давили. И я послушал. А теперь что ты мне говоришь, Наволод?

— Я не обвиняю, — спокойно отозвался волхв, — а прошу поступить разумно. Не мне нужны земли и крепости, а тебе, твоему княжеству. Доловск — большой город, величественный. Сарьярь уступает в том, однако тоже полезен. Они оба охраняют нас от степняков. Но князь сарьярьский не очень жалует свою дочь, будет ли прок от такого союза? Или же только беда? Подумай. И давал я советы исходя из этого. И верно ты должен понимать.

Данияр отвёл взгляд, смотря на малиновый диск, истлевающий на окоёме. Как ни тяжело признать, но волхв говорит правду. С его прихотью отказаться от Радмилы и обручиться с Вагнарой никто не станет считаться. В душу не станут заглядывать.

«Боги, как же тяжело».

— Велишь отпустить Доловских гостей? — нарушил тишину Наволод.

Данияр сжал зубы, чувствуя себя загнанным в ловушку зверем, беспомощным и жалким. Взгляд князя безнадёжно опустился с лесных далей во двор. И тут заметил что-то неладное. Кмети забегали, засуетилась челядь, а потом послышался ржание лошади и топот копыт. Гнедая стремглав понеслась к распахнутым воротам, и князь успел заметить взметнувшуюся русую косу всадницы. В груди обожгло нехорошее чувство. Но не успел он и толком понять, что там произошло, следом услышал грохот по деревянному настилу — Млад бежал со всех ног, и на его раскрасневшемся лице Данияр различил страх. И тут полная картина представилась перед ним. Всадницей была Вагнара.

— Данияр Гориславович!! — завопил отрок ещё издали и замолк, столкнувшись с взглядом волхва, слова застряли, и заглатывая воздух, юнец остановился.

— Ничего не говори княжне Радмиле. Если можешь, задержи. Я, как вернусь, объяснюсь с ней, — сказал Данияр и отступил, бросился по переходу.

Наволод не задержал. Позволил уйти, но наверняка сокрушался.

Данияр мгновенно сбежал по лестнице вниз, во двор, прыгнул на спину мерина, которого конюхи вывели в загон, чтобы перековать. Погнал сивого вслед за всадницей через пустынную пыльную дорогу, минуя крепостные ворота. Вылетел на поросший полынью берег. Отчаянно завертел головой, соображая в какую сторону могла направиться Вагнара, желая лишь нагнать и вернуть её поскорее. Желал признаться, что любит только её… В груди щемило, жгло и болело, а на лбу проступил холодный пот, взмокли ладони, и грива коня выскальзывал у него из рук.

Посад к сумраку стихал, оттого казалось безлюдно кругом, слышен был только топот копыт о землю. Вскоре завиднелась в мутном тумане скачущая впереди лошадь. Вагнара гнала её вдоль берега, уходила всё дальше от крепости, приближалась к высившемуся впереди тёмному лесу. Если она успеет скрыться там, то уж точно не найдётся.

Данияр гаркнул, посылая удары пятками в бока мерина. Тот недовольно взметнул гривой, всхрапнул и пустился во всю прыть по берегу. И Данияр стал нагонять всадницу, ещё десять саженей — и настигнет, расстояние сокращалось стремительно.

Вагнара обернулась и неожиданно рванула поводья на себя, принуждая кобылу сбавить бег. Девка спрыгнула с седла, чуть было не упала, убереглась от того, чтобы не сломать себе ноги, молнией побежала к лесу, продираясь через заросли малинника и лещины.

Данияр слетел наземь в мокрый от росы бурьян, немедля ринулся за Вагнарой. От леса веяло холодом и хвойными запахами. Кинулся со всех ног в чащобу, продираясь через густые кусты орешника, распарывая лицо и руки о ветки. Двигался сначала на хруст веток, но вскоре различил девку, светлое платье которой замелькало средь деревьев. Грудь быстро надсадилась. В другой раз хоть весь день бы бежал, не сбилось бы дыхание, но ныне внутри рвало от жжения, скребло горло. Хватая воздух ртом, Данияр задыхался, но не останавливался.

Вагнара была уж совсем рядом. За мутной пеленой различил спину, тёмную косу, конец которой хлестал по бёдрам. Княженка обернулась и верно тоже уж не могла бежать, дышала сбивчиво.

Настигнув девку, Данияр рухнул наземь, опрокидывая Вагнару на себя, крепко стиснул тонкий стан в кольце рук. Та было задёргалась, забилась, как пойманная лисица, но вырваться не смогла, сильны объятия: чуть сдавит и задушит.

— Пусти меня, — завопила девка, упираясь руками в широкую грудь Данияра.

— Не пущу.

Вагнара не сдалась, пытаясь всеми силами ожесточённо отпихнуть князя.

Тогда, издав утробное рычание, Данияр обхватил затылок Вагнары и прижался губами к её горячим губам. Вагнара, ошеломлённая таким поступком, дёрнулась, плотно и упрямо сжимая губы, но Данияр не отступал, настойчиво вторгался языком в её уста. Девка поддалась, и, усмирив пыл, Данияр целовал теперь уже не с такой настойчивостью и напором. Однако тут же поплатился. Вагнара стиснула зубы, прокусывая нежную губу.

Кривясь от боли, князь ослабил хватку, и того было достаточно — девка вырвалась. Распалённая негодованием Вагнара вскочила на ноги и отбежала, развернулась, обхватывая себя руками: сверкнули гневом глаза.

— Как ты смеешь! Кто тебе позволял касаться меня?!

Данияр сглотнул сочившуюся кровь, тяжело поднялся, пытаясь выровнять дыхание. И чего так взъерепенилась, неужели настолько противен?

— Прости, — ответил лишь он, дыша натужно.

— Я тебе не холопка какая, что бы нахрапом меня брать, — процедила обиженно Вагнара, продолжая жечь его взглядом.

— Не хотел тебя обидеть.

— Не хотел, но обидел и оскорбил. Ты мне обещал, что Радмила не переступит порог Волдара. Что ты выбрал меня! И что же!? На сватовство приехала? Каково мне, ты не помыслил? Дурёха, зашла, чтобы гостей поприветствовать, как невеста твоя! И что услышала? — выпалила Вагнара, захлёбываясь в досаде.

Данияр помрачнел, утёр кровь, что так и не переставала течь из прокушенной губы. Верно, не поняла его слов тогда.

— Я ничего не обещал.

— Я ухожу, — сказала Вагнара и шагнула в сторону.

Не успела, Данияр преградил ей дорогу.

— Никуда ты не пойдёшь. Я не позволю. Как только вернёмся, княжны Радмилы уже не будет в крепости, обещаю. Теперь даю слово. Видят Боги, я раскаиваюсь, что позволил волхву и старейшинам уговорить меня на эту встречу. Теперь понял… — Данияр вдохнул двукратно, поднял руку и осторожно провёл подрагивающими пальцами по гладкой щеке Вагнары. — Не смогу жить без тебя…

Он смотрел в глубины её глаз и не мог оторваться — в темноте они были совершенно бездонны. Данияр ощущал, как со страшной силой его тянет к ней, каждый мускул его тела напрягся, тянуло жилы вожделение, болезненно сжалось в груди сердце — если не коснётся, то, верно, обезумит. Он бы мог рассказать, как не спит ночами, думая о ней, как жаждет коснуться, как распаляется огонь его желания, показывая образы, где он бесстыдно обладает ей. Никогда Данияр не испытывал такой тяги к женщине, никогда и ни с кем. Только Вагнара сможет унять это безумие и голод, что поглощают его душу с каждой зарёй. Как он мог обойтись с ней так жестоко и грубо? Как мог предпочесть ей Радмилу?

Данияр погладил её растрепавшуюся на ветру косу.

— Я больше не обижу тебя, никогда.

Вагнара дрожала и молча смотрела на него. Данияр слегка склонился, глубоко втянул в себя запах её кожи и ощутил, как жидкий огонь хлынул от груди к животу, как пробуждается и восстаёт естество.

Вагнара досадливо сжала губы и дёрнула подбородком, уклоняясь от руки Данияра.

— Не злись на меня, — прошептал он. — Моя вина перед тобой сильная, и я прошу, позволить искупить её. Позволишь?

— Ты столько раз обманывал, — пролепетала Вагнара, растерянно моргнув. — Как мне тебе верить? — она вернула взгляд, обожгла. — Если только…

Данияр, внимая её словам, насторожился. Сейчас он готов сделать всё, что она захочет, попросит.

— Всё, что желаешь, — почти неслышно сказал он.

Голова и верно помутнела от тянущего ожидания, а лес, казалось, давил со всех сторон, дышал на них стылым воздухом. Но ему не было душно.

— Принеси клятву, — сказала Вагнара твёрдо.

Данияр замер. Некоторое время раздумывал. А потом опустил руку на длинную шею девицы, ощущая ладонью нежную тонкую кожу Вагнары.

— Хорошо.

— Здесь, на этом самом месте, — настояла она, прикрыв ресницы, позволяя Данияру гладить её плечи.

Он рывком притянул Вагнару ближе, прижимая к себе, чувствуя через ткань платья изгибы её стройного тела, коснулся её губ, на этот раз мягко и осторожно, Вагнара не оттолкнула.

— Я не могу больше терпеть… — прошептал он, горя от возбуждения.

Снова прильнул к её устам, заскользил губами по солёным губам Вагнары, видно, плакала. Голова одурела совсем. Не в силах держать себя, обхватил её талию, скользнул раками вверх, сжал мягкие груди, стискивая между пальцами затверделые бусины сосков. Вагнара шумно выдохнула, обжигая шею горячим дыханием, шепнула на ухо:

— Не торопись. Распали прежде краду.

Понадобилось время, чтобы осмыслить сказанное, и столько же, чтобы выпустить Вагнару из тисков. Но Данияр столько ждал, подождёт и ещё.

Он торопливо собрал сучья, в висках бешено стучала кровь. Обычно так происходило, когда воевода Вятшеслав раз в десятый вызывал Данияра на поединок на ристалище. Тогда, вымотанный, он всё же становился перед ним и яростно бился до полного изнеможения. А ныне он весь день пробыл в покоях, лёжа пластом. И не было понятно, от чего пот заливал лоб, катился по шее и спине, казалось, снова взял болезненный озноб, но Данияр ожесточённо отринул мысли эти, ругая и браня себя за слабость. Зло выхватив из-за пояса холодное огниво, стал высекать искру на собранную им древесную шелуху и сухостой. Старался не думать о том, какую жертву он принесёт в подтверждение своей клятвы. Но он заслужил…

Огонь полыхнул, освещая рядом стоящую возлюбленную. В свете пламени Вагнара предстала перед ним другой, безумно красивой и желанной. Она успела за то время, пока Данияр возился с костром, распустить косу, развязать пояс. И теперь полупрозрачные золотистые каскады волос водопадами спадали по плечам и стану девицы, обрамляя её овальное белое лицо с тонкими чертами. Губы горели багряно, или же их окрасила его же кровь? И только сделалась ещё желаннее. Данияр увидел, как в глазах девицы полыхнуло жаркое пламя, а затем блеснули холодные отблески стали. Приготовленный для обряда тесак уже был в руках Вагнары.

Она подошла ближе к пламени, вставая от Данияра по другую сторону костра. Сжав рукоять ножа, замахнулась над крадой, прорезая лезвием оранжевые обжигающие всполохи пламени. Затрещали сучья, а дым застелил глаза, от чего взор помутнел, и проступили слёзы. Но Данияр смотрел на Вагнару неотрывно, а возбуждение росло, отяжеляло тело, которое, казалось, обернулось огненным сплавом железа. И огонь горячил лицо, сушил губы.

— Дух Огня, освяти оружие, верным словом, правой рукой, доброй мыслью, силой предков, дай справедливость… — сказав это, Вагнара в последний раз взмахнула лезвием и протянула прямо через костёр Данияру, тот быстро его принял, опасаясь, что девица обожжётся.

Рукоять была горячей, нагретой ладонью Вагнары. Востягнув духом, он вобрал полную грудь воздуха, пропитанного горьким смолянистым дымом. Какое-то время Данияр стоял и смотрел, как подрагивают его пальцы, сжимающие рукоять тесака. Всего лишь на единый миг прострелило сомнение. Верно ли поступает?

— Если люба я тебе, то подтверди, — разорвала Вагнара его заминку.

Данияр сжал зубы, положил ладонь на ствол дуба, растопырив пальцы. Воткнул остриё прямо у мизинца, дальше — насколько хватит духа. Холодная сталь блеснула. И в её отражении Данияр поймал свой взгляд, растерянный и безумный. Яростный гнев поднялся из недр его существа мгновенно, растёкся по рукам, хлынул в голову, что перед глазами брызнули багряные искры, вынуждая с силой сжать рукоять и поскорее совершить начатое. Он надавил на палец, мгновенно проступила тёмная руда, потекла ручейком по коре, закапала на траву. Руки задрожали. Данияр стиснул зубы от острой боли. Краем зрения он держал во внимании недвижимую Вагнару, что смотрела на него в ожидании.

"Разве Богам нужна такая жертва?"

Когда лезвие едва ли не раздробило кость и не отсекло палец, перед глазами внезапно предстал образ матушки. Данияр обескураженно замер и уставился на раненую руку.

«Богам не нужны кровавые жертвы».

Тьму беспамятства пропорола вспышка света, вынуждая Данияра очнуться и на миг вынырнуть из забвения.

— Данияр, — окликнула Вагнара, напоминая о себе.

Князь повернул голову. В ярких всполохах огня он различил глаза княженки, на этот раз полные презрения и отвращения.

Стиснув зубы, Данияр сильнее надрезал мизинец. И в этот самой миг подался вперёд от мощного удара в спину. Князь охнул, окровавленный нож выскользнул из его ослабшей руки, упал в траву. Пронизывающая боль появилась немного позже, жгучая, чугунная и невыносимо острая, что хотелось закричать. Данияр опустил глаза и увидел острый, поблёскивающий в сете костра стальной наконечник стрелы, торчащий прямо из его груди, тёмное пятно, медленно расползающееся по кафтану. А затем отнялись ноги, переставшие чувствоваться твердь земли. Он рухнул в траву, сражённый вражеской стрелой.

Через мгновенно помутневшее сознание он услышал голоса, грубые, обрывистые. Данияр знал их, такой чужеродный для слуха русов говор имеют степняки. Поверженного князя окружили шорохи травы и хруст ветвей под множеством ног. Раненый отчаянно выискивал взглядом Вагнару. И нашёл — она стояла чуть поодаль, вжавшись в ствол дерева. Князь поддался вперёд, но это причинило несметную боль, что сковала его тело, вынуждая замереть. Кто-то пихнул его в спину, и он взвыл. Тяжёлая фигура шагнула через него. Данияр пронаблюдал, как здоровый бугай направился прямо к Вагнаре, та стояла, не шелохнувшись, глаза её застыли, и в них Данияр разглядел желание, именно такое, о котором он грезил всё это время.

"Но почему он?"

Задыхаясь от боли и омерзения, не в силах пошевелиться, Данияр проследил, как степняк, приблизившись вплотную к девице, сжал подбородок Вагнары и впился в её губы, целуя жадно и исступлённо.

— Не смей, — крикнул Данияр, но вышло только сиплое дыхание. Почувствовал, как изо рта хлынула кровь. Гнев и бессилие подорвали волю, вынудили согнуться.

Позади себя он ощущал присутствие чужаков, но они от чего-то не показывались ему. В глазах стало меркнуть, и в промежутках прояснения князь видел, как грязный степняк грубо срывает одёжу с Вагнары, обнажая её тело. Как властно сминает её груди, бёдра, она же отвечает ему со всей страстью. Данияр, как ни силился, не смог понять, что происходит. Разум его стремительно мутнел, и не верил он в то, что видели его глаза. Это ли было явью? Или видением, рождённым его беспамятством? Степняк, тем временем, повернул девицу спиной, приспустив штаны, навалившись всем весом на Вагнару, властно и ожесточённо взял. Данияр закрыл глаза и прошептал в который раз:

— Не смей…

И только слышал сладострастные стоны сарьярьской девки и тяжёлое дыхание татя. Данияр попытался выхватить из багряного тумана лицо врага и разглядеть. Не удавалось. Но что-то неуловимо знакомое пыталось достучаться до сознания. Он знал того, кто так жестоко посмел взять его возлюбленную, которой он так и не принёс клятвы, позволив обладать ей грязному выродку. Бившееся в судороге сердце замедлило ход — удары отдавались всё реже, а степняк так и не выпустил Вагнару. Данияр закрыл глаза — не узнает, что с ней станется, погружаясь всё глубже в холод и мрак.

Глава 8. Плата

Марибор вернулся в горницу, где царило неподвижное молчание. Множество глаз устремилось на него в ожидании. Не сразу унял он гнев, который удалось разжечь в нём племяннику. До этого времени никому не под силу было это сделать, даже брату…

Горислав… Князь поплатился за всё. Марибор порой и сам не понимал, от чего ему больнее — от того, что он виноват в кончине Горислава, или же от того, что смерть брата показалась малой для него расплатой, милостью, которой он не достоин, ведь ушёл так легко и не ответил за содеянное сполна.

Марибор хмуро обвёл взором притихших гостей. Всё случилось именно так, как он и думал, а потому знал, что скажет, чтобы Радмила сей же миг покинула крепость, но если не исполнится это, то осуществится другой замысел, который поджидает Данияра в лесу. Вагнара должна была уже уйти.

Он набрал в грудь воздуха и посмотрел сначала на княгиню Ведогору, глаза которой так и искрились злобой, а потом на бледную, как поганка, Радмилу. И, не сдержавшись, глянул в разрумянившееся лицо Зариславы — вот уж право любопытно было наблюдать за ней. Сыграли же Боги с ним злую шутку. Верно, сбылись предсказания колдуньи…

Марибор долго смотрел на неё, замечая, как в свете факелов полыхают золотом её волосы, темнеют под покровом ресниц голубые, но тёплые, как тающий по весне лёд, глаза. Марибор опустил взгляд чуть ниже, на тонкую шею, скользнул им по груди, к которой плотно прилегало льняное платье. Гнев мгновенно схлынул, при виде девицы забылось всё тягостное и скверное, что копилось в нём долгое время. Зарислава немыслимо притягивала своей трогательностью, не то, что Вагнара — блудливая сука.

Зарислава проследив за его взглядом, зарделась ещё больше, не зная куда и деть себя, робко опустила ресницы, вызывая ещё большее волнение, которое разыгралось в нём с тех самых пор, как увидел её впервые. Мгновенно загустела жидким пламенем кровь в жилах. Ещё по дороге в Волдар он поклялся, что как только разберётся с отпрыском Горислава, Зарислава станет его. И княжича сильно тревожило, что она совершенно одна, нет ни защиты, ни опоры. А эта княжна Радмила только о себе и думает, толка от её опеки никакой, больше бед. Один только братец её, Пребран чего стоит. Смотрит на Зариславу телячьими глазами, слюни пускает, сопливый молокосос! Будь его воля, вмиг отбил бы охоту глядеть в сторону девицы. Но покуда не исполнена клятва и замысел, он не мог высовываться. Поэтому Марибор во всеуслышание изъявил своё намерение в отношении Зариславы, чтобы никто не посмел приблизиться к ней. Пусть и зыбкая защита, но она отведёт ненужные неприятности от девицы.

Окутывающая тишина давила немым ожиданием, которое так и повисло в воздухе.

— Что ж, — нарушила напряжённое молчания княгиня Ведогора, дёрнув тонкой бровью, — я так понимаю, нам пора собираться восвояси?

— Видят Боги, не мыслю, что нашло на племянника, — ответил скупо Марибор. — Он не заслужил и волоска дочери князя Вячеслава, — княжич обратил взгляд на воеводу Вятшеслава. — Данияр покинул крепость. Собирай кметей, Вятшеслав, нужно найти его. Не ровен час, свалится где-нибудь зверям на кормление.

— Покинул? — всполошилась Радмила, опомнившись. — А как же я?

Марибор выдержал молчание.

— Куда он направился? — воспрянул со своего места воевода.

И как только княжич открыл рот, чтобы говорить, за спиной заслышались шаги, в горницу ступил Наволод. Сжав губы, Марибор проклял всех нечистых — этот старик верно по пятам его ходит!

— В лес, вдоль берега, — ответил Наволод Вятшеславу.

— А что же нам делать? — пискнула Радмила.

— Князь Данияр просил дождаться его. Он желает поговорить с княжной и разъяснится, — успокоил её волхв.

— Сколько можно?! — поднялась Ведогора со своего места, уставившись пристально на Наволода.

— Князь Горислав теперь не с нами, он бы мог разъяснить всё, но ныне его нет, и принимает все решения Данияр. А он просит подождать, — настоял Наволод, спокойно и проникновенно глядя в глаза княгини, вынуждая ту утихнуть.

С ним тягаться не под силу ей, и правительница Доловская прекрасно это осознавала. Задыхаясь возмущением, Ведогора усмирила свой пыл. Переглянулась с Пребраном, тот молча поглядел на сестру. Радмила, подумав недолго, вскинула подбородок, сказала:

— Хорошо. Я подожду.

Марибор сдержанно кашлянул в кулак. Усмехнулся про себя. Верно, от любви своей совсем голову потеряла. Дура. Унижается, что холопка безродная. Пусть ждёт. Не долго придётся.

Вятшеслав вместе с Зарубой и своими людьми спешно покинул горницу. Марибор бросил последний взгляд на Зариславу, но девица тут же опустила голову, отвела взор.

Княжич повернулся к старику.

— Я найду его.

— На тебя и надежда, — доверительно отозвался Наволод и долго посмотрел на брата Горислава.

Развернувшись, Марибор с почтением поклонился гостям, спешно вышел, нагоняя Вятшеслава.

Собрав небольшой отряд из пяти кметей, выдвинулись к лесу пешими. У опушки, как и было уговорено, разделились. Трое дружинников пошли за Вятшеславом, остальные двое остались с Марибором. Зайдя под еловую крону, где царила тьма и влага, Марибор повернулся к воинам.

— Горята, ступай в сторону истока. Зыряй, ты — к мочажине, к дебрю^16. В случае чего в рог трубите.

Разделившись, разошлись быстро. Марибор ступал уверенно по мягкой, усыпанной хвоей земле, через густые папоротники, беря немного на север. Опустившаяся на лес ночь делала путь почти невидимым, но княжич хорошо знал дорогу, ступал легко и свободно. Знал и то, куда нужно идти, куда завела князя Вагнара, как и было уговорено. Вскоре впереди появился багряно-оранжевый свет, что тускло пробивался через сплетение ветвей. Выйдя на небольшую прогалину, Марибор ощутил, как в нос ударил запах дыма и крови. У тлеющих углей столпились пятеро степняков, среди них виднелся коренастый и черноусый вождь Оскаба. Поодаль лежал Данияр. Он дышал тяжело и редко, голова была отвёрнута.

Смерив татей мрачным взглядом, Марибор прошёл ближе к Оскабе. Заглянул в узкое лицо с маленькими глазами. Черноусый вождь был ниже Марибора, но это не мешало ему смотреть с высока и хищно.

— Ему осталось немного, — произнёс Оскаба, ломая речь.

— Где Вагнара? — спросил Марибор, пропуская мимо ушей его предупреждение.

— Хороша девка, горячая, что эти самые угли, — осклабился вождь. — Тут она. Сейчас горит в руках Анталка, следующая очередь Липоксая.

Марибр отвернулся, подавляя отвращение, откинув носком сапога разодранное льняное платье. Вагнара и тут не упустила случая. Леший бы её побрал, грязную потаскуху! Теперь княжич явственно понял, чем так зацепила его Зарислава — чистотой. Послышались приглушённые девичьи вскрики и утробное рычание степняка. Стихло быстро. А потом зашуршали ветви, и на свет вышел бритоголовый Анталак, деловито запахивая штанину, завязывая пояс. Молодой Липоксай, сын Анталака, уже спешил в заросли.

— Поторопись, — сказал ему вслед Марибор, гневно сжимая кулаки. — Развели тут грязь. Поблизости княжеская дружина.

— Зачем ты их привёл? — спросил Оскаба, въедаясь в Марибора слишком уверенным и спокойным взглядом.

— Я не мог иначе, меня бы заподозрили. Наволода не так просто провести. Пусть и есть колдовская защита, но я не могу рисковать, — Марибор убедительно долго посмотрел в чёрные угольки глаз вождя.

— Убей сейчас, ослабь муки, зачем ждать? — небрежно кивнул тот на недвижимого Данияра. — Или убей волхва.

— Зачем мне обрушивать на свою голову гнев Богов, уничтожая волхва? За ним сила. А этот не заслужил скорой кончины.

Оскаба напрягся, не выдержав взгляд Марибора. Знал, на что способен волдаровский княжич.

Молчание прервал очередной протяжный стон. Марибор глянул в глубину леса, из которого выскользнул Липоксай, а за ним неспешно вышла и Вагнара, растрёпанная и нагая. Встретившись с жёстким взглядом княжича, она было опешила, но, гордо подняв голову, быстро прошла к костру. Под сытыми взглядами воинов Сарьярьская девка подобрала свою рваную одежду, пытаясь прикрыться платьем, отступила.

А ведь он хотел сделать её княжной. Эта дрянная девка пригодна только полы натирать. Марибор усмехнулся в усы и медленно приблизился к ней. На коже Вагнары зияли потемневшие пятна — следы от ласк. В волосах торчали шелуха и еловая хвоя. Знать славно поваляли её по земле, натаскали за волосы, натёрли бёдра. Что ж, хорошо, что он сейчас узнал, что за подстилка попалась ему, а ведь он почти прикипел к ней, привык, и в постели ведьма, да не думал, что настолько.

Под его пристальным и укоряющим взглядом Вагнара упрямо вздёрнула подбородок.

— Чего смотришь так? Терпела, сидела в этой крепости, что затворница.

Марибор глянул на Данияра. Руки и шея его теперь были белыми, что снег. Княжич шагнул к девке ещё ближе и вырвал из рук платье.

— Думаю, по этому случаю оно тебе более не понадобится.

Лицо Вагнары исказилось в обиде, а серые глаза будто покрылись ледяной коркой, стали жёсткими и непроницаемыми.

Смяв мягкую ткань в кулаке, он добавил:

— Ныне отправишься в Сарьярь.

— С ума сошёл, мне туда нет дороги. Не вернусь. Отец меня под замок посадит.

— Князь не умирает. Может добить его? — вмешался Анталак.

— Если Мара не заберёт его сейчас, то яд в его крови это сделает потом, — отозвался Оскаба.

Марибор, оторвав взгляд от Вагнары, прошёл мимо вспотевшего Липоксая и расслабленного Анталка, возвысился над лежащем в траве племянником. В груди разлился только холод, более Марибор ничего не чувствовал, совесть давно уснула в нём, с тех самых пор, как Горислав позволил убить Ведицу.

— Сыновья расплачиваются за ошибки отцов, — тихо сказал он будто в оправдание. — Знать не заслужил милость Богов. Не в тот век ты родился и не от той женщины. Пусть умирает на глазах волдаровцев, — объявил громко.

Ухватившись за древко стрелы, Марибор одним рывком надломил его. Лицо Данияра исказила боль, он простонал, резко отвернул лицо в сторону, но так и не очнулся и глаз не открыл. Марибор извлёк наконечник стрелы, зажал рану, из которой всё ещё сочилась бурая кровь, скомканным платьем, но всё одно бессмысленно — стрела насквозь пробила. Ткань мгновенно стала мокрой, напитавшись рудой.

— Как знаешь, — бросил Оскаба, подав знак своим людям собираться.

Девичьи руки, что были сейчас в царапинах и синяках, ласково скользнули по плечам Марибора. Он, тут же почуяв резкие запахи чужого мужского семени, скривился.

— Так ты что же… Оставишь меня? — прошептала она на ухо, гладя его грудь.

— Ты мне больше не нужна. А им сгодишься, коли не желаешь вернуться домой, — кивнул он в сторону степняков.

Глаза Анталака голодно вспыхнули.

Вагнара убрала руки, выпрямилась, поджав губы, выдавила:

— Ну ты и выродо…

Она не договорила, Марибор, извернувшись из объятий, замахнулся, ударил девицу по лицу. Ударил совсем легонько, приложив малую толику силы, но голова Вагнары откинулась в сторону, сама она едва не упала, однако устояла на ногах, замерла, схватившись за мгновенно побуревшую щёку. Задрожала, испуганно уставившись на Марибора. Он пронаблюдал, как из её носа заструилась кровь. Придя в себя, Вагнара, растерянно захлопала ресницами, плечи её вздрогнули, а пальцы затряслись. Марибор редко бил женщин. Но княженка того заслужила. К тому же его никто так не называл с тех самых пор, когда он научился стоять за себя и обращаться с мечом. С того времени его начали побаиваться и не клеветали, указывая, в кого он родом. А уж тем более не мог он позволить блуднице называть его так.

Марибор стянул с пояса тяжёлый кожаный кошель и бросил в ноги девки. Тот, ударившись о землю, звякнул кунами.

— Это тебе за старания, за то, что пришлось повозиться, и моя благодарность. Ты получила всё, что заслужила.

Вагнара долго посмотрела на него, глаза её замутились от слёз, но девка быстро сбросила оцепенение, подхватила кошель и отступила.

«Продажная стерва», — сплюнул Марибор, повернулся к вождю, снимая с пояса рог.

— Уходите. Оскаба, с тобой ещё рассчитаюсь, как и договаривались.

Вождь твёрдо кивнул и, грубо смяв голый зад Вагнары, сгрёб девку в объятия, толкнул в руки воинов. Та пыталась отмахнуться от шлепков и укусов, да не вышло, теперь долго Анталак, Липоксай и другие степняки будут любить её — без ласки не останется, насытится вдоволь. Раз хочет, пускай ублажает вождя. Всеми вместе они пошли с прогалины, а вскоре скрылись в гуще чёрного леса.

Выждав ещё какое-то время, Марибор поднёс к устам рог, вобрав в грудь воздух, дунул в него, издавая протяжный гул, что мгновенно разнёсся по округе, поднялся в ночное небо, вспугивая сов и стаи летучих мышей. А потом всё стихло.

Глава 9. Тяжёлая ночь

Ведогора шла впереди, следом поникшая Радмила. Зарислава шагнула в сторону своего пристанища — ни к чему ей слышать семейные ссоры, но Радмила успела поймать её за запястье, с собой утянула, выказывая во взгляде мольбу. Травнице пришлось последовать. Ненастье так и бушевало в серых глазах княгини. Назревала буря, готовая крушить всё на своём пути. И Зарислава кожей чувствовала, как воздух рядом с Ведогорой сгущается, тяжелеет. Но дочь тоже просто так не отступит. Радмила сделает всё, но получит своё, не за тем она приезжала, чтобы так просто уехать — вопреки всему назовётся невестой Данияра.

Зарислава только и молилась Славунье, чтобы уберегла та от гнева княгини и отвела беду. А неприятность травница всем нутром чувствовала, сердцем.

Оказавшись в светёлке, девица осталась стоять возле двери. Ведогора, ровно не замечая травницу, накинулась на Радмилу, пуская искры гнева и негодования.

— Где же это видано, чтобы девица так унижалась?! Ты княжна! Забыла о том?! — вскричала Ведогора так, что Зарислава вздрогнула.

— Не забыла, матушка, — всхлипнула княжна и бросилась к матери, в ноги упала, вцепилась в подол. Но Ведогора, и бровью не повела, что скала непреступная, надменно отвернула только лицо.

Зариславе сделалось неловко, тесно и душно одновременно. Поглядела на дверь — уйти бы незаметно, пусть говорят наедине, право не понимала она, зачем Радмила утащила её за собой. С матушкой-волхвой никогда не было такого разлада да ссор. Всё по сговору да общему решению. Бывало, сердилась волхва, но голоса никогда не повышала. Княгиня же только глянет, как кожа инеем покрывается, а слова простреливают, что стрелы меткие, доставая до живого. И хотя разговаривала она с Радмилой, Зарислава чувствовала и на себе вину, вот только не за что было. Травница тихонько отошла в сторону, глубже в тень, стараясь остаться незамеченной.

— Собирайся, мы покидаем Волдар, — заявила Ведогора, ярясь, обращая на Радмилу холодный беспощадный взор.

— Нет, матушка, — Радмила схватила мать за руку, стала беспрерывно поцеловать, приговаривая: — Позволь остаться. Я знаю, что всё получится. Я и Зариславу нашла. Она поможет. Просто нужно время. Я не могу отступить сейчас, когда уже полдела сделано. Что же, я зря, по-твоему, в такую даль отправлялась за ведуньей? Напрасно, получается?

Ведогора сжала кулаки, поглядела сурово сверху вниз, и губы её искривились в отвращении.

— Он не только тебя оскорбил, но и меня ни во что не поставил. Не по чести поступил с тобой, бросив невесту на глазах у всех. Скажи, зачем тебе такой муж?

— Я знаю, да, но ты забыла верно, что это всё морок, колдовство. Он другой. Правда. Зарислава поможет вернуть ему рассудок. Нужно только подождать. Я люблю его, — Радмила замолкла, задыхаясь от волнения, глаза затуманились влагой.

Княгиня же онемела, только рот раскрыла. Видимо, такого признания никак не ожидала. И когда дочь успела узнать Данияра ближе?

— Прошу тебя, — взмолилась Радмила, блеснули на щеках серебром слёзы. — Позволь остаться, мне нужна твоя помощь. Если мы уедем, то уже не вернёмся… — всхлипнула она.

— А раньше не выказывала своих мыслей о том. Что ж, ты так любишь его, что готова терпеть унижение? — спросила с осуждением Ведогора, едва ли веря её слезам, а точнее не веря себе, что видит слёзы дочери.

— Я готова потерпеть ради своего счастья. У нас всё сладится. Я знаю, — дрогнул и бессильно стих голос Радмилы.

Ведогора стиснула зубы, но так и не нашлась с ответом, с укором посмотрела на Зариславу, будто травница виновата в их ссоре, в том, что Радмила не слушает мать. Но Зарислава не отвела взгляда, смотрела твёрдо и прямо. Она выучена помогать, исцелять души, и не за что ей чувствовать вину — деяния её добрые, во благо людей, во славу Богов. Призвание жрицы — чистота и совесть, этому она и следует.

Ведогора упрямо отвела от неё взор, глянула на Радмилу.

— Хорошо. Но только в последний раз. Если это повторится, то знай — останешься одна, без моего покровительства и благословения.

— Благодарствую, матушка. Благодарствую, — лепетала с затаённой радостью Радмила, зацеловывая руку княгини.

— Будет тебе, — вырвала она руку. — Поднимайся же. Всю пыль с пола собрала, — буркнула уже безгневно.

Радмила так и сделала, подалась вперёд, поцеловала княгиню в щёку. Та, как стояла ледяной глыбой, так и продолжила стоять, нисколько не оттаяв, не ответив на ласку дочери.

— А ты правда сможешь помочь? — вдруг обратилась она к травнице послабевшим в тоне голосом.

— Я постараюсь, с помощью силы Богов. Если тому суждено случиться, тьма покинет душу князя.

— Вот и славно. Поглядим, как сильно Боги хотят дать благословение на этот союз.

Зарислава, наконец, смогла облегчённо выдохнуть, собралась было покинуть клеть, раз всё разрешилось, как вдруг в дверь кто-то громко постучал. Радмила вздрогнула и, огладив складки помявшегося платья, смахнув со щёк слёзы, неспешно прошла к порогу, отворила.

— Княжна… — промолвил запыхавшийся отрок, — князя Данияра нашли. Раненого.

На короткий миг повисло молчание.

— Где он? — спросила Радмила, собираясь с волей.

— В чертоге у волхва Наволода, он меня и послал к тебе, оповестить.

— Кто напал?

— Не ведаю, княжна. Они сейчас там все. Шума много, но толком не понял ничего.

— Хорошо, Млад, ступай и передай Наволоду, что приду скоро.

— Так это…

— Что?

— Он просил обождать до утра.

— Передай, что приду, — настойчиво выпалила княжна и с этими словами захлопнула дверь.

Глянула на Зариславу, вспомнив о её присутствии, прошла к ней.

— Поспеши, — прошептала. В тусклом свете показалось, что как мел, бела.

— Бери травы и приходи. Я жду тебя.

Зарислава кивнула, поглядев на притихшую Ведогору. Больше не мешкая, покинула светёлку, быстро прошла по пустым переходам и, как только оказалась в клети, которую делила с челядинкой, смогла, наконец, перевести дух, огляделась.

Тепло. Горела ярко лучина, разливая густой желтоватый свет по углам. Верна лежала на лавке, видно, уморилась за день, придремала, но заслышав травницу, отняла голову от подушки, заморгала сонно, приглядываясь. Зарислава её пожалела, она-то сама выспалась днём, а челядинка ещё глаз не смыкала после дороги.

Собрав волосы, Зарислава перекинула их через плечо, подумала о том, что ещё утром прибыла в Волдар, а казалось, что в крепости уже целую вечность. Однако теперь, отойдя от бурной ссоры и плохой вести, задумалась о том, кто же всё-таки осмелился напасть на князя вблизи крепости? И что с Вагнарой? Куда она делась? Вот тебе и княжеский пир…

— Ты чего такая? — зевнула Верна, потянувшись. — Как пир прошёл? — начала расспрашивать, окончательно проснувшись, сев в постели. — Знатно? А Пребран был? Гусли играли? А Марибор говорил что? Позвал тебя в невесты? Обручья подарил?

Зарислава только фыркнула глупости челядинки, прошла к сундуку, откинула крышку, выудила берестяной туесок.

— Князя Данияра ранили.

Верна резко дёрнулась вперёд.

— Как?!

— Сама не знаю ничего. Он на пире-то был, но быстро ушёл, а потом… — поведала коротко Зарислава, вынимая из-под подушки чура-обрега.

«Надеюсь на тебя, дедко».

Травница сжала его в ладонях, как ценность великую, и присела на лавку, мгновенно позабыв о Верне. Обереги помогают вспомнить важное, они пробуждают силу, которую черпать нужно изнутри и слышать голос древних предков. Боги рядом, только призови. Так говорила волхва. Чур покалывал ладони и пальцы, пронизывая руки жаром — потекла живительная сила к локтям, поднялась к плечам, наполняя грудь светом, который Зарислава могла бы сравнить с жидким золотом. Оно разлилось по телу мягким теплом. Когда тревоги ушли окончательно, пришла уверенность в своих силах. Приглушённый свет, запах трав, что сочился из туеска, тронули душу, напомнили родные края. И Зариславе почудился запах дыма от костров, смех ялыньских. Так далеко она сейчас, но душа несёт в себе родное, хранит, напитывает силами. Как же тяжело вдали от дома. А тут ей было всё незнакомое, чужое, холодное. Щемящей тоске по родимому краю Зарислава не позволила расплескаться и завладеть её сердцем, отринула, прогоняя.

Она поднялась, положила в поясную сумку оберег.

— Кто это у тебя там? — полюбопытствовала челядинка, вытянув шею. — Прячешь постоянно.

Зарислава сжала суму.

«Говорить ли — нет?»

— Это родовой покровитель.

— Да? А из какого ты роду?

— Коли родилась на этой земле, стало быть, из русичей.

— Что же ты одна?

Зарислава мельком глянула на Верну.

«Чего бы ей так любопытствовать?»

— Мои родичи были вольными людьми, — заявила травница, и в это она накрепко верила. Да и волхва постоянно о том твердила.

Верна только рассеянно опустила ресницы. Зарислава не хотела её обидеть, да видно, задела. Она-то невольница получается, посыльная у Радмилы.

— Мои всю жизнь трудились задором, а мне надоело жить в глуши, — ответила челядинка с обидой и досадой в голосе, подняла глаза, в них так и блестела тоска.

— Сама, значит, поклонилась княжне в услужении?

Зарислава смотрела на неё с жалостью и не верила, что можно вот так просто покинуть родичей и земли свои, самовольно повесить ярмо на шею при живых-то родителях. Как бы хотелось знать Зариславе, чьи у неё глаза такие голубые — отцовы, или матушкины, а волосы? Может, в бабку. Да и нрав твёрдый и волевой в кого? Не узнать Зариславе о том никогда.

Будь Верна свободна, Пребран бы тогда, может быть, поглядел на неё иначе. Зарислава хотела сказать о том, но вовремя себя одёрнула — ещё вызовет ревность или, того хуже, ранит только сильнее. Что ж, раз она сама выбрала себе такую дорожку, пусть идёт. В конце концов, у каждого своя судьба и путь. Вот и на её душу пришлось испытание. Знать Славунья решила проверить да закрепить решение её. И невежественно сетовать на судьбу попусту да без причин. Желала стать жрицей, вот и получила с лихвой сложностей. Так что с достоинством да почтением должна пройти их.

— А мне и хорошо в Доловске, — сказала вдруг Верна, будто в оправдание, но сразу понурилась. — Сильная ты, Зарислава, смелая. И Боги покровительствуют тебе.

— И с чего ты это взяла?

— Да хотя бы взять Марибора. Пусть не князь, но достойный, — оправившись Верна взялась за своё — спросила: — Как же пир прошёл? Ты так и не рассказала.

К лицу Зариславы так и плеснул жар, когда вспомнила взгляд Марибора, от которого стыло в груди и жгло щёки. Что же, он мог и вправду обручье ей подарить? Если бы случилось такое, смогла бы отказать, отвергнуть? Видно и вправду Боги покровительствуют, раз так всё вышло, что не случилось того. Плохая затея была идти на княжеский пир.

— На славу пиры княжеские. Богатые, — только и ответила Зарислава.

— И что же Марибор? Удалось обмолвиться словечком? — не унималась Верна, подсаживаясь к краю лавки.

Зарислава только головой покачала, отводя взволнованный взор.

— Ты себя-то видела? Глаза как блестят, когда его вспоминаешь. Ты гляди, многие девицы дышат в сторону бастарда неровно. Млеют от одного его взгляда.

— А чего же тогда один всё?

— Так я и говорю, что много-то много, да только он чёрствый, Боги вестимо спутали и вместо сердца вложили в его грудь камень, — в глазах Верны насмешка появилась, но совсем не злая. — Вот я смотрю, чем ты так его притянула… неужели приворожила?

— Ещё чего, — фыркнула Зарислава, встрепенувшись.

«Как могло такое прийти в голову девке?»

— А что? Ты же травница. Ведь можешь? Слушай, — всколыхнулась Верна, видно решая вконец заговорить травницу да застыдить. — А может, Пребрана моего присушишь ко мне?

— Я травница, это верно, — отрезала Зарислава.

— Ну да, — успокоилась челядинка, оседая на лавку и разочарованно вздыхая. — Ты не дурна собой, а мужи любят, когда глазам приятно. А тебе что же, не приглянулся Марибор Славерович? Чего так нос задираешь?

— Я же сказала, что у меня есть жених, — резко ответила Зарислава, выходя из себя. Право, надоели такие разговоры.

— Коли есть, тогда собери волосы в косу, а то не дождётся любый твой своей невесты, — отозвалась Верна, и в голосе её прозвучала серьёзность.

Зарислава коснулась волос своих. Что ж, Верна права, она не у себя в Ялыни, где у людей иные обычаи. Коли в этом наваждение, то стоит и послушать совета челядинки. Но косу распускает, чтобы силой напитываться, а не привлекать других. Видно о том в дальних землях не ведают.

— И всё же, думается мне, если Марибор положил на тебя глаз, то уж не отпустит. Так что не дождётся женишок Дивий невесты своей. Да и что за суженый такой, коли отпустил девицу одну да незнамо куда? Так что подумай хорошенько, Дивий и правда суженый твой, Макошью предначертанный, или только на словах всё, — усмехнулась Верна.

Зарислава только удивлялась болтливости челядинки, не узнавала соседку свою.

— Но, если подумать, прошлое же у Марибора весьма тёмное и смутное, поговаривают, что он много бед натерпелся в отрочестве. Тяжело, наверное, с таким жить будет. Всякой девице и ласки хочется, и сладкого слова, а от него, поди, не дождёшься.

— А что с ним случалось? — спросила заинтересованно Зарислава и язык прикусила. Зачем ей знать это?

Но Верна не заметила чрезмерного её любопытства.

— Люди судачат, что его мать сгорела… Нет её в живых уже как двадцатую зиму… — коротко поведала она.

Зариславу от слов Верны дрожь пробрала. Она напряглась, намереваясь внимательно слушать дальше, но Верна только зевнула широко и споро опустила босые ноги на пол.

— Ладно, мне ещё нужно княжну ко сну разобрать.

— Так она не собирается спать. К князю Данияру сейчас идём. А ты ложись, отдыхай. Устала, поди, за день, намаялась. Я помогу княжне Радмиле косу переплести, мне то не трудно.

Верна уставилась на неё в удивлении.

— Правда, с меня не убудет, всё одно мне сегодня не будет сна крепкого.

— А что, князя сильно ранили? — опомнилась челядинка.

— Ещё не знаю, поутру будет ясно.

Зарислава встала с лавки и направилась к двери — заболталась с Верной. Радмила, наверное, заждалась её уже. Однако чувствовала, что волхв Наволод не пустит их к князю нынче, и вернётся она обратно.

Наволод, выйдя на порог своего простого жилья, что находилось подле храма Мары, встретил их суровым взглядом. Сначала он зыбко поглядел на Радмилу, а потом перевёл взгляд на Зариславу, долго смотрел на неё в молчании, как тогда, на княжеском дворе, когда они только прибыли. И девица так же ощутила, как воздух потяжелел, затихли все звуки, будто она попала в дремучий лес, где тяжёлая хвойная крона придавливала её к земле, а все звуки поглощал густой воздух.

— Ступай отдыхать, княжна, — промолвил старец, обращаясь к Радмиле. — Придёшь с зарницей, а сейчас тебе не место здесь.

Радмила раскрыла было рот, чтобы перечить велению старца, но сдержалась, досадливо сжала губы — спорить негоже девице молодой с волхвом многомудрым, да и напрасно это, всё одно — не пустит.

— А травница пусть остаётся, — Наволод пронизал Зариславу серыми глазами, что та вытянулась, как струна на гуслях. И чего она так боится?

— Я чувствую твою силу, ты поможешь. А ты ступай, — велел Наволод княжне.

Радмила смиренно, преклонив голову, стараясь выражать уважение, покинула порог. Наволод же, проводив княжну долгим взглядом, распахнул шире дверь, пропуская Зариславу внутрь.

В избе было натоплено сильно, пахло полынью и крапивой. И только потом травница приметила подвешенные венчики у двери — от злых духов и недобрых людей. Она смотрела на продолговатую, но крепкую спину Наволода, ожидала. Теперь волхв был облачён в простую длинную рубаху, подвязанную верёвкой, рукава засучены до локтей. Он обернулся, оглядел Зариславу, остановив взгляд на туеске. Девица же, пронаблюдав за его взглядом, сняла ёмкость, протянула старцу.

— Нет, в руки никому не давай и не позволяй трогать, — отрезал он. — Пойдём со мной.

И Зарислава пошла. Выйдя из тесных сеней, они пересекли тонущую в темноте горницу, миновали другие двери, вошли в небольшую клеть с низким потолком, где у двери полыхала ещё одна печь. А у дальней стены за кружевным тенником висела полка-божница, и под ней лежал раненный Данияр. Лицо его было бело — ни кровинки, кожа блестела от проступившего пота. На груди полотно белоснежное, успевшее пропитаться тёмными пятнами руды. Зариславе доводилось видеть хворых, а потому сохраняла спокойствие.

— Значит, ты целительница, — промолвил Наволод, ставя на печь чугунок с водой. — И сила твоя в травах. А я чуял, с самого начала, как увидел тебя. Откуда ты родом? Кто же обладает даром таким редкостным? Ты проходи, не стой, садись на лавку, силы береги, они ныне ещё понадобятся. Духи злые отошли от князя, пока ничего не грозит. Стрела дыхание и сердце не задела, но яд причиняет много вреда…

Зарислава сглотнула, присела подле печки, ощущая спиной жар, поглядела на истерзанного князя, перевела взгляд на старика.

— Яд?

— Как и у Горислава. Стрела степняков… пропади они все пропадом, — Выдохнул волхв и присел рядышком, положив на колени широкие ладони с жилистыми пальцами, взглянул на травницу. — Деды не знали беды, да внуки набрались муки, — нравоучительно проговорил он. — Видно, в чём-то виноват великий Славер, раз внук его так страдает.

Наволод погрузился в размышления, и Зарислава не решилась его тревожить. Волхв вскоре повернулся к ней.

— Первый раз вижу, чтобы такая молодая, да силой Богов владела!

Зарислава только сильнее сжала в ладонях берестяной туесок.

— Кто учил, али сама?

— Волхва Ветрия Болиславовна разглядела во мне умение это, старалась направить, показать… — ответила Зарислава, не зная, как по-другому разъяснить её умение.

— Родителей твоих не осталось в живых, это вижу… — пронизывал её взглядом волхв, прищуривая глаза, от чего рябь морщин скопилась у его глаз. — Они были людьми честными, вольными. Ты, видно, в них пошла… За тобой сила огромная, и тебе беречь себя надо. Как же решилась отправиться в даль такую? В наших краях уже и не живут ведуньи, ушли в места спокойные, а те, что остались, погибли от рук врага. Ныне-то тын зыбок, а после смерти Горислава так и вовсе озверели душегубы, у стен таятся, — поведал Наволод и умолк.

Повисла тишина, и только гудел огонь в печи, трещали поленья, тяжело сипело дыхание князя, а вскоре и водица забурлила. Зарислава поспешно откупорила крышку.

— Сильна трава. Молода да сочна. Ну что ж, думаю, очистит кровь, да вернётся князь к жизни, молод ещё для кончины, — сказал спокойно волхв, глядя на полыхающие огневицы.

— Радмила говорит, что это Вагнара виновата в недуге князя Данияра.

— Может, и она, а может, и нет… Но за ней, какие бы обряды ни совершал, не увидел колдовства злого. А питьё её чистым оказывалось. Если и влияла, то только с помощью своей женской силы да хитрости.

— А где она теперь?

— Данияра нашёл Марибор. Вагнара сбежала. Мыслится мне, это она заманила князя в лес…

— Но для чего? Зачем ей смерть его?

— Хотелось бы и мне знать, но то закрыто от меня. Закрыто крепко, заточено замками пудовыми… Ещё когда Горислава сразили стрелой, я пытался найти врага, по чьему злому умыслу это совершилось. Но ничего не узрел, черноту только да мрак.

— Значит, есть враги…

— Враги повсюду.

Зарислава помолчала, подумала о степняках: до Ялыни не добралась ещё напасть эта. Сбрасывая оцепенение, травница поднялась. По обычаю взяв щепотку огневиц зелёных с соцветиями, мгновенно почувствовала, как от груди к рукам в траву хлыну сила. Не теряя времени, бросила в чугунок травы, потом ещё одну горсточку. Волхв наблюдал за ней со стороны, старался не мешать, приготавливая рушники чистые, да воду. Сняв с огня чугунок, травница поставила его на стол, накрыла тряпицей, дала настояться отвару, слила целебную воду в ковш, оставила остудиться.

К тому времени Данияру сделалось худо, с новой силой ударила боль, что пот залил лоб, а волосы и ресницы взмокли. Он натужно сжимал кулаки, выгибался, силился извернуться. Волхв держал его, и когда тот немного успокаивался, Наволод выжимал в холодной воде рушник, терпеливо отирал лицо. Князь, бывало, очухивался от забвения, но только от того не приходил в ум, а всё бредил, выкрикивал имя Сарьярьской девки, всё рвался спасти её, всё кого-то проклинал. Изнеможённый, он разлеплял ресницы и смотрел туманным далёким взглядом, лишённым всякого осмысления.

Глаза его были всё-таки зелены, убедилась Зарислава. И в глубинах их полыхал огонь, который жёг его душу и тело. Выглядел он скверно: от большой потери крови кожа приобрела синий оттенок, под глазами легли чёрные тени, а губы были белы, точно стылый снег.

— Наволод… — позвал Данияр, слабым голосом.

— Тут я, — отозвался волхв. — Говори.

— Где Вагнара? Хочу видеть. Найди её. Они забрали. Степняки.

Старик, переглянувшись с травницей, ответил:

— Отдыхай. Здрав будь, Боги с тобой. Испей водицы, легче станет.

Наволод приподнял голову Данияра, и Зарислава поднесла к сухим губам ковш с целебным питьём, пахнущим вязко и душисто. Князь отпивал большими глотками, смотрел на травницу, но будто и сквозь неё. Теперь, вблизи, она разглядела его лучше и в который раз отметила, как похожи они с Марибором. Знать, сильна кровь. На побледневшем лице его, на скуле, Зарислава приметила родинку с крупинку.

Маета длилась всю ночь: когда князь пробуждался, Зарислава поила его отваром, Наволод отирал лицо и всё шептал, призывая Богов вернуть юношу в явь. И как только Зарислава слышала злой шёпот и чёрные тени, что крались к постели раненого, подсаживалась к Данияру и молила о защите. Тёмные духи со злым шипением отступали, прячась, в подпол и в щели. И так до самой зорьки: травница то прогоняла смерть, то поила отваром Данияра, и когда в окошке разлился рассвет, только тогда князь стих и погрузился в крепкий сон. Зарислава некоторое время слушала его мерное дыхание. Наволод устало тушил лучины и свечи. Казалось, постарел за эту ночь: ссутулился, впали глаза, а шаги потяжелели.

Солнце заиграло переливами, освещая клетушку, пропитанную травами и воском. Запели птицы, и Зарислава облегчённо выдохнула — всё скверное позади, беда обошла стороной. Смогли отвести. Устало опустившись возле печи, которая остыла, но ещё дышала слабым теплом, травница прикрыла крышу туеска, думая о том, что это ещё не всё. Днём уже не так опасно, но с наступлением ночи ей вновь придётся бороться за жизнь князя.

— Тебе нужно отдохнуть и набраться сил, — разбил Наволод глухую тишину.

Зарислава кивнула, ощущая, что и впрямь измоталась. Поднялась, глянув на спящего Данияра, отступила к порогу.

— Вернусь к закату, — оповестила она волхва и вышла.

Ступая по ещё спящему терему, Зарислава прошла мимо светёлки княжны, остановилась, было. Нужно бы сказать, что ныне Радмила может даже поговорить с женихом, но не стала тревожить так рано, пошла дальше.

Верна спала. Зарислава, стараясь не шуметь, отставила туесок на сундуке, сама повалилась на постель. Закрыла глаза, но обдумать всё услышанное и увиденное не смогла, мгновенно провалилась в сон.

Глава 10. Благодарность

Повернувшись набок, Зарислава сладко вынырнула из сна. Клеть заливал яркий дневной свет. Лавка Верны была застелена, убраны платья. Травница оказалась укрыта тонким стеганым одеялом — видно челядинка позаботилась о ней.

Полежав ещё какое-то время, она села, откидывая покров, почувствовала себя выспавшейся и на удивление отдохнувшей. Минувшая ночь казалась страшным сном. Будто и не было сиплого дыхания Данияра, злого, пронизывающего до нутра шёпота духов, тяжёлого воздуха, пропитанного болью и кровью. С денницей^17 Купало сжёг всё скверное и чёрное, жизнь текла чистым источником: щебетали птицы, лёгкий ветерок тревожил занавеску на оконце, гудели кукушки в садах. Зарислава сонно прищурилась и выудила из сумы Чура.

— Благодарю, дедко, за помощь и защиту… — проговорила она и погладила бережно пальцами вырезанного из дерева старца с густой бородой и бровями, глаза — почти что щелочки, а всё одно мудрость выказывали. Дерево уже поистёрлось и поменяло цвет. Видно у многих людей он побывал в руках, многих хранил, а от того силу имел великую. Зирислава спрятала его обратно под подушку.

Вроде в крепости люду много, но как-то пустынно и глухо с улицы. Надо будет погулять по крепости, посмотреть, как живут тут люди, да по двору пройтись, на стены подняться. Поглядеть на просторы, подышать воздухом уж никто не запретит. Второй день только, а как в колодце — в мире подземном, и хочется подставить лицо солнышку, почувствовать явь.

Вот бы домой на чуток вернуться, по лугу побегать, да в реку чистую окунуться, на облака поглядеть. Они вон, поди, нынче пуховые — медленно плывут себе над лесом. Зарислава ощутила, как остро ей того не хватает. Если б могла, то птицей обратилась бы, взмыла в небо, вернулась в родные озерца.

Девица фыркнула — глупость какую подумала. Но нет, не глупость, и такое на земле великой встречалось, в дремучем, бескрайнем лесу всякое живёт. Ведь поговаривали ялыньские, что живут на земле потомки звериного рода, что меняют человеческое обличие да перекидываются в живность разную и ходят они в таком виде по мирам разным, народу неведомым.

Зарислава вдруг встрепенулась, припомнила слова волхвы-матушки. Вспомнила да обмерла. Про оборотня она и запамятовала, забыла, что следует ей души звериной остерегаться, смотреть в оба глаза. Да только врагов она не чуяла рядом с собой. Вагнара и та сбежала.

"Может, не так растолковала Ветрия видение своё да резы неправильно прочла? Кроме Данияра и Марибора в тереме княжеском никто более и не проживает".

Марибор… от одного только упоминания о нём дрожь пробирала. С чего бы? Дурного он ничего не сделал — ну назвался женихом, да разве Зариславе по первой это? В Ялыни так и вовсе отбоя не было, и не смущало её то, не теснило нисколько. Но ялыньские молодцы, верно, в сравнение не идут с воинами Волдара и того же Доловска, с теми, кто держит оружие крепко да твёрдо стоит на ногах. Зарислава же испытывала холод при виде Марибора, прямо так сквозь землю бы и провалилась под взглядом синеглазого воина, но что-то притягивал её в нём, будто чары накладывал, заставляя цепенеть и против воли поддаваться ему. Это изрядно пугало её. Марибор внимателен, о племяннике своём печётся, а ведь он и ненамного старше Данияра, и так заботится о нём. Да и разве может зверь быть столь обходительным? Невесту привести, за князем по лесам шастать, искать?

Сразу припомнился ночной разговор с Верной. И ненароком разволновалась, потянулась к волосам, стала плести косу.

Что бы ни мыслила, а всё к одному — нужно подальше держаться от него, так и обручье силком нацепит на запястье без согласия, и прощай девичья честь и свобода, а вступиться за неё и некому тут! Родичей да братьев у неё нет. А волхва искать девку свою не отправится, годы её не те. Потом докажи, что не согласна она была, вон уже и Верна, и Радмила поют сладко о нём ей в уши. Стало по-настоящему боязно за себя, когда поняла, во что увязает.

Разве думала о том, когда соглашалась помочь княжне? Нет, не думала, и Ветрия поди не мыслила. Так ей и не стать жрицей вовек!

Вспомнив своё обещание перед Богиней, она ощутила, как всё внутри так и перевернулось, засвербело, замаялось. Что же она, получается, пустословила зазря?! Зарислава вздёрнула подбородок. Не на ту напали. Она не какая-нибудь безвольная холопка, чтобы так с ней обходились. И пора выкинуть всякие мысли постыдные из головы.

— Хватит уже стенать, пора и честь знать, — прошептала Зарислава самой себе.

Сегодня ещё ночью продержится, а завтра, дай Боги, Данияр оправится. Рана не серьёзная, а кровь отчистится от яда и колдовства огневицами, сожгут хворобу травы, силы восполнят. Глядишь, вернутся былые чувства князя к Радмиле, а там и венчание не за горами.

Зарислава в сердце пожелала им только счастья да блага. Пусть всё свершится так. Поскорее уж. А она с чувством исполненного долга возвратится назад в Ялынь, в родной стан.

Закончив плести косу, девица перевязала её тонкой ленточкой с косточками резными на концах, которая отыскалась в вещах. Встала резко, прошла к кадцу и, зачерпнув ковш воды, умылась над лоханью, охладив лицо от полуденного жара: зной, верно, сушил сейчас княжий двор и терем.

Зарислава подумала, что стоило бы сменить платье, а по-хорошему, в баньке бы попариться да смыть следы беспокойной ночи. И только подумала о том, как за дверью с лестницы послышался смех тихий, девичий. Зарислава, пройдя к порогу, прислушалась. Снова смешок и воркование мужского голоса. Травница намеривалась отойти, да рука сама потянулась к ручке двери. Отворив створку до щелки, девица вгляделась, выхватывая из полумрака лестничной площадки чернявую голову Верны и светлую — Пребрана. Он что-то говорил ей на ухо, а та знай хихикать да носом тереться о его шею. Но тут лицо Пребрана посерьёзнело, и молодец, нависая над Верной, потянулся к устам её. Зарислава отпрянула и тихонько прикрыла дверь. Вспомнив Чарушу с Истомой, смутилась — с трудом верилось, что без согласия родичей можно так…

Едва дошла до сундука, в клеть с шумом вбежала Верна, разомлевшая и счастливая: щёки её раскраснелись, а губы поалели, окрасились в самый глубокий цвет шиповника.

— Проснулась, — выговорила она, переводя дыхание, прошла к Зариславе. — А я тебе вести принесла из княжьего стана.

В груди Зариславы так и ёкнуло.

— Радмила была у Данияра. Даже говорили. Про Вагнару он и словом ни вспомнил.

В этом Зарислава и не сомневалось. Впрочем, несколько удивило, что князь так быстро начал приходить в себя. Может, уже и помощь её не понадобится.

— Но это ещё не всё, — глаза Верны загорелись, а распухшие от поцелуев губы так и растянусь в улыбке. — По этому случаю Радмила зовёт тебя к столу на вечернюю трапезу.

Зариславу будто окатили горячим варом, от чего быстро её пронизал гнев. Она стиснула кулаки. Хватило ей одного раза! К тому же уже решила, как поступит, и из клети этой не выйдет, разве только к избе волхва Наволода.

— Я не пойду, — прошептала сдавленно она. — И Радмиле о том так и передай.

— Как? Почему?

Зарислава не ответила ей, но челядинка не отступила.

— Чего такая колючая, что куст ежевичный? Я-то передам, да только Марибор настоял на том, чтобы ты явилась. Хочет отблагодарить тебя за то, что вытянула жизнь князя из Нави.

Ладони Зариславы мгновенно вспотели, и оцепенение сдавило тело ледяными глыбами. И воздуха стало отчаянно мало.

«Да что же это такое?!» — бессильно взмолилась Зарислава. Почему простые просьбы приводят её в растерянность? И в самом деле — дикий куст!

— Похоже, проникся он к тебе. Отказывать не резон, сама понимаешь. А чего ты так побледнела? Другая бы на твоём месте прыгала до неба от радости.

Если в первый раз ей так легко удалось избежать разговоров с Марибором, то в этот раз не выйдет, уж это чуяла Зарислава сердцем.

"Вот напасть!"

На лице Верны же сияла улыбка, а глаза, что самоцветы, полыхали от любови янтарным огнём. Она намотала на палец кончик косы и всё смотрела на Зариславу смеющимися глазами в ожидании.

— Не пугайся ты так, не чурайся, тебя никто неволить не собирается. Разве тебе Марибор нисколько не глянулся? Скажи честно. Если станешь вновь говорить про Дивия, то не поверю тебе, так и знай. По мне, так Макошь, Богиня Судеб тебе благоволит, будь славна она вовеки вечны.

— Да куда мне, простой? Ни приданного, ни семьи высокородной, не пара я ему, да и роду своего не ведаю, — попыталась отговориться Зарислава.

Право, не рассказывать же Верне о том, какую путь-дорожку выбрала для себя. О том не разбалтывают направо и налево раньше времени, иначе так можно и раздать свою силу, что годами копилась — об этом и волхва учила.

— И что с того? Радмила верно сказала, что ведунью в жёны заполучить — ценность великая. В этом и богатство твоё. А оно ныне дороже всякого золота будет. Вон и жизнь Данияра спасла. Жизнь-то не купишь. Так что ты достойная невеста. И цену себе должна знать. Подумай. До сумерек далеко.

Зарислава только головой покачала, села на лавку, намереваясь прекратить неприятный разговор, сетуя на то, что всё не по её замыслу идёт. И покоя, по-видимому, не будет ей в крепости. Выходить на улицу перехотелось.

Верна, заметив, как травница помрачнела, не насмелилась более тревожить.

Даждьбогово коло из последних сил сияло над покровами изб, сулило скорый закрой и холодную ночь. Темнело быстро. Зарислава туго переплела косу, надела простое платье с вышивкой из символов Макоши по подолу и рукавам, подпоясалась. Стянула голову широки венцом. Но, подумав, решила снять его и повязать тонкое очелье.

— Оставь! — окликнула её Верна.

Она подтолкнула Зариславу к порогу клети, сказала напутственные слова и быстро закрыла дверь, опасаясь, что травница совсем передумает выходить.

Зарислава, постояв какое-то время в темноте, поплелась вниз по лестнице, убеждая себя в том, что ничего дурного не случится, если она посидит ещё один вечер рядом с Радмилой.

Дверь в трапезную оказалась перед носом слишком быстро, и несмотря на то, что душа обратилась в бегство, травница, глубоко вдохнув, толкнула ладонью створку и вошла.

Пахнул в лицо знакомый запах мужских тел. В оранжево-жёлтом свете факелов Зарислава, затаив дыхание, поклонилась в приветствии и, не дожидаясь ответного привета, заставила себя идти к другому концу стола, к Радмиле, которая сидела одна, без матери — оскорблённая Ведогора теперь и носа не кажет разделить братчину^18.

Княжна одобрительно улыбнулась, оценивая вид травницы, что только ещё больше пошатнуло душевное равновесие Зариславы.

Поспешив опуститься на шкуры, чтобы воины перестали её так пристально разглядывать, она подняла голову и наткнулась на внимательный взгляд знакомых синих глаз. Марибор лишь слегка улыбнулся ей, показывая своим видом, что она принадлежит ему. Зарислава мгновенно отвела взор, перебрав дрожащими пальцами складку платья на коленях.

Он сидел на другом конце стола в окружении русобородого Зарубы и аршинного Вятшеслава. Сколь бы не силилась, Зарислава так и не смогла почувствовать настроения Марибора. С виду расслаблен, но в тоже время собран, внимательно следил за всеми сразу. Густые и тёмные завитки волос, спадающие на лоб и шею, оттеняли мёрзло-синие глаза. Настолько холодные, что легко было поверить, будто Марибор и впрямь прямой потомок беспощадной Марёны^19. Ровный взгляд, чёткие движения внушали чувство защищённости и опасности одновременно. Наблюдая за ним, Зарислава заметила, что стоит тому потянуться за кубком, шёлковая рубаха, расшитая погребальными символами Мары, натягивается на твёрдых мышцах. Травница поймал себя на том, что откровенно смотрит на воина.

Ощупывающий льдистый взгляд Марибора оторвался от травницы — его отвлёк разговором Вятшеслав. От сердца отлегло, и теперь Зарислава смогла спокойно осмотреться. Повеселевшая Радмила вела разговор с братом. Чуть поодаль, рядом с Вятшеславом, восседал старейшина Ведозар. Крупные глаза, широкий нос и длинные мощные руки — весь образ выказывал хмурость, но душой Зарислава чуяла, что Ведозар был доброжелателен. Сузив голубые глаза, он спокойно взирал на воинов, был погружён в собственные думы. Русоволосый Заруба, потерев шрам над бровью, подпёр кулаком скулу и заинтересованно слушал чужие разговоры.

