Властелина Богатова

НЕВЕСТА КНЯЖИЧА

ГЛАВА 1. Саркилский князь

Река широка

Дорогой вьётся долгой

По мёртвым по полям,

Ой, да не пройти мне.

А свет померк —

Уходит моё солнце,

К закату руки слабы,

Прощаясь, протяну я.

Alkonost

На заре в лесу сказочно: молодые листочки, сбрызнутые утренней росой, переливаются в солнечном свете, рыжие стволы сосен окружают частоколом, топорщатся вокруг, привечая Владиславу, защищая. В лесу тихо и влажно, только заливисто щебечет птаха, шепчут над головой хвойные кроны. Девица вслушалась. Нет, не понять ей говора деревьев, а ведь матушка учила… Не переняла дочь от Омелицы способность эту.

Девица подобрала низ льняного платья, стряхивая веточки и сухую листву, ступила по мягкой, усыпанной хвоей земле, подошла к сосне бурой и, прильнув к стволу могучему, обняла. Нос защекотал запах душистой смолы. Дерево сразу приняло Владиславу, обволакивая тёплым невидимым одеялом. Матушка говорила, что в стволы вселяются души предков далёких и живут в них, оберегая людей от напастей и бед. Прислонившись ухом к шершавому стволу, Владислава застыла, всем своим существом ощущая, как сосна дышит. На сердце сделалось так хорошо, светло да чудно, что Владислава осталась подле древа, наслаждаясь обретённой лёгкостью, невесомостью, будто обратилась она перышком голубиным. Ещё бабка её умела перенимать силу леса да исцеляться, а матушка рассказывала, что не раз деревья спасали людей честных. Глубокие, смертельные раны затягивали, кровь останавливали, стоит лишь полежать у корней, напитываясь лесным духом. Матушка много чего знала, потому как её матушка, Владина бабка, была русалкой. А волхв Оногость говорил, что рождённые от русалок и человека дети становятся обавницами или обавниками. Вот и матушка обавница, и Владиславе передался от неё дар.

Так и идёт он из поколения в поколение. И кто знал о том, что в роду русалка есть, силы того вдвойне превышались, а кто не знал, тот не ведал в себе никакой силы. Влада знала.

Она погладила кору, отвлекаясь от дум, зашептала тихо, едва слышно:

— Ой, Ладушка-матушка[1], не оставь меня без любви и счастья. Благодать свою ниспошли, чту тебя и славлю. И тебя, Макошь-матушка[2], славлю, даруй удачу…

Владиславе не хотелось выпускать из объятий сосну, однако нужно было возвращаться. Омелица-матушка спуску не даст, строга она да тверда, что камень — задержись ненадолго, другой раз не пустит погулять. А тем более, в нынешнее время неспокойное, тёмное. Лес хотя и укрывает, но молодой девице не пристало бродить одной, когда рядом бесчинствуют душегубы — веренеги. Страшное это племя, жестокое. Но как не гулять, коли в лес так тянет? А чтобы без дела не бродить, решила Владислава грибов малость собрать. После вчерашнего дождя вылезло их целое море, от того до краёв наполнилась корзина её.

Владислава огляделась. Неподвижны деревья и кусты орешника, даже зверей лесных — и тех не видно и не слышно. Но беспокойные думы о лютых убийцах растворили былую лёгкость. Влада разомкнула руки и отступила, подхватила с земли корзину и пошла той же тропкой, коей пришла в лес. В голове, что осы, роились нехорошие мысли, всё больше поселяя в душе тревогу. Хотя и знала дочь обавницы заговоры разные на отводы глаз, и напугать знала, как, что у врага вмиг голова снежной становилась. Защищала её сила матушкина, земля родная, но всё одно — боязно перед смертельным врагом. Адли[3] их немного было бы, она бы ещё смогла заморочить головы, а коли их с десяток, то не вырваться девице из рук стервятников. Да ладно бы стрелой пронзили или мечом зарубили, а то ведь возьмут силой — и прощай, родная сторонушка. Увезут за дали дальние, продадут задаром. И матушка, и Калогостские говорили, что девка она пригожая, хороша собой, можно сказать, первая красавица на дворе. Не обделила её Макошь ликом светлым, пригожим, станом тонким да талией узкой, многие сравнивали с берёзкой гибкой: кожа белая, косы чёрные до самых лодыжек, а глаза зелёные, что молодая листва по весне. Ходили слухи, что Омелица-обавница[4] наворожила красоту дочке, да только сама матушка сказывала, что пошла Влада в отца своего.

Владислава вздохнула. Не видела она батюшки своего ни разу за все свои восемнадцать вёсен. Омелица ведала про него мало, можно сказать, совсем ничего, говорила только, что храбрый он и воинственный…

Стёжка становилась всё шире да приметнее, а ельник редел и светлел. Владислава несла тяжёлую корзину свою, сбивая с травинок росу, и всё тревожили её мысли разные. С самого утра в груди ворочалось нехорошее чувство, предвещая неладное. Влада вновь осмотрелась и ускорила шаг. Бережёную девицу боги берегут. Была бы она замарашкой безродной, не один тать не позарился бы. Владислава будто пожалела, что не уродилась такой. Всё же обидно становилось, что молодцы ухлёстывают за ней слепо, не видя души её. Им красоту только эту и подавай.

— А вот так, чтобы по-настоящему полюбить… — мечтательно протянула Владислава и улыбнулась глупой мысли своей. — Хотелось бы, чтобы любовь никогда не проходила и оставалась страстной и сильной всю жизнь.

Она подняла голову к небу, почувствовала, как что-то невидимое и сильное хочет вырваться наружу, не сдержала порыв свой, проговорила:

— Пошли мне, Макошь-матушка, любовь пламенную, незакатную, крепкую, да во все дни, во всякие времена, а за то я… — Владислава запнулась, лихорадочно думая, что же поднести богине в дар взамен исполнению своего горячего желания, и, озарившись, сказала: — За это я воздвигну острог, нет, целый город и поставлю храм в твою честь! — проговорённое обещание подхватил ветерок и отнёс к макушкам, разметав по воздуху пылкие слова.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Владислава так и шла с поднятой головой по ровной стёжке, смотря в махровые кроны, ждала. Но ответа не последовало, только тишина обволакивала.

По силе Владиславе приворожить любого, кого захочет, хоть красавца-молодца, хоть самого князя, да только всё это не по сердцу ей и отвратно. Не смела она ворожить против воли чужой, счастья не будет ей от любви такой, неживой.

Владислава туго вдохнула сырой, пропитанный грибами и хвоей воздух и, пройдя ещё пару вёрст, вышла на опушку леса. Солнечные лучи озарили её маленькую фигурку, согрели. Среди буйной зелени белое платье её выглядело уж слишком приметным. Сорвавшись с места, она прытко пустилась вниз, сбегая с пригорка по траве прохладной, проносясь мимо низеньких ёлок, берёз и кустарников. И так ей тревожно сделалось, что не заметила она усталости в ногах и тяжести корзины, бежала до самого Калогоста, пока не оказалась перед чурами родными. Тут и успокоилась, пошла шагом. Дальше уже безопасно — заговорённую границу не переступят чужаки.

Поклонилась до земли древам-дедам, Владислава пошла дальше стёжкой узкой. А вскоре с холма показался высокий частокол с башенками — то был небольшой острог Калогост. Но терем её возвышался подле самой речки неширокой, примостился, будто сам по себе, с острогом не считаясь. Оно понятно, ведь хозяйка его — обавница, с простыми людьми такой не ужиться. Да и селятся чаровницы поближе к природе да к духам, к воде, к русальим заводям.

Взору Владиславы всё больше открывался родной берег. Увидела она и конёк резной, и наличники на окнах кружевные. Огромен дом её, в два жилья высотой. Однако, что это там? Столпилось людское море, народу тьма от мала до велика. Никак беда?

Заторопилась. Но не успела перейти мост, как послышался крик звонкий. Две девичьи босоногие фигурки бежали по крутому берегу. Издали лица их казались тревожны и даже напуганы. Сердце Владиславы заколотилось, так и замедлила она шаг, с трудом переставляя вдруг отяжелевшие ноги. Влада узнала своих подружек — Полелю и Купаву. Но чем встревожены они так?

Перебежав мост, подружки приблизились, едва не сбив Владиславу с ног, стали наперебой галдеть и дёргать подругу.

— Ой, Владиславааа, гости какие у нас дорогие, где же ты бродишь-то, волчица? Ты такое пропустила! — закатила глаза рыжеволосая Купава, хватая руку Владиславы и прижимая к своей груди.

— Матушка твоя кликала, звала, а тебя и нет кругом, — наморщила носик Полеля, но тут взгляд её упал на корзину с грибами.

— Да ты в лес никак ходила! — воскликнула она, вскидывая светлые брови, округляя глаза. — С ума сошла! Да кто ж тебе велел? Кто же пустил? Неужто не испугалась душегубов поганых? — сокрушилась подруга, вздорно откидывая светлую тяжёлую косу свою за спину.

Не даром назвали её Полелей, потому как родилась она на поле, и волосы были её, что колосья пшеничные, а нрав весёлый и задорный. То ли дело Купава, строгая веснушчатая девица с холодными, синими, как лёд, глазами.

— Да тише ты, неугомонная! — одёрнула Купава Полелю. — Ведь услышат.

И правда, не берегу люди уже посматривали в их сторону.

— Ну и ходила, и что? — усмехнулась Владислава, — Не боюсь я ничего, да и не тронет меня никто.

Что в лес она ходила без спроса у матушки, то правда, но, если с другой стороны судить, взрослая уже, своей головой пора думать да дороги выбирать. Владислава обратила зелёные глаза на подружек и напомнила:

— Кто там пожаловал к нам?

Полеля тут же откликнулась и подразнила сперва:

— А ты как думаешь, угадай?

Повисло молчание. Владислава даже не пыталась представить, кого можно встречать всей весью, разве только…

— Сам князь Саркилский Будевой пожаловал к нам! — воскликнула Полеля, не выдержав затянувшегося молчания, спеша похвастаться, сняла с языка предположение Владиславы.

У той так и потемнело в глазах. Удивила её новость нежданная, и одновременно с сердца отхлынул страх. Она-то испугалась уж… а чего — непонятно. Хотя как же, ясно чего — давно матушка поговаривала, что сосватать она желает Владиславу, уже и года её подошли. Вот же трусиха, не пристало ей, дочери обавницы, страшиться женихов разных. Однако что же князю понадобилось от матушки её? Ведь гость важный был впервые на их пороге.

— Тут такое было! — продолжила Полеля, которой и знай только поболтать бы. — Дружина собралась, волхв да старейшина. Встречали князя чинно.

— Хлебом да солью, — подхватила Купава.

— А князь-то, только взором повёл и, отказавшись от застолья богатого, которое быстро собрали наши бабы Калогостские, с Омелицей уединился в тереме, — протараторила Полеля.

— Как это? — не поняла Владислава. — Что значит — уединился? — хлопнула она ресницами.

Подружки переглянулись и захихикали тихо.

Не понравилось Владе, как смеются они над ней, просмеивая её матушку, даже пусть и в шутку. Всем было известно, что обавницы могли иметь не одного мужа, и сами они выбирали себе жениха. В других землях за блудниц бесстыдных принимали… Но Владе нужен только один…

— Да не злись, — первой затихла Купава, встретив гневный взгляд Владиславы. — Но долго они уже там, о чём разговор ведут — нам неведомо.

— Омелица отчаялась тебя искать и нас за тобой послала.

— Так чего же ждать, пошли, — сказала Владислава, вырываясь из рук подруг.

А у самой в груди тревога забилась. Для чего она так нужна матушке?

Так и шагала Влада, раздумывая, не смотря в глаза горожанам, что толпились у ворот её. Они между собой переговаривались, смотрели на Владиславу. А та заметила, что многие девицы успели даже нарядиться в расшитые платья и понёвы, мужи держали в руках серебряные криницы на случай, если князь захочет испить в дорогу. Никто не осмелился окликнуть, остановить Владиславу, ведь не знали они, зачем пожаловал Будевой в их глухомань, и тревожно всей весью ожидали, когда выйдет к ним князь.

Как только девицы вступили на широкий двор, столкнулись с всадниками, которых было с десяток, не меньше. Заполонили они всю площадку хозяйскую, что вдруг тесно стало.

Владислава так и окаменела. Всё бы ничего, ведь разные гости приезжали в Калогост, да только не были те так богато наряжены: в кафтаны бархатные, сапоги кожаные с высокими голенищами, в шапки куньим мехом наружу. Как ни богат и сыт был острог, такого богатства никто из здешних не носил. Лошади не меньше нарядны: сбруи бахромой увешенные, золотыми дисками сверкают, что глаза слепит.

Княжеская свита вся как один повернулась к воротам, смеряя трёх девиц суровыми, а затем вдруг разомлевшими взглядами. Между собой переглянулись и заулыбались, не сразу Владислава поняла, что могло так заинтересовать их да потешить. Обернулась. Белокурая Полеля и рыжая Купава легонько подтолкнули подружку свою к порогу, а сами давай глазками стрелять на статных молодцев, те и улыбались им.

— Ты ступай, а мы тебя здесь подождём, — шепнула Полеля, румянясь на глазах.

Купава же застенчиво опускала ресницы под взглядами витязей.

И только тут поняла Владислава, какое счастье привалило молодым да незамужним подружкам. Усмехнулась, расправила плечи и глянула на всадников, рассматривая их с большим интересом. Что и говорить, какими бы красивыми и пригожими ни были местные юноши, всё одно не под стать крепким витязям. Все широкоплечи и удалы, иные даже вовсе без бород, светловолосы и сильны. Всадники все как на подбор вооружены до зубов саблями, луками, топорами да секирами. И дивно стало от их вида Владиславе, никогда она не рассматривала так близко княжескую свиту, разве что на ярмарках в стольном городе, да и то издали.

Влада обернулась к подругам.

— Как бы вы не растерялись в выборе своём, — усмехнулась она и мерно, будто сама княжна, зашагала к порогу под пристальными взглядами витязей.

Ощущая всем своим естеством их восхищение и пристальное мужское внимание, Владислава тут же почувствовала своё превосходство, а внутри сила её женская так и возросла. Вспомнила она, насколько хороша собой. И, чтобы ещё больше раздосадовать подружек, да напомнить им злорадство их, стрельнула глазами на молодцев, приковывая к себе их внимание, так, что те зачарованно смотрели только на неё, позабыв поприветствовать, будто видели не обычную девицу, а что есть богиню Зарницу[5], напрочь позабыв о девках, что ждали у ворот.

Влада опустила ресницы, рассеивая чары, быстро высвободила их души. Теперь не позабудут они её взгляда никогда. С улыбкой прошла она за порог, стараясь не показывать, как сжимается и колотиться всё внутри от волнения. Зашла в полутёмные сени, захлопнув за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, закрыла глаза, чувствуя, как отнимаются ноги и трясутся колени. А от чего, сама не знает: то ли от волнения перед встречей с князем Будевоем, то ли… Владислава покачала головой, провела по взмокшему лбу ладонью, честно признаваясь самой себе, что хотела бы она остаться с подружками там, за дверью.

В сенях пахло овчиной и пылью. В темноте успокоившись, Влада выпрямилась и вслушалась. Из горницы не исходили никакие звуки. Пусто, что ли? Она опустила полную лесных грибов корзину на лавку, осторожно зашагала к двери на ослабших ногах, скрипя половицами. В полном молчании вошла в дверь, окинув одним взглядом залитую светом горницу, тут же выхватывая в золотистой дымке два силуэта.

Матушкин тонкий стан она угадала бы даже в кромешной тьме, по одному только дыханию. Князь Будевой стоял у окна подобно каменной глыбе, едва не подпирая макушкой потолок, так он был высок, статен и могуч. Облачён был в дорогое красно-бурое корзно[6], и цветную рубаху с вышитыми воротом и рукавами, а поверх рубахи — кольчуга из тонких серебряных колец, что переливалась чешуёй.

Омелица заметила Владиславу первая, обратив на дочь такие же зелёные, но мудрые глаза, сжала тонкие губы. У Владиславы они были пухлее, видимо не передалась ей эта черта от матери. Оно и хорошо, ведь когда матушка сжимала так губы, то сразу её лицо становилось строгим, от того и потемневшим. Нет, Омелица не была стара, её возраст как раз тот, когда женская сила достигает самого цветения. Красота её была раскрытой, полной, благоухающей, а все движения плавны и зачарованно манящи, что глаз невозможно оторвать. Матушка рядом с князем выглядела ничуть не хуже княгини, даже во сто крат лучше. От этого замечания Владислава и сама вытянулась, силясь быть под стать матушке.

— Дочка, пришла, проходи же, — выдохнула Омелица, и Владислава послушалась, вставая перед ней и князем.

Она не посмела заглянуть в глаза властителю, а только опустила голову, с ужасом осознавая, что не знает, как приветствовать владыку Саркилских земель, пробубнила под нос:

— Здравия, князь…

Молчание. Владислава растерянно моргнула, подняла глаза. Серые проникновенные очи Будевоя взирали пристально, и невозможно было понять, гневается ли он, али принял куцее приветствие.

— И тебе здравия, девица красная, — пробасил Будивой, как показалось Владиславе, немного удивлённо.

И снова повисло гнетущее молчание. Владислава ощутила, как нехорошо ей вдруг сделалось, дурно: почувствовала, как ком подпирает к горлу, во рту пересохло, руки затряслись, а в глазах потемнело. Оторвав взгляд от князя, она перевела его на Омелицу, поспешила узнать важное:

— Ты звала, матушка?

— Да дочка, звала, — матушка сглотнула и только проговорила: — Собирайся, милая, с князем поедешь в город.

Горница поплыла перед глазами, не поверила Владислава ушам своим, будто ослышалась она. То ли матушка говорит?

— Как в город? Зачем?

— Не спрашивай, Влада, делай, как велю. Ступай, а я Квету и Младу кликну, они соберут тебя в дорогу, в платья нарядят да косы заплетут, еды в дорогу возьмут, да и сотрапезничать тебе надобно, с утра небось и маковой росинки не было… Иди же.

Владислава обратила озадаченный взгляд на Князя, намереваясь спросить, к чему ей готовиться, но тут же себя одёрнула — негоже позорить родную мать перед гостем знатным да показывать себя глупой растерянной курицей. Она дочка обавницы, возможно, последняя в округе, и ничто не застанет её врасплох. И сжав только руки в кулаки, Владислава почтительно склонила голову перед матерью, выразительно промолвила:

— Как скажешь, матушка, — развернулась и пошла прочь из горницы в светлицу, дабы поскорее собраться в дорогу дальнюю.

ГЛАВА 2. Прощание

Ой, не сбыться вещим гаданьям,

Вдруг проснутся дремы-преданья,

То ли быль, то ли нет, то ли огнем скачет свет,

Ты явись в грезах сна, добрым словом. Назовись.

Alkonost

Владислава зашла в светёлку да так и застыла на пороге, обескураженно наблюдая, как Млада и Квета суетятся и бегают туда-суда. Таскают криницы с водой, лотки, шкатулки. Открыты сундуки, разложены вещи по лавкам: пояса, платья, рубахи, цветные ленты, височные кольца, драгоценные венцы. Влада смотрела на этот переполох и не верила в то, что скоро покинет Калогост.

Квета подхватила Владиславу за руку, подвела к скамье, посадила за стол, поставила перед носом запечённую с яблоками утицу, от которой струился пар и пахло пряно и вкусно.

— Отведай, хозяюшка, — предложила ласково девка.

— Нет, не хочу, — отвернулась Влада.

Как тут можно есть, когда вокруг такое творится? Кусок в горло не лез. Тогда Квета убрала утицу и подвинула тяжёлое зеркало в берёзовой резной рамке. Быстро распустила длинные тёмные Владины волосы и принялась расчёсывать редким деревянным гребнем.

Владислава рассматривала своё отражение. Открылся ей уверенный разворот плеч и длинная шея. Из-за высоких скул лицо слегка овальное, с мягкими щеками. Ровный нос с узкими крыльями, чёрные брови с золотистым отливом, зелёные глаза обрамлены длинными, загнутыми вверх ресницами. Владе не понравилось, что взгляд сейчас был рассеянный. И только уста горели бардовым цветом, что корзно князя, налились краской, будто Влада целовалась долго или съела горячего варева, и губы раскраснелись. Влада встряхнула головой. Расчёсанные тяжёлые волосы рассыпались по плечам, струясь по спине водопадом, отливая холодным блеском. Волосы обрамили белое лицо с тонкими чертами.

Квета отложила гребень и ловко начала заплетать длинную косу, стягивая волосы на затылке, подхватила с лавки ленты цветные. И тут Влада словно очнулась от забытья.

— Что ты делаешь? — возмутилась она, прихватывая руку Кветы. — Это зачем?

— Мне-то неведомо, хозяюшка, матушка-Омелица наказала, — залепетала помощница.

Если девице в косу вплетают ленты, то значит, сосватана она. Но за кого? Почему матушка не разъяснила ничего? За стеной ожидал Князь Будевой. Великий Князь, чьи земли распростёрлись до самого Холодного моря и Ветходольного леса. Владислава только сейчас осознала, что неспроста всё это.

«Ох, неспроста! Чует сердце перемены великие. Только добрые ли?»

Скрипнула дверь, и в светёлку зашла статная матушка. Одним лишь своим строгим взглядом она прогнала помощниц. Квета сей же миг оставила ленты и пошла вон из светёлки. Млада быстро последовала за ней. Проводив девок взглядом, Омелица приблизилась к дочери. Владислава медленно поднялась со скамьи, встречая матушку.

«Сейчас всё и узнаю…»

Матушка взяла руки дочери в свои ладони, погладила по белой, нежной коже, крепко сжала.

— Вот и пришло твоё время… — проговорила мать и улыбнулась грустно.

Влада подняла на Омелицу полные непонимания глаза.

— Пришло время тебе всё узнать… давай присядем, — Омелица поманила дочь на лавку у стены, усаживаясь среди нарядных платьев, что девки успели собрать для Влады.

Владислава присела рядом, ожидая разъяснений.

— Князь Будевой, он… твой отец.

Влада хлопнула ресницами, пытаясь уразуметь услышанное, а внутри всё упало, и показалось, что душа на миг оставила её тело, а потом сердце быстро застучало от сильного волнения.

«Новость так новость. Ничего не скажешь».

— Но как же?.. — проронила Влада. — Почему молчала, матушка?

— Не думала, что Будевой явится в земли наши. Давняя это история… — сказала мать, погружаясь в воспоминания. — Тогда мне было столько же вёсен, сколько и тебе сейчас, — Омелица улыбнулась тонкими губами и погладила Владу по зардевшей щеке.

— Зачем князь хочет забрать меня? — спросила Владислава, не откладывая. Узнать это куда важнее.

Матушка взяла алую ленту, расправила, осторожно погладила по шёлку, да так любовно, что Влада загляделась.

— Сосватал он тебя, дочка.

Внутри Владиславы так и ёкнуло.

— Много власти сейчас у Будевоя, забот много, со всеми дружбу он ведёт и о мире со здешними князьями договаривается. Дочерей его на всех не хватает, вот за тобой и приехал. Сосватал он тебя молодому княжичу Мирославу, сыну князя Святослава, что в Кавии ныне правит. Далеко, не спорю, к самому Холодному морю путь лежит, к крепости его. Но тебе-то радость за княжича пойти, всё лучше, чем за наших деревенских, тебе — девице не простой… Будешь жить в хороминах высоких. В богатстве, при дворе княжеском.

— И со скуки помирать, — помрачнела Владислава.

Но воле князя никто не смел перечить, слово его — закон, и Владе остаётся только подчиниться. Пусть даже и отец, но кто знает, не сошлёт ли он в темницу её и матушку?

— Лес — мой дом, как же я уеду из дома своего? Там не погуляешь по полю, не забредёшь в леса. Наслышана я, что в Саркиле кругом грязь, и навоз конский прямо под ногами, а улочки настолько людны и шумны, что не пробиться вовсе. Разве будет мне радость от этого? Нет. Милее леса, лугов, да рек нет ничего. — Владислава говорила, а у самой сердце сжималось, а глазам горячо становилось. — Да и без тебя как мне, Матушка?! — воскликнула Владислава и заплакала, сама не ожидая того‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌.

— Говоришь, как истинная обавница, и горжусь я тобой. Но будет тебе. Погорюешь и успокоишься. Всё наладится, уж мне-то ли не знать. Потом сама скажешь — а чего же плакала, слёзы проливала? Хотя, знаешь, плачь. Лучше сейчас, нежели потом. С лёгким сердцем поедешь. Ну, иди же ко мне.

Омелица обняла Владиславу, погладила по спине, сжала плечи, заговорила:

— Будевоя я нашла у острога в лесу, раненным. Его рать разбили тати, порубили всех, только князь и остался в живых. И если бы не я, так и сгинул бы в чаще лесной. Выходила его. В той избушке, у ручья которая…

Владислава помнила брошенный сруб у тихой заводи. Там ещё баня, в ней-то часто в отрочестве с подружками собирались, чтобы погадать на зелёные святки да в русалии дни, а как тати-веренеги полезли на Саркилские земли, так и ход туда накрепко позабыли.

— Будевой не знал, что понесла я, о том я не сказала ему, но меня с собой звал, в жёны хотел взять… Полюбилась я ему сильно… — матушка помолчала. — Я не пошла. Навела разлучницу, он меня и забыл. А я здесь осталась. А потом родилась ты, — погладила она по так и не заплетённым волосам Влады.

Владислава удивилась.

— Что же ты, не любила его? — посмотрела она на мать заплаканными глазами.

Матушка обратила на дочь затуманенные глаза, в которых читалась печаль глубокая.

— Обавница никогда не понесёт от нелюбимого мужчины, — сказала она севшим голосом. — Какой ей прок от этого? Родить несчастное дитя и обречь на судьбу тяжёлую? Всяк знает, кто рождён не в любви, счастья в жизни не имеет. Путаны будут дорожки его, да туманны помыслы. Не будет знать покоя и своего места дитя, рождённое не в любви.

— Почему же тогда не пошла с князем? — называть его отцом Влада не решалась.

Матушка помолчала, а потом сказала:

— Ежели я была бы кровей знатных, то пошла бы. А так просто испугалась. Страшно было, как и тебе сейчас, но я-то одна была, и благословение мне на узы эти никто не мог дать. Испугалась княжеской знати Саркила. Как бы встретили они лесную гостью? Вдвойне было страшно, когда я носила тебя под сердцем. Вот и осталась в остроге, в глуши лесной. Но ты — другое дело, ты рядом с отцом будешь, не забывай об этом, — сказала назидательно Омелица. — Благословение даю тебе своё. Поезжай, так лучше будет. Когда рядом веренеги грабят и жгут остроги, тебе хорошо под защитой быть, девице молодой, и мне спокойнее. Увидишь город стольный. Поживёшь жизнью другой.

Омелица выпустила Владу, взяла ленту шёлковую, расправила. Перекинув косу Влады через плечо, принялась неспешно вплетать. Руки матушки как у девицы молодой, а всё потому, что трудилась матушка мало, всё больных выхаживала, а потому всегда в чистоте да с нежной кожей. Целительница из матушки сильная. Ходили к ней за помощью не только соседи, но и чужаки с дальних деревень и селений. За исцеление же благодарили её кто мешком муки, кто телегой сена, кто ягнёнка приведёт, иные, кто побогаче — купцы али воеводы — драгоценными украшениями, да тканями дорогими одаривали. На длинных, тонких пальцах матушки поблёскивали серебряные кольца с символами различными, узорами чудными зверей неведомых, выточенные кудесником умелым. Но то не в знак благодарности подарены, а в знак любви. Влада могла с лёгким сердцем покинуть матушку, ибо та жила сыто и в достатке. Да и в мужской заботе и силе не обделена. Есть у неё вдовец, кузнец Огнедар с соседней деревеньки. Подарки его сродни этих серебряных колец и носила матушка, а если носит, значит, люб ей кузнец.

— А сейчас не любишь Будевоя? — спросила вдруг Влада разочарованно и прикусила язык. Не хотела она задавать таких вопросов, но от чего-то вдруг важно ей стало знать это.

— Люб, но это уже другая любовь, тебе пока не понять её, молода да зелена ещё, — улыбнулась матушка.

Влада не стала больше говорить об этом, всё одно, хотела она полюбить да на всю жизнь. Но теперь неизвестность ждёт её.

— Как князь узнал обо мне? — спросила Влада, уходя от тягостных мыслей.

— Так мало на земле нашей прорицателей да ведунов? От них не скроешь родничка золотого. А ты вон у меня какая сильная да красивая, тебя разве укроешь? Пошла ты силой своей в меня, да в бабку свою, и рада я этому. А на чужих землях ты дар свой береги, никому не показывай, да не сказывай, что обавница. Скажешь — делить тебя станут… Нынче обавницы — это редкость. А для мужа большая удача получить в жёны такую деву.

— Поехали со мной, матушка! — взмолилась Влада, когда заплетённая коса упала на грудь.

Омелица занемела.

— Нет, Владислава, — сказала она, сведя брови, посерьёзнев. — Не знаешь ты, о чём просишь. Как же я поеду? У Будевоя княгиня и дочери три взрослые. Зачем мне беду кликать на тебя и Князя? Нет, здесь я останусь. Здесь моё место. Об этом меня даже не проси.

— Ох, попросила я Макошь, а она раз — и вот так со мной поступила…

— О чём ты? — не поняла Омелица.

Владислава обратила задумчивый взгляд на мать.

— Хотела я любви сильной. Да видно не судьба мне…

Матушка засмеялась, легонько дёрнула за тугую косу.

— Рано на богиню сетуешь. Ты же не видела ещё княжича. Говорят, хороший он. Отцу Святославу помощник — и в боях с ним, и в походах. Народ за ними, как за стеной каменной. Да и мужественностью, и красотой не обижен.

— То слухи, чтобы врагов устрашить да девок-невест привлечь, — наморщилась Владислава. — А сам, наверное, от горшка два вершка, кудлатый и в веснушках весь.

Матушка опять засмеялась, да так заливисто, что Владислава невольно сама стала улыбаться, и тревоги все её исчезли в раз куда-то, будто и не было их вовсе.

— Приедешь, сама всё узнаешь, — сказала она так легко и безбренно, что Владе даже легче стало. — Нарожаешь детушек и будешь любящей женой княжича. Будешь ты видеть силу свою в детках, в муже любимом.

— Это что получается? Я потеряю дар, коли за мужа пойду?

— Сила твоя никуда не денется, она всегда с тобой, просто может спать, а может и в любое время пробудиться, когда пожелаешь. Ты сама всё поймёшь в своё время, а пока не переживай, всё у тебя сладится.

Матушка ещё раз оглядела Владу и выдохнула:

— Ты собирайся, наряжайся. Не заставляй князя долго ждать.

— Коли отец мне, пусть ждёт, — отрезала Владислава.

Омелица улыбнулась и встала, делаясь опять серьёзной и задумчивой, тоска поселилась в её зелёных глазах то ли от того, что дочка уезжает, то ли от того, что не может поехать она с ней. Или же по ушедшей молодости загрустила матушка? То осталось неведомым Владе.

Дверь захлопнулась. Владислава перевела взгляд на подвески разные, взяла венец с поднизями и рясами жемчужными, села подле зеркала, примерила.

— Что ж, княжич Мирослав, коли соврали люди, что достойный воин ты, высмею! — погрозила Влада отражению, будто видела не себя, а княжича. — Тогда сам меня назад отошлёшь, — сказала Владислава и вдруг невольно развеселилась.

А ведь всё в её власти, и сама себе вольна она, никто не может её держать. Коли что не понравится, знает она, как выйти сухой из воды. Или она не дочь русалочьего рода, не обавница-чаровница, которая людьми повелевать и управлять может?

Когда ещё предстанет такой случай, что можно будет в полную силу испытать свои чары…

Дверь в светёлку отворилась. Вернулись Млада и Квета, принялись хлопотать вокруг Владиславы, переодевать в сорочку белоснежную, подъюбники да платье красное. Кушаками вышитыми, нарядными подпоясывать, кольцами да подвесками увешивая виски, шею, запястья, накидывая на голову кисею лёгкую, прозрачную, а сверху венец жемчужный. И теперь перед зеркалом стояло воплощение самой Лады-богородицы. А в мыслях Влада уже строила планы разные. От бабки Владислава знала, что дар можно свой стократ усилить. Должна найти дева в Купальскую ночь посох русалий и ходить с ним до тех пор, пока не зацветёт он одолень-травой[7]. С ним обавница способна людскими умами управлять.

«Да только какая русалка отдаст посох свой? — Владислава закусила губу. — Это что же нужно дать ей взамен, чтобы нежить подарила посох? Разве только что жениха своего, — усмехнулась про себя, а потом не до смеха стало. — Что, если и впрямь обменять?»

Русалки только одного и хотят — среди людей жить девкой простой, смертной. Как бы от такого обмена она сама, Владислава, не стала русалкой болотной… От этой мысли мороз прошёлся по спине.

— Ни пером описать, ни в сказке рассказать, — хлопнула в ладоши Квета, восхищённо осматривая свою хозяйку, выдергивая Владу из дум сумасбродных.

— Посмотрим, будет ли княжич под стать мне, — зелёные глаза под чёрными выгнутыми бровями прожгли отражение.

«Мирослав… — проговорила про себя имя княжича Влада. — Имя достойное, но каков он сам?»

Владислава вышла в ворота навстречу ослепительному солнцу, которое щедро заливало собравшееся перед теремом обавницы людское море. А как увидели они в косе Влады ленты цветные, так и зашептались. Теперь-то воочию видели, что дочь обавницы позвал в жёны княжич, что даже сам Будевой явился за ней. А девки смотрели кто с завистью, кто с восхищением, а кто с грустью — по-разному глядели они на неё.

Влада сощурила глаза. Даже под лёгкой кисеей солнце пекло голову, так жарко было. Княжеская свита ожидала чуть поодаль вместе с князем, его багряное корзно среди белых рубах калогостовцев выделялось, как капля крови. Сверкали мечи и секиры, да конская упряжь переливалась золотом. В сопровождении Млады, Кветы и матушки вышла Владислава к народу, подошла к старейшинам и волхвам, поклонилась в землю. Выпрямилась, выискивая взглядом своих милых подруг Полелю и Купавку, да не нашла. Тех будто след простыл.

«Неужели не сладилось с витязями, или обиделись они на неё, подругу свою?»

Влада забеспокоилась, что не попрощается с подружками, но от печали её отвлёк старейшина Славибор. Он подступил к Владе, протянул дубовую резную чарочку.

— Испей в дорогу, дитя.

Влада приняла питьё. Старейшина поднял руки и произнёс:

— Счастливой дороги тебе, дочка. Пусть ветра сопутствуют тебе, Боги покровительствуют, длань пращуров оберегает, а предки хранят твой покой. Помни родную сторонушку. Берега праотцов храни в сердце своём и знай, что сила их с тобой во всё время, во всякую годину. Не покинут они тебя никогда.

Славибор опустил руки. Влада облизала пересохшие губы. Тронули самое сердце слова старейшины. Поднесла она к губам чарочку и выпила сладкую сурицу[8] до дна. Согрело её питьё золотистое.

Славибор посторонился, и вперёд вышел белобородый волхв Оногость в длинной, до земли, льняной рубахе с обережной вышивкой по широким рукавам и подолу. На поясе висели гребень, мешочки, ложка, нож и разные подвески. Он снял с пояса одну из них и развернул тонкую веревочку, на которой привязан был маленький узелок, повесил на шею Влады.

— Пусть земля родная оберегает тебя в краях дальних, чужих, — промолвил волхв, но отступать не спешил. Снял со своей шеи ещё одну подвеску, на этот раз — выкованное колёсико, и надел на шею Влады. Она сразу ощутила тяжесть на своей груди.

— Благодарствую, Батюшка. Не забыть мне вас никогда, — прошептала она, чувствуя, как слёзы снова проступают на глазах, быстро отступила, поклонилась волхву и старейшине, развернулась к толпе.

Среди них и кузнец Микол со своими сыновьями Станиславом и Перко. Юнцы они удалые, крепкие, настоящими воинами будут, с ними Влада хороводы кружила… Мельник Ядрей смотрел на Владу, сведя брови, щурясь на солнце. К нему Влада каждое новолунье приходила ворожить у колеса мельницы. Ядрей всегда привечал её, угощал пирогами… Тут же и дочери коновода Чаруша и Стояна. Златокудрые сестрицы, за которыми прихлёстывали братья-близнецы старейшины Оногоста, и видно, не побывать Владе на их шумной свадебке… Ещё много тех, кто вышел провожать дочь обавницы, видела Влада, и все они смотрели на неё, возможно, в последней раз. А ей не верилось, что она больше никогда не придёт к воротам на порог дома, не заглянет в родные глаза их. И смотрела, стараясь запомнить каждого. Как мало времени на прощание отвелось ей, так многое ещё хотелось сделать. Попировать всем острогом, в баньке попариться, с матушкой поболтать, с подружками посидеть посудачить, песни распеть, хороводы девичьи покружить, поворожить, как и положено невесте. Но нет, не будет у неё этого ничего. На дороге терпеливо ждал князь, и Владе лучше поспешить.

«Но где же Полеля и Купавка? — вдруг вспомнила Влада, — Куда делись, негодницы?»

Влада хотела было кликнуть их, да сдержалась.

«Негоже, князь смотрит…»

Она беспокойно пробежала взглядом по толпе ещё раз, но так и не выискала подружек. А и ладно, может, так оно лучше будет, не так тяжко расставаться.

Владислава поклонилась калогостским и промолвила:

— И вы помните меня, добрые люди, дочку вашу и сестрицу Владиславу…

Матушка подхватила дочь под руку и повела к всадникам. Тут уж ей была готова кобыла гнедая с подпалинами белыми, и ещё две лошади вороной масти для девок Млады и Кветы. Хоть они с ней остаются.

Забравшись в седло, Влада охватила взглядом собравшихся, но взгляд её ушёл по покатому берегу, по реке, поросшей рогозом, к мосту, туда, где сизой стеной темнел лес. Её родной лес, где гуляла она целыми днями самовольно, без веления матушки. Хотя та наверняка знала, что дочь по лесу бродит одна, но не показывала вида. Омелица была уверена, что с Владой ничего не случится.

Владислава перевела взгляд на Будевоя. Тот сурово глянул на неё из-под густых бровей чёрных, но вдруг отвернулся и, надев шлем с золотым шишаком, тронул с места мерина.

«Странный он, то дочкой называет, то нос воротит», — посетовала Влада.

Часть княжеской свиты двинулась вслед за владыкой, и сердце девицы захолонуло. Матушка быстро подошла к дочери, коснулась губами белых рук. Влада склонилась и поцеловала мать в щёки, хотелось много чего сказать, но слёзы душили горло. Подивилась только Влада, что матушка её стойкая не проронила не слезинки. Наверное, чтобы дочку не огорчать…

Владислава моргнула, стряхивая слёзы, и тронула пятками гнедую, та послушно потрусила за Князем. Следом двинулись Млада и Квета, ставшие Владе попутчицами. Девке-то одной среди рати находиться не пристало. Пусть даже и сам батюшка рядом, но Владе он совершенно чужой. Вереницу завершали остальные воины.

Сердце Владиславы ёкнуло, когда до её ушей донеслись голоса. Это калогостовцы затянули песнь. Влада обернулась и замерла, белое море двинулась по тропе к мосту, среди них и зелёное платье матушки мелькнуло, но быстро затерялось. Пели девки, старики, дети и юноши, чьи голоса крепки, проникновенны, и вся она, Влада, от их голосов покрылась мурашками. Помахав рукой, она отвернулась, слушая удаляющийся напев.

У ворот береза стояла,

Ворота ветками застлала,

Туда Владушка въезжала

И верх той березы сломала.

Стой, моя березонька,

Стой теперь без верху.

Живи, моя матушка,

Теперь без меня…

Стихала обрядовая песня.

Не думала Влада, что так стремительно и скоро покинет Калогост, острог родной. А в жизни-то оно вон как случается, круто повернула её стёжка, тонка нить Судьбы, что Макошью соткана. Тонка да хрупка, в один миг может оборваться. И сжималось сердце Влады, и всё смотрела она, оглядываясь на берег родной, что медленно уплывал вдаль, пока не исчез совсем.

ГЛАВА 3. Изба отшельницы

Проклят день,

В кой пришёл мой тать!

Пала тень

На вод лазоревую гладь…

Alkonost

— Проклятье! — выругался Мирослав.

«Оно и есть проклятие…» — горько усмехнулся княжич. Самое что есть — чёрное, колдовское, страшное.

Кровь, что бежала из раны, залила порты и уже третий рушник, который хоть выжимай, остальные, мокрые, валялись на лавке вместе с рубахой княжича.

— Мирослав Святославович, не останавливается кровь-то, — глаза Твердоша наполнились страхом. Истинным страхом — узкое с впалыми щеками и покрытое кудрявою русой бородой лицо побелело, словно не Мирослав терял кровь, а Твердош. — Что делать? Порез пустяковый, а кровищи погляди сколько, так и вытечет кровь-то вся!

Твердош собрал рушник, отёр руку Мирослава, им же промокнул на полу лужи, промыл в ушате с водой, и та вмиг стала красно-бурой. Затем холоп выжал полотно дрожащими руками, расправил ставший серым рушник и постелил на лавке под рукой княжича.

— Не говори ерунды, принеси лучше ещё тряпок, перевязать нечем, — велел спокойно Мирослав, сильнее стягивая на плече кожаный пояс.

Клетушка поплыла и потемнела. Мирослав почувствовал, как накатывает слабость, а силы оставляют его медленно, и вот начали неметь пальцы на ногах, стало покалывать кожу, а уж про раненную руку и говорить нечего. Её Мирослав не ощущал давно, и от этого становилось не по себе.

Княжич привалился на стену спиной и закрыл глаза. Впрочем, страха он тоже не испытывал, и непонятно, почему. То ли от потери крови растворились чувства его, то ли не страшна ему смерть. Больше всего княжич опасался, что потеряет сознание и свалится на пол прямо у ног холопа.

«Почему не останавливается кровь? Боги, за что? Неужели не вступитесь, не развеете чары колдовские? Сукина ведьма. Это всё она… Да и из-за чего? Из-за пустяка ведь! Ну, побаловал с девкой её малость, и что? Не снасильничал же, сама на руки прыгнула, сама на ухо слова ласковые шептала, хорошо же было ей… да и после еле прогнал с порога девку. Уходить не хотела, всё на шее висла, мурлыкала слова нежные. Так за что меня проклинать? Что под венец её не взял?!»

А материнское проклятие — оно самое сильное, и избавиться от него невозможно. Только смерь и освободит душу от муки. Прокляла ведунья Мирослава до самого последнего колена, и если будут наследники, то и на них падёт чёрное наказание…

«Жаба! Найти бы мне её да придушить. Дай только выкарабкаюсь, всё равно отыщу, к колдунам пойду, жертвы кровавые принесу, но найду!» — сокрушался Мирослав от бессилия.

Нет, он ещё не отчаялся, но находился на грани, ещё немного — и пойдёт он искать ведунью не для того, чтобы задушить её, а чтобы прощение вымаливать, спину гнуть, ибо ни на что Мирослав вскорости не способен будет.

Княжич усмехнулся, а потом предался горестным думам своим. А ведь он сначала посмеялся над словами проклятия ведуньи, когда та пришла на порог его. Посмеялся зло, прямо в лицо, а теперь весь круглогод Мирослава изводит жестокое наказание. Княжич долго искал ведунью и дочь её, блудницу бесстыжую. Искал, да не нашёл, все чащобы прорыскал, лощины да пещеры. Нет их, будто сгинули они. Ни один волхв, ни один прорицатель Ветходольного леса не увидели следов проклятых ведьм. И волхвы советовали княжичу забыть про ведунью, не искать её, силы свои не тратить понапрасну, ибо всё одно, хорошего мало, не снимет проклятие и прощение её. Слово, оно же не воробей… Уж какие обряды с княжичем не проводили, каких молитв не пели, какие заговоры не читали, каким богам не подносили дары, какие травы не испивал он, да только не ушло проклятие, не сжёг огонь, не утопила и вода. И казалось, что всё, вот она, Мара с чашей смертной, у порога, ждать только осталось, когда постучит. Но в княжество пришёл странник мудрый. Он-то и поведал Мирославу, как ему, княжичу, обхитрить смерть. Сказывал он, что есть далеко на севере один древний род русалий, от которого рождаются девицы с даром редкостным. Обавницами их нарекли люди, потому как любого они могли зачаровать, любого обольстить, обхитрить, заманить, и не только рать целую, но и тучи взглядом одним лишь растворить, ненастье отвести и беду лихую. А проклятие извести да силы злые по ветру развеять — пустяк для них. В чистоте и целомудрии сила дев этих. Но то возможно, если только полюбит дева княжича проклятого.

Святослав, отец, тут же разослал сватов по всем здешним княжествам. Гонцов отправил во все дальние веси, дабы отыскать деву редкостную, невесту-обавницу для сына своего младшего. Вот и нашёл, из глухомани дремучей, а заплатил как за царицу, пуд золота, ибо батюшка обавницы никто иной как князь Саркилский. Будевой поначалу ни за что не соглашался дочку свою признавать, княжной её делать, с другими дочерями славу делить, потому как та внебрачная, рождённая по лихой молодости от девки простой, Омелицы. Вот и пришлось заплатить за сына своего любимого большой залог свадебный. Для кровинки ничего не жалко ему, запроси князь Будевой княжество целое — и то отдал бы отец. Больно видеть Святославу, как сын его с каждым днём чахнет на глазах и тает, будто льдинка по весне. И недаром тревожится, за всё это время Мирослав сильно похудел, что глаза одни серые и остались.

Но что-то холоп притих…

Мирослав приоткрыл ресницы. Твердош стоял на прежнем месте, подле княжича и пялился такими же напуганными голубыми простодушными глазами, какие, впрочем, и должны быть у холопа.

Мирослав застонал.‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍«И какой леший меня заставил взять этого растопчу[9] с собой!?» — посетовал он про себя. А всё потому, что если бы Дарён узнал, что его младший братец собрался в лес, то ни за что не пустил бы его, вот и попался под руку Твердош, и Мирослав взял его разве только веселья ради.

— Ты ещё здесь. Я тебе что сказал! Живо, тряпьё неси! — рявкнул княжич, так резко подавшись вперёд, что Твердош вздрогнул и отпрянул, развернулся и побежал в соседнюю клеть, бубня ругательства, досадуя, вспоминая чью-то мать, выкрикнул:

— Да нету больше тряпья, княжич! Нету! Всё кончилося.

— На улице, на верёвке весит, балован!

Гулкие шаги, доносившиеся из горницы, оборвались, и в клети воцарилась тишина.

Мирослав посмотрел на плечо. Из распоротой раны непрерывно сочилась кровь, бурые ручейки стекали по предплечью, локтю, запястью на промокший рушник, тот больше не впитывал влагу, и лужи тёмной крови растекались по лавке, капали на пол. Действительно, Твердош прав, царапина пустяковая, а кровоточит так, будто мечом насквозь проткнули.

«Надо же напороться на сук и умереть, — усмехнулся княжич. — Глупость несусветная».

Да и сам Мирослав виноват, сдалась ему эта охота? Просто надоело ему сидеть в хоромах, что оборотень. Хотя ещё немного, и завыл бы княжич волком от безделья. Сколько можно прозябать взаперти, словно девица красная, затворница? Воину стыдоба. Но пока на нём проклятие, на каждом шагу ждёт его смерть, а с ней шутки плохи. Ещё ладно, если настигла смерть враз, стрелой в сердце, или же молния пронзила, да что угодно! Так нет же, по пустяку всё: то лошадь ногу подвернёт, то сам Мирослав упадёт так, что кость пополам, целитель так и вовсе перебрался жить в палату княжича. Казалось, по случайности беда приключалась. Нет. Знал хорошо Мирослав, по чьей вине чёрное наказание, хорошо помнил он смех свой, а теперь хоть плачь, хоть волком вой, хоть в омут с головой, накрыло его вороновым крылом проклятие ведуньи. Несчастья и неудачи так и сыпались на его голову, что отец да брат родной старший, Дарён, в походы с собой перестали брать татя рубить. Какой же позор, уже и слух по всей Кавии и весям соседним разнёсся, что недужит молодой княжич. А Мара не спешит стучаться к нему, душу забирать, чаши смертной испить не несёт. Хоть дар преподноси ей да жертву, чтобы смилостивилась она над ним.

Знал ли Мирослав, что, погнавшись за вепрем, налетит он на сук и умрёт от обескровливания? Нет, если б знал, ни за что бы не покинул стены города.

«Где же Твердош, вот горе луковое! Куда запропастился? Неужели сбежал, пёс трусливый?!»

— Твердош, ну ты где там?! Если сей же миг не придёшь, исполосую, — прикрикнул Мирослав, но голос его скорее проскулил, нежели грозно пробасил, и не внушил никакого страха, а только жалость.

— Иду, княжич! Иду. Вот он я, тут, — забежал Твердош взъерошенный, будто успел весь Ветходольный лес обежать в поисках тряпья.

Растяпа! Адли в руках его рубаха белёная, чья не ясно. Избу эту нашли они случайно, но только вот беда, хозяев не оказалось. Слава богам, двери нараспашку.

— Положи, — велел Мирослав. — Водой давай лучше.

Всё же портить чужую рубаху даже княжичу совестно было.

Твердош бросил одёжу на полать и кинулся к ушату, подхватывая набухший кровью рушник.

— Беда же какая, — запричитал холоп, вымывая рушник. — Напасть, это всё леший, он попутал, точно он. Истинно говорю, ещё когда по чащобе шли, видел, как тень пронеслась меж крон, а потом в кустах сверкнули глазищи круглые, зелёным огнём прожгли, — холоп бросил рушник.

Тот плюхнулся в воду, разбрызгивая по полу красную воду, а Твердош сцепил пальцы кольцами да к лицу своему бледному поднёс, изображая глаза здоровые.

— А зубы с палец, клац! Возле да самого уха, чуть голову не откусил! Так и лёд по телу, а потом и ты, Мирослав Светославович, завопил, я дух-то чуть и не испустил.

И так он смешон был, холоп этот, что Мирослав хотел было захохотать, да не смог, сил не хватило, и только хмыкнул дураку неразумному:

— Хорошо, что не обделался.

— Леший это всё, княжич. Надо его задобрить.

— Уже задобрили, глянь, кровищи-то сколько человеческой по лесу разлито. Пировать ему всё лето круглое.

Твердош таращился во все глаза на обессиленного княжича, вовек не видел хозяина своего таким жалким. Длинные жилистые руки холопа безвольно повисли вдоль тела, а потом вдруг это тело рухнуло на колени, и завыл служка душераздирающе:

— Что же мне от князя, батюшки твоего, будет? Что есть, убьёт! Сгубил тебя, Мирослав Святославович, не сберёг я!

Однако чудён был холоп, Мирослав даже позабавился. Это что ж получается — служка этот мнил из себя охранника княжеского сына? Смешно, ничего не скажешь.

— Кожу сдерёт, бороду вырвет. Ты живи, княжич, главное, держись. Можа за помощью мне? Дюжа далеко же не ушли, поди рядом будем, я по реке-то, что рядом журчит, и выйду.

— Ага, выйдешь прямо к татям в зубы, как раз пополудничают тобой, не побрезгуют — это я тебе обещаю. Река эта, олух, ведёт прямо в сердце леса, — напомнил Мирослав.

— Если ты, княжич, помрёшь, то я прямо камень на шею и в воду…

Мирослав сделался серьёзным, прожигая холопа безродного гневным своим взглядом. Невыносимы княжичу малодушие и трусость, так что он зубами заскрипел, а на душу омерзение легло. Кнута рядом нет, а то бы он огрел холопа беспутного по хребту до крови. Но ныне у княжича сил не имелось не то, чтобы за кнут схватиться, даже чарочку поднять — и то не смог бы.

— Помолчи, — только и прошипел Мирослав сквозь зубы. — Голова заболела от тебя. Сопли пускаешь, как баба, как молокосос сопливый… замолчи или сам тебя утоплю, а прежде бороду выдеру.

Твердош так и захлопнул рот, задрожали губы.

— Прости, княжич, — холоп снова упал, стукнувшись лбом о пол.

— Недаром тебя Твердошом прозвали, лоб, как орех, твёрдый, так и пол им испортишь, — усмехнулся княжич.

— Прости тугодумца несчастного, брешу я почём зря, от страха не разумею ничего.

Мирослава заворотило, и ком дурноты подступил прямо к горлу.

«Вот мука-то! — взмолился только княжич, закатив глаза. — И так мочи нет, ещё этот дурак».

— И дёрнул меня леший взять тебя, — злость придала Мирославу немного сил, он попытался подняться.

Встать удалось, и он направился к выходу.

— Ты куда, княжич?

— Воздухом подышу, тошно мне от тебя, — проговорил он ослабшим голосом.

— Боги, не оставьте, смилуйтесь… — затараторил Твердош, но Мирослав его больше не слышал.

В глазах полетели чёрные мухи, а клеть полыла, адли княжичу всё же удалось устоять на ногах, благо успел он ухватиться за косяк дверной рукой здоровой. Вышел на порог, не забыв пригнуть голову, чтобы не садануться о притолоку. Нет, притолока не низкая и вполне себе высокая, но Мирослав привык, что балок в каждой простолюдинской избе ему приходилось остерегаться из-за своего высоко роста, коим он пошёл в отца, князя Святослава. В хоромах — иное дело. Дверные проёмы не только высоченны, но и широки. Избы тесные, аки[10] игрушечные, только для челядинцев, которые привыкли по делу и без дела гнуть спину да лбом пол бить, от того они и рождались малорослые.

Солнечный свет обжёг глаза. Княжич огляделся. Мохнатые сосны с вётлами в бахрому заслоняли старенький обветшалый сруб. Вряд ли в таком жили молодые, тесна больно, а печь топили по-чёрному. Мирослав понял это по одному лишь запаху, коим полнилась клетушка. Скорее всего, жильё скудное бабки какой али старицы, волхвицы или отшельницы. А то, что жила женщина в нём, Мирослав не сомневался, угадал он верно, приметив топор у плетня, нарубленные дрова — горка небольшая… да и рядом со ступой пучки льна и крапивы, никак ткать что собралась хозяйка? А одежда выстиранная и рубаха с воротом лодочкой да с широким рукавом, висевшие на задворках, только женщине и принадлежат. Княжич посмотрел под ноги. Вокруг полынь не скошенная поднялась в высоту пояса, тоже неспроста, злых духов отгоняет трава эта.

Мирослав подумал и не припомнил, чтобы в краях здешних, вокруг Кавии, селились волхвицы. Те всё в лес уходили да поглубже, в чащобы и буреломы непролазные. Подальше от людей, поближе к духам, дабы силы свои колдовские проявлять да костры возжигать, и не только светлых, но и тёмных богов прославлять, жертвы им приносить. Но не кровавые жертвы, коими пугали отроков малых, чтобы те в лес одни не бегали, а жертвы бескровные. Но то если добру и свету поклонялись жрецы, а те, кто кривде — уходили ещё дальше, селились в скалах и пещерах. А потому княжич решил, что всё же отшельница жила в избе ветхой.

Кем бы ни была хозяйка, княжич возжелал, чтобы поскорее явилась она. Посылать холопа за помощью безрассудно. Глупый, заблудится да и сгинет. А самому возвращаться — только на корм зверям лесным идти.

Княжич посмотрел на руку. Кровь текла, но теперь не так яро, как миг назад.

«Подожду, авось Дарён спохватится младшего-то, да в поиски кинется».

А может Мирослав и сам ещё оправится. Чего раньше времени панику наводить, ведь проклятие проклятием, но сухим из воды выходил.

«И в этот раз выйду».

На порог высунулся Твердош. При дневном свете видно стало, что у бедолаги от переживаний в лице ни кровинки нет, так можно и за нежить принять.

— Княжич, вернись назад, в тень-прохладу. Лежать тебе надобно, да и волки могут на запах крови сбежаться.

Мирослав обернулся, чтобы отправить холопа обратно в избу, но тут мохнатые ели покачнулись. Небо и земля неожиданно завалились набекрень, опрокидывая княжича навзничь.

Очнулся Мирослав от того, что его кто-то хлопал по щекам, да так увесисто, что возмутился княжич, однако из горла вышел лишь сдавленный стон.

Он с трудом разлепил ресницы и сквозь туман различил белое продолговатое пятно, которые медленно, но приобретало ясные очертания. Вскоре он узнал своего кровного брата Дарёна с русыми, до плеч, как у него самого, волосами и такими же серыми глазами.

— Слава Богам, очнулся, — выдохнул старший княжич. — Какого лешего ты в лес попёрся? — накинулся он тут же, не дав Мирославу прийти в себя.

Княжич проморгал и поднял голову с подушки, да только не удержал, бессильно уронил обратно.

— Голова раскалывается…

Гневно сверкнули серые глаза Дарёна на брата, будто не поверил он словам младшего.

Мирослав повернул голову набок, выхватывая взглядом в вечерних сумерках раскалённую печь у двери. И тут же ощутил духоту, а весь он покрылся липкой испариной. Густо пахло травами. Княжич разжал и сжал кулак. Вернулась прежняя чувствительность. Царапина его на плече ладно перевязана была белым лоскутом, на котором не виднелось ни следа крови. Однако рубахи ему так и не нашлось в избе.

— Как же ты меня отыскал? — спросил он у Дарёна хриплым голосом.

— Пёс твой прибежал, я и понял всё. А там по следу, — буркнул Дарён.

Мирослав и запамятовал, что брал с собой Лохматого, а тот, по-видимому, кинулся за помощью, как только хозяин напоролся на сук.

— Умный же пёс, — улыбнулся княжич. — А Твердош где?

— Твердош на улице ждёт.

— Оставь брата, княжич. Пущай отдохнёт, сил наберётся, — услышал Мирослав женский с хрипотцой голос и обратил взгляд на дверь, ожидая увидеть старую каргу с седыми паклями, но…

…Мирослав сглотнул, различив в дверном проёме молодую статную женщину немного старше его самого. Отшельница усмехнулась и отвела жгучие чёрные глаза свои, которые горели так ярко, что напомнили Мирославу звёзды. Она прошла вперёд и бросила на лавку выпачканное кровью тряпьё.

— Княжич, ты испортил все мои рушники, теперь только выбросить их в топку…

— Я возмещу убытки, — сказал Мирослав.

Уж он-то знал, как. Черноокая отшельница весьма неплоха собой. Весьма. Высокая, пышная грудь, узкая талия, покатые бёдра. Очень даже неплоха. И одна в лесу. Странно…

— Как звать тебя? — спросил Мирослав, позабыв о том, что рядом с ним Дарён.

— Веденея, — ответила она сразу.

Мирослав приподнялся, скидывая с груди тяжёлую руку Дарёна.

— Во рту пересохло, жарко тут у тебя, хозяйка. Принеси воды родниковой, — попросил Мирослав, не выпуская из-под своего пристального взгляда отшельницу.

— Не расплатишься со мной, княжич, — лукаво сверкнули глаза Веденеи, но к порогу отступила.

И стоило ей уйти, Дарён с гневом кинулся на Мирослава.

— Ты что вытворяешь?!

— Что?

— Я тебе сейчас скажу, ЧТО! — Дарён поднялся с лежанки во весь свой аршинный рост, заметался по маленькой клети, прямо как тот дикий секач, которого Мирослав, если бы не злосчастный сук, завалил бы.

— Припомни, что отец наш с поклоном по соседним княжествам разъезжал, едва ли не в ноги кланялся князьям местным, всё невесту тебе выискивал, — серые глаза с золотистым отливом яростно сверкнули на Мирослава. — А всё ради чего? Чтобы ты чуть ли не с каждой бабой кувыркался? Курощуп ты проклятый, ты княжне всё семя своё должен отдавать, своей невесте!

Почему-то оскорбления Дарёна не разозлили и даже не обидели Мирослава, напротив, он внимал словам старшего и веселился, а может, радовался он вновь обретённой силе.

— А разве отец мне не нашёл точно такую же деревенскую бабу… — Мирослав запнулся. Конечно их подслушивала Веденея, но он княжич и может говорит всё, что захочет, на то он и княжич, а правда — она и есть правда. — Из глухомани деревенской, тоже мне девица благородных кровей. Ничем она не отличается от остальных девок, те же… — Мирослав руками изобразил женскую грудь.

— Ну и дерзок же ты, и борз! Одурел ты совсем от своего про… — Дарён тоже запнулся, плотно сжав зубы, да так, что желобки заходили на широких скулах его. — Не ты сам виноват? Не трогал бы дочку ведуньи, не было бы никакого… наказания. Женился бы на девице родовитой и богатой.

— Хочешь сказать, дарёной кобылице в зубы не смотрят?

— Дурак ты! — только и ответил Дарён. — Между прочим, говорят, невеста твоя из Зеленолесья, острога Калогоста, красива, что белая лилия, глаза зелёные, волосы, что небо ночное. Ты сам не упади перед ней лицом в грязь, выглядишь убого.

Веденея не спешила. Или не хотела прерывать спор княжичей.

— Всё, подымайся, нечего валяться! — Дарён подступил и столкнул Мирослава с лежанки.

Силён был старший княжич, хотя Мирослав ловко справлялся с ним на поединках. Сейчас же был слаб и слетел с перины, как пушинка. Мирослав начал злиться, а когда такое случалось с ним, за себя княжич не отвечал. Дарён редко позволял себе распускать руки в отношении младшего, а тут словно с цепи сорвался. А всё из-за баб, больно сердобольный стал.

— Мой тебе совет, не срами отца. По-хорошему тебя прошу. По этой же глупости ты силы своей мужской лишаешься. Одумайся, — Дарён устало провёл широкой ладонью по лицу. — Ладно. Леший с тобой. Нечего лясы точить в чужой избе. Пошли, — пихнул он к двери Мирослава. Стянув с себя кафтан бархатный, кинул брату на плечи. — В божеский вид тебя привести ещё нужно, как за невестой поедешь своей? Чего глядишь, глаза вытаращив? Едет твоя Ладушка, скоро в Саркил прибудет, и мы должны поспеть к следующему дню.

В дверях тут же появилась Веденея.

— Смилуйся, княжич Дарён, — склонила голову отшельница и посмотрела на него большими чёрными омутами. — Куда же ему на ноги, не окреп поди ещё, ляжет по пути, сердечко-то слабое ещё.

— Ничего, он здоровый, как бык, выдержит, и так весь день светлый тут провалялся, — потеснил Дарён отшельницу, не поддаваясь её уговорам и подталкивая Мирослава к порогу, обернулся. — Благодарствую, хозяйка, что приветила и выходила, за то в долгу не останемся, щедро награжу златом и мехами, завтра же.

— Да куда мне злато?! — всплеснула Веденея руками. — Беду насылать? А если тати прознают? Не нужно мне ничего.

Дарён не стал возражать и вышел в след за Мирославом, хлопнув за собой дверью.

