Кен Лю

Бумажный зверинец и другие истории

© Ken Liu, 2016

© Перевод. К.В. Круглов, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Предисловие

Свою карьеру писателя я начал с рассказов. И пусть я больше не пишу по несколько десятков рассказов каждый год, так как перешел в своем творчестве к более крупным формам, рассказы все еще остаются для меня чем-то дорогим и особенным.

Поэтому этот сборник для меня – как взгляд в прошлое. Здесь присутствуют мои самые популярные работы (если судить по номинациям и наградам), а также те вещи, которыми горжусь лично я, но которые не получили широкого признания. Думаю, что он достойно представит мои интересы, мою страсть и творческие цели.

Я не пытаюсь провести четкое разграничение между фэнтези и научной фантастикой или, если уж на то пошло, между жанровой и массовой литературой. По мне, вся художественная литература – это превознесение логики метафор, то есть логики повествования вообще, над неизменно случайной и бесчувственной реальностью.

Всю свою жизнь мы пытаемся рассказать о себе, и эти рассказы – вся сущность нашей памяти. Именно так жизнь в этой лишенной чувств, полной случайностей вселенной становится более-менее приемлемой. И то, что мы называем такой подход «заблуждением повествования», не означает, что он никак не соприкасается с истиной.

Некоторые истории просто более явно и литературно выражают метафоры.

* * *

Кроме того, я – переводчик, а перевод является естественной метафорой того, что, по моему мнению, представляет собой писательский труд.

Каждый акт общения – это чудо перевода.

Здесь и сейчас меняющиеся потенциалы действия моих нейронов последовательно формируют определенное расположение, структуру, мысли; эта энергия движется вниз вдоль позвоночника, уходит в руки, в пальцы; мышцы напрягаются, и мысль преобразуется в движение; приводятся в действие механические рычаги; перестраиваются электроны; на бумаге появляются буквы.

В другое время и в другом месте свет падает на эти буквы, отражается в высокоточных оптических приборах, созданных природой после миллиардов лет случайных мутаций; изображение, перевернутое вверх ногами, формируется на двух экранах, созданных из миллионов чувствительных к свету клеток, преобразующих свет в электрические импульсы, которые идут вверх по зрительным нервам, пересекают хиазму, идут вниз по зрительным трактам и попадают на зрительную кору, где импульсы снова преобразуются в буквы, знаки препинания, слова, предложения, средства передачи, содержание, мысли.

Вся система кажется хрупкой, нерациональной, научно-фантастической.

Кто может с уверенностью сказать, что мысли, возникающие у вас в голове при чтении этих слов, являются теми же мыслями, что были у меня на уме, когда я все это писал? Мы очень разные, вы и я, а первичные ощущения нашего сознания так же отличаются друг от друга, как две звезды в противоположных концах вселенной.

И все же, что бы ни потерялось при переводе и преобразовании на этом длительном пути моих мыслей по лабиринту цивилизации к вашему сознанию, думаю, что вы понимаете меня, и вы думаете, что понимаете меня. Наши сознания соприкоснулись, пусть не полностью и всего лишь на миг.

Может ли мысль сделать эту вселенную чуть добрее, чуть светлее, чуть теплее и человечнее?

Мы живем, чтобы в мире было место таким чудесам.

* * *

Я навеки благодарен многим читателям неопубликованных версий, собратьям по перу и редакторам, которые всегда помогали мне в моем творчестве. Каждый рассказ здесь представляет в той или иной степени совокупность моего опыта, всех книг, что я прочитал, всех бесед, в которых я участвовал, всех моих взлетов и падений, радостей и печалей, изумления и отчаяния – все мы всего лишь узелки в паутине Индры.

Я особенно благодарен Джо Монти, моему редактору в SAGA Press, который поддержал меня и помог создать эту книгу благодаря своей рассудительности и способности оберегать меня от меня самого; Рассу Галену, моему агенту, за то, что он увидел потенциал в этих рассказах; но больше всего Лизе, Эстер и Миранде за все то, что многократно делало историю моей жизни полной и значимой.

Наконец, спасибо тебе, мой дорогой читатель! Это возможность соприкоснуться нашими сознаниями, что, в конце концов, делает писательское ремесло действительно стоящим занятием.

Обычаи написания книг у некоторых видов

Нет четких данных по количеству видов разумных существ во вселенной. Идут постоянные споры о том, что следует считать разумом, а цивилизации тем временем рождаются и умирают – так же, как разгораются и гаснут звезды.

Время пожирает все.

Однако каждый вид владеет своим уникальным способом передачи мудрости от поколения к поколению, своим способом сделать мысли зримыми, осязаемыми, запечатленными в неподвижности подобно насыпному валу на пути неодолимой волны времени.

Все пишут книги.

* * *

Некоторые говорят, что письменность – это видимая речь. Но мы-то знаем, что такие воззрения – признак малообразованности.

Взять хотя бы аллатиан. Представители этого музыкального народа пишут, проводя своим тонким, твердым хоботком по чувствительной поверхности, например по металлической пластине, покрытой тонким слоем воска или обожженной глины. (Богатые аллатиане иногда надевают на свой нос наконечник, выполненный из драгоценных металлов.) Во время писания писатель высказывает свои мысли, что приводит к вибрации хоботка вверх и вниз, тем самым на поверхности выдавливается бороздка.

Чтобы прочитать книгу, выгравированную таким способом, аллатианин помещает свой нос в бороздку и ведет его по ней. Чувствительный хоботок вибрирует в гармонии с колебаниями бороздки, а полость в аллатианском черепе усиливает звучание. Так воссоздается голос писателя.

Аллатиане считают свою систему письма превосходящей все остальные. В отличие от книг, написанных алфавитом, силлабическим письмом или логограммами, аллатианская книга содержит не только слова, но и тон писателя, его голос, интонацию, акценты, модуляции, ритм. Это одновременно и ноты, и запись. Речь звучит как речь, плач – как плач, а рассказ идеально воссоздает беззвучное восхищение рассказчика. Для аллатиан читать – это в прямом смысле слышать голоса прошлого.

Однако за такую красоту аллатиане неизбежно платят определенную цену. Поскольку для чтения требуется физический контакт с мягкой, пластичной поверхностью, то при каждом прочтении текст несколько повреждается, и некоторые аспекты оригинала безвозвратно утрачиваются. Копии на более прочных материалах, конечно же, не могут передать все тонкости голоса писателя, поэтому совершенно не пользуются популярностью.

Чтобы сохранить свое литературное наследие, аллатиане вынуждены прятать самые ценные манускрипты в запретных библиотеках, допуская туда лишь избранных. Так что самые прекрасные и важные работы аллатианских писателей читаются очень редко и известны только по толкованиям переписчиков, которые пытаются воспроизвести оригинал в новых книгах после прослушивания источника на специальных церемониях.

В обращении ходят сотни и тысячи толкований самых важных работ, которые затем также перерабатывают и распространяют. Аллатианские ученые уделяют значительную часть времени обсуждению относительной авторитетности различных параллельных версий и реконструкции (на основе множества несовершенных копий) предполагаемого голоса предков – идеальной книги, неиспорченной читателями.

* * *

Кватцоли считают, что размышления и письмо ничем не отличаются.

Это раса механических существ. Неизвестно, были ли они изначально механическими творениями других, более древних существ, являются ли они всего лишь вместилищем душ, обитавших ранее в органических телах древней расы, или же самостоятельно эволюционировали из инертной материи.

Тела кватцоли состоят из меди и имеют форму песочных часов. Их планета вращается по сложной орбите между тремя звездами, вследствие чего мощная приливная сила расплавляет ее металлическое ядро, что приводит к выбросу тепла на поверхность в виде паров гейзеров и озер лавы. Несколько раз в день кватцоли вбирают воду в нижнюю камеру, где она медленно вскипает и превращается в пар, когда кватцоли погружаются в булькающие озера лавы. Пары проходят через регулирующий клапан, узкую часть "песочных часов", в верхнюю камеру, где приводят в движение различные шестеренки и рычаги, которые и оживляют эти механические существа.

В конце этого рабочего цикла пар охлаждается и конденсируется на внутренней поверхности верхней камеры. Капли воды стекают по желобкам, проделанным в меди, собираются в струи, которые затем проходят сквозь пористый камень, насыщенный углекислыми минералами, а после этого удаляются из организма.

В этом камне и расположено сознание кватцоли. Каменный орган состоит из тысяч, миллионов разветвленных каналов, составляющих лабиринт, который разделяет воду на бесконечное количество малых параллельных потоков, которые капают, струятся, обтекают друг друга, по отдельности не представляя особой ценности, однако, сливаясь вместе, формируют потоки сознания и направления мысли.

В течение времени узоры прохождения воды через камень меняются. Более старые каналы изнашиваются и постепенно исчезают или блокируются и закрываются, поэтому некоторые воспоминания забываются. Создаются новые каналы, объединяющие ранее различные потоки (это называется озарением), а выходящая вода оставляет минеральные отложения на дальнем, самом молодом краю камня, где находятся чувствительные, хрупкие, миниатюрные сталактиты и самые новые, самые свежие мысли.

Когда родитель кватцоли создает ребенка в кузнице, он в итоге дарит ребенку часть собственного каменного сознания – набор полученной мудрости и готовых мыслей, которые позволят ребенку начать собственную жизнь. Ребенок растет и набирается опыта, а его мозг наращивается вокруг подаренной сердцевины, становится более сложным и развитым, пока сам ребенок не сможет разделить свое сознание для передачи уже своим детям.

Поэтому кватцоли сами являются книгами. Каждый несет в своем каменном мозгу письменные записи мудрости своих предков: самые устоявшиеся мысли, пережившие миллионы лет эрозии. Каждое сознание формируется вокруг семени, переданного через тысячелетия, и каждая мысль оставляет отметину, которую можно прочитать и увидеть.

Некоторые из наиболее воинственных рас вселенной, например гесперу, раньше стремились извлечь каменные мозги кватцоли и составить из них целые коллекции. Они все еще выставлены в кое-каких музеях и библиотеках, где камни просто помечены как «древние книги», но теперь для большинства посетителей это мало что значит.

Так как расы-завоеватели умеют отделять мысли от письма, они оставляют по себе записи, не обремененные пороками и мыслями, которые заставили бы содрогнуться их потомков.

Однако каменные мозги пребывают в стеклянных витринах в вечном ожидании струй воды, которые протекли бы по пересохшим каналам, чтобы их снова можно было прочитать и вернуть к жизни.

* * *

Прежде гесперу писали строки символов, представлявших звуки их речи, но теперь они совсем ничего не пишут.

Эти гесперу всегда отличались довольно сложным отношением к письму. Их величайшие философы не доверяли письму, считая, что книга не является ожившим сознанием, а просто выдает себя за него. В ней содержатся нравоучительные заявления, даются моральные суждения, описываются мнимые исторические факты или рассказываются восхитительные истории… однако книгу невозможно допросить, как живое существо, она не может ответить на вопросы оппонента или доказать свою точку зрения.

Гесперу неохотно записывают свои мысли – только если не доверяют памяти, которая способна все исказить. Они предпочитают жить, ориентируясь на скоротечные речи, выступления, дебаты.

Когда-то гесперу были свирепыми и жестокими. Им нравились дискуссии, но еще больше они любили торжество войны. Оправдывая завоевания и кровавые расправы, их философы объясняли все движением вперед: война была лишь способом одушевления идеалов, заключенных в статическом тексте, передающемся из поколения в поколение. Эти идеалы должны были оставаться истинными и сохраненными для потомства. Идея была значимой только в том случае, если вела к победе.

Когда наконец они узнали секреты сохранения сознания и картографии, гесперу совсем забыли про письменность.

За мгновения перед смертью великих королей, генералов, философов их сознание извлекается из умирающих тел. Пути каждого заряженного иона, каждого мимолетного электрона, каждого причудливого и полного очарования кварка снимаются и отливаются в кристаллических матрицах. Эти сознания навсегда замораживаются в момент отделения от своих создателей.

Вот тут-то и вступает в действие картография. Тщательно и скрупулезно команда мастеров-картографов с многочисленными учениками и помощниками отслеживает каждый из бесконечного количества микроскопических потоков, выемок и выступов, которые располагаются на пути приливов и отливов мысли, пока вся эта система не формирует приливные силы, делающие их исходных носителей по-настоящему великими.

После составления карты мастера принимаются за расчеты для проецирования непрерывных траекторий отслеженных путей для моделирования последующих мыслей. Самые гениальные ученые гесперу усердно занимаются составлением карты путей великих, замороженных сознаний в обширные и темные неизведанные земли будущего. Они уделяют этому делу лучшие годы своей жизни, и когда умирают, то их сознание также переносится на карты, проецируемые в бесконечное будущее.

Таким образом лучшие умы гесперу остаются бессмертными. Чтобы пообщаться с ними, гесперу просто требуется найти ответы на картах сознания. Поэтому им больше не нужны книги в том виде, в котором те были написаны раньше – в виде мертвых символов. Ведь мудрость прошлого всегда с гесперу: все еще думающая, все еще направляющая на верный путь, все еще изучающая неизвестность.

И поскольку все больше и больше времени и ресурсов уделяется моделированию древнего сознания, гесперу стали менее воинственными на радость своим соседям. Пожалуй, что некоторые книги все-таки делают кое-каких существ более цивилизованными.

* * *

Тулл-токи читают книги, которые они не писали.

Это энергетические существа. Эфирные, мерцающие узоры меняющихся потенциалов полей, протянувшиеся среди звезд словно призрачные ленты, – это и есть тулл-токи. Когда через них пролетают звездолеты других существ, то чувствуется мягкий толчок.

Тулл-токи уверяют, что все во вселенной доступно для прочтения. Каждая звезда – живой текст, где массивные конвективные потоки перегретого газа воссоздают эпохальную драму, звездные пятна здесь являются знаками пунктуации, корональные циклы – расширенными стилистическими фигурами, а вспышки – выразительными фрагментами, которые воспринимаются как искреннее звучание в глубокой тишине холодного космоса. Каждая планета таит в себе поэму, написанную в суровом, дерганом ритме стаккато голых скалистых вершин или в лирических, томных, богатых рифмах, как мужских, так и женских, газовихревых гигантов. Есть еще планеты, населенные живыми существами, созданные как замысловатые часовые механизмы с драгоценными камнями. Там можно найти бесконечное множество ссылающихся на самих себя, бесконечно отзывающихся эхом литературных приемов.

Но самые великие книги, по мнению тулл-токов, можно отыскать на горизонте событий вокруг черных дыр. Когда тулл-ток устает от чтения бесконечной библиотеки вселенной, он дрейфует в направлении черной дыры. Он ускоряется к точке невозврата, и потоки гамма- и икс-лучей все больше и больше раскрывают главную тайну, по сравнению с которой все другие книги являются лишь случайными отблесками. Эта книга становится все более сложной, в ней появляется столько нюансов и оттенков, что тулл-ток переполняется безграничностью читаемой книги, а его спутники, наблюдающие с безопасного расстояния, начинают понимать, что время для него практически остановилось и теперь у него есть целая вечность для чтения, пока он будет бесконечно падать к никогда не достижимому центру.

Наконец-то книга восторжествовала над временем!

Конечно, еще ни один тулл-ток не вернулся из такого путешествия, и многие считают, что чтение черных дыр является чистейшим мифом. Несомненно, многие считают тулл-токов всего лишь неграмотными мошенниками, скрывающими за завесой мистицизма свою глупость.

Однако другие продолжают рассматривать тулл-токов как толкователей книг, написанных окружающей нас природой. Уже появилось множество таких толкований, которые зачастую конфликтуют между собой и ведут к бесконечным дискуссиям над содержанием книг и особенно над их авторством.

＃

В отличие от тулл-токов, читающих книги в их самой грандиозной форме, кару-и читают и пишут книги в миниатюре.

Крохотные по своему телосложению представители кару-и выглядят не больше точки в конце этого предложения. В своих бесконечных путешествиях они пытаются заполучить только те книги, которые потеряли какое бы то ни было значение и больше не могут быть прочитаны потомками авторов.

Из-за своих невпечатляющих размеров немногие расы воспринимают кару-и как угрозу, и те практически без усилий получают то, что им нужно. Например, по просьбе кару-и жители Земли предоставили им таблички и вазы с линейным письмом А, узелковое письмо, называемое кипу, а также различные древние магнитные диски и кубы, которые уже невозможно расшифровать. Гесперу, прекратившие свои завоевания, передали кару-и некоторые древние камни, которые считались книгами, отобранными у кватцоли. И даже отшельники анту, которые пишут благоуханиями и ароматами, разрешили им забрать некоторые старые, потерявшие вкус и запах книги.

Кару-и даже не пытаются расшифровать свои приобретения. Они используют эти старые книги, не имеющие сейчас никакого смысла, как свободное пространство для строительства своих утонченных, барочных городов.

Вырезанные линии на вазах и табличках превратились в транспортные магистрали, на стенах появилось множество комнат в виде сот, которые дополнили былые контуры прекрасными фрактальными узорами. Волокна веревок с узелками были расщеплены, заново свиты и сплетены на микроскопическом уровне, так что каждый исходный узелок превратился в византийский клубочек из тысяч более мелких узелков и стал торговой лавкой для купца кару-и или же домом с комнатами для молодой кару-инской семьи. Магнитные диски использовались как развлекательные площадки, где бесшабашная молодежь носится днем по поверхности, радуясь меняющейся толчковой и тянущей силе магнитных полюсов. Ночью же площадка подсвечивается крохотными огнями, которые следуют силе действия магнитного поля, и давно умершие данные подсвечивают танец тысяч молодых людей, явившихся сюда в поисках новых знакомств и любви.

Однако не вполне корректно заявлять, что кару-и совсем не пытаются толковать книги. Когда представители существ, предоставивших кару-и артефакты, прибывают с визитом, они чувствуют некоторое родство с новыми творениями кару-и.

К примеру, когда представители Земли посетили Великий рынок, построенный в узелковом письме кипу, то увидели в микроскоп суету, активную торговлю, услышали непрекращающееся перечисление цен, счетов, стоимости, валют. Один представитель Земли, потомок тех, кто когда-то создал узелковые книги, был просто потрясен. Хоть он и не мог прочитать узелковое письмо, но знал, что кипу использовалось для отслеживания счетов и стоимости, для ведения налогов и бухгалтерских книг.

С другой стороны, кватцоли обнаружили, что кару-и использовали один из утраченных каменных мозгов кватцоли в качестве исследовательского центра. Крохотные полости и каналы, где некогда протекали древние водные мысли, теперь стали лабораториями, библиотеками, классами и аудиториями, в которых рождаются и обсуждаются новые идеи. Делегация кватцоли приехала, чтобы вернуть сознание своего предка, однако покинула планету с уверенностью, что все должно остаться как есть.

Они поняли, что кару-и смогли услышать эхо прошлого и бессознательно, по мере формирования палимпсеста книг, давно написанных и безнадежно забытых, смогли понять саму суть, которую невозможно утратить, сколько бы времени ни прошло.

Они читают, даже не зная, что это и есть чтение.

* * *

Очаги разума мерцают в холодной, пустой вселенной, словно пузыри в бескрайнем, темном море. Двигаясь, меняясь, объединяясь и исчезая, они оставляют за собой спиралевидные, светящиеся следы, уникальные, как подпись, и непрестанно продвигаются и поднимаются к неизведанной еще поверхности.

Все пишут книги.

Изменение состояния

Каждый вечер перед сном Рина проверяла холодильники.

На кухне их было два, каждый подключен к отдельному контуру электросети, у одного на двери был отличный диспенсер для льда. Еще один стоял в гостиной и служил подставкой под телевизор, а другой, в спальне, использовался также как прикроватная тумбочка. Маленький кубический холодильник, похожий на те, которые обычно ставят в студенческих общежитиях, находился в коридоре, а кулер, который Рина заполняла каждый вечер свежеизготовленным льдом, помещался в ванной под раковиной.

Рина открывала дверь каждого холодильника и глядела внутрь. Как правило, большая часть холодильников была пуста. Но это как раз не беспокоило Рину, так как ей вовсе не нужно было их наполнять. Эти проверки были вопросом жизни и смерти. Рине необходимо было сохранить свою душу.

То, что ей было нужно, находилось в морозильных камерах. Ей нравилось держать каждую дверь открытой несколько секунд, пока не рассеется холодная влага конденсата, и чувствовать при этом прикосновение холода к пальцам, груди, лицу. Она закрывала дверь, когда начинал работать мотор.

К моменту обхода всех холодильников квартира наполнялась хором всех моторов: низким, уверенным гулом, который был для Рины звуком надежды и безопасности.

В своей спальне Рина забиралась в кровать и натягивала одеяла на голову. По стенам она развесила изображения ледников и айсбергов и смотрела на них, как на фотографии старых друзей. На холодильнике возле кровати также стояла фотография в рамке. На ней была Эми – ее соседка по комнате в колледже. Они не общались уже давно, но Рина все равно хранила ее фотографию.

Рина открыла холодильник рядом со своей кроватью. Она уставилась на стеклянную тарелку со своим кубиком льда. Всякий раз, когда она смотрела на него, казалось, что кубик стал меньше.

Рина закрыла холодильник и взяла книгу, что лежала сверху.

* * *

Эдна Сент-Винсент Миллей. Портрет в письмах моих друзей, врагов и любовников.

Нью-Йорк, 23 января, 1921 г.

Моя драгоценная Вив!

Наконец я набралась храбрости, чтобы навестить Винсент в ее отеле. Она сказала, что больше меня не любит. Я заплакала. Она разозлилась и сказала, что если я не могу держать себя в руках, то лучше уйти. Я попросила ее сделать мне чай.

Это все тот парень, с которым ее видели. Я так и знала. Но все-таки было ужасно услышать об этом от нее лично. Маленькая дикарка.

Она выкурила две сигареты и протянула мне портсигар. Я не смогла вынести горечи и остановилась уже после первой. Затем она дала мне свою помаду, чтобы я поправила контур губ, как будто ничего не случилось, как будто мы все еще жили в нашей комнате в Вассаре.

– Напиши для меня стихотворение, – попросила я. Ведь хотя бы это она могла для меня сделать?

Было заметно, что ей хотелось поспорить, однако, пристально посмотрев мне в глаза, она сдержала себя. Потом взяла свою свечку, поставила ее в подсвечник, что я смастерила для нее, и зажгла эту свечку с обоих концов. Так она зажгла свою душу и предстала во всей своей красе. Ее лицо пылало. Ее бледная кожа светилась изнутри, как китайский бумажный фонарик, который вот-вот сгорит в пламени. Она неистово мерила комнату шагами, как будто была готова сломать стены. Я поджала ноги на кровати и закуталась в ее алую шаль, держась от нее подальше.

Затем она села за стол и написала стихотворение. Закончив, она задула свечу, тот огарок, что остался на столе. От запаха горячего воска на мои глаза снова навернулись слезы. Она переписала стихотворение начисто для себя и отдала мне оригинал.

– Я любила тебя, Элайн, – сказала она. – Теперь будь хорошей девочкой и оставь меня в покое.

Ее стихотворение начиналось так:

Забыла губы, что меня ласкали,

Не помню рук, одром служивших мне,

Но этой ночью в плачущем дожде

Мне призраки шептали и стонали…

Вив, на мгновение мне захотелось взять ее свечу и сломать пополам, а затем бросить эти куски в камин, чтобы ее душа расплавилась в ничто. Мне хотелось, чтобы она корчилась в моих ногах и умоляла меня оставить ее в живых!

Но все, что я сделала, – это бросила ее стихотворение ей в лицо и ушла.

Я бродила по улицам Нью-Йорка целый день. Никак не могла позабыть ее дикую красоту. Я хотела бы, чтобы моя душа была тяжелее, тверже, массивнее. Я хотела бы, чтобы моя душа не была таким перышком, этим уродливым пучком гусиного пуха в кармане, который подхватит и разобьет ветер, ревущий вокруг ее пламени. Я чувствую себя мотыльком.

Твоя Элайн

* * *

Рина отложила книгу.

Уметь зажечь свою душу, – думала она, – уметь привлечь к себе мужчин и женщин по своему желанию, быть яркой, не бояться никаких последствий. Чего бы только я ни отдала, чтобы прожить такую жизнь?

Миллей решила зажечь свою свечу с обоих концов и прожила ослепительную жизнь. Когда ее свеча выгорела, она умерла больной, наркозависимой и слишком юной. Но каждый день своей жизни она могла решать для себя: «Буду ли я нести свет?»

Рина представила свой кубик льда в темном, холодном коконе морозильной камеры.

Успокойся, – подумала она, – не думай об этом. Это твоя жизнь. Предсмертный лед.

Рина выключила свет.

* * *

Когда душа Рины наконец материализовалась, дежурная медсестра, ответственная за послеродовые процедуры, практически этого не заметила. Внезапно в миске из нержавеющей стали появился кубик льда – вроде тех, что постукивают о стенки бокалов на коктейль-приемах. Вокруг него уже образовалась лужица воды. Края кубика льда округлялись и размывались.

Быстро принесли небольшой холодильник для экстренных ситуаций, и кубик льда был надежно упакован.

«Соболезную», – сказал доктор матери Рины, которая смотрела на спокойное лицо своего младенца. Какими бы осторожными они ни были, как долго можно было не давать льду растаять? Нельзя было просто положить его в какой-то морозильник и решить тем самым вопрос навсегда. Душа должна находиться близко к телу, иначе тело умрет.

В помещении все молчали. Неловкость, неподвижность и тишина – вот как встретил мир младенца в первые секунды его жизни. Слова будто замерзли на устах.

* * *

Рина работала в высоком здании, расположенном в самом центре города, рядом с пристанью, где швартовались яхты, на которые она никогда в жизни не поднималась. На каждом этаже размещались офисы, окна которых выходили на все стороны света: но те, что смотрели на бухту, были больше, лучше и престижнее остальных.

Посередине этажа размещались отгороженные рабочие места, на одном из которых работала Рина. Рядом с ней стояли два принтера, гул которых напоминал ей жужжание холодильников. Множество сотрудников проходили рядом с ее рабочим местом, чтобы забрать с принтеров распечатанные страницы. Иногда эти сотрудники останавливались, думая поздороваться с тихой, всегда одетой в кофту девушкой с бледной кожей и белыми как снег волосами. Никто не знал, какого цвета у нее глаза, так как она всегда смотрела вниз, на свой стол.

Но все ощущали окружавший ее холодный воздух и хрупкое молчание, которое не хотелось нарушать. Они видели ее каждый день, но никто не знал, как ее звали. В конце концов спрашивать ее имя стало просто неудобно. Хотя бурная жизнь офиса постоянно протекала вокруг нее, сотрудники оставили эту странную девушку в покое.

Под столом Рины стоял небольшой морозильник, который компания установила специально для нее. Каждое утро Рина неслась к нему, раскрывала свой герметичный пакет для обеда, затем из термоса, наполненного кубиками льда, доставала пакет для бутербродов, в котором лежал ее единственный кубик льда. Она осторожно помещала его в морозильник, вздыхала, садилась на стул и ждала, когда успокоится сердце.

В маленьких офисах, окна которых не выходили на бухту, сотрудники занимались тем, что искали на своих компьютерах ответы на вопросы, задаваемые людьми, окна чьих кабинетов выходили на бухту. Работа Рины заключалась в том, чтобы собирать эти ответы и, используя правильные шрифты, размещать их в нужных местах на соответствующих листах бумаги, а затем отправлять эти листы людям в офисах с видом на бухту. Иногда сотрудники в маленьких офисах были слишком заняты и надиктовывали ответы на кассеты. Рина набивала эти ответы на клавиатуре.

Рина обедала за своим рабочим столом. Хотя и могла отойти ненадолго на некоторое расстояние от своей души, не чувствуя себя плохо, Рине нравилось оставаться как можно ближе к морозильнику. Когда ей приходилось отходить на некоторое время, например, чтобы отнести конверт в какой-нибудь офис на другом этаже, она представляла, как внезапно в здании отключается электроэнергия. Задыхаясь, она бежала по коридорам, чтобы быстрее добраться до безопасного места рядом со своим морозильником.

Рина пыталась не думать, как несправедлива была к ней жизнь. Родись она до изобретения специалистов компании «Фриджитэйр», не выжила бы. Ей не хотелось быть неблагодарной, но иногда ее существование казалось просто невыносимым.

После работы вместо танцев, куда шли остальные девушки, или свиданий она целыми ночами сидела дома и читала биографии, чтобы затеряться в жизнях других людей.

* * *

Утренние прогулки с Т. С. Элиотом. Мемуары.

С 1958 по 1963 г. Элиот состоял членом Комиссии по исправленной Псалтири из Книги общественных богослужений. К тому времени он был уже нездоров и избегал лишний раз открывать свою жестяную банку с кофе.

Он сделал только одно исключение из этого правила, когда Комиссия приступила к правке 22-го псалма. Четыре века назад епископ Каверсдейлский очень фривольно подошел к переводу этого псалма с иврита. Верным толкованием центральной метафоры псалма на английском языке, по общему мнению Комиссии, должно быть «долина кромешной тьмы».

На заседании впервые за несколько месяцев Элиот заварил чашку своего кофе. Я не могу забыть тот глубокий аромат черного кофе.

Элиот отпил глоток, а потом своим завораживающим голосом, который запомнился нам после прочтения «Бесплодной земли», он прочитал традиционный перевод, смысл которого каждый англичанин впитывает вместе с молоком матери: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла».

Единогласно решили оставить версию Каверсдейла, какой бы приукрашенной она ни казалась.

Думаю, людей всегда удивляло, насколько Элиот был привержен традиции, верен англиканской церкви, насколько глубоко его душа была проникнута английским духом.

Я считаю, что в тот день был последний раз, когда Элиот попробовал свою душу. Я часто думаю, что хотел бы еще раз почувствовать тот аромат: горький, жженый и умиротворяющий. В нем был не только дух настоящего англичанина, но и гений поэзии.

* * *

Вымерить кофейной ложкой жизнь, – подумала Рина, – порой это может показаться действительно ужасным. Может, поэтому у Элиота не было чувства юмора.

Однако душа в кофейной жестяной банке казалась по-своему милой. Она оживляла воздух вокруг него, пробуждала всех, кто слышал его голос, делала их открытыми, внимающими тайнам его тяжелых для понимания, глубоких строф. Элиот не мог написать, а мир не понял бы «Четыре квартета» без аромата его души, без резкости, которую она придавала каждому слову, без острого привкуса, который не покидает вас, когда вы попробовали что-то по-настоящему значительное.

Я хотела бы услышать песнь, что пропели бы мне русалки, – подумала Рина. – Может, это снилось Элиоту после того, как он выпил свой кофе?

Вместо русалок той ночью ей снились ледники. Километры и километры льда, которые не растаяли бы и за сотню лет. И хотя вокруг не было никаких признаков жизни, Рина улыбалась во сне. Это и было ее жизнью.

* * *

На работу вышел новый молодой человек, и Рина сразу же поняла, что долго он в своем офисе не продержится.

Его рубашка вышла из моды несколько лет назад, а туфли даже не были начищены. Он не отличался ни высоким ростом, ни заостренным подбородком. Его маленький офис располагался вниз по коридору от рабочего места Рины, а единственное окно выходило на соседнее здание. На двери висела табличка Джимми Кесноу. По всем признакам он являлся одним из тех безымянных, амбициозных, разочарованных молодых людей, которых это здание ежедневно пропускает через себя.

Но Джимми казался самым простым и интересным в общении человеком из всех, кого знала Рина. Где бы он ни появлялся, всем казалось, что он на своем месте. Он не шумел, не выплевывал слова со скоростью пулемета, однако органично вливался в любую беседу, и его слушали в любой компании. Он мог сказать всего пару слов, а люди уже смеялись, а потом чувствовали, что стали чуть-чуть остроумнее. Он улыбался людям, а они ощущали себя более счастливыми, симпатичными и даже красивыми. Каждое утро он входил и выходил из офиса со значительным видом, но вместе с тем был готов остановиться в любой момент и непринужденно поболтать о том о сем. В офисах после его ухода двери оставались открытыми, потому что сотрудники просто не хотели их закрывать.

Рина видела, что девушка на соседнем рабочем месте прихорашивалась, когда слышала голос приближающегося Джимми.

Очень трудно было вспомнить, как они существовали в офисе до прихода Джимми.

Рина знала, что молодые люди не задерживались подолгу в небольших офисах, окна которых выходили на аллею. Они быстро перемещались в офисы с видом на бухту, а то и на следующий этаж. Рина представляла, что его душа, скорее всего, – это серебряная ложечка, такая блестящая и желанная.

* * *

Суд над Жанной д'Арк.

«По ночам солдаты и Жанна спали вместе на земле. Когда Жанна снимала броню, мы видели ее красивую грудь. Но никогда она не возбуждала во мне земных страстей.

Жанна сердилась, когда солдаты сквернословили в ее присутствии или говорили о плотских утехах. Она всегда прогоняла женщин, следовавших за солдатами, грозя им своим мечом, если только солдат не обещал жениться на такой женщине.

Чистота Жанны была связана с ее душой, которую она всегда носила на теле: и когда шла на битву, и когда готовилась ко сну. Это была ветка бука. Недалеко от Домреми, ее родной деревни, рос старый бук, который по весне называли Дамским деревом. Ее душа была с этого дерева, и ветвь источала тот же аромат, что и Дамское дерево весной. В этом клятвенно уверяли все, кто знал Жанну еще маленькой девочкой.

И если кто представал перед Жанной с греховными помыслами, то сразу же избавлялся от них под влиянием ее души. Она оставалась чиста, и клянусь, я говорю правду, хотя она и обнажалась иногда, как и все остальные солдаты».

* * *

– Привет, – сказал Джимми. – Как тебя зовут?

– Жанна, – сказала Рина. Она покраснела и отложила книгу. – Я хотела сказать – Рина.

Вместо того чтобы посмотреть на него, она уставилась вниз на недоеденный салат, стоявший на столе. Ее беспокоило, не осталось ли следов пищи в уголках ее рта. Хотела вытереть рот салфеткой, но решила, что привлечет тем самым к себе чересчур много внимания.

– Знаешь, я поспрашивал сегодня утром у сотрудников, и никто не сказал мне твоего имени.

И хотя Рина знала, что это все правда, она немного расстроилась, будто огорчила его ненароком. Она пожала плечами.

– Но теперь я знаю то, что больше никому здесь не известно, – сказал Джимми с такой интонацией, как будто она только что рассказала ему чудесный секрет.

Неужели они наконец убавили температуру на кондиционере? – подумала Рина. – Сейчас уже не так холодно, как обычно. Ей хотелось снять кофту.

– Привет, Джимми, – девушка на соседнем рабочем месте позвала его, – подойди, пожалуйста. Я покажу тебе те фотографии, о которых рассказывала.

– Тогда до встречи, – сказал Джимми и улыбнулся. Она увидела его улыбку, потому что смотрела вверх, прямо ему в лицо, которое, как она внезапно поняла, казалось красивым.

* * *

Легенды римлян.

Цицерон родился с галечным камешком. Поэтому никто не ожидал от него многого.

Он учился ораторскому искусству, положив в рот этот камешек. Однажды он чуть было им не подавился. Однако научился использовать простые слова и четкие предложения. Он научился выталкивать слова в обход мешавшему им камню, научился артикулировать, говорить четко, даже если язык подводил его.

Он стал величайшим оратором своего времени.

* * *

– Ты много читаешь, – сказал Джимми.

Рина кивнула. Затем улыбнулась ему.

– Я никогда не видел таких голубых глаз, – сказал Джимми, глядя ей прямо в глаза. – Они словно море, которое чуть виднеется через слой льда.

Он произнес это между прочим, как будто говорил о только что прошедшем отпуске или о просмотренном фильме. Поэтому Рина поняла, что он был искренен, и почувствовала, что раскрыла ему еще одну тайну, о которой сама даже не догадывалась.

Они оба молчали. И обычно такое молчание бывает неловким, но Джимми просто прислонился к перегородке, любуясь стопкой книг на столе Рины. Он погрузился в молчание, отдыхал в нем. А Рине было так хорошо, что она захотела, чтобы это молчание никогда не заканчивалось.

– Ага, Катулл, – сказал Джимми. И взял одну из книг. – Какое стихотворение здесь твое любимое?

Рина задумалась. Было бы слишком самоуверенно сказать «Будем, Лесбия, жить, любя друг друга». Было бы слишком застенчиво сказать «Ты спросишь, сколько поцелуев…».

Она мучилась с ответом.

Он ждал и не торопил ее.

Она никак не могла решиться. Начинала что-то говорить, но не раздавалось ни звука. В ее горле застрял камень, холодный как лед. Она злилась на себя. Должно быть, она казалась ему настоящей дурой.

– Извини, – сказал Джимми, – Стив ждет меня в своем офисе. Увидимся.

* * *

Эми была соседкой Рины по общежитию в студенческие годы. Если Рина кого-то и жалела в своей жизни, то только ее. Душой Эми была пачка сигарет.

Но Эми никогда не давала повода для жалости. Когда они встретились, у Эми осталось всего полпачки.

– Что случилось с остальными? – ужаснулась Рина. Она даже представить себе не могла, что со своей жизнью можно обращаться так легкомысленно.

Эми хотела, чтобы Рина гуляла с ней по ночам, танцевала, пила, встречалась с мальчиками. Рина всегда говорила «нет».

– Ну ради меня, – просила Эмми. – Ты ведь меня жалеешь, правда? Вот я и прошу тебя, ну всего один раз!

Эми повела Рину в бар. Всю дорогу Рина прижимала к себе свой термос. Эми вырвала его из рук, бросила кубик льда Рины в стопку и попросила бармена положить его в морозильник.

Мальчики подходили, пытались заигрывать. Рина не обращала на них внимания. Она была до смерти перепугана. И не сводила глаз с этого морозильника.

– Ну хотя бы веди себя так, будто тебе весело, – попросила Эми.

Когда к ним подошел очередной молодой человек, Эми достала одну из своих сигарет.

– Видишь вот это? – спросила она. Ее глаза блестели, и в них отражались неоновые огни, горящие за барной стойкой. – Я начну курить прямо сейчас. Если ты развеселишь мою подругу до того, как я докурю, то отправляюсь на ночь к тебе.

– Как насчет того, чтобы вы обе пошли со мной сегодня ночью?

– Без проблем, – сказала Эмми. – Почему бы и нет. Так что начинай. – Она щелкнула зажигалкой и сделала долгую затяжку. Затем откинула голову назад и выдохнула дым высоко в воздух.

– Ради этого я и живу, – прошептала Эми, наколонившись к Рине. Ее зрачки не могли сосредоточиться на чем-то одном, а глаза блестели, как у дикого зверя. – Вся жизнь – сплошной эксперимент.

Дым выходил из ее ноздрей, и Рина поневоле закашлялась.

Рина смотрела на Эми. Потом она повернулась к молодому человеку. У нее немного кружилась голова. Искривленный нос на его лице казался забавным и одновременно навевал грусть.

Душа Эми была заразительной.

– Мне завидно, – сказала Эми на следующее утро. – У тебя очень сексуальный смех.

Рина улыбнулась в ответ.

Стопку со своим кубиком льда Рина нашла в морозильнике у этого юноши. Она забрала стопку с собой.

И все-таки это был последний раз, когда Рина согласилась пойти с Эми.

После колледжа их пути разошлись. Когда Рина думала об Эми, она желала, чтобы эта пачка сигарет волшебным образом снова стала полной.

* * *

Рина внимательно следила за движением бумаг в стоявших рядом с ней принтерах. Она знала, что Джимми скоро переедет в офис этажом выше. И у нее оставалось не так много времени.

В выходные она отправилась по магазинам, где принялась тщательно подбирать вещи. Ее цвет был голубым, цветом льда. И ногти должны были соответствовать цвету глаз.

Рина решила, что это случится в среду. Люди больше болтали в начале недели или же в конце: о том, что они делали на выходных, или о том, чем займутся в следующие выходные. По средам особо говорить было не о чем.

Рина взяла с собой стопку, и не только на удачу – стекло легче охлаждалось.

После обеда она решилась на свой шаг. Во второй половине дня у всех оставалось много работы, поэтому все слухи к тому времени постепенно сходили на нет.

Она открыла дверцу морозильника, достала свою охлажденную стопку и пакет с бутербродом, где хранился ее кубик льда. Она извлекла кубик льда из пакета и положила его в стопку. По краям стекла тут же образовался конденсат.

Она сняла свою кофту, взяла в руки стопку, вышла из-за стола и прошлась по офису.

Она ходила там, где собирались сотрудники: в коридорах, у принтеров, рядом с кофейным аппаратом. При ее приближении люди чувствовали внезапный холод, и разговор прекращался. Остроумие становилось глупым и плоским. Аргументы оказывались ненужными. Внезапно каждый вспоминал, сколько у него осталось недоделанной работы, или же пытался объяснить свой уход по-другому. Она проходила через офисные двери, и те закрывались вослед.

Она обошла все коридоры, пока все окончательно не стихло и единственной открытой дверью не осталась дверь в офис Джимми.

Она посмотрела в свою стеклянную стопку. На дне образовалась вода; вскоре кубик льда начнет плавать.

У нее еще было немного времени, следовало спешить.

Поцелуй меня перед тем, как я исчезну.

Она поставила стопку за дверью офиса Джимми.

Я не Жанна д'Арк.

Она зашла в офис Джимми и закрыла за собой дверь.

* * *

– Здравствуй! – сказала она. Теперь, оставшись с ним наедине, она не знала, что нужно делать.

– Привет, – ответил он, – сегодня везде так тихо. Что происходит?

– Si tecum attuleris bonam atque magnam cenam, non sine candida puella, – сказала она. – «Если возьмешь с собой обед обильный в компании хорошенькой девчонки». Вот. Это мое любимое стихотворение.

Она смутилась, но немного согрелась. Язык не был скованным, во рту не было камня. Ее душа осталась за дверью, но Рина не волновалась. Ей не хотелось считать каждую секунду. Стопка, содержавшая ее жизнь, находилась в другом времени, в другом месте.

– Et uino et sale et omnibus cachinnis, – закончил он за нее. – «Ты захвати вино и соль, и острых шуток море».

Она заметила солонку на его столе. Соль делала приятной на вкус самую безвкусную еду. Соль – это остроумие и смех в любой беседе. Соль превращала обыденность в чудо. Соль делала простоту прекрасной. Солью была его душа.

И соль усложняла заморозку.

Она засмеялась.

Она расстегнула блузку. А он привстал, чтобы ее остановить, но она покачала головой и улыбнулась.

У меня нет свечи, чтобы зажечь с обоих концов. Я не смогу вымерить кофейной ложкой жизнь. У меня нет ключевой воды, чтобы заглушить страсть, ведь я оставила позади свой кусочек предсмертного льда. У меня есть только моя жизнь.

– Вся жизнь – сплошной эксперимент, – сказала она.

Она сбросила блузку и переступила через упавшую юбку. Теперь он увидел то, что она купила в выходные.

Ее цвет был голубым цветом льда.

* * *

Она помнила, что смеялась и что он смеялся ей в ответ. Она пыталась запомнить каждое прикосновение, каждый вздох. Она хотела бы позабыть только об одном – о времени.

Шум людей за дверью постепенно нарастал, а затем постепенно затихал. Они оставались в его офисе.

Губы, что меня ласкали… – подумала она и поняла, что за дверью офиса совершенно тихо. Солнечный свет в комнате начинал багроветь.

Она привстала, выскользнула из его объятий, надела блузку, легким движением натянула юбку. Она открыла дверь и взяла стопку.

Она пыталась найти, лихорадочно пыталась, хоть осколок льда. Было бы достаточно самого маленького кристалла! Она бы заморозила его и хранила бы всю свою жизнь в память об этом дне, единственном дне, когда она действительно жила.

Но в стопке была только вода: чистая, прозрачная вода.

Она ждала, когда остановится ее сердце. Ждала, когда перестанет дышать грудь. Она вошла обратно в его офис, чтобы умереть, глядя в его глаза.

Очень трудно заморозить соленую воду.

Она ощущала теплоту и чувствовала себя смиренно готовой ко всему. Что-то заполнило самые холодные, тихие и пустые закоулки ее сердца, а вокруг был слышен лишь перекрывающий все рев волн. Она думала, что ей так много еще предстоит ему рассказать, что уже не хватит времени ни на какие книги.

* * *

Рина!

Надеюсь, ты в порядке. Мы очень давно не виделись.

Думаю, что ты сразу же захочешь узнать, сколько сигарет у меня осталось. Хорошая новость заключается в том, что я бросила курить. А плохая новость – последняя сигарета была выкурена шесть месяцев назад.

Но, как видишь, я все еще жива.

Души – очень мудреные штуки, Рина, но думаю, что я во всем разобралась. Всю свою жизнь я считала, что моя судьба – это беспечность и рискованная игра с каждым моментом моей жизни. Я думала, что в этом мое предназначение. И я чувствовала, что жила только тогда, когда зажигала часть своей души, провоцируя появление хоть какого-нибудь чуда до того, как пламя и пепел коснутся моих пальцев. В эти минуты я была особенно бдительной, слышала малейшую вибрацию, видела каждый оттенок цвета. Моя жизнь была как секундомер с обратным отсчетом. Те месяцы между сигаретами были лишь генеральными репетициями перед представлением, которые я исполнила в своей жизни целых двадцать раз.

Осталась последняя сигарета, и я пришла в полный ужас. Я планировала, что финал будет грандиозным, и я громко хлопну дверью, уходя из этого мира. Но когда пришло время выкурить последнюю сигарету, я начисто лишилась храбрости. Когда понимаешь, что после последней затяжки умрешь, внезапно руки начинают дрожать, и ты не можешь даже ровно удержать спичку или щелкнуть большим пальцем по кремню зажигалки.

Я напилась на пляжной вечеринке и отключилась. Кому-то понадобилась доза никотина, они порылись в моей сумке и нашли последнюю сигарету. Когда я проснулась, пустая пачка лежала на песке рядом со мной, и в нее уже залез маленький крабик, чтобы обустроить там свой дом.

Но, как я уже сказала, я не умерла.

Всю свою жизнь я думала, что моя душа была в этих сигаретах, но никогда не думала о самой пачке. Я никогда не думала об этой картонной оболочке, заключившей в себе чуть-чуть пустоты.

Пустая пачка – жилище для бездомных пауков, которых хочется вымести наружу. В ней можно хранить мелочь, оторвавшиеся пуговицы, нитки и иголку. В нее можно положить помаду, карандаш для ресниц, немного румян. Она открыта для всего, чем ты захочешь ее заполнить.

Я так себя и чувствую: открытой, беззаботной, готовой ко всему. Да, жизнь теперь действительно всего лишь эксперимент. Что я буду делать дальше? Да что захочу.

Но чтобы прийти к этому, мне пришлось сначала выкурить все сигареты.

То, что со мной произошло, я называю сменой состояния. Когда моя душа превратилась из пачки сигарет просто в пачку, я стала взрослой.

Я решила написать тебе, потому что ты во многом похожа на меня. Ты думала, что понимаешь свою душу, думала, что знаешь, как тебе нужно прожить свою жизнь. Я тогда считала, что ты не права, но сама не могла найти подходящего ответа.

А теперь я его знаю. Думаю, что ты готова к изменению состояния.

Всегда твоя Эми

Идеальное соответствие

Сай проснулся под бодрую первую часть концерта до мажор Вивальди «Il Sospetto» для скрипки с оркестром.

Он полежал еще минуту, нежась в музыке как в спокойном тихоокеанском бризе. Шторы постепенно открывались, и комната светлела от утренних солнечных лучей. Тилли разбудила его точно в конце цикла легкого сна – в самое оптимальное время. Он чувствовал себя прекрасно: отдохнувшим, оптимистичным, готовым к тому, чтобы спортивно вскочить с кровати и начать новый день.

Так он и сделал.

– Тилли, это прекрасный выбор песни для будильника!

– Конечно, – Тилли говорила из камеры-динамика на тумбочке. – Кто понимает твой вкус и настроение лучше меня?

Электронный голос звучал нежно и игриво.

Сай пошел в душ.

– Не забудь надеть сегодня новые туфли, – теперь Тилли говорила из камеры-динамика в потолке ванной комнаты.

– Почему?

– После работы у тебя свидание.

– Ах да, новая девушка. Черт, как же ее зовут? Знаю, ты говорила мне…

– Я введу тебя в курс дела после работы. Уверена, что она тебе придется по душе. Индекс совместимости очень высокий. Думаю, вы будете влюблены друг в друга не менее шести месяцев.

Сай ждал этого свидания. Ведь когда Тилли представила его предыдущей девушке, те отношения были просто чудесными. А вот расставание было тяжелым, однако хорошо, что Тилли всегда была рядом и помогала советами. Он чувствовал, что уже значительно вырос в эмоциональном плане, поэтому после месяца одиночества был как никогда готов к новым отношениям.

Но сначала нужно было дождаться окончания рабочего дня.

– Что ты сегодня порекомендуешь на завтрак?

– У тебя запланировано организационное совещание по проекту Дэвиса в одиннадцать. Это значит, что обед оплатит фирма. Предлагаю легко позавтракать, может, просто съесть банан.

Сай пришел в восхищение. Все помощники юристов в компании «Чапман, Сингх, Стивенс и Риос» просто-таки жили в ожидании обедов с клиентами, блюда для которых готовил собственный шеф-повар фирмы.

– У меня есть время сделать себе кофе?

– Да. Сегодня утром мало пробок. Однако рекомендую вместо этого посетить по дороге новое место, где делают замечательное смузи. Могу достать купон со скидкой.

– Но я правда хочу кофе!

– Поверь мне, тебе понравится смузи.

Сай улыбался, выключая душ:

– Хорошо, Тилли. Ты никогда плохого не посоветуешь.

* * *

Очередное утро в городе Лас-Альдамас штата Калифорния выдалось приятным и солнечным. Однако даже при 20 градусах по Цельсию соседка Сая Дженни облачилась в толстый зимний пуховик, лыжные очки и длинный темный шарф, который закрывал ее волосы и лицо.

– Помнится, я уже говорила, что мне не нужна здесь эта штука, – сказала она, как только он вышел из своей квартиры. Ее голос звучал искаженным каким-то электронным фильтром. В ответ на его недоумевающий взгляд она указала на камеру, расположенную над дверью Сая.

Общение с Дженни походило на общение с одной из подруг его бабушки, которая отказывалась использовать электронную почту «Центиллион» или заводить себе учетную запись в соцсети «Делимся-со-всеми», так как боялась того, что «компьютер» узнает «все ее дела». Вот только одно «но»: насколько понимал Сай, Дженни была с ним одного возраста. Она выросла в эпоху цифровых технологий, однако совершенно не принимала всю радость и преимущества совместного доступа к информации.

– Дженни, я не буду с тобой спорить. У меня есть право устанавливать все, что мне захочется, над своей дверью. И мне хочется, чтобы Тилли присматривала за домом в мое отсутствие. На прошлой неделе взломали квартиру 308.

– Но твоя камера записывает и тех, кто приходит ко мне, так как у нас общий коридор.

– И что?

– Я не хочу, чтобы Тилли знала что-либо о моем социальном профиле.

Сай закатил глаза.

– Тебе есть, что прятать?

– Дело не в этом…

– Да-да, гражданские права, свобода, конфиденциальность и так далее…

Саю надоело спорить с такими людьми, как Дженни. Он уже устал повторять одно и то же несчетное количество раз: Центиллион – это не какое-то большое страшное правительство. Это частная компания, чей девиз звучит просто: «Сделаем мир лучше!» И то, что вам хочется жить в темных веках, еще не значит, что все остальные не должны наслаждаться преимуществами всеобщей компьютеризации.

Он обогнул ее внушительную от зимней одежды фигуру, чтобы выйти на лестницу.

– Тилли не просто говорит, что тебе хочется, – крикнула Дженни. – Она говорит тебе, что надо думать. Ты вообще знаешь, чего на самом деле хочешь?

Сай замер на мгновение.

– Знаешь? – Она давила на него.

Какой тупой вопрос. Просто псевдоинтеллектуальная, антитехнологичная демагогия, которую люди ее типа ошибочно принимают за глубокие мысли.

Он пошел к выходу.

– Фрик, – пробормотал он, ожидая, что Тилли в телефонной гарнитуре приятно дополнит его слова какой-нибудь задорной, поощрительной шуткой.

Но Тилли ничего не сказала.

* * *

Постоянное присутствие Тилли было как бесплатная необременительная помощь лучшего в мире секретаря:

– Эй, Тилли, помнишь, куда я положил папку по Вайомингу со странным названием фирмы и делом по слиянию компаний примерно полугодовой давности?

– Тилли, можешь достать мне форму по разделу 131 Устава? Это должна быть та форма, которую используют партнеры, работающие с Сингхом.

– Тилли, давай-ка запомни вот эти страницы. Присвой им теги: «Чапман», «полезный покупатель», «использовать, только если партнер хорошо ко мне относится».

Некоторое время Чапман Сингх сопротивлялся идее использования сотрудниками Тилли в офисе, отдавая предпочтение собственной корпоративной системе искусственного интеллекта. Однако оказалось довольно сложно принудить сотрудников вести личные календари и заметки отдельно от рабочих, и когда партнеры начали нарушать эти правила и использовать Тилли на работе, ИТ-отделу пришлось начать оказывать им полноценную техническую поддержку.

А потом Центиллион заявил о своем стремлении шифровать всю корпоративную информацию, обеспечивая абсолютную безопасность, и никогда не использовать эту информацию для получения конкурентных преимуществ, а только лишь для предоставления сотрудникам Чапмана Сингха оптимальных рекомендаций. В конце концов, общая концепция Центиллиона звучала так: «упорядочивание всемирной информации для облагораживания человечества», а что может облагораживать больше, чем эффективная, производительная и приятная работа?

За обедом Сай чувствовал себя счастливым человеком. Он даже представить себе не мог, насколько нудной и тяжелой была работа до появления Тилли.

* * *

После работы Тилли отправила Сая в цветочный магазин, и, конечно, у Тилли был купон со скидкой. Затем по пути в ресторан она проинформировала Сая о девушке, с которой назначено свидание: Эллен, образование, профиль в соцсети «Делимся-со-всеми», обзоры предыдущих юношей и девушек, с кем она встречалась, интересы, понравившееся, не понравившееся и, конечно, фотографии: десятки фотографий, распознанных и собранных Тилли со всего Интернета. Сай улыбнулся, ведь Тилли была права: Эллен в точности соответствовала его вкусу.

Все знали азбучную истину: то, что ты скроешь от лучшего друга, он с радостью найдет в Центиллионе. Тилли обладала исчерпывающими сведениями о том, какие женщины нравились Саю, отслеживая фотографии и видеоролики, которые он внимательно просматривал поздними ночами, включив личный режим в браузере.

И конечно, Тилли знала Эллен настолько же хорошо, насколько знала его, поэтому Сай понимал, что он тоже придется по вкусу этой девушке.

Как он и предполагал, им нравились одни и те же книги, фильмы, музыка. Даже их мысли о том, как усердно должны работать сотрудники, в точности совпадали. Они вместе смеялись над анекдотами и шутками. Они питались энергией друг друга.

Сай восхищался совершенством Тилли. Из четырех миллиардов проживающих на Земле женщин Тилли сумела найти для него идеальную пару. Это напоминало нажатие кнопки «Я доверяю тебе» в результатах поиска Центиллиона, которая присутствовала в более ранних версиях, после чего Центиллион переходил прямо на нужную тебе веб-страницу.

Сай чувствовал, что влюбляется, и догадывался, что Эллен попросит его пойти к ней домой.

И хотя все шло как нельзя лучше, он понимал, что, уж если быть откровенным с самим собой, свидание не было настолько замечательным и прекрасным, насколько он этого ожидал. Все шло гладко, но может быть, чуть-чуть слишком гладко. Они как будто уже знали все, что только возможно было узнать друг о друге. Никаких сюрпризов, никакого волнения от познания чего-то совершенно нового.

Другими словами, свидание было несколько скучноватым.

Пока мысли Сая были заняты другим, в их разговоре возникла заминка. Они просто улыбнулись друг другу и попытались насладиться тишиной.

Тут же в гарнитуре раздался голос Тилли:

– Ты можешь спросить, нравятся ли ей современные японские десерты. Я знаю подходящее место.

Сай понял, что хоть он в тот момент и не думал об этом, у него появилось желание съесть что-нибудь сладкое и нежное.

Тилли не просто говорит, что тебе хочется. Она говорит тебе, что надо думать.

Сай был поражен.

Ты вообще знаешь, чего хочешь на самом деле?

Он попытался упорядочить свои чувства. Тилли просто поняла, чего он хотел, пусть даже и не думая об этом? Или она вложила эту мысль ему в голову?

Знаешь?

То, как Тилли заполнила эту заминку… словно она не позволяла ему вести свидание самостоятельно, как будто Тилли считала, что он не сможет говорить и действовать без ее помощи.

Внезапно Сай почувствовал раздражение. Момент был упущен.

Со мной обращаются как с ребенком.

– Знаю, что тебе понравится. У меня есть купон со скидкой.

– Тилли, – сказал он. – Перестань отслеживать меня и останови автоматические рекомендации.

– Ты уверен? Пробелы в предоставлении общедоступной информации сделают твой профиль неполным…

– Да, пожалуйста, перестань.

Издав звуковой сигнал, Тилли выключилась.

Эллен уставилась на него, приоткрыв от неожиданности рот.

– Зачем ты это сделал?

– Я хотел поговорить с тобой наедине, только ты и я. – Сай улыбнулся, – Иногда здорово остаться вдвоем, без Тилли, правда?

Эллен смутилась:

– Но ты же знаешь, что чем больше у Тилли информации, тем полезней ее советы. Разве ты не хочешь, чтобы первое свидание прошло без всяких глупых ошибок? Мы занятые люди, а Тилли…

– Я понимаю, что может Тилли, но…

Эллен подняла руку, призывая его к молчанию. Она наклонила голову, слушая гарнитуру.

– У меня идеальное предложение, – сказала Эллен. – Открыли новый клуб, и Тилли достанет нам купон со скидкой.

Сай раздраженно покачал головой.

– Давай попытаемся что-нибудь придумать без Тилли. Отключи ее, пожалуйста.

От неожиданности лицо Эллен окаменело.

– Думаю, мне пора домой, – сказала она. – Завтра рано на работу.

Она смотрела в сторону.

– Тебе это Тилли велела сказать?

Она ничего не ответила, просто пыталась не смотреть ему в глаза.

– Мне было очень приятно, – проговорил Сай. – Хочешь, встретимся еще раз?

Эллен оплатила половину стоимости и не попросила проводить ее домой.

* * *

Издав звуковой сигнал, Тилли вернулась к жизни и сказала ему в ухо:

– Сегодня вечером ты ведешь себя слишком антисоциально.

– Ничуть не антисоциально. Я просто не хочу, чтобы ты вмешивалась во все мои дела.

– Я уверена, что тебе бы понравилась оставшаяся часть свидания, если бы ты только следовал моим советам.

Сай вел машину в тишине.

– Я чувствую в тебе избыток агрессии. Как насчет кикбоксинга? Ты давно не занимался, а сейчас по пути будет круглосуточный фитнес-центр. Здесь нужно повернуть направо.

Сай поехал прямо.

– Что случилось?

– Мне не хочется тратить деньги.

– Ты ведь знаешь, что у меня есть купон со скидкой.

– Что не так в том, что я пытаюсь сэкономить деньги?

– Твои сбережения идеально соответствуют поставленным целям. Я просто хочу, чтобы ты соблюдал режим потребления в свое удовольствие. Если ты будешь чересчур экономным, то позже пожалеешь, что не провел свою молодость с максимальной пользой. Я построила график оптимального объема твоего ежедневного потребления.

– Тилли, я просто хочу доехать до дома и лечь спать. Ты можешь выключиться на весь оставшийся вечер?

– Ты ведь знаешь, что для предоставления оптимальных рекомендаций у меня должны быть полные сведения о тебе. Если ты будешь периодически выключать меня, мои рекомендации не будет точными…

Сай положил руку в карман и выключил телефон. Гарнитура замолкла.

* * *

Когда Сай доехал до дома, то увидел, что свет над лестницей, ведущей в его квартиру, не горел, а возле лестницы стояли несколько темных фигур.

– Кто здесь?

Некоторые фигуры пропали, но одна вышла ему на встречу – Дженни.

– Ты рано вернулся.

Он почти не узнал ее; впервые ее голос звучал без привычного электронного фильтра. И он казался на удивление счастливым.

Сая застигли врасплох.

– Как ты узнала, что я приду домой рано? Ты следила за мной?

Дженни закатила глаза:

– Зачем мне следить за тобой? Сай, твой телефон автоматически регистрируется и перерегистрируется, куда бы ты ни шел, а еще отображает сообщение состояния на основе твоего настроения. Это все на подкасте твоей жизни в соцсети «Делимся-со-всеми». Во всеобщем доступе, между прочим.

Он уставился на нее. В тусклом свете уличных фонарей он заметил, что на ней нет ни толстого зимнего пуховика, ни лыжных очков, ни шарфа. Она была в шортах и свободой белой футболке. В ее черных волосах были белые крашеные пряди. На самом деле она оказалась очень симпатичной, ну, может, только чуть-чуть странной.

– Что? Удивлен, что я знаю, как пользоваться компьютером?

– Но ты всегда казалась…

– Параноиком? Сумасшедшей? Говори, что там у тебя на уме. Я не обижусь.

– Где твой пуховик и очки? Я тебя без них вообще не видел.

– А! Я заклеила камеру над твоей дверью, чтобы мои друзья спокойно пришли сегодня ко мне в гости, поэтому мне не нужно ничего надевать. Извини…

– Что-что ты сделала?

– …и я вышла встретить тебя, потому что видела, что ты выключил Тилли не один раз, а дважды. Думаю, что тебе пора узнать правду.

* * *

Когда он вошел в квартиру Дженни, то подумал, что попал в рыбацкую сеть.

Пол, потолок, стены были покрыты тонкой металлической сеткой, которая блестела, как жидкий металл, отражая свет многочисленных больших компьютерных HD-мониторов, которые были установлены один над другим по всей комнате и, похоже, являлись здесь единственным источником освещения.

Помимо мониторов из мебели здесь можно было найти только полки, заполненные книгами (на удивление, исключительно бумажными). Стульями служили несколько перевернутых древних упаковочных ящиков для молочных бутылок.

Сай был возбужден, ему хотелось сделать что-нибудь странное. Однако теперь он жалел о том, что согласился с ее приглашением и зашел в гости. Она действительно была эксцентрична, и, скорее, даже чересчур.

Дженни закрыла дверь, дотянулась и достала гарнитуру из уха Сая. Затем протянула руку:

– Отдай телефон.

– Зачем? Он уже выключен.

Рука Дженни не дрогнула. Сай неохотно достал телефон и отдал ей.

Она с презрением посмотрела на устройство:

– Нет, вытащи-ка аккумулятор. Что еще можно ожидать от Центиллиона? Они должны называть это устройствами слежения, а не телефонами. Никогда не узнаешь, действительно ли они выключены.

Она сунула телефон в плотную сумку, застегнула ее и положила на стол.

– Ну вот, теперь твой телефон под надежным акустическим и электромагнетическим экраном, поэтому мы можем поговорить. Сетка на стенах делает из моей квартиры, по сути, клетку Фарадея, поэтому сигналы сотовых сетей сюда не проникают. Однако с телефонами Центиллиона всегда нужно быть осторожным, если только они не находятся за несколькими экранирующими оболочками.

– Я тебе проще скажу. Ты сумасшедшая. Ты думаешь, Центиллион шпионит за тобой? Их политика конфиденциальности лучшая в отрасли. Каждый бит информации, что они собирают, должен быть предоставлен пользователем добровольно и используется для того, чтобы улучшить этому пользователю жизнь…

Дженни наклонила голову и глядела на него с ухмылкой, пока тот не закончил говорить.

– Если все это так, то зачем ты выключил Тилли? Почему согласился прийти сюда?

Сай сам не был уверен, что знает ответы на эти провокационные вопросы.

– Посмотри на себя. Ты согласился, чтобы камеры следили за каждым твоим движением и записывали каждую мысль, слово, разговор в какой-то далекий центр обработки данных. Там все обрабатывается алгоритмами, выполняется глубокий анализ, и на выходе получаются данные, за которые маркетологи готовы заплатить хорошие деньги.

Теперь уже нет ничего личного, уже нет ничего твоего, и только твоего. Центиллион полностью владеет тобой. Ты даже не знаешь, кто ты есть на самом деле. Покупаешь то, что Центиллион хочет; читаешь то, что Центиллион предложил тебе прочесть; встречаешься с теми, на кого покажет тебе Центиллион. И ты действительно счастлив?

– Это очень устаревший взгляд на вещи. Научно доказано: все, что Тилли мне предлагает, соответствует моему профилю вкусов и обязательно мне понравится.

– Ты, видимо, хочешь сказать, что какой-то рекламщик заплатил Центиллиону, чтобы тебе подали нужную информацию.

– В этом и состоит вся польза рекламы. Вожделение должно быть удовлетворено. Есть тысячи товаров в этом мире, которые идеально мне подойдут, но я, быть может, никогда не узнаю о них. Есть в этом мире идеальная девушка, но я никогда не встречу ее. Что же не так в том, что я слушаю Тилли? Ведь идеальный товар должен найти идеального потребителя, а идеальный мужчина – познакомиться с идеальной женщиной.

Дженни усмехнулась:

– Мне нравится, как ты пытаешься рационально обосновать свое состояние. Снова задам тебе вопрос: если жизнь с Тилли настолько чудесна, зачем ты отключил ее сегодня?

– Я не могу объяснить, – ответил Сай. Он покачал головой: – Зря я сюда пришел. Думаю, что пора домой.

– Подожди. Сначала я покажу тебе кое-что о твоей любимой Тилли, – остановила его Дженни. Она подошла к столу и начала печатать на клавиатуре. На мониторе появилось несколько документов. Она рассказывала, а Сай пытался понять, что они собой представляют.

– Много лет назад Центиллион поймали на том, что машины, отслеживающие пробки, шпионили за беспроводным трафиком в домашних сетях тех домов, рядом с которыми они проезжали. Центиллион также переопределял настройки безопасности на компьютерах, чтобы отслеживать, как пользователи работают в Интернете и что они там смотрят. Уже потом они перешли на добровольную подписку на политику отслеживания для предоставления оптимальных «рекомендаций». Но ты действительно думаешь, что все изменилось? Они страстно желают получить данные о тебе и чем больше будет этих данных, тем лучше. И поверь, им все равно, как они их получат.

Сай скептически пролистывал документы:

– Если это все правда, почему ничего не показывали в новостях?

Дженни засмеялась:

– Сначала все, что делал Центиллион, было в той или иной степени правомерно, пусть и спорно. Беспроводная передача данных осуществляется, к примеру, в общедоступных местах, поэтому их перехват не является нарушением конфиденциальности. Тем более ты читаешь лицензионное соглашение с пользователем и понимаешь простой для себя факт: все, что входит в сферу интересов Центиллиона, «сделает мир лучше» для всех нас. Во-вторых, как можно в наше время получить какие-либо новости, кроме Центиллиона? Если Центиллион не захочет, чтобы ты что-то увидел, ты ничего и не увидишь.

– Тогда как ты нашла эти документы?

– Мой компьютер подключен к сети, которая построена поверх центиллионовских сетей, и Центиллион не имеет к ней доступа. Практически мы полагаемся на вирус, который превращает пользовательские компьютеры в наши ретрансляторы. Все шифруется и передается от узла к узлу, поэтому Центиллион просто не в состоянии видеть наш трафик.

Сай покачал головой:

– О да, ты ведь и вправду одна из тех конспирологов в шапочках из фольги. Послушать тебя, так Центиллион – это злостное, репрессивное правительство. Однако это всего лишь компания, которая просто-напросто пытается делать деньги.

Дженни хмыкнула, не скрывая своего несогласия:

– Наблюдение за пользователем остается наблюдением, как ты его ни назови. Я не могу понять, почему некоторые люди считают, что есть большая разница в том, откуда все беды: от государства или от частной компании. В наши дни Центиллион – это больше, чем правительство. Вспомни, они совершили переворот в трех странах, только потому что их правительства запретили использовать Центиллион в пределах своих границ.

– Это были репрессивные государства…

– Ну да, а ты живешь в свободной стране. Думаешь, что Центиллион борется за всеобщую свободу? Они хотят следить за всеми, призывая потреблять все больше и больше, чтобы Центиллион зарабатывал больше денег.

– Но в этом вся суть бизнеса. Это вовсе не является мировым злом.

– Ты так говоришь только потому, что уже не понимаешь, как выглядит настоящий мир. Теперь он переделан по образу и подобию Центиллиона.

* * *

Машина Дженни была экранирована настолько же хорошо, как и ее квартира, однако во время поездки она говорила только шепотом, как будто боялась, что их беседу будут подслушивать люди, шедшие по тротуарам.

– Не могу поверить, насколько ветхим кажется это место, – сказал Сай, когда она парковала машину на обочине улицы. Асфальт был весь в выбоинах, а дома вокруг представлялись настоящими трущобами. Некоторые из них давно были покинуты и разваливались прямо на глазах. Вдалеке слышались звуки полицейских сирен. В этой части Лас-Альдамас Сай никогда еще не бывал.

– Все здесь выглядело совершенно иначе десять лет назад.

– Что случилось?

– Центиллион заметил определенную тенденцию: люди, не все, лишь некоторые, стремятся обособиться там, где хотят жить, по расовому принципу. Компания попыталась сыграть на этом, определяя приоритеты различных предложений недвижимости для клиентов на основе их расовой принадлежности. И в этом не было ничего противозаконного, так как этим просто пытались удовлетворить потребности пользователей. Предложения никуда не скрывались, просто кое-кого задвигали в самый конец списка. В итоге никто не мог выявить их алгоритм и доказать, что в основе последовательности предложений лежит не что иное, как расовая принадлежность, так как в их волшебной формуле оценки присутствовали сотни факторов.

Через некоторое время процесс начал походить на нисходящую лавину, и сегрегация происходила все серьезнее и серьезнее. Политикам становилось все проще фальсифицировать результаты выборов по расовым признакам. И вот мы здесь. Догадайся, кому досталась эта часть города?

Сай глубокомысленно вздохнул:

– Понятия не имею.

– Если ты спросишь Центиллион, они ответят, что алгоритмы просто отражают и проецируют потребность в обособлении ряда пользователей, а Центиллион не имеет никакого отношения к формированию и цензуре мыслей. Более того, они скажут, что на самом деле повышали степень свободы, предоставляя людям то, чего им хочется. Конечно, они даже не упоминают, что получали прибыль за счет процентов с продажи недвижимости.

– Не могу поверить, что об этом никто ничего не говорит.

– Ты забываешь одно: все, что ты знаешь сейчас, предварительно фильтруется Центиллионом. Когда ты ищешь что-нибудь в сети или слушаешь подборку новостей, то имеешь дело всего лишь с информацией, предварительно отобранной Центиллионом. А это значит, что ты читаешь и слушаешь только то, что, по его мнению, ты хочешь читать и слушать. Человек, расстроенный новостями, не будет покупать ничего, что продается рекламщиками, поэтому Центиллион делает все, чтобы новости были как минимум нейтральными.

Как будто мы живем в Изумрудном городе страны Оз. Центиллион заставляет нас надеть зеленые очки, и мы думаем, что всё вокруг нас – в прекрасных оттенках зеленого.

– Теперь ты обвиняешь Центиллион в цензуре.

– Нет. Центиллион – это алгоритм, который вышел из-под контроля. Он просто дает тебе больше, чем ты считаешь нужным. И мы, то есть такие люди, как я, считаем, что в этом причина всех проблем. Центиллион поместил нас в маленькие пузырьки, где мы видим лишь отражение самих себя, слышим лишь собственное эхо и все больше погружаемся в наши существующие суеверия и раздутые донельзя влечения. Мы перестаем задавать вопросы и принимаем решения Тилли по любым вопросам.

Год за годом – и мы становимся все более покорными, идем за Центиллионом как бараны на бойню, думая, что он нас обогатит. Но я не хочу так жить.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Потому что, сосед, мы вскоре убьем Тилли, – сказала Дженни, упершись в Сая тяжелым взглядом. – И ты нам в этом поможешь.

* * *

После поездки в машине квартира Дженни с ее наглухо закрытыми окнами и опущенными шторами казалась еще более душной. Сай смотрел на мерцающие экраны, где как будто танцевали абстрактные узоры, и начинал беспокоиться.

– И как это ты планируешь убить Тилли?

– Мы разрабатываем вирус – кибероружие, если говорить брутально, как в шпионских боевиках.

– И что этот вирус сделает?

– Так как источник жизненной силы Тилли – это данные, то есть профили, собранные Тилли о миллиардах пользователей, именно сюда мы и ударим.

Оказавшись внутри центра обработки данных Центиллиона, вирус начнет постепенно менять каждый обнаруженный профиль пользователя, создавая при этом новые, ложные профили. Мы планируем медленное распространение, чтобы это ни у кого не вызывало никаких подозрений. Однако в итоге данные будут настолько повреждены, что Тилли больше не сможет делать свои зловещие, всеохватные прогнозы о пользователях. А если все пойдет достаточно медленно, они не смогут вернуться к резервным копиям, так как те также будут повреждены. Без данных, на сбор которых ушло несколько десятков лет, прибыль Центиллиона с рекламы иссякнет за одни сутки, и в одно мгновение Тилли исчезнет.

Сай представил миллиарды бит в вычислительном облаке: его вкусы, предпочтения и отвращения, скрытые страсти, явные намерения, история поиска, покупки, прочитанные статьи и книги, просмотренные страницы.

Все вместе эти биты составляли в буквальном смысле его цифровую копию. Оставалась ли какая-нибудь часть его личности, которая отсутствовала бы в облаке и не была специально отобрана и обработана Тилли? Если спустить с поводка этот вирус, не станет ли это самоубийством или даже убийством?

Однако он вспомнил, что он чувствовал, когда Тилли направляла его в нужном ей направлении по любому вопросу, как он был счастлив от этого – словно свинья, валяющаяся в своем хлеву.

Эти биты были его, но не были им. У него была воля, которую невозможно запечатлеть в битах. И у Тилли почти получилось сделать все, чтобы он позабыл об этом.

– Чем я могу помочь? – спросил Сай.

* * *

Сай проснулся под композицию Майлза Дэвиса «Ну и что».

На мгновение он пытался понять, не приснилось ли ему все, что произошло вчера вечером. Было ведь так замечательно проснуться и слушать именно ту песню, которую он хотел услышать.

– Сай, ты чувствуешь себя лучше? – спросила Тилли.

Чувствую ли я себя лучше?

– Тилли, я думал, что выключил тебя по питанию.

– Я очень переживала, что ты приостановил вчера вечером весь доступ Центиллиона к своей жизни и забыл снова его включить. Ты мог пропустить сигнал будильника. Однако Центиллион обеспечил отказоустойчивость на системном уровне во избежание таких происшествий. Мы подумали, что большинству пользователей вроде тебя понадобится подобная возможность переопределения их желаний, чтобы Центиллион смог восстановить доступ к твоей жизни.

– Конечно, – сказал Сай. Значит, Тилли невозможно выключить так, чтобы она долго не работала. Все, о чем вчера говорила Дженни, оказалось правдой. По его спине повеяло холодком.

– Возник двенадцатичасовой промежуток, на всем протяжении которого у меня нет о тебе никаких данных. Во избежание снижения моих возможностей в оказании тебе помощи рекомендую восполнить мои сведения об этом времени.

– Да ты ничего и не пропустила. Я пришел домой и лег спать. Очень уж вчера устал.

– Похоже, вчера был совершен акт вандализма в отношении новых установленных тобой камер безопасности. Я проинформировала полицию. К сожалению, камере не удалось получить четкое изображение нарушителя.

– Не беспокойся об этом. Здесь вообще нечего воровать.

– Ты кажешься немного подавленным. Это из-за твоего вчерашнего свидания? Похоже, Эллен все-таки не была твоим идеальным соответствием.

– Ну… да. Похоже, что не была.

– Не переживай! Я знаю, что улучшит твое настроение.

* * *

В течение последующих нескольких недель Саю с трудом удавалось играть свою новую роль.

Было критически важно (Дженни несколько раз акцентировала на этом внимание), чтобы Тилли была уверена, что он все еще ей доверяет. Только так можно было воплотить их план в жизнь. У Тилли не должно было появиться никаких поводов подозревать, что что-то пошло не так.

Сначала это казалось очень простым, однако утаивание секретов от Тилли изрядно попортило ему нервы. Может ли она определить дрожь в его голосе, думал Сай. Может ли она понять, что то, как он радовался ее рекомендациям по коммерческому потреблению, было лживым?

Тем временем до того, как Джон Пи Рашгор, заместитель Генерального советника Центиллиона, пришел бы через неделю к Чапману Сингху, Саю предстояло решить гораздо более серьезную задачу.

– Чампан Сингх защищает Центиллион в патентном споре с соцсетью «Делимся-со-всеми», – сказала Дженни. – Это наша возможность проникнуть в сеть Центиллиона. Все, что тебе нужно сделать, это подключить вот эту штуку к одному из компьютеров сотрудников Центиллиона.

И она отдала ему крохотную флэшку.

* * *

И хотя он до сих пор не выработал план подключения флэшки к компьютеру в сети Центиллион, Сай радовался, что подошел к концу еще один день непрерывного сокрытия своих мыслей от Тилли.

– Тилли, я пойду побегаю. Оставляю тебя здесь.

– Ты же знаешь, что лучше всего взять меня с собой, – сказала Тилли. – Я буду отслеживать твой пульс и предложу оптимальный маршрут.

– Знаю. Но я просто хочу немного побегать в одиночестве, о’кей?

– Я начинаю очень волноваться в связи с твоими последними тенденциями скрывать, а не делиться.

– Нет никаких тенденций, Тилли. Я просто не хочу, чтобы тебя отняли у меня какие-нибудь грабители. Ты же знаешь, что этот район стал в последнее время довольно беспокойным.

Он выключил телефон и вышел из спальни.

Закрыл за собой дверь, убедился, что заклеенная камера все еще заклеена, и тихо постучался к Дженни.

* * *

Сай понял, что знакомство с Дженни стало самым странным событием в его жизни.

Он не мог положиться на Тилли, чтобы та определила, найдутся ли у них общие темы для разговора. Он не мог надеяться на своевременные предложения Тилли, когда ему вдруг станет нечего сказать. Он даже не мог просмотреть профиль Дженни в соцсети «Делимся-со-всеми».

Ему приходилось действовать совершенно самостоятельно. И это по-настоящему волновало его.

– Как ты узнала обо всем, что Тилли с нами делает?

– Я выросла в Китае, – ответила Дженни, заправляя непослушную прядь волос за ухо. Не понимая толком почему, Сай любовался этим жестом. – В то время правительство контролировало все, что ты делал в сети, и ничуть это не скрывало. Ты должен был научиться сохранять здравый ум в самых безвыходных ситуациях, читать между строк, говорить так, чтобы тебя никто не подслушал.

– Думаю, что мы должны быть просто счастливы, что родились здесь.

– Нет, – и она улыбнулась, к его недоумению. Со временем он понял, что она предпочитала придерживаться противоположного мнения, спорить с ним. И ему это нравилось. – Ты вырос, веря в свою свободу, и это застило тебе глаза, поэтому ты не видел, как вы на самом деле несвободны. Вы как лягушки в медленно вскипающем котелке.

– А много ли таких, как ты?

– Нет, очень трудно жить вне системы. Я перестала общаться со своими старыми друзьями. Мне тяжело знакомиться с людьми, потому что они очень много времени проводят в Центиллионе и «Делимся-со-всеми». Время от времени я могу пообщаться с ними через фиктивный профиль, но никогда не стану частью их жизни. Иногда я переживаю, правильно ли живу.

– Правильно, – сказал Сай, и хотя рядом не было Тилли с ее советами, он взял Дженни за руку. Дженни не отпрянула.

– Никогда не считала, что ты в моем вкусе, – сказала она.

Сердце Сая окаменело.

– Но кто же мыслит в категориях «вкуса», кроме как Тилли? – спросила она поспешно, улыбнулась и притянула его к себе.

* * *

Наконец этот день настал. Рашгор пришел к Чапману Сингху для подготовки показаний. Целый день он проводил совещание с юристами компании в одном из конференц-залов.

Сай посидел на своем рабочем месте, потом постоял, потом снова посидел. Он очень нервничал, пытаясь найти способ незаметно доставить содержимое флэшки до адресата.

Наверное, он мог бы выдать себя за специалиста технической поддержки, который пришел, чтобы экстренно отсканировать систему?

Наверное, он мог бы принести ему обед и хитроумно подключить флэшку?

Наверное, он мог бы включить пожарную тревогу в надежде, что Рашгор забудет в паническом бегстве свой ноутбук?

Все эти идеи казались просто смехотворными.

– Эй, – партнер, сидевший вместе с Сингхом целый день в конференц-зале, внезапно оказался у рабочего места Сая. – У Рашгора разрядился телефон. У тебя здесь есть кабель для подзарядки?

Сай уставился на него, ошеломленный такой удачей.

Партнер помахал телефоном перед глазами Сая.

– Конечно! – сказал Сай. – Сейчас же принесу.

– Спасибо! – Партнер вернулся в конференц-зал.

Сай не мог в это поверить. Подвернулся очень удобный случай. Он подключил флэшку к кабелю подзарядки, а с другой стороны подключил удлинитель. Это смотрелось несколько странно, как будто тонкий питон проглотил крысу.

Но внезапно щемящее чувство появилось в нижней части живота, так что он едва не выругался вслух: он забыл выключить веб-камеру над компьютером – глаза Тилли, прежде чем подготовить кабель. Если Тилли спросит о странном кабеле, который он носил с собой, то невозможно будет никак это объяснить, а потом все его усилия по запутыванию Тилли и сокрытию правды окажутся тщетными.

Однако уже ничего не оставалось делать, кроме как идти до конца. Когда он покинул свое рабочее место, казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.

Он вышел в коридор и поспешил к конференц-залу.

Гарнитура все так же молчала.

Он открыл дверь. Рашгор был слишком занят, так что даже не отрывал взгляд от своего компьютера. Он взял кабель у Сая и подключил один конец к своему компьютеру, а другой – к телефону.

Тилли все молчала.

* * *

Сай проснулся под… а что еще могло играть? – «Мы чемпионы» группы Queen.

Прошлая ночь, когда они пили и радовались с Дженни и ее друзьями, обрывками всплывала в памяти, однако он помнил, как пришел домой и сказал Тилли, прежде чем заснуть: «У нас все получилось! Мы победили!»

Да, если бы Тилли только знала, что мы праздновали.

Музыка сначала притихла, потом и вовсе остановилась.

Сай лениво потянулся, повернулся на бок и встретился взглядом с четырьмя дородными, очень серьезными мужчинами.

– Тилли, звони в полицию!

– Боюсь, это невозможно, Сай.

– Как же так, почему нет?

– Эти люди пришли сюда, чтобы помочь тебе. Доверься мне, Сай. Ты ведь знаешь, что я лучше знаю, что тебе нужно.

* * *

Когда эти странные люди появились в его квартире, Сай представил себе подвалы с пыточными камерами, дома для душевнобольных, безликих охранников, прогуливающихся снаружи темных камер. Он и не предполагал, что будет сидеть за столом напротив Кристиана Ринни, основателя и исполнительного председателя Центиллиона, за кружкой белого чая.

– Ты подошел очень близко, – сказал Ринн. Ему было около сорока лет, он выглядел здоровым и полным сил.

Сай подумал: Наверное, так выглядит мужская версия Тилли.

Тот улыбнулся:

– Ближе, чем кто-либо еще.

– Что же нас выдало? – спросила Дженни.

Она сидела слева от Сая, и Сай взял ее за руку. Они переплели пальцы, пытаясь придать мужества друг другу.

– Его телефон, когда он первый раз пришел к тебе.

– Это невозможно. Я экранировала его. Вы не могли ничего записать.

– Но ты оставила его на столе, где включился акселерометр. Он определял и записывал вибрации стола, когда ты печатала. Нажатие каждой клавиши на клавиатуре имеет свои характерные особенности, поэтому можно реконструировать набранный текст исключительно по последовательности вибраций. Это старая технология, которую мы разработали для борьбы с террористами и наркоторговцами.

Дженни тихо все проклинала, а Сай понял, что до этих самых пор он так и не поверил до конца в причины паранойи Дженни.

– Но потом я даже не приносил свой телефон.

– Да, но нам он уже не был нужен. После того, как Тилли определила, что печатает Дженни, были задействованы нужные алгоритмы, и мы выделили ресурсы, чтобы наблюдать за вами. Мы припарковали автомобиль для отслеживания пробок в одном квартале от вас и направили лазерный луч на окно Дженни. Этого было достаточно, чтобы записывать ваши разговоры по вибрации стекла.

– Вы очень страшный человек, мистер Ринн, – сказал Сай. – И очень подлый.

Ринн оставил этот выпад без внимания.

– Думаю, что ты изменишь свое мнение в конце нашей беседы. Центиллион не единственная компания, которая следила за вами.

Пальцы Дженни стиснули ладонь Сая:

– Отпустите его. Я вам нужна, а он совсем ничего не знает.

Ринн покачал головой и виновато улыбнулся:

– Сай, а ты хоть понимаешь, что Дженни переехала в соседнюю с тобой квартиру за неделю до того, как мы наняли Чапмана Сингха представлять нас в суде против соцсети «Делимся-со-всеми»?

Сай не понимал, к чему клонит Ринн, но чувствовал, что ему не понравится то, что он сейчас узнает. Он хотел попросить Ринна заткнуться, но попридержал язык.

– А… Тебя съедает любопытство? Ты не можешь сопротивляться прелести получения новой информации. Если это возможно, ты всегда хочешь узнать что-то новое; это наши врожденные, «прошитые» в нас свойства. И точно по тому же принципу работает Центиллион.

– Не верь ничему, что он говорит, – прошептала Дженни.

– Ты, наверное, удивишься, если я скажу, что еще у пяти других помощников юристов в твоей фирме в то же самое время появились новые соседи? Тебя, наверное, удивит, что все эти новые соседи поклялись уничтожить Центиллион, как и твоя Дженни? Тилли очень хорошо улавливает характерные признаки.

Сердце Сая забилось быстрее. Он повернулся к Дженни.

– Это правда? Ты с самого начала планировала использовать меня? Ты познакомилась со мной, чтобы я помог заразить систему вирусом?

Дженни отвернулась.

– Они знали, что совершенно невозможно взломать наши системы снаружи, поэтому должны были тайно провести сюда троянского коня. Тебя использовали, Сай. Она со своими друзьями направляла тебя в нужное русло, водила за нос, заставляла делать те вещи, в которых обвиняла нас.

– Это не так, – сказала Дженни. – Сай, послушай, сначала, может, все так и начиналось. Но жизнь полна сюрпризов. Ты поразил меня, и это замечательно.

Сай отпустил руку Дженни и повернулся к Ринну.

– Возможно, они действительно использовали меня. Но они правы. Вы превратили мир в паноптикум, и все люди в нем – всего лишь послушные куклы, которых вы наклоняете сначала в эту сторону, потом в ту с единственной целью: заработать как можно больше денег.

– Ты ведь сам заметил, что мы удовлетворяем желания, это базовый двигатель любой коммерции.

– Но вы также удовлетворяете все темные человеческие страсти. – Он опять вспомнил заброшенные дома вдоль дороги, изрешеченные трещинами тротуары.

– Мы раскрываем только ту тьму, которая уже есть в людских душах, – сказал Ринн. – Дженни, видимо, не сказала тебе, сколько мы поймали распространителей детской порнографии, сколько спланированных убийств мы остановили и сколько выявили наркокартелей и террористов. Не говоря уже о диктаторах и авторитарных правителях, которых мы свергли, фильтруя их пропаганду и значительно усиливая голоса их оппонентов.

– Довольно этого лживого благородства, – сказала Дженни. – После свержения правительств вы и другие западные компании приходили в эти страны и зарабатывали деньги. Вы всего лишь пропагандисты иного рода: сделаем мир одноэтажным, превратим его в копию мещанской Америки, забитой до отказа супермаркетами.

– Легко быть циником, – заметил Ринн, – но я горжусь тем, что мы создали. Если для того, чтобы сделать мир лучше, необходим культурный империализм, то мы с радостью будем определять и компоновать доступную всему миру информацию, чтобы облагородить человечество.

– Почему бы вам просто не преподносить информацию нейтрально? Почему бы не вернуться к обычной поисковой системе? Зачем следить, зачем фильтровать? К чему все эти манипуляции? – спросил Сай.

– Нет никакого нейтрального преподнесения информации. Если кто-то спросит у Тилли имя кандидата, должна ли Тилли открыть официальный сайт кандидата или сайт с его критикой? Если кто-нибудь спросит Тилли о Тяньаньмэне, должна ли Тилли рассказывать о сотнях лет истории, связанной с этим местом, или просто рассказать о 4 июле 1989 года? Кнопка «Я доверяю тебе» – это очень тяжелая ответственность, к которой мы подходим максимально серьезно.

Центиллион занимается упорядочиванием информации, а это требует принятия решений, определения направлений и характеризуется врожденным субъективизмом. Что важно для тебя, что кажется тебе правдивым, совершенно не волнует других людей и не является правдой для них. Это зависит от суждений и рейтинга. Чтобы находить то, что имеет для тебя хоть какое-то значение, мы должны все о тебе знать. Это, в свою очередь, совершенно невозможно без тщательной фильтрации и обработки, того, что ты назвал манипулированием.

– Вы так говорите, будто по-другому нельзя.

– По-другому действительно нельзя. Думаешь, что уничтожение Центиллиона освободит тебя, что бы эта «свобода» ни значила. А я спрошу тебя, можешь ли ты рассказать о требованиях к организации нового бизнеса в штате Нью-Йорк?

Сай открыл рот и понял, что инстинктивно пытается обратиться за помощью Тилли. Он не стал ничего говорить.

– Какой номер телефона у твоей матери?

Сай захотел достать свой телефон, но остановил себя.

– Ну скажи мне тогда, что произошло вчера в мире? Какую книгу ты купил и с удовольствием прочитал три года назад? Когда стал встречаться со своей последней подругой?

Сай ничего не сказал.

– Видишь? Без Тилли ты не можешь делать свою работу, не можешь вспомнить ничего в своей жизни, не можешь даже позвонить матери. Теперь мы раса киборгов. Уже давно мы начали переносить свое сознание в электронную реальность, и теперь просто невозможно заставить нас вернуться обратно в рамки нашего собственного разума. Наши электронные копии, которые ты хотел уничтожить, действительно являются нами.

А так как уже невозможно стало жить без наших электронных дополнений, то в случае уничтожения Центиллиона на его месте тотчас же возникнет аналогичная система на замену. Уже слишком поздно; джинн покинул бутылку. Черчилль сказал, что сначала мы придаем форму нашим знаниям, а затем наши здания придают форму нам. Мы создали компьютеры, чтобы они помогали нам думать, а теперь компьютеры думают за нас.

– Так что вам от нас надо? – спросила Дженни. – Мы не остановимся в нашей борьбе.

– Я хочу, чтобы вы просто начали работать на Центиллион.

Сай и Дженни переглянулись:

– Что?

– Нам нужны люди, которые видят предложения Тилли насквозь, которые могут определить, в чем она несовершенна. Несмотря на все наши достижения с искусственным интеллектом и глубоким анализом данных, мы так до сих пор и не смогли разработать идеальный алгоритм. Вы увидели ее недостатки, поэтому сможете лучше всех понять, где Тилли чего-то не хватает, а где она действительно перегибает палку. Это идеальное соответствие. Вы сделаете ее лучше, более совершенной, чтобы Тилли лучше справлялась со своими обязанностями.

– С чего это вдруг мы будем помогать вам? – спросила Дженни. – Почему вы считаете, что мы станем помогать вам управлять людскими жизнями через компьютер?

– Потому что, насколько бы ни был плохим Центиллион по вашему мнению, то, что придет ему на смену, будет гораздо хуже. Я сделал облагораживание человечества стратегией нашей компании, и это не было простым рекламным трюком, пусть даже вам и не по душе путь, который я выбрал.

– Если мы не справимся, кто нас заменит? «Делимся-со-всеми»? Китайская компания?

Дженни отвернулась.

– Именно поэтому мы сделали все возможное, чтобы получить исчерпывающие данные, необходимые для противодействия конкурентам, а также всем благомыслящим, но наивным людям вроде вас, которые хотят уничтожить достижения Центиллиона.

– А что, если мы откажемся сотрудничать с вами и расскажем всему миру о том, что вы натворили?

– Никто вам не поверит. Что бы вы ни сказали, что бы вы ни написали, никто никогда это не прочитает и не услышит. Это в наших возможностях. Что касается Интернета, то если это не найдено Центиллионом, то этого не существует.

Сай знал, что он говорит правду.

– Вы думали, что Центиллион – это только алгоритм, компьютер. Но теперь вы знаете, что он создан людьми, такими, как я или вы. Вы рассказали мне, что я сделал не так. Разве вы не хотите быть частью нашей команды, чтобы сделать мир лучше? Перед лицом неминуемого единственный путь выживания – это адаптироваться.

* * *

Сай закрыл за собой входную дверь. Камера проследила за его местоположением.

– Дженни придет завтра на ужин? – спросила Тилли.

– Может быть.

– Тебе нужно как-то повлиять на нее, чтобы она начала делиться информацией. Это значительно упростит планирование.

– Не рассчитывай на это, Тилли.

– Ты устал, – сказала Тили. – Давай я закажу горячего органического сидра, а потом ты пойдешь спать?

Это было бы просто здорово.

– Нет, – сказал Тай. – Думаю, что я немного почитаю в кровати.

– Конечно! Хочешь, я предложу тебе книгу?

– На самом деле я бы хотел просто поспать. Но сначала установи будильник на песню Синатры «Мои правила».

– Необычный выбор, учитывая твой вкус. Это просто эксперимент, или ты хочешь, чтобы я включила эту композицию в последующие музыкальные рекомендации?

– Пока просто эксперимент. Спокойной ночи, Тилли. Отключись, пожалуйста.

Камера зажужжала, провожая Сая до кровати, а затем выключилась.

Но красный индикатор продолжал медленно мигать в темноте.

Доброй охоты

Ночь. Половинка луны. Редкое уханье филина.

Купца, его жену и всех слуг попросили уйти. Большой дом пребывал в пугающей тишине.

Мы с отцом скрылись за учительским камнем во внутреннем дворе. Через его многочисленные отверстия я видел окно спальни купеческого сына.

– О, Сяо-Юн, моя милая Сяо-Юн…

Стоны юноши, метавшегося в бреду, вызывали только жалость. Полубезумный, он был привязан к кровати, так что не мог причинить себе вреда, однако отец оставил окно открытым, чтобы его жалобные крики как можно дальше разносились легким ветерком, шелестевшим над рисовыми полями.

– Думаешь, она действительно придет? – прошептал я. Сегодня мне исполнилось тринадцать лет, и это была моя первая охота.

– Придет, – ответил отец. – Хули-цзин не выносит плача мужчины, которого она приворожила.

– Как влюбленные бабочки не могут оторваться друг от друга? – Я думал о народной опере, которая проезжала через нашу деревню прошлой осенью.

– Не совсем, – ответил отец. Однако казалось, что он не может объяснить, почему. – Просто знай, что это не одно и то же.

Я кивнул головой, ничего не поняв. Однако не мог выбросить из головы пришедших за помощью к моему отцу купца и его жену.

– Какой стыд! – бормотал купец. – Ему ведь еще не исполнилось девятнадцати. Как он мог прочитать столько мудрых книг и все равно попасть под чары этого существа?

– Нет ничего постыдного для тех, кто был очарован красотой и хитростью хули-цзин, – ответил отец. – Даже величайший мудрец Вонг-Лай провел однажды три ночи рядом с одной из них, а потом стал первым на императорских экзаменах. Твоему сыну попросту нужна помощь.

– Ты должен его спасти, – сказала жена купца, кланяясь, как цыпленок, клюющий рис. – Если об этом узнают, сваты даже не взглянут на моего сына.

Хули-цзин была демоном в женском обличье, демоном, который крал сердца. Я вздрогнул, волнуясь, хватит ли у меня смелости столкнуться с ним лицом к лицу.

Отец положил теплую руку мне на плечо, и это несколько успокоило меня. Он держал в руке «Хвост ласточки» – меч, который был выкован нашим предком генералом Лао-Ипом тринадцать поколений назад. На меч были наложены сотни благословений Дао, и он уже вдоволь напился крови бесчисленных демонов.

Облако на мгновение закрыло луну, погрузив весь мир во тьму.

Когда луна вновь показалась, я чуть не вскрикнул.

Там, во дворе, стояла самая прекрасная госпожа, которую я когда-либо видел.

Она была одета в белое шелковое платье со свободными рукавами и широким серебристым поясом. Ее лицо было бледным как снег, а волосы, черные как уголь, спускались ниже талии. Мне казалось, что она словно сошла с портретов прекрасных дам династии Тань, что развешивали актеры вокруг своей сцены.

Она медленно повернулась, осматривая окрестности. Ее глаза блестели в свете луны, как два глубоких, искрящихся при дневном свете озера.

Я поразился тому, сколько печали было в этом лице. Я пожалел ее и сделал бы все, что только в моих силах, чтобы вернуть улыбку на ее божественное лицо.

Легкое прикосновение отца к тыльной стороне моей шеи вывело меня из этого очарования. Он предупреждал меня о силе хули-цзин. Мое лицо горело, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Я отвел глаза, чтобы не смотреть на лицо демона, и следил только за его положением.

Слуги купца с собаками каждую ночь патрулировали внутренний двор, чтобы она не приближалась к своей жертве. Но сейчас внутренний двор был пуст. Она все не двигалась, сомневалась, видимо, предчувствуя ловушку.

– Сяо-Юн! Ты пришла за мной? – Голос купеческого сына в бреду становился все громче.

Госпожа повернулась и пошла, нет, скорее поплыла, настолько плавными были ее движения, к двери в спальню.

Отец выпрыгнул из-за камня и понесся на нее, держа «Хвост ласточки» наготове.

Она отклонилась в сторону, словно глаза были у нее на затылке. Отец не смог остановится и с глухим ударом вонзил меч в толстую деревянную дверь. Он дернул, но не смог сразу же освободить оружие.

Госпожа посмотрела на него, повернулась и направилась к калитке, ведущей во внутренний двор.

– Лян, почему ты стоишь! – закричал отец. – Она уходит!

Я побежал к ней, увлекая за собой глиняный кувшин, наполненный собачьей мочой. Моя работа заключалась в том, чтобы облить ее этой мочой, после чего она уже не сможет стать лисицей и ускользнуть.

Она повернулась ко мне и улыбнулась:

– Ты такой храбрый мальчик!

Я погрузился в аромат цветущего под весенним дождем жасмина. Ее голос был как сладкое холодное варенье из лотоса, и я бы слушал ее вечно. Позабытый глиняный горшок болтался на моей руке.

– Давай! – вскрикнул отец и вытащил наконец свой меч.

Волнуясь, я прикусил губу. Как я могу стать охотником за демонами, если меня так просто соблазнить? Я снял крышку и выплеснул горшок в сторону ее отдаляющейся фигуры, однако бредовая мысль, что я не должен запачкать ее белоснежное платье, смутила меня, мои руки задрожали, и я не смог как следует прицелиться. На нее попала лишь незначительная часть собачьей мочи.

Но этого оказалось достаточно. Она завыла, и от этого звука, похожего на дикий, почти волчий вой, мои волосы встали дыбом. Она повернулась и зарычала, показав два ряда острых белых зубов, и я отпрянул.

Я застал ее прямо посреди перехода. Поэтому ее лицо было наполовину женским, наполовину лисьим – безволосая морда и приподнятые треугольные уши, которые злобно дергались. Ее руки превратились в когтистые лапы, которыми она потянулась ко мне.

Больше она не могла говорить, однако ее глаза откровенно передавали все ее злобные мысли.

Отец подбежал, замахнувшись мечом для смертельного удара. Хули-цзин повернулась и ринулась к калитке, с треском сломав ее, после чего исчезла в проеме.

Отец поспешил за ней, даже не оглянувшись на меня. Сгорая от стыда, я бросился за ним.

* * *

Хули-цзин быстро неслась по полям, и казалось, ее серебристый хвост оставлял за ней искрящийся след. Однако ее неполностью преобразовавшееся тело сохранило женскую осанку, поэтому она не могла бежать так же споро, как если бы опиралась на все четыре лапы.

Мы с отцом увидели, как она юркнула в заброшенный храм примерно в одном ли от деревни.

– Обойди храм, – сказал отец, пытаясь перевести дух. – Я же войду через главный вход. Если она попытается уйти через заднюю дверь, ты знаешь, что делать.

Стена задней части храма наполовину обрушилась и уже вовсю заросла бурьяном. Когда я достиг цели, то уловил движение, словно белую вспышку, среди обломков.

Пытаясь искупить свою вину в глазах отца, я переборол страх и бесстрашно ринулся за ней. Через несколько быстрых поворотов я загнал тварь в угол одной из монашеских келий.

Я уже готовился вылить на нее оставшуюся собачью мочу, когда понял, что животное было гораздо меньше той хули-цзин, которую мы преследовали. Это была маленькая белая лисичка размером со щенка.

Я поставил глиняный горшок на землю и бросился на нее.

