Марк Бомон

Muse. Electrify my life. Биография хедлайнеров британского рока

Mark Beaumont

Out of This World: The Story of Muse

Copyright © 2008, 2014 Omnibus Press (A Division of Music Sales Limited) This edition was translated and published by arrangement and with the consent of Omnibus Press c/o Robert Lecker Agency, Inc.

© Захаров А. В., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Предисловие

Когда я впервые увидел Muse, они показались мне самой незапоминающейся группой из всех, что мне доводилось встречать.

Холодным январем 1999 года, неуклюже рассевшись вокруг стола в промозглом кафе под сводчатым потолком, в нескольких метрах от офиса своей пиар-фирмы, группа давала лишь второе свое интервью профессиональному музыкальному журналисту (первое было с моим коллегой по NME Джеймсом Олдхэмом, для их самой первой биографической статьи), причем первое, которое должно было выйти в национальной прессе (в разделе NME, посвященном новым группам, тогда он назывался «On»), и от недостатка опыта общения с прессой у них дрожали кружки в руках и заплетались языки. Трое суетливых, румяных парней-модников из Уэст-Кантри, они казались совершенно несовместимыми с музыкой, которую вроде как исполняют, в частности, первым треком с их второго EP, Muscle Museum, который ворвался в стереосистему в офисе NME несколько недель назад и покорил нас своей басовой линией а-ля «Марш диплодока», гитарой, звучавшей, как у марокканского заклинателя змей, и припевом, настолько грандиозным в своей фальцетной массивности, что он взрывал колонки, подобно вулкану под Нотр-Дамом, доверху заполненным горящими пластинками Queen.

Это, безусловно, была музыка, которую сочиняли гиганты – восьмидесятифутовые чугунные рок-гиганты с голосовыми связками визжащих гарпий, гитарами из дымящейся адской серы и яйцами из чистого гранита. Но тем не менее, перед нами сидели и бубнили, уткнувшись в свою диетическую «кока-колу», эти трое суетливых, румяных, модно одетых ребят из Уэст-Кантри. Невысокий, с острыми чертами лица, угловатый 20-летний Мэтт Беллами явно был главным спикером; он болтал с огромной скоростью, периодически запинаясь, на протяжении всего отпущенного получаса, словно нервы и неопытность в общении с прессой вызвали сильнейший приступ словесного гастроэнтерита. Басист Крис Уолстенхолм (Уолстенхолм? Нет, я серьезно – они реально ребята из частной школы?), дружелюбный и обаятельный на вид, задумчиво сидел чуть в стороне и иногда вставлял какие-то подробности и интересные факты, а по-мальчишески застенчивый, но улыбчивый барабанщик Доминик Ховард, судя по общему его вкладу в интервью, вполне возможно, вообще родился немым[1]. Возможно ли, что это раскаленное извержение оперного рока, это «Radiohead с мощью Вагнера», этот первый всплеск Новой Музыки создано вот этими… ну… студентами?

Само интервью вышло до болезненного невинным. Они познакомились в школе, выиграли конкурс групп, играли по пабам в Тинмуте пару лет, потом подписали контракт с мелким инди-лейблом, бла-бла-бла. Они бесстыдные подражатели Radiohead? Да, определенное влияние есть, но они совсем другая группа. Что они думают о подписании контракта с лейблом Мадонны, Maverick? На этом лейбле еще записываются Deftones, а Мэтту нравятся Deftones. Как они реагировали на слухи о бурной юности Мэтта в Тинмуте? Ну да, он был плохим мальчишкой, но подробно об этом говорить не хочется.

Мы потягивали безалкогольные напитки, считали минуты и уныло плелись среди типичных вопросов для рубрики «On». А потом, когда на все вопросы наконец-то были получены ответы, когда я узнал все основные моменты истории (и когда они мастерски избежали любых намеков на что-нибудь интересное, противоречивое или провокационное), я отключил диктофон и сообщил Muse, что они только что дали мне, пожалуй, самое скучное интервью из всех, что мне доводилось брать.

И, похоже, мои слова были восприняты очень серьезно.

Потому что, о боже мой, как же сильно все вскоре изменилось.

* * *

Мы пили водку с целой комнатой фанаток в Москве. В Австрии мы напились настолько, что обнаружили, что забыли Мэтта в Граце, лишь добравшись до Вены. Мы обошли все джиновые дворцы на Пляс-Пигаль и отбивались от толпы, тянувшей к нам руки, у служебного входа в «Берси». Мы начали на Красной площади фотосессию, незапланированную и необъявленную, но через десять минут пришлось спешно эвакуироваться на машине, когда за нами погналась толпа российских фанаток, случайно нас там заметивших[2]. Мы разговаривали о сеансах записи в Ричмонде, на которых они были голыми, под грибами и периодически валялись в горячих ваннах. Мы вместе смотрели достопримечательности Лондона, от виртуального полета на метеоре в Музее науки до прослушивания Absolution в Планетарии (с использованием звездного шоу) и восхищения восковой попой Кайли Миноуг в музее мадам Тюссо.

В десятилетие, прошедшее после того катастрофического январского интервью, я регулярно цеплялся к заднему бамперу звездолета Muse, который нес их к успеху, брал у них интервью на важнейших этапах взлета и смотрел, как они быстро становятся все круче как живая группа: перерастают театры так же, как младенец перерастает ползунки, сносят крыши с арен по всей Европе и наконец выбираются на стадионы, для которых были рождены.

Даже на самом раннем этапе было ясно, что эта группа слишком большая для залов, в которых выступает. На первых гастролях в поддержку Showbiz, когда они еще выступали на разогреве или хедлайнерами в маленьких заведениях, они неистовствовали, словно огромное рок-чудовище, которое посадили в слишком маленькую клетку; Мэтт заканчивал каждый концерт разрушительным буйством – разбивал гитары, швырял по сцене тарелки, словно фрисби (на одном концерте в Париже он едва не снес голову Дому), и катался по полу, чтобы гитара «заводилась», словно возмущаясь отсутствием стадионного бюджета, которого заслуживала его музыка. К моменту выхода второго альбома, Origin of Symmetry[3], они уже играли в «Академиях», «Аполло» и «Зенитах» и появились шары: десятки надувных белых планет, наполненных серебряным скотчем, отправлялись в небеса на песне Bliss.

Потом, когда после Absolution они ворвались на арены, шары уже начали падать с небес под обстрелом пушек с серпантином и голографических лазеров. Ну а когда Black Holes and Revelations сделал группу хедлайнерами фестивалей, у них появились водопады-фейерверки, гигантские мерцающие экраны, гитара, которая, казалось, меняла цвет в зависимости от настроения Мэтта, и органы третьего века, которые зажигались, словно космический корабль из «Близких контактов», с каждой нотой. Впрочем, Muse считали, что им тесно и в таких условиях, и лучше всего это было заметно по барабанному пьедесталу Дома – неоновой копии спутника, которая была такой здоровенной, что на сцены закрытых арен ее крылья просто не помещались, а без крыльев она больше всего напоминала смесь блендера с огромным экраном. Были даже планы ставить огромную ретрансляционную мачту в центрах зрительных залов на европейском турне в поддержку Black Holes…, чтобы даже зрители оказались среди декораций (мачта должна была напоминать установку HAARP на Аляске, которую, как считают конспирологи, построили в рамках государственной программы психотронного оружия), но ценник в 1 миллион фунтов все же отпугнул группу.

А впереди неизбежно ждал стадион «Уэмбли» – их зрелость. Они наконец-то вырвались из закрытых спортивных арен и по-настоящему развернули свои «стадионные мантии». На том концерте трио поднялось, стоя спиной к спине в клубах дыма, на платформе в центре поля, а потом устроило настоящий сенсорный блицкриг. Огромные антенны стреляли лазерами в стратосферу. Гигантские шары пережили очередную эволюцию, пульсируя всеми цветами радуги с верхушек трибун, разглядывая сцену, словно тусовка гигантских инопланетных мозгов, или летая над стадионом, а с них при этом свисали акробаты. Ну а сама сцена была настоящим испытанием для глаз: огромный видеоэкран показывал то искаженные, пикселизированные призраки группы, то фильмы об андроидах-стриптизершах или о разрушенных футуристических городах заблуждений. То был спектакль Muse, каким он должен был быть всегда, шоу такое же монументальное, каким всегда была их музыка. Muse наконец-то добрались домой. И выдохнули.

На стадионе «Уэмбли» жарким июньским вечером в 2007 году Muse были самой незабываемой группой, которую я когда-либо видел.

* * *

А интервью? О, какие интервью! Люди-рептилоиды, тайно управляющие государствами! Одиннадцатая планета идет курсом на столкновение с нашей, и именно оттуда, когда она пролетала мимо Земли в последний раз, была занесена жизнь! Галлюцинации марсианских пейзажей! Ракетные ранцы, психотронное оружие правительства, теории заговора 11 сентября, кидонийские рыцари, открытые призывы к революции! Одновременно с тем, как его музыка становилась все смелее и пафоснее, а сценическое шоу превратилось в ослепительный памятник технологии космического века, интервью Мэтта Беллами делались все более дикими и интригующими: он рассуждал о теориях заговора из Интернета, политической и религиозной коррупции и идеях о строении Вселенной, которые он сложил из разрозненных научных фактов, пользуясь своим великолепно перекошенным чувством логики.

Мэтт Беллами – уже далеко не тот скучный бормочущий тинейджер из кафе в Западном Лондоне, каким я его видел в 1999 году: он превратился в человека, который сомневается во всем и стремится отбросить ложь и слухи, которыми нас ежедневно бомбардируют, чтобы найти под ними свою личную правду о политической, религиозной и научной вселенной, в которой мы обитаем. А потом рассказывает о том, что принимал галлюциногены, чтобы по-настоящему почувствовать ее. Отчасти – борец за правду, отчасти – безумный ученый, отчасти – фанат научной фантастики, отчасти – психоделический визионер, Мэтт – это совершенно новая эволюция гена рок-звезды: невероятно интеллектуальный и вагнеровский в своем видении, с его губ на головокружительной скорости слетают мозговыносящие концепции и теоремы, ставящие под сомнение все ваше мировоззрение. Слушатель просто не в силах переработать и воспринять все это одновременно, и мы постоянно превышали и отведенное на интервью время, и объем по знакам. Иногда мне казалось, что я беру интервью у всего Интернета по случайно выбранным запросам.

Я попытаюсь передать это головокружительное ощущение на следующих страницах; цитаты, приводимые в книге, в основном из ранее не опубликованных фрагментов интервью, которые я брал у Muse на протяжении всей их карьеры; вы своими глазами увидите, как Мэтт превращался из бормотуна, боящегося репортеров, в одного из самых великолепных и интереснейших музыкантов современности, и, возможно, узнаете кое-что новое о реактивном взлете Muse в стратосферу оперного рока. Это эпическая история о трагедии, приключениях, мистицизме и славе, так что пристегнитесь покрепче, Muse станет сверхмассивной через минус десять, минус девять, минус восемь…

Марк Бомон, июнь 2008 года

Глава первая

Прогуляйтесь как-нибудь осенним утром по богато украшенному в викторианском стиле пирсу Тинмута – мимо «тетушек Салли»[4] с облупившейся краской, автоматов по размену монет и трассы для картинга, которая размещается на месте старого «Павильона», к ржавеющей старой подзорной трубе, закрепленной в дальнем конце. Вставьте монетку в приемник и посмотрите на северо-восток, в сторону от устья реки Тин и порта, вдоль железной дороги, проходящей по Парсонскому туннелю, к двум грудам камней, отдаленно напоминающим людей, которые поднимаются из волн на восточном мысе Долиша.

Местные жители называют их Парсоном и Кларком; как говорят, их туда поставил сам дьявол.

Легенда звучит примерно так: несколько веков назад епископ Эксетерский тяжело заболел и уехал в Долиш в надежде, что свежий морской воздух поправит его здоровье. Местный приходской священник, однако, решил, что это будет хорошим шансом втереться в доверие старика и заполучить всю епархию после того, как тот умрет. В сопровождении писца священник каждый день пересекал Халдонскую топь, пытаясь уговорить епископа, но однажды ночью, в сильнейшую грозу, они сбились с пути, отклонившись на много миль в сторону. «Я бы предпочел, чтобы моим проводником был дьявол, а не ты!» – закричал поп, и в этот самый момент к ним подъехал всадник и предложил вывести их на ровную дорогу. Пройдя несколько миль, они добрались до ярко освещенного особняка, где творилась настоящая вакханалия; оказалось, что там как раз живет всадник-проводник. Несколько часов священник и писец развлекались в страннейшей компании, распивая вино кувшинами, наслаждаясь безбожными удовольствиями вместе с накрашенными девицами и кружась в диких, безумных танцах под жуткую, бесовскую музыку, а потом, на рассвете, в особняк прискакал гонец и сообщил о смерти старого епископа. Священник очень хотел получить повышение, так что бегом бросился к лошади вместе с писцом и проводником, но лошади не двигались с места. Разъяренный поп несколько минут пришпоривал скакуна и исхлестал его кнутом почти до полусмерти, а потом закричал: «Дьявол, забери этих тварей!»

Проводник услышал его, повернулся, его глаза вдруг сверкнули красным, и он прошипел: «Спасибо, сэр», а потом – «Н-но!». И лошади со священником и писцом на спинах взяли с места в карьер, пронеслись по скалам над Долишем и прыгнули прямо в море.

Говорят, что две эти груды камней в заливчике – все, что осталось от этой пары. Вельзевул превратил их в камень за жадность и тщеславие, и с тех пор их постепенно разрушают набегающие волны.

Таинственные всадники. Религиозная коррупция. Одержимость демонами. Сверхъестественное преображение. И странный, дикий музыкальный гедонизм.

Такая история, безусловно, не могла не привлечь внимания впечатлительного 10-летнего мальчугана, переехавшего в этот грязный, сонный уголок побережья Девона.

* * *

Когда семья Беллами переехала в сплоченную общину Долиша (население около 13 000 человек) из Кембриджа в 1988 году, чтобы жить поближе к родителям Джорджа, отца Мэтта, это наверняка стало поводом для создания еще парочки местных легенд. Быстро поползли слухи, что Джордж Беллами когда-то был рок-звездой: в 1961 году, будучи двадцатилетним кантри-певцом, гитарист из Сандерленда ответил на рекламное объявление в Melody Maker, которое дал легендарный импресарио Джо Мик, прославленный автор песен, продюсер и эксцентрик, который в то время был знаменит своим умением сочинять хиты, изобретательными продюсерскими методиками, в которых использовались искаженные и скомпрессированные звуки, извлекаемые из домашней утвари, и зловещим увлечением оккультизмом. Мик нанял Джорджа ритм-гитаристом своего нового проекта – инструментальной группы The Tornados.

Джо Мик использовал The Tornados в качестве аккомпанирующего состава для многих своих проектов на студии «Холлоуэй-Роуд» – например, они играли с Билли Фьюри и Марти Уайлдом, – но они выпускали синглы и под собственным названием. Дебютный релиз 1962 года, Love and Fury/Popeye Twist, не попал в чарты, равно как и последовавший за ним The Breeze and I, но Джордж стал для группы счастливым талисманом: через четыре месяца после его прослушивания третий сингл, Telstar, стал хитом. Композиция, в которой приоритет отдавался клавишным в стиле Эннио Морриконе (начиналась она с шума и писка воображаемого спутника), была сочинена Миком в июле 1962 года, вдохновленная спутником, который впервые передал телевизионную картинку через Атлантический океан. Telstar пять недель возглавлял британский хит-парад синглов, помог The Tornados стать первой британской группой, занявшей первое место в US Hot 100, и в следующие полгода разошелся тиражом в пять миллионов. Буквально за один месяц 1962 года The Tornados превратились в серьезных конкурентов The Shadows за звание ведущей инструментальной группы Великобритании. Позже Telstar достигла еще бóльших высот популярности, когда Маргарет Тэтчер назвала ее своей любимой песней. А Джордж стал всемирно известной поп-звездой.

Его время в The Tornados было довольно бурным – в том числе и из-за странных и иногда жестоких методов работы Мика. Если он не посвящал Джорджа в тайны спиритической доски, то вел себя как шизофреник: однажды в студии группа, по мнению Мика, сыграла неважно, он, конечно, разорался. Артисты мгновенно ринулись прочь из студии, но Мик, желавший быть услышанным, швырнул вслед музыкантам тяжеленный кассетный магнитофон, едва не прибив им басиста. Гастроли тоже стали откровением: от летних сезонов на курортах «Батлинс» до весьма запоминающегося концерта в Манчестере вместе с Рольфом Харрисом и The Beatles на пике битломании. Зрительницы кричали, потом все переросло в беспорядки, в зал даже ворвалась полиция. Посреди этого бардака Джордж заглянул в гримерку коллектива Рольфа Харриса, где застал его участников целующимися с фанатками. Где в этот момент находится Трехногий Джек со своей лишней ногой – история умалчивает.[5]

Впрочем, слава Джорджа Беллами оказалась мимолетной. В 1963 году басист Хайнц Бурт решил начать сольную карьеру. Кстати, именно Бурту принадлежало ружье, из которого спустя четыре года Мик, страдавший от депрессии и накопивший огромные долги, убьет хозяйку своего дома, а затем и застрелится сам. The Tornados не смогли сполна вкусить сладкий плод успеха после выхода сингла Telstar в США. Контракт обязывал группу оставаться в Великобритании и работать на бэнд Билли Фьюри в качестве аккомпанирующего коллектива. Так начался двухлетний период падения в чартах, а вместе с ним и череда смен составов The Tornados, что сильно расстраивало Джорджа. Он покинул группу и стал выступать сольно. Правда, карьера была недолгой: Джордж выпустил всего пару миньонов[6], которые, увы, остались незамеченными. Его продюсерская компания Sound Venture и лейбл SRT тоже не взлетели, и на этом рок-н-ролльные мечты Джорджа Беллами закончились[7]. Лишь дом, наполненный классическими пластинками (которые он коллекционировал много лет), фортепиано и гитарами, выдавал в нем музыканта, который когда-то мелькал в чартах. Ладно, допустим, он был не совсем Боно, но в регионе, единственными знаменитыми жителями которого были Джон Китс лет двести назад, хардкорная порнозвезда по имени Лайла-Джейд, некий Дональд Кроухёрст, который солгал о том, что совершил одиночное кругосветное плавание под парусом, и рыбак Уэсли, снявшийся в рекламе Norwich Union, стал местной знаменитостью.

А его жена Мэрилин? По слухам, она была мистиком и умела общаться с мертвыми.

Уроженка Белфаста Мэрилин Бингэм переехала в Великобританию в семидесятых и познакомилась с Джорджем – который к тому времени работал таксистом в Лондоне и уже успел развестись, оставив дочь бывшей жене, – буквально через несколько часов после прибытия. В те времена единственным, что можно было назвать необычным в этой непритязательной рыжеволосой ирландке, была одержимость музыкой Queen, но после того, как они поженились и переехали в Кембридж – сначала у них там родился сын Пол, а потом, 9 июня 1978 года, Мэттью, – Мэрилин заинтересовалась оккультизмом.

Когда Мэтту было пять, семья, отправив его спать, проводила время вокруг спиритической доски: Мэрилин и Джордж (в Кембридже он нашел работу водопроводчика) выходили на связь с духами, а Пол записывал за ними буквы. Четыре года Мэтт не знал ничего о секретных семейных экспериментах, кроме того, что мама была подвержена суевериям; одно из его первых воспоминаний – как он стал кружиться на месте, держа в руках ведро и лопату, потом выпустил их из рук, и они отлетели в большое зеркало; Мэрилин сказала ему, что он проклял всю семью на семь лет[8]. Затем, в девять лет, он неожиданно застал родных за одним из ночных сеансов со спиритической доской. Он был изумлен и заинтригован, но вместо того, чтобы пугать младшего сына ужасными историями и жуткими предупреждениями об одержимости и призыве устрашающих демонов, родители посадили его в кресло и спокойно объяснили ему процесс, теорию и теологию, на которой основывались их контакты с духами мертвых.

Мэтт Беллами по прозвищу Беллс[9] был гиперактивным, даже проблемным ребенком; невероятно любопытным, постоянно задающим вопросы и эмоционально открытым (он говорит, что его первой любовью была няня, а влюбился он в нее после того, как она спасла его, когда он подавился). В начальной школе он научился постоянно повторять алфавит задом наперед, а еще он как-то ребенком пригласил домой нескольких «Свидетелей Иеговы», чтобы «помочь им» понять, почему они пытаются обратить людей в какую-то систему верований, вообще не ставя ее под сомнение. Уже в четыре года, когда его дядю, по слухам, служившего в Специальной авиадесантной службе, застрелили в Белфасте, Мэтт был достаточно сообразителен, чтобы не поверить в то, что писали в прессе о его семейной трагедии. В газетах говорилось, что он погиб, попав в засаду ИРА, но Мэтт заметил, что по делу никого не арестовали, а участие ИРА так и не было официально подтверждено. Этот случай травмировал мальчика; к десяти годам Мэтт начал задавать вопросы о своем дяде, но толком ему никто не отвечал, поэтому наш герой стал таким, каким стал – он не верит людям и и тому, что пишут в газетах.

Спиритические сеансы в кругу семьи стали для него новым источником любопытства, эдаким ломиком, которым он стал вскрывать двери в неизвестное.

А в следующие годы превратилось в увлечение.

Мэтт вступил в кружок, переняв у брата роль переписчика, и четыре года, до того как семья развалилась, они вместе призывали духов – и в Кембридже, и на побережье Девона, который был настоящей золотой жилой для спиритуалиста со всеми его легендами о дьяволах-всадниках и проклятых священниках. Они говорили с жертвами Второй мировой войны, умершими членами семьи и друзьями, которые делились с ними «невыразимо реальными» подробностями жизни, а во время одного сеанса в 1990 году вызванный дух предсказал первую войну в Персидском заливе за год до того, как начались военные действия. Самое запоминающееся послание, которое Мэтт получил, сидя за доской, звучало так: «Тот, кто ищет знаний, ищет печалей».

Поступив в одиннадцать лет в Тинмутский общественный колледж[10], Мэтт развлекал одноклассников рассказами о своих опытах со спиритической доской, а в свободное время поглощал книги об оккультных практиках. Поняв, что мама постепенно превращается в настоящего медиума – произносит буквы еще до того, как планшетка-указатель остановится на ней, заканчивает слова раньше самих духов, – Мэтт вместе с братом уговорили ее сделать следующий шаг к полному спиритуалистическому контакту с другой стороной и вообще перестать пользоваться доской, вместо этого обращаясь к духам напрямую. Заметив, что у сыновей развилась нездоровая одержимость ее способностями, и, может быть, сама испугавшись того, что духи стали говорить через нее, рассказывая истории своей жизни ее устами, Мэрилин Беллами настояла, что они должны немедленно прекратить все сеансы, боясь потерять свою семью из-за хаотических, неконтролируемых сил.

Но одно важное пророчество сделать она все-таки успела.

Однажды вечером Мэрилин Беллами усадила десятилетнего сына в кресло и заплетающимся языком – позже, вспоминая этот момент, Мэтт предположил, что она немного выпила, – сказала, что видела будущее, и он станет рок-звездой.

Знаменитые, опасные, таинственные, сумасшедшие – какие бы слова не звучали в адрес семьи Беллами, только что переехавшей в Долиш в 1988-м, об одном можно было сказать с уверенностью: они явно заколдованы.

* * *

Если провести взглядом от железной дороги до набережной, где начинается Тинмутский пирс, то можно увидеть четкую границу миров. На южном краю эстуария Тина, словно пенящиеся складки широкой юбки Дартмура, лежит Тинмутский залив, заполненный рыбацкими судами, пришвартованными яхтами и паромами, которые перевозят туристов на другой берег реки, в милый городок Шелдон с прибрежными гостиницами и облупившимися пляжными домиками. Летом, когда начинают работать прибрежные бары, магазины сувениров и мороженщики, Тинмут становится центром притяжения отпускников из Лондона и Мидлендса, но за видимым туристским благополучием скрывается нечто мрачное.

В XVII веке Тинмутский залив был убежищем контрабандистов. И в конце XX века он, к сожалению, остался таковым. Вечерами, когда туристы «одного дня» уезжают восвояси, северная часть города погружается во мглу – в мир наркотиков и насилия. Подобно южно-английскому Торки, где нет ночной жизни, зимний Тинмут становится городом-призраком, где живут лишь пенсионеры да подростки. И те и другие ужасно боялись банд, уставших от жизни 25-летних наркодилеров, которые тусовались вокруг игровых автоматов или возле ночных клубов «Хот Бананас» и «Монтис», болтая с 14-летними клиентами; бывшие жулики в тюнингованных машинах держали полный контроль над своей скудной территорией. Наркотики доставлялись на лодках. Местные алкаши продавали дрянь девочкам-подросткам в надежде затащить их в постель. На вырученные деньги они покупали «Форды Капри». На этих авто наркодиллеры рассекали вдоль побережья в поисках малолетних рокеров, чтобы хорошенько начистить им морды.

Спрятаться от них было невозможно. Мало того, что у уважающих себя прогульщиков просто не было другого места для тусовок, кроме как на набережной: единственный банкомат в городе стоял прямо через дорогу от зала игровых автоматов, где торговали наркотиками. Так что любое снятие денег могло закончиться несчастным случаем: одному парню прилетело в лицо кирпичом в наказание за то, что он носил пирсинг, а на Доминика Ховарда – мальчишку-барабанщика, который любил гитарную музыку и тусовался с местными «волосатиками» в Тинмутском общественном колледже, – накинулись вообще без повода. Однажды вечером он просто пошел снять денег, услышал позади крик: «Ты только что назвал меня ло-о-о-охом?» и почувствовал, как чьи-то горячие ладони схватили его за плечи. Доминик позврослел рано. Он родился 7 декабря 1977 года в Стокпорте (близ Манчестера), переехал с родителями в Тинмут в восемь лет, а к одиннадцати уже решил играть на ударных, увидев выступление джаз-банда в Тинмутской средней школе, открыл для себя инди-рок, после чего стал мишенью для нападок. Еще даже до того, как дорасти до подросткового возраста, Дом понял, что у молодежи в Тинмуте есть два развлечения: наркотики и драки. В конце концов, после наступления зимы там действительно было нечем заняться.

Неудивительно, что Мэтт Беллами, переехав в город, опасался ходить по набережной. Дома, в конце концов, его ждала доска для связи с духами и еще одно всепоглощающее увлечение: клавиатура фортепиано. В детстве Мэтт мало интересовался фортепиано, не считая неуклюжего исполнения мелодии из сериала «Даллас» в три года; вот это он умел очень хорошо – его брат сажал его у телевизора, где играла заставка, потом относил к фортепиано, и малыш Мэтт точно подбирал все ноты, после чего брат кричал друзьям: «Да он машина!» Уроки игры на кларнете в девять лет завершились провалом, потому что Мэтта оказалось слишком тяжело учить, но потом, когда ему исполнилось десять, отец сыграл ему зловещий блюз Роберта Джонсона, и у мальчика в голове что-то щелкнуло. Может быть, в первую очередь его одержимый оккультизмом ум привлекла сверхъестественная история о том, как Джонсон продал душу Сатане на перекрестке в обмен на виртуозное умение играть на гитаре, может быть, его покорила сама по себе яростная игра Джонсона, но позже он сказал, что именно в тот момент музыка впервые по-настоящему тронула его. Еще он был в полном восторге от фортепианного мастерства Рэя Чарльза со старых папиных пластинок. Вот так музыка стала второй большой страстью Мэттью Беллами.

Он не мог понять, как эта музыка устроена, но без единого урока стал подбирать мелодии на слух, внимательно изучая творчество Рэя Чарльза[11]. Классические джазовые композиции были технически сложными – все решалось импровизацией, но Мэтту очень понравилось преодолевать трудности, а семья его только поддерживала. Брат, услышав, как он играет блюзовые и джазовые вещи, попросил его подобрать мелодии песен The Wedding Present и The Smiths.

Джаз, блюз, рок – Мэтт впитывал музыку как губка, чтобы потом создавать свою – неповторимую и волшебную. Сложности джазового фортепиано в подростковом возрасте привели его к классической музыке – еще более сложной и трудной форме, которую с большим удовольствием осваивал его любопытный мозг. В школьные годы любимым музыкальным произведением Мэтта была «Большая заупокойная месса» Гектора Берлиоза, написанная в память о погибших во времена Французской революции и изображавшая боль, ужас и последствия Судного дня. 90-минутная композиция оказалась настолько утомительной и сложной, что на первом ее исполнении в Париже в 1837 году несколько певцов из хора потеряли сознание, а собравшиеся зрители рыдали, не в силах сдерживаться. С музыкальной точки зрения «Большая заупокойная месса» с ее грандиозными переходами, сильнейшими эмоциями и потусторонними темами стала для Мэтта отправной точкой[12].

В инди-роке Мэтта в равной степени привлекали напряжение и мрачность. Больше всего ему нравился в рок-музыке гнев и эмоции (и он был слишком молод и далек от крупнейших британских клубных столиц, чтобы на него хоть сколько-нибудь повлияла культура экстази и мешковатых штанов The Happy Mondays или The Stone Roses), так что мелодичных и грустных гитарных партий Моррисси и Геджа в конце восьмидесятых он добрался (через заигрывания с шумными «фрэггл-поп» музыкантами из Мидлендса, Ned’s Atomic Dustbin) до расцветавших в США в начале девяностых движений гранжа и рок-рэпа: он много слушал Rage Against The Machine, некоторый американский хип-хоп, Sonic Youth, Dinosaur Jr, а Siamese Dream Smashing Pumpkins и Nevermind Nirvana мог крутить часами[13]. Наполненный злыми гитарами, мучительными криками и мелодическими ходами, которые очень трудно потом выкинуть из головы, Nevermind стал одним из важнейших альбомов в жизни Мэтта; на его примере Мэтт понял, что музыка может быть жестокой, интенсивной и разрушительной, но вместе с тем мелодичной, непосредственной, жизнеутверждающей и многозначительной. Он увидел, что музыка может стать выходом для пугающих и проблемных эмоций, своеобразным облегчением, и в последующие годы не раз говорил, что Nirvana показала ему, что рок может спасти его и не дать стать гадким, жестоким человеком, которым он вполне мог стать. В качестве альбома, формирующего мировоззрения и вкусы, Nevermind оказался идеальным.

В то же время ему по-прежнему нравились и лихорадочные передвижения пальцев по грифу, о которых он узнал из музыки Роберта Джонсона. Но в то время, как многие подростки теряются в бессмысленном хэви-металлическом выпендреже множества волосатых рокеров, Мэтт искал вдохновение в другом месте; техничный стиль Джими Хендрикса интересовал его не меньше, чем дикие арпеджио фламенко-гитаристов (в детстве он несколько раз бывал в Греции и Испании). Тем не менее за гитару Мэтт еще не брался. Вместо этого парень скрупулезно пытался подражать всем этим разнообразным стилям – року, фламенко, классической музыке, гранжу – на фортепиано. Впервые он выступил на сцене на школьном конкурсе талантов в 13 лет, сыграв на пианино буги-вуги[14]. После концерта у Мэтта появилась первая поклонница – он поцеловался с девочкой, которой понравилось, как он играет. Тинейджер Беллами впервые понял, что музыка – это короткий путь через подростковую сексуальную трясину, что девушки обожают рок-звезд.

Рок-геологи[15] здесь могут указать, что все строительные материалы для будущих музыкальных предприятий Мэтта Беллами уже были готовы. Любовь к трескучим гитарам. Фиксация на потрясающей виртуозности. Мрачная помпезность классических крещендо, жгучая лирическая поэзия эмоционально проклятых. И лихорадочное стремление исследовать неизвестное вокруг нас – в музыкальном, умственном, метафизическом плане.

Все «минералы» Мэтта Беллами были уже готовы. Не хватало только личной травмы, чтобы все они стали единой «породой».

* * *

Джордж и Мэрилин Беллами расстались в 1991 году. В печати о причинах никогда ничего не сообщалось, да и не интересовался этим никто. Подозреваю, если бы вы спросили Мэрилин, она бы ответила, что это было предначертано.

Расставание, естественно, стало сильнейшим ударом для семьи. Джордж переехал в Эксетер и продолжил карьеру водопроводчика, а Мэрилин, Пол и Мэтт перебрались в Тинмут, чтобы ничего радикально не менять в жизни. Через год отсутствия всякого общения с отцом родителям удалось договориться, чтобы сыновья раз в две недели навещали его в Эксетере[16]. Место отца возле доски уиджи (которые как раз к тому времени достигли своей пугающей кульминации) заняла подруга Пола, и жизнь продолжилась – ну, насколько было возможно. Когда родители решили развестись, Мэтту было 13 и он, как и многие подростки в таких случаях, считал, что это событие никак не повлияло на него, что кроме опустошенности, он не испытывал ничего. Дошло даже до того, что он сказал, что без отца ему лучше, потому что теперь он может приглашать гостей без разрешения и вообще делать все, что захочется. Но всем вокруг было совершенно ясно, что двойной удар – переходный возраст и развод родителей – оказался для Мэтта Беллами очень болезненным.

Когда-то шаловливый и гиперактивный, Мэтт вдруг стал тихим, замкнутым и склонным к хулиганству. Дома ему с большим трудом удавалось поддерживать близкие отношения с Мэрилин, которая очень страдала из-за расставания: они постоянно спорили и отдалились друг от друга. Бабушка Мэтта, жившая неподалеку, старалась уравновешивать ситуацию, и, когда напряжение в доме достигло невыносимого уровня, они все втроем переселились к ней, несмотря на то, что бабушка в силу возраста соображала уже не так хорошо, как раньше. Кроме того, жизнь Мэтта тут же стала тяжелее и в финансовом плане: до этого его семья жила комфортно, практически на уровне среднего класса, но вот у бабушки и дедушки денег практически не было… Семья разваливалась, а впереди ждала неизвестность.

Жизнь «вне дома» изменилась куда заметнее. Хотя Мэтт и считает, что этот период его жизни был едва ли более травматичный, чем у сверстников, проблемы все же были. Да, он занимался спортом и встречался с девушками, но при этом именно тогда он побрился налысо, стал прогуливать школу и проводить время с плохой компанией. Он начал принимать легкие наркотики – марихуану и галлюциногенные грибы – и носить спортивные костюмы UMBRO. Первые попытки удержаться на работе закончились неудачно: в десять лет Мэтт зарабатывал карманные деньги, работая подносчиком для богатых охотников на фазанов; он получал по 50 пенсов за каждого принесенного фазана, причем частенько ему приходилось сворачивать шеи птицам, которых пули только ранили. В тринадцать лет он устроился разносчиком газет, но в первую же неделю работы его сбила машина. Выздоровев, он вышел на работу, и его тут же укусила за руку собака; после этого он уволился и пошел по криминальным окраинам.

Ходили слухи, что он участвовал в пьяных драках (хотя в основном в качестве наблюдателя). На чердаке маминого дома он стал выращивать марихуану. Раньше он избегал набережной, но теперь стал тусоваться там со своими новыми суровыми приятелями – нарывался на драки, пил пиво, играл в футбол (Мэтт был хорошим защитником) и в целом нарывался на неприятности. По понедельникам и вторникам он шнырял по Клубу одиноких родителей в Винтерборне, остальное время бродил возле зала игровых автоматов, пил сидр и пытался закадрить девчонок, которые, впрочем, всегда уходили с ребятами на «Фордах Капри». В зал игровых автоматов он приходил исключительно в резиновых тапках. Шаркая ими по улице, он накапливал на себе статику, чтобы потом передать ее на 10-центовую монетку. Слот-машина всегда выдает 1,5 фунта в качестве джек-пота, если к отверстию для ключей поднести наэлектризованной металлический предмет.

Один вечер запомнился Мэтту надолго: вместе с несколькими друзьями он пробрался в открытый бассейн после закрытия, и они стали прыгать в него с вышки, а потом их осветил прожектор полицейского вертолета, и они получили официальные взыскания. В школе, когда Мэтт все-таки туда приходил, он стал спорить с учителями, постоянно ставя под сомнение их полномочия или насмешливо комментируя их слова, а еще он все время опаздывал. В шестнадцать лет на выпускном вечере Мэтту вручили специальный трофей за наибольшее количество опозданий: их у него набралось 365.

Как и наркодилеры из зала игровых автоматов, которых когда-то презирал, Мэтт Беллами превращался в типичного тинмутского проблемного ребенка: пока что все ограничивалось обычными подростковыми шалостями, но если бы все так продолжилось и дальше, через несколько лет он тоже купил бы свой первый «Форд Капри» и навеки угодил в тесные сети прибрежной преступности. Он становился, как бы отметили сейчас социальные службы, типичным непутевым подростком.

На самом же деле Мэтт Беллами просто переживал переворот в жизни и искал ответы. Ему нужно было знать, кто он такой, почему его жизнь так резко изменилась и какие причины – в этом мире или в другом – могли вызвать столь неожиданные потрясения. В школе он поступил в театральный кружок, записавшись на курсы импровизационной драмы – возможно, он увидел в этом возможность выразить посредством выдуманных персонажей раздражение и эмоции, с которыми не мог справиться сам. Дома он умолял мать наконец реализовать весь свой потенциал как медиума – может быть, он верил, что духи смогут объяснить, что не так с его жизнью, или поделятся мудростью, которая позволит ему идти вперед, и когда сеансы с доской, вызывающей духов, прекратились, Мэтт разочаровался в оккультизме. Он пришел к выводу, что доска – это не средство связи с мертвыми, а просто инструмент, с помощью которого пользователь устанавливает контакт с элементами своего подсознания, что планшеткой управляет часть тебя самого, с которой ты боялся общаться, и ты получаешь сообщения из подавленных уголков разума. Этот вывод открыл для подростка Беллами целый мир вопросов и возможностей, он вдруг стал одержим попытками понять Вселенную, окружавшую его: силы, сознательные и бессознательные, которые влияют на нас; тайные объяснения сверхъестественной активности, суеверий и мира, который мы принимаем как должное.

В противоположность прежним верованиям о мире духов, он решил обратиться к науке, чтобы та помогла объяснить происходящее во Вселенной. Он одну за другой глотал научные книги – о Солнечной системе, теориях о происхождении Вселенной и возможном существовании инопланетной жизни, первых зачатках теории струн. Он без разбора впитывал в себя и безумные теории, и новейшие научные прорывы, заполняя пустоты и связывая их между собой с помощью логики, которую выдумал сам. То был исследовательский подход к миру, потребность заглянуть под поверхность вещей, и эта характерная черта останется с ним навсегда.

Тогда же произошло и, возможно, самое значительное событие в его жизни: чтобы наилучшим образом выразить свои проблемы, он обратился к музыке. В четырнадцать лет Мэтт Беллами впервые взял в руки гитару.

Первая его гитара принадлежала брату – копия Fender Stratocaster от фирмы Marlin, которая оказалась для него слишком большой, так что он ножовкой отпилил большие куски от деки и грифа[17]. Быстро отказавшись от этого изувеченного инструмента в пользу акустической гитары с нейлоновыми струнами, он настроил ее на аккорд ми-минор и сидел вечерами, играя под пластинки Роберта Джонсона. По иронии судьбы, первой его «работой» в качестве гитариста стал призыв мертвых.

Мэтт узнал, что три его подруги увлекаются колдовством, и, поскольку одна из этих подруг ему нравилась, он решил стать для них волшебником грифа. Ночью он ходил вместе с этим трио по домам, лесам и кладбищам «с привидениями», смотрел, как они раскладывают свои зелья и книги заклинаний и играл страшноватые, пугающие гитарные риффы, пока они творили свои заклинания и призывали демонов. Мэтт рассказывал, что не видел никаких мертвецов и не встречался с привидениями в этих экспедициях – по крайней мере, ничего такого же «не от мира сего», как он привык в работе со спиритической доской, но если это и было шагом назад с теологической точки зрения, то вот для Мэтта-музыканта это стало огромным прыжком в нужном направлении. Его интерес к классическим произведениям Шопена, Рахманинова и Берлиоза становился все сильнее, и Мэтт решил, что однажды обязательно станет играть в джаз-группе или оркестре, но эта цель быстро оказалась нереалистичной, когда он понял, что не очень хорошо умеет читать ноты. А потом, в пятнадцать лет, он увидел видео 1967 года, на котором Джими Хендрикс сжигает гитару на концерте в Монтерее, и решил, что станет рок-музыкантом. Альбом Siamese Dream убедил его, что в тяжелом роке тоже бывают интересные структуры и необычные аранжировки, но Хендрикс вдохновил его гораздо больше. Увидев горящую гитару, Мэтт Беллами понял, что его музыка должна быть о хаосе.

И как раз вовремя. В начале 1990-х в Тинмуте, оторванном от большой британской музыкальной индустрии, стала развиваться своя рок-тусовка. Ее расцвету во многом помогали легкие наркотики, которых было здесь столько, что даже полупрофессиональная фанк-группа могла бы хорошенько удолбаться. Здесь развилась собственная процветающая музыкальная сцена. Она, конечно, состояла в основном из полупрофессиональных фанк-групп и прогрессивных коллективов в стиле Pink Floyd, но тем не менее то был настоящий взрыв – собирались группы, сочинялись новые песни, нарастало чувство возбуждения – чувство, что в Тинмуте зарождается нечто особенное.

Один юный пророк сказал, что ощущение было такое, что на город спустилась муза.

* * *

Правда об образовании Rocket Baby Dolls – тайна, покрытая мраком, погребенная в «братской могиле» сгинувших тинмутских групп.

Первой, согласно мифу, который никто из участников не может ни подтвердить, ни опровергнуть, была школьная группа из Тинмутского колледжа, The Magic Roundabout. Это весьма таинственный коллектив; с уверенностью мы можем сказать только то, что Доминик играл там на ударных, но неизвестно, выступили ли они хоть раз вживую, да и вообще были ли в принципе «группой». Мы только знаем, что Мэтт Беллами постепенно играл на гитаре все лучше и лучше – он отрастил ногти и стал брать уроки фламенко, на которых схватывал все на лету раньше, чем учитель успевал говорить. Мэтт с легкостью осваивал все самое сложное, но при этом совсем не уделял внимание обычным предметам. В итоге если нужна была виртуозная техника, он первенствовал, а когда речь заходила об элементарщине – наоборот, плелся в конце. Еще он очень хорошо умел запоминать песни на слух. В подростковом возрасте он сновал между разными школьными группами, в основном в качестве клавишника, но ни в одной так и не задержался.

Музыка, похоже, спасла его от беспросветного наркоманского будущего: он перестал напиваться на набережной и вместо этого ходил репетировать домой к друзьям. Мэтт даже занялся организацией концертов: арендовал помещения в промзоне «Бродмидоу» за 3–4 фунта в час и устраивал концерты группы, в которой играл на этой неделе, и еще нескольких местных коллективов. Эти вечера стали эпицентром Тинмутской музыкальной сцены, на них ходили все уважавшие себя местные музыканты. Одна из групп, игравшая вместе с группой Мэтта, называлась Carnage Mayhem; она была самой популярной и профессиональной из всех школьных групп Тинмутского общественного колледжа того времени. Временами они арендовали досуговый центр и устраивали вечера, на которых собирались самые модные тинмутские ребята, курили косячки и обсуждали сцену. Carnage Mayhem вдохновляли Мэтта учиться лучше играть на гитаре в надежде, что ему когда-нибудь предложат присоединиться к хорошей группе. А еще там играл на барабанах Доминик Ховард.

Мэттью Беллами и Доминик Ховард познакомились в «Логове» – так называли полянку в центре Тинмута, на которой собирались различные городские «племена», недоверчиво разглядывая друг друга. Мэтт тусовался со спортсменами, Дом – с модными ребятами. Но Мэтту стало неловко со своей кликой, так что, одетый в спортивный костюм, он подошел к Дому, представился и попросил научить его получше играть на гитаре. В тот день шел легкий дождик, без всяких громов и молний, но в истории рок-музыки было мало столь же судьбоносных встреч.

Мэтт и Дом на самом деле ходили в одну и ту же начальную школу, но не знали друг друга, несмотря на общих друзей. Теперь же, в пятнадцать лет, они наконец-то познакомились, хотя поначалу казались непримиримыми противоположностями. Дом был длинноволосым джаз-рокером, родители которого считали игру на барабанах простым хобби, которое ни к чему не приведет: в детстве его интерес к музыке ограничивался извлечением странных звуков из синтезатора сестры, когда ему было лет пять, а еще он любил стучать по всему подряд. Одно из его первых воспоминаний – то, как он поймал рыбу и стал бить ее о землю до тех пор, пока у нее не вылетел глаз, чего он на самом деле немало стыдится. Мэтт же – широкоплечий парень в спортивном костюме, с короткой прической и угрожающим рычащим голосом, который, правда, оказался еще и пианистом-вундеркиндом. Казалось бы, что их могло объединять? Ответ прост: они оба неместные и любят одну и ту же музыку – мелодик-хардкор. Когда Доминик сумел затащить Мэтта, которому давал уроки «крутости», на прослушивание в Carnage Mayhem в 1992 году, между ними сразу что-то «щелкнуло». Поиграв вместе, они обнаружили друг в друге изобретательность и склонность к экспериментам, и Дом убедил остальных музыкантов Carnage Mayhem взять Мэтта гитаристом.

Когда Мэтт во время одного из своих визитов в Эксетер рассказал отцу, что теперь играет в группе, Джордж Беллами дал ему мудрый совет, основанный на заработанном тяжким трудом опыте. «Наслаждайся этим, пока молод, – сказал он, – и потрахайся хорошенько». В то время Мэтт учился у отца, как работать в музыкальном бизнесе. В молодости он не любил известную папину мелодию Telstar, но со временем она стала ему нравится и, возможно, именно эта вещь помогла раскрыть его собственный композиторский талант.

Со временем стало ясно, каким эпохальным событием стал приход Мэтта, но тогда после этого Carnage Mayhem настал конец. Мэтт и Дом настаивали, что нужно играть получасовые сеты странных панковых риффов а-ля Primus и кавер-версии на инди-трэш-поп группы вроде Ned’s Atomic Dustbin. Собственно, первый «настоящий» концерт, на котором побывал Мэтт (и потащил с собой Дома), – как раз выступление этой группы в Эксетере. Мэтт вспоминал, что весь вечер скакал в партере, а Дом напился и уснул, еще когда играла разогревающая команда Kinky Machine. Еще он побывал на концерте The Senseless Things; обе группы работали в жанре «фрэггл», как и Mega City Four и The Levellers. У всех перечисленных коллективов были небрежные панковские гитарные партии, причем сами музыканты признавались, что издают неприятные звуки. Еще одним отличием этих групп был внешний вид их участников – головы подающих надежды артистов украшали просаленные дреды, больше похожие на волосы кукол из сериала «Скала Фрэгглов», а звуки, которые они издавали, были – в чем они и сами с радостью признавались, – не очень-то приятными. Так что вскоре после прихода Мэтта в группу ребята решили, что название тоже должно быть соответствующим. Carnage Mayhem в конце концов сочли недостаточно экстремальным; какое-то время группа называлась Youngblood, но от этого имени тоже быстро отказались. К концу 1992 года они выбрали для себя название, совсем не лучившееся солнечным светом: Carnage Mayhem превратились в Gothic Plague (название на самом деле предложила сестра Дома).

Первое документально подтвержденное выступление Gothic Plague состоялось 21 декабря 1992 года в тинмутском «Мидоу-Центре»; «Вход – один фунт. Ведите себя хорошо!!!» – гласил написанный от руки флаер. Они играли первыми, в списке групп также значились Bagpuss Shot Kennedy, Avqvod Zoo и Fixed Penalty – в последнем коллективе на барабанах играл долговязый, волосатый парень по имени Кристофер Уолстенхолм.

Gothic Plague были группой, не соответствующей своему времени. Название напоминало о гот-металлических группах семидесятых. Они развивали в себе виртуозность, подобную молодому Рахманинову. Брит-поп стал популярным в Великобритании сразу после выхода альбома Suede – Modern Life Is Rubbish Blur, который выражал тоску целого поколения. На смену ему пришел Pulp, чьим прорывным хитом стала песня Babies. Тем временем наши герои играют концерты на боксерском ринге в спортзале Тинмутского общественного колледжа, зажигают со всем свойственным панкам драйвом джаз-хардкорный группы 1980-х, восторгаются Nirvana, Sonic Youth и фрэгглом, но при этом совсем интересуются альтернативой, которая уже гремит на весь Лондон. Мэтт говорил, что группа даже не слушала никаких бритпоп-альбомов – настолько далекой она чувствовала себя от лондоноцентричной сцены. Собственно, в следующие полтора года Мэтт и Дом избавились, или, точнее, распугали своими экспериментальными панковскими импровизациями всех музыкантов, которые пытались с ними играть. Через группу прошла куча басистов и гитаристов, но в конце концов Мэтт и Дом к пятнадцати годам стали уже не просто лучшими друзьями, но и грозным гитарно-барабанным дуэтом, проклятием для всех басистов и певцов, которые решались с ними поработать.

Так что, пожалуй, не стоит удивляться, что Gothic Plague не воссияла ослепительным светом на тинмутском рок-небосводе. В начале 1994 года споры внутри группы стали настолько ожесточенными, что последние басист и вокалист в Тинмуте, которые еще хотели иметь дело с Мэттом и Домом, ушли в весьма уязвленных чувствах (позже они рассказывали, что «ссоры были по любому поводу»). Gothic Plague развалилась, а Мэтт и Дом превратились в дуэт. Без басиста (и за семь лет до того, как The White Stripes сделали подобное святотатство в адрес богов рок-составов допустимым) они решили распустить группу. В конце концов, кто еще согласится с ними играть? Им нужен басист, который готов пережить любые музыкальные мучения, которого не интересует копирование модных современных музыкальных трендов и стилей и который не будет стыдиться того, что играет в группе с довольно смешным именем. Но где найти такого человека?

Тем не менее Мэтт и Дом не отчаялись. Они играли и записывали свои первые попытки сочинять оригинальный материал в школьном репетиционном зале в свободное время; Мэтт с неохотой взял на себя роль вокалиста. Через несколько недель до них дошел слух, что из соперничающей школьной группы, которая репетировала в соседней комнате, Fixed Penalty (они называли себя «пост-роком», но на самом деле были скейтерами, в основном игравшими каверы на Mega City Four и Wonderstuff, несмотря на то, что группы давно развалились) выгнали барабанщика за признание, что он любит Status Quo. А еще он собирался учиться играть на бас-гитаре. Идеальная кандидатура.

Кристофер Уолстенхолм (сестра и мама в детстве прозвали его «Чирз»[18], хотя он даже не представляет, почему), как и Мэтт с Домом, родился не в Тинмуте, так что быстро вписался в их маленькую иногороднюю банду. Он родился 2 декабря 1978 года в Ротерхэме, на юге Йоркшира, и переехал в Тинмут с родителями в одиннадцать лет. Как и многие тинмутские ребята в ту насыщенную музыкой эпоху, Крис начал свою карьеру как гитарист, когда на уроке музыки его спросили, не хочет ли он заниматься на этом инструменте, но вскоре обнаружил, что в школьной столовой, куда ни плюнь, попадешь минимум в полдюжины ребят, которые хотят стать Джонни Марром. Так что он научился играть на барабанах и несколько месяцев неловко сидел за установкой в Fixed Penalty, пока не обнаружились его «постыдные» музыкальные вкусы[19]. Когда Мэтт и Дом предложили ему присоединиться к группе, он, по собственному выражению, «с великим духом самопожертвования» согласился научиться играть на бас-гитаре. Он в первый раз взял в руки этот инструмент за два дня до того, как согласиться играть вместе с Мэттом и Домом.

Группа все еще была довольно сырой: полтора года в Gothic Plague помогли Мэтту и Дому очень хорошо для пятнадцатилетних ребят освоить свои инструменты, но вот Крис, который был младше на год, был зеленым новичком. Первые репетиции новой группы проходили в музыкальных кабинетах Тинмутского общественного колледжа; трио получило комнаты в неограниченное пользование в основном потому, как им казалось, что учительнице музыки мисс Бёрд нравились Крис и Дом, хотя Мэтта она ненавидела. Репетиции проходили весьма неуклюже, но после длительных попыток работать под названием Gothic Plague, когда все вокруг разочаровывались и уходили, новый коллектив решил, что втроем начнется новая, интересная жизнь. И, хотя они не чувствовали музыкальной близости с бритпоп-сценой, с творческой точки зрения они определенно ею вдохновлялись. Они решили, что пришло время отказаться от каверов на Senseless Things и начать сочинять собственный материал.

Следующие несколько недель Мэтт, Дом и Крис посвятили превращению своих размашистых панк-экспериментов в более удобоваримые (но все равно довольно злобные) композиции шумного риффового рока, одновременно знакомясь друг с другом как исполнители. Они отлично сочетались между собой и в музыкальном, и в личном плане – в Крисе сочетались теплый, непритязательный характер Дома и горячий, серьезный энтузиазм Мэтта в отношении мелодического пафоса, – и проводили друг с другом практически все свободное время: планировали захват мира между уроками (впереди их ждали неизбежные экзамены GCSE) и репетировали каждый вечер, а Мэтт начал сочинять тоскливые рок-композиции. Первая песня, которую они сочинили вместе, называлась Small Minded – выпад против пренебрежительного поведения жителей Тинмута со стороны трех бездушных ребят компьютерного века, которые пытаются установить человеческий контакт через музыку. Темы их будущего были очевидны уже тогда – такие же сырые и неочищенные, как и сама музыка.

Тем не менее казалось, что это лишь стадия «куколки», что группа еще расправит «бабочкины» крылья. Сыгравшись к лету в расхлябанное панк-трио, ребята увидели расклеенные по городу объявления конкурса «Битва групп», который должен был состояться в феврале, – за возможность исполнить шесть песен требовали вступительный взнос в десять фунтов, – и решили, что раз это будет их первое совместное выступление, конкурс станет хорошим шансом заявить о себе как о новой силе, с которой нужно считаться на тинмутской сцене. Они понимали, что недостаток технических умений и сыгранности можно компенсировать напором, настроем и безрассудностью. Они возьмут тинмутскую «Битву групп» за рога и выжмут из нее панк-роковую энергию – всю до последней капли.

Но для начала им требовалась новая идентичность. Название Gothic Plague было слишком средневековым, слишком прог-металлическим, слишком норвежским для их новой, суровой, скупой риффовой машины. Им нужно было куда более сексуальное, глэмовое название, типа Manic Street Preachers.

В ночь перед конкурсом Мэтт случайно попал на японский эротический фильм по каналу Sky, и его внимание привлекло название: то было аниме под названием Rocket Baby Dolls о группе девушек с суперсилами, которые сражались с ордой монстров, нападавших на Токио. Впрочем, вместо того, чтобы стрелять в монстров, они «залюбливают» их до смерти.

И Gothic Plague отправилась на панк-роковый костер. Да здравствует Rocket Baby Dolls!

* * *

Спорткомплекс «Бродмидоу», в котором проходила тинмутская «Битва групп» 1994 года, вмещал от силы две сотни человек, но, не сомневаюсь, все музыканты Девона клянутся жизнью, что были на том самом первом концерте Rocket Baby Dolls.

Выступление и в самом деле было запоминающимся. После казавшегося бесконечным парада полупрофессиональных фанк-групп а-ля Jamiroquai в расклешенных джинсах и подражателей Pink Floyd, махавших длинными челками в направлении судейского столика, трое сопляков-панков, которым едва исполнилось шестнадцать и которых привез на концерт их приятель Том Кирк, вышли на сцену в модных черных костюмах и беспечно нанесли макияж, похожий на готически-глэмовый образ Мэрилина Мэнсона. Они взяли свои едва настроенные гитары, насмешливо сказали: «Ну привет» и начали беспощадно лупить по инструментам, аппаратуре и тому, что осталось от барабанных перепонок зрителей.

Панковские риффы летали повсюду, подобно снарядам. Барабаны грохотали, как бесконечные раскаты грома. Блестящая тушь летела со сцены вместе с горячими капельками пота. Мелодии, если они вообще были, оказались погребены под несколькими тоннами энергичных прыжков, грандиозных поз и шума заводившейся гитары: Rocket Baby Dolls довели свою философию «главное – не умение играть, а напор и настрой» до оглушительной крайности. Они выглядели как The Cure, звучали как сошедшие с ума Rush, а после двадцати поразительных минут закончили выступление кавер-версией на Tourettes – трека с последнего альбома Nirvana, In Utero, причем далеко не самого сдержанного и мелодичного, – после чего Доминик начал ломать ударную установку. Зрители полезли на сцену, и Мэтт, Крис и еще 50 человек разнесли всю аппаратуру на сцене (которая даже им не принадлежала – ее взяли в аренду для использования всеми группами).

Когда Мэтта стащили со сцены (он все еще играл), а остальные музыканты Rocket Baby Dolls вместе с толпой зрителей убежали прочь под весьма колоритные выражения остальных групп и на стоянке написали баллончиками с краской ROCKET BABY DOLLS на фургоне, в котором привезли аппаратуру, судьи изумленно уставились на разгромленную сцену и приняли единственно верное решение – единогласно объявили Rocket Baby Dolls победителями. За «провокационность».

Изумленные (они устроили погром на сцене в знак протеста, просто для того, чтобы запомниться – они и подумать не могли, что на самом деле выиграют) и воодушевленные успехом, Rocket Baby Dolls осознали, что в этом рок-н-ролльном бизнесе, вполне возможно, есть будущее. В следующем месяце они устроили концерт в Долишском спорткомплексе, где сыграли в углу роллерской дискотеки перед аудиторией из друзей и одноклассников.

Но Мэтт, Крис и Дом относились к своей группе очень серьезно и хотели, чтобы и зрители в Девоне относились к ним так же. А Rocket Baby Dolls в качестве названия звучало слишком фривольно, слишком вычурно для серьезной рок-группы. Они хотели что-нибудь более короткое, броское, что-нибудь, что можно написать на плакате большими яркими буквами. Они хотели название, в котором передается чувство, что новые песни словно ежедневно падают с неба, и ощущение Мэтта, что он каким-то образом «призвал» эту группу, примерно так же, как медиумы призывают вдохновляющих духов в периоды эмоционального спада.

Итак, всего через неделю после «Битвы групп», породившей Rocket Baby Dolls, группа превратилась в Muse[20].

И Muse предстояла впереди немалая работа.

* * *

Если первый концерт под названием Rocket Baby Dolls стал неожиданным триумфом, то два года, которые Muse провела, серьезно работая над своим профессионализмом, напротив, были весьма обескураживающими. Мэтт и Дом окончили школу в июне 1994 года, и их оценки на GCSE оказались впечатляющими, Мэтт и Дом получили пятерки соответственно по театральному и изобразительному искусству. Высокая оценка Мэтта по актерскому мастерству связана не с ролью рождественской елки, которую он сыграл еще в детском саду, а с его перевоплощением в южанина-блюзмена в школьной пьесе: тогда он прочитал трогательный монолог и исполнил песню Роберта Джонсона. Несмотря на то что Крису еще оставалось учиться год, группа больше не могла пользоваться школьным боксерским рингом для устройства выступлений, а с уютной сцены Тинмутского общественного колледжа ее выпихнули на концертную сцену Девона, где не было практически ни одного нормального зала – по крайней мере, ни одного, который разрешил бы выступать группе, где всем участникам нет восемнадцати лет. Соответственно, в ближайшие годы группе пришлось упрашивать устроить им концерт всех, кто хотя бы теоретически мог это сделать. Часто это означало, что им приходилось выступать днем в пабах и рабочих клубах; они устраивали свой лихорадочный панковский шум в уголке бара, в котором старики играли в домино за пинтой пива, а их внуки бегали по залу и в самый ненужный момент вырывали провода из педалей – воплощенный в жизнь хлюпающий носом, рыгающий скетч Алана Партриджа. Поскольку каверы они больше не играли, а собственные композиции не слишком-то предназначались для мирного семейного прослушивания, часто их концерты прерывали и говорили, чтобы они больше не возвращались. Рабочий клуб «Сент-Остеллс» в Корнуолле стал регулярным местом для выступлений Muse в годы до подписания контракта, но в целом оказалось, что девонской сцене не слишком-то нравятся амбиции, страсть и энергичность.

Muse нужно было понравиться большому миру за пределами пабов южного побережья, где играли фанк, но для этого предстояло очень много работы.

Летом после ухода из школы Muse отыграла только один концерт, в «Тотнз-Павильонс», а в сентябре Мэтт, Дом и их одноклассник Том Кирк (позже ставший их бессменным видеодокументалистом) поступили в Кумсхедский колледж в Ньютон-Эбботе, чтобы получить среднее специальное образование. Наибольшим образом на будущее Muse обучение в колледже повлияло тем, что Мэтт решил получить специальность «изучение средств массовой информации»; знания о процессах и предрассудках СМИ идеально сочетались с его уже довольно долгой верой в то, что доверять всему, что написано в газетах, не стоит, подтвердили его уверенность, что публику кормят однобокой информацией, точно так же, как в религии. Став взрослым, Мэтт решил, что лучший способ изменить мир – это записать абсолютно всех детей на курсы изучения СМИ, чтобы они научились ставить под сомнение «истины», которые им навязывают.

В остальном же их время в Кумсхеде стало очень продуктивным в музыкальном плане: в колледже была собственная звукозаписывающая студия, а Мэтт ходил на курсы музыкальной технологии (что в том числе давало возможность получить профессиональную оценку концертов Muse от учителя Майка Прауза). Используя предоставляемые колледжем возможности, Muse начнут писать музыку для себя, без оглядки на то, что скажут или подумают другие. Позже они сами назовут этот период мрачным и замкнутым. Тем не менее как лучшая группа колледжа (единственными более-менее серьезными конкурентами были ребята с тошнотворным названием Dripping Womb из близлежащего городка Эшбертон), Muse набрала немало поклонников среди студентов. Они стали регулярно выступать в местном инди-клубе «Каверн», переделанном пабе, в котором устраивали хардкорные концерты и в котором Мэтт, Дом и Крис часто прятались в уголке возле микшерного пульта, нервно попивая пиво и пряча лица под волосами до плеч, чтобы никто не узнал, что они еще несовершеннолетние. Именно этот зал стал первым «настоящим» заведением, в котором в октябре выступила Muse благодаря кое-как слепленной демо-записи.

Промоутер «Каверн» Ронни Керсвелл оказался впечатлен их первым концертом и предложил Muse (после того как они в ноябре выступили в тинмутском пабе «Джолли Сейлор») выступить на еще одной «Битве групп» в «Каверне» в начале 1995 года. Группа считалась явным фаворитом; в течение конкурса в квалификационных раундах судьи неизменно ставили их на второе место, чтобы они прошли дальше, но при этом не выиграли приза – было совершенно очевидно, что они претендуют на главный приз, новенькую гитару и струны. Однако по пути домой с полуфинала, когда место в финале было уже гарантировано, Дом умудрился сломать кисть руки, ударив кулаком по сиденью велосипеда Тома Кирка, и потом три месяца не мог играть на барабанах. По иронии судьбы, сам Керсвелл победил в финале с комедийным дуэтом под названием Kindergarten Sluts. Ему стало немного стыдно, что он победил, по сути, из-за отсутствия соперника, так что главный приз Керсвелл все равно отдал Muse.

Впрочем, еще до неудачной битвы Дома с велосипедом Muse впервые выбрались с концертом за пределы Девона. Решив, что раз уж музыкальная индустрия к ним не идет, то «гора» Muse сама должна идти к «Магомету». В феврале 1995 года они арендовали «Булл энд Гейт» в Кентиш-Тауне – паб в Северном Лондоне, знаменитый тем, что многие известные группы давали там первый концерт в Лондоне еще до того, как подписать контракт с мейджор-лейблом. Группа оплатила 200-мильную поездку до Лондона куче друзей и родных и выступила перед восторженными знакомыми… а больше на концерт не пришел вообще никто. Они поклялись, что больше никогда не выступят в Лондоне, но, хотя концерт и не помог им подписать контракт на запись, уверенности он явно прибавил: Muse стала чувствовать себя не просто местной тинмутской группой, а настоящим гастролирующим коллективом.

На несколько месяцев, пока Дом лечил руку, от концертов пришлось отказаться, и в мае 1995 года Muse записала дома у Криса демо-версии четырех песен, ныне давно забытых: Backdoor, Sling, Feed и Jigsaw Memory. Эти сырые поп-панковые песни получили общее название This Is A Muse Demo, кассеты, на обложке которой уже появился современный логотип Muse, а еще там была любопытная надпись «copyright Geobell Music»[21] – возможно, намек на то, что с записью помогал Джордж Беллами. Кассета разошлась по местным контактам благодаря их первому менеджеру Филу Корталсу (фанату группы из Тинмута, которому было чуть за двадцать; он помог Muse получить рецензии в местных газетах, но вскоре они поссорились с ним и довольно нехорошо расстались) и помогла им получить несколько концертов в Торки и Плимуте, в залах вроде «Нью-Рейлвей-Инн» (там Muse стали выступать регулярно), «Пьяцца» и «Арк-Ройял», а в июне они поехали даже на первую зарубежную гастроль, выступив в «Ле Чарльстон Бар» во французском Шербуре.

Впрочем, выезд на континент (или, если точнее, пересечение Ла-Манша) оказался просто еще одним разочаровывающим концертом в пабе. Muse выступила перед пьянчугами, которые если и проявляли какой-то интерес к происходящему, то только для того, чтобы потребовать от ребят сыграть кавер на Queen или сделать свои усилители потише. Бар оказался портовым пабом, где в ту ночь собрались около двадцати геев-матросов и скинхедов, но путешествие затем приняло зловещий оборот: организатор использовал группу как «прикрытие», а сам возил в Великобританию контрабанду. О чем ребята из Muse узнали, когда относили аппаратуру после концерта обратно в автобус – тот был доверху набит сигаретами, пивом и вином. Обратная поездка на пароме проходила в очень стесненных условиях.

В то невероятно жаркое лето 1995 года ребята из Muse развлекались, пробираясь на приходившие в Тинмутский порт танкеры и прыгая в море с кормы, а в свободное от этого время ездили на фестивали. Впервые они побывали на Редингском фестивале в августе 1994 года – там Мэтт немало вдохновился Джеффом Бакли, первым музыкантом, услышав которого, Мэтт решил, что в пении фальцетом нет ничего плохого, – а в июне 1995-го поехали без билетов в Пилтон на «Гластонбери». Дом вспоминает, как доплелся с вокзала до места проведения фестиваля и несколько часов ходил вокруг забора, пока случайно не наткнулся на какого-то парня с переносной дрелью и дровами, из которых он сделал себе лестницу. Они встали в небольшую толпу, наблюдавшую за этой весьма предприимчивой самодеятельностью, а потом вслед за парнем перебрались через забор и отпраздновали свое бесплатное попадание на фестиваль самым отвратительным образом. Другой случай: на улице холод и грязь по колено, а Мэтт как раз потерял обувь, отрываясь у сцены под Weezer[22]. Босым он проходил все выходные, рискуя получить обморожение. Кто-то свалил туалетные кабинки недалеко от их палатки, забрызгав их спальные места сточными водами, и у ребят не осталось иного выбора, кроме как пользоваться в качестве «туалетов» пластиковыми пакетами. Удивительно, но даже это не вызвало у них отвращения к фестивалям, и Рединг‐1996 стал для Muse очень ярким переживанием. Смотря выступление Rage Against The Machine на главной сцене, Дом повернулся к Мэтту и сказал: «Когда мы станем хедлайнерами на этой сцене, вот тогда можно будет сказать, что карьера удалась».

В следующие одиннадцать лет, добиваясь все бóльших успехов и играя во все более вместительных залах, Мэтт и Дом периодически спрашивали друг друга, удалась ли карьера. Ответ всегда был один – «Нет, мы еще не были хедлайнерами в Рединге»[23].

Тогда это выглядело несбыточной мечтой. Но оказалось, что это пророчество, причем весьма реалистичное.

* * *

В 1996 году процесс улучшения музыкальных навыков стал совсем трудоемким: Мэтт посвящал меньше времени пению с группой и больше – исполнению длинных, сложных, импровизационных произведений, вдохновленных интересом к классической музыке; он принял твердое решение стать настоящим виртуозом в игре и на гитаре, и на фортепиано. Концерты, которые они организовывали в ближайших пабах (благословенных местах вроде «Бир-Энджин» в Кредитоне и «Пират» в прибрежном серферском городке Фолмут), чтобы поиграть для друзей, использовались в том числе для обкатки новых драйвовых рок-вещей, которые они сочиняли. В этих песнях сочетались роковый гранитный треск, который звучал свежо на фоне фривольного брит-попа, и тяжеловесная поступь, характерная для многих подражателей Oasis, а также парящий мелодизм, напоминающий лучшие моменты ранних Radiohead.

Песни вроде Cave и Overdue стали первыми, появившимися из их громкого (но бесформенного) шума. Overdue была грубо отесанной песней, в которой задумчивый арпеджированный куплет перерастал в мелодичный припев с диким фальцетным визгом и жесткими звуками ведущей гитары, не слишком далеко ушедшими от некоторых мест с альбома Radiohead The Bends или забытого шедевра с их первой пластинки, Pop Is Dead. Cave, с другой стороны, более конкретно обозначила, куда Muse собирается двигаться в музыкальном плане – даже в сыром виде образца 1996 года этот придушенный риффами фанк-поповый трэш источал эпичность и помпезность, особенно когда вокал Мэтта на строчке «Come into my cave»[24] перерастает в трель а-ля Том Йорк, а в кульминации звучит оперное вокальное тремоло, которое позже стало характерной чертой Мэтта.

Новые песни оказались достаточно сильными, чтобы промоутеры «Каверн» предложили Muse место хедлайнеров в Эксетере в рамках гастрольного тура Big Top Trip: веселое брит-поп трио Dodgy возило с собой по стране цирк-шапито, в котором и устраивало концерты. Сцену для групп без контрактов отдавали местным промоутерам, чтобы те подобрали лучшие местные коллективы, а Muse к тому времени были уже достаточно популярны, чтобы закрывать вечер. То был первый фестиваль, на котором они выступили в качестве хедлайнеров, и это место их устраивало больше, чем любое другое.

Если эти песни обозначили будущие перспективы молодых Muse, то несколько месяцев отпуска, взятых Мэттом летом 1996 года, чтобы поездить по Европе, подарили ему еще большее вдохновение. На Эгейских островах и в центре Испании Мэтт держал открытыми и глаза, и сердце – он влюблялся в местных красоток и чувствовал, как его поглощает страстность местной музыки. Он вернулся домой с головой, полной мелодий греческой лаики и мрачных германских настроений, и это сочетание слетело с его пальцев в форме вступления, похожего на музыку заклинателей змей, к песне Muscle Museum, которую Мэтт придумал в Греции. Песня посвящалась внутренней борьбе души и тела, которые не позволяют друг другу получить то, чего больше всего хотят.

По иронии судьбы, несмотря на то что Muse чувствовали себя такими далекими от любой сцены или движения в альтернативной музыке, они наткнулись практически на ту же музыкальную жилу, что и некоторые их современники, о существовании которых они узнают лишь несколько лет спустя. В Честере, тоже вдохновленная пафосным роком The Bends, свои первые мини-альбомы выпустила группа Mansun, такие же любители экспериментов. В то же время в лондонском Университетском колледже начала репетировать группа из четырех студентов, желавшая исполнять большую музыку (хотя у них и не было такой мощной гитары, как у Muse) и взявшая непретенциозное название Coldplay.

Лишь через несколько лет эти группы стали частью первой «настоящей» пост-бритпоповой волны британской гитарной музыки, и Muse на этом пути все еще ждали ловушки.

Первой из них стал постепенный распад фанатской базы. Двухлетнее обучение в Кумсхедском колледже подошло к концу, и студенческая часть поклонников после этого исчезла практически мгновенно: все их фанаты уехали из Девона поступать в университет. Вместо того чтобы по примеру друзей тоже отправиться в вуз или найти работу на полный день, ребята нашли себе работу на неполный день, чтобы не бросать группу. Крис стал продавцом в местном гитарном магазине за 90 фунтов в неделю, а также подрабатывал мороженщиком и кэдди для гольфа. Дом стал разнорабочим на стройках и в школьных столовых, работал костюмером на выпускных вечерах и какое-то время даже упаковывал на фабрике футболки Spice Girls. Ну а Мэтту с работой повезло меньше всех: он с трудом зарабатывал на жизнь, работая на фирму, которая занималась чисткой автодомов и туалетов в местном кемпинге, а также на компанию, специализировавшуюся на покраске, оформлении и сносе домов, однажды он принял участие в разрушении целого торгового центра. Днем они вкалывали, вечером играли рок.

Настал ноябрь, и группа почувствовала себя достаточно уверенной, чтобы вернуться в «Кумсхед» и записать там на студии первое полупрофессиональное демо – 11 песен, которые они тогда исполняли на концертах. Сейчас этот сборник известен как Newton Abbot Demo[25]. В нем содержались, помимо прочего, сырые, самостоятельно записанные версии будущего альбомного трека Sober и песни с обратной стороны сингла Twin, которая тогда носила комичное название Balloonatic. Одна из копий этой демо-записи была на кассете, на другой стороне которой прежним владельцем была записана компиляция из песен различных групп; исходный список песен на переписанной стороне был вычеркнут[26]. В него входили Breathe (Prodigy) и Tonight (Smashing Pumpkins).

Никто не знает, сколько копий демо-кассеты было сделано, кому их раздали и какие сделки удалось благодаря ей заключить (если вообще удалось), но благодаря сарафанному радио хардкорной сцены Девона в июле 1997 года Balloonatic стала первой песней Muse, официально выпущенной для широкой публики: она вышла в рамках компиляционного альбома Helping You Back To Work Volume 1 лейбла Lockjaw, основанного музыкантами британской панк-группы Tribute To Nothing. Неизвестно, давалось ли какое-нибудь официальное разрешение на публикацию песни среди произведений групп с очаровательными названиями вроде Choke TV, Leech Woman и Hydra, но Мэтт позже утверждал, что даже не знал, что Balloonatic когда-либо выходила под этим названием.

И, ничего не зная о маленьких шагах, которые Muse делала к успеху, и страдая от неблагодарной работы, как обычной (уборки туалетов), так и творческой (выступления перед безучастной публикой в пабах), Мэтт вернулся к прежним хулиганским повадкам.

В восемнадцать, после двух лет длительных поездок в Эксетер из бабушкиного дома в Тинмуте для учебы в колледже, Мэтт перебрался в Эксетер на постоянную основу и поселился у друга, художника-декоратора. Живя в Эксетере, Мэтт получил возможность чаще ходить на живые концерты и воспользовался ею, чтобы реализовать мимолетное увлечение электронной музыкой – он размахивал светящимися палочками на концертах The Orb, Orbital и Aphex Twin. Музыка, впрочем, вообще его не зацепила. Они с другом открыли успешную поначалу декораторскую фирму; отец его друга владел разной дешевой недвижимостью и сдал им квартиру, в которой они и жили, и вели дела. Воспользовавшись своими скромными умениями декораторов, они тратили все свободное время, превращая квартиру из убитой хибары в приятное, пусть и многоцветное, жилье: оно размещалось над магазином порнографических книг на Четвертой улице в сомнительном районе города и напоминало Мэтту квартиру из романа «На игле». По квартире были разбросаны порошки, зеркала, иглы и фольга, в любое время дня и ночи могли прийти гости: наркоманы в этой квартире кололись героином, а ребята-тусовщики до утра занюхивали дорожки кокаина. Вскоре стало ясно, что друг Мэтта зарабатывает на жизнь не только и не столько работой декоратора: он был наркодилером и собирался расширять свой бизнес.

Этот опыт вызвал у Мэтта Беллами отвращение. Он был поклонником гашиша и грибов, а те глубины отчаяния, которые он видел в людях, приходивших к нему на квартиру покупать кокаин и героин, окончательно оттолкнули его от тяжелых наркотиков. Они с другом, конечно, провели несколько веселых вечеров – однажды их, например, выставили из эксетерского клуба «Таймпис» за то, что они слишком энергично скакали под Song 2 группы Blur, – но декораторская фирма в конце концов развалилась из-за торговли наркотиками, а потом друг Мэтта сел в тюрьму.

Мэтт попал в мелкую банду автоворов: они угоняли хреновые машины и продавали их с небольшой прибылью. Он сумел заработать кое-какие деньги, но от дальнейшего продолжения «карьеры» его отпугнул один случай. Мэтт угнал «Форд Эскорт» со свалки, которой владел местный авторитет. Он продал машину за несколько сотен футов, после чего авторитет заявился к нему домой и сказал, что сожжет дом прямо со всей семьей, если Мэтт прямо сейчас не даст ему 500 фунтов. Мэтт отдал ему микроавтобус, в котором тогда гастролировала Muse, и поклялся, что больше никогда не будет воровать машины.

В конце концов, Мэтту было что терять. Во-первых, он играл в самой перспективной новой группе Девона, а еще у него завязались серьезные отношения с девушкой из Тинмута, с которой он встречался с пятнадцати лет[27]. Мэтт добился стабильности, независимости, был уверен в себе и, что важнее всего, еще и невероятно талантлив.

Ему не хватало только одного: прорыва.

* * *

Если вы хотите попасть на студию «Сомиллс» в прилив, то придется найти моторную лодку, чтобы туда добраться. Пыхтя, она повезет вас по рукаву на западном берегу реки Фой в Корнуолле, под нависающими камышами и ветками, и высадит в нескольких шагах от крыльца водяной мельницы XVII века, с любовью переоборудованной в одну из самых технически продвинутых (пусть и романтично уединенных) студий звукозаписи в Великобритании. Там записывались The Stone Roses, Supergrass, Oasis, The Verve и Роберт Плант, и для подростков Muse это было самое близкое к раю место, какое они могли себе представить.

Основатель и владелец студии Деннис Смит был хорошо известен на южном побережье как музыкальный импресарио – он не только управлял «Сомиллс», но и занимался менеджментом, когда ему попадалась на глаза подходящая группа; в частности, он ухитрился подписать продюсерский контракт с начинающими тогда Supergrass. А когда в 1995 году Мэтт Беллами связался с ним и попросил совета по поводу студийного времени, Смит несколько дней шевелил мозгами и в конце концов вспомнил, где же слышал это имя раньше: Мэтт Беллами, пианист-вундеркинд из Тинмутского общественного колледжа, о котором ему рассказал механик, слышавший его выступление с буги-вуги на школьном конкурсе талантов еще в 1991-м. А теперь у него своя настоящая рок-группа? Смит просто не смог не заинтересоваться.

Впервые побывав на их концерте в «Баркли-Центре» в Кемборне в октябре 1995 года[28], Смит оказался впечатлен их воодушевленной игрой и грубо отесанным материалом, который тогда создавала Muse, но решил, что песням еще нужна доработка. Сдружившись с группой на почве общей любви к Primus, Смит в 1996 году стал регулярно посещать концерты Muse в пабах и рабочих клубах; он стал их первым важным контактом в музыкальной индустрии и давал им ценные советы. Через голову их тогдашнего менеджера Фила (который не имел опыта работы с людьми из музыкальной индустрии) Смит поддерживал постоянный контакт с Мэттом и его опекунами – матерью и бабушкой – и каждые пару недель получал письма от Мэтта, который радовался возможности пообщаться с человеком, протянувшим ему опытную руку, чтобы вытащить Muse из тьмы.

За полтора года, в которые Смит следил за прогрессом Muse на десятках концертов, он советовал им позабыть мечты о выступлении в Америке или даже Лондоне и вместо этого устроить шум на местной сцене, пообещав, что начнет с ними работать, как только увидит «волшебный концерт», который докажет, что они уже до этого доросли. Его совет был весьма проницательным: когда Muse во второй раз поехали в Город Большого дыма[29], чтобы отыграть первый настоящий концерт в «Булл энд Гейт» в июне 1997 года, по билету на концерт пришел ровно один человек, а когда Фил организовал им первое выступление для лейбла Parlophone в начале 1997 года, это ни к чему не привело.

Лишь на концерте в эксетерском «Каверне», через девятнадцать месяцев после того, как Смит впервые увидел группу, он наконец-то уверился в том, что открыл одну из лучших молодых британских групп этого десятилетия, и решил принять более активное участие в их судьбе. Он предложил Muse такой же договор, как и Supergrass несколько лет тому назад: разрешил группе пользоваться студией «Сомиллс», когда она не занята другими группами, и записывать демо-версии, при условии, что если благодаря этим демо-записям они подпишут контракт с лейблом, то расплатятся со Смитом за все затраченное студийное время.

И в начале осени 1997 года Muse сели в моторную лодку и на пять дней отправились в студию «Сомиллс», чтобы записать первое профессиональное демо; за пультом сидел звукоинженер Пол Рив. Основной продюсер «Сомиллс», Джон Корнфилд, тогда был занят работой с Supergrass, так что Смит дал Риву, звукоинженеру, ранее игравшему в местных группах The Change и Blueskin, первый шанс проявить себя в продюсерской работе с новичками Muse; возможно, потому, что Смит считал, что у Мэтта и Рива похожая манера пения. Среди десяти записанных ими песен были часто звучавшие на концертах Overdue и Cave; обе версии, впрочем, отличались от тех, которые в конечном итоге попали на дебютный альбом. Демо-версия Overdue почти на две минуты длиннее; там, где заканчивается альбомная версия, начинается медленный бридж, приводящий к еще одному повторению припева, а Cave (до записи песня называлась Nova Scotia) звучит намного более сыро, чем финальная версия. Кроме того, они записали Coma, раннюю песню с нехарактерной для них попсовостью (возможно, это говорит об их музыкальной наивности в то время), и Escape, значительно отличавшуюся от той версии, которая вышла на их дебютном альбоме.

Смита записи воодушевили, и он принял окончательное решение: эти песни обязательно должны увидеть свет. Смит находился в идеальном положении, чтобы им помочь: в 1996 году он основал собственную продюсерскую и издательскую компанию Taste Media вместе с бывшим сотрудником отдела подбора артистов и репертуара (A&R) Сафтой Джеффери, и через нее они занялись (неофициально) менеджментом Muse. Сафта работал в руководстве Dick James Music/Decca Records и Magnet Records, так что у него были и нужные связи в индустрии, и немалый личный опыт работы в A&R, территориального лицензирования и записи альбомов. Сафта заведовал деловой частью Taste Media, он был жестким переговорщиком с безупречными связями в британском и международном музыкальном бизнесе, а услугами его менеджерской компании SJP пользовались многие топовые продюсеры, в том числе Рон Сен-Жермен (Tool, Bad Brains), Джон Корнфилд (Supergrass), Майкл Брауэр (Coldplay, Джефф Бакли) и Джон Лекки, работавший с The Stone Roses и Radiohead. И, что самое важное, Сафта стал искренним поклонником Muse и был совершенно уверен, что сможет помочь им добиться большого успеха. У Денниса Смита также был собственный инди-лейбл Dangerous, на котором он предложил выпустить четыре вышеупомянутые песни. И вот, через несколько месяцев доработки и нервного ожидания, первый релиз Muse под названием The Muse EP увидел свет 11 мая 1998 года. Было выпущено всего 999 пронумерованных от руки копий; оформлением занимался Дом – он соединил три ксерокопированных части своего лица в очень странный образ[30].

Первой пластинке Muse хватило энергии и живости, чтобы понравится аудитории. Но сейчас, слушая ее, может показаться, что это незрелая работа музыкантов, которые пытаются разобраться в тонкостях звукозаписи, что называется, на месте. Этот EP – лишь первая ласточка, заявка на более сильные песни, которые уже тогда, на момент записи первой пластинки, сочинялись. Что касается текстов, то в них еще нет подвижного ума Мэтта Беллами, но вскоре он всем его покажет.

Overdue довольно грубо рассказывает историю об отношениях, которые разваливаются из-за несдержанной юношеской похоти, а в дополнительном бридже Мэтт поет: «You should’ve been there when I was aroused»[31]. Escape напоминает не то бессвязные бредни шизофреника, который не может сдержать свою жестокую внутреннюю натуру, не то иносказательный рассказ о разводе родителей Мэтта («Why can’t you just love her/Why be such a monster/You bully from distance»[32]. «Cave»[33] Мэтт придумал, прочитав популярную книгу о противостоянии полов – «Мужчины с Марса, женщины с Венеры». Именно оттуда он взял образ пещеры, в которую прячутся мужчины, переживая стресс. Но даже в этой песне Мэтт не раскрыл весь свой потенциал – 16-летний парень читал книги об эволюции, о скорой загрузке человечества в матрицу, об Эдеме, который каждый из нас придумает для себя сам. Лишь спустя несколько лет Мэтт сумеет выразить свои невероятные идеи в лирике.

Пластинка продавалась плохо – слухи о том, что на южном побережье появился крутой рок-бэнд ползли медленно. Но когда группе тем летом организовали прорывное выступление на музыкальной конференции In The City в Манчестере, Сафта и Деннис припасли в рукавах несколько трюков. И благодаря этим козырей. Благодаря им группа объехала за год объехала весь земной шар: приглашения сыпались – деньги текли рекой. 1998 год стал годом Великой погони Muse за мечтой.

Доминик Ховард

(Печатается с любезного разрешения IPC Media)

Какое у вас самое раннее воспоминание?

Я не очень хорошо помню жизнь в Манчестере, только разные мелочи – например, по какой-то странной причине я ходил вместе с сестрой в воскресную школу. В основном воспоминания у меня начались после переезда в Девон, но вот самое раннее, что я помню, – мне тогда был один год, вы, наверное, подумаете, что я вру, но это на самом деле правда. Я сидел на пляже в Испании, и моя надувная лодочка лопнула, когда я в ней сидел. Я отлично помню, как сидел в ней, когда она лопнула. Стояла она на песке, а не в воде.

Ваши родители не были слишком музыкальными?

Не особо. Они, конечно, слушали дома музыку, но ни на чем не играли и не относились к музыке с какими-то особенными чувствами. Я вот всегда любил музыку, и я даже нашел фотографию, на которой мне года три-четыре. Я одет как Адам Ант, весь такой припанкованный, держу перевернутую гитару и играю на ней левой рукой – это меня весьма впечатлило! В общем, я явно любил музыку с детства и, по крайней мере, уже тогда думал, что могу взять гитару и попытаться на ней бренчать. Эта идея оставалась со мной и в следующие десять лет. Раз у меня была гитара, значит, я на ней немало играл, но, скорее всего, я одновременно играл на гитаре и барабанах, а на гитаре играл не очень много. Всерьез я решил заняться музыкой только в тринадцать, когда начал играть на барабанах – по-моему, я увидел в школе выступление какого-то джаз-банда, и меня поразил барабанщик, его игра. Я был в таком восторге, что стал настоящим фанатом.

Глен Роу, тур-менеджер Muse, 2000–2003

Слышали историю о том, как Дом в детстве сломал руку? [Сестра Дома] Эмма рассказывала, что они были в парке на семейной прогулке, играли в салочки, и Дом просто бросил в нее теннисный мячик и сломал руку!

Вы знаете что-нибудь о детстве Криса?

Крис на самом деле с большой неохотой рассказывает о детстве. У него была младшая сестренка, и ему пришлось расти старшим братом, да еще и заменять для мамы отца. Крис очень злится, что его отец рано умер, потому что, как мне кажется, он любил отца, но ему не довелось провести с ним то самое особое время. Он очень скрытный. Думаю, если смотреть со стороны, у него было идеальное девонширское детство. Я уверен, что были там и страдания, но он очень близок с матерью.

Колин Стидуорти, одноклассник по тинмутскому общественному колледжу

Я был одного возраста с Мэттом и Домом, но с Крисом не общался, потому что он был на год младше. Скорее всего, лучше всего я знал Мэтта, потому что он ходил вместе со мной на музыку. Он был умным парнем, всегда мог ответить на любой вопрос. Помнится мне, он постоянно доставал одну из наших учительниц, миссис Ланкастер, не знаю, почему, но они вообще не ладили. Если подумать, может быть, потому, что он постоянно или болтал, или стучал ладонями по коленям.

Мэтт никогда не был особенным спортсменом, в футбол играл в обороне, и к мячу его лучше было не подпускать. Дай ему музыкальный инструмент – он изобразит что-то крутое, но вот дай ему мяч – и он обязательно пнет его куда-то не туда. На уроках музыки Мэтт оживлялся. Казалось, он умел играть на любом инструменте, но особенно хорошо он играл на фортепиано. Не уверен, брал ли он уроки вне школы, но он был очень хорош, лучше всех одноклассников; он мог взять любой инструмент и тут же на нем заиграть. Нам давали задания играть простые мелодии на инструментах, но в основном мы слушали, как играет Мэтт. Наша учительница музыки, миссис Бёрд, похоже, это понимала, и, по-моему, она немало помогла Мэтту и его группе. Во внеурочное время музыкальные классы обычно были закрыты, но миссис Бёрд часто открывала их и давала группе репетировать в обеденные перерывы и после школы. Когда они занимались в школе, я даже предположить не мог, насколько знаменитыми они станут, – это была просто пара ребят с общими музыкальными вкусами. На нашем курсе было еще несколько групп, но у Мэтта, Дома и Криса была та самая целеустремленность и прирожденный талант, которого не было у других.

Сафта Джеффери, Taste Media

Откуда вы впервые узнали о Muse?

Меня с ними познакомил Деннис. Мы с Деннисом давно дружили, и, поскольку у Денниса была студия, а у меня – продюсеры, а еще у Денниса не было деловых связей на высоком уровне, которые были у меня, потому что я работал в музыкальном бизнесе много лет, в 1996 году мы основали Taste Media. В то время я уже знал о Muse, мне о них рассказал Деннис. Мы запустили Taste Media и подписали договоры с парой групп; у этих групп ничего не вышло, и Muse стала нашей третьей группой. Когда Деннис работал над их макси-синглами, я тоже следил за работой и предложил выпустить их на Dangerous. Мы активно участвовали в работе. Taste Media, конечно же, получил известность как «лейбл Muse», но позже мы подписали еще Shed Seven и One Minute Silence. Мы выпустили последний альбом Shed Seven после того, как их «попросили» с Polydor, а еще мы работали с другими группами – Serafin, подписанных в США на Elektra, и Vega 4, подписанных в США на Capitol Records; у них были крупные территориальные договора, похожие на контракты Muse.

Вы хорошо ладили с группой?

Я ладил с ними очень хорошо, потому что они – особенно Мэтт – с большим уважением относились к моему опыту и, соответственно, прислушивались к моим советам, но я всегда был человеком, который вынужден был говорить «нет», если вы понимаете, о чем я. Я был тем, кто говорил группе «нет», и я знал, что позже мне это откликнется, но кто-то должен был говорить «нет» в ранние годы, чтобы экономическая модель работала. Деннис – добрый великан, так что кто-то должен был играть роль злодея, и мы довольно рано договорились, что злодеем стану я. Например, когда группа хотела лететь бизнес-классом, а мы видели, что денег на это нет, именно я говорил им: «Нет, вы бизнес-классом не полетите».

С ними легко было работать менеджером?

Мэтт иногда бывал довольно несговорчивым, но в целом все было нормально; самое лучшее их качество в том, что они умная группа и постоянно стараются раздвигать границы. Иногда, когда ведешь дела группы, говоришь им, что они должны делать. Что было хорошо в Muse, так это то, что они всегда были готовы сотрудничать и при этом стремились идти вперед. Мне это нравилось, потому что с другими группами, с которыми мне довелось работать, такое было не всегда. Ты тащишь их вперед, а я всегда считал, что должно быть наоборот. Мэтт всегда хотел самого лучшего и задавал тысячи вопросов; иногда это, конечно, усложняло жизнь, но в конце концов именно благодаря этому мы добились таких отличных результатов. Он придумал сценическую концепцию. Это его идея, и я ни за что не буду утверждать обратного. Он беспокойная душа. Один из тех людей, кто мог висеть со мной на телефоне часами. Звонил по любому поводу, и приходилось давать ему объяснения во всех возможных областях. На самом деле это было довольно утомительно; у меня дома были двое маленьких детей, и я их почти не видел целых пять лет. Моя жена Надя однажды сказала: «Ты женат на группе, а не на мне». Я часами говорил по телефону, и у меня всегда наготове были два чемодана, чтобы в любой момент сорваться с места, лететь в любую точку мира и решать там проблемы.

Пол Рив, продюсер

Откуда вы впервые узнали о Muse?

Я работал на студии «Сомиллс». На самом деле я с детства знал Денниса – я тогда был певцом, – и с тех пор был с ним знаком. У меня была студия в Лондоне, я работал с группами, сам играл в группе, а потом, вернувшись в Корнуолл, решил узнать, возьмут ли меня работать в «Сомиллс». Я работал там по мелочам с местными группами, три или четыре проекта, и это, пожалуй, был первый альбом, который мне доверили продюсировать полностью, от начала до конца. Muse была третьим проектом, над которым я работал.

Деннис предложил вам поработать с Muse не потому, что считал, что у вас с Мэттом похожие голоса?

По-моему, он в самом деле считал, что в нашей музыке есть что-то общее. Когда я поставил их песни маме, она подумала, что это пою я! Ох, мама, как бы мне хотелось, чтобы это в самом деле был я!

Как вы познакомились с ними?

Когда я впервые с ними встретился, они были еще подростками и, по-моему, за исключением Криса, никто из них не работал – так, бездельничали. В общем, типичные подростки. Мэтт, конечно, всегда был довольно напряженным парнем, но вот остальные двое были простыми ребятами. Мне они показались интересными и симпатичными, и я сделал с ними проект. Сначала мы записали песни для The Muse EP, следующие песни вошли в The Muscle Museum EP, и я до сих пор считаю его великолепной работой. С этого начался Showbiz; большинство этих записей попали на Showbiz, и мы превратили его в полноценный альбом с помощью великого Джона Лекки.

Какими они были в студии?

Это было еще до того, как они начали по-настоящему гастролировать, так что с технической точки зрения у них были определенные пробелы. Они очень вдохновляли. Когда я ехал домой после записи Unintended, судя по всему, это было довольно давно, потому что я слушал эту песню в машине на кассете. Как раз вставало солнце, и, помню, я подумал: «Если другим это не понравится, то я в самом деле не понимаю, чем занимаюсь». Я всегда считал это произведение очень трогательным и до сих пор считаю, это совершенно гениально. Весь этот опыт очень воодушевляет, когда видишь, что ты действительно делаешь что-то, что на голову превосходит всех остальных, и у него есть шансы на успех. Весь этот опыт был великолепен. Мы немало экспериментировали, пробовали разные вещи, в музыкальном плане мы были очень близки. Я даже спел на некоторых песнях и попытался заинтересовать Мэтта в инструментах, которые, может быть, не слишком его привлекали. Пару лет у нас были в студии хорошие, близкие отношения. С ними было очень легко, потому что у нас было нечто общее, хотя не обошлось и без определенного напряжения.

Вы наблюдали за их развитием?

В первые дни я увидел прогресс, характерный для групп, которые попадают в какое-нибудь место вроде «Сомиллс», хотя до этого еще ни разу ничего по-настоящему не записывали. Ты записываешь что-нибудь с настоящим инженером и продюсером в настоящей студии, потом приносишь запись домой и думаешь: «Что за дерьмо!» Это в самом деле открывает глаза. Так что я на самом деле заметил реальный прогресс. Впрочем, ничто не может заменить гастролей. Когда они вернулись из своего первого настоящего турне, они уже были совершенно другой группой, особенно в плане ритм-секции.

Глава вторая

И случилось так, что в 1998 году рок перестал быть крутым. Широко освещаемая прессой гонка за лидерство в чартах 1995 года между Blur и Oasis стала фанфарами, предвещавшими катастрофический творческий спад обеих групп (хотя у Oasis кризис наступил лишь в 1997-м, после очень популярного, но переполненного кокаином Be Here Now), инди-сцена почувствовала себя обманутой, и брит-поп пошел на спад. Веселые песни Sleeper, Echobelly и Space начали действовать на нервы слушателям; даже признанные критиками альбомы, заслуживающие эпитета «классика пост-брит-попа» – C’Mon Kids The Boo Radleys, Drawn To The Deep End Gene, Coming Up Suede, This Is Hardcore Pulp, – не оправдали ожиданий по продажам и чартам времен пика гитарной поп-музыки середины девяностых, и все эти группы пошли на спад и в конце концов потеряли свои контракты с лейблами. Словно бальзам на душу, составы лейблов и чарты оказались переполнены одобренными Oasis группами «рока для папаш» вроде Hurricane No. 1, Stereophonics, The Seahorses и Kula Shaker, коллективами, которые носили прически и штаны музыкантов-альтернативщиков, но вот сама их музыка не была ничему альтернативой. Даже Travis, которые в 1998 году были громкими рокерами «с яйцами», осознали свою ошибку и в 1999 году выпустили альбом-размазню The Man Who.

В общем, деятели музыкальной индустрии, собравшиеся в 1998 году в Манчестере на музыкальную конференцию In The City[34], не хотели рисковать, но при этом не были уверены, что делать дальше. Британская музыка переживала застой, и начинали ощущаться первые последствия интернет-революции, позволившей слушателям скачивать музыку из сети. A&R-щикам, менеджерам, руководителям лейблов, журналистам и пиарщикам было очевидно, что нужно искать свежее, интересное направление для британского рока, но они даже не представляли, какую форму оно должно иметь. Молодежи нравились квазипрогрессивные эксцентричные честерские рокеры Mansun, а также мрачные, двусмысленные извращения Placebo, но никакой четко определенной сцены вокруг них не было.

Музыкальная пресса в то время поддерживала грязные, шумные коллективы вроде Campag Velocet, Tiger и The Lo-Fidelity Allstars, продавших на троих примерно пятнадцать пластинок. В терминах альтернативной музыки единственным успешным альбомом, получившим несомненное всеобщее международное признание за последние пару лет, был OK Computer Radiohead, отрешенная, холодная работа, на удивление непохожая на последние 20 лет рок-музыки, пульсирующая от предмиллениальной скуки и технологического бесправия. То был музыкальный эквивалент неуклюжего ботаника-одиночки, который когда-то слушал хард-рок, но потом узнал о компьютерах и в семнадцать лет заработал на интернет-буме свой первый миллион. В идеале деятели индустрии хотели съехаться на ITC1998 и услышать, что все 500 приглашенных групп выпускают похожие альбомы, хотя, конечно же, студийные хитрости, использованные на OK Computer, были совершенно недоступны для среднестатистической группы из Линкольна, у которой в распоряжении только гараж и четырехдорожечный пульт. В общем, вероятность этого была даже меньше, чем если бы все пятьсот групп состояли из хорьков, играющих скиффл на ксилофонах.

В очереди в манчестерский «Мидленд-отель» было много влиятельных людей. Они хотели, чтобы их озарило «Нечто новое», но они не понимали, каким это «Нечто новое» может быть.

* * *

«Нечто новое» прибыло в гостиницу «Манчестер-Краун-Плаза» сентябрьским утром, вообще не представляя и не задумываясь о том, в каком состоянии находится британский музыкальный бизнес. Следуя совету Сафты Джеффери и Денниса Смита, Muse провели весну и лето 1998 года, не вылезая из своего ограниченного Девоном мирка, играя в невзрачных гостиничных барах и университетских столовых в Торки, Эшбертоне, Эксетере и Плимуте. Отошли от этого принципа они лишь дважды: в феврале они отправились в далекое путешествие на родину Мэтта, в Кембридж, чтобы добиться благосклонности тамошних фанатов, а в апреле устроили показательный концерт для заинтересованных лейблов в лондонском клубе «Уотер-Рэтс» (впрочем, после концерта никто дальнейшего интереса не проявил). На тот момент самым ярким событием года – не считая в основном незамеченного прессой выхода The Muse EP, – стало участие в плимутском фестивале Soundwaves в августе; на сцене, стоявшей на набережной, Muse довольно сильно нервничали, устроив премьеру новой песни Hate This And I’ll Love You. Мэтт настолько разозлился из-за поломки новой педали, которую он решил попробовать – Pro Co Rat, – что минут пять пинками гонял ее по сцене туда-сюда.

Несмотря на незасвеченность, Джеффери подал The Muse EP на отборочную комиссию In The City, надеясь, что группу заметят в рамках конкурса In The City: Live Unsigned. ITC и сам по себе был главной возможностью для новых британских групп заявить о себе перед всеми значительными лицами музыкальной индустрии, собравшимися в одном месте (многие знаменитые рок-группы, в частности Oasis, Idlewild, Catatonia и Stereophonics, выступали там в прошлые годы), но конкурс групп без контрактов привлек немалое внимание A&R-щиков после того, как в одном из первых финалов Kula Shaker соперничали с Placebo; и те и другие добились немалого успеха в мейнстриме. В общем и целом In The City больше всего напоминает муравейник, по которому среди 50 манчестерских заведений, где проходят концерты разнообразных групп, беспорядочно мечутся A&R-щики, агенты, менеджеры и музыкальные журналисты; каждый преследует какие-то цели или хочет проверить слухи, услышанные во время дневных конференций или прошлой ночью в соседней кабинке туалета бара «Мидленд» (в которой почему-то было слишком много народу). Однако на финал конкурса In The City: Live Unsigned собираются абсолютно все делегаты.