— Зря ты так, ведь хороша баба, я б её… — подразнил брата Мирослав злорадства ради.

— Попортил бы я тебе, братец, лицо малость. Но не стану, боюсь, невеста твоя засмеёт.

ГЛАВА 4. Жених и невеста

Разбудила, растревожила

Да дверь открыла

Кроткая моя подруга Ночь.

Во двор водила.

Там на камне у ручья,

Где молчат грозы,

Тень кручинилась одна,

А с нею звезды.

Alkonost

Алое солнце, словно тлеющий уголёк, медленно угасало, закатываясь за окоём леса. Сизые сумерки охватили величественный город Саркил, что возвышался на крутом берегу над лентой зеркальной воды. Громадный деревянный тын имел башни-вежи, высилась и колокольня, в случае тревоги били в набат. Уже три капища встретила Влада по пути. Впрочем, она с матушкой не раз ездила на ярмарку к стенам города. Правда, в самом детинце не довелось побывать ей. Но сколько себя помнила, стольный город всегда покорял могуществом и величием. По сравнению с её родным острогом Калогостом, гнездом перепелиным, Саркилская твердыня представала перед Владой гнездом соколиным. Посад же открывался взору россыпью построек, раскинувшихся по берегу беспорядочно. Ближе к стенам — избы жилые, с амбарами, хлевами, срубами, а у кромки реки громоздились клетушки ремесленников. Пристань полнилась ладьями с красными и белыми парусинами, а сети рыбацкие, как паутина, по берегам раскинуты. Повсюду горели костры, и дым, поднимающийся над городищем, сгущался в небе туманным смогом. Звенели кузни, лаяли собаки, блеяли овцы, слышались людские голоса, и, вместе соединяясь, рождали один единый гул. И от этого всего необъятного голова пошла кругом, да и притомилась Владислава с дороги. Непривыкшая она находиться в седле так долго. Хорошо, что к ночи поспели прибыть. Она уж и не чаяла прилечь отдохнуть.

Князь Будевой так и не обмолвился с Владой словом, на привалах не удостоив дочь даже взгляда. И сейчас пустил коня вперёд всех, подгоняя вереницу, спеша поскорее добраться до родного порога. Весь путь Владислава наблюдала его ровную стать. И теперь смотрела, глаз не сводила. Чёрные волосы чуть ниже плеч взбивал ветер, ворошил корзно, плащ хлопал по крупу мерина. Влада даже немного свыклась с тем, что сопровождает князя, но ещё не приучилась называть Будевоя, этого сурового, грозного воина отцом. Вот в кого у неё угольные волосы. Обычно у калогостовских косы льняные, пшеничные или золотистые, как мёд. Даже русалки имели шелковистые светлые пряди. Но у Влады же они чёрные, словно всё дурное ушло из её крови и напитало косу.

Владислава смотрела на Будевоя и думала обо всём этом. Она могла бы прочесть заговор, чтобы отец повернулся, но усилия лишь истощали. Да и нужен ли ей его взгляд? Совсем нет. Так даже спокойнее, что он в стороне от неё.

Владислава вспомнила о княжиче Мирославе. Мысли о том, что вскоре она распустит свою девичью косу и разделит её на две, принесла неподвластное Владе волнение, обжигающее и холодящее одновременно. Теперь она будет мужняя… А ведь в Саркиле иная традиция сватовства, нежели в Калогосте. И традиция чуждая Владе. Жених не должен видеть невесты, как и невеста — жениха. Так было заведено среди боярской знати и богатых княжеских родов, и связывали своих чад по равенству. Если жених богатый, то и невеста должна быть не нищенкой. Строго соблюдалась чистота крови. Байстрюков[11] не признавали. А значит, не стоило ждать ей одобрения со стороны, добровольной сговоренности и добрых напутствий.

Да, видимо, правда Будевой был влюблён в матушку, раз захотел взять её под венец, переступив всякие коны…

И знала Влада, что сердца молодых не всегда по любви скреплялись узами, коли жених и невеста виделись лишь в день торжества, а точнее в ночь, когда уходили на брачное ложе. Только тогда молодец снимал с лица девицы плат… Поэтому между девицами и юношами редко разгоралась любовь. Если терпеливы, поживут друг с другом год другой, обвыкнуться, то возможно, с годами придёт. Видимо ждала её та же участь.

Владиславу пробрала зябкая дрожь, но то не от холода, который, впрочем, уже обнимал за плечи, а от волнения.

В родном же остроге девицы и юноши сходились по обоюдному сговору. На Купалову ночь заранее влюблённые договаривались, как бы им вместе через купальский костёр прыгнуть, венок успеть надеть прежде, чем это сделает другой, или из хоровода ловчее и быстрее выдернуть ладушку свою. Всё по доброму согласию, всё в срок, иначе боги прогневаются и накажут. И только после ночи любви многие пары, скрепив свои чувства огнём, водой, небом и землёй, шли под венец, да не сразу, а к зиме старались ближе. А за то время ожидания невеста сама шила себе платье свадебное, и это обязательная для неё задача. Вначале зимы и свадебку гуляли, как раз в день покрова, когда земля-матушка белым инеем покрывается, словно невеста. Когда встречаются осень с зимушкой — благодать для крепких уз. Греют в холода морозные друг друга жених и невеста любовью страстной, она от того только крепче становится. Старейшина Славибор так и говорил, кто в покров свадебку шумит, тем сама удача сопутствует, богиня Лада покровительствует, неся молодым лад, мир и любовь.

А тут… до купальской ночи далеко, а она, Влада, уже мужняя. Всё Владиславе не по её было. Не так, как мечталось ей, не по обычаю и традиции, не по её воле, не по зову сердца, а всё с ног на голову. Сама не своя и не сознавала она, что кругом творится, нет времени даже обдумать всё хорошенько, хотя было — по дороге, но назло внутри Влады пусто и холодно стало, как на поле в заморозки.

Руки Владиславы быстро похолодели, а лицо наоборот полыхало огнём, словно она у печи жаркой. Под сердцем леденело всё сильнее в предчувствии встречи с княгиней Будевоя и дочерями его. Может, князь по благоразумию поступит и не покажет дочь свою? Да и княжич, когда приедет? Или же в хоромах он уже, ожидает?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌И так ей не по себе стало от дум беспокойных, что пропустила Влада, как подобрались они к самым воротам дубовым. Тогда огляделась она, но в потёмках мало что увидела, солнце-то румяное давно опустилось. Кругом тени построек, высоченные хоромины в два, а то и в три жилья, с высокими крыльцами и лестницами. Издали они казались не так громадны и мощны, нежели вблизи. Миновав их, вся княжеская свита въехала на обширную площадь. Замелькали факелы, залаяли цепные псы, засуетились слуги. Князь вернулся! И вернулся не один, а с дочкой своей… Стража в бурых кафтанах забегала вокруг князя, все при оружии, с секирами, топорами.

— Приехали, — пробасил кто-то рядом.

Владиславу подхватили сильные руки ратника и опустили наземь. Она пошатнулась, не чувствуя тверди под собой, ноги стали будто тряпичные. Тут же рядом оказались Млада и Квета, лица бледные, напуганные. Неужели Влада также выглядела?

Не успела она опомниться, как их окружили девки дворовые, княжеская челядь. Ждали их, давно ждали. Влада выпрямилась, силясь показать себя совсем не уставшей, но неожиданно перед ней выросла, словно скала, тень, разогнав челядь одним лишь своим грозным видом — князь. Он приблизился к дочери. Та хоть и старалась держать себя в руках, да только ничего у неё не вышло, руки задрожали, а ноги так и вовсе отнялись. И чего так бояться?

Хмурый взгляд Будевая пал на грудь Влады. Князь протянул руку и взял за шнурок оберега, что волхв Оногость повесил ей на шею.

— Луница, — заговорил князь. — Дарит его хозяйке мудрость. — Будевой хмыкнул и поднял взгляд обратно на Владу. — Завтра прибудут из Кавии князь Святослав с сыновьями, сватами, дядьками да побратимами, вся свита будет в сборе. Смотри, чтобы на глаза не показывалась. В день этот в светлице сиди с девками своими, пока я не дозволю выйти. Как раз и отдохнёшь с дороги, и сил наберёшься. Поняла?

Влада только кивнула. Хотя князю подобает и ответить, но она не смогла совладать с волнением своим. Будевой будто понял это и не стал больше пытать, выпустил оберег из рук, но отступать не спешил, оглядел внимательно, пристально, напряжённо.

— Ты на мать свою похожа. Хотя волосы черны, как мои… Не обманули волхвы, красивая у меня дочка… — сказал князь Будевой и улыбнулся сухими губами. — Устала с дороги?

Влада так и обомлела, не ожидала от князя добрых слов услышать. Всю дорогу он молчал, словом не обмолвился, а тут спрашивает такое. Чёрная борода, подстриженная клином, затемняла лицо, что даже улыбка его выглядела мрачно. А вот суровые глаза на миг просияли, адли тут же потемнели и стали как прежде, озимовые.

— Немного, — только и ответила Влада.

Будевой глянул на челядь так, что люди, поняв его посыл, приблизились, подхватили Владу и помощниц её, повели к хороминам на крыльцо высокое. Поднимаясь по громадным ступеням, Влада обернулась напоследок и, выхватив взглядом внушительную фигуру Будевоя, поймала задумчивый взгляд его…

Владу с Кветой и Младой разлучили.

— Со слугами ночевать не пристало княжеской дочери, — объяснила молоденькая, как и её Квета, служанка с косой, обрезанной по грудь, и бедным лицом с голубыми глазами. — Пусть отдохнут, в себя придут, умаялись поди с дороги-то дальней, да и тебе княженка быстрее бы в тёплышко, в постельку пуховую. Я уже всё приготовила, всё ждёт тебя, и водичка живительная, умоешься с дороги, усталость снимешь, и яства сочные, проголодалась небось? Меня же кликай Званой, — говорила челядинка увлекая Владу по лестнице.

Миновав широкие двери и пройдя горницу, оказались ещё в одной, но более широкой и богатой, чем первая. Влада не успела рассмотреть всё, да и при тусклых огнях свечей невозможно многое охватить. Заметила лишь, как всё нарядно и богато: столбы резные, расписанные цветами да травой диковинной, узорами чудными, Владе неведомыми. Пройдя двери со сводчатой притолокой, мимо стола длинного, поняла Влада, что трапезная это была. Поднявшись по лестнице на верхнее жильё, оказались они в одной из башен терема, где находились девичьи опочивальни. В одну из них и вошла Влада вместе со Званой.

Слава богам, не столкнулась она с княгиней, перевела дух, но вместе с тем от переживаний и усталости валилась она с ног, так бы и прилегла, забывшись сном.

Просторную опочивальню с низким потолком и широкими оконцами освещали две толстые свечи. Звана не обманула Владу, и правда ждал её накрытый стол с яствами в посудине не деревянной, как в её родном остроге, а серебряной, с чарами драгоценными чеканки тонкой. И перина взбита облаком на высоком, весьма широком ложе. Рубаха ночная с кружевами на перине разложена. И как ни гостеприимен был князь и заботлив, а всё Владе чужое, чуждое ей: и запах воска, и стены красочные, и окна со ставнями, и посудина богатая. И хотя жили они с матушкой сыто и в достатке, да куда убранство такое богатое, привыкла Влада довольствоваться необходимым, теперь только переучиваться.

Звана усадила княженку за другой стол, на котором зеркало в половину Владиного роста и ларцы разные. Принялась разбирать убор головной. Сняла венец, скинула кисею, распустила косу тугую. Голова сразу лёгкой да невесомой сделалась. Челядинка ленты, обереги и украшения, какие были на Владе, все разложила в ларцы. А платье Влады сняла ловко да быстро, видимо управлялась девка и с дочерями князя. Оставив Владу в одной исподней рубахе, подвела к лохани с водой.

— Баньку завтра же к полудню стопим, как выспишься, княженка. А сейчас уже поздно, анчутки защекочут.

Влада умылась в лохани с травной водой. Звана обмыли ей ноги, тщательно вытерла, переодела её в чистую исподнюю рубаху, и пока это всё происходило, глаза Влады начали слипаться.

— Поешь немного, Владислава Будевоевна.

Влада даже занемела, не привыкшая, что её так кличет челядинка, растерянно взглянула на девку.

«Княженка Владислава Будевоевна… Чудно», — фыркнула Влада. Но нужно привыкать, теперь она не только обавница из русальего рода, а и девица знатных кровей. И как-то неловко ей сделалось внутри, тесно.

Усаживая за стол Владу, Звана сорвала вышитый рушник с горшка, из которого тут же потянуло сладкой пареной репой. Есть Влада хотела, но только больше двух ложек так и не смогла проглотить, не до еды ей.

Неожиданно в дверь кто-то постучал. Внутри княженки всё и оборвалось, затряслось, забилось. Кто же пришёл? Княгиня, али дочери её? А она не собранная, простоволосая!

Однако Звана оставалась спокойной.

— Ну, чего надо? — спросила она небрежно, что удивило Владу сильно.

Дверь приоткрылась, и из-за неё выглянула круглощёкая девка с толстой косой, концы которой обрезаны были, как конский хвост. Влада заметила, что у всех молоденьких девок были обрезаны косы. Странно, с чего бы? Неужели ради того, чтобы как-то отличать служанок? Так это же какая беда, с косой-то расстаться!

— Тут княженку Владиславу просят увидеть, — обратилась холопка к Владе.

— Кто? — спросила она твёрдо, а у самой так и задрожало всё внутри.

— Две путницы, чужеземки, говорят, калогостовские они. Назвались Купава и Полеля.

Влада так и осела на лавку, уронив ложку к ногам, которую она держала в руках всё это время.

— Как?

— Почём мне знать княженка, — хмыкнула девка. — Так что? Звать али прогнать?

— Нет, что ты! Зови.

«Вот, значит, что замыслили подружки милые, — усмехнулась про себя Влада, — ну, хитрицы-лисицы! А я-то думала, осерчали они на меня, плутовки».

Щекастая холопка нырнула обратно за дверь, а вскорости в опочивальню зашли Купава и Полеля. Влада, подпрыгнув с лавки, кинулась к подружкам. Как же рада она была видеть их, что даже обняла и расцеловала каждую в щёки.

— Да как же? Из дома, одни? Да не испугались? А родичи что скажут? Знают ли, где вы? Ох, да что же оставили их? Да девкам молодым… одни в пути, как же стражу-то прошли? А татей не испугались!?

— Не одной тебе ворожить, — тут же отозвалась Полеля, но Купава больно пихнула подругу локтём под бок, заставляя притихнуть.

— Да погоди ты вопросы свои задавать, — обратилась к Владе посерьёзневшая Купава. — Поговорить бы нам, отдохнуть с пути-дороги, поесть… — Купава медленно скосила глаза в сторону Званы, давая понять Владе, чтобы челядинка поскорее оставил их наедине.

Влада, вспомнив о холопке, встрепенулась.

— Более мне помощь не нужна, сама справлюсь, — сказала она немного резче, чем ей хотелось бы, и, смягчаясь, добавила. — Спасибо за всё, Звана.

— А как же гости? Расположить бы их.

— Здесь они останутся, заночуют подле меня.

— Хорошо, княженка. Коли что нужно будет, кликай.

Звана поклонилась в пояс и благоразумно скрылась за дверью, плотно прикрыв её за собой.

Полеля и Купава тут же, как только ушла челядинка, схватили за руки Владу и наперебой зашептали:

— Владка, обманули тебя, запутали.

— Жених-то твой из Кавии, Мирослав Святославович, говорят, что проклят он.

Внутри Влады так и упало всё.

— Как проклят?

— А вот так.

— А Князь Будевой за тебя, за невесту из рода русалочьего, плату высокую получил, не сколько-нибудь, а пуд золота, — прошептала Полеля, хмуря светлые брови, вытаращившись на Владу.

— Да погоди ты! Не это главное, — шикнула на Полелю Купава. — Княжич, может, и не проклят, но, говорят, в походы не ходит, никуда не ездит, за стенами сидит, в общем, недужит он болезнью страшной.

— Недужит? — растерянно проговорила Влада, даже не зная, что страшнее из этого.

— Да проклят он, — передёрнула Полеля.

— Занедужил! — фыркнула подруга.

— Да какая разница, всё одно, — смирилась Полеля, не выдержав напора грозной Купавы.

— Влада, ты нужна ему, что бы проклятие то снять. Сказывают, что только обавница из русальего рода это и может сделать. Святослав по всем весям искал такую деву много месяцев, с осени! Вот и нашёл. Ой, доля-то твоя горькая, Лада-богородица, за что такое несчастье, — заголосила по-бабьи Полеля.

Купава только свела рыжеватые брови и, скрестив руки на груди, терпеливо молчала.

— Слухи это всё, не правда, — отрезала Влада, отказываясь верить. — Оговор. Зависть чужая.

Владислава даже не могла понять, что больше её огорчало — что Будевой продал её, словно рабыню на торгу, или же что свяжется она узами неразлучными с проклятым княжичем? И то и другое выше её сил и понимания было.

— Мы тоже не поверили. Но князь-то тебя неспроста искал. Сам за тобой поехал. Подумай, Владка, зачем ему это сейчас? Мог и ранее тебя найти.

— Да только не нужна ты ему была… — подхватила Полеля, которая не скупилась на лишнее словцо.

Отвернувшись от подруг, Влада часто и глубоко задышала. А она-то напридумала себе… обомлела, обрадовалась слову доброму. Как дура, помчалась с князем, возомнив о себе невесть что. Владе сделалось дурно, так и подступил ком, и съеденная каша грозилась оказаться на подоле рубахи.

— Влада, что делать будешь? — позвала Купава и коснулась легонько плеча её.

— Понравились нам витязи. Мы-то за тобой и поехали, следом твоим. Малюту купца просили, чтобы с собой на ладью взял, а там люди торговые, по городам странствующие, они-то и поведали всё, — запричитала Купава.

— Как же жить с проклятым-то? — вставила Полеля. — Жуть какая.

— Ну, чего молчишь, Владка? Скажи хоть слово! Что делать станешь?

— А что сказать? — ответила Влада приглушённо. — Воля князя — она для всех равна, против неё не пойдёшь. Если убегу, то накажет матушку он. Коли из-за злата всё, значит души в нём нет, и сердце у него чёрное.

— А как же княжич Мирослав? — всхлипнула разволнованная Купава, будто не Влада под венец идёт с проклятым, а сама она. — Что у него за проклятие-то такое страшное, что волхвы извести не могут?

Влада повернулась, медленно перевела взгляд на посмирневшую Полелю и расстроенную Купаву.

— Завтра вся знать Кавии приезжает, и княжич этот… Для начала погляжу на него. И узнаю, какое на нём проклятие и есть ли оно вообще.

— Добрый хороший человек проклятым не будет ходить, значит, прогневались на него светлые боги, — не успокаивалась Купава. — Ох, беда…

— Может, поворожить, через Велесово око на него посмотреть? — вдруг предложила Полеля.

И Влада загорелась, а мысли лихорадочно так и зароились в голове. Зеркало есть, свечи есть, травы… травы, можно Звану кликнуть, принесёт. Нет, погоди ж…

Княженка нахмурилась.

— Не выйдет. Толку не будет. Так проклятие не почувствуешь… зеркало искажает всё. Отражение мёртвое, тепла не передаст. Да и ворожить в хоромах князя, когда рядом дочери его, жена… Нет, дождусь зари. А там виднее будет…

Влада глянула в окно, за которым сгустилась темень непроглядная, ни зги не видать. Слишком устала она, чтобы думать, всё навалилось разом, и тяжко стало на душе, что дышалось с трудом ей.

— Вы, наверное, проголодались с дороги, — обратилась она к притихшим подружкам. — Вот тут еда ещё не остыла, садитесь. Ночуете здесь, со мной. А завтра я князю скажу, что со мною вы останетесь, — княженка прошла к ложу своему.

— А если не согласится? — испугалась Полеля.

— Согласится, — твёрдо ответила Влада, опустившись на воздушную перину, и задумалась крепко.

ГЛАВА 5. Сборы

Собирались на битвы жестокие

Славных ратей ладьи крутобокие —

Дрогнет враг пред стальною дружиною,

Лишь пройти бы тропой лебединою.

Alkonost

Перед свадьбой жениху по обычаю положено сидеть всю ночь в бане. Мирослав парился один, в полном молчании. Топить пришлось тоже самому, ибо никто в эту ночь не должен его тревожить.

Поворошив кочергой угли, княжич плеснул на раскалённые камни ковш кваса. Тот запенился, зашипел, обволакивая Мирослава густым, горячим паром. Бессильно рухнув на лавку, покрываясь потом, он закрыл глаза. Но дремать нельзя, не то исполосует нежить вениками берёзовыми до смерти. Кожу сдерёт, забив ей щели пола.

Мирослав сдёрнул повязку с плеча, открыв глубокий порез, который начал затягиваться. Сильная Веденея знахарка. Перед внутренним взором предстали чёрные глаза отшельницы, такие проникновенные и палящие, как эти самые угли в печи, и по телу разлилось неистовое вожделение. Сюда бы её, на лавку. Желание не утихло и подбрасывало самые откровенные образы. Он представил отшельницу, окутанную в белый влажный пар. Вообразил налипшие волосы на плечах и лице её, испарину на лбу, пышную белую грудь, бёдра… и вскоре от таких мыслей плоть потяжелела.

Мирослав фыркнул, вспомнив о своей невесте. Даже совестно стало.

«Ладно, о Веденее подумаю потом», — обязательно заглянет в избушку после свадебного гулянья и отблагодарит как следует отшельницу… Негоже ему ходить в долгу.

После четвёртого пара, за миг до восхода Ярилы-солнца, Мирослав покинул баню, не забыв оставить щёлока, воды и веник банникам и лесным духам. Они тоже весьма не прочь попариться. Оставаться ему здесь уже никак нельзя: забросают углями огненными или, чего лихо, кипятком ошпарят.

Облачившись в предбаннике в холщёвую рубаху, надев порты с узкими голенищами, княжич вышел на крыльцо. Небо просветлело, но за высоким частоколом не было видно занимающейся зари. Щебетали птицы, встречая Ярило, пролетали со свистом совы. Зябкая дрожь прокатилась по плечам Мирослава. Зори холодные, и так будет все зелёные святки, до купальских игрищ.

Мирослав, вдохнул полной грудью прохладу, так сладко пахнущую одурманивающей липой. Спустился с порога, возвращаясь в хоромы. Впереди суета и долгие сборы в дорогу. К вечеру должны они поспеть в Саркил.

— Владислава, — ухмыльнулся княжич. — Посмотрим, что за пташка.

Мысли о будущей невесте завладели Мирославом, и теперь любопытство превышало все неудобства, которые ему предстояло пережить.

«Не терпится взглянуть на неё. Интересно, девственна она?»

Как повелось в ближних княжествах, если дева чиста, должна быть укрыта белым полотном, а на голове венок из кувшинок, олицетворяющий символ невинности.

Не то чтобы это Мирославу было важно, так, для утехи только. Хотя, наслышан он, всякого. Случалось, если нет детей, то девка вольна делить постель с другим, чтобы потомство было. Муж не препятствовал, принимал новорожденного и растил как своего собственного.

Не понимал Мирослав отца. Зачем вся эта суматоха с женитьбой? Обязательно клятвы перед богами, обязательно ритуал, обязательно нерушимые узы. Зачем вот так сразу да под венец её? Можно обойтись и без торжества. Брал Мирослав не каждую, любил гордых и строптивых, которых безумно желал сломить и покорить. Таких, как Веденея… А соблазнить девку деревенскую — усилий не требуется.

Владислава и без венца будет жить в княжьем тереме, никуда не денется. Так нет же! Отец не успокоился на том. Чтобы всё честь по честь, мол, и так пора сыну усмириться. И Мирослав догадывался, что не без участия брата князь Святослав волю свою такую изъявил.

А Дарён, на десять зим старше Мирослава, и женился прошлой осенью только на дочке вождя Избора, который княжит в крепости Вяжер. Городище большое, прославленное корабельным плотничеством, мехами, тканями, кожей да коврами. Добро шло по реке Сегенее к стенам Кавии. Его же невеста Любомила поди не из дремучего леса, как Владислава, у которой из богатства коса только и есть.

Как княжич не сетовал, виноват сам. Дарён прав. Дочку проклятой ведуньи он получил на гуляниях осеннего равноденствия, не оттолкнул, взял. Вот и расплачивайся теперь.

Встречая по пути сонную челядь, поднялся на второй ярус терема, пошёл по узкому переходу, направляясь в горницу, где утром собрались родичи. Но тут из дверей выплыла Дана. И сами собой губы Мирослава растянулись в ухмылке. Прикрыв плотно двери и, ровно не замечая никого, холопка влетела прямо в его объятия.

— Ой, — пискнула она.

Мирослав стиснул в кольце рук пышнотелую девицу, заглянул в карие глаза.

— Как неосторожно, — мягко поругал он холопку.

После долгой и удручающей ночи в бане это встреча была настоящим подарком.

— Пусти, — промурлыкала девка, румянясь, но сама не шибко пыталась вырваться.

— А если не пущу, что тогда?

— Закричу, — пригрозила она, стреляя карими глазками.

Вздёрнутый носик и глаза, как у лисы, хитрые, а волосы курчавые, непокорные, обрамляли весьма миловидное круглое личико.

— Жёнушка спуску не даст, найдёт управу, — болтнула девка и тут же осеклась.

С лица Мирослав улыбка сошла. Крепко сжав, и, наверное, больно, мягкое место чуть ниже талии, приподнял. Дана, не выказав и доли смущения, размякла и, осмелев, завела руки за шею княжича, прикрыла глаза. Мирослав, обжёг дыханием её щёку, прильнул губами к шее. Холопка задрожала‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌.

Он склонился к самому уху её, спросил:

— Ну, чего не кричишь?

Дана приоткрыла светлые ресницы. Мирослав улыбался ей.

— Беги, — опустил он её на пол, разомкнув руки.

Девица недоумённо хлопнула глазами, а затем поджала дрожащие губы, развернулась и припустила по длинному переходу.

Мирослав пихнул тяжёлые широкие двери, вошёл в залитую светом горницу и, только ступил на порог, сразу же столкнулся с суровым взглядом князя Святослава. Он сидел не один, а в кругу приближенных бояр и Дарёна, который прожигал глазами младшего. Мирослав готов был побиться об заклад — Дарён догадался, что произошло за дверью.

Матушки не было, да и княжны Дарёна Любомилы, той самой наследницы Вяжера.

Пройдя по пёстрому ковру, Мирослав поднялся на ступеньку, где на площадке простирался длинный стол, выстеленный белой скатертью. Подхватил корчик и зачерпнул сбитня, глотнул питья, в нос ударил пряный душок, смесь гвоздики с корицей.

— Не умаялся в бане? — подтрунил Дарён.

— Нет, — буркнул Мирослав небрежно, буравя взглядом брата, допил остатки сбитня. Никак старший так рассерчал из-за отшельницы, что теперь только и знает, поддеть как.

— Совсем ты его разбаловал, отец, — посмеялся княжич.

Мирослав упал на лавку напротив брата.

— Будет тебе, Дарён, — пробасил Святослав. Голос его был грудной, что гром в утробе неба. — Должны сдружены быть, плечо подставлять, помогать, а вы грызётесь что волки. Ты, Дарён, старший, терпеливее будь, опекай, покуда брат силы не наберётся.

Дарён взглянул на Мирослава, серые глаза его морозно блеснули. О том, что вчера приключилось, Дарён не сболтнул, и на том спасибо.

Утихшая горечь снова всколыхнулась в груди, напоминания Мирославу о проклятии и о том, как пьёт оно из него последние жизненные соки, медленно, но верно подводя к чертогам Нави.

Святослав поднялся, прошёл к широким, во всю стену, сводчатым окнам. За ними простирался детинец и полкняжества Кавии. Князь, будто каменный утёс, стоял неподвижно и щурился на восходящее солнце, вглядываясь в голубые дали. Густая копна горчичного цвета волос окаймляла загорелое, что глина обожжённая, лицо. Дарён пошёл в отца, Мирослав не так широк в плечах, как старший, но супротив заматерелого брата, имел чуть большую ловкость да хваткость. Но так было до того, как проклятие пало на княжича… Стоило помахать мечом, усталость одолевала его. Едва ли мог дотерпеть до окончания схватки, валился с ног он.

Бояре сидели молча и в задумчивости, для Мирослава они что дядьки родные, не скрыта от них заклятая тайна о том, что младший наказан ведуньей лесной.

Чернобровый Верша сидел угрюмый. Рыжебородый Батура наблюдал за братьями, попивая добрый пенный мёд. Мешко с золотистыми кудрями, с широкими скулами и карими глазами, хмур. Рядом Пасмур, самый старший из бояр.

Мирослав обратил вопросительный взгляд на отца. О чём они тут разговаривали без него?

Святослав будто услышал мысли сына, повернулся к нему.

— Веренеги разбили лагерь в чащобе. Где таятся, не ведомо. Ищем. Но пока с пограничья никаких вестей. И времени у нас нет, что бы охотиться на них. После полудня в Саркил отправляемся.

— А вдруг засада по пути? — поднял Пасмур тучный взгляд на князя.

— Туда мы налегке, быстро управимся, отобьемся, если что, но назад, с невестой… — встрял Верша, напряжённо сцепив руки в замок. — Коли знали бы, где сидят поганцы, по пути-то перебили бы.

Дарён перевёл взгляд на Мирослава, а потом повернулся к князю и сказал:

— Соберём дружинников больше, да и не посмеют враги напасть на нас, а коли число их не множественное, то и вовсе опасаться нам нечего.

— Будем верить, боги не оставят нас. Перед дорогой дары им преподнесём, попросим пути лёгкого, — заключил Святослав. — Ладно, — развернулся он к собравшимся боярам. — Надо в дорогу собираться и до темна прибыть на место.

ГЛАВА 6. Ожидание

А из чужбины летят-торопятся,

Ой, птицы белы, да к гнёздам брошенным.

И только ты, тоской не скованный,

В родиму сторону взор не воротишь.

А я ищу тебя в земле пустынной,

А я зову, да нет ответа мне.

Так и уйдут все годы мутны-вешни,

Так ждать тебя я буду без конца.

Alkonost

Взгляд Влады кротко скользнул по собравшимся женщинам, облачённым в одинаково серые домотканые платья без всякой вышивки. На головах их накидки тёмные, косы спрятаны. Спала Влада плохо, можно сказать, не спала вовсе, а лишь погружалась в беспокойную дрёму и каждый раз выныривала с именем того, кому скоро будет принадлежать она. А потому голова её была тяжёлой. Не понимала толком, к чему понадобилось князю Будевою устраивать свадебные обряды для неё.

Влада успела выхватить на лицах тёток у кого грусть, у иных удивление, у других сожаление… По утру, когда Звана собирала Владу в такое же безликое платье без всяких украшений, успела кратко рассказать, что так положено — мол, когда девица под венец идёт, женщины собираются и поют тоскливые песни по уходящей девичьей молодости. Невеста прощается со своим беззаботным детством. Становится молодой княжной. Ещё Зване зачем-то понадобилось узнать, невинна ли Влада. Холопка сказывала, что это нужно для того, чтобы подобрать венец…

Владислава уронила взгляд на свои руки. Пальцы мелко дрожали. Не радовал её этот обычай. Тётки, сидевшие перед ней, буравили её глазами. Все они знали, кто такая Влада — нагулянная дочка князя, которая идёт под венец к проклятому княжичу. Они ведали это. И осуждали. Родной отец отдаёт дочь без всякого сожаления, без тени смущения. А она, дура, пошла, доверилась.

Сердце Влады снова зашлось тоской и такой глубокой, что и без песен готова она была разрыдаться. Но наперекор всему, всё естество её воспротивилось. Вернуться бы к матушке в родной острог и жить прежней жизнью. Так же сбегать тайком в лес, а по вечерам жечь костры и петь песни с подружками. Так же водить хороводы и ловить влюблённые взгляды сыновей кузнеца Микола Станислава и Перко…

Хорошо, что хотя бы дозволили Владе оставить рядом с собой Купаву и Полелю, их Звана тоже облачила в бледные платья-рубахи. Как ни странно, никто не выказывал протест против их появления в детинце. Князь Будевой так и не появился за утро. Нынче засветло Звана принесла яства в опочивальню. Князь Владу не позвал в трапезную к столу. Да если бы и позвал, она отказалось бы, но малая толика обиды грызла её.

Теперь она здесь, в этой маленькой клетушке, тускло освещаемой квадратным оконцем, прорубленным под самым потолком, и не видит разыгрывающегося дня, не слышит трелей жаворонков.

Купава и Полеля, сидели тихо и мало что понимали. К тому же им было в диковинку находиться в княжеском тереме. К его просторам и красоте привыкать понадобится не одну седмицу. В Калогосте невеста с утра прихорашивалась и до заката гуляла под заиндевевшими берёзами с подругами, водила хороводы, пела песни у реки. А здесь, в стольном городе, иной обычай, как сказала Звана — невесте нужно плакать перед свадьбой, чтобы жизнь с суженым была счастливой.

Песнь затянула самая дальняя в углу сказительница, протяжно и проникновенно, вытягивая Владу из дум. Следом подхватили остальные тётки. Сердце Влады забилось часто…

Не гром гремит во тереме,

Не верба в поле шатается,

Ко сырой земле преклоняется

Милое чадо, благословляется,

Ко златому венцу идёт…

Долго пели сказительницы, то тихо и мирно, то громко и тревожно, а сердце с каждым словом-былицей тяжелело, сдавливалась грудь, и тело Влады становилось чугунным. Когда же голоса их возвышались, казалось, до самого вешнего неба, разбивая купол его, тогда привычный мир внутри Влады рушился, и душа уносилась туда, где не было ни радости, ни света, а лишь холодная непроглядная тьма.

Как только песнь стихала, и на миг сказительницы замолкали, Влада возвращалась в клетушку, пропитанную запахом полыни, тогда дыхание её становилось порывистым и глубоким. И вместо необъятного холода внутри разливалась горячей рудой тоска. Тоска по дому. Пред внутренним взором Влады раскинулись голубые лесные дали и реки кристальные, исчезающие в молоке тумана, леса, дубравы, ощутила она деревья, с которыми вела долгие разговоры. И как наяву услышала шелест крон, щебетание лесных птах. Влада вновь вдыхала влажный, пропитанный запахом мха и росы воздух, и морось собиралась на подоле её платья, а по плечам прокатывалась волнительная зябь. Она смотрела сквозь лица тёток, сквозь стену, уводила взгляд далеко, в просторы, привычные сердцу. Воспоминание о родной стороне принесло покой. Теперь казалось ей, что не случилось с ней ничего, и князь Будевой не продавал дочь, и не отдаёт в жёны проклятому княжичу…

Глаза Влады оставались сухи. Не разжалобили, не растрогали песни-былицы тёток-певуний, то ли дело подруженьки. Бледные сидели, поникшие да зарёванные, но звука никакого не издавали, плач их выдавали алмазы русальи, что катились по щекам румяным серебряными дорожками. Им-то что реветь — с волей не прощаться. Тоскливы былицы сказительниц, за душу берущие, только не желала Влада смиряться с кручинной судьбой. Не желала и всё. Но что она может сделать?

На сердце сделалось пусто, как в русле пересохшем. Подумала об отце. Неужели матушка так иссушила душу Будевоя, что не дрогнуло сердце его, когда плату брал он за неё? Ведь видела Влада, как глаза его на миг, но оттаяли…

‍Мирослав… Купава вчера сказывала, что о проклятии княжича поведал торговец Малюта. Как же матушка-то не увидела? Или видела наказание чёрное, да ничего не сказала…

Влада очнулась, когда поняла, что давно сидит в глубокой тишине и смотрит в пол, а женщины зашуршав платьями, поднимаются одна за другой и медленно выходят из закутка. На плечо мягко легла чья-то рука. Она обернулась.

— Владка, нам идти велено, — сказала Полеля сдавлено, держа крепко за руку Купаву, у обоих глаза красны.

Влада оглядела опустевшую клетушку, в дверях Звана терпеливо ожидала. Встретившись с ней взглядом, холопка подступила ближе.

— Одной тебе побыть надобно княженка… А подружек твоих я отведу в баньку, топится уже, я веники приготовила, вехотки[12] махровые, да бадьи широкие. За тобой опосля вернусь.

Звана повлекла прочь Полелю и Купаву. Они молча вышли, прикрыв за собой дверь, оставляя Владу одну в некой оторопи. Подобрав ноги на лавку и уткнувшись лбом в скрещенные руки на коленях, она закрыла глаза. В ушах повисла звенящая тишина. Как не хватает ласки матушки, добрых слов волхва Славибора и старейшины Огоноста. Как же легко она пустила Будевоя в сердце. Князь не соизволил прийти, не соизволил сотрапезничать вместе… Она здесь совсем чужая, брошенная, никому не нужная…

Сколько так просидела, Влада не помнила. Так бы и осталась тут до самого вечера, да только уединение прервал шум за дверью. Влада подняла голову и быстро опустила ноги на пол. В этот самый миг тяжёлая дверь отворилась, пуская в закуток густой дневной свет. Владу охватило оцепенение.

Видные девицы выглядели статно. Княжна, что была повыше в росте своём, гордо подняла подбородок и поглядела на невесту свысока. Коса, что смола чёрная, лежала на груди до пояса, на голове красовался девичий венец, украшенный яшмой. Значит, тоже сосватана. Глаза под широкими бровями горели сурьмяной рудой, хитон из парчи тяжёлый струился до колен, а из-под него платье, цветами расшитое. Вторая княжна видом ярче, волосы у той половые[13], светлее, и глаза серо-голубые, тонкий нос, багровые губы, слегка надутые, как будто обижена княжна кем-то. А в косе лента с рясой жемчуга — тоже невеста молодая.

Вот и свиделись.

Владу проняла дрожь, так заволновалась. Не желала она встречи этой, а теперь деваться ей некуда. Чего они пришли? Что нужно от неё?

Влада расправила плечи, чтобы не выказать своего волнения.

— Понравились ли песни наших тётушек невесте из пущи лесной? — спросила чернявая княжна голосом скрипучим, для слуха неприятным.

Влада промолчала. Так вот чья затея была привести её сюда, к сказительницам. Она вспомнила разговор с Будевоем — ннязь пообещал, что Влада отдыхать будет, и ни о каких певуньях речи не было.

Меньшая княжна растянула губы в улыбке, читая на лице Влады растерянность.

— Нет, не понравились, видать, — сказала со вздохом она. — Хотели, чтобы всё как по обычаю, как и должно быть у невесты. Может, хотя бы спасибо скажешь? Чего молчишь? Владислава, так тебя кличут?

— Так.

— А меня звать Грефина, сестрицу мою — Заряна, — сказав это, княжна прошла ближе.

Прошла важно, не спеша, поводя бёдрами… Опустилась на лавку легко, так же держала она ровно голову. Заряна пристроилась подле, во всём походя на старшую.

— Присаживайся, — поманила Владу Грефина, будто добродушно. — В ногах правды-то нет. Поговори со своими… сестрицами, — княжна улыбнулась сдержано, да только глаза так и насмехались.

Влада, усмирив волнение, села. Раз хотят поговорить, пусть говорят. Как не изводились они ревностью своей, она — дочка князя Будевоя. Пусть ревнуют себе вдоволь, ей нет до них дела.

Грефина смотрела стеклянно, с малой толикой интереса, Заряна оглядывала Владу надменно и напыщенно, так, как это могли делать разбалованные княжеские отпрыски. Молоденькие от власти быстрее всех ум теряют, а вседозволенность сердца в дёготь обращает.

— Не успела явиться голубушка наша, а уже распоряжается, как у себя дома. Почему без дозволения нашего эти две… каких их там, Полеля и Купава… девки калогостовские ночевали под кровом нашим?

Ссору с княжнами накануне свадьбы глупо разводить, а потому Влада снова смолчала.

— Но ничего, батюшка ещё с ними разберётся, пестоваться с тобой не будет, не в его это нраве, — решила Грефина. — Я пришла, чтобы предупредить. Я ведь тоже под венец иду, слыхала либо, но свадьба моя осенью справится. А ты, выходит, коли сестрица нам, вперёд средней под венец идёшь. Нехорошо это, не к добру. Плохая примета.

Влада слушала, но всё в толк не могла взять, к чему княжна клонит.

— Ты не подумай, я по доброте с тобой. Выходи себе на здоровье. Но только жаль мне тебя. По мне так лучше подожду свадьбы, чем с таким женихом под одной кровлей жить и постель делить, — фыркнула Грефина.

Влада опустила глаза.

— Бедная, жалко мне тебя. Всю жизнь тебе терпеть его придётся. Княжич Мирослав, женишок, охоч до юбок бабских. Их у него, как рыб на нересте. Ах, ты ж не знаешь, поди! Не наслышана, жила в глухом остроге своём и ничего не ведаешь о княжиче с дальних земель. А тут в городе только и говорят о его распутстве, поэтому батюшка здесь тебя держит, в стенах, чтобы ты не расстраивалась понапрасну, — всплеснула Грефина руками и сложила их на подоле хитона, заглянула Владе в глаза. — Княжич Кавии Мирослав Святославович за блуд бесчестный получил наказание от ведуньи Ясыни, за то, что он с дочкой её на осенних игрищах переспал, а жениться не захотел.

Влада провела языком по сухим губам. Ясыни… отдалось в голове, будто это имя желало пробиться сквозь толщу её неверия, да так и не смогло.

— Такое проклятие на княжича наслала, аж на девять поколений вперёд! И здоровье его попортилось, что Мирослав Святославович даже в походы ходить перестал, в стенах сидит. Но ты же из рода древнего будешь. Хворобу и хмарь-лихоманку изведёшь, сможешь. А вот блуд извести, коли в крови это, сможешь ли?

В клетушке повисло молчание, и только видела Влада стеклянные глаза Грефины, и душно стало, в жар кипучий бросило. Взгляд княжны давил, из-под власти своей не выпускал. Вырваться и бежать, бежать, куда глаза глядят, подальше от Саркила, да всё через елани[14] да перелески. Но только стены кругом, не выйти так просто отсюда. Никто её больше уже не отпустит. Попалась, как куница под рогатину. Не попалась, сама далась.

Но матушка про княжича ничего плохого не сказывала, и верит Влада ей, а не этим двум важным девицам.

— Врёшь, — ответила Влада, пронзая ту зелёными глазами.

Грефина хмыкнула, вздёрнула подбородок.

— Не заблуждайся, голубка и помни, с кем речи ведёшь. Что мне врать, какое мне дело до тебя. Просто пожалела глупую. Всяко у нас кровь одна, батюшкина. Вот и поделилась тайнами, да видно зря. Девка ты пригожая, скромная, не взбалмошная, удивила ты меня, так что не чета тебе князь распутный…

Валада отвела глаза.

— Вот теперь ты всё знаешь, а там думай сама, стоит ли тебе за такого идти. Но право, чего тебе опасаться? Коли обавница, сможешь беду отвести. А если нет… — княжна подалась немного вперёд. — Помогу тебе сбежать.

Влада обратила на Грефину твёрдый взгляд, у той сухая ухмылка играла на лице. Не жалеть княжна пришла, а посмеяться, себя превознести в беде Владиной. Глаза Заряны ликующе сверкнули, рада была, что удалось достать до самой души.

«Не нужна их забота!»

— Сама разберусь, — ответила Влада, отрекаясь от помощи княжны.

— Ну, как знаешь. Дело твоё, — выпрямилась Грефина, глаза блеснули льдом, видно редко ей кто отказом отвечал.

Княжна передёрнула плечами и неспешно встала, расправляя бархатные складки хитона, поправила косу, пригладила ленты.

— Раз не желаешь слушать меня, будь по-твоему, гулять будем да песни вечером петь весёлые, теперь только радоваться да плясать, жизнь твою новою прославлять, невольную.

— Нет. Не надо мне гуляний, и ничего не надо, — отрезала Влада.

Княжна фыркнула.

— Звана баньку истопила, попарь тело своё белое, для муженька своего, да косы вымой хорошенько, а то дымом все пропахли. Свидимся ещё, — сказала только Грефина и, поманив за собой Заряну, удалились.

Обиделась…

Не успели княжны уйти, как тут же на пороге явилась Звана.

Влада глянула на холопку исподлобья. Негодница, рассказала, что подруги вслед за Владой пришли. Доверять знать той не стоит — всё передаст княжнам.

— Владислава Будевоевна, за мной ступай, банька растопилась уже, — скромно поклонилась Звана, видно чуя вину перед Владой.

Покинув тёмную, душную клеть, которая успела стать темницей, Влада пошла вслед за холопкой по переходам длинным да всё через сводчатые двери. Ненадолго она забылась, украдкой осматриваясь, так, чтобы холопка не приметила её удивления. Над головой потолки расписные в узорах, под ногами ковры мягкие, пёстрые, которыми устланы деревянные полы хором. Никто по пути не встретился: ни знатный боярин, ни челядь, будто намеренно Звана подгадала, чтобы молодую княжну тайком от глаз чужих провести.

Выйдя из терема через узкие потайные двери, ступили прямо на широко крылечко. Спустились со ступеней дубовых, да прямиком через хозяйский двор, бегом почти, пошли да за калитку. Влада по дороге только и успела глотнуть воздуха свежего, да солнцу молодому, Яриле, порадоваться, дню ясному, безоблачному. Только утро светлое в хоромах, а уж истосковалась по свободе и простору.

Звана не дала надышаться, дёрнула за собой, за плетень скорее. Нырнули в душный натопленный предбанник. Холопка наспех стащила платье с Влады, распустила косу длинную и мягко подтолкнула в парную.

— Заходи, княженка, а я сейчас, водицы только колодезной наберу, чтобы приготовленная на улице стояла, потом обольёмся ей, и прибегу, — сказала она и захлопнула дверь в предбанник.

Влада постояла, привыкая к месту незнакомому, чужому, всматриваясь в пар пуховый, но стен так и не разглядела, баня-то громадной оказалась. Прошла вперёд, сквозь прозрачное облако, и тут приметила она белые фигурки златовласой Полели и рыжей Купавы. Те, завидев её на пороге, так и кинулись к ней, побросав ковши да веники.

— Владка, хорошо-то как здесь, — блаженно протянула Полеля. — Пару-то сколько!

Влада не ответила ей, опустилась на мокрую лавку и закрыла лицо ладонями. Всплеснулся в памяти болью разговор неприятный. И яд княжны так и разъел душу Влады, едва не заплакала она.

И зачем рассказала Грефина про блуд княжича, про Ясыню? Или больнее только уколоть хотела? Прогнать с порога?

— Владка, ты чего? — погладила по плечу Полеля, опомнившись первой.

— Да будет с этими песнями, забудь. Погоревали и ладно. Чего ты так убиваешься?

— Ко мне княжны приходили, — Влада убирала с лица руки, откидывая густые волосы за спину.

— Кто?

Купава и Полеля уставились на неё в удивлении.

— Дочери князя Грефина и Заряна.

— Да ты что?!

— Вот почему спровадили нас из клети так быстро, — возмутилась Купава, упираясь кулаками в широкие бёдра.

— А разве их не трое?

— Трое, самая старшая уже в другом княжестве. Грефина, средняя, выходит, сосватана, венец носит. А Заряна ещё в возраст не вошла, но тоже уже сговорено всё, у неё лента в косе.

— И что они хотели от тебя? — пролепетала Полеля, присаживаясь рядом с Владой.

— Ничего. Узнала я от них, за что именно проклят Мирослав.

Подруги переглянулись.

— За что же? Говори скорее, не томи! — встряхнула Полеля за плечо Владу.

— Наказала его Ясыня-ведьма.

Купава так и окаменела, не шелохнувшись. Полеля охнула.

— Ясыня сильная ведьма, — протянула задумчиво Купава.

Все знали, что живёт ведьма вверх по реке Сегнее, далеко на запад от Калогоста. Слава о ней по всем землям разнеслась. Ясыня служит как светлым богам Прави, так и тёмным — Нави.

— Так за что же она да княжича? — выдохнула Полеля.

Влада обратила на неё взгляд, в этот миг глаза её были темны, как никогда.

— За то, что на игрищах княжич распустил косу её дочери, а под венец не повёл.

Полеля снова охнула и, вскинув ладонь к лицу, коснулась щеки. Купава с хмурым видом осмысляла сказанное, уставившись в пол.

— Да уж… Мирослав Святославович, что же он совсем своей головой не думал?

— Думал, Купава, княжич ни одной юбки мимо себя не пропускает. Видимо сами боги его наказали, подослав ему Ясыню.

Дышать из-за пара становилась всё тяжелее, на лбу и шее проступил пот. Калёная печь палила таким жаром, что голова Влады закружилась. Говорить уже не было сил.

— Что же делать? А Омелица, как же она не увидела такое, ни словом не обмолвилась? — не уразумевала Купава. — Погоди-ка, а не врут ли княжны из зависти?

Влада подняла глаза.

— А что? Ты-то вон какая ладная да красивая. Не приревновали тебя к власти своей да к отцу Будевою?

— Может, и врут, но как теперь узнать?

Купава приблизилась и, наклонившись, подняла подбородок Владиславы, прошептала:

— Так проверить нужно. Вечером застолье, а после гости отдыхать с пути будут…

Полеля перехватила за запястье Купаву и тряхнула.

— Ты говори толком, чего задумала?

И Купава, опасаясь, что их подслушать могут, зашептала ещё тише:

— Княжич ведь из нас никого не знает, в лицо никого не видел, вот пусть кто-то и заманит его, проверим, что за гусь.

— Ну, узнаю, что блудливый… — пожала плечами Влада, — …от того ли не горше мне станет под венец с таким идти?

— Владка, ты вроде из рода русальего, а совсем глупышка. Когда его подловим, отчитаешь отворот, больше ни на одну девку княжич не глянет.

С души Влады камень-то упал, она вмиг как будто и воспрянула духом.

— А верно ты, подруга… — прошептала Влада.

Заговор этот можно только до женитьбы провести. И лучше поторопиться.

— Одной бедой меньше, — улыбнулась Полеля. — А кто пойдёт из нас?

— Владе, понятно, нельзя. Пусть княжич не видел её, но так она может и от себя его отворотить.

— Вот ты и иди, Полелька, — встряхнула мокрыми рыжими кудрями Купава, стряхивая капельки воды, — у тебя лучше соблазнить получится, болтушка та ещё, тебе проще. Главное чтобы ты прикоснулась к нему, а Владка отворотит, заговор прочтёт.

Полеля хмыкнула, и на лице её обида нарисовалась.

— Полеля, тебе-то справней будет, — согласилась Влада, а у самой внутри-то всё так и сжалось.

— Хорошо, только ради тебя, — ответила та.

— Наверняка ночевать в другой половине будут, наверняка в бане будут париться, вот тогда-то и подловим княжича. Никуда он от нас не денется.

Влада закусила губу, сдерживая радость, но где-то всё равно, глубоко в душе, грыз червячок сомнения. Неправильно это как-то. Но если не заговорить сейчас, то потом после скрепленных уз, уже поздно будет.

— А вы чего не паритесь? Печь-то поди прогорела! — воскликнула Звана с порога.

Холопка разобралась и тоже опростоволосилась.

— Ох, чего пугать так? — выдохнула Купава, но разошлись по лавкам, оставляя Владу.

— Ложись-ка, княженка, — Звана обмакнула берёзовый веник в ушате с кипятком, другой рукой зачерпнула ковш воды, плеснула на каменную печь. Пар поднялся клубом, окуная Владу в недра седого тумана, погружая её в блаженство, растворяя все тягости, скопившиеся в каждой пяди её тела.

Влада легла на живот, откинув волосы в сторону. Ещё со вчерашнего дня она мечтала о баньке. Снова вспомнился Калогост. Там, на родной земле, Влада была сильной и уверенной. Куда всё подевалось? Она обавница, и сила в её руках. Раз шлёт ей Макошь долю нелёгкую, с достоинством должна принять и сделать всё для своего счастья.

Три раза подруги выскакивали во двор, огороженный высоким забором, и обливались ледяной колодезной водой, визжа и смеясь. От их веселья легко и спокойно делалось на душе Влады. Будто и не было горестных песен, расстраивания и тяжёлой встречи с княжнами. Влада думала о Мирославе…

Хороша затея Купавы, но горько будет узнать, если Грефина не соврала, а правду всю сказала. Вот бы узнать это…

…Поди ж Званка всё знает, живёт-то в хоромах и наслышана обо всём.

И пока подружки резвились и шумели на улице, Влада приподнялась и хотела было окликнуть холопку, да вовремя спохватилась. Как она будет выглядеть в глазах челяди — невеста, спрашивающая о постыдном? Легла обратно на лавку, но Звана всё равно откликнулась.

— Княженка, ещё веничком или парку?

— Нет, не нужно. А хотя, пару ещё подбавь.

И Влада снова погрузилась в туман, так что дыхание спёрло, но мысли о княжиче не покидали её. Поглядеть бы на него хотя бы глазком одним, может быть и поняла бы всё сразу, разобралась. Была бы матушка рядом, дала бы она совета верного. Хотя Омелица тоже ворожила на князя… Но то другое дело, то на разлуку. Влада же желала истиной любви, без ворожбы. Выходит, не держит она своего слова…

После бани Звана отвела всех трёх девиц обратно в опочивальню. Ярило уже палил в зените. Полуденная тишина окутала хоромы и весь детинец. Воздух будто замер, и казалось, что вокруг ни души, а только пели птицы, стрекотали кузнечики, изредка выкрикивали петухи. Влада сидела у окна, делая маленькие глотки горячего отвара, обжигая язык и нёбо. Вдыхала сладкий запах травяного сбора: грозди клюквы и румяные ягоды ещё недозрелой земляники плавали в её чаше. Влада поглядывала вниз, в открытый двор, на который намедни въехала вместе с князем Будевоем.

Завтра пред ликами богов она даст клятву и свяжет себя нерушимыми узами с княжичем Мирославом. Поедет в город Кавию. Какая ждёт её жизнь там, так далеко от родной стороны? Калогостовские говорили, что на востоке больше всего лютует враг, потому как Кавия находиться ближе к Вяжеру, самому крупному торговому городу. А потому, помимо налётов татей, совершались в тех краях грабежи и разбойничество.

Будет там как затворница. Вот такая ждала её доля.

Влада усмехнулась. Так хотелось любви, а получила гулящего княжича с проклятием в придачу. Вспомнила, как не желала она смиряться с этим. Однако, успокоившись, подумала, что всё и не так уж плохо. Ведь помимо жизни с Мирославом есть ещё народ и её матушка, и родная земля, о них стоит думать и беспокоиться. Влада твёрдо решила, что для начала она отведёт от княжича девиц, а потом разберётся с проклятием, которое наслала Ясыня. При мысли о ведунье по спине прошёлся леденящий холодок…

Влада просидела долго, пока Ярило не начал скатываться по небосводу к горизонту, погружая лесные дали в сизый сумрак. А внизу, в трапезной палате, уже поднялся такой шум, что было слышно даже наверху, в женской половине терема. Не ровен час князь Святослав пожалует на порог с сыном, суженым Влады, и всей княжеской знатью Кавии. Оставалось только догадываться, что внизу накрывали богатый стол для гостей. Однако двор ещё пустовал. Влада поймала себя на мысли, что ждёт княжича… И внутри разыгрывалось такое волнение, что она, сама не своя от переживания, то сидела на месте, то подходила к окну, без конца выглядывала во двор.

Купава и Полеля лишь глазели на неё и всячески старались отвлечь, забалтывая невесту о разных глупостях. Но Влада их будто бы не слышала и более не отходила от окна. Когда же на площадке поднялся шум и суета стражей и челяди, в воротах показались богатые червлёные кафтаны дружины.

Под сердцем Влады занемело, так бы и рухнула она наземь без чувств. Перед глазами стоял тот, кто в скором времени назовётся её мужем. Как бы не силилась Влада усмирить трепет и зябкую дрожь, да только ничего не выходило, а всё хуже делалось, пока её не затошнило вовсе.

Она будто провалилась во времени и не помнила, что происходило с ней, и всё пребывала у окна, наблюдая, как светило медленно закатывается за лесистые холмы. В опочивальне сделалось темно. Гости уже вовсю пировали, и их весёлый смех изредка докатывался до слуха Влады. Кто-то выходил из терема под небо, подышать свежим воздухом, кто-то заходил, иные смеялись в сторонке, лиц их с высоты башни не разглядеть, зато по одежде Влада хорошо различала знать от челяди. Звана, уже зажгла липовые лучины и принесла яства сочные: запечённых лещей с горохом, кваса хлебного и ягод лесных.

— Долго ты там ещё будешь стоять? — поднялась с лавки Купава, когда Звана покинула порог, унося опустевшую посудину.

Влада же так и не присела за стол, не откушала с подругами.

— На тебе лица нет. И молчишь ты. Поди же, присядь, — Купава подступила и погладила по плечу сухой горячей ладонью, всполошилась. — Да ты ж замёрзла. Застынешь у окна-то! Негоже хворой быть на завтрашнем пиру.

Влада повернулась к подруге, отрывая взор от людей, которые копошились там, внизу на площадке.

— Выглядишь так, как перед выходом к жениху. Не сегодня же под венец идёшь. Что же будет с тобой завтра?

— Упадёт без чувств на капище, — посмеялась беззаботно Полеля.

— Слушайте, а пойдёмте-ка глянем на жениха? — встрепенулась Купава, встряхивая рыжей косой.

— Сейчас? — вступилась Полеля. — Так договор же был на вечер, когда разойдутся все.

— Да нет же, ты не поняла. Просто поглядим, со стороны. Всё развеемся. Надоело взаперти сидеть, скука одна.

— Так не велел Будевой показываться мне, — отозвалась ожившая Влада, но замысел Купавы ей по нраву пришёлся. — А если Завана доложит?

— Так ей не до нас. Видела, как быстро убежала? Хлопочет там внизу.

Больше не раздумывая, Купава подбежала к двери, выглянула.

— Нет никого. Пошли, — махнула она рукой, не оставляя иного выбора подругам.

Влада шагала, едва поспевая за почти бежавшей впереди Купавой. Щёки Владиславы горели, а руки были холодны. Но тут она вдруг спохватилась: на ней было простенькое платье, в которое её одела Звана после купания. А вдруг княжич увидит её! Но тут же одёрнула себя, чего так растревожилось? Какое ей дело, что подумает княжич о ней. Прокравшись по сумрачному переходу, три девицы, таясь от глаз челяди, юркнули в распахнутую маленькую потайную дверку, пробрались к резным широким столбам. Слава богам, в углах трапезной был слишком темно, чтобы кто-либо мог их приметить, но сердце Влады билось так, что силилось выскочить наружу.

В трапезной пахло яствами да хмельным мёдом. За широким длинным столом собралась вся знать обоих княжеств — Саркила и Кавии. Холопы юркали туда-сюда, тренькали струны гусляра. Все княжеские мужи нарядны: в кафтанах, зипунах, опоясанные кушаками широкими, цвета так и пестрили. Одни были в кровном родстве друг с другом, другие просто ватажнились, у иных общая власть была да интересы. Девиц меньше, и те совсем неприметны. Но все разговаривали, смеялись, шутили — кто-то громче, кто-то тише. Гул поднимался под потолок и заполнял все уголки. Влада сразу приметила чернявую Грефину, рядом с ней Заряну, они смотрели на гостей важно, свысока, а щёки их были румяны, экие невесты, столько внимания… Влада даже издали разглядела молодо сверкающие глаза княжны, смоляная коса лежала на груди.

— Вон они, — прошептала Влада, указала на девиц. — Дочери князя. Грефина с чёрной косой и младшая Заряна рядом.

— Это те, одна в венце, а у другой в косе зелёная лента? — поняла Купава.

— Ох, суровая, — отозвалась Полеля. — А глазище какие, мрак пробирает.

— Но где жених-то?

— Там его братимы, те, что одинаково одетые в рубахи синие, — и словно по велению Влады крепкие воины весело разом засмеялись, видно шутке какой.

Среди них верно князь Святослав, загорелый и матёрый. Суровый Будевой сидел напротив него. А вот кто спиной к Владе был, не видно тех. Но одного среди них всё же выделила. Русые волосы с золотистым отливом доходили почти до плеч княжича, широкие плечи обтягивал бархатный кафтан… как-то он выделялся среди все остальных.

— Вот он, — указала Влада на спину того, кого она почуяло всем нутром.

Он её суженый. И от этого понимания сердце Влады затрепыхалось, забилось, пуще прежнего.

— Ох, не видно отсюда, — приглушённо, даже отчаянно зашептала Полеля. — Давай сюда, — ловко скользнула подруга к другому столбу, прижалась к нему, выглянула и замерла, медленно раскрывая рот.

— Владакаааа… вижу княжича твоего… — сказала Полеля, и на вытянутом лице её заиграла улыбка странная, блуждающая, а глаза вмиг заблестели, как у Грефины.

Купава, недолго думая, припустилась к Полеле, тоже, как и подруга, закаменела, но лицо её оставалось по-прежнему серьёзным и непроницаемым.

— Ну, ты чего там стоишь? Иди же сюда, — позвала Полеля, махнув Владе рукой, не отрывая взгляд от того, кто сидела на другом конце стола.

Влада, собравшись с духом, медленно прошла к подругам. Собираясь с волей, чтобы взглянуть на княжича, она прижалась к деревянному, выкрашенному в яркие цвета столбу. Припомнила, как совсем недавно обозвала княжича конопатым и рябым, но судя по восторженным лицам подруг, верно не угадала она.

Влада выглянула, лихорадочно выхватывая взглядом княжича, и…

— Что тут делаете?! — голос раздался, как гром, казалось, над самым ухом, пробирая до нутра, Влада даже подпрыгнула на месте, резко развернувшись, едва устояв на мгновенно отнявшихся ногах.

ГЛАВА 7. Проклятый княжич

Серой птицей печаль

Над Землею летит.

Клюв её, словно сталь,

Моё сердце пронзит.

Если б только укрыл

Ты меня от неё.

Только нет больше сил,

Вьется холод змеёй.

Alkonost

…Влада так и раскрыла рот в изумлении, не в силах ни говорить, ни шевелиться. Её прожигали серые, будто сталь, глаза под светлыми тонкими бровями княгини Будевоя Агнии… Владу охватило оцепенение не столько от неожиданности её появления, а больше от нарядного вида княгини. Агния выглядела, будто богиня Макошь. Сверкает серебром да золотом просторный опашень с длинными широкими рукавами, отороченный куньим и лисьим мехом. На груди ожерелье из золота и монисты из тёмно-синих бусин переливаются, слепят красотой своей. На белых пальцах перстни с рубинами. Волосы скрыты под кисеей, собранной под круглым подбородком бронзовой застёжкой. На голове венец из тонких обручей, украшенный привесками. Супротив Княгини девицы так и просто замарашки. Щедро одевает её князь Будевой.

— За мной, — властно велела Агния и пошла к выходу.