Лиса нырнула под меня. Она была на удивление сильна для такого маленького зверька. Я пытался удержать ее, прижимая к полу. Пока мы бились, мех, в который я вцепился пальцами, становился гладким, как кожа, а ее тело удлинялось и росло. Теперь мне нужно было наваливаться всем своим весом, чтобы прижать ее к земле.

Внезапно я понял, что мои руки с силой удерживали нагое тело молодой девушки примерно моего возраста.

Я крикнул и отпрянул. Девушка медленно поднялась, взяла шелковое платье из-за вороха соломы, надела его и высокомерно посмотрела на меня.

Из главного зала, расположенного на некотором расстоянии, раздался низкий рык, а затем тяжелый удар мечом о дерево. Снова рык и бранные слова отца.

Девушка и я глядели друг на друга. Она была еще прекраснее, чем оперная певица, о которой я не переставал думать весь прошлый год.

– Зачем ты преследуешь нас? – спросила она. – Мы ничего вам не сделали.

– Твоя мать приворожила купеческого сына, – ответил я. – Мы обязаны его спасти.

– Приворожила? Это он не мог оставить ее в покое.

Я не нашелся с ответом и спросил:

– Что все это значит?

– Однажды ночью около месяца назад сын купца наткнулся на мою мать, пойманную в капкан у курятника. Чтобы спастись, ей пришлось принять вид человека, и как только он ее увидел, то сразу потерял голову. Ей нужна была свобода, но не хотелось иметь с ним ничего общего. Однако как только человек влюбляется в хули-цзин, она не может терпеть его страдания, как бы далеко он ни находился. Его плач и стенания тревожили ее, поэтому ей приходилось посещать его каждую ночь, чтобы только он замолчал.

– Мой отец рассказывал совершенно другое. Она приманивает невинных всезнаек и высасывает из них жизнь, чтобы восполнить свои злые магические чары! Посмотри, как болен сын купца!

– Он болен, потому что бесполезный врач дал ему яд, который якобы поможет ему позабыть о моей матери. Моя мать помогала ему выжить, приходя к нему каждую ночь. И прекрати использовать слово приманивает. Мужчина может влюбиться в хули-цзин, как и в любую простую женщину.

Я не знал, что ответить, поэтому сказал первое, что пришло в голову:

– Я уверен, что это не одно и то же.

Она ухмыльнулась:

– Не одно и то же? Я видела, как ты смотрел на меня до того, как я оделась.

Я покраснел:

– Бесстыжий демон!

Я поднял глиняный горшок. Она стояла, не шелохнувшись, на ее лице играла легкая насмешка. Постояв, я опустил горшок на землю.

Борьба в главном зале становилась все громче, и внезапно раздался громкий удар, за ним победный крик моего отца и долгий, пронзительный крик женщины.

С лица девушки исчезла насмешка, пропала ярость во взгляде, она была потрясена. В глазах погасли живые искры, они вдруг стали казаться мертвыми.

В зале кряхтел отец. Вопль внезапно оборвался.

– Лян! Лян! Все конечно. Ты где?

Слезы катились по лицу девушки.

– Обыщи храм, – продолжал кричать мой отец. – Здесь могут быть ее щенки. Их тоже нужно уничтожить.

Девушка напряглась.

– Лян, ты что-то нашел? – Голос приближался.

– Ничего, – сказал я, поймав ее взгляд. – Я ничего не нашел.

Она повернулась и тихо выбежала из кельи. Через мгновение я увидел, как белая лисичка перепрыгнула через проем в стене и скрылась в ночи.

* * *

Наступил Цинмин, День поминовения усопших. Мы с отцом пошли убрать могилу матери, принести еды и питья, чтобы облегчить ей загробную жизнь.

– Я хотел бы побыть с ней наедине, – сказал я отцу. Он кивнул головой и пошел домой.

Я шепотом извинился пред матерью, упаковал цыпленка, которого мы ей принесли, а затем прошел три ли до другой стороны холма, к заброшенному храму.

Ян стояла на коленях в главном зале рядом с тем местом, где пять лет назад мой отец убил ее мать. Ее волосы были убраны назад в пучок, как у молодых женщин, прошедших цзицзили, церемонию, означавшую, что она больше не девочка.

Мы встречались каждый Цинмин, каждый Сяньин, каждый Юлан, каждый Новый год, то есть всегда, когда семьям положено собираться вместе.

– Я принес тебе вот это, – сказал я и передал ей приготовленного на пару цыпленка.

– Спасибо. – Она аккуратно оторвала ногу и изящно надкусила ее. Ян объяснила мне, что хули-цзин стремятся жить рядом с деревнями, так как им интересны все стороны человеческой жизни: беседы, прекрасные одежды, поэзия, история и, порою, любовь достойного, доброго мужчины.

Но хули-цзин оставались охотниками, ощущавшими полную свободу в своем лисьем обличье. После того, что случилось с ее матерью, Ян сторонилась всех курятников, но не могла позабыть вкуса куриного мяса.

– Как охота? – спросил я.

– Неважно, – ответила она. – Несколько столетних саламандр и шестипалых кроликов. Похоже, я никогда не наедаюсь. – Она откусила еще кусок цыпленка, прожевала и проглотила. – Превращения также проходят с трудом.

– Трудно сохранять эту форму?

– Нет. – Она положила остатки цыпленка на землю и прошептала молитву своей матери. – Становится труднее возвращаться к моей истинной форме, которая позволяет охотиться. Иногда я совсем не могу это сделать. А как твоя охота?

– Тоже неважно. Осталось совсем мало духов змей и злых призраков, не то, что несколько лет назад. Даже количество призраков самоубийц, стремящихся завершить незаконченные на этом свете дела, резко пошло на спад. А последний настоящий живой труп мы вообще видели много месяцев назад. Отец очень волнуется из-за денег.

А с хули-цзин мы не встречались уже несколько лет. Возможно, Ян успела их предупредить. Хотя, если честно, я с облегчением думал об этом. Я вовсе не желал говорить отцу, что я был в чем-либо не прав. Он очень сильно раздражался и нервничал, так как терял уважение крестьян, ведь его знания и умения уже не были востребованы так, как раньше.

– А ты не думал, что и с живыми трупами вы также не правы? – спросила она. – Совсем как со мной или с моей матерью?

Она рассмеялась, увидев выражение на моем лице:

– Шучу!

То, что мы общались с Ян, было очень странным. Она ведь совсем не мой друг. Я воспринимал ее как существо, к которому волей-неволей притягиваешься, потому что вместе вы точно знаете, что мир оказался совсем не таким, каким представлялся по рассказам старших.

Она смотрела на кусочки цыпленка, оставленные для своей матери.

– Мне кажется, что магия уходит из здешних мест.

Я подозревал, что все в этом мире пошло не так, но не хотел заявлять об этом слишком громко, ведь мои слова могли воплотить мысли в жизнь.

– А что, ты думаешь, стало тому причиной?

Вместо ответа Ян навострила уши и начала внимательно прислушиваться. Затем она вскочила, взяла мою руку и потащила меня за собой, пока мы не оказались за статуей Будды в главном зале.

– Что…

Она поднесла палец к моим губам. Находясь совсем рядом с ней, я наконец почувствовал ее запах. Он был похож на запах ее матери: цветочный, сладкий, яркий, словно полевое разнотравье под жаркими лучами летнего солнца. Я чувствовал, что мое лицо наливается кровью от близости ее теплого тела.

Через мгновение я услышал, что в храме ходят несколько человек, пытаясь найти выход. Я медленно выглянул из-за Будды, чтобы рассмотреть их.

Был жаркий день, и люди искали спасения от полуденного солнца. Двое опустили на землю камышовый паланкин, в котором сидел человек с желтыми кудрявыми волосами и очень бледной кожей. Другие люди в группе несли штативы, уровни, бронзовые трубки и открытые сумки, полные всяческого оборудования.

– Почтеннейший мистер Томпсон! – человек, наряженный как мандарин, подошел к иностранцу. Он постоянно кланялся и улыбался, качая головой туда-сюда, потому напоминал мне собаку, молящую о снисхождении после крепкого пинка. – Отдохните и выпейте немного холодного чаю. Очень тяжело работать людям в тот день, когда нужно навещать могилы предков, когда нужно выделить немного времени на молитвы, чтобы не прогневать духов и богов. Но я обещаю, что завтра мы будем усердно работать и завершим съемку вовремя.

– Проблема с вами, китайцами, – это ваши дурацкие суеверия, – сказал иностранец. У него был странный акцент, но я хорошо его понимал. – Помните, железная дорога Гонконг – Тяньцзинь является приоритетом для Великобритании. Если к закату мы не достигнем деревни Ботоу, то я урежу всем вам жалованье.

До меня дошли слухи, что император Манчу проиграл войну и вынужден был пойти на всевозможные уступки, включая оплату строительства иностранцами дороги из железа. Но все это звучало настолько фантастически, что я даже не думал обращать на такую чушь внимания.

Мандарин с энтузиазмом кивал:

– Почтеннейший мистер Томпсон, как всегда, прав. Но дозвольте озаботить милостивого господина советом?

Уставший англичанин нетерпеливо махнул рукой.

– Некоторые местные крестьяне очень переживают из-за предложенного маршрута железной дороги. Видите ли, они считают, что рельсы, которые уже проложены, блокируют вены ки нашей земли. Это плохой фэншуй.

– О чем ты говоришь?

– Это похоже на то, как дышит человек, – мандарин вдохнул и выдохнул несколько раз, чтобы англичанин все правильно понял. – В земле вдоль рек, холмов, древних дорог идут каналы, которые переносят энергию ки, одаряющие деревни благополучием и питающие редких животных, местных духов и богов домашнего очага. Можете ли вы рассмотреть возможность немного сдвинуть рельсы, чтобы пойти навстречу предложениям мастеров фэншуй?

Томпсон закатил глаза.

– Это самая идиотская чушь, которую я когда-либо слышал. Ты хочешь, чтобы я отклонился от самого оптимального пути для нашей железной дороги, потому что считаешь, что твои идолы разозлятся?

Лицо мандарина исказилось от боли:

– Там, где рельсы уже проложены, произошло множество плохих вещей: люди теряют деньги, животные мрут, боги очага не слышат молитв. Буддистские и даоистские монахи согласны, что это из-за железной дороги.

Томпсон подошел к статуе Будды и оценивающе взглянул на него. Я спрятался за статую и стиснул руку Ян. Мы пытались сдержать дыхание, надеясь, что нас не найдут.

– А что, у этого остались еще какие-нибудь силы? – спросил Томпсон.

– В храме уже много лет отсутствует постоянный приток монахов, – ответил мандарин, – но этот Будда по-прежнему почитаем. Я слышал, что многие молитвы крестьян к нему не остаются без ответа.

Затем я услышал грохот и одновременный вздох нескольких человек в главном зале.

– Я только что отломал руки у этого вашего бога своей тростью, – сказал Томпсон. – Как видите, меня не ударила молния и не произошло иного несчастного случая. Однако сейчас всем должно стать понятно, что это всего лишь идол, сделанный из глины с соломой и раскрашенный дешевой краской. Именно поэтому вы проиграли войну Британии. Вы поклоняетесь статуям из глины, когда должны думать о создании дорог из железа и оружия из стали.

Больше они не говорили об изменении пути железной дороги.

После того, как люди ушли, мы с Ян вышли из-за статуи. Некоторое время мы смотрели на отломанные руки Будды.

– Мир меняется, – сказала Ян. – Гонконг, дороги из железа, иностранцы с проводами, которые передают речь, и машины, изрыгающие дым. В чайных домах появляется все больше и больше странников, описывающих эти чудеса. Думаю, что поэтому уходит старая магия. Но ей на смену непременно придет другая магия, более сильная.

Ее голос звучал ровно, без эмоций, словно осенняя спокойная гладь озерной воды, однако слова ее казались страшной истиной. Я думал о попытках своего отца оставаться в хорошем расположении духа, когда к нему обращалось все меньше и меньше клиентов. Я думал о том, зря ли я потерял время, пытаясь выучить различные заклинания и движения танца с мечами.

– Что ты собираешься делать? – спросил я, представляя, как в полном одиночестве среди холмов она будет пытаться найти еду, которая позволит сохранить ее магию.

– Я могу сделать только одно, – ее голос дрогнул на мгновение, как будто гладь озера всколыхнулась брошенной в него галькой.

Но потом она посмотрела на меня и взяла себя в руки.

– Мы можем сделать только одно: научиться выживать.

* * *

Вскоре железная дорога стала неотъемлемой частью местности: черный локомотив пыхтел по зеленым рисовым полям, пускал в небо пар и тянул за собой длинный состав, словно дракон, спускающийся вниз с дальних, почти скрытых синей дымкой гор. Некоторое время люди восхищались этим зрелищем, а дети бегали вдоль путей, пытаясь обогнать паровоз.

Но вскоре копоть из печей локомотивов уничтожила рис на ближайших к путям полях, а одним жарким полуднем двое детей, игравшие на рельсах, не смогли сойти с места от страха и погибли. После этого люди перестали восхищаться поездом.

Никто больше не приходил к нам с отцом и не просил об услугах. Они шли в христианскую миссию или к новому учителю, который утверждал, что учился в Сан-Франциско. Молодежь начала покидать деревни, переезжая в Гонконг или Кантон, наслушавшись рассказов о ярких огнях и хорошо оплачиваемой работе. Поля лежали невозделанными. В деревне, чувствуя себя брошенными, остались только старики и дети. Приходили люди из далеких провинций, хотели купить дешевую землю.

Отец проводил все дни с утра до ночи, сидя в передней у входа, положив «Хвост ласточки» на колено и уставившись на дверь. Он как будто превратился в статую.

Каждый день, возвращаясь домой с полей, я видел, как в глазах отца на мгновение загоралась искорка упования на чудо.

– Может, кому-нибудь понадобилась помощь? – спрашивал он.

– Нет, – отвечал я, стараясь, чтобы мой голос не звучал мрачно. – Я уверен, что скоро объявится живой труп. Прошло уже слишком много времени с тех пор, как мы справились с последним.

Говоря это, я не смотрел отцу в глаза, потому что не хотел замечать, как в них гаснет последняя надежда.

А потом, вернувшись днем домой, я нашел отца повесившимся на большой балке в спальне. С онемевшим сердцем я спустил его тело вниз и подумал, что он был чем-то похож на тех, за кем охотился всю жизнь, ведь все они жили благодаря старой магии, которая ушла и не вернется уже никогда, – и они уже не знали, как выжить без нее.

«Хвост ласточки» лежал в моей руке тяжелым, бессмысленным грузом. Я всегда думал, что стану охотником за демонами, однако что мне оставалось делать, если исчезли все демоны и духи? Все даоистские благословения, наложенные на меч, не смогли спасти гаснущее сердце моего отца. И если бы я остался, то, возможно, мое сердце также налилось бы тяжестью и я бы жаждал только смерти.

Я не видел Ян с того дня шесть лет назад, когда мы прятались в храме от геодезистов железной дороги. Однако я вспомнил ее слова.

Научиться выживать.

Я сложил свои скромные пожитки в суму и купил билет до Гонконга.

* * *

Охранник-сикх проверил мои бумаги и помахал мне через ворота.

Я остановился, чтобы проследить взглядом рельсы, которые уходили вверх по крутому склону горы. Они казались не столько железнодорожными путями, сколько лестницей, уходящей прямо в небеса. Это был фуникулер – линия вагонеток, идущая к вершине пика Виктории, где жили правители Гонконга и куда запрещалось приходить китайцам, которые, однако, годились для того, чтобы забрасывать лопатами угли в котлы и смазывать шестеренки.

Я зашел в машинное помещение, окутанный клубами пара…

Через пять лет я знал ритмический грохот поршней, стаккато трущихся шестеренок, как собственное дыхание или биение сердца. Мне нравилась музыка этой упорядоченной какофонии, напоминавшая мне начало народной оперы, когда раздавались удары цимбал и гонгов. Я проверял давление, вставлял уплотнительные прокладки, стягивал фланцы, заменял изношенные шестерни в резервных кабельных узлах. Я полностью ушел в работу, которая была тяжелой, однако доставляла удовольствие.

В конце моей смены мир погружался во тьму. Я выходил из машинной, глядел на полную луну в небе и наблюдал, как еще одна вагонетка, полная пассажиров, возносится к вершине горы на тяге собранного мной двигателя.

– Не давайте китайским духам поймать вас в свои сети, – сказала женщина с яркими белыми волосами, ехавшая в вагонетке, а ее спутники засмеялись.

Я вдруг понял, что пришла ночь Юлана, праздника духов. Я должен принести что-нибудь своему отцу, может быть, каких-нибудь бумажных денег из Вонкока.

– Как это ты закончила, когда мы с тобой еще не развлеклись как следует? – донесся до меня мужской голос.

– Таким девицам, как ты, не следует дразнить нормальных людей на улице, – сказал другой мужчина и засмеялся.

Я посмотрел в их сторону и увидел китайскую девушку, стоявшую в тени, чуть в стороне от станции. Ее облегающий чонсам в западном стиле и яркий макияж четко выдавали профессию. Два англичанина преградили ей путь. Один пытался обнять ее, а она пыталась отстраниться.

– Пожалуйста! Я очень устала, – просила она на английском, – может, в следующий раз.

– Прямо сейчас, не будь идиоткой, – уже ожесточенно сказал первый мужчина. – Мы тут ничего не обсуждаем. Пошли, и делай то, что нужно.

Я подошел к ним.

– Эй!

Мужчины повернулись и посмотрели на меня.

– В чем дело? – продолжал я.

– Тебя это совершенно не касается.

– Думаю, что это меня касается, – сказал я. – Как вы обращаетесь с моей сестрой?

Сомневаюсь, что кто-либо мне поверил. Однако пять лет работы с тяжелым машинным оборудованием сделали мое тело внушительным и крепким. Они оценили мой вид, лицо, руки, испачканные машинным маслом, и, скорее всего, решили, что не стоит людям из приличного общества связываться с ничего не значащим китайским инженером.

Проклиная меня, они отошли к очереди на вагонетки до пика.

– Спасибо! – сказал она.

– Сколько ж времени прошло, – сказал я, посмотрев на нее.

И чуть было не добавил: «Прекрасно выглядишь». Но промолчал. Она выглядела уставшей, изможденной и нервной. Резкий запах ее духов неприятно ударил мне в нос.

Но я ничуть не осуждал ее. Роскошь осуждать кого-то могли позволить себе только те, кому не нужно было выживать.

– Пришла ночь праздника духов, – сказала она. – Не хотелось больше работать. Нужно подумать о моей матери.

– Пойдем сделаем подношения вместе? – предложил я.

Когда мы переправлялись на полуостров Цзюлун, легкий бриз над водой оживил девушку. Она намочила полотенце горячей водой из чайника, который нам принесли на пароме, и стерла свой макияж. Я почувствовал легкий оттенок ее естественного запаха: как всегда свежего и волнующего.

– Прекрасно выглядишь, – сказал я, действительно имея это в виду.

На улицах Цзюлуна мы купили выпечку, фрукты, холодные пышки и приготовленного на пару цыпленка, ладан и бумажных денег. Мы рассказали друг другу о том, что произошло с нами в последнее время.

– Как охота? – спросил я. Мы оба рассмеялись.

– Я так хочу снова стать лисой, – сказала она, рассеянно вгрызаясь в куриное крыло. – Прошло совсем немного дней после нашей последней встречи, когда я почувствовала, что магия совсем оставила меня. Я не могла больше превращаться.

– Как жаль, – сказал я, не зная, чем ее утешить.

– Моя мать научила меня любить людскую жизнь: одежду, еду, народную оперу, старинные истории. Однако она никогда от них не зависела. Когда она желала того, преображалась в свою истинную форму и шла охотиться. Но теперь, в этом виде, что я могу? У меня нет когтей. У меня нет острых зубов. Я даже не могу быстро бегать. У меня осталась только моя красота – то, за что ты со своим отцом убили мою мать. И теперь я живу именно тем, в чем однажды вы лживо обвинили мою мать: я приманиваю мужчин за деньги.

– Мой отец тоже умер.

Похоже, что после моих слов в ее голосе стало меньше горечи.

– Что случилось?

– Он, как и ты, чувствовал, что магия покидает нас. И не смог это вынести.

– Прости.

Я понял, что теперь она тоже не знает, о чем еще можно говорить.

– Ты сказала мне однажды: единственное, что мы можем сделать, – это выживать. Спасибо тебе за это. Наверное, это спасло мне жизнь.

– Тогда мы в расчете, – сказала она, улыбнувшись. – Но давай не будем больше о нас. Сегодняшняя ночь посвящена духам.

Мы спустились к бухте и положили еду рядом с водой, приглашая всех духов, которых мы любили, прийти и поужинать. Затем мы подожгли ладан и сожгли бумажные деньги в корзине.

Она смотрела, как фрагменты горелой бумаги уносились в небо жаром пламени, а затем исчезали среди звезд:

– Думаешь, что врата подземного мира все еще открыты для духов даже теперь, когда ушла вся магия?

Я сомневался. В молодости я учился слышать скрежет пальцев духа по рисовой бумаге, чтобы отличать голос духа от ветра. Но теперь я привык к громовому бою поршней и оглушающему свисту пара, идущему под большим давлением через клапана. Теперь уже я точно перестал слышать созвучия исчезнувшего мира моего детства.

– Не знаю, – сказал я. – Наверное, с духами точно так же, как с людьми. Некоторые узнают, как выживать в мире, съежившемся из-за железных дорог и паровых свистков, некоторые нет.

– Но хороша ли будет их жизнь? – спросила она.

Да, она все еще могла удивлять.

– Я просто хочу сказать, – продолжила она, – ты счастлив? Счастлив, что поддерживаешь работу двигателя целый день напролет, сам при этом вертясь как зубец шестеренки? Что тебе вообще снится?

Я не мог вспомнить каких-либо снов. Я позволил движениям шестеренок и рычагов настолько очаровать себя, что теперь мое сознание заполняло все пропуски между бесконечными ударами металла о металл. Это был способ не думать об отце и о земле, которая столько потеряла.

– Мне снилась охота в этих джунглях из металла и асфальта, – сказала она. – Мне снилось, что я в своей истинной форме крадусь вдоль уступов и парапетов, через террасу на крышу, пока не оказываюсь на самой вершине этого острова, где рычу, глядя в глаза тем людям, которые думают, что могут владеть мною.

На мгновение ее глаза загорелись, а потом так же быстро погасли.

– В эту новую эпоху пара и электричества, в этом огромном мегаполисе сохранил ли кто-нибудь еще свою истинную форму, кроме тех, что живут на Пике? – спросила она.

Всю ночь мы сидели у бухты и жгли бумажные деньги, ожидая хоть какого-нибудь знака того, что духи все еще с нами.

* * *

Жизнь в Гонконге может быть довольно странной: изо дня в день ничего особо не меняется. Однако потом, если сравнить произошедшее за несколько лет, то выходит, что ты стал жить совершенно в другом мире.

К моим тридцати годам новые конструкции паровых двигателей работали уже на меньшем количестве угля, генерируя при этом более высокую мощность. Они становились все меньше и меньше. Улицы были заполнены автоматическими рикшами и безлошадными каретами, а большинство более-менее благополучных людей могли позволить себе машины, которые поддерживали прохладу в домах, позволяли охлаждать еду в больших коробах на кухне. И все это работало на пару.

Я заходил в магазины и раздражал клерков, изучая компоненты новых моделей, выставленных на всеобщее обозрение. Я проглатывал все книги, что мог найти, посвященные паровым двигателям. Я пытался применить усвоенные принципы, чтобы улучшить машины, находившиеся в моем распоряжении: я пробовал новые циклы зажигания, проверял новые смазки для поршней, регулировал передаточные отношения. Я находил некоторое удовлетворение в том, что понял магию машин.

Однажды я ремонтировал сломанный регулятор скорости – довольно искусное и деликатное дело, – когда на платформе, расположенной прямо надо мной, показались две пары полированных туфель.

Я посмотрел вверх. На меня глядели двое мужчин.

– Это он, – сказал начальник моей смены.

Другой мужчина, одетый в накрахмаленный костюм, смотрел на меня со скептической усмешкой:

– Это тебе в голову пришла идея использовать маховик большего размера для старого двигателя?

Я кивнул. Я гордился тем, что мог выжать из машин больше мощности, чем задумывали их конструкторы.

– И ты не украл эту идею у англичанина? – его тон был довольно жестким.

Я моргнул. Сначала я недоумевал, а потом внезапно разозлился.

– Нет, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Я нырнул обратно под машину, продолжая выполнять свою работу.

– Он очень умный, – сказал начальник смены, – во всяком случае, для китайца. Его можно научить.

– Предположим… Ладно, можно попробовать, – сказал другой мужчина. – Это будет дешевле, чем нанимать настоящего инженера из Англии.

* * *

Господин Александр Финдли Смит, владелец трамвайной линии, ведущей на Пик, и сам настоящий инженер, обладал даром заглядывать в будущее. Он понял, что путь технологического прогресса неизбежно приведет к использованию паровой энергии для управления автоматами: механическими руками и ногами, которые в конце концов заменят китайских слуг и чернорабочих.

Меня выбрали помогать господину Финдли Смиту в его новом деле.

Я научился ремонтировать часовые механизмы, конструировать сложные системы шестеренок и находить изобретательное применение рычагам. Я узнал, как покрыть металл хромом и как придать меди любую форму. Я изобрел способы соединять мир жестких и прочных часовых механизмов с миром миниатюрных, хорошо отрегулированных поршней и чистого водяного пара. После создания автоматов мы подключали их к новейшим лабораторным двигателям, присланным из Британии, а потом подавали на них ленту, в которой в соответствии с кодом Бэббиджа-Лавлейса были выбиты отверстия.

На это ушло десятилетие трудной работы. Но теперь механические кронштейны подавали напитки в барах в Центральном Гонконге, а машинные руки изготавливали модную обувь и одежду на заводах Новых Территорий. Я слышал, хоть и не видел лично, что в особняках, расположенных на Пике, сконструированные мною автоматические веники и швабры словно механические эльфы тщательно убирают полы, мягко стукаясь о стены и выпуская клубки белого пара. Наконец иностранцы могли спокойно жить в этом тропическом раю, чтобы им ничего не напоминало о присутствии китайцев.

* * *

Мне было тридцать пять, когда она снова появилась у моей двери словно воспоминание из далекого прошлого.

Я впустил ее в свою маленькую квартирку, осмотрелся, проверяя, что за ней никто не следит, и закрыл дверь.

– Как охота? – спросил я. Это была плохая шутка, и я натужно засмеялся.

Ее фотографии были напечатаны во всех газетах. Это был крупнейший скандал в колонии. Не столько потому, что у сына губернатора была китайская любовница (это как раз было ожидаемо), а потому что этой любовнице удалось украсть у него большую сумму денег и сбежать. Все хихикали, когда полиция сбивалась с ног в ее поисках.

– Я спрячу тебя на одну ночь, – сказал я. Затем подождал. Вторая часть фразы, которую я не договорил, как будто повисла в воздухе.

Она села на единственный стул, стоявший в комнате. Тусклая лампочка отбрасывала темные тени на ее лицо. Она выглядела изможденной и уставшей:

– Теперь вот и ты осуждаешь меня.

– У меня хорошая работа, которую я хотел бы сохранить, – ответил я. – Господин Финдли Смит доверяет мне.

Она наклонилась и начала поднимать вверх платье.

– Перестань, – сказал я и отвернулся, так как не мог вынести мысли, что она попытается оказать мне свои профессиональные услуги.

– Смотри, – настаивала она.

В ее голосе не было ни капли обольщения:

– Лян, посмотри на меня.

Я обернулся и разинул рот от изумления.

Ее ноги были покрыты сверкающим хромом. Я наклонился, чтобы посмотреть ближе: цилиндрические сочленения в коленях были тонко обточены, пневматические приводы вдоль бедер двигались совершенно бесшумно, ступни были изящно отлиты и спрессованы, все поверхности плавные и гладкие. Это были самые прекрасные механические ноги, которые я когда-либо видел!

– Он накачал меня наркотиками, – сказала она. – Когда я проснулась, моих ног не было. Вместо них – вот это. Мне никогда не было так больно. Он раскрыл мне свою тайну: больше плоти ему нравились машины, и рядом с обычной женщиной он никогда не испытывал эрекции.

Я слышал о таких людях. В городе, наполненном хромом и медью, грохотом и свистом, вожделения приобретали самый причудливый характер.

Я пытался любоваться движением света вдоль блестящих изгибов ее икр, чтобы только не смотреть на ее лицо.

– У меня был выбор: либо я позволяю ему менять меня под свои желания, либо он убирает эти ноги и выбрасывает меня на улицу. Кто поверит безногой китайской шлюхе? Мне хотелось выжить. Поэтому я пережила боль и дала ему продолжить.

Она встала и полностью сняла платье и перчатки. Я смотрел на ее хромированное тело с щелями вдоль линии талии, которые не только сочленяли, но и позволяли грациозно двигаться, на ее гибкие руки, сконструированные из изогнутых пластин, наложенных друг на друга, как имитация средневековой брони, на ее ладони, сделанные из мелкой металлической сетки с темными стальными пальцами, где вместо ногтей сияли драгоценные камни.

– Он не думал о затратах. Каждая моя деталь выполнена в наилучшем качестве и прикреплена к моему телу лучшими хирургами. Несмотря на законы, многие хотели принять участие в самых разных экспериментах: как можно привести тело в движение электричеством, как заменить нервы проводами. Они всегда говорили только с ним, как будто я уже стала всего лишь машиной.

Затем однажды ночью он ударил меня, а я в отчаянии ударила его в ответ. Мне показалось, что он сделан из соломы. Внезапно я поняла, насколько сильны мои металлические руки. Я позволила ему сделать все это со мной, заменить меня по частям, оплакивала свои потери, не понимая, что я получила. То, что сделали со мной, было ужасным, но и я теперь могу стать ужасом.

Я душила его, пока он не потерял сознание, затем взяла все деньги, что могла найти, и ушла.

И вот я у тебя, Лян. Ты мне поможешь?

Я подошел и обнял ее.

– Мы найдем способ вернуть все назад. Наверняка есть доктора…

– Нет, – остановила она меня, – Это совсем не то, что мне надо.

* * *

У меня ушел год, чтобы все закончить. Деньги Ян очень помогли, но кое-что никакие деньги не купят – особенно знания и умение.

Моя квартира стала мастерской. Каждый вечер и каждое воскресенье мы проводили за работой: обрабатывали металл, полировали шестеренки, крепили провода.

Самой большой проблемой стало ее лицо. Оно все еще оставалось плотью.

Я изучил множество книг по анатомии и снял маску ее лица, используя гипс, выписанный из Парижа. Я сломал себе скулы и разрезал лицо, чтобы попасть в кабинеты хирургов и узнать, как лечить эти травмы. Я приобрел дорогие маски с драгоценными камнями и полностью разобрал их, изучая тонкое искусство обработки металла и придания ему необходимой формы.

Наконец время пришло.

Лунный свет через окно падал на пол бледным прямоугольником. Посреди него стояла Ян и двигала головой, привыкая к своему новому лицу.

Сотни миниатюрных пневматических приводов были спрятаны под гладкой хромированной кожей, каждым можно было управлять независимо, что позволяло ей придавать своему лицу любое выражение. Однако ее глаза остались прежними, и они возбужденно светились, отражая лунный свет.

– Ты готова? – спросил я.

Она кивнула.

Я протянул ей чашу, наполненную чистейшим антрацитом, перемолотым в мелкий порошок. Он пах сожженным лесом, самым что ни на есть сердцем земли. Она высыпала содержимое чаши себе в рот и проглотила. Я услышал, что огонь в миниатюрном котле ее торса начал распаляться, а давление пара стало расти. На всякий случай я сделал шаг назад.

Она подняла голову и завыла на луну: этот вой был звуком пара, проходившим через медные трубки, однако он напомнил мне тот дикий вой много лет назад, когда я впервые услышал зов хули-цзин.

Затем она опустилась на четвереньки. Шестерни вращались, поршни ходили, изогнутые металлические пластины скользили друг по другу – звуки становились все громче, и она начала превращаться.

Ян набросала свою идею пером на бумаге. Затем сотни раз уточняла ее, пока не стала полностью удовлетворена. Я мог проследить в этих рисунках черты ее матери, но также что-то новое, что-то более жесткое.

Отталкиваясь от ее фантазии, я разработал изящные сгибы кожи из хрома, тончайшие сочленения металлического скелета. Я собрал своими руками каждую петлю, выставил все шестеренки, припаял каждый провод, проварил каждый шов, смазал каждый привод. Я полностью разобрал ее и снова собрал.

И все же слаженная работа всех механизмов была настоящим чудом. Прямо перед моими глазами она складывалась и раскрывалась, как серебристая оригами, пока наконец передо мной не предстала хромированная лиса, такая же прекрасная и смертоносная, как лисы из самых древних легенд.

Она прошлась по квартире, словно проверяя свою новую изящную форму, отрабатывая вернувшиеся после долгих лет бесшумные движения хищника. Ее конечности светились в лунном свете, хвост, состоявший из тончайшей серебряной проволоки, оставлял за собой светящийся след в моей темной квартире.

Она повернулась и пошла ко мне, даже, скорее, поплыла: великолепный охотник, воплотившееся в физические формы древнее видение. Я глубоко вдохнул и почувствовал запах огня и дыма, машинного масла и полированного металла – запах власти.

– Спасибо, – сказала она и прильнула ко мне, когда я обнял ее в ее истинном виде. Паровой двигатель внутри согрел ее холодное металлическое тело, поэтому оно казалось теплым и живым.

– Ты ее чувствуешь? – спросила она.

Я вздрогнул, так как понял, что она имеет в виду. Старая магия вернулась, но в другом виде: не мех и плоть, а металл и огонь.

– Я найду других, похожих на меня, – сказала она, – и приведу их к тебе. Вместе мы дадим им свободу.

Когда-то я был охотником за демонами. Теперь стал одним из них.

Я открыл дверь, держа в руке «Хвост ласточки» – старый и тяжелый меч, хоть и ржавый, но все еще способный поразить любого, кто мог бы устроить засаду под моей дверью.

Но никого не было.

Ян как молния выскользнула в дверь. Скрытно и мягко она скользнула на улицы Гонконга: свободная, дикая хули-цзин, созданная для этого нового мира.

…как только человек влюбляется в хули-цзин, она не может терпеть его страдания, неважно, как далеко он находится…

– Доброй охоты, – прошептал я.

Она завыла вдалеке, и я увидел, как клубы пара уходили в небо, когда она стремилась в даль.

Я представил ее бегущей вдоль линии фуникулера, радующейся неутомимому двигателю внутри, который все ускоряется и ускоряется, неся ее к вершине Пика Виктории, к будущему, которое становилось таким же магическим, как и прошлое.

Литеромант

18 сентября 1961 г.

Больше всего Лилли Дайер ждала и в то же время боялась трех часов дня, когда она возвращалась домой из школы и проверяла, нет ли новых писем на кухонном столе.

Стол был пустым. Но Лилли на всякий случай решила спросить:

– Мне пришло что-нибудь?

– Нет, – ответила мама из гостиной. Она давала уроки английского новой китайской супруге мистера Коттона. Мистер Коттон работал с папой и был очень важным человеком.

Прошел целый месяц с тех пор, как семья Лилли переехала на Тайвань, и никто из города Клиарвелл в штате Техас, где она была третьей по популярности девочкой в четвертом классе, не написал ей ни строчки, хотя все подруги клятвенно обещали, что будут писать.

Лилли не нравилась ее новая школа на американской военной базе. Все отцы этих детей служили в вооруженных силах, однако ее папа работал в городе, в здании, где в приемной висел портрет Сунь Ятсена, а над ним реял красно-бело-синий флаг Китайской республики. Это означало, что Лилли была странной, поэтому за обедом другие дети не хотели садиться рядом с ней. Ранее тем утром миссис Уайл сделала наконец им выговор об их отношении к Лилли. После этого все стало еще хуже.

Лилли сидела за столом в тишине и одиночестве. Другие девочки болтали за соседним столом.

– Китайские шлюхи очень хитрые, всегда трутся вокруг базы, – говорила Сюзи Рэндлинг. Она была самой красивой девочкой в классе, а слухи у нее всегда были просто первосортные. – Я слышала, как мама Дженни рассказывала моей маме, что, как только американский солдат попадает в руки такой женщины, она использует все свои мерзкие трюки, чтобы опутать его. Она хочет женить его на себе, чтобы украсть все его деньги, а если он не женится на ней, то наводит на него порчу.

Девочки громко засмеялись.

– Если американец снимает дом для своей семьи за пределами базы, можно с легкостью предположить, что ему на самом деле нужно, – мрачно добавила Дженни, пытаясь произвести впечатление на Сюзи. Девочки захихикали, бросая взгляды на Лилли. Лилли сделала вид, что ничего не услышала.

– Они невероятно грязные, – сказала Сюзи. – Миссис Тэйлор рассказывала, как летом она ездила на машине в Тайнань и вообще не могла там ничего есть в китайских ресторанах. Однажды они даже пытались скормить ей жареные лягушачьи лапки. Она подумала, что это курица, и почти что их попробовала. Отвратительно!

– Моя мама сказала, что нормальную китайскую еду можно найти только в Америке, – добавила Дженни.

– Это неправда, – сказала Лилли и тут же пожалела, что вообще заговорила. Лилли принесла с собой на обед конг-юани – свиные тефтели с рисом. Лин, их китайская горничная, упаковала ей остатки вчерашнего ужина. Эти тефтели были просто прекрасны, однако другие девочки морщились от одного только запаха.

– Лилли снова ест вонючие объедки китайцев, – грозно сказала Сюзи. – И, похоже, ей это очень нравится.

– Китаеза и Лилли «гука» родили, – закричали другие девочки.

Лилли попыталась не заплакать, и у нее почти получилось.

Мама вышла на кухню и легко провела ладонью по волосам Лилли.

– Как школа?

Лилли понимала, что ее родители ничего не должны знать о том, что произошло в школе. Они попытаются помочь. И тогда будет еще хуже.

– Все хорошо, – сказала она. – Стараюсь поладить с другими девочками.

Мама кивнула и пошла обратно в гостиную.

А Лилли не хотелось идти в свою комнату. Там совершенно нечего было делать после того, как она прочитала все книги про Нэнси Дрю, что привезла с собой из Америки. Ей также не хотелось оставаться на кухне, где горничная Лин готовила ужин и пыталась бы говорить с ней на ломаном английском. Лилли злилась на горничную Лин и ее свиные тефтели конг-юани. Она понимала, что это несправедливо, но ничего не могла поделать. Ей хотелось выбраться из дома.

Дождь, прошедший в первой половине дня, остудил влажный субтропический воздух, и Лилли радовалась легкому ветерку, сопровождавшему ее во время прогулки. Она сняла резинку с рыжих кудрявых волоc, собранных специально для школы в хвостик, и почувствовала себя очень свободно в легкой синей футболке без рукавов и желто-коричневых шортах. К западу от небольшого фермерского дома в китайском стиле, который снимали Дайеры, опрятными прямоугольниками простирались рисовые поля близлежащей деревни. Несколько азиатских буйволов лежали в грязных лужах, нежно потирая жесткую твердую шкуру на своих спинах длинными загнутыми рогами. В отличие от лонгхорнов, которых она знала по Техасу, длинные тонкие рога которых были опасно изогнуты вперед, как пара мечей, рога азиатского буйвола загибались назад, что идеально подходило для почесывания спины.

У самого большого и старого буйвола, наполовину погруженного в воду, глаза были закрыты.

У Лилли перехватило дыхание. Ей так захотелось прокатиться на нем!

Когда она была еще совсем маленькой и папа получил свою новую работу, настолько секретную, что он даже не мог ей рассказать, чем занимается, Лилли хотела стать «кау-гёрл». Она завидовала своим друзьям, родители которых не приехали с Восточного побережья, и поэтому они знали, как скакать на лошади, водить машину и работать на ранчо. Она посещала все родео округа, а когда ей было пять, она сказала человеку, сидевшему за стойкой регистрации, что мама ей все разрешила, и стала участницей детских соревнований по объезжанию баранов.

Она удержалась на спине укрощаемого барана целых двадцать восемь полных восхищения и ужаса секунд – рекорд, который потряс весь округ. Ее фотография в широкополой ковбойской шляпе с волосами, убранными назад в тугой хвостик, появилась во всех газетах. На лице той девочки на фотографии не было ни капли испуга, только дикое веселье и упрямство.

– Ты была слишком глупенькой, чтобы испугаться, – сказала мама. – Что вообще заставило тебя на это решиться? Ты ведь могла сломать себе шею.

Лилли ничего не ответила. Еще долгие месяцы ей снился этот заезд. Удержись еще пару секунд, – говорила она себе на спине барана, – ну пожалуйста, удержись. В течение этих двадцати восьми секунд она была не просто маленькой девочкой, чьи дни наполняли прописи, домашние обязанности и выполнение поручений взрослых. В ее жизни была определенная цель и четкий путь к ее достижению.

Будь она старше, описала бы это чувство как чувство свободы.

Теперь же, если она прокатится на старом буйволе, может, это чувство вернется, и день станет не таким уж плохим.

Лилли побежала вперед к мелкой луже, где старый буйвол все еще самозабвенно жевал жвачку. Лилли достигла края лужи и со всего разбега сиганула к нему на спину.

* * *

Когда Лилли приземлилась, раздался мягкий шлепок, и буйвол немного ушел под воду. Она была готова к тому, что тот начнет лягаться и изворачиваться, поэтому не сводила глаз с длинных изогнутых рогов, готовая схватиться за них, если буйвол попытается сбросить ее. Адреналин пульсировал в крови, и она готовилась удержаться во что бы то ни стало.

Однако старый буйвол, сон которого был безвозвратно нарушен, просто открыл глаза и фыркнул. Он повернул голову и посмотрел осуждающе на Лилли левым глазом. Затем тряхнул головой в негодовании, поднялся и начал выбираться из лужи. Поездка на спине буйвола оказалась плавной и размеренной. Точно так же Лилли чувствовала себя на плечах у папы, когда была совсем маленькой.

Лилли смущенно улыбалась. Как будто извиняясь, она похлопала буйвола по шее.

Она сидела расслабленно, позволяя буйволу самому выбирать дорогу, и просто наблюдала, как мимо проплывают ряды рисовых стеблей. Буйвол дошел до конца поля, где росла группа деревьев, и повернул в сторону. Здесь земля спускалась к берегу реки, и буйвол направился туда. У реки несколько китайских мальчиков такого же возраста, как Лилли, играли и мыли своих домашних буйволов. Как только Лилли и старый буйвол подошли к ним, мальчишки перестали смеяться и один за другим повернулись, чтобы посмотреть на нее.

Лилли сделалось не по себе. Она кивнула мальчикам и помахала рукой. Те не стали махать в ответ. Лилли вдруг поняла тем интуитивным чувством, что присуще любому ребенку: она в опасности.

Внезапно что-то мокрое и тяжелое плюхнулось ей прямо в лицо. Один из мальчиков зачерпнул из реки полную горсть грязи и бросил в нее.

– Адоа, адоа, адоа! – кричали мальчики. Комья грязи полетели в Лилли. Они ударяли ей в лицо, руки, шею, грудь. Она не понимала, что они ей кричали, однако враждебность и ликование в их голосах не нуждались в переводе. Грязь попала в глаза, и она уже не могла сдержать слез и закрыла лицо руками, чтобы мальчишки не радовалась тому, что она рыдает.

– А-а-а! – Лилли не могла уже себя сдерживать. Камень ударил ее в плечо, другой – в бедро. Она скатилась со спины буйвола и попыталась спрятаться за ним, однако мальчишки начали кричать еще громче, окружили буйвола и продолжали ее мучить. В слепом отчаянии она начала хватать грязь под собой и швыряла ее со злостью обратно в мальчишек.

– Кау-дзин-а, хоай-чау, хоай-чау! – донесся до нее властный голос старика. Град из грязи резко прекратился. Лилли вытерла лицо руками и подняла глаза. Мальчишки убегали. Старик еще что-то прокричал им, а те припустили еще быстрее, так что побежавшие за ними домашние буйволы даже подотстали.

Лилли встала и осмотрелась. Старый китаец стоял в нескольких шагах от нее, по-доброму улыбаясь. Рядом с ним был еще один мальчик примерно возраста Лилли. На ее глазах мальчик поднял булыжник с земли и швырнул вслед убегающим мальчишкам. Его бросок был сильным: булыжник, описав в воздухе дугу, приземлился прямо за последним мальчишкой, когда тот скрылся за деревьями. Мальчик широко улыбнулся Лилли, обнажив два ряда кривых зубов.

– Немного промазал, – сказал старик на английском языке с сильным акцентом. – С тобой все в порядке?

Лилли уставилась на своих спасителей, не в силах вымолвить ни слова.

– Что ты делала с А-Хуаном? – спросил мальчик. Старый буйвол не спеша подошел к нему, и мальчик дотянулся и пошлепал его по носу.

– Я… э-э… я каталась на нем, – Лилли ощутила сухость во рту и сглотнула. – Простите!

– Они неплохие дети, – сказал старик, – просто хулиганят и подозрительно относятся к чужакам. Моя вина как их учителя в том, что я не обучил их хорошим манерам. Приношу свои извинения.

Он поклонился Лилли.

Лилли неуклюже поклонилась в ответ. Нагибаясь, она заметила, что ее футболка и шорты покрыты грязью, а плечо и нога, в тех местах, куда попали камни, очень сильно болели. Ох, и достанется ей от мамы! Она даже представить себе не могла, что ей скажут, когда она появится в таком виде: в грязи от ступней до кончиков волос.

Лилли никогда не чувствовала себя такой одинокой.

– Давай я помогу тебе немного привести себя в порядок, – предложил старик. Они дошли до берега реки, и старик вытер грязь с лица Лилли носовым платком, а затем сполоснул его в чистой воде реки. Его касания были очень мягкими.

– Меня зовут Кан Чэнь Хуа, а это мой внук Чэнь Цзян Фэн.

– Можешь звать меня Тедди, – добавил мальчик. Старик ухмыльнулся.

– Приятно познакомиться, – сказала Лили. – Меня зовут Лиллиан Дайер.

* * *

– И чему вы учите?

– Каллиграфии. Я учу детей, как писать кистью китайские иероглифы, чтобы они никого не пугали своим ужасным куриным почерком, в том числе своих предков и блуждающих духов.

Лилли засмеялась. Мистер Кан не походил на других китайцев, с которыми ей приходилось когда-либо встречаться. Однако смеялась она недолго. Школа никак не выходила из головы, и она нахмурила брови, как только вспомнила о завтрашнем дне.

Мистер Кан сделал вид, что ничего не заметил.

– А еще я немного занимаюсь магией.

Это заинтересовало Лилли.

– Магией какого типа?

– Я – литеромант.

– Чего?

– Дедушка предсказывает судьбу людей по иероглифам в их именах и еще по тем иероглифам, которые они сами выберут, – объяснил Тедди.

Лилли почувствовала, что она словно вступила в полосу густого тумана. Ничего не понимая, она посмотрела на мистера Кана.

– Китайцы изобрели письмо, чтобы удобнее было предсказывать будущее, поэтому в китайских иероглифах всегда скрыта глубинная магия. Глядя на иероглифы, я могу сказать, что тревожит людей, что было у них в прошлом и что ждет их в будущем. Давай я покажу. Загадай слово, любое слово.

Лилли посмотрела вокруг. Они сидели на камнях на берегу реки, и она видела листья на деревьях, которые начали желтеть и краснеть, а зерна на рисовых стеблях тяжелели и наливались, готовые к скорой уборке урожая.

– Осень, – сказала она.

Мистер Кан взял палку и нарисовал на мягкой глине у своей ноги иероглиф.

– Извини за неряшливость рисунка, но у меня нет с собой бумаги и кисти. Это иероглиф Цзю, что значит «осень» на китайском.

– Как ты можешь предсказать судьбу вот по этому?

– Я разбираю иероглиф по частям, а затем собираю обратно. Китайские иероглифы составляются из других иероглифов, словно из строительных блоков. Так, цзю состоит из двух других иероглифов. Вот это слева – иероглиф хе, означающий «просо» или «рис» или любое другое зерновое растение. Сейчас он достаточно стилизован, но в древние времена этот иероглиф рисовали вот так.

Он снова начертил на глине.

– Видишь, он выглядит как стебель, наклонившийся под весом спелого зерна?

Лилли восторженно кивнула.

– Теперь в правой части иероглифа цзю есть другой иероглиф – хо, что означает «огонь». Видишь, он выглядит как пламя с отлетающими от него искрами?

В северном Китае, откуда я родом, у нас нет риса. Вместо него мы выращиваем просо, пшеницу и сорго. Осенью после сбора и обмолачивания зерна мы раскладываем стебли по полям и сжигаем их, чтобы пепел удобрил поля на следующий год. Золотые стебли и красное пламя – если ты соединишь их вместе, то получишь цзю – осень.

Лилли кивнула, представив себе эту картину.

– Но о чем мне может сказать то, что ты выбрала иероглиф цзю? – Мистер Кан замолчал, задумавшись. Затем нарисовал несколько штрихов под цзю.

– Вот… Я изобразил иероглиф синь под цзю. Этот рисунок – форма твоего сердца. Вместе они составляют новый иероглиф чжоу, а он значит «беспокойство» или «печаль».

Лилли почувствовала, как сжимается ее сердце, и все вокруг вдруг становится нечетким. У нее перехватило дыхание.

– У тебя много печали на сердце, Лилли, много беспокойства. Что-то очень сильно тревожит тебя.

Лилли посмотрела на его доброе лицо в глубоких морщинах, на его опрятные белые волосы и подошла к нему. Мистер Кан распахнул объятия, и Лилли уткнулась лицом в его плечо, а он обнял ее легко и бережно.

Плача, она рассказала мистеру Кану о том, как провела день в школе, о других девочках и издевательской песне, о пустом кухонном столе, на котором не было писем от подруг.

– Я научу тебя драться, – сказал Тедди, когда Лилли закончила свой рассказ. – Если ты врежешь им больно-пребольно, они от тебя отстанут.

Лилли покачала головой. У мальчишек все просто и кулаки можно использовать вместо слов. Магия слов, которыми обмениваются девчонки, гораздо сложнее.

* * *

– Есть глубинная магия в слове гук, как оскорбительно называют нас американцы, – сказал мистер Кан после того, как Лилли вытерла слезы и немного успокоилась. Лилли удивленно посмотрела на него. Она знала, что это слово было плохим, и думала, что он разозлится, когда она его произнесет, но мистер Кан ничуть не разозлился.

– Некоторые люди считают, что это слово несет в себе черную магию, которую можно использовать, чтобы терзать сердца жителей Азии и причинять боль тем, кто готов стать тебе другом, – сказал мистер Кан. – Но они не понимают истинной магии этого слова. Ты знаешь, откуда оно пошло?

– Нет.

– Когда американские солдаты впервые появились в Корее, они часто слышали, как корейские солдаты говорили мигук. Они думали, что корейцы говорили: «Мы гуки». Но на самом деле они обсуждали американцев, а мигук значит «Америка». Корейское же слово гук означает «страна». Поэтому когда американские солдаты начали называть жителей Азии «гуками», они не понимали, что на самом деле они говорили о себе.

– Ну надо же! – сказала Лилли. Правда, она не совсем понимала, как ей могут пригодиться эти сведения.

– Я покажу тебе магию, которую ты сможешь использовать для самозащиты. – Мистер Кан повернулся к Тедди. – Можно мне то зеркальце, которым ты дразнишь кошек?

Тедди вытащил из кармана небольшой кусочек стекла. Он, по-видимому, откололся от большого зеркала, и его острые края были заклеены липкой лентой, на которой чернилами были написаны какие-то китайские иероглифы.

– Китайцы тысячелетиями используют зеркала, чтобы отгонять беду, – сказал мистер Кан. – Не стоит недооценивать это зеркальце. В нем скрывается великая магия. В следующий раз, когда другие девочки начнут дразнить тебя, достань это зеркало и дай им в него посмотреть.

Лилли взяла зеркальце. Она на самом деле не поверила тому, что говорил мистер Кан. Он, конечно, добрый и хороший, но говорил какие-то нелепости. Но она нуждалась в друзьях, и мистер Кан с Тедди практически стали одними из самых близких ей людей по эту сторону Тихого океана.

– Спасибо! – сказал она.

– Мисс Лилли, – мистер Кан встал и торжественно пожал ей руку, – когда между двумя друзьями такая разница в годах, мы, китайцы, называем это ван нянь чжи цзяо, дружбой, для которой безразличны года. Нас свела сама судьба. Надеюсь, что ты всегда будешь воспринимать меня и Тедди как своих друзей.

* * *

Лилли объяснила, что испачкала одежду из-за А-Хуана, «упрямого азиатского буйвола», которого она все-таки подчинила себе, используя навыки настоящей техасской «кау-гёрл». Конечно, мама была вне себя, когда увидела испорченную одежду Лилли. Она прочитала Лилли длинную нотацию, и даже папа вздохнул и объяснил, что ей пора уже перестать строить из себя мальчишку, так как она становится уже юной леди. Однако в целом Лилли решила, что легко отделалась.

Горничная Лин сделала курицу «Три чашки», любимое блюдо папы. Сладкий запах кунжутного масла, рисового вина и соевого соуса заполнил кухню и гостиную, а горничная Лин улыбалась и кивала, когда мистер и миссис Дайер хвалили ее за приготовленный ужин. Она завернула остатки в два рисовых шарика и положила их в коробку для обеда Лилли. Лилли опасалась приносить курицу «Три чашки» на обед, однако сжала пальцами зеркальце в своем кармане и поблагодарила горничную Лин.

– Спокойной ночи, – сказала Лилли своим родителям и отправилась в свою комнату.

На полу в коридоре Лилли нашла несколько листов бумаги. Она подняла эти напечатанные мелким шрифтом на печатной машинке листы:

…успешно организовали диверсии на нескольких заводах, железных дорогах, мостах и других объектах инфраструктуры. Агенты также устранили несколько чикомовских кадров. При проведении рейдов мы захватили несколько десятков чикомовцев. Во время допросов получили важные разведданные о внутреннем положении дел в Красном Китае. Информационная поддержка тайных операций характеризуется правдоподобным отрицанием вины, поэтому представители прессы США не ставят под сомнение наше отрицание американского участия, в чем нас обвиняют чикомовцы. (Следует отметить, что даже при выявлении участия США мы можем правомочно объяснить наше вмешательство Китайско-американским договором о взаимной обороне, так как требования суверенитета Китайской республики распространяются на всю территорию КНР.)

Допросы пленных ЧиКома показывают, что данная программа нападок и терроризма вместе с угрозой вторжения Китайской республики на континентальную часть заставили ЧиКом ужесточить внутренние репрессии и усилить контроль за внутренними делами. ЧиКом значительно увеличил военные расходы, и это, скорее всего, привело к выведению ограниченных ресурсов из сферы экономического развития и увеличило гнет народных масс КНР во время великого голода и так называемого «Большого скачка вперед». В результате значительно возросло недовольство режимом.

Президент Кеннеди переориентировал нас на более конфронтационную позицию в отношении ЧиКома. Я предлагаю ослаблять КНР любыми способами за исключением изнурительной, всеобщей войны. Помимо продолжающейся поддержки вмешательства и нападок на КНР со стороны Китайской республики и нашей поддержки и контролем волнений в Тибете нам следует усилить наши совместные с Китайской республикой тайные операции на территории КНР. Я считаю, что интенсификация тайных операций против ЧиКома заставит ЧиКом урезать поддержку северного Вьетнама. При наилучшем раскладе мы можем даже стать пресловутой соломинкой, которая переломит спину верблюда, и успешно дать ход внутренним народным волнениям в поддержку вторжения сил китайских националистов с Тайваня и из Бирмы. Генералиссимус вполне к этому готов.

Если КНР удастся спровоцировать на начало войны с нами, необходимо будет использовать атомное оружие для доказательства решимости американцев вступиться за своих союзников. Президента следует подготовить к формированию общественного мнения в Америке и склонить наших союзников к принятию использования атомного оружия как способа достижения победы.

Одновременно с этим нет сомнений, что ЧиКом приложит все усилия, чтобы скрытно проникнуть на Тайвань и установить здесь сеть своих агентов и тайных сторонников. Пропаганда и методы психологической войны ЧиКома не так комплексны, как наши, однако являются достаточно эффективными (во всяком случае, являлись таковыми в прошлом), особенно среди местных тайваньцев, так как играют на конфликтах между местными пеншеньчженями и националистами вайшеньчженями.

Поддержка боевого духа националистов очень важна для сохранения наших позиций на Тайване, наиболее приоритетном в ряду островов, которые формируют оплот американской талассократии в западной части Тихого океана и являются охраной периметра Свободного мира. Мы должны помочь Китайской республике в ее контрразведывательной деятельности на острове. В настоящее время политики Китайской республики не склонны обсуждать наиболее чувствительные вопросы, например, так называемый Инцидент 228, во избежание предоставления ЧиКому возможности использовать недовольство пеншеньчженей. Поэтому мы должны полностью поддерживать подобную политику. Кроме того, нам следует оказывать всевозможную помощь для выявления, подавления и наказания агентов, сторонников ЧиКома и прочих…

Скорее всего, это были папины бумаги по работе. Лилли наткнулась на множество непонятных слов и остановилась наконец на слове «талассократия», что бы оно ни значило. Она тихо положила бумаги обратно на пол. Сюзи Рэндлинг и завтрашний обед казались Лилли гораздо более серьезными и тревожными вещами, чем то, что было напечатано на этих листах.

* * *

Как и ожидалось, Сюзи Рэндлинг и свита ее верных прихлебателей пристально наблюдали за Лилли, пока та садилась спиной к ним за другой стол.

Лилли как можно дольше не доставала обед, надеясь, что девочки отвлекутся на свои сплетни и забудут про нее. Она выпила сок и долго занималась виноградом, который принесла на десерт: старательно счищала кожицу с каждой виноградины и тщательно пережевывала ягоду, ощущая сочную мякоть внутри.

Но в конце концов Лилли покончила с виноградом. Она заставила свои руки не дрожать, когда начала доставать рисовые шарики. Развернула листья банана, открыв первый рисовый шарик, и откусила кусочек. Сладкий запах кунжутного масла и курицы донесся до другого стола, и Сюзи сразу же почуяла его.

– Снова запах китайских отбросов, – сказала Сюзи и демонстративно начала принюхиваться. Уголки ее губ поднялись вверх в мерзкой ухмылке. Ей безумно нравилось, как Лилли вся съеживалась и уменьшалась на глазах, заслышав ее голос, – это доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие.

Сюзи и стайка других девочек снова запели вчерашнюю песенку. Они смеялись так, как это делают девочки, почувствовавшие власть. В их глазах читалось вожделение, жажда крови, стремление увидеть слезы Лилли.

Ну хорошо! Это, в конце концов, ничему не повредит, – подумала Лилли.

Она повернулась лицом к девочкам, в ее поднятой правой руке лежало зеркальце, которое дал ей мистер Кан. Она направила зеркальце на Сюзи.

– Что это у тебя в руке? – Сюзи рассмеялась, думая, что Лилли предлагает ей какой-то дар в знак примирения. Глупенькая. Что она могла предложить, кроме своих слёз?

Сюзи посмотрела в зеркальце.

Вместо своего красивого личика она увидела красные как кровь губы, кривящиеся в улыбке клоуна, а вместо языка – безобразные червеобразные щупальца, торчащие изо рта. Она увидела пару голубых глаз, огромных, как чайные блюдца, в которых плескалась ненависть пополам с удивлением. Пожалуй, это было самым ужасным и пугающим, что она когда-либо видела в своей жизни. Она лицом к лицу столкнулась с монстром.

Сюзи закричала и закрыла рот руками. Монстр в зеркале поднял две волосатые лапы и прикрыл ими свои кровавые губы, и казалось, что из зеркала высунулись кинжалоподобные когти.

Сюзи развернулась и побежала, песенка-дразнилка внезапно прервалась криками других девочек, так как они тоже увидели в зеркале монстра.

Позже миссис Уайл отправила бьющуюся в истерике Сюзи домой. Сюзи настаивала, чтобы миссис Уайл забрала у Лилли зеркало, но после тщательного обследования миссис Уайл пришла к выводу, что с зеркалом все в совершенном порядке, и вернула его Лилли. Она вздохнула и написала записку родителям Сюзи. Учительница подозревала, что Сюзи все это выдумала, чтобы уйти пораньше из школы, но надо было отдать девочке должное – в таком случае Сюзи была хорошей актрисой.

Все остальные уроки Лилли трогала зеркальце в своем кармане и сама себе улыбалась.

* * *

– Ты очень хорошо играешь в бейсбол, – сказала Лилли, сидя на А-Хуане.

Тедди пожал плечами. Он шел впереди А-Хуана, ведя его за нос и положив на свое плечо бейсбольную биту. Шел медленно, чтобы Лилли не очень трясло.

Тедди молчал, и Лилли постепенно к этому привыкала. Сначала Лилли подумала, что это связано с тем, что он знал английский не так хорошо, как мистер Кан. Но затем она поняла, что с другими китайскими детьми он говорит так же скупо.

Тедди познакомил ее с другими ребятами из деревни, некоторые из них позавчера бросались в Лилли грязью. Мальчики кивали Лилли, но потом в смущении отводили взгляд в сторону.

Они играли в бейсбол. Правила знали только Тедди и Лилли, однако другие дети были знакомы с игрой, наблюдая за американскими солдатами на расположенной поблизости военной базе. Лилли любила бейсбол и скучала по нему больше всего, так как дома они вместе с папой постоянно смотрели бейсбол по телевизору. Но с тех пор, как они переехали на Тайвань, по телевизору больше не показывали игр, а папа, казалось, не мог найти время, чтобы хоть немного с ней поиграть.

Когда пришла очередь отбивать Лилли, питчером был один из вчерашних мальчиков. Он настолько медлительно и низко бросил мяч, что Лилли пустила его совсем близко к земле, взяв вправо. Аутфилдеры побежали к нему, и внезапно возникла заминка – никак не могли найти мяч в траве. Лилли без труда обежала все базы.

Лилли поняла, что так мальчики перед ней извинились. Она улыбнулась и низко поклонилась, показывая, что простила их всех. Мальчишки улыбались ей в ответ.

– Дедушка бы сказал: пу та пу сян ши. Это значит, что иногда ты не сможешь подружиться до тех пор, пока не подерешься.

Лилли подумала, что это довольно хорошая философия, но засомневалась, что она применима к отношениям между девочками.

Тедди, конечно же, был лучшим игроком среди всех детей. Из него вышел бы хороший питчер и отличный подающий. Каждый раз, когда он подходил к бите, соперники веером расходились глубоко в поле, зная, что он забросит мяч далеко.

– Когда я вырасту, то поеду в Америку, чтобы играть за «Ред Сокс», – внезапно сказал Тедди, не оглядываясь на сидевшую на спине буйвола Лилли.

Лилли подумала, что китайский мальчик с Тайваня, играющий в бейсбол за «Ред Сокс», – это несусветная глупость, однако не засмеялась, так как похоже было, что Тедди не шутил. Она болела за «Янкиз», потому что семья ее матери была из Нью-Йорка.

– Почему именно Бостон?

– Дедушка учился в Бостоне, – сказал Тедди.

– А-а-а.

Вот где мистер Кан выучил английский, – подумала Лилли.

– Я бы хотел быть гораздо старше, чтобы сыграть с Тедом Уильямсом. А теперь я уже никогда не увижу своими глазами его игру. Ведь он ушел из спорта в прошлом году.

В его голосе слышалось столько печали, что на это и сказать-то было нечего. Только громкое, ровное дыхание А-Хуана сопровождало их молчаливый путь.

Внезапно Лилли догадалась:

– Ты поэтому зовешь себя Тедди?

Тедди не ответил, но Лилли заметила, как покраснело его лицо. Она пыталась отвлечь его от внезапного смущения:

– Может быть, он станет тренером.

– Уильямс был лучшим подающим всех времен и народов. Он точно покажет мне, как усовершенствовать свой замах. Но тот парень, что пришел ему на смену, Карл Яз, тоже очень хорош. Мы с Язом когда-нибудь обязательно победим «Янкиз» и выведем «Сокс» в ежегодный чемпионат по бейсболу.

Ну не зря же они называют его всемирным чемпионатом, – подумала Лили. – Может, они найдут место и для китайского мальчика.

– Это по-настоящему классная мечта, – сказала Лилли. – Надеюсь, что все так и будет.

– Спасибо, – ответил Тедди. – Когда я добьюсь в Америке успеха, то куплю самый большой дом в Бостоне, и мы будем жить там вместе с дедушкой. И я женюсь на американке, потому что они самые лучшие и самые красивые.

– И как она будет выглядеть?

– Блондинка, – Тедди посмотрел на Лилли, сидящую верхом на А-Хуане, на Лилли с ее распущенными рыжими волосами и карими глазами. – Или рыжая, – быстро добавил он и, покраснев, отвернулся.

Лилли улыбнулась.

Когда они проходили мимо деревенских домов, Лилли заметила, что на стенах и дверях многих домов написаны какие-то лозунги.

– Что это?

– Вот здесь сказано: «Берегись коммунистических шпионов и бандитов. Твоя обязанность хранить тайну». А там: «Даже если мы по ошибке убьем три тысячи, мы не упустим ни одного коммуниста-лазутчика». А вон там: «Учись и работай старательно, мы должны спасти наших братьев на континенте от красных бандитов».

– Как страшно.

– Коммунисты очень страшные, – согласился Тедди. – А вот и мой дом. Хочешь зайти?

– Ты познакомишь меня со своими родителями?

Тедди внезапно ссутулился.

– Мы живем только с дедушкой. Знаешь, он ведь не мой настоящий дедушка. Родители мои погибли, и он взял меня себе как сироту.

Лилли не знала, что сказать.

– Как… как погибли твои родители?

Тедди осмотрелся, убедившись, что никого нет вокруг:

– 28 февраля 1952 года они пытались оставить венок на месте смерти моих дяди и тети, которые погибли в 1947 году.

Похоже, он посчитал, что сказал достаточно.

Лилли совершенно не понимала, о чем он говорил, но не смогла выпытать у него подробности. Они дошли до дома Тедди.

* * *

Дом был совсем маленьким. Тедди открыл дверь и пригласил Лилли войти, а сам пошел загонять А-Хуана. Лилли оказалась на кухне. Через открытую дверь она увидела большую комнату, на самом деле единственную комнату в доме, которая была устлана татами. Видимо, здесь и спали Тедди и мистер Кан.

Мистер Кан указал ей на место за маленьким столом в кухне и дал ей чашку чая. Он что-то готовил на плите, и это что-то умопомрачительно пахло.

– Если хочешь, – сказал мистер Кан, – можешь поесть с нами немного супа. Тедди его очень любит, и мне кажется, что тебе тоже понравится. Ты не сможешь найти такой баранины, сваренной по-монгольски в супе из молочной рыбы в стиле Шантунг, где-либо еще, ха-ха!

Лили кивнула. Ее живот заурчал, как только она почувствовала замечательный запах. Она расслабилась и ощутила себя комфортно, как никогда прежде.

– Спасибо за зеркальце. Все сработало. – Лилли вытащила зеркало из кармана и положила на стол. – Что значат слова на ленте?

– Это цитата из аналектов. Иисус сказал примерно то же: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

– А-а-а… – сказала Лилли разочарованно. Она надеялась, что слова будут означать какое-то тайное магическое заклинание.

Мистер Кан, похоже, знал, о чем думала Лилли:

– Магические слова часто воспринимаются неверно. Если те девочки считали, что «гук» было магическим словом, то оно имело некоторую силу. Но это пустая магия, основанная на глупости. Другие слова также содержат магию и силу, но для их применения требуется некоторая рефлексия и осмысление.

Лилли кивнула, не понимая, что он имел в виду.

– Мы можем заняться литеромантией? – спросила она.

– Конечно! – мистер Кан закрыл котелок крышкой и вытер руки. Он взял бумагу, кисть и чернила. – Какое слово ты выберешь?

– Было бы здорово, если бы ты смог так же разобрать какое-нибудь английское слово, – сказал Тедди, зайдя на кухню.

– Да, можете ли вы сделать то же самое на английском языке? – Лилли восторженно хлопнула в ладоши.

– Можно попробовать, – засмеялся мистер Кан. – Я, конечно, раньше такого не делал.

Он протянул кисть Лилли.

Та написала первое слово, которое возникло в ее голове, – то слово, что она никак не могла понять: талассократия.

Мистер Кан был удивлен.

– Ой, я даже не знаю, что это. Довольно трудная задача, – мистер Кан нахмурил брови.

Лилли затаила дыхание. Магия не сработает для английского языка?

Мистер Кан пожал плечами.

– Ну, конечно, можно попробовать. Так, посмотрим… в центре слова есть еще одно: «ласс» – девочка. Оно означает тебя. – Он показал концом кисти на Лилли. – У девочки есть «о» – круг веревки, которая она тащит за собой – «лассо». Хмм… Лилли, ты же хотела стать «кау-гёрл»?

Лилли кивнула, улыбаясь.

– Я родилась в Техасе. Мы с рождения знаем, как объездить лошадь.

– А какие буквы остались за «лассо»? У нас тут «та – пропуск – кратия». Хммм… Если переставить их местами, то получатся «Катай», если не учитывать еще одну «к» и «р». «К» – это один из способов сказать «Море», а «Катай» – это старое название Китая. А что такое «р»?

А, я понял! То, как ты написала «р», похоже на летящую птицу. Поэтому, Лилли, всё в целом значит, что ты «ласс» – девушка с лассо, которая должна перелететь через море и очутиться в Китае. Ха-ха! Наша судьба быть друзьями!

Лилли хлопала в ладоши и смеялась от радости.

Мистер Кан вычерпнул немного баранины и ухи в две миски для Тедди и Лилли. Суп был хорош, но очень отличался от того, что делала горничная Лин. Он был острым, приятным, с острым свежим запахом зеленого лука. Мистер Кан смотрел, с каким удовольствием едят дети, и счастливо попивал свой чай.

– Вы узнали очень много обо мне, мистер Кан, но я совсем ничего не знаю о вас.

– Это правда. Почему бы тебе не выбрать еще одно слово? Мы увидим, какие иероглифы ты хотела бы разобрать.

Лилли немного подумала.

– Как насчет слова «Америка»? Вы ведь там жили, правда?

Мистер Кан кивнул.

– Хорошее слово. – Он написал его кистью.

– Это мэй. Иероглиф этот означает «красоту», а Америка – Мэйго – прекрасная страна. Видишь, как этот иероглиф состоит из двух иероглифов, расположенных друг над другом? Тот, что сверху, означает «баран». Ты видишь торчащие рога барана? Тот, что снизу, означает «великий» и выглядит как человек, стоящий с широко расставленными руками и ногами. Он чувствует свою важность.

Мистер Кан встал, чтобы продемонстрировать свою мысль.

– Древние китайцы были простыми людьми. Если баран был большой и толстый, это означало богатство, стабильность, комфорт и счастье. Поэтому вид упитанного барана был для них одним из самых приятных. И теперь на старости лет я понимаю, что они чувствовали.

Лилли подумала про то, как она объезжает барана, и тоже все поняла.

Мистер Кан сел и закрыл глаза, продолжая рассказ.

– Я родился в семье торговцев солью в Шантунге. Наша семья считалась зажиточной. Когда я был еще мальчиком, люди хвалили меня за то, что я умен и хорошо знаю слова, а мой отец надеялся, что я прославлю семью Кан. Когда я вырос, он занял большую сумму денег, чтобы отправить меня учиться в Америку. Я выбрал юриспруденцию, так как мне нравились слова и их сила.

Мистер Кан нарисовал на бумаге другой иероглиф.

– Посмотрим, что я смогу рассказать тебе, выведя другие иероглифы из слова «баран».

– Первый раз, когда я попробовал это тушеное блюдо, я учил юриспруденцию в Бостоне. Мы с моим другом были соседями по комнате. У нас не было денег, поэтому мы питались только хлебом и водой. Но однажды наш хозяин квартиры, владевший также рестораном в китайском квартале, пожалел нас. Он дал нам немного тухлой рыбы и ошметков баранины, которые собирался выкинуть. Я знал, как правильно потушить рыбу, а мой друг, который был родом из Маньчжурии, знал, как приготовить монгольскую баранину.

– Я подумал, что если иероглиф «пикантный» состоит из «рыбы» и «баранины», то, может, если мы объединим эти два блюда, получится довольно неплохо. И все сработало! Мне кажется, что потом я уже не был так счастлив, как тогда. Литеромантия оказалась полезной и в кулинарии! – Мистер Кан захихикал, как дитя.

Затем его лицо стало серьезным.

– В 1931 году Япония вторглась в Маньчжурию, и мой друг уехал из Америки защищать свой дом. Я слышал, что он стал партизаном-коммунистом, сражался с японцами, и те убили его годом позже.

Мистер Кан сделал глоток. Его руки дрожали.

– Я был трусом. У меня была работа и комфортная жизнь в Америке. Я пребывал в безопасности, и мне не хотелось идти на войну. Я придумывал какие-то оправдания, говорил себе, что как юрист могу оказаться гораздо полезнее после войны.

Однако Япония не удовлетворилась Маньчжурией. Через несколько лет она завоевала остальной Китай, и однажды я проснулся и узнал, что мой родной город захвачен, – и я перестал получать письма от своей семьи. Я все ждал и ждал, пытаясь уверить себя, что они убежали на юг и все в порядке. Однако в конце концов я получил письмо от моей маленькой сестренки, в котором она рассказывала, что японская армия после взятия города убила всех моих родственников, включая родителей. Моя сестра выжила, притворившись мертвой. Из-за моего страха погибли мои родители.

Я уехал в Китай. Я пошел добровольцем в армию, как только сошел на землю с корабля. Офицера националистов совершенно не интересовало, что я учился в Америке. Китаю требовались люди, которые могли стрелять, а не те, что умели читать и писать, или знавшие закон зазнайки. Мне дали ружье и десять патронов и сказали, что если мне понадобится еще, то нужно снимать патронташи с мертвых тел.

Мистер Кан нарисовал на бумаге другой иероглиф.

– Вот еще один иероглиф, который можно вывести из иероглифа «баран». Он выглядит почти как мэй. Я лишь слегка изменил внизу иероглиф «великий». Узнаешь его?

Лилли вспомнила вчерашние рисунки:

– Это иероглиф огня!

Мистер Кан кивнул:

– Ты очень умная девочка.

– Что, это иероглиф поджаривания баранины над костром?

– Да. Но если «огонь» расположен под другим иероглифом, то, как правило, мы немного меняем его форму, чтобы показать готовку на низком огне. Вот так:

– Изначально запеченная ягнятина была подношением богам, и этот иероглиф као стал означать ягнятину в целом.

– Как жертвенный ягненок?

Мистер Кан кивнул:

– Наверное, так. Нас никто не учил и никто не поддерживал, поэтому у нас было больше поражений, чем побед. Позади шли офицеры с пулеметами, готовые пристрелить тебя, если побежишь с поля боя. Впереди – японцы, идущие в штыковую атаку. Когда я потратил все свои патроны, то пытался взять оставшиеся у моих мертвых товарищей. Я жаждал мести за мою убитую семью, но как можно было отомстить? Я даже не знал, какой из японских солдат их убил.

Именно тогда я и начал осознавать другую сторону магии. Люди говорили о славе Японии и слабости Китая, что Япония хочет лучшего для всей Азии, а Китай должен принять, что предлагает Япония, и сдаться. Но что значили все эти слова? Как может Япония чего-то хотеть? «Япония» и «Китай» – их в реальности не существует. Это всего лишь слова, воображение. Отдельный японец может хотеть славы, отдельный китаец может хотеть чего-то другого, но как можно говорить, что «Япония» или «Китай» хотят, верят или принимают что-либо? Это все пустые слова, мифы. Но эти мифы дают основу сильной магии и требуют жертв. Они требуют бойни людей будто стада баранов.

Когда Америка вступила в войну, я был очень счастлив. Я понял, что Китай спасен. Видишь, насколько сильна эта магия: я могу говорить о несуществующих вещах, словно они вполне реальны. Но это уже не имеет значения… Как только война с Японией была окончена, мне сказали, что теперь националистам нужно сражаться с коммунистами, которые были их братьями по оружию во время войны с Японией. Коммунисты были злом, и их нужно было остановить.

Мистер Кан нарисовал другой иероглиф.

– Это иероглиф и, который раньше значил «праведность», а теперь также значит «-изм», как в словах «коммунизм», «национализм», «империализм», «капитализм», «либерализм». Он состоит из иероглифа «баран», который ты уже знаешь, вот он, вверху, и иероглифа «я» внизу. Человек держит овцу для жертвоприношения и считает, что у него правда, справедливость и магия, которые и спасут мир. Смешно, не правда ли?

Но вот в чем загадка, несмотря на то, что снаряжение у коммунистов значительно уступало нашему, а обучение было недостаточным, они продолжали побеждать. Я ничего не мог понять, пока однажды мое подразделение не было разбито коммунистами, и я сдался, чтобы потом вступить в их ряды. Видишь ли, коммунисты действительно были бандитами. Они отбирали землю у землевладельцев и раздавали ее безземельным крестьянам, и в этом была причина их популярности. Их не заботила фикция законов и права собственности. А зачем все это нужно? Богатые и образованные привели страну к пропасти, так почему бы бедным и необразованным не попробовать себя в управлении? Никто до коммунистов не думал о простых крестьянах, но когда у тебя ничего нет, даже обуви на ногах, то умирать совершенно не страшно. В мире гораздо больше людей бедных, а значит, бесстрашных, чем людей богатых и запуганных. Я видел логику в том, что говорили коммунисты.

Однако я очень устал. Я сражался десять лет и был совершенно один. Моя семья была богатой, и коммунисты также убили бы ее, как это сделали японцы. Я не хотел воевать на их стороне, хотя и мог их понять. Мне хотелось остановиться. Мы с несколькими приятелями сбежали среди ночи, выкрав лодку. Мы решили добраться до Гонконга и забыть про эту бойню навсегда.

Однако мы не владели искусством навигации, и волны вынесли нас в открытое море. Вскоре у нас закончились вода и еда, поэтому мы просто ждали смерти. Но уже через неделю увидели землю на горизонте. Мы гребли из последних сил, пока не добрались до берега. Так мы оказались на Тайване.

Мы поклялись друг другу хранить в тайне наше пребывание у коммунистов и наше дезертирство. Каждый из нас занялся своим делом, в твердой решимости больше никогда не воевать. Так как я легко управлялся со счетами, меня наняла тайваньская пара, владевшая небольшим универмагом, и я вел учет и управлял этим заведением.

Большая часть Тайваня была заселена иммигрантами из провинции Фуцзянь несколькими веками ранее, а после того, как японцы отбили Тайвань у Китая в 1885 году, они попытались японизировать остров, как сделали это ранее с Окинавой, и превратить пеншеньчжень в верноподданных императора. Многие мужчины сражались в японской армии во время войны. После того как Япония проиграла, Тайвань был передан назад Китайской республике. Националисты пришли на Тайвань, приведя с собой новую волну иммигрантов: вайшеньчжень. Пеншеньчжень ненавидели националистических вайшеньчжень, которые отняли у них лучшие должности, а националистические вайшеньчжень ненавидели пеньшеньчжень, которые предали свой народ во время войны.

Однажды я занимался делами в магазине, когда на улицах стала собираться толпа. Они кричали на фуцзяньском, поэтому я знал, что это были пеньшеньчжени. Они останавливали всех, кого встречали на своем пути, и если этот человек говорил на мандарине, они считали его вайшеньчженем и нападали. В них не было ни толики рассудительности, ни доли сомнений. Они жаждали крови. Я был очень напуган и пытался спрятаться под прилавком.

Иероглиф «толпа» происходит из иероглифа «благородство» с одной стороны и иероглифа «баран» с другой. Этим и является толпа: стадо овец, которое превращается в стаю волков, так как считает, что служит благородной цели.

Моя пара пеньшеньчженей пыталась защитить меня, утверждая, что я был хорошим человеком. Кто-то из толпы прокричал, что они предатели, поэтому они напали на нас троих и сожгли магазин дотла. Я с трудом выбрался из огня, а пожилая пара погибла.

– Это были мои дядя и тетя, – сказал Тедди. Мистер Кан кивнул и положил руку на его плечо.

– Восстание пеньшеньчженей началось 28 февраля 1947 года и продолжалось несколько месяцев. Так как некоторыми мятежниками руководили коммунисты, националисты проявляли особую жестокость. У них ушло много времени, чтобы наконец положить конец мятежу, и тысячи людей были убиты.

В этих убийствах зародилась новая форма магии. Сейчас всем запрещено говорить о Бойне 228. Число 228 стало табу.

Я взял Тедди к себе после того, как его родителей казнили за попытку отметить годовщину того дня. Я приехал сюда, чтобы жить вдали от города, иметь собственный домик и мирно пить чай. Деревенские жители уважают тех, кто читал книги, поэтому они приходят ко мне и спрашивают совета по выбору имен для своих детей, чтобы те прожили свою жизнь в достатке. Даже после того, как столько людей умерло из-за нескольких магических слов, мы продолжаем верить в благополучие, которое может принести нам сила слов.

От моей младшей сестренки уже несколько десятков лет нет вестей. Я думаю, что она все еще живет на континенте. Как-нибудь перед смертью я надеюсь, что встречусь с ней.

Так они сидели втроем вокруг стола и некоторое время молчали. Мистер Кан вытер скупые слезы.

– Извини, Лилли, что рассказал тебе такую грустную историю. Но у китайцев уже с давних-предавних пор не осталось счастливых историй.

Лилли смотрела на бумагу, которую мистер Кан изрисовал иероглифами на основе слова «баран»:

– А вы можете нарисовать будущее? Там будут счастливые истории?

Глаза мистера Кана заблестели:

– Хорошая мысль. И какой же иероглиф мне нарисовать?

– Как насчет иероглифа Китая?

Мистер Кан задумался:

– Это сложный вопрос, Лилли. «Китай» может быть обычным словом на английском, но на китайском все не так просто. У нас много слов для Китая и людей, которые называют себя китайцами. Большинство этих слов берут свое начало от древних династий, а современные слова – просто пустые оболочки, не содержащие настоящей магии. Что такое «Народная республика»? Что такое «республика»? Это не настоящие слова. Лишь дополнительные алтари для жертвоприношений.

Подумав еще немного, он нарисовал другой иероглиф.

– Это иероглиф хуа – единственное слово для Китая и китайцев, которые не имеют ничего общего с императором, любой династией, всем тем, что требует бойни и жертвоприношений. И хотя Народная республика и просто Республика ставят его в свои названия, он гораздо старше их и не принадлежит никому. Хуа сперва означало «цветочный» и «великолепный», а в его форме угадываются заросли диких цветов, выглядывающих из земли. Похоже, не так ли?

Соседи называли древних китайцев хуачжень, так как их платья были великолепными, сотканными из шелка и тончайшего тюля. Но мне кажется, что это не единственная причина. Китайцы – они как дикие цветы, которые выживают и приносят с собой радость, куда бы ни отправились. Пожар может сжечь все живое в поле, но после дождя дикие цветы снова появятся из земли, как будто обладают какой-то магией. Зима может прийти и убить все живое заморозками и снегом, но когда наступает весна, дикие цветы снова начинают распускать лепестки во всей своей разноцветной роскоши.

Сейчас красные пожары революции продолжают тревожить континент, а белый иней террора заточил этот остров в неволе. Но я знаю, что придет день, когда стальная стена Седьмого флота расплавится, и все пеньшеньчжени, и все вайшеньчжени, и все прочие хуачжени на моей родине снова расцветут вместе во всем своем великолепии.

– А я буду хуачженем в Америке, – добавил Тедди.

Мистер Кан кивнул:

– Дикие цветы могут распускаться повсюду.

* * *

Перед ужином Лилли совершенно не хотелось есть. Она слишком много съела баранины и ухи.

– Оказывается, этот мистер Кан не такой уж хороший друг, если он портит тебе аппетит всякими закусками, – сказала мама.

– Все нормально, – сказал папа. – Хорошо, что Лилли подружилась с местными. Тебе стоит пригласить их к нам на ужин. Мы с мамой с удовольствием познакомимся с ними, раз уж ты собираешься проводить в их кругу много времени.

Лилли подумала, что это замечательная идея. Ей не терпелось показать Тедди свои книги о Нэнси Дрю. Она знала, что ему понравятся красивые картинки на обложках.

– Папа, а что значит «талассократия»?

Папа чуть не выронил вилку из рук:

– Где ты слышала это слово?

Лилли знала, что ей не следовало смотреть на рабочие бумаги папы.

– Просто прочитала где-то.

Папа долго смотрел на Лилли, но потом смягчился:

– Это слово происходит от греческого слова таласса, которое означает «море». Оно значит «править на море». Знаешь, как «Правь, Британия! Правь морями».

Лилли была разочарована. Она-то думала, что объяснение мистера Кана гораздо лучше, о чем не преминула сказать.

– Зачем вы с мистером Каном говорили о талассократии?

– Просто так. Я хотела, чтобы он показал немного магии.

– Лилли, никакой магии не существует, – сказала мама.

Лилли хотела поспорить, но передумала.

– Папа, я не могу понять, почему тайваньцы считаются свободными, если они не могут говорить о числе 228?

Папа отложил вилку и нож.

– Что ты сейчас сказала?

– Мистер Кан говорит, что они не могут говорить о 228.

Папа отодвинул тарелку и повернулся к Лилли:

– Так! А теперь с самого начала расскажи мне все, о чем вы говорили сегодня с мистером Каном.

* * *

Лилли ждала у реки. Она хотела пригласить Тедди и мистера Кана на ужин.

Один за другим пришли деревенские мальчишки со своими азиатскими буйволами. Но никто не знал, куда делся Тедди.

Лилли зашла в реку и присоединилась к мальчишкам, и они долго плескались водой. Но чувство тревоги никак не оставляло ее. Тедди всегда приходил к реке после школы, чтобы помыть А-Хуана. Где же он?

Когда мальчишки пошли обратно в деревню, она последовала за ними. Может, Тедди заболел и остался дома?

А-Хуан бродил перед домиком мистера Кана. Увидев Лилли, он фыркнул и подошел поближе, чтобы ткнуться носом, пока она будет гладить его лоб.

– Тедди! Мистер Кан!

Никто не отвечал.

Лилли постучалась в дверь. Никто не ответил. Дверь была незаперта, и Лилли распахнула ее настежь.

В домике все было перевернуто вверх дном. Татами были разрезаны и разворошены. Столы и стулья разбиты в щепки и разбросаны по всему дому. Весь пол был усыпан обломками кувшинов, посуды, палочками. Повсюду валялись разорванные листы бумаги и книги. Бейсбольная бита Тедди небрежно валялась на полу.

Лилли посмотрела вниз и увидела у своих ног разбитое на тысячи маленьких осколков магическое зеркало мистера Кана.

Это все сделали коммунистические бандиты?

Лилли побежала в дома к соседям, неистово молотя кулаками в двери и показывая на дом мистера Кана. Соседи или отказывались отвечать, или трясли головами, а их глаза были полны страха.

Лилли поспешила домой.

* * *

Она все никак не могла заснуть.

Мама наотрез отказалась идти в полицию. Папа работал допоздна, и мама сказала, что Лилли ничего не выдумала и в окрестностях действительно орудовали бандиты, поэтому лучше всего остаться дома, пока не вернется папа. В конце концов мама отправила Лилли в кровать, так как завтра надо было идти в школу. Она пообещала рассказать папе о мистере Кане и Тедди. Папа, конечно же, должен знать, что можно было сделать.

Лилли услышала, как открылась и снова закрылась входная дверь, а затем скрип стула, который передвинули по кафельному полу на кухне. Папа пришел домой, и мама разогревала ему ужин.

Она поднялась с кровати и открыла окно. Прохладный влажный ветер наполнил комнату запахом жухлой травы и ночных цветов. Лилли выбралась из окна.

Она спустилась на грязную землю и тихо обогнула дом, подойдя к кухне с задней части дома. Внутри Лилли увидела маму и папу, сидевших за кухонным столом друг напротив друга. Но на столе не было еды. Перед папой стоял стакан, он налил в него янтарную жидкость из бутылки. Он выпил стакан залпом и снова наполнил его.

Яркий золотой цвет на кухне бросал через кухонное окно светлое пятно на землю. Она встала у его края и тихо, на четвереньках, приблизилась к окну, чтобы услышать, о чем они говорили.

Средь звуков шуршащих крыльев мотыльков, бьющихся о стекло, она слушала голос своего отца.

* * *

Утром Дэвид Коттон рассказал мне, что указанный мною человек арестован. По своему желанию я мог бы участвовать в допросе. Я пришел в лагерь для задержанных вместе с двумя китайскими допрашивающими: Чен Бянем и Ли Хуэем.

– Его трудно будет расколоть, – сказал Чен. – Мы попробовали несколько способов, но он сильно сопротивляется. Однако у нас есть несколько высокоуровневых методов допроса, которыми сейчас и воспользуемся.

– Коммунисты очень хорошо используют психологические манипуляции и повышают порог сопротивления, – ответил я, – так что немудрено. Нам нужно узнать, кто его пособники. Я считаю, что он прибыл на Тайвань с командой оперативных работников.

Мы дошли до камеры, и я увидел, что его уже порядком обработали. Оба плеча были вывихнуты, а лицо разбито в кровь. Правый глаз опух и практически не открывался.

Я спросил, приходил ли к нему врач. Я хотел, чтобы он понял: я – добрый и могу защитить его, если он мне доверится. Они вправили его плечи, а медсестра обработала лицо. Я дал ему воды.

– Я не шпион, – сказал он мне на английском языке.

– Расскажи, какие перед тобой были поставлены задачи, – сказал я ему.

– У меня не было задач.

– Скажи, кто приехал с тобой на Тайвань, – сказал я.

– Я приехал сюда один.

– Я знаю, что это не так.

Он пожал плечами, превозмогая боль.

Я кивнул Чену и Ли, и они начали втыкать тонкие заостренные бамбуковые палочки под его ногти. Он пытался хранить молчание. Чен начал стучать по основанию бамбуковых палочек молоточком, как будто забивал гвозди в стену. Мужчина заорал, как животное. В конце концов он отключился.

Чен поливал его холодной водой, пока тот не пришел в сознание. Я задал ему те же вопросы. Он покачал головой, отказываясь отвечать.

– Мы просто хотим поговорить с твоими друзьями, – сказал я. – Если они невиновны, с ними ничего не случится. Они не будут тебя ни в чем винить.

Он рассмеялся.

– Попробуем «скамью тигра», – сказал Ли.

Они принесли длинную узкую скамью и приставили один конец к опорному столбу помещения. Они усадили его так, чтобы его спина была строго вертикально столбу. Выгнув его руки назад, они связали их за столбом. Затем прикрутили бедра и колени к скамье толстыми кожаными ремнями. Наконец, они связали его голени.

– Увидим, выгибаются ли у коммунистов ноги вперед, – сказал Чен.

Они подняли его ноги и положили кирпич под пятки, потом еще один.

Так как его бедра и колени были привязаны к скамье, кирпичи поднимали ступни и голени вверх, выгибая колени под невыносимым для человеческого организма углом. Капли пота катились с его лица и лба, смешиваясь с кровью его ран. Он пытался изогнуться на скамье, чтобы снять напряжение с колен, но двигаться было некуда. Он натер себе руки, беспомощно двигая их вверх и вниз по колонне, пока не содрал всю кожу на запястьях и предплечьях, размазывая по белой штукатурке выступившую кровь.

Они подложили еще два кирпича, и я услышал, как ломаются кости в его коленях. Он начал стонать и кричать, но ничего из того, что мы хотели бы услышать.

– Это не прекратится, если ты не начнешь говорить, – сказал я ему.

Они принесли длинный деревянный клин и вставили тонкий конец под нижний кирпич. Затем по очереди забивали этот клин молотком. С каждым ударом клин все больше входил под кирпичи, а его ступни поднимались все выше. Он кричал и кричал. Они зафиксировали палку в его рту, чтобы он не прикусил себе язык.

– Просто кивни, если готов говорить.

Он замотал головой.

Внезапно при следующем ударе молотка его колени сломались, и ступни с голенями подскочили вверх, обнажая кости, торчащие сквозь плоть и кожу. Он снова потерял сознание.

Меня начинало тошнить. Если коммунисты могли тренировать и подготавливать своих агентов вот так, то как мы вообще сможем выиграть эту войну?

– Так не пойдет, – сказал я китайским следователям. – Есть идея. Его внук сейчас у нас?

Они кивнули.

Привели доктора, чтобы перевязать его ноги. Доктор сделал ему укол, чтобы тот больше не терял сознание.

– Убейте, – прошептал он мне. – Убейте прямо сейчас.

Мы вывели его во двор и посадили на стул. Ли привел его внука. Он был еще совсем маленьким, однако казался довольно смышленым, но был напуган и сразу бросился к дедушке. Ли оттащил его назад, поставил к стенке и направил на него пистолет.

– Тебя мы не будем убивать, – сказал я, – но если ты не признаешься, мы казним твоего внука как соучастника.

– Нет, нет, – молил он, – пожалуйста! Он ничего не знает. Мы ничего не знаем. Я не шпион. Клянусь.

Ли сделал шаг назад и взялся за рукоять пистолета обеими руками.

– Ты заставляешь меня пойти на это, – сказал я, – и не оставляешь мне иного выбора. Я не хочу убивать твоего внука, но из-за твоего упрямства он умрет.

– Я приплыл сюда на лодке еще с четырьмя людьми, – сказал он. Старик смотрел на мальчика, и я понял, что он наконец-то раскололся. – Они все хорошие люди. Никто из нас не шпионит на коммунистов.

– Еще одна ложь, – сказал я. – Говори, кто они.

И тогда мальчишка вскочил, схватил Ли за руки и попытался укусить его.

– Отпустите дедушку! – кричал он, пытаясь вырваться из рук Ли.

Раздались два выстрела, и мальчишка рухнул на землю. Ли уронил пистолет, и я бросился к нему. Мальчишка прокусил его палец до кости, и Ли выл от боли. Я подобрал пистолет.

Старик упал со стула и полз к нам, к телу своего внука. Он плакал и что-то кричал, и я не мог сказать, что за слова вырываются из его горла.

Чен подошел, чтобы помочь Ли, пока я смотрел, как старик ползет к мальчику. Он повернулся так, чтобы сесть на землю, поднял тело мальчика себе на колени, прижимая мертвого ребенка к груди.

– Зачем, зачем? – сказал он мне. – Он же всего лишь ребенок. Он ничего не знал. Убейте, прошу, убейте меня.

Я посмотрел ему в глаза: темные, блестящие, как зеркала. В них я увидел отражение собственного лица, и это было странное лицо – лицо, настолько наполненное безумной яростью, что я себя не узнал.

В эти мгновения я вспомнил многое. Я вспомнил о том времени, когда сам был маленьким мальчиком, росшем в штате Мэн, а мой дед брал меня с собой на охоту. Я вспомнил своего профессора-синолога, те истории, которые он рассказывал о своем детстве в Шанхае, о его китайских друзьях и слугах. Я вспомнил вчерашнее утро, когда мы с Дэвидом преподавали курс контрразведки агентам националистов. Я подумал о Лилли, которой исполнилось столько же, сколько этому мальчику. Что она знает о коммунизме и свободе? Что-то в этом мире пошло совсем не так.

– Убейте, убейте, убейте же меня!

Я направил на него пистолет и спустил курок. Потом еще раз и еще, пока не опустел магазин.

– Он сопротивлялся, – уже позже сказал Чен. – Пытался сбежать. Так ведь все и было.

Я кивнул.

* * *

– У тебя не было выбора, – сказала миссис Дайер. – Он заставил тебя так поступить. За свободу всегда следует платить. Ты пытался поступить правильно.

Он ничего на это не сказал. Чуть посидев, он снова осушил стакан.

– Ты говорил мне, насколько крепки эти агенты коммунистов, и мы все слышали рассказы о Корее. Но только теперь я по-настоящему начала понимать. Они настолько хорошо промыли ему мозги, что лишили простых человеческих чувств, каких-либо угрызений совести. И кровь внука тоже на нем. Подумать только, что бы они смогли сделать с Лилли!

Он ничего не ответил и на это, лишь посмотрел на нее, сидящую по ту сторону стола, и казалось, что между ними пролегла трещина шириной с Тайваньский пролив.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Я уже ничего не понимаю.

* * *

Папа шел с Лилли вдоль реки, их ступни утопали глубоко в мягком иле. Остановились, чтобы снять обувь, и пошли дальше босиком. Они не говорили друг с другом. А-Хуан шел за ними, и иногда Лилли останавливалась, чтобы погладить его по носу, а он фыркал ей в ладонь.

– Лилли, – папа наконец нарушил молчание. – Мы с мамой решили вернуться в Техас. Меня перевели по работе.

Лилли кивнула, ничего не говоря. Осень поселилась в ее сердце. Деревья вдоль реки махали собственным отражениям в подвижной ряби воды, и Лилли думала, что хорошо бы было иметь сейчас с собой магическое зеркальце мистера Кана.

– Нам нужно найти новый дом для твоего буйвола. Мы не можем взять его с собой в Техас.

Лилли остановилась. Она не хотела смотреть на него.

– Там слишком сухо, – сказал папа. – Ему там будет совсем плохо без реки для купания и рисовых полей, чтобы можно было валяться в их хляби. Он не будет чувствовать себя свободным.

Лилли хотела сказать ему, что она больше не маленькая девочка, и с ней не нужно уже так разговаривать. Но вместо этого еще сильнее принялась гладить А-Хуана.

– Иногда, Лилли, взрослым надо делать то, что они не хотят, но делать это надо, потому что так правильно. Иногда мы делаем вещи, которые кажутся плохими, хотя на самом деле они хорошие.

Лилли же думала о руках мистера Кана и как он утешал ее при первой встрече. Она думала о звучании его голоса, когда он пытался отогнать мальчишек. Она думала о движениях его кисти, когда он писал на бумаге иероглиф «Красота». Она хотела бы знать, как правильно пишется его имя. Она хотела бы побольше узнать о магии слов и иероглифов.

И, несмотря на приятный осенний вечер, Лилли замерзла. Она представила, что окрестные поля покрылись инеем террора, который появился, чтобы сковать субтропический остров путами неволи.

Слово «неволя» привлекло ее внимание. Она закрыла глаза и представила это слово в своей голове, пытаясь тщательно изучить его так, как это сделал бы мистер Кан. Буквы дрожали и толкались друг о друга. Буква «н» была похожа на встающего на колени и умоляющего о чем-то человека, «e» – на свернувшегося, словно в утробе, мертвого ребенка. Затем «н» и «е» исчезли, и осталась только «воля».

Все хорошо, Лилли. Мы с Тедди теперь на воле, – Лилли пыталась сосредоточиться, чтобы удержать в памяти исчезающую улыбку и теплый голос мистера Кана. – Ты очень умная девочка. Тебе тоже суждено стать литеромантом в Америке.

Лилли крепко-крепко зажмурила глаза, чтобы не потекли слезы.

– Лилли, с тобой все в порядке? – голос отца вернул ее в реальность.

Она кивнула. Ей стало чуть теплее.

Они продолжили свою прогулку, глядя на склоненных в рисовых полях женщин, срезавших серпами налитые колосья.

– Очень трудно предположить, что случится в будущем, – продолжил папа. – Все иногда разрешается само по себе, всем на удивление. Иногда даже самые плохие вещи могут стать причиной возникновения чего-то хорошего. Я знаю, Лилли, что тебе было здесь довольно тяжело. Но это прекрасная земля. Формоза на латыни значит «самая красивая».

Как Америка, Мэйго, прекрасная страна, – подумала Лили. – Дикие цветы снова зацветут, когда настанет весна.

В отдалении видны были деревенские дети, играющие в бейсбол.

– Однажды ты увидишь, что жертвы, которые мы принесли здесь, действительно стоят того. Это место будет свободным, ты будешь смотреть, как оно красиво, и с любовью вспоминать проведенное здесь время. Все возможно. Может быть, однажды ты увидишь местного мальчишку, играющего в бейсбол в Америке. Правда, было бы здорово, Лилли, если бы китайский мальчик с Формозы играл на стадионе «Янкиз»?

Лилли представила себе эту картину со всей ясностью.

Тедди становится на площадку в шлеме «Ред Сокс», его спокойные глаза смотрят на питчера, на кепке которого видны наложенные друг на друга буквы N и Y. Он делает первый бросок, и раздается четкий, громкий звук удара. Тедди попал по мячу. Мяч взмывает высоко-высоко в темное небо, к ярким огням, пронизывая холодный октябрьский воздух, и летит по дуге, которая закончится где-то на трибунах за правым полем. Толпа встает как один человек. Тедди начинает бежать вдоль баз, его лицо расплывается в широкой улыбке, он ищет в толпе мистера Кана и Лилли. Громкие крики поддержки взрывают стадион, так как победитель игры уже определен. «Ред Сокс» выходят во всемирный чемпионат.

– Я тут подумал, – продолжал папа, – может, мы съездим в отпуск, прежде чем вернемся в Клиарвелл. Можем поехать в Нью-Йорк проведать бабушку. «Янкиз» играют с «Ред Сокс» во всемирном чемпионате. Я попытаюсь достать билеты, мы пойдем и хорошенько их поддержим.

Лилли покачала головой и твердо посмотрела на отца:

– Мне больше не нравятся «Янкиз».