Muse получили роль хэдлайнеров 13 сентября в зале под названием «Колльер», переоборудованной церкви, которая вряд ли привлекла бы внимание слишком многих работников индустрии из-за строгого запрета на курение и алкоголь. И хотя концерты групп вроде Coldplay или Doves в тот год брали штурмом, Muse все равно удалось собрать неплохую аудиторию из заинтригованных инсайдеров, несмотря на почти полное отсутствие шумихи, и они отыграли довольно крепкий сет, хотя из-за волнения, конечно, все равно остались разочарованы выступлением.

Музыкальная индустрия той ночью посмотрела на Muse и почувствовала решительную… нерешительность. Да, они хорошо зажигали, звучали вполне современно, в духе Джеффа Бакли или Radiohead (хотя больше похоже на Radiohead времен The Bends, а не OK Computer, а это слишком в духе 1994-го), но в эпоху, когда всех интересуют только гарантированные платиновые альбомы, они казались какими-то слишком потрепанными, бессвязными, необычными, рискованными. А Muse посмотрели на музыкальную индустрию и подумали, что им здесь не место, даже почувствовали небольшое отвращение. В баре «Краун-Плазы» той ночью Muse увидели помойку музыкальной индустрии во всей его отвратительной, пропитанной наркотиками и враньем красе и решили, что есть такие игры, в которые они не будут играть никогда. Когда Ник Мур из Work Hard PR, побывавший на их концерте тем вечером, подошел и предложил им свои услуги публициста забесплатно – на условии, что они продолжат работать с ним, если добьются успеха, – они с благодарностью согласились. Когда представитель лейбла Zomba предложил им выступить для своего американского начальства, они были заинтригованы и взволнованы. Но вот услышав, что их выбрали одной из трех лучших групп конференции и взяли в финал конкурса In The City: Live Unsigned, они решили не явиться. Они не хотели «перестараться, играя перед аудиторией из одних бизнесменов, – позже объясняла группа[35]. – Да и выступали мы тогда еще не очень хорошо». Конкурс в тот год выиграл довольно сомнительный инди-коллектив под названием Younger Younger 28s.

Muse покинули In The City 1998 в том же состоянии, что и до прибытия: конференция была большой, страшноватой, и на ней не нашлось ни одного лейбла, который захотел бы подписать с ними контракт, хотя кое-какой интерес все-таки к ним проявили – достаточный, чтобы в октябре группа вернулась в Лондон и сыграла показательные концерты в пабах «Монарх» и «Фэлкон» в Кэмдене. Отшатнувшись от блеска и наглости индустрии – хотя и набравшись уверенности, – поняв, что они действительно одна из лучших молодых групп Великобритании, ребята вернулись обратно на девонскую сцену; следующей остановкой был «Куперидж» в Плимуте.

Тем не менее опыт In The City помог Muse по-новому взглянуть на процесс записи и публикации музыки. Они всеми силами хотели избежать убийственной потогонной работы на мейджор-лейблы, которую с таким отчаянием хотели получить многие другие группы на ITC, так что, прислушиваясь к идеям и интуитивному планированию Сафты, Мэтт, Дом, Крис и Taste Media договорились, что будут продюсировать альбомы сами, а затем лицензировать музыку рекорд-лейблам для рекламы и дистрибуции. У них есть доступ к топовым продюсерам и бесплатная студия – что им может помешать? И, что лучше всего, им еще и не придется контактировать с отделами репертуара, которые попытаются навязать им современные тренды, и с боссами лейблов, которые будут им объяснять, какие песни писать, чтобы распродать самый большой тираж. Ну уж нет, Muse будут не гибкими марионетками, а собственными боссами, которые пишут собственные правила.

Кроме того, хотя в Великобритании интерес к Muse был очень вялым, в Америке дела обстояли ровно наоборот.

* * *

CMJ похож на In The City под крэком. Нью-йоркская ежегодная музыкальная конференция College Music Journal проходит в октябре; в ней задействовано втрое больше клубов и в пять раз больше групп, чем в Великобритании, и на пять дней она полностью занимает весь центр Манхэттена и части Уильямсбурга в Бруклине. На улицах толпятся тысячи подвыпивших посетителей, которые толкаются и кричат, пытаясь пробиться на самые крутые концерты с самыми длинными списками гостей, или носятся в такси по всему городу, чтобы добраться до самых далеких клубов. В хаосе CMJ каждый – в том числе каждый музыкант – сам за себя.

В отличие от своих британских коллег, американская музыкальная индустрия, собравшаяся в Нижнем Ист-Сайде в октябре 1998 года, точно знала, чего ищет. Им нужен был подростковый рок. Ню-метал набрал в США огромную популярность; Korn, Limp Bizkit, Slipknot и другие продавали миллионы альбомов разочарованным, одурманенным гормонами детишкам переходного возраста. Американская молодежь плотно подсела на революцию «рока верхней части тела», и индустрии требовалась более зрелая и сложная музыка в подобном жанре, чтобы юные фанаты ню-метала покупали рок-альбомы и после того, как половое созревание пройдет.

Для нескольких американских лейблов The Muse EP прозвучал как спасительный залп. Грохочущий рок с элементами прог-металла, как у System Of A Down, да еще и гитары, похожие на нечто среднее между Radiohead и Nirvana? Это был самый настоящий рок, и Сафта во время осенней деловой поездки поставил EP нескольким важным игрокам американской индустрии.

Для Muse поспешно нашли место на CMJ 31 октября в знаменитом альт-роковом клубе Нижнего Ист-Сайда, «Меркьюри-Лаундж» на Хьюстон-стрит, вместе с другими британскими рокерами Feeder. По приезде Muse откусили первый свой кусочек от пирога мейджор-лейблов: Zomba угостили группу, наверное, первым в ее карьере бесплатным ужином. Впрочем, к сожалению для Zomba, слухи о потенциале Muse разлетелись по CMJ очень быстро; их официально назвали «перспективными», так что в дальнем зале «Меркьюри-Лаундж», обставленном с претензией на элегантность, набилась целая куча работников лейблов, в частности, A&R-щица Нэнси Уокер из Columbia Records, которой диск очень понравился. Бурное, пусть и слегка испорченное техническими неполадками, выступление, на котором были исполнены почти исключительно песни, записанные на «Сомиллс» с Ривом в прошлом году, привлекло внимание (и чековые книжки) к виртуозной игре Мэтта и его яростному вокалу и обеспечило им две важнейших опоры для будущего успеха.

Первой стал продюсер Джон Лекки, который тоже оказался среди зрителей в «Меркьюри-Лаундж». Он был настоящей легендой среди музыкальных продюсеров, но в конце девяностых Лекки очень мало работал с рок-группами, весьма придирчиво отбирая для себя проекты – и карьера в самом деле позволяла ему быть сколь угодно избирательным. Начал он звукоинженером и оператором записывающей машины на «Эбби-Роуд» в 1970 году, вскоре после того, как The Beatles распались и утратили свое монопольное владение. Лекки работал на сольных альбомах всех битлов (включая All Things Must Pass Джорджа Харрисона и Plastic Ono Band Джона Леннона), Pink Floyd (он работал над легендарным Dark Side Of The Moon) и Mott The Hoople. В 1977 году он ушел на вольные хлеба и стал топовым продюсером постпанковой эпохи, в восьмидесятых поработав с The Adverts, The Fall, Magazine, Simple Minds, Human League и XTC; кульминацией карьеры стал альбом The Stone Roses, который многие считают одним из величайших когда-либо записанных дебютных альбомов британских групп и который породил поколение «Безумного Манчестера» девяностых. Когда после этого он спродюсировал классику шугейза A Storm In Heaven Verve (в их названии тогда еще не было The), стало ясно, что Лекки вполне способен идти в ногу со временем, и в девяностых его осыпали наградами: Music Week в 1995 году назвала его лучшим продюсером, в 1996 году то же сделал журнал Q, а в 1997 году он получил премию Brit за альбом Kula Shaker K. Впрочем, то, что он работал над альбомом Radiohead The Bends, стало в последующие годы для Muse одновременно и благом и проклятьем.

Джон Лекки пользовался менеджерскими услугами Сафты Джеффери с 1985 года и уже довольно давно знал о Muse благодаря рекомендациям последнего; в конце 1998 года он даже побывал на нескольких концертах в Лондоне и познакомился с группой. После концерта в «Меркьюри Лаундж» знаменитый продюсер дал группе обещание: если у них когда-нибудь хватит денег на его услуги, он обязательно с ними поработает.

Воодушевленные, но слегка ошеломленные первым опытом не только пребывания в Америке, но и общения с вихрем американской музыкальной индустрии, Мэтт, Дом и Крис вернулись в начале ноября в Девон совсем другими людьми, рассинхронизированными с обычной домашней жизнью. A&R-щики, покупавшие им напитки и ужины на CMJ, вообще ничего не знали о мире, из которого к ним прибыла Muse, но вот их коллеги и друзья из гитарных магазинов Торки, пожалуй, еще меньше понимали в том, что с ними происходит и о чем они рассказывают. Дома у них были подруги (кроме Доминика), грязные квартиры, заваленные наркотиками, и начальники, которые требовали от них сверхурочной работы после отгулов. В Нью-Йорке они бесплатно ели, пили сколько хотели, а мир рок-музыки лежал у их ног.

Ну а потом, всего через несколько недель, появилась опора номер два. Columbia Records пригласила их в Лос-Анджелес на показательный концерт для глав лейбла.

И в мире Muse взорвалась сверхновая звезда.

* * *

Они прилетели в Лос-Анджелес примерно на День благодарения 1998 года. В аэропорту их встретил лимузин и отвез на первый из множества «ложных ужинов», где их потчевали изысканными винами и недожаренным мясом. В ароматном Лос-Анджелесе Muse соблазняли всеми возможными средствами, доступными роскошному, неумеренному и показному американскому музыкальному бизнесу – индустрии, которая не стесняется запросто предлагать девушек, наркотики и деньги впечатлительным молодым группам в обмен на подписи, оставленные дрожащими руками на контрактах. Несколько дней назад Мэтт чистил туалеты в холодном кемпинге – наступила ранняя британская весна; сейчас же перед ним открылся совершенно другой мир.

Показательный концерт Columbia, к чести лейбла, был устроен далеко от голливудских соблазнов – в Санта-Монике, чистеньком, застроенном торговыми центрами и мотелями райском местечке на Западном побережье США, игровой площадке киноиндустрии, где тротуары заполнены неумеренными любителями пластической хирургии, сжимающими в руках похожих на игрушки собачек, а вдоль Биг-Сура на побережье тянется ряд кондоминиумов, стоящих миллионы долларов. И в тот день история Muse превратилась в историю двух пирсов: от туманного, поблекшего приморского шика Тинмутского порта, ставшего свидетелем их подростковых болезней роста, до порта Санта-Моники, концерт в котором 23 ноября решил их судьбу. Сцену прикрыли от калифорнийского солнца черными шторами, а на выступление собралась посмотреть нетерпеливая толпа американских рок-магнатов, деятелей и воротил.

Концерт завершился полнейшим успехом: один из руководителей Columbia, Тим Девайн, как говорят, не сдержал слез, а Рик Рубин – ради которого концерт поставили на одиннадцать утра, чтобы он успел взять перерыв в работе над альбомом Тома Петти и послушать группу, – сказал Сафте, что Muse – это «Битлз» двадцать первого века. Рубин попросил Muse и Taste Media задержаться в городе еще на несколько дней, чтобы пообщаться с ними, так что контракт с Columbia практически лежал на столе – Девайну нужно было просто поговорить со своим боссом, Донни Йеннером, который должен был поговорить со своим боссом, который должен поговорить с музыкальным директором, которому надо самому посмотреть выступление группы…

Позже в тот же день Muse собрали в гостинице чемоданы, чтобы вылететь обратно домой, совершенно уверенные, что после нескольких месяцев переговоров Columbia подпишет с ними контракт в начале 1999 года. И, возможно, так бы и случилось и они бы по сей день были подписаны на Columbia, если бы улетели более ранним рейсом. Но, вернувшись в гостиницу, Сафта нашел сообщение от Гая Осири, партнера Мадонны и по отношениям (в то время), и по Maverick Records. Поначалу Maverick считался чем-то вроде «лейбла для себя», но потом развил вполне успешную деятельность, подписав Аланис Моррисет, The Prodigy в США (как раз когда Fat Of The Land занял первое место в чартах Billboard) и, что особенно интересовало Muse, самых крутых ню-металлистов, The Deftones.

Следя за Muse с тех пор, как Сафта отправил ему The Muse EP, и прослышав, какой фурор они произвели на CMJ, Гай, занимавшийся в Maverick подбором артистов и репертуара – за все время работы на лейбле Muse так ни сразу и не встретились с самой Мадонной, – узнал, что группа сейчас в Лос-Анджелесе, и изумился, что у них до сих пор нет контракта ни в Великобритании, ни в США. Понимая, что действовать нужно как можно быстрее, пока хватка Columbia не сомкнулась, он решил уговорить Сафту оставить группу в Лос-Анджелесе еще на несколько дней, чтобы она выступила для Maverick, предложив оплатить проживание, поездки на лимузинах по всему городу и билеты первого класса до дома на любую дату – в общем, что угодно, чтобы они остались. То, что Muse прилетели в город на деньги Columbia, его нисколько не интересовало: если они не сыграют для него закрытый показательный концерт прямо завтра, сказал он, ему придется просто снова купить им билеты в Лос-Анджелес на следующей неделе.

Muse обдумывали предложение примерно одну секунду – провести еще 72 часа в солнечном Лос-Анджелесе, получить шанс поработать с человеком, который подписал контракт с The Deftones, и, может быть, даже получить автограф Мадонны для брата Мэтта, который, когда был помоложе, ее просто обожал. И, что важнее всего, вместо того, чтобы жевать дорогущие ужины с рядовыми сотрудниками A&R, они реально общались напрямую с человеком, который принимает решения, который может, если захочет, за секунду подписать с ними контракт, а учитывая, что на лейбле было всего около пятнадцати групп, приоритетное положение им гарантировано. Плюс ко всему, Maverick не казался им лейблом, который может отказаться от группы, если первый же альбом не очень хорошо продастся. Они были слегка поражены и ошеломлены поездкой в Лос-Анджелес – Мэтту было очень весело, но он не считал, что их музыка достойна такого пристального внимания. Интерес американских лейблов казался ему до забавного фальшивым, до смешного неестественным. Их это все немало смущало, но прекращать это все они явно не торопились. Так что они согласились снять репетиционную комнату, чтобы на следующий день выступить для Maverick, и разобрали вещи обратно.

На следующий день слушать показательное выступление Muse собралась довольно разношерстная группа переговорщиков. К Деннису и Сафте присоединились Стив Сесса, юрист из Лос-Анджелеса, которого наняли для работы с контрактами группы, Осири и Стив Джонс из Sex Pistols, которого Осири пригласил больше из уважения к его панковским лаврам, чем из-за отношения к группе: весь концерт он просидел со скучающим видом, жуя жвачку, и их друг другу даже не представили. Впрочем, Muse вряд ли испытывали особый пиетет перед звездами; они и сами в тот день не очень хорошо выспались – прошлой ночью они времени не теряли и, осознав, что остаются в Лос-Анджелесе, нырнули с головой в корпоративный райский свинарник. Рик Рубин и продюсер Джордж Дракулис (работавший с такими разными исполнителями, как The Wu-Tang Clan и Primal Scream), служившие в данном случае корпоративными лоббистами Columbia, приехали к ним на классическом «Бентли» Рубина в два часа ночи, прямо из студии, где тот продюсировал новый альбом Тома Петти, и увезли их на Сансет-Стрип пить до утра.

Осторожно, с неизбежной неловкостью, сопутствующей выступлению в маленькой комнатке перед аудиторией в пять человек, которые могут сделать твою карьеру, а могут и сломать, Muse, страдавшие от смены часовых поясов и тяжелого похмелья, начали свой сет. Они сыграли Cave и Muscle Museum, после чего Осири остановил их. «Вам не надо больше играть», – сказал он и предложил им контракт. Позже он описал этот опыт как «невероятно мощный и прекрасный». Несмотря на то что Осири явно был в восторге от группы и готов вести с ними дела даже несмотря на то, что на британском рынке к ним интереса не проявили никакого, Muse и менеджеры попросили, чтобы он послушал еще несколько песен из запланированных шести. Он попросил их снова сыграть Cave и Muscle Museum, а потом сказал: «Все, можем заняться делом».

Все дела завершили за месяц. Опередив полдюжины менее целеустремленных претендентов, Maverick снова вывезли Muse в Лос-Анджелес в сочельник 1998 года, чтобы подписать совместный с Taste договор на выпуск двух альбомов в США, Канаде и Мексике. Многие лейблы с настороженностью отнеслись бы к идее поделиться правами на музыку группы с несколькими конкурентами по всему миру, но Осири это не беспокоило, потому что у него был похожий договор с The Prodigy, и сработало все отлично. Итак, все шло по плану: Muse по-прежнему контролировали запись и продакшн своей музыки на крупнейшем в мире рынке. О лучшем рождественском подарке нельзя было и мечтать.

Самой большой цели достичь удалось, так что Muse вернулись обратно в Великобританию, чтобы начать завоевание и остального земного шара.

* * *

После того как новость о практически мгновенном подписании Muse в США разошлась, Сафта, работавший в качестве A&R-щика и менеджера для Muse от имени Taste Media, без проблем сумел подписать лицензионные договоры практически во всех уголках мира. Последним в списке значился контракт в Великобритании, и, учитывая, что все мейджор-лейблы уже отказались (хотя группа и сыграла показательное выступление для Parlophone Records в «Принцессе Шарлотте» 11 января 1999 года, то был их первый концерт в году), пришлось рассматривать варианты помельче. Он обратился к Mushroom Records, австралийскому лейблу, британский отдел которого в 1997 году открыл Корда Маршалл (ранее работавший в Infectious, а до этого – в RCA), в основном для того, чтобы представлять интересы австралийских групп в Великобритании. Но в начале девяностых Корда сумел подписать для Mushroom выгодные контракты с прото-бритпоповой группой Ash и успешной глэм-роковой группой Garbage, в которой играл продюсер Nirvana Бутч Виг, так что в сферу компетенции филиала вошел также и поиск новых талантов для лейбла. Уроженец Девона (и знакомый Денниса Смита еще с тех времен, когда они не работали в музыкальной индустрии), Корда следил за прогрессом Muse несколько лет и был среди тех глав лейблов, которые ранее дважды отказали им, потому что, как Сафта и Смит, он хотел, чтобы группа сначала собрала местную фанатскую базу. Внезапный интерес Maverick и воодушевление, с которым о группе говорил его австралийский коллега Майкл Париси (который оказался одним из удачливых адресатов посылки Сафты с The Muse EP), однако, не оставили ему выбора, и Mushroom UK подписал совместный с Taste договор на три альбома для Великобритании, Ирландии и Австралазии[36].

Крупные контракты в разных странах мира посыпались как кости домино. Во Франции их подписал Naïve, для Германии, Швейцарии, Австрии и Восточной Европы они обратились к Motor/Universal. Собственно, Сафта отправил в Германию лишь одну бандероль, адресованную его давнему другу Тиму Реннеру из Universal и жене Тима Петре Гуземан в Motor. Гуземан решила, что в группе есть подростковая тоска а-ля Radiohead, и это хорошо подойдет для Германии, и захотела посмотреть на них вживую.

Так в январе 1999-го начались первые гастроли Muse – музыканты выступили в таких крохотных а-ля туалет, но легендарных залах, как «Роудхаус» (Манчестер), «Крипт» (Гастингс), тесный «Дачесс оф Йорк» в Лидсе и «Танбридж-Уэллс-Форум». На концерт в последнем заведении, знаменитом тем, что когда-то оно на самом деле было публичным туалетом, пригласили Ника Мура из Work Hard, который бесплатно работал на Muse публицистом со времен In The City, и сообщили, что группой интересуется другая пиар-фирма. Вскоре после этого Muse перешли под крыло уважаемой компании Bad Moon PR, которой управлял Антон Брукс, работавший с прессой для Nirvana и The Happy Mondays. Буквально через несколько месяцев они снова сменили пиарщика – на этот раз их выбор пал на новую, еще ничем себя не проявившую фирму Impressive PR, во главе которой стояла бывшая сотрудница Arista Мел Браун – ей очень понравился концерт группы на CMJ. Еще они выступили в «Эсквайрс» в Бедфорде и старом добром «Каверне» в Эксетере, выступая на разогреве у любой группы, которая соглашалась их взять, а потом турне прервалось на полпути – они отправились в Гамбург, чтобы 19 января дать концерт для Universal/Motor в «Лого-Клубе». Пораженные Гуземан и Реннер заключили контракты с Muse в тот же день, жалея, что смогли заполучить права лишь на небольшой территории. Сафта и Деннис пока что остановились на четырех контрактах, радуясь, что на группу работают четыре целеустремленные команды вместо одной; контракты для Японии и Скандинавии они обговорят лишь осенью 1999 года.

Британское турне в поддержку второго релиза, Muscle Museum EP на Dangerous, стало вехой в истории Muse. То была их первая гастроль в качестве группы, подписанной на лейбл, и у них вдруг обнаружился большой белый арендованный фургон, тур-менеджер, букинг-агент и печать одобрения самой Мадонны. Больше того, у них даже появилась собственная команда гастрольных техников, хотя то была довольно разношерстная группа из друзей по Тинмуту и всяких прихлебателей, в том числе удолбанного цыгана, которого они нашли спящим под открытым небом. Тот сказал, что три недели питается одними кукурузными хлопьями и водой, и группа из жалости взяла его мониторным техником. Концерты в Америке помогли Muse понять, что они не такая уж и плохая группа, но резкий переход от выступлений «для своих» перед однокашниками по колледжу и растущей аудиторией в Девоне к показательным выступлениям для шишек из музыкального бизнеса и концертам на разогреве у более известных групп, чьи фанаты ими не интересовались, сделал их интровертами, которые играли для себя, а не для аудитории. Все это было волнующе, пугающе реально и происходило с головокружительной быстротой. Они понимали: чтобы сполна воспользоваться раскрывающимися перед ними возможностями, нужно как можно скорее собраться с силами.

Репетиции стали интенсивными, а концерты – напряженными; сет-лист состоял в среднем из десяти песен: Overdue, Cave, Uno, Instant Messenger, Sober, Fillip, Rain, Muscle Museum, Unintended, Showbiz. Тур из одиннадцати выступлений завершился в «Юнионе», студенческом клубе Лондонского университета, где они отыграли на разогреве у мрачных шведских рокеров Kent; Muse за один месяц дала больше концертов, чем за весь предыдущий год, и быстро превратилась в слаженный, великолепный рок-коллектив. Голос Мэтта превратился в яростный фальцетный визг, от которого могли лопаться стекла, а гитарная игра больше напоминала извержение вулкана и была достойна человека с вдвое бóльшим количеством пальцев. Крис и Дом превратились в громоподобную ритм-секцию, по сравнению с которыми их современники вроде Coldplay выглядели как неуклюжие увальни (которыми тогда, собственно, и были). Muse стала одной из самых профессиональных и волнующих новых рок-групп в стране.

И очень вовремя. Потому что софиты, которые повернулись в их сторону, как раз зажглись.

* * *

Январь в рок-музыке – лучшее время для инди-групп, ищущих своего шанса. Большие группы уже отстрелялись на Рождество, так что у большинства потребителей музыки денег на ближайший месяц не остается вообще. Крупные коммерческие проекты залегают на дно, а более проницательные мейджор-лейблы бросаются на возможности, которые предоставляются из-за более низких, чем обычно, продаж и многочисленных журнальных опросов «Группы, за которыми надо следить в этом году», и помогают одной из своих групп второго эшелона в этих условиях попасть в топ‐10 хит-парада. Где-то в этот период валлийские рокеры Feeder превратили выпуск январских хитов в настоящее изящное искусство, а в целом эта тактика, ставшая в девяностых стандартной для инди-групп, породила вспышки в довольно посредственных «карьерах» Electric Six, White Town и Babylon Zoo.

Той же тактикой, но ради благосклонности Ламака, воспользовались и Muse.

Muscle Museum EP должен был стать довольно-таки тихим релизом, «затычкой», в которой собраны оставшиеся шесть песен, записанных на «Сомиллс» с Полом Ривом в 1998 году, перед тем как начать запись дебютного альбома (и перед тем, как начнут действовать разнообразные контракты на дистрибуцию, которые помогут им выпускать свои записи намного бóльшими тиражами). Как и The Muse EP, второй макси-сингл вышел тиражом лишь 999 экземпляров (плюс еще сколько-то CD-R, на которых не было Muscle Museum 2, и ненумерованных копий для прессы и радио), подписанных вручную; продажи начались с 11 января, в основном в музыкальных магазинах Девона или на концертах. Скромный релиз, который должен был привлечь немного шумихи и интереса, напомнить Великобритании, отвернувшейся от них после In The City, что Muse еще существует и реально что-то собой представляет в индустрии.

Вся штука была в том, что песня вроде Muscle Museum просто не может быть скромной и сдержанной. Названная по двум словам, окружающим «muse» в словаре, с гитарным соло, записанным по совершенно новой методике, без гитары (сосредоточившись на эпичном рубилове, запланированном под конец припева, Мэтт случайно пропустил на записи аккорд, и соло пришлось спеть; когда он решил спеть в усилитель Marshall, прозвучало все в точности как гитара, только более призрачно, пронзительно, маниакально и по-человечески – эта техника была использована для нескольких песен с Showbiz, и Мэтт по сей день ставит на сцену отдельный микрофон, чтобы воссоздать этот эффект вживую). Muscle Museum стала для группы убийственным поп-хитом, и они понимали, что этот релиз обязательно наделает шуму. Кружащийся рифф, напоминающий грабителя египетских гробниц; кивок в сторону инди-сцены в тексте («I have played in every toilet»[37]); экзотическая пульсация бас-гитары; припев, взрывающийся словно Везувий, – даже в состоянии сырого демо песня была монументальной. Странная, таинственная и самоуверенная, но при этом достаточно мощная, чтобы выбить пломбы из зубов на расстоянии 50 шагов, Muscle Museum – этот фрейдистский рассказ о битве между сознанием и базовыми желаниями человека – звучала как идеальный сверхжестокий антидот легкому «року для прослушивания в мягком кресле», который превалировал во времена после Oasis.

Последним треком была обрезанная полутораминутная акустическая версия под названием Muscle Museum 2, приглушенная звуками дождя и с жалобным голосом Мэтта, задвинутым в миксе далеко-далеко. Между ними же располагался скорее не сборник песен для обратной стороны сингла, а предварительные демоверсии будущего альбома. Первой была Sober, переделанная вместе с Ривом из Newton Abbot Demo: фанковое, лихорадочное прославление хорошей выпивки и ее целительного воздействия во времена эмоциональных потрясений («Matured for years and imported/Into my glass you poured it/And you’re the only reason that I remain unfrozen»[38]). Один из первых примеров театральных высот фальцета Мэтта и дикой, свободной формы в игре на гитаре (есть несколько моментов, где кажется, словно он играет на гитаре не то молотком, не то электрошокером, а не медиатором), эта песня потрясает.

Затем следовала Uno, позже ставшая первым «настоящим» синглом Muse; поначалу это дрожащее, мрачное и зловещее латиноамериканское танго, но потом лихорадочный рок-припев хватает партнершу за горло и начинает крутить ее по танцполу с яростным негодованием: «You could have been number one… And we could have had so much fun/But you threw it away»[39]. Уже здесь, связывая песню с Sober, нависала общая тема гнева и отвергнутости, и позже фанаты предполагали, что Uno и Sober написаны об одном и том же человеке (скорее всего – бросившей Мэтта девушке, или, может быть, о каком-нибудь музыканте из раннего состава, который не хотел как следует работать), который позже снова попал под огонь в Hate This And I’ll Love You и Hyper Music.

Хрупкое эмоциональное состояние Мэтта более прямо связано с прекрасным полом на Unintended: он все еще был в отношениях с девушкой, с которой познакомился в 16 лет, и, по его собственному признанию, Unintended была написана прямо в студии «Сомиллс», почти случайно, после телефонного разговора с подругой – непредвиденная любовная песня в самых простейших терминах. Поверх элегантных, почти классических арпеджио на акустической гитаре и бэк-вокала Пола Рива Мэтт изливает душу, говоря, что его нынешняя возлюбленная сможет помочь ему восстановиться от предыдущих разрушенных отношений, если только он ей поможет. В 1998 году они не могли ее исполнять вживую – по словам Мэтта, из-за отсутствия клавишника (в 1999 году для концертов сделали электрическую аранжировку), но в последующие годы она стала для Muse их большой слезной балладой, и поставить после нее хрупкую Instant Messenger, в которой поется о поиске любви в интернет-чатах и которую якобы назвали в честь старого гастрольного автобуса Muse, казалось почти извращением. (Когда Instant Messenger позже вышла на обратной стороне сингла, ее переименовали в Pink Ego Box, потому что интернет-провайдер AOL запретил использование своего сэмпла «You’ve got post», пригрозив подать в суд.)

Когда Muscle Museum EP впервые поставили в офисе NME, столько народу сразу навострили уши, что меня тут же отправили брать то самое унылое интервью у группы для рубрики «On», благодаря которому они впервые засветились в национальной прессе и получили известность в мире альтернативы. Но, возможно, даже еще более эпохальное событие произошло за день до концерта в лондонском «Юнионе», когда Мэтт прошел пешком четверть мили по Тоттнем-Корт-Роуд от университета до здания Radio One на Грейт-Портленд-стрит и отдал копию Muscle Museum EP секретарю, попросив передать диск диджею Стиву Ламаку[40].

Ламак возглавлял главную инди-передачу BBC, The Evening Session, и его покровительство было настоящим священным граалем для всех амбициозных рок-групп девяностых. Настоящий Джон Пил для инди-мира, Ламак – заядлый, хотя нет, патологический охотник за новой музыкой, который проглатывает все демо-записи и прочесывает все разогревающие группы, чтобы потом маниакально восторгаться каким-нибудь новым коллективом в эфире. Многие национальные радиовещатели – рабы плейлистов, но вот Ламак получил Muscle Museum EP, прослушал его, и ему явно понравилось. Все вокруг него слушали тридцать секунд заглавной песни, слышали резкие инди-роковые завывания, огненные лязгающие гитары, тоскливый текст и взрывной, эмоциональный припев и начинали поносить Muse как ксерокопию Radiohead эпохи The Bends – сначала это сравнение вызывало у группы кривые ухмылки, потом раздражало, а через несколько лет стало вызывать откровенное бешенство[41], – а Ламак вместо этого услышал великолепное музыкальное мастерство, напряженную хрупкость и пьянящий звон холодных, жестких мелодий. К изумлению группы, Ламак буквально через несколько недель стал ставить треки с пластинки в эфир, а потом пригласил группу в студию, чтобы 17 февраля записать престижный сейшн. А потом, прежде чем они успели что-то сообразить, он предложил им место на разогреве в турне Evening Session в мае, перед шумными панками 3 Colours Red и полностью женской американской глэм-роковой группой The Donnas. Из сотен групп, появлявшихся на радаре Ламака каждую неделю, он выбрал именно Muse.

После того как релиз поддержали и национальная музыкальная пресса, и главное альтернативное радио страны, он был практически мгновенно распродан и вышел на третье место в чарте инди-синглов NME. В ту пору, когда чарт инди-синглов NME еще существовал, это было очень круто. Muse вышли на большую сцену, пусть и своей окольной дорожкой. А теперь пришло время выезжать на гастроли и поведать об этом всей Великобритании.

* * *

Лишь небеса знают, на каких безумных концертных наркотиках сидел агент Muse в 1999 году, но им предстоял такой тур, словно концерт будет не только завтра, но и послезавтра, и послепослезавтра, и так до скончания веков. К счастью для самой группы, им расписание объявляли постепенно; если бы кто-нибудь сказал им сразу по возвращении из первого британского тура, что впереди их ждут не менее 18 месяцев гастролей с небольшими перерывами на сочинение и запись первых двух альбомов, скорее всего, включились бы защитные механизмы, особенно у Криса, который только что узнал, что его девушка Келли ждет первого ребенка. Вместо этого Muse шагали к будущему одной из самых напряженно гастролирующих групп Великобритании с широко раскрытыми наивными глазами. Им говорили, где они дальше играют и с кем; они ехали туда, куда им сказали, и играли.

Первое. В феврале 1999 года Muse играли на разогреве у брит-поповых пижонов Gene (именно на этих гастролях я впервые побывал на концерте Muse в Редингском университете, где их выступление впервые записали на видео). Они по-прежнему ездили в своем небольшом белом фургоне, и эта поездка по британским университетам и залам средних размеров – «Артс-Центр» (Колчестер), «Брайтон-Центр», «Энсон-Румс» (на этом концерте в Бристоле были проданы последние остатки тиража The Muse EP и The Muscle Museum EP) – казалась продолжением январского тура, только на этот раз им пришлось играть в залах побольше для безучастных фанатов другой группы, которых и самих было не очень-то много, развлекая их перед главным событием. Их яростный рок не нашел особенной благосклонности среди поклонников элегантной поп-музыки Gene, так что их взгляд снова повернулся внутрь, и они играли в первую очередь для самих себя; Мэтт носился и дико скакал по сцене со своей гитарой, чтобы хоть как-то компенсировать равнодушный прием или попытаться переубедить скептиков. Тем не менее сами хедлайнеры оказались настолько впечатлены, что попросили Muse выступить у них на разогреве в лондонском «Форуме» через месяц после окончания тура, а потом еще через две недели – в театре «Астория», в день, когда им удалось впихнуть в расписание еще и второе шоу, в «Саунд-Рипаблик» на Лестер-сквер. То были самые большие залы, в которых когда-либо доводилось играть ребятам, не считая Криса, который (да, это прозвучит очень странно) играл со Status Quo на одном из саундчеков в Плимуте в 1997 году. (Рик Парфитт слишком плохо себя чувствовал перед саундчеком, а одним из одноклассников Криса был сын клавишника Status Quo, и он предложил Крису, к его восторгу, заменить Парфитта на саундчеке, сыграв Don’t Waste My Time.) А большие залы, которые давали их монструозному саунду пространство, в котором он мог по-настоящему реветь и рычать, как запланировано, идеально подходили для Muse. Они нервничали и были не очень уверены в себе, но выступления в больших залах до странности напоминали возвращение домой.

Второе. В мае, после пары разминочных шоу в «Сквере» (Харлоу) и «Танбридж-Уэллс-Форуме», концертом в Кардиффском университете начался тур Evening Session, состоявший из шести выступлений на востоке страны – в Бирмингеме, Манчестере, Шеффилде и Портсмуте (выступление Muse из семи песен в этом городе шло в прямом эфире на шоу Ламака) – и закончившийся настоящим взрывом в лондонском «Барфлай», где Muse устроили премьеру нового инструментального трека, наполненного яростными блюзовыми риффами и получившего рабочее название Hyper Music. В ознаменование нового статуса группы, выступающей в больших залах (пусть и на разогреве), Taste Media впервые предоставили Muse символ статуса рок-звезды – настоящий гастрольный автобус, и теперь, разъезжая по стране как хедлайнеры, Muse и выступали как хедлайнеры, раз за разом «убирая» со сцены и The Donnas, и 3 Colours Red благодаря своей пафосной страсти.

Третье. Съездив на восток, через день после окончания тура Evening Session, Muse развернулись и, записавшись на разогрев к Feeder, поехали дальше, зигзагами объехав Великобританию и отыграв еще девять концертов (в частности, они во второй раз за неделю сыграли в портсмутском «Пирамид-Центре»). К 30 мая, когда они выступили в шеффилдском «Ледмилл» и взяли заслуженный двухнедельный отпуск после трех напряженных гастрольных недель, они стали совсем другими людьми – и в эмоциональном, и в физическом плане. Исполнение высоких фальцетных нот в Cave сказалось на горле Мэтта, и его голосовой аппарат из-за ежевечернего перенапряжения в буквальном смысле уменьшался. Позже врачи-фониатры, обследовавшие Мэтта, говорили, что еще никогда не видели таких голосовых связок у мужчин – они выглядели в точности как женские.

В месяцы, разделявшие два этих турне, Muse тоже не сидели сложа руки. В марте они снова полетели в Лос-Анджелес, чтобы дать еще один показательный концерт для Maverick в «Вайпер-Рум»; компания очень хотела показать новую группу своей американской команде. Концерт вышел не то чтобы очень успешным: в легендарном клубе (у дверей которого от передозировки наркотиков когда-то умер Ривер Феникс) собралось примерно двадцать человек, и то был следующий день после того, как по городу прокатилась церемония вручения «Оскаров», оставив после себя тяжелое похмелье. Сами Muse попали, что называется, с корабля на бал: когда автобус привез их к гостинице, вокруг тут же собралась толпа фотографов; те на самом деле не очень знали, кто же это такие, но решили, что раз кто-то приехал на гастрольном автобусе в голливудскую гостиницу в день вручения «Оскаров», то это точно знаменитости. Сбитые с толку и удивленные первым опытом общения с папарацци, ребята решили им подыграть, и представители Maverick всю ночь таскали их по вечеринкам со знаменитостями, где они пили не хуже, чем победители в номинации «Лучший актер». Так что на следующий вечер, когда пришло время выходить на сцену, Muse были измучены и измождены похмельем и джетлагом.

Впрочем, вернувшись в Англию между гастролями, они прекратили вечеринки. Muse нужно было записывать альбом, и им дали на это довольно серьезный бюджет. Их следующий ход был очевиден…

* * *

Джон Лекки многое дал дебютному альбому Muse, Showbiz. Раздутое чувство величия и сосредоточенности. Скрежещущие, мощные гитары. Интенсивные эксперименты. Классицистская настойчивость в использовании аналоговой пленки, несмотря на наличие в студии самого современного цифрового оборудования. Но спросите Muse, что именно им принес Джон Лекки, и они, скорее всего, назовут две вещи: хорошую траву и микрофоны Гитлера.

Говорите о нацистах что хотите, но вот микрофоны они умели делать отличные. Получив указание, что Гитлер должен звучать как Бог во время своих радиоэфиров, немецкие техники изобрели конденсаторный микрофон, созданный для того, чтобы голос звучал мощнее. В семидесятых Лекки поехал в Германию, чтобы скупить их буквально сотнями (сейчас его коллекция стоит немалых денег), так что когда Мэтт захотел, чтобы его голос на Sunburn был похож на резкий звук клавиатуры с трека DJ Shadow, который тогда слушал, Лекки привез антикварный микрофон, который немецкая армия устанавливала в танках. Этот микрофон надевают на шею, он чувствует вибрации горла, и голос от этого звучит как у Линды Блэр в «Изгоняющем дьявола». Эффект, которого удалось добиться на Sunburn, вышел не просто «резким», а откровенно ужасающим.

В течение первых трех недель записи в лондонской студии RAK и последующих сеансов в «Сомиллс» в апреле Лекки и Muse совместными усилиями собрали Showbiz очень экономично и эффективно, работая в качестве сопродюсеров. Мэтт, который внезапно превратился из художника-декоратора в поп-звезду небольшого масштаба и в то время постоянно вынужденный принимать решения, от которых напрямую зависит дальнейшая жизнь, хотел быть точно уверенным, что ничего не пойдет не так и что контроль над Muse и их музыкой не выскользнет из рук группы. Он был настолько уверен, что их обязательно обманут, если они не будут интересоваться ничем, кроме работы над музыкой, что никогда не пропускал ни одной деловой встречи, особенно в США, и неважно, какой теме эти встречи посвящались: оформлению обложек, промофотографиям или самым мельчайшим деталям, связанным с творческой деятельностью. Так что когда дело дошло до продюсирования альбома, Muse не смогли полностью отдать продюсерскую работу в руки даже такого опытного человека, как Лекки; они тщательно контролировали запись песен, потому что у них были четко сформулированные идеи по поводу того, как их нужно записывать и аранжировать. Мэтт уже тогда понимал разницу между записью и живыми концертами: концерт – это исполнение, перформанс, а вот запись нужно тщательно конструировать и доводить до ума, словно скульптуру. И он хотел, чтобы каждая линия и изгиб его первой «скульптуры» были идеальны.

Из 50 песен, бывших в репертуаре Muse, когда они пришли в студию, музыканты и Лекки выбрали для записи двенадцать наименее прогрессивных и в меньшей степени связанных с родным городом и его травмами; предпочтение отдали более поздним вещам о большом мире, с которым они недавно познакомились. Поскольку в записи принимали участие всего три музыканта, Muse не стеснялись экспериментов, а Лекки, игравший роль мудрого мистика-наставника, был открыт для самых необычных предложений. Они пробовали все инструменты, до которых могли дотянуться: вместо гитар использовали меллотроны, чтобы издавать звуки, похожие на огромные хоры, а Мэтту вдруг снова очень захотелось поиграть на фортепиано. Он практически не прикасался к инструменту несколько лет, пока Muse накапливали и оттачивали свой гитарный сет-лист, но в последнее время много слушал фортепианную музыку начала XX века, эмоциональную, но технически сложную, композиторов вроде Рахманинова, и его мысли были о клавишах из слоновой кости. Так что когда Sunburn, сочиненный и записанный в виде демо-версии прямо в студии[42], не очень хорошо прозвучал на гитаре, Лекки предложил Мэтту сыграть рифф на студийном фортепиано. Так родилось деликатное вступление к Showbiz, так начался звездный канон звуковых сверхновых. Собственно говоря, возродившийся интерес Мэтта к фортепиано сильно повлиял на сочинение песен для второго альбома Muse, Origin Of Symmetry.

* * *

Сейчас его звучание кажется каким-то мелким – сейчас, когда мы знаем, на что они способны. Дребезжащий, хрупкий, не очень богатый на рок-мелодии, от которых хочется поднимать вверх кулаки, сейчас он скорее звучит как пробный шар, разминка, тренировочный уровень. Но в то время Showbiz звучал как метеоритный дождь среди ясного неба.

Ритмичный фортепианный рефрен Sunburn мгновенно стал визитной карточкой Muse. Они вовсе не по ошибке поставили такую классицистскую вещь в самое начало альбома, потому что песня – это практически манифест группы, ее заявление о намерениях: мягко, с соблазнительной фамильярностью, она берет нас за руку и предлагает заглянуть в огромную бездну, где связываются грандиозный старый мир классической музыки и грохочущий новый мир рока. И тот и другой жанры одинаково мощны и помпезны, но находятся буквально в диаметрально противоположных концах Вселенной с точки зрения грациозности, деликатности и точности, а Sunburn стала местом, где они сошлись и сцепились. Большинство рок-групп использовали струнные инструменты и классические заимствования, чтобы подчеркнуть мрачные и меланхоличные моменты (на большинстве хард-роковых альбомов в ту пору была «для галочки» хотя бы одна песня а-ля Nothing Else Matters), а Muse сделали нечто новое и немыслимое – они бросили оба пафосных стиля навстречу друг другу и купались в свете взрыва, случившегося от этого «синтеза». С первой же песни первого альбома они неотступно следуют этому идеалу.

Текст Sunburn говорит о чувстве бесполезности и вины, словно Мэтт написал его, вспоминая, как чувствовал себя в Америке, когда лейблы гонялись за ним из-за музыки, которая, по его мнению, еще не была достойна их внимания – «Come waste your millions here/Secretly she sneers/Another corporate show/A guilty conscience grows»[43]. Но если в глубине души Muse и считали, что Maverick зря тратят на них деньги, то с музыкальной точки зрения они мгновенно это опровергли прыгающей, доисторической басовой линией и возбужденными эгейскими арпеджио второй песни, записанной Полом Ривом Muscle Museum, к которой добавили дополнительные «мясные» барабаны. Позже Беллами говорил, что это песня в чем-то о людях будущего, которым больше не требуются физические тела, но из текста это понять очень трудно – как и другое его объяснение, о том, что это песня о битве между мозгом и чреслами (этому варианту хотя бы соответствует строчка «Too long trying to resist it»[44]). Собственно, наиболее очевидно здесь проявляется – возможно, из-за сравнительной неопытности Мэтта как поэта-песенника, – плохо скрываемая подколка в адрес ненавистников в родном городе: «I have played In every toilet/But you still want to spoil it/To prove I’ve made a big mistake»[45]. Но вся бессвязность текста более чем компенсируется мощнейшим звучанием самой песни – ее припев больше всего напоминает стопку египетских пирамид, падающих в Гранд-Каньон. Что опять-таки стало еще одной визитной карточкой Muse.

Слово «fillip» в английском языке имеет значение «украшение» или «стимул, который возбуждает», и песня Fillip вполне соответствует этому определению. Фривольная и развязная (но при этом все равно зажигательная), примерно две минуты она представляет собой типичный американский университетский рок (Muse, скорее всего, пытались подражать мелодичному пост-гранжу Foo Fighters, но, по иронии судьбы, у них получилось что-то очень похожее на ранние вещи Radiohead вроде Anyone Can Play Guitar и Pop Is Dead). А потом маска Mansun слетает, и под ней обнаруживается спрятанная прог-песня: целую минуту нас ожидает мечтательно-мучительная долбежка с бесцельными фальцетными завываниями Мэтта; таким образом, Fillip становится первой не слишком громоподобной песней с Showbiz, несмотря на замечательный галоп обратно к хорошей части композиции в самом конце.

Под влиянием своей коллекции Роберта Джонсона Мэтт написал первую на Showbiz нежную, чувственную балладу – блюзовую Falling Down, предшественницу кавера на хвастливую Feeling Good Нины Симон на втором альбоме и отличный шанс для Мэтта воплотить в жизнь все свои «шептунские» фантазии а-ля Джефф Бакли; его голос звучит не по годам зрело и эмоционально. Величественный тон и аранжировка, которая была бы вполне уместной в «Альберт-Холле», прячут за собой смысл песни, в которой Мэтт в том числе излагает свое желание взорвать Тинмут (население: 15 000 человек) за то, что город заставил его почувствовать себя таким одиноким и нежеланным в юности: «I’m falling down/And fifteen thousand people scream/The were all begging for your dream/I’m falling down/Five thousand houses burning down/No one is gonna save this town… you would never hear me sing/You wouldn’t let me begin»[46]. Это очень редкое явление в роке – чтобы такие жестокие слова звучали так по-ангельски.

Дальше следует песня Cave, требующая от солиста пения «женским» голосом. Группа перезаписала песню, вышедшую на The Muse EP, с Лекки, и она стала еще более брутальной в своих неандертальских сантиментах и эпичной в припевных завываниях. Этот лаконичный рок-удар контрастирует с заглавной песней альбома, задумчивой пятиминутной эпической композицией, которая первые пару минут звучит подобно собирающимся грозовым тучам: дикарский перестук далеких барабанов, трепетный рокот бас-гитары, – а Беллами шипит и стонет о темной стороне наших характеров, которые мы скрываем от мира: «Controlling my feelings for too long/Forcing our darkest souls to unfold… and pushing us into self-destruction»[47]. А потом начинаются раскаты грома в виде лязгающего баса и жгучих вокальных экзерсисов, и Showbiz взлетает, словно ее исполняет какой-нибудь норвежский бог войны, и заканчивается гитарным соло, звучащим так, словно его исполняет Тед Банди[48], страдающий от эпилепсии, и ужасающим финальным воплем Беллами[49]. Могучее звучание – и совсем неудивительно, что именно этой песней завершались почти все концерты, отыгранные Muse в том году.

С точки зрения структуры альбома после такой вещи обязательно нужно ставить балладу, чтобы перевести дыхание, – и в самом деле, дальше звучит Unintended. Лекки решил вообще ничего не добавлять к исходной версии Пола Рива, кроме плотного сведения (возможно, это даже неудивительно, потому что она очень напоминала баллады, которые Лекки продюсировал для Radiohead). А после нее начинается обширная и не очень-то обязательная эксгумация эпизодических персонажей с Muscle Museum EP и The Muse EP; Uno, бесспорно, заслуживает места на Showbiz за свой могучий, как Годзилла, вальс и отчаянные эмоции, а если рассуждать в контексте альбома, то слегка «подкачанная» Sober, прямолинейная хард-роковая песня, прибавляет мелодичности и плотности второй половине пластинки. Но даже радикальная переработка – добавленные вокальные эффекты и синтетические струнные – не спасла Escape: ее медленные части заметно бледнее, чем Unintended или Falling Down, а тяжелая центральная часть больше всего похожа на беззастенчивый клон The Smashing Pumpkins; изменения в структуре Overdue (от песни отрезали бридж в среднем темпе и добавили еще один припев) тоже не помогли ей не прозвучать как просто еще одной поверхностной рок-песне. Крис позже говорил, что лучшие песни Muse – те, которые звучали хорошо без значительных изменений, и чем больше они работали над песнями в студии, тем хуже они становились; экстремальные хирургические операции, проведенные с этими двумя песнями, подпортили концовку Showbiz.

Последний трек, Hate This And I’ll Love You, – третья баллада с альбома, которая, правда, напоминает самые помпезные медляки Pink Floyd, – звучит, если оглядываться назад, как своеобразный тестовый прогон для более мощных апокалиптических вещей, созданных группой в последующих альбомах. Мэтт, сопровождаемый стрекотом цикад, звучит усталым от отношений, где ему приходится играть вторую скрипку («You’re making me feel/Like I was born to service you/But I am growing by the hour»[50]), и трек постепенно перерастает из печального вальса на синтезаторе и гитаре в мощные крещендо мрачного, вагнеровского рока, напоминающего эпические излишества прогрессив-рока семидесятых. Заключительная песня идеально подытожила альбом Showbiz: могучий, амбициозный, впечатляющий, но слегка рассеянный и неидеальный, всего лишь намек на то, на что способна Muse на самом деле. Многие дебюты становятся пиком возможностей группы – 12 отличных поп-песен накапливаются в репертуаре за пять-шесть лет, а потом, когда второй альбом надо записывать за шесть месяцев, этого достижения уже повторить не удается, – но Showbiz звучал как альбом коллектива с грандиозными музыкальными стремлениями, однако еще далекого от полной реализации потенциала. В бизнесе, в котором жизнь или смерть многих новых групп зависит от дебютного альбома, Muse выпустили пробник, «трейлер» группы, которой они могут стать в будущем. Возможно, на тот момент это был лучший альбом, который они способны были записать, но в конце девяностых – когда концепция «дать группе расти и развиваться, записать три-четыре альбома» была осмеяна музыкальной индустрией как безнадежно застрявшая в семидесятых и вредная для бизнеса, – неспособность сразу же стать лучшими и изменить мир была довольно-таки неприятным свойством.

Запись Showbiz завершилась в середине мая 1999 года. В первые две недели июня группа занималась сведением, работой над оформлением и промо, а Taste Media занялись выпуском их первого «настоящего» сингла – с неограниченным тиражом, на известном лейбле. Но какую песню выбрать? По итогам быстрого просмотра списка песен стало ясно, что реальный кандидат всего один…

* * *

Uno вышел 14 июня, в разгар шумихи в прессе. Горстка статей, посвященных выходу Muscle Museum EP, превратилась в настоящий вихрь: детекторы музыкальной прессы сработали на шум, поднимавшийся вокруг трио, и на весьма броские промодиски с синглом; полупрозрачный дизайн стал визитной карточкой Muse на протяжении всей кампании. Интерес к группе проявлял не только NME: журнал Q внезапно объявил запись «синглом недели», в Kerrang! и Melody Maker вышли положительные рецензии и интервью. На коротких гастролях по наименее гламурным британским залам – «Версити» (Вулверхэмптон), «Джойнерс-Армс» (Саутгемптон), «Арми энд Нэви» (Колчестер) и т. д., – посвященных раскрутке сингла и подготовке к выступлению на фестивалях, Мэтт познакомился с концепцией телефонного интервью: Dazed and Confused позвонили ему в Манчестере, когда он лежал в своей постели в гастрольном автобусе.

То были первые серьезные интервью Мэтта для музыкальной прессы, и откровенничать он пока не собирался, так что вполне естественным образом превратился в источник безобидных, тривиальных данных. На его пение повлияли Джефф Бакли и The Deftones. Ему легче сочинять мрачные песни, чем веселые. Он считает Баха, Палестрину и хоровую музыку «божественными». Его любимый напиток – шампанское, он обожает деликатесы. Он никогда не записывает песни, когда сочиняет: если песня хорошая, она ему запомнится. Muse для него, по сути, главный повод жить. Да, он любит Radiohead, на самом деле это одна из самых значимых для него групп девяностых наравне с Nirvana, но он не считает Muse просто подражателями Radiohead. Нет, он еще не встречался с Мадонной – более того, как считает Дом, она сама даже не знает, что подписала с ними контракт.

Шум в прессе был не очень громким, но и он в какой-то степени помог. 21 июня, приехав в Вулверхэмптон, Muse узнали, что Uno, которая звучала по радио практически только в передаче The Evening Session, попала в чарты на 73-е место. Конечно, не совсем соответствует строчке из припева «You could’ve been number one», но тем не менее внимание любителей альтернативы привлечь удалось: через четыре дня, когда Muse вышли на сцену для новых групп фестиваля «Гластонбери» в час дня, в лютую жару – не самое престижное время на легендарном хипповском фестивале Великобритании, – они обнаружили в фан-зоне небольшую толпу любителей послэмиться, а позади – около трех тысяч любопытных фанатов инди, вытягивавших шеи, чтобы понять, к чему вообще поднялся такой шум вокруг этих «девонширских Radiohead». Это внимание – и попадание Uno в чарты – немало воодушевило Мэтта, Дома и Криса, и они отлично выступили на фестивалях в Германии, Southside в Нойбиберге и Hurricane в Шесселе, а потом их ждал бурный прием в Лондонском «100-клубе»; этот концерт, по словам Мэтта, до сих пор остается одним из его самых любимых выступлений Muse. Еще через три дня, все еще распираемые от эмоций, они повторили свой опыт «Гластонбери» на шотландском фестивале T In The Park: завоевали заполненный до отказа, возбужденный тент яростным, величественным и амбициозным выступлением Мэтта.

Аудитория росла. Пресса любила Muse. Чарты трещали. Туры шли один за другим. И все постепенно начало слегка выходить из-под контроля…

* * *

15 июля огромный гастрольный автобус Muse, больше напоминавший уже семейные апартаменты, приехал в Портсмут, где должен был начаться небольшой, из семи концертов, совместный хедлайнерский тур с англо-голландской поп-панковой группой Cay, с которой, по словам Мэтта, он к этому времени был хорошо знаком и много раз вместе играл, хотя подробности и даты уже пропали в тумане времен. Группа на борту курила травку и слушала Nirvana, Travis, The Deftones и Тома Уэйтса; они были возбужденными (только что вернулись со второго концерта во Франции, в парижском клубе «Нью-Морнинг» на 500 человек, куда их пригласила радиостанция), но напряженными. Турне вышло довольно-таки клаустрофобным – в маленькие залы набивалась куча народу, Мэтт еще никогда не играл так близко к зрителям – особенно в бирмингемском «Фаундри», где «клубом» гордо звался коридор, где Muse играли на сцене высотой в фут, которую запихнули в альков возле бара, – и оказалось затруднено разного рода трениями внутри группы: участники иной раз жили словно на разных ментальных планетах. Ценя открывающиеся возможности, Мэтт настолько сильно хотел сделать все, чтобы не испортить концерты, что до начала шоу был совершенно отрешенным, выглядел неспособным справиться с большой толпой и нервничал до тошноты. Все это уходило, едва он оказывался на сцене и начинал свои энергичные, жестокие перформансы – на сцене летали гитары, разбивались барабанные установки, иногда лишь чудом удавалось избегать серьезных травм. После концертов Мэтт был куда более расслабленным и радостным, но вот Крис, чья девушка вот-вот должна была родить, часто откланивался и поспешно уезжал на машине в Тинмут.

Кроме того, на этих гастролях группу впервые почти постоянно сопровождала музыкальная пресса, готовая тут же ухватиться за любую выходку или непристойную реплику. Их наивность оказалась раскрыта в тот же день, когда Крис сказал журналисту из Portsmouth News, что Тинмут – ужасное место для подростка: зимой город вымирает, летом там полно туристов, да и вообще он обслуживает только нужды пенсионеров. Буквально через несколько месяцев эти слова ему аукнулись, причем невероятно комичным образом.

Травка и алкоголь лились рекой, и гастроли были омрачены мелкими несчастными случаями. В Бирмингеме Мэтт почему-то решил, что репортер из Melody Maker специально подставил Анет, певицу из Cay, так сильно напоив ее перед концертом, что она упала со сцены, и поклялся, что журналисты в дальнейшем никогда не будут ездить с Muse. Незадачливый репортер упустил невероятную возможность: по пути на концерт в Лестер на следующий день гастрольный автобус Muse сломался, и группа отыграла импровизированный акустический сет во дворе автосервиса «Лестер-Форест-Ист» для аудитории, состоявшей в основном из мидлендских дальнобойщиков. Впрочем, на практически обязательном концерте в эксетерском «Каверне» группа была воплощением профессионализма, после выступления дав интервью для американской прессы[51], затем Крис снова ретировался домой, к будущей семье. На следующий день в «Ломаксе» (Ливерпуль) они выглядели измученными и неукротимыми; Мэтт так сильно колотил по гитаре, что порвал все струны.

Дух беспорядков витал в воздухе. И через пять дней, в пяти тысячах миль от Ливерпуля, он нанес удар.

Сафта Джеффери

Какими были условия договора Muse и Taste Media?

Muse подписали с Taste Media контракт на шесть альбомов в 1998 году, незадолго до выступления на In The City в Манчестере. Мы договорились, что Деннис и я станем менеджерами группы, но будем работать бесплатно, потому что мы уже получили права на запись и издание. Muse и Taste вместе контролировали все аспекты творческой и деловой работы группы, от записи песен до создания видеоклипов и оформления и организации многочисленных гастролей. Я организовал систему, согласно которой, когда Muse решали записать альбом или снять клип, каждый территориальный лицензиат был обязан по контракту внести свой процент с территориального рынка, который был с финансовой точки зрения просчитан заранее, чтобы помочь группе полностью реализовать амбиции с каждым проектом. Кроме того, каждая территория предоставляла гарантированный гастрольный бюджет, что позволяло группе устраивать обширные турне на любой территории, как только появлялась хорошая возможность. Эта модель означала, что никакой конкретный лейбл не оплачивал все 100 процентов каких-либо издержек – они лишь по необходимости делали вклады. Это было особенно важно, потому что мы с самого начала понимали, что именно гастроли и концерты помогут Muse найти фанатов, которые в них верят, потому что первые записи группы были слишком сложными и альтернативными для мейнстримового радио. И, поскольку и тогда, и сейчас в континентальной Европе остается очень мало альтернативных радиостанций, на которых могут ставить музыку Muse, эти инвестиции шли на гастроли, записи, креативные видеоклипы и оформление.

Я вышел на связь с лейблами на каждой территории, с которыми у меня уже были рабочие отношения и которые, как я знал, достаточно мне доверяют как партнеру, чтобы содействовать продвижению группы. Каждый территориальный договор был самодостаточным и не пересекался с другими, а это значило, что если Muse добьются успеха в одном регионе, они тут же пожнут финансовые плоды своего труда, и это не будет зависеть от того, как идут дела в любом другом регионе. По стандартному контракту на общемировую дистрибуцию, который подписывают с мейджор-лейблом, группа получает глобальный аванс, который возмещается только после того, как лейбл компенсирует все свои расходы, а это должно случиться до того, как группа получит какие-либо авторские отчисления. Большинство групп, даже тех, которые записали в Великобритании платиновые альбомы, так и не смогли компенсировать инвестиций, сделанных в них лейблами, потому что деньги постоянно уходят на продвижение в других регионах мира!

Кроме того, все творческие и маркетинговые решения принимались Taste и Muse, что с самого начала дало группе полную творческую свободу.

Muse получила преимущество над всеми другими группами того времени, потому что имела возможность экспериментировать со своей творческой составляющей и учиться делать все по-своему, без обычного давления и компромиссов, на которые приходится идти, забираясь по высокой лестнице к успеху. Это был очень инновационный и оригинальный метод развития артиста, который дал группе время вырасти и созреть самым естественным образом, так еще никто никогда не работал.

Мы с Деннисом сыграли важнейшую роль в том, чтобы карьера группы состоялась. Мы были лейблом, мы создали все, мы подписали контракт с группой на шесть альбомов, а потом Warner Bros выкупили у нас компанию, оставив мне права на название и логотип Taste. После трех альбомов, поскольку все лицензионные договоры закончились, Warner Bros выкупили контракт Muse у Taste. После этого мы с Деннисом решили пойти своей дорогой, и я выкупил у Денниса его долю в издательской компании Taste Music Ltd, потому что я все еще остаюсь издателем первых трех студийных альбомов группы, так что я очень серьезно участвовал в работе и до сих пор ее не прекращаю.

Я показал Muse всем своим друзьям по всему миру. Все эти лицензионные договоры, которые я заключил, – всему этому я научился, работая в Magnet, всех этих людей я уже знал. Покинув Magnet, я создал SJP, компанию, занимавшуюся менеджментом продюсеров. Я довольно долго работал в A&R, так что мне хотелось снова вернуться к производству музыки, и вот тогда мы с Деннисом и решили объединиться: у него была студия в Корнуолле, в которой нравилось работать многим моим продюсерам, так что выгода была очевидной. Кроме того, Деннису нужен был свой человек со связями в Лондоне. Он на самом деле не очень хорошо разбирался в бизнесе, никогда таким не занимался, а я как раз был бизнесменом с нужными рабочими отношениями, именно поэтому у нас вышла такая хорошая команда. Группа ближе общалась с Деннисом, и когда он привел меня, мы все замечательно сработались.

Чья была задумка выходить на музыкальные рынки разных стран мира на разных лейблах?

Моя. Имея за плечами опыт работы в бизнесе, я четко понимал, что музыку Muse на радио будут брать неохотно, поэтому единственно надежным вариантом раскрутки для нас стали гастроли. Если бы мы заключили договор с одним общемировым лейблом, то вряд ли бы у нас получилось так хорошо продвинуть группу на разных территориях. В общем, я сказал: «Давайте разобьем контракты по территориям и обеспечим максимальную гастрольную поддержку», потому что знал, что на радио нам не пробиться. Все контракты, которые я заключил, были на лицензирование трех альбомов с правами на возврат по прошествии определенного периода, причем строго на определенных территориях.

Контракт с Maverick был интересным, потому что так по-настоящему и не взлетел.

Контракт с Maverick был хорошим, потому что когда я повез Muse на показательное выступление для Columbia Records, там была девушка по имени Нэнси Уокер, сейчас она работает на Universal Music в Лос-Анджелесе, и если бы не она, у нас бы вообще ничего не началось. Именно благодаря ее энтузиазму нас отвезли в Лос-Анджелес. Мы выступили в порту Санта-Моники, концерт назначили на утро, потому что в Columbia хотели, чтобы группу послушал Рик Рубин. Он тогда сводил альбом Тома Петти, это было единственное время, когда он был свободен, так что именно поэтому показательный концерт устроили в 11 утра в порту.

Где именно был концерт?

На самом деле прямо в порту. Там было небольшое здание с крышей, но на обычный концерт все равно было не похоже, пришлось везти свою аппаратуру, усилители и прочее. У Columbia было своеобразное чувство юмора.

Чем американский опыт отличался от английского, где на In The City особенного интереса к группе не проявили?

Тогда был самый пик популярности брит-попа, и все решили, что гитарным группам конец. Так что несмотря на то, что Muse были, по общему мнению, в тройке лучших групп In The City, никто из A&R-щиков на самом деле ими по-настоящему не заинтересовался. А я водил всех на их концерты, даже после In The City, когда мы выступили в «Барфлай», а позже в «100-клубе». Я водил на них буквально всех своих знакомых A&R-щиков, но никто не заинтересовался, они все смотрели на меня и говорили: «Ничего тут не получится». Вот почему я сказал Деннису: «Давай я поеду в Америку, потому что здесь нам ничего сейчас не светит; давай поедем в Америку и посмотрим, что получится». В общем, я поехал в Америку с промопакетами, и там все прошло отлично. Там народ заинтересовался, потому что в то время как раз популярны были The Deftones и прочие подобные группы; саунд [Muse] больше подходил для американского рынка. А для Великобритании он оказался слишком жестким и сложным. В Америке A&R-щики все понимали – на встречах с людьми из отделов подбора артистов и репертуара я получал очень хорошую реакцию.

Вы были практически готовы подписать контракт с Columbia до того, как на вас вышли Maverick, правильно?

Ага, тут вот что произошло: когда мы выступили в порту Санта-Моники, Рик Рубин сказал, что они очень крутые. Он подошел ко мне и шепнул на ухо: «Блин, они просто великолепны – ты нашел «битлов» двадцать первого века». Да, вот так и сказал. А потом сказал: «Ребята, можете остаться в городе? Я хочу с вами потусить». Мы собирались улетать обратно прямо в тот же день. На концерте был еще один парень из Columbia по имени Тим Девайн, он возглавлял там отдел A&R, в общем, Тим увидел реакцию Рика Рубина и сказал: «Ладно, мы поменяем вам рейс, останьтесь еще на пару дней». Я вернулся в гостиницу и увидел на автоответчике сообщение от Гая Осири, одного из A&R-щиков, с которым я встречался в первой поездке в Америку, и Гай сказал: «Ребята, я знаю, вы сейчас в городе – вы просто обязаны выступить для меня», и я ответил: «Мы не можем, нашу поездку оплачивает Columbia», а он сказал: «Если вы не выступите для меня, вам придется снова лететь в Лос-Анджелес через неделю!», и я подумал: «Блин, вот так я точно не хочу». В общем, я сказал: «Перезвоню позже», позвонил Тиму Девайну и сказал: «Слушай, мы сыграем показательный концерт для еще одного лейбла, ты как на это смотришь?», а он ответил: «Не надо так делать, вы тут, вообще-то, на наши деньги». Я сказал: «А если я попрошу этот другой лейбл оплатить проживание в отелях?» Ему это все равно не понравилось, но я уже принял решение, [что] мы выступим. В общем, я позвонил Гаю и сказал: «Хорошо, вот мое предложение, если ты оплатишь проживание в гостиницах, а обратно мы полетим бизнес-классом, мы выступим!» Он согласился, и на следующий день мы дали показательный концерт для Maverick. Он пришел со Стивом Джонсом, остановил их после второй или третьей песни и сказал: «Вот ради таких моментов я и пришел в музыкальный бизнес, вы, ребята, просто очень крутые». Все происходило в репетиционной комнате. На следующий день он позвонил мне и сказал: «Слушай, у тебя лучшая в мире группа, я очень хочу подписать с ней контракт. Я знаю, что вами интересуется Columbia, но я гарантирую, что дам вам все, что вы захотите. Вот номер моего юриста». Я записал этот номер, отдал его своему юристу, и нам в самом деле буквально дали все, что мы попросили. Просто удивительно для группы, которая не была никому нужна. Когда я сказал ему, что контракт будет только для Америки, он был не очень доволен, но ответил: «Если это единственный способ их заполучить, я согласен».

И после этого с другими территориями уже было легче?

Да, примерно так и есть. Великобританию на самом деле мы оставили напоследок; следующую сделку я заключил с Тимом и Петрой из Motor Music, которые в Германии работали с Universal. Тим тоже был моим старым приятелем, который долго работал в A&R-отделе немецкого филиала Polydor, и я когда-то делал с ними альбомы. Он уже знал, что я работаю с группой, и проявил интерес, так что следующий контракт мы подписали с ним. А после этого мы нашли во Франции Naïve, совершенно новый независимый лейбл, организованный Патриком Зелником, который восемнадцать лет управлял Virgin France, а главой отдела поиска артистов и репертуара у них был Фредерик Ребе, который раньше работал на Sony Music, и у нас были совместные проекты. Они тоже согласились заключить с нами контракт, который мы попросили. В общем, мы поработали с Naïve, в Бенилюксе я подписал их на Play It Again Sam, опять-таки напрямую через Кенни Гейтса и Лео Ван Схака. А потом мы собирались подписаться на [британский] лейбл под названием Disco Valante, помните таких? Его владельцами были Энди Фергюсон – он был менеджером The Undertones – и Джулиан Палмер. Но они были «дочками» Sony, так что присылали мне предложения о контракте на 55 листах, которые совершенно не соответствовали тому, что мы обсуждали. А еще в это время я вел переговоры с парнем по имени Майкл Париси, тогдашним главой A&R-службы австралийского лейбла Mushroom. Ему очень нравилась группа, он считал их просто, блин, великолепными, и говорил, что Корда [Маршалл] был совершенно неправ, отказав им. И я сказал: «Ладно, забудь про Великобританию, я заключу с тобой контракт по Австралии». Я тогда был в Лос-Анджелесе, а Корда как раз летел через Лос-Анджелес из Австралии. Я встретился с ним в «Небесном баре» в гостинице «Мондриан», мы обсудили контракт по Австралии, а потом он повернулся и сказал: «А как насчет Великобритании?» А я ответил: «Ты сам отказал нам в Великобритании». Он сказал: «А вот сейчас я хочу вас подписать». Я сказал: «Корда, я тебя знаю, ты на следующей неделе уже передумаешь!» В общем, я записал условия контракта на салфетке и заставил его подписать. Я до сих пор храню эту салфетку – именно таким и вышел договор. И он был очень на меня обижен, потому что условия были фантастическими для нас, но дорогими для них. Собственно, это и был контракт – юристы потом в буквальном смысле списывали с салфетки. Вот как все было в Великобритании. И, если честно, слава богу, я знал, что Mushroom будет нашим лучшим вариантом, а Корда – отличный партнер, потому что когда он начал с нами работать, он сразу все понял.

Как финансировалась работа над Showbiz?

Посредством контракта с Maverick. Это был контракт на два альбома. Мы получили неплохой аванс, и я уже успел подсчитать, что его хватит на первый альбом.

И вы выбрали Джона Лекки?

Джон и так уже был почти что с нами. Я впервые привел Джона на концерт Muse в «Уотер-Рэтс», хотя еще до этого ставил ему все записанные демки. После концерта в «Уотер-Рэтс» он неплохо поговорил с Мэттом. А на CMJ он на самом деле приехал только для того, чтобы поддержать нас. Вопрос был только в том, чтобы найти подходящий лейбл, а потом сделать все так, как хотел Джон.

Вы были довольны альбомом?

Абсолютно. Мне кажется, он вышел очень хорошим. Мы практически не лезли в работу – мы полностью доверяли Джону, группа тоже ему доверяла, так что они пошли в студию и все сделали.

Пол Рив

Какие у вас были впечатления от альбома Showbiz?

Мне показалось, что это очень хороший первый альбом. Я был в восторге от работы с Джоном, потому что он был и остается одним из моих героев, так что для меня это была работа не только с группой, но и с Джоном. После окончания работы над любым альбомом какое-то время ты его просто слушать не можешь, но потом, когда я к нему вернулся, то решил, что он хорош. Я до сих пор считаю, что это хорошая, мощная запись и что это до сих пор их самый искренний альбом. Я гордился им, своим вкладом в него.

Ваш вклад в основном ограничивался прямолинейными поп-песнями, а вот с Джоном они уходили на более экспериментальную территорию, что потом продолжилось и на Origin…

Это просто «мое». Я сочиняю песни, и я люблю поп-песни как музыкальную форму. Вы на самом деле правы, я как-то раньше об этом не задумывался, если честно, и прог – полагаю, сейчас их жанр можно определить именно так, – это не «мое». Вещи вроде Uno или Unintended я считаю прекрасными поп-песнями. Я точно помню разговор, в котором убеждал Мэтта, что они должны записать Unintended, а он в своем типично мэттовском стиле ответил: «Ой, да у меня таких песенок вагон и маленькая тележка!» Он считал себя слишком взрослым для такого. Она на самом деле слегка не вписывается в контекст их тогдашнего творчества, но мне очень нравится эта грань композиторского таланта Мэтта, и я надеюсь, что когда-нибудь в будущем он к ней вернется, потому что как сочинителю поп-песен ему мало кто равен.

Мэтт Беллами

Примерно в то время нас катали в лимузинах и личных самолетах, хотя для этого было еще очень рано – мы продали всего одну пластинку. Я думал, что это все как-то странно, но определенно может куда-то привести. Когда все это провалилось и я опять вернулся к рисованию и декораторству, я был вдохновлен, решил, что если мы однажды смогли оказать такой эффект, пусть он и оказался мыльным пузырем, то сможем так сделать и снова. Лишь через несколько лет мы смогли позволить себе путешествовать на самолетах. Когда я в 18–19 лет побывал в лимузинах и самолетах, у меня, можно сказать, немного открылись глаза, но лишь через шесть лет я впервые сел в самолет по билету, который купил сам! Многие тогда говорили: «Они станут знаменитыми», а я думал: да, может быть, но не после первого альбома. Мне кажется, если бы мы стали всемирно известными в 20 лет, выпустив один альбом, потом бы все покатилось под откос.

Глава третья

Каждое поколение, как говорят, получает ту революцию, которую заслуживает.

В репрессивном обществе шестидесятых бунтарство означало вседозволенность, воплощением которого стало движение «детей цветов», а оформилось все в одни мокрые, распутные августовские выходные 1969 года в Бетеле, на севере штата Нью-Йорк, когда на ферме Макса Ясгура прошел Вудстокский фестиваль. За три дня там собралось полмиллиона человек, уставших от застегнутого на все пуговицы, негибкого общества и бессмысленной жестокости Вьетнама; они решили раздеться и слиться воедино.

В более либеральном обществе девяностых, однако, бунтарство означало насилие. Так что первая серьезная попытка воссоздать Вудсток в 1994 году оказалась тупоголовой, забрызганной грязью катастрофой, а в 1999 году пост-панковская американская молодежь, разозленная бессмысленной жестокостью первой войны в Персидском заливе, политически лоботомированная однобокой, выступавшей за войну прессой и опьяненная ню-металлическим нигилизмом Limp Bizkit, собралась на авиабазе Гриффисс и устроила там «Вудсток» своего поколения. Они тоже хотели создать собственный «бренд» бунтарства, как и их родители, но свобода, за которую они боролись, состояла в том, чтобы хорошенько набраться и что-нибудь разрушить.

Организация мероприятия тоже была не на высоте. Фестиваль устроили на свалке опасных для жизни отходов, промоутеры собирались заработать на нем как можно больше денег (эта философия прямо противоречила контркультурным идеям исходного «Вудстока»), цены на билеты были высокими, а приносить с собой еду и воду не разрешалось. После тщательного обыска на входе у посетителей отбирали бутылки с водой, после чего впускали на заасфальтированную территорию, где в 38-градусную жару негде было укрыться в тени, и там они обнаруживали, что официальные поставщики фестиваля берут по 4 доллара за бутылку воды, 12 долларов за пиццу и 15 долларов за пакет со льдом. Когда продавцы попросили у организаторов разрешения снизить цены, те отказались, заявив, что это лишит их прибыли. Две сцены находились на огромном расстоянии друг от друга, а туалетов для такого количества посетителей оказалось недостаточно; когда они начали переполняться, разгневанные рокеры перевернули несколько туалетов и даже вырвали из земли водопроводные трубы. Состав, опять же, тоже не вызывал особенно спокойных и любовных чувств – рядом с ветеранами Вилли Нельсоном, Dave Matthews Band, Джорджем Клинтоном и Брюсом Хорнби выступали Limp Bizkit, Metallica, Rage Against The Machine, Megadeth и Korn.

Когда Muse вышли на главную сцену в воскресенье днем – для зрителей это был финал трех мучительных и очень затратных дней, – они увидели, что фестиваль приближается к критической точке. Территория была завалена мусором и экскрементами, зрители что-то скандировали и стучали в барабаны, словно протестуя, а вдалеке даже начались драки. Костры уже разожгли, но настоящий хаос начался лишь через несколько часов, когда Limp Bizkit исполнили гимн балбесов Break Stuff, а певец Фред Дёрст катался по фанзоне на куске картонной стены, оторванной от звукорежиссерской вышки, словно на доске для серфинга. Во время сета Red Hot Chili Peppers, закрывавших фестиваль, на песне Under The Bridge загорелась одна из аудиовышек, и после этого загорелось множество костров; группа лишь подлила масла в огонь, сыграв Fire Джими Хендрикса с благословения сестры Джими. Измученная жарой, раздраженная толпа устроила настоящий погром, разрушая или поджигая туалеты и временные постройки, переворачивая и грабя торговые машины и кассовые аппараты. Техническую команду MTV эвакуировали, боясь за их безопасность; позже сообщалось о 38 арестах, четырех изнасилованиях и одном умершем.

Молодежь девяностых получила ту революцию, которую заслуживала. Muse, уехавшие с фестиваля задолго до того, как начались проблемы, позже говорили, что хорошо там повеселились, и шутили, что беспорядки, скорее всего, начались из-за басовых партий Джона Энтвистла. Но Мэтт Беллами, оглядываясь на события «Вудстока‐99», увидел в его ярости и реве слепую, быковатую Америку, которой лгали и которую полностью подчинили себе власти и пресса, разгневанную и раздраженную тем, что оказалась на самой нижней ступени общества, которое никак не может контролировать, и вымещающую свой гнев на некое расплывчатое понятие «власти» единственным известным ей способом.

И он задумался. Когда Стивен Далтон из NME в том году брал интервью у Беллами в Нью-Йорке, Мэтт пожевывал большую сигару в шикарном манхэттенском отеле, примеряя на себя мечту американской мегазвезды, и его вдруг охватили опасные мысли. Постепенно появлялась на свет новая грань Мэтта Беллами – он превратился в молодого человека, который не боялся называть себя измученным и истерзанным многочисленными горестями мира. Его сильно ошеломили события Вудстока, и он увидел нисходящую спираль в американской культуре, окружавшей его, заметил признаки надвигающегося апокалипсиса. «Вокруг очень много страха, люди пытаются его отрицать, но он есть. А когда это закончится, надеюсь, дальше будет что-то хорошее. Или это, или невероятно плохое, ха-ха-ха! И тогда закончится ВСЕ…»

* * *

Хотя во время стремительного девятидневного тура по Америке в том июле Muse не увидели больше никакого страха и ненависти, они, безусловно, заметили некоторые другие крамольные недостатки американской культуры. Самым заметным из них было безразличие. Если вы новая группа, которая не играла в каждом курятнике и амбаре Америки два последних года или не записала песни, которая звучала по радио, в саундтреке к фильму или видеоигре, вы никто. Muse осознали это, сыграв серию небольших концертов в Бостоне, Чикаго и Сан-Франциско и завершив все выступлением в «WEA-Конвеншн» в Лос-Анджелесе; они играли в залах, где собирались примерно три десятка диджеев и людей из музыкальной индустрии – собственно, единственных людей в любом городе, у которых была хоть какая-то причина знать о них. Единственным исключением стало инди-заведение «Брауни» в нью-йоркском Ист-Виллидже, где манхэттенские музыкальные воротилы наперебой записывались в список гостей, а потом просто не пришли в маленький бар их послушать. MTV зарезервировал столик, Энтони Кидис из Red Hot Chili Peppers торчал у бара. Остальную часть аудитории составила горстка представителей индустрии и два фаната, реально заплативших деньги; они принесли с собой плакатик с надписью «Тинмут».

Вторым недостатком стала самая мучительная американская гастрольная традиция – встреча с диджеями. В Америке нет единой национальной радиостанции вроде BBC Radio One, так что власть в продвижении групп принадлежит диджеям с местных и университетских радиостанций, и от гастролирующих коллективов всегда ждут, что они нанесут визит на главную альтернативную радиостанцию каждого города, где выступают, и лично поблагодарят диджеев за то, что они ставят – или хотя бы собираются ставить – их песни. Проблема была только одна: Muse об этом никто не сообщил. Строго следуя расписанию, они приехали на радиостанцию в первом гастрольном городе с гитарами, ожидая, что сыграют там акустический сейшн, но обнаружили в здании не музыкальную студию, а зал для собраний, где на длинном столе лежала куча еды. За ним сидела примерно дюжина сотрудников радиостанции, которые, не обращая на них никакого внимания, сосредоточенно жевали. Когда они спросили кого-то, где можно расставиться и куда подключиться, им со смехом ответили: «Вы не будете играть!», после чего неразборчиво поблагодарили за «проставу» пиццей. Оказалось, что Maverick представили все так, словно Muse купили еды для всех сотрудников радиостанции. Впрочем, после пары подобных казусов Maverick все-таки организовали для Muse настоящие акустические сейшны: к тому времени, как они добрались до Лос-Анджелеса, для них договорились об эфире в передаче KCRW Morning Eclectic; позже бутлег этого шоу вышел под названием Muse Live On 89.9 KCRW Radio – The Showbiz Acoustics. Они исполнили Sunburn, Falling Down, Overdue, Uno, Cave, Unintended и Muscle Museum.

После «WEA-Конвеншн» Muse полетели прямо в Германию, потому что Европа уже ждала. С тех самых пор как группа подписала европейские контракты, лейблы буквально упрашивали их провести полноценные гастроли, и Muse составили обширные планы. Это решение помогло им заработать огромное уважение и преданность европейских фанатов, которые часто обижались, что любимые британские группы игнорируют их или если и доезжают, то по минимуму, и польза оказалась видна сразу. После остановки на Rees Haldern Pop Festival в Германии они добрались до Route Du Rock в Сен-Мало, и этот фестиваль стал одним из пиков их ранней карьеры. Всего полтора месяца назад они выступали в Париже на радиошоу перед 500 восторженными зрителями; в тот день послушать их в Сен-Мало собрались девять тысяч человек. Обрадовавшись практически мгновенному успеху во Франции (особенно после разочаровывающего опыта в США), в следующие полтора года Muse устроили несколько туров по континенту, и их аудитория взрывалась благодарностями и восхищением в адрес группы, которая явно хотела вернуться и снова и снова играть для зрителей.

Поняв, что Европа – это их «вотчина», группа поехала в немецкий Кёльн и три дня устраивала там самые причудливые концерты – от вечеринки в честь пятилетия лейбла Motor до афтерпати Visions, от уличного праздника, который показывали на телевидении, до фестиваля, который так и назывался Bizarre («Причудливый»). Они с нетерпением ждали возможности исследовать эти интереснейшие новые территории, но сначала им нужно было вернуться домой. В конце концов, их там ждали неотложные дела.

* * *

В сентябре у Криса родился первый сын, Альфи Уолстенхолм. Когда его подруга Келли впервые предложила это имя, он заартачился, сказав, что оно звучит как имя какого-нибудь наркодилера, но, впервые увидев сына, Крис сразу понял по его нахальному личику, что он действительно Альфи. Сами роды довольно легко вписались в убийственный гастрольный график Muse; единственной проблемой, связанной с ними, стало то, что Крис опоздал на первое выступление группы на Редингском фестивале. Это, конечно, стало вехой для Muse (хотя пока что их карьера еще не «удалась» – они не были хедлайнерами на главной сцене), но товарищи по группе не обиделись на Криса за то, что его поезд задержался, когда он спешил к ним прямо из роддома, и пришлось сократить их дневной сет на сцене «Карлинг-Премьер» – маленькой сцене для новых групп, которую в тот день окружили восторженные фанаты, слышавшие их на «Гластонбери» и в других местах.

Если Крис, которому было всего 20, воспользовался первой же возможностью ухватиться за взрослую жизнь и остепениться еще до того, как карьера Muse стала слишком лихорадочной (еще он примерно в это же время перестал слишком много пить перед концертами, чтобы меньше лажать во время выступлений), то его товарищи по группе воспользовались успехом Muse, чтобы насладиться совсем другой стороной жизни. Фанатки, сопровождавшие группу на гастролях, обычно уходили с Домом (у него одного не было пары) и с техниками (эти ребята только открывали для себя гастрольную жизнь), Дом и Мэтт все больше склонялись к богемной жизни, полной алкоголя, травки и всевозможных забав и дурачеств.

И пока Крис закупался детскими игрушками, Мэтт засматривался на самую крутую игрушку для мальчиков. Получив первый в жизни большой чек, он купил себе ракетный ранец[52]. По крайней мере, именно так, истекая слюной, это устройство назвала пресса. На самом деле это был парамотор – по сути, параплан, к которому приделан пропеллер, приводимый в движение 50-кубовым мотором. Надев его на спину, можно подняться вверх на три с лишним километра, если, конечно, есть достаточные запасы кислорода. Мэтт читал об этом устройстве и всегда хотел иметь такое, воображая себя Человеком-ракетой, так что, заработав первые серьезные деньги, тут же потратил на него 6000 фунтов. Он собирался летать на нем над фестивалями с огромным баннером «Приходите на концерты Muse» или взять его на американские гастроли и полететь на нем в Гранд-Каньон, подняться на восемь тысяч футов, выключить двигатель и спланировать в бездну.

В свободное между гастролями время в следующие несколько лет он ездил с парамотором на аэродром Кембл в Котсуолдс и взлетал вверх примерно на 900 метров. Сначала, поднимаясь, он кружился на месте, а потом летал, куда ему хотелось, замечательно проводя время, чувствуя, словно он на следующей ступени эволюционной лестницы, далеко впереди разносящих туалеты недочеловеков из Вудстока. Но на высоте более 900 метров перед глазами все начинало немного расплываться, и Мэтт так и не нашел времени до конца завершить инструктаж. Постепенно любимым экстремальным времяпрепровождением Мэтта вместо парамотора стал дайвинг.

Другие дела Muse осенью 1999 года были куда более приземленными. На концерте Borderline к ним подошла американская группа, тоже называвшаяся Muse; они владели правами на использование этого названия на концертах, так что Taste Media пришлось срочно заняться трансатлантическими коммуникациями, чтобы гарантировать, что американские Muse, которые собирались распадаться, отдадут британским коллегам права на название (им это удалось). Кроме того, Сафта Джеффери вел переговоры по контрактам на дистрибуцию в Японии и Скандинавии, чтобы пополнить список из уже имевшихся четырех контрактов и сделать сеть своих глобальных завоеваний еще шире. Кроме того, Muse ждало первое выступление на телестудии – в Париже, для Canal+ (они исполнили Uno), – а за этим последовал небольшой (из пяти концертов) гастрольный тур по Великобритании, который был важен с точки зрения раскрутки их песен.

Альбомная версия Cave вышла на сингле 6 сентября[53] на двух дисках: на первом содержался ремикс Cave и Twin, переименованная перезапись Balloonatic с компиляции Helping You Back To Work Volume!; на втором – Coma с The Muse EP и Host, новая песня с уже знакомыми нотками: она звучала словно мольба отпустить из разрушающих душу отношений (или места). Когда Muse полетели обратно в Америку, чтобы провести три недели рекламных интервью в поддержку грядущего дебютного альбома (в том числе они дали один концерт в Нью-Йорке, в клубе «SOBs»), сингл тихонько собрал похвалы рок-прессы как «сингл недели» и, попав в чарты на 53-е место, подобрался достаточно близко, чтобы замахнуться и на топ‐40.

После почти целого года солидной подготовительной работы настало время большого скачка вперед. Как говорят в более драматических кругах индустрии развлечений, настало время шоу.

* * *

4 октября 1999 года дебютный альбом Muse стал громом среди ясного неба в Британии, где в это время звучит безликая и откровенно скучная рок-музыка[54]. Альбому удалось расцветить пейзаж сразу нескольких жанров. На нем и сложные рокерские рифы и цепляющие поп-мелодии, выходит, общее настроение пластинки тяготеет к ню-металу? Если да, то группы вроде Korn, Limp Bizkit и Slipknot (вызывающая беспорядки группа рок-фриков, одетых в пронумерованные комбинезоны и адские хэллоуиновские маски и знаменитых тем, что отливали друг на друга на сцене и носили в банках мертвых ворон, чтобы нюхать, когда им хотелось попасть «в особую зону»), сделали жанр, по крайней мере в глазах мейнстримовой прессы, в лучшем случае мерзким развлечением, а в худшем – плохой шуткой в бейсболке. Muse на задней стороне обложки были одеты в черное и играли эпичную оперную гитарную музыку а-ля The Bends: они новые Radiohead? Если да, то они опоздали на четыре года – сами Radiohead уже отвернулись от такой грубой патетики, два года назад записав OK Computer, а сейчас, по слухам, они работали над экспериментальным, минималистическим, «ноутбучным» альбомом. Альтернативная музыка утратила вкус к помпезным рок-гитарам и нашла утешение в симпатичных мужчинах в кардиганах и меховых шапках. Копии альбома, разосланные журналистам, определенно привлекали внимание: компакт-диск прятался между двумя прозрачными квадратными листами плексигласа, скрепленными в центре пластиковыми гайкой и болтом, а к передней части был приклеен маленький гаечный ключик[55], но было совсем неудивительно, что Showbiz, пусть и не попал под полноценный удар критической рапиры, получил от нее немало уколов.

Мрачная фотография группы в черной одежде на задней обложке, а также загадочное оформление – изображение безликой космической леди в белом мини-платье, ступающей в вулканическое озерцо на далекой планете льда и огня, – вызвали обвинения в притворстве и подозрения, что группа на самом деле тайные киберготы. Одни рецензенты нашли туманные, тоскливые стихи Мэтта раздражающими, другие же отмечали их общую привлекательность: достаточно рóковые для металлистов, достаточно мелодичные для попсовиков и достаточно жалобные для фанатов инди. Регулярно упоминали Suede, Nirvana, Mansun и (о да) Radiohead; слова «вагнеровские сверхгимны» впервые появились в рецензиях на Muse именно тогда и поселились в них на ближайшие лет десять; оценки редко поднимались выше шести баллов из десяти. Showbiz получил сдержанное полуодобрение, настороженные, но заинтригованные рецензенты подходили к нему так, как подошли бы к какому-нибудь пульсирующему инопланетному созданию, сбитому на дороге.

Критики не изувечили альбом настолько, чтобы мгновенно убить карьеру группы, но в то же время и не писали восторженных, почти оргазмических рецензий, после которых Muse купались бы в обожании прессы примерно полгода, после чего исчезли бы навсегда, так что Showbiz в первую неделю выполз на 69-е место в чартах. Его купили все бешеные фанаты Muse… и, по сути, больше никто. Группа была в турне по средних размеров университетским залам на разогреве у Skunk Anansie, когда до нее дошли новости, и Мэтт, Дом и Крис постепенно начали осознавать истинное положение дел и предстоящий объем работы. Если взрывные живые концерты помогают найти новых фанатов, а их записи покупают только фанаты, то придется гастролировать и гастролировать, словно от этого зависит их жизнь. А на той развилке на неровном пути к успеху им на самом деле так и казалось.

Но, пока они переворачивали страницы гастрольных расписаний, которые присылали им все чаще, – гастроли для них уже распланировали вплоть до нового тысячелетия практически без отдыха, – до них дошла еще одна волшебная новость. Продажи во Франции – где Showbiz продавался уже целый месяц, а рецензии в журналах не такие циничные и не стремятся угодить определенной сцене, – оказались в пять раз выше британских: удалось продать уже 35 000 экземпляров, и это число только росло. Похожий спурт наблюдался и в Германии. В континентальной Европе Showbiz стал небольшой сенсацией.

Хватит уже «наращивать местную фан-базу»; пришло время отправиться в путь и дать европейским лейблам то, что они просят.

* * *

Сказать, что разнообразные европейские гастроли Muse в конце 1999-го и начале 2000 года были бурными – значит ничего не сказать. Они были волнующими, напряженными, подавляющими, пьяными, жестокими, вдохновляющими и чертовски смешными. И едва не свели Muse с ума.

Первое, что их поразило, – зрители. Огромные, орущие, кишащие толпы. Сначала они провели вместе с Pavement небольшие гастроли по Германии, потом поехали во Францию при поддержке журнала Les Inrockuptibles, и прием группу просто изумил. На концертах Pavement в клубах «Лого» (Гамбург), «Кнааке» (Берлин) и «Инкогнито» (Мюнхен) немалая часть зрителей собиралась именно на них, а не на эксцентричный альт-роковый коллектив Стивена Малкмуса, а турне Les Inrockuptibles из пяти концертов началось с аншлагов, где все скандировали их название, а закончилось откровенным хаосом. Приехав с акустического сейшна для парижского радио Oui FM 11 октября в «MCM-Кафе», где их ждал телевизионный концерт для канала MC, они обнаружили, что в зал набились 500 человек, а еще 500 собрались у входа и требовали впустить и их; на концерте едва не начались беспорядки, фанаты, зажатые толпой, были вынуждены лезть на сцену. Похожая картина была и на концерте в Virgin Megastore, куда не смогли попасть буквально сотни желающих.

Посреди всей этой шумихи Франция, возможно, упустила важный эволюционный шаг в композиторском мастерстве Беллами: на тех гастролях исполняли несколько песен, предназначавшихся для обратных сторон сингла (Recess и Do We Need This, которыми восхищаются разве что самые оголтелые мегафанаты), но прошлым вечером в Тулузе они устроили премьеру новой песни под названием Nature_1, в которой Мэтт впервые рассуждал на апокалиптические темы. Обращаясь не то к возлюбленной, не то к Богу, не то к политической говорящей голове, не то к самому себе (в зависимости от вашей интерпретации), Беллами сравнивает в песне разрушенные отношения с землетрясением, прорванной плотиной, стихийным бедствием. Повидав мир, он начал рассуждать о глобальных вещах.

Второе, что шокировало Muse, – то, насколько сильно они могут сломаться. Беллами по-прежнему сильно нервничал и отказывался общаться с людьми до концертов, но после того, как зрителей на них стало больше, он начал превращаться в настоящего «маньяка контроля». Все это сопровождалось потоками алкоголя и легких наркотиков и гастрольной дезориентацией, когда каждый день похож на предыдущий, словно в «День сурка», и попытками осознать, каково же его место в этом головокружительном новом мире рок-успехов, и в конечном итоге Мэтт стал чувствовать себя отрешенным от внешнего мира.

У него регулярно начало все плыть перед глазами, он часто уходил после концертов один – или гулять по городу с фанатами, или в свой номер напиваться, – а когда его злили ошибки, совершаемые по большому счету неопытной, а иногда и откровенно хаотичной командой техников (в основном она состояла из старых приятелей из Девона и бездомных ребят, которых группа просто пожалела), у него начинались приступы гнева: на одном концерте в Вене Мэтт со всей силы толкнул в Криса усилитель на колесиках, в товарища по группе не попал, но зато усилитель врезался в микшерный пульт, нанеся ущерб на тысячи фунтов. (После этого Muse навсегда запретили арендовать аппаратуру в Австрии и Германии.) На большинстве концертов Мэтт разбивал свою гитару и усилители и барабаны Дома, кружась по сцене, словно дервиш-разрушитель[56]. Он никогда не планировал ломать инструменты или аппаратуру заранее, но если на концерте была злобная, разрушительная атмосфера, он часто пытался извлечь звуки чистой ярости из гитар, которые просто не выдерживали такого насилия. Аппаратура очень редко переживала европейские гастроли Muse.

Ну и, конечно, все казалось просто огромным. 16 ноября по приглашению Энтони Кидиса Muse выступила на разогреве у Red Hot Chili Peppers в парижском «Берси». Закрытые помещения больше, чем «Берси», найти очень трудно: шестнадцать тысяч мест, дальняя стена в нескольких световых годах от сцены – по сути, это настоящий стадион под крышей, где трудно играть даже самым опытным командам. Для Muse день выдался просто сумасшедшим: по пути в Париж из Кёльна (где они сыграли еще несколько концертов с Pavement) их гастрольный автобус сломался и задымился посреди леса, что вызвало у них приступ паники в духе «Ведьмы из Блэр». Все-таки добравшись до места, они зашли в гримерку к Фли (басисту RHCP), чтобы поздороваться, но обнаружили его в процессе медитации. А потом они вышли на самую большую сцену, на которой доводилось играть, собираясь снести с «Берси» крышу своими дичайшими сценическими выходками во время первой песни Uno, но начались какие-то проблемы с проводами, и им пришлось играть, не сходя с места. Тем не менее это выступление, а также другие концерты с RHCP, в «Альстердорфер Шпортсхалле» (Гамбург) и «Патинуар» (Бордо), открыло «большую группу» внутри Muse: играя перед небольшими, незаинтересованными аудиториями на разогреве у других групп на протяжении большей части года, они обратились внутрь себя, но вот перед такими огромными, в основном благодарными толпами зрителей Muse переставали сдерживаться – они могли даже посмеяться на сцене, как когда-то в спортзале Тинмутского общественного колледжа. Эхо на арене ощущалось приятным и знакомым, они чувствовали себя как дома. Если бы вы тогда сказали Muse, что спустя пару альбомов они сами выступят в «Берси» хедлайнерами, они бы рассмеялись, но, скорее всего, поверили вам.

Тогда, впрочем, они не верили своему счастью, познакомившись с Дейвом Гролом. Foo Fighters, бывшая группа барабанщика Nirvana, тоже выступала в «Берси», и восторженные Muse после концерта тут же его нашли. Ворвавшись в гримерку Foo Fighters, они выпили вместе с дружелюбным богом рока («Мне нужно, блин, набухаться хорошенько, чтобы звучать так же хорошо, как вы сегодня!» – воскликнул тогда Грол), а потом исчезли вместе с ним в неизвестном направлении на четыре часа. Когда они вернулись – перед самым отправлением автобуса в Бордо, – Мэтт был настолько пьян, что не мог говорить, Крис засыпал на ходу, а Дом ухмылялся от уха до уха, прикладываясь к бутылке Jack Daniel’s. То было начало великолепной, неуравновешенной дружбы.

Эта дикая, ставшая откровением поездка по Европе ненадолго оторвала Muse от реального мира, но вскоре им предстояло не самое приятное возвращение в Тинмут.

* * *

Они ждали, что в ноябре вернутся в Девон героями. Местными ребятами, добившимися многого, первой группой, которая начинала в Тинмуте и вышла на европейский уровень.

Неделя, в конце концов, была праздничной. Они только что отыграли для шестнадцати тысяч новых изумленных фанатов в «Берси», а за два дня до того концерта выпустили на сингле свою лучшую песню: Muscle Museum получила заслуженный релиз на двух дисках 22 ноября. Первый диск сопровождался концертной акустической версией основной песни и Do We Need This, зловещей трехаккордовой фортепианно-перкуссионной[57] композиции, которая перерастает в характерную «мьюзовскую» риффоманию в припеве и, судя по всему, посвящена пустопорожней природе славы («She only exists when she’s on a screen»[58]); на втором диске вышли Pink Ego Box (ранее называвшаяся Instant Messenger) и кульминационным крещендо из искаженных гитар и шума под названием Con-Science. Muse устроила марафонскую церемонию подписания синглов Muscle Museum, дав автографы почти на всех виниловых экземплярах; дошло до того, что большей коллекционной редкостью считаются неподписанные копии. Хулиган Мэтт решил подшутить и написал на нескольких копиях сингла номер мобильного телефона Дома на случай, если фанатам захочется ему позвонить; Ховарду позже пришлось сменить номер, когда ему прислали целую кучу хихикающих голосовых сообщений.

Продажи Showbiz оставались стабильными, и, понимая, что время Muse практически пришло, Taste Media и Mushroom устроили Muscle Museum большую рекламную кампанию, сняв на песню сразу два клипа[59]: один – монтаж концертных выступлений в Европе, для попсовых каналов, которые смотрят дети, другой – для американского MTV, намного более пугающий и мрачный. Его сняли в обшарпанном школьном спортзале в Лос-Анджелесе в сентябре, во время рекламной поездки; режиссером выступил Джозеф Кан, известный в первую очередь клипами в жанрах рэп и R&B, но в ту пору уже занимавшийся и мейнстримом, он снял клипы, в частности, для Брайана Адамса и Backstreet Boys. В клипе изображались обычные люди, которые занимались своими обычными делами, а потом вдруг начинали безудержно заливаться слезами. По словам Мэтта, клип вышел «невероятно дорогим», что стало очередным признаком того, что Maverick устраивает слишком много шума и тратит слишком много денег, а это и так уже начинало беспокоить группу. И, хотя образы были довольно-таки сюрреалистичными и двусмысленными (в финальную версию видео не попали, например, кадры с обнаженными девушками на кроватях и унитазах), но даже они оказались сдержанными по сравнению с тем, что предлагали другие режиссеры – от одних идей группа отказалась, посчитав их слишком извращенными, например, от восьмилетнего мальчика, который ходит повсюду со шприцем, наполненным молоком, и брызгает им в лица прохожих, другие же просто сочла неуместными – например, начальные кадры, в которых музыканты пьют из заправочных шлангов.

Благодаря клипам и попаданию в «список C» Radio One (важнейший шаг для новых групп в Великобритании) Muscle Museum подобрался практически к самому подножию чартов (сингл дебютировал на 43-м месте). И, хотя лейбл уже наверняка хотел к этому времени большего успеха, Muse совершенно не интересовали цифры и места в чартах, и они приехали обратно в Девон, считая себя местными героями и ожидая – может быть, по наивности, – что родной город будет купаться в их новообретенной славе. Но, приехав на акустический сейшн для BBC Radio в Эксетере через неделю после концерта в Берси, 24 ноября, группа немало удивилась совсем не радужному приему со стороны местной прессы.