Влада, растерянно взглянув на подруг, поплелась за княгиней, а следом Купава и Полеля. Агния вела обратно в башню, наверх, в опочивальню. В заточение, которое назначил для дочери Будевой.

Тут и Звана подоспела к порогу. Княжна наградила хлопку хмурым взором своим, что та поникла и стала, как снег, бела. В опочивальню холопку не пустила и, когда дверь затворилась, княгиня повернулась к девицам и, показалось, что понесёт их, на чём свет стоит. Влада даже приготовилась. Но нет, лицо княгини оставалось каменным, тонкие губы плотно сжаты, уголки их, вниз опущенные, рисовали угрюмую линию.

— И не совестно подглядывать? — сказала она на диво певучим голосом, почти девичьим, не то, что у Грефины, родной дочки.

Почему-то взгляд Агнии сразу пал на Владу, будто точно знала, что она и есть невеста и дочь Будевоя. Влада ничем не отличалась в своём нынешнем платье от своих подруг. Для княгини она непутёвая деревенская девка, отправившаяся в дальний путь за богатством да именем княжеским. Хотя по косе чёрной признать её любой мог.

Агния приблизилась. Это привело в чувство Владу, она вытянулась и старалась не уронить взгляда.

— Значит вот ты какая, невеста калогостовская, — Агния сузила серые глаза, неотступно глядела. Взор её жёг, как огненные птицы, которые пляшут в купальском костре. Называть её по имени княгиня пренебрегла. — Ты невеста, без стыда подглядывающая за будущем мужем. Видно запрет Будевоя — не выходить в день сватовства — не про твою честь, и для тебя ничего не значит воля князя. Или у вас в Зеленолесье нет такого обычая, не сходятся родственники, не знаются, благословения не получают? Дикие нравы.

Щёки Влады так и пыхнули жаром. Но сама она что есть льдина.

Конечно, знаются, но не в день сватовства, а задолго до этого, и за чужака ни за что не выдадут.

— Не до вас мне нынче, — равнодушно сказала княгиня, не дождавшись вразумительного ответа. — Мне нужно идти к гостям. Надеюсь, у тебя хватит благоразумия больше не показываться. А князю я поведаю о выходке твоей. Слава пречистой Ладе, что недолго под кровом нашим будешь…

Агния окинула одним взглядом всех троих, заставляя подружек содрогнуться, однако же, ничего не сказала больше, не упрекнула, как Грефина, за Полелю и Купаву, что те подле Влады оказались, развернулась, шурша драгоценными тканями длинного опашня, величаво пошла к двери.

Подружки проводили её неприязненными взглядами. Как только дверь затворилась, Влада бессильно рухнула на лавку.

— Да уж, прямо ежиха, — задумчиво проговорила Купава и скорчилась.

— У меня едва сердце в пятки не ушло, как она подкралась бесшумно-то? — Полеля присела рядом с Владой. — Надо же было попасться ей на глаза. Это мы зазевались. Ну и глазищи у княжны, что костры, можно и сгореть заживо.

— А меха, да злато на шее… как заботится о ней князь, — подхватила Купава, но осеклась, покосившись на Владу. — Поди, как сама княгиня подсматривала за гостями издали, а нас отчитала, — Купава, вцепившись в растрёпанную косу, начала напряжённо раздирать её пальцами.

В опочивальне повисло молчание, и первой нарушила тишину Полеля.

— Да боги с ней, с княгиней этой! — отмахнулась она и развернулась к Владе. — Владка, ну как? Видела жениха-то? По сердцу тебе пришёлся? — Полеля вглядывалась в подругу большими глазами и улыбалась, с придыханием ожидая ответа.

Влада виновато опустила глаза, покачала головой.

— Нет, не успела разглядеть…

— Как же?! — отпрянула Полеля и даже подпрыгнула с лавки в негодовании.

Купава только сожалеюще покачала головой, бросив плести косу, закатив глаза.

— Ну, ничего, ты ещё глянешь на него сегодня. Будем ждать полночи, — Полеля, успокоившись, присела назад, на лавку, и нежно погладила Владу по плечу.

— А может, не нужно отворот читать… — засомневалась Влада, всё ещё не отойдя от обжигающего взгляда Агнии. Второй раз встречаться с княгиней не хотелось.

— Да ты что? Испугалась, что ли?! Тебе же жить с княжичем, детей рожать от него. Сдалась тебе эта княгиня. Да что сделает, даже если и поймает второй раз? Поворчит да перестанет. Тебе разве нужно одобрения от неё какого? Так не получить тебе его, ты же для жёнушки Будевоя, что уличная девка, оказавшаяся в её владении, в её тёплом гнёздышке, где все только по хозяйскому дозволению дышат. Видала, как Завана чуть в обморок не свалилась у ног княгини?

— Сегодня всё сделаем чин по чину, а завтра уже можешь не волноваться ни за что. Со спокойной душой клятвы дать. Ой Владка… — прервалось дыхание Полели, а с губ так и сорвался трепетный вздох, она прижала ладони к щекам и мечтательно задумалась. Полеля сделалась потерянной и напомнила девочку-подлетка с глазами каре-золотистыми, тёплыми, как солнышко. Ни дать ни взять влюблённая. Влюблённость всех преображает, и блеска в глазах больше добавит, и улыбку краше сделает. Но Полеля и без того была хороша собой. Влада засмотрелась на подругу, не разумея, что происходит с той.

Зато Купава возмущённо обдала Полелю холодным взглядом синих глаз и, откинув рыжую косу за спину, заносчиво сказала:

— Ой, да тебе каждый молодец люб, — хмыкнула и отвернула лицо.

Владе, послышался в голосе Купавы ревнивый тон, даже ушам своим не поверила, что та способна на это.

«Так поди ж и поссорятся».

Но Полеля, не обратив никакого внимания на подругу, продолжила:

— Теперь мне ясно, почему у него от баб отбоя нет. Красив княжич, что Прелестник[15] в полночь… Владкаааа, как же ты не видела, а? Увидела бы, всё поняла, — протянула Полеля, смущённо улыбаясь сама себе, а щёки так и наливаются румянцем. — Тебе обязательно нужно его приворожить… сегодня же, немедля.

Влада только ресницами хлопнула, не узнала она Полелю. Перемена в ней так явна была, что даже обескуражила. Быстро же княжич завладел сердцем подруги. А для настоящей любви времени много не требуется… одного взгляда хватит, чтобы вспыхнуть. Прямо как и мечтала Влада, а внутри защекотало желание жгучее и, на удивление ей самой, ревностное, что Полеля вперёд её увидела княжича. Влада одёрнула себя. Что это с ней? Что нашло, будто морок какой?

Она даже встала и мягко поправила слова разомлевшей Полели:

— Не приворожить, а отвести, — подошла к окну, задумалась.

Выглянула, вдыхая речной запах, приносимый ветерком с дальних берегов. Луна нынче сильная, яркая, страшная. Горят кругом факелы, так же гости снуют по двору, каждый по своей нужде, но уже не так споро, а размеренно и лениво. Владу окутала прохлада, и дрожь пронизала всё её тело. Завтра она станет молодой княжной. Хозяйкой Кавии. Боязно. Справится ли? Жить при дворе — не по лесу бегать, под одной кровлей будет вместе с князем Святославом, княгиней его и старшим сыном Дарёном с женой. «Сойдёмся ли, сроднимся? Примут, или так же будут нос воротить, как Грефина или княгиня Агния… упасите боги, встретится с ней ещё раз».

Одно Влада понимала хорошо, что княжичу Мирославу она нужна, чтобы отвести беду. И тоже берёт её в невесты не по зову сердца, а из надобности, по вынуждению, по беде лихой… Что хорошего выйдет из этого? Да и сможет ли исцелить княжича, ведь супротив Ясыни она бессильна. Вспомнила о матушке. Как не хватает её подсказок, советов.

Она подумала о служанках Квете и Младе. За целый день так и не видела их ни разу. Влада закинула голову, вглядываясь в чёрное море, в глубине его тускло поблёскивают ледяные звёзды. Полночь близко, и гости расходятся…

Какой же долгий день, как будто вечность прожила она в княжьем тереме. Надо бы велеть Зване привести девок. Пусть они собирают её на свадьбу завтра, да подружки, нежели холопки княгини.

И словно по чьему-то колдовству, в дверь постучали. Все трое насторожились и взоры на дверь обратили. На порог ступила Звана, в руках её лоток с водой и рушники, предназначенные для ночного омовения.

Всё происходило по обычаю, как и вчера: умывание, переодевание, долгое расчёсывание. Подружки не дались Зване, сами себя расчёсывали. Тогда хлопка принялась взбивать перину и дюже не спешила покидать опочивальню.

Купава покосилось на холопку, а потом на Владу. В глазах подруги так и читалось: — «Пришло время исполнять задуманное».

— Скажи, Звана, почему коса у тебя обрезана? — повернулась Купава к холопке.

Звана, выпрямилась, повернулась, коснулась кончиков волос своих, помолчала, потом ответила:

— Так пришлые мы с чужих земель. Нам косы обрезают. Отныне не дозволено нам в жены идти к здешним мужам…

— А откуда ты? — присоединилась к беседе Полеля, явно намереваясь заговорить зубы той.

— Из-за моря буду, с дальних сторон… Будевой выкупил на торгу… мне ещё тогда восемь зим не исполнилось. Мало что помню, — холопка поникла, и Владе на какой-то миг стало жаль её.

Звана, очнувшись от дум, раскинула одеяло по перине, откинув только краешек.

— Пора княженке спать укладываться, да выспаться хорошенько, завтра вставать рано, день тяжёлый. Весь день на ногах, да и ночь длинная будет…

По плечам Влады от слов холопки мурашки раскатились, а лицо полыхнуло.

— Как же нам уснуть, внизу гулянье, шум? — не унималась Купава, не замечая намёка тонкого холопки.

— Так гости все уже разошлись, поди тоже выспаться им надо. Княжичи только в банке попарятся и тоже под сень.

Влада забеспокоилась. Испугалась, что не исполнит отворот, не успеет. Только вот недавно испугалась, а сейчас так и думала о ворожбе. Поскорей бы сотворить всё! И если бы Звана глянула сейчас на Владу, то сразу бы поняла неладное. Но Купава не выпускала из-под своего взгляда настойчивого холопку, буравя ту строгими синеющими глазами.

— Гостей-то много, где ночевать они будут?

Холопка простодушно рассмеялась, не усомнилась в каверзном спросе Купавы.

— Что ты, голуба! Места всем хватит, терем-то огромный. А кому душно под поветью[16] на сеновале лягут.

Влада быстро переглянулась с подругами. Купава, отложив костяной гребень, наигранно зевнула.

— Можешь идти, Звана, — велела Влада. — А завтра на заре приведи ко мне моих служанок Квету и Младу, — попросила она и добавила: — Хоть посмотрю на них, соскучилась, не видела со вчерашнего дня, всё ли с ними хорошо?

— Не волнуйся, княженка, отдыхали они нынче. Но воля твоя, Владислава Будевоевна, приведу, — преклонила голову Звана, и пока собирала рушники мокрые да лотки, Влада Полеля и Купава улеглись на перину, обнялись. Влада подумала только, что скоро постель делить будет с княжичем, и это была её последняя ночь, когда она ещё невеста.

Перед уходом Звана задула лучины.

— Дорой ночи, — бесшумно выплыла из опочивальни, оставляя девиц в кромешной темноте.

Полежав так некоторое время, Влада зашевелилась, соскользнула с высокого настила на пол, впопыхах заплела косу, девоньки её не отставали. Вперёд всех вышла Купава. На случай, если та попадётся челяди, у подруги есть более веские отговорки, нежели у Влады, которую, не дай боги, поймают княжны или Агния. Вот тогда позору не оберётся она. Куда ж невеста в предсвадебную ночь собралась простоволосая да босая, в одной исподней рубахе? Стыдобища!

Влада ступала, по коврам мягким, вдыхая разные запахи: воска и настоя крепкого, которым пропитались, казалось, стены, а про себя тихим шёпотом заговор читала на отвод глаз. Так и пошли в темноте да незамеченные, тем же ходом, каким Звана вела Владу ещё днём в баню. Выпорхнули легонько на крылечко заднего двора. В непроглядной тьме они спустились по ступенькам на двор и тут же схоронились, забежав под низкую поветь, поглубже в тень. Двор к великому опасению Влады не пустовал. По нему всё ещё сновала челядь и стражники, управляясь с вечерней работой.

— Ворожи, Владка, они ещё долго тут будут ходить, а нам поспеть бы надо… — толкнула в бок Купава.

Влада припомнила оморочку, которой научила её матушка ещё в отрочестве. Воображая, как холопов окутывает глухая плотная пелена, Влада зашевелила губами:

— Найди морока с любого бока — с ветреной и подветренной. Очи в тумане, а ум и разум в дурмане. Слово сказано, дело слеплено, слепыми очам быть заповедано. Крепко слово. Верное дело. Так будет.

— Пошли, — шепнула Влада, подталкивая впереди стоящую Полелю, которая так и не уразумела, что Влада сотворила.

Быстро пробежали до огороди, к ним так никто и не обернулся, не обратил взора, не окликнул, как будто сделались девицы невидимые. Вошли в закрытый со всех сторон высоким частоколом двор, где нынче плескались подружки под холодной водой у колодца. Сейчас же двор пустовал, но из-за приоткрытой двери предбанника сочился жёлтый свет. Заслышались мужские голоса, но не такие бравые, как в трапезной, а приглушённые и спокойные.

— Не один княжич там, — выдохнула Полеля, дух переводя, оборачиваясь к подругам. — Что делать будем, как выманивать?

— Давай подождём немного, — предложила Влада. — Кто-то из них да выйдет, а там видно будет, как дальше быть.

Зашли за угол, а там лавка, пригвождённая прямо к стенке, и вокруг кусты малинника. Девицы присели. Забко становилось на улице, но Владу трясло вовсе не от холода.

— А Мирослав схож с братом, — заговорила глухо Полеля. — У того и волосы так же русы, и черты одинаковы, а всё ж с младшим княжичем не сравнить.

Купава снова закатила глаза, задирая голову к небу.

— Ты посмотри, Владка, так и не умолкает, не выходит знать из головы княжич. Уведёт ещё, — усмехнулась.

Полеля только глазами сверкнула на подругу, но не зло и гневно, а таинственно и далёко, на губах улыбку затаивая.

«И что с ней такое?» — дивилась Влада.

Ждали недолго. Княжичи не припозднились. Дверь в предбанник скоро скрипнула, а девицы в миг к стенке холодной прижались. Колени Влады так и затряслись. Поймает её княжич, высмеет. Она слышала только голоса. Один низкий и глубокий, а другой помягче, и слушать его Владе было приятно. Вспомнились ей голоса калогостовских молодцев, кои поют по вечерам песни долгие, сладкозвучные, и чем-то их напоминал голос этот.

— Боги сопутствуют нам, дорога ровная пролегла, без засад, не попался нам тать.

— Да где ж хорошего? Лучше бы показался, побили бы разом, и дел-то. А то теперь поезжай обратно да оглядывайся.

— Дарён, всё тебе это не то, то не эдак.

— Хорошо, что дозорных разослали, теперь нам ведомо, кто скрывается в лесах да пакостит помаленьку. И как осмелился вождь веренегов хан Бату под стенами нашими лагерь разбить, ума не приложу?! Ну ничего, после торжества изловлю я его да на батоги… Эх, рано спать ещё, голова легка, хоть прямо сейчас дружину поднимай да на веренегов! Знатный у князя Будевоя медок, одурманил. Ладно, завтра погуляем ещё на всю нощно. А ты чего не весел совсем? Намедни щеголял, как павлин, а сейчас хмурой. Чего поник, Мирослав? А хотя знаю, расстраиваешься, что не за Грефиной приехал…

— Дарён, не начинай, а? Довольно уже.

— Точно из-за неё. Я тебя понимаю. Грефина красивая девка. Она-то так и косила глазищами на тебя, затаила знать обиду. Видать злиться, что пожелал обавницу взять. А ты по дурости своей такою невесту прозябал. Но Владислава, говорят, краше будет. Что ж, посмотрим завтра на невесту твою.

— Похоже, ты перебрал, Дарён. И право, медок на славу. Если бы ты отцу не пел басни, может, и не прозябал бы, а подождал ещё.

Повисло молчание, Влада стояла ни живая, ни мёртвая. Так вот почему Грефина так ревниво разговор вела с ней. Предназначена она была княжичу Мирославу, а тот передумал из-за проклятия.

Послышались шаги, Влада запаниковала. Уходит княжич. Полеля и Купава тоже заерзали, да только как остановить его, разве что, окликнуть.

— Дарён, ты ступай, я нагоню. Подышу ещё воздухом.

Тот препятствовать не стал.

— Ладно, только… а хотя… Я пошёл спать, — ворота хлопнули.

Послышались шаги на пороге. Полеля оглянулась. Купава, одна сохранявшая спокойствие, молча толкнула подругу на свет.

— Ступай, знаешь, что делать.

Та оглянулась и, вобрав больше воздуха в грудь, погладив пряди светлых волос, поправив платье, пошла к порогу. Влада прислонилась к бревенчатым брусьям. Сердце растревожилась так, что ей снова сделалось дурно, а воздуха не хватало.

— Дело за тобой… только пусть поговорят малость… — оглядела беспокойно Купава Владу, видимо тоже волновалась подруга, да вида не показывала. — Не переживай ты так, Владка, Полеля справится. Ты только успей отворот прочесть…

Выждав ещё немного, Купава повернулась:

— Давай, Владка, ступай, пусть Макошь-матушка поможет тебе.

Влада решительно пошла за угол, ступила в полосу тусклого, едва приметного света на мокрые, холодные доски босой ступнёй, осторожно, почти неслышно шагнула на порог, тихо скрепя половицами, взошла в душный и влажный предбанник. Запах берёзовых листьев, смешанный с душком кислого хлебного кваса, обволок Владу. Она тихонько скользнула к двери. Слава Богам, Полеля оставила её приоткрытой. Но не спешила Влада заглядывать внутрь. Глухо в бане, что девица слышала собственное сердцебиение. Другой бы зашёл, так бы и подумал, что баня пуста, но до слуха Влады докатился певучий голосок Полели. Она что-то говорила, потом смеялась тихо и снова ворковала, и опять хихикала. Так бы и подумал Влада, что болотница али русалка заговаривает молодца, очаровывает…

Отвод нужно читать, глядя на того человека, кому будет направлен он. Влада откинула косу за спину, развела плечи, собралась с волей и заглянула в щель. Она не сразу разглядела в скудеющем паре, в свете красной тлеющей печи маленькую фигурку Полели и внушительную — Мирослава, который возвышался над Полелей, как гора. Лицо его не разглядеть, а только глубокие тени, слишком мало света. Но при виде его сильных плеч и рук, высокого роста, волос, отливающих золотистым мёдом в свете углей, сердце Влады надсадилось. Княжич был одет просто, не так, как на пиршестве, а в рубаху да льняные порты, но даже по неприметной одежде знатного воина выдавала особая стать. Обычно такие молодцы смотрят поверх голов.

И не сказать, что на нём проклятие какое и хворый он. Нет, не сказать.

А Полеля рядом с ним, что кукла тряпичная, маленькая, мягкая, податливая. И сейчас не отличишь, что живая она. Белая рубаха, пшеничные пушистые волосы прозрачным перламутровым водопадам падают на грудь, спускаются к бёдрам, что есть русалка. Вид Полели очаровывал, околдовывал. Она засмеялась, слегка запрокинув голову, и тихий смех её дошёл до ушей Влады, заставил задрожать от волнения. О чём они разговаривали, Влада даже теперь, увы, не расслышала, а может, не хотела она слышать…

Не спешила Полеля прикасаться к княжичу, и тот, стоя ровно на слегка расставленных ногах, внушал спокойствие и расслабленность. Но вот рука Полели легла ему на плечо. Сквозь прикрытые ресницы смотрела подруга на княжича призывно и уже не смеялась, как прежде, и верно одурманены оба чем. Влада встревожилась, никак не могла она уразуметь, что происходит с подругой, и с ужасом осознала, что слова заговора растеряла в памяти.

Полеля вот уже огладила плечи княжича, шею, а потом подалась вперёд, прильнув всем тонким станом, а тот знай обхватил её да на лавку усадил. Короткий миг — и вот Полеля уже страстно прижимается к нему, а княжич, накрыв её уста своими, целует жадно, исступлённо. Влада не почуяла земли под собой, отчаянно вспоминая слова, хотела было шагнуть, что бы остановить, но не смогла, ноги её не слушались, а голос потерялся, одни только сухие губы зашевелились, выдыхая слова:

— Ты, горячая вода, поскорей остывай… — Влада запнулась, когда Полеля ахнула.

Княжич раздвинул её колени, пристроившись между ними, продолжая неистово целовать подругу, оглаживая её бёдра под рубахой. Влада моргнула, отчаянно находя нужные слова.

— …тепло свое отдавай, а ты, сердце, замирай, тоску забывай…

Одним рывком дёрнул княжич верёвку на портах, задрал платье на пояс Полели, та обхватила его голыми ногами, откинулась назад, закрывая глаза.

— …от моего любого… Поскорее… отставай… и мен…

Слова застряли в горле, а язык занемел. Влада смолкла, не в силах отвести глаз, и смотрела на то, как княжич навис над Полелей и резко толкнул…

Разум Влады потонул в сладострастном стоне Полели. Не помня себя, она выскочила из предбанника на подгибающихся ногах. И не видя, ничего пред собой, не слыша приблизившуюся Купаву, проговорила:

— Как вода охладится, так и ты от милого моего отворотись…

Влада очнулась, когда Купава тряхнула её за плечи.

— Ты чего? Что? Удалось?

Та покачала головой, и Купава с лица сменилась, стальным голосом спросила:

— Полеля?

Влада только посмотрела на приоткрытую дверь предбанника, за которой происходило то, во что она всем своим существом отказывалась верить.

Полеля зашла в опочивальню немного позже. Взъерошенная, дрожащая, глаза блестят от подступающих слёз, горько кривятся губы. Не зная, куда себя деть, она молча косилась в сторону, уводя бесстыжие глаза от пристального взора подруг. Молча прошла к столу и взяла в дрожащие руки нож, быстро перекинув через плечо растрёпанную, наспех сплетённую косу, сжала в кулак, дёрнула, вручив нож Владе, сказала:

— Режь.

Влада задумчиво покрутила холодное лезвие с деревянной резной рукояткой.

— Не стану. Жалко мне тебя, Полеля… — только и сказал Влада, прикусывая губы, проглатывая подступивший к горлу сухой ком.

— Тогда я сама, — выхватила Полеля из рук тесак, занесла под пшеничную косу.

Влада успела перехватить её за запястье.

— Не смей, — гневно процедила она.

Карие глаза подруги замерли, застыли льдом, она выронила нож, упала на колени и зарыдала, тихо так, как девочка-подлеток.

— Я не знаю, Владка, что на меня нашло. Он оморочил. Княжич колдун! Точно, колдун проклятый! Я забыла обо всём, забыла о тебе… о чём договаривались… — подвывала Полеля, не смея повысить голоса.

— Не реви, — прикрикнула Влада, — чай Звана прибежит.

Полеля только всхлипнула. Влада не спешила говорить, но сама она давно решила, как поступит дальше, задолго до того, как вернулась в опочивальню.

— Вот и кончилась дружба наша, — горько усмехнулась она. — Коли видишь вину за собой, выполнишь мой наказ, за то прощу тебя… в сердце, но знаться больше не будем, не обессудь, не подруга ты мне ныне, а разлучница. Наказывать я тебя не стану. Потому как и моя толика вины здесь есть… Сослужишь службу одну простую, право, с тебя уже не убудет, а там решай сама, куда подашься, хочешь, здесь оставайся, а хочешь, назад возвращайся в родной острог Калогост. Обещаю, слово даю, что не скажу о тебе, не сболтнёт и Купава, будет молчать, это дар мой в знак былой дружбы…

Купава только смотрела на Владу во все глаза и не решалась вставить и слова, поджав побелевшие губы, не узнавала она её.

[1] Прелестник — коварный дух в славянской мифологии. Обольститель, прельщающий своей привлекательностью, обаянием.

[2] Поветь — крыша, покрывающая хозяйственный двор.

ГЛАВА 8. Обручение

Песней звонкой — в думах былое,

Златом солнца — клич богов!

Слова былинные ветром в поле

Ищет сердце за далью веков.

Alkonost

С рассветом в детинце начались приготовления к грядущему торжеству. Ставили навесы и шатры. Украшали капище цветами да лентами, на котором, пройдёт обряд венчания. Горели крады[17] у подножия чуров, и дым поднимался к небу, заволакивая княжеский терем сизым занавесом.

Мирослав поправил обручья на руках, которые ещё с вечера наказала надеть матушка. Их носил его дед, а тому достались от прадеда. Выкованные из бронзы, покрытые плетёным узором, да знаками исчерченные, с непривычки мешались на руках. Снял бы, но ради матушки оставил, только лишь бы спокойна была она… Поторопившись, подхватил с сундука широкий кожаный ремень, стал застёгивать, щурясь на слепящее светило, которое виднелось из небольшого оконного проруба, быстро прицепил и ножны, как и подобает воину на собственном венчании. День обещал быть ведреным[18]. Осталось только пережить его поскорее и вернуться восвояси, и дай боги, всё наладится, срастится, и вернётся к нему прежняя сила, перестанет точить его проклятие, изводить душу, и тогда погоняет он татя вместе с Дарёном, отобьёт земли, за которые враги крепко ухватились зубами.

Мирослав вспомнил, как после бани, выйдя под небо, думал, что не уснёт этой ночью. После сватовства голова его гудела то ли от крепкого мёда, который и в самом деле, оказался на славу добрым, то ли из-за немочи, вытягивающей из него нити жизни. И чего Дарён нёс вчера чушь, про Грефину говорил… Да, не стала она его невестой, но может, оно и лучше… Пусть девка она видная, но уж больно своенравна, резка и высокомерна. В постели наверняка горяча, что угли, о такую будешь обжигаться, но в руки возьмёшь может раз, другой, а потом… Да и жить невмочь станет, от ожогов и живого места не останется.

Вчера в душную светлицу идти не захотелось. Так верно в бане бы и остался, не сомкнув глаз, и сидел бы до самой рассветной зари, распугивая своим мрачным видом нежить. Видно и явилась к нему с рек русалка. А ведь с самого отрочества пугали, предупреждали, что нельзя засиживаться в бане. Вот и пришла лихая. Хороша… Мирослав заново ощутил податливое тело, мягкое и горячее, словно тесто хлебное. А в голове так и стоял смех, да голос журчащий. Играючи она касалась его… А после, как только добрался в светлицу, и хворь, вытягивающая из Мирослава силы, ушла. Уснул княжич мгновенно, едва коснувшись подушки.

В дверь постучали.

«Никак Дарёна принесло спозаранку?»

Мирослав кивнул слуге, давая знак, чтобы тот отворил дверь, и, как только та скрипнула, княжич, не поворачиваясь, сказал:

— Пришёл насмехаться?

— Это кто же над тобой насмехается?

Мирослав обернулся на мягкий женский голос, встретившись с родными глазами Митрицы Светозаровны. Матушка смотрела неотрывно, и на дне зелёных, как трава, глаз её поселилась глубинная грусть, сразу и не увидеть, а в груди кольнуло мгновенно. И княжич не знал, куда себя деть от взгляда её.

— Ступай, найди Дарёна, скажи, что жду его, — велел Мирослав слуге, и тот, не поднимая глаз и головы на княгиню, попятился к выходу. Не поворачиваясь к ней спиной, вышел за порог.

Как только они остались одни, улыбка на лице матушки дрогнула печально, напряжённо. Она протянула руки.

— Ну, иди же ко мне. Дай тебя обнять.

И Мирослав подошёл, сжал хрупкие плечи. Митрица прислонилась щекой к его груди. Так постояв немного, она подняла голову и отстранилась, вглядываясь в сына беспокойно, бегло, видно о многом хотела сказать, да не решалась, не слетели с губ тревоги, которые в последнее время ночи напролёт не покидали матушку. И в эту луну наверняка не сомкнула она глаз своих… Мирослав это понял, потому как залегла морщина между бровей, а глаза впали и потемнели.

«Когда успела она иссохнуть так?»

И ответ пришёлся сам собой — тогда, когда получил он на душу своё проклятие чёрное. И начала поливать его бедами из чаши смертной Мара, кою призвала на него ведьма. Княжич даже и не замечал, как сильно чает за него мать.

«Нет, всё видел, просто не хотел признавать».

— Дай благословить тебя, чадушко, — попросила она.

Мирослав опустился перед ней на колено и склонил голову. Матушка освятила три раза его перуницей. Мирослав поднял подбородок тогда, когда на плечи легли невесомые матушкины ладони. Не раз он ещё преклонится перед ней в этот день.

— Боги Светлые, благословите. Живи в мире и согласии…

Мирослав поднялся с пола.

— Спасибо, — княжич взял её тёплые ладони в свои, поцеловал поочерёдно.

Матушка сжала его пальцы, не выпустила, любовно погладив обручья, улыбнулась задумчиво краешком губ.

— Ты никогда не говорила, что означают эти символы.

— А ты никогда не спрашивал.

Мирослав хмыкнул. Да и правда, не спрашивал, они просто были у него с самого отрочества и так и лежали до сегодняшнего дня, когда матушка вдруг о них заговорила.

— Я не знаю, — ответила Митрица. — Святослав получил их от своего отца, твоего деда, а тот от своего отца, твоего прадеда. А тот заповедовал передавать их наследникам как свято хранимую, почитаемую реликвию. Вот теперь они на твоих руках, защита и сила тебе и нашему роду.

Мирослав подумал, что зря не носил их, может быть, кара не настигла бы его, не нашла и пролетела мимо… Кто знает…

— Почему мне, а не Дарёну?

— Так заповедано, что передаю младшему, последнему сыну. А какой знак в этом — не ведаю. Вот и ты передашь младшему… Коли есть обручья, суждено появиться на свет сыновьям.

Матушка помолчала, и в воцарившуюся тишину стали вливаться голоса девиц.

— Знать, невеста вышла к капищу, пора и нам, — обронила Митрица, взволнованно заглядывая за спину сына, в окно. Глаза заблестели её.

Дверь ударилась о стену, и на порог влетел Дарён.

— Ты ещё здесь?! — вид его был весьма оживлённый и неуёмно-буйный, будто не у Мирослава была свадьба, а у Дарёна. Однако увидев матушку, брат поутих. — Готов, женишок, пошли уже.

После сумрачных хором ослепительный дневной свет так бил в глаза, что не сразу Мирославу открылся широкой двор, на котором собралась вся княжеская знать, пестря нарядами. Гулянье будет в детинце, и заранее оговорено простых людей не пускать, а потому на всех воротах расставлена дружина.

Мирослав смотрел только вперёд, на макушки деревянных идолов да верхушки кровлей и веж. Его взгляд утягивала глубина голубого неба, так же, как и взоры древних богов, высеченные на массивных дубовых столбах, что высились над головами людей. Они бренно взирали сквозь дымную пелену куда-то вдаль. Суровы были их лики, будто нет им дела до людского празднования, или так казалось Мирославу. Иль, быть может, не желают они заглядывать в его чёрствую душу. А то, что именно такая душа у Мирослава, он не сомневался. Не дрогнуло внутри ничего, будто в груди вместо сердца гранит, будто не он ступал к капищу мимо пристальных взглядов родичей, побратимов, бояр, мимо Грефины, которая смотрела на Мирослава исподлобья, ревниво. И было Мирославу всё равно, что они все думали о нём. Княжич даже не пытался вглядываться в лица, он знал, кто стоял по той или иной стороне, а потому ни на кого глядеть не желал.

В окружении людского моря, свысока, почти до бород чуров, полыхало огнище на краде, и треск брёвен Мирослав слышал издали. Князья Святослав и Будевой нарядны и суровы стояли, сложа руки перед собой, подле алтаря, среди седобородых, но таких же крепких волхвов и жрецов, облачённых в льняные ритуальные рубахи до земли, подвязанные широкими поясами.

Мирослав прошёл к арке, украшенной ветками берёзы и луговыми цветами. Тихо позвякивали колокольчики. Трепыхались на ветру ленты цветные. Краем глаза княжич приметил, как к нему выводят его невесту, облачённую во всё белое. Повернулся, чтобы рассмотреть свою будущую жену. Фигурка её тонкая, и ростом, как матушка его, макушкой до подбородка будет. Лицо невесты скрывал полупрозрачный плат, а голову венчал венец из таких же белых, как полотно, лилий, и только чёрные тяжелые косы падали почти до земли. Вот и всё, что мог подметить Мирослав.

Невесту подвели, и вместе они, пройдя под аркой, взошли на капище бок о бок. Поклонились волхвам и отцам. Стоя пред каменным алтарём, старцы начали воздавать молитвы богам. Долго читали заповедную речь они, вознося руки к чурам, к небу, к солнцу, к земле, преподнося на костёр дары, восславляя род княжеский.

А тем временем, Ярило набирал силу, медленно поднимаясь к зениту. И стало припекать, высушивая княжеский двор. По спине Мирослава катился пот, шея взмокла, и неприятно царапал воротник кафтана, в котором и без того было нестерпимо жарко. И Мирослав уже блуждал взглядом, лишь бы отвлечься, примечая беззвучно трепыхавшийся лёгкий плат на невесте, ленты на верках у чуров, колышущиеся полотнища, подвязанные на столбах. Взгляд княжича невольно скользнул на белую руку невесты, и только тут Мирослав приметил, как пальцы её мелко дрожат, выдавая сильное волнение.

Закончив торжественную речь, волхв отступил, давая дорогу князьям Святославу и Будевою да княгиням Митрице и Агнии. На этот раз жениху и невесте пришлось припасть на колени на заранее расстеленное белое полотно. Благословлённые родителями, молодые поднялись. Долговязый жрец преподнёс в деревянном ларце, усыпанном яшмой, два серебряных кольца, нанизанные на нить. Мирослав взял своё, то, которое он носил с самого своего отрочества, воздел через голову Владиславы, повесив на шее. Невеста взяла своё. Мирослав чуть склонил голову, и Влада быстро накинула ему на шею крохотный свой ободок.

«Вот и обручились».

Мирослав горько ухмыльнулся. Теперь до самых морозов будут они носить эти кольца, привыкая друг к другу, а потом нацепят другие, новые.

Мудрые старцы с миром окропили их водой, благословили. Бросив в огонь зерно, полили медовухой, пламя зашипело, затрещало. Ведун, выйдя на середину капища, проговорил:

— Мать Сыра Земля, уйми ты всякую гадину нечистую от приворота, оборота и лихого дела.

Подняв голову, воскликнул:

— Мать Сыра Земля! Поглоти ты нечистую силу в бездны кипучие, в смолу горючую!

Развернулся к собравшимся:

— Мать Сыра Земля, утоли ты ветры полуденные с ненастьями, уйми пески сыпучие да бури неминучие.

Обратился он на север:

— Мать сыра Земля! Уйми ты ветры полуночные с тучами, сдержи морозы с метелями.

Согнувшись, ведун собрал горсть земли под ногами и прошептал:

— Мать Сыра земля, скажи, да всю правду расскажи, на жениха и невесту покажи.

Тут уж никому не открылось то, что увидел старик. Он долго пересыпал землю из руки в руку и всё смотрел проницательным взором. И с каждым пересыпом лицо его мрачнело.

— Тяжёлым будет год, — возвестил, наконец, ведун. — Кто задумал что-то, пусть одумается. Боги шепчут трудности немалые, но коли вместе останетесь, пересилите тяготы. Перун пусть освятит союз ваш, — и старец, сложив узловатые пальцы, освятил перуницей небо.

Отцы, отмерев, облегчённо выдохнули. Были на свадьбах предсказания и похуже, и в глубине души Мирославу показалось, что ведун многое затаил.

Какое тут может быть светлое будущее, коли на нём проклятие чёрное?

Старец тут же взял руку Владиславы и положил на ладонь княжича. Пальцы невесты не то чтобы била дрожь, а были холодны, как лёд. Мирослав легонько их сжал. Владислава подняла голову, но княжич за белой пеленой, к своему сожалению, не видел её лица. Связав их руки богато вышитым рушником, взяв за концы, ведун повёл молодых вокруг крады. Так они сделали три круга посолонь.

— Отныне судьбы ваши связаны, — пройдя к алтарю, он отпустил полотно, а жрец быстро развязал руки.

— Теперь гляди на свою жену, — прошептал он.

И в воцарившейся тиши, невольно, сам того не ожидая, Мирослав задержал дыхание — коснулось нежданное волнение глубокого нутра его. С самого начала княжич думал, что свадебный ритуал для него не более, чем обязанность, вынуждение, и уж не ждал, что кровь начнёт стыть в жилах…

Он повернулся к Владе, подхватил лёгкий плат, почувствовав, как ускоряется сердцебиение, а руки проняла дрожь. Переборов неприятное явление, задержал дыхание и быстро откинул полотно с лица невесты.

Бледное лицо с пушистыми веерами ресниц, пухлые губы и тонкий нос с узкими крылами. Владислава медленно подняла взор, в то время как на лице Мирослава сходила улыбка. Только теперь понял он, что ухмылялся. Солнечный свет, что падал прямо на мягкую щёку Влады, создавал глубокую тень от ресниц. Тень тонула в зелени бездонных глаз с чёрной, словно выкрашенной углём радужкой и узкими зрачками. Напомнили Мирославу лесные озёра эти очи. Поток животворящей силы хлынул на княжича, как будто его обдали колодезной водой, от чего всего его взбудоражило, вырывая из недр беспросветной хмари.

— Мирослав Святославович прими чару, — волхв уже окликал его не единожды, но княжич услышал его только с третьего раза.

Старец вручил чару в руки Мирослава, тот поднёс к губам и отпил, не отрывая взгляда от своей теперь уже жены. Вкусив сладкого мёда, княжич протянул чару Владиславе. Та приняла, поднесла к устам, отпила. Волхв, забрав чару с её рук, повернулся к гостям, выкрикнул:

— Слава богам!

— Слава!!! — отозвалась толпа.

Развернувшись, они прошли к ждавшим их боярыням и снохам, которые улыбаясь, держал огромный каравай. По пути к ним Мирослава и Владу с восторженными ликами осыпали зерном, маком, монетами, лепестками цветов, что сыпались за ворот и на голову, застревая в волосах. Отщипнул Мирослав добрую часть, однако Влада превзошла его, отломив чуть ли не половину. Боярыни засмеялись.

— Теперь видно, у кого плётка будет, — пошутили они, поднимая смех в толпе.

Их повели ко двору, под сень дуба, где распластались по периметру широкие столы, полнившиеся яствами. Пахло жареным мясом, хмельным мёдом, квашеной капустой и ещё много чем.

Место молодым выделили прямо под дубом. Мирослав и Влада опустились на широкую лавку, застеленную волчьими и медвежьими шкурами. Породнившиеся обоих княжеств родичи стали рассаживаться вдоль столов. Ели и пили справно, шумели, шутили, смеялись.

Влада смотрела в землю, по обычаю к еде не прикасаясь. Мирослав, держа её в поле своего внимания, тоже не прикасался к яствам и также сидел с опущенными глазами. Так было положено, сохраняя благословение до брачного ложа. Влада вздрогнула от торжественного клича.

— Горько молодым!!

— Горько!!! Горько!!! — закричали всеми дружно гости.

Владислава поднялась, нет, она почти подскочила на месте, словно всё это время сидела на ножах, и от взгляда Мирослава не ускользнуло, как сильно она сжала руки в кулаки. Княжич медленно поднялся, смерив пристальным взглядом пирующих. Выхватил хмурым взором Дарёна, раскрасневшегося, видно, от мёда, веселого и довольного. Матушку, улыбающуюся, но в глазах по-прежнему грусть и тревога, суровое лицо Святослава, надменную Грефину с побелевшими губами, и сестру её малую.

Мирослав развернулся к Владе, осторожно сжал её плечи, склонился и коснулся губами огненной щеки. Помимо нездорового румянца, под своими ладонями он почувствовал, что вся она была напряжена, как тетива лука, и это не понравилось княжичу, совсем он отстранился. Но гости не затихли, посыпались недовольные вздохи и кличи. Особо буйны были бояре Батура и Верша, их Мирослав слышал больше всех остальных, видимо хотели устроить настоящее торжество. Другие же понимали, какое горе связало этих двоих. И внутри Мирослава стало вдруг темно, как ночью. Мерзко и гадко сделалось на душе, как будто его повязали враги и продали в рабство. И теперь он униженно стоял, будто на невольничьем торгу, и его пристально и с оценкой разглядывали.

К вечеру разомлевшие и захмелевшие гости стали вольно шутить, намекая молодым, что скоро те окажутся в уединении. Ярило уже давно скрылся за вежами, и дружина начала возжигать костры. Девицы затягивали песни, водили хороводы, плясали под звон струн гуслей и журчание свирелей. Насытившиеся мужи вылезали из-за столов, тоже затевали всякие состязания.

Влада сидела, не шевелясь, неживая, словно высеченная из камня.

Скачет соболь за куницей,

Вереницей, вереницей,

А как нагнал, под себя подмял.

Гости оживились, обращая внимание на жениха с невестой, одаривая недвусмысленными взглядами. А после, быстро спровадив молодых в княжеский стан, заперли ворота. Сами начали петь и гулять.

Ты, княгинюшка, не стыдись,

Ты ко князю-то прислонись.

А и мы молодыми бывали,

И у нас подолы загибали,

Из портов ключ вынимали,

И у нас короба отмыкали.

Доносилось из-за воротин. Но не успел Мирослав опомниться, как их тут же окружили девки и бабы, подставляя поднос с запечённой в яблоках курицей, заставляя отломить кусок. За этой суматохой Мирослав потерял из виду Владиславу.

— Что, потерял женишок невесту? — кто-то из девиц захохотал.

— Потерял! Потерял, — засмеялись бабы, подставляя грудь, заслоняя ход Мирославу.

— Или увели прямо из-под носа, из брачного ложа!!!

А потом девки, подняли такой шум, что у княжича кругом пошла голова. И на крик их стал слетаться чуть ли не весь детинец.

— Ищи, княжич. Беги, а то уплывёт твоя лебёдушка!

— А найдёшь, уже твоя будет, — говорили они, толкая его в хоромы, заперли на засов двери.

После гомона в тереме было так глухо, что Мирослав подумал, будто попал в Навь. К тому же в хороминах было темно. Мирослав перевёл дыхание.

«Дурной обычай!»

Он начал злиться. И где искать её? Ходить по всему терему, так он до утра проходит, не найдёт. Но тут его вдруг пронизало. Княжич, покинув тёмную горницу, решительно зашагал в сторону невестиного стана, в девичью опочивальню.

Толкнул дверь, что та едва с петель не слетела. Посередине стояла Владислава, недвижимая, спокойная и молчаливая. Белое платье её в темноте светилось, как луна, на лице вновь непроглядное полотно.

Мирослав приблизился, нависая над невестой, а внутри так и бушевали вихри самых различных чувств: негодования, злости и какое-то неуёмное, лихое возбуждение, которое вот-вот готово перерасти в ярость. Мирослав прерывисто выдохнул. Ему не нужно позволять себе гневаться. В её первую ночь он не должен быть груб с Владой…

Княжич глядел, не моргая, на свою жену, а затем поднял руку и легонько коснулся кончиками пальцев её запястья. Почувствовал, как дрожат жилки на её руках, но вдруг где-то далеко, в плотном тумане его бурлящего волнения отчаянно забилась тревога, силясь пробиться до его разума. Что-то было не так с Владой. Взгляд Мирослава скользнул по тонкому стану, падая на пшеничную прядь. Княжич одним рывком сорвал венец с головы невесты и застыл…

Белокурая русалка, которую он взял ещё ночью в бане, смотрела на него затуманенными золотисто-карими глазами.

Мирослав постоял в оцепенении некоторое время, а затем развернулся и быстрым шагом покинул опочивальню.

ГЛАВА 9. Русалии чары

То песни трав забвеньем полонили,

Дурманили, тянули в чёрну топь.

А ты кружил, ой, да плутал в тумане:

Не ведал свет, то был лишь сон чужой.

Alkonost

Выпорхнув из терема, Влада торопливо сбежала с порожков. Ретиво проскочила хозяйский двор, слыша только, как за воротами смеялась и веселилась княжеская знать земель вольных и несокрушимых твердынь. Гремели бубны, бились кубки, визжали девки и бабы. А небо над детинцем озаряли кострища золотистой дымкой, окропляя огненными искрами.

Быстро же день обратился в сумерки.

Влада должна быть там, в покоях княжеских, ожидать своего мужа… От этой мысли по всему телу от головы до ног качнулась мягкая горячая волна. Хорошо, что бабы задержали Мирослава, позволяя Владе сбежать из хоромин. Теперь, зная, в чём причина помутнения Полели, она может хотя бы защитить себя. Но для этого нужно поскорее добраться до воды.

Раздавшийся гогот заставил вздрогнуть. Влада обернулась. Нет, не гонится за ней никто, но Мирослав верно уже понял, что сбежала жёнушка, и по следу её вдогонку спешит. При мысли о княжиче её снова обдало жаром.

Выбежать за южные ворота детинца не так просто. Благо удалось заморочить стражников. Оказавшись за тыном, помчалась по накатанной дороге. Владу объяла глушь, только изредка доносились с посада одиночные грохоты с кузен. Не то, что на шумном княжеском дворе.

Путаясь в подоле длинного и широко платья, сбежала с колеи и припустилась вниз через холм. Не останавливалась до тех пор, пока не сбилось дыхание и грудь не загорелась. Отчётливо понимала Влада, что если сбежит она, то князья не простят унижения, не спустят с рук, и расплачиваться будет не только матушка, но и весь острог. Сам князь Будевой приезжал за дочерью не для того, чтобы Влада осмеяла его, сбежала прямо из-под венца, с брачного ложа, из княжеских покоев! Позор на все саркилские земли, вплоть до Кавии. А княжичу так и вовсе срам.

Мирослав… Она зрела его так близко, видела мужественные черты его, красивую линию губ. Волосы, спадающие на скулы и шею, вились, отливая янтарным блеском. Глубокий взгляд прищуренных на солнце глаз таил такую неодержимую, губительную страсть… что Владу пронизывал озноб, а сама она вспыхивала и горела.

Перед глазами появилась полутёмная, протопленная баня, а в ней Полеля и Мирослав… Тогда покров проклятия накрыл Владу с головой, окутал, так что она едва не рухнула без чувств наземь.

Как ещё княжич ходит живым, находясь во власти Навьего морока?

А Полеля… она ещё никак не отойдёт от русальих чар. Влада вспомнила, как поутру, когда Квета и Млада наряжали её в платье свадебное, Полеля отчуждённо и стыло глядела на холопок. А как отпустят чары, так заплачет подружка слезами горькими, прощения помолит, а затем опять в угол, ноги подожмёт и молчит… жутко было Владе глядеть на неё и жалко. Уж какие заговоры не читала над подругой, да без толку! Всё утро она с ней проморочилась. Зачаровал её княжич, сам того не ведая, волю её и душу себе забрал. А проклятие ведьмы Ясыни сгубило силу девичью. Решила Влада, что отправит Полелю к родному острогу, к матушке. Омелица избавит бедную подругу от чар зыбучих. Она бы и раньше это сделала, но в ночь куда девкам?

Завиднелась серебристым отблеском река. Влада сбежала с пригорка, скользя по мокрой от росы траве, босой пробежала деревянный рассохшийся мост, припустилась к отшибу берега. Подол платья цеплялся за молодой репей и колючки, те останавливали её, знать, не пускали. Приблизился поросший высоким рогозом и осокой берег, и Владе открылась зеркальная гладь, у подножия торчали из воды желтобокие кубышки. Легко перебежав через овражек, Влада перешла на шаг, уходя всё дальше к лесу. Однако куда ни глянь, повсюду виднелись костры. Приглушённый смех изредка, но докатывался до ушей. Посадские девки и молодцы возжигали костры и вили венки из полыни, наряжали берёзы. Ведь зелёные святки! Теперь что ни день — гулянье до самой русальей недели, а там и до купальской ночи.

Густо пахло влажной травой да тиной. Свежо и прохладно было возле воды. Влада выискивала укромное место, где не приметил бы её никто с противоположных берегов, и выбрала лазейку почище от зарослей. Угадала. Вода оказалось здесь поточной и изумрудно чистой. Спускаясь с берега, она всё не выпускала из головы княжича, и уж верно очаровал он её. Перед внутренним взором так и представал Мирослав, как наяву. Владу проняла волнующая дрожь. Злая доля опутала его. Заново она испытала, как серые глаза заволакивает чернота, утягивая в клубящуюся пустоту Нави других, пробуждая внутри подлинный страх, заставлял сжаться, свернуться в клубок и не смотреть. И какая-то кипучая тяга толкала Владу на край, чтобы самой упасть в бездонный омут страсти и желания.

Теперь понятно, почему Полеля так легко обольстилась княжичем, и сама Влада оказалась под чарами, и было бы с ней тоже самое, что и с подругой, окажись она в бане вместо Полели. Едва не отомстила подруге за княжича. Ясно теперь, почему каждая девка покорялась ему по одному только взору. В этом виновато не проклятие вовсе, а другое — в княжеском роду была русалка. Влада не поняла бы этого, если бы не обручья, которые стягивали запястья Мирослава.

Знать он сам не ведает о силе своей неуёмной, от того собой не владеет, а сила его мужская растекается. Но как же княжеские волхвы? Почему не узрели? Однако Влада, вспомнив пророчество ведуна на обряде, всё поняла. Прорицатели видели лишь образ, огонь чёрный, не могли вслух уразуметь и облачить в слово, истолковать, как следует, дар его.

Влада заметила движение на берегу, повернулась. Статная фигура княжича стремительно, как ястреб в полёте за жертвой, близилась.

Больше не думая ни о чём, Влада кинулась в недра прохладных вод, подняв тучу брызг. Распугивая сомов со дна, она пошла вниз, пробираясь через лопушистые заросли водокраса, что опутывали колени и лодыжки. Ступая по мягкому песчаному дну, всё больше погружалась, пока вода не дошла до пояса, потом до груди: тёплая и мягкая, только на поверхности, но на дне били ледяные родники. Влада зашептала, чётко проговаривая слова заветные:

— Шла русалка лесной дорожкой, оцарапала нежную ножку, а из ранки той да не кровь-руда, а из ранки той да чиста вода. Да чиста вода та ручьем текла, да по всей земле та вода прошла.

Влада, сглотнув, обернулась.

Мирослав, проскочив овраг, кинулся к кромке берега.

— Да на остров тот, да на тот Буян, на Буяне том да высок курган. На кургане том камень-алатырь лежит во всю ширь. Не поднять его, не свернуть его, пока род людской на земле живет. Как под камень тот утекла вода, а за ней тоска-хвороба легла. Да будет так и так будет!

Княжич, в чём был, прыгнул в русло. Влада резко выдохнула, когда тот, подхватив её за талию, поволок к берегу.

— Ты что задумала??

Сердце Влады отмерло и загудело так, что казалось в самом горле.

— Я… Ничего.

Верно княжич подумал не то.

— Неужели так не хочешь в жёнах ходить при дворе княжеском, что решила в омут с головой? Зачем сбежала? — голос Мирослава был мягкий, но таил в себе лютый гнев, готовый вот-вот вырваться.

Выбравшись на сушу, он выпустил её. Полы нарядного кафтана его вымокли, впрочем, как и её платье. Влада облизала влажные губы, отёрла шею, по которой неприятно стекали холодные брызги. Мирослав смерил её разъярённым взглядом, от чего у Влады по спине прошла ледяная зыбь.

Но заклятие вступило в силу, вбирая в себя потоки чёрного колдовства, и Влада воочию видела это, ощущая нутром. Но так будет не долго, стоит покинуть реку, оно вернётся к своей жертве, впиваясь гнилыми когтями и зубами.

Влада опомнилась, встряхнула мокрыми и потяжелевшими косами: непривычно носить две. Княжич всё ещё ждал ответа.

— Душно в тереме… — только и сказала Владислава.

Мирослав усмехнулся.

— Поэтому решила утопиться? Или с русалками захотелось поплавать? Скажу тебе, не самая лучшая затея.

Влада гордо вскинула подбородок, видя, как в глазах княжича заплескалась прежняя насмешка, коя царила в очах его ещё на капище. А губы его, красивые, как у самого молодого Ярилы, искривила ухмылка, так же он ухмылялся, когда поднимал её плат. Были ли это русалии чары, или впрямь Владе казалось, что Мирослав так красив, разобрать она не смогла.

Она шагнула в сторону княжеского двора, намереваясь возвратиться обратно в терем, но Мирослав преградил ей путь. Обхватил плечи, крепко сжал. Влада покосилась на обручи, что мерцали при свете звёзд рунной вязью. Теперь не оставалось сомнений, что в роду его была русалка. Он же вновь истолковал её жест неверно, ослабил хватку, но из рук не выпустил. Сквозь тонкую ткань она чувствовала горячие руки его, от них исходили жар и тепло, то самое которое она ощущала на капище. Но не успела Влада опомниться, как ладони его неожиданно скользнули вверх, нежно огладили плечи её, шею, обхватили грудь, сжали. Завороженно смотрела на него Влада, чувствуя, как колышется всё внутри, разливается сладкой истомой, но вида не показала. Тогда княжич приблизился и склонился так, что пламенное дыхание его обожгло щёку, согрело. Мирослав едва коснулся губами жилки за ухом, но этого хватило, чтобы голова Влады поплыла.

— Говоришь… душно там… — прошептал он горячо на ухо, сжав толстую косу в подрагивающей от возбуждения руке.

Она только теперь оценила, как далеко смогла убежать. Детинец высился на холме, окружённый лесом с одной стороны и с другой — огибаемый рекой. Посад мерцал сотнями огней да кострами. И оттуда не добирался ни единый звук, будто не пировала княжеская знать, не играли свадебку. Лишь стрекотали сверчки, да вдалеке гудели лягушки. Глушь лесная подступала к городу. А значит, с берега их не мог никто разглядеть. И хорошо…

— Что же, сама виновата, что первая брачная ночь случится не в опочивальне княжеской на мягкой перине, а здесь в сырой траве, да средь комаров, под пение лягушачье, — усмехнулся он. — Так что потерпеть тебе придётся, княжна, — с этими словами Мирослав накрыл её губы своими.

Они оказались сухими и тёплыми. Целовал, не торопясь, разжимая её губы. А под сердцем Влады робко сворачивался клубок желания. Потянуло истомой низ живота — так и подогнулись колени. Тело её само отозвалось на обжигающие прикосновения княжича. Теперь он её удерживал, лаская и оглаживая, настойчиво, но неторопливо. И прикосновения Мирослава наперекор её бунту были приятны, и устоять супротив его необузданного желания непосильно для Влады, и могла она только подчинится. Он отстранился для того, чтобы стянуть сапоги, полные воды. Скинув с себя кафтан, бросил на траву рядом с собой, под сень невысокого куста вереса[19], подхватил Владу, опустил на мягкое влажное ложе.

Мирослав щедро покрывал лицо, шею, грудь поцелуями, погружая Владу в блаженную круговерть, обжигая своей кипучей страстью. Она глядела сквозь ресницы, сквозь сплетения ветвей в глубину тёмно-сизого неба, где холодно мерцали далёкие звёзды. Влада вспомнила о том, как княжич точно так же страстно и неистово целовал Полелю. Но мысли её оборвались, когда Мирослав собрал её мокрое платье на поясе, оголил бёдра. Речная прохлада прокатилась по телу, заставляя Владу покрыться мурашками. Сплетя её пальцы со своими, Мирослав навис над ней, заглядывая в глаза туманным взором своим, не позволил Владе более думать ни о чём… Влада почувствовала его внутри себя. Однако это оказалось ещё не всё. И только тело знало, что нужно делать, отозвалось, поддаваясь вверх, стремясь поскорее соединиться с чем-то незримым, но неистово желанным. Сжав крепче её бёдра, Мирослав плавно вошёл глубже. Хотя Влада и была готова испытать короткую боль, всё же вцепилась в плечи княжича, немного отстраняясь. Мирослав успокоил её поцелуями, стал двигаться мягко, ненапористо, пока резь не ушла совсем, бросая Владу в бурлящую пучину ещё непознанных ей чувств. Она лишь слышала сбившееся дыхание Мирослава, ощущая под ладонями, как напряжено играют мышцы на плечах и спине, а серые его глаза смотрят неотрывно и исступлённо. Влада затрепетала, жадно вобрала воздух, задержала дыхание, а потом опрокинулась на траву, испустив приглушённый стон…

Приклонив голову к груди княжича, долго слушала ретиво трепещущееся сердце. Мирослав обнял её за плечо, закрыл глаза, молчал. Покрывшеюся испариной спину охлаждал расползающийся по берегам туман. Вслушивалась. Всё так же доносился с дальних берегов смех и визг девиц, всплески воды и негромкое пение. Близко, где-то в густых кронах, заливисто защебетала птаха, и её пение проносилось эхом по округе, сулило приближение ночи в вечерних сумерках. На горизонте пылали последние отблески уходящего солнца.

Влада пошевелилась, рука Мирослава безвольно соскользнула с плеча. Княжна подняла голову и теперь могла долго смотреть на него, замечая, как густая тень падает от ресниц на щёки Мирослава, а волосы, рассыпанные по кафтану, стали тёмные. Брови тронула хмурость, а ядовитая ухмылка, которая обычно рисовалась на его лице, исчезла. Не угадывала Влада Мирослава. Теперь княжич мирно и глубоко дышал, погрузившись в сон. Не удивило её, что его сморило быстро. Проклятие Ясыни туго спутывало потоки жизненных сил — Влада чувствовало его нутром.

Она сглотнула, подвигаясь ближе к Мирославу, решая узреть природу наказания. Сейчас, когда княжич расслаблен, это легко можно было почувствовать. Положив ладонь на солнечное сплетение, Влада быстро проникла в глубины его жизненной реки и тут же замерла перед чёрной воронкой, которая, словно почуяв постороннее и чужеродное, тут же подхватила душу начала утягивать вглубь, царапая и пронзая острыми шипами.

Влада вздрогнула и открыла глаза. Вокруг по-прежнему было глухо, и Мирослав так же спокойно спал, не почувствовав ничего. Спросить бы, как долго терзает его проклятие, но не решилась будить. Матушка обязательно исцелила бы его. Она сильная знахарка. Опустившись обратно рядом с княжичем, прижалась к горячему боку, чувствуя сильное тело, пока ещё борющееся с проклятием.

Подобрав полу кафтана, Влада укрыла краешком голые ноги, сомкнула глаза. Поднимающееся от земли тепло грело с одной стороны, с другой грели объятия Мирослава. Вскоре и она провалилась в окутывающую дремоту.

Влада пробудилась от шумного всплеска воды. Обнаружила, что по-прежнему лежит рядом со спящим Мирославом. Осторожно отстранившись, поднялась, прошла к кромке берега. На воде только расходились круги. Сбоку от себя заметила движение и похолодела, едва уже готова была закричать, но, увидев две девичьи фигуры, успокоилась.

Русалки были облачены в длинные, до земли, просторные рубахи с широкими рукавами, мокрые волосы, что золото, струились до колен, на голове у одной был венок из камыша, у другой — белая кувшинка. Девицы приблизились. Голубоглазая красавица с бледной, как речной жемчуг, кожей повернулась голову в сторону, где спал Мирослав, сказала полным грусти тонким голосом:

— Бедная, и как же тебе жить с проклятым? Не жизнь, а мука.

Влада скинула оцепенение, преклонила голову.

— Спасибо, что помогли, не оставили.

— Не нас благодари, а реку. Вобрала она чёрное, теперь мёртвая вода, до следующей весны так будет.

Русалок до сель Влада видела только издали в запруде, но тогда они с подружками Полелей и Купавой таились, подсматривали за ними, как те чесали гребнями драгоценными волосы свои длинные. Их в купальскую ночь невозможно от людей отличить, ведь все девицы в праздник на русалок похожи и мало отличаются друг от друга. Теперь же они так близко — руку протянуть, а говорить с ними и вовсе не чаяла. Видно сильно водицу заговорила.

— Зачем он нужен тебе такой? — обратила на Владу голубые глаза русалка, что в венке из камыша. Постарше она будет своей подружки.

Влада тоже глянула на Мирослава. Верно сказывала нежить — только горе познает она с княжичем. И верно она бы просила их помощи, да только сердце от чего-то буйно застучало, а руки задрожали.

— Неужели люб тебе молодец? — лукаво спросила голубоглазая девица.

— А хочешь, заморочим его, но для того поменяемся мы с тобой ликами? Ты поди не краше меня будешь. Мне то, деве речной, всё проще жить с проклятым. Сердце моё холодно, мне-то всё равно будет, не жаль мне его. На солнышко поглядеть желаю, да средь людей пожить. Давай поменяемся, а за это, что хочешь, проси.

Влада опустила ресницы. Вспомнила свою просьбу Макоши послать ей любовь, и тут-то поняла она, что чары русалии не при чём, не влияют они на неё, потому как сама обавница, и чувства её подлинные, чары эти только на простых людей падают. Иначе заморочили бы её русалки, сгубили, красоту и жизнь Влады выпили, а они разговаривают с ней, как с сестрой родной, не таясь. Могла бы она посох испросить. Если бы знала Влада ещё до свадьбы, что русалки будут предлагать ей заветную силу, а она откажется, посмеялась бы. Но ныне не до смеха ей было.

Ждала любви она, вот и пришёл к ней Мирослав, судьбой ей предначертанный.

— Мой он, не отдам вам и никому более, — ответила твёрдо Влада.

Златовласая русалка, что в венке из камыша, только хмыкнула. А другая вдруг поддалась вперёд и схватила Владу ледяной рукой за запястье, потянула к реке. Кожу так и обожгло стылым холодом.

— Пойдём, искупаешься с нами, — засмеялась озорно голуба младшая.

Влада хотела было вырваться, но другая не пустила, толкнула с берега. Княжна и плюхнулась в омут, распугивая лягушек. Шумно смеясь, русалки обрызгивали Владу водой, тащили всё в глубину. Недаром матушка остерегалась их, проказниц.

— Пусти же, — Влада отчаянно стала отбиваться.

Но куда ей? Русалки только смеялись и всё тянули, играя, дальше от берега, как вдруг разом они выпустили её, отпрянули, погрузившись в воды, так и скрылись, не выплыв более, а от суши всплеск послышался.

— Влада! — тревожный голос Мирослава докатился до её слуха.

Вскоре княжич рядом оказался.

— Мне так и стеречь тебя? Захвораешь же. Не время ты выбрала для плавания, до купальской ночи далеко ещё.

Знать не видел он русалок, и хорошо… Чего же так растревожился?

Выбежав на берег, стуча зубами то ли от страха, то ли и правда от воды холодной, Влада принялась судорожно выжимать косы, как вдруг Мирослав, подступив со спины, обхватил её крепко, сжал в кольцо холодных и сильных, как камень, рук.