Говорили они о степняках, о том, что нужно объединиться с родами соседних земель. Когда же перевели разговор на здоровье князя, то воины стали бросать на Зариславу короткие взгляды. Спорили, что не нужно дожидаться выздоровления его, а необходимо собрать силы и идти на врага. Упомянули и о том, что люди помалу покидают обжитые земли, да родные курганы, распростёршиеся вдоль реки едва ли не на каждой излучине. Если враг таится в лесах, то как добывать меха да пропитание? Разоряются деревни, вот и ищут люди нового пристанища, мирного. Купцы на торговых ладьях в обход идут, ныне менять товар в Волдаре не с кем, беднота. Вовлёкся в разговор и Пребран, поддержав суждения витязей.

Вскоре челядины в червлёных кафтанах внесли в трапезную печёных фазанов и уток, в серёдку ставя крупу и свечу для древних предков и в память Горислава, ведь отныне он трапезничает со своими побратимами и родственниками невидимым духом.

Запахи яств раздразнили, и мужчины поутихли. Принялись нарезать добротную мякоть белого мяса, нанизывать её на острые ножи.

Ели почти молча, пока неожиданно Марибор жестом не призвал челядина. Златовласый юнец тут же вручил ему массивный витой рог в золотой чеканной оправе — выпей такой целиком, и свалишься. Но челядин наполнил его до самых краёв, побежала пена, проливаясь на пол. Марибор, глядя на Зариславу, заговорил.

— Други! Братья по оружию… — обвёл он взором присутствующих. — Наш князь был свержен вражеской стрелой и погиб бы, если бы не одна девушка, что приехала из далёких земель в Волдар для того, чтобы помочь отвести беду. А потому желаю от сердца поблагодарить за помощь Зариславу и испить за здравие её.

Травница оцепенела, услышав своё имя из уст Марибора, едва не выронила из внезапно ослабших рук чарочку.

Марибор опрокинул рог, испивая медовухи. И пока пил, Зарислава растерянно огляделась. Пребран улыбнулся ей и по обычаю подмигнул. Радмила, гордая и довольная собой, подняла подбородок — она же нашла ведунью, все заслуги ей и полагаются. Заруба и Вятшеслав с неприкрытым любопытством и уважением глядели на травницу, и только старейшина, который так же не притронулся к еде, сжимал посох, смотрел спокойно и мудро.

Осушив рог, Марибор перевернул его — несколько капелек упали на пол. Рог пошёл по кругу. Как только его наполняли до краёв, тот был мгновенно осушен воинами, даже Пребран сдюжил, отчего от Вятшеслава и Зарубы получил одобрительные возгласы.

— Спасибо за честь, но в этом назначение моё, — робко ответила Зарислава. — Волхву Наволоду стоит принести благодарность да княжне Радмиле.

Воины в удивлении, а кто и в умилении затихли, Марибор приподнял тёмные брови, так отчётливо выделявшиеся на бледном лице.

Зарислава ощутила на своей руке тёплую ладонь княжны — намекала она, что травница говорит не то.

— Скромничает, — пролепетала княжна в оправдание Зариславы.

— Я вижу, — отозвался Марибор. — За здравие Радмилы и Наволода преподнесу дары Богам. Как оправится Данияр, вола заколю на краде. А ныне, покуда невесты здесь, стану одаривать подарками, таков мой зарок.

Сердце Зариславы так и оборвалось и бешено запрыгало в груди. Она не ослышалась? Он сказал «невесты»? Радмила только легонько сжала её руки, призывая не волноваться. Но куда там… Травница едва удержала себя на месте, чтобы не подскочить и не убежать прочь. Ей не нужны подарки, особенно не нужны от Марибора!

Радимла держала её крепко, будто боялась, что та и вправду убежит.

Марибор молчал, и Зарислава подумала, что он решил проверить, вспыхнет ли она от густого смущения. Однако на этот счёт она глубоко ошибалась: лицо Марибора оставалось по-прежнему спокойным, а взгляд — умиротворённым, он не собирался насмехаться над ней и шутить, и намерения его были серьёзны.

— Завтра зову на охоту. Засиделись в стенах девицы, на воздух бы погулять. В тереме же скука одна.

С сердца спали ледяные оковы, но Зарислава вся дрожала.

— А что, давненько не выбирались, — подхватил Заруба. — Да и соколы засиделись в клетках!

— Добре, — отозвался Вятшеслав. — Затея эта по нраву.

— Буду только рада, — растянула губы в счастливой улыбке Радмила.

Марибор не отрывал глаз от травницы, ожидал от неё ответа.

Зарислава, сглотнув сухость — язык онемел, только кивнуть смогла. Впрочем, и того было достаточно, чтобы Марибор выпустил её из плена своего стылого взгляда. Но от этого не стало легче травнице, и ощущала, будто Марибор возымел самое для неё дорогое — её свободу.

Мужи, захмелевшие от мёда, расшумелись, продолжая нанизывать мясо да распивать братину, переговариваться, смеяться, шутить. В оконцах совсем стемнело, и Зариславе нужно было поторопиться. Находиться под вниманием княжича, которого хмель так и не взял, не под силу стало.

Зарислава шепнула Радмиле:

— Пора мне. Наволод ждёт.

— Конечно, ступай. Пребран тебя проводит.

И посмотрев на опустевшее место рядом с собой, Радмила стиснула кулаки.

— Сбежал. Опять к Верне поди. Паскудник.

Зарислава, казалось, приросшая к лавке, сумела всё ж подняться со своего места.

— Так уж я теперь с тобой пойду. Негоже мне одной тут оставаться, — поднялась вслед за травницей и Радмила.

Проходя мимо Ведозара и широкой спины Вяшеслава, Зарислава старалась держаться рядом с княжной и не смотреть по сторонам. Благо никто их не остановил, позволили уйти. Да и кто остановит? Воины расшумелись, что будь здоров.

Выйдя за дверь трапезной, Зарислава, разойдясь с княжной, едва ли не бегом вернулась в клеть. Верны не оказалось. То и хорошо — не задержит челядинка с расспросами.

Зарислава стянула тяжёлый венец с головы, а за ним развязала пояс, вдыхая свободно. Жутко злило, что Марибор застал в очередной раз врасплох, в неподходящее время. Вместо того, чтобы копить силы, она вынуждена расточать их.

«Невесты…» — всё не выходило из головы его заявление, раззадоривая пуще.

— Решил в жёны брать, не посчитавшись со мной. Да на глазах у всех вздумал дразнить? Если так, такой наглости не потерплю.

Сложив убранство на лавку, Зарислава прошла к бадье — от сладкой медовухи страшно хотелось пить. Зачерпнув из полной кадки целый ковш воды, прильнула с жадностью. Ледяная водица свела зубы и горло, но Зарислава не отрывалась, силясь унять не то жажду, не то тревогу.

— Не пей так быстро, захвораешь.

Зарислава едва не подпрыгнула на месте, едва не вскрикнула. Вздрогнув от неожиданности, выронила из руки ковш, стылая вода мгновенно обожгла, окатив с подбородка до пояса. Ковш с гулом грохнулся на пол, расплёскивая остатки воды.

Потянулась было за ним, но её опередили. Ловкая мужская рука быстрее перехватила посудину. Марибор спокойно поставил тару на край стола и перевёл взгляд на травницу.

Зарислава недоумённо уставилась на него — не ожидала видеть в клети для прислуги. Как оказался здесь? Что же, за ней шёл по пятам? А она в спешке забыла затворить дверь.

— Не бойся, не укушу, — усмехнулся он, видя растерянность девушки. — Слышал, что проводить тебя нужно…

Зарислава промолчала. Тогда Марибор со вздохом продолжил:

— Вот и подумал, что одной до святилища далеко, да по темноте, нехорошо.

Ей и на это не нашлось, что ответить.

Марибор вновь улыбнулся, легонько, всего лишь краешком губ, но этого было достаточно, чтобы густо раскраснеться девице. Зарислава, ожидавшая увидеть в нём тень самодовольства, ошиблась на этот счёт. Оглянувшись на стену, он вскинул руку, сорвав с петли рушник, заботливо протянул ей белоснежное полотно, медленно опуская глаза сначала на её губы, потом на шею и ниже, на грудь.

Зарислава, проследив за его скользящим взглядом, опустила голову. Увидела расползавшееся тёмное пятно на льняном платье, но не это заставило её вспыхнуть, будто лучина, а то, что теперь отчётливо вырисовывалась её грудь и затверделые соски под мокрой тканью. Жар окатил с головы до пят. Смутившись до робости, Зарислава резко выдернула из руки Марибора мягкий рушник, отвернулась. Принялась стирать с лица и шеи брызги воды.

— За дверью тебя подожду, — услышала она глубокий приглушённый голос Марибора за своей спиной.

Едва захлопнулась дверь, Зарислава бросилась к порогу и нацепила крючок на петлю. Однако от этого не ощутила себя защищённой.

Марибор будет ждать и проводит её до святилища. Тем лучше, теперь она сможет сказать о неподобающем его поведении к гостье.

Кожу холодил сквозняк, который залетал через оконце, Зарислава снова поглядела на промокший до нитки наряд, загустела краской, наблюдая свой откровенный вид. Торопливо собрав подол, потянула платье через голову, снимая его с себя. Оставшись нагой, обернулась, дабы убедиться, что дверь заперта, и на неё не глядят. Но всё равно так и казалось, будто нет створки, и Марибор видит её голой, обжигает холодным взглядом.

Схватив сухое платье с лавки, торопливо натянула на влажное тело, но в спешке запуталась в рукавах и вырезе ворота. Справившись, рьяно одёрнув его, подвязалась верёвкой.

Заставлять ждать себя, так и дверь разнесёт, такому нетрудно. Поразмыслив, Зарислава, окончательно поняла, что теперь всё разъяснится. Даже на родине она не собиралась стать невестой Дивия, вообще ни чьей женой. И уж тем более не собирается стать невестой Марибора!

Злость и негодование понемногу стали придавать ей сил и решимости, но Зарислава должна быть холодной и спокойной, как ясное небо. С отчаянием поняла, что гнев лишь сильнее выказывает её беспокойство. Или что-то другое, чего, как бы ни пыталась, не могла понять.

Зарислава подалась вперёд за туеском, но вдруг, оскользнулась в луже, едва не упала, успела схватиться за край стола, но сбила ковш. Тот с грохотом вновь упал на пол.

— Всё хорошо? — раздался голос за створкой.

Травница, поглядев на дверь, промолчала и, подобрав с пола посудину, опустила в бадью, прошептала:

— Матушка-Славунья, защити… Обереги, заступись…

Повесив всё же туесок через плечо, Зарислава отомкнула крючок и вышла в темноту. Разглядела высокую тень у лестницы, сердце подпрыгнуло к горлу, и вся решимость пошатнулась разом.

Марибор стоял неподвижно, и в густом мраке она не разглядела его лица, только ледяной блеск глаз.

— Идём, — позвал он, направляясь вниз по лестнице.

Она пошла, ступая по скрипучему порогу, держась на расстоянии.

Всю дорогу он бросал сдержанные взгляды на Зариславу, убеждаясь в том, что травница поспевает за ним. Марибор не пытался с ней разговаривать. Молча они минули дружинный двор, потом ещё один, более тесный, хозяйский. Зарислава не видела ничего, только внушительную осанку, налитые сталью красивые плечи и тёмную макушку.

Пропетляв через постройки, вышли в небольшую дверку, прорубленную в высокой, в две сажени, стене тына и оказались на глиняной круче, огороженной низким бревенчатым забором. Прошли по тропке немного вверх, туда, где и высилось к небу массивное святилище Богини Мары. Рядом, возле ограждения, примостилась изба Наволода, будто гриб на громадном стволе дерева.

Отсюда под россыпью ярких звёзд хорошо был веден на дальнем берегу кряж, поросший густым лесом. Лицо обдувала свежая прохлада, а нос щекотал запах речного камыша, принося в душу умиротворение. Простор кругом и дремучесть.

Марибор остановился у порога. На столбах крыльца избы Наволода горели в крепежах факелы, и золотистый свет падал на воина, освещая его правильные черты лица.

— Я тебя напугал? — спросил вдруг княжич, видно не собираясь просто так отпускать её.

С невеликого своего роста Зарислава смотрела на него, осознавая, что хотела бы разузнать о нём больше. Это любопытство разожглось ещё тогда, в Доловске, когда княжна коротко поведала о бастарде князя Славера. Но она намеривалась говорить о другом…

Марибор, не дождавшись ответа, сделал шаг навстречу, Зарислава же осталась стоять на месте, и какой бы мышью в обществе сокола она сейчас не казалась себе, но держала голову прямо и, верно, надменно. Однако стоило Марибору сделать ещё шаг и нависнуть над ней каменной глыбой, тревога заворочалась внутри, заставляя сжаться.

— Я не собираясь идти замуж, — ответила твёрдо Зарислава, не отступаясь от своего решения. — Как исцелю князя, уеду к своему народу.

Тёмная бровь выгнулась, и Зарислава прочла на лице Марибора изумление. Верно, такого ответа он и не ждал. Она поглядела за его спину в сторону двери. Опасаться было нечего: рядом святилище и Наволод, ничего дурного Марибор не осмелится совершить.

— Мне нужно идти, — она шагнуло было к порогу, но Марибор схватил её чуть повыше локтя, не позволяя ступать дальше.

Девица даже через толстую ткань почувствовала его горячие пальцы. Однако это прикосновение не вызвало в ней отторжения и желания немедленно высвободиться.

Он повернул голову и долго посмотрел на неё. Зарислава же только чувствовала на виске его дрожащее в гневе дыхание.

— А я и не жду от тебя согласия, ты предназначена мне Богами, — так же твёрдо ответил он. — Если нужно будет, то поеду к твоим родичам выпрашивать тебя у них.

Зарислава в удивлении вскинула брови, медленно подняв подборок, недоумённо уставилась на Марибора. Тот смотрел потемневшим взглядом неотрывно и жёстко.

— Нет у меня родичей, — проронила Зарислава, досадуя, как снизился её голос.

Она увидела, как что-то изменилось в его лице, а затем глаза сузились до щёлочек.

— К братьям, значит, поеду.

— И родни у меня никакой нет.

— Тогда у Богов стану вымаливать, — не отступал он, упрямо сжимая её руку.

— У Богов на меня свои замыслы есть… — отозвалась Зарислава и поджала губы. — Не трать попусту время, — она всё же высвободилась из железных оков хватки, поторопилась к крыльцу, поднялась по ступеням, остановилась и, обернувшись, сказала:

— Более не зови меня на пиры и невестой не кличь, да и подарки мне не нужны. Напрасное это всё, пустое…

Марибор, стоявший до этого времени спиной, обернулся, пронизывая Зариславу острым, как ножи, взглядом. От того ей сделалось нехорошо. И дабы не испытывать более терпение Богов и свою судьбу, она взялась за холодную железную ручку двери, потянула на себя, скользнула внутрь натопленной избы. И только когда осталось одна, всю её проняла дрожь. Теперь княжич более не станет донимать её, оставит в покое. По крайней мере, Зарислава надеялась на это.

Глава 11. Навь-река

Марибор дышал тяжело, с шумом втягивая в себя воздух. Слова Зариславы оставили глубокий след, будто плетью прошлись по его сердцу, били метко и больно. Ещё ни одна так не трогала его душу, от того становилось внутри ещё сквернее. Зарислава не пожелала его, не захотела назваться его невестой, отвергла.

Он сжал кулаки, стиснув зубы. Дёрнулись желваки на скулах, гнев сверкнул холодными искрами в глазах. И если бы кто видел его сейчас, верно бы принял за князя Славера, вернувшегося из Нижнего мира^20 и воплотившегося в Явь. Когда тот гневался, именно так блестели его глаза, также дрожали крылья носа. Только Марибор редко вспоминал своего отца, потому как мало хорошего видел от него.

Какую бы горечь не принёс отказ Зариславы, он не собирается мириться с этим. И сам же виноват, что так всё вышло, самонадеянно подумал, что овладеет ею так скоро и легко. Да, не по зубам пришлись её твёрдость и равнодушие. Будто вместо лакомого кусочка ему подбросили гранит. Теперь он поверил пророчеству лесной колдуньи, которая три зимы назад предрекла ему встречу со златовласой девицей из дальних земель. Предрекла, что эта девица сможет вернуть его на правильный путь да оживить душу. Тогда Марибор не поверил колдунье, укорив её в том, что лесная ведьма слишком часто ходит по Навьим тропам, заглядывая в Нижние и Верхние миры Древа Жизни, и они давно лишили её разума. Колдунья Чародуша не обижалась на его издёвку, лишь щурила глаза и улыбалась мягкими морщинистыми губами, говорила, что быть этому в положенный Богами срок, и Марибор обязательно вспомнит её слова… А ещё предупреждала о том, что холодная Навь-река, что течёт в его крови, может погубить его златовласую спасительницу, и ему нужно быть осторожным в своих решениях.

Тогда, три зимы назад, Марибору не представлялось, откуда могла взяться предназначенная для него невеста в Волдаре, в этом проклятом Богами месте!

О мёртвой реке, что течёт в его крови, старуха говорила часто и много. Говорила, что это происки волхва Творимира. Прежде, чем Марибор появился на свет, волхв окунул его душу в Навь-реку, и тёмные воды впитались в его кровь. И всё, к чему бы ни прикасался Марибор, должно разрушаться и становиться мёртвым. Увы — это всё присказки, а хотелось бы ему, чтобы так и было. Тогда, чтобы погубить Горислава и его отпрыска, ему не пришлось бы сговариваться со степняками и Сарьярьской блудницей. Однако в чём-то колдунья была права: Марибор иногда думал, что в нём самом живут две ипостаси, безустанно борющиеся меж собой, и от того не находил он покоя. Но волхв Творимир, сколько помнил Марибор, никогда не заговаривал ни о какой мёртвой реке.

Всё бы ничего, но старухино пророчество, похоже, сбылось… И теперь не до смеха ему, когда осознал, как неудержимо, всем существом влечёт его к Зариславе, как вскипает и бурлит кровь при виде её, как тепло становится на душе, как отчаянно желание завладеть ей.

А ведь за все его двадцать восемь лет только одна женщина грела сердце — это матушка Ведица. И Марибор со всем уважением хранил память о ней, чествовал её душу на пирах и обрядах. Когда же он увидел Зариславу в Доловске, лёд, что покрывал его сердце, дал трещину: заворочалась душа, пробудилась от забвения жизнь, загорелась пожаром. Теперь Марибор понимал отчётливо, что вызвала она в нём трепет, и поначалу яростно отвергал это, не желая считаться с зовом сердца.

Но с чего он взял, что Зарислава согласится назваться его невестой? Одно он понял отчётливо — ялыньская девица ему необходима как Купало-солнце. Да, именно так представлялась ему Зарислава — озеро, наполненное золотом. И он желал, чтобы она была рядом, стала его.

А сейчас Зарислава будет сидеть подле этого ублюдка Данияра, лечить его раны, касаться, говорить с ним. При этих мыслях кровь закипела в венах, что в глазах полыхнуло алое зарево. Ярость поглотила остатки здравомыслия. Марибор огромной силой воли сдержал себя, чтобы не отправиться за ней, чтобы не забрать из избы Наволода. Но, призвав холодный рассудок, унял пыл.

Он привык терпеть, не спешить. Привык держать голову в холоде, следовать разуму. А потому поступит иначе…

Мысли о мести завладели им. Осознав всё, что случилось за седмицу, за исключением появления в Волдаре Зариславы, Марибор разозлился. Во многом он просчитался — Радмила не уехала, а Зарислава возвращает Данияру жизнь. Вагнару, что имела сильное влияние на князя, теперь таскают по лесам степняки.

— Пусть не вышло сейчас, выйдет немного позже.

В конце концов, он поклялся перед собой, перед Творимиром и Ведицей, перед Марой в том, что отомстит. А слово он своё держит крепко.

Марибор поглядел в глубину темнеющего неба, на котором призрачно поблёскивали звёзды. Вся его жизнь казалось такой же далёкой и беспросветной, где тусклым холодом мерцала его душа.

А всё началось тринадцать зим назад. Марибор смутно помнил своё отрочество до гибели волхва и матери, но внутри до сих пор точит боль. Она сковывает льдом его душу, призывая Марибора расквитаться с теми, кто поселил в нём это проклятое чувство, избавиться от этого изматывающего крика в голове, гари и холода, которые он пытался вырвать с корнем из себя. Много раз пытался, не вышло… Вновь и вновь возвращался в прошлое.

Пламенеющий гнев ушёл, вернулась стылая зима, и Марибору сделалось так холодно, что засомневался — жив ли? После смерти брата Горислава так и вовсе обратился в тень.

Нужно дождаться рассвета. Завтра Зарислава больше не ступит на порог Наволода…

Марибор скользнул взглядом по пляшущему на ветру огню, развернулся и ровным шагом направился прочь со двора. Выйдя к высоким воротам храма, он прошёл между высоченных дубовых столбов Чуров-покровителей.

На тёмно-синем небе храм громадной тенью возвышался под купол неба, будто древнее божество, пытающееся выбраться из тверди земли. Ему было уж много десятилетий. Поставили его жрецы, жившие ещё при князе Славере и волхве Творимире. И прежде святилище предназначалось Богине Маре и Чернобогу, потому как реки в этом месте были холодными, ветра — сильными, а берега — скалистыми, и много народу полегло здесь. А уже потом, когда угроза пошла от степняков, Гориславом был воздвигнут Бог Перун.

Горели огни у небольшого, для такого массивного строения, входа. Марибор прошёл внутрь. В святилище было спокойно и тихо, лишь несколько жрецов возжигали жертвенный костёр в честь памяти Князя Горислава. Трепыхались языки пламени в глиняных светильниках, подвешенных на цепях к высокому балочному потолку. Бурый свет выхватывал из темноты суровые лики каменных глыб. Самый огромный в середине — Бог Перун, Бог разящей силы. Немного позади Марёна и Чернобог — Боги Нижних миров. Во время ненастья на жертвенник проливается кровь, которая и спасает земли и роды от погибели. Давно уж то не свершалось, и видно, время бед уже близко… Марибор давно считал, что это место гиблое. Быть может, потому, что святилище без Творимира несло смерть и разрушение, требующие жертвенной крови.

Княжич приблизился, разглядывая, будто впервые, Перуна. Взгляд Бога был мрачен, при виде него колебалось что-то внутри, заставляя напрячься каждый мускул.

Горислав порой целыми ночами находился здесь, и верно дух его и сейчас пребывает в святилище — стоит и взирает на брата наравне с Богами. Но даже теперь в Мариборе не шелохнулось ничего — загрубела душа, как эти самые изваяния. После гибели Горислава он каждый день приходил сюда, ждал, что совесть, наконец, да проснётся, и пробудится от зыбкого сна его сердце.

Марибор усмехнулся. Видно не бывать тому. Он мёртв, как эти самые каменные Боги, чьи гранитные сердца оживают, когда на них проливается чужая кровь.

Княжич подумал о Славере. Отца он помнил смутно. Тот был всегда сдержан, хмур и суров. Марибор жил с матушкой Ведицей, а возрастил в нём мужчину и воина волхв Творимир. Жили они в этой самой избе, где сейчас обитает Наволод. Марибор всегда думал, что по злому року ему довелось родиться одним из княжичей Волдара…

Жрецы, возложив на жертвенник требы, подняли руки, взывая к Богам, зашептали молитвы.

…Когда Марибору сровнялось семь зим, Славер попытался забрать его у Творимира и матушки в княжеский детинец, где он пробыл всего месяц, но этого хватило, чтобы сполна испытать унижение, боль и разочарование в жизни, в отце и в людях. Именно тут он узнал, кто он — бастард, нагулянный отпрыск князя Славера. После смерти Ведицы, он семь зим жил у колдуньи, а потом вернулся в город, молодой, в возрасте пятнадцати зим, и одержимый местью. Горислав с холодной брезгливостью отнёсся к младшему брату. На то время у него уже была жена, Ладанега, которая и несла от него ребёнка. Она люто ревновала Славера к Марибору, боялась за своё чадо, за наследство и чин. Да и жена Славера, княгиня Дамира, увидев отрока в детинце, рассвирепела. Это она за семь лет до того подговорила своего сына Горислава избавиться от волхва и колдуньи Ведицы. По велению Горислава их и изгнали, а потом сожгли на краде… Творимир ещё на огне проклял княгиню и её сноху. Впрочем, княгиня Дамира и княжна Ладанега недолго радовались своей победе: первая, захворав, отошла в иной мир, а у второй были тяжёлые роды. Ладанега испустила дух, не сохранив и ребёнка — Данияр остался единственным. Горислав впоследствии имел ещё несколько жён из соседних княжеств, но ни одна не дала ему наследника — уходили из жизни. А потом за ними оправился в забвение и Славер, ладью которого потопило бурей.

Марибор почти не жил в княжьем тереме до воинского имянаречения. А через две зимы случилась беда, разрушившая прежний его мир и прошлое. За что теперь и расплачиваются наследники Славера. И это день он будет помнить вечно…

Оторвав взор от истуканов, Марибор возвратился из раздумий в Явь. Свет гневливо играл тенями на лике Перуна и Мары. Боги молчали, как и молчала его совесть. Отступив, воин направился прочь из святилища.

Он никогда не чувствовал себя нужным в Волдаре. Так уж уготовлено Богами, что места на земле своего у Марибора нет. Он здесь, в Явном мире, просто гость, случайно закинутый по чьему-то желанию. Как говорила колдунья Чародуша, его душу насильно призвал волхв Творимир. И выходит, Марибор не собирался воплощаться здесь, потому и радости от бытия он не испытывал. Этой тёмной стороны своей жизни он избегал, а потому не выспрашивал об этом колдунью. Да и зачем? Волхва давно нет в живых, мать покоится в земле горсточкой пепла, на пожжённом волдаровскими воинами кургане.

И если Боги позволили умереть Гориславу, значит, всё по справедливости…

Он отринул прочь все эти мысли, заставляющие холодеть до бесчувствия, и подумал о Зариславе. Огонь с новой силой обжёг его, разом уничтожая всё тёмное. Растопило лёд. Златовласая девица предстала перед его внутренним взором во всей красе, и Марибор отчётливо увидел её открытый, чуть робкий взгляд. На пиру она несмело поглядывала на него в завесе пара и бликов огней, и внутренний зверь Марибора рычал от голода. А когда он следовал за ней по тёмному переходу, ловя и вбирая её запах слаще сурьи, от которого голова дурела, как мог, сдерживал себя, чтобы не кинуться на свою добычу. И меньше всего это было возможно, когда Зарислава пролила воду на себя, и мокрое платье облепило изгибы её тела, от вида которого всё воспламенилось внутри. Ледяная мёртвая вода в его крови мгновенно закипала. Марибор почувствовал, как от таких помыслов в паху нарастает напряжение, ноюще потянуло, едва ли не до беспомощного стона.

Невыносимо! Что может эта девица сотворить с ним одним лишь своим видом! Пробудила в нём охотника, разожгла костёр желания и возбуждения. Терпеть это он бессилен. И нужно что-то с этим делать…

Проходя через княжескую трапезную, Марибор заприметил девичьи фигурки, гибкие и подвижные — челядинки, что ловко прибирали стол. При виде воина они затихли.

Из женщин в крепости были только холопки, и те немногочисленны, стряпухи да швеи. Марибор, поравнявшись с одной из девиц, Доляной, обхватил её поперёк пояса, прижал к себе. Та, засмеявшись тихо, завилась в объятиях, пытаясь высвободиться, и только дразнила сдавить сильнее. На лице другой читалось одно — почему он выбрал не её?

У Доляны была русая с рыжиной коса, длиннее и гуще, чем у Щедры, к тому же дивно обрамляли завитки волос румяное её лицо, на котором искрились большие, серые, как железо, глаза. А ещё Доляна соблазняла своими плавными и мягкими формами.

Опустив её на пол, Марибор негромко сказал:

— Ступай за мной.

Последовав за ним, Доляна бросила короткий взгляд на Щедру, оставляя её в глубокой досаде.

Доляна едва поспевала, почти бежала за Марибором, безропотно повинуясь ему, румянясь на ходу, что пирог в печи. В его постели холопка до появления в Волдаре Вагнары бывала иногда. Когда же появилась Сарьярьская княжинка, Доляна поначалу ревновала до позеленения и долгое время обижалась.

Ещё немного, и она забудет о том окончательно…

Марибор завёл её в опочивальню, прикрыв дверь, оглядывая девицу голодно и хищно с ног до головы, дёрнул тесьму на штанах, высвобождая затверделую плоть, и, подхватив девку, опрокинул её на постель. Та смотрела на него во все глаза в недоумении. Он повернул её набок, задрав подол рубахи до поясницы, оголив её белые бёдра и мягкие места.

— Как же Ваг… — проронила челядинка, но не договорила.

Подхватив её под колено одной рукой, придвинув к себе ближе, Марибор резко проник в неё, заполняя её всю. Доляна только вскрикнула. Закрыв глаза, Марибор жёстко врезался в податливое, что тесто, тело. Лишённый самообладания, врывался грубо и исступлённо, жадно сминая богатую с розовыми сосками грудь девки. Доляна только трепетно ахала и вскрикивала, выгибаясь луком, и более уже не смогла произнести ни слова. Он неистово имел её много раз, до самой зари, изливаясь горячим вулканом, имел всю оставшеюся ночь, покуда не насытился вдоволь, покуда не утихло бушующее пламя внутри него, и не остыла кровь, а образ Зариславы не начал таять в предутреннем тумане, погружая Марибора в холодное море, где не было ничего, а лишь тишина.

Измотанная и взмокшая Доляна раскинулась в изнеможении подле него. Завитки на её висках теперь стали мокрые и прилипали к щекам, а рубаха холопки валялась где-то на полу.

Сновидение, что пришло к нему в эту короткую ночь, всколыхнуло память, вынудило вновь пережить боль, что поднялась на поверхность сознания со дна мёртвой воды, наполнявшей сердце Марибора. Утягивало всё глубже, пока не заискрился белый свет. Он понял, где очутился…

Касаясь могучих заледенелых стволов, он различил в глубине чащобы огонь. Воспоминание заполыхало жаром, как та самая крада, что возожгли на прогалине люди с чёрными, как угли, глазами. Над заснеженным лесом в серое, плотно набитое облаками небо, поднимался столб чёрного дыма, вселял тревогу, и холод мгновенно расползся по телу. Пред глазами мелькали всполохи огня. Марибора пронизал дикий страх, а затем он услышал крики Ведицы и лившиеся из уст волхва Творимира проклятия. Они сливались с хриплыми выкриками голодных воронов, что слетелись поживиться добычей. Запах дыма и палёной кожи забил горло, Марибора вывернуло наизнанку. Чёрная гарь, что летела от костра, оседала на снежный покров, марала белоснежный наст, а жар костра растоплял по кругу лёд на прогалине. Множество сапог превращали его в грязь. Марибор порывался броситься к краде, растолкать тех, кто свершал столь жестокую расправу, порывался позвать мать, но сидел в укрытии и зажимал себе рот, видя, как уже целиком огонь поглотил жертвы. Он не в силах был подняться. Хотя должен был. Он слишком слаб и юн.

Слыша затихающие женские крики на краде, которые разрывали морозный воздух, Марибор трясся, его била дрожь. Плотно зажав уши ладонями, он отвернулся, прислонившись к дереву, наблюдал, как медленно падают редкие снежинки на кожу его рук, оставляя мокрые дрожащие капли… А внутри разрасталась огромная пропасть, будто раскрывалась пасть гигантского змея, того самого, из Навь-реки, которым в отрочестве пугал Творимир. А теперь Марибор падал в его холодную утробу, что угрожало его душе кануть в небытие, исчезнуть навеки, навсегда. Оцепеневший от страха Марибор отчаянно пытался ухватиться за жизнь, прозреть, вынырнуть из забвения, но пришло всеобъемлющее чувство боли. Его быстро сменило невыносимое, жуткое до глубины чувство утраты. Мука превращалась в боль телесную, и тогда Марибор закричал, но колючий ком встал в горле, не позволив проронить ни звука.

Вздрогнув, Марибор проснулся. Холодный пот выступил на лице, груди и ладонях, тело сковало онемение, а сердце бешено колотилось, намереваясь выпрыгнуть наружу. Не сразу понял, что находится у себя в опочивальне, и ему ничего не угрожает. В тусклом рассвете он покосился в сторону, различив в углу холодную сталь меча, будто только в нём было его спасение — успокоился, и закрыл глаза, пытаясь дышать как можно ровнее.

Он лежал один. Челядинка прекрасно знала, что Марибор не любит заставать поутру её рядом с собой, а потому, чтобы не гневить княжича, покинула его постель до зари. Запах её тела и человеческое тепло всё ещё витали в воздухе, давая Марибору осознать, что он находится в Яви. Успокоился совсем. Вдыхал редко и глубоко, чувствуя на коже прохладный воздух, что залетал в раскрытые ставни.

Там, в зимнем лесу, его не должно было быть… В тайне по княжескому указу наёмники схватили Ведицу и Творимира, скрутили и увезли далеко в чащобу и там сожгли. Марибор случайно узнал о том. И по следу нагнал душегубов, что вели пленённых в лес. Они судили их, не оговорив это с народом, старейшинами и жрецами, против воли Богов. И об этом никто не знал до сих пор. Потому о Мариборе народ придумывал разные истории — кто его настоящая мать и куда она делась. И он никогда не говорил о том, что знает и видел собственными глазами, ни с кем. Разве только ведала колдунья Чародуша, что и стала его покровительницей. Она нашла его в лесу полуживого и замёрзшего. Приветила у себя в избе и выходила. Благодаря её защите княжнам не удалось более навредить Марибору. Больше никому не удалось.

Марибор сел, спустив ноги на прохладный пол, потёр лицо, смахнув остатки проклятого сна. Быстро пришёл в себя. Он ещё должен успеть навестить старуху, а потому поторопился.

Собравшись, вышел во двор, где, оседлав лошадь, отправился прямиком через ворота в лес, сквозь стелящийся по берегу серебристый туман. Купало Светлый медленно возносился над лесом, и вода Тавры искрилась золотыми отблесками так же, как искрятся волосы Зариславы…

Углубившись во влажную, покрытую серебряной росой рощу, Марибор остановился у тихой излучины, поросшей изумрудной травой и камышом. Скинув одежду, с разбегу бросился в ледяную воду, разбрызгивая жидкое золото по сторонам. От холода поначалу перехватило дыхание, свело грудь и живот. Но когда он потерял песчаное дно, то окреп и поплыл к середине. Месяц кресень^21 после Купалы выдался жарким, но ночи к утру были слишком холодны для омовений. Вдоволь наплававшись, Марибор вернулся на сушу. Облачился в сухую одежду, чувствуя, как силы приливают к горящему телу и мышцам. Голова прояснилась, забылся скверный сон, и он с лёгкостью продолжил путь, всё дальше ускользая от Волдара.

Изба Чародуши стояла в еловых зарослях под замшелыми разлапистыми ветвями старых сосен. С виду строение маленькое, чтобы вместить в себя семью, и явно рассчитанное на одного хозяина, с покосившимся порогом, небольшим оконцем, затянутым бычьим пузырём. На крыше проросли лесные грибы. Границу избы охраняли такие же старые растрескавшиеся и иссохшие на солнце Чуры у ворот, на частоколах воздеты на длинные шесты побелевшие черепа коз и волов, предвещая путнику, что место здесь гиблое, живому человеку опасно соваться сюда.

Чародуша — одна из колдуний, оставшихся жить вблизи Волдара. О ней народ слыхивал, да побаивался идти за помощью, потому как считали, что водится старуха с тёмными духами, нежитью болотной, сама перекидывается в зверей разных. Да и попасть к ней не так просто обычному человеку, тропки к ней заговорённые, зверем лесным оберегаемые, кого попало, не пропустят. Марибор не знал, сколько веков старухе, сколько поколений Волдара повидала она в своей жизни, и Чародуша никогда не рассказывала о том. Иногда она надолго уходила в лес, пропадала, целую осень, а то и зиму скитаясь в дремучей глуши. Но и об этом он не выспрашивал её.

Ныне старуха находилась в своём чертоге, потому как дверь была распахнута.

Марибор, оставив лошадь у частокола, прошёл по заросшей тропке к порогу. Из тёмного дверного проёма веяло холодом и сырой плесенью, но Марибор знал, что это был обман, морок, чтобы отпугнуть непрошенных гостей. Заглянув внутрь, он оказался вовсе не в тёмном чулане с запахом гнилой листвы, а в просторной светлой горнице. В окошко бился солнечный свет, заливая помещение теплом. И это было настоящее колдовство, потому как снаружи изба углублена во мрак древесных крон. И Марибор никак не мог уразуметь, как выходило такое у Чародуши, будто она тянула солнце в свою избу. На печке томились каши, пахло крупой и маслом, в углу под полкой-божницей веретено и кудели овечьей и козьей шерсти.

Послышались шаги из пристроенной хозяйской клети. На порог вышла седовласая женщина в набелённом переднике с полным лукошком зерна в руках. Увидела гостя, и зелёно-серые глаза её потеплели, а морщинистые губы растянулись в едва приметной улыбке.

— Пришёл, — протянула она напевным голосом. — Проходи. Я ждала тебя.

Марибор прошёл вглубь, но присаживаться на скамью не стал.

Чародуша поставила лукошко на стол, окинула Марибора любопытным взглядом.

— Редко ныне ты забредаешь ко мне. Али что случилось?

Марибор различил в её речи издёвку.

— Зачем спрашиваешь, если сама уже всё знаешь? — нахмурился он.

— Верно, — Чародуша села на скамью, придвинула к себе чашу с водой, взяла горсть зерна, бросила в воду, поболтала. — Знамо мне уже всё. Хотелось потолковать с тобой по-людски. Давно речи со смертными не вела, всё с духами да с Богами.

Марибор отвёл глаза и всё же присел за стол.

— Ведомо уже, что замысел твой не удался, — поспешила упредить Чародуша. — Вагнару ты отпустил, и в том поторопился. Не жалко девку? Отдал на растерзание стервятникам.

— Заслужила, — буркнул он. Верно не об этом приехал говорить с колдуньей.

— Крепкие травы её, что собирала она с мёртвой земли, завели княжича в Навьи чертоги. Для тебя всё же она старалась. Только теперь зла на тебя. А обида женская, она многое может сотворить. Глядишь, и станет ведьмой. Вредить начнёт, со злом сговариваться. Родам людским наговоры насылать.

Марибор хмуро поглядел на Чародушу, вспоминая тот миг, когда видел Вагнару последний раз.

— Живая осталась, вот пусть и радуется.

Чародуша только головой седой потрясла. Не стала спорить, знала, что бессмысленно это.

— Знать за советом пришёл? Скажу одно только — задумка твоя плоха, принесёт тебе стенания одни. Насильно мил не будешь, — сказала Чародуша, пронизав Марибора твёрдым взглядом.

Значит, поняла старуха, с чем пришёл он.

— И что же мне делать? — процедил Марибор сквозь зубы, пересиливая себя: тесно сделалось от того, что старуха видит все его помыслы, порывы и желания. Так и не привык за много лет к этому.

— Отпустить и ждать, — спокойно ответила она.

Марибор сверкнул колючим взглядом.

— Нет.

Колдунья, выдержав взгляд Марибора, разлепила губы.

— Хорошо, — вымолвила, опуская взгляд на воду. — Вот и появилась краса, дева с золотыми волосами, — посмеялась одними глазами, но тут же нахмурила рыжеватые с проседью брови.

— Не нужно было тебе якшаться со степняками, знаться с врагами, горе ты получишь от них. Боги не простят такого. И следы степняков духу земли нашей отвратны. Гнать бы их надо отсель подальше.

Марибор и сам это прекрасно знал. Но пока сделать того не мог. Оскаба ему ещё нужен.

— Ты всё ещё жаждешь смерти княжича? — вдруг спросила она.

— Он уже не княжич, а князь Волдара. И Зарислава его вытягивает из Нави.

— Поэтому ты решил привезти её сюда, — заявила старуха, отрывая от глади воды взор, и прямо посмотрела на Марибора.

— С тобой она будет под защитой.

— А ты довершишь то, в чём поклялся.

— Да…

— Вода показывает, что девка твоя ялыньская дала обещание перед Богиней Славуньей, ежели не поставит князя на ноги, пойдёт за Дивия.

От слов Чародуши в ушах Марибора зазвенело. Казалось, не сразу, он расслышал её.

— Дивий — сын пахаря из Ялыни, он суженый её, — разъяснила старуха, не выпуская из-под своего пристального взгляда Марибора.

— Тогда сделай так, чтобы она была моей, — привстал Марибор, упираясь кулаками в стол, что тот со стоном скрипнул.

— И зачем тебе мёртвая любовь? Что она даст тебе, для твоей души? Да и тебе бы пора научиться любить.

Марибор опустился обратно на лавку, чувствуя себя загнанным зверем.

— Она же говорила мне, что не хочет замуж…

— И что у Богов на неё есть свои замыслы, — подхватила старуха.

Марибору разговор нравился всё меньше. Лучше бы не спрашивал, не вызнавал совета, а делал, как и задумал. А теперь что же получается, и суженый у неё есть, и Богам она нужна?

— А что за назначение? — сузил он глаза, чувствуя, как гнев с новой силой содрогнулся внутри.

— Стать жрицей Матери-Сва. Потому как силой она обладает немалой, что дана ей от Ярилы Светлого и Велеса^22. А коли девственность свою потеряет, то сила её уйдёт. Вот и хранит свою чистоту, бережёт. Потому и отказала тебе.

Марибор сжал до хруста кулаки.

"Стать жрицей…"

— Ты же говорила, что она предназначена мне Богами, — вскинул он взгляд на колдунью.

— Верно, говорила, но для начала тебе нужно простить тех, кто причинил тебе боль. Забыть своё горе. Об этом я тебе сказывала много раз.

— Нет. Я обещал и исполню то.

— Будешь мстить дальше… — разочарованно промолвила колдунья, утверждая, глядя на воду.

Марибор поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Чародуша вздохнула, ссыпав всё оставшееся зерно в воду, промолвила:

— Только знай, силой ты ничего не добьёшься. Загубишь себя.

Глава 12. Гроза

Ночь в избе Наволода выдалась спокойной, больше не тревожили злые духи, не навевали мертвенный холод. Последние травы, что сварила Зарислава для князя Данияра, расточили яд в крови, очистили разум. Но она приберегла ещё горсточку на тот случай, если всё же не до конца чёрное колдовство сожгли огневицы.

Всю ночь Данияр проговорил с Наволодом, пока Зарислава готовила отвар и понемногу поила им князя. Он ни разу не упомянул о Вагнере, не выспросил где она, а всё толковал о Радмиле, обещая волхву, что как только встанет на ноги, отправится в Доловск, чтобы провести обручение. Хотя Зарислава и была пришлой в землях этих, за молодых порадовалась. Хорошо, что всё так сложилось, для Волдара правительница очень нужна. А то как же без женщины? Нет никакого тепла, покоя, заботы о хозяйстве. Вот и холодно тут и пусто без умелицы. Но слава Богам спал морок с глаз Данияра, и не ошиблась она в том, что сердце его оттаяло, а былые чувства к княжне вернулись и вспыхнули с новой силой. Ведь если он с Вагнарой и остался — беда всем была бы. Сгубила бы она его сердце раньше срока, все силы бы выпила, ни с чем оставив его. Зарислава всё никак понять не могла, для чего сарьярьская княженка ворожила, для какой такой надобности? Ведь наоборот бы ей полюбить князя, да чтобы и он её полюбил, и союз был бы крепкий, а ей хозяйкой стать в крепости, для народа опорой и матушкой-кормилицей. И каким-то странным всё казалось. Ведь и Горислава убили ядом, отравили и сына его. Случайно ли то или по злому умыслу? И Наволод, он бы о том узнал обязательно, но молчит. Может и догадывается, да не уверен ни в чём. Вот и Вагнару проверял, не увидел ничего в ней злого. Однако степняки ли увели или сбежала девка? Ясное дело, сбежала — зачем ей оставаться, все шишки на неё и посыпались бы, и крайней она оказалась бы в том, что князь за ней погнался. Но с другой стороны — Данияр говорил, что степняки забрали её. Но ныне он молчит и о том уже не сказывает, в бреду знать был, почудилось.

Зарислава подсела к Данияру, вручая очередную чашу с питьём, приготовленную для него. Князь смотрел на травницу с благодарностью. Вечером, когда она явилась на порог к Наволоду, Данияр был не удивлён её появлению — волхв обо всём рассказал ему, что приключилось с ним за последние дни, и что Радмила нашла целительницу.

К восходу Купалы Зарислава, чтобы до конца исполнить свой долг, присела рядом, накрыв его руку своей ладонью, закрыла глаза. Почувствовала, как сила её заплескалась, подступила к самым краям, как наполнившее крынку молоко. Передавать часть своей жизненной силы другому травницу научила волхва. Но это можно делать только когда у самой её предостаточно, тогда достатком этим можно и с другим поделиться. А коли мало её и слабость чувствуется, то лучше не делать такого, вред только себе причинишь, и другому толку мало будет. Сейчас Зарислава полна силой как никогда, и сама не знала, откуда у неё бралась она. Сразу не могла отдавать её, поначалу разрешения Богов спрашивала. А для того нужно подняться к самому источнику.

Зарислава мгновенно погрузилась вглубь сияющего тугого клубка, что находился внутри, чуть выше живота. Тут же всё её существо растаяло и стало тягучим и плавным. Древесным соком она поднялась по Древо-Дубу вверх к гигантской кроне, там её путь разошёлся на тысячу других путей. Зарислава следовала одному, по которому с огромной силой влекло вперёд. Достигла выхода, и её тут же ослепил свет, настолько яркий, что едва выдержала его силу. Он был плотным и держал её в воздухе. Зарислава в мыслях своих обратилось к духу источника.

«Я внучка Даждьбогова, разреши, могучий отец Род и мать Лада, взять силу, кою достойна я получить от родителей своих».

Стала впитывать в себя золотое свечение небесного светила — Бога Ярилы, что даёт свет и тепло, любовь и надежду, жизнь и добро, живительную природу которого Зарислава не могла объять своим существом, да и не пыталась, она всего лишь была частью этого мироздания, выполняющей своё назначение. Вобрав в каждую пядь своего тела исцеляющую живительную силу, травница передала её Данияру.

А когда же открыла глаза, то увидела, как лицо того просветлело: хмурый взгляд, в котором читалось только страдание, оживился, а губы приобрели цвет. Он улыбнулся, впервые за эту ночь.

— Спасибо тебе.

Зарислава убрала руку, поздно сознавая, что Данияр сжал её, слегка погладив, наверное, так, как если бы она была ему сестрой. Но травница всё равно смутилась — не каждый день князья к ней ласку такую проявляют. И по нраву своему не привыкшая она к излишнему вниманию, а потому пролепетала только:

— Богов благодари.

— Верно говоришь, дочка, — вмешался Наволод, приближаясь к постели. — А мы сколь бы ни были сильны, суть их.

Данияр, оторвав взгляд от травницы, обратился к волхву:

— Сегодня и отблагодарю. И пир вечером затею. И вы для меня гостями ныне желанными на пире этом станете.

— Да, княже. Сможешь уже подняться к полудню, да и воздухом живым тебе подышать нужно, сил набраться. Не всё же Зариславу тебе испытывать, ей поди тоже передышка нужна.

Собрав вещи, Зарислава поспешила уйти. Данияру ещё нужен будет сон, а потому не стала мешать его отдыху. Избегая его любопытного взгляда, она направилась к двери.

— Пойдём, я провожу тебя, — вызвался волхв.

Рассвет только занимался, и Купало-солнце переливался и играл над лесом всеми цветами радуги, заливая оранжевым светом стены тына и кручу, на которой возвышалось святилище. И только внизу ещё стелились холодные тени, а кусты были покрыты обильной росой. Несмотря на то, что небо было ясным, по водной глади бежала рябь, знать ветрено нынче будет.

— Жизни князя больше ничего не угрожает, — сказал Наволод, щурясь на светило. — Вагнара так и не объявилась… Теперь отец её, сарьярьский князь Всеволод, станет искать дочь.

— А если её и правда степняки похитили? Её бы вызволять нужно.

— Если пленили, то уже не вызволишь. В полон увели, теперь ищи-свищи, на каких берегах она ныне. О том пусть заботиться отец её с матерью.

Зарислава поёжилась. Если оказался Наволод прав, то судьба-недоля незавидная для молодой княженки. Без воли теперь в руках чужих. С ней могут такое сотворить, что страшно было думать о том Зариславе. Лучше вообще не думать, лучше добровольно отдать себя Маре, чем быть истерзанной врагами.

— А ты, стало быть, назад вернёшься, в родные земли? — выдернул её из мрачных раздумий волхв.

Зарислава кивнула только. Домой ей хотелось, очень. Истосковалась уж по своим местам родимым, по матушке-Ветрии, деревенским. Но ей к такому привыкать только нужно, скоро всё реже она станет видеться с ними, всё больше с Богами речи вести.

Но самое важное — Радмила даст своих кметей, и она с чистым сердцем отправится домой, а в Доловске прогремит свадебный пир…

Она глянула на ворота, ведущие в святилище, вспомнила Марибора, и внутри вдруг пошатнулась былая уверенность. Всё же грубо и жёстко она разъяснилась с ним. Ведь он ничего не сделал ей дурного, назвал своей невестой, всего лишь вызвался проводить… Ясно одно, что ему должно быть гадко от этого, никто ж, поди, не отказывал ему. Да зачем она ему сдалась, разве мало девиц знатных из кровей, высокородных, красавиц-белоручек княжон? И как-то теперь нелепым казалось то, что он её выбрал — простую, не смыслящую в делах да неопытную. А ведь нужно уметь и народ держать и долг перед мужем свой исполнять да всегда рядом с ним быть, во всём поддерживать, наследников рожать, их поднимать. Это ж сколько забот и чаяний нужно, когда тут о тайном да сокровенном думать, когда с Богами речи вести? Некогда будет! Вот Радмиле и к лицу это, истинная княжна — палец в рот не клади, откусит, за всем усмотрит — за мужем, за народом, за детьми.

Зарислава сжала губы, припоминая неприятный разговор, что случился на этом самом дворе с Марибором. О чём он думал, когда её невестой назвал? И какой с ним лад может быть, с несговорчивым? Да, вчера он казался ей гордым и самонадеянным, даже грубым. И нет бы, разозлиться пуще на него, но вместо гнева, к удивлению своему Зарислава, почувствовала, как в груди рождается тепло и волнение, заплескалось, окрепло. Теперь и не грубым казался, а совсем наоборот. Он же порывался дозволение спросить, чтобы невесту отдали родичи, братья и сёстры, Боги. Очень даже и сговорчив!

Коли затеется охота, то удастся ещё свидеться с ним, обмолвился словом, узнать лучше…

Вот глупая! Всё правильно сделала! Зачем видеться? Зачем говорить, коли уже всё решено?!

Зарислава встряхнула косой и с грустью подумала, что лучше пусть так останется. Вчера она ясно дала ему понять, что у неё другой путь. А теперь, когда поставила Данияра на ноги, то дорога эта стала безвозвратной, ровной и прямой.

Наволод всё смотрел на неё и улыбнулся шире, наконец, погладил бороду. И Зарислава поняла, что волхв замыслил разговор откровенный, назначенный не для посторонних ушей.

— Слыхивал я, что Марибор решил посвататься к тебе.

«Слух об этом уже, наверное, по всему детинцу гуляет…» — с горечью подумалось Зариславе.

— Я слышала, что мать его из южного княжества, — ответила травница, сдаваясь и осознавая, что ей хотелось бы разведать о нём больше.

Волхв посерьёзнел.

— Ведица была простая женщина из селения речан, что на реке Севе ныне расселились. Народ вольный. Долгое время она жила здесь, в этой самой избе. Князь Славер прятал её от людей, но и не отпускал на волю. Ведица родила ему сына, Марибора. Княгиня Дамира, первая жена Славера, не обрадовалась тому, как, впрочем, и Ладанега, покойная жена Горислава и мать Данияра. Они и выжили Ведицу…

Зарислава долго смотрела на Наволода, пытаясь разуметь сказанное.

— Вот как… — растерянно проговорила она. Правда не совсем понравилась ей.

— С ней ушёл и Творимир, волхв этого самого святилища. Он жил здесь до меня. Это святилище было ему домом.

Девица молчала, обдумывая слова Наволода. Радмила ей о том не сказывала. Говорила, что мать Марибора сама ушла, отдав дитя князю Славеру… Значит, всё слухи.

— Душа у Марибора закрытая, как и жизнь. Сколь бы ни разглядывал её, так и не смог ничего найти. Меня удивило, что он выбрал тебя.

Зарислава отвернулась, чувствуя, как лицу становится жарко. Ей тоже не по себе от того.

Наволод повернулся к травнице, тягуче поглядел на неё.

— И что же ты надумала?

Теперь Зариславу будто холодной водой окатили, и жар схлынул, как и не было его. Раскрыв рот, она рассеяно посмотрела на волхва. Впрочем, девица не понимала, что именно её так разволновало. Она травница и уже почти жрица, осталось только обряд провести, да клятву дать.

— Сегодня я получила верный знак, что надлежит мне стать жрицей, — поведала Зарислава о своей сокровенной тайне. К волхву за эти дни она привыкла и прониклась к нему доверием, так зачем юлить и выворачиваться? — Таково моё назначение в жизни. Я приехала, чтобы помочь Радмиле, не более того.

Наволод выслушал её внимательно, но у травницы сложилось ощущение, что и об этом он знал, знал с первых самых дней их встречи. Волхв, если он сильный, то напророчить может без труда. А Наволод, сильный ли он? Зарислава так и не поняла, слишком мало времени она пробыла рядом с ним, не узнала толком.

— Достойную дорогу ты себе выбрала, — одобрительно кивнул волхв, — коли правильно растолковала знаки судьбы. А то видишь, какое дело ныне твориться на нашей земле. Места здесь неспокойные, земли будто мороком опутаны, что паутиной, только невидимой. Многие кудесники покинули Волдар. Некому теперь людям помогать, исцелять. Такие, как ты, ныне редкость…

Зарислава не сразу поняла, к чему Наволод клонит, и растерялась окончательно…

— Ты подумай, может и останешься. Хорошенько подумай, — сказал он, не пытаясь настаивать. Вдруг выпрямился, окинув взглядом просторы. — Сегодня будет дождь, — вымолвил.

Выйдя из оцепенения, Зарислава огляделась. На небосклоне ни единого облачка, ничто не предвещало скорой хмари.

— Ну, ступай, я и так тебя задержал надолго. Отдыхай. Ещё увидимся.

Зарислава кивнула и неспешным шагом вернулась в терем, размышляя над сказанным.

Наволод просил подумать. Волхв ясно дал понять, что желает, чтобы она осталась жить в Волдаре и помогать людям. Задачка непростая. Ведь служить можно где угодно, а лучше на краю света. Волдар был загадкой для травницы, место здесь пустынное и вместе с тем сильное, такое сильное, что люди разбегаются. Этой бы силой уметь пользоваться нужно, применять, направлять. Всё одно, такого исхода она никак не ждала, и пугала мысль о том, что останется здесь. А как же матушка-Ветрия? Нет, не может она просто так остаться, нужно поговорить о том с волхвой, послушать её совета, и тогда, быть может… Зариславу ещё пуще пробрало волнение. Жить рядом с Марибором… Она передёрнула плечами.

Вот уж нет!

Всё же непонятно было, жива ли матушка Марибора или нет? Княгиня Дамира и Ладанега выжили её… Волхв Творимир ушёл с Ведицей. Не значит ли это того, что… И страх прошёлся ледяной гадюкой по спине. Неужели… убили? Но Зарислава быстро отринула от себя такие мысли. Чтобы ни случилось, чего теперь гадать, коли уже не воротишь прошлое? Да и если бы было это так, Марибор не стал бы помогать Данияру, напротив — ненавидел бы племянника.

"Душа его закрыта…" — вспомнила Зарислава слова Наволода. И не усомнилась в том, как он обратился с ней вчера.

«Такой человек не способен любить», — так же припомнила она слова Верны.

Впрочем, она не смогла толком подумать обо всём — Верна, встретив Зариславу на пороге клети, не позволила даже зайти внутрь, подхватила её и увела с собой. Травница позабыла на время обо всём.

Желание её было услышано, и она вместе с челядинкой вдоволь парилась в бане до самого обеда. Зарислава даже вздремнуть успела, от чего чувствовала себя бодрой и отдохнувшей, а ещё удовлетворённой от того, что Данияр жив и здоров, и она со спокойной совестью вернётся в родные земли и скоро окажется рядом с Ветрией-матушкой. Всё же очень соскучилась по ней!

Как и предрекал Наволод, к обеду поднялся ветер, нагнав серо-сизые облака. Уплотнившись, они грозили пролить на крепость дождь, но отчего-то не спешили. Радмилу же не остановил такой исход дня. Явно повеселевшая и счастливая, она собралась на берег со всеми, взяв с собой и челядинку, уговорила Зариславу. Но травница долго не упрямилась, не стала отказываться, ведь хотелось поглядеть на крепость со стороны, в местах окрестных побывать, да и развеяться, силы восстановить после тяжёлых ночей. Небу поклониться да земле, поблагодарить за исцеление. Ко всему, не смотря на гнетущее пребывание в твердыне, её всё же охватила лёгкая грусть, что скоро покинет Волдар. За недолгое время проживания в княжьем тереме, уже успела привыкнуть к порывистой в своих чувствах Радмиле, спесивой, на первый взгляд Верне, и даже к сдержанной и холодной княгине Ведогоре Зарислава прониклась теплом, поняв, что сердце матери может быть строгое и великодушное одновременно. Ведогора пусть и до сих пор держала обиду на князя Данияра, всё же одну Радмилу не оставила, вызвалась сопровождать дочь.

Из-за поднявшегося ветра, что дул с северной стороны, с вод Тавры, стало холодно, пришлось одеться теплее и заплести две тугие косы для удобства. Надев шапку с куньим мехом наружу, выбранную из одежды, что надарила ей Радмила, решившая начать благодарить травницу незамедлительно, Зарислава отыскала в подарках и мягкие кожаные сапожки с завязками на щиколотке.

На княжеском дворе образовалась настоящая толкучка, народу собралось на прогулку много, не остановила и надвигающаяся гроза. Даже наоборот, воины были взволнованны и возбуждены предстоящей охотой. Смеялись и шутили, поднимаясь в сёдла. Многих Зарислава видела впервые, иных узнавала сразу. Княжеский воевода Вятшеслав с его людьми были в сборе, ожидали князя. Данияр же не заставил себя долго ждать, выехал на гнедом скакуне к воинам. Его появление ещё больше оживило и взволновало собравшихся, и гомон слышался повсюду. Глаза Радмилы лучились что звёзды, и она как могла, сдерживала себя, не показывая своего женского счастья. Зарислава же блуждала взглядом, выискивая того, кто волновал её сейчас более всего. Искала и корила себя за это, но поделать ничего не могла, снова и снова оглядывала двор. Неужели не появится? Неужели из-за неё? Из-за вчерашнего разговора? Чувство досады кололо в груди, и девица поняла, что согласилась выйти на прогулку только из-за Марибора, чтобы увидеться с ним ещё раз. Но княжич, к великому расстройству её, не появлялся.

Зарислава мрачнела с каждым вздохом, внутри так всё и опускалось. Кобыла под ней, чувствуя тревогу и разочарование всадницы, заволновалась, затопала копытами по пыльной земле, прижимая уши от ветра. Когда же травница подняла глаза, сердце её так и обомлело. Марибор выехал из ворот вместе с Зарубой и другими широкоплечими кметями. Одетые тоже тепло: в шапках, отороченных лисьим мехом, плащах. На рукавицах их сидели здоровые птицы, на головах которых надеты были колпачки из воловьей кожи. Птицы с виду похожие на ястребов, но гораздо крупнее и массивнее. Зарислава таких и от роду не видела. Марибор переговаривался о чём-то с Данияром, не оглядывался по сторонам, за шумом крон деревьев и скрипом башен и стен травница, как ни пыталась, ничего не расслышала.

Марибор будто ощутил, что из толпы на него кто-то пристально смотрит, повернул голову, скользнул взглядом и остановился на Зариславе. Глубокие синие глаза остро резанули, будто жало ножа. Зарислава сглотнула, чувствуя, как по телу пробежалась колючая дрожь. Растерянно моргнув, первая отвела взгляд, сжимая в подрагивающих пальцах повод.

Ворота распахнулись, и воины один за другим начали выдвигаться на широкую дорогу. Зарислава всё не могла оправиться от взгляда Марибора. Он равнодушно, без всяких чувств, оглядел её. Нисколько не сомневался, что она отправится на эту охоту! Зарислава тут, на этом самом дворе, как он и желал. Это раздосадовало, и горячая волна гнева окатила её. Глупо полагала, что может задеть столь твёрдого, не имевшего никакой душевной чуткости человека своим отказом.

"Точно, камень!"

Гнев бушевал внутри, и Зарислава подавила дикое желание вернуться в терем и запереться в клети. А по прибытии Радмилы попросить дать ей людей и как можно скорее покинуть Волдар.

Сделав пару глубоких вдохов, травница нашла в себе силы усмирить пыл. Опомнившись, подумала — негоже ей бежать прочь. Да и от кого? От самой себя не убежишь: то злится, то вспыхивает, как зарница утренняя. Нужно успокоиться.

— Что с тобой? — окликнула Зариславу Верна. — Ты боишься? Это всего лишь охота.

Травница встрепенулась, застигнутая врасплох, пуще побледнела.

— Тебе ничего не нужно будет делать, — успокоила её Радмила, услышав разговор. Поддела пятками лошадь, пустила её к воротам.

Зарислава, тронув гнедую, поспешила за княжной.

Стараясь не показывать своего волнения и отвлечься, заговорила с Верной:

— А что это за птицы такие? Вроде на ястребов похожи.

— Беркуты — птицы из степей. Они хорошие охотники на крупного зверя: зайца, волка, порой косулю могут свалить.

Долго бояться не пришлось, Радмила вместе с княгиней ушли вперёд, и пришлось поторопиться, чтобы нагнать их. Заруба, что ехал впереди женщин, передал птицу Пребрану. Тот принял её, выставив локоть вперёд. Беркут, впиваясь огромными чёрными когтями в перчатку, раскрыл в шипении массивный загнутый вниз клюв. Хищная птица устрашала и вселяла чувство опасности, но вместе с тем была красива: имела горделивую осанку, змеевидную голову и широкие крылья с густым оперением. Выглядела достойно и внушала уважение. Наверняка весит не меньше пуда. Такого не удержишь долго на одной руке, но, конечно, у воинов это не вызывало трудностей.

Марибор с Данияром ушли намного дальше. Видимо, о многом с князем ему нужно было потолковать. И Зарислава только видела, как тяжёлые плащи их подхватывал порывистый ветер, те вздымались, что крылья беркутов, били по крупам коней.

Травница держалась позади княжны и могла спокойно оглядеться. Когда она впервые прибыла в Волдар, было ранее утро, крепость спала. Ныне же, несмотря на поднявшуюся бурю, на улицах было многолюдно. Народ выходил на обочину дороги кто из любопытства, а кто поприветствовать княжичей. Иные простые ремесленники, бросая топоры, молоты, выходили к воротам и кланялись. Ведь впервые после смерти Горислава вся княжеская знать в сборе. Завидев молодую невесту из Доловска в сопровождении княгини Ведогоры, бабы зашептались. Оно и понятно, теперь, если Боги соблаговолят, Радмила станет их покровительницей и заступницей, а там и наследники появятся. Теперь будет о чём посудачить волдаровцам.

Данияр упомянул, что свадьбу играть будут в Доловске, но наверняка по приезду и тут пир закатят, чтобы Боги и народ приняли новую хозяйку, отдадут дань, попросят благословения на союз крепкий, поднесут требы и возожгут жертвенные костры, накроют столы.

Минув гостиные дворы с пристроенными к ним хозяйскими клетями, банями и прочими удобствами, отряд спустился вниз с холма. Зарислава поняла, что твердыня и не была уж такой огромной, как показалось изначально. С одной стороны лес, с другой Тавра. Раскинутые у берега помосты для торговых ладей нынче пустовали. Торговля лучше велась ближе к Перуновой срече^23, Зарислава прекрасно знала о том, потому как сама бегала в Ялыни к реке встречать пришлых купцов, что по пути завозили разновидные ткани. Но самая оживлённая торговля затеивалась весной. Тогда оживлялись берега и полнились ладьями русла. А здесь пустовал торговый ряд, наверняка и из-за того, как слышала Зарислава из разговоров воевод, что народ потихоньку покидал обжитые места.

Теперь же, с позволения Матушки-Славуньи, всё наладится — народ потянется к твердыне, и, глядя на упёртую княжну, Зарислава не сомневалась в этом.

Радмила, будто услышав мысли травницы, обернулась, приостанавливая лошадь. Зарислава, поравнявшись с княжной, отметила про себя, как изменилась та: разрумянилась, красивые брови выгибались полумесяцем, серые глаза лучились, и от всего её вида веяло светом и теплом, так и хотелось коснуться её, притронуться. Недаром посадские обратили на неё внимание, одета нынче княжна была богато: в накидке из горностая, на руках обручья из золота и серебра, так же на венце из меха кольца и подвески драгоценные, белоснежная прозрачная кисея развевается на ветру за спиной, в длинной косе лента с жемчугом. Хороша — глаз не оторвать. Но такая ли она будет хорошая хозяйка, коли вышить для любого рубаху не смогла? Тем не менее, в Радмиле была другая достойная черта — не в каждой столь молодой девице встретишь стальную решительность, умение терпеть и добиваться своего.

— Хочу поблагодарить тебя за старания, — заявила она. — Как только вернёмся в Доловск, награжу сполна.

Зарислава хотела, было, возразить, сказать, что достаточно и того, что она уже подарила ей, но Радмила перебила её.

— Переночуем ещё две ночи в Волдаре, пока князь не оправится до конца, и вернёмся восвояси. Ты у меня почётная гостья теперь, так что прошу остаться на обручение.

На княжеских свадебных пирах Зарислава не бывала, это верно, но как бы ни манило её веселье шумное да празднование вольное, ей нужно скорее возвратиться домой и совершить начатое. Странно, но радости и прежнего жгучего желания не испытывала теперь.

— Меня Ветрия ждёт… — начала, было, Зарислава, но вдруг светлые брови княжны вскинулись.

— Ты что же, назад, в Ялынь собираешься? — откровенно удивилась Радмила.

Зарислава нахмурилась.

— Что же, тебе совсем не приглянулся Марибор?

Травница опустила глаза и не знала, что ответить.

— Я тебе только добра желаю. Рассмотри его получше. И подумай, время пока ещё есть.

Марибор был красив, но если бы красота эта была бы чуточку в душе, а то же только лёд. Но не это ли так манило её…

Дивий… Он и ликом пригож, и душа у него тёплая, открытая. Какие слова красивые говорит, взгляд нежный. Зарислава невольно вспомнила прикосновение его губ. Она отшатнулась. Нет, не трогал сердце Дивий. Чувства по-прежнему стыли. А за Марибором ощущалась огромная сила, защита.

«Боги, как же тяжело!»

А ведь раньше Зарислава думала, что надеть повой и пойти за мужа — это скука несметная. Теперь же смотрела на Радмилу, и сердце её полнилось радостью. Так и светится Княжна счастьем, и ничто не утруждает её, не угнетает. И повой с охотой наденет, и косу спрячет, и распускать станет только для мужа своего.