В тот день в газете South Devon Herald Express, которая до этого игнорировала группу, появилась фотография мэра Тинмута Винса Фаско, выбрасывающего альбом Showbiz в мусорный бак.

Тинмутским авторитетам, как оказалось, совсем не понравился комментарий Криса о городе, сделанный несколько месяцев назад. Как и положено местным политикам, стремящимся сделать эффектную фотографию, они оскорбились, услышав, что Тинмут – скучное место для детей, а также прочитав в нескольких национальных интервью, что город переполнен наркотиками. «Если говорить о наркотиках, то Тинмут не хуже любого другого города, – возмущался мэр Фаско в статье. – Говоря гадости о родном городе, в котором им многие помогали с музыкой, сейчас, добившись первой славы, они демонстрируют черную неблагодарность». Надеюсь, что журналист, записывавший это интервью, подобно тем, что присутствовали на самых смешных пресс-конференциях Комического Али[60], видел груженные наркотиками корабли, швартовавшиеся буквально за плечом мэра Фаско, но Muse уж точно не упали духом, услышав эти лихорадочные разглагольствования.

Отказавшись от встречи с мэром, который после этого интервью хотел пожать им руки и сфотографироваться, группа сыграла на сейшне BBC, где устроила премьеру новой песни, которую могли слушать даже бабушки – утяжеленную версию композиции Feeling Good, написанной Энтони Ньюли и Лесли Брикассом и популяризированной джазовой певицей Ниной Симон. На этом выступлении песня была исполнена под гитару, а не под фортепиано, как в более поздних версиях. Мэтт уже давно пытался написать похожую песню, потому что это была одна из любимых маминых пластинок, но, так и не сумев сравниться с оригиналом, решил просто его перепеть. Тем не менее их постметаллическая версия добавила напряженной сексуальности и силы к прокуренной чувственности оригинала – своеобразное обновление знакомого хита, благодаря которому получается современная классика и легендарная песня становится «своей» для новой группы, примерно как I Am The Walrus для Oasis или Hallelujah для Джеффа Бакли. Третий куплет Беллами спел через мегафон, что лишь добавило ощущения «красивого осквернения» классики.

Впрочем, местный седовласый контингент не удалось завоевать одной ностальгической ноткой. В интервью на пенсионерском радио в тот день Muse просто завалили жалобами об их поведении и музыке, когда открылись звонки в прямой эфир, и даже сам ведущий обратился против них, сказав, что ненавидит их альбомы, когда их сиденья в студии еще не успели остыть.

Из-за невероятного стресса Мэтт еще больше замкнулся в себе, и перед вечерним концертом в эксетерском «Лемон-Три» у него началась сильнейшая мигрень. В зале были друзья и родственники группы и небольшая армия местных фанатов, и нужно было обязательно показать, что вся эта шумиха не зря. Но зрители оказались полной противоположностью телефонных жалобщиков: зал полнился восторженными криками, песням с обратных сторон синглов аплодировали даже громче, чем самим синглам, и Muse окончательно убедились, что на родине их все же поддерживают. Атмосфера настолько воодушевила их, что Muse даже сыграли инструментал в стиле Nirvana в честь памятной встречи с Дейвом Гролом.

Этот концерт успокоил Muse. После него Крис на две недели уехал домой, чтобы побыть с семьей, а Мэтт сосредоточился на новообретенном успехе и попытался его осмыслить. Для Мэтта это было время резких перепадов, в том числе связанных с жильем – вскоре ему пришлось съехать с квартиры в Эксетере, потому что каждый раз, возвращаясь с гастролей, он обнаруживал, что в его комнате живет какой-то очередной пьяница и наркоман, которого с большой неловкостью приходилось выдворять. Кроме того, желание записать второй альбом (половину которого он уже сочинил на закулисных фортепиано, на которых играл везде, где они стояли) летом 2000 года пришлось подавить, потому что он не хотел, чтобы второй альбом вышел слишком похожим на первый. Побывав на нью-йоркском концерте Тома Уэйтса, блюзмена-экспериментатора с хриплым голосом, с чьими работами, наряду с Джими Хендриксом и Капитаном Бифхартом, их познакомил Джон Лекки во время записи Showbiz, Muse получили мощный заряд вдохновения и странные идеи для второго альбома – использовать кости в качестве перкуссии, задействовать инструменты вуду и… ну… сочинять стихи получше. Мэтт остался недоволен своими текстами на Showbiz, позже заявив, что наполовину они состояли из реального опыта, а наполовину – из чистой, незамутненной ненависти ко всему, в том числе к себе, вдохновленной темной стороной характера, которая, как он считал, есть у всех. «Вы можете либо стать жестоким и пойти убивать людей, – сказал он одному интервьюеру, – либо играть в рок-группе». Формировались амбициозные планы, и этим теориям требовалось время, чтобы хорошенько вызреть.

Помимо всего прочего, Мэтт стал на гастролях читать все более научные и колоритные книги. Когда его тексты стали отходить от проблем изгоя в маленьком городе в сторону более глобальных тем, Мэтт начал читать о теории струн, погрузившись в «Элегантную Вселенную» Брайана Грина и «Гиперпространство» Митио Каку, расширяя свои идеи о физике Вселенной далеко за пределы суеверий и спиритической доски. На последних гастролях Muse в 1999 году, где они выступали на разогреве у свирепых помп-рокеров Live в Великобритании и Европе, Мэтт изменил свое поведение: с подхалимством можно справиться; гедонизм, по крайней мере, в разумных пределах, разрешен, вечеринки, которые устраивали Red Hot Chili Peppers для своей технической команды после каждого концерта, открыли ему глаза на всевозможные экстравагантные послеконцертные выходки, и Muse были не прочь так же повеселиться в поездках вместо того, чтобы просто пропускать по несколько стаканчиков пива в «Трэвел-Инн» перед сном. Они стали приглашать на закулисные вечеринки фанатов, ходить после концертов по местным барам, осматривали достопримечательности городов, в которых выступали, и иногда просили для себя легкие наркотики – в Мюнхене Muse попросили у лейбла немного травы, а им привезли ее столько, что остатки (весьма приличных объемов) пришлось перед отъездом отдать очень благодарному Эверласту (рэперу и бывшему лидеру House of Pain).

Мэтт уже меньше страдал от стресса и нервов на последних концертах турне в Копенгагене, Стокгольме, Осло и Дюссельдорфе[61], и к Рождеству к нему вернулась прежняя целеустремленность и сосредоточенность; он начал привыкать к своей лихорадочной, головокружительной новой карьере и статусу восходящей поп-звезды и понимать их. Началось лучшее время в его жизни.

И, по совпадению, он писал еще и песню своей жизни.

* * *

Празднование миллениума в Англии оказалось пшиком. Фейерверки были не так хороши, как в Сиднее, человечество не откатилось обратно в темные века из-за всеобщего отказа компьютеров, а первые посетители Купола тысячелетия быстро поняли, что просто зря выкинули деньги; никто еще лет пять не понимал, что же теперь делать с этой перевернутой белой кастрюлей.

Нет, настоящие фейерверки в честь нового тысячелетия зажглись через шесть дней в амстердамском клубе «Парадизо» на 1200 человек. Во время сета из 17 песен – самого длинного в карьере Muse на тот момент, – который открылся джазовым огненным вихрем Feeling Good и в рамках которого состоялась премьера тихой, трогательной новой песни Screenager, посвященной огромному расстоянию, на которое технология раздвигает людей в поколении, попавшем в рабство к телевидению и Интернету, произошло нечто чудесное, что по-настоящему вытолкнуло Muse из аутсайдерской инди-лиги в сторону стадионной стратосферы.

Из шквала гитарного шума вырос змеящийся рифф, один из величайших в истории человечества, извиваясь по грифу гитары Мэтта Беллами, словно пытаясь вывернуться и сбежать куда-то за пределы песни. Примерно на половине восходящего, цепляющего мелодичного цикла он врезается в кирпичную стену перегруженного баса и грохочущих ударных, а потом запинается, словно споткнувшись, Мэтт подходит к микрофону и тембром, максимально приближенным к баритону, шепчет первые слова: «I’ve exposed your lies, baby…»[62]

Никто, даже сам Мэтт (который составил текст из случайных фраз, приходивших в голову), в точности не знает, о чем песня Plug In Baby: о его гитарах, о дезорганизованном поколении Интернета, о какой-то будущей реальности в стиле «Матрицы», где человек сражается с машиной, о концепции вложения «души» в неодушевленный предмет вроде компьютера, о гастрольном образе жизни, – все эти предположения выдвигались фанатами, критиками или даже самой группой. Впрочем, одно зрители и в «Парадизо» тем вечером, и во всех залах, где Muse выступали в следующие два с половиной года, знали точно: это песня, размером и яростью напоминающая извергающийся вулкан Кракатау, а исполненный практически йодлем припев «My plug in baby crucifies my enemies/When I’m tired of giving»[63] цепляет настолько, что не подпрыгивать под него невозможно. Plug In Baby была не просто лучшей на тот момент песней Muse: она стала первой из тех, что вошла в золотой фонд. С этого момента концерты Muse были не просто приятными – их невозможно было пропустить.

Амстердамский концерт, на котором половину аудитории составляли ярые фанаты, а половину – любопытные ребята-рокеры, которым было интересно, что за шум вокруг этой группы, должен был первоначально проходить в зале на сто мест, и в другое место его перенесли буквально в последнюю минуту. Та же история повторилась и на следующей неделе во Франции, где Showbiz прочно обосновался в чартах: все билеты на парижский концерт в «Элизе-Монмартре» были очень быстро проданы, так что организаторы быстро назначили еще один концерт, в зале «Батаклан» на три тысячи мест, после остальных французских концертов в январе. В Великобритании все билеты на февральский концерт Muse в лондонском «Юнионе» расхватали так быстро, что агент группы начал планировать подъем на следующую ступеньку лондонской концертной иерархии – хедлайнерский концерт в легендарном театре «Астория». Showbiz продавался неплохо, хотя так и не добрался до чартов, но вот слухи о том, насколько великолепна Muse вживую, явно распространились широко.

Самим Muse казалось, что они делают первые шаги на пути к настоящей большой славе. Мэтт понимал это по вниманию, которое получал от фанатов – особенно настойчивые девушки начали зажимать его в углу гримерки. Поначалу они казались вполне нормальными, но потом, когда он начинал собираться, они заливались слезами, говорили, что влюблены в него и даже бросили своих парней, чтобы быть с ним[64]. Да и люди, с которыми они встречались, становились все более знаменитыми. До конца января они ездили по Германии на разогреве с пост-гранжевыми рокерами Bush, и один из концертов они смотрели из-за кулис рядом с Брайаном Молко и Кортни Лав, а потом, прервав тур на пару дней, чтобы вернуться в Лондон и сыграть на разогреве у ирландских богов гитарного попа Ash в «Астории», они заглянули на шоу NME Awards в театре «Русалка» 1 февраля, чтобы получить награду в номинации «Лучший новый артист» по версии читателей журнала. Изумленные, что сумели победить таких конкурентов, как Эминем и Мэйси Грэй, и тем, что в театре их со всех сторон окружали их рок-кумиры, Muse схватили награду и бегом отправились к дверям: демонстрируя дикую рок-н-ролльную экстравагантность (хотя позже говорили, что другой возможности успеть на вечерний концерт в Германии просто не было), Taste Media и Mushroom арендовали для них частный «Лиэрджет» с шампанским и буфетом, чтобы вернуться в Германию и как можно скорее продолжить турне с Bush.

Они тогда еще не знали, что получение награды за «Лучшую новую группу» едва не стало последним, что они сделали в жизни.

* * *

Начало 2000 года было опасным не только для карьеры, но и для жизни Muse. Музыканты в том январе несколько раз едва не погибли: что-то тяжелое свалилось с осветительной вышки, которую устанавливали во Франции, и едва не сделало из Криса кровавую лепешку; Дому не везло (или везло?) еще больше: однажды, не поняв, что на голландских велосипедах надо тормозить, нажимая педали назад, он едва не попал под трамвай в Амстердаме, а на концерте в «Астории» на разогреве у Ash Мэтт устроил особенно жестокое неистовство: разбил на куски микрофонную стойку, да так, что обломки долетели даже до микшерского пульта, а потом с размаху ударил гитарой по барабанной установке и едва не обезглавил своего незадачливого барабанщика. В этом реактивном полете Muse на вершину славы вторым пилотом была смерть.

Но когда Мэтт, Дом и Крис устроились в своем восьмиместном личном летающем алкогольном дворце на взлетной полосе аэропорта Лондон-Сити, направляясь в Ганновер после NME Awards, они даже не подозревали, насколько были близки к тому, чтобы пополнить статистику авиакатастроф.

Когда самолет поехал от терминала к взлетной полосе, группа заметила в иллюминаторе что-то странное. Из заднего правого двигателя сыпались искры. Чем сильнее заводился двигатель, тем больше было искр, и буквально за секунды до того, как пилот начал разгон для взлета, двигатель вспыхнул. Те несколько секунд, что самолет ускорялся, музыканты были совершенно уверены, что погибнут, и перед их глазами пронеслись траурные черно-белые снимки, которые, несомненно, будут на обложках всех еженедельных музыкальных журналов.

К счастью, пилот заметил пожар (вызванный проблемой с системой сжатия топлива) и успел отменить взлет, так что потрясенные, но целые и невредимые Muse на дрожащих ногах вышли из самолета и сделали то, что должна сделать любая уважающая себя группа, только что избежавшая смерти. Они сели в такси, поехали обратно на NME Awards, мертвецки напились на афтерпати и шутили с автором этих строк, что если бы погибли в авиакатастрофе, на следующий же день альбом разошелся бы миллионными тиражами.

Частные самолеты? Шампанское и деликатесы? Едва не погибли на заре карьеры? Напились пред лицом невероятного невезения? Muse доказали, что достойны звания истинных рок-героев, и продолжили доказывать это весь год. Когда они вернулись в Европу на гастроли с Bush, я через четыре дня встретился с группой в Вене, чтобы взять у них интервью для Melody Maker, и обнаружил, что Мэтт пропал после концерта в австрийском Граце (там его безумные выходки дошли до того, что он открутил ручку от двери своего номера) и не явился на автобус до Вены; приехав в город, группа обнаружила, что постель Мэтта в автобусе пуста, а певец прислал сообщение, что едет на концерт поездом. В конце концов добравшись до нас, он объяснил, что когда вернулся, пошел искать тур-менеджера группы, чтобы воспользоваться его телефоном, но, добравшись до ирландского бара, где, как ему сказали, все собираются, не нашел там вообще никого из технической команды, так что весь остаток вечера пил с какими-то незнакомцами, которые, – что его слегка напрягло, – симпатизировали неонацистской Австрийской партии свободы, которая тогда набирала популярность, и имели довольно плохой вкус в выборе ночных клубов. После визита в клуб, где играли хиты Supertramp, Мэтт попал на какую-то домашнюю вечеринку, где просидел до утра; в общем, когда мы в тот день встретили его в Вене, он не спал уже сорок восемь часов. Рок-н-ролльная сила переполняла его.

Фотосессия в Вене в тот день вышла странной: фотограф Melody Maker отвел нас в странный городской парк, полный сюрреалистических статуй: огромные младенцы вели за руку крошечных бизнесменов, мужчины без лиц, но с плавниками угощали чаем демонов, женщины, головы которых были раскрыты, обнажая драконьи пасти. От усталости у Мэтта кружилась голова, он был на грани нервного срыва, и в тот вечер он устроил особенно взрывной концерт в «Либро-Мюзик-Холле»: едва не снес Дому голову тарелкой, которую бросил через сцену, разбил гитару под конец 40-минутного сета и швырнул микрофонную стойку в толпу зрителей, случайно попав по затылку охраннику. Охранник, конечно же, был разъярен; за кулисами сразу после выступления тур-менеджер Muse вступил в ожесточенные дебаты с главой службы безопасности, а Мэтта нигде видно не было – его предупредили, что лучше будет сразу же сбежать из зала и ехать в аэропорт.

Двухдневные загулы, драки с охранниками, бессмысленное крушение инструментов, напряжение и раздражение, накопившиеся за долгие гастроли, требовали выхода. Участники Muse нашли его: они стали превращаться в воинствующих викингов всякий раз, когда что-то шло не так, как им хотелось. Иногда, когда Мэтт психовал, это только помогало: в мае, когда Muse поставили между Soulwax и Bush на шоу MTV Five Nights Stand в «Шепардс-Буш-Эмпайр», Мэтт решил, что зрители ведут себя как-то уныло, и начал бешено размахивать гитарой, завоевав тем самым толпу. Иногда же это едва не приводило к распаду группы; например, вскоре после этого немецкий промоутер MTV отменил их выступление на немецком аналоге шоу в последнюю минуту, и группа разгромила гримерку, построив посреди комнаты пирамиду из обломков холодильника, кресел и еды. Мэтт, все еще разъяренный, разнес еще и свой гостиничный номер, нанеся ущерба на 3000 фунтов; он был настолько расстроен всем, что произошло в тот вечер, что всерьез был готов объявить о роспуске группы. В NME опубликовали статью под названием Muse: Reaching Burnout («Muse: синдром выгорания»), и, хотя вышла она немного поспешно, автор был недалек от истины.

Когда они пришли на влиятельное ток-шоу Криса Эванса TFI Friday на Channel Four, чтобы отметить выход сингла Sunburn 21 февраля[65], выступление вышло отвратительным: пианист, которого группа наняла, чтобы сыграть фортепианную партию, перепутал все, что можно было перепутать, и совершенно испортил вступление к песне. Хуже того: Крис Эванс объявил их как «группу Sunburn, которая исполняет свою новую песню Muse». Сойдя со сцены, одетый в оранжевую рубашку Мэтт, рыча, швырнул гитару в декорации (она пролетела прямо над головой Дома) и с отвращением пнул мониторы. Куда лучше группа контролировала себя, когда на той же неделе исполнила Screenager на японской радиостанции Air West и отыграла сет из восьми песен в программе Live At The Wireless мельбурнского радио JJJ, хотя не совсем ясно, ездила ли группа для этого в Австралию.

Впрочем, даже эти вспышки ярости могли им помочь. Muse получили репутацию интересной и перспективной концертной группы как раз благодаря своим диким сценическим выходкам, а в интервью, которое группа дала мне в Вене, Мэтт стал демонстрировать еще одну важнейшую грань характера – стремление раскрыть секреты, лежащие в основе науки, природы и человеческой веры. В интервью он раскрыл весьма любопытные свои черты: он заявил, в частности, что у него две личности, одна из которых хочет общаться с людьми, а вторая, более агрессивная, больше всего хочет наорать на девушек в первом ряду, которые ждут выхода Гэвина Россдейла (вокалиста Bush). Еще он сказал, что впереди ждет война, что взрывной рост населения дошел до той точки, когда конфликт неизбежен. Но, что еще интереснее, пытаясь объяснить свои мысли по поводу Sunburn, он погрузился в тайный мир мотыльков, заявив, что те всегда пользовались луной для ориентирования, так что, летя на искусственный свет, они верят, что нашли свою идею счастья, рая, но на самом деле она фальшива и нереальна. Он сравнил это с полетами людей в космос; по его мнению, они выражали стремление человечества достать до чего-то, что для нас не предназначено, в ущерб своей вере и счастью: наука разрушила важнейшие человеческие истины, опровергнув существование рая. На вопрос, что служит его личной «лампочкой», он ответил: «Женщины».

Поскольку Sunburn была одной из последних песен, написанных для Showbiz, стало ясно, что Мэтт отходит от темы Тинмута и скучной жизни в нем, и теперь, когда ему уже стало легче откровенно рассказывать о себе и песнях в интервью, Мэтт раскрывал свой уникальный интеллект и воображение для рок-прессы. Он дошел даже до того, что пренебрежительно назвал альбом, в поддержку которого группа гастролировала, «немного неуклюжим и дурацким» (первый намек на то, что группа осталась не полностью довольной тем, каким получился Showbiz; они охотно обсуждали его недостатки и собирались значительно улучшить материал на втором альбоме), и пошутил, что раз уж их поддерживает сама Мадонна, у них «деньги лезут из жопы». Этот сопливый, робкий трудный подросток из Девона все-таки оказался весьма интригующим рок-н-ролльным персонажем.

Не знаю, что именно помогло: истерика на TFI Friday, впечатляющий видеоклип на Sunburn, в котором группа играла роль угрызений совести няни-воровки, появление песни в «списке C» Radio One или безумная биологическая «теория мотылькового рая», предложенная Мэттом, – но с этим синглом Muse наконец попали в чарты на вполне респектабельное двадцать второе место, хотя вскоре после релиза Мэтт, что интересно, сказал, что для группы будет лучше, если она в чарты не попадет. На волне успеха сингла Muse поехали на аншлаговые хедлайнерские британские гастроли из десяти концертов, выступив в том числе в «Флис энд Фиркин» (Бристоль), «Принсесс Шарлотт» (Лестер) и Манчестерской академии и завершив их концертом в лондонском «Юнионе», готовясь к первой серьезной попытке завоевать Америку.

И, хотя Америка под конец этих гастролей наотрез отказалась считать себя завоеванной, глаза у Muse определенно на многое открылись.

* * *

Чем бы они ни занимались в тот загадочный вечер с Дейвом Гролом после прошлогоднего концерта Red Hot Chili Peppers в «Берси», им явно удалось произвести впечатление. Ибо после него RHCP, ставшие большими поклонниками и наставниками для Muse, сочли их идеальной разогревающей группой для совместного с Foo Fighters месячного тура по американским аренам в марте и апреле 2000 года. Они, конечно, участвовали лишь в одном сегменте пятимесячного тура (после пятнадцати лет тяжелых гастролей Red Hot Chili Peppers предпочитали экономить силы, часто играя три недели, а потом дней десять отдыхая), но сам факт такого предложения был очень важным. Они не только поехали в турне с двумя крутейшими и самыми уважаемыми рок-группами Америки – что само по себе уже повод для гордости, – но и ежевечерне выступали в огромных залах перед двадцатью тысячами потенциальных американских фанатов. Возможности для прорыва были невероятны.

Поначалу даты казались пугающими. В расписании не было городов ни Восточного, ни Западного побережья, где можно было бы хорошенько оттянуться на отдыхе; Muse и прифанкованным, пост-гранжевым рокерам предстояла поездка по «библейскому поясу» Америки и выступления в залах с такими вдохновляющими названиями, как «Дейн-Каунти-Экспоцентр» (Мэдисон), «Эрвин Дж. Наттер-Центр» (Дайтон), «Томпсон-Бойлинг-Арена» (Ноксвилл). То были ангары, такие же унылые и бездушные, как их названия: все места были сидячими, а по проходам сновали охранники, следя, чтобы люди не вставали со своих мест, и выдворяя из зала каждого, кто пытался хоть чуть-чуть отрываться. Для не слишком любопытной аудитории, в основном ждавшей главного события вечера, Muse играла, практически не сходя со своих мест и очень редко демонстрируя свои фирменные приступы безумия с летающими гитарами.

Тем не менее каждый вечер им удавалось завоевывать фанатов рока из центра США; крики становились все громче, «йе-е-ес!» более воодушевленными. Muse, чей сет в этом месяце был коротким и «по делу», обнаружили, что могут подстраивать репертуар под большую рок-аудиторию и вполне справляться. Они нашли в себе уверенность, чтобы донести свое выступление до дальней стены огромного зала, открыли в себе стадионную группу. К тому времени как они добрались до Роанока, штат Виргиния, реакция на них была уже такой бешеной, что напомнила «Вудсток» (хотя, конечно, куда более спокойную версию): зрители в буквальном смысле начали ломать лед на катке хоккейного стадиона, и Дейву Гролу пришлось отправить на сцену свою маму-учительницу, чтобы та успокоила толпу с помощью своих лучших педагогических приемчиков.

Но больше всего уроков рок-н-ролла Muse получили, конечно, вне сцены. Они узнали, что их рок-кумиры – тоже люди: хотя Дейв Грол сыграл с ними всего один концерт, в первый день гастролей он поприветствовал Криса, запрыгнув ему на спину, как старому приятелю; в течение турне барабанщик Nirvana стал их верным собутыльником. Он приходил и джемовал с ними, играя на барабанах на саундчеке, пока его собственная группа восторженно смотрела на происходящее (это было огромной редкостью, но происходило и еще более редкое событие: к ним на джеме присоединялись RHCP, и они играли, по словам Мэтта, «инопланетный фанк», нечто среднее между Nirvana и Майклом Джексоном), а после концертов всей толпой шли по барам. Ночь в Дайтоне вышла запоминающейся: все три группы пошли после концерта гулять и прошли мимо караоке-бара, где играла песня Foo Fighters. Дейв Грол ворвался в бар, прогнал от микрофона незадачливого горлодера и исполнил песню как надо, по-рокерски. Группы остались пить в этом баре до рассвета и пели рок-стандарты с пьяными местными жителями и полицейскими, которые как раз вернулись со смены, – они не могли поверить своему счастью. Как ни странно, все это время Крис, самый большой в группе поклонник Nirvana, так и не решился спросить Грола о его прежней группе – он оставил эту возможность куда более бесстыжему Мэтту.

В остальном первая большая американская гастроль открыла им глаза на противоположные концы морального спектра. Пока они ездили по «библейскому поясу» Среднего Запада, они провели немало дней за богословскими дискуссиями между собой или с верующими местными, что позволило Мэтту изложить и исследовать свои необычные взгляды на религию в общении с фанатиками, которые пытались обратить его в христианство – один фанат даже написал ему письмо на десяти страницах, в котором объяснял, что музыкой он просто пытается заполнить пустоту в своей жизни, которую должен по праву занимать Иисус. Через несколько часов, правда, начиналась более мрачная сторона гастрольной жизни: каждый вечер Red Hot Chili Peppers устраивали вечеринки для группы и техников, и это вдохновило Muse больше участвовать в «социальных» аспектах гастролей – они начали проводить за кулисы и своих фанатов и техников. На этих вечеринках Muse стали замечать группы из 30 или 40 женщин, которые ждали шанса встретиться с Энтони Кидисом или Фли и были готовы пойти абсолютно на все, чтобы добиться объекта своих плотских желаний, которые даже и не скрывали. То было их первое знакомство с явлением «организованных фанаток»: девушки, с которыми они общались на собственных гастролях, никогда не были такими нахальными и хищными. А когда девушки, которых не позвали общаться с RHCP, обращали внимание на милую разогревающую группу из Англии, их приглашения сходить в автобус и «выкурить немного травки» казались натянутыми и неловкими (как, кстати, и предложения попробовать тяжелые наркотики, которые тоже звучали в их адрес на этих гастролях). Ребята из Muse уже, в общем-то, были в отношениях, но девушки подходили к ним на гастролях куда чаще, чем раньше, и от этой неприглядной стороны рок-жизни они ощущали немалый дискомфорт.

К тому времени как их часть турне закончилась 12 апреля на «UTC-арене» в Чаттануге, Америка показалась им страшноватым, но укротимым зверем. Большинству британских групп масштабы крупнейшего в мире музыкального рынка кажутся пугающими, и они приходят в ужас, понимая, что гастролировать там придется буквально годами, но Muse стоящая перед ними задача только нравилась. Американская пресса тоже отнеслась к ним благосклонно, сравнивая со Spacehog и Bush – британскими группами, которые пережили взрыв популярности в Штатах, при этом оставаясь сравнительно неизвестными дома. Короткая поездка Muse показала им, что они – из тех групп, которая может закрепиться там всерьез, так что дальше уже начали планировать длинные и серьезные американские гастроли.

Тогда они еще не знали, что события между Maverick и Muse будут развиваться таким образом, что группа снова выступит в Америке лишь через два с половиной года.

* * *

В Англии статистика радовала глаз. Showbiz после не очень бодрого начала приближался к 250 000 проданных копий, в Европе он набрал популярность очень быстро, а вот в Великобритании – довольно медленно, но тем не менее и там проданный тираж уже приближался к 115 000 экземпляров. Концерты тоже показывали их растущий статус. Поначалу они были в ужасе, когда агент сказал, что собирается устроить концерт в «Астории» в начале июня – вплоть до того, что Мэтт попросил менеджеров отменить выступление, потому что они ни за что не заполнят зал, но потом откровенно изумились, узнав, что все билеты проданы и планируется еще и второй концерт. На него тоже продали все билеты. Muse, похоже, стали намного круче, чем даже сами могли предположить.

Чтобы подготовиться, Muse отыграли несколько концертов в Европе и Великобритании; сначала они добрались до Дублина, чтобы выступить с гаснущими звездами брит-попа Elastica в «Темпл-Баре» и на ежегодном студенческом балу Тринити-колледжа, а потом устроили двухнедельную поездку по Франции и Германии при поддержке собратьев по инди-панку, Idlewild; эта гастроль включала в том числе очень странный концерт из одной песни на Каннском кинофестивале: они исполнили Showbiz на берегу Каннского канала, где их снимал канал Nulle Part Ailleurs. На этом концерте Мэтт сыграл на необычной гитаре: Gretch Synchromatic Sparkle Jet с крутящимся гипнотическим диском, приделанным к деке. Впрочем, особенной сентиментальной ценности гитара, очевидно, для него не имела, потому что он сбросил ее со сцены, как только закончил играть.

Первый «настоящий» концерт этого турне в «Аэронефе» (Лилль) 16 мая ознаменовался тем, что начался с новой поразительной песни, сочиненной на саундчеках во время американского тура. То было жесткое, скачущее рок-чудовище с риффом, который мог перевернуть горы, еще один пример нового, «внетелесного» подхода Мэтта к написанию текстов: песня о расширении человеческого разума за пределы физической формы, похожем на следующий этап эволюции в чисто духовного «космического ребенка», как описано в конце романа Артура Кларка «Космическая одиссея 2001». Позже к ней добавили фортепианное вступление а-ля Sunburn, но сейчас это был чистый, сырой костяк New Born[66]. Этой песней открывалось большинство концертов тура, и она была очень мощной. И в самом деле, песня придала сету такой мощи, что Дом, увлекшись в шуме «заводившейся» гитары на последней песне, разломал на сцене две барабанные установки, каждая из которых стоила 3000 фунтов. А еще на этом концерте впервые исполнили Darkshines с Origin Of Symmetry.

Еще одной характерной особенностью гастролей стало жестокое отношение к бэклайну. Мэтту было совершенно неважно, что подумают люди о его сценическом поведении; волосы он закреплял гелем в панковский «ирокез», а на аппаратуру в конце каждого концерта набрасывался, словно мясник, который очень спешит изрубить тушу. В «Ле Суммум» в Гренобле он во второй раз попытался уничтожить ту самую гитару Gretsch Synchromatic Sparkle Jet, бросив ее в усилитель; гипнотический диск отлетел от нее в толпу зрителей, и его тут же подхватил какой-то ярый фанат. И это был еще далеко не конец.

Когда Muse вернулись из Европы и отправились на гастроли, отмечая выход последнего сингла с Showbiz – Unintended – 30 мая[67], на разогрев они взяли восходящих звезд, своих ровесников Coldplay. Обе группы беспрестанно называли «подражателями Radiohead» – собственно, Muse все больше уставали от этого сравнения, Мэтт в какой-то момент даже воскликнул: «То, что мы сейчас делаем, по меньшей мере лет на десять опережает то, что делали они, когда начинали», – так что выбор был смелым, но, возможно, был сделан, чтобы подчеркнуть кардинальную разницу между двумя коллективами.

И она в самом деле была разительной: Coldplay оттачивали свои безупречные манеры, а Muse разносили в щепки все сцены подряд. В «Ледмилле» (Шеффилд) Мэтт убежал со сцены на пять минут, когда начались технические проблемы, а вернувшись, прыгнул прямо в барабанную установку. В «Сивик-Холле» (Вулверхэмптон) концерт закончился тем, что Мэтт сначала стал прыгать через гитарный провод, как через скакалку, а потом облил водой Дома, который лежал распростертый на обломках большого барабана, после чего все трое, изображая, что дерутся, ушли со сцены. На одном из этих концертов Мэтт умудрился застрять в одном из больших белых пластиковых конусов, расставленных по сцене в качестве декораций, из-за чего не смог самостоятельно покинуть сцену, и ему пришлось заползти под барабанный пьедестал и ждать, пока все разойдутся, прежде чем его смогли выручить. На втором аншлаговом концерте в лондонской «Астории» он по окончании концерта остался лежать на полу, окруженный обломками нескольких гитарных усилителей, и пролежал там семнадцать минут, чувствуя себя отлично, а потом пришел тур-менеджер и унес его.

Собственно, оглядываясь назад, у него были все поводы чувствовать себя отлично. Он играл большие аншлаговые концерты, на которых все собрались послушать его группу. Его сингл Unintended только что вошел в топ‐20. Он был настоящей рок-звездой.

И он реально сходил с ума.

Мэтт Беллами

Первое выступление в «Астории» было очень важно. Я тогда все еще встречался со своей первой девушкой, и под конец концерта мы заползли под барабанный пьедестал, и я ее целовал. Я прятался и смотрел на расходившихся зрителей, но в первом ряду стояла пара психов, которые поняли, что я там, так что мне пришлось вылезти и попрощаться. В «Астории» мы отпраздновали то, что нам удалось добраться до определенного уровня.

Сафта Джеффери

Вы видели, как росла группа за этот год?

Конечно. Они очень выросли на гастролях. Вскоре после того, как мы записали альбом, буквально за шесть месяцев, они стали играть лучше, чем на записи. Альбом показал их такими, какими они были в то время. Это был их саунд, они тогда играли так.

Вы видели потенциал в новых песнях вроде Plug In Baby?

Помню, я услышал Plug In Baby в Париже. Корда сидел рядом со мной, и я сказал ему: «Эта песня выведет нас на новый уровень». Он посмотрел на меня так, словно не поверил. Но я сказал: «Да, эта песня, Корда, послушай этот долбаный рифф!» У них было много песен, которые они пробовали для Origin после того, как Showbiz был готов, но я всегда считал Plug In Baby лучшей. Услышав эту песню, я понял, что именно она откроет нам двери на радио.

Какой был план после того, как вы запустили Showbiz?

Поскольку у нас были региональные договоры, мы поговорили со всеми лицензиатами и решили, чем группа будет заниматься на каждой территории. Великобритания всегда была в приоритете, но там группа продвигалась медленнее. Radio One постепенно проявляли интерес к группе, но вот во Франции все работало гораздо быстрее. С Францией мы вот как поступили: устроили ключевым журналистам поездку в Великобританию на очень раннем этапе, так что многие законодатели вкусов оказались у нас в кармане. И они начали говорить о группе во Франции, да и концерты проходили все лучше и лучше. Oui FM, в частности, реально поддерживали группу.

Как вы отнеслись к презрительной реакции на выход Showbiz?

На самом деле она была типичной для того времени. Здесь их все списали со счетов, все говорили, что они просто передирают Radiohead. Уволить Антона Брукса [пресс-офицера Bad Moon PR] оказалось нелегко. Сами понимаете. Антон – мой давний друг, и он все повторял: «Все будет. Надо просто потерпеть». После того как вышли два сингла, я сказал: «Антон, блин, я не могу уже больше терпеть, дружище! Нужно что-то реальное». Помню, мы с Кордой сидели, ежились и говорили друг другу: «Ты ему скажи», и я такой: «Ну, спасибо, Корда». Мы заменили его на Мел [Браун, Impressive PR], и она ходила на все концерты Muse, прямо в первый ряд, и говорила, какие они крутые. И я подумал: Мел, может быть, и не такая опытная и известная, как Антон, но она будет настоящим слоном в посудной лавке – и именно им она и стала. Как только мы стали с ней работать, ситуация с прессой изменилась.

Радовались ли вы, когда группа начала набирать популярность во Франции?

Ну, это была тяжелая работа, потому что мы были менеджерами группы, а еще мы были лейблом, так что мы делали все. Я пытался поддерживать отношения со всеми лицензиатами. Америка сильно на меня давила, мне говорили: «Мы, блин, вообще-то, дали вам денег, на которые вы это все смогли сделать». В общем, Гай [Осири] постоянно висел на телефоне: «Вы должны вернуться, вы должны сделать то, вы должны сделать это». Но больше всего Гая раздражало, что когда в Великобритании начало реально что-то получаться, Maverick остались не у дел. Помню, я приехал в офис Maverick, когда мы уже получили здесь золотой альбом, а он до сих пор считал их юной незрелой группкой, которую когда-то подписал. И он по-прежнему нам говорил: вы должны сделать это, то и вон то, но все это совершенно не соответствовало нашим глобальным планам.

Вы побывали на каком-нибудь из концертов в важном турне с Chili Peppers и Foo Fighters?

Это стало отличной кривой обучения для группы. Мэтт и ребята узнали, как все делается по-настоящему, как живет другая половина мира и как вообще гастролировать по Америке. Вернулись они оттуда практически совершенно другой группой. А потом мы начали разбираться с технической командой. Мы с Деннисом решили, что тут можно сделать две вещи: мы поначалу не могли себе позволить нормальную команду техников, потому что финансировали группу, по сути, вдвоем, так что решили возить их по гастролям с местными ребятами из Тинмута, которым они доверяли. Если честно, команда была разношерстная, но мы справились. На самом деле это им не особо мешало, потому что первые гастроли были буквально по туалетам, и сам факт наличия команды техников уже, если честно, был для них роскошью, потому что у большинства групп даже такого не было. Они были не лучшими, но, думаю, когда мы переросли их, то заменили как раз вовремя. Мы двигались вперед, как всегда.

Как вы справлялись с затратами? Мэтт постоянно что-то разбивал в приступах раздражения.

Мы с Деннисом постоянно искали новые эндорсерские договоры! С этим никогда не было просто, но, к счастью, тогда у нас эндорсерских контрактов было много. Жалоб нам особых не поступало, но были времена, когда я получал гастрольный бюджет и думал: «Блин, как мне с этим-то разобраться?» Каждый лицензиат на каждой территории должен был оплачивать свою часть бюджета. Так что французы платили, когда Muse гастролировали во Франции. Вот так мы все продумали, чтобы группа могла просто ехать и играть. Поскольку нам удавалось вписаться на разные гастроли на разогрев, все всегда спрашивали, особенно в ранние дни: «Как, блин, им это все удалось заполучить?» Помню, парень, который подписал контракт с Foo Fighters в Америке, спросил у меня: «Я не понимаю, как тебе удалось вписать свою группу сюда на разогрев, они, блин, моя группа, а я не смог поставить к ним на разогрев другие свои группы! Как, блин, у тебя это получилось?»

Глен Роу

Когда вы начали работать с Muse?

Когда вышел Showbiz. На гастроли я с ними не ездил до второго альбома, но много им помогал. Бывал на куче фестивалей. Я тогда работал на Zildjian и, по-моему, услышал их по XFM. Не знаю, как это получилось, но я подумал, что они очень крутые, так что пошел к своему начальству в Zildjian и сказал: «Этот барабанщик потрясающий». Я познакомился с Домом, помог ему подписать контракты на барабаны и постепенно начал по мелочи помогать группе на концертах. В ту пору я уже покончил с гастрольной карьерой. Я работал на Manics, а через них попал в Zildjian, а Дому нужен был на гастролях кто-нибудь, кто разбирался бы в барабанах. По-моему, официально я начал работать в турне Plug In Baby.

Какие они были как люди?

На самом деле совершенно нормальные, но очень сплоченные. По-моему, именно тогда я подумал, что Muse – настоящая группа в «классическом» понимании; я увидел их групповой менталитет и крепкую дружбу. Я таких групп еще не видел; я до сих пор работаю с группами, которые говорят: «Мы настоящая банда», хотя это на самом деле не так. Знаете, я помню, как Дом и Мэтт щекотали друг друга и смеялись, как долбаные школьники!

Они очень близки, да?

Помню, поначалу мне это казалось даже странным. Ну, я, наверное, думал, «о, как мило», но они даже сейчас проводят столько времени друг с другом, сколько могут. Мэтт сейчас уже здесь не живет, так что стало посложнее, но так странно видеть, что они по-настоящему живут жизнью друг друга, они росли вместе, когда рано умер отец Криса… В их жизни на самом деле много общего. И они все друг другу помогают. Они знают, когда кто-то из них в плохом настроении, и тогда они ненадолго его изолируют, а все остальные работают как обычно. Трио – это вообще обычно не очень удачный состав для группы, обычно кто-то один отдаляется от остальных, но с Muse так не было.

На тех гастролях с ними работала довольно неопытная техническая команда, вроде приятелей из Тинмута?

Рик работал на сцене. Рик получил работу, потому что он был звукорежиссером не то в «Каверне», не то в каком-то другом местном заведении, и вроде как однажды высказал им все, что о них думает. Они разбивали свои инструменты даже в первые годы существования группы, и Рик говорил, что реально на них наорал после того, как они разбили чьи-то микрофоны. Ну, знаете, что-то такое: «Хватит уже, блин, это делать, это не детская площадка, это реально серьезно, если хотите стать серьезной группой, надо вкалывать». В общем, тогда Рик работал на сцене, а один из их местных приятелей по имени Алан продавал футболки, и они ездили в задней части гастрольного автобуса. Они всегда чувствовали, что это будет очень круто, но никогда не боялись – им просто казалось, что они делают все то же самое, что и нормальные группы. Это было очень странно, даже страшновато немного. Мы с Мэттью всегда хорошо общались – мы оба Близнецы, а в детстве были гиперактивными; я понимал, через что ему приходится пройти. Его мозги крутились со скоростью четыре миллиона миль в час, так всегда было. Его мама рассказывала истории про детство, он всегда был таким. Он вообще не поменялся – очень умный парень, который творит потрясающие вещи.

Каково было с ними гастролировать? Тяжело?

В ранние дни они разбивали оборудование из-за раздражения. Техники поначалу у них были хреновые. Дэн, один из ребят, давал им совершенно расстроенную гитару, и Мэтт ее просто разбивал, типа, «как мне вообще хотя бы начинать играть?». Или его педалборд переставал работать. Поскольку он пытался постоянно сделать что-то технически навороченное, не имея для этого бюджета, у него никогда ничего не получалось. Педалборды были слишком сложными, не работали как надо, и он очень злился, после чего приходилось урезать набор. Потом все стало сложнее, и они начали крушить все подряд, а мы обрывали телефоны компаний, с которыми у нас были эндорсерские договоры, и говорили: «Дом тут пробил дырку в большом барабане, вообще, на самом деле, тут вся установка разломана, можете нам завтра привезти новую?», или брали аппаратуру в аренду. Все устаканилось, когда у нас наконец-то появились хорошие техники, с реальной, почти военной дисциплиной, потому что если на сцене было хоть что-то не идеально, группа разносила ее на хрен. В общем, когда у нас появились хорошие гитарные техники, они отлично понимали, что если что-то испортят, то завтра концерт будет вдвое сложнее, и старались ничего не портить.

Вы ездили на гастроли с Chili Peppers в США?

Нет, но я помню, как встретился с ними после возвращения, вот тогда-то они по-настоящему изменились в своих живых выступлениях. До этого Мэтт был малоподвижен и в основном сосредоточен на пении, но потом съездил в Америку, выступил вместе с Foo Fighersи вот после этого начал скакать по сцене и сходить, блин, с ума. Это было словно глотком свежего воздуха; они поняли, чтó можно делать и как веселиться на сцене, и вот тогда он стал тем самым Мэттом Беллами. Он взлетел.

Вы видели истеричных фанатов, особенно во Франции?

Ага. Oui FM очень поддерживали группу. Всерьез ее продвигали, считали, что открыли ее для себя. Мы приезжали на радиостанции в гребаном Бенилюксе, а снаружи собиралось по шестьсот человек, потому что в некоторых регионах Европы Muse была просто культовой, а детишки чувствовали связь с Мэттом. Магазинные концерты в Японии и Франции были безумными. Это странно, потому что обычно группа достигает большого успеха в одной стране, потом едет куда-нибудь еще, а там или тот же уровень, или куда меньше. Но вот у Muse постоянно были истерические перепады. Приезжаешь в соседнюю страну, и там все нормально, а потом едешь в тот же город через четыре месяца, а там все как с ума посходили.

Глава четвертая

Галлюцинации начались на гастролях с Chili Peppers, примерно в Олбани, штат Нью-Йорк. Хотя в голове Мэтта Беллами был не Олбани. Мэтт Беллами был на совершенно другой планете.

То была пустынная планета, намного больше нашей, повсюду вокруг, куда хватало взгляда, была пустошь, горизонт был совершенно плоским и нескончаемым. Мэтт был один, опаляемый ледяным солнцем, ему было очень жарко, а вены казались пересохшими и липкими. Он огляделся, ища укрытия, но не нашел, увидев лишь пятно отражавшегося от чего-то солнечного света вдалеке. Но то была не какая-то поверхность на земле – пятно висело в душном голубом небе, а потом к нему присоединилось еще одно, и еще одно, и вот уже был целый рой крутящихся далеких вспышек. А потом предметы подлетели поближе, и он смог сосредоточить на них взгляд. Треугольные металлические лезвия, блестящие и сверхострые. Сотни их. Он побежал, уворачиваясь от лезвий, а они летали вокруг него, кололи его, впивались в затылок. Но они почему-то не разрывали кожи головы, а непонятным образом влетали прямо в мозг и закреплялись там, когда он просыпался, возвращаясь в реальный мир и страдая от пульсирующей мигрени. Мигрени, которая держалась прямо до концерта, пока он не начал пить, чтобы она ушла.

Галлюцинация повторялась, преследуя Мэтта по всем Соединенным Штатам, и он даже начал верить, что пустынная планета – это настоящий мир, а вот Земля – всего лишь сон. Она оставалась с ним весь день, он не мог перестать думать о ней ни в самолетах, ни в автобусах. В Ноксвилле, штат Теннесси, его познакомили с каким-то парнем, который, буквально клялся Мэтт, на самом деле – одно из этих лезвий и пришел его резать. На каком-то кабельном канале Мэтт посмотрел телепрограмму о психотронной войне – теории заговора, гласящей, что правительство пытается контролировать наши умы, используя радиацию, чтобы посылать информационные импульсы в наши головы посредством мобильных телефонов или электроприборов, – и начал всерьез думать, что он стал ее жертвой, что Америка – главный центр подобных тайных операций.

Мэтт, уже почти готовый спать в шапочке из фольги[68], решил по возвращении в Великобританию проконсультироваться с врачом, и источник его бед удалось найти. Мэтт жил на одной кружке чая и огромных дозах красного вина в день и за один восьмидневный период в США не выпил ни капли воды. Врач сказал ему выпивать по два литра воды в день, и Мэтт очень быстро вернулся на твердую землю.

Но, хотя его разум уже не устраивал ему странных шуток, необычные искры от него все-таки временами летели. Когда после попадания Unintended в топ‐20 интервьюеры стали более любопытными и беспорядочные мысли Мэтта стали известны широкой публике, мы получили совершенно дикий массив странной, пугающей и потрясающей информации об его колоритнейшем уме. Больше всего на свете он боялся, что забеременеет от инопланетянина, родит от него какого-нибудь урода и вынужден будет его воспитывать, пряча от всех (или что его похоронят заживо). Он периодически видел кошмарные сны о том, как его семью держат в фашистском концлагере. Он слушал только Берлиоза и считал, что это вершина всей когда-либо записанной музыки; если бы ему дали машину времени, он бы отправился в 1850 год, чтобы послушать, как Берлиоз сочиняет. Его идея рая – «христианский идеал разума без тела». У него две личности: одна позитивная, одна негативная, и он периодически перемещается между ними; но при этом он считал, что может загрузить в себя личности других людей, впитав их опыт и характеристики. Однажды он выбросил в окно телевизор, но только для того, чтобы помочь какому-то старому потасканному мужику из музыкальной индустрии исполнить рок-н-ролльную фантазию. Он не слушает радио в машине, потому что ему очень не нравится, когда вокруг играет музыка, которую он не хочет слышать, и предпочитает слушать музыку в голове; собственно, он в уме сочинял целые песни, еще не зная, на чем их будет играть – на гитаре или на фортепиано, – и играл их с первого раза, не репетируя. Он смотрел порно с животными в Интернете, чтобы узнать, от чего тащатся люди. Его последний сон – об огромном концерте Muse, где музыканты вроде Фли из RHCP, Тома Уэйтса и гитариста Limp Bizkit выступали гостями, причем они все были окровавлены. Интенсивные чувства, пережитые им за последний год, намного более интересны, чем те, что были в предыдущий 21 год. Он умеет готовить ризотто, а его идея счастья – уединенный тропический пляж, полный обнаженных женщин. Он не говорит на сцене, потому что считает, что слова «умаляют достоинства» песен. Он не боится выглядеть смешно на публике, потому что немало времени в подростковом возрасте провел с человеком, больным синдромом Дауна[69], так что не беспокоится, что о нем подумают другие. Он восхищался персонажем Аль Пачино в «Крестном отце» за его замечательную тактику мести, но лично он бы согласился убить человека только за миллион фунтов. Если бы он на день стал невидимым, то пробрался бы в Букингемский дворец и изводил бы там всех. О, а еще ему очень хочется, чтобы сила тяготения Земли была чуть меньше, чтобы сдохли все пауки.

Видите ли, пауки, возможно, прилетели к нам с Марса. Одна из самых безумных теорий Мэтта того времени – первая из многих, которые увидят свет в последующие восемь лет, – состояла в том, что пауки правят Вселенной. Они умеют впадать в особую спячку и выживать даже в космосе. Он верил (или очень убедительно шутил), что в космосе полно дрейфующих паучат, которые ждут не дождутся, чтобы приземлиться на планете, где условия окажутся подходящими, чтобы они могли выйти из анабиоза и колонизировать новую территорию. История Зигги Стардаста, согласно странной биологической философии Мэтта, вполне могла быть правдивой.

Насколько он был искренним, а насколько водил прессу за нос потому, что его забавляло внезапное внимание к его персоне, сказать трудно, но даже внешне Мэтт временами вел себя странно. Он регулярно красил свои панковские шипастые волосы – одну неделю ходил с ярко-голубыми, потом, на следующей неделе, вдруг отбеливал[70], – и начал регулярно обводить вены на руках черными чернилами. Он даже просил татуировщиков обвести их на постоянной основе, но никто так и не решился.

Все это – припанкованный имидж, диковинные метафизические концепции в интервью, присваивание чужих черт характера, – было частью процесса превращения в кого-то – или во что-то – еще. Мэтт больше не был робким, необщительным парнишкой из Девона; он попал в очень взрослый мир секса, денег, зарубежных поездок, славы, публичной критики и постоянного давления из-за того, что на каждом шагу приходилось объяснять и защищать свою музыку и себя. Отчасти он хотел защитить «Мэтта из детства», создав для себя совершенно новую личность, собранную из обрывков личностей знакомых ему людей; отчасти хотел вообще забыть, что этот юный, скучающий, разочарованный мальчишка без каких-либо характерных черт (как ему казалось) вообще существовал, вырасти и стать новым человеком. Несколько лет спустя Мэтт сказал, что не помнит ничего из своей жизни до этого момента, до этого долгого, трудного лета 2000 года. Он считал, что ребенка, которым он был до двадцати двух лет, просто не существовало.

Хотя, если подумать, Muse работали в таком бешеном темпе, что легко было забыть, что у него вообще была хоть какая-нибудь жизнь, кроме этой.

* * *

Между июнем и ноябрем 2000 года Muse отыграла примерно на сорока фестивалях по всему миру, следуя за солнцем. Число кажется нереальным, но в конце девяностых сцена пережила невероятный бум: если раньше постоянных фестивалей была буквально горстка – Гластонбери, Рединг, немецкий Rock Am Ring, датский Роскильде и испанский Беникасим, – в то время фестивали решили устраивать, похоже, чуть ли не все уважающие себя европейские города. В одной только Великобритании после того, как злополучный фестиваль Phoenix рассыпался пеплом в 1998 году, вместо него возродился фестиваль на острове Уайт, а также появились V и многочисленные менее значительные мероприятия. Появилась новая стандартная практика: группа благодаря деньгам лейбла колесила по фестивалям в родной стране целое лето; более того, промоутеры разных стран начали согласовывать составы друг с другом, и иной раз на нескольких фестивалях играли одни и те же группы – получалось что-то вроде огромного гастролирующего по Европе фестиваля.

И вот на эту «беговую дорожку» ступили измученные концертами Muse, уже восемнадцать месяцев практически беспрерывно гастролировавшие. Напряжение было уже заметным. Страдала, впрочем, скорее не группа, а техники, не готовые ни к трудным условиям фестивального шоу, ни к возможностям уйти в отрыв, которых на фестивале обычно куда больше. Позже Мэтт вспоминал, как видел голого со спины Дома, бежавшего куда-то по проходу, и техника, на лице которого сидели две женщины, но когда техники слишком много развлекаются, они начинают косячить на работе, а из-за косяков Мэтт начинает крушить все на сцене…

Технические проблемы с течением лета становились все хуже. Первый этап фестивальных шоу – Rock Am Ring, Pink Pop (Голландия), Хультсфред (Швеция) и Heineken Jammin (Италия) – прошел довольно гладко, но вот на следующей неделе, на разогреве перед Гластонбери в «Ривьера-Центре» (Торки), у Мэтта начались проблемы с гитарой, и он начал бить ею по усилителю и барабанной установке, а Крис отправился на краудсерфинг, не прекращая играть конечный рифф Ashamed, чтобы обломки не угодили в него. На фестивале Highfield в немецком Хохенфельдене (хедлайнером в том году был Бек) радость от 45-минутной очереди за их автографами оказалась подмочена выступлением, на котором во время последней песни (Agitated) Мэтт пихнул свой усилитель в сторону Криса и снова прыгнул в барабанную установку (неплохая демонстрация рок-н-ролльной маниакальности для половины третьего пополудни). На Редингском фестивале, где они были пятничными хедлайнерами сцены Radio One Evening Session, Мэтт страдал от множества технических проблем и не слышал в мониторах вообще ничего. Пока зрители скандировали «Иди в жопу, Oasis!» под веселые ритмы Дома между песнями (самая высокомерная группа Манчестера в это время играла на главной сцене), Мэтт посмотрел за кулисы, отчаянно надеясь на чью-нибудь помощь, и увидел травокура-цыгана (своего «мониторного техника»), который сладко спал возле сцены с зажженным косячком в руках. В конце этого концерта два старых школьных приятеля Мэтта вышли на сцену, одетые полицейскими; на их ягодицах скотчем были вылеплены буквы MUSE.

Концовку среднестатистического концерта Muse того времени можно было смело вписывать в словарное определение слова «хаотичный». Но все это бледнело по сравнению с катастрофой, случившейся на фестивале Radio One Big Sunday в лестерском Чантри-парке. Muse приехали, собираясь сыграть сет из двух песен для толпы шумных подростков, которые не пропускают подобных мероприятий, и тут им сообщили, что выступать придется под фонограмму, потому что на этом фестивале вживую не играет никто. Когда они попытались отказаться, им сказали, что Mansun и JJ72 – еще две группы, которые должны были в тот день выступать, – согласились выйти под фонограмму, так что выбора нет. В качестве компромисса Мэтт убедил организаторов хотя бы разрешить ему спеть вживую, но когда группа вышла на сцену, оказалось, что их инструментов никто не выставил. Крис комично колотил по барабанной установке, принадлежавшей шотландским рокерам Texas, Дом бренчал на одолженном у кого-то басу, а Мэтт – у которого даже гитары не было, – начал петь Muscle Museum под фонограмму и обнаружил, что вокального монитора тоже нет. Хуже того: когда Мэтт постучал по микрофону, чтобы проверить, работает ли он вообще, звукоинженер решил, что это сигнал остановить фонограмму и запустить ее заново. Muse ушли со сцены еще до того, как оператор успел поставить вторую песню.

Впрочем, нельзя сказать, что Muse не проводили время хорошо. Они посмотрели мир со своими друзьями, каждый день играли музыку, получили кучу внимания от женщин, выпивали с Coldplay и другими современниками, в общем, исполняли мечту, как бы это ни было тяжело, утомительно и раздражающе. В конце концов, замечательных моментов тем летом тоже хватало. Они получили свой первый золотой диск за 100 000 проданных копий Showbiz в Великобритании сразу после великолепного выступления в Гластонбери, на котором Мэтт, по его словам, почувствовал связь со своим юным «я», который несколькими годами ранее пробрался на этом же фестивале в первый ряд, и сравнил эти ощущения с последними сценами «Космической одиссеи 2001». В подростковом журнале вышла статья, в которой восхищались «красавчиком» Крисом (полагаю, это немало позабавило его девушку Келли, которая временами ездила с группой на гастролях, пока они не решили, что прокуренный гастрольный автобус – не лучшее место для маленького Альфи). Ночная попойка с парой фанаток где-то возле Кэмдена после съемок для Channel 4 в «Барфлай», после которой Мэтта на следующий день рвало весь полет в Германию. И новые песни, которые появлялись все быстрее: на кёльнском фестивале Bizarre 18 августа состоялась премьера мощной новой композиции с синтезаторным вступлением, звучавшим как побитый старый Game Boy, после которого начиналось настоящее рубилово, главную роль в котором играла бас-гитара Криса (гитар в песне не было до тех пор, пока ее не записали для Origin Of Symmetry). Она уже звучала как будущая последняя песня на концертах, и Мэтт выкрикивал бессмертную строчку «Give me all the peace and joy in your mind[71]», словно запыхавшаяся баньши. Песня называлась Bliss, и именно на ней стали запускать в воздух тысячи прыгающих лун.

А еще Мэтт начал по-настоящему пользоваться своим «служебным положением» рок-звезды. После первой волны фестивалей он пожаловался менеджерам, что ему удалось написать слишком мало песен для второго альбома (это было неправдой – песни он сочинял вполне нормально), и, поскольку в ноябре у группы уже было назначено студийное время для записи, ему нужен небольшой «сочинительский» отпуск. Он даже умудрился убедить их, что для того, чтобы написать именно такие песни, которые нужны, ему нужно пару недель поплавать с черепахами и акулами где-нибудь в тропиках. Так что в сентябре его отправили в двухнедельный отпуск на Мальдивах. Вернулся он загорелым и полюбившим дайвинг, а написал за это время лишь одну песню, отличавшуюся на удивление нетропическим настроением – Megalomania.

А потом пришло время Японии. Muse впервые отправились на Дальний Восток 5 августа, чтобы сыграть на фестивале Summer Sonic в зале «Конифер-Форест» в Фудзикью, а на следующий день – на открытом стадионе WTC в Осаке[72], страна их просто покорила. Япония оказалась очень «мьюзовской» страной: большой, громкой, быстрой, технически продвинутой, полной неонового глянца и пикселизированных блесток. Одежда была модной и футуристически стильной – как раз подходила Мэтту и по складу ума, и по размеру, так что он подобрал себе совершенно новый имидж. Его заинтересовали электронные приборы, и, поскольку сейчас у него уже были кое-какие деньги, он потратился на один из первых маленьких MP3-плееров размером с часы, на который тут же перекачал всю свою музыку. Ему нравилось это маленькое и незаметное устройство для слушания музыки, потому что его не просили отключать в самолетах. На фестивалях пришлось играть в откровенно адское время: в Осаке они вышли в 10:30 утра, отыграв первыми на главной сцене (хедлайнерами были Reef и Jon Spencer Blues Explosion), а в Фудзикью вышло еще хуже. Там они играли в 8:30 утра под палящим солнцем перед толпой, зрители в которой теряли сознание от жары и усталости. Но, с другой стороны, это означало, что потом у группы был в распоряжении целый день, чтобы повеселиться, и в течение этого визита, а также следующих четырех клубных выступлений в Нагое, Осаке и Токио через два месяца, они сполна воспользовались этой возможностью.

Все потому, что две вещи сделали Японию главной столицей увеселений Muse в 2000 году. Первая – галлюциногенные грибы. Псилоцибиновые грибы в Японии можно приобрести законно, а Мэтт уже имел опыт их употребления – в Девоне они растут вполне естественным образом и довольно обильно. С точки зрения Мэтта, наркотики были связаны с природной чистотой: он с удовольствием употреблял все, что растет в природе, вроде травки и грибов, но сторонился любых веществ, полученных химическим путем черт знает где и из чего. Его интересовало исследование разума и Вселенной, переживание чуждого опыта и создание сюрреалистических новых теорий об истинах, лежащих в основе нашего существования. Он, впрочем, не слишком противился и небольшой понюшке кокаина, чтобы не чувствовать неловкости на людях. Собственно, в течение гастролей в поддержку Showbiz Мэтт и Дом придумали план: примерно раз в год, когда позволит расписание, они отправятся в Амстердам, купят там немного грибов и отправятся на пару дней галлюцинировать в Вондел-парк, чтобы по-настоящему установить связь с внутренним «я» или даже встретиться с глазу на глаз с темной стороной своего подсознания. И, похоже, грибы они употребляли не только в отпуске, судя по единственной фразе Мэтта, произнесенной на концертах за весь этот год (не считая стандартных «Спасибо, наша следующая песня называется…); в шведском Мальмё Мэтт объявил Feeling Good весьма загадочным образом: «Солнце подобно ложке, которая у меня была, она может сделать хорошего человека плохим» – возможно, это была отсылка к Please Please Please Let Me Get What I Want, песне The Smiths.

Для Muse грибы усилили «сюрреалистический и интенсивный» японский опыт, сделав неон ярче, шум машин мягче, а неистовые толпы превратив в море радостных лиц. Они одалживали деньги у пиар-менеджера, шли на рынки наркотиков и запасались «товаром», а потом устраивали грибные трипы в храмах возле Нагои и Осаки; Мэтт вспоминал, что молящиеся женщины с лицами в белой пудре показались ему невероятно эротичными. Япония для Muse стала соблазнительным вихрем форм, цветов и плоти.

Собственно, плоть стала вторым стимулом. Уже давно существовал стереотип, что британские группы могут быть совершенно неизвестны на родине, но уже иметь огромную популярность в Японии; японцы буквально поклонялись западной культуре (особенно опасности и свободе, которые видели у рок-групп), а японские фанаты были намного более одержимыми и восторженными и гонялись даже за самыми посредственными инди-группами по улицам с визгами, напоминающими фильм «Вечер трудного дня». Часто, впрочем, они преследуют музыкантов куда более вежливым образом: один и тот же фанат может появиться в восьми разных местах, посещенных группой за день, и тихо попросить фотографию или подарить что-нибудь девушкам музыкантов. Примерно так было с Muse в первой поездке; в какой-то момент после Summer Sonic Мэтт оказался в лифте с двумя девушками, которые, внезапно поняв, кто он такой, упали на колени (чисто из восхищения, настаивает он, ничего сексуального между ними не было). Хихикающие девушки преследовали их буквально на каждом углу, и далеко не всегда дело ограничивалось лишь смешками: однажды Мэтт и Дом, приняв галлюциногенных грибочков, устроили оргию с девятью девушками в своем гостиничном номере. Подобные подвиги, конечно, проходили не без последствий – шестилетние отношения Мэтта с подругой из Тинмута становились все более натянутыми из-за того, что он постоянно был в отъезде, а Доминика, главного «казанову» группы, особенно одержимые поклонницы преследовали от концерта к концерту, не в силах смириться с тем, что их встреча была легкомысленной и мимолетной.

Впрочем, сама группа нисколько не беспокоилась. Они продолжали двигаться вперед, переезжая от фестиваля к фестивалю: T In The Park, Rockwaves (Греция), Six Fours (Марсель), Paleo Nyon 2000 (Швейцария), Independent Days 2000 (Италия), и так далее, и так далее; все постепенно начинало напоминать «день сурка»: Muse часто оказывались в полуметаллическом сете, играя четвертыми перед Blink 182, Limp Bizkit и The Deftones (порядок расположения этих трех коллективов мог быть самым разным). В это время на родине Taste Media и Mushroom выпустили последний сингл с Showbiz. Впрочем, это была уже знакомая песня: 12 октября в третий раз вышла Muscle Museum. Проницательно заметив, что четыре формата Unintended («Незапланированное») произвели, гм, запланированный эффект в чартах, последняя попытка сделать хитом Muscle Museum прошла в трех форматах, поддержанная разношерстным и по большому счету поверхностным набором концертных треков (Agitated из «Астории», Escape из «Берси»), ремиксов (Тимо Маас распилил на части Sunburn, а Рон Сен-Жермен, менеджером которого тоже был Сафта Джеффери, поработал над Sober), снятым в Лос-Анджелесе клипом и, что совсем интересно, кавер-версией заглавной песни от бельгийского дэнс-коллектива Soulwax под названием Two Many DJs[73]. Сингл добрался до 25-го места в чарте, наконец получив заслуженное место в растущем пантеоне «величайших хитов» Muse.

И как раз вовремя: группа уже готовилась выпустить на волю новых монстров.

* * *

Сказать, что запись второго альбома Muse началась весьма необычным образом, – значит не сказать ничего. Понимаете ли, на очень немногих сеансах записи через пять дней после начала группа сидит голой в джакузи и ест опарышей.

Во всем, конечно же, виноваты грибы.

Настал ноябрь 2000 года, и, отработав последние за год гастроли – пять концертов в Австралии (где Muse попросили вручить награду на крупной телевизионной церемонии, австралийском аналоге Brits, и Мэтт случайно выругался в прямом эфире) и еще несколько в Скандинавии, – Muse получили целых две недели отпуска, прежде чем прибыть в студию «Ридж-Фарм», здание XVII века, окруженное 13 акрами сельской местности в суррейской глубинке, и записать Plug In Baby, первый сингл для второй пластинки. Taste Media хотели, чтобы и второй альбом тоже продюсировал Джон Лекки, но в то же время хотели поддержать ход Muse быстрым выпуском нового сингла. Лекки тогда был в Африке, так что группа решила записать сингл с Дейвом Боттриллом, чьей работой на альбоме Tool Aenima (мощной прог-роковой работе, соответствовавшей амбициям Muse) и с экспериментальной бельгийской поп-группой dEus, которая немало повлияла на последующее творчество Muse, группа восхищалась. Послужной список Боттрилла включал в себя и рок, и прог, и инди – King Crimson, Mudvayne, Пи Джей Харви, – так что он казался человеком, способный соединить спокойную музыку с мощным роковым звучанием – именно это качество и делало его идеальным кандидатом для записи более тяжелых произведений Muse.

И они определенно были рокерскими. Обкатав Plug In Baby, New Born и Bliss за год гастролей, Muse не только сумели обрести впечатляющую фан-базу по всему миру, но и нашли свой настоящий саунд. Он был жестче, тяжелее, чище, и группа была совершенно уверена в себе и знала, как песни прозвучат в студии. Записывая Showbiz, они были в себе не уверены, но на этот раз знали все точно. Они установили аппаратуру, словно для концерта, и играли громко, чтобы избавиться от ощущения разрозненности между собой в студии, и были так твердо намерены записать всю пластинку в качестве трио, что позаботились о том, чтобы слышать друг друга, где бы в здании ни находились. Они использовали методику записи Rage Against The Machine, о которой узнали от гитарного техника RATM, тогда работавшего с Мэттом: сначала записать чистый звук баса, а поверх него – перегруженный высокочастотный, чтобы бас звучал похоже на гитару: эффект получается такой, словно на верхних нотах баса играет вторая гитара, и даже трио при этом звучит монструозно. Plug In Baby, конечно же, получилось записать довольно легко и быстро, и, решив, что Боттрилл – идеальная кандидатура для записи и других рок-номеров, Muse превратили сеанс записи сингла в работу практически над половиной альбома, занявшись Bliss, New Burn и Darkshines.

А потом, на пятый день, они проснулись и увидели, что на поле прямо рядом со студией за одну ночь выросла целая куча галлюциногенных грибов. И, конечно же, сразу все их съели.

Дальше работа пошла несколько непредсказуемо. После пары-тройки дублей во время трипа музыканты пожимали плечами, раздевались и запрыгивали в джакузи. В конце концов они вообще забыли о записи и провели четыре дня в теплой ванне, поедая грибы, которые им под кайфом казались похожими на опарышей. На третий день Мэтт уснул в ванне и оглох на одно ухо. Что неудивительно, дубли звучали ужасно, а всю запись пришлось пересводить на студии «Сомиллс» Джону Корнфилду.

Что удивительно, ремикс прозвучал великолепно. Plug In Baby после доработки Корнфилда превратился в монументальный трек, веху рок-музыки XXI века. Mushroom, не тратя времени зря, разослали ее по радиостанциям, и она быстро пробралась в плейлисты: знающие люди распространили в прессе слухи о невероятном «камбэке», который готовит та маленькая прог-роковая группа из Девона. 2000 год заканчивался; Muse не только удалось завоевать сердца Великобритании, Восточной Азии и Европы, в процессе продав около 250 000 экземпляров сингла по всему миру (больше, чем у других хард-роковых хитмейкеров – Мэрилина Мэнсона, Korn и Slipknot; инсайдеры предсказывали, что к Рождеству альбом должен стать платиновым), но и вернуться к начальной точке. Они снова стали большой и обсуждаемой рок-группой. И на этот раз они собирались сделать все по максимуму.

* * *

Настал январь 2001 года, а вместе с ним – продюсерская рокировка. На этот раз недоступен оказался Боттрилл, уехавший в США продюсировать альбом Tool Lateralus, а Лекки вернулся, с нетерпением ожидая возможности поработать над оставшимися семью треками. Во время записи Showbiz он познакомил группу с Капитаном Бифхартом и Томом Уэйтсом и остался очень доволен тем, как они усвоили это влияние и превратили его в нечто яростное, современное, постмиллениальное. Кроме того, благодаря репутации Лекки для него были открыты двери абсолютно любой студии, и группа во время работы над вторым альбомом успела сменить их несколько. Они побывали в студии Питера Гэбриэла Real World близ Бата (что было удобно для Криса, который в перерывах между сеансами успевал съездить домой в Тинмут) и в «Астории», доме-яхте, пришвартованной к острову Тэгг на Темзе близ Хэмптон-Корта. Первым владельцем яхты был театральный импресарио Фред Карно, человек, который открыл Лорела и Харди и Чарли Чаплина – говорят, Чаплин посетил немало вечеринок на этой яхте. В 1986 году Дейв Гилмор из Pink Floyd купил «Асторию» и переоборудовал ее в плавучую студию, и именно туда Лекки привез Muse, чтобы собрать вместе оставшиеся песни.

Plug In Baby, часто звучавшая из студийного радиоприемника, конечно, радовала слух, но сеансы записи вышли долгими и утомительными – группа приезжала в полдень, собираясь работать 12 часов, но реальная работа начиналась лишь после обеда. И они играли до четырех утра, существуя в странном ночном мире, который лишь усиливал мрачность музыки[74], и придумывая вместе с продюсером довольно-таки странные идеи. Мэтту хотелось поработать с синтезаторами, чтобы вспомнить синт-дэнсовые треки, которые ему нравились лет в шесть, а увидев на концерте Тома Уэйтса в Нью-Йорке, как хриплый ветеран-блюзмен играет на костях животных, Мэтт решил тоже использовать странные и зловещие инструменты, чтобы создать для альбома пугающее, сумасшедшее настроение. Он спросил у Лекки, можно ли использовать куски металла в качестве перкуссии и сделать барабанную установку из человеческих черепов – это сделает работу более «атмосферной». Позже Лекки шутил, что поблизости от студии даже кости животных было трудно найти, не говоря уж о человеческих, но первые все-таки раздобыть удалось: они сходили в мясную лавку и купили коровьих ребрышек, которые Лекки настроил для использования в качестве перкуссии на Screenager. Еще они нашли несколько когтей ламы, которые Лекки, вдохновленный «мьюзовским» мрачным чувством изобретательности и экспериментаторства, предложил повесить музыкантам на шею перед записью каждой песни и гулять по комнате, скандируя, стуча по когтям, дергая «музыку ветра» и лопая пупырчатый полиэтилен, чтобы создать определенную атмосферу, в которой они творили свое волшебство. Мэтт называл это «психоакустикой», но каждый звук на альбоме был издан непосредственно во время записи – там нет вообще ни одного сэмпла. На одной из песен, вдохновленной Рахманиновым Space Dementia, в перкуссионном треке используется в том числе звук, с которым Мэтт застегивает и расстегивает ширинку.

С точки зрения текстов альбом тоже стал куда более зловещим. Несмотря на то что Мэтт говорил, что первый альбом был таким мрачным в текстовом плане, что некоторые песни ему было неловко исполнять на публике, а новая пластинка «излучает позитив», настроение и тон все равно были очень далеки от солнечных. Мэтт писал тексты совершенно прямолинейно, записывая все, что приходит в голову, и задумываясь о том, что это вообще значит, лишь много позже, так что его представления о собственных темах были довольно расплывчатыми. Он рассказывал, что одна песня – о желании сожрать покой и удовольствие других людей, а другая – о том, что он так завидует другому человеку, что готов украсть всю его сущность, убить его и впитать душу. Говорил, что часть его хочет взорвать весь мир, а другая часть хочет всех любить. Утверждал, что застой – это смерть, что когда ты слишком долго задерживаешься на одной работе, в одних отношениях или в одном месте, это ломает тебя, и эти песни – об очищении, отказе от отвлечений, которые мешают тебе быть собой.

Еще он говорил, что перемены и трудности в жизни заставляют его сочинять больше музыки, потому что это единственная настоящая константа в его жизни, так что в июне он отказался от квартиры в Эксетере и переехал вместе с Домиником и Томом Кирком во временное жилье в Айлингтоне на севере Лондона; домом это место можно было назвать весьма условно, потому что единственной мебелью, кроме той, что по закону обязан был установить в квартире владелец, были фортепиано и ноутбук. Позже Мэтт признался, что чувствовал себя типичным изумленным мальчишкой из Девона, потерявшимся в Большом Городе, но вместе с друзьями решил переезжать из города в город каждый месяц, чтобы поддерживать творческие силы: следующая остановка – Сан-Диего.

Убийство, зависть, разрушение, похоть, отрешенность: вот эмоциональные темы, красной нитью проходящие через весь альбом, но интеллектуальные основы под философией альбома придают этим человеческим чертам откровенно инопланетный, научно-фантастический оттенок. Три книги, которые Мэтт тщательно изучал в прошлом году, разожгли настоящий пожар в его вечно любопытном уме. «Виртуальные организмы» Марка Уорда приравнивали рождение искусственной жизни к появлению нового вида, событию такой же монументальной важности, как и появление человечества, – по сути, книга утверждала, что роботы тоже люди. Эти идеи будущей эволюции и размывания грани между человеком и машиной уже звучали в Plug In Baby и New Born, но настоящую творческую связность новому видению Мэтта придали две другие книги – «Гиперпространство» Митио Каку и «Элегантная Вселенная» Брайана Грина.

Так, сейчас будем говорить о науке. Сосредоточьтесь. Эти книги и различные научные статьи в журналах познакомили Мэтта с теорией струн: если очень упрощать, то эта теория гласит, что Вселенная и в самых малых, и в самых больших масштабах состоит из микроскопических или гигантских вибрирующих струн, а сама наша Вселенная, возможно, является «пузырем», созданным при столкновении двух этих суперструн, проходящих в «мультивселенной» за пределами космоса. А еще они подарили ему математическую задачку, которая по-настоящему завладела его вниманием. Из прочитанной литературы он сделал вывод, что в одиннадцатом измерении все в природе становится идеально математически симметричным, идеальной сферой; что и наша Вселенная не могла бы существовать без симметрии, глубоко интегрированной в нее. Если такая симметрия существует, гласит одна из линий аргументации, из этого следует, что Вселенная создана разумным существом[75]. Короче говоря: если вы найдете происхождение этой симметрии, то найдете Бога.

Впрочем, это довольно далеко от доказуемого научного факта. В следующие несколько лет Мэтт будет часто повторять, что его самые несуразные теории – это результат чтения отдельных глав из разных научных книг и создания на их основе собственных теорий, чтобы заполнить пробелы между ними, и это один из основных тому примеров. В книге Грина говорится, что, хотя любые дополнительные измерения, кроме наших четырех (три пространственных плюс время), должны быть плотно скручены и иметь микроскопические масштабы, чтобы мы не могли их обнаружить, но теории струн требуются десять измерений, чтобы работать с математической точки зрения: маленькие вибрирующие струны должны двигаться в рамках девяти особых измерений, а также во времени, чтобы уравнения приводили к выводам с более-менее разумной вероятностью. В 1995 году физик Эдвард Уиттен предложил модель 11-мерной Вселенной, чтобы создать теорию, которая объединяет пять различных и несовместимых с виду линий теории струн в одну общую M-теорию, отвечающую на многие ранее неразрешенные вопросы о структуре и работе Вселенной, но в то время, когда этими теориями заинтересовался Мэтт, еще ни один физик на самом деле не знал, что вообще такое одиннадцатое измерение – был лишь набор непонятных уравнений и грандиозных концепций. Согласно M-теории, симметрии всех сил во Вселенной можно добиться, если все суммы имеют смысл, но вот в 2001 году наука была довольно далека от того, чтобы дать какое-нибудь простое уравнение вроде E = mc^2 × M – теория = БОГ.

Впрочем, Мэтт, который собирал только идеи, которые казались ему наиболее интригующими, почерпнул из этих книг две основные вещи. Первая – новый, потрясающий взгляд на Вселенную, который постоянно менялся от «мы просто насекомые в галактической пустоте» до «на самом деле мы – самое интересное, что есть в этой огромной пустышке». Вторая – название альбома.

Origin Of Symmetry – это отсылка к Митио Каку, который говорил, что книга о суперсимметрии должна называться «О происхождении симметрии», ибо она окажет такое же глубокое влияние на физику, как дарвиновская «О происхождении видов» – на биологию. Кроме того, это было рабочее название песни, от которой не то отказались, не то решили переименовать.

Последние сеансы записи состоялись в феврале; группа объехала епархии Бата и Уэллса и Эксетера, чтобы найти грандиозный, эпический и безотрадный звук органа для Megalomania, песни, которая стала кульминацией альбома. В конце концов они нашли идеальное место – церковь Св. Марии в Батвике – и обратились к викарию.

Для того чтобы играть на церковном органе, обычно требуется специальная лицензия, но церковь согласилась закрыть на это глаза, если Muse предоставят им текст песни, чтобы убедиться, что благословенный инструмент не получат в аренду злодейские рокеры-дьяволопоклонники, которые, говорят, в Норвегии сжигают церкви. На тот момент слова еще даже не были написаны; позже в готовом тексте говорилось о пессимизме и раздражении, которые чувствовал Мэтт из-за распада длительных отношений, и какое-то время назывался Go Forth and Multiply – «Плодитесь и размножайтесь», по библейскому завету, который очень злил Мэтта, потому что, по нему, единственная цель человечества на Земле состоит в том, чтобы заниматься сексом и рожать детей, а он считал, что у нас есть более высокая цель. В общем, решив, что правды о песне церковникам лучше не говорить, Мэтт быстро написал какие-то милые, позитивные стихи, отдал их священнослужителям, и те дали разрешение всего за какие-то 350 фунтов. Мэтт позже рассказывал, что запись Megalomania стала одним из самых мрачных моментов жизни – не знаю уж, почему: может быть, потому что он соврал Божьим людям, может быть – из-за мрачной латиноамериканской мелодии, которую он играл, может быть – потому, что позже песня приобрела еще более антицерковный оттенок.

Тем не менее когда я встретился с Muse в «Астории» ближе к концу записи, группа была в хорошем настроении. Возможно, обрадованный сообщением в Telegraph о том, что Showbiz разошелся тиражом в полмиллиона копий, Мэтт с энтузиазмом рассказывал мне о радостях MP3 и о том, как скачивает бесплатную музыку с Morpheus, раз уж Napster закрыли. Он впервые подробно описал свои галлюцинации с металлическими лезвиями и приключения под грибами и рассказал, что сочинил новую песню, Thoughts Of A Dying Atheist, в которой рассказывается о последних мгновениях жизни и персонаж говорит, что с удовольствием бы вернулся назад и жил как настоящий гедонист (это было еще одно рабочее название Megalomania, но эта новая песня даже в большей степени говорила о его нынешних трудностях в отношениях и страстном желании приобщиться к жизни рок-звезды, так что она не увидела свет еще пару лет). Еще он расширил свои эволюционные идеи из Plug In Baby и New Born, заявив, что если бы мы хотели эволюционировать с помощью науки, то генетически вывели бы людей, которые могут дышать в другой атмосфере, жить в космосе или летать. Многословный, с живым воображением, иногда слегка долбанутый, он быстро превращался в самого интересного и непредсказуемого собеседника для рок-интервьюеров, настоящего музыкального эксцентрика, уникального рок-н-ролльного сумасшедшего. Суперзвезду.

В феврале на легендарной студии «Эбби-Роуд» на севере Лондона началось сведение и мастеринг, и Muse отвлеклись от работы лишь ради двух выступлений на радио: первое, 12 февраля в студии Capital Radio на Лестер-Сквер для XFM, снова оказалось испорчено техническими проблемами, хотя Мэтту удалось сохранить хладнокровие, когда гитара перестала звучать во вступлении к Plug In Baby, и он заметно не попадал в ноты на первом живом исполнении длинной фальцетной метаоперы под названием Micro Cuts[76]; второе, на студии BBC Radio «Майда-Вейл», состояло в основном из старого, проверенного материала. Прошло всего три или четыре месяца после последнего концерта, но они обнаружили, что после напряженной игры в студии легко расслабиться для концертов не получится.

Тем временем за три месяца, которые вели к новому релизу 5 марта, Plug In Baby пробралась в «список B» Radio One, а странный клип получил неплохую ротацию на MTV – то было лучшее на данный момент видео Muse; музыканты в научно-фантастических футболках и с вертикальными прическами играют в модернистской спальне, захваченной оторванными головами, конечностями и туловищами роботов-супермоделей, а из тех мест, где должны быть внутренности, торчат щупальца-провода (они должны были изображать сломавшихся футуристических механических порно-кукол).

Стороннему наблюдателю казалось, что Muse вернулась с первым синглом с нового альбома всего через пять месяцев после того, как ререлизом Muscle Museum завершилась рекламная кампания Showbiz, словно бы создав огромный рок-хит из ничего за несколько недель. Для тех из нас, кто восторгался Plug In Baby еще с прошлого января, зная, что Muse прячут эту убийственную песню в рукавах и она вознесет их в высшую лигу, заткнет рты всем, кто называли их «подражателями Radiohead», и растопчет могучей пятой весь их предыдущий материал, это стало моментом, которого мы ждали двенадцать месяцев. Именно тогда мы получили доказательство, что правы в нашей страсти.

Пространство на двух дисках было заполнено вдохновенным видео, а также несколькими проходными песнями Muse: Nature_1, сочиненной еще до Showbiz балладой Spiral Static и старыми инструменталами Bedroom Acoustics и Execution Commentary – соответственно произведением в духе фламенко и какофонией из шума и криков, которая на живых концертах служила кодой для Showbiz. Поначалу на обратной стороне планировали издать Futurism (под названием Tesseract) и Darkshines (под названием Policing The Jackson Funk), но потом решили сохранить их для дальнейших релизов. Сингл, на обложке которого красовалась куча инопланетян с глазами насекомых, вышел на одиннадцатое место – неизбежный, неотвратимый убойный хит-сингл.

Песня понравилась не только их бешеным фанатам, но и массовому зрителю Breakfast Show (собственно, после релиза они снова поехали во Францию, чтобы исполнить песню на шоу Nulle Part Ailleurs, которое пошло в эфир 2 марта); она сделала Muse уверенными фаворитами чартов и одной из самых успешных альтернативных групп Великобритании и обещала второй альбом, полный стройных, сосредоточенных, цепляющих тяжелых поп-хитов.

Впечатление не могло быть более обманчивым.

* * *

Origin Of Symmetry, изливавшийся своей помпезностью и особенностью с микшерного пульта «Эбби-Роуд», несомненно, был альбомом двух половин. Записывая пластинку, Muse хотели, чтобы она показала их более эксцентричную и хард-роковую сторону, и это ей вполне удалось: почти в стиле прог-роковых альбомов, сравнениями с которыми их испепеляли, она открывалась «первой стороной» (если о «пластинке» говорить не иносказательно), состоявшей из громких рок-хитов, а вот на «второй стороне» были в основном долгие латино-блюзово-оперно-металлические эксперименты, которые слушались то потрясающими, то посредственными, то отвратительно чрезмерными. Добавьте к этому тематику текстов – научно-фантастические истории о следующем этапе человеческой эволюции; отсутствие властной фигуры, которая служила бы примером для подражания, будь то король или Бог; наблюдения о сознании и о том, существует ли вообще такая штука, как индивидуальность; тщетность существования; бессмысленность моральности и доброты в обществе, которое уничтожило понятие «рая» – и влияние баховской «Токкаты и фуги ре-минор», и получите альбом, который слишком переборщил с амбициями и, прыгнув, приземлился слегка не там, где хотел. Не забывайте: он вышел примерно в то же время, что и первый великолепный в своей напряженности и краткости макси-сингл ньюйоркцев The Strokes, которые вдыхали жизнь в альтернативную музыку в течение следующего десятилетия; рядом с такой гибкой, маленькой «борзой» Origin Of Symmetry казался доисторическим громоздким рок-мастодонтом.

Впрочем, послушав первую пару песен, вы бы об этом не сказали. Мощные динамичные и суперсовременные аранжировки Ботрилла и Лекки рычали в колонках так, как будто группу, записавшую Showbiz, перенесли в XXV век. New Born длится шесть напряженных минут и похожа на генетическую мутацию Sunburn; это еще одна вступительная вещь, которая начинается с фортепиано, нежная, словно из музыкальной шкатулки[77], а потом взрывается риффом, который в миллион раз тяжелее, искаженным, цепляющим и разрушительным. Первая из множества песен Muse, которая, пожалуй, могла бы разнести в клочья целую Луну, если бы ее направили не в ту сторону, она повествовала о боязни эволюции, о том, что Мэтт боится потери человеческой индивидуальности, потому что мы движемся к будущему, где человечество – это просто коллектив из искусственных тел, соединенных проводами и способных существовать в открытом космосе (Мэтт к тому времени уже явно не один раз посмотрел «Матрицу»). От открывающего мощного риффа до вокодерных голосов в коде, которые намекают, что вся песня была исполнена андроидами, было очевидно, что мы теперь живем на совершенно новой музыкальной территории. Тотошка, мы уже не сидим в Тинмуте, жалуясь на местных жителей…

Bliss, с другой стороны, была порождена детским подсознанием Мэтта: он точно знал, что стащил откуда-то синтезаторные арпеджио в стиле восьмидесятых – может быть, из какой-нибудь детской передачи? – но даже не представлял, откуда именно (на самом деле – из игры Top Gear для Nintendo Entertainment System). Но из-за этих отсылок на невинное детство он в то время считал эту песню своей любимой из всего репертуара Muse и самой позитивной на Origin Of Symmetry, несмотря на то, что, возможно, это та самая песня «о желании сожрать чужое счастье».

Space Dementia («космическая деменция») – термин, которым НАСА называет сильнейшее чувство отрешенности, изоляции и незначительности, от которого астронавты, проводящие много времени в космосе, страдают, когда смотрят на Землю. Но Мэтт вернул его обратно на Землю: в этом сценарии космонавтом был он, а кто-то, без кого он не может представить жизнь, играет роль далекой родной планеты. Не нужно даже сильно напрягать воображение, чтобы предположить, что песня, скорее всего, посвящена его подруге из Тинмута, но фанатские сайты – которых уже появилось несколько по всему миру, – определенно напрягли воображение куда сильнее, пытаясь понять смысл первой строчки, «H8 is the one for me/It gives me all I need/Helps me coexist with the chill»[78]. Что такое H8? Может быть, это обозначает «кайф» (high), и песня на самом деле о грибах? Или «ненависть» (hate), словно он хочет, чтобы подруга его ненавидела? Или же, как утверждал сам Мэтт, часть микрокомпьютера, которую можно использовать как мозг маленького робота? Так или иначе, Space Dementia стала первой прогрессивной песней с Origin, объединив в себе успокаивающие фортепианные рефрены, лихорадочные хард-роковые сегменты, ритмичные синтезаторные интерлюдии, полностью позаимствованные из рахманиновского Второго концерта для фортепиано, и финальный катаклизм из оперного гитарного шума, перегруза и застегиваемой и расстегиваемой ширинки Мэтта; вместе все звучало так, словно кто-то режет бензопилой мотоцикл. Началась песня в духе Либераче, приглашающего нас в изысканный будуар, а закончилась – взрывом надувной свиньи Pink Floyd. Монументально.

Hyper Music начала свою жизнь как блюзовая инструментальная интерлюдия в турне Showbiz; здесь у нее «отросли» текст (исходное название, I Don’t Love You, должно быть, сочли слишком откровенно описывающим смысл песни, равно как и крик в припеве «I don’t love you/And I never did!»[79]) и желчная, драйвовая панковская энергия. По словам Мэтта, это «чистая негативная боль и гнев», полная противоположность Bliss; Muse выпустили когти и решили узнать, насколько глубоко могут их вонзить.

Одна из главных песен альбома Plug In Baby, которая отсылает слушателя к попсовости New Born, намеренно стоит в центре трек-листа, как бы деля альбом на две части. Но даже эта вещь не может смягчить удар от композиций, что идут вслед за ней. Citizen Erased – семь минут злобного электронного шума, пересыпанного там и тут неземными космическими звуками а-ля ELO; Беллами полушепотом рассказывает нам о том, как мучительно постоянно давать интервью и при этом не выдать ничего лишнего и не противоречить самому себе: «Break me in/Teach us to cheat and to lie/And cover up what shouldn’t be shared… please stop asking me to describe»[80]. Довольно-таки жестко, особенно для человека, в интересах которого рекламировать свою музыку в прессе, но в качестве безупречно мелодичного предвестника для более сложных эпических композиций, которые вскоре начнет сочинять Muse, Citizen Erased подходила идеально.

Однако Micro Cuts – песня про те самые галлюцинации о летающих лезвиях в пустыне и параноидальных идеях психотронной войны – стала точкой, после которой Origin уже балансирует на грани смехотворного. Дом отстукивает сдержанный классический ритм, Мэтт поет диким фальцетом, словно Мария Каллас, которую жгут на костре, а где-то на подпевках, кажется, маячит целый вагнеровский хор; песня выводит оперные претензии Muse на уровень самопародии, и именно из-за нее в офисе NME после выхода альбома журналисты уже просто не могли больше называть группу просто Muse: они вскакивали на кресла и во все горло орали «МИ-И-И-И-Ю-У-У-У-УЗ!» Лишь могучий басовый гул Криса, который на Origin Of Symmetry по-настоящему нашел свой стиль, не дал Micro Cuts окончательно сорваться со швартов и улететь куда-то на галерку Королевского оперного театра, сойдя с ума от видений.

После этого альбом окончательно теряет фокус, превращаясь (что становится ясно, оглядываясь назад) в слишком преувеличенный, размытый чертеж более четкой и отточенной музыки, какую Muse начнет играть на следующем альбоме. Screenager была на удивление прямолинейна в своей тематике – это песня о подростке, которого телевизор воспитал в большей степени, чем родители, и он прибегает к самоповреждению из-за суперидеального образа тела, которым его постоянно бомбардируют с экрана, но вот с музыкальной точки зрения стала триумфом изобретательности над содержанием. Исполненная на когтях ламы, костях животных, пупырчатом полиэтилене, «звуках ветра» и магазинных пакетах (а также обычных гитарах и синтезаторах), она приятно дорастает до хорового рефрена, который ни к чему не приводит, не доставая до поднебесных высот Citizen Erased. Полуфанковая, словно у Dire Straits, которые решили поиграть металл, Darkshines кажется мало соответствующей ацетиленовому взрыву предыдущих рок-песен – в сравнении с ними она выглядит легковесной, пронзительной и устаревшей. В частности, латиноамериканское гитарное соло с эхо-обработкой звучало похоже на альбом Шаде, а текст о влюбленности в красивую девушку с темной стороной характера был разочаровывающе прямолинейным в такой компании «не от мира сего».

Очень показательно, что Feeling Good, с ее сексуальной помпезностью и надутыми губками – единственная кавер-версия на альбоме, которую на него включили, потому что Мэтт хотел дать слушателям понять, что в его музыке есть и позитивные ноты; новый рассвет, новый день, новая жизнь, – больше всего выделяется на второй половине Origin. Крепко сбитая и хитроумно исполненная вещь среди моря развивающихся идей и амбиций стала примером того, какой мощной может быть Muse, исполняя песню классической простоты. Последняя песня, Megalomania, напротив, показала, каким пафосным и огромным может быть их звучание – с грандиозными проходами церковного органа а-ля «Призрак оперы» и текстом с обвинениями Бога.

Эта последняя пара композиций олицетворяет собой славу и безумие Origin Of Symmetry. Одна – с четкой мелодией, другая – гигантская в своих масштабах; вскоре Muse объединят в себе и то и другое и завоюют мир, но сейчас (особенно после великолепных поп-фраз Plug In Baby) это казалось слишком уж навороченным. Muse словно выдали новые, огромные музыкальные крылатые сандалии, и они попытались сразу в них бегать, не научившись сначала планировать.

Яркий, амбициозный, дерзкий, наглый, Origin Of Symmetry показал, что Muse выросли большими. И большим стало все вокруг них – во всех смыслах слова.

Глен Роу

Вы хорошо помните этот длительный «чес» по фестивалям?

То были времена, когда группа с техниками все еще ездили в одном автобусе, и я помню, что очень много фестивалей прошло во Франции. Они называли их фестивалями, но больше это было похоже на гребаные пирушки. Мы приезжали в какой-нибудь маленький городок на севере Франции, там стояла маленькая сцена посреди площади, но они объездили все эти фестивали, и на них всегда собиралось 500 человек. Куда бы они ни ездили, всегда находилась какая-нибудь недовольная группа, которая говорила: «Только зря время потеряли», но Muse никогда так не считали. Они считали любой концерт очень важным, даже если пришло всего 50 человек. Знаю, звучит избито, но они на самом деле гордились тем, что мы пытались сделать их величайшей группой мира.

Как вы отреагировали, впервые услышав вещи с Origin Of Symmetry?

Помню, я подумал: «Что они выпустят на сингле после Plug In Baby?» Получил копию альбома, и там реально не было ни одного нормального сингла, кроме New Born, да и это станет самой хреновой в мире радиоверсией – как такое обрежешь до трех минут?

Сафта Джеффери

Чьей идеей было продолжать гастроли о время работы над Origin Of Symmetry?

Насколько помню, решение приняли мы все совместно. Наш план всегда был одинаковым: ездить по гастролям и находить новых фанатов. Они были молоды; с некоторыми группами такой номер не пройдет, но они были молоды. Сегодня мы могли отправить их в Грецию, завтра – в Испанию, послезавтра – в Скандинавию, и с ними все было нормально, они восстанавливались. Им было чуть за двадцать, так что для них это была просто большая вечеринка. Они радовались уже тому, что ездят. Помню, когда у них выдалось несколько выходных дней, Мэтт звонил и спрашивал: «А что дальше?» А я такой: «Блин, Мэтт, да успокойся ты уже!» Но он всегда хотел что-то делать, и они никогда не жаловались.

Думаете, второй альбом пострадал из-за того, что у них не было достаточно времени на сочинение?

Нет. Совсем нет. Потому что песни, которые вышли на Origin, уже были написаны на гастролях, и они устраивали группу. Они записали альбом частями, первый сеанс был с Дейвом Боттриллом на «Ридж-Фарм». Песни были записаны в четком порядке: New Born, Bliss, Darkshines, Plug In Baby, они работали с Дейвом Боттриллом, и все получилось очень хорошо. Их оставили в покое, у них было время, свобода экспериментов и все такое. Не забывайте, что Мэттью никогда не записывал демок. Он не хотел делать демо-версии. А если ему говорили что-то негативное – все. Он сразу выбрасывал песню. Ничего негативного говорить было нельзя. Приходилось быть очень осторожным со словами, это я понял довольно рано.

Были ли среди этих песен потенциальные суперхиты?

Да, конечно. Но одно негативное слово – и все. Нужно было быть очень осторожным.

Джон Лекки работал над вторым альбомом с вашей подачи?

Безусловно. В первый раз все отлично сработало. Maverick были очень довольны альбомом, все остальные тоже. Но после Джона Мэтт пришел ко мне и сказал: «Нам нужен кто-нибудь вроде Джона, но моложе», кто-нибудь, кто ближе к ним по возрасту и музыкальным вкусам. Сложная задача. Я подумал: «Блин, они работали с Джоном, кого еще лучше можно найти?» И я поехал на поиски в Америку; я точно знал, что кто-нибудь найдется в Америке. И мне снова помог Рик Рубин, указав на Рича [Кости]. Я поехал в Лос-Анджелес и спросил Рика: «Какие новые ребята тебе нравятся?», он просто посмотрел на меня и сказал: «Рич сводит все мои альбомы», а потом ушел. Я подумал: «Хорошо, кто, блин, такой этот Рич?» И, что самое замечательное, когда я познакомился с Ричем, он уже был большим поклонником Muse. Он как раз записал альбомы с Cave In и Фионой Эппл, а еще он работал с другими группами, которые нравились [Muse]. Но даже когда я приехал и рассказал им о Риче Кости, они ответили: «Нет, иди на хрен, не будем мы с ним работать, нам нужен кто-нибудь покруче». Пришлось их поуговаривать, но в конце концов они сказали: «Ладно, если он в самом деле хочет работать с нами, то пусть приезжает сюда, в Великобританию». Я сказал: «Хорошо, он тут никогда раньше не работал, но я его привезу». В общем, мы забронировали время на студии «Эйр», и, к счастью, они сработались, все пошло нормально, ну, а остальное – уже история.

Глава пятая

«Вы слышали о лунах?» – шепотом спрашивали все друг у друга. Из провинции и из Европы весной и летом 2001 года доходили слухи о страннейшем зрелище, которое приветствовало зрителей под конец самых больших концертов Muse. Кроме уже знакомых белых конусов, стоявших на заднем плане, во время исполнения Bliss на бис с боков сцены, с балкона или из любого другого места, где можно было их спрятать, вылетали десятки огромных надувных белых лун и скакали среди зрителей или по сцене, а когда они лопались, зрителей накрывало серпантином. Говорили, что техники иногда перевоплощались в ведущих цирковых представлений, а декорации на концертах Muse росли быстрее, чем залы, в которых они играли. Они собирали аншлаги в Манчестерской академии, «Корн-Эксчейндж» в Кембридже, «Ла-Сигаль» в Париже, «Парадизо» в Амстердаме – в общем, в европейских залах средней руки, – но вот в своих сердцах (и кошельках) они уже считали их аренами[81].

Вы слышали о странных инструментах? Говорят, что Дом на пару песен уходил из-за своей установки и играл на инструменте, больше всего напоминающем огромный африканский ксилофон, сделанный из костей животных. Он попытался отбелить кости, которые использовались на записи, чтобы они оставались достаточно свежими на гастролях, но они все равно начали гнить, так что пришлось оставить их дома.

А о вечеринках вы слышали? Говорят, для некоторых удачливых фанатов шоу не заканчивалось воздушными шарами. За кулисами устраивали дикие балы-маскарады с галлюциногенными грибочками и текилой, или огромные коктейльные вечеринки на берегу озера, или лихорадочное ночное веселье на борту гастрольного автобуса. Вскоре после записи Origin Of Symmetry Мэтт расстался с девушкой, с которой прожил шесть лет – она либо устала от его постоянных разъездов, либо, послушав альбом, поняла, что он с болезненным пессимизмом относится к любовным отношениям (однажды он сказал под запись, что поддерживать постоянные отношения, когда столько гастролируешь, просто невозможно). Оказавшись впервые с шестнадцати лет холостяком, Мэтт решил последовать примеру Дома и на всю катушку воспользоваться сексом и общением, из-за которых раньше ему было неловко. И вдруг гастроли превратились из утомительной работы в настоящую свободу; он никогда по-настоящему не жил вне Девона, и это новое чувство нестабильности и приключений ему нравилось. Тем не менее у его эксцессов была и темная сторона: когда распались его отношения, он словно потерял ощущение себя и считал, что должен разбить себя на как можно большее количество кусочков, а потом распространить себя. Он чувствовал себя отрезанным от старых друзей в Девоне, потому что единственным, о чем он сейчас мог с ними говорить, была группа, так что поездки стали для Мэтта единственным шансом установить связь со своей фанатской базой, с людьми, с которыми у него в самом деле было что-то общее благодаря музыке. И он соединялся с ними в самом буквальном смысле слова.