— Замёрзла? — спросил он глухо, придвигаясь мокрым телом к телу Влады, от чего лихо побежали мурашки по коже, и сама она устремилась прильнуть ближе к княжичу. А внутри сладостно сжалось возбуждение, разливаясь по рукам и ногам горячей рудой, заставило Владу вспомнить минувшую близость, и от этого совсем взволновалась она.

— Хорошо тут… остался бы ещё с тобой… — заговорил он на ухо. — Но не хочется попадаться на глаза посадским. Да и продрогла поди… к утру холодно будет. Дай только до хором добраться, я тебя… согрею. Или устала?

Влада смолчала, румянясь от слов княжича откровенных. Он не стал мучить её, выпустил из тисков, подобрал с травы кафтан, встряхнул его, сбрасывая листву и ветки, накинул на плечи Влады. Сапоги же не стал брать.

— Пойдём, а то спохватятся, будут искать всем посадом нас, — Мирослав развернулся и пошёл вдоль берега.

Влада посмотрела ему вслед задумчиво. Потом повернулась к реке, отдала поклон, поблагодарив за то, что уберегла вода от русалок и проклятия, зашагала по примятой Мирославом траве.

Только тут он обратил внимание на то, что Влада босая.

— Потеряла сапожки или русалке подарила, как и венец свой? — усмехнулся он той самой едкой улыбкой.

Влада так и не смогла уразуметь, о чём он говорит. А уж о чём княжич думает, насмехается ли над ней или же заботится, то неведомым для неё осталось. Но решила всё же, что и то, и другое. Посмотрела вниз, под белым платьем торчали выпачканные глиной ноги. Разулась она ещё в тереме, там же и венец свой оставила.

Неужели Полелю видел? Догадался ли княжич, что она затеяла проверить его? Влада от накатывающего волнения только растерянно промолвила:

— Может, и подарила, тебе-то какое дело?

Мирослав только пожал плечами и молча легко подхватил на руки не ожидавшую того Владу.

— Негоже княжне конский навоз топтать белыми пятками, вот какое моё дело.

Влада, наверное, разрумянилась до самых корней волос.

— Да шучу я, — захохотал он, видя её смущение. — Но, как по обычаю, муж должен вносить в хоромы свою княжну на руках.

— До стен ещё с лихвой саженей сто. Сама могу дойти, не безногая.

Однако ж сорваться наземь Владе не удалось.

— Держись крепче лучше, — сказал он то ли играючи, то ли серьёзно — Влада так и не выяснила, но проверять не стала, послушно обняла за шею.

Посад спал, погружаясь в полночь, а посему почти никто не встретился им по пути. Горожанам не было дела до молодых, которые по обычаю возвращались с очередных гуляний. Владу ещё никто не знал, да и Мирослав не частым гостем слыл в городище. А посему они спокойно дошли до стен детинца, где неохотно открыл ворота сонный, ещё безусый гридень, а как увидел княжича с Владой, глаза-то вытаращил, вмиг проснулся. Наверняка поставили его на страже старшие ратники, а сами пировали за здоровье молодых. И пускай…

Влада всё гадала, когда её заговор ослабнет, и вступит в силу проклятие. Если в этот раз удалась избежать его, сможет ли в другой? Ловко же Ясыня сплела сети. Выходит, русалья сила очаровывала, а проклятие пожирало души, вытягивая жизненные токи жертв. Влада заволновалась, вспомнив о подруге. Надо было у русалок спросить заговор какой, чтобы от чар избавить Полелю. Но, припомнив, как они едва сами не утопили её, передёрнула плечами. Мирослав обнял Владу сильнее, думая, верно, что замёрзла она. Но было тепло прижиматься к горячей груди княжича. Жгло её и новое чувство. Уж теперь никакая ледяная вода не охладит любви.

Владу терзала и забота о Полеле. Всё ли в порядке с ней? Пришла ли в себя? Не стоило всё-таки одну её оставлять. Купаву нужно найти. Куда она подевалась? Как сквозь землю провалилась. А потом Владу пронзило: никак с витязем каким слюбилась?

Мирослав не выпускал Владу с рук, даже когда они взошли в горницу, и, право, не хотелось ей попадаться сейчас на глаза Агнии или, того хуже, Грефине. Но подтвердились опасения Влады, в горнице и впрямь были гости. Схлестнувшись взглядами с княжной Грефиной, Влада окаменела. Та осмотрела её в брезгливо.

— Стыдоба, — процедила она сквозь зубы, скривилось красивое лицо. — Замужняя да без покрова, непричёсанная, грязная.

Влада раскрыла было рот, но её перебил Дарён Святославович, который сидел за столом рядом с женой Любомилой, на вид приятной и тихой на удивление.

— Слава богам, явились! Мы уж думали, не выкрали ли вас тати?! Поначалу ждали, когда за стол соизволите выйти, не мешали. Уже и полночь подошла, а вас всё нет. Стучим, никто не откликается, не отзывается. Уже было хотели дружину собирать, благо стражники видели вас, голубков.

Влада отвела взгляд и обратила его на Мирослава.

— Я пойду, — только и промолвила она.

Он опустил её на пол и погладил по спине. Склонившись, коснулся губами щеки, одарил жену ласковым взглядом, вызвав тем уничтожающую ревностность Грефины. Не она ли хотела помочь Владе бежать из Саркила? Смеялась, что княжич блудливый. Что же так разгневало её теперь?

— Ступай, — ответил Мирослав на ухо. — Отдохни. После обедни, отбываем.

Влада отступила, направляясь к выходу, а за ней вереницей холопки поспешили.

ГЛАВА 10. Тревожная весть

Прикоснулся к сердцу —

Да почую камень,

Загляну в глаза —

В них печаль без края

Воды-зеркала

От меня воротят взор,

Да тоска на сердце

Чёрным каменем.

Alkonost

Проводив Владу тихим взглядом, Мирослав очнулся и прошёл к столу, опустился на лавку. Дарён дружественно хлопнул брата по плечу, придвинул чару. Челядь вмиг кинулась со скуделью, но княжич жестом остановил холопа, забрал с рук посудину и сам плеснул янтарного мёда брату.

— Пей, ешь с нами, ныне пиршество знатное, такое раз в жизни бывает.

Мирослав поднял глаза. Грефина, закутавшись в куньи меха, ежилась, будто замёрзла, смотрела пристально и сурово. Недаром родные нарекли её Грефиной, чей взгляд способен обратить в камень. Мирослав поднял серебряную чару и надолго припал к хмельному питью.

Слегка кислая и сухая на вкус медовуха согрела, а кровь вмиг заиграла, забурлила. Добрый мёд на пустое нутро одурманил быстро, расслабил мышцы. Мирослав отставил чару и потянулся к запечённой белорыбице, придвинув целый лоток к себе ближе, отщипнул тёплой мякоти и положил в рот, неспешно стал пережёвывать. За дверьми по-прежнему слышался весёлый шум — теперь пировать до зари будут. То и дело бегала через горницу челядь, хлопотали. И хорошо было бы выйти к отцу, и князю Будевою показаться, да только не было никакого желания… Хотелось поскорее в тишину, и лучше к Владе…

Перед внутренним взором предстали зелёные, как озёра глаза, чёрные косы, губы мягкие, податливые, и сама она, нежная, как лилия. Думал, что силком брать её придётся, но нет, отдалась сама. Не так проста пташка оказалась.

И чего она в воду кидалась?

Княжич понял одно, что любви её не так просто будет добиться ему. Напугала же, дева лесная. Вспомнил, как проснулся на берегу, Влады не оказалось рядом, а потом услышал всплески воды, всхлипы. Думал, не успеет, захлебнётся невеста. Оставлять теперь её одну опасно. Вольная голубка. Не просто будет удержать такую.

— Чего ты хмурый такой, Мирослав? — с насмешкой в голосе спросила княжна.

Мирослав поднял глаза на Грефину, та по-прежнему внимательно наблюдала за ним.

— Не уж-то жёнушка притомила? Или не по душе невеста тебе? Дикая, — повела плечом княжна. — Не согреет вовсе. По ночам холодно тебе будет, Мирослав.

Любомила заёрзала на лавке, робко покосилась на Дарёна, а тот жевал мочёное яблоко напряжённо, не вмешивался.

Поди ж злится Грефина до сих пор, что в стороне она осталась. Никто не приголубит красу…

— Если холодно будет, знаю, к кому идти, чтоб согреться.

Дарён поперхнулся. Грефина вспыхнула. Подивился княжич, что смог её в краску вогнать, никогда прежде не удавалось ему это. И впервые он видел багровый румянец на её щеках. Грефина растерянно моргнула, будто и правда робость на неё нашла. Но это недолго продлилось. Привстала и молча, с гордо поднятой головой, выплыла из-за стола, покинула горницу.

— Устала я, пойду… прилягу… — проронила невестка, грузно поднимаясь с лавки. Хотя и потяжелела Любомила, да только похорошела, к лицу ей материнство.

Когда наедине остались, Дарён напряжённо стиснул кулаки и повернулся к брату.

— Я уже устал повторять, что ты дурак Мирослав.

— Какой родился.

— Если б можно было умом поделиться, то не раздумывая поделился бы.

Дарён помрачнел, глаза его бусые[20] стали темнее грозового неба, а золотистые крапины, что молнии, сверкали в их глубине. Горница, утопающая в сумерках и озаряемая множеством свечей, поплыла. И Мирослав более не стал пить мёда, отодвинул чару, ощущая, как внутри становится гадко.

— Ладно, признаю, сболтнул лишка.

— То-то же. Ты не только Грефину обидел, но и Владу.

Мирослав обратил на Дарёна затуманенный взгляд.

— И не думал даже.

— Вот именно, что не думаешь, — Дарён подхватил лагвицу с сурицей, опрокинул к устам, осушил. Вытерев усы, огляделся по сторонам, придвинулся ближе и спросил тихо:

— Как тебе Влада, приглянулась? По нраву? Не соврали волхвы, красавица?

Мирослав даже вытянулся, с удивлением посмотрел на Дарёна, скользнув бегло настороженным взглядом. Тот улыбался, а глаза блестели.

— Уж не очаровала тебя она?

Дарён только челюсти сжал, что желваки дёрнулись.

— Не гневайся. Устал я. Влада пыталась убежать из Саркила. Хорошо, что поймал на реке…

Лицо Дарёна так и вытянулось.

— Как, убежать? Почему? — отставил он лагвицу.

Ясно же, почему. Но с другой стороны, какая девка может отказать от богатства несметного, имени и власти? Да наплевать на проклятие, помрёт муж, а ей останется и почёт, и слава, а там, глядишь, за другого князя пойдёт.

— Вот так, — ответил Мирослав мрачнея.

О том, что Влада в воду бросилась, не решился сказать брату.

— Правду ли ты говоришь? — посмотрел Дарён погасшим взглядом.

— А чего мне врать. Уж не знаю, какими силами Будевой привёз её сюда, и… ещё…

— Что? — Дарён взволнованно схватился за скудель с сурьей, плеснул в лагвицу.

— Не хотел тебе говорить, да видно придётся.

— Давай выкладывай. Прямо говори, как есть!

В дверях появился холоп, пробежал с пустой скуделью, скрылся в глубине дверного проёма. Проводив его взглядом, Мирослав приглушённо продолжил:

— Вчера ночью в баню пришла ко мне дева. Думал, русалка али холопка какая. Думал, что напоследок кто-то из дядек или бояр прислал, побаловать малость перед обручением. Думается мне, что это Влада сделала. А после застолья, прямо как только вошли мы в хоромы, нас бабы окружили, я Владу и потерял из вида, пошёл в опочивальню, а там та девка стоит в венце свадебном. Видимо, осерчала Влада, что не оттолкнул подосланную русалку, решила отомстить, а сама сбежала.

Дарён кашлянул и нахмурился, строго глянул на младшего.

— Мирослав, ты даже перед обручением умудрился дров наломать. Что я могу тебе сказать, очернил ты честь свою перед ней. Более доверять не будет, теперь знай это.

— Дарён Святославович, — братья повернулись разом. — Батюшка к столу кличет.

— Скоро будем, передай, — ответил брат.

— Прямо сей миг позвал, — настоял холоп. — Там гонцы с весточкой прибыли, что-то важное, говорят.

Княжичи переглянулась. Дарён поднялся первым, поправляя богатый пояс, ворот кафтана.

— А что там, в весточке?

— Не ведаю, о том мне не сказывали, — виновато склонил голову холоп.

— Пойдём к отцу, Мирослав. А я сегодня же Любомилу попрошу, чтоб она за молодой княжной приглядела, поговорила…

Показываться в таком виде князьям не хотелось. Пусть и немного обсохла по дороге одёжа, да без сапог, босым перед гостями показываться негоже.

— Погоди, Дарён, — Мирослав тяжело поднялся с лавки, голова его закружилось лихо. — Дай, хоть одежду сменю.

Брат оглядел его с головы до пят. Теперь-то понял Дарён, что не по резвости молодой Мирослав с Владой в реке плескались.

— Ступай, но только возвращайся скорее, — брат, развернулся и мерно пошёл к двери, за ним опашнем — холоп.

Постояв какое-то время в задумчивости, Мирослав дождался, когда утихнет подкатывающая тошнота. А ведь с Владой ему как-то и легче сделалось, теперь же вернулась прежняя немощь.

«Будь эта Ясыня трижды проклята!» — процедил сквозь зубы княжич.

Как добрёл до покоев, не помнил. Так же мутно он различил в полумраке прорубленное окно, в которое тускло бился лунный свет, что можно было выхватить взглядом только край стола, сундук и…

…Мирослав замер. На высоком ложе с дубовыми резными столбами по краям лежала Грефина, одетая в одну тонкую сорочку с глубоким прорезом на груди, расшитым тёмной каймой. Волосы были распущенны, без всяких украшений и лент, падали на плечи, перину. Лица её не разглядел, но было застывшим, неподвижно взирала Грефина на княжича. Однако внутри ничего не дрогнуло.

— Что ты здесь делаешь? — спросил равнодушно Мирослав.

Горло его вмиг пересохло и жутко захотелось пить. И что это с ним, такое?

Грефина глубоко и шумно вздохнула, погладила бедро, колено, привстала и, расправив плечи, легко скользнула с мягкого пуха на пол, будто утица с берега в запруду.

— Разве не видишь? Жду тебя, — сказала она, проплыв к нему.

— Протерпи и дождись мужа своего. Недолго осталось до свадьбы.

Мирослав отстегнул обручи, бросил на стол, те глухо звякнули. Потерев и размяв запястья, сбросил с себя и влажную рубаху, откинул крышку сундука, выхватил первую, что попала под руку, стал надевать.

Руки девичьи вдруг скользнули по груди, надеть не дали.

— Не торопись, Мирослав, — промурлыкала сладко Грефина, погладила его по щекам, очертила пальцами губы, заглядывая снизу вверх проникновенным взглядом.

В стеклянных глазах Грефины такие мерцали серебряные искры, что при виде их сознание помутилось. Красива была княжна, но Влада краше… Он погладил чёрные волосы, мягкие и гладкие, такие, как у его Влады. Взгляд княжича упал на грудь Грефины. Через тонкое полотно сорочки проступили затверделые соски. Накрыв упругие пышные груди, погладил жадно, смял. Комок жара тут же, против его воли, упал в пах, разливаясь тягучей истомой. Грефина блаженно прикрыла ресницы, обвила руками его шею, прильнув горячим телом тесно, обдав запахом череды. Княжна трепетно скользнула влажными губами по груди, зажав в зубах кольцо Владиславы, потянула. Мирослав жёстко обхватил её шею, заставляя смотреть на него. В холодных стальных глазах ожидал княжич по обыкновению узреть гнев. Но ошибся — Грефина смотрела покорно. Выпустив кольцо, она неожиданно подалась вперёд и вверх. Приподнявшись на носки, впилась твёрдыми губами в губы Мирослава. Целовала горячо и ненасытно, будто доселе долго ждала этого. И тут он почувствовал её тёплые руки на поясе. Девичьи пальцы ловко развязали верёвку, скользнули вниз, заставили княжича вдыхать через раз.

— Мирослав… — призывно взмолилась Грефина. — Любимый мой…

Но он слышал её через толщу одурманивающего тумана, который заполонил голову.

— Хочу твоей быть, возьми меня, скорее, — зашептала томительно Грефина.

Мирослав лихо подхватил её и опрокинул на перину, быстро стянул длинную сорочку. Белый стан Грефины сливался с белоснежной периной, и только чёрные волосы рассыпались длинными змеями по пуховому покрову. Княжич склонился, вобрав в рот сосок, слегка прикусил.

Грефина издала невнятный стон.

— Ну же… более не могу…

Мирослав готов был поклясться, что Грефина плачет, но в глаза той заглядывать не хотел, продолжил ласкать её.

— Моим ты должен быть. А не стал. И на кой сдалась тебе девка эта? Грязная, деревенская блудница, — прошипела княжна.

Он закаменел. Слова Грефины хлестнули, что плетью по сердцу. Он отстранился и грубо сжал хрупкие плечи, да так крепко, что девица всхлипнула испуганно.

— Такого говорить больше не смей, поняла?

Грефина хлопнула ресницами, рассеивая пелену, удивлённо раскрыла рот. К груди Мирослава хлынула неудержимая злость, но девку он выпустил.

— Уходи, — велел он.

Княжна, придя в себя, быстро кинула через голову просторную сорочку, одёрнула подол, поднялась с ложа. Сжав гневно губы, спесиво вскинула подбородок. Вот теперь Миролав её узнавал.

— Ты буесть свою для другого прибереги, — сказала она надменно, разочарованно, унимая дрожащее дыхание. — Намаешься ещё с ней, зря ты отверг меня. Ох, как зря, обиды не прощу, пожалеешь, будешь валяться у моих ног, всё вспомню. Ради этой куры ты меня, княжну земель Саркилских оттолкнул? Сущеглупый ты, княжич.

— Что же ты тогда в штаны мне лезешь? Дождалась бы умного мужа.

Глаза Грефины, к его великому удивлению, заблестели. Бессильная сдержать слёзы, княжна кинулась к двери.

И как только та громыхнула, Мирослав порывисто и зло подхватил с пола рубаху, от чего резко заболела голова и потемнело в глазах. Перетерпливая резь, облачился в рубаху и сухие порты, нацепил на ноги низкие из бархата сапоги и поспешил скорее ко двору. Вылетев на лестничный спуск, столкнулся налету со служанкой. Наградив её тяжёлым взглядом, успел заметить обрезанную косу. Не раз княжич встречал в хоромах Будевая эту челядинку, верно прислуживает она Грефине. Холопка отшатнулась, и, распугивая своим хмурым видом челядь, княжич пересёк горницу.

Вспомнил, что и сам Владу называл дурой деревенской, помрачнел. Как не прав он был тогда. Влада чиста, как роса утренняя, и нежна, как первоцвет. Мысли о ней развеяли мрак. На душе сделалось тепло и хорошо, как весной. Новые чувства его только подивили. И когда вышел под открытое небо, стал спокоен, как море в ясный, безветренный день.

Отыскал отца сразу, тот сидел под дубом, на мехах, в окружении бояр и Будевоя с его мужами. Горячо о чём-то судачили.

Грозный взгляд Будевоя хмуро скользнул по княжичу.

— Мирослав, присаживайся, — пригласил правитель.

Княжич сел подле Дарёна, ему тут же вручили братину, и по обычаю он испил сбитня, утоляя сильную жажду.

— Разузнали мы, где ныне засели веренеги, — проговорил Святослав. — У острога Раскряжа, русло реки Скол. Числом их под сотню насчитали лазутчики наши.

— Да это ещё неизвестно точно, сколько их, — сразу вмешался Верша. — Их-то сосчитать успели во время набега на деревеньки соседнее, а так, мыслю я, их более в два раза будет.

— Вестно их двести голов поганых, — отозвался басистый боярин Пасмур. — А наших кметей пятисот супротив маловато, не выстоим, коли нападут.

— Так предлагаю своих воинов, — откликнулся Будевой.

— И сколько дашь? Ну, посадишь в сёдла сотню. А если враги к стенам Саркила подступят, не приведите Боги Светлые, кто защищать будет, отстаивать? Обидно будет, что как раз полсотни-то не хватит! — Пасмур погладил усы, задумчиво поглядел в землю.

— Вот что я решил, — твёрдо произнёс Святослав. — Пойдём другим путём. Окольным. Через Акселевскую крепость да по берегу Солки. Ныне там спокойно.

— Дык это ж вы когда доберётесь? Путь неблизкий, — возразил Князь Будевой.

— К третьему дню зелом доберёмся, — подхватил Пасмур. Видно было по его просиявшему взгляду, план Святослава по душе пришёлся боярину. — Главное, чтобы в безопасности пройти нам до острога Волока, а там уже, налегке, и до Кавии рукой подать!

— А как возвратимся, соберём рать и на врага грянем! — всколыхнулся пылко Дарён.

— Добре, — отозвался Верша. — И мне замысел сей по сердцу.

— Лучше не торопясь, но верно, — подхватил Дарён.

— Поди ж выведали, проклятые, про обручение, за золотом охотятся. Подарков вон немало у нас, — рыжебородый боярин Батура взял в руки чашу, отпил.

— А ещё весть пришла с берегов южных, — продолжил Будевой. — Скальдовские племена схлестнулись с веренегами. Битва там идёт тёмная, лагеря по всему Алийскому побережью. Деревни жгут, как соломины. Коли прорвутся тати, так и вовсе заполонят реки да токи. Ни торговли из Вяжера, и с ветерком вольным не прокатишься, а всё с дружиной да с оглядкой, — Будевой явно на что-то склонял бояр отцовых.

Князь не заставил долго ждать в догадках и продолжил:

— Коли нынче мы в родстве, Святослав, думаю, объединяться нам нужно, да своими силами ворога идти крушить.

И Мирослав всё понял. Ну конечно, пуд золота ему выплати да защиту впридачу подавай. Однако Святослав задумался, а потом сказал:

— Твоя правда, князь. На то нам совет старейшин созывать нужно, бояр и волхвов, да решать, как нам ныне быть. Посему говорить пока ничего не буду, но обещаю в скором времени ответ. А пока не тот повод, не тот случай, чай свадьба у моего сына.

На дворе было уже не так шумно, однако расходиться никто не собирался. Уединялись кто под козырьком крыльца, кто на башни забрался на звёзды поглядеть, иные возле костра смеялись тихо, о чём-то мирно разговаривали. Остались на дворе только молодые отпрыски бояр.

Но ночную русалку златовласую не выискал княжич взглядом. Видно Влада прячет её. Грефина тоже более не вышла, но с ней понятно. Теперь не увидит, пока случай важный не посулит встречу. Обиделась. При мысли о Грефине Мирослав, сам того не ожидая, вновь разгневался.

Вот неймётся бабе! Замуж идёт не за прихвостня какого, а за князя Скальдовских весей. Немало вотчин имеет князь Вечезар Гориславович. Правда, далеко не молод он, но рука твёрдая. А меч, что огонь живой, сечёт головы татей справно. Ощутил, как внутри заклокотало всё, и голова заболела нестерпимо. С горьким сожалением княжич заметил, что недуг беспокоит всё чаще. Неизвестно ещё, сколько продлится он. Неведомо, когда покинет его проклятие и покинет ли вообще? Влада не чает, как сбежать. Какая уж тут любовь? Даже и не веет светлым чувством. А жизнь, она так коротка… Глубоко осознал это, от чего дыхание его невольно надсадилось. Неужели он обречён по жизни быть заточённым в городище и, как немощный старик, ждать своей кончины? А ведь недуг рано или поздно доберётся до самого нутра. Мирослав уже чувствовал его мёртвое касание, обращающее жизненную силу в зыбучий пепел. Помалу стал накатывать на душу ледяной страх, который как бы ни пытался княжич отбрасывать, настигал и душил, подавляя волу.

Взяло его вязкое, как болото, отчаяние.

Мирослав ощутил на себе взгляд отца, поднял голову. Святослав смотрел с тревогой и, верно, хотел справиться о здоровье сына, да только не стал.

— Ступай, отдыхай, сын, — только и сказал он и перевёл взгляд на Дарёна, который рассказывал что-то боярам. — Дарён, проводи.

Брат увлёк за собой быстро. Покинув круг бояр и князей, Дарён заговорил о чём-то отвлечённом, повёл прямиком в баню.

Мирослав видел огненную печь. Она, как огромное жерло, полыхала, сжигала хворобу, заставляла потеть и дышать глубоко. Постепенно стал он приходить в себя. Огонь всегда очищал, но только ненадолго…

— Пошли, завтра надо собираться в путь, вставать рано, а нам бы лучше поспать малость.

Они вместе поднялись в горницу. Холопка с подрезанной косой прибирала остатки яств со стала, заметив княжичей забеспокоилась, но виду не подать постаралась. Пригляделся лучше. Та самая, с которой столкнулся на лестнице.

— Ты чего? — тряхнул за плечо Дарён, но, пронаблюдав за взглядом брата, выпустил.

— Ты ступай, я вернусь скоро.

Тот не препятствовал.

— Хорошо, но только… а хотя, как знаешь.

Мирслав, прислонившись к косяку дверному, выждал, когда холопка управится с посудой. Та вздрогнула, когда княжич преградил ей дорогу, вскинула на него смущённый взгляд.

— Что княжна Владислава делает? — сухо спросил он.

— Так спит уже давно, поди десятый сон видит.

— А делала что?

— Как пришла, пожелала, чтобы на капище её проводили.

— Для чего?

— Незнамо мне, прогнала меня княжна. А что делала там, не сказывала. Не ведаю, прости, княжич. Вечерять не стала, только до перинки добралась и уснула…

Значит, пока он с Грефиной был, Влада на капище ходила. Богов молить…

— Будить прикажешь? — вырвала из задумчивости холопка.

— Нет, — ответил сразу Мирослав. Сегодня делить постель с женой не будет. — Как зовут тебя?

— Званой, — зарделась холопка, глаза опуская.

— Скажи мне, Звана, что за девица вчера ходила в тереме, с пшеничными волосами и карими глазами?

— Знаю, Мирослав Святославович. Это калогостовская, Полелей звать, подружка княжны Владиславы.

— Вот как…

Значит, всё верно. Влада подослала её. Но зачем? Чего добивалась?

Звана перемялась с ноги на ногу, видно, хотела ещё что-то сказать, да не решалась.

— А где же сейчас Полеля?

— С княжной в опочивальне. Там и Купава. С рыжей косой. Тоже подруга её.

— А кто ещё из Калогоста с ней прибыл?

— Более никого. А хотя, девки её дворовые, Квета и Млада.

— А княжна Грефина где… — он не договорил, челядинка подхватила его вопрос.

— В опочивальне своей, занедужила малость, хмельного мёда перепила. Велела не беспокоить её.

— Ступай, Звана, да вели Квете и Младе не отходить от Владиславы ни на шаг. Поняла?

Та кивнула растерянно, но не спешила уходить, таращилась во все глаза. В иной раз пощупал бы он холопку, но ныне не до игр ему было.

— Иди же.

Холопка вздрогнула и, юркнув за спину княжича, скрылась в сумерках перехода.

Устало оглядел Княжич пустую, тонущую в сумерках горницу. Постояв немного в задумчивости, развернулся и направился в свои покои.

ГЛАВА 11. Заболотье

Опустели

Грады по земле:

На сто дён пути

Не сыскать живой души.

Время застывшее,

Роды угасшие

Вмиг унесло с собой

Пламя небесное.

Alkonost

Потянувшись сладко и подбив подушки из лебяжьего пуха, Влада сквозь дремоту разглядывала залитую светом опочивальню. Так хорошо ей было и спокойно, что не пожелала так скоро из постели выбираться, вновь закрыла глаза, погружаясь в водоворот воспоминаний. Наслаждалась тем, как разливается по телу тепло и блажь. Заново ощущала горячие объятия Мирослава, а проникновенный мягкий голос окутывал, эхом проносясь где-то между сном и явью. Что ж, раз так вышло — на берегу простилась с девичьей честью своей, значит, суждено было. Нежась от прикосновения ткани, Влада вспоминала ласки пылкие. Руки сильные Мирослава то нежно гладили, то порывисто сжимали, губы горячие целовали, обжигая кожу. Как вспомнила она ночь свою с княжичем, так и застыдилась да взбудоражилась одновременно. И чего разволновалась? Разве есть в том постыдное — следовать огню своему? Коли горит буйно. Вот и новая её жизнь настала, с этого дня станет всё по-другому, и так, как раньше, уже никогда не будет. Предчувствие перемен и холодило, и колыхало. Боязно было Владе, но вместе с тем готова она была идти без оглядки вперёд.

— Княжна просыпайся, — шепнул Владе кто-то на ухо.

Влада оторвала голову от подушки, размыкая ресницы. Звана уже держала в руке гребень берёзовый и ковш воды. Подружки ещё крепко спали. Рыжие кудри Купавы, рассыпанные по белому покрову, что языки пламени, горели.

И где она вчера пропадала?

Полеля тоже спала крепко, но бледное лицо её даже во сне не покидала тень.

— А где Млада и Квета? — зевнув и потянувшись, спросила Влада.

— Так собирают приданное, готовятся к отъезду.

Приданное? У неё же не было ничего, из Калогоста она выехала в одном лишь платье своём. Неужели Будевой решил похлопотать? От такой вести Влада окончательно проснулась, соскользнув с ложа, прошла к столу, усаживаясь перед зеркалом, и не угадала отражения своего. Глаза, будто каменья драгоценные, икрились изумрудами, на щеках румянец, и улыбка так и сияла, делая её лицо стократ краше. Влада глянула в окно, солнце уже вовсю лучилось, и птичьи трели влетали в опочивальню, заполняли утреннюю тишину.

Звана провела гребнем по волосам, раздирая спутавшиеся за ночь пряди. Вчера не удалось ей причесать Владу, та уснула быстро.

— Нынче велели упредить, княжна, что путь Ваш будет пролегать через Акселевскую крепость, поэтому дорога не близка, два, а то и три дня в пути маяться придётся.

— А что так? — забеспокоилась Влада.

— Тати на путях торговых бесчинствуют. От того безопасным ходом пойти решено было.

Заплетя две тугие косы, Звана принялась раскладывать одежду. И пока она возилась с вещами, в опочивальню успели принести яства, на этот раз молоко парное да ржаной хлеб, пахнущий вкусно и сладко. Пока Влада ела его, запивая тёплым молоком, думала о том, увидится ли она перед отъездом с Будевоем, выйдет ли он провожать дочь? Но судя по тому, как снова яства принесли в опочивальню, надеяться на это не стоило.

А Мирослав ночью остался с братом в горнице. Её после не позвал к себе… Видимо до утра засиделись. Но Влада не успокоилась, спросила у задумчивой Званы сначала издали.

— Долго ли пировали вчера княжичи?

— Долго, — отозвалась та, разбирая сундук. Выуживая одни платья и рубахи, откидывала в строну, другие, наоборот, сворачивала бережно на лавке.

Мокрое её свадебное платье холопка забрала — видимо выстирать решила. Лицо Званы было напряжённым, и вместе с тем рассеянно хлопала она ресницами. И тут внезапно руки холопки выронили рубаху и безвольно упали, скомкали передник, сдерживая сильное волнение.

— Ты не серчай на меня, Владислава Будевоевна, коли что не так… — на выдохе проронила холопка, поднимая голубые, полные вины глаза на Владу. — Так я привыкла к тебе за эти дни, что расставаться тяжко.

Влада даже хлеб выронила, стало жаль холопку, но заставила себя остаться сидеть на месте. Негоже ей теперь успокаивать челядь.

— Да я не серчаю, с чего ты так решила?

— Мне-то неведомо, как невестой быть, теперь уже и не буду никогда, как бы ни хотелось. Но таить не могу, ком в груди становится, уедешь ты, так и останется на сердце камень. Буду корить себя, что не сказала…

— Так говори, коли есть, что сказать, — а у самой сердце так и зашлось от волнения.

— Пусть хозяйка мне Грефина, но ты обещай, не раскроешь ей, что я скажу тебе.

Влада замерла.

— Обещаю…

— Вчера, как бегала я постель менять на свежею, чистую… в покои княжича Грефина зашла, меня прогнала, а сама… там осталась…

Владу как будто ледяной водой окатили колючей.

— И что? — сорвалось с губ её, и тут же прикусила себе язык.

— Вместе они были.

Влада смотрела на холопку, будто не в силах разуметь, что только что услышала. Но потом взяла себя в руки. Стоит ли верить той?

— Не верю тебе, Звана, — холодно ответила Владислава, поднимая хлеб, а у самой пальцы дрожь так и проняла.

— Дело твоё, княжна. Я тебе рассказала, сердце своё облегчила, а там как знаешь, — холопка отвернулась и принялась дальше молчаливо разбирать сундук.

Долго внутри Влады боролись чувства разные, но сомнение проклятое вверх взяло. Влада помрачнела и стала рассеянной и задумчивой.

Как же так? А она-то думала… Вот и всё её хрупкое счастье вмиг растрескалось, посыпалось песком сыпучим, пылью серой.

Влада сквозь туман наблюдала, как проснулись подружки, как они ели молча и сонно. Полеля нынче бодрее выглядела, нежели вчера. Купава же румянилась, подставляла лицо утреннему солнцу, всё говорила о чём-то с Владой, расспрашивала о вчерашнем обручении. Влада отвечала ей коротко и сухо. Потом предупредила Полелю, что та отправится сегодня же назад, в острог родной, к матушке-Омелице. И когда Завана оставила их наедине, Купава тут же придвинулась к подруге, откидывая огненные кудри за спину.

— Ты чего такая унылая?

Влада глянула на весёлую подругу замутнённым взглядом, отмахнулась:

— Так, ничего… спала плохо… — и не позволив дальше задавать вопросов неловких подруге, сама быстро спросила: — Ты где вчера была весь сущий день?

Купава вытянулась, расправив плечи, блаженно улыбнулась.

— Ой, Владкааа, влюбилась я, — протянула подруга.

— Это в кого же? — отозвалась Полеля со своего места, отпивая молока.

«Начала разговаривать. Хорошо».

Купава в ответ только в тиски зажала Полелю, что та молоко так и расплескала.

— Угомонись, дурная, — пискнула она, высвобождаясь от крепких объятий. — Не томи же, выкладывай?

— Молодец один мне повстречался, мы на обряде ещё с ним столкнулись, звать Добран, и сын он будет боярина Верши Мстиславовича.

— А каких земель боярин?

— Из Кавии, оттуда он родом. Всю ночь долгую мы с Добраном под звёздами гуляли… Владка, возьми меня с собой в Кавию, а? — вдруг подалась вперёд Купава и тоже принялась обнимать и целовать её.

— Да как же? Замуж тебя позовёт? — вмешалась Полеля.

— Уже позвал! — встрепенулась Купава.

Полеля только хмыкнула, не поверила подруге.

— Странно, возьмёт деревенскую? Поди уже обговорена женитьба его на дочке боярина какого, — буркнула она.

— Нет, Полеля, он сказал, что пусть отец что хочет делает, а со мной он обручится, — Купава посмотрела на Владу так, что невозможно было ей отказать.

Ей-то самой так же любовь голову вскружила, да только больше бед от того…

— Хорошо, — сказала Влада. — Возьму, коли желаешь.

Та подпрыгнула, даже в ладоши похлопала, закружилась, и Влада в большом удивлении смотрела на подругу. Всегда серьёзная Купава сейчас искрилась и лучилась, ослепляя своим счастьем, заставляя забыться Владу.

— Хочешь, платья нарядные выбери себе, какие приглянутся.

Купава вновь подступила к Владе и крепко обняла.

— Спасибо тебе, Влада, за всё. Ты не представляешь, как я благодарна тебе, — прошептала она сдавлено, едва ли не плача.

В дверь неожиданно постучали, заставляя утихнуть и повернуться к выходу. На порог, к великому удивлению Влады, ступила княжна Любомила, и Влада даже вытянулась при виде её у себя в опочивальне. Купава отступила.

— А я слышу шум с лестницы, решила, дай загляну. Утра доброго, — улыбнулась нежно Любомила, устремляя ласковый взгляд на Владу.

— И тебе, княжна, доброго… — рассеяно проговорила та, поднимаясь с лавки.

— Подружки милые, солнце какое ясное, пойдите погуляйте малость, оставьте нас. Поговорить мне нужно с княжной Владиславой, — обратила на Купаву и Полелю ясный взор Любомила, и просьба её прозвучала так доброжелательно, что Полеля, быстро соскользнув со своего места, подхватила Купаву, утягивая за дверь.

Любомила выглядела в это утро что лесная берегиня: льняные косы падали на широкий травяного цвета опашень, на голове венец драгоценный, расшитый камнями и мелким бисером, в ушах одинцы, на пальцах кольца да перстни. Княжна прошла к лавке, неловко присела рядом.

Влада робко опустила ресницы. Разговаривать с княжной, с дочкой князя Избора, правителя города Вяжера, не думала, что доведётся когда-либо, но ныне та сидела подле и смотрела на Владу открыто, как на равную.

— Я решила поближе познакомиться с тобой, ведь так и не довелось потолковать нам, мы же породнились, ятровки теперь. Как же повезло Мирославу с такой женой…

Влад разглядела цвет глаз её — тёмно-зелёные, как дубовый лист.

— Ты, наверное, много плохого слышала о княжиче, но скажу тебе, сколько я живу в Кавии, а это уже будет больше года, узнала за то время Мирослава. Есть, конечно, в нём слабости, но в душе он не такой, каким выдаёт себя.

Значит, Любомила пришла успокоить её. А разве давала она повод для этого?

— Спасибо, но волноваться не нужно, всё хорошо.

Если бы было это так! Влада вспомнила слова Званы, которые так и скребли душу.

Любомила улыбнулась ещё шире, взяла руку Влады своею, тёплой и необыкновенно нежной. Погладила.

— Видела бы ты, как он на тебя смотрит…

Влада смущённо опустила ресницы.

— Но я пришла не это тебе сказать. Если что беспокоить тебя будет, ко мне приходи, отныне можешь доверять, как сестре родной…

Влада смотрела на неё долгим взглядом и терзалась — говорить княжне о Грефине? А потом вдруг вспомнила, что обещала Зване не выдавать её, молча кивнула.

— Вот и ладушки. В любое время ко мне можешь приходить. Тревогами, горестями и радостями делись со мной, всё выслушаю, разделю, а где и совета дам… — с этими словами Любомила поднялась, кладя руку на уже заметный живот, прошла к двери, на пороге повернулась.

— В дороге со мной поедешь, рядом.

Влада встрепенулась — едва про Купаву не запамятовала. Поднялась с лавки.

— Есть у меня просьба небольшая…

— Говори, — тут же отозвалась Любомила.

— Могу я с собой подружку Купаву и своих девок дворовых Квету и Младу взять?

Та только укоризненно покачала головой.

— Спрашиваешь ещё! Ты вольна. Твоему желанию никто поперёк не положит слова. Разве только княгиня Митрица Светозаровна, но право, душа у неё настолько широка, что порой думаешь, нет благороднее женщины на свете, чем матушка Мирослава и Дарёна.

Влада отвела взгляд, хотела сказать, что есть матушка её Омелица, но смолчала.

— А ещё Полеля захворала малость, просьба моя отправить её в Калогост обратно, на родину, с ушкуем каким или с купцами местными. Я тут никого не знаю…

— Всё сделаю, можешь не волноваться. Тогда прощайся с ней, её заберу, как раз есть люди, в ту сторону отбывающие, с ними и отправлю, в безопасности доедет.

— Спасибо.

— Ну что ты, пустяки. Ты собирайся, путь наш будет долгий. А потом я приду за тобой, — с этими словами Любомила нежно улыбнулась и покинула опочивальню, оставляя Владу в одиночестве.

Во дворе терема стал подниматься шум да гомон: конюхи взнуздывали лошадей, слуги навьючивали сёдла. Гридни расхаживали по площадке, просыпаясь один за другим.

Влада прошла к столу с массивным зеркалом, выхватывая взглядом ларец драгоценный. Задумчиво провела пальцами по холодным камням, которыми был украшен короб, отомкнула замок, откинув крышку, вытянула подвеску, что волхв Оногость вручил ей перед отъездом. На нити подрагивала тонкая пластина, выкованная полумесяцем. Влада вспомнила свой короткий разговор с отцом. Будевой поведал, что это символ мудрости. Недаром Оногость вручил его Владе, чтобы помнила мудрость женщин лесного рода. О том, что сказала Звана, она решила забыть. Быстро повесила оберег на шею. Рука невольно коснулась холодного кольца Мирослава, висевшего у неё на груди. Отрешённо покрутила между пальцев широкий ободок, выпустила. Вытянула ещё одну ладанку — узелок с землёй родной и тоже воздела его через голову. На сердце стало легче. Но окутала нежданная грусть. Теперь она ещё дальше отправится от родной стороны.

Матушка, как она там… Владу отчаянно потянула домой. Снова проснуться на заре и прямо с постели бегом с подружками к берегу, чтобы окунуться в прохладную реку, а потом лежать на траве и смотреть на пуховые облака, вдыхая цветочную пыльцу.

Никак не желало сердце отпускать былое. Она всего лишь седмицу была в стольном городе, а казалось, будто целая жизнь минула.

Матушку навестит обязательно, когда всё уляжется…

Вернулись Звана с Полелей и Купавой. Понеслась суматоха с одеванием и сборами, подоспели и Млада с Кветой. В опочивальне поднялся такой шум и столпотворение, что у Влады кругом пошла голова. Слава богам, пришла Любомила, с ней они всеми спустились во двор, где народу было столько, будто оказались на ярмарке. Во дворе на породистых меринах важно восседала свита боярская с князем Святославом в окружении дружины — войском в сотню голов. Влада беспокойно всмотрелась и выискала взглядом Мирослава, а рядом и Дарёна. Они терпеливо ждали, щурясь на солнце. Тут же и княгиня Митрица со своими челядинками, и боярыни с дочерями своими — всех их Влада видела на обручении, но ни с кем не заговаривала, кроме Любомилы. Хорошо, что матушка послала с Владой Квету и Младу. Рада была княжна, что поехала с ней и Купава, которая светилась в наряде ярком, уподобляясь красе Зарнице. Распростившись с Полелей, Влада сошла с крыльца вслед за Любомилой и холопками. Для них подогнали лошадей. Владе досталась соловая кобылица жёлто-белой масти. Слуги помогли взобраться холопкам. Влада тоже вцепилась в луку, сунула сапог в стремя, готовясь подняться в седло, но её не спешили подсаживать. Недоумённо обернулась.

— А прощаться не станешь? — над ней навис князь Будевой.

Чёрные его кудри ворошил ветер, на груди играли серебром кольца тонкой кольчуги. Глаза его были серы и суровы, на лице играла угрюмая тень. Влада растерялась. Право не думала она, что князь выйдет провожать её. Огляделась. Нет, не видно поблизости ни пронзительного взора Агнии, ни брезгливого взгляда Грефины. Не вышли они проводить высокую знать Кавии. Не уж-то из-за неё всё, из-за Влады?

«Вот ведь встала им костью поперёк горла».

Будевой, не дожидаясь её ответа, склонился и поцеловал в белое чело, давая своё благословение. Потом отстранился и помог совсем растерявшейся Владе забраться в седло.

— Тронулись! — выкрикнул кто-то впереди, не позволив Владе опомниться.

Дубовые ворота с железными пластинами тяжело распахнулись, и те, кто был рядом, постепенно, один за другим стали выезжать на дорогу, поднимая стяги, копья и пыль.

Когда же Влада обернулась, князь Будевой уже был на крыльце. В тени она не разглядела его лица, только мощный стан и широкие ладони на перекладине. Девичья свита тронулась с места, и княжна, вынужденная не отставать от них, сжала коленями бока кобылы. Та легко понесла её к воротам. Вереницу завершили слуги с навьюченными лошадьми. Часть добра, как слышала Влада в разговоре, отправилась по реке на ладьях. С собой же они взяли лишь шатры и снедь — всё, что необходимо будет в дороге.

На улицу высыпали горожане детинца. Они шумели, толкались — всем хотелось поглазеть на князя Святослава и невестку, народ провожал до самых последних ворот. Как только княжеская дружина выехала на посад, погнали лошадей рысью, что только поспевай. Хорошо, что выбрала себе наряд проще, обошлась и без украшений, только надела из драгоценностей широкий венчик с витыми кольцами на висках. По дороге они встречали срубы, которые редели с каждой саженью, проехали водяную мельницу, капище с деревянными ликами богов. И только когда покинули границу Саркила и оказались на бескрайнем лугу, Влада пришла в себя, чувствуя разыгрывающееся беспокойство. Её взгляд перехватила Любомила, лицо которой оставалось непроницаемо спокойным, и спокойствие это передалось Владе.

К обеду солнце скрылось за тягучими облаками, а вскоре изумрудный луг сменился болотной мочажиной. В низине окутывала влага, резко запахло мхом. Лошади хлюпали копытами по болотистым кочкам, и дружина двигалась уже не так споро, как утром, пуская меринов на шаг. От окружения Владе не становилось радостно на душе.

Князь с сыновьями и боярами ехали где-то впереди, и сложно было их различить от остальных дружинников, ибо все были вооружены, на плечах червлёные плащи, и кони были одной бурнастой масти. А посему Влада даже не пыталась выискивать Мирослава. Вопреки запретам, которые себе ставила она, всё думала над словами Званы…

Ведь княжич так и не пришёл к ней в опочивальню, не повелел прийти и ей к нему. Но Грефина, она ведь сосватана? Как может…

Однако вспомнив о чарах, Влада более не осуждала её. Коли попалась в паутину, пойдёт и на измену. И больше не отпускали тяжёлые думы, и мало-помалу скверные мысли заполонили голову.

Чем дальше дружина забирала на север, тем тяжелей становился воздух, и дышалось труднее. Куда ни глянь, повсюду марь, землю заполонил густой ерник, и редко торчат кривобокие сосны. Небесную синь затянул туман и было оно мутным, словно Влада глядела через бычий пузырь. Даже не верилось, что за этими болотами стольный город. Теперь понятно стало, почему этим путём никто не следовал. Он не только труднопроходимый для купцов, но и для добра и товара невыгодный. Так и подсыреют, и попортятся ткани, да поржавеет оружие.

На заходе солнца перебрались через топь. Земля заметно стала твёрже, и лошадь Влады уже не утопала в жиже, ловко ступала по зелёному дёрну, а вскоре появились и берёзовые рощи. За всё время никто не справился на отдых, не останавливались по пути, а потому Влада начала чувствовать голод. К тому же, после сырого воздуха ей сделалось дурно, а голова наполнилась липким туманом, сквозь который она с трудом воспринимала явь. Мрачные мысли одна за другой не переставали терзать Владу. Так же тяжёл и влажен стал на ней опашень. И Влада уже мечтала о баньке, сухой постели, тепле и сне. Однако они всё двигались вперёд, пока на пролесок не опустились сумерки. И тут-то среди густой мари завиднелись долгожданные огни костров и факелов. Когда добрались до постоялого двора, солнце совсем скрылось, и земля постепенно погружалась в ночь. Стрекотали сверчки, громко пели жабы с болот, пищали над головой комары, которые больно кусали то за щёку, то в шею.

— Нужно было мятой натереться, — сказала Купава, почесав раскрасневшуюся от укусов ланиту.

— Ну, вот и добрались до ночлега, — оповестила Любомила.

Влада только подивилась её выдержке при её-то положении да в седле.

Хозяин двора, черноусый аршинный муж, вышел с поклоном встречать князя. И пока они разговаривали, в дружине пошла суета: воины спешивались, уводили меринов в конюшни. Часть гридней будет ночевать под открытым небом, потому как терем хоть и был велик да в два жилья в высоту, а места всё же всем не хватит. Но Влада и тому порадовалась, что не на сыром болоте, а в сухости и под кровом ночует.

Чувствуя себя разбитой от беспросветных дум, она хмурилась. Хорошо, что её вид другие списывают на усталость. И пускай…

Не успела она очнуться, как её подхватили сильные руки, стащили с седла, опустили наземь. Влада покачнулась — занемевшие от верховой езды ноги не держали.

— Утомила дорога? — услышала она рядом с виском знакомый голос, который до глубины души пронизывал и волновал. В глазах поплыло.

Мирослав склонялся над ней, улыбался. Сердце Влады заколыхалось, а дурнота так и подкатила к горлу. Она слегка отстранилась от горячей груди княжича, чтобы слегка прийти в себя.

— Немного, — не стала таить Влада.

— Дальше уже путь через лес будет, к ночи придём к острогу Аксель, там и отдохнём. А пока придётся ютится вам всеми вместе в одной клети. Хорошо, что не в морозы, иначе бы ещё и в холоде заночевали.

— Ничего, мы всеми вместе поютимся, в тесноте да не в обиде, — Любомила взяла Владу под локоть и потянула к воротам.

Девки её понуро следом пошли, не отставали. Одну только Купаву не омрачили ни болото, ни дальняя дорога, однако лицо её было сосредоточенным. Оно и понятно, в первый раз так далеко от родины забредает. Влада обернулась, выхватывая взглядом за мелькавшими гриднями задумчивого княжича…

Жена хозяина постоялого двора выделила знатным гостям самую просторную и сухую клеть с двумя широкими лежанками и оконцем, затянутым бычьем пузырём. Квета и Млада сразу стали разбирать тюки, доставая тёплые рубахи для себя и Влады, войлоки и шерстяные одеяла, всё же промозгло было в клети, потому как рядом болото, да топи. Их четырёх оставили вместе, Любомила же присоединилась к Митрице, заняв соседнюю клеть. Влада понимала, что пока она только гостья среди родственников Мирослава. Даже так и лучше — не расслабиться как следует, окажись она рядом с княгиней. Посему искренне поблагодарила Любомилу. Княжна предложила спуститься повечерять со всеми вместе, но Влада вежливо отказалась.

Как только Любомила ушла, Влада, шумно выдохнув, принялась разбираться, устало стягивая опашень, оставаясь в одной кружевной сорочке. Квета наскоро развязала венчик на голове Влады, расплела косы, принялась расчёсывать. В дверь постучали — хозяйка двора принесла снедь. От запаха копчёного мяса Владу только горше замутило, поэтому, каким бы пустым ни было её нутро, вечерять она отказалась, а вот молока козьего испила с удовольствием.

Забравшись на лежанку и смяв подол сорочки, Влада потянула её с себя, но в дверь вновь постучали. Она быстро одёрнула подол, глянула на Квету, кивнула. К великому удивлению, на пороге стоял Мирослав. Влада поднялась с ложа, ступая на пол босыми ногами, замечая, как девки сей же миг подобрались и юркнули за дверь вместе с Купавой.

Княжич прошёл вглубь, осмотрелся, при его появлении клеть сделалась тесной.

— Пришёл пожелать тебе доброй ночи, — сказал, наконец, Мирослав, разрывая тишину.

Он прошёл к Владе ближе и остановился, посмотрел внимательно глубоким взором. Её пробил озноб — было ли это проклятие или её волнение, Влада так и не разобралась.

— И тебе доброй, — промолвила дрогнувшим голосом.

Мирослав сделал ещё шаг к ней, потом ещё… коснулся горячими пальцами ладони Влады, от чего по руке пошла тёплая волна. Сжал её холодные пальцы и поднёс к своим устам. Кожу обожгло лёгкое касание губ Мирослава. Княжич чуть задержался и вдруг, обхватив Владу за талию, притянул к себе. Влады замерла, утопая в серых его глазах. Забыла она и о Грефине, и о своих дневных терзаниях. Мирослав с ней рядом, обнимает её, смотрит так, как никто никогда не смотрел на Владу, даже калогостовские братья Станислав и Перко. Княжич один волновал душу. Она приподнялась на цыпочки и, сама того не ожидая от себя, прикрыв ресницы, коснулась его горячих губ. Мирослав взглянул на неё внимательно, будто не веря. Дрожащая Влада провела рукой по щеке княжича. Он словно очнулся от её касания, подался вперёд и, сжав в объятиях, стал целовать желанно и пылко, пока сплетённое воедино дыхание их не стало порывистым и жадным, а вдохи — глубокими и частыми.

— Влада… — прошептал он её имя так проникновенно, что пол ушёл из-под ног. — Моя белая лилия… русалка… Позволь хотя бы посмотреть на тебя.

Влада не сразу уразумела, о чём княжич просит, пока он не смял подол её рубахи, не потянул через голову. Звякнули обереги на шее, обожгли грудь холодом железа.

Оставшись нагой под протяжным взглядом княжича, она почувствовала, как загораются и краснеют её щёки, кротко моргнула. Едва себя сдержала от того, чтобы прикрыться руками, однако, так и не смогла… Мирослав поймал её за запястье, когда попыталась закрыться. Свободной рукой он бережно погладил спину, поясницу, грудь.

Проклятие не стремилось поглотить. Наоборот, Влада ощутила силу свою, что бурным ключом забилась в груди, напоминая о даре, который вдали от родины начала забывать. Княжич выпустил Владу. Отступил, склонился, подхватывая с ложа сухую рубаху, приготовленную Кветой, помог одеться. Сжал её крепко в объятиях и, как только Влада вскинула голову, накрыл её губы в долгом поцелуе.

— Холодно на улице, — нехотя отстранился от неё княжич. — Девки с дороги тоже умаялись. А если останусь… то уже до утра… Им придётся заночевать в трапезной, — проговорил он ласково, и от речи его огненной рудой обдало Владу с головы до пят.

Погладив её по волосам, Мирослав отстранился и, больше не говоря ни слова, покинул клеть, оставив Владу трепетать от волнения.

ГЛАВА 12. Акселевская берегиня

Свеж, чист

Омут озера зеркальный,

Тих лист

Камыша под брегом дальним —

Там мой дом

Тишь-покой хранит,

Сердце сном

Спит, тебя простив.

Alkonost

Едва Влада открыла глаза, как Купава стащила её с лежанки и вместе с Кветой и Младой, тихо смеясь, чтобы никого не разбудить, вытолкнула на задний двор. Плескаясь и обливаясь студёной водой, девицы визжали и шутили. Влада после вчерашнего пути чувствовала себя на диво хорошо. Любясь на зарю, она отстранённо наблюдала, как Купава веселилась, окатывая девок из корчика студёной водой, те визжали, норовили поймать лисицу и отплатить тем же. А взгляд Влады стал блуждать по вехам леса. В молчаливых еловых кронах ещё таился туман, а сине-лазоревое небо, будто глаза русалки, было таким глубоким и прохладным, что Владе отчаянно захотелось обратиться птицей, воспарить над лесом и хотя бы на миг окунуться в родниковую чистоту.

Так её потянуло в чащобу, что сил просто нет! Как давно она не гуляла по лесу и не вела разговоры с деревами, не дышала росой да мхом? Будто в другой жизни было всё это.

Игравшие девки не приметили, как Влада, отерев рушником лицо и шею, тихонько скользнула к высокому частоколу и незаметно нырнула за ворота постоялого двора. Оказавшись под сенью лиственниц, Влада неспешно пошла неприметной тропкой. Ночью не рассмотрела, что терем стоял на высоком берегу, а в низине пролеска виднелись срубы из восьми дворов. Люди с высоты казались что муравьи, спозаранок трудились на земле. Пройдя каменистый обрыв, углубилась в сумрак леса, который через пару саженей сменился дремучей глушью, и Влада ступала то по колючей хвое, то по мягкому мху, вдыхая полно сырой, пропитанный папоротником воздух. Утро выдалось на удивление тёплым, и ледяная вода только разгорячила кровь. Да и спала Влада нынче сладко, и снились ей родные берега и русалки. Белокожие, одна краше другой, с длинными золотистыми волосами, с синими, как озёра, и малахитовыми, как чешуя ящерицы, глазами. Они всё манили Владу за собой, всё тянули в омут, звали… Влада даже приостановилась, неожиданно припоминая, что ей виделась бабка-русалка. Кажется, она о чём-то предупреждала и упомянула о ведьме… Ясыне. Влада напряглась, лихорадочно вспоминая сон, но так и ничего не прояснила путного. Подивилась тому.

«Надо ж? Всего раз приснилась, и то не запомнила!» — уколола досада.

Так и не вытянув из памяти прорицание, Влада бросила эту затею. Это всё сказались переживания, коих за последнее время накопилось на душе девицы слишком много, чтобы справиться с ними. И нежданная весть о сватовстве, и прощание с матушкой. И отец, который продал её за пуд золота. И проклятие княжича. А Грефина… И уж что говорить про обручение и Полелю, да про отъезд в Кавию… И всё это обрушилось потоком, не позволив Владе вздохнуть полной грудью, оглядеться, осознать.

Влада задумалась о ведьме. Надо бы проверить, как чувствует себя Мирослав, не уменьшилась ли чёрная воронка, поглощающая его жизненные токи? Вчера он приходил к ней, но Влада не почувствовала ничего опасного, как это было в день обручения, когда её едва ли не смела с земли Навь. Неужели напасть отступила?

Ели вскоре сменились высокими буро-красными стволами, что были широки и громадны и заросли у земли плющом. Они величаво поднимались в небо, пронзая синие просторы вехами. Влада, миновав бурелом, облепленный мхом и лесными грибами, осторожно ступала по влажной земле, но всё глядела вверх, и чудилось, будто порхает меж крон. Так шла долго, вглядываясь в разлапистые вейи[21], пока не упёрлась в громадный, в три обхвата, дуб.

«И как вырос тут такой великан?» — подивилась Влада, обходя и осматривая древо с раскидистой тяжёлой поветью из молодых листьев. Приблизившись ещё, Влада ощутила такую мощь и волну тепла, что её ударило в грудь, едва не оттолкнув невидимой рукой, пронзая тысячами иголок. Перетерпев, она ощутила, как по телу раскатывается и заплетается чудными узорами сила.

Если бы Оногость видел его, то обязательно сделал бы это место священным, выложил бы и алтарь, преподнёс бы дары. Больше не медля, Влада скоро стянула рубаху, бросила на куст ежевики и, встряхнув волосами, подступила к древу, обхватила руками. Прижалась всем телом, чувствуя грубую шершавую, но тёплую кору. Прохлада леса обнимала приятно её голые плечи и бёдра, а к животу начали стекаться тугие потоки жизненной силы, пробуждая в ней былую мощь. Влада закрыла глаза, позволяя прохладным ручейкам бежать сквозь неё и уходить в землю через корни дуба и одновременно вверх, через ветви — в небо. И сделалось ей так хорошо и упоительно, что замерла, в потоке блажи позабыв, где она и куда следует. Губы сами собой зашептали заветные слова, которым учила её матушка.

— Мать Сыра Земля, уйми тоску кручинную, — Влада ступила по земле, обходя дерево, подступая с другого бока.

— Род-отец, поглоти ты чёрную силу в бездну кипучую.

Прошла к другой стороне, где мха на дубе было больше, обратилась:

— Макошь-матушка, утоли ты ненастье, уйми напасть.

Ещё шаг.

— Дерево-дуб, забери слово злое колдовское, возврати доброе родное.

Влада остановилась, погладила грубые и рыхлые борозды коры, вдыхая слегка горьковатый запах желудей. Закинула голову. В густой кроне мелькали лесные птицы. На Владу снизошла такая благодать, что, коснувшись губами коры, она прошептала горячо:

— Макошь, не раз обращаюсь к тебе, не раз совета прошу. Не оставь и теперь. Скажи, да весь путь мой покажи, имя врага мне укажи, кого бояться, кого остерегаться, с кем дружбу водить, а кого за дверь спровадить. Как зло утопить и жизнь чужую возродить.

Влада замерла, дыхание затаив. Шелестела мокрая от росы листва, изредка потрескивали вековые стволы. Дремучий лес безмолвно окружал и глушил слух, что осталось только биение собственного сердца. Влада вслушалась в глухие удары его и простояла так незнамо сколько.

— И как звать тебя?

Распахнув ресницы, Влада ахнула. Разомкнув руки, отпрянула от ствола дуба. Перед ней на бугорке стояла зеленоглазая дева с длинными волосами цвета лесного ореха, в светлой до щиколоток рубахе, подпоясанная веревкой, а на поясе гребень костяной и рог. В том, что пред ней стояла лесная берегиня, Влада не сомневалась, глаза те имели особое зелёно-голубое, как у смарагд-камня[22] свечение.

Придя в себя, Влада преклонила голову.

— Владиславой матушка-Омелица нарекла.

— Раньше не видела тебя, — оглядела её дева с пристальным вниманием.

— Издалека я пришла, с Зеленолесья, там моя родина и дом.

— А сюда как забрела? — забеспокоилась хозяйка леса.

И понятно, почему, оберегает свои владения от чужаков.

— Не одна я, — призналась Влада. — На отшибе, на дворе постоялом, дружина княжеская заночевала. С ними я пришла. Путь держим в Кавию, он пролегать будет через острог Аксель, что в пятидесяти верстах отсюда будет.

Лесные берегини — не русалки, в омут не утянут. Считалось большой удачей встретить такую. Знать приглянулась ей чужеземка, теперь покровительствовать станет.

— Про Аксель знаю — это владения мои, и до самой реки Солки они простираются. Только не вовремя вы в путь-дорогу отравились, — нахмурилась берегиня.

— Почему?

— Душегубы ныне в лесах таятся, кровью землю поливают да деревья зелёные. Ты просила показать на врагов, вот и упреждаю. Уж как только не гоню их — не уходят, проклятые, всё не одолеть мне их, чёрным колдовством те защищены. Какая злая сила привела их, разведать бы мне… Знаю, что охоту ведут, а на кого — не ведаю, это в тайне держит вожак…

Влада сглотнула, а внутри так и заворочалась колючая тревога. А ведь сказывали, что путь безопасный. Может, берегиня попутала что?

— А я слышала, что враги на реке Сегенее таятся.

— Здесь татей тоже тьма, — отрезала берегиня.

Влада, осмелев, подступила к деве ближе.

— Как бы точно узнать мне, где именно они таятся?

— А как тут узнаешь? Ныне они у озёр, через миг в чаще лесной, на месте не сидят окаянные, всё костры жгут, зверей да птиц губят, белорыбицу из рек вылавливают без чина, без спроса да подношения жертвенного. Вольничают, поганые, уж не чаю, когда сгинут они в болотах.

Влада досадливо прикусила губу.

— Но коли надо, могу упредить, — отозвалась берегиня, наблюдая на лице Влады хмурость.

— Спасибо тебе, отблагодарю за помощь твою.

Только улыбка скользнула на устах берегини.

— Ничего мне не надо. Кровь в тебе древнего рода, а своим детям мы помогаем.

Кто это были «мы», Влада не решилась спросить и оставила эту затею.

Дева вдруг встрепенулась, округлила и без того бездонные огромные глаза и шепнула:

— Прячься скорее, — и тут же растаяла, оставив после себя зеленоватый туман, который быстро развеялся по воздуху.

Сердце Влады зашлось от удивления и страха, она скользнула за дуб, тесно прижавшись к стволу, затаилась, всё своё существо обращая в слух. А может, просто девки ищут её, небось спохватились уже давно.