Зарислава вдруг представила, что скоро окажется дома, рядом с Ветрией. Дивий по-прежнему будет к ней захаживать, а она даст ему отказ уже безвозвратно. И всё пойдёт своим чередом, она обрядиться в жрицу. О своём походе в княжества позабудет…

Тоже порадовалась, но такого полного счастья не чувствовала. Что-то изменилось. Что-то волновало её, бередило сердце. И тут-то Зариславу взяла тоска, да такая сильная, что захотелось закричать. И то важное, сокровенное, что мучило её, поднялось на поверхность.

«Поедет ли Марибор в Доловск со всеми? Станет ли так же добиваться её? Назовёт ли своей невестой…»

Зарислава обледенела. С холодным страхом поняла вдруг, что именно этого и хочет. Чтобы назвал и так же смотрел пылко.

Отстав от княжны и Верны, Зарислава вцепилась в повод, смотрела перед собой невидящим взглядом, всё исчезло вокруг. И мысли лихорадочно забились. Зарислава некоторое время боролась с нахлынувшими чувствами, отбрасывая непрошеное озарение, прогоняя прочь из своей головы то, что так давно рвалось наружу.

То чувство бесстрашия и решительности перед этим сильным воином — обман. Это лишь её робость, а не уверенность, как думала поначалу Зарислава. И разозлилась она именно из-за того, что Марибор смотрел на неё не как прежде — с желанием, а равнодушно. Внутри сжалось всё, по коже пополз холод, пальцы затряслись, и всё её тело охватило бессилие, будто бы она надрывалась чем-то всё это время, и вот, наконец, тяжесть спала. А голова прояснилась, словно до этого мига она спала беспробудно.

«Ветрия-матушка ведь всё знала заранее! Ещё до того, как появилась на их пороге Радмила. Знала, вот и отпустила».

В этом самый миг душа Зариславы будто на части разорвалась.

«Но как же Боги? Её обещание?»

Решение стать жрицей уже принято, и все знаки к этому и подвели! Как же так? Почему другая сторона её души требовала чего-то такого, чего Зарислава никак не могла понять? Взбунтовалась, когда она вот-вот на путь к дому ступит, вот-вот станет той, кем так давно грезила стать.

Что Марибор нашёл в ней такого? Кто он вообще такой? Она всего лишь видела его несколько раз. И от этих встреч всё внутри переворачивалось. Становилась чужая самой себе.

Марибору подошла бы такая, как Вагнара — гордая, сильная, надменная. А она кто? Травница из дальних земель.

Поджав угрюмо губы, она осознала — Марибор нравится ей. Понравился с самого начала, когда увидела его там, на княжьем дворе в Доловске. Нет, ещё раньше! Когда она стояла на крепостной стене и увидела его на вороном мерине. В тот самый миг почувствовала это робкое притяжение. И со страхом поняла, что нравится он целиком: как смотрит, говорит, двигается, его запах и манера держать себя твёрдо и неприступно. И Зарислава отчаянно желала узнать то, как он чувствует мир, видит его, о чём думает, и что заставляет его быть таким холодным и притягательным одновременно.

Вынырнуть из своих раздумий травницу заставил подхваченный ветром шум, который оборвался новым потоком воздуха. Сузив глаза и уклоняясь от холодных порывов, она огляделась. В низине завиднелись огороды, срубы — дворов десять, рядом паслись козы, мычали волы. Всадники поднялись на возвышенность, где мощный ветер сбивал с шага лошадей, и, не останавливаясь, спустились на луг. Поспешив за ними, Зарислава ощутила, что тут намного тише. Мягкими волнами ветер раздувал зелёную траву, и травнице показалось, что она плывёт по бескрайнему зелёному морю, даже голова закружилась. Удаляясь от Волдара, отряд вышел на холмистый простор к берегу, где не росло ни единого деревца, а только бурьян. Здесь и остановились, разбив лагерь. Десяток кметей сразу отделился, ушёл дальше, оберегать границу. И пока женщины спешивались, другие воины вместе с воеводами успели запалить костры, расстелить шкуры на траве.

Но расселись не сразу, с восторгом и замиранием сердца наблюдали, как пущенные на волю беркуты, взмывали в небо, расправляя широкие крылья, гордо скользили над землёй, выискивая добычу острым зрением. Стремительно снижались к траве и обрушивались на жертву, впиваясь когтями в лис и зайцев. Из головы Зариславы всё не выходил Марибор, он заполнял все её мысли. Невольно сравнила птицу с княжичем, чьё поведение было схоже: равнодушный и расчётливый. Но так ли это? Теперь уже Зарислава сомневалась в этом, запуталась. Вспомнила о том, что поведал ей Наволод — немногое, но сколько недоговорено было… Волхв о чём-то умолчал.

Скоро на кострах оказались ошкуренные тушки, которые воины ловко зажаривали на огне.

Другие мужи с меховой добычей в руках стали понемногу подтягиваться, учуяв запах дыма и жареного мяса. Первые раскаты грома заслышались вдали. Тучи ворочались, зрели, вселяли в душу тревогу. Зариславе же было не по себе вовсе не из-за грозы, а от недоброго предчувствия. Теперь перед ней разверзлась неизвестность, бескрайняя, как это самое небо. И выбор её — стать жрицей — стал клином, вопросом жизни и смерти. Прежняя жизнь рушилась на глазах.

Ветер взбивал дым и гонял потемневшие воды в русле, однако, устроившись на шкурах в окружении Верны, Радмилы и мужчин, Зарислава не чувствовала холода.

Марибор поднялся на кручу едва ли не последним. Задумчивый и мрачный, казалось, пуще разыгравшегося ненастья. Бросил хмурый взгляд на сидящих воинов, которые, в отличие от княжича, были возбуждены охотой, весело переговаривались и смеялись. Он же молча опустился на траву. Зарислава ловила морозный взгляд Марибора, сама старалась не смотреть, но так выходило, будто по случайности сталкивалась.

Насытившись, воины стали расходиться, разбредаясь по степи. Зарислава не успела оглянуться, как Радмила с Данияром вместе с княгиней спустились к кромке воды, пошли вдоль берега. Верна же своего случая не упустила, увела Пребрана, вместе пошли прочь, уединяясь от посторонних глаз. Заруба и Вятшеслав всё разговаривали с Марибором о степняках.

Чувствуя лютую тревогу и неловкость от того, что она находится одна среди мужей, Зарислава поднялась. Расправив шерстяное платье, не оглядываясь, пошла вниз, к воде.

Перун, издавая неспокойный утробный рокот, изредка озарял, слепил молнией, и нужно было поискать укрытие от его гнева, не вымокнуть до нитки. Но Зариславе не хотелось. Наоборот, ветер и смятение, что разрастались внутри, бесстрастно вынуждали идти прочь. Зарислава как никогда ощущала могучую силу, что нависла тяжёлыми свинцовыми кручами над головой.

— Не боишься гулять возле воды в такую грозу?

Голос Марибора настиг, что гром с неба. Нет, даже страшнее. Зарислава приостановилась, но обернуться не осмелилась, чувствуя внутреннюю дрожь. Марибор поравнялся с ней, приноравливаясь к её неспешному шагу, пошёл рядом.

Сорвав крупную ромашку, Зарислава смяла её в пальцах. Против её воли из живота к груди поднялся жар. Теперь, понимая источник своего страха, она как никогда была слабой: слова растерялись, а мысли и решительность источились.

— Нет, — покачала головой она, ответила, нащупывая в себе твёрдость: — Погибнуть от длани Бога — достойная смерть.

Зарислава решилась и глянула на Марибора. Тёмные волосы из-под шапки трепал ветер, и те падали на щёки и глаза. Он щурился, смотрел спокойно и ровно. Травница и не заметила, в какой миг запрыгало её сердце, испытывая сильный трепет.

Крупная холодная капля ударила по руке. Ударила больно. Или же она стала такой уязвимой? Зарислава поглядела в серое грозное небо. Не ожидала того, что Марибор обхватит её запястье, сожмёт с силой, вынуждая остановиться.

— Ты нужна мне. Богам я тебя так просто не отдам, — сказал он, нависая. — Куда ты бежишь всё? Я же сказал, что к воде опасно идти.

Зарислава перестала дышать, только чувствовала, как запястье жжёт прикосновение Марибора и дёргаются тонкие жилки под кожей. Она хотела, было, высвободиться, но ничего не вышло, Марибор не выпустил, а наоборот, дёрнул на себя, заставляя её податься вперёд и толкнуться о его твёрдую грудь.

— Я закричу, — прошептала Зарислава, стихшим то ли от гнева, то ли от возбуждения голосом.

Каменное лицо княжича окрасила надменная ухмылка.

Ещё две капли прочертили воздух, упали на щёку Зариславы и нижнюю губу, она быстро слизала её.

— Кричи, — проговорил он, свободной рукой погладив влажную щёку тёплыми пальцами.

Зарислава поняла, что она в ловушке. Грудь Марибора вздымалась, и девица ощущала, как бьётся его сердце под одеждой. Ярко-синие глаза на фоне почти чёрного полотна туч напоминали просторы ясного неба.

— Не отталкивай меня, прошу, — проговорил он, и Зарислава различила в его голосе мольбу.

Сердце её забилось, как недавно пойманный беркутом заяц. Она сглотнула, глядя неотрывно в глубины синих глаз Марибора, испытывая и чувство опасности, и сильное влечение.

Его ладонь всего лишь легла ей на поясницу, но она от чего-то прильнула вплотную к нему, покорившись, мгновенно став мягкой и податливой, как лоза. Запах его тела обескуражил, обессилил, опалил и сжёг её разум своей сладко-горькой стойкостью, и в нём Зарислава различила аромат гвоздики и древесины. От следующего вдоха голова закружилась и затуманилась. Почудилось, что она будто резко провалилась под землю, едва ли не ахнула от столь неожиданного явления, но твердь не разверзлась, и она продолжила стоять на месте. Чтобы держаться на ногах, Зариславе пришлось всё свое внимание сосредоточить на том. И чем сильнее она пыталась, тем пуще немело в животе.

А небо продолжало кружиться в глазах, и Зарислава просила Богов, чтобы Марибор больше не касался её, немыслимым образом влияя на неё, заставляя трепетать так же, как земля под натиском грозы.

Она всё же нащупала в себе твёрдость, ответила:

— А если оттолкну, что тогда?

Уж лучше бы она этого не спрашивала. Глаза Марибора потемнели и теперь никак не отличались от чернеющих круч. Не Бог Перун ли сейчас смотрит на неё, воплотившись в теле Марибора, что явил в себе всю свою ярую силу и решил покарать девицу за неосторожные слова? Зарислава поняла, что лучше не дразнить его. Каждое слово, вылетевшее из её уст, било в самое сердце. Сердце, зародившееся во мраке.

Ветер резко стих, окружила вязкая тишина, и казалось, что громадное брюхо туч разверзнется, и Бог ударит в землю стальным молотом, но небо молчало.

Тугие капли засеребрились вокруг, зазвенели искрами, врезаясь спицами в спину и плечи Марибора. Он, щуря глаза, взглянул вверх. И в этот самый миг зарычала утроба небес, раскатился рокот грома.

— Идём, — увлёк за собой Марибор, и Зарислава была вынуждена подчиниться. Дождь усиливался, и ледяные капли всё чаще попадали за ворот, одежда быстро тяжелела и липла к телу.

У густо дымившегося костра, как ни странно, никого не оказалась. Зарислава огляделась и приметила только двоих кметей, кутавшихся в плащи. Лошади, что щипали мягкими губами траву, смиренно стояли под дождём. Куда же ушла княжна Радмила? Не успела забеспокоиться, снова грянул гром, поторопив скорее укрыться. Стоило нырнуть под плащи, ливень хлынул на землю непроглядной серой стеной, с грохотом захлестал о кожу сооружённого кметями покрова.

Зарислава, опустившись на землю и обхватив колени, сжалась. Марибор присел так близко, что она чувствовала жар его тела, это сковывало сильнее. Теперь его запах смешивался с горьким запахом влажной выделанной кожи.

Марибор смотрел за приоткрытую полу плаща на туманный занавес дождя. Казалось, княжича что-то сильно тревожило, и это вовсе не буря снаружи. Зариславе оставалось только гадать, о чём он думает, наблюдая украдкой, как прозрачные капли стекают с налипших на лицо влажных тёмных волос на скулы, катятся вниз по сильной напряжённой шее, забегая за ворот кафтана. От того в голове рождались откровенные мысли, будоража и смущая. Марибор, ощутив её взгляд на себе, скосил на неё глаза. Зарислава быстро отвела взор и более уже не смотрела, обречённо осознавая, что теперь ей некуда деваться — она не станет жрицей и распрощается со своим даром. И назад пути нет. Это случилось не сейчас, не в этот самый миг, а задолго до их встречи. Когда только покинула порог родного дома, она изменила свою судьбу.

"Беркут поймал свою добычу".

В темном укрытии быстро стало душно и влажно. А ливень не собирался прекращаться, и Перун изредка потряхивал землю ударами грома, от которого и без того пронизывало всё внутри. Зарислава зажмуривалась и тут же ощутила горячее дыхание на виске, знакомый запах окутал её. Затаилась, боясь шелохнуться, пошевелить рукой, и пальцы будто приросли к коленям, а глянуть на Марибора не осмелилась. Вспомнила, что они совершенно одни, и никто их не видит. Княгиня Ведогора и Радмила незнамо где теперь. Кмети слишком далеко. Воину ничего не стоит повалить её на траву и подмять под себя. Зарислава задрожала, когда в ответ этой мысли почувствовала шевеление, а потом лёгкое касание на своём животе и талии. На неё будто вара плеснули, обдавая с головы до ног. Намерение отстраниться оборвалось на том, что лёгкое касание рук Марибора стало стальным, прожигая кожу даже сквозь влажную одежду. И теперь дыхание его обжигало щёку. Она знала, что лучше не шевелиться, иначе будет…

— Твой запах сводит с ума, — услышала она шёпот, от которого свернулся ноющий клубок внутри, а кожа покрылась мурашками. — Я бы мог тебя взять ещё по дороге в Волдар, мог прямо в крепости, в той клети… Мог бы сделать так, что ты вовсе не выходила бы из моей опочивальни. И сейчас могу это сделать…

Зарислава содрогнулось, теперь ей стало по-настоящему страшно, верила каждому его слову.

— Но мне не нужно только твоё тело, которое я жажду каждую ночь и каждый миг, когда ты смотришь, когда ты рядом. Ты нужна мне целиком, — сказал он с чувственной хрипотцой, скользнув рукой по груди к шее, — нужна сердцем и душой.

Зарислава понимала, что если повернётся, то это может обернуться бедой, и стальные объятия станут смертью для её девичей чести. А не этого ли она сама хочет? Именно сейчас возжелала коснуться его, почувствовать его губы на своих губах, погладить шею. Запылала от своих желаний, чувствуя глубокую вину перед Богиней, которой дала крепкое обещание.

В следующий миг, когда она решилась повернуть голову, тяжесть рук исчезла, а когда Зарислава открыла глаза, на пылающее лицо на миг хлынул холодный промозглый воздух вместе с потоком серебристого света, и она вновь оказалась в темноте. В ушах вместе с гулким шумом дождяз венело, она смогла выдохнуть, уткнувшись носом в колени, закрыла глаза.

Грохот постепенно стихал, а рокот небау носился прочь, он слышался теперь вдали. Зарислава не шевелилась, пытаясь понять, что происходит с ней, с её жизнью. Всё, что она задумывала раньше: стать жрицей, уйти в лес, служить Богам — всё потеряло свой смысл, ценность…

Так она долго сидела, пока в родившейся тишине не послышались людские голоса — воины возвращались.

Опомнившись, Зарислава выскользнула наружу. Небо оставалось таким же хмурым и совсем чернело на окоёме. У потухшего костра толпились воины, собираясь в обратную дорогу. Сотрясаясь от влажной одежды и ветра, Зарислава услышала хохот Пребрана, и тут же в холодные пальцы её вцепилась Верна.

— Грозища какая, жуть, думала с душой распрощаюсь! — смеялась она.

Скоро подтянулись Заруба и Вятшеслав. Сколь бы Зарислава ни оглядывала берег, Марибора не нашла. Уехал. Мрачнея, она пронаблюдала, как на холм к ним поднялись княжна Радмила, матушка её и князь Данияр с гурьбой кметей.

— Жива, уберегли Боги-покровители, — возбуждённо тараторила Верна, теребя её за руку. — Чего молчишь? Часом не потеряла от страха дар речи?

Именно так, потеряла и вовсе не от страха, а от досады, от того, что могло произойти, и от того, что не произошло…

Зарислава вслух ничего не сказала, улыбнулась сдержанно. Верна пожала плечами и пошла к Радмиле. Пребран, проводив её взглядом, вдруг повернулся к травнице. Вымокшие светлые волосы закрутились в кольца и падали на лоб и шею, пухлые губы растянулись в улыбке.

— Слышал я от сестры, что ты назад спешишь, домой в Ялынь. Правда?

Зарислава опешила от такого вопроса. Да и к чему бы ему это спрашивать?

— Правда…

— Пытаюсь навязаться к тебе в попутчики. Ты же не одна собираешься ехать?

Травница так и вросла в землю.

— Я… — она запнулась, не зная, что ответить.

Сказать, что меньше всего ей хотелось бы видеть рядом с собой доловского княжича, было бы опрометчиво с её стороны. О том лучше говорить с княжной Радмилой. Хотя навряд ли это остановит Пребрана. К горлу подкатил неприятный ком.

— Значит, решено, — вымолвил он, улыбаясь ещё шире.

Благо, его отвлёк Заруба, иначе Зарислава точно ответила бы что-то колкое и обидное.

В обратную дорогу собрались споро. Князь Данияр выглядел бодро, кмети, довольные охотой, гружённые меховыми тушками, везли тяжеловесных беркутов. Зарислава утратила последнюю надежду, что Марибор где-то рядом и нагонит их. Он так и не появился.

Не объявился и когда они всей гурьбой въехали во двор к терему, не вышел к братчине, куда Радмила с силой вытянула Зариславу. Право, отказать ей травнице становилось всё труднее, всё больше привыкала к княжне и её пусть и капризному, но доброму сердцу. Пребран весь вечер бросал неоднозначные взгляды, и Зарислава не могла понять, какое лихо на него нашло. Что он вдруг вспомнил о ней? Неужели из-за того, что она собралась ехать к озёрам? Хотя всё ясно — если едет, значит, отказала Марибору. Значит, о том теперь знают все в Волдаре. Внутри Зариславы всё смёрзлось. Кусая губы, она без конца смотрела на пустующее место за столом. К еде так и не притронулась — не хотелось.

А вечером, когда добралась до лавки, повалилась на постель, утонув в водовороте воспоминаний, которые то обжигали, что лицо начинало пылать огнём, то леденили, утягивая в пучину смятения. Заново ощущала прикосновения Марибора, слыша его голос, который имел разный, едва уловимый окрас, меняющийся от сильного и твёрдого до вкрадчивого и глухого.

Зарислава свернулась в клубок, слушая, как Верна напевает тихую песню, расчёсывая волосы. И долго не могла уснуть, осуждала себя за то, что позволила Марибору подобраться ближе. Осуждала его за то, что вынудил думать о непристойном. И жалела, что вела себя не совсем искренно к нему и к себе. Истерзанная раздумьями, уснула только к глубокой ночи.

Глава 13. Запутанные тропы

Просыпалась Зарислава тяжело, с постели не сразу поднялась, ещё долго лежала, расшатывая себя. Разбитая, она медленно натянула на исподнюю рубаху платье. Спалось нынче очень плохо, даже и не спалось, а всё в полудрёме то и дело ворочалась. И коса растрепалась, спуталась за ночь, Зарислава долго раздирала волосы гребнем. Верна же, напротив, пребывала в хорошем расположении духа. Напевала что-то себе под нос, с воодушевлением собираясь к Радмиле. Теперь, что ни день — праздник будет. Для них для всех, кроме Зариславы. Ей же хотелось спрятаться, убежать куда-нибудь, схорониться и ждать, но чего именно, так и не смогла понять.

Верна подцепила из ларчика серьги с малахитом, продела в мочки ушей.

«Вот же горе-девка, ну неужели не видит, что жених её прихвостень ещё тот!» — с горечью подумалось Зариславе. И как объяснить ей, как растолковать? Ведь и слушать не станет, того хуже, опять надуется, станет глядеть как на врага.

На душе сделалось гадко, она отвела глаза и глянула в окно. За ним так же, как и вчера, серая хмарь предвещала пасмурный безрадостный день. И без того скверное настроение омрачилось ещё более. Закончив плести косу, Зарислава бессильно опустила руки на колени и бездумно всё смотрела в распахнутые ставни, подставляя лицо свежему ветру.

— Чего это с тобой? Не захворала ли?

Зарислава угрюмо глянула на Верну. Может, и захворала, а может, и нет — ей сделалось всё равно. Да и радости было мало от того, что ещё два дня осталось до отъезда. И не понимала, от чего больше расстраивалась, от того, что слишком долго ждать и хочется поскорее оказаться дома, или же, напротив, не желалось так скоро покидать Волдар.

Вчерашний день камнем давил на грудь. Зарислава и в самом деле чувствовала недомогание, словно обмелевшая речка — сухая и пустынная. Была ли причина в том, что слишком много передала силы князю Данияру? Нет. Причина в ином. Травница что-то должна была сделать, но так и не сделала, поэтому истощилась. Это Богиня всего Сущего Славунья забирает силы. Вчера Зарислава предала себя, свои чаяния, предала Богиню и свою жизнь, а теперь расплачивается за это. И понадобится много времени, чтобы восстановить былую мощь. В отчаянии подумала она, что на это может понабиться половина жизни, а может, и вся жизнь. Такое не сразу забудется, не сразу отыщется лад и мир в сердце.

Перед глазами так и маячил образ Марибора, не выходил из головы. Немела от одной только мысли, что свидится сегодня с ним. Как теперь она посмотрит на него? Как он будет глядеть на неё? С той же холодностью и равнодушием или как-то по-другому? Зачем он сказал, что она нужна ему? Сказал и уехал. Какое в этом значение? И есть ли оно вообще? Может, дал время подумать или решил проучить, помучить неведением. Зарислава сокрушалась от таких раздумий.

«Тоже хороша, язык в узел завязала и спросить ничего не спросила, не вызнала».

— Похоже, что так, — заключила Верна, так и не дождавшись от травницы ответа. — Я скажу Радмиле об этом.

— Нет! — едва ли не выкрикнула Зарислава так, что девка вздрогнула. Продолжила более спокойно. — Я не захворала, так бывает, когда другому помогаю. Пройдёт.

Верна посмотрела с сомнением, но всё же согласилась.

— Хорошо, как знаешь.

Зарислава понадеялась, что убедила её. Не хватало ещё, чтобы об этом узнала княжна, она же всю крепость на уши поставит. А травнице никак не хотелось, чтобы её жалели, никогда это не нравилось ей.

«И вообще, побыть бы в одиночестве, подумать».

Верна поднялась и прошла к лавке Зариславы, присела рядом.

— А может, ты влюбилась? — она буравила девицу карими, почти чёрными глазами, глубокими, но тёплыми. — Чего ты так удивляешься? Я же не слепая. Думаешь, не видно было, как вы миловались да обнимались? Такое трудно не заметить.

— Что ещё было видно? — спросила Зарислава помертвевшим голосом.

— То, что не получил свою возлюбленную княжич, — Верна встряхнула косой. — Наивная ты, Зарислава. Да о вас весь посад судачит. Повезло тебе, Марибор влюбился в тебя. Не веришь? Со стороны виднее, уж поверь. Как смотрит на тебя, а как гневается на то, что ты не отвечаешь ему взаимностью. Сильно полюбил.

Зрислава сглотнула и в гневе отвернулась.

«Где это девка любовь разглядела?»

Всё что видела Зарислава — это холод лютый и желание владеть ей, более ничего. На любовь он и не способен.

«А сама… способна?» — Зарислава мгновенно поникла.

— Не жених он мне и не любимый, — только и ответила, отвернувшись.

Верна правду говорит, холодна, что снежная баба.

— Может и так, да только чего ты расстраиваешься? А? Видно же, что по нраву тебе он, только признать этого не желаешь, — мягко промурлыкала Верна, что заблудшая лесная кошка, которую Зарислава подкармливала, когда та являлась к ней на порог из чащобы. И смотрела так же хитро.

— Не верю тебе, да ты и сама себе не веришь, — заключила спокойно Верна.

— А ты себе веришь? — резко повернулась к ней Зарислава.

Верна моргнула в недоумении. Но травницу будто оса ужалила, голова затуманилась, и не в силах себя остановить, она продолжила:

— Веришь в то, что Пребран к тебе искренне относится? Не обманываешься ли ты его чувствами? А? Признать желаешь то, что он не любит тебя?

Верна отшатнулась, ощетинилась, от ласки и следа не осталось. Глаза заискрились гневом. Сжав губы, вскочила резко и, задыхаясь от досады, проговорила:

— Я всего лишь хотела тебе помочь! Нет, не верю, но мне хочется верить… — развернувшись, девка стремительно покинула клеть.

Зарислава вздрогнула от грохота хлопнувшей двери. Несколько мгновений она смотрела на створку. Почувствовала, как колючий ком подкатил к горлу, а глазам стало горячо.

Нет, это не она говорила, а обида на саму себя. И эту обиду травница выместила на Верне. Зарислава, ещё пуще злясь, стиснула кулаки и резко отвернулась от двери, пересев на другой край постели, выудила из-под подушки дедко, сжала в руках.

— Вот как вышло… — начала было Зарислава, ощущая, как сжимается горло.

Говорить не смогла, и казалось, если что и скажет — пустым сделается. А ведь раньше такого не было, раньше она болтать с Богами могла без умолку. А теперь что же? Что случилось? Слова не могла выдавить из себя. Боги отвернулись, или она закрылась от них? В голове всё перепуталось. Пристально глядя на оберег, Зарислава лихорадочно подбирала слова и дивилась тому, с каким усилием это давалось ей. Всё, что приходило на ум, казалось глупым и вздорным. Волхва всегда откровению учила и честности.

Искусав губы, Зарислава так и не смогла ничего сказать, вернула дедко обратно в укрытие.

До самого обеда она слонялась по терему с пустой головой. Каждый раз замирала, когда кто-то выходил ей навстречу, думая, что это мог оказаться Марибор. Но за целый день Зарислава его так и не встретила. Будто сквозь землю провалился. Будто и не жил он тут. Да и вчера никто не упомянул о нём. Казалось, не заметили его отсутствия или, напротив, заметили, но не решались говорить. А вот Верна проговорилась. Но не верилось в то, что он покинул терем из-за неё.

Небо продолжало хмуриться, потому в тереме было темно и прохладно, а залетающий сквозняк из окон и дверей вынуждал покрываться мурашками. С выздоровлением Данияра хоромины оживились, наполнились шумом, людьми — готовились к вечернему пиршеству. Бегали отроки по переходам с разными поручениями, суетилась челядь. Зарислава, когда повернула к покоям Радмилы, столкнулась с одной девицей в дверном проёме. Круглолицая и сероглазая, с кудрями и пышной грудью. Холопка пристально осмотрела травницу и, хмыкнув — мол, ничего особенного она в Зариславе не разглядела, медленно обошла и скрылась за дверью. Каждая девка смотрела на травницу искоса. Конечно, будут смотреть! Всем же любопытно узнать, какую невесту выбрал для себя Марибор. И, видно, ничего не находили такого особенного. Даже волхв Наволод удивился, что княжич выбрал её.

Когда Радмила увидела Зариславу, растревожено всплеснула руками.

— Как ты себя чувствуешь? Посмотри, бледная какая!

Зарислава, опустив глаза, небрежно бросила:

— Ничего оправлюсь.

— Как же?! Это всё из-за дождя! Ты столько сил отдала на исцеление Данияра, ночами не спала, а я тебя за собой тянула. Моё упущение.

Нет, вовсе не из-за этого, и Зарислава отчётливо это понимала, но не стала ничего говорить. Радмила с сомнением покачала головой, потрогала лоб травницы.

— Да, жара нет, — успокоилась она и от чего-то странно так улыбнулась, что Зарислава готова была сквозь землю провалиться.

Показалось, что княжна что-то не договаривает, знает что-то, чего никак нельзя знать Зариславе. Или же она совсем ослепла и не видит очевидного, а ведь именно на это и намекала Верна, и теперь это читалось на лице Радмилы. Больше княжна не пытала травницу ни о чём, всё говорила о предстоящем обручении, да о Князе Волдара. Упомянула и о вчерашней охоте, радовалась, что всё прошло на славу дивно.

— Хотя здешние места мне не совсем нравятся, — сказала Радмила, и с лица её схлынуло былое воодушевление. — Была я ныне в святилище и узнала, что народ помимо Перуна почитают здесь Марёну да Чернобога.

Зарислава приподняла бровь. Эта весть удивила её. Сколько раз она ходила мимо ворот храма, а так и не спросила у Наволода, какие покровители у Волдара.

— Но я обязательно поставлю ещё один храм, пусть Светлые Боги тоже станут покровителями.

Радмила ещё о многом рассказывала, но Зарислава думала всё о Волдаре. Наволод же упомянул, что когда-то в храме жил Творимир, который и вырастил Марибора, но спрашивать об этом Радмилу не было смысла, наверняка о том не ведает она. Зарислава решила выведать обо всём у Наволода. Хотя зачем ей это надо? Всё одно покинет скоро земли эти.

Зарислава покинула Радмилу ближе к вечеру, княжна не забыла напомнить, что ждёт её за общим столом. Выйдя за дверь, Зарислава ощутила себя хуже, да настолько, что голова закружилась, а в глазах резко потемнело, не заметила, как влетела в чьи-то крепкие объятия. Ей пришлось откинуть голову, чтобы посмотреть на княжича.

Перебран улыбался ей с высоты своего роста.

— Вот и попалась, — тихо засмеялся он.

Зарислава отступила, вырываясь. Княжич не стал настаивать, выпустил тут же.

— Чего ты такая хмурая? Обидел кто?

— Не обидел, — буркнула она, даже не взглянув на Пребрана. — Идти мне нужно, — она сделала попытку обойти его. Не вышло.

Княжич преградил дорогу, но не касался.

— Быстрая, что куница, всё спрятаться хочешь, — снова посмеялся он. — Сестрица моя говорит, чтобы не докучал тебе, но… Нравишься ты мне. А за то время, что вместе мы под одной кровлей, понравилась ещё больше…

— А ещё кто нравится?

Пребран помрачнел, понял, что Зарислава спросила про Верну.

— Это другое…

— Какое другое?

Пребран стиснул зубы. Видно, говорить о Верне было неприятно ему.

— Ну, скажи, что ты для забавы своей ни с кем не миловалась?

Зарислава опешила от такого вопроса и почему-то сразу вспомнила о Дивии. Она ему нравилась, может даже и больше, он хотел, чтобы Зарислава стала его женой, всё сватался к Ветрии, а она уехала, не оповестив его, не сказав ни слова. Зарислава откровенно играла с его чувствами. Поняла это так отчётливо, что невольно поёжилась. Легко увидеть оплошности у других, а в себе и не видно ничего.

— А Верна сама ходит по пятам. И о чувствах своих к ней я говорил, и знает она хорошо, что вместе нам не быть. И всё одно продолжает. Раз ей так хочется — пусть, а мне-то что и надо, чтоб не скучно жилось, — пожал он простодушно плечами.

Как ни горько это признать, но Пребран был честен в своих словах и к себе самому. Зарислава будто с другой стороны его увидела и не угадывала. Юн ещё, а за поступки свои отвечает.

— А князь Вячеслав разве не нашёл сыну своему невесту-княжну? — не успокоилась на том Зарислава, вызнавала, будто всё понять что-то желала.

— Любопытная какая, — улыбнулся он. — Я тебе почти всю душу излил, а ты о себе так нечего и не сказала. Если отец и нашёл, то выбор всё одно за мной остаётся, — сказал он твёрдо.

Пока Зарислава обдумывала сказанное, Пребран сделал шаг навстречу. Не успела она опомниться, как княжич склонился к ней так близко, заглядывая ей в глаза, что его тёплое дыхание коснулось её губ.

— Так что скажешь, куница, позволишь ухаживать за тобой?

Зарислава растерялась на миг, а следом удивилась. Она некоторое время в непонимании разглядывала княжича. Его озорную улыбку, что едва заметно играла на красивых губах. Взгляд искрился. В глазах играла стальная серь, ярая живость. Светлые, выгоревшие на солнце пряди, гладкие, блестящие, что ковыль, оттеняли золотистую загорелую кожу. На шее у ярёмной впадины бешено билась жилка. Плечи широкие, крепкие, на таких плечах, легко может уместиться бочонок мёда. Руки сильные, жилистые, не такие, как у Марибора, с каменными мышцами… Тело вытянутое, стройное, говорили о резвости, удали, молодости и красоте. Зарислава вспыхнула, вспомнив, как его телом она любовалась из своего укрытия в тот миг, когда Верна застала её на крыльце на княжеском дворе детинца в Доловске. Верна не даром вцепилась когтями в Пребрана, ревнует пылко. Жених видный. Зарислава была ему макушкой до подбородка, но эта улыбка, игривая, дерзкая, почти мальчишеская, вызывала только тепло, не более. От Пребрана не хотелось закрыться и прятаться, хотелось так же отвечать улыбкой, как другу, как брату. Но ответить она не могла, как и не могла позволить ему ухаживать за собой ни сейчас, ни потом, никогда. Своё согласие не даст.

Зарислава взмолилась — скорее бы вернуться в Ялынь, к озёрам, к Ветрии, пойти на капище и принести требы своим Богам, вымолить прощение. Стать, как прежде, спокойной, уверенной, стойкой. Чувствовать силу, защиту, любовь Богов. Поскорее бы убежать подальше от этого места, от Волдара, Марибора. Больше всего от него. От того безумия, которое вселял он, когда оказывался рядом. Бежать от урагана, бушевавшего в её голове. От обжигающих острых чувств, что рождало её сердце при виде него. От бури в душе после. И больше никогда не попадаться под пронизывающий, будоражащий взгляд этого мужчины. Как назло, перед внутренним взором возникли синие глаза, холодные до невыносимости и онемения, властные до дрожи. Глаза, заставляющие забывать о дыхании.

Зарислава опомнилась, когда от подобных мыслей лицо вспыхнуло жаром, но тут же оцепенела. Ощутила, как внутри пробуждается что-то сильное, огромное. Мощной волной оно поднималось вверх, грозило выплеснуться наружу — это то, что она так сильно отвергала, то, что не желала признавать, то, чего ещё не испытывала, чего боялась. После прикосновения Марибора привычный мир содрогался и исчезал. Прикосновение, пробудившие эту неуёмную, бурлящую, кипучую силу, владело её разумом. До сих пор Зарислава ощущала след от его ладони на своей пояснице и животе. Рядом с ним она не справляется с собой, со своими чувствами. Этот холодный до ломоты взгляд не забыть, не прогнать, не убежать от него самой.

Матушка-Ветрия всегда учила чувствовать. Чувствовать травы, жизнь явную, духов невидимых, людей, и никогда не предавать свои чувства. А если случится это, то доля, что сплела Макошь для неё, запутается и станет недолей. Зарислава предала. И прежняя жизнь уходила стремительно, грозя лихими переменами.

Пребран терпеливо ждал ответа, но когда понял, что Зарислава смотрит сквозь него, улыбка его медленно начинала гаснуть, как и живость в серых глазах.

— Разве мало девиц в Доловске? — спросила вдруг Зарислава после долгого раздумья.

Пребран покачал головой.

— Я хочу быть с тобой, — выдохнул он ответ в губы травницы.

Зарислава, сглотнув, сосредоточила на нём взгляд.

— Верна хорошая. Приглядись к ней внимательней.

Зрачки Пребрана сузились до точек, челюсть сжалась, плечи напряглись, зашевелились мускулы под тонкой тканью рубахи — ответ ему не понравился. Зарислава отстранилась.

— А я… Мне нужно идти, — проронила она.

Пребран замер, не посторонился, держал пристальным бушующим взглядом, пытаясь смириться с ответом. Зарислава испугалась того, что могло происходить в его голове.

— Иди, — наконец, позволил он, но уступил дорогу не сразу. Склонился так близко, что Зариславе пришлось выстроить преграду, уперев ладони в его крепкую горячую грудь.

— Но, что бы ты ни говорила, я буду ждать тебя сегодня за общим столом, а потом за дверью… — прошептал он, обжигая ухо горячим воздухом, и неожиданно коснулся мягкими губами щёки, оставив тёплый след на коже.

Зарислава опешила, когда он заглянул ей в глаза, в них бурлило и плескалось что-то страшное, пугающее, опасное. От его изменившегося взгляда холод прошёлся по спине. Мгновенно опомнившись, Зарислава отстранилась сама, скользнув в сторону, быстро пошла прочь по длинному переходу.

Влетев в клеть, прислонилась спиной к двери да так и осела прямо на дощатый пол. Сжав голову между ладоней, закрыла глаза, некоторое время слушала сбившееся дыхание и бешенный стук сердца. Лицо горело, в висках стучало, а руки, напротив, похолодели. В голове мельтешили мысли, образы, обрывки слов Пребрана, Марибора. Больше его, именно волдаровский княжич заполнял все её мысли.

«Нет, оставаться здесь никак нельзя».

— Бежать.

Это показалось выходом, вселяя надежду вернуть утраченное, вернуть себя. Под покровом ночи уйти. Одна сможет добраться до Ялыни, волхва учила как, учила чувствовать и обходить опасности и зло. Этот выход показался ей самым верным, самым правильным.

— Оставаться нельзя. Никак, — повторяла Зарислава.

Чем дольше она рядом с Марибором, тем сложнее, тяжелее было на душе. Мысли о нём душили, перекрывали воздух, губили. Зарислава не могла понять, что за камень тянул её ко дну? Что было не так?

«Как же, Славунья! Зачем же такие загадки, испытания, муки?! Разве заслужила?" — Зарислава зажмурилась с силой, прогоняя гнетущие мысли.

Боги, о чём мыслит? Чего так испугалась? Куда бежит?

В клети уже темнело, напоминая о том, что скоро выходить к столу и нужно поспешить. Ещё может отговориться. Сказать, что нездоровится, и остаться. Тогда Радмила точно не допустит её одиночества. Да и Пребран наверняка явится на её порог, в этом, после короткого разговора с ним, Зарислава почему-то не сомневалась. И этот его странный взгляд. Она мотнула головой, сбрасывая наваждение, тяжело поднялась с пола и направилась к сундуку. Нужен покой, отдых. Тишина. Она растеряла всю свою силу, излечивая Князя. Нужно как-то восполнить её. Обрядом. Пойти на капище.

Верна явилась в клеть слишком скоро. Не посмотрев даже в сторону соседки, прошла к лавке, выдернула серьги из ушей, бросила на стол. Обиделась. Ну и пускай. В конце концов, по словам Пребрана, Верна, милуясь с ним, знала, на что шла, и Зариславе ни к чему испытывать вину. Однако находиться рядом с челядинкой стало невыносимо тяжело. Пребывая в молчании, Зарислава неспешно начала собираться. Разобрала свои простые, неприметные вещи, что привезла с собой из дома, и те, что надарила ей Радмила — богатые, яркие, из разных тканей, с узорами, кружевом, тесьмой. К чему они ей? Их она никогда не наденет. Зарислава взяла своё льняное платье, которое ещё не надевала, без вышивки, без украшений, зелёного цвета, слишком тёмное для пиршества, праздника, но ей незачем выделяться. Как никогда она желала быть сегодня неприметной.

Когда Зарислава переоделась, Верна по-прежнему не смотрела на неё, и оставаться наедине с девкой не было никаких сил. Может, она видела её с Пребраном? Зарислава с холодом подумала, что если челядинка прознает, что княжич вновь смотрит в её сторону, то испепелит своей ревностью. Придётся просить Радмилу выделить ей другое место в тереме.

На этот раз трапезная гудела разными звуками, за столом не оставалось ни одного свободного места, и те, что всегда пустовали, были заполнены мужами, потому рядом поставили ещё один стол. Как и в день прибытия Зариславы в Волдар, играли гусли звонко, раскатисто, переливчато. Окутывали разнообразные запахи яств и питья, ко всему было душно. Князь Данияр сидел, как и прежде, в резном кресле, в котором когда-то восседал князь Горислав, а до него — Славер. Жаль, что они не дожили до этого мига. Радмила прижималась к Данияру по левую сторону, подле невесты сидела Княгиня Ведогора. Зарислава опустилась рядом с княгиней. С замиранием, как бы случайно, начиная с крайнего молодого рыжеусого воина, одного за другим она оглядела гостей, весёлых и шумных, возбужденных разговорами о свадьбе.

С разочарованием выдохнула. На месте Марибора восседал Наволод, рядом — старейшина Ведозар, за ним Вятшеслав и Заруба. Невольно кольнула игла досады, обиды до слёз. Зарислава померкла, а вместе с этим поблекло окружение и весь мир. Шум уже не казался таким радостным, запахи — вкусными, а краски — яркими. В трепетной надежде она ещё раз окинула взглядом собравшихся гостей, пытаясь найти Марибора. Его желали видеть глаза, а сердце — чувствовать. Не нашла. Прикусила губы. Может пропустила, плохо посмотрела? Зарислава вновь и вновь окидывала гостей ищущим и жадным взглядом. Марибора среди мужей не было. И внутри сделалось пасмурно, как вчера на небе в день грозы, и гром негодования разорвал в клочья душу. Зарислава зло встрепенулась, стиснула кулаки под столом, что в глазах сверкнули искры. Зачем его ищет? Пусть лучше так! Пусть не появляется, покуда она не покинет Волдар!

Пир проходил как во сне. Затылок быстро потяжелел от гула, а может, от гнева. Хотелось лишь одного — поскорее покинуть стол, а лучше бежать прочь, в лес, туда, где нет ничего, а только тишина. Возвращаться в клеть, где была сейчас Верна, Зариславе не желалось, а бежать в чащобу в таком разбитом состоянии было бы слишком безрассудно, потому сидела смиренно.

Не раз поднимали кубки за молодых, не раз князь Данияр благодарил Зариславу за помощь, и она ловила на себе пристальные мужские взгляды. Не раз Пребран пытался заговорить с ней, ненароком касаясь её руки, плеча. Она же будто не замечала ничего, а если и отвечала, то скупо. Всё поглядывала на дверь, не зная, чего хочет больше — уйти или же увидеть там Марибора. Чуда не случилось, княжич так и не пришёл и не придёт ни сейчас, ни потом.

Зарислава стискивала зубы. Куда подевался младший сын Славера? И когда совсем стало худо, поднялась с лавки, покинула трапезную.

Выйдя за дверь, Зарислава глубоко вдохнула, пошла прочь. Не успела она минуть переход, как за спиной послышались шаги. Сердце так и подпрыгнуло к самому горлу, дыхание замерло, колени проняла дрожь. Не в силах идти дальше, девица приостановилась и усилием воли обернулась.

Пребран нагнал её быстро, двигаясь легко и грациозно, как молодой лис.

Зарислава же немедля ступила на лестничную площадку. Сбегает, снова. Не успела подняться, как ступеньки под ней внезапно исчезли. Охнув, лишившись на миг дыхания, она тут же оказалась в объятиях княжича. Его сильные руки подхватили за пояс. Пребран крепко прижал её к себе, и Зарислава ощутила спиной его гибкое, упругое тело.

— Я же обещал, а обещания свои сдерживаю, — выдохнул Пребран на ухо.

По коже травницы побежали мурашки. Звучание его голоса было тихим, и всё, что он говорил, казалось сокровенным, наделённым важным особым смыслом. Голос этот заставлял забыть обо всём и слушать только его.

— Пусти, — вцепилась Зарислава в его руки, пытаясь разомкнуть ловушку, в которую так быстро угодила.

— Не пущу, — усмехнулся Пребран и резко развернул её к себе, жадно и настойчиво сминая и поглаживая её лопатки горячими ладонями.

В глазах прежняя насмешка, на губах дерзкая улыбка. Того мимолётного опасного бешенства, которое она прочла в его глазах ещё совсем недавно, и след простыл. Теперь серые глаза потемнели и казались топями тягучими и бездонными. Зарислава поняла, что если продолжит в них смотреть, то просто увязнет.

— Что с тобой?! — вспыхнула она злостью, упирая кулаки в его сильную грудь.

— Просто обнимаю тебя. Что в этом такого? Разве тебе не нравится? — он сдавил сильнее, задушил её в железных объятиях, что Зарислава ненароком уткнулась лицом в его горячую шею.

Тут же окутал запах, такой же сильный и свежий, как его тело, с ароматом еловой смолы, терпким и густым. Голова поплыла, дыхание сбилось, а сердце затрепыхалось где-то в горле. Не успела Зарислава опомниться, Пребран разомкнул руки, обхватил её лицо ладонями и впился в губы. От неожиданности сего действа девица округлила глаза, дыхание перехватило, и некоторое время она недоумённо ощущала настойчивые, мягкие губы Пребрана на своих губах. Он целовал жадно и напористо, будто этого так сильно и долго хотел, но не мог себе позволить. Зарислава дёрнулась, но Пребран обхватил её затылок, прижал крепче, терзая её губы в поцелуе, разжимая их. Ему это удалось, и его язык бесцеремонно вторгся в её рот, углубляя поцелуй. Вдруг руки его накрыли её груди, нахально смяли. Внутри Зарислвы всплеснула ярость. Напрягшись до предела, с силой толкнула княжича от себя. Пребран отпрянул, в следующий миг Зарислава занесла руку, и воздух сотрясла звонкая пощёчина. Голова Пребрана откинулась, на глаза и скулы ему упали светлые волосы. Он закаменел, как изваяние громадное, опасное, затаившее угрозу.

Дыхание Зариславы ярилось, и всю её трясло целиком. Больше не мешкая, она развернулась и припустила, было, по лестнице, но не тут-то было, её обхватили мужские руки и резко рванули обратно. Оступившись, Зарислава опрокинулась назад, влетев прямо в объятия Пребрана, ударившись о его грудь, ахнула. Княжич, схватив её за локти, грубо развернул к себе, накрыл её рот своим, ловко завладел её губами, сминая их и кусая. Дыхание сплелось, и вскоре Зарислава почувствовала, что задыхается. Жар хлынул на неё, обдавая с головы до ног, и не в силах проронить ни слова, она покорилась. Губы Пребрана скользили неустанно, неуёмно бухало его сердце под ладонями. Пребран дышал прерывисто.

— Сама же хочешь, — прохрипел он и снова прильнул к её губам.

Вспыхнуло возмущение от такой наглости княжича. Зариславу обдало новой волной жара, всплеснулось ноющее томление в сокровенных местах её тела, без её воли отзывалось оно на прикосновение юноши пылкого, резкого, настойчивого, горящего желанием владеть ей. Это обжигало, дразнило и возбуждало. Зарислава ничего подобного раньше не испытывала. Нет, испытывала, но не так, не так рьяно, бурно до потери разума. И если он не остановится, то подомнёт под себя силой прямо тут, на тёмной лестнице, а она не станет сопротивляться.

Зарислава нашла в себе силы, отстранилась, глотая воздух, зашептала:

— Отпусти меня. Ты не знаешь, кто я.

— Ты очень красивая девушка, которую я безумно желаю, — ответил Пребран едва слышно, глаза его заполонил туман, были они тусклы и жадно оглядывали её, на щеке багровел след от её руки. Он по-прежнему стискивал её потяжелевшие груди руками, и она чувствовала, как в живот упирается его твёрдая плоть. Княжич издал невнятный звук, то ли рычание, то ли стон, обхватил её затылок рукой и дёрнул за косу, накрыл пылающими губами воспаленные губы, врываясь языком в её рот. Зарислава вздрогнула. Что-то внутри взбунтовалось, окатив волной гнева дикого, яростного. Она снова пихнула Пребрана от себя и снова ударила его по лицу, на этот раз вложив в удар всё свое негодование, и вместе с отчаянием выплескивая обиду за то, что он обходится с ней, как с какой-то безродной холопкой, за то, что вызвал постыдные чувства внутри неё. Ладонь запекло от удара.

— Дикая. Мне такие нравятся, — горько усмехнулся Пребран, касаясь своего лица.

— Не смей больше прикасаться ко мне. Сумасшедший, — прошипела зло Зарислава и, развернувшись, побежала по лестнице, чувствуя, как обрывается всё внутри. Она с ужасом осознала, что только что произошло. Последняя нить порвана, что связывала её с прошлой жизнью. Что-то изменилось, теперь она другая, и назад дороги нет.

Взбалмошный, порывистый юнец, возомнивший о себе слишком много! Негодовала Зарислава, готовая кричать в голос от обиды, но сглатывала подкатывающий ком, кусая припухшие от поцелуев губы. С шумом залетела в клеть так резко и рьяно, что врезалась в стоящую у двери Верну. На лице челядинки отразился испуг, но увидев Зариславу, её всполошённый вид, она в миг изменилась в лице, глаза засверкали искрами ярости и почернели, руки сжались в кулаки, дыхание участилось.

Значит, видела всё. Подслушала. Зарислава откинула разбившуюся от борьбы косу за спину и прошла к лавке. Постаралась дышать как можно ровнее, спокойнее, чувствуя кожей, насколько Верна на взводе, и что сейчас гнев её обрушится на Зариславу. Но ничего подобного не происходило. Челядинка, стискивая зубы, молча наблюдала за Зариславой, сузив в ярости глаза. Негодование и жгучая ревность бурлили, кипели в них.

— Лживая блудница, — процедила она, не сдерживаясь.

Мгновенно внутри Зариславы всё смёрзлось, жар схлынул с неё, и вся она будто инеем покрылась. Бесполезно было объяснять Верне, что вышло недоразумение, что она не хотела того, что произошло там на лестнице.

— А я тебе верила, думала, ты порядочная, а ты помимо Марибора ещё и Пребрана себе загребла! — сорвалась девка на крик.

Зарислава вздрогнула.

— О чём ты говоришь? С ума сошла от своей безответной любви?

Глаза Верны заблестели, кажется, она заплакала.

— Княжич Пребран и волоска твоего не стоит, должна уже, наконец, это понять… — буркнула Зарислава, отводя глаза, отвернулась, принялась переплетать косу.

— Поэтому ты легла под него!? — выкрикнула девка и в два шага оказалась возле Зариславы.

Вытянувшись стрункой, травница напряглась. Верна вперилась в неё чёрными глазами, в которых люто бушевала злоба и что-то ещё: страх, безумие, отчаяние.

— Я люблю его, а ты… ты, разлучила, увела его у меня, — она не договорила, захлебнулась от переполнивших чувств.

— Я его не уводила, не нужен он мне, а холоден к тебе потому, что не любит, да ты и сама это знаешь. Я не в чём не виновата, — холодно ответила Зарислава, сотрясаясь от нахлынувшего гнева.

Ещё никогда ей не приходилась делить юношу, да ещё к тому же княжича.

— Позарилась на богатство. Кто ещё подол тебе задирает? Может князь Данияр? Теперь ясно, где ты пропадала все эти ночи. Радмила зря тебе доверилась!

Слова Верны достали до глубины. Оказываясь верить своим ушам, подавляя обиду, Зарислава сжала губы.

— Княжна Радмила должна знать, кого пригрела возле себя. А я-то уговаривала тебя приглядеться к Марибору, а ты и без того хорошо справляешься, всех княжичей тут ублажила, дрянь!

Зарислава угрожающе шагнула вперёд.

— Замолчи, — шикнула она, заглядывая в глаза Верны, уже не ручаясь за себя.

Никто никогда её так не называл, от того сделалось невыносимо больно, она же ни в чём не виновата. И вообще, кто звал её на эти пиршества? Кто выставлял её за дверь? Пытался нарядить?!

Видя бушующий взгляд травницы, челядинка отступила, побледнела, глаза потухли. Зарислава тоже успокоилась, вдохнув прерывисто, опустилась на постель.

Вскоре она услышала шуршание, а потом тишину сотряс грохот двери. Зарислава осталась в одиночестве, погружённая в полутёмную клеть. В ушах звенело, а в груди саднила обида. Коса выскользнула из рук травницы, и, стиснув дрожащие пальцы в кулаки, она с отчаянием подумала о том, что теперь будет, что её ждёт. Верна оговорит её, и княжна Радмила посмотрит на травницу косо. Зарислава не сомневалась в том, какие бесчестные сплетни разнесёт Верна по всему посаду. Пробрал дикий озноб. Липкая грязь опутала её душу, стало мерзко и противно от самой себя. Боги решили проклясть её за совершённое предательство. Поруганная и опороченная, она не сможет вернуться в Ялынь, в родные земли. Зарислава сама не заметила, что плачет, и сбегают горячие ручейки по щекам. Безвозвратно потеряла себя настоящую. Зарислава посмотрела на подушку, где хранился родовой оберег, и отвернулась, ощущая себя мёртвой.

Глава 14. Возвращение

Марибор, оставив своих людей на берегу, поднялся на взгорок, туда, где разбили лагерь степняки. Ветер проносился над пустошью, поднимал пыль и сухую траву в небо, бросал в лицо. Вскоре запахло дымом, а потом показался и лагерь. Степняки повыскакивали из юрт, завидев приближающийся отряд из пяти всадников. Сразу навстречу Марибору вышел коренастый в короткой малице Анталак, вооружённый тяжёлым булатом. Гладковыбритый крупный и загорелый череп блестел под палящим сухим солнцем, лоб был покрыт испариной. Анталак недобро оглядел чужака, всунув веточку в зубы. Марибор уловил в его маленьких чёрных глазах недовольство, но воин-степняк молча проводил волдаровца к шатру вождя Оскабы.

Внутри было темно, пахло шерстью и дымом, посередине горел очаг, земля была застелена шкурками и набитыми пухом тюками, половина шатра отгораживалась тяжёлым полотном. Оскаба находился за ним и, по всему, не один. Раздались короткие резкие шлепки. Надорванный женский крик заглушил гортанное рычание.

Марибор скривился в отвращении, отвернулся.

— Я уж думал, ты не нагрянешь, — прозвучал голос Оскабы, и Марибор повернулся.

Вождь вышел к воину, приоткрыв полотно, за которым мелькнули голые женские ноги.

— Мы тут какой день уже кружимся. Ждём. Хорошо, что девка твоя не даёт соскучиться.

— Она не моя, — огрызнулся Марибор, уводя глаза от сытого взгляда Оскабы.

Вождь усмехнулся.

— Верно, — фыркнул он. Запахнув малицу, прошёл к очагу, жестом указывая гостю присесть.

От очага шёл жар. Оскаба протянул Марибору пахучее питьё в деревянном ковше. Тот отпил, в нос ударило что-то терпкое, горло обжёг огонь. Марибор скривился от нездешнего питья, отставил угощение.

Пола тряпки одёрнулась, и наружу выскользнула полуголая девка, завёрнутая в волчью шкуру.

Вагнара, схлестнувшись взглядом с пришлым воином, которого не ожидала увидеть, одеревенела. Обожгла Марибора ядовитым взором. В нём было всё: и обида, и ненависть, и презрение, и если бы взглядом можно было убить, то она, несомненно, убила бы. Дрожащие её покусанные губы сжались, и всё тело напряглось. С тех пор, когда Марибор видел Вагнару последний раз, прошло около седмицы. Сарьярьская княженка изменилась, стройное тело было покрыто ссадинами, крепкие ноги с медной кожей, которые Марибор до недавнего времени гладил, целовал, были тоже в синяках. Русые с бронзовым отливом волосы спутались и окутывали голые плечи, колтуном падали на спину, глаза, полные глубокой вражды, стали другими, пустыми, мутными, лишёнными всякого выражения. Марибор всё никак не мог понять, что нашёл в Вагнаре такого ценного, что заставляло его укладывать её в свою постель каждую ночь и не прогонять по утрам, как обычно он поступал с Доляной. Теперь княженка Вагнара не отличалась от безродной холопки. Чем она так прельстила его? Неудержимостью, страстью, которую она могла дарить каждому. Вспомнил об измене, и его передёрнуло. Мысль о том, что она переспала со степняками, разъярила. Блудливая стерва. Поделом ей.

— Чего встала? Иди вон, — грубо одёрнул её Оскаба.

Вагнара дёрнула головой, будто от пощёчины, но подчинилась, выскользнула на улицу. От былой гордости и спеси не осталось и следа.

— Не буду продавать. Нравится она мне. Горячая кобылица.

— Делай как знаешь, но не забывай, что отец её — князь сарьярьский — ищет дочь. А потому советую отпустить.

Оскаба скосил на него глаза.

— Жалеешь?

Марибор стиснул челюсти. Единственное, о чём он мог жалеть — что не может дать в зубы этому подонку. Но сам виноват, что позволил вождю вместе с его шайкой ублюдков разбойничать на своей земле. Обязательно с ним рассчитается, но не сейчас. Оскаба ещё нужен.

— Я долго ждал твоего знака, ты так его и не подал, только под дождём зря мокли. Передумал?

Марибор спокойно посмотрел на степняка, но внутри взорвался гневом, вспоминая, как же было ему гадко наблюдать этого вымеска Данияра живым и здоровым. Каждой частью себя ненавидел его и проклинал. Как бы Чародуша ни говорила, а простить он не в силах. И кто-то должен умереть. Либо Данияр, либо он, иного выхода не видел для себя. Марибор задумал убить отпрыска Горислава и Ладанеги на этой охоте, но понял, что этого слишком мало, чтобы сполна отомстить за смерть матушки и обрести покой. Этот молокосос должен знать, за что ляжет в землю, должен понять, за что наказан, какое откупает преступление, совершённое его родом тринадцать зим назад. Иначе всё напрасно. Оскабе этого не понять.

— Плату заберёшь у Медвежьего когтя, прямо в пещере, — только и сказал он.

Вождь погладил чёрные усы, поднял чару с пола, опрокинул в себя, жадно глотая жгучее питьё. Кадык его запрыгал, а по подбородку потекло. Наконец оторвавшись, он посмотрел на Марибора пристально, пронзая чёрными глазами.

— Ты не ответил.

— Нет. Не передумал. Не сейчас. Я скажу, когда.

— Э-э нет, торчать ещё возле Волдара опасно. Князёк твой теперь на ногах, поднимет войско, они нас быстро найдут.

— Этот выродок отправляется в Доловск через день, на обручение. Пока он не вернётся, никто не станет подниматься в степь.

— Хорошо.

Марибор, пробуравив взглядом вождя, резко поднялся.

— Я дам знать. А пока жди, — сказал и вышел под небо в белых пуховых облаках.

Всё шло, как он и задумал. Как только Марибор покончит с Данияром, он вернётся сюда и вздёрнет всех на берёзах. Степняк порядком начал раздражать, теперь он — обуза. Ко всему гневило, что этот грязный пёс разоряет деревни. Пока Марибор добирался к нему, многое увидел собственными глазами. Малые деревеньки, что попадались на пути, опустошены, ни одного человека не нашлось. Оставалось только догадываться, куда они подевались — либо успели скрыться в лесах, либо Оскаба продал в рабство. А последнего княжич не мог потерпеть. И в этом виноват он сам. Впервые его кольнула совесть.

Марибор, вернувшись к своим людям, прыгнул в седло и с остервенением пустил коня вдоль берега. Подстёгнутая наглостью степняков, его гнала бешенная ярость, которая только разрасталась, вспыхивала и слепила глаза, затмевала рассудок. Он готов был снести всё на своём пути, прямо сейчас повернуть назад и вырезать до одного степняков, а вернувшись в Волдар, вонзить клинок в Данияра. И пусть люди судят Марибора, проклинают, ненавидят так же, как и он сейчас — Горислава. Вместе с яростью внезапно пришла и боль, она разъедала, ломала кости, выворачивала наизнанку. Все эти годы боль терзала его, и он почти свыкся с ней, но сейчас она беспощадно рвала на части. Ему сделалось противно от самого себя, от того, о чём думает, чего желает, что делает, связавшись с врагами. Уж лучше бы он не рождался на свет.

Кмети едва поспевали за ним. Верные люди, преданные ему, их у него осталось не так уж и много.

Марибор отчаянно хотел поступить так, как говорит колдунья — забыть. Но забыть не получалось, а простить — выше его сил. Простить того, кто так безжалостно обошёлся с его матерью, которая ничего не сделала дурного за всю свою короткую жизнь. Нет, ведьма хочет от него несбыточного, непосильного. Лучше уж он канет в пекло, но отомстит или погибнет сам! Увы, Боги его не забирали, не пронзали молнией, не поглощала Мать-Земля, позволяя ему творить зло, которое он вынашивал так долго. Порой казалось, что он бессмертен, как огонь, бессердечен, как камень, безжалостен, как клинок меча. Много раз угрожала смерть, особенно в отрочестве, но всегда он выходил живым. А погубить Марибора хотел едва ли не каждый, пока он сам не поднялся на ноги и не смог постоять за себя. С тех пор его начали бояться. Сейчас у Марибора было всё: народ, крепость, воины, любая девка, хоть княжна ложилась под него, какую он пожелает. Да он бы мог уйти в новые места и создать своё княжество, отвоевать земли, захватить остроги. Но всё это не имеет смыла, когда по тверди ходит вымесок Горислава.

«Твоя месть — это твоё проклятие», — говорила старуха и была правой.

Марибор приостановил гнедого, только когда светило закатилось за окоём. Лес вздымался в бурых лучах, дышал влагой, освежал, внушая мощь и опасность. Тихо. Княжич наблюдал, как гаснет свет, а тени поднимаются вверх, поглощая деревья. Повеяло холодом.

Вагнару вспомнил. Как ласкала, согревала, слова жаркие шептала, ноги бесстыдно раздвигала. А он верил, одаривал, обещал сделать своей княгиней. Она же предала, отдалась степнякам! Разве мало ей было его, того, чего обещал? Да он и сам чуял нутром, что девка не даст ему ничего ценного. У Вагнары на душе было пусто так же, как и у него.

Марибор выругался. Хотел проучить глупую девку, но видно, права оказалась Чародуша, только ненависть разжёг. Ничего, пусть полежит под вождём, может, всё же образумится.

Недолго осталось — расквитается с племянником и отвезёт её в Сарьярь.

Ярость постепенно угасла, оставив на дне сердца тлеющий уголёк. С каких пор он начал проявлять жалость? Раньше на всё наплевать было, а теперь что-то изменилось… Марибор подумал о Зариславе, и грудь полоснул опаляющий огонь. Слабая, хрупкая, совершенно одна, он хотел дать ей хоть какую-нибудь защиту, назвав своей невестой, а она испугалась его. И верно сделала, Марибор опасен, это его нужно страшиться, избегать, под его покровительством она ещё больше уязвима.

Пробрала зыбкая дрожь, тело налилось свинцом. Перед внутренним взором предстали голубые глаза Зариславы, такие чистые, свежие, живые, он никогда и не видел таких глаз, одновременно робких и откровенных. Волосы, что золото, сплетённые в косу гладкие, блестящие, когда распущенны, струятся по гибкому телу, одурманивают красотой. Марибор желал запустить руки в них, пропустить через пальцы, вдохнуть их запах, коснуться губами мягких губ Зариславы, почувствовать их вкус.

В паху от подобных мыслей мгновенно разлился жидкий огонь. Княжич дёрнул повод, направляя гнедого к лесу.

Теперь Марибор не злился, он смирился с её отказом, посчитав, что так будет лучше для неё. Он не желает причинять ей боль, а это может случиться в любой миг. Едва не случилось там, под плащами, когда небо сотрясалось над ними, тогда он испугался своего дикого, разрушительного вожделения завладеть ей прямо на земле. Видя её, напуганную, трясущую и хрупкую, Марибор ушёл, испугавшись самого себя, того, что мог сломить Зариславу. Вспомнил, что нужно быть осторожным. Он не мог вернуться в терем, иначе случилась бы беда. Она отдала себя Богам. Зарислава невинна и чиста, как первый снег. Что он мог сделать такого, чтобы она изменила своё решение сама? Ничего. Если только силой. Но с ней не мог он так поступить. Хотел быть другим, а для этого ему нужно было научиться управлять собой. Однако наблюдая, как на Зариславу смотрит юнец Пребран, ощущал гнев, что застилал его ум кровавой завесой. Тогда, на охоте, на берегу ему с трудом удалось сдержать себя. Ещё с большей борьбой заставил себя покинуть Волдар. Его не было в княжьем тереме уже второй день. За это время могло случиться что угодно.

«А что, если Зарислава влюблена в Доловского княжича?»

Марибор заледенел, очнувшись, яростно подстегнул коня пятками.

На княжеский двор всадники влетели глубокой ночью. Марибора встретил Вышата, жилистый бородатый муж среднего возраста. Он коротко рассказал о том, что произошло в детинце за время его отсутствия. Оказалось, что предчувствия Марибора не обманули. Всё было спокойно за исключением тех шумных пиров, что устраивал князь Данияр по случаю своего исцеления и предстоящего обручения. Племянник креп, а значит, вскоре соберёт силы. Ещё важной вестью стало то, что Зариславу поселили в другой клети, находящейся в женской половине терема. На вопрос Марибора, что именно послужило такой перемене, Вышата запнулся, не решаясь с ответом. Из его разговора Марибор понял только одно — травница поссорилась с челядинкой Верной.

Разойдясь с Вышатой, Марибор направился прямиком в женскую половину.

Оказавшись на лестнице, он остановился, уставившись взглядом в темноту, некоторое время вслушивался в тишину. Кровь вскипела и забурлила, в глазах вспыхивали алые пятна. Что он делает? Зачем пришёл? Перепугать её до смерти своим появлением? Тогда ещё выше станет меж ними преграда. Не того он желал, чтобы она его страшилась. Марибор прерывисто выдохнул. С чего бы ушла от Верны? Неужели его опасения насчёт Доловского княжича верны? Сердце точила опаляющая ревность. А когда такое случалось, Марибор терял всякое самообладание. Он лихорадочно искал в себе волю остановить это безумие, не ворваться в клеть и не вытрясти у Зариславы правду. Он стиснул кулаки, поднялся, было, но отступил назад.

Представив, как она спит, завернувшись в одеяло, ранимая и нежная, Марибор ощутил вместе с невыносимой ревностью обжигающий прилив возбуждения, который мгновенно расточил его рассудок. Нет. Лучше ему держаться от неё подальше. Лучше бы ему вообще было не приезжать. Отпустить её. Зарислава не ждёт его, и никогда не будет ждать. Эта мучительная истина сводила с ума, жалила и ломала его изнутри. Зарислава никогда не будет его полностью. С таким зверем, как он, она не захочет иметь ничего общего. А если узнает правду о том, кем он на самом деле является — убийцей и предателем, проклянёт и возненавидит.

Задушив глухую ярость, Марибор развернулся и направился прочь.

Этой ночью ему так и не довелось уснуть. Вновь опрокинув на постель Доляну, он беспощадно терзал девку всю оставшуюся ночь, до полного изнеможения, истечения сил, до потери дыхания, покуда в голове не осталось ни одной мысли, а на сердце не стало глухо до сухого скрежета невнятных чувств. На время погрузился в мутный туман размытых образов и сбивчивых мыслей.

Дыхание челядинки шумно трепыхалось рядом, ныне утром она была не в силах подняться и уйти, измотанная до полусмерти, мгновенно уснула. Марибор же так и не смог уснуть, медленно на него надвигалась мятежная тревога, возвращая его прежнего.