Ему все еще было некомфортно с фанатками – он считал все это явление пустым и глупым, – но он придумывал разные способы преодолеть отвращение. Группа начала устраивать послеконцертные балы-маскарады, которые (вкупе с легкой доступностью грибов) помогали гостям меньше сдерживать себя. Мэтт надевал белую маску манекена, большой золотой галстук-бабочку и кудрявый синий клоунский парик, Дом притворялся трансформером в красном шлеме, а Крис пил какое-то странное желтое японское зелье. Через несколько лет Мэтт описал хороший проверенный способ начать оргию: сначала надеваешь на всех гостей вечеринки маски, потом начинаешь типа «бороться» с друзьями, потом вместе начинаете щекотать девочек, ну а потом природа берет свое. Крис, которого дома ждали маленький сын и беременная подруга, никогда ни в чем подобном не участвовал, предпочитая, когда вечеринки становились слишком игривыми, тусоваться с техниками. Гастроли 2001 года стали самым долгим периодом расставания Криса с семьей, и, хотя он безумно по ним скучал, он не мог себе позволить погрязнуть в тоске по дому, так что брал на себя роль бармена (вино для группы и техников, пиво для Дома).

Слухи об этих вечеринках расползались в течение всего 2001 года, и некоторые фанаты начали ездить вслед за группой по гастролям чисто для того, чтобы попасть на них. На вечеринках временами случались пугающие Мэтта моменты: один фанат попытался отдать ему свою девушку, потому что «она меня уже задолбала», а другие дарили ему лекарства для набора веса, озабоченные его худобой. Он начал носить украшения, подаренные фанатами, а еще ему пришлось сменить адрес электронной почты, когда его узнали слишком много поклонников и стали закидывать его длинными письмами о том, как его музыка не дала им покончить с собой. Приняв порцию грибов, он чувствовал себя за кулисами затравленным, и ему хотелось куда-нибудь сбежать, так что он установил себе расплывчатое правило: если возможно, общаться после концертов с менее одержимыми фанатами – из соображений как безопасности, так и здравого смысла. Но прежде всего он вынес из этого периода крайней невоздержанности более конкретные познания о своей «другой», более гедонистической стороне, и более близкие отношения с товарищами по группе.

Музыка, возможно, была высшего класса; поведение, однако, что в целом характерно для большинства новоиспеченных рок-звезд, оказалось куда более неотесанным.

* * *

Мировое турне Muse в поддержку Origin Of Symmetry началось 4 апреля с секретного концерта в эксетерском «Лемон-Гроуве» для примерно 300 фанатов, членов фан-клуба и одержимых, которых свезли со всех концов света. Затем они дали пять концертов в Великобритании и 12 апреля уехали на континент, где сыграли акустический сейшн на радио 3FM для шоу «Денк ан Хенк». Они исполнили упрощенные версии Space Dementia и Megalomania, а потом поехали в «Парадизо» на концерт. В отличие от предыдущих гастролей, в этот раз они были под постоянным наблюдением камеры Тома Кирка, старого школьного приятеля, который зашел навестить их в «Парадизо» и у него с собой обнаружилась камера. Он только что окончил колледж в Брайтоне, и, в своей обычной манере набирать гастрольную команду и сопровождающих из небольшого «пула» тинмутских друзей, группа предложила ему стать их мультимедийным консультантом и снимать их при любой возможности. Через три дня, когда он не вернулся домой с гастролей, его уволили с работы на родине, и он посвятил все свое время съемкам Muse для проекта, который позже превратился в дополнительные материалы на DVD Hullabaloo[82]. В метафорическом смысле можно сказать, что домой Том больше никогда не вернулся.

На разогреве у них играли восходящие инди-звезды The Cooper Temple Clause и JJ72; Muse объездили с сет-листом примерно из 16 песен Великобританию и Европу (Францию, Германию, Швейцарию, Голландию, Швецию, Данию, Испанию, Италию, Норвегию, Люксембург и Бельгию), исполняя песни с обоих альбомов с новой мощью и утонченностью. На этот раз сет-лист планировался более тщательно, и в нем практически не было случайных перестановок, как на предыдущих гастролях; концерты обычно открывались тройкой из Micro Cuts, New Born и Uno (их порядок мог меняться), потом шли Showbiz, Screenager, Feeling Good, Sunburn, Hyper Music и Unintended (чаще всего – именно в такой последовательности), а заканчивался основной сет набором из Cave, Fillip, Citizen Erased и Hate This And I’ll Love You в разных сочетаниях. Plug In Baby практически всегда шла перед выходом на бис: Muscle Museum, Bliss и иногда Agitated. Более структурированные сет-листы свидетельствовали о том, что они становятся зрелой концертной группой, заранее планируя энергетические пики и падения и вводя в действие первые элементы стадионного спектакля – скачущие воздушные шары на Bliss. Еще этим они показывали нос «антишоу» Radiohead, с которыми их до сих пор (ошибочно) сравнивали. Его группа уже звучала совершенно уникально, так что Мэтт списывал продолжающееся присутствие «слова на букву R» в рецензиях только на то, что обе группы британские и у них общий продюсер, но пришел к выводу, что нет ни одной британской группы, такой же хорошей, как Muse. Колин Гринвуд из Radiohead, встретившись с Muse на этих гастролях, со смехом сказал, что им надо «расслабиться».

Впрочем, новая зрелость Muse не распространялась на их сценическое поведение. Они наняли более профессиональную команду, так что технических проблем, приводивших Мэтта в бешенство, в этот раз было меньше, а шоу с воздушными шарами добавляло каждому концерту «вау-эффекта», так что он больше не считал, что должен в одиночку обеспечивать стадионное шоу. С помощью своего нового гитарного техника (который раньше работал с Rage Against The Machine) он изучил гитарное оборудование своего героя Тома Морелло и обнаружил, что чем меньше педалей эффектов используешь, тем больше времени у тебя остается на собственно игру на инструменте, так что еще усерднее стал работать над технической стороной игры. Но его новообретенная свобода от отношений помогла ему расслабиться и наслаждаться жизнью, так что под конец шоу он все равно впадал в состояние викинга-разрушителя, и товарищи по группе с удовольствием присоединялись. Мэтт говорил, что едва не сходил с ума на сцене, чувствовал себя потерянным и не понимал, что происходит вокруг; по его словам, он словно был куклой чревовещателя или Джоном Малковичем в фильме «Быть Джоном Малковичем», когда актер залезает в собственный мозг и видит, что у всех вокруг его собственное лицо. Впрочем, неважно, в чем была причина – в безумии или жизнерадостности: каждый вечер после последнего аккорда гитара летела в усилитель, барабанную установку, воздушный шар, висячие конические конструкции, декорации, а иногда – в лицо Дома; однажды Мэтт даже попытался разбить гитарой фортепиано. Барабанную установку разбивали на куски практически на каждом концерте, и музыканты уносили друг друга за кулисы на спинах или вверх ногами, а зрители начинали смертельную битву за стойки от тарелок, барабанные палочки и обломки разбитой гитары (а иногда – даже за совершенно целую). То были лучшие времена, то были дикие времена, но самые дичайшие моменты на тех гастролях Muse все-таки случались вне сцены.

Ходили слухи о сексе втроем под текилу в гастрольном автобусе и диких разгромах гримерок, когда они разливали шампанское по всей комнате или спускали его в ведрах со льдом ждущим внизу фанатам. Музыканты временами теряли сознание прямо в фойе после пьяных заплывов в гостиничных джакузи. На выступлении для мадридского Radio 3, которое снималось для телевидения, Мэтт, якобы уже совершенно пьяный в четыре часа дня, заменил третий куплет в одной из песен словами «fucking fucking fucking fucking little fucking fucking little fucking fucking little fucker, yeah!» и каким-то бессвязным бормотанием, после чего на этой радиостанции запретили ставить их песни. Перед телевизионным выступлением в Париже, после того как Showbiz разошелся во Франции тиражом 150 000 экземпляров, полиции пришлось вести их сквозь орущую толпу в две тысячи человек, запрудивших всю улицу перед студией. В Копенгагене, после концерта в независимом анархистском анклаве Христиания – на островке в центре города, по сути, в большом самозахваченном квартале, где датские борцы с истеблишментом живут по собственным правилам, состоящим в основном в декриминализации и разрешении на открытую продажу легких наркотиков, – журналист из Kerrang! якобы видел сцены разврата в гастрольном автобусе с горами грибов, рекой текилы и музыкантами, техниками и примерно десятью скандинавскими девушками разной степени раздетости.

Итальянский этап апрельско-майского тура выдался еще более сумасшедшим. На концерте в Милане, оказавшись на сцене размером больше среднего, Мэтт попытался обежать кругом барабанный пьедестал и не успел вернуться к микрофону к началу следующего куплета[83]. В Риме, где группа отыграла аншлаговое шоу в «Палладиуме», Доминик, Крис и Мэтт провели день в Колизее, принимая воинственные позы, показывая большие пальцы вниз, словно римские императоры, и цитируя фильм «Гладиатор»; там их узнали туристы из Тинмута. Позже Мэтт пробил шумовую границу зала огненными риффами и устроил премьеру новой инструментальной композиции с рабочим названием Butterflies And Hurricanes, над которой работал; позже эта вещь стала на тот момент идеальным соединением классического, хард-рокового и мелодического стилей Muse.

На следующий день, 28 апреля, вечеринка после концерта в Римини сыграла важнейшую роль в жизни Мэтта Беллами. Римини – живописный приморский город, лежащий к северу от адриатического побережья Италии и окруженный потрясающими зелеными холмами, которые доходят до самого моря, и Muse там выступали в клубе «Вельвет», больше похожем на загон для коров. Мэтт был в игривом настроении – днем он гулял с бананом на голове, а на саундчеке, словно дразнясь, сыграл несколько арпеджированных гармоний из Please Please Please Let Me Get What You Want, позже сказав, что именно такой текст в стиле Моррисси стремится сочинить, но пока еще не может[84].

Концерт был безупречным: гитара Мэтта звучала великолепно, Дом стоял на своей барабанной установке и разговаривал со зрителями, а после выступления Крис бегал за кулисами и обливал всех, кого удавалось достать, шампанским (из пяти бутылок, которые Muse требовали в своем стандартном райдере; кроме того, они требовали пару свежих носков, потому что у Мэтта в гримерках сильно воняли ноги), празднуя выход любимой команды «Ротерхэм Юнайтед» в Первый дивизион[85]. Muse, пребывавшие в замечательном настроении, пригласили многих фанатов на импровизированную «афтерпати» рядом с утиными озерами неподалеку; обычно туда пускали только местных рыбаков, но в ту ночь Muse катались там на педальных лодках. Считается, что той ночью он познакомился со своей будущей девушкой – с ней у него установится особенная связь, к ней он позже переедет в Италию. Через несколько месяцев он сказал в интервью, что она с пониманием относится к гастрольному веселью и ситуациям, в которые он мог попасть, и с точки зрения отношений он наконец-то получил все, что ему хотелось. Той ночью Мэтта определенно что-то тронуло; на следующий день, когда гастрольный автобус доехал до Вены на хедлайнерский концерт в «Либро-Мюзик-Холле», где всего каких-то пятнадцать месяцев назад я смотрел их выступление на разогреве у Bush, он сходил на могилу Бетховена и долго стоял там, размышляя.

* * *

Связь между фанатами и группой становилась все сильнее: Мэтт регулярно писал на фанатских сайтах вроде microcuts.net, а нескольких избранных поклонников даже пригласили статистами на съемки следующего клипа, на второй сингл с Origins, New Born, предложив отправить информацию о себе на электронный адрес Test Media; те, кто успешно прошел отбор, изображали толпу отрывающихся зрителей на складе в Западном Лондоне, а собственно выступление Muse записали в Праге, в один из редких выходных европейского тура. Место съемок было выбрано, чтобы вписаться в ограниченный бюджет: в Праге, как и в Канаде, снимать можно очень дешево; декорации, однако, были совсем не дешевыми. Их построили повернутыми набок, чтобы в клипе группа выглядела так, словно играет на стене здания, а фанаты изумленно на нее смотрят. На самом деле такого эффекта добиться не удалось – все смотрелось так, словно режиссер просто повернул камеру набок, но, несмотря на все возможные технические накладки, необходимость совместить кадры с двух съемок и такие жесткие сроки сдачи, что у продюсера, похоже, до сих пор возникают кошмарные воспоминания всякий раз, как он слышит песню, Muse считали, что это их самое успешное видео. Их покрасили желтой краской, чтобы кожа на экране казалась золотистой; позже режиссер Дэвид Слейд еще не раз применял такой трюк.

Тем временем гастроли шли своим чередом – Германия и Скандинавия, Бельгия, Люксембург и Испания; Muse иногда играли дневные концерты для телевидения или радио, например, мадридского RTVE или британского Radio One, и только потом ехали на аншлаговые вечерние концерты с тысячами восторженных зрителей. Турне закончилось триумфальным возвращением в британские большие залы и двумя аншлагами в Брикстонской академии – самом большом театральном зале Лондона (вмещает пять тысяч человек); это очень важный концерт для любой британской группы, поднимающейся в рок-иерархии, своеобразный пропуск на большие арены. Для Muse все выглядело прекрасно. Фанатское безумство 2000 года превращалось в долгосрочное восхищение; Muse становилась группой, которая в самом деле значила что-то для людей.

Более того, они еще и стали завсегдатаями верхнего эшелона британского хит-парада синглов. План был такой: если Plug In Baby зайдет хорошо, то следующий сингл должен быть непредсказуемым. Так и получилось – 5 июня вышел шестиминутный боевик New Born, да еще и в целых шести форматах: на первом и втором диске вышли клип и концертное исполнение Plug In Baby в амстердамском «Парадизо» в начале европейского тура, а также три новые песни. Muse выпустили записанную с Лекки, но не вошедшую ни в один релиз песню Shrinking Universe, которую позже использовали в трейлере фильма «28 недель спустя», и фолковый веселый номер Map Of Your Head, который, хотя и вряд ли бы вписался на Origin Of Symmetry, все же оказался не песней-однодневкой». Еще эту песню считают признанием Мэтта в том, что у него фетиш на белые носки; фразу «wearing just socks and a phone»[86] фанаты посчитали отсылкой на его посты на muse-official.com, в которых он утверждал, что больше всего его заводят девушки, одетые только в футболку и носки. Наконец, третьей новой песней стала фортепианная импровизация под скромным и уместным названием Piano Thing – виртуозное бренчание, которое Мэтт выдавал между интервью для прессы, если в комнате было пианино.

Вам мало? Тогда попробуйте Hyper Music Box, в котором найдете все новые песни, концертные версии Plug In Baby и New Born, а также оба клипа на новые синглы. Хотите макси-сингл? Пожалуйста! Вот вам два диска в одном! Макси-сингл на диске для некоторых территорий, говорите? Да пожалуйста, они совместили первый и второй диск с первоначального релиза. Вам все еще мало? Вот вам 12-дюймовая пластинка с ремиксами от Тимо Мааса и Пола Окенфолда, выйдет всего через две недели. Muse обнаружили, что их фанаты стремятся коллекционировать любые релизы, и, скажем так, решили эксплуатировать это стремление на полную катушку, и тактика принесла свои плоды. New Born вышел на двенадцатое место хит-парада, а затем его задвинули еще глубже в общественное сознание – Muse целую неделю устраивала хаотичные выступления по телевидению, вернувшись в свою старую, разрушительную форму. Они разгромили украшенные розами декорации на CD: UK в отместку за то, что их представил публике Ричи из 5ive (ведущая Кэт Дили в шутку пригрозила, что пришлет им счет за нанесенный ущерб), поехали в Лидс, где дали концерт в местном университете, устроили вечеринку на всю ночь, а потом торопливо вернулись в Лондон, чтобы сыграть New Born на T4, страдая от чудовищного похмелья (впрочем, песню обрезали на половине финальными титрами), после чего отправились в Бристоль на еще один концерт. К тому времени, как они добрались до Pepsi Chart Show перед выходом New Born, группа относилась к попсовому телевидению уже с таким пренебрежением, что на «выступлении» (естественно, под фонограмму) Крис играл на барабанах, Дом – на басу, а Мэтт под конец песни даже не играл на гитаре, а повис на шторе над своими усилителями. Похожие сцены были и на Live & Kicking, когда друзья Muse прямо на съемках устроили танец роботов, а закончилась песня свалкой на сцене, которая, к счастью, не переросла в оргию.

И на серьезных зарубежных гастролях, и на откровенно смешных выступлениях для детского телевидения Muse были на коне. Но они еще не знали, что вскоре все станет чуть-чуть хуже, а потом намного, намного лучше.

* * *

Когда Мэтт получил сообщение, он, должно быть, подумал, что это новая шутка Криса Мартина.

Фронтмены двух групп, страдавших от нелестных эпитетов прессы, которая записала их в категорию «пост-Radiohead», Беллами и Мартин сдружились: Мартин приходил на лондонскую квартиру, где тогда жили Мэтт, Дом и Том Кирк (у них уже набралось достаточно приятелей в Лондоне, чтобы не ездить на вечеринки в Девон), и ставил им демо-версии песен со второго альбома Coldplay, A Rush Of Blood To The Head, ожидая критики. Мэтт всегда считал, что просто не сможет так сделать, потому что если бы кто-нибудь раскритиковал его демки, он бы тут же их уничтожил и даже думать о них забыл, но он немало узнал от Криса о том, как быть очаровательным, и, иронически обыгрывая доброту друг друга, они все лето обменивались шуточными колкостями. Мэтт писал Крису, называя Coldplay «той группой с песней Yellow»; Крис отвечал, обращаясь к «мистеру Помп-Роковой Маленькой Жопе». Подобные «оскорбления» продолжались и продолжались; они были Дереком и Клайвом[87] от эпического рока.

В общем, тем летним днем в Гайд-Парке, когда одно из интервью Muse в поддержку альбома было прервано звонком от менеджера, в котором сообщили, что одна из конкурирующих гитарных групп назвала Muse «трибьют-группой Radiohead», Мэтт, несомненно, сначала посмеялся. А потом убежал в кусты, чтобы узнать все подробнее. Однажды летом Мэтт выбросил свой мобильный телефон, рингтоном на котором стояла Revolver, песня Rage Against The Machine, в реку. Может быть, это случилось как раз во время этого интервью, когда ему сообщили новость.

Это оказалась не очередная шуточная подколка от Криса Мартина. Цитата принадлежала Келли Джонсу, вокалисту Stereophonics, неизмеримо популярной, тяжелой, «пост-оазисной» традиционной рок-группы, нацеленной на рынок «стула и тапочек», рока для папаш. Они выступали вместе на американских концертах и фестивалях, но Stereophonics были как раз той породой групп, которые оказались под угрозой вымирания из-за «рока будущего», который играли Muse. На пресс-конференции, посвященной запуску A Day At The Races – фестиваля с несколькими группами, хедлайнером которого должен был выступить коллектив Джонса и который должен был первоначально состояться в Донингтоне, но из-за эпидемии ящура организаторам пришлось перенести концерты на стадион «Миллениум» в Кардиффе, – Джонс объявил, что Muse было предложено выступить, но их агент потребовал гонорар 25 000 фунтов. «Трибьют-группу Radiohead можно нанять и за меньшие деньги», – насмешливо сказал Джонс, и начался классический бокс по переписке через прессу.

«Хотелось бы мне быть таким же клевым, как он, – ответил Беллами, – и писать такие же стихи». «Да он просто хрен моржовый, ему бы трахаться побольше», – испепеляюще парировал Джонс. «Неплохо так для группы, которая якобы потребовала 1,7 миллиона фунтов, чтобы выступить на The Carling Weekend», – сказал Мэтт и добавил: – Что они сыграли бы со Stereophonics и бесплатно, потому что неплохо сдружились на американских концертах, но теперь за выступление у них на разогреве он потребует два миллиона фунтов и личный передвижной туалет. «Мэтт – чопорный ублюдок», – остроумно ответил Джонс.

Это продолжалось несколько недель, пока не всплыла правда: между агентами двух групп возникло недопонимание, никаких денег никто не предлагал, а Muse все равно бы не смогли выступить, потому что подписали эксклюзивные договоры с T In The Park и V2001, по которым им запрещалось выступать на любых других крупных британских мероприятиях этим летом. Тем не менее первый опыт открытой враждебности в прессе неприятно удивил и задел Мэтта. Он, конечно, был привычен к тому, что его выкидывали за шиворот из ночных клубов и обзывали; через несколько месяцев после этих событий, когда он шел в «Асторию» на чей-то концерт, какой-то случайный прохожий назвал его придурком, явно ища драки с самой субтильной рок-звездой, которую удалось найти. С агрессивным поведением на дороге он тоже был знаком: он регулярно брал машину у мамы, и ему угрожали разгневанные водители. Однажды он припарковался на тротуаре, и другая машина специально поцарапала его, чтобы указать на ошибку; когда Мэтт начал материться, из машины вылез какой-то мужик средних лет и разбил монтировкой его фары. Мэтт, которого ситуация скорее позабавила, сел на водительское место и снял нападение на видео.

В общем, над повседневными угрозами и насилием Мэтт мог посмеяться – он был к ним привычен. Насмешки прессы он тоже сносил спокойно – например, на той же самой неделе, когда группу обвинили в том, что она «продалась», потому что Sunburn использовали в телевизионной рекламе новых компьютеров Apple iMac, заплатив, как говорят, группе пятизначную сумму. Но вот откровенной ненависти со стороны коллеги-музыканта он понять не мог. Впрочем, это было еще и своеобразным профессиональным комплиментом: выпады Джонса были показателем того, насколько важной группой стала Muse и в какую угрозу она превратилась для его уютной музыкальной гегемонии, насколько Джонс боялся, что Muse лопнут его доходный мыльный пузырь «рока для взрослых»[88].

Барабанщик Stereophonics Стюарт Кейбл через несколько недель подошел к Крису в немецкой гостинице и извинился от имени Келли, сказав, что певец переживал большой стресс из-за необходимости рекламировать новый альбом, но к тому времени у Muse были куда более серьезные проблемы. Группа вот-вот окажется под обстрелом уже своих критиков.

* * *

Мэтту Беллами, что вполне приличествует человеку с необычными мыслительными процессами, очень трудно было слушать музыку. Ему не нравилось слышать чужую непрошеную музыку по радио или на вечеринках, он предпочитал надевать наушники и «исчезать». Похожее отвращение он испытывал и к прослушиванию собственной музыки на публике; к лету 2001 он на самом деле прослушал Origin Of Symmetry от силы пару раз, и то только потому, что кто-то другой ставил альбом в его присутствии, отчего ему становилось очень неловко.

И он был не одинок в своем мнении. Хотя Plug In Baby стала хитом в Великобритании, американскому радио песня не понравилась, и недовольное бормотание, доносившееся из лагеря Maverick, мягко говоря, беспокоило. Они считали, что сингл вышел слишком театральным, там слишком много фальцета, а на самом альбоме слишком мало «нормальных» песен для синглов, и он слишком недружественный для радио. Дошло даже до того, что лейбл потребовал от группы перезаписать песню без фальцета, на что Muse ответили весьма коротко: «Засунь это себе в жопу, жирный урод». Дальнейшее давление лейбла на группу в попытках заставить ее пересвести или даже перезаписать весь альбом вызвало еще бóльшие трения; не помогло и то, что Мэтт сказал прессе, что за восемнадцать месяцев на лейбле так и не встретился с Мадонной, но если он продаст десять миллионов альбомов и накачает себе такое же тело, как у Рики Мартина, она, скорее всего, ему отсосет. Лейбл не отступался, а группа считала себя откровенно оскорбленной требованиями «испортить» свою музыку ради эфиров на радио[89], так что Maverick в конце концов прекратил дискуссии и отказался издавать Origin Of Symmetry в Соединенных Штатах; вскоре, после небольших контрактных препирательств, Muse покинула лейбл. Серж Танкян из System Of A Down попытался получить лицензию на альбом для собственного лейбла Serjical Strike, но не смог; Origin был нормально издан в США лишь четыре года спустя, а брат Мэтта так и не получил автографа Мадонны.

Ну и дураки эти Maverick, могли бы сказать вы, потому что Origin Of Symmetry вышел в Великобритании 17 июля и получил на удивление хвалебные отзывы со всех сторон. NME, похвалив амбициозность, изобретательность и откровенную неоклассическую рокерскую мощь альбома, поставила Origin редкие 9 из 10, а другие рецензенты наконец-то ушли от сравнения с Radiohead, поняв, что у группы больше общего с Джеффом Бакли, Жаком Брелом и темой из «Доктора Кто», чем с коллективом Тома Йорка. Были, конечно, некоторые выпады со стороны интернет-критиков (возможно, они считали себя бастионом всего футуристического), но мейнстримовая пресса пошла вопреки своим обычным привычкам: с энтузиазмом расхваливать дебютный альбом группы, а потом с прохладцей принимать второй. Они попытались сразу сбить группу с ног, но потом увидели, что та упрямо лезет вверх. И Мэтт, должно быть, с большим удовольствием прочитал в рецензии от Kerrang!, что на Hyper Music прозвучало соло, «достойное самого Тома Морелло».

Origin показался рецензентам более единым альбомом, чем Showbiz, и это было подкреплено и оформлением. В попытке имитировать универсальную симметрию, которая вдохновила и название, и связь между самими песнями, Muse попросили двенадцать разных художников нарисовать обложку, зная только название; идея состояла в том, что все рисунки будут совершенно разными, но связанными своеобразным одиннадцатимерным теоретическим мышлением: случайными работами, имеющими одно и то же происхождение.

На передней обложке разместили работу Уильяма Игера, изображение пустынного белого ландшафта – мало отличающегося от пейзажей из галлюцинаций Мэтта, – усеянного огромными металлическими инопланетными антеннами в форме регбийных ворот. Среди других работ – рисунок Даррена Гиббса, на котором очередь из одинаковых людей (или работников-андроидов?) ждет перед входом в простой белый куб (место работы?); негативное изображение восточной богини, окруженное рисунками современных ужасов: танков, крушений самолетов, террористов с оружием и перевернутых полицейских машин – автор, Остин, словно обвинял древнюю религию в сегодняшних ужасах. Лео Маркантонио изобразил красные, белые и черные блоки, по иронии судьбы, напоминавшие более позднюю обложку альбома Coldplay X&Y; Тони Оладипо нарисовал рок-группу из роботов, которая играет для толпы дерущихся людей; Бутч Гордон – вторжение улыбающихся оранжевых инопланетян в Токио семидесятых; Тим Берри создал диптих: полуразвалившаяся дискотечная вывеска и индустриализированное, испорченное технологией барбекю в пригороде. Саймон Эрит обработал фотографию самолета-истребителя так, словно его на самом деле видно в зеркале заднего вида другого самолета, в том числе добавив подпись «ПРЕДМЕТЫ В ЗЕРКАЛЕ БЛИЖЕ, ЧЕМ ВАМ КАЖЕТСЯ»; Мэрилин Патридин и Дэвид Фолдвари попытались изобразить что-то сюрреалистическое, а Адам Крукшенк нарисовал агитационный плакат для космических кадетов в советском стиле (он попал на обложку сингла New Born). Все эти произведения были по-своему уникальны, но вместе создавали впечатление мира, который стал хуже из-за достижений технологий и погрузился в тяжелый труд и страх. Название из трех слов, похоже, вызвало у художников те же самые идеи, что и у группы.

Когда до Muse дошла новость, что второй альбом не просто попал в топ‐40 (что Showbiz сделать так и не удалось), но и через неделю после релиза вышел на третье место в британских чартах (и разошелся тем же тиражом, что и Showbiz, всего за четыре месяца), у них как раз был разгар летних фестивальных разъездов. В этом году, впрочем, все было куда легче, чем в прошлом: в 2000 году Muse сыграли в общей сложности на 57 фестивалях, потому что просто не могли сказать «нет», когда им предлагали концерт, а вот в июне – сентябре 2001 года отыграли 19 шоу. Фестивальная страда началась через два дня после выступления в Брикстонской академии с двух концертов в Ирландии в рамках Heineken Green Energy Show, затем они поехали в Швейцарию на Sound Arena Rock, а 24 июня во второй раз выступили на One Big Sunday, проводимый BBC Radio One. Прошлогоднее выступление с обрезанным сет-листом вышло катастрофическим, но на этот раз в манчестерском Хитон-парке (вместе с такими исполнителями, как Вайклеф Жан и Ашер) две песни, к счастью, были исполнены вживую, и зрители остались в восторге от Plug In Baby, а воздушные шары на New Born были просто идеальны для летней фестивальной аудитории. Закончив в четыре часа, группа стремглав понеслась в Лондон, чтобы исполнить Bliss на студии «Эбби-Роуд» для радио BBC Choice.

А потом фестивальные гастроли начались по-настоящему. Сет немного поменяли: начинались концерты с Citizen Erased, а заканчивались воздушными шарами на Bliss. Группа объехала Францию – Les Folies De Maubuege (Лилль), Festival Les Insolents (Кемпер), Le Rock Dans Tous Ses Etats (Эврё), Mimes’ Antic Aren (Ним) и La Route De Rock (Сен-Мало); беспорядки, устроенные на последнем фестивале, стали практически легендарными: Мэтт швырнул свою красную гитару Iceman в фан-зону, а Крис по-регбийному напрыгнул на Дома, стоявшего на разломанной барабанной установке. По пути они также заглянули на фестивали Rock Werchter и Pukkelpop (Бельгия), Haldern (Германия), Lowlands (Голландия), Independent Days (Болонья) и T In The Park (Шотландия), где возникла довольно неловкая ситуация – пришлось играть на одной сцене со Stereophonics. Они даже сумели впихнуть в график еще неделю в своей любимой Японии, сыграв два концерта в Осаке и Токио и посетив синтоистские храмы, где Мэтт, мастер богохульства и хулиганства, веселился, брызгая святой водой в лицо Доминику.

Origin Of Symmetry готовился к выходу и покорению чартов, так что в поездке царило отличное, праздничное настроение; вишенкой на торте стали первые выступления Muse в качестве хедлайнеров на открытом воздухе – на фестивале V2001 в Стаффорде и Челмсфорде, где они были хедлайнерами второй сцены, и на Винтертурском фестивале в Швейцарии, где выступали последними. Решив, что наконец-то сумели пробиться в высшую лигу, Muse вышли на пик своих веселых и разрушительных проделок: на V2001 Дом весь день развлекался, угоняя закулисные багги, на которых группы возили от передвижных гримерок к сцене и обратно, и разъезжая на них по закулисью (сбивая в процессе уставленные напитками столы). На одном фестивале группа стояла возле сцены, когда на нее готовились выйти Slipknot (в первых рядах на концертах Muse музыканты видели немало футболок Slipknot – хороший признак того, что «отрешенным» подросткам-металлистам группа нравилась не меньше, чем фанатам инди), и вокалист Кори Тейлор, остановившись перед Домиником, издал первобытный предконцертный вопль; Дому это показалось настолько потрясающе смешным, что после концерта он украл знаменитую маску Тейлора и носил ее всю дорогу на следующий фестиваль, периодически издавая похожие вопли. Эта маска (если, конечно, Дом ее оставил у себя), скорее всего, была не очень-то популярна на балах-маскарадах.

Когда фестивальный сезон завершился, Taste Media и Mushroom подкрепили летние успехи Muse в хит-парадах, выпустив 20 августа Bliss – самый очевидный (после Plug In Baby) выбор для сингла с Origin и любимый концертный номер зрителей, восторгавшихся воздушными шариками. Ставшая уже к тому времени фактическим стандартом группы упаковка из двух дисков содержала в себе клип и видео со съемок – еще одну работу Дэвида Слейда, в которой красноволосый Мэтт проваливается через центр футуристической механической планеты, появляется с другой стороны и падает дальше, вплоть до самого края Вселенной, где растворяется струйками газа[90]. Кроме того, на дисках были выпущены концертные версии Screenager и New Born (соответственно из «Парадизо» и студии «Майда-Вейл») и две новые песни – синтезаторно-терменвоксовый инструментал The Gallery (возможно – подколка в адрес слащавой синтезаторной музыки, которая играет в детской программе об искусстве Take Hart в разделе «Галерея») и акустическая версия Hyper Music, которую назвали Hyper Chondriac Music. Bliss поднялась до девятнадцатого места в британских чартах – что очень неплохо для третьего сингла с альбома, – и вскоре после этого Muse вернулись в Лондон, чтобы получить свою вторую награду – «Лучшей британской группе» по версии журнала Kerrang! Журнал, учитывая театральные и оперные элементы нового материала, решил подшутить и договорился, что награду им будет вручать Брайан Мэй, а когда они вышли на сцену, чтобы получить свой гонг, заиграла We Will Rock You. Группа, впрочем, не посчитала сравнение с Queen оскорблением; Мэтт предпочитал подражать на выступлениях «сверхреалистичному» образу Фредди Меркьюри, а не унылым гитарным группам «из народа», которые угрюмо плелись рядом с ним в «высшей лиге» инди.

И пресса, со всей проницательностью, стала проявлять куда больший интерес к этим нормальным парням-изгоям из Девона, превратившимся в научно-фантастических безумцев со странными прическами. Благодаря взлету в первую десятку хит-парадов и настойчивым слухам о гедонистических гастрольных вечеринках интерес прессы к Muse к сентябрю вырос вдесятеро, и мы узнали много новых разрозненных фактов о группе. Они говорили, что перестали себя искусственно сдерживать на Origin Of Symmetry, потому что услышали множество самой разной музыки: после записи Джон Лекки часто ставил им классические альбомы, например, Капитана Бифхарта. Дом пошутил, что пинает Мэтта по яйцам, чтобы тот достал самые верхние ноты, а Мэтт считал, что все дело в том, что у него маленькие легкие и голосовые связки. Мэтта ошеломляло то, как радуются люди, просто пожав ему руку на автограф-сессии. Крис неразговорчивый, но иногда его застают за разыгрыванием для себя маленьких сценок. Мэтт очень хотел бы сходить на концерт классической музыки, но не может достать билеты, потому что читатели Guardian раскупили их на десять лет вперед, да и вообще, у него нет подходящей одежды (он носил шелковые рубашки, специально пошитые в Японии). Худшие привычки Мэтта – он очень любит расхаживать туда-сюда, и у него синдром Туретта в мягкой форме; Криса – он много пьет, но при этом с утра почему-то всегда как огурчик. Мэтт ненавидит «нормальность», делать всё, как все остальные, и очень рад, что оказался от нее оторван. Если говорить о музыке, то Крису нравится металл и The Beach Boys, Дом предпочитает Бадди Майлза и Aphex Twin, а Мэтт слушает новый альбом Weezer. Они все обожают dEus, потому что им удается впихнуть в один трек буквально все, от блюза до диско. Мэтт сочиняет музыку для того, чтобы после его смерти что-нибудь осталось. Почти все песни на Origin Of Symmetry – о переменах или переходных состояниях: Мэтт специально избавился от всех своих друзей и девушки[91], потому что ему необходима была очистка, чтобы двигаться вперед. Зрители часто бросаются в Криса обувью. Если бы они хотели миллионных тиражей, то сделали бы Origin акустическим альбомом. В противоположность популярному мнению, Мэтт не чувствует себя «измученным»; напротив, музыка помогает ему достичь наивысшего удовольствия. Крис ни за что не последует примеру товарищей по группе и не переедет в Лондон, потому что хочет «видеть, как растет сын». Мэтт всерьез размышляет о том, как бы основать культ, а потом заставить всех последователей покончить с собой (шутка).

В том сентябре появились и новые причудливые теории Мэтта. Он сравнил человечество, если говорить об измерениях, с червем, ползущим по листку бумаги (это образ из «Элегантной Вселенной», иллюстрирующий существ, которые воспринимают лишь два измерения). Говорил, что может общаться со своими прошлыми жизнями во время медитации. Снова повторил свою теорию, что мозг может впитывать личности других людей и что вы загружаете часть своей души или энергетической силы в каждого встреченного человека. А еще он рассказывал о таинственных катакомбах в Ираке, где, как он считал, можно найти таблички, созданные еще до появления человеческих языков; они состоят из древнего компьютерного языка и звездных карт, и тот, кто владеет ими, знает истины человеческого существования. Их положили туда инопланетяне с двенадцатой планеты Нибиру, огромного геотермального метеорита, на котором есть сверхразумная внеземная жизнь; эта планета делает один оборот вокруг Солнца за 3200 лет по эллиптической орбите. Когда она приближается достаточно близко к нашей планете – периоды близости длятся около двухсот лет, и следующий начнется уже очень скоро, – эти инопланетяне прилетают к нам. На самом деле само человечество было создано этими инопланетянами, которые клонировали себя в обезьян или неандертальцев, передав им примерно пятую часть своего интеллекта, триста тысяч лет назад, чтобы создать расу подчиненных им существ, которые будут вместо них добывать ресурсы планеты – в конце концов, мы действительно используем лишь пятую часть нашего мозга, и этим вполне объясняется человеческий конфликт между высшим интеллектом и животными инстинктами. Этих идей он набрался, прочитав книгу Зехарии Ситчина «Двенадцатая планета»; автор двадцать лет служил главным советником Колина Пауэлла. Мэтт признался, что книга была довольно скучная и он прочитал всего две или три главы, а остальное уже додумал сам.

Научно-фантастические фантазии, случайная болтовня и тривиальные факты; то было время неважных вещей. Невинное время, когда такие эфемерные штуки кому-то были интересны, до того, как земной шар охватили более грандиозные концепции. Ибо всего через неделю после этих интервью предсказание Мэтта, что страхи мира вскоре вырвутся на свободу и всем будет плохо, трагическим образом сбылись.

* * *

Есть, конечно, какие-нибудь далекие уголки западного общества и культуры, которые оказались почти не задеты событиями 11 сентября 2001 года, но Muse тогда были очень близко к эпицентру.

10 сентября Muse были в Манхэттене, выступив в «Меркьюри-Лаундж» в рамках краткого американского турне, устроенного Maverick (тогда они еще спорили по поводу издания Origin Of Symmetry в США и были готовы исполнить обязанности перед страной, которая подписала с ними контракт первой). Сразу после концерта группа собрала вещи и улетела в Бостон. Если бы рейс у них был следующим утром, то они бы остались в Нижнем Ист-Сайде, всего в нескольких милях от Всемирного торгового центра, когда в него врезались самолеты.

В США на три дня запретили все полеты гражданской авиации, так что Muse после своего концерта застряли в Бостоне, наблюдая панический страх, паранойю и разговоры о «войне с террором», которые с бешеной скоростью в то время и никуда не делись до сих пор. Мэтт решил, что его предвидение сбылось, что страх, накопившийся в подсознании общества, нашел свой трагический выход, и весь мир теперь дрожит в тени страшной угрозы, которая в одинаковой степени исходит из пещер «Аль-Каиды» и здания Сената США. Дотошность и недоверие мейнстримовой прессе в следующие месяцы и годы заставили его прочесывать Интернет в поисках скрытых подробностей, и он погрузился в теории заговора, связанные с терактами. То, что сохранился один из паспортов угонщиков самолета (при том, что расплавился даже «черный ящик»), казалось ему просто смехотворным; слухи, что шестеро якобы угонщиков все еще живы, интриговали его; отсутствие независимого расследования весьма тревожило; а сама идея, что такую сложную операцию провела настолько мелкая организация, как «Аль-Каида» – а не, например, эффективно организованные большие группы людей, которые заработали огромные деньги на последовавших за этим войнах, – казалась Мэтту невероятной. Кто на самом деле за этим стоит? Сколько американцам было известно заранее? Как все произошло на самом деле и почему? То было событие, скрытое за завесой тайны, политического пиара, скрытых планов, несоответствий и полуправд, что лишь усилило его подозрительное отношение к прессе, промывающей мозги, и недоверие к тому, что говорят в новостях. Оно заставило его вместо галактик заинтересоваться политикой, и этот интерес оказал глубочайшее влияние на новый материал Muse.

Впрочем, в первые дни после трагедии группа была в таком же смятении, как и все остальные, но, поскольку они никуда не могли уехать из Бостона, чтобы продолжить американское турне, они решили не терять времени, арендовали в городе студию и записали там демо-версии двух новых песен, мгновенной реакции на огромный сдвиг в чувствах мира. Короткая, энергичная, попсовая In Your World звучит сочувственно, согласуясь со скорбными настроениями той недели: «In your world/Nobody’s dying alone»[92], – пел Беллами, вставляя отсылку к 11 сентября в песню, которая вполне могла сойти за его типичную историю о травме в отношениях (она уж точно была более радостной, чем большинство песен, связанных с этим событием). Но вот Dead Star, хардкорное подражание RATM, звучала намного более обвиняюще – она была посвящена истерии, охватившей Америку в ту неделю, и лицемерию американцев, которые обвиняли другие страны, хотя и сами несли немалую часть вины: «Shame on you for thinking you’re an exception/We’re all to blame/Crashing down to Earth/Wasting and burning out/Fading like a dead star/Harm is coming your way»[93]. Песня казалась практически приговором Америке. Мэтт насмехался над страной, которая не замечала потенциальных последствий своего поведения на международной арене, очень похожего на вопиющий идиотизм и быковатость, которые он своими глазами видел на «Вудстоке». Заявление, конечно, было весьма смелым (и им тогда было, собственно, наплевать на то, что подумает Америка, потому что отношения с Maverick разваливались на глазах), но группа все-таки оказалась достаточно благоразумной, чтобы выпустить эту песню только через девять месяцев.

Через две недели, когда Muse наконец удалось выбраться из Америки, я снова присоединился к ним в когда-то главной теологической противоположности США – Москве, – и обнаружил, что глобальная скорбь вовсе не легла на них тяжким грузом: они были в весьма веселом настроении. Мэтт весь полет из Лондона рекомендовал группе готовиться к худшему: продажи альбомов Muse в России были практически нулевыми, и Мэтт был совершенно уверен, что их ждет безразличный, а то и откровенно враждебный прием, а на концерт соберется от силы человек двести. Но российский музыкальный рынок очень обманчив – основную его часть составляет черный рынок, и даже при минимальных «официальных» продажах у группы может быть огромное количество поклонников: если вы, допустим, продали там 100 тыс. альбомов, это означает, что еще в три-четыре раза больше народу купили ваши пиратские диски. Кроме того, из-за того, что многие группы отменили зарубежные гастроли после 11 сентября, прибытия Muse ждали с лихорадочным нетерпением. Muse ожидали, что страна увидит их и пожмет своими широкими медвежьими плечами, но их ждала настоящая свистопляска.

Первые симптомы проявились уже днем, во время фотосессии на Красной площади. Никто не знал, что Мэтт, Дом и Крис собирались туда, но буквально через десять минут после первой фотовспышки все присутствующие на площади, кому было меньше двадцати пяти лет, узнали их и бросились в погоню; группе пришлось спешно ретироваться на автобусе. Ну а окончательно все стало ясно на концерте. Его устроили не в клубе на 100 человек, а во дворце спорта «Лужники», ветхом здании в стороне от центра Москвы, в котором прятался огромный спорткомплекс на 10 тыс. зрителей. Получив легендарную дозу «мьюзомании», зрители ответили ревом и расколбасом, несмотря на многочисленных вооруженных охранников и очень странные правила поведения (например, вооруженные милиционеры запрещали фанатам выходить из зала еще минут пятнадцать после того, как группа ушла со сцены). Ну а после концерта началось настоящее безумие: группе пришлось пробиваться сквозь огромную толпу к бронированным автобусам, которые увезли их в VIP-зал ночного клуба в центре, которым владела мафия (на входе даже стояли металлоискатели), и это, пожалуй, было больше всего похоже на «битломанию» из всего, что автор этих строк видел своими глазами. А вечеринка в комнате Дома той ночью больше напоминала попытку установить мировой рекорд в номинации «Наибольшее количество напившихся водки девушек в одном гостиничном номере». В комнате на самом деле было настолько тесно, что Мэтту пришлось разряжать обстановку, парами развозя девушек по коридорам гостиницы, с какой целью – нам остается лишь предполагать.

Россия оказалась «новой Японией», и, даже особенно не пытаясь, Muse стали одной из первых новых групп десятилетия, которым удалось завоевать сердца россиян.

* * *

Вернувшись той осенью в Европу, Muse достигли зенита, причем сразу на нескольких фронтах.

Зенит продаж: через четыре месяца после релиза Origin Of Symmetry уже разошелся тиражом 200 тыс. копий, уже обойдя 180-тысячный тираж Showbiz (хотя некоторые источники утверждали, что мировой тираж Showbiz составил несколько миллионов), и вскоре его уже вполне могли объявить платиновым в Великобритании (300 тыс. проданных копий).

Зенит настроения: самый праздничный год Muse постепенно подходил к концу, и они устроили турне с концертами в Великобритании, Бельгии, Голландии, Франции, Испании, Италии, Австрии и Германии; градус вечеринок и не думал спадать. В «Плимут-Павильоне» они впервые сыграли In Your World и Dead Star; зрители отреагировали с восторгом, и песни прочно вошли в концертный репертуар до конца года. Dead Star обычно предшествовало вступление – пугающая, скорее прочитанная, чем спетая песня Тома Уэйтса What’s He Building, рассказ о зловещем проекте, которым занимается сосед, о ядах, бензопилах, тихих стонах и формальдегиде. На нескольких концертах Мэтт бросал в зал лепестки роз с рукавов своих японских шелковых рубашек. А в шеститысячном зале «Палавобис» в Милане группа с большим удовольствием полила зрителей шампанским после концерта, а потом отправилась на афтерпати, где играли роль странных «живых инсталляций»: они сидели полуголыми, завернутые в синие неоновые гирлянды с прикрепленными к ним цепочками, и гостям предлагали за них дернуть. То была идея с масками, доведенная до самой смешной и нелепой крайности группой, которая знала, что ее вот-вот признают великой. Собственно, сами маски к тому времени уже пропали, сменившись модными шляпами: Доминик, покрасивший волосы в синий, прятал их под ковбойской шляпой, Крис носил сомбреро, а Мэтт откуда-то достал шлем французского полицейского спецназа с закрывающимся забралом.

Ну и, наконец, французский зенит: концерты в Лилле и Монпелье на пути к двум выступлениям в парижском семитысячном зале «Зенит».

Концерты в парижском «Зените» стали вехой в карьере Muse. Хотя залы, в которых они играли, постепенно увеличивались в размерах, а иногда они выступали хедлайнерами на огромных концертах в весьма неожиданных местах (например в Москве) и на фестивалях, концерты 28 и 29 октября (на которые в общей сложности за два дня пришло четырнадцать тысяч человек) и анонсированное на ноябрь шоу в лондонской «Доклендс-Арене» стали их первыми осторожными шагами на арены и в спорткомплексы, пробой больших по размеру залов. Всем сторонним наблюдателям давно было ясно, что Muse должны быть стадионной группой, но сами участники группы до конца не верили в свой успех, однако, увидев, что все билеты на парижские концерты быстро разошлись[94], они решили это задокументировать. Были организованы съемки одного из первых шоу Muse на большой арене; группа решила, что «Доклендс-Арена» для этого недостаточно пафосна и лучше будет отдать дань уважения Франции как стране, где они достигли первого большого успеха (и которая быстрее всего расхватала билеты на их концерты), так что оба концерта в «Зените» были отсняты на видео для выпуска первого DVD.

Впрочем, это был далеко не обычный DVD: Muse считали, что их концертная работа не менее важна, чем записи, так что не хотели, чтобы все вышло абы как. Съемка велась на 28 камер, чтобы продюсерская компания Mission TV могла сделать революцию в искусстве монтажа. Да и шоу тоже было далеко от ординарного: для первых «настоящих» выступлений на арене Muse впервые решили установить на сцене большие экраны для визуального сопровождения песен (хотя, конечно, по сравнению с поздними шоу образы были очень простыми: крутящиеся звезды и фигуры, которые чередовались с изображением группы на камерах) и для того, чтобы даже фанаты в задних рядах увидели лица музыкантов. За кулисами перед концертом, обсуждая идеи с освещением (в частности, предлагали сделать огромные тени на заднике, когда Muse выйдет на сцену), Мэтт предложил выскочить на сцену, прорвав большие экраны, но ему сказали, что это ужасная идея, потому что экранная ткань очень дорогая. Его хулиганская натура, конечно же, почуяла вызов, и, когда на втором концерте группа, как обычно, начала крушить сцену, Мэтт пробил ткань ближайшего экрана грифом гитары, разорвал его, просунул голову в дырку и надел его на шею, словно огромный воротник.

Концерты в «Зените» стали потрясающим доказательством того, что Muse превратилась в одну из самых перспективных британских рок-групп; они поистине вышли на уровень арен так, словно уже там играли лет пятнадцать. Под пугающий шепот Тома Уэйтса на заднике в двадцати футах от пола появились мерцающие силуэты Мэтта, Дома и Криса, а потом зазвучал убийственный рифф Dead Star, так напоминавший Rage Against The Machine, сцену залило светом прожекторов, и все увидели Мэтта с остроконечной прической, как у марсианского панка, и камерой, закрепленной на деке гитары, чтобы заснять его виртуозную игру. На концертах Muse проявили себя непревзойденными рок-шоуменами: Мэтт вертелся, крутился и скакал туда-сюда, как заяц-энерджайзер, вставал в пафосные позы а-ля «Призрак оперы» под органные звуки Megalomania, швырял гитары в усилители (или куда придется) во время Uno и Agitated, бросался серпантином из рукавов во время мегафонной секции Feeling Good и отыграл все соло на In Your World тэппингом, не тронув ни одной струны медиатором. Доминик был настоящим торнадо с палочками и вытащил костяной ксилофон на Screenager, а когда Крис не был занят мощными басовыми партиями, он играл гитарные арпеджио на Unintended и одновременно управлял синтезаторными партиями с помощью ножных педалей.

Кроме того, именно на концертах в «Зените» впервые был снят профессиональными камерами новый член Muse – гитара Мэтта цвета потускневшего серебра. Будучи регулярным клиентом Manson Guitars в Эксетере, Мэтт уговорил владельца компании, Хью Мэнсона, сделать для него особую гитару. Так что в 2001 году, наконец-то заработав достаточно денег, Мэтт позвонил Мэнсону и попросил изготовить гитару особой конструкции по спецификации, которую они вдвоем нарисовали карандашом, чтобы она была в точности нужного размера; через несколько недель Мэнсон позвал Мэтта в мастерскую и показал ему наполовину законченный инструмент, на котором можно было легко заменить гриф в случае поломки (Мэтт ломал на ней гриф дважды), с алюминиевым покрытием, которое Мэнсон собирался еще две недели шлифовать, чтобы убрать грубые отметины от напильника. Мэтт посмотрел на гитару, сказал: «Какое замечательное покрытие! Прямо индастриал!» и в тот же день забрал ее домой. Инструмент, получивший прозвище «Делореан» в честь путешествовавшего во времени автомобиля из фильма «Назад в будущее», стал первой из многих моделей (каждая – все более технически продвинутая, чем предыдущая), которые они разработали вместе.

В «Зените», когда группа закончила Bliss массовым лопаньем воздушных шариков с помощью гитар, прыжком Мэтта через барабанную установку, достойным олимпийского прыгуна в высоту, очередным душем из шампанского и свалкой, которую устроили музыканты посреди сцены, их статус новых молодых претендентов сменилсяна роль королей «масштабного рока», но вот какую форму они примут в будущем, было еще неясно. Сет состоял из двух частей – в первые 45 минут они играли длинный, богатый рифами прог-металл (в основном с Origin Of Symmetry), демонстрируя тяжесть и нонконформизм, которых они стремились достичь своим вторым альбомом; там было достаточно монолитного баса и громоподобных ритмов, чтобы в будущем превратиться в Tool или RATM. А вот вторая половина шоу – это хищные поп-мелодии, замаскированные под вулканический хардкор, более точное предсказание их нового направления движения. Но на тот момент Muse стояла, покачиваясь, на вершине успеха, еще не зная, куда упасть – на сторону металлического бесчинства или великолепного мелодизма.

После семи концертов в Великобритании (на которые собирались в среднем по пять тысяч человек), двух выступлений по телевидению (Spin Rockstars на немецком MTV и престижная передача BBC Later… With Jools Holland) и первого посещения MTV Europe Awards (во Франкфурте, где ничего не выиграли) Muse прибыли в «Доклендс-Арену» – на свой самый большой на тот момент хедлайнерский концерт – в самых пафосных обстоятельствах. Аншлага собрать не удалось, и спекулянтам пришлось продавать билеты задешево, но Мэтт уже к тому времени скопил достаточно денег, чтобы порадовать себя еще одной мальчишеской игрушкой. Неподалеку находился автосалон Lotus, и на саундчек он проехал прямо в зал через огромные погрузочные двери в новеньком блестящем Lotus Elise.

Концертный зал больше напоминал огромный металлургический цех и казался полупустым (на танцполе было очень мало народу из-за драконовских пожарных ограничений, а вовсе не из-за плохих продаж), но выступление вышло практически таким же потрясающим, как в «Зените»; феерией, на которой пафос и блеск чуть не затмили собой разбивание аппаратуры и надувные луны, которые сбросили в зал задних рядов. То был верный признак того, насколько выросли Muse, каких огромных масштабов они вполне заслуженно достигли.

Словно самый манерный красавчик, наконец вышедший «из шкафа», Muse показали себя великолепной стадионной группой. И, добравшись до этого уровня быстрее Coldplay и любых других ровесников – собственно, быстрее и с большей потенциальной скоростью, чем любая группа со времен Oasis, – они явно готовы были к чему-то еще более великолепному.

* * *

Самый успешный на тот момент год Muse закончился сразу несколькими высотами. 19 ноября, через неделю после концерта в «Доклендс», они выпустили сингл с двумя сторонами «A», Hyper Music/Feeling Good[95]. Группа хотела подвести «светлый» и «темный» итоги своего альбома: одна из песен была самой позитивной, другая – самой злобной из всех, что они выпустили, о желании полностью уничтожить возлюбленного. Обе песни удостоились одинакового внимания – и финансового, и рекламного. Было снято два клипа (правда, на бюджет одного): Hyper Music сопровождалась беспощадным, жестоким живым выступлением (Крис великолепно выглядел в купленной в России толстовке с надписью «СССР») в пустой черно-красной комнате, которая постепенно заполняется скачущими фанатами (их собрали, дав объявления на сайтах); Feeling Good сняли в той же самой обстановке, в то же самое время, но эту песню группа исполняла под градом розовых лепестков для аудитории из уродливых, лезущих на стены мутантов – видеоряд, если честно, немного противоречил положительному настрою песни. И тот и другой клип показали на Later… With Jools Holland, обе песни с одинаковой настойчивостью продвигали на радио, но (по иронии судьбы?) больше внимания привлекла именно «позитивная» песня. Feeling Good получила отличную ротацию и вытащила оравшую и сопротивлявшуюся Hyper Music на одиннадцатое место в чартах, сравнявшись с лучшим результатом Plug In Baby.

Feeling Good вдруг стала такой же «своей» песней для Muse, как I Am The Walrus для Oasis или Words для Boyzone. Песня в их исполнении стала настолько популярной, что Nescafé использовала ее для своего нового рекламного ролика без разрешения группы, и юристы Muse отреагировали очень быстро, обвинив компанию в нарушении авторских прав и заставив снять рекламу с эфира. Хитрецы из Nescafé, впрочем, просто наняли сессионных музыкантов, чтобы те перезаписали песню – естественно, не в оригинальной манере Нины Симон, а откровенно подражая версии Muse. Отличить подделку от оригинала, конечно, было довольно легко, если вам медведь на ухо не наступил, но ход все равно был некрасивый.

Впрочем, Muse это все не особо беспокоило; они завершили свой веселый гастрольный 2001 год в Японии, устраивая вечеринки в саунах с фанатами и обкатывая совершенно новый формат для концертных шоу. Понимая, что они смогут удивить только тех зрителей, которые их еще никогда не видели, Muse сыграли в «Зеппе» (Токио), «Боттом-Лайне» (Нагоя) и «Империал-Холле» (Осака) концерты из двух частей: первую половину играли в акустике, а вторую – полноценно, в электричестве. Идея состояла в том, что в первом отделении аппаратура будет спрятана, так что зрители подумают, что они всегда только так и играют вживую, а потом их ждет убойный сюрприз: во втором отделении группа уберет все чехлы и ширмы, врубит ослепительный свет, выпустит воздушные шарики и разнесет всю сцену. Традиционно сдержанные японские зрители были поражены; эти концерты вошли в число самых диких шоу Muse. Последний концерт в году завершился Bliss, растянутой минут на десять бешеных перегруженных импровизаций, разбитой барабанной установкой, толпой зрителей на сцене, техниками, видеооператорами и группой, вповалку лежавшими на барабанном пьедестале; Крис, как всегда, поливал всех шампанским, Мэтт пытался повиснуть на большом воздушном шарике, но тот лопнул у него в руках, а Дом прыгнул в толпу, и с него едва не сорвали рубашку. Все-таки сумев выбраться обратно на сцену, он повернулся, учтиво по-японски поклонился и покинул сцену под оглушительные крики.

Muse могли превзойти это лишь одним способом. В самые последние моменты 2001 года, ближе к полуночи 31 декабря, Крис снова стал отцом – у него родилась дочь Ава. Казалось, что празднества Muse никогда не закончатся.

Тем не менее примерно через год все стало почти апокалиптическим.

Глен Роу

Как появилось сценическое шоу для гастролей Origin Of Symmetry?

Они считали продакшн очень важной вещью, на этом этапе им уже не хотелось просто приходить и играть концерт. Им нужен был продакшн, и осветитель, Олли Меткалф, был просто гребаным гением – даже тогда, когда был совсем еще мальчишкой. Они всегда думали, что бы такое клевое сделать, если у тебя нет денег, отсюда и воздушные шарики. Я поговорил с Олли, и мы решили, что нам нужны какие-нибудь странные формы на сцене. У нас были большие ведьминские шляпы, под которые мы ставили лампочки. Поскольку в группе всего три человека, на сцене всегда много пространства, а Мэтт хотел заполнить это пространство. Помню, как я впервые увидел шары. Мы устроили прогон всего шоу в эксетерском «Грейт-Холле», вот там все и было. Мы всем вот этим занялись потому, что хотели, чтобы проекторы светили на что-нибудь сферическое, так что мы сделали очень простые гобо [световые шаблоны] под воздушными шарами, чтобы все выглядело трехмерным. Смотрелось все здорово. На прогонах мы развешивали декорации, и все выглядело комично – один из шаров, висевший слева, просто лопнул. Мы подумали: «Если такое случится во время концерта, мы будем выглядеть как идиоты». А потом Мэтт предложил заполнить шары бумагой или чем-нибудь таким, так что если они случайно лопнут, это хотя бы будет выглядеть так, что мы это задумали специально. А потом мы повезли их в турне, и получилось все очень скучно, потому что ни один шар не лопнул! На сцене не лопнул ни один шар. Просто висели гигантские воздушные шары и проецировали эти гобо, и узоры покачивались туда-сюда.

Когда вы начали это делать?

В конце тура Showbiz мы стали ставить ведьминские шляпы, а вот на Origin уже появились воздушные шары. Мы хотели купить где-нибудь метеозонды, но это было просто невозможно. Сначала мы просто брали гигантские воздушные шары, а потом все-таки нашли одно место, где делали метеозонды. А потом в одном турне у нас все пошло наперекосяк, и мы довольно долго не могли купить новые. Вот такая вот хрупкая у нас окружающая среда: из-за дефицита деревьев, из которых они делали резину, новых метеозондов никто не делал, так что мы ездили по всему миру и повсюду скупали гигантские воздушные шары. Помню, я звонил в какие-то вообще невообразимые страны и пытался объяснить, что нам нужно, и меня понимали далеко не всегда. Какое-нибудь несчастное каучуковое дерево в Таиланде наверняка до сих пор так и не оправилось. Мы покупали целую кучу воздушных шариков. А потом появилась идея – ее придумал то ли я, то ли Том Кирк. Том – без сомнения, четвертый член группы, и к нему нельзя относиться несерьезно, он играет в коллективе огромную роль. В общем, то ли я, то ли он сказал: а давайте кинем их зрителям, чтобы они с ума сходили. А потом все стало вообще весело: воздушные шары не лопались, так что к концу гастролей мы закупили длинные бамбуковые палки, заострили их, как копья аборигенов, и, прячась за гитарными усилителями, прокалывали шары, чтобы конфетти сыпались на барабаны. Мы пытались устроить крутой продакшн, не имея бюджета. Группа всегда хотела вкладывать деньги в гастроли и концертное шоу. Это все, что их интересовало; даже в маленьких клубах, где им не разрешали бросаться шариками, они все равно что-нибудь придумывали, чтобы шоу выглядело круче. Как раз тогда Мэтт сказал: «Дай мне немного конфетти», и на Feeling Good он клал их в карман, а потом разбрасывал. Это выглядело так эпично: он просто сидит за пианино и бросает единственную горстку конфетти, и они очень медленно осыпаются вокруг него. Они были настоящими провидцами. Даже на самом раннем этапе они пытались сделать все как можно круче.

Вы возили с собой огромную коробку воздушных шаров или пытались их купить на месте?

Мы старались закупать их оптом, а потом решали, сколько нам их понадобится на один концерт. А потом все дошло до смешного: мы их заказывали партиями по восемьсот штук. «Что, вам нужно восемьсот двухметровых воздушных шаров?» – «Да». – «Что вы собираетесь делать с восемьюстами двухметровыми воздушными шарами?» – «Ну, это долгая история, но, понимаете, в Таиланде живет одно дерево, и оно сейчас немножко приболело…» У нас целый авиационный кейс был заполнен одними воздушными шариками. Одной из задач Тома было складывать конфетти в долбаные воздушные шарики, а потом их надувать. Мы вытаскивали всю аппаратуру из 15-метрового фургона, а потом полностью заполняли его воздушными шариками, потому что на их надувание тратится несколько часов. У меня столько забавных воспоминаний о том, как я хожу с группой по фестивалям и вижу Тома, раздетого по пояс, который уговаривает нескольких местных ему помочь. Это выглядело так мило: он напоминал человека с воздушными шариками на вечеринке, и воздушные шары всем нравились. Помню, я объяснял охранникам по всему миру: «Вот что мы делаем. По сигналу мы все встаем в ряд, я иду первым, вывожу вас к середине сцены, и только после этого мы бросаем воздушные шарики, сбоку сцены их бросать не надо», и они все так радовались. К тому времени, как они выходили к зрителям, они начинали [имитирует разбрасывание воздушных шариков в разных направлениях]. Мне приходилось даже бороться с охранниками! Вся идея была вот в чем: ты в зале, ты видишь группу, и вдруг откуда-то вылетают воздушные шарики, и кажется, словно ими стреляют из какой-то пушки, хотя на самом деле нет – это были просто здоровенные жирные техники и усердные охранники, которые радовались, как дети, потому что им дали поиграть с воздушными шариками!

А легендарные вечеринки?

Меня привели в автобус, где мне было сказано следующее: «Наше концертное шоу офигенное. Твоя работа – сделать так, чтобы наши афтерпати запоминались не хуже, чем концерты». В общем, я брал в аренду маленькие бары, а Мэтт всегда вызывался работать барменом. Было весело. Я звонил в залы и говорил: «Нам нужна хорошая комната для афтерпати – не гримерка – с коктейльными шейкерами и бочонками пива». Жаль, что мы не начали устраивать огромные послеконцертные вечеринки годом раньше, потому что где-то шесть-восемь месяцев мы проводили потрясающие вечеринки, совершенно безумные и веселые. Скажу вам честно: иногда я делал специальные пропуска и афтерпати, раздавал их всем техникам и в верхнем правом углу писал их инициалы. Я давал каждому технику по десять пропусков и смотрел, кто из них приведет на вечеринку самую красивую девушку. Немного напоминало Aerosmith. Это был просто ржач. Люди, должно быть, считали меня сумасшедшим: они приходили на вечеринки, а я им говорю: «Добро пожаловать на вечеринку, веселитесь, но можно мне сначала посмотреть на ваш пропуск?» А потом, выбрав самую красивую девушку, мы говорили, что у техника, который выдал ей пропуск, день рождения, просили всех спеть Happy Birthday, а потом девушки его целовали. Мэтт всегда оккупировал бар, потому что он чувствовал, что дарит что-то другим. Он был очень хорош, в самом деле выглядел как человек, который может приготовить для тебя «что угодно!». Он был совершенно искренним, фотографировался, говорил с чьими-то братьями по телефону. Замечательное время: они были тогда еще не суперзвездами, а просто очень хорошей группой. Он наслаждался такими моментами. Он сидел, болтая по телефону с чьими-то братьями, и в то же время оценивающе оглядывал девушек. Ну а Крис, самый моногамный человек в мире, просто сидел и напивался с техниками.

Как вообще Крис с этим справлялся?

Мне часто было его жаль. Группа устраивала вечеринки в автобусах, туда-сюда бегали парни и девчонки и смеялись, а Крис такой: «Да блин, я просто хочу посмотреть какой-нибудь фильм на DVD и расслабиться». Тогда ему говорили: «Ну тогда иди в автобус к техникам». Иногда он чувствовал себя немного чужим на больших вечеринках, но Крис всегда был не прочь оторваться и выпить. Он кого угодно мог перепить, и до сих пор может.

Доминик с самого начала был в группе дамским угодником, верно?

Феноменальным дамским угодником. Он один из лучших моих друзей, я его очень люблю, но он такой соблазнитель. Женщины просто не могут не упасть к его ногам: он такой милый и безобидный. Дом отрывался, как мог, а Мэтт после одного из концертов окончательно расстался со своей девушкой. Он мимолетно увиделся с Гайей на концерте в Риме, но случилось все в Римини. Тогда был концерт в зале «Вельвет». Мэтт тогда был в странном настроении, а я увидел эту невероятно красивую девушку, которую пытались вывести охранники, выбежал и сказал: «Она с нами». У меня не было при себе лишнего пропуска, так что я поставил ей стульчик возле сцены и пошел искать. Позже я узнал, что той ночью Мэтт с ней познакомился и решил, что она потрясающая и очень красивая. После саундчека они ушли к озеру кататься на педальной лодочке, и, по-моему, тогда он в нее и влюбился. Концерт был потрясающий, одно из любимых воспоминаний в карьере. Вечеринка той ночью вышла сумасшедшая, девушки буквально лезли в трусы другим девушкам, так сексуально! Реальный безумный дебош. Ну, знаешь, когда ты маленький и слышишь о «лучшей летней вечеринке», приходишь к кому-нибудь домой на вечеринку, и там все очень круто? Вот той ночью в Римини как раз была такая вечеринка.

А что насчет масок?

Мы отправляли Тома по местным магазинам. У нас были вечеринки с тематическими масками. Все дошло до того, что мы придумали маскарад. Мэтту казалось, что обычные встречи с фанатами все равно слишком напоминают автограф-сессии, а если все будут в масках, то не будут знать, кто есть кто. К концу гастролей у нас был громадный авиационный кейс для басового кабинета, полностью забитый костюмами для афтерпати. В Японии мы купили костюмы супергероев и заставили здоровенных жирных техников облачиться в обтягивающую маленькую одежду. Одна женщина с лейбла была очень веселой; она прониклась духом вечеринок, покупала огромные костюмы, и мы гуляли по всяким странным местам в костюмах-липучках. Пять жирных техников, гулявших в костюмах-липучках. Дальше – больше. В одном немецком зале мы зашли в комнату, а там все так странно, только световые нити в полу. Мэтт зашел туда раньше всех и приклеил скотчем стул к стене. Стул свисал с потолка, держась на скотче. Все напоминало поездки с друзьями. Мы сдружились на гастролях. Это было единственное турне за двенадцать лет, после которого я грустил, что оно закончилось. Так не хотелось, чтобы все заканчивалось. А гастроли-то были, блин, длинные. Однажды я не возвращался домой три месяца. Группа хотела все ездить и ездить. Какое прекрасное время.

Вы были тем самым таинственным брейкдансером?

Помню, на одном телешоу группа играла Bliss, как раз был день рождения Мэтта. В качестве подарка – по-моему, на Top Of The Pops, – он взял меня на «слабо», сказал, чтобы я вышел посреди песни и станцевал брейк-данс, так что я вышел и сделал вертушку. Думаю, сейчас я уже так не смогу. Я сделал это один раз, а потом он попросил меня делать то же самое на каждом гребаном телешоу, и они с Крисом всегда на меня накидывались, так что на многих телешоу мы втроем дрались в эфире, а Дом сидел сзади и доигрывал песню. Профессионально, как обычно.

Какой максимальный материальный ущерб они наносили на сцене?

Они никогда не разносили вообще все, как Nirvana, но бывали к этому близки. По-моему, последний концерт в Японии, в последний день турне («Просихожение хаоса»)… мы для смеха назвали турне, но позже я понял, что ни в коем случае не стоит придумывать такие прозвища для гастролей, потому что, блин, не так пошло все, что могло пойти не так. В последний день японского турне – может быть, это был даже последний день гастролей в поддержку того альбома вообще, – они разгромили все на хрен, в труху. Потрясающе.

И во сколько это вам обходилось?

О, тысячи фунтов, блин. Они эти деньги могли потратить на новый аппарат. Мы каждый день покупали Мэтту новую гитару, потому что на турне Origin Of Symmetry мы закрепляли маленькую камеру [на гитаре Мэтта]; это напоминало съемку камерой наблюдения, мы делали крупные планы всех музыкантов, но он все равно каждый день разбивал гитары.

Вы разве не несли больших убытков?

Я – нет. Если они что-то разбивали, то оплачивали это из своего кармана. Если Дом ломал свою установку – платил он. Если Мэтт ломал установку Дома, начинались споры. Мэтт был тем еще гадом, он всегда первым пробивал дырку в бочке Доминика. Они играли себе, отлично проводили время, а потом Мэтт такой о-па [показывает, как Мэтт пихает гитару в большой барабан], и всегда потом такой: «Ну что, нравится?» Со временем они научились разбивать аппаратуру так, чтобы она потом все-таки подлежала восстановлению, потому что крушили все уже не потому, что у них что-то сломалось, а на радостях. У меня отличные воспоминания, как Мэтт на Pinkpop все разломал, а потом стоял и красовался посередине сцены. Они словно прошли важный поворот в жизни и стали выдавать бессмертные вещи.

Какие концерты были самыми сумасшедшими?

На гастролях в поддержку второго альбома пришлось нанимать охранника. Мы взяли Тони, бывшего десантника, потому что зрители вообще были безумными. Мы прилетели в Стамбул, ехали три часа в какую-то жопу мира, а там выяснилось, что сцену собрали из чего попало, никаких барьеров нет – только ворота, а потом вышли Museи начался какой-то ад. Я очень хорошо помню, как стоял возле фан-зоны на этом фестивале, проходившем хрен знает где, смотрел на Луну, и… я человек не религиозный, но помню, что думал: «Хоть бы здесь сегодня никто не погиб», и очень расчувствовался. Поскольку я очень хорошо знал песни, я командовал охраной, [говорил им] когда будет гитарный рифф и все полезут вперед. Бывало, когда на этот дурацкий барьер лезли сразу три тысячи человек, а около сорока охранников просто стояли все сорок пять минут. Собственно, это было, и до сих пор остается, одним из самых страшных моментов в моей жизни. Помню, смотрел на Мэтта, а он мне показывает: «Все нормально!» Мы пошли в ночной клуб мафии [в Москве], и водка там лилась не переставая… они водили нас туда две или три ночи, потому что больше не хотели никуда нас пускать. Очень странно. Мы не в ту ночь оттолкали все кровати в одну сторону и полностью разгромили комнату Доминика? И вроде еще с гардеробов прыгали? Они отрывались, как школьники. Бедняга Дом, я тогда ему очень сочувствовал, потому что, блин, громили всегда именно его комнату. Жить в гостинице два дня подряд было очень хреново, потому что если ты там только на одну ночь, можно просто взять и свалить. Помню, Лиза, наш агент, звонила мне и спрашивала: «Чем вы занимались прошлой ночью?» А я такой: «Чем?» Она всегда на меня очень злилась, потому что я всегда начинал заливать: «Да не было такого вообще». Мне приходилось ей врать, а она мне отвечала: «А мне говорят, что гостиницу на куски разнесли», а я такой: «Прости, Лиза, но это не мы», и тогда она звонила уже в гостиницу и устраивала скандал им. А потом где-нибудь через день я уже ей объяснял: «Ну да, мы в тот вечер устроили небольшую вечеринку…»

Одно из моих любимых воспоминаний о Брикстонской академии: я должен был везти группу на какое-то долбаное чарт-шоу или еще что-то такое с утра, и они очень злились, потому что, по сути, придется играть без саундчека, но решили: «Да ладно, черт с ним, мы были на гастролях, все нормально, прорвемся». Мэтт сказал, что ему нужен «один усилительный стек», а Пол Инглиш [звукорежиссер] решил, что Мэтту нужен большой ряд «Маршаллов», куча усилителей, в общем, первое, что увидел Мэтт в Брикстонской академии, когда вышел на сцену – целый ряд усилителей «Маршалл». Мы сделали кучу бутафорских усилителей, один из них реально работал, а все остальные были бутафорией, просто для того, чтобы все выглядело круто. Пол подумал, что Мэтт имеет в виду именно это, но Мэтту нужен был всего один усилитель[96], чтобы все выглядело предельно экономично, и ему это очень не понравилось. Тут я как раз прошел мимо них и подумал: «О, тут замечательный вид, я могу стоять за этой кучей усилителей, тут безопасно». И тут Мэтт подходит и пинком опрокидывает всю эту стену усилителей мне на голову. К счастью, на меня упал бутафорский усилитель, но, блин, все равно по башке досталось сильно. Вся конструкция упала, и тут Мэтт заметил меня под этими усилителиями и такой: «Е-мое», а потом: «Извини, дружище», отвернулся, как будто так и надо, и продолжил играть. Просто потрясающе, он даже не остановился, продолжил играть рифф.

Ну а потом было Pepsi Chart Show. Группа ненавидела играть под фонограмму, так что я упрашивал телевизионные поп-шоу разрешить им играть вживую. Вот почему я стал танцевать брейк-данс; на самом деле я так много танцевал, что в каком-то журнале о нас даже написали: «Обязательно посмотрите Muse по телевидению, чтобы увидеть их таинственного брейкдансера». Дошло до того, что люди ждали от нас брейк-данса каждый раз, когда мы приходили играть на телешоу, но мы этого не делали, если не происходило чего-нибудь забавного. В общем, мы выступили на Pepsi Chart Show, это было ужасно, выглядело полнейшей дешевкой. В общем, я поговорил с лейблом и сказал, что мы согласимся, только если я смогу перед этим сводить ребят в Spearmint Rhino. В общем, мы договорились о VIP-программе, и вот мы, буквально за несколько минут до шоу, наслаждаемся женскими прелестями. Вообще супер. Туда можно даже, в общем-то, с женой сходить, потому что там прекрасные, прекрасные женщины, которые вытворяют потрясающие вещи на шестах, и это одно из безумных воспоминаний: ешь стейк, рыбу, хорошую еду, а не дешевку какую-то, а вокруг тебя ходят голые девушки и спрашивают: хочешь приватный танец? В общем, для нас с Мэттом одновременно устроили приватные танцы, мы поели, а потом пошли на Pepsi Chart Show, было просто супер. На самом деле после этого мы поняли, что просто обязаны побывать во всех лучших стрип-клубах мира. В Москве был клуб под названием Golden Girls, в котором и я, и Мэтт, и Дом подумали, что встретили своих будущих жен. Они были воплощением красоты. В общем, после этого мы стали ходить в стрип-клубы в каждом городе, куда приезжали на гастроли. Поход в стрип-клуб – это же не измена жене, правильно? Ты сидишь на попе ровно, максимум, что с тобой делают – трутся об тебя ногой, и на этом все. В общем, это было вполне замечательно и безопасно. Крис тоже ходил с нами; он, конечно, приватных танцев не заказывал, но говорил: «Знаете, что? Это нормально, я могу сходить и посмотреть на сиськи».

Каково было играть хедлайнерами на V2001?

Хедлайнерское выступление на V стало настоящим началом восхождения. Coldplay отыграли чуть раньше, они были в восторге от Muse, они говорили: «Muse лучшая группа в мире». Coldplay только что выдали всем своим техникам премию в двадцать штук. Просто заплатили им за то, что они отработали на V. Они такие: «Спасибо, что работаете с нами, вот вам двадцать тысяч фунтов». Вот зачем люди выступают на V – ради денег. В общем, Coldplay ушли со сцены, мы потусили, а Крис Мартин на тот момент уже был реальной поп-звездой – у него были большие хиты, Yellow и Trouble, – и он спросил, можно ли посмотреть наш сет, и я сказал: «Да, конечно, садись в машину». В общем, мы запрыгнули в машину, приехали за сцену, и все были, блин, просто в истерике, потому что Крис – очень веселый парень, группа просто ржала с него, и я сказал техникам, что Крис Мартин выйдет представлять группу. Крис выходит, и зрители просто с ума сошли, аж мурашки побежали. У него на голове капюшон, я помню его слова. Он сказал: «Привет, я Крис из группы Coldplay, это самая крутая концертная группа в мире, пожалуйста, поприветствуйте Muse». Ему, конечно, не устроили стоячей овации, потому что все и так стояли, но уровень был совсем другой. Просто потрясающе. Группа вышла на сцену, и все сразу стало ясно. Привет, стадионный рок, мы идем. Идеально. Безошибочно. Зрители с ума сходили, Мэтт был великолепен, они отыграли очень крутое шоу. Так весело – у нас, по-моему, это где-то на видео есть, – в общем, там была лодка, зрители передавали ее друг другу над головами, и в ней сидели люди. Смотришь на толпу и видишь эту долбаную лодку, в ней два парня, которые сидят там и держатся изо всех сил за уключины, а толпа таскает их туда-сюда. Потом я выпросил у промоутеров багги, приехал к группе, забрал у них из гримерок все бутылки, выставил их на столы, а потом мы с Мэттом сели в багги и раздавили эти хреновы столы. Полный разгром, нет, даже разгром разгрома. В какой-то момент Мэтт привязал меня к капоту багги, и мы въехали прямо в столы с бутылками шампанского, крича: «О нет!» Мы, блин, все разнесли. Там были маленькие пластиковые столы и стулья, мы накидали их кучей и переехали машиной. Помню, мне прилетели в голову бутылки с шампанским и пивом, и я такой: «Блин, у меня, по-моему, шишка на голове», но это только одна из наших безумных выходок. Мы выступали поздно, так что все остальные группы разъехались, все уже уехали. В конечном итоге мы въехали на этой гребаной багги в чью-то гримерку и снесли стены.

Какие были ощущения, когда вы сделали шаг вперед, к аренам?

Они были так возбуждены; отъездив турне с Chili Peppers и Foo Fighters, они только в таких залах и хотели выступать. Они хотели стать такими же крутыми, как Chili Peppers. Они хотели играть стадионный рок, но умный. Им не удалось собрать аншлаг на «Доклендс-Арене», хотя, с другой стороны, даже когда в «Доклендс-Арену» продавали все билеты, все равно не было впечатления, что там аншлаг. Джефф Милл договорился с ними, чтобы на полу вообще не было сидячих мест, он заставил их все убрать. По-моему, на «Доклендс-Арене» так сделали впервые. Но все равно все было очень волнующе, я очень гордился группой. Правда, это не было их первое хедлайнерское выступление в спорткомплексе. Первое было в Лилле, прямо перед «Доклендс». Промоутер нашел нам арену, которая очень просто трансформировалась. В некоторых залах, например на «Уэмбли-Арене», в одном конце стоит сцена, и там ничего нельзя сделать – только закрыть нераспроданные места. А вот там сцена двигалась, так что мы продавали и продавали билеты до самого дня концерта, а потом решали: «Все, восемь тысяч билетов, и хватит». Это на самом деле казалось началом стадионного рока. Помню, в тот день привезли новую барабанную установку Дома, синюю с блестками, и он так радовался. Они были очень милыми, всегда обожали свои инструменты. Доминик стал делать свои барабаны, он даже открыл собственную барабанную компанию. Мэтт делает гитару, которую сейчас скопировали миллион раз во всем мире. Крис играет на барабанах в местной группе, занимается этим для смеха. Они так обожают музыку, что постоянно в ней купаются.

Сафта Джеффери

Как развалилась сделка с Maverick?

После того как первый альбом Showbiz не получил большого успеха в США. Тогда Гай был настолько уверен, что Muscle Museum должны занять первое место в хит-параде «Современный рок», что его невозможно было переубедить. Помню, я ходил по зданию Maverick, когда они готовили к изданию альбом, и Гай сказал мне: «Если хоть кто-то в этом офисе скажет тебе, что Muscle Museum не станет хитом, скажи мне, и я его сразу же уволю». Я посмотрел на него и понял: он это серьезно. Проблема была в том, что Гая все боялись до усрачки. Так что когда я говорил с отделом радио или отделом прессы и спрашивал их мнения, они всегда отвечали: «Так, а Гай что думает?» Я говорю: «Не знаю, а вы-то сами что думаете?», а они опять: «Что Гай думает?» Они просто боялись сказать слово поперек Гаю Осири. А когда Muscle Museum раскрутить не удалось – даже после того, как Maverick удалось уговорить 55 радиостанций с современным роком, они так и не смогли добиться ничего от KROQ, самых влиятельных рок-радиостанций Лос-Анджелеса и Нью-Йорка, несмотря на все гребаные деньги, а ведь он потратил больше миллиона долларов, пытаясь раскрутить эту песню. В общем, когда мы привезли ему Origin of Symmetry, он уже был не так влиятелен, как в прошлый раз, потому что первая пластинка Аланис отзвучала и ушла, а новая пластинка Аланис пошла не так и хорошо, так что у Maverick дела шли не очень хорошо, когда мы записали Origin. Гай был куда более скромным и осторожным. Я сказал ему: «Слушай, у меня хорошая новость. Вот, смотри, Plug In Baby наверняка станет убойным хитом в жанре современного рока». Он послушал ее и сказал: «Не уверен». Я спросил: «Ты что, прикалываешься надо мной?» Он сказал: «Я не уверен. Можно ее пересвести?» Я ответил: «Ладно, хорошо, пересводи». Он ее пересвел, и в новом миксе песню просто выпотрошили. Все гитары убрали, она звучала ужасно. Я сказал ему: «Гай, вот эту хрень мы выпускать не будем. Если ты это выпустишь, я буду искать любой способ разорвать контракт». Он был в отчаянии, реально не верил, что Plug In Baby будет звучать на радио. В общем, он сел на пластинку, как собака на сене. И во многих отношениях это нам помогло, потому что в то время у Muse дела пошли на лад в Британии и континентальной Европе, спрос на группу был огромным. В общем, благодаря тому, что Maverick сидели на жопе, мы смогли продвинуть группу на всех остальных рынках. Если бы Maverick поверили в альбом и начали его серьезно раскручивать, вот это был бы кошмар. Потому что Muse пришлось бы надолго уехать в Америку, а это значит, что группа не смогла бы выступить на всех тех европейских фестивалях и гастролях. Хотя, конечно, и группа, и Taste Media в долгу перед Гаем за то, что он стал первым руководителем лейбла, который разглядел в группе талант и вложил в них большие средства.

И как потом вы заключили новый американский договор?

Мы смогли уйти от Maverick, потому что я уговорил своего американского юриста воспользоваться пунктом, который мы включили в контракт. Там был прописан часовой механизм: если лейбл не выпускает наш альбом в течение определенного срока, то мы можем просто разорвать сделку. В общем, найдя этот пункт, мы просто молчали. Мой юрист сказал: «Ничего не говори, просто молчи». А Гай, конечно же, не юрист, так что ничего об этом не знал. В общем, когда мы сумели разорвать контракт и группа стала работать над Absolution, я решил, что не буду подписывать новый американский контракт, пока группа не запишет третий альбом, потому что хотел точно убедиться, что новому лейблу нравится новый альбом. Я не хотел снова наступать на те же грабли: мы подписываем договор в США до того, как группа записывает альбом, а потом нам говорят: «Нам кажется, что здесь нет хита для Америки». В общем, мы решили подождать, пока не запишем альбом.

Как изменилась группа после того, как Origin Of Symmetry стал успешным?

Очевидно, было очень приятно видеть, что все идет как надо после того, как мы вложили столько сил, так что это было замечательное чувство. Очень приятно знать, что ты был прав. Очень приятно понимать, что ты на самом деле работаешь с великолепной группой и люди это понимают. Но индустрия все равно далеко отставала от фанатов. Помню, я пришел на Brit Awards, когда группа в том году впервые там выступала, и все ко мне подходили и говорили: «Блин, они охренеть какие крутые!», а я отвечал: «Да, я знаю». И я не был высокомерен: я на самом деле это знал. И меня изумляло, что остальные этого, блин, не знают. Я просто широко улыбался и говорил: «Ага, я знаю, я знаю, что они крутые, ага, спасибо, ага».

Как вы справлялись со счетами за гастроли Origin Of Chaos?

Знаете, мы все это заранее закладывали в бюджеты тура. Они были молодыми, мы хотели, чтобы они повеселились. Мы не хотели, чтобы они начали думать, что это просто такая ежедневная работа, только с гитарами, мы знали, что гастроли будут очень важны. Так что мы с Деннисом специально держались в тени и предоставили их самим себе. Мы приглядывали за ними; я ежедневно общался с тур-менеджером. Я ходил на важные концерты, Деннис – на всякие другие.

Глава шестая

Наступил две тысячи второй год, и шесть месяцев Muse закончились. Первые три месяца года отводились под сочинение и подготовку демо-версий для третьего альбома (в дневнике не отмечено никакой официальной концертной активности; их первый длительный перерыв в гастролях и записях за четыре года), Мэтт решил применить на практике свою идею, что переезды каждые шесть месяцев помогут поддержать творческий фонтан в рабочем состоянии. Лондонская квартира Мэтта, Дома и Тома была для них, по сути, складом вещей, в котором они иногда спали в те редкие дни, когда приезжали домой с гастролей; на этот раз им нужна была более спокойная и вдохновляющая обстановка, чтобы обеспечить свободный поток музыки.

Поначалу они собирались переехать в Сан-Диего, потом задумались о шестимесячном проживании чуть дальше на Западном побережье Америки, в Сан-Франциско. Они уже составили планы, обо всем договорились, начали переговоры по визам и уже были готовы ехать, но тут Том Кирк предложил не менее кардинальную смену обстановки, но намного ближе к дому. Он обнаружил, что усадьба в Брайтоне, которой когда-то пользовался Уинстон Черчилль в качестве летней дачи и жилья для множества собак, сдается в аренду. Группе понравилась эта идея во многих отношениях: усадьба была у моря, где они чувствовали себя как дома; Крис мог периодически ездить в Тинмут, чтобы бывать со все растущей семьей[97]; Брайтон достаточно близко к Лондону, чтобы они могли возить туда всю свою аппаратуру и репетировать с полной концертной расстановкой; наконец, там был тот самый исторический дух, притягивавший группу, которая вдохновлялась звездами классической музыки XVIII века и записывалась на старой барже для вечеринок Чарли Чаплина.

Дом был прекрасен. Наклонные газоны постепенно спускались от зимнего сада к бадминтонной площадке, и все выглядело как настоящий особняк, а не старая псарня Черчилля. Так что группа сняла его на шесть месяцев и переехала туда – Мэтт, Дом и Том на постоянной основе, Крис периодически надолго приезжал в гости.

За шесть месяцев сравнительного покоя в Брайтоне перед их глазами прошло много перемен. Origin Of Symmetry в конце концов добрался до платинового статуса. Taste Media сумели разорвать контракт с Maverick и стали искать для Muse новый американский лейбл. Пока товарищи по группе тратили появившиеся у них деньги на быстрые машины и дорогие отпуски, Крис запланировал свадьбу со своей подругой Келли.

Они много времени тратили, обсуждая прошедшие годы гастролей и решая, что будут делать по-другому в будущем. Балы-маскарады сыграли свою роль и помогли группе и фанатам преодолеть смущение, но потом поклонники стали моложе, вечеринки больше и, по сути, превратились в автограф-сессии, так что они решили не устраивать их на будущих гастролях (кроме всего прочего, «происходили кое-какие вещи», которые помогли группе понять опасность «института» фанаток, и к Мэтту снова вернулись прежние чувства – для него не было ничего менее привлекательного, чем девушка, которая хочет с ним переспать только из-за того, какой он на сцене). Они решили, что, хотя работа с двумя продюсерами на Origin оказалась успешной, для третьего альбома они найдут одного продюсера, чтобы подборка песен оказалась более связной. А еще они вспомнили выступление в «Доклендс-Арене»; группа была в восторге от того, что отыграла такой большой концерт, но ей было жаль фанатов в задних рядах, которым ничего не было видно из-за маленьких экранов и минимального светового шоу. Если им доведется снова играть такие большие шоу, решили они, то нужны большие экраны, крутые эффекты, настоящее стадионное шоу. Им нужно устраивать спектакль.

В первые месяцы 2002 года ребята играли в бадминтон на морозе, джемовали и заново сдружились как «просто» люди, а не приятели по гастрольному автобусу, и в тот период появился кое-какой новый материал. За восемь месяцев после того, как Мэтт познакомился в Римини с той самой «особенной» девушкой – студенткой-психиатром по имени Гайя Поллони, – у них завязалось общение, и они начали по-настоящему встречаться. Доминик нашел себе девушку из Пенсильвании, а Крис женился, так что новый материал оказался более позитивным и «долюбленным». В первой половине 2002 года они записали в брайтонской усадьбе демо-версии восьми или девяти песен; одни напоминали ABBA, другие были помрачнее, но большинство из них начали жизнь как откровенные любовные песни, настроение группы в целом кардинально изменилось. Если запись Origin Of Symmetry проходила в зловещей тени недавнего расставания Мэтта, то третий альбом (поначалу) купался в лучах спокойствия и радости.

Впрочем, даже счастливые песни Muse, конечно, не были похожи, скажем, на Supergrass. Впервые получив возможность спокойно записать демо-версии, Muse стали экспериментировать с каждым новым треком, и многие песни значительно поменялись в течение 2002 года – группа искала разные способы их исполнить. Из тех песен, над которыми они работали в Брайтоне, Butterflies And Hurricanes, которую стали играть на гастролях 2001 года в инструментальном виде, приняла собственную, постоянно меняющуюся форму – Мэтт начал работать над ней за роялем «Steinway», засев в фортепианной комнате гостиницы в турне Origin на несколько часов и наращивая ноты над простым двухнотным парадидлом до тех пор, пока не обнаружил, что играет мощные пятинотные аккорды, которые звучат словно подбирающиеся грозовые тучи. Потребовалось несколько месяцев эволюции и сырых концертных исполнений в инструментальной форме, прежде чем песня превратилась в помп-рокового левиафана, которым всегда должна была стать, а в это время четкую форму уже стали принимать другие, более свежие композиции.

Рифф, вдохновленный System Of A Down и поначалу названный New D или De-Tuned Riff, начал свою жизнь на фортепиано в Брайтоне и присоединился к ряду инструментальных пьес Muse, которые благодаря постепенной концертной работе превратились в знаменитые на весь мир классические песни: из него вырос Stockholm Syndrome. Яростный поп-металлический шум в духе In Your World с рабочими названиями Action Faust и TSP (в конце концов остановились на The Small Print) вышел на первый план; он словно пересказывал миф о Роберте Джонсоне и перекрестке[98] от лица дьявола: «Sell, I’ll sell your memories/For £15 a year/But just the good days… And be my slave to the grave/I’m a priest God never paid»[99].

Еще одна песня, которую начали сочинять еще до 11 сентября, но которая словно предсказала общие чувства о катастрофе своими трескучими, зловещими фортепианными аккордами и апокалиптическим текстом, называлась Emergency. В конце концов ее переименовали в Apocalypse Please; группа знала, что песня будет эффектной – в том числе благодаря завывающему припеву «This is the end of the world!»[100] – но тогда еще не решила, как ее лучше всего аранжировать. Но одна песня буквально мчалась к завершению, обгоняя всех: веселая поп-конфетка с грувом в стиле диско, перемешанного с напыщенным фанк-металом, под названием I Want You Now, несомненно, посвященная новой девушке Мэтта. Она началась с гитарного прохода, который Мэтт играл на саундчеках в турне Origin; потом этот проход «отдали» на бас-гитару, и появилась мелодия. Через несколько месяцев в ходе разговоров Мэтта со своей девушкой о ее учебе появилось название Hysteria; истерия – это устаревший психоаналитический термин, которым называли состояние сексуальной неудовлетворенности у женщин, которое снималось массажем гениталий, вплоть до «истерических пароксизмов». Тогда это была замечательная новая поп-песня, потенциальный будущий сингл и первая новая композиция, вошедшая в концертный сет; лишь через восемнадцать месяцев она превратилась в самую хулиганскую в истории рока отсылку к женскому оргазму.

* * *

Прошло три месяца сочинения и демо-записей – они отвлеклись лишь 3 марта, чтобы исполнить Plug In Baby на ирландском шоу Meteor Music Awards в Дублине, – и Muse уже не терпелось снова поехать на гастроли. Они не планировали записывать никаких новых песен до Рождества, так что воспользовались этой возможностью, чтобы съездить в короткие гастроли по Европе, «окучив» те места, куда не удалось добраться в прошлом году, и воспользоваться более престижными местами, которые им давали на летних фестивалях. Группа сделала лишь две небольших паузы – сначала посетили «Сомиллс», чтобы записать In Your World и Dead Star с продюсером Джоном Корнфилдом для сингла с двумя сторонами «A» (он вышел в июне), а потом Мэтт отравился, поев каких-то сомнительных устриц, и несколько дней перед турне его постоянно рвало. В апреле они выступили в таких городах, как Афины, Стамбул, Хельсинки, Порту и Лиссабон, обкатав вживую Hysteria; впервые ее исполнили на концерте в Осло 10 апреля, и она осталась в сет-листах до конца года. А еще это стало возможностью насладиться восхищением тех регионов, которые раньше были обделены концертами Muse.

После апрельского тура они приехали на студию BBC «Риверсайд» в Хаммерсмите, чтобы исполнить кавер-версию стандарта Фрэнки Валли Can’t Take My Eyes Off You[101] для передачи ReCovered, вышедшей в эфир 3 мая, а потом началась серия из 24 фестивалей, длившаяся до самого конца августа. Несмотря на несколько «прохладных» месяцев, проведенных в Брайтоне, их сценический огонь никуда не делся. 5 мая они стали первой группой, собравшей аншлаг в Дублинском замке – когда-то он был тюрьмой, потом – официальной резиденцией вице-короля Англии, а сейчас превратился в концертный зал, который сняли для Heineken Green Energy Festival на майские праздники, – и Мэтт отпраздновал это событие, исполнив легендарные скольжения на коленях по скользкому полу и сымпровизировав несколько фортепианных пьес, а у Криса сломалась бас-гитара, и позже выяснилось, что ремонту она не подлежит.

Выступив на паре немецких фестивалей (Rock Am Ring в Нюрбурге и Rock Im Park в Нюрнберге) и на голландском Pink Pop, 26 мая Muse вернулись в Россию, чтобы выступить на Фестивале каскадеров в московском спорткомплексе «Крылатское»; эту поездку Мэтт очень подробно описал в статье, написанной для The Guardian позже в том же году. Muse довелось выступать на фестивалях с очень причудливыми названиями – Insolent («Наглый»), Bizarre («Странный»), Two Days A Week («Два дня в неделю») в Австрии, – но ни один из них не был настолько до странности подходящим для группы. На Фестивале каскадеров главные безумцы Москвы выполняли самые невероятные трюки: прыгали в реки, гонялись на грузовиках и тракторах по гаревым трекам, ездили на мотоциклах внутри сферических металлических клеток. Muse была единственной выступавшей группой, и, чтобы отпраздновать общее сумасшествие, они устроили премьеру трех совершенно новых песен в дополнение к Hysteria: The Small Print, Apocalypse Please и инструментал Stockholm Syndrome. Эти самодовольные, мощные песни сделали сет-лист крепче и слаженнее и вытеснили старый материал – Showbiz, Megalomania, Cave, Agitated; затянутость и хвастливость уступили место точности и напряженной помпезности, и сет Muse сделал очередной шаг к тому, чтобы звучать как 90-минутный набор мастерских рок-хитов.

Если говорить не только о концерте, то второй приезд в Россию оказался не менее странным, чем сам фестиваль. Интервью с российским MTV провели не в блестящей современной студии, как в большинстве стран, а в какой-то каморке, подходящей скорее для бюджетного цифрового телеканала, а на пресс-конференции, проведенной в гостинице, Мэтту не пришлось, как он ожидал, отвечать на вопросы о русских композиторах вроде Рахманинова и Чайковского или о том, как музыка Muse строит мост над зияющей пропастью между русской классикой и роком. Вместо этого их стали спрашивать о сходстве с Yes, Rush и Queen – прог-группами семидесятых, с творчеством которых Мэтт был в основном не знаком, но сравнение с которыми дало ему понять, что его считают великолепным рок-шоуменом. В конце концов, организаторы европейских фестивалей тогда считали большинство британских групп «скучными» и ставили их на более низкие места, чем Muse.

После Фестиваля каскадеров Muse тусовались в дрянных ночных клубах, где музыку регулярно останавливали и конферансье объявлял конкурсы для присутствующих, призом в которых служила водка. На следующий день они поехали на север, в Санкт-Петербург, и там все стало куда мрачнее: в день приезда какой-то милиционер наставил на Мэтта оружие за то, что он насвистывал на улице, а вечером они попросили своего российского гида отвести их в какой-нибудь более «андеграундный» клуб, чем те, в которых они побывали в Москве, и группу вместе с техниками привели к крепкой металлической двери бывшего атомного бункера. Огромный вышибала не хотел их пускать, но когда ему объяснили, что это знаменитая британская группа, дверь открылась, а потом закрылась за ними, и они оказались в грязном подвале, где за столами сидели героинщики и в открытую кололись, а по полу были разбросаны шприцы. Muse из вежливости выпили по рюмочке, а потом сбежали в стрип-бар, где недавно бывал Мэрилин Мэнсон.

Назавтра потрясенные Muse выступили перед тремя тысячами фанатов инди в Ленинградском дворце молодежи, больше всего напоминавшем школьный актовый зал; они добавили к сету инструментал Butterflies And Hurricanes и пятую новую песню, которая тогда называлась Get A Grip (в конце концов она получила название Fury). Мрачная, атмосферная, задумчивая инструментальная версия появилась на живых выступлениях еще в феврале 2000 года, но в полной версии продолжились антирелигиозные выпады Беллами: «And we’ll pray that there’s no God/To punish us and make a fuss»[102]. Вечеринка после шоу оказалась такой же странной и пугающей, как и героиновый клуб прошлой ночью: пятьдесят девушек стояли в очереди, чтобы попасть в гримерку Muse, и они буквально задавили группу собой. Одна девушка подарила Мэтту затейливую картину маслом – его портрет, на который она потратила пять месяцев тщательной работы. То было пугающее изображение голого, исхудавшего до костей Мэтта; на плечах у него сидели птицы, а к паху он прижимал бьющееся жилистое сердце. Мэтт, что естественно, перепугался, но, выйдя на пять минут на балкон гримерки подышать воздухом, он услышал снизу крики еще десяти девушек, выкликавших его имя. Когда Мэтту наконец удалось покинуть зал, он решил, что потерял картину где-то по пути, но, приехав в аэропорт, увидел, что Дом носит ее с собой и показывает незнакомым людям в зале ожидания.

* * *

В недели отдыха между летними фестивалями Muse были заняты работой над DVD с концертом в «Зените», который назвали Hullabaloo. Группа придумала идею DVD совместно с Taste Media и сказала своим менеджерам, что согласится его выпустить только при условии, что будет лично контролировать его содержание. Как и во всем, что связано с творчеством, группа твердо намеревалась контролировать то, что выходит с их логотипом на обложке, так что они принимали непосредственное участие в продакшне DVD, наблюдая буквально за всем, кроме разве что подсчета экземпляров, сошедших с фабричного конвейера. Мэтт настаивал, что звук должен быть записан в формате 5.1, потому что считал, что DVD станет стандартным форматом для выпуска музыки будущего, а сам релиз должен состоять из двух дисков: на первом будет 19 песен, собранных с двух концертов в «Зените», а на втором – документальный фильм о гастролях 2001 года, снятый Томом Кирком. А сопровождаться он будет выходом альбома на двух CD: первый диск – песни с разных синглов, ставшие саундтреком для документального фильма Тома Кирка, а второй – парижский концерт. Если же перемотать диск назад с первого трека, то можно найти скрытую дорожку: What’s He Building? Тома Уэйтса[103].

В процессе производства Muse практически каждый день приходили на монтаж, отбирая кадры, которые войдут в документальный фильм. Этим занимались только Мэтт, Дом, Крис и Том, держа записи «в семье», потому что опасались, что для любого стороннего монтажера некоторые кадры могут показаться слишком неприличными. На записях были и хорошие, и плохие стороны гастрольной жизни, но группу беспокоило, что Том мог запечатлеть на камеру слишком личные и интимные моменты, которые не стоит видеть широкой публике, так что документальным фильмом они занимались лично. Впрочем, даже законченный продукт был далеко не мирным: размытые изображения извивающихся тел, сцены разгрома инструментов и аппаратуры, страх и ненависть в гостиничных фойе, закулисные дружеские потасовки и совместная рыбалка в далеких краях. В общем, показали, конечно, не все до последнего прыщика, но кое-какие интересные шишки и синяки мы увидели.