* * *

Примечание автора:

По разным причинам в этом тексте не использовался пиньин для записи китайских слов латинскими символами. Вместо этого фразы и слова на мандарине в целом адаптировались под латинское написание с помощью системы Уэйда-Джайлса, а фразы и слова на тайваньском миньском наречии (фуцзяньский) адаптировались под латинское написание с помощью или системы Пэвэдзи или английского фонетического произношения.

Вводные сведения об истории совместных тайных операций американцев и Китайской республики против КНР во время «холодной войны» можно найти в книге Джона В. Гарвера «Китайско-американский альянс: националистический Китай и американская стратегия в Азии во время “Холодной войны”».

Искусство литеромантии значительно упрощено в этом рассказе. Кроме того, народная этимология и декомпозиция слов, использованные здесь, имеют незначительное отношение к академическим выводам.

Симулякр

Фотография – это не просто изображение (каким, несомненно, является рисунок) и некая интерпретация реальности; это также копия, снятая с реальности по трафарету, как след ноги или посмертная маска.

Сьюзен Зонтаг

* * *

Пол Ларимор:

Вы уже записываете? Мне начинать? Хорошо.

Анна появилась случайно. Нам с Эрин приходилось много ездить по работе, поэтому мы не хотели прочно к чему-то привязываться. Но невозможно все спланировать, поэтому мы в принципе обрадовались, когда узнали. Что-нибудь придумаем, решили мы. И придумали.

Во младенчестве Анна очень плохо спала. Ее носили на руках, качали, и она постепенно засыпала, непрерывно этому сопротивляясь. Но нельзя было стоять на месте. Несколько месяцев после родов у Эрин болела спина, поэтому именно мне приходилось бродить ночами сразу после кормления, прижав к плечу головку маленькой девочки. И хотя я понимаю сейчас, что, видимо, был уставшим и нетерпеливым, все, что я помню, – это насколько близкой казалась мне она, когда мы часами ходили туда-сюда по освещенной только лишь лунным светом гостиной, а я пел ей колыбельные.

Я всегда хотел сохранить то чувство близости к ней.

У меня нет ее симулякра тех времен. Прототипы были очень примитивными, поэтому человек должен был сидеть неподвижно несколько часов. А это ведь совершенно невозможно проделать с детьми.

Это первый ее симулякр, который у меня есть. Ей около семи.

– Привет, радость моя.

– Папа!

– Не стесняйся. Эти люди снимут про нас документальный фильм. Тебе совсем не нужно с ними разговаривать. Просто представь, что их здесь нет.

– Мы можем пойти на пляж?

– Ты же понимаешь, что нет. Мы не можем выйти из дома, пока про нас не снимут этот фильм. Кроме того, там очень холодно.

– Ты поиграешь со мной в куклы?

– Да, конечно. Будем играть с тобой в куклы, сколько захочешь.

* * *

Анна Ларимор:

Обществу очень трудно не симпатизировать моему отцу. Он заработал много денег тем настоящим американским способом, который можно спокойно вписывать в любые антологии: одинокий изобретатель, воплотивший в жизнь идею на радость всем, и мир заслуженно поощряет его за труды. Плюс ко всему он щедро жертвует средства на достойные начинания. Фонд Ларимора преподносит обществу имя и образ моего отца настолько же проработанными и совершенными, насколько тщательно студии доводят до идеального вида секс-симулякры знаменитостей, которыми торгуют.

Но я знаю настоящего Пола Ларимора.

Однажды, когда мне было тринадцать, меня отправили домой из-за расстройства желудка. Я подошла ко входной двери и услышала шум в спальне родителей, которая располагалась у нас на втором этаже. Их не должно было быть дома. Никого не должно было быть.

Грабитель? – подумала я. Тинейджеры всегда бесстрашны и глупы, поэтому я поднялась наверх и открыла дверь.

Мой отец лежал голым в кровати, а вместе с ним четыре обнаженные женщины. Он не слышал меня и продолжал развлекаться на том самом ложе, которое делила с ним моя мать.

Через некоторое время он повернулся, и мы посмотрели друг другу в глаза. Он остановился, сел и потянулся, чтобы выключить проектор, стоявший на ночном столике. Женщины исчезли.

Меня стошнило.

Когда позже тем вечером мать вернулась домой, она объяснила, что это продолжается уже многие годы. У отца слабость к определенному типу женщин, сказала она. В течение всего супружества ему очень трудно было хранить верность. Она подозревала это, но отец был настолько умен и осторожен, что у нее не хватало весомых доказательств.

Наконец она застукала его на месте, очень оскорбилась и хотела распрощаться с ним навеки. Но он молил и обещал все что угодно. Сказал, что в нем засело что-то такое, не позволяющее быть по-настоящему моногамным. Но добавил, что решит эту проблему.

За прошедшие годы он сделал множество симулякров вот этих покоренных им сердец. А симулякры с каждым годом становились более и более правдоподобными, так как он постоянно улучшал технологию. Если бы моя мать разрешила ему оставить их и позволила использовать в уединении, он всеми силами попытался бы больше не сбиваться с пути.

Вот такую сделку заключила с ним моя мать. Она считала его хорошим отцом, знала, что он меня любит. Она не хотела, чтобы я стала еще одной жертвой невыполненных обещаний, которые он ей давал.

А предложение моего отца казалось приемлемым решением. По ее мнению, время, проведенное им с симулякрами, ничем не отличалось от того, как другие мужчины используют порнографию. Никаких касаний. Они не были настоящими. Никакой брак не выстоит, если в нем не будет места для безобидных фантазий.

Но моя мать никогда не смотрела в глаза отцу, как я, когда вошла в ту комнату. В них виднелись не только фантазии – непрерывное предательство, которое невозможно простить.

* * *

Пол Ларимор:

Основной аспект камеры для симулякров – это не физический процесс визуализации, который, хоть и не является тривиальным, в конечном счете не более чем кульминация постоянно улучшающихся технологий, которые были известны еще со времен дагерротипа.

Моим взносом в бесконечный поиск способов захвата реальности является онейропагида, с помощью которой создается снимок мысленных схем клиентки – представление ее личности. Затем этот снимок оцифровывается и используется для повторной анимации изображения при проецировании. Онейропагида – это основная часть всех камер для симулякров, включая камеры, которые выпускаются моими конкурентами.

По сути, самыми ранними камерами служили модифицированные медицинские приборы, аналогичные устаревшим томографам, которые все еще можно встретить в старых больницах. Клиентке вкалывали определенные химические вещества, и она должна была долгое время лежать неподвижно в трубе устройства для снятия изображений, пока делалось достаточное количество сканов мыслительных процессов. Затем эти данные передавались в нейронные модели искусственного интеллекта, которые в свою очередь анимировали проекции, созданные из подробных фотографий тела клиентки.

Эти ранние попытки были достаточно грубыми, и результаты описывались различными неприятными эпитетами: «робот», «нечеловеческие движения» или вообще «комическое безумие». Но даже эти ранние симулякры сохраняли то, что невозможно было снять на видео или получить с помощью голографии. Вместо линейно-четкого воспроизведения того, что было записано, анимированная проекция могла общаться со зрителем так, как это делала бы оригинальная клиентка.

Самый старый из существующих симулякров – мой собственный, и он сейчас хранится в Смитсоновском музее. Появились первые новости на эту тему, где говорилось, что друзья и родственники, общавшиеся с этим симулякром, сказали, что, хоть они и знали об управлении изображением с компьютера, осмысленные ответы симулякра четко давали понять, что перед ними каким-то образом оказался «Пол»: «Так мог сказать только Пол» или «Это выражение лица Пола». Именно тогда я понял, что добился успеха.

* * *

Анна Ларимор:

Людям казалось странным, что я, дочь изобретателя симулякров, пишу книги о том, как мир станет лучше, станет более естественным, если этих симулякров не будет. Некоторые занялись утомительной народной психологией, предполагая, что я ревную к своему «брату», то есть изобретению моего отца, которое стало его любимым ребенком.

Если бы все было так просто.

Мой отец заявляет, что он осваивает сферу захвата реальности, остановки времени и сохранения памяти. Однако самое привлекательное в этой технологии – это вовсе не съемка реальности. Фотография, видеография, голография… развитие этой технологии «захвата» было всего-навсего нахождением новых способов лгать о реальности, формировать и искажать ее, манипулировать и перефантазировать.

Люди формируют свои жизненные ощущения, разыгрывают их на сцене перед камерой, едут в отпуск – а один глаз приклеен к видеокамере. Страсть к консервированию реальности – это желание избежать ее любыми силами.

Симулякры – последнее воплощение этой тенденции и, пожалуй, самое худшее.

* * *

Пол Ларимор:

С того самого дня, когда она… что ж, думаю, она уже вам все рассказала. Я не буду спорить с ее трактовкой этого происшествия.

С тех пор мы вообще не обсуждали с ней произошедшее. Но она точно не знает, что тем же вечером я уничтожил все симулякры, связанные с моими старыми похождениями. И не сохранил резервных копий. Но думаю, что даже если она об этом узнает, то ее отношение ко мне никак не изменится. Однако буду вам очень благодарен, если вы доведете это до ее сведения.

Наши последующие разговоры с ней были официальными, осторожными сценическими представлениями, где мы пытались не затрагивать каких-либо личных чувств или отношений между отцом и ребенком. Мы говорили о разрешениях от родителей на походы с классом, о логистике ее прихода в мой офис, чтобы просить спонсоров выделить средства на пешие марафоны, о факторах, которые следует учитывать при выборе университета. Мы не говорили о том, как она с легкостью находит друзей, как с трудом переживает влюбленность, о ее надеждах и разочарованиях в этом мире.

Когда Анна переехала в университетское общежитие, она совсем перестала со мной общаться. Я звонил, она не брала трубку. Когда ей нужны были средства из ее трастового фонда для оплаты обучения, она связывалась с моим адвокатом. Она проводила каникулы и летние месяцы со своими друзьями или на работе в других странах. Иногда она приглашала Эрин приехать к ней на выходные в Пало-Альто. Мы все понимали, что меня это приглашение не касалось.

– Папа, почему трава зеленая?

– Потому что зелень с листьев на деревьях стекает вниз во время весенних дождей.

– Это какой-то вздор.

– Ну ладно. Это потому, что трава растет на том берегу. Но если бы мы стояли на той стороне, то она не казалась бы такой зеленой.

– А это вообще не смешно.

– Ну хорошо. Это все из-за хлорофиллов в траве. Хлорофиллы имеют такие кольца внутри, которые принимают все цвета светового спектра, кроме зеленого.

– Ты ведь это не выдумываешь, правда?

– Разве я когда-нибудь что-нибудь выдумываю, доченька?

– Ох, пап, с тобой никогда нельзя быть уверенной в чем-либо.

Я начал часто воспроизводить этот ее симулякр, когда она еще училась в последних классах школы. В конце концов это стало привычкой. Теперь она воспроизводится постоянно и каждый день.

Есть другие симулякры, где она старше. У некоторых гораздо выше разрешение. Но это мой любимый. Он напоминает мне о лучших временах, когда мир еще не изменился безвозвратно.

В тот день, когда я снял этот симулякр, мы наконец смогли сделать онейропагиду достаточно маленькой, чтобы разместить в корпусе, который можно переносить на плече. Позже это стало прототипом Carousel Mark I, нашей первой успешной бытовой камеры для симулякров. Я принес его домой и попросил Анну попозировать. Она стояла рядом с освещенным солнцем крыльцом целых две минуты, а мы говорили о том, как прошел ее день.

Она была идеалом в том смысле, в каком идеальны все маленькие девочки в глазах своих отцов. Ее глаза загорелись радостью, когда она увидела, что я дома. Она только что вернулась из дневного лагеря и была готова рассказывать всевозможные истории и задавать самые разные вопросы. Она хотела, чтобы мы пошли на пляж, – запустить нового воздушного змея, а я пообещал помочь ей с недавно приобретенным набором для светокопирования. Я очень рад, что мы успели заснять ее тогда.

Этот день был одним из лучших в моей жизни.

* * *

Анна Ларимор:

Последний раз мы с отцом виделись после того, как мать попала в аварию. Позвонил его адвокат, так как я не стала бы отвечать на звонки отца.

Моя мать была еще в сознании, но постоянно отключалась. Другой водитель уже умер, а она висела на волоске, но было ясно, что шансов нет.

– Почему ты не можешь простить его? – спросила она. – Я ведь простила. Жизнь человека не одномерна. Он любит меня. И любит тебя.

Я ничего не ответила. Просто сжала ее руку. Он зашел, и мы разговаривали с ней, но не друг с другом, а еще через полчаса она заснула и никогда больше не проснулась.

Но, по правде говоря, я готова была простить его. Он выглядел старым – это то качество, которое дети замечают в своих родителях самым последним, – и в нем чувствовалась какая-то болезненность, которая заставила меня засомневаться в своей, может, чрезмерной жесткости. Мы молча вышли из больницы. Он спросил, остановилась ли я уже где-нибудь в этом городе. Я ответила, что нет. Он открыл пассажирскую дверь, и я, засомневавшись на секунду, села в машину.

Мы приехали домой, который остался точно таким же, каким я его помнила, хотя и не была дома уже многие годы. Я сидела за обеденным столом, а он разогревал замороженные обеды. Мы вели осторожную беседу, точно так же, как когда я оканчивала школу.

Я спросила его о симулякре моей матери. Я решила для себя никогда не снимать и не хранить симулякров. У меня совершенно нет того благосклонного отношения к ним, как у остальных людей. Но в тот момент я подумала, что поняла, чего хотят все люди. Мне захотелось, чтобы частичка моей матери всегда была рядом со мной, как хоть какой-то знак ее присутствия.

Он протянул мне диск, и я поблагодарила его. Он предложил мне воспользоваться проектором, но я отказалась. Я хотела некоторое время сохранить собственную память о матери, прежде чем компьютерные экстраполяции нарушат мои собственные воспоминания какими-то постановочными кадрами.

(И так случилось, что я ни разу не воспользовалась этим симулякром. Вот, вы потом можете посмотреть, чтобы понять, как она выглядела. Но все мои воспоминания о матери совершенно реальны.)

Когда мы закончили ужинать, было уже поздно, и я пожелала ему спокойной ночи.

Я поднялась к себе в комнату.

И увидела семилетнюю себя, сидящую на кровати. На мне – той – было это ужасное платье, которое я, по всей видимости, вытеснила из своей памяти: розовое, в цветочках, а волосы были перевязаны бантом.

– Привет, меня зовут Анна. Приятно познакомиться.

Итак, многие годы он хранил вот это: наивную, беспомощную карикатуру. Когда я отказывалась с ним разговаривать, он включал эту замороженную копию и созерцал эту тень потерянной веры и утраченных чувств? Он использовал эту модель из моего детства, чтобы фантазировать о тех разговорах, которые мог бы вести со мной? Может, он даже изменил ее, чтобы убрать капризность и добавить побольше слащавой преданности?

Я почувствовала себя оскорбленной. Та маленькая девочка была, без сомнения, мною. Она вела себя, как я, говорила, как я, смеялась, двигалась и реагировала на все, как я. Но она не была мною.

Я выросла и изменилась, и я приехала поговорить со своим отцом, как взрослый человек. Но теперь я обнаружила, что часть меня была взята и заключена в этой штуке, часть, которая позволяла ему делать вид, что он имеет какое-то отношение ко мне, отношение, которое совсем не нужно было мне и которое даже не было настоящим.

В моем сознании всплыли образы тех голых женщин в его кровати из далекого прошлого. Я наконец поняла, почему они так долго являлись мне в кошмарах.

Притягательно в симулякре именно то, как он реплицирует саму сущность человека. Когда отец хранил симулякры этих женщин, он поддерживал тем самым свою связь с ними, с тем человеком, которым он был в их присутствии, а значит, совершал непрерывное эмоциональное предательство, что гораздо хуже моментной, физической неосторожности. Порнографическая картинка – это чисто визуальная фантазия, но симулякр делает снимок состояния разума, мечты. Но чьей мечты? То, что я видела в его глазах тем днем, не было отвратительным. Это было слишком личным.

Храня и постоянно проигрывая тот симулякр из моего детства, он мечтал, что вернет мое уважение и мою любовь, вместо того, чтобы не побояться посмотреть в глаза реальности и поговорить со мной настоящей.

Возможно, это мечта любого отца и матери: сохранить своего ребенка в тот краткий период времени между беспомощной зависимостью и формированием самостоятельной личности, когда папа и мама кажутся идеальными и безупречными. Это мечта о постоянном контроле и управлении, которая маскируется под любовь. Это мечта короля Лира о своей Корделии.

Я спустилась вниз по лестнице и вышла из дома, и мы никогда больше не разговаривали.

* * *

Пол Ларимор:

Теперь симулякр может пребывать в бесконечности. Он хранит воспоминания, но только смутные, так как разрешение онейропагиды недостаточно, чтобы снять каждое воспоминание клиентки. Он способен к обучению, но лишь в определенных рамках, потому что чем дальше вы отдаляетесь от момента съемки психической жизни клиентки, тем менее точны компьютерные экстраполяции. Даже лучшие из предлагаемых нами камер не могут проецировать более двух-трех часов.

Но онейропагида очень чутко снимает ее настроение, эмоциональную картину ее мыслей, детали, что заставляют ее улыбаться, ритм ее речи, точность и мельчайшие оттенки фигур ее речи, которые, может, даже не различимы близким человеком.

Поэтому через каждые два часа или что-то около того Анна перезагружается. Она снова возвращается домой из дневного лагеря и снова готова рассказать мне множество историй и задать бесконечное число вопросов. Мы разговариваем и наслаждаемся жизнью. Мы позволяем нашей беседе уйти очень далеко. И никогда эти разговоры не повторяются. Но она навсегда осталась той любознательной семилеткой, которая превозносит своего отца и считает его идеальным.

– Папа, расскажешь мне что-нибудь?

– Да, конечно. Что ты хочешь узнать?

– Расскажи мне еще раз киберпанковскую версию Пиноккио.

– Мне, наверное, и не вспомнить всего, что рассказал тебе в прошлый раз.

– Это ничего. Просто начни. А я тебе помогу.

Я так ее люблю.

* * *

Эрин Ларимор:

Доченька! Не знаю, когда ты получишь эту запись. Может, только после того, как меня не станет. Можешь перейти к следующей части. Это всего лишь запись. Я хочу, чтобы ты выслушала меня.

Твой отец скучает по тебе.

Он не идеален, он не безгрешен – как и любой другой человек. Но ты позволила одному моменту, когда он был наиболее слаб, определить все ваше общение и вашу жизнь. Ты свела его, всю полноту его жизни в тот единственный, замороженный в твоем сознании день, в ту небольшую часть твоего отца, которая была наиболее порочной. В своем сознании ты проигрывала снова и снова образ, оставленный в твоей памяти, пока человек не оказался заменен трафаретом.

В течение всех этих лет, когда ты вычеркнула его из своей жизни, твой отец снова и снова проигрывал твой старый симулякр, смеялся, шутил, открывал тебе свое сердце так, как это было бы доступно семилетнему ребенку. Я просила тебя поговорить с ним по телефону, а после того, как вешала трубку, не могла смотреть, как он поднимается наверх, чтобы снова включить твой симулякр.

Узнай же, кто он такой на самом деле.

* * *

– Привет! Вы не видели мою дочь Анну?

Регулярный клиент

– Это Жасмин, – говорит она.

– Это Роберт.

Голос в телефоне явно принадлежит тому же человеку, с кем она разговаривала несколько часов назад.

– Хорошо, что ты пришел, дорогой. – Она выглядывает в окно и видит его фигуру, стоящую на углу, перед круглосуточным магазином, как она и просила. Он выглядит чистым, хорошо одетым, как будто пришел на свидание. Хороший признак. На нем бейсболка команды «Ред Сокс», натянутая почти до бровей, – довольно дилетантский способ обеспечения анонимности. – Я нахожусь чуть пониже по улице Морленд в доме 27. Это серый каменный многоквартирный дом, который раньше был церковью.

Он повернулся, чтобы посмотреть:

– Да, в чувстве юмора тебе не откажешь.

Они все так шутят, но она все равно рассмеялась.

– Я нахожусь в квартире 24 на втором этаже.

– Там только ты? Я не встречу никаких вышибал, требующих предоплаты?

– Я тебе уже говорила: работаю одна. Просто подготовь деньги, и ты отлично проведешь время.

Она вешает трубку и бегло осматривает себя в зеркало, проверяя, все ли в порядке. Черные чулки и пояс с резинками совершенно новые, а кружевное бюстье подчеркивает ее тонкую талию и увеличивает грудь. Она нанесла легкий макияж, однако тени как раз такие, чтобы подчеркнуть ее глаза. Большинству ее клиентов это очень нравится. Экзотика.

Свежие простыни на большой кровати, небольшая плетеная корзинка с презервативами на ночном столике рядом с часами, показывающими точное время 5:58. Свидание продлится два часа, после чего у нее будет достаточно времени, чтобы привести себя в порядок, принять душ и посмотреть свою любимую телепередачу. Она думает, не позвонить ли позже маме, чтобы попросить ее приготовить морского окуня.

Она открывает дверь еще до того, как он постучался, и, глядя на его лицо, убеждается, что все сделала хорошо и вид у нее отменный. Он заходит, а она закрывает дверь, прислоняется к ней и одаривает его улыбкой.

– Ты еще красивее, чем фотографии в твоем объявлении, – говорит он и пристально смотрит ей в глаза. – Особенно прекрасны глаза.

– Спасибо.

В коридоре она уже может хорошо его рассмотреть, она сосредотачивается на своем правом глазу и быстро мигает дважды. Вряд ли это когда-либо ей понадобится, но девушке необходимо себя защищать. Когда она перестанет заниматься своим ремеслом, то, скорее всего, выбросит все это на дно Бостонской бухты, прямо как в детстве, когда она еще совсем маленькой девочкой писала секреты на кусочках бумаги, сворачивала их и спускала в унитаз.

Он хорошо выглядит, но совершенно не запоминается: выше шести футов, загорелый, не лысый, а тело под отутюженной рубашкой смотрится мускулистым и ухоженным. Глаза дружелюбные, и она уверена, что он не будет слишком груб. Она догадывается, что ему не больше сорока, возможно, он работает в деловом центре, в одной из юридических или финансовых компаний, где служащие носят рубашки с длинными рукавами и черные брюки, что вполне разумно из-за постоянно включенных кондиционеров. Ему присуще то наглое высокомерие, которые многие ошибочно считают мужественной привлекательностью. Она замечает, что кожа у основания безымянного пальца светлее. Так даже лучше. Женатый мужчина, как правило, безопаснее. А женатый мужчина, который не хочет, чтобы она знала о его браке, – наиболее безопасный тип: он ценит то, что имеет, и не хочет это потерять.

Она надеется, что не ошиблась и он принадлежит к ее регулярному типу клиентов.

– Я очень рад нашему знакомству, – он достает простой белый конверт.

Она берет конверт и пересчитывает купюры. Затем, не говоря ни слова, кладет его поверх стопки с корреспонденцией на маленький столик у входа. Берет его за руку и ведет в спальню. Он останавливается, чтобы осмотреть ванную комнату и другую спальню в конце коридора.

– Ищешь вышибалу? – поддразнивает она.

– Просто хочу убедиться. Я ведь неплохой человек, которому есть, что терять.

Он достает сканер и поднимает его вверх, пристально глядя на экран.

– О Боже! Да ты действительно параноик, – говорит она. – Единственная камера здесь – в моем телефоне. И она точно отключена.

Он откладывает сканер в сторону и улыбается:

– Знаю. Просто хотел, чтобы это подтвердило оборудование.

Они входят в спальню. Она наблюдает, как он осматривает кровать, бутылочки с лубрикантами и лосьонами на комоде, длинные зеркала, закрывающие дверь в туалет рядом с кроватью.

– Нервничаешь? – спрашивает она.

– Немного, – соглашается он. – Я нечасто этим занимаюсь. Даже вообще никогда не занимался.

Она подходит к нему и обнимает, давая вдохнуть запах своих духов, такой цветочный и легкий, что не задержится на его коже. Через мгновение он обнимает ее в ответ, положив руки на ее обнаженную поясницу.

– Я всегда считала, что человек должен платить за опыт и чувства, а не за материальные вещи.

– Хорошая философия, – шепчет он в ее ухо.

– Я дам тебе опыт общения с подругой молодости, и опыт этот будет несколько старомодным, но неимоверно приятным. Ты будешь вспоминать его, вспоминать так часто, как захочешь.

– Ты сделаешь все, что я захочу?

– В разумных пределах, – отвечает она. Затем поднимает голову, чтобы взглянуть на него. – Но тебе нужно надеть презерватив. Кроме этого, я вряд ли откажу тебе в чем-то. Но как я сказала по телефону, за некоторые вещи придется доплачивать.

– Я сам достаточно старомодный. Не возражаешь, если я буду говорить тебе, что делать?

Она уже вполне расслабилась с ним, чтобы не сделать из его слов каких-либо негативных выводов.

– Если хочешь привязать меня, то за это нужно будет доплатить. И я не буду этого делать, пока хорошенько тебя не узнаю.

– Нет, ничего такого. Может, просто слегка попридержу тебя.

– Хорошо.

Он подходит к ней, и они целуются. Его язык проникает ей в рот, и она стонет. Он делает шаг назад, кладет руки ей на талию и отворачивает ее от себя:

– Ляжешь лицом в подушку?

– Конечно, – она ложится на кровать. – Ноги под себя или в стороны?

– В стороны, пожалуйста, – в его голосе появляются командные нотки. А он ведь еще даже не разделся, даже не снял своей бейсболки «Ред Сокс». Она несколько разочарована. Некоторые клиенты ценят послушание больше секса. Ей практически ничего не нужно делать. Просто надеяться, что он не будет слишком грубым и не оставит отметин.

Он забирается на кровать и движется к ней на коленях между ее расставленными ногами. Он наклоняется и берет подушку, лежащую рядом с ее головой.

– Очаровательно, – говорит он. – Теперь я попридержу тебя немного.

Она томно вздыхает лицом в подушку так, как ему обязательно должно понравиться.

Он кладет подушку ей на затылок и крепко прижимает, чтобы воспрепятствовать любой попытке движения. Он достает из-за пояса пистолет и одним быстрым движением подносит ствол, длинный и толстый ствол с глушителем, к тыльной части бюстье и делает два быстрых выстрела прямо ей в сердце. Она тут же умирает.

Он убирает подушку и откладывает пистолет. Затем достает небольшой хирургический набор из своего кармана вместе с парой латексных перчаток. Он работает быстро и эффективно, легко и точно делая надрезы. Он успокаивается, когда находит то, что ему нужно, ведь иногда по ошибке выбирает не тех девушек. Редко, но увы – такое случается. Во время работы он тщательно вытирает рукавами пот со своего лица, а благодаря кепке на лицо не падают волосы. Вскоре все закончено.

Он слезает с кровати, снимает окровавленные перчатки и оставляет их вместе с хирургическим набором на теле. Затем он надевает новую пару перчаток и ходит по квартире, методично пытаясь найти место, где она прячет деньги: внутри сливного бачка, за холодильником, в тайнике над дверью в туалет.

Он идет на кухню и возвращается с большим пакетом для мусора. Он берет окровавленные перчатки и хирургический набор и кидает их в пакет. Он берет ее телефон и нажимает кнопку, чтобы открыть голосовую почту. Он удаляет все сообщения, включая то, что оставил сам, когда в первый раз позвонил по этому номеру. Он мало что может сделать с журналами звонков в телефонной компании, но это и не страшно, ведь он оставит свой предоплаченный телефон там, где его сможет найти полиция.

Он снова смотрит на нее. Нет, он не опечален, но чувствует легкий оттенок утраты. Девушка была красавицей, и было бы здорово сначала насладиться ею, однако это оставило бы слишком много следов, даже с презервативом. Тем более что потом можно всегда оплатить услуги другой. Ему нравится платить за материальные вещи. Когда он платит, то чувствует прилив сил.

Из внутреннего кармана своей куртки он достает листок бумаги, аккуратно его разворачивает и кладет рядом с головой девушки.

Он убирает пакет с мусором и деньги в небольшую спортивную сумку, которую находит в одном из шкафов. Затем тихо выходит, взяв конверт с наличными, лежавший рядом со входом.

* * *

Из-за своей дотошности Руфь Ло еще раз просматривает числа в электронной таблице, где приведены выписки с кредитных карт и банковских счетов, и сравнивает их со значениями, указанными в налоговой декларации. Сомнений не оставалось. Муж клиентки прятал деньги от Налогового управления США и, что гораздо хуже, от ее клиентки.

Лето в Бостоне может быть убийственно жарким. Но Руфь не включает кондиционер в своем маленьком офисе, расположенном прямо над лавкой мясника в китайском квартале. За прошедшие годы она сделала стольких людей несчастными, что не было никаких причин предоставить им шанс незаметно приблизиться к ней, скрываясь за посторонними шумами.

Она достает свой сотовый телефон и начинает по памяти набирать номер. Она никогда не хранит номера в телефоне. Другим она говорит, что это в целях безопасности, однако ей самой иногда кажется, что таким образом она хоть как-то демонстрирует свою независимость от компьютеров.

Она останавливается, заслышав шаги поднимающегося по лестнице человека. Шаги эти звонкие и изящные, должно быть, поднимается женщина на тонких каблуках. Сканер в коридоре не сработал на оружие, однако это еще ничего не значит: она может убить без пистолета и ножа, как, впрочем, и многие другие.

Руфь бесшумно кладет телефон на стол, дотягивается до ящика, чтобы взяться правой рукой за рукоятку вселяющего уверенность Глока-19. Только тогда она слегка поворачивается, чтобы взглянуть на монитор, где транслируется видео с камеры безопасности, установленной прямо над дверью.

Она чувствует себя очень спокойной. Регулятор хорошо делает свое дело. Пока нет смысла выпускать адреналин.

Посетительница – женщина старше пятидесяти лет, в синем кардигане с короткими рукавами и белых штанах. Она ищет кнопку звонка у двери. Ее волосы настолько черны, что, скорее всего, крашены. Похоже, что она китаянка: худая, миниатюрная, зажатая и нервная.

Руфь успокаивается и отпускает пистолет, чтобы нажать кнопку, отпирающую дверной замок. Она встает и протягивает руку:

– Чем я могу вам помочь?

– Вы Руфь Ло, частный детектив? – В акценте женщины слышны, скорее, оттенки мандарина, а не кантонского или фуцзяньского диалекта. Возможно, она практически никак не связана с местным китайским кварталом.

– Да, это я.

Женщина кажется удивленной, как будто Руфь выглядит несколько не так, как она ожидала:

– Сара Динг. Я думала, что вы китаянка.

Когда они пожимают друг другу руки, Руфь смотрит Саре прямо в глаза: женщины примерно одного роста – пять футов четыре дюйма. Сара следит за собой, но ее пальцы тонкие и холодные, как когти птицы.

– Я наполовину китаянка, – говорит Руфь. – Мой отец – кантонец во втором поколении, моя мать была белой. Мой кантонский весьма посредственный, и я совсем не знаю мандарина.

Сара садится в кресло напротив стола Руфи.

– Но у вас офис в таком месте.

Та пожимает плечами:

– Много врагов. Многие некитайцы чувствуют себя очень неуютно в китайском квартале. Они сильно выделяются из окружения. Поэтому для меня безопаснее работать здесь. Кроме того, здесь самая низкая арендная плата.

Сара утомленно кивает.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне с моей дочерью. – Она двигает по столу папку.

Руфь садится, но не берет папку.

– Расскажите мне о ней.

– Мона оказывала эскорт-услуги. Месяц назад она была убита в своей квартире. Полиция считает, что это ограбление, возможно, замешана банда, и у них нет никаких зацепок.

– Это очень опасная профессия, – говорит Руфь. – Вы знали, что она этим занимается?

– Нет. После университета у Моны начались трудности, а мы никогда не были так близки, как… Как мне бы хотелось. Мы думали, что последние два года ее дела пошли на лад, а она говорила нам, что работает в издательстве. Очень трудно узнать своего ребенка, если ты не смогла стать той матерью, которая ей нужна. В этой стране совсем другие правила.

Руфь кивает. Знакомые стенания иммигрантов.

– Сожалею о вашей утрате. Но, скорее всего, я ничего не смогу сделать. Большинство моих дел связано со скрытыми активами, неверными женами и мужьями, страховым мошенничеством, проверкой биографических данных – вот такими вещами. В прошлом я работала в органах в отделе по расследованию убийств. Я знаю, что следователи довольно тщательно ведут свои дела.

– Но это не так! – В голосе женщины слышатся гнев и отчаянье. – Они думают, что она обычная китайская шлюха и умерла просто по глупости или же связалась с какой-то китайской бандой, которая не стала бы трогать нормальных людей. Моему мужу настолько стыдно, что он даже не вспоминает ее имени. Но она моя дочь, и она мне дороже всего, что у меня есть.

Руфь посмотрела на нее. И почувствовала, что регулятор подавляет в ней чувство жалости. Жалость может привести к принятию весьма скверных деловых решений.

– Я все думаю, что наверняка был какой-то признак, который я не заметила, и что можно было как-то сказать ей, что я люблю ее. Если бы я только не была такой занятой, чуть более готовой проявить излишнее любопытство, копнуть поглубже, пусть даже она и причинила бы мне боль. Я с отвращением вспоминаю, как со мной общались следователи, – как будто я трачу их время, – но они пытались этого не показать.

Руфь не стала объяснять, что все следователи в полиции используют регуляторы, которые делают невозможным тот тип предубеждений, о котором говорила Сара. Вся суть регулятора состояла в том, чтобы сделать работу полицейских в условиях постоянного стресса более привычной и обыденной, чтобы они меньше полагались на догадки, эмоциональные импульсы и позывы принимать решения исходя из скрытых предубеждений. Если полиция утверждает, что это насилие, связанное с организованной преступностью, то у нее на то достаточно оснований.

Она ничего не сказала, потому что женщина перед ней страдала от душевной боли, а вина и любовь были настолько перемешаны в ее лице, что она решила заплатить за поиски убийцы своей дочери, чтобы хоть как-то попытаться оправдать себя – мать, дочь которой занялась проституцией.

Ее гнев и беспомощность смутно напоминают Руфь о чем-то, что она давно пыталась забыть.

– Если я даже найду убийцу, – говорит она, – вам от этого легче не станет.

– Мне все равно, – Сара пытается пожать плечами, но этот американский жест выглядит нелепо и неуверенно. – Мой муж считает, что я сошла с ума. Я понимаю, насколько это безнадежно, но вы не первый детектив, с которым я разговаривала. Некоторые из них предложили обратиться к вам, потому что вы женщина и китаянка, так что, может, у вас будет достаточно сочувствия, чтобы увидеть здесь то, что они не смогли.

Она открывает сумочку и достает чек, протягивает его через стол и кладет на папку.

– Здесь восемьдесят тысяч долларов. Я заплачу в два раза больше вашей ежедневной ставки и вдвойне покрою расходы. Если вы все используете, я дам больше.

Руфь смотрит на чек. Она думает о плачевном состоянии своих финансов. В сорок девять лет сколько еще может выпасть шансов отложить хоть какие-то деньги на будущее, когда она уже не сможет работать?

Она чувствует себя спокойной, рациональной и понимает, что регулятор отлично справляется со своей работой. Она точно знает, что принимает решение на основе издержек и выгод, а также реалистичной оценки этого дела, а не потому, что сгорбленные плечи Сары Динг выглядят как две хрупкие плотины, которые вот-вот рухнут под бурным потоком скорби.

– Хорошо, – говорит она. – Согласна.

* * *

Мужчину зовут не Роберт. Он не Пол, не Мэтт и даже не Бэрри. Он никогда не использовал имя Джон, потому что такие шуточки заставили бы девушек нервничать. Когда-то давно, еще до тюремного заключения, его называли Наблюдателем, потому что он любил отмечать все детали, заранее посещать место будущего дела, чтобы проработать оптимальные варианты действий и найти лучшие пути отхода. Он все еще воспринимает себя так, когда остается один.

Он снимает номер в дешевой гостинице вдоль трассы 128 и начинает каждое утро с душа, чтобы смыть холодный пот после кошмара.

Это пятая гостиница, где он остановился за последний месяц. Если оставаться на одном месте дольше недели, то начинаешь привлекать к себе внимание работников гостиницы. Он наблюдает, а не является объектом для наблюдения. В идеале ему следует совсем уехать из Бостона, но он еще не исчерпал всех возможностей этого города. Уезжать отсюда, когда ты еще не увидел всего, что хочется, кажется неправильным.

Наблюдатель завладел шестьюдесятью тысячами долларов наличными в квартире той девушки – совсем неплохо для дневного заработка. Девушки, которых он выбирает, со всей остротой понимают недолговечность своей карьеры, и не имея вредных привычек, они прячут деньги как готовящиеся к зиме белки. А так как они не могут положить их в банк, не вызывая подозрений у налогового управления, то прячут деньги в тайниках своих квартир. Потом приходит он и заявляет на них свои права как на найденный клад.

Деньги – это хороший побочный заработок, но не они привлекают его.

Он выходит из душа, вытирается и садится в кресло прямо в полотенце, чтобы еще немного поработать над тем крепким орешком, который ему предстоит расщепить. Это небольшая серебряная полусфера размером в половинку грецкого ореха. Когда он впервые достал ее, она была покрыта кровью и плотью, и он долго оттирал ее бумажными полотенцами, смоченными водой, над раковиной мотеля, пока металл не начал блестеть.

Он с трудом открывает порт доступа на тыльной стороне устройства. Открыв ноутбук, он подключает к нему один конец кабеля, а другой вставляет в полусферу. Он запускает программу, за которую заплатил огромные деньги, и дает ей поработать. Было бы эффективнее оставить программу работающей все это время, но ему хочется быть рядом, когда шифрование будет взломано.

Пока программа работает, он просматривает объявления эскорт-услуг. Сейчас он жаждет развлечений, а не идет на дело, поэтому ищет не таких, как Жасмин, а тех, кто ему действительно нравится. Они дорогие, но не слишком, тот тип, который напоминает ему о девушках, которых он желал в школе: шумные, веселые, с отличной фигурой, но обязательно набирающие вес через несколько лет – та беззаботная, но ускользающая красота, которая от этого становится еще более вожделенной.

Наблюдатель знает, что только такой бедняк, каким был он в свои семнадцать, стал бы заморачиваться ухаживанием за женщинами, пытаясь сделать все, чтобы им понравиться. Человек с деньгами и властью, каким он стал сейчас, может купить все, что пожелает. Есть какая-то чистота и непорочность в его страсти, которую он считает более благородной и не такой лживой, как страсти нищих людей. Они лишь мечтают о том, чтобы жить его жизнью.

Программа издает звуковой сигнал, и он переключается на нее.

Успех.

Изображения, видео, звуковые записи загружаются на компьютер.

Наблюдатель просматривает изображения и видеозаписи. Фотографии лиц и передаваемых денег… Он тут же удаляет те, где запечатлен он сам.

Но видео – это самое лучшее. Он откидывается на спинку стула и смотрит на мерцающий экран, любуясь операторскими способностями Жасмин.

Он разделяет видео и изображения по клиентам и помещает их в соответствующие папки. Это кропотливая работа, но ему она безумно нравится.

* * *

Первое, что Руфь делает с деньгами, – проводит жизненно необходимые калибровку и подстройку оборудования. Для преследования убийцы необходимо быть в наилучшей форме.

Она не любит таскать с собой пистолет. Мужчина в спортивной куртке со спрятанным под ней оружием может сливаться с толпой практически в любой ситуации, однако женщина в такой одежде, под которой можно скрыть пистолет, всегда будет выделяться как белая ворона. Держать пистолет в сумочке – ужасная идея. Он создает ложное чувство безопасности, однако сумочку всегда могут украсть, и тогда она останется безоружной.

Она сохраняет хорошую для своего возраста форму, однако ее противники всегда выше, тяжелее и сильнее. Она научилась компенсировать эти недостатки тем, что старается держаться начеку и наносит удар первой.

Но этого недостаточно.

Она идет к своему доктору. Но не к тому, кто прописан в ее медицинской карте.

Доктор Би выучился в другой стране, но ему пришлось покинуть свой дом, так как он разозлил не тех людей. Вместо того чтобы оформить вид на жительство и получить лицензию на ведение врачебной практики, что позволило бы легко найти его, он решил заниматься своим делом подпольно. Он мог сделать то, что никогда бы не посмели те доктора, которые заботятся о своих лицензиях. Он работал с пациентами, к которым те даже и не прикоснулись бы.

– Сколько лет, – говорит доктор Би.

– Проверьте все, – говорит она ему. – И замените, что нужно.

– Умер богатый дядюшка?

– Я выхожу на охоту.

Доктор Би кивает и вводит анестезию.

Он проверяет пневматические поршни в ее ногах, замененные композитные сухожилия в плечах и предплечьях, энергетические аккумуляторы и искусственные мускулы в руках, усиленные фаланги пальцев. Он подзаряжает все, что нужно подзарядить. Он изучает результаты наращивания кальция (мера по устранению хрупкости костей, неудачный побочный эффект ее азиатского происхождения) и настраивает регулятор, чтобы он дольше работал.

– Все как новое, – говорит он ей. И она платит.

* * *

Затем Руфь просматривает ту папку, что принесла Сара.

Там есть фотографии: школьный бал, выпускной, каникулы с друзьями, поступление в вуз. Она обращает внимание на название университета без удивления и печали, хотя именно туда мечтала поступить Джесс. Регулятор, как всегда, позволяет ей оставаться хладнокровной, способной воспринимать любую информацию и выделять из нее полезную.

Последняя семейная фотография, которую выбрала Сара, была снята ранее в этом году, когда Моне исполнилось двадцать четыре. Руфь внимательно рассмотрела ее. На фотографии Мона сидит между Сарой и ее мужем, беззаботно и радостно приобняв родителей обеими руками. Нет никакого намека на какую-то скрываемую от них тайну и никаких признаков (насколько могла оценить Руфь) синяков, употребления наркотиков и других отметин потери этой девушкой контроля над своей жизнью.

Сара очень аккуратно подбирала фотографии. Они должны были рассказать многое о жизни Моны, заставить людей проявить к ней сочувствие. Но Саре незачем было так стараться. Руфь уделила бы им столько же внимания, если бы ничего не знала о жизни девушки. Она профессионал.

Дальше идет копия полицейского отчета и результаты вскрытия. Отчет в основном подтверждает то, о чем Руфь уже догадалась: никаких признаков наркотиков, никакого взлома, нет следов борьбы. В ящике ночного столика перцовый баллончик, но он не использовался. Криминалисты полностью обследовали место преступления и нашли клетки волос и кожи десятков, может, сотен мужчин, что гарантировало практически полное отсутствие улик.

Мона была убита двумя выстрелами в сердце, затем ее тело было изувечено: вырезаны оба глаза. Полового акта не было. Квартира ограблена: вынесены все ценности и наличные.

Руфь выпрямилась. Нетипичный метод убийства. Если бы убийца планировал изувечить лицо, можно было просто застрелить ее в затылок – более надежный способ.

На месте преступления найдена записка на китайском, в которой заявлялось, что Мона наказана за свои грехи. Руфь не умеет читать по-китайски, но не сомневается в точности перевода в полицейском отчете. Полиция также получила распечатку телефонных звонков Моны. Было несколько номеров, по которым данные сотовых станций показали, что их владельцы приходили в тот день к Моне. Единственный номер без алиби – предоплаченный телефон с незарегистрированным владельцем. Полиция отследила его местоположение и нашла в мусорном контейнере там же: в китайском квартале. Дальше они продвинуться не смогли.

Довольно небрежное убийство, думает Руфь, если это действительно дело рук банды.

Сара также предоставила распечатки объявлений Моны об оказываемых эскорт-услугах. Мона использовала несколько псевдонимов: Жасмин, Акико, Синн. Большинство ее фотографий – в дамском белье, несколько – в вечерних платьях. Снимки сделаны так, чтобы выгодно подчеркнуть ее тело: вид наполовину прикрытой кружевами груди сбоку, вид ягодиц сзади, вид полулежа на кровати, рука на бедре. Если на снимках виднеется лицо, то глаза закрыты черными прямоугольниками в целях обеспечения хоть какой-то анонимности.

Руфь включает свой компьютер и заходит на интим-сайты, чтобы просмотреть другие объявления. Она никогда не работала в полиции нравов, поэтому ей приходится сначала ознакомиться с жаргоном и специальными сокращениями. По всей видимости, Интернет преобразовал эту сферу деятельности, позволив женщинам уйти с улиц и стать «независимыми поставщиками» без сутенеров. Сайты организованы так, чтобы клиенты могли выбрать именно то, что им нужно. Можно сортировать и фильтровать по цене, возрасту, оказываемым услугам, этнической принадлежности, цвету волос и глаз, времени доступности и оценке других клиентов. Сфера деятельности отличается высокой конкуренцией, а сайтам свойственна какая-то безжалостная эффективность, которую Руфь нашла бы весьма депрессивной без регулятора: можно было измерить (при использовании статистического программного обеспечения) обесценивание каждой девушки с каждым уходящим годом – то, сколько мужчины дают за каждый фунт, за каждый дюйм отклонения от нужного им идеала, насколько на самом деле блондинка дороже брюнетки и насколько может повысить свою ставку девушка, которая может сойти за японку, по сравнению с той, которая за японку ни за что не сойдет.

Некоторые рекламные сайты требовали оплаты членских взносов для просмотра фотографий с открытыми лицами девушек. Сара также распечатала эти фотографии Моны класса «премиум». На секунду Руфь подумала, что должна была чувствовать Сара, оплачивая взносы, чтобы убрать черные прямоугольники с соблазняющего взгляда своей дочери – той, перед которой, казалось, открывается беззаботное и многообещающее будущее.

На этих фотографиях на лицо Моны был нанесен легкий макияж, а на губах была видна обещающая или же невинная улыбка. Она была необычайно хорошенькой даже по сравнению с другими девушками ее ценового диапазона. Она принимала посетителей только у себя, возможно, считая, что это безопаснее и позволяет ей лучше контролировать ситуацию.

По сравнению с остальными объявления Моны можно было назвать «элегантными». В них не было орфографических ошибок и открыто грубого языка, содержались намеки на те сексуальные фантазии об азиатских женщинах, которые свойственны здешним мужчинам, и вместе с тем предлагалось американское качество, и этот контраст подчеркивал стратегически верно расставленные экзотические нюансы.

Оценки анонимных клиентов хвалили ее отношение и готовность «пройти лишнюю милю». Руфь предполагает, что Мона получала хорошие чаевые.

Руфь возвращается к фотографиям с места преступления и кровавым снимкам безглазого лица Моны. Интеллектуально и бесстрастно она изучает комнату Моны во всех деталях. Она замечает разницу между ними и эротичностью фотографий на объявлениях. Эта молодая женщина очень гордилась своим образованием и считала, что она может создать с помощью тщательно подобранных слов и фотографий некий фильтр, чтобы привлечь только нужный тип клиентов. Это было и наивно, и мудро одновременно, и Руфь почти могла почувствовать, несмотря на регулятор, некоторую симпатию к такому уверенному безрассудству.

Что бы ни вынудило ее пойти этим путем, она никогда и никому не причинила вреда, а теперь уже мертва.

* * *

Руфь встречает Ло в комнате, попасть в которую можно только пройдя длинные подземные туннели и ряд закрытых на замок дверей. Здесь пахнет плесенью и человеческим потом, а также пряной едой, гниющей в мешках для мусора.

По пути она видела еще несколько закрытых комнат, за которыми, как она догадывалась, находился человеческий груз: люди, которые отдали свои жизни в руки этих змеенышей, чтобы их контрабандой провезли в эту страну, где они могли бы работать, мечтая о будущем богатстве. Она ничего никому о них не скажет. Ее сделка с Ло зависит от ее осмотрительности, тем более что Ло более сносно относится к своему грузу, чем многие другие.

Он похлопывает ее по спине, скорее в качестве жеста, а не теплого приветствия. Она предлагает раздеться, чтобы доказать отсутствие записывающих устройств. Он отмахивается.

– Ты видел эту женщину? – спрашивает она на кантонском, показывая фотографию Моны.

Ло достает сигарету изо рта, внимательно изучая фотографию. В тусклом свете татуировки на его голых плечах и руках приобретают зеленоватый оттенок. Через несколько секунд он протягивает фотографию обратно:

– Нет, не думаю.

– Она была проституткой, работавшей в Квинси. Кто-то убил ее месяц назад и оставил такую записку. – Она протянула фотографию записки, оставленной на месте преступления. – Полиция считает, что это сделала какая-то китайская группировка.

Ло смотрит на фотографию. Он поднимает брови, пытаясь сосредоточиться, затем сухо смеется:

– Да, конечно, эту записку оставила китайская банда.

– Ты можешь сказать, какая?

– Конечно! – Ло смотрит на Руфь, и его ухмылка обнажает зазоры между его зубами. – Эта записка была написана буйным Так-Као, членом Банды Вечного Мира, после того, как он убил невинную Май-Инг, прекрасную служанку с континента, в приступе ревности. Оригинал можно увидеть в третьем сезоне сериала «Мой Гонконг, твой Гонконг». Тебе повезло, что я его фанат.

– Это взято из мыльной оперы?

– Да. Или у твоего человека хорошее чувство юмора, или он не знает китайского и нашел это в Интернете. Это может провести полицию, но нет, мы, конечно, не будем оставлять подобных записок. – Он задумался, а потом сплюнул на землю.

– Возможно, это просто подделка, чтобы запутать полицию. – Она тщательно подбирает слова. – А может, одна группировка оставляет такую записку, чтобы натравить полицию на конкурентов. Полиция также нашла в мусорном баке китайского квартала телефон, который, возможно, использовался убийцей. Я знаю несколько азиатских массажных салонов в Квинси. Может, эта девушка составляла слишком сильную конкуренцию? Ты действительно ничего не можешь сказать по этому поводу?

Ло смотрит другие фотографии Моны. Руфь наблюдает за ним, готовясь отреагировать на любые внезапные движения. Она думает, что может доверять Ло, но никто ничего не может сказать о реакции мужчины, который вынужден убивать, чтобы заработать себе на жизнь.

Она концентрирует внимание на регуляторе, подготавливаясь к выбросу адреналина, чтобы ее движения стали быстрыми и четкими. Пневматика в ее ногах на полном взводе, она прислоняется спиной к сырой стене, чтобы придать силу удару ногами. Внезапный сброс давления в пневматических цилиндрах, установленных рядом с берцовыми костями, выпрямит ее ноги за считаные секунды с силой в несколько сотен фунтов. Если ее нога достанет до груди Ло, она, без всяких сомнений, сломает пару ребер, однако спина Руфи будет болеть после этого несколько дней.

– Руфь, ты мне нравишься, – говорит Ло, замечая краем глаза ее внезапное оцепенение. – И тебе не нужно ничего пугаться. Я не забыл, как ты нашла того букмекера, что пытался стащить мои деньги. Я всегда говорю тебе правду или же откровенно признаюсь, что не могу ответить. Нам нечего было делить с этой девчонкой. И никакая это не конкуренция. Мужчины идут в массажные кабинеты за 60 долларов в час, чтобы расслабиться и получить все, что им нужно, – это не те люди, которые готовы заплатить за такую девушку.

* * *

Наблюдатель едет в Сомервилл к северу от Бостона, практически рядом с Кембриджем. Он паркуется с самого края парковки гастронома, где его «Тойота Королла», приобретенная за большие наличные деньги, не будет ничем выделяться.

Затем он идет в кофейный магазин и выходит оттуда со стаканом кофе со льдом. Посасывая трубочку, он бродит по солнечным улицам, глядя время от времени на гаджет, висящий на его брелоке. Гаджет показывает ему, что он в пределах досягаемости какой-либо незащищенной домашней беспроводной сети. Здесь живут многие студенты Гарварда и MIT, так как арендная плата здесь достаточно высокая, но не астрономическая. Привыкшие к хорошему беспроводному доступу, они часто берут мощные маршрутизаторы для своих небольших квартир и не заботятся об их защите, что дает возможность доступа к этим сетям с улицы (в конце концов, к ним всегда приходят друзья, которые постоянно зависают в Интернете). А так как настало лето и количество студентов все время меняется, обнаружить, что кто-то использует их сети извне, практически невозможно.

Возможно, это излишние меры, но ему нужно быть осторожным.

Он садится на скамейку на краю улицы, достает свой ноутбук и подключается к сети «ИНФОРМАЦИЯ_ДОЛЖНА_ОСТАВАТЬСЯ_ОТКРЫТОЙ».

Ему нравится, что он докажет неправоту владельца этой сети. Информация не должна оставаться открытой. Она ценна, поэтому должна быть добыта тяжелым трудом. А ее существование никогда никого не делает свободным. Наоборот, наличие информации приводит к совершенно противоположным последствиям.

Наблюдатель тщательно выбирает сегмент видео и просматривает его еще раз.

Жасмин хорошо поработала, преднамеренно или нет, однако на этих кадрах потная физиономия мужчины видна четко и ясно. Его движения, а в результате и движения Жасмин сделали изображение немного нестабильным, поэтому он вынужденно применяет программную стабилизацию изображения. И теперь это выглядит довольно профессионально.

Наблюдатель пытался идентифицировать мужчину, который выглядит как китаец, выгрузив полученное от Жасмин изображение в поисковую систему. Они там всегда улучшают свое программное обеспечение для распознавания лиц, поэтому иногда у него сразу же получается определить, кто это. Но на сей раз это бесполезно. Однако для Наблюдателя это не проблема. У него есть другие методы.

Наблюдатель регистрируется на форуме, где китайские экспатрианты вспоминают прошлое и спорят о политике своей родины. Он публикует фотографию мужчины из видео и пишет на английском: «Какая-то знаменитость?» Затем сидит, попивая свой кофе и обновляя время от времени экран, чтобы прочитать ответы.

Наблюдатель не знает китайский (или русский, или арабский, или хинди, или любой другой язык, который необходимо использовать в деле), однако лингвистические способности вряд ли пригодились бы. Большинство экспатриантов говорят по-английски и могут понять, о чем он спрашивает. Он просто использует этих людей как инструменты для своих исследований – поисковая система, работающая на человеческих стремлениях и новых принципах краудсорсинга, то есть использования потенциала всех пользователей сети. Довольно забавно, как пользователи готовы предоставлять совершенно незнакомым людям в Интернете информацию только для того, чтобы показать, насколько они осведомлены. Ему очень нравится пользоваться этим жалким тщеславием.

Нужно просто узнать имя и положение этого человека, а для этого достаточно любой фразы, пусть даже коряво переведенной с другого языка компьютером.

По самому корявому переводу он понимает, что этот человек – видный чиновник в китайском Министерстве транспорта, и, как большинство китайских чиновников, он ненавидим гражданами. Этот человек – более крупная рыба, чем основные клиенты Наблюдателя, однако он может стать отличным примером.

Наблюдатель благодарен Кинжалу, который объяснил ему китайскую политику. Когда он в последний раз вышел из тюрьмы, тем же вечером он стал свидетелем того, как китаец ограбил нескольких китайских туристов вблизи китайского квартала в Сан-Франциско.

Туристы успели позвонить 911, и грабителю пришлось убегать с места преступления вниз по аллее. Однако Наблюдателю понравилась простота такого подхода. Он проехал квартал, остановился у другого конца аллеи и, когда китаец наконец появился, открыл перед ним пассажирскую дверь и предложил ему уехать на автомобиле. Тот поблагодарил его и сказал, что его зовут Кинжалом.

Кинжал любил поболтать, поэтому рассказал, насколько злы и завистливы люди в Китае в отношении чиновников Партии, которые просто купались в деньгах, отжатых у простых людей, как они брали взятки и передавали общественные средства своим родственникам. Он обрабатывал тех туристов, которые, по его мнению, были женами и детьми чиновников, поэтому воспринимал себя в качестве современного Робин Гуда.

Однако сами чиновники не имели полного иммунитета. Все, что требовалось, – это общественный скандал с участием молоденьких девушек, которые не были их женами. Разговоры о демократии не возбуждали людей, однако один лишь вид чиновника, кичившегося перед обществом своими доходами, заставлял людей свирепеть от ярости. А аппарату Партии не оставалось ничего другого, как только наказать опозоренных чиновников, так как единственное, чего боялась Партия, – это гнева общества, которое всегда могло выйти из-под контроля. Если в Китае случится революция, – язвил Кинжал, – она будет вызвана любовницами, а не пылкими выступлениями.

Именно тогда светлая мысль посетила голову Наблюдателя. Он как будто воочию увидел бразды правления, уходившие из рук тех, кто хранил тайну, в руки тех, кто тайну знал. Он поблагодарил Кинжала и высадил его, где тот сказал, пожелав всего хорошего.

Наблюдатель представил, как воображаемый китайский чиновник посетит Бостон. Скорее всего, он приехал бы ознакомиться с опытом внедрения скоростного трамвая, но на самом деле это просто финансируемый государством отпуск, шанс посетить роскошные магазины на Ньюбери-стрит, насладиться дорогой едой, не страшась отравления, а также анонимно нанести визит качественным девушкам без страха быть записанным на видео, которое будет передано заинтересованным лицам.

Он публикует видео на форуме и в качестве бонуса добавляет ссылку на биографию чиновника на веб-сайте Министерства транспорта. На доли секунды он сожалеет об упущенной выгоде, но прошло уже слишком много времени с тех пор, как он делал последнюю демонстрацию, чтобы поддержать на плаву свой бизнес.

Он убирает свой ноутбук. Теперь следует подождать.

* * *

Руфь не считает, что есть какой-то смысл в осмотре квартиры Моны, однако она научилась на собственном опыте, что под лежачий камень никогда не течет вода. Она берет ключи у Сары Динг и заходит в квартиру около 18:00. Осмотр места преступления примерно в то время, когда было совершено убийство, иногда бывает очень полезным.

Она проходит гостиную. Телевизор стоит напротив дивана-футона – того типа мебели, который молодая девушка оставляет у себя после университетских времен, не видя смысла в обновлении. Эта гостиная, которая не предназначена для посетителей.

Она переходит в ту комнату, где было совершено убийство. Криминалисты полностью вычистили ее. Эта комната не была спальней Моны, которая располагалась внизу и была маленькой и довольно уютной, с двуспальной кроватью и голыми стенами. Здесь же все было вычищено, все свободно стоявшие предметы были унесены в качестве улик. Матрас ничем не закрыт, как и ночные столики. Ковер тщательно вычищен. Это место пахнет, как гостиничный номер: спертый воздух и едва уловимый оттенок духов.

Руфь замечает ряд зеркал вдоль кровати на дверях шкафа. Наблюдение возбуждает людей.

Она представляет, насколько одинокой чувствовала себя Мона, когда ее касались, целовали и трахали мужики, идущие нескончаемым потоком и пытающиеся скрыть от нее свою сущность. Руфь представляет, как та сидит перед своим небольшим телевизором, одевшись, чтобы встретить своих родителей и лгать им в лицо.

Руфь представляет, как убийца стреляет в Мону, а затем разрезает ее. Может, их было несколько, поэтому Мона решила, что сопротивляться бессмысленно? Они застрелили ее сразу же или потребовали показать, где лежат деньги? Она чувствует, как регулятор включается, чтобы ее эмоции оставались уравновешенными. Со злом следует бороться бесстрастно.

Она решает, что увидела все, что нужно. Она выходит из квартиры и закрывает за собой дверь. Направляясь к лестнице, она замечает поднимающегося мужчину с ключами в руке. Их взгляды встречаются, и мужчина поворачивается к двери квартиры напротив.

Руфь уверена, что полиция допрашивала соседа. Но иногда люди с радостью расскажут то, что не сказали копам, совершенно безобидной женщине, встретившейся в коридоре.

Она подходит и представляется, объясняя, что она друг семьи Моны и пришла, чтобы закончить все семейные дела с квартирой. Мужчина, которого зовут Питер, ведет себя настороженно, но пожимает ее руку.

– Я ничего не видел и ничего не слышал. Мы все здесь живем по отдельности и не проводим время вместе.

– Я верю вам. Но вы очень поможете, если расскажете хоть немного. Семья практически ничего не знает о ее жизни здесь.

Он неохотно кивает и открывает дверь. Войдя в квартиру, он машет руками вверх и в стороны, как будто дирижирует оркестром. Включается свет.

– Ничего себе, – говорит Руфь. – У вас все так компьютеризовано?

Его голос, настороженный и опасающийся, становится оживленным. Разговор о чем-то, кроме убийства, похоже, успокаивает его.

– Да. Это называется эхо-чувствительностью. К беспроводному маршрутизатору подсоединяется адаптер и несколько антенн по всему помещению, затем используется допплеровское смещение радиоволн, которое генерируется движениями тела, и таким образом определяются жесты.

– То есть вы говорите, что движения могут определяться только по тому, как сигналы Wi-Fi отражаются от стен помещения?

– Да, примерно так.

Руфь вспоминает, как смотрела рекламно-информационный ролик об этой технологии. Она обращает внимание на то, какая эта квартира маленькая и как недалеко она располагается от квартиры Моны. Они сидят и разговаривают о том, что Питер помнит о Моне.

– Красивая девушка. Я совершенно не ее уровня, но она всегда казалась довольно приятной.

– К ней часто приходили посетители?

– Я не подглядываю за другими людьми. Но я бы сказал, что да. Много посетителей, в основном мужчины. Я даже думал, что она оказывает эскорт-услуги. Но это меня не беспокоило. Мужчины всегда были опрятными, бизнесменами на вид. Не опасными.

– Никаких гопников или бандитов?

– Понятия не имею, как они выглядят. Но нет, не думаю.

Они говорят, перепрыгивая с темы на тему, еще пятнадцать минут, и Руфь понимает, что она потратила достаточно времени.

– Можно ли приобрести у вас маршрутизатор? – спрашивает она. – И эту штуку, эхо-чувствительность.

– Вы можете заказать себе комплект в Интернете.

– Я ненавижу покупать что-то в Интернете. Вернуть покупку практически невозможно. Я знаю, что вот это все работает, и мне это нужно. Я предлагаю вам две тысячи наличными.

Он размышляет над предложением.

– Думаю, что на четверть этой суммы можно купить новый маршрутизатор и другой адаптер эхо-чувствительности.

Он кивает и передает маршрутизатор, взяв у нее деньги. Эта сделка представляется несколько нелегальной, какими, впрочем, она считает и сделки Моны.

* * *

Руфь публикует объявление на локальном сайте тематических объявлений, описывая в общих словах свою задачу. Особенность Бостона в том, что здесь очень много хороших вузов, где учится множество молодежи, готовой решать технологические задачи любой сложности и за предлагаемые ей деньги, и даже бесплатно, за идею. Она просматривает найденные резюме и находит человека с нужными, по ее мнению, навыками: разблокирование телефонов, обратное проектирование закрытых протоколов, здоровое неуважение к таким государственным ограничениям, как Закон о защите авторских прав в цифровую эпоху и Оценка финансовой отчетности страны.

Она встречается в своем офисе с молодым человеком и объясняет, что именно ей нужно. Смуглый, долговязый и застенчивый Дэниел горбится на стуле и слушает ее, не прерывая.

– Ты можешь это сделать? – спрашивает она.

– Может быть, – отвечает он. – Компании типа этой, как правило, анонимно отправляют данные клиента на главный сервер, чтобы и дальше улучшать технологию. Иногда данные кэшируются некоторое время локально. Возможно, я найду журналы месячной давности. Если они там, я все для вас достану. Однако мне придется выяснить, как данные были закодированы, иначе они будут совершенно бессмысленными.

– Ты считаешь, что в моей теории есть смысл?

– Я вообще в восторге, что вы это придумали. Беспроводные сигналы проходят сквозь стены, поэтому вполне возможно, что этот адаптер воспринял все движения людей в соседних квартирах. Это стало бы кошмаром для любой личной жизни, поэтому я абсолютно уверен, что компания не раскрыла бы эти недокументированные возможности.

– Как много времени это займет?

– Может, один день, а может, целый месяц. Не могу сказать, пока не начну. Что мне поможет, так это схема квартир и расположение мебели внутри.

Руфь предоставляет то, что он просит. А затем говорит: «Я буду платить три сотни долларов в день плюс пять тысяч долларов, если ты сможешь все сделать на этой неделе».

– Договорились.

Он улыбается и забирает маршрутизатор, готовясь уйти.

Всегда важно объяснить людям, насколько полезен их труд, поэтому она говорит:

– Ты поможешь поймать убийцу молодой девушки, которая была немногим старше тебя.

Затем она отправляется домой, потому что помимо этой зацепки у нее ничего больше не осталось.

* * *

Первый час после пробуждения всегда был для Руфь худшим временем дня.

Как всегда, она просыпается после кошмара. Она лежит в кровати, не понимая, где находится, а образы из ее сновидения накладываются на разводы на ее потолке, оставленные беспечными соседями сверху. Ее тело покрыто испариной.

Человек держит Джессику перед собой левой рукой, а в его правой руке пистолет, направленный ей в голову. Она в ужасе, но не из-за действий этого человека. Он сгибается, чтобы полностью скрыться за ней, и что-то шепчет ей в ухо.

– Мама! Мама! – кричит она. – Не стреляй. Пожалуйста, не стреляй!

Руфь ворочается в недомогании. Она садится на край кровати, ненавидя запах раскаленной комнаты, пыль, которую у нее никогда нет времени убрать, которая искрится в ярких солнечных лучах, проникающих через выходящее на восток окно. Она срывает с себя простынь и быстро встает, пытаясь успокоить дыхание. Она пытается справиться с растущей паникой без посторонней помощи: ее регулятор выключен.

Часы на ночном столике показывают 6:00.

Она согнулась за открытой водительской дверью своего автомобиля. Ее рука дрожит, когда она пытается удержать голову мужчины в прицеле своего пистолета, а ведь его голова так близко к голове ее дочери. Если она включит регулятор, ее рука станет твердой, и выстрел будет точным.

Однако какова вероятность, что она попадет в него, а не в нее? Девяносто пять процентов? Девяносто девять?

– Мама! Мама! Нет!

Она встает и бредет на кухню, чтобы включить кофе-машину. Она брюзжит, когда видит, что емкость пуста, и швыряет ее в раковину. Звук шокирует ее, и она слегка приседает.

Затем она бредет в душ: медленно, превозмогая боль, как будто нет тех мышц, которые она ежедневно тренирует. Она включает горячую воду, но это не согревает ее дрожащее тело.

Горе охватывает ее как неподъемный груз. Она садится в душе, пытаясь свернуться в клубок. Вода стекает по ее лицу, поэтому она не знает, бегут ли слезы, пока она ноет и трясется.

Она борется с желанием включить регулятор. Время еще не пришло. Она должна дать своему телу отдохнуть.

Регулятор, целый ряд микросхем и электрических контуров, внедренный в ее позвоночник, подключен к лимбической системе и основным кровеносным сосудам ее мозга. Как и одноименное устройство в механических и электрических системах, он поддерживает надлежащие уровни дофамина, норадреналина, серотонина и других химических веществ в мозгу и крови. Он фильтрует избыточные химические вещества и выпускает их при появлении недостатка.

И он выполняет ее волю.

Этот имплантат позволяет человеку контролировать свои базовые чувства: страх, отвращение, радость, восхищение, любовь. Его использование офицером правоохранительных органов является обязательным, так как это значительно снижает риск влияния эмоций на решения, касающиеся жизни и смерти, и устраняет предвзятость и иррациональность.

– Тебе разрешено стрелять, – говорит голос в гарнитуре. Это голос ее мужа, Скотта, главы ее департамента. Его голос совершенно спокоен. Его регулятор включен.

Она видит голову мужчины, двигающуюся вверх и вниз, когда тот отступает вместе с Джессикой. Он идет к фургону, припаркованному у края дороги.

– В фургоне другие заложники, – продолжает говорить муж в ухе. – Если ты не выстрелишь, жизнь тех трех девочек и бог знает скольких еще людей будет в опасности. Это наш последний шанс.

Звук сирен спешащих ей на помощь машин подкрепления все еще слишком слабый. Они очень далеко.

Кажется, что прошла вечность, прежде чем она стала на ноги и включила воду. Она вытирается насухо и медленно одевается. Она пытается думать о чем-нибудь другом, только бы убежать от своих мыслей. Но ничего не помогает.

Она ненавидит это дикое и нечеткое состояние своего сознания. Без регулятора она чувствует себя слабой, растерянной, обозленной. Волны отчаяния захлестывают ее, и весь мир кажется безнадежно серым. Она думает, почему до сих пор жива.

Это пройдет, – думает она. – Нужно всего лишь несколько минут.

Когда она еще работала в органах, то следовала требованию не оставлять регулятор включенным более двух часов подряд. Продолжительное использование регулятора чревато физиологическим и психологическим риском. Некоторые ее коллеги жаловались на то, как регулятор делал их похожими на роботов, практически мертвыми. Не было восхищения от встречи с красивой женщиной, не хотелось испытывать экстаз от погони, отсутствовал праведный гнев при борьбе с нарушениями. Все казалось преднамеренным: ты решал, когда включить адреналин, чтобы закончить дело, но не слишком сильно, чтобы все-таки принять верное решение. Но иногда, как некоторые спорили, эмоции, инстинкты, интуиция были просто необходимы.

Ее регулятор был выключен в тот день, когда она пришла домой и поняла, что человек прячется от перехвата, объявленного по всему городу.

Может, я работала слишком долго? – думает она. – Я совсем не знаю ее друзей. Когда Джесс познакомилась с ним? Почему я не задавала ей больше вопросов, когда она поздно возвращалась домой? Почему я остановилась, чтобы купить обед, вместо того, чтобы приехать домой на час раньше? Есть тысячи вещей, которые я могла бы сделать и должна была сделать и сделала бы.

Страх и гнев и сожаление – все смешалось в ней, так что она уже не могла разобраться в этих чувствах.

– Включи свой регулятор, – сказал голос ее мужа. – Ты сможешь сделать выстрел.

Почему я должна беспокоится за жизнь других девочек? – подумала она. – Я беспокоюсь только о Джесс. Даже самая маленькая вероятность причинить ей вред – это слишком много.

Может ли она доверить компьютеру спасение своего ребенка? Должна ли она полагаться на компьютер, чтобы ее руки были тверды, зрение не размыто, чтобы она сделала выстрел и не промахнулась?

– Мама, он отпустит меня. Он не причинит мне вреда. Он просто хочет уйти отсюда. Опусти пистолет!

Возможно, Скотт может рассчитать, сколько жизней будет сохранено и сколькими жизнями придется рисковать. Но она не в состоянии это сделать. Она не доверяет компьютеру.

– Все хорошо, дорогая, – хрипит она. – Все будет хорошо.

Она не включает регулятор. Она не стреляет.

Позже, когда она идентифицировала тело Джесс (а тела других четырех девочек были практически полностью сожжены от сработавшей бомбы), когда ей вынесли дисциплинарное взыскание и уволили, когда они со Скоттом расстались, когда она не нашла успокоения в спиртном и медикаментах, она наконец обрела необходимую помощь: теперь она могла не выключать регулятор.

Регулятор притуплял боль, утишал горе и делал скорбь от потери практически незаметной. Он сдерживал сожаление, давал возможность ощутить, что все забыто. Она жаждала того спокойствия, безмятежной ясности, которые он предоставлял.

Она была совершенно не права, когда не полагалась на него. Это недоверие привело к гибели Джесс. Она никогда больше не совершит подобной ошибки.

Иногда она воспринимает регулятор как надежного любовника, который всегда рядом и на которого можно положиться. Иногда она чувствует, что пристрастилась к нему, но не пытается разобраться в этих мыслях.

Она бы предпочла никогда не выключать регулятор, чтобы больше не совершать подобных ошибок. Но даже доктор Би запретил ей так поступать («Твой мозг превратится в месиво»). Он согласился внести незаконные модификации, чтобы регулятор работал не более двадцати трех часов подряд. Затем она должна на час прерываться, оставаясь в это время полностью в сознании.

Поэтому каждое утро сразу после пробуждения, когда она еще не оделась и пребывает наедине со своими воспоминаниями, когда она беззащитна от приступа кроваво-красной ненависти (к тому мужчине? к себе?) и холодной как лед ярости, она смотрит в эту черную, бездонную бездну и пытается вынести это как свое наказание.

Звонит будильник. Она концентрируется словно медитирующий монах и чувствует, как с легким вибрированием включается регулятор. Спокойствие разливается из центра ее мозга до самых кончиков пальцев – облегчающее онемение, безмятежность регулируемого, дисциплинированного сознания. Регулирование означает – вести регулярную жизнь.

Она встает: гибкая, изящная, сильная, готовая к охоте.

* * *

Наблюдатель идентифицировал других людей на фотографиях. Он переехал в новый номер другого мотеля, более дорогого, чем обычно, так как посчитал, что достоин некой награды за то, что пришлось пережить. Работа день-деньской над редактированием видеозаписи – весьма утомительное занятие.

Он обрезает кадр по краям, чтобы придать видео больше динамики и движения. В этом есть свое искусство.

Он удивлен, насколько мало людей знает о глазных имплантатах. Есть что-то такое в глазах: уязвимое и важное для восприятия людьми мира и самих себя, что вселяет в них чувство защищенности и нетерпимости к вторжению извне. Законы, регулирующие модификацию глазных яблок, – самые строгие, однако через некоторое время люди начинают путать «не разрешено» и «невозможно».

Они не знают только то, чего не хотят знать.

Всю жизнь ему недоставало некой ключевой информации, какой-то тайны, которую, казалось, знали все остальные. Он образован, усерден, но почему-то ничего в жизни не клеилось.

Он не знал своего отца, а когда ему исполнилось одиннадцать, его мать бросила его, оставив дома с двадцатью долларами, и больше не возвращалась. Потом последовал целый ряд семейных приютов, и никто, никто не мог объяснить, чего ему недоставало, почему его жизнь все время зависит от разрешений, выдаваемых судьями и бюрократами, почему он не мог сам управлять своей жизнью, не мог решить, где он будет спать, где он будет есть, кто будет иметь над ним власть в последующие годы жизни.

Он решил, что будет изучать людей, наблюдать за ними и пытаться понять, на что они ведутся. Большая часть полученных знаний разочаровала его. Люди были тщеславными, горделивыми и глупыми. Они позволяли страстям контролировать себя и игнорировали вполне очевидные риски. Они не думали и не планировали. Они даже не знали, чего действительно хотят. Они позволяли телевизору рассказывать им, к чему стремиться и на что надеяться, покорно шли на свои жалкие работы для воплощения своей никчемной мечты.

Он жаждал власти. Он хотел, чтобы все плясали под его дудку так, как он когда-то плясал под дудку своих наставников.

Поэтому он терпеливо работал над собой, чтобы стать безупречным и целенаправленным, как острый нож в ящике, полном ненужных, изысканно украшенных и вычурных столовых принадлежностей. Он знал, чего хотел, и делал все, чтобы добиться своей цели.

Он изменяет цвета и динамический диапазон, чтобы компенсировать слабое освещение в этом видео. Он хочет, чтобы при идентификации этого человека не возникло ошибки.

Он выпрямляет уставшие руки и потирает ноющую шею. Какое-то мгновение он размышляет, стоит ли улучшать функциональность каких-либо частей своего тела, чтобы он мог работать дольше без усталости и боли. Но мимолетный каприз тут же улетучивается.

Большинству людей не требуются медицинские усовершенствования, и они используют их, только если это необходимо по работе. Наблюдателя не заботят сентиментальные сомнения о целостности или естественности организма. Он не любит улучшений, так как рассматривает зависимость от них как признак слабости. Он должен побеждать врагов своим разумом с помощью тщательного планирования и предвидения. Ему не нужно полагаться на компьютеры.

Он научился воровать, грабить, а затем и убивать из-за денег. Однако деньги – всего лишь вспомогательный элемент, средство для достижения цели. Ему нужна была власть. Единственным мужчиной, которого он убил, был адвокат, лгавший всем подряд и этим зарабатывавший себе на хлеб. Ложь приносила ему деньги и давала власть, перед ним склонялись люди, улыбались ему и говорили неизменно уважительно. Наблюдателю нравился тот момент, когда мужчина просил пощадить его, когда он готов был сделать все, чего ни пожелал бы Наблюдатель. Наблюдатель взял у него все, что ему было нужно, и взял по праву из-за превосходства своего интеллекта и силы. Однако за это Наблюдателя поймали и закрыли в тюрьме. Система, поощрявшая лжецов и наказавшая Наблюдателя, никак не могла называться справедливой.

Он нажал «Сохранить». Это видео готово.

Знание правды придавало ему сил, и он заставит других признать его превосходство.

* * *

Прежде чем Руфь делает свой следующий ход, звонит Дэниел, и они снова встречаются в ее офисе.

– У меня есть все, что вам нужно.

Он достает свой ноутбук и показывает анимационный ролик, почти как фильм.

– Адаптеры способны сохранять видео?

Дэниел смеется.

– Нет. Устройство не может по-настоящему «видеть». Это в разы бы увеличило объем данных. Адаптер просто хранит показатели, числа. Я сделал такую анимацию, чтобы было нагляднее.

Она поражена. Молодой человек действительно знает, как показать себя.

– Эхо-сигналы Wi-Fi не захватываются с достаточным разрешением, чтобы мы смогли разобрать все детали. Но в принципе можно приблизительно оценить форму тела и рост людей, а также их движения. Вот что мне удалось получить за указанный вами день и час.

Они наблюдают, как более крупная фигура, смутно напоминающая человеческую, появляется у двери квартиры Моны ровно в 18:00 и встречается с невысокой, смутно напоминающей человеческую фигурой.

– Похоже, у них встреча, – говорит Дэниел.

Они видят, как невысокая ведет большую в спальню, затем они обнимаются. Затем невеличка залезает куда-то – вероятно, на кровать. За ней следует большая фигура. Они наблюдают за выстрелами, после чего невеличка сжимается и пропадает. Они видят, как большая фигура наклоняется над ней, а невеличка снова появляется время от времени, так как ее передвигает большая фигура.

Итак, только один убийца, – думает Руфь. – И он был клиентом.

– Можно узнать его рост?

– Сбоку есть шкала.

Руфь смотрит анимацию снова и снова. Мужчина шесть футов два дюйма или шесть футов три дюйма, вес, возможно, от 180 до 200 фунтов. Видно, что он слегка прихрамывает.

Теперь она уверена, что Ло говорил правду. На свете не много китайцев ростом шесть футов два дюйма, и такой высокий человек значительно выделялся бы из толпы, чтобы стать убийцей в банде. Каждый свидетель запомнил бы его. Убийца Моны был клиентом, может, даже регулярным. Это было не случайное, а тщательно спланированное ограбление.

Убийца все еще на свободе, а такие осторожные и дотошные редко убивают только единожды.

– Спасибо! – говорит она. – Возможно, ты спасешь жизнь очередной девушке.

* * *

Руфь набирает номер полицейского департамента.

– Капитана Бреннана, пожалуйста.

Она называет себя, и ее звонок переводят, затем она слышит мрачный, усталый голос своего бывшего мужа:

– Чем я могу помочь?

Она еще раз радуется, что включен регулятор. Его голос будит воспоминания о его скрипучем бормотании по утрам, о громогласном смехе, нежном шепоте наедине – о всем том звуковом сопровождении их двадцати лет вместе, о той жизни, которая, как они считали тогда, будет продолжаться, пока один из них не умрет.

– Хочу попросить тебя об одолжении.

Он молчит, не отвечает сразу. А она думает, не была ли она слишком резкой – это побочный эффект постоянно работающего регулятора. Может, следовало начать с «Ну как ты»?

Наконец он говорит:

– В чем дело? – Голос сдержан, но в нем чувствуется опустошающая, изматывающая боль.

– Мне нужно воспользоваться твоим доступом к Национальному информационно-криминологическому центру.

Еще одна пауза.

– Зачем?

– Я работаю над делом Моны Динг. Я думаю, что этот человек убивал раньше и убьет опять. У него есть четкая методика. Я хочу знать, были ли аналогичные дела в других городах.

– Руфь, об этом не может быть и речи. И ты это понимаешь. Кроме того, в этом совершенно нет смысла. Мы провели все поиски, которые только были возможны, и не нашли ничего похожего. Это была китайская банда, защищавшая свой бизнес, и больше ничего. Пока у нас не будет своих ресурсов в подразделении по борьбе с организованной преступностью, скорее всего, этому делу придется немного повисеть.

Руфь слышит то, что он не произносит. Китайские банды всегда живут за счет своих. Пока они не трогают туристов, их просто нужно оставить в покое. Она часто выслушивала аналогичные сантименты, когда сама работала в полиции. Регулятор не мог ничего сделать с некоторыми видами предубеждений. Все совершенно рационально. И совершенно неправильно.

– Мне так не кажется. У меня есть источник, который говорит, что китайские банды совершенно к этому не причастны.

Скотт фыркает:

– Конечно, китайским товарищам всегда надо верить на слово. Но там есть еще записка и телефон.

– Записка, скорее всего, подделка. И ты действительно думаешь, что китайский бандит недостаточно умен, чтобы понять, что телефонные записи выдадут его, если он решит оставить телефон где-то рядом с местом преступления?

– Кто ж их знает. Преступники довольно глупы.

– Этот человек чересчур методичен, чтобы совершать глупые ошибки. Это ложная улика.

– У тебя нет доказательств.

– У меня есть хорошая реконструкция преступления и описание подозреваемого. Он слишком высокий, чтобы быть рядовым членом китайской банды.

Чувствуется, что он заинтересовался сказанным.

– Откуда?

– У соседа стояла домашняя система определения движений, которая захватила все эхо-сигналы беспроводной связи из квартиры Моны. Я заплатила специалисту для расшифровки данных.

– Это можно использовать в суде?

– Сомневаюсь. Необходимы будут показания эксперта, а также нужно будет заставить компанию признать, что их оборудование способно принимать такую информацию. Но она всеми силами будет этому противодействовать.

– Ну тогда это не представляет для нас интереса.

– Если ты мне дашь возможность заглянуть в базу данных, может, я найду то, что окажется для тебя полезным, – она ждет немного и продолжат давить, надеясь, что он будет хоть немного сентиментальным. – Я никогда не просила многого.

– Ты вообще впервые просишь меня сделать что-то подобное.

– Как правило, я не занимаюсь такими делами.

– Что ты нашла в этой девушке?

Руфь обдумывает вопрос. На него можно дать два ответа. Она может рассказать, сколько ей заплатили и почему она думает, что способна помочь. Или же сказать то, что, как она подозревает, является настоящей причиной. Иногда регулятор очень усложняет понимание, в чем тут правда.

– Иногда люди считают, что полиция практически ничего не предпринимает, если жертва работала в сфере сексуальных услуг. Я знаю, что твои ресурсы ограниченны, но, может, я смогу помочь.

– Все дело в матери, правда? Ты проявила к ней сочувствие.

Руфь не отвечает. Она чувствует, что регулятор снова включается. Без него она, пожалуй, была бы вне себя от ярости.

– Она не Джесс, Руфь. Если ты найдешь ее убийцу, то легче тебе все равно не станет.

– Я прошу об одолжении. Ты можешь просто сказать «нет».

Скотт не вздыхает и ничего не бормочет. Он просто молчит. Но через несколько секунд произносит:

– Приходи в мой офис около восьми вечера. Можешь воспользоваться компьютером у меня.

* * *

Наблюдатель считает себя хорошим клиентом. Он получает свое сполна за заплаченные деньги, но оставляет щедрые чаевые. Ему нравится четкая простота денег – как они делают очевидным передачу власти и силы. Девушка, которая только что ушла, без сомнения, была благодарна.

Он ведет машину на большой скорости. Он чувствует, что последние две недели потворствовал своим желаниям и работал слишком медленно. Нужно сделать все, чтобы следующие его цели обязательно заплатили. Если нет, то они должны быть наказаны. Действие. Противодействие. Все очень просто, если только понять правила.

Он трет жгутик, наложенный на основание безымянного пальца, что позволяет поддерживать бледность тонкой полоски кожи, которая очень ценится девушками. Устойчивый, тонкий и сладкий запах духов последней девушки – Мелоди, Мэнди, он уже забыл ее имя, – напоминает ему о Таре, которую он никогда не забудет.

Тара, наверное, была единственной девушкой, которую он любил. Она была изящной и очень дорогой блондинкой. Но он ей по какой-то причине понравился. Возможно, потому, что оба были разбиты своей жизнью и вдруг осколки начали подходить друг к другу.

Она перестала брать с него деньги и сообщила свое настоящее имя, сделав в каком-то смысле своим бойфрендом. Он был любопытен, и она объяснила ему тонкости своего бизнеса: как некоторые слова и фигуры речи, сказанные по телефону, могут стать предостережениями; какие признаки пыталась она усмотреть в человеке, чтобы понять, что он регулярный клиент; какие знаки, подаваемые мужчиной, говорили, что он не представляет собой опасности. Ему очень нравилось узнавать эти подробности. Похоже, девушка должна была очень пристально наблюдать, а он уважал тех, кто наблюдал, изучал и обращал полученную информацию себе на пользу.

Во время совокупления он смотрел ей прямо в глаза, а потом спросил:

– Что у тебя с правым глазом?

Она остановилась:

– Что?

– Я сначала не был уверен. Но теперь вижу, похоже, что у тебя за глазом что-то скрыто.

Она начала извиваться под ним. Он был очень раздражен и хотел удержать ее. Но решил этого не делать. Похоже, она была готова рассказать что-то очень важное. Он слез с нее.

– Ты весьма наблюдателен.

– Стараюсь. Так что это?

Она рассказала ему об имплантате.

– Ты записываешь, как клиенты занимаются с тобой сексом?

– Да.

– Я хочу посмотреть, как мы это делали с тобой.

Она засмеялась.

– Мне нужно пойти под нож, чтобы это сделать. А этого не произойдет, пока я не выйду на пенсию. Первого вскрытия черепа уже было достаточно.

Она объяснила, как эти записи позволяли ей чувствовать себя в безопасности, вселяли в нее чувство уверенности и даже власти, словно у нее были банковские счета, о которых знала только она и суммы на которых постоянно росли. Если ей кто-либо будет угрожать, она сможет позвонить влиятельным людям, которые обязательно помогут. А после ухода из профессии, если она не сгорит на работе и если будет очень нуждаться в деньгах, то, возможно, воспользуется этими записями, чтобы попросить о небольшой помощи у своих регулярных клиентов.

Ему понравился ход ее мыслей. Такое коварство! Такое сходство с его идеями.

Он очень сожалел, когда убил ее. Отделение ее головы было более трудным и грязным, чем ему казалось вначале. Выяснение, что следует делать с небольшой серебряной полусферой, заняло несколько месяцев. Со временем он наловчился делать все гораздо эффективнее.

Но Тара не могла даже предугадать всех последствий того, что она наделала. То, что у нее было, являлось не только страховкой или сбережениями на черный день. Она открыла ему, что у нее есть способ осуществления его мечты, и ему пришлось отобрать у нее все.

Он паркуется перед гостиницей и чувствует, как его охватывает неизвестное чувство: печаль. Он скучает по Таре, как по любимому разбившемуся зеркалу.

* * *

Руфь отталкивается от того, что преступник ищет независимых проституток. Эффективность и методичность убийства Моны дает понять, что для убийцы это практика.

Она начинает поиск в базе данных Национального информационно-криминологического центра тех проституток, которые были убиты подозреваемыми, соответствующими описанию, полученному с помощью эхо-чувствительности. Как она и подозревает, нет ничего, что выглядело бы хоть сколько-нибудь похожим. Мужчина не оставил явных улик.

Возможно, зацепкой могут стать глаза Моны. Может, у убийцы какой-то фетиш по отношению к азиаткам. Руфь меняет поиск, чтобы найти увечья азиатских проституток, аналогичные тем, которым подверглось тело Моны. И снова ничего.

Руфь откидывается на спинку стула и думает о сложившемся положении. Серийные убийцы, как правило, концентрируются на жертвах определенной этнической принадлежности. Но это может оказаться ложным следом.

Она расширяет поиск, чтобы включить всех независимых проституток, убитых за последний год или около того, и теперь результатов становится слишком много. Десятки и десятки убийств проституток любого типа. Большинство подверглись сексуальному насилию. Некоторых пытали. Многие тела изувечены. Практически все ограблены. В нескольких делах под подозрением оказывались банды. Она просматривает эти случаи, пытаясь вычленить похожие признаки. И ничего не привлекает ее внимания.

Ей нужно больше информации.

Она заходит на сайты эскорт-услуг в различных городах и просматривает объявления убитых женщин. Не все они остаются в сети, так как многие сайты отключают объявления, когда поступает слишком много жалоб о недоступности. Она печатает все, что может, раскладывая листы вплотную друг к другу для более удобного сравнения.

Затем она видит то, что нужно. Это в самих объявлениях!

Ряд объявлений показался Руфь до боли похожим. Они были тщательно написаны, не содержали орфографических и грамматических ошибок. Они были откровенными, но не чрезмерно, соблазнительными без превращения в пародию. Люди, публиковавшие оценки, характеризовали их как «стильные девочки».

Это сигнал, поняла Руфь. Объявления написаны так, чтобы создать атмосферу осторожности, разборчивости и осмотрительности. В них есть то, что при отсутствии более подходящих слов можно описать как вкус.

Все женщины из этих объявлений необычайно красивы: с шелковистой кожей и длинными, струящимися волосами. Всем от двадцати двух до тридцати лет, не слишком юны, чтобы быть неосмотрительными или тратить деньги на обучение, и не слишком стары, чтобы не иметь возможностей казаться юными. Все были независимыми, не прибегали к помощи сутенера, не сидели на наркотиках.

Ей вспомнились слова Ло: «Мужчины идут в массажные кабинеты за 60 долларов в час, чтобы расслабиться и получить все, что им нужно, – это не те люди, которые готовы заплатить за такую девушку».

Есть определенный тип клиента, которого могут привлечь те знаки, которые подают эти девушки, – думает Руфь. – Мужчины, которых очень беспокоит вероятность раскрытия их тайны, которые считают, что они достойны чего-то особенного, соответствующего их утонченным вкусам.

Она печатает записи по этим женщинам из базы данных.

Все женщины, которых она нашла, были убиты у себя дома. Никаких признаков борьбы, возможно, потому, что они встречались с клиентом. Одна была задушена, другие застрелены в сердце со стороны спины, как Мона. Во всех случаях, кроме одного – того, где женщину задушили, – полиция обнаружила запись странного телефонного звонка в день убийства с предоплаченного телефона, который позже всплывал в том или ином месте города. Убийца забирал все деньги этих женщин.

Руфь понимала, что она на верном пути. Теперь ей нужно более подробно изучить рапорты по этим делам, чтобы определить, есть ли какие-то другие общие черты, по которым она сможет определить убийцу.

Дверь в офис открывается. Пришел Скотт.

– Все еще здесь? – Хмурый взгляд на его лице свидетельствует о том, что он не включил свой регулятор. – Уже за полночь.

Она не первый раз отмечает, что мужчины, работающие в департаменте, всегда отказывались использовать регулятор, если только это не было абсолютно необходимым, объясняя это тем, что он притупляет инстинкты и интуицию. Но они всегда спрашивали ее, включила ли она свой регулятор, когда она смела возражать им в чем-то. И при этом смеялись.

– Мне кажется, что я кое-что обнаружила, – спокойно говорит она.

– Ты что, работаешь теперь на этих проклятых федералов?

– Ты о чем?

– Ты не смотрела новости?

– Я просидела здесь весь вечер.

Он достает свой планшет, открывает закладку и протягивает ей. Это статья в международном разделе журнала «Глоуб», который она очень редко читает. «Министр транспорта Китая со скандалом покидает свой пост», говорится в заголовке.

Она быстро просматривает статью. В китайских микроблогах появилось видео, на котором важный чиновник из Министерства транспорта занимается сексом с проституткой. Более того, похоже, он оплачивает ее услуги из народных средств. Он уже уволен со своей должности из-за гневных протестов общественности.

Статью сопровождает зернистая фотография, стоп-кадр из видеоролика. Прежде чем включается регулятор, Руфь чувствует, что ее сердце остановилось. На фотографии виден мужчина, лежащий на женщине. Ее голова повернута в сторону, прямо на камеру.

– Это твоя девушка, да?

Руфь кивает. Она узнает кровать, ночной столик, часы и плетеную корзинку, какими они были на фотографиях с места преступления.

– Китайцы просто вне себя от ярости. Они считают, что за этим человеком следили, когда он был в Бостоне, и выложили это видео специально, чтобы уничтожить его. Они протестуют через закрытые каналы и угрожают ответными мерами. Федералы хотят, чтобы мы занялись этим и узнали, как было сделано это видео. Они еще не в курсе, что она мертва, но я узнал ее сразу же, как только увидел. Если хочешь знать мое мнение, то это организовали сами китайцы, чтобы избавиться от этого парня из-за каких-то там своих внутренних разногласий. Может, они даже заплатили девушке, чтобы она провела все как нужно, а затем убили ее. Или это, или наши шпионы решили убрать ее после того, как использовали девушку в качестве приманки. В этом случае, я думаю, расследование будет завершено довольно быстро. Однако я не вижу в таком развитии событий ничего хорошего. И рекомендую тебе также завязывать с этим.

Руфь чувствует возмущение, прежде чем оно сглаживается регулятором. Если смерть Моны была частью политической интриги, то Скотт все верно сказал, и ей это не под силу. Полиция не права в том, что это убийство совершено китайской бандой. Но и она тоже не права. Мона оказалась несчастной пешкой в политической игре, и тенденция, которую заметила Руфь, оказалась лишь иллюзией, простой чередой совпадений.

Сейчас самым рациональным поступком было бы отдать все на откуп полиции. Ей придется сказать Саре Динг, что она больше ничего не в состоянии сделать.

– Мы снова должны осмотреть квартиру на наличие записывающих устройств. И тебе лучше назвать имя информатора. Мы должны тщательно допросить его, чтобы узнать, какие банды в этом участвовали. Теперь это вопрос национальной безопасности.

– Ты знаешь, что я не могу этого сделать. У меня нет никаких оснований подозревать, что он как-то с этим связан.

– Руфь, теперь мы этим занимаемся. Если ты хочешь найти убийцу девчонки, помоги мне.

– Ты можешь выловить всех обычных подозреваемых в китайском квартале. Это все равно нужно сделать.

Он уставился на нее. Его лицо, такое злое и уставшее, очень хорошо ей знакомо. Затем его лицо расслабляется. Он решил включить регулятор и теперь больше не хочет спорить или обсуждать то, о чем им не стоит разговаривать.

Ее регулятор включается автоматически.

– Спасибо, что разрешил воспользоваться твоим офисом, – благодушно говорит она. – Спокойной ночи.

* * *

Скандал разразился, и все пошло так, как и планировал Наблюдатель. Он доволен, но еще не готов праздновать. Это был только первый шаг, демонстрация его возможностей. Затем он должен сделать все, чтобы это начало приносить прибыль.

Он просматривает записи и фотографии, полученные от мертвой девушки, и выбирает несколько самых многообещающих жертв. Двое из них – высокопоставленные китайские бизнесмены, связанные с высшими партийными деятелями; один – брат индийского дипломатического атташе; еще двое – сыновья саудовского принца, обучающиеся в Бостоне. Удивительна схожесть динамики между сильными мира сего и их подданными во всем мире. Он также находит высокопоставленного исполнительного директора и судью массачусетского Высшего апелляционного суда, но оставляет их на потом. И дело не в том, что он излишне патриотичен, однако на инстинктивном уровне он понимает, что, если одна из его жертв решит сдать его полиции вместо того, чтобы заплатить, проблем окажется гораздо меньше, если этой жертвой не будет американец. Кроме того, американские общественные деятели не так вольны в анонимном перемещении денежных средств, чему он стал свидетелем, пытаясь обработать двух сенаторов в Вашингтоне, что практически развалило всю его стройную схему. Наконец, никогда не повредит иметь под рукой судью или какую-нибудь знаменитость, на кого можно положиться в случае, если Наблюдателя поймают.

Но главное – терпение и внимательность к деталям.

Он отправляет электронные письма. В каждом приводится ссылка на статью о китайском министре транспорта («видите, на его месте можете оказаться вы!») и два файла. Один – весь видеоролик с министром и девушкой (чтобы доказать, что это именно его материалы), а второй – тщательно обработанное видео совокупления получателя и девушки. Каждое электронное письмо содержит требования по оплате и инструкции, на какой счет в швейцарском банке следует вносить средства или как осуществить анонимный перевод с использованием электронной криптовалюты.

Он снова просматривает сайты эскорт-услуг. Сужает список девушек до двух-трех. Теперь нужно внимательно изучить каждую, чтобы сделать правильный выбор. Предполагаемая встреча возбуждает его до крайности.

Он глядит на людей, проходящих мимо него по улицам. Все эти глупые мужчины и женщины ходят будто во сне. Они не понимают, что мир полон тайн, доступных только тем, кто достаточно терпелив и наблюдателен, чтобы вскрыть эти тайны, извлечь их из теплых, кровоточащих тайников, словно жемчужину из мягкой плоти моллюска. И уже затем, вооружившись этими тайнами, можно заставить дрожать и танцевать перед тобой человека на другом конце земного шара.

Он закрывает ноутбук и встает, чтобы уйти. Он думает о том, что нужно прибраться в своем номере, о том, как он достанет хирургический набор, бейсболку, пистолет и еще парочку сюрпризов, которые он привык брать с собой на охоту.

Пришло время выкапывать новые сокровища.

* * *

Руфь просыпается. К старым кошмарам добавились новые. Она лежит в кровати, свернувшись в клубок, пытаясь справиться с приступами отчаяния. Она хотела бы лежать так вечно.

Она работала уже несколько дней, и совершенно никаких результатов.

Ей придется позвонить Саре Динг, но потом, когда она включит регулятор. Она скажет ей, что Мона, скорее всего, не была убита бандой, но каким-то образом стала жертвой таких событий, с которыми Руфи даже не стоит связываться. Как это может успокоить Сару?

Фотография из вчерашних новостей никак не уходила из ее памяти, как бы она ни пыталась от нее избавиться.

Руфь с трудом встает и достает статью. Она не может объяснить почему, но фотография кажется неправильной. Отсутствие регулятора очень затрудняет мыслительные процессы.

Она находит фотографию с места преступления в спальне Моны и сравнивает ее с фотографией из статьи. Она смотрит на одну, потом на другую.

Плетеная корзинка стоит на другой стороне кровати?

Этот снимок сделан с левой стороны кровати. Поэтому двери шкафа с зеркалами должны быть на задней стороне снимка, за людьми. Но за ними на снимке только пустая стена. Сердце Руфи бьется настолько быстро, что она практически теряет сознание.

Звонит будильник. Руфь смотрит на красные числа и включает регулятор.

Часы.

Она смотрит на фотографию. Будильник на снимке маленький и нечеткий, однако она с трудом, но различает цифры. Они перевернуты.

Руфь уверенно подходит к своему ноутбуку и начинает искать это видео в Интернете. Она быстро находит его и включает воспроизведение.

Несмотря на стабилизацию видео и тщательную обрезку, она видит, что глаза Моны всегда смотрят прямо в камеру.

Этому есть только одно объяснение: камера направлена на зеркала и находится в глазу Моны.

Глаза.

Она просматривает взятые вчера из базы данных информационно-криминологического центра записи по другим женщинам, и теперь схема становится весьма понятной.

Была блондинка в Лос-Анджелесе, чью очаровательную головку отрезали после смерти и не нашли впоследствии, была брюнетка в том же Лос-Анджелесе, чей череп был вскрыт, а мозги раздавлены в кашу; были мексиканка и негритянка в Вашингтоне, чьи лица после смерти были изуродованы меньше: лишь скулы разбиты вдребезги. Наконец, была Мона, глаза которой были аккуратно извлечены.

Убийца совершенствовал свой метод.

Регулятор сдерживал ее волнение. Ей нужны дополнительные данные.

Она снова просматривает все фотографии Моны. На ранних фотографиях нет ничего необычного, однако на снимке с дня рождения вместе с ее родителями использовалась вспышка, и в ее левом глазу есть странный блик.

Большинство фотоаппаратов автоматически компенсируют эффект «красных глаз», который вызван отражением света от насыщенной кровью сосудистой оболочки на задней стенке глаза. Но блик на фотографии не красный, а синеватый.

В абсолютном спокойствии Руфь просматривает фотографии других убитых девушек. И находит этот красноречивый блик у каждой из них. Должно быть, так убийца и определял своих жертв.

Она вынимает телефон и набирает номер своей подруги. Они с Гейл вместе учились в университете, а теперь та работает исследователем в компании, выпускающей медицинские приборы.

– Алло? – Фоном слышатся разговоры других людей. – Гейл, это Руфь. Можем поговорить?

– Секундочку, – она слышит, как фоновые разговоры становятся тише, а затем и вовсе прерываются. – Ты обычно звонишь, если нужно дополнительное улучшение. Мы не можем сделать тебя моложе, как ты понимаешь. Пора уже остановиться.

Именно Гейл предлагала различные улучшения, которые Руфь с годами приобретала. Гейл даже нашла для нее доктора Би, так как не хотела, чтобы Руфь стала инвалидом. Но она всегда сопротивлялась этому, боясь превратить Руфь в киборга.

– Это неправильно, – говорила она. – Тебе не следует так к себе относиться. В этом нет медицинской необходимости.

– Это может спасти мне жизнь, когда в следующий раз кто-то попытается меня придушить, – возражала Руфь.

– Это не одно и то же, – говорила подруга. Но их разговоры всегда заканчивались тем, что Гейл сдавалась, однако делала суровые предупреждения о недопустимости дальнейших улучшений.

Иногда можно помочь друзьям, даже осуждая их решения. Все сложно в этом мире.