Выродок и ничтожество — вот кто он. Вся его жизнь вдруг перевернулась, опрокинув его, распяв, пригвоздив к земле. Впервые он подумал о том, чтобы сдаться, оставить всё и умчаться как можно дальше, но эта мысль резанула по сердцу, словно ножом, обожгла болью. Нет, месть не отпустит его никогда. Данияр должен пойти вслед за Гориславом на краду немедленно, сейчас же, иначе он сгорит заживо от боли.

Марибор поднялся. В окошке тускло белели первые зарницы. Кровь шумно бушевала в ушах. Доляна так и уснула с бесстыдно раскинутыми ногами, мягкое и пышное тело её розовело в утреннем свете, опутанное, как паутиной, волосами, на коже багровели следы прикосновений Марибора. Челядинка, отвернув лицо к стенке, посапывала, спала крепко и беспробудно. От неё пахло молоком и его собственным запахом.

Облачившись, Марибор спустился вниз. Терем спал, на его пути никто так и не встретился. Минуя переходы, думал, каким образом он расквитается с племянником. Вызовет его на сражение и там, на ристалище, покончит с ним.

Марибор ворвался в очередные двери, ведущие в покои племянника, но неожиданно с лестницы услышал тихие шаги. Закаменел, когда увидел маленькую девичью фигурку, быстро спускающуюся вниз, босоногую, в просторной рубахе. Сердце его упало. В утреннем свете распущенные волосы вспыхивали золотом, обрамляли лицо, плечи. Зарислава, заметив постороннего, вздрогнула, подняла голову. Долго в недоумении смотрела на Марибора, а затем в ещё сонных, немного припухших глазах её вспыхнул первобытный испуг.

— Смотришь так, будто нежить увидела, — фыркнул Марибор.

Что травница делала в столь ранний час у Данияра, княжич понял. Опаляющая ревность захлестнула с новой силой. Смириться с тем, что она предпочла не его, было выше его сил. Зарислава в этот самый миг показалась ему такой недосягаемой, запретной, оттого безумно желанной, что даже после долгой бессонной ночи с Доляной ощутил, как наливается тяжестью низ живота, потянуло до боли.

Зарислава, оробев, молчала.

— Зачем приходила к нему? — спросил Марибор, услышав свой безжизненный голос как бы со стороны.

Он хотел услышать прямого ответа.

Зарислава моргнула, сбрасывая оцепенение, и лицо её вмиг зарделось.

— Я… мне нужно было… — Зарислава запнулась и отшатнулась, когда Марибор в один шаг оказался рядом с ней.

Заглянул в голубые чистые глаза. В них чёрные зрачки расширились, выказывая смятение, грубы её дрожали, и вся она затаилась, не дышала вовсе. Побледнела. Как же он истосковался по этим глазам, багрянцу на щеках. С жадностью осмотрел её, скользнул взглядом по тонкому стану, застыл. На белой коже рук чуть выше локтей проступали сизые пятна, явно оставленные пальцами. Оставалось только гадать, чьи руки касались её.

Зарислава, проследив за его взглядом, поспешила обхватить себя руками.

— Кто это сделал?

Девица молчала, продолжая смотреть на него неотрывно.

Марибора неожиданно затрясло от ярости, чем больше пытался её подавить, тем пуще она вспыхивала. Как мог сдерживал себя, чтобы не нагрубить, но язвительные слова сами вырывались из его уст.

— А как же твой зарок служить Богам? Быстро же ты передумала.

— Данияру худо сделалось, и я…

— И ты решила прийти помочь ему ночью. Ну и как? Помогла? Это он так тебя отблагодарил или кто-то ещё?

Зарислава вздрогнула, губы сжались, выказывая горечь, или, может быть, отвращение, явно назначенное ему. Ко всему она стояла сейчас так близко, что внутри закипело всё, и одним Богам было известно, что он чувствовал внутри: лютый гнев ли, который пробуждал что-то дикое, неуправляемое, ревность ли, что пронизывала копьями до дрожи в руках и до помутнения?

— Мне нужно идти, — процедила Зарислава сквозь стиснутые зубы.

И её слова будто по лицу ударили. Марибор отступил, позволяя травнице пройти. Но уж лучше пусть она идёт, иначе за себя он уже просто не ручается. Если этот ублюдок касался Зариславы, то он поплатится и за это.

Травница замешкалась было, но, опустив взгляд, бросилась бежать прочь. Усилием воли Марибор остался стоять на месте, бурлящая ненависть кипела в венах, выжигала остатки чувств. Не выдержав, он с силой шарахнул по стене кулаком, что доска хрустнула, надломившись под его ударом. Не почувствовал боли, напротив, этого показалось мало. Марибор взглянул наверх, туда, куда вела лестница — к покоям князя.

Постояв ещё мгновение, он покинул площадку.

Глава 15. Лесная колдунья

Пробежав пустой двор, погружённый в утренний туман, Зарислава остановилась возле ворот святилища. Втягивая в себя прохладный воздух, съёжилась — утро выдалось прохладное. Тут же подул ветерок, сбив с разлапистой ели морось, окропив травницу мелким дождём, по плечам скользнула колючая зябь. Обхватив себя руками, пошла вниз по тропке, неотрывно смотря в еловую чащобу.

Дыхание Зариславы дрожало, перед глазами стоял образ Марибора — пронизывающие её льдистые синие глаза, мужественные правильные черты, напрягшиеся до предела. От него тугой волной било мощью, дикой, неуёмной силой. И все те жалкие преграды, что Зарислава пыталась выстроить перед собой, сносило сокрушительным ураганом. Попытки казаться сильнее, отважнее были беспощадно испепелены, обращены в прах. Марибор выглядел в это утро взъерошенным, немного ошалелым, тёмные волосы будто ветром растрёпаны, в глазах раскалённое железо, безумие. В этот раз она откровенно, не таясь, оглядывала его совершенное, литое, красивое тело, от вида которого сердце выпрыгивало из груди, а лицо пылало жаром. Никогда она не научится выдерживать этот обжигающий, лишающий дыхания взгляд, от него она всегда будет содрогаться, покоряться. За то время, что Зарислава не видела его, поняла это окончательно. Все эти два дня она думала только о нём.

Как же нелепо всё вышло. Глупо. Боги, что он подумал?

«И ты решила прийти помочь ему ночью. Ну и как? Помогла? Это он так тебя отблагодарил, или кто-то ещё?» — так и не выходило из головы.

Зарислава опустила взгляд и накрыла ладонями синяки, оставленные Пребраном.

Брошенные Марибором слова сковали, обратили в ледяную глыбу, вынудили помертветь и бежать прочь. Но теперь, оттаяв, Зарислава ощутила жгучую боль. Каждое его слово, обвинение отпечатывались на сердце клеймом позора, прожигали душу. Зачем он так? За что? А она? Почему не смогла толком разъяснить, сбежала?

Зарислава поглядела в безмолвное облачное небо.

— Матушка Славунья, пречистая, славлю тебя во всякое время, в лихую годину, в мире и радости… Помоги, прошу… Что делать мне? Как быть, подскажи, дай совет, знак верный… Доверяю тебе жизнь свою, покоряюсь воле твоей… Всё, что скажешь ты, сотворю я. Пойду по той тропке, куда направишь, укажешь. Теперь моя воля в твоей власти. Бороться нет больше сил… Не отворачивайся от меня, пожалуйста, помоги… — голос Зариславы дрогнул, а внутри было по-прежнему пусто.

Ступая по мягкой земле, травница всё больше отдалялась от крепости. После встречи с Марибором оставаться взаперти не было никаких сил. Она ни в чём не виновата. Этой ночью князь Данияр вдруг занедужил, Радмила прибежала глубокой ночью, призывая помочь. Зарислава же приготовила отвар из последних трав-огневиц, что остались у неё. Видимо, как, впрочем, и думала она, яд ещё где-то оставался в крови князя, но теперь она чиста.

«…кто-то ещё?» — эхо отдалось в мыслях.

Неужели Марибор узнал о Пребране? От этого понимания кожа Зариславы покрылась льдом. После стычки с Пребраном травница немедленно попросила княжну поселить её в другую клеть, та с пониманием согласилась. Более того, Радмиле было самой неудобно за брата, выпрашивала извинений, ругала княжича, пообещала Зариславе, что он больше не приблизится к ней. В самом деле, Пребрана Зарислава больше не встречала, да и где? Вчера весь день не выходила из своего укрытия.

Нынче ночью Радмила объявила, что завтра по утру обручённые покинут Волдар, наказала собираться в дорогу, назад, в Доловск. Зарислава, как ни странно, не обрадовалась этой вести, и не сразу поняла, что отчаянно ждала возращения Марибора. Знала бы, что встреча будет такой нелепой, осталась бы с Радмилой в покоях князя.

Зарислава скользнула под сень деревьев. Тут же объял промозглый душистый воздух. Тихо было кругом, кроны тяжело покачивались под небом, изредка доносился протяжный скрип, густо пахло еловой смолой. Зариславе сделалось спокойно, даже на миг почудилось, что находиться дома в Ялыни, в родном лесу. Зачарованная тишиной, она всё шагала вперёд, не задумываясь об опасности, о том, что может потерять дорогу назад, ей было безразлично это. Хотелось побыть одной, побродить, опустошить голову от тяжёлых мыслей, не думать о Мариборе. Вернувшись, начать собирать вещи.

Пребывание её в Волдаре подошло к концу. Но облегчения она не ощущала.

Погружённая в задумчивость, Зарислава не сразу различила средь деревьев женский силуэт, вздрогнула от неожиданности, остановилась. Немного погодя, когда пришла в себя, рассмотрела, что это была старуха с белыми волосами, рассыпанными по плечам, с длинной шеей, морщинистым лицом, закутанная в накидку мехом вовнутрь, до земли спадало тяжёлое суконное платье. Женщина сжимала в руке кривую палку. Она могла быть кем угодно: и злым духом, представ перед путницей в образе человека, и нежитью, и крестьянкой из Волдара, могла быть и лесной ведьмой. Но Зарислава не почувствовала опасности. Но то, что это была не простая старуха, девица не усомнилась, ибо не ощутила изначально её присутствия.

Старуха улыбнулась добродушно.

— Не боязно одной по лесу бродить? — спросила она, и голос её на диво был тягучий и напевный.

Сбросив оцепенение, Зарислава спохватилась и почтенно преклонила голову.

— Здравия тебе, матушка. Нет не боязно.

Старуха едва заметно улыбнулась.

— Раз так, давай присядем, потолкуем, передохну заодно, — женщина прошла немного вперёд, присела на поваленную бурей серую ссохшуюся ель, отставила посох, потянулась к поясу, где висели мехи с водой.

Зарислава, помедлив, всё же прошла к женщине — негоже отказывать незнакомке и бежать прочь. Старость учили её уважать и почитать, а потому ничего не случится, если уважит отшельницу, присядет рядом. Может, заодно что-то и выведает для себя важное.

Сделав несколько глотков, старуха отложила питьё, внимательно посмотрела на Зариславу. В пронзительных серо-зелёных глазах отражалась дремучая лесная чаща.

Взгляд этот заворожил.

— Меня Чародушей звать. Век целый живу в этом лесу. Голову твою золотистую заприметила издали. Подумала сперва, не русалка ли, дева речная заплутала? Пригляделась — а щёки-то розовые, кровь живая. Молодая ты, красивая, звать-то тебя…

— Зариславой.

— Хм, имя достойное, — глаза старухи было застыли, но затем мгновенно изменились, стали задумчивыми.

— Матушка-волхва так нарекла.

— Стало быть из деревушки Ялыни пришла. Не та ли самая травница, что Князя исцелила?

Зарислава вскинула удивлённый взгляд на Чародушу. Впрочем, чему удивляться, слухи о том, поди уже и за стены Волдара разошлись. Она лишь кивнула.

— Так не ответила ты, чего одна бродишь в такую рань, не побоявшись душегубов? Беда какая приключилось с тобой или же разругалась с кем?

Зарислава окаменела. Право, не рассказывать же всё незнакомой страхе о своих горестях, хотя этого и отчаянно хотелось — излить душу, рассказать о перепутье, на котором и не мыслила никогда оказаться.

Чародуша смотрела пристально, терпеливо ожидала ответа.

— Я тоже не стану скрывать, что владею силой особой — ворожить могу и колдовать, — улыбнулась она сухими морщинистыми губами, и в этой улыбке было столько тепла, что Зариславе сразу сделалось спокойно на душе. Буря негодования и обиды мгновенно стихла.

— Но можешь не рассказывать. Я смогу сама узнать судьбу твою, — поспешила заявить Чародуша.

От этих слов у Зариславы холод прошёлся по спине, и неловко сделалось сразу, тесно. Не хотелось, чтобы чувства её кто-то чужой узрел, сокровенное раскрыл. Чародуша, прочитав на лице травницы испуг, засмеялась тихо, и смех её был подобен девичьему.

— Не пугайся, не стану этого делать, коли не хочешь.

Некоторое время сидели молча, слушая, как вздрагивают ветки под тяжестью лесных птиц, гудят кукушки вдалеке, шуршит над головами хвоя. Лес просыпался, и средь буро-рыжих стволов начало светлеть.

— В Волдаре ни одной колдуньи не осталось, — прервала тишину Зарислава, вспоминая все те вопросы и тревоги, что так давно волновали её, — почему покинули стены?

Чародуша посмотрела долго на Зариславу, спросила:

— Ты верно так знать хочешь? Может иные вопросы трогают сердце твоё?

Трогают, не то слово, всю души вывернули наизнанку, вымотали. Зарислава только вдохнула прерывисто, надсадно. Во век не разобраться ей в чувствах своих.

«Если скажу, всё равно нет мне помощи, сама должна разобраться».

Чародуша снова засмеялась, накрыв сухими, немного грубыми ладонями руки Зариславы, погладила, легонько сжала.

— Ты не прячься и не таись. Ничего тебе не нужно рассказывать, ведаю, что молодец тебе один покоя не даёт, из-за него не спишь ночами, терзаешься, всё думаешь. Имя ему Марибор.

Зарислава содрогнулась, кровь так и схлынула с лица, а лес закружился, и лишь только серо-зелёные глаза колдуньи неподвижно пронизывали Зариславу.

Она сбросила руки Чародуши, привстала. Оправилась от первого потрясения, спросила дрожащим голосом:

— Откуда, матушка, ведаешь это?

— Говорил княжич мне о тебе. О девице златовласой, травнице по имени Зарислава.

Девица сглотнула сухость, резко захотелось пить, что горло засаднило.

— Говорил?

— Да.

Зарислава всё никак не могла поверить ушам своим и взять в толк, кто перед ней находится. Она ещё раз оглядела внимательно старуху, спокойную, волевую, стойкую. Уж не назвалась ли она именем чужим?

— Не пугайся так. Я не Ведица, если ты о ней подумала, — улыбнулась Чародуша, щурясь, собирая морщинки вокруг глаз. Ты спрашивала меня о Волдаре, так садись, расскажу тебе, что волнует. Слыхивала ли ты о волхве Творимире? Вижу, слышала.

Зарислава, услышав имя волхва, пришла в чувство, опустилась обратно, успокаиваясь. Однако, при упоминании о Мариборе, сердце так и замерло, заныло.

Колдунья одобрительно улыбнулась, растягивая тонкие буро-синие губы.

— После смерти волхва Творимира и Ведицы, Марибора я нашла в лесу, на то время ему ещё не сравнялось и девяти зим, приютила отрока у себя. Он мне как сын. Мне ведомы все его тропы и стенания… — начала было Чародуша, но повернувшись резко к травнице, продолжила: — Если желаешь правды, то знай, она не понравится тебе. Так хочешь ли ты дальше слушать меня?

Зарислава буравила взглядом Чародушу, ощущая внутреннюю дрожь. Эта женщина растила Марибора, она знает его прошлое, всю его жизнь, ведает всё, что с ним связано. И Зариславу тоже знает. Значит, княжич говорил со старухой о ней. И тут, словно гром на голову, вспомнились неожиданно слова Марибора.

«А как же твой зарок служить Богам? Быстро же ты передумала».

Никто не знал, что она намеревалась стать жрицей. Никто, кроме Ветрии-матушки.

Получается, Марибору было это известно уже давно. Вот почему он не касался её, выжидая согласия. Зариславе от этого понимания стало трудно дышать, руки похолодели, мелко задрожали.

Чародуша потянулась к мехам, откупорила крышку, протянула травнице.

— Попей, полегчестанет.

Зарислава, приняв тару, отпила немного. Прохладная вода даже сладкой показалась, утолила жажду, травнице в самом деле полегчало.

— Когда-то, много столетий назад, на этом самом месте, вдоль реки Тавры жило племя древнее, непобедимое. Его питала земля, здесь, в недрах, таится невиданная мощь, — Чародуша задумчиво оглядела деревья, погружаясь в далёкие воспоминания, её глаза стали ярче, в глубинах зажглись огоньки, будто старуха прикоснулась душой к чему-то таинственному, сокровенному.

— Но однажды к людям явилась из Нижнего мира сама Богиня Смерти Мара. В её честь народ стал приносить кровавые жертвы, дабы умилостивить и получить благосклонность её. Чем больше они проливали кровь, тем могущественнее становилась она в Явном мире, а волхвы и жрецы получали бессмертие. Так продолжалось до тех пор, пока их души не очерствели, а сердца не потемнели. Этого всесилия, что получили они, им было мало. Волхвы и воины шли дальше, подавляя целые селения, города и народы. Устрашали врага. Никто им не был равным. Но цена такому всемогуществу оказалась великой. Светлые Боги прогневались на людей и изжили этот род до последнего младенца, — голос колдуньи дрогнул, а потом вновь полился, как река, звучание его завораживало, усыпляло. Зарислава не сразу поняла, что глаза её начали слипаться.

— Прошло время, и брошенные земли снова стали заселять люди, что прибывали из дальних краёв, с низовьев реки. На пепле, спустя годы, были вновь поставлены кровли, воздвигнуты крепостные стены, распаханы земли, потянулись люди из соседних княжеств…

Зарислава внимательно слушала колдунью до тех пор, пока голова не стала тяжёлой.

Ощущая, как еловый полог начал придавливать к земле, Зарислава сделала усилие, чтобы не повалиться, не закрыть глаза и сладко не уснуть. Изо всех сил сосредоточила взгляд на Чародуше, та медленно растворялась в белёсом тумане, оставляя лишь певучий голос в голове Зариславы. Колдунья, не обращая внимания на сонливость травницы, как ни в чём не бывало, продолжала поведывать давно забытую историю древнего племени.

— Волхв Творимир раскопал погребённое камнями святилище и воздвигнул на том самом месте храм, подняв с земли Богов. Люди снова стали чествовать Марёну и Чернобога, не понимая, какую силу могут пробудить.

Зарислава вздрогнула и резко поднялась. Глубоко удивилась, когда с запозданием поняла, что не чувствует земли под собой, не ощущает тяжести своего тела, будто скинула с себя телесную оболочку.

— Что со мной? — травница сделала было шаг, но будто провалилась, земля опрокинула её.

Зарислава, рухнув на мягкий мох, во влажную еловую шелуху, глядела сквозь решето сплетённых ветвей в серое хмурое небо. Холодные капли, что срывались с веток, падали с высоты деревьев, ударялись о лицо, шею, грудь. Где-то в отголоске сознания девица поняла, что выпила не простую воду. Это была последняя её ясная мысль. Следом небо закрыло морщинистое лицо старухи, обрамлённое воздушными седыми волосами. Чародуша улыбалась, пронизывая Зариславу мягким взглядом.

— Не бойся. Ты увидишь всё сама, — сказала она и исчезла.

Зарислава намерилась было её позвать, окликнуть, но не смогла пошевелить языком. Безмолвно наблюдала, как всё чаще падает морось с ветвей, и вскоре закрапал мелкий дождь. Зариславе стало холодно, да так, что зуб на зуб не попадал, сознание её на какой-то миг померкло, а тело будто кануло в ледяную пропасть. Зарислава падала, внезапный толчок выбил из груди дыхание, и, наверное, вскрик, который так и не прозвучал из её уст. Морщась от боли — кажется, ударилась обо что-то — травница усилием воли открыла глаза. Каково же было её удивление, когда перед ней открылись белые просторы. Она пребывала всё в том же лесу, только вместо зелени на ветвях налипли снежные шапки. Зарислава ошеломлённо озиралась, страх резко пронзил ледяными шипами сердце, свело судорогой горло. Где она? Что произошло? Как оказалась здесь? Зарислава обледенела, отказываясь думать о самом страшном. Неужели умерла?

На много вёрст вокруг — сплошной зимний лес. Зарислава стояла всё в том же своём простенком платье, но холода она не чувствовала, хотя деревья потрескивали от мороза и скрежетали. Почему не ощущает холода? Пытаясь сообразить, куда ей двигаться и что делать дальше, Зарислава в недоумении осматривалась, как вдруг потянуло запахом гари. Подняв глаза, травница увидела клубящийся над снежными кронами дым. Не успела она опомниться, как уже изо всех сил бежала по снегу, проваливаясь по колено в сугробы, к очагу. Внутри с бешеной мощью разрасталась тревога, окутывала, лишала разума. Неумолимая беда ощущалась кожей. Чужая боль разрывала на части. Вскоре Зарислава оказалась на прогалине. Увиденное глубоко ранило, едва не вывернуло наизнанку от запаха дыма и запёкшей крови.

Крада давно прогорела, оставив обугленные столбы и остатки тех, кто был так жестоко принесён в жертву. Зарислава ощутила зверскую боль, а затем полное опустошение. В голове билась только одна мысль: "За что была совершенна такая казнь?"

Заставила себя двигаться. Обойдя краду, увидела множество следов, уходящих вглубь леса, и вдруг услышала тихий плач. Нет, даже скорее вой, будто где-то рядом притаился напуганный волчонок. Зарислава медленно пошла на звук, который становился всё отчётливее. Миновав вековые стволы деревьев, она заглянула за ель и замерла. На снегу, в колючих зарослях ежевики сидел отрок. Черноволосая его голова была опущена, волосы падали на лицо, и Зарислава не смогла разглядеть его. Мальчишка зажимал дрожащими ладонями уши. В один миг в сознании вспыхнуло узнавание. Перед ней сидел Марибор, только очень юный, совсем ещё мальчишка. Сбросив оцепенение, Зарислава села рядом прямо на снег. Так же не чувствуя холода, она протянула руку, коснувшись мягких волос, не веря в то, что такое возможно, что она смогла вернуться назад и попасть в чужое прошлое. Зарислава думала об этом и всё пыталась заглянуть в глаза Марибора, утешить, успокоить, но тот не ощущал чужого присутствия, уткнулся носом в согнутые колени, и плечи его вздрагивали. Он уже не плакал, а сотрясался от холода.

Внезапно Марибор встрепенулся, и Зариславу обожгли холодные льдистые глаза. Она мгновенно отпрянула, сердце подпрыгнуло к горлу. Марибор по-прежнему не замечал её. Он пристально всматривался в чащу, а следом Зарислава услышала хруст снега. Она вскочила, неотрывно глядя в глухую белизну леса. К ним кто-то приближался. Снег посыпал с веток, и из зарослей вышла седовласая старуха. Зарислава узнала Чародушу. Взгляд колдуньи сначала блуждал по лесу, ровно не примечая травницу, но вдруг зелёные глаза застыли. Бросив ветки, Чародуша бросилась вперёд, туда, где и сидел в зарослях продрогший до костей Марибор.

Резкий удар выбил землю из-под ног. Зарислава падала в кромешную тьму. Достигнув самого дна, долго она пребывала в глубинах безвременья. Балансировала между сном и явном миром, казалось, целую вечность. Так продолжалось до тех пор, покуда сознание Зариславы не дрогнуло, разламывая тонкий панцирь льда, оковавший её душу забвением.

Очнувшись, она некоторое время лежала без движения, прислушиваясь к окутывающим звукам, принюхиваясь к запахам. Теперь воздух был иной: вместо мороза она вдыхала пряное, густое тепло, такое живое и ощутимое, что можно потрогать руками. Чувствовала, как пробуждается тело, как движется кровь по венам, как грудь вздымается, вбирая в себя всё больше воздуха, а сердце мерно стучит где-то в глубине. Зарислава открыла глаза и к великому своему изумлению обнаружила себя в сумрачной клетушке. Колыхался от сквозняка огонёк пламени в масляном светильнике. За окном царила непроглядная ночь. Место незнакомое. Пытаясь сообразить, куда попала, Зарислава приподнялась на локти, осматриваясь лучше. Нет, ей не снится — чувства обострились, запахи стали ярче, свет — насыщенней, тревога вспыхнула мгновенно. Теперь она уловила аромат хлеба. И тут же голод напомнил о себе, в животе свело от пустоты.

Сглотнув, Зарислава села, чувствуя, как по рукам к груди разошлось тепло. Кожу мягко покалывало от долгого пребывания в одном положении.

«Живая, не умерла, но как оказалась тут?»

Всё ещё ощущая тяжесть в голове, Зарислава опустила ноги на тёплый дощатый пол. Вцепившись в косу, начала лихорадочно вспоминать всё, что произошло с ней накануне.

«Так, вышла из опочивальни Князя Данияра, столкнулась с Марибором», — от этого воспоминания холод пополз по спине. Побрела в лес, встретила Чародушу! Припомнила разговор со старухой о Волдаре. Выпила её воды, и…

— Проснулась?

Знакомый певучий голос заставил Зариславу вздрогнуть. Даже не заметила, когда колдунья появилась в дверях.

Чародуша, ласково улыбнувшись травнице, прошла в клеть, поставила на стол поднос с яствами.

— Садись. Поди, проголодалась. Два дня проспала.

Зарислава в изумлении вскинула брови. Спрыгнула с постели, но тут же поплатилась лихим головокружением.

В панике вспомнила о предупреждении Радмилы — сегодня должны были отправиться в Доловск. Что же выходит, уедут? Нет, без неё не могут. Теперь Радмила наверняка ищет её.

— Мне нужно возвращаться, — выдавила из себя Зарислава, не имея никакого представления, где находится и как далеко от стен Волдара.

— Успокойся. Без тебя княжна не уедет. Марибор предупредил Радмилу, что ты в укрытии, и тебе нужно немного время, чтобы оправиться.

— Марибор?

— А кто же ещё. Он, как ты пропала, сразу на поиски отправился. Сюда он тебя и принёс.

Зарислава замерла, ощущая, как всю её бросило в жар. Почувствовав слабость в ногах, присела на лавку. Марибор… Если княжич принёс её сюда, значит он здесь. Зарислава похолодела, с опаской поглядела в дверной проём, где тоже дрожал желтый свет.

Чародуша, ровно не замечая беспокойства травницы, неспешно налила молока в деревянную плошку, вручила гостье, придвинув и пирог, пахнущий сладкими лесными ягодами: малиной и земляникой.

— Отведай и не бойся, — заверила она.

Зарислава взяла наполненную плошку и отпила парного молока. Мгновенно пробудился голод. Не стесняясь колдуньи, травница отломила добрый кусок, начала уплетать за обе щёки.

Чародуша не стала ожидать, когда Зарислава насытится, вдруг сказала:

— Теперь ты знаешь, что случилось с матушкой Марибора Ведицей и Волхвом Творимиром.

Зарислава, скользнув взглядом по колдунье, перестала жевать. Вспомнила, что приключилось с ней по ту сторону Яви, но теперь, когда она была в тепле и безопасности, это казалось небылью. В горле так и застряла гарь и запах палёной плоти, которые были такими явственными, что не казались сном.

— Их сожгли… — проронила Зарислава, с усилием проглатывая пирог, есть перехотелось.

— Верно. Дамира, жена Славера, приказала отвезти их в лес и сжечь на краде, Ладанега к тому была причастна.

— Но за что? — Зарислава ощутила, как в груди всколыхнулось острое чувство несправедливости, взбунтовались эмоции.

— Дамира неистово ревновала к Ведице Князя Славера, а Ладанега не хотела делить власть с братом мужа. Она и Марибора приказала изжить. Но наёмники в тот день так и не нашли мальчишку. Марибор вернулся в Волдар, когда ему сровнялось пятнадцать зим. Дамиры и Ладанеги уже и не осталось в живых на то время. Проклятие Творимира сгубило их раньше срока.

— За что сожгли Творимира? — спросила Зарислава пытаясь в уме сплести все ниточки этого несчастья.

Глубокие глаза Чародуши потемнели.

— Потому что Творимир соединил судьбу Ведицы и Славера, а потом и покровительствовал этой женщине и её родившемуся не в браке сыну. Ведица была сильной колдуньей, потому жила с волхвом, люди её боялись.

Подумав о Мариборе, о том, что он пережил, Зарислава преисполнилась смятением и состраданием, эти чувства ударили с такой силой, что сделалось невыносимо больно. Какого же было ему видеть собственными глазами жестокую расправу, сколько же натерпелся. По спине пробрал холод. Зарислава сжалась, стиснув зубы, напряжённо вытянулась.

— Марибор должен был погибнуть вместе с матерью, но остался невредим и живёт местью. Творимир хотел вырастить в нём не только воина, но и передать знания, кои хранил в тайне. Женская ревность сгубила все намерения волхва. Он проклял не только этих женщин, но и весь род Князя Славера. Свою ненависть Творимир передал Марибору, который оказался по злому року рядом — волхв это знал. Марибор исполняет проклятие, сам себя обрекая на смерть. Ведь в нём не только кровь Ведицы, но и кровь Славера — он его потомок, а значит, тоже умрёт, если не разорвёт замкнутую цепь мести. Я пыталась это сделать путём ритуалов и обрядов, но мне не совладать с заклятиями волхва, которые он черпал у самой Мары…

Зарислава одеревенела, приросла к лавке, от подобной истории леденело всё внутри. Выходит, Марибор… Зарислава побоялась помыслить об этом, правда и в самом деле ужасала.

— Теперь ты понимаешь, к чему привела такая казнь. Долгие годы Марибор замышлял месть. Из мальчика он превратился в зверя, — сказала старуха, увидев, о чём помыслила Зарислава. — Марибор причастен к гибели Горислава и к ранению его сына Данияра. И не собирается прощать им смерть матери.

Зарислава сглотнула, пытаясь осмыслить слова Чародуши. И всё никак не могла поверить в них. Марибор так печётся за своего племянника, помогает, оберегает. Неужели всё это ложь, видимость? Зачем ему это? Лишь только для того, чтобы никто не заподозрил его?

— А Вагнара? — подняла глаза на колдунью Зарислава после недолгого раздумья.

— Вагнара помогала ему в этом. До какого-то времени… Она обольстила Князя Данияра, впрочем, как и Марибора, — скривила горько губы Чародуша. — Да, эта девушка намного сильнее, чем о себе думает, — голос колдуньи стал задумчивым. — В какой-то мере хорошо, что теперь она далеко от него…

Зарислава смотрела перед собой, вызнавать дальше о сарьярьской княженке не осмелилась, да и не было желания. Что ж, значит и Марибор был влюблён в неё… От этого соображения гадко стало на душе. Выходит, не она одна волнует его… Зарислава прикусила губы и отринула прочь эту скверную мысль — ей нет до их отношений никакого дела! Или есть? Неприятный укол ревности был столь неожиданным, сколь и болезненным. Что было впервые с ней. Теперь могла понять Верну, как это мерзко.

— Есть ещё одна тайна, которую ты должна знать.

Зарислава недоумённо поглядела на Чародушу.

— Почему я?

— Потому что Мать Славунья направила тебя сюда. Разве ты этого ещё не поняла? Своё ценное дитя отправила, что бы ты спасла душу Марибора. А он в свою очередь народ — от гибели. Иная судьба у него должна была быть, если бы не проклятие Творимира. Князь Данияр может поднять город перед другими княжествами, но защитить способен только Марибор.

Выдержав молчание, колдунья продолжила:

— Славер и Ведица не случайно встретились. Как я уже говорила, Творимир поспособствовал этому. Волхв желал передать свои знания и обучить Марибора, чтобы Боги Нижних миров вновь явились к людям. Только вот не смог предвидеть своё сожжение, не мог раскрыть женское коварство. Пребывая на краде, в агонии Творимир проклял всё, что создал. Ныне Марибор на краю смерти, как и Данияр.

Зарислава сидела и не могла шелохнуться. Если бы знала, когда уезжала из Ялыни, что ждёт её в Волдаре, верно, ни за чтобы не переступала порога. Но как могла Мать Славунья желать для неё иную судьбу? Неужели неверно истолковала знаки? А Ветрия не ошиблась, правильно показали резы, что стоит бояться колдуна, имя которому Творимир. И пусть его давно нет среди людей, но живёт он в Мариборе лютой местью.

— Ты непростая девушка, ты наделена даром и силой. Славунье угодна ты, и она привела тебя сюда, — сказала колдунья на выдохе и долго посмотрела в глаза травницы.

Глава 16. Раскаяние

Мягкие подушечки девичьих пальцев медленно скользили по коже, вырисовывая на боку Марибора узор, повторяя начертания рун.

— Красиво… — шепнул рядом нежный женский голос. — Что они означают?

Доляна перевернулась набок, удобнее располагаясь на постели, решаясь лучше рассмотреть вязь на теле.

Марибор сжал зубы, напрягся так, что свело мышцы в плечах. С чего ей вдруг стало любопытно это? Раньше никто его не спрашивал об обереге, даже Вагнара. Знаки на его теле с самого отрочества. Их нанесла Чародуша, когда ему минула пятнадцатая зима. Он давно удостоверился, что символы защищают его и скрывают его жизнь от волхвов. Для них он словно мёртв, и душа его сокрыта и недосягаема.

"Без защитной вязи давно бы сгинул…"

Мысли прервались, когда Доляна скользнула ладонью по твёрдому животу вниз. Поглаживая его между бёдер, она подняла серые, блестевшие желанием глаза. Волна возбуждения взорвалась мгновенно, поднимаясь от паха к груди. Голова затуманилась. В полумраке девка выглядела ещё привлекательней: нацелованые губы горели багрянцем, блестящие тёмные волосы обрамляли овальное лицо, змеями вились по круглым плечам и сочным белым грудям. Марибор обхватил их ладонями, упругие, не вмещающиеся в руки. Склонился и вобрал губами напрягшийся, немного солоноватый от пота сосок. Доляна тихо застонала от удовольствия, откинула голову назад, блаженно прикрыв глаза, запустила пальцы в волосы Марибора. Проложив влажную дорожку вверх к шее, княжич прикусил нежную мочку уха, языком терзая её, вдыхая запах тёплой кожи. Позабыв о своём вопросе, Доляна призывно развела колени, приподняла бёдра вверх, прижимаясь к возбуждённой горячей плоти. Нависнув, Марибор резким толчком заполнил её. Хватаясь за плечи, удерживаясь под жёстким напором, Доляна приглушённо застонала. Непрерывно погружаясь во влажную глубину, Марибор на время забыл обо всём. Наслаждение расплескалось, как переполненный скудель, уже скоро. Испустив низкий стон, он без сил упал на спину рядом с девкой. Она же переместилась на его грудь, дыша часто и прерывисто.

С окна залетел свежий речной ветерок, остужая разгорячённые тела. Рассвет близился, наполняя клеть мутным белёсым светом. Княжич забылся, но это продолжилось недолго. Заворочалась тревога, поднимая со дна памяти мутный ил. Марибор устало прикрыл ресницы. Он стал слишком зависим от Доляны, ища в ней утешение.

— Уходи, — велел сухо челядинке.

Доляна на короткое время перестала дышать, а затем покорно поднялась и соскользнула с постели. Молча подхватив рубахи, бесшумно выпорхнула нагой за дверь, оставив Марибора в одиночестве.

Воздух, пропитанный запахом тел, загустел и стал тяжёлым и давящим. Многое случилось за минувшие два дня. После того, как Марибор столкнулся с Зариславой на лестнице, он не мог оставаться в тереме, с кметями бился на ристалище до самого заката.

Сражался бы ещё, до полного истощения сил, но Радмила всколыхнула весь терем в поисках травницы. Зарислава как сквозь землю провалилась. Тогда Марибор, не помня себя, бросился на поиски, всю ночь рыскал по окрестностям, как безумец. И нашёл. В лесу да вместе с Чародушей. Зарислава была погружена в глубокий сон. Колдунья заверила, что с ней всё хорошо, только Марибору с трудом в это верилось. Травницы едва дышала, едва билась жилка на запястье, к тому же побелела вся, а волосы от росы были мокрые и липли к лицу. Она, верно, замёрзла, была холодная, что лёд. С колдуньей спорить не стал.

Как Марибор ни расспрашивал её, та уклончиво отвечала, не желала раскрывать, что с Зариславой.

Он прождал до самого заката, но травница так и не проснулась. Марибор вынужден был вернуться в город, чтобы успокоить княжну Радмилу. Ты беспокоилась за кудесницу, будто сестрой ей была. Марибор так и ждал дружину, собранную и отправленную на поиски княжной.

Зарислава… Терзаясь виной, Марибор глубоко корил себя. Напрасно набросился на девчонку, обидел. Теперь она и вовсе не посмотрит на него, не заговорит. И верно сделает. Поделом ему.

Когда узнал, что Зарислава ушла из крепости, дикий страх за её жизнь овладел им, придавил к земле ледяной глыбой. Казалось, что и дышать перестал. От одной мысли, что с ней могла произойти за стенами беда, дурнело. Её же могли поймать тати и вдоволь надругаться над честью девицы, увести в полон, продать или же оставить на ублажение, замучить до смерти. Он с холодным придыханием вспомнил Вагнару, которую постигла скверная участь. Но это другое — она давно не была невинной, да к тому же сама желала ласки. Глупая!

Подобные думы порождали лишь гнев. Он похолодел и будто мёртвым сделался. Страшно злился на Зариславу.

Слава Богам, что травницу встретила колдунья. Теперь Зарислава в безопасности и под присмотром.

Ещё слишком рано было, но спать уже не хотелось. Марибор поднялся, плеснув в лицо ледяной воды, пришёл в чувство, мрачные мысли ускользнули, как и ночные тени. Краешек солнца уже торчал из-за окоёма, всё больше освещая золотом постройки и крыши города. Тревога уходила. Сегодня ему предстоит много забот, одна из главных — забрать Зариславу у колдуньи. Право, досаждать ей своим появлением не смел, но к старухе Марибор никого не мог послать, доверить, да и никто не найдёт, где таится Чародуша.

В этот день Марибор ходил, разговаривал, отдавал поручения слугам как во сне. Всё чётче он понимал, что окончательно потерял Зариславу. И это понимание выворачивало душу наизнанку, причиняя явную, ощутимую боль. Единственная, кто по-настоящему радовала его за последнее время, теперь стала недосягаемо далеко. Верно говорила колдунья, всё, к чему он прикасается, рушится, становится мёртвым. Вот и Зариславе лучше остерегаться его. Он не достоин её, ни одного волоска на её голове.

Марибор с остервенением гнал лошадь к лесу, кмети, коих он взял с собой, едва поспевали за ним. Всё же с Оскабой пусть и разошёлся мирно, но сейчас, когда рядом Зарислава, он предпочёл быть куда более осмотрительным. Ко всему вождь с недоверием отнёсся к его просьбе ожидать. Не ровен миг, наскочит с ответом. И что-то подсказывало ему — это случиться скоро. В самое неподходящее время. Оскаба словно чуял решение Марибора прервать их дружбу.

Воинов пришлось оставить у заводи, где сам изредка останавливался, чтобы освежиться в реке.

Оказавшись во владениях колдуньи, он заметил, что в неподвижном небе лучи солнца огненными языками сочатся сквозь рваные прорехи облаков, обжигают макушки деревьев. Как и небо, воздух был столь же неподвижен, и ко всему сырой, с горьким привкусом мха. Он окутывал пришлого гостя, заставляя цепенеть на месте. Морок. Марибор поёжился.

Изба Чародуши, что утопала в глубоких зеленоватых тенях под хвойным пологом, как и прежде, казалась заброшенной. Дверь была распахнута, проём зиял чернотой, в которой клубилась пустота. Марибор, привыкший к заклятому месту, не замечал ничего чуждого, но сейчас он подумал, что душа его именно такая — чёрная, холодная, бездонная, лишённая тепла и жалости.

Дыхание разом отяжелело, а сердце застучало через раз. И одним Богам было известно, что же происходит с ним.

Подходя к порогу, Марибор не спешил быстрее очутиться внутри, но Чародуша словно почуяла его замешательство, сама вышла на порог.

— Я уж думала, ты не приедешь ныне, — мягко прозвучал её голос, разрывая плотную тишину леса.

Чародуша ласково, с затаённым волнением оглядела княжича. Когда-то матушка-Ведица встречала Марибора так же тепло и радушно, но это было словно из прошлой жизни. Княжич поднял взор и тут же столкнулся с взглядом Зариславы. Внутри дрогнуло. Перехватилось дыхание от увиденной красоты, но тут же он взял себя в руки и закаменел, оставаясь непроницаемым.

Поспешив отвести взгляд, Зарислава было отступила назад, в клеть, но замешкалась, напряжённо поправила пальцами свободно спадающие до бёдер волосы. Марибор так и не смог понять, удивило или же напугало Зариславу его появление. Неужели не ждала?

"Одним Богам известно, что наговорила ей колдунья".

— Проходи, — пригласила Чародуша, не заставляя Марибора долго стоять в дверях.

Почему-то не хотелось надолго оставаться, на душу упал пудовый камень, а в горле встал ком, но Марибор не смел ей отказать. Бросив ещё раз взгляд на Зариславу, заледеневшую на пороге клети, прошёл внутрь.

По горнице разносился тягучий и приторный запах трилистника. Так всегда пахло в доме колдуньи в месяц кресень, но теперь этот запах наполнился особым значением. Втягивая в себя аромат, Марибор вспомнил, что от кожи Зариславы пахло именно так — пьяняще сладко. Эти голубые до невыносимости глаза и запах всегда будут сбивать его разум в пропасть, разрушать холодную стену его самообладания. Но теперь Зарислава будет далекой и недоступной. Она станет служительницей.

Зарислава скрылась в дверях, и Марибор перевёл взгляд на Чародушу, сказал:

— Завтра я покидаю Волдар… — слова от чего-то застряли в горле, будто его шею перехватила чья-то невидимая рука.

Кольнуло злое предчувствие — сюда он больше не вернётся.

Колдунья, почувствовав его смятение, тревожно оглядела Марибора, но тут же отвела взгляд, сжимая сухие губы. Всё поняла.

Зарислава вернулась быстро. Теперь её волосы были заплетены в тугую косу, на бёдрах повязана волчья шкура. Заметила беспокойный взгляд старухи, и голубые глаза её потухли, плечи поникли, а губы сжались в угрюмую линию. Не понимая, о чём запечалилась колдунья, она торопливо поклонилась Чародуше и, глянув на Марибора, вышла на порог, оставляя их наедине.

Марибор ступил было за ней, но, поравнявшись, с колдуньей, остановился и повернул голову.

— Прощай…

Выйдя под хвойный полог, Марибор прямиком направляясь в ворота. Зарислава ожидала его по другую сторону. Погружённая в холодную тень, падающую от высокого частокола, ёжилась от промозглого воздуха. Тонкая, как берёза, невысокая в росте. Ещё недавно он нёс её на руках, безвольную и беззащитную, а теперь натянулась, что тугая тетива. Так и припустится бежать прочь, хотя, если бы желала, то давно бы так и сделала.

— Думала, вы уже в Доловск уехали без меня, — заговорила первой она. Голос тонкий, но глубокий, обволок и зачаровал.

— Как же, — фыркнул Марибор. — Без тебя разве уедешь? Радмила столько шуму подняла, весь Волдар обыскала, — сказал он, приблизившись.

Зарислава качнулась, переминаясь с ноги на ногу, настороженно наблюдала за ним. И правильно. Когда она рядом, за себя Марибор уже не ручался. Он понял это, ещё когда они оказались вдвоем под пологом плаща.

— А ты чего сбегаешь? Разве не дошли до тебя страшные толки, что в лесу опасно гулять, особенно молоденькой девушке?

Хотя уж кого сейчас и бояться, так это его. Зарислава виновато отвела глаза, зарделась, будто нерадивый подлеток, которого ругают за провинность. Марибор, хмыкнув, тоже отвернулся. Какой уж может быть тут спрос? Внезапно ощутил, как по коже прокатилась прохлада. Он осмотрелся, втягивая в себя влажный туманный воздух. Частокол леса обступал со всех сторон, и полуголые деревья, словно скелеты громадных воронов, сплетались над головой дырявым покровом. Ухали совы, отстукивал однообразную дробь дятел, и треск гулко разносился по округе. Зарислава тоже огляделась, следуя Марибору, вытягивая белую шею, привлекательную и манящую. Он поймал себя на мысли, что возвращаться не хочется. И с чего он решил, что Зарислава желала быть с ним наедине?

Напряжённо сдёрнув повод с кольев, Марибор повернулся к служительнице.

— А старуха не баяла тебе чего лишнего? — поинтересовался он, поздно осознав, что сделал ошибку. Это знать ему не нужно.

Глубинная бирюза её глаз пронизала. Марибор шагнул к Зариславе, оказавшись слишком близко. Зарислава вздрогнула, но не отпрянула. Как тогда, в грозу на берегу, ощутил нежное тепло, исходившее от неё. В ушах забухала кровь, разлилось внутри вожделение.

«Она запретная, чужая», — напомнил себе Марибор.

— Подсажу, позволь, — глухо сказал он.

Зарислава кивнула, облизав губы. Боги, за что ему такое проклятие!

Повернувшись к лошади, Зарислава просунула ногу в стремя. Марибор обхватил травницу за пояс, ощущая через льняную ткань тонкую талию, задержался, Зарислава застыла, а плечи едва уловимо вздрогнули. Вместо того, чтобы подсадить её, он крепко сжал Зариславу, резко развернул к себе. Травница, мгновенно оказавшись в кольце его рук, выдохнула, окатив шею Марибора горячим дыханием. Она не сопротивлялась, не пыталась вырваться и смотрела открыто во все глаза. В них не было испуга. Тёмные зрачки расширились, и Марибор видел в них своё отражение. Короткий миг продлился вечность, яркие глаза Зариславы потемнели и замутились, ресницы её опустились — она смотрела на его губы.

— Лучше бы тебе бежать подальше от меня, — прошептал он.

Зарислава заглянула ему в глаза. Бежать не собиралась, ровно как и кричать, и бить его кулаками, позволяла касаться. Марибор не помнил, в какой миг накрыл её губы своими. Нежные, тёплые, податливые… Он целовал жадно и страстно, ощущая сладкий вкус на языке. Голова мгновенно пошла кругом. Кровь плеснула по венам жидким огнём, пробуждая его тело, обостряя чувства, желания. Как давно он хотел этого.

Ладони Зариславы скользнули по его плечам к шее, обожгли кожу, вынуждая не останавливаться. Задохнувшись от накатившей могучей волны возбуждения, Марибор сильнее стиснул Зариславу в объятиях, наверное, слишком сильно, но сейчас он не мог по-иному. Прервавшись на короткий миг, заглянул в глаза служительницы, подёрнутые туманной пеленой. Она тоже желала его. Марибор в этом не усомнился.

— Я же не остановлюсь, — прохрипел он.

Желание завладеть ей было настолько острым, что в голове помутилось. Не дождавшись ответа, он потеснил её к частоколу, уперев ладони в шершавые брёвна, заключил Зариславу в ловушку. Склонился к лицу, жадно накрыл её губы, на этот раз углубляя поцелуй, проникая языком в рот, испытывая невыносимое наслаждение, будто ворвался во что-то сокровенное, достигнув чего-то тайного, заветного. Зарислава подалась вперёд, прижалась к Марибору плотнее, внизу живота потянуло томление, отяжеляя его пах. Где-то в отголоске его ума забилась отчаянная мысль. Он неправильно поступает, бесчестно. Она слабее и совершенно чужая, не его.

— Мари… бор, — позвала Зарислава в который раз, наконец пробивая толщу желания, что оглушила его.

Не сразу он услышал своё имя. Не сразу ощутил, что Зарислава задыхается и давно напряглась, упираясь руками о его грудь. Внутри всё упало. Вновь отвергает. Никогда он не думал, что это так невыносимо мучительно. Он отстранился, грузно выдыхая, рассеяно скользнул губами по бархатной щеке к горячему виску, вдыхая запах, который щекотал нос и был слаще мёда. Обхватив её затылок прижал к себе, не в силах выпустить, растягивая мгновение близости. Сколько бы Марибор не вспоминал, а ещё ни одного мига в его жизни не было столь дорогого и ценного. Они вернутся в крепость, и всё закончится. Зарислава будет далеко, и он не сможет к ней приблизиться, а станет наблюдать за ней лишь со стороны. Некоторое время он слышал бешеное сердцебиение его и Зариславы, что сливалось в один единый звук, сбившееся дыхание, сплетающееся в одно целое. Уняв его, отстранился, выпуская и девицу.

Стоило оказаться наедине с ней, как обезумел. А ведь до этого времени думал, что владеет собой и отдаёт себе отчёт в своих деяниях. Оказалось, что нет.

Громкое фырканье заставило обернуться одновременно обоих. Лошадь потрясла головой, взбивая пышную гриву.

— Я знаю про Славера, — сказала вдруг Зарислава.

Марибор оцепенел, медленно повернулся к ней. Впрочем, он чуял, что не спроста колдунья приютила девицу.

— И про Ведицу… тоже знаю.

Марибор оглядел травницу внимательней — ни доли осуждения, ни страха. А потом его словно копьём прошибло.

— Значит, то, что было мгновение назад, это только жалость? — от этого понимания сделалось гадко и отвратно.

Зарислава мотнула головой. И Марибор почему-то ей не поверил. Вот уж милость совершила!

— В твоей доброте я и не сомневался. Нам пора, — он сделал шаг назад, былой пыл спал, и, чем быстрее Марибор приходил в себя, тем явственнее понимал, что так и есть. Зарислава его просто пожалела. И это осознание окончательно смело в прах все его надежды.

Однако Зарислава не двинулась с места, будто к земле приросла, губы багровели. Только что он касался их, чувствуя вкус, и грудь всё ещё вздымалась в частом дыхании. Марибор не стал дожидаться, когда она очнётся, подхватив за пояс, подсадил травницу в седло: лёгкая, что подушка из лебяжьего пуха.

Старательно одёргивая платье, Зарислава побледнела, обдав Марибора прохладной отчуждённостью.

— Держись, — предупредил Марибор, и, подхватив повод, дёрнул лошадь за собой.

Глава 17. Венчание

Зарислава, въехав во двор первой, не стала дожидаться, когда кто-то соизволит помочь слезть с седла, достаточно было одного раза. Спрыгнув наземь, не оглядываясь, направилась к высокому крыльцу терема. Солнце обливало золотым светом верхушки бревенчатых веж хоромин. По двору сонно бродила челядь, готовясь к дневному труду. В воздухе витал запах дыма и железа — очаги кузней давно пробуждены. Кроме скрипа колодезных журавлей, Зарислава и не услышала более никаких звуков, да и посад, не спешил встречать Пресветлого Бога Купалу. Странно это показалось, но, тут же вспомнив, что люди здешние больше поклоняются ночи, нежели солнцу, более не удивлялась.

Зарислава, приподняв подол платья, ступила на порог деревянной лестницы, поднявшись глубже в тень, остановилась, наблюдая за воинами. Марибор переговаривал о чём-то с кметями возле конюшен. Внешне сын Славера выглядел безмятежно, слегка расставлены сильные ноги, твёрдые мышцы плеч, обтянутые тёмным под цвет травы кафтаном, играли при движениях. Его жесты, уверенные, плавные, и вместе с тем чёткие, лишь говорили о его умении держать себя, ловко и знающе владеть своим телом вопреки тому, что происходит у этого человека на душе, даже если там настоящая разрушительной силы буря.

Зариславе в полной мере пришлось это испытать, увидев губительный мрак в глазах княжича, дно которых было темнее самых глубоких озёр, она даже на мгновение усомнилась, в своём ли уме княжич. По плечам прокатилась холодная зябь, и травница невольно коснулась пальцами горячих губ. Внутри всё ещё клубилось волнение, пальцы подрагивали. В мыслях яркими вспышками проносились мгновения близости, заставляющие Зариславу вновь и вновь испытывать и холод, и жар. Не успела подняться в седло, как Марибор сильно дёрнул её назад. Только успела увидеть, как сверкнули его глаза холодными льдинами. Ещё миг, и Зарислава потеряла дыхание, чувствуя требовательные губы Марибора. Мир вокруг исчез, канул в зыбучие топи. Он целовал неудержимо, долго, так, что от нахлынувших чувств занемело под сердцем, заклокотала в ушах кровь, а ноги подогнулись, не в силах выдержать накатывающего желания — тело само отзывалась на прикосновения княжича.

Жар плеснул к лицу, она дёрнула подбородком, сбрасывая наваждение, прикусила с досадой губы, на которых всё ещё ощущалось жгучее касание настойчивых губ Марибора.

Неправильно это всё! Казалось, нужно проучить княжича, высказать, выплеснуть негодование да сей же миг уходить. Но, нет. Зарислава не сделала и шагу, так и приросла ногами к полу, откровенно оглядывая Марибора из своего укрытия, не способная отвести глаз, впервые не устыдившись и своих чувств. Желание опять оказаться в его крепких, пылких объятиях вспыхнуло с новой силой. А ведь княжичу ничего не стоило овладеть ей в лесу. Пребран, будь на месте Марибора, так бы и поступил. Но не он.

«Ты нужна мне целиком. Нужна сердцем и душой», — вспомнила Зарислава давешние слова Марибора.

Облизала искусанные губы. После того, что поведала ей колдунья Чародуша, бежать бы ей без оглядки подальше от проклятого! Вспомнив о Славере и Ведице, о тайном их союзе, помрачнела. Безысходность взяла за горло, душила. Зарислава чувствовала себя почему-то обманутой. Из слов колдуньи она поняла, что Марибор живёт местью и от неё не откажется, даже если сама земля разверзнется под ногами.

За время пути княжич уже более не разговаривал с ней, не приближался, хоть иногда и ловила его прохладный взгляд на себе.

Недоля соткала ему горькую судьбу. Отомстит, чтобы взойти на своё место по справедливости, иначе не обретёт он покоя. И как разрешить это, Зарислава не имела никакого представления. На что надеялась Чародуша, посвящая её в жизнь княжичей? Что она может сделать? Как отвести беду? Зарислава приходила в растерянность. Примирить чувства Марибора казалось невозможным. И всё должна решить чья-то смерть, если не будет принесена жертва. Хотя Чародуша заверила, что и княжича ожидает та же участь. Исход, как ни больно принимать, один — гибель рода. Если Марибор и остынет, то чувство долга перед самим собой разрушит его.

— Явилась, приблуда.

Зарислава даже вздрогнула, не столько от неожиданности, сколько от бесстыдства и наглости слов Верны.

— Опять пялишься на мужиков? Или будешь по-прежнему строить из себя скромницу? — прошипела девка.

Зарислава в растерянности так и остолбенела. Прошло всего лишь два дня с тех пор, как покинула стены Волдара. Верна изменилась. Тёмные волосы были небрежно заплетены в косу без всяких украшений, карие, яркие с багровым отливом глаза потускнели и остекленели, лицо сильно исхудало, заострились скулы, кожа посерела, губы обесцветились и под глазами залегли тени. Видать, измучилась по Пребрану. Лицо Верны исказилось.

— Он меня бросил, — губы челядинки задрожали, и казалось, что прямо тут и разрыдается, но в следующий миг, гордо вскинув острый подбородок, она спесиво поглядела на травницу. — Это всё из-за тебя. Ты в этом виновата. И чего пришла? Нагулялась? Задрала подол для Марибора?

Зариславу будто в холодный омут окунули. Она не помнила, в какой миг оказалась лицом к лицу с Верной, пригвоздив её взглядом, прошептала:

— Думай, о чём говоришь. Я упреждала, что княжич не любит тебя, рано или поздно бросил бы, попадись ему другая, посговорчивей девица, да краше. Опостылела ты ему, вот и всё, — сколь бы не силилась оставаться спокойной, Зарислава ощущала, как грудь распирает от возмущения и глубокой обиды.

Верна брезгливо оглядела травницу и поскрежетала зубами.

— Берегись. Вот Марибор узнает, что ты хвостом вертишь, по нраву ли станешь тогда?

Зариславу словно по лицу хлестнули, задохнулась, напряглась, как если бы в грозу под открытым небом стояла, и молния вот-вот пронзит её. Верна же вперилась в травницу с враждой.

— Знать сильно тебе обидно, что не на тебя заглядываются, а тут сразу двое молодцев да не по твою душу? — ответила уже не так добро Зарислава.

Раньше, когда наблюдала ссоры ялынских девок из-за женихов, веселила такая причуда — бабьи склоки всегда дуростью казались девичьей. Но теперь и не до смеха — оскорбления, пущенные из уст Верны, противно царапали сердце, оставляя горький осадок.

Верна выпрямилась, свысока поглядела на травницу.

— И правду говоришь, было бы из-за кого, а то же нищенка безродная, — выпустила ядовитые слова Верна.

— Всё лучше, чем подстилкой быть, о которую и не совестно ноги вытереть, — не поскупилась Зарислава с ответом.

— Ну ты и…

— Верна!

Голос, сотрясший воздух, заставил мгновенно разойтись устремлённые друг в друга враждебные взгляды. Радмила строго оглядела челядинку. Та потупила взор, отступила от Зариславы на шаг, побледнев до зелени. Как бы ни кичилась девка, а служит хозяевам и знает наперёд: разгневает — получит кнута на спину в лучшем случае, в худшем же — прогонят вон. Такова горемычная участь, которую самовольно девка выбрала.

— Я всё слышала. Ты что себе позволяешь? А?

Верна молчала, будто в рот воды набрала. Зариславе стало тесно внутри, уж очень не желалось слушать, как отчитывает челядинку княжна. Стало даже немного жаль поруганную и растоптанную Верну. Уж как берегла свою любовь, а всё зря.

— Как только вернёмся в Доловск, я разберусь с тобой, а сейчас ступай ко мне в опочивальню. Вещи в дорогу собирай, — стальным голосом отчеканила Радмила.

Верна кротко кивнула, упёрлась взглядом в пол и тут же посмотрела исподлобья на Зариславу. В глазах челядинки смешались бурей и укор, и ненависть, и обида. Теперь враги лютые.

— Ну, чего стоишь, ступай! — прикрикнула княжна.

Вздрогнув, Верна юркнула в проём двери, а вскоре и топот стих. Радмила, проводив её хмурым взглядом, проговорила задумчиво, успокаиваясь:

— Как вернёмся в Доловск, распрощаюсь с ней.

— Она просто в горячке наговорила… — вступилась было Зарислава.

— Не защищай её, — отрезала Радмила. — В этом, конечно, братец виноват. И себя ты в том не вини. Верна у меня уже больше года, довольно. До неё, знаешь, сколько сменила слуг? А всё из-за этого паскудника Пребрана. Хорошо, что Благиня выручает.

Зарислава опустила глаза, вспомнив, как Пребран добрался и до неё, поймал. Она поёжилась.

Вдохнув глубоко, Радмила широко улыбнулась, глаза её прояснились, будто вспомнила о чём-то более важном, нежели разговоры о слугах.

— Заставила ты меня переживать. Как же так вышло? Покинула меня, не сказав и слова. Благо, Марибор вызвался искать. Я уж думала, не украл ли тебя кто, мою спасительницу.

— Прости, что задержала. И Княгине Ведогоре принесу извинения.

— Не нужно, право. Главное, что с тобой всё хорошо, — всколыхнулась княжна.

Радмила выглядела ещё краше и счастливей. Серые глаза под соболиными бровями так и искрились, здоровый румянец на щеках делал лицо почти детским. Но если внимательней приглядеться, княжна приосанилась, и во всех движениях выказывала плавность и гибкость, напоминала свою мать, Ведогору. Быстро же меняет девушку женская понёва накануне венчания. Боги благоволят Радмиле, она вернётся сюда и станет полноправной хозяйкой Волдара.

— А вот и пропажа явилась! — Пребран появился в дверях неожиданно.

Зарислава не успела опомниться, как в два шага он оказался рядом. Глаза его хитро сузились и застыли на травнице. Видимо, так легко он не отстанет.

От настырных серых глаз Зарислава готова была сквозь землю провалиться, меньше всего хотелось встречаться с Доловским княжичем. Особенно после разногласия с Верной. И как не совестно! Но конечно, об этом она не могла сказать, равно как и сбежать сей миг.

— Не докучай. Зарислава с дороги, устала, — одёрнула брата Радмила, настораживаясь.

Пребран только улыбнулся как-то нехорошо. Зарислава отвела взгляд, и тут же за спиной послышались шаги с лестницы. Статная и мужественная фигура на миг заслонила утренний свет. Ступив за порог, Марибор с головы до ног оглядел травницу, а затем Доловского княжича.

В этот миг Зарислава пожалела, что позволила Пребрану стоять так близко к ней. Глаза Марибора заполнились мраком. Травница никогда и не знала, что можно вот так сразить человека, не пошевелив и пальцем. Воздух будто потяжелел и давил на уши и плечи. Краем глаза она видела, как напряжённо дёрнулся кадык Пребрана. Не вымолвив и слова, Волдаровский княжич направился вглубь терема.

Побелевшая Радмила искоса глянула на брата. Тот хоть и пытался остаться невозмутимым, дерзкая улыбка всё же стёрлась с его лица, а в глазах застыло слепое чувство страха.

— Мне нужно идти, — растерянно проронила Зарислава и поспешила прочь, в свою клеть.

Остановить её никто не попытался, и травница благополучно добралась до своего нового жилища. Опустевшая без хозяйки клетушка казалась необжитой и заброшенной, холодной и чужой. Бросившись к постели, Зарислава выудила оберег, стиснув в ладонях, прижала к груди. Сразу стало немного легче и тише, тревога начало спадать.

— Дедко, когда же это закончится? Станет ли всё как прежде?

Деревянные глаза старца смотрели незыблемо укоризненно. И пойми тут, о чём хочет сказать заступник? То ли ругает, что натворила дел постыдных, то ли наказывает потерпеть малость. Зарислава так и не поняла.

Весь оставшийся день она ходила как в воду опущенная. К вечеру челядь натопила бани, справила еду. Зарислава смогла, наконец, вымыть волосы, всё ещё пахнущие лесом, до красноты натёрлась щёлоком. Надышавшись паром, облачилась в чистое платье: вещи Радмила приказала слугам выстирать, пока отсутствовала травница. Зарислава вернулась в клеть. За этот короткий день она больше не сталкивалась с Марибором. Зато Пребран будто следил за ней, по пятам ходил, улыбался, но приблизиться так и не осмелился — видать лихо пронял взгляд Марибора. Однако примириться не смог с поражением, набалован был родительской заботой, всё с рук сходило, всё получать привык. Не знает, дурень, что с огнём играет.

Готовясь к отдыху, по обычаю Зарислава вышла из клети, чтобы набрать на ночь воды свежей, но случайно услышала разговор холопок.

— Окрутила княжичей, то с одним, то с другим тешится. Так и Князя Данияра у невесты новоявленной уведёт, чтоб её Лихо покарал! — говорила та самая пышногрудая девица.

Зарислава припомнила её имя, Верна проболталась как-то, что Доляной её звать. А другую собеседницу — Щедрой. Их Зарислава хорошо запомнила и в лицо, благо немногочисленна женская прислуга тут.

— И куда княжна смотрит? Да и Княгиня Ведогора за дочь не волнуется, как будто эта околдовала их. Отогнали бы прочь ведьму. Недаром старейшины косо на неё смотрят.

— А что взять-то с неё, глядеть не на что! Тощая, как щепка, разве что из ценности — коса белёсая, да глаза только одни вытаращит и строит из себя невинную особу, тьфу! — возмутилась долговязая Щедра.

— Погубить только хочет княжичей, свести. Ладно бы сила равна была, а то ж княжич Марибор прихлопнет Пребрана, как комара, и бровью не поведёт.

— Не станет Марибор из-за неё руки марать. Нужна она больно ему, — фыркнула Доляна.

— Да он же смотрит на неё, как зверь, была бы воля, так бы и съел.

— Потому, что хвостом больно вёртко крутит, а как попользует он её, так и бросит. Переспит разок, вся спесь и сойдёт. Не любит он её, коли запала бы в душу, меня бы в постель свою не укладывал.

— Вот беспутная девка! — всколыхнулась Щедра. — Хоть бы постыдилась о таком говорить!

— Ладно тебе, говорю, что есть. Как и Вагнару, поимеет и выкинет.

Продолжение перебранки Зарислава не стала слушать. Злые сплетни. Всё же Верна исполнила своё обещание. Не поскупилась, полила грязью. А может, и не причём тут челядинка. Как же не быть кривотолкам, коли девица одна, без присмотра да без мужа.

Зарислава не помнила, как выбежала из терема на задворки, проскочила лестничный пролёт, оказалась на узкой длинной смотровой площадке, благо не было никого из кметей. Напряжённо вцепилась в брусья: пальцы так и закостенели, побелев. На небо было невыносимо глядеть, окрашенный в цвет крови закат предвещал ветер. От его вида только пуще разлилось в душе мятежное предчувствие.

В голове так и крутились слова Доляны.

«… говорю, что есть. Как и Вагнару, поимеет и выкинет».

Что же выходит, Вагнара не только Данияра окрутила, но и с Марибором… Зарислава стиснула руки в кулаки, вновь и вновь думая об этом, но потом внезапно вспомнила историю, которую Радмила поведала ей ещё накануне отъезда в Волдар. Вагнара покинула Сарьярь и каким-то образом оказалась в плену у степняков. Её вызволили, и в то же время князь Горислав был сражён стрелой.

Похолодев, Зарислава сощурилась, глядя на пышущий ярким светом небосвод. Марибор был с Вагнарой в заговоре. Тяжёлым камнем встал в горле ком. Горько. Выходит, она разрушала все замыслы не только Марибора, но и сарьярьской княженки. А что, если Марибор лишь желал отослать её подальше? Зарислава дёрнула головой, раскидав по спине тяжёлые, ещё влажные волосы. Если бы желал, для этого имелось много путей, которыми Марибор так и не воспользовался.

«Мать Славунья, что же делать?»

Огненное полотно неба всё больше опаляло малиново-холодными всполохами стены города, обливая сердце Зариславы щемящей болью. Оторваться от горизонта было невыносимо, так же как невозможно свернуть с пути, по которому Зарислава уже давно ступает. И ответом ей была тишина.

* * *

Доловск встречал вернувшихся княжон всем скопом. Вышел к жениху и невесте князь Вячеслав, принимая гостей со всеми почестями: с хлебом и солью, сетуя на то, как же долго пробыли в соседних землях, на что Радмила улыбалась, поглядывая озорно на Князя Данияра.

На Зариславу же накатила острая тоска. Впрочем, она рада была, что вернулась в Доловск, ей нравилось здесь, и дико тянуло на родину, ведь деревня Ялынь стала намного ближе. Среди толпы заприметила и Благиню, а с ней и Селяну с Рогнедой. К ним-то Зарислава и поспешила, понимая, как соскучилась по добродушной старшухе. Теперь Радмиле станет не до травницы, ей предстоит долгая подготовка к венчанию, в которой тайные обряды, посиделки, долгий вечер с плакальщицами, матушками-сказительницами. Жениху же следует в ночь принести требы на капище, поклониться пращурам и роду невесты, ближе познакомиться с новыми родственниками.

Девки, обступив Зариславу, засыпали вопросами, перетягивая каждая на себя, что голова закружилась — с дороги валилась с ног от усталости.