«Рубаха!» — опомнилась Влада, но было уже поздно, послышался густой хруст веток, а потом всё разом стихло. Холодной змеёй по спине пополз страх. И кто это может быть? Если ищут её, почему молчат, не окликают?

Влада осторожно, пядь за пядью стала выглядывать из-за дерева, затаивая дыхание, боясь выдать себя. Берегиня предупредила, что тати колдовством владеют и учуять её могут вмиг, раз уже нашли след. Так и забилось под грудью отчаяние. Выхватила взглядом рыжие стволы, еловые тёмно-зелёные ветви, кусты орешника, низкие шипастые заросли ежевики и…

Влада облегчённо выдохнула. От сердца так и отлегло, что едва она не рухнула наземь, ноги сделались мягкими, и Владе пришлось опереться о дерево, держась за него. Как же напугалась.

Мирослав склонился, подобрал рубаху, смял в кулаке, поднял голову и посмотрел ровно туда, где и притаилась Влада.

— Ну, наконец-то, — выдохнул он. — Нашлась пропажа, — решительным шагом княжич направился к ней.

Влада скользнула обратно за дерево, вспыхивая, что лучина. Совершенно раздетая. Но не успела она об этом подумать, Мирослав обошёл дуб и, найдя её под кроной, схватил за плечи, грозно навис над ней, пронзая взволнованным взглядом.

Глаза его полнились сурьмяным блеском, пряча мучительную боль. Это совсем сбило с толку и обескуражило Владу.

— Почему ты всё время сбегаешь!? — спросил он, дыша глубоко и прерывисто, и Влада поняла, что он не шёл за ней по пятам, а бегал, искал её по всему окружению, выдавала это испарина на висках и скулах.

Влада растерянно смотрела на него, не в силах вымолвить и слова. Наверное, она глядела с виной, потому как княжич ослабил хватку.

— Я не хотела… мне нужно было…

Мирослав посмотрел на рубаху её, перевёл взор на обнажённую Владу, любопытно оглядел. Однако княжич не стал интересоваться, почему оказалась она здесь и что делала. И хорошо…

— Заведёшь ты меня однажды на калёный мост в пекло, — хмыкнул он, успокаиваясь совсем.

Однако не выпускал Владу и рубаху не отдавал, и теперь смотрел туманно, будто одурманенный мёдом.

— Не могу на тебя наглядеться, ты… красива. Обещай, что больше никогда не будешь сбегать от меня.

Во рту пересохло, Влада облизала губы, решаясь ответить княжичу, да только кивнула. Мирослав был очень близко, прикосновения его напомнили её первую ночь. Влада задрожала, вдыхая запах терпкого можжевельника с примесью пота. И от этого туман ударил в голову, и весь лес куда-то поплыл.

Мирослав коснулся её подбородка, погладил большим пальцем ямочку, губы.

— Я просто хочу, чтобы ты была… — прошептал он, склоняясь к Владе. — Вот здесь… — он взял её руку и положил себе на грудь.

Она ощутила частые удары. Подняла глаза, но не успела опомниться — огненное дыхание его обожгло её губы. Она закрыла глаза, позволяя Мирославу целовать её, и он целовал… целовал то нежно и ласково, то жадно и неистово, погружая Владу в тёплую реку забытья, где её то плавно качало на волнах блаженства, то подхватывал бурный горный поток и бросал из стороны в сторону, заставляя хвататься за княжича, как за спасительный берег. А в животе так и замирало. Влада будто падала с обрыва и вот-вот погрузится в ледяную глубину, и томление разливалось по рукам и ногам, делая её совершенно бессильной и слабой. И только сильные руки Мирослава, знающие тонкую грань между жёстким ударом и мягким касанием, подхватили её за бёдра, поднимая с земли. Он прижал жену к дереву, пылко целуя плечи и шею. Она только крепче обхватила Мирослава ногами, чувствуя налившуюся твёрдостью плоть. Выпав из яви, Влада обвила руками шею княжича, едва не застонала от желания, потом ладонями скользнула к его поясу, намереваясь развязать верёвки, но дрожащие пальцы её не слушались, княжич помог ей, но до чуткого слуха Влады вдруг докатились отдалённые голоса.

Мирослав их тоже услышал, Влада это поняла по тому, как закаменели его мышцы. Он опустил её обратно на землю, поднял с корней рубаху. Влада неуклюже просунула голову в ворот, быстро оделась, перекинув через плечо волосы. Мирослав ловко затянул пояс, подобрал с земли меч.

— Влада! — послышался голос Купавы.

— Влада!! — на этот раз прозвучал голос Любомилы.

«Вот же дурёха, заставила кого беспокоиться больше всего!» — укорила себя Влада.

Любомила о ней тужилась, пришла в опочивальню, чтобы утешить. А Влада о ней даже не помыслила, ушла без предупреждения.

— Если они будут так и дальше кричать, то созовут всех татей с округи, — фыркнул Мирослав, унимая сбившееся дыхание.

Он увлек Владу за собой, направляясь в ту сторону, откуда доносились голоса.

Успокоившись, княжна вспомнила о предупреждении берегини, но сказать об этом Мирославу ей не дали — окружили Квета и Млада. Купава же сопела от гнева, смеривая подругу тяжёлым взглядом. Любомила тихо улыбалась, и только в глазах гуляла ледяная тревога.

— И где же ты пропадала? Только с нами стояла, глядим, а тебя и след простыл, весь постоялый двор облазили, все закоулки, клети, нигде тебя нет. Уже и Святослав дружину отправил лес прочёсывать, — отчитывала сердито Купава.

Влада опустила виновато глаза. Не думала она, что её станут искать всеми. Да разве она долго была в лесу? Но когда они вышли к отшибу, поняла, что солнце уже вступило в зенит. Из-за неё пришлось задержаться. Влада помыслила, что нужно бы извиниться перед князем, однако его не выискала взглядом.

У частокола постоялого двора было настоящее столпотворение. Восседавший на мерине Дарён, по-видимому, только что вернувшийся с леса, спешился и пошёл навстречу.

— Нашлась, слава богам! — воскликнул он.

Влада густо покраснела, покаянно опустила взгляд в землю.

— Цела, невредима — и хорошо, — сказал старший княжич, напряжённо улыбаясь.

Любомила увлекла Владу за собой.

— Пойдём, нам нужно поспешить собираться в путь.

— Постой, мне нужно сказать…

— Скажешь по дороге, до заката к Акселю нужно нам добраться, чтоб в лесу не заночевать, — они вступили на двор.

Гридни, что взнуздывали коней, смеривали Владу пристальными и восхищёнными взглядами, от чего ей сделалось неловко, и она пожелала скорее оказаться в клети, пошла быстрее. Хорошо, что с Митрицей не довелось столкнуться, та, наверное, со своими боярынями ожидала под кровом.

Квета и Млада принялись собирать припаздывающую Владу, предлагая наряды богатые. Но та надела льняное простенькое платье без украшений, повязалась поясом кожаным с мехом — так она всегда одевалась на родине. Купава же нарядилась в бархатный опашень, не забыв повязать на голову венец из бирюзового бисера. На медных волосах он смотрелся броско. Любомила, проследив за сборами, пошла было из клети, но Влада, вовремя опомнившись, успела окликнуть.

— Это важно. Прошу, присядь и послушай, — всё же Влада попривыкла к княжне за эти дни, да только ещё не узнали они друг друга, как следует.

Любомила откликнулась и присела, как просила её Влада, намереваясь выслушать. И пока Квета заплетала волосы, продирая гребнем, Влада поведала о том, что рассказала ей берегиня. Любомила слушала внимательно и молча, однако побледнела, с сомнением спросила:

— А не напутала ли лесная дева?

— Я тоже не поверила, но она сказывала о вожде. Ни этот ли… Бату? — припомнила Влада подслушанный разговор княжичей ещё тогда, у бани, перед обручением.

И при воспоминании этом на грудь легла ледяная глыба, пробуждая стихшую обиду.

Тут уж княжна совсем побелела. Влада решилась уж было справиться о её здоровье, да только та резко поднялась.

— Я сейчас приду, — проронила она и вышла.

Вернулась, как и обещала, быстро и уже не такой бледной, однако по-прежнему тревожной.

Квета на концы кос повесила кованные накосники-обереги. Теперь при каждом движении они легонько позвякивали — с ними уже не схоронишься, выдадут. Купава, верно, тоже так подумала, усмехнулась за спиной. Влада поднялась, и все вместе они спустились на порог.

Во дворе их ждали осёдланные лошади. Влада прошла к своей молочного цвета кобылице, воин тут же помог подняться в седло. Но, не ожидая того, налетела княжна на тягучий взгляд Мирослава, внутри так и всколыхнулось волнение, от чего к лицу поднялся жар, приводя Владу в онемение. Попыталась придать своему виду уверенность, да не вышло ничего. Робко опустила ресницы, сжав в подрагивающих руках повод. Вспомнила случившуюся у дуба встречу…

— Влада, что с тобой? — спросила Купава, выдернув подругу из задумчивости.

Ещё пуще краснея, Влада встрепенулась. Но Купава быстро поняла, что могло так взволновать её, осеклась и потупила взгляд. От Любомилы ничего не ускользнуло, и княжна только участливо улыбнулась. Влада от излишнего внимания совсем было растерялась. Придав своему виду твёрдости, погнала со двора кобылу вперёд девиц. Ноги уже не так болели и начали привыкать к верховой езде, благо кобыла попалась спокойная, и Влада легко с ней справлялась.

Дружина по обычаю ушла вперёд, забирая на север, справно погоняя коней, но на этот раз стяги не стали поднимать — в глуши это без надобности. Мирослав был где-то впереди с Дарёном и князем Святославом. Пробрало любопытство — Любомила, должно быть, поведала о берегине, как они восприняли слова её, узнать бы.

«Может, высмеяли? Тоже возомнила о себе ведунью! С духами лесными разговаривать».

И Влада едва не пожалела, что сболтнула про берегиню, но лучше предупредить о беде, нежели в молчанку играть и опасности всех подвергать. К тому же, что ещё бы придумала иного? Откуда узнала о тайне сей в пуще лесной? Вот тогда бы точно от души посмеялись над ней.

Мирослав… он нашёл её. Именно он, никто другой. Совпадение ли, или услышал русалью кровь? Если и почуял, то наверняка не сознал того…

Влада припомнила и Грефину — первое знакомство с ней и то, как она желала спровадить сестру обратно в Калогост, а сама в постель легла к княжичу. Яд ревности мгновенно отравил, парализуя чувства, что даже во рту горько стало. Не верилось — пусть и не родная, но всё же по отцовой крови сестра залезла в постель к княжичу, который, по сути, стал Владе в ту ночь мужем? А Мирослав… после того, как был с ней на реке, обнимал пылко, ласкал, шептал горячие слова, как мог взять княжну той же ночью? Сделалось не сносимо отвратно. Влада крепко сжала в кулаке холодные обереги.

— Всё хорошо? Как чувствуешь себя?

Влада вздрогнула и оцепенела. Рядом мерно ехала княгиня Митрица Светозаровна, которая давно поравнялась с ней.

— Я… справлюсь… — ответила невпопад Влада, борясь с неловкостью.

Прежде Митрицу доводилось видеть издали, на обручении во время благословления и то не успела толком разглядеть княгиню, однако поняла сразу — в отличии от вспыльчивой Агнии, от Митрицы веяло спокойствием и доброжелательностью.

— Правду сказывала Любомила, что ты с лесной берегиней разговор вела?

— Верно, — не стала отрекаться Влада.

Дружина уже давно углубилась в тень леса, спеша, понукая лошадей. Чуть позади держались следом Квета, Млада и Купава. Ещё дальше боярыни. Замыкали цепочку холопы и часть дружины.

— Мне тоже хочется получше узнать, — по другую сторону примкнула Любомила. — Я только в отрочестве наслышана о них, да от людей, что живут рядом с лесом. В стенах княжества не узреть дива сего. Ты же дочь Омелицы. О ней много наслышаны мы — чудотворница и знахарка сильная. А вот что дочь растила, мало кто сказывал о том. Да и обавница, в чём сила твоя? — огорошила Владу княжна.

Она глянула на Митрицу, которая одобрительно кивнула Любомиле и обратила на Владу ожидающий взгляд, требующий всех разъяснений. И тут-то стало понятно, что попалась.

Сложно объяснить неведомое другим, только душа знает ответы, а в слова обличить бессильна Влада. Мало нынче людей, что в силе могут душами прикасаться. А для веданья разве многое надо? Только открыться и зреть не поверх, а в самую глубь, цепляясь за нити, из коих соткан воздух. У Любомилы нити вокруг справные, без узелков, без путанных клубков, золотисто-медовые. У Дарёна нити алые, что руда, сильна в нём кровь рода, поредки его покровительствуют внуку своему, под защитой он небывалой. Мирослав же, не ведая рода своего, легко дался проклятию: опутан что паутиной липкой, не пробиться сквозь неё, не коснуться ни умом, ни сердцем… Только ждать и остаётся да снова и снова пытаться расплести клубок заклятий, ослабляя их. И не смотря на тьму его, душу всё равно не обманешь, она лучше очей зрит.

Митрица Светозаровна всё ещё смотрела на Владу, надеясь получить хотя бы какие-то ответы. И смотрела без осуждения, укора и сухости, а терпеливо и спокойно. Влада ещё на обручении приметила, как сильно она чает за сына своего младшего, и что, видно, давно поселилась в зелёных глазах её усталость. Нет, она не Агния, властная и гордая княгиня Саркила, с которой Владе по глупости своей девичьей довелось повстречаться. И узнать Митрицу ещё только предстоит ей, а потому решила выбирать слова тщательно.

— Сила в том, чтобы зло искоренять, а добро приумножать.

Губ Митрицы коснулась одобряющая улыбка.

— Слышу я мудрость в речах твоих.

— За это матушку свою благодарю и буду кланяться до последних дней за то, что мудрость мне свою передала.

— И почему боги мне не послали ещё и дочку… — отозвалась княгиня.

Влада отвела глаза. Но тут вдруг заметила впереди, как дружина встала. К горлу так и подкатил ком страха.

— Что там?

— Не волнуйся, — успокоила Митрица Светозаровна. — Раз такое дело… решил князь, что надо разделиться. Часть дружины во главе с Дарёном и Мирославом с нами останется, вместе со старшим боярином Вершей, а другая часть с князем Святославом в обгон поедет, чтобы загодя путь проведать, они-то налегке быстрее и справнее погонят коней, нежели с нами.

Дружина и впрямь начала разделяться.

— Не волнуйся, не впервой нам походы такие совершать. Всё хорошо будет. Главное, доберёмся до Акселя, а там рукой подать до дома.

Однако слова Митрицы Светозаровны не уняли волнения. Не понравилось Владе решение такое, но что может сделать она? Княжна обернулась. Купава беспокойно смотрела — слышала она, видно, каждое слово. Боярыни и холопки с частью дружины подтянулись и всеми вместе пустили лошадей вслед за княжичами, тогда как князь Святослав с боярами увёл дружину на юг.

Знать не посмеялись, послушали слова её…

— Добран с нами остался, — шепнула Купава ликующе.

Вот чего так беспокоилась — всё высматривала любимого своего.

— Ты бы показала мне его, — приглушённо шепнула в ответ Влада. — Хотя бы одним глазком взглянуть.

— Знаю я твой глаз, — посерьёзнела Купава. — Одного вида хватит, чтобы сердцем молодца завладеть.

Влада даже вытянулась — слова Купавы ударили, что копьём в сердце. Огляделась, не услышал ли их ещё кто. Но нет, Митрица увела лошадь вперёд вместе с боярынями, и вела о чём-то разговор с Любомилой.

— Да шучу я, — откликнулась Купава, дёрнув за рукав. — Ох, Влада, что-то ты какая-то серьёзная стала в последнее время. Добрана покажу опосля, отсюда всё равно не увидеть.

Влада растерялась. А ведь права подруга — раньше бы посмеялась, но нынче всё не до смеха.

— Однако и ты изменилась, никогда раньше не шутила так.

— Это Полели потому что нет рядом.

— Как она там? Добралась ли до Калогоста?

— Должна, — отозвалась с грустью Купава.

— Наверное, и с матушкой повстречалась уже, всё ей рассказала…

В груди защемило, заворочалась ежом тоска, а глазам горячо сделалось. Соскучилась по матушке. Той даже не довелось на свадьбе побывать…

Весь путь пролегал через дремучий лес. Влада смотрела по сторонам: пусть и места были ей непривычные, а всё же лес, тишина и покой. Ощущала себя как дома в нём.

Потянулись по небу облака, и солнце то скрывалось, погружая лес и войско во мрак да гулкую тишину, что даже птицы притихали, то выныривало и озаряло кроны золотистым светом, и лес снова наливался пением. Могучие вековые деревья с трухлявой корой заменялись стройными молодыми берёзами. Иногда встречались по пути истуканы, что навевали холодок на душу своей чернотой, будто обожжённые кострами. Идолы бога Велеса охраняли свои владения. И от того в лесном храме было и страшно, и спокойно одновременно. Когда Влада улавливала чутким слухом хруст веток и невнятные звуки, доносившиеся из сумрачной чащобы, вспоминала про берегиню, и тогда успокаивалась она.

Войско двигалось быстро, и до назначенного места прибыли затемно. Острог Аксель, утопающий в желтовато-белёсой мгле, был обнесён высоким частоколом с дубовыми башнями из цельных брёвен. Увидев путников, местные кмети собрались у главной вежи: замелькали факелы, загудели грубые голоса, и вскоре ворота, увешанные черепами лошадей, волов и коз, распахнули. Вся княжеская свита оказалась на широком дворе.

Изнутри острог Аксель напомнил Владе Калогост по своему строению: так же избы возвышались по кругу, замыкались в кольцо, потом следующий ряд и так же по кругу, а в самой середине — капище священное или храм. Влада подняла голову. Не ошиблась — прямо из глубины хоромных построек поднимался густой дым.

Народ потянулся к прибывшим, оглядывали княжескую дружину и женскую половину отряда, переговаривались между собой. Влада чувствовала множество взоров на себе, особенно мужчин, даже захотелось плат покрыть, чтобы не видели её лица. Не к добру это всё. Старалась не смотреть в глаза, сдерживая свою силу — не помогало. Ловила всё больше горящих глаз. Хорошо, что Дарён подоспел, дал указания рассёдлывать коней. Гридни один за другим стали спешиваться. Влада облегчённо выдохнула, когда вновь оказалась на земле.

Толпа горожан расступилась, и вперёд вышли седовласые старцы, крепкие и широкие в плечах: дай только меч, пойдут они в бой сечь врага. С ними и молодые, некоторые даже безусые, наверное, сыновья и внуки. Все они имели оружие при себе. Влада поняла, что воеводы у них нет: своими силами народ защищается. Обычный ремесленник мог быть и пахарем, и кузнецом, и воином, коли враг нападёт. По всему было видно, что припозднившуюся знать местные давно ждали, поэтому, переговорив быстро с княжичами, стали расходиться.

Владу, Купаву и девок разместили в хоромине у одного из старейшин. Хозяйка дома, Денница, вполне молодая женщина, ответила девиц через полутёмные коридоры в уготовленное заранее пристанище. И оказалось оно богаче клети постоялого двора: с лежанками широкими, окном большим, ставнями закрытыми, тут и сундуки, и стол берёзовый, и сухо, и тепло, и пахло приятно: чабрецом и земляникой. Девицы не сдерживали радость свою, стали споро разбираться. А когда зашла хозяйка и предложила в баньке попариться, так и вовсе развеселись.

— Только поторопитесь до полночи, а то ж у нас банники злючи.

В самом деле, баня стояла на отшибе под сенью леса да у тихой заводи, обросший ельником, и не одна — белые срубы так и тянулись вдоль речки неширокой. Потому духи и хозяйничали люто — на их земле бани стоят. И все они ныне топились жарко, ведь мужам тоже с дороги хотелось помыться, смыть пыль и грязь дорожную. Однако судачили, что ночевать не останутся в остроге, а караулить будут вокруг него.

Влада в изнеможении лежала на лавке, лицо и всё тело покрылось испариной, блаженно закрыв глаза, она тяжело и глубоко вдыхала. Пар оставлял на языке кислинку. Уже и невмочь, но уходить не хотелось, держалась до последнего.

— Вот бы в запруду ледяную.

— Ага, — хмыкнула Купава. — И прямо какому-нибудь молодцу в руки! Их нынче на берегу вон сколько.

— Дурная ты, Купава. Всё мысли у тебя не о том, — нахмурилась Влада.

— Да ну тебя, скучная ты какая-то, — фыркнула подруга. — Млада, давай-ка веничком меня!

Млада подхватила зелёный пучок и, обмакнув его в вареве, стряхнула да по спине захлестала. Молодые листочки так и зашуршали, погружая Владу в дремоту. Едва не уснула, как неожиданно дверь предбанника распахнулась, и на порог влетела холопка Любомилы. Влада дрогнула, поднимаясь с лавки.

— Владислава Будевоевна, тебя княгиня звать к себе велела.

Наскоро одевшись в рубаху ночную, поспешила за холопкой, по дороге пытаясь заплести влажные волосы. Пройдя потаёнными закоулками бревенчатых строений, вышли к высокому порогу с резными столбами и балками. Взошли в сени, миновали пустующую горницу, направились вверх по сумрачной лестнице. Запахло душно хлебом и молоком. Вскоре Влада оказалась в простой хоромине, освещённой восковыми свечами. Статная фигура княгини Митрицы замерла у распахнутого окна, а на низком ложе сидела Любомила, которая удивлённо смотрела на свою ятровку.

— Влада, проходи, — поманила её княгиня, как только заметила.

— Зачем было волновать? — виновато отозвалась Любомила, видимо, не ожидая появления Влады.

Но Митрица не позволила договорить княжне.

— На боли жалуется. Так долго в седле, а теперь вот мается.

— А что же знахарку не позвали? Ведь поди есть тут целители умелые, — оторопела Влада.

— Ты же тоже кудесница. Зачем нам чужие глаза? — тут же возразила княгиня. — Попробуй ты унять боли, а коли не получится, позовём местную бабку.

Влада сглотнула — неловко стало, что Митрица удостоила её позаботиться о своей снохе. Пройдя к Любомиле, опустилась на краешек деревянного настила, застеленного периной мягкой. Княжна была переодета на ночёвку в просторную рубаху и, простоволосая, выглядела как девочка-подлеток. Однако на лице вымученная улыбка, и глаза уставшие.

— Не волнуйся, чародейка. Бывало не раз со мной такое, — утешила она скорее себя, нежели Владу. Видимо, давно мучается.

— Могу я…

— Спрашиваешь ещё, — оборвала Любомила.

Влада протянула руку, положив ладонь на место чуть выше живота. Мгновенно погрузилась она в поток тёплой золотистой реки, такой приятной и тягучей, не имеющий ни холодных родников, ни острых подводных камней, не спадов и подъёмов. Только небольшой затор, который был и причиной боли, застой руды. А ещё… Ещё светящийся клубочек, сердце которого билось чаще, нежели у матери.

— Двигаться тебе нужно побольше, — сказала Влада улыбаясь.

Хоть не имела Влада в том опыта, чтобы рожениц исцелять, но чувствовала, будто делала это много раз.

— Как доберёмся, так последую твоему совету, — улыбнулся в ответ Любомила.

Влада немного склонилась, не выпуская из своего внимания Митрицу — это сбивало, но, взяв себя в руки, зашептала, чётко проговаривая каждое слово, намереваясь уговорить боли уйти.

— Мать Рожаница, Рода сестрица, даруй здраву, верни славу.

Подхватив свечу со стола, поводила ей над княжной у груди и живота.

— Батюшка ты, Семаргл-Огнебог, ты всем Богам Бог, всем ты огням огонь! Как ты жжешь и палишь в поле травы-муравы, чащи и трущобы, у сырого дуба подземельные коренья, семьдесят семь кореньев, семьдесят семь отраслей, так и спали хвори явные и неявные.

Оставив свечу, снова коснулась легонько области сплетения токов жизненных и не нашла более заторов. А на лице Любомилы проступил здоровый румянец. Княжна помолчала, а потом промолвила, взяв за руку Владу.

— Спасибо. Как благодарить мне тебя?

Влада только улыбнулась и головой покачала.

— Считай, что разошлись мы… — только и ответила она, и княжна прекрасно поняла её.

— Я пойду, устала с дороги… — отстранилась Влада, слукавив: всё же не по себе ей было рядом с княгиней.

Митрица проводила Владу до порога, окликнула холопку, велев отвести до хором, напоследок сказала:

— Завтра спешить не будем, так что выспись хорошенько. А к вечеру уже дома окажемся.

Влада кивнула, пошла с порога за холопкой.

И как только оказались у знакомого сруба, отпустила девку, сама зашла на крыльцо высокое, задержалась и задумчиво поглядела в темно-синее жаркое небо. На стене тына так и мелькали гридни с факелами, но тут взгляд Влады скользнул понизу. У частокола двора старейшины приметила двоих. Всмотрелась. Рыжеволосая девка с лазоревым венчиком на голове страстно прижимается к чернокудрому гридню, облачённому в кольчугу.

«Купава?»

Хотела уже окликнуть подругу, но вовремя спохватилась — пускай…

Опасаясь внимания лишнего, Купава с Добраном побежали со двора, да всё в тень.

На сердце от чего-то неспокойно стало. Влада спохватилась — Мирослав так и не зашёл. Знать не пожелает доброго сна. Наверное, тоже с дружиной на дозоре будет стоять, пыталась оправдать его Влада, но сама не успокоилась на том, ступила с порога. Сжала кулаки, повелевая себе вернуться в клеть, однако сошла ещё на порог вниз, потом ещё, всё отчаянно заставляя себя одуматься, да куда там — теперь уже не остановить.

ГЛАВА 13. Принесение клятвы

Ой, да запутались светлы локоны,

Светлы волосы,

Ой, да завились они в ночи прошлые

Да бессонные…

Alkonost

Мирослав несколько мгновений лежал на полати с закрытыми глазами, прислушиваясь к голосам, что доносились из недр терема. Толком ничего не разобрал, лишь гудение. Он открыл глаза, задумчиво посмотрел в потолок, на рассохшиеся от времени балки жилища старейшины Всебора.

С самого утра всё пошло под откос. Сначала убежала Влада. А весть о том, что веренеги пришли в леса Акселя, не давала покоя весь день. К вечеру Мирослав, что зверь в западне, метался из угла в угол, напряжённый до предела. Не до веселья. Поэтому, оставив всех, он поднялся наверх, потому как от нарастающего шума и прихода всё большего количества гостей под кров старейшины разболелась голова. А скромная трапеза, тем временем, плавно перерастала в знатный пир. И боярин Верша с Дарёном так и остались вечерять да братину пить.

Внизу раздался возглас басистый. Единственное, что расслышал — буряне.

«Буряне» — весь Аксель так и судачил о них. Этот лесной люд отстроил себе дюжий острог в Древолесье. Весть об их бесчинстве, пока проходило обручение в Саркиле, разнеслась по всем здешним весям. Не мирный оказался народец. Воруют девок с соседних племён, насильничают. Враждебны к князьям. Грабежами промышляют. Сами себя хозяевами считают. За то и быстро получили себе имя — буряне. Правда, никто не знает, кто это племя возглавляет, но слухи ходят, будто бы женщина. А это ещё больше вселяет сомнения. С другой стороны, от Саркила на юг, в глубинках, селились общины, чьи устои вела женщина.

— Вот ещё напасть.

«Хватало веренегов, так ещё и буряне! Леший бы их побрал!»

Клеть освещалась одной лучиной, и Мирослав погружён был в полумрак. Изредка прохладный воздух влетал в распахнутое окно, разгонял духоту. Приближалась ночь, а на душе становилось всё тревожнее. Ещё этот пир так некстати! Мало того, что дорога вымотала, так ещё и голова разболелась.

— Сукина ведьма, — проклинал он в сердцах ведунью Древолесья. — Всю душу измотала! Будь ты проклята три раза, старуха!

Поскорее бы добраться до Кавии. И только одно утешало — Влада не собиралась от него сбегать. Однако что делала она на реке и в лесу, оставалось загадкой для него. Хотя чего гадать? Вестимо, можно понять её: привыкла к простору, воле, уединению. А тут в стены да под венец, и все чужие… Не просто привыкнуть ей, для этого времени нужно много. И он готов был дать его ей, лишь бы только Влада так же отвечала ему, как на постоялом дворе и там, в лесу, у дуба… Рядом с ней забывал он о проклятии, уходили муки которые терзали, разъедая нутро, иссушая. Влада не похожа ни на одну из тех девиц княжества, которых Мирослав знал. В последние дни только она одна завладевала его мыслями, только её искал взгляд, желал до безумия. И одно радовало, что всё же она его не боится… Мирослав заново ощутил вкус её губ, сладкий, как малина, гибкость тела и пленительный взгляд зелёных глаз. Они окунали в чистую прохладу, и он будто заново рождался… И когда утром Влада убежала, едва не обезумел от страха, что мог потерять её. Слава богам, нашлась.

Мирослав моргнул и тут сквозь весёлый шум расслышал шаги с лестницы.

— Ну, наконец-то, — подскочил он с полати, да только пожалел — голова загудела ещё пуще, и это разозлило несметно, в очередной раз заставило вспомнить ведьму, о которой за эти три дня уже начал было забывать.

Приближающийся топот уж слишком мягким был для Дарёна. Насторожившись, княжич напряжённо смотрел на выход, ожидая увидеть вечернего гостя или гостью… Дверь открылась не сразу — явно тот, кто решил заглянуть, мешкал. Но всё же распахнулась, впуская на мгновение шум. На порог ступила совершенно голая девка, одни только каскады волос накрывали плечи плащом. Она плотно затворила за собой дверь, удерживая в руках массивный резной ковш.

Мирослав медленно и без всякого удивления скользнул взглядом по девичьему стану: небольшая грудь, узкая талия, плоский живот, стройные ноги. На его вкус немного худощава и долговяза.

«А так, вполне ничего. Ладная…» — проскользнула ленивая мысль.

— Как зовут? — спросил он равнодушно.

Тяжело поднялся и приблизился едва ли не вплотную к девице, только ковш помешал. Погладив пушистые волосы, взял лицо в ладони, заставляя девку поднять на него глаза.

— Я… Ильмира, — ответила она, тонким голоском.

— Ильмира, красивое имя.

Внимательно вгляделся в её лицо, пытаясь выискать хоть что-то, что могло бы задеть. Русоволосая, со светлыми бровями. Глаза черничного цвета полнились ожиданием, таили и страх, и любопытство. Обрамляли их выжженные солнцем ресницы. Знать трудится много под открытым небом. Акселевская девка обнажённой стояла перед княжичем и под его пристальным вниманием не выказала и доли смущения и стыда. Мирослав хмыкнул. Так ли она смела, как подаёт вид? Едва ли не подумал, что это Влада решила опять его проверить. Да только не припомнил он эту девицу среди спутников своих.

— Кто ты? Откуда? — спросил он, выпуская её лицо.

Коснулся тёплых пальцев девицы, державших чару с пряным питьём, что принесла она вместо своей рубахи. Руки её мелко тряслись. И как только держали тяжёлый ковш?

Он забрал посудину, поднёс к губам. Мягкий медовый вкус с горчинкой обволок горло. Пока пил, девица быстро ответила.

— Я… меня старейшина Всебор отправил к тебе, княжич.

Мирослав едва не поперхнулся, отняв ковш, бросил его на стол, что тот громыхнулся, едва не лопнул. Ильмира вздрогнула. Вытерев губы, Мирослав с любопытством посмотрел на Ильмиру заново.

— Надо же, какой Всебор стал осмотрительный. Небось первую красавицу выбрал со всего острога. По дружбе он так позаботился, али угодить желает? То-то он и за стол сажал, пир затеял…

Девица в ответ лишь моргнула глупо.

Перед внутренним взором видел только жену — обнажённую, напуганную и невероятно красивую. Почувствовал, как мгновенно восстало его естество, до боли в мышцах. Как бы он хотел, чтобы здесь была не эта девка, а Влада… И от того гнев всколыхнулся ещё яростней откуда-то с глубины, захлестнул ум. Всеми силами постарался держать себя в руках.

— Ну, коли так… — он тяжело выдохнул и медленно, глядя прямо Ильмире в глаза, принялся развязывать узлы пояса. — Эту ночь ты не забудешь никогда.

Ильмира смотрела из-под светлых ресниц растерянно, плечи её вздрагивали, но ни на шаг не отступила девка, не опустила ресниц, как зачарованная смотрела. Глупая. Пояс с ножнами грохнулся на пол, Мирослав мгновенно подхватил девку и посадил на стол, но, немного подумав, развернул спиной и навалился сзади. Намотал на руку волосы, дёрнул, но не сильно, а так, чтобы малость оживить дуру. Ильмира запрокинула голову назад, тихо пискнула, упираясь в стол локтями, судорожно выдохнула. Мирослав склонился к самому её уху, сказал:

— Передай старейшине Всебору, чтобы впредь таких забав мне не подсовывал, потому как жена у меня есть молодая, и других мне не нужно.

— Всё передам, — взмолилась девка, дрожа и всхлипывая.

Даже жаль стало.

— Беги живо отсюда, — сказал он безгневным, но холодным тоном, выпустил волосы.

Шлёпнул девку по голому заду напоследок, сделав шаг назад, позволив Ильмире оправиться и прийти в себя. Та посмотрела на него исподлобья со жгучей обидой. Глотая слёзы, прижимая руки к груди, кинулась к двери. Выскочила из хоромин прямо как была — голой.

Проводив её хмурым взглядом, Мирослав нагнулся, чтобы подобрать с пола пояс, как вдруг в глазах помутилось, а голову меткой стрелой пронзила боль. Едва не рухнул. Он рывком подхватил пояс, выпрямился.

— И скоро же этот Дарён? Леший его подери!

Уже давно пора идти на пост, а они всё ещё тут торчат. Схватил со стола приготовленный меч, подвязался. И, больше не раздумывая, покинул хоромы, спустился вниз, зашагал по пустому полутёмному переходу, остановился перед дверями в горницу, откуда доносился запах хмеля крепкого и копчёного мяса. Веселилась дружина на славу. Плеская через края медовуху, люди гоготали и спорили. А что враг рядом, никому не было до того дела. Да и на Дарёна это не похоже было. Вестно окликать брата не стал — ещё до полуночи далеко, главное, чтобы от питья с ног не свалился. Потоптавшись возле двери, Мирослав вышел под сень крыльца.

Ветер обдул разгорячившееся лицо, от чего его пробрал озноб. Еловый запах окутал вместе с вечерней прохладой, навевая спокойствие. С высоты крыльца хорошо видно было небольшой дворик, прямиком по нему бежала Ильмира. Мирослав фыркнул:

«Хорошо, что не забыла рубаху надеть».

Но тут же уколола совесть, не сильно ли жёстко обошёлся с ней? Всё же прихоть старейшины.

«Что б его!» — ругнулся Мирослав.

Однако странно дружелюбен ныне Всебор, и сколько бы ни припоминал, а всё никак не мог вспомнить, чтобы тот так радушно принимал княжескую знать в своих чертогах. Всегда настороже, с холодцой относился к отцу. А тут тебе и пир, и девка в придачу. Новая волна боли разлилась в голове, отдавая в шею.

«Да что же такое?!»

Уж не захворал ли? И горло стало саднить. Мотнул головой, встряхивая волосами, и застыл от увиденного. В сторону леса бежала ещё одна девица. Крохотная фигурка, стремительно удаляющаяся от построек к воротам. Не обратил бы внимания на неё, если бы не чёрная до щиколоток коса.

— Вот проклятие! — оборвалось всё внутри.

Понося старосту на чём свет стоит, Мирослав сбежал с порога, кинулся к воротам, намереваясь догнать Владу, догадываясь, что та могла видеть. Пробежав постройки, Влада таки заметила погоню и не кинулась бежать прочь, а наоборот, остановилась, закаменев, однако повернуться не решилась.

Тогда Мирослав перешёл на шаг, медленно приблизился, перетерпливая боль, что будто в барабан, стучала в виски.

— Что ты делала у избы старосты? — спросил он твёрдо, совсем не так, как ему хотелось, но ничего не мог поделать, слишком тяжёлым выдался день. — Если ты что-то видела, то совсем не то, что ты подумала.

Влада выпрямилась, будто её пихнули в спину, и резко обернулась, обращая на него замутнённые блеском глаза. Видимо, она, как могла, пыталась сдержать слёзы, но ничего у неё не выходило. Мирослав растерял слова.

— Я пойду, — только и сказала Влада и шагнула к воротам.

Он мгновенно подступил и сжал её в объятиях, вдыхая запах трав и сладкий аромат её тела.

— Я не позволяю тебе уходить, — проговорил Мирослав. — И ты не туда идёшь. Эта дорога ведёт в лес. Нынче там опасно.

Ощутив, как Влада сжалась вся, напряглась, будто силилась исчезнуть вовсе, он немного отстранился и спросил вкрадчиво:

— Что ты видела, скажи? — попросил он мягче.

Влада покачала головой, отказываясь отвечать. Мирослав сжал зубы, в сердцах проклиная Всебора и его дурацкую услугу.

— Эту девку прислал староста Всебор. Видимо запамятовал он, что еду я с обручения вместе с тобой, — Мирослав запнулся, облизав пересохшие губы, сказал: — Я прогнал её.

— А Грефину? — проронила Влада и тут же сконфузилась, попыталась высвободиться.

— Даже не пытайся, — сжал он её крепче.

Первое, что подумал, это то, откуда Влада знает о княжне. Но быстро сообразил. Звана.

— Грефину я тоже прогнал. А Полелю — нет. Потому что, — перевёл дыхание. — Потому что ещё не видел тебя, да что там, не видел. Не знал, какая богиня мне достанется.

Зелёные глаза затаили и удивление, и неверие. Вконец разозлившись, Мирослав резко подхватил Владу с земли, та, что былинка — легка, подлетела в руках, крепко вцепилась, обняла шею.

— Ты что делаешь? Увидит кто! Пусти, — оживилась Влада, пытаясь спрыгнуть с рук.

И тогда стиснул Мирослав её крепко, что капкан.

— И пусть видят, — хмыкнул. — Ты моя жена и, похоже, здесь об этом мало кто знает. Вот и пускай посмотрят.

Мирослав, дав знак ратникам, покинул ворота острога, зашагал на холм, погружаясь в еловый лес. Чёрные стволы деревьев окружили, и было непроглядно темно. Ухали совы в кронах, изредка проносились над головой летучие мыши, глухо хлопая крыльями. Мирослав хорошо знал дорогу к древнему капищу, поэтому легко преодолевал буераки, заросшие папоротником, только и слышался хруст сухих сучьев под сапогами. Забыл народ дорогу к святыне, новый храм выстроили. Но всё ещё ощущалась мощь этого поистине величественного места. Вскоре завиднелись знакомые силуэты деревьев, а потом и ровный массивный истукан высотой в три человеческих роста. Влада совсем притихла, не задавала никаких вопросов и не пыталась взглянуть на Мирослава.

Наконец, приблизившись к границе лесного храма, княжич опустил Владу наземь, а сам пошёл к алтарю. Собрал с тёплого камня горсть сухой листвы, шишек и хвои. Снял с пояса огниво, запалил. Пока огонь разгорался, быстро собрал ветви, водрузил на краду. Мгновенно схватил их огонь. Пламя затрещало и полыхнуло под самую бороду идола, что корнями уходил глубоко в землю. Теперь можно было оглядеться, костёр освещал жёлтым светом тяжёлые еловые кроны, стволы прямые и Владу, которая наблюдала за княжичем с затаённым дыханием и всё никак не могла уразуметь, что он собирается сделать. Но Мирослав знал, как искупить свою вину. Оголил запястье и с шелестящим звоном выдернул меч, занёс над рукой сверкающую серебром сталь.

— Нет! — Влада сорвалась со своего места, кинулась к нему, ударившись о грудь, но не сдвинула Мирослава ни на пядь, однако тому пришлось опустить оружие, чтобы не ранить её.

— Не нужно клятв. Я верю тебе, — залепетала она тихо, едва слышно, но в ночной глуши отчётливо различимо.

Влада поднялась на носки и прильнула губами к губам Мирослава, мгновенно усыпляя разгорячившийся гнев. Губы Влады мягкие, податливые, поднимали с новой силой волну желания. Меч выскользнул из его ладони, беззвучно упал на мягкую, усыпанную хвоей землю. Княжич погладил страстно спину Влады, лопатки, плечи, шею. Задыхаясь, она слегка отстранилась. И тогда Мирослав стянул с неё и с себя рубахи.

Чувствуя прикосновение её мягких грудей, зарылся в её волосы, вдыхая запах дыма и луговых трав, прошептал хрипло:

— Я желаю только тебя, я хочу тебя.

С этими словами он уложил её на рубахи, бережно расплёл влажную косу. Вбирая аромат её тела, так одурманивающе пахшего мёдом, целовал и целовал, вбирая нежные соски, опускаясь к животу и ниже… Пока желание не достигло предельного накала, обращая его тело в дрожь. Влада помогла ему стянуть порты, скользнула руками по спине… Вцепилась крепко, когда Мирослав проник в неё и стал медленно и бережно двигаться. Влада блаженно прикрыла ресницы, с наслаждением отзываясь на каждую ласку его: то глубоко вбирала в себя воздух, то расслабляла бёдра, позволяя ему двигаться плавно и свободно, пока напор возбуждения не стал сжигать его, а желание — захлёстывать до головокружительного безрассудства. И когда сдерживаться уж не было никаких сил, тогда он принялся быстрыми, твёрдыми толчками входить в неё глубже, заставляя Владу откидываться назад. Тишина на мгновение наполнилась, помимо треска веток, короткими вдохами и обрывистыми стонами на выдохе. Вскоре привычная явь поплыла, открывая перед внутренним виденьем величественные просторы, сквозь которые он пробивался всё властней и напористей, до тех пор, пока невозможно стало сносить обжигающей страсти, и тогда Мирослав рванулся последний раз… Взорвавшийся искрами огонь полился, наполняя всё пространство вокруг, и они оба, сорвавшись с небесного купола, полетели вниз, возвращаясь на капище, в ночную глушь, где не было никого, кроме них двоих, дышащих в блаженном изнеможении и бессилии.

— Я ждала тебя, — горячо прошептала Влада в губы Мирослава, погладила дрожащей рукой виски его, убирая пряди волос со лба.

— Я знаю.

Влада только улыбнулась краешком распухших от поцелуев губ.

— Давно ждала…

Мирослав провел рукой по её щеке, вытирая проступившую испарину. Всё глубже погружался в прохладные омуты её глаз, чистых и бездонных. Волосы её липли к скулам и лбу, дрожащее дыхание успокаивалось, так же, как и сердцебиение.

— А я тебя, — он подтянул её к себе и поцеловал в пылающие жаром губы. — Обещаю, что больше не расстрою. Ты моя русалья царица, так дурманно благоухающая ароматом лилии.

Мирослав почувствовал, как Влада улыбнулась. Нежно погладил по плечу.

— Расскажи мне о себе, как ты жила в Калогосте, я хочу знать, — попросил он, прижимая её к себе, смотря в ночное небо.

— Жила обычно, — ответила просто Влада. — По матушке тоскую.

— Как только окажемся в Кавии, разберёмся с веренегами, поедем на родину к тебе. Познакомишь меня со своей матушкой.

Влада обратила на него удивлённые и в тоже время наполнившиеся радостью глаза.

— Я хочу сделать тебе подарок. Что ты любишь? — спросил Мирослав, не дав сказать ей и слова.

Влада, положив голову ему на грудь, поворочалась, и, наконец, сказала:

— Ничего мне не надо.

— Не обманывай, есть ведь желания у тебя. Чего ты хочешь? Могу целый город построить. А если пожелаешь, княжество создать.

Влада вдруг подняла голову и, подтянувшись, прошептала со страстью:

— Храм поставить богине Макоши.

Мирослав улыбнулся. Сильное желание у такой хрупкой девицы.

— Хорошо, — сказал он и, обхватив её за плечи, опрокинул наземь.

Нависая над ней, снова ласкал нежно и осторожно. Любил до тех пор, пока низ живота не налился свинцовой рудой, тогда он взял Владу снова. А после, в тусклом свете сгорающих углей, ещё. И когда Влада погрузилась в блаженный сон, тогда Мирослав вспомнил о головной боли, которая растворилась, будто её и не было. Благодарно поцеловал Владу в висок, крепко прижал к себе, закрыл глаза, прошептал:

— Спи, моя русалка.

ГЛАВА 14. Вождь Бату

Долга ночь перед битвой,

Кратка жизнь до неё.

Тенью птицы летящей

Утро бессмертье несёт.

Alkonost

Едва Влада сомкнула глаза, как ощутила лёгкое касание: тёплое, будто луч солнца. Она разомкнула ресницы, выныривая из глубокой дремоты. Мерно вздымалась и опускалась грудь Мирослава — крепко и глубоко он спал. Влада огляделась. Черно было кругом и тихо, только красные, будто зарницы, угли тлели на краде, тускло освещая суровое древнее божество. По всему образ идола олицетворял бога Велеса. От него, как круги на воде, отходили волны, что пронзали тело, мягко встряхивали. Но попривыкнув, Влада более не почувствовала этого. Чур питал здешние места немеряной силой. Хотя Влада не была в храме Акселя, ей вдруг стало жаль, что люди забыли путь сюда, перестали приносить дары, проводить ритуалы и обряды. А место было сильным, потому что много полегло здесь народа, они и хранят лес. Влада это ощутила по запаху крови, ею была напитана здешняя земля.

Едва слышимый шорох донёсся до слуха Влады. Она мгновенно поднялась и села. Огляделась, всматриваясь в темень зарослей, слыша лишь стрекотание сверчков, а более ничего.

«Знать, зверёк какой», — успокоилась.

Прилегла обратно, рядом с Мирославом.

Он снова хмурился. Верно опять сны тревожные видит. Как же напугал княжич, когда всерьёз захотел клятву принести. И напугалась не потому, что пролилась бы кровь-руда. А потому, что ритуал этот только вычерпнул бы из него и без того обмельчавший родник жизни. А силы ему беречь нужно, не проливать напрасно. И так верила она ему. Поверила потому лишь, как смотрел он на неё, как обнимал и целовал…

Влада не решилась сказать Мирославу, что видела в тот миг, как заглянула в покои его. Вспомнила девку голую с чарой в руках и как Мирослав гладил её по щекам, да в глаза заглядывал.

Обожгла боль и тут же стихла. Влада придвинулась ещё ближе, ощущая горячее прикосновение кожи. Любовно перебрала русые с янтарным отливом пряди, нежно погладила по скуле, провела пальцем по сильной шее, ладонью — по твёрдой груди, положила руку в область живота. Глаза закрылись сами.

Вобрав полную грудь воздуха, задержала его на мгновение. На выдохе решительно, но плавно погрузилась в бурлящий поток жизненной силы Мирослава. И сразу понеслась по быстрому течению, прочь от яви, всё больше удаляя свою душу от тела, и, наконец, оказалась в прохладе и покое. Влада сперва даже не поверила — подозрительно казалось ей, что всё так мирно и тихо. Никакого движения и затягивающего чёрной воронкой водоворота. Никакой пронизывающей тело боли, ядовитых игл и шипов. Попала она в тихую заводь, полнившуюся кристально-чистой водой. Сделалось страшно от грозящей беды — вдруг проклятие уже в сердце? Буйно загудели удары его. Влада силилась сама продолжить путь, рванулась было вперёд, как тут — резкий рывок, и она ушла вглубь, в толщу вод.

Не успев испытать потрясение, Влада кинулась назад, но руки и ноги не подчинились ей. Невиданная сила скрутила, стала утягивать на самое дно. Паника и страх забурлили внутри, пронзая холодом до самых костей. Отчаянно извиваясь, Влада заставила себя во чтобы то ни стало вырваться, изворачиваясь и дёргаясь, но её, наоборот, завертело. Она кувыркнулась в недрах, потеряв всякую опору, и уже не могла распознать, где дно русла, а где небо. И в какую сторону грести? Стало так холодно, что, казалось, бесплотное тело её покрылось ледяной коркой, вытягивавшей тепло, забивавшей дыхание. Влада почувствовала, что захлёбывается, истончаются последние остатки силы. Никто уж более не вытянет её из пучины. Проклятие тянуло вниз, во тьму, в ворота чертогов мрака. И где-то на краю Нави Влада увидела бурлящую воронку, которая наматывала, как на крутящееся веретено, нити жизни Мирослава. И тут-то Влада и узрела всё. Над круговертью этой возвышалась сидящая женская фигура той, кто так беспощадно тянет жизнь Мирослава. Очертания её становились явней: женщина с длинными космами с проседью, с непокрытой головой. Как бы Влада ни пыталась, а лица той не разглядела, зато увидела жилистые руки её, ловко скручивающие белую нить, что тянулась из без того скудной кудели, находящейся прямо под сердцем Мирослава. Уж и не много силы-то осталось.

Не в воле вдохнуть и высвободиться, Влада потянула руку к ведьме, чтобы толкнуть, выбить из рук веретено, остановить кощунство, да только невидимую руку обожгло болью. Стук сердца стал громче, но теперь уже не её, а Мирослава. Содрогание отдавалось повсюду, словно стучало само ядро земли, сотрясая плотные воды. Влада ощутила, как силы оставили её и душа медленно поплыла в воронку. А тонкая нить, связывающая её с телом, стремительно истощалась и таяла. Медленно провалилась Влада в кромешную, ледяную тьму, но не успела она ничего толком понять, как вдруг ярая сила вытолкнула её душу обратно в явь…

Влада отдёрнула похолодевшую руку от Мирослава, отшатнулась, упала в траву. Впиваясь закаменевшими пальцами в землю, пыталась ухватиться за расколовшийся привычный мир — дух слишком долго парил в недрах Нави и, оказавшись закованный в тело, панически цеплялся за Явь. Владу жёстко придавливало к земле, трясло, ломило кости. Грудь на вдохе и выдохе наполнялась нестерпимой болью, тяжелела, трещала, будто освобождалась от панциря льда. Заново училась дышать. Сердце стучало, казалось, в самом горле. С хрипом и жадностью вбирая в себя воздух, Влада ещё некоторое время силилась вспомнить, где она и с кем. Но помалу возвращалась она в лес, в своё тело… Вскоре унялась круговерть, и всё встало на свои места: чащоба, чур, рядом Мирослав, который так и не проснулся.

Влада вскочила и кинулась к нему, схватила за руку, но та была как лед. Страх проскрёб спину.

— Мирослав, — позвала она, сжимая его руку.

— Не пытайся. Ты ему не поможешь, ведьму тебе не одолеть. Сильная она.

От внезапности Влада встрепенулась с травы, но тут же спохватилась и закрылась руками. Однако опасности не было. Берегиня медленно зашагала к капищу, пересекая его границу. Она, как и при первой встрече, вселяла спокойствие и чистоту.

— Скажи спасибо батюшке Велесу. Он защитил тебя, вытащил, — сказала дева, встряхнув волосами, посмотрела вверх, на идола.

Унимая сердцебиение, Влада, как могла, пыталась взять себя в руки, не зная, что потрясло её больше — слова берегини или внезапность её появления.

— Одевайся, Влада, и беги. У тебя ещё есть время. Враги уже окружили Аксель, и вот-вот явятся сюда.

Влада смотрела на лесную деву и не верила своим ушам.

— Тати? Как же… А Дарён, Любомила? Купава… Где Купава?! — лютый ужас, предчувствие несчастья охватило её, пронзая ледяными копьями.

Не дожидаясь ответа, Влада кинулась к Мирославу, упала на колени, поцеловала в губы, заставляя его очнуться от сна.

— Мирослав, просыпайся, — судорожно трясла его.

— Не старайся. Его опоили.

— Как?! — резко обернулась на берегиню Влада.

Но, вспомнив чашу в руках акселевской девки, заледенела.

«Что же получается? Предали?!»

— Помоги мне его пробудить! — взмолилась Влада.

— Не могу. Ты уж прости и не серчай. Проклятие на нём чёрное, бессильна я перед ним. Ты поспеши, не то поздно будет, — только и сказала лесная дева, как сверкнули на прощание смарагдовые зелёно-голубые глаза и тут же потухли в ночи.

Влада так и опешила. Вздрогнула, повернулась к княжичу, склонилась, погладила по щеке.

— Мирослав, просыпайся же.

Тот не отозвался.

Как только ни толкала Мирослава, ни хлопала по щекам, а всё напрасно, не пробуждался он. Но как же так? Он же был с ней столько времени. Любил её…

«Тати!» — опомнилась Влада, оглядела себя. Судорожно сгребла рубаху, сунув в ворот голову, наскоро оделась, одёрнула подол.

«Нужно что-то придумать».

Но мысли только лихорадочно, в беспорядке кружились в голове, путались. Страх перед неизбежной бедой мешал думать, забирал все силы. В конечном счёте Влада поняла — всё напрасно. Одной ей не справиться.

— А князь Святослав… — Влада замотала головой, отказываясь верить в то, что сделала: выходит, она его отправила другим путём, тем самым подвергнув опасности остальных.

«Что же натворила!»

— Макошь-матушка, помоги, заступись, не оставь в беде. Выручи, — шептала сбивчиво Влада, опасливо озираясь по сторонам — ждала меткой стрелы.

Но тати не спешили показываться. Глушь окутала, даже сверчки стихли. Просто спал Мирослав подле неё, а казалось, будто и не живой. Влада бросила на него взгляд, так и остолбенела. Губы княжича побелели, сам он бледен стал, что снег. И тут Влада ощутила, что на неё смотрят из теней, щупая взглядами, жадно и голодно обгрызая её с ног до головы. Влада обречённо осознала — за ней уже давно наблюдают из дебрей лесных. С готовностью выпрямилась и посмотрела ровно туда, откуда следом внезапно донёсся хруст ветки, а потом с той же стороны послышались шорохи тяжёлых, мохнатых вей, хруст сучьев под тяжеловесными шагами. Они пришли. Влада сглотнула, готовясь к самому худшему, что может случиться, не в силах ни пошевелиться, ни закричать. Дышит, а задыхается, смотрит, а не видит ничего. Холодная пустота легла на её душу. Не успела сделать шаг назад, как чья-то сильная рука обхватила за пояс, другая зажала рот, дёрнула назад, Влада ударилась о каменное тело.

— Попалась рыбка, — прошипел сипло враг над её ухом.

Влада так и не смогла его увидеть — стиснули её крепкие и грубые руки, заставляя прижаться к аршинному телу татя. Чувствовала лишь грузное, хриплое дыхание, а на коже — колючую щетину. Как бы ни билась — не вырваться. Никто не придёт на выручку, ни акселевские предатели, ни боги…

Из чащи одна за другой стали показываться тени. Их насчитала с полдюжины — приманкой были, чтобы отвлечь её внимание от того, кто подкрадывался со спины. Молча окружили. Облачённые в броню и вооружённые до зубов веренеги, все как один — с плоскими и широкими лицами, раскосыми чёрными глазами и волосами цвета вороного крыла, со скрученными в косицы усами и бородами. Они пускали на Владу хищные, сверлящие взгляды. Не способная и слова сказать, смотрела она сквозь застилающую глаза пелену слёз. Вот и пришёл конец её счастью. Ноги стали бессильно подгибаться.

Тот, кто был шире всех в плечах, вышел вперёд. Кожа его настолько смуглая, выжженная солнцем, что белки глаз под густыми тёмными бровями его и видно только. Он подступил к пленнице, протянул мускулистую руку, медленно провёл по груди шершавыми пальцами. Влада зажмурилась, но тать не спешил и, к удивлению, не собирался щупать. Рывком сорвал с неё обереги. Открыв глаза, Влада столкнулась с совершенно чёрными, сливающимися со зрачками глазами, что откровенно оглядывали её сверху донизу, так липко и сально, что к горлу подкатила тошнота. Сухие потрескавшиеся губы врага скривились в ухмылке. Душегуб с силой сжал в пудовом кулаке оберег.

— Я хан Бату, — голос загрохотал где-то в глубине его груди, гулкий и холодный до ледяной мерзлоты. — Теперь ты будешь принадлежать мне, — сказал он властно.

Воины его шарили по телу Влады, и она ловила их жадные и одичало сверкающие взгляды. Сжавшись, не ведала, чего теперь ожидать…

Но тут, послышался невнятный девичий возглас. Влада хотела было глянуть, но не смогла — руки держали крепко. Вскоре увидела, что к остальным примкнули ещё трое, и волокли они за собой связанную молодую девицу. Внутри всё упало, когда Влада узнала в ней Купаву, лицо которой было зарёвано, и завязаны толстым лоскутом сукна уста так, что и вдыхать она толком не могла.

Влада дёрнулась, но куда там — не вырваться.

— Ещё одна пташка попалась, — довольный добычей, отозвался один из троих.

— Я предупреждал, чтобы никого более не трогать, — гаркнул Бату, обращая свирепый взгляд на воинов.

— Так сама попалась. Видела нас. Выдала б, коли отпустил бы, — проговорил решительно тот. — Да и хороша, лиса. Чтоб такую не продать? — по-хозяйски ощупал он грудь Купавы.

Бату помолчал, а затем внимательно оглядел Купаву.

— Одета как княжна, — заключил он.

— Всебор сказал, что это девка деревенская, с князем Святославом прибыла, так что пропажи никто не заметит.

«Значит, не ошиблась — предали».

Влада сжала трясущиеся руки в кулаки. Купава, успокоившись, глянула на Владу — узнала. Застыли её опустошённые синие глаза.

— Уходить пора. Чтобы никаких следов не осталось, — приказал вождь.

Бату опустил взгляд вниз, медленно подошёл к беспробудному Мирославу, пнув его в бок сапогом. Нагнулся, подобрал меч, примерился к его весу.

— Здоровый, — отозвался кто-то.

Вождь бросил на того уничтожающий взгляд, подхватил одежду Мирослава и бросил её на тлеющую золу. Рубаха быстро занялась, задымилась и полыхнула. Повернувшись к своим воинам, велел:

— Вяжите его. А вы двое, — указал он на тех, кто пленил девиц. — Кур этих в лагерь везите, — безразлично добавил он, направился к лесу, а следом и часть его отряда.

Дальше Влада не видела, что было с Мирославом. Тать потащил княжну через капище и выпустил только лишь для того, чтобы рвануть за волосы, поволок в чащобу. Следом другой веренег тянул за собой упирающуюся Купаву.

Ноги отнимались, так трудно было поспевать за татем. Ветки скребли по лицу, больно дёргали волосы. Влада то и дело спотыкалась о корни и кусты дикой малины, что царапали лодыжки и кололи ступни. Душегуб с силой тащил её, испуская проклятия — Влада ничего не чувствовала. Ждало их рабство, или же станут они прислуживать веренегам, ублажать их. Если с ней и Купавой было всё понятно, куда их ведут, то с Мирославом что будет? Ясно одно — убивать его не станут. Но что будет дальше? Выкуп? Колючая дрожь встряхнула.

Тать, наконец, остановился, толкнул к другому, тот перехватил Владу за шею, сжал крепко — не вздохнуть. Сняв с седла верёвку, душегуб забрал Владу обратно. Завёл руки её за спину, быстро связал, не забыв закрыть и рот сальной и потной тряпкой. В стороне всхлипнула Купава.

«Как же она попала им в лапы? Где был Добран? Купава же с ним была».

В голове Влады путалось всё, и как ни старалась, не понимала, как могло случиться такое, не укладывалось в голове.

«Неужели убили сына боярина?»

Влада не успела подготовиться, как жилистые руки подхватили и грубо перекинули через седло, прямо на колени татя. Она больно ударилась рёбрами и животом о тупые углы луки седла. Вскрикнула, но получилось только невнятное мычание.

— Тише ты, кобыла. А не то косу отрежу, — пригрозил тать.

Влада затихла. Более уже и не видела ничего окромя травы.

Ехали они через лес неимоверно долго. Всё тело Влады одеревенело, ног она уже давно не чувствовала, как и рук, что стягивали тугие путы. Попыталась ими шевелить, сжимая и разжимая пальцы, чтобы хоть как-то разогнать по жилам кровь. Голова начала раскалываться, стучало в висках, но путь их так и не кончался. Влада проваливалась в темноту, или ей казалось это, и она просто теряла сознание. Но когда открывала глаза, всё ещё стояла ночь. Вдохнув запах конского пота и сырой земли, ощутила, как сильно замёрзла.

«Знать утро близится…»

И снова дорога да беспроглядная тьма.

Очнулась Влада от бурлящего шума и сквозь боль в голове различила клокочущие звуки воды. А затем чувствительность прихлынула к ней, и Влада ощутила, как лицо обдало свежей прохладой. С трудом разлепила ресницы. Белый свет тут же ударил в глаза, что она вновь зажмурилась, часто и быстро поморгала. И, превозмогая резь в глазах, разглядела восходящую зарю над быстротечной рекой с пологими каменистыми берегами, поросшими ельником. Влада обнаружила, что сидит прямо на земле, на клочке травы, привалившись к холодному камню. Дёрнула плечом — за спиной руки всё ещё связаны путами, а на лице всё та же зловонная повязка. Её затошнило, страшно хотелось пить. Пошевелилась, но каждая часть тела лишь отдалась тянущей болью, шея затекла, как и ноги. Влада застонала тихо.

«Купава!»

Вспомнив о подруге, заозиралась в поисках и нашла.

В белёсой мгле тумана Влада разглядела, как здоровенный тать навалился на Купаву сверху, пытаясь усмирить брыкающуюся девку. Влада подалась вперёд, но только повалилась на бок — ноги её не послушались. Она подняла голову, снова посмотрела в ту сторону, слыша от земли скрежет щебня. Река шумела, и ветер порывами доносил крики Купавы. Подруге всё-таки удалось высвободиться — руки той, слава богам, были распутаны. И Купава, растрёпанная, в порванном, когда-то нарядном опашне стремительно ускользала к реке. Сердце Влады возликовало, она хотела было прочесть заговор, чтобы помешать татю догнать подругу, да повязка не позволила чётко проговорить слова. Но душегуб, и без того неожиданно споткнулся, кувыркнулся и с воплями скатился в воду. Тогда раздался гогот другого, и Влада вздрогнула от неожиданности. Только сейчас заметила, что второй веренег, который вёз Владу, мирно сидел подле небольшого костра, поджаривая на ноже жирного окуня.

Купава тем временем всё глубже уходила в воду. Течение, было, понесло её в сторону, но веренег неумолимо настигал девицу.

— Хватит терзать девку! — крикнул со смешком душегуб, переворачивая шипящую на костре рыбу. — Нам ещё в лагерь её надо доставить.

В груди так и оборвалось, когда тать всё же настиг-таки Купаву, окунул в воду, мол, чтоб неповадно было сбегать. Влада отчаянно забилась в путах — ведь не поможет никто, не остановит.