Руфь говорит Гейл:

– Нет, со мной все в порядке. Но я хотела бы узнать о новом типе улучшения. Высылаю тебе фотографии. Лови, – и отправляет фотографии девушек, в глазах которых виден странный блик. – Вот взгляни-ка. Видишь непонятный блеск в их глазах? Ты знаешь, чем он вызван?

Она не хочет рассказывать Гейл о своих догадках, чтобы не подталкивать подругу к ответу.

Гейл молчит некоторое время:

– Я поняла о чем речь. Фотографии так себе, но я поговорю со знающими людьми и перезвоню.

– Не отсылай фотографии целиком. У меня тут расследование в самом разгаре. Просто вырежи глаза, если сможешь.

Руфь вешает трубку. Регулятор работает на полную мощность. Что-то сказанное ею – да, про вырезание глаз, – привело к ответной реакции тела, которую теперь подавляет регулятор. Она не уверена, почему. С включенным регулятором иногда трудно разглядеть связи между вещами.

Ожидая звонка Гейл, она еще раз просматривает текущие интернет-объявления по Бостону. Убийца явно умерщвляет по нескольку девушек в каждом городе, прежде чем переехать в другой. Должно быть, он сейчас ищет здесь вторую жертву. Поэтому лучший способ его поймать – найти жертву до него.

Она просматривает одно объявление за другим: не замечает ненужных деталей, все для нее кажется размытым, кроме глаз. Наконец она находит то, что нужно. Девушка называет себя Керри, у нее светло-каштановые волосы и зеленые глаза. Ее объявление не содержит грубостей, четкое, хорошо составленное, как стильная вывеска посреди мигающих рядом неоновых огней. Отметка времени на объявлении показывает, что последний раз она изменила его двенадцать часов назад. Скорее всего, она все еще жива.

Руфь звонит по указанному номеру.

– Это Кэрри. Пожалуйста, оставьте сообщение.

Как Руфь и предполагает, Керри фильтрует звонки.

– Здравствуйте! Меня зовут Руфь Ло, я звоню по вашему объявлению. Я хотела бы встретиться с вами. – Она колеблется, потом добавляет: – Это не шутка. Я действительно хочу встретиться.

Она оставляет свой номер и вешает трубку.

Телефон тут же звонит. Руфь отвечает. Но это Гейл, не Керри.

– Я поспрашивала специалистов. Люди говорят, что у девушек, скорее всего, новый вид ретинальных имплантатов. Они не разрешены Управлением по контролю за продуктами и лекарствами. Но, конечно, можно съездить в другую страну и за приличную сумму их установить.

– Для чего они служат?

– Это скрытые камеры.

– Как можно получить с них фотографии и видео?

– Никак. Нет беспроводного подключения к внешнему миру. Более того, они экранированы, поэтому генерируют минимальное количество радиочастотных излучений и незаметны для сканеров на наличие камер. Так что беспроводное подключение означало бы лишний способ их взлома. Хранилище находится внутри устройства. Для получения данных необходимо снова проводить хирургическую операцию. Конечно, это не то устройство, в котором будут заинтересованы массовые пользователи, если только не пытаются снимать видео о людях, которые действительно не хотят, чтобы их записывали.

Когда ты так стремишься к безопасности, то думаешь, что вот эти технологии дадут тебе достаточную страховку, – подумала Руфь. – Хоть какой-то задел и гарантии на будущее.

– Нет никаких способов получить записи, кроме хирургического вмешательства.

– Спасибо.

– Не знаю, во что ты вляпалась, Руфь, но ты действительно становишься слишком стара для этого. Ты все еще оставляешь регулятор постоянно включенным. Это очень нездорово.

– Думаешь, я не знаю? – Она меняет тему и говорит о детях Гейл. Регулятор позволяет вести эту беседу совершенно безболезненно. После достаточного по этическим нормам времени она прощается и вешает трубку.

Телефон снова звонит.

– Это Кэрри. Вы звонили мне.

– Да, – Руфь пытается сделать свой голос легким и беззаботным.

Голос Керри звучит кокетливо, но осторожно:

– Это для вас и вашего парня или мужа?

– Нет, только для меня.

Она вцепилась в телефон и считает секунды. Она пытается внушить Керри, чтобы та не вешала трубку.

– Я нашла ваш веб-сайт. Вы частный детектив?

Руфь знала, что Керри так и поступит.

– Да, это так.

– Я не смогу вам ничего рассказать о моих клиентах. Основа моего бизнеса – конфиденциальность.

– Я не буду спрашивать вас о клиентах. Мне просто нужно увидеться с вами. – Она думает, как заполучить ее доверие. Регулятор все очень усложняет, так как она уже отвыкла от оценки эмоциональных качеств решений и выражений. Она думает, что правда покажется слишком грубой и страшной, чтобы Керри поверила ее словам. Поэтому пытается действовать по-другому. – Я заинтересована в новом опыте. Всегда хотела попробовать что-то новое, но никак не удавалось.

– Вы работаете на полицейских? Я заявляю прямо сейчас, что вы платите мне только за сопровождение, а все, что происходит помимо этого, является решением по взаимному согласию взрослых людей.

– Ну, ну, полицейские не стали бы использовать женщину для того, чтобы заманить вас в ловушку. Это было бы слишком подозрительно.

Молчание дало Руфи понять, что Керри заинтригована.

– В какое время вам будет удобно?

– Как только вы освободитесь. Может, прямо сейчас?

– Еще даже не полдень. Я начинаю работать в шесть вечера.

Руфь не хочет быть слишком навязчивой и напугать девушку.

– Тогда я хотела бы провести с вами всю ночь.

Та засмеялась.

– Почему бы нам не ограничить первое свидание двумя часами?

– Хорошо, договорились.

– Вы видели мои расценки?

– Да. Конечно.

– Сделайте снимок себя с удостоверением личности и отправьте его мне, чтобы я понимала, что вы говорите на полном серьезе. Если все нормально, приходите на угол Виктории и Бич в Бек-Бее в 18:00 и позвоните мне оттуда. Деньги положите в простой конверт.

– Хорошо.

– Увидимся, – и она повесила трубку.

* * *

Руфь смотрит девушке в глаза. Теперь, когда она знает, что искать, то замечает что-то похожее на блик в ее левом глазу.

Она протягивает деньги и смотрит, как та их пересчитывает. Она очень красива и молода. То, как она опирается на стену, напоминает ей о Джесс. Включается регулятор.

Она в кружевной ночнушке, черных чулках и поясе с резинками. Ее пушистые домашние туфли на высоком каблуке кажутся, скорее, смешными, чем эротичными.

Кэрри откладывает деньги в сторону и улыбается ей.

– Вы хотите вести, или мне взять все в свои руки? Мне удобно и так, и так.

– Я бы хотела сначала немного поговорить.

Керри хмурится.

– Я сказала, что не буду говорить о своих клиентах.

– Знаю, но мне сперва хотелось бы кое-что тебе показать.

Керри пожала плечами и повела ее в спальню. Она походила на спальню Моны: широкая двуспальная кровать, кремовые простыни, стеклянная чаша с презервативами, незаметные часы на ночном столике. Зеркало установлено на потолке.

Они садятся на кровать. Руфь достает папку и протягивает Керри стопку фотографий.

– Все эти девушки были убиты в прошлом году. У всех были те же имплантаты, что и у тебя.

Потрясенная Керри поднимает взгляд. Ее глаза дважды быстро мигают.

– Я знаю, что у тебя за глазом. Я знаю, ты думаешь, что это обеспечит твою безопасность. Может, ты даже думаешь, что когда-нибудь записанная там информация станет дополнительным источником доходов, когда ты сделаешься слишком старой для этого бизнеса. Но есть человек, который хочет вырезать это из тебя. Так он поступал со всеми остальными девушками.

Она показывает ей фотографии мертвой Моны с кровавым, изувеченным лицом.

Керри роняет фотографии.

– Убирайтесь. Я вызываю полицию. – Она встает и берет телефон.

Руфь не двигается.

– Вызывай. Попроси позвать капитана Скотта Бреннана. Он знает, кто я, и подтвердит тебе все, что я сказала. Я думаю, что ты – следующая жертва.

Та сомневается.

– Или можешь посмотреть на эти фотографии, – продолжила Руфь. – Ты знаешь, что надо искать. Они мало чем отличались от тебя.

Керри садится и начинает смотреть.

– О Боже! О Боже!

– Я понимаю, у тебя есть свои регулярные клиенты. При твоих расценках тебе не нужно находить новых, да их и не будет. Но соглашалась ли ты встретится с кем-то новым в последнее время?

– Только вы и еще один. Он придет в 8 вечера.

Включается регулятор.

– Ты знаешь, как он выглядит?

– Нет. Но я попросила его позвонить мне, когда он доберется до угла улиц, прямо как вас, поэтому я смогу рассмотреть его, прежде чем он поднимется.

Руфь берет ее телефон.

– Мне нужно вызвать полицию.

– Нет! Вы арестуете меня. Пожалуйста!

Руфь размышляет. Она только предполагает, что этот мужчина может оказаться убийцей. Если она привлечет полицию сейчас, а незнакомец окажется простым клиентом, это испортит Керри всю жизнь.

– Тогда мне нужно самой посмотреть на него, чтобы понять, кто он такой.

– Может, мне просто отменить встречу?

Руфь слышит страх в голосе девушки, и это напоминает ей о Джесс, когда та просила ее остаться с ней в спальне после просмотра ужастика. Она чувствует, что регулятор снова включился. Она не может дать волю своим эмоциям.

– Возможно, это и было бы более безопасным для тебя, но мы упустим шанс поймать его, если он действительно убийца. Пожалуйста, очень нужно, чтобы ты приняла его, а я сумела его рассмотреть. Это может оказаться единственным шансом остановить его, прежде чем он причинит вред другим.

Керри прикусила нижнюю губу.

– Хорошо! Где вы спрячетесь?

Руфь думала, что нужно было захватить на встречу свой пистолет, однако она не хотела совсем уж привести Керри в ужас, тем более совершенно не ожидала, что придется брать преступника. Ей нужно подобраться достаточно близко, чтобы остановить этого человека, если он окажется убийцей, и в то же время недостаточно близко, чтобы он мог с легкостью ее обнаружить.

– Я вообще не могу прятаться внутри. Он осмотрит все, прежде чем пойти с тобой в спальню. – Она заходит в гостиную, которая смотрит во двор, прямо на стену другого здания, и открывает окно. – Я могу спрятаться здесь, повиснув на карнизе. Если он окажется убийцей, я должна появиться как можно позже, чтобы отрезать ему все пути к отступлению. Если же он не убийца, я просто спрыгну и уйду.

Керри этот план совершенно не успокаивает, но она кивает, пытаясь сохранять спокойствие.

– Веди себя как обычно. Не дай ему понять, что что-то идет не так.

Звонит телефон Керри. Она проглатывает комок в горле и отвечает. Затем подходит к окну. Руфь следует за ней.

– Это Керри.

Руфь смотрит из окна. Человек, стоящий на углу, похоже, такого же роста, как и убийца, но этого явно недостаточно. Нужно поймать его и допросить.

– Я в четырехэтажном здании примерно в ста шагах от тебя. Поднимайся в квартиру 303. Я так рада, что ты пришел, дорогой. Мы замечательно проведем время, обещаю, – и повесила трубку.

Мужчина двинулся по направлению к квартире. Руфь обратила внимание, что он хромает, но опять же, этого слишком мало для полной уверенности.

– Это он? – спрашивает Керри.

– Не знаю. Мы должны впустить его, чтобы во всем убедиться.

Руфь чувствует вибрацию регулятора. Она знает, что сама идея использования Керри в качестве приманки пугает ее и кажется отвратительной. Однако это самый логичный выход. У нее больше не будет подобного шанса. Она должна поверить в себя и в то, что способна защитить девушку.

– Я иду за окно. Милая, ты держишься великолепно! Просто дай ему говорить и делай все, что он скажет. Дай ему расслабиться и всецело обратить на тебя внимание. Я появлюсь, прежде чем он сможет причинить тебе вред. Обещаю.

Керри улыбается:

– Я неплохая актриса.

Руфь идет к окну в гостиной и ловко перелезает через подоконник. Она виснет, вцепившись в карниз пальцами, так что из квартиры ее не видно.

– Хорошо, закрывай окно. Оставь небольшую щелочку, чтобы я могла слышать, что происходит внутри.

– Как долго вы сможете так провисеть?

– Достаточно долго.

Керри закрывает окно. Руфь рада, что искусственные пистоны и натяжители в ее плечах и руках, а также усиленные пальцы позволяют ей продержаться в таком подвешенном состоянии. Все было сделано, чтобы повысить ее эффективность в ближнем бою, но и теперь эти технологии пригодились.

Она считает секунды. Человек должен уже быть в здании… он должен подниматься по лестнице… он уже должен стоять у двери.

Она слышит, как открывается дверь в квартиру.

– Ты еще красивее, чем на фотографиях, – роскошный, глубокий, удовлетворенный голос.

– Спасибо.

Она слышит, как они разговаривают, слышит шелест денег. Затем звуки шагов.

Они идут в спальню. Она слышит, как мужчина останавливается, чтобы заглянуть в другие комнаты. Она практически ощущает взгляд в окно поверх своей головы.

Руфь медленно и тихо подтягивается. Она видит спину мужчины, удаляющегося в коридор. Явная хромота.

Она выжидает еще несколько секунд, чтобы тот не смог броситься назад мимо нее, прежде чем она дойдет до коридора, – чтобы не дать преступнику уйти, – затем глубоко вдыхает и мысленно приказывает регулятору начать выброс адреналина. Кажется, что мир стал ярче, а время замедлилось, когда она начала выгибать руки и забираться на подоконник.

Она приседает и резко открывает окно одним плавным движением. Она знает, что скрежет насторожит преступника, и у нее будет всего несколько секунд, чтобы добраться до него. Она пригибается и вкатывается через открытое окно на пол в гостиной. Она продолжает двигаться, перекатываясь, пока не встает на ноги, а затем активирует поршни в ногах, чтобы броситься вниз по коридору.

Она падает и снова делает кувырок, чтобы он не смог прицелиться, а затем выпрямляется как пружина и влетает в спальню.

Мужчина стреляет, и пуля попадает ей в левое плечо. Она сбивает его с ног, выставив руки вперед и ударив в живот. Он падает, и пистолет отлетает в сторону.

Она наконец чувствует боль от ранения. Она заставляет регулятор вбросить еще адреналина и эндорфинов для анестезии. Она тяжело дышит и концентрируется на схватке за свою жизнь.

Мужчина пытается перевернуть ее за счет своей большей массы, пригвоздить ее к полу, однако она делает захват за шею и давит изо всех сил. Человек недооценил ее в самом начале борьбы, и она должна воспользоваться этим преимуществом. Она знает, что ее хватка кажется ему железными тисками, ведь в руках сработали имплантированные энергетические аккумуляторы и руки теперь работают на полную мощность. Он содрогается, хватает ее за кисти рук, пытаясь оттащить их в сторону. Через несколько секунд, поняв бесполезность этого, он перестает сопротивляться.

Он пытается говорить, но не может набрать легкими хоть сколько-нибудь воздуха. Руфь ослабляет хватку, и он кашляет:

– Сдаюсь.

Руфь снова усиливает захват, выдавливая из него последний воздух. Она поворачивается к Керри, которая замерла у края кровати.

– Вызывай полицию. Прямо сейчас.

Та повинуется. Она продолжает держать телефон у уха, как ей велел диспетчер службы 911, и говорит Руфь:

– Они выехали.

Мужчина обмяк, закрыв глаза. Руфь отпустила его шею. Она не хочет его убивать, поэтому берет его за запястья и садится ему на ногу, удерживая на земле.

Он приходит в сознание и начинает стонать:

– Ты сейчас сломаешь мне долбаные руки!

Руфь немного ослабляет давление, чтобы сэкономить силы. У мужчины носом идет кровь после падения на пол, когда Руфь сбила его с ног. Он шумно дышит, глотает через силу и говорит:

– Я захлебнусь, если ты не дашь мне сесть.

Руфь оценивает все возможности. Она еще больше увеличивает давление и вытягивает его в сидящее положение.

Прямо чувствуется, как опустели аккумуляторы в ее руках. Скоро у нее не будет физического преимущества, и она не сможет его так удерживать.

Она зовет Керри.

– Подойди и свяжи ему руки.

Керри откладывает телефон и с опаской подходит.

– Чем?

– У тебя нет, что ли, никаких веревок? Для этих… клиентов?

– Я таким не занимаюсь.

Руфь думает вслух:

– Можно использовать чулки.

Пока Керри связывает руки и ноги мужчины, тот кашляет. Видимо, кровь попала не в то горло. Руфь не двигается и не ослабляет давление, и тот снова содрогается.

– Черт возьми. Ты психованная сука-робот.

Руфь не слушает его. Чулки хорошо тянутся и не удержат его долго. Но этого должно быть достаточно, чтобы она добралась до пистолета и взяла его на мушку.

Керри перебегает на другую сторону комнаты. Руфь отпускает мужчину и пятится назад к пистолету, лежащему на полу в нескольких ярдах, не сводя с него глаз. Если он начнет делать резкие движения, она тут же снова набросится на него.

Он лежит вяло и практически не двигается. Она начинает расслабляться. Регулятор пытается успокоить ее чувства и вывести лишний адреналин из системы.

Когда она проделывает полпути до пистолета, человек внезапно лезет себе связанными руками в карман. Руфь колеблется только одну секунду, прежде чем оттолкнуться ногами и прыгнуть назад к пистолету.

Как только она приземляется, мужчина находит что-то в своем кармане, и внезапно Руфь чувствует, что ее ноги и руки безжизненно виснут, и она, ошарашенная, просто падает на землю.

Невдалеке кричит Керри.

– Мой глаз! Боже, я ничего не вижу этим глазом!

Руфь совершенно не чувствует ног, а ее руки становятся словно резиновые. Но самое плохое – это приступ паники. Кажется, что ей никогда не было так страшно и так больно. Она пытается ощутить присутствие регулятора, но не чувствует ничего. Пустота. Она вдыхает сладковатый, слабый запах горелой электроники. Часы на ночном столике ничего не показывают.

Это она недооценила его. Ее накрыло такое отчаяние, с которым она уже ни за что не сможет справиться.

Руфь слышит, как мужчина, шатаясь, встает с пола. Она приказывает себе перевернуться, начать двигаться, достать пистолет. Она ползет. Фут, еще фут. Кажется, что она ползет по патоке, потому что никогда не чувствовала такой слабости. Она ощущает каждый прожитый год своей сорокадевятилетней жизни. Каждый укол боли в плече.

Но она дотягивается до пистолета, хватает его и садится спиной к стене, нацелив дуло на середину комнаты.

Мужчина выбрался из слабых узлов Керри. Он держит слепую на один глаз Керри перед собой, скрываясь за ней, как за щитом. К ее горлу он приставил скальпель. Он уже надрезал кожу, и тонкая струйка крови бежит по девичьей шее.

Он пятится к двери спальни, увлекая Керри за собой. Руфь знает, что, если он дойдет до двери и скроется в коридоре, она уже никогда не сможет его поймать. Ее ноги попросту бесполезны.

Керри видит пистолет в руках Руфи и кричит:

– Я не хочу умирать! О Боже! О Боже!

– Я отпущу ее, когда окажусь в безопасности, – говорит он, пряча свою голову за головой девушки.

Руки Руфи дрожат вместе с пистолетом. На нее накатывают приступы тошноты, в ушах стучит пульс, она не способна предсказать, что может произойти в следующие секунды. Полиция в пути и, возможно, будет здесь через пять минут. Можно ли предположить, что он отпустит ее сразу же, как сможет, чтобы с легкостью убежать самому?

Мужчина делает еще два шага назад; Керри больше не сопротивляется, а только пытается удержаться ногами в чулках на гладком полу, стараясь выполнить все приказы преступника. Но она не перестает плакать.

– Мама, не стреляй! Пожалуйста, не стреляй!

Или, может, когда он выйдет из комнаты, то просто перережет Керри горло и вырежет ее имплантат? Он знает, что там есть его запись, поэтому не может позволить себе оставить улику в руках полиции.

Руки Руфь очень сильно дрожат. Она проклинает саму себя, ведь знает, что не сможет попасть в мужчину, если между ними будет Керри. Попросту не сможет.

Руфь хочет рационально оценить свои шансы, принять решение, но сожаление, скорбь и ярость, которые скрывались и удерживались в подчинении регулятором, теперь воспряли как никогда, набрали небывалую резкость и силу после стольких попыток забыть обо всем. Вселенная сжалась в колеблющееся пятно на конце мушки пистолета: молодая девушка, убийца и время, которое безвозвратно уходит.

Ей не на кого положиться, некому довериться, неоткуда ждать помощи… Только одна она: злая, испуганная, дрожащая. Она в абсолютном одиночестве, беспомощная как младенец посреди всего этого мира, и была такой всегда, как, впрочем, и все люди на этой Земле.

Преступник почти добрался до двери. Керри уже просто несвязно всхлипывает.

Таким всегда был регулярный ход человеческой жизни. Никакой четкости, никакого успокоения. Там, где заканчивается рациональность, нужны просто решимость и вера, что все можно перетерпеть, все можно пережить.

Первый выстрел Руфь пробивает бедро Керри. Пуля проходит сквозь кожу, мышцы и жировую прослойку и выходит на тыльной стороне, разбивая колено мужчине.

Тот кричит и роняет скальпель. Кэрри падает, заливая кровью пол из раненой ноги.

Второй выстрел Руфь попадает мужчине в грудь. Он падает на пол.

– Мама, мама!

Она роняет пистолет и ползет к Керри, успокаивая ее и пытаясь перевязать рану. Она плачет, но все хорошо.

Глубокая боль наполняет ее тело, словно чувство всепрощения, словно сильный ливень, который напоит землю после долгой засухи. Она не знает, будет ли ей так же легко впоследствии, но этот момент она переживает всем своим существом, и она благодарна жизни.

– Все хорошо, – говорит она, гладя голову Керри, которая лежит у нее на коленях. – Все хорошо.

* * *

Примечание автора.

Технология эхо-чувствительности, описанная в этом рассказе, является приблизительной и довольной вольной экстраполяцией принципов технологии, описанной в статье Кивана Пу и других исследователей «Распознавание жестов во всем доме с помощью сигналов беспроводной сети»: 19-я ежегодная Международная конференция по мобильным вычислениям и сетям (Mobicom'13) (доступна по адресу http://wisee.cs.washington.edu/wisee_paper.pdf). Не следует считать, что технология, описанная в указанном документе, соответствует придуманной для этого рассказа технологии.

Бумажный зверинец

Одно из самых ярких воспоминаний детства начинается с моих рыданий. Неважно, что бы ни делали мама с папой – ничто не могло меня утешить.

Папа сдался и ушел из спальни, но мама взяла меня на кухню и посадила на стол.

– Кан, кан, – сказала она, беря лист оберточной бумаги с холодильника. Многие годы мама аккуратно открывала обертки рождественских подарков и складывала их на холодильнике тонкой стопкой.

Она положила бумагу на стол тыльной стороной вверх и начала его сворачивать. Перестав плакать, я с любопытством наблюдал за ней.

Она перевернула бумагу и снова сложила ее. Она складывала, заворачивала, подтыкала, крутила и перегибала бумагу, пока та полностью не исчезла в ее руках, сложенных в пригоршни. Затем она подняла руки к губам и дунула в них, как будто попыталась надуть воздушный шарик.

– Кан, – сказала она. – Лаоху.

Она опустила ладони на стол и раскрыла их.

На столе стоял маленький бумажный тигр размером в два кулачка. Узор на шкуре тигра был узором оберточной бумаги – белый фон с красными карамельными тростями и зелеными рождественскими елками.

Я потянулся к маминому творению. Тигр замахал хвостом и игриво бросился на мой палец.

– Раврр-са, – зарычал он, и этот рык напоминал что-то среднее между кошачьим мурлыканьем и шорохом газет.

Я вздрогнул, засмеялся и погладил его спину указательным пальцем, который начал вибрировать от довольно урчащего бумажного тигра.

– Чжэ цзяо чжэцзи, – сказала мама. – Это называется «оригами».

Тогда я этого не знал, но моя мама была особенной. Она дышала на них, чтобы они ожили, вобрав в себя ее дыхание. Это и было ее волшебством.

* * *

Папа выбрал маму по каталогу.

Однажды, когда я заканчивал старшие классы, я попросил папу подробнее рассказать мне эту историю. Он пытался тогда сделать все, чтобы я снова начал разговаривать с мамой.

Папа подписался на услуги знакомств весной 1973 года. Монотонно листая страницы, он проглядывал их, уделяя каждой не больше нескольких секунд, пока не увидел фотографию мамы.

Я никогда не видел этот снимок. Папа описывал его так. Мама сидела на стуле боком к камере. На ней был надет узкий зеленый шелковый чонсам. Голова была обращена к камере, поэтому длинные черные волосы красиво лежали у нее на груди и на плечах. Она смотрела на него глазами спокойного ребенка.

– Это была последняя страница каталога, которую я тогда просмотрел, – сказал он.

В каталоге говорилось, что ей исполнилось восемнадцать лет, она любила танцевать и хорошо говорила по-английски, так как родилась и выросла в Гонконге. Как оказалось, все это было неправдой.

Он написал ей, и компания начала передавать туда-обратно их сообщения. Наконец он вылетел в Гонконг, чтобы повидаться с ней.

– Сотрудники компании писали ответы за нее, ведь она ничего не могла сказать по-английски, кроме как «привет» и «пока».

Что же это за тип женщин – те, кто соглашается разместить свои фотографии в каталоге, чтобы продаться за деньги? Я, старшеклассник, думал, что довольно хорошо знаю обо всем на свете. Презрение позволяло чувствовать себя хорошо, бодрило, как бокал вина.

Вместо того чтобы вломиться в офис и потребовать назад свои деньги, он заплатил официантке в ресторане гостиницы, чтобы она побыла у них переводчиком.

– Я говорил, а она смотрела на меня, и во взгляде ее читались страх и надежда. Когда официантка начала переводить то, что я сказал, она медленно начала улыбаться.

Он улетел в Коннектикут и начал оформлять документы, чтобы она смогла переехать к нему. Я родился на год позже – в год Тигра.

* * *

По моей просьбе мама также сделала из оберточной бумаги козочку, лань и буйвола. Они бегали по гостиной, а Лаоху преследовал их и радостно рычал. Когда он ловил их, то давил до тех пор, пока из них не выходил весь воздух и они не становились просто плоскими, согнутыми листами бумаги. Затем я снова надувал их, чтобы звери могли побегать еще немного.

Иногда они попадали во всякие неприятности. Однажды во время ужина буйвол прыгнул в тарелку с соевым соусом (он, видимо, просто хотел поваляться в черной жиже подобно настоящему буйволу.) Я быстро вытащил его, однако темная жидкость уже довольно высоко поднялась по его ногам, впитываясь в бумагу. Ноги, размягченные соусом, уже не держали его, и он свалился на стол. Я высушил его на солнце, однако ноги после этого изогнулись, и он все время хромал, когда бегал. В конце концов мама обернула его ноги пищевой пленкой, чтобы он мог валяться, сколько ему вздумается (только, конечно, не в соевом соусе).

Еще Лаоху любил прыгать на воробьев, когда мы с ним играли во дворе. Но однажды загнанная в угол птица, отчаянно защищаясь, клюнула и порвала ему ухо. Он скулил и дрожал, когда я держал его, а мама склеивала ухо скотчем. Впоследствии он всегда обходил птиц стороной.

А однажды я посмотрел по телевизору документальный фильм об акулах и попросил маму сделать мне акулу. Мама сделала акулу, но та, вся такая несчастная, беспомощно шлепала по столу, пытаясь плавать. Я наполнил раковину водой и запустил ее туда. Акула весело нарезала круги в воде. Однако через некоторое время она полностью намокла и стала прозрачной, а затем медленно пошла ко дну, все сгибы разошлись. Я попытался спасти ее, но когда достал, то в моих руках был лишь размокший лист бумаги.

Лаоху поместил свои передние лапы на край раковины и положил на них голову. Опустив уши, он низко и утробно зарычал, и я почувствовал себя виноватым.

Мама сделала для меня новую акулу, на сей раз из фольги. Эта акула счастливо жила в большом аквариуме для золотой рыбки. Мы с Лаоху любили сидеть рядом с аквариумом и наблюдать, как акула из фольги преследует золотую рыбку. Лаоху, сидя на другой стороне аквариума, прижимал свою мордочку к стеклу, чтобы я видел его глаза, увеличенные до размеров чайных блюдец, и таращился на меня.

* * *

Когда мне исполнилось десять, мы переехали в новый дом на другом конце города. Две соседки пришли, чтобы поприветствовать нас. Папа принес им напитки и извинился за то, что ему нужно было уехать в коммунальную службу, чтобы уладить проблему со счетами, выставленными предыдущему владельцу.

– Чувствуйте себя как дома. Моя жена совсем немного говорит по-английски, поэтому, прошу, не думайте, что она невежлива с вами.

Я читал в столовой, а мама распаковывала вещи на кухне. Соседки довольно громко общались в гостиной, ни о чем особо не думая.

– Он, кажется, вполне нормальный мужчина. Непонятно, зачем он это сделал?

– В смешении крови всегда что-то не так. Ребенок выглядит недоделанным. Азиатские глаза, белое лицо. Маленький монстр.

– Думаешь, он говорит по-английски?

Женщины замолчали. Через некоторое время они зашли в столовую.

– Привет! Тебя как зовут?

– Джек, – сказал я.

– Ну, это не звучит совсем уж по-китайски.

Тогда мама пришла в столовую. Она улыбнулась женщинам, и они втроем стояли вокруг меня, улыбаясь и кивая друг другу, не зная, что говорить, пока папа не вернулся домой.

* * *

Марк, один из соседских мальчишек, пришел ко мне с фигурками героев из «Звездных войн». Световой меч Оби-Вана Киноби мог загораться, а сам Оби-Ван был способен махать руками и говорить тонким голосом: «Ощути Силу!» Мне совсем не казалось, что фигурка похожа на настоящего Оби-Вана.

Вместе мы смотрели, как он повторил свои движения пять раз, стоя на кофейном столике.

– Он может делать что-нибудь еще? – спросил я.

Мой вопрос вывел Марка из себя.

– Да ты посмотри, какая детализация, – сказал он.

Я посмотрел, какая детализация, и слегка растерялся, не зная, что на это ответить.

Марк был огорчен моей реакцией.

– Покажи мне свои игрушки.

У меня не было ничего, кроме моего бумажного зверинца. Я вынес Лаоху из своей комнаты. К тому времени он уже был значительно потрепан, заклеен и скреплен скотчем и клеем – признаки нашего с мамой многолетнего ремонта. Он больше не был таким ловким и уверенным в себе, как в прежние времена. Я усадил его на кофейный столик. За спиной, в коридоре, я слышал шажочки других животных, которые робко заглядывали в гостиную.

– Сяо лаоху, – сказал я и запнулся. Затем перешел на английский: – Это тигр.

Лаоху осторожно шагнул и заурчал, обнюхивая руки Марка.

Марк изучил узор рождественской оберточной бумаги на шкуре Лаоху.

– Это совсем не похоже на тигра. Твоя мама делает для тебя игрушки из мусора?

Я никогда не думал о Лаоху как о мусоре. Но тогда я смотрел на него и понимал, что он просто-напросто клочок оберточной бумаги.

Марк снова качнул голову Оби-Вана. Световой меч сверкнул, он качнул руками вверх-вниз. «Ощути Силу!»

Лаоху повернулся и прыгнул, сбросив пластиковую фигурку со стола. Она упала на пол и сломалась, а голова Оби-Вана закатилась под диван.

– Раааааа, – засмеялся Лаоху. И я вместе с ним.

Марк сильно толкнул меня.

– Это очень дорогая игрушка! Такую теперь ни в каком магазине не найдешь. Он, наверное, стоит дороже, чем твой папа заплатил за твою маму!

Я оступился и упал на пол. Лаоху зарычал и вцепился Марку в лицо.

Марк закричал, больше от страха и удивления, чем от боли. В конце концов, Лаоху был всего лишь бумажной фигуркой.

Марк схватил Лаоху, и хватка тигра ослабла, когда Марк сжал его в руке и порвал надвое. Он скомкал две половины бумаги и швырнул их в меня:

– Забери свой дурацкий дешевый китайский мусор!

Когда Марк ушел, я потратил много времени, безуспешно пытаясь склеить вместе разорванные части, выпрямить бумагу и снова свернуть Лаоху, следуя едва видимым сгибам. Другие животные медленно вошли в гостиную и собрались вокруг нас: меня и разорванной оберточной бумаги, которая раньше была Лаоху.

* * *

Но на этом моя схватка с Марком не закончилась. Марк был очень популярен в школе. И я не хочу вспоминать о том, чем обернулись для меня следующие две недели.

Я вернулся домой в пятницу, когда две адские недели подошли к концу.

– Сюэцзяо хао ма? – спросила мама.

Я ничего не ответил и ушел в ванную. Я посмотрел в зеркало. Я совсем не похож на нее, ну просто совсем.

За ужином я спросил у отца:

– Я выгляжу как китаёза?

Папа отложил в сторону палочки. Несмотря на то что я никогда не рассказывал ему, что происходит в школе, мне кажется, он обо всем догадывался. Он закрыл глаза и потер переносицу:

– Нет, не выглядишь.

Мама посмотрела на папу, ничего не понимая. Потом посмотрела на меня:

– Ша цзяо китаёза?

– По-английски, – сказал я. – Говори по-английски!

Она попыталась:

– Что случилось?

Я оттолкнул стоявшую передо мной миску вместе с палочками: жареный зеленый перец с говядиной, приправленной пятью специями.

– Мы должны есть американскую еду.

Папа пытался меня успокоить:

– Многие семьи время от времени готовят китайскую еду.

– Мы – не другие семьи. – Я посмотрел на него. В других семьях нет мам, которым здесь не место.

Он отвернулся. Затем положил руку маме на плечо:

– Я куплю тебе кулинарную книгу.

Мама повернулась ко мне:

– Бу хаочи?

– По-английски, – сказал я, повысив голос. – Говори по-английски!

Мама хотела прикоснуться к моему лбу, чтобы понять, не поднялась ли у меня температура:

– Фашао ла?

Я отбросил ее руку.

– Все хорошо. Говори по-английски! – срывающимся на крик голосом.

– Говори с ним по-английски, – сказал папа, обратившись к маме. – Ты ведь знала, что однажды это произойдет. Чего же ты ожидала?

Мама опустила руки. Она села, переводя обеспокоенный взгляд с папы на меня. Она пыталась что-то сказать, остановилась, снова попыталась и снова запнулась.

– Ты должна, – сказал папа. – Я не заставлял тебя раньше, но теперь Джеку надо стать частью этого общества.

Мама посмотрела на него.

– Если я говорю «любовь», то чувствую здесь, – она показала на свои губы. – Если я говорю «ай», то чувствую здесь, – она положила руку на сердце.

Папа покачал головой:

– Ты живешь в Америке.

Мама съежилась на своем стуле и стала похожа на буйвола, когда на того прыгал Лаоху и выдавливал из него живительный воздух.

– И мне нужны настоящие игрушки.

* * *

Папа купил мне весь набор героев «Звездных войн». Я отдал Оби-Вана Киноби Марку.

Я спрятал бумажный зверинец в большую коробку из-под обуви и положил под кровать.

На следующее утро зверушки вылезли и заняли свои любимые места в моей комнате. Я переловил всех и положил обратно в коробку, на этот раз хорошенько заклеив крышку скотчем. Однако звери так шумели, что в итоге я задвинул их в самый дальний угол чердака, как можно дальше от моей комнаты.

Если мама говорила со мной по-китайски, я отказывался ей отвечать. Через некоторое время она стала пытаться больше говорить по-английски. Однако ее акцент, ломаные фразы приводили меня в смущение. Я пытался поправлять ее. В конце концов она вообще перестала разговаривать, если я был рядом.

Мама начала выражать жестами то, что хотела мне сообщить. Она пыталась обнимать меня так, как это делали американские матери по телевизору. Я считал все ее движения гипертрофированными, неуверенными, нелепыми и неуклюжими. Она видела, как я раздражаюсь, и всегда останавливалась.

– Ты не должен так обращаться с матерью, – говорил папа. Однако при этом он не мог смотреть мне в глаза. Глубоко внутри он, должно быть, понимал, какую ошибку совершил, когда женился на китайской крестьянке в надежде, что та обретет свое место в предместьях Коннектикута.

Мама научилась готовить американскую пищу. Я играл в видеоигры и учил французский.

Иногда я видел ее за кухонным столом перед развернутым тыльной стороной вверх листом оберточной бумаги. Позже новый бумажный зверек появлялся на моем ночном столике и пытался ластиться ко мне. Я ловил его, сжимал так, чтобы из него вышел весь воздух, и убирал в коробку, хранившуюся на чердаке.

Мама перестала делать животных, когда я перешел в старшие классы. К тому времени ее английский значительно улучшился, однако я уже достиг возраста, когда мне было все равно, что она говорит и на каком языке.

Порой я приходил домой, видел ее хрупкий силуэт, движущийся по кухне, слышал, как она напевает под нос китайскую песенку, и не верил, что она – моя мать. У нас не было ничего общего. Для меня она как будто прилетела с луны. Я спешил в свою комнату, где мог вволю предаться своему на сто процентов американскому стремлению к счастью.

* * *

Мы с папой стояли по разные стороны больничной койки, на которой лежала мама. Ей еще не исполнилось сорока, однако выглядела она гораздо старше.

Долгие годы она отказывалась идти к врачу, так как боль внутри ее, как она говорила, не причиняла ни малейшего беспокойства. К тому времени, как «Скорая» увезла ее, рак распространился далеко за пределы возможного хирургического вмешательства.

Мы мысли блуждали далеко за пределами палаты. В университете проходил набор молодых специалистов, поэтому я уделял все внимание своему резюме, академической успеваемости и стратегическому построению предстоящих собеседований. Я размышлял, как лучше всего соврать корпоративным менеджерам по подбору персонала, чтобы они предложили купить меня подороже. Конечно, где-то глубоко внутри я понимал, что ужасно думать о таком, когда твоя мать при смерти. Но даже понимание этого никак не влияло на мои чувства.

Она была в сознании. Обеими руками папа держал ее левую руку. Он нагнулся, чтобы поцеловать ее в лоб. Когда он взглянул на меня, то показался особенно слабым и старым. Я понял, что знаю о папе едва ли больше, чем о маме.

Мама улыбнулась ему:

– Со мной все хорошо.

Она повернулась ко мне, все так же улыбаясь.

– Я знаю, тебе нужно обратно на учебу, – ее голос был очень слабым, едва слышимым за гулом всех подсоединенных к ней аппаратов. – Иди. Не волнуйся за меня. Ничего страшного. Просто учись хорошо.

Я дотянулся до ее руки, считая, что именно так и следовало поступить. Потому и почувствовал облегчение. Я уже думал о перелете обратно под теплое калифорнийское солнце.

Она что-то шепнула папе. Он кивнул и вышел из палаты.

– Джек… если… – Она закашлялась и некоторое время не могла ничего сказать. – Если я не выкарабкаюсь, но печалься и не переживай. Живи своей жизнью. Просто держи ту коробку на чердаке, неподалеку, и каждый год в Цинмин доставай ее и думай обо мне. Я всегда буду с тобой.

Цинмин был китайским праздником мертвых. Когда я был еще маленьким, каждый Цинмин мама писала письмо своим умершим в Китае родителям, рассказывая им все хорошие новости за прошедший год ее жизни в Америке. Она зачитывала мне это письмо вслух, и если я что-либо добавлял, она останавливалась и дописывала это в письме. Затем она складывала письмо в виде бумажного журавлика, оборачивалась к западу и отпускала его. Затем мы наблюдали, как журавлик махал хрупкими крыльями, отправляясь в свой долгий путь на запад, через Тихий океан, в Китай, к могилам семьи моей мамы.

Прошло уже много лет с тех пор как мы вместе отправили последнего журавля.

– Я ничего не знаю про китайский календарь, – сказал я. – Мама, ты просто отдыхай.

– Храни эту коробку и открывай ее время от времени. Просто открывай, – она снова начала кашлять.

– Все хорошо, мама, – я неловко коснулся ее руки.

– Хаизи, мама ай ни, – и снова кашель заглушил ее слова. Образ из далекого прошлого мелькнул в моей памяти: мама говорит ай и кладет свою руку на сердце.

– Хорошо, мама. Тебе лучше перестать разговаривать.

Вернулся папа, и я сказал, что мне нужно пораньше приехать в аэропорт, чтобы не опоздать на рейс.

Она умерла, когда мой самолет пролетал где-то над Невадой.

* * *

Папа стремительно состарился после того, как умерла мама. Дом был слишком большим для него, поэтому решено было его продать. Мы с подругой Сьюзен приехали помочь ему упаковать вещи и прибраться.

Сьюзен нашла на чердаке коробку из-под обуви. Бумажный зверинец, так долго пролежавший во тьме чердака, стал ломким, а яркие узоры оберточной бумаги выцвели.

– Я никогда не видела такого оригами, – сказал Сьюзен. – Твоя мама была потрясающим оформителем!

Бумажные звери не шевелились. Должно быть, то волшебство, которое оживляло их раньше, пропало вместе со смертью мамы. Или, возможно, я только представлял, что эти бумажные поделки когда-то были живыми. Не стоит доверять детским воспоминаниям.

* * *

Два года спустя после маминой смерти пришел апрель, и наступили первые выходные. Сьюзен уехала из города в одну из своих бесконечных поездок консультанта по управлению, а я сидел дома, лениво переключая телевизионные каналы.

Я остановился на документальном фильме об акулах. Внезапно в моем сознании всплыл образ маминых рук, сворачивающих фольгу, чтобы сделать для меня акулу, в то время как мы с Лаоху сидим рядом и смотрим.

Шелест. Я оторвал взгляд от телевизора и увидел ком оберточной бумаги и смятого скотча на полу рядом с книжным шкафом. Я подошел, чтобы поднять и выбросить его в мусорное ведро.

Ком бумаги качнулся, самостоятельно развернулся, и я с удивлением увидел Лаоху, о котором очень давно не вспоминал.

– Раврр-са.

Должно быть, мама склеила его после того, как я не смог его починить и бросил это дело.

Он был гораздо меньше, чем я помнил. Или, может, просто в то время мои ладони были совсем маленькими.

Сьюзен расставила бумажных животных по нашей квартире как декоративные украшения. Должно быть, она оставила Лаоху в каком-то темном углу, потому что он выглядел довольно потрепанным.

Я сел на пол и потянулся к тигру. Хвост Лаоху дернулся, и он игриво бросился на меня. Я засмеялся и погладил его по спине. Лаоху заурчал под моими пальцами.

– Как дела, дружище?

Лаоху перестал играть. Он запрыгнул с кошачьим изяществом мне на колени и начал разворачиваться по сгибам.

Теперь у меня на коленях лежал квадратный лист мятой оберточной бумаги тыльной стороной вверх. Он был плотно исписан китайскими иероглифами. Я так и не научился читать по-китайски, но знал иероглифы, обозначавшие слово сын. Они были выведены вверху, там, где обычно пишут адресата письма. Почерк был мамин: такой детский и неуклюжий.

Я подошел к компьютеру, чтобы выйти в Интернет. Сегодня был Цинмин.

* * *

Я взял это письмо с собой в город, где, как я знал, время от времени останавливаются китайские туристические автобусы. Я останавливал каждого туриста и спрашивал: «Нинь хуэй ду зенгвен ма»? Вы умеете читать по-китайски? Я не говорил по-китайски так долго, что сомневался, понимают ли они меня.

Молодая девушка согласилась помочь. Мы сели на скамейку, и она прочитала мне это письмо вслух. Язык, который я долгие годы пытался забыть, вернулся, и я чувствовал, как слова проникают в меня через кожу, через кости, тесным кольцом сдавливая мое сердце.

* * *

Сын,

мы долго не говорили. Ты так злишься, когда я касаюсь тебя, что теперь я просто боюсь. И я думаю, что, может быть, эта боль, которую я чувствую всё время, на самом деле – что-то очень серьезное.

Поэтому я решила написать тебе. Я буду писать на бумажных животных, что продолжаю делать для тебя, ведь раньше они тебе так нравились.

Животные перестанут двигаться, когда я перестану дышать. Но если я напишу тебе письмо от всего сердца, то оставлю на этой бумаге, в этих словах, частичку себя. И потом, когда придет Цинмин, праздник, в который все души умерших могут посещать свои семьи, ты вспомнишь обо мне и оживишь те частички меня, которые я оставила по себе. Существа, сделанные для тебя, снова начнут прыгать, скакать и бегать, и может быть, тогда ты отыщешь эти слова.

Я вкладываю в эти слова все свое сердце, поэтому приходится писать на китайском.

Все это время я не рассказывала тебе о своей жизни. Когда ты был маленьким, я всегда думала о другом времени – когда ты станешь старше, чтобы ты смог все понять. Но так получилось, что мне не довелось ничего рассказать.

Я родилась в 1957 году в деревне Сигулу провинции Хэбэй. Твои бабушка и дедушка вышли из бедных крестьянских семей, и у них осталось очень мало родственников. Через несколько лет после моего рождения в Китай пришел Великий голод, когда умерло более тридцати миллионов человек. Мое первое воспоминание: я просыпаюсь и вижу, как моя мать ест землю, чтобы наполнить свой живот и оставить последнюю горсть муки для меня.

Потом жизнь стала лучше. Сигулу славится своими бумажными фигурками чжэцзи, а моя мать научила меня, как делать бумажных животных и вдыхать в них жизнь. Это практическая магия, которой наполнена деревенская жизнь. Мы делали бумажных птиц, чтобы те отгоняли кузнечиков от полей, а также бумажных тигров, которые ловили мышей. На китайский Новый год мы с друзьями делали красных бумажных драконов. Никогда не забуду, как эти маленькие драконы стремительно проносились в небе над нашими головами, волоча за собой нити со взрывающимися хлопушками, отпугивающими дурные воспоминания прошлого. Мы очень это любили.

Затем в 1966 году началась Культурная революция. Сосед пошел войной на соседа и брат на брата. Кто-то вспомнил, что брат моей матери, мой дядя, уехал в Гонконг еще в 1946 году и стал там коммерсантом. Наличие родственника в Гонконге означало, что мы шпионы и враги народа, поэтому с нами нужно было бороться всеми возможными способами. Твоя бедная бабушка! Она не могла вынести этих оскорблений и бросилась в колодец. Затем какие-то парни с охотничьими мушкетами выволокли твоего дедушку в лес, и больше его никто не видел.

Так я осталась десятилетней сиротой. Единственным моим родственником был мой дядя в Гонконге. Однажды ночью я убежала из деревни и забралась в грузовой состав, идущий на юг.

Через пару дней в провинции Гуаньдун несколько человек поймали меня за воровство посевов с полей. Когда они услышали, что я пытаюсь добраться до Гонконга, то рассмеялись.

– Сегодня твой счастливый день. Мы занимаемся переправкой девочек в Гонконг.

Они спрятали меня под днищем грузовика вместе с другими девочками и перевезли нас через границу.

Нас привели в подвал и приказали стоять смирно и выглядеть умными и здоровыми, чтобы покупатели остались довольны. Семьи платили владельцу этого склада определенный взнос, приходили, чтобы посмотреть и выбрать одну из девочек для «удочерения».

Семья Цзинь выбрала меня, чтобы я заботилась об их двух мальчиках. Ежедневно я поднималась в четыре утра, чтобы приготовить завтрак. Я кормила и купала мальчиков. Я ходила по магазинам за едой. Я стирала белье и мыла полы. Я следовала за мальчиками и выполняла их распоряжения. По ночам меня запирали в чулан на кухне, где я спала. Стоило мне замешкаться или сделать что-то не так, меня били. Если мальчики делали что-то не так, меня били. Если меня заставали за изучением английского языка, меня били.

– Зачем тебе английский? – спрашивал меня господин Цзинь. – Ты хочешь пойти в полицию? Мы им расскажем, что ты незаконно перебралась в Гонконг с континента. Они с радостью посадят тебя в тюрьму.

Так я жила шесть лет. Однажды старуха, продававшая мне рыбу на утреннем рынке, отвела меня в сторону.

– Я знаю таких девочек, вроде тебя. Сколько тебе сейчас, шестнадцать? Однажды твой владелец напьется, посмотрит на тебя, притянет к себе, и ты его не остановишь. Жена узнает, и тогда ты поймешь, что такое ад. Тебе нужно вырваться из этой жизни. Я знаю, кто может помочь.

Она рассказала об американцах, которые хотят жениться на азиатках. Если бы я могла готовить, убираться и заботиться о своем американском муже, моя жизнь стала бы просто прекрасной. Это было моей единственной надеждой. Именно так я попала в каталог, где была написана вся эта ложь, а затем встретила твоего отца. Это совсем не романтическая история, но это моя жизнь.

В окрестностях Коннектикута мне было очень одиноко. Твой отец всегда был добр и ласков ко мне, за что я ему очень благодарна. Но никто меня не понимал, и я никого не понимала.

Но потом родился ты! Я была так счастлива, когда смотрела на твое лицо и видела тени моей матери, моего отца и самой себя. Я потеряла всю свою семью, всю деревню Сигулу, все, что я когда-то знала и любила. Но у меня был ты, и твое лицо доказывало, что все-все было настоящим. Я ничего не придумала.

Теперь у меня было с кем поговорить. Я научила бы тебя своему языку, и мы вместе бы воссоздали по крохам то, что я когда-то любила и потеряла. Когда ты сказал мне первые слова на китайском с тем же акцентом, что был у меня и моей матери, я проплакала несколько часов. Когда я сделала для тебя первых животных чжэцзи, а ты рассмеялся, я поняла, что в этом мире больше нет места беспокойству.

Ты немного подрос и теперь даже помогал мне общаться с твоим отцом. Я почувствовала себя по-настоящему дома. Наконец моя жизнь стала счастливой. Я хотела бы, чтобы мои родители были здесь, чтобы я приготовила им пищу, и у них тоже настала счастливая жизнь. Но их уже не было в живых. Ты знаешь, что китайцы считают самым печальным чувством на свете? Это когда ребенок начинает искренне желать заботиться о своих родителях и понимает, что их уже давно нет.

Сынок, я знаю, что тебе не нравятся твои китайские глаза, доставшиеся тебе от меня. Я знаю, что тебе не нравятся твои китайские волосы, доставшиеся тебе от меня. Но можешь ли ты понять, сколько радости ты принес в мою жизнь? Можешь ли ты понять, что я чувствовала, когда ты перестал разговаривать со мной и запретил мне говорить с тобой по-китайски? Я поняла, что снова теряю все, что у меня было.

Почему ты не хочешь говорить со мной, сынок? Из-за боли мне трудно писать.

* * *

Девушка протянула мне бумагу. Я не решился взглянуть ей в лицо.

Не поднимая глаз, я попросил ее помочь мне начертить иероглиф ай под маминым письмом. Я рисовал этот иероглиф снова и снова, сплетая движения ручки с ее словами.

Девушка положила руку мне на плечо. Затем встала и ушла, оставив меня наедине с матерью.

Следуя изгибам, я свернул бумагу обратно в Лаоху. Я усадил его на руку, он заурчал, и мы потихоньку пошли домой.

Книжка с картинками по компаративному когнитивному познанию для продвинутых читателей

Мое золотце, мое дитя, мой ценитель многосложных слов и витиеватых идей, и извилистых предложений, и барочных образов! Пока солнце спит, а луна бродит по небу сомнамбулой, пока звезды купают нас в своем мерцании, возникшем за миллиарды лет до нас и за многие световые года от нас, пока ты уютно укутан покрывалами, а я сутулюсь на стуле у твоей кровати, пока мы в тепле, безопасности и спокойствии, объятые уютной сферой света лампы накаливания, что испускает жемчужина в руках русалки, пока мы с тобой пребываем на этой вращающейся планете, мчащейся в леденящей тьме по нескольку десятков километров в секунду, давай же почитаем!

* * *

Мозги телосиан регистрируют все стимулы, возбуждающие органы чувств: любое дуновение вдоль своих волосистых хребтов, любую звуковую волну, ударяющуюся об их мембранное тело, любое изображение, принимаемое их простыми фасеточными преломляющими световое поле глазами, любое молекулярное вкусовое ощущение и обонятельное раздражение, которое воспринимает их трепетная стебленожка, любое отливное и приливное течение в магнитном поле их искривленной, напоминающей своей формой картофелину планете.

По желанию они способны вызвать каждое ощущение и почувствовать его снова с той же оригинальной четкостью. Они могут остановить сцену из прошлого и масштабировать ее, изучая мельчайшую деталь, они могут подробно анализировать и переанализировать каждую беседу, чтобы проникнуться каждым тончайшим нюансом. Приятные воспоминания можно переживать бесконечное число раз, делая с каждым разом новые неожиданные открытия. Мучительные воспоминания можно воспроизводить бесконечное число раз, с каждым разом по-новому впадая в ярость. Эйдетическая реминисценция является признаком жизни.

Бесконечность, попирающая ограниченность, здесь четко является несостоятельной.

Орган познания телосиан находится в сегментированном теле, которое цветет и растет с одного конца и вянет, осыпаясь, с другого. Каждый год свежий сегмент вырастает на голове для регистрации будущего; каждый год старый сегмент опадает с хвоста, отпуская в небытие прошлое.

Поэтому телосиане ничего не забывают, но ничего и не помнят. Говорят, они никогда не умирают, однако трудно сказать, что они вообще живут.

* * *

Есть обоснованное мнение, что мышление – это форма сжатия.

Помнишь, когда ты впервые попробовал шоколад? Стоял летний день, и твоя мать только что вернулась домой из магазина. Она отломила кусочек плитки и положила ее в твой рот, а ты сидел на детском стульчике.

По мере впитывания тепла твоего рта и плавления на твоем языке стеарат в масле какао выделял алкалоиды, которые просачивались через твои вкусовые рецепторы: раздражающий кофеин, головокружительный фенетиламин, серотонический теобромин.

– Теобромин, – сказала твоя мама, – значит «пища богов».

Мы смеялись, наблюдая, как округляются твои глаза в удивлении от соприкосновения с текстурой. Твое личико сморщилось от ощущения горечи, затем все твое тело расслабилось, так как сладость наполнила твои вкусовые сосочки, а вместе с ней пустились в пляс тысячи различных органических соединений.

Затем мама разломила оставшуюся плитку наполовину, дала кусок мне, а сама съела второй.

– Мы рожаем детей, потому что не можем вспомнить, как впервые попробовали амброзию.

Я не могу вспомнить цвет платья на ней или что она тогда купила себе; я не могу вспомнить, что еще мы делали в тот день; я не могу воссоздать точный тембр ее голоса или определенные черты ее лица, линии в уголках губ или название ее духов. Я только помню, как солнечный свет, проникший через кухонное окно, падал на ее плечо светлой дугой, такой же милой, как и ее улыбка.

Освещенное плечо, смех, пища богов. Вот наши воспоминания: сжатые, сокрытые в искрящихся драгоценных камнях ограниченного пространства нашего разума. Действие становится мнемоническим, разговор сводится к одной фразе, от целого дня остается мимолетное ощущение радости.

Наказание времени – это потеря достоверности после сжатия. Набросок, не фотография. Воспоминание – это воссоздание, и оно драгоценно, так как содержит одновременно и больше, и меньше, чем оригинал.

* * *

Проводя жизнь в теплом, бескрайнем море, пронизанном светом и богатым скоплениями органических молекул, эзоптроны напоминают огромные клетки, некоторые из них почти столь же велики, как наши киты. Волнообразно передвигая свои прозрачные тела, они дрейфуют, поднимаются и опускаются, кувыркаются и вращаются, как фосфоресцирующие медузы, плывущие по течению.

Мысли эзоптронов кодируются в сложные цепочки протеинов, которые закручиваются вокруг себя и своего соседа, как змеи в корзине заклинателя, пытаясь найти самый низкий энергетический уровень, чтобы занять как можно меньше места. Практически все время эзоптроны лежат и спят.

Если два эзоптрона встречают друг друга, они могут временно слиться, и между их мембранами формируется что-то вроде туннеля. Это слияние в поцелуе может продолжаться часами, днями или годами, пока не пробудятся воспоминания обоих участников акта и они не начнут обмениваться, вместе с тем передавая друг другу энергию. Приятные воспоминания выборочно дублируются, почти как экспрессия белка: змееподобные протеины разворачиваются и зачаровывающе танцуют под электрическую музыку кодирующих последовательностей по мере их первого прочитывания и повторного выражения, тогда как неприятные воспоминания растворяются, разделяясь между двумя телами. Для эзоптронов общая радость по-настоящему удваивается, а общая скорбь наполовину сокращается.

Расстаются они, впитав весь жизненный опыт друг друга. Это истинная форма сопереживания, так как первичные ощущения жизненного опыта передаются и выражаются в самом что ни на есть неискаженном виде. Это не требует перевода, здесь не нужно средств обмена. Они познают друг друга значительно лучше и глубже, чем любые другие создания во всей вселенной.

Но есть и свои недостатки в том, чтобы служить зеркалом души друг для друга: к тому времени, как они расстаются, отдельные особи в семейной паре становятся абсолютно идентичными. Перед слиянием они тянутся друг к другу; когда они расстаются, то теряют часть себя. То качество, которое привлекло их друг к другу, так же неизбежно разрушило их союз.

До сих пор обсуждается, является это благословением или проклятием.

* * *

Твоя мать никогда не скрывала своего желания уйти.

Мы встретились летней ночью в кемпинге для автотуристов, расположенном посередине Скалистых гор. Мы были с разных побережий, две случайные частицы на разных траекториях пути. Я направлялся, чтобы заступить на новую должность: ехал через всю страну и остановился в кемпинге, чтобы сэкономить денег; она возвращалась в Бостон после того, как проводила подругу, переезжавшую с полным грузовиком вещей в Сан-Франциско; остановилась в кемпинге, потому что хотела полюбоваться на звезды.

Мы пили дешевое вино и ели еще более дешевые поджаренные на гриле сосиски. Затем мы бродили вместе под темным вельветовым куполом, усыпанным кристаллическими звездами, как внутренняя часть жеоды. Звезды были как никогда яркими, и она объясняла мне, в чем их красота: каждая звезда – уникальна, как бриллиант, и светится особым цветом. Я не мог вспомнить, когда последний раз глядел на звезды.

– Я отправляюсь туда, – сказала она.

– Ты имеешь в виду Марс?

Это были самые обсуждаемые новости того времени: объявление о полете на Марс. Все знали, что это пропагандистская попытка вновь сделать Америку великой: новая космическая гонка, которая шла параллельно новой гонке ядерных вооружений, накоплению редкоземельных элементов и борьбой с киберуязвимостями нулевого дня. Другая сторона уже пообещала основать собственную базу на Марсе, и нам пришлось зеркально отразить их ходы, чтобы преуспеть в этой новой Большой игре.

Она покачала головой.

– В чем смысл забираться на риф в нескольких шагах от побережья? Я имею в виду – туда…

Такое заявление не оспоришь, не поставишь под сомнение, не начнешь задавать вопросы «почему» да «как» и «о чем это ты говоришь». Я спросил ее, что она собирается найти среди звезд.

…в черноте без края и конца

Неведомые солнца, вкруг них луны,

Мужские, женские лучи струят повсюду.

Так два величественных пола

Пространства и пределы напитали

И населили

Созданьями живыми мирозданье.

А то, что столь огромное далёко

Безжизненно, дико и одиноко

И не имеет праведней задачи,

Как сфер великолепных и бездушных

Щепотки бледных искр швырять к Земле,

Которая обратно посылает

Тот свет – уж так заведено, –

Гипотеза сия весьма непрочна[1].

– О чем они думают? Как они изучают мир? Я представляла это себе всю свою жизнь, однако правда может оказаться более странной и более чудесной, чем любая сказка.

Она рассказывала мне о гравитационных линзах и ядерной импульсной движущей силе, о парадоксе Ферми и уравнении Дрейка, о Аресибо и Евпатории, о Blue Origin и SpaceX.

– И ты не боишься? – спросил я.

– Я практически умерла, прежде чем смогла что-то вспомнить.

Она рассказала мне о своем детстве. Ее родители были заядлыми яхтсменами, которым очень повезло и они рано ушли на пенсию. Они купили яхту и жили на ней, и эта яхта стала ее первым домом. Когда ей исполнилось три года, родители решили переплыть Тихий океан. Где-то на полпути, в районе Маршалловых островов, яхта дала течь. Семья попыталась сделать все возможное, чтобы спасти судно, однако в конце концов пришлось выбрасывать аварийный радиомаяк и надеяться на помощь.

– Это и было моим первым воспоминанием. Я качалась на грандиозном мосту между небом и океаном, он погружался в воду, а когда нам пришлось прыгать, мама попрощалась со мной.

К тому времени, как их спас самолет береговой охраны, они пробыли в воде в спасательных жилетах целый день и всю ночь. Обожженная солнцем, недомогающая от проглоченной соленой воды, она месяц пролежала в больнице.

– Люди злились на моих родителей, говорили, что они совершенно безответственные и безрассудные, так как подвергли ребенка смертельной опасности. Но я навсегда им признательна. Они дали мне лучший подарок, который родители только способны дать своему ребенку: бесстрашие. Они начали работать и накопили деньги на другую яхту, и мы снова отправились в море.

Это был настолько чужеродный для меня образ мышления, что я не знал, что ей ответить. Казалось, она заметила мою неловкость, повернулась ко мне и улыбнулась.

– Мне нравится думать, что мы продолжаем традицию полинезийцев, которые переплыли бесконечный Тихий океан в своих лодчонках, или же викингов, прибывших в Америку. Знаешь, мы ведь всегда жили на корабле. Наша Земля – это большой космический корабль.

Пока я слушал ее, на одно-единственное мгновение мне показалось, что я могу пересечь это бескрайнее расстояние между нами и услышать эхо мира ее ушами, увидеть звезды ее глазами: аскетическая четкость, которая взбудоражила мое сердце.

Дешевое вино и сожженные сосиски, иные солнца в окруженье лун, вид небесных бриллиантов с яхты, плывущей в море, пылкое осознание влюбленности.

* * *

Тик-таки – единственные известные во вселенной урановые формы жизни.

Поверхность их планеты – нескончаемые голые скалы. Для человека – это безжизненная каменная пустыня, однако на поверхности содержатся цветные вкрапления огромных размеров, каждое из которых столь же велико, как аэропорт или стадион: завитки как каллиграфические мазки; спирали, как кончики листьев папоротника; гиперболы, как светотени на темных стенах пещеры; излучающие кластеры, как города, видимые из космоса. Время от времени струйка перегретого пара вырывается из-под земли, как выдох кита или взрыв ледяного вулкана на Энцеладе.

Кто же те существа, что оставили эти изумительные узоры? Эту дань прожитым и утраченным жизням, эти записи известных и забытых радостей и скорбей?

Нужно углубиться под поверхность. Прошурфовав шельфовый песчаник над гранитной подошвой, можно найти карманы урана, пропитанные водой.

В темноте ядро атома урана стихийно делится, освобождая несколько нейтронов. Нейтроны летят по безбрежной пустоте межъядерного пространства как корабли, устремленные к неведомым звездам (это на самом деле не совсем верная иллюстрация, но очень романтичная, образная и понятная). Молекулы воды, похожие на туманности, замедляют нейтроны, пока те не достигают ядра урана – целого нового мира.

Но добавление новых нейтронов делает ядро неустойчивым. Оно колеблется, как звенящий будильник, разделяется на два новых ядерных элемента и два или три нейтрона: новые звездные корабли устремляются к отдаленным мирам, чтобы снова дать начало циклу.

Чтобы обеспечить устойчивую цепную ядерную реакцию урана, необходимо наличие достаточной концентрации нужного вида урана – урана-235, который делится, когда поглощает свободные нейтроны, а также вещество, которое замедляет ускоряющиеся нейтроны, чтобы их можно было поглотить. Для этого достаточно хорошо подходит вода. Создатель наделил мир тик-таков и тем, и другим.

Побочные продукты деления, фрагменты, отделяющиеся от атома урана, проходят бимодальное распределение. Цезий, йод, ксенон, цирконий, молибден, технеций… словно новые звезды, образуются они из остатков сверхновой, некоторые существуют пару часов, другие – миллионы лет.

Мысли и воспоминания тик-таков формируются из этих блестящих драгоценных камней в темном море. Атомы выступают в роли нейтронов, а нейтроны становятся нейротрансмиттерами. Замедляющая среда и поглотители нейтронов играют роль ингибиторов и смещают полет нейтронов, формируя тем самым нейронные проводящие пути в пустоте. Процесс вычислений происходит на субатомном уровне и выражается в путях полета несущих нейтронов, в топологии, составе и расположении атомов, а также в восхитительных вспышках взрывов расщепляющегося материала и в его распаде.

Когда мысли тик-таков становятся более подвижными и возбужденными, вода в урановых карманах нагревается. Если давление становится достаточно большим, поток перегретой воды находит свой путь наверх через шельфовый песчаник и вырывается на поверхность струей пара. Эти огромные замысловатые фрактальные узоры, состоящие из разноцветных отложений солей, которые тик-таки оставляют на поверхности, напоминают следы ионизации, оставляемые субатомными частицами в пузырьковой камере.

Наконец, испаряется достаточное количество воды, так что атомы урана больше не могут перехватывать быстрые нейтроны для удержания реакции. Вселенная погружается в состояние покоя, и мысли пропадают из этой галактики атомов. Так умирают тик-таки: в самом пылу и разгаре своих жизненных сил.

Постепенно вода возвращается в карманы, просачиваясь через линзочки в песчанике и трещины в граните. Когда достаточное количество воды накапливается в оболочке прошлого, случайным образом делящийся атом отдает нейтрон, который снова запускает цепную реакцию, давая рождение новым идеям и новым убеждениям. Новое поколение жизни начинает светиться в тлеющих угольках прошлого.

Некоторые ученые сомневаются в том, что тик-таки способны мыслить. «Как можно говорить, что они по-настоящему думают, – спросит скептик, – если полет нейтронов определяется законами физики и лишь в чрезмерно малой степени квантом случайности? Где их свободная воля? Где их самоопределение?» Тем временем в мозгах скептиков работают собственные электрохимические реакторы, которые практически незаметно для скептиков следуют тем же самым законам физики.

Подобно волнам, ядерные реакции тик-таков по своей природе являются импульсными. Цикл за циклом каждое поколение заново открывает для себя мир. Древние не оставляют после себя мудрости для последующих поколений, а молодежь не помнит прошлого. Это жизнь на один сезон, и только лишь на один сезон.

Однако на поверхности планеты в этих выгравированных, фантастических наскальных рисунках содержится палимпсест их взлетов и падений, дыхание империй. Хроники тик-таков остаются открытыми для трактовки другими разумными существами вселенной.

Жизнь тик-таков также приводит к истощению концентрации урана-235. Каждое поколение расходует часть невозобновляемых ресурсов в их вселенной, оставляя все меньше и меньше для последующих поколений и приближая тот день, когда устойчивая цепная реакция станет попросту невозможной. Подобно механическим часам, которые рано или поздно неумолимо остановятся, мир тик-таков погрузится в вечную, холодную тишину.

* * *

Твоя мать не скрывала своего восхищения.

– Ты можешь позвонить агенту? – спросила она. – Мне необходимо начать продавать наши акции. Нам больше не нужно ничего сберегать. Мама отправится на тот круиз, о котором мечтала всю свою жизнь.

– Мы выиграли в лотерею? – спросил я.

Она протянула мне стопку бумаги. Ознакомление с программой LENS.

Я полистал документы.

…Эссе, приложенное к вашей заявке, было одним из самых впечатляющих… в ожидании физического и психологического обследования… ограниченно текущими членами семьи…

– Что это?

Радость на ее лице слегка поблекла, когда она догадалась, что я действительно ничего не понял.

Радиоволны быстро затухают в бесконечности космоса, так она это объясняла. Если кто-нибудь будет изо всех сил кричать в пустоту на орбите вокруг удаленной звезды, его никто не услышит, кроме ближайших соседей. Цивилизации придется собирать энергию целой звезды, чтобы передать сообщения на межзвездные расстояния. И как часто это может происходить? Взгляни на Землю: мы с трудом вынесли одну «холодную войну», и тут же началась другая. Прежде чем мы доживем до использования энергии солнца, наши дети будут либо бродить по постапокалиптической земле, либо дрожать посреди ядерной зимы, вернувшись в каменный век.

– Но можно сжульничать – даже такая примитивная цивилизация, как наша, способна поймать едва слышимый шепот с другого конца галактики и даже прошептать что-то в ответ.

Гравитация солнца преломляет световые и радиоволны с далеких звезд. Это один из самых важных выводов общей теории относительности.

Предположим, какой-то другой мир там, в нашей галактике, который продвинулся гораздо дальше, чем наш, посылает нам сообщение, используя самую мощную антенну, которую только способен соорудить. К тому времени как эти излучения дойдут до нас, электромагнитные волны настолько ослабнут, что останутся попросту незамеченными. Чтобы принять их, нам придется превратить всю солнечную систему в параболическую антенну.

Однако как только эти радиоволны падут под скользящим углом на поверхность солнца, гравитация нашей звезды слегка преломит их, почти так же, как увеличительное стекло преломляет лучи света. Эти слегка преломленные солнцем лучи будут сводиться в одну точку на некотором расстоянии от звезды.

– Так же как солнечные лучи можно сфокусировать лупой в одной точке на поверхности земли.

Усиление антенны, размещенной в фокальной точке гравитационной линзы солнца, будет огромным, более чем в 10 миллиардов раз для некоторых частотных диапазонов и на порядок величин больше в других. Даже 12-метровая тарелка сможет принимать сигналы с другого конца галактики. А если другие существа галактики также будут достаточно разумны, чтобы использовать гравитационные линзы собственного солнца, мы сможем даже общаться с ними, хотя это общение больше будет напоминать не беседы, а монологи, передаваемые в течение жизненных циклов звезд. Это будут сообщения, пущенные в море в надежде, что они когда-то достигнут отдаленных берегов: от давно умершего поколения поколению, которое еще не родилось.

Как оказалось, эта точка находится в 550 астрономических единицах от солнца, что практически в 14 раз превышает расстояние до Плутона. Свет солнца достигает этой точки практически за три дня, однако с нашим уровнем технологий космический корабль доберется до этого места только через один век.

Зачем посылать людей? Почему сейчас?

– Потому что к тому времени, когда автоматизированный зонд доберется до фокальной точки, мы не знаем, останется ли кто-нибудь на этой планете. Сможет ли человечество выжить на Земле еще один век? Нет, мы должны послать людей, чтобы они могли слушать и, в случае чего, даже ответить.

Я улетаю и хочу, чтобы ты отправился вместе со мной.

* * *

Фиры живут в корпусах гигантских космических кораблей.

Эти существа, предчувствуя катастрофическое приближение конца света, начали строительство спасательных ковчегов для незначительной доли населения своего мира. Практически все беженцы были детьми, так как фиры любят своих детей не менее, чем любые другие существа во вселенной.

За многие годы до того, как их звезда стала сверхновой, ковчеги были запущены в разные стороны для перелета к новым мирам, которые могли бы стать новым домом. Корабли начали ускоряться, а дети – обучаться у автоматических наставников и нескольких взрослых на борту, пытаясь сохранить традиции своего умирающего мира.

И только когда последние взрослые на борту каждого корабля готовились к смерти, они открыли детям всю правду: корабли не были оснащены никакими средствами снижения скорости. Они должны были ускоряться всегда, асимптоматически приближаясь к скорости света, пока у них не закончится горючее, и тогда они полетят на окончательной крейсерской скорости по направлению к концу вселенной.

В их системе координат время будет идти как обычно. Но за бортом корабля вся остальная вселенная будет со свистом лететь к своей конечной судьбе, противодействуя волне энтропии. Для внешнего наблюдателя время на этих кораблях остановилось.

Выдернутые из потока времени дети вырастут на несколько лет, но не больше. Они умрут, только когда закончится вселенная. Это был единственный способ обеспечить их безопасность, как объяснили взрослые, – асимптоматический подход к победе над смертью. У них никогда не будет собственных детей: они не будут оплакивать ушедших, им ничего не придется бояться, планировать, жертвовать чем-либо. Они будут последними выжившими фирами и, возможно, последними разумными существами во вселенной.

Все родители решают за своих детей. Практически всегда они считают, что это к лучшему.

* * *

Я все время надеялся, что смогу ее переубедить. Я думал, что она останется из-за меня, из-за нашего ребенка. Я любил ее, потому что она была не такая, как все; я думал, что моя любовь изменит ее.

– Любовь принимает различные формы, – сказала она. – Вот моя.

Мы рассказывали друг другу столько историй о неизбежном расставании влюбленных, которые принадлежат различным мирам: Шелки, Гу хо няо, Хагоромо, лебедь-девицы… У них было общее свойство: вера одной половинки в то, что другую половинку можно изменить, когда на самом деле их различия, их сопротивление переменам и являются основой их любви. Настает день, когда находится старая тюленья кожа или накидка из перьев, и приходит время вернуться в море или в небо, в эфирную среду, которая является истинным домом возлюбленных.

Экипаж «Фокальной точки» проведет часть пути в гибернации; однако когда они достигнут первой целевой точки в 550 астрономических единицах от Солнца в сторону от галактического центра, то будут бодрствовать и слушать пространство так долго, как смогут. Они поведут корабль по спиральной траектории от Солнца, прослушивая большую часть галактики на наличие сигналов. Чем дальше они будут отдаляться от Солнца, тем лучше будет становится эффект усиления влияния Солнца в связи со снижением помех солнечной короны на отражаемые радиоволны. Ожидается, что экипаж продержится несколько веков, взрослея, старея, рожая детей для передачи им своих обязанностей, умирая в пустоте на этом суровом аванпосте надежды.

– Ты не можешь принять это решение за свою дочь, – сказал я.

– Ты сам принимаешь сейчас за нее решение. Откуда ты знаешь, что она будет здесь более спокойна или счастлива? Этот шанс ухода в трансцендентальность – лучший подарок, что мы можем ей сделать.

Затем пришли юристы и журналисты, влиятельные специалисты, вооруженные заготовленными заранее фразами и готовые принимать разные стороны.

Затем настала ночь, которую, как ты говоришь, ты все еще помнишь. Это был твой день рождения, и мы снова собрались вместе, только мы втроем, только ради тебя, потому что, как ты сказала, именно этого ты хотела.

Мы ели шоколадный торт (ты попросила «тео-брум»). Затем мы вышли на палубу, чтобы посмотреть на звезды. Мы с твоей матерью были предельно осторожны, чтобы не упоминать судебные тяжбы и приближающийся день ее отлета.

– Ты правда выросла на корабле, мамочка? – спросила ты.

– Да.

– Тебе было страшно?

– Совсем нет. Мы все живем на корабле, радость моя. Земля – это большой плот в море звезд.

– Тебе нравилось жить на корабле?

– Мне очень нравилась та яхта… Если честно, я практически ничего не помню. Мы не помним многого из того, что происходило, когда мы были маленькими, – это причуда человеческой жизни. Но я помню, что было очень грустно, когда пришлось с ним прощаться. Мне не хотелось. Этот корабль был моим домом.

– Я тоже не хочу прощаться со своим кораблем.

Она плакала. И я вместе с ней, и ты.

Она поцеловала тебя, прежде чем уехать.

Есть столько способов сказать «Я люблю тебя».

* * *

Вселенная наполнена эхом и тенями, остаточными изображениями и последними словами мертвых цивилизаций, которые проиграли в борьбе с энтропией. Затухающая рябь космической фоновой радиации – сомнительно, что какие-либо из этих сообщений будут расшифрованы.

Аналогичным образом большинство наших мыслей и воспоминаний погаснут и исчезнут, будут уничтожены по мере протекания нашей жизни и свершения нашего выбора.

И это не повод, чтобы плакать, радость моя. Такова судьба всех живых существ: растворяться в пустоте, которая является тепловой смертью вселенной. Но задолго до этого мысли любого разумного существа, достойного своего имени, станут такими же великими, как сама вселенная.

* * *

Твоя мать сейчас спит на «Фокальной точке». Она проснется, только когда ты станешь старенькой-старенькой, возможно, даже после твоего ухода.

После пробуждения она вместе с остальными членами экипажа начнет слушать и даже передавать сигналы, надеясь, что где-то во вселенной другие разумные существа также будут использовать энергию своей звезды для фокусировки слабых лучей, дошедших до них через многие световые годы. Они будут воспроизводить сообщение, предназначенное для знакомства нас с другими существами и написанное на языке математики и логики. Мне всегда казалось забавным, что, по нашему мнению, лучшим способом общения с инопланетянами является язык, на котором мы никогда не общаемся друг с другом.

А с другой стороны, в завершение нашей жизни мы имеем только сжатую запись воспоминаний, которые не представляют никакой логики: изящный изгиб дышащего кита, искры костра и дикие танцы, формулы химических веществ, из которых состоят запахи различной пищи, включая дешевое вино и сожженные сосиски, смех ребенка, пробующего впервые в жизни пищу богов. Блестящие драгоценные камни, значение которых не совсем понятно, но которые по этой причине и являются носителями жизни.

Поэтому, радость моя, мы читаем эту книгу, написанную ею до того, как улететь, видим эти украшенные слова и подробные картинки, где рассказываются сказки, которые будут расти вместе с тобой. Это апология, пачка писем, отправленных домой, и карта неведомых вод наших сердец.

Есть столько способов сказать «Я люблю тебя» в этой холодной, темной, безмолвной вселенной. Столько же, сколько мерцающих звезд на небе.

* * *

Примечание автора:

Дополнительные сведения о сознании как степени сжатия см. в статье:

Магуир, Фил (Maguire, Phil) и др. «Подлежит ли сознание вычислениям? Количественное выражение интегрированной информации с помощью алгоритмической информационной теории». Препринт архива: 1405.0126 (2014) (доступно по адресу http://arxiv.org/pdf/1405.0126).

Дополнительные сведения о ядерных реакторах см. в статье:

Тепер Игорь (Teper, Igor). «Непостоянство природы», Nautilus, 23 января 2014 г. (доступно по адресу http://nautil.us/issue/9/time/inconstants-of-nature).

Девис И. Д., Гуд С. Р. и Шарапов Е. И. (Davis E. D., Gould C. R., E. I. Sharapov). «Реакторы Окло и последствия для ядерной физики». Международный журнал современной физики 23.04 (2014) (доступно по адресу http://arxiv.org/pdf/1404.4948).

Дополнительные сведения о проекте SETI и гравитационных линзах солнца см. в статье:

Макконе, Клаудио (Maccone, Claudio). «Межзвездная радиосвязь, усиленная использованием солнца в качестве гравитационной линзы». Acta Astronautica 68.1 (2011): 76–84 (доступно по адресу http://www.snolab.ca/public/JournalClub/alex1.pdf).

Волны

Давным-давно, когда небеса только отделились от земли, Нюйва бродила по берегу Желтой реки, наслаждаясь каждым прикосновением своих ног к жирному речному лессу.

Вокруг нее цвели всеми цветами радуги прекрасные цветы, красотой своей напоминавшие восточный край неба, где Нюйва должна была заделать смесью из расплавленных алмазов течь, пробитую воинственными божками. Лани и буйволы пробегали по полям, золотые карпы и серебристые крокодилы резвились в воде.

Но она была совсем одна – никого, с кем можно было бы поговорить, и не с кем поделиться всей этой красотой.

Она села у воды, зачерпнула полные ладони ила и начала творить. Вскоре она создала маленькое подобие себя: круглая голова, длинное тело, руки, ноги, крохотные ладони и пальцы, которые она очень аккуратно вырезала острой бамбуковой шпилькой.

Она взяла маленькую слепленную фигурку в ладони, поднесла ко рту и вдохнула в нее жизнь. Фигурка с трудом задышала, начала изгибаться в руках Нюйвы, а затем стала что-то лепетать.

Нюйва засмеялась. Теперь она уже никогда не будет одна! Она посадила маленькую фигурку на берегу Желтой реки, снова набрала двумя руками ил и опять принялась творить.

Человек был создан из земли и возвращается в землю. Всегда.

* * *

– А что было дальше? – спросил сонный голос.

– Об этом ты узнаешь завтра, – ответила Мэгги Чао, – а сейчас пора спать.

Она подоткнула одеяло пятилетнего Бобби и шестилетней Лидии, выключила свет в спальне, вышла и закрыла за собой дверь.

Она постояла немного, прислушиваясь, как будто могла слышать потоки фотонов вокруг гладкого, вращающегося корпуса корабля.

Большой солнечный парус был натянут в тишине космического вакуума, и «Морская пена» по спирали отдалялась от Солнца, с каждым годом ускоряясь все быстрее и быстрее, пока Солнце не стало похоже на тускло-красный, непрерывный, но постоянно гаснущий закат.

Ты должна это увидеть, – прошептал в ее сознании Жуан, муж Мэгги и второй пилот корабля. Они могли говорить друг с другом через практически невидимую оптически-нейронную микросхему связи, вживленную в мозг. Микросхемы стимулировали импульсами света генетически измененные нейроны в областях коры, отвечавших за языковые функции, заставляя их работать, как при восприятии обычной речи.

Иногда Мэгги думала об этом имплантате как о миниатюрном солнечном парусе, где фотонами создавалось натяжение и рождалась мысль.

Жуан не смотрел на это так романтично. Даже через десять лет после операции ему не нравилось то, как их голоса могли возникать друг у друга в голове. Он понимал преимущества такой системы, позволявшей им постоянно оставаться на связи, однако это казалось грубым и чужим, как будто они все время превращались в киборгов, в машины. Он никогда не использовал ее, если в этом не было настоятельной необходимости.

Сейчас приду, – сказала Мэгги и быстро поднялась на исследовательскую палубу, которая располагалась ближе к центральной части корабля. Здесь слабело ощущение гравитации, создававшееся вращающимся корпусом корабля, и колонисты шутили, что само место расположения лабораторий позволяло людям думать лучше, потому что в мозг поступала более насыщенная кислородом кровь.

Мэгги Чао прошла отбор и стала участником этого полета, потому что была экспертом по замкнутым экосистемам, а также потому, что была молодая и фертильная. Их кораблю, двигающемуся на скорости лишь в несколько долей от скорости света, понадобится около четырех сотен лет (если системой координат служит сам корабль), чтобы достичь звезды 61 Девы, даже если учитывать незначительные эффекты замедления времени. Это привело к необходимости планирования детей и внуков, чтобы потомки колонистов, которые однажды ступят на поверхность чужого мира, смогли сохранить память о трех сотнях первых исследователей.

Она встретила Жуана в лаборатории. Он передал ей сенсорный планшет, ничего не сказав. Жуан всегда давал ей время вывести собственные умозаключения о чем-то новом без всяких правок и комментариев. Эта черта понравилась ей одной из первых, когда много лет назад они начали встречаться.

– Это потрясающе, – сказала она, взглянув на сводку. – Земля впервые за десять лет пытается связаться с нами.

Многие на Земле считали полет «Морской пены» безумством, пропагандистским шагом правительства, которое было не в состоянии решать насущные проблемы. Как можно было обосновать отправку многовековой межзвездной экспедиции к далеким мирам, когда на Земле люди все еще гибли от голода и болезней? После запуска связь с Землей поддерживалась на самом минимальном уровне, а затем прервалась. Новая администрация не хотела платить за поддержку дорогих наземных антенн. Возможно, они желали позабыть об этом корабле дураков.

Но теперь они вышли на связь через бесконечную пустоту космоса, чтобы что-то сказать.

Она продолжала читать сообщение, и радость на ее лице сменялась недоверием.

– Они считают, что дар бессмертия должен быть предоставлен всему человечеству, – сказал Жуан. – Даже нам, странникам, находящимся вдали от всех.

В полученной передаче описывалась новая медицинская процедура. Небольшой модифицированный вирус (молекулярный нанокомпьютер для тех, кто любит мыслить такими категориями) реплицировался в соматических клетках и передвигался вверх и вниз по нитям ДНК, устраняя повреждения, подавляя определенные сегменты и сверхэкспрессируя другие, общим эффектом чего становилось торможение клеточного старения, а значит, и дряхления всего организма.

Людям больше не нужно было умирать.

Мэгги посмотрела в глаза Жуана:

– Мы сможем проводить эту процедуру здесь? Мы будем жить, чтобы ступить в новый мир и дышать непереработанным воздухом.

– Да, – сказал он. – Это займет некоторое время, но, уверен, у нас получится. – Тут он остановился в нерешительности. – Но дети…

Бобби и Лидия родились не в результате удачно сложившихся обстоятельств, а вследствие взаимодействия ряда четких алгоритмов, включавших планирование населения, выбор эмбрионов, обеспечение генетического здоровья, расчет средней продолжительности жизни и скорости возобновления и потребления ресурсов.

На борту «Морской пены» учитывался каждый грамм материи. Сейчас ее было достаточно для поддержания стабильного состава населения, но практически не было места для ошибки. Рождение детей должно было четко выверяться по срокам, чтобы у новорожденных было достаточно времени для получения ими всех необходимых знаний от своих родителей и занятия своего места по мере мирного ухода стариков с помощью машин.

– …станут последними, кто родится здесь, прежде чем мы приземлимся, – закончила Мэгги мысль Жуана. «Морская пена» была спроектирована под определенный состав населения из взрослых и детей, на который было завязано продовольствие, энергия и тысячи прочих важных параметров. Конечно, был некоторый запас, но корабль не смог бы содержать население, состоящее из энергичных, бессмертных взрослых людей на пике своих калорийных потребностей.

– Мы можем или умереть и позволить нашим детям вырасти, – сказал Жуан, – или все вместе жить вечно, но наши дети навсегда останутся детьми.

Мэгги представила, как вирус можно использовать для остановки роста и созревания детей. Они останутся детьми на века и никогда не смогут иметь своих детей.

Наконец Мэгги озарило.

– Именно поэтому Земля снова заинтересовалась нами. Земля – это просто один большой корабль. Если никто не умрет, у них рано или поздно тоже закончится место. И теперь у Земли уже нет больших проблем, чем эта. Им придется отправится вслед за нами – в космос.

* * *

Ты спросишь, откуда взялось столько историй о том, как люди появились на свете? Это потому, что все правдивые истории можно рассказывать по-разному.

Сегодня я расскажу тебе другую.

Однажды давным-давно миром правили титаны, которые жили на горе Отрис. Самым великим и храбрым титаном был Хронос, который поднял восстание против Урана, своего тирана-отца. После того как Хронос убил Урана, он стал главным богом.

Но шло время, и Хронос сам стал тираном. Возможно, из-за страха, что содеянное с отцом однажды обернется против него, Хронос проглатывал всех своих детей сразу же после их рождения.

Рея, жена Хроноса, родила нового сына, Зевса. Чтобы спасти мальчика, она завернула в покрывало камень, как заворачивают ребенка, и тем самым обманула проглотившего камень Хроноса. Младенец Зевс был отправлен на Крит, где и вырос, питаясь козьим молоком.

Не кривись. Я слышала, что козье молоко довольно вкусное.

Когда Зевс был готов к схватке со своим отцом, Рея напоила Хроноса горьким вином, и тот вырыгнул своих проглоченных детей, братьев и сестер Зевса. Десять лет Зевс вместе с олимпийцами, именно под таким именем стали известны Зевс со своими родными братьями и сестрами, вел войну против своего отца и титанов. В конце концов новые боги победили старых, а Хронос и титаны были низвергнуты в кромешный Тартар.

А олимпийцы сами родили детей, потому что именно так устроен мир. У самого Зевса было много детей, некоторые смертные, некоторые нет. Одной из любимых дочек у него была Афина, богиня, которая родилась из его головы исключительно благодаря мысли. О них также сложено много историй, которые я тебе, конечно же, расскажу в другой раз.

Но олимпийцы пощадили некоторых титанов, которые не сражались на стороне Хроноса. Одним из них был Прометей, который вылепил из глины существ. Как говорят, он наклонился к ним и прошептал оживившие их слова мудрости.

Мы не знаем, чему он научил тех существ, то есть нас. Но это был бог, который увидел, как дети восстают на отцов, как каждое новое поколение сменяет более старое, с каждым разом обновляя и видоизменяя мир. Мы можем догадаться, что он мог им сказать.

Восстаньте. Нет в мире ничего постоянного, кроме перемен.

* * *

– Смерть – это простой выбор, – сказала Мэгги.

– Это правильный выбор, – ответил Жуан.

Мэгги хотела продолжить спор мысленно, но Жуан отказался. Он желал говорить, используя губы, язык, порывы дыхания – старым способом.

С «Морской пены» убрали каждый грамм ненужной массы. Стены были тонкими, а узкие каюты лепились тесно друг к другу. Голоса Мэгги и Жуана эхом разносились по палубам и коридорам.

По всему кораблю другие семьи, умственно спорившие в своих головах, остановились, чтобы послушать.

– Старые должны умирать, чтобы дать дорогу молодым, – сказал Жуан. – Ты знала, что мы не доживем до приземления «Морской пены», но все равно решила участвовать в этом полете. Дети наших детей через много поколений должны будут унаследовать новый мир.

– Мы можем сами приземлится на этот новый мир и не перекладывать всю тяжелую работу на плечи наших не родившихся еще потомков.

– Мы должны передать новой колонии жизнеспособную культуру человечества. А сейчас мы даже предположить не можем, какие долгосрочные последствия окажет эта медицинская процедура на наше психическое здоровье…

– Так и давай делать ту работу, что нам поручена: исследовать. Давай узнаем…

– Если мы сейчас не устоим перед этим соблазном, то в новом мире приземлится группа четырехсотлетних боящихся смерти стариков с закосневшими идеями, взятыми еще со старой Земли. Как мы научим своих детей ценности жертвования, значению героизма, радости новых начинаний? Мы уже не будем людьми.

– Мы перестали быть людьми, когда согласились на этот полет! – Мэгги остановилась, чтобы немного успокоиться. – Давай говорить откровенно: алгоритмам распределения рождаемости наплевать на нас или наших детей. Мы всего лишь емкости для доставки запланированного, оптимального сочетания генов до нужной точки. Ты действительно хочешь, чтобы целые поколения росли здесь и умирали, не зная ничего, кроме этой металлической трубы? Я бы переживала за их психическое здоровье.

– Смерть является ключевым фактором для развития нашего вида. – Его слова были исполнены горячей веры, и она услышала в них его желание прекратить спор.

– Необходимость в смерти для сохранения человечества – всего лишь миф. – Мэгги смотрела на мужа, а ее сердце обливалось кровью. Между ними пролегла пропасть, непреодолимая, как растяжение времени.

Теперь она говорила с ним внутри его головы. Она представляла, как ее мысли, преобразованные в фотоны, достигали его мозга, словно выстраивая мост над этой пропастью.

Мы перестаем быть людьми в тот момент, когда подчиняемся смерти.

Жуан посмотрел на нее. Он ничего не сказал, ни мысленно, ни вслух, а это значило, что он уже высказал все, что мог.

И они не разговаривали друг с другом еще долгое время.

* * *

Сначала Бог создал человечество бессмертным, как ангелов.

Прежде чем Адам и Ева решили попробовать плоды с Древа познания Добра и Зла, они не старились и никогда не болели. Днем они ухаживали за Садом, а вечером наслаждались компанией друг друга.

Да, я предполагаю, что Сад был чем-то вроде гидропонической палубы.

Иногда их посещали ангелы, и, как говорит Мильтон, родившийся слишком поздно, чтобы самому попасть в традиционную Библию, они говорили об всем подряд и строили свои предположения: вращается ли Земля вокруг Солнца или же наоборот? Есть ли жизнь на других планетах? Есть ли половая жизнь у ангелов?

Нет, я не шучу. Можешь посмотреть это в компьютере.

Итак, Адам и Ева были вечно юными, и любознательность их не знала границ. Им не нужна была смерть, чтобы понимать назначение жизни, чтобы стремиться изучать мир, работать, любить, наделять смыслом свое существование.

Если это правда, то мы никогда не должны были умирать. А познание добра и зла было на самом деле познанием утрат.

* * *

– Ты рассказываешь какие-то очень странные истории, прабабушка, – сказала шестилетняя Сара.

– Это старые-престарые истории, – ответила Мэгги. – Когда я была маленькой, моя бабушка рассказала мне много историй, а еще я постоянно читала.

– Ты хочешь, чтобы я жила вечно, как ты, никогда не старилась и не умерла бы, как моя мама?

– Я не могу сказать тебе, что нужно делать, милая. Ты должна сама решить, когда станешь старше.

– Это как познание добра и зла?

– Да, примерно так.

Она наклонилась и поцеловала свою прапрапрапра… – она уже давно сбилась со счету, – …правнучку так нежно, как только могла. Все дети, родившиеся в условиях низкой гравитации «Морской пены», отличались тонкими и хрупкими, как у птиц, костями. Мэгги выключила ночник и вышла.

Через месяц ей исполнится четыреста лет, но Мэгги выглядела не старше тридцати пяти. Рецепт вечной молодости, последний подарок Земли колонистам до окончательной потери связи, работал просто прекрасно.

Она остановилась и ахнула. Маленький мальчик примерно десятилетнего возраста стоял перед дверью в ее каюту.

Бобби, – сказала она. Кроме самых маленьких, у которых еще не было имплантатов, все колонисты общались теперь мысленно и не прибегали к речи. Это было быстрее и более конфиденциально.

Мальчик просто посмотрел на нее, ничего не сказав и ничего не подумав ей в ответ. Она была поражена, насколько тот походил на отца. То же выражение лица, те же манеры, тот же способ говорить, оставаясь совершенно безмолвным.

Она вздохнула, открыла дверь и зашла вслед за ним.

Еще один месяц, – сказал он, садясь на край дивана, чтобы ноги не болтались в воздухе.

Все люди на корабле также считали дни. Через месяц они выйдут на орбиту четвертой планеты 61 Девы, их цели, новой Земли.

Когда мы приземлимся, ты изменишь свое мнение о… – она засомневалась, но через секунду продолжила, – о своем внешнем виде?

Бобби покачал головой, поморщился на секунду, как капризный мальчишка:

Мама, я принял решение много лет назад. Забудь уже об этом. Меня все устраивает.

* * *

В конце концов мужчины и женщины «Морской пены» решили предоставить каждому человеку право выбора вечной молодости.

Отстраненные математические расчеты замкнутой экосистемы корабля показывали, что, если кто-то выбирал бессмертие, ребенок должен был остаться ребенком, пока другой человек на корабле не выбирал старение и смерть, освобождая новое место для взрослого.

Жуан решил выбрать старость и смерть. Мэгги решила остаться молодой. Они сели вместе всей семьей и ощутили себя словно при разводе.

– Один из вас сможет вырасти, – сказал Жуан.

– Кто? – спросила Лидия.

– Мы думаем, что вы сами должны решить, – сказал Жуан, поглядывая на Мэгги, которая постоянно кивала.

Мэгги считала, что было жестоко и несправедливо со стороны ее мужа ставить детей перед таким выбором. Как дети могли решить, хотят ли они вырасти, если даже не представляли себе, что это может значить?

– Это так же несправедливо, как наше с тобой решение о том, хотим и мы становиться бессмертными, – ответил Жуан. – У нас тоже нет ни малейшей идеи о том, что все это значит. Ужасно, что перед ними ставится такой выбор, но решать за них будет еще более жестоким.

Мэгги согласилась, что, по большому счету, он прав.

Казалось, что они просили детей выбрать ту или иную сторону и поддержать одного из родителей. Но так оно и вышло.

Лидия и Бобби переглянулись и, похоже, молча согласились друг с другом. Лидия встала, подошла к Жуану и обняла его. А Бобби подошел и обнял Мэгги.

– Папа, – сказала Лидия, – когда придет время, я выберу то же, что и ты. – Жуан крепко обнял ее, кивая головой.

Затем Лидия и Бобби поменялись местами и снова обняли родителей, делая вид, что все хорошо.

Для тех, кто отказался от процедуры, жизнь шла как по расписанию. Жуан старел, Лидия росла: став сначала нескладным подростком, потом прекрасной девушкой. Она занялась инженерным проектированием в соответствии с результатами своих тестов на профпригодность и решила, что ей нравится Катрин, молодой стеснительный доктор, который, по рекомендации компьютеров, стал бы для нее хорошей парой.

– Ты состаришься и умрешь вместе со мной? – спросила Лидия Катрин, заметив легкий румянец на щеках того.

Они поженились и родили двух дочек, которые займут их место, когда настанет время.

– Ты когда-нибудь сожалела о своем выборе? – однажды спросил ее Жуан. К тому времени он уже был старым и больным, и уже через несколько недель компьютеры должны были дать ему лекарства, чтобы он заснул и никогда больше не проснулся.

– Нет, – ответила Лидия, сжимая его ладонь. – Я не боюсь уйти, если что-то новое и молодое придет мне на смену.

Но кто сможет сказать с уверенностью, что мы не являемся тем самым «чем-то новым и молодым»? – подумала Мэгги.

Так или иначе, ее сторона выигрывала спор. В течение многих лет все больше и больше колонистов решали стать бессмертными. Но потомки Лидии всегда упрямо отказывались. Сара осталась последним ребенком на корабле, не прошедшим процедуру. Когда она выросла, Мэгги поняла, что ей будет до боли не хватать вечерних историй.

Физическое взросление Бобби остановили в десятилетнем возрасте. Он, как и другие вечные дети, довольно непросто приспосабливался к жизни колонистов. За спиной у них были десятилетия, а то и столетия опыта, однако тела и мозги пребывали в юной форме. Их знания были вполне сравнимы со взрослыми, однако эмоции и гибкость ума оставались детскими. Они могли быть и старыми, и юными одновременно.

Возникало очень много споров и конфликтов об их роли на корабле, так что иногда родители, которые когда-то желали жить вечно, отдавали свои места на корабле по требованию своих детей.

Но Бобби никогда не хотел вырасти.

* * *

Пластичность моего мозга – как у десятилетнего ребенка. Зачем мне это терять? – говорил Бобби.

Мэгги приходилось признавать, что ей всегда было проще с Лидией и ее потомками. Несмотря на то что они все решили умереть, как Жуан, что могло казаться молчаливым укором сделанному ею когда-то выбору, она поняла, что лучше понимает их жизнь и хочет сыграть в ней свою роль.

С другой же стороны, она просто не могла представить, что происходит в голове у Бобби. Иногда она считала его умственно нездоровым, что, как она сама себе признавалась, было несколько лицемерным, учитывая, что он просто повторил выбор своей матери.

Но ты никогда не поймешь, что значит быть взрослым, – сказала она, – что значит любить. Как мужчина, не как ребенок.

Он пожимал плечами, так как не мог скучать по тому, что никогда не испытывал.

Я быстро осваиваю новые языки. Я с легкостью могу воспринять новое мировоззрение. Мне всегда нравится что-то новое.

Бобби перешел на звуковую речь, и тон его мальчишеского голоса повышался от предвкушения и радости:

– Если мы встретим там новую жизнь, новую цивилизацию, нам понадобятся такие, как я, – вечные дети, чтобы узнать их и понять совершенно без страха.

Мэгги уже давно не прислушивалась по-настоящему к тому, что говорит ее сын. Но сейчас она была тронута. Она кивнула, приняв его выбор.

Лицо Бобби расплылось в красивой улыбке десятилетнего мальчика, который повидал за свою жизнь больше, чем любой обычный взрослый человек.

– Мама, вот увидишь, у меня точно будет такой шанс. Кстати, зачем я пришел. Мы получили результаты первой детальной съемки планеты е 61 Девы. Она обитаема.

* * *

Под «Морской пеной» медленно вращалась планета. Ее поверхность была покрыта чередующимися шестиугольными и пятиугольными плитами, каждая не менее тысячи километров в поперечнике. Половина плит была черной как обсидиан, другая половина – бронзовой, и эти плиты имели зернистую структуру. Планета «e» звезды 61 Девы напомнила Мэгги футбольный мяч.

Мэгги не сводила глаз с трех инопланетян, стоящих перед ней в отсеке челнока. Рост каждого из них достигал трех метров. Металлические бочкообразные, сегментированные тела покоились на четырех тонких, как спички, сочлененных во многих местах ногах.

Когда транспорты впервые приблизились к «Морской пене», колонисты подумали, что это крохотные разведывательные корабли, пока сканирование не подтвердило отсутствие какой-либо органической материи. Тогда колонисты решили, что это автономные зонды, пока те не приблизились к камере корабля, выдвинув руки и легонько постучав по объективу.

Да, руки. Посередине их металлических тел размещались две длинные синусоидальные руки, на концах которых были мягкие, гибкие ладони, выполненные из легкосплавной сетки. Мэгги посмотрела на собственные ладони. У инопланетян ладони выглядели точно так же: четыре тонких пальца, противолежащий большой палец, гибкие сочленения.

В целом инопланетяне напоминали Мэгги роботизированных кентавров.

На самом верху тела каждого инопланетянина находилась сферическая выпуклость с кластерами стеклянных объективов, напоминавшими фасеточные глаза. Кроме глаз, на этой «голове» плотно располагалось множество штырьков, прикрепленных к приводам, которые двигались синхронно, как щупальца морской актинии.

Штырьки начали переливаться, как будто по ним пошла волна. Постепенно они приняли форму пиксельных ресниц, губ, бровей – человеческого лица.

Инопланетянин начал говорить. Это было похоже на английский, но Мэгги ничего не могла понять. Фонемы, как постоянно менявшиеся узоры штырьков, ускользали от восприятия и понимания.