Сам DVD по настоянию группы стал довольно передовым. На группу было направлено множество камер, снимавших самые разные крупные и дальние планы, так что в опциях DVD зрителю предоставили возможность на шести песнях следить, например, только за ртом или за микрофоном, а каждая песня была смонтирована режиссером Мэттом Аскемом в своем особом духе, и результаты напоминали скорее «живые» клипы, чем простые съемки с концерта. Группа настолько плотно работала над DVD и так настойчиво заставляла Аскема сделать все идеально, что в какой-то момент Аскем в шутку предложил Мэтту 500 фунтов, чтобы тот пролетел над концертом Jamiroquai в Вероне на открытом воздухе на своем парамоторе и заснял сверху зрителей, чтобы все казалось еще более невероятным.

Hullabaloo был предназначен для того, чтобы зритель ощутил себя прямо посреди концерта Muse, и это сработало идеально – даже для самого Мэтта. У него была такая плохая память, что он реально не помнил, что происходит на сцене, и ему приходилось щипать себя каждый раз, спускаясь с нее, так что просмотр законченного DVD стал для него опытом «не от мира сего», практически таким же реальным, как и само выступление.

Фотосессия для обложки Hullabaloo – едва освещенного кадра с тремя музыкантами, одетыми в белые костюмы шпрехшталмейстеров и держащими трости на фоне огромного синего воздушного шара (специально для нее Мэтт сделал особенно суровую шипастую прическу), – дала возможность для новых выходок. Забравшись в костюмерную лондонской студии, группа стала забавляться с разнообразными цирковыми костюмами, космическими шлемами и ботинками с «Юнион Джеком» на высоком каблуке в поисках идеального образа. Фотостудия была заполнена их воздушными шарами с конфетти, так что они сполна воспользовались возможностью по-настоящему с ними поиграть, балансируя на тростях, прогуливаясь по декорациям походкой Чарли Чаплина и разбрасывая конфетти; трое друзей никак не могли наиграться в костюмированный бал. День был веселым – пока Мэтт не отправился домой. На улице шел дождь, а Мэтт только что поругался с Гайей по телефону, так что торопился домой, чтобы помириться. По пути перед одним из светофоров вдруг решила перестроиться в правый ряд BMW 7 Series, а Мэтт ехал слишком быстро, чтобы вовремя затормозить, и врезался в нее сзади, так что половина его новенького, только что из шоурума Lotus Elise исчезла под другой машиной. BMW повреждений не получила, а вот Lotus Мэтта был разбит; впрочем, до мордобоя дело не дошло: ситуация тут же разрядилась, когда Мэтт выскочил из своей машины, одетый в белый костюм с цилиндром и сюртуком и вооруженный тростью. Водитель BMW едва живот не надорвал от хохота, записывая данные о страховке Мэтта.

Мэтт же смеялся всю дорогу в банк, чтобы купить себе новую машину с доходов от Hullabaloo; концертный альбом, вышедший в начале июля, поднялся на десятое место[104]. Релизу предшествовал сингл с двумя сторонами «A», Dead Star/In Your World, который вышел 17 июня – как обычно у Muse, на двух CD. На первом диске был зернистый черно-белый видеоклип Dead Star, снятый на переносную камеру Томом Кирком за 50 фунтов: группа исполняла песню в подвале брайтонского особняка. Еще туда попала песня Futurism, бонус-трек японского издания Origin Of Symmetry (ее не включили в английскую версию, потому она оказалась слишком сложна для исполнения вживую) и еще одно предупреждение о будущем обществе, где свободомыслие запрещается власти предержащими: «a future that won’t let you disagree»[105]. На втором диске был клип In Your World (концертное исполнение в «Зените») и кавер-версия на Can’t Take My Eyes Off You с передачи BBC ReCovered.

Сингл стал единственным на тот момент релизом Muse, в котором «основные» песни не были выпущены еще ни на одном альбоме; такой межальбомной тактикой любили пользоваться, например, The Smiths в восьмидесятых: заполняли промежутки между альбомами, выпуская отдельные синглы, которые позже выходили на отдельных компиляциях. Muse, впрочем, выпустили только один такой «промежуточный» сингл, и он занял в июне вполне респектабельное тринадцатое место.

Закончив работу над Hullabaloo, Muse поехали на свой следующий фестивальный ангажемент (Can’t Take My Eyes Off You заняла место Feeling Good в качестве иногда исполняемого единственного кавера), в итальянскую Имолу на Jammin Festival. 15 июня там было очень жарко. Группа прошлой ночью хорошо отдохнула – Мэтт в Имоле должен был познакомиться с отцом своей девушки; он собирался сказать ему, что работает композитором, потому что синьор Поллони не очень-то хорошо относился к рок-звездам, – а с утра поиграли в бадминтон и немного порепетировали. Впрочем, несмотря на свежую голову, они слегка налажали в новых песнях[106], возможно, из-за того, что в райдере у них значились две большие бутылки водки, а также Baileys, Jack Daniel’s, различные вина и фрукты для коктейлей. Такой же разлад был и на фестивале Eurokeennes во французском Бельфоре, прошедшем под проливным дождем – сама группа прямо со сцены назвала происходящее «репетицией», а в короткой поездке в Японию для выступления на фестивале Fuji Rock на живописном лыжном курорте Наэба на склоне горы Фудзи Мэтт настолько сильно ошибся в фортепианной партии на Apocalypse Please, что под конец просто стал стучать по клавиатуре в случайных местах, очень злясь на себя. В Швейцарии, на Rock Oz Arenas, Мэтт ошибся во время премьеры эпического нового синтезаторного трека под названием Eternally Missed и сказал, что «немного не в форме». Песню потом так и прозвали – «Не в форме» (Rusty One).

Несмотря на все уверения, что после каждого недельного отдыха им не терпится снова ехать на гастроли, Muse были явно измотаны, и им уже начинал постепенно надоедать сет-лист времен Origin Of Symmetry, так что они нуждались в отдыхе, чтобы довести до ума новый материал и прийти в себя. Так что после фестивального сезона (они объездили такие далекие места, как Стамбул, бельгийский Остенде, швейцарский Монтрё, норвежский Кристиансанн, финский Йоэнсуу и датский Ринге) Muse завершили гастроли 2002 года, вернувшись на Carling Weekend в конце августа. Они выступали предпоследними на главной сцене, после старых гастрольных друзей Foo Fighters, буквально одной ступенькой ниже их собственной цели, после которой можно было считать, что «карьера удалась», хотя в Рединге, под проливным дождем, публика и без того встречала их как героев-хедлайнеров, а группа поблагодарила ее за такой теплый прием головокружительным сетом.

Экономичный набор из двенадцати хитов прошлого, настоящего и будущего был идеально составлен для того, чтобы довести промокших зрителей до пароксизмов; кроме того, именно там впервые был исполнен (в качестве инструментала) будущий альбомный трек Falling Away With You; в последний раз его сыграли на следующий день, во время такого же шумно-восторженного сета в Лидсе[107]. Автор этих строк смотрел на концерт сбоку сцены, чтобы спрятаться от ливня, и, видя, как Глен Роу, тур-менеджер группы, одетый в насквозь промокший костюм шпрехшталмейстера, тащит огромные воздушные шары в фотозону и кидает их в безумную 60-тысячную толпу, я определенно решил, что карьера Muse удалась.

Обожженные концертами, измученные трудностями успеха, Muse ушли со сцены в Лидсе усталыми, но торжествующими. Сет-лист времен Origin Of Symmetry наконец окончательно отправили в отставку, и после этого – что весьма неожиданно для группы, которая пять лет практически не вылезала с гастролей, – Muse за целый год не сыграла со сцены ни одной ноты.

* * *

В сентябре 2002 года Muse разошлись. Ну, не в этом смысле, но они впервые с 1998 года провели отпуск не вместе. Дом потратился на отпуск на яхте в Швейцарии – то был первый раз, когда он на самом деле почувствовал себя «богатым». Крис тоже поехал в отпуск – на семейный отдых на Мальорке, где они с Келли вплотную занялись третьим ребенком. А подвижный ум Мэтта оказался разделен между личной жизнью и политикой. Он проводил время со своей девушкой в Италии и в то же время неотрывно следил за мировыми новостями: война в Афганистане бушевала уже целый год, но союзным силам так и не удалось обнаружить местонахождение Усамы бен Ладена. Несомненно, Мэтт придумывал какие-нибудь совершенно иные «истинные» причины для вторжения, но романтическая, блаженная природа его отношений и медленная нисходящая спираль, по которой мир погружался в бездну на новостных экранах, вскоре объединились, породив мощные и противоречивые новые теории и стихи.

24-летний Беллами преодолел некий порог. Турне Origin стало для него преображающим опытом: он настолько отдал себя прессе, фанатам, и съемочным группам, что у него практически исчезло чувство «самости». Он сильно изменился, и даже отпуск не сделал его прежним, «догастрольным» Мэттом. Собственно, он уже даже не помнил, кто вообще это такой: 20-летний парень, которым он был до того, как все это началось, превратился в тень, в тайну даже для него самого. Мэтт твердо верил в разлагающий эффект застоя, так что когда начались первые успехи Muse, он дал себе слово никогда не оглядываться, дать себе стать тем, кем суждено, и забыть прежнюю жизнь. Так что Мэтт сошел с американских горок Origin Of Symmetry пустой оболочкой рок-звезды, отчаянно борясь с инерцией. Ему нужно было снова открыть для себя личную жизнь; успокоиться, найти что-нибудь, что можно запомнить в этой жизни, кроме гастрольных автобусов и студий звукозаписи. Он уже все повидал, прошел дорогой эксцессов, набрался кое-какой мудрости; теперь же ему нужна была домашняя, приватная жизнь. Он, что понятно, стал изо всех сил защищать эту новую приватность (иначе зачем она вообще нужна?), но иногда – очень редко – некоторые подробности все-таки всплывали. В одном более позднем интервью, например, Мэтт сказал, что как только приезжает домой, сразу переодевается в какой-нибудь забавный костюм и ходит в нем все время. Он так и не рассказал, в кого именно переодевается, потому что, по его словам, «это не обязательно что-то очень крутое», но заверил интервьюера, что замечательно проводит время.

Итак, в мире Muse назрели изменения. Снова встретившись, они уехали из дома Черчилля в Брайтоне и переехали в отдельные квартиры в Лондоне со своими подругами (за исключением Криса, который так и не уехал из Тинмута). Они ходили по супермаркетам, покупали мебель и пили вместе как друзья, заново узнавая друг друга и ища новый подход к группе. Они арендовали большой лофт на складе в Хакни, которым раньше пользовались художники по металлу, переоборудовали его часть в квартиру, где останавливался Крис, приезжая в Лондон, и стали репетировать там по четыре раза в неделю, сочиняя новые песни, разрабатывая старые и делая демо-записи.

А еще к ним снова вернулся прежний, немного большевистский антикорпоративный дух. Когда Селин Дион объявила, что собирается назвать свое трехлетнее резидентство в Лас-Вегасе Muse, группа (которая владела эксклюзивными правами на использование названия в любом музыкальном контексте по всему миру) запретила ей использовать это название, потому что сочла ее музыку «отвратительной»[108]. Позже Мэтт шутил, что они могли бы стать аккомпанирующей группой Селин, играть кавер «на песню из «Титаника» в характерном стиле Muse и жить в крутом отеле в Вегасе.

Новое расслабленное поведение Muse словно возвращало их во времена до гастролей длиной в год и контрактов на запись; казалось, что можно не напрягаться и никуда не спешить. На них никто не давил, чтобы что-либо записать – они просто репетировали до тех пор, пока у них не наберется достаточно музыки для альбома. Впервые Мэтт не чувствовал такой необходимости все контролировать, сочиняя песни; они стали в большей степени плодом сотрудничества всего трио, чем любой предыдущий материал Muse, потому что теперь Мэтт мог в достаточной степени доверить другим свою музыку, чтобы работать с ними вместе. До этого ему приходилось проталкивать свои идеи, несмотря на недоверие окружающих; теперь же он смог расслабиться и разделить ответственность.

Что неудивительно, в такой спокойной и плодотворной атмосфере альбом сочинился достаточно быстро. Три месяца репетиций в Хакни, и они уже были готовы записывать некоторые из сочиненных песен. Исходный план работать с одним продюсером стал сложнее; они обнаружили, что у них получаются песни трех типов: фортепианно-струнные с влиянием классики, которые исполняются в основном на акустических инструментах, хард-роковые и электронные. Они решили работать с тремя продюсерами, каждый из которых – эксперт в одном из этих стилей, так что в декабре 2002 года Muse отправились на студию AIR, располагавшуюся в переоборудованной церкви в Хэмпстеде (владельцем был экс-продюсер The Beatles Джордж Мартин) с Полом Ривом, который, как они уже знали, хорошо умеет записывать группы акустических инструментов, и Джоном Корнфилдом, который сводил Origin Of Symmetry, чтобы записать пять песен в первом из трех жанров. План состоял в том, чтобы записать воодушевляющий альбом, полный мощных оркестровок; включился настрой «мы против них», и группа решила ответить на подколки критиков в адрес Origin, который называли слишком навороченным, и записать еще более невероятную и грандиозную пластинку. Над ними насмехались за претенциозность и даже смехотворность, но их альбомы в общей сложности разошлись тиражом в полтора миллиона экземпляров, так что почему бы не довести эту смехотворную претенциозность до крайности? И они именно этим и занялись: наняли большой оркестр из тридцати двух музыкантов и 98 бэк-вокалистов, чтобы придать Butterflies And Huricanes и Blackout максимальный оркестровый «бдыщ».

Blackout, написанный для мандолины и вдохновленный оперной и народной музыкой, которую Мэтт слушал в своих регулярных летних поездках в Италию к Гайе, был пышным, эмоциональным вальсом, который, наверное, мог бы стать идеальным саундтреком для номера в фигурном катании и идеально подходил под новый настрой Мэтта. «Don’t kid yourself/And don’t fool yourself/This love’s too good to last»[109], – напевал он под оркестровые красоты; в любви он так и остался пессимистом. Позже Мэтт объяснял, что песня о том, что жизнь слишком коротка, и написана от лица любящего человека на смертном одре, который оглядывается назад, на целую жизнь «любви, слишком хорошей, чтобы продлиться долго».

Butterflies, напротив, была оптимистическим катаклизмом. На репетициях в Хакни она обрела твердую форму – песни из двух различных половин, с романтичным, невероятно технически выверенным фортепиано в духе Басби Беркли посередине – эта песня потом изумляла зрителей годами, словно походя доказывая, насколько виртуозно Мэтт владеет инструментом. Она выделялась на третьем альбоме Muse: лобовое столкновение пылающих рок-гитар и тягучих струнных, словно взятых из фильма ужасов, а Мэтт вопит один из самых душераздирающих и позитивных своих припевов: «Best, you’ve got to be the best/You’ve got to change the world/And use this chance to be heard/Your times is now»[110]. Это песня о том, что нужно найти в себе силы и преодолеть любые преграды, которые встанут перед тобой, а еще она содержит, пожалуй, самое мощное крещендо из всех, что делала Muse; когда классическая интерлюдия перерастает в последний взрывной припев, то, если слушать все это на полной громкости, зубы слушателя вполне могут вылететь наружу через затылок. Чтобы вы представляли себе, насколько непомерно раздутыми стали сеансы записи: на Butterflies And Hurricanes звучат 48 сопровождающих треков с вокалом Мэтта – целая опера из одного Беллами, – и все только потому, что Дом постоянно спрашивал Мэтта: «Нам это точно сойдет с рук?», когда слоев оркестрового пафоса становилось все больше, а Мэтт всегда отвечал: «Конечно, можем!» и продолжал все дальше[111].

Этот опыт стал самым приятным для Мэтта с точки зрения записи, но нельзя сказать, что самым успешным. Не во все пять песен так идеально вписались оркестровки и хоры. Apocalypse Please со струнными почему-то казалась слабее, а для Eternally Missed оркестровка показалась как-то уж слишком. К тому времени как работа над пятью песнями завершилась, подавляющее оркестровое сопровождение сводило Muse с ума. Нормально получились только две с половиной песни, так что они решили выкинуть все результаты, кроме Blackout и Hurricanes, и перезаписать Apocalypse Please в более простой аранжировке в следующем году.

Воодушевляющий, пропитанный любовью альбом, который был запланирован, таковым что-то совсем не получался (на самом деле на третьем альбоме Muse обнаружили, что лучше всего получаются песни, под конец работы над которыми они уже забывали, что собирались сделать изначально), так что Muse решили на Рождество прерваться и подумать над новым подходом. Для начала им нужно было уехать из Лондона – улицы были полны протестующих против вторжения в Ирак, на котором настаивала Америка, студийное время было ограничено, весь город был «лихорадочным». После Нового года они решили продолжить запись на студии «Грауз-Лодж» в Уэст-Мите, Ирландия, чтобы сменить скорость и поработать над более экспериментальными новыми песнями. А еще они решили обратиться к продюсеру, с которым раньше не работали, – парню по имени Рич Кости. Они выбрали его для более рокерской части альбома, потому что их впечатлило его сведение альбомов Audioslave, The Mars Volta и обожаемых Rage Against The Machine. Кроме того, он прислал им и некоторые свои более мягкие работы, в частности, с Фионой Эппл и Филипом Глассом, чтобы убедить их взять его на весь альбом. У него были драйв, амбиции, видение, а также, по слухам, довольно странные студийные практики; в общем, очень «мьюзовский» продюсер.

Изменения в лагере Muse не ограничились только подходом к музыке: перемены произошли и в «машинном отделении» Muse. Тома Кирка взяли медиаменеджером, потому что у него были очень близкие и доверительные отношения с группой. Бухгалтер группы, Энтони Эддис, стал менеджером, а Алекс Уолл занялся повседневными делами коллектива. Деннис Смит и Сафта Джеффери согласились уйти с менеджерских ролей, хотя контракт на шесть альбомов с Taste Media все равно действовал[112]. Если же говорить о прессе, то группа отказалась от услуг пиар-агентства Мел Браун Impressive и ушла к очень уважаемой компании Hall Or Nothing, сыгравшей ключевую роль в успехе Manic Street Preachers, Radiohead и – о да – Stereophonics.

На Рождество Мэтт побаловал себя несколькими новыми игрушками. Он следовал философии «Если ты играешь на старом Fender, то конкурируешь с Хендриксом, а вот если придумываешь собственные гитары – то только с самим собой», и, консультируясь с Хью Мэнсоном, он стал выдвигать все более невероятные технологические требования, чтобы узнать, что сможет придумать Мэнсон. Он просил гитары, которые сильнее «заводятся», со встроенным питчшифтером (прибором для изменения высоты звука) и фейзером, даже «гитару-терменвокс» с сенсорным питчшифтером, похожим на коврик для мыши, и реагирующий на расстояние тональный прибор, напоминающий «электронный смычок». В то Рождество и в последующие годы Мэнсон исправно исполнял заказы, используя революционный дизайн. Когда Мэтт, например, попросил его сделать гитару со встроенным «питчем», конструкция казалась невозможной, потому что эти педали требуют такого мощного питания, что Мэтту пришлось бы носить на себе еще и рюкзак с батарейками. Так что Хью поставил вместо педали MIDI-контроллер, который потребляет намного меньше мощности; это была первая попытка сделать подобное сочетание, и гитара стала известна как «Черный Мэнсон». Еще Мэтт взял семиструнную гитару, которую Мэнсон сделал для джазового музыканта, а тот от нее отказался, и попросил Мэнсона сделать ему гитару с тремоло и таким же зеркальным покрытием, как для «Серебряного Мэнсона». Дизайн для этого «Хромированного Мэнсона» едва не превратился в катастрофу: у Мэнсона не было времени, чтобы правильно его хромировать, и верхняя пластина пошла пузырями. Так что, импровизируя на ходу, он побежал на ближайшую свалку, купил там несколько клепок из самолета времен Второй мировой войны, вкрутил эти клепки в гитару так, словно она сделана из листового металла, и покрыл все это краской из баллончика, чтобы конструкция напоминала кусок обгоревшего крыла из бомбардировщика B‐52. Мэтт был в восхищении.

Шли годы, и сам Мэнсон тоже стал вдохновляться идеями для гитар Мэтта – несколько лет спустя, в 2006 году, он придумал устанавливать в гитару лазеры, проезжая однажды ночью мимо Хитроу и увидев, как садятся самолеты с включенными прожекторами. Чтобы сделать для Мэтта «Лазерного Мэнсона», Хью долго прыгал по листу зеркального стекла, пока он не пошел трещинами, прикрепил его к деке гитары, а потом нанес растворитель на деревянную поверхность, чтобы зеркало выглядело старинным. Чем больше Мэтт играл на «Лазерном Мэнсоне», тем больше лазеров из него исходило; дебютировала гитара на Редингском фестивале того года.

Впрочем, возвращаясь к зиме 2002 года, Мэтт думал не только о новых подходах к созданию альбома. Он размышлял и о новых подходах к восприятию мира. Он стал чаще видеться с семьей, потому что понял, что прошло уже немало лет с тех пор, как гастроли слились воедино, и он общался с родными слишком редко; въехав во взрослую жизнь на башне боевого танка Muse, он очень ценил свою независимость, которая помогала ему почувствовать себя сильнее, но, пообщавшись со сплоченными итальянскими семьями, он понял, что ему не хватает отцовского влияния в жизни.

Особенно остро он ощутил эту семейную сплоченность на Рождество. Приехав в Италию, чтобы провести праздник с родителями подруги, Мэтт оказался на шумном семейном мероприятии и почувствовал там себя лишним, словно ему там не место. Это оказалось для него слишком: Мэтт вышел из дома, уехал на машине один в горы, припарковался в самом пустынном месте, какое смог найти, и долго сидел, смотря вокруг на свое первое снежное Рождество, размышляя о тьме и свете в его жизни, о нетронутом белоснежном спокойствии за ветровым стеклом и надвигающейся буре войны за горизонтом. На личном уровне то было едва ли не лучшее время в его жизни, а вот на глобальном – едва ли не худшим.

И, возможно, когда он бродил по заснеженной долине, хруст свежего льда под его ногами напоминал стук армейских сапог.

Пол Рив

Над чем вы работали с Muse, когда вышел Hullabaloo?

Я на самом деле не переставал с ними работать с тех самых пор, как мы впервые пришли на студию записывать The Muse EP. Многие на самом деле забывают о Hullabaloo – это DVD с одним концертом, а на компакт-диске вышел сборник лучших наших песен с обратных сторон синглов. Мы вместе записали только пару вещей, целый альбом никогда не делали, но, пожалуй, за это время мы провели 20–30 сеансов записи. Я лично думаю, что в коллекции песен с обратных сторон синглов на Absolution есть нечто особенно. Я работал с ними над кое-какими вещами для радио, когда нужно было что-нибудь сколотить очень быстро. К Origin Of Symmetry я не имею вообще никакого отношения, но в то время я занимался вещами для заполнения синглов, а Мэтт экспериментировал с разными продюсерами.

Вы были кем-то вроде «продюсера под рукой»?

Да, примерно так. Группе было очень комфортно со мной, я не боялся предлагать им идеи, а они не боялись говорить мне «иди на хрен», и наоборот. Мы до сих пор точно так же общаемся с группой, и это здорово. Я не ездил на гастроли, но каждые несколько месяцев мы шли на студию и записывали новые песни для обратных сторон синглов.

Они сильно выросли за время турне Origin Of Symmetry, казались ли они вам совершенно другими людьми, когда вы их видели после перерывов?

Да. Я, если честно, не понимаю, как можно вообще не стать другим человеком в таких условиях. Если ты пережил такой опыт и не изменился, значит, с тобой что-то не так. Но, по сути, они остались такими же. Крис, в частности, человек очень приземленный, укоренившийся, пожалуй, он изменился меньше всех. В целом они изменились к лучшему. Говорят, слава портит людей, но слава – это опыт, равно как и успех, а если ты ничего не вынесешь из опыта, на хрена все это нужно? У Мэтта определенно весьма эклектичные интересы. У него, как по мне, очень здоровые отношения с паранойей и конспирологией, и он использовал свое богатство и возможности для того, чтобы заняться этими темами и расширить свой разум – и мне кажется, что если бы я добился такого же успеха, то занялся бы тем же. Они изменились, но интересным, позитивным образом.

Бывало ли такое, чтобы в студии творилось настоящее волшебство?

Мы записывали вещи вроде Niche – если вы ее слышали, значит, вы настоящий упертый фанат, – в общем, там практически нет пения, это псевдоджазовая вещь, какую The Beatles, наверное, могли бы записать на Abbey Road. Мне лично больше всего нравятся альбомы вроде Abbey Road… Все эти маленькие путешествия, монтаж из творений, которые стоят рядом друг с другом. Я не хочу приписывать себе авторство или что-то такое, но мой творческий вклад обычно состоял в том, что я подбивал их сделать что-нибудь еще более экспериментальное. Когда я в последний раз записывал с Мэттом вокал, мы поговорили, и я сказал: «Ты работаешь с другими людьми, все нормально?» И он ответил: «Я бы на твоем месте не беспокоился, Пол. Каждый раз, когда мы раздвигаем границы, мы делаем это с тобой». Я считал и до сих пор считаю это большим комплиментом.

Именно поэтому они выбрали вас для начала работы над Absolution?

Думаю, да. Все началось с таких разговоров, словно они собирались записать целый концептуальный альбом. Я тогда много работал с психическим здоровьем, и – это были только разговоры, но мы собирались сделать что-то на тему безумия и сумасшествия, разрабатывать эту тему. Очевидно, кое-какие элементы все равно остались. От нашей работы осталась, например, Butterflies And Hurricanes, и мне очень нравится грандиозность музыки. Помню, Мэтт позвонил мне, когда они решали, с кем записываться, и сказал: «Меня в ночи осенило, я чуть прямо на руке это себе, блин, не записал! Корнхилл – для саунда, Рив – для эмоций!» Очень типичный, очень мэттовский момент, с него мы и начали работу. Были, конечно, и другие соображения; они посматривали на американский рынок, так что американский продюсер стал естественным выбором. В общем, они сделали пару вещей с нами, а потом уехали в Штаты работать с Кости, да так там и остались.

Огромные оркестры оказались переборами для некоторых песен?

Все прошло хорошо. На диск не попало буквально совсем чуть-чуть из того, что мы тогда начали. Я лично считаю, что Blackout – это самая классная их работа, обожаю такие вещи. Обычно, если ты приходишь в студию, а там музыканты-струнники, они довольно-таки заносчивые ребята. Считают, что они выше всего этого и что согласились только потому, что не нашлось никакой «настоящей» работы. Muse тогда еще не были так уж широко известны, но Мэтт сел и сыграл своего «псевдо-Рахманинова» на пианино, и у них челюсти отвисли! Весь оркестр в восторге на него вытаращился. Момент был замечательным, потому что до тех пор во время работы постоянно было определенное разделение между «настоящими музыкантами» и группой, но после этого все изменилось. Для меня это было очень творческим временем, очень волнующим. Мы работали с аранжировщицей струнных по имени Одри Райли, она реально потрясающе талантлива, и они с Мэттом вместе работали над партиями струнных. Отчасти красота вещей вроде Butterflies And Hurricanes состояла в том, что у нас не должно было быть никаких границ, они действительно должны были быть вот настолько масштабными, и, как мне кажется, нам это удалось.

Вы согласны, что эти песни можно назвать «выставочными образцами» альбома?

Мне нравится так думать! Рад, что еще кто-то со мной согласен. Единственное, что я не понял насчет Butterflies, так это то, почему ее не взяли песней в фильм о Джеймсе Бонде.

А что произошло с Apocalypse Please?

Я помню, что у нас какая-то песня вообще не работала; мы записали ее в неправильном темпе. Мы с Джоном переделали ее в нужном темпе – с помощью технологии это сделать можно, – чтобы проверить, получится ли что-нибудь хотя бы так, но не получилось. У них не было таких денег, как сейчас, бюджет был довольно ограниченным. На самом деле нам надо было вернуться и начать все сначала, но у нас не было ни бюджета, ни времени на это. Вот что я помню о песне, которая не получилась. По-моему, она называлась Eternally Missed и попала на какой-то японский релиз.

Сафта Джеффери

Как в то время изменилась структура менеджмента?

Насколько помню, к тому времени, как группа завершила третий альбом, Энтони Эддис стал работать все активнее. Энтони взяли бизнес-менеджером по нашей рекомендации, чтобы он работал с гастрольной деятельностью. Когда мы с Деннисом были менеджерами группы, мы не брали с них денег, мы работали бесплатно. Поскольку у нас были права на запись и издание, мы с самого начала решили, что за менеджмент с них денег брать не будем. В общем, мы решили, что группе нужен бизнес-менеджер, который будет заниматься гастролями, потому что это главная сторона их деятельности, и, когда гастроли стали большими, нагрузка на нас сильно возросла. Сами понимаете: после турне вы получаете все эти чеки и счета, особенно когда вы каждый день работаете с маркетингом, промоушном, планированием гастролей и видео. В общем, Энтони Эддиса взяли бизнес-менеджером группы; он был опытным бухгалтером, который очень хотел получить эту работу, и ему очень нравилась группа. Полагаю, это была просто постепенная эволюция, и, в конце концов, он стал брать на себя больше работы.

Глен Роу

Я отлично помню, как вы ходили по Редингу‐2002 переодетым в шпрехшталмейстера и носили за собой целый пучок огромных воздушных шариков.

Вся вот эта штука со шпрехшталмейстером… Мэтта всегда очень забавляло то, что мой отец был рестлером, а еще они очень любили пародировать речи, начинающиеся со слов «Леди и джентльмены!», и после фотосессии для Hullabaloo Мэтт уговорил меня каждый день выходить переодетым в шпрехшталмейстера и произносить речь, как перед боксерским поединком. Он всегда говорил: «Мы из Тинмута, мы называемся Muse» и хихикал, потому что как такое скажешь с настоящей рок-н-ролльной энергичностью? Например: «Леди и джентльмены! Из Тинмута, графство Девон… Muse!»

Еще я помню подготовку к Редингу. Нам сказали, что за каждую минуту опоздания или превышения выделенного времени штрафуют на 1000 фунтов, а Muse, блин, были настоящими королями опозданий и переигрываний, потому что они разносили все в куски и веселились. Во время подготовки я провел три концерта, по-моему, в Германии, с секундомером, записывая с точностью до секунды, во сколько каждая песня начиналась и заканчивалась. Мне было очень интересно, сколько времени проходило между песнями – опять-таки с точностью до секунды, – и каким-то волшебным образом они идеально уложились во время. Это одна из тех странных вещей, которые специально отрепетировать невозможно. А потом, буквально на последнем концерте перед Редингом, они решили добавить еще песню, и я такой: «Да вы что, охренели?» У меня чуть инфаркт не случился. До этого на двух фестивалях мы играли ближе к середине, так что нам давали меньше времени. Это был последний фестиваль до Рединга, единственный раз, когда мы могли прогнать сет с правильной длиной всех песен и перерывов. Просто волшебство какое-то: им удалось вписать сет в отведенное время практически идеально, секунд 35, что ли, осталось. Идеальнее не бывает. В общем, [в Рединге] мы готовили группу к выступлению, а у меня всегда очень строгая процедура. Я привожу их в гримерку, мы вчетвером там запираемся и обсуждаем шоу, и в этот момент небеса буквально разверзлись. Словно все ангелы решили нас разом обоссать. В общем, вместо того, чтобы пойти в гримерку, Мэтт в последний момент решил переодеваться в автобусе. И я бегу из гребаной гримерки в автобус, тащу туда полотенца и всякое такое. У Мэтта был такой милый черно-красно-белый кожаный ремень. По-моему, подарок какого-то фаната. В общем, неважно, откуда он взялся, но почему-то каждый раз, когда он надевал этот ремень, у нас выходили замечательные шоу. В общем, он не мог найти ремень, и мы бегали по автобусу, за какие-то секунды до того, как нас должны были вызвать, и искали его. Я всегда делал одну штуку – Мэтт раздевался до пояса, я надевал ему ушные мониторы, а потом приклеивал их к спине пористым скотчем, и каждый раз я шлепал его по жопе, а тут он вообще с ума сошел, расхохотался как бешеный, потому что, несмотря на весь хаос, я все равно не забыл его шлепнуть. Он потерял ремень, на улице гребаный ливень, мы уже опаздывали, а я тоже, блин, переодевался в этот дурацкий костюм с париком. Они настаивали, чтобы я надевал парик, потому что так я типа больше похож на немца. Помню, я пытался надеть долбаный парик и шляпу, подготовить их, а когда мы вышли из автобуса, нас тут же накрыло дождем, и мы смеялись, идя к сцене. Помню, я оглянулся на них, и тут мне вдруг сунули микрофон, чтобы я их представил, я посмотрел на секундомер и понял, что мы уже опаздываем. Я не мог сказать им, что мы опаздываем, это был их момент славы, по-моему, мы опаздывали на две минуты, уже когда просто вышли на сцену. Понимая, что наш сет всего на тридцать пять секунд короче отведенного времени, я запаниковал. А потом вдруг я, похоже, впервые в жизни понял, как они себя чувствуют, когда я выхожу и представляю их в свете прожектора. Помню, я вышел под свет прожектора и увидел лотки с пиццей и лапшой и гребаные зонтики. Смотришь вперед, а видишь один ливень и гребаные зонтики везде, просто невероятно, и мне показалось, словно время остановилось. А потом, когда я начал их представлять, я оглянулся, и Мэтт и Дом хихикали, и, едва увидев это уголком глаза, я понял, что вот он, их волшебный момент, в который они стали суперзвездами. Несмотря на то что они чуть не обосрались от волнения, они все равно нашли какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы видеть, как я выхожу, одетый как дебил, и объявляю их в духе комментаторов бокса в шестидесятых. Еще до того, как они вышли на сцену, я понял, что у них все получилось. То была слепая вера, и я помню, как они вышли на сцену, и когда Мэтт поднял руку, все в тот момент словно сложилось вместе, и они были лучшей группой на всей чертовой планете. Все остальные палатки были пусты, все собрались там. Я снял парик и, помню, бежал под дождем, одетый как придурок, к звукорежиссерской вышке, но не смог туда пробиться. Даже по сторонам толпа была очень плотной. Словно половина Англии съехалась в Рединг, чтобы посмотреть Muse. Такие эмоции.

Значит, вы всегда представляли группу, одевшись в костюм?

Постоянно. По всему миру. Мне по фигу. Я очень быстро понял, что готов на что угодно, чтобы рассмешить группу. Если насмешить Мэтта, его невозможно остановить. Он сказал мне: «Глен, пока ты делаешь это веселым и волнующим, я буду ездить на гастроли – ты можешь заработать кучу денег, если мы будем гастролировать, но нам должно быть весело». Эти слова по сей день звучат у меня в голове, с какой бы группой я ни работал. «Блин, этот молодой парень сказал мне очень важную вещь, а?» Это же так верно, правда? Я был тур-менеджером и продакшн-менеджером, и эти две должности и сами по себе очень трудны, когда работаешь с группой, готовой улететь дальше Луны, а тут приходилось еще и думать, чем их развлечь в выходные. Арендовать рыбацкие лодки на севере Финляндии. У нас был отпуск в Японии, и мы водили их на очень модное поле для гольфа, и они там буквально захватили все и носились за мячиком, как дети. Какие-то большие бизнесмены ходят по своим делам, обедают, разговаривают, а тут три девонских парня из Muse хохочут, им все по фигу, Дом играет клюшками под правую руку левой рукой, в общем, где мяч, вообще непонятно. Стремление к приключениям у них эпическое, я до сих пор иногда встречаюсь с ними на гастролях, и они все время откидывают что-нибудь безумное. Они плавали с акулами в Южной Африке, всегда пытаются выжать максимум из любой страны, в которую приезжают, сделать что-нибудь еще более чокнутое, чем в прошлый раз. Рыбалка, дайвинг. Я попытался заинтересовать их изящными искусствами. Помню, мы были где-то в Европе, и я пытался объяснить представителю промоутера, что мне нужен обнаженный натурщик и куча мольбертов напрокат. Я пытался себе представить, как группа сидит вокруг, как я надеялся, какого-нибудь жирного голого мужика с бородой. Я постоянно пытался придумать для них что-нибудь эдакое, и временами это были ужасные провалы.

Когда Мэтт стал получать гитары от Manson, он вдруг перестал их регулярно разбивать, верно?

Да. Забавно, правда? Странные гитары, каждая стоит где-то три с половиной штуки. Помню, были реальные слезы в России или еще где-то в Восточной Европе, когда он разбил свою любимую гитару. По-моему, мы прозвали ее «Делореан». Она была серебряной, выглядела как реквизит из фильма «Назад в будущее». Когда он нам показал ее в первый раз, мы вообще в шоке были, никогда ничего подобного не видели. И, мне кажется, это до сих пор одна из любимых его гитар, но тогда мы тратили на гитары по 150 фунтов в день, потому что он их разносил на куски. Если сложить все концерты за два года, немалая сумма набегает.

Глава седьмая

Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Все началось с тяжелых шагов армейских сапог по гравию и песку. Сверху послышался зловещий шум артиллерии, и повсюду начались взрывы, похожие на кластерные фортепианные аккорды. Они убивали детей, калечили мирных жителей и толкали мир еще глубже во тьму.

Еще до того, как инспекторы ООН по оружию закончили свои расследования, против желания крупных членов НАТО (Франции, Германии, Канады), России и миллионов протестующих по всему миру и незаконно с точки зрения Хартии ООН коалиционные силы США, Великобритании, Испании и Австралии вошли в Ирак 20 марта 2003 года под флагом операции «Иракская свобода». В следующие пять лет погибли, в зависимости от того, чьим оценкам вы больше доверяете, от 150 тысяч до миллиона человек.

Мэтт Беллами каждый день смотрел по студийному телевизору новости о разворачивающейся войне со все растущим чувством ужаса, паники и бессилия. Джордж Буш, без каких-либо доказательств и прямо противореча информации, полученной от инспекторов по оружию и ЦРУ, возможно, и сумел убедить немалую долю населения Америки, что Ирак владеет оружием массового поражения и возможностью применить его, так что представляет непосредственную угрозу для США – собственно, многие американцы настолько слепо верили словам президента, что многие были совершенно уверены, что Саддам Хусейн непосредственно виновен в атаках 11 сентября. Но Мэтт видел сквозь дымовые завесы; многие протестующие убедительно заявляли, что войну объявили исключительно для того, чтобы лишить Ирак нефти, а Мэтт видел, что Соединенные Штаты находятся в руках милитариста, который хочет построить империю, а книги, которые он недавно прочитал, помогли ему снять со всего этого еще один слой. Он видел в Буше не просто великого заговорщика, который специально игнорировал предупреждения об атаках 11 сентября и цинично манипулировал слухами и ложной информацией, чтобы получить повод для войны, а марионетку, безвольного исполнителя некой высшей, зловещей воли.

Мэтт читал о Трехсторонней комиссии, таинственной организации, основанной в 1973 году самыми влиятельными людьми Европы, Америки и Восточной Азии: банкирами, политиками, учеными, лидерами профсоюзов, политтехнологами, директорами нефтяных, энергетических, фармацевтических и медийных компаний. Если кто-то из членов организации занимал в своей стране государственную должность, его исключали из комиссии, но Мэтт считал, что они все равно дергают за ниточки и принимают самые важные глобальные решения. Именно эти люди со своими масонскими рукопожатиями и секретными сделками на самом деле правят миром – вплоть до того, что решают, каких именно политиков, участвующих в выборах, больше всего продвигать в прессе. Он, конечно, чувствовал себя преданным Тони Блэром, считая, что после вторжения в Ирак у Великобритании больше нет лидера, которому можно доверять, но при этом верил, что Великобритания находится не под таким жестким контролем, потому что премьер-министру все же пришлось ответить на жесткие вопросы в рамках программы «Вопросы премьер-министру», но вот все пресс-конференции Буша обговорены заранее, и любого, кто задаст незапланированный вопрос, больше никогда на них не пригласят. Собственно, когда началась война, Muse как раз записывали песню, в клипе на которую использовали сюжет о Трехсторонней комиссии, – она называлась Time Is Running Out, а в видео показали тускло освещенную комнату в стиле фильма «Доктор Стрейнджлав», в которой люди, одетые в военную форму, перекладывают бумаги, отвечают на звонки и в унисон щелкают ручками, управляя миром за закрытыми дверями[113]. Правя, если вам так больше нравится, тайно[114].

Видя каждый день в новостях все новые сообщения о погибших, чувствуя, как по планете распространяется атмосфера ужаса, и твердо уверенный (на основе прочитанных научных книг), что нам остается всего 400 лет до следующего ледникового периода, Мэтт понял, что воодушевляющий альбом о домашних радостях придется изменить. Общемировые настроения нужно осмыслить и задокументировать, раскрыть состояние человечества. А кто это может сделать, как не группа, на чью музыку просто не могут не влиять события мира, чей новый альбом уже начинается словами «Declare this an emergency/Come on and spread a sense of urgency»[115], а заканчивается та же песня строчкой «This is the end of the world»?

В конце концов, если его голос не значит ничего, протестующих игнорируют, а колеса военной машины крутятся против воли практически всех, что еще остается делать?

После событий в мире, начавшихся тем мрачным мартовским утром, третьему альбому Muse буквально пришлось надеть куда более темные одежды.

* * *

К началу войны группа уже закончила примерно половину нового альбома (под рабочим названием The Smallprint), в основном записанного на студии «Грауз-Лодж» с Ричем Кости, который, как и просил, стал в результате продюсером почти всего альбома, даже перезаписав некоторый оркестровый материал в более сдержанной манере. «Грауз-Лодж» был старым переоборудованным фермерским домом, там и сям до сих пор валялось сельскохозяйственное оборудование, и Muse, как обычно, использовали «окружающую среду» в своей записи. Во втором куплете Time Is Running Out, например, звучит тележное колесо, которое Мэтт и Дом нашли на прогулке; в него бьют одновременно с малым барабаном, щелканьем пальцами и хлопками по коленям. Еще они записали звук приспособления для вкручивания пробок, которое при повороте издавало металлический звук, а барабаны для Apocalypse Please Доминик записал в плавательном бассейне, лежа на надувных матрасах и одетый в одно полотенце. Еще Muse попытались записать звук тарелок Дома под водой, чтобы создать эффект гонга, но через несколько часов пришлось признать свое поражение – нормального звука извлечь так и не удалось. Акустика комнаты с бассейном придала песне дополнительной реверберации и масштабности, и группа дописывала все новые наложения ударных инструментов в огромных амбарах фермы, чтобы придать песне ощущение «перепродюсированности» и агрессивности, начиная со зловещих марширующих звуков в начале – группа записала их, шагая по гравийным дорожкам фермы. Apocalypse Please наконец достигла своего могучего потенциала.

Кости – дружелюбный, в очках, объявленный группой гением еще до окончания записи, – как и его предшественник Лекки, оказался продюсером с собственными мощными «заскоками». У него был сложный, минималистический, почти перфекционистский подход, и он шел на самые разнообразные технологические меры, чтобы добиться нужного результата. Он тщательнейшим, точнейшим образом расставлял вокруг кабинетов до 20 микрофонов, измеряя расстояния и направления с помощью рулетки и плотничьего уровня, чтобы добиться идеальной «фазы». А еще он откопал где-то компьютерную программу для звукового морфинга, которая смешивает два звука вместе и получает третий, представляющий собой нечто среднее между ними: загрузите туда, скажем, звук автомобильного двигателя и гитары, и программа воссоздаст их с помощью двух своих внутренних синтезаторов и выдаст вам точное «среднее арифметическое». Muse ввели в эту программу гитару и синтезатор, сыгранный через педаль-«квакушку», чтобы создать «синт-гитару» для странно звучащего риффа Stockholm Syndrome.

Внимание Кости к деталям передалось и Мэтту – раньше он на записи делал много гитарных наложений, чтобы звук получался «мяснее», но, играя на концертах, он упрощал гитарные партии Citizen Erazed и Micro Cuts и обнаружил, что при этом песни звучат четче и эффектнее. Так что на этот раз, чтобы в песнях четко выделялась одна гитарная партия, он упростил свой бэклайн – к этому моменту его «аппарат» превратился в тяжелого, неповоротливого монстра из трех усилителей, который было все труднее возить на гастроли, – и стал прорабатывать гитарные партии, прежде чем их записывать. Играя в основном на «Черном Мэнсоне» (потому что он лучше всего звучал в студии), а также на полуакустике, одолженной у Кости[116], и редком Aloha Stratocaster, купленном за пару сотен фунтов у друга – гитарного техника, у которого весь подвал был завален «странными» гитарами (на самом деле он стоил в десять раз больше), Мэтт стал настолько же придирчивым к своим риффам, насколько продюсер – к микрофонам. Для Time Is Running Out, например, он разделил аккорды на отдельные ноты и записал их по очереди, а потом из шести разных треков снова составил аккорды. А еще Мэтт во время записи Absolution снова вспомнил о существовании на гитаре рычага, которым до этого не пользовался много лет, – он задействовал его на соло к The Small Print и Thoughts Of A Dying Atheist.

Кости тоже с подозрением относился к обоснованиям вторжения в Ирак и ежедневно развлекал группу своими пессимистичными мнениями об Америке и мировой политике. Так что, когда новый альбом посреди работы вдруг сменил настроение – ему внезапно стало просто необходимо быть более важным, значить больше в нынешнем политическом климате, – сменился и тон сеансов записи. Понимая, что теперь должен создать произведение большой культурной важности, важнейший альбом в жизни, Мэтт изменил настроение текстов, чтобы отразить в них недоверие к правительству, протесты, по-прежнему продолжавшиеся в Лондоне, беспомощность простых людей в такое время, страх перед концом света. Раньше он был слишком робким, чтобы говорить на такие откровенно мрачные темы – что мы все стареем и умрем, – но после того, как события мира связались с более личными темами, в частности, окончанием предыдущих отношений и собственной смертностью (о чем можно подумать, лежа на смертном одре и оглядываясь назад: будете ли вы счастливы, или же вас это жутко разозлит?), альбом оказался посвящен тематике окончания (отношений, доверия, жизни, концу света) и позитивной энергии, которую нужно найти, чтобы пережить такие травматические события. То был альбом о темных временах, которые, как верил Мэтт, мы увидим еще при жизни, и о том, как пережить их, сохраняя в сердце хоть немного радости, не поддаваясь унынию.

Переменилась и атмосфера в студии: у Мэтта начались сильнейшие перепады настроения: он то страдал от огромных сомнений, то был совершенно уверен, что сможет выполнить поставленную перед собой задачу – создать нечто очень важное. Были времена, когда музыканты и Кости переглядывались и спрашивали себя, чем они вообще, блин, занимаются; моменты пустоты и сомнений, за которыми обычно почти сразу следовали приступы позитива и уверенности. У Мэтта даже начались периодические кошмары о том, что его повесили вниз головой и бьют палками по пяткам.

Пика лихорадочности работа достигла, когда на «Грауз-Лодже» уже записали большинство материала и группа вернулась в Хакни, на свою «репетиционную квартиру», чтобы решить, какая песня станет первым синглом. Поначалу они остановились на The Small Print, классическом «мьюзовском» поп-сингле, но когда зашли разговоры о том, чтобы сделать релиз чисто в Интернете, они решили, что можно рискнуть и попробовать взять один из более тяжелых, прямолинейных треков, так что выбрали мрачную, металлическую Stockholm Syndrome, потому что шестиминутная песня явно не годилась для «нормального» сингла. Название песня получила из фразы, придуманной криминалистом Нильсом Бейерутом в 1973 году по результатам изучения дела об ограблении банка на площади Нормальмсторг в Стокгольме, когда грабители пять дней держали банковских сотрудников в заложниках, после чего заложники эмоционально привязались к грабителям, сопротивлялись попыткам спасти себя и даже защищали их после освобождения, собрав им деньги на адвоката. Одна из жертв даже обручилась с одним грабителем, пока тот сидел в тюрьме; другой бывший заложник сменил свое имя на имя грабителя и пропал без вести. Бейерут предположил, что этот психологический феномен развивается, когда один и тот же человек проявляет к кому-то доброту и угрожает жизни. Для Muse это было отличной метафорой для напряженного удовольствия, которое испытывает слабейшая сторона в односторонних отношениях, или пленника-мазохиста в мире, который выходит из-под контроля.

Группа сняла клип самостоятельно, режиссером выступил Том Кирк, вдохновившись фильмом «Хищник», они взяли напрокат несколько термографических камер, каждая из которых стоила 30 000 фунтов, и сняли на них себя во время разных проделок, связанных с теплом. Дом пукал над бильярдным столом и поджигал кишечные газы, а Мэтт обливал себя холодной водой, чтобы его тело начало словно бы медленно растворяться, а на груди у себя кубиками льда написал «FUCK»; на термокамере все выглядело так, словно он выцарапывает слово у себя на голой груди (этот кадр так и не удалили из телевизионной версии клипа) или прорывает им грудную клетку.

Кошмарные образы, да, но если Muse действительно хотели подытожить времена, то нужно было нырнуть прямо в чрево чудовища. Когда Кости предложил группе записать последние бэк-вокалы и свести альбом за тем же пультом, за которым The Beach Boys когда-то делали Pet Sounds, они ухватились за шанс завершить альбом в Америке – в ядовитом сердце подступавшей тьмы.

* * *

«Стандард-отель» на Сансет-стрип в Лос-Анджелесе – памятник поблекшей славе. Фойе, когда-то ультрамодернистское воспоминание о шестидесятых – глубокие ковры, сферические кресла, свисающие на цепях с потолка, и потолочные лампы, достойные логова злодея из «Джеймса Бонда», сейчас немного поизносилось и пообтрепалось с краев – как и бывшие модели, которые часто приходят туда, к бару возле бассейна, где растет синяя трава, хирургически улучшенные факсимиле себя прежних. Из колонок возле стола консьержа доносятся унылые мелодии в жанре электролаунж, а главная «фишка» гостиницы – плексигласовая коробка позади ресепшена, в которой в провокационных позах сидят девушки в бикини – превратилась в избитое клише; куда чаще там сейчас сидят голодающие студенты, торопливо работая над диссертациями или проверяя страницу в Facebook. Из всех модных тусовочных гостиниц на Сансет-стрип – «Небесный бар» в «Мондриане», «Виски» в «Сансет-Марки», бар «Шато-Мармон», – «Стандард-отель» быстрее всего вышел в тираж, превратившись в место сбора модников, куда приходят слегка некрасивые люди в попытках казаться клевыми.

Неудивительно, что Мэтт, окинув однажды взглядом это место и решив, что в «модную сцену» точно вписываться не собирается, решил как можно скорее стать неклевым. Он упал животом вниз на плотный серый ковер и начал на нем «плавать».

Семь недель, которые Muse провели на Сансет-стрип – сначала жили в квартире за городом, потом, через несколько недель, перебрались в «Стандард-отель», чтобы быть поближе к студии, – вовсе не были омрачены военной депрессией. Нет, напротив – они были спокойны, никуда не спешили и замечательно проводили время: играли в настольный теннис около гостиничного бассейна, брали напрокат спортивные машины и выжимали газ до предела, словно стритрейсеры, на прибрежной дороге между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско[117], и тусовались с Сержем Танкяном на концертах The Mars Volta, Cave In и The Coral или в заведениях на Сансет-стрип с самыми живописными видами: On The Rox, The Cat & Fiddle, The Rainbow. В США их практически не знали, потому что там даже не вышел Origin Of Symmetry, так что их не беспокоили ни охотники за автографами, ни навязчивые фанаты; единственное, что за все время дало им понять, что в Америке их хоть теоретически кто-то может знать, – плохой ремикс Muscle Museum, который они услышали в баре «Стандард-отеля».

Запись проходила на студии «Селло», в одноэтажном здании на Сансет-стрип в миле от гостиницы. В этой очень уважаемой студии, открывшейся в 1961 году, записывались сливки артистического общества пятидесятых и шестидесятых годов: Фрэнк Синатра, Нэт Кинг Коул, Дин Мартин, Рэй Чарльз, Элтон Джон, The Rolling Stones, Эрик Клэптон, The Beach Boys. У Red Hot Chili Peppers на студии была своя отдельная комната, а одновременно с Muse в соседнем помещении записывался Том Петти. Во время поездки они особенно ни с кем не общались – а Мэтт вообще остался смотреть фильм Ларри Кларка «Детки» в ночь, когда товарищи по группе устроили грандиозную попойку в Лос-Анджелесе, – но с духовной точки зрения Muse пребывали среди легенд.

Больше всего, пожалуй, Мэтта пугало безразличие американцев к иракской войне. В Великобритании он видел демонстрации и марши, война была у всех на устах; в Америке же население, которое едва могло найти на карте «заморские» страны, продолжало жевать бургеры и ездить на джипах, слишком боясь возразить[118]. В такой среде многие песни с нового альбома – Apocalypse Please, Time Is Running Out, Ruled By Secrecy, – приобрели новое значение, и альбом получил название Absolution; слушателя словно избавляли от многочисленных грехов мира с помощью музыки. Мэтт считал, что музыка заменяет людям религиозную веру, и только слушая музыку, он мог убедить себя, что человечество способно творить добро. Более того, целью Absolution теперь стало не только «просто» сообщить о печальном состоянии мира, но и открыть Америке глаза на то, какой бардак она устроила.

Для этих целей он стал беседовать с навещавшими его журналистами о работе Джорджа Буша-младшего на посту губернатора Техаса, заявив, в частности, что этот якобы «христианин» ни за что не попадет в рай, потому что лично одобрил смертную казнь 152 человек – больше, чем любой техасский губернатор до него. Кроме того, в своей неподражаемой манере безумного ученого он предложил очень «белламиевский» метод отрешения от общества. Он собирался купить остров, кислородную машину и жить под водой, нося на ногах – вы не поверите – коробки с влажными салфетками. А еще он говорил, что нам нужно израсходовать все природные ресурсы этой планеты, чтобы успеть сбежать с нее до того, как она врежется в Солнце и превратится в сверхновую. В общем, решения мировых проблем, которые предлагал Мэтт, были едва ли не такими же экстремальными, как сами эти проблемы.

Еще он расшифровал мысли, лежащие в Apocalypse Please, чтобы открыть людям глаза на возможности, лежащие за пределами газетных заголовков. После 11 сентября, после того как из-за иракской войны повысился риск террористических актов во всех странах, участвовавших во вторжении, религиозный фундаментализм стал самым большим страхом, нависшим над западным миром и подталкивающим нас на край гибели. Но Apocalypse Please смотрела на все это по-другому: с точки зрения религиозного фантазера, призывающего своего Бога спуститься с небес и разрешить проблемы мира («It’s time we saw a miracle/Come on it’s time for something Biblical/To pull us through»[119]), утверждается, что вера в традиционные религиозные идеи вроде апокалипсиса неизбежно приводит верующих к желанию обосновать свою веру и претворить эти идеи в жизнь. Кроме того, там исследуется идея, что неточности в переводе и толковании древних пророчеств или религиозных текстов ведут к ошибочным попыткам их воплощения, то есть и Америка, и исламисты принимают решения и предпринимают действия, которые приводят к гибели тысяч людей, основываясь на историях, которые, по сути, выдумывались рассказчиками-импровизаторами прямо по ходу несколько тысяч лет назад. Один из примеров, по утверждению Мэтта, состоял в том, что Иисус не был евреем – якобы испанская инквизиция пыталась скрыть эту информацию в течение столетий, но недавно все наконец-то вышло на свет божий, – и не умирал на кресте, его сняли и реанимировали, а это слово на иврите происходит от того же корня, что и «воскресили». Еще он заявлял, что раз иудаизм говорит, что Мессия сойдет с небес, чтобы решить все проблемы мира, то Иисус просто не мог быть Мессией, потому что никаких проблем он не решил. Более того, Мэтта очень занимала идея, что самая важная религия западного мира могла подвергнуться большому влиянию восточной философии, и он, сопоставив три разрозненных с виду религиозных теории: а) буддисты отправили троих «мудрецов» на поиски избранного; б) три «мудреца» якобы присутствовали при рождении Иисуса и в) Иисус на несколько лет исчез, после чего вернулся и вдруг стал проповедовать весьма буддийскую по духу философию, – пришел к самому логичному (для себя) выводу. Иисус, совершенно очевидно, был буддистом.

Apocalypse Please сыграла важнейшую роль на альбоме. Открывающий трек задавал грандиозное, мрачное настроение для остального альбома, и все последующие песни тем или иным образом с ним связаны. Absolution стал альбомом об отношениях: между вами и вашим Богом, вашей подругой, тем, кто захватил вас в заложники, музыкой. Как и оформление Origin Of Symmetry, эти песни тесно связаны друг с другом в современный, прогрессивный концептуальный альбом, и Apocalypse Please играет на нем роль музыкального флагмана.

В разгар лета, когда погибших стало еще больше, Muse завершили запись в Лос-Анджелесе и в июле вернулись в Великобританию, чтобы добавить последние штрихи к Absolution, дождаться рождения третьего ребенка Криса (он шутил, что будет выпускать по «релизу» к каждому новому альбому), купить свои первые строгие костюмы на свадьбу, запланированную на декабрь, потратиться на быстрые машины (Дом купил Audi TT, Крис Jaguar XJS, а Мэтт, у которого уже был Lexus, вместо этого приобрел PalmPilot со сканером отпечатка пальца) и готовиться к рекламной кампании. В отличие от нервозности, которую они чувствовали, выпуская Origin для прессы и публики и не зная, как его примут, на этот раз они были совершенно уверены, что создали шедевр, так что вернулись по домам и стали готовиться к суперзвездности.

* * *

7 июля в свет вышла первая песня с альбома «Absolution» – Stockholm Syndrome. Ход был революционным и беспрецедентным для знаменитой рок-группы – и, возможно, предвосхитил спад продаж компакт-дисков и гибель традиционного релизного плана фирм звукозаписи: песню можно было только скачать с официального сайта Muse за один фунт. Группа вообще хотела отдать песню бесплатно – такой тактикой, и не без успеха, через несколько лет воспользовались такие артисты, как, скажем, Принс, – но Taste Media и Mushroom им не разрешили. Mushroom, по совпадению, тогда был в процессе продажи Warner Brothers за 15 миллионов фунтов, а глава лейбла Корда Маршалл переходил на сублейбл Warner под названием EastWest в качестве управляющего директора; туда же перешли и Muse вместе со своим контрактом с Taste Media. Ирония на этом не закончилась: Muse перешла на дочерний лейбл Warner в тот же год, когда Warner Brothers выкупили Maverick, и получилось, что группа и альбом в Америке оказались в «собственности» одной компании, благодаря чему удалось наконец выступить Origin Of Symmetry в США, а первой группой, которую Маршалл подписал для EastWest, стала The Darkness, намного более комичное переосмысление Queen, чем то, что он подписал несколькими годами ранее.

Хотя в июле 2003 года чарта скачиваний еще не существовало, продажи Stockholm Syndrome через Интернет оказались бы достаточными (если перенести их в официальный чарт), чтобы песня вышла на третье место. Для такого яростного, пугающего, визжащего трека с гитарным синтезатором, напоминающим бензопилу, и долбящим, психопатическим басом Stockholm Syndrome стала, пожалуй, самым «тихим» хит-синглом года. В конце концов песня стала самым продаваемым интернет-синглом в истории на тот момент.

8 сентября вышел первый «настоящий» сингл с Absolution: куда более подходящая для радио (и, как говорят, вдохновленная Майклом Джексоном) Time Is Running Out[120]. В клипе мы видели уже упомянутые синхронные танцы военной и деловой элиты в бункере а-ля «Доктор Стрейнджлав», а вот сама песня была на куда более личную тему: о том, как тебя душит или подчиняет себе партнер, религия или само общество. После успеха Stockholm Syndrome дополнительного чартового напора с двумя дисками не требовалось, так что Time Is Running Out вышла на одном диске (хотя для поклонников многоформатности вышел еще и DVD, на котором была песня, клип и видео со съемок клипа) вместе с клипом и новой политической песней под названием The Groove.

Если Stockholm Syndrome можно сравнить с жестоким выбиванием «ворот возвращения» гитарами, сделанными из пневматических дрелей, и криками через пробитые отверстия – это великолепная, мелодичная вариация на тему безбашенного риффового металла Rage Against The Machine или Metallica, – то Time Is Running Out, которая вышла на восьмое место в Великобритании, стала поп-хитом, который помог им завоевать сердца и юных любителей поп-музыки, и поклонников тяжелого рока. Выпустив, пожалуй, самую убедительную «разношерстную» пару синглов за последние несколько лет, Muse очень эффектно вернулись на большую сцену.

А потом все пошло еще лучше.

Absolution впервые показали прессе не в хитрой пластиковой коробке (копии Origin Of Symmetry разослали прессе в таких же прозрачных плексигласовых упаковках, как и Showbiz, но на этот раз скрепленных двумя винтами, которые нужно было откручивать пластиковой отверткой), а на полноценной презентации в Лондонском планетарии за месяц до релиза. Несколько сотен журналистов, пиарщиков, друзей группы и заинтересованных лиц накормили, напоили, а потом привели в зал Планетария, где поставили диск через мощную аудиосистему в сопровождении звездного шоу на потолке. Возможно, эта презентация была вдохновлена Pink Floyd, которые в 1973 году устроили в Планетарии премьеру Dark Side Of The Moon, отправив вместо себя картонные копии, но, пожалуй, не было лучшего способа впервые услышать такие песни, как Sing For Absolution, Blackout или Butterflies And Hurricanes, чем несясь по галактике, разглядывая крупным планом звезды и планеты. И, что еще замечательнее, после того как длина альбома превысила длину звездного шоу, оператору проектора пришлось поставить вторую (и последнюю) программу Планетария, с привидениями, мертвяками и кладбищами; зритель падал через бездонную могилу в огненный нижний мир именно в тот момент, когда голос Беллами демонически завывал «And be my slave to the grave» или «It scares the hell out of me/The end is all I can see»[121]. После прослушивания альбома и банкета с группой в музее мадам Тюссо, расположенного по соседству, гостей по окончании вечеринки заставили покинуть заведение через едва освещенный «Зал ужасов» в подвале; еще более страшным путешествие стало, потому что Muse наняли актеров, одетых зомби, и они, прикованные к стенам, выскакивали на вас каждый раз, когда вы заворачивали за угол.

Absolution, узнали мы в тот день, стал потрясающим достижением. Он начался с громкого марша армейских сапог по гравию, взрывными фортепианными аккордами и барабанами, грохотавшими, как немецкие танки; крики проповедника, грозившего огнем и серой, на Apocalypse Please задали мрачное, мощное настроение, в котором объединялись пафос книги Откровения и оперная хвастливость, для всего альбома, оказавшегося намного более жестким, чем планировали Muse. За первой песней шла ее поп-фанковая противоположность – Time Is Running Out стала доказательством, что Muse все-таки не ушли в какое-то дикое музыкальное измерение «Кольца нибелунга» с горящими Брунгильдами, а до сих пор прочно держатся за свои мелодические роковые корни.

Далее последовала ритмичная, словно из музыкальной шкатулки, фортепианная баллада Sing For Absolution; по словам Доминика, то была определяющая для названия альбома песня в том плане, что она – о сочинении и исполнении музыки и о том, что оно дает избавление от грехов человечества. Текст, впрочем, читается как любовное стихотворение для умершей возлюбленной: «Lips are turning blue/ A kiss that can’t renew/I only dream of you/My beautiful»[122]. Мэтт называл звучание этой песни давящим и готическим, но, дойдя до летящего крещендо, она оказалась одной из самых искренних и эмоциональных на тот момент песен Muse. А еще она стала идеальным способом обмануть слушателя, дав ему ложное чувство спокойствия, а потом со всей силы дав под дых отчаянной звуковой атакой Stockholm Syndrome.

Следуя схеме «громко/тихо», столь характерной для многих замечательных альтернативных гитарных песен, Falling Away With You с ее сладкозвучными переборами выползла из-под бронированной «юбки» Stockholm Syndrome, идеально расположенная баллада о разваливающихся отношениях, которая, конечно же, взорвалась припевом стереофонических электрических шумов, звучавших подобно сборищу демонов, оставшихся от каких-то прошлых отношений Мэтта, в форме синтезаторов а-ля Genesis. После нее следовала мрачная 37-секундная рокочущая киношная музыка под названием Interlude, которая разделяла два «акта» альбома и повторяла аккордовую структуру «Адажио для струнных» Сэмюэла Барбера, а потом Hysteria с адским грохотом забросила нас обратно в шипящий мир метатронной космической музыки. Это песня о том, как постоянно тянешься за чем-то, что остается мучительно недосягаемым, – и, возможно, именно поэтому она в том же году стала вступительной музыкой для команды НХЛ «Вашингтон Кэпиталс», которой вечно совсем немного не хватало для победы[123].

Шедевр современной классической музыки для хора, оркестра и мандолины, Blackout претендовала на звание прекраснейшей песни Muse и стала первой песней с Absolution, в которой герой предается воспоминаниям на смертном одре в ожидании того, как его глаза закроются навсегда. Подобные идеи появились потому, что Мэтт верил, что в западном мире умирать очень плохо; он боялся, что его поместят в дом престарелых и забудут о нем и он будет постепенно разваливаться, становиться старее и медленнее, но при этом сохранит острый ум. Пессимизму и апатичности Blackout тоже требовался контрапункт, и им стала потрясающая Butterflies And Hurricanes, еще один оркестровый монстр альбома – послание веры, надежды, смелости и веры в себя пред лицом глобальной и личной опасности. Возможно, лучшая на тот момент песня Muse, она заняла центральное место на Absolution, словно тщательно выточенный музыкальный эквивалент Колосса Родосского, провозглашая о гениальности альбома исключительно посредством своего великолепия. Дом хотел издать ее следующим синглом, несмотря на длину и помпезность: просто вручить ее лейблу и сказать «Делайте что хотите, но она должна выйти».

О том, насколько сильными вышли песни и насколько изобиловал потенциальными синглами альбом Absolution, говорит хотя бы то, что The Small Print, песня, которую группа изначально планировала в хиты, вообще не вышла на сингле и оказалась ближе к концу альбома; еще один сенсационный поп-хардкорный момент среди изобилия острых ощущений. Песня была в равной степени обязана Гёте, Rage Against The Machine и Audioslave, ее грохочущий бас и стратосферная мелодия очень типичны для Muse, а смысл текста вызвал немалые споры среди интернет-фанатов. В ней было и обновление мифа о Роберте Джонсоне, о котором мы уже говорили, и цинизм музыкальной индустрии или государств, которые скрывают от широких масс, чтó на самом деле прячется за «мелким шрифтом»: «It’ll make you insane/And I’m bending the truth»[124]. Еще одним свидетельством безупречного композиторского мастерства на альбоме стало то, что очаровательная дискотечно-электронная песня о любви Endlessly звучит в этой компании абсолютно проходной вещью.

Вызвав определенное смятение среди одержимых фанатов, поскольку это название поначалу использовалось в качестве рабочего для Megalomania с Origin Of Symmetry, Thoughts Of A Dying Atheist изначально планировалась второй песней на альбоме; она о жизни, которая проносится перед глазами в момент смерти. Песня вышла весьма ироничной и энергичной (учитывая тематику) и одной из самых прямолинейно-цепляющих на Absolution, а также вызвала немалые споры о религиозной принадлежности Мэтта. Он (как и его родители) не был крещен и часто высказывал свое подозрительное отношение к религии, близкое к атеизму, однако еще он в то время заявил, что хотел бы быть религиозным, но из-за всей информации, доступной о мировых религиях, просто невозможно посвятить себя одной-единственной вере, потому что тогда придется отречься от всех остальных.

Сам Мэтт говорил, что в тексте Thoughts Of A Dying Atheist рассказывается история типичного «офисного планктона», который сошел с ума, разорвал коллег на куски голыми руками, а потом вернулся домой к жене, чтобы окончательно сойти с ума, но это объяснение куда лучше подходит для последней песни альбома, Ruled By Secrecy, в которой главный персонаж, возможно, сошел с ума, потому что не знал, кто же на самом деле контролирует его жизнь («Repress and restrain/Steal the pressure and the pain/Wash the blood off your hands/This time she won’t understand»[125]). Название было позаимствовано из книги конспиролога Джима Маррса Rule By Secrecy («Править втайне»), в которой описывается формирование и влияние Трехсторонней комиссии и прослеживается история тайных обществ на протяжении всей истории, от иллюминатов и тамплиеров до древних пирамид и иракских табличек, оставленных инопланетянами (эта книга, несомненно, оказала огромное влияние на некоторые теории, которыми Мэтт тогда увлекся), а сама песня оказалась классической для Muse альбомной кодой в духе Megalomania. Зловещая, мрачная и тлеющая, она, конечно же, переходит в вампирские мелодраматические фортепианные проходы, ведущие к кульминационному крику «no one knows who’s in control»[126], потерянной, отчаянной концовке альбома, который ставит много вопросов, но в качестве ответа предлагает лишь верить в себя.

Тем не менее собравшиеся журналисты поспешили обратно в редакции, чтобы рассказать о классике современного рока, маячащей на горизонте. Absolution стал не просто лучшим альбомом Muse, но и поворотной точкой – те, кто отмахивался от них как от подражателей Radiohead, не нашли никакого музыкального плагиата, над которым можно было бы посмеяться, и даже самые большие пессимисты вынуждены были признать, что песни такие же сильные, как на любом другом альбоме, который они помнят. Нестабильные рок-позеры создали альбом, который, в отличие от расползающегося по швам Origin Of Symmetry, безупречно соединил их классические претензии с хард-роковой мощью и футуристическим электронным саундом. Muse реализовали весь потенциал, который когда-либо показывали; многогранная бабочка «рока будущего» наконец-то выбралась из прог-металлического кокона.

В 2003 году альтернативная музыка переживала период lo-fi. The Strokes и The White Stripes возродили высокое искусство жестких поп-песен и вдохновили целое поколение дребезжащей, экономичной мелодичности; в Великобритании эстафету подхватили The Libertines. Амбиции их последователей простирались в основном в курении крэка с Питом Доэрти в Уайтчепеле, записи альбомов на антикварных пленочных машинах шестидесятых на студии «Тоу-Рэг» в Хакни и подражании шероховатому блюзу Джека Уайта. На хардкорной сцене группы вроде Tool, System Of A Down, The Mars Volta и Cave In делали такую же необузданную музыку, как и Muse, но она была куда более бесцельной, прогрессивной и приджазованной и в ней не было «мьюзовской» мелодичности, а вот в инди-роке все было напряженным, зубастым, голодным, панковским и редко превышало по длине две с половиной минуты. Absolution стал полной противоположностью подобному подходу, долгожданным взрывом театральной помпезности на музыкальном ландшафте, заполненном потными гаражными группами в женских брюках. Публика хорошо приняла его, и альбом стал по-настоящему важным, превратился в определяющую силу во времена неуверенности.

Muse знали, что записали свою лучшую пластинку – самую честную и связную, – а они сами были единственными «судьями», чье мнение было для них важно. Они с самого начала были аутсайдерами, не вписываясь ни в какую сцену, и если бы пресса разнесла альбом как «страшно далекий от народа» или смехотворный, они бы с удовольствием вернулись выступать в «Барфлай». Возможно, именно поэтому Мэтт не мог поверить, насколько же хороши оказались рецензии. Absolution стал сенсацией среди критиков, получив восторженные отзывы буквально везде, от NME и The Fly до ежедневных газет, которые обычно обращают внимание на группу только после того, как она пройдет все ступени успеха в музыкальной прессе и будет готова к огромному успеху среди самых разных категорий населения. От них больше не отмахивались как от группы для готов-тинейджеров или космических гиков; теперь Muse была группой, привлекательной для поклонников металла, инди, поп-музыки, классической музыки и даже в небольшой степени «взрослого» фанка.

Оформление Absolution, как всегда, было весьма уместным, таинственным, заставляющим задуматься и полным намеков на смысл альбома. На обложке изображен человек на сером каменном полу, смотрящий наверх и окруженный тенями безволосых, андрогинных гуманоидных фигур, летящих плотным строем в небе над ним. Что означают эти фигуры – праведников, возносящихся в рай во время апокалипсиса, как предсказывает книга Откровения, инопланетян, летящих над Землей, ангелов, демонов или какую-нибудь совершенно новую форму жизни, – можно только гадать, но это поразительное изображение появилось благодаря тому, что Muse впервые обратились к Сторму Торгерсону – дизайнеру, знаменитому своим легендарным оформлением почти всех альбомов Pink Floyd, а также обложками для The Mars Volta, Peter Gabriel и Led Zeppelin; он работал либо со своим коллективом Hipgnosis, либо в одиночку – после того, как дизайнерская студия в 1983 году закрылась. Его работы известны своей грандиозностью и детализацией и почти всегда сюрреалистичны – для обложки альбома Pink Floyd A Momentary Lapse Of Reason он выставил ряд из больничных коек, накрытых одеялами разного цвета, который тянулся извилистой линией на полмили вдоль пляжа, и съемки для Absolution тоже прошли в таком духе. Концепция появилась, когда Muse нашли изображение на сайте Сторма и спросили, может ли он сделать такой снимок на самом деле. Фотографию сделал Роберт Трумэн в гравийной яме в Эссексе; роль человека, стоящего на земле, играли различные модели и дети[127], а тени были на самом деле настоящими – Торгерсон так и не рассказал, как ему удалось добиться этого эффекта, сказав лишь, что это было очень сложно, потому что солнце светило слабо, а для того, чтобы изображение по-настоящему сработало, необходим мощный полуденный солнечный свет. Законченный продукт, по словам Торгерсона, показался ему волшебным, напомнив своими сказочными коннотациями детские иллюстрации Мориса Сендака.

Обложка, от которой невозможно отвести глаз, и душераздирающая музыка отправили Absolution на первое место британских чартов сразу же, в день выхода, 22 сентября (издателями выступили Taste Media/EastWest Records). В следующие недели он вышел на первое место во Франции и Исландии, на второе – в Голландии и Бельгии, на третье – в Швейцарии, на четвертое – в Италии и Норвегии и попал в топ‐20 в Испании, Дании, Германии, Австралии и Финляндии. В первую неделю после релиза в Великобритании продажи составили 71 000 копий – альбом стал самым быстрораспродающимся релизом Muse на тот момент. Впрочем, группа все равно осталась не полностью довольна. Может быть, они и распродали за неделю 71 000 экземпляров, но вот альбом Дайдо разошелся таким же тиражом за один день.

Впрочем, если им хотелось больших цифр, достаточно было посмотреть на продажи билетов. Цифры грядущего турне Absolution были потрясающими: на концерты Muse на 20-тысячных аренах Европы были распроданы все билеты.

Дорога, пусть и намного более широкая, чем когда-либо ранее, звала… Может быть, все из-за нервов. Может быть – из-за приема. Может быть – из-за того, что в такой тесноте собралось столько лиц. А может быть, он просто забыл, как быть поп-звездой, после того, как много месяцев просидел в студии или перед телевизором на съемных квартирах, смотря BBC News 24. Но под конец Hysteria в амстердамском клубе «Мелквег», где собралось 800 членов фан-клуба, истерика началась у самого Мэтта. Он согнулся пополам от хохота, отчасти – из-за того, что зрители знали наизусть все слова песни, которая еще даже не вышла, как и всех остальных пяти из семи новых песен, еще не выходивших на синглах[128], отчасти – потому, что не мог понять, почему вдруг все уставились на него.

* * *

То было первое выступление небольшого турне из пяти концертов по ключевым для Muse «фанатским» городам Европы – Амстердаму, Брюсселю, Кёльну, Парижу и Милану, – и, хотя на всех концертах присутствовали только по 500–800 ярых фанатов, получивших билеты на сайте группы, Muse все равно нервничали, боясь, что не смогут нормально сыграть новые песни – особенно учитывая, что гастроли начинались всего за несколько недель до выхода Absolution, и они очень хотели впечатлить фанатов. Некоторые песни (Thoughts Of A Dying Atheist, Sing For Absolution, Time Is Running Out) ранее вообще никогда не исполнялись вживую, так что напряжение пришлось снимать насилием в адрес гитар. Перед концертом 3 сентября Мэтт ушиб ребра, и, ударив по ним гитарой под конец немного неуверенного, но энергичного сета из 11 песен, повредил грудную клетку – не лучший ход для самого начала турне Absolution, которое продлится полтора года и охватит буквально весь мир.

На этот раз, впрочем, Muse выбрали для себя другой гастрольный modus operandi. Им немного надоели турне в духе «Дня сурка» – каждый день приезжать в новый город, вообще там не выходить из-за кулис и ничего не видеть. Они хотели воспоминаний, состоящих не только из живых выступлений и интервью в гримерках, так что придумали новый план. Они договорились с лейблом, что сначала устроят рекламное турне, чтобы дать все полагающиеся европейские интервью заранее, прежде чем гастроли начнутся по-настоящему, так что дни перед концертами будут свободными, и они смогут спокойно посмотреть достопримечательности городов, в которых уже побывали по четыре-пять раз, но так по-настоящему и не видели, или побыть с любимыми. Взамен на это лейбл согласился устроить пять бесплатных шоу для фан-клуба (Примечание. Фанаты могли получить бесплатные билеты на сайте Muse, ответив на следующие вопросы: а) Какой фильм Стэнли Кубрика стал вдохновлением для декораций к новому клипу Muse, Time Is Running Out? б) Когда выходит новый альбом Muse Absolution?), чтобы рекламное турне вышло достаточно легким, а группа получила возможность обкатать вживую новый материал.

Мэтту особенно нравилось это новое, более спокойное расписание гастролей. Он считал, что стал немного более зрелым и спокойным. Ему больше не хотелось устраивать гедонистические балы-маскарады и дикие гастроли, потому что, по его словам, такое происходит, только когда ты разом теряешь всех своих друзей – и план дальнейшей жизни – и начинаешь слишком много общаться с незнакомцами. На этот раз, по их словам, на гастролях будет намного больше гольфа, музеев и подруг. Так что, пока Дом встречался с девушкой из Нью-Йорка[129], а Крис довел до совершенства свой график регулярных визитов в Тинмут к семье, Мэтт – которому было очень хорошо в долгосрочных отношениях, потому что одинокая жизнь ему не подходила; ему нужен был кто-то, кто проводил бы с ним все время, чтобы оставаться собой, – хотел видеться со своей итальянской подругой, с которой уже встречался полтора года, как можно чаще, вплоть до того, что после концертов уезжал на машине через пол-Европы, чтобы добраться к ней. На вопросы о возможной женитьбе он отвечал уклончиво, но ему больше всего на свете нравилось выбираться из Англии, посещать Италию, есть много пасты и заниматься дайвингом с Гайей; это хобби едва не стоило ему жизни в одной поездке, когда инструктору понравилась его девушка. Мэтт плыл в шести метрах под водой, и у него вдруг закончился воздух, он словно дышал через маленькую соломинку. В панике он схватился за другого инструктора, оказавшегося поблизости, тот поделился с ним воздухом и помог подняться на поверхность, и там оказалось, что инструктор-ловелас заполнил кислородный баллон Мэтта всего наполовину.

На следующий день после концерта в амстердамском «Мелквеге» Muse встали в десять утра, и их ждал самый напряженный в жизни день интервью. С десяти утра до шести вечера они давали интервью в церкви XII века, расположенной в самом центре квартала красных фонарей и окруженной могилами, что показалось им весьма мрачным; в какой-то момент Мэтт сел за один из самых больших церковных органов Европы, чтобы сыграть на нем для камер MTV. На следующий день, в футуристическом блестящем дворце «Ансьен Бельжик» в Брюсселе, их вызвали обратно на сцену после сета из тех же самых одиннадцати песен, и они исполнили на бис Muscle Museum, Micro Cuts и The Small Print; то же самое повторилось и в Кёльне.

Впрочем, самым запоминающимся (пусть и не по слишком хорошей причине) стал концерт для 700 фанатов в зале «Трабендо» в пригороде Парижа. Осветительная установка Muse оказалась слишком большой для этого здания, и вскоре после начала концерта выбило предохранитель и зал погрузился во тьму. Через пару минут удалось все починить, но потом пробки снова выбило, и на этот раз ждать в темноте пришлось целых двадцать минут. Повсюду сновали техники, а Muse – Мэтт был одет в настолько длинные брюки, что их пришлось подвернуть сантиметров на пятнадцать, – вынесли рюмки и бутылки вина и более крепких напитков для зрителей, извинившись, что даже акустический сет не смогут сыграть, потому что микрофоны тоже отключились. К тому времени как электричество все-таки удалось восстановить, нервы у Мэтта были настолько растрепаны и он уже столько выпил, что в конце сета он разломал барабанную установку и швырнул гитару прямо в лицо Доминику. Дом помнит, как свалился со своего стула, наполовину ослепленный, а открыв глаза, увидел, что пьедестал залит кровью; на веке была большая рваная рана. Группа отвезла его в больницу, где ему сделали противостолбнячную прививку в ягодицу под дружный хохот друзей.

Последний концерт для европейских фан-клубов, 15 сентября в Милане, снял канал MTV в качестве кульминации первого «Дня Muse» – 24-часового марафона, полностью посвященного группе и включавшего в себя в том числе дополнительные материалы с DVD Hullabaloo, документальный фильм о записи Absolution и концертный сет из Университета Лидса; верный знак того, каких важности и статуса им удалось добиться в рок-сообществе. На следующий день они вернулись в Лондон, чтобы отыграть на двух радиопередачах (шоу на Radio One для программы Зейна Лоу на студии «Майда Вейл», где впервые была исполнена вживую The Groove, и сет в Айлингтонской академии для XFM) и побывать на своих первых Q Awards, где получили вновь учрежденную премию «За инновации в музыке» и, как всегда, устроили переполох. На афтерпати Дом умудрился пролить свое вино на Dexys Midnight Runners, а Мэтт уговорил Лемми из Motörhead пригласить его на концерт в «Хаммерсмит-Аполло». Да, воистину, они общались с гигантами (и проливали на них бухло).

В рекламных интервью[130] для газет и журналов Muse предстали куда более спокойными и самоуверенными. Мэтт много говорил о «двенадцатой планете» Ситчина, приближающейся к Земле, и о грядущем ледниковом периоде, а еще – о том, что мы слишком быстро потребляем ресурсы Земли и эволюция не успевает за изменениями, через которые нам придется пройти, чтобы выжить, когда ресурсы закончатся; соответственно, он надеялся, что мы найдем поблизости еще одну обитаемую планету с бесконечными ресурсами. Но, не считая идей галактического масштаба, интервью были вполне осмысленными и ясными.

Мэтт много слушал Берлиоза и Дебюсси и хотел выразить чувства, вызываемые ими, в рок-музыке, и, как ему кажется, ему удалось сделать это в Absolution. У группы есть специальные гастрольные личности, которые включаются, когда они переходят в «режим путешествий». Дом удивлялся, что Muse сумела продержаться еще год – он удивлялся этому каждый год. Группа держится вместе в первую очередь потому, что они все боятся необходимости искать «нормальную» работу. Мэтту понравилась идея купить небольшую ферму, выращивать там овощи и завести много детей, потому что он уже два года не принимал никаких наркотиков и был намного больше в гармонии с собой. Группа размышляла о том, чтобы взять в аренду супертанкер и обойти на нем все британские порты, играя концерты прямо на борту. Они отдали деньги, полученные от Nestlé за незаконное использование Feeling Good, в Oxfam и местные девонские благотворительные организации. Доминику нравилась Пинк, Мэтт предпочитал Нору Джонс. Они считали, что людей, которым не нравится группа, в первую очередь оскорбляет их бесстыдство. Дом назвал самым запоминающимся за год событием плавание с акулами на Багамах, а Мэтт – поездку по Биг-Суру во время визита в Лос-Анджелес; там он познакомился с парковым рейнджером, и тот пригласил его с подругой на пляж посмотреть на брачный сезон морских слонов; буквально тысячи животных дрались друг с другом за самок и занимались сексом. Мэтта не часто узнают на улицах, но он все равно считает свою жизнь очень нервной. Дом вспомнил, как лейбл в Португалии подарил ему бутылку портвейна, и он выпил ее всю, словно вино; потом его вырвало прямо на кровать, и рвота была черного цвета. Крис согласился с товарищами по группе, что религия и Библия ни для чего не нужны: Библия – это просто фантазия, а религию используют как в добрых, так и в злых целях. Они все были очень довольны, узнав, что Майкл Стайп назвал их будущим рока. Мэтт считал, что его тексты пережили эволюцию, потому что теперь он хотел поделиться своими эмоциями с аудиторией, чтобы не чувствовать себя одиноким. Последнее, что он прочитал, – книга об Аляске и ее истощающихся запасах нефти, которые Джордж Буш пытался забрать себе. Еще там говорилось, что нефти в мире осталось лет на пятьдесят, и Мэтт считал, что вскоре для нефтяных войн не придется даже искать оправдания: всех будет вести простой инстинкт выживания.

А еще в этой книге он познакомился с еще одной важной достопримечательностью Аляски: HAARP, таинственном, уставленном антеннами государственном комплексе, предназначение которого широко обсуждалось в конспирологических кругах. Попытка контролировать погоду? Секретная шпионская база? Передатчик для психотронных лучей? Для любопытного, ищущего разума Мэтта эта тема становилась все более и более интересной…

* * *

Трехмесячная европейская поездка Muse в конце 2003 года казалась Вечно Растущей Гастролью, словно залы увеличивались день ото дня. После микрогастролей для фан-клубов в маленьких клубах первая неделя концертов в Европе прошла в залах на 1000–2000 мест в Скандинавии и Германии; на этих шоу «среднего размера», начавшихся с 11 октября, группа получила возможность довести до ума новый сет-лист. В распоряжении Muse были целых 90 минут поразительной рок-музыки; песни вроде Bliss, Endlessly, The Small Print и Sing For Absolution на первых нескольких концертах плавали по сет-листу, пока не нашли в нем твердое место, но начинались выступления с военного марша Apocalypse Please, вслед за которыми шли Hysteria, New Born, Micro Cuts и Thoughts Of A Dying Atheist. В середине ставили Citizen Erased, Space Dementia, Feeling Good и Butterflies And Hurricanes, а перед выходом на бис – большие хиты: Sunburn, Muscle Museum, Time Is Running Out и Plug In Baby. Затем группа выходила на бис; во время элегической Blackout выпускали воздушные шарики, а на Stockholm Syndrome начинался традиционный разгром сцены. Кроме того, на этом этапе гастролей была премьера нового гот-металлического адского инструментала, получившего предварительное название Take A Bow.

Еще Muse отыграла два концерта в маленьком зале на улице Гроссе-Фрайхайт в Гамбурге – именно на этой улице, полной баров, клубов и заведений со стриптизом, The Beatles «оттачивали зубы», прежде чем стать знаменитыми. Оба выступления закончились свободным джемом и классическим уже уничтожением инструментов и истерическим катанием по сцене.

На каком-то этапе поездки из Гамбурга в Берлин для выступления в трехтысячном «Колумбияхалле» 21 октября Muse официально превратились в стадионную группу. Приехав, они остановились в дорогом «Адлон-отеле» (именно там Майкл Джексон когда-то высунулся из окна, держа в руках своего ребенка, а в то время там жили Борис Беккер и Рутгер Хауэр), а вокруг зала собрались огромные грузовики, гастрольные автобусы, съемочные группы и два тур-менеджера – всего Muse сопровождали двадцать восемь человек, не считая местных поставщиков еды, монтажников и техников. В палатках с атрибутикой продавались даже пляжные полотенца с логотипом Muse. Именно тогда состоялся полный дебют сценических декораций для турне Absolution, которые группа вместе с Томом Кирком разрабатывала целую неделю после концерта в «Доклендс-Арене», чтобы гарантировать, что каждый зритель на концерте не зря потратит деньги. На сцене стояли три огромных экрана, большой пьедестал для Криса, на котором он мог мрачно стоять, а когда потребуется – эффектно с него спрыгнуть, и подсвеченное серебристое фортепиано для Мэтта, получившее прозвище «Далек». Как говорят, когда Мэтт впервые объяснил, что ему нужно, хиппового вида компьютерный программист ушел и улегся на три часа заниматься йогой, а потом принес чертеж фортепиано со встроенным компьютером, который связывал каждую клавишу с лампочкой в передней части корпуса, как на космическом корабле в «Близких контактах третьей степени». Мэтт на гастролях временами играл пятинотный рефрен из фильма, чтобы посмотреть, поймет ли кто-нибудь эту шутку. Еще он задумывался, не выходить ли на сцену в вампирском плаще и с фальшивыми клыками в той части сета, которая особенно напоминала фильм «Дракула», но в последнюю минуту отказался от этой идеи.

На экранах во время концерта появлялись соответствующие музыке по грандиозности изображения: Млечный Путь, закаты, роботы, термографические изображения группы, горные кряжи, луна, проносящаяся мимо, быстролетящие облака, оркестр на Butterflies And Hurricanes, летящие души с обложки Absolution. На Time Is Running Out на зрителей сбрасывали маленькие черные воздушные шарики, а на Blackout – большие белые. На больших концертах по сторонам сцены ставили пушки, которые выпускали по публике залпы из конфетти в конце Stockholm Syndrome. Группа задумывалась о пиротехнике и бомбах с блестками, но они оказались слишком дорогие; они и так очень много потратили на декорации, чтобы оправдать свои выступления на куда более крупных площадках. Содержание сайта и обслуживание офиса в Лондоне тоже влетало им в довольно круглую копеечку, так что им удалось заработать на этих гастролях исключительно потому, что на концерты разошлось намного больше билетов, чем они (или кто-либо другой) думали. И все эти деньги отложили, чтобы потратить на будущие гастроли. В общем, вместо пиротехники они решили просто исполнять Take A Bow, которая и сама по себе звучала вполне пиротехнически.

Берлинский концерт, как позже говорил Мэтт, оказался беспорядочной комедией ошибок и технических проблем – концерт вышел настолько неудачным, что они даже не сыграли ничего на бис. Кроме того, Дом был немного ошеломлен; он оставил всю свою одежду в большом мусорном пакете в Гамбурге, и она исчезла – судя по всему, ее выбросили вместе с мусором, – так что ему предстояло откатать все гастроли, вообще не переодеваясь. К счастью, на афтерпати, которую проводили на балконе второго этажа «Колумбияхалле», пришел какой-то служащий гостиницы и принес целый и невредимый пакет с одеждой.

Европейский тур продолжался, Muse играли в среднем для восьми тысяч человек за вечер, и все шло по плану: днем группа смотрела достопримечательности, а вечером изумляла огромные аудитории. На выходных в Германии они побывали в Нюрнбергском военном музее и устроили соревнования по картингу (неподалеку нашлась пара хороших трасс); 28 октября перед великолепным концертом в флорентийском «Сасхолле» они побывали в резиденции мэра Флоренции (по настоянию его дочери), и им устроили полноценную экскурсию по подземным этажам дворца. В «Женева-Арене» десять тысяч швейцарских рокеров просто с ума сошли, когда Мэтт прокатился на коленях по конфетти из пушек (а один из фанатов подарил Мэтту еще один его портрет в натуральную величину), а в лионском «Алль-Тони-Гарнье» 10 ноября отыграли свой самый большой на тот момент концерт для семнадцати тысяч орущих фанатов; эта аудитория показалась им подавляющей и даже страшноватой, учитывая, что всего год назад они выступали в этом городе перед аудиторией в шесть тысяч человек. Они отпраздновали это, проведя выходной в Анже, где занялись изящным искусством дегустации вин. Группа перепробовала все тридцать шесть сортов, предложенных ей на сельской ярмарке (проглатывая, а не выплевывая), и выставила каждому оценку по десятибалльной шкале.

Остановившись в Марселе, чтобы в последний раз исполнить Uno в зале «Доум», вмещавшем 8500 человек, они поехали в Барселону, где перед концертом в клубе «Раззматазз» побывали в Саграда-Фамилия, огромном незаконченном соборе, который построил великолепный архитектор-сюрреалист Антонио Гауди. Мэтта очень заинтересовал проект – его изобретательность и мультяшные украшательства, которые должны были увенчать 150-метровый центральный шпиль, еще до сих пор не построенный; а еще Мэтт почувствовал артистическую связь с грандиозностью и масштабностью собора, с тем, как Гауди удалось сохранить свою индивидуальность в таком масштабном проекте. Он купил книгу о соборе и весь день ее перечитывал; ему казалось, что именно так выглядел бы альбом Absolution, будь он церковью.

На следующий день они полетели в Мадрид, чтобы исполнить Time Is Running Out на попсовом телешоу, и лишь в последний момент поняли, что будут играть мрачную, далекую от «нормальной» рок-песню в студии, полной школьников. Чтобы сделать песню более удобоваримой для детской аудитории, Мэтт исполнил ее с самым счастливым и улыбчивым лицом, которое у него получилось, а закончил выступление, прокатившись на коленях прямо в толпу (и, к счастью, избежав ареста за то, что сбил с ног ребенка). На следующий день они взяли выходной и поехали в Фигерас, где побывали дома у Сальвадора Дали, который назвали «сюрреалистичным».

К тому времени как самое «отпускное» по духу европейское турне Muse, включавшее в себя Бельгию, Голландию, Германию, Францию, Италию, Швейцарию, Австрию и Испанию, добралось до самого большого концерта – в парижском «Пале-Омниспорт-де-Пари-Берси», хедлайнерского выступления в огромном зале на двадцать тысяч человек, где группа когда-то выступила на разогреве у Red Hot Chili Peppers, – продажи Absolution превысили миллион. Я писал отчет о концерте для NME, и после потрясающего концерта, утопавшего в конфетти и горящей рóковой ярости, я присоединился к группе за сценой и вместе с ней совершил второе свое «бегство к свободе» через тянущиеся руки возле служебного входа. К тому времени они уже довели до совершенства свою стратегию побега; истерия охватила фанатов и никуда уходить не собиралась.

А когда Muse вернулись в Великобританию, чтобы в свой выходной покататься по бездорожью на «Рейндж-Роверах» в Нортхолте на севере Лондона (самым безбашенным водителем себя проявил, судя по всему, Дом), готовясь к первым гастролям на аренах родной страны, Hysteria захватила и чарты. 1 декабря песня вышла на сингле в сопровождении своей концертной версии и изредка исполнявшейся вживую Eternally Missed; к основному диску прилагался DVD с различными версиями клипа, концертные кадры с MTV и видео со съемок клипа. Клип Hysteria стал первым для Muse, в котором не было самой группы, потому что Мэтт решил, что его актерского мастерства не хватит для главной роли; актер Джастин Теру сыграл человека, который проснулся в разгромленном гостиничном номере, вообще ничего не помня о произошедшем, потом нашел переносную камеру и на записи обнаружил, что снял проститутку и сам разгромил комнату после того, как набросился на нее[131]. Режиссером выступил Мэтт Кирби, а видео получило простое название Rage («Ярость»). Обложка 7-дюймовой пластинки (с Eternally Missed на обратной стороне) была оформлена Адамом Фалкусом, который выиграл дизайнерский конкурс. По иронии судьбы, песня вышла в день, когда Muse дала концерт с самой жестокой зрительской реакцией со времен Вудстока, на «Интернешнл-Арене» в Кардиффе: перед сценой образовались огромные круги для слэма, и в некоторых из них начались настоящие драки; группа со сцены одновременно видела радость и мучения, то была самая безумная аудитория из всех, перед которой им доводилось играть. Возможно, в том числе благодаря противоречивому клипу, который обращался к похожим кровожадным чувствам, Hysteria вышла на семнадцатое место.

В рамках декабрьского турне Muse объехали все крупнейшие крытые площадки страны, выступая не только перед восхищенными молодыми фанатами рока и инди, но и перед массами слушателей Radio One, которые ходят хорошо если на один концерт в год, причем всей семьей. Цифры казались огромными: 10 000 в «Айс-Центр-Арене» (Ноттингем), 12 300 на «Уэмбли-Арене», столько же в бирмингемском «NEC», невероятные 19 000 на манчестерской «Ивнинг-Ньюз-Арене». И шоу оказались поистине триумфальными: группа вышла в «стадионную лигу» с уверенностью и щегольством.

Последний концерт Muse в 2003 году, не считая телеэфира для Live Lounge Джо Уайли в Лондоне за три дня до Рождества, состоялся в Исландии; первый визит в эту страну состоялся 10 декабря, и они выступили в шеститысячном зале «Лаугардальсхёлль» в Рейкьявике. Концерт, конечно, не самый большой, но, учитывая, что население всего города – 120 000 человек, все билеты расхватали буквально за час после выхода в продажу, причем фанаты стояли в очереди с ночи, выступление вышло особенным. На сет-листах было написано «конец гастролей… наконец-то», самый большой (судя по всему) гардероб в мире был до отказа набит шестью тысячами шуб и пальто, и Muse окатили каждого двадцать пятого жителя Рейкьявика 90-минутным потоком вулканического помп-рока; Мэтт выделывал тройные пируэты по сцене, одетый в пышные шаровары и тапочки-«аладдинки», устроив рождественскую пантомиму. На следующий день, свободные от концертных ангажементов на целый ближайший месяц, группа взяла напрокат снегоходы и отправилась носиться по ледникам, а потом поехала на дайвинг в Блауа-Лоунид. Ну а после этого они вернулись домой женить Криса.

И – эй, им нужно было выпустить пар. Потому что в 2004 году дорога была долгой, и на ней их ждало немало трагических, болезненных и жестоких поворотов.

Глен Роу

Каково было ваше участие в Absolution?

Помню, я ездил в «Грауз-Лодж». Мэтт тогда был реально одержим теориями конца света. «Грауз-Лодж» всего в часе езды от Дублина, но в Дублин они вообще не ездили. В студии есть бар, где можно самим наливать себе пинты, и они как раз развлекали себя подобными вещами. Для того чтобы сочинить все песни, мы арендовали апартаменты в Хакни. Кейт Лорен, девушка, которая раньше работала на группу, дала Мэтту напрокат белый мини-рояль, на котором он написал песню Milky Piano. Там стояло все их оборудование, еще они там обставили небольшое жилое помещение с бильярдным столом. Помню, я водил ребят в IKEA! У них реально была идея-фикс: найти место, где они смогут сочинять и записываться даже в четыре утра, если вдруг понадобится. Мэтт жил на севере Лондона, Дом – тоже, Крис жил прямо в этих апартаментах, еще туда приезжал Пол Рив. Настоящая, блин, мечта: безопасно и очень изысканно. Там была надувная спальня. Крис хотел какой-никакой приватности, и мы купили ему надувную комнату! Мы накачали ее воздухом, Крис поставил там кровать, чтобы при необходимости отгораживаться ото всех. Они реально растворились в этом месте.

Они очень много времени потратили, возбужденно обсуждая грувы. Помню, как буквально из ниоткуда появилась Time Is Running Out. Вещи вроде Stockholm Syndrome – я помню, как Мэтт сидел на барабанном пьедестале где-то в Испании и играл басовый рифф на гитаре. Можно было подумать, что Мэтт просто фигней страдает, но буквально за три минуты он придумал рифф, и из ничего получилась песня. Я никогда не видел, как начинается лесной пожар, но, полагаю, как раз примерно так. Безумие просто. У Дома и Криса какая-то сумасшедшая телепатическая связь. Time Is Running Out получилась за секунды. Я ни разу не слышал, чтобы Мэтт пел что-то для этого альбома, пока не услышал готовые песни. Мэтт ненавидел петь, он все продумывал в голове. На самом деле Дом и Крис на тот момент тоже ни разу не слышали, как он поет в студии. На записи голоса все уходили. Помню, на каком-то сейшне для Radio One они меня просто прогнали. Я очень на них разозлился, потому что устал после длинного рабочего дня, довез их до Radio One, расставил там все, а они такие: «Глен, можешь уйти, приятель?» – «Блин, я что, просто не могу тут посидеть часок? У меня сил нет!» На концертах все иначе, но вот когда он играет песни и ему приходится при этом еще и петь, ему это не нравится. Мы придумали замечательную идею – записывать песни в отдельных кабинках и подключать микшер, чтобы ребята могли пойти на любую радиостанцию и отдать им заранее записанную живую версию вместо того, чтобы исполнять акустические версии, они их просто ненавидели. А потом, буквально в тот день, когда я уже собирался потратить кучу денег на все это оборудование, Дом позвонил мне и сказал: «Глен, мы, конечно, не можем это сделать. Мэтт только что сказал, что если мы все будем записываться с ушными мониторами, то кто-то сможет услышать, как Мэтт поет один. Так нельзя».

Много ли было апокалиптических разговоров?