Затрясшись от бессилия и безысходности, Влада закрыла глаза и отвернулась, всхлипнула, а когда повернулась обратно, Купавы уже и не было, и где-то в потоках мелькнули рыжие локоны. А душегуб медленно выходил из воды. Не поверив глазам, Влада, всё неподвижно смотрела, умоляя Купаву вынырнуть, но та так больше и не появилась. Глаза жгли слёзы и ветер, и, если бы не повязка, завыла бы в голос от всеобъемлющей тоски, что поглотила её целиком. Влада повалилась на камни и беззвучно зарыдала.

— Унур, мы тащили её столько времени, чтобы утопить её? Хороший бы с неё барыш взяли. А теперь что? — спросил равнодушно тать, впиваясь зубами в горячую, исходившую паром мякоть рыбы.

— Это бешеная лисица. Едва руку мне не откусила. Кому будет нужна зараза такая? — ответил со злом Унур, стягивая мокрый зипун, долго ковыряясь в мешках, извлекая сухую одёжу.

Облачившись и подпоясавшись, присел на бревно рядом с костром. Соплеменник только скосил на него недовольный взгляд, хмыкнул и протянул рыбу. Унур схватил нож, жадно оттяпал кусок белорыбицы, стал жевать, обжигаясь. Потом вдруг опомнился, вернул окуня и, обтерев руки о штанины, медленно поднялся. Прямо смотря на пленницу, зашагал к ней. Влада быстро села, стала отползать, пока не упёрлась в холодный камень, подобрала ноги.

Приблизившись, тять навис сверху, смотрел долгим взглядом, пока глаза его не полыхнули вожделением.

— Белые женщины очень хороши, — он потянул блестевшую от жира руку к растрёпанным волосам Влады.

Она шарахнулась от него, как от аспида.

— Унур! — окликнул его друг, поднимаясь. — Свою добычу ты сгубил. Так что жди очереди, я первый.

Рослый тать приблизился, толкнул Унура, тот встрепенулся, но понял свою оплошность, бросил на Владу горящий взгляд, нехотя поплёлся к костру.

Черноусый душегуб присел на корточки и, заглядывая Владе в глаза, спросил:

— Ты же спокойнее? Шуметь и баловать не станешь. Так?

Влада, подавляя страх и бившую её дрожь, кивнула. Тогда тать одним рывком сорвал с лица повязку, схватил за волосы всей пятернёй, рванул к себе. Тут же прижался к её шее влажными и одновременно твёрдыми губами. Целовал грубо, царапала кожу щетина, тать вдыхал тяжело с сопением, шаря руками по всему телу Влады. На одном выдохе вырвались слова заклятия, казалось, из самого сердца:

— Будет сила моя в отцах, сынах, дочерях и матерях. Ясна-зорюшка, силой награди — татей ей рази. Заклинаю, пронзи лучом того, кто с мечом, — с хрипом прошептала она, подавляя кашель, что царапал горло.

Мгновение — и веренег замер, перестал дышать. Оторвавшись от Влады, душегуб посмотрел на свою добычу непонимающими глазами. Так и не успев ничего уразуметь, схватился за сердце, стал заваливаться набок. Чёрные глаза потухли и закатились. Тать медленно рухнул на камни, быстро синея. Больше не мешкая, Влада извернулась, выхватила связанными руками нож из-за пояса веренега, зажав лезвие между пятками перерезала верёвки.

— Эй, Ягтан, ты чего там? — подскочил Унур, узрев неладное. — Ты чего? — подбежав, он опрокинул Ягтана на спину.

К этому времени душегуб уже был весь сливового цвета.

Унур округлил глаза и, схватившись за меч, яростно дёрнул из ножен.

— Ах, ты ведь…

Он не договорил. Влада, крепко сжимая рукоять ножа за спиной, мгновенно выбросила вперёд руку, ударив лезвием душегуба под рёбра.

— Ведьма… — всхрапнул он.

Сомкнулись узкие глаза — Унур лёг рядом со своим собратом.

— Это тебе за Купаву, — произнесла она холодно.

Влада подняла голову, выронив нож, побежала к реке, высматривая в тёмных, неспокойных водах подругу, но как ни ждала, не показалась медная коса Купавы, да белое тело. Поток ветра разметал чёрные волосы Влады, обдул разгорячённые от слёз глаза, забил дыхание. Влада вздрогнула, бессильно рухнула на колени, пригнулась к земле, закрыв лицо трясущимися руками. Встряхнула головой, сжала зубы до скрипа — лишь бы не разрыдаться. Но куда там — слёзы душили несметно.

— Как же так, боги? За что погубили?

Через боль потери в туман её мыслей пришёл образ Мирослава.

ГЛАВА 15. Сын боярина

Пеплом пала заря — день приходит новый,

И не дарит покой ночь, что в сердце живёт…

Век мой долгий, злой — полон тяжкой печалью,

Средь людей я живу, но всё ж одинок…

Здесь в горькие дни мне не ведать покоя,

К милой стороне просится сердце моё!

В травы-полынь зарницей лесною

Рвётся сердце прочь — манит, зовёт!

Alkonost

Солнце поднималось медленно, всё больше озаряя небо и прибрежные деревья. Стволы сосен становились насыщенного бурого цвета. Лес высился во все стороны от берегов, и не было ему края. Дремучие места. Влада не знала, где она теперь…

Сумерки таяли, стихал и ветер. Но голос реки наоборот нарастал, лютуя — нынче воды приняли жертву. Вот только за что Купава поплатилась?

Влада всё сидела на земле, устремив взгляд вдаль, на шумящие макушки деревьев. Голова совершенно пуста, а сама она разбита. Купава всё время ругала Владу за то, что та тайком в лес бегала, а сама же попалась к татям… Слёзы снова начали душить её, и Влада, сдерживала их, как могла.

Содрогнулась, когда вспомнила хана Бату. Вскинула руку к груди, но пальцы сжали пустоту. Влада опомнилась быстро — обереги сорвал вождь, а с ними и кольцо Мирослава. Дурной знак — расстаться с символом, связывающим её с мужем. Вождь заявил, что теперь Влада принадлежит ему…

Следовало бы ей поторопиться и убраться с этих мест. Влада огляделась. Всю ночь были в пути, а значит, далеко ушли от Акселя. Где-то рядом лагерь и опасность.

Куда теперь идти? Что делать? Возвращаться в острог — всё равно, что обречь себя на смерть. Коли акселевские — предали, то уже не отпустят просто так. Получается, Всебор в заговоре с веренегами. Выходит, что её с Мирославом выкрали. Догадаются ли Дарён с Любомилой и Митрицей, что старейшина предал их? Ратник видел, как Влада с Мирославом ушла в лес — тут и глупый догадается, зачем… А не вернулись только потому, что уединиться захотели. Теперь княжеская дружина будет ждать до обеда, а потом уже поймёт неладное, но до того времени с Мирославом может случиться что угодно… Влада занемела. Припомнила, как Митрица наказывала выспаться ей. И знать верно только к обеду начнут искать. И если бы Добран был жив, то он поднял бы тревогу ещё ночью. Но он, наверное, лежит сейчас где-нибудь в дебрях с копьём в груди. Поди тоже боярин Верша не спохватится сразу сына своего.

Влада только на себя сокрушалась, что не прогнала акселевскую девку и не осталась с Мирославом.

«А теперь что? Если его не погубят тати, то это сделает проклятие. Ведьма уже подобралась к самому его сердцу».

Вспомнив, как Ясыня безжалостно тянет силу из Мирослава, Влада почувствовала, как внутри защемило. Жестокая и страшная мука для смертного. И пусть, по словам Грефины, за блуд он получил наказание, но не настолько же страшное. И всё-таки что-то неладное чуяла Влада во всём этом.

«Нужно торопиться, — одёрнула она себя. — Найти Мирослава и подлинную причину его проклятия. Купава не за то погибла, чтобы сидеть и горевать».

Стиснув кулаки, Влада поднялась с холодной земли. Пошла от берегу туда, где веренеги разбили костёр. Угли уже давно остыли, ветерок поднимал смолянистый запах прогорелой древесины. Рядом рёбра окуня, нож, тюки с тряпьём и кое-какая посуда. Брать из этого что-то Влада побрезговала.

Две лошадки, привязанные к сухой коряге, понурив головы, рыли копытами щебень. Влада прошла к ним, отвязала повод одной.

— Ступай. Гуляй теперь, — погладила её по мохнатому загривку, хлопнула.

Лошадь возмущённо всхрапнула и нехотя пошла по берегу, заскрежетали под копытами камни. Влада оставила себе чёрно-бурую. Тёмного окраса кобыла неприметней будет.

Неподвижно лежали двое татей у громадных лысых валунов. Приблизившись, старалась не смотреть на мертвецов, княжна подобрала только нож, коим она убила душегуба. Отстегнув пояс с Ягтана, подвязала им себя, сунув окровавленное оружие в ножны — руда врага ещё сгодится.

Вернувшись к костру, Влада отвязала оставленную себе лошадь, забралась в седло и, окинув в последний раз реку тяжёлым взглядом, пустила бурую по берегу. Недаром Унур и Ягтан остановились тут, знать лагерь был где-то у реки, там и должны держать Мирослава. В любом случае, Бату рано или поздно спохватится своей пленницы.

Влада всё смотрела на солнце. Сколь бы она не вспоминала, а не припоминала на своём веку, чтобы то поднималась так медленно. Вскоре пришла чувствительность и страх за собственную жизнь. Влада прислушивалась к малейшим шорохам и вглядывалась в еловую чащу, ожидая увидеть затаившегося врага, и каждый раз сердце её замирало. Когда средь валунов примечала зверька, тогда успокаивалась, трогая пятками кобылу, вынуждая ускорить шаг.

Сколько прошло с тех пор времени, как покинула она место, где погибла Купава, Влада потеряла счёт. Казалось, что вечность, а солнце будто замерло. По одну сторону пролегала бурная река, по другую — каменные откосы, поросшие диким лесом. Вскоре пыльная дорога стала труднопроходимой для лошади, а следов лагеря Влада так и не приметила. Стоило бы в чащу углубиться, да боялась из вида реку потерять. Взяло отчаяние, что заплутала и не туда путь свой держит.

Лошадь начала спотыкаться — средь камней ей и копыта негде стало поставить. Места открывались всё неприветливее, враждебнее. Торчали суровые скалы средь зарослей елей, каменная насыпь глыбами стелилась по берегам — только пешему преодолеть её. Русло реки сузилось — легко вброд перейти. Тогда Влада спешилась, отстегнув удила, пустила кобылицу на волю. Пошла пешей.

Влада очень пожалела, что не поискала обуви в вещах веренегов. Острые камни больно врезались в ступни, совсем сбила их в кровь, и поняла она это только тогда, когда случайно обернулась и увидела бурый след за собой. Пришлось остановиться.

Опустившись на рассохшееся дерево, Влада вытянула ноги, прикрыла глаза, и сразу на неё навалилась свинцовая усталость. И тогда ноги от ступней до колен нещадно заныли, защипали. Какое-то время Влада сидела без движения, перетерпливая боль. Журчала успокаивающе река, громко щебетали птицы.

Передохнув немного, Влада заставила себя подняться и покинула своё место, приблизилась к кромке реки. Морщась от рези и жжения, окончательно поняла, что с раненными ногами ей не двинуться с места. Склонившись, зачерпнув чистой холодной воды, испила, умылась, смывая грязь с лица и шеи. Хорошо бы искупаться, смыть с себя пот и запах крови, которые оставили на ней тати, но не решилась — вдруг веренеги рядом. И в ответ мысли этой за спиной послышалось конское ржание, отдалось эхом по округе, сотрясая воздух.

Влада лихорадочно всмотрелась в еловую чащобу. Тут же мелькнули тени средь стволов. Не помня себя, кинулась под валуны, вжимаясь в холодную, покрытую мхом расщелину.

Зашуршал щебень под сапогами, и тут всё стихло. Владу будто молнией пронзил ужас, когда посмотрела она на землю — прямо от неё тянулась алая дорожка.

Снова раздался скрежет камней — обнаружив её след, кто-то приближался быстро и решительно.

Влада сглотнула, сильнее вжалась в расщелину.

Из-за валуна выскользнула статная фигура. В груди Влады ёкнуло, подумала — Мирослав, едва с дыханием не рассталась. Но как только тот вышел из тени, Влада разглядела Дарёна.

— Слава Вешним Богам! — выдохнул он.

Махнул рукой, давая знак дружине выходить из укрытия.

Дарён быстро скинул с себя тяжёлую суконную накидку, подступил, накрыл Владу и, молча подхватив её с земли, понёс под сень деревьев. Тут же она оказалась средь воинов в броне и при оружии. Гридни засуетились, стали разбивать костёр, выуживать запасы воды, посматривая на найденную невесту.

Княжич опустил её на расстеленную волчью шкуру, полез в седельные сумки, снимая бурдюки с водой и отварами. Влада запоздало, но безмерно обрадовалась встрече с княжичем. Но тот напряжён и мрачен был, заговаривать не спешил.

Он приблизился, присел на корточки подле костра, повесил чугунок над пламенем, влил в него воды. Выудив из мешка чистые тряпицы, принялся рвать на лоскуты, один из них смочил водой, поднялся и подступил к Владе.

— Я сама, — забрала она ткань. — Мирослава… не нашли? — прикусила язык, понимая, какую чушь спросила, но так хотелось верить в чудо.

Дарён лишь виновато посмотрел на неё и покачал головой.

Внутри всё опустилось.

— Хорошо, что хотя бы тебя отыскали, — лишь сказал он.

Тут Влада и не сдержалась.

— Это всё Всебор, он в заговоре с Бату. Мирослава забрал вождь там, у капища…

— Я всё знаю, — прошептал княжич, виновато опуская глаза.

Гридни теперь смотрели на Владу с большим интересом. Выглядела она скверно: мятая рубаха прикрывала израненные, в глубоких царапинах, ноги, волосы спутались, и чтобы разодрать их, понадобится много времени.

— Я найду брата! — успокаивающе отозвался Дарён.

— Я с тобой поеду, — кинулась было Влада, но Дарён остановил её суровым взглядом, тем самым, каким смотрит в тяжкие от бремени проклятия дни свои Мирослав. Влада поникла.

— Не могу тебя взять и жизнь твою опасности подвергнуть. И так наломал дров немало. Вот и Мирослава ругал за то, а теперь сам ошибся. Надо было смотреть лучше… — княжич погрузился в мрачные думы, но быстро опомнился. — Погляди, крови сколько, перевязала бы ноги.

Влада принялась осторожно промывать раны влажной тряпкой, другими лоскутами обмотала ноги, правда обуть всё равно было нечего. Влада всхлипнула и только тут поняла, что плачет. Все переживания, что пришлось ей испытать, обрушились на неё градом. Как бы ни старалась не рыдать, а всё не выходило.

— Что же с вами сталось? Купава где? — начал задавать непростые вопросы Дарён.

— У них лагерь в лесу. Они нас с Купавой туда хотели отправить… — Влада запнулась, вспомнив про подругу, так и не смогла больше произнести ни слова, слёзы задушили.

Дружинники смотрели на неё участливо, и Влада, как могла, прятала глаза.

Забурлила вода. Дарён, развязав один из узелков, бросил в неё щепотку каких-то трав, перелил содержимое в чару и вручил Владе.

— Пей и расскажи всё по порядку, как было. Не торопись.

Влада, не возражая, приняла чашу. Обжигая губы, отпила, ощутила на языке вкус мяты и чабреца. Поглядела на гридней. Дарён понял её жест, дал знак оставить их.

Погрузившись в тишину, Влада поведала Дарёну всё, что случилось с ней в эту долгую ночь. И про поход на капище, и о том, как уснул Мирослав беспробудным сном. Рассказала и о Купаве с Добраном. Про хана Бату с его воинами — сколько их и при каком оружии. И про то, как утопили подругу.

Дарён же хмурился всё больше, а взгляд его темнел пуще. В серо-золотистых глазах засверкали молнии ярости. Он не перебивал, выслушал внимательно. А когда Влада замолкла, не спешил говорить, поднял глаза и спросил только:

— Двоих татей мы нашли убитых и по следу твоему пошли. Потом на лошадь натолкнулись, — Дарён обратил на неё тревожный взгляд. — Скажи, Влада… Они тебя не…

Влада замотала головой, понимая, о чём хочет спросить княжич.

Он опустил глаза и свёл брови.

— Всебор… — задумчиво посмотрел он на огонь. — Это только моя вина. Вчера старейшина затеял пир, а я и рад стараться… — Дарён сжал зубы, желобки на скулах его дрогнули.

— Не только твоя… — отозвалась Влада, отпивая отвара, не зная, куда себя деть от стыда и неловкости.

— Значит, Купавы больше нет… — Дарён смолк, сжал руку в кулак, легко поднялся. — С Всебором я разберусь опосля. Уж не знаю, что сподвигло его на измену… но наказание будет страшное. Веренеги увезти Мирослава далеко не могли. Но если доберутся до реки Солки, тогда нам сыскать уже будет труднее, а потому поторопиться нужно. До Кавии тут уж рукой подать. Полдня пути. Любомила и матушка, должно быть, там уже. И тебе, Влада, нужно в княжестве быть, за стенами да в безопасности.

— А Святослав? Где он теперь?

— Отец? Как только вернулся в Кавию и увидел, что нас нет, назад воротился с целой ратью, так что ищем душегубов по всему лесу, — Дарён помолчал и произнёс с досадой: — Одно не возьму в толк — что задумали тати?

Влада опустила ресницы — хотелось бы ей тоже знать это. Главное, чтобы живым Мирослав остался, иного Влада и не представляла. И страшилась его потерять больше собственной смерти.

— Он так далеко, я не могу ничем ему помочь… — Влада отставила чашу, пряча от княжича дрожащие руки.

— Всё будет хорошо. Сколько помню, братцу всегда везло, — отозвался Дарён, скорее убеждая себя. — Пора нам.

Княжич махнул рукой, делая знак своим людям рассаживаться по коням.

— У нас тут раненый есть, — вдруг сказал Дарён, поворачиваясь к Владе. — Его бы тоже оправить восвояси.

Влада в удивлении подняла на него глаза.

— Добран! — позвал княжич.

От отряда из пяти десятков человек отделился молодой темнокудрый юноша, тяжело припадая на правую ногу, приблизился к княжичу.

— Чудом целым остался. Грудь насквозь проткнута, но сердца не задело.

Тот, не обращая на слова Дарёна внимания, прямо посмотрел на Владу молодыми ясными лазоревыми глазами. Бледное мужественное лицо с пухлыми губами, прямой нос с тёмными усами и щетиной на подбородке и щеках, ровные брови и русые волосы с медным отливом лишь делали ярче его ещё не замутнённый горем взгляд.

«Вот в кого Купава влюбилась без ума», — подумала Влада рассеянно и горько.

— Что с Купавой? — спросил холодно он.

Влада моргнула, но Дарён, слава богам, вмешался.

— Утонула она… — отозвался княжич.

Добран окаменел и посмотрел на Дарёна остекленевшими глазами.

— Собирайся, — велел приглушённо княжич. — Отвезёшь Владу в Кавию. И смотри, чтобы сберёг, — добавил он лишь для того, чтобы вывести Добрана из оцепенения.

Затушив костры, гридни попрыгали в сёдла. Владе досталась бурая кобыла, та самая, которую отпустила она на волю.

Споро собравшись, всеми вместе двинулись дальше сквозь лес, выехав на тропу, оказались у развилки. Влада только подивилась, что здесь были дороги, где два шага вглубь леса, и окажешься в дремучем месте.

— Я обязательно найду брата, — твёрдо сказал Дарён, посмотрев долгим взглядом.

Влада кивнула, придавая своему виду уверенности. За то время, что узнала она Дарёна, успела понять — он не только верный муж и гордость отца, но и крепко держит слово, и чувство долга у него во главе всего. А за это утро сильно изменился старший княжич, будто что-то оборвалось внутри него, и как прежде не станет. Неуловимое понимание это быстро ускользнуло, и Влада не поняла причину его перемен, хотя можно было догадаться, что корил он себя страшно.

Дарён, пнув пятками лошадь, тронулся по наезженной тропе, а следом и часть его дружины. Другая, меньшая часть из пяти человек во главе с Добраном осталась с Владой. Тот медленно развернул своего коня, направляя по другой стёжке, вынуждая остальных только поспевать, потеснить Владу в самую середину вереницы всадников.

Так и разъехались. С тяжёлым сердцем отпускала Влада Дарёна, но откинув мрачные мысли, погнала кобылу по тропе. Рядом с ней держался Добран.

Сын боярина молчал, но за этим молчанием Влада чувствовала, что многое он спрятал: живой взгляд его потух, а лицо ещё больше побелело. И можно было бы списать на тяжёлое ранение, но терзала его другая боль.

Путь их пролегал через лес, той же тропой они уходили от Акселя всё дальше, устремляясь к реке Солке. Скалы, что торчали из самой земли, всё меньше попадались им на пути, всё больше появлялись берёзы да осины, пока полностью не сменили собой ельник. Берёзовые рощи и те стали редеть, и дружина всё чаще пересекала пролески, поросшие низким кустарником орешника и вереса. А трава становилась высокой, по самое пузо лошадей. От земли парило, и, когда стихал ветер, влажный воздух, пропитанный тягучим запахом луговых цветов, окутывал. В лесных посадках гудели кукушки. А вскоре попалась первая деревенька из пяти дворов, за ней другая. Постепенно округа наполнялась жизнью, и Влада стала выхватывать стук железа с кузен, скрежет водяных мельниц и звон речек. А потом показался высокий частокол крепостной стены острога Волока, находившегося на холмистом берегу Солки, размером явно уступающего Акселю и имеющего только одну башенку смотровую. Добран предупредил, что за ним через мост ещё десять вёрст, и окажутся они в Кавии.

Никогда бы Влада не подумала, что войдёт в свой новый дом одна, в сопровождении чужих ей людей. Думала она, что не слюбится с мужем, а оказалось всё иначе.

В сам острог Волок не стали заезжать. Миновав его, небольшой отряд оказался на лугу, залитом вечерними сумерками. Показался и тот деревянный мост, о котором говорил Добран. Несмотря на то, что осталось-то всего ничего до города, Влада едва ли не валилась с седла. Добран решил остановиться на ночлег.

Кто-то из гридней проворно разбил костёр, понеслись запахи снеди и дыма. Другие соорудили небольшую палатку из шкур и сукна для Влады. Она хотела было возразить, но Добран лишь смерил её укоризненным взглядом, и Влада отступила. Однако нырять в неё не спешила. Добран лишь наказал не уходить далеко, подозревая, что Влада наверняка пожелает окунуться в реку.

Отказавшись вечерять, Влада взяла шкуру и, отделившись от всех, расстелила её рядом с палаткой на траве, прилегла, укрываясь плащом Дарёна, который так и остался на её плечах. Всмотрелась в вечернее небо с малиновым оттенком, и веки её мгновенно стали тяжелеть. Объяла теплом земля, но каждую пядь тела скребла усталость. Дыхание стало неровным, когда вспомнила последнюю близость с Мирославом, и тут же сбилось, когда перед глазами возникли бездушные лица татей, их грязные прикосновения к ней. Влада поёжилась, всё же искупаться нужно, но так и не нашла сил подняться. Хотелось закрыть глаза хотя бы ненадолго. Несмотря на тяжёлый день, на то, как ноги её ныли, а душу терзали невыносимые смутные чувства, Влада постепенно погружалась в забытьё. Наблюдала ещё какое-то время, как убаюкивающе покачивается на ветру зелёная трава. Сон сморил её.

Проснулась Влада от треска и не сразу поняла, где она находится. Вокруг всё черно, а она закутана в меховую шкуру. Сквозь туман в голове различила полог палатки, через который просачивался оранжевый свет от очага. Тихо поднявшись, откинула его, выглянула наружу. У костра в одиночестве сидел Добран. Голова его была опущена, руки напряжённо сцеплены в замок. От увиденного сердце сжалось.

Закутавшись в шкуру, Влада подумала немного и всё же покинула своё укрытие, направилась к очагу, бесшумно ступая по мягкой траве. Добран поднял голову. В пустых глазах его влажно мерцали отблески огня. Он молча пронаблюдал, как Влада приблизилась и села подле очага.

Двоих ратников Влада разглядела у реки, те стояли в дозоре, остальные мирно спали рядом с огнём. Влада поёжилась. Чем больше сон уходил, тем сильнее жгла её тоска, пока воспоминания о минувших бедах не достигли самого сердца и не накрыли её полностью, заставляя переживать всё заново. Где сейчас Дарён? Что с Мирославом?

По звёздам и нарождающемуся месяцу поняла, что ещё только полночь — до утра далеко. Ожидание превращалось в муку, так бы кинулась она в лес, если бы не Добран.

— Хочешь есть? — спросил внезапно он.

В самом деле, за вчерашний день у неё во рту и маковой росинки не было, но есть не хотелось. Влада покачала головой.

Добран нагнулся и подобрал с земли пояс. Тут-то Влада спохватилась. Кожаного пояса на ней не оказалось.

— По ковке оружия легко понять, что такую сталь куют только чужаки, — ухмыльнулся он. — Это… его?

Влада облизала пересохшие губы, кивнула.

Добран ухватился за рукоять, выдернул. Широкое лезвие, запятнанное высохшей кровью, засверкало в свете костра, отражаясь в туманных глазах боярского сына.

Добран нахмурился, в мокрых глазах его распалялся гнев.

— Ты ведь из рода русальего, — начал он, обращая на Владу потемневший взгляд.

Влада вновь кивнула, не разумея, к чему клонит Добран.

— Купава же утопла?

— Да, — холодок прокатился по спине.

— Я наслышан, что люди севера берут в жёны русалок.

И тут-то Влада всё поняла. А через толщу помутнённого сознания вспомнила ритуал. Недаром взяла этот нож!

— Для того нужно горячо любить девицу, чтобы тепла человеческого и на русалку хватало. Жить за двоих, чтобы распалить в ней чувства былые. А если же не хватит, то только горе познаешь в союзе этом.

Добран вернул оружие в ножны, сжал пояс крепко.

— Верни мне её, чародейка, — попросил он, слегка подаваясь вперёд, пронизывая Владу пламенным взглядом.

Влада моргнула. Просьба его не из простых.

— Как разберёмся с веренегами и отыщем…

— Нет, — перебил он её. — Сейчас верни!

— Не могу, — покачала она головой, вспоминая обряд древний, о коем рассказывала ей матушка. Так давно это было, что многое она не помнила. — На новолуние только… и…

— Тогда хотя бы увидеть её дозволь! — мгновенно разгорячившийся Добран застал врасплох.

— На третью ночь… а нынче только вторая, — отозвалась тихо Влада.

В глазах Добрана сверкнула надежда и радость. И сама Влада было обрадовалась, что ещё можно всё исправить, да только тут же побоялась. Вдруг Купава уже не будет прежней, не узнает её… Свою бабку-русалку Влада помнила смутно, помнила только волю её несокрушимую. Но не знала, какой была она до новой жизни своей…

Сомнение взяло.

«Если бы матушка-Омелица рядом была».

И снова Владу тоска взяла лютая — как не хватало её наставления, слова доброго, утешения и совета.

— Коли желаешь вернуть, поезжай в острог Калогост, найди целительницу Омелицу, матушку мою. Нож этот с собой возьми. Если не остынет сердце твоё… вернёт тебе матушка возлюбленную, — произнесла Влада на одном дыхании.

Добран смотрел на неё не мигая, а потом твёрдо кивнул.

— Только до Кавии доберёмся… отвезу тебя и…

— Ты видно раны своей не замечаешь, с трудом двигаешься, — оборвала его Влада, посмотрев на перемотанную грудь.

Уж чего, а пылкости в боярском сыне много.

Добран встряхнул головой, и впервые губ его коснулось улыбка.

— Верно, не замечаю.

Кто-то из гридней заворочался, заставляя стихнуть.

Заговорив о татях, Влада так и вздрогнула от омерзения. Нужно в реке прохладной обмыться. Влада поднялась.

— Я пойду… к берегу.

Добран понимающе кивнул. А потом вдруг спохватился.

— Постой, вот…

Выудив из-под полы кафтана что-то тёмное, протянул Владе. В руки ей упал дубовый гребень. Сердце её так и обмерло — Купавин.

— Тебе нужнее будет…

Сжав тёплый, ещё хранивший след пальцев Купавы гребень, Влада кинула на Добрана быстрый взгляд, коснулась своих спутанных волос, промолвила:

— Да… нужен.

— Только далеко не забредай, — попросил он.

Влада неспешно пошла прочь от костра, вниз по пологому холму. Чем ниже спускалась, тем темнее становилось кругом. Оказавшись средь зарослей рогоза и камыша, Влада удостоверилась, что была полностью сокрыта от глаз гридей, которые стояли на карауле.

Спокойная река тиха и недвижима. Широкая, не видать отсюда дальнего берега, тонущего в черноте. Ступая по мягкой глине, Влада подобралась к самой кромке воды, перетерпливая резь в ступнях, скинула накидку и бросила на громадную корягу — половина погибшего дерева уходила в воду.

Следом стянула рубаху. Раскинув спутанные волосы по плечам, Влада принялась их неспешно расчёсывать прядь за прядью. Если бы кто-то проходил мимо, верно бы спутал с русалкой. Но рядом ни души, только тишь. Речной запах поднимался с глади воды и окутывал Владу. Расчёсывание волос всегда успокаивало её, но на грудь давила беспросветная, тянущая на самое дно тревога.

«Что, если Мирослава уже и в живых нет?»

Влада мотнула головой, больно дёрнув волосы, велела себе не думать о том. Наконец, она кинула гребень поверх платья. Легко встряхнула волосами, разметав их по спине, пошла в воду, медленно погружаясь в тёплую, как парное молоко, реку, пока не скрылась полностью. Нырнула с головой и тут же тихо вынырнула, не издав никакого лишнего шума. В эту ночь Владе не страшны ни болотницы, ни русалки, да те бы и не тронули её, потому как горе Влады вода впитывала в себя, быстро наполняясь невидимой чернотой: только и шарахаться от неё. Заплыв достаточно далеко, Влада не осмелилась двигаться дальше и погребла обратно к берегу. Ступив на мягкое дно, вышла из реки. Тщательно выжала волосы, подождала, пока обсохнет тело. Всё пыталась представить себе, как завтра она пересечёт стены Кавии: что-то беспокойное и мучительное тянуло её.

«Как она взойдёт в город? Одна, без Мирослава, своего мужа?»

Неправильно всё это. Влада тяжело выдохнула. Всё неправильно с тех самых пор, как князь Будевой ступил на порог её дома…

Влада подняла голову, вглядываясь в бездонный колодец неба, зашептала тихо:

— Макошь-матушка, стою перед тобой. Услышь меня. Молю об одном только, дай силы Мирославу, пусть поскорее возвращается он в родные земли живым.

Далёкие звёзды холодно подмигивали, и никакого ответа.

— Если ты хочешь скорейшего его возращения, то тебе поспешить бы надо, — раздался за спиной Влады уже знакомый ей голос.

Влада обернулась. Берегиня стояла у сверкающей воды, которая глухо, мелкими волнами билась о камни. От удивления Влада едва не плюхнулась в воду — не ожидала увидеть Акселевскую берегиню в чужих для неё местах.

— Из-за тебя пришла я сюда, чтобы весть тебе передать, — разъяснила она, видя недоумение на лице Влады.

В груди так всё и закаменело, отяжелели руки и ноги, приготовилась услышать о самом худшем — не даром лесная дева издалека шла…

— Говори же, — опомнилась Влада, тяжело ворочая языком.

— Ведомо мне стало, что вождь Бату пленника на юг повёз, в Древолесье, к племени бурян.

— Каких бурян? Зачем?

— Народ этот ныне селится в лесах. Путь тебе укажу. Понадобился княжич твой ведунье Ясыне.

Земля, казалось, опрокинула Владу, и берегиня в глазах её покачнулась.

— К Ясыне… — выдохнула она онемело.

— Да. Уговор был у веренегов и ведьмы. За княжича плату пообещала Хану Бату — тебя.

Тут Влада более не думала, сорвала платье своё с коряги, облачилась, прихватив накидку и гребень Купавы.

— Как добраться мне туда?

Берегиня встряхнула волосами и кивнула в сторону моста.

— Пойдёшь по берегу до Волока, а там на ладью и вверх по реке. День пути. Места мне свои нельзя надолго оставлять, так что не обессудь, покидаю тебя, — сказала берегиня и исчезла, оставив после себя белёсый туман.

Влада не раз видела, как она испаряется, да только всё никак не могла привыкнуть к тому. Сбросив оцепенение, княжна побежала по низине берега в обратную сторону от лагеря, чтобы его обогнуть. Мелькнул в зарослях костёр.

Влада приостановилась. Добран не дождётся её этой ночью и вернётся один в Кавию. Закусив губу, замешкалась. Предупредить бы… А если не пустит? Да и хорошо бы до Кавии добраться и с дружиной ехать, но на это уйдёт целый день, а времени у неё совсем нет, и от этого понимания в груди всё немеет. Леденела душа страхом, что может она и не поспеть. Заспешила, побежала дальше, утопая в высокой до пояса луговой траве.

ГЛАВА 16. Река Солка

Зори горят огнём: зов тот — верно память,

Что таится во мне, что бередит кровь!

Студёной водой, даром солнца пламени

Он зовёт меня под сень лесов!

Alkonost

Мирослав очнулся от выстреливающей в спину боли. Лежал он неудобно, ноги упирались во что-то твёрдое, голова была запрокинута назад. Пошевелиться ему не удалось, рук он своих не чувствовал. Поморщившись, княжич разлепил ресницы и закрутил в темноте головой, пытаясь понять, что так мешает ему двигаться.

То, что увидел, его крайне удивило.

— Что за…

Он лежал между бочек, потемневших и разивших кислым хмелем, на дощатом дне речного ушкуя в ворохе пыльных суконных мешков. Руки, как и ноги, туго перемотаны верёвками. Из одежды одни порты и те не его. Отовсюду слышно журчание воды. Его покачивало, над ним проплывали густые, величественные махровые веи.

«Вот проклятье…»

Мирослав поднял голову, пошарив взглядом вокруг, пытаясь найти Владу, да так и не нашёл. Помучившись, принял сидячее положение, привалившись спиной к борту.

Холщовый парус всколыхнулся и наполнился ветром. Из-за бочки Мирослав видел с десяток веренегов, сидящих на лавках, справно работающих вёслами. На корме маячили ещё пять голов. Мирослав зажмурился. Его пленили самым гнусным и постылым образом.

Открыв глаза, Мирослав задрал голову. По ясным звёздам понял, что глубокая ночь. Быстро начал перебирать в мыслях всё, что помнил. Сколько прошло времени? Судя по тому, что он оказался на речном ушкуе и плывёт по реке, то проспал он с лихвой ночь, день светлый и ещё полночи. Память по крупицам стала выдавать подробности минувших дней, когда он был в трезвом разуме. Подумал ещё раз. Аксель, терем старейшины Всебора, девка…

«Зараза!»

Мирослав гневно свёл брови, припомнив Ильмиру и ковш с питьём — всё встало на свои места.

— Значит, опоили, — встряхнул головой и поплатился нестерпимой резью, от которой в глазах помутилось, а в голову ударил багряный туман, вынуждая невольно застонать.

Опустив глаза, Мирослав скрипнул зубами — на груди он не обнаружил тонкого ободка. Страшные образы один за другим, что копья, стали пронзать его грудь. Он мгновенно вошёл в глубокое смятение, балансируя на грани ярости и безумия, и от того в ушах гулко зашумела кровь. Он рванул руки, пытаясь скинуть путы, но только почувствовал влагу крови, веревка же осталась на месте.

Завидев растревожившегося пленного, с лавки поднялся один из корабельщиков, махнул кому-то рукой. Гребцы все как один стали любопытно таращиться на добычу.

На шум с кормы пришёл другой тать, черноусый с бородой, подстриженной клином. Массивный лысый череп покрыт башлыком, из-под кольчуги виден бурый кафтан до колен, на кожаном поясе широкий булат и клинок.

Тать пристально посмотрел на пленного сверху вниз, спросил:

— Очухался?

— Верни мне мой оберег, — прошипел Милослав, буравя его яростным взглядом.

Раскосые глаза веренега застыли, видно не понравился ему тон пленного. Душегуб посерьёзнел, оглядел его ещё раз, проверяя, надёжно ли связан.

— Что ещё соизволишь, раб? — спросил он спокойно.

— Со мной была моя жена, я хочу знать, где она.

— Ныне, раб, она не твоя жена, — фыркнул тать.

За спиной послышался гогот остальных.

Мирослав сжал руки в кулаки, чувствуя, как внутри взрывается ярость — его начало трясти.

— Брун, прав. Теперь белая девка — моя жена.

Широкоплечий смуглый веренег, облачённый в броню из серебряных дисков, с длинными, до плеч, вороновой масти волосами, возвышался над Бруном. Размерами воин превосходил остальных. Мирослав быстро понял, что перед ним Хан-Бату.

Брун выпрямился и, бросив на пленного смеющийся взгляд, пошёл на корму, уступая место вождю.

— О чём ты хочешь потолковать со мной, болезный? — спросил тот, буравя княжича чёрными стеклянными глазами.

Мирослав огромными силами нашёл в себе терпение, чтобы говорить спокойно.

— По-твоему, скрутить спящего и бросить на дно ладьи — это проявление чести?

Хан-Бату хмыкнул, но глаза его вспыхнули раздражением.

— Когда дело касается выгоды и торговли, тут уж не серчай. Я бы прирезал тебя ещё на капище, но уговор есть уговор, и нужно принести мне тебя в место одно живым, а вот насколько целым — договора не было. Так что советую тебе прикусить язык, покуда я тебе его не отрезал.

— Куда ты меня везёшь?

Хан сухо окинул его взглядом, погладил усы.

— К бурянам, — не стал таить вождь.

Ответ Мирослава крайне удивил.

«Зачем, леший их подери, я им понадобился?»

— Может, в жертву тебя хотят принести, — ответил вождь на взгляд. — Говорят, боги бурян гневны, требуют крови. Я бы сказал тебе, да сам не знаю, но на жертвенный костёр бы поглядел… — Бату извлёк из полы зипуна нити и поднял перед глазами Мирослава. — Молодая жена хороша, сладкая, как мёд.

На тонких верёвках подрагивал серебряный оберег полумесяцем, ладанка, сверкали два ободка — его собственный и Влады. Мирослав стиснул зубы так, что перед глазами полетели белые искры.

— Не тревожься более, княжич. Я отправил её в свои земли со своими людьми Унуром и Ягтаном. Теперь ты её никогда не увидишь. Отправил не одну, с рыжей голубой, так что не скучно будет красавицам. И как только отвезу тебя к бурянам, вернусь восвояси и буду любить твою девку.

— Глупый ты, вождь Бату. Теперь я тебя, если не живым, то мёртвым с того света достану.

Хан-Бату насмешливо сузил глаза, стиснул обереги в кулаке и швырнул их в воду…

Повернулся к Мирославу, смерив его властным взглядом.

— Попробуй. Коли останется у тебя время на то. Век твой недолгий будет, — сказал он и, отвернувшись, медленно, тяжёлым шагом пошёл под навес.

Дыхание задрожало, Мирослав прислонился затылком к борту, прикрыл глаза, мелкая судорога прошла по его скуле.

«Нужно всё обдумать».

Как бы ни пытался вспомнить он, а река Солка уходит в лес дремучий, и никаких торговых городов по пути её и в помине нет, разве только деревеньки малые.

На что понадобился он бурянам? Дарён и Верша остались там, в Акселе. Всебор изменник. Выходит, опоили дружину, а его сдали врагам.

Голова разболелась так, что думать более не мог. А к сердцу постепенно подкрадывался лёд, заставляя Мирослава сжиматься и стискивать зубы, погружая в холодный до онемения мрак, оставляя только бессилие и разрушительной силы гнев, который, как голодный волк, грыз душу изнутри. По спине пополз до омерзения липкий страх. Теперь её везут в земли веренегов, за Алийское море…

Влада была с ним прошлую ночь, там, на капище, а он так и не проснулся…

Голова наполнилась смутными думами, а внутри легла влажная тяжесть. Всю оставшуюся дорогу Мирослав, вдыхая прогоркший запах бочек, плавал в кисельном тумане, балансируя на грани отчаяния и гнева. Боль от головы опустилась вниз, к груди, и теперь терзала сердце. Мысль о том, что Влада в руках татей, доводила его до безумия и полного опустошения. Он вспомнил тот день, когда увидел её впервые, тогда даже не думал, что калогостовская девица может проникнуть в его ум и душу… Задумывался ли Мирослав, что чародейка могла околдовать его? Нет, ни на миг не задумывался, потому как Влада была всегда искренна с ним и открыта. И чувства его не ворожбой пробудились…

Всё больше занимало его то, что не смог он собраться в нужное время: когда опасность была так близка, а он позволил себе блажь. Пропустил сквозь пальцы напряжение, что враг рядом и угрожает с того самого времени, как отправились они в Саркил. Из-за возможного нападения веренегов он упустил главное — измену. А ведь Всебор с самого начала, как Святослав возложил обязанность на старейшину платить дань, отяжелел вдруг мыслями. Хотя и не подал виду, да не по вкусу ему пришлось такое обязательство. Решил договор с врагом вести.

«Гнусный предатель!»

Ведь в тот вечер показалось ему странным поведение старейшины. И этот пир, и девка. Почему же упустил?! Мирослав корил себя за собственную ошибку, да только теперь это ничего не изменит, Влада в руках врага, и только боги знают, что они могут сделать с ней… Это терзало его куда пуще, нежели всё остальное. Нужно было готовиться к стычке с Ханом-Бату, а он вместо этого упивался своими нуждами. Обескураживало его и то, что враги охотились не за добром да золотом, а именно за ним. Днём не напали, а как глупого щенка опоили и утащили. Отвращение накрыло с головой, в душе сделалось холодно, как лютой зимой.

Всю ночь ушкуй нёсся по реке безостановочно, пока не появились первые багряные зарницы на горизонте, и не стало различимо окружение. Оно было одинаково однообразным: по обоим берегам лес и чащобы. Только изредка, время от времени в зелёных дебрях леса показывались небольшие деревеньки и мельницы. Ушкуй плыл от излучины к излучине в полной тишине и свободе — здесь для татей настоящая воля.

Холодная заря обливала Мирослава белёсым утренним светом. Ветерок шевелил волосы, журчала вода, шелестела парусина. Всё дальше его уносило от родного стана, но Мирослав безразлично вглядывался в сумрачный, одетый в белый туман лес.

Тишину нарушили звуки тяжёлых поступей. Тати засобирались, намереваясь причалить к берегу на отдых.

— Живой ли, убогий? — окликнул его Брун.

Мирослав разлепил ресницы, медленно повернул голову к татю.

Брун жевал вяленое мясо и с интересом смотрел на пленного. Тать, которого оставил Хан-Бату присматривать за пленным, всю ночь следил за ним с особым вниманием: время от времени посылал воинов проверить путы, а может, удостовериться, жив ли тот.

— Что-то ты совсем не нравишься мне, раб. Ты смотри, не откинься до того времени, как прибудем на место, а там как знаешь, — хмыкнул он, причмокивая.

— Суши вёсла, — послышался голос Бату с другого конца лодки.

Тут же ушкуй ткнулся носом о дно, встряхнув Мирослава. Гребцы, побросав вёсла, стали подниматься один за другим, разминая кости и мышцы.

Мирослав закрыл глаза, дёрнул плечом, вновь пытаясь порвать путы — не вышло. Вытянуть ноги, чтобы размять болевшие до ломоты колени, тоже не получалось — слишком тесно. Мирослав взглянул на татя, тот ещё стоял подле него.

— Развяжи ноги. С борта с завязанными руками уж точно не прыгну.

Брун хмыкнул, мотнул лысой головой, сверкнула серьга в его ухе. Отбросил кость в сторону, та гулко плюхнулась в воду, всплеск эхом отдался по пустынной округе. Отерев широкие ладони о кафтан, тяжело подступил и, схватившись за рукоять булата, выдернул его из-за пояса, подцепив верёвки, одним резким движением обрезал их. Те вяло осыпались на пол.

От притока крови ноги закололо иглами, и Мирослав, наконец, смог немного вытянуть их, возвращая себе чувствительность и подвижность, упираясь ступнями в сальные бочки. Развёл плечи, вновь подёргал руками, которые он перестал ощущать до самых локтей.

— Только смотри, дёрнешься, я тебя в колодки закую, — для пущей убедительности Брун смерил Мирослава угрожающим взглядом и отступил, присоединяясь к соплеменникам, кои стали спускаться по сходням.

Косившиеся на пленного тати, испуская грубые дикие смешки и шутки, прыгали за борт, в воду, направляясь к суше. Один из воинов, сжалившись, попытался всунуть в зубы пленного ковш с водой. Мирослав отвернулся, отринув подношение. Тогда ледяная вода брызнула ему лицо, вызвав тем самым приступ гогота.

Утро для них задалось весёлое.

Мирослав в солнечном свете наблюдал со своего места, как веренеги готовятся к отдыху — одни принялись собирать валежник, другие тут же сдирали кожу с зайца, высекали огонь. Разбив костёр на берегу, тати попадали на песок возле очага, вытягивая ноги.

Теперь пленный сидел меж бочек в полном одиночестве и спокойно себе мог оглядеться, быстро выискивая то, чем можно было перерезать верёвки. Но как бы не так: ушкуй покачнулся, и по сходням поднялся Брун.

Хитро сузились его глаза — тать сразу заподозрил неладное.

— Кажется, я предупреждал тебя, раб, вести себя тихо, — сказал он, поддевая остриём лезвия подбородок Мирослава.

Тот опустил глаза на широкий клинок и сразу поднял взгляд на душегуба.

— Ты не о том подумал, Брун. Сколько мы уже в пути? Мне нужно по нужде. Хочешь, чтобы я прямо тут… Мне-то всё равно, а вот вам ещё долго в пути быть. Перевяжи хотя бы руки. Или спусти мне штаны.

Брун недоверчиво ухмыльнулся, но лезвие всё же убрал. Рывком повернул пленного спиной, стал развязывать путы. Когда верёвки ослабли, Мирослав блаженно пошевелил задеревеневшими пальцами. Брун, не мешкая, дёрнул за плечо, чтобы поскорее развернуть пленного обратно.

Стиснув кулак, одним резким движением княжич ударил локтем татя в нос, повернулся. Голова Бруна резко откинулась назад, он издал вопль, призывая всех остальных воинов.

Мирослав, быстро перехватив из ослабшей руки веренега булат, полоснул по горлу душегуба, тот всхрапнул и рухнул навзничь, больше не произнеся ни звука. Тёмная лужа медленно растеклась по дну ушкуя. Мирослав потянул из ножен меч, отошёл на нос ладьи, ожидая появления душегубов.

— Брун! Что там у тебя?

Пока те возились внизу, Мирослав огляделся. И тут средь еловой зелёной пущи разглядел движение, а затем мелькнули серебром мечи.

«Нашли!» — взволновалось всё внутри.

Он повернулся к сходням. Шлепки по воде приближались, и вот показалась голова первого татя. Веренег не успел толком ничего и понять, как в грудь его воткнулся булат, который мгновение назад Мирослав крепко сжимал в руке.

Душегуб, обмякнув, свалился со сходней в реку.

— Пленный! Пленный освободился!!

— Раб освободился! — заорали тати внизу.

Поднялась толкотня. Взбежав всей толпой на ушкуй и увидев Бруна с перерезанным горлом, замешкались. Видать, тать этот занимал важное место в их разбойничий шайке. Сжимая крепко кто мечи, а кто ножи, противники таращились на пленного, но никто не спешил метать в него оружие.

— Живым берите, — зло процедил Бату, возвышаясь за ними.

Вождь явно не желал терять свою добычу. Так пусть достанет теперь.

Гребцы, не замечая подкрадывающейся опасности, один за другим стали спрыгивать на дно судна, окружая пленного, раскачивая ладью. Стоило бы потянуть время. Мирослав оглядел каждого. Корабельщики не имели брони, а потому достать их было легко, а вот с остальными воинами придётся повозиться. Перехватил меч, ловко крутанув его в воздухе, заодно и размяв запястье.

— Кто первый? — ухмыльнулся, готовясь к атаке.

— Сдавайся, — бросил раздражённо Бату. — Тебе всё равно не сбежать, — губы его скривились, однако голос показался напряжённым.

Даже несмотря на то, что Мирослав едва удерживал в ослабших руках меч, едва выхватывал помутневшим взором душегубов, вождь опасался за свою шкурку. И не напрасно. Из всех противников Мирославу нужен был только один — Хан-Бату.

Десять голов гребцов, пятеро воинов, один из которых убит. Постой! Мирослав замер. Так где же о… Не успел он подумать, как мгновенно на шею ему легла петля. Его резко рвануло назад. Упал на спину сильно, ударившись затылком о дно так, что потемнело в глазах, перебилось дыхание. Рядом с ним грохнулся меч. Мирослав протянул к нему руку, но на запястье опустился тяжёлый сапог, с силой впечатав руку в пол, раздавливая кости. Скривившись от боли, книжич согнулся, но не издал ни единого звука.

— Ты сделал себе только хуже, — прогремел голос Бату сверху. — Раб не умеет вести себя тихо и должен быть наказан.

Холодное лезвие коснулось его пальцев, слегка надавило — бурые капли потекли на доски.

— Эй, что это там! — дёрнулся один из гребцов.

Следом послышался шелест стрел, который невозможно было спутать ни с чем. Двое корабельщиков, что стояли крайними, выпятили грудь колесом, кувыркнулись и повалились в реку с пробитыми спинами.

— Быстро на вёсла!! — рявкнул Бату, хватаясь за верёвку, стягивая шею Мирослава.

Гребцы молниеносно попрыгали за вёсла. Ушкуй нехотя двинулся с места, отрываясь от дна. Всколыхнулась парусина. Течение подхватило быстроходную ладью и стремительно понесло прочь от берега.

Послышались всплески воды, несколько стрел вонзились в мачту. Вренеги, пригибаясь, с напором работали вёслами.

Мирослав наблюдал за всем этим и задыхался, но Хан-Бату и не думал ослаблять верёвку. Нащупав холодную сталь, пленный пальцами поддел рукоять, потянул к себе, пока та не скользнула, словно рыба, в его ладонь. Крепко ухватившись, он рванулся вниз и вверх, высвобождаясь из крепких тисков. Наотмашь, что было мочи, рубанул, но клинок, напоровшись на твёрдую сталь, гулко звякнул. В плечо стрельнула боль, но оружие Мирослав не выронил, отступил, чтобы ударить вновь. Меч снова столкнулся с препятствием.

Бату оскалился.

— Ты слишком дерзок, княжич. Не прощу смерть Бруна, он был хорошим воином.

Поднатужившись, Хан-Бату навалился, откинув клинок в сторону, замахнулся, но Мирослав увернулся, обошёл вождя, чтобы ударить с другого бока — не достал. Бату проворно вывернул меч, выдернув оружие из рук Мирослава, да так, что едва ли не с рукой. Не успел княжич опомниться, как в плечо вошла холодная сталь. Мгновенно грудь онемела. Бату отступил, уводя за собой окровавленный клинок.

В глазах Мирослава помутилось, колени неумолимо подогнулись, небо качнулось, как и ладья, и раненый безвольно рухнул на дощатый пол. Явь таяла медленно. Отдавались в сознании гулкие чужие голоса, которые он так и не смог разобрать, погружаясь в холодный бездонный мрак.

ГЛАВА 17. Древолесье

Нет пристанища,

Селища заброшены,

У костра угасшего

Нет спасения.

Опустели

Грады по земле:

На сто дён пути

Не сыскать живой души.

Alkonost

К Волоку Влада подошла с зарёй. Ночь слишком быстро отступила, и в рассвете тихо покачивалась трава, раскатывались птичьи трели по округе. Здешние места чужие, непривычные. Влада совершенно одна. И стоило бы побояться девке бродить в одиночестве, да только кому нужна она? Выглядит, как бродяжка. Без обуви, онучи разорвались и лохмотьями сваливались со щиколоток, к тому же пропитались кровью и были влажные от росы. А платье? Грязное и пыльное. Хорошо, что корзно Дарёна оставалось на её плечах и скрывало до земли. Косу Влада ещё по дороге хорошенько переплела и спрятала под накидкой. Осталось найти купца или торговца, кто отправится в пути своём вверх по реке Солке. Только вот чем расплатиться ей? Из всего, что было у неё — корзно княжича, да гребень Купавы. Может, попадётся кто добрый, пожалеет путницу и без платы возьмёт?

Поднявшись на холм, Влада огляделась. Ярило Светлый уж оторвался от окоёма и медленно поднимался ослепительно-белым диском над зелёно-туманными лесистыми холмами. Лентой меж зарослей и буераков в утреннем свете серебрилась река.

Деревянный острог имел небольшой посад: простые избы рассыпались к самой реке. На песчаном берегу возвышались рыбацкие лодки, ушкуи, помосты полнились народом, кто-то спешил на утреннюю ловлю, другие собирались в дальний путь, подготавливаясь к отплытию, местные же окунались в водах остывшей за ночь Солки, бабы стирали бельё.

Влада подошла к капищу. Идол возвышался воинственно средь буйной зелени и луговых цветов. Она сразу узнала в изваянии Перуна — бога грозы и силы. Даров у неё не было, поэтому просто преклонила голову в знак уважения. Богам виднее, что на сердце у каждого, а потому поймёт её Перун, куда ныне она спешит с пустыми руками да одна.

В воздухе витали приторные запахи медуницы и зверобоя, но Влада чувствовала на языке горечь от того, что судьба завела её на такую дорогу. И сама не знала, какая буйная сила толкала её, что горело внутри, сжигая все страхи. Не чувствовала ни боли, ни холода, ни одиночества, а лишь сильное желание сплети нити своей судьбы с тем, кто смог запалить в её сердце огонь, кто коснулся самой души. Только с Мирославом так желала Влада делить свой огонь.

Добран, наверное, уже давно спохватился, но Влада теперь далеко. Всё равно нужно поспешить, ещё нагрянет с дружиной на Волок, тогда ей точно не уйти.

Порыв ветра всколыхнул зелёную траву и разметал полы бурого плаща, едва не сбив Владу с ног. Опомнившись, она ступила по земле, продолжила путь, устремляясь вниз по склону прямо к посаду.

Вскоре до ушей стали докатываться разные звуки. Волок гудел, что улей, множеством голосов, звоном стали из кузен, скрипом колодезных журавлей, лаем цепных псов, блеянием овец. Потянуло дымом от костров и прогорклым запахом кожи и вымоченной древесины.

Волоковцы носили такие же льняные рубахи и платья, украшенные вышивкой и увешенные оберегами. Так же, как и в Калогосте, город полнился больше коренными ремесленниками, нежели воинами. И даже те, кто приезжал, были люди привычные, местный народ знал каждого в лицо, а потому Владу встречали удивлёнными взорами. Она же старалась не смотреть им в глаза, прошла меж построек, благо здесь людей было меньше, и никто более не рассматривал её так внимательно.

— Откель будешь, девица? — вдруг окликнул её женский голос.

Внутри сжался комок холода, но Влада всё ж обернулась — негоже показывать невежество, да и внимание привлекать. Теперь на неё и без того смотрел седовласый рыбак, что чинил сеть под елью, и молодые девицы, которые толкли в ступе лён.

Широкобёдрая женщина в просторном домотканом платье по щиколотку с подвёрнутыми до локтей рукавами и чистым, но забрызганным водой переднике, упёрла руки в бока, улыбнулась Владе тонкими губами. Голубые глаза её щурились на солнце, волосы убраны были под платок, повязанный на манер повойника, из-под него выбились русые пряди с каштановым отливом. По-доброму поманила она Владу.

Не мешкая, пошла та к женщине. На лице хозяйки небольшого сруба проступала испарина, только зайдя за изгородь, поняла Влада, что та стирала, потому как на лавке стоял лоток с водой.

Женщина оглядела гостью ещё раз.

— И откуда же ты пришла? Не видела тебя раньше.

— Я из Калогоста, — отозвалась Влада. — Зовут Владиславой.

Чего скрывать? Да и что могут ей сделать плохого простые люди?

— С Калагостааа, — протянула женщина. — Эко ж как далеко-то, — нахмурилась она. — Одна пришла, али ещё кто с тобой есть?

Влада отвела глаза. Таить, что одна, иначе ещё больше подозрения вызовет её появление в Волоке.

— Не одна, с княжеской дружиной князя Святослава, путь держали в Кавию.

Улыбка окончательно стёрлась с лица женщины, она схватила влажной рукой запястье Влады и поманила за собой в прохладную сумрачную горницу.

— А я-то смотрю, на тебе тряпьё княжеское. Меня Томилой называй. Что же ты, потерялась? Или, чего не приведите боги, на дружину напали?

Влада покачала головой, глядя на удивлённое и растерянное лицо хозяйки. Не рассказывать же каждому встречному о сокровенном, что веренеги пленили её и Мирослава. Но врать язык не поворачивался. Чувствовала Влада, что Томила хорошая, порядочная.

— Я… мне нужно в Древолесье добраться. Ищу ладью, с кем можно в путь отправиться.

Томила выпрямилась. Влада заметила, что она и ниже её ростом будет. Много роилось вопросов в голове Томилы, но из уважения к путнице задавать их не стала и поинтересовалась:

— Есть небось хочешь, и обувь свою где потеряла? Посиди здесь, я сейчас. Всё равно на ладью не попадёшь теперь. Только после обеда на торг поедет Ведомысл, с ним можешь и отправиться.

Влада кивнула. Томила улыбнулась краешком губ.

— Ты присаживайся, отдыхай. Я скоро, — сказала она и скрылась в недрах избы.

Как только Томила ушла, Влада устало присела на краешек сундука, откинулась спиной на стенку, прикрыв глаза, вытянула раненные ноги, которые гудели, что мочи не было терпеть. Влада поглядела в низкое прорубленное оконце, испускавшее пыльный свет.

«После обеда…»

Это ж как долго ждать ей, томиться на посаде! Вдруг, пока она будет тут выжидать, Ясыня заберёт жизнь Мирослава? Или Добран явится?

Влада оглядела полупустую клеть. Только полати полнились корзинами, мешками, бадьями, горшками. Травы разные на стене пучками подвешены, висел на гвозде серп, скрученные верёвки. Жила хозяйка вполне скромно, но и не бедствовала.

«Одна ли с хозяйством управляется или с мужем, детьми?»

Не успела Влада оглядеть всё и подумать, как тут послышались шаги с улицы. По порогу кто-то тяжело поднимался. Влада выпрямилась, подобрала под себя ноги, плотнее укуталась в накидку.

На пороге горницы появился юноша, занявший собой весь дверной проём. Молодец вполне крепкий и рослый, такому бы оружие и в бой.

Он замер, когда увидел гостью. Какое-то время пристально смотрел на Владу золотистыми, будто у волка, глазами. Такого цвета глаз у людей Влада отродясь не видела. И волосы его были под цвет их, пшеничные, как у Полели.

— Ты кто? — спросил он, и голос его Владе грубым показался, даже не скажешь, что юноше молодому принадлежит, таким голосом только указы дружине отдавать.

— Я…

Томила и впрямь вернулась скоро, зашумев из другой клети. Начавшийся было разговор прервался. Показалась в дверях хозяйка, как и обещала, принесла с собой целый поднос яств и ещё в мешке что-то.

Влада и забыла, когда ела в последний раз, и от запаха хлеба да пирога с грибами желудок больно свернулся. Заприметив юношу, Томила улыбнулась ему.

— Вятко, сынок, вот гостья у нас, Владиславой зовут. Ты ступай, не мешай, дай отдохнуть путнице.

Вятко прошёл через горницу, под шагами его так и заскрипели половицы. Он остановился на пороге и ещё раз глянул на Владу.

Она робко отвела глаза. Не ожидала, что у такой молодой женщины может быть взрослый сын. Он отвернулся и скрылся в сумрачной клети.

— Ты ешь. Я тут тебе ещё кое-что принесла.

Томила высыпала прямо на пол из мешка поршни, разложила перед Владой.

— Это мои, муж у меня кожевник. Я потому тебя и приметила, что ты босая шла, все ноги сбила.

Влада замотала головой.

— Благодарствую, но только платить мне нечем.

— Боги с тобой, — махнула она руками. — Делюсь, что у самой впрок, так что ничего мне не надо, а ты молодая, жалко мне пятки твои.

Владе сделалось так неловко, что готова было сквозь землю провалиться.

— Ты ешь, потом примерь, выбирай, какие подойдут.

Ела Влада молча, стараясь не показывать вида, как была голодна. Хозяйка не стала стеснять гостью, принялась хлопотать над пучками трав: обдирать цветы и листья в подол.

Лето в самом жаре, а потому дел у людей много. Матушка тоже поди без дела не сидит сейчас. И Владе бы не позволяла скучать, заставила бы так же травы собирать, да ткать полотна.

Насытившись, Влада принялась выбирать себе поршни. Все были разные, и с тесёмками кожаными, и без них, с мягкой подошвой и твёрдой. Влада выбрала простые с верёвкой, что завязывались на щиколотке, они и впору ей пришлись. Потом Томила предложила в бане попариться, но Влада отказалась, а вот промыть раны отваром согласилась охотно.

Управившись, замотала ноги чистыми лоскутами, что тоже были пожертвованы хозяйкой. Потом, наконец, обулась. Томила принялась расспрашивать о Калогосте. Влада поведала, что почитают калогостовские Макошь и Ладу. Хозяйка в свою очередь поделилась, чем живёт Волок, прославляя Перуна-воина. Оно и понятно, поди как на границе с Древолесьем и тати, и разбойники особо промышляют в округе, да ещё и буряне, о коих хозяйка рассказывала с особым гневом. Узнала Влада, что местные очень уважают и поминают добрым словом князя Святослава. Томила не задавала прямых вопросов о княжеской дружине, с коей Влада держала путь и рассталась по какой-то случайности, но очень ей хотелось это вызнать.

Иногда к ним выходил Вятко. Не обращая внимания на гостью, он сновал по горнице, занятый своими нуждами, и только изредка Влада ловила его напряжённый и тяжёлый взгляд. Видимо не с особым радушием принимал он калогостовкую девку… И Влада виновато отводила глаза.

Когда солнце поднялось в зенит, Томила поведала о торговце Ведомысле и о том, как найти его на берегу: по ладье с резными бортами и червлёной парусиной.

Распрощавшись с приветливой хозяйкой и поблагодарив за помощь, Влада вышла за частокол и торопливо направилась по улице, петляя через постройки, выходя к берегу.

Поршни были мягкие и удобные, ноги просто отдыхали в них. Подумала о том, что отблагодарит добродушную Томилу, если…

— Постой!

Влада вздрогнула и резко обернулась. В след ей бежал Вятко. Она растерялась. Что понадобилось ему?

Запыхавшийся сын Томилы остановился в двух шагах от неё, перевел дыхание и сказал:

— Я слышал, что ты в Древолесье путь держишь. Ведомо тебе, что ныне там опасно? Позволь тебя проводить, хотя бы по реке.