Это действительно английский, – сказал Бобби, обернувшись к Мэгги, – просто прошедший через многовековые перемены в произношении. Он говорит: «С возвращением, человечество».

Крохотные штырьки на лице инопланетянина сместились в широкую улыбку. Бобби продолжил переводить. Мы оставили Землю гораздо позже вашего отлета, но двигались быстрее и пролетели мимо вашего корабля много веков назад. Мы ждали вас.

Мэгги почувствовала, что весь знакомый ей мир пошатнулся. Она оглянулась. Многие из самых старых бессмертных колонистов были потрясены.

Но Бобби, вечное дитя, сделал шаг вперед.

– Спасибо! – громко сказал он и улыбнулся в ответ.

* * *

Я расскажу тебе историю, Сара. Мы, люди, всегда прибегаем к различным историям, чтобы утихомирить страх перед неизвестностью.

Я уже рассказывала тебе, как боги индейцев майя создали людей из кукурузы, но знала ли ты, что до этого было еще несколько попыток творения?

Сначала появились животные: храбрый ягуар и прекрасный ара, плоская рыба и длинная змея, великий кит и медлительный ленивец, переливающаяся всеми цветами радуги игуана и ловкая летучая мышь. (Потом мы посмотрим их фотографии на компьютере.) Однако животные только клекотали и рычали, не в состоянии произнести имен своих создателей.

Поэтому боги вымесили новых существ из ила. Но илистые люди не могли удержать своей формы. Их лица обвисали, размягченные водой, возвращаясь к земле, из которой были вылеплены. Они не могли говорить, лишь бессвязно булькали. Со временем их перекашивало на сторону, они не могли размножаться, чтобы продлить свое существование.

Следующая попытка богов интересует нас больше всего. Они создали деревянных человечков, похожих на куклы. Сочлененные суставы позволяли этим человечкам свободно двигаться. На их искусно вырезанных лицах двигались губы, открывались и закрывались глаза. Эти марионетки без веревочек начали жить в домах и деревнях, погрузившись в суету жизни.

Но боги обнаружили, что деревянные человечки не имели ни душ, ни разума, поэтому не могли правильно восхвалять своих создателей. Боги наслали великий потоп, чтобы уничтожить деревянных человечков, и приказали зверям джунглей атаковать их. Когда ярость богов прошла, деревянные человечки стали обезьянами.

И только потом боги решили заняться кукурузой.

Многие думали, не расстроятся ли деревянные человечки тому, что проиграли детям кукурузы. Возможно, они все еще сидят в тени и ждут, когда удача повернется к ним лицом и творение изменит свой путь.

* * *

Черные шестиугольники были солнечными панелями, как объяснил Атакс, главный из трех посланников планеты «е» звезды 61 Девы. Вместе они обеспечивали достаточно энергии для поддержания жизни всего человеческого сообщества на этой планете. Бронзовые плиты были городами, гигантскими вычислительными массивами, где триллионы людей жили в виде виртуальных алгоритмов вычислений.

Когда Атакс и другие колонисты впервые прибыли сюда, планета «e» звезды 61 Девы не была особо гостеприимна к жителям Земли. Здесь было слишком жарко, воздух был чересчур ядовит, а инопланетная жизнь, в основном примитивные микробы, – смертельно опасна.

Однако Атакс и другие, сошедшие на поверхность, не являлись людьми в том смысле, в котором это слово виделось Мэгги: больше металла, чем воды, и они больше не были ограничены пределами органической химии. Колонисты быстро соорудили сталеплавильные печи и литейные цеха, и вскоре их потомки распространились по всей планете.

В большинстве случаев они выбирали слияние с Сингулярностью – общим Мировым Разумом, который являлся одновременно искусственным и органическим, где миллиарды лет проходили за секунду, так как мысль обрабатывалась на скоростях квантовых вычислений. В мире битов и кубитов они жили как боги.

Но иногда они ощущали наследственную тягу к обретению телесности, поэтому могли стать личностями и облечь себя в форму машин вроде той, в которой Атакс и его спутники предстали перед гостями. Здесь они жили в замедленном времени – в мире атомов и звезд.

Больше не осталось никакой разницы между духом и машиной.

– Вот так сейчас выглядит человечество, – сказал Атакс, медленно вращаясь вокруг себя, чтобы все колонисты с «Морской пены» могли оценить его металлическое тело. – Наши тела сделаны из стали и титана, а мозги – из графена и кремния. Нас практически невозможно уничтожить. Смотрите, мы даже можем перемещаться в космосе без кораблей, скафандров и прочих защитных слоев. Тленная плоть осталась далеко позади.

Атакс и прочие пристально смотрели на собравшихся вокруг древних людей. Мэгги уставилась в их темные линзы, пытаясь понять, что чувствуют эти машины. Любопытство? Ностальгию? Жалость?

Глядя на меняющиеся металлические лица, грубую подделку плоти и крови, Мэгги невольно содрогнулась. Она посмотрела на Бобби, который, казалось, был вне себя от восторга.

– Вы можете присоединиться к нам, если хотите, или продолжить существовать в исходной форме. Конечно, вам будет трудно определиться, так как у вас нет никакого опыта подобной жизни. Однако это ваше дело. Мы не можем выбирать за вас.

Что-то новенькое, – подумала Мэгги.

Даже вечная юность и вечная жизнь не казались такими вожделенными, как свобода быть машиной, думающей машиной, наделенной суровой красотой кристаллических матриц, а не неряшливыми и несовершенными живыми клетками.

Наконец человечество в своей эволюции достигло сфер интеллектуального проектирования.

* * *

– Я не боюсь, – сказала Сара.

Она попросилась побыть немного с Мэгги после того, как все уйдут. Мэгги обняла ее крепко-крепко, чувствуя, что маленькая девочка тоже пытается как может обнять ее.

– Думаешь, прапрадедушка Жуан разочаровался бы во мне? – спросила Сара. – Я не выбрала то же, что и он.

– Я знаю, что он хотел бы, чтобы ты приняла решение сама, – ответила Мэгги. – Люди меняются и как вид, и как личности. Мы не знаем, что бы выбрал он, если бы ему предложили такие возможности. Но в любом случае никогда не позволяй прошлому определять твой выбор.

Она поцеловала Сару в щеку и отпустила. Появилась машина, чтобы забрать Сару с собой на трансформацию.

Она – последняя из детей, не прошедших процедуру обретения бессмертия, – подумала Мэгги. – А теперь будет первой, кто станет машиной.

* * *

Хотя Мэгги отказывалась наблюдать за трансформацией других, по просьбе Бобби она смотрела за тем, как ее сына заменяют по фрагментам.

– У тебя никогда не будет детей, – сказала она.

– Напротив, – возразил он, сгибая свои новые металлические руки, которые были гораздо крупнее и мощнее его прежних рук мальчишки. – У меня будет бесчисленное количество детей, порожденных моим разумом. – Его электронный голос приятно гудел, словно это была обучающая программа. – Они наследуют мои мысли и, конечно же, твои гены. А однажды, если они захотят, я создам для них тела, такие же прекрасные и функциональные, как вот это тело, в которое меня сейчас облачат.

Он потянулся к ней, чтобы коснуться ее руки, и холодные металлические пальцы плавно заскользили по ее коже, ведь на конце каждого пальца были наноструктуры, по ощущениям не отличавшиеся от живой плоти. Она вздрогнула.

Бобби улыбнулся, и тонкая сетка из тысячи штырьков пошла волнами веселья.

Она невольно отпрянула от него.

Подвижное лицо Бобби стало серьезным, недвижимым, лишенным какого-либо выражения.

Она поняла это безмолвное обвинение. Какое она имела право чувствовать отвращение? Она тоже относилась к своему телу как к машине, но состоящей из жиров и белков, из клеток и мышц. Ее сознание также находилось в оболочке, которая уже давно пережила отведенный ей срок. Она была настолько же «неестественной», как и он.

И все же она горько плакала, глядя, как ее сын исчезал под подвижным каркасом металла.

Он больше не сможет плакать, – думала она, словно это было единственным, что их разделяло.

* * *

Бобби оказался прав. Те, чье физическое взросление остановилось в детском возрасте, быстрее других приняли решение о своей загрузке во всеобщую сеть. Их сознание было гибким, поэтому для них переход из плоти в металл воспринимался просто как модернизация оборудования.

С другой стороны, более старые бессмертные колебались, не решаясь оставить свое прошлое – те последние признаки человечества. Однако один за другим не выдерживали и они.

Годами Мэгги оставалась единственным органическим человеком на планете «e» звезды 61 Девы и, возможно, во всей Вселенной. Машины построили для нее специальный дом, огражденный от жары, яда и непрекращающегося шума планеты, и Мэгги целыми днями просматривала архивы «Морской пены», анналы долгого, навсегда ушедшего прошлого человечества. По большому счету, машины оставили ее в покое.

В один день маленькая машина, около полуметра высотой, пришла в ее дом и нерешительно подошла к Мэгги, всем своим видом напоминая щенка.

– Ты кто? – спросила Мэгги.

– Я твоя внучка, – сказала маленькая машина.

– Итак, Бобби все-таки решил завести ребенка, – сказала Мэгги. – Долго же он к этому шел.

– Я 5 032 322 ребенок моего родителя.

Мэгги стало плохо. Вскоре после трансформации в машину Бобби решил пройти весь путь до конца и присоединиться к Сингулярности. Они долго не говорили друг с другом.

– Как тебя зовут?

– У меня нет имени в том смысле, как понимаешь его ты. Если хочешь, называй меня Афиной.

– Почему?

– Это имя из истории, которую мой родитель рассказывал мне в моем младенчестве.

Мэгги уже не так строго смотрела на маленькую машину.

– Сколько тебе лет?

– Трудно ответить на этот вопрос, – ответила Афина. – Мы рождаемся виртуальными, поэтому каждая секунда нашего существования в Сингулярности состоит из триллионов вычислительных циклов. В этом состоянии у меня возникает больше мыслей в секунду, чем у тебя за всю твою жизнь.

Мэгги посмотрела на свою внучку, миниатюрного механического центавра, только что сделанное блестящее существо, которое, однако, было старше и мудрее ее по большинству показателей.

– Зачем ты устроила этот маскарад – чтобы я думала о тебе как о ребенке?

– Потому что я хочу послушать твои истории, – ответила Афина. – Древние легенды.

Они все еще юные, – подумала Мэгги, – каждый раз что-то новое.

Почему старики не могут снова стать молодыми?

Так Мэгги тоже решила загрузится во всеобщую сеть, чтобы быть со своей семьей.

* * *

В начале начал мир был громадной пустотой, иссеченной ледяными реками, полными яда. Яд стекался, твердел и стал наконец Имиром, первым гигантом, и Аудумлой, гигантской ледяной коровой.

Имир питался молоком Аудумлы и рос сильным.

Конечно, ты никогда не видела коровы. Это такое существо, которое дает молоко. А молоко… ты пила бы его, будь ты…

Скажем так: это почти как ты потребляешь электричество, сначала, когда ты совсем маленькая, понемногу, а потом, когда растешь, все больше и больше, чтобы набираться сил.

Имир все рос и рос, пока наконец три бога, его брата: Вили, Ве и Один, не убили его. Из его трупа боги создали мир: его кровь стала теплым соленым морем, его плоть – жирной плодородной землей, его кости – твердыми горами, о которых ломается плуг, а его волосы – шумящими темными лесами. Из его широких бровей боги создали Мидгард – мир, где живут люди.

После смерти Имира три брата-бога прогуливались по побережью. Наконец они набрели на два лежавших рядом дерева. Боги смастерили из древесины две фигурки человека. Один из братьев вдохнул жизнь в деревянные фигурки, другой дал им разум, а третий – чувства и дар речи. Так появились на свете Аск и Эмбла, первый мужчина и первая женщина.

Ты скептически относишься к тому, что мужчины и женщины когда-то были сделаны из деревьев? Но ты ведь сделана из металла? Почему бы не предположить, что из деревьев также можно сделать неплохие тела?

Теперь я расскажу тебе, что значат их имена. Имя «Аск» произошло от ясеня, твердого дерева, использовавшегося раньше для добывания огня трением. «Эмбла» значит ольха, более мягкая древесина которой легко воспламеняется. Вращение палочки для добывания огня до тех пор, пока щепки не загорятся, позволяло людям, рассказывавшим эту историю, проводить аналогию с сексом, и, может, именно об этом они на самом деле и хотели рассказать.

Когда-то давным-давно твои предки устроили бы грандиозный скандал, если бы узнали, что я так открыто говорю с тобой о сексе. Это слово все еще является для тебя тайной, но нет уже того ореола, который когда-то его окружал. Еще до того, как мы научились жить вечно, секс и дети были нашим самым серьезным приближением к бессмертию.

* * *

Подобно процветающему улью, Сингулярность начала отправлять непрерывные потоки колонистов вдаль от планеты «e» звезды 61 Девы.

Однажды Афина пришла к Мэгги и сказала, что готова материализоваться и получить в управление собственную колонию.

От одной мысли, что она больше не увидит Афину, Мэгги стало одиноко и пусто. Итак, любить оказалось возможным даже в виде машины.

Почему бы мне не отправиться с тобой? – спросила она. – Твоим детям будет полезно сохранить связь с прошлым.

И электрическая радость Афины в ответ на этот вопрос была заразительной.

Сара пришла попрощаться, но Бобби так и не появился. Он не мог простить того, как она отвергла его, когда тот стал машиной.

Даже бессмертные способны горевать, – подумала она.

И вот миллионы сознаний, облаченных в металлические формы роботизированных центавров, словно рой пчел, улетающий на поиски нового улья, поднялись в воздух, сложили свои конечности, чтобы принять форму изящных капель, и взлетели вверх.

Все выше и выше летели они через едкий воздух, через малиновое небо, освобождаясь от гравитации тяжелой планеты, входя в легкий поток солнечного ветра, сливаясь с головокружительным вращением галактики, пока наконец не отправились вдаль через моря звезд.

* * *

Один световой год сменялся другим, пока они летели через великую пустоту между звездами. Они пролетали планеты, которые уже были заселены более ранними колониями, миры, которые цвели среди собственных массивов шестиугольных панелей под управлением собственных гудящих Сингулярностей.

Вперед и вперед летели они в поисках идеальной планеты, нового мира, который бы смогли назвать своим домом.

На своем пути они собрались в рой, защищаясь от холодного космоса. Интеллект, сложность, жизнь, вычисления – все казалось таким малым и незначительным по сравнению с великой и вечной пустотой. Они чувствовали, как притягательны далекие черные дыры, наблюдали за величественным мерцанием взрывающихся сверхновых. И они держались близко-близко друг к другу, пытаясь найти успокоение в своей общей принадлежности людскому роду.

И пока они летели в полусне и полудреме, Мэгги рассказывала колонистам истории, сплетая радиоволнами скопления странников словно нитями паутины.

* * *

Существует столько историй о Времени творения, секретных и священных. Но лишь немногие из них были рассказаны чужакам, вот одна из них.

В начале было небо и была земля, и эта земля была плоской и безжизненной, как блестящая поверхность наших тел из титанового сплава.

Но под землей жили и видели сны духи.

Когда начался ход времени, духи вышли из своего оцепенения.

Они вырвались на поверхность и сначала приняли облик животных: Эму, Коалы, Утконоса, Динго, Кенгуру, Акулы… Некоторые даже приняли облик людей. Их формы не были постоянными, они могли менять их по собственному усмотрению.

Они витали над землей и работали по ее усовершенствованию: ровняли долины и взбивали холмы, счищали землю, чтобы сделать пустыни, рыли канавы, чтобы потекли реки.

И они рождали детей, которые уже не могли менять формы: животные, растения, люди. Эти дети были последствием Времени творения, но не его порождением.

Когда духи устали, они вернулись в землю, откуда пришли. А дети остались на земле, очень смутно вспоминая Время творения – время, которое существовало до того, как начался его ход.

Но кто может сказать, что мы не сможем вернуться в то состояние: во время, когда сможем менять форму по собственному желанию, когда время перестанет иметь хоть какое-то значение?

* * *

И после ее снов они проснулись в другом сне.

Внезапно они остановились в пустоте космоса все еще за много световых лет до места своего назначения. Они были окружены мерцающим светом.

Нет, не совсем светом. Хотя объективы, установленные на их корпуса, могли видеть значительно шире светового спектра, доступного примитивному человеческому глазу, это энергетическое поле вокруг них вибрировало на частотах гораздо выше и гораздо ниже даже их собственных пределов.

Энергетическое поле замедлялось, чтобы выровняться относительно досветовых скоростей полета Мэгги и других колонистов.

Уже не далеко.

Мысль накатила на их сознания, как волна, и все их логические элементы как будто стали вибрировать в симпатии. Мысль казалась чужой и в то же время очень знакомой.

Мэгги посмотрела на Афину, которая летела рядом.

Ты это слышала? – сказали они друг другу практически одновременно. Их мысли легко и ласково касались друг друга через радиоволны.

Мэгги обратилась в пустоту своей мыслью:

Вы люди?

Пауза длилась миллиардные доли секунды, которые казались вечностью при тех скоростях, на которых они двигались.

Мы не думали так о себе уже давным-давно.

И Мэгги почувствовала волны мыслей, образов, чувств, которые нахлынули на нее со всех направлений. Это ошеломило ее!

За одну наносекунду она испытала радость от полета вдоль поверхности газового гиганта, незначительный шторм на котором мог бы испепелить Землю. Она узнала, что значит плыть в хромосфере звезды, кататься на раскаленных добела шлейфах и вспышках, которые поднимались на сотни тысяч километров. Она ощутила одиночество: вся Вселенная стала общей игровой площадкой – но у тебя так и не появилось дома.

Мы отправились вслед за вами и разминулись.

Добро пожаловать, древние. Уже не далеко.

* * *

Были времена, когда мы знали множество историй о сотворении мира. Каждый континент был большим, на них жило много разных народов, и каждый рассказывал свою историю.

Затем многие народы исчезли, и их истории забылись.

Однако эта история не забылась. Искаженная, измененная под восприятие чужаков, тем не менее хранящая искорку правды.

Вначале мир был пуст, в нем не было света, и духи жили в кромешной тьме.

Первым проснулось Солнце, оно превратило воду в пар, пар поднялся в небо, и обнажилась твердь земли. Другие духи: Человек, Леопард, Журавль, Лев, Зебра, Гну и даже Гиппопотам проснулись вслед за ним. Они бродили по равнинам и радостно разговаривали друг с другом.

Но затем Солнце закатилось, и животные вместе с Человеком сидели во тьме, боясь двигаться. И только когда наступило утро, все опять зашевелились.

Но Человеку не хотелось ждать каждую ночь. Однажды ночью Человек изобрел огонь, чтобы иметь собственное солнце, тепло и свет, который подчинялся бы его желаниям. В ту ночь это проложило пропасть между ним и животными: отныне и навсегда.

Итак, Человек всегда стремился к свету, к тому свету, который дарил ему жизнь и к которому Человек рано или поздно вернется.

В ночи, собравшись вокруг костра, люди рассказывали друг другу снова и снова разные правдивые истории.

* * *

Мэгги решила стать частью света.

Она уже давным-давно сбросила свой корпус, свой дом, свое тело. Несколько веков назад? Несколько тысячелетий? Несколько миллиардов лет? Эти измерения времени больше не имели никакого значения.

Став энергией, Мэгги и другие узнали, как сливаться, распространяться, мерцать и излучать. Она узнала, как витать меж звездами, когда ее сознание словно лента проходило сквозь пространство и время.

Она мчалась с одного конца галактики на другой.

Однажды она проплыла сквозь энергетическую структуру, которая была Афиной. Мэгги почувствовала ребенка как легкую дрожь, как смех.

Правда чудесно, прабабушка? Приходи как-нибудь к нам с Сарой!

Но Мэгги уже не могла ответить. Афина была уже очень далеко.

Мне не хватает корпуса.

Это был Бобби, которого она встретила зависшим над черной дырой.

Несколько тысяч лет они вместе наблюдали за черной дырой из-за горизонта событий.

Это прекрасно, – сказал он. – Но иногда мне кажется, что прежняя оболочка была лучше.

Ты просто стареешь, – ответила она. – Как, впрочем, и я.

Они коснулись друг друга, и та часть вселенной, где они пребывали, ярко осветилась на короткое время, как при ионных бурях, которые разыгрываются во время их смеха.

И они попрощались друг с другом.

* * *

Вот хорошая планета, – подумала Мэгги.

Планета была маленькой, достаточно скалистой, практически полностью покрытой океаном.

Она опустилась на большой остров, неподалеку от устья реки.

Солнце светило над головой, достаточно теплое, так как она увидела пар, поднимавшийся с илистых берегов. Она плавно скользила над поймой.

Ил казался таким соблазнительным… Она остановилась, уплотнилась, чтобы энергетические структуры обрели достаточную силу. Разогнав воду, она извлекла горсть жирного, плодородного ила на берег. Затем она вылепила фигурку, напоминавшую человека: руки, упертые в бока, круглая голова с неявно выраженным впадинами и вырезами для глаз, носа, рта.

Она посмотрела некоторое время на фигурку Жуана, погладила ее, затем оставила высохнуть на солнце.

Оглядевшись, она увидела стебельки травы, покрытые яркими кремниевыми бусинами и черными цветами, старавшимися впитать как можно больше солнечного света. Она видела серебряные очертания, мелькающие в бурой воде, и золотые тени, парившие в темно-синем небе. Она видела огромные чешуйчатые тела, неуклюже двигавшиеся и мычащие вдали, а совсем поблизости вверх взмыл огромный гейзер, и теплый туман от него украсился радугами.

Она была совсем одна. Не было никого, с кем можно было бы поговорить, – и не с кем было поделиться всей этой красотой.

Она услышала беспокойное шуршание и посмотрела туда, откуда раздавался звук. Невдалеке от реки из густой чащи леса, состоявшего из деревьев с треугольными стволами и пентагональными листьями, выглядывали крохотные существа, головы которых были усыпаны глазами, похожими на алмазы.

Все ближе и ближе подплывала она к этим существам. С легкостью она извлекла из них длинные цепочки определенной молекулы – инструкций для следующих поколений. Она внесла незначительные изменения и отпустила их.

Существа взвизгнули и умчались прочь, пытаясь понять, что за внезапные изменения только что произошли у них внутри.

Она не сделала ничего выдающегося: просто небольшую коррекцию, легкий толчок в нужном направлении. Это изменение продолжит мутировать, мутации будут развиваться и дальше через многие годы после того, как она покинет эту планету. Через несколько сотен поколений этих изменений будет достаточно, чтобы вызвать искру, которая разгорится и станет ярче, ярче – пока эти существа не захотят оставить на земле кусочек солнца для освещения тьмы, не захотят называть вещи вокруг, не начнут рассказывать друг другу истории о том, как они появились на свет. И они смогут выбирать.

Что-то новое во вселенной. Новое прибавление к нашей семье.

Но теперь нужно было возвращаться к звездам.

Мэгги начала подниматься с острова. Море под ней разбивало волны о берег, и каждая волна догоняла предыдущую, подминала ее под себя и выкатывалась на берег чуть-чуть дальше. Частички морской пены всплывали, подхватывались ветром и уносились в неведомый мир.

Моно-но аварэ

Мир выглядит как иероглиф кандзи, обозначающий зонтик, но только он нарисован очень плохо из-за моего ужасного почерка – все части несоразмерны.

Мой отец очень стыдился того, как я все еще по-детски рисовал иероглифы. Конечно, сейчас я вряд ли смогу написать многие из них. Мое официальное обучение в школе там, в Японии, закончилось, когда мне было всего восемь.

Однако сейчас сойдет и этот плохо нарисованный иероглиф.

Вот этот купол – солнечный парус. Даже искаженный иероглиф кандзи позволит тебе оценить его огромный размер. В сотни раз тоньше рисовой бумаги, этот вращающийся диск простирается на тысячу километров в космосе словно гигантский воздушный змей, перед которым стоит только одна задача: ловить каждый мимолетный фотон. Он специально загораживает небо.

Под ним качается длинный кабель, выполненный из углеродных нанотрубок, сотню километров длиной, легкий, прочный и гибкий. На конце этого кабеля – главная часть «Подающего надежду», жилого модуля в виде пятисотметрового цилиндра, где в тесноте живет 1021 житель нашего мира.

Свет солнца толкает парус, придавая нам движение по постоянно расширяющейся и ускоряющейся спиральной орбите вдаль от нашей звезды. Ускорение позволяет нам удерживаться на палубах, придает всему вес.

Траектория нашего полета направлена к звезде под названием 61 Девы. Ты ее сейчас не видишь, потому что она скрыта под куполом солнечного паруса. «Подающий надежду» долетит туда примерно через три сотни лет. Если нам всем повезет, мои прапрапра (однажды я подсчитал, сколько всего «пра» должно получиться, но теперь уже не помню) правнуки увидят новый мир.

В жилом модуле нет окон, мы не можем смотреть на проплывающие вокруг звезды. Большинству из нас все равно, так как нам давно наскучило за ними наблюдать. Но мне нравится смотреть через камеры, установленные в нижней части корабля, и любоваться гаснущим красноватым сиянием нашего Солнца, нашего прошлого.

* * *

– Хирото, – папа тряс меня за плечо, пытаясь разбудить. – Собирай вещи. Время пришло.

Мой маленький чемодан был готов. Мне оставалось положить в него личный набор для игры в го. Папа подарил его, когда мне исполнилось пять. Моим любимым временем дня с тех пор стало время игры в го.

Солнце еще не встало, когда мы с мамой и папой вышли на улицу. Все соседи высыпали из своих домов, также упаковав вещи, мы вежливо приветствовали друг друга под летним звездным небом. Как всегда, я посмотрел на Молот. Найти его было уже совсем несложно. На моей памяти астероид был ярчайшим объектом на небе, кроме луны, и с каждым годом он становился все ярче и ярче.

Прямо по середине улицы ехал грузовик с установленным в кузове репродуктором.

– Внимание, жители Куруме! Сохраняя спокойствие, пройдите к автобусной остановке. Там будет достаточно автобусов, чтобы довезти всех до станции, где вы сядете на поезд до Кагосимы. Запрещается пользоваться автомобильным транспортом. Дороги должны остаться свободными для автобусов эвакуации и автомобилей официальных лиц!

Семьи медленно потянулись вниз по тротуарам.

– Госпожа Маеда, – сказал папа нашей соседке, – давайте я понесу ваш багаж?

– Я очень признательна, – ответила пожилая женщина.

Через десять минут ходьбы госпожа Маеда остановилась и прислонилась к фонарю.

– Еще совсем немного, бабушка, – сказал я. Она кивнула, но ее дыхание перехватило настолько, что она не могла говорить. Я пытался подбодрить ее: – Вы ведь увидите в Кагосиме своего внука. Я тоже очень по нему скучаю. Вы сможете сидеть рядом с ним и со всеми нами на космических кораблях. Говорят, что места хватит всем.

Мама посмотрела на меня и одобрительно улыбнулась.

– Как нам повезло, что мы здесь оказались, – сказал папа. Он показал рукой на стройные ряды людей, идущих на автобусную остановку, на серьезных молодых людей в чистых рубашках и туфлях, на женщин в расцвете лет, помогавших своим престарелым родителям, на чистые, пустые улицы, где, несмотря на толпы народа, стояла тишина, никто не повышал голос громче шепота. Казалось, что тесная связь между всеми людьми – семьями, соседями, друзьями, коллегами – ощущалась в самом воздухе. Она была такой же невидимой и прочной, как шелковые нити.

Я видел по телевизору, что происходило в других местах по всему миру: кричащие мародеры бегали по улицам, солдаты и полицейские стреляли в воздух и периодически по толпе, горящие здания, груды мертвых тел, генералы, орущие перед яростными толпами, призывающие к мести за прошлые обиды даже во время конца света.

– Хирото, я хочу, чтобы ты это запомнил, – сказал папа. Он посмотрел вокруг, не в силах сдержать чувств. – Именно перед лицом опасности мы показываем нашу силу как единый народ. Пойми, что нас характеризует не одиночество каждого человека по отдельности, но сплетение взаимоотношений, объединяющее всех. Человек должен стать выше своих корыстных потребностей, чтобы все смогли жить в гармонии. Отдельный человек мал и немощен, но вместе, объединенная в одно целое, японская нация является непобедимой.

* * *

– Мистер Симидзу, – сказал восьмилетний Бобби. – Мне не нравится эта игра.

Школа находилась в самом центре цилиндрического жилого модуля, где защита от радиации была надежнее всего. В центре класса висел большой американский флаг, которому каждое утро все дети давали клятву верности. По бокам от американского флага в два ряда висели флаги поменьше, принадлежавшие другим государствам, чьи выжившие представители находились на борту «Подающего надежду». Слева в конце висит детский рисунок Хиномару, японского флага. Углы белой бумаги свернулись, и некогда ярко-красное восходящее солнце стало блекло-оранжевым солнцем заката. Я нарисовал его в тот день, когда поднялся на борт «Подающего надежду».

Я пододвинул стол к столу, где сидели Бобби и его друг Эрик.

– Почему тебе не нравится эта игра?

Между двумя мальчишками лежала разграфленная доска девятнадцать на девятнадцать клеток. На пересечениях линий были выложены черные и белые камешки.

Каждые две недели у меня был выходной, я не занимался своими обычными обязанностями по отслеживанию состояния солнечного паруса, а приходил сюда, чтобы дать детям какие-нибудь сведения о Японии. Иногда мне казалось это глупым. Чему я мог научить их, если мои смутные воспоминания о Японии ограничиваются лишь детскими годами?

Но другого выбора у меня не было. Все технические специалисты, которые вроде меня не являлись американцами, чувствовали, что наша обязанность состоит в участии в программах взаимного культурного обогащения в школе – рассказать другим все, что только возможно.

– Все камешки выглядят одинаково, – сказал Бобби, – и они не двигаются. Они какие-то скучные.

– А какая игра тебе нравится? – спросил я.

– Защитник от астероидов! – ответил Эрик. – Вот это классная игра. Там тебе нужно спасти мир.

– Я имею в виду не компьютерную игру.

Бобби пожал плечами:

– Шахматы, наверное. Мне нравится королева. Она такая мощная и отличается от всех остальных. Настоящая героиня.

– Шахматы – это игра коротких стычек, – сказал я. – Охват го намного шире. Здесь разворачиваются целые сражения.

– В го нет никаких героев, – упрямо твердил Бобби.

И я не знал, что ему ответить.

* * *

В Кагосиме негде было остановиться, поэтому все спали вдоль дороги в космопорт. На горизонте мы видели огромные серебряные эвакуационные корабли, сияющие на солнце.

Папа объяснил, что фрагменты, отколовшиеся от Молота, направлялись к Марсу и Луне, поэтому кораблям придется вывозить нас дальше в открытый космос, где мы окажемся в полной безопасности.

– Я хотел бы сесть у окна, – сказал я, представляя, как вокруг будут проплывать звезды.

– Ты должен уступить место у окна тем, кто младше тебя, – ответил папа. – Помни, что мы все должны чем-то жертвовать, чтобы выжить.

Мы сложили стену из наших чемоданов и завесили их тканью, чтобы хоть как-то защититься от ветра и солнца. Ежедневно к нам наведывались представители властей, чтобы раздать припасы и убедиться, что все хорошо.

– Сохраняйте спокойствие, – говорили они. – Мы знаем, что эвакуация движется очень медленно, но делаем все, что можем. Мест хватит всем.

Мы сохраняли спокойствие. Днем некоторые матери стали организованно проводить с детьми занятия, а отцы определили систему приоритетов, чтобы семьи с престарелыми родителями и маленькими детьми могли первыми подняться на борт, когда корабли будут наконец готовы.

Через четыре дня томительного ожидания заверения государственных представителей уже не звучали убедительно. Поползли слухи.

– Это корабли. С ними что-то не так.

– Строители наврали правительству, когда говорили, что все готово. Ничего не готово, и теперь премьер-министр просто боится признать правду.

– Я слышал, что готов всего один корабль, и на нем улетят только несколько сотен самых важных людей. Другие корабли – всего лишь пустые оболочки для отвода глаз.

– Они надеются, что американцы передумают и построят больше кораблей для своих союзников вроде нас.

Мама подошла к папе и прошептала что-то ему на ухо.

Тот покачал головой и остановил ее.

– Не говори так.

– Но ради Хирото…

– Нет! – Я никогда не видел папу таким злым. Он сделал паузу, проглатывая ком в горле. – Мы должны доверять друг другу и надеяться на премьер-министра и вооруженные силы.

Мама выглядела расстроенной. Я дотянулся и взял ее за руку.

– Я не боюсь, – сказал я.

– И это правильно, – сказал папа с облегчением, – нам нечего бояться.

Он взял меня на руки. Мне стало неловко, потому что он не делал этого с тех пор, как я был совсем маленьким. Папа показал на толпу тысяч и тысяч людей, стоявших вплотную друг к другу, насколько хватало глаз.

– Посмотри, сколько нас: бабушки, молодые отцы, старшие сестры, меньшие братья. Если мы все начнем паниковать и распространять слухи, то станем эгоистичными и неправыми. И многие люди пострадают. Мы должны знать свое место и всегда помнить, что есть более важные проблемы.

* * *

Мы с Минди медленно предавались любви. Мне нравилось вдыхать запах ее темных кудрявых волос: роскошных, теплых, щекотавших нос как море, словно свежая соль.

Потом мы лежали рука об руку, уставившись на мой потолочный монитор.

Там проигрывался зацикленный мною вид гаснущего звездного неба. Минди работала в навигации и записывала для меня видеопотоки высокого качества прямо из кабины экипажа.

Мне нравилось представлять, что это большой световой люк и мы лежим под самыми звездами. Я знал, что другие любят смотреть на своих мониторах фотографии и видео старой Земли, но на меня они производили удручающее впечатление.

– Как сказать «звезда» по-японски? – спросила Минди.

– Хоси, – ответил я.

– А как сказать «гость»?

– Окиакусан.

– Получается, мы хоси окиакусан? Звездные гости?

– Нет, так это не работает, – ответил я.

Минди любит петь, поэтому ей нравится, как звучат другие языки.

– Тяжело услышать музыку за теми словами, значения которых ты не знаешь, – однажды сказала она мне.

Родным языком Минди был испанский, но она помнила его еще меньше, чем я японский. Часто она выспрашивала у меня японские слова и вплетала их в свои песни.

Я пытался составлять для нее поэтические фразы, но, думаю, что не преуспел в этом.

– Вареваре ха, хоси но айда ни кияки ни ките. Мы пришли, чтобы стать гостями среди звезд.

– Есть тысячи способов составить фразу, – говорил папа, – каждый подходит для своей определенной цели.

Он говорил мне, что наш язык полон нюансов и мягкой грации, каждое предложение могло быть поэмой. Язык таил в себе секреты, невысказанные слова были настолько же значимы, насколько и высказанные, контекст скрывался в контексте, слой накладывался за слоем, как сталь в самурайских мечах.

Мне хотелось, чтобы папа был рядом, и я бы спросил его: «Как сказать "Я скучаю по тебе" в контексте, подходящем для моего двадцатипятилетия, когда я последний оставшийся в живых представитель своего народа?»

– Моей сестре очень нравились эти японские комиксы. Манга.

Минди, как и я, сирота. Поэтому мы и сблизились с такой легкостью.

– Ты помнишь что-нибудь о ней?

– Практически нет. Мне было пять или около того, когда я поднялась на этот корабль. А до этого помню только стрельбу повсюду и как мы прячемся в темноте, потом бежим, плачем, воруем еду. Она всегда была рядом и читала мангу, чтобы я не плакала. А потом…

Я смотрел это видео только один раз. С нашей высокой орбиты сине-белый мраморный шарик, наша Земля, вздрогнул на секунду от удара астероида, а потом всколыхнулись тихие волны, разносившие разрушения по всему свету.

Я притянул ее к себе и легонько поцеловал в лоб – поцелуй успокоения.

– Не будем о печальном.

Она сильно сжала меня в объятиях, как будто хотела удержать навсегда.

– Минди, ты помнишь что-нибудь об этих комиксах? – спросил я.

– Помню, что там было много гигантских роботов. Я подумала: «Япония действительно мощная страна».

Я попытался представить себе, как героические гигантские роботы усердно работают по всей Японии, пытаясь спасти людей.

* * *

Извинение премьер-министра транслировали по репродуктору. Некоторые смотрели его по телефону.

Я плохо помню его содержание, но отчетливо слышу тонкий сбивающийся голос премьер-министра и очень бледное, постаревшее лицо. Его слова сожаления звучали очень искренними:

– Я подвел свой народ.

Слухи оказались правдой. Судостроители взяли деньги у правительства, но не построили достаточно мощных кораблей, соответствующих заданным характеристикам. Они не раскрывали свой фарс до самого конца. Мы узнали правду, когда было уже слишком поздно.

Япония – не единственная страна, которая подвела свой народ. Другие страны мира много спорили по поводу того, кто сколько должен вложить в общее дело эвакуации, с тех пор, как ученые обнаружили Молот на траектории столкновения с Землей. А потом, когда план был сорван, большинство решило надеяться на лучшее: что Молот пролетит мимо и что деньги и человеческие жизни нужно потратить на выяснение отношений друг с другом.

После того как премьер-министр закончил говорить, толпа стояла в абсолютной тишине. Несколько злых голосов что-то прокричали, но вскоре угомонились и они. Постепенно, сохраняя спокойствие, люди начали паковать вещи и покидать временные лагеря.

* * *

– Люди просто пошли домой? – скептически спросила Минди.

– Да.

– Никто никого не грабил, не было паникеров, солдаты не поднимали мятежи на улицах?

– Это Япония, – ответил я. В своем голосе я слышал гордость, словно это был голос отца.

– Думаю, что люди просто сдались, – сказала Минди. – Покорились судьбе. Это, наверное, и есть разница культур.

– Нет! – Я старался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. Ее слова задели меня, как замечание Бобби о скучной игре го. – Все было не так.

* * *

– С кем говорит папа? – спросил я.

– Это доктор Гамильтон, – ответила мама. – Мы, то есть он, твой папа и я, вместе учились в американском университете.

Я смотрел, как папа говорит по телефону на английском языке. Он выглядел совершенно другим человеком: и дело было не только в тоне и модуляциях его голоса; его лицо стало более подвижным, он стал больше жестикулировать. Он выглядел как иностранец.

Он кричал в телефон.

– Что папа говорит?

Мама шикнула на меня. Она пристально смотрела на папку, улавливая каждое слово.

– Нет, – сказал папа по телефону. – Нет!

Мне не нужно было это переводить.

Уже потом мама сказала:

– Он пытается поступить правильно, но по-своему.

– Он эгоистичен, как всегда, – сорвался папа.

– Ты несправедлив, – сказала мама. – Он позвонил не мне тайком, а тебе, так как считал, что если бы вы поменялись местами, то он бы с радостью дал любимой женщине шанс выжить, пусть даже находясь рядом с другим мужчиной.

Папа посмотрел на нее. Я никогда не слышал, чтобы мои родители говорили друг другу «Я люблю тебя», но некоторые вещи не перестают быть правдой, даже если их не говорить.

– Я никогда бы не согласилась, – ответила мама, улыбнувшись. Затем она ушла на кухню, чтобы приготовить обед. Папа смотрел ей вслед.

– Сегодня хорошая погода, – сказал он мне. – Пойдем прогуляемся.

Мы прошли мимо наших соседей, которые тоже прогуливались по тротуару. Мы поприветствовали друг друга, спросили о здоровье. Все казалось совершенно обычным. Молот над головой стал еще ярче.

– Должно быть, ты очень напуган, Хирото, – сказал папа.

– Они не будут строить другие корабли?

Папа не ответил. Августовский ветер доносил до нас звуки цикад: чирр, чирр, чиррррр.

– Ничто в крике

Цикад не скажет об их

Скорой смерти.

– Папа?

– Это стихотворение Басё. Ты понял его?

Я замотал головой. Я не особо любил стихотворения.

Папа вздохнул и улыбнулся. Он посмотрел на закат и снова заговорил:

«Гаснущий солнца свет бесконечно красив,

Хоть очень скоро день подойдет к концу».

Я повторил эти строки про себя. Они пробудили во мне какое-то чувство. И я попытался выразить его своими словами:

– Это как нежный котенок лижет мое сердце.

Папа не засмеялся, а кивнул с очень серьезным видом.

– Это стихотворение классического поэта династии Тань Ли Шанъиня. Хотя он был китайцем, но дух здесь очень японский.

Мы шли дальше, и я остановился у желтого цветка одуванчика. Угол наклона этого цветка показался мне очень красивым. Я снова почувствовал прикосновение языка котенка к своему сердцу.

– Цветок… – начал я, не в состоянии подобрать нужных слов.

Папа заговорил:

– Плакучий цветок

Желтый, как лунный свет,

Такой слабый в ночи.

Я кивнул. Этот образ казался мне таким мимолетным и таким постоянным, как мое чувство времени, когда я еще был совсем ребенком. Это и обрадовало меня, и немного опечалило одновременно.

– Все пройдет, Хирото, – сказал папа. – Это чувство у тебя в душе называется моно но-аварэ. Это чувство быстротечности всех вещей в мире. Солнце, одуванчик, цикада, Молот и все мы: мы всего лишь условия уравнений Джеймса Клерка Максвелла, мы все эфемерные образы, которым предначертано полное угасание: будь то за секунду или за миллиарды лет.

Я посмотрел вокруг: на чистые улицы, на медленно прохаживающихся людей, на траву, на вечерний свет. Я знал, что всему есть свое место, и все было хорошо. Папа и я продолжили свою прогулку, и наши тени касались друг друга на земле.

И хотя Молот висел прямо над нами, я совсем его не боялся.

* * *

Моя работа заключалась в наблюдении за рядами индикаторов на панели. Это было похоже на большую доску для игры го.

В большинстве случаев работа была неимоверно скучной. Индикаторы обозначали натяжение в различных местах солнечного паруса, они несколько менялись в определенной последовательности каждые несколько минут, когда парус чуть сгибался в гаснущем свете отдаляющегося Солнца. Циклическая последовательность свечения индикаторов напоминала мне дыхание спящей Минди.

Мы достигли уже значительной фракции от скорости света. Через несколько лет, когда будем двигаться достаточно быстро, мы возьмем курс на 61 Девы и ее девственные планеты, мы покинем Солнце, которое когда-то давало нам жизнь, оставим его позади, как позабытое прошлое.

Но сегодня индикаторы начали сбоить. Один из них в юго-западном углу начал слишком быстро мигать.

– Навигация, – сказал я в микрофон. – Это станция альфа по мониторингу паруса. Подтвердите наш курс.

Через минуту в наушнике раздался слегка удивленный голос Минди:

– Я не заметила как, но мы слегка сошли с курса. Что случилось?

– Еще пока не знаю. – Я смотрел на ряды индикаторов перед собой, на один упрямый индикатор, который несинхронно мигал, нарушая гармонию.

* * *

Мама поехала со мной в Фукуоку без папы.

– Мы купим подарки на Рождество, – сказала она. – Сделаем тебе сюрприз.

Папа улыбнулся и покачал головой.

Мы шли по оживленным улицам. Возможно, это было последнее Рождество на Земле, поэтому в воздухе ощущалось особое веселье.

В метро я посмотрел на газету в руках мужчины, сидящего рядом. «США наносит ответный удар!» – гласил заголовок. На большом фотоснимке триумфально улыбался американский президент. Ниже был ряд других фотографий, некоторые из них я видел раньше: первый экспериментальный американский корабль эвакуации, сделанный несколько лет назад и взорвавшийся во время пробного полета; лидеры отдельных государств-изгоев берут на себя ответственность прямо с экрана телевизора; американские солдаты маршируют по чужим столицам.

В подвале небольшая статья: «Американские ученые скептически относятся к вероятности Судного дня». Папа сказал, что некоторые люди предпочитают верить, что катастрофы не будет, вместо того чтобы признаться себе, что ничего уже поделать невозможно.

Я с нетерпением ждал, когда мы будем выбирать папе подарок. Но вместо того чтобы отправиться к тем магазинам, где продают электронику, куда, я надеялся, мама отведет меня, чтобы мы купили папе подарок, мы пошли в тот район города, где я никогда раньше не был. Мама достала телефон, позвонила кому-то и кратко переговорила на английском языке. Я посмотрел на нее с удивлением.

Затем я стоял перед зданием с реющим над ним американским флагом. Мы вошли внутрь и присели в зале. Вышел американец. Его лицо было печальным, но он делал все что мог, чтобы выглядеть чуть повеселее.

– Рин, – мужчина обратился к моей матери по имени и запнулся. Этот один короткий слог вместил сожаление, влечение и довольно сложное прошлое.

– Это доктор Гамильтон, – сказала мне мама. Я кивнул и протянул ему руку для рукопожатия. Так делали все американцы в телевизоре.

Доктор Гамильтон немного поговорил с мамой. Она начала плакать, а доктор Гамильтон принял нелепую позу, как будто хотел обнять ее, но не смел.

– Ты останешься с доктором Гамильтоном, – сказала мне мама.

– Что?

Она взяла меня за плечи, наклонилась и посмотрела мне в глаза.

– У американцев на орбите секретный корабль. Это единственный корабль, который смог взлететь в космос, прежде чем началась война. Корабль спроектировал сам доктор Гамильтон. Он… мой старый друг, он может взять на борт еще одного человека. Это твой единственный шанс.

– Нет, я никуда не полечу.

В конце концов мама открыла дверь, чтобы уйти. Доктор Гамильтон крепко держал меня, хотя я пинался и кричал.

И все мы очень удивились, когда за открытой дверью увидели моего папу.

Мама залилась слезами.

Папа обнял ее. Я никогда не видел, чтобы он ее обнимал. Это казалось очень американским поступком.

– Прости, – сказала мама. Она плакала и все время повторяла: «Прости».

– Все хорошо, – сказал папа. – Я все понимаю.

Доктор Гамильтон отпустил меня. Я подбежал к родителям и вцепился в них крепко-крепко.

Мама посмотрела на папу, и этот взгляд вместил целую бездну смыслов.

Лицо папы смягчилось, будто ожила восковая статуя. Он вздохнул и посмотрел на меня.

– Ты ведь не боишься, правда? – спросил папа.

Я замотал головой.

– Тогда тебе можно отправляться в путь, – сказал он. Он посмотрел в глаза доктора Гамильтона. – Спасибо, что заботитесь о моем сыне.

Мы с мамой с удивлением посмотрели на него.

Одуванчик

На холодном осеннем ветру

Далеко развеял семена.

Я кивнул, делая вид, что все понял.

Папа обнял меня, быстро и отчаянно.

– Помни, что ты японец!

И они ушли.

* * *

– Что-то пробило парус, – сказал доктор Гамильтон.

В тесном помещении собралось только высшее командование и мы с Минди, так как нам уже все было известно. Не стоило сеять панику среди людей.

– Дыра приводит к крену корабля, мы сбиваемся с курса. Если дыру не залатать, разрыв будет расти, и парус полностью выйдет из строя. «Подающий надежду» будет дрейфовать в открытом космосе.

– Есть способ его починить? – спросил капитан.

Доктор Гамильтон, который был для меня как отец, покачал своей седой головой. Я никогда не видел его настолько подавленным.

– Разрыв находится в нескольких сотнях километров от основания паруса. Уйдет немало дней, чтобы добраться до этого места, потому что невозможно передвигаться слишком быстро вдоль поверхности паруса – риск еще одного повреждения чересчур велик. А к тому времени, как кто-то туда доберется, разрыв станет критично большим, чтобы его можно было устранить.

Что тут поделаешь. Все пройдет.

Я закрыл глаза и представил наш парус. Пленка настолько тонка, что если ее коснуться слишком грубо, она порвется. Однако мембрана отличается сложной системой сгибов и раздвижных опор, которые придают парусу прочность и натяжение. Будучи еще ребенком, я наблюдал, как его раскрывают в космосе, и он напомнил мне те оригами, что делала моя мать.

Я представил, как цепляю привязной трос к подмосткам опор и скольжу вдоль поверхности паруса словно стрекоза, перелетающая низко-низко над озерной гладью.

– Я могу добраться до нужного места за семьдесят два часа, – сказал я.

Все обернулись, чтобы взглянуть на меня.

Я объяснил свою мысль:

– Я знаю последовательности опор, так как отслеживал их состояние всю свою жизнь. Я смогу найти кратчайший путь.

Доктор Гамильтон колебался:

– Эти опоры никогда не были предназначены для подобных маневров. Я даже не планировал такого.

– Тогда будем импровизировать, – сказала Минди. – Мы же, в конце концов, американцы. Мы никогда не сдаемся.

Доктор Гамильтон взглянул на нее:

– Спасибо, Минди.

Мы планировали, спорили, кричали друг на друга и работали всю ночь.

* * *

Восхождение по кабелю от жилого модуля до солнечного паруса было длинным и трудным. Оно заняло практически двенадцать часов.

Я просто покажу вам, как я выглядел, на примере второго иероглифа моего имени:

То есть «парить высоко». Видите этот ключ иероглифа слева? Это я, пристегнутый к кабелю, из моего шлема торчат две антенны. На спине – крылья. Вообще-то в моем случае – это ускорительные ракеты и дополнительные топливные баки, чтобы я летел все вверх и вверх до огромного отражающего купола, который закрывает собой все небо, – до легкого, как паутина, зеркала солнечного паруса.

Минди переговаривалась со мной по радиоканалу. Мы рассказывали друг другу анекдоты, делились тайнами, говорили о том, чем планируем заняться в будущем. Когда нам не о чем стало говорить, она начала петь, чтобы помешать мне заснуть.

– Вареваре ха, хоси но айда ни кияки ни ките.

* * *

Однако путь наверх был еще простым. Путь вдоль паруса по целой сети опор до места разрыва – гораздо более трудная задача.

Прошло тридцать шесть часов с тех пор, как я покинул корабль. Голос Минди звучал уставшим, ослабевшим. Она то и дело зевала.

– Спи, родная, – шептал я в микрофон. Я так устал, что мечтал сомкнуть веки хоть на секунду.

Я иду по дороге теплым летним вечером, рядом мой отец.

«Мы живем в стране вулканов и землетрясений, тайфунов и цунами, Хирото. Наше существование всегда было связано с огромными рисками, ведь мы зажаты на тонком слое поверхности этой планеты между бушующим под нами пламенем и ледяной пустотой у нас над головами».

И снова я совсем один в своем скафандре. Моя мгновенная потеря концентрации привела к тому, что я ударился рюкзаком об одну из поперечин паруса, практически потеряв топливный бак. Я вовремя успел его схватить. Масса моего оборудования была облегчена насколько возможно, чтобы я двигался быстро, поэтому возможности ошибаться попросту не было. Я не мог позволить себе что-либо потерять.

Я попытался стряхнуть с себя сон и продолжить движение.

«Однако осознание приближения смерти, красоты, присущей каждому мгновению, позволяет нам переносить все трудности. Моно но-аварэ, сынок, – это сопереживание вселенной. Это душа нашего народа. Она позволила нам пережить Хиросиму, пережить оккупацию, пережить лишения и вероятность полного уничтожения и при этом не впасть в отчаяние».

– Хирото, просыпайся! – отчаянно взывал голос Минди. Я дернулся и проснулся. Сколько я уже не спал? Два дня, три, четыре?

Последние пятьдесят километров моего пути я не должен держаться за опоры паруса и полагаться только на ракеты, двигаясь без какой-либо привязи вдоль поверхности паруса, когда все вокруг движется со скоростью в несколько долей от скорости света. Голова кружилась от одной только мысли об этом.

И снова рядом мой отец, плывет в космосе под парусом. Мы играем партию в го.

«Посмотри в юго-западный угол. Ты видишь, что твоя армия разделена надвое? Мои белые камни скоро окружат и захватят всю твою группу».

Я посмотрел, куда он показывал, и увидел действительно тяжелую ситуацию. Там был зазор, который я упустил. То, что я воспринимал целой армией, на самом деле было двумя отдельными группами, а посередине – дыра. Необходимо было срочно закрыть зазор своим следующим камнем.

Я отогнал от себя это видение. Мне нужно все закончить, а потом можно и поспать.

Передо мной – дыра в порванном парусе. С той скоростью, с которой мы движемся, даже мельчайшая пылинка, не остановленная ионными полями, может привести к полному хаосу. Неровный край дыры легонько колышется в космосе из-за солнечного ветра и радиационного давления. Хотя каждый фотон очень мал и незначителен, даже не обладает массой, все вместе они могут приводить в движение парус, размерами своими подобный небу, а вместе с ним и тысячу человек.

Вселенная чудесна.

Я поднял черный камень и приготовился заполнить зазор, чтобы объединить свои армии в одну.

Камень превратился обратно в ремкомплект из моего рюкзака. Я маневрировал рулевыми микродвигателями, пока не подобрался прямо к дыре в парусе. Через дыру я увидел звезды, что были над нашими головами, – те звезды, которые никто на корабле не видел уже многие годы. Я смотрел и представлял, что около одной из них человечество однажды объединится в новый народ, восстановится после своего практически полного исчезновения и снова будет процветать.

Тщательно, очень тщательно я наложил заплату на дыру и включил сварочную горелку. Я провел горелкой по дыре, чувствуя, как заплата расплавляется и сваривается с углеводородными цепочками пленки паруса. Когда все будет готово, я распылю на нее атомы серебра, чтобы получился блестящий отражающий слой.

– Я работаю, – сообщил я в микрофон. И услышал приглушенные шумы радости на заднем плане.

– Ты герой! – сказала Минди.

Я представил себя гигантским японским роботом из манги и улыбнулся.

Горелка зашипела и выключилась.

«Смотри внимательно! – сказал папа. – Необходимо сделать следующий ход так, чтобы закрыть эту дыру. Однако ты уверен, что хочешь именно этого?»

Я потряс топливный бак, подсоединенный к горелке. Ничего. Именно этим баком я ударился об одну из поперечин паруса. Должно быть, удар привел к течи, поэтому топлива было недостаточно, чтобы заделать дыру. Заплата тихо колыхалась, только наполовину закрыв дыру.

– Возвращайся немедленно, – сказал доктор Гамильтон. – Мы восполним топливо и попытаемся снова.

Я очень устал. Как бы я себя ни погонял, я не смогу добраться сюда так же быстро. А к тому времени, кто знает, насколько расширится дыра?! Доктор Гамильтон тоже это понимает. Он просто хочет вернуть меня под защиту корабля, в тепло.

У меня остается горючее в баке, запас для обратного пути.

Отец сосредоточенно выжидает.

– Я понял, – медленно сказал я. – Если я сыграю камнем в эту дыру, то не смогу успеть к той маленькой группе на северо-востоке. И ты их захватишь.

– Один камень не может оказаться сразу в двух местах. Тебе выбирать, сынок.

– Скажи мне, что делать.

Я искал ответа в его выражении лица.

– Посмотри вокруг, – сказал отец. И я увидел маму, госпожу Маеду, премьер-министра, всех наших соседей из Куруме и всех людей, которые ждали с нами в Кагосиме, на Кюсю, на всех четырех островах, по всей Земле и на борту «Подающего надежду». Они смотрели на меня выжидающе, следя за моими действиями.

Отец сказал тихим голосом:

Звезды блестят и мерцают.

Мы – лишь проходящие гости,

Улыбка и имя.

– У меня есть решение, – говорю я по радиосвязи доктору Гамильтону.

– Я знала, что ты что-нибудь придумаешь! – говорит Минди. И в ее голосе звучат гордость и радость.

Доктор Гамильтон молчит некоторое время. Он знает, о чем я думаю. А потом:

– Хирото, спасибо тебе.

Я отсоединяю горелку от бесполезного топливного бака и подключаю к баку за спиной. Я включаю ее. Пламя – яркое, слепящее глаза острие света. Я управляю фотонами и атомами перед собой, преобразую их в сочетание силы и света.

Звезды на другой стороне снова надежно скрыты. Зеркальная поверхность паруса идеальна.

– Выровняйте курс, – говорю я в микрофон. – Все готово.

– Подтверждаю, – говорит доктор Гамильтон голосом печального человека, не желающего, чтобы окружающие узнали о его печали.

– Сначала тебе нужно вернуться, – говорит Минди. – Если мы сменим курс, ты не сможешь пристегнуться.

– Все хорошо, милая, – шепчу я в микрофон. – Я не вернусь. У меня недостаточно топлива.

– Мы спасем тебя.

– Вы не сможете передвигаться по опорам так же быстро, как я, – мягко говорю я ей. – Никто не знает их последовательности так же хорошо. К тому времени, как вы доберетесь сюда, у меня закончится воздух.

Я жду, пока она замолчит.

– Не будем о печальном. Я люблю тебя.

Затем я выключаю радиосвязь и отталкиваюсь в открытый космос, чтобы никто не пытался организовать ненужную спасательную операцию. И я падаю вниз, далеко-далеко под купол паруса.

Я смотрю, как парус поворачивается, раскрывая звезды во всем их величии. Солнце, уже такое блеклое, всего лишь звезда среди множества других, не встает и не садится. Я плыву, оставленный на произвол судьбы, один среди них и один из них.

Язык котенка щекочет мое сердце.

* * *

Я ставлю следующий камень в зазор.

Папа играет так, как я и думал: мои камни в северо-восточном углу окружены, оставлены на произвол судьбы.

Но мои основные силы в безопасности. Будущее сулит им процветание.

– Может, есть свои герои и в го, – послышался голос Бобби.

Минди назвала меня героем. Но я лишь обычный человек, оказавшийся в нужном месте и в нужное время. Доктор Гамильтон тоже герой, потому что он спроектировал «Подающего надежду». Минди тоже героиня, потому что она не дала мне заснуть. И моя мать героиня, потому что была готова расстаться со мной, чтобы я выжил. Мой отец, конечно же, герой, потому что показал, как правильно поступить.

Нас определяют наши места – места, что мы занимаем в сплетении чужих жизней.

Я перевел взгляд на поле го и смотрел, как камни сливаются в целые узоры из меняющейся жизни и пульсирующего дыхания.

– Отдельные камни – не герои, но все вместе они способны совершать героические поступки.

– Прекрасный день для прогулки. Пойдем? – говорит отец.

И мы пошли вместе по улице, чтобы запомнить каждый попавшийся на пути стебель травы, каждую росинку, каждый ускользающий луч предсмертного солнца, всю эту бесконечную красоту.

Все разнообразие вкусов

Сказ о пребывании Гуань Юя, китайского бога войны, в Америке

Вся жизнь – сплошной эксперимент.

Ралф Уолдо Эмерсон

Для американца жизнь проходит как партия игры, как период революции, как день битвы.

Алексис де Токвиль

Айдахо-Сити

Парни из Миссури проникли в Айдахо-Сити около 4:30 утра, когда улицы все еще были темны, и окна горели только в доме с надписью «Клуб "Радость Изабель"».

Оби и Крик сразу направились в салун «Жаждущая рыба». Прошлым днем собственник этого заведения Джей Джей Келли предложил Оби и Крику покинуть салун, мотивировав свое предложение револьвером «Смит и Вессон». С легкостью и без единого звука Оби и Крик сорвали запор на двери «Жаждущей рыбы» и исчезли внутри.

– Я покажу этому малявке-ирландцу, как правильно себя вести, – сипел Крик. В алкогольном угаре, когда перед глазами все плыло, он отчетливо видел только один образ: тщедушный Келли идет к нему с револьвером наготове, а за ним колышется смеющаяся толпа. Скорее всего, мы похороним вас под новым сортиром, если вы появитесь в Айдахо-Сити еще раз.

И хотя он едва стоял на ногах, ему удалось на цыпочках подняться по лестнице на второй этаж, где жила семья владельца. В руке он сжимал железный лом.

Более трезвый Оби быстро оценил ситуацию и сразу же прыгнул за барную стойку, порыться в запасах. Он небрежно стягивал с полок бутылки различных цветов и размеров, отпивал из каждой, затем бил бутылки о стойку или швырял их об пол. Алкоголь лился ручьями, пропитывая полы и мебель.

Во тьме наверху раздался истошный женский крик. Оби вскочил и вытащил револьвер. Он еще не решил, бежать ли ему наверх, чтобы помочь другу, или за дверь, вниз по улице и дальше в лес, прежде чем его поймают. Он колебался у лестницы. Сверху послышался топот сапог, видимо, Крик больше не помышлял о тишине. Затем раздался удар о пол чего-то тяжелого и мягкого. Оби выругался и отпрыгнул назад. Большими грязными руками он пытался стряхнуть с себя пыль, которая только что рухнула с потолка прямо ему в глаза. Опять раздались приглушенные крики и ругательства, затем – полная тишина.

– Эй! – Крик показался наверху, радостную ухмылку на его лице освещал свет керосиновой лампы, которую он держал над головой. – Достань тряпья. Сожжем этот сарай дотла.

* * *

К тому времени, как 7000 жителей Айдахо-Сити подсчитали ущерб от Большого пожара, случившегося 18 мая 1865 года, Парни-из-Миссури уже отдалились на много миль по дороге Уэллс Фарго, пытаясь сном излечить ужасную головную боль после тяжелой попойки и быстрой скачки. В Айдахо-Сити сгорела газета, два театра, две фотографические галереи, три офиса быстрой доставки, четыре ресторана, четыре пивоварни, четыре аптеки, пять продуктовых магазинов, шесть кузнечных мастерских, семь мясных лавок, семь булочных, восемь гостиниц, двенадцать врачебных кабинетов, двадцать две юридические конторы, двадцать четыре салуна и тридцать шесть промтоварных магазинов.

Поэтому, когда через несколько дней в город пришла группа уставших и голодных китайцев со смешными бамбуковыми палками для переноски поклажи на плечах, с зашитыми в подклад холодными монетами, жители Айдахо-Сити практически устроили им торжественный прием. Все сразу же взялись за трудную задачу: лишить китайцев их денег.

* * *

Эльза Сивер, мать Лили, каждый вечер жаловалась отцу Лили на китайцев:

– Тадеус, когда ты скажешь язычникам, чтобы они вели себя потише? У меня от их шума все мысли сбиваются.

– За четырнадцать долларов аренды в неделю, Эльза, я думаю, что у китайцев есть право по нескольку часов ежедневно наслаждаться своей музыкой.

Магазин Сиверов был одним из сгоревших при пожаре несколькими неделями ранее. Отец Лили Тэд (хотя он предпочитал, чтобы его звали Джеком) Сивер восстановил его лишь наполовину. Эльза, как и ее муж, знала, что им очень нужна эта китайская плата за аренду здания. Она вздохнула, набила в уши вату и ушла со своим шитьем на кухню.

Лили, скорее, нравилась музыка китайцев, хотя, конечно, та и была громкой. Гонги, цимбалы, деревянные трещотки и барабаны создавали такой шум, что ее сердце начинало биться в том же ритме. Тонкоголосая скрипка с всего лишь двумя струнами стонала такими высокими и чистыми звуками, что Лили казалось: она сейчас воспарит в воздухе от одних лишь этих мелодий. А затем в гаснущем свете заката большой краснолицый китаец начинал наигрывать печальную спокойную мелодию на трехструнной лютне и петь свои песни прямо на улице. Его товарищи собирались вокруг и молчали, слушая, и их лица становились то веселыми, то мрачными. Ростом он был не менее шести футов, а черная, лохматая борода закрывала грудь. Лили считала, что его узкие длинные глаза похожи на глаза большого филина, особенно когда китаец вращал головой, вглядываясь в каждого из своих товарищей. Иногда они срывались на громкий смех, хлопая большого краснолицего китайца по спине, и он тоже улыбался, продолжая петь.

– Как ты думаешь, о чем они поют? – спросила Лили свою мать, стоя на крыльце.

– Без сомнения, о каких-то невыразимо низких пороках своих диких земель. Опиумные притоны, песни-пляски, девки и все такое. Зайди внутрь и закрой дверь. Ты уже закончила шить?

Лили продолжала наблюдать за ними из окна, мечтая понять, о чем же все-таки пелось в этих песнях. Она радовалась, что от китайской музыки у матери сбивались мысли. Ведь это означало, что она не придумает каких-нибудь новых обязанностей по дому, которые Лили пришлось бы выполнять.

Отца Лили больше интересовала китайская кухня. Даже их готовка еды была шумной: брызги и шипение горячего масла, да и шух-шух-шух мясницкого ножа о разделочную доску тоже являлись своего рода музыкой. Приготовленная пища как будто даже пахла громко. Дым струился из открытой двери, разнося перечные ароматы неизвестных пряностей и странных овощей по улицам города, отчего живот Лили уныло урчал.

– Что, черт возьми, они там готовят? Никакие огурцы не могут так пахнуть, – задавал вопрос отец Лили, ни к кому конкретно не обращаясь. Лили видела, как он облизывает губы.

– Мы можем спросить у них, – предложила Лили.

– Ха! Даже не думай. Я уверен, китайцы с радостью разрубят маленькую христианскую девочку вроде тебя и зажарят в этих своих больших кастрюлях. Держись от них подальше, слышишь?

Лили не верила, что китайцы ее съедят. Они казались достаточно дружелюбными. И если китайцы могли разнообразить свое питание маленькими девочками, зачем они целыми днями возились на своем огороде, который высадили за домом?

Вокруг китайцев было столько тайн. Ну вот, к примеру: как они все могли поместиться в тех маленьких домиках, что снимали? Двадцать семь китайцев занимали пять небольших зданий вдоль улицы Золотоискателей, двумя из которых владел Джек Сивер, а также купили три здания у мистера Кенана, чей банк был сожжен дотла и который возвращался со своей семьей обратно на восток. Эти дома были простыми одноэтажными строениями: гостиная спереди, а кухня и спальня сзади. Двенадцать футов в глубину и тридцать футов в ширину, эти домишки были сделаны из тонких деревянных планок и стояли так близко друг к другу, что их веранды соединялись в одну сплошную деревянную мостовую.

Белые старатели, снимавшие раньше эти дома у Джека Сивера, жили в них по одному или, в крайнем случае, вдвоем с соседом. Китайцы же расположились по пять-шесть человек в доме. Эта экономность несколько разочаровала некоторых жителей Айдахо-Сити, которые надеялись на то, что китайцы будут гораздо проще расставаться с деньгами. Они разломали столы и стулья, оставленные предыдущими обитателями домов, и использовали деревяшки, чтобы смастерить нары вдоль стен спален, а также разложили матрасы на полу гостиных. Предыдущие обитатели также оставили на стенах фотографии Линкольна и генерала Ли. Их китайцы не тронули.

– Логан сказал, что ему нравятся фотографии, – сказал Джек Сивер за ужином.

– Кто такой Логан?

– Здоровенный краснорожий китаец. Он спросил меня, кто такой Ли, и я рассказал ему про знаменитого генерала, который сражался на проигравшей стороне, однако им все равно восхищаются за его храбрость и преданность. Логану это понравилось. А еще ему понравилась борода генерала.

Лили слышала разговор своего отца и китайца, спрятавшись за пианино. Она совсем не думала, что имя большого китайца хоть чуточку было похоже на «Логан». Она слышала, как другие китайцы зовут его, и ей казалось, что они говорили «Лао Гуань».

– Такие странные люди, эти жители Поднебесной, – говорила Эльза. – Этот Логан вообще меня пугает! Посмотрите только на его ручищи! Ему приходилось убивать. Я в этом совершенно уверена. Хотелось бы, чтобы ты нашел других постояльцев, Тадеус.

Никто, кроме матери Лили, не называл его Тадеусом. Для всех остальных он был мистером Сивером или Джеком. Лили привыкла к тому, что у людей здесь, на Западе, могло быть много имен. В конце концов, когда все приходили в банк, то звали банкира мистером Кенаном, а когда его не было рядом – Шейлоком. И хотя мать Лили всегда обращалась к ней «Лилиан», отец Лили неизменно называл ее Золотцем. Похоже было, что большой китаец уже получил новое имя в их доме – Логан.

– Ты мое золотце, – говорил ей отец каждое утро, отправляясь в магазин.

– Ты сделаешь ее чересчур тщеславной, – доносился из кухни голос матери Лили.

Был разгар сезона золотодобычи, и китайцы начали искать золото сразу же, как только обосновались в городке. Они уходили засветло, надев свои свободные рабочие блузы и мешковидные брюки, их косички свисали из-под больших соломенных шляп. Несколько стариков оставались дома работать в огороде, стирать белье или готовить еду.

По большому счету, Лили была предоставлена сама себе целый день. Ее мать отправлялась по магазинам или занималась домашними делами, а отец всегда работал на строительстве нового магазина. Джек хотел выделить часть возводимого строения под хранение утиных яиц, маринованных овощей, сушеного тофу, соевого соуса и китайских горьких тыкв, которые привозили из Сан-Франциско на продажу китайским старателям.

– Эти китайцы скоро начнут грузить золотой песок мешками, Эльза. И тогда я буду скупать его у них.

Эльзе не понравился этот план. Одна мысль о том, что странная китайская еда пропитывала весь магазин непонятным запахом, вызывала у нее тошноту. Но она знала, что не имело смысла спорить с Тэдом, когда им полностью овладевала какая-либо идея. В конце концов он упаковал все их вещи и притащил ее вместе с Лили сюда прямо из самого Хартфорда, где успешно работал репетитором. И все только потому, что решил, будто они гораздо лучше заживут на Западе, где Сиверы не были ни с кем знакомы, да и их не знал никто.

Даже отец Эльзы не смог убедить ее мужа изменить свое решение. Он попросил Тэда переехать в Бостон и работать на него в юридической конторе. Он говорил, что дела идут превосходно и ему требуется помощь. Щеки Эльзы полыхали ярким румянцем при мысли о всех магазинах и моде Бикон-Хилла.

– Я ценю ваше предложение, – отвечал Тэд ее отцу, – но не думаю, что мое призвание – стать юристом.

Эльзе пришлось несколько часов успокаивать своего отца за чаем с только что открытой упаковкой свежего овсяного печенья. Но даже после долгой беседы с дочерью он отказался прощаться с Тэдом на следующий день, когда собрался уезжать обратно в Бостон.

– Будь проклят тот день, когда я подружился с его отцом, – довольно громко брюзжал он, так что Эльзе не стоило даже делать вид, что она ничего не слышала.

– Я устал от всего этого, – позже заявил ей Тэд. – Мы не знаем никого, кто сам что-нибудь здесь сделал. Все в Хартфорде просто продолжают дела, начатые своими отцами. Разве мы не должны быть нацией, в которой каждое следующее поколение собирает вещи и ищет для себя новое место под солнцем? Думаю, нам нужно уехать и начать свою жизнь. Ты даже можешь выбрать для себя новое имя. Правда здорово?

Эльзе нравилось ее имя. А Тэду нет. Поэтому он стал Джеком.

– Всегда хотел быть Джеком, – говорил он ей, будто имена – это рубашки, которые можно надевать и снимать. Она отказывалась называть его новым именем.

Однажды, когда Лили осталась с матерью наедине, та рассказала ей, что причиной тому послужила Война.

– Пуля конфедерата уложила его в госпиталь уже через день после того, как твой отец появился на поле боя. Вот что случается с мужчиной, когда он вынужден в течение восьми месяцев лежать на спине. Ему в голову приходят различные странные мысли, и даже явление всех ангельских чинов не способно выбить эти мысли у него из головы.

Если повстанцы несли ответственность за то, что их семья переехала сюда, в Айдахо, то, как казалось Лили, не такими уж они были плохими людьми.

Лили на своем опыте убедилась, что если она останется дома, то мать найдет для нее какое-нибудь занятие. Пока снова не началась учеба, Лили поняла, что лучше всего уходить из дома утром при первой же возможности и не возвращаться до ужина.

Лили любила проводить время на холмах, чуть в отдалении от города. Леса желтых сосен, горных кленов и калифорнийских пихт скрывали ее от полуденного солнца. Она могла взять с собой немного хлеба и сыра и так пообедать, запивая чистой водой из многочисленных ручьев. Целыми днями она собирала листья, изъеденные гусеницами так, что своими формами начинали напоминать самых разных животных. Когда ей становилось скучно, она переходила вброд речку, чтобы немного остыть. Прежде чем зайти в воду, она задирала задний нижний край платья, протягивала его между ног и затыкала впереди за пояс. Она очень радовалась, что матери не было поблизости, и та не видела, как она превращает свою юбку в штаны. И так было гораздо проще ходить по грязи и по воде, ведь платье теперь совершенно не мешало.

Лили шла вниз по течению вдоль мелководного берега речки. День выдался даже не теплым, а жарким, и она то и дело плескала воду на шею и лоб. Лили искала птичьи гнезда в ветвях и следы енотов в грязи. Она думала, что может идти так бесконечно: в полном одиночестве, ничего не делая, ноги в холодной воде, теплое солнце греет спину, с собой – сытный обед, который можно съесть в любую минуту, а позже, дома, ее ждет еще более вкусный ужин.

Едва различимые звуки поющих мужских голосов раздались за изгибом реки. Лили остановилась. Возможно, там был лагерь золотоискателей. Вот бы за ними понаблюдать!

Она вышла на берег и углубилась в лес. Песня стала громче. И хотя она не могла различить слова, мелодия дала ей понять, что такую песню она никогда прежде не слышала.

Девочка аккуратно прошла между деревьями, оставаясь в тени. Легкий ветерок быстро высушил пот и воду на лице. Ее сердце начало биться быстрее. Она уже четче различала поющие голоса. Один глубокий мужской голос выводил слова, которые она не могла разобрать, странная мелодия напоминала ей то, как звучала китайская музыка. Затем отвечал хор других мужских голосов. По медленному, вымеренному ритму она догадалась, что песня – трудовая, когда все слова и музыка идут в такт с дыханием и пульсом работающего человека.

Она вышла на край леса и, спрятавшись за толстый ствол клена, украдкой выглянула, чтобы посмотреть на поющих у речки мужчин.

Однако ручья нигде не было.

После того как они поняли, что на этом изгибе могут быть россыпи, китайские старатели построили запруду, чтобы отвести речку в сторону. Там, где она была раньше, теперь пять или шесть старателей вгрызались в грунт кирками и лопатами. Другие работали в уже выкопанных областях, извлекая из трещин золотоносный песок и гравий. Мужчины трудились в своих соломенных шляпах, надежно защищавших их головы от палящего солнца. Как теперь увидела Лили, песню запевал сам Логан. Краснолицый китаец обернул свернутую косынку вокруг своей пышной бороды и заткнул ее концы под рубашку, чтобы она не мешала работе. Каждый раз, начиная реветь очередной куплет песни, он прекращал работу, вставал прямо, опираясь на лопату, и его борода под косынкой двигалась в такт песне как зоб петуха. Лили чуть было не захихикала.

Громкий звук выстрела раздался средь всего этого шума и раскатами эха прокатился по берегам осушенного ложа реки. Пение оборвалось, и старатели стали как вкопанные. Горный воздух сделался безмолвным, только лишь звуки встревоженных и поднявшихся в воздух птиц нарушили эту гнетущую тишину.

Из леса на противоположной от Лили стороне реки вышел Крик, медленно помахивая над головой пистолетом, из которого только что выстрелил. За ним шел Оби, нацеливая с каждым своим шагом ствол обреза то на одного старателя, то на другого.

– Так-так-так… – сказал Клик. – Глянь-ка, что у нас здесь. Поющий цирк китайских макак.

Логан спокойно смотрел на него.

– Что, парни, вам надо?

– Парни? – заголосил Крик. – Оби, ты только послушай. Китаец только что назвал нас «парнями».

– Я сейчас разнесу ему голову, и он перестанет болтать, – сказал Оби.

Логан двинулся в их сторону. За собой он волочил лопату, зажав ее в огромной ладони своей длинной руки.

– Стой где стоишь, вонючая желтая обезьяна! – Крик направил на него пистолет.

– Что тебе надо?

– Мы пришли, чтобы забрать свое, разумеется. Мы знаем, что вы хорошо хранили наше золото, и, наконец, пришли за ним.

– У нас нет никакого вашего золота.

– Господи, – сказал Крик, покачав головой, – я давно слышал, что китайцы все воры и лжецы из-за того, что с детства едят крыс и опарышей, но старался относиться непредвзято к жителям Поднебесной. Но теперь-то я убедился во всем этом.

– Паскудные лжецы, – подтвердил Оби.

– Мы с Оби нашли это место прошлой весной и заявили на него свои права. В последнее время у нас были кое-какие дела, поэтому мы решили, что сжалимся над вами и позволим работать на этом месте, конечно, оплатив вам ваш труд. Мы посчитали это своим христианским долгом.

– Мы поступили очень добродушно, – добавил Оби.

– Очень благородно, – согласился Крик. – Но посмотрите, чем все это закончилось?! Добросердечием ничего от язычников не добьешься. Пока мы шли сюда, я все-таки намеревался дать вам шанс оставить себе хоть немного золотого песку за ваши старания в течение последних нескольких недель, но теперь, думаю, мы заберем все.

– Неблагодарные, – сказал Оби.

Юный китаец, на самом деле почти мальчик, что-то зло прокричал Логану на своем языке. Логан махнул рукой молодым, чтобы те оставались на месте, не спуская при этом глаз с лица Крика.

– Мне кажется, что ты плохо разобрался в ситуации, – сказал Логан. Хотя он не кричал, его голос эхом разносился по речной долине и лесу, так что Лили затрепетала от этой безудержной мощи. – Мы нашли это месторождение и заявили на него права. Ты можешь пойти и проверить бумаги в администрации.

– Ты что, глухой? – спросил Крик. – Почему ты решил, что я должен что-то проверять в администрации? Я только что поставил тебя перед фактом, и я говорил с юристами, – он нетерпеливо помахал пистолетом. – Мне сказали, что заявка, несомненно, моя, а вы попросту захватили земельный участок. По закону я могу пристрелить вас, как крыс, там, где вы сейчас стоите. Но я не хочу проливать кровь без причины, поэтому даю вам возможность отдать все золото и сохранить ваши никому не нужные жизни. Я готов даже разрешить вам продолжить работать здесь на меня, если вы обязуетесь больше не выкидывать такие номера и не прятать от нас золото.

Без какого-либо предупреждения Оби выстрелил. Камешки взметнулись у ног того парня, что до этого зло кричал на Логана. Оби и Крик засмеялись, глядя, как тот отпрыгнул и, тяжело охнув, уронил свою кирку. Осколок камня порезал ему руку, и он медленно сел на землю, со страхом глядя на кровь, которая быстро напитала желтый рукав его рубашки. Другие китайцы собрались вокруг него, чтобы обработать рану. Лили едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть в ужасе. Ей хотелось повернуться и бежать обратно в город, но ноги не удержали бы ее, если бы она не вцепилась обеими руками в дерево, за которым пряталась.

Логан снова повернулся к Крику. Его и без того красное лицо налилось багрянцем, так что Лили испугалась, что кровь сейчас польется у него из глаз.

– Не смей, – сказал он.

– Верни золото, – сказал Крик. – Иначе сейчас ваш танцор перестанет дышать.

Логан обыденно отбросил за спину лопату, которую до этого не выпускал из рук.

– Почему бы тебе не убрать пистолет, и мы решим спор в честном бою?

Крик на секунду засомневался. Он подумал, что, если уж на то пошло, он мог постоять за себя в драке, ведь перенес столько уличных боев в Новом Орлеане и знал, что чувствует человек, когда нож застревает в ребрах. Но Логан был выше на фут, тяжелее на пятьдесят фунтов, и, хотя из-за бороды он выглядел старым, Крик не был уверен, что рефлексы Логана будут запаздывать. В любом случае Крик боялся краснолицего китайца: тот выглядел по-настоящему злым и мог биться как псих, а Крик достаточно знал о драках с психами, чтобы понимать, что выйдет он из нее как минимум с несколькими сломанными костями.

Все пошло неправильно! Крик и Оби знали все о китайцах, так как много лет жили в Сан-Франциско. Все они были щуплыми карликами, беспокоившими его с Оби не больше, чем толпа женщин, что было не удивительно, так как китайцы делали исключительно женскую работу: готовили и стирали. И никто из них не мог постоять за себя в драке. Эта группа китайцев должна была просто упасть на колени и просить пощады, как только они с Оби эффектно вышли из леса, а потом отдать все свое золото. Краснолицый гигант все портил!

– Мне кажется, у нас сейчас вполне честный бой, – сказал Крик. – Он направил револьвер на Логана. – Всемогущий Господь создал людей, а полковник Кольт сделал их равными.

Логан снял косынку с бороды, развернул ее и повязал на голову, как бандану. Он снял куртку и закатал рукава своей рубашки. Жесткая коричневая кожа, обтягивающая крепкие мышцы на его руках, была вся покрыта шрамами. Он сделал несколько шагов в сторону Крика. И хотя его лицо стало краснее самой крови, его походка была спокойной, словно он совершал вечернюю прогулку, распевая свои песни у крыльца дома Лили в Айдахо-Сити.

– Ты не думай, я выстрелю, – сказал Крик. – Парни из Миссури не отличаются особым терпением.

Логан нагнулся, поднял камень размером с яйцо и с силой сжал его в кулаке.

– Пошел прочь. У нас нет твоего золота. – Он сделал еще несколько спокойных шагов в сторону Крика.

И сразу же побежал, резко сокращая расстояние до своих вооруженных противников. В беге он замахнулся правой рукой, не сводя глаз с лица Крика.

Оби выстрелил. У него не было времени сгруппироваться, поэтому отдача швырнула его на спину.

Левое плечо Логана как будто взорвалось. Ярко-красная кровь обильно плеснула позади него. В свете солнца Лили показалось, что на спине Логана расцвела роза.

Никто из китайцев ничего не сказал. Они ошеломленно наблюдали.

У Лили перехватило дыхание. Казалось, что время остановилось. Кровяная дымка висела в воздухе, не опадая и не рассеиваясь.

Затем она набрала полные легкие воздуха и закричала так громко, как никогда раньше не кричала, громче, чем когда ее ужалила в губу оса, которую Лили не заметила в своем стакане с лимонадом. Ее крик эхом раскатился по лесу, подняв в небо последних нераспуганных птиц.

Это я так кричала? – подумала Лили. Голос не был похож на ее. Он вообще не принадлежал человеку.

Крик смотрел ей прямо в глаза с той стороны речки. Его взгляд был настолько наполнен гневом и ненавистью, что у Лили перестало биться сердце.

О Боже, пожалуйста, пожалуйста, я обещаю, что буду теперь молиться каждый вечер. Я обещаю, что всегда буду слушаться маму.

Она попыталась убежать, но ее ноги не слушалась. Она повернулась, запнулась о торчавший корень и тяжело рухнула на землю. От падения перехватило дыхание, и она перестала наконец кричать. Лили попыталась сесть, думая, что увидит Крика с наставленным на нее пистолетом.

Но на нее смотрел Логан. Удивительно, но он все еще стоял на ногах. Половина его тела была покрыта кровью. Он смотрел на нее, и она подумала, что Логан не выглядит как только что подстреленный человек, которому суждено вот-вот умереть. Половина его лица была забрызгана кровью, а другая половина наливалась глубоким багровым цветом. Но Лили подумалось, что он выглядит спокойным, что у него ничего не болит, хотя, похоже, он был немного опечален.

И тут Лили полностью успокоилась. Она не знала почему, но была твердо уверена, что все будет хорошо.

Логан повернулся к ней спиной и снова пошел на Крика. Его походка была сознательно медленной, левая рука беспомощно болталась вдоль туловища.

Крик нацелил на Логана пистолет.

Логан оступился и встал как вкопанный. Кровь пропитала его бороду, и от поднявшегося ветра капли крови срывались с нее и уносились вдаль. Он сделал шаг назад и бросил камень, который полетел, описывая в воздухе красивую дугу. Крик стоял, не сходя с места. Камень разбил его лицо, и удар, от которого треснул череп, был ничуть не тише выстрела Оби.

Его тело постояло еще пару секунд, прежде чем безжизненно рухнуть на землю. Оби присел на корточки, чтобы взглянуть на неподвижное тело Крика, а затем, не глядя на китайцев, побежал в лес так быстро, как только мог.

Логан упал на колени. Несколько секунд он качался из стороны в сторону, а его левая рука беспомощно болталась, не в силах остановить падение. Затем он перевернулся и рухнул на спину. Другие китайцы подбежали к нему.

Все это казалось Лили ненастоящим, как представление на сцене. Она подумала, что должна быть уже без ума от ужаса. Должна кричать или даже упасть в обморок. Наверное, так поступила бы мать, подумала она. Но все за последние несколько секунд замедлилось настолько, что она чувствовала себя в безопасности, в совершенном спокойствии, как будто ничего не сможет причинить ей вреда.

Она вышла из-за дерева и пошла к толпе китайцев.

Виски и вэйци

Лили была уверена, что никогда не поймет эту игру.

– Я совсем не могу двигать семена? Вообще?

Они сидели в огороде за домом Логана, где ее не смогла бы увидеть мать, если бы выглянула из окна гостиной, закончив свое шитье. Они сидели, поджав под себя ноги, и Лили нравилось ощущать, как ее ног касается прохладная влажная почва. («Так сидел Будда», – сказал ей как-то Логан.) На земле кончиком ножа Логан нарисовал поле из девяти горизонтальных и девяти вертикальных линий.

– Нет, не можешь, – Логан сдвинул свою левую руку, чтобы А-Яню, молодому китайцу, в которого Оби выстрелил первым, было проще наложить мокрую ткань на раненое плечо Логана. Лили осторожно потрогала повязку на ноге. Запнувшись о корень дерева, она содрала кожу со своей левой икры. А-Янь омыл ей рану и сделал простую хлопковую повязку, которая была покрыта какой-то черной пастой, сильно пахнущей лекарствами и пряностями. Прохладная мазь сначала покалывала рану, но Лили прикусила губу и не заплакала. А-Янь делал все настолько хорошо и легко, что Лили спросила, не был ли он врачом.

– Нет, – ответил молодой китаец. Затем он улыбнулся и дал ей чернослив в сахаре. Держа лакомство за щекой, Лили подумала, что это самая сладкая штука, которую она когда-либо пробовала.

А-Янь сполоснул ткань в тазу, стоявшем рядом с Логаном. Вода снова стала красной, а ведь это был уже третий таз горячей воды.

Логан не обращал внимание на действия А-Яня.

– Мы играем на доске меньше обычной, так как ты еще учишься. Эта игра называется вэйци, то есть «Игра в окружение». Смотри, ты кладешь каждое семечко как будто вколачиваешь в поле столб, когда строишь забор, вокруг земли, которая будет принадлежать тебе. Столбы же не двигаются?!

Лили играла семенами лотоса, а Логан – семенами арбуза. Из черных и белых семян на поле складывались красивые узоры.

– Это как люди столбили земли в Канзасе, – сказала Лили.

– Да, – ответил Логан. – Думаю, что именно так, хотя я никогда не был в Канзасе. Тебе нужно окружить как можно больше территории и хорошо защищать свою землю, чтобы я не отобрал своими столбами участок твоей земли.

Он сделал длинный глоток из полой бутылочной тыквы, которую держал в руке. Тыква выглядела как снеговик, маленький шар поверх большого с красной тесемкой вокруг узкой талии, чтобы удобнее было держать. Золотая поверхность тыквы блестела, отполированная твердой и грубой ладонью постоянно пившего из нее Логана. Китаец сказал ей, что бутылочная тыква растет на вьюне. Когда тыква созревает, ее срезают и отпиливают верхнюю часть, чтобы извлечь семена и превратить этот овощ в хороший сосуд для вина.

Логан чмокнул губами и вздохнул:

– Виски практически не хуже медовухи из сорго.

Он предложил Лили глотнуть. Та, потрясенная, замотала головой. Немудрено, что ее мать считала китайцев варварами. Пить виски из тыквы уже было донельзя плохо, но предлагать выпить маленькой христианской девочке?!

– В Китае нет виски?

Логан глотнул еще раз и вытер капли с бороды:

– Когда я был мальчишкой, меня учили, что в мире есть только пять вкусов, и все радости и беды в мире – это всего лишь различные смеси пяти компонентов. Но с тех пор я понял, что это не так. У каждого места есть свой вкус, который будет для тебя новым, и виски – это вкус Америки.

– Лао Гуань, – позвал А-Янь.

Логан повернулся к нему. А-Янь говорил с ним на китайском, показывая на таз. Посмотрев на воду в тазе, Логан кивнул головой. А-Янь поднялся, взял таз и вылил воду в дальний угол поля, прежде чем пойти в дом.

– Он вымыл из раны как можно больше отравленной крови и грязи и ошметков одежды, – объяснил Логан, – Пришло время меня зашивать.

– Мой папа думает, что тебя зовут Логан, – сказала Лили. – Я знала, что он неправ.

Логан засмеялся. Его смех был громким и беззаботным, практически таким же, как его песни или его истории:

– Все друзья зовут меня Лао Гуань, что просто значит «Старый Гуань», а Гуань – так называют мою семью. Думаю, что для твоего папы это и звучало как Логан. Но мне нравится, как это звучит. Может, оно станет моим американским именем.

– Мой папа тоже выбрал себе имя, когда мы переехали сюда, – сказала Лили. – Мама считает, что так нельзя было поступать.

– Не понимаю, почему она против этого. Эта страна полна новых имен. Она не меняла имени, когда вышла замуж за твоего отца? Все получают новое имя, когда сюда приезжают.

Лили подумала об этом, и слова Логана показались ей правдой. Отец не называл ее Золотцем, пока они не переехали сюда.

А-Янь вернулся с иголкой и нитками. Он начал зашивать рану на плече Логана. Лили пристально смотрела в лицо Логана, чтобы увидеть, как тот вздрогнет от боли.

– Все еще твой ход, – сказал Логан, – а я захвачу все твои семена в этом углу, если ты ничего не предпримешь.

– Тебе, что ли, не больно?

– Ты про это? – То, как он показал на свое плечо, махнув бородой, очень рассмешило Лили. – Это еще ничего по сравнению с тем случаем, когда мне скоблили кости.

– Тебе скоблили кости?

– Однажды в меня попали отравленной стрелой, и наконечник зашел в кость на моей руке. Если бы не убрали яд, то я бы умер. Хуа То, самый лучший доктор в мире, пришел мне на помощь. Он разрезал мне руку, оттянул кожу и плоть и соскоблил отравленные куски кости своим скальпелем. Скажу тебе по секрету: тогда было гораздо больнее, чем сейчас. Конечно, помогло то, что Хуа То дал мне выпить самого крепкого рисового вина, что можно было найти, а я играл в вэйци против моего первого лейтенанта, который был очень и очень неплохим игроком. Это позволило мне позабыть о боли.

– Когда это было? Еще в Китае?

– Да, давным-давно, в Китае.

А-Янь накладывал последние швы. Логан что-то сказал ему, и А-Янь протянул Логану небольшой шелковый сверток. Лили уже готова была спросить А-Яня об этом свертке, но тот улыбнулся и приложил палец к губам. Он показал на Логана и прошептал ей губами: «Смотри».

Логан положил сверток на землю и развернул шелк. Внутри лежал набор длинных серебряных игл. Логан взял одну из них правой рукой и, прежде чем Лили смогла закричать: «Стой», воткнул иглу в левое плечо, прямо над раной.

– Зачем ты это сделал? – заверещала Лили. По какой-то причине от вида длинной иглы, торчащей из плеча Логана, ей стало хуже, чем когда выстрел Оби разорвал плечо Логана.

– Это остановит боль, – сказал Логан. Он взял другую иглу и вонзил ее в плечо приблизительно на дюйм выше первой. Он немного повернул иглу, чтобы она попала в нужное место.

– Я тебе не верю.

Логан засмеялся.

– Маленькие американские девочки не понимают многие вещи. Многие вещи не понимают и старые китайцы. Я покажу тебе, как это работает. Нога все еще болит?

– Да.

– Постарайся не двигаться. – Логан наклонился вперед и повернул свою левую ладонь вверх, почти касаясь земли. – Поставь ступню мне на руку.

– Ничего себе, ты уже можешь двигать своей левой рукой!

– А, это пустяки. Когда мне скоблили кости, я вернулся на поле битвы через два часа.

Лили была уверена, что Логан шутит.

– Моего отца ранили в ногу и грудь на Войне, и ему пришлось лечиться восемь месяцев, прежде чем он снова смог ходить. И он все еще хромает.

Она подняла свою ногу, морщась от боли. Логан взял ее за лодыжку.

Лили чувствовала теплоту, даже жар его руки. Логан закрыл глаза и начал дышать медленно и тяжело. Лили чувствовала, как жар вокруг ее лодыжки усиливается. Но чувство было приятным, как будто вокруг ее израненной икры обернули горячее полотенце. Постепенно боль как будто расплавилась в этом жару. Лили настолько расслабилась и успокоилась, что казалось, сейчас заснет. Она закрыла глаза.

– Вот и все, теперь ты в порядке.

Логан отпустил ее лодыжку и аккуратно поставил ее ногу на землю. Лили открыла глаза и увидела серебряную иглу, торчащую из ее ноги прямо под коленкой.

Лили готова была заплакать от боли, но вдруг поняла, что никакой боли не испытывает. Чувствовалось легкое онемение в том месте, где игла вошла в ее кожу, и от него распространялось тепло, заглушающее боль от раны.

– Очень странное чувство, – сказала Лили. Она несколько раз согнула ногу, удивляясь. – Прямо как новая. Мама потеряет сознание, когда это увидит.

– Я достану ее, когда ты пойдешь домой. Твоя кожа не заживет еще несколько дней, но весь яд из твоей крови должен уйти из-за того лекарства, что А-Янь положил на целительную повязку, а иглоукалывание должно позаботиться обо всем остальном. Завтра просто смени повязку на чистую, и, когда все заживет, у тебя даже шрама не останется.

Лили хотела поблагодарить его, но внезапно смутилась. Странно было разговаривать с Логаном. Он не был похож ни на кого, с кем она раньше общалась. В одну секунду он убивал человека голыми руками, а в следующую – держал ее ногу так аккуратно, как будто держит котенка. В одно мгновение он поет песни, которые казались старыми, как мир, а в следующее уже смеется вместе с ней над игрой, в которую играют семенами арбуза и лотоса. Он был интересным, но вместе с тем и довольно страшным.

– Мне нравится играть черными семенами, – сказал Логан, кладя новое семечко на поле, тем самым захватив сразу несколько семян Лили. Он поднял их и отправил целую пригоршню семян лотоса себе в рот. – Семена лотоса гораздо лучше на вкус.

Лили засмеялась. И как она могла бояться старика, который говорил с набитым ртом?

– Логан, та история с отравленной стрелой, когда врач скоблил твои кости, это же все неправда, ты все выдумал, да?

Логан наклонил голову и внимательно посмотрел на Лили. Он медленно пережевал семена лотоса, проглотил их и ухмыльнулся.

– Это все случилось с Гуань Юем, китайским богом войны.

– Я так и знала! Ты – как друзья моего отца, всегда рассказываете мне всякие небылицы, просто потому что я ребенок.

Логан рассмеялся своим глубоким, зычным смехом.

– Не все истории – выдумка.

Лили никогда не слышала о китайском боге войны и была уверена, что ничего не слышал о нем и ее отец. Смеркалось, и огород наполнился звуками и запахом еды, которую китайцы шумно готовили на большом количестве масла.

– Мне пора домой, – сказала Лили, несмотря на то, что ей очень хотелось попробовать той еды, что так вкусно пахла, и послушать еще немного про Гуань Юя. – Можно я приду к тебе завтра, и ты расскажешь мне что-нибудь про этого Гуань Юя?

Логан провел ладонью по бороде. Его лицо было очень серьезным.

– Это будет честь для меня, – затем его лицо расплылось в улыбке, – но теперь мне придется съесть все семена самому.

Бог войны

Прежде чем Гуань Юй стал богом, он был простым мальчишкой.

Даже больше: он был практически призраком. Его мать носила его в животе двенадцать месяцев, а он все отказывался рождаться. Повитуха дала ей каких-то трав и попросила мужа крепко держать ее, когда та начала пинаться и кричать. Ребенок наконец родился, но не дышал. Его лицо было ярко-красным. «Это или из-за удушения, или из-за избытка варварской крови у его отца», – подумала повитуха.

– Это был бы огромный ребенок, – прошептала повитуха отцу. Мать спала. – Слишком большой, он не смог бы долго прожить. – Она стала заворачивать тело в ткани, предназначенные на пеленки младенцу. – Вы выбрали для него имя?

– Нет.

– Ну и хорошо. Демонам не нужно знать имя, к которому они прицепятся, когда малыш будет спускаться вниз.

Вдруг ребенок оглушительно заплакал, и повитуха едва не уронила его.

– Он слишком большой, чтобы долго прожить, – настаивала повитуха, разворачивая тело, немного уязвленная, что ребенок поставил под сомнение ее опыт и обширные знания в вопросах акушерства. – И его лицо. Такое красное!

– Тогда я назову его Чжан Шэн – долгая жизнь.

Знойное летнее солнце и пыльные весенние ветра Шаньси вырезали морщины, осыпая их солью, на потрескавшихся, красных лицах китайцев, которые пытались выжить в самом сердце северного Китая. Когда варвары перебрались через Великую стену и прошли набегами по всему Северу на спинах своих неистовых боевых коней, именно эти люди взяли мотыги и перековали орала на мечи, чтобы сразиться с кочевниками не на жизнь, а на смерть. Именно эти женщины сражались бок о бок со своими мужьями, взяв в руки кухонные ножи. А когда их побеждали, обращали в рабство, и они становились женами варваров, учили их язык и вынашивали их детей, именно они делали все, чтобы варвары начинали считать себя китайцами и выходили сражаться уже, в свою очередь, против новой орды кочевников.

Боявшиеся смерти слабые мужчины и утонченные женщины бежали на юг, чтобы плавать там на украшенных цветами лодках и горланить свои пьяные песни. Но те, кто остался, выверяли свою музыку и жизнь по ритму ревущей яростной пустыни. Варварская кровь смешивалась в их жилах с китайской, они становились высокими и проникались гордостью за свою жизнь, полную труда.

– Именно поэтому, – сказал отец Чжан Шэну, – все императоры Цин и Хань пришли с Великого северо-запада – с наших земель. Мы – народ, давший Империи великих генералов и поэтов, министров и ученых. Мы – единственные, кто ценит гордость.

Помимо работы с отцом в поле Чжан Шэн должен был собирать хворост и поддерживать огонь на кухне. Любимым временем дня у Чжан Шэна был последний час перед закатом. Он доставал из-за кухонной двери ржавый топор и еще более ржавый тесак и уходил на гору за деревней.

Хрясь – топор раскалывал гниющий ствол дерева. Дзинь – лезвие косило сухую траву. Работа была тяжелой, но Чжан Шэн представлял себе, что он великий герой, уничтожающий врагов, как сорняки.

Дома на ужин его ждали жареная горькая тыква, соленая капуста, зеленый лук, вымоченный в соевом соусе, и плоские оладьи из сорго. Иногда, когда отец был в хорошем расположении духа, Чжан Шэну даже давали пробовать сливовое вино, щекочущее сладостью кончик языка, но горячо обжигавшее горло. Красный оттенок его лица стал еще темнее.

– Вот так, малыш, – сказал его отец, улыбаясь, когда глаза Чжан Шэна наливались слезами от ожога крепким напитком в то время, как руки тянулись за кружкой, чтобы выпить еще. – Сладкий, кислый, горький, острый и соленый – сбалансированное сочетание всех вкусов.

Чжан Шэн вырос высоким юношей. Его мать постоянно шила для него новые одежды, так как он быстро вырастал из старых. Засуха, которая продолжалась уже пять лет, никак не шла на спад, и, хотя люди работали в полях еще усерднее, с каждым годом собирали все меньше и меньше урожая. Не было денег, чтобы отправить его в школу, поэтому обучение отец взял на себя.

Его любимым предметом стала история, но, когда они говорили о ней, в глазах отца появлялась какая-то непонятная печаль. Чжан Шэн научился не задавать слишком много вопросов. Вместо этого он все усерднее читал исторические книги. А когда собирал хворост, то разыгрывал великие сражения, используя свои топор и тесак против бесчисленных полчищ варварского леса и травы.

– Тебе нравится сражаться? – спросил однажды отец.

Тот кивнул.

– Тогда я научу тебя играть в вэйци.

* * *

– Отец Чжан Шэна тоже использовал семена лотоса и арбуза?

– Нет, у него были настоящие камни.

– Тогда мне больше нравится твой способ игры в вэйци. С семенами гораздо веселее.

– Я тоже так думаю. И я очень люблю покушать. Итак, на чем мы остановились?

* * *

Через день Чжан Шэн мог выиграть одну игру из трех против своего отца. Через неделю он проигрывал только одну партию из пяти. Через месяц он выигрывал каждую игру, даже если давал отцу фору в пять камней.

Вэйци была еще лучше, чем сливовое вино. В ней чувстовались сладость простоты правил, горечь поражений и острая, горячая радость побед. Над узорами камней можно было бесконечно раздумывать, наслаждаться ими.

Как-то на прогулке он забрел в незнакомые места, просто засмотревшись на узоры, оставленные на белых стенах домов черными подтеками грязи, разбрызганной колесами проезжавших воловьих повозок. Вместо того чтобы наколоть дров, он вырезал своим топором на полу кухни поле девятнадцать на девятнадцать клеток. Во время ужина Чжан Шэн забыл о еде, выкладывая на столе боевые порядки из зерен дикого риса и черных семян арбуза. Мать хотела отчитать его.

– Оставь его в покое, – сказал отец, – у парня все задатки, чтобы стать великим генералом.

– Может быть, – ответила мать, – но твоя семья уже несколько поколений не состоит на службе у императора. Генералом чего он станет? Стаи гусей?