Он рассказывал мне о том, как человечество разрушает природу, что туда, где река впадает в море, люди сбегаются словно муравьи, разрушают все вокруг, а потом отправляются в глубь континента, чтобы найти, что бы еще утащить. Однажды из-за него у меня начались кошмары, когда он рассказал мне о недугах человечества. Он стал первым, кто говорил со мной об Утопии: «Как бы ты отнесся к тому, чтобы создать собственную Утопию в другой стране, только мы на каком-нибудь гребаном острове, и мы будем сами ловить себе рыбу на ужин?» Его ум очень быстро обдумывал разложение современного человечества. Меня это немного пугало, потому что то, о чем он читал, было весьма правдиво, что человечество отбирает у планеты все, что она может дать, и вскоре мы просто объедим себя до того, что у нас больше не будет дома и крова. Он никогда не устраивал лекций – просто рассказывал об этом с совершенно равнодушным видом. Вот что меня больше всего пугало. Он очень, очень умный парень.

В турне в поддержку Absolution было намного более крутое сценическое шоу.

Там был «Далек», вот это пианино. А еще появились первые сценические подмостки, по которым Крис ходил над усилителями, барабанный пьедестал, двигающиеся плазменные экраны. Именно на этих гастролях все стало по-взрослому, и группа вела уже совершенно другую жизнь. Дошло до того печального момента, когда ничего уже не будет прежним. Группа вышла на свою траекторию, и остальным предстояло ее догонять. Другие гостиницы для технического состава в другой части города. Никаких больше послеконцертных вечеринок. Встречи с фанатами стали очень формальными и редкими. Шоу стало намного важнее, потому что к тому моменту фанаты стали по-настоящему истеричными, на каждом концерте, который они играли. Им даже делать особо ничего не надо было…

Помню, я выходил через служебный вход на паре концертов вместе с вами и группой, и приходилось буквально бежать мимо стены из тянущихся рук к машине. Такое часто бывало?

Ага, фанаты Muse собирались, и даже если им не удавалось попасть на собственно концерт, они просто тусовались, а потом мы начали их встречать, даже просто гуляя по городу. Как раз тогда вместо одного охранника мы стали нанимать двоих-троих. Потому что, как только они перешли к стадионному року, охрана им стала нужна обязательно. Да еще и аппараты из страны в страну стали возить столько… ну, понимаете, теперь надо было возить все и везде. Тонны и тонны аппаратуры. Примерно тогда начался какой-то застой.

Имеете в виду ощущения?

Ага, все стало одинаковым. В буквальном смысле – возвращаешься в гостиницу и отдыхаешь. У Дома была девушка, у всех было хорошо на личном фронте. У Криса между Origin Of Symmetry и Absolution родился третий ребенок. Было много переездов; группе часто приходилось приезжать прямо в день концерта, даже не проводить саундчек и вместо этого сразу выступать. Все стало одинаковым. Я перестал на них работать, потому что знал, что если не перестану, то никуда уже не денусь от Muse до самой смерти. Помню, у меня была ужасная встреча с Мэттом и Домом, на которой я сказал: «Мне нужно время для работы» – я тогда открыл свою продюсерскую компанию. У меня появилась девушка, сейчас мы уже женаты и у нас растет ребенок, и я решил, что дальше мне надо идти своей дорогой, а они станут огромной, огромной группой. Эта вот ужасная мысль: «Хочу ли я заниматься этим всю оставшуюся жизнь? Нет». Я, конечно, не хочу сказать, что это не было весело, это всегда было весело, но я тогда почувствовал, что мое время на исходе, и после Muse я больше не был тур-менеджером ни у одной группы. Я больше не могу.

Они добили вас?

Они меня сломали! Мне казалось, что я никогда больше не верну себе этого времени обратно, и это было волшебно. После этого я работал с несколькими знаменитыми командами, с хорошими группами, но с моим временем в Muse не сравнится ничего. И по сей день группа иногда просит меня вернуться, и я так горд, что они стали теми, кем стали, потому что они стали теми, кем всегда должны были стать, и не сводили глаз с великой цели. Но если бы я не ушел тогда, то сегодня ехал бы куда-нибудь в Португалию, где завтра концерт! Я до сих пор часто вижусь с ребятами, мы хорошие друзья, но какое-то время было довольно неловко, потому что им казалось, что я их бросил. Но я не бросил их, я бросил все это дело целиком. Они вообще не собирались останавливаться! В начале я подписался на три недели гастролей. А потом через четыре года думаешь: «Господи Иисусе, что произошло?»

Сафта Джеффери

Когда Absolution был готов, я поехал обратно в Штаты и попытался его там продать, и конкуренция вновь свелась к Columbia и Warner Bros. Columbia настолько хотели подписать Muse, что отправили мне совершенно невероятный меморандум о сотрудничестве, они были готовы заплатить огромный аванс. Но к тому времени группа уже общалась и завязала отношения с Клиффом Бернштейном и Питером Менком в Q-Prime, и, пытаясь продать третий альбом, я заметил, что все американские лейблы хотят привести американского менеджера. А поскольку Q-Prime сотрудничали с Warner Bros, контракт достался им. Но сделка с Columbia была сравнительно лучше. Хотя я считаю, что в конце концов они нашли для себя правильный дом.

Как закончились ваши рабочие отношения с Muse?

После третьего альбома Mushroom продали компанию Warner Bros, и атмосфера стала очень странной, потому что Уорнеры очень завидовали тому, что всеми правами владеем мы. После продажи начались всякие разногласия, потому что они не привыкли к тому, что у их клиентов есть такая свобода, какая была у нас, когда мы работали с Mushroom. Корда полностью нам доверял и не лез в наши дела, пока работал в Mushroom, но вот перейдя к Уорнерам, он изменился и занял сторону лейбла. Taste Media принимала все творческие решения вместе с группой, мы работали над всем – записями, видео, оформлением. Уорнеры к такой работе не были привычны, у них были собственные департаменты, и они хотели, чтобы мы работали с ними, а мы этого не хотели, потому что у нас уже были независимые команды, работавшие очень хорошо. В общем, это было что-то вроде постепенной эволюции, потому что группа к тому времени уже записала платиновый альбом и вся подготовительная работа была проделана. Поскольку все договоры о лицензировании, которые я подписывал, были на три альбома, после выхода Absolution все эти договоры истекли. Ни у одного из лейблов не было опции на продление, так что мы спокойно могли подписывать контракты на следующий альбом (или альбомы) с кем угодно. Так что мы подписали их на Warner Bros по всему миру – этого хотела сама группа. Мы встретились с группой, и они считали, что переросли нас. Решили, что мы с Деннисом уже сделали свое дело, они стали очень успешной группой, Absolution вышел на первое место во всех регионах, альбом был замечательным, мы добились своей цели.

Были ли какие-нибудь не очень хорошие чувства?

Группа превратилась в рок-звезд мирового масштаба, и, когда все территориальные контракты на три альбома истекли, Taste Media не имели никаких больше контрактных обязательств ни перед одним лейблом, включая Warner Bros, но по договору с Muse имели права на еще три альбома группы. В общем, расставание группы с Taste стало желаемым результатом. Новый менеджмент почувствовал эту возможность и решил воплотить ее в жизнь: если убрать с дороги Taste, группа сможет заключить прямой договор на мировую дистрибуцию с Уорнерами. И, конечно, так они и сделали. Новый режим хотел принять дела у Taste, и после долгих совещаний именно это и произошло.

А что насчет группы? Вы утратили с ними контакт?

Да, похоже на то. Мне кажется, проблема здесь в том, что когда группа становится настолько масштабной, как Muse, к сожалению, появляется слишком много людей, которые считают, что все знают лучше, они привлекают кучу юристов, с нашим контрактом возникло определенное недопонимание, наши юристы давали плохие советы, но, как мне кажется, в конце концов результат был правильным. Я до сих пор общаюсь с Энтони, я остаюсь издателем, жизнь продолжается. Просто вот так бывает. Но, надеюсь, группа первой признает, что если бы не вера, поддержка и наставления от нас с Деннисом, они не смогли бы вырасти и достичь такого же успеха, причем таким же образом.

Как вы сейчас на все это смотрите?

Я считаю это огромным достижением. Я горжусь тем, что нам удалось сделать. Когда я заключал все эти территориальные договоры, мне говорили: «Ты совершаешь ошибку, это не сработает, все выйдет хреново». Мы были полнейшими аутсайдерами. В каком-то смысле это аутсайдерство даже нам помогло, потому что все ждали, что мы вот-вот споткнемся и упадем. На каждом этапе нас очень сильно недооценивали. Все просто думали: «Кто эти ребята, кто, блин, они такие? Что они до этого сделали? Ничего. Так с чего им давать славу?» Как я говорил в те времена, в нас постоянно метали дротики и копья. Уорнеры в конце концов решили, что им нужны права на группу. Обижаюсь ли я на это? Нет, потому что с парнем из Warner Bros, который в конце концов обговорил со мной контракт, я обедал буквально на прошлой неделе. Мы до сих пор хорошие друзья. Это просто бизнес, типичный музыкальный бизнес.

Глава восьмая

Сделав себе имя альбомом, который размышлял о высоком, о низком и о земной суете посередине, Muse в этом году носились между раем и адом, причем иногда буквально ежечасно. Начался он, впрочем, чем-то весьма напоминающим рай.

Фестиваль Big Day Out – гастролирующий коллектив групп в стиле американской Lollapalooza, который каждый январь ездит по крупным аренам и стадионам Австралии. Собственно, это даже скорее не фестиваль, а гастролирующий пляжный отпуск, потому что практически каждый день Muse – присоединившиеся к часто меняющемуся составу турне в 2004 году вместе с Metallica, The Mars Volta, Dandy Warhols, The Strokes и Hoodo Gurus – обнаруживали, что до пляжа ехать совсем недалеко, да еще и пиво дают бесплатно. И они воспользовались всем этим сполна. Днем они занимались серфингом и пили в дороге вдоль австралийского берега; вечером, отыграв свой сокращенный до одиннадцати песен фестивальный сет (каждый день они чуть варьировали свой репертуар со стадионных гастролей), они открывали пиво и тусовались с The Strokes. Мэтту понравилось, как The Strokes обращаются с простыми цепляющими песнями, и задумался о том, как бы и самому написать такого «зверя», в котором нет ничего лишнего, песню, которую однажды слышишь, и кажется, словно знал ее всю жизнь. Еще они подружились с Ларсом Ульрихом из Metallica, который восхищался дикими, шумными выступлениями Muse. Он даже подсадил на их музыку всю остальную группу, и на полпути к окончанию тура Big Day Out Muse, сходя со сцены, увидели в специально оборудованной репетиционной области возле сцены, как Metallica разминается, играя New Born.

Собственно, единственная группа, с которой Muse познакомились на этих гастролях, но так и не подружились, оказались их товарищи по лейблу EastWest, The Darkness. Ныне, к счастью, распавшаяся[132], эта стареющая кучка рок-ловкачей, которые впаривали зрителям избитый полушутливый «волосатый» рок и бесстыдно подражали Фредди Меркьюри, выходя на сцену в трико, очень быстро стала популярной среди ностальгирующей по року публики; их дебютный альбом Permission To Land, вышедший в июле 2003 года, разошелся к тому времени тиражом в 1,2 миллиона копий, и они с тревожной скоростью поднимались все выше и выше в списках групп на фестивалях. А еще – что, возможно, неудивительно, – казалось, что вероятность того, что именно они станут той новой британской группой, которую ждет прорыв в Соединенных Штатах (вместе с валлийцами Lostprophets, чьи альбомы хорошо продавались в Америке), очень высока, потому что смехотворный «волосатый» рок на самом деле так и не вышел из моды в безмозглой Центральной Америке, а в Лос-Анджелесе к нему относились с определенным ощущением китча. Мэтт опасался, что они могут стать группой, которая отберет у Muse помп-роковую корону, и в интервью испанскому региональному радио сказал, что считает их комедийной группой. Вокалист Джастин Хокинс, относившийся к себе куда серьезнее, чем к нему относились все остальные, подошел к Мэтту на одном из концертов Big Day Out и (после приятной беседы) спросил его насчет той реплики. Мэтт только и смог удивленно ответить: «А вы что, не комедийная группа?»

Турне Big Day Out, в которое успели вписать еще и два полноценных концерта Muse в «Метро-Театре» (Сидней) и «Хай-Фай Баре» (Мельбурн) – билеты на них разошлись очень быстро, – началось в новозеландском Окленде (там Мэтт впервые надел на сцену белый лабораторный халат), затем прошло через квинслендский Парклендс и на два дня задержалось в Сиднее – на концерты на «Шоуграунд» и в Олимпийском парке собиралось по сорок тысяч человек. После этого Muse проехали Мельбурн, Аделаиду и Перт и выступили на шоу What U Want Пятого канала, исполнив три сингла с Absolution. В какую бы сторону ни закручивался водоворот в ванной комнате, Muse оставались одинаково великолепны и еще до конца года вернулись в Австралию с собственным аншлаговым турне. Южное полушарие обожало Muse точно так же, как и северное.

Задержавшись по пути домой в Японии, чтобы сыграть семь больших концертов – по два в Токио и Осаке и по одному в Нагое, Хиросиме и Фукуоке, – Muse вернулись в Англию и стали репетировать выступление на Brit Awards, которые должны были пройти 17 февраля. Они впервые получили номинацию на премию «Лучшая рок-группа»; на шоу, знаменитом своими пышными декорациями (в том году Бейонсе Ноулз выступила в бриллиантах на 250 тысяч фунтов, а ведущая Кэт Дили выехала на сцену верхом на гигантской бутылке шампанского), они исполнили Hysteria на пустой сцене, одетые в черное, потому что лейбл решил потратить все деньги на пафосное футуристическое сценическое шоу The Darkness, которое соответствовало бы их серебристым брюкам в цехинах. Muse не завоевали ни одной награды, The Darkness получили три; но, несмотря на весь блеск и дороговизну выступления Хокинса, именно спартанское великолепие Muse стало лучшим моментом шоу.

Впрочем, Muse это нисколько не огорчило; слегка изменив сет – в него вернулись Dead Star и Fury, а Apocalypse Please теперь исполнялась первой на бис, – группа объехала с гастролями Ирландию, Францию, Испанию и Италию, выступая в среднем примерно перед восемью тысячами зрителей за вечер в таких залах, как «Зениты» в Орлеане, Тулузе и Руане; в мадридском «Паласио-де-Висталегре» через восемь дней после теракта в пригородных электропоездах собрались 14 000 человек (в журнале Q отчет о концерте озаглавили «Как Muse спасла Мадрид»). Эти концерты стали разминкой для давно уже ожидаемого проекта Muse: вторжения в Америку.

Работа в Америке была отложена в долгий ящик из-за трудностей, а затем и расставания с Maverick, но теперь Taste Media обговорили для них контракт с новым американским лейблом, Warner Bros, который был готов выпустить Absolution в США в феврале. А это означало, что нужно было наконец отправляться в многомесячное турне по огромной территории, необходимое, чтобы завоевать Штаты (ну, конечно, если вы не The Darkness). Работа предстояла гигантская: группа и Taste Media отлично знали, что, несмотря на то что Showbiz разошелся в США полумиллионным тиражом и группу будут там принимать всерьез, в Америке они все же далеко не так популярны, как в Европе, а поскольку Origin Of Symmetry там не вышел вообще, им придется начать с нуля, играя по маленьким клубам в стране, чтобы нарастить фан-базу. Так что группа отнеслась к США совершенно иначе, чем ко всем другим территориям мира, и устраивала там гастроли по-другому; Америка была любовницей, которую обхаживали спорадически, но в течение длительных периодов, почти весь 2004 год.

И то было ухаживание, которое, как и в любом уважающем себя рыцарском романе, не обошлось без ран.

* * *

Мэтт Беллами на самом деле даже не представлял, чтó же его ударило. Больше того, он мало представлял, где находится. Сценическая дезориентация началась после нескольких месяцев в турне – головокружение, которое охватывало его, когда свет в баре был тусклым, а музыка громкой, ощущение, что он не знает, как его зовут и его окружают незнакомцы. А еще ему приходилось играть в маленьких барах на триста человек, но стадионное самомнение и чувство сцены никуда не делись, так что его выходки оказались слишком масштабными для этих залов: он катался на коленях, врезаясь в усилители, или бросал гитары в низкие потолки и стоявшие слишком близко барабанные установки; он был словно взрослый тигр, которого посадил в клетку для детеныша.

И на втором концерте американского турне, в клубе «Коттон» в Атланте 9 апреля, случилось неизбежное.

Примерно на половине Citizen Erased, пятой песни сет-листа, перевозбужденный Мэтт споткнулся и упал на тесной сцене. От падения он никакой боли не почувствовал, но когда поднялся и попытался петь в микрофон, обнаружил, что его рот полон какой-то жидкости; выплюнув ее, он увидел, как микрофон обагрился кровью. Во время падения он ударил себя головкой грифа в челюсть, буквально проткнув себя. Он оперся о техника, стоявшего рядом, и показал на свое лицо; в клубном освещении, вспоминал потом тот, казалось, словно у Мэтта изо рта льется вода. Мэтт торопливо ушел со сцены, и за кулисами его стошнило, а потом его увезли в госпиталь накладывать швы (там он провел пять часов); Доминик вспоминал, что сцена была похожа на «кровавое месиво».

Концерт на следующий день в клубе «Кибер» в Филадельфии пришлось отменить, но благодаря мощным рецептурным обезболивающим и краткому отдыху Мэтт почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы продолжить гастроли четыре дня спустя, в 550-местном «Боуэри-Болрум» в Манхэттене. На следующей неделе, пока 18 апреля в Монреале швы не сняли, при пении он чувствовал, как они врезаются ему в кожу; в конце концов они начали врастать прямо в губу.

В буквальном смысле бросая свои жизни на алтарь рока, Muse той весной устроили в Америке настоящий фурор, раскрутившись быстрее, чем любая другая группа, кроме разве что Coldplay. Поскольку они были футуристической группой и уделяли много внимания технологической стороне работы, американское онлайн-сообщество хорошо их знало, несмотря на отсутствие их дисков в музыкальных магазинах, а Origin Of Symmetry был, можно сказать, интернет-фаворитом – вплоть до того, что американские зрители наизусть знали песни, еще не вышедшие в США. Когда они добрались до клуба «Кабаре» в Монреале, вмещавшего тысячу человек, на них съехались люди из самых разных штатов, среди зрителей стали все чаще появляться британские флаги, и Muse вновь буквально на каждом шагу сталкивались с одержимыми фанатами. Похоже, не было в мире ни одной территории, обладавшей иммунитетом к их мрачной притягательности, особенно для изгоев; кроме того, возможно, их отношение к иракской войне, которое так явно было высказано на альбоме Absolution и в сопроводительных интервью, придало группе популярности среди более интеллектуального антивоенного меньшинства в США. Их музыка была достаточно значительной, чтобы задеть душу даже самых мрачных слушателей, но при этом сложной и «не от мира сего», чтобы стать и источником эскапистских острых ощущений.

Мэтт уж точно не пытался как-то опровергнуть это впечатление в своих интервью, которые давал на гастролях. Он говорил о своей потребности подавлять экстремальные чувства, например, желание достать большую пушку и перестрелять всех, кто действует ему на нервы. Рассказывал о страхе смерти, который охватывал его всякий раз, когда взлетал его самолет. А еще он расширил свою теорию о том, что человечество – это клоны, которых создали специально, чтобы добывать ресурсы Земли для инопланетной расы Ситчина: он заявил, что минотавры существуют и тоже входили в ту же программу клонирования, и именно поэтому в легендах их часто находят в запутанных подземных шахтах[133].

В американском турне Muse пришлось играть куда более импровизированные и спонтанные сеты, чем на аренах, а еще они попали в сеть новой, опасной вредной привычки: азартных игр. Во время лондонского отпуска, продлившегося несколько недель, Мэтт стал посещать полулегальный покерный клуб на Клеркенвелл-роуд и играть там для веселья на небольшие ставки, и вскоре он стал одержим этой игрой. Он вставал с утра и ложился ночью, тасуя карты – даже довел до совершенства технику тасования под ногой. Покер превратился в регулярное послеконцертное времяпрепровождение; в Монреале группа после выступления резалась в карты до шести утра, а когда посередине гастролей обнаружилось несколько выходных, они отправились в Лас-Вегас, чтобы предаться своей новой привычке. А эта поездка привела к появлению еще одного нового интереса: как-то утром группа, выйдя из казино, отправилась на вертолете к Гранд-Каньону; то был первый их полет на вертолете. Увидев, что товарищи по группе страдают от сильнейшего похмелья, Доминик попросил пилота как можно чаще резко опускаться и взлетать, как на американских горках, и в конце концов Мэтт заблевал всю кабину. Дом и Мэтт были в восторге; выйдя из вертолета нетвердыми шагами, они твердо решили научиться летать сами. Собственно, едва вернувшись домой, они заказали совместные уроки, но, как Мэтт понял на примере своего парамотора, времени, чтобы реально чему-нибудь научиться, у них просто не нашлось.

Обрадованные позитивным опытом в Америке, который включал в себя в том числе выступление на популярнейшем тогда фестивале Coachella в Калифорнии и концерте в клубе «Брик-бай-Брик» в Сан-Диего, который закончился тем, что Мэтт выбросил своего «Черного Мэнсона» в мусорный бак (гитару быстро стащил какой-то удачливый фанат), Muse вернулись в Великобританию 11 мая, чтобы подготовиться к самому большому и приятному «челленджу». Когда-то им приходилось играть бесконечные дневные фестивальные сеты по всей Европе, и конца краю им было не видно, а вот летом 2004 года их пригласили на двадцать шесть фестивалей, причем на нескольких из них они должны были впервые выступить хедлайнерами.

И один из них в намного большей степени, чем все остальные, стал одновременно самым великолепным и самым трагичным в карьере Muse.

* * *

27 июня 2004 года Muse получили тот апокалипсис, которого так ждали.

В дождливые годы фестиваль «Гластонбери» нередко превращается в самое большое болото графства Сомерсет; в 2004 году он вообще больше напоминал озеро. После того как в палящий четверг отдыхающие собрались в Авалонской долине, прошли слухи о грозе, которая начнется вечером. Те из нас, кто не спал всю ночь – еще одна традиция «Гластонбери», – с облегчением услышали далекий гром примерно на восходе, который быстро стих вдали. Мы вздохнули с облегчением: плохая погода все-таки обошла нас стороной.

А потом, в восемь часов утра в пятницу, 25 июня, разверзлись хляби небесные. Всего за несколько часов на «Уорти-Фарм» обрушился такой ливень, которого еще не бывало в истории, и началось Великое гластонберийское наводнение. Целые участки лагеря полностью погрузились под воду, последние пары резиновых сапог продавались по таким ценам, словно они были как минимум из золота, а посетители перемещались по территории буквально на лодках. Условия, возможно, были худшими из всех, что когда-либо были на фестивале; многие зрители, которые не смогли справиться с грязью, переполненными туалетами и невозможностью хоть где-нибудь присесть в течение трех дней, просто сдались и разъехались по домам, а те, кого все-таки не отпугнула суровая погода, посмотрели хедлайнерские выступления Oasis, которые вполне квалифицированно отыграли в пятницу, и Пола Маккартни, который потряс самую большую аудиторию уик-энда огненным исполнением вечной классики The Beatles и Wings вечером в субботу.

Для Muse фестиваль был огромным событием и большой честью. То было их первое хедлайнерское выступление на главной сцене в Великобритании, и многие сомневались в решении организаторов поставить их хедлайнерами последнего дня фестиваля, заявляя, что Майкл и Эмили Ивисы пошли на большой риск, пригласив группу, которая еще не имела опыта концертов на таких престижных местах. Те из нас, кто видели, как они в предыдущие десять месяцев сносили крыши с арен, были уверены, что Muse станут лучшей группой уик-энда, но многие посетители «Гластонбери» были с нами не согласны и считали, что Muse просто не готовы к такой важной миссии и, несомненно, будут воскресным вечером выглядеть как дурачки.

Muse приехали на «Гластонбери» после серии фестивальных выступлений в Европе, на которых выступали либо хедлайнерами, либо достаточно близко к закрытию. Они играли третьими с конца на Rock Am Ring в Нюрбурге и Rock Im Park в Нюрнберге и последними – на Flippaut в Болонье и Pinkpop в Голландии. Мало того, они сумели завоевать даже хард-роковую аудиторию из фанатов Korn и Linkin Park на метал-фестивале Superbock Superrock в португальском Лиссабоне; 9 июня, в день рождения Мэтта, они сыграли для зрителей-металлистов подряд пять риффовых «песен». За две недели до Гластонбери они неудачно попытались посетить Колизей (очередь оказалась слишком длинной) и Ватикан (Доминика не впустили, потому что он был одет в беговые шорты а-ля восьмидесятые) перед концертом на римском Центральном теннисном стадионе, классическом монументе времен Муссолини на берегах Тибра, построенном самим диктатором; на обелиске у входа на стадион выгравировано его имя. На ужин Мэтт в тот день заказал тарелку пасты с помидорами, и блюдо оказалось настолько вкусным и простым, что он даже прослезился.

Всему этому предшествовал очередной успех в чарте – 17 мая на сингле вышла Sing For Absolution в сопровождении всего одного дополнительного трека, любимой зрителями концертной вещи, не попавшей на Absolution, – Fury, и попала на шестнадцатое место хит-парада. Главным дополнительным фактором продаж сингла стал потрясающий клип, который вышел на DVD-сингле[134]. Клип Sing For Absolution стал самым сложным и, несомненно, дорогим из всех снятых группой на тот момент: то была научно-фантастическая история, основанная на идее Мэтта об эвакуации планеты, на которой начинается ледниковый период, чтобы найти новую и освоить уже ее ресурсы (или, может быть, нашим визитом в космический симулятор в Музее науки в прошлом августе).

В клипе, полном компьютерной графики, Мэтт, Дом и Крис играют роль космонавтов, которых отправили на просторы галактики с футуристической планеты, которая пытается взорвать надвигающиеся ледники, чтобы доставить людей, погруженных в криогенный сон, на новую планету. Прорвавшись через червоточину, они оказываются в астероидной буре, сталкиваются с большим метеоритом и падают на мертвую красную планету. У зрителя возникает впечатление, что они улетели с будущей Земли и попали на Марс, но последний кадр, сделанный как дань уважения концовке «Планеты обезьян», показывает, как группа стоит возле древних развалин английского Парламента. Как они говорили тогда, несмотря на то, сколько раз они отказывались от телешоу и интервью для подростковых журналов, когда им предложили шанс влезть в скафандры и полетать на космических кораблях, они согласились тут же.

В общем, Muse добрались до «Гластонбери» на высокой ноте – фестиваль проходил недалеко от их родного Девона, так что на него собрались многие родные и друзья, и они с нетерпением ждали шоу несколько месяцев, надеясь под конец дня застать Моррисси и огорчившись, что пришлось пропустить последний в истории концерт Orbital[135], который проходил на второй сцене одновременно с их собственным. На предварительных интервью группа была в торжествующем настроении и весело рассказывала разные «фестивальные факты» о себе: худшим, что когда-либо ел Дом на фестивале, был грязный шницель в Германии; у Мэтта однажды был очень болезненный сеанс массажа шиацу; если пойдет дождь, то они прилетят на вертолете за полчаса до своего сета, но зрителям они предложили хорошенько повеселиться – раздеться догола, надеть дурацкие шляпы, поплавать в грязи и покатать друзей в передвижных туалетах с горки, а потом обняться с ними. Что они обязательно берут на фестивали? Мэтт – черные мусорные пакеты, которыми пользуется вместо обуви или в качестве «туалета», когда приспичит; Дом – барабанную установку.

Тем не менее, несмотря на все возбуждение и игривость, они знали, что впереди их ждут серьезные дела. Билеты на «Гластонбери» в тот год распродали еще до объявления выступающих групп, так что им предстояло играть не перед толпой фанатов Muse; больше того, в такую погоду они ожидали, что на их выступление останутся максимум тысячи четыре поклонников Muse в резиновых сапогах, а остальные разъедутся по домам. И они даже не особо ошиблись – народу, конечно, осталось немало, но все-таки заметно меньше, чем в предыдущие вечера, и на них нужно было произвести огромное впечатление, чтобы и они по ходу концерта не разбежались по машинам, спеша в сухую постель. Muse должны были выйти на сцену, посрамить скептиков и выбить грязь из ушей усталых зрителей. И они добились однозначного успеха по обоим пунктам.

Проще говоря, Muse дали лучший концерт в своей жизни. В белом лабораторном халате с Big Day Out, похожий на спейс-рокового колдуна, Мэтт крутился, вертелся и водружал гитару Silver Manson себе на голову, как кружащийся в танце дервиш. Крис выдавал из своего баса самый «мясной» звук из всех, что когда-либо ему удавались, а Дом молотил по барабанам, заглушая даже пятничный гром. Монументальное исполнение Apocalypse Please сочли настолько мощным, что концертную версию из «Гластонбери» выпустили через месяц интернет-синглом, передав доходы в фонд Oxfam, и этот сингл вышел на десятое место в первом в истории чарте скачиваний. Организатор Эмили Ивис назвала их выступление лучшим за весь уик-энд, и Muse, приехавшие на концерт аутсайдерами, превратились в героев-завоевателей «Гластонбери».

С первой же ноты Hysteria они поняли, что концерт станет сенсацией, а когда под конец Blackout под сценой весело запрыгали шары, а на второй выход на бис, Stockholm Syndrome, зарядили пушки с конфетти, Мэтт, что было для него редкостью, произнес со сцены речь длиннее пяти-шести слов: «Спасибо вам большое за то, что остались, несмотря на грязь и все остальное, – сказал он зрителям, – это был лучший концерт в нашей жизни».

Но через час после того, как группа сошла со сцены, этот день стал самым трагическим за всю их карьеру.

На семейном празднестве, устроенном в передвижной гримерке Muse за кулисами, Билл, 62-летний отец Доминика, упал из-за сердечного приступа, его поспешно доставили в медицинский центр фестиваля, где он скончался. То было ужасное, трагическое окончание самого потрясающего вечера, а Дому было вдвойне тяжело, потому что из-за гастрольного графика он уже давно не встречался с семьей. Позже он признавался, что этот день был одновременно лучшим и худшим в его жизни.

Следующий концерт Muse, на фестивале Lazzaretto в Бергамо, был отменен, и группа выпустила публичное заявление, в котором попросила прессу уважать их личную жизнь. Почти на неделю они заперлись в Девоне, Доминик – чтобы оплакать отца, а Мэтт и Крис – чтобы поддержать друга и его родных. То была неделя глубокого взаимопонимания и размышления для троих друзей; они обсуждали, не стоит ли вообще перестать гастролировать, а Дом раздумывал, не стоит ли уйти из группы, чтобы побыть с семьей. Но близкие друзья сумели убедить его играть дальше – найти положительную сторону трагедии, занимаясь тем, что ему больше всего нравится. В конце концов, именно этого хотел бы его отец. Через неделю Дом решил, что все-таки вернется на гастроли, и группа выступила еще на трех фестивалях – сначала хедлайнерами в швейцарском Санкт-Галлене, потом в бельгийском Верхтере и датском Роскильде, – после чего Дому дали еще неделю отдыха, чтобы собраться с мыслями и по-настоящему оплакать отца.

Эти три фестиваля вскоре после смерти Билла Ховарда вышли для группы странными и трудными[136]. Трагедия сплотила их как друзей, помогла им лучше понять и ценить друг друга. Они поняли, что штампованная фраза действительно правдива: ты в самом деле не понимаешь, что у тебя есть, пока этого не потеряешь, будь то родители, друзья или коллеги. Они были очень близки к тому, чтобы потерять Дома как товарища по группе, а может быть, даже к полному распаду группы, и это напомнило им о простом удовольствии от исполнения музыки и о том, как они ценят возможность играть на сцене для такого количества людей. Ужасно печальное событие помогло Muse найти внутренние силы, создать новые связи, научиться открытости и позитивному отношению друг к другу и стать еще более сплоченной командой.

К тому времени как они снова собрались и излили душу на хедлайнерском выступлении на T In The Park в Баладо-парке (Кинросс), Muse стали неуязвимыми.

Впрочем, гастрольные мучения еще не закончились.

* * *

Крис Уолстенхолм на самом деле даже не представлял, чтó же его ударило. Поднявшись с земли и дохромав на свою позицию, он понял, что в него врезался в подкате музыкант из The Cooper Temple Clause, которых Muse вызвала на футбольный поединок пять на пять между саундчеками. Две группы гастролировали по Америке в рамках фестиваля Curiosa, проходившего в июле и августе в тринадцати городах центральной части страны; на фестивале было две сцены, состав был отобран лично The Cure из групп, которые коллективу либо нравились, либо с ним дружили.

Добравшись до турне через восемь европейских фестивалей в июле – в том числе ирландский Oxegen, где из сета пришлось выбрасывать Apocalypse Please, потому что местные герои Ash сыграли больше отведенного им времени, и концерт в Сантьяго-де-Компостеле, где Дом поприветствовал зрителей бессмертной в своей нелепости оговоркой а-ля Spinal Tap «Привет, Сан-Диего!», – Muse выступали на второй сцене вместе с The Coopers, бывшей басисткой Hole и Smashing Pumpkins Мелиссой Ауф дер Маур и гранж-рокерами Thursday, а главная сцена пульсировала под пост-роковые причитания Interpol и Mogway и бессвязные танцы с ковбеллом от The Rapture. Muse подружились с самими The Cure на почве любви к техасскому холдем-покеру – Мэтт однажды выиграл 400 долларов у их вокалиста Роберта Смита, в основном потому, что Смит так напился, что очень плохо блефовал и не понял, что у Мэтта в руке четыре туза, – и с The Cooper Temple Clause, которые тоже любили футбол.

В общем, когда Крис поднялся с земли на пустыре рядом с залом в Детройте, десятом городе, куда добрался фестиваль Curiosa, и отряхнулся, он не придал особого значения боли в запястье. Так, обычная для Muse дорожная травма – вроде ушибов, которые Дом получил прошлым вечером в Торонто, когда Мэтт бросил в него гитару. Он весело отыграл концерт – получасовой сет из шести солидных рок-хитов, – всю ночь пил на послеконцертной вечеринке (специально для гастролей Curiosa группа решила их возродить) и ушел спать, особенно не задумываясь о руке.

Лишь после того как Мэтта посреди ночи разбудил голый Крис, расхаживавший туда-сюда по коридору гастрольного автобуса, ругаясь про себя и прижимая к груди распухшее запястье, которое вдвое увеличилось в размерах, Muse заглянули в расписание гастролей, согласно которому в Англии им предстояло играть хедлайнерами на фестивале V, и подумали: «Господи Иисусе, нам конец».

Пришлось прибегать к решительным мерам. Крису наложили гипс, так что группа отменила выступления на трех последних концертах тура Curiosa и торопливо отправилась домой. Они связались с приятелем по имени Морган Николлс, который играл в The Senseless Things, когда Muse еще были подростками-фанатами фрэггла, а потом стал басистом The Streets; у них было десять дней, чтобы научить его всему хедлайнерскому сету на бас-гитаре.

В общем, V2004 стал для Криса странным опытом смирения. Он все равно был на сцене и временами играл клавишные партии перед 50 тысячами орущих фанатов Muse в оба дня фестиваля (первый день состоялся в Челмсфорде 21 августа), но по-настоящему наслаждаться концертом не мог, потому что с раздражением слушал, как Николлс играет его басовые партии, и вздрагивал каждый раз, когда тот хоть чуть-чуть ошибался. Несмотря на то что на этом и следующих фестивалях в августе Muse выступали вчетвером, музыканты говорили, что им чего-то не хватало. На двух этих фестивалях, австрийском Two Days A Week и французском Rock en Seine, Крис играл на басу, сколько мог, а потом его подменял Николлс.

Крис снова сумел отыграть полный сет на бас-гитаре через несколько дней, на первом концерте первого аншлагового тура по Австралии. Выступление прошло в пертском клубе «Метрополис»; этот зал был больше, чем планировался изначально, потому что в тот клуб билеты разлетелись в первый же день. Когда они впервые приехали в «Метрополис», гордо названный «клубом» зал для общественных собраний, в 2000 году, на них пришло десять человек; на этот раз очередь начала собираться еще в 8:30 утра и протянулась через весь квартал, несмотря на дождь. Концерт прошел великолепно, и, поскольку потом им предстояло целых три выходных в Перте, Muse устроили такие зажигательные вечеринки, что из-за резкой смены часовых поясов и ночных попоек за эти семьдесят два часа они почти не спали. Во время одного особенно тяжелого приступа бессонницы, как вспоминал Крис, он в пять утра смотрел фильм «Старски и Хатч» в своем гостиничном номере.

Что объяснимо, после того как они добрались до Аделаиды – пятого по размеру города Австралии, известного как «Город церквей», потому что там ну очень много церквей, – для второго концерта, Muse решили повернуться в сторону здорового образа жизни. Тони, охранник, которого нанял им Энтони Эддис, потому что они превратились в стадионную группу и, соответственно, стали «настоящими» поп-звездами, одновременно был и их личным тренером. Впрочем, когда он впервые отвел их в спортзал, нагрузки оказались для страдающих от джетлага молодых душ чрезмерными – их тур-менеджера вырвало через двадцать минут занятий на велотренажере, да и Крис едва не последовал его примеру.

Впрочем, больше всего из-за проблем с пищеварительной системой пострадал Мэтт. В последний вечер в Перте он съел в аргентинском ресторане почти целую козлиную ногу, и сет в аделаидском «Бартон-Театре», где собралось двести фанатов, пришлось прервать посередине; Мэтт убежал за кулисы в отчаянных поисках уборной, а товарищам по группе пришлось довольно долго джемовать, пока он не вернулся, облегчив кишечник. Дом позже шутил, что подобное поведение допустимо на маленьких клубных концертах, но вот на стадионном шоу ему бы пришлось делать свои дела прямо на сцене в подгузник.

Получив по пути платиновый диск за австралийские продажи Absolution и меняя залы в соответствии со спросом – в Брисбене пришлось добавить второй концерт после того, как все билеты на «Брисбен-Арену» в центре города разошлись буквально за час, да еще и перенести оба концерта в пятитысячный «Ривер-Стейдж», – группа завершила триумфальное турне в оклендском «Сент-Джеймс-Театре» 14 сентября, на несколько дней улетела домой отдыхать, а потом отправилась в третье в году путешествие в США. Огромный третий этап вторжения в Америку длился три месяца и состоял из 38 концертов в почти таком же количестве городов в самых разных уголках США и Канады – от Нэшвилла до Милуоки, от Портленда до Альбукерке, от Палм-Бич до Тусона. Несмотря на огромный успех на всех остальных территориях, Muse настолько хотели завоевать вообще весь мир, что были готовы даже к выступлениям в американских курятниках (и долгим, тяжелым поездкам между ними; 15-часовая ночная поездка из Питтсбурга до Детройта не была чем-то из ряда вон выходящим), чтобы их музыку услышали.

Когда они к 18 сентября добрались до Калифорнии, чтобы отыграть пять песен для передачи радио KROQ Inland Invasion, на университетских радиостанциях США как раз начали крутить Butterflies And Hurricanes, причем песня получила намного более мощную ротацию, чем любая другая композиция Muse до нее. Сингл, вышедший в Великобритании 20 сентября[137], на родине стал гарантированным хитом благодаря использованию очередной новой технологии: на диске была установлена программа U-MYX, которая позволяла слушателям самостоятельно пересвести песню или отключить некоторые инструменты и играть под оставшееся сопровождение (за лучший фанатский ремикс даже был объявлен приз). Но и у Америки постепенно начали открываться глаза на их великолепие, и Muse наслаждались стоящей перед ними задачей: в Европе они чувствовали себя стариками, играющими в мегазалах, а вот выступления в клубах на двести человек в стране, где Absolution разошелся тиражом всего в 200 000 экземпляров (для такой огромной территории – просто капля в море; мировой тираж к тому времени составлял уже полтора миллиона), заставили их снова почувствовать себя молодыми и подающими надежды.

В Сан-Франциско через три дня Мэтт еще и снова превратился в трясущегося мальчика-фаната, увидев на улице героя детства. Он, конечно, уже стал другом-собутыльником Дейва Грола, но вот когда впервые увидел другого оставшегося в живых музыканта Nirvana, Криста Новоселича, который чистил ботинки на улице, он сумел лишь подойти к тому же чистильщику обуви и начистить до блеска свои туфли, так и не решившись сказать ни слова долговязому гранжевому басисту.

Турне оказалось еще одним беспорядочным взрывом большого самолюбия в маленьких помещениях. После разминки, включавшей в себя четыре дня распития мохито в эксклюзивном «Небесном баре» ультрамодной лос-анджелесской гостиницы «Мондриан» и два фестиваля вместе с Моррисси, The Yeah Yeah Yeahs и Franz Ferdinand, в Сан-Франциско Muse выступила в «Уорфилд-Театре» на 2200 мест – неплохо по сравнению с клубом на двести человек, в котором они выступали в том же городе в мае. После концерта они отправились на вечеринку в лофте, устроенную разогревающей группой; Дом всю ночь джемовал на бонгах, а Мэтта зажал в угол разбогатевший на доткомах миллионер из Скарборо. На следующий день, в «Фридом-Холле» Калифорнийского университета в Дэвисе близ Сакраменто, они выступили для двух тысяч студентов, и Мэтт катался по сцене на коленях в духе Марти Макфлая, пока не врезался лбом в гитару и покинул сцену с порезом в виде молнии. Еще один боевой шрам в Битве за Америку.

Гастроли прокатились по центру Америки, затем добрались до Канады, и постепенно стали собираться одержимые фанатские «племена». Сердцевину их составляли татуированные рокеры и черноволосые подростки с подведенными глазами, а также более «хардкорные» поклонники. Одна 20-летняя иракская девушка написала Мэтту письмо, в котором рассказала, как росла, видя повсюду пытки и аресты, и как его музыка помогла ей; он ответил, что ценит внимание, и вовсе не ожидал, что она придет на все канадские концерты группы.

К тому времени, как они 22 октября добрались до Солт-Лейк-Сити – прошел уже месяц гастролей, и через день Крис, по-прежнему игравший в гипсе, повредил палец во время первой песни в «Мак-Юэнс-Болл» в Калгари, и ему пришлось впервые лет за десять взяться за медиатор, – все эти часы, проведенные в тесных гастрольных автобусах, наконец-то начали окупаться. В сет-лист впервые попал совершенно новый материал, значившийся под шифровкой New One (DES)[138]. Эту песню, конечно, трудно было назвать потенциальным следующим синглом, но это неплохая рок-композиция, вполне соответствовавшая лирическим темам Muse, полная спутников и желания лететь сквозь Вселенную, а Мэтт в своем блоге на официальном фанатском форуме Muse назвал ее The Church Of the Sub-Genius, написав, что «33 случайных гитарных наложения на church of sub genius… имеют немалые шансы попасть» на четвертый альбом. Название («Церковь недомудреца») было позаимствовано Мэттом у «странного культа немощи», религиозной группы, основанной в Далласе в 1979 году и получившей немалую известность в Интернете девяностых своими юмористическими и сатирическими статьями. Впрочем, к тому времени, как песня добралась до диска, ее переименовали в Glorious.

31 октября они выступили в Лондоне, провинция Онтарио, в хэллоуиновских масках – Дом переоделся Гэндальфом. На первом из двух концертов в 2300-местном «Уилтерн-Театре» в Лос-Анджелесе они выпустили на сцену пару, объявившую о помолвке. Мэтт и Крис стали прикреплять иголки к головкам грифов своих гитар, чтобы прокалывать бесконечные потоки воздушных шариков, которые низвергались на сцену в конце выступлений в американских театрах. В какой-то момент им сообщили, что MTV Europe назвала их «Лучшей альтернативной группой». А после тридцати шести отыгранных в США концертов – аудитории росли от города к городу, – произошло нечто волшебное. Однажды утром Доминик проснулся в гастрольном автобусе и услышал, что Мэтт играет новый рифф. Такого риффа он от Мэтта еще не слышал – тяжелый, смелый, галопирующий; Дому показалось, что со струн гитары Мэтта срывается целый табун диких степных лошадей. Он сел в постели, поднял шторку на окне и увидел, что они едут посреди Аризоны, и их до самого горизонта окружают одни только кактусы, камни и песок. Рифф идеально подходил для такого окружения, словно в песню как-то умудрилась проскользнуть сама пустыня. Эта песня в конце концов получила название Knights Of Cydonia.

14 декабря, отыграв последний американский концерт в Тусоне, штат Аризона, Muse улетели обратно в Великобританию, забрав с собой в качестве воспоминаний о диких западных штатах США не только ковбойские шляпы и пончо. Они были в восторге от атмосферы страны, от стычек а-ля Морриконе и иствудовского прокуренного ворчания. Они с энтузиазмом рассказывали журналистам о новом материале, который звучит как The Strokes и Calexico, словно эпический кантри-вестерн, который напоминает им человека, который едет на лошади по Мексике и играет на трубе, а потом его убивают бандиты. По их словам, это было «немного фламенко, немного «Убить Билла», немного текс-мекс, немного Том Уэйтс». Они говорили, что одна новая песня настолько эпичная и «широкоэкранная», что даже не представляют, как будут ее записывать, но когда запишут, эта песня заставит всех подумать о рыцарях в сомбреро, которые скачут по пустыням далеких планет.

Огромность всего американского явно подействовала на Muse. В интервью в том декабре Мэтт заявлял, что Muse станет стадионной группой, новыми Bon Jovi, с огромными видеоэкранами и декорациями, вздымающимися под самый потолок, и, может быть, даже отрастят длинные волосы и станут носить ковбойские шляпы. Он говорил, что собирается набрать целую труппу танцоров, полный оркестр и разнообразную бутафорию и устроить концерт в нескольких актах, как вест-эндский мюзикл. Он уже придумал сюжет «Мюзикла Muse»: он будет о футуристическом Одиноком рейнджере, который путешествует по Вселенной, чтобы предотвратить конец света.

Следующий шаг на пути к этой глобальной миссии был очень близок. 19 и 20 декабря Muse отыграли два астрономически огромных, по мнению многих, концерта: два вечера в Выставочном центре «Эрлс-Корт» в Лондоне, собрав в общей сложности 36 000 фанатов. Значительность этих концертов невозможно переоценить: в Великобритании это самое большое крытое помещение, и продать все билеты на два концерта подряд из-за «невероятного спроса» – это лучшее доказательство тому, что вы готовы ворваться на стадионы. На стадионах обычно играли сверхуспешные группы вроде Radiohead, Oasis и знаменитые группы шестидесятых и семидесятых, еще не завершившие карьеру, а не поп-металлические трио из Девона, выпустившие всего три альбома. Muse долго были лучшей альтернативной рок-группой Великобритании, но теперь можно было уже с уверенностью сказать, что они еще и самая большая и посещаемая группа.

Увидев на примере «Доклендс-Арены», насколько сильно большой металлический сарай может притупить воздействие шоу, Muse сделали все возможное, чтобы их концерт был таким же огромным, как и зал. Они решили использовать новейшую звуковую систему, которая еще на шаг впереди Surround Sound, и даже стали искать подходящий дизайн, но потом им сообщили, что такую систему на самом деле еще по-настоящему не изобрели. В конструкции были определенные недочеты, и компания, которая поначалу согласилась заняться звуковым обеспечением концерта, в конце концов отказалась, не желая рисковать провалом первого концерта «из будущего».

Так что Muse пришлось уповать на перформанс. Они арендовали пиротехнические установки, на которые в предыдущем турне не хватило денег, и во время Butterflies And Hurricanes перед сценой зажигался целый ряд углекислотных факелов, а также закупили еще более мощные пушки с конфетти, чтобы выстрелы гарантированно достали до каждого уголка зала. Одевшись в блестящий красный пиджак на первом концерте и в строгий черный – на втором, Мэтт открывал выступления, бегая за кулисами с телекамерой, подключенной к экранам на сцене; он заговаривал с охранниками, показывал в объектив «козу» и проходил вдоль первого ряда, снимая самых отчаянных фанатов, а Дом и Крис играли инструментальную композицию, называвшуюся Dracula Mountain. На втором концерте он повторил то же самое, надев куклу-перчатку с изображением обезьяны, и заставил ее «петь» на камеру, прежде чем выйти на сцену и начать Hysteria. На обоих концертах под конец The Small Print Мэтт жестоко колотил гитарой по сцене, пока от нее не оставалась лишь куча деревянных и металлических обломков, а потом бросал ее в толпу. На первом выступлении состоялась премьера новой песни Crying Shame, веселого поп-номера, который фанаты, конечно же, записали на бутлеги, предполагая, что это будет первый сингл для нового альбома. Однако на следующий день Мэтт сказал XFM, что песня «провалилась, как тонна кирпичей», и на втором концерте ее уже не играли, решив сначала довести до ума.

Тем не менее когда экраны семнадцати тысяч мобильных телефонов осветили воздушные шары, а конфетти из пушек засыпали зрителей словно снегопад, Muse завершили 2004 год на громкой позитивной ноте. За предыдущие четырнадцать месяцев они продали 900 000 дисков в одной только Великобритании и сыграли почти для полутора миллионов зрителей по всему миру. Они пережили трагедии и триумфы, еще больше сблизились и были как никогда уверены в себе.

Отрицать это было нельзя: Muse становились supermassive.

* * *

В первые три месяца 2005 года Muse гонялись за инопланетным Одиноким рейнджером, который пытался заарканить для них новые песни. Заперевшись в репетиционной студии в Лондоне, они работали над материалом в стиле «мариачи-метал»; Мэтт становился все более и более одержим серф-гитарными песенками в духе Дика Дейла и 2,5-минутными поп-композициями (еще примерно в то время он заявил, что весной хочет купить дом и отправиться в путешествие по пустынным ландшафтам, чтобы наблюдать за активностью китов). К началу апреля они написали пять или шесть новых песен; когда им предложили поехать на месячные гастроли по американскому Среднему Западу с поп-роковым коллективом Razorlight на разогреве, они с радостью согласились. Отличная возможность убить двух зайцев: продолжить закладывать фундамент в Америке, особенно в захолустных городишках, до которых многие гастролеры просто не доезжают, и попробовать несколько новых песен в стране, вдохновившей их на новую эпичную атмосферу.

Хотя концертный опыт Muse был лет на семь-восемь больше, чем у Razorlight, в Америке они считались группами примерно одного масштаба – Razorlight привлекли пристальное внимание фанатов благодаря своей простой и доступной гитарной поп-музыке в духе «новой волны» (вспомните хотя бы Television), а их вокалист Джонни Боррелл дерзко провозглашал себя в прессе гением. Буквально через два года Razorlight удивили США, выступив на влиятельном шоу Дэвида Леттермана с откровенно непатриотичной песней America, но на тот момент в глазах юных зрителей, раскупавших билеты на турне из 22 концертов по университетам и колледжам Среднего Запада, получившее название MTVU Campus Invasion, это были две чертовски хорошие перспективные группы на крутом совместном концерте, чувак.

Гастроли начались с выступления в «Аудиториум-Филд» в Бока-Ратоне, штат Флорида, и Muse на них представила две новые впечатляющие песни. Первая, после долгой переработки и нескольких месяцев под названием Demonocracy, получила название Assassin. Основанная на фундаменте из мексиканского фламенко-металла (и, возможно, вдохновленная армянскими гитарными мотивами Дарона Малакяна из System Of A Down), она стала самой язвительной и политической на тот момент песней Muse, явно призывая к насильственной революции в рычащем куплете, мелодичном припеве и отсылке к рахманиновской Прелюдии соль-минор. Под звуки дерзкого риффа слышно, как Крис бормочет «Aim, shoot, kill your leaders»[139].

Вторая песня была в духе Suede, с изящными барабанами и соблазнительным вокалом; в конце концов она стала называться Exo-Politics, хотя в течение месячного турне сменила много причудливых названий. На первых нескольких концертах «Вторжения на кампусы» Assassin и Exo-Politics значились соответственно под названиями New D (Easy Tiger) и The Other New One. Впрочем, позже названия песен стали откровенно сумасшедшими. Assassin поочередно называлась Debase Mason’s Grog, Cold Aqua Tomato, Moniker Probes, Majestic Blue, Arty Seige, Starship Crowds и Evaluating Mortals. Exo-Politics, в свою очередь, именовалась Codebreak Shy Outsider, Timescale Keeper, Unpacked Residents, Auditory Masks, ABA, Preservable Heat, Harem Meeting и Obtain Drowsy Powders. Для коллекционера сет-листов все это казалось просто работой скучающих, игривых умов на гастролях, но вот более любопытные и просвещенные фанаты Muse – регулярно посещавшие фан-сайты, где приближенные группы регулярно рассказывали о тайных смыслах названий, – начали копать глубже.

Присутствие слова Codebreak («Взлом кода») стало основной подсказкой: это анаграммы, намеки и коды. Одни названия были намеками на интернет-слухи по поводу скрытых смыслов невинных сокращений, применяемых Muse в сет-листах: Codebreak Shy Outsider («Взломай код робкого незнакомца») – это анаграмма фразы Des is our keyboard tech («Дес – наш клавишный техник»). Но, зная, что фанаты активно ищут в любых обрывках информации о группе тайные знаки, Muse решили подарить им целое турне скрытых смыслов для развлечения[140].

Сложнейшая паутина намеков и шифров, сплетенная группой, была слишком навороченной, чтобы полностью ее расписывать здесь (заранее извиняюсь, если я неправильно описываю правильный криптографический путь, потому что тогда эти головоломки решал не сам), но главная линия решения шла как-то так: на сет-листе из филадельфийского «Лиакурас-Центра» Debase Mason’s Grog («Испорти грог Мейсона») расшифровывается как Messageboard Song («Форумная песня»), что является намеком, что они отправляют секретные послания своим фанатам с форума; первым таким посланием стало как раз название Codebreak Shy Outsider из того же самого сет-листа. Дальше, в Буффало, штат Нью-Йорк, Cold Aqua Tomato («Холодный водный томат») – анаграмма старого электронного адреса Мэтта, а название Timescale Keeper («Хранитель временной шкалы») говорило игрокам keep email secret («храните почту в секрете»). Кто-то явно этого не сделал, потому что на следующий день в Ист-Лэнсинге, штат Миссури, в сет-листе появилось разочарованное название Moniker Probes («Пробы прозвищ») – broken promises («нарушенные обещания») – и куда более фривольное Unpacked Residents («Распакованные жители») – send naked pictures («присылайте голые фотки»). А потом игра началась по-настоящему: Swiss Rhapsody («Швейцарская рапсодия»; этим названием заменили Crying Shame) переводилось как Password is shy («Пароль – shy»), а Majectic Blue («Величественный синий») – как email subject («тема письма»). Все, кто отправляли на указанный адрес письмо с темой «shy», получали совершенно нечитаемый ответ – если, конечно, при этом не догадывались, что название Preservable Heat («Консервируемая жара») является анаграммой от reverse alphabet («Обратный алфавит»): ответ был зашифрован именно этим кодом. В электронном письме описывалось расположение приза – велосипеда, с помощью которого группа поддерживала форму на гастролях; Мэтт оставил его висеть на заброшенном железнодорожном мосту, когда группа проезжала Амхерст, штат Миссури.

Всего они таким образом разыграли четыре велосипеда, оставив их в городах, через которые проходили гастроли, – зачастую недалеко от штаб-квартир различных тайных обществ вроде иллюминатов, – причем каждый следующий велосипед найти было все сложнее. Obtain Drowsy Powders («Найдите сонные порошки») и Starship Crowds («Толпы со звездолетов») расшифровывались как write password on body («пиши пароль на теле») и password Christ («пароль – Christ»); чтобы узнать, где спрятали второй велосипед, нужно было написать на себе «Christ» и отправить фотографию на почту, и в ответ приходила зашифрованная инструкция по поиску. Чтобы найти третий велосипед, игрок должен был соединить вместе Harem Meeting («Собрание гарема») и Evaluating Mortals («Оценка смертных») и каким-то образом получить фразу Get M-Three Naval Enigma Simulator; программу с этим названием нужно было скачать, ввести в нее пароль ABA, и она выдавала код расшифровки для следующего письма с указаниями. Уже от этого взорвались бы даже мозги главных героев «Кода да Винчи», но главный приз получил один особенно сообразительный фанат Muse, который разгадал практически невозможную анаграмму Auditory Masks («Слуховые маски»): RAK Studios May («Студия RAK, май»). Когда он пришел туда, ему вручили гитару, подписанную музыкантами Muse.

Это была очень изобретательная игра (в основном ей занимался Том Кирк), предназначенная не только для того, чтобы убивать время в долгих поездках по Америке, выдумывая сумасшедшие квесты, но и чтобы установить связь с самыми преданными фанатами, вознаградить их за невероятную внимательность и показать им, что всегда нужно смотреть за пределы того, что видно изначально. Собственно, многие фанаты чуть с ума не сошли, потому что не сумели разгадать анаграмму названия, которое завершало практически все сет-листы на гастролях: Dealer’s Choice. Все потому, что на самом деле это была не анаграмма: это покерный термин, означающий «сдающий выбирает, в какой вариант покера играть в этом розыгрыше»; в контексте турне это означало, что музыканты группы по очереди выбирали, какую песню исполнять на бис первой.

Гастроли прошли через Луисвилл, штат Кентукки, Коламбус, штат Огайо, Канзас-Сити и множество других городов из разряда «бог знает где» и закончились 7 мая в студенческом городе Остин, штат Техас, после чего Muse вернулись домой, чтобы продолжить репетиции и проложить курс для четвертого альбома. Они работали год и еще неделю, покинув репетиционные залы и студии лишь на один день, чтобы отыграть концерт. И тому была причина: 2 июля 2005 года сэр Боб Гелдоф организовал фестиваль Live 8, чтобы привлечь внимание к долгам стран третьего мира перед саммитом «Большой восьмерки» в шотландском Глениглсе, где лидеры восьми крупнейших экономик мира собрались, чтобы обсудить именно эту проблему.

Получив возможность заступиться за угнетенные массы перед зловещими группами не заслуживающих доверия политиков – что было Мэтту весьма по душе, он целый альбом об этом сочинил, – Muse, конечно же, не смогли отказаться. Но тогда им было вполне комфортно во внегастрольных «личинах», так что Muse решили избежать шумихи лондонского концерта, опорной точки всего мероприятия, и вместо Гайд-парка сыграли неделей раньше, в Версальском дворце в Париже (когда-то там жил Людовик XIV, «Король-солнце», так что место проведения для шоу под названием «Оставим нищету в истории» было выбрано довольно иронично) перед толпой из 150 тысяч зрителей. Им разрешили сыграть четыре песни, а не две-три, как коллегам по сцене вроде Placebo, Шакиры, Дайдо и Крейга Дэвида, так что они устроили яростный – пусть и несколько хаотичный – 17-минутный звуковой штурм, сыграв Hysteria, Bliss, Time Is Running Out и Plug In Baby. Мэтт надел рубашку со странным нагрудником, похожим на слюнявчик, а Дом продемонстрировал внезапную любовь к ярко-розовым брюкам. То был расслабленный день – практически никакой шумихи на телевидении и в прессе, политических активистов тоже было мало, – так что Muse воспользовались возможностью немного посмеяться под конец полутора лет почти постоянных гастролей.

А потом, наконец «официально» завершив турне Absolution, Muse занялись новыми откровениями.

Крис Уолстенхолм

Нам предложили выступить хедлайнерами в «Гластонбери», и мы для начала просто охренели, потому что были не уверены, что достаточно хороши для этого. День был, если честно, немного хреновый, грязный, промозглый, сразу было понятно, что это конец фестиваля, зрители уже немного устали. Мы увидели все это днем и подумали: «Будет, блин, трагедия», но на самом деле вышло все наоборот. Выступать там – большая честь, там столько исторических групп сыграло. Помню, как там повсюду размахивали флагами. Выступаешь там и думаешь: «Вот теперь карьера точно, блин, удалась». Но на каждый взлет приходится свое падение, хотя к этому привыкаешь.

Доминик Ховард

Очевидно, «Гластонбери» – очень важный концерт. Я тогда впервые подумал, что карьера удалась. Группа добралась до таких высот, на которые я и не рассчитывал. А учитывая, что мы все из Уэст-Кантри, для нас это очень много значило. Хедлайнерское выступление в «Гластонбери» было потрясающим, но в то же время трагическим. Я до сих пор вспоминаю этот концерт как настоящее достижение. Это одна из самых худших вещей, которые можно представить, но я все равно вспоминаю концерт как позитивный, и нужно уметь получать позитив даже из самых негативных ситуаций.

Мэтт Беллами

Это было в самом деле тяжело. Весь этот вечер оказался очень подавляющим. Очень трудно описать все эти взлеты и падения и то, насколько сюрреалистичными показались две эти крайности и как быстро все случилось. Конечно же, тяжелее всего пришлось Дому, но, если и было в этом что-то хорошее, так это то, что его отец увидел, пожалуй, самый лучший наш концерт. То был важный момент для нас, он спустил нас с небес на землю как группу, сблизил нас, изменил взгляды на будущее. Мы поняли, что не нужно гастролировать до самой смерти, что провели слишком много времени вдали от семьи и друзей – вместе только друг с другом, гастрольной командой и случайными знакомыми в поездках. Приходит время, когда ты либо вообще все это теряешь, либо возвращаешься домой и пытаешься стать таким, каким был раньше.

Я уверен, что мы проходим через некие циклы – сначала замечательно проводим время, потом, блин, нас все достает, и мы веселимся, но как-то мрачно, устраиваем вечеринки через силу, и это все как-то невесело. Этот цикл у нас постоянно. В общем, в апреле, во время турне [Absolution], стало как-то совсем мрачно. Ты бросаешься в разные ситуации, выпиваешь немного, не следишь за собой, смеешься над этим, тебе весело. Думаешь: «Мне хреново и мне по фигу, это довольно клево». Но как только мы выходим из этого цикла, сразу начинаем думать: «О Боже, мы опять катимся под откос, надо вернуться домой и еще долго не планировать гастролей». Это никак не связано ни с музыкой, ни с нами самими, дело просто в гастрольной жизни как таковой. Три альбома выпустили практически один за другим.

Глен Роу

Отец Дома, Билл, всегда смеялся. Я его помню таким, он всегда смеялся над веселыми ситуациями, в которые попадал народ, его всегда было легко рассмешить. С ним всегда было хорошо; он всегда смеялся над нашими шутками или над чем-то, что считал забавным.

Обсуждала ли тогда группа возможность прекращения работы?

[Дом] не стал брать большого отпуска, потому что считал, что с помощью группы сумеет спастись от горя. Но было время – очень, очень короткое время, – когда Дом не знал, хочет ли дальше этим заниматься. Он не знал, что будет дальше, а потом все перестали понимать, что дальше. Отец Криса умер, когда он был очень маленьким, так что Крис, можно сказать, рос, скучая по отцу. Родители Мэтта развелись, когда он был ребенком, но вот семья Дома была очень цельной, так что когда ее не стало, была, пожалуй, пара дней… не неуверенности насчет группы, а неуверенности по поводу того, кем они хотят быть и что делать.

Была ли реальная возможность, что они не продолжат карьеру?

Не думаю. По-моему, это было горе и тяжелый шок. Они были одержимы Редингом, потому что именно туда они впервые поехали вместе и хорошо повеселились, но «Гластонбери» – это их местный фестиваль, с которым они всегда были связаны. Они были так счастливы, уходя со сцены. Все техники говорили, что это ужасная трагедия, хотя на самом деле многие из них узнали обо всем только через пару дней. Смерть просто стерла из памяти само выступление. Тогдашняя девушка Дома была потрясающей; она приехала из Америки, чтобы посмотреть «Гластонбери». Но вот его сестра путешествовала по Австралии и должна была вернуться только через два дня после «Гластонбери», и, в общем, их отец умер, когда она уже была в самолете и летела в Англию, и связаться с ней было невозможно. Так что Дому пришлось ехать в Хитроу, встретить там сестру и сказать, что умер отец. Что может быть хуже, а? А на Рождество в том же году сестра Тома погибла в аварии, и группа была очень подавлена трагедией. Дом уговаривал меня поехать с ними кататься на сноуборде – они заказали билеты прямо на Новый год. Но я и так много времени проводил далеко от дома, так что решил не ехать. Помню, днем Том прислал мне SMS: «Попал в аварию, Хелен не выжила [didn’t make it]». Сначала я подумал, что Хелен просто не добралась [didn’t make it] до Франции, но потом понял: «О Господи, он не об этом, он, блин, разбился на машине, и его сестра умерла». Хелен была рядом чуть ли не с самого создания группы, ходила на все местные концерты, видела, как группа стала такой, какой есть. В память о ней основали Helen Foundation; через этот фонд они спонсируют детей и искусство.

Доминик Ховард

Чуть ли не самые маленькие концерты, которые мы дали [в 2004 году], были в Штатах. Из хедлайнеров «Гластонбери» мы превратились в группу, играющую в залах на четыреста человек, мы снова ощутили себя новичками. Хорошее ощущение, реально бодрит. В залах чувствовалась энергия. Для нас это было просто замечательно: мы ездили месяцев восемь или девять и вдруг ощутили себя совершенно новой группой. Мне кажется, мы можем адаптироваться к любой подобной ситуации. Мы не играли типичный стадионный сет-лист, в нем было намного больше рока, но это сработало. Думаю, когда слышишь песню, которая явно слишком масштабная для этого зала, это круто. Но сами концерты были отвратительными. Я посмотрел съемки с «Уэмбли-Арены» и подумал: «Во блин, мы крутые», а потом посмотрел более поздние видео, и по ним хорошо видно, как мы устали и задолбались.

Мэтт Беллами

Из огромных арен в Европе мы вернулись к выступлениям перед 200 слушателями в каких-то непонятных дырах. Поначалу это даже казалось клевым, но мы выбегали на клубные сцены, пытались делать наши обычные сценические движения, и все разваливалось. Я разбил лицо, мне пришлось накладывать швы на губу. Вот цена, которую приходится платить, когда слишком привыкаешь к большим сценам. Но было приятно, что к нам там относились как к новой группе, – это чувство, когда тебя снова открывают для себя. Мы снова дошли от выступления в маленьких клубах до залов на три тысячи человек. Немногие группы получают такие же ощущения дважды.

Крис Уолстенхолм

Худшим концертом для меня был фестиваль V, там было тяжко. Я просто не хотел там быть, и в какой-то степени меня там и не было. Я очень расстроился: думаешь, что можешь играть каждый вечер, принимаешь это как должное, а потом вдруг не можешь играть, и я был так жутко разочарован, даже не ожидал. Я типа играл на синтезаторе на двух этих концертах, и поначалу я думал, что все будет весело: «А, да все просто, буду торчать на сцене и тыкать в клавиши», но когда мы начали играть, я подумал: «Это вообще неправильно». У нас было буквально дня четыре на репетиции, а выступление на V просто так не отменишь – это такой большой концерт. Ужасно было. Буквально за день до шоу мы чуть не сказали, что не сможем выступить.

Глава девятая

Мэтт Беллами узнал много полезных советов из учебника по выживанию после ядерной катастрофы под названием Dare To Prepare («Решись и подготовься»). Одним из таких советов стало руководство по очищению воды: в случае ядерной катастрофы незагрязненная вода будет в невероятном дефиците, так что уважающий себя выживальщик оборудует систему очистки. Куча больших мусорных корзин, наполненных камнями, землей и специальными очистительными таблетками, с отверстиями внизу, чтобы все примеси остались внутри, а чистая вода вышла. Еще нужно жить в доме с большим подвалом, заполненным огнестрельным оружием, консервированными бобами и сухими макаронами. Если вы заполните серебристые мусорные пакеты подобной едой, принесете в подвал баллон с азотом, накачаете азот в мешки и запечатаете их, такая еда пролежит десять лет.

И самое главное: расположение, расположение, расположение. Поскольку Америка – самая вероятная цель для нападения террористов, да и Британия с Испанией не намного отстают, лучше быть где-нибудь в другом месте, в какой-нибудь глубинке континентальной Европы. Мэтт предпринял определенные шаги по обеспечению будущей безопасности в июне 2005 года, перебравшись из Лондона в Италию: он купил виллу близ Мольтразио[141], в нескольких милях от Милана, и поселился там с Гайей. Мэтту нравились те места: он провел там немало времени в последние пару лет, навещая Гайю: она отучилась на психолога в Лондоне и переехала обратно в Италию, чтобы начать в местном госпитале работу над докторской диссертацей. Там было невероятно живописно; все виллы встроены прямо в горы, стоящие над озером Комо, и Джордж Клуни регулярно там бывал, проводя время на огромной, хорошо защищенной яхте. Виллой Мэтта когда-то владел сицилийский композитор Винченцо Беллини, там проводил отпуски Фрэнк Синатра, и, показывая происхождение некоей «мьюзовской» симметрии, Уинстон Черчилль пользовался ею в качестве укромного уголка, когда ему нужно было отдохнуть от стрессов и напряжений Второй мировой войны и нарисовать пару пейзажей.

Чтобы вписаться в итальянскую жизнь, Мэтту для начала пришлось преодолеть свою сильнейшую арахнофобию – местность буквально кишела пауками, а в своей постели, отходя ко сну, Мэтт каждый день находил сороконожек размером с ладонь, – научиться местному языку и дать Гайе поработать над новым, изысканным стилем одежды; теперь Мэтт носил черные рубашки с белыми подтяжками. А потом настала пора заниматься музыкой: в здании был огромный, больше похожий на пещеру подвал, который Мэтт решил переоборудовать в студию, чтобы записываться там с группой. К сожалению, несмотря на обещания строителей, работы так и не удалось завершить к сентябрю, когда настало время записывать четвертый альбом, так что Muse пришлось искать другое, такое же уединенное место. Где-нибудь подальше от влияния друзей или коллег, чтобы расширить свои музыкальные горизонты, в каком бы направлении ни пришлось двигаться, по-новому взглянуть на свою совместную игру как трио и, что важнее всего, не попасть под бомбардировку, когда начнется Третья мировая война.

Шато Мираваль в Провансе – замок XVII века, отрезанный от мира наклонными садами и акрами свежих виноградников. Когда-то это место было монастырем и, похоже, даже тайным убежищем тамплиеров (и там до сих пор водились их призраки), а если заглядывать еще глубже в мифическую историю региона, – домом, где скрывалась Мария Магдалина после смерти Иисуса. Несколько веков им владела семья Орсини, и в конце концов замок превратился в один из самых прославленных виноградников региона, производя замечательные вина с 1850 года и по сей день. Джазовый пианист Жак Лусье построил там студию звукозаписи, которой в семидесятых и восьмидесятых пользовались Стинг, The Cranberries и Шаде – и именно там Pink Floyd записали свой масштабный шедевр мрачности и изоляционизма, The Wall, и, возможно, тьма, окружавшая этот альбом и распад группы, случившийся вскоре после него, сказалась и на студии, потому что к 2005 году она уже довольно давно не использовалась. К тому времени замок полностью сосредоточился на производстве вина.

Для Muse, впрочем, место было идеальным. Побывав в замке один, Мэтт затем убедил всю группу, что это идеальное место для сочинения и записи, и они втроем принялись уговаривать владельцев замка снова открыть студию и разрешить им там записываться. Они с неохотой согласились (хотя Muse чувствовали, что им там не рады; весьма бесцеремонный владелец постоянно прерывал их репетиции и запись), и группа в сентябре переехала туда на два месяца, полная идей и готовая исследовать новые направления. Они сформулировали для себя следующее правило: если начнут песню и она будет звучать хоть сколько-нибудь похоже на то, что они уже играли, то просто выбросят её и попробуют что-нибудь новое.

Мощный текст, который Мэтт сочинял для Take A Bow (рабочее название Hex), заставил их сочинять не менее навороченную музыку, и, отбросив временные ограничения и беспокойства по поводу того, как играть новый материал вживую, Muse почувствовали себя полностью свободными, перестраивая группу в любой форме, которая им нравилась, сочиняя музыку для себя – точно так же, как до Showbiz. Ничего не было слишком заезженным или слишком дурацким, чтобы не попробовать; они не боялись идти по совершенно любой доступной дороге. Записывая репетиции в виде демо-версий в концертной комнате и одновременно готовясь к более «формальной» записи, как только песни обретут форму (чтобы переход от репетиций к сочинению вышел максимально безболезненным, по крайней мере, такой был план), они буквально фонтанировали идеями для альбома под рабочим названием Equilibrium, записав много материала, но так ничего как следует и не закончив. Для одного трека они воссоздали целый «пьяный военный оркестр», а восьмиминутные песни стали нормой: группа видела перед собой множество новых направлений, но даже не представляла, какое из них верное и по какому можно добраться до законченного, связного альбома. Группа вдохновлялась галопирующими арпеджио южноевропейской народной музыки из Сицилии и Неаполя – именно она, поняли они, стала первоисточником мексиканской музыки мариачи, – и привлекла курившего, как паровоз трубача по имени Франко, с которым познакомилась в баре, чтобы тот сыграл вступление к Knights Of Cydonia, песне, которая постепенно превращалась в мегалитическое чудовище, потому что Мэтт хотел вставить в нее космическую серф-гитару в стиле Джо Мика, как на отцовском хите Telstar. В качестве дани уважения величайшему достижению Джорджа Беллами Мэтт попытался заставить свою гитару во вступлении звучать точно так же, как клавиолин на Telstar, давно вышедший из моды монофонический переносной клавишный инструмент на батарейках, а еще он хотел передать атмосферу Дикого Запада из саундтреков фильмов Клинта Иствуда, которые вся группа регулярно смотрела в студии. Группа столько всего запихнула в эту песню – трубы, взрывы, топот несущихся лошадей, секции с вокодером, мощнейшую металлическую коду, – что она угрожала стать длиной минут двадцать.

Над другими песнями экспериментов было не меньше. У группы были «лабораторные дни», на которые они приносили старое музыкальное оборудование, купленное на eBay до записи, и перечитывали руководства по эксплуатации, стараясь заставить их работать разными интересными способами. Одним из таких инструментов стал Buchla 200e, дьявольски сложный для игры синтезатор, разработанный одним из первопроходцев этой отрасли Доном Бьюклой в 70-х. Из-за того, что Бьюкла пропускал электричество по самым разнообразным и неожиданным местам синтезаторов – и называл их, к примеру, Source of Uncertainty («Источник неуверенности»), – понадобилась целая неделя «лабораторных дней», чтобы разобраться в этой конструкции, но Мэтт оказался достаточно упорным, и Buchla 200e издал самый первый звук, который мы слышим на альбоме Black Holes And Revelations.

После нескольких недель музыкальных излишеств, отличного вина и исследования собственных параметров как группы Muse посмотрели на записанный материал… и просто не поняли его. Он был рассредоточенным и странным – классические джазовые пьесы, превращающиеся в темы из «Джеймса Бонда», 10-минутные фортепианные интерлюдии а-ля середина Butterflies And Hurricanes, растянутая до непомерной длины, или скронк-роковые джемы на самых дальних границах современной электроники. Треки оказались скорее результатом попытки расширить музыкальные горизонты, чем записать готовые песни, и они просто не сочетались друг с другом и выглядели совершенно бессмысленными. Какое-то время Muse размышляли, не записать ли двойной или даже тройной альбом: на первом диске будет выродившаяся в прогрессивный джаз рок-музыка, на третьем – странные синтезаторные импровизации, которых они записали множество, а между ними – нормальная рок-музыка. А некоторые песни были просто слишком далеко затянуты в трясину вдохновения: трек с рабочим названием Supermassive Black Hole оказалось довести до ума едва ли не сложнее, чем любое другое произведение Muse. Они вдохновлялись настолько разными вещами – от риффов Rage Against The Machine до бельгийского рока dEus, Millionaire and Soulwax, от Канье Уэста до фанка в духе Принса и электронной музыки, и все это просто не складывалось в связную песню. То была попытка соединить бельгийский рок с Джеймсом Брауном или Соломоном Бёрком, но им нужно было отдохнуть от нее, зайти с более энергичного, «городского» направления. В общем, Muse оказались зажаты между своей поверхностной, «попсовой» стороной, которая помогала им сочинять замечательные цепляющие мелодии, и склонностью придумывать длинные концептуальные произведения, которая угрожала превратить альбом в прог-джазовый опус из четырех треков, растянутых на 90 минут. Примерно как недавние работы The Mars Volta. Собственно, они угодили в когти известного клише о «трудном четвертом альбоме».

Кроме того, от изоляции в Шато-Мираваль они просто сходили с ума. Там не ловили мобильные телефоны, не было Интернета и телевидения, они два месяца даже SMS ни от кого не получали, так что оказались полностью отрезаны от общества. Спутниковая тарелка, которую они арендовали, чтобы заказывать с eBay инструменты и проверять электронную почту, работала настолько смехотворно медленно, что была по сути бесполезной; пока через несколько недель репетиций не приехал Рич Кости, чтобы руководить записью[142], они были совершенно одни. Поначалу далекий замок стал для них игровой площадкой: они охотились на призраков в подземных катакомбах, изучали мертвых летучих мышей, морды которых напоминали лицо Сатаны, и издевались над местной живностью. Они играли в бадминтон, используя вместо воланов живых шершней, а найдя в кустах неподалеку от студии богомола, они привязали его к сборной мини-ракете с прикрепленной камерой, которой можно делать снимки с большой высоты, и отправили его в полет[143]. Они плавали в бассейне, помогали готовить вино и начали новый джазовый сайд-проект, исполняя свои хиты в джазовом стиле для собственного развлечения.

Но шли недели, настроение становилось все мрачнее, и в их замкнутый мирок постепенно проник страх. Крис занимался бегом на подъездной дорожке виноградника, но даже через час не добрался до ворот, потому что дорога была длиной пять миль; из-за этого он ощутил себя потерянным и попавшим в ловушку, словно Форрест Гамп, оказавшийся в фильме «Сияние». А тексты Мэтта отражали намного более интровертный настрой: он заглядывал внутрь себя и читал книгу «Пересекая Рубикон» Майкла Рапперта, бывшего инспектора наркополиции Лос-Анджелеса, который обратился к раскрытию правительственных заговоров. «Пересекая Рубикон» была названа по идиоме, обозначающей «пройти точку невозврата» (ее происхождение связано с Юлием Цезарем, который в 49 году до нашей эры пересек реку Рубикон, объявив тем самым войну Риму); в книге описывается все растущая потребность Америки вести войны пред лицом беспрецедентного экономического кризиса, который начнется после истощения мировых запасов нефти. Там говорится, что нефтяной век подходит к концу – нефтяные месторождения иссякают, и американская экономика, которая в огромной степени зависит от нефти, после кризиса будет повергнута на колени, что заставит ее применять еще более драконовские и немыслимые методы войны, контроля над населением и репрессий, когда промышленная цивилизация со скрипом остановится. Рупперт, впрочем, на этом не останавливается; в книге он утверждает, что после упадка производственной индустрии США вся экономика страны держится на нелегальной торговле оружием и наркотиками с плантаций опиума и коки, которые держат спонсируемые ЦРУ военные диктаторы, а весь Уолл-стрит – просто огромная система отмывания доходов от оружия и наркотиков. Мы говорим об обширных, отчаянных, неконтролируемых сражениях за последние запасы нефти, обмене ядерными ударами, голоде, болезнях и смерти – о конце света.

Вот на какие темы Мэтт каждый день говорил за ужином в Шато Мираваль. Иракская война, правда о том, кто стоит за терактами 11 сентября, неизбежная Третья мировая война, военное положение, тайное мировое правительство, которым манипулирует МИ6 или ФБР, промывание мозгов, будущее, в котором разрозненные племена будут сражаться друг с другом за самые элементарные ресурсы, как в «Безумном Максе». Музыканты отрастили бороды, запаслись дровами, стали опасливыми, потакали своей паранойе, даже подумывали, не купить ли скот, чтобы прокормить себя, когда настанет конец света, – или, может быть, он уже настал, но они слишком сильно отрезаны от мира и новости до них еще не дошли? Мэтт начал беспокоиться за душевное здоровье, потому что паранойя, которой он начал страдать, с виду в точности совпадала с симптомами шизофреников, с которыми работала его подруга в итальянском госпитале, а его тексты стали еще более замкнутыми в себе и полными гнева – он чувствовал себя совершенно бессильным пред лицом таких масштабных манипуляций. Он представлял себе альбом о человечестве, которое пробуждается и забирает контроль над своей судьбой из рук таинственных кукловодов. Там будут песни о личных и политических откровениях, извлеченные из чернейших дыр его воображения.

Впрочем, если бы они еще задержались в Миравале, то записали бы очень мрачный, длинный и утомительный альбом прогрессивного рока.

Нет, чтобы завершить Black Holes And Revelations, Muse нужно было вернуться в мир людей.

* * *

В Нью-Йорке Muse снова ожили. Воодушевленные внезапной близостью тел и шумом вполне живой цивилизации, днем они в компании нью-йоркца Рича Кости занимались записью под высокими деревянными потолками студии «Аватар» в Манхэттене, где записывались буквально все, от Дэвида Боуи, U2 и Игги Попа до Селин Дион, Бритни Спирс и The Last Shadow Poppets, или в студии «Электрик Леди» в Гринвич-Виллидж, открытой Джими Хендриксом в 1970 году и обставленной подобно психоделическому звездолету, что подходило для Muse идеально. А по ночам они танцевали; Мэтт знал одну девушку-диджея, которая пару дней в неделю играла в баре в Нижнем Ист-Сайде, и она водила группу по клубам в центре города, неподалеку от места, где они поселились. Она научила Мэтта основам диджейства, и, хотя в кроссфейдинге и скрэтчинге он так и не разобрался, процесс ему очень понравился; он ставил песни Depeche Mode, Бека и Eurythmics и беспечно курил. К нему подходили девушки и говорили, как им нравится его сет, а Мэтт принимал благодарность за чужие песни с кривой ухмылкой. В Манхэттене никакого кризиса цивилизации не было – все танцевали ночи напролет, и позитивное настроение отразилось и на группе.

В студии в основном звучали электропоп и R&B, а во время записи Take A Bow в студию заглянул Дэвид Боуи, чтобы поздороваться с Кости («В последний раз я здесь был, когда записывал что-то с Джоном Ленноном, – сказал Худой Белый Герцог потрясенным Muse), так что оставаться мрачными в оживленном миллионном городе просто невозможно. Грувы, услышанные на танцполе, практически мгновенно смягчили атмосферу музыки, которую они записывали; дурацкие электроэксперименты, которые они начали в Миравале, вдруг стали осмысленными, а когда к Supermassive Black Hole добавили немного грува с Нижнего Ист-Сайда, это практически мгновенно оживило песню. Разрозненная куча идей и подражаний внезапно превратилась в одну из лучших их электророковых композиций, самой «немьюзовской» из когда-либо написанных песен Muse. В нью-йоркских клубах они услышали, как электронная и гитарная музыка соединяются в работах американских танцевальных групп вроде The Rapture и, и с радостью впитали их влияние, получили, как говорится, грув. В Нью-Йорке Muse с головой погрузились в бурные воды, протекающие между танцевальной музыкой и роком, и выловили из них жемчуг.

Между октябрем и концом декабря 2005 года[144] подход к записи стал куда более тщательным, свежим и решительным, так что альбом постепенно принимал законченные очертания. Из Мираваля они уехали с записями 18–20 сочиненных песен, но лишь два трека были завершены – Take A Bow и Invincible. Многие песни были перезаписаны в нью-йоркской жаркой атмосфере, и к возвращению домой на Рождество почти весь альбом был уже готов. Группа была настолько довольна тем, как продвигается работа, что решила поставить себе весьма смелый срок сдачи – записалась хедлайнерами на главной сцене Carling Weekend 2006, на то самое место, о котором ребята мечтали много лет назад.

Впрочем, даже позитивный и успешный 2005 год все равно не обошелся без трагедии. 26 декабря, в День подарков, возвращаясь домой изрождественского отпуска вместе со своим парнем и Томом Кирком, сестра Тома Хелен Кирк – актриса, долго дружившая с группой, – испугалась машины, обогнавшей ее, резко вывернула руль и столкнулась со встречным «Фольксвагеном». Том и ее парень выжили, но вот сама Хелен погибла. Ей было всего 24 года. Так что празднества, которые обычно устраивали в честь Нового года и дня рождения Авы, дочери Криса, оказались омрачены похоронами Хелен, на которых присутствовала вся группа. Они почтили ее память, став спонсорами Helen Foundation, благотворительной организации, которая помогает молодым актерам и художникам, проводя конкурсы. Грядущий альбом тоже был посвящен ей; в буклете поместили строчку «Памяти Хелен Кирк, 1981–2005».

* * *

Четвертый альбом Muse был завершен в течение четырех-пяти недель в начале 2006 года в миланской студии «Оффичина-Мекканик». Группа поселилась на вилле Мэтта; студия в подвале виллы так еще и не была готова, и весьма неторопливые строители, которые, когда Мэтт изредка заглядывал, чтобы проверить их работу, чаще отдыхали возле бассейна, пообещали завершить ее лишь в сентябре. Записав в Италии последние вокальные партии, они завершили работу над альбомом с самым большим чувством удовлетворения; на прошлых альбомах они покидали студию, чувствуя, что им что-то помешало и пришлось идти на компромисс, но на этот раз, после самой прилежной работы над записью и самых длительных душевных исканий, им казалось, что все-таки удалось все сделать правильно. Тем не менее они не были уверены, что альбом выйдет цельным, пока не свели его в лондонской студии «Таунхаус»; лишь услышав весь альбом целиком, они изумились, как широко им удалось раздвинуть музыкальные границы и как много различных стилей музыки освоить. Даже самые жесткие критики – они сами – молчали; альбом в самом деле получился замечательным.

Black Holes And Revelations был не просто отличным альбомом – он вышел еще и по-настоящему универсальным. Если социально-политические подтексты Absolution оказались скрыты под квазирелигиозными разглагольствованиями Мэтта и его неуверенностью в будущем, то здесь перед слушателями предстало намного более солидное и прямолинейное описание недугов мира и страхов простых людей, завернутое в блестящие электронно-роковые мелодии. Взяв на себя роль человека в самом низу пирамиды глобального контроля, в этих песнях Мэтт смотрел наверх, на кучку эгоистичных безумных людей, которые решают судьбу гневной беспомощной толпы, и рычал во всю мощь своих «женских» легких.

Споры по поводу того, какой именно песней открывать Black Holes And Revelations, вышли довольно жаркими. Одни считали, что начать с Knights Of Cydonia будет самым смелым ходом, самым потрясающим способом познакомить слушателей с совершенно новым, огромным саундом Muse; другие же утверждали, что это станет для карьеры настоящим самоубийством. В конце концов группа остановилась на Take A Bow, песне не менее огромной по масштабам – длинное, неуклонное нарастающее крещендо, в котором невозможно выделить ни куплета, ни припева, вдохновленное хоровой музыкой Палестрины, – но тем не менее она была на две минуты короче Cydonia и прокладывала своего рода «мостик» между этим альбомом и Absolution. Песня была написана под конец записи прошлого альбома и передавала тот же апокалиптический дух; топающие гитарные риффы напоминали марширующее стадо Годзилл, а Мэтт кричал: «You will burn in Hell for your sins»[145]. Впрочем, вместо того, чтобы оплакивать некое несуществующее и бессильное божество, как в Apocalypse Please, это было политическое проклятие, адресованное коррумпированным политикам и мировым лидерам, которые лгали своему населению, злоупотребляя властью и принимая решения, за которые они лично не будут нести никакой ответственности; Мэтт предупреждал, что их ждет расплата – или в этой, или в следующей жизни. Революционная тема, электронная прелюдия перед вступлением гигантских гитар – песня стала великолепным мостом между помпезностью и экономичностью Absolution и политизированной электромишурой «новых Muse».

Take A Bow, которую временами сравнивали с композициями Филипа Гласса из-за интенсивной, кинематографической атмосферы, стала, пожалуй, самой навороченной на тот момент песней Muse; первоначально это была классическая фортепианная пьеса, но затем к ней приросли техносекции и хэви-металлические вальсы, и она превратилась в аллегорию эволюции всей музыки. И хотя фанаты Muse считали ее еще одной, более прозрачной атакой на Трехстороннюю комиссию в духе Ruled By Secrecy, на самом деле Мэтт открыл для себя еще более старую группу кукловодов: Бильдербергский клуб, собрание ста тридцати самых влиятельных людей в мире, которые регулярно встречаются начиная с 1954 года; в него входят банкиры, эксперты по обороне, медиамагнаты, премьер-министры, королевские особы и международные финансисты. Медленно с помощью песен Muse сбрасывали завесы с людей, которые на самом деле контролируют нашу жизнь, открывая спрятанную демонократию, которая, по мнению Мэтта, граничила с фашизмом.

К счастью, песня закончилась в тональности си мажор – в той же, в которой начинается Starlight, – и на ближайшие несколько песен Мэтт отошел от политического пафоса, чтобы поддаться другой своей музыкальной страсти: любовным песням со слегка научно-фантастическим колоритом. Starlight – это песня о жизни вдали от дома и тоске по близким, исполненная от лица космонавта, которого отправили в неизвестность, возможно – до конца жизни, в поисках откровений о природе черных дыр (в припеве песни звучит название альбома). Подтекст был очевидным – теряя контакт с домом, ты теряешь контакт и с тем, кто ты на самом деле, – но вот для рядовых слушателей (которых были миллионы) он казался незначительным по сравнению с откровенно торжествующим тоном песни. Начиналась она с жужжащего баса, барабанного ритма, которому так удобно хлопать в такт на стадионе, и сверкающего космического фортепиано[146], и отчасти представляла собой 12:51 от The Strokes, отчасти – космические синтезаторы Abba, отчасти – шум замедляющегося космического корабля, но все вместе это стало классическим поп-хитом; эта песня звучит так, словно вас несет на ракете в эфир со скоростью света с каждым шепотом «I just wanted to hold you in my arms»[147]. Песня была написана на репетиции еще в конце 2004 года, и в Миравале ее записали медленной и нежной балладой, но, к счастью, нью-йоркские танцполы вдохновили Muse сделать прифанкованную глэмовую аранжировку, и с тех пор этот грув прочно занял свое место в сердцах фанатов инди.

Как и Supermassive Black Hole, та самая песня, которую оказалось сложнее всего довести до ума, но при этом обладавшая самым большим чартовым потенциалом со всего альбома. Группа уже не раз неудачно пыталась объединить R&B и рок, сделать амальгаму из dEus, Бека, Джастина Тимберлейка и Franz Ferdinand, но на этот раз все «щелкнуло» просто волшебно. Использовав метафору огромной черной дыры в центре Вселенной, которая осталась от Большого взрыва и в которую когда-нибудь Вселенную снова засосет, чтобы описать разрушительные отношения, от которых невозможно скрыться, песня шагает вперед, словно армия андроидов, страшноватый поп-фальцет звучит как у Принса, если бы он был вампиром, а металлический фанковый рифф – будто ожила та самая 30-футовая статуя Майкла Джексона. В Миравале песня звучала как эксперимент, который группа даже не хотела включать в альбом; в законченном виде она стала несомненным кандидатом на первый сингл.

Map Of The Problematique в самом деле была проблематичной; одна из электронных песен, которая родилась из забав с синтезаторами и ритмическими клавишными патчами, которые не сработали в Миравале, но в городской танцевальной среде Манхэттена буквально расцвели. Muse считали ее своей одой рейв-сцене, потому что фортепианная партия – чистый эйсид-хаус, но на самом деле она больше напоминает электронную готику Depeche Mode конца восьмидесятых или первопроходческие инди-техно работы New Order, чем чисто танцевальную композицию. Название («Карта проблематики»), впрочем, несло в себе главное послание альбома: это оптимистическая работа, которая вдохновляет нас всех встретить проблемы мира лицом к лицу и бороться с угнетением – точно так же, как до нее Butterflies And Hurricanes. Песня отсылает нас к книге «Пределы роста», заказанной Римским клубом в 1972 году; в ней рассматривается «карта проблематики», глобальных проблем, которые, скорее всего, проявятся в будущем из-за быстрого роста населения мира и истощения природных ресурсов (которые, как предсказывала книга, закончатся к 2070 году[148]), а также некоторые методы предотвращения этих результатов. Впрочем, название скорее было теоретическим тотемом, который никак не связан с реальным текстом, в котором Мэтт оказывается потерян в буре безысходности и отчаяния, вызванных одиночеством, если, конечно, это не персонаж, которого охватили «страх и паника» человечества, пытающегося выжить. Интернет-фанаты также предположили, что в строчке «fear and panic in the air» («страх и паника в небе») на самом деле имеются в виду спутники Марса, Фобос и Деймос, греческие боги страха и паники. Что вполне уместно, песню использовали в трейлерах фильма 2006 года «Дитя человеческое», в котором общество скатывается в насилие и отчаяние, когда женщины вдруг лишаются возможности зачать детей. Это лишь одна из возможных неожиданных катастроф, о которых, вполне возможно, думал Мэтт.

Центральную пару, Soldier’s Poem и Invincible, Мэтт описывал как отрицательную и положительную сторону одной и той же песни, сердце альбома: одна из них о потере надежды, другая – о поиске ее в себе. Soldier’s Poem изначально хотели выпустить еще на Absolution, записав в намного более тяжелом и эпичном стиле, но она оказалась одной из песен, которой изоляция и паранойя Мираваля пошли на пользу. Вдохновившись (I Can’t Help) Falling In Love With You Элвиса Пресли, Мэтт полностью переписал текст и аранжировку, и песню записали на студии «Аватар» всего на четыре микрофона: Мэтт играл на старой акустической гитаре, Крис – на контрабасе, а Дом стучал по потрепанной старой установке; они передали атмосферу свинга сороковых и пятидесятых, при этом не забыв и о пышных гармониях Beach Boys времен расцвета, сопровождавших нежную арпеджированную мелодию. Песня чем-то напоминала Blackout, но этот новый стилистический подход вместе с электронными элементами Starlight, Supermassive Black Holes и Map Of The Problematique показал слушателям совершенно новую, экспериментальную Muse; название, впрочем, оказалось обманчивым. Она не была, как многие первоначально посчитали, посвящена иракской войне: это песня о сочувствии к людям, которые думают, что сражаются за правое дело, хотя на самом деле они просто бездумные пешки в несправедливых войнах. Написанная от лица пленного солдата, которого бросила разваливающаяся страна, Soldier’s Poem стала обжигающим посланием в адрес тех людей, которые послали его воевать, а сами остались на родине.

Ее потрясающая противоположность, Invincible, по иронии судьбы, родилась в самых приземленных обстоятельствах: остановившись в каком-то ужасном мотеле, где не было даже телевизора, в занесенном снегом американском городке на Великих озерах во время турне Campus Invasion, группа решила провести выходной на рыбалке и взяла напрокат лодку, но во время рыбалки погода резко испортилась. Мэтта подкосили простуда и морская болезнь, и ему было так скучно в мотеле, что он сочинил оптимистичное вступление, чтобы развеселить себя. Записана песня была во время одного из приступов раздражения в Миравале – группа была очень недовольна, что у них никак не получается нормально записать Take A Bow; Invincible уже тогда была практически готова, лучась энергией. Тем не менее группа считала ее одной из самых слабых песен, записанных в то время, пока Мэтт не сыграл соло; одно из самых невероятных и сложных проявлений виртуозности, когда-либо записанных вне хвастливого жанра «хайр-метал», оно звучало так, словно его играет пятирукий инопланетный гитарный бог. Когда к этому добавили звук приближающейся армии барабанщиков (для этого микрофон поставили возле открытого окна и маршировали к нему, стуча в барабаны) и роскошные атмосферные гитарные звуки от Мэтта[149], песня превратилась в одну из наивысших точек альбома, трогательную, воодушевляющую композицию, которая взяла военную тему предыдущего трека и превратила ее в невероятно утешительную, оптимистичную песню.

Текст на самом деле несколько раз менялся; Invincible поначалу была намного более политической песней, в которой звучали даже призывы сжечь Парламент, но потом Мэтт выбросил этот текст и сочинил новый, бесхитростную любовную песню. Конечный результат оказался где-то посередине: в песне говорится о предстоящих трудностях и фундаментальных переменах, необходимых обществу, но вместе с тем она дает понять, что эти перемены должны претворяться в жизнь группой людей, а не каким-то отдельным человеком.

Впрочем, поджигатель Парламента в Мэтте все равно никуда не делся, и он проявил себя, рыча на Assassin и сжимая по коктейлю Молотова в каждой руке: «The time has come for you/To shoot your leaders down/And join forces underground»[150]. Мэтт говорил, что это песня об изучении повадок «террориста» (ему не нравилось использовать это слово в применении к песне, потому что, по его словам, главный герой не вписывался в «классическую» модель терроризма), доведенного до крайности и готового выстрелить в президента, но гнев и страсть в подаче говорили о том, что сам Мэтт твердо верит в революцию. Раньше Мэтт говорил о том, как найти силы и справиться с надвигающимися проблемами мира, но призыв Assassin «уничтожить демонократию» казался самым конкретным руководством к действию. А еще эта песня стала самой хэви-металлической на Black Holes And Revelations: грохот в духе Deftones, на который также повлиял андеграундный американский нойз-дуэт Lightning Bolt, помог им сохранить связь с истерическими хард-роковыми корнями, хотя все вокруг превратилось в электро-фламенко-фанковое сумасшествие.

Нью-йоркский фанк вернулся на Exo-Politics: практически полностью проработав песню на гастролях Campus Invasion, Muse пришла в студию уже с готовой композицией, которой понадобилась разве что пара экспериментальных студийных трюков: барабаны, например, записали в шахте студийного лифта, а в аккомпанемент добавили немного дешевых космических шумов. Смысл песни, однако, значительно поменялся в сравнении с довольно невинной версией, которую исполняли в США в 2005 году. Читая о комплексе HAARP, Мэтт наткнулся на теорию о большом заговоре правительства и прессы. В следующие десять лет, гласила теория, посредством фильмов и прессы широкой публике будут сообщать все больше и больше о возможности существования инопланетной жизни, и дойдет до того, что политики, участвующие в экзополитике – новой отрасли политических отношений, связанной с общественно-политическими последствиями любых прошлых, нынешних и будущих контактов с внеземными существами[151], – вскоре начнут выступать за вывод мощных вооружений в космос на случай, если на Землю когда-либо нападут инопланетные захватчики (в песне их называют «Дзетами»). Эти военные программы с огромным бюджетом, похожие на «Звездные войны» Рональда Рейгана, по мнению конспирологов, являются всего лишь прикрытием для того, чтобы направить практически незаметное и недосягаемое оружие на вполне земных врагов, потому что будущие войны между странами, скорее всего, будут вестись в космосе. Или же спутники будут использовать для облучения Земли психотронными волнами.

Голова уже идет кругом, но в колоде Black Holes обнаружились и еще более «дикие» карты. Последние три песни с альбома можно назвать эпическим триптихом в жанре спагетти-вестерна[152]. City Of Delusion снова возвращается к теме насильственной революции из Assassin, но на этот раз – в вихре фламенко-гитар, арабских струнных и интерлюдий с трубачами-мариачи, а сам Мэтт предстает в образе этакого Че Гевары с Дикого Запада. На самом деле это была самая старая песня на Black Holes: ее сочинили на саундчеке в Японии года три назад. От нее едва не отказались, но Мэтт познакомился в Италии с аранжировщиком струнных, любителем арабской музыки, и попросил его сделать оркестровку; его «турецкая» партия спасла песню.

Hoodoo сыграла роль дымовой завесы-интерлюдии между City Of Delusion и завершающим прог-безумием; почти неосязаемые клубы испанской гитары и знойных струнных, которые постепенно перерастают в буйство скрипок, фортепиано и оперных щедрот, а потом снова превращаются в неторопливый джаз. Необязательная вроде бы причуда, но она сыграла важнейшую роль на записи: казалось, что она почти ничего не значит, просто дает облегчение от всех зловещих теорий и политических рассуждений, и это в самом деле прежде всего передышка, в которой мы, черт возьми, в самом деле нуждались.

Гул инопланетного левитационного луча. Фырканье и галоп апокалиптических лошадей. Вой сирены. А затем – кульминационная барабанная дробь и фальцетный хор ангелов, ковбоев, марсиан или банши. Даже еще до того, как грохочущий трек, в котором Telstar встречается с «Доктором Кто», начинается по-настоящему, песня уже становится самым невероятным, эпическим, прогрессивным и кинематографическим моментом для Muse, в том числе и из-за названия. Мэтт излагал несколько разных версий происхождения нашей Солнечной системы, пытаясь объяснить смысл песни, но, по сути, все сводилось к теории Ситчина о связи между расположением великих пирамид в Гизе и Северной Африке, которые, если смотреть на них из космоса, напоминают гигантскую карту туманности Ориона[153], а также очень похожие пирамидальные образования в марсианском регионе Кидония. Еще в той области видно что-то очень похожее на человеческое лицо и следы древних водоемов, что доказывает, что на Марсе когда-то была жизнь.