Влада хлопнула ресницами. Неловко стало от предложения такого.

— Не нужно, я одна справ… — не договорила, Вятко поступил близко, схватил её за запястье.

Влада сжалась, когда тот пылко возвысился над ней.

— Видно не понимаешь, какая опасность с мужиками ехать девке одной. А так подумают, что со мной — не обидят, уж точно. Поверь, мне-то лучше знать места эти и людей. И не бойся, платы я с тебя никакой не возьму и не трону, обещаю, — Вятко улыбнулся.

И от Влады не ускользнуло, как лицо его серьёзное преобразилось вдруг и стало задорным, как у мальчишки-отрока, теперь видно стало, сколько ему истинно вёсен. Не старше её самой. Влада вырвала руку.

— А матушка твоя что скажет? Ты упредил её о том?

Молодец фыркнул.

— Обижаешь, поди уже не маленький. От мамкиной юбки уж давно оторвался.

Влада бы и не поверила ему, но по тому, как сложен он и какие руки сильные, видно, что и впрямь трудится много. Не удивится Влада, если Вятко и мечом справно владеет. С таким-то и не страшно одной, но не нравилось другое — с чего вдруг напрашивается, коли плата не нужна? Но тут вспомнила Перко из Калогоста, и стало понятно, что Вятко желал просто удаль свою проявить, а коли случай такой выпал, дай только воле развернуться, чтобы отвагой похвастаться. Как бы ни упиралась Влада в терзаниях и сомнениях, но подмога нужна.

— Хорошо. Раз так, пойдём.

Вятко только шире улыбнулся, вместе продолжили путь. Дальше Владе уж самой ничего не потребовалось делать. Сын Томилы сам нашёл ладью, сам договорился. Владе только осталось на корму зайти. Сын кожевника даже место ей выпросил на лавке. И как бы Вятко ни старался позаботиться о ней, внутри так и сжималась тревога. Беспокойство накрыло пуще, когда отплыли они от берега, а городские стены Волока, походившие на рыбий плавник, скрылись за лесом. Однако глядя на сына кожевника, который казался уверенным и веселым, немного расслабилась.

«Ну и что с того, пускай проводит до леса, коли желает, а там и разойдёмся».

С этими мыслями Влада совсем успокоилась.

На ладье и правда было много мужей, и все возраста разного, и только она одна — девка. Гребцы и торговцы смотрели на неё с любопытством и пристальным интересом, но в присутствии Вятко заговаривать не решались. Влада окончательно смирилась с тем, что без него беду бы навлекла.

Купец Ведомысл был мужем коренастым, взор его всё время вдаль устремлялся, ни на ком не задерживал он своё внимание. Но с сыном Томилы надолго о чём-то заговорился.

И Влада смогла расслабиться, спокойно наблюдала за проплывающими мимо берегами, которые постепенно тонули в сизом вечернем мареве. Колыхалась на рее парусина. Длинные тени потянулись по водной глади, а журчание воды убаюкивало, делая веки тяжелыми. Прислонившись к борту, Влада так и погрузилась в беспросветную дремоту.

Очнулась, когда кто-то бережно подхватил её на руки и понёс. Влада встрепенулась, рванулась было, но Вятко удержал.

— Не волнуйся, тут просто вода. Не будешь же ты мочить новую обувь?

Гребцы, побросав вёсла, стали сходить на сушу, отлучаясь на небольшое время по своим нуждам. Затем ладья продолжит свой путь, уже без Влады.

Когда она, наконец, оказалась на земле, смогла оглядеться. Закат догорал где-то за лесом, и по небу плыли пуховые рваные облака багряного цвета, от реки веяло прохладой. В самом деле, на берегу не оказалось никакого помоста. Дальше сажени начинался лес, и где-то в глубине его поднимался дым. Никак капище было рядом, а значит и деревенька?

Вскоре мужики засобирались обратно в ладью, но Вятко от чего-то не спешил.

— Ступай, без тебя отплывут, — одёрнула его Влада, сама отступила.

— Пускай.

Влада так и потеряла дар речи.

— Не знаю, куда ты так спешишь, Влада, и стремишься, но места эти не мирные. Слышала про бурян?

— Слышала, — отозвалась Влада, начиная злиться.

Как его теперь восвояси отправить? Всё же обманул он её.

— Так вот, а теперь скажи мне — как же я могу такую красавицу одну оставить?

Влада начала лихорадочно думать, как его на ладью спровадить. Заговора на то она не знала, разве только глаза отвести, так это не заставит сына кожевника опомниться и подняться на ладью. Искать станет.

«Боги, за что же такие муки?»

Но корить оставалось только себя. Коли позволила пойти с ней, теперь и не отвяжется.

Ведомысл махнул юноше, чтобы тот поторопился.

— Отплывай! — крикнул ему Вятко. — Я остаюсь!

Тот только плечами пожал, махнул рукой, дескать, как знаешь.

Влада, сжав кулаки, пошла по песку.

— Ну, не серчай на меня. Одну тебя не пущу всё равно, — догнал Вятко, приноравливаясь к её шагу.

— А если я прямо в пекло, ты что, со мной пойдёшь?

— Пойду, — сразу ответил он, мгновенно посерьёзнев.

Земля ушла из-под ног Влады, что она остановилась даже, и Вятко остолбенел, смотря на неё зыбко. В заре глаза его ещё ярче сделались, а волосы так и переливались золотом.

«Зачаровала его всё же».

Из-за усталости вконец перестала управлять силой своей, вот и приворожила. Как же так? Что теперь делать? Если отсушку прочесть, то не знает Влада, чем поплатится, и так бед выше горла, так ещё и Вятко! Тот и без чар был слишком напорист.

Влада опустила глаза, продолжила путь к чащобе, погружаясь в смятение. Вятко следовал за ней.

В лесу темнота настигла их быстрее, нежели это было на лугу. Пришлось остановиться на ночлег. Дорогу Влада мало того, что не знала, а в темноте кромешной и подавно ни зги не видела, идти в слепую — так и в болото можно забрести.

Вятко быстро собрал костёр, ловко и умело распалил. Где-то неподалеку журчала вода. Сын кожевника, застругав ножом колышек, отправился на звук. И пока Влада подобрала побольше валежника на ночлег, Вятко воротился, да не с пустыми руками, а с двумя жирными карасями. Очистив от чешуи и распотрошив их, повесил жариться над огнём. Вскоре потянуло вкусным запахом.

Повечеряли молча. Насытившись, Влада плотнее закуталась в плащ, примостилась рядом костром, прислонившись к поваленному дереву, удобно положила голову на руку. Вятко задумчиво смотрел на огонь, но стоило Владе случайно поднять глаза, ловила его пламенный взгляд. Тогда она смущённо опускала ресницы. Не нравилось, что смотрел на неё так другой мужчина…

«Сама же виновата… чего уж теперь, терпеть только».

Слава богам, с поцелуями не лезет, и то ладно. От таких мыслей стало противно. Как можно думать о таком и выгоду свою искать? Даже стыдно и совестно стало Владе, и вместе с тем жалко юношу. Всё же Вятко помог ей: и ладью нашёл, и место, и костёр разжёг, и еды добыл, а она нос воротит. Поёжившись Влада, сказала:

— Я иду к племени бурян.

Вятко, делая вид, будто его занимали другие мысли, скрывая, что наблюдал за Владой, с удивлением посмотрел на неё.

— На кой ты к ним?

— Ищу Ясыню. Ты знаешь о ней что-нибудь?

— А что тут знать, — выдохнул он, и глаза его расстроенно потухли.

Всё же Вятко был пригожий, Влада не могла этого не отметить, и сама ловила себя на том, как всё время обращает на него свой взгляд.

«Просто устала».

— Ведьма — она и есть ведьма, — Вятко безразлично поворошил тлеющие ветки.

Владе не понравилось его равнодушие. Никак что-то затеял сын Томилы?

— Злы буряны. Тебе нельзя к ним. А к Ясыне и подавно… — подумав немного Вятко спросил: — Зачем ты ищешь её? Неужели нужда такая, наколдовать что-то хочешь? Чего тебе не хватает? Может, за князя замуж пойти? — усмехнулся он.

Влада поняла, что не шутил он, и промолчала. Вятко опустил глаза, поняв, что ответа не дождётся.

Так и просидели молча, пока Влада, наблюдая за всполохами огня, не стала проваливаться в сон. Вятко же сидел подле костра, время от времени подкидывал коряги и спать, похоже, не собирался. И Влада не хотела, но переживания минувших дней тяжёлым грузом давили на грудь, хотелось просто забыться. Волновало её одно — что сейчас с Мирославом? Она вспомнила и о Купаве… О былых днях, когда гадали они вместе на святках, делились горестями и радостями. Потеряла она подругу.

Острая тоска пронзила грудь, к горлу подкатил комок, и слёзы сами собой потекли по щекам. Отвернувшись от юноши, Влада закрыла глаза.

Проснулась от того, что покачивается. Влада в ужасе распахнула глаза и увидела в сумрачном холодном свете над собой каменное лицо сына Томилы, он стремительно шагал через лес, прижимая её к себе.

— Что ты делаешь? Куда ты?

— Хочу вернуть тебя домой.

Влада дёрнулась, вырываясь из его рук, но не вышло.

— Пусти! — строго велела она.

— Нет.

Влада со всего маху ударила кулаком в стальную грудь, да куда там, только руку разбила.

— Ты хоть понимаешь, что они с тобой сделают? Я могу тебя защитить, но только по силам мне управиться с восьмью. Если удача будет на моей стороне, то десять положу, но никак не двадцать и полсотни. Буряне хитры, открыто не нападут, а ловушки расставляют. Их не одолеть так просто. Так что ходу тебе к ним не дам. Если бы знал, что прямо в их логово стремишься, то…

— Что «то»? Я вольна идти, куда мне угодно, — отрезала Влада. — Да пусти же ты меня! — Влада оттолкнулась от него. Удалось слететь с рук, и прямо в папоротник.

Вятко тут же подоспел, рухнул на колени, сжал плечи, заглянул испуганно в глаза.

— Не ушиблась?

Влада, чувствуя прикосновения его рук, тут же вырвалась, что дикая рысь, подскочив с земли, отбежала.

Он опешил.

— Возвращайся в родной стан, — сказала сухо. — Тебя мать ждёт. Нам с тобой не по пути, разные у нас дороги.

Вятко, напротив, подступил к Владе, она же сделала шаг назад. Тогда он остановился и сурово спросил:

— Почему? Почему ты меня гонишь? Я тебе так противен?

Вопрос озадачил, но Влада быстро собралась и ответила чётко и доходчиво:

— Потому что у меня есть муж, только он мне люб.

Вятко застыл и смотрел на Владу немигающими глазами.

— Что же это за муж такой, коли одну тебя оставил? Да ещё и к врагам дозволил идти? Где же он?

— Там, — Влада кивнула в сторону леса.

— Врёшь.

Влада устало выдохнула, всё внутри опустилось, из глаз потекли горячие слёзы. Она и рада была соврать, но правда она так и осталась. Отвернулась, чтобы не видеть Вятко, который смотрел на неё во все глаза. Постояла так немного, чтобы хоть как-то задушить слёзы, но не услышала за спиной никаких шорохов. Надеялась, что всё же ушёл упёртый юноша, а когда обернулась, вздрогнула — Вятко стоял прямо за её спиной, да так близко, что странно, как не ощутила на затылке его дыхания. Хотела было отстраниться, но осталась на месте.

Что она и в самом деле шарахается от него, как от прокажённого? Уж поди не леший какой, чтобы пугаться так…

— Прости меня, — сказал вдруг он. — Если тебе так надо, то пойдём, я всё равно провожу.

Влада даже всхлипывать перестала. Вятко, не касаясь её, повернулся и зашагал в обратную сторону.

Быстро вытерев слёзы, Влада поплелась вслед за ним.

Утро задалось тёплым. По пути всё реже глядел Вятко на Владу, занятый тем, что пробивал влеготку дорогу через дебри, которые становились всё гуще. Изредка они выходили на ручеёк, перебирались через него по камням, то поднимались на скалистые осыпи, то спускались во влажные овраги. Из-за густых крон не было видно солнца, а потому Влада не могла определить, долго ли до вечера. Сердце её наливалось тревогой. Волновалась теперь и за Вятко, который прицепился к ней будто репей. Влада поняла, что сына кожевника, кажется, ничем не проймёшь.

«Вот же упёртый! Как раз для Полели такой жених. Он бы ту вмиг приструнил».

Полеля… Как она там? И матушка? Грудь наполнилась такой тягучей и опустошающей тоской, что Влада перестала трезво принимать то, что творится вокруг неё. И этот Вятко!

Тот как будто услышал её внутренние терзание, оглянулся. Нахмурил густые брови. Владу взяло сомнения, а туда ли он ведёт её? Так легко ему доверилась, не усомнившись. Но другого выбора у неё просто нет. Без него Влада бы точно заплутала.

— Ты знаешь, что эти места заговорённые? — вдруг сказал он, не поворачиваясь, прорубая тесаком еловые ветки. — Враги не просто хитры, колдовством прячут себя. Дело рук Ясыни.

Влада даже не подумала о том, а следовало, ведь идёт к ведьме, на её границу.

По спине побежал холодок. Значит, Дарёну и Святославу не так просто будет отыскать веренегов.

Вятко ухмыльнулся, вырывая Владу из размышлений, сказал спокойно:

— Мы можем заплутать. Если бы так легко можно было добраться до Ясыни, то князь Святослав давно бы разбил бурян.

Если бы он только знал, что князь Кавии сейчас гоняется за веренегами в поисках сына. До колдуньи им нет и дела, ведь они даже не помышляют, что Мирослав у неё.

— Как зовут твоего мужа? — оборвал он её тяжёлые думы.

— А для чего тебе? — спросила Влада, упираясь взглядом в его затылок.

Вятко глянул на неё через плечо, усмехнулся, краешком губ. И Влада поняла, что сын Томилы не поверил ей, что обручена она.

И доказательства нет, оберег её сдёрнул с шеи Хан-Бату.

«Вот же наказание, и как втолковать ему?»

Она нахмурилась, и Вятко захохотал.

Вскоре воздух изменился, и от земли стало парить, окутывая путников запахом грибов и прелой листвы. Знать солнце вошло в зенит. Влада задрала голову, вглядываясь в сплетение крон, но не увидела синего прохладного неба. Хорошо бы передохнуть, и поняла, что просто валится с ног.

Вышли к очередной излучине, и встала такая духота, что просто невозможно было продохнуть. Пот катился по спине и вискам, душил шею колючий ворот плаща. Даже лягушки и жабы и те притихли, скрываясь во влажном мху. Влада опустилась на берег, поросший травой, и увидела, как в просвете над рекой заголубело небо. Сняла плащ, свернула его, распутала онучи, позволяя ногам дышать. Вятко же потянул с себя рубаху. Влада невольно задержала взгляд на его сильной спине и плечах, отмечая про себя, что тому точно в воины нужно идти. Смотрела, пока тот не принялся стягивать с себя порты, тогда Влада растерянно отвернулась.

— Не хочешь охладиться?

Влада покачала головой, чувствуя, как загорается лицо от гнева.

«Он точно насмехается над ней».

— Ну, как знаешь.

Вскоре послышался всплеск. Когда Влада повернулась обратно, Вятко был уже на середине, окунаясь с головой, поплыл к другому берегу. В спокойствии осмотрела ступни. Отвар Томилы помог. Уже начали заживать раны, через день и следа не останется.

Снова послышался всплеск — сын кожевника возвращался. Влада не подняла головы, выжидая, когда тот облачится.

— Зря отказалась, вода тёплая. Или боишься, что я посматривать буду?

Влада не ответила. Тогда Вятко вдруг подступил, накрывая её тенью, схватил за плечи, сжал. Не сильно, но внутри похолодело. Он вынудил её посмотреть на себя, благо был уже одет. Золистые глаза Вятко сощурились и были так близко, что Влада рассмотрела искрящиеся крапинки внутри радужки с тёмной каймой. С влажных прядей капала жемчужная вода на его плечи, и на рубахе расползались тёмные мокрые пятна.

— Если ты боишься, что я трону тебя, то не переживай — насильно брать не стану, я не тать какой. Если бы этого хотел, то сделал это в первую ночь, — с этими словами он выпустил её.

Влада виновато опустила ресницы. И уж было хотела ответить, но тут раздался хруст, а потом ещё. Вятко замер. Влада подскочила с земли, сердце так и запрыгало.

— Это волк, — понял он сразу, выдёргивая нож из-за пояса.

И в самом деле, из чащи показался зверь, да ещё какой! Влада таких волков отродясь не видела. Огромный, с телёнка, он смотрел из-за еловых зарослей голодными глазами, щетинил холку, скалил жёлтые зубы, готовясь к нападению.

Внутри так и обомлело всё.

— На дерево, только медленно, — велел Вятко, толкая Владу к дикой яблоне.

Но волк, издав утробный рык, кинулся к добыче. Влада успела залезть на сук. Вятко, было, тоже подтянулся. Но вдруг заорал истошно — волк впился зубами ему в щиколотку, сдёрнул с ветки.

Влада в ужасе наблюдала, как Вятко сцепился с волком в смертоносной схватке. Катаясь по земле, сын кожевника пытался ухватить зверя за пасть, но тот ловко вырывался и клацал зубами, намереваясь оттяпать юноше то, до чего дотянется. Княжна зажмурилась, чтобы не видеть, как зверь вот-вот достанет шею и порвёт жилы. Испуг заставил её задеревенеть и не шевелиться. Слышала только храп и взвизги зверя или Вятко, так и не смогла понять. А когда открыла глаза, серо-бурый волк лежал мёртвый с неестественно повёрнутой головой, растянувшись в сухих ветках — напоминал человека. Может, это и был оборотень…

Вятко, утирая кровь с губ, медленно поднялся на ноги. Посмотрел вверх, на Владу.

— Ты цела там? — спросил он слишком спокойно.

Влада мгновенно соскочила с ветки наземь, осмотрела юношу, не понимая, чья кровь была на нём — его или волка.

— Пошли, — сказала она, утягивая его к реке.

Прочь от места схватки, подальше от крови — запах может привлечь не только остальных лесных зверей, но духов не самых доброжелательных, какие могли водиться в глуши.

Укрывшись у журчащего ручейка, заставив Вятко сесть на тёплый, нагретый солнцем валун, принялась обмывать его плечи, грудь, лицо. Почувствовала под руками, как колотится его сердце. И только тогда смогла понять, что тот был ранен — три глубоких царапины проходили по груди, одна — по шее. Помимо оставленных когтями борозд, зияли на запястьях следы от зубов. Сердце её от увиденного затрепыхалась, а может, и от испуга. Не в силах оправиться от потрясения, Влада стала сбивчиво читать заговор на остановку крови и заживление ран. Губы её дрожали, пока наговаривала.

— На море на Океане… на острове Буяне лежит бел горюч камень-алатырь. На том… камне-алатыре сидит красна девица, швея-мастерица, держит иглу булатную, руду жёлтую… зашивает раны кровавые. Заговариваю я от укуса. Булат, прочь отстань, а ты, кровь, течь перестань.

— Ты что же, чародейка? — повернулся Вятко.

— Помолчи лучше, — посоветовала она. — Перевязать бы…

Тогда Вятко, морщась от боли, потянул изодранную рубаху со спины, порвал её на лоскуты. Влада быстро перевязала его. Руки её дрожали.

— Холодные у тебя пальцы, — сын Томилы перехватил её запястье, сжал в своих ладонях, которые, супротив её, были горячими, что огонь.

— Испугалась? — спросил он приглушённо, заглядывая проникновенно в глаза Влады, и она, как зачарованная, не смогла отвести их.

Чувствовала только, как горит кожа Вятко, и как её сердце бьётся гулко, а в животе сворачивается комок волнения. Рада была бы отвернуться, да не смогла. Тогда Вятко осторожно склонился, слегка коснулся её губ своими израненными губами. И на этот раз Влада не отпрянула. Выждав немного, Вятко вновь прильнул к её губам, на этот раз в требовательном, но столь нежном поцелуе, что голова Влады поплыла, а сама она после испуга и лютого переживания обмякла, растаяла, что снег по весне. Не смогла отстраниться. Вятко был слишком упрям, а она — слаба и растревожена, позволила обнимать её крепко. Он целовал её шею, оглаживал плечи, увлекая на изумрудную траву. Сквозь туман в сознании билась отчаяние, но Влада так перепугалась, что не смогла более думать, прошептала только:

— Ты ведь обещал…

— Не могу сдержаться, ты теперь перед моими глазами и здесь, — прохрипел он, положив её руку себе на грудь.

Под ладонью она почувствовала ретиво бьющееся сердце, но вовсе не от страха и усталости, а от возбуждения.

В голове Влады зашумела кровь, прикосновения Вятко были такими успокаивающими, что она, закрыв глаза, наслаждалась его силой. Не отринула и тогда, когда он развёл её колени, нависая сверху.

— Влада… — прошептал Вятко, сжимая её грудь, гладя живот.

От этого мурашки разбежались по всему телу, всё больше погружая Владу в туман. Желание робко свернулось внутри, разливая по напряжённому телу томление, заставляя забыть обо всех горестях. Влада желала соединиться скорее, загораясь, и Вятко, почувствовав это, поторопился, развязывая на портах тесьму, но не спешил, погладил сперва её плечи, поцеловал в висок, провёл языком по её губам, прошептал:

— Влада, ты такая красивая….

Влада занемела, показалось, будто это Мирослав говорит. Лицо её загорелось, а к сердцу так и подобрался холод.

— Нет, пусти! — Влада выкарабкалась из его объятий.

Одёрнула платье, поправила ворот, косу. Взяло её такое отвращение к себе же, что не смогла даже посмотреть на Вятко, который поднялся с земли. Ужаснулась тому, что могло только что произойти. Это просто дикая усталость, переживание за Мирослава. Влада посмотрела на Вятко. В глазах его было лишь неутолимое желание. Не сказав ни слова, он пошёл к реке. Влада же отступила под сень деревьев, наблюдая, как сын кожевника склонившись, принялся умываться.

Сделав ещё шаг назад, потом ещё, Влада опрометью побежала в чащу, не останавливаясь ни на миг даже тогда, когда в боку закололо, и зашлось дыхание, а ноги начали подгибаться. Всё бежала до тех пор, пока не упала во влажные заросли волчьего лыка. Ноги зудели, в груди бешено колотилось сердце, в глазах темнело. Влада накрыла лицо руками и затаилась, вслушиваясь через клокот сердца в тишину леса. На этот раз за ней никто не гнался. И хорошо…

Отняв руки от лица, Влада ахнула — сверху на неё упала тяжёлая сеть.

ГЛАВА 18. Чертог ведьмы

Скажи, река, мне, скажи мне, эхо дальне,

В каких краях рассвет тебя встречает,

В каких краях закат ты провожаешь,

И свет костра в ночи тебе приют.

А дни мои искрами поугаснут,

И небо окровит последний мой закат.

Уйду я за тобой сквозь пламя погребально,

И травы грёз укроют мой курган.

Alkonost

Огонь горел внутри, растекаясь горячей рудой по телу, наливая его свинцом. Каждое движение приносило лишь страдание. Мирослав не сразу осознал, что он ещё жив. Где-то в отголосках его разума трепетала мысль о том, что он должен что-то сделать. Но что именно, не мог осознать. Его захлёстывало новой волной жара, тогда становилось невыносимо больно, и княжич желал только одного — поскорее избавиться от мук, освободить душу и кануть в небытие, лишь бы огонь перестал терзать и жечь.

Ощутив на лбу, скулах и губах прохладную влагу, княжич успокаивался, но стоило прохладе исчезнуть, как пожар вновь накрывал его с головой.

Высвобождая стон, Мирослав трясся в лихорадке, метался по подушке, и влажные от пота волосы липли к лицу. Кто-то держал его, пытался поить водой, и он пил, утихал и снова полыхал. Так продолжалось целая вечность, но однажды, княжич разлепил мокрые ресницы и понял, что находится не в пекле, а в тёмной без единого окна клети.

У очага он приметил женскую фигуру. Ведьму он узнал бы, даже если бы умер и заново переродился. Ясыня сидела на полу в ворохе овечьих шкур, плела кружева, ловко перебирая пальцами нити. Казалось, что не замечала очнувшегося княжича, или делала вид, что не замечала.

Мирослав ошарашенно пошарил взглядом вокруг себя, ища что-то острое.

«Как он оказался здесь? Хан-Бату вёз его к бурянам!»

Висели на гвоздях полотна, у очага стоял чан с водой, пахло травами с металлическим привкусом крови, и по всему — его собственной. Нашёл серп, лежащий у входа на лавке. Нахлынувший гнев сдёрнул Мирослава с лежака.

Ясыня медленно подняла голову, и княжич застыл, не в силах шелохнуться, безвольно рухнул обратно на твёрдую постель.

Дёрнув одну из нитей, ведьма потянула силы Мирослава, что руки и ноги его проняла судорога. Жёстко скрутила боль так, что кости заломило, а мышцы будто живьём сдирали невидимые ножи, выворачивая нутро наизнанку. Мирослав откинулся на перину, извиваясь, закричал:

— Перестань!

Задохнулся то ли от гнева, то ли от отчаяния и безысходности, понять не мог.

Невидимые глазу ножи отпрянули, оставив измученное тело в покое. Ведьма снова опустила голову, продолжила как ни в чём не бывало трудиться над рукоделием, напоминая Мирославу паучиху. Не простое кружево было в её руках, и оставалось только догадываться, какой силой обладает Ясыня.

Придя в себя, княжич, не мигая, смотрел в потемневший от копоти потолок. Теперь он явственно ощущал, как потянуло раненное плечо. Выстреливала в руку и спину боль. Всё-таки Дарён не успел, ушёл Хан-Бату…

— Я потратила на тебя слишком много сил, — заговорила Ясыня скрипучим голосом, продолжая усердно выплетать узор.

Мирослав повернул голову на взмокшей подушке. Ведьма подняла глаза. Теперь он видел, как Ясыня изменилась и стала совсем не такой, какой помнил её при первой их встрече, в день после купальской ночи. Помолодела, убрались складки возле носа и на лбу, кожа посветлела, а седые волосы теперь были русые, и лишь тонкие серебряные пряди скрашивали туго заплетённые косы, спадающие до самой земли. Все знали, что в волосах ведьм скрывается их сила. Мирослав стиснул кулаки.

«Срезать бы их к сукиной матери».

Ясыня будто услышала его мысли, подняла подбородок. Глаза ядовито сверкнули: карие с бурым отливом, едва ли не красные, что кровь. Тонкие губы вытянулись в ухмылке, брови дёрнулись вверх. Теперь старухой её и не назовёшь…

— Что тебе нужно? — просил он севшим голосом.

— Сначала мне нужна была твоя жизнь… — начала ведьма. — Потом подумала, что это слишком простое для тебя наказание, потом мне стала нужна твоя сила. А теперь… — Ясыня отложила рукоделие, поднялась с пола и, пройдя к лежаку, присела на краешек, склонилась, погладила руку Мирослава, заглянула проницательно в глаза. — Мне нужно твоё княжество и земли Кавии, — улыбнулась она и нехотя отстранилась. — Обиды я на тебя больше не держу. Но долг твой помню.

— Какой?

— Взять Углу в жёны и сделать её княжной Кавии.

Мирослав скрипнул зубами.

— У меня есть жена, и клятву мы давали перед богами.

Ясыня улыбнулась ещё шире и опустила глаза.

— Да, связь ваша крепкая, не так просто теперь разорвать, скажи спасибо, что держит тебя девка. Свою силу нитью вплетает в твою жизнь. Но теперь тебе до Владиславы не добраться. Ты её больше никогда не увидишь. Если бы я знала, что она обавница, то мне не пришлось бы совершать лишних шагов. Твоя жена очень облегчила мне задачу. Теперь ты не нужен, твой день смерти уже близок.

Ведьма встала, медленно прошла к сундуку, подхватила серп, вернулась к Мирославу.

— Она лишится жизни, а вместе с ней и ты пойдёшь в Навь. Мою силу ты уже испытал.

Остриё вошло в грудь, пропарывая кожу.

Мирослав закричал…

— Тише, тише, — услышал он знакомый тревожный голос.

Его снова держали крепко. Тут же на лицо опустилась прохладная влага, успокоился жар. Боль отступила, возвращая Мирослава в явь. Он разлепил ресницы и сквозь туман увидел над собой взволнованное лицо Дарёна. Это обескуражило сильно. Княжич хотел было подняться, но резь в плече расплескалась, не пустила.

Дарён осторожно приподнял голову Мирослава за затылок и поднёс к губам ковш воды, ледяная влага остудила пожар. Прохладные ручейки потекли по подбородку, упали на грудь. Мирослав пил жадно, большими глотками, поперхнулся, надолго закашлялся — каждое движение только распаляло мышцы. Царапал огонь по рукам и груди, не давал и опомниться. Княжич стиснул зубы, снова канул всем существом в огонь.

А спустя время, Мирослав очнулся вновь, подтянулся к брату, цепляясь за его рубаху.

— Где ведьма? Дарён, она хочет убить Владу.

— Успокойся, — сжал его здоровое плечо Дарён, и Мирослав от того только перекосился. — Тебе надо прийти в себя. Здесь нет никакой ведьмы. Выкарабкивайся поскорее. Влада ждёт тебя.

— Ждёт…

Серые глаза Дарёна подёрнулись пеленой, он кивнул.

Успокоившись, Мирослав откинулся на подушку, устало прикрыл глаза.

«Ждёт… А Ведьма? Значит, чертог Ясыни — это всё Навь?»

Сознание княжича поплыло, и он сорвался в зияющее бурым пламенем раскалённое жерло. И снова бился в лихорадке, терзаемый горячкой, которая окунала его в самое пекло. И где-то на краю сознания колыхалась тревога, и тогда появлялся образ Влады. Она смотрела на него омутами глаз, погружая Мирослава в прохладу, в чистую родниковую заводь, тогда ненадолго, но делалось легче. Пока не наступило долгожданное затишье.

…Мирослав дышал глубоко, грудь его остыла, а ум более не метался в отчаянии, балансируя на грани жизни и смерти.

Первое, что он ощутил — это прохладу на лице. Из распахнутого окна тянуло утренним сквозняком, пахло травами и воском. Но хотя свежесть и наполняла клеть, воздух оставался тяжёлым и прогоркшим.

Княжич сглотнул сухой ком и открыл глаза. Не ожидая того, увидел над собой Добрана. Ясные глаза дружинника были наполнены смятением.

— Живой, — прошептал Мирослав растрескавшимися губами.

Добран сжал зубы, с беспокойством глянул прямо. Мирослав проследил за его взглядом. Дарён стоял у окна в свете солнца, заведя руки за спину. Сейчас, как никогда раньше, напомнил отца Святослава: брови были сведены, а взгляд задумчив и строг.

— Ждать более нельзя, — сказал он твёрдо, приближаясь.

— Где это мы? — спросил Мирослав.

— В Волоке.

В Волоке, значит в безопасности, но…

— Где Влада?

Дарён не спешил говорить, тень упала на его глаза, брат кинул взгляд на Добрана, заговорил первый:

— Её вместе с тобой пленил Хан-Бату. Двое воинов вождя везли Владу и Купаву в лагерь. Княжне удалось вырваться из полона… Купава же утонула… Владу я нашёл на берегу. Отправил с Добраном в Кавию, — Дарён бросил строгий взгляд на сына боярина, тот виновато отвёл взор, — а сам поехал тебя вызволять.

Мирослав слушал его, но слова Дарёна проваливались в пустоту. Мирослав только теперь увидел, как глаза брата впали и потемнели. Было видно, что он давно не спал.

— Мы добрались до Волока, — подхватил Добран запинаясь. — Остановились у моста. Заночевать решили на берегу. Влада… Я думал, ей нужен был отдых, она устала сильно. Пошла купаться и так и не вернулась… Боги, — выдавил из себя юнец. — Мы тут уже целые сутки торчим. Это моя вина, я уже нашёл бы её, Дарён, дай мне вои…

— Довольно! Я тебе доверил… но ты… — Дарён стиснул зубы, устало покачал головой, провёл по лицу рукой.

Слова Добрана дошли до Мирослава не сразу, с трудом… А когда всё же осознал, холод болезненно подкрался к груди, сжал душу.

— Так где она, мне скажет кто-нибудь?! — рявкнул он.

— Убежала, — отозвался Добран, который тоже выглядел измотанно.

Мирослав, изнурённый усилием держать голову, откинулся на подушку, веки тяжело опустились, его начала бить дрожь, но уже не от жара, а от холода.

«Опять сбежала… Куда?»

— Почему она убежала?

— Кто знает, может отправилась за тобой, — предположил Дарён. — Мои люди уже всю ночь и весь день, пока ты был в беспамятстве, искали её в округе острога, но пока никаких следов. Одно хорошо, что Влада не у веренегов.

Мирослав глянул на брата.

«Верно. Однако поблизости есть другие враги».

— А Бату, где он?

— В порубе, — отозвался Дарён, гневно сведя брови. — Я оставил ему жизнь, теперь она твоя, так что поступай с ним, как знаешь. Есть ещё новость. Мои воины доложили, что отец разбил ещё одно осиное гнездо веренегов и взял под свой суд старейшину Акселя Всебора.

Мирослав оторвался от подушки и сел. Тут же скривился от подкатившей дурноты, выждал. Поднялся на ослабшие ноги. Клетушка покачнулась, но скоро всё встало на свои места.

В плечо стреляло. Оно было плотно перемотано, на белых лоскутах проявлялись тёмные пятна крови. Пальцы на левой руке едва шевелились и слушались плохо. Попривыкнув к вертикальному положению, Мирослав поплёлся к выходу, чувствуя, как ноги с каждым шагом набирают силу. А когда он вышел в сени, оказалось всё не так уж и скверно. В лучах дневного света сила хлынула в истерзанное жаром тело. Преодолел длинную лестницу мало-помалу, и шаг его становился твёрже.

Княжич резко толкнул дверь. Дневной свет ударил в глаза, что Мирослав был вынужден зажмуриться. Щурясь, спустился с порога во двор, где ожидали гридни Дарёна. Взяв клинок из рук у одного и выдернув из ножен меч у другого, направился прямиком на задворки, в сторону, где обычно воевода держал душегубов. Внутри нарастал с разрушительной силой гнев — о недомогании княжич более не вспомнил.

Хана-Бату охраняли пятеро стражников. Завидев княжича, те отошли в тень. Мирослав заглянул в яму. Поруб был глубокий, и в его мраке Мирослав не сразу разглядел связанного до локтей татя. Чёрная макушка и загорелые плечи. Хан-Бату поднял на княжича глаза.

Мирослав сжимал с силой в трясущемся кулаке рукоять, держал в холоде голову, чтобы не распороть душегубу брюхо раньше времени.

— Ну что, нравиться тебе, как привечают тебя волоковцы? — спросил Мирослав пленённого.

Бату озлобленно оскалился. Выглядел он помято, с кровавыми подтёками на лице — видать воины хорошо поработали над ним.

Княжич подал знак гридням, чтобы те опустили пленному лестницу. Дарён вместе с Добраном напряжённо ожидали в стороне, вмешиваться никто из них не смел.

Хан-Бату вылезал неохотно. Воин принялся разматывать пленному руки. Тот, высвободившись от пут, зло потёр запястья.

— Поторапливайся, некогда мне с тобой возиться, — подстегнул его княжич, равнодушно сковырнул остриём меча землю, но внутри всё горело лютой яростью.

Когда Бату ступил вперёд, Мирослав кинул ему в ноги меч. Пленный тяжело согнулся, подобрал оружие, и как только выпрямился, княжич с остервенением кинулся на вождя, тот едва успел отразить удар — гулко лязгнула сталь. Рьяная стычка вынудила разойтись.

— Не усердствуй сильно, тебе ещё за невестой путь держать, не дотянешь. Не я, так мои воины славно позабавятся с ней, — фыркнул тать.

Мирослав шагнул вперёд, замахнулся, вкладывая в меч тяжёлую силу. Бату разъярённо отбил удар, тут же ожесточённо занёс руку с мечом — снова скрестились лезвия, и никто в этой стычке не взял верх.

— Ошибаешься. Ягтан и как его там… Унур? …мертвы.

Тёмное, как бронза, лицо вождя осталось непроницаемо, но скорость тать поубавил, и тогда Мирослав ударил снова, на этот раз зацепил, пропоров грудь. Кровь бурым пятном стремительно разошлась по ткани. Бату это отрезвило. Оскалившись, он разъярённо замахнулся, и в этот самый миг Мирослав, сжимая рукоять меча, подался вперёд. Лезвие вошло мягко, пробив грудь душегуба насквозь. Рванув клинок обратно, княжич сделал шаг назад.

Бату моргнул и пошатнулся. Мирослав не стал дожидаться, когда тот позорно рухнет наземь, развернулся и пошёл прочь со двора, не так быстро, как ему хотелось бы — слабость и дрожь тут же одолели его, двор поплыл, а в грудь неожиданно кольнула ледяная игла…

Мирослав так и замер, страх мгновенно окатил его с головы до ног. Тупая боль сжала сердце, заставляя судорожно хватать воздух. Если бы не Дарён с Добраном, так бы и рухнул в пыль. Ногой княжич ступил в Навь, и левая сторона его тела занемела, будто морозом прихватило, остудилась в жилах кровь. А когда Мирослав поднял глаза, то увидел за спиной Дарёна седовласую Мару: холодная дева держала в руке золотую чашу.

— Мирослав, — позвал Дарён, встряхивая княжича. — Ты меня слышишь?

Слышал, но, охваченный оцепенением, не мог ответить, наблюдал, как богиня смерти направляется к нему и… Проходит мимо, укоризненно качая головой.

В следующий миг раздался чей-то возглас, а когда княжич обернулся, увидел, как Хан-Бату вскинул меч, устремляя удар в грудь гридня. Остальные поздно спохватились. Воин завалился, рядом же рухнул и вождь. Больше Мирослав ничего не смог узреть, Мара закрыла их снежным одеянием.

— Мирослав, — дёрнул его Дарён, опомнившись первым.

Мирослав согнулся и, как мог, хватался за жизнь, словно за верёвку, брошенную в бездонную пустоту. Ледяная волна отхлынула от сердца, позволяя ему забиться вновь…

…Пришёл в себя не сразу, не сразу понял, что оказался в горнице, а рядом суетились люди, не сразу узнал Дарёна. Воевода Горислав, коренастый, с рыжей копной волос, возвышался над столом. Мирослав помнил того с самого отрочества.

— Вот, пей, — Дарён протянул чару.

Мирослав принял питьё, с жадностью приник к чаре, осушив прохладный сбитень до дна. Страх отступил вместе с холодом.

Горислав, терпеливо выжидая, буравил присутствующих карими глазами.

— Я тут поспрашивал местных о пропавшей Владе, — начал воевода, не в силах уже более терпеть.

Мирослав вытянулся, внимая словам его, предчувствуя недоброе.

— Была здесь Владислава. Приветила её Томила, жена кожевника нашего местного. Говорит, княжна без обуви была. Хозяйка накормила её, обула и в путь проводила.

— Куда? — в один голос спросили Дарён и Мирослав.

Горислав кашлянул в кулак, покосился на Дарёна, ответил:

— В Древолесье путь держала. Поднялась на ладью купца Ведомысла и отплыла вчера, как только Ярило в зенит поднялся. Не одна отправилась…

— С кем? Говори, — не сдержался Дарён.

— С Вятко, сыном кожевника.

Мирослав воспрянул с лавки.

«Значит, не привиделась ведьма, Влада и впрямь у неё!»

ГЛАВА 19. Русалий посох

Скажи, река, мне, скажи, мне эхо дальне,

В каких краях рассвет тебя встречает,

В каких краях закат ты провожаешь,

И свет костра в ночи тебе приют.

Alkonost

В погребе было холодно. Плащ и обувь остались в лесу, а тонкая рубаха ничуть не грела. Продрогшая до костей Влада сжалась в углу, подобрав под себя ноги, так и сидела с закрытыми глазами, вслушиваясь в звуки, что докатывались до неё из щелей меж камней. А шума было много: гудели буряне, ожесточённо спорили.

Влада мотнула головой, отказываясь верить в то, что произошло. Так глупо и нелепо, так опрометчиво она кинулась в лес, а угодила прямо в сети. Влада заново вспомнила, как лесовики притащили её и вступили в брань из-за добычи своей. Весь день спорили они о том, кому пленница достанется, глотки разве только не рвали. Верно сказывал Вятко, что не люди, а звери. Дикий народ, и нет в них ничего светлого, чистого, человечного… Вроде те же одежды носят, что и калогостовцы, и саркилцы, те же обереги на шеях, щуры на капище, а изловили её, словно рабыню безвольную.

«Вятко!»

Сын Томилы совсем сбил её с толку. Вместо того, чтобы подумать хорошенько, осмыслить, как обхитрить ведьму, как подобраться к Ясыне, Влада всё это время бегала от молодца по лесу.

Вспомнив, что могло между ними произойти, Влада вздрогнула, окатило её холодом. Может, это испытание богини Макоши? Может, так она решила верность укрепить в желании?

Знала ли Влада, ещё когда покидала родной стан, что пойдёт за Мирославом к врагам и даст себя на растерзание? Знала ли, что одно будет волновать её более всего на свете?

Выведать, где ныне Мирослав? Жив ли?

От безутешных мыслей Влада поёжилась — на волоске от позора и бесчестия. Однако судьба её собственная мало её трогала. Даже и вовсе не волновала. Не было ни страха, ни гнева, а только желание отыскать княжича и узнать, что цел он и невредим. Что не подобралась к нему Ясыня и жизнь его и душу не забрала к себе в услужение. А как сознавала, что могло уже и не быть Мирослава в живых, что отправился он в Навь, так сердце останавливалось, а жизнь сразу пустой казалась, бессмысленной.

Не может быть такого, что не дышит больше Мирослав! Влада бы почувствовала, обязательно. И душа её ведала, что жив он и где-то рядом.

«Что теперь будет? Увидимся ли с ним ещё?»

Взяло отчаяние, да настолько сильное, что так и зашлось дыхание, а в груди словно дыра разверзлась, сходная с той, которая была внутри у Мирослава.

Похоже, и она проклята вместе с ним в любви своей. Плохая она жена и не истинная обавница, как говорила матушка. И ноготка матери не стоит. Купава погибла из-за неё, из-за неё выкрали Мирослава. Хотела любви, а осталась ни с чем, потеряла всё и других сгубила.

Гул приближался, и уже перед дверью шумели буряне. Засов с обратной стороны неожиданно лязгнул, на миг пролился в полутемное заточение золотистый свет. Влада подскочила с лавки, прикрываясь руками, задрожала. Но тут же опустила руки, вскинула подбородок. Силясь не выказывать своего отчаяния, посмотрела прямо и твёрдо, смахнув с лица горечь.

В погреб зашли сразу трое мужей: седовласый старец и двое юношей.

«Сыновья, знать».

Васильковые глаза, вытянутые лица, длинные носы — всё схоже, только возраст различал их. Старец по всему волхвом слыл: с посохом, на шее горсть оберегов из железа, да частокол звериных клыков.

— Ну, здравствуй, краса лесная.

«Эк ласково называет, а как ловить сетями — не проявил чести».

Влада сжала губы, показывая всем своим видом, что так просто зубы ей не заговорить волхву.

Старец усмехнулся только — позабавился строптивости девичьей. Сын, тот, что младше, с тесьмой на лбу, скривился в ухмылке, другой, старший, смотрел серьёзно и сурово, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Обавницу в лесах ныне редкость встретить. Не обижайся больно, упускать такую чудную птицу не желали, — начал старик, оглядывая Владу с ног до головы.

Сыновья же прожигали взглядами. Читалось в лицах их одно только — желание овладеть.

— К тому же, ведьма тоже желает забрать твою жизнь себе. Теперь не знаем, как разойтись нам. Ты одна, а желающих взять тебя… в жёны много. Вот сыновья мои: старший Алкун и младший Бермята… — волхв кивнул в сторону юношей.

Влада перевела на них взор, те смотрели, пожирая её взглядами. Понимая, к чему склоняет её волхв, Влада ощутила, как сердце забухало, к горлу подкатила дурнота, а лицо вспыхнуло. Она отвела глаза, посмотрела на волхва, сказала:

— Замужняя уже.

Голос её сел.

Волхв недоверчиво сощурил васильковые глаза, а потом захохотал хриплым, скрежещущим смехом, и в след ему два бугая, Алкун и Бермята, загоготали.

— Поди не каменный, подвинется, а с тебя-то не убудет.

— Венчались мы в Саркиле, там законы строгие, и клятвы приносили мы верными друг другу быть.

— Клятвы легко разорвать, только ляжет между ног другой молодец, — усмехнулся старец, щуря глаза.

От слов его мерзких Влада вспыхнула.

Старик шагнул к сыновьям, положил Алкуну на плечо руку, проскрежетал:

— У нас другие устои, и кто приходит сюда, тот свято следует им. Муж может иметь сколько хочет жён, а жена — мужей. Сила у нас великая, потому как не бесплотные подношения приносим богам, а горячие, живые, из крови и плоти.

Влада разлепила было губы, чтобы ответить на дерзость волхва, но вспомнила, зачем шла сюда, такой подвергая себя опасности.

— Мне нужно с Ясыней потолковать.

Волхв потемнел, весёлость с лица его слетела. Сыновья переглянулись меж собой.

— И о чём ты хочешь толковать со мной, чадо? — на пороге появилась женская фигура.

Достаточно высока была Ясыня, вровень с волхвом.

— Вот видишь, Дамир, всё и решилось, — бросила Ясыня долгий взгляд на старца.

Дамир выпустил плечо Алкуна, пожевал губами — спорить с ведьмой более не мог уже.

И как только обратила ведьма свой взгляд на Владу, острые спицы пронзили её, что вынудили вздрогнуть и сжаться.

С виду Ясыня была молода в своих годах, как матушка Омелица. Две толстые косы говорили о том, что ведьма не вольна, и есть у неё муж. Лик же её ничем не примечателен был, разве только глаза огромные карие, с бурым отливом, что вишни наливные, и страшно было в глаза её смотреть, втягивали. А во всём остальном это была самая обычная женщина в домотканом платье сером, повязанном поясом, а на нём полотно кружевное висело. Ясыня, проследив за взглядом Влады, только улыбнулась сухо. Ярая сила плескалась за закатным взглядом в очах её, бурлила. Знать народ подняла, а согласия с волхвами и жрецами не нашла. И волхв этот, Дамир, волен в остроге. И каждая сторона имеет свою выгоду в том. Ведьма — людей и силу, а старцы — защиту колдовскую. Потому-то Дамир уступил Ясыне. Как бы ни хороша была добыча, да только защиты надёжной лишаться не желал. Потухли синие глаза его и стали серы, как хмурое небо.

— Твоя взяла, — кивнул он, соглашаясь.

Старец ещё потоптался на пороге, а потом, дав знак сыновьям, решительно зашагал к порогу. Бугаи, понурив головы, вышли вслед за отцом.

Ясыня, проводив их задумчивым взглядом, повернулась к пленнице. От её пронизывающего взора в ушах зашумело, кругом пошла голова.

— И не побоялась одна идти? — начала Ясыня. — Знать за любым своим пришла?

Теперь Влада узнает, что с Мирославом. Но не успела она ответить, Ясыня вперёд заговорила:

— Нет его здесь.

Голос её прозвучал немного разочарованно.

Влада безвольно опустила руки.

— Где он? — приготовилась услышать самое худшее.

— Зря ты пришла, чадушка. Мирослава и не было тут. Ныне он, наверное, уже в Кавии, среди родичей. Не веришь?

Ведьма сняла с пояса горсть железок, обручей колец, колёсиков обережных.

— Вот, гляди! Почернели, — с досадой протянула она ладонь, показывая Владе подвески. — Это Хана-Бату и воинов его, они оставили их мне, чтобы я смогла знать обо всём. Видишь, потемнели, а значит, нет татей более в живых. Всё же перехватили их кавийцы. — Ясыня с силой сжала в кулаке обереги, зло отшвырнула их на земляной пол.

«Значит, живой ещё княжич!» — обрадовалась Влада, и сразу легко стало, будто воспарила над землёй, даже погреб уже не казался темницей. А перед ней как будто и не стояла чёрная ведьма Ясыня.

— Но тем даже и лучше, — тонкие губы скривились.

Радость Влады так же быстро отхлынула, как и настигла, и теперь по спине пополз лёд.

— Ведь ныне ты пришла ко мне в чертог, — глаза ведьмы сверкнули искрой алой, пронзили шипами.

— Что тебе нужно? — спросила Влада, сжимая подрагивающие руки в кулаки.

Недавно и равнодушна была к своей судьбе, теперь же страх взял — пусть жизнь и заберёт, но душу отдать ведьме в услужение страшило Владу.

Ведьма посерьёзнела и спросила тихо:

— Слышала о русальем посохе?

Явь словно опрокинула Владу, она так и остолбенела.

— Вижу, слыхала. Русалки не просто так отдадут его, за то цену потребуют высокую…

Влада не в силах была оторвать взор от страшных очей Ясыни, разглядев в них кровавые прожилины.

— Коли пришла ко мне, знать прикипела ты к княжичу, но так ли любовь твоя крепка? Сможешь свою жизнь обменять на жизнь Мирослава?

Влада подняла подбородок. Ясыня только усмехнулась.

— Глупая. Думаешь, любит тебя? Не любит. Нужна ты ему, чтобы жизнь свою сберечь.

Ведьма сорвала кружево с пояса, расправила, встряхнула. Владу так и окатило горячей волной, которую она хорошо знала и принимала всем своим существом. В том, что в это полотно были вплетены жизненные соки княжича, Влада не усомнилась.

— Хотела волю его подчинить, через него завладеть княжеством Кавии, но Мирослав упрям больно. Долго я с ним тяготилась, потратила полгода, чтобы задавить его. Сильный муж твой оказался, не так прост. Но теперь я осуществлю задуманное куда скорее… Я ведь сначала как хотела поступить? Дочку свою за княжича выдать. Подослала к Мирославу, а тот, охочий до юбок, легко поддался. Мне-то что было надо? Чтобы Угла волосы срезала, да кожу его принесла под ногтями своими, и всё. А там я быстро проклятие навела. Чтобы дочка моя, Угла, жила припеваючи в княжестве. Я волей своей Мирослава себе бы подчинила, легко управляла бы, что куклой тряпичной. Дочка моя бы веселилась, гуляла. А мне для силы своей больше воли бы открылось. Только одно упустила… Не думала, что княжич женится быстро. Сначала разгневалась. С Ханом-Бату уговор закрепила обменять тебя на княжича. А теперь вижу, что и к лучшему всё. Не догадалась, что ты не простая девка, что Мирослав обавницу в жёны возымел, чтобы шкуру свою спасти, от проклятия уйти. Умница, что пришла ко мне, теперь обменяю тебя на посох. С его-то помощью мне так и вовсе никто не нужен будет — любого смогу себе подчинить, волю подавить, а коли надо — сломить. На кой нужен княжич хворый дочке моей?! Теперь ты пойдёшь для дев речных ценным даром, — Ясыня приблизилась, заглядывая Владе в глаза.

В ушах тут же застучало, а сердце так и попыталось из груди выпрыгнуть. Укололи сотни игл — так от ведьмы веяло холодом, будто из Нави.

— Такой дар получила я… Истинно, Боги мне покровительствуют и помогают! Мне нужны земли, люди, силы. А ведь власть такая упоительная, сродни сладкой медовухе — чем больше пьёшь, тем больше хочется. Да и боги требуют простора, больше молитв, больше почитания. Марёне поди не каждый дары преподносит, а потому власть её не так и велика. Как и власть Чернобога — Князя Ночи. Навьи духи тоже в обиде на людей. Загнали их в самые недра болотные, а ведь в них сила-то пуще всех светлых богов вместе взятых. Да и на просьбы людские куда охотнее откликаются, нежели боги верхних миров, до которых простым людям не дотянуться.

Влада слушала Ясыню, и всё больше страх её брал.

— Ныне они просьбу твою выполняют, а дальше душу твою загребут во мрак беспросветный, и как бы за деяния такие светлые боги не отвернулись! Так и останешься в муках навечно.

Ясыня только надменно косами встряхнула, резанула взглядом.

— Ну что ж, право твоё. Не желаешь по добру, значит, жертвоприношение моё против воли твоей сотворится. Тебе только хуже. Ты подумай ещё хорошенько. Нет? — разочарованно развела руками ведьма. — Что ж, желание Дамира я всё же исполню, пускай напоследок сыновья его порезвятся, не просто же так добру пропадать. Им — на усладу, тебе — чтобы помнила хорошенько меня, — Ясыня всё больше улыбалась, пока не засмеялась звонко, что молодуха, и от её смеха дрожь по спине прокатилась.

Больше не сказав ни слова, Ясыня окинула Владу пронизывающим взглядом, развернулась и ушла, оставив пленницу томиться одну в заточении.

Влада тяжело опустилась на лавку и долго смотрела в чёрную землю, до тех пор, пока в погребе темнеть не стало. Одно понимала Влада — ведьму ей не одолеть. Коли было бы у неё время, можно было попытаться распутать сети, которые она наплела вокруг себя.

Значит, Дарёну удалось отбить Мирослава…

«Может, верно Ясыня говорит, что княжичу она нужна только лишь потому, чтобы самому выжить?»

От этого стало одиноко и больно. Но как вспомнила слова Мирослава, взгляд глубокий, проникающий в самую душу, прикосновения, так и ложью показались слова Ясыни. Но не это было важно теперь. Всё больше Влада сокрушалась на саму себя, что далась врагам так легко.

Пусть княжич её и не любит, но она любит! От этого осознания сделалось тепло и хорошо.

Влада моргнула, когда поняла, что в заточении стало совсем темно. Смеркалось, видать, на улице. Из щелей веяло сквозняком, пахло сыростью и плесенью. Дрожь била Владу изнутри. Слишком быстро для неё настала ночь. Вскоре послышались шаги за дверью, низкие голоса.

Влада встрепенулась, подскочила с лавки, в груди так и заклокотало.

На порог ступил суровый Алкун с факелом в руках. В свете его видно было, что хмурое лицо сына волхва теперь тронула ухмылка, глаза сини одержимы буйной страстью, будто пеленой подёрнутые, и бился в них жаждущий огонь. Влада пуще испугалась, когда заприметила за спиной его и младшего Бермяту, тот следом ступил за братом. Влада попятилась назад.

«Всё же Ясыня решила сдержать своё слово».

— Смотри, братец, как нужно усмирять гордых пташек, — прохрипел Алкун, передавая ему пламя.

Оставив младшего у двери, старший сын волхва медленно зашагал к пленнице. Влада, похолодев, спиной вжалась в стенку — бежать некуда. Но помнила она про дар свой и потому зашептала заветные слова, чтобы упала сила мужская. Однако тот так не остановился, приблизился и, не отводя взгляда пламенного, процедил сквозь зубы:

— Шепчи, чародейка. Видно, запамятовала ты, что находишься в чертогах колдуньи. Ничего у тебя не выйдет, — одним рывком он развязал пояс на своей рубахе и сделал ещё шаг.

Влада моргнула, дёрнулась, было, но куда? Отчаяние забилось внутри, да только чего упираться, теперь уже не спастись. С ними ей не совладать. Влада подняла на Алкуна презрительный взгляд, попыталась пихнуть его, но тут же увесистая пятерня отпечаталась на её щеке, что Влада отшатнулась, а ланита вспыхнула болью. Алкун не дал ей упасть, подхватил, навалился всем своим могучим телом, придавил к камню — не вздохнуть. Окатил резким запахом солёного пота. Лицо Влады пылало, сердце задёргалось, казалось, в горле. Подавив слёзы, Влада сглотнула и более не смела смотреть Алкуну в глаза — только хуже себе сделает.

— Ты должна слушаться меня, подчиняться мне. Не люблю непослушных. Если будешь тихой — не обижу, голубка, — погладил он её по волосам.

Влада упрямо мотнула головой, тогда Алкун схватил пленницу за подбородок и с остервенением впился влажными губами, грубо целуя, прокусывая уста Влады. Сразу почувствовала солоноватый вкус крови на языке и горечь. Забилась, что голубка в когтях сокола, но пальцы жёстко сдавили её челюсть, а твёрдый язык разжал зубы, прорвался глубже, подчиняя. Влада уж более не вырывалась. Алкун отстранился, дав пленнице вдохнуть. А потом резко развернул её спиной, упал на неё сзади, испуская то ли стон, то ли рычание. Одной рукой стиснул её шею, что утёнка, другой щупал грудь.

Слыша тяжёлое горячее дыхание прямо над ухом, Влада ощущала на бедре его жёсткую плоть. Препятствием была только её изодранная рубаха. Алкун перестал мять её, облизал палец. Он поторопился, собрал платье на поясе, протиснул руку меж бёдер. Почувствовав его грубое вторжение Влада зажмурилась, сжав зубы, глотая слёзы, не выпустила и звука, потому как захлестнуло жгучее отвращение и обида.

Алкун от возбуждения поскулил, убрал руку, сдавив крепко её пояс, необузданно подтянул к себе, пристраиваясь удобнее и… Раздался чей-то вопль с улицы.

Алкун замер. Бермята вытянулся. Влада, стуча зубами, всхлипнула только. Сын волхва чертыхнулся, высвободил Владу и кинулся на улицу, Бермята замешкался, было, сверкая на Владу голодным взглядом.

— Бермята! — окликнул его гневно брат.

Младший скривился, но воле старшего подчинился, выбежал к Алкуну.

Раздался ещё один клич, на этот раз громкий и пронизывающий, а потом звук рога. Унимая сердцебиение и тошноту, Влада упала на лавку, но, опомнившись, бросилась к двери, подёргала — заперта.

Однако засов тут же лязгнул, распахнулась дверь. Не успела Влада понять ничего толком, как Ясыня схватила её за запястье и рванула за порог, тут же пленница оказалась в руках бурян. Они ловко скрутили её руки за спиной, замотали до самых локтей верёвками, толкнули вперёд, заставляя идти. Рядом пристроилась ведьма, вцепившись пятернёй в волосы, больно дёрнула назад, прошипела:

— Кого ты привела с собой?

В остроге и правда все всполошились: зажигали костры, факелы, хватали копья, луки, собирались на капище. Волхв Дамир, сжимая в руке тесак, занёс под шею телёнка, рванул. Животное взбрыкнуло, захрипело, мотнуло головой, и густая кровь потекла в чашу, наполняя её до краёв. Влада, казалась, так и рухнет без сознания, её заворотило. Но Ясыня держала крепко.

— Шагай чадо, не надейся, что тебя спасут. Мои заклятия не пустят врага на наши земли, кто бы это ни был.

Ведьма толкала пленницу через лес, уводила всё дальше от острога, пока не вышли на луг. И только тут Влада поняла, что небо затянулось облаками, потянуло грозовой свежестью, вдалеке вспыхивали молнии. Порыв ветра хлынул по земле: зашумел гром, поднялась пыль, зашелестела трава, хвойные ветки.

Они шли к высокому утёсу, и до слуха Влады донёсся шум воды. Где-то внизу в ледяной тьме грохотала и билась река. Но Влада ничего не смогла рассмотреть, глаза затуманились от порыва ветра.

Ясыня торопливо выхватила из-за пояса булат: скользнуло лезвие по плечу Влады, но та и не почувствовала, не поняла толком ничего до тех пор, пока на рубахе не расползлось тёмное пятно.

— Это для того, чтобы русалки приплыли скорее на горячую кровь, — поведала Ясыня. — А это возьми себе.

Ведьма повязала пояс Влады полотном.

— Оно всё равно мне более не нужно. Как только река поглотит тебя, Мирослав тоже умрёт.

Влада смотрела на бледное лицо колдуньи невидящими глазами. Не успела она опомниться, как почувствовала удар в спину. Миг — и Влада, потеряв опору, полетела вниз, задыхаясь от порыва ветра. Платье забилось о лодыжки, волосы опутали лицо и шею. Оглушительный всплеск, и ледяная вода вонзилась иглами в кожу, обволокла Владу холодными потоками. Она задёргала связанными руками, пытаясь всплыть, но неумолимо тонула. Грудь вскоре распалилась от нехватки воздуха, вода хлынула в горло, забивая дыхание, скручивая Владу в тугой комок боли. Более уже не дёргаясь, медленно погружалась она в холодную пучину мрака.

ГЛАВА 20. Навья чаша

Темень ночную

Мой крик пронзит стрелою,

И древы лесные

Сокроют тайны слова.

А тайны слова горды

Ветра восшепчут небу,

И примет Огнь и скроет

Истерзанное сердце.

Alkonost

По обе стороны медленно плыли берега, густо поросшие кудрявыми деревьями. Небо хмурилось, тяжело опускались над рекой грозовые облака. Слишком тягуче катилась ладья, не так быстро, как хотелось бы. Мирослав всей душой тянулся в лес, поскорее найти Владу. Тяжёлый камень неведения давил на грудь, навевая тревожные думы. Стоило княжичу помыслить о том, что Влада отправилась в Древолесье к бурянам, да ещё непонятно с кем, его накрывала глухая ревность. И чем больше он помышлял об этом, тем сильнее его затмевало гневом. И тогда буря грохотала в груди подобно небу над его головой. Ревность сокрушала и дробила, оглушала. Волю Мирослава коробило. Влада была не одна, а наедине с юнцом. Но страшнее всего было то, что она могла попасть в когти ведьмы — от этого княжич совсем лишался ума.

Стиснув зубы, Мирослав вглядывался в быстро темневшие пущи леса. Дружинники подняли вёсла, только когда стали опускаться сумерки.

Гурьбой сошли на берег, вытащив ладью на сушу. Поднялся ветер, захлестала о берег вода, заклубились облака, наливаясь иссиня-сливовым, едва ли не багряным. Тучи грозно раздулись, готовые вот-вот извергнуть на землю потоки ледяной воды. Зловеще шумели еловые кроны. Вспышки молний озаряли непроходимые заросли, изредка освещая путь княжеской дружине. Шли долго, или это так казалось Мирославу, а небо и не спешило обрушить на путников свой гнев: ворочалось и набиралось лютой силой, заставляя людей трепетать под давящим напором. Изредка бил гром, встряхивая землю.

Были ли это колдовские чары или гнев богов — оставалось догадываться. Но путники не останавливались ни на миг, продираясь сквозь чащу, и казалось, шаг воинов был таким же тяжёлым, как удар неба в землю. Мирослав готов был уже отчаяться, что не найдёт нынче Владу. Страх мало-помалу брал власть над ним, тянул канем вниз, вынуждая проявлять огромное усилие, чтобы идти вперёд. Мирослав старался не замечать его, прогонять, как и то, что плечо дёргало резью, а голову охватывал жар, стягивая огненным обручем лоб. Вскоре, не в силах больше идти, Мирослав остановился, привалившись спиной к дереву и надсадно дыша.

— Всё, привал, — скомандовал дружине Дарён.