— Да оставьте вы бедную девицу! Ещё весь вечер впереди, наговоритесь, — вступилась дородная Благиня.

Зарислава, встрепенувшись, невольно оглянулась на всадников. Среди кметей взгляд жадно вырвал темноволосую голову Марибора. С того времени, как они были вместе у Чародуши, княжич так и не заговаривал с ней, не искал встреч, казалось, избегал, а когда и приходилось сталкиваться, даже не глядел в её сторону. Поначалу Зарислава смирилась с тем, но потом досада и злость всё больше завладевали её сердцем. Никак не могла взять в толк, что у него на уме. Марибор, признавшись в своей тяге к ней, теперь жестоко отталкивал. И Зарислава только гадала, чем заслужила такое отчуждение и равнодушие.

«Радовалась бы. Получила, чего хотела».

Стиснув до боли кулаки, Зарислава отвернулась.

— Что же ты, милая, исхудала-то так? Пойдём, детка, я тебя покормлю, — ласково пригласила женщина.

Девки увели её прочь со двора в женскую половину терема. Весь вечер не отходили, мучили допросами. У Зариславы уж и язык заболел рассказывать о Волдаре. Вроде ничего особого и не случилось с ней, и вещать, казалось, и не о чем, а нет! Нашлась с воспоминаниями: поведала и про святилище Чернобога и Марёны, и про охоту в грозу, и про страшных птиц беркутов, опуская при этом самое важное, о Наволоде слово сказала, и ещё много чего вспомнила Зарислава в этот долгий вечер. Говорила, но думала совершенно о другом…

День венчания настал слишком скоро. Казалось, только глаза сомкнула, а уже пора подниматься. Не успела Зарислава разлепить ресницы, как девки накинулись на неё, теребя за плечи, дёргая прядки волос, лишь бы та поспешила подняться, будто не Радмила выходит замуж, а Зарислава, которая, чего лихо, проспит венчание.

— Просыпайся уже! Без тебя уйдём, так и знай! — затеребила плечо травницы стряпуха Селяна. — Ныне терем — полная чаша. Столько гостей, — лепетала она взволнованно.

Зарислава повернулась на бок. Всё же дальний путь, проведённый в седле, сказывался, отдохнуть она не успела, как, впрочем, и выспаться. Ко всему тело ныло, колени ломило от боли. Как же трудно, наверное, приходится Радмиле? Наверняка и глаз не сомкнула. Хотя сама же настояла на скором венчании, не желая обождать немного. Но её можно понять — столько терпела.

Тяжело оторвав голову от подушки, Зарислава упёрлась взглядом в пустую лавку, принадлежащую Верне. Теперь она была полностью голой: ни одеяла даже грубого из рогоза, ни тюфяка. Верна так и не явилась ночевать на своё место, и одним Богам известно, пребывала ли она всю бессонную ночь с княжной или уже на полпути к родным краям? Зарислава села, опустив ноги на пол.

— Поторопись, — окликнула Рогнеда. — Я тебе и воды натаскала уже, — пыхтела она над травницей с ковшом в руках.

Сами они были уже наряженные, будто на торжок собрались. Венчание праздником великим считалось и для людей подневольных, а те только и рады погулять на пирах во славу. А уж на княжеских пиршествах редко удавалось побывать им в жизни. Зарислава лениво потянулась за рубахой, откидывая за спину спутанные за ночь волосы. Вот она бы осталась в клети. Зарислава поняла, что не желает выходить отсюда. Тишины и покоя требует душа. Общее людское празднество в тягость стало. Так же медленно она облачилась, умылась, отёрлась рушником.

Девки, наблюдая за ней, только и дивились.

— Ты чего такая хмурая? Не захворала ли? — подступила старшая Селяна, ласково обхватывая Зариславу за плечи.

— Верна не приходила? — справилась травница о челядинке, пропуская вопрос.

— Не было ни вечером, ни ночью. И не будет. Радмила прогнала её, — моргнула девка печально.

Внутри так всё и ухнуло. Скверно стало, ощутимо колола вина. Если бы не пререкалась с челядинкой, разводя ссору прямо на пороге, может, всё и обошлось бы, и Верна жила бы себе тихо, радуюсь малому. Плотно сжимая губы, Зарислава расчесала и заплела косу, думая о том, куда теперь подалась Верна.

— Тебя никак подменили? — удивлённо спросила Рогнеда. — Косы-то не плела раньше.

Зарислава только плечами пожала, а сама вспомнила предупреждение Верны. Наученная теперь не расплёскивать свою женскую силу напрасно. А то ж вон один так и прицепился, как банный лист. Зарислава в мыслях помолилась, чтобы Боги уберегли её нынче от Пребрана. Подпоясалась и вместе с холопками спустилась на хозяйский двор.

Солнце так и ослепило, пахнуло с улицы сухостью и духотой — день обещал быть жарким. Всюду горели костры, бегала прислуга, суетясь и подготавливаясь к долгому дню. Селяне тут же нашлась работа. Оставшись с Рогнедой, Зарислава прошла ворота и оказалась на другом обширном княжеском дворе, на котором уже по всему периметру были расставлены массивные дубовые столы, развешаны повсюду венки и ленты, расстелены шкуры на лавках, завешены стены щитами дружинников. На алтаре родовых величественных Чуров возложены были требы, поднимались языки пламени на краде, и дым окутывал древних Богов — Сварога и мать Славу. И в Ялыни случались свадьбы, но такого размаха Зарислава ещё никогда не видела. Главные ворота были ныне открыты, и люди один за другим тянулись на капище к алтарю, в руках держа дары для Богов и молодым. Въезжали и всадники, гости из соседних княжеств, многие из них были родственниками Князя Вячеслава.

— Это ты травница?

Перед Зариславой возникла девушка невеликого росточка, с огненной косой и алым очельем, стягивающим её лоб. Карие с золотистой искрой глаза глядели в упор.

— Она, а тебе на что? — ответила за травницу Рогнеда.

— Идём за мной, княжна Радмила тебя кличет, к себе требует, — отчеканила девка, не удостоив Рогнеду взглядом, и, развернувшись, пошла прочь, к высокому крыльцу княжьего терема.

Зарислава, пожав плечами, оставила рукодельницу и поспешила за рыжеволосой челядинкой, а у самой сердце сжималось от нехорошего предчувствия. С чего она понадобилась так срочно княжне? Случилось ли что плохое? И огневицы все истратила. Добыть их можно, но придётся за город идти, искать места сильные, луга с травой густой, сочной, на это время нужно, а мест окрест Доловска Зарислава не знает. Трудно найти поляны, где дорожек хоженых не водится. После Купаловой ночи тяжело сыскать огневицы, а чем ближе осень, тем невозможней. Зарислава не успела сбросить с плеч страх, как они миновали длинную лестницу и, пройдя залитый светом переход, оказались в башне. Девка распахнула дверь, и Зарислава вступила в просторную светлицу, в которой однажды уже побывала.

Спиной к двери на лавке сидела девица во всём белом, но не одна, перед ней лавки у стен полнились женщинами самых разных возрастов, среди них и молоденькие девочки.

У Зариславы даже дух перехватило, насколько красива была нынче княжна Радмила. Устыдившись, что не позаботилась о собственном наряде, Зарислава сконфузилась.

Радмила поднялась со своего места, звякнули на кончиках длинных кос обережные подвески, брякнули и колты^24 на висках. Радмила подала знак нянькам и старухам, которые так и вперились в юную травницу. Те, повинуясь княжне, всей гурьбой вышли из светлицы. Стихли шуршание и кряхтение, и в воцарившейся тишине Зарислава наконец подняла глаза, свободно оглядывая невесту в длинном платье, усыпанном жемчугом и расшитом белыми нитями. На голове серебряный венец с подвесками, две тугие косы тоже украшены жемчугом, спадают до самых колен, голова же прикрыта белым, как снег в морозном кружеве, платом.

— Доброго здравия тебе, княжна, — робко проговорила Зарислава, едва ли не попятившись назад. Как никогда она чувствовала себя чужой, словно и не зналась до этого с Радмилой.

— И тебе желаю того же, — улыбнулась та. — Скоро уже всё случится. Как я и хотела, — с придыханием сказала она. — А всё благодаря только тебе.

Помолчав немного, Радмила решилась.

— Я позвала тебя для того, чтобы наградить. Как обещала.

Зарислава спиной чувствовала пристальный взгляд огневолосой челядинки, которая, судя по всему, заменяла сейчас Верну.

— Ступай, Мира, — велела хозяйка, вспомнив о холопке.

Дверь за спиной Зариславы захлопнулась почти сразу.

— Не нужно мне ничего, — покачала головой травница, ещё пуще смущаясь.

— А я тебя и не спрашиваю, и отказать мне не можешь, иначе не исполню своего долга перед тобой, — ответила Радмила словами матушки-Ветрии.

Шурша платьями, княжна приблизилась, долго посмотрела в глаза Зариславы, а затем взяла её руку и сказала:

— Подарок мой будет невелик, но очень ценен для тебя, — Радмила ловко развернула ладонь Зариславы и нацепила на запястье обручье.

Кожу мгновенно обожгло холодом металлического, довольно тяжёлого украшения, богато осыпанного зернью из золота и серебра, оплетённого вязью с головами устрашающих лесных животных.

Зарислава в изумление вскинула на княжну глаза, та лишь крепче сжала руку, заранее зная, что травница станет отказываться от подарка.

— Это обручье отдашь, если выберешь по сердцу для себя жениха.

— Нет, — вырвала с отчаянием руку, сама не понимая, что так растревожилась, от чего заколотилось сердце.

Радмила оказалась сильнее, перехватила руку, заглянула в глаза Зариславе.

— Знаю я… Но, если не захочешь обручиться, принеси в дар Славунье. Это достойное подношение Богине.

Зарислава долго смотрела на Радмилу, утопая в сери её глаз. Обручье девица вручает приглянувшемуся юноше, тем самым отдавая себя ему, и забирает у молодца его украшение в знак верности — так и происходит сближение, а потом и венчание. И уж Зарислава прекрасно понимала, о ком говорила Радмила.

— Хорошо, — примирилась, наконец, посмотрев на ценный подарок.

— Ты не только жизнь Данияра спасла, но и мою, — улыбка тронула губы княжны. — А ныне гуляй и радуйся со мной. После я снаряжу тебя всем необходимым и дам верных людей, они сопроводят тебя до озёр. Домой. Но я, если помнишь, всегда рада тебе, двери мои для тебя открыты. И… — Радмила чуть склонилась. — Подумай ещё раз, хорошенько. Породниться с тобой для меня ценность великая.

За дверью послышались шаги. На пороге появилась Княгиня Ведогора, увидела травницу, и брови её приподнялись.

— Радмила, долго ты тут будешь сидеть? Пора выходить, — укоризненно сказала она. — Нас ждут.

От сказанного Радмилой Зарислава даже позабыла поприветствовать Ведогору. Княжна подхватила травницу под руку, и они обе вышли к нянькам, потом во двор. Солнце палило во всю мощь, что Зарислава, щурясь, не сразу разглядела собравшихся гостей. Иных довелось уже видеть, тот же воевода, молодые кмети, среди них и Бойко, который сопровождал её в Доловск, рядом же стоял и Пребран. Зарислава старалась не смотреть на него, избегая бессовестно ощупывающего взгляда. Но сей же миг о нём забыла, завидев среди воинов Марибора. Травницу мгновенно объяла тишина, исчезли все звуки до единого, и только загромыхала в ушах кровь. Во взгляде, в котором никогда не было места теплу, Зарислава разглядела мягкость.

Поторопилась отвести глаза, в следующий миг воздух сотрясся множеством возгласов, приветственным кличем. Народ встречал невесту. А дальше всё происходило как в тумане. Зарислава разлучилась с княжной и наблюдала со стороны за обрядами, за волхвами, что принялись долго и праздно прославлять Богов и роды жениха и невесты. Жрецы вознесли подношения, дорогие подарки. Повесили на деревянные изваяния вышитые рушники, венки, драгоценные монисты, ожерелья, обручья. Запястье отяжелял подарок Радмилы, теперь колол мягким теплом.

Данияр выглядел великолепно, впрочем, как и в день знакомства с ним. Марибор же держался рядом, бледный, но невыносимо красивый. Из всех родственников он был самым близким, а после него — воевода Вятшеслав и Заруба. Сейчас и не скажешь, что Марибор люто ненавидит наследника Горислава. Теперь Ведогора и Вячеслав с чистым сердцем отпустят дочку вить своё гнёздышко.

Обряд закончился, когда день перевалил за середину. Гости потянулись на широкий двор, рассаживаясь за столы, переговаривались, наполняя воздух сплошным гудением. Приглашённые на княжеский пир смеялись, шутили, ели, плеская в кубках брагу над расставленными лотками, полными фазанов, уток, щук. Гомон поднялся такой, что Зарислава не слышала собственной речи. К тому же играли кудесы на жалейках и гуслях. Визжали бабы, решившие завести игрища прямо у костра. Такая кутерьма застала врасплох травницу, и та, как могла, пыталась держаться. Но обмануть себя не получалось, Зарислава мрачнела, подавляя накатывающее отчаяние. Наверное, взгляд у неё был пустым и отчуждённым, потому как никто не пытался заговорить с ней, даже Рогнеда, что сидела по левую руку. Происходящее вокруг не волновало, не трогало сердце радостью. Впрочем, день не задался с самого утра.

Зарислава просидела истуканом, не вставая, пребывая в молчании едва ли не всё пиршество. А ближе к вечеру невеста к всеобщему задору пропала. И поднявшейся князь Данияр, зорко оглядев двор, вышел из-за стола, отправился на поиски своей наречённой. Его тут же спровадили откровенными прибаутками и громкими напутственными речами, от которых Зарислава краснела до корней волос. И взгляд ненароком наскакивал на ледяные озёра. Тогда, задыхаясь, она робко отводила взор от Марибора.

Когда народ поутих, поёрзав на лавке, как будто сидела на кусте крапивы, травница задумалась, куда себя деть. Марибор был так близко, но, похоже, она интересовала его не больше, чем бревно в частоколе, и от этого делалось невыносимо больно. Ко всему вспоминались язвительные слова Доляны.

«… говорю, что есть. Как и Вагнару, поимеет и выкинет».

Противоречивые мысли разрывали на части. Травница не сразу заметила, что после того, как молодые покинули стол, гости значительно приободрились. Добрый пир, оказалось, только вступал в силу. Веселее грянули кудесы, терзая шибче струны гуслей. Пуще заплескалась в чарах крепкая медовуха, громче стали слышны выкрики чьей-то начавшийся брани, а там и песни, затянутые гостями с разных концов столов. Какая же свадьба без крепкого спора? Тут же бородатые мужи, закатывая рукава, оголяя кулаки весом с пудовый молот, скопились в середине двора, устраивая поочерёдно борьбу с огромным, размером с тура медведем. Зачинали поединки на ристалище отроки. Девицы занимали себя иными забавами — под темнеющим небосклоном собирали хороводы, визжали, коли попадали в объятия раскрепостившихся молодцев, и уже вместе прыгали через костры.

Вглядываясь в счастливые, ничем не обременённые лица, Зарислава решила покинуть общий праздник. Но стоило ей подняться со своего места, на руку легла чья-то горячая, тяжелая ладонь. Вскинув взгляд, Зарислава столкнулась с серыми насмешливыми глазами Пребрана. Так и оборвалось всё внутри.

— Куда спешишь?

Зарислава только руку выдернула. Покосилась в сторону Князя Вячеслава, которого окружали воеводы и старцы. Он распивал братину с мужами, о чём-то толковал, казалось, не обращал внимания на празднество вокруг. В сторону Марибора травница не осмелилась взглянуть, ощущая, как в груди разливается холод. Но не удержалась. К удивлению, а затем и разочарованию, княжича на месте не обнаружила. Ушёл. Зарислава вспыхнула, обида сжала горло, обожгла ядом.

— Ты грустная и одна, — напомнил о себе Пребран.

Повеселевшие серые с золотистыми прожилками глаза княжича при свете костров искрились ошалело и буйно, на губах играла лёгкая улыбка. Сковала неловкость, напомнив, что эти самые губы целовали её, и Зарислава всё бы отдала, лишь бы не вспоминать этого, забыть, как никогда и не было. Братец Радмилы в бурой рубахе, расшитой зелёной нитью у горла, привлекал всё женское внимание. Светлые волосы только оттеняли его высеченное будто из бронзы лицо. Расслабленный и одурманенный мёдом, он совсем походил на отрока, изволившего пуститься с головой в сумасбродную затею. Вот и сейчас казалось, что умыслил хитрость. Только теперь Зарислава не попадётся на его уловку, да и на душе было скверно, не до забав. К тому же скребла вина, что Верна за стенами детинца, страдает. Где она теперь? Пребран даже и не справился о ней. Забыл быстро, будто и не знался с челядинкой никогда.

— Оставь меня, — сказала Зарислава, как ножом полоснула.

Взгляд Пребрана потемнел, искры мгновенно погасли, он плотно сжал губы, преобразился до неузнаваемости. Повеяло угрозой, совсем как тогда, бешено заплясало неукротимое безумие в его глазах, но на этот раз не испугало, а только пуще разъярило нахлынувшую досаду. Зарислава холодно выдержала его давящий взгляд.

— Ну и езжай в свою деревню, — огрызнулся он и зашагал через площадку, с остервенением расталкивая людей.

Вдруг неожиданно остановился и сгрёб в охапку рыжеволосую Миру, грубо и настырно прижался к её губам, но челядинка не взбунтовалась, напротив, приластилась, захихикала.

Зарислава дальше уже не смотрела, отвернулась, подавляя накатившее отвращение. И какой злой дух ворвался в него?

— Женю его этой же осенью, на равноденствие! — князь Вячеслав громыхнул гневно кубком по столу, что золотое питьё расплескалось, омочив его руки и перстни на пальцах. Сказал он так громко, что его слова были слышны многим, иные даже оглянулись.

Воевода погладил бороду, ухмыльнулся только. Бойко отщипнул мякоть рыбицы, кинул в рот.

— Совесть совсем потерял, охальник, — продолжал яриться князь, скрежеща зубами, потом отвёл орлиный взор от затылка сына.

— На ком женишь? — поинтересовался Бойко, пережёвывая снедь.

— Есть у меня на примете невеста одна из Лути. Как раз породниться мне нужно с князем земли той.

— Так ж дочку он сватал многим, никто не берёт, говорят, неказистая, да ум с горошину. Ты не горячись, подумай, — отозвался один из старейшин.

— Пребрану её ум не нужен, коли с холопками водится, счёт потеряв, беспутник! Одурел совсем. Я его проучу, — шелестел голос Вячеслава. — Срамит только. Вот и пущай получает суженую. Терпению учится и смирению. Надоел.

Больше не в силах вынести давление, Зарислава быстрым шагом пошла со двора, мимо столов, вырвалась из шумной толпы, побежала по деревянному настилу к воротам, покинув детинец. А когда очнулась, поняла, что забрела на капище, выстроенное под открытым небом среди дружинных и хозяйских изб. Здесь было сумрачно и тесно, но вместе с тем ощущалась защита покровителей. Стоило бы уйти, ведь сюда мог забрести кто угодно, а попадаться на глаза в таком рассеянном виде не хотелось. Но Зарислава от чего-то не сделала и шагу назад. Ребристые стены построек отвечали безмолвием, внушали защиту. Сюда уже никто не явится.

Тишина спеленала воздух, и только изредка доносились приглушённые возгласы и смех с княжьего двора, да трещали горевшие ветки на краде — кто-то и здесь недавно подносил требы. Зарислава ахнула, когда различила в сполохах костра женский лик Богини Сва, хранящей здесь мир и покой. Средь дымных занавесей меркнущего заката просачивался тонкой желтоватой полоской нарождающийся месяц.

Зарислава ощутила успокоение, из груди свободно вырвалось задержанное дыхание. Она неспешно приблизилась к краде, ступая по вытоптанной тропе. Из-за неподвижности воздуха серебряный дым поднимался столбом и только над покровами изб рассеивался едва ощутимым ветром. Переливались огненными всполохами угли, дышали теплом, бросая в воздух искры, которые тут же гасли и опускались серой крошкой на землю. Зарислава подняла голову, вглядываясь в образ, в прорези глаз с точками в середине, незыблемо смотрящие вдаль, вынуждающие прирасти к земле.

— Что же теперь будет? — прошептала она.

Сей же миг сделалось гадко и отвратно, что-то рушилось безвозвратно и жестоко. А Радмила… Неужели счастье княжны недолгое? И сказать бы об угрозе, предупредить, но Зарислава не могла.

— Почему? — спросила она и вскинула голову.

Лик Богини растворился, и перед глазами предстал Марибор, такой, каким она запомнила его в холодном лесу в своём видении — беззащитный и напуганный. Тогда ему некому было помочь. Он беспомощно взирал на то, как гибнет его мать, как извивается в огне, как срывается на крик её голос, слышал проклятия Творимира. Зарислава задрожала. Она накрыла ладонью рот, будто собиралась кричать, но как наяву ощутила на губах горячее касание, а потом вкус губ Марибора… Из глубин в ответ поднялось опаляющее волнение. Травница упрямо дёрнула подбородком, повелевая себе не вспоминать, задушив и боль.

Завтра Зарислава покинет Доловск и уже никогда не узнает, решится ли он исполнить месть. Со временем она забудет эту долгую поездку, перевернувшую всю её жизнь. Постепенно уйдут и воспоминания, заживёт, как и прежде, спокойно и мирно, зная только, что где-то оставила часть себя.

Зарислава плотно сжала губы. Запах дыма горчил на языке, въедался в глаза, вынуждая щуриться. Сбивчивые мысли замельтешили, как гарь над костром, серые, назойливые, они зачерняли душу, не давая мыслить ясно. Сердце будто свинцом налилось. Пришло горькое осознание — она не помогла Радмиле. Нет. Не исполнила долга перед Славуньей. Не смогла запутать смерть, прогнать. Смерть лишь сильнее засела в сердце, будто наконечник стрелы, оставшийся в плоти, который Зарислава пыталась вытянуть так неумело и глупо. Её испытание оказалось слишком сложным, и она его не прошла.

Зарислава опустилась на колени.

— Матушка Славунья, — вырвалось имя Богини из уст вместе с обрывистым дыханием. — Не за себя прошу, за других. Пусть не исполнила замысел твой, кой ты послала мне, чтобы испытать силу мою. Но прошу тебя, помоги… Марибору. Не губи души его. Пусть глаза его видят путь верный, сердце слышит голос Прави, что ведёт к чистым истокам твоим. Помоги ему выйти из тьмы боли и страха, — Зарислава замолкла, и в воцарившейся тишине всё так же неподвижно глядела Богиня с ровной прорезью губ. Только звёзды стали ярче проклевываться, и огненно-малиновый месяц дрожал в плотном слое дыма. Донеслось до ушей весёлое пение из детинца. Гулянье продолжалось. Зарислава опустила взгляд на руки, сложенные на коленях, и застыла. Осторожно коснулась и окрутила на запястье обручье Радмилы. В ярком свете огня по узорам перетекала тягучая золотая река. Больше не мешкая, Зарислава сняла тяжёлое украшение с руки.

Трогая кончиками пальцев гладкое тёплое обручье, девица ещё некоторое время задумчиво разглядывала его. Искренне признавалась себе в том, насколько слабой оказалась в этой жизни. А она-то была уверена, что может многое, но оказалось, что нет. Предала себя, не стать ей жрицей, как и чей-то невестой. И никому больше не будет принадлежать.

— Пусть дар этот и зарок откупом будет, — сказав это, Зарислава одним резким движением бросила обручье в огонь, наблюдая, как языки пламени окутали украшение. Мягко гладило золото кровавое пламя, нагревая.

Неожиданный хруст сучьев вынудил Зариславу обернуться и мгновенно подняться на ноги. Звук послышался со стороны ворот, но в опустившихся сумерках уже и невозможно было ничего разглядеть. Только хищно колышущиеся тени от столбов ворот. Может, заблудший пёс бредёт на запах съестного, ищет? Постояв какое-то время, вглядываясь в темноту, Зарислава поспешила покинуть капище. Пошла окольными путями к хозяйскому двору в стан Благини. Ныне пир для неё окончен.

Оказавшись в пустой полутёмной светлице, Зарислава легла на лавку и закрыла глаза. Только потом она ощутила на щеках горячие дорожки, а плечи стали вздрагивать. Но лучше сейчас проститься с ним и отпустить, завтра будет труднее.

Глава 18. На перепутье

Сквозь толщу глубокого сна настойчиво пробивались чьи-то голоса. Зарислава пошевелилась, и каждая часть тела потянула болью. Если вчера вставать было трудно, то ныне оказалось почти невозможным. Рогнеда и Селяна, вернулись в светлицу только под раннее утро, на радостях шушукались. Но было ясно, что челядинки с воодушевлением разговаривали о ночном гулянии. Теперь сплетен о княжеском венчании им хватит на целую седмицу. До слуха Зариславы докатывалось не всё, только обрывки — подруги, вспоминая о травнице, утихали, только смешки и слышны были, но вскоре снова забывались, и их голоса начинали гудеть, как назойливые овода.

Зарислава, скомкав одеяло в кулаках, зажмурилась — не хотела ничего слышать, а внутри против воли заплескалось раздражение, и ни что не могло утешить её, развеять мятежные думы, что всё настойчивее врезались гвоздями в сердце. К тому же в затылке стучало, словно деревянная колотушка. Паршиво и муторно было на душе. Втягивая в себя холодный чуть влажный воздух, Зарислава натянула одеяло на озябшие плечи. В светлице было прохладно и почему-то по-осеннему промозгло. Разлепив ресницы, она рассмотрела в залитом белёсым рассветом чертоге устроившихся за столом челядинок. Рогнеда, кутаясь в платок, склонялась к уху Селяны и что-то ей вещала. Обе даже не замечали, что травница давно проснулась. Стряпуха, выслушав Рогнеду, прикрыла рот ладонью, охнула:

— Да ну, с Пребраном?! — удивилась она, не заботясь о том, что Зарислава могла всё слышать. — Не может этого быть, не похоже это на неё.

— Говорят, у них там такая склока с Верной случилась. Радмила её и прогнала. За Зариславу стеной вступилась, — добавила Рогнеда.

Интересно, откуда знает это? Или Верна успела и здесь распустить злые толки, чтобы Зариславе жизнь мёдом не казалась?

— Видишь, как опекает её, как родственницу, доверилась.

— Ясное дело, она же с Нави Данияра вытянула, — согласилась Селяна. — Его, говорят, как и Горислава, ранили степняки. Помер бы, как и отец, от яда, если бы не Зарислава. Вот Радмила за неё и вступается, защищает.

— Не похоже на Зариславу, чтобы она с братцем её крутилась. Она птица высокого полёта, чтобы опускаться до такой низости, я сразу это поняла. А Верна козни выстроила, кривые слухи пустила из ревности беспамятной. И Бога у неё нет в душе, — разбушевалась кухарка. — Зарислава весь вечер просидела ни живая ни мёртвая и крошки в рот не взяла. Жалко. Нет, не верю, чтобы с Пребраном шашни крутила, а Верна пусть по себе не судит. Поделом ей, а то хорохорилась больно много! Возомнила о себе невесть что, княжну из себя строить соизволила, возгордилась больно. Вот и получила по заслугам.

Повисло молчание. Зарислава ощущала, как глаза отяжелели слезами, а ведь думала, что больше не осталось в ней ничего с минувшей ночи.

Рогнеда вздохнула:

— Какие красавцы, что Данияр, что Марибор, — мечтательно протянула она, подпирая пухлую щёку кулачком. — А как похожи они, как братья родные, почти не отличишь их. Всё же Зарислава в одном сглупила. Не пойму, как можно было отказаться стать его княжной? И защита, и богатство, и почёт.

— Сама же страдает, бедная. Как переглядывались они. Мне бы так… — выдохнула тяжело Рогнеда.

Зарислава ощутила, что больше не может слушать этот вздор. Не сдерживая раздражения, она села.

— И не надоело вам языками молоть? — зло откинула одеяло и, соскользнув с постели, отправилась к лотку. — Заладили одно и то же. И здесь покоя не дадут. Постыдились бы за спиной болтать.

Она плеснула из кувшина в лохань свежей воды, умылась. Колючая водица неприятно обожгла холодом кожу. Сдёрнув с крючка рушник, отёрлась.

— Так, мы… мы же по-хорошему, добра тебе желаем, — первая опомнилась Селяна, поднялась с лавки. — Нам-то всё видно, как мучаешься. Привыкли к тебе. Погляди, как осунулась, исхудала. Благиня и то приметила, как изменилась ты. Мы же не черствые, смотреть больно.

Зарислава бросила напряжённый взгляд на девок.

— Хватит. Не ваша это забота.

Рогнеда схватилась было, чтобы вступиться за подругу, а слов так и не нашла. Селяна только за руку схватила её — мол, не лезь.

Но как бы ни было гадко на душе, ссориться перед отъездом не хотелось. Потому Зарислава не могла сердиться долго, поутренничала с ними, после и разговорилась. Слава Богам, челядинки нашли разумение, больше не упоминали о княжичах. Пожалели видно, но сочувствие их Зариславе не нужно, как, впрочем, и забота. Вскоре заглянул отрок с вестью от Радмилы собираться в дорогу. Зарислава сложила приготовленные вещи в походной мешок, взяв только свои платья: то немногое, что было у неё из добра. Подарки Радмилы не хотелось брать, чтобы они не напоминали о Мариборе и о том, что она вообще покидала когда-то Ялынь, потому оставила всё в сундуке. В сборах Зарислава не заметила, как утро сменилось полуднем, но небо только хмурило, затягиваясь серым рыхлым полотном, обещая излить всю печаль на землю. Именно так было и на душе. Зарислава вернётся на родину и не осмелится посмотреть в глаза матушки-Ветрии.

Солнечного дня не предвиделось, потому Зарислава облачилась тепло: на исподнюю рубаху серое шерстяное платье, накидку из кожи на плечи на случай, если будет гроза. Прихватив и пустой туесок, ступила к порогу, окинула светлицу понурым взглядом, взялась за ручку двери. Челядинки кинулись было за ней, но провожать Зарислава себя не позволила, наказав девкам оставаться в чертоге. Жаль, Благиню не застала, сегодня у большухи много забот. И без того было тяжело. Хотя помнилось ей, как едва переступила порог Доловска, рвалась домой, обратно в деревню. Теперь бы радоваться, да только не получалось, всё скребла тревога, и камнем тянуло сердце. Не думала, что оставлять город будет так трудно. Распрощавшись с девками, Зарислава скользнула за дверь и едва не бегом выпорхнула на крыльцо.

Во дворе уже ждали две дюжины кметей. Следы от пира всё ещё остались. Колыхались на столбах белоснежные рушники, венки из полевых цветов, стяги на воротах, щиты воинов всё ещё весели на стенах, напоминали о ночном гулянии.

Один за другим мужчины начали подниматься в сёдла, готовые тронуться в дальний путь. Часть из них направится в Волдар, другая же часть, малая толика — в Ялынь. Вдали, над зелёными лугами и серой излучиной реки, оседало белёсое марево. Оказалось, под утро и в самом деле грянул ливень, промочив землю и стены построек. Резко пахло сырой древесиной и подсыхающей травой, пробуждая и взбадривая. Зарислава ощутила себя на свежем воздухе гораздо лучше, несмотря на то, что свинцовые тучи давили. Из-под кровли терема вышел русоволосый, широкогрудый Бойко. Зарислава было поспешила к нему, но задеревенела, сердце скакнуло к самому горло, бешено заколотилось. Вслед за Бойко плечом к плечу вышли Марибор и Данияр. Зарислава дёрнулась, чтобы нырнуть обратно в сени, но вовремя остановилась, вцепившись в перекладину, сил лишь хватило на то, чтобы устоять на ногах.

Резкий порыв ветра, как злой пёс, сорвавшийся с цепи, пролетел по двору, поднимая пыль и траву, загромыхал пластами железа на кровлях, заскрипел стенами, всколыхнув гривы и хвосты коней, взбил тёмные волосы Марибора, откидывая их с виска. Зарислава разглядела чёткий изгиб бровей, тонкую переносицу, прямой нос, загорелые скулы, сильную шею. Она смотрела неотрывно, чтобы как можно лучше запомнить его, сожалея, что раньше не делала этого так часто, как хотелось, всё робела, а теперь и не наглядится. Марибор разговаривал о чём-то с племянником, и сейчас, казалось, и не было в нём никакой вражды, а только братская нерушимая дружба. Боги, если бы это было так!

Марибор, будто почуяв, что на него кто-то смотрит, поднял голову и поглядел ровно туда, где и притаилась Зарислава, пригвождённая к порогу. Жар плеснул к лицу, а сердце запрыгало ещё быстрее, что даже дурно стало. Княжич отвернулся скоро, будто не увидел для себя ничего значимого, сказал что-то Данияру и пошёл через толпу воинов к воеводам.

Зарислава растерянно опустила глаза, сжав зубы. Глубокая обида и досада нахлынули против воли. На бесчувственных ногах спустилась во двор, сжимая в подрагивающих пальцах кожаный ремешок пустого туеска. Стараясь ни на кого не глядеть, она прошла к Бойко, который тут же подвёл к ней каурую кобылицу. Погладив её по загривку, скормив кусок хлеба, что прихватила со стола, Зарислава ненароком встретилась взглядом с князем Данияром. Он тепло улыбнулся ей, и сердце облилось кровью, но губы Зариславы тоже дрогнули в улыбке. Так и не разжала их, чтобы сказать хотя бы напутствие быть осторожным.

«Разве это убережёт его?!»

Бессильная перед правдой, Зарислава отвела глаза. Если Богам угодно, то в эту ночь Радмила понесёт наследника. Однако это не утешало.

Воины оживились, когда вышла Радмила, а вместе с ней мать с отцом да седовласые старцы. Дав чадам благословение на счастливую жизнь и лёгкий путь, наказали родителей не забывать, добрым словом поминать, в гости не наведываться без первенца. Те только смущённо улыбались в ответ. Затрубил тревожно рог, и воины заторопились, охотнее прыгая в сёдла. Зарислава старалась не отставать. Забравшись на спину лошади, оглядела в последний раз княжеский двор. Остро кольнуло сожаление. Стражники широко распахнули крепостные ворота, и более уже не было времени осмысливать происходящее. Отряд во главе княжичей выдвинулся за стены, ступая на широкую тропу, сразу пустив лошадей в галоп. Гнали их слишком рьяно, только поспевай. Они неслись мимо ребристых изб, гостиных построек, ремесленных сооружений. Зарислава не успела опомниться, как вереница оказалась за околицей Доловска. Мелькали то тут, то там избы и хлева, дымящиеся капища, шумел в ушах поднявшийся не на шутку ветер, хлопали плащи воинов по крупам лошадей, кручами зрели иссиня-зеленоватые тучи. Всё дальше всадники удалялись от города.

Несколько раз Зарислава пыталась выискать взглядом княжичей, но они были где-то вначале отряда, в самых первых рядах. Конницу завершали молодые лучники во главе с Волдаровским тысячником Зарубой. Старший воевода Вятшеслав оставался подле княжичей. В середине женщины: Радмила с челядинками и Зарислава, где-то позади надёжным тылом — Бойко, которого княжна, по всему, приставила к травнице, как самого верного охранника. И Зариславе нравилось то, что воин был немногословен и сдержан, глаза не мозолил.

Через дюжину вёрст отряд свернул с дороги, ведущей от посада, устремляясь в сторону леса, до которого оставалось где-то полдня пути, а значит, к вечеру достигнут того места, где их стёжки разомкнуться.

От скорой разлуки дурнота пуще подкатывала к горлу. Скорбь терзала, не отпуская Зариславу ни на миг. Она отчаянно хотела помочь, но не знала, как, и времени для того осталось так мало. Ещё немного, и их пути разойдутся. Навсегда. Чем больше она думала об этом, тем труднее дышалось, и от того, что не было решения, смятение меткими стрелами врезалось в грудь. Примириться — иного пути нет.

Дорога, что изредка терялась в бурьяне, исчезла, и всадники, ещё недавно справно гнавшие лошадей по открытому лугу, замедлились. Взмыленные лошади фыркали, недовольно прижимая уши, навостряя их, переходя едва ли не на шаг. Теперь не так шибко двигались по густой траве, нежели по накатанной телегами дороге. Сладко потянуло ароматом клевера. Сизой тяжёлой массой двигались тучи на горизонте, первый гром докатился до слуха Зариславы. И хлынувший ветер принёс сырой запах дождя. Прошли ещё дюжину вёрст, и взгляд выхватил темнеющий лес, а пальцы, сжимающие повод, похолодели.

Намолчавшиеся за время пути воины стали переговариваться между собой: шутили и смеялись, не замечая надвигающееся ненастье. Впрочем, опасаться ливня не стоило, тучи ходили кругом, не спешили наступать на отважных всадников, изъявивших дерзновение отправиться в путь в столь не подходящее для того время.

Зарислава и не заметила, как выехали на тропу, тянувшуюся к молодому ельнику. Там путь расходился в противоположные стороны. Лес приближался безнадёжно быстро, а внутри плескалось глухое волнение. Пытаясь отвлечься, по пути разглядывала густые кущи жимолости, золотые купавки, молоденькие берёзы с белыми, как кость, стволами, кудрявый орешник. А когда оказались средь рыжих стройных сосен, разом стало темнее и тише, чем было на просторе. Зарислава, переведя дыхание, смахнула растрёпанные волосы, облепившие лицо, поправила накидку, огляделась, отчётливо слыша каждый удар собственного сердца. Здесь было так глухо, что даже кмети притихли. Тревога всколыхнулась новой волной. Зарислава посмотрела на хвойный полог, через который всё реже виднелись клочки неба. Казалось, что было даже слышно, как ударялись капли влаги о лицо, упавшие с махровых ветвей. В нос въедался запах грибов и прошлогодней листвы. Зарислава перевела взгляд на кметей, всматриваясь в их лица, на которых, к своему удивлению, прочла умело скрытую настороженность. Выдавали воинов взгляды, что шарили по густым теням еловых чащоб, напряжённо подёргивались желваки на их скулах. Вытянувшись, Зарислава отчаянно пыталась найти тёмную макушку Марибора.

"Нагнать и обмолвиться хотя бы словом напоследок", — мелькнуло в голове, но в следующий миг слух резанул чей-то гортанный всхрап. Она резко обернулась и увидела, как воин, двигавшийся в конце отряда, кувыркнулся с седла, пробитый насквозь стрелой.

Зариславу окатило ледяной волной страха, в голове помутилось. Взгляд испуганно выискивал в сумерках невидимого врага.

— В лес!! — гаркнул с конца вереницы Заруба.

Кмети, мгновение пребывавшие в оцепенении, резко дёрнули лошадей вперёд.

Кто-то ударил плетью зазевавшую каурую Зариславы, и та рванулась, едва не сбросив с седла всадницу, ошалело пустилась вслед за остальными.

Всё зря. Слишком поздно. Напряжённо стучала кровь в висках. Глухой вскрик, и ещё один молодой кметь повалился на холку, в спине его торчал оперённый конец стрелы. Животное так и несло мёртвого всадника вперёд, обезумев от затаившейся опасности. Страх пронизал едкой отравой, парализовав всё тело. Руки и ноги Зариславы сделались тряпичными.

Не успел отряд скользнуть под полог леса, как с подветренной стороны, вместо ожидаемого дождя, посыпался град стрел. Зарислава только успела охнуть и уклониться от смертоностной тёмной тучи, как её кто-то прижал к себе, на ходу заслоняя круглым щитом. Пара стрел врезалась в окованное дерево, щит от напора ударил больно в плечо. Когда всё стихло, заслонка исчезла, но только до нового потока.

Лихорадочно вглядываясь в заросли помутившимся взором, Зарислава всё пыталась найти невидимых противников.

— Это степняки! — раздалось где-то впереди, разрезая воцарившуюся тишину.

Услышав голос Марибора, Зарислава помертвела, сглатывая застрявшее в горле комом отчаяние.

Воцарилась зыбкая тишина. В следующий миг кмети сгрудились вокруг женщин. Поблизости держался Бойко. Он-то и укрыл Зариславу от метких стрел. Раненые животные всхрапывали на земле, иные, не сильно повреждённые, вскакивали на ноги, разбегались в стороны.

Оставшиеся без лошадей воины напряжённо держали стрелы на луках, вглядываясь в черноту. Бессильные перед невидимой угрозой, они озирались на каждый шорох, гадая, с какого края ждать недруга. Но было ясно, что те нарочно держались на расстоянии, заставая добычу врасплох, тянули силы.

— Первыми не наступать! — грянул впереди голос Вятшеслава, отдавая приказ. — Они только этого и ждут, чтобы перебить нас поочерёдно, как щенят. Всем держаться вместе.

Зарислава съёжилась. От слов его по коже прокатился холод.

— Заруба и… Бойко! — вдруг крикнул Марибор тысячнику и как бы отдельно кметю Радмилы. — В случае наступления берите женщин и назад в Доловск во весь опор.

— Знамо дело, — буркнул обиженно Бойко.

— Не осмелятся напасть, — вмешался Данияр, и в ответ отовсюду послышалось роптание. Дружинники с ним согласились — не верили, что груда сумасбродных душегубов отважится напасть на княжеский отряд.

— Спугнуть решили, — высказался кто-то из воинов.

— Нет. Какой резон? Им нужно что-то…

— Ограбить? — предположил молодой лучник.

Воины, видно, теряя уверенность и терпение, начали предполагать каждый своё.

— Показать, что они тут хозяева, — завершил кто-то спор.

Но ни один из них не разгадал. Зарислава холодела от ответа, который приходил на ум. В этот миг Марибор развернулся и поймал её взгляд. Дыхание перехватилось. Глаза княжича были черны, как скважины рудников, не знавшие никогда света, холодны, как заснеженное поле, и невозможно было угадать, что таила их глубина: угрозу ли, отчаяние? Как же Зарислава пожелала последнего. Он долго смотрел на травницу, ожидал и изучал, быть может, думая, что Зарислава сейчас раскроет тайну, которую доверила ей Чародуша. Травница плотно и упрямо сжала губы.

«Нет, он не может так поступить со всеми, немыслимо». Зарислава глянула на Радмилу, белое лицо её выказывало ужас, и травница усомнилась, течёт ли в её венах кровь. Княжна превратилась в ледышку: ставшие бесцветными губы плотно сжаты, в глазах отчужденность и неверие. Она-то ожидала добрую семейную жизнь, безгорестную да безбедную, а теперь за короткий миг прощается с той долей, какую не успела обрести. Злой рок. Если и останется в живых, то ранней вдовой.

Зарислава сглотнула. И ей не верилось, что оказалась в ловушке, так и не доехав до родного стана — будет повязана тут, на перепутье. Теперь только биться не на жизнь, а насмерть. Однако время тянулось неумолимо долго, заставляя напрягаться каждый мускул до предела.

— Никогда не было такого, чтобы степняки поганые да вокруг Доловска шастали, — сокрушался воевода.

— Ну, где же вы? Выходите, паршивые вымески! Проклятые гады! — посыпались ругательства кметей.

Зарислава только насторожилась — не хорошо это всё.

Не успела она опомниться, воздух вновь содрогнулся в злом шелесте, новый поток стрел грянул на отряд, вынудив замолкнуть. Снова Зарислава оказалась под укрытием Бойко, но на этот раз целились не в дружинников, а в лошадей. Отовсюду послышалось истошное ржание, и мужская крепкая брань воинов резанула слух. В следующее мгновение Зарислва вскрикнула, когда её каурая резко ухнула вниз. Потеряв на время опору, девица ударилась о землю, приложившись к тверди плечом, дыхание тут же вылетело, в затылке зазвенело. Корчась от боли, некоторое время не могла сделать вдоха. Когда же обрела способность дышать, скованная страхом, поползла за спину мёртвого животного. Прячась, в ужасе наблюдала, как взбесившиеся лошади едва не растаптывали копытами сброшенных всадников.

И тут среди стволов сосен из густого мрака один за другим начали показываться тени, коих тут же с остервенением сбивали княжеские стрелы, пущенные кметями, но степняков прибывало всё больше, они бросались на загнанных в ловушку воинов.

Грянул рёв кметей, пустившихся в битву с ненавистным противником. Воздух сотрясали разъярённые крики. Во мраке темнеющего неба засверкали серебром мечи, стрелы, ножи, копья — всё перемешалось, даже воздух сгустился, наливаясь яростью, кровью, запахом железа и светом искр. Зарислава в темноте едва различала, где княжеские воины, а где степняки. Бойко, которому был отдан приказ спасать женщин, куда-то исчез. Из вида потерялась и Радмила. Отовсюду лишь слышались вскрики, лязг железа, храпы, рычания, лошади дёргались бежать прочь: одним удавалось, другим нет — их настигали стрелы. Степняки никому не давали ускользнуть. К тому же время от времени накатывал раскат грома, резала глаза яркая вспышка молнии. Зарислава видела, как кмети падали на землю со вскрытыми горлами. В холодном оцепенении она наблюдала жестокую расправу, пытаясь среди возникшего безумия отыскать взглядом княжичей. Но тут послышался пронзительный визг. Радмила! Оставшиеся без защиты челядинки пустились в лес, но их тут же настигали степняки, хватали и скручивали, а тех, кто вёл себя слишком буйно, убивали на месте, не церемонились.

Врагов было слишком много, больше, чем княжеских кметий. Зарислава прижалась к земле всем телом, силясь сравняться с твердью, чтобы исчезнуть, стать незаметной, не слышать звуков боли, лязгов мечей. Кто-то отдавал приказы, но Зарислава уже ничего не различала, не способная мыслить холодно и здраво, она поползла к чащобе, пытаясь укрыться. Наткнувшись на что-то мягкое, повернула голову и вскрикнула — давно угасший, стеклянный взгляд Бойко был обращён в небо, рот приоткрылся, и по щеке текла струйка крови. Чьи-то сильные руки обхватили её за плечи, вздёрнули на ноги и потеснили к дереву. Воздух словно потяжелел, загустился, заполняя пространство чужим присутствием, давил. Зарислава боялась смотреть, яростно отталкивала напавшего, отбивалась, но её лишь крепче сжали, заставляя утихнуть. Только тогда она ощутила горячую грудь и знакомый запах гвоздики. Он и привёл её в чувство.

— Уходи в лес, — сердце ухнуло, когда Зарислава услышала хриплый голос Марибора, выдававший, что с княжичем было не всё в порядке.

Чёрная пелена страха будто развеялась, и перед ней предстали тёмные, подёрнутые пеленой глаза Марибора. Ошарашенная его появлением, девица оглядела его, и взгляд тут же застыл на руке княжича, которую он прижал к своей шее: через пальцы сочилась кровь, заливая руку до локтя. Но не успела Зарислава опомниться, как Марибор склонился, прижался к её губам, оставляя тёплый сухой след, отрезвил.

— Беги и обещай, что спасёшься, — прошептал он ослабевшим голосом, отстранился немного, сорвал что-то с руки и воздел на запястье Зариславы горячую и тяжёлую вещь. Она посмотрела вниз и тут же вернула взгляд на Марибора, сжимая свободной рукой обручье. Её собственное, то самое, которое она бросила в огонь, отдавая Богине.

— Не разбрасывайся ценными дарами. Я бы тебя всё равно нашёл. Не думай, что так бы легко отпустил, — улыбнулся он, вынудив Зариславу замереть. — Считай, что украл тебя у твоей Богини, — кивнул он на украшение. — Пусть теперь она со мной разбирается и отвоёвывает уже у меня, если не в Яви, то там… — сказав это, не позволил Зариславе и рта раскрыть, спросил: — Скажи, ты бы стала моей женой, если бы я позвал тебя снова?

Зарислава оцепенела и, не раздумывая, кивнула.

Больше Марибор ничего не сказал, с силой толкнул Зариславу в гущу зарослей, следом раздался скрежет стали.

Отойдя от потрясения, она только и смогла наблюдать его спину и занесённый над степняком клинок. Мгновение — и прокатился по лесу звон стали, противники разошлись. Марибор скользящим шагом отступил, снова занёс меч над низкорослым, но юрким степняком, рубанул по шее, враг взвыл, когда забулькала кровь в его горле, и осел наземь.

Марибор развернулся, вскидывая меч, быть может, уже не так рьяно, как вначале, но достаточно ловко, ударил наискось. Напавший степняк, отражая удар, оступился вдруг, повалился на траву, и в следующий миг был пригвождён мечом к земле. Марибор, казалось, не ранен был вовсе, легко расправлялся с душегубами, но Зарислава знала, что это обман, последний рывок стремительно расточающегося духа. Такое увечье не позволит жить долго. Да и степняков слишком много. Отбившись от одного противника, тут же встречал другого, чернобрового и лохматого, за ним спешил ещё один, княжича теснили к лесу. А неподалёку из последних сил отбивался раненный стрелой Вятшеслав. Зарислава пыталась выискать Зарубу. В сердце таилась надежда, что ему всё же удалось увести княжну — его она не нашла. Только сейчас травница осознала, что степняков было огромное количество, теперь уже половина княжеских кметий полегла в траве, и недруги были повсюду. Марибор, державшийся за шею, отбивался теперь в полсилы, удар противника пришёлся в колено, и княжич, потеряв опору, рухнул. Зарислава закусив губы, было, дёрнулась к Марибору и застыла. Как же так! Слишком короток миг, теперь он упущен и ничего не вернуть. Помертвевшая, она наблюдала, как тут же на жертву набросились остальные. Что было с Марибором дальше, Зарислава не видела, отвела глаза.

Таящуюся в хвойных кущах травницу приметили быстро. Стервятники бросились, чтобы скорее схватить добычу, пока не убежала в лес. Зарислава вынуждено попятилась обратно, глядя то на Марибора, которого степняки били яро, безустанно, то на близившуюся опасность. Разрывалась на части. Подавляя боль и сожаление, развернувшись, опрометью кинулась в чащобу, прорываясь сквозь лесные гущи, всей кожей чуя погоню.

В глазах вспыхивали багряные всполохи. Острая боль рвала лёгкие, ступни жгло, и бежать больше не было мочи, но Зарислава не останавливалась, несясь через сумрак леса, не замечая, как ветви распарывают кожу, рвут платье. Столько пролитой руды Зарислава никогда не видела в своей жизни. Металлический вкус оставался на языке, а нос щекотал едкий запах, густой и давящий, вызывая приступ тошноты. Зарислава не оборачивалась, пролетали мимо сосны, казалось, что стоит ей оглянуться, как мигом будет настигнута душегубами. Они не выпускали стрелы, хотя и нож мог нагнать её куда быстрее. Она нужна им живой. А что последует потом, Зарислава старалась не думать. Дикий страх гнал её прочь, вынуждая забывать о боли, усталости. Страх дурил голову, оглушал и слепил. Девица едва ли различала дорогу перед собой, лишь влажный частокол деревьев. Бежала, путаясь в траве и подоле потяжелевшего от влаги шерстяного платья. Дыхание начало обрываться до сиплой хрипоты, и чудилось, что всё — дальше никак, но продолжала из последних сил переставлять ноги. Споткнувшись о выступающие корни, Зарислава рухнула в густые кущи папоротника.

Грудь разрывало, горло саднило, руки и ноги проняла дрожь. Больно было сделать вдох, будто вместо лёгких вложили камни. Зарислава судорожно втягивала обжигающий горло воздух, сжалась, дыша часто и быстро, как издыхающая, загнанная до смерти кобылица. Сердце выскакивало, казалось, и вовсе остановится, не выдержит напора, разорвётся. Где-то в голове билась мысль, что нужно вставать. Вонзив пальцы в землю, Зарислава приказала себе подняться, но сил хватило лишь на то, чтобы встать на четвереньки. Она застонала от безысходности. От усилий в глазах всплеснуло огненное зарево, голова загудела, она зажмурилась, выжидая, когда прекратится безумная круговерть. Только потом Зарислава ощутила, как пальцы на правой руке заливает что-то горячее и липкое. Плечо тут же вспыхнуло острой резью, напоминая о себе. Зарислава покосилась на него. Промокшая от крови ткань платья облепила плечо. Всё же зацепили стрелой, а она и не почувствовала сразу. Дурнота подкатила к горлу. Стиснув зубы, травница зажала ноющую рану ладонью, терпя выстреливающую резь. Нужно бы перевязать, остановить кровь. Но это потом.

«Они не спасутся», — пронеслось в глубине воспоминанием, и чернота заволокла душу. Вот и кончилось счастье Радмилы.

Кто их привёл? Неужели… Но нет, Марибор отбивался наравне с другими, смертельно ранен. Марибор свержен… Отчаяние скользнуло по спине холодной змеёй. Что теперь с Радмилой, Данияром? Перед глазами возникло белое, как мел, лицо Бойко. Зарислава едва не завыла в голос. Судорожно дыша, она зажала рот выпачканной землёй ладонью, чтобы не закричать. А ведь нужно было прислушаться к себе, ведь чуяла неладное, почему не настояла, не поделилась переживаниями с Радмилой? Ведь княжна бы послушала её, уговорила Данияра оправиться в путь в другой день. Зарислава была слишком занята собой, своими чаяниями, но настоящая опасность поджидала впереди, и её нужно было страшиться.

Теперь Зариславе её терзания о своём выборе казались детской чепухой. Как можно стать жрицей, не имея сил бороться с настоящей бедой? Глупая! Правильно говорила Ветрия — незрелая, непутёвая глупышка. И что Марибор в ней заметил особого?! Зарислава, сжав шелуху и хвою в кулаки, с остервенением ударила землю. Теперь уже поздно жалеть о чём-либо.

Хруст ветвей она услышала не сразу, поздно спохватилась. Уже давно Зарислава не одна в лесу. Оцепенев, затаила и без того скудное дыхание. Раздался ещё шуршащий звук, потом треск. Сквозь гудение в голове Зарислава всё отчётливее слышала приближающиеся шаги, таиться было уже неразумно, она вскочила на ноги.

Двое степняков надвигались медленно, опасаясь спугнуть добычу. Зарислава с омерзением глядела то на одного, то на другого. Прежде она никогда не видела чужаков из степей. Сейчас же, в темноте, мало что могла рассмотреть, разве только крепкие фигуры, не такие высокие, как Волдаровские и Доловские кмети, приземистее, неказистее, но широкоплечие, с крепкими ногами. Узкие лица, затемнённые щетиной, были смуглы, лоснились от проступающего пота, только белки глаз и видно, да хищные оскалы желтоватых зубов. Недаром ползли толки, что они походили на зверей: коли попадал к ним кто в плен, мучили до смерти, что и белый свет становился ненавистен, и лучше умереть, нежели стать добычей врагов.

Похолодевшая Зарислава едва не распрощалась с духом, ожидая нападения, но они не спешили заламывать, наверняка прежде пустят по кругу. Девица сглотнула липкую слюну, посмотрела исподлобья зло, как загнанный зверёк, но проку от того было мало. Супротив двоих умелых воинов она — малое чадо, попавшее в сети. На выручку уже никто не придёт, а её, измучив до смерти, заберут с собой терзать дальше. Зарислава пятилась, а степняки продолжали двигаться осторожно. Отступать помешало что-то твёрдое и шершавое — она упёрлась в дерево.

— Сочная, молодая. Не зря бегали. Оскабе понравишься.

— Дубина, она ему не нужна, у него же есть Вагнара. А эта пташка нам достанется.

В следующее мгновение степняк, что подкрадывался с левой стороны, кинулся первым, рванул Зариславу на себя, собирая платье в кулаки, рывком содрал с плеч, будто кожу, оголяя спину и грудь. Сразу проняло холодом. Второй не заставил себя долго ждать, уже был рядом и две пары рук, принялись щипать и терзать Зариславу, сдавливая и сминая до боли. Их жёсткие губы скользили по телу, рождая только невыносимое отвращение и ненависть. Они касались, а Зариславе чудилось, будто к ней прикладывают раскалённое железо, тогда она сжималась и кричала, отбиваясь бешено и яро, кусалась и пиналась, за что получала шлепки и унизительные оплеухи. Их это только забавляло и дразнило похоть. Когда Зарислава это поняла, то затихла, тогда терпению голодных хищников пришёл конец. Один заломил руки травницы за спину. Другой же степняк, намотав на руку длинную косу, дёрнул так, что белые искры посыпались перед глазами. Теперь Зарислава только видела чёрные, паутиной спутанные кроны деревьев. Другой рукой степняк сжал горло, перекрывая дыхание. Лицо быстро вспыхнуло жаром от нехватки воздуха. Не имея возможности шелохнуться, травница прошипела:

— Прокляну.

Затаившиеся было душегубы помолчали некоторое время, и тот, кто держал спереди, засмеялся сипло.

— Давай, а мы послушаем, как ты будешь верещать, — степняк сильнее сдавил тонкую шею крупными пальцами, словно утёнка, и Зарислава закашлялась.

— Поторопись, Липоксай, а то скоро нагрянут остальные, — велел он собрату.

Тот и в самом деле поспешил, задрал низ платья, расслабил верёвку на своих штанах, погладив себя меж ног, обхватил бёдра Зариславы, подтянул к себе, торопясь пристроиться позади. От запаха резкого и горького, чуждого ей мужского пота Зариславу едва не вывернуло наизнанку. Бессильно дёрнувшись, зажмурилась, почувствовав горячие слёзы на щеках, на какой-то миг она отрешилась, в мыслях призывая свою покровительницу. Ощутив прикосновение к коже влажного и твёрдого мужского естества, всхлипнула. Сквозь туман в голове послышался шум, похожий на шипение. Зариславе понадобилось время, чтобы понять, что оно принадлежало не степняку, который пытался завладеть ей грубой силой. Застыла, прислушиваясь. Хватка степняка тоже ослабла, он вытянул шею, слушая нарастающий звук, не похожий ни на один шум, какими полнился лес.

— Что это? — спросил Липоксай, отстраняясь.

— Ты тоже слышал? — спросил другой.

Высвободив горло Зариславы, схватился за рукоять меча и вдруг вытянулся, будто его воздели на кол. Вскинув голову, он издал гортанный рёв, и вороновые волосы его вмиг посерели.

Не в силах сообразить ничего, Зарислава лишь видела, как белки глаз душегуба налились кровью, из носа и рта засочилась руда, потекла вниз, на шею. Степняк выпустил косу Зариславы и рухнул ничком уже мёртвым.

— Эй, Бруй? — толкнул Липоксай друга и тут же отпрянул. Запамятовав запахнуть штанину, хватился за гнутый клинок.

— Тварь, — процедил он, ненавистно сверкая угольными глазами, воздел лезвие над головой Зариславы.

Она уклонилась, готовясь к скорой кончине, как вновь объяло злое шипение. Когда Зарислава отрыла глаза, то похолодела. Побелевший степняк рухнул на землю без дыхания.

Белёсый льдистый туман заклубился, ринулся в лес, растворяясь в густых тенях. Зарислава не знала, сколько прошло времени, пока она глядела на сражённых невиданной силой убивцев. Вздрогнула, сбрасывая оцепенение, огляделась, сознавая, что сидит на влажной земле раздетая. На груди темнели кровоподтёки и синяки, глубокие царапины, на плечо вовсе страшно глянуть: из рваного рубца всё ещё сочилась кровь. Она с отвращением поглядела на мёртвых насильников — стоило убраться, покуда не пришли другие.

От платья остались только лоскуты, но иного у Зариславы и не было, всё осталось там, на поле брани. Прикрывшись тряпьём, накинув плащ, который один остался целым, Зарислава поднялась и пошла прочь сквозь чёрный лес, стирая с лица кровь и слёзы.

Она не понимала, в какую сторону шла, но главное теперь — не останавливаться. Лес объяла ночная тишина, тянуло запахом топей, и туман уже собирался в низинах — его было видно хорошо там, где деревья редели. Небо непроглядно и по-прежнему затянуто тучами, не видно ни месяца, ни звёзд. Зарислава всё ещё слышала стоны боли павших кметей, чувствовала прикосновения грязных грубых рук степняков, её било ознобом и охватывало дикое омерзение. Всё пыталась понять — ночь только наступала, или же близился рассвет. Мысли утопали в вязком болоте сознания. Утомлённое тело изнывало, плохо подчинялось, взывало остановиться и передохнуть. Потрясение не отпускало Зариславу, вынуждая время от времени забывать об усталости. Она проваливалась в пустоту.

Травница часто оглядывалась, убеждаясь, что за ней никто не следует. Пройдя две дюжины вёрст, снова услышала шорохи, закаменела, вглядываясь в неподвижную буйную листву деревьев и кустарников. Шелест пронёсся прямо возле уха, меткая стрела вырвалась из чащи быстрее, чем Зарислава поняла, что за ней погоня. Другая стрела чиркнула по бедру, мгновенно ногу обожгло ядом, занемела. Девица содрогнулась и, развернувшись, бегом бросилась прочь. Видимо, соплеменники нашли убитых братьев и пустились по следу, наверное, для того, чтобы отомстить.

Зарислава бежала, с трудом разбирая дорогу. Уставшая, измотанная и раненая, она лишилась всяких чувств, только одно было в голове — оказаться как можно скорее в безопасности. Дорог здесь не было совсем, даже тропок животных — сплошные заросли, в которых Зарислава путалась, спотыкаясь, и вновь устремлялась прочь.

Стрелы перестали настигать её, но призрачной казалась удача, что смогла скоро и легко оторваться от преследователей. Зарислава не останавливалась. Казалось, что всё, бежать больше не может: осколками застряло в груди дыхание, того и гляди, замертво упадёт на землю, но она неслась, не чувствуя ног. Не различив в темноте крутого склона, зацепившись ногой о колдобину, травница рухнула в пропасть. Всё закружилось. Она кубарем катилась вниз, сбивая и счёсывая бока, ударяясь бедром о камни. Последней вспышкой сознания стало то, что это конец. Распласталась она в низине оврага уже без чувств.

Глава 19. Тьма прошлого

Марибор в молчании шагал по мягкой влажной земле подле волхва, слушая, как ветер колышет на деревьях жухлую листву. Похолодало раньше срока. Не успел подойти к концу вересень^25, а трава увяла. Холодный и сырой воздух сковывал, проворно забирался за воротник. Укрытый туманом погост, по которому ступал Марибор вместе с Творимиром, пустовал, лишь торчали в густой пелене тут и там столбы с доминами в память умершим предкам.

Слишком рано. Небо пусть и просветлело, но ещё не было слышно петухов во дворах, не видно табуна лошадей и волов. Творимир, сжимая посох в широкой ладони, всё спешил уйти подальше от стен города. Одет старик был тепло, в волчью шубу мехом наружу и шапку, отороченную куньей шкуркой. Впрочем, Марибора матушка укутала тоже не легко, а как на зимовку. Только старик и ворчал, мол, пусть привыкает к холоду, имеет выдержку. Волхв и матушка не дожили до того времени, что приходилось переживать Марибору потом…

Клокочущий гомон раскатился по спящему, погружённому в морок, погосту. Марибор поднял голову и увидел стаю воронов, что копошились на невеликой кровле недавно врытой в землю новой домины. Птицы клевали белый хлеб — оставленное посадскими подношение предкам, хрипели и глядели на путников, дёргая крупными головами, смотрели чёрными, блестящими глазками. Марибору мнилось, что взгляды их были как человеческие — осмысленные, вдумчивые. Отстав малость, поспешил нагнать волхва. В свои восемь зим Марибор вытянулся и ровнялся старику выше локтя, хотя тот, пусть и в уважительной зрелости, на рост не жаловался.

Волхв не обращал на отрока внимания, молчал, хмурил брови, глядел под ноги и о чём-то безутешно думал. Изредка шевелились его губы, и Марибор слышал неразборчивое бормотание старика. Этим утром Творимир тревожился больше обычного, впрочем, он давно был чем-то озадачен, но тщательно скрывал и не делился даже с Ветрией. Одно понимал Марибор — мысли Творимира светлыми не были. Волхв вёл его дальше от городища, чтобы снова научить одному из тайных уроков, о которых не знает ни князь Славер, ни его старейшины, только матушка, но и она держит перед всеми язык за зубами.

Удалившись почти к самому лесу, где скрывалось от путников древнее капище, поставленное ещё со времён начала заселения Тавры, волхв остановился. Внимательно оглядев в по-осеннему мрачную чащу, плотно сжал губы и повернул голову. Серые с золотистыми искрами глаза пристально взирали на отрока. Бледное с выступающими на висках синими венами и исчерченное морщинами лицо Творимира на фоне серого неба казалось грозным, совсем как лики Богов, что точно так же смотрели хмуро, как бы с укором, в самую душу. Но Марибор не дрогнул — привык к чёрствости учителя.

— Воздавай хвалу нашим покровителям, чадо, — разлепил волхв блеклые губы.

Марибор повернулся к двуликому потемневшему от времени изваянию, сделав поклон в землю, воздел руки к небу, промолвил, обращаясь к невидимому духу:

— Гой ты, славен будь, Всемогущий. Даждь Бог^26 нам силу и путь Прави увидеть и с честью сотворить деяния верные во славу рода людского. От круга и до круга так было, так есть и так будет…

— Что ты зришь ныне? — спросил Творимир, после длинного молчания.

— Капище.

— Ещё?

Марибор огляделся — он привык к странным вопросам волхва. Окинув единым взглядом окольность, не увидел больше ничего необычного, того, за что могло зацепиться внимание. Погружались в туман на окоёме теремные кровли, смотровые княжеские вежи высились вдоль крепостных стен. Прозрачная пелена дыма поднималась из сердцевины детинца. А в рассветном небе плыла вереница диких уток.

— Ты видишь смерть, — ответил Творимир чуть резче обычного. — Мара скоро явится в Волдар. Придёт за чьими-то жизнями… Я слышу её голос, — протянул волхв последние слова с шелестом, вбирая шумно в широкие ноздри холодный воздух и тут же выдыхая пар. — И ныне я буду учить тебя, как умереть и возродиться вновь. Твой дух покинет бренное тело, и ты сможешь забирать жизни других. Это будет твоим главным уроком, — прошептал он едва слышно.

Марибор посмотрел в холодеющие, остеклённые глаза и ощутил, как по жилам начала стыть кровь, в след этому кожа будто покрылась коркой льда. Тогда он ещё не знал, что этот урок будет последним.

Мёрзлый поток воды хлынул на голову. Марибор, вырываясь из липкого небытия, задохнулся, судорожно глотая воздух, чувствуя, как колючая вода осколками рассыпается по груди и спине, попадает в нос и горло, царапает нёбо. Он закашлял, прочищая засаднившее горло. Рана на шее взорвалась болью, и показалось, что в глотку вонзили копьё, но не успел княжич прийти в себя, как новый поток ухнул всё так же сверху, вынудив забыть о дыхании и едва не остановив сердце.

— Давай, очухивайся! — услышал скрежещущий голос.

Марибор дёрнул руками, чтобы придушить того, кто так неосмотрительно обошёлся с ним, но не вышло. Запястья оказались крепко связанными, воздетыми вверх — он был подвешен к столбу. А когда мутная пелена сошла с глаз, Марибор разглядел в ярком дневном свете узкое бородатое лицо Оскабы. Мир вокруг перестал неистово вертеться, замер, сокращаясь до острых краёв бурлящего гнева, который клокотал огнём внутри Марибора, как жерло кузнечной печи.

— Убью, сука… — прохрипел он севшим голосом, яростно глядя исподлобья, сжимая затёкшие руки в кулаки.

Вождь лишь усмехнулся.

— Попробуй, аже получиться, без рук, — ответил Оскаба с насмешкой.