Современные исследования Марса показали, что «лицо» – это просто игра света на камнях, но Мэтту очень нравилась идея, что на самом деле НАСА все выдумывает, чтобы скрыть факты, что на самом деле это здание было построено на планете древней цивилизацией, равно как и пирамиды, точно такие же, как земные, чтобы указать на наших небесных творцов. До него дошли слухи, что Земля и Марс когда-то были на одном расстоянии от Солнца, когда Земля была меньших размеров и еще не расширилась, чтобы океаны заполнили промежутки между континентами[154]. На Марсе тогда существовала жизнь, а вот на Земле нет, и в песне описывается воображаемый марсианский ландшафт; жители планеты вели войну фазерным оружием, а потом в Солнечной системе появилась Венера, которая тогда была кометой, и вытянула с Марса всю воду. Планета стала необитаемой, и марсианским армиям пришлось перебраться на близлежащую Землю.

Конечно же, буквально через несколько часов после того, как он с совершенно серьезным лицом распространялся на эти темы одному интервьюеру, другому журналисту Мэтт говорил, что название на самом деле шуточное, и они сочиняют музыку точно так же, как «Монти Пайтон» придумывает комедийные скетчи. Но неважно, нравится ли вам научно-фантастический колорит или элементы фэнтези, подобные Yes: так или иначе, это великолепное проявление рок-фривольности. Музыка вполне вписывается в концепцию «вестерна космической эпохи», а вот стихи о том, как дураки становятся лидерами, больше соответствуют антигосударственной тональности предыдущих треков. Но когда звучит последний рифф, который нацелен на то, чтобы спровоцировать максимальный погром в фестивальных фан-зонах, все разговоры о прог-излишествах просто разлетаются в прах под мощью одной из самых громких рок-концовок Muse; это нечто вроде Bohemian Rhapsody в версии от «Кловерфилда». Позже Крис назвал эту песню «40 лет истории рока, уместившиеся в шесть минут». То, что американский лейбл решил выпустить Knights Of Cydonia первым синглом в США, казалось одновременно безумным и смешным; то, что именно с этой песни начался настоящий успех Muse в Штатах – она вышла на десятое место в категории «Современный рок», – было и вовсе невероятно.

На этом Black Holes And Revelations закончился. Никаких больше грандиозных заявлений, никаких подрывных политических идей, тяжелее тоже уже было не стать. Альбом сам по себе стал откровением, показав, что Muse освоили новые жанры, которые обогатили их звучание и отправили их осваивать совершенно новые музыкальные территории – R&B, фанк, фламенко, мариачи. Он сделал их не только одной из самых крутых британских рок-групп, но еще и одной из самых экспериментальных и смелых – это признак долгого, плодотворного будущего, в котором они ни за что не попадут в накатанную колею, как многие другие знаменитые рок-группы, которые выпускали похожие пластинки до тех пор, пока фанатам не стало скучно.

Конечно же, обложка должна была стать не менее эпичной, так что группа снова обратилась к Сторму Торгерсону; на этот раз он придумал сюжет с четырьмя всадниками Апокалипсиса, которые сидят за столом на фоне пустынного красного марсианского пейзажа. Фотографию сделали в Испании, в полумиле от основного испытательного полигона испанских ВВС. На столе перед всадниками паслись четыре коня разных мастей, слишком маленькие, чтобы на них можно было ездить – это обозначало, что грехи всадников намного переросли их лошадей. Бледный конь изображал смерть, рыжий – войну, черный – голод, а белый – Антихриста, и на каждом из всадников были надеты костюмы, символизирующие недуги человечества. Апокалипсис по Сторму был очень современным: сами четыре всадника изображали жадность, паранойю, религиозную нетерпимость и нарциссизм; если вы заметили, у Жадности коней больше, чем у всех остальных всадников.

Изображения в буклете были не менее важными и провокационными: фотография комплекса HAARP на Аляске, эллиптическая галактика M87 в созвездии Девы, которая привлекла внимание Мэтта, потому что из нее выходил столб материи, скорее всего, появившейся из сверхмассивной черной дыры, и, наконец, синий инверсионный след от самолета в отсутствие самого самолета – намек на секретный гиперзвуковой самолет «Аврора». Black Holes And Revelations содержал в себе массу намеков, подсказок и скрытых смыслов, в которых увлеченному уму можно было копаться очень долго.

А теперь – что иронично для пластинки, настолько заполненной секретами, – им нужно было всего лишь несколько месяцев подержать ее при себе.

* * *

Меры безопасности, окружавшие релиз Black Holes And Revelation, были не хуже, чем в Форт-Ноксе. Большие альбомы стали регулярно «сливать» в Интернет еще до релиза, и лейблы убедили себя, что это очень сильно сказывается на продажах, так что применялись самые разнообразные планы и трюки, чтобы до релиза доступ к музыке могли получить только рецензенты. По самой меньшей мере на компакт-диски наносили водяные знаки, чтобы их можно было отследить, если они вдруг всплывут в сети, и такие диски всегда упаковывали в картонные коробки с желто-черными диагональными полосами (намекая на полицейские заграждения) и предупреждениями о том, что за распространение музыки ждут суровые кары. Среди других мер – рецензентам разрешали слушать альбомы только под наблюдением в офисе лейбла или же устраивали специальное групповое прослушивание для журналистов (например, Radiohead устроили такое для Kid A; многие на этом мероприятии играли в «виселицу», а один журналист вообще уснул).

Меня наняли писать биографию для пресс-релиза Muse в рамках рекламной кампании Black Holes And Revelations, так что я услышал альбом одним из первых «простых смертных», не принадлежавших к окружению или менеджменту группы, и к диску, который мне выдали (Take A Bow на нем все еще называлась Hex, а Assassin – Demonocracy) в марте 2006 года, прилагался контракт, который я обязан был подписать; по его условиям Muse, по сути, получали право вырезать мои внутренности и отдать их на корм гиенам, если музыка всплывет в сети. Использовались самые современные меры безопасности: когда альбом все-таки выпустили для прессы, он был загружен в наушники – MP3-плееры, которые по нажатию клавиши проигрывали только Black Holes и с которых – как считала группа – скачать песни будет невозможно.

Впрочем, такие бешеные (и технологически продвинутые) фанаты, как у Muse, к тому времени были готовы пойти на все, чтобы как можно скорее услышать новую музыку. Группа впервые за десять месяцев, прошедших с Live 8, выступила вживую на шоу One Big Weekend от Radio One, прошедшем в Кемпердаун-парке в Данди 13 мая; в сет из семи песен вошли и три композиции с Black Holes: Starlight, Supermassive Black Hole и Knights Of Cydonia. Muse были ошеломлены, увидев, что на Knights зрители с ума посходили; они остались очень довольны тем, что такой вроде бы неудобоваримый трек сразу же пришелся зрителям по вкусу, а конечный рифф очень хорошо «зашел». А затем через несколько недель они снова поразились, увидев, что в Интернете появилась версия Knights Of Cydonia, но исполненная не Muse. С одного этого выступления какой-то фанат выучил песню с пугающей точностью и записал собственную версию, которую выложил публично.

Группа была немного не в форме из-за длительного отсутствия гастролей, но концерт в Кемпердаун-парке, где они выступили вместе с Razorlight, Bloc Party, Primal Scream и Dirty Pretty Things, стал запоминающимся по нескольким другим причинам. Во-первых, раздумывая над тем, как исполнять новые песни вживую, Muse поняли, что в составе трио их сыграть просто невозможно, так что пригласили четвертого участника, Моргана Николлса, который играл на басу, пока Крис в 2004 году лечил травмированную кисть, играть на синтезаторах и крутить всякие ручки а-ля Kraftwerk. Кроме того, именно там впервые появилась новенькая, дорогущая прозрачная акриловая барабанная установка Доминика – после того как Мэтт стал заказывать у Хью Мэнсона гитары индивидуальной конструкции, которые все больше походили на космические корабли (на этом концерте Мэтт впервые представил «Kaoss-Мэнсона» со светящимся тачпадом), Дом тоже захотел иметь собственный футуристический подписной инструмент. Так закончились славные дни, когда Мэтт мог спокойно громить установку Дома после концерта, отлично зная, что по пути на следующее выступление они легко купят такую же.

Исполнение Supermassive Black Hole под фонограмму на телепередаче Quelli Che il Calcio в Милане, пожалуй, стало провалом всех мер безопасности. Буквально через несколько дней после выступления в Интернете уже стала циркулировать версия в хорошем качестве[155], и у начальства Muse не осталось иного выбора, кроме как выложить песню в идеальном качестве на сайте для скачивания, чтобы подставить подножку пиратам: они понимали, что из-за такого хода могут потерять немало продаж для чартов, но в то же время и осознавали, что фанаты Muse подняли вокруг песни такой шум, что все равно скачали бы ее нелегально. Так что песню сначала выложили для платного скачивания (вместе с рингтоном) в ту же секунду, как она впервые прозвучала по радио, и она пряталась на дне чартов (в которых теперь учитывали и «официальное» скачивание) шесть недель до полноценного релиза 19 июня – в сопровождении любимой концертной песни 2005 года, Crying Shame.

Если фанаты Muse уже давным-давно скачали Supermassive Black Holes, то вот интенсивная ротация по национальному радио нашла огромную разношерстную аудиторию: фанковые грувы и фальцеты а-ля Бек понравились дневным радиослушателям, которые, возможно, даже и не подозревали, что Muse – хард-роковая группа. Кроме того, в апреле в Лос-Анджелесе был снят слегка пугающий клип; режиссером выступила Флория Сигизмонди – группе понравились ее клипы для Мэрилина Мэнсона, а также на Blue Orchid, песню White Stripes. Для Muse она сняла видео, в котором участвовали танцоры, одетые в лайкровые костюмы, закрывавшие даже их лица, а у группы, одетой в черное, на белые маски проецировались изображения их лиц. Все выглядело странно и зловеще, но песня поднялась на четвертое место в британских чартах, несмотря на слив в Интернете. Muse больше не надо было полагаться на напоминавшую культ фан-базу, которая раскупает каждый сингл в нескольких форматах, чтобы добраться хотя бы до первой десятки чартов; они по-настоящему прорвались в мейнстрим.

7 июня (этого было не избежать) в Интернет слили моноверсию всего альбома, которая звучала так, словно ее записали с одного MP3-наушника. Но Muse уже задумали слишком много планов до релиза, чтобы все бросить и спешно отправить альбом в магазины. В июне у них было запланировано семь телевизионных, радио- и интернет-шоу: на TRL в Падуе, на Canal+ в Париже, а в Лондоне – концерт для AOL в Ковент-Гарденском госпитале, а также выступления на T4, Top Of The Pops и Friday Night With Jonathan Ross. В день слива альбома у них был полноценный разминочный концерт в миланском «Роллинг-Стоуне», где они впервые исполнили вживую Invincible и Map Of The Problematique. А еще им предстоял специальный концерт для фан-клуба в «Шепардс-Буш-Эмпайр» 28 июня, на который билеты раздавали на сайте Muse бесплатно в качестве благодарности для самых лояльных последователей. Учитывая, насколько близки они были со своим онлайн-сообществом, концерт для Muse был невероятно важным, и, если честно, лишь стихийное бедствие могло помешать группе выступить…

* * *

Немецкий фестиваль Hurricane в 2006 году вполне соответствовал своему названию – «Ураган». За день до него Muse дали свой первый полноценный фестивальный концерт в году, выступив хедлайнерами на Southside в Нойхаузен-об-Экке, и все прошло лишь с несколькими мелкими помарками – Мэтт ошибся во вступлении New Born и концовке Stockholm Syndrome, а на Feeling Good отказался работать мегафон, – так что на Hurricane группа прибыла в боевом настроении, готовая завоевать мир. К сожалению, у мира были другие планы. Когда группа вышла на сцену, чтобы отыграть свой хедлайнерский сет, небо внезапно почернело от грозовых туч, мощный ветер просто оторвал от сцены задник, и за тридцать минут на Шессель, близ Гамбурга, вылились двадцать сантиметров дождя; буря была поистине библейских масштабов. Группа была готова выступать даже в таких условиях, но организаторы из соображений безопасности все-таки отменили концерт и эвакуировали группу, а техники Muse отчаянно боролись с штормовками и канатами, пытаясь спасти потрепанную аппаратуру. Небо, похоже, все-таки было готово устроить Muse апокалипсис, который они так давно просили.

Кое-какая часть аппаратуры вышла из строя из-за дождя, так что Muse даже не были уверены, что именно будет работать, а что нет, выходя на сцену «Шепардс-Буш-Эмпайр» для фан-клубовского концерта под названием Empire Strikes Back. Для группы этот концерт был очень важен: они не только собирались сыграть бóльшую часть нового альбома (всего прозвучало восемь песен) для своих самых ярых поклонников, а также съемочной группы MTV, но и впервые показать сценические декорации, которые будут сопровождать их по всем фестивалям вплоть до Carling Weekend. У них впервые было достаточно времени между окончанием записи и началом гастролей, чтобы по-настоящему распланировать сценическое шоу. Три огромных экрана обрамляли сцену, показывая отлично подобранные визуальные образы: фейерверки в кульминации Invincible, марширующие и танцующие на шестах роботы на Supermassive Black Hole, галактики, несущиеся на сверхсветовых скоростях, на Starlight. Черные ящики выпускали потоки света, а ряд прозрачных трубок, оплетенных светящимися неоновыми пружинами, стоял вдоль задника сцены, словно пробирки безумного ученого; поначалу Мэтт – в тот вечер одетый в черную рубашку с белыми подтяжками и покрасивший несколько прядей в прическе в красный цвет – хотел поместить в них манекены, чтобы все выглядело похожим на кибернетические матки, но группа решила, что это будет как-то слишком. Вся сцена очень напоминала китчевый, в духе шестидесятых, капитанский мостик космического корабля.

Несмотря на повреждения от дождя, шоу вышло триумфальным: начался концерт с Take A Bow, а потом Мэтт вставлял классические хиты вроде Bliss, Hysteria, New Born и Plug In Baby между треками с Black Holes And Revelations, к которым (уже даже удивляться не стоит) публика знала все слова. Для Feeling Good и сольного исполнения Soldier’s Poem Мэтту вывезли на сцену фортепиано, а Knights Of Cydonia, гимн, уже прославившийся как доблестный убийца фестивалей, получил в закрытом помещении такой же восторженный прием, как и на открытом воздухе. Мэтт закончил песню в позе эмбриона, поцеловав сцену.

Приближался день выхода Black Holes And Revelations, и Muse отправились восстанавливать концертную форму и отрабатывать новый сет-лист, выступая хедлайнерами на фестивалях – Rock Werchter в Германии, Eurockeenness во Франции, Quart в Норвегии, среди прочих, – а в прессе стали появляться первые интервью об альбоме, которые дали в мае и июне. А в них, среди разговоров о марсианских пирамидах и правительственных заговорах, Мэтт излагал свои политические идеи, воодушевленный политической открытостью и честностью альбома.

Он считал, что нам осталось всего несколько месяцев до Третьей мировой войны. Что демократия – это ложь, а новости – постановка, создающая фальшивую реальность, в которой мы живем, словно пленники; что разница между обычной жизнью и реалиями мира такая же резкая, как в «Матрице». Что быть «обычным» – значит быть частью системы, которая обращает тебя в рабство со школы; тебя забирают у родителей в самом впечатлительном возрасте, кормят ложью, заставляя поверить, что западная цивилизация справедлива, праведна и стабильна, хотя на самом деле это не так, и ты превращаешься в раба банкиров. На самом деле, чтобы самому освободиться от этого рабства, Мэтт держал почти все свои деньги либо наличными, либо покупал на них что-то, либо просто раздавал. Он читал «Искусственный террор» Вебстера Тарпли (да, этот парень явно предпочитал не женские романы; собственно, он искренне считал, что за книги, заказанные на Amazon, ФБР уже внесло его в какой-нибудь список), в котором говорилось, что настоящую информацию о том, что происходит, всячески скрывают, что при прямой поддержке государств проходит множество операций под «ложным флагом»: они сами помогают террористам, планируют или даже просто выдумывают террористические акты, чтобы заставить население поддержать их военные маневры. Он считал, что 11 сентября тоже подходит под эту категорию – явная «работа изнутри», которой либо никто не мешал, либо ее помогли провести в рамках заговора под названием «Проект нового американского века»: этот план составили правые неоконсервативные писатели в девяностых, утверждавшие, что Америке нужно событие уровня Перл-Харбора, чтобы оправдать вторжение на Ближний Восток, и политика Джорджа Буша идеально ему соответствует. Он говорил, что всем нам скоро вживят микрочипы, что идентификационные карточки – это всего лишь первый шаг к обществу «Большого Брата». А еще он утверждал, что есть очень простые средства, которые могли бы решить все проблемы человечества с энергией, но энергетические компании скупили их и скрывают всю информацию.

Иногда поведение Мэтта казалось по-настоящему параноидальным. Он заявлял, что The Beatles – это организация прикрытия для мозгового треста, который промывал мозги американской молодежи. Он надевал для интервью амулеты, утверждая, что их для него сделал ученый, чтобы защитить его от электромагнитных лучей; он не знал, как они работают, но на радиационных изображениях людей, носящих эти амулеты, виден невидимый энергетический щит вокруг них. А еще с совершенно серьезным лицом он рекомендовал книгу бильярдного комментатора Дэвида Айка, ставшего мистиком-визионером, под названием «Истории из петли времени», говоря, что первая половина книги состоит из теорий заговора, которые выглядят вполне осмысленными, но даже ему трудно поверить в заявление Айка, что Джордж Буш – родственник королевы Елизаветы II по линии рептилоидов, которая непрерывно длится тысячи лет, с тех времен, когда Землей правили разумные ящеры.

Мэтт точно знал, что делает, поддерживая свой имидж главного безумца рока: через несколько недель, во время долгой серии интервью в Нью-Йорке, очень усталому Мэтту требовался отдых, так что он убедил представителей лейбла, которые за ним присматривали, что прослышал, что метеорит вот-вот уничтожит Манхэттен гигантским цунами, так что он не может никуда выходить из комнаты в ближайшие сорок восемь часов. А когда он все-таки вышел из номера, то настоял, что все интервью в тот день будет давать на борту вертолета, летящего над городом – на случай, если волна все-таки ударит.

А поскольку Black Holes привлек еще более лихорадочный, чем когда-либо, интерес прессы, со страниц журналов стало слетать огромное количество интересных фактов. Теории заговора привлекли на концерты Muse буквально сотни нью-эйджеров с хрустальными шарами и картами таро. Мэтту нравилась идея слетать на Марс, чтобы записать альбом в невесомости, и он даже обратился к одному другу, основателю X Prize (фонда, который предлагает награду в миллион долларов за инновации, полезные для человечества), чтобы тот помог ему достать один из первых билетов на Virgin Galactic. Доминик только что вернулся из отпуска на Виргинских островах и не проводил в Тинмуте больше трех дней подряд уже лет десять. У него на рингтоне стоит фортепианная пьеса, похожая на одну из вещей Мэтта; на автоответчике Мэтта – пукающие звуки, и ему пришлось сменить номер телефона после того, как итальянские фанаты узнали, где он живет. На Криса недавно накинулась толпа семилетних поклонников, когда он забирал детей из школы. Несмотря на нестабильные отношения, из-за которых они чуть ли не каждый день расставались, Мэтт безумно влюблен в свою подругу, с которой они вместе уже три года, и собирается провести свадьбу под водой. Его раздражает телесериал «Остаться в живых», но просто потряс первый в жизни стадионный концерт в качестве зрителя – он сходил на U2 в Милане. Они не играют вместе в покер с тех пор, как после одной игры не разговаривали три дня. У них коллективный нервный тик, из-за которого они много зевают перед концертами, и они часто хохочут, как школьники, над своими дурацкими выходками. У Мэтта девять штрафных баллов в правах из-за неправильных поворотов направо, он купил два классических американских автомобиля, потому что страховка на них очень недорогая (хотя в Италии он водит «Фольксваген Жук» своей девушки), и не может жить без чая с лимоном. Они недавно перестали останавливаться в гостиницах под фальшивыми именами: Мэтт обычно называл себя «Гектор Берлиоз», а любимым именем Дома было «Серджо Джорджини», имя, которое выдумал Дэвид Брент из сериала «Офис», когда начальник спросил его, кто дизайнер его кожаной куртки. Мэтту нравятся The Strokes, потому что он считает, что они звучат как Muse. Дом хочет заняться дайвингом, а Мэтт – купить скутер, чтобы быстрее передвигаться по огромным залам, где они сейчас играют. Они считают себя самой уникальной группой Великобритании и несравненными на современной рок-сцене; они согласны, что, скорее всего, являются лучшей концертной группой в этом рукаве Млечного Пути, но не готовы утверждать то же самое в масштабах всей Вселенной, потому что там может найтись какая-нибудь совсем уж странная хрень.

Невинные обрывки в большой заговорщицкой схеме, но любая мелочь была полезна. К тому времени как Black Holes And Revelations вышел на Warner Bros Records в Великобритании[156] 3 июля 2006 года, его предшественник Absolution разошелся огромным тиражом 2,8 миллиона экземпляров. Но даже эта цифра вскоре показалась карликовой. За первую неделю в Великобритании было продано 100 000 копий Black Holes, и альбом провел две недели на первом месте. Позже он вышел на первые места в семи странах, в том числе Австралии и Ирландии, и попал в топ‐10 на всех территориях, где выходил, не считая Бельгии, где занял одиннадцатое место. Потрясающее достижение, но в одной стране Muse почувствовали это особенно сильно.

* * *

День, в который Muse вышли на сцену «Дизайн-Центра» в Сан-Франциско, чтобы начать первый аншлаговый тур по пятнадцати городам США и Канады, который длился с 18 июля по начало августа, стал своеобразной небольшой победой для Великобритании. Ожидалось, что дебютный альбом Тома Йорка из Radiohead The Eraser выйдет успешным, и он оправдал эти ожидания, дебютировав на втором месте в чарте Billboard, но в ту же неделю в первую десятку пробилась и еще одна британская группа; впервые более чем за год два британских исполнителя дебютировали в топ‐10 американских чартов за одну неделю. Ибо на девятом месте в чарте крупнейшей музыкальной территории Земли шел альбом Muse Black Holes & Revelations, продажи которого в первую неделю составили 48 000. Если помнить, что Absolution в 2004 году занял в американских чартах 107-е место, а Origin Of Symmetry, вышедший в прошлом году, тоже особых лавров не снискал, то семь лет спорадических попыток Muse пробиться в Америке наконец-то сделали их мгновенной сенсацией.

Концерты оказались под стать их новому положению «Новой британской надежды». 19 июля Muse отыграли самое большое на тот момент американское хедлайнерское шоу в Америке в 5700-местном «Грик-Театре» в Лос-Анджелесе, и звезды на самом деле засияли. Джастин Тимберлейк, Хэйли Джоэл Осмент из фильма «Шестое чувство» и Пэрис Хилтон прошли на концерт бесплатно, чтобы увидеть типичное убойное выступление Muse, на котором Мэтт отыграл все соло к Plug In Baby, держа гитару на голове. Muse, впрочем, не особенно впечатлило внимание гламурной молодежи; когда Пэрис Хилтон попросила о встрече с группой за кулисами, они ей отказали, заявив, что их уже ждет частный самолет, потому что они должны сегодня ночью выступить в Тулузе[157]. Хэйли Джоэл Осмент же остался настолько впечатлен концертом, что умудрился перевернуть свой автомобиль Saturn 1999 года, наехав на столбик на обратном пути.

На вершине сет-листа менялись Take A Bow, Knights Of Cydonia и Map Of The Problematique; Muse за месяц гастролей по США довела до ума просто убойный сет. Типичный порядок песен на американских гастролях был таким: Take A Bow, Hysteria, Map Of The Problematique, New Born, Assassin, Butterflies And Hurricanes, Supermassive Black Hole, Sunburn, Soldier’s Poem, Starlight, Invincible, Plug In Baby, City Of Delusion, Stockholm Syndrome, Time Is Running Out, Knights of Cydonia, хотя иногда звучали также Apocalypse Please, Hoodoo, Forced In и Bliss. Они побывали в Денвере («Филлмор-Аудиториум»), Чикаго («Арагон-Болрум»), Детройте («Стейт-Театр»), Торонто («Докс-Концерт-Театр»; возле зала Дом, Крис и Том Кирк нашли картодром и устроили гонку под аплодисменты фанатов, собиравшихся на концерт) и Нью-Йорке («Хаммерстейн-Болрум»), приводя в восторг в среднем по четыре тысячи фанатов за вечер, а потом отправились в Японию, чтобы выступить на фестивале Summer Sonic, проходившем на двух стадионах; они сыграли на разогреве у Linkin Park, но выше My Chemical Romance. В Японии Black Holes And Revelations за месяц уже разошелся бóльшим тиражом, чем Absolution – за два года, и, уже привыкнув в шуму и немыслимой скорости японской жизни, группа решила устроить себе праздник, так что они позвали подруг и родных (Доминик был особенно рад подарить маме эту поездку, потому что в день ее 60-летия выступал в Монреале и не смог поздравить ее лично), побывали в древних святилищах в Киото, опустошили запасы лучшего алкоголя в «Бар-Роке» в Осаке вместе с Lostprophets, а Дом все это время носил ярко-желтые, почти канареечные брюки.

К сожалению, сами концерты получились не настолько приятными. 12 августа, в первый вечер на «WTC – Стадионе» в Осаке (по сути – огромной парковке, окруженной гипсокартонной стеной), у Мэтта возникло сразу несколько технических проблем с гитарой, так что он в конце концов бросил ее на пол своему технику, не стал играть Map Of The Problematique и ушел со сцены раньше времени. В микроавтобусе, возвращаясь в гостиницу (машину окружили фанаты, фотографируя музыкантов на мобильные телефоны через окна), он сказал, что это, пожалуй, самое близкое к плохому концерту Muse, что было на его памяти. На следующий день на «Марин-Стадионе» в Токио все прошло лучше, но даже тогда группу едва не постигла катастрофа. Через несколько часов после того, как они ушли со сцены, стадион пострадал от землетрясения – еще одной попытки богов рока поразить этих земных язычников.

Еще четыре европейских фестиваля – Frequency (Австрия), Switzerland Open Air (Швейцария), Lowlands (Голландия) и Eden Project (Корнуолл); последний был достаточно близко к «Сомиллс», чтобы местные потом могли утверждать, что слышали Supermassive Black Hole, – и Muse уже готовы были взять очередную карьерную веху, возможно, самую важную в жизни.

После испорченного неполадками шоу 24 августа на стадионе «Мидоу-бэнк» в Эдинбурге, где собрались шестнадцать с половиной тысяч шотландцев (со сцены Мэтт списал все на нового гитарного техника), Muse поехали на юг, чтобы подготовиться к своим легендарным хедлайнерским сетам на Carling Weekend. Другие хедлайнеры 2006 года тоже выкидывали свои трюки – Franz Ferdinand заполнили сцену барабанщиками, а Pearl Jam, ну, надели интересные футболки, – но Muse вложили в планирование шоу больше всего усилий. В конце концов, именно там, на концерте Rage Against The Machine на Редингском фестивале, родилась мечта, так что нужно было устроить нечто особенное. Они хотели выпустить на сцену гигантского робота (менеджеры отказались). Потом они попросили разрешения сбросить на зрителей миллион гигантских шаров или подвесить на вертолете прожектор в форме космического корабля (промоутеры запретили из соображений безопасности). Тогда они задействовали всю стадионную пиротехнику, до которой удалось добраться: языки пламени перед сценой, которые, сработав, обожгли Крису лицо, фонтан фейерверков на заднике и гигантский экран шириной во всю огромную сцену. Когда во время выступления Muse в Лидсе на следующий день началась сильнейшая гроза, многие подумали, что это спецэффекты[158]. В Рединге было много разговоров по поводу того, что в субботу развернется битва между Muse и Arctic Monkeys, выступавшими перед ними, за корону «Лучшей группы фестиваля». Достаточно было посмотреть на счет, выставленный Muse за фейерверки, чтобы понять, что Arctic Monkeys снесло со сцены так далеко, что им даже не пришлось брать гастрольный автобус, чтобы добраться до Лидса.

Мэтт провел день перед концертом в Рединге в лондонском Гайд-парке: он читал газету, успокаивал нервы возле Серпантина, не думал о том, что в тот день ему предстоит играть главный концерт своей жизни перед 50 000 зрителями в Рединге. Но вот вечером он просто вырвал все поле из земли с корнями. Начался сет с Knights Of Cydonia для максимального отжига, закончился на Take A Bow для мощной оперной кульминации, а сам Мэтт надел футболку с надписью Google Video: Terror Storm, имея в виду весьма противоречивый документальный фильм американского режиссера Алекса Джонса, в котором тот объявляет террористические акты «работами изнутри»; в общем, Muse нанесли самый мощный нокаутирующий удар всего уик-энда. NME объявил это выступление «Лучшим концертом нового тысячелетия», и Мэтт понимал, как они себя чувствовали; он и сам был настолько возбужден после сета, что просто не смог уйти со сцены перед вторым выходом на бис, где они сыграли Time Is Running Out, Stockholm Syndrome и Take A Bow, и остался стоять, наслаждаясь аплодисментами.

А когда Muse наконец ушли со сцены, исполнив свою величайшую мечту – выступить хедлайнерами на главной сцене Рединга, – можно было биться об заклад, что Дом, по традиции Muse, спросил Мэтта, удалась ли карьера.

И Мэтту пришлось ответить, что удалась. Muse в самом деле добились всего, чего хотели.

А теперь пора ставить новые цели.

Мэтт Беллами

Лондон, весна 2006 года

Как вам было в Миравале?

Уединенное место, отрезанное от мира, да еще и винный сезон, а это очень хорошо. Еще это бывший замок тамплиеров, и мы увидели некоторые секретные проходы, которыми они пользовались. Там жила целая куча странных летучих мышей, которые возвращались каждую ночь; ты их не слышишь, они просто летают повсюду. Одна из них врезалась в столик для настольного тенниса, и я посмотрел ей в лицо. Вы когда-нибудь видели близко морду летучей мыши? Жуть полнейшая. Она похожа на дьявола. Пока мы там жили, Дом читал «Код да Винчи», и мы решили, что стоит здесь поискать Грааль – разжечь факелы и немного поиграть в Индиану Джонса; единственная проблема – в этих секретных проходах воды по пояс, так что слишком далеко мы не ушли. Если уж на то пошло, мне эти места очень напомнили Девон. Большинство песен было написано там – в тихом месте, полностью отрезанном от нашей обычной жизни, когда мы постоянно в дороге. Мы вернулись к более простому образу жизни, происшествие на «Гластонбери» заставило нас так сделать.

Во французской студии у нас не было телевидения, только Интернет. Так что мы слушали интернет-радио – это очень интересно, потому что мы слушали радио из Индии, Ирана или таких мест, о которых и не знали раньше. Мы немало времени потратили, слушая и пропуская через себя другую музыку. Когда я жил на севере Италии, я познакомился со скрипачом по имени Мауро, и тот познакомил меня с южноитальянской музыкой XIX и XX веков, этакой смесью ближневосточной и западной музыки, и мне это показалось интересной концепцией. Когда люди слышат Эннио Морриконе, первая ассоциация у них – Клинт Иствуд, стреляющий из пистолета, и у меня тоже так было, но я понял, что южноитальянская музыка напоминает нам о пустынях. Я нашел это интересным – не только потому, что тогда происходило в мире, – и это была одна из новых вещей, которые я узнал.

Думаю, южноевропейские элементы определенно появились в нашей музыке потому, что мы жили во Франции и ездили туда-сюда – до моего дома в Италии было лишь несколько часов езды. Три последние песни на альбоме точно бы не появились, если бы мы там не жили. А еще жара, мы впервые в жизни работали в солнечной стране, это совершенно другой опыт. Ну а поездка в Нью-Йорк стала противоположным опытом. Если бы мы остались во Франции и закончили альбом там, у нас бы определенно вышел настоящий прог. Песни вроде Knights Of Cydonia были бы длиной минут двадцать. Поездка в Нью-Йорк почему-то заставила нас, что называется, подтянуться, и в музыке стало больше грува. В песнях вроде Starlight, Supermassive Black Hole и Synthetic Dreams [на альбоме вышла под названием Map Of The Problematique] был совсем другой грув, они радикально изменились, когда мы приехали в Нью-Йорк; не знаю, может быть, это все из-за атмосферы города или еще чего-то такого. Контраст получился отличный, потому что, если честно, из-за изоляции мы уже начинали потихоньку лезть на стенку. Это было важно, потому что мы смогли усвоить новые веяния и удалиться подальше от своего прошлого и каких-либо ожиданий; все необычные элементы были придуманы в Миравале, но вот основная запись проходила в Нью-Йорке. Вокруг кружил дух Хендрикса, а однажды Боуи зашел к нам поздороваться. Это было как-то связано с пятидесятым чего-то-там Джона Леннона, он зашел, и нам было очень приятно получить одобряющий кивок от старика. У нас была запланирована партия шейкера и акустическая партия, но мы подумали, что раз уж он пришел послушать, то просить его что-нибудь сыграть будет немного дурным тоном.

Вы начали альбом с Take A Bow, чтобы обозначить своеобразный переход от Absolution?

Поначалу мы хотели этой песней заканчивать альбом, но потом решили, что будет хорошо начать с самой пафосной и навороченной вещи, которую мы сделали, как с текстовой, так и с музыкальной точки зрения. Песня просто нарастает от начала до конца, а заканчивается, как по мне, смешной кульминацией. Это словно концовка – потом нам легко оказалось перейти к чему-нибудь другому, потому что в какой-то мере это заключение прошлого альбома. Есть определенные элементы, на которые повлияли идентификационные карточки и прочее подобное, и, конечно же, это связывается с книгой Откровения. В песне говорится о времени, когда люди ничего не смогут купить, не имея номера, или даже не смогут существовать без номера. Вся вот эта история с идентификационными картами задает настроение: вместо того, чтобы звать тебя на собеседование, они просто возьмут у тебя карточку. Они получат твою медицинскую историю, финансовую историю и вот это все. Возвращаясь к песне – это одна из причин, по которой ад поднимется на землю, как говорится в Откровении, но эта песня адресована тем, кто наверху – тем, кто заключает сделки по оружию, энергии, фармакологии…

На альбоме поднимаются темы войны, смерти, восстания, лжи, сражений, злого рока…

Как обычно, а? Есть что-то от Нового мирового порядка, да. Чувство бессилия маленького человека, ну, примерно, «Черт возьми, какая у нас власть есть хоть над чем-нибудь? Делает ли вообще государство хоть что-то?». Я не знаю. Я даже уже не знаю, за что именно голосую, когда иду на выборы. Все вот эти вещи двигаются в направлении… ну, я бы не сказал, что прямо апокалиптическом, но в сторону больших перемен. Если сложить вместе всю эту огромную кучу вещей, то возникает ощущение, что что-то произойдет в ближайшие десять лет. Страхи и надежды, связанные с этим, определенно появляются – это первый альбом, на котором я на самом деле верю, что мы движемся в этом направлении. Изменения климата, нефтяной кризис, войны повсюду, причем никто не понимает, почему они начинаются – некоторые из них, очевидно, ради нефти или еще чего-то такого. Но видится в этом организованный хаос, который специально создан по какой-то причине. Я не из тех людей, кто скажет: «Нужно что-то менять», для этого слишком поздно.

Assassin – песня о восстании?

Думаю, да. Мне кажется, мы уже приближаемся к этому времени. Посмотрите на протесты во Франции – масштабы и уровень протестов на самом деле мало связаны с тем, против чего они протестуют. Мне кажется, за всем этим есть что-то, что люди интуитивно ощущают, особенно молодое поколение. Нам кажется, словно мы родились в какой-то заранее созданной ситуации, в которой мы на самом деле ничего не сможем контролировать. Еще у нас стареет население, и этот фактор контроля немного раздражает. В этом альбоме я выразил свой пессимизм и раздражение, но при этом я не против революционных ходов, и мне даже не будет стыдно, если я разожгу небольшой бунт, если он будет для доброго дела.

Что вызвало у вас такие анархические идеи?

Зависит от того, насколько глубоко копать – если вы хотите поговорить о том, что происходит вне планеты… На самом деле во многом меня спровоцировали книги об энергетическом кризисе. Я почитал несколько книг о выживании – купил книгу «Решись и подготовься», в которой рассказывается, как хранить еду двенадцать лет и очищать воду от урана, вот такое, и теперь я знаю, как все это делается. Это направило меня по опасной дороге; изменения климата – это реальная большая проблема, я смотрю на то, что происходит с погодой, и некоторые люди всерьез верят, что погодой уже начали управлять. К тебе движется большой шторм, а тут появляются две огромные вилки, щекочут огромный ураган, и он уходит к морю. Происходят какие-то странные вещи. Контроль над погодой, пандемии, все такое. Можно посмотреть на это все, и тебя охватит страх, или ты скажешь, что этим всем специально управляют, чтобы люди не высовывались. Или подумаешь: «Да хрен со всем этим, пошли бухать». Мы, как группа, объединяем в себе все три эти реакции. Сначала у тебя желание сражаться и что-то менять, потом ты пытаешься объяснить всем, что нам конец, а потом хочешь напиться, посмеяться и забыть об этом всем, просто раздолбать гитару и посмеяться. Все эти реакции заметны на альбоме.

Через сколько времени Muse перестанет быть группой и превратится в военное движение? Вы смогли бы когда-нибудь стать Председателем Мэттом?

Надеюсь, что нет, я уж точно не хочу быть публичным политиком. Мне очень неловко и почему-то стыдно, когда я вижу эти знакомые лица; все знают, кто они, эти любители проповедовать и притворяться, что меняют мир. Для меня сам тот факт, что эти люди имеют состояния в 400 миллионов фунтов, и есть главная проблема Земли. То, что эти люди говорят о проблемах, я считаю неприятным, постыдным и невероятно лицемерным, так что я определенно надеюсь, что никогда не попаду в эту категорию.

В Starlight космос используется в качестве метафоры для эмоционального вакуума?

Космос там потому, что, во‐первых, мы явно именно оттуда появились, и, во‐вторых, именно туда мы уйдем. Нам в школе столько всякой чуши рассказывают о космосе – посмотрите просто на Землю. Все думают, что Земля когда-то была Пангеей, большим комком суши с одной стороны планеты. Глупости. Земля растет. Это увеличивающаяся сфера. Если посмотреть на континенты, то они сходятся друг с другом со всех концов, а если сжать Землю обратно в маленький шарик, то все континенты совместятся и не будет воды. Вода появилась, потому что, когда Земля росла, континенты оторвались друг от друга, стали накапливать газы и все такое. Вот и с космосом то же самое: мы считаем, что владеем базовыми знаниями о разных вещах, но на самом деле это все неверно. Это, собственно, основа многого в нашей жизни: мы считаем, что все так, а потом оказывается, что все куда страннее и необычнее. Кроме того, все религии на Земле – это, по сути, интерпретации различных взаимодействий с инопланетянами, случившихся в последние несколько сотен тысяч лет. Я считаю, что мы пришли из космоса, наш дом – не этот маленький комочек.

Религия сводится просто к страху смерти, разве не так?

Никто не может сказать, что это на сто процентов верно, и страх – это, конечно, большой [элемент], но мы не знаем, с чем еще могли объединиться эти идеи, и я хочу в это верить. Так интереснее. Так просто лучше, чем верить, что все это появилось из ничего, из страха. В таком случае это, блин, скукота просто. Я точно уверен, что религии – это результат контактов.

Что такое сверхмассивная черная дыра?

Такая штука в центре галактики, которая засасывает в себя все звезды и планеты. На самом деле это довольно дешевая песня, простенькая. У меня есть девушка, и у нас проблемы, мы постоянно ссоримся, и поневоле начинаешь думать: «Как долго еще могут продолжаться эти ссоры?» Три-четыре года еще можно терпеть, но эта песня, возможно, в какой-то степени и о том, почему меня привлекает это сражение с женщиной. Почему я, блин, бьюсь башкой о стену? За этим что-то должно стоять.

Map Of The Problematique звучит так, словно Depeche Mode играют кавер на Queen для фильма о Джеймсе Бонде.

Есть такое чувство, которое появляется ближе к концу гастролей: неважно, сколько вокруг тебя народу, ты все равно чувствуешь одиночество, все начинает плыть перед глазами, казаться ужасным, и хочется поскорее от этого сбежать.

Центральные вещи альбома – две военные песни, Soldier’s Poem и Invincible, где говорится о войне как о взаимоотношениях.

Поначалу они были, по сути, одной песней – это сердце альбома, человек совершенно теряет надежду. Можно сказать, что Soldier’s Poem исполняется от лица солдата, который не понимает, за что сражается, людям, за которых он сражается, наплевать, и стране, за которую он сражается, тоже наплевать. Тяжкое ощущение. Большинство войн ведется за природные ресурсы, и стране, за которую сражается этот солдат, на самом деле наплевать, людям, за освобождение которых он сражается, наплевать, или они даже ненавидят его, а правительству все равно, выживет он или умрет. Я решил, что это будет хорошая тема – потеря надежды, отчаяние. А следующая песня – почти фантастический оптимизм, странный, почти мечтательный оптимизм. Эти песни связаны между собой: одна летит под откос, другая взлетает обратно.

Что такое Exo-politics?

Это песня о возможности якобы вторжения инопланетян, запланированного Новым мировым порядком. Некоторые люди считают, что в следующие десять лет случится вторжение инопланетян. Точнее, не вторжение, но инопланетяне появятся. Точнее даже, не появятся, но пойдут об этом разговоры. В Канаде уже были разговоры об экзополитике, их завел бывший министр обороны, он уже обсуждает возможность вывода в космос вооружений, чтобы защищаться от инопланетян, которые прилетят к нам. Можно посмотреть на это с двух сторон. Во-первых, нам действительно может грозить вторжение инопланетян, и мы должны делать оружие. Во-вторых, это может быть просто выдумкой, с помощью которой государства оправдывают наращивание военного бюджета. В Америке уже кончаются отговорки и оправдания, потому что все их тайные операции финансируются военными, и им нужно наращивать и наращивать бюджет, чтобы хватило на все секретные проекты. В общем, если вы увидите в новостях упоминания инопланетян или разговоры о необходимости размещать оружие в космосе, обязательно спросите себя: они просто все выдумывают, чтобы делать новое оружие, или же это все всерьез? Так или иначе, это, блин, страшно.

А как насчет City Of Delusion?

Это песня о мультикультурализме, его хороших и плохих сторонах.

А Hoodoo?

Это воспоминания о прежних отношениях. Я впервые смог оглянуться на свои первые отношения как на давно забытую вещь. Очень странно, когда начинаешь забывать подобное, и, мне кажется, это песня о том, как человек может прийти в твою жизнь, оставить в ней серьезнейший след, а потом просто уйти. Это, если хотите, песня об упущенных возможностях.

Knights Of Cydonia?

Это попытка объективного описания взлета и падения цивилизаций, как они появляются и пропадают. Это часть цикла. Если посмотреть в прошлое, так было всегда, но в конце песни говорится: давайте остановим все это, пусть в этот раз такое не произойдет. Эта песня для меня довольно личная, потому что на нее немало повлияла папина группа… Она затрагивает во мне что-то глубокое. Особенно гитарная партия в начале, это такой намек на связь с Джо Миком. Я просто на самом деле не задумывался об этом, когда рос, особенно в первые годы группы – я не думал о том, что делал папа. Мне кажется, эта песня – как раз связь с его работами. Когда мы делали альбом, нам всем понравилась эта песня, потому что она такая странная и забавная, и мы решили, что не вредно будет выпустить что-нибудь такое. Некоторые другие песни, вроде Supermassive Black Hole или Starlight, немного более прямолинейные, вертикальные, если хотите. Хорошо, что на альбоме есть и другие песни, вроде Take A Bow или Knights Of Cydonia, они более странные.

Доминик Ховард

Лондон, весна 2006 года

Сочиняя песни, ты показываешь, кто ты есть, и это потрясающее чувство – понимать, что вы можете объездить весь мир друг с другом в одном автобусе, но люди все равно меняются, и ты этого не замечаешь. Так что было очень приятно собраться и открыться друг другу. Мы очень сблизились и открылись музыкально. Многие наши альбомы уходили в разные жанры, но на этот раз все куда экстремальнее. Мы пробовали самые разные способы исполнения песен, постоянно делали радикальные повороты, смотрели, как лучше всего играется. Если что-то неправильно, ощущаешь определенный дискомфорт. Когда мы только начинали, это была куда более рóковая пластинка, от начала до конца. Это странный альбом, потому что он не показывает определенное направление для группы, а, скорее, смесь всего того, на что мы способны. [На] прошлом альбоме мы были близки к созданию «типичного» звучания группы, и на этот раз типичные элементы тоже есть, но есть и много всего другого. Мы стали еще разнообразнее.

У вас было много материала для работы?

Мы думали, не сделать ли двойной альбом, у нас было восемнадцать или двадцать песен, и мы думали, не записать ли два диска. Но чем больше работаешь над песнями, тем больше одни тебе начинают нравиться больше других. Когда мы решили записать очень разнообразный альбом, то поняли, что двойной альбом разнообразным сделать не получится. Мы купили кучу старых джазовых инструментов и стали пробовать играть на них разные песни… и даже, для смеха, наши старые песни. Под конец мы даже стали шутить: «Хорошо, давайте станем джаз-бандом!» Мы могли бы записать целый джазовый альбом как фортепианное трио, и я очень хочу это сделать, сыграть пару вечеров в клубе Ронни Скотта.

Чувствовали ли вы клаустрофобию во время записи?

Мы были настолько далеко от мира, что это вызывало еще больший страх. Мы говорили о том, как выжить после Третьей мировой войны. А потом внезапно оказались в нью-йоркском клубе и танцевали там.

Крис Уолстенхолм

Лондон, весна 2006 года

В прошлый раз было довольно очевидно, каким выйдет альбом, но на этот раз все было не так, в том числе потому, что музыки было очень много. Для нас важно было уделить каждой песне достаточно внимания, потому что в прошлом у нас бывали песни, которые не добирались до альбома, но потом переслушиваешь их и думаешь: «Если бы у нас было время их закончить, звучало бы отлично». Обычно мы торопимся, потому что у нас запланировано турне, но на этот раз мы решили дать себе достаточно времени, чтобы поработать над всеми песнями. На этом альбоме точно нет никакой фигни, сделанной второпях.

Глен Роу

Запись последнего альбома была странной, потому что я посадил их на свою репетиционную студию под моим офисом в Патни, а они там ничего не делали! Я спускался к ним по лестнице, а они сидели там: «Мы застряли, мы разговариваем». У них были репетиции, которые так ни к чему и не привели; они просто сидели, болтали о разном, спрашивали меня: «Как назвать наш лейбл?» – у них в ту пору была вся эта катавасия с Уорнерами, и когда они собрались в Мираваль, у них вообще не было никаких идей, они все еще обсуждали. Помню, Мэтт сказал мне: «Что думаешь о песне из вестерна, только в духе диско восьмидесятых?» Я ответил: «Звучит круто!» Но я не провидец, я не могу услышать или представить себе, что с этим можно сделать. Но он такой: «Эннио Морриконе и мощный дискотечный бит!» Он уже знал, чего хотел, и сказал мне: «Мы хотим записать альбом, где каждая песня передает разные эмоции, разные вещи». Я такой: «Разве эмоций не всего три?» Вы знаете, сколько всего есть эмоций? Они говорили и говорили друг с другом, потом Дом повредил палец, потом мы с ним съездили на велосипедах от Лондона до Брайтона, потому что это был первый День отца с тех пор, как его отец умер, и мы сделали это для благотворительности. Я не ездил на велосипеде уже несколько лет; а этот маленький гад каждый день проезжал на нем двадцать миль до репетиционной студии и обратно, чтобы привести себя в форму. Помню, я чувствовал себя взрослым парнем, которого обгоняет сопляк – младший брат, а потом еще и ждет, пока я его догоню! От Лондона до Брайтона в самый жаркий день с 1964 года! Добрался туда, выпил пару пинт, обратно мы поехали на такси, сходили на концерт Mötley Crüe, а потом поели карри. Замечательный был день. И я подумал, что это был идеальный способ прославить жизнь его отца, сделав что-нибудь сумасшедшее. Это было очень эмоционально – несколько раз, пока мы ехали на велосипеде, я смотрел на Доминика и сочувствовал ему. Он это делал в первую очередь для себя.

Какой была атмосфера в Миравале?

Мрачной, но я приезжал только в самом начале записи, мы с Домом болтали про барабаны, а еще пробовали ставить их на улицу, чтобы посмотреть, как они там звучат. Звучали они, кстати, ужасно. Даже не пробуйте такого никогда, звучит как говно, так барабаны записывать не надо. А потом, когда они все оборудовали, я уехал. Они были готовы отлично провести время и записать крутой альбом, но получилось у них не слишком много. Было как-то мрачновато, как-то странновато, они просто говорили. Говорили о том, не распустить ли группу и какой будет жизнь после Muse.

Они говорили всерьез?

Думаю, такие разговоры никогда не закончатся. Думаю, они достаточно умные ребята и понимают, что вечно это не продлится, но я лично не представляю, что они остановятся. Мне кажется, им просто нужно периодически проверять: «Где мы? Что мы делаем? Правильно ли поступаем? Так ли надо продолжать дальше?»

Что вы помните о Рединге?

Помню, я смотрел Arctic Monkeys, и в сравнении они выглядели просто как куча дерьма! [Muse] были созданы для этого дня. Вот когда я увидел плоды славы. У Мэтта был собственный автобус. Я позвонил ему и спросил, где он, а он был в Гайд-парке! Все было так странно: он приехал буквально в последнюю минуту. У Криса был собственный гастрольный автобус с семьей и няней, я зашел к нему в автобус поиграть с детьми и увидел, насколько это круто – приезжать на фестиваль с собственной гостиницей! Дом был в автобусе группы, который тогда возил только Дома, Моргана, Тома и кое-какие вещи, но если бы Мэтт приехал на своем автобусе, это были бы три пустых сосуда. Но потом пришел Крис, словно джентльмен на семейной прогулке, и день был нормальный. Помню, атмосфера была очень забавная. Они просто смеялись, никаких нервов. А потом приехал Мэтт, слегка нервничавший, и я собирался уйти. Он сказал: «Нет-нет, все нормально, заходи. Это просто концерт, и все». Это было очень волнующе, но они все еще пытались осознать тот факт, что выступают хедлайнерами на Редингском фестивале. И они отыграли его на десять из десяти. Просто невероятно. Концерт становился все мощнее, мощнее и мощнее, до сумасшествия. Это на самом деле один из моих любимых концертов Muse.

Мэтт Беллами

Мадрид, октябрь 2006 года

(Печатается с любезного разрешения IPC Media)

Как прошел Рединг?

Хорошо, это был важный момент для нас, потому что мы из Уэст-Кантри, так что не слишком часто бывали в Лондоне. Мы ездили на фестивали, потому что там можно посмотреть все группы, которые хочешь увидеть, за очень короткое время. Я ездил в Рединг как фанат где-то четыре-пять раз, на «Гластонбери» тоже, но в Рединге, помню, я увидел Rage Against The Machine и подумал: «Хочу выйти на сцену и тоже так выступить». В общем, этот концерт помог мне представить себя одновременно среди зрителей и на сцене. Я точно знал, каково мне было, когда я смотрел выступление группы, так что, играя, я вспоминал это чувство.

Вы выступили хедлайнерами на Carling Weekend. Теперь вы больше не аутсайдеры рока?

Думаю, мы до сих пор аутсайдеры, чужаки, но если мы и стали бы большой, известной группой, то обязательно на наших собственных условиях. Я не думаю, что нам когда-нибудь захочется играть то, что сейчас популярно, или притворяться, что мы в какой-то определенной тусовке с другими группами. Если группа становится известной, очень приятно, когда удается сделать это на своих условиях, создать свой мир. Концертная музыка снова в моде, и сейчас для британской музыки наступило отличное время, но я горжусь и тем, что нет ни одной группы, которая звучала бы так же, как мы.

В этом году вам, похоже, удалось разрушить барьеры и объединить воюющие инди-племена.

В начале девяностых я любил рейв, я ходил на The Orb и размахивал светящимися палочками, и сейчас это снова началось, мне очень нравится такая атмосфера – она теперь есть и на живых выступлениях групп вроде The Klaxons. Но еще мне нравится очень сырой, жесткий, искренний рок вроде Rage Against The Machine, да и Franz Ferdinand я люблю, их артистичную, угловатую гитарную работу. Я даже не знаю, почему у нас такие широкие музыкальные вкусы. В поколении MySpace сейчас столько групп, что им кажется, что нужно обязательно создавать очень узкую нишу, как в имидже, так и в музыке, чтобы привлечь внимание. Они думают: «Вот, мы такие, давайте делать это снова и снова, как можно больше, преувеличивать это, сделаем имидж, который подаст нас в наилучшем виде». Группы сами себя готовят, выполняют работу лейблов лучше, чем сами лейблы. Все эти молодые группы становятся экспертами по маркетингу еще до того, как напишут хоть одну песню, потому что проводят кучу времени в Интернете, узнавая, как создать себе нишу.

Что вы думаете о состоянии современной музыки?

Состояние здоровья [современной музыки] можно оценить по желанию людей ходить на концерты, а концерты сейчас популярнее, чем когда-либо. На все фестивали билеты разлетаются еще до того, как люди узнают, кто вообще там играет, и многие группы выступают на все более больших площадках; в следующем году, возможно, мы впервые за долгое время увидим стадионное выступление какой-нибудь другой группы, кроме U2. Пора уже чтобы еще хотя бы пара групп вышла на тот же уровень. В восьмидесятых и начале девяностых стадионная атмосфера и «большая» концертная музыка пережили определенный спад, но сейчас, похоже, все возвращается. Это здоровый признак, потому что мне интересны больше всего именно концерты, живая музыка. Для меня это главное… Я всегда хотел давать большие концерты в старом добром духе, я всегда ждал этого с нетерпением, и, как мне кажется, пришло время, чтобы несколько хороших новых групп, а не только старые классики вроде U2 и Bon Jovi, вышли на этот уровень. Я буду очень рад увидеть новое поколение больших концертных групп. Я вижу, что люди хотят ходить на концерты, просто, блин, выходить из дома, перестать смотреть телевизор и сидеть дома, ничего не делая.

Глава десятая

«Видишь? – Мэтт Беллами показывает в дальний конец мадридской арены «Паласио-Депортес», где техники отчаянно пытаются собрать сцену. До открытия дверей в зал остается два часа, а начать саундчек нет ни малейшего шанса. – Вот так все должно было выглядеть в девять утра…»

Пять часов вечера, 27 октября 2006 года. Мэтт Беллами ушел со мной на трибуны «Паласио-Депортес», чтобы дать интервью NME в преддверии грядущего британского турне по аренам, хотя в основном мы говорили о его любимых теориях заговора. Мы обсудили «Двенадцатую планету» Ситчина и ее объяснения отсутствия окаменевших остатков, связывавших между собой неандертальцев и людей, вероятность того, что теракт 11 сентября был подстроен, рептилоидов из другого измерения и их умение захватывать разумы королевских особ, звездные карты в Кидонии и разномастную политическую коррупцию.

Мэтт выглядел как настоящая эксцентричная рок-звезда – оранжевые брюки, похожие на пижамные, и угловатые японские очки, – и рассказывал о том, как раздражает его цирк под названием «демократия», с подозрением отнесся к новости, что Северная Корея испытывает ядерное оружие, и напрямую сказал, что устроить гражданскую войну, забросать политиков коктейлями Молотова и сжечь Парламент – это единственный путь вперед. Его теория состояла в том, что революция в уме должна произойти еще до каких-либо физических действий, что люди должны понимать, что газеты – это просто пропаганда, а их лидеры – марионетки, которые служат темным силам мира. Он ни за что бы не возглавил революцию, но с удовольствием бы последовал за ней.

Еще мы поговорили о пятинедельном американском турне из семнадцати концертов, в которое только что съездила Muse[159]; в Штаты группа отправилась после Carling Weekend и еще нескольких фестивалей в Стамбуле и Вероне, и это были для нее самые большие американские гастроли – они играли в пятитысячных залах от Колумбуса, штат Огайо, до Гран-Прери, штат Техас, и даже дальше. Ходили слухи, что Крису чуть не попало в лицо бутылкой на фестивале среди пустыни близ Тусона, штат Аризона; на фестивале KFMA Fall Ball в тусонском Электрик-парке обувь и бутылки полетели в сторону сцены, как только Muse начали играть, и группа прервала концерт на половине Forced In, увидев, как охранники избивают каких-то байкеров, стоявших в первом ряду, и у одного из них уже окровавлено лицо. Впрочем, были и более веселые моменты: после концерта в «Хард-Рок-Отеле» в Лас-Вегасе они устроили вечеринку в пустыне. Группа встретила какого-то человека, у которого при себе обнаружились грибы, а к наркотикам они не притрагивались еще со времен турне Origin Of Symmetry, так что, раз уж Америка стала новым местом для отвязных вечеринок после того, как в Европе шоу стали слишком большими и серьезными, они решили, что пора снова поразвлечься. Они арендовали надувной замок-батут и отправились в пустыню с разогревающей группой The Like из Лос-Анджелеса, состоявшей из одних девушек (они уговорили их переодеться инопланетянками и Красными Шапочками), а также позвали с собой толпу других девушек; все вышло настолько сюрреалистично, что даже напомнило Мэтту «Твин Пикс» – настолько он был не уверен, что происходило на самом деле, а что ему привиделось. Правда ли там был кто-то из вегасской шоу-группы The Blue Man Group, или это был настоящий синий человек? Впрочем, так или иначе, вечеринка продолжилась и на последнем концерте турне, в сиэтлском «Парамаунт-Театре», где The Like снова оделись инопланетянками и выбежали на сцену во время Forced In: две девушки устроили странный танец с фигурой «тачка», брейк-дансом и недвусмысленными объятиями, а третья бросила на зрителей надувную лодку, запрыгнула туда и стала грести по фан-зоне.

Говорили мы и на другие темы: они почувствовали сильнейший «отходняк» после невероятного кайфа в Рединге, когда, все еще перевозбужденные тем, что им удалось снести все остальные группы со сцены, они поехали на «Эбби-Роуд» и исполнили три песни для программы Channel 4 Live From Abbey Road вообще без зрителей. Muse нравятся The Klaxons. Группу наконец-то признали в мейнстриме, номинировав Black Holes And Revelations на Mercury Prize. Рыжая девушка из Girls Aloud подмигнула Мэтту на Q Awards. Сингл Starlight[160] в сентябре попал на тринадцатое место в чартах. Мэтт с недоверием относился к My Chemical Romance, потому что они какие-то слишком стилизованные (позже Muse попросили убрать эту фразу из интервью, потому что в 2007 году, возможно, поедут с MCR на гастроли). И, конечно, о новом сценическом шоу, которое техники (когда не показывали на камеру голые задницы, чтобы они появились на больших экранах) в этот самый момент безуспешно пытались упихать в слишком тесное для него помещение.

Америка увидела декорации с четырьмя экранами и гигантскими «Слинки», но, едва сойдя со сцены на Carling Weekend, Muse уже начала работать над совершенно новым, еще более впечатляющим дизайном. В ноябре им предстояло четырнадцать концертов на британских аренах, в том числе невероятные три вечера подряд на «Уэмбли-Арене», так что Muse хотели устроить совершенно не такое шоу, какое они возили на фестивали – на концертах планировалось играть до двадцати песен, так что концерт должен был быть не только долгим, но и впечатляющим. Так что шесть недель до первого европейского шоу той осенью они потратили, лихорадочно воплощая концепцию в жизнь. Группа стала слегка одержима американским комплексом HAARP, построенном на Аляске за 30 миллионов долларов, – таинственным центром, который, по словам правительства США, использовался для связи с подводными лодками и космическими кораблями, но эксперты подозревали, что это на самом деле какое-то новое оружие, попытка Америки проникнуть в ионосферу, чтобы контролировать или погоду, или умы своих граждан, – и решила воссоздать ее на сцене. Огромные пилоны по обе стороны сцены связывались друг с другом висячими неоновыми «лучами», по всей длине сцены шел огромный экран, а новый набор гитарной аппаратуры Мэтта был настолько мощным, что мог буквально разгонять грозовые тучи – когда он впервые включил его на своей итальянской вилле, во всей деревне вырубилось электричество.

А посередине стоял новый барабанный пьедестал, который выглядел как спутник, с которым, возможно, выходит на связь этот комплекс. К сожалению, ни на одной человеческой сцене не нашлось достаточно места, чтобы приделать к ней еще и крылья, так что прикрытое экраном устройство описывали то как огромный неоновый блендер, то как футуристическую воронку, но эффект все равно был потрясающим. Каждый вечер в начале концерта, в полной темноте, Дом забирался в спутник и начинал играть на барабанах, и его пьедестал постепенно поднимался, вынося его на всеобщее обозрение. В Мадриде Мэтт пошутил, что ему очень хочется, чтобы однажды это устройство сломалось и Дом застрял внутри и провел там весь концерт, пока зрители не разойдутся.

Большинство денег, заработанных группой на гастролях, ушли на декорации, но даже этого Мэтту было недостаточно; изначально он хотел поставить еще один пилон посреди зрительного зала и соединить его проводами со сценой, но когда ему сообщили, что это обойдется еще в миллион фунтов, он все же отказался от этой недели. Еще он предлагал устроить «вторжение инопланетян» на концерте: над зрителями пролетит надувной НЛО, приземлится на группу и «похитит» ее со сцены, – но это тоже оказалось невозможно. Тем не менее для транспортировки декораций по Европе и Великобритании после их первого появления на «Бискайя-Арене» в испанском Бильбао понадобилось пять фур и несколько десятков техников, так что определенные проблемы были все же ожидаемы. В тот день они приехали в зал и обнаружили, что осветительная установка в нем просто не помещается. Muse, похоже, наконец-то переросли закрытые помещения.

Я сказал ему, что дальше есть только один путь. На стадионы.

Мэтт посмотрел на тонны дорогого технического оборудования, которое расставляли для его выступления, по его капризу. На мгновение он задумался, насколько далеко уже дошел: от задних комнат тинмутских пабов до таких сложных и вычурных штук, как гидравлические подъемники для барабанов, фейерверки, струи пара и прыгающие пластиковые шары. Он мудро пожал плечами. «Не знаю насчет этого, – сказал он, притворяясь, что ему эта идея пришла в голову впервые. – Но, пожалуй, действительно пришло время новому поколению групп играть на стадионах».

Одному богу известно, как он сдержался от смеха.

* * *

4 декабря 2006 года на пресс-конференции возле поля, посвященной окончанию строительства нового национального стадиона «Уэмбли», обошедшегося в 575 миллионов фунтов (завершилась стройка с трехлетним опозданием), Muse объявили, что станут первой группой, которая выступит хедлайнером на стадионе после того, как он летом откроется. Стадион вмещал 90 000 зрителей – один из самых больших в Европе, и, с большим отрывом, самое большое шоу Muse за всю ее историю. Идея выступать на стадионах пришла группе в голову тем летом, во время фестиваля Summer Sonic в Осаке; очертания стадиона понравились Muse гораздо больше, чем плоские фестивальные территории, и там можно было устроить настоящее шоу, а не просто притащить на фестиваль огромную коробку прожекторов. В том году Muse предлагали разные варианты организации их собственного фестиваля, в Гайд-парке или Милтон-Кейнсе, но менеджер Энтони Эддис узнал, что стадион «Уэмбли» будет достроен к финалу Кубка Англии 2007 года, и решение было принято. Из-за задержки строительства стадиона большие шоу Bon Jovi, The Rolling Stones, Take That и Робби Уильямса перенесли. Руководство «Уэмбли» посчитало, что открывать площадку должна новая британская группа, а не всем известные звезды, Muse, только что выпустившие альбом сильный альбом, подходили на эту роль как нельзя лучше. Первым сольным исполнителем, который выступит на новом «Уэмбли», стал Джордж Майкл, но Muse – это первая группа с полным составом, которая подвергнет все еще застывающий фундамент испытанию.

Первый визит на стадион вызвал у Muse смешанные чувства: страх, опасение, что им не удастся распродать все билеты или устроить шоу, достойное такой огромной арены, возбуждение от того, что можно сделать с таким пространством, и чистый восторг от размеров. Лишь Крис бывал на старом стадионе «Уэмбли» – в 1992 году он ездил на матч Англия – Бразилия, закончившийся со счетом 1:1, – и он оказался намного огромнее, чем ожидал любой из них. Доминик, например, нормально не спал с того самого дня, как они решили выступить. Мэтт, заядлый картежник, назвал это ходом ва-банк.

Впрочем, на пресс-конференции они были оптимистичны и даже легкомысленны. Мэтт сказал, что им, конечно, очень нравится идея выступить на «Уэмбли», но ничего особенного в этом нет: если они налажают, то просто разъедутся по домам и снова станут работать художниками-декораторами. Еще он заявил, что с удовольствием спрыгнул бы с огромной арки, венчающей стадион, на сцену на «тарзанке», но боится, что ему это запретят из соображений безопасности. В последующих интервью Мэтт сказал, что они, скорее всего, потратят все деньги, полученные с концерта, чтобы устроить как можно более хороший концерт – вполне в духе мероприятия, – а Дом признался, что группа смотрела DVD с выступлением Queen на этом стадионе в 1986 году, чтобы кое-чему у них научиться, и он даже встретился с Роджером Тейлором на каком-то приеме и спросил у него совета. Тот посоветовал Дому не беспокоиться: все было отвратительно, зрители так далеко, что ты просто ничего не видишь. Muse, впрочем, все равно решили выступить.

В 9 часов утра 9 декабря на продажу было выставлено 90 000 билетов на концерт Muse на «Уэмбли» 16 июня 2007 года. К 9:45 утра все билеты были проданы. Фанаты, хваставшиеся своими покупками на фан-сайтах, быстро поняли, что они принадлежат скорее не к воодушевленному большинству, а к удачливому меньшинству. Спрос на билеты намного превышал вместимость «Уэмбли», и на eBay, сайте онлайн-аукционов, появились буквально сотни пар билетов на концерт. В гастрольном автобусе возле Мюнхена кто-то растолкал Дома, лежащего в полудреме, и сказал ему, что на первый концерт на «Уэмбли» все билеты проданы, уже добавили второй концерт, 17 июня, и билеты расходятся так же быстро, как и на первый. После этого он уже заснул куда крепче.

Заканчивался невероятный для Muse год. Всего неделю назад сингл Knights Of Cydonia – эту песню даже и не думали выпускать на сингле, пока она внезапно не стала огромным хитом в США, – вышел на десятое место в весьма оживленных предрождественских британских чартах; на CD его сопровождала концертная версия Supermassive Black Hole, а на виниле – расширенная версия Assassin под названием Grand Omega Bosses Edit, напоминание о криптографическом конкурсе 2005 года (это анаграмма Messageboard Song, названия, под которым Assassin играли на гастролях того года). Клип был таким же навороченным, смешным и дурацким, как и сама песня. В видео некий человек, чье имя не называется, в буквальном смысле оживляет текст Мэтта: катается на лошадях, байках и единорогах по итальянской глуши, стреляет из лазерной пушки и демонстрирует приемы каратэ а-ля «Матрица». Отсылок на научно-фантастические фильмы было множество: голографические изображения группы а-ля «Звездные войны», огромные серебристые роботы, верхняя половина статуи Свободы, торчащая из песка; собственно, на официальном сайте Muse даже устроили конкурс «Назовите все пятнадцать научно-фантастических фильмов, идеи из которых использованы в клипе». Возможно, в праздничный сезон клип отлично вписался в национальное английское настроение поиска чего-нибудь новенького и нелепого.

Больше того, начались еще и традиционные подведения итогов года – опросы, награды. Еще в ноябре Muse получили награду «Лучшей альтернативной группе» от MTV Europe, причем узнали, что вообще на нее номинированы, буквально за день до вручения (группа исполнила Starlight на церемонии 2 ноября, использовав самый огромный лазер в истории шоу). В хит-параде NME «100 величайших британских альбомов» Absolution занял двадцать первое место, а Black Holes And Revelations стал третьим в списке «Лучших альбомов 2006 года» и у NME, и у многих других музыкальных изданий. Их занесли в короткий список на включение в Зал славы XFM вместе с Radiohead и The Clash, Шивон Гроган из Daily Mirror назвала концерт в «Шепардс-Буш-Эмпайр» в числе пяти лучших посещенных за этот год, и даже мелкобуржуазная читательская аудитория Daily Star назвала Muse «Лучшей концертной группой». Журнал Record Collector в это время занялся первыми релизами группы: копию Showbiz он оценил в 80 фунтов, а ограниченный виниловый тираж The Muse EP (1500 экземпляров) – в 200 фунтов. Автор статьи утверждал, что Muse держат коллекционерский рынок такой мертвой хваткой, какую не видели со времен Queen в восьмидесятых.

Признание прессы, конечно, никогда не было мерилом успеха для Muse; они оценивали себя по уровню восторга на лицах зрителей. Концерты зимнего тура по стадионам стали едва ли не самыми посещаемыми за всю историю группы. От «Патинуар-Мериадека» в Бордо на Хэллоуин, где Дом весь концерт отыграл в костюме Человека-паука, а Крис ненадолго надел голову плюшевого мишки, через три аншлаговых концерта на «Уэмбли-Арене» и до самого конца европейских гастролей 19 декабря Muse устраивали на своей копии HAARP[161] головокружительное шоу. Открывается черный занавес, перед зрителем – Мэтт – то в образе волшебника, то в красном спортивном костюме. Он скакал, водил гитарой по причинному месту, скользил по сцене на коленях… В общем, это было не шоу, а самый настоящий ураган с громом и молниями. Взрывались звезды, галактики неслись мимо, взвод роботов вышагивал, как на параде, города-призраки возникали из космической пыли, с неба падали воздушные шары, словом, – на сцене и рядом с ней царили рай и ад. Более 19 тыс. зрителей каждый вечер подпевали величайшему рокеру своего времени.

И несмотря на то, что шоу предполагает некую отрепетированность, то есть спонтанность почти исключена, сет-листы концертов постоянно менялись. На «Одиссей-Арене» в Белфасте на бис внезапно исполнили Muscle Museum; в Манчестере на «Ивнинг-Ньюз-Арене» на Knights Of Cydonia к группе присоединился трубач по имени Дэн, впервые в Великобритании прозвучала City Of Delusion, в последний раз (на данный момент) – Showbiz, а в конце шоу в толпу зрителей бросили гитару; в Ноттингеме на «Айс-Арене» на бис исполнили целых шесть песен, включая Sunburn, а на втором концерте на «Уэмбли-Арене» весь альбом Black Holes And Revelations был исполнен от начала до конца, а потом было два выхода на бис с классическими хитами: сначала сыграли песни с Showbiz и Origin Of Symmetry, потом – с Absolution. На третьем концерте, словно в качестве компенсации для тех, кто пропустили предыдущие два, Крис пнул один из воздушных шаров, тот взлетел, зацепился за его голову и торчал на ней несколько минут, словно огромная шляпа. Там и сям в начале и конце песен звучали риффы, посвященные героям Muse: Maggie’s Farm Боба Дилана, Killing In The Name и Township Rebellion (Rage Against The Machine), I Want To Break Free (Queen), Heartbreaker (Led Zeppelin).

Группа Muse прошла победным маршем по Европе, пленив умы и растопив сердца зрителей из Берлина и Гамбурга, Рима и Милана, Женевы и Вены, Мюнхена и Дюсельдорфа и Парижа, где на сцене «Берси» прошел не один, а целых два аншлаговых концерта. Кульминацией стал сет из двадцати песен 19 декабря в антверпенском зале «Спортпалейс-Мерксем» на 21 тысячу мест – Дом снова надел костюм Человека-паука, воздушные шары на Bliss выпустили еще на половине песни, а рождественская вечеринка на краю Вселенной длилась еще долго после отбоя.

В 2006 году Рождество наконец не оказалось омрачено трагедией. Доминик и Крис поехали обратно в Тинмут, чтобы провести праздники с семьей, а Мэтт уехал в Альпы кататься на лыжах, и они, несомненно, вспоминали, как в детстве в субботу днем смотрели передачи, предшествовавшие финалу Кубка Англии.

Дорога Muse на «Уэмбли» оказалась не менее извилистой, чем у футбольных команд.

* * *

Как и все опытные путешественники, Muse радовались экзотическому и неизвестному. И сейчас, став настоящей стадионной группой, они решили, что в 2007 году сойдут с хорошо протоптанной гастрольной дорожки и исследуют менее освоенные территории. И, прежде чем снова поехать в турне Big Day Out по Австралии и Новой Зеландии, они начали так, как намеревались продолжить, 16 января дав первый в своей истории концерт в Сингапуре, в Форт-Каннинг-парке, для 6500 фанатов, которые очень редко видят в своей стране западные группы. Спрос на билеты оказался таким высоким, что промоутеру пришлось увеличить вместимость зала еще на тысячу мест, чтобы вместить всех желающих. И, пока молодые сингапурские рокеры наслаждались возбуждающим (и затянувшимся) поп-металлическим концертом, Muse закупилась несколькими рулонами отличного сингапурского шелка, которым весь год потом украшала гримерку.

В турне Big Day Out 2007, продлившемся три недели, Muse играли вторыми хедлайнерами, перед Tool, а на разогреве собрался довольно впечатляющий состав: My Chemical Romance, The Killers, The Streets и Trivium. Между фестивалями Muse играли собственные хедлайнерские концерты в сиднейском пятитысячном «Хордерн-Павильоне» и еще более вместительном «Фестиваль-Холле» в Мельбурне. Песня Black Holes and Revelations сразу после выхода в эфир заняла первые строчки австралийских хит-парадов, а Muse за столь же короткий срок стали большими звездами в «стране кенгуру», что подтверждалось ночными «дежурствами» фанатов под дверью гостиничного номера фронтемена группы. А турне Big Day Out превратилось в большую летнюю вечеринку – Морган Николлс стал настоящим «человеком-афтерпати», мотаясь между Muse и своей бывшей группой The Streets, а Мэтт просто обожал солнечные выходные и, не в силах заснуть из-за разницы в часовых поясах, отправился на продлившуюся всю ночь вечеринку после концерта в Голд-Косте, штат Квинсленд, которая завершилась утренним заплывом в море. Еще группа подружилась с инди-шоуменами из Лас-Вегаса, The Killers, и много часов обсуждала с ними календарь майя, который предрекал в середине 2007 года гибель человечества. Мэтт был так убедителен в своих аргументах, что конец света действительно близок, что вокалист Killers Брэндон Флауэрс сказал ему, что, возможно, им стоит отменить концерты на «Уэмбли» и отправиться в длительный отпуск по всем континентам, набирая долги, которые никогда не придется отдавать. Как ни странно, Muse решили все-таки следовать первоначальному плану.

Из «Руки Бога», висевшей над главной сценой «Сидней-Шоуграунд», вырывались языки пламени, проблемные гитары очень быстро заменялись, и Muse закончили турне Big Day Out 4 февраля сердечным «Привет, Аделаида!» от Доминика – все было бы замечательно, если бы концерт проходил не в Перте. Потом они полетели в Англию, чтобы на Валентинов день поучаствовать в Brits Awards в «Эрлс-Корте», где они получили номинации в категориях «Лучший альбом», «Лучшая группа» и «Лучшая концертная группа»; таблоиды превозносили их как группу, получившую больше всего номинаций на Brits в том году. Выходя на сцену, чтобы без лишней суеты и речей получить награду «Лучшая концертная группа», «лучшие» не думали о том, какие они великие, а строили планы на будущее, не желая останавливаться на достигнутом. Так, отметив День святого Валентина, Muse собрались вместе, чтобы разработать дизайн новых декораций, на этот раз – для «Уэмбли». Перестраивая все сценическое шоу с нуля во второй раз за год (они так хотели, чтобы фанаты получили за свои деньги как можно больше, что сама идея повторения прошлого казалась анафемой; они хотели играть каждый концерт так, словно он для них последний), они придумали целую кучу новых трюков и подарков, и 16 февраля группа встретилась с архитекторами из строительной компании Stageco, чтобы обсудить дизайн сцены (были разговоры о размещении где-нибудь на стадионе еще и второй сцены, освещаемой вертолетами), и с официальными лицами из совета по здравоохранению и безопасности лондонского района Брент, чтобы изложить свои предложения. Многие из них были отвергнуты: им запретили повесить над стадионом дирижабль и проецировать на его днище концерт, чтобы его мог посмотреть весь Лондон; прожекторы и лазеры с вертолетов использовать тоже нельзя, потому что они могут ослепить зрителей; наконец, идею с вторжением надувных инопланетян даже обсуждать не стали, равно как и предложения Мэтта, чтобы группа прилетела на сцену на ракетных ранцах или спустилась по трапу с гигантского цеппелина.

Планы Muse на «Уэмбли», может быть, и спустили с небес на землю, причем довольно резко, но они готовы были сделать все ради стратосферного уровня. Были разговоры о самой революционной сцене в мире – возможно, целый этаж сцены будет гигантским экраном, транслирующим шоу в небеса, или же в дизайн и конструкцию будет «зашито» какое-нибудь тайное послание. Поскольку очень многие будут смотреть на шоу сверху вниз, они хотели, чтобы концерт «смотрел» вверх и привлекал к себе весь стадион. Они хотели устроить величайшее шоу на Земле – ни больше ни меньше.

Группа принимала живейшее участие в организации и концептуальном планировании концертов на «Уэмбли». Мэтта назначили главным по визуальным и концертным идеям, а Дома – ответственным за поиск групп на разогрев. Muse хотели, чтобы два концерта стали мини-фестивалями с впечатляющим составом, достойным такого монументального события. Так что Muse составили небольшой список групп, с которыми хотели выступить; основным критерием отбора была приятность в общении, а не совместимость их репертуара с музыкой Muse. Лили Аллен, Wolfmother и Bloc Party получили предложения от Дома, а модные в ту пору электрорейверы The Klaxons рассказали в январе, что отказались от выступления, когда Доминик подошел к ним в баре, просто потому, что немного выпили и у них в голове засели слова их менеджера, что они больше не должны играть ни у кого на разогреве. Они очень быстро изменили свое решение, сообщив, что выступление все-таки состоится, однако было уже поздно места на концерте ушли другим группам, в том числе Dirty Pretty Things, новой группе Карла Барата из The Libertines, а также шотландским рокерам Biffy Clyro и их приятелям по турне Big Day Out 2007, My Chemical Romance и The Streets.

У группы просто голова шла кругом от возможностей и раздумий о том, насколько длинным сделать концерт – самый длинный сет, который они играли до этого (в Антверпене в конце европейских гастролей 2006 года), длился час сорок пять минут, но они были уверены, что смогут растянуть его и до двух часов, вставив в него медленную, спокойную секцию. 22 февраля они сели в самолет, который унес их в Индонезию – следующим этапом в их «турне необъезженных дорог» стала Джакарта. Затем группа отправилась в еще более экзотические для себя страны, дав первые концерты в Малайзии, Тайване, Китае и Южной Корее перед японскими гастролями из восьми выступлений в марте. Muse раньше никогда даже не бывали в этих странах но, тем не менее, в Джакарте они играли на семитысячной арене «Истора-Сенаян», в Куала-Лумпуре – на десятитысячном стадионе «Негара», а в Гонконге, Сеуле и Тайбэе собралось даже еще больше народу. Между песнями Дом читал фразы на местных языках с фонетических карточек, которые группа частенько подменяла, так что он, например, объявлял десяти тысячам орущих малайзийцев, что «у него отличная попа», или получал призы – награду «Лучшая группа» от NME ему вручили прямо на сцене футбольного стадиона «Чжуншань» в Тайбэе во время вступления к Stockholm Syndrome, и в своей благодарственной речи он сказал: «Блин, я устал. Вы очень добры, это очень много значит для нас, серьезно. А теперь мне пора идти, надо играть жирный рифф»[162].

Затраты на перевозку группы и декораций (старых – с «пробирками», а не всех этих наворотов со спутником) в Юго-Восточную Азию оказались такими, что Muse едва смогли выйти в ноль. Но эта жертва была осознанной, группа хотела посмотреть новые страны. Правда, в Индонезии турне Muse чуть было не закончилось трагически. Тур-менеджера группы ограбили в лифте три парня-трансвестита, а Доминик в поисках таблетки экстази сел в такси и поехал в городское гетто. Машина остановилась возле какой-то хибарки, украшенной мусором, и ее тут же окружили попрошайки и стали бешено стучать по окнам и капоту. Машина, визжа шинами, сорвалась с места, и очень вовремя. Таксист объяснил, что если бы толпе удалось вскрыть двери машины, то Дома бы ограбили и застрелили прямо на улице.

В Гонконге же Muse после концерта взял под крылышко журналист, который вел себя так, словно правит всем городом. Таская группу по своим любимым барам и клубам той ночью, он все больше возбуждался, пьянел и творил глупости; кульминацией стал последний бар, где он, осушив очередной бокал, самодовольно огляделся и швырнул его в другой конец помещения. Это так круто и рок-н-ролльно, наверняка думал он; только вот бокалом он попал в спину одному из огромных телохранителей, которые повсюду сопровождали Muse. Они и в лучшие-то времена не отличались особой снисходительностью, а получив повод, хорошенько отмутузили журналиста за его высокомерие.

Турне Black Holes прокатилось по Японии (в токийском «Интернешнл-Форуме» они сыграли свой самый большой сет-лист – 23 песни в течение почти двух часов, в том числе впервые за два года исполнили Sing For Absolution), и следующий полноценный отпуск ждал Muse лишь через девять месяцев. Месяц, проведенный в Великобритании после возвращения из Японии, был посвящен утрясанию последних деталей по Уэмбли и съемке клипа для следующего сингла – Invincible, вышедшего 9 апреля[163]. Группа по-прежнему придерживалась апокалиптических тем, так что в клипе они ехали на карнавальном аттракционе «туннель любви», в котором им показывали историю планеты. Лодочка несла группу через фетровые изображения доисторических времен, Древней Греции, вторжения викингов, индустриализации, Второй мировой войны, футуристического города, а затем, после мультяшного уничтожения Всемирного торгового центра, мы видим очень милый глобальный хаос, где гигантские мыши-роботы одним укусом разламывают здания напополам, а инопланетные космические аппараты уничтожают игрушечное человечество. То был апокалипсис на «Улице Сезам» от компании «Т.М.В.».

Впрочем, не всем нравился беспечный подход Muse к международным конфликтам. 7 апреля Мэтт прошел к выходу на свой рейс до Сан-Франциско – Muse предстояли три концерта в США и Мексике в качестве разминки перед шестинедельным турне по американским аренам на разогреве у My Chemical Romance. Следуя протоколу аэропорта, сотрудник за столом спросил Мэтта, чем тот собирается заниматься в Америке, и Мэтт в шутку ответил, чтобы тот не беспокоился – он не собирается нелегально работать или делать бомбы. Служба безопасности аэропорта, подобно регулировщикам движения и взбесившимся носорогам, не отличается особым чувством юмора, так что Мэтта хорошенько отчитали, но пустили в самолет. Однако через несколько минут его вывели еще более официозного вида официальные лица, отвели в комнату для допросов и стали расспрашивать о том, как он относится к американскому народу и стране, прежде чем все-таки разрешили лететь. Мэтту повезло, что у него в ручной клади не нашлось диска Black Holes And Revelations, иначе его бы точно лишили американской визы за подстрекательство к восстанию. Да и книги, которые он читал в полете, тоже приходилось держать при себе: примерно в это время он изучал методы контроля над разумом по книге Кэтлин Тейлор Brainwashing: The Science Of Thought Control («Промывание мозгов: наука управления мыслями») и жалел, что прочитал ее не в подростковом возрасте – тогда бы ему было что обсудить со Свидетелями Иеговы, зашедшими в гости.

В Америке к этому времени менеджментом Muse занималась компания Q Prime, которая превратила Red Hot Chili Peppers из фанк-рокеров – любимцев студенческой братии – в мировых суперзвезд, и их влияние той весной было явно заметно. Концерт в семитысячном «Билл-Грэхэм-Сивик-Аудиториум» в Сан-Франциско на тот момент стал самым большим американским шоу Muse, но буквально на следующий день они превзошли эту цифру почти в три раза. В лос-анджелесском «Инглвуд-Форуме», стоящем прямо посреди криминального Южного централа, где Квентин Тарантино снимал «Криминальное чтиво», группа выступила при аншлаге перед восемнадцатью тысячами зрителей – наравне с большинством концертов, которые они тогда давали в Европе, и это стало «исключительным» достижением, по словам главного редактора концертной информационной компании Pollstar, которая приравняла уровень поддержки Muse в Америке к таковому у Depeche Mode в восьмидесятых. И группа выступила вполне на уровне этого достижения, с полагающейся яростью исполнив двадцать песен, несмотря на то, что буквально прошлой ночью Криса рвало между выходами на бис из-за инфекции дыхательных путей.

Лос-Анджелес стал 111-м концертом в турне Black Holes And Revelations, и к тому времени группа и технический состав превратились в хорошо отлаженную машину. Днем они устраивали встречи на региональных радиостанциях, иногда местные диджеи уговаривали их покататься на картах, поиграть в пейнтбол или даже пострелять из настоящего оружия. По выходным они ездили кататься на лыжах или рыбачить – эти поездки организовывал их тур-менеджер; в день концерта перед саундчеком они расслаблялись в гримерке, украшенной сингапурским шелком, и могли в любой момент позвать массажистов, а тур-менеджер занимался гардеробными вопросами: они во всех райдерах требовали одноразовые носки и трусы, чтобы свести к минимуму стирку, а Мэтт часто носил одну и ту же футболку с V-образным вырезом по три дня подряд. Крис обычно дважды в день звонил домой; счета за телефон приходили напрямую бухгалтеру группы, и он называл их «довольно болезненными». А после концертов они пили до рассвета: в Лос-Анджелесе ночная попойка Мэтта в гостиничном баре завершилась в пять утра, когда сотрудники отеля пригрозили вызвать шерифа, а в Мексике 12 апреля Дом не спал до восьми утра и так напился, что даже не заметил землетрясения в 6,3 балла по шкале Рихтера, потрясшее той ночью Мехико – третье стихийное бедствие, которое так и не смогло прервать турне Black Holes.

Сама Мексика стала для Muse довольно странным опытом. В стране настолько процветала коррупция, что полиция потребовала немалый процент от прибыли с концерта в 22-тысячном «Паласио де лос Депортес», так что Muse в ответ потребовали полицейский эскорт по всему городу. Впрочем, больше всего они нуждались в защите на собственно концерте: барьеры, выставленные перед зрителями, были настолько хлипкими, что даже на самых спокойных концертах, как говорят, ломались через день. Во время выступления Muse они сломались дважды.

Как ни странно, несмотря на гастрольную свиту из трех пятнадцатиметровых трейлеров, сотен прожекторов и измученного гитарного техника, которому приходилось работать с восемью уникальными гитарами, оставшуюся часть американского тура Muse провели на разогреве у My Chemical Romance, исполняя всего по семь-восемь песен за вечер в 45-минутных сетах на американских аренах, где вполне уже могли и сами выступать хедлайнерами. Несмотря на то что Мэтт в прошлогоднем интервью NME слегка пренебрежительно высказался о My Chemical Romance, назвав их «слишком стилизованными» (хотя в статье название упомянуто не было), у двух групп явно была общая молодая, недовольная и страстная фан-база, и за время гастролей у них наладилось вполне здоровое взаимоуважение. MCR каждый вечер смотрели концерт Muse из-за кулис, а Мэтту понравилось шоуменское искусство цирка MCR – это было что-то вроде гастролирующего подросткового готического мюзикла, основанного на сюжете третьего альбома группы, The Black Parade. Шоу рассказывало об истории персонажа по имени «Пациент», умирающего от рака в больнице, и размышлениях о его жизни. Мэтту тема была знакома – он сам писал о чем-то подобном в Thoughts Of A Dying Atheist и других песнях с Absolution, и ему весьма понравилась дерзкая концепция рок-оперы. Это, решил он, Muse вполне может адаптировать и в своих целях.

Впрочем, недолго музыка играла. После 11 концертов из 20 оба коллектива – Muse и MCR – а также их команды, свалились с сальмонеллезом, который они заработали, отведав испорченной курицы в Вилльямсбурге, штат Ванкувер. Оставшиеся девять концертов сначала перенесли, а потом и вовсе отменили – почти все музыканты заболели. За исключением Мэтта. Он улетел в Италию, чтобы проверить ход ремонта музыкальной студии. Строители работой не занимались, а лишь купались в озере и загорали. Оказалось, что студию привести в порядок сложнее, чем стадион «Уэмбли» – так долго шли работы. Еще Мэтт хотел докрутить программы предстоящих концертов. До 16 июня в гастрольном графике значилось еще шесть концертов: два фестиваля в Германии и Голландии, два хедлайнерских концерта в Люксембурге и Италии – шанс освежить в памяти позабытую классику вроде Unintended и Blackout для большого мероприятия. Потом они выступили хедлайнерами первого дня фестиваля на острове Уайт 9 июня; то был, пожалуй, самый крутой подготовительный концерт из всех, что им довелось устроить. А всего через неделю после этого он стоял в темноте на гидравлическом лифте посередине новенького футбольного поля, спиной к спине с двумя лучшими друзьями, и слушал, как шипят паровые гейзеры, начинается оперное вступление и зрители ревут…

* * *

На стадионе «Уэмбли» 16 июня 2007 года в воздухе витал аромат победы. С десятого ряда в пресс-ложе, слева от сцены, можно было ощутить, как он, подобно пару, поднимается от зрителей, почувствовать его на вкус, словно медную пыль на зубах. То было достижение, единство, празднество. То был триумф культуры изгоев, какого рок не видел десятилетиями. Oasis приехали туда, выступили пьяными и выглядели как инди-группа, которую внезапно вытолкнули на огромную сцену; Muse же прибыли, чтобы сожрать стадион и не подавиться. Неважно, чем вы занимались: следили за группой с первого дня, вели фан-сайт, расшифровывали анаграммы, скупали синглы во всех форматах, знали все слова, возглавляли хоровое пение песен Muse на Трафальгарской площади вчера вечером[164], носили их усилители, настраивали их гитары, организовывали их гастроли, занимались деловой стороной жизни группы или, как я, написали десятки восторженных рецензий и интервью, – в тот день мы все чувствовали, что приняли участие в создании первой стадионной группы из нового поколения. Вместе, как выяснилось, мы на самом деле неуязвимы.

Декорации сами по себе уже затмили стадион. Каскад гигантских экранов, настолько ультрасовременных, что через них даже дул ветер, стоял по всей длине сцены, украшенной промышленной маркировкой, превращая всю сцену в один экран совсем уж невероятных размеров. По сторонам от сцены стояли две колоссальные спутниковые тарелки, готовые стрелять огромными лазерами в стратосферу. Тысяча счастливчиков, получивших золотые билеты, собралась в треугольном секторе перед сценой, окруженном чем-то похожим на лебедки и разрезанном посередине длинным «языком», который шел от сцены к центру стадиона. А наверху, на трибунах, знаменитые белые шары выросли уже до шестиметровых размеров и лежали на платформах, словно совет инопланетных мозгов, обсуждающих, что теперь делать с монстром, которого они сотворили. Эту сцену пришлось перевозить на семи грузовиках, там использовалось шестнадцать километров кабелей, но – хотите верьте, хотите нет, – ее собрали всего за три часа.

В половине девятого вечера, после того как Rodrigo y Gabriella, Dirty Pretty Things и The Streets разогрели и без того возбужденную толпу до состояния напряженного ожидания, пошел пар, полетели конфетти и под суровый, мрачный «Танец рыцарей» из балета Прокофьева «Ромео и Джульетта» Мэттью Беллами, Доминик Ховард и Кристофер Уолстенхолм поднялись, стоя спиной к спине, на платформе в центре стадиона. Мэтт был одет в красный костюм, Дом – в ярко-зеленые брюки, а Крис – в стандартное черное; трое простых ребят из Тинмута, которые стали героями благодаря чистейшей, всепобеждающей силе их страсти, мощи и виртуозности.

В окружении группы работников сцены в желтых радиационных костюмах и защитных масках Muse прошли по подиуму на сцену, махая руками, улыбаясь, купаясь в обожании. До концерта напряжение было невыносимым, но, увидев, как им в ответ улыбаются девяносто тысяч человек, они тут же перестали нервничать. Они добрались до сцены и встали по своим местам; Мэтт забрал свой «Делореан» у радиоуправляемого робота, который в тот вечер доставлял все его гитары. Он посмотрел на пальцы, лежавшие на струнах, сыграл рифф из «Близких контактов третьей степени»; казалось, что это какие-то чужие пальцы играют на чьей-то чужой гитаре. Он почувствовал головокружение, отстраненность, словно душа покидала тело. Посмотрел на зрителей и спросил себя, какого черта его вообще сюда занесло.

А потом пальцы на его гитаре взяли первую ноту Knights Of Cydonia. И всадники нового рок-апокалипсиса сошли на землю.

Выступление Muse на стадионе «Уэмбли» не было просто вехой в истории группы, эволюционным скачком для новых альтернативных рок-групп к головокружительным высотам рок-аристократии или даже концертом номер один за всю историю, как его в том году назвали читатели журнала Kerrang! То было определяющее событие для целого поколения. Hysteria взорвалась подобно атомной бомбе. Во время Supermassive Black Hole маршировали армии андроидов ростом в пятнадцать метров. В кульминации Invincible экраны заполнились фейерверками. Мэтт сыграл Feeling Good на прозрачном фортепиано с подсвеченными струнами. Butterflies And Hurricanes едва не пошатнула верхнюю арку стадиона «Уэмбли». Открывающий рифф Plug In Baby наконец-то получил достойное себе пространство. Экраны просто выжигали глаза – на них появлялось то действо на сцене, то потрясающие визуальные образы, то слоганы из текстов: «LONELINESS BE OVER» и «NO ONE’S GOING TO TAKE ME ALIVE»[165]. А главным событием – и для зрителей, и для группы, стали – гелиосферы: во время нежной, элегической Blackout с «лебедок» взлетели две огромные белые луны, с которых на эластичных веревках свисали балерины в белых костюмах-чулках; они парили, носились, вертелись и вращались в десяти метрах над толпой. Для Мэтта перформанс был идеальным: зрители смотрели на балерин, а не на группу, все были покорены волшебной, потрясающей сценой. Позже Мэтт назвал это «моментом Мэри Поппинс».

Воздушные шарики свободно прыгали на Plug In Baby, риффы брызгали расплавленным металлом на Stockholm Syndrome, Мэтт ревел, как банши, на Micro Cuts, на Take A Bow из сцены изверглись огонь и пар, и через час пятьдесят минут после того, как они поднялись из подземной огненной ямы «Уэмбли», Muse ушли со сцены, чтобы отпраздновать удачное выступление с друзьями и семьей и готовиться к повторению того же еще раз (с добавлением Bliss) на следующий день. Государства по-прежнему предавали демократию, пресса по-прежнему гнала пропаганду, бомбы все еще падали, а нефтяные бароны тащили нас в своих когтях к катастрофе. Но Muse своими головокружительными волнами шока и трепета нанесли удар, завоевали еще девяносто тысяч сердец и умов.

Черт возьми, если уж ты кричишь так громко, кто-нибудь на вершине пирамиды определенно услышит.

* * *

И для многих групп поменьше здесь бы история и закончилась. Пик успеха, гордость, оправдание всей тяжелой работы. После этого начался бы неизбежный спад.

Но Muse никогда не рассуждали в терминах «самый большой» или «самый лучший»; для них существует только «больше» и «лучше». У Muse нет главного пика – лишь все новые и новые вершины, которые надо покорять.

Muse – это вам не «группа поменьше».

Прицепившись к спутнику Доминика и параду огромных экранов, тур Black Holes And Revelations продлился еще пять месяцев, почти весь 2007 год. Шестьдесят тысяч человек пришли на стадион «Парк-де-Пренс» в Париже через неделю после «Уэмбли»; в это же время последний сингл с Black Holes, Map Of The Problematique[166], вышел на восемнадцатое место в британских чартах. На европейских фестивалях в Бельгии, Польше, Дании, Швейцарии и испанском Беникассиме тем летом они выступали хедлайнерами, выше таких групп и исполнителей, как Бьорк, Мэрилин Мэнсон, The Beastie Boys, Snow Patrolm, Kaiser Chiefs, Razorlight и Kings Of Leon. Они устраивали аншлаги на самых больших аренах Европы, сыграв перед 10 000 зрителями в Латвии, 16 000 в Ниме, 18 000 в Монако и 22 000 в Вероне. На фестивале Fuji Rock в Японии их сет задержался на двадцать минут, а Мэтт весь концерт спорил с гитарным техником; шоу закончилось уже тогда редким разгромом аппаратуры: Мэтт свалил на пол усилитель и фортепиано, Дом разломал ударную установку, а драгоценный Manson M1D1 Мэтта с Kaoss Pad пал смертью храбрых – его тачпад насквозь пробило стробоскопом[167].

В июле их снова пригласили на «Уэмбли», чтобы выступить на Live Earth, фестивале, организованном Элом Гором, чтобы помочь замедлить изменение климата, сократив выбросы углекислого газа. Группа, однако, отказалась, потому что в тот день должна была выступать хедлайнерами на фестивале Oxygen и успеть на фестиваль могла только на чартерном рейсе из Ирландии, а учитывая, чему посвящено мероприятие, это выглядело бы крайне лицемерно. Они обсудили с другими группами, выступающими на Oxygen, совместный полет на обычном рейсе, но переговоры закончились неудачно, так что Muse пришлось отказаться; они еще и заявили, что снижение выбросов углерода – так или иначе не лучший способ борьбы с парниковыми газами. Мэтт предложил ввести «экологический налог» на большие компании, который будет вычисляться ретроспективно; таким образом люди, с которых начались все проблемы в восьмидесятых, теперь заплатят за их решение.

В августе Muse наконец-то провели «правильные» гастроли по аренам США: 16 концертов в тех же регионах, где они всего несколько месяцев назад выступали на разогреве у My Chemical Romance. Выступления были невероятно огромными: двадцатитысячный «Мэдисон-Сквер-Гарден» в Манхэттене и «Ред-Рокс-Амфитеатр» в Колорадо, встроенный в склон ржаво-красного каньона, который стал знаменитым благодаря обложке альбома U2 Under A Blood Red Sky. В «Миссиссауга-Эрроу-Холле» в Торонто одна из паровых пушек перед сценой покосилась и выстрелила в зрителей, но, к счастью, никто не пострадал. Из-за технических проблем на хедлайнерском выступлении на фестивале Lollapalooza в Чикаго Мэтту пришлось между каждой песней убегать со сцены на десять секунд. В «Меса-Амфитеатре» в Аризоне Мэтт сыграл соло с New Born, использовав вместо медиатора ботинок, брошенный в него кем-то из зрителей. А еще Muse сделали свой самый открыто политический ход на тот момент: в начале концертов или перед выходом на бис они ставили аудиозапись речи Джона Кеннеди перед Американской ассоциацией газетных издателей, посвященной тайным обществам; в ней Кеннеди обличал коммунизм как «монолитный, безжалостный заговор» и заявлял, что «само слово «тайна» отвратительно в свободном и открытом обществе, и мы, как народ, по самой своей природе и исторически выступаем против тайных обществ, тайных клятв и тайных процессов». Muse таким способом пытались сказать: «Просыпайся, Америка, тебе лгут».

Год завершался гастролями. В октябре группа дрожала от холода в своем первом восточноевропейском турне – они выступили в Бухаресте (Румыния), Загребе (Хорватия), Киеве (Украина; на этом концерте Мэтт так сильно разбил усилитель, что в результате отдал останки фанатам в первом ряду), Санкт-Петербурге (Россия) и Белграде (Сербия), где, за день до того, как группа ненадолго вернулась в Великобританию, чтобы в третий раз получить на Q Awards награду «Лучшей концертной группе», Мэтт, по его словам, пережил самую запоминающуюся и развратную клубную ночь в жизни. Подробности почти полностью неизвестны, но, по его словам, в происходящем принимали участие транссексуал по имени Пит, сидевший на коленях у Доминика, и фаллоимитатор. Воображение, если честно, отказывается дорисовывать остальное.

По возвращении в Москву на второе выступление во дворце спорта «Лужники» Muse встретились за кулисами с группой российских фанатов, которые были весьма обеспокоены тем, что из-за девушки, вручившей Мэтту пугающий портрет в голом виде, у него осталось превратное впечатление о гостеприимстве страны. В качестве извинений они подарили ему полностью работающий, очень дорогой телескоп. Мэтт позже изучал с его помощью лунные кратеры, изумляясь тому, насколько сильно он увеличивает; в этот телескоп были видны даже холмики пыли, появлявшиеся из-за попаданий метеоритов.