– Он все еще сын царей и поэтов, генералов и министров, – настаивал отец.

– Игры не наполнят котелок рисом, а печь дровами. Нам опять придется занимать денег в этом году.

Соседние деревни прислали своих лучших игроков, чтобы противостоять ему. Он победил их всех. Наконец о Чжан Шэне, необыкновенно одаренном игроке в вэйци, прослышал Хуа Сюн, сын самого богатого человека в округе.

Семья Хуа Сюна обрела свои богатства, получив вожделенную лицензию на продажу соли. В округе находилось огромное озеро, воды которого стали солеными из-за крови Цзи Юя после того, как он был побежден Желтым императором, а его тело – разрублено на куски. Императоры Хань брали налоги с торговли солью, как с основного источника доходов, на которую действовала строгая монополия Империи. Дед Хуа Сюна дал несколько дальновидных взяток, и с тех пор семья жирела на баснословной прибыли с торговли.

Хуа Сюну исполнилось столько же лет, сколько и Чжан Шэну. Он был тем подростком, которому нравилось мучить кошек и скакать галопом по полям арендаторов своего отца, оставляя в сорго и пшенице следы, напоминавшие своими узорами его имя. Именно таким он пришел к дверям дома Гуаня, чтобы сыграть с Чжан Шэном партию в вэйци. Он высоко сидел на своем коне, а за его спиной на поле сорго виднелась просека.

Он принес с собой свой набор вэйци: доска была сделана из сосны с горы Тай; черные камни были выточены из зеленого нефрита, а белые – из отполированного коралла. Чжан Шэн сделал все, чтобы игра продолжалась как можно дольше и он мог еще немного ощутить пальцами прохладные гладкие камни.

– Эта партия становится очень скучной, – сказал Хуа Сюн. – Я никому не проигрывал уже многие годы.

Отец Чжан Шэна улыбнулся и подумал: «Разве он не знает, что люди, занимавшие деньги у его отца, делали все, чтобы он выигрывал каждую партию?»

Хуа Сюн и в самом деле хорошо играл в вэйци, но Чжан Шэн был лучше.

– Очень впечатляет, – сказал Хуа Сюн отцу Чжан Шэна. – У брата Чжан Шэна настоящий дар. К стыду своему, вынужден признать, что я ему не соперник.

Отец Чжан Шэна был удивлен. Он был слишком гордым, чтобы попросить своего сына намеренно проиграть Хуа Сюну. Он ждал, что Хуа Сюн может по-настоящему разгневаться. Ждал чего угодно, только не этого.

«А он не так плох, – подумал отец Чжан Шэна. – Он умеет проигрывать. Это качество настоящего феникса среди людей».

* * *

– И что в этом такого? Я никогда не злюсь, если проигрываю отцу в шашки. Я просто знаю, что нужно становиться лучше.

– Очень мудрые слова. Не все расценивают поражение как благоприятную возможность.

– И что, этот Хуа Сюн был действительно хорошим человеком?

– Если ты не будешь меня перебивать, то скоро узнаешь.

А я получу еще немного семян арбуза. И не смогу дальше рассказывать с полным ртом.

* * *

В следующие пять лет урожай на полях оскудевал. На провинцию налетела саранча. Чума поразила соседний округ. Ходили слухи о людоедах. Император поднял налоги.

Хуа Сюну исполнилось восемнадцать, и он стал главой семьи после того, как его отец умер, подавившись ногой фазана, приготовленного в рисовом вине. Он воспользовался низкими ценами, чтобы скупить как можно больше земли в округе. Отец Чжан Шэна отправился к нему на прием в канун Нового года.

– Не переживай, мастер Гуань, – сказал Хуа Сюн, когда они подписали договор, – у меня остались очень хорошие воспоминания о тех играх, в которые мы детьми играли вместе с Чжан Шэном. Я позабочусь о тебе и твоей семье.

В обмен на продажу своей земли Хуа Сюну отец Чжан Шэна получил достаточно денег, чтобы расплатиться со всеми накопившимися долгами своей семьи. Затем он должен был взять в аренду эту землю у Хуа Сюна и выплачивать ежегодно в качестве ренты долю с прибыли за урожай.

– Это очень хорошая сделка, – объяснил он матери Чжан Шэна. – Я всегда знал, что он вырастет хорошим человеком.

В тот год они особенно усердно возделывали поля. Саранча вернулась в округ, но обошла стороной их деревню. Прямые стебли сорго возвышались высоко и шелестели в сухом ветре позднего лета. Это был лучший урожай за многие годы.

В канун Нового года Хуа Сюн приехал со свитой дюжих слуг.

– Пусть Новый год одарит тебя счастьем, мастер Гуань. – Они поклонились друг другу в дверях.

Отец Чжан Шэна пригласил его войти, чтобы отведать немного чая и сливового вина. Они сели на чистые новые циновки друг напротив друга у маленького стола, на котором стоял горшок с теплым вином.

Они пожелали друг другу здоровья и по традиции выпили по три чашки. Хуа Сюн рассмеялся, и смех его звучал странно:

– Итак, мастер Гуань, я приехал по скромному вопросу, связанному с арендой.

– Конечно, – ответил отец Чжан Шэна. Он позвал сына, чтобы тот принес пять лянов серебра. – Пожалуйста, мастер Хуа. Пять процентов от моей годовой прибыли.

Хуа Сюн кашлянул:

– Конечно, я понимаю, что жизнь за последние несколько лет была довольно тяжелой для тебя и твоей семьи. Если тебе нужно время, чтобы подготовить остальную часть оплаты, я могу подождать. – Он встал и низко поклонился.

– Но здесь все деньги. Я могу показать записи. Год выдался хорошим, и я выручил девяносто три ляна серебра на рынке. Пять процентов от этого – четыре ляна и восемь монет. Но так как вы были так щедры ко мне при исходной продаже, то я решил заплатить вам все пять лянов в знак благодарности.

Хуа Сюн поклонился еще ниже:

– Конечно, мастер Гуань шутит над смиренным Хуа Сюном. Злые люди говорили, что мастер Гуань попробует не заплатить полную сумму аренды в этом году, но смиренный Хуа Сюн им не верил. Смиренный Хуа Сюн был уверен, что все будет решено, как только он придет лично поговорить с мастером Гуанем.

– О чем вы говорите?

Хуа Сюн смотрел так, как будто паук полз по его спине. Он беспомощно развел руками:

– Мастер Гуань просит смиренного Хуа Сюна показать договор аренды.

Лицо Чжан Шэна стало походить на железную маску:

– Покажите.

Хуа Сюн нарочито долго и усердно стал искать документы. Он похлопал по рукавам и по нагрудным карманам своего платья. Он крикнул своим дюжим слугам, чтобы те посмотрели в повозке. Наконец один из них, крупный мужчина с гигантскими деформированными костяшками на руках, подошел к Хуа Сюну и отдал ему свиток, бросив на отца Чжан Шэна насмешливый и долгий взгляд.

– Уф, – Хуа Сюн вытер лоб рукавом, – я уж думал, мы его потеряли. Не мог даже предположить, что в нем возникнет хоть какая-то нужда.

Они снова сели, и Хуа Сюн развернул договор аренды на стоявшем между ними столе.

– Арендная плата будет составлять восемьдесят пять процентов от выручки за годовой урожай, – прочитал он, водя по иероглифам своими изящным, длинным пальцем.

– Возможно, вы объясните мне, почему «восемьдесят» написано такими узкими иероглифами по сравнению с остальным документом, – заметил отец Чжан Шэна, внимательно изучив договор.

– Секретарь, составлявший договор, действительно не отличается хорошими навыками письма, – ответил Хуа Сюн и располагающе улыбнулся. – Несомненно, мастер Гуань куда более искусный каллиграф. Однако ты же не будешь возражать, что в вопросах аренды плохой почерк не играет никакой роли?

Отец Чжан Шэна поднялся на ноги. Чжан Шэн видел, как дрожат кромки его рукавов:

– Ты думаешь, я поставил бы мою печать на таком договоре? Восемьдесят пять процентов? Если я буду так жить, то лучше пойти и вступить в банду. – Он сделал шаг в сторону Хуа Сюна.

Тот отпрянул на несколько шагов назад. Двое огромных слуг вышли вперед и встали между ним и стариком.

– Пожалуйста, – сказал Хуа Сюн, и его лицо исказилось гримасой сожаления, – не заставляй меня идти с этим к магистрату.

Чжан Шэн посмотрел на топор, стоявший за дверью, и пошел к нему.

* * *

– Нет, не надо!

* * *

– Иди на кухню и посмотри, не нужно ли матери еще дров, – сказал ему отец.

Чжан Шэн колебался.

– Иди! – сказал отец.

Чжан Шэн вышел, к облегчению дюжих слуг.

* * *

– Извини, я тебя перебила.

– Все хорошо. Ты пыталась спасти Чжан Шэна, как и его отец.

* * *

После ухода Хуа Сюна семья ела новогодний ужин в абсолютной тишине.

– Действительно, феникс среди людей, – наконец сказал отец после ужина. Он засмеялся, и смех звучал долго и надрывно. Чжан Шэн всю ночь провел рядом с ним, допивая остатки рисового вина.

Отец написал длинное прошение в суд магистрата, подробно объясняя вероломство Хуа Сюна.

– Очень жаль, что приходится привлекать чиновников, – сказал он Чжан Шэну, – но иногда у нас просто не остается другого выбора.

Через неделю в дом пришли солдаты. Они выломали дверь и вытащили Чжан Шэна и его мать во двор, затем перевернули в доме всю мебель, разбили все тарелки, чашки и миски.

– В чем меня обвиняют?

– Хитрый крестьянин, – сказал капитан, когда солдаты замкнули кандалы вокруг шеи и рук отца Чжан Шэна, – ты намеревался собрать банду, чтобы уйти к Желтым повязкам. Теперь назови имена своих сообщников.

Четыре солдата с трудом удерживали Чжан Шэна, наконец они скрутили его, положили на землю и сели сверху, а тот все пытался вырваться и проклинал солдат.

– Мне кажется, что твой сын тоже мятежник, – сказал капитан. – Думаю, захватим и его.

– Чжан Шэн, уймись. Сейчас не время. Я пойду к магистрату. Это недоразумение быстро решится.

Но отец его не вернулся ни завтра, ни послезавтра. Пришли вести из города, что его бросили в тюрьму магистрата и будут судить за предательский мятеж. В ужасе мать с сыном отправились в город, чтобы обратиться к магистрату в ямыне.

Магистрат отказался от встречи с ними и даже не дал им увидеть отца Чжан Шэна.

– Хитрые крестьяне, пошли прочь, – магистрат швырнул в Чжан Шэна учительским камнем, который использовал как пресс-папье, промахнувшись почти на фут. Размахивая своими бамбуковыми палками, охрана вышвырнула Чжан Шэна и его мать из зала ямыня.

Пришла весна, но мать с сыном оставили поля под паром. Пришли прихвостни Хуа Сюна, чтобы забрать последние вещи из дома, которые не были сломаны солдатами и представляли хоть какую-то ценность. Мать удерживала Чжан Шэна, а тот скрежетал зубами и стискивал их так, что чувствовал соленую кровь на своем языке. Его лицо становилось все краснее и краснее, так что слуги Хуа Сюна очень напугались и удалились, не захватив с собой всего, что намеревались.

Он взял свой топор и тесак и провел несколько дней в горах. Он очистил целые склоны холма, размахивая лезвием. Хрясь! Мальчишки, игравшие в горах, бежали к своим матерям и рассказывали, как видели филина, который перелетал между деревьями и ломал ветви своим железным клювом. Дзинь! Девушки, стирающие в реке белье, бежали в деревню, рассказывая друг другу, как слышали разъяренного тигра, пробиравшегося через чащу, выдирающего молодые деревья своими огромными лапами.

Дрова и хворост поменяли у соседей на кашу из сорго и соленые овощи. Мать ела в полной тишине, приправляя пищу своими обильными слезами, а сын ждал. Похоже, он выживал исключительно на медовухе из сорго и сливовом вине. С каждым глотком его лицо становилось все темнее и краснее. Кровавый оттенок сорго и сливы так никогда и не сошел с его лица.

Трапеза

– Чила, чила! – позвал А-Янь, прерывая рассказ Логана.

– Время ужинать, – сказал Логан. Он отставил свою чашку с семенами арбуза. – Присоединишься к нам? А-Янь делает тофу Мала и мясо по рецепту князя Вэй, лучшие свои блюда.

Лили хотела, чтобы Логан продолжил свой рассказ. Она надеялась, что Хуа Сюна настигнет карающий рок. Она хотела увидеть разозленного Чжан Шэна в лесу, летающего и танцующего, как филин или тигр. Однако набежали китайцы и начали расставлять кругом пустые ящики и скамьи, громко разговаривая о чем-то и смеясь. У Лили заурчало в животе от аромата, исходившего из открытой двери кухни. Она была настолько увлечена рассказом Логана, что даже не заметила, как проголодалась.

– Я обещаю, что закончу рассказ позже.

Старатели были в приподнятом настроении. Логан рассказал ей, что место, где они работали, оказалось богатым месторождением, и золота там много. А-Янь осмотрел ее ногу, как только вернулся вместе с другими китайцами, и сказал, что он удовлетворен ходом лечения, и все будет хорошо, если она будет хорошо питаться и выполнять упражнения, чтобы приумножить свои силы.

– У меня хорошие новости, – сказал А-Янь.

Днем к китайским старателям пришел шериф Дейви Гаскинс. Легислатура территории несколько лет назад установила налог на иностранных горнодобытчиков по ставке пять долларов с человека в месяц, и он пришел, чтобы собрать деньги. Налог был принят, чтобы выпроводить прочь китайцев, которые заполонили территорию как саранча. Однако города плохо справлялись со сбором этого налога. Гаскинс ненавидел эти ежемесячные обходы лагерей китайских старателей, так как ему вскоре начинало казаться, что он сходит с ума.

Сперва лагеря не были так удалены друг от друга, и он мог обойти их за один день. И каким-то образом они всегда знали, что он пришел за налогами. Он выходил на середину лагеря, где были сложены мотыги, лотки и лопаты в количестве, достаточном для двадцати-тридцати человек, однако его встречали лишь пять-шесть китайцев, уверявших, что дополнительные инструменты разложены здесь, потому что они «бысло бысло ломаца».

И хуже того, казалось, что они все время снуют туда-сюда.

– Привет, шериф, – поприветствовал его сегодня А-Янь. – Мы рады снова видеть тебя.

– Напомни, как тебя зовут? – Гаскинc совершенно не мог отличить одного китайца от другого.

– Я – Ло-Ип, – сказал А-Янь. – Ты уже приходил за налогами в понедельник, помнишь?

Гаскинс был абсолютно уверен, что он не приходил в этот лагерь в прошлый понедельник. Он был на другом конце города, собирая налоги по трем горным отводам, на каждом из которых должны были работать по пять человек.

– В понедельник я был около Пионервилля.

– Конечно, мы тоже там были. Мы переместились сюда только вчера.

А-Янь показал шерифу справки об уплате налогов. И действительно, там было указано имя «Ло-Ип» и четыре других имени за подписью самого Гаскинса.

– Извини, я не узнал тебя, – сказал Гаскинс. Он был уверен, что его провели, но не знал, как это доказать: были предъявлены справки с его собственной подписью.

– Без проблем, – сказал А-Янь, широко ухмыльнувшись. – Все китайцы выглядят одинаково. Очень просто ошибиться.

Лили смеялась вместе с остальными старателями, когда А-Янь закончил свой рассказ. Она не могла поверить, насколько глупым оказался шериф Гаскинс. Как он мог не узнать А-Яня? Это было просто абсурдным.

Пока китайцы подыскивали замену столам и стульям в огороде, они разговаривали и шутили друг с другом громко и непринужденно. Лили казалось очень увлекательным занятием находить английские слова в их беседе. Она уже привыкла к их акценту, который, по ее мнению, звучал как музыка: много медных духовых, ударных, пунктирный ритм, похожий на удары радостного сердца.

«Нужно будет рассказать об этом папе, – подумала она. – Он всегда говорит, что ирландский акцент его родственников напоминает ему о его любимых застольных песнях».

Лили не смогла пойти к старателям днем, когда те работали. Ее мать была непреклонна после вчерашнего «случая» и заставила ее сидеть дома.

– Я просто оступилась, вот и все. Я обещаю, что буду более осторожной.

Мать поручила ей выписывать дополнительные стихи из Священного Писания в свою тетрадь.

Лили знала, что ее мать подозревала, что произошло нечто большее, чем она рассказала дома. Она, вне себя от нетерпения, хотела рассказать папе все, что произошло вчера, но мать была настолько встревожена видом и запахом перебинтованной ноги, что в приказном тоне заставила Лили смыть немедленно весь этот «китайский яд». После этого рассказать правду было попросту невозможно.

Только когда Джек Сивер вернулся домой, Лили смогла выйти из дома.

– Эльза, это ребенок, а не комнатное растение. Ты не можешь держать ее взаперти целый день. Она будет время от времени сдирать кожу. Однажды, быть может, ты наденешь на нее корсет и завернешь в подарочную обертку для ее мужа, но не сейчас. Сейчас ей надо бегать день-деньской под лучами солнца.

Эльзе Сивер это совершенно не нравилось, но она разрешила Лили уйти.

– Сегодня ужин будет поздно, – сказала она. – Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Лили выскользнула из дома, пока та не передумала. Почти закатившееся на западе солнце наводило длинные тени на улицу, где холодный ветерок разносил меж домов Айдахо-Сити голоса возвращавшихся старателей. Два китайца у входа в дом на той стороне улице сказали ей, что Логан в огороде. Она направилась прямиком туда, и, когда проиграла свою вчерашнюю игру в вэйци, Логан начал рассказывать ей историю о боге войны Гуань Юе, чтобы хоть как-то утешить ее.

Ужин, приготовленный А-Янем, вынесли из кухни в огород на больших блюдах и поставили на временный стол, сооруженный в центре круга из перевернутых ящиков. Все китайцы держали в руках большие миски с дымящимся белым рисом и топтались вокруг стола, чтобы положить поверх риса что-то еще. А-Янь вышел из толпы и протянул Лили небольшую миску из синего фарфора, украшенную розовыми птичками и цветами. Поверх риса в миске лежали небольшие кубики тофу и свинины, покрытые красным соусом с темными кусками печеного мяса, зеленым луком и ломтиками горькой тыквы. От аромата неведомой острой приправы у Лили одновременно потекли слезы и слюнки.

А-Янь дал ей пару палочек и вернулся обратно в толпу, чтобы положить еду себе. Он был таким маленьким и худым, что мог спокойно проскальзывать под руками других людей, как кролик, пробирающийся под кустами. Вскоре он вынырнул обратно с большой миской риса, поверх которого лежали тофу и мясо. Он увидел, что Лили наблюдает за ним, переживая, чтобы он не остался без своей порции. Подняв свою миску с сиденья напротив Логана, он сказал Лили:

– Ешь, ешь!

Лили даже научилась неплохо есть палочками после того, как Логан все показал. Лили удивлялась, каким образом его большие неуклюжие руки так умело управлялись с палочками, что он мог выбирать мельчайшие кусочки тофу и подносить их ко рту, не передавливая и не роняя, как сделала Лили в первые несколько попыток попробовать тофу.

Наконец у Лили получилось поднести кусочек тофу ко рту, и она радостно прикусила его. Во рту раскрылся целый букет неведомых ранее вкусов. Язык наслаждался богатством вкусовых ощущений: соленость, оттенок острых перцев, практически сладкая основа соуса и кое-что еще, щекочущее, дразнящее. Она попыталась немного пожевать тофу, чтобы вызвать это разнообразие вкусов еще раз и четче ощутить этот совершенно новый компонент. Вкус острых перцев усилился, а щекотание переросло в пощипывание, которое ощущалось всем языком: от кончика до основания. Она пожевала еще немного…

– А-а-а-а! – заплакала Лили. Щекотание внезапно сменилось покалыванием всего языка тысячами острых раскаленных иголочек. Казалось, что ее нос наполнился водой, на глаза навернулись слезы и все вокруг стало размытым. Китайцы, замолчавшие после ее вскрика, захохотали, когда поняли, чем он был вызван.

– Поешь немного риса, – сказал Логан. – Быстрее.

Лили проглотила как могла быстро несколько горстей риса, чувствуя, как мягкие зерна массируют ей язык и успокаивают гортань. Ее язык казался онемевшим, парализованным, а щипание сменилось легким першением щек с внутренней стороны.

– Вот и новый вкус для тебя, – сказал Логан, не скрывая озорного блеска в глазах. – Это мала, щиплющая острота, которой прославилось по всему Китаю царство Шу. С ним нужно быть очень осторожным, так как вкус является притягательным, но прежде чем ты опомнишься, вся гортань вспыхнет пламенем. Но когда ты к этому привыкнешь, твой язык будет пускаться в пляс, вот и все.

Следуя советам Логана, Лили попробовала несколько кусочков горькой тыквы и зеленого лука, чтобы язык немного отдохнул перед новой порцией тофу. Горечь тыквы очень хорошо контрастировала со вкусом мала тофу.

– Думаю, что тебе никогда раньше не нравилось ничего горького, – сказал Логан.

Лили кивнула. Она не могла вспомнить ни одно из блюд, что готовила ее мать, которое было бы горьким на вкус.

– Все дело в правильном сочетании вкусов. Китайцы знают, что практически все в мире обладает всеми оттенками: сладостью, горечью, остротой, соленостью, мала и мягкостью виски… Ну, на самом деле китайцы ничего не знают о виски, но ты понимаешь, куда я клоню.

– Лили, пора ужинать.

Лили подняла голову. Ее отец стоял на краю огорода, подзывая ее.

– Джек, – крикнул Логан. – Почему бы тебе не разделить с нами пищу, которую приготовил А-Янь?

Не ожидав такого предложения, Джек Сивер подумал немного и кивнул. Он едва мог скрыть улыбку, пока пробирался между грядками огурцов и капусты к Логану.

– Спасибо! – сказал он. – Я хотел попробовать вашу еду с тех пор, как впервые почувствовал ее запах сразу после вашего приезда. – Он повернулся к остальным людям в круге: – Как идет добыча, ребята?

– Замечательно, мистер Сивер. Золото повсюду. Логан его чувствует.

– Очень радостно это слышать, – сказал Джек. – Я готовлюсь сделать заказ в Сан-Франциско для моего магазина. Скажите, что вы хотите из китайского квартала, и я сделаю все, чтобы немного этого золота перешло из ваших рук в мои.

Сидевшие кругом китайцы стали смеяться и выкрикивать пожелания, которые Джек записывал на листке бумаги, иногда останавливаясь, чтобы китайцы могли записать нужные вещи иероглифами, если они не знали для этого английского названия. А-Янь сбегал на кухню, чтобы принести новую миску риса для Джека.

Джек уставился на блюда посреди круга, облизывая губы в предвкушении.

– Что у нас сегодня на ужин?

– Тофу мала, – объяснила Лили. – Будь очень осторожным. Это совершенно новый вкус. А еще мясо по рецепту князя Вэй.

– Что за мясо?

– Собачатина, запеченная с зеленым луком и горькой тыквой, – ответил Логан.

Лили, которая была готова отправить кусок запеченного мяса себе в рот, уронила миску. Рис и тофу, мясо и красный соус расплескались повсюду. Она почувствовала тошноту.

Джек поднял ее и прижал к себе.

– Как вы можете так поступать? – спросил он требовательно. – Чью собаку вы убили? Это не доведет вас до добра, – он еще больше нахмурил брови. – Эльза будет вне себя, если узнает об этом.

– Ничью. Это была дикая собака, бегавшая в лесу. Похоже, что ее бросили там еще щенком. Я убил ее, когда она пыталась меня укусить, – сказал А-Янь, вышедший из кухни с полной миской риса для Джека.

– Разве вы не держите собак как домашних животных? Съесть собаку… Это как съесть ребенка, – сказал Джек.

– Мы держим собак как домашних животных. И мы их не едим, если они домашние животные. Но эта собака была дикой, и А-Яню пришлось убить ее, защищая себя. Зачем выбрасывать мясо дикой собаки, когда оно такое вкусное? – ответил Логан. Остальные китайцы перестали есть, слушая этот разговор.

– Дикая она или нет, есть собаку – это варварство.

– Вы не едите собак, потому что они вам очень нравятся, – Логан немного подумал. – Я думал, что вы также не едите крыс.

– Конечно, нет! Какая омерзительная мысль. Крысы грязные существа, переносящие различные болезни, – у Джека от одной только мысли скрутило живот.

– Как правило, мы не едим крыс, – сказал Логан, – но если мы голодаем, а вокруг нет другой еды, ее можно приготовить так, чтобы сделать вполне съедобной.

Неужели нет предела безнравственности китайцев?

– Не могу представить, при каких обстоятельствах я бы съел крысу, находясь в полном уме.

– Понятно, – сказал Логан, – вы едите только тех животных, которые вам нравятся, но нравятся только совсем немного.

В ответ им нечего было сказать. Взяв на руки Лили, которая изо всех сил пыталась сдержать рвоту, Джек Сивер вышел из огорода и направился к дому. Эльза сделала закрытый пирог с курицей, но ни он, ни Лили есть совершенно не хотели.

Перо, Длинные облака

Небо на востоке все еще оставалось серым, как брюхо рыбы, когда Чжан Шэн перелез через стену. К тому времени, как он закончил, петух еще ни разу не прокричал. Старый дом, его балки и стены, изъеденные термитами и крысами за долгие годы, вспыхнул легко. К тому времени как жители деревни забили тревогу, он уже удалился от деревни на двадцать ли.

Восходящее солнце зажгло облака, которые непрерывной чередой растянулись над восточными горами, и их ярко-красный цвет ничем не отличался от оттенка его лица. Кровавые красные длинные облака, – думал он. – Даже небеса празднуют вместе со мной. Он долго и громко смеялся, радуясь мести. Он чувствовал себя легко, как перышко, как будто он мог бежать без конца на восток, пока не доберется до длинных облаков или до океана.

Мне теперь понадобится новое имя, – думал Чжан Шэн. – Отныне я буду известен как Гуань Юй, Перо, или, если стилизовать на письме по-другому: Юнь Чжан, Длинные облака.

Месяц назад состоялись осенние судебные разбирательства. Так как наказанием за мятеж была смерть, окружной управляющий самолично присутствовал на процессе. Старого Гуаня привели в зал ямыня в кандалах и заставили встать на колени на жесткий каменный пол, а Чжан Шэн с матерью смотрели из толпы, собравшейся поглазеть на суд.

Хуа Сюн, донельзя растолстевший и трясущийся как лист на ветру, предоставил договор аренды управляющему, только что приехавшему из Лояна молодому ученому судье, высокомерному из-за благосклонности к нему Императора. Хуа Сюн напомнил, как он пытался помочь семье Гуань в годы нужды, и был потрясен, когда Старый Гуань настоял на том, чтобы ставка была восемьдесят пять процентов.

– Я спросил его, как он сможет выживать на остатки? И, ваше превосходительство, он сказал мне: «Все мы будем голодать, если этот… – тут он неуважительно упомянул имя сына неба, – будет править страной по советам своих евнухов и заискивающих льстецов, которые сейчас выдают себя за ученых мужей. Я готов отдавать тебе весь урожай, чтобы только не платить налоги. Мне все равно. Будет лучше присоединиться к Желтым повязкам и жить среди разбойников», – он склонил голову перед управляющим, продолжая дрожать.

Управляющий посмотрел на сникшую фигуру Старого Гуаня под подмостками ямыня, и уголки его рта опустились вниз, выражая неудовольствие.

– Хмм… «Заискивающих льстецов, которые сейчас выдают себя за ученых мужей». Послушай, крестьянин, в тебе, что ли, совсем нет уважения к Императору и величию законов? Ты окончательно лишился всяких остатков благочестия? Что ты скажешь в ответ на эти обвинения?

Старый Гуань выпрямил спину, насколько мог в своих кандалах. Он посмотрел на строгое, молодое лицо управляющего:

– Я действительно считаю, что Императора вводят в заблуждение беспринципные советники, которые смотрят на народ как на рыбу или мясо, выдавливая из него последние крохи достояния, невзирая на страдания жителей. Но я не забыл ни своих обязанностей перед Императором, ни службы в Императорской армии, которой славилась моя семья во многих поколениях, поэтому я никогда бы не поднял мятеж против него. Мой обвинитель выдумал всю эту ложь, чтобы разорить мою семью и опозорить ее просто потому, что мой сын обыграл его. Император доверил вам право казнить и миловать из-за вашей мудрости, несмотря на юность, и я не сомневаюсь, что ваша мудрость позволит увидеть, что я говорю правду и я невиновен.

Хотя он стоял на коленях, его слова как будто возвышали его над всеми в зале ямыня. Даже управляющий был впечатлен.

Заметив изменившееся выражение лица управляющего, Хуа Сюн упал на колени и приниженно поклонился три раза:

– Ваше превосходительство, я никогда бы не посмел обвинить мастера Гуаня, если бы не имел убедительных доказательств, учитывая, что мы с его сыном были приятелями с детства. Я всего лишь смиренный купец, а мастер Гуань происходит из выдающейся семьи генералов и ученых на службе Императора. Но я руководствовался своей любовью и пылким чувством к моему Императору настолько, что не посмел бы обвинить такого человека. Я очень переживал, что он начнет использовать славное прошлое своей семьи как щит, чтобы скрыть за ним свой нечестивый злой умысел. Молю, чтобы вы вынесли справедливое решение.

После своей речи он продолжал низко кланяться.

– Остановись, – нетерпеливо сказал управляющий. – Тебе не нужно опасаться славной истории его семьи. Закон Императора вершится беспристрастно и справедливо. Даже если он сын князя или принца, но замыслил мятеж против Императора, тебе не следует бояться обвинить его, – он еще раз посмотрел на Старого Гуаня, и его лицо стало суровым. – Я знал много злых людей, таких как он: напыщенных из-за славы, покрывшей их семьи за верную службу их предков. Они думают, что закон на них не распространяется. Что ж, я наказываю таких особенно жестко. У тебя есть еще доказательства?

Хуа Сюн кивнул в сторону трех молодых девушек, стоящих за ним в углу:

– Эти молодые женщины видели и слышали, как мастер Гуань упражняется с топором и тесаком в лесу. Они видели, как он прыгает с места на место, делая вид, что он…

– Что он…

– Что он наносит эти удары Сыну Неба, – Хуа Сюн опять начал непрерывно кланяться, так что его лоб налился кровью.

– Это ложь, – крикнул Чжан Шэн из толпы. Он обозлился на этих девушек за то, что они согласились поддержать такую наглую ложь. Но потом заметил, что все они были из семей, которые задолжали Хуа Сюну огромные деньги. Он почувствовал, что вены на его шее сейчас разорвутся, если он не начнет говорить. – Я был тем…

– Чжан Шэн, что бы ни случилось, молчи! – закричал Старый Гуань. – Позаботься о матери.

– Сюда, – позвал управляющий солдат, – выведите этого необузданного ребенка и его распутную мать из ямыня. Я не позволю им делать из суда посмешище.

Чтобы удержаться от ответа, Чжан Шэн до крови прикусил язык. Он попытался заслонить свою мать от ударов солдат, которые гнали их из ямыня.

После полудня старый Гуань был приговорен к смерти за измену, а вскоре его голова была поднята на пике у здания ямыня. В тот вечер мать Чжан Шэна просунула голову в петлю, привязанную к балке посреди кухни, и оттолкнула прочь стул, на котором стояла.

* * *

Чжан Шэн убил Хуа Сюна самым последним. После того, как он уничтожил все семейство Хуа (около двадцати человек), он разбудил Хуа Сюна от крепкого сна (сначала быстрыми и четкими движениями руки перерезав горло двум наложницам, спавшим с Хуа Сюном). В полутьме, освещенной только факелом, который Чжан Шэн держал в руке, Хуа Сюн подумал, что перед ним краснолицый демон, воин ада, пришедший по его душу.

– Извини, извини, – тараторил он, перестав контролировать кишечник.

Чжан Шэн ножом перерезал связки в плечах и бедрах Хуа Сюна, полностью парализовав его. Он положил безвольное тяжелое тело обратно на кровать меж бездыханных тел двух наложниц.

– Ты не умрешь достойной смертью. Ты говорил, что мой отец – разбойник. А теперь я покажу тебе, как разбойники поступают с такими, как ты.

Он прошел по дому, поджигая все вокруг. Вскоре дым стал настолько густым, что Хуа Сюн больше не звал на помощь. Его кашель стал судорожным и паническим, он давился собственной рвотой.

Гуань Юй все дальше бежал на восток, куда манили его кроваво-красные длинные облака. Его сердце было легким как перышко, и казалось, любовь к сражениям и радость мести никогда теперь не оставят его. Он чувствовал себя богом.

Впечатления

Посреди леса рядом с холмом по ту сторону реки от лагеря китайцев скрывалась небольшая поляна. В конце июня на скальном грунте вдоль края поляны вовсю цвели кусты сирени, наполняя воздух свежим ароматом, похожим на аромат апельсиновых деревьев. Желтые цветы бальзаморизы покрывали всю центральную часть поляны, и, нарушая эту однообразность, то здесь, то там проступали пурпурно-синие цветки цикория.

Лили любила сидеть в тени деревьев на краю поляны и глядеть на раскрывшиеся перед ней цветы. Если она достаточно долго сидела неподвижно, ласковый ветерок и косые лучи солнца делали так, что отдельные цветы сливались в волнующееся поле света. Мир казался ей таким новым, наполненным всевозможными будущими открытиями и неведомыми еще радостями. И казалось, что единственное, что стоило делать на этом свете, – это петь.

Струйка дыма поднялась над краем поляны, нарушив ее мечтания.

Она пошла по поляне в сторону этого дыма. Темный силуэт мужчины склонился у костра. Он готовил что-то очень вкусно пахнущее, как показалось Лили. Однако в этом запахе ощущалось нечто неприятное, как жженые волосы.

Лили подошла достаточно близко и увидела, что мужчина был очень крупным, еще больше Логана. И когда Лили поняла, что мужчина запекал целую тушу большой собаки, кожа которой была красной от крови, он повернулся и ухмыльнулся, увидев Лили, обнажив полный рот острых как кинжалы зубов.

Это был Крик.

Лили закричала.

* * *

Джек попросил Эльзу идти спать.

– Все хорошо. Я сделаю ей чаю.

Звук вскипающей воды и успокаивающее тепло отцовских рук полностью избавили Лили от ужасного кошмара. Потягивая маленькими глотками чай, она шепотом, чтобы не услышала мать, рассказывала Джеку о том, как стала свидетелем борьбы Логана и Крика.

– Что случилось с Оби?

– Не знаю, он убежал.

– А что они сделали с телом Крика?

Лили не была уверена и в этом.

– И ты точно видела, что Оби выстрелил первым? И пуля попала Логану в плечо?

Лили решительно кивала. Образ разрывающегося плеча Логана оставил неизгладимый след в ее памяти. И она снова вспомнила, как спокойно почувствовала себя, когда Логан посмотрел на нее, как будто смог передать ей часть своей силы, давая ей понять, что она в безопасности.

Джек раздумывал над услышанным. Если Лили говорила правду, рана Логана была очень серьезной, однако он вернулся к работе вместе со своими товарищами, не прошло и двенадцати часов. Или этот китаец был самым живучим человеком из тех, кого Джек когда-либо знал, либо Лили просто преувеличивала. Однако он знал свою дочь. У нее было хорошее воображение, но она никогда не обманывала.

Оби и Крик были известными бандитами, и многие жители города считали, что они виноваты в том пожаре, который принес столько бед жителям и в котором погибла семья Келли. Однако не было свидетелей поджога и убийства, поэтому обвинения не были предъявлены. Теперь если Оби решит обвинить Логана в убийстве, у него будут все шансы довести дело до виселицы для Логана, так как и он, и Лили, и все китайцы видели, что произошло. Белые недолюбливали китайцев из-за того, что те забирали землеотводы у белых старателей, даже если те и не хотели их брать, так как не имели навыков выращивания риса, терпения, необходимого для рационального использования воды, или желания жить только на рисе и овощах и располагаться огромными толпами в одноэтажных домах для экономии средств. Невозможно было предугадать, что решат присяжные, если все сведется к тому, что Логан убил Крика для защиты себя и других.

– Папа, ты злишься на меня?

Джек вышел из оцепенения, собрался и ответил ей:

– Нет. С чего мне злиться?

– Потому что ты сказал, что Логан выглядит как убийца, и просил меня держаться подальше от китайцев, и… и я почти что съела собаку на прошлой неделе.

Джек засмеялся:

– Я не могу на тебя за это сердиться. Китайская еда пахла настолько вкусно, что мне самому было интересно попробовать эту собаку. Да и до сих пор немного интересно, если уж честно. Ты не сделала ничего плохого. Хотя было очень опасно с твоей стороны вмешиваться в эту драку, но твоей вины здесь нет ни капли. Тем более все вроде бы закончилось хорошо. С тобой ведь не случилось ничего страшного.

– Случилось. Немного. К счастью, китайское лекарство меня вылечило.

– Этот Логан – странный человек.

– Он рассказывает интересные истории, – сказала Лили. Ей хотелось рассказать отцу о битвах Гуань Юя, бога войны, или песнях Цзе Ю, принцессы, которая стала варваром. Она хотела объяснить, как здорово слушать рассказы Логана в ритме его звенящего, обостренного после виски акцента, так что они кажутся одновременно и фантастическими, и такими знакомыми, в то время как он своими длинными, грубыми пальцами и большими ладонями воплощает эти сцены в жизнь, комически и торжественно жестикулируя. Но это все было настолько новым и неосознаваемым до конца, и она понимала, что не знала еще правильных слов, чтобы во всех красках описать своему отцу эти моменты своей жизни.

– Конечно, рассказывает. Именно поэтому мы все здесь: страна никому не принадлежит, все друг другу чужаки, и у каждого свои интересные истории. Жители Поднебесной заполняют Калифорнию, а вскоре доберутся и до территории Айдахо. Вскоре все здесь будут знать их истории.

Лили закончила пить чай. Ей было хорошо, однако длительное возбуждение после кошмара не давало ей покоя.

– Папа, спой мне песню. Что-то не могу заснуть.

– Конечно, Золотце. Давай пойдем погуляем, а иначе разбудим твою мать.

Лили и Джек надели куртки поверх пижам и выскользнули из дома. Летний вечер был теплым, а небо, без единого облачка и луны, светилось огнями миллионов звезд.

Некоторые китайцы сидели на веранде. Они играли в кости при тусклом свете керосиновой лампы. Джек и Лили помахали им и зашагали вниз по улице.

– Видимо, им тоже не спится, – сказал Джек, – но тут ничего удивительного. Трудно себе представить, как спать в одной комнате еще с пятью парнями, набившись, словно селедки в бочке. И все такие храпят и шевелят немытыми, вонючими ногами.

Вскоре слабый свет керосиновой лампы китайцев остался позади, и они вышли за черту города. Джек присел на камень у дороги, ведущий в холмы, и посадил Лили рядом с собой, приобняв ее.

– Какую песню ты хочешь послушать?

– Как насчет той, которую мама никогда не дает тебе спеть, – про похороны?

– А, это хорошая песня.

Джек достал свою трубку и зажег ее, чтобы отогнать всех насекомых, затем начал петь:

Тим Финнеган, дылда с Уокин-стрит

В порту промышлял, работал и спал.

Горючие жидкости в глотку вливал

И кипы мешков на горбу таскал.

С бутылкою гордо чеканил шаг

И бренди, и виски любил равно.

А стоило где-то надыбать деньжат,

Как он через миг напивался в…

Лили посмотрела на лицо отца. Освещенное пламенем в трубке, оно выглядело красноватым, и от этого на душе становилось спокойно, а сердце грело чувство любви. Улыбаясь друг другу, отец и дочь затянули припев:

Давайте же песни орать веселей,

Плясать что есть сил, не жалея ног,

Да помнить о том, что наш Тимми жил

И помер шикарно в свой час и в свой срок!

Джек спел остаток песни:

Похмельное утро, дурная башка,

Дверного, дружок, берегись косяка!

Тим Финнеган с лестницы загремел

И замертво рухнул он, белый как мел.

Друзья его труп притащили вдове,

В постель уложили, прикрыв срамоту.

Бутыль самогона лежит в голове,

Да пара больших пузырей – там и тут.

С поминками мешкать не стала вдова.

Пирог, окропленный слезами, – на стол.

Соседи собрались, унылы сперва,

А после раздался стеклянный звон!

Ребятки немедленно перепились,

И Том неприличным словцом козырнул.

А Бобби ему: дурачина, заткнись!

Том сжал кулаки и – раздрай, караул!

Осколки свистели – осиный рой.

Кровили разбитые кулаки.

И тощий Малоун, с рожденья косой,

Усопшему в лоб засветил бутыль.

Тут Финнеган вздрогнул и глаз приоткрыл

И закричал, приподнявшись с одра:

Да что я, дурак, в Раю-то забыл,

Когда мне хлебнуть бормотухи пора!

Давайте же песни орать веселей,

Плясать что есть сил, не жалея ног,

Да помнить о том, что наш Тимми жил

И помер шикарно в свой час и в свой срок![2]

– Ну как, захотела спать?

– Нет.

– Ну хорошо, споем другую.

И они еще долго не спали вдвоем под звездами.

Апофеоз

Воины всех Трех царств шептались, что Гуань Юя невозможно убить. Генералы вероломного Цао Цао и надменного Сунь Цюаня пытались бороться с этим слухом насмешками и казнили тех, кто их распространяет. Однако когда дело доходило до встречи с Гуань Юем на поле битвы, все, даже неуязвимый Люй Бу, начинали сомневаться в своих силах.

Но что-то я забежал вперед. Как пала династия Хань? Как поднялись Три царства? Кто были те герои, одним из которых стал Гуань Юй?

Желтые повязки опустошили землю, повсюду раздавался их воинственный мятежный клич, что Император – ребенок, который ни разу не выходил за пределы дворца, тогда как его евнухи пили кровь простых крестьян и сжирали их без соли. Поднявшись на борьбу с мятежниками, устрашающий полководец Цао Цао сделал Императора пленником в собственной столице и правил от его имени в степях и пустынях Севера.

На юге, среди богатых рисовых полей и извилистых рек, процветал Сунь Цюань, маленький тиран, контролировавший корабли и стремившийся получить титул Императора.

Повсюду царили болезни и голод, и армии топтали невозделываемые поля.

Лю Бэй, мужчина настолько обаятельный, что его ушные мочки свисали до плечей, всего лишь торговал лаптями, когда встретил Чжан Фэя, мясника, и Гуань Юя, разбойника, все еще находящегося в бегах. У Гуань Юя уже появилась его знаменитая борода, пышная и эффектная, которая и старила его, и молодила одновременно. Она очень хорошо дополняла его красивое лицо, плавные черты которого были как будто вырезаны из темно-красного камня скал над Янцзы.

– Если бы рядом со мной были люди, которые сражались бы как тигры, я восстановил бы славу династии Хань, – сказал Лю Бэй двум странникам, которые разделили с ним мед из сорго в сени персикового сада.

– А что мне с того? – спросил Чжан Фэй, лицо которого было черным как смоль, а руки настолько сильные, что он ежедневно мог заваливать быка на землю.

Лю Бэй пожал плечами.

– Может, тебе все равно. Но если бы я стал Императором, магистраты снова вершили бы правосудие, поля возделывались бы с трудолюбием и усердием, а чайные дома снова были бы наполнены песнями и смехом ученых мужей и танцующих женщин. – Его взгляд задержался на лице Гуань Юя, которое было знакомо ему по многим плакатам, висевшим по городу, с указанием оплаты за голову. – В наше время уже столько людей пребывает вне закона, однако многие из них выбрали такой путь только потому, что законы не исполняются со всей беспристрастностью. Если бы я был Императором, я бы сделал их судьями, а не преступниками.

– И почему ты думаешь, что у тебя что-то получится? – спросил Гуань Юй. Его лицо потемнело до цвета крови, но он гладил свою бороду так беззаботно, как ученый муж гладит свою кисть перед тем, как начертать поэму о девицах, собирающих майские цветы.

– Я не знаю, преуспею ли я в своем начинании, – ответил Лю Бэй. – Вся жизнь – сплошной эксперимент. Но при смерти я буду знать, что когда-то пытался взлететь так высоко, как дракон.

Тогда в персиковом саду они стали назваными братьями.

– Хоть мы и не родились в один день одного месяца одного года, но просим Судьбу позволить нам умереть в один и тот же час.

Они направились на Запад и там, в горной провинции Шу, где Гуань Юй впервые попробовал мала, они основали царство Шу Хан.

Вся Поднебесная была разделена на три царства: царство Цао Цао, царство Сунь Цюяня и царство Лю Бэя. Из этих трех Цао Цао отличался доблестью и дикостью Северных небес, Сунь Цюянь – богатством и жизнестойкостью Южных земель, но только Лю Бэй отличался нравственной красотой и был любим народом.

Гуань Юй был его лучшим воином. Его не могла одолеть и тысяча человек, а любили его еще больше.

– Он точно сделан не из плоти и крови. – Цао Цао вздыхал, когда слышал о том, как Гуань Юй вырезал шесть его лучших генералов и преодолел пять заслонов, чтобы воссоединиться с Лю Бэем во время своего длинного марша в тысячу ли.

– Он – феникс среди ласточек и воробьев. – Сунь Цюянь качал головой, слушая, как Гуань Юй смеялся и играл в вэйци, когда с его костей соскабливали яд. Уже на следующий день Гуань Юй вернулся в строй, и сверкание его меча видели в самом пылу битвы.

Война годами шла между Тремя царствами, и ни одно не могло подчинить себе другие. Лицо Гуань Юя не утратило свой кроваво-красный цвет, а его черная борода росла все длиннее и длиннее, пока он не стал укладывать ее в шелковый мешочек, чтобы она оставалась чистой и не мешалась в битве.

Несмотря на добродетель Лю Бэя, Мандат Небес ему не принадлежал. Его армии сражались и терпели поражения, снова проигрывали и снова сражались, и так из боя в бой. Во время отступления в одной из своих северных кампаний Гуань Юй и Чжан Фэй отделились от основных сил, имея при себе около сотни разведчиков. Их окружила армия Цао Цао, состоявшая из более чем десяти тысяч человек. Цао Цао вызвал обоих на переговоры.

– Сдайтесь, поклянитесь мне в верности, и я сделаю вас князьями, которые не должны будут преклонять колена даже в присутствии Сына Небес, – заявил Цао Цао.

Гуань Юй рассмеялся:

– Ты не понимаешь, почему такие люди, как я, сражаются. Конечно, есть радость боя, но это еще не все. – Он приоткрыл свой линялый военный плащ, чтобы показать Цао Цао дыры в материи, истертые края и заплаты на заплатах. – Это мне дал названый брат Лю Бэй. Прежде чем я надел этот плащ, я был никем, убийца в бегах от закона. Но после – каждый взмах моего меча делается во имя добродетели. Разве ты можешь предложить мне что-нибудь лучше?

Цао Цао развернулся и уехал к себе в лагерь. Он приказал своей армии незамедлительно атаковать. Генералы отдали приказы, но солдаты, тысячи и тысячи, выстроенные по рангу, отказывались идти против Гуань Юя, Чжан Фэя и их сотни спутников.

Цао Цао приказал убить на месте тех солдат, что стояли сзади. Солдаты в панике начали подталкивать своих стоящих впереди товарищей. Людская волна медленно пошла вперед, приближаясь все ближе и ближе к Гуань Юю и Чжан Фэю.

Сражение продолжалось с утра до ночи, всю ночь вплоть до следующего утра.

– Помни о клятве в персиковом саду, – кричал Гуань Юй Чжан Фэю. Он разрезал строй солдат Цао Цао на своем боевом скакуне, великом Красном Зайце, чья шкура не отличалась по цвету от лица Гуань Юя и который потел кровью, когда топтал людей своими гигантскими копытами. – Если Судьбой уготована сегодня наша смерть, то мы хотя бы выполним свою клятву.

– Но тогда брат Лю Бэй опоздает, – ответил Чжан Фэй, насаживая двух солдат на свое железное копье.

– Мы простим его за это, – сказал Гуань Юй. Братья рассмеялись и снова разделились, продолжая битву.

Где бы ни проезжал Гуань Юй, размахивая своим серповидным мечом, солдаты Цао Цао в страхе разбегались от наездника и его лошади, как стадо овец перед тигром или выводок цыплят перед падающим на них орлом. Гуань Юй безжалостно косил их, а Красный Заяц разбрасывал по полю клочья пены. Жажда крови превозмогала усталость.

– Когда я дерусь рядом с тобой, – сказал Чжан Фэй, вытирая потоки крови со своего черного лица, – страх мне нипочем. Наши силы слабеют, но мое сознание становится четче, сердце – более энергичным, дух – более возвышенным.

Сотня человек в отряде Гуань Юя и Чжан Фэя постепенно сократилась до пятидесяти, затем до пятнадцати, и, наконец, только Гуань Юй и Чжан Фэй остались на боле боя, атакуя направо и налево в море мечей и копий армии Цао Цао.

Снова настал вечер. Цао Цао приостановил битву, оттянув свои войска назад. Потоки крови текли по полю, отрубленные конечности и головы были рассыпаны повсюду, как ракушки на берегу во время отлива. Вечернее солнце отбрасывало длинные багряные тени, поэтому трудно было сказать, чем была вызвана краснота – закатным светом или кровью.

– Сдавайтесь, – кричал им Цао Цао, – вы доказали свою храбрость и верность Лю Бэю. Ни бог, ни человек не смогут спросить с вас большего.

– Я бы спросил, – ответил Гуань Юй.

Хотя Цао Цао отличался холодным сердцем и прагматичностью, он не мог скрыть восхищение Гуань Юем.

– Выпьете со мной, прежде чем настанет время умереть?

– Конечно, – ответил Гуань Юй. – Я никогда не откажусь от медовухи из сорго.

– Боюсь, здесь нет медовухи из сорго. Но у меня есть несколько бочек нового напитка, поднесенные мне варварами с Запада.

Напиток был сделан из винограда, нового фрукта, привезенного из-за пустыни варварскими посланцами с Запада.

* * *

Ты имеешь в виду вино?

Да, Гуань Юй увидел его тогда в первый раз.

* * *

Гуань Юй и Цао Цао пили из нефритовых чашек, холодная каменная поверхность которых восхитительно дополняла теплоту вина. Смеркалось, но нефрит чашек, казалось, светился изнутри и освещал лица двух мужчин. Прекрасные девушки варваров, переданные как дань Цао Цао, играли скорбную мелодию на своих странных грушевидных лютнях, которые они называли пи па.

Гуань Юй слушал музыку, уйдя в свои мысли. Внезапно он встал и начал петь в одной тональности с варварской лютней:

Налей мне вина в чаши, что светятся в темной ночи,

Я выпил бы все, но пи па зовет меня в бой.

Если я пьяным свалюсь на скаку, ты не смейся.

Ведь сколько бойцов не вернулось с войны? Скажи, не молчи.

Он отбросил чашку в сторону:

– Господин Цао Цао, благодарю тебя за вино, однако пришло время вернуться к нашему основному занятию.

* * *

– То есть вот та штука, напоминающая банджо, это и есть пи па, да? – Та печальная песня, которую пел Логан, до сих пор звучала у нее в голове. Она хотела попросить Логана научить ее играть.

– Да, это она. – Он потер пи па о колени, бережно, как ребенка, удерживая руками ее грушевидный корпус: – Это очень старый инструмент, однако с каждым годом он звучит все лучше и лучше.

– Но он ведь не китайский, да?

Логан подумал:

– Не знаю. Думаю, можно сказать, что нет, если вернуться на тысячу лет назад. Но я смотрю на это иначе. Многие вещи сначала не были китайскими, но потом стали.

– Я не ожидал услышать такое от жителя Поднебесной, – сказал Джек. Он все еще пытался привыкнуть ко вкусу алкоголя из сорго, который, по уверению Логана, каждый китайский мальчик пил вместе с молоком матери. Один глоток раздирал горло как сотни бритвенных лезвий. Лили увидела, как взмыли вверх его брови, как только он сделал еще один глоток, и рассмеялась.

– Почему?

– Я думал, что вы, жители Поднебесной, должны очень ревностно относиться к своей долгой истории. Конфуций жил до Христа и все такое. По-моему, я не слышал, чтобы кто-либо признавал, что вы узнали что-то от варваров.

Логан рассмеялся в ответ:

– У меня у самого в венах течет кровь северных варваров. Что значит «китайское»? Что значит «варварское»? Эти вопросы не насытят желудок рисом, не вернут улыбки на лица моих сотоварищей. Я бы лучше пел песни о красивых зеленоглазых девушках, живущих к западу от пустыни Гоби, и играл на своей пи па.

– Не зная тебя, Логан, я бы сказал, что ты стал американцем китайского происхождения.

Джек и Логан засмеялись.

– Ган бэй, ган бэй, – сказали они и выпили залпом чашки с виски и медовухой из сорго.

– Научи меня как-нибудь петь «Поминки по Финнегану». С тех пор, как я услышал, как вы вдвоем поете эту песню, я никак не могу ее забыть.

– Сначала закончи свою историю! – сказала Лили.

– Хорошо! Но должен предупредить: я рассказывал эту историю уже не единожды, и всякий раз она заканчивалась иначе. Я даже не знаю, как она заканчивается на самом деле.

* * *

Как долго продолжалась битва? Сражались ли в ней против изменника Цао Цао или вероломного Сунь Цюаня? Гуань Юй не мог вспомнить.

Он помнил только, как сказал Чжан Фэю оставить его и вернуться к Лю Бэю.

– Я командовал людьми, и из-за моей беспечности они все погибли. Я не могу вернуться в Чжэн Ду, где жены и отцы этих людей спросят меня, почему я жив, а их мужья и сыновья нет. Брат, пробейся на волю и отомсти за меня.

Чжан Фэй остановил лошадь и издал долгий крик. Пораженные этим полным горечи и печали криком десять тысяч солдат вокруг них затряслись от страха и отпрянули назад на три шага.

– До свидания, брат! – Чжан Фэй пришпорил своего коня, правя на запад, а солдаты разбегались в стороны, толкая друг друга, чтобы не попасть под его копье или под копыта его коня.

– Вперед, вперед! – вне себя от злости орал Цао Цао. – Солдат, захвативший Гуань Юя, станет князем.

Красный Заяц запнулся. Он потерял слишком много крови. Гуань Юй ловко спрыгнул со спины боевого коня, когда тот рухнул на землю.

– Прости, старый друг. Хотел бы я защитить тебя. – Кровь и пот капали с его бороды, а слезы проложили глубокие каналы через засохшую кровь и грязь на его лице.

Он бросил свой меч и сложил руки назад, смотря на мир, как ученый и поэт, который готов прочитать вирши из Книги поэзии перед лицом Императора и его двора. Он бестрепетно смотрел на приближающихся солдат.

* * *

– Они отрезали его голову на восходе следующего дня, – сказал Логан.

– Ой, – сказала Лили. Она не ожидала такого конца.

Все трое сидели в тишине, пока дым от пищи, что готовил А-Янь на кухне, не начал подниматься в ясное небо. Стук лопатки по казану звучал для Лили как удары меча по щиту.

– Тебе не интересно, что было дальше? – спросил Логан.

– Что ты имеешь в виду? – сказали Джек и Лили одновременно.

* * *

– Что ты имеешь в виду? – закричал Цао Цао и резво вскочил, перевернув письменный стол. Камень для перемешивания чернил улетел в одну сторону, а кисти – в другую. – Что значит ты не можешь его найти?

– Господин Цао Цао, я говорю лишь то, что видел собственными глазами. Секунду назад его голова катилась по земле, а в следующее мгновение ни тела, ни головы нигде не было. Он… он растворился в воздухе.

– Ты меня за дурака держишь? Пойдем! – Цао Цао жестами подозвал охранников. – Свяжите его и казните. Мы вывесим его голову у моего шатра, так как сам он потерял голову Гуань Юя.

* * *

– Конечно же, он не умер, – сказал седой ветеран розовощеким молодым рекрутам. – Я был там, когда схватили господина Гуань Юя. Посреди стотысячного войска армии Вэя он сражался так, как будто они были нечем иным, как ошметками пыли. Думаешь, такой человек лег бы под топор палача?

– Конечно же, он не умер, – сказал Лю Бэй Чжан Фэю. Они были одеты в белые доспехи траура и собрали армию из всех способных держать оружие мужчин царства Шу ради мести. – Наш брат не может умереть, не исполнив клятвы, данной в Персиковом саду.

– Конечно же, он не умер, – сказал Сунь Цюань, лежа на смертном одре. – Гуань Юй не боится смерти, и я сожалею лишь о том, что там, куда я ухожу, не будет его компании. Я надеялся, что однажды мы станем друзьями.

– Конечно же, он не умер, – сказал Цао Цао Лю Чаню, сыну Лю Бэя, отдавая приказ сломать печать царства Шу после того, как он наконец объединил все Три царства. – Я никогда не был хорошего мнения о твоем отце или о тебе, но если Гуань Юй готов был служить твоему отцу, должно быть, он видел что-то, недоступное мне. Так как господин Гуань Юй, скорее всего, присматривает за тобой, я хочу показать ему, что мне тоже не чужда добродетель. Я не причиню тебе вреда, а в моем доме к тебе будут относиться как к почетному гостю.

– Конечно же, он не умер, – сказала мать своему ребенку. – Господин Гуань Юй был лучшим человеком во всей истории Срединного царства. Если бы у тебя была сотая часть его силы и храбрости, я бы никогда не боялась ни воров, ни разбойников.

– Давайте вознесем молитвы господину Гуань Юю, – сказал ученый муж своим ученикам. – Он был поэтом и воином, и каждый день его жизни был проверкой его чести.

– Давайте вознесем молитвы господину Гуань Юю, – сказал Император, посвятив богу войны Дворец. – Пусть он дарует нам победу над варварами.

– Давайте вознесем молитвы господину Гуань Юю, – сказал игрок с черными камнями. – Все мы, игроки в вэйци, хотели бы сыграть против него. Если мы хорошо сегодня сыграем, возможно, он придет и даст нам уроки.

– Давайте вознесем молитвы господину Гуань Юю, – сказали купцы, готовясь переплыть океан и добраться до знаменитых портов Цейлона и Сингапура. – Он будет покровительствовать нам и оберегать от пиратов и тайфунов.

– Давайте вознесем молитвы господину Гуань Юю, – сказали работники, восходя на корабли, направлявшиеся к Сандаловым горам Гавайев и Старой золотой горе в Калифорнии. – Он поможет нам вынести долгий путь, он вскроет горы перед нами. Он будет хранить нас, пока мы не заработаем состояние, затем он сопроводит нас домой.

Китайский ресторан

К концу лета речка, протекавшая через землеотвод китайцев, обмелела до размеров ручейка. Хотя Логан и его люди экономно использовали воду, начало сухого сезона означало, что россыпи уже невозможно было эффективно разрабатывать. Придется ждать до следующей весны.

Китайцы очень успешно поработали в сезон добычи: весной и летом, и, несомненно, накопили значительное состояние. Оставшись на зиму в Айдахо-Сити, они попытались найти другие способы свести концы с концами.

А-Янь и другие молодые люди пытались найти работу в городе и тихо переговаривались друг с другом об открывающихся возможностях. Они заметили, что в городе достаточно одиноких мужчин, которые попросту отказывались стирать собственное белье, а прачечных, которые могли бы обслужить такое количество людей, попросту не хватало.

– Но это женская работа! У этих людей, что ли, совершенно нет хоть каких-то норм приличия? – Эльза весьма скептически отнеслась к плану китайцев.

– И что с того? Почему ты делаешь вид, что ненавидишь все, что делают китайцы? – сказал Джек, и в его голосе забава боролась с раздражительностью.

– Таддеус Сивер! – Эльза сурово посмотрела на мужа. Она, конечно же, не ждала, что ее муж начнет показывать, как он шокирован выходками этих возмутительных китайцев, если уж сам Тэд чуть ли не ежедневно советовал им проявлять бойкость и настойчивость. Но затем она нашла аргумент, с которым даже Тэду пришлось согласиться.

– Сам посуди, Тэд, – начала она, – я вижу, как эти китайские язычники относятся к своей работе. Когда они организуют прачечные, то будут работать семь дней в неделю по шестнадцать часов в день. И все потому, что у них внутри только страсть к золоту и греховный опиумный дым. Они никогда не остановятся, чтобы подумать о славе Божьей, даже по воскресеньям! И я видела, как они питаются. Китайцы – как саранча: они живут только на дешевом рисе и овощах, тогда как честные христиане: и мужчины, и женщины, – должны есть мясо, чтобы поддерживать в себе жизненные силы. Они не тратят деньги на честные, полезные развлечения, укрепляя благоприятные соседские отношения, сложившиеся между нами, жителями этого города, которые позволяют выживать нашим магазинам и тавернам. Нет! Они проводят вечера, играя свои какофонические мелодии и секретничая по углам. Наконец, когда наступает ночь и всякая христианская семья отходит ко сну в уединении своего домашнего очага, – тут она остановилась и взглянула на Джека со значением, – эти китайцы втискивают как можно больше тел в несколько кроватей, чтобы сэкономить на аренде.

– Ну что ты, Эльза, – Джек громко рассмеялся. – Я слыхал о робкой похвале, но сейчас впервые столкнулся с робким проклятием. Если ты говоришь всерьез, то посторонний слушатель мог бы подумать, что ты на самом деле любишь китайцев. Ты считаешь, что живописуешь мне их пороки, но все, что ты сказала, означает лишь одно: они трудолюбивые, экономные, умные, счастливые в своем тесном кругу люди, которые готовы переносить любые трудности. Если это худшее, что ты можешь сказать о китайцах, то можно не сомневаться, что цивилизация Конфуция восторжествует над цивилизацией Христа.

– Ты совсем не думаешь, что говоришь, – холодно ответила Эльза. – Каким будет неизбежный результат дешевого труда этих китайцев? Они лишат работы миссис О'Сканнлайн и миссис Дэй, а также всех остальных вдов. Эти уважаемые женщины и так тяготятся своей работой, трудясь не покладая рук денно и нощно, их пальцы покраснели и распухли от постоянной стирки, однако они с трудом зарабатывают на хлеб себе и своим детям. Естественно, слабовольные мужчины этого города, не думающие о своих христианских обязанностях, отдадут свое белье китайцам. Те и берут меньше, чем честные вдовы, которые приняли Бога в своем сердце и стараются придерживаться благодетельной жизни. Что ты прикажешь делать этим вдовам, когда вся их работа будет украдена китайцами? Хочешь, чтобы они пошли в услужение мадам Изабель, в ее пристанище порока?

Впервые Джек Сивер не знал, что ответить жене.

* * *

– Как насчет плотницкого дела? Столярных работ? Я могу нанять вас, и вы будете работать в моем магазине, – сказал Джек А-Яню.

– Я вам не по карману, – ответил А-Янь. – Мы берем двадцать пять центов за рубашку, то есть практически десять долларов в день только с холостяков. Я даже не считаю деньги за одеяла и простыни из гостиниц. Мне говорили, что мы гладим белье значительно лучше, чем эти женщины. – А-Янь продемонстрировал полную сожаления улыбку и разогнул свою мускулистую правую руку, чтобы показать вздутый большой палец. – Даже мой большой палец вырос из-за того, что я весь день толкаю этот утюг. Моя жена дома умрет со смеху, если узнает, что я теперь повелитель утюга.

Услышать, как А-Янь рассказывает о своей семье, стало настоящим потрясением для Джека, который понял, что тот А-Янь, казавшийся Джеку неглупым молодым человеком, который научился готовить и стирать, на самом деле был мужем и, скорее всего, отцом, научившимся все делать самостоятельно, потому что рядом не было жены.

Несколькими днями ранее Лили рассказала Джеку, что китайцы полны новых идей и хотели бы обсудить их с ним. Наконец этим утром он ушел на несколько часов из магазина, чтобы вместе с прибежавшей Лили пойти к Логану.

Джек с глубокомысленным видом надкусил дымящуюся булочку, которую А-Янь дал ему на завтрак; булочка раскрылась во рту, обволакивая язык вкусом сочной сладкой свинины и острых, соленых овощей.

– Подождите, – Джек быстро проглотил, сожалея, что не может насладиться вкусом как можно дольше. – У меня идея. Прежде чем попробовать вашу еду, я никогда не предполагал, что капуста и бобы могут быть настолько вкусными, – лучше, чем говядина и колбасы, – и даже подумать не мог, что неуходящая горечь может настолько прийтись по душе. Но вы показали мне, как я был не прав. Почему бы об этом не узнать всем остальным жителям Айдахо-Сити? Вы можете открыть ресторан и заработать много денег.

А-Янь покачал головой:

– Не получится, мистер Сивер! Мои друзья в Старой золотой горе попытались. Большинство американцев не такие, как вы. Они не переваривают даже запаха китайской еды. Их сразу начинает тошнить.

– Я слышал о китайских ресторанах в Сан-Франциско.

– Это не китайские рестораны. Нет, конечно, они китайские, но не в том смысле, что вы думаете. Владельцы их – китайцы, но они предлагают только западную еду: ростбиф, шоколадные кексы, гренки. Я не знаю, как готовить эти блюда даже в таком виде, чтобы можно было захотеть попробовать их самому.

– Поверь мне, ты хорошо, очень хорошо готовишь, – Джек осмотрелся и понизил голос. – Ты готовишь лучше Эльзы, а я знаю, что она готовит не хуже других женщин в этом городе. Если вы откроете свой ресторан, я незаметно пущу слух среди мужчин. И вечерами вам придется как-то сдерживать наплыв посетителей.

– Мистер Сивер, вы очень щедры в своих оценках. Я знаю, что в глазах мужа, пожалуй, никто не приготовит пищу лучше, чем его жена, – он остановился на секунду, как будто унесся мыслями куда-то далеко-далеко. – К тому же мы не повара. Все, что мы делаем, – это домашняя еда, такую еду настоящие шеф-повара Кантона не дадут даже собакам. В Америке не может быть китайского ресторана, пока сюда не приедет много китайцев, достаточно богатых, чтобы захотеть питаться в таком ресторане.

– Это просто значит, что больше китайцев должны стать американцами, – сказал Джек.

– Или больше американцев должны научиться быть китайцами, – ответил А-Янь.

Другие старатели собрались вокруг них, чтобы послушать разговор. Один из них отпустил комментарий на китайском, и вся группа засмеялась. На глазах А-Яня от смеха навернулись слезы.

– Что он сказал? – несмотря на то, что Джек пытался выучить язык, распевая застольные песни с Логаном, он еще не мог следить за беседой, однако Лили, казалось, понимала все гораздо быстрее и уже могла общаться с Логаном, перемежая английские слова китайскими.

А-Янь вытер слезы.

– Сан Лон сказал, что нам следует назвать ресторан «Собака здесь не ест, а вы не едите собак».

– Не понимаю.

– В Китае есть известный вид булочек, который называется «Собака здесь не ест», ну и вы знаете, как американцы относятся к собачатине. – А-Янь сдался, когда увидел выражение на лице Джека. – Забудьте. Этот юмор слишком китайский для вас.

Потом Сан Лон взял с земли веточки и начал имитировать пьяное бросание дротиков в мишень для дартса, находящуюся в паре дюймов от своего лица, постоянно посматривая на Джека. А-Янь и другие засмеялись еще громче.

– Он говорит, что китайский ресторан никогда не заработает в Америке, потому что посетителям придется научиться есть палочками, – объяснил А-Янь Джеку.

– Да-да, очень смешно. Хорошо, никаких ресторанов для вас. Но так как мы перешли к теме собак и комплиментов, которые вовсе не звучат как комплименты, вы наконец заинтересовали меня, и я хочу впервые в жизни попробовать собачатину.

* * *

– Папа переживает из-за прачек, которые остались без работы, – сказала Лили Логану.

Они вместе шли вниз по Чикори-лейн. У Логана на плече лежала бамбуковая палка, на конце которой висели гигантские плетеные корзины, наполненные огурцами, зеленым луком, морковью, кабачками, помидорами, фасолью и сахарной свеклой.

– Он не знает, что делать. Он говорит, что А-Янь и остальные берут слишком мало за стирку и глажку, но если они не будут брать меньше, белые мужчины не будут давать им работу.

– Два доллара за дюжину огурцов, доллар за пучок зеленого лука! – кричал Логан своим зычным голосом, который, казалось, разносился во всех направлениях, пока эхо не затихало в аллеях между близко стоящими домиками. – Свежая морковь, фасоль и свекла! Выходите и смотрите сами. Девушки, свежие овощи сделают вашу кожу мягкой и шелковистой. Юноши, свежие овощи избавят вас от губы фермера!

Он называл цены равномерным, рокочущим напевом, совсем не так, как он обычно запевал трудовые песни.

Двери раскрывались с разных сторон улицы. Любопытные жены и одинокие холостяки выходили, чтобы посмотреть, о чем поет Логан.

– Тебе следует принести немного к ручью Овайхи, где команда Дэйви все еще работает на своем землеотводе, рядом с родником, что нашли для них индейцы, – сказал один из мужчин. – Я знаю, что они не ели зелень уже неделю, они заплатят тебе по пять долларов за дюжину этих огурцов.

– Спасибо за совет.

– Где вы взяли свой товар? – спросила одна из жен. – Выглядит гораздо свежее того, что лежит в магазине Сивера, а он, как я знаю, поставляет все достаточно оперативно.

– Это все растет у нас на участке, мэм. Собственноручно выдернул эту морковь из земли не более часа назад.

– На участке? Как вы смогли? Мне не удалось вырастить у себя даже немного шалфея и розмарина.

– Как вам сказать, – задумался Логан. – В Китае я начинал бедным фермером. Думаю, что наловчился вытаскивать еду из грязи тем или иным способом.

– Я бы хотел поесть этого зеленого лука и огурцов весной вместо того, чтобы жевать каждый день картошку, вымоченную в уксусе, – сказал один из бывалых старателей, бережно доставая из корзины Логана гигантские огурцы и помидоры. – Ты прав! Цинга – ужасная вещь, и единственное, что с ней может справиться, – это свежие овощи. Жаль, что никто из молодняка этого не понимает, пока не станет слишком поздно. Я возьму дюжину вот этих.

– Думаю, что ты уйдешь отсюда с пустыми корзинами, – сказала одна из молодых жен под одобрение всех собравшихся. – Ты сберег что-нибудь для себя и своих друзей?

– Не волнуйтесь за нас, – ответил Логан. – Думаю, что в этом году мы соберем в огороде пять-шесть урожаев. Покупайте столько, сколько вам нужно. Я вернусь через несколько недель.

Вскоре Логан продал все овощи, которые принес с собой. Он насчитал двадцать долларов и протянул купюры Лили.

– Пожалуйста, отдай десять долларов миссис О'Сканнлайн; знаю, что у нее недостаточно сбережений и ей нужно кормить двух растущих мальчиков. Остальное по праву принадлежит твоему отцу.

Старик и девочка развернулись и начали долгий, приятный путь домой к китайцу на другом конце города. На пустой улице, полностью освещенной ярким, переливающимся светом полуденного солнца, размашистая походка высокого китайца и корзины, покачивающиеся на бамбуковой палке, лежавшей на его плече, делали его похожим на изящную водомерку, скользящую по поверхности освещенного солнцем озера.

А через мгновение мужчина и девочка скрылись за углом улицы, и все снова стало тихо.

Китайский Новый год

Cнег шел, не переставая, целую неделю. В середине февраля весь Айдахо-Сити казался погруженным в сон, впавшим в оцепенение, которое теперь закончится только весной, что случится лишь через несколько месяцев.

Ну или практически весь Айдахо-Сити. Китайцы вовсю готовились к китайскому Новому году.

Целую неделю китайцы говорили только о праздновании Нового года. Они распаковывали и выкладывали на полки гирлянды ярко-красных петард, привезенных из Сан-Франциско, чтобы держать их в сухости. Несколько самых ловких китайцев должны были складывать и вырезать бумажных животных, которые будут отданы предкам вместе с большим количеством ладана. Всей общиной заворачивали сладости и сушеные семена лотоса в красную бумагу для раздачи детям в знак хорошего начала нового года. За два дня до новогодней ночи А-Янь руководил приготовлением тысяч пельменей на Новый год. Жилая комната была превращена в конвейер пельменной фабрики, где кто-то раскатывал в одном углу комнаты тесто, кто-то готовил начинку из рубленой свинины и креветок, резаных овощей, смешанных с кунжутным маслом, а остальные заворачивали шарики начинки в тесто и придавали им вид морских моллюсков с закрытыми створками. Слепленнные пельмени укладывали в ведра, закрывали сверху сухими листьями лотоса и оставляли на морозе прямо до новогодней ночи, когда им предстоит кувыркаться в кипящей воде.

Лили помогала, как могла. Она сортировала гирлянды петард и хлопушек по размерам, пока ее пальцы не начали пахнуть порохом. Она научилась нарезать цветную бумагу в форме цыплят, коз и овец, чтобы их можно было сжигать в присутствии богов и предков, которые придут разделить радость с людьми.

– Понравится ли господину Гуань Юю бумажная овечка? – спросила Лили Логана.

Логан был приятно удивлен, затем его лицо, из-за холода еще более красное, чем прежде, стало очень серьезным.

– Я уверен, что он обязательно будет присутствовать.

Наконец, самую большую пользу Лили принесла в качестве заключительного звена линии по производству пельменей. Она стала экспертом по фигурному оформлению краев пельменей, создавая вилкой волнистый узор, как у створок раковины, который символизировал непрерывную линию благоденствия.

– У тебя очень хорошо получается, – сказал Логан. – Если бы твои волосы не были рыжими, а глаза зелеными, я бы подумал, что передо мной китайская девочка.

– Это ничем не отличается от того, как мы делаем корку пирога, – сказала Лили. – Мама меня научила.

– Ты мне покажешь, как сделать пирог с правильной коркой, после Нового года, – сказал А-Янь. – Я всегда хотел узнать этот американский фокус.

Активность китайцев вызвала ажиотаж во всем Айдахо-Сити.

– Каждый получит красный пакет, наполненный деньгами и сладостями, – шептали друг другу дети. – Всё, что нужно сделать, – это прийти к их дверям и пожелать им удачи в новом году.

– Джек Сивер восторгается кухней китайцев уже несколько месяцев, – говорили друг другу женщины в магазинах и на улицах. – Наконец и нам ее можно будет попробовать. Говорят, что китайцы собираются кормить всех, кто придет к их дверям, пельменями из свинины, в которых можно почувствовать все вкусы света.

– Ты пойдешь к китайцам, когда они будут праздновать Новый год? – спрашивали друг друга мужчины. – Говорят, язычники проведут парад в честь своих предков, где будет громкая музыка и множество цветастых костюмов. В конце они закатят такой пир, на котором еще никто во всем бассейне Бойсе не бывал.

* * *

– Каким был Логан в Китае? У него большая семья? – спросила Лили А-Яня, помогая ему заносить большие склянки с молодыми побегами бамбука в дом. Она устала от всей работы, что ей пришлось заниматься за последние дни, и с нетерпением ждала завтрашнего пира. По правде говоря, она чувствовала себя немного виноватой, ведь никогда с такой готовностью не помогала собственной матери, которая постоянно просила о помощи по дому. Она пообещала себе стать лучше после завтрашнего дня.

– Не знаю, – ответил А-Янь. – Логан не из нашей деревни. Он даже не южанин. Просто появился однажды у доков, откуда мы готовились отплыть в Сан-Франциско.

– Значит, он был странником даже в своей собственной стране.

– Угу. Попроси его рассказать о нашем пути сюда.

«Конечно, не сильные и счастливые удаляются в изгнание».

– Алексис де Токвиль

В Америке

В хороший день капитан разрешал небольшой части своего человеческого груза выходить на палубу из трюма, чтобы подышать воздухом. Остальное время они должны были лежать по шестифутовым койкам, каждая из которых была уже гроба. В полной темноте запертого на замок трюма они пытались забыться в полудреме, где им снились необоснованные надежды и скрытые опасности. Всю дорогу в трюме постоянно стоял запах шестидесяти человек: их рвоты и испражнений, их еды и немытых тел, с трудом размещавшихся в трюме, предназначенном для тюков хлопка и бочек рома. Вот в таких условиях, да еще и при постоянной качке корабля прошло их шестинедельное путешествие через Тихий океан.

Они просили воды, иногда им ее даже давали. Все остальное время они ждали дождя, слушая, не начнет ли просачиваться вода. Они очень быстро поняли, что соленую рыбу следует полностью исключить из питания. От нее сильно хотелось пить.

Чтобы тьма не сводила с ума, они рассказывали друг другу истории, которые помнили с детства.

Они по очереди повторяли сказ про Гуань Юя, бога войны, как он однажды взял шесть крепостей и убил пять генералов изменника Цао Цао, имея при себе только Красного Зайца, своего боевого коня, и «Луну зеленого дракона», свой верный меч.

– Господин Гуань Юй посмеялся бы над нами, как над беспомощными детьми, если бы услышал, как мы жалуемся на жажду и голод, плывя куда-то на корабле, – сказал китаец, которого все остальные называли Лао Гуанем. Он был такой рослый, что ему приходилось спать на койке, прижав ноги к своей груди. – Чего мы боимся? Мы не едем сражаться на войне, а всего лишь строить железную дорогу. Америка – не страна волков и тигров. Это страна людей, которые должны работать и питаться, так же как мы.

Остальные рассмеялись в темноте. Они представляли красное лицо господина Гуань Юя, бесстрашного в любой битве, знающего разные военные хитрости и готового спастись из любой ловушки. Конечно, можно ведь было потерпеть голод и жажду, и непроглядную тьму, когда господину Гуань Юю приходилось сталкиваться с трудностями в десятки тысяч раз опаснее?

Они сосали и грызли репу и капусту, которую взяли с собой со своих деревенских полей. Они подносили овощи к носу и глубоко вдыхали запах почвы, которая застряла между корневищ. Это последний запах дома на долгие-долгие годы вперед.

Некоторые заболевали и кашляли всю ночь, и этот кашель не давал заснуть другим. Их лбы раскалялись как утюги, слишком долго оставленные на плите. У них не было с собой лекарств, не было льда или долек гусиной груши. Все, что они могли, – это лежать в темноте и ждать.

– Давайте петь песни, которые наши матери пели нам, когда мы были детьми, – сказал Лао Гуань. Он был так высок, что ему приходилось нагибаться, когда он ходил по темному трюму, пожимая руку каждого товарища, как больного, так и здорового. – С нами нет наших родных, поэтому мы должны поступить так, как господин Гуань Юй поступил с господином Лю Бэем и господином Чжан Фэем в персиковом саду. Мы должны стать друг другу братьями.

Люди пели детские песенки в спертом помещении трюма, и их голоса как будто омывали тела больных, подобно легкому ветерку, успокаивая их и погружая в сон.

Утром кашля уже не было. Несколько человек не встали со своих похожих на гробы коек. Они лежали, поджав ноги к своим бездыханным телам, словно младенцы.

– За борт, – сказал капитан. – Остальные должны будут оплатить стоимость их проезда.

Лицо Лао Гуаня стало еще краснее, более красным, чем распаленные от лихорадки лица больных. Он подошел к телам и срезал прядь волос с каждого, и затем аккуратно упаковал каждую прядь в отдельный конверт.

– Я верну это в их родовые деревни, чтобы их души не бродили над океанами, не способные вернуться домой.

Обернутые в грязные простыни тела были брошены за борт.

Наконец они приплыли в Сан-Франциско, в Старую золотую гору. Шестьдесят человек поднялось на корабль, но лишь пятьдесят спустились по трапу на причал. Они жмурились под ярким солнечным светом, пытаясь разглядеть ряды маленьких домиков, улицы которых шли вверх и вниз по окрестным холмам. Улицы, как они сразу же поняли, не были выстелены золотом, и некоторые белые люди на причале выглядели такими же голодными и грязными, как они.

Китаец, одетый как белый человек, отвел их в сырой подвал, расположенный в китайском квартале. У него не было косички, его волосы были зачесаны назад и напомажены маслом, странный запах которого заставил китайцев чихать.

– Вот ваши трудовые договоры, – сказал белый китаец. Он дал им на подпись листы бумаги, исписанные символами мельче мушиных головок.

– Судя по этой бумажке, – сказал Лао Гуань, – мы все еще должны тебе проценты с цены переезда из Китая. Однако семьи этих людей уже продали все, что могли, чтобы достать деньги на билеты сюда.

– Если тебе что-то не нравится, – сказал белый китаец, ковыряя у себя в зубах длинным, ухоженным ногтем мизинца на правой руке, – можешь сам найти способ вернуться домой. Что тут можно сказать? Переправка китайцев в наши дни очень дорого стоит.

– Но нам нужно будет работать три года, чтобы выплатить тебе сумму, которая здесь указана. Даже больше, так как теперь ты взвалил на нас долги тех людей, которые умерли в море.

– Так нужно было сделать все, чтобы они не заболели, – белый китаец посмотрел на карманные часы. – Давайте быстрее, подписывайте договоры. У меня еще много дел.

На следующий день их закрыли в вагоны и отправили в глубь страны. Лагерь в горах, куда их наконец доставили, был как целый город, состоявший из палаток. С одной стороны лагеря вдаль, насколько хватало глаз, уходила железная дорога. С другой стороны возвышалась гора, на которой как муравьи кишели китайцы с лопатами и кирками.

Спустилась ночь, и китайцы в лагере приветствовали новичков, закатив пир прямо у лагерных костров.

– Ешьте, ешьте, – говорили они вновь прибывшим. – Ешьте столько, сколько пожелаете!

Китайцы не могли решить для себя, что было слаще: еда, наполнявшая их животы, или слова, звучавшие у них в ушах.

Они передавали по кругу бутылки алкоголя, которые уже освоившиеся здесь китайцы называли «виски». Напиток был крепким, и его было достаточно, чтобы совсем опьянеть. Когда бутылки опустели, старожилы спросили у новичков, не хотят ли они посетить большой шатер на самом краю лагеря. На столбе возле шатра висел красный шелковый шарф и пара женских туфель.

– Счастливые ублюдки, – брюзжал один из старожилов, которого звали Сан Лонгом. – В понедельник я отдал все свои деньги Энни. Мне нужно ждать еще неделю.

– Она даст тебе в кредит, – сказал другой. – Хотя, возможно, тебе придется вместо нее побыть с Сэлли.

Сан Лонг ухмыльнулся и встал, чтобы присоединиться к своим товарищам.

– Должно быть, это рай, – сказал А-Янь, который мало чем отличался от подростка. – Смотрите, насколько свободно они расстаются с деньгами! Должно быть, они зарабатывают столько, что рано выплатили свои долги и теперь могут копить огромное состояние для семьи и так при этом развлекаться.

Лао Гуань покачал головой и пригладил бороду. Он сидел рядом с дотлевающими углями костра и курил трубку, глядя на большой шатер с шелковым шарфом и парой женских туфель. Свет в этом шатре горел всю ночь.

Работа была тяжелой. Они должны были проломить в горе туннель для прокладки железной дороги. Гора неохотно поддавалась их киркам и зубилам, да и только после многократных ударов. От этого плечи и руки мужчин болели до самых костей. Нужно было пройти, разбить, расколоть, расчистить столько горной породы, что это напоминало попытку продолбить отверстие через стальные двери императорского дворца деревянными ложками. Все время белые бригадиры кричали на китайцев, чтобы те работали быстрее, и набрасывались с кулаками и плетью на любого, кто присаживался отдохнуть хоть на минуту.

День тянулся за днем, работа практически не продвигалась, и каждое утро они уставали еще до того, как начинали работать. Они пали духом. Один за другим они бросали свои инструменты. Гора победила их. Белые бригадиры прыгали вокруг, хлеща китайцев, чтобы те вернулись к работе, но китайцы просто уворачивались от ударов.

Лао Гуань вскочил на камень рядом с горой, чтобы его лучше видели свои.

– Тан-ма! – закричал он и плюнул на гору. – Тан-ма! – Он посмотрел на белых бригадиров и улыбнулся им.

Горный туннель наполнился смехом китайцев. Один за другим они подхватили напев:

– Тан-ма! Тан-ма!

Они пели и улыбались белым бригадирам, показывая им что-то жестами. Белые бригадиры, не понимая, чего от них хотят, начали подпевать. Это развеселило китайцев еще больше. Они подняли инструменты и вернулись к горе с яростью и жаждой мести, работая в ритм своему напеву. В тот день они ушли дальше, чем за целую неделю.

– Проклятые обезьяны, – сказал горный мастер. – Однако, несомненно, они умеют работать, когда захотят. Что это за песню они пели?

– Да кто ж его знает, – бригадиры качали головой. – Мы мало что понимаем на их ломаном языке. Похоже на что-то трудовое.

– Скажите им, что мы назовем этот проход «Танма», – сказал мастер. – Может, обезьяны будут работать еще усерднее, зная, что их песню увековечат и будут вспоминать каждый раз, когда поезда будут проезжать через этот туннель.

Китайцы продолжили напевать даже после того, как закончили дневную смену.

– Тан-ма! – кричали они в лицо белым бригадирам, улыбаясь так широко, как никогда раньше не улыбались. – Твою мать!

* * *

В конце недели китайцы получили оплату.

– Это не то, что мне обещали, – сказал Лао Гуань клерку. – Это даже не половина моего жалованья.

– С вас вычитают за еду и за места в палатках. Я покажу расчеты, если вы способны понимать такие цифры. – Клерк жестом приказал Лао Гуаню отойти от стола. – Следующий!

– Они всегда так поступают? – спросил Лао Гуань у Сан Лонга.

– Да. Всегда так и было. За этот год сумма, что они берут за еду и ночлег, уже выросла в три раза.

– Это ведь значит, что ты никогда не сможешь выплатить свой долг и накопить деньги, чтобы привезти домой.

– А что нам остается? – Сан Лонг пожал плечами. – В радиусе пятидесяти миль негде купить еды. Мы в любом случае никогда не сможем выплатить наш долг, так как они поднимают проценты, если понимают, что кто-то готов все вернуть. Все, что мы можем делать, – это взять деньги, что мы заработали, и пить на них, играть в кости и тратить все на Энни и других девушек. Если ты напился и заснул, то ни о чем уже не думаешь.

– Они обманывают нас, – сказал Лао Гуань. – Это коварная ловушка.

– Эй, – ответил Сан Лонг, – уже поздно плакать о чем-либо. Вот что ты получаешь за веру в эти сказки о Старой золотой горе. Послужит нам хорошим уроком.

* * *

Лао Гуань ходил по лагерю и предлагал людям присоединиться к нему. У него был план. Они убегут в горы, спрячутся, а затем вернутся в Сан-Франциско.

– Нам надо выучить английский и понять, как все устроено на этой земле, чтобы зарабатывать деньги. Если останемся здесь, то станем нищими рабами с постоянно увеличивающимися долгами в бухгалтерских книгах белых людей, – Лао Гуань смотрел в глаза каждому. Он был настолько высоким и внушительным, что остальные мужчины отводили взгляды.

– Но мы нарушим наши договоры и оставим невыплаченными долги, – сказал А-Янь. – Мы покроем позором наши семьи и потомков. Это не по-китайски – нарушать данное слово.

– Мы уже двадцать раз, а то и больше, выплатили все долги перед этими людьми. Почему мы должны быть верными своему слову, если они с самого начала не были с нами честны? Это земля коварства, и мы должны научиться быть такими же коварными, как американцы.

Людей все еще трудно было переубедить. Тогда Лао Гуань решил рассказать им историю Цзе Ю, принцессы династии Хань, имя которой означало «Утешительница скорби».

* * *

Воинственный Император отдал ее замуж за царя варваров из западных степей за тысячи ли от Китая, чтобы варвары продали китайцам выносливых боевых коней, в которых нуждалась китайская армия для победы над врагами.

– Я слышал, ты скучаешь по дому, моя драгоценная дочь, – писал Воинственный Император. – И что ты не можешь глотать жесткое сырое мясо, которое дают тебе чужаки, не можешь спать в их постелях из волосатых шкур яков и медведей. Я слышал, что песчаные бури избороздили морщинами твою кожу, которая была когда-то нежной как шелк, а смертельные зимние морозы заставили потускнеть твои глаза, которые когда-то были яркими как луна. Я слышал, что ты плачешь целыми днями по дому и засыпаешь в слезах. Если все это правда, напиши мне, и я пришлю целую армию, чтобы забрать тебя домой. Мне невыносима одна лишь мысль о твоих страданиях, дитя мое, ведь ты – свет моей старости, утешение моей души.

– Отец и Император! – писала в ответ принцесса. – Все, что ты слышал, – правда. Но я понимаю, в чем состоит мой долг, и понимаю, в чем состоит твой. Империи нужны лошади для защиты границы от набегов хунну. Почему из-за несчастий твоей дочери твои подданные должны рисковать смертью и страданиями перед лицом совершающих набеги варварских орд? Ты мудро назвал меня. И я утешусь в своих скорбях и познаю счастье в своем новом доме. Я научусь смешивать жесткое мясо с молоком, я научусь спать в ночной рубашке. Я научусь прикрывать мое лицо вуалью и научусь сохранять тепло, садясь в седло к своему мужу. Поскольку мне пришлось жить в чужой земле, я научусь вести себя как чужаки. Став одним из варваров, я стану настоящей китаянкой. Я никогда не вернусь в Китай, но принесу тебе славу.

* * *

– Как можем мы быть глупее и трусливее молодой девушки, пусть даже она и была дочерью Воинственного Императора? – сказал Лао Гуань. – Если вы действительно желаете принести славу своим предкам и семьям, вы должны сначала стать американцами.

– Что об этом подумают боги? – спросил Сан Лонг. – Мы будем вне закона. Разве мы не пытаемся бороться с судьбой? Некоторым из нас не предназначено получить большое состояние – лишь работать и голодать. Нам очень повезло, что у нас есть хотя бы это.

– Разве господин Гуань Юй не был когда-то вне закона? Разве он не учил нас, что боги благосклонно улыбаются только тем, кто пытается сам управлять своей судьбой? Почему мы должны смиряться с долей обездоленных всю оставшуюся жизнь, когда в наших руках достаточно силы, чтобы прокладывать туннели через горы, а в головах достаточно разума и остроумия, чтобы пережить путь через океан, рассказывая друг другу поучительные и смешные истории?

– Но почему ты решил, что нам будет лучше, если мы убежим? – спросил А-Янь. – Что, если нас поймают? Что, если мы нарвемся на бандитов? Что, если перед нами, в этой тьме, вдали от костров этого лагеря, еще больше страданий и опасности?

– Я не знаю, что с нами случится, – сказал Лао Гуань, – Вся жизнь – сплошной эксперимент. Но в конце наших дней мы будем знать, что никто не мог распоряжаться нашими жизнями, кроме нас самих. А все взлеты и все падения были исключительно нашими.

Он вытянул вперед руки и попытался их движением объять открывающийся перед ними горизонт. Длинные низкие облака шли на запад.

– И хотя земля здесь пахнет не так, как дома, небо здесь шире и выше, чем я когда-либо видел… Каждый день я узнаю названия вещей, о существовании которых даже не подозревал, и выполняю работу, за которую, как мне казалось, никогда бы не смог взяться. Почему мы должны бояться взойти на доступную нам высоту и громко заявить о себе?

В тусклом свете костра Лао Гуань казался остальным рабочим высоким, как дерево, а его длинные узкие глаза блестели как драгоценные камни на красном как пламя лице. Сердца китайцев разом наполнились решимостью и стремлением к тому, название чему они еще не знали.

– Вы чувствуете? – спросил Лао Гуань. – Чувствуете эту приподнятость внутри? Чувствуете легкость мысли? Это вкус виски, вся суть Америки. Мы были не правы, напиваясь и засыпая. Надо напиваться и идти в бой.

«Сменить чистые и спокойные удовольствия, доступные на родине даже бедняку, и уехать в чужие края в погоне за скупыми радостями, которые дает благосостояние; бросить отцовский дом и места, где покоится прах предков; расстаться с живыми и мертвыми и ехать искать счастья – вот что в их глазах заслуживает наибольшей похвалы»[3].

– Алексис де Токвиль

Куриная кровь

Духовой оркестр Айдахо-Сити играл по настоянию Логана «Поминки по Финнегану».

– Недостаточно шума, – говорил он оркестрантам. – У нас в Китае все дети стреляют хлопушками и петардами весь день напролет, чтобы отогнать жадных злых духов. Здесь же у нас петард хватит только на несколько часов. Нам нужна ваша помощь, парни, чтобы отпугнуть всех злых духов.

Музыканты духового оркестра, чьи животы были наполнены сладкими и липкими рисовыми булочками с соевой пастой и остро-пряными пельменями, с удовольствием взялись за поставленную задачу. Они не играли с таким воодушевлением даже в День независимости.

Все слухи о праздновании китайского Нового года оказались правдивыми. Карманы детей были набиты сладостями и звенели от монет, а мужчины и женщины смеялись и наслаждались тем пиром, который закатили для них приезжие. Они должны были кричать, чтобы услышать друг друга среди непрекращающихся хлопков петард и взрывных звуков духового оркестра.

Джек нашел Эльзу среди других женщин в огороде. Здесь был разожжен огромный костер, чтобы всем гостям было тепло, пока они общались и ели.

– Я очень удивлен, – сказал Джек. – Могу поклясться, что ты взяла третью порцию пельменей. Я думал, что ты никогда не притронешься к китайской еде.

– Таддеус Сивер, – строго сказала Эльза. – Не знаю, откуда у тебя берутся столь странные мысли. Вести себя, как ты предлагаешь, совершенно не по-христиански, когда твои соседи раскрывают перед тобой свои дома и приглашают тебя преломить с ними хлеб и разделить трапезу. Если бы я не знала, что к чему, я бы решила, что язычник здесь ты.

– Да, узнаю свою жену, – сказал Джек. – А не пришло ли время звать меня Джеком, раз уж все остальные так делают?

– Я подумаю об этом позже, после того, как попробую вот этот сладкий имбирь, – сказала Эльза. Она смеялась, и Джек вдруг понял, насколько ему не хватало этого смеха с тех пор, как они переехали в Айдахо-Сити. – Ты знал, что первого мальчика, который мне понравился, звали Джек?

Остальные женщины рассмеялись, и Джек захохотал вместе с ними.

* * *

Внезапно духовой оркестр закончил играть. Один за другим все прекращали говорить и поворачивались к двери дома. В дверях стоял шериф Гаскинс, выглядевший смущенно и немного пристыженно.

– Извините, друзья, – сказал он. – Это была не моя идея.

Он увидел А-Яня в углу и подозвал его:

– Не думай, что я не узнаю тебя в следующий раз, когда приду за налогами.

– Оставим это на потом, шериф. Сегодня день веселья и пиршества.

– С этим придется подождать. Я здесь по официальному делу.

Логан зашел в комнату, и толпа перед ним расступилась. Он стоял лицом к лицу с шерифом, и тут другой человек на секунду выглянул из-за спины шерифа и так же быстро скрылся обратно.

– Оби обвинил тебя в убийстве, – сказал шериф. – Я пришел арестовать тебя.

* * *

Родившийся в городе Мок-Тертл штата Пенсильвания Эмметт Хэйуорт даже предположить не мог, что он станет судьей на территории среди Скалистых гор.

Эмметт был крупным мужчиной, как и его отец, банкир, вышедший на пенсию в Филадельфии, чтобы провести остаток дней в тихом городке. Когда ему еще не исполнилось двадцати, величайшим достижением Эмметта была победа – три года подряд – на всеокружном конкурсе по поеданию пирогов. Люди предполагали, что из Эмметта ничего не выйдет, так как у него было достаточно денег, чтобы не работать, и недостаточно денег, чтобы кому-либо навредить. Он всем нравился, так как постоянно был готов оплатить вашу выпивку, если вы обращались к нему «сэр».

А затем началась Война, и тогда все считали, что Юг рухнет как карточный домик, не пройдет и трех месяцев. Эмметт же подумал: «А почему бы и нет?! Это, скорее всего, мой последний шанс увидеть Новый Орлеан». На деньги своего отца он собрал полк и за одну ночь стал полковником Эмметтом Хэйуортом армии Федерации.

Он стал на редкость хорошим солдатом, заметно похудел, находясь постоянно в седле и постоянно же недоедая, но никогда не терял бодрости духа. Удивительно, но его полку удалось избежать всех мясорубок, которые назывались в газетных заголовках «значительными сражениями», и он потерял меньше людей, чем другие полки. Люди были благодарны Эмметту за его удачу. «Ах, если б я был женщиной, не мужиком, – пели они, – за полковника Хэйуорта я б вышел замуж. Рука его тверда, и веселы слова. Взять Новый Орлеан – наша судьба». Эмметт слышал эту песню и посмеивался.

Они наконец добрались до Нового Орлеана, но к тому времени тот перестал быть городом веселья и забав. Война закончилас, и Эмметт вышел из нее без пулевых ранений и медалей.

– Это не так уж и плохо, – говорил он сам себе. – Так тоже вполне хорошо можно жить.

Но затем он получил извещение, что президент Линкольн хочет встретиться с ним в столице.

Эмметт плохо запомнил эту встречу. Помнил только, что Линкольн оказался гораздо выше, чем он себе представлял. Они пожали друг другу руки, и Линкольн начал рассказывать о ситуации на территории Айдахо.

– Беженцы-конфедераты из Миссури подминают под себя шахты и рудники Айдахо. Мне нужны там такие люди, как вы, – солдаты, доказавшие свою храбрость, честность и преданность общему делу.

Эмметт смог предположить только, что его с кем-то перепутали.

Как оказалось, всему виной была та шутливая песня, что придумали его солдаты. Она стала популярной в других полках и распространялась везде, где прошли солдаты армии Федерации. В ней появились новые куплеты, ее передавали из уст в уста, и солдаты, не имевшие никакого понятия, кто такой Эмметт Хэйуорт, приписывали ему самые храбрые и жертвенные поступки. Полковник Хэйуорт стал знаменит почти так же, как Джон Браун.

Так или иначе, Эмметт Хэйуорт взял с собой все, что имел, и уехал в Бойсе. По приезде он узнал, что губернатор территории только что назначил его федеральным окружным судьей территории Айдахо.

* * *

Джек Сивер смотрел на рыхлые формы почетного судьи Эмметта Хэйуорта. Судья все еще усиленно работал над тарелкой жареного цыпленка, которого ему подали на обед. Жизнь здесь, на процветающей территории Айдахо, оказалась хорошей, что отразилось на его выпяченной колесом груди, на животе, похожем на мешок, блестевшей лысине, покрытой потом из-за усердного обгладывания сочного мяса с куриных костей.

Он был каким-то там героем войны. Джек Сивер знал такой тип людей: человек привык жить на деньги, заработанные отцом, скорее всего за счет выгодных комиссий с управления линиями снабжения, затем отдал все средства во имя Федерации и победы, затем крутился и вертелся, чтобы оказаться у кормушки, пока такие труженики, как Джек Сивер, лежали в грязи под пулями и отмораживали ноги зимними ночами. Джек заскрипел зубами. Не время и не место показывать сейчас свое презрение. Однако он отметил всю иронию сложившейся ситуации: несмотря на увещевания отца Эльзы, когда они еще жили на востоке, теперь он всем сердцем сетовал на то, что не выучился на юриста.

– Что это за разговоры о куриной крови? – спросил Эмметт.

* * *

– Просто возмутительно! – сказал Оби. – Я не буду этого делать. Почему вы вообще даете слово китайцу? В Калифорнии вообще все не так.

– Вам придется, – сказал судья Хэйуорт. Сначала ему совершенно не нравилась идея проведения китайской церемонии, но Джек Сивер был очень настойчивым. Если он решит стать юристом, то съест на ужин всех людей в этом городе. – Может быть, в Калифорнии они верят белому человеку на слово, так как китайцы не могут дать показания в суде, но здесь не Калифорния. Обвиняемый имеет право на справедливое судебное разбирательство, и так как он согласился дать присягу, положив руку на Библию, как традиционно поступаем мы, будет справедливо, если вы дадите присягу так, как принято у этих людей.

– Но это варварство!

– Вполне возможно. Но если вы этого не сделаете, я вынужден буду напутствовать присяжных на вынесение оправдательного приговора.

Оби тихо выругался.

– Хорошо, – сказал он, поглядев на Логана, который сидел по ту сторону зала суда. Глаза Оби были настолько наполнены ненавистью, что он еще больше стал походить на крысу.

Вызвали А-Яня, тот вышел и сел на свидетельскую скамью. В левой руке он держал за ноги пытавшуюся вырваться курицу, а в правой – небольшую миску.

Он поставил миску прямо перед Оби. Вытащив нож из-за ремня, быстро перерезал курице глотку. Куриная кровь стекала в миску, пока курица не перестала биться в руках А-Яня.

– Погрузи руку в кровь, чтобы кровь покрывала всю ладонь.

Оби неохотно сделал, как ему сказали. Рука тряслась так, что миска начала ходить ходуном по деревянной столешнице.

– Теперь тебе нужно пожать руку Логана, посмотреть в его глаза и поклясться, что ты будешь говорить только правду.

Шериф Гаскинс поднял Логана со свидетельской скамьи и подвел к Оби. На это ушло время, так как руки и ноги Логана были закованы в цепи.

Логан посмотрел на Оби сверху вниз. Каждая морщинка его красного как кровь лица сквозила презрением. Он окунул в миску куриной крови обе свои закованные в кандалы руки, хорошенько их намочив. Подняв руки из миски, он стряхнул капли крови и протянул правую руку Оби ладонью вверх. Цвет его рук теперь соответствовал цвету лица.