Марибор, сжав челюсти, огляделся. Рядом стоял другой воин с бадьёй в руках, видно степняк намеревался ещё плеснуть воды на голову пленённого, дабы скорее привести в чувство. Марибор оглядел себя. Рубаха, пропитанная кровью и водой, превратилась в жалкие лохмотья, штаны облепляли ноги сухой коркой и наверняка тоже залиты были рудой.

Прежняя бодрость мгновенно схлынула, как вода, что сейчас гадко и противно стекала с волос и шеи, оставляя за собой жгучие следы, будто сотни ножей полосовали его кожу, да и прикосновение царапающего ветра, и поток света причиняли невыносимую муку, давили на глаза. Дали о себе знать и отбитые бока. Раскалёнными оковами стянуло горло, не позволяя вдохнуть свободно. Марибор в какой-то миг усомнился, что голова не отсечена и всё ещё на плечах. К тому же темя затопило резью, что вызвало позывы тошноты.

Марибор туго втянул в себя воздух, казавшийся таким же раскалённым и сухим, как песок на солнце, и от чего начало драть горло, будто заржавелыми крюками. Степняки оставили его в живых, хоть он и потерял много крови. Смешно подумать, что Оскаба сохранил ему жизнь в надежде получить откуп. А держать Марибора в плену для вождя равносильно тому, чтобы прикормить дикого бера^27. Другое дело — Данияр. Марибор, вспомнив о минувшей бойне, огляделся ещё раз, но племянника так и не нашёл.

Оскаба, видно прочитав на лице пленного недоумение, довольно оскалился. И Марибор знал, сколь бы он ни ощущал себя скверно, сил у него хватит, чтобы придушить этого паскуду, а потому вождь неумышленно сделал шаг назад.

Марибор находился на самом солнцепеке, в середине широкого двора. Он медленно обвёл взором постройки. Окна зияли пустотой, телеги были перевёрнуты, разбросанно повсюду тряпьё, осколки глинных горшков, пожжены кровли. Несколько степняков недалеко пеклись под солнцем, среди них мелькал гладкий череп Анталака — видно они были приставлены смотреть за пленным. Остальные наверняка таились в прохладе.

Деревню разграбили давно, и народ, если и остался в живых, покинул обжитые места. Но что это за поселение? Как далеко ушли от Доловска? Легко бы можно было определить, если бы Марибор знал, сколько времени находился в беспамятстве. Княжич не раз вырывался из объятий Нави, но жидкий тугой огонь захлёстывал его снова с головой, не позволяя понять, что с ним и где он находится. Он тут же погружался в огненное жерло, где его терзали холодные едкие воспоминания боя у леса. Всем существом рвался из зыбкого беспамятства, и чем сильнее он стремился, тем глубже его затягивала вязкая чёрная топь забвения.

«Много ли прошло времени?» — билась мысль болезненным нарывом.

И коли его оставили в живых, значит недругам что-то нужно. Смертный холод разлился по телу, когда он подумал о Зариславе. Смогла ли она ускользнуть? От бессилия его заколотило изнутри, чёрным мраком застелило ум.

Марибор вернул мутный взгляд на вождя. Как бы его ни распирало от гнева, но Оскаба оказался хитрее. Предал, тварь! Того и стоило ждать, ведь ко всему степняк умелый воин и стратег, отличавшийся своей жестокостью. Теперь уже нет смысла корить себя. Марибор заслужил смерти, и Боги давно давят его гневным взором. Верно кончилось их терпение. Пришло время расплаты.

— Что тебе нужно? — прошептал Марибор, чувствуя, как расточаются силы. Слишком глубокие раны, а солнце жжёт кожу, и плотная духота поднимается от сырой земли.

Стоявший на расставленных ногах Оскаба качнулся. Глаза сузились до щёлок, он внимательно посмотрел на княжича, раздумывая.

— Ты хотел предать меня. Я это понял с последней нашей встречи, ещё когда ты заставил меня ждать. Думаешь, я не знал, чем кончится наша договорённость?

— Ты получил плату. Мог бы уйти по добру.

Оскаба хмыкнул, и лицо его выказало отвращение. И как бы Марибор ни силился, не мог понять, зачем было вождю подвергать себя такой опасности — нападать на княжеский отряд. И где он, леший его подрал, взял столько воинов!? Марибор ведал, что было их числом не больше дюжины. Или этот ублюдок заранее всё задумал и только ждал нужного времени? Оскаба знал многое, знал все передвижения Князей Доловска и Волдара. Знал о намечавшемся венчании. Как же опрометчиво Марибор поступил! Но тогда он не ведал, что всё обернётся именно так. Смерти воеводам он не желал, как и Радмиле, Доловской княжне, и не ведал, что Зарислава станет ему настолько близка и дорога…

Вспомнив её бледное лицо, ясные глаза, полные страха, Марибор пошатнулся. Стиснув зубы, дёрнул руки, но в запястья только больнее врезались путы.

Оскаба попятился, делая знак своим людям.

— С тобой останутся мои други. Слишком много я потерял воинов, и ты бил нас наравне с воеводами, а потому Анталак очень зол. Он потерял своего сына Липоксая, так что советую не дурить, тебе же хуже будет. А вечером жрица решит, что будет делать с тобой. И молись своим божкам, чтобы Вагнара тебя пощадила.

Марибор в удивлении вскинул взгляд — не ослышался ли. Вождь только едко глянул на княжича и отступил.

Имя княженки врезалось в уши. Вагнара? Помнится, в последний раз, когда он видел её, девка выглядела скверно. Верно, жива ещё. И что значит, «жрица»? Впрочем, на вопросы Марибору никто не собирался отвечать, а потому он опустил голову и долго смотрел в жёлто-серую твердь, да в собственную тень. Вскоре к ней приблизились ещё две тени, и Марибор, поднявший было голову, дёрнулся, силясь согнуться, да верёвки не позволили — удар, что пришёлся в солнечное сплетение, выбил дыхание и способность видеть и слышать. Но не успел он опомниться, как стальной кулак врезался в висок. Марибор сквозь дребезжащий звон в голове, почувствовал, как раскрылась подсохшая рана на шее. А потом пальцы одного из мужей вонзились в волосы, дёрнули, вынуждая княжича глядеть вверх. Бритоголовый Анталак смотрел в упор, во взгляде его плескалась лишь лютая холодная ненависть. Чёрные угли глаз воспламенились. Лицо исказилось в омерзении. Будто Марибор был виноват в смерти его сына.

— Тебе не выжить, волдаровский вымесок. Мой сын умер, как и Бруй, но они успели поймать и поиметь княжескую потаскуху, оставив в ней своё семя.

В глазах Марибора потемнело, он не заметил, в какой миг рассудок покинул его. Напрягся так, что жилы и мышцы натянулись, а на скулах и шее вздулись вены, готовые вот-вот разорваться. Выстрелила жгучая резь, но это мало беспокоило Марибора, он желал добраться до горла степняка и выдернуть его кадык.

Анталак глянул на столб, будто усомнился, что тот врыт в землю достаточно надёжно.

Движение сбоку Марибор заметил поздно. На спину обрушился сокрушительный удар чего-то тяжёлого и железного. Белый свет померк мгновенно. Голова княжича безвольно повисла на грудь.

Рой звуков вторгался в голову, распадаясь неясными обрывками, они растачивались и меркли, проваливаясь в глубокую яму уставшего воспринимать Явь сознания, но снова вспышками возникала невнятная речь, вынуждая княжича очнуться. Вскоре Марибор различил, что голоса принадлежали степнякам. Они слышались отовсюду, напомнив ему, где он и с кем. А потом Марибор услышал поблизости треск поленьев, гудение огня, и жар костра хлынул на спину. Запах едкого дыма въелся в ноздри, оставляя на языке прогоркший вкус. Приближающиеся шаги он уловил ещё издали. Кто-то подступил и шумно дышал в стороне.

— Опамятовался? Жрица будет говорить с тобой.

Марибор почуял кислый запах браги, поморщился и приоткрыл ресницы, разглядев сквозь влажную пелену Анталака. Откуда берут запасы снеди? Знать порылись в погребах брошенных изб.

— Передай ей, пусть идёт к лешему, — сказал он очень тихо, но степняк его расслышал.

Анталак пожевал губами, разъярился. Ударил бы, но чего-то побоялся, потому отступил скоро, и Марибор снова остался один. Он пошевелился и зажмурился, испытывая разрывающую резь в голове. Выждал, и когда утихла боль, снова открыл глаза, огляделся.

В темноте мелькали огни факелов и костров. Степняки с приходом ночи повылезли наружу, теперь шумели, смеялись, готовили над кострами снедь: убитых зайцев и тетеревов. Оглядев двор, Марибор насчитал с дюжину воинов, но где же остальные? Ведь напало на отряд больше двадцати. Пусть многие полегли, но остальные? Неужели успели уйти?

Раскалённым обручем стягивала голову боль, давила на глаза, мешая соображать ясно.

Остро захотелось пить, и во рту ссохлось. Марибор пошевелил плечами, рук не чувствовал до локтей — по-прежнему связан. Мысли, словно камни, начали бить одна за другой. Значит, вражеское становище находится далеко от стен города, поэтому до сих пор ещё в заброшенной деревне. Перед глазами проносились лица кметей, разъярённые бойней, крики женщин. В висках пульсировало, и невозможно было повернуть головы — любое движение причиняло немыслимую муку.

Княжич спомнил слова Анталака, и тёмная разрушительной силы волна гнева поднялась со дна мутным осадком, заполонила сознание. Зарислава должна была уйти. Должна! Представив, как степняки терзают её, ощутил подкатившую к груди дурноту, сжалось горло в болезненном спазме. Он прикрыл ресницы и бессильно откинул голову, ударившись затылком о деревянный столб. Нет, не может этого быть. Он знал, что с Зариславой всё хорошо, чувствовал.

Когда-то Творимир учил его колдовству. Марибор не вспоминал об этом с тех пор, как умерла матушка Ведица. Колдунья Чародуша способствовала тому, чтобы он забыл навсегда уроки волхва. Считала, что знания те только вред нанесут душе, погубят, потому как сила даётся великая, и не каждая человеческая душа может нести её с достоинством. Она и руны начертала не только для того, чтобы защитить его от чужих глаз, но и чтобы сдержать колдовскую силу, которая передалась Марибору по крови от матери. Он сам не знал, как смог заставить свой дух выйти из тела. Страх за Зариславу пробудил древнее знание, которое не смогли сдержать даже заклятия колдуньи. В тот миг, когда Марибор, сражённый степняками, упал, видел, как уплывала Явь, как стихли звуки, а небо померкло в глазах. Тогда неведомая сила начала выскальзывать сквозь пальцы безвольно, тянуться за Зариславой, вынуждая его разум покинуть тело, и он следовал за ней в лес. Настиг душегубов, забрав их жизни. Он знал это. Сам остался жив, выпив токи силы врагов. Он убил этого выродка Липоксая, не позволив осквернить девицу, в этом Марибор не сомневался. Пусть и не видел, но ощущал и слышал…

Анталак не мог знать, что произошло с сыном в лесу. Мысль о том, что девчонка осталась одна в чащобе, заставила очнуться окончательно.

Марибор задышал часто и глубоко, стискивая занемелые пальцы в кулаки, но задохнулся от бессилия.

Степняки начали пускать оскорбления и смешки в его сторону, но приближаться не смели. Все будто бы ожидали чего-то, готовились. И Марибору оставалось только гадать, какую долю приберегла для него небесная пряха судеб. И ждать. Время тянулось невыносимо долго, и он вновь утонул в тягучих топях прошлого. Мыслями Марибор унёсся в день венчания. Сильно же его скрутило, когда Пребран, нисколько не таясь, прижал Зариславу к себе. Тогда Марибор едва нашёл в себе благоразумие покинуть праздничный стол. Если бы остался, то маловероятно, что этот щенок сохранился бы в целости. А потом всё же вернулся и Зариславу нашёл в толпе — она спешно покидала пир, и он бесшумно ступал, как зачарованный, по её следу до самого капища.

Заново, будто наяву, услышал ровное глубокое звучание её голоса, упрекающего и искреннего. Тогда внутри Марибора что-то толкнулось. Она призывала Богов не к себе — к нему. Отдала, глупая, зарок. Поначалу, до этого мига, он решил оставить её, выкинуть из головы и не думать о травнице, но понял, что усилие забыть только заставляло более настойчиво искать её взглядом повсюду. Это страшно злило. Марибора душил гнев на самого себя за то, что стал так уязвим и бессилен перед этой девицей. И когда приближалась развилка, предвещая скорую разлуку, Марибор будто бы мёртвым сделался. Сдерживался, чтобы позволить уйти ей, но поклялся перед собой, что найдёт, как только…

— Эй, — Марибора кто-то потряс за плечо. Он скривился, открыл глаза и повернул голову.

Мутный туман разошёлся, и перед ним оказался молодой воин с одутловатым лицом, распухшим, будто от сильного похмелья. Душегуб вперился чёрными вороньими глазами, хмыкнул.

— Хочешь пить? — спросил он и поднял деревянный изогнутый ковш, наверняка взятый из горницы одной из изб.

Марибор глянул на степняка так, что тот замялся было, а затем нахмурился и резко дёрнул рукой. Тёплая вода плеснуло в лицо, вновь намочила открытые рубцы, защипало нестерпимо. Марибор сжал челюсти и отвернулся. Степняк захохотал, надрывая круглый живот, отбрасывая ковш. Сейчас они могли потешаться над ним сколь угодно. Верно, и правда выглядел скверно. Знать, в живых не оставят, раз так бесстрашно и неосторожно обращаются с ним.

— Вагнара приказала точить ножи, — ехидно усмехнулся Анталак, поднимаясь с земли, оставляя соплеменников. — Ныне будет кровь для Великой Матери.

Марибор сглотнул, прочищая горло, намереваясь послать к нежити степняка, но гортань будто ссохлось, и слова так и не вышли из уст.

Анталак выдернул булат из-за пояса и, нарочно зля пленённого, покрутил в руке.

Марибор ощутил, как его прошибла дрожь от жгучей ярости.

— Уймись, Анталак, — раздался женский голос.

Марибор узнал Вагнару сразу. Анталак осёкся и, торопливо склонив голову, отступил. Вперёд вышла русоволосая девица. Даже теперь средь воинов она казалась высокой, гибкой, что ясеневый лук. Если бы не голос, Марибор не узнал бы сарьярьскую княженку. Его объяло лихое смятение — что так могло изменить её?

Прямые и остриженные до пояса, густые, с бронзовом отливом, волосы в свете костра стали почти огненные, лоб перехвачен был кожаной тесьмой. Серые глаза теперь искрились золотом, гуляла в них дикая резвость. Походка уверенная, особенно видно это было в мужской рубахе, доходившей ей до середины бёдер, в просторных портах и сапогах по щиколотку. Тонкую талию обхватывал широкий пояс, на котором поблёскивал изогнутый нож. Немного резкие движения выказывали едва сдерживаемое возбуждение предстоящей расплатой. Наброшенная на плечи волчья шкура, обвешенная костяными и железными оберегами, придавала ей внушительности, заставляла напоминать воительницу — сноровистую, ловкую. Девка приблизилась к пленному. Как верный пёс, рядом трусцой бежал вождь Оскаба. Степняки начали подниматься со своих мест, взволнованные появлением, по-видимому, хозяйки.

Вагнара внимательно, с нескрываемой ненавистью оглядела Марибора. Румяное, посвежевшее лицо исказил скорее оскал, нежели улыбка. Вагнара сузила глаза, выказывая насмешку и спесивость.

— Скверно выглядишь, — сказала княженка.

— Здравствуй, жрица Вагнара, — горло заскрежетало, что каменные жернова, издало хрип.

Вагнара улыбнулась шире, привстала на носки, подтянувшись к лицу Марибора, заглянула в глаза. Чёрные зрачки расширились почти до краёв, княжич утонул в их глубине. Он опустил взгляд на длинную белую шею — как бы хотел обхватить её рукой и сдавить.

— Где князь? — спросил лишь он, вернув взор на вытянутое лицо девки.

— Ты про этого щенка, Данияра? — фыркнула она. — С каких это пор беспокоишься за него? Помниться, люто его ненавидел, убить желал.

Марибор скосил взгляд на вождя, пытаясь понять, какими силами княженке удалось подчинить столько воинов себе. Ведь он не мог обмануться — в последний раз, когда он видел Вагнару, она едва напоминала ему человека — истерзанная, с блеклым взглядом. Ныне же пышет жизнью. Сколько прошло с того дня времени? Почти две седмицы.

— Жив он, — ответила она, не скупясь. — Тебе ещё предстоит с ним долгий разговор. Князь должен сказать тебе «спасибо» за смерть отца Горислава.

Марибор сжал зубы, напряжённо дёрнулись желваки. Жар нахлынул с буйной силой, и волосы на шее и лбу взмокли, покатился пот с висков. Пленник прожигал княженку ненавидящим взглядом — убил бы немедля, если бы были свободны руки. Но Вагнара сама приблизилась. Широкая ладонь Оскабы тут же неумышленно упала на рукоять булата. Готов был в любой миг броситься на защиту жрицы.

— Я знаю, что тебя скрывает от других, — шепнула она в губы Марибора. — Теперь ты будешь искать меня везде, приползёшь сам и будешь молить меня простить.

Тёплая ладонь легла на живот княжича, скользнула в сторону, на бок. Вагнара нежно погладила его, и руны словно зажглись, зло опалив. Марибор не сводил глаз с девки. Теперь он понял, для чего было сделано это всё.

Губы Вагнары растянулись в сухой улыбке, она подалась вверх и коснулась губ Марибора, оставляя ледяной след на устах, отняла руки и небрежно подала знак воинам. Тут же появился Анталак с ножом в кулаке. Пока он срезал рубаху с Марибора, Вагнара развязала тесьму на затылке, свернула её вдвое, вставила в зубы княжичу.

— Терпи, колдун, — погладив пленного по щеке, она отошла в сторону.

Он оглядел постройки, пытаясь понять, где держат племянника. В избах не горело ни одной лучины, да и порубов здесь нет.

Оскаба ступил вперёд, напомнив Марибру, что они собираются сделать. Он вытянулся, обхватив покрепче верёвки, ощущая на языке горький вкус выделанной кожи. Когда лезвие с шелестом вышло из ножен, зубы против воли сжали мягкую тесьму, его пробрала дрожь.

Как только степняки сделают своё дело, покинут земли Волдара и уйдут в степь. Иначе будут глупцами, если осмелятся остаться, если Марибор выживет…

Княжич глянул на Вагнару, та смотрела неподвижно, вскинув гордо подбородок. Ведьма. В этом Марибор не сомневался, ведь знал, что девка на многое способна. И Чародуша когда-то предупреждала, что сильная она. Оскаба закрыл собой Вагнару, Марибор только видел его оскал и какой-то дикий обезумевший взгляд.

Когда лезвие вошло под кожу, в голову хлынул туман, а глаза мгновенно заполнились влагой, но Марибор только лишь прищурился, не выказав и доли смятения. Но потом лезвие начало сдирать кожу. Марибор и не думал, что это может быть настолько больно. Бок обожгло, словно на него плеснули жидкое раскалённое железо. Княжич стиснул крепче зубы, продавливая тесьму, зажмурился, воздуха стало мало, и по вискам потёк холодный пот. Молчание окутало, казалось, степняки и ждали, когда пленный взмолится о пощаде. Марибор ощущал на себе холодный равнодушный взгляд Вагнары, но он не смотрел на неё и ни на кого, наблюдая лишь, как покачивается ночное небо, втягивая в себя скудный воздух, чувствуя, как от каждого движения острого лезвия в глазах вспыхивает бурыми пятнами туман. А потом замелькали неясные, размытые образы. Прояснилось бледное лицо Творимира, серые, оживлённые, почти безумные глаза пронизали.

— Благодари его, давшего силу холодным водам Навь-реки. Громом грянул глас его многомудрый, Явь сотворив в океане мироздания. Зривший с неба, он дал нам свет и тьму. Всемогущий Бог, — проникновенный голос его ослаб в глубине, и на смену ему пришёл образ матушки с беспокойным, полным тревоги взглядом.

— Деды наши желали правителя, владеющего древними знаниями, имеющего силу великую…

Ведица растворилась, и явилась Зарислава — напуганная, хрупкая.

— …Пусть глаза его видят путь верный, сердце слышит голос Прави… что ведёт к чистым истокам твоим… Помоги ему выйти из тьмы боли и страха…

На глаза набегала влага, и Марибор больше ничего не видел и не слышал. Чувствовал, как бок наливается кровью, как ползёт кожа под сталью, как руда сбегает ручейками по бедру к колену. Сжимая губы, он сдерживал рвущиеся наружу крики, душил их в горле, рассудок его мутнел, и вены едва не лопались от натуги. Княжич перестал дышать, и на смену задушенному болью гневу пришло безысходное всепоглощающее отчаяние, и когда не осталось никаких сил терпеть, он до ломоты в челюстях сжал тесьму и закричал.

Марибор на короткий миг потерял восприимчивость. Он видел, как Оскаба, делая ножом борозды, сдирает кожу, как стекленеют глаза Вагнары и смотрят голодно и пусто, как побелевшие губы её кривятся в презрительной ухмылке, а тонкие пальцы подрагивают.

Онемевшие ноги не держали, колени подгибались, и Марибор время от времени повисал на верёвке, пытаясь невольно уклониться, но мешал столб и воины, которые кинулись держать его с обеих сторон, чтобы тот не вырвался из пут. Марибор чувствовал себя ошкуренным волом. Он захлёбывался зверской грызущей болью, и ему ничего не оставалось, кроме как терпеть, когда вождь завершит своё скверное дело. Княжич уже не кричал, лишь продавливал кожаный ремешок до ломоты в зубах, челюстях и висках, поднимая подбородок, смотря на высящийся вверх столб, к которому он был привязан. Глядел в холодное, равнодушное к его страданиям небо, обрекающее на смерть. Марибор думал, что не ждёт помощи Богов, ведь он получил по заслугам, но под сердцем болезненно давила постыдная жалость к себе, вынуждая его раскаиваться во всём. Казалось, что ещё немного, и испустит дух, но он не доставит ей такого удовольствия, не попросит пощады.

"Не дождётся, сарьярьская шлюха!"

Больше он не ощущал холодную сталь — тело от живота к груди занемело. Пот ледяными капельками стекал по лицу, шее, груди. Отяжелели от влаги ресницы, и на губах он чувствовал солоновато-горький вкус. Кто-то дёрнул тесьму, вырывая изо рта кляп, но Марибор не мог разжать зубы, и тогда Анталак, надавив на скулы, заставил разомкнуться челюсти.

— Ты глянь, ещё не издыхает, здоровый бык, — отступил Оскаба, и мутным взором Марибор разглядел окровавленное лезвие. Вождь вытер нож о полу малицы и сунул его за пояс.

Степняки выпустили его. Ноги не удержали, Марибор безвольно повис, вызывая у степняков удовлетворённый рокот. В глазах рябило, и время от времени голову затопляла чернота. Трясло люто, и весь он горел, будто оказался в жерле кузнечной печи.

В следующий миг перед ним появилось белое, лишённое всякой кровинки лицо Вагнары. Её месть была исполнена.

— Понравилась тебе моя ласка, княжич? — спросила она шипящим змеиным голосом. — Это тебе за то, что ты бросил меня. Предал, — зло выдавила она слова, снизив тон. — Я делала всё, что ты мне велел. Я старалась для тебя, — шептала княженка, задушив гнев в горле, оглядывая Марибора сухим опустошённым взглядом.

Старалась она для себя, вожделела стать княгиней Волдара, Марибор это хорошо понимал.

— То, что произошло в лесу, не значит, что я предала тебя. Моя сила оказалась в них, — она дёрнула головой в сторону степняков, которые, насмотревшись на пленного, потешив своё любопытство, начали устраиваться за кострами, продолжая пировать победу. И Марибору не верилось, что кроме князей они не взяли ни одного пленного.

— Имея с ними связь… — продолжила Вагнара. — Да, именно ту связь, которая была с тобой, я могу повелевать ими. И теперь, без рун, ты ощутишь мою волю на своей шкуре. Теперь тебя ничто не защитит, ничто не сокроет.

Марибор поднял на неё глаза, выказывая равнодушие. Вагнара фыркнула, кичливо окинув его стылым взглядом.

— Когда Оскаба мучил меня… приходил снова, чтобы опять взять, я, глупая, пугалась, но потом, когда стала изъявлять свои желания, вождь слушал. Выполнял мои прихоти, а сила начала прибывать ко мне, вливаться вместе с их семенем. Теперь они на коротком поводке. Тебя ждёт та же участь, потому что ты был со мной долгое время. И на шее твоей отныне цепь. Приползёшь и станешь служить мне, будь в том уверен. Если, конечно, выживешь, потому что тебя ждёт твой племянничек. Он очень расстроился, когда узнал, что ты предатель, — глаза Вагнары сузились до щёлок, царапали колким взглядом, в них смешались и горечь, и обида, и скорбь. — Но, если ты попросишь прощения, быть может, я смилостивлюсь. Нравишься ты мне, жаль, если ты умрёшь, — Вагнара провела пальцами по щеке Марибора, поглядела на губы. — Тебе нет равных.

Княженка помолчала, видно, ожидая какого-то ответа — если не согласия, то ругательства, брани, осуждения. И видят Боги, Марибор непременно бы её стёр в прах, но не было сил выдавить из себя и слова.

— Будь ты проклят, колдун, — почти безразлично бросила Вагнара и отстранилась, откинув бронзовые волосы за спину. Княженка оставила пленного и присоединилась к Оскабе.

Марибор закрыл глаза и какое-то время слушал, как смеются степняки. Их хохот смешивался со звоном бившихся чар, сыпалась брань, обращённая в сторону привязанного княжича. Анталак подкладывал поленья в костёр, и Марибора опаляло пламя, обливая жёлто-оранжевым светом. Страшно изводила жажда, драла глотку сухость, но никто не подносил воды.

Марибор в полубреду вспомнил Горислава. Теперь княжичу, прикованному к столбу, оказавшемуся во вражеских руках, желание мстить показалось нелепым, напрасным, оно истощилось, ссохлось и потеряло всякий смысл. Марибор не испытывал, как прежде, разрушительного гнева к брату и его жене, внутри было пусто. Наверное, Горислав так же чувствовал себя беспомощным, ожидая, когда явится Мара. Княжич пытался вызвать образ матери, но и тот не приходил к нему. Вся его жизнь развернулась перед ним блеклым платом, показалась никчёмной, ничего не стоящей.

Сердце начало пропускать удары, дыхание сплелось в тугой узел, заставив сотрясаться от безысходности и невозможности вдохнуть. Горло сжал страх пред кончиной. Никто не обращал внимания на бьющегося в агонии пленного. И когда отчаяние нахлынуло с новой мощью, забирая остатки сил и волю к жизни, пред глазами Марибора явился лик травницы. Княжич видел тепло в ясных глазах и всеобъемлющее смирение. Зарислава согласилась быть его… она молила за него Богов. Боль и отчаяние внезапно утихли, позволяя задышать ровно, вновь забилось сжавшееся в болезненном спазме сердце.

В меркнущем сознании Марибор различил девичий пронизывающий стон, повернулся на звук. Обнажённая Вагнара лежала на шкурах, бесстыдно раскинув ноги, над ней, срываясь в дикое рычание, нависал Оскаба. Княжича перекосило от испытываемого отвращения, он опустил голову, посмотрел на себя, но то, что увидел, выглядело ещё отвратней. Рассудок его потух, но проваливающееся в безвременье сознание ухватило блаженный крик княженки.

Когда он очнулся вновь, то жара уже не было, прохлада витала в воздухе, трогала слипшиеся волосы, гладила по воспалённой коже и открытой ране, занимающей половину его тела. Туго опоясывала боль, она жадно обгрызала плоть и рёбра, словно голодная крыса. Мир слился в одну сплошную тьму. До слуха докатывались голоса степняков, и Марибор распознал, что те сворачивают лагерь, собираются впуть, торопясь покинуть становище. Княжич попытался разлепить ресницы и пошевелился, но приступы рези оглушили и снова утянули в пучину беспамятства и тьмы.

Мгла развеялась, и в сером холодном небе мелькнули снежинки. Они плавно и легко опустились на щёку Марибора и тут же растаяли, напоминая, что он снова в Яви и лежит на влажной, остывшей земле, вернувшийся из глубоких вод Навь-реки.

— Поднимайся, застынешь, — поторопил Творимир отрока. Нетерпение сквозило в серых глазах волхва, сверкающих льдистыми осколками. Наставник заговорил громче, окончательно выдёргивая Марибора твёрдым гортанным голосом из небытия.

— Что ты видел? — вновь спросил он, помогая подняться на ноги.

— Ничего, — руки Марибора покалывало иголками, к ногам кровь прильнула не сразу, и не сразу он стал чувствовать их. — Я слышал…

Старик обхватил его за плечи и встряхнул.

— Говори, чадо, не испытывай моего терпения, — потребовал он.

— Я слышал голоса людей. Далеко отсюда, там очень холодно. Мара уже пришла в другие деревни. Я слышал её голос — он трескучий, как лёд, — сказав это, Марибор со смертным холодом вспомнил, как его пронизывала невыносимая мучительная тоска и одиночество.

Творимир долго смотрел на ученика, изучающе и внимательно, неотрывно, пытаясь что-то выведать, вытянуть. Губы его дрогнули в тёплой улыбке. Волхв отвёл глаза, но быстро вернул взгляд на отрока.

— Пошли, нам пора.

Отпустив поклон двуликому Богу, они спешно покинули капище.

Теперь волхв шёл намного бодрее, переставляя посох, выковыривая им клочки земли с прелой листвой. Теперь было хорошо заметно, что Творимир прихрамывает на одну ногу. И не потому, что страдал спинной болью, он был рождён таким — одна нога короче другой.

— Горислав слабый, — забормотал волхв. — А ты, ты можешь многое. Ты сильный. Ты станешь князем.

— Нет, — Марибор резко остановился.

— Что? — насторожившийся было волхв, мгновенно смягчился, но Марибора было не обмануть. Старик напрягся.

— Мой брат станет князем. Он правитель и первый наследник.

Окаменевший Творимир тягуче и с сомнением посмотрел на отрока.

— Земля, трава, деревья, реки и поля — всё это наше. Если настигнет враг, разве не пойдёшь вступаться за родную землю?

Марибор охладел, обидные слова волхва глубоко тронули.

— Пойду, — сжал он упрямо губы.

— Люди, увидев твою силу, встанут за тебя. Боги и народ выбирают правителей, а не вожди друг друга, потомки коих могут рождаться уязвимыми. Недаром обряды совершаются и вече собирают, чтобы решить это. Потому слушай меня, чадо, заветы предков чти, они ведут к Прави. Отец твой, Славер, князь Волдара, Горислав — старший сын его, а ты внебрачный ребёнок, но рождённый в ведовстве^28. Славер воздвигает другую крепость, для тебя. Когда окрепнешь, народ потянется к тебе, придёт на твои земли. Разве ты станешь прогонять людей и говорить им, что их князь — Горислав?

Марибор замялся с ответом. Сказать было нечего. Опустив нос, отрок зашагал молча, сбивая носками чёрные комья земли.

Марибор рухнул вниз, ударившись о землю, выбив дыхание из груди. Он закашлялся. Боль пронизала от шеи к лопаткам, опускаясь до поясницы, стягиваясь огненным обручем вокруг пояса. Скривившись, он перевернулся на бок, скорчился, судорожно, с хрипом хватая ртом прохладный воздух. Кажется, застонал, но он мало понимал, что с ним происходит. Бок жгло, дёргались мышцы. Но налетевший ветерок погасил пробудившийся приступ боли. Марибор разлепил ресницы и в предрассветном зареве чистого голубоватого неба увидел нависшую тень.

Глаза Данияра жгли. Марибор не сразу понял. Верно, это он срезал верёвки со столба. Княжич повернулся, заставляя непослушное тело шевелиться. Площадка пустовала, ни одного степняка, лишь прогоревшие угли и разбросанная утварь, обглоданные кости, оставшиеся от ночного пира объедки. Ушли.

— Убью тебя, сучий вымесок, — Данияр подступил ближе, и только тут Марибор заметил, что племянник сжимает в руке булат длиной в локоть.

— Убивай, — прохрипел безразлично Марибор, глядя в затуманенные гневом глаза Данияра.

Тот вспыхнул, мгновенно и резко занёс клинок, но замер. Волдаровский князь отчего-то медлил, сжимал плотно губы и смотрел неотрывно, выказывая дикое презрение, ненависть, отвращение и омерзение. Руки его затряслись, он нехотя опустил сталь.

— Нет. Пусть сделает это народ Волдара. Пусть свершится суд Богов. Пусть знают предателя в лицо. Ты умрёшь позорной смертью. Поднимайся, — Данияр рванул Марибора с земли. Уж какими силами ему это удалось, княжич не смог понять, сам он был настолько обессилен, что не был способен встать на ноги.

Глава 20. Потери

Тягучий скрип вливался в поток глубокой реки оглохшего к звукам сознания. Настойчивый скрежет время от времени бился о плотную толщу небытия, вытягивая Зариславу из глубин вязкого бесчувствия, из которого она поднималась слишком долго, но твёрдо, различая всё больше стонущий треск сосен.

Лес спеленал её густой душной сыростью, как любого, кто оказывался в его лоне. Явь ожила множеством звуков: скрипели островерхие сосны, сухо шелестела хвоя, шуршала листва, глухо трещали сороки, где-то далеко отбивал дробь дятел, а возле ушей уныло пищали комары. Кажется, только светало.

Зарислава вдохнула глубже, и нос тут же защекотала трава, хлынули в ноздри запахи влажной мочажины и мха. Травница разомкнула веки, сквозь ресницы пробивался холодный утренний свет. Она подтянула колени, полежав ещё немного, села.

Лес поплыл, затылок налился свинцом, в висках застучало. Сглотнув сухой ком, Зарислава переждала, когда круговерть и поступившая тошнота утихнут. Острыми кольями врезалась в тело боль от потревоженных ран.

Смахнув с рук муравьёв, Зарислава окончательно пришла в себя. Выглядела она скверно. Длинными царапинами испещрены были руки, на плече зияла глубокая борозда, но рана всё же немного подсохла и уже не так кровоточила. Сырое, рваное и весьма грязное платье лохмотьями скомкалось между ног. Втягивая в себя тугой душный воздух, Зарислава подавила позыв рвоты, от чего голова ещё пуще разболелась.

Прикрыв клочками платья обнажённую грудь, на которую тоже было больно смотреть — одни синяки и ссадины, Зарислава огляделась. Найти бы ручей. И до слуха в самом деле докатились журчащие звуки.

Она поднялась. Лес в ответ качнулся. Обождав, когда муть уймётся, она расправила промокшее платье и укуталась в накидку, спасаясь от назойливых комаров. Шагнула в сторону ручья, поморщилась, ощущая, как каждая мышца отдаётся резью и жжением. С трудом она добрела до лесного родника, засыпанного прелым, обросшим яко-зелёным мхом валежником. Кругом рос высокий с лиловыми цветками багульник. Покачнувшись, Зарислава облокотилась на холодный валун. Подставив ладони под прохладные струйки источника, она отёрла лицо, шею и грудь, морщась от жжения. Смыла землю и кровь с рук, осторожно отёрла рубец на плече. Спутанную, набитую листвой и шелухой косу спрятала под накидку. Все вещи остались там, на дороге, и нечем было даже перевязать рану, и травами не посыпать. Да и хорошо бы целиком освежиться и смыть грязные следы рук степняков, но не время. Вспомнив о татях, снова передёрнулась от отвращения.

Зарислава склонилась над журчащей струйкой, испила, жадно глотая ледяную водицу, ощущая, как силы приливают и оживляют истерзанное тело. Стало намного легче.

Покинув родник, она вернулась на то место, где пролежала всю ночь. Поглядела вверх, в хмурое небо. Сквозь мутную пелену перед глазами стали проноситься обрывки воспоминаний о минувшей ночи. Прикрыла глаза, проклиная степняков, которые едва не надругались над ней, опорочив и очернив её честь, кровь. Ей удалось скрыться. Они её не нашли, но самое скверное — погибли лучшие люди Волдара и Доловска.

Сквозь тьму памяти предстало лицо Бойко, раненый Марибор, и плечи Зариславы невольно вздрогнули. Она до боли прикусила губы, сжала кулаки, заставляя себя не разрыдаться. Но пережитое потрясение оживало всё больше, завладевая ей, вынуждая содрогаться в бессилии. Глаза всё же заполонила влага, защипала, а сердце туго сжалось, вызывая болезненный спазм в груди. Неужели он мёртв? Не верилось ей. И что с Данияром, Радмилой?!

Зарислава всхлипнула, смахнула налипшие на губы волосы, огляделась, решая, в какую сторону теперь ей идти. Возвращаться на место стычки слишком опасно. Вдруг поблизости ещё шаркают по лесу степняки, а испытывать судьбу Зарислава больше не желала. Но, подумав хорошенько, поняла, что душегубы не дурни сумасшедшие, чтобы после такого нападения иметь дух и смелость околачиваться где-то поблизости Доловска, полного вооружённых воинов. Да и кто-то должен был выжить, успел уйти. Лошади наверняка кинулись к городу, и табунщики первыми должны были заметить княжескую упряжь. Наверное, их уже ищут. Нужно вернуться. Вдруг Марибор или кто-то из кметей живы и ждут чей-то помощи! Эти мысли придали надежды и сил.

Зарислава отстранилась от дерева и, пошатываясь, начала карабкаться вверх. Оказалась, высота была приличной — не мудрено, что сбила все бока. И пока взбиралась, напомнили о себе многочисленные ушибы, которые начали тянуть тупой болью, особенно на правом бедре.

Пробираясь сквозь чащу, Зарислава торопилась обратной дорогой к месту стычки. Всё больше внутри возрастало волнение, даже увечья позабылись. Не чувствуя земли под собой, девица бежала сквозь чащу сломя голову, пока не влетела в заросли папоротника, где и напали на неё степняки. Зарислава покрутилась в поисках насильников, но никого не обнаружила. Кругом чисто, разве только примятые кусты, травы, да сломленные ветви — больше ничего. Знать забрали с собой.

Зариславу повергло в холодную дрожь, когда она припомнила, как смерь поразила степняков. Боялась представить, какая колдовская сила сразила крепких мужиков. И вместе с тем взяло лютое отвращение. Поделом им! Невольно обхватила себя руками, явственно ощущая на коже грубые прикосновения, унизительные пощёчины и шлепки. Какие бы ни были эти злые чары, что так жестоко выпили из татей силы, они уберегли её от постыдной и унизительной участи.

В животе скрутился спазм, и, согнувшись пополам, Зарислава глубоко задышала, хватаясь за ствол дерева. Переведя дух, поспешила покинуть осквернённое смертью место.

«Если степняки так спешили, зачем погнались за ней? Зачем искали по лесу её след?» — не унималось в голове.

Спотыкаясь, шла дальше вглубь леса. И чем ближе она подбиралась к дороге, тем явственней поднималась из глубины живота омерзительная скользкая волна страха. Явственно мелькали перед внутренним взором убитые Радмила и Данияр. Но больше всего, до ломоты в костях, Зариславу пугало найти среди полёгших воинов Марибора. Она упрямо мотнула головой, с трудом веря в то.

Вскоре Зарислава приблизилась к опушке леса, но долго не решалась выйти, опасаясь показаться на дороге. Прислушивалась к лесным звукам. В воздухе повисла тяжёлая, давящая, почти осязаемая смерть. Тишина кругом.

Впереди было так же глухо. И когда она вышла из сумрачного, пронизанного туманом леса и выбралась на дорогу, то, со страхом вглядываясь в кущи, замерла — кругом было пустынно.

Накатанная колея была чиста. Ни одного кметя, убитой лошади, степняка. Зарислава зашагала в сторону городища, но пройдя несколько саженей, остановилась, кутаясь плотнее в накидку, её охватило смятение. По всему было ясно, что место уже давно прибрали: ни следов от копыт, ни крови и разбросанных стрел — всё чисто, как и не было стычки.

«Сколько же пробыла в беспамятстве, день, два?»

В полном недоумении Зарислава, сорвавшись с места, чуть ли не бегом припустила по вытоптанной дороге. Но до Доловска пешей дойдёт разве только к вечеру, если не останавливаться, а она была слишком слаба, слишком серьёзны ушибы и раны, и много потеряла крови. К тому же снова мучила жажда. Пить хотелось до безумия.

Зарислава упрямо шла вперёд, сейчас её мало трогало собственное состояние, она будет идти до тех пор, покуда не упадёт. Не в её это духе — пускаться в отчаяние. Всегда терпелива, выдержит. Да и наверняка поедут купцы по дороге, авось подхватят путницу.

Зарислава ускорила шаг, в груди разрастался опаляющий вихрь — неизвестность страшила куда больше собственной смерти.

Не успела она пройти нескольких саженей, как на дороге и впрямь появились всадники. Зарислава, не мешкая, кинулась прочь с дороги, притаилась в зарослях лещины, обращаясь вся вслух.

Топот копыт стремительно приближался, сотрясая землю, и в груди горячо задёргалось сердце. Травница, вскинув руку, быстро прочертила в воздухе защитный огненный знак. Пусть ненадолго, но скроет от чужих глаз.

Сжавшись, Зарислава, казалось, совсем перестала дышать, когда путники появились перед ней, проходя один за другим вереницей. Она жадно вглядывалась в мелькавшие сквозь сплетения ветвей лица. Сердце отозвалось радостью быстрее, чем успело промелькнуть узнавание. Русоволосую кудрявую голову волдаровского тысяцкого Зарубы она угадала мгновенно. Жив, стало быть! Губы Зариславы невольно расползлись в улыбке, но травница не спешила выбираться из своего укрытия, наблюдая твёрдый подбородок мужа с русой короткой бородой и бурым рубцом над бровью. Значит, они ещё тут и, верно, направляются в Волдар. Следом за предводителем мелькнула светловолосая голова Пребрана, что удивило её больше всего.

Зарислава, облегчённо выдохнув, с нетерпением дождалась, когда пятеро кметей проедут чуть дальше, поднялась и вышла на дорогу, где была тут же замечена настороженной, глядящей во все стороны княжеской дружиной.

— Слава Богам и матери всего сущего! — выдохнул первым Заруба. Натянув повод, соскочил с седла, следом и Пребран, лицо которого замерло в нескрываемом любопытстве и удивлении.

Зарислава, вспомнив, что выглядит не лучшим образом, растерянно отвела взгляд от Зарубы, но тут же натолкнулась на довольный прищур Пребрана, щёки её вспыхнули — смутилась до крайности. Уж кого сейчас не хотелось видеть, так это доловского княжича, с коим Зарислава рассталась не совсем дружелюбно и тепло. Однако юношу, по-видимому, это нисколько не стесняло, даже наоборот, приободрился, и от Зариславы не ускользнул живой огонь, вспыхнувший во взгляде княжича. Верно, никогда не научится сдерживать свой пыл.

— А мы уж думали, никого больше не найдём, — вырвал из неловкости травницу Заруба. Он повернулся и махнул рукой кметям, давая знак спешиться на короткий привал.

Парни тут же попрыгали на землю, поднимая пыль, повели коней под полог леса.

— Что с Радмилой? — хрип царапнул по нёбу.

Зарислава сглотнула, унимая саднящее горло — видимо, долгое лежание на сырой земле дало о себе знать. В ответ этой мысли Зарислава почувствовала, что её охватил жар, а кости ломит. За переживаниями даже не заметила этого.

— Где все?

— Княгиня сейчас в Доловске, — поспешил с ответом тысяцкий, успокаивая её, и нахмурился. — Пойдём-ка присядем, расскажешь, что видела, что знаешь.

Заруба осторожно положил на спину Зариславы тяжёлую ладонь, повёл под сень дерева, где кмети загодя расстелили плащи.

Внутри Зариславы разлилось благоговейное тепло — жива Радмила.

Устроив Зариславу, Заруба опустился рядом. Пребран примостился подле, не пытался заговорить, всё внимательно смотрел и слушал.

Узнать бы скорее, что случилось с остальными, но возможная правда пугала. Заруба как-то осторожно её оглядел, останавливая взгляд на бурых кровоподтёках на шее, руках. Зарислава сразу смекнула, о чём подумал предводитель, спряталась, завернувшись плотнее в накидку.

— Мне удалось сбежать, — поторопилась разъяснить. — Угораздило свалиться в овраг, там я и пролежала беспамятная неизвестно сколько, ныне по утру оправиться удалось.

Заруба протяжно выдохнул. Выслушав её внимательно, погладил бороду, переглянувшись с Пребраном.

— Стало быть, ты весь день вчерашний беспамятствовала, — рассеяно сказал он.

У Зариславы кольнуло внутри.

— Вон оно как вышло, — продолжил Заруба, устало выдохнув. — Не доехала ты малость до своего поворота, была бы уже у себя на родине. Столько воинов на краду вознесли, — угрюмо нахмурился тысяцкий, и видеть столь могучего, сильного мужа с подорванной волей не укладывалось в голове.

Хотя ему нелегко, тоже досталось сполна — наверняка корил себя, что в это время ему пришлось выполнять приказ, беречь княжну, когда его братья гибли.

— Неслыханно, — сокрушался он, качая головой.

— Что с волдаровскими княжичами? — вдруг спросила Зарислава, не стерпев и следом прикусывая язык.

— Ищем уже второй день, — ответил за тысяцкого Пребран.

Клубок разных чувств, свернулся внутри Зариславы.

— Как на нас напали, я мигом подхватил Радмилу и в лес, как было и велено. Увёз её дальше, правда в суматохе не всех удалось защитить и укрыть, — виновато заговорил Заруба. — В целости княжна. Ныне в Доловске, ожидает, — тысяцкий умолк ненадолго, а потом продолжил: — Как вернулся с дружиной, ни одного степняка не нашли, ни раненого, ни убитого, только лежат наши воины… Князя Данияра и Марибора тати с собой увезли.

— Значит, жива она? — стиснула в кулаке полы плаща Зарислава, с мольбой поглядев на Зарубу, всматриваясь в голубые чистые глаза. Даже шрам над бровью ни сколь не омрачал его ясный взгляд.

— Княгиня, слава Богам, живая, а вот князья… кто же знает, — пожал плечами предводитель. — Доловск на ушах стоит, дружинники лес прочёсывают уже второй день. Не отыскали никаких следов. Если бы выкуп просили степняки, а то же, твари, как сквозь землю провалились. Вот и гадаем, живы ли они… — Заруба смолк, поникнув.

Повисло натужное молчание, только и слышны были шелест да тихие переговоры кметей в стороне.

— Я вот что думаю, — вдруг поднял воин тяжёлый взгляд на травницу. — Я тебе людей дам, и возвращайся-ка ты к себе в деревню. А Радмилу я упрежу, что ты жива и здорова, что домой отправилась.

Зарислава разочарованно опустила взгляд, сглатывая подступивший ком смятения, борясь с кипящим потоком негодования и неутешной тоски. И верно, прав Заруба, ей больше в Доловске делать нечего.

— А вы куда направляетесь? — с надеждой спросила она, хотя и так было ясно.

— В Волдар. Ныне там ждут молодых, вот с вестью спешим к народу.

— И что же теперь будет? — ухнуло в груди сердце, замирая.

Заруба пожал плечами.

— А леший теперь знает. Прежде нужно старейшин оповестить. — Заруба помял бороду, отвёл потемневший взор — стало быть, не верит в то. — Если тати до сих пор не объявились с требованием платить выкуп, то… если и живы, то уже далеко… Князь Вячеслав собирает дружину вместе с волдаровцами. Поход на степняков назревает, только много времени до того мига утечёт…

— Радмила же теперь хозяйка, княгиня Волдара.

Пребран, молчавший до этого времени, сорвал былинку и прикусил зубами, всё так же щурясь и смотря куда-то в лес. Похоже, его мало волновала беда, коснувшаяся княжеств.

— У сестры только глаза на мокром месте, и толку от неё ныне никакого.

Зарислава перевела взгляд на тысяцкого. Заруба тоже подавлен, лишившись верных людей. Смерть воеводы Вятшеслава подорвала опору во всех. Теперь Волдар пустует.

Веси, ближние деревеньки — все бегут от города, и едва ли Заруба соберёт полсотни воинов, даже Зарислава это понимала. Радмила же может поспособствовать, отца уговорить — вроде и беда общая. Но княгиня в отчаянии. Да если и соберут, то не так быстро, как хотелось бы. И здесь Заруба совершенно прав. Пока будут подготавливаться, пленённых не станется в живых, если, конечно, уже не мертвы.

Смириться с тем, что услышала, Зарислава, никак не могла. Что-то упорно протестовало внутри неё.

«Как же так?» — вскинула она взгляд в хмурое небо. Столько пережила, столько сделала для княжества. Выходит, всё зря? Не найдя ответа у вечного, Зарислава опустила голову, взгляд её упал на тускло поблескивающее золотом обручье. И тут, словно гром на голову, свалилось воспоминание, обожгло. Вагнара. Липоксай же упомянул о ней.

«Что если это она всё утроила?! И искать нужно её? Помниться, она обиделась на Данияра».

Мысли лихорадочно замельтешили в голове, Зарислава, открыла было рот, чтобы сказать об этом, но тут же передумала, одёрнув себя. Зарубе наверняка мало что известно о Сарьярьской княженке. А вот Чародуша должна знать!

Зарислава мгновенно подскочила на ноги, при этом удивив тысяцкого и заинтересовав Пребрана.

— Мне нужно к Радмиле.

— Княгиня приедет немного погодя. Мы пока путь расчистим, выведаем, — объяснил Заруба.

— Тогда я поеду с вами в Волдар, к Наволоду — твёрдо сказала она.

Пребран громко фыркнул, выплюнул траву, оглядев Зариславу с ног до головы. В отличие от призадумывавшегося Зарубы, княжич, похоже, был искренне рад такому исходу. Зарислава отвела от него взгляд и посмотрела на тысяцкого.

— Возьмёшь меня с собой, Заруба? — почти с мольбой спросила она, прочитав в его взгляде тяжёлое сомнение. — Если не возьмёшь, я пойду одна, — заявила она тут же, не давая никакого выбора воину.

Заруба кашлянул в кулак.

— Что же с тобой делать, — развёл он беспомощно руками.

Спорить с бабами ему не резон, это верно.

— Взял бы с собой, но опасно на дорогах, сама понимаешь, можем и со степняками столкнуться. Да и за всем-то я не усмотрю, — сказал чуть резким тоном.

Зарислава кивнула, соглашаясь. Волдаровский тысяцкий слова против доловского княжича не вставит, коли что. Но одной ей не дойти, и лучше с ними, чем попасть в плен к степнякам. Одного раза хватило. От вспыхнувших воспоминаний Зарислава передёрнула плечами.

— День пути, если без передышки, но тебе, поди, и поесть надо, сил набраться. И одежды нет у нас подходящей, твоя сырая вся.

Сырая и ещё негодная для верхней езды — это Зарислава очень тщательно скрывала, кутаясь в плащ.

— Одеждой могу поделиться, — вставил Пребран, забавляясь всё сильнее.

Зарислава сейчас была на всё согласна. Однако холодок бегал по спине, когда Пребран так откровенно и жгуче смотрел на неё.

«Главное, от Зарубы далеко не отходить».

— Ладно, — согласился воевода, ударив себя по коленке. — Коли желаешь, поезжай. Уж не знаю, какие силы тянут тебя, поспешила бы ты лучше домой, к мамке, — поднявшись, Заруба укоризненно поглядел с высоты своего роста, добавил: — Собирайся, обождём ещё маленько. А пока тебе еды соберу.

Пребран лукаво прищурился, снял с пояса мехи, протянул Зариславе. Облизав пересохшие губы, она приняла воду. И пока пила, княжич выудил из походного мешка одежду, молча положил на колени травницы.

Зарислава, углубившись в кущи, наспех скинула с себя разодранное платье. Как она и думала, на правом бедре расплылся огромный, с блин, лиловый синяк, а чуть ниже кожу пробороздил рубец. Выглядел он намного хуже, чем рана на плече. Кожа вокруг нехорошо покраснела, а края воспалились, видно, от сырости. Утонув в простой холщёвой рубахе, что была едва ли не ниже колен, Зарислава засучила рукава, подпоясалась. Такие же длинные и просторные оказались и мужские порты. Их Зарислава обмотала у щиколоток портянками, тщательно стараясь не думать о том, кому это всё принадлежит. Затянула лоскуты у голенища, чтобы не мешались, обула кожаные поршни, которые были ещё сырыми.

Зарислава поднялась да закашлялась, грудь обожгло воспалённой резью. Оправившись, она сложила платье под берёзой, прихватив только плащ, пояс с гребнем и поясную сумку, где хранился чур. Хорошо бы волосы прочесать, но это потом, по пути. Травница поспешила на дорогу.

Поднявшиеся с травы кмети разминались, готовясь к отъезду. Пребран, поправлявший седло для травницы, увидев девицу, довольно ухмыльнулся. И от Зариславы не ускользнуло то, как жадно сверкнули его глаза. Травница имела возможность изучить братца Радмилы и прекрасно знала, что мог означать этот блеск.

— А тебе к лицу, — сказал он, откровенно улыбаясь.

Зарислава едва сквозь землю не провалилась, зло глянула на него, бессильная перед его дерзостью.

— Не смущай девицу, — вмешался Заруба, протягивая Зариславе кусок вяленого мяса с горбушкой хлеба.

Зариславе есть не хотелось, но желудок болезненно сжался. Как не противься, а не ела уже третий день.

— Впереди долгий путь. На постой только к вечеру встанем, — упредил Заруба, намекая девице, чтобы та съела до последнего кусочка.

Долго упрашивать не пришлось, и Зарислава быстро уплела пряное яство, насытившись вдоволь.

— Вот и славно, — удовлетворился Заруба. — Ну что, в путь.

Кмети оживились, попрыгали в сёдла. Благо, воины всегда берут в дальний путь запасную лошадь: мало ли, что в пути с животным может статься — и ногу подвернёт, и нутром замается.

Вместе тронулись в путь, уходя со злосчастного перепутья, поворачивая в сторону Волдара. Другая же тропа, более узкая и неприметная, удалялась в поле, к родному стану. Зарислава смотрела на неё с щемящей тоской, что дыхание надсадилось. Верно сказал Заруба — какие силы тянут её в сторону города?

Теперь Зарислава не может оставить всё просто так, не сделав то, что ещё в силах сделать. С каким сердцем она вернулась бы в Ялынь? И будет ли ей потом покой в жизни? Внутренний голос шептал, что она всё делает верно. Как говорила матушка, если помогать, то всем сердцем, если любить, то всей душой, если ненавидеть, то открыто. Не может быть половинка того, половинка этого, иначе это не жизнь, а мука.

Пребран, как ни странно, вопреки ожиданиям тысяцкого и опасениям Зариславы, больше не докучал, не изводил насмешками, не обжигал вожделеющим взглядом. Ехал смиренно впереди, расслабленно покачиваясь в седле, держась подле Зарубы. Позади следовали трое молодых кметей, по всему, доловских.

Полдень подобрался быстро, что Зарислава и не заметила, как утекло время. Облака развеялись, мягко грело солнце, а от земли поднимался пахучий запах репейника и влаги, отяжеляя воздух, сдавливая голову. Травница впала в равнодушно-потерянное состояние, забылись и раны, однако после того, как день перевалил за середину, палить стало нещадно. Потянула мышцы боль — весь правый бок до самого колена начал жечь и простреливать. Ко всему всё больше мучили приступы кашля, и голову стягивало огненным обручем, давил на глаза яркий свет, вынуждая прищуриваться. Зарислава, как могла, подавляла кашель, но от Зарубы это, конечно, не ускользнуло. Всё посматривал в сторону девицы, тревожно оглядывая, но молчал. Благо дорога была ровной, не приходилось нестись по колдобинам да взгорком, от которых в бедро будто вонзали ножи, пронизывали калёным остриём до самой кости, что в глазах мутнело, и Зарислава переставала видеть окружение. Лишь мелькали зелёные поросли берёзы и ивняка. Шелестел листвой стихающий ветер.

Ещё до заката было далеко, но Зариславу охватывала беспомощная слабость, выскальзывал из влажных вспотевших пальцев повод. Вкрадывалась отчаянная мысль, что долго не протянет, не выдержав дорогу, сляжет. Перебарывая дурноту, Зарислава брала себя в руки, сжимала узду в подрагивающих кулаках, стараясь выказывать равнодушие и спокойствие.

К вечеру, когда сумерки застали небольшой отряд средь поросшей низкими ёлками лощины, всадники, поднявшиеся на взгорок, вышли к небольшой деревеньке из восьми дворов.

В мутном тумане Зарислава плохо разобрала, что за племя селилось тут, различая только плотно жавшиеся друг к другу постройки, ребятню на улице, женщин, выходивших с вёдрами из хлевов, мужчин, колющих дрова. Завидев путников, люди озирались, но сильный княжеский отряд не пугал их, видимо, привыкшие местные к гостям.

Подъехав к высокому частоколу с широкими воротами, всадники остановились у громоздкой избы. Жилище весьма добротное, с высоким крыльцом да кровлей с обтёсанными досками, с белёной печной трубой, из которой густо валил дым. На порог вышел черноволосый с проступающей на висках сединой муж в чистой суконной серо-зелёной рубахе до колен, с обережными символами, вышитыми по подолу красной нитью. Рукава были засучены до локтей и вымазаны в глине. Передник ремесленник, по-видимому, успел скинуть. Он спокойно и с интересом оглядел воинов, поприветствовал:

— Здравы будьте! — крикнул с порога, важно и неторопливо, по-хозяйски спускаясь во двор.

— И ты не хворай, — отозвался тысяцкий, ловко спрыгивая наземь. — Примешь на постой?

— От чего же не принять добрых людей. Ныне гости у нас редкость, — вскинул руки староста, вынуждая высунувшихся за дверь рослых сыновей скрыться в сенцах.

Кмети спешились вслед за предводителем, явно приободрившись — им только дай спуска да блажи, не откажутся. Да и ясное дело, никому не было в охоту под небом ночевать, комаров кормить, или, что ещё более удручало, вовсе не останавливаться на ночлег. И если бы не девка, так бы и случилось.

Зарислава, покачнувшись в седле, едва не свалилась, чьи-то сильные руки успели её подхватить.

— О, я погляжу, ты готова прямо тут прилечь, — услышала она бодрый, но участливый голос Пребрана. — То-то думаю, притихла странно.

Отстранившись от княжича, Зарислава ровно не заметила его чрезмерной заботливости. Уж и не так скверно она выглядела, вполне сносно, если бы не изматывающее жжение, что скребло бедро, стягивая ногу жгутами.

— Есть ли у вас знахарка, Одинец? — спросил Заруба, глядя на скривившееся в муке лицо травницы.

— А откуда им тут взяться? — развёл руками мужчина. — Уже давно перевелись.

— Как же вы живёте? — буркнул недовольно тысяцкий.

— А вот так и живём! Минувшей зимой померли двое от трясухи. Никто не спас. Нет у нас целителей умелых, ведунов и волхвов. Вон, отсюда видно избы ушедших из жизни хозяев, — указал Одинец в сторону, — ныне пустуют. Там вам и постелим лавки, коли устроит такой ночлег.

Зарислава глянула в ту сторону, куда было указано. В самом конце улицы, у высоких берёз, где полыхал окоём алой закатной полосой, и в самом деле темнели кровли. Далеко от остальных дворов, почти на отшибе, но всё же лучше, чем теснить семью, по всему, большую.

— Сойдёт, — махнул рукой Заруба, — нам хватит.

Одинец скрылся в глубине избы, крикнул жене, велев поторопиться собрать снедь, а вскоре выбежали и светлокудрые парни, держа в руках одеяла да шкуры, припустились по улице к околице. Выглянул староста.

— Пока устраивайтесь, скоро на стол накроем, но не обессудьте, чем богаты. Пойдёмте, провожу, — сказал Одинец, направляясь к воротам.

— Благодарствую и на этом, — отозвался Заруба, давая знак кметям следовать за ним.

Пока шли, юркие отроки зажгли лучины, и теперь в окошках избы появились оранжевые отблески, обещая в позабытом пристанище тепло и уют. Проводив едва ли не всем скопом пришлых гостей до порога, Одинец пожелал доброй ночи и отлучился.

Кмети разместились на расстеленных лавках в горнице. Зариславе досталось место у окна. Конечно, с ней никто возиться не станет, как с дитём малым. Назвалась попутчицей, будь добра, как все, справляться сама. Не то, что с княжной было — со всеми почестями. Но Зарислава и тому была рада. Забежали отроки с подносами и кувшинами. Оставив всё на столе, клоня голову, тут же выскочили наружу. Воины принялись трапезничать, переговариваясь о всяких мелочах.

Пройдя к своей постели, заметно прихрамывая, Зарислава кинула на неё плащ и пояс. Кмети не обращали на неё внимания. Быть может, присутствие воеводы сдерживало их от любопытных взглядов и едких шуток, но девица так устала, что ей было всё равно. Пребран, разместившись у печи, не стал присоединяться к остальным да сразу ложиться на постель, вышел. Зарислава, проводив его мрачным взглядом, плотно сжала губы. Верно, и тут случая не упустит с девками деревенскими позабавиться. Не исправит его и наказание отцовское.

Развязав верёвку на поясе, Зарислава сознала, что если не подлечит ногу, то ночью будет биться в горячке. К тому же надсадные позывы кашля душили.

Княжич вернулся, когда все полегли на лавки, затушив лучины. Зарислава только и слышала, как похрапывает Заруба — вот уж не думала, что он первым уснёт, но у воина должен быть крепкий здоровый сон.

Зарислава замерла, когда Пребран неожиданно объявился подле неё. В сумраке окинув сухим взглядом девицу, он склонился и прошептал едва слышно: — Пошли со мной, — и осторожно взял её за запястье.

Зарислава дёрнулась.

— Пусти, — шикнула она, сердце так и подскочило к горлу.

— Идём, или ты завтра в седло точно не поднимешься, а путь ещё долгий. Так и знай, в этой деревне останешься.

Зарислава пристально оглядела его. Как не скрывай недуг, но он был прав. Тяжело поднялась, кривясь от простреливающей боли в бедре. Вместе они тихо вышли за дверь. Проводив её до предбанника, из которого пахнуло жаром и запахом берёзовой листвы, Пребран решительно подтолкнул её к двери.

— Иди, не бойся, — уверил княжич. — А я здесь тебя покараулю, страшно же, поди, одной, — подмигнул дружелюбно он.

Зарислава вспыхнула, но подчинилась. Каким бы княжич ни пытался казаться заботливым, а всем нутром она чуяла неладное. Впрочем, выбора у неё не было. Обречённо зайдя в истопку, плотно прикрыла за собой дверь, не забыв накинуть на петлю хлипкий заржавелый крючок. Баня предназначалась бывшим хозяевам, а потому была заброшена. Облупленная небелёная печь дышала тугим, обволакивающим жаром. Из утвари только ковш, бадья и лохань, полнившиеся сейчас водой. Сухие, с голыми прутьями берёзовые веники висели на крючках. А вот пол был вымыт, и пахло горячей влажной сыростью. На полати лежала чистая одежда. Зарислава смутилась.

«Неужели княжич постарался?» — усмехнулась она. В то не верилось.

Не мешкая больше, скинула одежду. В свете раскалённой до красна печи оглядела себя внимательней. Как и думала, краснота ещё больше занялась по ноге. Придвинув бадью с нагретой водой, она осторожно начала промывать рану лоскутами полотна, которые тоже нашлись на полати. Управившись, расплела и косу, вычесав гребнем сор. Осторожно обмылась, кривясь и прикусывая губы, когда вода попадала в слишком глубокие царапины и ссадины, но и они стали уже затягиваться, а синяки — менять оттенки из синих в зеленоватый. Зарислава почувствовала себя значительно лучше, даже боль отступила. Дыша горячим воздухом, поняла, что кашель перестал бить грудь. Заплетя волосы в длинную тугую косу и без конца поглядывая на дверь, травница нацепила обручье. Начала торопливо одеваться в приготовленную для смены рубаху, как вдруг, дверь откинулась, скрипя петлями, срывая с жидкой петли крючок — а ведь так и думала, что не спасёт замок. Зарислава вздрогнула, когда на порог шагнул Пребран, приклоняя голову под низкой притолокой.

Княжич тягуче смотрел на неё, не отрывая взгляда, молча стянул с себя рубаху, и тугие мышцы заиграли на его груди, перекатываясь по плечам твёрдыми буграми, пшеничные волосы небрежно упали на глаза и скулы. Он сделал ещё шаг навстречу. Зарислава, унимая дёргавшееся в груди сердце, скользнула в самый угол, но руки и ноги у неё будто отнялись, не позволяя шевелиться.

— Это такую ты берёшь плату за свою заботу? — прохрипела Зарислава севшим голосом, понимая, что всё — теперь её уж никто не вызволит.

— Ты же не вчера родилась, должна знать об этом хорошо.

Зарислава сглотнула застрявший ком страха. Пребран приблизился, по пути стягивая штаны. Отвернувшись, девица закрыла глаза. Она не готова, совершенно. Резкий рывок вынудил поднять голову, и Зарислава мгновенно оказалась в жёстких руках. Пребран дрожал, и ладони его порывисто шарили по телу, поглаживая её через рубаху, пальцы несильно, но чувственно смяли грудь.

— Я не могу по-другому. А ты… всё время путаешься под ногами… — прошептал он на ухо стихающим до шёпота голосом.

Обхватил её за шею, прижал к себе. В нос ударил терпкий древесный запах его кожи.

— Даже если я попрошу? — спросила упавшим в силе голосом.

— Даже… если… — произнёс он прерывисто и, склонившись, прильнул губами к её губам в требовательном поцелуе, сбивая её дыхание.

Впрочем, она с самого начала чувствовала, какую цену придётся ей заплатить. Однако руки упрямо упирались в твёрдую грудь княжича, не позволяя прижимать её так близко. Голова гудела, и пылкие ласки его казались сном. Зарислава плохо соображала, чувствуя через толщу тумана, как поглаживания становятся грубыми, нетерпеливыми, тогда она попыталась извернуться и ударить, но куда там — слишком слаба, вымотана и раздавлена. С потерянной отчуждённостью Зарислава сносила, как Пребран терзает её губы, грудь, расплетает косу, пронизывает пальцами волосы, тянет голову назад, целует в шею, гладит между бёдер.

— Что толку, что ты будешь вырываться? Тем более, я не хочу тебе причинять боль. Будь послушной девочкой, тебе понравится, — с этими словами Пребран, подхватив Зариславу, опрокинул её на лавку, от чего она ощутимо ударилась спиной о доски, а на пол грохнулся ковш и лохань. Что-то треснуло, расплескалась вода. Одной рукой Пребран сдавил шею травницы, другой задрал до подбородка рубаху — срывать и портить не стал. Оголив Зариславу, он, горящий в желании, прильнул к ней всем телом, заставив чувствовать его всего. Поиграв с соском языком, он вобрал его в себя, придавливая её к лавке тяжестью своего веса, не позволяя Зариславе сделать и вдоха. Пребран устроился меж её ног, и Зарислава поняла, что задыхается, чувствуя горячие, грубые прикосновения его рук, которые сейчас были повсюду. Он снова подтянулся к ней, скользнув горячими мягкими губами по её губам, резко толкнулся. В животе мгновенно плеснула острая боль, Зарислава дёрнулась, чтобы отстраниться, но не вышло. От чего-то проступили на глазах слёзы. Пребран же окаменел и, оторвавшись от лица Зариславы, удивлённо заглянул ей в глаза.