В Стокгольме, в ходе турне по Скандинавии, Мэтт разбил своего «Серебряного Мэнсона» об усилитель (после того как M1D1 быстро заменили, он, похоже, решил, что теперь можно спокойно ломать и «Мэнсоны»), а под конец года Muse поехали отогреваться на солнечную сторону планеты. Они отпраздновали выступление на разогреве у своих героев Rage Against The Machine на стадионе «Сэм Бойд» в Лас-Вегасе, снова переодев Дома в костюм Человека-паука и выпустив на Supermassive Black Hole легко одетых женщин-полицейских, которые отшлепали Моргана Николлса, а потом вернулись в Австралию, где Starlight стала большим радиохитом, чтобы завершить год – и самое длинное свое турне – гастролями по большим аренам[168], которые тоже не обошлись без накладок. Из-за сломавшегося барьера в «Супрем-Корт-Гарденс» в Перте концерт начался с двухчасовой задержкой; на «Род-Лейвер-Арене» в Мельбурне сломалось фортепиано, так что Мэтту пришлось отказаться от исполнения Ruled By Secrecy в пользу Apocalypse Please; на том же концерте, когда на Plug In Baby запустили воздушные шарики, группа с изумлением увидела, что половина из них намного меньше обычного, а один из них вообще размером максимум с пляжный мячик. Мэтт был настолько шокирован, что вместо припева воскликнул в микрофон: «Что это за хрень?»

Турне Black Holes And Revelations наконец закончилось 9 декабря хедлайнерским выступлением на Almost Acoustic Christmas, фестивале радио KROQ в лос-анджелесском «Гибсон-Амфитеатре»; группа исполнила версию гимна США в знак благодарности стране, которая наконец приняла их, несмотря на уколы в адрес президента.

И после девятнадцати месяцев гастролей все наконец закончилось. Muse разъехались по домам, чтобы все-таки закончить строительство собственной студии (Мэтт), заняться любимым отпускным занятием – дайвингом в Карибском море (Дом) и завести четвертого ребенка (Крис).

И обдумать самую сложную тему.

Глава одиннадцатая

«Будущее?»

Мэтт Беллами сжал губы и задумался об оставшемся сроке, отмеренном человечеству.

«Ну, знаете, нефть заканчивается, Третья мировая война…»

Тут я его прервал. Нет, объяснил я, каково будущее Muse?

«Ох, – Беллами невольно захихикал над тем, насколько легко его разговорить на тему вселенских катастроф. – Мы выступаем на V».

NME Awards, 28 февраля 2008 года; Мэтт, Дом и я (у Криса болело горло, так что он тем вечером интервью не давал) сели в шумном пресс-баре клуба «Индиго‐2», по соседству с «О2-Ареной» в переделанном Куполе тысячелетия, чтобы провести интервью для обложки NME в поддержку выхода DVD и CD HAARP 17 марта. На двойном альбоме должны были выйти DVD с 20 песнями, записанными вживую на «Уэмбли» 17 июня, и CD с 14 песнями, записанными там же 16 июня, и Muse работали над этим релизом с не меньшим вниманием к деталям, чем над Hullabaloo. Мэтт сказал, что поскольку последние гастроли в основном проходили на огромных площадках, где практически не видно лиц фанатов, он настоял, чтобы при монтаже давали побольше крупных планов публики. Еще один план, которым Мэтт очень гордился, был снят с кружащего над стадионом вертолета, и на нем была видна вся грандиозность события; он специально выбрал кадр, где камера с вертолета дала крупным планом его перевернутое лицо с расстояния в полмили. Премьера DVD состоится в кинотеатрах Vue по всей стране в формате высокой четкости, возможно, это единственный способ по-настоящему насладиться головокружительным технологическим чудом современного рок-мира; первыми зрителями станут победители конкурса.

Трое зрелых мужчин под тридцать, с которыми я встретился в тот день, были совершенно не похожи на нервных молодых ребят, у которых я брал интервью почти десять лет назад. Они жили в трех разных городах – Доминик в лондонском районе Белсайз-Парк, Мэтт – в Италии, а Крис – в богатом районе Тинмута, – но при этом они достаточно богаты – оперативный полет в Милан по делам группы доставляет им не больше проблем, чем поездка на машине в Лондон. Они все равно скромные, слава их не изменила, и они вполне довольны «скучной» домашней жизнью, которая начинается, когда заканчиваются гастроли – полная противоположность Пита Доэрти, как говорил Мэтт (хотя и Мэтт, и Дом в то время описывали свою личную жизнь как «в полнейшем беспорядке»).

Дом, когда-то – мальчик для битья в Тинмуте, потом – главный донжуан группы, превратился в фаната дайвинга и «стадионного человека» в душе, с эксклюзивным лондонским адресом и таким количеством налетанных миль, что мог спокойно по несколько раз в год летать в самые экзотические страны. Крис, восхищавшийся своей растущей семьей в Девоне, вскоре должен был стать отцом четвертого ребенка – настоящая твердая опора группы. А Мэтт прошел через много изменений с тех пор, как, нервно заикаясь, тараторил в мой диктофон в 1999 году: он избавился от своего детского характера, отрекся от друзей и любимых, предавался дикой рок-н-ролльной свободе, узнал множество мрачных истин о нашем мире, научился выражать свои страхи перед этими мрачными истинами в песнях, понял, насколько важны для него окружающие и наконец-то оказался на другой стороне. Мэтт Беллами в 2008 году был богатой, успешной рок-звездой, который делил время между виллой в Италии и лондонской квартирой в тени посольства США на Гросвенор-сквер. У него были инвестиции – особенно хорошо шли дела на азиатском рынке, – но он считал это всего лишь развитием своей любви к покеру. Он раздумывал над покупкой вертолета, но для этого нужно иметь достаточно большой сад, чтобы оборудовать на нем вертолетную площадку. Он перестал коллекционировать самые современные устройства, продал ракетный ранец, и теперь у него нет даже мобильного телефона, потому что однажды он решил выключить телефон на несколько дней и обнаружил, что без него тихо и спокойно – настоящее блаженство. Он узнал кое-что о славе: деньги лишь отталкивают тебя от друзей и родных; чем больше твой дом и чем больше машин стоит в гараже, тем больше ты чувствуешь себя одиноким придурком; наконец, домашняя жизнь – это все: он предпочитал сидеть дома с Гайей, а не гулять, потому что всегда есть риск нарваться на какого-нибудь одержимого фаната (папарацци его никогда не тревожили – очевидно, он слишком нефотогеничен). Он сочинял абстрактную музыку, которую надеялся пристроить в какой-нибудь саундтрек к фильму, и даже на какое-то время вернулся к своему давнему интересу – контактам с миром духов: он начал верить, что медиумы, возможно, соединяются с воспоминаниями о мертвых людях, которые остаются у живых, а спиритические доски работают, потому что помогают нам соединиться с этими воспоминаниями с помощью самогипноза. Так что он попытался связаться с духом Винченцо Беллини – композитора, ранее владевшего виллой, – чтобы тот помог ему сочинять песни; в три часа утра Мэтт выключал свет и играл отрывки из новых композиций на домашнем фортепиано в надежде выйти на контакт. Пока что ничего не получалось.

Правда, самым приятным из всех изменений стала их аура уверенности: они точно знали, что готовы справиться с любой задачей, которую перед ними поставят. У них довольно блестели глаза не только при упоминании «Уэмбли», но и при разговорах о менее значимых вещах. Они знали, что где-то есть склад, полный старого разбитого оборудования Muse, которое в какой-нибудь прекрасный день нужно подписать и продать на eBay для благотворительных целей. До них дошли слухи, что в родном городе, мэр которого когда-то на камеру выбросил их компакт-диск в мусорное ведро, подали петицию, чтобы изменить городскую вывеску с «Тинмут: жемчужина Девона» на «Тинмут: дом Muse». План, похоже, не сработал только потому, что кто-то напомнил, что MUSE – это еще и аббревиатура, обозначающая Medical Urethral Suppository for Erection («Медицинский уретральный суппозиторий для эрекции»). Что, возможно, лишний раз показывает, насколько же старыми были души и тела обитателей Тинмута.

В тот день Muse и я обсуждали, чем они занимались после окончания турне Black Holes And Revelations (в основном отсыпались), их планы на будущее (они по-прежнему хотели арендовать океанский лайнер и выступать в портах – или, может быть, лучше взять дирижабль?) и горстку предстоящих концертов. Записывая Black Holes, они почувствовали, словно на какое-то время вообще перестали быть концертной группой, так что, сочиняя и записывая следующий альбом, они собирались временами выступать в местах, где им очень хочется провести отпуск. Первый из этих концертов должен был состояться через неделю в Дубае, где они выступят вместе с Velvet Revolver, коллективом бывших участников Guns N’ Roses; потом, в конце марта, они вылетают в Южную Африку, чтобы выступить на двух концертах в рамках фестиваля My Coke Fest в Кейптауне и Йоханнесбурге. В июле ходили слухи о первых гастролях Muse по Южной Америке – в Бразилии, Колумбии, Аргентине и Чили, – а в октябре, как намекал Мэтт, мог состояться концерт в Китае. И, конечно, впереди их ждало хедлайнерское выступление на фестивале V в августе; Мэтт считал это не настолько ответственным выступлением, как в Рединге или на «Гластонбери», но, поскольку промоутеры платили хедлайнерам какую-то совершенно невообразимую сумму, возможно, ему наконец-то удастся исполнить мечту и приземлить космические корабли прямо на головы зрителям.

Ну а дальше… Достигнув стадионных высот, Muse пообещали на грядущих гастролях давать по несколько концертов на площадках поменьше и, возможно, даже вывести на сцену больше музыкантов (дебаты о том, не стоит ли задействовать на концертах оркестр, шли довольно давно), чтобы все стало еще мощнее. Первым свидетельством о желании группы снова заглянуть фанатам прямо в глаза стал состоявшийся всего через шесть недель концерт в поддержку Teenage Cancer Trust в лондонском «Ройял-Альберт-Холле» – организатор, Роджер Долтри из The Who, дважды предлагал Muse выступить на этом мероприятии, и Мэтт был не против, потому что его отец трижды выступал в этом зале с The Tornados и всегда говорил Мэтту, что это его любимая площадка. Спрос на билеты оказался настолько беспрецедентным, что сайт онлайн-кассы Seetickets просто рухнул, а на eBay билеты перепродавались по 300 фунтов; те, кому все же повезло купить билеты, ждали концерта с едва ли не бóльшим нетерпением, чем выступления на «Уэмбли». Сет был довольно сильно упрощен – в частности, вместо обычных огромных экранов установили небольшую четырехфутовую ленту в задней части сцены, на которой показывали небольшую часть их обычного визуального шоу, – но вот по мощности концерт не уступал любому шоу на арене. Большинство рок-групп воспользовались бы возможностью попробовать свои хиты в акустической версии и в сопровождении струнного квартета, но Muse зажигали как никогда, а Мэтт даже задействовал гигантский орган «Альберт-Холла» с трубами до потолка, чтобы впервые за шесть лет исполнить Megalomania, и объявил: «Не сыграть на этом чудовище было бы невежливо!» Помпезный, оперный и при этом волнующе современный концерт: группа словно соревновалась в грандиозности с самим залом. Результатом стала боевая ничья.

О пятом альбоме Muse новостей в феврале 2008 года почти не было. Студию на вилле наконец-то достроили, и у группы были кое-какие «кусочки», над которыми они стали работать, как только представилась возможность. Песен, по их словам, было много, но никакого связного стиля еще не было. Дом намекнул на возможное электронное звучание альбома, ходили слухи, что они и дальше экспериментируют, разбирая старые инструменты и пробуя заставить их звучать нестандартно. Мэтт в то же время сказал, что, может быть, пришло время Muse записать нетленку в стиле прогрессивного рока и хотя бы один 15-минутный спейс-роковый трек. Он хотел снова раздвинуть границы, чтобы группе не стало скучно, и надеялся, что фанаты тоже хорошо воспримут их музыкальные эксперименты, потому что искренне считал, что Muse может объять необъятное, Supermassive Black Hole открыла для группы целый мир грувовой танцевальной музыки, который ему хотелось исследовать. Более того, Мэтт даже предположил, что Muse больше не будет выпускать альбомов в общепринятом смысле слова.

«Не думаю, что мы будем работать над следующим альбомом так, словно мы просто записываем альбом, – сказал он. – Скорее всего, мы запишем кучу музыки. Уверен, что-нибудь выйдет в альбомном формате, но мы не против выпустить что-нибудь и в необычном виде, если это будет уместно. Мне нравится идея выпускать серии песен – каждый месяц или каждую пару месяцев просто публиковать песни. Сделать, если угодно, сингл главным форматом, а потом каждые несколько лет выпускать сборник лучших песен за этот период, чтобы получился альбом. В общем, иными словами, каждые пару месяцев выпускать песни, смотреть на реакцию зрителей, а потом издавать лучшие из этих песен на альбоме из одиннадцати треков».

Ближайшее будущее, впрочем, оказалось совсем иным.

* * *

Ровно через год на NME Awards 2009 в Брикстонской академии из толпы появилось улыбающееся лицо Мэтта Беллами. Он схватил бокал со столика Muse, прошел мимо The Cure, Грейс Джонс и The Last Shadow Puppets и торжествующе подошел ко мне.

«Мы это сделали».

Поначалу я не совсем понял, что же они сделали. За двенадцать месяцев, которые прошли с момента нашей последней встречи, Muse не устроили круизного турне на лайнере по Средиземноморью и не выпустили дирижабль, из динамиков которого доносился Sunburn. Не выпустили никакой серии синглов в качестве подводки к грядущему пятому альбому. Даже не дали концерта в Китае – хотя, после слегка подпорченного техническими неполадками выступлениями перед 90 тысячами португальцев на лиссабонском фестивале Rock In Rio в июне 2008 года (у Мэтта сломалась Kaoss-педаль и порвался гитарный ремень), южноамериканское турне прошло по плану. Группа выступила в залах, вмещавших более трех тысяч человек, в Монтеррее, Гвадалахаре, Боготе, Буэнос-Айресе, Сантьяго, Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу и Бразилиа и удивила латиноамериканцев флагами их стран, украшавшими большой барабан Дома, традиционной чилийской шляпой-чупалла, надетой Мэттом в Сантьяго на Feeling Good, и исполнением таких раритетов, как Niche, Dead Star, Space Dementia, Fury и Apocalypse Please – игривым возвращением к полузабытым уголкам своего каталога песен. Экзотический климат снова вызвал у Muse жажду приключений.

Над головами зрителей V так и не пролетели космические корабли[169], но сами концерты и без того вышли небесными. Антенны-прожекторы с «Уэмбли», едва поместившиеся на сцене, сканировали толпу, словно гигантские инопланетные камеры слежения – и загорелые орды Челмсфорда, и вымокших грязевых монстров Стаффорда. А потом под грохочущие звуки зловещего оркестра Muse вышли на сцену и дали лучший концерт всего уик-энда, устроив рифф-роковый салют, потрясший фестиваль, который обычно ассоциировался с неторопливым «роком для взрослых» от Snow Patrol или Stereophonics. Хотя боги погоды и возражали – из-за сильного ветра на концерте в дублинском Марлей-парке в начале недели гелиосферы пришлось оставить на земле, а Blackout убрать из сет-листа, – Muse завершили последние фестивальные концерты, посвященные Black Holes And Revelations, рок-колоссами, обошедшими весь земной шар. Фанаты The Girls Aloud даже не поняли, что это было.

Но Мэтт хвастался вовсе не этим. Так что же они «такое» сделали?

«Пятнадцатиминутную эпическую вещь, – ухмыльнулся он, наслаждаясь собственной внутренней смехотворностью. – Мы это сделали. Приезжай в студию в Италии послушать».

Если бы я знал, на что были готовы другие фанаты Muse по всему миру, чтобы услышать хоть небольшой кусочек The Resistance, то немедленно заказал бы билеты до озера Комо.

* * *

В пятницу, 10 июля 2009 года, через 11 месяце после объявления[170] о грядущем закрытии, на сайте Muse появился таймер, который должен был отсчитать 48 часов. Как только на экране возникли нули, старый сайт был удален. На его месте появился новый, совмещенный с микроваттом под названием «Соединенные Штаты Евразии». Последний дополняла пустая карта Европы, Африки и Азии, а рядом с ней было написано следующее:

ПРОЕКТ ЕВРАЗИЯ

КРАТКИЙ БРИФИНГ РАССЕКРЕЧЕН И ОДОБРЕН ДЛЯ ШИРОКОЙ ПУБЛИКАЦИИ. ПРЕДЫДУЩАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ: ИНДИГО АЛЬФА ШАРД.

ПОСЛЕДНИЕ ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ СОБЫТИЯ ПОТРЕБОВАЛИ АКТИВАЦИИ РЕЗЕРВНОГО ПЛАНА БРАВО-НАЙНЕР, РАНЕЕ ИЗВЕСТНОГО КАК ГРАН-АХЕДРЕС.

СРЕДИ МАРКЕРОВ – ОЦЕНКА В РЕАЛЬНОМ ВРЕМЕНИ ПОЛИТИЧЕСКИХ И ОБЩЕСТВЕННЫХ НАСТРОЕНИЙ НА УРОВНЕ –2,57 (ИНДЕКС НАЙТА), СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ ИНДИКАТОРОВ (УДАЛЕНО), ИНДИКАТОРОВ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОЙ СТАБИЛЬНОСТИ (УДАЛЕНО), МАРКЕРОВ ГЛОБАЛЬНОЙ РЫНОЧНОЙ НЕСТАБИЛЬНОСТИ (УДАЛЕНО) И ВОЕННОЙ ЭФФЕКТИВНОСТИ СУВЕРЕННЫХ ГОСУДАРСТВ (УДАЛЕНО).

ДЛЯ ПОЛНОЙ АКТИВАЦИИ ГРАН-АХЕДРЕС БЫЛО ПОЛУЧЕНО ОДОБРЕНИЕ НА ШИРОКУЮ МОБИЛИЗАЦИЮ ИНИЦИИРОВАННЫХ НЕКОНВЕНЦИОННЫХ РЕСУРСОВ HUMINT.

ГРАН-АХЕДРЕС БУДЕТ АКТИВИРОВАТЬСЯ НЕСКОЛЬКИМИ ФАЗАМИ. УСПЕШНАЯ АКТИВАЦИЯ КАЖДОЙ ФАЗЫ БУДЕТ СОПРОВОЖДАТЬСЯ РАССЕКРЕЧИВАНИЕМ И РАСШИФРОВКОЙ АУДИОБРИФИНГА. ПОЛНЫЙ АУДИОБРИФИНГ ПРОЕКТА ЕВРАЗИЯ/ГРАН-АХЕДРЕС БУДЕТ ДОСТУПЕН ДЛЯ СКАЧИВАНИЯ ПОСЛЕ УСПЕШНОЙ АКТИВАЦИИ ВСЕХ ФАЗ.

ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВАЙТЕСЬ НА СВЯЗИ И ЗАПОЛНИТЕ СЛЕДУЮЩУЮ ФОРМУ ДЛЯ ЗАРАНЕЕ ОДОБРЕННОЙ МОБИЛИЗАЦИИ РЕСУРСОВ HUMINT.

Фанатам, заполнившим регистрационную форму, сообщалось, что их успешно зачислили в «АКТИВ HUMINT» и теперь им нужно ждать приказа. Начались самые немыслимые дискуссии и предположения. Что это все значит? Что такое «Проект Евразия»? Как они будут участвовать в активации его фаз? На какую зловещую разведывательную миссию их подписали в качестве агентов?

На следующее утро, во вторник, 14 июля, Западная Европа на карте Евразии окрасилась красным.

ПРОЕКТ ЕВРАЗИЯ/ГРАН-АХЕДРЕС (БРАВО-НАЙНЕР) ТЕПЕРЬ АКТИВЕН.

ШИРОКОМАСШТАБНАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ ИНИЦИИРОВАННЫХ НЕКОНВЕНЦИОННЫХ РЕСУРСОВ HUMINT ОДОБРЕНА.

ГОТОВЬТЕСЬ К ФАЗАМ АКТИВАЦИИ СТАНЦИЙ ГРАН-АХЕДРЕС.

СТАНЦИЯ FUSE ИНИЦИИРОВАНА.

Те, кто читали сообщения в Twitter Мэтта с намеками о новой закодированной игре, хотя бы приблизительно представляли, что происходит. То была охота за музыкальными сокровищами, настолько сложная, навороченная и разбросанная по всем континентам, что анаграммы из сет-листа 2005 года по сравнению с ней выглядели как судоку первого уровня.

Первой активировалась станция Fuse. То была веб-страница со следующим описанием: СЦЕНАРИЙ АКТИВАЦИИ ВНУТРЕННЕЙ ДОКУМЕНТАЦИИ ПРОЕКТА ЕВРАЗИЯ L/6 – КЛАСС СЕКРЕТНОСТИ ДОКУМЕНТА ИНДИГО АМАЗОН ЗЕНИТ. Документ гласил, что для активации станции Fuse требуется приобретение ЗАРЯЖАЮЩЕГО USB-КЛЮЧА, и игроки должны были СЛЕДОВАТЬ ПРОЦЕДУРЕ TIMATION, ДЕКАРТОВЫ ХИ-КООРДИНАТЫ, ЧТОБЫ ОПРЕДЕЛИТЬ ТОЧКУ ВЫДАЧИ ГРАНКРУ. ПО ПРИБЫТИИ НА ТОЧКУ ВЫДАЧИ ГРАНКРУ НАЗВАТЬ СЛОВЕСНЫЙ ПАРОЛЬ «БИЛЬДЕРБЕРГСКИЙ КЛУБ» АГЕНТУ 976–0465027262. СТАНЦИЯ FUSE БУДЕТ АКТИВИРОВАНА 20090715:1000–1200 ПО МЕСТНОМУ ВРЕМЕНИ. Затем игрокам давалась ссылка на Youtube-канал и Flickr-проект – «депозитарии» для фотографических или видеодоказательств о встрече с вышеупомянутым агентом, и на файл, в котором женский голос читал координаты на карте фонетическим алфавитом.

Игроки перевели координаты, которые соответствовали зданию на Рю-дю-Перш в Париже. Добравшись туда между 10 утра и 12 ночи, найдя агента 978–0465027262[171], получив USB-ключ, сфотографировав агента или засняв его на видео и загрузив его на Flickr или Youtube, фанаты получали возможность выиграть два билета на любой концерт Muse по выбору и личную встречу с группой (или, как было сформулировано на сайте, УСПЕШНОЕ ВСКРЫТИЕ СТАНЦИИ И ФОТОГРАФИЧЕСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ ОБЕСПЕЧАТ ЛИЧНЫЙ БРИФИНГ С АРХИТЕКТОРАМИ ПРОЕКТА ЕВРАЗИЯ И ДВА ПРОПУСКА НА ЛЮБОЙ МИТИНГ ПРОЕКТА ЕВРАЗИЯ (MIKE UNIFORM SIERRA ECHO) ПО ВЫБОРУ АГЕНТА).

Ввод ключа с USB-диска на сайте лишь «зарядил» станцию Fuse. Теперь все агенты вместе должны были «вскрыть» станцию. Был выложен список 50 случайных с виду фраз и инструкции по расшифровке: BECKONS FROZEN FISH, I SLUNK INTO FAUNA, TEAR UP SEXY OPERA, TWO SHY CHICKS и т. д. Эти фразы, как говорилось в инструкциях, обозначали NIGHTMARE CLASS ENTITIES ACTING AT ELEVATED LEVELS («Организации класса «Кошмар», работающих на повышенном уровне»), и приводился один пример: NIGHTMARE CLASS ENTITY CORRUPT AUGURS HAS BEEN IDENTIFIED AS ARCTURUS GROUP («Организация класса «Кошмар» Corrupt Augurs идентифицирована как Arcturus Group»).

Случайные фразы оказались, конечно же, анаграммами АККРЕДИТОВАННЫХ ЛОББИСТСКИХ ОРГАНИЗАЦИЙ ЕС в Брюсселе; среди них значились Ericsson, Danish Dairy Board, Taxpayers Europe и Olympic Airlines. После того как удалось разгадать все 50 анаграмм, в разделе сайта «Музыка» появился первый отрывок новой песни Muse, United States Of Eurasia.

Всего «Станций» было шесть: Fuse, Charlie, October, Umayyad, Doolittle и Buahinia. Игроки находили каждую станцию по аудиофайлам с фонетическими координатами, в указанное время встречались с пронумерованными агентами, называли им пароли, фотографировали их как доказательство встречи, забирали USB-ключи и вводили их на сайт. Станция Charlie оказалась зданием на Нидербарнимштрассе в Берлине, October – кафе Coffee Bean в Москве, Umayyad – магазином Virgin в торговом центре в Дубае, Doolittle – залом «Хибия-Кокайдо» в Токио, а Buahinia – клубом «Фринж» в Гонконге. Каждая станция после «зарядки» выдавала новую криптографическую загадку, решив которую, игроки открывали следующий отрывок песни. После того как все шесть станций вскрыли, активировалась последняя, седьмая станция Colossus в Нью-Йорке; песню невозможно скачать, гласило сообщение, пока США не признают Соединенные Штаты Евразии. После того как американец получил нью-йоркский ключ, United States Of Eurasia была загружена на компьютеры всех «агентов», принявших участие в игре[172].

Песня, которую они получили в награду за «мозговой штурм», шпионские обмены паролями и беговую работу по всему миру, оказалась длинным, панконтинентальным произведением, которое, пожалуй, является самой большой данью уважения Queen, когда-либо созданной Muse. Жалобное фортепианное вступление, которое на пике превращается в театральный, блестящий, кричащий рок-аккорд, – это очень похоже по стилю и структуре на Bohemian Rhapsody, хотя на фанатских сайтах быстро стали сравнивать композицию с такими разными «источниками», как Live And Let Die Пола Маккартни, You’re Beautiful Кристины Агилеры и саундтрек к «Лоуренсу Аравийскому». Оркестровая середина песни действительно имеет арабскую атмосферу, напоминая «Болеро» Равеля, которое пустилось в танец семи покрывал. Название позаимствовали из аналитической книги Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска», в которой родившийся в Польше бывший советник Джимми Картера (который, по слухам, консультировал и Барака Обаму) утверждает, что Америка очень хочет контролировать Евразию, чтобы мертвой хваткой вцепиться в ее запасы нефти. Книга, позже говорил Мэтт, напомнила ему черную военную комедию Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав»: в ней обсуждалась судьба Евразии, словно она была обычным игровым полем для игры в «Риск». Текст песни также был связан и с Евразией Джорджа Оруэлла из «1984», величайшим репрессивным обществом, и рассказывал, как эта огромная масса суши объединилась против США, о том, как мания величия окончательно свела всех с ума. Еще в песне говорилось, что человечество всегда будет воевать, пока сама концепция «страны» не будет уничтожена и мы не поймем, что на самом деле все застряли в одной тонущей лодке.

И, чтобы окончательно закрепить образ конфликтов, которые все сильнее портят прекрасный облик планеты, United States Of Eurasia сопровождалась кодой под названием Collateral Damage. Мэтт играл шопеновский Ноктюрн ми-бемоль мажор, Op. 9 N 2, под аккомпанемент струнных, пения птиц и детского смеха, а потом идиллическую звуковую сцену разорвал рев пикирующих бомбардировщиков.

Впрочем, за всеми этими шпионскими страстями «с плащом и кинжалом», всеми этими звуками и яростью пряталась группа, жившая в месте с чудесными видами, изучавшая литературу, которая была то романтической, то пугающей, то смешной, как они сами, и наслаждавшаяся музыкальной свободой.

Прячась за кулисами и дергая за ниточки, Muse проводили лучшее время в жизни.

* * *

К лету 2008 года Мэтт Беллами приобрел уже три дома. Главной его резиденцией стала вилла, прячущаяся на холмах Ломбардии возле озера Комо; спокойствие и чудесные виды лесов, спускающихся прямо к берегу большого озера, привлекли туда Джорджа Клуни, Дэвида Бекхэма и съемочные группы «Казино Рояль» и «Атаки клонов», второго эпизода «Звездных войн»: в одной из вилл снимали отдых Бонда в исполнении Дэниэла Крейга, в другой – свадьбу Анакина Скайуокера. Мэтт записывал демо в своей домашней студии, которую назвал «Беллини», и до ночи играл на фортепиано, отчаянно пытаясь призвать дух покойного маэстро.

В Италии Мэтту казалось, что он теряет связь с Англией, так что он с головой погрузился в BBC World News и стал выписывать ежедневные британские газеты. Отдаленность от событий помогла ему объективнее смотреть на скандалы 2008 и 2009 годов – банковский кризис, фурор с расходами депутатов, продолжающуюся войну в Ираке. Чувство бессилия, которое постоянно сопровождало его в Великобритании и легло в основу тематики альбомов Absolution и Black Holes And Revelations, в Италии просто ушло; ему стало еще яснее, что Великобритания нуждается в переменах, что ее «демократия» смехотворна, пресса лжива, парламентская система устарела, – он просто поверить не мог, что Палату лордов никто не избирает, равно как и, по сути, премьер-министра Гордона Брауна. В своем райском укрытии Мэтт промывал себе мозги BBC и книгой Джона Перкинса «Исповедь экономического убийцы», в которой описывались попытки американцев украсть минеральные богатства других стран, подрывая деятельность их правительств. А еще он перечитал «1984» Джорджа Оруэлла и во второй раз вдохновился не политической антиутопией, а надеждой и романтикой в отношениях двух главных персонажей – Уинстона Смита и Джулии. Хотя тайный роман Уинстона и Джулии в результате привел к их аресту, пыткам и взаимному предательству, Мэтт видел в нем бунтарский, эмоциональный удар по тоталитарному режиму, который, как он считал, вполне актуален и для современного общества. А еще он задумался: в сердце электронных, ритм-энд-блюзовых и длинных фортепианно-симфонических прог-песен, которые он замышлял для пятого альбома Muse, может прятаться идея любви как способа сопротивляться или избежать угнетения и коррупции западного мира XXI века. Любовь, решил он, равна свободе; это единственное место, откуда за тобой не может наблюдать Большой Брат.

А возвращаясь в квартиру в центре Лондона, Мэтт видел другие формы сопротивления. Находившееся неподалеку посольство США и другие посольства в том районе постоянно пикетировали протестующие – одни разгневанные и язвительные, другие более веселые, в комедийных костюмах. Ему в голову вдруг пришли взаимоисключающие мысли: с одной стороны, он поддерживал гневные и разрушительные, но ненасильственные (по крайней мере, в отношении людей) протесты против G20, которые, как он считал, наиболее близки к революции, в которой так отчаянно нуждается Великобритания, а с другой – ему хотелось, чтобы пикетчики в дурацких костюмах помогли что-то по-настоящему изменить намного более мирным образом.

В Девоне, в доме, который Мэтт купил маме и бабушке и в гостевой комнате которого останавливался, навещая семью, он снова начал готовиться к апокалипсису. Он знал, что многие переезжали в Уэст-Кантри для того, чтобы быть подальше от крупных городов на случай ядерной войны, так что оборудовал себе в доме экологически чистый бункер: дом примерно на 40 процентов обеспечивал себя растительной пищей благодаря приусадебному участку, а в погребе стояли пятьдесят банок консервированной фасоли – Мэтту сказали, что при континентальной блокаде Великобритании нефть в стране закончится через неделю, а еда – через две недели, и, вспомнив, что консервы хранятся два года, Мэтт скупил все запасы в местном магазине и вдобавок приобрел топор для рубки дров. Подруга не разрешила ему купить арбалет, но вот помешать ему купить нескольких цыплят на местной птицеферме уже не смогла. Он хорошо ухаживал за ними в оставшиеся месяцы 2008 года, а на Рождество лично убил, чтобы приготовить ужин для семьи. Мэтт, конечно, чувствовал себя виноватым, но это помогло ему соприкоснуться с реальной жизнью. Он считал, что знание о том, каково это – убивать животных ради еды, может когда-нибудь ему пригодиться.

Все это – искупительный лучик романтического света в черной как смоль, тьме глобального и социально-политического смятения, тонкая грань между протестом и революцией, взлет сверхдержав, выживание человечества, – повлияло на мысли Мэтта по поводу следующего альбома. Он не только хотел, чтобы альбом был еще больше и лучше, еще театральнее, кульминацией всего, что Muse знали о музыке (и считал, что того же хотят и фанаты Muse) – всех стилей, которые они когда-либо перепробовали, всех идей, которые приходили в голову, – но и хотел сделать его дерзким, дать отпор. Если Absolution и Black Holes And Revelations были пересыпаны мифами об инопланетянах, теориями заговора и гневом, то этот альбом должен был стать настоящим сопротивлением явлению, которое он назвал «корпоратократией».

И, что самое главное, Muse хотели хорошенько посмеяться, создавая The Resistance.

Работа началась в июне 2008 года; группа собралась на репетиции в студии «Беллини» в сопровождении звукоинженера Майка «Спайка» Стента. Им, конечно, очень нравилось работать с Ричем Кости, особенно над Black Holes, но они хотели, чтобы новая пластинка была как можно более искренней, рискованной, веселой и свободной от ограничений, а для этого нужно было выйти далеко за пределы зоны комфорта, не подчиняться никому, не идти ни на какие компромиссы с внешними силами. То есть продюсировать альбом будут они сами. На озере Комо их ждала собственная студия, так что у них не было никаких временных ограничений и они могли работать предельно спокойно. Они запланировали демократическое принятие решений: любые музыкальные споры между двумя музыкантами должен был разрешать третий. Этот подход напомнил им работу над Origin Of Symmetry, когда они в последний раз по-настоящему забыли об осторожности и бесстрашно бросались в сторону любых диких зенитов, к которым их тащили песни. То был проект «Экстрим».

К концу июля группа уже сочинила пять или шесть песен, пока что – без текстов; намеки на это стали появляться в постах Доминика на сайте группы и в интервью для прессы. Одну песню Мэтт сравнил с New Year’s Day группы U2, только с добавлением глэм-рока, а другие больше напоминали фанк или R&B. Дом писал в Twitter о «потустороннем диско», «15-минутных оркестровых монстрах» и «всяком между ними». Мэтт тоже говорил об этом оркестровом опусе, назвав его «скользкой оперной версией» старых песен Muse. Крис со своей стороны заявил, что когда впервые услышал, как Мэтт играет некоторые из своих новых композиций, иногда больше напоминавших сольные фортепианные концерты с исполнением Шопена, он был в недоумении. Они больше напоминали оркестровые произведения, чем рок-песни, и очень у немногих из них был знакомый бит; они чем-то были похожи на позабытый классический альбом Брайана Уилсона Smile.

К концу лета Muse отправились в огромный «экологический дом» у речки в девонширской глубинке, чтобы отрепетировать песни, готовые к записи. Гигантское строение из светлого дерева с окнами из зеркального стекла высотой в несколько этажей, набитое гастрольным оборудованием (его «космических» обитателей выдавал разве что постер к «Метрополису» Фрица Ланга), этот дом был достаточно близко к Тинмуту, чтобы напоминать им о месте первой встречи и о волнующих чувствах, которые ждали их в самом начале карьеры, но при этом достаточно далеко, чтобы не пугать местных жителей. Muse собирались завершить репетиции и начать запись в сентябре, но из-за сложностей с огромной оркестровой композицией просидели там до октября. Впрочем, там треки были только «заряжены» – активация предстояла в Италии.

Студия «Оффичина-Мекканик» в Милане – неприметное, потрепанное промышленное здание, из которого исходит красота. Именно там и в студии «Беллини» с октября 2008 года по весну 2009 Muse собирались, чтобы записать The Resistance. Временами все было очень несерьезно: каждый раз, включая хор а-ля Фредди Меркьюри в United States Of Eurasia, они падали на пол от хохота – это напоминало Мэтту сцену из классического научно-фантастического фильма о сражениях на мечах, «Горец». Но нужны ли в песне, которая должна нанести такой мощный эмоциональный удар, абсурдные «завитушки» а-ля Брайан Мэй и крики Фредди в середине? Завязалась напряженная дискуссия, и они решили, что убирать их нельзя. Эпатажный, наигранный комедийный элемент в музыке был необходимым контрапунктом для тяжелых текстов, то была их «монтипайтоновская» сторона, забавные, яркие жесты с явным намеком. Эта песня и глэм-роковый бит, получившийся из вещи под названием Uprising, контрастировали с мрачными элементами, чтобы слушатель не утомился, а, скорее, разволновался. Бесшабашность и эксцесс – это часть человеческой жизни, да и вообще, если это все оттуда убрать, они больше не будут хохотать каждый раз, слыша песню, и из-за этого она утратит часть своей ценности. В конце концов, они уже давно согласились не чураться ничего странного и смешного; это ограничение. Им было все равно, что их станут сравнивать с Queen; в конечном итоге ничье больше мнение не важно. Им нравились эти моменты, и они остались в песнях.

Эксперименты, конечно же, шли в изобилии: они играли на когтях ламы, чтобы воссоздать звук верблюжьих когтей, и игрались с битами в стиле Тимбалэнда и синкопированными ритмами. Дом программировал электронные барабаны, а Мэтт аранжировал и записал нотами все струнные, чтобы в музыку не лез другой композитор. Поначалу Дом и Крис были шокированы и смущены фальцетным оперным вокалом Мэтта на 12-минутной эпической оркестровой песне, которую он назвал Exogenesis. Мэтт демократично убедил их оставить эти треки на альбоме. Звучало все безумно, но на этот раз они поверили ему на слово. Споры и ссоры все равно случались, но разрешались они быстрее, чем во время работы над Black Holes And Revelations.

Запись затянулась до Рождества 2008 года, затем продолжилась в 2009-м. Фанатам сообщали, что происходит, посредством небольших видеофрагментов без звука, которые выкладывал Том Кирк: Мэтт играл на синтезаторе, одетый в шапку Санта-Клауса, Дом стучал по малому барабану где-то в чистом поле, вся группа щелкала пальцами в микрофон, стоящий в туалете. В апреле были разговоры о совместной студийной работе с новыми рейв-маньяками Does It Offend You, Yeah? которые сказали, что, возможно, посетят студию «Беллини», но сотрудничество так и не материализовалось[173]. Вместо этого последние сеансы записи переместились в «Оффичина-Мекканик», где двадцать три музыканта из оркестра, которым дали всего пять минут на чтение нот с листа, записали арабские струнные для United States Of Eurasia, дирижер Одри Райли бегала между студией и микшерным пультом, пытаясь передать атмосферу Малера или каватины Беллини Casta Diva, а Мэтт сидел за 100-дорожечным пультом, прямо по ходу записи исправляя ноты.

Закончилась запись в мае 2009 года; 23 июня Майк Стент свел альбом в студии «Беллини» и отправил ее в Нью-Йорк на мастеринг. Muse посмотрели на свою первую (почти полностью) самостоятельную работу и обрадовались. Если они и хотели окончательно раздвинуть все известные границы стилей, звуков и идей, это им удалось. Если они хотели альбом, в котором объединяется высокое и смешное, это им тоже удалось. А если они хотели сделать альбом романтичным, бунтарским и праведническим – что ж, The Resistance удалось сделать даже этот хет-трик. Наконец, два предыдущих альбома начинались с грандиозных нарастающих гимнов, которые ни к чему не приводили, а на этот раз они решили начать с мощного удара.

Альбом The Resistance открывала усмешка в адрес активистов с тем самым глэм-роковым ритмом, который показался группе таким забавным. Uprising стала воплощением энергичности и стилистического юмора, сопровождавших сеансы записи. Пресса сравнивала эту песню с чем угодно – от Blockbuster группы The Sweet, The Glitter Band и Мэрилина Мэнсона (из-за барабанного бита в стиле семидесятых) до Oxygene 2 Жана-Мишеля Жарра, Doctorin’ The Tardis группы The Timelords и темой из «Доктора Кто» (из-за ретрофутуристических синтезаторов). Но для Мэтта песня была воплощением пикетчиков в костюмах неподалеку от его лондонской квартиры: веселого подхода к очень серьезной проблеме. Представляя себе толпы футбольных хулиганов, скандирующих лозунги против банковской катастрофы, он слышал в этих скандированиях гнев в адрес политиков, банкиров и государственных учреждений, недоверие к власть предержащей (однажды обжегшись на молоке, теперь будешь дуть на воду), призыв к гражданскому сопротивлению. В сентябре эта песня стала первым официальным синглом с The Resistance, и уже в оформлении видна ее двойственная натура. На обложке были изображены ряды плюшевых медвежат в армейском строю, а в придуманном Мэттом клипе медвежата устроили зловещее восстание и вызвали полнейший хаос, маршируя в сторону Парламента. Очень миленькая, мягенькая подрывная деятельность.

Вслед за Uprising шла Resistance, подкрепляя бунтарское настроение альбома. Вырастая из внеземного электронного шума, призрачных оперных напевов и барабанного ритма, похожего на Map Of The Problematique, песня пересказывала отношения Уинстона и Джулии из «1984» в момент, когда их тайные сношения обнаруживает Полиция мыслей, хотя они прятались в комнате, которую считали безопасной, в районе пролов. Когда острый припев, похожий на ELO, Queen или War Of The Worlds Джеффа Уэйна, перерастает в пышный куплет Мэтта, подобно полицейскому, выбивающему дверь, текст умоляет любовь, которая всегда есть внутри, держаться пред лицом любого угнетения. Судя по всему, именно эту песню Мэтт ранее сравнивал с New Year’s Day. Кто знает, на какой планете он был в тот день?

Undisclosed Desires стал первым R&B-шным, в духе Тимбалэнда, треком с The Resistance, под который, по словам Криса, наверное, хорошо напиться и зажигать. А еще, как выразился Мэтт, это первая «антимьюзовская» песня, потому что никто из группы не занимается на ней своим обычным делом: Крис играет слэпом, напоминающим Depeche Mode, Дом программировал электронные барабаны вместо того, чтобы играть на нормальной установке, а остальная песня состоит из отредактированных сэмплов струнных. Мэтт на этой песне только поет; это очень личная ода Гайе, которую, наверное, вполне можно было бы за неплохие деньги продать Бейонсе. Песня вывела фанковые корни из Supermassive Black Hole на новый уровень чартовой популярности Muse, она была самой попсовой из всех, что они когда-либо записывали.

Столь бескомпромиссная группа могла поставить вслед за грувовой песней о личных отношениях лишь что-нибудь глобальное и величественное: медленно нарастающую роскошную United States Of Eurasia/Collateral Damage. Эта песня является на альбоме центровой, примерно как Butterflies And Hurricanes на Absolution; она уводит нас от мелочей личных отношений на глобальный уровень, оставляя на альбоме след армейского сапога империалистической сверхдержавы. Если на прошлых песнях у нас еще оставались вопросы, какому именно таинственному угнетателю нужно сопротивляться, здесь мы получали ответ: вся Евразия должна объединиться против воинственных США. А эта песня – национальный гимн нового сверхгосударства.

Бомбардировщики в конце песни, судя по всему, рухнули где-то между «Веной» и «Барселоной». Величайший момент в истории Ultravox и театральный дуэт Фредди Меркьюри и Монсеррат Кабалье, записанный в 1987 году, объединились в трескучем ритме, туманных синтезаторах и летящих голосах Guiding Light – песне, которую Muse играла на записи так громко, что ближе к концу слышен раздраженный стук соседей в двери студии[174]. В песне, похоже, рассказывается о конце отношений Уинстона и Джулии, когда их разделили и сломали заплечных дел мастера из Министерства любви и от них остались лишь пустые оболочки, покорно подчиняющиеся приказам. Несмотря на воодушевляющую музыку, Guiding Light можно, пожалуй, назвать самым мрачным моментом The Resistance.

Пора все-таки бороться. В Unnatural Selection Мэтт сбрасывает костюм пушистого зайчика и уходит «за пределы мирных протестов». Эта песня, пожалуй, самая «рокерская» на всем альбоме; основанная на риффе в духе Queens Of The Stone Age, она призывает к буйствам и разрушениям, беспорядкам и бунтам, требует правды. Именно там Мэтт разрывается между мирным протестом, насильственной революцией и просто побегом, и песня отражает его колебания – ненасытный панк-рок сменяется беззаботным грувом а-ля Led Zeppelin, но в конце концов рок-бунт все-таки побеждает.

Альбом умышленно избегает теорий заговора в пользу реалистичных социально-политических мировоззрений – Мэтт уже устал, что его везде изображают чокнутым, – но один кусочек политической паранойи все-таки есть: MK Ultra. Главный герой песни, названной в честь проекта MK-ULTRA, тайной исследовательской программы, посвященной контролю над разумом и наркотикам, применимым на допросах, которую якобы проводило ЦРУ, обнаруживает, что его мысли взламывают снаружи, он теряет контроль над своим мозгом: «the wavelength gently grows» («длина волны все растет»). Впрочем, Крис явно не помог Мэтту заставить слушателей относиться к себе серьезнее: он сказал, что, по его мнению, эта мощная электророковая композиция (представьте себе Assassin, но с клавишными) посвящена аристократам-рептилоидам Дэвида Айка.

Небольшое облегчение перед грандиозным финалом дает нам I Belong To You, бойкая фортепианная вещица, полная веселых вскриков и щелканья пальцами. Своей развязностью она напоминает не то Blur времен расцвета брит-попа, не то Билли Джоэла, не то Supertramp, не то The Beatles. Песня о почитании, с классическими отсылками на разрушенные колонны и носимые короны – Muse просто не могут сделать ничего простого. Нет, вскоре после первого упоминания собственного названия группы в песне I Belong To You вдруг перерастает в отрывок из Mon coeur s’ouvre à ta voix («Мое сердце открывается звуку твоего голоса»), арии из оперы Камиля Сен-Санса «Самсон и Далила», которую Muse исполняет в сопровождении хора и оркестра. И если вы подумали, что это экстравагантно, вы еще ничего не видели.

Exogenesis, двенадцатиминутная симфония в трех частях, которые называются Overture, Cross-Pollination и Redemption, вертелась в голове Мэтта уже несколько лет, и именно она задержала работу над The Resistance на несколько месяцев, пока он доводил до идеала аранжировки и нотные записи. Он много раз представлял, как песни Muse исполняет симфонический оркестр и большой хор; теперь же ему наконец-то выдался шанс претворить в жизнь все свои дичайшие «берлиозовские» фантазии.

Теория экзогенеза[175] утверждает, что Вселенная повсюду хранит в себе «семена» жизни и что жизнь на Земле могла зародиться из такого зерна; что мы появились благодаря «перекрестному опылению», а опылителем могла выступить, например, комета. В самой песне изображается сценарий конца света, когда человечеству приходится покинуть Землю или отправить генетический материал со своей ДНК на другую планету, чтобы люди возродились снова. Огромность музыки подчеркивается космическими образами (в более религиозную эпоху, наверное, она сопровождалась бы райскими осаннами), и это скорее классическая пьеса, чем песня; струнные инструменты настолько задвинули группу на задний план, что Крис даже сказал, что Exogenesis не хуже бы прозвучала и вообще без Muse.

Нарастающие струнные, огненные духовые, грохот литавр: Overture летит к нам со всей грацией и ловкостью филармонического оркестра. Пронзительный оперный голос Мэтта, который брал высоты, в последний раз достигнутые на Micro Cuts, задавал множество вопросов поверх волнообразного рефрена: кто мы, где мы, почему мы? Томное гитарное соло в духе Pink Floyd приводит к Cross Pollination, множеству резких фортепианных аккордов, подчиняющихся руке маэстро. Последние надежды человечества пробиваются через токсичные облака планеты, выходят за пределы атмосферы и отправляются «распространять наши коды», и звуковая дорожка композиции не менее цветаста и выразительна – она выходит на оркестровую орбиту. А потом вступает группа: грохочущие ударные Дома, бас Криса, который, наверное, слышно даже в каком-нибудь далеком галактическом квадранте, а потом повторяется первый рефрен – пункт назначения достигнут. Можно было там и закончить, но затем начинается Redemption с ее баховской хрупкостью, роскошная, полная надежд последняя часть этого кинематографического визуального путешествия, в котором семена находят благодатную почву. Позже Мэтт говорил, что последняя песня каждого альбома была намеком на то, как будет звучать следующая пластинка; если ориентиром считать Exogenesis, то шестой альбом Muse может стать разве что реальным аналогом оперы из «Пятого элемента».

Если The Resistance был самым бескомпромиссным, сложным и экстремальным альбомом Muse на тот момент, это не помешало ему стать – с точки зрения чартов – еще и самым успешным. После выхода в сентябре 2009 года он занял первое место в пятнадцати странах, включая Великобританию, Францию, Германию, Мексику и Канаду, и вышел на третье место даже в чартах самой коварной сверхдержавы, США. Похоже, самая политически апатичная нация на Земле, воинственный Великий Враг, наконец-то услышала подрывные послания Muse.

Но прежде чем они смогли воспользоваться этим успехом, их ждали кое-какие неоконченные дела на родине.

* * *

С тех пор как они познакомились там, будучи еще школьниками, Мэтт и Дом фантазировали, что когда-нибудь устроят концерт в «Логове» – на полянке в центре Тинмута, которая словно зеленым сукном обтягивала набережную. Как еще Мэтт мог снова восстановить связь с родиной, вдохновить бесправные молодые души родного города, как не устроив премьеру The Resistance на родной планете?

И вот, 4 сентября 2009 года десять тысяч активных агентов Muse собрались в «Логове» на первый митинг проекта «Евразия», известный под кодовым именем «Рандеву у моря». Местный совет согласился одобрить проведение концерта (и еще одного – на следующий день) лишь на условиях, что громкость звука не превысит 84,1 децибела[176], но настроение все равно было отличным – за уличными кордонами и баррикадами витрины магазинов украсили постерами Muse и плакатами «РЕБЯТА ВЕРНУЛИСЬ ДОМОЙ». Сцена была оформлена в стиле кукольного театра «Панч и Джуди», два огромных мистера Панча смотрели на сцену с колонок, а на сцене Muse представил цирковой шпрехшталмейстер. «Привет, Тинмут! – крикнул Мэтт, ностальгическим жестом показывая на пирс. – Очень здорово вернуться сюда снова».

И под полной луной, обстреливаемой лазерами, Muse представила зрителям The Resistance – почти весь альбом, кроме Exogenesis, MK-Ultra, I Belong To You и Guiding Light, вперемешку с лучшими хитами[177] и парой раритетов – кавер-версией на Popcorn, синтезаторный хит семидесятых от Hot Butter, и Cave, которую посвятили мэру, выбросившему дебютный альбом группы в мусорную корзину на камеру для местной газеты десять лет назад. Ближе к концу концерта Дом поднялся на стуле и сказал, что Muse всегда мечтали когда-нибудь выступить в «Логове».

Вот так началось турне The Resistance.

После еще пары сравнительно небольших разминочных концертов в театрах Парижа и Берлина (с практически таким же сет-листом, как и в Тинмуте), нескольких появлений на телевидении и радио в поддержку альбома во Франции, Лондоне и Италии (там группа сыграла под фонограмму Uprising в программе Quelli che il Calcio, поменявшись местами: Дом «пел», а Мэтт барабанил) и выступления на MTV Video Music Awards в Нью-Йорке Muse присоединились к огромному мировому стадионному турне U2 под названием 360°, выступая у них на разогреве на Восточном побережье США в сентябре и октябре. Самая большая мировая музыкальная аудитория уже лежала у их ног, и они получили идеальную возможность буквально уничтожать по шестьдесят-восемьдесят тысяч американских поклонников рока за вечер крепким сетом из восьми суперхитов. Началось все на стадионе «Джайентс» в Нью-Йорке, а затем Muse поехали по всему Восточному побережью – Ландовер, Шарлоттсвилл, Роли, Атланта, Тампа, Арлингтон, Хьюстон, – выступая на сцене, которую U2 спроектировали для установки в центре стадионов – 50-метровый металлический коготь, похожий на огромного паука. Центральное расположение сцены дало Muse идею для декораций к собственным европейским гастролям, которые должны были передать тоталитарные темы альбома, а еще в шоу должны были снова участвовать акробаты, как на Уэмбли – может быть, они будут гоняться друг за другом по воздуху, но догнать друг друга так и не смогут, словно Уинстон и Джулия, скрещенные с Питером и Венди. Мэтт занялся плотным изучением оперных декораций и «Цирк дю Солей», ища идеи для острых, драматичных перформансов. Их манила двадцатитысячная «О2-Арена». The Resistance разнесет ее в клочья.

* * *

Свет гаснет, затем зажигается. Свет из окон трех серых четырехэтажных зданий, которые достают до потолка и которые вечером 12 ноября 2009 года стояли в дальнем конце «О2-арены», окруженные головами на вытянутых шеях[178]. Колонны белых фигур появляются в коридорах башен, поднимаются по лестницам и исчезают где-то в районе стропил.

Нарастают синтезаторные аккорды, женский голос повторяет: «Мы – Вселенная, уничтожающая себя», потом с башен падают тканевые экраны и в здание приходят Muse. Висящие в двадцати футах над сценой, в небольших промежутках между огромными квадратными колоннами пиксельных экранов, они начинают играть глэм-рок из XXV века – Uprising, на башнях сверкают неоновые узоры авторитарных красно-черных оттенков, а Мэтт стреляет лазерами из ручного зеркальца. Не считая летающих танцоров, шоу не совсем соответствует амбициозным планам Мэтта, но декорации идеально передают беспокойное, скованное постоянным наблюдением настроение The Resistance: гигантские монохромные глаза сканируют толпу с экранов во время New Born, Map Of The Problematique сопровождается изображениями отпечатков пальцев и отсканированных лиц, United States Of Eurasia начинается с «матраса» из паспортных фотографий зрителей, которые сделали на входе в зал. Нас снимают, сканируют и просвечивают рентгеном на каждом шагу, и причина этого совершенно ясна. Карта Евразии светится зеленым цветом, а под ней виден текст: СТАТУС: РАЗДЕЛЕНА. ПОТЕНЦИАЛЬНАЯ УГРОЗА: МИНИМАЛЬНАЯ.

Через клубы пара, рои маленьких лазерных насекомых, несмотря на то, что их башни-платформы то поднимаются, то опускаются, словно бы как им вздумается, Muse зажигают со своим характерным пылом. Крис и Дом играют фанк-роковый мегаджем на вращающемся барабанном пьедестале, фортепиано Мэтта для Feeling Good поднимается высоко в воздух, а яростным исполнением Plug In Baby, Hysteria, Stockholm Syndrome и Knights Of Cydonia они снова доказывают, что даже если нити наших ДНК и искажения сетчаток глаз лежат в базах данных властей, коды доступа к нашим душам все равно держит при себе Muse.

На следующий день Muse объявили еще один концерт на стадионе «Уэмбли» летом 2010 года. Полагаем, воздушный любовный роман отложат до этого времени.

* * *

А будущее?

На NME Awards 2008 Мэтт на секунду задумался.

«Я уверен, что на каком-то этапе нас ждет серьезный удар, но у нас все шло настолько хорошо, что мы практически ждем, когда нам дадут пинок под зад и оплеуху – типа, возвращайтесь в свой Девон!»

Впрочем, всем остальным представляется совсем другое будущее. Когда международный нефтяной кризис наконец перерастет в мировую войну, Muse злорадно крикнут нам: «Вот, мы же говорили!» Когда с тайных лидеров мира снимут маски и вожди революции проведут их по городским площадям, Muse особенно обильно плюнут им в лицо.

А когда инопланетяне с геотермальной планеты Нибиру вернутся после своего 3200-летнего обращения вокруг Солнца, чтобы забрать все золото, для добычи которого они нас клонировали, мы вручим им полное собрание сочинений Muse, и они с гордостью оставят нас в покое еще на 3200 лет, точно зная, что мы и сами замечательно справляемся.

Британская дискография Muse

Все релизы – на компакт-дисках, если не указано обратное.

Синглы

Uno

Taste Media/Mushroom Records (14.06.1999)

CD: Uno / Jimmy Kane / Forced In

Винил 7”: Uno (alternative version) / Agitated

Cave

Taste Media/Mushroom Records (06.09.1999)

CD1: Cave / Twin / Cave Remix

CD2: Cave / Host / Coma

Винил 7”: Cave / Cave (instrumental remix)

Muscle Museum

Taste Media/Mushroom Records (22.11.1999)

CD1: Muscle Museum / Do We Need This? / Muscle Museum (live acoustic)

CD2: Muscle Museum (full length version) / Pink Ego Box / Con-science

Винил 7”: Muscle Museum / Minimum

Sunburn

Taste Media/Mushroom Records (21.02.2000)

CD1: Sunburn (radio edit) / Ashamed / Sunburn (live)

CD2: Sunburn / Yes Please / Uno (live)

Винил 7”: Sunburn / Sunburn (live acoustic)

Unintended

Taste Media/Mushroom Records (30.05.2000)

CD1: Unintended / Recess / Falling Down (live acoustic)

CD2: Unintended / Nishe / Hate This & I’ll Love You (live acoustic)

Винил 7”: Unintended / Sober (live)

Plug In Baby

Taste Media/Mushroom Records (05.03.2001)

CD1: Plug In Baby / Nature_1 / Execution Commentary / Plug In Baby video

CD2: Plug In Baby / Spiral Static / Bedroom Acoustics

Винил 7”: Plug In Baby / Nature_1

New Born

Taste Media/Mushroom Records (05.06.2001)

CD1: New Born / Shrinking Universe / Piano thing / New Born video

CD2: New Born / Map Of Your Head / Plug In Baby (live)

Винил 7”: New Born / Shrinking Universe

Винил 12”: New Born (Oakenfold Perfecto remix) / Sunburn (Timo Maas’

Sunstroke remix) / Sunburn (Timo Mass’ Breakz Again mix)

Bliss

Taste Media/Mushroom Records (20.08.2001)

CD1: Bliss / The Gallery / Screenager (live) / Bliss video

CD2: Bliss / Hyper Chondriac Music / New Born (live) / Making of Bliss video

Винил 7”: Bliss / Hyper Chondriac Music

Hyper Music/Feeling Good

Taste Media/Mushroom Records (19.11.2001)

CD1: Hyper Music / Feeling Good (live) / Shine / Hyper Music video

CD2: Feeling Good / Hyper Music (live) / Please Please Please Let Me Get

What I Want / Feeling Good video

Винил 7”: Hyper Music / Feeling Good

Dead Star/In Your World

Taste Media/Mushroom Records (17.07.2002)

CD1: Dead Star / In Your World (live) / Futurism / Dead Star video

CD2: In Your World / Dead Star (live) / Can’t Take My Eyes Off You /

In Your World video

Винил 7”: Dead Star / In Your World

Stockholm Syndrome

Эксклюзивный релиз на muse.mu (14.07.2003)

Stockholm Syndrome

Time Is Running Out

Taste Media/EastWest Records (08.09.2003)

CD: Time Is Running Out / The Groove / Stockholm Syndrome video

Винил 7”: Time Is Running Out / The Groove

DVD: Time Is Running Out video / Making Of/ Photo gallery

Hysteria

Taste Media/EastWest Records (01.12.2003)

CD: Hysteria / Eternally Missed

Винил 7”: Hysteria / Eternally Missed

DVD: Hysteria – Director Cut (video) / Hysteria (audio) / Hysteria video live

MTV2 / The Making of (video) / Gallery

Sing For Absolution

Taste Media/EastWest Records (17.05.2004)

CD: Sing For Absolution (Full Length US Remix) / Fury

Винил 7”: Sing For Absolution (Full Length US Remix) / Fury

DVD: Sing For Absolution (video) / Sing For Absolution (audio) / The Making

Of (video) / Big Day Off [Behind the scenes from the Big Day Out tour] / Gallery

Butterflies & Hurricanes

Taste Media/EastWest Records (20.09.2004)

CD: Butterflies & Hurricanes (Remix full length) / Sing For Absolution (live acoustic) / U-myx technologie

Винил 7”: Butterflies & Hurricanes (Full length) / Butterflies & Hurricanes (live)

DVD: Butterflies & Hurricanes (audio) / Butterflies & Hurricanes (video) /

The Groove in the States / The raw video edit

Supermassive Black Hole

Helium‐3 (19.06.2006)

CD: Supermassive Black Hole / Crying Shame

Винил 7”: Supermassive Black Hole / Crying Shame

DVD: Supermassive Black Hole (video) / Making Of/ Bonus video / Gallery

Starlight

Helium‐3 (04.09.2006)

CD: Starlight / Easily

Винил 7”: Starlight / Supermassive Black Hole (Phones Control Voltage Mix)

DVD: Starlight (audio) / Starlight (video) / Making Of/ Gallery / Hidden Track (audio)

Knights Of Cydonia

Helium‐3 (27.11.2006)

CD: Knights Of Cydonia / Supermassive Black Hole (live)

Винил 7”: Knights Of Cydonia / Assassin [Grand Omega Bosses Edit]

DVD: Knights Of Cydonia (audio) / Knights Of Cydonia (video) / Making Of/ Gallery

Invincible

Helium‐3 (09.04.2007)

CD: Invincible / Knights Of Cydonia (Simian Mobile Disco Remix)

Винил 7”: Invincible / Glorious

DVD: Invincible (audio) / Invincible (video) / Invincible (video – live in Milan)

Map Of The Problematique

Только цифровой релиз (18.06.2007)

Эксклюзивный релиз Muse.mu: Map Of The Problematique (Rich Costey Edit) / Map Of The Problematique (live from Wembley Stadium) / Wembley Digital Souvenir Pack

Эксклюзивный релиз iTunes: Map Of The Problematique (AOL Session)

Digital: Map Of The Problematique / Map Of The Problematique (Does It Offend You, Yeah? Remix)

Uprising

Warner Brothers WEA458CD (07.09.2009)

CD: Uprising / Uprising (Does It Offend You Remix)

Винил: Uprising / Who Knows Who

Undisclosed Desires

Только цифровой релиз (16.11.2009)

Undisclosed Desires / Undisclosed Desires (Thin White Duke Remix) /

Undisclosed Desires (Thin White Duke Remix Edit)/Undisclosed Desires (The Big Pink Remix)

Промо-CD: Undisclosed Desires (Radio Edit)/Undisclosed Desires (Album Version)

Миньоны

Muse

Dangerous Records (01.03.1998)

Overdue / Cave / Coma / Escape

Примечание: лимитированное издание, пронумеровано вручную (999).

Muscle Museum

Dangerous Records (11.01.1999)

Muscle Museum / Sober / Uno / Unintended / Instant Messenger / Muscle

Museum #2

Примечание: лимитированное издание, пронумеровано вручную (999).

Random 1–8

Taste Media/Avex (04.10.2000)

Host / Coma / Pink Ego Box / Forced In / Agitated / Yes Please / Fillip (live) /

Do We Need This? (live) / Sunburn (Timo Maas Sunstroke Mix)

Примечание: выпущен только в Японии

Альбомы

Showbiz

Taste Media/Mushroom Records (04.10.1999)

Sunburn / Muscle Museum / Fillip / Falling Down / Cave / Showbiz / Unintended / Uno / Sober / Escape / Overdue / Hate This & I’ll Love You / Spiral Static[179]

Origin Of Symmetry

Taste Media/Mushroom Records (17.06.2001) (с сайта Muse)

New Born / Bliss / Space Dementia / Hyper Music / Plug In Baby / Citizen Erased / Micro Cuts / Screenager / Darkshines / Feeling Good / Megalomania / Futurism[180]

Hullabaloo Soundtrack

Taste Media/Mushroom Records (30.06.2002) (с сайта Muse)

CD1: Forced In / Shrinking Universe / Recess / Yes Please / Map Of Your Head / Nature_1 / Shine (acoustic) / Ashamed / The Gallery / Hyper Chondriac Music

CD2: Dead Star / Micro Cuts / Citizen Erased / Showbiz / Megalomania / Darkshines / Screenager / Space Dementia / In Your World / Muscle Museum / Agitated

Примечание: диск 1 – подборка песен с обратных сторон синглов, на диске 2 – концертные записи с выступления в «Зените», Париж, 28–29.10.2001

Absolution

Taste Media/EastWest Records (22.09.2003)

Intro / Apocalypse Please / Time Is Running Out / Sing For Absolution / Stockholm Syndrome / Falling Away With You / Interlude / Hysteria / Blackout / Butterflies & Hurricanes / The Small Print / Endlessly / Thoughts Of A Dying Atheist / Ruled By Secrecy / Fury[181]

Black Holes And Revelations

Helium‐3 (03.07.2006)

Take A Bow / Starlight / Supermassive Black Hole / Map Of The Problematique / Soldier’s Poem / Invincible / Assassin / Exo-Politics / City Of Delusion / Hoodoo / Knights Of Cydonia / Glorious[182]

H.A.A.R.P.

Helium‐3 (17.03.2008)

CD: Intro / Knights Of Cydonia / Hysteria / Supermassive Black Hole / Map Of The Problematique / Butterflies & Hurricanes / Invincible / Starlight / Time Is Running Out / New Born / Unintended / Micro Cuts / Stockholm Syndrome / Take A Bow

DVD: Intro / Knights Of Cydonia / Hysteria / Supermassive Black Hole / Map Of The Problematique / Butterflies & Hurricanes / Hoodoo / Apocalypse Please / Feeling Good / Invincible / Starlight / Improv. / Time Is Running Out / New Born / Soldier’s Poem / Unintended / Blackout / Plug In Baby / Stockholm Syndrome / Take A Bow

Примечание: Это концертный CD- и DVD-релиз выступления Muse на стадионе «Уэмбли» (Англия) 16 и 17 июня 2007 года. На DVD также есть документальный фильм о концерте и фотографии.

The Resistance

Warners Brothers 825646874347 (сентябрь 2009)

Uprising / Resistance / Undisclosed Desires / United States of Eurasia (+ Collateral Damage) / Guiding Light / Unnatural Selection / MK Ultra / I Belong To You (+ Mon Cœur S’Ouvre à ta Voix) / Exogenesis Symphony: Part 1 Overture / Part 2 Cross-Pollination / Part 3 Redemption

DVD

Hullabaloo

Taste Media/Mushroom Records (01.07.2002)

DVD1: What’s He Building (intro) / Dead Star / Micro Cuts / Citizen Erased / Sunburn / Showbiz / Megalomania / Uno / Screenager / Feeling Good / Space Dementia / In Your World / Muscle Museum / Cave / New Born / Hyper Music / Agitated / Unintended / Plug In Baby / Bliss

DVD2: Documentary / Interactive Discography & videos / Gallery

Примечание: На первом DVD – 90-минутный концерт, записанный 28–29 октября 2001 года в зале «Зенит» в Париже. На втором DVD – 40 минут ранее не издававшихся закулисных и гастрольных съемок со всего мира, а также песни с обратных сторон синглов с саундтрек-альбома Hullabaloo

Absolution Tour

Taste Media/Warner (12.12.2005)

Hysteria / New Born / Sing For Absolution / Muscle Museum / Apocalypse

Please / Ruled By Secrecy / Sunburn / Butterflies & Hurricanes / Bliss / Time Is Running Out / Plug In Baby / Blackout

Бонус: Fury (live in Los Angeles) / The Small Print (live at Earls Court) /

Stockholm Syndrome (live at Earls Court) / The Groove in the States (live in

Cincinnati/San Diego)

Скрытые дополнительные материалы: Endlessly (live at Wembley Arena) / Thoughts Of A Dying Atheist (live at Wembley Arena)

Примечание: Основной сет-лист состоит из концертных записей выступления на главной сцене фестиваля «Гластонбери» 27 июня 2004 года.

Благодарности

Моей главной миссией для написания книги «Не от мира сего: история Muse» было собрать в одном месте каждый кусочек, обрывок и обломок информации, публично доступной человечеству о рок-группе Muse. Я собирался скомпилировать их вместе с неопубликованными ранее выдержками из множества интервью, которые я брал у группы с 1999 года – и чтобы не было ни одной цитаты, скопированной из множества хорошо известных газетных вырезок о Muse. Таким способом, хитроумно предполагал я, мне удастся написать самую полную и точную биографию группы практически без внешней помощи или вообще без нее.

О, как ужасно наивен я оказался в этом предположении.

Продираясь через историю Muse, мне пришлось звать на помощь все больше и больше людей – примерно как метлы в «Ученике чародея». Без содействия всех нижеперечисленных эта книга была бы в лучшем случае полна неточностей, а в худшем – вообще никогда не была бы написана.

Как и планировалось, все цитаты на этих страницах, за редкими исключениями, указанными в тексте, взяты из интервью, которые я брал между 1999 и 2008 годами, и ранее напечатаны не были. За предоставление, расшифровку и разрешение на публикацию этих цитат я хочу поблагодарить Мэтта Беллами, Доминика Ховарда, Криса Уолстенхолма, Глена Роу, Сафту Джеффери, Пола Рива, Колина Стидуорти, Джека Беркилла, Ребекку Дикс, Ханну Эллис-Питерсон, Hall Or Nothing PR, Конора Макниколаса и IPC Media.

На протяжении их карьеры о Muse было написано много миллионов слов, и, собирая информацию для этой книги, я прочитал подавляющее большинство из них, в основном благодаря Эми Виккери и Мел Браун из Impressive PR и Джиллиан Портер и Терри Холл из Hall Or Nothing PR, которые любезно предоставили мне доступ к своим пресс-архивам и фотокопирам. Отличная биография Muse от Бена Майерса, Inside The Muscle Museum, стала хорошим источником справочной информации, с которой я сверялся, чтобы ничего не упустить, но самый подробный и полный источник информации о группе – это, конечно же, Интернет. Такие сайты, как microcuts и musewiki, оказались поистине бесценными: на них можно найти сет-листы каждого концерта, анализ всех песен и рассказы свидетелей, так что я благодарю сотни фанатов, которые ежедневно обновляют и пополняют эти сайты, за их лихорадочную и достойную всяческого уважения преданность Muse и за невольную помощь мне с написанием книги. Спасибо Крису, Дому и Мэтту, что проясняли ситуацию, когда эти источники давали противоречивую информацию, а за бесценные поправки к тексту благодарю Сафту Джеффери и Taste Media. Особая благодарность Ромену Лефебвру и его коллегам с microcuts за дискографию.

Большая благодарность Крису Чарльзуорту из Omnibus Press за поддержку и воодушевление даже тогда, когда он был не обязан, и, наконец, Дебби Кинг за то, что пришлось играть роль «мьюзовской соломенной вдовы» в первые шесть месяцев наших отношений. Я за все расплачусь в Рио, милая.

Все тексты песен в книге приводятся с любезного разрешения Taste Music Limited

Издатели благодарят Taste Media за разрешение процитировать следующие песни Muse:

Apocalypse Please Words & Music by Matthew Bellamy, Chris Wolstenholme & Dominic Howard © Copyright 2003 Taste Music Limited.

Blackout Words & Music by Matthew Bellamy, Chris Wolstenholme & Dominic Howard © Copyright 2003 Taste Music Limited.

Butterflies And Hurricanes Words & Music by Matthew Bellamy, Chris Wolstenholme & Dominic Howard © Copyright 2003 Taste Music Limited.

Cave Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 1999 Taste Music Limited.

Citizen Erased Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 2001 Taste Music Limited.

Dead Star Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 2002 Taste Music Limited.

Escape Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 1999 Taste Music Limited.

Falling Down Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 1999 Taste Music Limited.

Fury Words & Music by Matthew Bellamy, Chris Wolstenholme & Dominic Howard © Copyright 2003 Taste Music Limited.

Hate This & I’ll Love You Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 1999 Taste Music Limited.

Hyper Music Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 2001 Taste Music Limited.

In Your World Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 2002 Taste Music Limited.

Muscle Museum Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 1999 Taste Music Limited.

Overdue Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 1999 Taste Music Limited.

Plug In Baby Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 2001 Taste Music Limited.

Ruled By Secrecy Words & Music by Matthew Bellamy, Chris Wolstenholme & Dominic Howard © Copyright 2003 Taste Music Limited.

Sing For Absolution Words & Music by Matthew Bellamy, Chris Wolstenholme & Dominic Howard © Copyright 2003 Taste Music Limited.

Sober Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 1999 Taste Music Limited.

Space Dementia Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 2001 Taste Music Limited.

Stockholm Syndrome Words & Music by Matthew Bellamy, Chris Wolstenholme & Dominic Howard © Copyright 2003 Taste Music Limited.

Sunburn Words & Music by Matthew Bellamy © Copyright 1999 Taste Music Limited.

The Small Print Words & Music by Matthew Bellamy, Chris Wolstenholme & Dominic Howard © Copyright 2003 Taste Music Limited.

Для всех песен: All Rights Reserved & International Copyright Secured.

* * *

Сноски

1

По-настоящему я осознал, насколько же незапоминающимся выглядит Доминик, лишь несколько недель спустя: устроив пробежку по территории Редингского университета в погоне за вступительным риффом Muscle Museum, когда Muse выступали на разогреве у Gene на университетских гастролях 1999 года. После концерта я оказался в гримерке Gene, и их барабанщик Мэтт спросил меня, понравилась ли мне разогревающая группа. «Они станут огромными звездами», – ответил я. Мое счастье, что я так сказал: Доминик, которого я даже не узнал, стоял в футе от меня, одетый в шерстяную шляпу, и внимательно меня слушал. (Здесь и далее арабскими цифрами обозначаются примечания автора.)

2

Это событие на самом деле было заснято на камеру Томом Кирком, много лет работавшим над документальными съемками для Muse, и попало на второй DVD концертного альбома Hullabaloo в 2002 году – возможно, вы даже сможете там увидеть небольшой фрагмент моего интервью с группой, прежде чем мы уедем в морозный московский день.

3

Я с огромным волнением извлек мой личный платиновый диск с этим альбомом из посылки в конце 2001 года; то была благодарность мне за три года неослабной поддержки.

4

«Тетушка Салли» – традиционная английская командная игра, в которой участники пытаются попасть палками в скульптурное изображение головы старой женщины. (Здесь и далее звездочками обозначаются примечания переводчика.)

5

Прим. ред.: очевидно, имеется в виду сам Рольф Харрис, чей знаменитый номер с танцем на трех ногах был популярен в 1960-е.

6

Прим. ред.: пластинки диаметром семь дюймов с общей длительностью звучания 15–20 минут.

7

За парой исключений: в 1978 году он вместе с еще несколькими музыкантами из первого состава The Tornados перезаписал Telstar, а в конце девяностых выступал по пабам Девоншира вместе с группой Rough Terrain.

8

Впрочем, самое яркое воспоминание Мэтта из детства – как в шесть лет с него в супермаркете стащили штаны и пришлось бежать домой полуголым.

9

«Колокольчики».

10

Тогда заведение называлось Тинмутской средней школой, но, пока Мэтт там учился, его переименовали.

11

Брат Мэтта брал уроки гитары, пения и фортепиано, но ничего из них особенно не вышло, так что родители Мэтта решили не нагружать его музыкальным образованием.

12

В следующие несколько лет классические вкусы Мэтта расширились: он полюбил Шопена, Рахманинова, испанского гитарного виртуоза Андреса Сеговию и южноамериканского оркестрового композитора Вилья-Лобоса.

13

Еще Мэтт любил Rush, прог-виртуозов из семидесятых, но публично об этом не говорил.

14

Выступление Мэтта уже тогда оказалось настолько впечатляющим, что слухи о новом вундеркинде-пианисте дошли до владельца местной студии по имени Деннис Смит. Деннис решил, что Мэтт еще слишком юн, чтобы полноценно с ним работать, так что не стал выходить на связь, но когда через несколько лет Мэтт связался с ним, Деннис вспомнил его имя. Подробнее об этом позже.

15

Прим. ред: обыгрывается значение слова «rock» в английском языке – камень, скала.

16

Хотя с годами Мэтт стал навещать отца всего один-два раза в год.

17

Говорят, что когда родители купили ему на Рождество первый усилитель, Мэтт, словно предсказывая судьбу многих других своих музыкальных инструментов и оборудования, умудрился разбить его за пять минут.

18

«Веселый».

19

Status Quo были не единственным сомнительным увлечением Криса – первой пластинкой, которую он купил, был сингл The Tweets, The Birdie Song.

20

Среди других вариантов возникновения названия – три «ведьмы», для которых Мэтт играл на гитаре, и учительница рисования, объяснившая Мэтту и Дому значение этого слова в школе.

21

Редкая копия This Is A Muse Demo в 2005 году ушла на eBay за 500 фунтов; в аукционе участвовал даже сам Доминик.

22

Возможно, Мэтт что-то путает, потому что Weezer играли на «Гластонбери» в 1995 году, когда фестиваль купался в ярком солнечном свете.

23

Первый фестивальный опыт Криса был в Рединге‐1995, через день после объявления результатов GCSE. Он договорился с родителями, что карманные деньги на фестивале будут зависеть от его оценок: за каждую пятерку он получит 15 фунтов, за каждую четверку – 10, и так далее. Крис беспокоился, что ему придется целые выходные жить на 20 фунтов, но все же сдал экзамены достаточно хорошо, и с финансами на фестивале проблем не возникло.

24

«Войди в мою пещеру». (Здесь и далее маленькими римскими цифрами будут обозначаться переводы строчек из песен.)

25

Большинство этих песен попали на обратные стороны синглов с дебютного альбома Showbiz и изредка исполнялись вживую, чтобы порадовать давних фанатов; в их числе Jimmy Kane, Agitated и Ashamed, рифф из которой на концертах использовался в качестве концовки для New Born и Showbiz.

26

Демо-кассета всплыла в 2007 году на онлайн-аукционе. Несколько фанатских сайтов Muse объединились, собрали 740 фунтов и выкупили кассету, после чего выложили треки у себя.

27

Одной из самых хулиганских выходок Мэтта в Эксетере стала доверительная беседа с близкими друзьями, на которой он убедил их всех, что для укрепления отношений будет полезно переспать с проституткой. Друзья его послушались, а вот сам Мэтт воздержался от экспериментов. В результате отношения нескольких друзей с их девушками развалились.

28

Насчет этого концерта информация довольно противоречива. Возможно, Смит видел этот концерт еще до того, как Мэтт связался с ним – сам он говорит, что о группе ему рассказал местный журналист, бравший у него интервью несколько месяцев тому назад.

29

Одно из прозвищ Лондона.

30

Одновременно вышел демо-релиз под названием Sawmills Promo с теми же песнями – разве что Escape сохранила прежнее название Escape Your Meaningless. Кроме того, какой-то пират выпустил поддельную семидюймовую пластинку, использовав тот же полосковый код, что и для компакт-диска.

31

«Ты должна была быть со мной, когда я был возбужден».

32

«Почему ты не можешь просто любить ее/Почему ты такой монстр/Изводишь на расстоянии».

33

Прим. ред. – «пещера» с переводе с англ.

34

Конференция проходит ежегодно с 1992 года; ее основателем стал ныне, к сожалению, покойный Тони Уилсон из Factory Records.

35

В интервью со мной для NME в следующем году.

36

В местной прессе позже говорилось, возможно, ошибочно, что Mushroom подписали контракт с Muse еще до CMJ.

37

«Я играл в каждом туалете».

38

«Выдержанный годами и импортированный/Ты налила его в мой бокал/И лишь благодаря тебе я не отморожен».

39

«Ты могла бы быть номером один… И мы могли бы так хорошо повеселиться/Но ты это выбросила».

40

Скорее всего, это была не первая копия диска, которую получил Ламак, потому что продвижением Muse на радио тогда занимался ныне покойный Скотт Пиринг, первым познакомивший диджея с группой.

41

В этом есть и моя вина: в моей статье для «On», вышедшей в том месяце, была фраза: «Если бы мы устроили национальный чемпионат по звучанию в стиле Radiohead, они бы сидели в экспертной комиссии вместе с Radiohead и еще одной группой, звучащей в точности как Radiohead».

42

В демо-версии Sunburn был совершенно другой текст, в основу которого легло довольно мистическое двустишие: «When you’re dead and gone/I’ll still feel your glow» («Когда ты умрешь/Я все равно буду чувствовать твой свет»).

43

«Приходи, выкинь свои миллионы/Втайне смеется она/Еще одно корпоративное шоу/Совесть мучает все сильнее».

44

«Слишком долго пытаюсь сопротивляться».

45

«Я играл в каждом туалете/Но ты все равно хочешь все испортить/И доказать, что я крупно ошибаюсь».

46

«Я падаю/И пятнадцать тысяч человек кричат/Они все выпрашивали твою мечту/Я падаю/Пять тысяч домов горят/Никто не спасет этот город… вы никогда не слушали, как я пою/Вы не давали мне даже начать».

47

«Контролировал свои чувства слишком долго/Заставлял наши темнейшие души раскрываться… и подталкивал нас к саморазрушению».

48

Американский маньяк-убийца, на счету которого несколько десятков жертв.

49

Это на самом деле самая высокая записанная нота, когда-либо спетая Мэттом Беллами, соль-диез. Также в этой песне Muse самый большой вокальный диапазон – три с половиной октавы.

50

«Ты заставляешь меня думать/Словно я рожден обслуживать тебя/Но с каждым часом я расту»

51

Этот концерт снимали для лейбла Maverick. Сет-лист был таким: Uno, Cave, Sunburn, Falling Down, Agitated, Overdue, Muscle Museum, Escape, Unintended, Showbiz, Fillip, Do We Need This?

52

Прим. ред.: персональный летательный аппарат, носимый на спине.

53

Это был второй сингл, выпущенный в Великобритании и Франции, но первый для США, где диск вышел в трех версиях.

54

Что интересно, в Европе и Америке он вышел раньше: 6 сентября – во Франции, 20 сентября – в Германии и 28 сентября – в США.

55

Это издание – включая гаечные ключи – у коллекционеров продается примерно фунтов за пятьдесят.

56

Прим. ред.: под «дервишем» следует понимать не столько мусульманского монаха-аскета, сколько танец, который традиционно исполняется им – мужчина в длинной юбке совершает «обряд ритмического кружения», тем самым желая стать ближе к богу.

57

Кое-какие партии перкуссии исполнил Том Кирк.

58

«Она существует только тогда, когда она на экране»

59

Это был не первый раз, когда Muse сделали сразу несколько клипов. Для Uno сняли целых три видео: одно – из концертных выступлений, другое – о девушке, которая заблудилась в лабиринте дверей, пытаясь найти комнату, где играет группа, а третье – с группой, стоящей на Тауэрском мосту в час пик среди толпы пешеходов; третий клип группа позже назвала «позорным».

60

Британское прозвище иракского пропагандиста Мухаммеда Саида ас-Сахафа.

61

На один день группа прервала гастроли и вернулась в Великобританию, чтобы сыграть на Xfest в лондонской «Астории».

62

«Я раскрыл твою ложь, дорогая…»

63

«Моя подключенная детка распинает моих врагов/Когда я устаю отдавать».

64

Такое, насколько мне известно, случилось дважды.

65

На первом диске была ранняя песня Ashamed и концертная версия Sunburn, на втором – Yes Please (на ранних демо называлась Crazy Days) и живая версия Uno. Также вышла двенадцатидюймовая пластинка с тремя ремиксами Тимо Мааса и Стивена Маккрири.

66

В сет-листах она носила название New 1. Screenager в ту пору называлась Razorblades And Glossy Magazines.

67

На двух дисках вышли Niche, Recess и радиоверсии Falling Down и Hate This And I’ll Love You с выступления на Oui FM.

68

Прим. ред.: головной убор, якобы способный защитить головной мозг от вредных излучений.

69

Мэтт никогда не рассказывал об этом человеке в интервью.

70

Доминик тогда тоже красил волосы, предпочитая L’Oreal Intense Red.

71

«Дай мне весь покой и радость из твоего ума».

72

Специально для гастролей Avex, японский лейбл Muse, выпустил 8-трековый макси-сингл под названием Random 1–8, содержавший восемь песен с обратных сторон синглов, а также три спрятанных ремикса Sunburn.

73

Muse постепенно становились одержимы бельгийской музыкой. Позже они говорили, что Soulwax очень сильно на них повлияли.

74

Дом и Мэтт жили по этому режиму еще несколько недель после окончания записи: они просто не могли уснуть раньше пяти утра.

75

Впрочем, есть не менее убедительный контраргумент: Вселенная порождена неизбежностью, и с научной точки зрения она просто не могла быть никакой другой.

76

Там же впервые была исполнена песня Citizen Erased.

77

Во время записей с Боттриллом вместо фортепиано во вступлении использовали голос Мэтта, но потом его убрали, потому что он звучал слишком странно – эффект галлюциногенных грибов.

78

«H8 подходит мне/Дает все, что необходимо/Помогает сосуществовать с холодом».

79

«Я тебя не люблю/И никогда не любил!»

80

«Объезди меня/Научи нас жульничать и врать/И скрывать то, чем нельзя делиться… пожалуйста, не проси меня больше описать».

81

И в самом деле, когда в середине турне в поддержку Origins их спросили, где они представляют свои концерты в будущем, Мэтт заявил, что завершит карьеру, играя по прокуренным барам, как Том Уэйтс, а Дому представлялось, что они будут выступать на стадионах.

82

На DVD попало также интервью автора этих строк с Muse, взятое в Москве в сентябре того года.

83

Возможно, это случилось позже, на сентябрьском фестивале в Болонье.

84

Группа любила слушать The Smiths в гастрольном автобусе – настолько, что Мэтт начал в разговорах цитировать тексты из Half A Person и How Soon Is Now?

85

Третий по силе английский дивизион, после Премьер-лиги и Чемпионшипа.

86

«Одетый только в носки и телефон».

87

Британский комедийный дуэт, популярный в семидесятых.

88

Жанр AOR расшифровывают либо как album-oriented rock («альбомно-ориентированный рок»), либо adult-oriented rock («рок для взрослых»).

89

Хотя стоит напомнить, что от шестиминутной New Born все-таки отрезали 90 секунд для «радиоверсии».

90

Этот клип был снят исключительно с применением практических спецэффектов, а Мэтт падал, закрепленный страховочными тросами; никакой компьютерной графики, несмотря на все подозрения, не применялось.

91

После расставания Мэтт больше ни разу не общался со своей бывшей девушкой.

92

«В твоем мире/Никто не умирает в одиночестве».

93

«Вам должно быть стыдно, что вы считали себя исключительными/Мы все виноваты/Рухнули вниз на землю/Умираем и сгораем/Угасаем, словно мертвая звезда/Вы еще натерпитесь».

94

На концерт в «Доклендс-Арене» все билеты продать не удалось, что слегка поумерило раздувшееся тогда самолюбие группы.

95

На обеих CD-версиях первым треком шли песни со стороны «A», а потом – видеоклипы на них и концертные версии второй песни. На каждом диске было и по одной новой песне: для Feeling Good Muse записали кавер-версию на Please Please Please Let Me Get What I Want, которую позже использовали на саундтреке к «Недетскому кино», а на Hyper Music бонус-треком была Shine, переработка арпеджио из Bliss и Falling Away With You.

96

Stack по-английски означает и «комплект из усилителя и кабинета», и «куча».

97

Хотя росла она не так быстро, как ему казалось; какое-то время, когда его жена была беременна дочерью Авой, Крис считал, что у нее родятся близнецы.

98

Который сам по себе был пересказом «Фауста» Гёте или «Доктора Фауста» Марло, в котором заглавный персонаж заключает сделку с дьяволом Мефистофелем; кроме того, легенда о Фаусте стала темой произведения обожаемого Мэттом Берлиоза, «Осуждение Фауста».

99

«Продам, я продам твои воспоминания/За 15 фунтов в год/Но только о хороших днях… И будь моим рабом до смерти/Я священник, которому Бог ни разу не заплатил».

100

«Это конец света!»

101

Эта версия позже вышла на второй стороне сингла Dead Star/In Your World.

102

«И мы будем молиться, чтобы не было Бога/Который наказывает нас и суетится».

103

Для коллекционеров были и другие стимулы приобрести оба релиза: на DVD были концертные треки, не попавшие на 12-песенную CD-версию, а на CD вышла ранее не издававшаяся акустическая версия Shine. И, конечно, обязательна для покупки была еще и японская версия DVD, потому что там была еще и запись живого исполнения Darkshines.

104

Данные о чарте DVD найти не удалось.

105

«Будущее, которое не даст тебе не согласиться».

106

В сет-листах того времени Fury называлась New (Slow And Fat), но объявляли ее как Getting A Grip. Apocalypse Please называлась New Piano, The Small Print – TSP, а Stockholm Syndrome – New Riff.

107

Полностью эту песню так никогда и не сыграли; по словам Криса, «она просто не работала вживую».

108

Вместо этого Дион назвала свою дорогущую феерию в духе «Цирк дю Солей» A New Day – по иронии судьбы, такая строчка была в песне Feeling Good.

109

«Не обманывай себя/Не дурачь себя/Эта любовь слишком хороша, чтобы продлиться долго».

110

«Лучший, ты должен стать лучшим/Ты должен изменить мир/И воспользоваться этим шансом, чтобы тебя услышали/Твое время пришло».

111

Пока Muse ездила по свету, записывая альбом, в Butterflies And Hurricanes вносили все новые изменения; на каком-то этапе в ней были бонги, а на другом она даже напоминала саундтрек к вест-эндскому шоу «Стомп».

112

Расставание Muse с Taste Media, однако, оказалось намного более враждебным. Как позже объяснит Сафта Джеффери, обе стороны выдвигали друг другу неприятные обвинения и много общались исключительно через юристов, прежде чем все же удалось достичь согласия. Впрочем, до судебных разбирательств дело все же не дошло.

113

Хотя бóльшую часть съемок они проводили, танцуя или раздеваясь до нижнего белья. Позже группа сказала, что клип Time Is Running Out, снятый Джоном Хиллкотом, снимать было едва ли не приятнее всего, потому что, кроме них, в работе участвовали и другие артисты, и песню пришлось играть в два раза быстрее, чтобы танцоры могли держать ритм.

114

Ruled By Secrecy («Управляемые тайной») – название еще одной песни с альбома Absolution.

115

«Объявите чрезвычайное положение / Давайте, распространяйте чувство безотлагательности».

116

Это была гитара той же модели, на которой Курт Кобейн играл Come As You Are на акустическом выступлении Nirvana.

117

Эти машины потом разбили служащие гостиницы, гоняясь на них по стоянке «Стандард-отеля».

118

Примерно в то же время автор этих строк совершил большую ошибку, громко заявив о том, что поддерживает антивоенную позицию Франции по Ираку, в одном американском баре. Реакция была такая, словно я только что прилюдно подтерся звездно-полосатым флагом.

119

«Пора нам увидеть чудо/Ну же, нам нужно что-нибудь библейских масштабов/Чтобы выдержать».

120

Хотя даже если Майкл Джексон к песне все-таки отношения не имеет, прифанкованная басовая партия определенно стала образцом для будущего хита Supermassive Black Hole.

121

«Это меня адски пугает/Конец – это все, что я вижу».

122

«Губы синеют/Поцелуй, который не может оживить/Я лишь мечтаю о тебе/Моя прекрасная».

123

«Вашингтон» впервые выиграл Кубок Стэнли лишь в 2018 году.

124

«Это сведет тебя с ума/А я выкручиваю правду».

125

«Подавляй и ограничивай/Воруй давление и боль/Смой кровь с рук/На этот раз она не поймет».

126

«Никто не знает, кто все контролирует».

127

Различные варианты снимка использовались для винила, DVD, плакатов и рекламы.

128

Сет-лист, как и на большинстве выступлений на этих небольших гастролях из пяти концертов, включал в себя Hysteria, Butterflies And Hurricanes, Sing For Absolution, Blackout, Time Is Running Out, Thoughts Of A Dying Atheist и Stockholm Syndrome, а также старые песни New Born, Plug In Baby, Bliss и Citizen Erased.

129

К сентябрю они уже встречались четыре месяца, и Дом всерьез считал, что влюблен, хотя его, судя по всему, преследовал комментарий в музыкальном журнале о страстном скоротечном романе с другой девушкой еще в ту пору, когда он был холостяком.

130

Первое интервью в том году у них взял я, встретившись с группой в лондонском Музее науки в августе и сходив с ними вместе в космический симулятор, в котором вы играете за космонавта, который должен спасти Землю от астероида; в симуляторе Землю спасают, но Мэтт, находившийся в апокалиптическом настроении, сказал, что было бы веселее, если бы можно было совершить ошибку, а потом смотреть из иллюминатора космического корабля, как Земля взрывается.

131

Фанатские сайты указали на покадровое сходство с фильмом Pink Floyd «Стена», в которой есть очень похожая сцена, где комнату громит герой Боба Гелдофа.

132

Группа снова воссоединилась в 2011 году.

133

А еще Мэтт спокойно признал, что ему нравится говорить о таких странных вещах потому, что скучные интервью становятся интереснее, а еще – что ему хочется быть собой, даже если при этом приходится нести чушь для журналистов.

134

Вместе с песней на сингле также вышло видео со съемок и документальный фильм о закулисной жизни под названием The Big Day Off; он рассказывал о визите группы на пляж «Пиха» близ Окленда.

135

Группа воссоединилась и снова стала выступать в 2009 году.

136

Смерть отца Доминика стала первой новостью о группе, появившейся в таблоидной прессе.

137

На компакт-диске песня сопровождалась акустическим исполнением Sing For Absolution на BBC2, а на виниле – концертным исполнением Butterflies And Hurricanes в «Гластонбери»; одновременно вышел и DVD-сингл. EastWest Records к тому времени переименовали в Atlantic, и сингл вышел уже от имени этого лейбла.

138

В конце концов эта песня стала бонус-треком для японского релиза Black Holes And Revelations, и в интернет-фандоме Muse разгорелись жаркие споры по поводу того, что же означает (DES); одни утверждали, что это аббревиатура от Data Encryption Standard, американского государственного шифра, с помощью которого кодируется секретная информация, другие же – что имеется в виду Дес, клавишный техник группы.

139

«Цельтесь, стреляйте, убивайте своих лидеров».

140

Прежде чем смотреть в ответы, попробуйте закрыть руками следующие страницы, вернуться к названиям и решить загадки самостоятельно.

141

Неподалеку от этого города снимали планету Набу для фильма «Звездные войны: Атака клонов».

142

Не тот человек, который мог бы принести положительные новости о происходящем в мире.

143

Им стало очень стыдно, как только они запустили несчастное насекомое в космос, но когда ракета приземлилась, богомол спрыгнул с ракеты и куда-то уполз, так что они утешали себя тем, что, скорее всего, расширили его Вселенную или, по крайней мере, устроили ему небольшой отпуск.

144

В это время, 12 декабря, вышел DVD The Absolution Tour с их легендарным выступлением на «Гластонбери», а также бонусом – шестью песнями с «Умэбли Арены», «Эрлс-Корта» и американских гастролей 2004–2005 годов.

145

«Вы будете гореть в Аду за ваши грехи».

146

Последние фортепианные звуки на песне были извлечены путем игры на струнах фортепиано гитарными медиаторами, бросания на них вилок и смазывания пластилином.

147

«Я просто хотел подержать тебя в объятиях».

148

Еще там говорилось, что нефть закончится уже к 1992 году, но автор признавал, что предсказания основаны на трендах потребления, которые в будущем изменятся.

149

Они были сыграны на Kaoss Pad, который Хью Мэнсон встроил Мэтту прямо в гитару, так что, по сути, он играл на терменвоксе в корпусе гитары. Этот же эффект был использован во вступлении к Exo-Politics.

150

«Пришло время для вас/Расстрелять своих лидеров/И объединиться в подполье».

151

Возможно, Мэтт узнал об экзополитике из другой книги автора Rule By Secrecy Джима Маррса – Alien Agenda («Замысел инопланетян»).

152

Прим. ред.: имеются в в виду фильмы-вестерны, снятые на лоне итальянской природы.

153

Еще Мэтт утверждал, что Вашингтон в США построен по такому же принципу.

154

Он отвергает идею, что когда-то существовал единый континент Пангея, который затем распался на несколько отдельных континентов поменьше.

155

Трудно сказать, получили ли ее именно из записи телепередачи.

156

Warner Bros впервые приобрели общемировые права на выпуск альбома Muse, потому что в августе 2005 года, когда Корда Маршалл ушел из EastWest/Atlantic в «родительскую» компанию (Warner Bros) музыкальным директором и забрал с собой Muse, Сафта Джеффери и Деннис Смит продали Уорнерам права на выпуск оставшихся трех студийных альбомов из своего шестиальбомного договора за неразглашенную, но значительную сумму. После этого Warner Bros выпустили альбом через свои филиалы по всему миру, устроив группе самую мощную мировую рекламную кампанию за всю историю.

157

Как ни странно, никаких данных о концерте в Тулузе не имеется, а 21 июля Muse как ни в чем не бывало выступали в Сан-Диего, в зале «Сома»; на концерте в том числе был фанат, который на прошлом выступлении сделал предложение своей подруге.

158

Muse не выступили в Лидсе на бис, потому что им очень не хотелось заставлять зрителей стоять под проливным дождем; тем не менее зрители хотя бы увидели комичный момент с Мэттом, когда его белые подтяжки застряли в фортепианном стуле после Feeling Good.

159

Морган Николлс не смог принять в нем участие, потому что у него не оказалось американской рабочей визы; кроме того, впервые за несколько лет группа исполнила на концерте Muscle Museum.

160

Сопровождавшийся видеоклипом, в котором группа играла на нефтяном танкере недалеко от побережья Лос-Анджелеса, а также Easily, песней с мощными басами, которую до этого закодированными 20-секундными кусочками сливал на различных фан-сайтах Muse некто под ником Mr X, который, как позже рассказал Мэтт, был сотрудником лейбла.

161

Прим. ред.: американский полигон на Аляске, где до 2015 года проводились исследования полярных сияний. Видимо, речь идет о сходстве этого места с декорациями сцены.

162

Мэтт выиграл на NME Awards 2007 награду «Самый сексуальный мужчина».

163

На компакт-диске вместе с этой песней вышел ремикс Simian Mobile Disco на Knights Of Cydonia, а на виниле – Glorious. В Великобритании сингл вышел на двадцать первое место.

164

Сотни фанатов Muse собрались на Трафальгарской площади в шесть вечера 15 июня, чтобы исполнить песни Muse и собрать деньги для благотворительных фондов Helen Foundation, MS Society и Cancer Research.

165

«КОНЕЦ ОДИНОЧЕСТВУ», «НИКТО НЕ ВОЗЬМЕТ МЕНЯ ЖИВЫМ».

166

Единственный сингл Muse, кроме Cave, на который не сняли клипа; вместе с основной версией песни предлагалось также скачать ремикс на нее от группы Does It Offend You, Yeah?

167

Гитару быстро заменили, и новый «Сиэтл-Мэнсон» предстал перед публикой на сиэтлской «Ки-Арене» в следующем месяце, дополненный еще и системой автоматической настройки.

168

В Сиднее Muse выступили в 13-тысячном «Энтертейнмент-Центре», собрав вдвое больше зрителей, чем на предыдущий сиднейский концерт.

169

Группа подала заявку на пролет модели НЛО над концертной площадкой, но ее отверг отдел безопасности и здравоохранения местных властей.

170

Не считая многочисленных отчетов от группы из студии и регулярных сообщений Мэтта в Twitter.

171

Это, помимо прочего, ISBN-номер книги Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска».

172

Кроме того, за время поисков фанатам Muse удалось вывести хэштег #USOA на шестое место в самых популярных «трендах» Twitter, а #muse – на девятое.

173

Впрочем, Does It Offend You, Yeah? все-таки сделали ремикс Uprising для обратной стороны сингла.

174

А если очень постараться, то можно еще и услышать шум речки, возле которой Дом записывал ударные.

175

Более известный термин для явления, формально называющегося панспермией.

176

И то только после того, как совет встретился с местными жителями и поклонниками группы, чтобы решить, давать ли разрешение вообще; Крис лично обратился к поклонникам Muse с просьбой поддержать их на этом собрании.

177

Supermassive Black Hole, Starlight, Knights Of Cydonia, Hysteria, New Born, Plug In Baby, Time Is Running Out, Map Of The Problematique, Stockholm Syndrome, а на второй день – еще Feeling Good.

178

Задника у сцены не было, так что места продавались даже сбоку сцены и за ней; «О2-Арена» в тот вечер была заполнена до самого максимума.

179

Бонус-трек, только на японской версии.

180

Бонус-трек, только на японской версии.

181

Бонус-трек, только на японской версии.

182

Бонус-трек, только на японской версии.

Content

Марк Бомон
Muse. Electrify my life. Биография хедлайнеров британского рока

Предисловие

Глава первая

Доминик Ховард

Глен Роу, тур-менеджер Muse, 2000–2003

Колин Стидуорти, одноклассник по тинмутскому общественному колледжу

Сафта Джеффери, Taste Media

Пол Рив, продюсер

Глава вторая

Сафта Джеффери

Пол Рив

Мэтт Беллами

Глава третья

Мэтт Беллами

Сафта Джеффери

Глен Роу

Глава четвертая

Глен Роу

Сафта Джеффери

Глава пятая

Глен Роу

Сафта Джеффери

Глава шестая

Пол Рив

Сафта Джеффери

Глен Роу

Глава седьмая

Глен Роу

Сафта Джеффери

Глава восьмая

Крис Уолстенхолм

Доминик Ховард

Мэтт Беллами

Глен Роу

Доминик Ховард

Мэтт Беллами

Крис Уолстенхолм

Глава девятая

Мэтт Беллами

Доминик Ховард

Крис Уолстенхолм

Глен Роу

Мэтт Беллами

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Британская дискография Muse

Синглы

Миньоны

Альбомы

DVD

Благодарности

Все тексты песен в книге приводятся с любезного разрешения Taste Music Limited

Сноски