Оби сомневался.

– Ну, – нетерпеливо сказал судья Хэйуорт, – давай уже. Пожми его руку.

– Ваша честь, – Оби повернулся к нему. – Это обман! Он раздавит мне кости, как только я дам ему руку.

В зале суда раздался хохот.

– Нет, не раздавит, – сказал судья, пытаясь скрыть ухмылку. – А если все-таки выкинет что-то, я лично ему накостыляю.

Оби осторожно протянул свою руку навстречу руке Логана. Он смотрел на сокращающееся расстояние между ладонями, как будто от этого зависела вся его жизнь. Дыхание перехватило, а рука неудержимо тряслась.

Логан шагнул вперед и попытался схватить руку Оби, низко гортанно зарычав.

Оби закричал, как будто в него ткнули горячей кочергой, и безумно отпрянул назад, пытаясь избежать хватки Логана. Штаны между ног намокли, и пятно начало расширяться. Секундой позже шериф и судья почувствовали в воздухе неприятный запах экскрементов.

– Я даже не прикоснулся к нему, – сказал Логан, подняв обе руки вверх. Куриная кровь покрывала всю его правую ладонь, на ней не было ни следа от руки Оби.

– К порядку! – Судья Хэйуорт застучал молотком. Затем сдался и замотал головой в недоверии. – Уведите его и дайте привести себя в порядок, – сказал он шерифу Гаскинсу, сдерживая улыбку. – Прекратить смех. Это… это непристойно для судебных служащих. И передайте мне эту курицу, пожалуйста. Не вижу смысла пропадать такому хорошему мясу птицы.

* * *

– Тебе нужно всего лишь рассказать правду, – сказала Лили Логану. – Так говорит папа. Все просто.

– Закон забавная вещь, – ответил Логан. – Ты же слышала мои истории.

– Здесь все будет по-другому. Обещаю.

Чуть раньше она рассказала присяжным, что видела в тот день у лагеря китайцев.

Миссис О'Сканнлайн, сидевшая перед ней в первом ряду зала суда, улыбалась, когда Лили садилась на свидетельскую скамью неподалеку от судьи. Это значительно придало ей храбрости.

Однако лица присяжных были очень строги и невыразительны, и это ее очень испугало. Но потом она сказала себе, что это ничем не отличается от простых историй вроде тех, что рассказывал ей Логан. Но главное: все это было правдой, и ей не придется ничего выдумывать.

Потом она не знала, поверили ей или нет. Однако миссис О'Сканнлайн и другие люди в зале суда хлопали после ее показаний, даже после того, как судья стукнул несколько раз молотком, чтобы толпа успокоилась. И это сделало Лилли очень счастливой.

И теперь пришла пора успокоить Логана.

– Конечно же, они тебе поверят, – сказала она ему. – Было столько людей, которые видели, что произошло.

– Но все, кроме тебя, лишь никчемные китайцы.

– Почему ты так говоришь? – Лили разозлилась. – Я бы лучше была китайцем, чем тем, кто поверит в лживые рассказы Оби.

Логан засмеялся, но тут же снова стал серьезным.

– Извини, Лили! Даже люди, живущие так долго, как я, иногда становятся циничными.

Они помолчали немного, каждый думал о чем-то своем.

– Когда тебя освободят, – через некоторое время Лили нарушила молчание, – ты останешься здесь, и не поедешь в Китай?

– Я отправлюсь домой.

– Ох, – сказала Лили.

– Хотя мне хотелось бы иметь свой дом, вместо того чтобы постоянно его снимать. Может, твой отец поможет мне его построить?

Лили посмотрела на него, ничего не понимая.

– Это – мой дом, – сказал Логан, улыбнувшись ей. – Именно здесь я наконец нашел все вкусы мира, всю сладость и горечь, виски и мед из сорго, все радости и волнения дикости и неукротимости, прекрасных мужчин и женщин, всю тишь и спокойствие еще не обжитой земли, то есть пьянящее возвышение духа – истинный вкус Америки.

Лили хотелось кричать от радости, но еще не пришло время для ликования. Завтра Логану предстоит давать свои показания перед присяжными.

Но впереди была целая ночь, полная интересных историй.

– Ты мне расскажешь еще одну историю? – спросила Лили.

– Конечно, но думаю, что больше не буду рассказывать тебе о моей жизни в Китае. Я расскажу тебе историю о том, как стал американцем.

Когда через несколько дней в город пришла группа уставших и голодных китайцев со смешными бамбуковыми палками для переноски поклажи на плечах…

Эпилог

В конце XIX века китайцы составляли немалую часть населения территории Айдахо[4]. Это было динамичное сообщество старателей, поваров, работников прачечных, садовников, которые очень хорошо вписывались в белые сообщества шахтерских поселков. Практически все китайцы были мужчинами, желавшими заработать себе состояние в Америке[5].

К тому времени как многие из них решили остаться в Америке и стать американцами, антикитайские настроения захлестнули западную часть Соединенных Штатов. Начиная с принятия в 1882 году «Акта об исключении китайцев» был издан ряд национальных законов, законов штатов и судебных решений, которые запрещали этим людям привозить своих жен в Америку из Китая и пресекли прибытие в Америку других китайских женщин и мужчин. Супружество белых и китайцев было запрещено законом. В результате холостяцкие сообщества китайцев в шахтерских поселках Айдахо постепенно угасали, пока все китайцы не вымерли еще до того, как «Акты об исключении» были отменены во время Второй мировой войны.

И по сей день некоторые шахтерские поселки Айдахо празднуют китайский Новый год в память о некогда живших здесь китайцах.

Краткая история Транстихоокеанского туннеля

В магазине-кафе китайской лапши я отмахиваюсь от официантки, ожидая появления ее напарницы-американки с бледной словно луна кожей, покрытой веснушками, с выпирающей из платья грудью, с длинными каштановыми кудрями, спадающими ниже плеч и перевязанными косынкой в цветочек. Ее глаза, зеленые как свежие чайные листья, глядят дерзко, бесстрашно, с огоньком, что редко встретишь среди азиатских девушек. И мне нравятся морщинки вокруг этих глаз, в пору женщине старше тридцати.

– Хай, – она наконец останавливается у моего стола, нетерпеливо сжав губы. – Хока но окиакусан га имасу йо, нани во чуумон симасу ка? – Она довольно неплохо говорит по-японски, произношение, возможно, лучше моего, хотя она и не использует почтительное обращение. В японской половине Срединного города американцы – всё еще редкость, но всё сейчас меняется, сейчас – в тридцать шестой год эпохи Сёва (она, будучи американкой, считает этот год 1961-м).

– Большую чашку лапши тонкотцу, – я говорю в основном на английском языке. Затем я понимаю, как громко и грубо звучит мой голос. Старые горнорабочие вроде меня всегда забывают, что не все такие же глухие, как они.

– Пожалуйста, – добавляю я шепотом.

Ее глаза округлились, когда она наконец меня узнала. Я подстригся и надел чистую рубашку. А ведь выглядел совсем не так, когда заявлялся сюда последние несколько раз. Больше десяти лет я практически не следил за своим внешним видом. Впрочем, в этом не было необходимости. Практически все свое время я провожу дома в абсолютном одиночестве. Однако от одного ее вида у меня учащалось сердцебиение и возникало чувство, которое я не испытывал уже много лет. Поэтому я решил попытаться.

– Всегда одно и то же, – говорит она и улыбается.

Я люблю слушать ее английский. Звучит как ее естественный голос, не такой писклявый.

– Тебе ведь на самом деле не нравится лапша, – говорит она, принеся мой заказ. И это совсем не звучит вопросом.

Я смеюсь, но не пытаюсь возразить. Лапша в этом заведении попросту ужасна. Если бы владелец был хорошим предпринимателем, он никогда не оставил бы Японию, чтобы открыть магазин здесь, в Срединном городе. Туристы останавливаются на обед на своем пути по Транстихоокеанскому туннелю, потому что не знают других мест. А я прихожу сюда, чтобы только видеть ее.

– Ты не японец.

– Нет, – отвечаю я. – Я с Формозы. Зови меня Чарли. Раньше, когда я координировал работу американской рабочей бригады во время строительства Срединного города, они звали меня Чарли, потому что не могли правильно произнести мое имя: Хок-Кьень. И мне понравилось, как оно звучит, поэтому я решил: ну Чарли так Чарли.

– Хорошо, Чарли. Я Бетти. – Она поворачивается, чтобы уйти.

– Подожди, – сказал я. Не знаю уж, откуда появился во мне этот внезапный порыв смелости. Это самая сумасшедшая штука, что я готовился выкинуть за долгие годы одиночества. – Может, увидимся, когда ты освободишься?

Она думает, кусая губу.

– Будь здесь через два часа.

* * *

Из «Гида для начинающих путешественников по Транстихоокеанскому туннелю», опубликованного Ведомством ТТП по транзиту в 1963 г.

Приветствуем тебя, путник! В этом году исполняется двадцать пятая годовщина завершения строительства Транстихоокеанского туннеля. Мы несказанно рады, что вы впервые решили проехать по нему.

Транстихоокеанский туннель следует большому кругу Земли чуть ниже морского дна и соединяет Азию с Северной Америкой. На поверхности располагаются три конечные станции: Шанхай, Токио и Сиэтл. Туннель проложен по кратчайшему маршруту между городами, он немного выгибается на север, чтобы обойти горные цепи Тихоокеанского кольца. Хотя этот маршрут и повысил стоимость строительства туннеля в связи с необходимым обеспечением защиты от землетрясений, но он также позволяет использовать для нужд туннеля геотермальные источники и горячие участки вдоль всего пути, что позволяет вырабатывать электроэнергию, необходимую для поддержания туннеля и сопутствующей инфраструктуры, такой как пневматические установки для подачи воздуха, генераторы кислорода и подводные станции обслуживания.

По своему принципу туннель напоминает гигантскую версию пневматических труб или капсульных линий, аналогичных тем, которые используются в современных зданиях для доставки почты между различными отделами. В туннеле параллельно друг другу проложены две стальные транспортные трубы, одна для транспорта, идущего на запад, другая – для транспорта, идущего на восток. Диаметр каждой трубы 60 футов. Транспортные трубы разделены на множество самогерметизирующихся секций, каждая из них оснащена несколькими пневматическими установками. Цилиндрические капсулы с пассажирами и товарами проталкиваются по трубам за счет частичного разряжения спереди и давления сжатого воздуха сзади. Для снижения трения капсулы едут по монорельсу. Текущая максимальная скорость составляет сто двадцать миль в час, и путь от Шанхая до Сиэтла занимает чуть больше двух суток. В настоящее время разрабатываются планы по увеличению максимальной скорости до двухсот миль в час.

Сочетание пропускной способности, скорости и безопасности туннеля делает его предпочтительным видом транспорта по сравнению с дирижаблями, аэропланами и надводным морским транспортом практически для любых транстихоокеанских перевозок. На него не влияют штормы, айсберги и тайфуны, туннель очень дешев в эксплуатации и работает от ничем не ограниченного нагрева самой планеты Земля. Сегодня это основной способ перемещения пассажиров и товаров между Азией и Америкой. Более 30 % от глобальных контейнерных перевозок осуществляется через туннель.

Надеемся, что вам понравится ваше путешествие по Транстихоокеанскому туннелю. Желаем вам счастливого пути до места вашего назначения.

* * *

Я родился во второй год эпохи Тайсё (1913 г.), в небольшой деревеньке префектуры Синчику на Формозе в простой крестьянской семье, которая никогда не участвовала в восстаниях против Японии. Мой отец смотрел на это так: неважно, кто у власти, маньчжуры на континенте или японцы на острове, – главное, чтобы они нас не трогали и собирали свои налоги. Многие крестьяне хокло тяжело трудились и страдали, не ропща и не возмущаясь.

Политикой занимались те, у кого было достаточно еды. Кроме того, мне всегда нравились японские рабочие с пилорамы, которые во время своего обеда угощали меня леденцами. Семьи японских колонистов, с которыми мы встречались, были очень вежливыми, опрятно одетыми и образованными. Однажды мой отец сказал:

– Если бы я мог выбирать, кем стать в будущей жизни, я бы стал японцем.

Во времена моего юношества новый премьер-министр Японии объявил о политических изменениях: местные жители колоний должны были стать подданными императора. Японский генерал-губернатор открыл сельские школы для всеобщего обязательного образования. Более смышленые мальчики могли в дальнейшем пойти в среднюю школу, где официально должны были учиться только японцы, а затем продолжить обучение в Японии, где их ждало бы успешное будущее.

Я не был прилежным учеником и так и не выучил хорошо японский. Мне показалось достаточным, что я узнал несколько иероглифов, потом я вернулся к работе в поле, где трудился мой отец, а до него мой дед.

Все изменилось, когда мне исполнилось семнадцать (пятый год эпохи Сёва или 1930-й), когда в нашей деревне появился японец в западном костюме, посулил огромные богатства для семей молодых людей, которые знали, как усердно работать и не жаловаться на жизнь.

* * *

Мы прогуливались по площади Дружбы – сердцу Срединного города. Несколько пешеходов, американцы и японцы, глазели на нас, идущих вместе, и шептались. Но Бетти было все равно, и ее беспечность заражала.

Здесь, в нескольких километрах под поверхностью Тихого океана и под морским дном, судя по городским часам, наступил полдень, и дуговые лампы стали максимально яркими.

– Я часто здесь гуляю, – сказала Бетти. – И мне всегда кажется, что я пришла на вечерний бейсбольный матч. Когда мой муж был жив, мы часто ходили на бейсбольные матчи вместе, одной семьей.

Я киваю. Бетти редко углубляется в свои воспоминания о муже. Один раз она упомянула, что он был юристом, который оставил свой дом в Калифорнии и отправился в Южную Африку, где и умер, потому что некоторым людям не нравилось, кого он защищал.

– Они называли его расовым предателем, – сказала она.

Я не стал выспрашивать подробности.

Теперь, когда ее дети достаточно подросли, чтобы вести самостоятельную жизнь, она путешествует по миру, чтобы просветиться и набраться мудрости. Ее капсульный поезд до Японии остановился на Срединной станции на стандартный часовой отдых для пассажиров, которые выходили из вагонов, чтобы сделать пару фотографий. Однако она ушла слишком далеко в город и не успела обратно на поезд. Она восприняла это как знак и осталась в городе, предвкушая, какие уроки преподаст ей этот мир.

Только американцы могут так относиться к жизни. Среди них очень много вольных людей, таких вот, как она.

Мы встречаемся уже четыре недели, как правило, по выходным дням Бетти. Мы гуляем по Срединному городу и разговариваем. Я предпочитаю общаться на английском в основном потому, что мне не нужно думать о том, насколько официально и вежливо звучит моя речь.

Когда мы проходим бронзовую табличку в самом центре площади, я указываю ей на свое написанное в японском стиле имя: Такуми Хаяши. Японский учитель в моей деревенской школе помог мне выбрать имя, и мне понравились иероглифы: «освоение, море». Выбор оказался довольно прозорливым.

Она поражена:

– Вот это да! Ты должен побольше рассказать мне о своей работе в туннеле.

Нас, старых горнорабочих, осталось совсем немного. Годы тяжелого труда, когда приходилось вдыхать в легкие горячую и влажную пыль, нанесли непоправимый вред нашим внутренностям и суставам. В сорок восемь я попрощался со всеми своими друзьями, которые слегли от болезней. Я – последний хранитель памяти о том, что мы здесь сделали.

Когда мы наконец взорвали тонкую стенку, отделявшую нас от американской стороны, и достроили туннель в тринадцатый год эпохи Сёва (1938 г.), я попал в число немногих начальников смен, которым выпала честь посетить церемонию открытия. Я объясняю Бетти, что место взрыва находится в главном туннеле к северу от той точки, где мы стоим, чуть дальше Срединной станции.

Мы приходим ко мне в квартиру на краю того района города, где живут в основном тайваньцы. Я приглашаю ее зайти. Она соглашается.

У меня однокомнатная квартира площадью восемь циновок, но есть окно. Когда я ее купил, это считалось роскошью в Срединном городе, где пространство всегда было и остается очень дорогим. Я отдал за ипотеку практически всю свою пенсию, так как не хотел больше никуда переезжать. Большинство людей перебивались в напоминающих гробы комнатах в одну циновку. Однако в ее американских глазах эта квартира, скорее всего, кажется очень тесной и убогой. Американцы любят, чтобы все было открытым и огромным.

Я делаю ей чай. Разговоры с ней очень меня успокаивают. Для нее не имеет значения, что я не японец, и она ничего не предполагает о моей прошлой жизни. Она достает косячок, что свойственно американцам, и мы выкуриваем его.

За окном дуговые лампы тускнеют. В Срединный город пришел вечер. Бетти не встает и не говорит, что ей пора. Мы молчим. В воздухе чувствуется напряжение, но хорошее, выжидающее. Я беру ее руку, и она ее не отнимает. От прикосновения по ладони как будто пробегает электрический разряд.

* * *

Из книги «Великолепная Америка», AP ред., 1995 г.:

В 1929 году встающая на ноги, но все еще слабая Китайская республика, стремясь подавить внутреннее восстание коммунистов, подписала с успокаивавшей ее Японией Китайско-японский договор о взаимопомощи. По договору все китайские территории в Маньчжурии официально передавались Японии, что устранило возможность тотальной войны между Китаем и Японией и остановило советские амбиции в Маньчжурии. Эта была кульминация 35-летней империалистической экспансии Японии. Теперь, имея в своей империи Формозу, Корею и Маньчжурию, а также опираясь на помощь коллаборационистского правительства Китая, Япония получила доступ к богатейшим запасам природных ресурсов, дешевому труду и потенциальному рынку из сотен миллионов жителей для сбыта своих производственных товаров.

На международной арене Япония объявила, что продолжит свое восхождение в качестве Великой державы исключительно мирными путями. Однако страны Запада под руководством Великобритании и США не скрывали своих подозрений. Особенно их тревожила японская колониальная идеология «Великая Восточная Азия и сфера совместного процветания», что казалось японской версией доктрины Монро и попыткой вывести Азию из-под европейского и американского влияния.

Однако еще до того, как страны Запада смогли сформировать план по сдерживанию «мирного развития» Японии, началась Великая депрессия. Великолепный император Хирохито воспользовался возможностью и рассказал президенту Герберту Гуверу о своей концепции Транстихоокеанского туннеля, который мог бы стать решением мирового экономического кризиса.

* * *

Работа была трудной и опасной. Ежедневно люди получали травмы, а то и гибли. Кроме того, было очень жарко. На готовых участках ставили установки по охлаждению воздуха. Однако на переднем крае стройки туннеля, где производилась выемка грунта, мы соприкасались непосредственно с жаром Земли и работали только в нижнем белье, буквально обливаясь потом. Рабочие бригады были разделены по этническим группам: там были корейцы, тайваньцы, окинавцы, филиппинцы, китайцы (которые дополнительно делились по тополектам), но через некоторое время мы все выглядели одинаково: покрытые потом, грязью и пылью, только маленькие белые круги кожи виднелись вокруг наших глаз.

Я не долго привыкал к жизни под землей, к постоянным взрывам динамита, гидравлическим бурам, шуму воздуходувов, подающих холодный воздух, и мерцающему бледно-желтому свету дуговых ламп. Даже когда ты спал, вовсю работала следующая смена. Через некоторое время все стали плохо слышать, и мы просто перестали разговаривать друг с другом. Да нам и не о чем было разговаривать, мы просто копали.

Однако оплата была хорошей, я экономил и отправлял деньги домой. Но о посещении дома даже не задумывался. К тому времени как я начал работать, туннель уже продвинулся до половины расстояния между Шанхаем и Токио. Чтобы доехать на паровозе, отвозящем на поверхность выкопанный грунт, до Шанхая, нужно было потратить месячную зарплату. Я не мог позволить себе такой роскоши. По мере нашей работы дорога назад становиась дольше и дороже.

Лучше было не думать о том, где мы и что делаем: о многих милях воды над нашими головами, о том, что мы копаем туннель сквозь земную кору, чтобы добраться до Америки. Некоторые люди сходили с ума в таких условиях, их приходилось изолировать, чтобы они не причиняли вред ни себе, ни другим.

* * *

Из «Краткой истории Транстихоокеанского туннеля», опубликованной Ведомством ТТП по транзиту в 1960 г.

Осати Хамагути, премьер-министр Японии в годы Великой депрессии, заявлял, что император Хирохито был вдохновлен идеей строительства Америкой Панамского канала, поэтому положил начало работам по строительству Транстихоокеанского туннеля. «Америка связала два океана, – сказал, как утверждается, Император. – А теперь мы свяжем два континента». Президент Гувер, который учился на инженера, с энтузиазмом начал продвигать и поддерживать этот проект в качестве решения по выходу из мирового экономического спада.

Без сомнения, туннель представляет собой величайший инженерный проект, когда-либо исполненный человечеством. Его реальные масштабы превосходят египетские пирамиды и Великую китайскую стену, делая их похожими на игрушки. В то же время многие критики описывают его как высокомерное безумие – современную вавилонскую башню.

И хотя трубки и сжатый воздух используются для передачи документов и небольших пакетов еще с викторианских времен, пневматическая транспортировка по трубам товаров и пассажиров была испробована только в рамках некоторых демонстрационных программ по развитию городского метрополитена. Исключительные инженерные требования к туннелю привели к значительному технологическому развитию, выходящему зачастую далеко за пределы основополагающих технологий, например, направленных взрывов для прокладки туннелей. В качестве иллюстрации можно привести такой пример: в начале проекта для выполнения инженерных расчетов задействовались тысячи молодых женщин со счетами и блокнотами, однако к концу проекта им на смену пришли электронные компьютеры.

В целом строительство туннеля протяженностью 5880 миль заняло десять лет – с 1929 по 1938 год. Около семи миллионов людей работали над этим проектом, причем большинство из них были предоставлены Японией и США. Во время пиковой нагрузки каждый десятый мужчина рабочего возраста в США был занят на строительстве туннеля. Было извлечено более 13 миллиардов кубических ярдов грунта, практически в пятьдесят раз больше объемов, выкопанных при строительстве Панамского канала. Извлеченный грунт был использован для расширения побережья Китая, японских островов и Пьюджет-Саунда.

* * *

Потом мы неподвижно лежим на футоне, переплетя руки и ноги. В темноте я слышу, как бьется ее сердце, чувствую запах страсти и пота, до сих пор неведомые в этой квартире, и это очень успокаивает.

Она рассказывает мне о своем сыне, который все еще ходит в школу в Америке. Она рассказывает, что он путешествует с друзьями по южным штатам Америки на автобусах.

– Некоторые из его друзей – негры, – говорит она.

Я был знаком с несколькими неграми. У них свой район в американской половине города, где они ведут довольно-таки замкнутый образ жизни. Некоторые японские семьи нанимают негритянских женщин для приготовления западных блюд.

– Надеюсь, что он хорошо проводит время, – говорю я.

Моя реакция удивляет Бетти. Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и смеется.

– Я все забываю, что ты не понимаешь значения всего этого, – она садится в кровати. – В Америке негры и белые разделены: разные места проживания, работы, учебы.

Я киваю. Это довольно знакомо. Здесь, в японской половине города, расы и этнические группы тоже живут обособленно. Есть высшие и низшие расы. Например, многие рестораны и клубы разрешается посещать только японцам.

– Законы утверждают, что белые и негры могут ездить вместе на автобусах, но секрет Америки в том, что законы не выполняются большинством населения страны. Мой сын со своими друзьями хотят это изменить. Они вместе ездят на автобусах, чтобы заявить о своем отношении к этой проблеме и найти сочувствующих людей. Они ездят там, где люди не хотят, чтобы негры сидели на местах, предназначенных только для белых. Там, где люди озлобляются и сбиваются в толпу, где уровень опасности и насилия просто зашкаливает.

Это кажется очень глупым: делать какие-то заявления, которые никто не хочет слышать, говорить там, где лучше молчать. Что могут изменить несколько парней, разъезжающих на автобусе?

– Я сомневаюсь, что это может что-либо изменить, повлиять на кого-то. Но не в этом дело. Для меня достаточно того, что он говорит об этом, не пытается замолчать проблему. Он делает все, чтобы этот секрет невозможно было скрыть, а это хоть что-нибудь да значит. – Ее голос полон гордости, и она кажется такой красивой, когда говорит с воодушевлением.

Я подумал над словами Бетти. Американцы склонны страстно говорить и горячо выражать свое мнение о тех вещах, в которых они совершенно ничего не понимают. Они считают, что необходимо привлекать внимание к проблемам, которые другие люди хотели бы замолчать или забыть.

Но я не могу избавиться от того образа, который возник в моей голове после слов Бетти: молодой человек стоит во тьме и одиночестве. Он говорит, и его слова всплывают вверх как воздушные пузыри. Они взрываются, и мир становится чуть ярче, не таким удушающе молчаливым.

Я читал в газетах, что в Японии они хотят предоставить тайваньцам и маньчжурцам места в Имперском парламенте. Британия все еще сражается с местными боевиками в Африке и Индии, но, скорее всего, будет вынуждена предоставить колониям независимость. Мир действительно меняется.

* * *

– Что случилось? – спрашивает Бетти. Она вытирает пот с моего лба и отодвигается, чтобы до меня доходило больше воздуха из кондиционера. У меня озноб. На улице гигантские дуговые лампы все еще выключены, до восхода далеко. – Опять кошмар?

Мы провели вместе уже много ночей с того первого раза. Бетти нарушила мою рутинную жизнь, но я не жалею. Эта была жизнь человека, одной ногой стоявшего в могиле. Бетти вернула мне интерес к жизни после стольких лет выживания под океаном во тьме и молчании.

Однако пребывание рядом с Бетти вскрыло что-то во мне, и теперь воспоминания возвращаются одно за другим.

* * *

Если все становилось действительно невыносимым, мужчины могли воспользоваться услугами женщин для утех из Кореи. Однако нужно было заплатить дневное жалованье.

Я решился на это только однажды. Мы оба были ужасно грязные, а девочка совершенно не двигалась – как мертвая рыба. С тех пор я больше не ходил к женщинам для утех.

Друг рассказал мне, что некоторые из девочек были там не по своей воле – проданы Императорской армии, и, возможно, моя и была одной из таких. Я совершенно не жалел ее. Слишком устал.

* * *

Из книги «Американская история для простых ребят», 1995 г.:

И когда все начали терять работу и выстраиваться в очередь за супом и хлебом, выходит такая Япония и говорит: «Слышь, Америка! Давай построим зашибись какой туннель, потратим тонны баксов и наймем кучу работяг, чтобы наша экономика опять зашевелилась. Чё думаешь?» И идея в принципе сработала, поэтому все такие: «Домо аригато, Япония!»

И значит, когда вам в голову приходит такая классная идея, нужно иметь какие-то фишки, которые можно обналичить. Этим Япония и занялась в следующий, 1930 год. На Морской конференции в Лондоне, где собрались главные гопники… извиняюсь: Великие державы, чтобы выяснить, сколько крейсеров и авианосцев должна построить каждая страна, Япония потребовала, чтобы ей можно было строить столько же кораблей, сколько США и Великобритании. И США с Великобританией сказали: ну и ладушки[6].

Эта уступка по отношению к Японии повлекла за собой действительно грандиозные последствия. Помните Хамагути, японского премьер-министра, и как он все время говорил о мирном развитии Японии? Это вывело из себя милитаристов и националистов Японии, так как они посчитали, что Хамагути продал страну. Однако когда Хамагути вернулся в Японию с такой впечатляющей дипломатической победой, его чествовали как героя, и люди стали считать, что его «Мирное развитие» сделает Японию сильной. Люди думали, что он, наверное, сможет сделать так, чтобы западные страны воспринимали Японию как равную себе, не превращая государство в гигантский военный лагерь. После этого поддержка милитаристов и националистов значительно снизилась.

На той веселой вечеринке, Лондонской морской конференции, главные гопники также отменили все унизительные положения Версальского договора, которые сделали Германию беззубой. Британия и Япония имели свои причины, чтобы поддержать эту отмену: и Британия, и Япония по отдельности считали, что Германия любит именно ее, а не другую сторону, и объединится именно с ней, если вдруг начнется глобальная потасовка за азиатские колонии. Кроме того, все очень переживали из-за Советов и хотели сделать Германию этакой немецкой овчаркой против полярного медведя[7].

О чем стоит поразмышлять, принимая душ:

1. Многие экономисты описывают туннель как первый настоящий кейнсианский стимулирующий проект, который сократил временные рамки Великой депрессии.

2. Самым крупным фанатом туннеля был, по всей видимости, президент Гувер: из-за успеха этого проекта он просидел в кресле президента беспрецедентные четыре срока.

3. Мы знаем, что японская армия притесняла права многих рабочих во время строительства туннеля, однако на выявление этих фактов ушло несколько десятилетий. В библиографии указаны некоторые книги по этой тематике.

4. В итоге туннель отнял огромную долю перевозок у морского транспорта, и многие тихоокеанские порты закрылись. Самым известным примером являются события 1949 года, когда Британия продала Гонконг Японии, так как посчитала, что этот удобный портовый город стал невыгодным.

5. Великая война (1914–1918 гг.) стала последней мировой «глобальной войной» XX века (к настоящему моменту). Мы что, становимся бесхарактерными тряпками? Эй, кто хочет начать новую мировую войну?

* * *

После завершения основных работ в туннеле в тринадцатый год эпохи Сёва (1938 г.) я вернулся домой первый и единственный раз с тех пор, как уехал восемь лет назад. На Срединной станции я купил место эконом-класса у окна в капсульном поезде, идущем на запад. Поездка была плавной и удобной, в тиши капсулы слышались приглушенные голоса других пассажиров и слабый свист толкавшего нас воздуха. Молоденькие проводницы возили вдоль рядов тележки, полные напитков и еды.

Некоторые прозорливые компании выкупили рекламные места внутри трубы и разрисовали их картинками на высоте окон. Во время движения капсулы по туннелю эти картинки, расположенные в нескольких сантиметрах от экрана, сливались и становились анимированными, словно немое кино. Я вместе с другими пассажирами завороженно смотрел в окна.

Элеватор, поднимавший меня на поверхность в Шанхае, вселил в меня настоящее чувство тревоги, а мои уши лопались из-за перепадов давления. Затем я сел на корабль, идущий на Формозу.

Я практически не узнал своего дома. Благодаря тем деньгам, что я регулярно присылал, мои родители отстроили новый дом и купили больше земли. Моя семья разбогатела, а деревня стала процветающим городом. Мне очень трудно было разговаривать с моими родителями и родными братьями и сестрами. Меня так давно не было дома, что я просто ничего не понимал в их жизни, не мог объяснить, что я чувствую. До сих пор я не подозревал, насколько закоснел под землей, насколько мой опыт притупил мои чувства. Я повидал такое, о чем не мог даже говорить. В какой-то мере я ощущал себя черепахой, панцирь которой не дает в полной мере ощутить окружающий мир.

Мой отец писал мне и просил вернуться, так как уже прошло время, когда нужно было искать жену. Я усердно работал, следил за здоровьем, держал язык за зубами… Еще помогло то, что я был тайваньцем, поэтому считался выше других этнических групп, кроме только японцев и корейцев. Меня сделали сначала начальником бригады, затем начальником смены. У меня были деньги, и если бы я поселился в своем родном городе, то смог бы купить хороший дом.

Но я больше не представлял себе жизни на поверхности. Прошло уже столько времени с тех пор, как я видел ослепляющий свет солнца в последний раз, что, оказавшись на поверхности, я чувствовал себя как новорожденный. Все было таким тихим… Люди пугались, когда я начинал разговаривать, потому что я привык орать. А небо и небоскребы вызывали во мне головокружение, ведь я настолько привык к жизни под землей, под водой, в узких, ограниченных пространствах, что с трудом дышал, когда поднимал голову.

Я выразил желание остаться под землей и работать в одном из городов-станций, которые протянулись жемчужным ожерельем вдоль туннеля. Лица отцов всех девушек на выданье помрачнели от моего решения. Я их не винил: какой отец захочет, чтобы его дочь провела остаток своей жизни под землей, не видя дневного света? Отцы шептали друг другу, что я психически больной.

Я в последний раз попрощался с семьей и почувствовал себя дома, только добравшись до Срединной станции, до окружавшего меня тепла и шума сердца Земли, до своей безопасной раковины. Когда я увидел солдат на платформе станции, то понял, что вернулся наконец в нормальный мир. Впереди было много работы: нужно было строить боковые туннели, которые со временем преобразятся в Срединный город.

* * *

– Солдаты, – говорит Бетти, – что они делали в Срединном городе?

Я стою во тьме и тишине. Я ничего не слышу и не вижу. Слова сбиваются в гортани, как потоки воды перед прорывом дамбы. Я слишком долго держал свой язык за зубами.

– Они не давали репортерам лазать, где не положено, – отвечаю я.

Я рассказываю Бетти о страшной тайне моих кошмаров. Я никогда раньше не говорил об этом.

* * *

Экономика восстанавливалась, и трудозатраты росли. Все меньше и меньше отчаявшейся молодежи становилось горнорабочими в туннеле. Ход работ на американской стороне замедлился на несколько лет, да и на японской стороне дела шли ничуть не лучше. Даже, казалось, в Китае закончились бедные крестьяне, которые с радостью шли на эту работу.

Хидеки Тодзио, министр обороны, нашел решение. Операция Имперской армии по принуждению к миру коммунистических мятежников, поддерживаемых в Маньчжурии Советским Союзом и Китаем, привела к появлению множества пленных. Их можно было заставлять работать совершенно бесплатно.

Пленных привезли в туннель на замену обычным рабочим бригадам. Я как начальник смены управлял ими с помощью взвода солдат. Пленные выглядели плачевно: скованные вместе голые тощие пугала. Они совершенно не были похожи на опасных и изощренных коммунистических бандитов. Иногда я думал, откуда взялось такое количество пленных, раз в новостях постоянно говорили, что принуждение коммунистов к миру проходит просто прекрасно и коммунисты уже не представляют угрозы?

Как правило, их не хватало надолго. Когда находили пленного, умершего от работы, с него снимали цепи, и солдат делал пару контрольных выстрелов. Затем мы сообщали о смерти в результате попытки побега.

Чтобы скрыть участие в строительстве рабов, мы держали их подальше от глаз журналистов, сновавших по основному туннелю. Рабы трудились преимущественно на боковых ответвлениях, городах-станциях или электростанциях, в общем, в тех местах, которые менее поддавались контролю и были гораздо более опасны.

Раз мы строили боковой туннель для электростанции, и моя команда разворошила взрывом карман из ила и воды, после чего боковой туннель быстро начало затапливать. Нам пришлось оперативно заделывать течь, прежде чем вода проникла бы в главный туннель. Я поднял команду двух других смен и отправил вторую команду в кандалах в боковой туннель для заделки течи мешками с песком.

Капрал, командовавший охранным взводом, спросил меня: «Что будет, если они не справятся?»

Было очевидно, что он имеет в виду. Мы должны были сделать все возможное, чтобы вода не попала в главный туннель, даже если отправленные нами ремонтные команды не выполнят задачу. Существовал только один гарантированный способ, и когда вода снова потекла в боковой туннель, времени оставалось чрезвычайно мало.

Я приказал резервной закованной в кандалы команде начинать крепить динамит к стенкам бокового туннеля за спинами тех, кто уже ушел вперед. Мне это совершенно не нравилось, но я уверил себя, что это бездушные коммунистические террористы, которые и так, скорее всего, уже приговорены к смерти.

Пленные колебались. Они понимали, что мы пытались сделать, и не хотели в этом участвовать. Некоторые работали слишком медленно. Другие просто стояли, опустив руки.

Капрал приказал застрелить одного из пленных. Это заметно мотивировало других, и они стали работать быстрее.

Я взорвал заряды. Боковой туннель рухнул, и куча осколков и упавших камней перегородила практически весь туннель, осталось только немного места сверху. Я направил оставшихся пленных взобраться на обломки и заделать отверстие. Даже я полез им помочь.

По звуку взрыва посланные ранее пленные поняли, что происходит. Гремя кандалами, они поспешили назад, пытаясь удержаться на ногах в поднимающейся воде и внезапно наступившей тьме. Капрал приказал солдатам застрелить некоторых, однако остальные шли дальше, волоча за собой цепи с повисшими на них мертвецами и моля нас выпустить их. Они залезли на груду обломков.

Человек в первом ряду стоял всего в нескольких метрах от нас, и при тусклом освещении через маленький проем я мог видеть его лицо, искаженное ужасом.

– Пожалуйста, – говорил он, – пустите меня! Я всего лишь украл деньги. Я не заслуживаю смерти.

Он говорил со мной на хок-къене, языке моей матери. Это потрясло меня. Он был простым преступником с моей родной Формозы, а не китайским коммунистом из Маньчжурии?

Он дотянулся до отверстия и начал отталкивать камни, чтобы увеличить проем и пролезть на нашу сторону. Капрал закричал мне, чтобы я его остановил. Уровень воды поднимался. За его спиной другие скованные пленные лезли, чтобы помочь ему.

Я поднял тяжелый камень рядом с собой и со всей силы ударил по рукам этого человека, вцепившегося в проем. Он взвыл и упал назад, увлекая за собой всех остальных. Раздался громкий всплеск.

– Быстрее, быстрее! – приказывал я пленным на нашей стороне взорванного туннеля. Мы закрыли отверстия, затем вернулись чуть назад, чтобы установить больше динамитных шашек и взрывом прочно укрепить завал.

Когда работа была окончена, капрал приказал расстрелять оставшихся пленных, и мы похоронили их тела под обломками следующего взрыва.

Произошел массовый мятеж пленных. Они пытались саботировать проект, но не преуспели и пали жертвами собственных преступных действий.

Так капрал сообщил об этом инциденте, и я поставил под рапортом свою подпись. Все понимали, что только так нужно было составлять подобные рапорты.

Я очень хорошо помню лицо того человека, который просил меня остановиться. Его я и видел во сне прошлой ночью.

* * *

Площадь полностью пустеет незадолго до рассвета. На потолке города в нескольких сотнях метрах над головой светится неоновая реклама. Она заменяет давно забытые здесь созвездия и луну.

Бетти следит, не появятся ли редкие для этого часа прохожие, пока я ударяю молотком по долоту. Бронза – твердый материал, но я не потерял старых навыков горнорабочего. Вскоре буквы моего имени были стерты с таблички, оставив за собой ничем не примечательный гладкий прямоугольник.

Я взял стамеску поменьше и начал гравировать. Простая форма: три сцепленных овала – цепь. Это звенья, которые связали вместе два континента и три великих города, и это кандалы, сковавшие людей, чьи голоса умолкли здесь навсегда, а имена забыты. В этом можно увидеть красоту и чудо, но также ужас и смерть.

С каждым ударом молотка я чувствую, что разбиваю сковавшую меня раковину, выхожу из оцепенения, перестаю молчать.

Приоткрыть завесу над тайной. Это имеет хоть небольшое, но значение.

– Поторопись, – говорит Бетти.

Перед глазами все плывет от навернувшихся слез. И внезапно над площадью включаются огни. Под Тихим океаном начинается утро.

Судебных дел мастер и Царь Обезьян

Маленький дом на краю деревни Санли вдали от шумных домов крестьян и посещаемых родовых усыпальниц, вблизи прохладного озера с красивыми лилиями, розовыми цветами лотоса и игривыми карпами мог быть стать идеальным укромным местом для ищущего одиночества поэта и его возлюбленной в шелковых одеждах, приехавших сюда на лето из многолюдного Янчжоу.

Несомненно, наличие домика в деревне стало модой среди образованных жителей нижнего течения Янцзы во втором десятилетии славного правления императора Цяньлуна. Все соглашались, посещая дачи друг друга и попивая чай, что он был лучшим императором династии Цин: таким мудрым, таким решительным, таким внимательным к своим подданным! И так как династия Цин, основанная маньчжурскими мудрецами, была, без сомнения, лучшей династией, когда-либо правившей Китаем, ученые мужи состязались в написании од, которые смогли бы лучше всего выразить благодарность той удаче, которая позволила им стать свидетелями Золотому веку, дару величайшего императора из когда-либо живущих.

Увы, любой ученый муж, заинтересовавшийся этим домиком, был бы разочарован, так как нашел бы его весьма обветшалым. Растущая вокруг него бамбуковая роща казалась дикой и неухоженной, деревянные стены скривились, прогнили, в них появилось множество дыр; черепица на крыше была выложена неровно, из разломов в новых слоях неаккуратно выглядывала более старая черепица…

…чем-то она напоминала владельца и единственного обитателя домика. Тянь Хао Ли было уже больше пятидесяти, но выглядел он на десять лет старше: сухопарый, с бледной желтоватой кожей, его косичка была не толще поросячьего хвостика, а от его дыхания часто разило дешевым рисовым вином и еще более дешевым чаем. В молодости он изувечил ногу, но предпочитал волочить ее, лишь бы не пользоваться палкой. Его одежда была вся в заплатах, а из-под еще не зашитых дырок выглядывало исподнее.

В отличие от всех остальных жителей деревни Тянь умел читать и писать, однако все знали, что он ни разу не сдавал императорские экзамены любого уровня. Время от времени он писал письмо по просьбе какой-нибудь семьи или читал официальное уведомление в чайном доме в обмен на полцыпленка или миску пельменей.

Но совсем не этим зарабатывал он себе на жизнь.

* * *

То утро ничем не отличалось от любого другого. Солнце лениво вставало, а нависший над озером туман постепенно рассеивался, как расплывающиеся чернила. Понемногу из тумана показывались розовый цвет лотоса, желтовато-зеленые стебли бамбука и желто-золотая крыша домика.

Тук-тук.

Тянь пошевелился, но так и не проснулся. Царь Обезьян проводил у себя банкет, и Тянь уже готов был вволю наесться.

Еще с малолетства Тянь был увлечен похождениями Царя Обезьян, ловкача и обманщика, который знал семьдесят два превращения, победил сотни монстров и пошатнул со своим обезьяньим войском трон Нефритового Императора.

А Царь знал толк в хорошей еде и любил хорошее вино, что делало его отличным и радушным хозяином.

Тук, тук.

Тянь не обратил внимание на стук. Он готов был вонзить зубы в кусок пьяного цыпленка, который он предварительно обмакнул в четыре разных изысканных соуса…

Ты что, не собираешься на это реагировать? – сказал Царь Обезьян.

Когда Тянь повзрослел, Царь Обезьян посещал его во снах, а если Тянь бодрствовал, то говорил с ним в его голове. Пока другие молились Богине милосердия или Будде, Тяню нравилось общаться с Царем Обезьян, который, по мнению Тяня, был духом, присматривающим за ним.

Что бы там ни было, это может подождать, – сказал Тянь.

Думаю, к тебе пришел клиент, – сказал Царь Обезьян.

Тук-тук-тук…

Настойчивый стук умчал прочь цыпленка Тяня и внезапно прервал чудесный сон. Живот урчал, Тянь ругнулся и протер глаза.

– Секундочку! – Тянь неловко поднялся с кровати, с трудом оделся, все время ворча про себя. «Почему они не могут подождать, пока я не проснусь, как подобает человеку, не схожу в уборную и не поем? Эти безграмотные дураки становятся все более и более безрассудными… В этот раз нужно потребовать целого цыпленка… Какой хороший был сон…»

Я оставлю тебе немного сливового вина, – сказал Царь Обезьян.

Уж сделай одолжение.

Тянь открыл дверь. Ли Сяои, женщина настолько застенчивая, что извинялась даже перед неугомонным ребенком, который мог со всего размаха врезаться в нее, стояла на улице в темно-зеленом платье, ее волосы были уложены и закреплены так, как подобает вдовам. Ее кулак был готов к следующему удару, поэтому она чуть не размозжила Тяню нос.

– А-я! – сказал Тянь. – С тебя теперь самый лучший пьяный цыпленок в Янчжоу! – Однако, глядя на выражение лица Ли, где читались только страх и отчаянье, он поубавил тон. – Заходи.

Он закрыл за женщиной дверь и налил ей чашку чая.

Мужчины и женщины прибегали к Тяню, как к своей последней надежде, ведь он мог помочь, когда уже не к кому было обращаться: когда случались неприятности с законом.

Император Цяньлун мог быть премудрым и всевидящим, однако ему нужны были тысячи судов ямыней для своего справедливого правления. Возглавляемый магистратом, администратором суда, в руках которого находились жизни и смерти всех граждан в его ведомстве, суд ямынь был мистическим, непроницаемым местом страха для обычного мужчины или женщины.

Кто знал тайны Великого Цинского кодекса? Кто понимал, как вести судебные прения, доказывать, защищать и обвинять? Если магистрат проводил все вечера на приемах у местной аристократии, кто мог предугадать, как повернется дело бедняка против богача? Кто мог интуитивно знать, какого чиновника нужно подкупить, чтобы избежать пыток? Кто мог найти уважительную причину, чтобы добиться разрешения посетить заключенного в камере?

Нет, никто не подходил и близко к ямыням, если только не оставалось другого выбора. Когда тебе нужно было правосудие, приходилось отдавать всё.

И тогда ничего не оставалось, кроме как прибегать к помощи таких людей, как Тянь Хао Ли.

Успокаиваясь от теплоты чая, Ли Сяои рассказала Тяню свою историю, постоянно останавливаясь и запинаясь.

Она с трудом могла прокормить себя и двух дочерей с маленького клочка своей земли. Чтобы пережить плохой урожай, ей пришлось заложить свою землю Цзе, богатому дальнему родственнику своего умершего мужа. Тот обещал, что она сможет выкупить эту землю в любое время без каких-либо процентов. Так как Ли не умела читать, она благодарно поставила чернильный отпечаток своего пальца под договором, предоставленным ей этим родственником.

– Он сказал, что это просто сделает бумагу официальной в глазах сборщика податей, – сказал Ли.

Ах, какая знакомая история, – усмехнулся Царь Обезьян.

Тянь кивнул головой и зевнул.

– Я все выплатила ему в начале этого года, но вчера Цзе заявился к моей двери с двумя приставами из ямыня. Он сказал, что я вместе с дочерьми должны немедленно покинуть наш дом, потому что мы не платили деньги по ссуде. Я была просто поражена, а он достал договор и сказал, что я обещала оплатить ему сумму, взятую в прошлом году, в двойном размере, или земля навсегда станет его собственностью.

– Все здесь, в этих черных закорючках на белой бумаге, – сказал он и помахал договором перед моим лицом. Приставы заявили, что, если я не выселюсь до завтрашнего утра, они арестуют меня и продадут меня и моих дочерей в синий дом для искупления долга. – Она сжала кулаки. – Я не знаю, что делать!

Тянь долил чая в ее чашку и сказал:

– Мы должны пойти в суд и победить его.

Ты в этом уверен? – сказал Царь Обезьян. – Ты ведь даже не прочитал договор.

Беспокойся лучше о банкетах, а я побеспокоюсь за букву закона.

– Но как? – спросила Ли. – Наверное, в договоре действительно написано то, что он сказал.

– Я даже не сомневаюсь в этом. Но не переживайте, я что-нибудь придумаю.

Для тех, кто приходил к Тяню за помощью, он был сунши, мастер судебных дел. Но для магистрата ямыня и местных богачей, для тех, кто имел деньги и власть, Тянь был сунгунь – «судебный хулиган».

Ученые мужи, попивавшие чай, и купцы, лелеявшие свои серебряные ляны, ненавидели Тяня за то, что он дерзал помогать составлять жалобы неграмотным крестьянам, разрабатывал юридические стратегии и готовил их к даче показаний и допросам. В конце концов, как сказал Конфуций, соседи не должны судиться с соседями. Конфликт – это всего лишь недопонимание, которое должно быть устранено с полным восстановлением гармонии порядочным последователем Конфуция. Но такие люди, как Тянь Хао Ли, дерзали учить хитрых крестьян, что они могут таскать своих повелителей по судам, тем самым нарушая надлежащую иерархию подчинения! В Великом Цинском кодексе четко говорится, что незаконное вмешательство в чужие судебные дела, поддержка одной из сторон в корыстных целях, сутяжничество, составление кляуз – как ни назови то, чем занимался Тянь, – являлись преступлениями.

Однако Тянь понимал, что суды ямынь были лишь составными частями большой и сложной машины, как водяные мельницы, рассыпанные вдоль Янцзы, были сложными машинами с лопастями, жерновами и рычагами. Их можно было тянуть и толкать, чтобы делать нужные вещи, конечно, если управлением занимался неглупый человек. Но насколько бы ученые мужи и купцы ни ненавидели Тяня, иногда даже они прибегали к его услугам и платили ему за это полновесной монетой.

– Я не смогу вам много заплатить.

Тянь усмехнулся:

– Богатые платят мне за услуги и ненавидят меня всем сердцем. В твоем случае достаточно будет увидеть, как мы одолеем этого богатого родственника.

* * *

Тянь сопроводил Ли в ямынь. По пути они прошли городскую площадь, где несколько солдат развешивали плакаты находящихся в розыске преступников.

Ли посмотрела на один из плакатов и остановилась как вкопанная.

– Подождите, мне кажется, я знаю…

– Тихо! – Тянь потянул ее за собой. – Совсем с ума сошла? Это не приставы магистрата, а настоящие императорские солдаты. Как ты можешь знать человека, которого разыскивает сам Император?

– Но…

– Я уверен, что ты ошиблась. Если они услышат нас, то даже лучший судебных дел мастер в Китае не сможет нам помочь. Ты и так уже в беде. А когда дело доходит до политики, то здесь все просто: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего ни о ком не скажу.

Такой философии придерживались многие мои обезьяны, – сказал Царь Обезьян. – Но я с ней не согласен.

Конечно, ты же неисправимый мятежник, – подумал Тянь Хао Ли. – Однако когда тебе отрубают голову, ты можешь вырастить себе новую, а большинство из нас не могут позволить себе такой роскоши.

* * *

За пределами ямыня Тянь поднял барабанную палку и начал стучать в Барабан правосудия, призывая суд заслушать его жалобу.

Уже через полчаса разозленный магистрат И уставился на двух людей, вставших на колени на каменной брусчатке перед помостом: трясущаяся от страха вдова и этот дебошир Тянь: спина прямая и лживая гримаса уважения на морщинистом лице. Магистрат И хотел уйти пораньше, чтобы насладиться компанией милой девушки в одном из синих домов, но теперь вынужден был работать. Он хотел уже было прогнать этих двоих взашей, но придется хотя бы показать свою заботу, а то один из этих коварных мелких чиновников мог написать рапорт на имя судебного инспектора.

– В чем суть твоей жалобы, хитрый крестьянин? – спросил магистрат, скрипя зубами.

Тянь засеменил вперед на коленях, низко-низко кланяясь.

– О, благочестивый магистрат, – начал он, а магистрат И подумал, каким образом в устах Тяня эта фраза смогла зазвучать практически как оскорбление. – Вдова Ли взывает к правосудию, к правосудию, к правосудию!

– А ты что здесь делаешь?

– Я дальний родственник Ли Сяои, который пришел помочь ей, ведь она так расстроена несправедливым к ней отношением.

Магистрат И кипел от злости. Этот Тянь Хао Ли всегда заявлял, что состоит в родственных связях с одной из сторон судебного разбирательства, поэтому его невозможно было оштрафовать за хулиганское вмешательство в судебный процесс. Он стукнул линейкой из твердого дерева, символом своей власти, по столу:

– Ты лжешь! Сколько братьев, сестер, кузенов и тёть может еще у тебя быть?

– Я совсем не лгу.

– Я предупреждаю тебя, что, если ты не докажешь своей родственной связи с этой вдовой по записям в родовой усыпальнице Ли, я прикажу наказать тебя сорока ударами трости. – Магистрат И остался очень доволен собой, так как придумал наконец способ расправиться с хитрющим судебных дел мастером. Он значительно посмотрел на приставов, стоявших в стороне, и те начали ритмично колотить своими тростями по земле, подчеркивая всю серьезность угрозы.

Но казалось, что Тяня это совершенно не заботит:

– О, проницательнейший из магистратов, сам Конфуций сказал: «В пределах четырех морей все люди братья». Если же все люди были братьями во времена Конфуция, есть все основания предполагать, что мы с Ли Сяои, являясь их потомками, состоим в родственных отношениях. Со всем уважением, я сомневаюсь, что ваша честь предполагает, что генеалогические записи семьи Ли имеют большее значение, чем слова великого мудреца.

Лицо магистрата И покраснело, но он так и не смог придумать подходящий ответ. Ах, как бы он хотел найти хоть какой-нибудь повод, чтобы наказать этого языкастого сунгуня, который, казалось, всегда обращал черное в белое, а правду в ложь! Императору нужны более усовершенствованные законы, чтобы можно было справиться с такими людьми, как этот.

– Перейдем к делу, – магистрат сделал глубокий вдох, чтобы немного успокоиться. – В чем заключается несправедливость, о которой она говорит? Ее родственник Цзе зачитал мне договор. Все более чем очевидно.

– Боюсь, здесь произошла ошибка, – сказал Тянь. – Я прошу принести договор, чтобы его можно было просмотреть.

Магистрат И отправил одного из приставов, чтобы привести богатого родственника вместе с договором. Все, кто находился в суде, включая вдову Ли, озадаченно смотрели на Тяня, не понимая, что тот задумал. Но Тянь просто гладил свою бороду и, казалось, совсем не интересовался, что происходит в мире.

– У тебя правда есть план? – сказал Царь Обезьян.

– На самом деле нет. Я просто тяну время.

– Хороший подход, – ответил Царь Обезьян. – Я тоже всегда обращаю оружие моих врагов против них самих. Я ведь тебе рассказывал, как сжег Нэчжу его же огненными кольцами?

Тянь засунул свою руку под одежду и нащупал письменный набор.

Пристав привел озадаченного, покрытого потом Цзе, которому пришлось прервать свой роскошный обед, – суп из ласточкиного гнезда. Его лицо все еще было заляпано жиром, так как ему даже не подвернулось возможности утереться. Цзе встал перед магистратом на колени рядом с Тянем и Ли и поднял договор над своей головой – специально для пристава.

– Покажи его Тяню, – приказал магистрат.

Тянь принял договор и начал читать. Время от времени он кивал головой, как будто договор был прекрасным творением лучшего поэта.

И хотя правовой язык изобиловал длиннотами и изощренными формулировками, ключевая фраза состояла только из восьми иероглифов:

上賣莊稼，下賣田地

Залог был оформлен как продажа с правом выкупа, и в этой части говорилось, что вдова продает своему родственнику «выросший урожай и поле под ним».

– Интересно, очень интересно, – сказал Тянь, придерживая договор и продолжая ритмично кивать головой.

Магистрат И знал, что его заманивают в ловушку, но не смог удержаться и спросил: «Что там такого интересного?»

– О великий и славный магистрат, который отражает истину как идеальное зеркало, вы должны прочитать договор сами.

Озадаченный магистрат И приказал приставу принести ему договор. Через несколько мгновений его глаза вылезли на лоб. Прямо там четкими черными иероглифами виднелась ключевая фраза продажи:

上賣莊稼，不賣田地

– Выросший урожай, но не поле под ним, – процедил магистрат.

Итак, все было понятно. В договоре говорилось не то, о чем заявлял Цзе. Цзе имел право на урожай, но не на само поле. Магистрат И совершенно не понимал, как такое могло произойти, но гнев из-за этого вопиющего позора должен был найти выход. Потное, в жирных пятнах лицо Цзе было первым, на что упал глаз магистрата.

– Как посмел ты соврать мне? – закричал И, удаляя линейкой по столу. – Хотел выставить меня дураком?

Теперь пришла очередь Цзе трястись как лист на ветру, не в силах молвить ни слова.

– Что, теперь тебе нечего сказать? Ты обвиняешься в препятствовании правосудию, лжи перед лицом императорского судьи и попытке незаконно присвоить себе частную собственность этой женщины. Я приговариваю тебя к ста двадцати ударам тростью и конфискации половины твоей собственности.

– Сжальтесь, сжальтесь! Я не знаю, что произошло, – жалобные крики Цзе постепенно затихли, когда приставы выволокли его из ямыня, чтобы бросить в тюрьму.

Лицо мастера судебных дел Тяня было совершенно бесстрастным, однако внутри он улыбался и благодарил Царя Обезьян. Незаметно он вытер кончик своего пальца об одежду, чтобы скрыть последнюю улику своей выходки.

* * *

Через неделю Тянь Хао Ли опять посещал банкет Царя Обезьян, и его повторно самым наглым образом разбудили стуком в дверь. Перед ним стояла все та же Ли Сяои, бледная-бледная, ни кровиночки в лице.

– Что случилось? Опять дальний родственник…

– Мастер Тянь, мне нужна ваша помощь, – она почти шептала. – Это мой брат.

– Долги после игры в кости? Подрался с богачом? Заключил плохую сделку? Отправился…

– Пожалуйста! Пойдемте со мной!

Тянь Хао Ли хотел отказаться, потому что умный сунши никогда не участвует в том, чего не понимает, – ведь это самый верный способ досрочно завершить карьеру. Однако одного взгляда на лицо Ли было достаточно, чтобы смягчить свое решение.

– Ну хорошо. Показывайте дорогу.

* * *

Тянь убедился, что никто не следит за ними, прежде чем войти в лачугу Ли Сяои. Хотя ему можно было не тревожиться за свою репутацию, самой Сяои не пошли бы на пользу слухи, распускаемые в деревне длинными языками.

Внутри на полу из утрамбованной земли была постелена длинная малиновая полоса ткани, которая вела от входной двери к кровати, стоявшей у стены напротив. На кровати спал мужчина, а его ноги и левое плечо были перевязаны кровавыми бинтами. Две дочки Сяои съежились в темном углу лачуги, бросая недоверчивые взгляды на Тяня.

Одного взгляда на лицо мужчины хватило, чтобы прояснить для Тяня все: это был человек с плакатов, которые развешивали солдаты.

Тянь Хао Ли вздохнул.

– Сяои, какие же неприятности ты принесла мне на этот раз?

Сяои осторожно потрясла своего брата Сяоцзина. Тот мгновенно проснулся, так как был приучен спать вполглаза из-за всех опасностей, которые подстерегают беглеца на дороге.

– Сяои говорит, что ты можешь мне помочь, – сказал мужчина, пристально гляда на Тяня.

Тянь почесал подбородок, оценивая Сяоцзина:

– Не знаю…

– Я могу заплатить. – Сяоцзин попытался повернуться на кровати, а затем поднял угол свертка, обернутого тканью. Тянь увидел сияние серебра.

– Ничего не обещаю. Не каждое заболевание поддается лечению, и не каждому беглому преступнику можно найти лазейку в законе. Все зависит от того, кто гонится за тобой и почему. – Тянь подошел ближе и наклонился, чтобы изучить обещанную оплату, однако татуировки на покрытом шрамами лице Саоцзина – знаки его судимости – привлекли внимание мастера: – Тебя приговорили к изгнанию.

– Да, десять лет назад, сразу после свадьбы Сяои.

– Если у тебя достаточно денег, легко отыскать докторов, которые могут сделать что-нибудь с этими татуировками, хотя после этого красавцем тебе не быть.

– Сейчас меня меньше всего беспокоит мой внешний вид.

– Зачем им нужно вот это?

Сяоцзин засмеялся и кивком указал на стол, стоявший рядом с окном, на котором лежала открытой тонкая книга. Ее страницы шелестели на ветру.

– Если ты действительно так хорош, как говорит моя сестра, то сможешь все разузнать.

Тянь посмотрел на книгу и повернулся обратно к Сяоцзину.

– Тебя изгнали на границу рядом с Вьетнамом, – сказал Тянь сам себе, расшифровывая татуировки. – Одиннадцать лет назад… – легкий ветерок шелестит страницами… – а, ты, видимо, был слугой Сюй Жуня, ученого в академии Ханлина.

Одиннадцать лет назад во время правления Императора Юнчжэна кто-то нашептал на ухо Императору, что великий ученый Сюй Жунь замышляет мятеж против маньчжурских правителей. Но когда императорская охрана взяла штурмом дом Сюя и обыскала его, то не нашла никаких улик.

Однако Император не может быть не прав, поэтому его советники нашли способ обвинить Сюя. Они нашли, казалось бы, безобидное лирическое стихотворение Сюя:

清風不識字，何故亂翻書

Ветер, ты ведь не можешь читать,

Зачем же трепать мою книгу?

Первый иероглиф в слове «Ветер» – цин – был названием династии. Хитроумные юристы на службе Императора, – а Тянь всегда был высокого мнения об их профессиональных талантах, – указали, что это произведение изменника, пытавшегося обвинить маньчжурских правителей в отсутствии культуры и безграмотности. Сюй и его семья были приговорены к смерти, слуги отправлены в изгнание.

– Преступление Сюя было ужасным, но прошло уже больше десяти лет. – Тянь медленно, задумчиво ходил возле кровати. – Если ты всего лишь нарушил условия изгнания, может оказаться не трудным просто подкупить некоторых чиновников и командиров, чтобы они смотрели, когда нужно, в другую сторону.

– Людей, которые идут за мной, невозможно подкупить.

– Да? – Тянь посмотрел на окровавленные повязки. – Ты хочешь сказать… Кровавые капли.

Сяоцзин кивнул.

Кровавые капли были глазами и когтями Императора. Они двигались по темным аллеям городов как призраки, сливались с идущими по дорогам караванами, перемещались по каналам, выискивая повсюду признаки измены. Были веские причины, почему чайные дома выставляли знаки, запрещавшие разговоры о политике, а соседи внимательно осматривались и перешептывались, если хотели пожаловаться на налоги. Они слушали, наблюдали и иногда приходили к чужим дверям посреди ночи, и тех, кого они навещали, больше никто никогда не видел.

Тянь нетерпеливо замахал руками.

– Вы с Сяои только зря тратите мое время. Если за тобой гонятся Кровавые капли, я ничего не могу сделать. А я пока еще хочу сохранить голову на своих плечах.

Тянь направился к двери лачуги.

– Я не прошу спасти меня, – сказал Сяоцзин.

Тянь остановился.

– Одиннадцать лет назад, когда они пришли арестовать мастера Сюя, он дал мне книгу и сказал, что она важнее, чем его жизнь и жизнь его семьи. Я спрятал книгу и взял ее с собой в изгнание. Месяц назад два человека пришли ко мне домой и попросили выдать все, что осталось у меня от мертвого господина. По их акценту было понятно, что они из Пекина, а в их глазах… я увидел холодные взоры ястребов Императора. Я впустил их в дом и пригласил осмотреть все что пожелают, и пока они отвлеклись на сундуки и ящики, сбежал вместе с книгой.

С тех пор я постоянно в бегах, и пару раз они почти поймали меня, нанеся несколько ран. Книга, которую они ищут, лежит на столе. Я хочу, чтобы ты сохранил именно это.

Тянь нерешительно остановился у двери. Он привык подкупать чиновников ямыня и тюремную охрану, ему нравилось вступать в прения с магистратом И. Он любил играть со словами, пить дешевое вино и горький чай. Какие дела могли быть у смиренного сунгуня с Императором и интригами двора?

Когда-то, давным-давно, я резвился целыми днями со своими обезьянами на Горе цветов и фруктов и был совершенно счастлив, – сказал Царь Обезьян. – Иногда я думаю, что ни к чему было с таким любопытством пытаться узнать, что происходит в большом мире.

Но Тяню было любопытно, он подошел к столу и взял книгу. «Десять дней в Янжчоу», значилось на обложке, книга Ван Сючу.

* * *

Сто лет назад, в 1645 году, завоевав столицу китайской империи Мин Пекин, армия маньчжуров готовилась сделать последний рывок и завершить завоевание Китая.

Принц Додо и его войска подошли к Янчжоу, богатому городу, который славился своими торговцами соли и расписными павильонами и находился там, где сливались Янцзы и Великий канал. Китайский полководец, военный министр Ши Кэфа поклялся стоять насмерть. Он приказал городским жителям укреплять стены и попытался объединить оставшихся командиров Мин и народное ополчение.

Все его попытки свелись к нулю, когда 20 мая 1645 года после семидневной осады войско маньчжуров сломало городские ворота и ворвалось в город. Ши Кэфа был казнен, отказавшись сдаться. В наказание жителей Янчжоу и в назидание остальному Китаю о цене, которую придется платить за сопротивление армии маньчжуров, принц Додо приказал вырезать все население города.

Один из жителей, Ван Сючу, выжил, перебегая из одного укромного места в другое и подкупая солдат всем, что у него было. Он записывал все, что видел:

Один маньчжурский солдат шел с мечом впереди, другой с копьем позади, а третий ходил вдоль колонны, не давая пленным убежать. Так втроем они и гнали пленных, как собаки овец. Если пленные медлили, их били до смерти.

Женщин связывали веревками, как жемчуг в ожерельях. Они спотыкались, когда шли по грязи, а их тела и одежды были измазаны в нечистотах. Повсюду на земле валялись трупы детей, их топтали лошади и прохожие, и их мозги и другие органы смешивались с землей, а воздух был наполнен завываниями умирающих людей.

Каждая сточная канава, каждый пруд, который попадался нам на пути, был заполнен трупами с перевязанными руками и ногами. Кровь смешивалась с зеленой водой, как на палитре художника. В канале было столько трупов, что он практически сравнялся с берегами.

Массовые убийства, изнасилования, грабежи и поджоги продолжались шесть дней.

На второй день лунного месяца новое правительство приказало всем храмам кремировать тела. В храмах скрывались женщины, и многие из них умерли прямо там от голода и страха. По записям были кремированы сотни тысяч тел, хотя в это число не входят те, кто покончил жизнь самоубийством, прыгая в колодцы и каналы, сжигая себя или вешаясь во избежание более печальной участи…

В четвертый день лунного месяца на небе наконец появилось солнце. Тела лежали вдоль дорог, распухая под дождями, так что кожа становилась сине-черного цвета и натягивалась, как на барабане. От гниющей плоти стоял невыносимый смрад. Под жарким, нагревающим тела солнцем зловоние делалось еще более нестерпимым. По всему Янчжоу выжившие сжигали тела. Дым проникал в дома и вызывал отравление. Запах гниющей плоти можно было почувствовать за сотни ли.

* * *

Руки Тяня дрожали, когда он перевернул последнюю страницу.

– Теперь ты видишь, почему меня преследуют Кровавые капли, – сказал Сяоцзин уставшим голосом. – Маньчжуры настаивают, что резня в Янчжоу – не более чем миф, и любой, кто заговорит о ней, является изменником. Но вот свидетельство очевидца, которое показывает, что их трон стоит на фундаменте из черепов, плоти и крови.

Тянь закрыл глаза и подумал о Янчжоу с его чайными домами, где можно встретить ученых мужей, спорящих с певицами-красавицами о ритмических схемах, с его великолепными дворцами, где живут богато одетые купцы, только что отметившие завершение очередного успешного торгового сезона, с его сотнями тысяч жителей, которые радостно подымают тосты за здоровье маньчжурского императора. Они ведь не знают, что ежедневно, когда идут на рынки, смеются, поют и радуются тому, что живут в этом золотом веке, они ступают по костям мертвых, передразнивают своими криками последние стоны погибших и отказываются увековечить память беспокойных призраков? Он сам никогда не верил в те слухи, которые ходили о прошлом Янчжоу еще в его детстве, а теперь был абсолютно уверен, что большинство молодых людей в Янчжоу никогда не слышали о прошлом своего города.

Теперь, когда он узнал правду, мог ли он запретить призракам говорить?

Но потом он также подумал о тайных тюрьмах Капель крови, где применялись самые изощренные пытки, максимально отсрочивающие часы смерти, о том, что маньчжурские императоры всегда получали то, что хотели. Императорские знаменосцы поставили на колени всех китайцев, заставили брить лбы и носить косички в доказательство своего подчинения маньчжурам, а также не надевать свои ханфу, то есть ханьские одежды, а только маньчжурские платья под страхом смерти. Они оборвали нити, соединявшие китайцев с их прошлым, пустили их в свободное плаванье, лишили корней и памяти. Они были более могущественными, чем Нефритовый Император и Десять тысяч Небесных солдат.

Им будет так просто уничтожить эту книгу, уничтожить его, смиренного сунгуня, навсегда стереть память о нем, которая пройдет подобно легкой зыби на поверхности спокойного озера.

Пусть другие занимаются героическими делами, а ему просто нужно выживать.

– Извини, – сказал Тянь Сяоцзину низким и хриплым голосом. – Ничем не смогу помочь.

* * *

Тянь Хао Ли сел за стол, чтобы съесть миску лапши. Он приправил ее свежими семенами лотоса и бамбуковыми ростками. Запах был таким освежающим, идеальным для позднего обеда.

Царь Обезьян появился на стоящем напротив стуле: свирепые глаза, широко открытый рот, пурпурный плащ, говоривший о том, что он мудрец, равный Небу, восставший против Нефритового Императора.

Такое случалось довольно редко. Обычно Царь Обезьян говорил только в голове у Тяня.

– Ты думаешь, что ты не герой, – сказал Царь Обезьян.

– Все верно, – ответил Тянь, старательно пытаясь избавиться от защитных интонаций в своем голосе. – Я всего лишь обычный человек, который ищет хлебные крошки в щелях закона и радуется простой пище и нескольким медякам, которые остаются на выпивку. Я просто хочу жить.

– Я тоже не герой, – сказал Царь Обезьян. – Я просто делал, что должен, когда это было нужно.

– Ха! – сказал Тянь. – Я понимаю, куда ты клонишь, но нет, ничего не выйдет. Твоим долгом было защитить святейшего монаха на полном опасных приключений пути, а все твои умения – это ни с чем не сравнимая физическая сила и совершенно безграничная магия. Ты мог призвать Будду и богиню милосердия Гуаньинь, когда тебе требовалась помощь. Даже не сравнивай себя со мной.

– Хорошо. Ты знаешь каких-нибудь героев?

Тянь втянул ртом лапшу и начал обдумывать вопрос. То, что он прочел этим утром, никак не желало уходить из его памяти.

– Думаю, что военный министр Ши Кэфа был героем.

– Почему это? Он пообещал жителям Янчжоу, что, пока он жив, никто не причинит им вреда, а когда город пал, пытался сбежать. Похоже, что он, скорее, трус, а не герой.

Тянь поставил свою миску.

– Ты несправедлив! Он удерживал город без помощи и подкрепления. Он утихомирил военных командиров, которые третировали жителей Янчжоу, и привлек их к обороне. В конце жизни, несмотря на минуту слабости, он умер за свой город, и тут уж ты не можешь требовать чего-то большего.

Царь Обезьян презрительно фыркнул.

– Конечно, ну еще бы! Он должен был понять, что сопротивление было бесполезным. Если бы он не сопротивлялся маньчжурам и сдал бы город, возможно, не было бы таких жертв. Если бы он не отказался преклониться перед маньчжурами, то, может, остался бы в живых. – Царь Обезьян ухмыльнулся. – Возможно, он был недостаточно умным и не знал, как выжить.

Кровь прилила к лицу Тяня. Он встал и погрозил Царю Обезьян пальцем.

– Не смей так говорить о нем! Никто не может сказать, что если бы он сдался, то маньчжуры не устроили бы в городе резню. Ты думаешь, что беспомощно лечь на спину перед армией завоевателей, которые только и делают, что грабят и насилуют, это правильный поступок? Можно сказать обратное: отчаянное сопротивление Янчжоу замедлило движение маньчжурской армии и позволило многим людям бежать на юг, где было пока безопасно, а неповиновение города могло заставить маньчжуров предлагать более выгодные условия сдачи городам, которые встретились на их дальнейшем пути. Военный министр Ши был настоящим героем!

Царь Обезьян засмеялся.

– Ты только послушай себя, споришь, как в ямыне у магистрата И. Очень уж усердно стараешься из-за человека, умершего сотню лет назад.

– Я не позволю тебе очернить его память, даже если ты мудрец, равный Небу.

Лицо Царя Обезьян стало серьезным.

– Ты говоришь о памяти. А что ты думаешь о Ван Сючу, который написал прочитанную тобой книгу?

– Он был просто обычным человеком вроде меня, выживал за счет взяток и прятался от беды.

– Однако он записал все, что видел, чтобы через сотню лет мы могли вспомнить о мужчинах и женщинах, погибших за те страшные десять дней. Написание такой книги – храбрый поступок. Смотри, как маньчжуры пытаются поймать любого человека просто за ее прочтение. Я думаю, что он тоже герой.

Подумав немного, Тянь кивнул.

– Я не думал об этом в таком ключе, но ты совершенно прав.

– Нет на свете героев, Тянь Хао Ли. Военный министр Ши был храбрым и трусливым, талантливым и недальновидным. Ван Сючу был спасавшим свою шкуру недобитком и человеком, отличившимся величием духа. Я сам, замечательный гордец и эгоист, тоже могу еще удивить. Однако все мы просто люди (ладно, я – простой дух), которым иногда приходится совершать выдающиеся поступки. Порой в эти мгновения некоторые героические идеалы могут потребовать, чтобы мы стали их воплощениями – аватарами, если так тебе понятнее.

Тянь сел на стул и закрыл глаза.

– Я просто старый, испуганный человек, Царь Обезьян. Я не знаю, что делать.

Конечно, знаешь. Ты просто должен это принять.

Почему я? Что, если я просто не хочу?

Лицо Царя Обезьян стало угрюмым, а голос потух.

– Эти мужчины и женщины Янчжоу умерли сотню лет назад, Тян Хао Ли, и ничего не сделаешь, чтобы это изменить. Однако прошлое живет в форме воспоминаний, а властители мира сего всегда будут пытаться уничтожить прошлое, заставить его замолчать, схоронить в глубокой яме всех призраков. Теперь ты знаешь о прошлом, и ты уже не невинный прохожий. Если ты ничего не сделаешь, то поможешь Императору и его Кровавым каплям на этом новом витке насилия, в этом деле уничтожения прошлого. Теперь ты, как и Ван Сючу, – свидетель. Ты, как и он, должен выбрать, что делать дальше. Ты должен решить так, чтобы в день своей смерти не пожалеть о выборе.

Фигура Царя Обезьян растворилась в воздухе, и Тянь остался в своей лачуге наедине с самим собой и памятью.

* * *

– Я написал письмо старому другу в Нинбо, – сказал Тянь. – Захвати его, когда пойдешь по адресу, указанному на конверте. Он хороший хирург и по моей просьбе сможет стереть с твоего лица эти татуировки.

– Спасибо, – сказал Ли Сяоцзин. – Я сразу же уничтожу письмо, зная, какой опасности оно тебя подвергает. Пожалуйста, прими это в качестве оплаты. – Он развернул сверток и достал пять лянов серебра.

Тянь поднял руку.

– Нет, тебе деньги нужнее, – он сам протянул беглецу небольшой сверток. – Здесь немного, но это все, что у меня есть.

Ли Сяоцзин и Ли Сяои посмотрели на судебных дел мастера, ничего не понимая.

Тянь продолжил:

– Сяои с детьми не следует оставаться здесь, в Санли, ведь кто-то обязательно сообщит о том, что она укрывала у себя беглеца. А Кровавые капли непременно начнут задавать вопросы. Нет, вы все должны немедленно покинуть эти места и отправиться в Нинбо, где вы сможете арендовать корабль, чтобы переплыть в Японию. Маньчжуры закрыли все побережье, поэтому вам придется хорошо заплатить контрабандистам.

– В Японию?

– Пока книга с вами, вы не найдете спокойного места в Китае. Из всех соседних стран только Япония способна бросить вызов маньчжурскому императору. Только там книга будет в безопасности.

Сяоцзин и Сяои задумчиво кивали.

– Ты ведь поедешь с нами?

Тянь показал на свою искалеченную ногу и засмеялся:

– Моя компания лишь значительно замедлит вас в дороге. Нет, я рискну остаться здесь.

– Кровавые капли не выпустят тебя, если поймут, что ты помогал нам.

Тянь улыбнулся.

– Я что-нибудь придумаю. У меня всегда получается.

* * *

Через несколько дней, когда Тянь Хао Ли уже готовился сесть и пообедать, к его дверям пришли солдаты из городского гарнизона. Они арестовали его без каких-либо объяснений и приволокли в ямынь.

Тянь увидел, что в этот раз магистрат И был не единственным, кто сидел за судейским столом на помосте. С ним рядом находился другой чиновник, шапка которого свидетельствовала, что он приехал прямо из Пекина. Как показалось Тяню, его холодные глаза и тощая фигура делали его похожим на ястреба.

Пусть мой разум снова окажет мне услугу, – мысленно прошептал Тянь Царю Обезьян.

Магистрат И застучал линейкой по столу.

– Вероломный Тянь Хао Ли, ты обвиняешься в соучастии побегу опасных преступников и замышлении измены против Великого Цина. Признайся в своих преступлениях прямо сейчас, чтобы казнь твоя прошла быстро и достойно.

Тянь кивнул, как только магистрат закончил свою речь.

– О самый милосерный и дальновидный магистрат, я совершенно не понимаю, о чем вы говорите.

– Ты самонадеяный дурак! Твои обычные уловки сегодня не сработают. У меня есть железное доказательство, что ты укрыл у себя изменника Ли Сяоцзина, оказал ему помощь и прочел запретную, изменническую, лживую книгу.

– Я действительно прочитал недавно книгу, но в ней не было ничего изменнического.

– Что?

– Это была книга о выпасе стад овец и нанизывании жемчуга. А также некоторые глубокомысленные рассуждения о заполнении прудов и разжигании костров.

Второй человек, сидящий за столом, сузил глаза, но Тянь продолжал, как будто ему совершенно нечего было скрывать:

– Весьма технический и скучный текст.

– Ты лжешь! – вены на шее магистрата И готовы были лопнуть от напряжения.

– О самый драгоценный и прозорливый магистрат, как вы можете говорить, что я лгу? Можете ли вы поведать мне содержание этой запретной книги, чтобы я мог убедиться в том, что я действительно ее читал?

– Ты… ты… – магистрат хлопал ртом подобно рыбе.

Конечно, магистрату И никто не сказал, о чем было написано в книге (зачем же тогда было ее запрещать), однако Тянь рассчитывал на то, что человек из Кровавых капель также не сможет ничего сказать. Обвинение Тяня во лжи о содержании книги было равносильно признанию, что обвинитель читал эту книгу, а Тянь знал, что никакой член Кровавых капель не признается в подобном преступлении перед подозрительным маньчжурским Императором.

– Здесь какое-то недопонимание, – сказал Тянь. – Прочитанная мною книга не содержала никакой неправды, поэтому попросту невозможно предположить, что она была запрещена. Несомненно, ваша честь не может не согласиться с этой прямой и простой логикой, – он улыбнулся. Похоже, он нашел лазейку, которая позволит ему спастись.

– С меня достаточно этого спектакля, – впервые нарушил свое молчание человек из Кровавых капель. – Нет нужды беспокоить закон из-за таких предателей, как ты. Властью, данной мне Императором, я нахожу тебя виновным и приговариваю к смертной казни без возможности обжалования приговора. Если ты пожелаешь, чтобы твои страдания закончились в ближайшее время, сейчас же признайся, где книга и беглецы.

Тянь почувствовал, как слабеют его ноги. Какое-то время он видел перед собой только тьму, и эхом в его голове звучал приговор Кровавой капли: приговариваю тебя к смертной казни.

Видимо, все мои уловки закончились, – подумал он.

Ты уже сделал свой выбор, – сказал Царь Обезьян. – Теперь ты просто должен его принять.

* * *

Кроме того, что они являлись отличными шпионами и фанатичными убийцами, Кровавые капли очень хорошо умели пытать.

Тянь кричал, когда они погружали его конечности в кипящую воду.

Расскажи мне что-нибудь, – сказал Тянь Царю Обезьян. – Отвлеки меня, чтобы я не сдался.

Давай я расскажу тебе о том, как они пытались приготовить меня в алхимической печи Нефритового Императора, – сказал Царь Обезьян. – Я выжил только потому, что спрятался среди дыма и пепла.

И Тянь рассказал своим мучителям историю, как он помог Ли Сяоцзину сжечь эту бесполезную книгу, наблюдая, как она превращается в дым и пепел. Но он не помнил, где развел костер. Возможно, Кровавым каплям следовало бы внимательно осмотреть окрестные холмы.

Они прижигали его железными кочергами, нагретыми до белого каления.

Расскажи же мне что-нибудь, – кричал Тянь, вдыхая запах своего горелого мяса.

Давай я расскажу тебе о том, как сражался с Принцессой Железного Веера в Огненных горах, – сказал Царь Обезьян. – Я обманул ее, сделав вид, что в страхе убегаю.

И Тянь рассказал своим мучителям историю о том, как он посоветовал Ли Сяоцзину бежать в Сучжоу, где тысячи аллей и каналов, а также изящных полированных вееров.

Они по одному отрезали все его пальцы.

Расскажи мне что-нибудь, – хрипел Тянь. Он очень ослаб от потери крови.

Давай я расскажу тебе о том, как на меня надели волшебную головную повязку, – сказал Царь Обезьян. – Я почти лишился сознания от боли, но не перестал крепко выражаться.

И Тянь плюнул в лицо своим мучителям.

* * *

Тянь очнулся в темной камере. В ней пахло плесенью, мочой и экскрементами. В углу пищали крысы.

Истязатели сдались, и завтра его казнят. Это будет смерть тысячи порезов. Опытный палач может сделать так, что жертва будет страдать часами, прежде чем испустит дыхание.

Я ведь ничего не сказал? – спросил он Царя Обезьян. – Не могу вспомнить всего, что я болтал.

Ты рассказал им много всего, но ни слова правды.

Тянь подумал, что он должен быть счастлив. Смерть станет освобождением. Но он переживал, что сделал так мало. Что, если Сяоцзин не добрался до Японии? Что, если книга упала в море? Если бы только можно было спасти книгу, чтобы она не была потеряна.

Рассказывал ли я тебе о тех временах, когда я бился с господином Эрланом и вводил его в заблуждение, меняя форму? Я превращался в воробья, рыбу, змею и, наконец, стал дворцом. Мой рот стал вратами, глаза – окнами, язык – статуей Будды, а хвост – флагштоком. О, это было так весело! Никакие демоны господина Эрлана не могли узнать меня за этой маскировкой.

Я умею играть со словами, – подумал Тянь. – В конце концов, я сунгунь.

Он услышал, как в отдалении от тюремных камер поют дети. Превозмогая боль, он подполз к стене с узким, закрытым решеткой окном и позвал:

– Эй, слышите меня?

Песня оборвалась. Через некоторое время пугливый голос произнес:

– Нам запрещено болтать с осужденными преступниками. Моя мать говорит, что они опасные и сумасшедшие.

Тянь засмеялся.

– Я действительно сумасшедший. Но я знаю несколько очень славных песенок. Хотите тоже их выучить? Они об овечках и жемчуге и о прочих интересных вещах.

Дети посовещались между собой, и один из них сказал:

– А почему нет? У сумасшедшего, наверное, очень хорошие песенки.

Тянь Хао Ли собрал все свои силы и волю в кулак. Он подумал о словах в той книге:

Так втроем они гнали пленных, как собаки овец. Если пленные медлили, их били до смерти. Женщин связывали веревками, как жемчуг в ожерельях.

Он подумал о маскировке, о том, как различаются тона в мандарине и локальном тополекте, – и поэтому он мог придумывать игру слов, приблизительные значения, рифмы, менять слова и преобразовывать их так, чтобы никто ничего не узнал. И он начал петь:

Так втроем они жрали блины,

Как собаки овец.

Если блины сильно медлили,

То до смерти пили.

Женьшень свисал на веревках,

Как жемчуг в ожерельях.

И дети, обрадованные такой бессмыслице, быстро подхватили песню.

* * *

Они привязали его к столбу на подмостках и сорвали всю одежду.

Тянь смотрел на толпу. В глазах некоторых он видел жалость, в других – страх, в третьих, как в глазах дальнего родственника Ли Сяои, – радость от того, что этот хулиган сунгунь наконец-то получает по заслугам. Но больше всего было ожидания. Ведь эта казнь, этот ужас служили людям развлечением.

– У тебя последний шанс, – сказал Кровавая капля. – Признаешься во всем честно, и мы просто перережем тебе горло. Иначе ближайшие несколько часов наполнят тебя невыразимым восторгом.

Шепот прокатился по толпе. Некоторые захихикали. Тянь увидел жажду крови в глазах некоторых людей.

Вы стали по-рабски покорным народом, – подумал он. – Вы забыли прошлое и стали кроткими заложниками Императора. Вы научились радоваться его варварству, считать, что живете в Золотой век, не пожелав даже заглянуть под позолоченную поверхность Империи и посмотреть на ее прогнивший, окровавленный фундамент. Вы осквернили саму память тех, кто умер, чтобы вы были свободными.

Его сердце было наполнено отчаянием.

Я вынес все это и теперь отдаю свою жизнь ни за что?

Некоторые дети в толпе начали петь:

Так втроем они жрали блины,

Как собаки овец.

Если блины сильно медлили

То до смерти пили.

Женьшень свисал на веревках,

Как жемчуг в ожерельях.

Выражение на лице Кровавой капли не изменилось. Он не услышал ничего, кроме пустой детской бессмыслицы. Да, дети будут передавать эту песню из уст в уста, не подвергая себя опасности. Но Тянь также подумал, сможет ли кто-нибудь разглядеть что-то еще за этой бессмыслицей? Может, он спрятал правду слишком глубоко?

– Будешь упрямиться до последнего? – Кровавая капля повернулся к палачу, который бруском точил ножи. – Сделай так, чтобы он мучился как можно дольше.

Что я наделал? – подумал Тянь. – Они смеются над тем, как я умираю, над тем, как я выставил себя дураком. Я не добился ничего, борясь за безнадежное дело.

Это совсем не так, – сказал Царь Обезьян. – Ли Сяоцзин сейчас в Японии, в полной безопасности, а детская песенка будет лететь над землей, пока дети всей страны в каждом округе и в каждой провинции не начнут ее петь. Когда-нибудь, не сейчас, возможно, даже не через сто лет, но когда-нибудь книга непременно вернется из Японии или же ученый муж увидит наконец слова, замаскированные в твоей песне, как господин Эрлан все-таки разгадал мою маскировку. А затем искра правды раззожет огонь в твоей стране, и люди выйдут из своего оцепенения. Ты сохранил память о мужчинах и женщинах Янчжоу.

Палач начал с длинного медленного надреза вдоль бедер Тяня, снимая с ножа кусочки плоти. Вопль Тяня походил на вопль раненого зверя: грубый, жалкий, сбивчивый.

Совсем не герой, так ведь? – подумал Тянь. – Как бы я хотел быть по-настоящему храбрым.

Ты просто обычный человек, которому была дана возможность совершить выдающийся поступок, – сказал Царь Обезьян. – Ты жалеешь о своем выборе?

Нет, – подумал Тянь. Боль приводила его в исступление, и разум начинал тускнеть, поэтому он решительно замотал головой. – Совсем нет.

Тут уж ты не можешь требовать чего-то большего, – сказал Царь Обезьян. И он склонился перед Тянем Хао Ли, но не так, как пресмыкаются перед Императором, а так, как можно кланяться только великому герою.

* * *

Заметки автора.

Дополнительные сведения о профессии сунши (или сунгунь) можно получить у автора. Некоторые деяния Тяня Хао Ли основаны на преданиях о великом судебных дел мастере Се Фанцзуне, собранных составителем антологии Бин Хэном в сборнике «Чжунго да чжуанши» («Великие мастера судебных дел в Китае»), опубликованном в 1922 г.

Более 250 лет книга «Десять дней в Янжчоу» была запрещена в Китае маньчжурскими императорами, а резня в Янчжоу вместе со множеством других зверств маньчжурского завоевания была предана забвению. Только за десять лет до революции в 1911 году копии этой книги были привезены из Японии и опубликованы в Китае. Текст сыграл небольшую, но важную роль в свержении династии Цин и завершении императорского правления в Китае. Я перевел отдельные фрагменты, которые использовал в этом рассказе.

В связи с длительным запретом, который в той или иной степени существует и по сей день, точное число жертв резни в Янчжоу может навсегда остаться неизвестным. Их памяти и посвящен этот рассказ.

Человек, положивший конец истории

(Сценарий документального фильма)

Акеми Кирино, руководитель исследовательских работ в лаборатории Фейнмана:

[Доктор Кирино чуть старше сорока лет. Ей свойственна та красота, которая не требует значительного макияжа. Если присмотреться, то можно увидеть белые пряди в ее черных как смоль волосах.]

Каждую ночь, стоя на улице и любуясь звездами, вы купаетесь не только во времени, но и в свете.

Например, если посмотреть на эту звезду в созвездии Весы, которая называется Глизе 581, то увидите на самом деле то, что с ней было двадцать лет назад, потому что расстояние от нас до этой звезды примерно двадцать световых лет. И наоборот: если кто-нибудь в районе Глизе 581 смотрел прямо сейчас в достаточно мощный телескоп, направленный примерно сюда, то смог бы увидеть, как мы с Эваном, тогда уже аспиранты, идем по Гарварду.

[На глобусе, стоящем на столе, она показывает Массачусетс, камера при этом начинает поворачиваться и приближаться. Доктор Кирино останавливается, обдумывает свои слова. Камера отъезжает назад, и глобус в нашем восприятии становится все меньше и меньше, как будто мы улетаем от него.]

Лучшие современные телескопы могут заглянуть на 13 миллиардов лет в прошлое. Если вы привяжете такой телескоп к ракете, которая улетает от Земли со скоростью, превышающей скорость света (более подробно я расскажу об этом через минуту), и повернете телескоп обратно на Землю, то увидите, как вся история человечества разворачивается перед вашими глазами в обратном порядке. Зрелище всего, что когда-либо произошло на Земле, уходит в космос, как постоянно расширяющаяся сфера, состоящая из света. И вам нужно просто решить, насколько далеко вы хотите путешествовать в космосе, чтобы определить, насколько далеко в прошлое вы хотели бы вернуться.

[Камера продолжает отъезжать назад, через дверь ее кабинета, вниз по коридору, и глобус, и доктор Кирино становятся с нашей точки зрения все меньше и меньше. Длинный коридор, по которому мы отходим, очень темный, и в этом море тьмы открытая дверь кабинета становится прямоугольником света, внутри которого все еще видны глобус и женщина.]

Где-то здесь вы станете свидетелем печального лица принца Чарльза в момент окончательного возврата Гонконга Китаю. Где-то здесь вы увидите, как Япония подписывает капитуляцию на борту линкора «Миссури». Где-то здесь вы увидите, как войска Хидэёси впервые высаживаются в Корее. А где-то здесь – как госпожа Мурасаки завершает первую главу своей «Повести о Гэндзи». Если продолжать движение, то можно вернуться к самому началу цивилизации и даже дальше.

Но прошлое уничтожается во время наблюдения. Фотоны попадают в объектив, оттуда на формирующую изображение поверхность, будь то сетчатка вашего глаза, пленка или цифровая матрица, а потом пропадают навсегда, намертво остановленные на своем пути. Если вы смотрите, но смотрите невнимательно и упускаете нужный момент, вы не сможете путешествовать дальше, чтобы снова его уловить. Этот момент стирается во вселенной навсегда.

[Кто-то протягивает руку из тени и закрывает дверь в кабинет. Мгла поглощает доктора Кирино, глобус и яркий прямоугольник света. Экран остается темным на несколько секунд, затем начинают идти титры.]

* * *

Кинокомпания «Фильмы памяти Гонконг Лтд.»

в сотрудничестве со

студией Юруши

представляют

производство компании «Гераклит дважды»

ЧЕЛОВЕК, ПОЛОЖИВШИЙ КОНЕЦ ИСТОРИИ

Этот фильм был запрещен Министерством культуры Китайской Народной Республики и выпущен при решительном протесте правительства Японии

* * *

Акеми Кирино:

[Зритель возвращается в ее кабинет с мягким приятным освещением.]

Так как мы еще не нашли способ путешествовать быстрее света, нет никакой возможности вынести телескоп настолько далеко, чтобы увидеть прошлое. Но мы нашли способ, если можно так сказать, сжульничать.

Теоретики давно подозревали, что ежесекундно мир вокруг нас буквально переполняется создаваемыми субатомными частицами определенного типа, известными сейчас как частицы Бёма-Кирино. Мой скромный вклад в физику заключался в подтверждении их существования и открытии, что эти частицы всегда образуются парами. Одна частица пары уносится прочь от Земли со скоростью света на фотоне, ставшем причиной ее рождения. Другая остается здесь, вибрируя у того места, где она появилась.

На пары частиц Бёма-Кирино действует принцип квантовомеханической спутанности. Это означает, что они связаны таким образом, что независимо от того, как далеко физически находятся они друг от друга, их свойства схожи настолько, что они могут считаться лишь аспектами единой системы. Если измерить одну частицу из этой пары, тем самым разрушая волновую функцию, то мы тут же узнаем и состояние другой частицы, даже если она находится на расстоянии в несколько световых лет.

Так как энергетические уровни частиц Бёма-Кирино ослабляются с известным коэффициентом, настроив чувствительность поля определения, мы сможем захватить и измерить частицы Бёма-Кирино определенной давности, сформировавшиеся в определенном месте.

Измерение локальной частицы Бёма-Кирино из спутанной пары означает точно такое же измерение ее близнеца, который вместе со своим несущим фотоном может быть на расстоянии триллионов километров и, следовательно, за несколько десятилетий в прошлом. Благодаря довольно сложным, но стандартным математическим формулам это измерение позволяет нам рассчитать и вывести состояние несущего фотона. Но, как и любое измерение спутанных пар, измерение может быть выполнено только один раз, после чего информация утрачивается навсегда.

Другими словами, мы как будто нашли способ поместить телескоп настолько далеко от Земли, а значит, взглянуть в прошлое настолько глубоко, насколько пожелаем. Если хотите, можно посмотреть на день вашей свадьбы, первого поцелуя, момент вашего рождения. Но на каждое мгновение прошлого мы можем взглянуть только один раз.

* * *

Архивные материалы: 18 сентября 20XX г. Предоставлено радиовещательной корпорацией Азиатско-Тихоокеанского региона и Австралии

[Камера снимает заброшенный завод на окраине Харбина, провинция Хэйлунцзян, Китай. Завод ничем не отличается от других заводов в индустриальной центральной части Китая в разгар очередного спада безжалостных циклов взлетов и падений страны: запущенность, тишина, пыль, окна и двери закрыты и забиты наглухо. Корреспондент Саманта Пэйн стоит в шерстяной шапке и шарфе. Ее щеки покраснели от холода, а глаза выглядят уставшими. Она говорит спокойным голосом, а клубы конденсата ее дыхания медленно улетают, закрывая ее лицо.]

Саманта: В этот день в 1931 году были сняты первые кадры Второй японо-китайской войны около Шэньяна, здесь, в Маньчжурии. Для китайцев это стало началом Второй мировой войны, более чем за десять лет до вступления в нее Соединенных Штатов.

Мы находимся в районе Пинфан на окраине Харбина. Большинству жителей Запада это название ничего не говорит, однако некоторые называют это место «азиатским Освенцимом». Здесь в течение всей войны Отряд 731 Императорской армии Японии проводил страшные эксперименты над пленными из числа китайцев и союзников, пытаясь разработать биологическое оружие и выяснить пределы человеческой выносливости.

Из этих соображений японские армейские доктора убили тысячи пленных, проводя эксперименты с лекарствами и оружием, вивисекции, ампутации и другие систематические пытки. В конце войны отступавшая японская армия убила оставшихся пленных и сожгла комплекс дотла, оставив за собой только остовы административных знаний и несколько ям, в которых разводили зараженных опасными заболеваниями крыс. Выживших не было.

По оценкам историков, жертвами исследований и разработок в области биологического и химического оружия: сибирской язвы, холеры, бубонной чумы, здесь и в других сопутствующих лабораториях стало от 200 000 до полумиллиона китайцев, практически все – мирные жители. В конце войны генерал Мак-Артур, верховный главнокомандующий союзными силами, предоставил всем членам Отряда 731 защиту от уголовного преследования за военные преступления, чтобы получить все данные по проведенным экспериментам и не допустить их утечки в Советский Союз.

Сегодня практически не осталось свидетельств этим страшным преступлениям, кроме небольшого музея, расположенного поблизости, число посетителей которого очень невелико. Там, на краю пустого поля, видны каменные развалины. Раньше здесь был крематорий для сожжения жертв. Завод за моей спиной возведен на фундаменте склада, который использовался Отрядом 731 для хранения питательной среды для бактерий. Вплоть до последнего экономического спада, ставшего причиной его закрытия, этот завод производил двигатели для мопедов, работая на совместную японо-китайскую компанию в Харбине. И подобно страшному эху войны вокруг бывшего штаба Отряда 731 несколько фармацевтических компаний открыли головные офисы.

Возможно, китайцы рады забыть об этом этапе своего прошлого. Что ж, тогда об этом забудет и весь остальной мир.

Только если Эван Вэй не скажет своего решающего слова.

[Саманта говорит поверх смонтированных изображений Эвана Вэя, читающего лекцию в аудитории и стоящего вместе с доктором Кирино рядом со сложным, громоздким прибором. Похоже, что на фотографиях им обоим меньше тридцати.]

Доктор Эван Вэй, американский историк китайского происхождения, специализирующийся в области классической Японии, поставил для себя цель: напомнить миру о страданиях жертв Отряда 731. Вместе со своей женой, доктором Акеми Кирино, известным американским специалистом японского происхождения, занимающимся экспериментальной физикой, они разработали вызвавший многочисленные споры метод, который, по их заявлениям, позволит людям путешествовать в прошлое и наблюдать исторические события в момент их возникновения. Сегодня он открыто продемонстрировал свой метод, вернувшись в 1940 год, пик активности Отряда 731, и став свидетелем совершенных там зверств.

Японское правительство заявило, что Китай прибегает к пропагандистским приемам, и выразило решительный протест Пекину за разрешение проведения этого опыта. Ссылаясь на принципы международного законодательства, Япония оспаривает право Китая спонсировать экспедицию в эпоху Второй мировой войны, так как Харбин находился под властью Маньчжоу-го, марионеточного режима Японской империи. Китай отклонил претензии Японии и объявил опыт доктора Вэя «раскопками национального достояния», а теперь заявляет свои собственные права на визуальную и звуковую запись предложенного доктором Вэем путешествия в прошлое в соответствии с китайскими законами об экспорте памятников древности.

Доктор Вэй настоял, что он с супругой проводит этот эксперимент в качестве физических лиц, являющихся гражданами США, и не имеет связи с каким-либо правительством. Они попросили американского генконсула в городе Шэньян, а также представителей ООН сделать все возможное, чтобы защитить их начинание от вмешательства различных государственных чиновников. Непонятно, каким образом разрешится эта юридическая неразбериха.

Тем временем различные группы в Китае и за рубежом проводят акции протеста: некоторые – в поддержку доктора Вэя, некоторые – против. Китай мобилизовал тысячи полицейских для подавления беспорядков и недопущения этих демонстрантов до Пинфана.

Оставайтесь с нами, и мы будем держать вас в курсе дальнейшего развития этого события исторического значения. Саманта Пэйн, специально для радиовещательной корпорации Азиатско-Тихоокеанского региона и Австралии.

* * *

Акеми Кирино:

Чтобы действительно вернуться в прошлое, необходимо было преодолеть еще одну трудность.

Частицы Бёма-Кирино позволяют детально реконструировать все типы информации о моменте их зарождения: вид, звук, микроволны, ультразвук, запах антисептиков и крови, жжение носа от кордита или пороха.

Однако это огромный объем информации даже для одной секунды прошлого. У нас нет никакого способа сохранить ее, не говоря уж об обработке в режиме реального времени. Объем собранных за несколько минут данных превысит емкость всех серверов Гарварда. Мы могли открыть дверь в прошлое, но не увидели бы ничего в этом стремительно несущемся на нас цунами битов.

[За спиной доктора Кирино оборудование, похожее на большой клинический магнитно-резонансный томограф. Она делает шаг в сторону, чтобы камера могла медленно приблизиться к тому месту томографа, где должна находиться голова добровольца. Камера продолжает двигаться через трубу к свету в конце, голос доктора продолжает звучать за кадром.]

Будь у нас достаточно времени, возможно, мы бы нашли решение по записи данных. Но Эван считал, что у нас нет времени на ожидание. Родственники жертв старели, умирали, а Война уже стиралась из памяти живущих. Он чувствовал, что наша обязанность – дать ныне здравствующим родственникам погибших те ответы, которые еще можно было получить.

Мне пришла в голову идея использовать мозг человека для обработки информации, собранной датчиками Бёма-Кирино. Возможности мозга параллельно обрабатывать массивные объемы данных (что и является основой нашего сознания) показали высокую эффективность в плане фильтрации и упорядочивания лавины данных, поступающих с датчиков. На мозг можно было подавать необработанные электрические сигналы, он отфильтровывал бы 99,999 % и превращал остальное в зрительные образы, звуки, запахи, мог бы все осмыслить и сохранить в памяти.

И это не должно нас удивлять, ведь именно так действует наш мозг ежесекундно. Необработанные сигналы, которые поступают с наших глаз, ушей кожи и языка, перегрузят любой суперкомпьютер, однако наш мозг каждый миг позволяет конструировать осознание нашего существования на основе всего этого шума.

«Для наших добровольцев этот процесс формирует иллюзию жизни в прошлом, как будто они присутствуют в конкретном месте в конкретное время», – написала я в журнале «Природа».

Я очень сожалею, что использовала тогда слово «иллюзия». Неверный выбор слов – и столько шума в результате! В истории всегда так: по-настоящему важные решения никогда не кажутся современникам таковыми.

Да, мозг принимает сигналы и конструирует на их основе событие, но здесь нет ничего иллюзорного, будь то настоящее время или прошлое.