Замельтешили перед глазами факелы. Выставив дозорных, княжич приблизился к Мирославу.

— Они где-то рядом, — проговорил он.

— Заколдованное это место, — отозвался на его предположение Добран.

Мирослав открыл глаза, выхватывая в свете огня хмурое, как грозовое небо, лицо Дарёна. Брат вытянул бурдюк из-за заплечного мешка, откупорил, протянул Мирославу. Княжич с жадностью приложился к горлу, холодная вода остудила жар.

— Как ты?

— Нормально, — отмахнулся Мирослав, возвращая бурдюк Дарёну.

Вгляделся в черноту, снова раздался пронизывающий треск грома, уже теперь где-то рядом. Порыв ветра всколыхнул верхушки деревьев, и на воинов посыпалась колючая хвоя.

Добран задрал голову, вглядываясь в черноту, сказал:

— Ненастье какое… Того и гляди, шарахнет стрела Перуна в дерево.

Но, столкнувшись с тяжёлым взглядом Мирослава, смолк, отвернулся и больше не заговаривал.

Оно и понятно, боярский отпрыск в походах-то не был. И зачем Дарён взял его с собой?! Да ещё и раненного, мало ему его самого.

— Зачем она пошла сюда, на что надеялась? — не сдержался Добран.

Дарён хмыкнул, поглядел на Мирослава смеющимися глазами.

— Ясно же, зачем. За ним.

«Только Вятко за ней увязался», — подумал Мирослав, вспоминая сына кожевника, зубами скрипнул.

— Всё хорошо будет, — попытался утешить Дарён, прочитав на лице брата смятение.

Добран помрачнел, опустил глаза. Больше сказать было нечего. Мирослав оторвался от дерева, но тут гридни засуетились, встревоженно подскочили с земли один за другим. Дарён настороженно вытянулся. Мирослав напряжённо вгляделся сквозь темноту и сплетение ветвей, освещаемое огнём. Дозорные, которых Дарён выставил караулить, вели кого-то под руки. Внутри Мирослава похолодело.

— Что там? — выкрикнул княжич, выхватывая факел из рук рядом стоящего гридня.

Воины толкнули вперёд пойманного юнца. Светловолосый детина упал в траву, поднял голову, сверкая диким взглядом на княжичей.

Мирослав мгновенно вспыхнул яростью, но вместе с тем лёд сковал его дыхание. Он приблизился к пленённому, спросил холодно:

— Кто ты? Имя! — хотя уже и знал все ответы, и они нисколько не облегчали надсадной тяжести.

Юнец упрямо мотнул головой, отвёл глаза.

— Развяжи, а потом спрашивай, — буркнул он.

— Развяжите его, — вмешался Дарён.

Управившись с пленным, воины отступили, но не намного — держались рядом на случай, если тот даст дёру.

— Я Вятко, сын кожевника, — ответил волоковец, с вызовом посмотрев на воинов.

Сын кожевника был весьма рослым детиной, почти вровень с Мирославом.

— Заблудился, Вятко, или путь куда держишь? — спросил спокойно Мирослав. — Один ты, или был с тобой кто ещё?

Вятко сжал и разжал кулаки, разгоняя кровь, ответил:

— Не один, девка со мной была. Она к нам вчера ещё с берега пришла. Провожал я её к бурянам. А зачем шла, не поведала, — коротко отчитался он.

— И где же она теперь? — спросил Мирослав, сузив гневно глаза.

— Теперь не знаю. Убежала, — выдержав взгляд Мирослава, ответил волоковец, однако голос его уже не был, как прежде, твёрдым и уверенным.

Более княжич уже не мог владеть собой, ощутил только, как внутри всё оборвалось, погружая его в жидкое пламя. Мирослав до хруста костяшек сжал кулаки, съездил детину по скуле. Тот пусть и был здоров, но отпрянул, не устоял на ногах, рухнул в заросли папоротника. С трудом поднялся на четвереньки, сплюнул кровь в землю.

Схватив его за грудки, Мирослав вздёрнул Вятко на ноги, да так, что лопнула рубаха на его спине. Заставляя смотреть себе в глаза, княжич прошипел:

— Где ты её оставил, подонок?

— А ты кто такой, чтобы перед тобой ответ держать? — оскалился Вятко, утирая рукой кровь с носа.

— Перед тобой княжич Мирослав Святославович, — ответил за него Дарён. — А Владислава Будевоевна — жена ему.

Вятко хлопнул глазами, не нашёлся с ответом, и огонь волчий погас в его взгляде.

— Отпусти его, Мирослав, пускай путь нам покажет.

Мирослав высвободил его, прошептал:

— Веди нас… Вятко.

Тот дёрнулся, всполошился, но всё же понимал, что перед ним княжеская знать, а потому более не противился, зашагал в чащу.

Шли молча, изредка сын кожевника оборачивался и косился то на Дарёна, то на Мирослава.

«Не убегает, и то ладно».

Мирослав, остыв, даже пожалел юнца, что заехал тому по лицу, но когда накатывала ревность, которая не отпускала так просто и жгла, растекаясь по венам жидким железом, то и не жалел, а хотелось врезать ещё.

Княжич не сразу заметил, как буря стихла, и ворчливые тучи, изредка рычащие громом, потянулись на север, так и не проронив ни капли слезы. А вскоре небольшой отряд оказался у тихой речушки с пологим берегом.

Вятко остановился, его тут же окружили воины.

— Тут мы расстались.

Мирослав осмотрелся. Речка была неглубокой, каменная насыпь и заросли сосен обступали со всех сторон, дальше река только сужалась, но в темноте не разобрать, куда уходила она.

— Значит, не обманула чародейка — есть муж у неё. А я не поверил… Да коса одна заплетена, ни лент, ни обручей. А оказалось, сама княжна была в моих… — Вятко запнулся.

Но этого хватило. Мирослав понял, что тут между Владой и Вятко произошло.

— Между прочим, она сама не прочь бы…

— Вятко! — окликнул Дарён. — Тебе что, не дорога твоя голова?

Мирослав высвободил рукоять меча, осознавая то, что держал её крепко, и лезвие так и не пролетело над плечами сына кожевника. В ушах княжича загрохотала кровь, и теперь огненный обруч стискивал не только голову, но и грудь, и дышать от того стало труднее. Мирослав отступил. Но наказывать юнца — это проявление собственной слабости. И сейчас верно слаб он не только волей, но и духом. Тяжело было признать, что Влада выбрала не его…

— Куда она убежала? — спросил он безжизненным голосом.

— Туда, — указал Вятко в сторону леса. — Я уговаривал её не идти, тут же буряне кругом. Но она не слушала, — золотистые глаза при свете факелов вызывающе сверкнули.

«Не могла Влада предпочесть его», — Мирослав за это короткое время хорошо узнал её.

«Или могла?»

— Можешь идти… Вятко, — сказал Мирослав, смерив того взглядом с ног до головы.

Сын кожевника вытянулся, с сомнением поглядел на Дарёна, открывая ему красочный вид: на правой скуле бурел синяк, распухла щека.

— Что, оглох? — спросил княжич. — Ступай, давай. Свободен.

Вятко отступил, огляделся. Никто не последовал за ним, не метнул нож и стрелу не собирался пустить. Юнец замер, будто закаменел.

— Нет.

Мирослав удивлённо поднял на волоковца глаза.

— Я виноват. Дозволь с вами идти. Лес я хорошо знаю. Путал Владу идти прямиком к бурянам, думал она одумается по дороге. Она всё заладила, что мужа ей нужно найти, — виновато посмотрел на Мирослава Вятко. — Я знаю путь короткий. Правда, дальше стёжки заговорённые, колдовство не пропустит к острогу, петлять незнамо сколько будем.

— Показывай, — шагнул к юнцу Дарён. — Там разберёмся.

И тот, бросив на Мирослава покаянный взгляд, зашагал в чащобу. Гридни двинулись вслед за княжичами и сыном кожевника. Вскоре забрели в самую гущу, в место, поросшее волчьим лыком.

— Смотрите, следы тут, — согнулся Добран, разглядывая на земле глубокие вмятины от сапог. — Слава богам, что дождь не пролил, иначе размыло бы всё.

— Пошли, — Мирослав шагнул в сторону, куда уходил след, но тут густую темноту распорола кликом ослепительная вспышка, грудь мгновенно пронзило знакомым озимовым холодом.

Мирослав застыл, ощущая, как его всего сковало, а сердце будто растрескалось на мелкие ледяные брызги, причиняя княжичу невыносимую боль, от которой он мгновенно лишился дыхания. Рухнул на колени, безвольно пригнувшись к земле.

Дарён мгновенно оказался рядом.

— Мирослав!

Но не успел княжич ответить брату, как следующая невидимая стрела вынудила его опрокинуться навзничь, и тогда шумящие от ветра кроны утонули в черноте. Веки Мирослава закрылись, но он продолжал видеть всё, что происходило вокруг него. На этот раз княжич не успел почувствовать страха, слишком быстро оказался он в Нави, которая стала куда ощутимей, нежели явь, перевернув его привычный мир с ног на голову, вывернув душу наизнанку.

— Мирослав, дыши, ну дыши же! — слышал он, как взывал Дарён, будто за глухой стеной.

Брат тряс его, но княжич не ощущал этого. Дарён не выдернул из небытия, которое со стремительной скоростью поглощало Мирослава в туманные недра, где не было ни жизни, ни света, а только холод и тьма.

Теперь он наблюдал как будто со стороны, видел себя, лежащего на земле, как его окружили гридни, освещая факелом. Дарёна, склонившегося над ним, и Добрана — они взывали его очнуться. Вятко же топтался в стороне, не зная, что делать. Мирослав оторвал взгляд от них и поднял глаза — тут же столкнулся с пронизывающим до глубины взором Марёны, от которого Мирославу сделалось так холодно, а удары сердца замедлились, отстукивая через раз. Теперь Мирослав видел богиню смерти отчётливо. Красива была она. Глаза, что льдины, голубые и прозрачные радужки почти сливались с белоснежными белками, тонкий нос, бледное лицо, серебряные, спадающие на грудь волосы, золотой обруч стягивал её чело. Мара принесла чашу — на этот раз для него. Вот только не готов он принять её. Ещё не нашёл Владу! Не сказал самого главного…

Богиня смерти будто услышала его отчаяние, и губ её белых коснулась улыбка.

— Я не могу тебя отпустить, Мирослав. Пришло твоё время, — она сделала шаг навстречу.

И холодная волна снова окатила Мирослава, сильнее сжалось сердце, заставляя тело дёргаться в судорогах. Воля его покоробилась. Мирослав стиснул зубы, отчаянно замотал головой, всё ещё противясь такому исходу, но давящая боль вынуждала сдаться.

— Испей. Облегчи себе муки, — протянула богиня чашу, от которой струился стылый пар.

Мирослав заметался, отринув щедрое подношение, но уже скоро сил на противление не останется.

— Упрямый ты, княжич. Я могу тебе помочь только этим. Испей же.

Грудь сдавило пуще, заставляя Мирослава протянуть руки к навьей чаше. Но едва он коснулся её, как запястья княжича отяжелели, не сразу понял Мирослав, что сковали их обручи. Чаша опрокинулась, разлилась на землю, и в том месте, где пролилось питьё, трава покрылась льдом.

Мирослава рванула назад невиданная сила, погружая его в горящее пламя. Ему почудилось, что лежит он на погребальном костре, и кожа вот-вот обгорит. Он простонал сдавленно.

— Всё хорошо… — услышал он голос ласковый и проникновенный. — Всё прошло.

Сколько бы Мирослав не силился, а не смог вспомнить, кому этот голос принадлежит — не знал он, кто говорит с ним. Женщина сказала что-то успокаивающие, а потом Мирослав ощутил мягкое прикосновение на своей щеке, и жгучее пламя погасло, огненные языки отступили, позволяя Мирославу вдохнуть свободно. Княжич силился открыть глаза, чтобы посмотреть, кто рядом, но так и не смог…

— Не пытайся, не сейчас, подожди немного.

И Мирослав послушался, погружаясь в беспамятство.

Когда же он очнулся вновь, то смог разлепить ресницы. Долго смотрел через пелену в потолок, глубоко вбирая в себя запах хлеба и травяного отвара. Он различил, как над ним склонилось женское лицо, белое и сияющее в свете огня. В зелёных глазах её плясал жидкий огонь, и сама жизнь в них светилась, такая чистая, освежающая. От этого взгляда внутри Мирослава зародилась сила. Окончательно придя в себя, он узнал этот взгляд — именно так Влада смотрела в день обручения. Но это была не Влада, а женщина очень похожая на неё. И Мирослав понял, кто сидел всё это время подле него.

Туман окончательно рассеялся.

— Набирайся сил. Рано тебе ещё вставать, — сказала она ласково, улыбаясь тонкими губами.

Мирослав огляделся, обнаруживая, что лежит в тёмной клети, освещаемой одной лучиной. Разглядел стол и пышущую жаром печь. Больше никого.

«Но где Дарён? Где Вятко? Нашли ли бурян? Владу? Где он сам? И сколько прошло времени?»

— Я Омелица, — отозвалась женщина, увидев его беспокойство. — Матушка Владиславы. Она поди сказывала обо мне…

Мирослав замер, уставившись на матушку Влады, такую же тонкую, но более статную женщину. Одно всё же отличало их: у Влады волосы чёрные, а у матушки её — русые с золотистым отливом.

Нет, не сказывала, а он и не спрашивал её…

Княжич ничего не ответил. Сжал кулаки и поднял руки перед собой. Запястья сковывали медные обручи — наследие его прадеда. Вспомнил, что взял их с собой после отъезда из Саркила. Неужели это они спасли его?

— Мара едва не забрала твою душу, — заговорила Омелица, внося ясность. — Обручи вытащили тебя из Нави. Видишь рунную вязь? В них таится большая сила…

— Где Влада? Где мы? И Дарён… — Мирослав попытался приподняться на локти, но тут же рухнул обратно, на взмокшие подушки.

— Мы в остроге бурян, — отозвалась Омелица. — Дарён сейчас разбирается с теми, кто остался. Многие, не выдержав натиска, сбежали, вместе с ними и волхвы. Владу… Её пока не нашли. Ясыня не признаётся…

Значит, пока он был на волоске от смерти, брат нашёл острог, разгромил бурян.

Омелица потянулась и взяла что-то в руки. Крепко сжала в руке древко, обмотанное кожаными шнурками.

— У Ясыни забрали вот этот посох… Русалий, с его помощью сила обретается большая. Ведьма обменяла Владу на посох. Хотела власти себе…

— Что значит, обменяла?

Омелица опустила ресницы, смяла в руках рушник, и от глаз Мирослава не ускользнуло, как пальцы её задрожали.

— Чтобы обрести эту силу, нужно дать жертву реке…

Мирослав привстал, не поверив своим ушам. Холод волной прокатился с головы до ног.

— Ясыня получила посох, но он не зацвёл, а стало быть, дочь жива ещё.

«Жива…»

Мирослав закрыл глаза, облизал пересохшие губы, страшно захотелось пить. Он одним рывком сел. Омелица, не смея препятствовать, отстранилась. Пошатываясь, княжич прошёл к бадье с водой, зачерпнул чарку и стал жадно делать большие глотки, а как только осушил, зачерпнул ещё. Постепенно сила приливала к его мышцам, слабые ноги крепли, больше не тревожила боль в груди. Пока пил, заглянул в окно. Тусклый утренний свет только занимался, и на задворках гулял ещё холодный сумрак.

Мирослав бросил ковш, направился к двери, почувствовал на спине взгляд Омелицы, остановился и обернулся.

— Я покажу, где держат Ясыню, — поднялась Омелица с лавки.

Мирослав благодарно кивнул. Толкнув дубовую дверь, вышел на порог. На площади, где стояли идолы, всё ещё тлел костёр, лежал телёнок с перерезанной глоткой, повсюду разбросаны были бадьи, чаши, дым заволакивал теремные постройки. Гридни сновали по острогу: кто-то собирал стрелы и копья, кто-то выводил затаившихся бурян из изб. Добран и Вятко охраняли привязанных к столбу волхвов и других мужей острога, тех, кто имел смелость отстаивать свой стан. Мирослав выискивал взглядом Дарёна, но так и не нашёл.

Завидев княжича, мужи погибшего народа глядели исподлобья.

— Разгромили вас, теперь не будете занимать волоковские веси, — не стерпел Вятко, не смог скрыть ликующую радость.

Мирославу хотелось сказать, что это лишь до поры, ведь многие сбежали, а значит, ещё причинят немало бед мирным людям.

Седовласый волхв поднял пробитую голову и осклабился.

Мирослав фыркнул только:

— Что же ты, дед, предаёшься колдовству чёрному? Стало быть, не чтишь заповедей светлых богов?

— Много ли ты знаешь, щенок, о замыслах богов? — прорычал волхв, суживая синие глаза.

Мирослав ничего ему не ответил. Что ж, старик был прав — Мирославу неведомы пути богов, и сам он запутался так, что теперь долго разбираться. И до встречи с Владой жил он неправильно, заботу родичей не ценил и не уважал.

Теперь об одном молил он — чтобы Влада живой была, чтобы сказать ей, как сильно её любит…

Русая голова Дарёна показалась у частокола. Мирослав поспешил к брату, всё ещё чувствуя слабость. Голова кружилась, но княжич более ни на что не обращал внимания.

Дарён, завидев его, побелел. Подступил к Мирославу, долго смотрел в глаза, а потом вдруг заключил в крепкие объятия. Совсем как раньше, в отрочестве, когда Мирослав попадал во всякие неприятности. Дарён стиснул его сильнее, что в плечо выстрелило. Мирослав скорчился. Дарён, наконец, выпустил княжича и обратился к Омелице.

— Благодарствую за то, что вернула брата к жизни, — преклонил он голову перед женщиной. — Если бы не повстречали тебя… — Дарён, опустил глаза и глянул на Мирослава, спросил о важном. — Что делать будем с ведьмой? Отпускать её нельзя, ведь натворит дел чёрных.

— Я знаю, что, — ответил твёрдо Мирослав и прямиком направился в кузню, где держали Ясыню.

Освещённая огнём клетушка полнилась запахом ржавчины. Мирослав вспомнил это место в своём видении, когда он лежал с горячкой. Гридень, как только зашли княжичи, покинул пленницу, вышел на улицу.

Растрёпанная Ясыня, сидевшая в углу на лавке, подняла голову. Взгляд её карих глаз больше не казался кровавым, как закат — зиял чёрными колодцами. И не было в них ничего: ни сожаления, ни страха, ни обиды. Ведьма, завидев Мирослава, застыла, а лицо её белое вытянулось. Мирослава сей же миг прострелило невидимыми стрелами.

Видно, удивило ведьму появление княжича — думала, что мёртвый, а оказалось — нет. Мирослав, долго не раздумывая, прошёл к стене, сорвал серп с гвоздя и, приблизившись к Ясыне, схватил её за косы.

Никогда бы он не стал трогать женщину, но другого выхода у него просто не оставалось.

— Куда ты отвела Владу?

Ясыня покосилась на острое лезвие, глаза её теперь наполнились страхом.

— В реке она под утёсом, что теперь курган для неё.

Горячий сплав железа разлился по груди Мирослава. Он дёрнул косы и перерезал их острым лезвием. Те, словно длинные змеи, скользнули на пол.

— Я оставлю тебе жизнь, но только не оставлю твоей силы. Мучайся теперь.

Ясыня засмеялась тихо, безумным показался её смех княжичу.

— Всё равно русалки заберут жизнь Влады, пусть не сейчас, но потом. Ты больше не увидишь её и не найдёшь никогда, — прошипела ведьма.

Омелица, сняв с шеи оберег, кинула его в очаг, и когда железо накалилось, подхватила его кузнечными клещами, прошла к Ясыне. Та дёрнулась, но Омелица ловко прижгла клеймо между её лопаток. Ведьма взвыла от боли, выгнулась, встряхивая остриженными короткими волосами.

— Теперь волосы твои не отрастут ниже этой отметки. Силы ты лишилась своей навсегда, — проговорила Омелица.

Бросив на ведьму презрительный взгляд, Мирослав поспешно покинул кузнечную клеть. Дарён и Омелица последовали за ним. На поиски Влады собрались ещё с десяток воинов вместе с Вятко и Добраном, отправились через лес к утёсу.

Земля была сырая, а значит здесь, на откосе берега, прошёл дождь, и мгла от травы веяла понизу холодом. Заря поднималась медленно, в утренних сумерках едва был различим противоположный кряж, а дальний берег проглотил туман. Дарён отправил к берегу часть своих воинов, другую отослал к лесу. Мирослав же спустился с каменистого обрыва к воде.

Острые камни, словно зубья, торчали у кромки. Здесь, внизу, было так тихо и туманно, что казалось, и не было рядом ни единой живой души. Река была безмолвна. Мирослав знал, что Влада жива, он чувствовал, что она где-то рядом…

Мелькали в тумане отсветы факелов по берегу, доносился зов, кто-то окликал княжну по имени. На берегу было слишком пустынно, чтобы поверить в то, что здесь был кто-то ещё.

Мирослав шагал по камням, тревожно вглядываясь в зеркальную гладь.

ГЛАВА 21. Свет чужой души

Смурен и тяжек взор мой,

И волхв грозит бедою.

То ворог силой грозной

Идёт опять войною.

А ворог тот без лика,

И сила его в слове,

Пьянит он разум ложью

И люд берёт в оковы.

Alkonost

Было очень холодно, так, что хотелось завернуться во что-то, укутаться, спрятаться. Влада вытянула руку, чтобы потянуть то, чем можно было согреться, но ладонь сжала мокрую землю и камни, да и лежала она не на мягкой перине, а на тверди. Что-то острое упиралось в правый бок, ступни омывала стылая вода. В ушах шумело, а горло скребла боль, ко всему было невыносимо зябко.

Влада, стиснув зубы, разлепила ресницы, откинула налипшие на лицо волосы. Ей открылось распростёртое глубокое лазоревое небо, которое так и звенело чистотой, на краю его летели вороны.

Влада окончательно очнулась, вспомнив, что с ней произошло, этой ночью… Для утонувшей ей было слишком холодно и больно, а мёртвые не должны ничего чувствовать. Значит, всё же жива…

Она приподнялась, морщась от ломоты в теле. Не так просто у неё получилось сесть, когда же удалось, то оглядела себя, подбирая ноги из воды. Белые щиколотки опутывали речные водоросли, рубаха сырая, волосы мокрые и тоже в земле и тине. Налетел лёгкий ветерок, и колючий озноб прошиб Владу, скользнул лёд по спине к затылку. Княжна передёрнула плечами и обхватила себя руками. Она сидела на берегу реки, погружённая в густой туман. Влажно было кругом и сыро.

«Всё же дождь был…»

Голова полнилась мутными воспоминаниями. Грубые касания Алкуна и одурманенные глаза Бермяты вспомнились острее, нежели всё остальное. Влада ещё сильнее сжалась.

«На острог же напали! — вдруг пронзило её. — Но кто?!»

Захватила тревога, и Влада пришла в себя окончательно.

«Но где ведьма? Получила ли она посох? Ясыня сказала, что Мирослав в Волоке. Он ещё жив, и она — тоже».

Тут Влада опомнилась — была же связана! Взволновавшись совсем, поднялась на ноги, оглядела тревожно пустынный берег, но не узнала местности. Одно только пульсировало в голове: «Кто вытащил? Кто помог спастись?»

Влада всмотрелась в дальний берег, поросший частоколом сосен. Из-за макушек медленно выкатывалось дневное светило, заливая малиново-оранжевым светом верхушку высокого каменного утёса, под котором и стояла княжна.

Щурясь на ослепительный свет и растирая огрубевшую от воды и мурашек кожу, Влада подумала о том, что нужно бы поскорее убраться отсюда, покуда ведьма не спохватилась искать её.

«Возвращаться нужно!»

Куда возвращаться? В Волок или Кавию? Ясыня же говорила, что в Волоке Мирослав. Дарён отбил брата у веренегов, а тати мертвы, ведь обереги почернели! Значит, княжичи уже в Кавии. Зачем им в Волоке оставаться, раз всё решилось? Добран, наверное, тоже в княжестве уже давно.

Мысли так и мельтешили в голове, жужжали.

Влада заробела. Что же скажет она княжичу, когда явится к нему? Что убежала искать его? Вызволять у бурян? Поверит ли?

Взяло смятение.

«Что тогда подумает о ней княжич? А Любомила, Святослав и Митрица?»

Дарён вроде и отправил её в Кавию… Может, потому, что пожалел… Влада вдруг представила, как взойдёт она на порог к князю Святославу, и дрожь её взяла. А вдруг княжич отречётся от неё? Она же сама сбежала от Добрана.

Влада мотнула головой. Что за мысли такие? Нужно поскорее оповестить их, что жива она и здорова.

— Укройся этим.

Влада вздрогнула и резко обернулась на голос, приготавливаясь защищать себя, но так и открыла рот от удивления.

Бледная девица была слишком, до прозрачности, безликой, и только волна медных до калённой красноты волос спадала по круглым плечам на грудь и бёдра. На мокрых прядях, словно жемчужины, подрагивали капли воды. Под белой кожей проступали синие вены, а грудь и живот блестели рыбьей чешуёй, которая в утреннем свете переливалась радужными цветами. Губы девы были тёмные, сливового отлива. Владу пронизал и страх и одновременно — радость, что про холод она и думать забыла.

— Купава, — выдохнула она севшим голосом и сделала шаг навстречу подруге.

— Нет, — вскинула та руку, выставив ладонь перед Владой, удерживая на расстоянии. — Не подходи, не надо. Так будет лучше…

Синие глаза Купавы теперь были другие. Нет, вроде и всё те же, но что-то изменило взгляд. Стали водянистыми, потускневшими, и не было в них прежнего огонька, искры. Теперь как две таявшие льдинки — ускользающие.

— Хорошо, я всё сделаю как ты скажешь, — смирилась Влада, замерев на месте.

— Укройся, — повторила Купава.

Влада опустила взгляд — пояс всё так же повязан полотном. Развязала его, расправила и накинула на плечи. Горячая волна объяла, как если бы она подошла к очагу. Стало намного легче, намного теплее. Даже странно показалось, что ведьма отдала его Владе, по сути выбросила, оно имело огромную силу, такую, что внутри заполыхали волны тягучие, встряхивая измученное тело. Влада не была готова принимать силу Мирослава, слишком слабой она чувствовала себя сейчас, а поток хлестал сокрушающий…

Княжна перевела глаза на Купаву. Заговаривать о том, что произошло с ними там, на берегу лесной реки на привале, не посмела, не решилась напоминать Купаве о чудовищном утре, когда она погибла… Сердце сжалось от глубокого сожаления, и кипучая тоска захлестнула Владу, что глаза защипало. Ведь Купава с Добраном могли бы венчаться, если бы не… Винила себя в одном, что не окликнула Купаву в тот злосчастный вечер, когда заприметила подругу с возлюбленным, ещё во дворе острога Акселя. Если бы это сделала, то подруга осталась бы жива.

— Спасибо, — прошептала Влада, сглатывая колючий ком.

— За что?

— Это же ты вытащила меня.

— Да, я, — потупила она взгляд. — Мы же подруги… — Купава запнулась и погрузилась будто в пустоту.

Влада поёжилась. Вроде по-прежнему была Купава серьёзна, но всё равно не так, как раньше. Строгость её не натыкалась на твердь, а проскальзывала, таяла в пучине небытия.

— Как же ты меня нашла? — поинтересовалась Влада.

— Берегиня отправила меня помочь тебе. Она и дала часть своей силы, чтобы я смогла… следовать за тобой. Ей-то в эти земле нельзя, недозволенно.

Лесная дева… Влада преисполнилась глубокой благодарности. До самого последнего, что в её силах, помогла берегиня.

— Видела Добрана? Как он? — вдруг спросила Купава, на миг очнувшись от забвения.

Княжна вдохнула, порываясь, было, сказать, что Добран хотел Купаву вернуть, что любит её горячо, но передумала. Вдруг он уже сменил своё решение, и только зря она отяжелит и так не спокойную душу, ранит.

«Бедная Купава, наверное, толком и не понимает, что с ней становится».

Отвергает она кончину свою и русалкой становиться не хочет. На ней теперь простая рубаха. Изодранный опашень видно стянула с себя, не до убранства, мешаться только станет, путаться в ногах. По болотам и рекам несподручно ходить.

— И ещё… Вот… — Купава подняла руку и сорвала с запястья спутавшиеся нити, протянула Владе.

Та осторожно подставила ладонь. На неё упали и тут же обожгли холодом кожу два кольца — одно большое с широким ободом, другое маленькое.

Влада так и ахнула от радости, слова не способная вымолвить.

— Но как же? — удивлённо вскинула глаза. — Ведь моё было у Хана-Бату…

Купава же только плечами пожала.

— Нашла в реке. На них твой след. По крови поняла.

Вспомнив о том, что ранена ведьмой, Влада покосилась на плечо. От пореза осталось только тонкая розовая полоска. Влада смяла кружево.

— В нём очень большая сила, — разъяснила Купава. — Теперь его нужно хранить в укромном месте. Назад жизненные токи не вернутся к Мирославу. Но если что с полотном сотворится — знай, худо с княжичем будет, беда приключится. Коли дорог — береги.

Влада кивнула, погладив мягкое полотно.

Купава опустила взгляд синих глаз вниз, на живот княжны.

— И себя береги.

Влада растерялась даже.

— Ты о чём это?

Подруга впервые улыбнулась бесчувственными губами, легонько, почти незаметно.

— Как была ты глупой, Владка, так и осталась ей, а ещё чародейкой называешься, — посетовала она. — Но скоро узнаешь. Сама почувствуешь…

Влада так и задеревенела — поняла. А потом вдруг оттаяла. Взбудоражилась волнением. Стало и радостно и боязно одновременно, но всё же разлилась мягкая волна с головы до ног, а потом заплескалось в груди теплом. Владе показалось, что она даже воспарила над землёй от вести такой. Но тут же страшно стало, но теперь уже не за свою жизнь, а за ту, что сейчас была внутри её.

— А ведьма? Посох?

— Русалки местные отдали Ясыне посох, — ответила Купава. — И тебе…

— Что? — поёжилась Влада, опаслива озираясь на подругу.

Но Купава, вдруг позабыв о Владе, устремила взгляд куда-то вдаль.

— За тобой идут. Гляди.

Влада обернулась. Вдалеке, в плотном сизом тумане, кто-то шёл в одиночестве, но она сразу угадала в тёмном высоком силуэте Мирослава. Сердце так и затрепетало. Не поверила глазам своим.

«Как же он тут оказался?» — Влада от волнения сделала шаг назад, чтобы пуститься прочь, но тут до её слуха докатился голос — Мирослав позвал её. И не было на свете слаще голоса этого, зовущего её по имени.

— Княжич твой. Ищет… — указала Купава в туман.

Влада как ни всматривалась, а не разглядела его лица — далеко.

— Ну, чего стоишь? Ступай, не бойся. Наверное, тревогами истерзался о твоей пропаже, — Купава заговорила с ней, как и прежде, участливо и с чувством.

Да, Мирослав пришёл за ней… последовал… Но радость Влады спала. Всё же сказала Ясыня, что нужна она ему, только чтобы выжить. Влада закусила губу.

«Ну и пускай…»

Сделав шаг навстречу княжичу, Влада поздно опомнилась — с Купавой не попрощалась! Но когда обернулась, подруги уже не было. Как мало неживой нужно. Влада явственно осознала — Купава сможет жить среди смертных, теперь она в этом не сомневалась. Только готов ли Добран?

Постояла ещё некоторое время, смотря на то место, где только что была подруга, и тут до слуха её снова докатился голос Мирослава.

По телу вновь прошлась горячая волна. Влада обернулась. Шаги и скрежет сапог о камни слышались уже отчётливей. Мирослав её заприметил и спешил настигнуть. Влада медленно зашагала в его сторону. В голове билась только одна мысль — что скажет ему? Как объяснит, что с ней приключилось?

Ступая босыми ногами по острым камням, Влада вышла из-за зарослей рогоза, теперь её хорошо было видно, а Мирослав становился отчётливее с каждым шагом. Вскоре она различила его бледное, но вместе с тем хмурое лицо, на котором царствовало лишь напряжение. Внутри разверзалась буря, такие разные чувства сплелись в один клубок, что Владе сделалось нехорошо. Волнение захлестнуло так, что обратило её тело в бессилие, кажется, она даже приостановилась.

Мирослав приблизился и, когда нужно было тоже остановиться, он шагнул вперёд и стиснул Владу в объятиях, прижался горячими губами к её дрожавшим губам. Он целовал пылко, без стеснения. Целовал ненасытно и в тоже время бережно, как мог это делать только он.

— Прости меня, это я во всём виноват. Прости… — шептал он в губы, отстраняясь и снова прижимаясь.

И Влада позволила себя обнимать и целовать, растворяясь в его силе и ласке, впервые за это время чувствуя защиту и спокойствие.

— А ведьма, она…

— Она больше не причинит тебе вреда. Она тебя мучила, да? Скажи. Кто ещё тебя обижал?

Влада мотнула головой, задыхаясь.

— Вятко, он же был с тобой… Я прочинил тебе много боли, но… скажи, если да, если он… то я убью и его. Не молчи же… говори, — Мирослав взял её лицо в свои ладони, заставляя смотреть на него. — Я так переживал, я его едва не убил, как Хана-Бату, и ведьме косы отрезал, не сильна она больше. И никто тебя больше не обидит, не тронет… обещаю… Я виноват, прости меня. Простишь?

Влада слушала его и содрогалась от того, что пришлось пережить Мирославу прежде, чем он нашёл её. Уткнулась в сильную шею княжича, зажмурилась, вдыхая такой знакомый запах можжевельника.

— Нет, ничего у нас не было и… не могло быть. Только ты один мне нужен, более никто…

Не так хотелось сказать о любви своей, совсем не так, но Влада отчего-то не могла шевелить языком, а потом поняла от чего, когда почувствовала взмокшую рубаху Мирослава — от слёз. Обвила княжича за шею, чувствуя удары его сердца и успокаивающее тепло, исходящее от него мягкими волнами, глубоко вдохнула его запах.

— Владааа… — с бессилием простонал Мирослав и стиснул крепче её, будто боялся, что исчезнет или снова сбежит.

Все тревоги разом отхлынули, и более Владу уже ни что не волновало, весь мир исчез, оставляя только этот полный света миг.

— Дрожишь как сильно. Замёрзла, моя русалка? — он не дал ответить, снова накрыл её уста в долгом поцелуе.

Когда же Влада распахнула ресницы, солнце уже поднялось и освещало их двоих на берегу.

— Согрей меня, — прошептала она тихонько, заглядывая туманным взглядом в его серые, полные тревоги глаза.

Мирослав огладил её скулу, подбородок, шею, провёл ладонью по спутанным волосам, озябшим плечам, скользнул по спине, наконец, подхватив её на руки, понёс наверх, туда, где было теплее и стелилась мягкая, изумрудная трава.

Мирослав неустанно ласкал Владу, всё шептал слова нежные и до бесстыдства откровенные, от которых внизу живота разливалось жидкое золото, что Владе вскоре и жарко стало.

— Потерпи немного, — сказал Мирослав, справляясь с завязками на поясе, потянул рубаху.

Влада помогла ему и тут же замерла, грудь его была перемотана, и на лоскутах проступали тёмные пятна крови.

— Ты ранен.

— Ерунда, царапина просто, уже зажила почти… — сказал он. Не дав ей больше сказать и слова, накрыл её губы своими.

Влада зарылась руками в его янтарные волосы, пропустила пряди через пальцы, тут же в бедра её упёрлась твёрдая горячая плоть. Выгнувшись навстречу, принимая его в себя, Влада высвободила стон и более о холоде уже не вспомнила. Мирослав согрел её, согрел пылко и горячо.

— Вла… да… — последний раз простонал он, проливая в неё горячее семя.

Покрыл лицо её поцелуями, убрал волосы за ухо, посмотрел прямо в глаза и прошептал:

— Я люблю тебя.

Сказал непохожим на него голосом, который был полон стенаний и ласки одновременно. И одни только боги ведали, что происходило у него на душе.

— Не убегай больше от меня никогда, слышишь, иначе я… и впрямь умру… раньше своего срока… это меня сгубит быстрее, чем любое проклятие, посланное на мою душу хоть самыми могущественными колдунами.

— Не говори так… — нахмурилась Влада, упирая сжатые, подрагивающие от истомы кулаки в его твёрдую грудь.

— Спасибо тебе.

— За что? — любовно погладила его по щеке Влада.

— За то, что оживила мою душу, за свою любовь, которую ты мне подарила. Я знаю, меня не за что любить, но прошу — только не убегай от меня.

Влада растерянно опустила ресницы — самый миг сказать о главном, но так не к месту сковала робость, однако и молчать не в силах была. Чувствуя, как щёки её загораются от неловкости, Влада повернула голову к Мирославу, медленно и трепетно погладила его по лицу.

— По глазам вижу, сказать что-то хочешь, — улыбнулся Мирослав, будто прочёл её мысли.

Тогда Влада скользнула пальцами по руке Мирослава, взяла за запястье, сжатое обручьем, положила себе на живот его ладонь.

Мирослав застыл, мышцы его окаменели. Влада неотрывно смотреть ему в глаза и удивилась сильно. В первые за всё время увидела, как в серых глазах княжича зародилась растерянность. Он моргнул, оглядел её и всколыхнулся, сгребая Владу с травы целиком.

— А чего же ты тогда на сырой земле лежишь!? Застудишься, — Мирослав опустил Владу на ноги, но только для того, чтобы одёрнуть и поправить её платье, одеться самому. Взял в руки полотно, но тут замер. Задумчиво покрутил его, но, не сказав ни слова, закутал Владу. Подхватив жену на руки, быстро зашагал к острогу.

О чём думал Мирослав, Влада так и не смогла понять, да и не пыталась — он любит её, и это главное.

Княжич опустил её на землю, только когда за воротами оказались они, где происходило настоящие столпотворение. Воины собирались в путь, но завидев вернувшихся молодых людей, встречали кто сдержанной улыбкой, кто одобрительным взглядом, а кто-то не радостным, а глубоким и завороженным, от таких Владе и не по себе становилось, в тот же миг отпускала она их, и свою силу старалась вопреки держать крепко, однако тяжело было справляться с ней сейчас, когда она заполняла её целиком и плескалась через края. Воинов было больше, нежели плененных бурян, что сидели сейчас в золе подле капища.

Узнала Влада и Дамира. Он ожесточённо озирался на гридней, из последних сил стараясь держать окровавленную голову и не потерять гордости. Рядом, связанный, сидел здоровенный Алкун, и брат его младший, Бермята. Влада дрогнула, когда поймала взгляд старшего на себе — он блуждал, как ему вздумается, по телу её. Всполошившись, Влада потянула Мирослава, стараясь поскорее затеряться в толпе.

Благо Мирослав ничего не заподозрил. Не желала она больше крови проливать, слишком много её было за этот короткий промежуток времени.

Средь княжеских гридней показалась голова русая Дарёна, он разговаривал о чём-то с воинами и пока не замечал брата.

Влада замерла, когда заприметила золотоволосую голову Вятко. Здесь он был, с Дарёном рядом… Только лицо сына кожевника разбито, глаз заплыл, а бровь рассечена.

Влада забеспокоилась, и княжич это почувствовал, сразу всё понял, когда проследил за её взглядом, сжал руку крепче, невольно, сам того не желая, укалывая жену в ладонь иглами ревности. Влада только волнения своего старалась не показывать. Но тут обо всём забыла в единый миг, как увидела тонкую фигуры женщины в толпе. Преисполнившись всеобъемлющей радостью, Влада оставила Мирослава, пустилась бегом к матушке.

ГЛАВА 22. Кавия

То песни трав забвеньем полонили,

Дурманили, тянули в чёрну топь.

А ты кружил, ой, да плутал в тумане:

Не ведал свет, то был лишь сон чужой.

Alkonost

Омелица простёрла руки к Владе, и не было в глазах её былой строгости, а только спокойная радость. Влада влетела прямо в объятия. Матушка прижала её к сердцу, ласково погладила по волосам, отстранилась, посмотрела с укоризной:

— Что же ты с одной косой-то ходишь? Не положено же так девице замужней.

Влада только прижалась губами к её тёплой щеке.

— Нашла нас…

Омелица всё не могла наглядеться на дочь, беспокойный взгляд зелёных глаз блуждал по её лицу, рукам, проверял, всё ли в порядке с ней, не ранена ли?

Влада так истосковалась по матушке, что теперь, когда она была перед ней, не могла и говорить, а только сдерживала слёзы, сглатывая подкатывающий ком. И поняла, как соскучилась она по дому, по калогостовцам.

Омелица глянула за спину Влады, та тоже обернулась.

Мирослав разговаривал о чём-то с Дарёном. Мельком поглядел на них. Влада отвернулась, смущаясь.

— Всё-таки не врут люди, — улыбнулась вдруг матушка. — Красивый княжич и сильный…

Влада тут опомнилась, потянула с плеч полотно.

— Купава сказывала хранить его.

Матушка сжала руки Влады.

— И не только кружево, но и обручья. Выходит, он из русальего рода тоже будет.

— Я это поняла тогда, как увидела их… Не знаю только, сказывать ли Мирославу о том, что его кровь иная?

Омелица покачала головой.

— Не нужно. Пускай живёт себе спокойно. Коли знание это не сохранилась в его роду, значит велено богами забыть об этом. Пусть носит чаще только…

Влада забеспокоилась.

— Не хотела тебя расстраивать, да видно, придётся, — погладила матушка косу Влады. — Угла, дочка ведьмы, сбежала с бабками ведуньями. С княжичем у них близость была, давно ещё… А потому навредить она ему ещё может…

Внутри Влады так и опустилось всё. Откуда же матушка про Углу выведала?

— Да и ведьму отпустили. Хоть она лишилась силы своей, да как бы через других мстить не начала…

— Хорошо, — Влада крепче стиснула кружево, говорить она толком не могла, слишком много людей кругом.

Омелица это почувствовала.

— Но ты не беспокойся раньше срока, главное, что обошлось всё. Пойдём, — потянула матушка за собой дочь.

Покинув капище, углубились в застройки, скрываясь от лишних глаз.

— Как там Полеля? Они же с Купавой сбежали из Калогоста за мной…

— За неё не волнуйся. Всё у неё хорошо.

— Матушка… Купава, она… погибла.

— Я знаю. Мне Добран уже всё поведал.

Влада замерла, даже приостановилась.

— И что он решил?

— Обряд будем проводить, — коротко осведомила Омелица. — Но это потом, не здесь, и не сейчас.

В маленькой горнице, в которую они вошли, было тепло и светло. Как только оказалась Влада наедине с матерью, то не выдержала, бросилась на шею ей.

— Ох, матушка, как рада я встретиться с тобой…

— Тише, ну что ты, родная, всё же хорошо… — успокоила та Владу, но это нисколько не помогло, а наоборот.

Слёзы полились из глаз Влады, обожгли щёки.

— Давай-ка, садись и расскажи всё с самого начала…

Влада отёрла мокрые щёки и поведала Омелице обо всём, что с ней приключилось за эти длинные дни скитаний.

Рассказала, что пришлось ей пережить: о проклятии Мирослава, про русалок — как в реке её едва не утопили в день обручения речные девы. О ревнивой Грефине и о княгине Саркила Агнии. И только когда заговорила Влада про Будевоя, взгляд матушки стал задумчивый. Потом Влада поведала, как повстречалась ей берегиня лесная и как всё это время она только и помогала ей. Не скрыла о том, как пленили её с Купавой и едва не увезли в чужие земли. И как утопили Купаву, а Влада в порыве отчаяния убила татей, а затем пошла на поиски Мирослава. Как встретилась с Дарёном, который отправил её в Кавию, а она, узнав от берегини, что Мирослава к Ясыне везут, оставила Добрана, пустилась к реке и вместе с сыном Томилы ушла в Древолесье. Не утаила и того, что произошло между ней и Вятко, и как только поведала, сразу легче стало и спокойней. Теперь поняла Влада, что на то время сильно напугана была и переживала за княжича. Матушка не осудила её, а только с пониманием выслушала. И когда Влада поведала, как ведьма в реку её столкнула, Омелица помрачнела, и лицо её серо стало, что льняной рушник.

Матушка погладила Владу по щеке, прижала дочь к груди, зашептала слова успокаивающие.

— Теперь всё хорошо, всё прошло… А вскоре и забудется, и будет казаться, как во сне это было. Вот увидишь…

И так сделалось Владе хорошо, когда смогла она излить душу родному человеку! Только матушке смогла она рассказать всё. А та выслушала без всякого упрёка, одарила своей любовью и заботой.

— Ну, давай, собираться нам нужно в дорогу. Волосы дай заплету по-человечески, — сказала Омелица, снимая гребень дубовый с пояса.

Влада вздохнула и, придвинув лавку к горячей печи, присела. Омелица принялась раздирать спутавшиеся волосы, как и в былые времена. Закончила быстро, и теперь на грудь Влады спадали две тяжёлые косы.

Умывшись и переодевшись в чистое сухое матушкино платье, которое она прихватила с собой из Калогоста на случай, если поиски дочери затянутся, Влада почувствовала себя лучше. Правда убранств для неё не нашлось: ни украшений, ни венца, ни лент. Только висели два кольца на шее.

Влада сжала их — Мирославу так и запамятовала отдать.

«Вот он удивится», — подумала про себя Влада.

— Ты, наверное, голодна сильно? — Омелица налила молока, отрезала краюху хлеба.

Хозяева этой избы покинули дом, теперь здесь всё осталось на съедение мышам и зверям лесным. Сюда больше никто не вернётся. Хлеб Влада не смогла есть, а только молоко испила.

Дверь скрипнула, и в горницу Дарён заглянул, сказал:

— Пора, выезжаем.

Омелица посмотрела на дочь.

— Ты не с нами? — опустилось всё внутри Влады.

Так мало она побыла с матушкой и не ждала такого скорого расставания.

— Я вот что думаю, — кашлянул Дарён, вмешиваясь в разговор, и обратился к целительнице. — Омелица, будем рады принять в Кавии, за одно и посмотришь, где дочка жить будет.

— Матушка, пожалуйста, — взмолилась Влада.

— Ну, хорошо, как могу отказать, коли княжич зовёт. Теперь уже никак.

Дарён улыбнулся одними глазами, взглянул на Владу, та смотрела благодарно. Она за многое была благодарна… Доставила же она забот княжествам северным и южным.

Покинули разбитый лесной острог скоро. Влада в последний раз обвела взглядом разгромленное поселение, от которого остались только избы пустые да заброшенное капище, и вместе с отрядом двинулась в путь через лес, прямиком направляя лошадь на Кавию. Теперь жертвы кровавые некому приносить здесь, в глуши лесной, а значит, вскоре и место сие ослабнет, канет в безвременье, и злые духи разлетятся по своим чертогам. Всё встанет на свои места, и жизнь в округе пойдёт своим чередом. И Влада решила больше не думать о случившимся, все беды здесь решила оставить.

В Волок заезжать было без надобности теперь, всем уже хотелось отдыха, помыться в баньке да подсчитать потери и приобретения. Влада почти не помнила дорогу, думала о том, каким долгим был её путь в город. И всё пыталась принять, что теперь она княжна, да только никак не могла до конца поверить в это, по-прежнему видела себя девицей из Калогоста, обавницей из русальего рода.

Нынче после ливня солнце сияло особенно ярко, не жгло, а согревало мягко и обволакивающе, совсем как любовь Мирослава. Подставив лицо лучам, Влада закрыла глаза, принимая горячее, но не жгучее тепло. Нежилась, ощущая на коже касание света, прямо как прикосновение княжича.

А когда распахнула ресницы, наткнулась на взгляд Вятко. Глаза его, как и прежде, переливались золотом, ещё сильнее побагровел синяк у глаза и на скуле. Надо бы заговор прочитать. Всё же помог ей Вятко: и волка убил, и с Дарёном бурян разгромил. Неплохой он, отважный. А потому княжич позвал Вятко к себе в дружину.

До Кавии добрались быстро, слишком, Влада не успела в полной мере осознать, что теперь это не просто стольный город, но и дом её, в котором она останется. Если боги позволят и поспособствуют. И Влада всем сердцем надеялась, что быстро привыкнет к другой жизни, так отличавшейся от жизни в Зеленолесье.

На зелёном холме завиднелись серые стены с множеством башен. Город оказался обширным, окружённым гудящим посадом, и от Саркила мало чем отличался, разве только ладей было много на реке, всё же путь речной к Вяжеру примыкал, а потому главным был, для купцов так особенно.

В чистое небо ринулась стая голубей, а следом послышался гулкий звон колокола, от которого по всему телу Влады прошлось холодное волнение. Их ждали…

Княжеская свита вскоре окунулась в бурлящий множеством звуков посадский шум. Крестьяне трудились у реки, дымились гончарные печи, быстро крутилось колесо водяной мельницы. Здесь жизнь шла стремительно, не то, что в Калогосте, спокойно и размеренно. К этому Владе нужно поскорее привыкнуть.

Народ, завидев дружину, провожал взглядами, никто из них не ведал, откуда отряд шествовал. Высыпали на улицу отроки, провожая почти до самых главных ворот детинца.

Влада с замиранием сердца въехала вместе с Мирославом, матушкой и гриднями Дарёна на широкий двор княжеского терема. Здесь было гораздо тише, нежели на посаде. Терема высились величественно и даже неприступно. Но Влада слишком устала, чтобы разглядывать их. К тому же опускались сумерки, навевали сон, и Влада уже не мыслила ни о чём, кроме как поскорее оказаться в постели.

Первая выбежала встречать прибывших Любомила, которая так и всплеснула руками, кинулась к Дарёну, целовала его долго, обнимала горячо, не смущаясь постороннего внимания — переживала поди долго да истосковалось вдоволь. Влада только неловко глаза отводила, зная, как с насмешкой смотрит на неё Мирослав.

Следом на пороге показалась и княгиня Митрица, поспешила бы, как и Любомила, сбежать с порога, да только не в её это духе, хоть и очень хотелось поскорее узнать обо всём. Сошла величаво с порога не одна встречать сыновей, а вместе со Святославом. Долго они расспрашивали, что да как, но Дарён с Мирославом отмахивались, вразумительного ничего не говорили, а только шутили и смеялись.

А потом вдруг всё внимание перешло на Владу, нынче она гостьей была особой, и не гостьей вовсе, а хозяйкой, женой княжича. И одно радовало её несказанно, и легко становилось на душе — что не одна она ступила на двор, а с Мирославом. Хотя бы это вышло у неё правильно, как и положено.

Поздоровавшись со всеми, Влада всё от матушки не отходила. Хоть и с теплом отнеслись к Владе Митрица да Святослав, но ощущала она себя не на своём месте, а потому они не стали давить сильно, оставили её — пусть привыкает к новому месту.

Осматриваясь, Влада нечаянно выхватила взглядом черноволосую голову.

— А он как тут? — спросила Влада у матушки, вцепившись в её руку, но та так и замерла на месте, смотрела неотрывно на князя Саркилского.

Князь Будевой нарочито медленно сошёл с крыльца.

С лица матушки улыбка-то сошла вмиг. А ведь будто чуяла Омелица, что не нужно ей сюда было приезжать.

Будевой приблизился, оглядел их сурово, как он всегда и мог.

— Здравия… — проронил он, щуря на ветру серые глаза. — Знать, замуж вышла, целительница? С последней нашей встречи быстро ты. За кого, дозволь полюбопытствовать? Али за купца, или за князя какого?

— И тебе здравия, князь Саркилский. Не угадал ты… За кузнеца…

Влада так и раскрыла шире глаза от услышанного, посмотрела на матушку. Значит, всё же подарки те неспроста были. Но с чего вдруг матушка стремительно пошла за кузнеца? Ведь поди вместе были и без того много лет уже. Но как посмотрела в глаза матери, так и поняла всё. Прежнего ничего не вернуть, всё меняется, и душа меняется, и то, что было когда-то разрозненно, не склеить уже.

Будевой только хмыкнул, перевёл взгляд на Владу. Оглядел её с ног до головы, как и прошлый раз, когда Влада точно так же стояла на княжеском дворе в Саркиле, но теперь не она была его гостьей, а он — её.

— Я как узнал, что ты пропала, сразу на поиски отправился. Не мало веренегов мы погоняли да подушили. Эко их много затаилось в лесу… И… рад, что всё обошлось… — скупо промолвил он.

Влада сглотнула, облизала сухие губы. Не ждала она, что отец помогать станет. Да видно, слишком мало его знала. Нет, совсем не знала.

Не дождавшись от дочери ответа, Будевой поднял руки и выудил из кафтана что-то тяжёлое.

— Подарок у меня для тебя есть, — промолвил он, расправляя цепочку золотую, а на ней невиданный красоты замерцал вылитый полумесяцем оберег из серебра, камнями драгоценными усыпанный.

Влада подняла в изумлении глаза на князя, не зная, что и сказать. Свою-то она потеряла, а точнее, забрал вождь, и кто знает, где теперь дар волхва Оногостя.

Влада склонила голову, и Будевой осторожно воздел оберег на шею дочери.

— Пусть хранит тебя. А мудрости в тебе и так много, — улыбнулся он, снова оглядел её и, больше не сказав и слова, сделал шаг назад.

А Влада так и не смогла назвать его отцом своим, хотя очень хотелось.

«Надо же, как всё вышло…»

В который раз Влада поняла — никто не может ведать пути Макоши, сплетение узелков её. Уму не понять и не охватить всех замыслов богини судеб. Да и зачем пытаться?

Влада коснулась тёплой подвески, но пальцы её кольнуло холодком. Опустила взгляд на грудь, и будто молнией пронзило.

«Про кольца-то запамятовала!»

И пока матушка с Будевоем переговаривались, Влада к Мирославу подступила, сдёрнула с шеи своё колечко и в ладонь ему вложила.

Княжич нахмурился сперва, не сознавая, что пытается Влада ему донести, а потом брови его так и вздёрнулись.

— Как ты нашла?!

— В реке, — коротко ответила Влада, улыбку затаивая, читая на красивом лице княжича замешательство.

Мирослав только хмыкнул, посмотрел на Владу, простреливая её пронзительным взглядом, и быстро воздел через голову шнурок. Упал ободок крохотный Влады на его грудь, серебром поблескивая в цвет его серых глаз.

Вот теперь на душе спокойно стало. Мирослав, сжав ладони Влады, поцеловал пальцы по очереди, к груди прижал и склонился к губам её. Влада, вспыхнув, только ресницы опустила, покосилась на собравшихся.

— Глядят на нас, княжич…

Мирослав шумно выдохнул, но отстранился.

— Никогда не доводилось мне встречать столь скромных русалок, — хмыкнул он и легонько прижал Владу к себе, опустив руку свою горячую ей на живот, погладил.

К щекам Влады так и прильнул волнительный жар — только они вдвоем среди собравшихся знают, что означает этот неприметный для посторонних глаз жест.

ЭПИЛОГ

— Отныне место сие считается священным. Богами Светлыми благословлённое, — седовласый волхв, воздел руки к лику Макоши и склонился до земли в поклоне. — Отец небесный, Род, оберегает нас. Земля-матушка держит. Пусть будет так вечно! Слава Богам и народам земель лесных!

— Слава!!! — вторили собравшиеся в храме.

Другой волхв, пышнобородый, долговязый, но широкоплечий, пустил чару по кругу.

Влада подняла взгляд на дубовое изваяние. Богиня судеб нынче нарядна была — в венке из трав, пусть и сухих, в стужу цветов-то не набрать, зато украшениями обвешана щедро: на челе обруч золотой, подвязана рушниками красочными, вышитыми кудесницами умелыми, лентами увешана да драгоценностями богатыми. А по стенам, по всему периметру просторного храма, голые ветки берёзы были воткнуты прямо меж брусьев. Густо пахло сладостным мёдом с примесью пряного дыма и древесной смолы.

Храм Макоши поставили из брусьев сосны, венчали двускатной крышей и резными коньками. В лесу он возвышался, что крепостная твердыня, не обойдёшь и не сокрушишь просто так, одни махом. Массивный и величественный он был, как и хотела Влада…

Княжне очень понравилось желание Мирослава переселиться в Аксель, да под сень леса. К тому же место это очень напоминало родной острог Калогост. Здесь они и обосновались, обжились уже. Да и акселевцы их приняли с радостью. После того, как князь судил старейшину Всебора, народ-то остался без покровителя и присмотра. Поэтому, поразмыслив, Мирослав решил всё же от Святослава отделиться да расширить Аксель, пусть не до города, потому как вдали от реки, а до крепости — вполне. Однако оказалось, что место это людное. Уже и срубы новые поставили, и посад понемногу, но расселялся — жизнь забурлила не хуже, чем в Кавии.

За чуром Макоши возвышался другой, более древний истукан — его плотники не тронули. Так и остался он. Взирал с высока Велес — хозяин леса. Остался у его подножия и каменный алтарь, где Мирослав после дня венчания с Владой намеревался клятву верности принести…

Влада вздохнула. Как давно это было, кажется, что из другой жизни. Времена те уже и забываться стали, из памяти уходить. Уже как девятый месяц минул после того.

«Вот я и исполнила обещание».

Обещание, данное Владой богине судеб — воздвигнуть храм в залог своему горячему желанию. С того момента жизнь её сильно поменялась, потому-то и казалось Владе, что это было так давно… Но за всё, что с ней было, Влада теперь преисполнялась одной лишь благодарностью и была счастлива своему новому пристанищу, потому как и лесная берегиня покровительствовала не только месту этому, но и самой Владе…

Детский плач раздался от входа, выводя Владу из задумчивости.

Любомила склонилась над дитём, стала покачивать, убаюкивая. Дарён виновато поглядел на волхвов, но те только улыбнулись. Вскоре младенец затих. Влада скользнула взглядом по собравшимся. Князь Святослав держался, как каменная гора, Митрица рядом с ним была словно ива — тонкая и немного печальная. Влада скользнула взором и по остальным — многие пришли в распахнутые двери храма обряд исполнить.

Взгляд её остановился на подруге и застыл. Залюбовалась открывшемуся ей виду. Купава нынче была подле Добрана особенно красива: в венце свадебном и в бирюзовом опашне, струившимся до земли. Выглядела она расслабленно, и в глазах синих так и полыхали отблески огня от крады. Добран же бережно придерживал её за талию, и в руках его Купава была как драгоценность.

Забухали тревожные удары бубна, взывая собравшихся к вниманию, но тут же оборвалась дробь. И каждый преклонил голову в знак почтения и уважения богам. Когда же волхвы закончили обряд, а жрицы вознесли на краду щедрые подношения, Влада высвободилась из объятий Мирослава. Крепко сжимая в руке полотно кружева, прошла к алтарю, склонилась — теперь это делать ей с каждым днём становилось всё тяжелее, бережно положила на каменное дно полотно. Жрецы тут же задвинули тяжёлую крышку.

«Вот теперь всё», — выдохнула Влада и подняла взгляд на лик Макоши.

В груди разлилось горячее пламя, душа её в который раз преисполнилась неимоверной благодарностью. Сколько же ей пришлось пережить за любовь свою. Думала ли Влада, когда загадывала желание своё, что Макошь такие испытания на её душу отмерит? Нет, не думала. А зря, ведь сама она не готова была в то время на сильные чувства. Теперь же, стоя перед богиней, она узнала цену им, и любовь её была глубокой — всю жизнь держать будет, во времена недоли — так и особенно. В дни тёмные — освещать. Позволит видеть за закатом новый рассвет. Жизнь-то, она не замирает ровно, как в Нави, а течёт быстрой речкой, меняет направление, то виляет, то катится ровно, а где и крутые повороты, и камни подводные. Но главное — полыхает в ней любовь, которая и будет в сердце её твердыней.

Влада глянула на Мирослава. Тот стоял посерьёзневший, но вместе с тем долго и нежно смотрел на Владу, в уголках красиво очерченных губ его легла едва заметная улыбка и хмурость понемногу рассеялась.

Влада поторопилась к нему назад, ступила было рядом, да так и застыла, не в силах вдохнуть свободно. В глазах потемнело, а жар от лица хлынул вниз круглого живота, простреливая резью.

Влада оглядела присутствующих, которые теперь смотрели только на неё. Княжна выпрямилась, делая усилие, будто бы ничего не произошло, прижалась к Мирославу.

Он стиснул её плечо, спросил встревожено:

— Что случилось?

Влада подняла на него глаза и тихонько оповестила.

— Началось…

Примечания

1

Лада — славянская Богиня. Высшая творческая ипостась Родника Вселенной, это могучая энергия созидания.

2

Макошь — славянская Богиня Судьбы.

3

Адли — если, однако.

4

Обавница — в переводе с древнеславянского «обавить» значит нести в мир свет и тепло. Обавница — это женщина, воплощающая в себе истинную женскую силу.

5

Зарница — управительница зари, богиня рассвета, утренней зари, начала дня.

6

Корзно — плащ с меховой опушкой.

7

Одолень-трава — кубышка или кувшинка, т.к. в старинном травнике сказано: «Одолень растет при реках, ростом в локоть, цвет рудожёлт, листочки белые.»

8

Сурица — питный мёд.

9

Растопча — разиня, олух.

10

Аки — употребляется при сравнении кого-л. с кем-л. или чего-л. с чем-л., как, подобно.

11

Байстрюк — внебрачный ребёнок.

12

Вехотка — мочалка в бане.

13

Половый (цвет) — светло-желтый.

14

Елань — травянистая поляна в лесу.

15

Прелестник — коварный дух в славянской мифологии. Обольститель, прельщающий своей привлекательностью, обаянием.

16

Поветь — крыша, покрывающая хозяйственный двор.

17

Крада — означает костёр, огонь, жертвенник.

18

Ведро — ясный день.

19

Верес — можжевельник.

20

Бусые — серо-дымчатые.

21

Вейя — ветка.

22

Измарагд или смарагд — по-древнерусски драгоценный камень, принадлежащий семейству берилла.

Content

Властелина Богатова
НЕВЕСТА КНЯЖИЧА

ГЛАВА 1. Саркилский князь

ГЛАВА 2. Прощание

ГЛАВА 3. Изба отшельницы

ГЛАВА 4. Жених и невеста

ГЛАВА 5. Сборы

ГЛАВА 6. Ожидание

ГЛАВА 7. Проклятый княжич

ГЛАВА 8. Обручение

ГЛАВА 9. Русалии чары

ГЛАВА 10. Тревожная весть

ГЛАВА 11. Заболотье

ГЛАВА 12. Акселевская берегиня

ГЛАВА 13. Принесение клятвы

ГЛАВА 14. Вождь Бату

ГЛАВА 15. Сын боярина

ГЛАВА 16. Река Солка

ГЛАВА 17. Древолесье

ГЛАВА 18. Чертог ведьмы

ГЛАВА 19. Русалий посох

ГЛАВА 20. Навья чаша

ГЛАВА 21. Свет чужой души

ГЛАВА 22. Кавия

ЭПИЛОГ

Примечания