— То-то я и думаю, чего ты так шарахаешься от меня, — прошептал он в губы, усмехаясь, довольно суживая серые с золотистыми крапинами глаза.

Уперев сильные руки в лавку с обеих сторон от Зариславы, задвигался резче и быстрее, так, что старые доски жалостливо заскрипели. Пребран довольно скоро подобрался к самой вершине наслаждения. Зарислава лишь зажмурилась, чувствуя его внутри себя вместе с не отпускавшей от неудержимых толчков плескавшейся рези. Она только лишь застонала от непрерывного напора. Шумно и прерывисто дыша, княжич покрылся испариной, и упиравшиеся в его плечи ладони Зариславы начали соскальзывать. Пребран, в исступлении скользнул языком ей в рот, вошёл глубже, напрягся всем телом, излился в неё. Выждав, он бессильно навалился сверху и сдержанно издал горячий, опаляющий губы стон. Вскоре вес его тела исчез, Зарислава только и смогла вздохнуть свободно. Ощутила, как Пребран опустился рядом, одёргивая на ней рубаху.

Зарислава, сотрясаясь внутри, не шевелилась, чувствуя накатывающее опустошение, слыша звон в голове. Все чувства покинули её разом, будто она обратилась в стены истопки, ощущая жар печи, налившийся тяжелым свинцом низ живота, слыша утихающее дыхание над ухом. Внутри назревало что-то тёмное и холодное.

— Очнулась? — разорвал тишину голос Пребрана.

Зарислава сглотнула, разлепив отяжелевшие, взмокшие ресницы, долго смотрела в низкий брусчатый полоток.

— Прости, что так… Я привык получать своё. С самой нашей первой встречи тебе о том говорил, — сказал он будто в оправдание.

Зарислава повернула голову, устремляя взгляд в переливающуюся жаром печь.

— Я хочу спать… и сильно устала, — выдавила она из себя, не выискивая внутри себя никаких чувств: ни злости, ни обиды.

Пребран, лежавший рядом, долго молчал, а потом пошевелился и поднялся. Зашуршала одежда. Вскоре хлопнула дверь в предбанник. Тут-то Зарислава не сдержалась и зарыдала.

Сколько прошло с того момента времени, она не помнила, снова затихала, и казалось, что успокоилась было, но слёзы вновь сжимали горло, жгли глаза, щёки и виски. И когда сил уже совсем не было ни на то, чтобы остановиться, ни на то, чтобы плакать, Зарислава поднялась. Умывшись оставшейся водой, обмыв ноги и следы, натянула штаны и покинула истопку.

Ночь на дворе уже была глубокая, лошади всхрапывали у коновязей, гудели лягушки на болотах. Свежий воздух обдул разгорячённое лицо и воспалённые глаза. Тянущая боль меж бёдер успокоилась, только колени всё дрожали и пальцы, которые вцепились в растрепавшуюся косу. Постояв на крыльце, глубоко дыша прохладой ночи, она вернулась в горницу. Впотьмах прошла к лавке и, опустившись на устланную шкурами постель, устало закрыла глаза, мгновенно скользнула, словно с ледяной горки, в беспамятство.

Глава 21. Ока за око…

Данияр валился с ног. Степняки легко ушли от Волдара и, как оказалось, слишком далеко. Не сразу князь понял, где его держали в плену, не сразу отыскал путь к городу. К тому же тревожила рубленая рана под лопаткой. Словно голодные волки, обгладывала рёбра боль, изнуряла до потери дыхания, выпивая остатки сил. Однако сейчас он ничего не замечал — слишком одержим был диким бешенством от того, что этого выродка, Марибора, ему приходиться нести на себе. Жидким огнём опалял гнев, давая силы безустанно тащиться весь вчерашний день, не чувствуя ни утомления, ни боли. Иногда Данияр позволял себе перевести дух, останавливался на короткие привалы. И когда на него накатывала мучительная тоска и негодование, тогда он выпрашивал у вечности один ответ — за что ему такое наказание? Чем он заслужил гнев Богов?

Пройдя заболоченный ельник и поднявшись на взгорок, Данияр дёрнул Марибора, чтобы тот переставлял ногами, но дядька стремительно слаб, ноги заплетались, он вис у племянника на плече, и тогда князь испытывал тяжесть его здорового тела на себе, ощетинивался, скрежетал зубами.

— Тяжёлый, сука, — кряхтел он, поправляя руку княжича.

А когда потерял всякие силы тащить этого вола дальше, скинул его руку с плеча и небрежно уложил на мшистую землю. Сам постоял немного, выжидая, когда рассеется тьма перед глазами. Слух резал болезненный хрип Марибора, дышал тот тяжело, надсадно и туго — не ровен час, испустит дух.

Данияр зажмурился — взяла разрушительной силы ярость. Он схватился, было, за топор — прикончить этого ублюдка, чтобы замолк навсегда. Отомстить за отца, за верных людей, за Радмилу, за то, что предал! Но сердце ухнуло в ледяной омут отчаяния, и рука бессильно соскользнула с древка — совесть останавливала, не позволяя учинить самосуд. Он не уподобится этому ничтожеству. Он не такой.

Князь онемел, ощущая, как холодный липкий пот заливает лоб и спину, а мышцы трясутся в напряжении. Одержимый глухой ненавистью, он смотрел немигающим взглядом на безвольно лежащего Марибора. Скулу и шею княжича облепляли влажные вороновой масти, как у Славера, волосы. Такие же тёмные были брови, прямой нос. Данияр скривился — этот вымесок не должен был перенять кровь его рода! Он не достоин такой чести.

Данияр расправил удушливый ворот рубахи, снова сжал топор в руке, с отвращением отвернулся, оглядывая место.

Наступающая заря не скоро пробудит лес. Тусклый полупрозрачный свет туго сочился сквозь толщу тяжёлого влажного воздуха, окутывал потемневшие от сырости стволы деревьев, проникал сквозь густой полог крон, изредка падала сверху роса. Мгла дышала холодом и дремучестью. Пахло мокрой еловой хвоей. И утренняя свежесть приводила в чувство.

Взгляд Данияра снова упал на Марибора, того начало заметно знобить. Если не отдохнёт, не доживёт до восхода.

— Сволочь, — брезгливо бросил князь с тяжестью в голосе.

Умереть он ему не мог позволить. Не сейчас. Марибор должен ответить за всё перед Богами, родом и волдаровцами.

Князь выдернул из-за пояса топор, прошёлся по кущам, ломая с треском кусты. Настругав охапку сухостоя, расчистил от прошлогодней листвы землю сапогом, сложил дрова, пихнул в серёдку растопку, чиркнул кресалом. Руки его от тяжёлой ноши тряслись, и он выбил искру только с третьего раза. Сноп оранжевых крапин посыпался на сосновую шелуху и птичий пух — мгновенно вспыхнули сучья, повалил густой горький дымок.

Вскоре жадно забились язычки пламени, занялись огнём и поленья, повеяло теплом. Данияр глядел на пламя неподвижно, постепенно подкладывая дрова, думал то о злосчастной развилине, где на них напали степняки, то о Вагнаре, которая поведала ему об изменнике, и мысли его метались, путались. Радмила. Жива ли она? Горьким осадком опускалась на дно его души мучительная тревога и неведение. Не смог уберечь молодую жену, успевшую так глубоко проникнуть в его душу.

Сдавленный стон со стороны вывел его из задумчивости. Марибор пошевелился.

Подложив ещё поленьев, Данияр поднялся. Скинув с плеч плащ, он постелил его подле очага. Приблизился к Марибору и, подцепив того под руки, тревожа раны, перетащил на плотный покров.

На бескровном лице княжича отразилась мука, прошлась по скуле судорога, он скривился, но не издал и звука, не открыл глаз.

— Здоровый, паскуда, — сплюнул в сторону Данияр.

Всё же степняки не поскупились, ошкурили весь правый бок. И что говорить, на рану было страшно глядеть: побурела и мокла, едва ли рёбра не торчали, а здоровая кожа покраснела вокруг. Данияр, сидевший в порубе, слышал его дикий крик, и внутри раздирало всё: то бросался в лютую ненависть, то падал до жалости. И верно лучше бы они его убили.

Теперь же Марибора ждёт позор и бесчестие.

Данияр опустился рядом с костром и откинулся спиной к поваленному дереву, но тут же шикнул зло — спину обдало горячей волной. Положив локти на колени, он уткнулся лбом в руки, устало закрыл глаза, ощущая жар от костра. Слушая, как бухает в ушах кровь, мыслями унёсся в тот день, когда вознесли на краду отца. Вновь и вновь прокручивал в голове минувшие события. Ведь он видел, как Вагнара вертелась подле Марибора, что лиса, ластилась, крутя пушистым хвостом, как глаза её голодно сверкали при виде дядьки. Каким же глупцом он был тогда, раз не увидел, что в её глазах горело бесстыдное плотское желание.

«Какой же страшный морок застилал ум?»

Не понял сразу, какую гадюку пригрел в княжестве, и не мог себе этого никак простить. Никогда не простит. Внутри сжималась щемящая боль. Данияр скривился. Он верил княженке, потерявшей честь, предавшей свой род. Зачем отпустила? Зная, что Данияр не оставит всё так. Теперь отцу её, сарьярьскому князю Всеволоду, несдобровать! Но с ним он разберётся ещё. А пока суд над отступником. После соберёт дружину и пойдёт по следам в степь, растопчет в прах змеиное гнездо Оскабы, задушит собственными руками Вагнару. Только добраться бы скорее до Волдара.

Данияр сжал кулаки, не открывая глаз, вслушался в сиплое дыхание Марибора, от чего внутри снова загорелась ненависть вперемешку с жалостью.

Как мог Славер позволить Марибору войти в род? Как мог принять байстрюка?

Данияр оскалился, и в этот миг ярость в нём поборола все чувства. Она коверкала и ломала, князь сокрушительно ударил кулаками о землю, не в силах что-либо сделать ещё. Не в силах снести несправедливость. Марибор убил своего брата, едва не погубил его самого, и если бы не ялыньская травница…

Вспомнив Зариславу, почувствовал, что гнев опал. Пальцы Данияра расправились.

«Смогла ли она спастись? Так и не доехала до перепутья, а уж немного оставалось. Ей он обязан жизнью, а получилось, что сгубил…»

Данияр надсадно выдохнул. Лучше бы он пал вместе с другими, по чести. Перун, хозяин молний, не дал силу побить врага. Повязали, как щенят, и увезли. Позор. Как теперь на него будут смотреть предки, народ? Данияр явственно ощутил укоряющий взор Горислава, будто он был сейчас рядом, средь деревьев, и наблюдал за ним со стороны. Отец всегда был чёрств и теперь глядит сурово из тени забвения. До его величия Данияру не дотянуться. Какой из него князь, что позволил обмануть себя блуднице, заманить в лес, совершить клятву? Данияру сделалось гадко и паршиво. Он вспомнил, как после ранения стрелой пришёл в себя у Наволода в избе. Долго думал над своим безответственным, безрассудным поступком, не мог себе простить такого попустительства — как желторотый отрок, побежал за юбкой Вагнары.

— Гореть ей в пекле! — выплюнул Данияр, слыша, как трещат поленья, как воет пламя костра. Тяжёлый вздох рядом вывел его из холодного оцепенения. Он повернул голову.

Марибор всё так же пребывал в беспамятстве. Данияр поднялся, прошёл к мешку, нашарил мехи. Хорошо, что не засыпали проклятые степняки колодца, и он смог набрать воды, но питьё быстро закончилось, в следующий раз он набрал водицу из родника. Откупорив ёмкость, князь приблизился к недвижимой глыбе тела Марибора, опустился на колени, приподнял его голову за затылок, поднёс к побелевшим губам мехи. Сначала Марибор не смог сделать и глотка, а потом, очнувшись, стал с жадностью пить. Данияр явственно почувствовал, как от того исходит жар, и нужно бы скорее поспешить к лекарю. Хорошо, что рана на шее затянулась — меньше забот.

Напившись, Марибор сухо закашлялся. Разлепил ресницы и долго смотрел замутнённым взглядом на племянника.

— За что? — спросил бесцветно князь, чувствуя, как лихая дрожь пронимает его.

Марибор сглотнул, тянул с ответом.

— Чтобы ты ни говорил, тебе нет прощения, — процедил через стиснутые зубы Данияр. — И ничем не сможешь откупиться.

— Я бы тоже хотел простить… но, не могу… — прошептал чуть слышно тот.

Данияр гневно сузил глаза.

— Ты лжец и предатель! Чтобы ты ни говорил, тебе уже никто не поверит. Ты отступил от своего рода.

Марибор плотно сжал губы. Выглядел надломлено, изнурённо, хотел бы говорить, да видно, с трудом давались слова.

— Ты сговорился с Вагнарой, с врагами, подстроил засаду, убил Горислава, поселил эту потаскуху в княжьих палатах, чтобы убить меня, — сокрушался он, напрягаясь до предела своего терпения.

Данияр собрал в кулаки ворот рубахи на Мариборе, которую он долго искал для этого ублюдка в брошенных избах, ненавидя себя за то, что оказывает ему даже такое пустяковое одолжение.

— Что она тебе наговорила… Вагнара… — осипшим голосом спросил Марибор после долгого молчания.

Данияр фыркнул, глядя в прояснившиеся глаза Марибора. Испугался, теперь пусть боится, осквернив себя на многие грядущие века. Дядьке он никогда не верил, чуял его поганое нутро. Вагнаре ничего и не пришлось рассказывать, Данияр сам прозрел и всё понял, ещё когда их скрутили. А ведь ему доносили верные люди, упреждали о тёмных делах Марибора, а он всё отмахивался, не верил, не желал верить. Всё же пусть и бастард, но доля крови прадедов в нём есть, да видно, выродилась вся, извелась.

— Ты, — Марибор сглотнул, откинул голову, ткнувшись затылком о землю, — ты ничего не знаешь обо мне. И Вагнара тоже не знала… — он устало прикрыл ресницы, отвернул голову.

— И не хочу знать, — отрезал князь с отвращением, склонился и прошептал с презрением: — У тебя будет право рассказать о себе народу.

Данияр много раз слышал о женщинах, владеющих колдовской силой, способных управлять целой ордой воинов, но не верил в эти присказки, а зря. Вагнара оказалась ведьмой. Но Данияр не сомневался, что ей Боги уготовили путь в самое пекло, княженке ещё воздастся по заслугам в этой жизни. Боги не простят такого предательства. Проклянут на кровь, и не в силах будет княженка родить ни одного сына из своего чрева. И об этом он успел ей сказать, ещё когда сидел в порубе.

— Я и не собираюсь никому рассказывать, ни тебе… ни народу, — ответил Марибор и затих.

Данияр воспрянул на ноги, подавив дурноту.

— Тогда тебя ждёт самая мучительная смерть. Вижу, не пришлось по душе, как с тебя живьём шкуру сдирают.

Губы Марибора скривились в ухмылке, и Данияр понял, что брат отца снесёт всё. Князь сдержанно стиснул челюсти, плотно сжав губы.

Костёр почти прогорел, и Данияр оставил Марибора, пошёл к огню, чтобы подкинуть сучьев. Голова нестерпимо раскалывалась, а спину по-прежнему жгло. До Волдара оставалось две дюжины вёрст, если не останавливаться на привал, за день можно дойти, а там, может, их подберут кмети. Поди, узнали уже о пленении, искать должны…

В костёр полетели ещё сучья и мокрая листва. Желтовато-зелёный дым пошёл плотнее — может его заметят волдаровские дружинники?

Устроившись у огня, Данияр пытался не задремать, но стоило Марибору пошевелиться — напрягался. Поднимется ещё, выдернет топор и обухом по голове — завершит своё чёрное дело. Данияр сжимал в кулаке рукоять, но время от времени начинал проваливаться в чёрную пустоту — сон всё же стал одолевать его. А если уснёт, проспать может до самого утра, ведь слишком вымотался.

Встряхиваясь, сбрасывая дремоту, князь вновь подкладывал коряги в огонь. Рассвет надвигался слишком медленно, и время тянулось, как свежий густой мёд. К тому же неподвижный воздух давил, сильнее навевая дремоту — того и гляди нагрянет на огонёк лесной дед да заморит до смерти.

Эта мысль отрезвила. Вслушиваясь в шорохи и скрежеты древних сосен, Данияр опасливо вгляделся в частокол леса. Стволы деревьев вздымались вверх, и кроны терялись в густом влажном тумане и поднимающемся от костра дыму. Не было понятно, как скоро настанет рассвет. Пребывая в беспамятстве, Марибор хмурил брови; время от времени на лице проступало страдание, тело покрывал пот, и было видно, что дядьке становится всё хуже. При виде этого Данияра охватывало сожаление наравне с презрением.

И тревожиться было не о чем — Марибор если бы и хотел, то не в силах был учинить расправу.

Данияр всё думал, зачем дядьке нужна его смерть. Желал ли он забрать власть, город? Горькая ухмылка появилась на княжеском лице. Какую сложную игру затеял предатель. Ему вполне было достаточно отравить воду. Впрочем, тогда явно все подозрения пали бы на него, а тут степняки — они-то и крайние оказались, никто бы в жизни не подумал на младшего сына Славера.

— Как же подло… — выдохнул князь, в голове не укладывалось. Всё никак не мог свыкнуться с мыслью, что Марибор изменник.

Но теперь Данияр всё возьмёт в свои руки — усилит охрану, найдёт надёжных верных людей, сделает всё, чтобы обезопасить своё правление, народ. А пока… князь закрыл глаза… пока он должен добраться до Волдара, узнать, цела ли Радмила, выведать, кто остался живым из воевод, переговорить с Наволодом. Вспомнив о нём, Данияр затаил дыхание.

«Как же волхв не увидел предательства в его княжестве?! Неужели знал, но скрывал? Но ведь не могло такого быть, Горислав доверял Наволоду, посвящал того во все тайны. Нет, он не мог быть в сговоре».

Подумал об этом, и со страшной силой потянуло поскорее оказаться в детинце. Потребовать от волхва и жрецов ответы. Всего его внутри опалило нетерпение, и силы прихлынули к нему.

«Нужно идти!» — Данияр открыл глаза, поднял голову и окаменел, невольно схватившись за топор.

В изумрудном свете листвы неподалёку от костра стояла женщина. В руке она сжимала сухую клюку. Данияр разглядывал её белое лицо и не мог понять, сколько ей лет. Две седые недлинные косы падали из-под повоя на плечи, гладкая кожа с редкими морщинами говорила о том, что не такая она и древняя, но взгляд серых с зеленью глаз, веющий умудрённостью, пронизывал, давил, вытаскивая душу наружу. Так иногда смотрел Наволод, и Данияр не знал, куда себя деть в такие моменты. Ко всему одета была просто: на плечах тяжёлый грубый плащ из рогоза, льняное серое платье без вышивки, подол которого вымок от росы и вымазался в земле, подпоясана верёвкой, на которой висят необходимые в пути вещи, главные из коих — наполненные и покрытые испариной мехи из козьей кожи да нож. На плече сума. Всё на первый взгляд выказывало в ней простую путницу. Данияр расслабился и выдохнул.

— А я чую, дымом пахнет, — проговорила напевным голосом путница. — И деревья волнуются…

Она перевела взгляд на запачканного кровью Марибора, но выражение её лица никак не изменилось.

— Тяжело ему… — сочувственно проговорила она. — Позволь помочь, облегчить боль?

Данияр посмотрел на дядьку. Велика честь, но Марибор угасал на глазах, и невольно тревога охватывала князя. В конце концов, он тащил его от самой деревни не для того, чтобы тот умер под стенами города. Предатель нужен ему живым. Да и волочить его не было уж сил, пусть хоть на ноги встанет, чтобы не тащить его на себе. Данияр поглядел на старуху, согласно кивнул.

— Коли ведаешь, то помоги.

Ведунья прошла к костру, отставила к дереву ясеневый посох, сняла заплечную суму. Но приближаться к раненому не спешила. Выудила из мешка железную посудину, поставила на тлеющие дрова, налила из мехов воды. Данияр молча наблюдал за ней, отмечая, что женщина весьма ловко справляется, выуживая из мешка сухие пучки трав, будто заранее подготовилась. Взяло смутное недоумение — неужели знала загодя, кого встретит в лесу? И одно он понял наверняка — женщина не была простой путницей. Может, берегиня, обратившаяся в смертную женщину, решила помочь? Да и деревень поблизости никаких не было.

Тем временем ведунья опустилась рядом с Марибором, осмотрела его шею, подобрала взмокшую от крови рубаху, оголила рану на боку. И в этот раз не выказала она никакого удивления, была спокойна.

— Как же звать тебя? — не удержался Данияр.

Ведунья обернулась, пронизывая князя острым проницательным взглядом.

— А зачем тебе моё имя?

— Хочу знать, кто помог, — потёр он дрожащие пальцы. — Отблагодарить потом.

— Не нужно, — твёрдо ответила она. — Да и не за что пока, я ещё ничего не сделала. Дела плохи у него… — женщина, смочив чистое полотно водой, стала отирать лицо, шею и здоровую кожу вокруг страшной раны, которая выглядела, как дыра в теле.

Марибор пошевелился было, приходя в чувство, издавая невнятные глубокие стенания, но быстро смолк, так и не открыв глаз.

Вода закипела, и женщина, поднявшись, оставив раненого, развязала один из своих мешочков. Бросила щепоть в бурлящую воду, развязала другой и тоже отсыпала в чашу. Помешала деревянной ложкой, которую сдёрнула с пояса.

— Откуда же вы путь держите? Где вас так измучили и кто? — спросила она в свою очередь, коротко поглядывая на князя. — Знать в беду лихую попали?

— Верно молвишь. Попали в плен к степнякам, — ответил Данияр, мрачнея, не посчитав нужным скрыть это. А вот о том, что их добровольно отпустили, не сказал.

— В Волдар идём.

— Не дожил бы твой брат до города… — ответила женщина, и от слов её внутри всё перевернулось, мгновенно вскипела кровь.

— Он мне не брат! — зло отрезал Данияр, но прикусил язык.

Путница только укоризненно глянула на него и полотном подхватила чашу с огня, поставила наземь, давая отвару остудиться.

— Похожи. Вот и подумала, что братья, — ответила она спокойно.

И Данияр ощутил укол совести, повинно опустил взгляд и голову, понурился. В самом деле, их иногда путали, и только когда эти двое вставали рядом, были видны различия: дядька куда выше и шире плечах, и взгляд твёрже, и волосы темнее.

— Оно и тебе помощь нужна, — бегло скользнул её участливый взгляд по князю.

— А ты, верно, и не узнала, кто я, — подхватил Данияр. — Значит, не из наших мест будешь.

Женщина повернула к нему голову, сощурила глаза, силясь присмотреться внимательней.

— Не из ваших. Иду в речную деревню, а оттуда — до Сарьяри. Говорят, там травы сильные, вот и спешу, пока Купало ещё в силе своей, — голос её зачаровывал и утешал.

Данияр окончательно смягчился. Ему всегда не хватало материнской заботы, доброго слова, ласкового взгляда. Мать ушла слишком рано, Данияру и четырёх зим не исполнилось, и помнил он её смутно — только светлые чистые глаза и льняные гладкие волосы, да тёплые руки.

Спрашивать пожилую женщину, из какого она роду-племени, совестно стало, потому Данияр помолчал, погрузившись в далёкие воспоминания. Путница разлила в плошки отвар, поглядела на князя.

— Вижу, тебя что-то терзает? — вдруг спросила она.

Данияр тяжело выдохнул. Теперь, когда гнев ушёл, он чувствовал себя разбитым, подавленным и смертельно уставшим. Силы тянули и глубинные стенания Марибора.

— Я хочу знать правду… — устало промолвил он чуть слышно.

Но путница поняла его, усмехнулась, растягивая мягкие губы в улыбке.

— Правду хотят знать все, но не каждому она придётся по сердцу.

Данияр горько ухмыльнулся.

— Мня уже ничто не страшит.

— Я могу тебе её показать, если желаешь, — вдруг сказала она, пронзая князя острым пророческим взглядом.

Данияр вопрошающе воззрился на неё, не ожидав подобного предложения. Сглотнул и вытянулся. За правду он готов многое отдать. И только тут его взгляд упал на обереги на шее путницы — символы огня, среди них и богиня судеб. Никаких знаков тёмной силы на ней не было. Встретить светлую колдунью в окрестности Волдара — редкость. Да что там говорить, ведающие женщины все перевелись, ныне с огнём не сыщешь. И верно, Боги благоволят ему, раз послали к нему пророчицу. Большая удача повстречать её. Данияр, отрезвев в конец, поднялся и приблизился к ней. Глядя пристально в глубину глаз колдуньи, просил:

— Не учинишь ли ты мне зло, коли соглашусь?

— Злодеяния мне чужды, не такова моя природа. Коли зришь, смотри внимательней. Я же ведаю, что добрая у тебя душа, не как у него, — кивнула в сторону Марибора колдунья. — А потому говори, что хочешь узнать?

Данияр сделал ещё шаг вперёд, неотрывно глядя в зелёные, как полынь глаза колдуньи, сказал:

— Я желаю знать одно — за что Боги прогневались на мой род?

Колдунья посмотрела на князя долгим взглядом, а потом склонилась, взяла чашу и протянула Данияру.

— Испей, и ты получишь ответ.

Данияр опустил взгляд на отвар. Может ли он доверять лесной колдунье? Но неведение точило его куда больше, чем страх за собственную жизнь. Он давно подозревал, что в прошлом отца не всё ладно, и должен, наконец, разобраться с этим. Наволод говорил, что это связано с храмом, что стоит на кряже у стен города. Однако Данияр чуял, что волхв ведал больше и не договаривал. А потом у Данияра не было времени толком поговорить с волхвом, дни отняла и подготовка обряда на княжение, и поездка в Доловск, венчание, а теперь ещё и эти степняки бросили петлю на шею.

Колдунья терпеливо держала чашу и смотрела спокойно и мягко. Данияр, больше не раздумывая, принял питьё.

— Трёх глотков будет достаточно, — заверила она и отступила.

Князь поднёс к устам плошку, испил. На вкус отвар показался всего лишь тёплой водой. Колдунья, забрав чашку, сказала:

— Теперь можешь отдыхать.

Она улыбнулась, и глаза её заблестели, как мокрые листья после дождя. И сейчас чудилось, что колдунья молодеет.

— Я посмотрю за огнём, — сказав это, она отвернулась и пошла к Марибору.

Присев рядом с ним, снова отёрла проступивший пот на его лице.

Данияр же внезапно ощутил, как грудь наливается мягким теплом, обволакивая, пеленая тело. Головная боль утихла, в руках и ногах появилась лёгкость. Вдоль спины прошлась тугая волна незнакомой ему силы. Лес поплыл, Данияр пошатнулся, поспешил прильнуть к тверди. Не успел он опуститься на траву, как веки налились свинцовой тяжестью — его со страшной силой потянуло в сон, и земля под ним двинулась плавно, словно люлька, закачалась, убаюкивая, как заботливая нянька. Позабыв и о дёргающей ране на спине, и о колдунье, которая чаяла над дядькой, Данияр закрыл глаза, мгновенно проваливаясь в огненный поток, слушая треск сучьев и ощущая жар на лице. Он покрылся влагой и время от времени стал нырять в пустоту. Так продолжалось до тех пор, пока его не объяла тишина. Данияр видел себя со стороны, будто отделился от тела и воспарил с лёгкостью птичьего пуха вверх, наблюдая, как оно лежит недвижимо средь мшистых корней в полупрозрачной дымке, а дух поднимается к кронам, медленно, как уж, скользя сквозь туман, устремляясь в небо. Его ослепил яркий, очищающий свет солнца.

Как только сияние ослабло, Данияр смог различить в жёлто-белом свете крупинки пыли и очертания бревенчатых стен, что проявлялись всё отчётливее и осязаемее. Из открытых ставней потянуло густым сладким запахом шиповника. Данияр медленно втянул в себя воздух, пробуждая далёкие воспоминания — матушка любила дикий шиповник.

Где-то в отголосках сознания он понял, что измученное тело его осталось там, в лесу, вместе с колдуньей и Марибором. И тонкая серебряная нить протянулась паутинкой между настоящим и прошлым, по ней Данияр и перебрался сюда.

Князь огляделся и осознал, что находится в теремных хороминах, где светло, сухо, а в воздухе витает благоговение. Он оказался у матушки в её чертоге.

Сердце забилось чаще. Данияр сжал до боли в костяшках кулаки. А ведь как давно он не приходил в покои матушки, с тех пор, как её не стало. Слишком мал был, потом и вовсе забыл дорогу в женскую башню. Данияр не сразу заметил молодую женщину, сидящую на лавке далеко от окна, в тени. Он, нахмурившись, сделал шаг по залитому светом полу, поднимая искрящуюся пыль, приблизился с замиранием сердца и остановился, когда среди мрака отчётливо увидел льняные в отблесках солнечного света косы. Горели, как серебряные украшения, серые глаза. Это была она, его матушка Ладанега. В этом Данияр не сомневался.

И лет ей было не больше, чем сейчас Радмиле. Колючий ком встал в горле, Данияр не в силах был пошевелиться. Он хотел, было, позвать её, но не смог вымолвить и слова, а матушка смотрела будто сквозь него. Она его не видела, Данияр бесплотным духом пребывал подле неё.

Тишину разодрал скрип двери. Данияр обернулся. Высокая женщина с волевым подбородком, с карими глазами и русыми, до пояса, косами, что падали из-под повоя, бесшумно вошла в чертог. Женщина была много старше матушки, возле глаз залегли первые морщины, а твёрдые губы сжимались плотно в угрюмой улыбке. Она смерила Ладанегу режущим взглядом и, закрыв за собой створку, не забыв примкнуть засов, скоро прошла к матушке.

Разум Данияра вспыхнул узнаванием — перед ним была княгиня Дамира, жена Славера.

— Он убежал. Марибора так и не нашли, — выдохнула она.

Данияр весь обратился в слух, пытаясь понять, о чём говорит эта женщина.

— Мы должны найти его, иначе всё зря… — она перестала улыбаться, и лицо её теперь походило на камень.

Матушка же понурилась.

— Мне страшно. Каждую ночь снится эта колдунья Ведица, — Ладанега всхлипнула, по щеке потекли слёзы, а губы её задрожали.

Слова и слёзы, как серпом по сердцу резанули.

— Я так жалею, что мы совершили это злодеяние, сожалею, что пошла на это, — продолжала всхлипывать Ладанега. — Я думала, их просто оставят в лесу. Зачем ты приказала сжечь Ведицу? Это не по-людски, жестоко. А Творимира?!

— А как ты хотела, дорогуша? Если бы вернулись, то нас бы точно разоблачили. А так и следа от них не осталось. Сгинули, — сказала княгиня спокойным, ровным голосом, будто говорила о повседневных, навевающих скуку делах. А потом лицо её резко исказилось, выказывая отвращение. — Славер так и не успокоился — до сих пор ищет, — вспыхнувшие гневом глаза Дамиры стали до жути чёрными. — Но не о том речь. Ты знаешь, что Марибор был в лесу и всё видел?

Ладанега перестала всхлипывать. Слова княгини отрезвили.

— Как? Откуда знаешь? — наконец, слова Дамиры дошли до матушки, она заледенела.

— После, как наши люди… казнили их, кмети вновь вернулись, чтобы найти этого щенка, и увидели следы детские. Марибор всё видел. Его немедля нужно найти и избавиться от щенка, — сказала она резко, без доли сожаления, напротив, с ожесточённым хладнокровием, от чего у Данияра пополз мороз по спине.

Ладанега отчаянно замотал головой, встряхивая тяжёлыми косами. Звякнули кованые из железа накосники.

— Нет. Нет, я не стану убивать ребёнка. Я не хочу в этом учавствовать.

Дамира сделала два шага вперёд и занесла руку, ударила молодую женщину. Звонкая пощёчина заставила вздрогнуть Данияра и стены.

— Мы должны идти до конца, найти отпрыска Ведицы и убить, — повторила она вкрадчиво и так же равнодушно-прохладно. — Он уйдёт вслед за Творимиром и Ведицей на калёный мост. И пусть горит в пекле за чёрное колдовство, совершённое его матерью, пусть ответит за измену и предательство Славера. Иначе будет беда для всех нас, для твоих детей, для всего княжества. Для Данияра, который ещё не может за себя постоять, и для твоего будущего ребёнка, которого ты носишь под сердцем уже второй месяц. Не забывай, что Марибор сын колдуньи и найдёт путь, как извести нас и наше потомство.

Глаза Ладанеги испуганно округлились, заблестели. Она прошептала одними губами.

— Откуда ты зна…

— Глупая, — Хмыкнула Дамира. — Мне всё ведомо, иначе мне не быть здесь хозяйкой. Я больше всего переживаю не за своего сына Горислава, а за будущее потомство, за своих внуков.

Данияр сделал шаг назад, потом ещё и ещё. Он оступился, проваливаясь в яму. В глазах потемнело, и тёплый чертог стал растворяться в памяти. Он падал в вечность. А потом всё застыло. Данияр потерял счёт времени, заключённый в недрах глубокой реки небытия.

Пытаясь найти, где Явь, нащупать в себе что-то живое, он силился разбить панцирь льда, но не выходило, и снова тонул в черноте беспамятства, оседая на песчаное дно стоячей реки. Исчезло всё: и борьба, и отчаяние, и сопротивление. Он лишь слушал глухую тишину и был никем и ничем, он просто существовал между Навьим миром и Явью, балансируя в пространстве миров, пока раскатывающийся звон в голове не пробил толщу льда, заставив князя вынырнуть на поверхность Яви. Почувствовал, как отхлынули холодные воды, и кожу закололо сотнями шипов. И когда в грудь ворвался воздух, Данияр вздрогнул и очнулся.

Разлепил ресницы, но тут же зажмурился — яркий дневной свет резанул до боли глаза. В следующий миг он услышал приближающийся топот копыт.

— Здрав будь, княже! — мужской голос ворвался в муторную круговерть, и только потом, немного погодя, Данияр узнал в нём голос Зарубы.

Князь задышал часто и глубоко, не в силах понять, где он, и что с ним сталось. Пошевелился, ощущая на коже мягкое, прохладное касание шкур, а его всего потряхивало — телега, наскакивая на колдобины, подбрасывала его, вынуждая оклематься окончательно.

Он снова открыл глаза, увидев русоголового тысяцкого. На кудрях играли отблески, воин склонялся, внимательно оглядывая. Скрежет колёс всё настойчивее врезался в слух, и топот копыт стал слышен отовсюду. Данияр, перевязанный, лежал на дне телеги, но встать и оглядеться не было никаких сил. Собравшись с духом, приподнялся на локте, вытягивая шею. Кости тут же отдались ломотой, рана отозвалась резью на спине, а мышцы затекли так, что каждое движение причиняло боль. Голова вновь закружилась, а перед глазами посыпались белые искры.

— Где Марибор? — спросил он сиплым голосом, лихорадочно выискивая взглядом среди кметей дядьку.

— Да тут он, позади, — отозвался Заруба, улыбаясь в усы.

Данияр замер, не зная теперь, радоваться тому или огорчаться. Он хмуро поглядел на Зарубу, разлепил губы.

— А… Радмила?

— В Волдаре ожидает, — улыбка ещё шире растянулась на его лице с жёсткими чертами. — Сегодня утром в лесу вас отыскали, пришлось повозку пригнать. Сколь бы ни будили, княже, не поднялся ты. Марибор заверил, что лучше тебя и не тревожить, вред только причиним.

Внутри Данияра загорелась утихшая было неприязнь.

— Сколько же я проспал? И где колдунья?

Заруба поднял подбородок, беспокойно переглянулся с кметями.

— Сколько — не знаю, только утром нашли вас. Но Марибор сказал, что два дня ты пролежал без сознания. О какой колдунье говоришь, князь? Более никого не нашли. Слава Богам, живы оказались.

Данияр плотно сжал губы. Знать исцелила Марибора колдунья.

— А Вятшеслав?

Заруба повинно опустил глаза, и Данияр всё понял без объяснений.

— Ещё травницу привёз в Волдар. Напросилась вот… Она поди поможет исцелить тебя и ныне у Наволода ожидает вашего возращения.

Услышав это, князь почувствовал, как в груди разлилось тепло. Данияр успокоился. Поблагодарил Богов, что потерь оказалось мало, во что до сего момента и не верил. И страшная ночь, и плен остались где-то позади. Князь обессилено откинулся на шкуры и закрыл глаза. Попытался вспомнить всё, что видел в своём вещем сне. Нужно о много подумать. С Зарубой ещё переговорит, предстоит долгий разговор и с волхвом.

«Загадала же колдунья загадку», — вернулся он мыслями в лес. Что же выходит, матушка сговорилась с Дамирой погубить волхва, Ведицу и Марибора, которого по всему так и не нашли? Внутри что-то шевельнулось, что-то нехорошее, дурное. Но самое скверное — матушка умерла, будучи тяжёлой.

"Значит, вот за что прогневались Боги".

Как ни горестно признавать, но они учинили самое страшное, что могли совершить женщины. И от того холодно сделалось внутри. Данияр подумал о дядьке и не ощутил ничего: ни гнева, ни обид. Но простить то, что Марибор был в сговоре со степняками — нет. Нет ему прощения ни перед народом, ни перед теми, кого уже нет в живых. И понести наказание сын Славера обязан сполна. Хорошо, что ещё Радмила жива, но смерть кметей и воеводы жгла, и кровь густела, опаляя ядом, уничтожая всякое милосердие.

«Не скрылся. Знать готов нести вину и наказание. И он получит по заслугам», — подумав это, Данияр хотел, было, подняться, но багряный туман брызнул в голову, и князь провалился в пустоту.

Глава 22. Пробуждение

Вечерний небосклон был чист, лишь на окоёме плотно сгрудились облака, будто тянулись вслед за уходящим солнцем, пытаясь нагнать его. Сквозь них пробивалось сверкающее алыми переливами светило, но если глянуть в сторону леса, откуда надвигались сумерки и дышала в спину ночная прохлада, там проявлялась над островерхими макушками круглая нарастающая луна. Ночная спутница не греет, как солнце, но пробуждает чутьё. Белеет, как череп, в голубом море неба, смотря на землю с холодом и грустью. Точно так же было внутри Зариславы — окостенело. Она невольно опустила взор наземь, ступая неспешно по луговой траве, вдыхая дурманный запах подмаренника и медуницы, стараясь не думать ни о чём.

Наволод, что шёл рядом, сохранял молчание. Он останется немым, покуда не совершит обряд, о коем Зарислава просила волхва намедни, потому не тревожила его пустой неуместной болтовнёй. О важном она уже успела поведать. Древний обряд Зарислава помнила ещё со времён своего детства. Когда девок для парней не доставало, родичи брали оных из других племён. Обязательным условием было перед венчанием очистить девицу от прошлой жизни и связей.

Всё дальше они отходили от Волдара, и Зарислава, доверившись Наволоду, покорно шла рядом, погрузившись в тягостные несвязные раздумья. За последнюю седмицу слишком многое случилось, навалилось непосильной ношей — Зарислава не поспевала осознать ясно, что происходило с ней.

Снова и снова прокручивала в голове ночёвку в Устове вале — так называлась та небольшая деревенька.

Травница отчётливо помнила, что после того, как вернулась из бани в горницу, сразу уснула. Разбудил её Заруба. Зариславе не хотелось просыпаться и верить в то, что случилось самое непоправимое и постыдное, что могло произойти с девицей, не хотелось вновь испытывать жгучее унижение. Она лежала, уткнувшись носом в шкуры, не имея внутри себя сил посмотреть на тысяцкого. И в горячке мысленно вознамерилась остаться в деревушке, в этой брошенной избе, да забыться сном.

Сжимая шкуры в кулаках и слыша, как после трапезы кмети собираются в дорогу, думала о том, насколько жалкой выглядит. На деревне в Ялыни такого непотребства староста Прозор не спустил бы с рук. Парни бы обходили её избу стороной. А Пребрана ждало бы суровое наказание за то, что попортил девку раньше срока. Но Пребран был княжичем из Доловска, а потому ему переживать нет резона. А Зарислава была сама по себе, чтобы чувствовать перед кем-либо ответственность. Разве только перед собой… Перед Богами.

Пребран… Она уж не первая, чью девичью честь он загубил, об этом упреждала и Радмила. И глупо было надеяться, что с ней он обойдётся как-то по-иному. В этом не раз можно было убедиться, хоть вспомнив тот случай, когда княжич поймал её на пороге, вспомнив его лютый, вожделеющий, неудержимый блеск глаз, что напугал её изрядно.

Подумав, как скверно выглядит сейчас перед воинами, Зарислава вздрогнула от омерзения, стало тошно от самой себя.

Но желала она всем сердцем помочь Радмиле. Долг довершить начатое во что бы то ни стало был сильнее, а потому раскисать не позволила себе. И когда Заруба, потеряв терпение, осторожно коснулся её плеча, желая спросить, не будет ли лучше остаться ей у старосты, Зарислава тяжело поднялась, задушив слёзы и стараясь не глядеть в сторону, где была лавка Пребрана. Однако его не обнаружила на своём месте.

Споро собравшись, Зарислава вместе со всеми вышла на порог, где и столкнулась с княжичем. Опешив от нежданности, замялась было в дверях, но успела заметить, что тот выглядит мрачнее тучи, да что там, темнее самой дремучей глубины леса, веющей холодом и мраком. Серые, как кварц, глаза, будто плёнкой подёрнутые, смотрели на неё неподвижно и бездушно. За их мутным блеском таилось что-то такое, от чего внутри у Зариславы заворочалась тревога. Бог знает, что было у него в голове. Травница, смерив княжича хмурым взглядом, молча обошла его, поспешила спуститься во двор.

Подставила лицо рассветным лучам и прохладному ветерку, и всё оказалось не таким уж скверным. И как ни скребло на душе, а всё же стало легче, чем думалось поначалу.

Вместе со всеми, с обретённой не пойми от чего бодростью, Зарислава с небывалой плавностью поднялась в седло. Посмотрела на Пребрана, что остался стоять в тени крыльца. В глазах его был голод и что-то ещё, от чего Зарислава зашлась смятением, одновременно чувствуя своё превосходство над ним, над его отвратным поступком.

Кмети и тысяцкий, к удивлению, если и глядели на неё, то не искоса и с осуждением, а участливо — мол, вчера только едва в седле держалась, а ныне уже опять готова отправиться в путь. Никакой укоризны, а только лишь уважение.

«Стало быть, не догадались, что случилось ночью. Уберегла от позора и стыда Богиня».

Но от этого ей не делалось спокойнее. Стоило задуматься об ином — как теперь она вернётся в Ялынь и станет глядеть в глаза Ветрии? Уж как матушка чаяла о её цельности, родная мать так не тужится, как переживала за неё волхва. И хороводы с молодцами не давала водить — не дай Боги через костёр с кем прыгнуть! И с чего бы вдруг Ветрии волноваться так, будто Зарислава была способна на непотребство и блуд? Даже иногда и обида, и стыд брали за подозрения в том, чего она ни в жизни не совершала. Никогда бы не сподобилась преступить заветы, пойти против воли матушки. А вот Дивия от чего-то привечала волхва, всё сватала к нему… Но теперь с Дивием ей не суждено быть, вообще ни с кем. И жрицей ей теперь не стать.

«Лишилась своей силы. Добегалась. И чем теперь может помочь Радмиле? Мешаться под ногами?»

И верно нужно бы назад повернуть, в деревню, покаяться матушке-Ветрии, она, поди, от неё не отвернётся, примет, но что-то гнало вперёд. Нужно обо всём посовещаться с Наволодом, к тому же поведать о Вагнаре.

Однако сколь ни занимала она себя мыслями о Волдаре, а всё не находила покоя. Мыслила, что всё произошедшее с ней — ошибка, и Пребран не взял её там, в бане. Это просто морок, вещий сон, что угодно, но быть с ней такого наяву просто не могло. Всегда оберегаемая, любимая Богами, и чтобы вот так… с трудом верилось.

Холод обнимал её, как возлюбленную, от подобных мыслей толкая в отчаяние, но Зарислава, как могла, держалась, стараясь не броситься в омут безысходности.

А потом всё изменилось. Зарислава почувствовала мощный удар неудержимой, обновлённой силы, что дыхание оборвалось, а дорога перед глазами поплыла. Чувствуя, как внутри назревает что-то большее, непостижимое, тёмное, как скважины рудников, но манящее, как нектар, ещё не ведомое ей, Зарислава вцепилась в повод, силясь не выказывать нахлынувшую дурноту.

— Всё хорошо? — спросил тогда Заруба.

Травница только могла кивнуть, держась в седле непринуждённо.

А потом всё стихло, и Зарислава забылась, чуть погружаясь в безмолвие, где не было ни сожаления, ни страха, ни отчаяния, а только тягучий, как воск, туман, в котором застывали всякие её мысли и чувства, который поглощал без остатка ум.

За время пути Пребран не приблизился к ней больше, чем на две сажени, ни разу, но нутром она чуяла, что княжич порывался это сделать множество раз, и так и не решился. Схлынули с его лица, словно смытые дождём брызги грязи, ухмылка и хитрый прищур. Упал и полог с глаз, показывая его настоящий, неподдельный взгляд серых глаз, загляни в которые — дрогнет под сердцем. Взгляд его был то холодный, как ветер с вершин гор, то извиняющийся и тёплый, как костёр, то и вовсе виноватый и колючий, как шиповник. И ведомо ли от чего? Зариславе было сокрыто то. Верно Пребран тоже испытывал странные перемены и бросал все силы, чтобы не показывать то другим.

При виде его стенаний вся злость и негодование схлынули с травницы, как будто на неё вылили ушат воды.

Когда всадники остановились на привале, Зарислава вновь столкнулась с ним взглядом, от чего её тут же покоробило — теперь взгляд Пребрана был вожделеющим и мутным. Что-то происходило с ним неладное, и она чувствовала это нутром. Пребран, который ещё совсем недавно, до приезда к уставцам, улыбался ей и подмигивал, превращался в тень.

Раскаивается ли в содеянном, или же ненавидит за то, что отвернулась от него? Зарислава так и не сознала, но переменчивость его напугала её изрядно. Она держалась от него как можно дальше, впрочем, он больше не искал с ней встреч. Тем лучше…

Немного позже Зарислава снова ощутила, как внутри без её на то воли что-то происходит. Вместе с опустошением и горечью пришло тихое успокоение и расслабленность, будто её подпитывали чужие токи. А вспышки воспоминаний минувшей ночи более не заставляли её краснеть до корней волос и содрогаться, не ранили, не вынуждали чувствовать позор и боль, напротив — Зарислава стала более живой и подвижной, как вода в устье.

В то время, как кмети утомились с пути, измотавшись полуденной жарой, Зарислава же чувствовала бодрость и подъём, и тихий ток речки обратился бурлящим потоком, да таким, что травница едва себя удерживала, чтобы не припуститься в бег до самых стен городища. И от этого стало вовсе не по себе.

Зарислава часто слышала от ялынских девок, кои девичьи очелья сменили на повой, что внутри и внешне они словно другие стали, глубже ощущая, шире видя и слыша больше. Может, так же и с ней?

Как бы она ни рассуждала в уме, а чувства становились совершенно неподвластными ей, рвались наружу, а в глубине её естества будто закручивалась огненной воронкой сила, поглощавшая всякие мысли. Она сжигала чувства, и кровь растекалась по венам жидким огнём.

Отряд прибыл в Волдар после полудня. Зарислава окончательно оправилась, и приключившаяся беда казалась муторным сном.

Спеша скорее уединиться, поднявшись прямо с дороги в клеть, в которую Радмила отселила её от Верны, травница разделась догола, скинув ненавистную одежду Пребрна, что царапала и жгла кожу всю дорогу, будто рубаха соткана была не из льна, а из крапивы. Глубоко и часто задышала, смотря неподвижно на серые стены, всё страшась оглядеть себя. Как назло, стали всплывать обрывки воспоминаний: прикосновения Пребрана то грубые и настойчивые, то ласковые и едва уловимые.

Зарислава задрожала, облизала сухие обветренные губы — это не те касания, кои она бы желала вспоминать с наслаждением, совсем не те. Они коверкали и ломали её, били плетьми, вынуждая сжаться в комок и исчезнуть.

«Но теперь уже ничего не исправишь, — Зарислава прикусила губы, — как бы этого ни желала…»

И когда травница с замиранием опустила взгляд, осмотрев себя, изумилась. Раны на плече и бедре зарубцевались, и теперь от них остались лишь розовые следы. А уж мелких царапин и синяков и след простыл.

Не веря своим глазам, она вновь и вновь оглядывала себя, осторожно гладя кончиками пальцев места, где ещё вчера была распорота кожа, воспалённая и раскрасневшаяся.

«Шутка ли? Колдовство?»

Зарислава ощутила, как захлёбывается страхом и смятением. Отчаянно потёрла кожу до боли и красноты. Хотя чего ей удивляться? За последние дни она много поведала необъяснимого для себя.

— Славунья, ты ли так заботишься? — Зарислава судорожно вдохнула в себя воздух, не зная, во что и верить, на что пенять. Голова помутнела. Пытаясь найти разумный ответ, Зарислава вскинула руку, подставляя обручье на запястье к свету, рассматривая его.

— Может…

Шаги за дверью и тихий стук быстро вывели из оцепенения. Зарислава, прикрывшись походной одеждой Пребрана, бросилась одеваться к сундуку, благо остались ещё вещи Радмилы, кои она так и не взяла с собой.

«Будто бы знала, что вернусь», — горько усмехнулась.

Облачившись наспех, открыла сворку. На пороге стояла девица с медными, похожими на цвет мокрых, вымоченных дождём осенних деревьев, волосами. А рядом с ней чернавка Доляна.

— Принимай, Радмила велела к тебе подселить, дабы не скучно одной девице было, — сказав это, Доляна презрительно скривила рот и, резко отвернувшись, отступила к лестнице, ушла. Верно, не ждала столь скорого возращения травницы в Волдар. А как припомнила Зарислава, что она является подстилкой для Марибора, так и кольнула неуместная ревность.

— Я ненадолго, обвыкнусь только, — сказала робко девка, напомнив о себе.

И Зарислава, наконец, вспомнила её. Мира! Челядинка, занявшая место Верны. Травница открыла шире дверь, впуская Миру и ликуя одновременно, что Радмила прибыла в Волдар.

Укол совести тут же вынудил её провалиться сквозь землю.

«Пришлось Зарубе повозиться с ней, что даже княжна нагнала их следом!»

Оставшийся день проходил как во сне. Мира бегала то к Радмиле, то к Зариславе, передавая вести. Радмила отложила их встречу, потому как нужно было навести порядок в детинце, к тому же собрать кметей и оправить их на поиски княжичей.

«Надо же, какие тяжёлые заботы взвалились на хрупкие девичьи плечи», — Зарислава только искренне посочувствовала ей.

В создавшейся суматохе и переживаниях нарастали, что снежный ком, тревоги, давили. Зарислава не заметила, как подкрался вечер, а Радмила всё не звала. Зато травница тщательно отмылась в бане, с охотой съела две чаши ушицы, и Мира смотрела на неё с удивлением и пониманием.

Девка оказалась на диво покладистой и исполнительной, ко всему серьёзной и ответственной, чем быстро вызвала у Зариславы уважение. Впрочем, наверняка и у Радимилы тоже. Но надолго ли?

Как бы травница ни гнала от себя мысли о Мариборе, но время от времени думала о нём, от чего кожа покрывалась холодом, сковывалось сердце льдом.

И только когда солнце начало закатываться за окоём, Зарислава услышала шум во дворе. Выглянув в окно вместе с Мирой, она мало что разобрала из-за ветра, но из обрывков слов поняла — нашли княжичей далеко в лесу. Охватила и радость, и дикое волнение, даже ноги отнялись. И когда кмети во главе с Зарубой отправились за ворота, Зарислава так зашлась тревогой, что зуб на зуб не попадал.

По услышанному травница поняла, что тысяцкий вернётся к утру. И Зарислава не находила себе места, вилась в клети, как пойманная лисица. Всё внутри дрожало, как лёд под копытами лошадей. Зарислава то ложилась на лавку, зарываясь лицом в подушку, то вставала и ходила из угла в угол, заглядывая в окошко на княжеский двор, видя, как стражники снуют по крепостным стенам в ожидании дружинников. Вконец сбив ноги и измотав себя, Зарислава покинула клеть, прямиком направившись к храму Мары, постучала в дверь Наволода. Тот открыл сразу, будто ждал прихода девицы. Выслушав сбивчивый рассказ Зариславы о том, как добиралась до Волдара, и какое девичье горе её постигло, волхв, помыслив недолго, хмуря брови, молча поднялся с лавки, взял нож и воду, велел Зариславе следовать за ним.

И вот теперь она идёт рядом с Наволодом ни живая, ни мёртвая, чувствуя жгучую неловкость и стыд. О стремительном исцелении она умолчала — разберётся с этим позже — а сейчас хотелось лишь покоя да избавиться от огненной воронки, что так нещадно поглощала всю прежнюю её. Желала поскорее спастись от разрушительной, гложущей тяги.

Наволод остановился. Зарислава замерла чуть поодаль, наблюдая, как ветер гладит тёмные, пронизанные сединой волосы старца, треплет подол длинной суконной рубахи, ворошит нитяные кисточки пояса. Наволод воздел посох к небу, видно, просил Богов о благосклонности, а может, воздавал хвалу, благодарил за спасённые жизни — то осталось для травницы неведомо. Старик наверняка, как только узнал о нападении степняков, решал куда более важные нужды, и Зарислава, по всему, только помешала волхву, от чего ещё пуще засовестилась.

Понурившись, она не отвлекала, робко стояла за спиной. Ветер беспрерывно шелестел по траве, навевая тягостное уныние на сердце. Где-то вдалеке едва слышно гудел посад: блеяли овцы, мычали волы, рвали глотки цепные псы. То горячие, то холодные потоки ветра накатывали на Зариславу, заставляя то задыхаться от палящей духоты, то вздрагивать и сжиматься от холода.

«Да что же это такое!» — огненные жернова продолжали крутиться, затягивая Зариславу в пропасть.

Наконец, Наволод опустил руки и повернулся к травнице. Волхв пребывал в глубоком спокойствии, не выпускал из-под своего взгляда серо-зелёных, как трава, глаз.

— Подойди, — велел он.

Как только Зарислава подошла, Наволод положил на её плечи жилистые широкие ладони, вынуждая опуститься наземь. И она безропотно подчинилась, не смея больше поднять на него глаз. Волхв тем временем стянул нож с пояса, расчехлив, подступил со спины Зариславы, так, что она теперь видела его продолговатую тень, падающую на неё и на землю. Подняв нож над головой, он принялся водить им по воздуху, вычерчивая руны, не касаясь макушки, но Зарислава чувствовала каждое движение его руки, тёплое, трепыхающееся, словно полёт бабочки. Так он делал довольно долго, покуда Зарислава не ощутила, как тугие горячие волны начали стекать от макушки по рукам и ногам, уходить в землю. Голова вскоре потяжелела, веки начали опускаться, а тело — становиться онемелым. Волхв же, не дав повалиться в траву, резкими движениями руки разрезал воздух с обеих сторон от плеч Зариславы лезвием, а потом от спины и живота, будто отсекая ненужные нити.

Зарислава не успела опомниться, только лишь вздрогнула. Наволод, вернув нож на пояс, откупорил тару с водой, плеснул на руку, окропил голову Зариславы. Множество прохладных капель попало в лицо, на губы и глаза. Она часто поморгала. А после пришло облегчение и чувство свободы, будто спали пудовые оковы с рук, с ног, и с сердца, и казалось, не было тверди под ней, а плыла по небу. Как дым, улетела тревога, а огненная воронка перестала жечь её изнутри.

— Теперь ты свободна… — объявил старец, отступая.

Взяв посох в руки, он не спешил уходить, присел на каменную глыбу, облепленную сухим, жёлто-зелёным мхом, и с глубокой вдумчивостью оглядел Зариславу, видно было, намеревался что-то сказать или позволить выговориться травнице.

Взгляд случайно упал на обручье, и Зарислава разом помрачнела. Радость её, как выяснилось, была шаткой и недолгой, тут же вернулось и дикое волнение перед неизвестным — не потяжелеет ли к зиме. Зарислава сжала зубы, порываясь спросить об этом, и одёрнула себя тут же. Совсем стыд потеряла! А когда глянула на Наволода, вмиг прихлынула кровь к лицу, загорелись щёки, да так, что можно было обжечься.

Волхв терпеливо наблюдал за ней и улыбался, щуря от закатного солнца глаза.

— Тебе не нужна горькая вода, — ответил он, будто мысли прочёл. — Я бы упредил тебя о рождении чада. Видно, силу ты полученную от того, кто… на другое ты её расточила, — во взгляде Наволода скользнула мутным дымом тревога, и…

…К ней, наконец, пришло осознание.

Зарислава разом похолодела, перестав дышать. Раскрыла рот и тут же плотно сжала губы, не веря собственной догадке.

«Неужели тянула силы с Пребрана?!»

Зарислава мотнула головой, но чем больше вспоминала княжича, его туманный взор и хмурость, тем больше в том уверялась.

«Теперь ясно, как исцелилась…» — и сила та доброй не была.

— Боги не ошиблись, недаром испытали тебя, — сказал лишь сухо волхв, подтверждая её домыслы. — И хорошо, что пришла ко мне, иначе… — Наволод замолчал.

— Мара забрала бы его жизнь, — закончила за него Зарислава. — Выходит, я пила его силу, которою он щедро делился со мной.

— Скажу только одно. Боги явили в тебе свой замысел, а значит, для чего-то он нужен. Советую тебе послушать себя и стать жрицей, — сказав это, Наволод замолк, а помолчав, добавил: — А я ведь с самого начала видел в тебе глубинные токи… — прошелестел его стихший от чего-то голос.

Зарислава, не зная, что и думать, вскинула на Наволода глаза. Оранжево-малиновый свет обливал старца с головы до колен, делая его лицо мягким, а взгляд — тёплым. Волхв не шутил, выказывал твёрдость.

— Но как мне стать жрицей, коли не сохранила себя для служения? — проронила Зарислава с горьким сожалением.

Наволод сжал посох в цепких пальцах и, положив локоть на коленку, подался немного вперёд, осмысленно поглядел на травницу.

— Чадо моё, из-за этого ты так расстроилась? — спросил волхв с таким участием и легкостью, что Зариславе и самой за свои сомнения неловко стало. — Как раз тебе и нужно ей стать.

— Матушка-Ветрия сказывала, что только девственной можно прийти к жертвенному алтарю, она меня и предупреждала беречь себя…

Но теперь непонятно, почему не прочь была видеть Дивия рядом с ней? И всё оттягивала посвящение. Надеялась ли на что-то? Всё это не укладывалось в голове.

— Вот и не зря наказывала, потому как знала о силе твоей, выдумав условие сохранять чистоту телесную.

Старик хмыкнул, выпрямился, погладив растрёпанную ветром седую бороду. Зарислава совсем онемела. Что же выходит, не доверяла ей Ветрия, не посвятила в тайны страшные. Обида незаметно подкралась к груди, сжала горло, перехватывая дыхание.

— Чистота телесная — это одно из условий, но дар ты не потеряла, если это тебя гложет. Можешь хоть сейчас идти собирать огневицы, — кивнул он в сторону луга. — Только смерть отнимет дар.

Зарислава даже вытянулась, расправив плечи, чувствуя, как ледяная глыба упала с груди.

— Нет такого условия. Разве что трудность есть на пути этом, ведь на волхование нужно искать силы и посвящать себя, хотя бы изредка, служению. Потому проще отдать себя целиком, нежели между двух огней метаться. Коли у тебя будет семь ртов, тут уж не до высших сил. И это не значит, что ты не достойна нести волю Богов.

А ведь прав волхв! Потому-то ведуньи выбирают отшельническую жизнь, уходя подальше от мирской суматохи. Вот и она когда-то желала уйти подальше от людей и, верно, чтобы не докучали, не отвлекали, желала уединения и покоя, чтобы быть ближе душой к Богам.

Наволод отвлёкся, посмотрел в сторону посада.

А следом неожиданно послышался голос. Зарислава подскочила на ноги, следом и Наволод поднялся. По лугу стрелой бежал рыжеволосый отрок Млад. Она сразу его узнала, он прислуживал у Данияра. Но чего ему надо?

— Наволод! — кричал Млад. — Приехали, дружина вернулась! — ветер подхватывал его крики и относил в сторону, но Зарислава всё поняла, и душа ухнула в пятки. А сердце заколотилось так, что вся она занемела от нахлынувшего волнения.

— Обожди немного! — крикнул ему Наволод, и отрок остановился, ожидая.

Волхв повернулся к Зариславе, сказал:

— Что ж, я помог тебе, теперь ты помоги мне, — он обвёл взором луг. — Справишься до полуночи?

Травница молча кивнула, и старец, поправив суму на поясе, неспешно зашагал по высокой траве. Зарислава долго смотрела ему в спину, пока тот не скрылся за бурьяном вместе с отроком. Потрясённая, так и осела на тёплую, дышащую землю, глядя в даль, всё думала о коротком разговоре. Сидела, пока солнце не утонуло за окоёмом. Потом легла наземь, прикрыв ресницы. Ненавистные бесцветные глаза Пребрана так и маячили перед внутренним взором, жгли и душили, но слёзы глубокой обиды теперь не лились из глаз, и на сердце было пусто, будто Наволод не только его судьбу отсёк от неё, но и все чувства к нему. И от этого всего ей делалось дурно и невыносимо тяжело. Одно утешало — она не потеряла способность видеть силу трав.

Мысли смешались, и Зарислава думала то о Ветрии и её опасениях, то о предательстве Марибора, и дыхание её заходилось от того, что ожидает Княжича. А она, как теперь посмотрит на него, ведь обещалась назваться его. Выходит, и нельзя теперь? Впрочем, с чего она решила, что он возьмёт порченую девку.

Горечь сковала её, вынудив свернуться в траве. Затихла и тут ощутила лёгкое касание, и руки защекотало что-то, будто по ней забегали муравьи. Зарислава распахнула ресницы и дёрнулась, но не тут-то было, даже голову не могла повернуть, шею опутало что-то тугое и прохладное, что говорить о руках и ногах, которые были плотно привязаны тонкими нитями к тверди. Страх сковал её. Сквозь травы она видела, как небо уже потемнело. В сизом глубоком океане одна за другой загорались серебряным бисером звёзды. Зарислава задрожала. Неужели земля погубит?

Некоторое время ничего не происходило, и Зарислава провалилась в пустоту. Голову заполонил туман, и перед внутренним взором травница увидела до боли знакомые очертания женской фигуры — в ней она узнала Ветрию. Седые белоснежные волосы трогал ветерок. Матушка выглядела расстроенной, она виновато смотрела на приёмную дочь, и глаза её голубые меркли.

— Значит, всё верно, скрывала ты, матушка, от меня правду? — мысленно спросила Зарислава.

— Я желала тебе счастья, — раздался голос волхвы в голове, и травница поняла, как истосковалась по матушке.

— Я не вернусь домой, останусь с Чародушей, — с горечью ответила Зарислава, по щекам побежали слёзы от бессилия и безвыходности.

Ветрия лишь понимающе кивнула. Следом туман в голове рассеялся — видение растворилось, как облако в небе. А потом Зарислава ощутила, как к ладоням и спине хлынули токи, отдаваясь слабыми, а потом крепнущими толчками. Сжав кулаки, она напряглась, не ведая, что с ней происходит. Жизненные силы вместе с кровью потекли по венам золотисто-медовой рекой, но уже не так, как раньше, быстро и неукротимо, а медленно, постепенно заполняя её всю. Зарислава ощущала изменения внутри себя, но она глушила их, пытаясь чувствовать себя как прежде. Наволод заверил не тревожиться за то, что к зиме она потяжелеет, и она верила ему. Изменения были в ином. Постепенно наливался низ живота мягким густым теплом, будто вся сила стремилась скопиться только в чреве. Такого раньше с ней не случалось. Раньше она силу чувствовала в груди…

Вспомнив тянущую боль, Зарислава покоробилась, будто заново почувствовала грубое вторжение. Всё же ничего хорошего от мужских ласк нет. Унизительно и больно. И верно никогда не забыть ей о том… Но прихлынувшая золотистая река силы исцеляла, и Зариславу больше не потревожила боль. Всё стихло.

Вскоре она открыла глаза. Небо темнело всё сильнее, плавно покачивалась трава на ветру. А потом полились звуки: шелест, гул сов, лаянье псов в дали. Всё оставалось как и прежде. Поднявшись, оправив платье и волосы, Зарислава, чувствуя небывалую лёгкость, огляделась. Земля исцелила её. И тут же травница всё поняла — внутреннее виденье, что до недавнего мига было мутной рекой, стало рекой прозрачной и чистой. Выходит, после первой своей близости с мужчиной Зарислава открылась земле, и та щедро напитала травницу силой. Она чувствовала так явственно и едва ли не осязаемо буйную мощь, глубокое биение, пульсацию, что по спине прошлась приятная зябь.

"Ясно теперь, как Ветрия брала силы и молодость у земли".

Горел костром небосклон на горизонте, а луна засияла, как огромная бусина жемчуга в чёрном омуте. Вобрав в грудь свежего, пахнущего густо соцветиями воздуха, Зарислава неспешно и зачарованно пошла в сторону леса по лугу на негнущихся от волнения ногах.

Взяло было сомнение — увидит ли огневицы? Отзовутся ли на её зов?

Марибору нужны сейчас её травы. Когда она видела княжича в последний раз, у того была глубокая кровоточащая рана на шее.

Зарислава шла с замиранием сердца, но уже уверенней. Задерживая в груди дыхание, беспокойно вглядывалась в туманный сумрак луга, помня о том, что после Купальской ночи тяжко будет отыскать заветные травки, да в середине Серпеня^29.

Сердце её дрогнуло, когда вдалеке, во влажной тьме выхватила взглядом слабый огонёк.

«Уж не чудится ли?» — Зарислава глядела на него, страшась потерять из виду, волнуясь, что тот исчезнет.

Но потом появился ещё один и ещё. Шаг её становился всё тверже и быстрее. Не помня себя от счастья, уже бежала навстречу со всех ног, радуясь, захлёбываясь благодарностью к Богине.

— Матушка Сущая Слава, спасибо, — выпалила она, вновь приобретая потерянную благодать, ощущая бьющуюся непрерывными ключами молодую, яркую жизнь.

Глава 23. Решение

Зарислава медленно поднималась по глиняному кряжу к храму. Была уже глубокая ночь, когда она вернулась с луга, но детинец не спал: горели факелы, костры, бегали с поручениями отроки из одной клети в другую, сновала стража, которой как никогда было нынче много. Казалось, все дружинники собрались на княжьем дворе, слышались и приглушённые разговоры, и невнятные тихие голоса. Много теперь толков будет в Волдаре. Ведь где это видано, чтобы степняки на князей нападали да в полон уводили!