* * *

Арчибальд Эзари, профессор права школы Пала Радхабинода, содиректор факультета исследований Восточной Азии, Гарвардская школа права:

[У Эзари спокойное лицо, но взгляд пронизывает насквозь. Ему нравится читать лекции, но не потому, что он любит звук своего голоса, а потому, что он думает, что узнает что-то новое при очередном объяснении материала.]

Правовые споры между Китаем и Японией о работе Вэя, которые велись почти двадцать лет назад, на самом деле не были чем-то новым. Кто полномочен контролировать прошлое – этот вопрос в той или иной форме волнует всех нас уже многие годы. Однако изобретение процесса Кирино перевело эту борьбу за контроль над прошлым из сферы метафизики в довольно практичную и утилитарную плоскость.

Любое государство, кроме временного измерения, имеет пространственное. Оно увеличивается и уменьшается в течение времени, подчиняет новые народы, а иногда дает свободу некоторым своим отпрыскам. Сегодня Япония может восприниматься только в рамках родных островов, но в 1942 году, в эпоху своего расцвета, Японская империя правила Кореей, большей частью Китая, Тайванем, Сахалином, Филиппинами, Вьетнамом, Таиландом, Лаосом, Бирмой, Малайзией, большими территориями в Индонезии, а также бесчисленными островами в Тихом океане. Наследие тех времен и сформировало сегодняшнюю Азию.

Одна из самых обсуждаемых проблем, связанных с ожесточенным и нестабильным процессом расширения и сужения государств в течение времени, звучит так: поскольку контроль за территорией переходит со временем от одной страны к другой, чьей юрисдикции подчинено прошлое этой территории?

Перед опытом Эвана Вэя проблема юрисдикции над прошлым фактически имела отношение только к правовому вопросу разделении сокровищ с затонувших в XVI веке испанских галеонов, поднятых в водах современной Америки, а также кому, например, Англии или Греции, должны принадлежать мраморы Элгина. Однако в данном случае ставки поднялись гораздо выше.

Итак, являлся ли Харбин с 1931 по 1945 год японской территорией, как заявляет японское правительство? Или китайской, как утверждает правительство Народной республики? Или, может, мы должны относиться к прошлому как к достоянию всего человечества, которое контролируется ООН?

Китайская точка зрения имела бы поддержку во всем западном мире, а позиция Японии была бы схожа с требованием Германии спрашивать у нее разрешения на посещение Освенцима с 1939 по 1945 год, если бы не тот факт, что Китайская Народная Республика является парией западного мира, которая внезапно начала выдвигать какие-то претензии. Вы видите, как настоящее и прошлое вцепились друг другу в глотки и душат насмерть.

Более того, и за японской, и за китайской позициями лежит неоспариваемое утверждение, что если мы определим, кто имеет суверенитет над Харбином времен Второй мировой войны, Китай или Япония, то именно правительство Китайской Народной Республики или японское правительство будет реализовывать это право суверенитета. А это далеко не очевидно! У обеих сторон возникли проблемы в формировании юридического прецедента.

Во-первых, в ответ на претензии Китая о компенсации за преступления военных лет Япония всегда заявляла, что современная Япония, основанная на Конституции, составленной США, не может являться ответственной стороной. Япония считает, что все претензии выдвинуты к предшествующему правительству – Японской империи, поэтому все они были освещены и разрешены в Сан-Францисском мирном договоре и в прочих двусторонних соглашениях. Однако в этом случае заявление Японии о своем суверенитете над Маньчжурией тех времен, после того, как ранее современная Япония отказалась от любой ответственности за прошлое, является, мягко говоря, непоследовательным.

Однако для Народной республики все также не выглядит в радужном свете. Когда японские силы установили контроль над Маньчжурией в 1932 году, эта территория только номинально находилась под контролем Китайской республики, субъекта, который мы воспринимаем как «официальный» Китай времен Второй мировой войны. Поэтому никакой Китайской Народной Республики тогда не существовало. Конечно, во время Войны вооруженное сопротивление японской оккупации в Маньчжурии оказывалось практически полностью ханьскими, маньчжурскими и корейскими партизанами, которыми руководили китайские и корейские коммунисты. Однако эти партизаны не находились в фактическом подчинении Китайской коммунистической партии под руководством Мао Цзэдуна, поэтому они имели достаточно опосредованное отношение к основанию Народной республики.

Итак, почему же мы считаем, что текущее правительство Японии или Китая имеет какое-либо право на город Харбин того времени? Может, Китайская республика, расположенная сейчас в Тайбэе и называющая себя «Тайвань», имеет более существенные претензии? Или, возможно, мы можем придумать некое «Временное правительство исторической Маньчжурии», которое и получит юрисдикцию над Харбином?

Наши доктрины в отношении правопреемственности государств, выработанные в рамках Вестфальской системы, просто не могут дать ответы на вопросы, поднятые экспериментами доктора Вэя.

Атмосфера вокруг этих споров заведомо является лабораторной, не дающей ответы на многие вопросы, возникающие в реальной жизни. «Суверенитет», «юрисдикция» и аналогичные термины всегда были лишь удобными поводами для людей избежать ответственности или освободиться от обременяющих уз. «Независимость» объявлена – и внезапно все забыли о прошлом; произошла «революция» – и тут же память и кровные долги полностью очистились; подписано соглашение – и в считаные дни прошлое похоронено и совершенно забыто. В настоящей жизни все происходит не совсем так.

Как бы мы ни анализировали разбойничью логику, которую мы чтим сейчас как «международный закон», факт остается фактом: те люди, что называют себя японцами, связаны с теми людьми, которые называли себя японцами в Маньчжурии 1937 года, а те люди, что называют себя китайцами, связаны с теми, кто называл себя китайцами в то же время и в том же месте. Реальность очень запутанна, и нам следует работать с тем, что мы имеем.

Современные международные законы эффективно функционируют лишь с тем условием, что прошлое будет молчать. Однако доктор Вэй позволил прошлому говорить, и все умершие воспоминания вернулись к жизни. Какую роль мы хотим дать голосам из прошлого в нашем современном мире, зависит только от нас.

* * *

Акеми Кирино:

Эван всегда называл меня Тонги Минмей или просто Минмей, то есть так, как на мандарине читается мое имя, написанное иероглифами кандзи (桐野明美). Хотя это обычный способ произнесения японских имен в китайском языке, он единственный китаец, которому я позволяла такую вольность.

Он рассказывал мне, что, называя меня так, он видел перед глазами мое имя, написанное теми старыми иероглифами, которые были общим наследием Китая и Японии, понимая тем самым их истинное значение. Он говорил: «Произнесенный отзвук имени ничего не скажет тебе о человеке, скажут только иероглифы».

Мое имя было первым, что он полюбил во мне.

– Одинокая павловния в поле, яркая и прекрасная, – сказал он мне, когда мы встретились в первый раз в магистратуре наук и искусств.

Именно так за много лет до этого объяснял мне мое имя дедушка, когда учил меня, маленькую девочку, как писать иероглифы моего имени. Павловния – красивое дерево с большими листьями, а в древней Японии был обычай сажать такое дерево при рождении девочки, а при ее замужестве делать из его древесины комод с зеркалом для приданого. Помню тот день, когда мой дедушка впервые показал мне павловнию, которую он посадил для меня в день моего рождения, а я сказала, что она не кажется мне такой уж особенной.

– Но павловния – это единственное дерево, на котором может присесть и отдохнуть феникс, – с этими словами дедушка как всегда медленно и ласково провел ладонью по моим волосам, что я очень любила. Я кивнула. Мне было очень радостно, что для моего имени есть специальное дерево.

Пока Эван не поговорил со мной, я годами не вспоминала об этом дне, проведенном со своим дедом.

– Ты уже нашла своего феникса? – спросил Эван, а затем пригласил меня на свидание.

Он не был робким в отличие от большинства китайских парней, которых я знала. Мне было очень комфортно рядом с ним, когда он что-либо рассказывал. Казалось, что он в общем и целом очень доволен своей жизнью, что было довольно редким среди аспирантов, поэтому с ним мне было очень легко и комфортно.

В какой-то мере вполне естественно, что мы потянулись друг к другу. Мы оба прибыли в Америку еще детьми, поэтому я знала, что значит взрослеть, будучи чужаком, изо всех сил пытающимся стать американцем. И нам было просто понять страхи друг друга, те удаленные уголки нашего сознания, которые у недавно приехавших сюда детей-иммигрантов оставались наиболее чувствительными и ранимыми.

Его не тревожил тот факт, что я гораздо лучше обращалась с числами, статистикой, «жесткими» характеристиками нашей жизни. Некоторые из парней, с которыми я встречалась до этого, говорили мне, что мое внимание к количественным показателям и математической логике выставляло меня холодной и неженственной особой. Не помогало даже то, что я гораздо лучше их работала с механическими инструментами, что является необходимым навыком для физика-лаборанта. Эван был единственным человеком из тех, кого я знала, кто был готов полностью положиться на меня, когда я сказала ему, что лучше него смогу сделать все, что требует навыков механика.

Память о его ухаживаниях постепенно стиралась и теперь скрылась за легкой, золотистой пеленой чувств, но это единственное, что осталось у меня. Если мне снова разрешат запустить нашу машину, я хотела бы вернуться в то время.

Осенью нам нравилось заезжать в гостиницы типа «ночлег и завтрак» в Нью-Гэмпшире, чтобы потом набрать яблок в садах. Мне нравилось готовить простые блюда по книге рецептов и наблюдать за глупой ухмылкой на его лице. Мне нравилось просыпаться с ним утром и чувствовать себя счастливой женщиной. Мне нравились наши страстные споры, когда он не спешил сдавать позиции, если был прав, и достойно шел на попятный, когда чувствовал свою ошибку. Мне нравилось, что он всегда занимал мою сторону, когда я спорила с другими, и всецело поддерживал меня, даже если считал, что я не права.

Но больше всего мне нравились его рассказы о японской истории.

Фактически он пробудил во мне интерес к Японии, которого у меня никогда не было. Когда я взрослела, люди узнавали, что я японка, и думали, что я увлекаюсь анимэ, люблю караоке и смеюсь, закрывая рот обеими ладошками. А парни вообще считали, что я непременно воплощу в жизнь их азиатские сексуальные фантазии. Это меня очень донимало. Уже подростком я вычеркнула из своей жизни все, что казалось «японским», включая общение на родном языке дома. Только представьте, что чувствовали мои бедные родители!

Эван рассказывал мне об истории Японии, не просто перечисляя даты или мифы, а словно бы иллюстрируя те раскрытые наукой принципы, которые свойственны всему человечеству. Он показал мне, что история Японии – это не рассказы об императорах и генералах, поэтах и монахах. Нет, история Японии – это модель, наглядно показывающая, как все людские сообщества развиваются и адаптируются к природе по мере того, как окружающая среда, в свою очередь, адаптируется к их присутствию.

Охотники-собиратели древней японской культуры Дзёмон были хищниками на самом верху пищевой цепочки в своей среде обитания; самодостаточные земледельцы периодов Нара и Хэйан начали формировать и преобразовывать экологию Японии в антропоцентричную симбиотическую биоту, и этот процесс не был завершен до интенсивного развития сельского хозяйства и роста населения в эпоху феодального строя. Наконец, промышленники и предприниматели империалистической Японии начали эксплуатировать не только живую биоту, но и мертвую биоту прошлого: стремление к получению надежных источников органического топлива являлось доминантной линией в истории современной Японии, как и всего остального современного мира. Теперь все мы злоупотребляем памятью мертвых.

Если оставить в стороне поверхностную структуру правлений императоров и дат крупнейших сражений, мы обнаружим глубинный ритм приливов и отливов истории. И это не деяния великих мужей, а жизни, прожитые простыми мужчинами и женщинами, которые пытаются переправиться вброд через потоки окружающего их природного мира: его геологии, времен года и экологии, избытка и нехватки всех веществ, необходимых для жизни. Именно такой тип истории очарует любого физика.

Япония была одновременно и универсальной, и уникальной страной. Эван открыл мне связь между мною и людьми, которые тысячелетиями называли себя японцами.

И все же история не являлась всего лишь сочетанием уходящих в глубь веков всеобщих принципов и длительного настоящего. Были особые времена и были особенные места, когда личности вносили свой незаурядный вклад. Эван специализировался на эпохе Хэйан. Он сказал, что тогда Япония впервые стала Японией. Аристократическая элита, состоявшая не более чем из нескольких тысяч человек, преобразовала континентальное влияние в свой уникальный японский эстетический идеал, который резонировал в течение многих веков и определил вплоть до сегодняшнего дня, что на самом деле означает «быть японцем». Уникальнейшая среди всех древних мировых культур, возвышенная культура хэйанской Японии формировалась женщинами наравне с мужчинами. Это был Золотой век: очаровательный и в то же время неправдоподобный и неповторимый. Именно такие неожиданные повороты привели к тому, что Эван полюбил историю.

Вдохновленная им, я записалась на курс японской истории и попросила отца научить меня каллиграфии. Я по-новому взглянула на курсы углубленного изучения японского языка, научилась писать танка, четкие, минималистские японские стихотворения, которые следовали строгим, математически выверенным метрическим требованиям. Наконец, когда первые опыты не разочаровали, я настолько пропиталась счастьем, что почувствовала на мгновение то, что чувствовала Мурасаки Шикибу, когда завершила свою первую танка. Нас разделяли больше тысячи лет по времени и больше десяти тысяч километров в пространстве, но в тот момент мы, несомненно, поняли бы друг друга.

Эван дал мне возможность гордиться тем, что я японка, и я полюбила себя такой, какая я есть. Именно тогда я поняла, что действительно влюблена в него.

* * *

Ли Цзянцзянь, менеджер магазина Sony в Тяньцзине:

Война закончилась много лет назад, и в определенный момент ты понимаешь, что просто надо жить дальше. Вот зачем ворошить сейчас прошлое? Японские инвестиции в Китай создают рабочие места, а вся молодежь Китая в восторге от японской культуры. Мне не нравится, что Япония не желает извиняться, но что мы можем сделать? Если мы будем постоянно думать об этом, то станем злыми и печальными.

Сён Янву, официантка:

Я читала об этом в газетах. Что доктор Вэй не китаец, а американец. Все китайцы знают об Отряде 731, поэтому для нас это не новости.

Не хочу об этом думать. Некоторые глупые молодые люди кричат, как мы должны бойкотировать японские товары, однако они же с нетерпением ждут следующего выпуска манги. Почему я должна их слушать? Это просто расстроит людей, и мы ничего не добьемся.

Имя не указано, исполнительный директор:

Если говорить откровенно, то люди, убитые здесь, в Харбине, были, по существу, крестьянами. Они и гибли в то время по всему Китаю, как сорняки. Во время всех войн происходит что-то плохое, вот и все.

Многие возненавидят меня за то, что я сейчас скажу, но множество людей погибло и в Три года стихийных бедствий во время правления Председателя, и после – во время Культурной революции. Война – печальна, но это лишь одна из печальных страниц китайской истории. Огромная часть китайских бед и лишений попросту не оплакивается. Этот доктор Вэй просто идиот и смутьян. Память невозможно ни съесть, ни выпить, ни износить.

Ни Лян и Фан Руи, студенты:

Ни: Я рад, что доктор Вэй проделал такую работу. Японии никогда еще не делали очную ставку с ее историей. Каждый китаец знает, что эти ужасы действительно происходили, а жители Запада – нет, им попросту все равно. Может, теперь они, узнав правду, надавят на Японию, чтобы она извинилась.

Фан: Осторожнее, Ни. Когда западники это увидят, то назовут тебя фэньцином, националистом с промытыми мозгами. На Западе очень любят Японию, гораздо больше, чем Китай. Люди Запада не хотят понимать Китай. Может, просто не могут. Нам нечего сказать этим журналистам. Они нам все равно не поверят.

Сунь Мейнг, офисный работник:

Не знаю, кто такой Вэй, – мне, впрочем, все равно.

* * *

Акеми Кирино:

В тот вечер мы с Эваном решили пойти в кино. Билеты на романтическую комедию, которую мы хотели посмотреть, были проданы, поэтому мы выбрали фильм, который шел следующим. Он назывался «Философия ножа». Мы никогда не слышали о нем и просто хотели провести время вместе.

Наши жизни контролируются этими малыми, казалось бы, обычными моментами, которые могут возыметь невероятно масштабный эффект. Такие случайности гораздо чаще возникают в жизни людей, чем в природе, поэтому никоим образом я, физик, не могла прогнозировать, что произойдет дальше.

[Во время рассказа доктора Кирино демонстрируются сцены из фильма Андрея Исканова «Философия ножа».]

Фильм был довольно детальным изображением деятельности Отряда 731, где многие опыты были восстановлены. «Бог создал рай, человек создал ад», – гласила ключевая фраза фильма.

Мы оба не смогли подняться после окончания фильма

– Я не знал, – шептал Эван. – Извини. Я не знал.

Он извинялся не за то, что привел меня на этот фильм. Вместо этого он чувствовал себя виноватым, что не знал о тех ужасах, которые совершались Отрядом 731. Он никогда не сталкивался с этим на своих курсах или в своих исследованиях. Во время войны его дедушка и бабушка были беженцами в Шанхае, поэтому эти ужасы не коснулись его семьи напрямую.

Однако в связи с тем, что они работали на марионеточное правительство в оккупированном японцами Шанхае, его родители после Войны были обвинены в коллаборационизме, и жесткое обращение с ними со стороны правительства Народной республики заставило его семью бежать в США. Итак, Война оказала значительное влияние на жизнь Эвана, как и на жизни всех китайцев, даже если они не видели явных причинно-следственных связей.

Однако Эван считал, что грешно не знать той истории, которая во многом определила его личность.

– Это всего лишь фильм, – сказали ему наши друзья. – Вымысел.

Но в тот момент для Эвана закончилась та история, которую он понимал. То отдаление, на котором он когда-то держался, те масштабные исторические абстракции, которыми он до этого был очарован, потеряли какое-либо значение для него, когда на экране шли одна за другой кровавые сцены.

Он начал искать правду, скрывающуюся за этим фильмом, и вскоре полностью отдал себя этому делу. Он стал одержим деятельностью Отряда 731. Это стало всей его жизнью и его худшим кошмаром. То, что он не подозревал об этих ужасах, одновременно стало для него и укором, и призывом к оружию. Он не мог позволить предать забвению страдания всех жертв. Он не позволил бы палачам избежать наказания.

Именно тогда я объяснила ему возможности, которые открывают частицы Бёма-Кирино.

Эван считал, что путешествие во времени заставит людей задуматься.

Когда Дарфур был всего лишь географическим названием на далеком континенте, можно было не обращать внимания на зверства и смерть. Но что, если к вам придут соседи и расскажут о том, что они видели во время своей поездки в Дарфур? Что, если родственники жертв встанут прямо у вашего дома, чтобы почтить память всех погибших в этих местах? Сможете ли вы не обращать на них внимания?

Эван считал, что нечто аналогичное произойдет после путешествия во времени. Если бы люди могли видеть и слышать свое прошлое, в мире не осталось бы места равнодушным.

* * *

Выдержки из показанного по телевидению заседания Подкомитета по Азии, Тихоокеанскому региону и глобальной окружающей среде Комитета по иностранным делам палаты представителей, 11X конгресса, предоставлено C-SPAN

Показания свидетеля Лиллиан Си Чанг-Вайет:

Господин председатель и члены Подкомитета! Спасибо за предоставление мне возможности дать сегодня свидетельские показания. Хочу также поблагодарить доктора Вэя и доктора Кирино, чьи труды сделали возможным мое выступление перед вами.

Я родилась 5 января 1962 года в Гонконге. Мой отец, Цзяи «Джимми» Чанг, переехал в Гонконг с континентального Китая после Второй мировой войны. Там он стал успешным торговцем мужскими рубашками и женился на моей матери. Ежегодно мы праздновали мое рождение на день раньше. Когда я спросила мать, почему мы так поступаем, она ответила, что это как-то связано с Войной.

Я была еще маленькой, поэтому мало что знала о жизни моего отца до моего рождения. Я знала, что он вырос в оккупированной японцами Маньчжурии, что вся его семья была убита японцами и что он был спасен партизанами-коммунистами. Однако отец никогда не вдавался в подробности тех событий.

Только один раз он прямо рассказал мне о своей жизни во время Войны. Это было летом 1980 года, перед тем как я поступила в университет. Будучи приверженцем традиций, он провел ради меня церемонию цзицзили, на которой мне нужно было выбрать свое бяоцзы или имя уважения. Традиционно молодые китайцы выбирают для себя эти имена, достигая определенного возраста. Этими именами называют их сверстники. Однако большинство китайцев и даже китайцев Гонконга уже не следовали этой традиции.

Мы помолились вместе, склоняясь перед гробницей наших предков, я зажгла благовонные свечи и помесила их в бронзовый светильник для ладана, стоящий во внутреннем дворе. Впервые в моей жизни не я наливала чай отцу, а он налил чай для меня. Мы подняли чашки и вместе выпили чай, после чего отец сказал мне, насколько он мною гордится.

Я поставила чашку и спросила его, кем из женщин, моих предков, он восхищался больше всего, чтобы я могла выбрать имя как дань уважения ее памяти. Именно тогда он показал мне единственную фотографию своей семьи. Я принесла ее с собой и хотела бы прикрепить ее к делу.

Снимок был сделан в 1940 году в день рождения моего отца, когда ему исполнилось 10 лет. Его семья жила в Санцзяцзяо, деревне в двадцати километрах от Харбина, куда они отправились, чтобы сделать студийную фотографию. На этом снимке в центре сидят мои дедушка и бабушка. Мой отец стоит рядом с дедушкой, а здесь, рядом с моей бабушкой, тётя Чанъи (暢怡). Ее имя переводится как «тихое счастье». Пока отец не показал мне этот снимок, я и не подозревала, что у меня была тётя.

Она не была миловидной. Посмотрите – она родилась с большим родимым пятном на лице в виде летучей мыши, которое уродовало ее. Как и большинство девочек в деревне, она не ходила в школу и не умела читать. Однако она была очень кроткой, доброй и умной; сама с восьмилетнего возраста убиралась в доме и готовила пищу. Дедушка с бабушкой целыми днями работали в поле, поэтому для моего отца старшая сестра Чанъи была как мать. Она купала его, кормила, меняла пеленки, играла с ним и защищала от других детей в деревне. Когда был сделан этот снимок, ей исполнилось уже шестнадцать лет.

– Что с ней стало? – спросила я отца.

– Ее взяли в плен, – ответил он. – Японцы пришли в нашу деревню 5 января 1941 года, чтобы показать на ее примере, что будет с другими деревнями, которые могли поддерживать партизан. Мне тогда было одиннадцать, а Чанъи семнадцать. Родители сказали мне спрятаться в дыре под амбаром. После того, как солдаты закололи штыками родителей, я увидел, как они потащили Чанъи в грузовик и увезли ее.

– Куда?

– Они сказали, что увезут ее в место под названием Пинфан к югу от Харбина.

– Что это было за место?

– Этого никто не знал. Японцы говорили, что это лесопилка. Однако во всех проходящих там поездах шторы должны были быть опущенными, японцы выселили все расположенные поблизости деревни и очень тщательно патрулировали окрестности. Спасшие меня партизаны думали, что это, скорее всего, оружейные склады или штаб важных японских генералов. Я думаю, что ее забрали туда, чтобы она была секс-рабыней для японских солдат. Я не знаю, выжила ли она.

И вот я выбрала имя Чанъи (長憶) в качестве своего бяоцзы в честь моей тети, которая была как мать для моего отца. Мое имя звучало точь-в-точь как ее имя, однако было составлено из других иероглифов, поэтому вместо «тихого счастья» читалось как «вечная память». Мы помолились о том, чтобы она выжила в Войне и жила бы сейчас где-нибудь в Маньчжурии.

В следующем году (то есть в 1981-м) японский автор Моримура Сэйити опубликовал «Кухню дьявола». Это была первая японская публикация, рассказывавшая об истории Отряда 731. Я читала китайский перевод этой книги, и внезапно название Пинфан обрело для меня совершенно новое значение. Годами мне снились кошмары о том, что произошло с моей тётей.

Мой отец умер в 2002 году. Незадолго до смерти он попросил о том, что если я узнаю, что произошло с моей тётей, я сообщила бы ему при ежегодном посещении его могилы. Я дала ему обещание.

Именно поэтому через десять лет я добровольно согласилась на это путешествие, когда доктор Вэй рассказал мне о такой возможности. Я хотела знать, что случилось с моей тётей, и надеялась на чудо, надеялась, что она выжила и спаслась, хотя знала, что никто не смог вырваться из рук Отряда 731.

* * *

Чунъян Шин, директор, факультет археологии, Национальный независимый университет Тайваня:

Я был одним из первых, кто подверг критике решение Эвана о приоритетной отправке родственников жертв Отряда 731, а не профессиональных историков или журналистов. Я понимаю, что он хотел вернуть мир семьям жертв, однако это также означало, что значительные сегменты истории будут потеряны для всего мира ради частной скорби нескольких семей. Как вы знаете, его метод является деструктивным. После того как наблюдатель отправляется в определенное время и определенное место, частицы Бём-Кирино исчезают, и больше никто не сможет вновь вернуться туда.

Есть этические аргументы как в пользу его выбора, так и против него: являются ли страдания жертв прежде всего болью узкого круга лиц? Или же они должны быть частью всеобщей истории?

Это один из ключевых парадоксов археологии: чтобы провести раскопки объекта, мы должны его досконально изучить и по мере этого уничтожить. В рамках своей профессии мы всегда обсуждаем, следует ли проводить раскопки объекта прямо сейчас или сохранить его в пласте до тех пор, пока не будут разработаны менее деструктивные методы изучения. Однако как можно разработать новые методы, не проводя таких деструктивных раскопок?

Вероятно, Эвансу также следовало бы подождать, пока не будет разработан способ записи прошлого без полного его стирания в процессе посещения. Но возможно, что это оказалось бы слишком поздно для семей жертв – людей, которым эти воспоминания наиболее ценны. Эван постоянно боролся со взаимоисключающими требованиями прошлого и настоящего.

* * *

Лиллиан Си Чанг-Вайет:

В свое первое путешествие я отправилась пять лет назад, когда доктор Вэй впервые начал посылать людей в прошлое.

Я отправилась в 6 января 1941 года, в тот день, когда захватили мою тётю.

Я очутилась на поле, вокруг которого стояло несколько кирпичных зданий. Было очень холодно. Я не знаю, какая была температура, однако в январском Харбине температура, как правило, опускалась гораздо ниже –18 по Цельсию. Доктор Вэй учил меня, как двигаться, используя только мое сознание, однако для меня было шоком внезапно очутиться в месте, где меня физически не было, но я могла ощущать все происходящее. Как призрак. Я училась перемещаться в пространстве, когда услышала за спиной громкие звонкие удары: бам-бам.

Я обернулась и увидела шеренгу китайских пленных, стоявших на плацу. Прикованные друг к другу за ноги, они были одеты лишь в ветхое тряпье. Но что поразило меня больше всего – их руки были полностью оголены, и они держали их на пронизывающем леденящем ветру.

Японский офицер прохаживался перед ними, ударяя их обмороженные руки короткой палкой. Бам-бам.

* * *

Интервью с Cиро Ямагата, бывшим участником Отряда 731, предоставлено Японской широковещательной корпорацией.

[Ямагата с женой сидят на стульях за длинным складным столом. Ему более девяноста лет. Он, как и его жена, положил руки перед собой на стол. Его лицо совершенно спокойно без каких-либо оттенков наигранности. Его голос слаб, но четок, поверх него слышен голос переводчика.]

Мы заставляли колонну пленников маршировать на открытом воздухе с оголенными руками, чтобы эти руки быстрее замерзали на маньчжурском ветру. Было очень холодно, и мне не нравилось, когда приходилось идти в наряд конвоировать марширующих пленных.

Мы обливали пленных водой, чтобы обморожение происходило быстрее. Нужно было убедиться в том, что руки полностью промерзли, поэтому мы ударяли их короткой палкой. Если удар был звонким, значит, руки промерзли полностью и были готовы к опытам. Это звучало как удар по деревяшке.

Думаю, поэтому мы и называли пленников марута, деревянными бревнами. «Сколько бревен ты сегодня видел?» — Так мы шутили друг с другом. – «Немного, всего лишь три маленьких бревна».

Мы проводили эти опыты, чтобы изучить воздействие обморожения и экстремальных температур на человеческое тело. Эти знания были очень ценны. Мы узнали, что лучшее средство от обморожения – это не растирать плоть, а погружать ее в теплую воду. Наверное, это спасло жизни многих японских солдат. Мы также наблюдали за развитием гангрены и прочих заболеваний, когда обмороженные конечности отмирали на пленных.

Я слышал, что проводились опыты по повышению давления в герметичном помещении, пока человек, находящийся внутри, не взрывался, но лично их не наблюдал.

Я был в числе фельдшеров, которые приехали в январе 1941 года, чтобы практиковать свои хирургические навыки, мы проводили над пленными различные операции, включая ампутации. Мы использовали как здоровых пленных, так и пленных с обморожениями. Когда все конечности были ампутированы, выжившие использовались для тестирования биологического оружия.

Однажды два моих друга ампутировали у мужчины обе руки и пришили их к противоположным частям его тела. Я наблюдал за этим, но не участвовал. Не считал это полезным экспериментом.

* * *

Лиллиан Си Чанг-Вайет:

Я последовала за шеренгой пленных в лагерь. Я походила вокруг, пытаясь отыскать свою тётю.

Мне повезло, и уже через полчаса я нашла, где они держали пленных женщин. Но когда я осмотрела все камеры, то не нашла никого, кто выглядел бы как она. Затем я бесцельно бродила по округе, осматривая все помещения. Я видела множество банок для образцов с законсервированными частями тел. Я запомнила, что в одном из помещений увидела очень высокий сосуд, в котором плавала половина человеческого тела, разрубленного вертикально пополам.

В конце концов я подошла к операционной, заполненной молодыми японскими докторами. Я услышала женский крик и вошла. На операционном столе один из докторов насиловал китайскую женщину. В помещении находились еще несколько китаянок, и все они, голые, держали женщину, лежавшую на столе, чтобы тот мог сосредоточиться на своем занятии.

Все остальные доктора наблюдали и совершенно спокойно переговаривались друг с другом. Один что-то сказал, и остальные засмеялись, включая того, кто насиловал женщину на столе. Я посмотрела на державших ее женщин и заметила, что у одной из них на пол-лица виднелось родимое пятно в форме летучей мыши. Она тихо говорила с женщиной на столе, пытаясь успокоить ее.

Меня по-настоящему шокировала не ее нагота и даже не то, что происходило. Она выглядела такой юной – и это поразило меня больше всего. Ей было семнадцать – на год младше меня, когда я поступила в колледж и уехала из дома. За исключением родимого пятна, она выглядела в точности как я в ее возрасте и в точности как моя дочь.

[Рассказ прерывается].

Представитель Котлер:

Миссис Чанг, вам нужен небольшой перерыв? Я уверен, что Подкомитет с пониманием отнесется…

Лиллиан Си Чанг-Вайет:

Нет, спасибо. Извините. Я продолжу.

Как только доктор закончил, женщину забрали со стола и унесли. Группа докторов смеялась и шутила друг с другом. Через несколько минут два солдата вернулись, сопровождая голого китайца. Первый доктор показал на мою тётю, и другие женщины безмолвно уложили ее на стол. Она не сопротивлялась.

Доктор указал на китайца и жестами показал ему на мою тётю. Сначала мужчина не понял, чего от него хотят. Доктор что-то сказал, и два солдата начали понукать мужчину штыками, заставляя его прыгать. Моя тётя посмотрела на него.

– Они хотят, чтобы ты трахнул меня, – сказала она.

* * *

Cиро Ямагата:

Иногда мы по очереди насиловали женщин и девочек. Многие из нас никогда раньше не были с женщиной и даже не видели женских половых органов. Это было что-то вроде сексуального образования.

Одной из проблем, стоявших перед армией, были венерические заболевания. Военные доктора еженедельно обследовали «женщин для утех», делали им прививки, однако солдаты насиловали русских и китаянок и периодически заражались. Нам надо было лучше понять развитие, в частности, сифилиса и выработать действенную методику лечения.

Для этого мы инфицировали некоторых пленных сифилисом, а затем заставляли их вступать друг с другом в половую связь, чтобы заражение шло естественным способом. Конечно, после этого мы не прикасались к этим зараженным женщинам. Мы изучали воздействие заболевания на органы тела. Подобные исследования раньше попросту не проводились.

* * *

Лиллиан Си Чанг-Вайет:

Второй раз я вернулась в прошлое год спустя, в 8 июня 1941 года, около пяти месяцев после пленения моей тёти. Я думала, что если выберу более позднюю дату, то, скорее всего, моя тётя уже будет мертва. Доктору Вэю строили различные препоны, и он считал, что слишком много путешествий в эту эпоху уничтожит большинство свидетельств. Он объяснил, что второе путешествие должно было стать последним.

Я нашла свою тётю в камере в полном одиночестве. Она была неимоверно худа, ее ладони были покрыты сыпью, а вокруг шеи виднелись волдыри от воспаленных лимфоузлов. Я также поняла, что она беременна. Должно быть, она была очень больна, так как лежала на полу с закрытыми глазами и бессильно стонала: «Ай-я, ай-я», практически все время, пока я оставалась с ней.

Я просидела, смотря на нее, весь день. Я пыталась успокоить ее, но, конечно, она не слышала меня и не чувствовала моих касаний. Слова успокаивали меня, не ее. Я пела ей песню, ту, что пел мне отец, когда я была маленькой:

萬里長城萬里長，長城外面是故鄉

高粱肥，大豆香，遍地黃金少災殃。

Великая стена десять тысяч ли длиной, на другой стороне родной дом,

Созревшее сорго, сладкая соя. Счастье – вот золото нашей земли.

Я пыталась узнать ее и одновременно попрощаться с ней.

* * *

Cиро Ямагата:

Чтобы изучить развитие сифилиса и других венерических заболеваний, мы подвергали женщин вивисекции через разные интервалы времени после их заражения. Нам важно было понять воздействие инфекции на жизненно важные органы, а вивисекция также давала ценную хирургическую практику. Иногда вивисекция проводилась с хлороформом, иногда – нет. Как правило, мы проводили вивисекцию образцов, на которых ставились эксперименты с сибирской язвой и холерой, не используя при этом анестезии, так как анестезия повлияла бы на результаты опытов. Такого же мнения мы придерживались в отношении женщин, зараженных сифилисом.

Не помню, скольких женщин я подверг вивисекции.

Некоторые из них были очень храбрыми и ложились на стол без какого-либо принуждения. Чтобы успокаивать их, я научился говорить «бутонг, бутонг» или «будет не больно» по-китайски. Затем мы привязывали их к столу.

Как правило, первый надрез от грудной клетки до живота заставлял женщин срываться в ужасающий крик. Некоторые из них продолжали долго кричать во время вивисекции. Позже мы начали использовать кляпы, чтобы крики не мешали обсуждению в процессе опыта. В целом женщины оставались в живых, пока мы не разрезали сердце, поэтому мы оставляли это напоследок.

Я помню, что один раз резал беременную женщину. Мы не стали использовать хлороформ, но потом она начала умолять нас: «Убейте меня, но не убивайте моего ребенка». Затем мы применили хлороформ, чтобы усыпить ее перед смертью.

Никто из нас прежде не видел внутренности беременной женщины, поэтому это была очень познавательная операция. Я подумал, что надо сохранить плод для дальнейших экспериментов, но он был слишком слабым и умер вскоре после извлечения. Мы пытались угадать, развился ли плод из семени японского доктора или же китайского пленного, и, как помню, в конце концов сошлись во мнении, что, скорее всего, это семя пленного, так как плод был довольно уродливым.

Я считал, что наши опыты над женщинами представляли огромную ценность и помогли нам многое узнать.

Я не думал, что вся наша работа в Отряде 731 была сколько-нибудь странной. После 1941 года меня перевели в северный Китай, сначала в провинцию Хэбэй, а затем в провинцию Шаньси. В армейских госпиталях мы, военные врачи, регулярно проводили практические хирургические операции с живыми китайскими объектами исследований. В указанные дни армия предоставляла эти объекты. Мы проводили ампутации, вырезали части кишечного тракта и сшивали вместе оставшиеся фрагменты, а также удаляли различные внутренние органы.

Часто мы практиковали хирургические операции без анестезии, чтобы моделировать военно-полевые условия. Иногда доктор стрелял пленному в живот, чтобы имитировать боевое ранение для нашей практики. После хирургической операции один из офицеров обезглавливал китайский объект исследований или душил его. Иногда вивисекции также служили практикой по анатомии для наших курсантов, чтобы они смогли совладать с нервным возбуждением. Для армии было важно быстро подготовить хороших хирургов, чтобы мы могли помогать солдатам.

* * *

«Джон», фамилия опущена, школьный учитель, Перт, Австралия:

Знаете, старики очень одиноки, поэтому говорят все что угодно, когда хотят, чтобы на них обратили внимание. Они готовы признаться в любых, самых дурацких придуманных историях о своих прежних делах. И это печально. Уверен, что мы можем найти какого-нибудь австралийского солдата, который признается в расчленении аборигенки, если вы разместите объявление с подобным запросом. Люди, которые рассказывают такие истории, просто хотят внимания, как те корейские проститутки, которые заявляют, что их похитила во время Войны японская армия.

Пэтти Эшби, домохозяйка, Милуоки, Висконсин:

Думаю, очень трудно судить кого-то, если меня самой там не было. Это случилось во время Войны, а в такие годы происходят всякие ужасные вещи. По-христиански правильно простить и забыть. Ворошить прошлое – очень жестоко. И вообще неправильно вмешиваться во все это. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Шэрон, актриса, Нью-Йорк:

Знаете, вся проблема в том, что китайцы очень жестоки по отношению к собакам. Они даже их едят. Кроме того, они так же жестоки к тибетцам. Поэтому стоит задуматься, может, это карма?

* * *

Cиро Ямагата:

15 августа 1945 года мы узнали, что Император капитулировал перед Америкой. Как и многие японцы, находившиеся в то время в Китае, мой отряд посчитал, что будет проще сдаться китайским националистам. Отряд был переформирован в подразделение Национальной армии Чан Кайши, и я продолжил свою службу армейского доктора, помогая националистам бороться с коммунистами в китайской гражданской войне. Так как у китайцев практически не было квалифицированных хирургов, моя работа была чрезвычайно востребованной, и ко мне относились хорошо.

Однако националисты не имели никаких шансов против коммунистов, и в январе 1949 года коммунисты захватили мой армейский полевой госпиталь и взяли меня в плен. В первый месяц нам не разрешали покидать камеры. Я пытался подружиться с охранниками. Солдаты коммунистов были очень юными и тощими, однако их душевные порывы разительно отличались от настроя их националистических противников.

Через месяц нам вместе с охранниками начали давать ежедневные уроки марксизма и маоизма.

Мне говорили, что Война случилась не по моей вине и меня не стоит ни в чем винить. Я был простым солдатом, введенным в заблуждение императором Сёва и Хидэки Тодзио, чтобы сражаться за них в захватнической войне угнетателей против китайцев. В часы изучения основ марксизма мне говорили, что я пойму, что все бедняки: и японцы, и китайцы, очень похожи и являются братьями. Ожидалось, что мы осознаем тяжесть наших проступков против китайцев и напишем признания в тех преступлениях, которые совершили во время Войны. Как нам сказали, нам смягчат наказание, если эти признания будут действительно чистосердечными. Я писал признания, но их всегда отклоняли как недостаточно искренние.

Но так как я был врачом, то мне разрешили лечить пациентов в провинциальной больнице. Я получил должность старшего хирурга, и у меня появились подчиненные.

До нас доходили слухи о том, что вскоре начнется новая война между Соединенными Штатами и Китаем на территории Кореи. Как Китай может победить США? – думал я. Даже могучая японская армия не смогла выстоять против Америки. Возможно, что я попаду в плен к американцам. Похоже, я никогда не мог правильно угадать результаты войны.

После того как началась Корейская война, еды стало ощутимо не хватать. Охранники смешивали рис с зеленым рисом и дикими семенами, а пленным вроде меня давали рис с рыбой.

– Почему так? – спросил я.

– Вы пленные, – ответил мой охранник, которому только-только исполнилось шестнадцать лет. – Вы из Японии. Япония богатая страна, и с вами нужно обращаться так, чтобы это как можно точнее соответствовало условиям в вашей родной стране.

Я предложил охраннику рыбу, но он отказался.

– Ты не хочешь касаться еды, которую трогал японский дьявол? – шутил я с ним. Я учил его читать, а он втихомолку снабжал меня сигаретами.

Я был хорошим хирургом и очень гордился своей работой. Иногда мне казалось, что, несмотря на Войну, я сделал много ценного для Китая и помог многим пациентам благодаря полученным во время Войны навыкам.

Однажды ко мне в больницу пришла женщина. Она сломала ногу, и так как жила далеко от больницы, к тому времени, как ее семья привела ее ко мне, уже началась гангрена, и ногу так или иначе пришлось бы ампутировать.

Она лежала на столе, а я готовился применить анестезию. Я посмотрел ей в глаза, пытаясь успокоить. «Бутонг, бутонг».

Ее глаза широко раскрылась, и она дико закричала. Она орала и орала, она слезла со стола, волоча за собой помертвевшую ногу, пока не отдалилась от меня настолько далеко, насколько смогла.

Я узнал ее. Это была одна из китайских пленных, которых мы обучали помогать нам в качестве медсестер в армейском госпитале во время войны в Китае. Она помогала мне в некоторых моих хирургических операциях. Я спал с ней несколько раз. Я не знал ее имени. Она была для меня «номером 4», а некоторые из более юных докторов шутили о том, что ее стоило вскрыть, если Япония проиграет и нам придется отступать.

[Журналист, берущий интервью (вне кадра):

«Мистер Ямагата, вы не можете плакать. И вы это знаете. Мы не должны показывать в фильме, как вы расчувствовались. Нам придется остановиться, если вы не возьмете себя в руки».]

Я погрузился в невыразимую скорбь. Именно тогда я понял, какой на самом деле была моя жизнь и моя карьера. Я очень хотел стать успешным доктором, поэтому совершал такие поступки, на которые не способен человек. Тогда я и написал свое признание, а когда его прочитал мой охранник, то перестал со мной разговаривать.

Я отслужил свой срок, был освобожден и получил разрешение вернуться в Японию в 1956 году.

Я чувствовал себя потерянным. Все в Японии работали не покладая рук. Но я не знал, что делать.

– Ты не должен был ни в чем признаваться, – сказал мне один мой друг, который служил в том же отряде, что и я. – Вот я ничего не сказал, и они отпустили меня много лет назад. Теперь у меня хорошая работа. Мой сын станет доктором. Ничего не рассказывай о том, что произошло во время Войны.

Я переехал сюда, на Хоккайдо, и сделался фермером, завел хозяйство как можно дальше от центральной части Японии. Все эти годы я хранил молчание, чтобы защитить своего друга. Я думал, что умру раньше него и унесу свой секрет в могилу.

Но теперь мой друг мертв, и, хотя все эти годы я ничего не говорил о том, что сделал, сейчас меня уже ничто не остановит.

* * *

Лиллиан Си Чанг-Вайет:

Я говорю только за себя и, наверное, еще за свою тётю. Я – единственная связь между ней и миром живых. А сейчас я уже сама вхожу в возраст.

Знать не знаю ничего о политике, и меня на самом деле это не очень заботит. Я рассказала вам, что видела, и я запомню до конца своих дней то, как моя тётя плакала в той камере.

Вы спрашиваете меня, чего я хочу. Я не знаю ответа на этот вопрос.

Некоторые говорят, что я должна потребовать правосудия над оставшимися в живых членами Отряда 731. Но что это значит? Я больше не ребенок. Я не хочу видеть суды, парады, зрелища. Закон не даст вам настоящего правосудия.

Чего я действительно хочу, так это того, чтобы увиденное мной никогда больше не повторялось. Но этого никто не может гарантировать. Поэтому я просто желаю, чтобы люди запомнили историю моей тёти, чтобы вина ее убийц и мучителей была очевидна всем жителям мира, чтобы все знали, как ее положили под иглу и скальпель.

Я не могу описать эти поступки каким-либо иным образом, кроме как преступление против человечности. Они отвергают самую суть жизни.

Японское правительство никогда не признавало работу Отряда 731 и никогда не извинялось за совершенные им преступления. Сейчас появляется все больше и больше свидетельств жестокости, захлестнувшей Китай во время Войны, но ответ всегда один: недостаточно улик, чтобы составить точное представление о том, что произошло.

Теперь у вас достаточно улик. Я видела все своими глазами. И я не устану говорить о том, что произошло, возражая всем скептикам. Я буду рассказывать свою историю так часто, насколько это потребуется.

Мужчины и женщины из Отряда 731 совершали преступления во имя Японии и японского народа. Я требую, чтобы правительство Японии признало эти преступления против человечности, извинилось бы за них и сделало все возможное для сохранения памяти о жертвах и осуждения всех преступников, чтобы слово правосудие в нашем мире все еще сохраняло хоть какое-то значение.

Я сожалею, господин председатель и члены Подкомитета, что правительство Соединенных Штатов никогда не признавало своей роли в укрытии этих преступников от правосудия после Войны и использовании информации, которая была получена в результате пыток, насилия и смерти, и никогда не извинялось за свои действия. Я требую, чтобы правительство США признало эти действия и извинилось за них.

Это всё.

Представитель Хогарт:

Я хотел бы еще раз напомнить представителям общественности о необходимости поддержания правопорядка и норм приличия во время слушаний, иначе вас принудительно попросят покинуть помещение.

Миссис Чанг-Вайет, сожалею о том, что, по вашему мнению, вы испытали. Нисколько не сомневаюсь, что это произвело на вас неизгладимое впечатление. Благодарю также других свидетелей за те сведения, которые они нам предоставили.

Господин председатель и члены Подкомитета, вынужден еще раз высказать на этом заседании свой протест в отношении резолюции, предложенной моим коллегой, представителем Котлером.

Вторая мировая война была исключительным временем, когда обычные правила поведения человека оказываются неприменимыми, поэтому нет сомнений, что происходили ужасающие вещи, приводившие к ужасным страданиям. Но что бы ни произошло – а у нас нет тому четких доказательств, кроме результатов какой-то сенсационной высокоэнергетической физики, которые не понимает никто из присутствующих, за исключением, пожалуй, самой доктора Кирино, – было бы ошибкой стать рабами истории и дать повод настоящему управлять прошлым.

Современная Япония – самый важный союзник США в Тихом океане, если не во всем мире, тогда как Китайская Народная Республика ежедневно предпринимает шаги, оспаривающие наши интересы в регионе. Япония является ключевым звеном в сдерживании китайской угрозы.

Безосновательно в лучшем случае и контрпродуктивно в худшем представителю Котлеру выдвигать свою резолюцию. Без сомнения, эта резолюция приведет в замешательство и обескуражит нашего союзника, а также придаст силы нашим соперникам именно тогда, когда нам не следует переходить к театральным сантиментам, предположениям, основанным на истории, рассказанной чересчур эмоциональными свидетелями того, что могло быть просто «иллюзиями». И здесь я просто цитирую слова самой доктора Кирино, которая изобрела технологию изучения прошлого.

И вновь я призываю Подкомитет остановить эти деструктивные и бесполезные слушания.

Представитель Котлер:

Господин председатель и члены Подкомитета! Спасибо за возможность ответить представителю Хогарту.

Очень просто спрятаться за нечеткими словесными конструкциями с обезличенными глаголами типа «произошли ужасные события» и «имевшие место страдания». И мне очень жаль, что мой почтенный коллега, член Конгресса Соединенных Штатов, использует постыдную тактику отрицания и отговорок, которую часто использовали те, кто отрицал Холокост.

Каждое японское правительство, следуя своим предшественникам, отказывалось даже признавать, не то что приносить свои извинения, деятельность Отряда 731. Фактически долгие годы замалчивалось само существование Отряда. Это отрицание и отказ признавать зверства японцев во время Второй мировой войны стали тенденцией умаления и отрицания военных преступлений, говорим ли мы о так называемых «женщинах для утех», Нанкинской резне или принудительном рабском труде в Корее и Китае. Эта тенденция очень навредила отношениям Японии с ее азиатскими соседями.

Проблема Отряда 731 характеризуется своими уникальными сложностями. И здесь Соединенные Штаты вовсе не выступают незаинтересованной третьей стороной. В качестве союзника и, можно сказать, близкого друга Японии Соединенным Штатам следует указать, где друг совершил ошибку. Более того, США играли активную роль в том, чтобы исполнители преступлений Отряда 731 избежали правосудия. Генерал Макартур даровал членам Отряда 731 иммунитет, чтобы получить данные экспериментов. Мы частично несем ответственность за эти отказы и сокрытия, так как мы ценим загнившие плоды этих зверств больше, чем собственную безукоризненную репутацию. Этот грех лежит и на нас.

Я хочу подчеркнуть, что представитель Хогарт неправильно понял резолюцию. Господин председатель, мы со свидетелями просим не о признании вины текущим правительством Японии или ее гражданами. Мы просим, чтобы наш орган власти заявил о том, что Конгресс США считает необходимым почтить и увековечить память жертв Отряда 731 и осудить виновных в этих чудовищных преступлениях. Мы не говорим о конфискации имущества и лишении прав. Мы не призываем Японию выплатить компенсацию. Все, чего мы хотим, – это заявления о стремлении раскрыть правду и увековечить память.

Как и в случае мемориалов Холокосту, ценность такого заявления – всего лишь общественное подтверждение тесной связи человечества с этими жертвами, нашего единения против идеологии зла и варварства, которую исповедовали мясники из Отряда 731 и японские милитаристы, допустившие это зло и отдавшие приказ на его осуществление.

Хочу быть предельно ясным: «Япония» – не монолитное общество, и дело касается не только японского правительства. Отдельные граждане Японии проявили настоящий героизм, пролив свет на эти зверства после стольких лет молчания, практически преодолевая сопротивление правительства и общественного желания забыть обо всем и жить дальше. И я хочу поблагодарить этих граждан от всего сердца.

Правду нельзя смести как мусор под ковер, а семьям жертв и народу Китая не следует говорить, что правосудие невозможно, так как их текущее правительство не нравится правительству Соединенных Штатов, что эта грандиозная несправедливость должна быть скрыта от суда истории и мира. Есть ли какие-нибудь сомнения в том, что эта ни к чему не обязывающая резолюция или пусть даже более жесткие ее варианты была бы принята без каких-либо затруднений, если бы жертвами были те люди, к чьему правительству США были бы благосклонны? Если мы по «стратегическим причинам» жертвуем правдой в пользу получения каких-то ценностей для краткосрочной выгоды, то мы просто повторяем ошибку наших предков в конце Войны.

Но ведь мы не такие. Доктор Вэй предложил нам способ узнать правду о прошлом, и мы должны попросить правительство Японии и наше правительство взять на себя коллективную ответственность перед судом истории.

* * *

Ли Руминг, декан исторического факультета, Чжэзянский университет, Китайская Народная Республика:

Когда я заканчивал свою докторскую работу в Бостоне, Эван и Акеми часто приглашали нас с женой к себе. Они были очень дружелюбны, всегда были готовы помочь и дали нам почувствовать тот энтузиазм и тепло, которыми справедливо славится Америка. В отличие от многих американских китайцев, с кем я встречался до этого, Эван, как казалось, не чувствовал своего превосходства над континентальными китайцами. Очень здорово, что он и Акеми стали нашими хорошими друзьями, что наши разговоры не нужно было фильтровать, принимая во внимание политические отношения между нашими странами, что очень часто приходится делать при общении китайских и американских ученых.

Так как я не только его друг, но и китаец, мне трудно объективно судить о работе Эвана, но я все же попытаюсь.

Когда Эван впервые заявил о своем намерении приехать в Харбин, чтобы отправиться в прошлое, китайское правительство с осторожностью поддержало этот проект. Так как раньше никто этого не делал, все последствия деструктивного путешествия Эвана во времени еще не были до конца понятны. Так как все улики в конце Войны были уничтожены, а японское правительство продолжало замалчивать проблему, и у нас нет доступа к объемным архивам документальных свидетельств и образцам деятельности Отряда 731, то считалось, что работа Эвана заполнит пробелы, позволив от первого лица взглянуть на то, что там происходило. Китайское правительство предоставило Эвану и Акеми визы, предполагая, что их работа поможет Западу понять исторические споры Китая с Японией.

Однако китайские чиновники хотели отслеживать его работу. Война была значительным эмоциональным потрясением для моих соотечественников, а ее незаживающие раны долгие послевоенные годы приводили к новым и новым спорам с Японией, поэтому с политической точки зрения вмешательство правительства в это дело было обоснованным. Вторая мировая война – это не отдаленное прошлое с участием наших далеких предков, и Китай не мог разрешить двум иностранцам шастать по современной истории, словно искатели приключений по гробницам древности.

Однако с точки зрения Эвана, – и я считаю, что он прав в своем мнении, – любая поддержка, контроль со стороны китайского правительства, а также любая связь с ним уничтожила бы достоверность его труда в глазах Запада.

Поэтому он отклонил все предложения китайской стороны и даже призвал вмешаться в опыт американских дипломатов. Это разозлило многих китайцев, оттолкнуло их от него. Позже, когда китайское правительство наконец свернуло его работу после целой лавины отрицательных отзывов, лишь немногие китайцы заступились за него, потому что все считали, что он и Акеми навредили (и даже намеренно) китайской истории и людям. Эти обвинения были несправедливыми, и, к сожалению, думаю, что я не сделал всего того, что мог бы, для защиты его репутации.

В течение всего своего проекта подход Эвана был одновременно и более универсальным, и более атомистическим, чем подход, свойственный китайцам. С другой стороны, его американская приверженность идеям индивидуализма вызывала то стремление дать услышать голос и почтить память каждой отдельной жертвы. Кроме того, он пытался переступить национальные границы, сделать так, чтобы люди по всему миру проявили сочувствие к этим жертвам, осудили их мучителей и подтвердили бы нашу всеобщую преданность гуманистическим принципам.

Однако он был вынужден все больше и больше дистанцироваться от китайцев, чтобы сохранить политическую независимость своего проекта в глазах Запада. Он пожертвовал своей репутацией, чтобы вызвать хоть какое-то сочувствие на Западе. Эван пытался смягчить западные предрассудки по отношению к Китаю. Было ли это трусливым поступком? Должен ли он требовать от них большего? Не знаю.

История – это ведь не частный вопрос. Даже члены семей жертв поняли, что история имеет свой общественный аспект. Сопротивление японской оккупации – основополагающее событие в жизни современного Китая, так же как Холокост был основополагающим событием для Израиля, а революция и гражданская война – основополагающими событиями в истории Америки. Возможно, западному человеку трудно это понять, однако для многих китайцев Эван, боявшийся их участия и отказавшийся от помощи, по сути, украл и стер их историю. Он пожертвовал историей китайцев без их разрешения в угоду западным идеалам. Я понимаю, зачем он это сделал, но не могу согласиться с тем, что он был прав.

Я как китаец не разделяю преклонение Эвана перед личностным восприятием истории. Раскрытие индивидуальной истории каждой жертвы – то, чего хотел Эван, – является невозможным и ни в какой мере не решит всех проблем.

Так как наши возможности сострадать всеобщим бедам весьма ограничены, я считаю, есть риск, что его подход привел бы только к сентиментальности и выборочным воспоминаниям. Во время японской оккупации Китая погибло более шестнадцати миллионов мирных жителей. И большая часть этих страданий связана не с «фабриками смерти», такими как Пинфан, или целыми полями мертвых тел, такими как Нанкин, о которых, как известно, говорили в газетах и благодаря этому они стали центрами нашего внимания. Нет. Все происходило в бесчисленных тихих деревнях, городках, отдаленных селениях, где женщин и мужчин калечили, насиловали, убивали, а их крики скрывались холодным ветром, и их имена навсегда остались неизвестными и забытыми. Но они также заслуживают того, чтобы их помнили.

Конечно, невозможно, чтобы о каждом зверстве кто-нибудь рассказал так же красноречиво, как Анна Франк, и я не считаю, что мы должны свести всю историю к сборнику таких вот повествований.

Но Эван говорил мне, что американец, скорее, станет работать над проблемой, которую он сможет решить, чем пытаться охватить целый ряд проблем, которых он решить не в состоянии.

У него был непростой выбор, и я никогда не пошел бы по его стопам. Но Эван всегда свято верил в свои американские идеалы.

* * *

Билл Пэйсер, профессор современного китайского языка и культуры, Гавайский университет в Маноа:

Уже неоднократно говорилось, что, так как в Китае все знали об Отряде 731, доктору Вэю уже нечего было сказать китайцам, он просто воспринимался как еще один активист, начавший кампанию борьбы против Японии. Но это не совсем так. Один из самых трагичных аспектов спора между Китаем и Японией в отношении истории заключается в том, насколько зеркальны ответы этих двух стран по отношению друг к другу. Цель Вэя заключалась в том, чтобы спасти историю от тех ударов, которыми обменивались эти две державы.

На своем раннем этапе становления Народной республики с 1945 по 1956 год общий идеологический подход коммунистов заключался в восприятии японской оккупации как очередного исторического этапа на неуклонном движении человечества к социализму. И хотя японский милитаризм был осужден, а сопротивление праздновало победу, коммунисты также пытались простить японцев по отдельности, если те демонстрировали раскаяние – на удивление христианский и конфуцианский подход для атеистического режима. В этой атмосфере революционной пылкости отношение к японским пленным было, по существу, гуманным. Они обучались основам марксизма и должны были писать признания в своих преступлениях. (Эти классы стали основой для формирования в Японии общественного мнения, что любой человек, признавшийся в ужасных преступлениях, совершенных во время Войны, был обработан коммунистами.) После того как они демонстрировали достаточное перевоспитание, их отпускали обратно в Японию. Затем память о Войне начала постепенно подавляться в Китае, так как страна возбужденно строила утопический социализм, что привело к хорошо известным разрушительным последствиям.

Однако это великодушие по отношению к японцам было с лихвой компенсировано сталинистским жестким обращением с землевладельцами, капиталистами, интеллигенцией и теми китайцами, которые сотрудничали с японцами. Сотни тысяч людей были убиты, как правило, практически бездоказательно и без соблюдения каких-либо правовых норм.

Позже, в 1990-е годы, правительство Народной республики начало пробуждать в народе память о Войне в контексте патриотизма, чтобы обеспечить свою легитимность в эпоху всемирного краха коммунизма. По иронии судьбы, эта очевидная уловка не дала большому числу людей примириться с Войной – недоверие к правительству заставляло отрицательно относиться ко всем его начинаниям.

Поэтому подход Народной республики к исторической памяти сформировал ряд взаимосвязанных проблем. Во-первых, снисходительность, проявленная к пленным, послужила основой для того, чтобы скептики начали сомневаться в правдивости признаний японских солдат. Во-вторых, попытки пробудить патриотизм за счет памяти о Войне позволили обвинить правительство в том, что любые попытки пробуждения народной памяти были политически мотивированными. Наконец, отдельные жертвы зверств стали анонимными символами на службе у государства.

Однако редко признавалось, что послевоенное молчание Японии о военных преступлениях было вызвано китайской реакцией. Слева движение за мир говорило, что все страдания во время Войны связаны с самой природой войны, поэтому всему миру следовало бы принести покаяние и заключить мир между народами без какого-либо чувства вины. В центре акцент делался на материальном развитии, которое стало бы живительной силой, исцеляющей от ран, нанесенных Войной. Справа вопрос вины за преступления военного времени очень тесно был привязан к патриотизму. По сравнению с Германией, которая могла обвинить во всем нацизм, стоящий в стороне от понятия нации, невозможно было бы признать зверства японцев во время Войны, если не говорить, что сама Япония страдала под гнетом режима.

Поэтому разделенные лишь узким морем Китай и Япония невольно начали обмениваться одинаковыми обвинениями в варварстве во время Второй мировой войны, запутываясь в универсальных идеалах, таких как «мир» и «социализм», смешивая память о Войне с патриотизмом; абстрагируя жертв и преступников в некие символы на службе государства. В этом свете абстрактные, неполные, фрагментарные воспоминания в Китае и молчание Японии были лишь двумя сторонами одной монеты.

В основе концепции Вэя лежало убеждение, что без фактической памяти примирения быть не может. Без фактической памяти отдельные граждане каждой страны не смогли бы сопереживать жертвам, помня и ощущая их страдания. Индивидуальная история, которую каждый из нас может рассказать о себе, о том, что случилось в его жизни, является обязательным фактором, который не позволит нам попасть в ловушку сухих бумажных страниц. Именно это и лежало в концептуальной основе проекта Вэя.

* * *

«Обмен репликами», 21 января 20XX г., предоставлено FXNN

Эми Роу: Благодарим вас, посланник Йошида и доктор Вэй, за то, что согласились прийти сегодня на нашу передачу «Обмен репликами». Наши зрители желают получить ответы на свои вопросы, а я бы хотела, чтобы мы ощутили блеск вашего интеллекта!

Посланник Йошида, давайте начнем с вас. Почему Япония не может извиниться?

Йошида: Эми, Япония уже извинилась. Вот в чем дело. Япония уже извинялась много раз за Вторую мировую войну. Каждые несколько лет мы видим это представление, когда нам говорят, что Япония должна извиниться за свои действия во время Второй мировой войны. Однако Япония уже делала это. Я просто зачитаю несколько цитат.

Вот цитата из заявления премьер-министра Томиити Мурайама, сделанного 31 августа 1994 года. «Действия Японии в определенный период прошлого не только привели к появлению множества жертв здесь, в Японии, но также принесли боль и незаживающие раны народам соседних стран Азии и других регионов. Эта боль чувствуется даже сегодня. Поэтому я пользуюсь этой возможностью, чтобы высказать свою точку зрения, основанную на моем глубоком чувстве вины за ту агрессию, колониальное правление и прочие причины, принесшие непереносимые страдания и боль стольким людям, что дальнейший путь Японии должен быть ориентирован на любые возможные действия для поддержания мира во всем мире одновременно с отказом от каких-либо дальнейших войн с нашей стороны. Для нас, японцев, очень важно честно оценивать нашу историю вместе с соседними азиатскими странами и остальным миром».

И снова цитата из заявления японского Парламента от 9 июня 1995 года: «В связи с 50-й годовщиной завершения Второй мировой войны Палата приносит свои искренние соболезнования тем людям, которые пали в боях, стали жертвами войны и аналогичных действий по всему миру. Размышляя в печали о многих проявлениях колониального правления и агрессии в современной мировой истории и признавая тот факт, что Япония в прошлом принимала участие в этих действиях, причиняя боль и страдания народам других стран, особенно в Азии, члены Палаты испытывают глубокое чувство вины».

Я могу продолжить и зачитать еще десятки цитат, подобных этой. Япония действительно извинилась, Эми.

Однако каждые несколько лет пропагандистские рупоры ряда режимов, враждебно относящихся к свободной и процветающей Японии, пытаются разворошить успокоившуюся историческую память, чтобы сыграть на противоречиях. Когда это закончится? Некоторые интеллектуалы позволили использовать себя в качестве инструментов этой пропаганды. Хочется, чтобы они очнулись и увидели, как их используют.

Роу: Доктор Вэй, я должна сказать, что мне лично эти цитаты действительно кажутся извинениями.

Вэй: Эми, моя цель – вовсе не унижение Японии. У меня есть обязательства перед жертвами и памятью о них и нет никакого стремления устраивать театральные представления. Я прошу лишь, чтобы Япония признала всю правду, которая происходила в Пинфане. Я хотел бы обратить внимание на детали и признание этих деталей, а не выслушивать пустые банальности.

Но так как посланник Йошида решил вспомнить об извинениях, давайте присмотримся к ним повнимательнее.

Заявления, процитированные посланником, великолепны, однако носят довольно отвлеченный характер, в них говорится о неких расплывчатых, неопределенных страданиях. Это извинения в самом что ни на есть обтекаемом и разбавленном виде. Посланник ни словом не обмолвился о том, что японское правительство постоянно отказывается признать множественные конкретные военные преступления и почтить память реальных жертв.

Более того, каждое заявление, подобное процитированным посланником, вскоре уравновешивается другим заявлением значительного японского политика, где тот выражает свое сомнение в том, что действительно произошло во время Второй мировой войны. Год за годом мы воспринимали эти представления японского правительства как выступление двуликого Януса.

Йошида: Наличие разных мнений по историческим вопросам не кажется таким уж необычным явлением, доктор Вэй. В демократическом государстве это нормальная практика.

Вэй: Посланник, фактически существование Отряда 731 постоянно обходилось стороной в заявлениях японского правительства: более пятидесяти лет официальной позицией было абсолютное молчание об Отряде 731, независимо от постепенного накопления фактических свидетельств, включая человеческие останки, связанные с деятельностью Отряда 731. Даже существование Отряда не было признано до 90-х годов, а правительство неизменно отвергало исследования и использование биологического оружия во время Войны.

Только в 2005 году в ответ на судебные иски некоторых родственников жертв Отряда 731 с требованием компенсации Верховный суд Японии признал использование Японией биологического оружия во время Войны. Впервые официальное лицо из японского правительства признало этот факт. Эми, вы можете заметить, что это произошло через десять лет после тех величественных заявлений, зачитанных посланником Йошидой. Суд отказал в какой-либо компенсации.

С тех пор японское правительство постоянно заявляло о нехватке свидетельств, подтверждающих те эксперименты, которые проводились Отрядом 731, либо предоставляющих подробные сведения о деятельности Отряда. Официальное отрицание и замалчивание продолжались, несмотря на попытки некоторых японских ученых пролить свет на этот вопрос.

Однако многочисленные бывшие члены Отряда 731 нашли в себе мужество с 1980-х годов признаться и покаяться в своих злодеяниях. А мы подтвердили и расширили эти свидетельства свидетельствами очевидцев – наших волонтеров, которые посетили Пинфан. Ежедневно мы узнаем все больше и больше о преступлениях Отряда 731. Мы расскажем миру все истории жертв.

Йошида: Я не уверен, что работа историков должна заключаться в «рассказывании историй». Хотите беллетристики – пожалуйста, но не говорите людям, что это имеет какое-либо отношение к науке. Исключительные претензии нуждаются в исключительных доказательствах. Однако пока нет достаточного количества свидетельств, чтобы можно было непосредственно обвинять Японию.

Вэй: Посланник Йошида, вы заявляете, что в Пинфане ничего не произошло? Вы заявляете, что эти отчеты американских оккупационных властей, сделанные сразу же после Войны, являются ложью? Вы говорите, что эти дневниковые записи того времени, сделанные офицерами Отряда 731, тоже являются ложью? Вы всё это отрицаете?

Но мы можем легко уладить проблему. Вы отправитесь в 1941 год в Пинфан? Поверите, если увидите всё собственными глазами?

Йошида: Я… Я не… Я пытаюсь провести грань… Это было военное время, доктор Вэй, и, возможно, некоторые неуместные вещи действительно случались. Но «истории» – это еще не доказательства.

Вэй: Вы отправитесь в прошлое, посланник?

Йошида: Нет. Я не вижу причин подвергать себя этому. Не вижу причин погружаться в эти галлюцинации, якобы означающие «путешествие во времени».

Роу: Наконец-то чувствуется, что стало жарко!

Вэй: Посланник Йошида, позвольте мне быть предельно откровенным. Люди, отрицающие эти факты, заново совершают преступление против жертв этих зверств: они не только встают в один ряд с мучителями и убийцами, но также пытаются стереть эти жертвы из нашей памяти, заткнуть им рот, убить их по новой.

В прошлом их задача была довольно простой. Если отрицанию не было серьезного сопротивления, память потихоньку угасала вместе со старостью и смертью свидетелей, поэтому голоса прошлого постепенно затихали, и люди, пытавшиеся всё замолчать, в конце концов одержали бы свою победу. Современники злоупотребляли бы памятью мертвых, и ведь именно так история и писалась до настоящего времени.

Но теперь мы подошли к концу истории. Что сделали мы с супругой – так это убрали стороннего рассказчика и дали всем шанс увидеть историю своими глазами. Вместо памяти у нас теперь есть неопровержимые доказательства. Вместо злоупотребления памятью мертвых мы можем посмотреть в глаза умирающим. Я видел эти преступления своими глазами. И вы не можете этого отрицать.

* * *

[Архивные материалы выступления доктора Эвана Вэя на Пятой международной конференции по исследованиям военных преступлений, Сан-Франциско, 20 ноября 20XX г. Предоставлено Архивом Стэнфордского университета].

Суть истории – описательное повествование, поэтому донесение до нашего современника правдивых фактов, которые подтверждают и объясняют наше существование, и является основной задачей историка. Однако истина чересчур хрупка, и у нее очень много врагов. Возможно, именно поэтому слово «истина» редко произносится без оговорок, украшений и условий, несмотря на то, что мы, научные работники, должны, как говорится, заниматься поисками истины.

Каждый раз, когда я рассказываю об ужасных преступлениях, таких как Холокост или Пинфан, силы, отрицающие эти факты, всегда готовы сделать всё, чтобы уничтожать, стирать память, затыкать рот, предавать забвению. История всегда была трудной наукой для того, кто всерьез ею занимался из-за этой хрупкости истины, поэтому для отрицания исторических фактов ничего не стоит назвать истину выдумкой.

Поэтому нужно сохранять особую осторожность, повествуя о значительной несправедливости. Человечество в целом всегда не прочь послушать какое-либо повествование, однако нас также научили не доверять отдельному оратору.

Да, это правда, что ни нация, ни историк не могут рассказать об историческом событии, охватывая все аспекты истины. Но при этом лживо утверждение, что сформулированное повествование так же далеко от истины. Земля – не идеальная сфера и не плоский диск, однако модель сферы значительно ближе к истине. Аналогично некоторые повествования ближе к истине, чем другие, поэтому нам всегда следует рассказывать так, чтобы наше повествование было как можно ближе к истине, насколько это по-человечески возможно.

Тот факт, что мы никогда не получим исчерпывающие, идеальные знания, не лишает нас морального права становиться судьями и противостоять злу.

* * *

Виктор П. Лоэнсон, профессор истории Восточной Азии, директор Института исследований Восточной Азии, университет Калифорнии в г. Беркли:

Меня называли отрицателем исторических фактов, а также более обидными прозвищами. Но я не принадлежу к японским реакционерам, которые считают, что Отряд 731 является мифом. Я не говорю, что там ничего не происходило. Я просто хочу сказать, что, к сожалению, у нас недостаточно свидетельств, чтобы уверенно описать все, что там было.

Я очень уважаю Вэя, и он остается одним из моих лучших студентов. Но, на мой взгляд, он отрекся от ответственности историка – сделать все возможное, чтобы истина не была опутана сомнениями. Он перешел ту черту, которая отделяет историка от активиста.

Мне кажется, что природа этой борьбы не идеологическая, а методологическая. Мы боремся за то, из чего состоит доказательство. Историки, обучавшиеся в западной и азиатской традициях, всегда полагались на документальные свидетельства, однако доктор Вэй сейчас выдвигает принцип главенства свидетельств очевидцев, и даже не современников, прошу заметить, а свидетелей, наблюдающих вне потока времени.

В этом подходе видится очень много проблем. У нас богатый опыт, пришедший из сферы психологии и юриспруденции, опыт сомнения в достоверности рассказов свидетелей-очевидцев. Кроме того, нас серьезно заботит сама природа одноразового применения процесса Кирино, который, похоже, уничтожает сам объект исследований и стирает историю, несмотря на то, что он претендует на возможность увидеть историю воочию. Вы буквально лишаете нас возможности вернуться в тот момент времени, который уже был просмотрен, пережит и, значит, использован другим свидетелем. Если свидетельство каждого очевидца не может пройти независимую проверку, как же полагаться на этот процесс в качестве источника исторической правды?

Я понимаю, что с точки зрения сторонников доктора Вэя непосредственный опыт личного наблюдения разворачивающейся перед глазами истории не дает повода для сомнений в тех свидетельствах, которые оставили неизгладимый след в сознании свидетеля. Однако для остальных этого попросту недостаточно. Процесс Кирино требует определенной веры: те, кто стал свидетелем неописуемого, не сомневаются в его существовании, однако эту ясность невозможно передать всем остальным. И так мы застреваем в тупике современности, пытаясь хоть как-то понять прошлое.

Доктор Вэй завершил процесс рационального исторического поиска и сделал из него разновидность личной веры. То, что увидел один свидетель, больше никогда не увидит никто другой. Это сумасшествие.

* * *

Наоки, фамилия опущена, офисный работник:

Я смотрела видеоролики со старыми солдатами, которые якобы признались в этих ужасных вещах. Я им не верю. Они плачут и говорят так эмоционально, как будто они сошли с ума. Коммунисты хорошо умели промывать мозги, и это, несомненно, результаты их коварного плана.

Я помню, один из этих стариков описывал доброту своих охранников-коммунистов. Добрые охранники-коммунисты! Если это не свидетельство промывки мозгов, то я уж не знаю, что вообще можно назвать таким свидетельством!

Казу Сато, домохозяйка:

Китайцы хорошо умеют делать только одно – лгать. Они лгут, когда готовят еду, лгут со своими Олимпийскими играми, приводят ложную статистику. Вся их история – одна сплошная ложь. Этот Вэй – американец. Однако он еще и китаец, поэтому ему вообще нельзя доверять.

Хироши Абе, военослужащий в отставке:

Солдаты, которые «покаялись», опозорили свою страну.

Журналист: Из-за того, что они сделали?

Из-за того, что они сказали.

* * *

Иенага Ито, профессор восточной истории, университет Киото:

Мы живем в эпоху, когда ценятся подлинные личные рассказы, которые чаще всего принимают форму мемуаров. Свидетельства очевидцев являются непосредственными и реальными, что волей-неволей заставляет им верить, и мы считаем, что правды в них больше, чем фантазии. Но, как это ни парадоксально, мы также готовы уцепиться за любое фактическое отклонение и несогласованность в таких повествованиях и объявить их вымыслом целиком и полностью. Есть в этой динамике печальная тенденция «всё или ничего». Мы должны признать прежде всего, что такое повествование неизменно является субъективным, однако это не значит, что в нем не может быть истины.

Эван был большим радикалом, чем о нем думали люди. Он хотел освободить прошлое от гнета настоящего, чтобы историю невозможно было игнорировать, выбросить из головы, а также чтобы она не служила нуждам настоящего. Возможность для всех нас воочию наблюдать за фактической историей и переживать прошлое означала, что прошлое перестало быть прошлым, а воплотилось в жизнь и стало доступным в любой момент времени.

То, что удалось сделать Эвану, это преобразовать историческое исследование в некоторую форму написания мемуаров. Эта разновидность эмоционального опыта является важной для нашего понимания истории, а также для принятия решений. Культура – это не просто результат рационального подхода, но и настоящее, внутреннее сопереживание. Боюсь, именно этого настоящего сопереживания и недостает в той послевоенной японской реакции на историю.

Эван пытался привнести больше сопереживания и чувств в историческое исследование. Именно поэтому он был распят академическим сообществом. Однако такое добавление в изучение истории сопереживания и неизменно субъективного измерения личностного повествования не будет отвлекать нас от истины. Это только дополнит и усилит наше восприятие истины. Мы признаем наши слабости, и субъективность не освобождает нас от взятия на себя моральной ответственности доносить до каждого человека истину, ведь «истина» – это не какое-то обособленное понятие, а целая система общего опыта и общего понимания, которая в совокупности и формирует человечество.

Конечно, привлечение внимания к важности и главенству свидетельств очевидцев дало дорогу новой опасности. Имея в наличии небольшое количество денег и нужное оборудование, любой человек может стереть частицы Бёма-Кирино в интересующей его эпохе и месте, а значит, сделать невозможным непосредственное восприятие этих событий. Сам того не подозревая, Эван изобрел технологию, которая сможет завершить историю навсегда, лишив нас и последующие поколения эмоционального опыта от ощущения прошлого, который Эван так ценил.

* * *

Акеми Кирино:

Трудными оказались годы, последовавшие сразу же после полного моратория на путешествия во времени. Эвану с минимальным перевесом голосов отказали в должности постоянного профессора, а передовица в «Уолл-стрит джорнел» его старого друга и учителя Виктора Лоэнсона, где Эвана назвали «инструментом пропаганды», очень его задела. Затем начались ежедневные угрозы убийством и постоянные беспокоящие нас телефонные звонки.

Но мне кажется, что больше всего его потрясло то, что они сделали со мной. Апогеем всех атак наших противников была просьба факультета информационных технологий института о добровольном исключении меня из каталога профессорско-преподавательского состава. Когда они выкладывали информацию обо мне на веб-сайте, сайт взламывали в течение нескольких часов, страницу моей биографии меняли на фотографии, где эти люди, столь отважные и красноречивые, демонстрировали свою силу и интеллект, показывая, что они сделали бы со мной, попади я к ним в руки. И вы, наверное, помните освещение в новостях той ночи, когда я возвращалась домой с работы одна.

Не хочу вспоминать то время, если вы не возражаете.

Мы переехали в Бойсе, где попытались укрыться от всех невзгод. Мы жили тихо, наш номер телефона не был указан в каталогах, по существу, мы оставались вне поля зрения. Эван начал принимать лекарства от депрессии. По выходным мы ходили в походы по горам Сотут, и Эван составлял карту заброшенных шахт и городов-призраков, оставшихся после золотой лихорадки. Мы были счастливы тогда, и мне кажется, что ему становилось лучше. Это временное пребывание в Айдахо напомнило ему, что иногда мир бывает неплохим и в нем есть не только тьма и отрицание.

Однако он ощущал себя потерянным. Ему казалось, что он скрывался от истины. Я знала, что он разрывался между грузом своих обязательств перед прошлым и своей лояльностью к настоящему, ко мне.

Я не могла смотреть на то, как эта внутренняя борьба уничтожает его, поэтому спросила, готов ли он вернуться к борьбе.

Мы вылетели в Бостон, и все стало еще хуже. Он хотел положить конец истории как таковой и дать право высказаться голосам из прошлого в назидание современности. Но все пошло не так, как он задумал. Прошлое ожило, но когда они встретились лицом к лицу, настоящее решило воспринимать историю как религию.

Чем больше делал Эван, тем сильнее ему казалось, что сделал он ничтожно мало. Он не ложился спать, а засыпал прямо за столом. Он писал, писал, писал непрерывно. Он считал, что в одиночку может опровергнуть всю ложь и одолеть своих врагов. Он никогда не задумывался о том, что уже достаточно, хватит. Я стояла в стороне, понимая, что ничем не могу ему помочь.

– Я должен говорить от их имени, потому что больше за них никто не вступится, – твердил он мне.

Казалось, к тому времени он жил больше прошлым, чем настоящим. И хотя у него больше не было доступа к нашему оборудованию, он снова и снова вспоминал свои путешествия. Ему казалось, что он подвел всех жертв.

На него возложили огромную ответственность, и он всех подвел. Он пытался раскрыть мир значительной несправедливости, однако при этом всколыхнул отрицание, ненависть и яростное замалчивание.

* * *

Выдержки из журнала «Экономист», 26 ноября 20XX г.

[Женский голос, нейтральный и спокойный, зачитывает текст статьи, в то время как камера проплывает над океаном, берегами, а затем лесами и сопками Маньчжурии. По тени небольшого самолета, скользящей под нами по земле, мы можем сказать, что камера снимает из открытой двери самолета. Из-за пределов кадра появляется рука с зажатым кулаком, камера фокусируется на ней. Пальцы раскрываются. Темный пепел рассеивается в воздухе под самолетом.]

Вскоре наступит 90-я годовщина Мукденского инцидента, который послужил началом японского вторжения в Китай. До сего дня война оставалась главным фактором отношений между двумя странами.

…

[На экране – ряд фотографий руководителей Отряда 731. Читающий голос на мгновение затихает, а затем снова появляется из небытия.]

…

Солдаты из Отряда 731 затем продолжили свои карьеры в послевоенной Японии. Трое основали Японский банк крови (который позже стал Зеленым крестом, крупнейшей фармацевтической организацией в Японии) и вовсю применяли знания и методы замораживания и сушки крови, которые вынесли из экспериментов над людьми во время Войны. Они производили продукты из высушенной крови для продажи армии США, получая при этом значительную прибыль. Генерал Сиро Исии, командир Отряда 731, возможно, провел после Войны несколько лет на работе в Мэриленде, координируя исследовательские работы в области биологического оружия. Публиковались документы на основе данных, полученных после опытов с человеческими образцами, включая детей (иногда в качестве прикрытия использовалось слово «обезьяна»), и возможно, что публикуемые сегодня медицинские исследования содержат ссылки на те факты, что делают нас ничего не знающими выгодополучателями результатов тех давних зверств.

…

[Читающий голос затихает, слышен звук самолетного двигателя. На экране столкновения протестующих под японскими и китайскими флагами, некоторые флаги подожжены.

Затем снова слышен голос.]

…

Многие люди внутри Японии и за ее пределами протестовали против свидетельств выживших членов Отряда 731: они говорили, что те состарились, их память уже ни на что не годится; им нужна врачебная помощь; они могут быть душевнобольными или же им промыли мозги китайские коммунисты. Нельзя было полагаться исключительно на устные показания, пытаясь сформировать крепкое историческое обоснование. Для китайцев это звучало как очередные отговорки тех, кто отрицал Нанкинскую резню и прочие зверства японцев.

Год за годом эти два народа разделяла все большая и большая пропасть.

[На экране демонстрируются фотографии из жизни Эвана Вэя и Акеми Кирино. На первых снимках они улыбаются на камеру. На более поздних лицо Кирино выглядит усталым, самоуглубленным, безразличным. Лицо Вэя выглядит дерзким, злым, полным отчаяния.]

Эван Вэй, молодой американский специалист китайского происхождения по хэйанской Японии, и Акеми Кирино, американский специалист японского происхождения по экспериментальной физике, похоже, не любили революционных деятелей, которые могли привести мир на грань войны. Однако иногда история насмехается над нашими ожиданиями.

Если раньше проблема заключалась в отсутствии каких-либо доказательств, то они нашли способ предоставить неопровержимые доказательства: любой человек может наблюдать историю по мере ее возникновения, как пьесу.

Мировые правительства пришли в бешенство. Вэй отправлял родственников жертв Отряда 731 в прошлое, чтобы те стали свидетелями ужасов, творившихся в операционных и тюремных камерах Пинфана, и в это же время Китай с Японией вели настоящую войну в судах и перед телекамерами, предъявляя друг другу равнозначные претензии, уходящие своими корнями в прошлое. Соединенные Штаты постоянно втягивались в эту борьбу и в целях национальной безопасности запретили использовать оборудование Вэя, когда он раскрыл свои планы по изучению предполагаемого использования Америкой биологического оружия (возможно, полученного на основе исследований Отряда 731) во время Корейской войны.

Армяне, евреи, американские индейцы, тибетцы, индийцы, кикуйу, потомки рабов в Новом Свете – все жертвы жестокости и ненавистничества по всему миру выстроились в очередь и потребовали немедленно начать использовать это оборудование: некоторые из страха, что их история будет стерта власть имущими, другие – желая использовать свою историю для обретения политических выгод. Кроме того, страны, которые изначально поощряли использование этой технологии, начали сомневаться, когда последствия стали явными: хотели ли французы воскресить память о порочности своих граждан во времена правительства Виши? Хотели ли китайцы заново пережить весь ужас Культурной революции? Хотели ли англичане увидеть примеры геноцида, легшего в основание их империи?

С незаурядной прыткостью демократии и диктатуры по всему миру подписали полный мораторий на путешествия во времени, при этом ожесточенно споря по каждой мелочи, пытаясь определить правила, как разделить юрисдикцию над прошлым. Казалось, что все предпочитали пока не связываться с прошлым.

Вэй писал: «Вся письменная история ставит перед собой одну-единственную цель: связно описать ряд исторических фактов. Слишком долго мы барахтались в спорах об этих фактах. Путешествие во времени сделает истину такой же доступной, как то, что мы наблюдаем через окно».

Однако Вэй ничего не доказал, отправляя с помощью своего оборудования большое количество родственников китайских жертв Отряда 731, а не профессиональных историков. (Справедливо было бы спросить, изменилось ли что-нибудь, если бы в прошлое отправились профессиональные историки. Возможно, никуда не делись бы обвинения в том, что видения, наблюдаемые путешественниками, были всего лишь искажениями, вызванными оборудованием, или измышлением необъективных историков.) В любом случае родственники, будучи необученными наблюдателями, не стали дотошными и объективными свидетелями. Они не смогли правильно ответить на вопросы, которые должны были ставиться перед исследователями и которые сразу же задали скептики («Были ли на униформе японских докторов нагрудные карманы?», «Каким было общее число пленников на объекте в то время?»). Они не знали японского языка, который слышали во время своих путешествий. Их риторика, к сожалению, всегда уподоблялась той, что они слышали от своего правительства, которому не доверял весь мир. Пересказы их наблюдений зачастую имели незначительные расхождения. Более того, они срывались при съемке, их эмоциональные свидетельства еще больше убеждали скептиков, что Вэй был больше заинтересован в эмоциональном катарсисе, а не историческом исследовании.

Эта критика выводила Вэя из себя. Страшные зверства происходили в Пинфане, и мир осознанно заставил себя забыть о них из-за умелого прикрытия. Китайское правительство так ненавидели, что мир поощрял все отрицания с японской стороны. Споры о том, проводили ли доктора вивисекцию без использования анестезии всех или только некоторых жертв, было ли большинство пленников политическими заключенными, невинными крестьянами, захваченными во время рейдов, или преступниками, было ли известно Исии об опытах над детьми и младенцами и так далее, казались Вэю отвлеченными и не имеющими никакого отношения к делу. Тот факт, что скептики акцентировали внимание на несущественных деталях униформы японских докторов, пытаясь дискредитировать его свидетелей, казались Вэю недостойным ответа.

Он продолжал пропагандировать путешествия в прошлое, а другие историки, которые считали его изобретение технологией будущего, начали протестовать. История, как оказалось, была ограниченным ресурсом, и каждое путешествие Вэя безвозвратно отнимало у нас часть прошлого. Он оставлял в прошлом огромные дыры, как в швейцарском сыре. Как первые археологи, которые уничтожали все объекты раскопок, пытаясь найти несколько ценных артефактов, тем самым стирая в пыль ценную информацию о прошлом, Вэй уничтожал ту историю, которую пытался сохранить.

Когда в минувшую пятницу Вэй бросился под поезд в бостонском метро, его, несомненно, преследовало то прошлое, которое он потревожил. Возможно, он также был подавлен тем непреднамеренным толчком, который дала его работа всем силам отрицания. Пытаясь положить конец противоречиям в истории, он лишь усугубил их. Пытаясь предоставить слово жертвам значительной несправедливости, он преуспел только в том, чтобы эти жертвы замолчали навсегда.

* * *

Акеми Кирино:

[Доктор Кирино говорит, стоя перед могилой Эвана Вэя. Под ярким майским солнцем Новой Англии темные тени под глазами женщины значительно старят ее.]

У меня был один секрет от Эвана. Нет, на самом деле два.

Первым секретом был мой дед. Он умер до того, как мы с Эваном встретились. Я никогда не приходила на его могилу в Калифорнии вместе с Эваном. Я просто сказала ему, что не хочу говорить с ним об этом, и никогда не раскрывала Эвану его имени.

Второй секрет – мое путешествие в прошлое, единственное, которое я совершила. В то время мы были в Пинфане, и я отправилась в 9 июня 1941 года. Я знала план того места довольно хорошо по описаниям и картам, поэтому избегала камер и лабораторий. Я прошла в здание, где размещался командный центр.

Я осмотрелась и нашла кабинет начальника исследований патологий. Начальник находился внутри. Это был красивый мужчина: высокий, худой, с хорошей осанкой. Он писал письмо. Я знала, что ему 32 года, столько же исполнилось тогда и мне.

Я посмотрела через его плечо на строки письма, над которым он работал. Его каллиграфия была очень красива.

Я пока еще не привык к своей рутинной работе, но все складывается хорошо. Маньчжоу-го – очень красивое место. Поля сорго простираются вдаль, насколько хватает глаз. Как океан. Уличные торговцы делают здесь замечательное тофу из свежей сои, и оно восхитительно пахнет. Не настолько хорошо, как японское, но тем не менее весьма недурно.

Тебе понравится Харбин. Теперь, когда русские ушли, улицы Харбина представляют собой гармоничное сочетание пяти народов: китайцев, маньчжуров, монголов и корейцев, которые низко кланяются, когда мимо проходят наши славные японские солдаты и колонисты, ведь они безмерно благодарны нам за освобождение и богатство, которое мы принесли этой прекрасной земле. Десять лет ушло на то, чтобы утихомирить это место и устранить всех бандитов-коммунистов, которые лишь незначительно, очень редко, досаждают нам. Большинство китайцев теперь спокойны и послушны.

Но все, о чем я думаю теперь, когда не работаю, – это о тебе и Наоко. Это ради нее мы с тобой сейчас так далеко друг от друга. Это ради нее и ради ее поколения мы должны сейчас идти на эти жертвы. Я очень печалюсь, что пропущу ее первый день рождения, но я очень рад, что сфера всеобщего процветания в Большой Восточной Азии преображает этот удаленный, но очень богатый внутренний район. Здесь действительно ощущаешь, что наша Япония – это свет Азии, ее спасение.

Не унывай, моя дорогая, и чаще улыбайся. Все наши сегодняшние жертвы будут означать, что Наоко и ее дети увидят Азию, занявшую место по праву в этом мире, свободном от ярма европейских убийц и грабителей, которые топчут ее и оскверняют ее красоту. Мы вместе отпразднуем тот день, когда выгоним англичан из Гонконга и Сингапура.

Красное сорго,

Пряные россыпи сои…

Лишь ты пред глазами

И она, наша радость.

Ах, если б ты была здесь!

Я уже читала это письмо раньше. Это было давно, когда я была еще маленькой девочкой. Оно было одной из самых ценных вещей моей мамы, и я помню, как просила ее объяснить мне все выцветшие иероглифы.

– Он очень гордился своей начитанностью, – говорила мне мать. – И всегда заканчивал свои письма танкой.

В те годы дедушка уже долгое время страдал от старческой деменции. Он часто путал меня с мамой и называл ее именем. Иногда он учил меня, как делать оригами животных. Его пальцы были очень проворными – наследие многолетней хирургической практики.

Я смотрела, как дедушка закончил писать письмо и сложил его. Я последовала за ним из кабинета в лабораторию. Он готовился к эксперименту, его блокнот и инструменты были аккуратно разложены на скамье.

Он позвал одного из ассистентов, попросил его принести объект для экспериментов. Ассистент вернулся через десять минут с подносом, на котором лежало кровавое месиво, похожее на дымящееся тофу. Это были человеческие мозги, все еще теплые, только что извлеченные из тела, так что я видела подымающееся над ним испарение.

– Очень хорошо, – кивнул дедушка. – Очень свежие. Как раз подойдет.

* * *

Акеми Кирино:

Иногда мне хотелось, чтобы Эван не был китайцем, точно так же, как иногда хотелось, чтобы я не была японкой. Но это были мгновения мимолетной слабости. Всерьез я так не думала. Мы родились во время бурных исторических перемен, поэтому надо было плыть и держаться на воде, а не жаловаться на свою судьбу.

С тех пор как я стала американкой, люди говорили мне, что вся суть Америки – это забвение своего прошлого. Я никогда этого не понимала. Невозможно забыть свое прошлое, как невозможно, например, сбросить кожу.

Желание исследовать прошлое, говорить от имени мертвых, восстанавливать их жизни: вот каким был Эван, и это мне нравилось в нем больше всего. И точно так же мой дедушка был частью меня, и все, что он делал, было во имя моей матери, меня и моих детей. Я несу ответственность за его прегрешения точно так же, как я горжусь тем, что наследую традицию великих людей – тех людей, которые во времена моего деда совершили большое зло.

Живя в уникальное время, ему приходилось как-то справляться с уникальными ситуациями, и, может, кто-то мог бы сказать, что мы не имеем право судить его. Ну как мы действительно можем судить того, кто находится перед лицом чрезвычайных обстоятельств? Очень просто быть цивилизованными и скрываться в спокойные времена под патиной порядка, однако истинный характер человека проявляется только во тьме, под значительным давлением; что это: алмаз или кусок чернейшего угля?

Да, мой дед не был чудовищем. Он был просто человеком с обычной силой воли, чьи возможности совершать зло открылись к его и к моему непрекращающемуся стыду. Назвать кого-то чудовищем – это значит обвинить его в том, что он принадлежит другому миру, не имеющему никаких сходств с нашим. Это означает оборвать привязанности и страх, убедить себя в нашем собственном превосходстве, но при этом ничего не поняв и ничего не обретя. Это просто, но и трусливо. Теперь я знаю, что только сочувствуя таким людям, как мой дед, мы сможем осознать всю глубину страданий, которые он причинил. Они не были чудовищами. Это мы чудовища.

Почему я не рассказала Эвану о своем дедушке? Не знаю. Наверное, я просто трусила. Мне было страшно, что он мог почувствовать, что что-то во мне могло прогнить, мою испорченную кровь. Так как тогда я не могла сочувствовать своему дедушке, я боялась, что Эван не сможет сочувствовать мне. Сокрыв историю своих предков, я закрыла от мужа частицу самой себя. Иногда я думала, что унесу свой секрет в могилу и тем самым сотру навеки историю моего деда.

Теперь, когда Эвана не стало, я очень сожалею об этом. Он был достоин того, чтобы знать о своей жене все, и мне нужно было больше доверять ему, а не умалчивать историю моего деда, которая была и моей историей. Эван умер, считая, что, раскрывая другие истории, он невольно заставлял людей сомневаться в их правдивости. Но он оказался не прав. Истина не является тонкой материей и не страдает от скепсиса. Истина умирает только тогда, когда скрываются правдивые истории.

Этим стремлением говорить и рассказывать мы схожи со стареющими бывшими членами Отряда 731, с потомками жертв, хранящими нерасказанные ужасы истории. Молчание жертв прошлого накладывает обязательство на настоящее по восстановлению их голосов, и мы становимся по-настоящему свободными, когда осознанно берем на себя эти обязательства.

* * *

[Голос доктора Кирино звучит за кадром, в то время как камера охватывает усеянное звездами небо.]

Прошло десять лет со дня смерти Эвана, а полный мораторий на путешествие во времени остается действующим. Мы все еще не представляем себе, что делать с прошлым, к которому имеем практически прозрачный доступ, с тем прошлым, которое нельзя забыть или заставить замолчать. Сейчас мы сомневаемся.

Эван умер, считая, что мы принесли в жертву память о жертвах Отряда 731 и окончательно стерли следы истины, которые оставались в нашем мире, однако он ошибался. Он забывал, что, несмотря на уничтожение частиц Бёма-Кирино, фактические фотоны, из которых формируются образы мгновений невыносимых страданий и тихого героизма, все еще существуют в нашем мире, уносясь в бездонный космос в виде сферы света.

Посмотрите на звезды: нас буквально бомбардирует свет, который возник в тот день, когда умерла последняя жертва Пинфана, когда последний поезд остановился на путях Освенцима, когда последний индеец чероки покинул территорию штата Джорджия. И мы знаем, что жители отдаленных миров, если они смотрят на нас, увидят эти моменты во времени, ведь эта информация движется по вселенной со скоростью света. Невозможно перехватить все эти фотоны, стереть все образы. Это наше неуничтожаемое свидетельство, доказательство нашего существования, история, которую мы рассказываем будущему. Каждая секунда нашей жизни на Земле отслеживается и оценивается глазами вселенной.

Слишком долго историки и все мы злоупотребляли памятью мертвых. Однако прошлое не умерло. Оно живет с нами. Куда бы мы ни шли, на нас воздействуют поля частиц Бёма-Кирино, которые позволят нам увидеть прошлое, словно мы смотрим через прозрачное стекло. Агония мертвых всегда с нами, и мы слышим их крики и бродим среди их призраков. Мы не можем отвести глаза или заткнуть уши. Мы должны стать свидетелями и говорить от имени тех, кто уже не может ничего сказать. У нас есть только один шанс, чтобы восстановить правоту в этом мире.

* * *

Заметки автора:

Этот рассказ посвящается памяти Айрис Чан и всем жертвам Отряда 731.

Первая мысль написать рассказ в виде сценария документального фильма пришла мне в голову после прочтения книги Теда Чана «Тебе нравится, что ты видишь: документальный фильм».

Во время поиска материалов для этого рассказа я обращался к указанным ниже источникам. Помощь, которую они мне оказали, невозможно недооценить, хотя любые фактологические ошибки и анализ принадлежат целиком мне.

Благодарности

За фразу «злоупотребляем памятью мертвых» и историю хэйанской и досовременной Японии:

– Тотман, Конрад. История Японии, второе издание. Малден, Массачусетс: Blackwell Publishing, 2005.

За историю Отряда 731 и экспериментов, проведенных персоналом Отряда 731:

– Голд, Хол. Свидетельство об Отряде 731, Токио: Tuttle Publishing, 1996.

– Гаррис, Шелдон Х. Фабрики смерти: японская биологическая война 1932–45 и американское прикрытие, Нью-Йорк: Routledge, 1994.

(Я также использовал множество других газетных и журнальных статей, интервью и аналитических материалов. В числе авторов Кейичи Цунеиши, Даг Страк, Кристофер Рид, Ричард Ллойд Пэрри, Кристофер Хадсон, Марк Симкин, Фредерик Дикинсон, Джон Доуэр, Тавара Йошифуми, Юки Танака, Такаши Цучия, Тьен-Вэй Ву, Шейн Грин, Фридрих Фришкнехт, Николас Кристоф, Юн Хонго, Ричард Джеймс Хэвис, Эдвард Коди и Джудит Миллер. Я благодарю этих авторов и сожалею, что соответствующие источники не указаны по отдельности для экономии места.)

За описания вивисекций и практических хирургических операций, которым подвергали китайских пленников японские доктора, а также обращения с последними как с пленными после Войны и послевоенная реакция Японии на память Войны:

– Нода, Масааки. «Жестокость японцев в Войне на Тихом океане: свидетельство одного армейского хирурга о вивисекции человеческих образцов в Китае», Восточная Азия: международный квартальный журнал, 18:3 (2000) 49–91.

Обратите внимание, что на основе свидетельств и прочих документов японские доктора из Отряда 731, как правило, инфицировали своих жертв, облачаясь в защитные костюмы во избежание возможности заражения от сопротивляющихся пленных.

В качестве основы воспоминаний Cиро Йамагаты после службы в Отряде 731 взят опыт Кена Йюаса (японского военного доктора, который не был членом Отряда 731), описанный в статье Ноды.

Некролог Эвана Вэя основан на некрологе Айрис Чан, опубликованном в журнале «Экономист» 25 ноября 2004 г.

За основу слушаний на заседании Подкомитета по Азии, Тихоокеанскому региону и глобальной окружающей среде взяты слушания на заседании этого Подкомитета по решению Палаты представителей 121 в отношении порабощения японскими военными женщин в сексуальных целях (т. н. «женщины для утех»).

Остин Йодер предоставил фотографии современного Пинфана, Харбина и музея военных преступлений Отряда 731.

Различные заявления «людей с улицы», связанные с отрицанием преступлений, взяты из комментариев и публикаций на интернет-форумах и прямого общения автора с людьми, исповедующими подобные взгляды.

Примечания

1

Дж. Мильтон «Потерянный рай». Книга восьмая. – Пер. В. Демичева.

2

«Поминки по Финнегану». – Пер. В. Демичева.

3

Перевод Е. П. Орловой.

4

В 1870 году китайцы составляли 28,5 % населения Айдахо.

5

Дополнительные сведения об истории китайцев во время золотой лихорадки в Айдахо см.: Чжу Липин «Шанс китайца. Китайцы на горнодобывающем фронтире в Скалистых горах». Boulder: University Press of Colorado, 1997.

6

В Вашингтонском морском соглашении 1922 г. соотношение кораблей первого ранга между США, Великобританией и Японией составляло 5:5:3. Именно это соотношение и было изменено в 1930 году.

7

Разрешение вооружения Германии также позволило немецкому правительству вздохнуть спокойно. Жесткий Версальский договор, особенно статьи, предписывавшие стерилизацию Германии, очень разозлили многих немцев, поэтому многие из них присоединились к ходившим строевым шагом отморозкам из Национал-социалистической партии Германии, чем очень напугали всех, включая правительство. После отмены тех положений договора отморозки не получили поддержки на следующих выборах в 1930 году и куда-то делись. Сейчас они просто стали сноской под основным текстом увлекательной книги по истории типа этой.

Content

Кен Лю
Бумажный зверинец и другие истории

Предисловие

Обычаи написания книг у некоторых видов

Изменение состояния

Идеальное соответствие

Доброй охоты

Литеромант

Симулякр

Регулярный клиент

Бумажный зверинец

Книжка с картинками по компаративному когнитивному познанию для продвинутых читателей

Волны

Моно-но аварэ

Все разнообразие вкусов Сказ о пребывании Гуань Юя, китайского бога войны, в Америке

Айдахо-Сити

Виски и вэйци

Бог войны

Трапеза

Перо, Длинные облака

Впечатления

Апофеоз

Китайский ресторан

Китайский Новый год

В Америке

Куриная кровь

Эпилог

Краткая история Транстихоокеанского туннеля

Судебных дел мастер и Царь Обезьян

Человек, положивший конец истории (Сценарий документального фильма)

Благодарности

Примечания