По разговорам Зарислава поняла, что воины не припоминали такого на своём веку. А тут ещё и Вятшеслав погиб в бою…

Пройдя ворота, травница оказалась на дворе избы Наволода. Зашагала, неспешно вспоминая миг, когда именно здесь, на этом самом дворе Марибор признался, что она предназначена ему Богами. Тогда ей и в голову не пришло подумать над его словами, грубо отвергла, словно не имела никакой девичей чувствительности… Зарислава скривилась от презрения к самой себя — насколько чёрствой была с ним, уверившаяся в своей правоте, что княжич не достоин её взгляда и внимания. Возомнила о себе невесть что. Знать бы тогда, что ждало их, стократ бы подумала, не сжигала бы тонкие хрупкие нити их кроткой тяги кдруг другу. Но если бы она согласилась тогда, кто знает, к чему привело бы это.

Зарислава, миновав двор, поднялась на порог. Держа в одной руке травы, другой, свободной, коснулась гладкой деревянной ручки створки, затаилась, сжимая её в дрожащих пальцах. Кровь застучала в висках, остро захотелось пить.

Собираясь с духом, Зарислава огляделась. Сизый дым поднимался вглубь неба и растворялся в холодном бездонном мраке, пронизанном призрачным светом луны. Наконец, усмирив волнение и взяв себя в руки, она потянула дверь на себя, вошла в душно натопленные сени — казалось, всё тепло от печи уходило именно сюда, и тяжёлый влажный воздух, пропитанный запахом свежей горькой полыни, сально облепил тело травницы, надавил на грудь, не позволяя вдохнуть толком. Попривыкнув, различила и другой запах, более тонкий, по всему, сочившийся из горницы. Зарислава угадала аромат терпко-горького настоя рябины.

Ярко-оранжевый свет бился через приоткрытую дверь, но её вдруг закрыла тень. Наволод раскрыл скрипучую створку шире, призывая Зариславу поторопиться. Видно не сомневался, что она справится с задачей. Травница не успела толком разглядеть старика, поспешила войти и не ожидала сразу увидеть Марибора, лежащего в глубине горницы на лавке. Окутанный тягучим тёмно-красным светом от пылающей жаром печи и свеч, княжич был обнажён до пояса. Кожа его блестела от проступившего пота. Лицо было отвернуто, а сильная грудь мерно вздымалась, и можно было подумать, что Марибор крепко спит, но руки, лежавшие на лавке вдоль тела, напряжённо сжаты были в кулаки так, что проступали синие жилы. Однако Марибор не шелохнулся на посторонний звук, не поднял головы, не пошевелился.

Прислушавшись, Зарислава силилась уловить его дыхание, самой же дышать стало совершенно нечем, и уж не знала, от чего: от того, что слишком натоплена изба, или же от взыгравшего волнения. Сбросив дрожь и оцепенение, она глянула в проём двери клети, но там было темно.

— Радмила настояла на том, чтобы князь оставался в тереме, — шепнул волхв и, налив чугун воды, поставил на печь. — Проходи, не стой.

Опомнившись, Зарислава отняла от груди травы, которые так и сжимала в руках, стоя на пороге. Она прошла вглубь и присела на лавку у печи, сложив охапку на коленях и наболюдая, как Наволод молча укладывает настойки и порошки в мешок — по-видимому, собирается в княжьи чертоги.

Вода забурлила быстро. Зарислава, оборвав листья с травы, бросила в чугун, их сразу прихватил вар, листья и соцветия пожелтели, и свежий аромат луговых трав поплыл по горнице, затопляя её всю. Дав им покипеть малость, она сняла отвар с огня, поставила на стол. Выждав, когда пар спадёт, Наволод разлил целебное питьё в две плошки. Повесив сумку на плечо и повернувшись к травнице, сказал:

— Я скоро вернусь. Марибор принял сон-травы, что я приготовил для него, чтобы притупить боль. Но он уже просыпается… Ты знаешь, что делать, справишься без меня, — с этими словами старец подхватил плошку и направился к двери, оставляя травницу в глубоком недоумении.

Охватил, было, страх, и шагнула вперёд, дабы кинуться за Наволодом, да одёрнула себя.

«Дурная!» — укорила она себя в малодушии.

Дверь глухо затворилась. Зарислава повернулась к столу, мельком оглядываясь на Марибора. Тот оставался неподвижным, но травница одеревенела, заметив на правом боку княжича страшную рану. Позабыв обо всём, она медленно приблизилась, рассматривая увечье. Глубокие потемневшие рубцы, похожие на кору дерева, опоясывали бок. Откуда такая рана? Словно огромный рассвирепевший медведь напал и содрал когтями кожу. И страшные образы завладели умом, вызывая в ней первобытный страх и тревогу. Неужели степняки мучили? О последнем думать Зарислава отказалась, онемев в конец. Безвольно присела рядом на скамью, непреодолимо желая коснуться Марибора, испытывая и боль, и сострадание. Взяла влажный рушник, легонько убрав тёмные мокрые волосы с лица княжича, коснулась его лба полотном. Скулу и затылок его озаряла свеча, часть побелевшего лица была в глубокой тени. Бережно отирая чело, шею, грудь княжича, Зарислава вслушивалась в его дыхание, будто вся жизнь её сосредоточилась именно в нём — в его вдохе и выдохе таких спокойных и глубоких — живых. Зарислава испытала всеобъемлющую защищённость и вместе с тем благоговение. Никогда бы она не подумала, что для неё не станет ничего дороже его дыхания, и в ответ этому внутри пробудилось что-то огромное, великое, необъятное… И от этого чувства ей сделалось немыслимо хорошо, свободно и легко. Будто нет непреодолимых трудностей, нет боли и страданий, а только оно — незнающее границ и меры чувство наполненности. Его было так много, что Зарислава не могла сдержаться, и любовь щедро текла из неё, как из полноводной реки, обволакивая всё сущее, проникая и впитываясь вглубь, как земля впитывает дождевую каплю, насыщаясь.

Княжич в ответ на её прикосновение нахмурился лишь, и тени на лице стали ещё гуще, но глаз по-прежнему не открывал. Теперь его холодности и след простыл. Зарислава вспомнила Марибора юным: приподнятые в нечаянном удивлении брови, расправленные уголки рта — всё выказывало беззащитность и открытость, выглядел он не так, как обычно — властно, неукротимо, необоримо, замкнуто.

Протянув руку, Зарислава коснулась его лица, щетина колола ладонь. Не успела она найти в себе решимости, чтобы попытаться наполнить княжича силой из открывшегося источника, Марибор вздрогнул и, сухо сглотнув, пошевелился. Зарислава тут же отняла руку, отстранилась. Он же повернул голову и разлепил веки. Из-под покрова тёмных, тяжёлых от влаги ресниц Марибор посмотрел на Зариславу мутно. Так же призрачно колыхались отблески красноватых огней. Взгляд его глубоких синих глаз был далёким и туманным. Ни один мускул на его лице не дрогнул, и внутри Зариславы заворочалось, как ёж в осенней листве, сомнение. Вдруг не захочет её вспоминать?! Вдруг прогонит?! Он закрыл глаза.

От разочарования скрутило всё внутри, а на языке проступила горечь. Зарислава отвела потемневший взгляд, уж было поднялась, собравшись уходить, как горячая ладонь Марибора легла на её пальцы. Она же, вздрогнув, не отстранилась, не смогла, ощущая, как от его прикосновения стены разом ухнули в пропасть, а пол и потолок поплыли, только и держись.

— Как ты здесь оказалась? — голос его был хриплым, но глубоким, будто произносимым из груди, и окрас его колебался от холодности до тревоги. — Хитрец Наволод, опоил меня чем-то… чтоб его… — вяло возмутился Марибор, ласково погладив запястье Зариславы.

Она, наконец, нашла в себе силы оторвать ладонь от лавки, и пальцы их тут же переплелись, слилось и тепло, как сливаются русла реки, заставив Зариславу вдыхать через раз. Не в силах проронить ни слова, растеряв все мысли разом, она только слышала, как гулко бьёт воспламенившаяся руда в виски, чувствуя, как поднимается тёплая обессиливающая волна от низа живота к голове, вынуждая её дурнеть, как от крепкого мёда. И Зарислава более не сопротивлялась этому потоку, сделалась мягкой и податливой, как нагретый воск. Вдохи её стали ещё реже, когда Марибор открыл глаза и посмотрел уже осмысленно и проницательно. Взгляд его в тусклом бордовом свете ровно заполыхал, утягивая вглубь, вынуждая всю её трепетать от сладости и томления. Как же давно она ждала этого, не подозревая, как истосковавшееся сердце жаждет коснуться другого сердца, слиться дыханиями, телами, потоками силы.

— Что ты молчишь? — сказал он, погладив её руку пальцем, от чего приятно защекотало внутри. — Или всё же старик меня извёл, и я умер и попал в Ирий? А в это с трудом, знаешь ли, верится. За мои проступки мне сулит вечное горение в Пекле.

Зарислава опустила ресницы, губы непроизвольно растянулись в горькой улыбке — в его словах было мало весёлого и праздного.

— Я приготовила трав, — промолвила лишь она, не стала спрашивать, за что степняки так издевались над ним. И про Вагнару тоже. Всё обошлось, и слава Богам.

Марибор неподвижно смотрел из-под прикрытых век, борясь с накатывающей дремотой, но уже ясно и осмысленно, а ещё изучающе и вдумчиво, будто насквозь видел её — совсем как Наволод. А потом в его взгляде что-то изменилось, мелькнула злая догадка и на долю короткого мига — растерянность, губы его плотно сжались, твёрдо дёрнулись желваки на скулах, но подозрение с примесью ревности и огорчения тут же исчезло. Появилось спокойствие, но пальцы его больше не гладили нежно её руку, закостенели, выказывая внутреннее колебание.

Зариславе сделалось не по себе, а в сердце начал закрадываться жгучий стыд, схлынули все чувства, будто она вынырнула из неги тёплой реки на мёрзлый берег. Невольно отвела глаза и поторопилась высвободить руку, приложив немалое усилие.

"Зачем терзать себя, коли ждёт её другая дорога…" — от этого понимания сделалось больно.

Пока она ходила за отваром, Марибор подтянулся на подушке, принимая сидячее положение. Зарислава, оставаясь немой, протянула ему снадобье. Видно, пересилив себя, Марибор принял остывшее снадобье. Не отрывая от неё напряжённого взгляда, выпил до последней капли. Теперь и не оставалось сомнений, что княжич всё понял, но заговаривать о том не спешил. Да и, по-видимому, не собирался. Уже завтра он поднимется с постели, ведь рана его больше не потревожит. Зарислава же под его пытливым взглядом старалась всем своим видом держаться достойно, расправив плечи, подняв подбородок. Осталось только дождаться Наволода и с достоинством, с чувством выполненного долга уйти. Однако же сердце словно раскалёнными кузничными щипцами сжали.

— Я принесу Богам жертву за то, что они убереги тебя от гибели, — вдруг произнёс Марибор, прерывая тишину.

Вопреки всем ожиданиям, он взял её руку, сжал обручье и поднял немного вверх, прижался сухими губами к запястью. Кровь горячей рудой ударила девице в голову, и всё закружилось — никто никогда не касался её так откровенно, нежно. Такой простой жест заставил Зариславу разомлеть в одночасье. Марибор с шумом вобрал в себя воздух, вдыхая запах её кожи. Дрожь пробежалась между лопаток к шее, Зарислава раскрыла губы, чувствуя тянущую истому внутри себя, старалась держаться так же холодно и неприступно, но, видно, плохо у неё получалось. Марибор подтянул её ближе к себе, покрывая ладонь поцелуями, сказал приглушённо:

— Это я виновен во всём… Если меня не осудят на казнь, ты пойдёшь со мной?

Зарислава, чувствуя его ласковые губы на своей коже, плохо соображала, о чём он говорит, но услышав слово «казнь», похолодела, беспомощно хлопнув ресницами, сбрасывая тягучее наваждение. Она ведь и забыла о том, что могло ждать Марибора, но с горечью припомнила, что и сама потеряла свою честь.

— Я… — начала, было, Зарислава, опомнившись, чувствуя, как загораются стыдливо её щёки, а внутри разверзается пропасть.

Марибор отстранился немного, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Ты же обещала мне себя, помнишь? — спросил он, прожигая её потемневшим взглядом, от которого, вопреки всему, сковало дыхание.

Конечно, она помнит, разве забудешь…

Мысли лихорадочно заметались: Марибор не знает, что с ней случилось по пути в Волдар, и язык не поворачивался о том рассказать. Особенно — кто… Зарислава прикусила губы. К тому же Наволод настоял, что лучше ей стать жрицей, чтобы не вредить.

Марибор утешительно погладил её плечи, сжал лопатки и, коснувшись губами виска, выдохнул на ухо:

— Я всё понял сразу… Ты пахнешь по-другому… Не так, как раньше…

Ощущая его опаляющее дыхание, Зарислава задрожала, а руки и ноги сделались как тряпичные.

— И я хочу… чтобы ты… пахла только мной… — сказав это, Марибор надолго завладел её губами, прильнув в сладостном и тягучем, как мёд, поцелуе, от чего по коже пробежала дрожь, а внутри разлилось теплом возбуждение. Зарислава задохнулась, полностью подчиняясь воле Марибора. Он, целуя её, сбивчиво дышал ей в губы, давая лишь малые передышки, и прерывисто говорил.

— …моя… ты стала моей душой… и проникла в кровь. Если ты не захочешь идти со мной, то заберу силой. Зарислава… — выдохнул Марибор. — Ты разбудила во мне такую страсть, что, видя тебя, едва дышу… До недавнего времени был уверен, что со мной никогда не случится чего-то подобного, я никому не верил. Теперь же внятно чувствую жизнь, когда нахожусь рядом с тобой. Ты, златовласая дева из чужих земель, наделённая даром, оживила меня и теперь исцелила моё сердце. Воистину, до сих пор не верю, что Боги надо мной смилостивились…

Зарислава слышала Марибора через толщу тумана, чувствуя вкус его губ, горький и душистый от трав. Твёрдые, немного грубые от заживших ран уста чувственно и проникновенно пробовали её, завладевали и сражали. Вопреки всему Зариславе не хотелось, чтобы Марибор останавливался. Он целовал неторопливо, слегка придерживая её затылок, будто малое чадо, будто боялся напугать её чем-то. Целовал её не так настойчиво и пылко, как у избы Чародуши. Тогда Княжич едва смог остановиться. Теперь он был другим, отчаянно терпеливым и нежным. Зарислава не узнавала его, и причина была не в том, что княжич едва ли отошёл от сон-травы и измучен был ранами — внутренне в нём что-то изменилось. Она ощущала эти перемены всем естеством.

Прожитые горести остались далеко позади, сейчас существовали лишь сбившиеся сплетённые дыхания, гул сердец, бесконечная нежность. Наверное, так давшие клятвы пред Богами мужчина и женщина творят любовь и лад. Наверное. Зарислава о том мало что знала, да и не любопытствовала сильно, не считая нужным и полезным для себя… Жаль, что не выспрашивала Ветрию о том, как это бывает. Зарислава ведь до сих пор не знает, была ли в жизни волхвы когда-нибудь любовь, так глубоко проникающая в сердце. Теперь в неведении своём всё ещё на перепутье, всё ещё выбирает тропу. И когда же решится? Но, видно, таковую долю спряла для неё пряха судеб, и Зарислава не злилась, теперь внутри её бился золотистый свет, способный принять все невзгоды.

Марибор оторвался от её губ и, горячо поцеловав в висок, спросил:

— Ты мне ответишь? Пойдёшь со мной? — рука его поднялась на плечо. Марибор, погладив шею, заглянул ей в глаза.

Зарислава застыла в немом удивлении. Столько света в глазах человека она не видела никогда: такие синие, невыносимо яркие, как в безоблачный день — небо, чистые, не запятнанные ни гневом, ни сомнением, ни тревогами, и в глубине их, как солнце, сияет душа.

Марибор ждал от неё ответа, он снова взял её руку, покрутив на запястье обручье.

— Я жду, когда ты мне позволишь назвать тебя своей невестой, — тихо сказал он. — Верь мне. Я никогда не причиню тебе вреда.

Она верила и отдала бы обручье прямо сейчас, и последовала бы за ним, если бы… Боги, и что же делать теперь? Как сказать о том, что поведал ей Наволод? Да и Ветрию упредила в видении своём, что не вернётся, будто заранее предвидела. Морок то был или же явь, но Зарислава чувствовала, что матушка слышала и видела её. Вот бы с Чародушей переговорить, она дала бы совет. Впрочем, если колдунья не примет её к себе, то травница уйдёт в лес, в самую глубь, и станет служить своей Богине там, где никто никогда её не найдёт, как и мечталось когда-то, а там, глядишь, и забудется всё…

Марибор, будто ощутив её смятение, погладил впадину на шее, и мысли Зариславы вмиг сбились.

Вобрав в грудь воздуха, она произнесла:

— Марибор, мне…

Она не договорила, в сенях послышался шум, и они оба поглядели в сторону порога.

— Наволод… — сказал разочарованно Марибор, с неохотой высвобождая Зариславу.

Не успела травница подняться с лавки, как вошёл волхв. Старик бегло оглядел их, снял котомку с плеча, догадливо прищурился, от чего Зариславе и неловко сделалось.

— Как, княже, чувствуешь себя? — спросил старец, присаживаясь на лавку, положив широкие ладони на колени.

Марибор снисходительно глянул на Зариславу, ответил:

— Если бы не твои травы, то было бы лучше.

Наволод только усмехнулся.

— Дочка, ты можешь идти отдыхать, сегодня у тебя был трудный день, так что ступай, набирайся сил.

Зарислава потупила взгляд, опустила голову и прошла к лавке, забрав оставшиеся травы — без неё они пропадут и перестанут быть целебными, к тому же огневицы ещё понадобятся.

Она молча прошла к порогу и позволила себе ещё раз взглянуть на Марибора. Он смотрел из глубины горницы, и на лице его не было ничего, кроме каменной твёрдости и потемневшего от скорой разлуки взгляда. Однако не мог её задерживать, он будет ждать её ответа — это Зарислава и прочла в его глазах. Она поспешила выйти из избы.

Ночной воздух обрушился на травницу спасительным свежим потоком, привёл в чувство. Она не помнила, как добралась до теремных хоромин, медленно переступая ногами. Возвращаться в клеть не хотелось, там, должно быть, спит Мира, а Зариславе желалось побыть в одиночестве, посмотреть на звёзды, на яркий, до блеска чистый шар луны, да подышать свежим ободряющим воздухом и ни о чём не думать. Постояв немного на крыльце, вслушиваясь в тишину — только изредка шарканье стражников во дворе и на стенах сбивало её — Зарислава наконец осознала, что веки становятся тяжелыми, как и всё тело — усталость дала о себе знать. Пройдя по переходам, освещённым лишь лунным светом, что пробивался через маленькие прорези оконцев под потолком, Зарислава поднялась наверх и едва не вскрикнула от неожиданности, чуть не выронив травы. Прямо на полу под дверью кто-то сидел. Сложены на коленях руки, пальцы напряжённо сцеплены в замок, голова опущена. Зарислава не видела его лица, но сердце бешено запрыгало в груди от узнавания. Чего ему тут надо? Неужели Миру поджидает? В прошлый раз, на венчании, он, помнится, успел ощупать девку. Но весь вид Пребрана говорил об ином…

Княжич вяло поднял голову, встряхнув ей, отбрасывая упавшие на глаза светлые пряди. Лицо его, находящееся в густом мраке, Зарислава не разглядела, но чувствовала, как тот, не мигая, смотрит на травницу пристально и жадно. Она было попятилась, чтобы броситься по лестнице, отчаянно посмотрела на запертую дверь. Так бы она и поступила, но Пребран не кинулся к ней — сидел на своём месте, с шумом выдыхая. И Зарислава сей миг успокоилась. А потом княжич заговорил.

— Пришла. А я жду тебя уже давно, — голос его звучал сильно, будто отталкивался от самого дна груди, но, задушенный тяжёлым дыханием, слегка подрагивал у гортани.

Говорил он так же вяло и заторможенно, как и двигался, и тогда Зарислава поняла, что княжич вусмерть пьяный.

Оправившись от потрясения, травница, осмелев, шагнула к двери, хотела поскорее скрыться и запереться. Стоило ей достигнуть порога, как Пребран резко поднялся на ноги, что Зарислава опешила от такой внезапной прыткости, странной для человека, который и лыка не вяжет, отшатнулась. Ноги её вмиг стали тяжёлыми, будто свинцом налились, и страх холодной глыбой упал вниз живота, растекаясь ядовитой рудой по пояснице. Пребран сделал шаг к ней, но Зарислава немедля извернулась, вцепившись в ручку створки, дёрнула на себя, скользнула внутрь клети, удивляясь, что та каким-то чудом оказалась не заперта. Но так легко избавиться от княжича ей не удалось. Пребран, не растерявшись, успел втиснуться в проём, дверь его сильно пришибла, но он не почувствовал того вовсе. Однако, не на шутку разозлившись на непредвиденно возникшую преграду, Пребран толкнул её с силой. Дверь шарахнулась о стену с треском. Спавшая Мира мгновенно подскочила с лавки и спросонья, не разобрав толком ничего, пронзительно завизжала, прижимаясь к стене, натягивая до подбородка одеяло.

— Пошла вон отсюда, — шикнул княжич девке так, что холопка, резко перестав истошно визжать, мигом спрыгнула с постели и, как была в исподней рубахе, в ней и выскочила на лестницу, только мелькнула рыжая коса в дверях. Вот трусиха! Впрочем, её можно было понять.

В клети дотлевала лучина, этого света было достаточно, чтобы отчётливо разглядеть Пребрана. Хоть и был пьян, выглядел он свирепо и ошалело: страшными молниями сверкали его глаза, губы были плотно сжаты, как и кулаки. Рассудительности от него ждать не стоило, и Зарислава, было, кинулась вслед за Мирой, но куда там, Пребран рванул её назад так, что она, попятившись, едва не свалилась с ног. Он успел задержать её, поймав за запястье, прижал к себе.

В глазах её потемнело от удара о его грудь, а горло сдавила невидимая петля страха. Она пыталась отстраниться, но Пребран, не зная меры в своей удали, только сильнее прижал её к себе, сдавливая, и Зарислава почувствовала его упругое, горячее тело, а в нос ударил запах крепкого приторного мёда и кислой браги.

— Стой, или я за себя не отвечаю, — не в шутку предупредил он окрепшим в силе голосом. — Где ты была столько времени? У князя я тебя не нашёл. Где? А? Отвечай.

Зариславу ошеломила его дикая перемена, возникшая не пойми с чего — в нём кипела необузданная, ядовитая ревность.

— Поди вон отсюда и не смей трогать меня, — попыталась защититься Зарислава, чувствуя, как от страха внутри всё сжимается, как дрожат колени, а пол уплывает из-под ног.

Пребран задеревенел, и Зарислава некоторое время наблюдала неподвижное пламя гнева в глубине его серых, как зола, глаз. Видно, совершенно не ждал такого ответа и в дурмане силу свою не чувствовал — крепче стиснул рёбра, причиняя боль. Зарислава скривилась. Княжич будто разум потерял, не соображал ничего. А потом он расхохотался дико, неудержимо. Юношеские черты его лица исказились, проснулось в нём что-то первобытное и звериное, отчего внутри травницы всё оборвалось. Пытаясь найти хоть какую-нибудь причину его ненормального поведения, Зарислава попробовала высвободиться. Как же так? Ведь Наволод сделал всё, чтобы Пребран больше её не вспоминал, чтобы думать забыл о случившемся! А теперь ему ничего не стоит совершить ещё раз то, что он сделал два дня назад. От этих мыслей Зарислава потеряла дыхание, перестав безнадёжно бороться. Хохот Пребрана затих, и, высвободив её руку, он взялся за обручье.

— Ты должна стать моей. Отдай мне это, — твёрдо потребовал он.

Но, похоже, не собирался ждать добровольного согласия, к ужасу травницы, потянул обручье с запястья. Зарислава, собрав остатки сил, дёрнулась, пихнув Пребрана в грудь. Ей удалось высвободиться, но успела только с размаху ударить его по лицу, что ладонь мгновенно вспыхнула жгучим непереносимым огнём. Зарислава шикнула от боли, отдёргивая руку. Однако это не остановило Пребрана, в следующий миг он уже был рядом и необузданно целовал её в шею, плечи, невпопад в щёки, губы, веки. Внутри Зариславы забурлило вулканом презрение, всю её охватило лютое негодование. Она-то думала, что Пребран всё понял, осознал свою ошибку, но, видимо, нет. Как безумец, сжимал её, гладил бесстыдно и нахально, где ему вздумается, и, верно, был уже наготове снова взять её прямо тут, в клети. Зарислава вознамерилась закричать точно так же, как визжала ещё недавно Мира, но за дверью послышался шум, а потом девичий знакомый голос. Зарислава, охваченная гневом, не разобрала сразу, кому он принадлежал, только немного позже, когда руки исчезли с её тела, и она, наконец, смогла вдохнуть толком, отчётливо услышала голос Радмилы.

— Ты рехнулся! — крикнула та.

Туман в голове рассеялся, и Зарислава увидела в дверях челядинку. Девка, зажимая ладонями рот, стояла испуганная и побледневшая, взирала на княгиню. Видно, это она позвала помощь.

— Пребран, ты ополоумел совсем! — гневно выдыхала Радмила, толкая Пребрана к двери, но её силы явно не соперничали с силами княжича — он сам нехотя отступал.

— Уходи отсюда немедля! — сорвалась на крик сестрица.

Пребран, очнувшись, посмотрел исподлобья на Зариславу всё тем же туманным непрошибаемым взором, затаилась в нём, как опасный зверь, лютая ревность и, наверное, ненависть. Последнего никак не ожидала, да и за что? Это она должна испытывать к нему неприязнь!

— Я сказала, прочь, ты меня слышишь?! Или вышвырну тебя из Волдара прямо сейчас же! — одёрнула его Радмила.

Последние слова её подействовали на брата, и, опомнившись, княжич сжал кулаки, уже твёрдо зашагал к двери, быстро покинул клеть. Мира шарахнулась от него в сторону, юркнула внутрь клети. Зарислава, переведя дыхание, преисполнилась к той благодарности за то, что Мира, не будь глупой, позвала именно хозяйку, а не подняла на уши всю крепость. Вот позору было бы!

Грудь Радмилы вздымалась, и когда она повернулась к Зариславе, твёрдый взгляд её бессильно померк, а в глазах с запозданием вспыхнул немой страх и отчуждение — изрядно же он её напугал.

— А я-то видела, что с ним не всё в порядке… Весь вечер не отрывался от питья. Думала, уж не порча ли на нём. Как подменили. Не узнать. И что на него нашло, не знаю, — выговаривалась Радмила, будто сама с собой, но вскоре очнулась, приблизилась и, взяв руки Зариславы, заглянула в глаза. — Я сегодня же с рассветом отправлю его назад в Доловск. Нечего ему тут больше околачиваться. Больше не побеспокоит тебя, обещаю, — Радмила тревожно оглядела травницу. — Он не причинил тебе вреда? Нет?

Зарислава, отведя глаза, лишь смогла покачать головой. Единственное, что болело — это рука, горела огнём — никак осушила ударом. Но это мало её тревожило сейчас. Радмила ждала ответа. О том, что случилось меж ними в деревне Уставе, травница не скажет никогда и, кроме Наволода, больше никому. Но Радмила слишком открыто смотрела на неё с глубоким участием и сочувствием, как на ребёнка — того и гляди прижмёт к груди, и разрыдается Зарислава. От этого размышления всё покоробилось — тогда уж не сможет умолчать, польётся обида, как из рога, а в отчаянии можно и лишнего наговорить. Ни к чему. Лучше в холоде признаться.

— Ты ничего не утаиваешь? Лучше скажи мне правду. Я всё равно выведаю, — в свою очередь настояла княгиня, окончательно пробив толстый лёд нарочитого равнодушия.

Мира, что стояла чуть поодаль, слушая разговор чужой, потупилась. Пронаблюдав за взглядом Зариславы, не поворачиваясь к девке, Радмила велела:

— Мира, оставь нас.

Челядинка торопливо преклонила голову, поспешила скрыться за порогом, благоразумно прикрыв за собой дверь. Как только они остались наедине, Радмила предложила:

— Давай присядем.

Опустившись на лавку, Зарислава, успокоившись немного, только теперь заметила сонные, слегка припухшие глаза Радмилы. Видно, дремала, но теперь сон надолго улетучился, и княгиня готова была слушать травницу хоть всю оставшуюся ночь. Зарислава осознала, что попалась — отступать теперь некуда. Рассказывать о проступках родного брата было скверно, но как бы душа её ни кривилась, а Зарислава чуяла, что так будет честно с её стороны по отношению к себе и Радмиле, которая стала не только правительницей Волдара и женой Данияра, но и подругой, готовой помочь, подставить плечо, коли то необходимо. Зарислава только горько усмехнулась про себя — не успела Радмила приехать в Волдар, а уже столько трудностей на пути. Княгиня изменилась, стала серьёзной, вдумчивой, терпеливой, чего раньше с ней не случалось.

Набрав в грудь воздуха, Зарислава рассказала. Начиная с того момента, когда Пребран порвал с Верной и стал преследовать её. Радмила с каждым произнесённым травницей словом хмурилась и мрачнела, касаясь ладонью горла в немом смятении.

— Как ужасно всё вышло, — заключила она, когда Зарислава стихла. — Выходит, ты мне помогла, а сама пожертвовала самым дорогим… — Радмила умолкла, надолго задумавшись.

И Зариславе было в тягость её молчание, и где-то в глубине заточило сомнение — ждала, что осудит, обвинит травницу в том, что сама вертела хвостом. Подумала, что Радмила заступится за брата, но ничего подобного та не выказывала — сидела в свете лучины, что деревянное изваяние Богини Макоши: глаза распахнуты и блестят, пальцы белые, сцеплены в замок. Зариславе даже почудилось, что Радмила и впрямь обратилась в статую. Но вдохнув глубоко, княгиня вздрогнула.

— А ведь я же видела, как он глядит на тебя, но не думала, что настолько одуреет от ревности… — проронила она упавшим голосом.

Зарислава виновато отвела взгляд, размышляя о том, что Пребран был зачарован ей и поддался на неведомый её дар или проклятие. Уж не знала, что и думать.

— Дааа, — протянула Радмила на прерывистом выдохе. Сжав угрюмо губы, она посмотрела в пол.

— Только пусть это останется между нами, — попросила Зарислава, опомнившись сама.

— Но тогда он останется безнаказанным, — так же безлико отозвалась княгиня. — Хотя я немедля сообщу батюшке, пусть наказывает его сам — женит. А ты? Что ты желаешь в знак искупления? — спросила Радмила, обращаясь к Зариславе с затаённой тревогой, но тут же покоробилась, поняв, что глупость сболтнула, отвела взор.

— У меня есть одна просьба… — начала Зарислава, перебарывая себя.

Радмила встрепенулась, повернулась к травнице в отчаянной готовности выслушать всё, что та скажет. Конечно, ей страшно стало за брата, и Зарислава это хорошо понимала.

— Я знаю, что Марибора будут судить… и…

Радмила разом потухла, понурившись, ушла и гордая осанка. И Зарислава сразу осознала, что княгиня знает всё о степняках и об измене княжича, и, верно, сама переживает за это сильно.

— Я до последнего не верила, что Марибор изменник. И мне жаль его, очень, но таковы коны. Марибор едва не подверг нас всех страшной судьбе… И столько людей верных погибло…

Зарислава раскрыла было рот, чтобы вступиться, но Радмила была права — он виноват. Но чтобы дело дошло до казни — не укладывалось в голове. И тут её пробрал такой дикий холод, что душа покрылась толстым льдом. Осознала в полной мере всю нелепость, которая может случиться уже завтра. Что, если Марибора и правда лишат жизни? Эта мысль показалась дикой, настолько ошеломляющей и обессиливающей, что разом лишила и воли, и надежды.

— Я догадываюсь, о чём ты хочешь меня просить, и можешь не продолжать. Обещаю, что сделаю всё, что в моих силах, — Радмила вдруг поднялась. — Мне… нужно о многом подумать… — сказала она тревожно. — Отдыхай, а утром приходи ко мне, буду тебя ждать.

Зарислава проводила её долгим взглядом, так и смотрела на дверь, пока на пороге не возникла Мира.

Челядинка, осторожно поглядывая на травницу, юркнула к своей лавке, подобрав ноги под одеяло, закрыла глаза. Верна бы на её месте затеяла ссору, но Мира была другой и не пытала лишними разговорами, знала своё место.

— Спасибо, — сказала Зарислава.

Мира ничего не ответила, отвернулась к стенке.

Зарислава, посидев немного, поднялась, собрала выроненные травы, оставила их на сундуке, задув лучину, разделась, оставшись в исподней рубахе, легла на постель, невольно прижимая ушибленную ладонь к груди. Внутри она была совершенно опустошена, как высохший колодец, на дне которого одна лишь трясина зыбких надежд. Закрыв глаза, стараясь не думать о неприятной встрече с Пребраном, постыдном разговоре с Радмилой и особенно о грядущем дне, который может принести горе, Зарислава вдруг вспомнила о короткой близости с Марибором, и быстро, но ощутимо глубоко пролилось внутри тёплое успокоение. Уставшее тело и сознание от такой тягучей блажи мгновенно опрокинулись на другую сторону яви, где ждал её иной мир, глухой и тревожный.

Глава 24. Сход

После того, как ушла Зарислава, волхв поднялся со скамьи, прошёл к столу, но Марибор не мог долго сосредоточить на нём взгляда. От трав голова всё ещё тонула в дурмане, и стены горницы плыли, а его самого клонило в сон. Смутно думал о том, почему Наволод, зная, что Марибор изменник, так позаботился о нём, да к тому же приютил под своей кровлей.

Закатав рукава, старец задумчиво перебирал плошки с мазями и порошками. Казалось, он забыл о Мариборе, но внезапно проговорил, не оборачиваясь:

— Теперь я знаю о том, что случилось с Ведицей и Творимиром…

Марибор вздыбился, как волк, разве что не оскалился. О чём зачинил Наволод речь, княжич не то, что говорить, даже и думать отказывался, особенно сейчас, когда он и так на грани пропасти. Вспоминать былое всегда было невмоготу — раздражало. Но в конце концов признал, что, как только кто-то говорил о матушке, он становился уязвимым.

— И что это меняет?

Наволод, помолчав, ответил:

— Ничего. Теперь Боги восстановят справедливость. Твою горечь можно понять… Но, ты спутался с врагом, позволил ему хозяйничать на нашей земле, дав свободу и волю учинять разбой, губить людей. Ты знал, где их пристанище, и молчал, позволяя бесчинствовать.

Отвернувшись, Марибор напряжённо сжал кулаки. Наволод прав и, видят Боги, Княжич ненавидит себя за то и презирает. Гнев Богов не минует его так или иначе, понесёт он наказание рано или поздно. Волхв больше не разговаривал с ним.

Марибор отгонял думы о предстоящем сходе. Мало хорошего ждало его впереди, но об этом он быстро позабыл, когда случайно опустил взгляд. Выглядел он весьма плохо, и уродливая рана, должно быть, изрядно напугала Зариславу. Как только травы Наволода выпустили его из мутного тумана, княжича опоясала невыносимая боль, она тянула жилы, вынуждая выворачиваться нутро, и ничего не оставалось делать, как стиснуть зубы да терпеть. А теперь же, после выпитого снадобья травницы, боль отступила, позволяя расслабиться мышцам и всему телу. При воспоминании о Зариславе в груди разлилась не меньшая тревога, и все мысли разом потяжелели, толкая в чёрную яму. В горле комом встала горечь.

Никогда он не чувствовал себя таким живым рядом с ней. Она, сжигая всё тёмное, проникая прозрачной свежей водой в кровь. Он сразу увидел, что было в ней не так.

Взгляд её вызрел, как плод — так бывает, когда девица становится женщиной, из быстротечного источника обращаясь в полноводную глубокую реку, зовущую и прохладную. Чужой запах въедался, перебивая тонкий нежный аромат сладкого нектара.

И когда Марибор, очнувшись от вязкой дремоты, увидел кричащие перемены в Зариславе, противоречивые чувства схлестнулись в нём от сознания того, что кто-то другой касался её. Не в силах был шевельнуться, видя, как отчаянно плескаются в глазах Зариславы страх и ожидание. А он смотрел перед собой невидящим от гнева взором и, казалось, целую вечность не мог справиться с собой.

«Значит, Анталак не солгал».

Марибор думал обо всём этом, неподвижно сидя на лавке всю оставшуюся ночь, пока на душе не стало чёрство. И когда горницу стал заливать прозрачный утренний свет, не ждал, что совесть вспыхнет в нём именно теперь. Долго же он ждал её да не думал, что удар придётся не ко времени.

Утро настало слишком быстро. Пару раз к Наволоду забегал Млад. Первый раз отрок принёс поднос с яствами, второй — от Данияра с поручением. И видно, настолько тайным, что рыжекудрый юнец просил Наволода переговорить наедине. Волхву пришлось выйти в сени. Марибор лишь слышал невнятный гул. А потом всё стихло.

Душистый пар поднимался от запечённой щуки, но от запаха еды его только воротило.

Марибору надоело торчать в чертоге волхва. Он, поскрежетав зубами, поднялся с опостылевшей постели. Вспыхнувшая было боль стихла мгновенно, будто напоследок дала о себе знать, так больше и не вернувшись. И теперь рана начала несносно зудеть.

Толстая корка отходила — верный знак заживления. Подивился столь скорому восстановлению. Надо же, ещё вчера он лежал пластом — утром уже стоит на ногах. Едва верилось в скорое исцеление. Обвыкнувшись, Марибор сначала жадно выпил целый ковш студёной воды. Утолив первую жажду, он зачерпнул ещё и испил, чувствуя, как с каждым глотком слабость покидает его, а тело наливается силой, возвращая былую мощь. Осушив до дна ковш, только потом вышел на порог.

Наволод, ясное дело, куда-то исчез вместе с Младом. Что ж, он подождёт на свежем воздухе.

Марибор осторожно, стараясь не тревожить рану, натянул прихваченную с сундука рубаху, что отрок принёс ему из терема, не подпоясываясь, спустился с порога на землю, чувствуя пятками тёплую твердь. Раньше и не замечал, что земля, пусть и плотная, но небывало воздушная, будто несёт его вперёд, а не он шагает. Такой лёгкости Марибор и не предвидел. От трав, или так влияет на него Зарислава, так глубоко проникнувшая в его существо, Марибор и не разобрался, решив, что и то, и другое.

Влажный ободряющий запах росы сбил все думы, оставшуюся хворь, вынуждая приятный холодок разбегаться по рукам, лопаткам и вдоль спины. Как бы там ни было, ему впервые за долгое время сделалось невыносимо хорошо.

Долго ждать не пришлось. В воротах неожиданно появился Заруба.

Оглядев внимательно Марибора, он разлепил губы.

— Князь желает разобраться во всём как можно скорее. Пойдём, — только и сказал он.

Воин выглядел уставшим, видно долгие пересуды с Данияром вымотали его. Взгляд его из-под тяжёлых век темнел, верно ничего утешительного не стоило ожидать.

Впрочем, Марибор и не ждал. Только одно его тяготило — Зарислава. Что будет с ней, если Боги примут сторону Данияра?

Марибор шагнул к воротам, направляясь на княжий двор. Голова его полнилась туманом и неразборчивыми суматошными мыслями, что, будто обезумевшая стая ворон, сбивались и кричали наперебой. Ещё три седмицы назад он и мыслить не мог, что будет пойман степняками, ошкурен и выброшен на поругание и унижение волдаровскому народу. Ослеплённый местью, верно, и не боялся смерти и позора, да и не мог предугадать такого исхода. И теперь в груди что-то шевелилось. Беспокоился княжич вовсе не за себя…

Мыслями Марибор вернулся в ту роковую ночь, когда с него, как с животного, сдёрнули кожу, и он едва не распростился с жизнью. А ведь знал, что Оскаба мыслил его предать, да не думал, что во всё это вмешается Вагнара. Стерва. Не смог предугадать, что она вообще способна на такое! И Чародуша его предупреждала быть осторожным с девкой, он же не слушал ни себя, ни других. И теперь уже поквитается она за всё. Месть её удалась.

Миновав ристалище и выйдя под аркой на широкий двор, Марибор вместе с тысяцким оказались под взорами кметей. И верно, смилостивился племянник над ним — не связал путами, как подобает изменнику и предателю, не прислал стражников, чтобы те с позором привели его на площадку. Позволил добровольно прийти. Только милость князя Марибору не нужна.

Он свободно шёл в середину полупустой площадки. Княжича мгновенно придавили осуждающие взгляды побратимов и воинов, которые когда-то доверяли ему.

Марибор шёл и не смотрел ни на кого. Пройдя к кострам, горевшим под высоченными чурами, вздымающимися к небу, как и положено, встал рядом с вооружёнными кметями. На подмостки поднялся Заруба. Тысяцкий, хмуро глянув на Марибора, потупил взор, будто извинялся за что-то, встал подле кресла.

Марибор окинул взглядом пустующий двор. Князь не созвал народ суд Божий вершить. Не зная, чего теперь ждать, Марибор поднял глаза к небу, ограниченному прямоугольником крепостных стен, сощурился. Он никогда раньше не замечал, что оно может быть настолько чистым. Совсем как глаза Зариславы… Очнувшись, княжич обвёл постройки беспокойным взглядом, мельком скользнув по бревенчатым стенам. Пусто кругом. Но внутри было стойкое ощущение, что травница смотрит на него.

Помрачнев Марибор отвернулся, бессильный что-либо сделать.

Наконец, послышался шум, и на подмостки поднялся Наволод со старейшинами, в числе которых был и Ведозар. С высоты они проницательно и спокойно взирали на него.

Следом поднялся и князь. И когда все заняли свои места, стало так тихо, что только и слышен был отдалённый лай цепных псов да блеяние коз.

Марибору одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть волнение Данияра — бледен, как береста. Однако держался весьма холодно, прямо как Горислав, щурил зелёные глаза, поутихшие от гнева, кой он по первой обрушивал на Марибора. Плотно сжатые губы выказывали твёрдость. Племянник стал, наконец, мужчиной, а не безвольным щенком, пускающим слюни при виде Вагнары.

Вспомнил княжич и то, как Данияр тащил его до Волдара на себе, а мог бы прикончить сразу. У него был такой выбор и после. Марибор даже не почувствовал бы, ведь сам он нырнул во тьму ещё когда они только покинули разорённую деревню. И очнулся он только когда услышал голос Зарубы…

Утешало то, что в отличие от Горислава и Ладанеги отпрыск их был куда более справедливым — из-под тишка не посмел вредить, хотя и мог избежать ненужных толков, прикончив его на месте. Но с другой стороны, уж не желает ли таким образом показать себя в нужном свете перед старейшинами да дружиной? То Марибору осталось неведомым. Да и нужно ли? В любом случае, он заслужил…

Данияр не вытерпел напряжённого взгляда Марибора, отвернулся.

Суховей пошевелил русые кудри кметей и длинные белые бороды стариков, развеял дым, и запахло гарью, ненавистной Марибору. Нутро в ответ болезненно сжалось, а в горло будто песка насыпали. Ко всему не покидало его чувство, что за ним наблюдает Зарислава.

— Я позвал тебя сюда, чтобы восстановить справедливость, — наконец, начал говорить Данияр твёрдым голосом. — Многие годы я, как и мой покойный отец, князь Горислав, не знал, что среди нас живёт тот, кто не чтит и не соблюдает заветы наших прадедов.

Старцы и воины щурились, вглядываясь через яркий свет, слушали со всем присущим вниманием. Солнце уж поднималось над стенами, пронзая лучами прорехи меж балками, и тень от тына начала постепенно сползать с площадки, перемещаясь на подмостки к ногам князя.

— Горислав слишком рано ушёл, и теперь мой долг нести ответственность перед народом, и Богами. Сегодня решится твоя судьба. Ты, сговорившись со степняками, нашими заклятыми врагами, напал на отряд отца, Горислава ранили, и ни для кого не осталось тайной, что стрела была пропитана ядом. Помимо того, что был причастен к смерти собственного брата, ты водил дружбу с вождём степняков Оскабой, — медленно и звучно говорил князь.

И Марибор, испытывая лютое напряжение в свою сторону, прирос босыми ступнями к земле, ощущая, как с каждым произнесённым словом племянника, их мерзко покалывает.

На речи проникновенные Данияр горазд. Марибор оценил это. Но с другой стороны, в нём говорила если не ненависть и желание отомстить, то личная неприязнь.

— А потому я не только имею право на месть, но долг перед Воладром и отцом обязывает меня казнить тебя!

Мужи сразу закивали его словам, хоть и молчали, но взгляды выражали согласие.

Слава Богам, князь ни разу не упомянул Ведицу. Не посмел уличить матушку. Данияр не совершил такой ошибки, не разворошил прошлое, и оставалось только догадываться, кто облагоразумил его — Наволод ли, который, сбив ноги, бегал к нему всё утро? Или, разгадав эту тайну, волхв с князем об том так и не обмолвился?

— Это ещё не всё, — сказал князь.

И Марибор побелел, сглатывая сухой ком.

— Как выяснилось, у тебя были свои основания так поступать…

Марибор стискивая зубы, прожёг племянника убийственным взглядом.

— Не смей, — процедил он, догадываясь, что тот вознамерился сказать. А следом кмети сделали движение в сторону Марибора, будто почуяв угрозу. Воздух значительно накалился и душил.

Данияр, не выказав и доли смущения, глядя прямо ему в глаза, сказал:

— Ты мстил за Ведицу, свою матушку, в смерти которой были виновны… Княгиня Дамира и Ладанега, моя мать. Но самое скверное, по добровольному согласию Горислав укрывал их до последнего.

Марибор наблюдал, как в сосредоточенных взглядах воинов вспыхивало недоумение, и взгляды эти, подхватываемые ветром, летели в Марибора, будто камни, били метко. И чувствовал он себя хуже некуда. Ко всему дым окутал его, попадая в глаза, разъедал воспалённое горло.

Наволод, шагнув вперёд, закрывая собой Данияра, воздел руки к чурам, опустил, а потом повернулся к Марибору и сказал:

— Ты должен отказаться от своей мести и не замышлять против своего родича зла. Если продолжишь и дальше, то без права слова и суда народа будешь казнён, — сказав всё это, волхв дал знак кметям.

Один из них, тут же подступив к правителю, вручил ему что-то. Данияр осторожно развернул свёрток, высвобождая длинное древко с бронзовым наконечником.

— От этой стрелы погиб мой отец, — задумчиво сказал он, обращаясь к Марибору. — Боги всё видят, они восстановят справедливость и решат, достоин ли ты, незаконный сын Славера, такой чести, как право жить, так бесчестно предав своего брата.

Данияр повернув голову к тысяцкому, попросил:

— Заруба, оружие мне.

Пока князь спускался на площадку, Заруба принёс изогнутый тисовый лук. Приняв подношение, князь обратил усталый взгляд на Марибора.

— Мой отец князь Горислав правил честно, в своей жизни он совершил лишь одну ошибку. Он выгородил Ладанегу и Дамиру, скрыв их скверное преступление. И верно потому, что любил свою жену и матушку… Он поступил не по чести по отношению своему младшему брату. И я не хочу повторять ту же ошибку, что и отец. Довольно нам смертей! Если не остановить это всё, то выродятся все потомки рода до одного. Под взорами справедливых Богов я говорю, что хочу разорвать замкнутый круг проклятия Творимира, который, погибая вместе с Ведицей, проклял наш род, — Данияр на миг замолк, но в воцарившейся тишине слова его всё ещё звучали в голове.

— Я оставляю тебе жизнь, Марибор, — заключил князь. — Но ты будешь изгнан из Волдара. Ворота города отныне будут закрыты для тебя. Если вернёшься и продолжишь мстить, тебя ждёт казнь, — Данияр посмотрел на Марибора долгим взглядом, видно, ждал, что он что-то скажет. Не услышав от княжича какого-либо ответа, князь прошёл мимо него к чурам. Резким движением бросил лук и стрелу в огонь. Пламя с жадностью поглотило оружие. Дым заклубился гуще, закрывая сизым полотном дубовые лики Богов.

Данияр посмотрел, как древко быстро пожирает огонь, повернул голову. Марибор не смог прочесть в его глазах ничего: ни обиды, ни гнева, ни желания что-либо говорить ещё. Чья-то рука упала на плечо Марибора, выводя его из оцепенения.

— Пошли, — услышал он голос Зарубы.

Марибор сделал шаг назад, отступая. Данияр не двинулся с места, всё так же стоял у костра и неподвижно смотрел на изгнанника. Наволод поспешил сойти с подмостков, оставляя старейшин. Не успел Марибор опомниться, как они уже втроём быстро шагали через двор к воротам, покидая площадку. В следующий миг в руках княжича оказался дорожный мешок с вещами и секира.

— Отъедем подальше за город, там и переоденешься, — сказал Заруба. — Нужно поспешить, чтобы народ не опомнился. Слухи быстро расползаются разные. Могут и нагнать с ответом.

Ворота за ними закрылись, оставляя за спиной отчий терем и храм. А на пыльной дороге ожидали пятеро всадников — воины, что оставались преданы до конца Марибору. Он замер, когда увидел свободных лошадей. Одна из них предназначена для него, другая для… Марибор повернулся к запертым воротам в ожидании.

Значит, Зарислава решила следовать за ним? От этой мысли даже небо посветлело. Но какого же было его удивление, когда на тропу вышла с посохом в руке колдунья.

Наволод, приложив ладонь к лицу, задумчиво глядел в сторону Чародуши, в тени глаза волхва сделались особо яркими.

— Не думай, что князь простил тебе смерть отца, — сказал вдруг он, убирая руку, поворачиваясь к Марибору. — Он сделал тебе большую милость, переступив через свою боль. Ты должен понимать это.

Не успел Марибор ответить, что не собирается его за то благодарить, как приблизилась Чародуша. В глазах её было одно тепло и тихая радость. Марибор вспомнил, как прощался с ней намедни, и не думал, что они встретятся вновь.

— Теперь пришло время сказать тебе… — вымолвила колдунья, переглядываясь с волхвом.

Марибор удивлённо перевёл взгляд на старика. Верно сговорились тут без его участия! Пока он отлёживался у Наволода в избе, похоже, решалась его судьба.

Первым заговорил волхв:

— Князь Славер знал, что творилось в его чертогах. Он беспокоился о тебе, хоть и воспринимал тебя холодно. Но также он думал и о Гориславе и считал, что вместе вам никак не ужиться, как бы ему этого ни хотелось. Так вышло, что Дамира рассорила вас и настроила друг против друга, совершив чёрное преступление. Князь Славер позаботился о тебе. Построил для тебя крепость. За пределами Тавры, отсюда полмесяца пути.

Казалось, из-под ног Марибора ушла земля. Не ослышался ли? Но спросил он совершенно другое:

— Что же ты раньше не говорил о том?

— Ты должен был пройти эти испытания, — ответила за Наволода колдунья. — Не я так решила, Боги. Теперь то, что закладывал в тебя Творимир, начало просыпаться и проявляться.

Марибор поглядел на волхва. Тот оставался спокойным.

— Не гляди на меня так, я, как и ты, не знал о том.

— Когда я нашла тебя в лесу, — продолжила колдунья, — сразу узрела в тебе силы нечеловеческие, идущие не от мира явного, а тянущиеся из мира Нави. Сначала испугалась, и мои опасения подтверждались с каждым днём, когда ты таил в себе обиду и взращивал желание мести. Творимир передал тебе своё намерение мстить тому, кто совершил бесчинство с дорогими тебе людьми, это не твоё желание, а волхва. Такой человек, как ты, наделённый силой и желанием мести, опасен, чтобы жить. Потому я нанесла заклятие, сдерживающее твои силы, но даже через него они смогли пробиться.

Марибор вспомнил, как смог тогда, на перепутье, покинуть своё тело и обратиться в дух. Выходит, так оно и было, ему не привиделось.

— Теперь ты знаешь цену этому всему и останешься благоразумным. Я последую за тобой и, если позволишь, стану помогать тебе и дальше. Приду в крепость.

Марибор плотно сжал губы, кивнул. Колдунье он не мог отказать ни в чём и оставался в долге перед ней за спасённую и сохранённую ему жизнь.

Морщинистое лицо Чародуши разгладилось. Заруба, что стоял чуть в стороне, приблизился. Ветер отбрасывал волосы со лба, открывая глубокий шрам, проходящий поперёк брови к виску.

— Если дозволишь, то и я поеду с тобой.

Заруба, сколько помнил его Марибор, всегда был надёжным человеком, которому можно доверять. Он знал ещё Славера, верно, потому и всегда уважительно относился к Марибору. И после того, как правда о Мариборе не покоробила его веры в нём, княжич не мог отказаться — люди ему нужны, особенно теперь, когда предстоит долгая дорога, а рядом будет та, кому нужна безопасность и защита. Марибор согласился, тревожно глядя на ворота. И в сердце вкралось мерзкое и холодное, как жаба, сомнение. Выйдет ли? Или предпочтёт не связываться с изгнанником?

Глава 25. Изгнанник

Зарислава бежала по переходам в свою клеть. Она видела всё, что происходило на княжьем дворе, слышала каждое слово Данияра, ловила любую перемену его голоса, холодела и бледнела — не раздумает ли князь? Не примет ли другого решения? Не передумает? Её охватил страх, когда Марибор смолчал, не отозвавшись никак на его милосердие.

Зарислава знала, что ждало Марибора освобождение. Ещё ранним утром Радмила позвала её к себе в чертог и рассказала обо всём, что будет нынешним днём. О том, что Данияр не станет поднимать шума и позволит княжичу уйти мирно, но навсегда. И Зарислава, вопреки всему, не раздумывая, решила пойти за Марибором. Уж какая сила тянула её, она не знала, но поняла, что не может оставить его. Она пойдёт за ним, а там будь что будет. А потому, переговорив с Наволодом, окончательно убедилась в том. Волхв её поддержал и наказал после схода выйти к дальним воротам детинца.

Зарислава, влетев в дверь, бросилась к сундуку, подхватывая загодя приготовленный дорожный мешок с вещами. Мира, только проснувшаяся, заплетала косу, в удивлении смотрела на травницу.

— Уходишь? — спросила она со своего места.

Зарислава мельком глянула на челядинку, кивнула. Мире, конечно, не было ведомо, что творилось в княжестве, а потому девка спокойно приняла её решение. О том, что вчера случилась стычка с Пребраном, не заговаривала. И хорошо…

Присев на лавку, травница вытащила из-под подушки чура. Бережно положила на ладонь, лихорадочно выискивая внутри себя слова благодарности, или же, наоборот, недовольства, уж не знала она, что и испытывает. Чувства смешались и запутались так, что вовек не разобрать, только одно жгло её сердце — желание вновь быть рядом с Марибором. Идти вперёд, дальше по тропе неизведанного.

Зарислава закрыла глаза и мысленно всем сердцем обратилась к Богине. «Мать всего Сущего, Богиня Слава, ты направь меня на тропу верную, помоги найти смирение. Стрелою меткою унеси тревоги, печаль топкую забери реками. Дедо Велесе, освети мой путь…»

Зарислава глубоко вздохнула. Подумала о том, что случилось с ней за один месяц. А ведь будто вчера она шла вместе с Бойко в Доловск, не зная ни горя, ни бед, радуясь каждой былинке. Ещё недавно казалось, что Пребран улыбался ей беззаботно, а Марибор, напротив, посягал на её свободу, а теперь… Бойко нет, как и Вятшеслава, и перевернулось всё вверх дном. Если бы не отправилась к Радмиле, не покинула бы Ялынь, так бы и не узнала, на что способна! И Бог весть, что ещё хранит в себе её дар. Радоваться ли ему, или же наоборот бояться? Осталась бы в деревне, так и жила бы себе в неведении тихо, мирно. Может, оно и лучше было бы, но теперь пути назад нет. Дивия ей не увидеть, как и волхвы, и всех деревенских.

Мира не мешала, спокойно поднялась, подвязывая платье поясом, теперь у неё много дел. Радмила будет вить своё гнёздышко, забот у неё ныне невпроворот.

— Что это у тебя там?

Зарислава сжала дедко, но Мира указала вниз. Травница опустила глаза. На полу лежал сложенный вдвое лист бумаги. Странно, откуда?

Она подобрала его, развернула. На желтоватой, твёрдой, как береста, бумаге была начертана вязь. Зарислава быстро сложила лист, бледнея. Руки мгновенно похолодели, а сердце бешено заколотилось.

— Что с тобой? — подступила было челядинка, но Зарислава отпрянула.

— Всё хорошо.

Ведать вязь её учила волхва, потому сразу прочла короткое послание. Бумага в руке словно жгла пальцы, будто она держала в руке ладонь Пребрана. Зарислава подступила к тлеющей на полке лучине и, не думая более, поднесла к язычку пламени лист. Сухая бумага быстро занялась огнём, но каждое слово будто не желало сгорать, и Зарислава терпеливо наблюдала, как медленно тлеет письмо.

«Верни… мне… моё… сердце…» — наконец, огонь поглотил последний кусочек.

Пламя обожгло пальцы Зариславы, вынуждая выронить пепел на железную чашу.

Знать, когда она была на княжьем дворе, Пребран был здесь и, верно, пока спала Мира, проник в клеть, оставив весточку под подушкой.

Сердце Зариславы всё ещё болезненно трепыхалось. Дыхание её похолодело. Ледяное смятение заполнило душу. А ведь она только-только начала о нём забывать.

— У нас был кто-то? — спросила Зарислава невпопад у Миры, ощущая сильное волнение и тревогу.

Челядинка покачала головой.

— Нет.

— Хорошо.

Зарислава глянула в окно, в бескрайнее синее небо. Нужно поторопиться. Пусть всё прошлое и скверное останется здесь. С этими мыслями она вместе с челядинкой вышла из клети, и, спустившись с лестницы, девицы разошлись — Мира к Радмиле, а Зарислава в другую сторону. С Радмилой она попрощалась ещё утром, а потому шагала быстро и решительно к выходу. Выйдя на улицу, под козырёк крыльца, травница спустилась с порога и побежала к воротам. Благо на её пути никто не встретился из стражников и слуг, и она легко и незамеченная никем добралась до дальних ворот. А как оказалась за ними, так и приросла к земле.

На широкой дороге сгрудился небольшой отряд. Взгляд Зариславы выделил среди всадников одного. Марибор, переговариваясь с Зарубой, приметив девичью фигурку, повернул голову. Он щурился на ветер, пронизывая Зариславу жгучим взглядом. Травница робко пошла, медленно переступая ногами. С каждым шагом сердце её проваливалось в пропасть от страха и всеобъемлющего волнения.

Лошади всадников нетерпеливо били землю копытами. Кмети же, заметив травницу, приосанились, готовясь отправиться в путь. Зарислава не ожидала увидеть Зарубу, однако была рада, что тысяцкий не оставил Марибора.

Приблизившись к приготовленной для неё лошади, не осмеливаясь поглядеть на княжича, травница погладила животное по мягкой шерсти, пропустила через пальцы густую гриву. Тень накрыла её, и Зарислава, кожей чувствуя его, чуть повернула голову. Когда ладони его опустились на её талию, задержался, погладив её по животу. От этого жеста по коже Зариславы разлилась дрожь, и всё внутри опустилось, будто небо обрушилось на неё разом, что даже колени подогнулись. Марибор сжал её крепче и подсадил в седло, верно, позабыв, о своей болячке.

— Держись крепче, — сказал он, и Зарислава глянула на него сверху вниз.

Лицо Марибора было бледным, и чёрные брови оттеняли синие глубокие глаза, в которых таял, как на раскалённом солнце, лёд.

— Поторопись, княжич, — одёрнул его Заруба.

И когда Марибор погрузился в седло, небольшой отряд пустился по дороге сначала шагом, а потом, подстегнув лошадей, ринулся в бешеный галоп, поднимая за собой желто-серую пыль. Позади остались стены Волдара, вымощенные цельными брёвнами улицы, пробуждающийся посад. Зарислава не выпускала из своего внимания сильную спину Марибора, тёмные волосы, что трепал ветер. Княжич был всё в той же рубахе и босым.

Эпилог

Дверь скрипнула, когда Пребран шагнул в чертог отца. На взмокшее от жары лицо хлынул поток воздуха. Вячеслав закаменел, хмуро сведя брови, не в силах сдвинуться с места. Теперь так всегда с ним случалось, когда он видел сына, истлевающего на глазах. Пребран и сам заметил, что мышцы его истощились, а скулы впали, ко всему одолевала невыносимая слабость. Изнуряла ли жара, или кто-то выпивал его силы, Пребрану оставалось лишь гадать. Но ещё не прошло ни одного дня, когда он не думал бы о ней, вновь и вновь вспоминая ту ночь в бане. Заведя подрагивающие руки за спину, Пребран отступил в густую тень, пряча от отца взгляд.

Вячеслав вдруг побледнел и раскрыл рот, но не произнёс ни слова, схватил рушник с сундука, бросился к нему.

— Будята! — позвал он челядь, приложив рушник к лицу сына.

Пребран оттолкнул его.

— Не зови никого, — с остервенением вырвал из рук отца испачканное кровью полотно, пройдя к чаше, кинул рушник рядом на полку и плеснул в лицо ледяную воду.

— Как себя чувствуешь?

— Чего ты меня звал? — в свою очередь спросил Пребран. — Ни свет, ни заря.

Отец, стоявший позади, молча наблюдал за ним.

— Вчера мне пришла весточка от Радмилы… — начал он.

Пребран задеревенел.

— И что она говорит? Нравится ей в Волдаре?

Уже прошла целая седмица, как сестра отправила его из Волдара назад в Доловск. После того, как он покинул стан, покой его был потерян.

— Ты знаешь, что, — вдруг с раздражением ответил Вячеслав.

— Значит, пожаловалась.

Отец гневно смерил его взглядом.

— Я всю ночь думал, как с тобой поступить. Ты заслуживаешь наказания. Но в том и моя вина, упустил тебя из виду, слишком много дал тебе простора. И ты, как последний паскудник, опозорил меня. Я огорчён, Пребран. И разочарован. И вот моё решение… — Вячеслав бросил бумагу на стол.

— Я запрещаю тебе выезжать за стены детинца. Как только разберусь с важными делами, займусь тобой. К первым морозам, поедем за невестой. Готовься.

Пребран стиснул кулаки, гнев застил глаза чёрным полотном. Он фыркнул и раздражённо бросил мокрый рушник на сундук. Ненавидел, когда ему кто-то указывал. Возненавидел в этот миг отца за то, что лишает его права распоряжаться своей же жизнью. Однако ничего не сказал и смотрел на Вячеслава исподлобья и по-волчьи.

— Это всё? — спросил он, собирая в себе силы держаться холодно.

— Да, — ответил твёрдо Вячеслав.

— Я могу идти?

— Иди.

Не успел Пребран покинуть порог, как отец напомнил ему:

— Из детинца ни ногой.

Всё же терпения не хватило, и Пребран грохнул с силой дверью, пошёл прочь по переходам, распугивая своим свирепым видом челядь.

Он вернулся в покои, полупустые и холодные, как и его душа. Лопатки всё ещё вздрагивали от гнева, и на плечи будто легла железная тяжёлая кольчуга, пригибая к полу. Можно было подумать, что княжича одолела хворь, но боль его была иной, исцелить которую было не подвластно даже самому сильному волхву. Туман из головы не уходил и мешал соображать ясно. Но одно Пребран понимал отчётливо — он покинет Доловск и найдёт ту, которая украла его сердце.

Княжич испытывал муторную тягу. От злости на самого себя, от ощущения бессилия шарахнул по столу кулаком так, что тот задребезжал. Потом повернулся к окну. За ним простирались туманные дали, длиннохвостые ласточки изредка прорезали воздух, кружили прямо под крышей, свивая гнёзда. Медленно пробуждался детинец. Холодная волна поднялась от пола к груди, охлаждая пыл, руки в один миг сделались как обмёрзшие. Пребран моргнул, обратив взгляд на свои кисти — пальцы мелко дрожали, и глаза заполнились влагой.

Примечания

1

Лихо — в мифологии славян воплощение недоли и горя.

2

Матерь-Сва-Слава — прародительница всех славян.

3

Перуницей — при произнесении заговоров и совершении ритуалов и обрядов славяне себя осеняют перуницей (знаком молнии).

4

Правь — всеобщий закон, управляющий миром.

5

Зеленые Святки — являются праздником наивысшего расцвета природы.

6

Черты и резы — славя́нские ру́ны (ру́ница).

7

Крада — это погребальный костёр, на котором происходит всесожжение тела умершего, чтобы его душа легко поднялась в Небесный Мир, т. е. к Роду.

8

Карна — богиня рождения, воплощения и перерождения, образ цикличности Вселенной.

9

Купало-солнце — древний славянский календарь строился по явлениям четырёх сезонных ипостасей языческого бога солнца — Коляда-Ярило-Купайло-Световит, привязанным к четырём астрономическим событиям года:

10

Бог Семаргл (Огнебог) — Вышний Бог, хранитель Вечно живого Огня.

11

Виклина — ботва.

12

Тризна — у древних славян, обрядовое действие и пиршество в память умершего.

13

Ендова́ (также яндова́) — низкая большая медная, луженая братина с рыльцем, используемая для хранения и употребления пива, браги, меда.

14

Даждьбог — это само солнце и источник всех благ.

15

Ирий — это древнее название рая у восточных славян.

16

Дебрь — горный склон, ущелье.

17

Денница — заря.

18

Братчина — общий стол.

19

Мара — богиня жатвы, плодородия и смерти, покровительница колдовства и справедливости.

20

Нижний мир — мир мёртвых.

21

Кресень — месяц июнь.

22

Велес — ведающий всё в мире живых и мёртвых. Велес хранил кладезь мудрости.

23

Перуновасреча — встреча лета и осени жаркая (начало августа) Празднование этой недели уходит корнями в языческие, древние времена, когда после весеннего равноденствия (22 марта) начинались обряды, посвященные приходу весны. Непосредственно примыкавшая к этим празднованиям неделя называлась Перуновой и посвящалась этому богу. В течение всей недели Перуну посвящались жертвы, которые должны были помочь божеству победить тёмные силы зимы. Для этого на возвышенных местах разжигали костры (перуновы костры).

24

Колт — древнерусское женское украшение, полая металлическая или золотая подвеска, прикреплявшаяся к головному убору и часто украшенная зернью, сканью, эмалью, серебром, чернью.

25

Вересень — сентябь.

26

Даждь Бог (Даждьбог) — один из главных Богов у славян. То же что и «Дай Бог». Означает «дающий благо», «податель благ».

27

Бер — медведь.

28

Ведовство — знание, чаще сакральное.

29

Серпень — июль.

Content

Властелина Богатова
УКРАДЕННОЕ СЕРДЦЕ

Пролог

Глава 1. Гостья

Глава 2. Выбор

Глава 3. Вагнара

Глава 4. Доловск

Глава 5. Марибор

Глава 6. Подарок

Глава 7. Обещание

Глава 8. Плата

Глава 9. Тяжёлая ночь

Глава 10. Благодарность

Глава 11. Навь-река

Глава 12. Гроза

Глава 13. Запутанные тропы

Глава 14. Возвращение

Глава 15. Лесная колдунья

Глава 16. Раскаяние

Глава 17. Венчание

Глава 18. На перепутье

Глава 19. Тьма прошлого

Глава 20. Потери

Глава 21. Ока за око…

Глава 22. Пробуждение

Глава 23. Решение

Глава 24. Сход

Глава 25. Изгнанник

Эпилог

Примечания